В полуденный час сентября, в год нашего возлюбленного Господа 1395-й, некое торговое судно, сонно покачиваясь на ровной зыби теплых волн, влеклось к сирийскому берегу. Какой-нибудь нынешний мореплаватель с палубы одного из пароходов компании «Мессаджери», по сей день занятой все тем же ремеслом, принялся бы с любопытством разглядывать это судно, благодаря штиль за возможность утолить свою любознательность, однако еще более благодаря судьбу за то, что сам-то он не входит в число его пассажиров.

Грузоподъемность судна не превышала сотни тонн. В носовом и кормовом его отсеках возвышались надстройки. Средняя часть, низкая и открытая, была оснащена двадцатью веслами, по десять с каждого борта, теперь вяло свисавшими из узких отверстий. Порой, раскачавшись на волнах, они со стуком ударялись друг о друга. Одинокий грязновато-белый квадратный парус болтался на широкой, слегка скошенной рее, которая время от времени с жалобным скрипом терлась о желтую мачту, невзирая на примитивный такелаж, предназначенный для управления ею. Вахтенный скорчился в скудной тени, которую отбрасывал веерообразный навес над носовой палубой. Обшивка и настил в местах, доступных взгляду, являли чистоту и даже блеск, тогда как все прочие деревянные части судна под воздействием погоды и влаги заметно потемнели. Кормчий сидел на скамье в кормовой части. Изредка он привычным движением дотрагивался до рулевого весла, чтобы убедиться в его досягаемости. За исключением двух людей — вахтенного и рулевого, вся команда: шкипер и его помощник, гребцы и матросы — крепко спала. Подобную безмятежность средиземноморский штиль мог внушить только тем, кто приспособился к жизни на этом прекрасном море. Можно подумать, что никогда там не гневался Нептун, не дул в свою раковину и, размахивая трезубцем, не вздымал до небес пенную опару моря! Впрочем, к 1395 году Нептун, подобно великому Пану, уже умер.

Другой примечательной особенностью этого судна было полное отсутствие на нем каких-либо примет торгового ремесла. Нигде не было видно ни бочек, ни ящиков, ни тюков, ни узлов. Ничто не указывало на присутствие груза на борту. При самой низкой осадке ватерлиния держалась над водой. Кожаные манжеты весельных отверстий оставались сухими. Возможно, на борту были пассажиры. Ну конечно! Под навесом, накрывающим половину кормовой палубы, на которой дремал рулевой, расположилась группа людей, отнюдь не похожих на моряков. Рассмотрим их поближе и, быть может, узнаем цель этого путешествия.

Группа состояла из четырех человек. Один, беспокойно ворочаясь, спал на соломенном тюфяке. Черная бархатная шапочка соскользнула с его головы, выпустив на волю густые черные волосы, тронутые сединой. Начиная от висков борода с заметными седыми прядями темными волнами разметалась по шее, горлу и даже по подушке. Между шевелюрой и бородой проглядывала желтоватая кожа лица, изрытая глубокими морщинами. Туловище спящего облекал просторный шерстяной плащ, некогда черный, но уже заметно выцветший. Костлявой рукой путешественник стискивал на груди складку плаща. Ноги в старомодных сандалиях с распущенными ремнями нервно подергивались. Спящий явно был господином, а трое остальных — его рабами. Двое из них, светлокожие, растянулись на голых досках настила у нижнего края тюфяка. Третий был сыном Эфиопии, чистейших кровей и гигантского роста. Он сидел слева от постели, скрестив ноги, и тоже подремывал; время от времени, однако, он поднимал голову и, едва приоткрыв глаза, с головы до ног обмахивал веером спящего. Оба светлокожих раба были одеты в рубахи из грубого полотна, подпоясанные по талии, тогда как облачение негра состояло лишь из набедренной повязки.

Нередко именно вещи, которые человек берет с собою из родного дома, раскрывают множество подробностей личного свойства. Применим это правило и здесь: рядом с тюфяком лежал необычайно длинный посох, чуть повыше середины изрядно потертый от частого употребления. В крайности он вполне мог служить оружием. Три небрежно завязанных узелка валялись на палубном настиле; в них, надо полагать, хранилась жалкая поклажа рабов, которым приходилось довольствоваться малым в путешествии. Но самым примечательным предметом был кожаный свиток, очень древний, судя по виду, обвитый множеством широких кожаных ремней, покрытый печатями и скрепленный металлическими пряжками, почерневшими, как это бывает с неухоженным серебром.

Внимание наблюдателя обязательно привлек бы этот свиток — не столько своим старинным видом, сколько тем, как крепко стискивал его правой рукой владелец, даже во сне бесконечно оберегая свое сокровище. Вряд ли в нем могли храниться деньги или что-либо увесистое. Видимо, этот человек исполнял какое-то особое поручение и в старом свитке содержались его рекомендации. Да кто же он такой?

Начав с этого, наблюдатель склонился бы над ним и принялся бы изучать его лицо, и тотчас что-то ему подсказало бы, что незнакомец, хотя и пребывает в этом мире и времени, к ним не принадлежит. Такими, возможно, были волшебники в сказках, которые так любил Гарун аль-Рашид. Или был он из тех талмудистов, что заседали вместе с Каиафой во время судилища над кротким Назарянином? Только века смогли бы породить такой призрак. Кто же это был?

Примерно через полчаса спящий пошевелился, поднял голову, быстро оглядел присутствующих, видимые части судна, рулевого, все еще дремлющего на корме; затем он приподнялся, сел, положил на колени кожаный свиток и только тогда слегка расслабился. Свиток был в сохранности! И все вокруг было таким, каким и следовало быть!

Он принялся расстегивать пряжки своего сокровища, весьма проворно действуя длинными пальцами, но, так и не развернув свиток до конца, поднял голову, устремил взгляд на голубой простор за краем навеса и погрузился в размышления. И тотчас стало очевидно, что это не дипломат, не государственный деятель, вообще не какой-либо деловой человек. Мысли, занимавшие его, не имели ничего общего ни с интригами, ни с государственными делами; судя по его взгляду, предмет размышлений жил в его сердце. Так, в благостном расположении духа, со спокойным умилением, отец смотрит на свое дитя, муж — на любимую жену.

В эту минуту сторонний наблюдатель позабыл бы и о свитке, и о белых рабах, и о негре-великане, и даже о непокорной копне волос и внушавшей уважение бороде — только лицо безраздельно владело бы им. Лицо Сфинкса отнюдь не отличается красотой, и, стоя перед ним, мы не испытываем ни малейшего трепета восхищения, верного признака того, что видимое нами отличается редкостной привлекательностью, — однако оно влечет нас неотразимо, и влечение это смутно, желание неосознанно — настолько неосознанно, что мы долго не решаемся облечь его в слова, высказать даже самому близкому человеку, — желание, чтобы чудовищное создание само поведало бы нам все о себе. Подобное чувство испытали бы мы, глядя на лицо странника, ибо это было, несомненно, лицо израильтянина: с непомерно большими, глубоко посаженными глазами — подвижная маска, по сути дела, скрывающая жизнь, в чем-то непохожую на другие жизни. Непохожую? В том-то и заключалась привлекательность. Если бы только этот человек заговорил — какая повесть могла бы развернуться!

Но он молчал. Казалось даже, что он почитает речь слабостью, которой следует избегать. Отвлекшись от приятных размышлений, он развернул сверток и, прикасаясь с чрезвычайной нежностью, достал лист пергамента, высохший до хрупкости и желтый, как увядший лист сикомора. На нем были линии, словно в геометрическом чертеже, и надпись странными знаками. Он увлеченно склонился над схемой, если это можно так назвать, и прочел от начала до конца, потом с удовлетворенным видом снова сложил ее и вернул на место, перетянул заново ремешки и поместил свиток под подушку. Очевидно было, что дело, которое ему надлежало выполнить, шло как положено. Потом он легким прикосновением разбудил негра. Чернокожий, в знак почтения, согнулся в глубоком поклоне и поднял руки, выставив ладони и приложив большие пальцы ко лбу. Лицо его выражало напряженное внимание; он, казалось, слушал всей душой. Однако господин, не тратя слов, просто указал на одного из спящих. Почтительный негр понял его без слов и разбудил нужного человека, а затем вернулся на прежнее место и принял прежнюю позу. Эти движения выявили пропорции его фигуры. Он выглядел так, словно мог поднять ворота Газы и с легкостью унести их прочь, — при этом сила сочеталась в нем с грацией, гибкостью и кошачьей мягкостью движений. Невольно приходила в голову мысль, что этот раб обладает всеми качествами, с которыми он мог бы одинаково служить как добру, так и злу.

Второй раб поднялся и почтительно ждал. Было бы трудно определить его национальность. У него было худое лицо, высокая переносица и бледная кожа, а малый рост выдавал в нем армянина. Выражение лица было приятным и умным. Обращаясь к нему, хозяин делал жесты рукой и пальцем, и этого оказалось достаточно, потому что слуга быстро ушел, словно по приказу. Через некоторое время он возвратился в сопровождении типичного моряка, краснолицего, кряжистого, тупого, с походкой вразвалочку и без намека на хорошие манеры. Остановившись перед человеком в черном и широко расставив ноги, моряк спросил:

— Посылали за мной?

Вопрос был задан на византийском диалекте греческого.

— Да, — ответил пассажир на том же языке, только с лучшим выговором. — Где мы?

— Если бы не штиль, сейчас мы были бы в Сидоне. Вахтенный докладывает, что горы уже видны.

Пассажир подумал с минуту и спросил:

— Если воспользоваться веслами, когда мы сможем добраться до города?

— К полуночи.

— Очень хорошо. Теперь послушайте.

Манера говорящего изменилась; пристально глядя в маленькие глазки моряка, он продолжал:

— В нескольких стадиях от Сидона есть, если можно это так назвать, залив. Приблизительно четыре мили в поперечине. В него с двух сторон впадают две речушки. Примерно посредине берегового изгиба в этом месте находится источник с пресной водой; воды хватает, чтобы напоить нескольких деревенских жителей и их верблюдов. Знаете этот залив?

Шкипер попробовал было фамильярничать.

— А вы неплохо знакомы с этим берегом, — сказал он.

— Вы знаете этот залив? — повторил пассажир.

— Я слыхал о нем.

— Могли бы вы найти его ночью?

— Думаю, да.

— Вот и хорошо. Доставьте меня в этот залив и высадите в полночь. В город мне не нужно. Подготовьте весла. Когда подойдет время, я скажу вам, что делать дальше. Запомните: меня надо высадить в полночь в месте, которое я вам укажу.

Распоряжения, хотя и немногочисленные, были ясны. Отдав их, пассажир сделал знак негру обмахивать его веером и снова растянулся на тюфяке; с этого момента более не существовало вопроса, кто здесь главный. Тем интереснее стало узнать цель полуночной высадки на берег уединенного безымянного залива.

Шкипер оказался пророком. Судно вошло в залив, и была полночь, или близко к тому, так как нужные звезды расположились в нужных областях неба и на свой лад отзванивали нужный час.

Пассажир был доволен.

— Вы хорошо справились, — сказал он моряку. — А теперь соблюдайте тишину и подойдите ближе к берегу. Прибоя нет. Приготовьте малую шлюпку и не отдавайте якоря.

На море по-прежнему стоял штиль, и зыбь едва ощущалась. Повинуясь легчайшему нажиму весел, суденышко медленно перемещалось бортом вперед, пока не коснулось килем песка. В то же мгновение была спущена на воду небольшая шлюпка. Шкипер доложил о готовности пассажиру. Тот, подойдя по очереди к каждому из своих рабов, дал им знак спускаться. Негр спрыгнул вниз с ловкостью обезьяны и принял багаж, который, помимо уже упомянутых узелков, состоял из кое-каких инструментов: кирки, лопаты и увесистого лома. Пустой бурдюк также был сброшен вниз, а вслед за ним — корзины, предположительно с едой. Затем пассажир, занеся ногу через борт судна, отдал последние распоряжения.

— Вы сейчас, — сказал он шкиперу, который, надо отдать ему должное, до сих пор не задал ни одного вопроса, — отправляйтесь в город и останьтесь там на завтрашний день и завтрашнюю ночь. Старайтесь по возможности не привлекать к себе внимания. Необязательно проходить через ворота. Отплывите вовремя, чтобы быть здесь послезавтра на рассвете, — не забудьте.

— А если вас здесь не будет? — спросил моряк, допуская непредвиденную ситуацию.

— Тогда ждите меня, — был ответ.

Пассажир, в свою очередь, спустился в лодку, где чернокожий раб подхватил его на руки и бережно, словно ребенка, усадил на скамью. Вскоре компания сошла на берег, а шлюпка вернулась к судну; чуть погодя и само судно удалилось туда, где ночь окутала море надежным покровом.

Стоянка на берегу продолжалась ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы распределить багаж между рабами. Потом хозяин повел их за собой. Перейдя дорогу, ведущую от Сидона вдоль берега на север, они подошли к предгорью, нигде не встретив человеческого жилья.

Дальнейший отрезок пути повсюду сопровождался следами былого античного великолепия — обломками колонн и коринфских капителей из выцветшего мрамора, занесенных песком и покрытых мхом. Кое-где на них виднелись белые пятна, жутковато мерцавшие в звездном свете. Путешественники приближались к руинам древнего города — быть может, пригорода Тира, бывшего когда-то одним из чудес света и правившего морем и миром.

Небольшой ручей, один из тех, что несут свои воды в залив, размыл для себя глубокий овраг, пересекавший дорогу, по которой следовали путники. Спустившись к воде, они остановились напиться и наполнить бурдюк, который негр потом взвалил себе на плечо.

Далее им встретилось другое древнее место, усеянное каменными обломками, свидетельствующими о некрополе. То и дело попадались тесаные камни, порой — вперемешку с ними — архитравы, фризы, карнизы и вазы, с которых за прошедшие века еще не окончательно стерлась искусная резьба. Наконец огромный непокрытый саркофаг преградил им путь. Хозяин остановился возле него и устремил взгляд в небо. Найдя Полярную звезду, он подал знак своим спутникам и двинулся дальше, следуя по пути, указанному этим надежным маяком.

Они подошли к возвышенности, отмеченной саркофагами, вытесанными из цельного камня и с крышками такой тяжести и основательности, что некоторые из них так и не были потревожены ни грабителями, ни стихиями. Несомненно, умершие покоились в них так, как были положены — но когда и кем? Какие же открытия совершатся, когда трубы возвестят о конце света!

Продолжая путь, но все еще не покинув некогда великолепную территорию некрополя, они обнаружили стену во много футов толщиною, а чуть поодаль от нее, на склоне горы, — две сохранившиеся арки былого моста, которые теперь поддерживали пустоту. Странное сооружение для такой местности! Несомненно, по ней некогда проходила большая дорога, ведущая от города к некрополю, через который путники только что прошли. Все это было понятно, но где же конец пути? При виде арок давно обвалившегося моста хозяин глубоко вздохнул с облегчением. Арки тоже служили путеводными знаками.

Тем не менее, не останавливаясь, он повел спутников вниз, в лощину, со всех сторон укрытую от любопытных глаз. Там инструменты и остальную поклажу побросали у скалы и приготовились провести остаток ночи. Для хозяина развернули тюфяк, корзинка явила свое содержимое, путники подкрепились и заснули крепким сном усталости.

Уединенный бивуак не покидали весь следующий день. Только господин ушел после полудня. Взбираясь в гору, он нашел линию продолжения моста; задача о двух арках, служивших ему опорой, решилась сравнительно легко. Затем он остановился то ли на уступе, то ли на террасе среди скал, и место это выглядело настолько обширным, что мало кто, взглянув мимоходом на него, заподозрил бы, что оно создано искусственно. Повернув в прямо противоположную сторону от устоев моста, странник прошел вперед, следуя по насыпи, которая местами уклонялась от прямой линии и была завалена обломками по правой стороне; через несколько минут этот молчаливый проводник по плавной дуге привел к месту, которое видом своим едва ли отличалось от территории, отвоеванной с неимоверным трудом у крутого обрыва известняковой скалы.

Посетитель вновь и вновь пристально оглядывал местность, потом произнес вслух:

— Никто не был здесь с тех…

Фраза осталась незаконченной.

То, что он так легко смог опознать это место и с такой уверенностью следовать по нему, опираясь на свидетельства былых времен, доказывало, что он уже побывал здесь прежде.

Местность покрывали камни, земля и кусты. Пробираясь через них, он всматривался в поверхность скалы прямо перед собой; дольше всего он задержал взгляд на куче каменных обломков, образовавшей насыпь над линией, где пространство смыкалось с подножием скалы.

— Да, — повторил он с нескрываемым удовлетворением, — никого здесь не было с тех самых пор.

Он поднялся на возвышение и сдвинул сверху несколько камней. Черта, выпукло проступавшая на поверхности скалы, стала отчетливо видна. Глядя на нее, он улыбнулся, вернул камни на прежнее место и, спустившись, возвратился к насыпи, а оттуда — к рабам, на бивуак.

Среди свертков он отыскал два железных светильника в римском стиле, наполнил их маслом и вставил фитили; после этого, словно подготовив все необходимое для своего замысла, он улегся на тюфяк. Несколько коз забрели сюда в его отсутствие, но более ни одной живой души.

С наступлением сумерек господин разбудил своих рабов и завершил последние приготовления к рискованному предприятию, ради которого добрался сюда. Инструменты он поручил одному человеку, светильники — другому, бурдюк с водой — негру. Затем он вывел их из укрытия и повел вверх по горному склону к террасе, которую посетил накануне днем. Он взобрался на каменную насыпь, закрывающую подножие скалы, до того самого места, на котором накануне закончил рекогносцировку.

Рабы тут же принялись разбирать насыпь, задача была несложной — скатывать вниз незакрепленные камни по удобному склону. Работали они усердно. Не прошло и получаса, как обнаружилось отверстие в скале. Поначалу небольшое, оно постепенно увеличивалось, превращаясь в настоящий портал. Когда проход расширился настолько, что появилась возможность войти, хозяин остановил работников и двинулся по нему вперед. Рабы последовали за ним. Внутренний спуск имел тот же уклон, что и наружный, но продвигаться по нему было труднее из-за темноты. Наконец предводитель ощутил под ногами ровную поверхность; когда помощники приблизились, он вынул из кармана своего одеяния маленькую коробочку, наполненную химическим порошком, который он посыпал себе под ноги, и, достав кремень и огниво, стукнул их друг о друга. Несколько искр упало на порошок. Мгновенно взметнулось пламя и озарило место ярко-красным светом. Рабы зажгли светильники и огляделись с простодушным изумлением.

Они находились в гробнице — очень древней гробнице под сводом. То ли ее построили в подражание погребальным камерам Египта, то ли они являлись ее подобием. Гробница была высечена в скале. Стены были сплошь в нишах, похожих на панели, и над каждой нишей виднелась надпись выпуклыми буквами — ныне по большей части стершимися. Пол был усыпан обломками саркофагов, опрокинутых, несмотря на всю их массивность, перевернутых, вскрытых, изуродованных и ограбленных. Бесполезно спрашивать, кем были вандалы. Это могли быть халдеи времен Алманзора, или греки, пришедшие с Александром Македонским, или египтяне, которые заботливо пеклись о своих покойниках, но мало чтили чужих, особенно на захваченных землях; это могли быть сарацины, троекратные завоеватели земель вдоль всего сирийского побережья, или христиане. Среди крестоносцев редко попадались такие, как Людовик Святой.

Но для господина все это не имело значения. Превращение гробницы в руины представлялось ему естественным. Безразличный к надписям, равнодушный к резьбе, он быстро пробежал глазами по низу северной стены, пока взгляд его не остановился на саркофаге из позеленевшего мрамора. К нему он и направился. Он положил руку на полусдвинутую крышку и, заметив, что задняя стенка громадного ящика — если допустимо так его назвать — упирается в стену, снова сказал:

— Никого здесь не было с того самого… — И опять фраза осталась незаконченной.

Тотчас он преисполнился энергии. Негр принес лом и, как ему было велено, уперся им под край саркофага, который удерживал приподнятым, пока хозяин не закрепил саркофаг, подсунув под него обломок камня. Еще рывок — и был подсунут камень покрупнее. Добившись таким образом надежной устойчивости, в качестве точки вращения он использовал вазу, после чего всякий раз, как надавливали вниз, массивный гроб понемногу поворачивался влево. Медленно, с трудом, удалось развернуть саркофаг, и пространство позади него открылось.

Теперь для освещения понадобились все светильники. Согнувшись, господин принялся обследовать открывшуюся стену.

Рабы невольно подались вперед, всматриваясь, но не увидели ничего необычного на этой стене. Господин поманил к себе негра и, тронув словно застрявший в случайной трещине красноватого оттенка камень — шириною не больше трех пальцев, — дал знак ударить по нему концом лома. Удар, второй — камень отказывался сдвинуться с места. С третьего удара он провалился, и все услышали, как он упал по другую сторону стены. Вслед за тем участок стены — высотой с саркофаг и шириной с обширную дверь — раскололся и рухнул вниз у них на глазах.

Когда осела пыль, стала видна невидимая прежде щель достаточной ширины, чтобы в нее можно было просунуть руку. Читателю надобно помнить, что в давние времена некоторые каменщики забавлялись, применяя математические познания к созданию подобных головоломок. Здесь явно было намерение замаскировать вход в прилегающее помещение, и ключом послужил осколок красного гранита, только что выбитый из стенки.

Приложив немного терпения, рук и лома, работнику удалось устранить первое большое препятствие в этом хитроумном устройстве. Господин пометил камень мелом и осторожно отодвинул в сторону. Второй блок был вытащен и осторожно отставлен в сторону; в конце концов заслон был разрушен и путь открыт.

Рабы нерешительно смотрели на пыльный проем, который отнюдь не манил к себе; их господин, однако, плотнее запахнул плащ и, согнувшись, вошел, держа в руке фонарь. Тогда за ним последовали и они.

Низкий, но достаточно широкий проход постепенно поднимался. Он также был высечен в сплошной скале. На полу все еще сохранились следы колес от тех тачек, что использовались в работах. Стены без всяких украшений были тщательно отшлифованы. Впереди путников ожидало нечто неведомое, судя по серьезному и отрешенному выражению лица господина. Он явно не обращал внимания на нестройное эхо, сопровождавшее их шаги.

Подъем оказался нетрудным. Двадцать пять или тридцать шагов привели их к концу тоннеля.

Они вступили в круглое помещение под куполом. Света ламп было недостаточно, и потолок терялся во мраке, однако хозяин, не мешкая, направился прямо к саркофагу, расположенному под центром купола, и, подойдя туда, забыл обо всем на свете.

Саркофаг, обнаруженный таким образом, был вытесан из цельного камня, и пропорции его были необычны. Развернутый широкой стороной к входу, он равнялся высотой среднему человеческому росту, а длина его вдвое превосходила высоту. Снаружи он был, насколько позволил материал, гладко отполирован. Во всем прочем он отличался крайней простотой, ни дать ни взять ящик из бурого камня. Крышкой служила плита из превосходного белого мрамора, вырезанная в форме безупречной копии иерусалимского храма Соломона. Осматривая плиту, господин заметно волновался. Он медленно водил над нею лампу, заставляя свет падать на дворы знаменитого здания. Таким же образом он освещал галереи и скинию. В эти мгновения лицо его исказилось, на глаза навернулись слезы. Он несколько раз обошел вокруг изумительного творения, то и дело останавливаясь и сдувая пыль там, где она скопилась. Он оценил эффект этой прозрачной белизны в камере: именно так в свое время оригинал макета озарял окружающий мир. Несомненно, этот макет обладал особой властью над чувствами господина.

Но, преодолев свою слабость, он через некоторое время вернулся к делу. Негру было велено поддеть концом лома крышку и осторожно ее приподнять. Предусмотрительно запасшись перед входом для своей цели каменными обломками, хозяин поместил один из них так, чтобы закрепить достигнутое. Медленно, действуя попеременно с двух концов, гигантскую глыбу развернули по центру; медленно внутренность гробницы осветилась; медленно, с видимой неохотой, она выдала свои секреты.

В разительном контрасте с наружной простотой саркофаг внутри был отделан пластинами и панелями из золота, на которых были выбиты или вырезаны корабли и высокие деревья (несомненно — кедры ливанские), каменщики за работой и двое мужчин в царских одеяниях, приветствующие друг друга, — и были эти изображения столь прекрасны, что эксцентричный мастер Челлини изучал бы их со всем тщанием, если не с завистью. Однако тот, кто сейчас осматривал внутренность саркофага, едва удостоил их взгляда.

На каменном престоле восседала мумия человека с короной на голове; тело, окутанное льняными пеленами, почти полностью скрывалось под царским облачением, сотканным из золотых нитей. Руки мумии покоились на коленях; в одной был скипетр, в другой — серебряная табличка, покрытая письменами. Кольца, гладкие и с драгоценными камнями, унизывали все пальцы на руках; такие же драгоценные украшения были в ушах, на лодыжках и даже на больших пальцах ног. У ног мумии лежал меч в форме ятагана. Лезвие скрывалось в ножнах, причем сами ножны были украшены множеством драгоценных камней, а рукоять вырезана из сверкающего рубина. На ободе блестели жемчуга и бриллианты. Под мечом были сложены инструменты, священные с тех пор для Вольных Каменщиков-масонов: молоток, наугольник, отвес и циркуль.

Это, вне всякого сомнения, был царь. На нем, как и на его царственных собратьях в гробницах вдоль берегов Нила, смерть победоносно являла свое превосходство над мастерами бальзамирования. Щеки его съежились и покрылись плесенью, кожа туго обтянула лоб, виски впали, скулы заострились, пустые глазницы заполнились высохшей темно-серой субстанцией. Монарх расстался с жизнью в преклонном возрасте, сполна ею насладившись: об этом свидетельствовали остатки седых волос на черепе, щеках и подбородке. Хорошо сохранился только нос, тонкий и крючковатый, словно орлиный клюв.

При виде этой фигуры, увешанной драгоценностями и невозмутимо восседающей на каменном троне, ошеломленные рабы попятились. Эфиоп выронил из рук лом, наполнив помещение резким грохотом.

Мумию окружали тщательным образом расставленные сосуды, до краев заполненные монетами, жемчугом и драгоценными камнями, ограненными и готовыми для ювелира. Все внутреннее пространство саркофага занимали чаши и кувшины, которые сами по себе были произведениями искусства и, судя по тому, что высыпалось из них, были до краев набиты всевозможными самоцветами. Углы были искусно задрапированы тканями, вышитыми золотыми нитями и жемчугом и частично оборвавшимися под собственным грузом.

Мы знаем, что цари и царицы — всего лишь мужчины и женщины, подвластные тем же страстям, что и простой люд; они щедры или скаредны от природы, и среди них попадаются настоящие скряги; но этот — не воображал ли он, что сможет унести такую груду сокровищ с собой из этого мира? Не надеялся ли он, что драгоценные камни, которые он так любил при жизни, осветят ему путь во тьме загробного мира? Если так — о царственный глупец!

Господин, когда поворотом крышки саркофаг удалось приоткрыть достаточно широко, скинул с ног сандалии и, приказав одному из рабов держать его за ногу, перегнулся через край внутрь гробницы. Ему передали светильник, и он обозрел все богатство и великолепие, чего никогда уже не удастся сделать покойному царю. И так же, как в свое время царь, он воскликнул в восторге:

— Взгляните! Это все мое. Завоеватель получает право собственности.

Не будучи в состоянии, если бы даже того пожелал, унести с собой все сокровища, он переводил взгляд с одного на другое, решая, с чего начать. Зная, что бояться ему нечего, а менее всего — владельца, сидящего на каменном троне, он действовал неторопливо и обдуманно. Из карманов плаща он вынул несколько пеньковых мешочков и широкий белый платок. Он расстелил платок на полу, сдвинув несколько урн, чтобы освободить место, затем высыпал на него содержимое одного из сосудов и принялся разбирать сверкающую груду самоцветов.

Решения он принимал уверенно и быстро. Часть самых крупных драгоценностей он откладывал в сторону, оценивая их по цвету и блеску. Отобранные камни он кидал в мешочек. Обработав таким образом всю кучу, он вернул отклоненные им камни в сосуд и поставил его точно на прежнее место. Затем он обратился к другому сосуду, потом к следующему и так далее примерно в течение двух часов; отобрав нужное, он наполнил и надежно завязал все девять мешков.

^{Часть самых крупных драгоценностей он откладывал в сторону, оценивая их по цвету и блеску. Отобранные камни он кидал в мешочек.}

С облегчением он перевел дух, поднялся, растирая занемевшие мышцы, и передал мешочки рабам. Дело потребовало напряжения сил и утомило его, но теперь все закончилось, и он мог удалиться. Он помедлил, чтобы бросить последний взгляд вокруг себя, пробормотав все ту же незаконченную фразу:

— Никого здесь не было с тех самых пор…

С лица царя его взгляд перешел на серебряную табличку в безжизненной руке. Подвинувшись ближе и держа светильник на удобном расстоянии, он опустился на колено и прочел надпись:

I

Бог есть лишь один, и Он был в начале, и не будет Ему конца.

II

При жизни моей я подготовил эту гробницу, дабы поместить в нее мое тело и хранить его в безопасности, однако когда-нибудь кто-то войдет сюда, ибо земля и море всегда выдают свои тайны.

III

Потому, о Незнакомец, первым нашедший меня, знай!

Во все дни мои я поддерживал связь с Соломоном, царем иудеев, мудрейшим, богатейшим и величайшим из людей. Как известно, он взялся построить дом для своего Господа, решив, что на свете не будет ничего подобного ему — ничего столь просторного, столь изукрашенного, столь совершенного в пропорциях, столь подобающего во всем его Господу Богу. Из сочувствия и расположения я отдал в его распоряжение умелых мастеров, работавших с медью, серебром и золотом, и дары каменоломен со всех краев света. Наконец Дом Бога был закончен, и тогда царь послал мне малое изображение этого дома, а также монеты, и ткани с золотом и жемчугами, и драгоценные камни, и сосуды, содержащие их, и другие ценности. О Незнакомец, если ты поражаешься щедрости его дара, знай: то была лишь малая часть того, что осталось у него подобного этому, ибо он был хозяином земли и всего, что могло бы служить ему, — даже стихий и их коварства.

IV

Но не думай, о Незнакомец, что я взял богатства в могилу вместе с собой, воображая, что они смогут служить мне в следующей жизни. Я храню их здесь из любви к тому, кто дал их мне, и я ревнив в своей любви — вот и все.

V

Если ты используешь эти богатства способами приятными, каковы они в глазах Господа Бога, как видит его Соломон, мой царственный друг, возьми из этих сокровищ во благо. Нет Бога, кроме его Бога!

Так говорю я, Хирам, царь Тирский

— Да упокоится душа твоя, о мудрейший из языческих царей, — сказал господин, поднимаясь на ноги. — Будучи первым, кто нашел тебя здесь, и пользуясь своим правом на твое богатство согласно обстоятельствам, я использую его способом приятным взору Господа Бога Соломонова. Истинно, истинно говорю я — нет Бога, кроме его единого Бога!

Так вот каково было дело, приведшее этого человека к могиле царя, прославленного тем, что другом ему был царь Соломон. Обдумывая это, мы начинаем понимать, сколь велико было могущество последнего, и уже не кажется удивительным, что его современники — даже большинство царских современников — могли ревниво искать его любви.

Мы не только узнали, в чем заключается дело этого человека, но и то, что оно было завершено; судя по удовлетворенному выражению его лица, когда он поднял лампу, собираясь уходить, результат явно отвечал его наилучшим ожиданиям. Он снял свой плащ и бросил его рабам, потом оперся рукой о край саркофага, готовясь выбраться из него. В эту минуту, когда он оглянулся в последний раз вокруг, на глаза ему попался лежащий на полу изумруд, гладко отшлифованный и крупный — крупнее зрелого граната. Он вернулся, поднял камень и внимательно его осмотрел. Пока он был занят этим, взгляд его упал на меч, лежащий почти у его ног. Блеск бриллиантов и пламя крупного рубина в эфесе неотразимо влекли его, и он постоял, размышляя.

Потом тихо произнес:

— Никто не был здесь с тех пор…

Он поколебался… огляделся торопливо по сторонам — еще раз убедиться, что его невозможно подслушать, — и закончил фразу:

— Никто не был здесь С ТЕХ ПОР, КАК Я ПРИХОДИЛ СЮДА ТЫСЯЧУ ЛЕТ НАЗАД.

При этих словах, столь странных, столь не объяснимых никакой теорией о природе и человеческом опыте, лампа дрогнула в его руке. Невольно он отпрянул от этого признания — хотя бы и самому себе. Но, овладев собой, он повторил:

— С тех пор, как я приходил сюда тысячу лет назад.

Потом с большей твердостью добавил:

— Но земля и море всегда выдают свои тайны. Так говорит добрый царь Хирам, и поскольку я — свидетель, подтверждающий мудрость этого изречения, то по меньшей мере должен верить ему. К чему мне удерживать себя, как будто кто-то другой должен вскоре последовать за мною? Сказанное царем — приказание.

Говоря это, он вновь и вновь с восхищением поворачивал в руках сверкающий меч. Не в силах расстаться с ним, он вытянул частично лезвие из ножен, и в чистоте его блеска была глубина, подобная ночному небу между звездами.

— Есть ли что-нибудь, чего ему не купить? — продолжал он задумчиво. — Какой царь смог бы отказаться от меча, некогда принадлежавшего Соломону. Я возьму его.

Сказав это, он передал изумруд и меч рабам и не замедлил присоединиться к ним.

Уверенность, выраженная лишь минуту назад, в том, что никто другой не последует за ним к могиле высокочтимого царя Тира, не была настолько сильна, чтобы помешать господину в попытке скрыть все знаки, которые могли бы способствовать открытию. Негр, следуя его руководству, вернул крышку точно на ее прежнее место на саркофаге; изумруд и меч он завернул в свой плащ, мешки и инструменты были сосчитаны и распределены между рабами как легкая ноша. С лампой в руке он обошел все кругом, проверяя, не забыто ли что-нибудь. Заодно он даже обследовал бурые известняковые стены и темный свод над головой. Удостоверившись, что все пребывает в надлежащем виде, он взмахнул рукой, остановил долгий взгляд на мраморном макете Храма, призрачно-прекрасном в своей сияющей прозрачной белизне, и повел спутников к выходу, оставляя царя его одиночеству и величавому сну, не ведающим ни о посещении, ни о грабеже.

Снаружи, в обширном помещении, он снова задержался, чтобы привести в порядок стену. Начиная с неприметного ключа, пронумерованные им камни один за другим были подняты и установлены на свои места. Затем были собраны пригоршни пыли, которыми засыпали узкие щели так, что они сделались незаметными. Последней заботой было — привести в порядок саркофаг; когда и это сделали, проход, ведущий к подлинному царскому склепу, снова был надежно спрятан.

— Тому, кто придет следом — рано он придет или поздно, — понадобится более чем зоркий глаз, если он пожелает аудиенции у Хирама, моего царственного друга из Тира, — сказал искатель приключений в своей задумчивой манере, шаря при этом в складках плаща в поисках карты — такой необходимой в одиночестве на корабле.

Свиток, изумруд и меч также были надежно упрятаны. Сделав знак рабам оставаться на месте, он медленно двинулся через помещение и с помощью своей лампы обследовал там проем такой ширины и высоты, что намекал скорее на ворота, чем на двери.

— Это хорошо, — сказал он, улыбаясь. — Охотник за добычей в будущем, как и прежде, предпочтет этот путь всякому другому.

Замечание было весьма проницательным. Возможно, ничто так не содействовало долгому сокрытию галереи, только что открытой во второй раз за тысячу лет, как высота проема с его приглашением внутрь помещений, пребывающих сейчас в мятежном беспорядке.

Вернувшись к своим работникам, он взял нож с пояса одного из них и сделал в кожаном бурдюке надрез достаточного размера, чтобы поместить туда драгоценные камни. Вместилище оказалось просторным и приняло их, хотя потеряло при этом немалое количество воды. Разобравшись с этой частью добычи наилучшим образом, как с точки зрения переноски, так и сокрытия ее, он помог негру надежно пристроить мешок на плече и без дальнейшего промедления повел их из помещения в обширный коридор, где светильники были погашены.

Сладостно-чистый воздух, как легко себе представить, принес радость всем. Пока работники стояли, жадно вдыхая его полной грудью, хозяин изучил положение звезд и увидел, что ночь почти на исходе, но если поспешить, то берегом можно вовремя добраться на корабль.

Продолжая следовать своему правилу — по возможности держать в тайне дорогу к гробнице, — он подождал, пока его люди заложат вход, как прежде, камнями, принесенными с берега. Последний тщательный обзор скалы снаружи, насколько позволял лунный свет, убедил его, что сокровища скрыты надежно и могут покоиться рядом со своим древним владельцем еще тысячу лет — если не бесконечно; после чего, поздравляя себя с успехом, он спустился со скалы к месту бивуака и оттуда своевременно и без всяких приключений прибыл к месту высадки. Там негр, зайдя в воду подальше от берега, выбросил в море инструменты.

В назначенное время подошла галера со стороны города и, подгоняемая веслами, двинулась обратно в северном направлении.

Негр расстелил тюфяк на палубе, принес хлеб, инжир из Смирны и вино с Принкипо, и все четверо с аппетитом принялись за еду и питье.

Потом послали за шкипером.

— Вы все отлично исполнили, друг мой, — сказал ему господин. — Теперь не жалейте парусов и весел, но доберитесь до Византия, не заходя в попутные порты. Я увеличу вам плату пропорционально тому, насколько вы сократите наше время в пути. Позаботьтесь об этом — и поторапливайтесь.

После этого рабы по очереди несли вахту, пока он спал. И хотя матросы часто сновали по палубе, ни один из них не обратил внимания ни на засаленный мех для воды, небрежно брошенный у подушки хозяина, ни на поношенную накидку негра, служившую оберткой для свитка, изумруда и меча, некогда принадлежавшего царю Соломону.

Путь галеры от безымянного залива вблизи Сидона продолжался без остановок и даже без встречного ветра. Неизменно голубое небо над палубой и голубое море внизу. В дневные часы пассажир время от времени прерывал свою ходьбу по выцветшим доскам палубы и, опершись рукой о планшир, разглядывал какой-нибудь из береговых ориентиров, которыми изобилует Эгейское море: островок здесь, высокий мыс континента там, быть может, даже саму вершину Олимпа, смутно различимую в голубой дали. Поведение путешественника в такие минуты говорило о том, что он далеко не новичок в подобных странствиях. Он посматривал на ориентиры подобно тому, как современный бизнесмен бросает взгляд на циферблат часов, когда поджимает время, и тут же возобновлял прогулку. Ночью он спал вполне крепко. Из Дарданелл в Геллеспонт, а там и Мраморное море. Капитан хотел было держаться вдоль берега, но пассажир распорядился плыть в открытом море.

— Погода ничем не грозит, — сказал он, — а нам надо поберечь время.

После полудня они увидели две огромные скалы: Оксию и Плати. Одна была безводная и голая, как серое яйцо, конусообразная, словно искаженная пирамида; другая — с плоской вершиной, вся в зелени и деревьях. На картах эти скалы обозначены как самая западная группа Принцевых островов.

Надо сказать, госпожа Природа временами тупа, а временами причудлива и непостижима. Кто-нибудь, глядя на острова этой группы из мягко покачивающейся на волнах лодочки во время короткой морской прогулки, вообразит, что природа предназначила их для летнего приюта. Но эти два острова — Оксия и Плати — особые острова: на них холодно зимой, они раскаляются в жаркие месяцы — для чего же они нужны? Не важно — применение им нашлось, и вполне подходящее применение. Отшельники в поисках суровейших, мрачнейших мест выбрали Оксию и, выдолбив ямы и пещеры на ее склонах, делили пристанища, с таким трудом завоеванные, с бакланами — самыми прожорливыми птицами на свете. Со временем близ вершины острова появился грубо выстроенный монастырь. А соседний остров Плати был превращен в Геенну для преступников, в ямах и подземельях которой целые жизни проходили в слезах и стенаниях об утраченной свободе. На одном острове слезы и проклятия — на другом острове слезы и молитвы.

На закате солнца галера усердно работала веслами между Оксией и европейским берегом — приблизительно там, где сейчас находится Сан-Стефано. Уже виднелся купол Святой Софии, за ним, на северо-западе, высилась Галатская башня.

— Дома — при свете лампы, благословенна Пресвятая Дева! — набожно говорили друг другу матросы.

Но не тут-то было! Господин пассажир послал за шкипером:

— Мне не хочется входить в гавань раньше утра. Такая чудесная ночь! Я хочу пройтись на малой лодке. Когда-то я занимался греблей и до сих пор неравнодушен к веслам. Вы побудьте где-нибудь поблизости. Повесьте два фонаря на мачту, чтобы я узнал ваше судно, когда захочу вернуться. А сейчас спускайте лодку.

Шкипер подивился странному вкусу своего пассажира, однако сделал, как ему было велено. Вскоре ялик — если позволите столь фамильярное название — отплыл с негром и его господином, причем последний сидел на веслах.

Для предстоящей экскурсии в маленькое суденышко спустили бурдюк, до половины заполненный водой, и принадлежащую чернокожему кожаную накидку. Лодка двинулась в сторону Принкипо, главного острова в этой группе, и растворилась в ночи.

Как только их не стало видно с палубы галеры, господин предоставил грести негру и, сев за руль, сменил направление на юго-восток, после чего ялик продолжил путь, пока прямо перед ним по курсу не появился Плати.

Южная оконечность Плати представляет собой чрезвычайно крутой обрыв. В давние времена здесь на голой скале была построена башня из камня — наблюдательный пункт и укрытие для часового на посту; у заключенных не было ни малейшего шанса для побега — так прочно и незыблемо было их заточение; меры эти предназначались против грабителей с восточной части материка и пиратов вообще. К башне вел крутой подъем, трудный для большинства людей в дневное время, и, судя по маневрам лодки, именно подъем притягивал к себе внимание хозяина. Наконец он обнаружил его и выбрался из лодки на каменный уступ. Кожаный мешок и накидка были переданы ему, и вскоре он и его спутник уже поднимались наверх.

На вершине господин обошел вокруг башни — теперь уже являвшей собой руины, бесформенную груду камней, местами поросшую жалкой, хилой лозой. Вернувшись к своему спутнику и задержавшись на минуту, чтобы осторожно слить воду из бурдюка, он на четвереньках пролез в проход, основательно заваленный обломками. Негр ждал его снаружи.

Он сделал два захода: в первый раз с бурдюком, а во второй — с завернутым в накидку мечом. Закончив, он с удовлетворением потер руки:

— Теперь они в надежном месте — драгоценные камни Хирама и меч Соломона! У меня еще три подобных хранилища: в Индии, в Египте, в Иерусалиме — да вдобавок гробница под Сидоном. Я никогда не буду нуждаться! — И он рассмеялся, очень довольный.

Спуск к лодке прошел без затруднений.

На другое утро, близко к восходу солнца, пассажиры высадились в гавани Святого Петра, на южной стороне Золотого Рога. Чуть позже господин уже отдыхал в своем доме в Византие.

В течение трех дней таинственный незнакомец, которого мы, за незнанием настоящего имени и титула, назвали господином, продал свой дом и домашнее имущество. В ночь на седьмой день, со своими слугами, примечательными тем, что все они были глухонемыми, он взошел на борт корабля и отплыл по Мраморному морю, направляясь только ему ведомо куда.

Посещение гробницы царственного друга Соломона, очевидно, предпринималось для добывания средств на путешествие, а то, что он предпочел драгоценные камни золоту и серебру, означало неопределенность времени и места этого путешествия.

Ровно пятьдесят три года спустя после путешествия к гробнице царя Хирама, а точнее, в пятнадцатый день мая тысяча четыреста сорок восьмого года в одну из рыночных лавок Константинополя (сегодня рынок назвали бы базаром) вошел некий человек и вручил письмо владельцу лавки.

Израильтянин, удостоенный такой чести, не спешил открывать полотняный конверт, пока разглядывал посыльного. Подобная вольность, следует заметить, не была обычным вступлением к общению в этом огромном городе, с его космополитизмом: иначе говоря — если чье-то лицо, фигура или покрой платья и останавливал на себе повторный взгляд какого-нибудь горожанина, это должно было быть что-то из ряда вон чужеземное. В данном случае владелец лавки позволил себе некоторое время разглядывать вошедшего. Он повидал, как ему казалось, немало представителей разных национальностей, но никто из них не походил на его нынешнего посетителя. Ни у кого из них не было такого румяного лица и таких раскосых глаз, так тщательно задрапированной шали, непривычной в мужском костюме; это еще больше бросалось в глаза из-за коричневой шелковой сумки, свободно свисавшей с его плеча и расшитой спереди и по бокам экзотическими листьями и цветами. Вдобавок ко всему на ногах у него были шелковые туфли с вышивкой не менее богатой, а над непокрытой головой — искусно расписанный зонтик из бамбука и бумаги.

Однако владелец лавки был слишком хорошо воспитан, чтобы продолжать осмотр чересчур долго или попытаться удовлетворить свое любопытство прямым вопросом, а потому он вскрыл письмо и начал читать. Его менее воспитанные соседи сбежались толпой и окружили незнакомца, который сохранял невозмутимый вид, явно полагая, что в нем нет ничего такого, что могло бы сделать его центром всеобщего внимания.

Бумага, вынутая из конверта, еще больше озадачила лавочника. Ее тонкость, мягкость и полупрозрачность не шли ни в какое сравнение ни с чем, что он когда-либо видел; все это было не просто чужеземным, но очень чужеземным.

Письмо, однако, было на самом обычном греческом языке. Прежде всего он заметил дату; потом его любопытство вышло из-под контроля, и, поскольку послание умещалось на одном листке, взгляд лавочника переместился вниз, на место подписи. Здесь не было имени — только печать: оттиснутое на бумаге желтым воском изображение мужской фигуры, обвисшей на кресте.

При виде печати глаза лавочника раскрылись еще шире. Он глубоко вздохнул, подавляя смешанное чувство — наполовину изумления, наполовину благоговейного трепета. Отступив к ближней скамье, он сел и мгновенно забыл о вестнике, о толпе — обо всем, кроме письма и того, о чем в нем говорилось.

Потребность читателя взглянуть на листок бумаги, который произвел такое впечатление на человека, бывшего всего лишь обыкновенным торговцем на восточном рынке, наверняка стала сейчас настоятельной, по каковой причине текст письма и будет тотчас представлен в вольном переводе. Лишь дата письма приводится в современной манере.

Окончив читать, сын Яхдая уронил руки на колени и погрузился в раздумье, которое посыльный, с его чужеземными манерами, прервать не решался. Очень уж велико расстояние от человека до возвышенных материй, наиболее властных над воображением. Письмо пришло с острова, названия которого он никогда прежде не слыхал: остров за морем — за морем, несомненно омывающим Восточный край Земли, где бы остров ни находился. А тот, кто написал письмо! Как он там оказался? И что его побудило туда отправиться?

Получатель письма похолодел. Он внезапно вспомнил, что в его доме есть стенной шкаф с двумя полками, отведенными для хранения фамильных ценностей; на верхней полке лежала Тора, с незапамятных времен принадлежавшая его семье; на второй полке хранились чаши из рога и металла, старые филактерии, амулеты и другие вещи, которые собирались в течение такого долгого времени, что он сам не смог бы составить их списка, и, по правде говоря, сейчас, когда он вспомнил о них, они представлялись ему множеством бесцветных и бесформенных предметов, утративших свою историю и ценность. Среди них, однако, ему попадалась печать в виде золотого медальона, но было ли изображение выпуклым или вогнутым, он не мог сказать, как не мог судить и о том, что это за эмблема. Его отец и дед ценили ее очень высоко, и историю, рассказанную ему в детстве множество раз, которую он слушал, сидя у них на коленях, он мог повторить вполне основательно.

Некий человек нанес оскорбление Иисусу, называвшему себя Христом, и тот в наказание обрек этого человека на скитания по свету, пока не придет ему самому время явиться вновь, и человек этот продолжает жить столетиями. И отец, и дед подтверждали правдивость рассказа; они лично знали несчастного, более того, они заявляли, что он близок к их семье и подтверждал это множество раз.

Много лет прошло с тех пор, как лавочник слышал эту историю; и еще больше прошло времени с тех пор, как человек этот исчез, ушел, никому не известно куда.

Но он не умер! Он приходил снова! В это трудно поверить, и все же ясно одно: кем бы ни был посланник (допустим, даже мошенником), какую бы ложь он ни сочинил для своей выгоды — обратиться можно, без опасений и расходов, к печати, хранящейся в шкафу. Как свидетель, она тоже была глуха и нема — и тем не менее в лике ее было откровение и была истина.

Преодолев минутное оцепенение, сын Яхдая понял это и более ждать не стал. Сделав знак вестнику следовать за собой, он прошел в чулан, бывший частью его лавки, и, оставшись с ним наедине, заговорил по-гречески.

— Сядь здесь, — сказал он, — и жди, когда я вернусь.

Вестник с улыбкой поклонился и сел, а Уэль, надвинув на уши свой тюрбан, отправился домой, сжимая в руке письмо.

Он шел поспешно, временами почти бежал. По пути ему встречались знакомые, но он их не замечал; если они заговаривали с ним — он их не слышал. Добравшись до своих дверей, он ворвался в дом так, словно за ним по пятам гналась толпа. И вот он уже стоял перед шкафом!

Никаких церемоний с талисманами и амулетами, уздечками для ослов, женской дребеденью его прародительниц, некогда знаменитых своей красотой или множеством детей; никакой пощады пестрой коллекции на второй полке не досталось от его рук. Он расшвыривал все туда и сюда и снова — туда и сюда, но поиски были напрасны. Ах, господи, неужели печать потерялась? И когда же это?

Эта неприятность растревожила его еще больше; руки его тряслись, когда он вновь попытался приняться за поиск; и он нещадно упрекал себя. Медаль была ценной как залог, и, кроме того, эта памятная вещь была священна. Сознание этого мучило его. Снова и снова он перекладывал и переворачивал вещи на полке, в последний раз старательно и с большим вниманием. Когда он остановился передохнуть, крупные капли пота покрывали его лоб, и, заламывая руки, он вскричал:

— Ее здесь нет — она потерялась! Господи, как я теперь узнаю правду!

Надо сказать, что у сына Яхдая не было жены. Молодая женщина, которую он взял себе в жены, умерла, оставив ему маленькую девочку, которой в описываемое нами время было около тринадцати лет. В силу возникшей необходимости он нашел почтенную дочь Иерусалима на место домоправительницы и воспитательницы девочки. Сейчас он подумал об этой женщине: быть может, она знает, где находится печать. Он направился было искать ее, и в этот момент отворилась дверь соседней комнаты и на пороге появилась его дочь.

Девочка была очень дорога ему: у нее была чистая оливковая кожа, как у ее покойной матери, и те же мягкие черные глаза, которыми та улыбалась ему так, что излишни были слова, чтобы уверить его в своей любви. А малышка была живой и ласковой, милой в разговоре и целыми днями напевала что-то — негромко и с удовольствием. Часто он сажал ее к себе на колени и с любовью вглядывался в нее, а чувствуя, что она будет такой же нежной и прекрасной, как его покойная жена, — выше этого он не мог представить себе совершенства.

Как ни угнетен был несчастный, он заключил малышку в объятия, поцеловал в круглую щечку и, опуская девочку на пол, увидел свисавший на шнурке с ее шеи медальон. Она сказала, что домоправительница дала его ей поиграть. С трудом справившись с нетерпением, он развязал наконец шнурок и поспешил с вновь обретенным сокровищем к окну: рассмотреть выпуклую эмблему, а потом, с бьющимся сердцем, он сравнил ее с окрашенным воском отпечатком в конце письма. Ошибиться было невозможно: оттиск на воске был сделан с медальона!

Не следует думать, что сын Яхдая не оценил должным образом произошедшего. Мысль о человеке, тяжко страдающем по воле рока, странно подействовала на него и повлекла его дальше. Кто был тот, наделенный властью слова, чтобы не просто менять законы природы, но и сохранять провинившегося живым во времени, уже переходящем в вечность? Насущные дела, однако, были реальными и срочными, и лавочник, вспомнив о посланце, вернулся мыслью к стоящим перед ним практическим вопросам, первым из которых был — как ему должно отнестись к просьбам своего корреспондента?

Ответ на этот вопрос не потребовал долгого размышления. Его отец, как рассудил Уэль, принял бы незнакомца радушно и так, как подобает принять человека столь близкого их роду; так же должно поступить и ему. Просьбы были не обременительны и не подразумевали никаких денежных обязательств между ними — ему лишь предстояло помочь неопытному слуге в покупке жилого дома: деньги у слуги имелись в большом количестве. Правда, когда хозяин появится самолично, придется установить соответствующие взаимоотношения с ним, но с этим пока еще можно было подождать. Если в этой связи сын Яхдая и задерживался мимоходом на мысли о возможных выгодах для себя, поскольку человек этот, должно быть, богат и могуществен, то такие мысли людям свойственны и простительны.

Возвращение к рынку было не столь поспешным, как путь от него. Теперь Уэль принимал решения быстро. Он привел Сиаму к себе в дом и поместил в комнату для гостей, заверяя его, что тем самым доставит себе удовольствие. Однако, когда наступила ночь, спал он плохо. События дня смешивались со многими необъяснимыми фактами, нарушающими привычно размеренный уклад его жизни, наполняя его необычной растерянностью и смятением. Он был не в силах управлять собственными мыслями: они то и дело возвращали его к тому потрясению, когда он поверил в потерю медальона; поскольку мысли эти крутились вихрем в его полусонном сознании на очень тонких и непрочных нитях, ему привиделся таинственный старик, явившийся в его дом и каким-то образом забравший, поглотивший жизнь его ребенка. Когда же мирские заботы наконец отошли прочь и уступили его сну, сердце его все еще колотилось от ужаса.

Покупка, для совершения которой требовалась помощь Уэля, оказалась делом нетрудным. После тщательных поисков по всему городу Сиама решил остановиться на двухэтажном доме, расположенном на улице, проходящей вдоль подножия горы, в наши дни увенчанной мечетью султана Селима, хотя в то время на этом месте стояла непритязательная христианская церквушка. Будучи отчетливым указателем восточной границы, она также служила своего рода межевым знаком между греческими кварталами, всегда чистыми, и еврейскими, всегда грязными. Примечательно и то, что ни гора, ни церковь не заслоняли собой открывающийся с крыши вид на западную сторону; иначе говоря, это было так далеко за верхним изгибом горы, что юго-восточный ветер проносил семена чертополоха над многими знатными греческими резиденциями и разбрасывал их у часовни Святой Приснодевы или в роскошном саду позади церкви. В дополнение к этим преимуществам, сын Яхдая не упустил из виду, что его собственное жилище, небольшое, но удобное, тоже деревянное, находится прямо напротив, через улицу. По всей видимости, выбор, сделанный Сиамой, должен был удовлетворить его хозяина. Обстановка была делом второстепенным.

Надобно добавить, что по ходу этого дела два обстоятельства доставляли Уэлю большое удовлетворение: у Сиамы всегда были деньги для своевременной оплаты всего, что он покупает; а еще с ним было поразительно легко общаться. Его глаза возмещали отсутствие слуха, а его знаки, жесты и взгляды были совершенством пантомимы. Вечерами малышка не уставала наблюдать за ним во время беседы.

В то время как мы отправимся вслед за Скитальцем, следует держать в уме, что жилище, полностью обустроенное, ожидает его, и ему нужно лишь постучать в дверь, чтобы войти и оказаться дома.

Бухта Бахрейн вдается в западный берег Персидского залива. Рядом с точкой на севере, от которой она начинает свой внутренний изгиб, поднимаются побеленные одноэтажные глинобитные домики города Эль-Хатиф, принадлежащие арабам, народу в наименьшей степени склонному к переменам. Как залив, так и город в тот период нашей истории были известны под своими нынешними именами.

Этот старый город в былые времена имел немаловажное значение главным образом за счет дороги, что вела от него на запад через Херемамех, поднимаясь вверх, взбираясь на окольные тропы через безводные песчаные пространства, в Эд-Дирие, палаточную столицу бедуинов, и там раздваивалась: одна ветвь уходила к Медине, другая — к Мекке. Иными словами, Эль-Хатиф служил для Мекки такими же воротами на востоке, как Джидда на западе.

Когда наступало время обязательного ежегодного хаджа, иначе говоря, паломничества, название этого города было на устах мужчин и женщин — и по ту сторону Зеленого моря, и к югу, вдоль берега Омана, и в прибрежных селениях под пиками Акдафа — едва ли реже, чем названия самих священных городов.

Примерно к первому июля представители разных народов: паломники из Ирана, Афганистана, Индии и других стран вместе с паломниками из Аравии — собирались толпами, шумные, бранчливые, запущенные и грязные, и объединяло их лишь одно — во что бы то ни стало совершить хадж, дабы не умереть как евреи или христиане.

Закон требовал, чтобы паломник находился в Мекке в месяц Рамадан — в то время, когда сам Пророк стал паломником. От Эль-Хатифа прямое путешествие могло быть совершено за шестьдесят дней, что позволяло проделать путь в среднем в двадцать миль. По дороге в Медину могло случиться, что правоверному позволялось присутствовать и участвовать в ритуалах, обычных для таинственной Ночи Предопределения.

Подобное путешествие, помимо прочего, изобиловало опасностями. Ветры, сушь, песчаные бури сопровождали паломников в пути; вокруг рыскали звери, постоянно голодные, и таились грабители — всегда зоркие. Солнце раскаляло горы, вызывая миражи-обманки, разжигало невидимые костры, и в самом воздухе этих мест, неблагоприятном для людей, и в воде, что они в этих местах пили, таились болезни и смерть.

Поскольку Пророк установил месяц Рамадан для хаджа, паломники приучились собираться в Константинополе, Дамаске, Каире и Багдаде. Если они и не могли избежать дорожных злоключений, то могли уменьшить их число. Позаимствовав слово «караван» для описания своего похода, они основали многочисленные рынки во всех пригодных для этого местах.

Такова была одна из характерных черт Эль-Хатифа с наступлением июня и до того момента, как караван растянется во всю длину дороги и в конце концов исчезнет в желтой дали Пустыни. Никак нельзя было пожаловаться на отсутствие поставщиков. Торговцы лошадьми, ослами, верблюдами — одногорбыми и двугорбыми — имелись во множестве. Местность на мили вокруг становилась обширной животноводческой фермой. Стада заполоняли тощую землю. Изготовители упряжи, седел, паланкинов разной формы и цены, поставщики верблюдов, лошадей целых караванов не ждали, пока к ним обратятся с просьбой; конкуренция между ними была слишком жаркой для сохранения чувства собственного достоинства. Пастухи гнали отары откормленных овец, продавая их живьем. В тенистых местах располагались торговцы ритуальной обувью и одеждой, а палатки с образцами были разбросаны по всей территории. Лоточники расхаживали повсюду с инжиром, финиками, сушеным мясом и хлебом. Короче говоря, паломники могли быть обеспечены всем необходимым. Стоило лишь воскликнуть — и товар тут как тут.

Среди тысяч паломников в Эль-Хатиф в конце июля 1448 года прибыл человек, чье присутствие мгновенно сделало его объектом всеобщего внимания. Он явился с юга на галере с восемью веслами, с индийскими матросами на борту и простоял на якоре три дня, прежде чем сойти на берег. Ничто, кроме присутствия матросов, не указывало на национальную принадлежность судна. Оно было опрятно и свежепокрашено; во всем прочем ничего необычного в его наружности не было. Оно не предназначалось для войны — это было очевидно. Оно двигалось слишком легко, что указывало на отсутствие груза, поэтому пришедшие зеваки делали вывод, что оно не связано с торговлей.

Перед тем как убрать парус, над судном от носа до кормы соорудили навес, который с берега казался огромной многоцветной шалью. Вследствие этого знатоки в подобных делах решили, что владелец галеры — индийский князь, безмерно богатый, прибыл как добрый магометанин, дабы упрочить свою веру паломничеством.

Это мнение укрепилось и поведением незнакомца. Сам он на берег не сходил, но поддерживал деятельное общение посредством малой шлюпки. В течение трех дней она доставляла на борт судна подрядчиков, торгующих верблюдами и продовольствием, и отвозила их назад.

Подрядчики не могли точно определить его возраст: ему могло быть лет шестьдесят, а могло быть и семьдесят пять. Он был несколько ниже среднего роста, но человек деятельный и уверенный в себе. Сидел он, скрестив ноги, в тени навеса, на коврике из блестящего шелка. Говорил незнакомец на арабском, но с индийским акцентом. Одет был как индус: в шелковую рубашку, короткий жакет, просторные шаровары и огромный белый тюрбан поверх красной фески, сколотый впереди эгретом, сверкающим драгоценными камнями, владеть которыми впору только радже. Слуг при нем было немного, но одеты они были роскошно — в шароварах с богато украшенными поясами, — все они молчаливо ждали перед ним в подобострастных позах. Один из слуг стоял за спиной господина, держа в руках огромных размеров зонт. Хозяин удостаивал подрядчиков несколькими словами — и все лишь исключительно по делу. Ему требовалось полное снаряжение для хаджа. Сможет ли поставщик доставить двадцать верблюдов и четырех быстроногих дромедаров? Два из них должны были нести его носилки, два других предназначались для его личной свиты. Двугорбых верблюдов он намеревался нагрузить провиантом. При разговоре он не отрывал неприятно пристального взгляда от собеседника. Что еще более странно, он ни разу не осведомился о цене.

Один из шейхов отважился спросить:

— Как велика будет свита вашей милости?

— Четверо.

Шейх воздел руки к небу:

— О Аллах! Четыре одногорбых и двадцать двугорбых верблюдов для четырех мужчин!

— Малоумный, — спокойно ответил незнакомец, — разве не слыхал ты о благотворительности, о подаянии бедным? Разве могу я с пустыми руками войти в священнейший из городов?

В конце концов был найден посредник, который взялся предоставить правоверному вельможе все, о чем тот просит.

Утром четвертого дня после прибытия индус был доставлен на берег и сопровожден из города на малое расстояние, где на некотором возвышении был оборудован временный лагерь. В нем были поставлены палатки: одна — для хранения товаров и провизии; вторая — для свиты; третья — для старшего шейха, вооруженной охраны, установителей палаток, погонщиков верблюдов; четвертая — просторнее всех прочих — для самого князя. С дромедарами, верблюдами и лошадьми лагерь был принят; затем, согласно обычаю, была уплачена надлежащая сумма.

К закату солнца багаж был перевезен с корабля, и началось распределение груза. Индийскому князю совершенно не стоило труда нанять любых помощников, какие ему могут понадобиться.

Из тридцати человек, составлявших свиту, десять были вооруженные всадники, и, судя по их весьма внушительному виду, князь мог вполне продвигаться независимо от каравана. Позаботился он и о выборе запасов для путешествия. Задолго до того, как были улажены торговые сделки, он сумел заслужить полное уважение самых ушлых купцов не столько за проявленную им щедрость, сколько за свой здравый ум. Они перестали свысока называть его варваром-индусом.

Как только с торговыми делами было покончено, слуги незнакомца занялись обустройством палатки хозяина. Снаружи они покрасили ее в зеленый цвет. Внутри разделили ровно пополам — одна половина для приемной, другая для гостиной, в которой, помимо расставленных диванов и разостланных ковров, они с большим вкусом задрапировали потолок шалями, которые на корабле служили навесом. Когда все необходимые приготовления были осуществлены, оставалось только дождаться дня общего отъезда; как и подобало знатному вельможе, князь все это время оставался в своей палатке, не обращая внимания на происходящее вокруг него. Он производил впечатление человека, который любит одиночество и терпеть не может публичности.

Однажды вечером досточтимый индус сидел в одиночестве у входа в свой шатер. Алый отсвет дня задержался на западном небосклоне. В небе робко появлялись первые звезды. Верблюды отдыхали — одни пережевывали жвачку, другие спали, склонив длинные шеи к теплой земле. Сторожа, собравшись в кучку, тихо беседовали. Крик муэдзина, призывающий к молитве, проплыл долгими, полнозвучными нотами сквозь напоенный тишиною воздух. Другие голоса откликнулись на призыв — отчетливее или слабее, в зависимости от расстояния, и он был так созвучен чувству, вызванному особенностью минуты, что, услышав его, нетрудно было поверить, что это зов с Небес. Сторожа прекратили споры, расположились попросторнее, расстелили на земле свои коврики и, ступив на них босыми ногами, обратившись лицом в сторону Мекки, вознесли неизменную молитву ислама: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет — Пророк его».

Знатный паломник поднялся перед входом в палатку и, пока его неотесанные работники предавались религиозному рвению, тоже молился, но совершенно по-иному.

— Бог Израиля — мой Бог, — сказал он, едва ли не обыденным тоном, словно разговаривал с самим собою. — Те, что окружают меня, молятся тебе в надежде на жизнь, я же молюсь тебе в надежде на смерть. Я приплыл сюда морем — за морем конец не застал меня; теперь я уйду в пустыню в надежде обрести его. А если мне должно жить, Господи, дай мне счастье служить тебе. У тебя нужда в проводниках добра: дай мне впредь стать одним из них, дабы, трудясь во славу твою, я мог насладиться миром блаженных. Аминь!

Согласуя свои движения с движениями сторожей, он опустился на колени и повторил молитву; когда они упали ниц, как подобало по магометанскому обычаю, так же поступил и он; когда они закончили молитву, он еще продолжал ее, чтобы они наверняка заметили его. Столь прилежное поведение в короткое время создало ему лестную репутацию святости, придавая его паломничеству некоторую приятность.

Вечерняя заря угасла, уступая ночи и покою, который она приносит; лишь печальный индус прохаживался перед своей палаткой, заложив руки за спину и низко опустив на грудь бороду. Давайте попробуем проследить за его размышлениями.

— Пятьдесят лет! Целая жизнь для всех, кроме меня! Тяжела, Господи, десница твоя, когда ты во гневе.

Он испустил глубокий вздох и простонал:

— Пятьдесят лет! Пусть оплакивают их те, чья жизнь измеряется скудной долей.

Он обратился в мыслях к прошлому.

— Отправиться в Чипанго было все равно что покинуть мир. Война уступила религиозным спорам. Я устал и от них тоже. Уставать от всего — мое проклятие. Может, счастье, которое находишь в женской любви, длится дольше?

Он на некоторое время погрузился в раздумье, закончив его решением:

— Если случится такая возможность, я ее использую. Я все еще помню мать моей Лаэль, хотя вплоть до ее кончины я не сознавал той меры счастья, что она принесла мне.

Потом он возвратился к первой теме:

— Когда люди поймут, что вера — это природное побуждение, а чистая религия — это вера, очищенная от сомнений?

За этим вопросом последовал промежуток времени, наполненный безмолвием, — для того, должно быть, чтобы продлить удовольствие, которое он получил от этой мысли.

— Да поможет мне Бог, — после недолгого молчания снова заговорил он, — внести согласие в это определение религии. Не может быть ни реформ, ни усовершенствований веры, помимо того, что Бог — ее единственный и исключительный предмет; это, несомненно, ведет к отсечению всех паразитических поклонений, подобных тем, что превозносят Христа и Магомета. Пятьдесят лет тому назад секты предали бы меня пыткам, упомяни я о Боге как о принципе, достаточно широком и священном для всех, чтобы прийти к компромиссу в их разногласиях; они, возможно, и сейчас не готовы, однако я попытаюсь.

Если я преуспею, то не стану пошлым монументом, подобно Александру; не разделю я и сомнительной славы с Цезарем. Моя слава будет уникальной. Я возвращу человечество к его истинным отношениям с Богом. Я стану их Арбитром в религии. Тогда, несомненно, — он умоляюще поднял лицо, словно обращался к тому, кто восседает на престоле в окружении звезд, — несомненно, ты освободишь меня от этой слишком долгой жизни… Если я не смогу, — он стиснул руки, — если не сумею, они могут изгнать меня, могут бросить меня в тюрьму, могут вздернуть меня на дыбе, но они не могут убить меня.

Сказав это, он принялся быстро шагать, опустив голову, как человек, за которым гонятся. Потом он снова остановился, чтобы нерешительно сказать самому себе:

— Слаб я, слаб душой. Дурные предчувствия одолевают меня. Господи, Господи, сколько еще времени могу я обманывать себя? Если ты не простишь меня — на что мне слава среди моих соотечественников? К чему мне бороться за то, чтобы служить им?

Он снова стиснул руки:

— О глупцы, глупцы! Неужели они никогда не поумнеют? Когда я уходил, они спорили: был ли Магомет Пророком? Был ли Христос Мессией? И они все еще обсуждают это. И я увидел, какими страданиями оказался чреват этот диспут!

Отсюда и до конца монолог его стал бессвязным, сбивчивым: от жалобы к страсти, от молитвы к ликованию. Продолжая говорить сам с собой, он, казалось, потерял из виду свою нынешнюю цель — творить добро в надежде на освобождение от бесконечной жизни, чтобы стать иудеем, каковым он был рожден.

— Ораторы призывали к мечу, и они протыкали им друг друга насквозь на протяжении двух столетий и более. Европу пересекали большие дороги, украшенные трупами, словно геральдическими знаками. Но то были великие времена. Я помню их. Я помню обращение Мануила к Григорию. Я помню их. Я присутствовал на церковном соборе в Клермонте. Я слушал речь Урбана. Я видел Вальтера, нищего из Бургундии, беглеца в Константинополь; но его последователи, те, что отправились с ним, — где были они? Я видел Петра, затворника и труса, дезертира, которого приволокли назад в охваченный чумой лагерь Антиоха. Я помогал в голосовании за Годфри на выборах короля в Иерусалиме и нес свечу на его коронации. Я видел, как воинство Людовика VII и Конрада — свыше миллиона — растворилось в Иконии и Писидианских горах. Потом, дабы не давать отдыха гонителям моего народа, я отправился в поход с Саладином для повторного завоевания Святого города и слышал ответ Филиппа и Ричарда на его вызов. Отважный Курд, из жалости к людским печалям, согласился терпеть в Иерусалиме христиан в качестве паломников; и здесь раздор мог бы окончиться, но я сыграл на честности Болдуина и снова привел Европу в движение. Не моя вина, что этот рыцарь стал в Константинополе королем Востока. Затем другой Фредерик осмелился превратить Иерусалим в христианский город. Я обратился за помощью к туркам, и они сожгли, разграбили город и взяли в плен Людовика Святого, чистейшего и лучшего из крестоносцев. Он умер у меня на руках. Никогда прежде я не пролил ни единой слезы о мужчине или женщине его веры! Потом пришел Эдуард I, и с ним закончилось противостояние армий. По решению меча Магомет стал Пророком от Бога, а Христос — всего лишь сыном плотника. С позволения калифов христиане могли посещать Иерусалим в качестве паломников. Посох паломника — вместо меча! Вместо щита — нищенская сума. Но епископы приняли это, а затем — распахнули двери в век обмана, когда христианин пошел против христианина. Холм, на котором византиец построил свою церковь Гроба Господня, — не Голгофа. В том, что лжецы в сутанах называют Гробом Господним, никогда не было тела Христова. Слезы миллионов плакальщиков лишь орошали монашеский обман. Глупцы и богохульники! Виа Долороза вела из Дамасских ворот Иерусалима на север. Гора за городскими воротами, похожая на череп, — вот истинная Голгофа. Кто лучше меня знает это? Центурион попросил дать ему провожатого; я пошел с ним. Иссоп был единственной зеленью, растущей на горе; ничего, кроме иссопа, там не растет с тех самых пор. К западу от ворот был сад, и могила находилась в этом саду. От подножия креста я посмотрел в сторону города. И там было море людей, простирающееся до ворот. Я знаю, я знаю, я и страдание — мы знаем. Когда я ушел пятьдесят лет тому назад, существовало соглашение между древними соратниками; все соперничали друг с другом в ненависти к иудею и в преследовании его; и не было предела несчастьям, которые он вытерпел от них. Говори ты — о Хеврон, город патриархов!

Именем того, кто восседает далеко, и того, кто вблизи тебя, именем звезд этой мирной ночи, а также именем Предвечного, который под звездами, услышь свидетельствующего! Был день, когда ты предстал открытым детям Израиля, ибо сама пещера и покойник в ней принадлежали им. Тогда Ирод надстроил пещеру и закрыл ее, не воспрещая при этом входить туда другим племенам. Христианин последовал за Иродом; однако еврей мог войти за плату. После христианина — мусульманин; а теперь ни царь Давид, ни сын его, хоть и спускались с колесниц к дверям и стучались в них своими коронами и скипетрами, не смогли войти в них и жить. Цари приходили и уходили, приходили и уходили поколения, и вот уже появилась новая карта, с которой исчезли старые названия. Что касается религии — увы! Разделение осталось: здесь — магометанин, там — христианин, вон там — иудей. Со своего порога я изучаю этих людей, бывших детьми, когда я отправлялся в изгнание. Их пыл не уменьшился. Чтобы поцеловать камень, в который традиция вложила Слово Божие, они бросят вызов ужасам Пустыни, зною, жажде, голоду, болезни, смерти. Я несу им старую идею в новом изложении: Бог — даритель жизни и власти, и Сыну, и Пророку, Бог — единственный, имеющий право на поклонение, Бог — источник наивысшей святости, к которому верующие могут принести свои убеждения и доктрины для того, чтобы слиться в договоре всемирного братства. Примут ли они это? Вчера я видел, как встретились шиит и суннит, и старая ненависть омрачила их лица, когда они взглянули друг на друга. Они лишь унаследовали вражду исламистов между собой; насколько же больше их вражда с христианами! Насколько же неизмеримо больше вражда между христианами и иудеями! Мое сердце предчувствует беду! Господи! Неужто я всего лишь предаюсь пустой надежде!

Увидев приближающегося в сумерках человека, он заставил себя успокоиться.

— Мир тебе, хаджи, — остановившись, сказал посетитель.

— Это ты, шейх?

— Это я, сын своего отца. Я пришел с отчетом.

— Я размышлял о некоторых святых вещах, которым нет цены, о высказываниях Пророка. А что у тебя?

Шейх поклонился ему и ответил:

— Караван отправится завтра с восходом солнца.

— Да будет так. Мы готовы. Я укажу наше место в передвижении. Ты свободен.

— О князь! У меня есть еще кое о чем рассказать.

— Еще?

— Сегодня пришло судно из Гормуза к восточному берегу, привезли целую орду нищих.

— Бисмилла! Хорошо, что я нанял у тебя гурт верблюдов и нагрузил их едой. Я уплачу свою пеню за бедных вперед.

Шейх покачал головой.

— Что они нищие, это ничего, — сказал он. — Аллах добр ко всем своим созданиям. Даже шакалы принадлежат ему и должны быть накормлены. Для того, быть может, несчастные и были принесены сюда ангелом, который прилетает с Желтым поветрием. Четыре трупа были опущены в землю, а их одежду распродали в лагере.

— Ты хочешь сказать, — снова заговорил князь, — что чума пойдет вместе с нами до Каабы? Будь доволен, шейх. Аллах поступил по-своему.

— Мои люди напуганы.

— Я капну каждому подслащенной воды на губы и благополучно их провезу, хоть они и умирают. Так им и скажи.

Шейх уже выходил, когда князь, проницательно заподозрив, что он-то как раз и страшится, окликнул его:

— Как называешь ты послеполуденную молитву, о шейх?

— Эль-аср.

— Что делаешь ты, когда к ней призывают?

— Разве я не правоверный? Я молюсь.

— И ты слышал Арафатскую проповедь?

— Именно так, о князь.

— Тогда, если ты правоверный, если ты — хаджи, о шейх, ты и все, кто с тобой, увидите Катиба на его верблюде и снова услышите его. Только обещай мне оставаться до его последнего слова.

— Обещаю, — торжественно сказал шейх.

— Ступай, но не забывай: молитва — это хлеб веры.

Шейх удалился, успокоенный.

На другой день с восходом солнца караван, насчитывающий около трех тысяч душ, узкой колонной потянулся из города. Князь, который мог бы быть первым, оказался — по собственному выбору — позади всех прочих.

— Почему ты выбрал для себя такое место, о князь? — спросил шейх, польщенный его обществом и сравнительно благопристойным порядком каравана.

В ответ он услышал:

— Благословение Аллаха с тем умирающим, кого богатые и самовлюбленные минуют не замечая.

Шейх повторил сказанное своим людям, и они ответили:

— Ибн Ханиф был дервишем: таков и этот князь — да возвеличится его имя!

Это прозвучало наивысшей похвалой в устах правоверных.

— Я буду их арбитром в религии, — произнес индийский мистик в своем монологе.

Это следует понимать как лейтмотив замысла, которому следовал этот безмерно одинокий человек в Аравийской пустыне.

Разумеется, принимать это надо вместе с другим его заявлением:

— Не может быть ни реформ, ни совершенствования веры, если только Бог не будет ее единственным субъектом; и это определенно приведет к отсечению всех паразитических культов, вроде поклонения Христу или Магомету.

Пятьдесят лет тому назад, испытывая отвращение к бесконечным и непоследовательным дебатам и войнам между исламом и христианством, он отправился в Чипанго. И там в покаянный час его осенила идея всемирного религиозного братства — с Богом в качестве согласующего принципа; и теперь он возвращался, чтобы ускорить путь к компромиссу. Выражаясь определеннее, он предпринял это паломничество, дабы лично убедиться в том, что мусульманская часть мира созрела для согласия. Он посещал Мекку и прежде, но на этот раз замысел придавал путешествию остроту новизны; легко представить себе, что он не пренебрег никакими мелочами в проявлении духовной сути хаджа. Читатели, следующие за повествованием, не должны упускать из виду этого обстоятельства.

От Эд-Дирие высокородный паломник выбрал более длинный путь к Медине, где в мечети Пророка он тщательно исполнил ритуалы, обязательные для правоверных. Затем он вместе с караваном направился на юг от Дамаска.

Рассвет шестого сентября наступил над холмистой равниной, известной как долина Эль-Зариба, озарив четыре шатра, установленные на холме справа от дороги, ведущей оттуда на юго-запад. Эти шатры, соединенные канатами, обеспечивали надежное ограждение для лошадей, ослов, дромедаров и верблюдов со всей их громоздкой поклажей. Несколько вооруженных мужчин охраняли лагерь.

Долина цвета свежей зелени в окружении розовых гранитных скал создавала дивный контраст с желтовато-бурой местностью, через которую тянулся дневной переход. Вода на небольшой глубине питала пучки верблюжьей травы и фиванские пальмы, щедро разбросанные по всему оазису и слишком мелкие, чтобы называться деревьями. Вода и близость Святого города — всего лишь день пути — завоевали для Эль-Зариба двойное признание: место встречи караванов и место заключительной церемонии — облачения в одежды паломника и принятия ихрама.

Церемония предписана самим Пророком; потому паломники в течение ночи устраиваются на холме, чтобы лучше наблюдать ее и в то же время дать себе требуемый отдых, заранее, до прибытия караванов. Иными словами, индийский князь (титул, под которым он был теперь широко известен) перед рассветом мирно спал в самом просторном из четырех шатров, где над центральным шестом так красиво сверкал миниатюрный позолоченный минарет.

Вдоль дорог и на возвышенных частях долины виднелись и другие шатры, и легкие струйки дыма, поднимавшиеся оттуда, свидетельствовали о приготовлениях к завтраку. Это означало присутствие лоточников, брадобреев, продавцов ритуальной одежды и торговцев вообще, которые в предвкушении прибытия караванов явились из города заниматься своим ремеслом. Среди них следует особо отметить проводников, готовых за скудную плату брать на себя попечение над несведущими паломниками и почтительно проводить их через многочисленные обряды, обязательные для исполнения.

Вскоре после полудня князь призвал такого гида и нескольких цирюльников — мужчин в длинных халатах и зеленых чалмах, с их медными тазиками, острыми ножами и ножницами с блестящими лезвиями. Превращение его людей в истинных паломников началось. Каждый мужчина покорно предоставлял свою голову, усы и ногти экспертам, совершал омовение, умащался мускусом. Потом вся группа избавлялась от своих старых одежд, облачась в два куска белой ткани — одеяние ихрама. Смена облачения придавала им более достойный вид. Под конец правоверные паломники надевали сандалии, особенность которых заключалась в том, что они не должны были закрывать верхней части стопы; затем они выстроились в ряд лицом к Мекке и вслед за проводником медленно и нараспев повторили древнюю формулу посвящения ихрама Всемогущему.

Торжественное поведение людей во время церемонии, которая чередовалась с молитвами и чтением сур, произвело глубокое впечатление на князя, который в конце происходящего удалился в свой шатер с тремя немыми служителями и там провозгласил обеты за себя и за них. Там же они все надели предписанные обычаем облачения. Затем, как он вполне мог себе позволить, поскольку закон разрешал искать тени дома или шатра, он приказал расстелить ковер перед дверью, где уселся в свежих белых одеждах, с кувшином свежевыжатого гранатового сока и приготовился наблюдать подход караванов; по слухам, на востоке уже виднелись поднятые ими клубы пыли.

Некоторое время спустя облако пыли уже стремительно сгустилось в том направлении, сопровождаемое бодрящим грохотом цимбал и барабанов, что в сочетании со звуками рога сливалось в прекрасную, возвышенную музыку, столь высоко ценимую воинами Востока. Появилась группа всадников; копья их сверкали в лучах солнца. Кинув на них мимолетный взгляд, князь остановился на предводителе.

Солнце палило нещадно; очертания низких холмов дрожали, словно обожженные маревом, которое окутывало их. Косматые громады верблюдов будто дымились; в небе не было ничего живого, кроме двух коршунов, медленно парящих в вышине на широко распахнутых крыльях. Военачальник, однако, упорно не желал расставаться с оружием и доспехами, равно как и солдаты позади него. Вскоре он подъехал и остановился перед князем на небольшом расстоянии.

Его голову покрывал конусообразный шлем без забрала, с краев которого, начиная от висков, свободными складками ниспадал капюшон из тонких стальных колец; эта кольчужная сетка застегивалась под подбородком, охватывая шею, горло, плечи и частично спину. Кольчуга, гибкая, словно шерстяная ткань, защищала тело и руки до локтей; широкие штаны из той же ткани покрывали бедра и ноги, за исключением частей, соприкасавшихся с седлом, — те были кожаными. Шлем и каждое звено кольчуги были позолочены, поэтому на расстоянии возникало впечатление, будто доспехи сделаны из золота. Накидка из легкой зеленой ткани спускалась со спины, наполовину скрывая небольшой круглый щит из полированной меди; на левом боку висел меч, правая рука сжимала копье. Седло было высокой посадки, как предпочитают черкесы; к седлу были приторочены лук и наполненный стрелами колчан, а поскольку стремена представляли собой стальные башмаки, они надежно защищали ноги.

При виде этой воинственной фигуры индус в восхищении приподнялся на своем коврике. Именно такими, подумал он, были воины, что следовали за Саладином! Когда незнакомец, достигнув вершины холма, свернул с дороги, направляясь, по всей видимости, к входу в шатер, князь невольно поднялся на ноги, готовый выказать ему уважение.

Лицо его с серьезным и в то же время приятным выражением, теперь отчетливо видное, отличалось резкими чертами и бронзовым загаром, хотя принадлежало молодому человеку не старше двадцати двух — двадцати трех лет, темноглазому, с усами и бородкой. Он держался в седле с непринужденной грацией; пусть он и его широкогрудый темно-гнедой конь и не были единым существом, духовно они составляли одно целое: вместе они производили впечатление величия — так могут выглядеть короли.

Покуда князь предавался этим размышлениям, воин натянул поводья и остановился, чтобы оглядеть его и лагерь, затем, развернув коня, осмотрел другую сторону холма, явно выбирая для себя позицию на вершине, дабы держать в поле зрения всю равнину и наблюдать за приближением и размещением караванов.

Вслед за ним на вершину холма поднялся другой всадник, подобно первому вооруженный и облаченный в доспехи, хотя и не столь богатые, держа в руке штандарт тускло-желтого шелка, свисающий с позолоченного древка. Полотно штандарта было заполнено надписями красного цвета, за исключением места у древка, отданного золотому полумесяцу со звездой. Знаменосец спешился и по знаку предводителя воткнул древко в землю.

Увидев своего шейха, князь подозвал его:

— Что это за воин вон там? Тот — в золотых доспехах.

— Эмир аль-Хадж, о князь.

— Эмир аль-Хадж! Такой молодой? Ах да, любимец султана! Кисляр-ага расхваливал его как-то раз.

— Ваши замечания, как и общая молва, о превосходительный князь, не уместятся в поклаже одного верблюда, — сказал шейх. — В Медине я слышал о нем такую историю. У турок есть знаменитый враг, Искандер-бей, по силе — настоящий джинн, чей меч едва могут поднять двое мужчин вместе. Однажды он предстал перед войском султана с вызовом на поединок. Тот, кого вы видите здесь, единственный отважился выступить вперед навстречу ему, и они сражались с утра до полудня, а потом сделали перерыв. «Кто ты?» — спросил Искандер. «Я — раб Мурада, предводителя правоверных, который поручил мне доставить тебя к нему живым или мертвым». Искандер рассмеялся и сказал: «Судя по твоему говору, ты не турок; чтобы посмотреть, действительно ли предводитель правоверных, как ты его называешь, надеется извлечь выгоду из твоего воинского мастерства, я отдаю тебе должное и предоставляю возможность следовать своим путем». После этого, как говорят, он поднял свой тяжелый клинок так, словно тот был не тяжелее сухого пальмового листа, и зашагал с поля.

Князь выслушал шейха и торопливо сказал:

— Ты знаешь Нило, моего черного человека, приведи его сюда.

Шейх почтительно поклонился и поспешил выполнить приказание, оставив своего патрона, который, не сводя глаз с эмира, пробормотал:

— Такой юный — и в такой милости у старого Мурада! Надо мне познакомиться с ним: если я потерплю неудачу, он может оказаться полезен. Как знать, как знать.

Он устремил взгляд вверх, словно разговаривая с кем-то, находящимся там.

Между тем эмир расспрашивал своего заместителя.

— Этот паломник, — сказал он, — хорошо обеспечен.

— Это индийский князь, о котором я слышу с тех пор, как мы покинули Медину.

— И что ты услышал?

— Что, будучи богатым, он щедр, как сеятель с семенами.

— Что еще слышно о нем?

— Он благочестив и учен, как имам. Его люди называют его «малик». О молитвах он знает все. Как только наступает время, он поднимает занавеску носилок и призывает на молитву голосом, подобным голосу Билала. Ученики медресе умерли бы от зависти, если бы видели, как он сгибает спину, моля Аллаха о благословении.

— Бисмилла!

— А еще говорят, что во время путешествия от Эль-Хатифа в Медину он держался в конце каравана, а ведь мог быть первым.

— Я не вижу в этом никакой добродетели. Горцы больше любят нападать на передовых.

— Скажи мне, о эмир, с кем предпочел бы ты встретиться — с горцем или с Желтым поветрием?

— С горцем! — решительно ответил собеседник.

— И ты знал бы, когда те, что впереди, бросили человека, пораженного болезнью.

— Да.

— А потом?

— У стервятников и шакалов свои права.

— Верно, о эмир, но послушай. Караван вышел из Эль-Хатифа в количестве трех тысяч здоровых. Более трехсот поразила болезнь, их оставили умирать; из них более сотни были приняты этим индусом. Говорят, что именно из-за этого он предпочел двигаться в конце колонны. Он сам учит изречению из хадисов о том, что Аллах оставляет свое самое избранное благословение так, чтобы его подобрали среди бедных и умирающих.

— Если бы он не говорил, что он — индийский князь, как он утверждает, он…

— Машейх! Он святее дервишей!

— Да, клянусь Милосерднейшим! Но как он спас отверженных?

— Особым средством, известным только властителям и знатным людям его страны. Стоит ему лишь застать пораженного чумой, пока тот при смерти, но еще жив, капля этого снадобья на язык — и несчастный спасен. Ты слышал о том, что он сделал в Медине?

— Нет.

— У гробницы Пророка, как ты знаешь, о эмир, множество бедняков кое-как существуют в ее святой тени.

— Я знаю это, — засмеялся эмир. — Я вошел в Святой дом богатым и вышел из него беднее беднейшего из тех, что обступили меня у дверей.

— Так вот, — продолжал его заместитель, не обращая внимания на то, что его прервали, — он позвал их войти и накормил их — и не рисом с луком и прогорклым за десять дней хлебом, а кушаньями, достойными самого халифа; уходя, они клялись, что душа Пророка возвратилась в мир.

В этот момент появление отряда всадников, поднимавшихся в гору, положило конец беседе. Единообразие оружия и доспехов, стать коней, порядок и размеренность общего продвижения позволяли опознать избранных — кавалерийский корпус турецкой армии; музыка, ощетинившиеся пики, многоскладчатые чалмы и укороченные широкие шаровары придавали зрелищу вид истинно восточный.

В середине войска (авангард впереди, арьергард позади, как положено) шествовал главный объект заботы и почитания — священные верблюды: высокие, могучие животные казались еще большими гигантами из-за покрывающих их попон и необычайного груза, который они несли. Их также украшали должные регалии: на мордах забрала из шелка и золота, головы смотрелись великолепно в обрамлении перьев, обширные шейные накидки, отягощенные металлической бахромой и ниспадающие до колен. Каждый верблюд был покрыт мантией, натянутой на каркас, подобный раструбу колокола. На верблюжьих горбах возвышались павильоны из легких шелковых драпировок — на некоторых из них была великолепно вышита аль-Фатиха. Над каждым таким павильоном покачивался огромный плюмаж из зеленых и черных перьев. Таковы были церемониальные махмалы, содержащие среди других даров великолепную и сказочно дорогую кисву, которую султан отправлял шарифу Мекки, чтобы заменить обветшалое покрывало на святилище Дома Бога.

Над всадниками колыхались увенчанные плюмажами головы верблюдов, а над ними возвышались обильно украшенные перьями павильоны и покачивались, словно плыли. Невозможно представить, какие бедствия обрушились бы на тело и душу эмира аль-Хаджа, если бы он не сумел доставить драгоценные махмалы согласно предписанию.

Пока кавалерия поднималась в гору, музыканты старались вовсю; наверху колонна повернула и выстроилась слева от эмира в сопровождении вереницы верблюдов, нагруженных военным имуществом, и шумной толпы маркитантов. Вскоре на холме обосновался еще один лагерь; белые шатры светились над равниной, и посреди них один — необычайных размеров — для даров султана.

Караваны тем временем один за другим появлялись из пыльного облака, ими самими поднятого, и растекались по долине; молодой эмир был совершенно поглощен этим зрелищем, когда к нему приблизился посланный князем шейх.

— О эмир! — сказал араб после традиционного мусульманского «салам».

Голос его потонул в диком реве рожков, тарелок и барабанов; он подошел ближе — почти к стремени.

— О эмир! — повторил он.

На этот раз он был услышан.

— Что тебе нужно?

В тоне эмира звучало легкое раздражение, как и на лице, когда он посмотрел вниз; но чувство это исчезло при виде негра, чья природная чернота была подчеркнута безукоризненной белизной ихрама, в который он был облачен. Возможно, яркий поднос кованой меди, который держал в руках чернокожий человек, и глиняная бутылка на подносе между двумя чашами — серебряной и хрустальной — соответственно повлияли на поведение и мысли эмира.

— Чего ты хочешь? — спросил он, слегка наклоняясь над подошедшими.

Шейх ответил:

— Превосходнейший хаджи, мой покровитель, которого ты, возможно, видишь на ковре у входа в шатер, шлет тебе привет, как это подобает одному верующему по отношению к другому, следующему для блага своей души по пути в святейший из городов; и он просит тебя принять от него глоток этой воды с соком граната, который, как он ручается, приносит прохладу языку и здоровье духу, потому что он куплен у дверей Дома Пророка — кому да будут обращены молитвы и славословия вовеки.

Во время этой речи негр умелой рукой и с убедительностью, не допускающей сомнений, особенно для того, кто еще не покинул седла после долгого пути по пустыне, высоко поднял и протянул ему обе чаши.

Сняв с левой руки перчатку со стальной пластиной, эмир высоко поднял чашу и с поклоном паломнику, который поднялся с ковра и стоял у входа в шатер, выпил ее залпом, после чего, оставив вместо себя своего заместителя, с намерением выразить благодарность за предложенное гостеприимство он развернул коня и поскакал, чтобы лично изъявить свою признательность.

— Любезность, тобою мне оказанная, о хаджи, — сказал он, спешившись, — согласуется с проявлениями твоего милосердия к ближним, вместе с которым, как я слыхал, ты вымостил перламутром дорогу от Эль-Хатифа.

— Не говори о них, прошу тебя, — сказал Скиталец, отвечая на отданный ему поклон. — Кто откажет в послушании закону!

— Я вижу ясно, что ты достойный человек, — сказал эмир, снова поклонившись.

— Мне не к лицу было бы говорить так. Обратимся к вещам более приятным. Этот шатер в пустыне принадлежит мне, пока солнце не склонилось к своей вечерней четверти, быть может, о любезный эмир, тебе было бы много удобнее, если бы мы вошли внутрь. Я сам и все, что я имею, — к твоим услугам.

— Я благодарен за предложение, превосходнейший хаджи, — если такое обращение ниже должного для тебя, тебе следует привести сюда шейха, чтобы он ответил за то, что ввел в заблуждение незнакомца; но солнце и я перестали обращать внимание друг на друга, ибо долг всегда одинаков и призывает к исполнению обязанностей. Здесь, поскольку эта долина — место встреч, караваны склонны к беспорядочному распространению и нуждаются в сдерживающей руке. Я привожу это обстоятельство в извинение за то, что решаюсь просить тебя позволить мне внести поправку в твое любезное предложение.

Эмир сделал паузу, дожидаясь дозволения.

— Так ты принимаешь предложение. Вноси в него поправки, какие сочтешь нужными. — Князь улыбнулся.

Тогда его собеседник с явным удовлетворением ответил:

— Когда наши собратья в караванах угомонятся и на равнине станет спокойно, а я принесу требуемые обеты, я вернусь к тебе. Мое жилище близко к твоему, и мне было бы приятно, если бы ты позволил мне прийти одному.

— Решено, о эмир, решено — если ты, со своей стороны, согласишься позволить мне накормить тебя тем, что у меня пока еще имеется в распоряжении. Могу обещать, что ты не уйдешь голодным.

— Да будет так.

После чего эмир снова сел в седло и отправился к своему месту, оглядывая равнину и все прибывающих людей.

Со своего места Скиталец мог видеть продвижение караванов, но, поскольку зрелище это было еще далеко до завершения, он призвал трех своих помощников и отдал распоряжения о вечернем приеме эмира; после этого он расположился на ковре и дал волю своему любопытству, не беспричинно полагая, что сможет найти в происходящем нечто имеющее отношение к предмету, неизменно занимавшему его мысли.

Небо никак нельзя было назвать голубым, — казалось, оно состоит из обыкновенной пыли, смешанной с толченым кирпичом. Оно походило на полупрозрачный потолок, раскаленный безжалостными лучами солнца, являвшего собой огненный диск. Невысокие черные холмы, отливающие пурпуром, образовали горизонт, на который словно опирался этот потолок, подобно выпуклому стеклу над циферблатом часов. Таким образом, укрытая, но с хорошим обзором на восток и юг с места наблюдателя, раскинулась долина Эль-Зариба, куда, как к обетованному месту встречи, без устали, «не отрывая глаз», стремилось такое множество паломников, денно и нощно преодолевая все препоны и невзгоды. В их представлении долина была не столько садом или пейзажем, сколько прихожей дома Аллаха. Сейчас они приблизились к ней, находясь в пути с самого рассвета, и их охватило нетерпение; поэтому крик «Здесь, здесь!» подхлестнул беспорядочные колонны, и они отозвались дружным эхом:

— Ты позвал нас — и вот мы здесь, мы здесь!

И они ринулись вперед беспорядочной массой.

Чтобы дать читателю представление о потоке людей, стремящихся захватить места в долине, стоит освежить в памяти некоторые подробности. Следует помнить, что это не просто караван, который покинул Эль-Хатиф на западном берегу Зеленого моря, но два больших каравана, слившиеся в один, — аль-Шеми из Дамаска и Мисри из Каира. Нужно принять во внимание и то, откуда стекались паломники и кто они были. Например, в Каире собирались оба Египта — Верхний и Нижний, а также народы из таинственных пустынь внутренней Африки, из городов и стран, расположенных вдоль южного побережья Средиземного моря до самого Гибралтара; тогда как весь Восток, во всеобъемлющем смысле этого слова, собирал правоверных в Дамаске. Для потока несметного числа правоверных, нахлынувшего на них, арабы являлись перевалочной базой, подобно венецианцам по отношению к рыцарям Западной Европы во времена позднейших Крестовых походов; так что к тысячам правоверных паломников следовало причислить и тысячи тех, кто обслуживал хадж. Вторичным крупным сборным пунктом служила Медина. Едва ли можно было считаться истинно верующим, если ты, совершая паломничество, пренебрег поклонением мощам Пророка; об этом говорится в известном изречении: «В одной молитве в этой мечети более добродетели, чем в тысячах других мест, за исключением мечети Масджид аль-Харам».

Оказавшись в Медине, мог ли паломник пренебречь поклонением, если не слезами в мечети аль-Куба, извечно священного для всякого мусульманина, первого места публичного богослужения в исламе? Наконец, не забудем, что год, о котором мы пишем, относится к периоду, когда людей, чтящих Коран и почитающих Мекку, было много больше, чем теперь. И вот сейчас, взирая на эту процессию, столь многолюдную, пеструю, разнообразную, не всегда управляемую, подле своего шатра на холме сидел индийский князь. Задолго до того, как это зрелище развернулось перед ним, о его приближении возвестил пыльный столб, отчасти подобный тому, что предварял толпу израильтян в дикой пустыне во время Исхода. Вскоре после разговора с эмиром князь, глядя на это пылевое облако, сначала увидел на востоке темную полосу, подобную тонкой нити.

Полоса не дробилась на части; нельзя было различить, двигалась ли она и насколько распространялась в глубину. Звук, долетавший оттуда, напоминал шелест и свист ветра. Поначалу монолитная, полоса вскоре распалась на неравные участки, и стало видно расстояние между ними; одновременно с этим шум превратился в энергичные, но пока нечленораздельные голоса бесчисленного скопления людей. Затем участки разбились на группы, одни больше, другие меньше; потом стало можно различить отдельные фигуры; наконец то, что казалось сплошной полосой, растеклось в поражающую воображение массу — не имеющую ни центра, ни флангов, но только неизмеримую глубину.

Паломники даже не пытались придерживаться дороги; превратив шествие в гонку, они разбегались направо и налево по всей местности; каждый выискивал ближний путь, порой успешно, порой нет; в результате возникла невообразимая мешанина. Сама неровность ландшафта способствовала неразберихе. Какая-нибудь группа на миг возникала на возвышенности — и тут же исчезала в ложбине. Только что на ровной местности были видны тысячи паломников — и внезапно, словно проваливаясь, они спускались все ниже, ниже, и вместо них оставался только столб пыли или путник-одиночка.

Наконец стремительный поток настолько вышел из берегов, что в поле зрения оказались уже отдельные точки, и взгляд наблюдателя вынужденно перемещался от объекта к объекту. Вот тогда стало заметно, что в массу входили животные и люди: тут лошади, там верблюды — с верховыми и без, с поклажей и без; напрягаясь из последних сил, они стремятся вперед, подгоняемые кто криком, кто тыком, — вперед ради жизни, вперед между «двумя утехами»: впереди их манило Блаженство, а позади щетинилось копьями Отчаяние.

Наконец поток достиг восточной границы долины. Тут, казалось бы, пришедшие первыми, счастливые победители, отдохнут или без спешки выберут из множества участки по своему вкусу, но нет — расплатой, сопутствующей триумфу, был страх оказаться затоптанным тысячами спешащих следом. Продолжение пути обеспечивало безопасность — и они двигались дальше.

До сего времени зрелище имело вид общей панорамы, но теперь взгляду стали доступны отдельные подробности, и, сколь ни привычны были для князя пышные зрелища, он воскликнул:

— Это не люди — это демоны спасаются от гнева Божьего! — И он невольно подошел ближе к самому краю обрыва.

Местность, казалось, была до отказа забита верблюдами — не теми терпеливыми животными, которых мы привыкли называть этим именем, для которых приручение означает дурное обхождение и муки, медлительными носильщиками тяжестей, всегда взывающими к нашему сочувствию, всегда по виду усталыми, голодными, сонными, изможденными, ищущими только места, чтобы скинуть свой груз, каков бы он ни был, а потом лечь и умереть; нет, то были верблюды буйные, мятежные, бунтующие в ярости и страхе, издающие неописуемые вопли и бегущие изо всех сил, — армия верблюдов, стремительно несущая громадные тела, словно охваченная слепой паникой. Они двигались поодиночке и вереницами, а то и целым стадом. Более медлительные, и те, что уклонялись вправо и влево от прямого курса, и те, что замедляли бег в нерешительности перед спуском, быстро отставали или терялись из виду, так что состав постоянно менялся. Раскачивание и тряска грузов и свертков на спинах у животных, развевающиеся завесы, шали всех форм и расцветок придавали зрелищу характер забавных и ярких контрастов. Иногда зритель на холме был склонен смеяться, иногда восхищаться, а порой и вздрагивать при виде явной опасности. Снова и снова среди быстрой смены чувств он повторял:

— Это не люди, это демоны, бегущие от гнева Божьего!

Таково было это зрелище, назовем его вторым актом; и вот — начался третий; тогда объяснилось неистовое движение, столь несовместимое с повадками и терпеливой натурой верблюдов. Посреди всей этой неразберихи, наводя порядок, указывая направления, находились всадники — своего рода армия. Некоторые ехали впереди, и, судя по поводьям, которые они тянули совместными усилиями человека и лошади, это были погонщики; прочие являлись их помощниками и были вооружены стрекалами, которыми пользовались безжалостно и с большой сноровкой. Было множество столкновений, беспорядка и суматохи; однако, невзирая на опасность, всадники участвовали в общем возбуждении и изо всех сил способствовали продвижению караванов. Всадники не только использовали завязанные узлами веревки и заостренные палочки, но и вносили свою лепту в невообразимую какофонию звуков, сопровождавшую всю эту толпу, — мешанину молитв, проклятий, бессмысленных воплей, какая порой доносится из современного дома для умалишенных.

В самый разгар этого натиска подошел шейх.

— Сколько еще? — спросил князь. — Во имя Пророка, как долго еще это будет длиться?

— До ночи, о превосходительный хаджи, если караваны будут так медлительны.

— Это обычно так и бывает?

— Так оно повелось с самого начала.

После этого любопытство князя привлекла группа независимых всадников самого благородного вида. Они неслись галопом в своих длиннополых одеяниях, сжимая в руках дротики.

— Это арабы. Узнаю их по лошадям и по посадке, — сказал он с восхищением, — но не скажешь ли ты, какого они племени?

Шейх ответил с гордостью:

— Их лошади серой масти, и по этому признаку ясно, о приверженец Пророка, что они из племени бене-ярб. Каждый второй из них — поэт; перед лицом врага — все они воины.

Лагеря на холме, с желтым флагом, оповещающим о стоянке эмира, привлекли внимание и других, помимо всадников из бени-ярб; все желающие выбраться из мешанины обратились в их сторону, зрелище переместилось чуть ли не к самым ногам Скитальца, отчего он подумал с участившимся биением сердца: «Последователи Пророка приходят показать мне то, что они в этот день собой представляют». Потом он сказал шейху:

— Стань рядом и рассказывай мне, когда я буду тебя спрашивать.

Содержание их беседы вкратце таково.

Поток, который хлынул следом, отчетливо видимый во всех подробностях, являл собою все обычаи и национальности, характерные для паломничества. Местные жители пустыни на неоседланных верблюдах, держась за верблюжий горб одной рукой, другой колотили противника; местным жителям на красавцах-конях не было нужды ни в хлысте, ни в шпорах; у местных жителей на дромедарах — таких стремительных, крепконогих и сильных — не было поводов для страха. Мужчины, а зачастую женщины и дети на потертых чепраках или в изысканных паланкинах, изредка особы, чье богатство и высокое положение в обществе удостоверялось великолепием носилок, в которых они размещались, раскачиваясь между широко шагающими дромедарами из Аль-Шарка.

— Клянусь Аллахом! — воскликнул князь. — Вот оно, воплощение варварства. Посмотрите!

Те, о ком он говорил, приближались беспорядочной массой на спинах дромедаров без всякой сбруи… Во главе ехал всадник под зеленым знаменем, исписанным белыми буквами, и бил в огромный барабан. Они были вооружены длинными копьями из индийского бамбука, украшенными под наконечниками пучками страусовых перьев. Каждый вез за спиной женщину, пренебрегавшую чадрой. Ликующий женский визг вторил воплям мужчин, словно поощряя безрассудство, с которым те рвались вперед. Горе тем встречным, кто плохо держался в седле! В мгновение ока они вываливались из него. Не лучше приходилось и тем, кто управлял верблюдами. Треск сломанных паланкинов, резкие хлопки рвущихся веревок, предупреждающий крик, одобрительные возгласы, драки мужчин, стычки животных — в результате таких столкновений на земле оставались обломки крушения.

— Это ваххабиты, о хаджи, — сказал шейх. — Видишь пучки перьев на их копьях? Это знак геенны.

— А те, что идут сейчас? — спросил князь. — Их вытянутые белые шапки напоминают мне о Персии.

— Это и есть персы, — ответил шейх. Он скривил губы и сверкнул глазами. — Они будут рвать на себе одежды, царапать свои бритые макушки и вопить «Горе мне, о Али!», потом целовать Каабу, касаясь ее грязными бородами. Да пребудет над ними проклятие Аллаха!

Князь понял, что это мнение суннита о шиитах.

Тем временем другие караваны из Багдада двигались вслед за презренными сынами Ирана, а именно: деканийцы, индусы, афганцы, народы с Гималаев и следом за ними из Катая и Сиама — все народы, лучше знакомые князю, чем шейху, который говорил о них так:

— Тебе должно знать твоих собственных людей, о хаджи! Ты для них — отец!

Далее, в беспорядочной мешанине, где соседей не выбирают, вперед вырвались главные караваны — мавры и эфиопы, египтяне, сирийцы, турки, курды, кавказцы, арабы из всевозможных племен, каждое во множестве, и так продолжалось все послеполуденное время.

К заходу солнца спешка и суета заметно ослабли. Впереди, в западном направлении, начали ставить палатки, и горизонт заволокло дымом многочисленных костров. Все выглядело так, будто ночной привал отползает назад, к востоку, откуда началось нашествие.

В тот момент, когда интерес князя к этому зрелищу начал ослабевать и он уже подумывал о возвращении к своему шатру, последние партии пилигримов вступили в долину. Они состояли из пеших и всадников на ослах и значительно уступали в скорости предыдущим группам. Персы в высоких шапках и турки, чьи чалмы усохли до выцветших фесок, шли впереди; за ними вплотную следовала толпа представителей племени такрури — безденежных оборванцев, питающихся мясом отбившихся от стада животных. Последними были больные и умирающие, упорно тащившие по дороге свои немощные тела. Только бы им добраться до Святого города! Если бы они умерли там, то стали бы мучениками, для которых двери в рай всегда открыты. С ними в ожидании легкой добычи, подобно стервятнику, описывающему медленные круги над головой, крались нищие, воры, парии и убийцы; но ночь наступила быстро, обеспечивая им надежное укрытие, потому что зло и ночь были соучастниками испокон веков.

Князь наконец вернулся в свой шатер. Он увидел достаточно. Он увидел закат солнца над долиной Эль-Зариба; он увидел поток караванов. Они расположились здесь, в этой долине. Они нужны ему и для его собственных целей. Мусульманский мир неизменен, он все тот же — по своему составу, обычаям, догматам веры, — только теперь Скиталец достиг более ясного их понимания, чем когда-либо. Магомет, представляя Бога человеку заново, навязал людям свою веру, ее основную идею, ее центральную фигуру — высшей святости и, что самое главное, — единую! Осознанно или нет, он оставил после себя образец религиозного совершенства — себя. И согласно этому образцу, вор, следующий за большими караванами, обирающий умершего, головорез, душащий жертву оттого, что она слишком медленно умирает, были достойны рая и попадали в него, ибо верили в него. Вера в Пророка значила больше, чем вера в Бога; такова была вдохновляющая идея ислама. Упадок духа овладел несчастным Скитальцем. Он ощутил приступ горечи — провозвестницы неудачи в предприятии, которое, в чем бы оно ни заключалось, целиком владело его душой. В таких случаях человек инстинктивно повсюду ищет помощи и в отсутствие ее — покоя и утешения; что остается ему сейчас — обратиться в христианство? Что сказали бы христиане о его идее? Потерялся ли Бог в Христе, как потерялся он здесь, в Магомете?

В приемной половине княжеского шатра зажжены светильники; один закреплен на центральном столбе, вокруг него еще пять — на воткнутых в землю шестах; все они ярко горят. Ярким светом подчеркивается богатство цветовых оттенков на навесе из шалей. В пространстве, обозначенном пятью светильниками, на пушистом ковре в уюте и прохладе расположились мистик и эмир, оба в одеяниях ихрама, а ночь снаружи все еще сохраняет дневной жар.

Собеседники сидят лицом к лицу, между ними низкий деревянный столик, выскобленный до белизны слоновой кости. Ужин подошел к тому, что мы называем десертом.

На столике расставлены легкие корзинки с виноградом, инжиром и финиками — отборнейшими плодами садов Медины. Банка меда, всевозможные печенья и два кувшина — один с водой, другой с гранатовым соком; чаши для питья завершают убранство стола.

В наше время восточные любители неспешного застолья могут взбодриться кофе и табаком, но в том веке, о котором мы повествуем, ни один из этих наркотиков еще не был известен. Однако не следует думать, что фрукты, мед и напитки не доставили им удовольствия. Позади хозяина стоит негр, которого мы уже знаем под именем Нило. Он чутко ловит малейшее движение господина.

Поскольку гость и хозяин к этому моменту уже преодолели некоторую скованность только что состоявшегося знакомства, их беседа течет непринужденно и свободно; время от времени то один, то другой поворачивает голову так, что отблеск света вспыхивает на свежевыбритой макушке.

Эмир заговорил о чуме.

— В Медине мне сказали, что она отступила, — заметил хозяин.

— Верно, о хаджи, но теперь она вспыхнула с новой силой. Прежде ее жертвами всегда были самые слабые, а теперь она поражает всех без разбора. Вчера моя арьергардная стража наткнулась на высокопоставленного паломника. Его носилки были брошены, и он лежал на них мертвый.

— Может, этого человека убили.

— Нет, — сказал эмир, — при нем нашли золото в большом количестве.

— Но у него, несомненно, была и другая собственность.

— Огромной ценности.

— Как с нею поступили?

— Ее доставили ко мне, и сейчас она вместе с другими вещами, которые хранятся в моем шатре; закон древнего установления наделяет правами на нее эмира аль-Хаджа.

Выражение лица еврея сделалось серьезным.

— Я имею в виду не владение собственностью этого человека, — сказал он, махнув рукой. — Я знаю закон, но у чумы, этого бедствия, ниспосланного Аллахом, свои законы, и согласно одному из них, нам предписывается сжечь или зарыть в землю то, что было найдено вместе с телом.

Эмир, видя доброжелательную озабоченность своего гостя, ответил с улыбкой:

— Но есть высший закон, о хаджи.

— Не думаю, что какая-либо опасность могла бы поколебать тебя.

Хозяин подвинул вперед корзинку с финиками, и эмир, полагая, что не фрукты были на уме у хозяина, стал ждать продолжения его речи.

— Это напомнило мне о другом предмете, о отважный эмир, но, поскольку это тоже нечто личное, я колеблюсь. Разумеется, я не стану говорить об этом, кроме как с разрешения.

— Как пожелаешь, — сказал собеседник. — Я буду отвечать — и да поможет мне Пророк!

— Будь благословен Пророк! — с благоговением произнес князь. — Твое доверие делает мне честь, и я благодарю тебя; в то же время я не стал бы слишком полагаться на это, если бы твой язык менее напоминал о земле, чье имя — сама музыка — Италия. Мне известно, о эмир, что султан, твой хозяин — да хранит его Аллах, — имеет у себя на службе много отличных воинов из иных стран, в том числе христианских, но при этом правоверных. Не расскажешь ли о себе?

Вопрос не смутил эмира.

— Отвечу кратко, — сказал он без колебания, — потому что и сказать-то нечего. Я не знаю своей родной страны. Иноземный акцент, который ты заметил, был замечен и другими, а поскольку они, подобно тебе, признали его итальянским, я не прочь считать себя итальянцем. Обрывочные сведения, которые с течением времени дошли до меня, подтвердили это, я воспользовался благоприятной возможностью научиться языку. В нашем дальнейшем разговоре, о хаджи, если хочешь, ты можешь пользоваться им.

— Ради твоего удовольствия, — ответил хозяин, — хотя опасности быть подслушанными нет. Нило, раб, стоящий за мной, нем от рождения.

Затем без малейшей заминки эмир перешел с греческого языка на итальянский:

— Мое самое раннее воспоминание — о том, как меня несет на руках женщина под голубым небом, по краю белой песчаной косы, с садом по одну сторону и морем — по другую. Звук морских волн, разбивающихся о берег, отчетливо живет в моей памяти, как и цвет деревьев в саду, зелень оливковых деревьев, какую я видел позднее. Столь же отчетливо я помню, как по возвращении меня внесли в каменный дом — огромный, скорее даже замок. Я говорю о саде, о море, о грохоте прибоя, больше полагаясь на то, что увидел впоследствии, чем на собственную память.

Тут хозяин перебил его замечанием:

— Хотя я родом с Востока, но много путешествовал на Западе, и это описание напоминает мне восточный берег Италии в районе Бриндизи.

— Мое следующее воспоминание, — продолжал эмир, — детский страх, вызванный ревущим пламенем и густым дымом, а также грохотом битвы, который сейчас я уже не перепутаю ни с чем. Потом было путешествие по морю, во время которого я не видел никого, кроме бородатых мужчин. Воспоминания о событиях моей жизни становятся более связными, когда я оказался объектом любви и заботы жены знаменитого паши, правителя Бруссы. Она называла меня Мирзой. Мое детство прошло в гареме, и оттуда я перешел в школу, где меня готовили к военной службе. Потом я стал янычаром. Однажды представилась возможность, и я отличился. Мой господин, султан, наградил меня повышением и перевел в силихдары, старейший и привилегированный корпус имперской армии, откуда набирают телохранителей падишаха и дворцовый гарнизон. Желтый флаг, который носит мой заместитель, принадлежит этому корпусу. В знак особого доверия султан назначил меня эмиром хаджа. Вот вкратце моя история, о хаджи.

На слушателя произвел впечатление безыскусный рассказ, лишенный и намека на сожаление, печаль или иного рода горькие чувства.

— Это печальная история, о эмир, — сказал он сочувственно, — и я не склонен думать, что она окончена. Известно ли тебе больше?

— Ничего существенного, — был ответ. — По-видимому, замок был атакован ночью турками, высадившимися со своих галер.

— А твои отец и мать?

— Я никогда их не знал.

— Возможно и еще одно предположение, — произнес князь. — Они были христиане.

— Да, и они были неверные.

Подавление естественной привязанности, которую выдало это замечание, еще более изумило хозяина.

— Но они верили в Бога, — сказал он.

— Им следовало бы верить, что Магомет — Пророк его.

— Боюсь, я причиняю тебе боль, о эмир.

— Не беспокойся обо мне, о хаджи.

Вместо ответа еврей потянулся за самым лучшим фиником в корзинке. Безразличие гостя мгновенно разожгло в нем пожар дурных предчувствий. Чтобы стать арбитром в религиозном диспуте, составлявшем высшую цель его замысла, ему требовалось место и внимание. Но если все магометане, на которых он более всего надеялся, таковы, как этот, рожденный от христиан, эти два условия невыполнимы. Судя по словам эмира, вера не передается по наследству; еврея резанула мысль, что разжиганием страстей, которые из века в век правили крестоносцами, он сам внес лепту в поражение, теперь угрожавшее его собственным честолюбивым помыслам. Сердце у него защемило, но силою воли он подавил тревогу и сказал:

— На все воля Аллаха. Возрадуемся же тому, что он хранит нас. Предопределение нашей судьбы, то есть то, что случится с нами, чем мы будем, когда и где конец застанет нас, для него не более чем выбор оттенка розы, прежде чем созреет бутон. О эмир, я преклоняюсь перед смирением, с которым ты принял его выбор. И поздравляю тебя с веком, на который пришлась твоя жизнь. Тому, кто в момент нерешительности задумается о своем будущем, не нужно принимать в расчет свои намерения и надежды; постигая свое нынешнее состояние, он найдет оракула в себе самом. Ему следует направить усилия разума на вопрос: «Сейчас я в пути; если я пойду по нему, куда я приду?» И мудрость даст ответ: «Каковы твои желания? К какому делу ты способен? Каковы благоприятные возможности времени?» Лучше всего, о эмир, если есть соответствие между желанием, готовностью и счастливым случаем!

Эмир не понял его, и, заметив это, хозяин добавил с прямотой, близкой к резкости:

— Я могу пояснить свои слова, но прежде ты должен дать согласие на то, чтобы я наложил печать на твои уста. Что ты на это скажешь?

— Если я обязуюсь молчать, о хаджи, это потому, что ты хороший человек и я тебе доверяю.

Достоинство, с которым ответил эмир, не вполне скрыло впечатление, которое произвели на него речи князя.

— Так знай тогда… — продолжал тот, устремив на эмира твердый, проницательный взгляд, — знай тогда, у меня есть знакомый брамин, и он из магов. Я использую это слово, чтобы отличать его от некромантов, на которых Коран наложил вечный запрет. Он держит школу в часовне, спрятанной в сердце джунглей, покрывающих берег Брахмапутры, неподалеку от горных ворот реки. У него много учеников, и его разум овладел всеми знаниями. Он знаком со сверхъестественным, как с естественным. По пути я навестил его… Знай следующее, о эмир, у меня тоже был случай задать вопрос о будущем. Человек простой назвал бы меня звездочетом — не ремесленником, практикующим ради выгоды, а алхимиком, взыскующим знания, потому что это поднимает меня так высоко, так близко к Аллаху и его величайшим таинствам. Совсем недавно я нашел небесный гороскоп, объявляющий об изменении статуса мира. Могучие волны, как тебе, быть может, известно, много веков шли с Запада, но теперь силы и энергия Древнего Рима иссякли; начинается отлив, и Восток, в свою очередь, поворачивает мощный поток на Запад. Определяющие звезды утратили свое влияние. Они меняют положение. Константинополь обречен!

Гость быстро перевел дыхание. Понимание осенило его.

— А теперь, о эмир, скажи, если бы грядущие перемены коснулись лишь… низвержения столицы христианского мира — остался бы ты удовлетворен этим?

— Нет, клянусь Аллахом, нет!

— И далее, эмир. Если бы обращение к звездам было все еще доступно, о чем бы ты вопросил их?

— Я не ведал бы покоя до тех пор, пока не узнал у них имени того, кто должен быть во главе этого движения.

Мистик улыбнулся пылу молодого человека.

— Ты избавил меня от рассказа о том, что я делал, и подтвердил логику человеческой натуры, — сказал он. — Твой господин стар и изрядно утомлен войнами и заботами о правлении — не так ли?

— Стар в величии, — ответил эмир дипломатично.

— Разве у него нет сына?

— Сын со всеми царственными качествами отца.

— Но он молод — ему не больше восемнадцати.

— Не больше.

— И назван он именем Пророка?

— Именно так.

Хозяин отвел взгляд от взволнованного лица эмира, отыскивая в корзинке финик.

— Другой гороскоп, второй, — сказал он спокойно, — поведал обо всем, кроме имени героя. Он должен иметь царское происхождение и быть турком. Он еще мальчик, но уже привычен к оружию и доспехам.

— О! Во имя Аллаха, хаджи, — вскричал гость, лицо его пылало, речь стала быстрой, голос — не допускающим возражений. — Освободи меня от обета молчания. Скажи мне, кто ты, чтобы я мог сообщить о тебе и о том, что ты мне поведал? Никогда не было таких новостей, греющих воинственное сердце.

Князь продолжил свои объяснения, не замечая, по всей видимости, когда его прерывают:

— Чтобы утвердиться в доверии к звездам, я отыскал мага в его часовне у истоков священной реки. Вместе мы обратились с ним за советом к небу и сделали расчеты. Он обнял меня, и между нами было решено, что абсолютная истина найденного может быть подтверждена только перепроверкой гороскопов в Константинополе. Ты должен знать, о эмир, что существует звездный алфавит, имеющий свой источник во взаимоотношении небесных тел, представленных линиями, неуловимыми для простого глаза; знай также, что самый почитаемый мудрец не может прочесть мистические буквы с уверенностью, согласующейся с истиной, разве только он присутствовал на месте предопределенного события или переворота. Воспользовавшись удачным стечением обстоятельств, я вскоре отправлюсь с долгим визитом в эту древнюю столицу. Проще говоря, я уже на пути туда.

Вместо того чтобы умерить пыл эмира, слова эти еще более возбудили его.

— Освободи меня от моего обета, — умоляюще повторил он, — и скажи мне, кто ты. Магомет — мой ученик; он скачет верхом, держит щит, наносит удары копьем, пускает стрелы, владеет мечом и топором, как я обучил его. Невозможно назвать качеств, присущих героям, которыми бы он не обладал. Если позволит мне Аллах благополучно вернуться из хаджа — он первым встретит меня у отцовских ворот. Подумай, каково было бы мое счастье обратиться к нему со словами: «Привет тебе, Магомет, покоритель Константинополя!»

Еврей ответил:

— Я бы с радостью помог тебе, о эмир, в счастье и в повышении, которые последуют за таким приветствием, обращенным к твоему ученику, если к нему прибавить достаточное разъяснение; и хотя его интересы первостепенны, мне все же подобает хранить верность звездам. Какое соперничество все это может пробудить! В истории, да будет тебе известно, нередко сыновья, подающие надежды, вызывали подозрение у завистливых отцов. Я не обвиняю великого Мурада, тем не менее предосторожность никогда не мешает.

Речь говорящего зазвучала драматично:

— Нет, отважный эмир, желание помочь тебе уже подкреплено делом. Я только что говорил о линиях соответствия между сияющими светилами, которые составляют жизнь ночного неба. Позволь мне пояснить, что я имею в виду. Взгляни на светильники вокруг нас. Пять на стойках. Между ними переплетаются две звезды. Используй светильники в качестве определяющих точек и представь себе, как эти звезды вписываются в это пространство.

Эмир повернулся к светильникам, и понятливый хозяин дал ему время воспользоваться воображением, а затем продолжил:

— Так небесные просторы между звездами, где человек ограниченный видит лишь мрак, полны неизмеримого множества отдельных форм, которые подобны буквам в алфавите. Это шифры, которыми Аллах пишет свои расчеты для каждого создания. В этих письменах пересчитаны песчинки и растения, деревья и листья на этих деревьях, птицы и все живое, в них твоя история и моя и все то малое и великое, хорошее и дурное, что приключается с нами в этой жизни. Смерть не вычеркивает записей. Они пишутся вечно и будут вечно читаться — одни со стыдом, другие с восторгом.

— Аллах милостив, — сказал эмир, склонив голову.

— И вот, — продолжал мистик, — ты ел и пил со мною в пентаграмме волхвов. Таков астральный узор между пятью лампадами. Впредь в столкновениях интересов и судеб будут приходить тебе на помощь силы непостижимые. Вот что я уже сделал для тебя.

Эмир поклонился ниже прежнего.

— И не только это, — продолжал еврей. — Отныне наши жизни будут идти вместе по предначертанным линиям, никогда не расходясь, никогда не пересекаясь. Не изумляйся, если в пределах недели я представлю, к твоему полному удовлетворению, доказательство того, о чем говорю.

— Раз такому суждено случиться, — с чувством сказал эмир, — подумай, как я буду страдать, не зная ни названия страны, ни имени моего благодетеля.

Хозяин ответил просто, хотя и уклончиво:

— Интересы государства, о эмир, требуют от меня совершения этого паломничества, оставаясь никому не известным.

Эмир извинился.

— Довольно того, — добавил хозяин, — что ты запомнишь меня как индийского князя, чье величайшее счастье — вера в Аллаха и Магомета, Пророка его, однако я допускаю, что нам нужен способ узнать друг друга, если впоследствии возникнет необходимость в общении.

Он сделал знак правой рукой, и прислуживавший им негр вышел из-за его спины и встал перед ним.

— Нило, — сказал хозяин по-гречески, — принеси мне два малахитовых перстня — те, что с глазками бирюзы.

Слуга исчез.

— Прошу также простить меня, о эмир, но я не могу освободить тебя от обещания молчания. Проверка истинности случится в Константинополе, и это убедит тебя, что не пришла еще пора объявить миру о грядущем величайшем событии. Сына можно извинить за то, что он навлек позор на своих родителей, но волхва, который преждевременным оглашением подвергнет божественную науку опасности осмеяния или презрения, простить нельзя, ибо он предает самого Аллаха.

Эмир поклонился, но с подавленным недовольством. Наконец слуга вернулся с перстнями.

— Посмотри, о эмир, — сказал еврей, передавая оба перстня своему гостю, — они уникальны, и один является точной копией другого.

Перстни были из золота; в высокую оправу были вставлены камни густого зеленого цвета, ограненные так, что на поверхности каждого лежала капля чистой бирюзы, напоминая птичий глаз.

— Они совершенно одинаковые, о князь, — сказал эмир, осторожно возвращая их на место.

Еврей махнул рукой.

— Выбери один из них, — сказал он, — а я сохраню другой. По ним мы всегда опознаем друг друга.

И долго еще они вели за столиком сердечную беседу, отдавая должное корзинке с фруктами и гранатовому соку.

Уже за полночь эмир отправился к себе. После его ухода хозяин долгое время расхаживал взад и вперед; раз он остановился и воскликнул:

— Я так и слышу его возглас: «Приветствую тебя, Магомет, покоритель Константинополя!» Всегда неплохо иметь запасную тетиву для своего лука.

И он от души рассмеялся.

На восходе следующего дня огромный караван был уже на ногах; каждый мужчина, каждая женщина и ребенок были облачены в одежды ихрама, белизна которых выделялась на бледно-зеленом фоне долины.

День перед паломничеством.

Облако нависло над долиной, где на склонах извилистого ущелья расположилась Мекка. Однако вместо дождя налетел самум, настолько удушливый, что вверг все живое в борьбу за глоток воздуха. Собаки укрывались в тени старых стен; птицы летали с раскрытыми клювами; растения поникли, а листва повисла и свернулась, как корица на просушке. Если обитатели города не находили покоя в своих домах из камня и глины — каковы же были страдания для тех, кто еще не обрел надежного пристанища на знойной равнине Арафата?

Усердный паломник, послушный закону, всегда торопится по прибытии в Священный город первым делом посетить аль-Харам. Если ему случится увидеть святилище впервые, его любопытство, само по себе простительное, сочетается с должным благочестием. Индийский князь лишь подтвердил это правило. Он поставил свои палатки вблизи палаток эмира аль-Хаджа и шарифа Мекки под горой Милосердия, как название Арафат переводилось правоверными. Обеспечив таким образом сохранность своего имущества, он, ради удобства и большего личного комфорта, нанял дом с окнами, обращенными на мечеть. Этим он поддерживал свое достоинство как индийского князя. Нищие столпились у его дверей, являя живое воплощение ожиданий, уже вызванных его титулом и величием.

С проводником, свитой и Нило, держащим над его головой зонт из легкой зеленой бумаги, князь появился перед главным входом на священную площадь с северной стороны.

Они шли, обнажив головы и приняв подобающее торжественное выражение лиц, в своих свежих и безукоризненно белых одеяниях. Медленно шествуя вперед, пройдя под рядом наружных арок, они спустились по лестнице в зал, где оставили зонт и обувь.

Далее знатный паломник оказался в крытой аркаде святилища, полностью ограждавшей территорию вокруг Каабы. Здесь тянулась мостовая из нешлифованных камней, а справа и слева — беспорядочное множество высоких колонн, скрепленных арками, которые, в свою очередь, поддерживали купола. Тут собралось много паломников с непокрытыми головами и босыми ногами; людей загнала сюда нестерпимая жара: одни, сидя на камнях, перебирали четки, другие медленно прохаживались вокруг. Никто ни с кем не разговаривал. Молчание было данью несказанной святости места. Освежающая тень, торжественная тишина, белизна одежд соответствовали гробницам и их призрачным обитателям.

На площади, куда князь вышел, первым предметом, завладевшим его вниманием, была сама Кааба. При виде ее он невольно остановился.

Галереи, если смотреть с площади, представляли собой сквозные колоннады. Семь минаретов, опоясанные красным, голубым и желтым, возвышались колоннообразным рельефом на фоне неба и гор по южной стороне. Галереи окружало покрытое гравием пространство; затем в сторону центра вела узкая мостовая из грубых камней, низкая ступенька выводила к следующему покрытому гравием участку; затем следовала другая мостовая — шире предыдущей и заканчивающаяся такой же ступенькой, которая вела на третий участок, посыпанный песком; от него шла третья мостовая, окаймленная позолоченными столбами и длинным рядом светильников, которые зажгут с заходом солнца.

Последняя мостовая была из серого гранита, отполированная до зеркального блеска миллионами прошедших по ней босых ног, и на ней, подобно пьедесталу монумента на плите, покоилось основание Священного дома из прозрачно-белого мрамора высотой примерно в два фута и плоским, скошенным по сторонам верхом. Все сооружение было украшено массивными медными полосами. На этой основе возвышалась Кааба, продолговатый куб, сорока футов в высоту, четырнадцати футов в ширину и восемнадцати шагов в длину, полностью покрытый черным шелком, не украшенным ничем, кроме единственной широкой каймы с вышитыми золотом изречениями из Корана. Свежесть этого просторного, мрачного покрова свидетельствовала о том, как быстро обрел надлежащее место дар султана, и о том, что молодой эмир — что бы с ним больше ни приключилось — был уже благополучно избавлен от бремени.

Из всего многообразия подробностей еврей удостоил размышлением только саму Каабу. Сотни миллионов человек во всем мусульманском мире молятся по пять раз в день, обращая лица к этому траурному сооружению! Эта мысль, при всей ее банальности, пробудила другую, готовую к его услугам. Времени для выбора формулировок не оставалось, но он почувствовал, что его мечты о том, чтобы стать арбитром, развеялись напрочь. Замысел основоположника ислама был слишком надежно исполнен и сейчас слишком упрочился, чтобы его поколебать, разве что по воле Божьей. Была ли она с ним, эта всевышняя воля? Невыносимая душевная мука, сопровождаемая ослепительным блеском, подобным молнии, и непроглядным мраком вслед за ней, исказила его черты, и он инстинктивно закрыл лицо руками. Его спутник заметил это движение, но превратно истолковал его.

— Не будем торопиться, — сказал он. — Многие до вас с первого взгляда сочли Дом ослепительным. Хвала Аллаху!

Выражение сочувствия странно подействовало на князя. Темнота под прижатыми к векам руками уступила место розовому свету, в полноте которого он увидел Дом Бога, созданный некогда Соломоном, а впоследствии заново выстроенный Иродом. Видение показалось реальным, а сравнение — неизбежным. Кто-то смог предположить, что он, знакомый с великолепием творения сынов Израиля, ослеплен этим плодом арабского зодчества, лишенным грации очертаний, столь примитивным и невыразительным, не вдохновленным ни вкусом, ни гением, ни божеством, которому он посвящен! Отрезвление наступило мгновенно. Уронив руки, он еще раз оглядел укрытую черным саваном святыню и всю площадь.

Он увидел толпу верующих у северо-восточного угла Дома и, поверх их голов, два небольших открытых строения, которые, по многочисленным описаниям, он опознал как места, отведенные для молитвы. Поток верующих обходил вокруг мраморного основания святыни; одни шли, другие бежали трусцой; те, что появлялись у северо-восточного угла, останавливались — вот она, Кааба! Непрерывный гомон в ограждении не давал эху умолкнуть. Осмотревшись вокруг, еврей спокойно сказал:

— Хвала Аллаху! Я пойду вперед.

Сердцем он уже жаждал очутиться в Константинополе — ислам, это было ясно, к нему бы не прислушался; христианство могло оказаться сговорчивее.

Вместе с толпой он прошел через ворота Сыновей Старой Женщины, оттуда — к пространству перед источником Замзам; не забывал он ни о молитвах, предписанных во всех этих местах, ни о бессловесных слугах, которые сопровождали его. Знаменитый колодец был плотно окружен непроходимой толпой.

— Место для высокородного хаджи — для индийского князя! — выкрикнул проводник. — Где он, там нет бедных, — дорогу!

Тысячи глаз обратились в сторону знатного паломника, и, когда ему освободили путь, множество служителей у источника наполнили кувшины святой водой: не каждый день появлялся здесь индийский князь.

Он глотнул из кувшина, из которого пила его свита; когда они двинулись прочь, все кувшины были оплачены, чтобы помочь вернуть зрение всем слепым в караване.

— Нет Бога, кроме Аллаха! — одобрительно гудела толпа.

Давка паломников вокруг северо-западного угла Каабы, к которому проводник подвел князя, была еще больше, чем у колодца. Каждый ждал своей очереди прикоснуться к Черному камню, прежде чем семь раз обойти вокруг Священного дома.

Никогда Скитальцу не доводилось видеть толпу, исполненную такого фанатизма, никогда не доводилось встречать людей столь странного вида. Все оттенки кожи, даже у выходцев из внутренних областей Африки, отличались красноватым загаром — печатью пустыни. Глаза, неистово сверкающие, казались неестественно выпуклыми от колирия, которым их обильно промывали. Отличия, которые вроде бы сглаживались покаянными одеждами, на самом деле становились еще заметнее, едва человек открывал рот. Многие кричали нараспев, не соблюдая ни ритма, ни мелодии, то есть попросту орали во всю глотку на пути к святыне. По большей части все голосовые усилия сводились к протяжному воплю, буквально означавшему «Ты позвал меня — и вот я здесь! Я здесь!». Это выражалось на родном наречии паломника, тихо или громко, пронзительно или хрипло — сообразно силе страсти, им владевшей.

Чтобы вообразить всю эту какофонию, читатель должен вспомнить о множестве племен и национальностей, представленных в хадже, нарисовать в уме своем возбужденное состояние людей, покачивание облаченных в белое тел, вскидывание обнаженных рук и протянутых ладоней, мимику заплаканных лиц, обращенных к окутанному черным покровом кубу; невзирая на палящее солнце, кто-то падал на колени, кто-то лежал, простершись на мостовой, а кто-то просто бил себя в грудь, пока звук не начинал отдаваться, словно из пустой бочки, — такое столпотворение преграждало путь еврею.

Затем проводник, поманив его за собой, начал пробиваться через толпу.

— Индийский князь! — кричал он во весь голос. — Дорогу тому, кого возлюбил Пророк! Не стойте на его пути! Дорогу! Дорогу!

Упорными усилиями цель наконец была достигнута. Паломник, последний перед князем, раскинув руки по сторонам угла, где покров был закреплен петлей, казалось, силился обнять Священный дом; внезапно он, словно в отчаянии, стал неистово биться головой об острый угол — один удар, второй, более отчаянный, чем первый, затем — стон, и человек без сознания рухнул на мостовую. Обрадованный проводник поспешил подтолкнуть князя к освободившемуся месту.

Без энтузиазма путешественника, но со спокойствием философа уже пришедший в себя еврей смотрел на Каабу, которая настоятельнее, чем любой другой материальный предмет, требовала идолопоклонства и преклонения. Скиталец был лично знаком с множеством великих людей этого мира: с его поэтами, законодателями, аскетами, царями — даже с самим Пророком. И вот они приходили один за другим, как один за другим они приходили в свое время, и целовали бесчувственный камень, и время между их приходом и уходом было едва различимо. Разум обладает особым свойством — мощным усилием сжимать события жизни, даже целые столетия в один ослепительный миг.

До настоящего момента еврей неукоснительно следовал за своим гидом, вторя ему во всем, особенно в произнесении предписанных молитв; он был готов проделать это и сейчас и уже воздел руки.

— Великий Боже! О мой Бог! Я верую в тебя, я верую в твою Книгу! Я верую в твое Слово. Я верую в твое Обещание, — промолвил его усердный суфлер и стал ждать.

Впервые приверженец веры помедлил с ответом. Как мог он при таких обстоятельствах не подумать о тех бесчисленных тенях, что тщетно пытались повиноваться закону, который требовал от них прийти и представить доказательства веры перед этим кубом, — и проигрывали сражение. Бесчисленное множество их пропали в море, погибли в пустыне и так утратили не только тело, но и душу, в чем, умирая, они были уверены. Символика! Потребность в черной магии — людское изобретение! У Бога есть свои жрецы и священники, живые посредники его воли, но символов — нет!

— Великий Бог! О мой Бог! — снова начал проводник.

Пароксизм отвращения охватил князя. Силясь взять себя в руки, он услышал стон и, посмотрев вниз, увидел у ног своих безумного фанатика. Соскользнув с уступов к подножию святилища, человек перевернулся на спину, так что теперь лежал лицом вверх. На лбу у него были две жуткие раны, и кровь все еще текла, частично залив впадины глаз и сделав лицо неузнаваемым.

— Бедняга умирает! — воскликнул князь.

— Аллах милостив — вернемся к молитвам. — Проводник отвернулся, занятый делом.

— Но он умрет, если ему не помочь.

— Когда мы закончим, носильщики придут за ним.

Страдалец пошевелился, потом поднял руку.

— О хаджи… о индийский князь! — произнес он слабым голосом по-итальянски.

Скиталец склонился ниже, чтобы лучше разглядеть его.

— Это — Желтое поветрие… Спаси меня.

Эти слова, которые едва можно было разобрать, для слушающего были исполнены света.

— Велика сила пентаграммы, — сказал он с полным самообладанием. — Недели не прошло, и вот я спасаю его.

Поднявшись в полный рост, он огляделся по сторонам, словно призывая к вниманию, и провозгласил:

— Милость самого Милосердного! Это — эмир аль-Хадж.

Наступила тишина. Каждому мужчине доводилось видеть воинственную фигуру молодого предводителя при оружии и в доспехах, верхом. Многим из них случалось и беседовать с ним.

— Эмир аль-Хадж при смерти, — быстро передавалось из уст в уста.

— О Аллах! — взорвался общий хор, после чего последовали восклицания из молитв:

— О Аллах! Дорогу тому, кто летит к тебе из огня! Осени его, Аллах, своей тенью! Дай ему испить из чаши твоего Пророка!

Бедуин, высокий, почти черный, с непомерно огромным ртом, раскрытым так широко, что от белых зубов до самой гортани простиралась красная пещера, пронзительно выкрикивал слова, высеченные на мраморе могилы Пророка: «Во имя Аллаха! Аллах, даруй ему милосердие!» И вся толпа вторила ему, но ни один не протянул руку помощи.

Князь ждал — лишь многократные «Аминь» и молитвенные восклицания. И тут его осенило. Все до единого паломники завидовали эмиру: то, что он умрет таким молодым, было жаль, а вот то, что умрет возле святилища, в кульминационный момент хаджа, было Божьей благодатью. Каждый чувствовал, что рай готов принять мученика и близится его блаженство. Люди трепетали в экстазе, слыша, как открываются райские врата на своих хрустальных петлях, и видя свет, словно от плаща Пророка, мерцающий сквозь них. О счастливец эмир!

Еврей сдался. Бороться с таким фанатизмом было невозможно. Затем с сокрушительной определенностью он осознал то, что прежде не приходило ему в голову. По логике магометанского мира, роль арбитра была уже занята; тот, кем он намеревался стать, был сам Магомет. Слишком поздно, слишком поздно! В душевной горечи, широко раскинув руки, он вскричал:

— Эмир умирает от чумы!

Он нашел бы удовлетворение, видя, как крикливая толпа бросится бежать и поспешит прочь — по галереям и за ворота во внешний мир, но никто не двинулся с места.

— Клянусь Аллахом! — вскричал он еще неистовее, чем прежде. — Желтое поветрие настигло эмира — оно дует на вас! Бегите!

— Аминь! Аминь! Мир тебе, о князь мучеников! О князь счастливых! — послышалось в ответ.

Гул толпы превратился в рев. Несомненно, это было нечто большее, чем фанатизм. И ему стало ясно: то, что он видел, было Верой, торжествующей над ужасами болезни, над страхом смерти, — Верой, приветствующей саму Смерть! У князя опустились руки. Толпа, святилище, надежды, которые он возлагал на ислам, более не существовали для него. Он подал знак трем своим помощникам, они приблизились и подняли эмира с мостовой.

— Завтра я вернусь и завершу свои обеты, — сказал князь своему проводнику. — А сейчас отведи меня к моему дому.

Уход не встретил сопротивления. На другой день эмиру, благодаря врачеваниям князя, хватило сил рассказать свою историю. Чума сразила его около полудня в тот день, который последовал за их беседой в шатре в Эль-Зариба. Твердо решив доставить по назначению порученные его попечению дары, во исполнение воли своего монарха, он упорно сражался с недугом. Призвав на помощь шарифа Мекки, эмир продержался еще достаточно долго, управляя устройством лагеря. Убежденный, что смерть неотвратима, он был доставлен в свою палатку, где отдал окончательные распоряжения и простился с присутствующими. Утром, невзирая на слабость, в полубреду, опираясь только на свою веру, он потребовал коня и отправился в город, убежденный, что смерть под сенью святилища — благословение Аллаха.

Князь, слушая эти объяснения, окончательно убедился в тщетности попыток прийти к согласию с людьми, столь преданными своей религии. Ему ничего более не оставалось, кроме как поспешить в Константинополь, центр христианского движения. Возможно, там он получит одобрение и достигнет успеха.

На следующей неделе, совершив два паломнических обряда и проведав выздоравливающего эмира, он снова отправился в путь и своевременно добрался до Джидды, где нашел свое судно, ожидавшее его, дабы перевезти через Красное море к африканскому берегу. Посадка обошлась без каких-либо происшествий, и он благополучно отплыл, оставив по себе репутацию едва ли не святого и бесчисленных свидетелей, готовых поведать об этом всему мусульманскому миру.

Уэль, сын Яхдая, привык носить в нагрудном кармане письмо, полученное от таинственного незнакомца. Трудно сказать, сколько раз на дню он вынимал это письмо, чтобы сызнова рассмотреть. Глядя, как множатся следы пальцев на письме, он в конце концов поместил его в конверт из желтого шелка. Не будь оно столь высоко ценимо, он довольствовался бы простым полотном.

Некоторые подробности в послании особенно интересовали его. Например, место, откуда оно было послано, представляло непреходящую загадку; подолгу размышлял он и над предложением, в котором содержался тонкий намек на родство по отцовской линии. Более пристального внимания требовали и части письма, связанные со сроками возможного появления этого человека. Согласно указанию, он отметил дату доставки письма и был крайне удивлен, обнаружив, что посыльный прибыл в последний день отведенного ему срока. Возможно, в пунктуальности слуги проявилось подражание добродетели, присущей его хозяину. Если так, то в самом крайнем случае прибытия незнакомца следовало ожидать через шесть месяцев после получения письма. Хотя мог он появиться и раньше. Подобные путешествия были связаны с огромными расстояниями, путь пролегал по диким и опасным странам, да еще и по морю. Только бывалый путешественник способен был выдержать все это; осуществить же такое за столь короткий срок представлялось чем-то сверхчеловеческим.

Поэтому сын Яхдая поначалу был мало озабочен. Месяцы — три, четыре, пять — пролетели незаметно, шестой был на подходе; и тут уже его интерес возрастал с каждым днем. Он ловил себя на том, что ждет появления незнакомца каждое утро, а днем предвидит это событие к вечеру.

Шестым и последним месяцем из назначенных был ноябрь. Прошел первый день месяца, а незнакомец не появился. Уэль начал тревожиться. На пятнадцатый день он передал заботу о своей лавке другу. Зная, что путь из Александрии пролегает по морю, он отправился с Сиамой к бухте Золотого Рога, где располагалась гавань, известная как ворота Святого Петра и в то время часто посещаемая египетскими мореходами. Там он и ожидал, глядя, как солнце восходит над холмами Скутари, и это было утро самого последнего дня. Сиама все предыдущие дни занимался последними приготовлениями в доме, приобретенном для господина. В отличие от Уэля, он ничуть не волновался, поскольку не сомневался в приезде хозяина в установленный срок.

Не имело большого значения то, что он никогда не видел этого человека. Он так много думал о нем, когда бодрствовал, и так часто видел его во сне, что не сомневался — он узнает его в лицо. Воображая наружность незнакомца, мы чаще всего переносим на нее наше уважение к нему, при этом мы по большей части совершаем самые нелепые ошибки.

Никто, похожий на воображаемый портрет, так и не появился. Наступил полдень — и все еще никого; повергнутый в уныние и разочарование, Уэль отправился домой, немного поел, пообщался, как заведено, со своей маленькой дочкой, а после полудня перешел через дорогу к новой резиденции. Велико же было его изумление при виде горки раскаленных углей в серебряной жаровне, уже изгнавшей холод из гостиной! Здесь и там, наверху и внизу — повсюду были признаки обитаемого дома. На мгновение он подумал, что хозяин как-то прошел мимо него или высадился в какой-нибудь другой городской гавани.

— Он здесь? Приехал? — возбужденно спросил он, но Сиама в ответ покачал головой. — Тогда зачем топить?

Сиама, быстро взмахнув рукой, словно изображая великое Мраморное море, прижал кончики пальцев к ладони другой руки, высказав таким образом просто и выразительно: «Он в пути — он скоро будет здесь».

Уэль улыбнулся: веру лучше не выразишь — и какой контраст она составляла с его собственной недоверчивостью!

Он помедлил некоторое время. Беспокойство одержало верх, и он вернулся домой, размышляя о собственном безрассудстве: как можно было полагаться столь безоговорочно на определение дня прибытия для такого непомерно длинного путешествия! Скорее всего, подумал он, кости путешественника белеют где-нибудь в песках пустыни или его съели дикари Каш-Куша. По слухам, они были каннибалами.

Недостаток уверенности, однако, не помешал лавочнику отправиться после ужина в дом таинственного незнакомца. Наступила ночь, и на улице промозглая тьма и порывы сырого зимнего ветра, дующего с Черного моря, пронизывали насквозь. Раньше жаровня с ее грудой жарких углей изумила его; сейчас весь дом был залит светом! Он поспешил наверх. В гостиной горели лампы, иллюминация была ослепительной. Сиама встретил его — спокойный и улыбающийся, как всегда.

— Как, он уже здесь? — сказал Уэль, глядя то на одну, то на другую дверь.

Слуга покачал головой и сделал отрицательный знак рукой, словно говоря: «Еще нет — потерпи, бери пример с меня».

Изнывая от любопытства, Уэль сел. Немного погодя он попытался получить от Сиамы объяснение его поразительной убежденности, но ограниченная и неопределенная «речь» немого слуги не принесла удовлетворения.

Около десяти часов Сиама спустился вниз и вскоре вернулся с едой и питьем на большом подносе.

— О боже! — подумал Уэль. — Он даже приготовил поесть. Что за слуга! Что за хозяин!

Он отдал должное приготовленной еде, которая состояла из пшеничных лепешек, холодной курицы, фруктового варенья и вина в глиняной бутыли. Все это Сиама расставил на круглом низком столике перед диваном. Белая салфетка и чаша для ополаскивания пальцев завершали сервировку, как полагал Уэль. Не тут-то было. Сиама вновь спустился вниз и вернулся с металлическим сосудом и небольшой деревянной коробочкой. Сосуд он поместил на углях в жаровне, и вскоре над ним поднялась тонкая струйка пара; бережно обходясь с коробочкой, как если бы в ней содержалась несказанная драгоценность, он поставил ее закрытой рядом с салфеткой и чашей. Затем, с выражением удовлетворения на лице, он тоже сел и отдался ожиданию. Единственным звуком в комнате был свист пара, вырывающегося из сосуда.

Уверенность слуги оказалась заразительной. Уэль начинал верить, что хозяин действительно появится. Он поздравлял себя с тем, что предусмотрительно оставил человека в порту, чтобы сопроводить путешественника должным образом, и тут услышал внизу шаги. Он прислушался в возбуждении. Там явно двигались несколько человек. Пол вздрагивал от шагов. Уэль с Сиамой встали. Лицо последнего вспыхнуло от удовольствия; бросив на лавочника торжествующий взгляд, словно спрашивая: «Ну не говорил ли я тебе?» — он поспешил вперед и оказался на верхней площадке лестницы как раз в тот момент, когда незнакомец поднялся. Мгновенно Сиама опустился на колени, целуя протянутую ему руку. Уэль не нуждался в подсказке — прибыл хозяин!

Приятно было смотреть на взаимное расположение, выказанное этими двумя людьми. Но лавочник оказался плохим зрителем, настолько его поразила наружность хозяина. Он воображал его, в соответствии с распространенными представлениями о князьях и воинах, высоким, величественным, внушающим трепет. Вместо этого он увидел человека несколько приземистого, сутуловатого, худого (по крайней мере, так тогда ему показалось), как будто потерявшегося под просторным темно-коричневым бурнусом, какой носят арабы. Голову незнакомца покрывал красноватый шерстяной платок, скрепленный алым шнуром. Край платка свисал на лоб, прикрывая лицо и оставляя на виду только пышную седую бороду.

В завершение приветствия на лестничной площадке хозяин ласково помог Сиаме подняться на ноги. Затем он подвергнул комнату быстрому осмотру и в доказательство своего удовлетворения похлопал счастливого слугу по плечу. Потянувшись к источнику огня и тепла, он приблизился к жаровне и, протягивая над ней руки, посмотрел на Уэля. Не выказав удивления, он направился прямо к нему.

— Сын Яхдая! — сказал он, протягивая руку.

Голос выражал безмерную доброту. Это свидетельство мирного настроя и благожелательности подкреплялось выражением больших глаз, глубокая чернота которых смягчалась теплым блеском удовольствия. На мгновение Уэль был покорен им. Однако тут же вспомнил он о странности нового знакомца, о том, что смерть не властна над ним, и уже не мог избавиться от мыслей об этом, как бы того ни желал. Он также почувствовал, что эти глаза обладают силой внушения. Без отчетливой мысли и, конечно, без всякого угодливого намерения, он, повинуясь мгновенному порыву, прикоснулся губами к протянутой ему руке. Выпрямляясь, он услышал слова хозяина:

— Я вижу, что оказался прав в своем суждении. Семья моих старинных друзей шла путями праведности по заповедям Господа нашего, пока не превратилась в нечто особенное. Я вижу также, что мое доверие оправдалось. О сын Яхдая, ты воистину помог моему слуге, как я о том просил; я, несомненно, обязан твоей доброте за этот дом, исполненный покоя, что так радостно после долгого пребывания среди чужих. Считаю себя твоим должником.

Так он высказался, чтобы облегчить смущение Уэля.

— Не надо благодарить меня, — отвечал тот. — Дело было несложное и для Сиамы вполне посильное. Этот добрый человек смог бы осуществить его и без моей помощи.

Хозяин, человек с богатым жизненным опытом, отметил почтительную манеру ответа и, со своей стороны, был приятно обнадежен этим.

— Очень хорошо. Не будет никакого вреда, если я воздержусь от ответа, — сказал он. — Добрый человек, как ты его называешь, готовит напиток своей родины, который он приберег для меня и который ты должен с нами разделить, поскольку этот напиток неизвестен на Западе.

— Позволь мне первым делом приветствовать тебя здесь, — ответил Уэль.

— О, я прочел приветствие по твоему лицу. Но давай подвинемся ближе к огню. Ночь холодна. Будь я владельцем сада под любым холмом вдоль Босфора, право, я опасался бы за свои розы.

Так быстро и с такой легкостью мудрый мистик вполне успокоил лавочника.

У жаровни они наблюдали Сиаму за церемонией, ставшей с тех пор повсеместно известной как «заваривание чая». Благоухание вскоре заполнило комнату, заглушив запах благовоний, и они пили, ели и держались дружески. Хозяин в общих чертах описал свои странствия. Уэль в ответ представил ему сведения о городе. Уходил лавочник с легким сердцем и упругой походкой; седая борода и патриархальные манеры этого человека развеяли его опасения, и будущее представлялось ему безоблачным.

Вскоре хозяин выразил желание прилечь отдохнуть, и его слуги подошли, чтобы, как у них было заведено, пожелать ему спокойной ночи. Двое из них были светлокожие. При виде Сиамы они бросились обнимать его, как подобало товарищам по долгой совместной службе. Третий остался у двери. Сиама поглядел на него, потом на хозяина — человек был ему незнаком. Тогда еврей, быстро сообразив, что делать, подошел, взял его за руку и подвел к остальным. Обращаясь к Сиаме, он торжественно провозгласил:

— Это Нило, внук того Нило, которого ты когда-то знал. Люби внука, как ты любил деда.

Этот человек был молодым чернокожим, настоящим великаном. Сиама обнял его, как и всех остальных слуг.

И не было в великом городе домочадцев более дружных, чем слуги Скитальца.

Мудрый человек, которому есть нужда получше узнать другого, ищет случая застать его за беседой. Возможно, и читатель знаком с этим принципом и придерживается его, а потому, дабы удовлетворить его любопытство, мы передадим здесь без изъятий и домыслов часть беседы князя с Уэлем за чайным столом в ночь прибытия Скитальца в Константинополь. Это будет полезно как для нашего сюжета, так и для раскрытия характера главного героя.

— Как ты, возможно, помнишь, о сын Яхдая, я писал в своем письме, — голос говорившего звучал тихо, но серьезно, в точности отражая его чувства, — что надеюсь, ты позволишь мне относиться к тебе по-отечески, как к сыну. Полагаю, ты этого не забыл.

— Я помню это отчетливо, — почтительно подтвердил Уэль.

— Полагаю, с той же ясностью ты помнишь и те слова, которые я присовокупил: «Я буду тебе только подспорьем и никогда — бременем».

Уэль согласно кивнул.

— Для меня они имеют особое значение, — продолжал князь, — мне будет отрадно, если с первых шагов я смогу внушить тебе мысль, что прибыл сюда не для того, чтобы обременить тебя и в праздности вкушать плоды трудов твоих. Еще важнее, чтобы ты осознал с самого начала, с первых же минут нашего общения, что имеющихся у меня богатств и сокровищ довольно для того, чтобы вести любой образ жизни, какой мне заблагорассудится. А потому не испытывай особого удивления, если пышностью своего домашнего уклада я сравняюсь с нотаблями, живущими во дворцах твоего кесаря. В стенах своего дома я буду таким, каким ты видишь меня сейчас: приверженцем самых скромных привычек, ибо именно к ним склонен я по природе; однако, когда я стану выходить на люди, служители церкви и государства, которые встретятся мне на пути, увидят, что облик мой отличается от их только в лучшую сторону, а это подвигнет их на то, чтобы поразузнать, кто я такой. Через некоторое время, когда по всему городу распространится молва, что нас с тобой связывает тесная дружба, спрос на твой товар возрастет; возможно, тебе даже станет непросто его удовлетворять. Говоря это, я доверяюсь твоей природной проницательности, обострившейся, безусловно, за счет занятий коммерцией.

Он сделал паузу и передал свою чашку Сиаме, чтобы тот наполнил ее заново. Уэль же произнес:

— Я с интересом слежу за ходом твоей мысли и надеюсь, что ничего не упустил; однако в нашем положении есть определенное неравенство. Мне неведомо твое имя, равно как и то, есть ли у тебя титул.

— Да, и это, полагаю, лишь первое из многочисленных упущений, — с любезным видом начал Скиталец, но оборвал свою речь, дабы принять от слуги исходящую горячим паром чашку и сказать: — Спасибо, Сиама. Вижу, что рука твоя не утратила ловкости, да и зеленый лист не сделался хуже от долгого пути по морю.

Уэль обратил внимание на то, как пристально Сиама следит за движениями губ своего хозяина, а также на то, какой радостью озарилось его лицо в ответ на похвалу; Уэль подумал: «Воистину добрым должен быть этот человек, если он пользуется такой любовью своих слуг».

— Я говорил, о сын Яхдая, что ты наверняка можешь перечислить и другие упущенные сведения, необходимые для продолжения нашего разговора: откуда я прибыл? И почему? Я не оставлю тебя в этом отношении в потемках. Лишь позволь тебя предупредить: нет никакой необходимости посвящать других в наши секреты. Мне доводилось видеть цветки изумительной красоты, но при этом ядовитые — аромат же их неудержимо притягивал насекомых. Подобный цветок есть символ нашего мира, и жертвами его прежде всего становятся те безумцы, что слишком легковерно устремляются к соблазнам. Нет, сын мой, — отметь, как я к тебе обращаюсь и тем самым закладываю основы отношений, к которым стремлюсь, — отметь также, что я начинаю наше дружество с признаний, делать каковые было бы неразумно, не предупредив, что хранить их следует в укромных тайниках души. Скажи, понял ли ты мою мысль?

Вопрос этот сопровождался взглядом столь магнетическим, что в теле Уэля завибрировал каждый нерв.

— Полагаю, что понял, — отвечал он.

После этого князь, видимо уверившись в том, что произвел нужное впечатление и обезопасил себя от угрозы разоблачения, вернулся к прежнему своему непринужденному тону.

— При этом, сын мой, ты увидишь, что в этих признаниях нет ничего зазорного… Но чашка твоя опустела, Сиама ждет, чтобы наполнить ее заново.

— Этот напиток для меня непривычен, — заметил Уэль, уступая настойчивому предложению.

— Непривычен? Но согласен ли ты, что он лучше вина? В мире, о котором мы ведем речь, когда-нибудь его будут употреблять повсеместно — ко всеобщей радости.

После этого князь обратился к серьезным вопросам.

— В скором времени, — сказал он, — тебя станут осаждать любознательные, желающие выяснить, кто я такой, и отвечать тебе следует чистую правду: он — индийский князь. Низкорожденным этого ответа хватит. Другие станут вдаваться в расспросы. Отсылай их ко мне. А сам, о сын Яхдая, называй меня именно так, как я прошу называть меня в разговорах с другими, а именно — князем. В то же время я имею сообщить тебе, что на восьмой день после рождения я был отнесен во храм и был поименован сыном сына Иерусалима. Титул, с которым я прошу тебя ко мне обращаться, не кажется мне благородным. Стать по праву рождения обрезанным наследником закона Израиля для человеческого достоинства куда важнее, чем любые иные почести.

— Иными словами, князь, ты… — Уэль заколебался.

— Иудей! — тут же возгласил его собеседник. — Иудей, подобно твоему отцу и тебе самому.

Князь без труда истолковал выражение удовольствия, появившееся на лице лавочника: князю поистине удалось связать себя с собеседником кровными узами.

— С этим порешили, — продолжал князь с явственным удовлетворением, а потом, осушив чашку и вернув ее Сиаме за новой порцией, добавил: — Возможно, ты помнишь также: я говорил, что на моем пути в Каш-Куш должен добраться из Индии до Мекки и что, несмотря на все задержки, я надеюсь лично приветствовать тебя через полгода после появления Сиамы. Уложился ли я в срок?

— Полгода истекают именно сегодня, — отвечал Уэль.

— Да, не было еще человека… — Князь осекся, будто мысль эта навеяла какие-то болезненные воспоминания. — Не было еще человека, — продолжал он, — который бы пристальнее моего следил за временем.

Мимолетную печаль он разогнал добрым глотком чая.

— Письмо тебе я написал, еще находясь в Чипанго, на острове посреди великого восточного моря. Через тридцать лет после того, как я впервые ступил на его берег — а до меня там еще не бывал ни один белый человек, — ко мне присоединился наш соплеменник, родом из этого города, единственный, кто выжил в кораблекрушении. От него я узнал о кончине твоего отца. Он же сообщил мне твое имя… Жизнь моя на острове протекала относительно мирно. Полагаю, сын мой, чтобы взаимопонимание у нас было полным, мне лучше объясниться прямо сейчас: тогда тебе внятны будут многие особенности моего поведения как впоследствии, так и ранее, — те особенности, которые в противном случае стали бы вгонять тебя в тягостное недоумение. Религия — интереснейший предмет для изучения. Я странствовал по всему миру — я имею в виду его обитаемые части — и нигде не нашел ни одного народа, который бы чему-то не поклонялся. Отсюда — мое утверждение, что религия представляет собой предмет животрепещущего интереса, превыше искусства, превыше науки, превыше коммерции, превыше всех прочих человеческих устремлений. Лишь она одна дарована Небесами. Ее изучение само по себе есть отправление обряда. Познав ее, можно познать Бога. Можно ли сказать то же самое о каком-то ином предмете?

Уэль не ответил; он напряженно вслушивался в слова собеседника, и, заметив это, князь сделал еще один глоток и продолжил:

— Эти исследования божественного и привели меня в Чипанго. Ты, возможно, скажешь себе, что пятьдесят лет в таком краю — долгий срок. Отнюдь, сын мой. Я обнаружил, что там существует два культа: син-сиу, каковой я отверг, как мифологию, лишенную греческой и римской поэтичности, другой же — да, жизнь, прожитая по учению Будды, прожита не зря. Говоря по правде, сходство между ним и учением того, кого у нас принято именовать сыном плотника, таково, что, не знай я в точности обратного, я мог бы предположить, что годы своего отсутствия последний провел в каком-нибудь буддистском храме… Но оставим подробности до другого раза: те же изыскания привели меня в Мекку. Считается, что самыми важными, а значит, самыми заметными историческими событиями являются те, в итоге которых людей порабощают, надевают ярмо им на шею, втаптывают их в грязь; однако события эти — ничто в сравнении с возможностью заставить других уверовать в такие вещи, которые не поддаются проверке обычными способами. Происходящие при этом процессы столь загадочны, достижения столь необъяснимы, что за действиями того, кому удалось добиться в этом успеха, усматривают волю Бога. Были времена, когда магометанская религия вызывала разве что презрительный смех; теперь число принявших эту веру превосходит число приверженцев любой другой. Разве не достойно это пристального изучения? А кроме того, сын мой, люди, погрязшие в своих заблуждениях, время от времени начинают творить собственных богов, видоизменять их и отвергать. Случалось, что божества превозносились и ниспровергались по ходу одного лунного цикла. Я хотел выяснить, не постигла ли та же участь Аллаха, провозглашенного Магометом… Моя поездка в Каш-Куш носила, как ты бы это назвал, деловой характер, о ней я тебе тоже расскажу. В Джидде, куда я возвратился, совершив паломничество в Мекку, я вновь взошел на борт своего судна, спустился по Красному морю и высадился в деревушке на оконечности залива Таджура, за Баб-эль-Мандэбским проливом. Так я прибыл в Каш-Куш. Из прибрежной деревни я двинулся вглубь, передвигаясь в паланкине на плечах у местных носильщиков, и через много дней добрался до цели: горстки хижин, стоявших на берегу притока Голубого Нила, называемого Дедезой. Странствие оказалось бы трудным и докучным, если бы среди моих сопровождающих не было одного негра, короля искомого мною племени. Звался он Нило, а племя его главенствовало над всеми в не затронутых цивилизацией частях Каш-Куша. Пятьюдесятью с лишним годами ранее — еще до отъезда в Чипанго — я совершил то же путешествие и тогда-то и отыскал этого короля. Принял он меня приветливо и настолько пришелся мне по душе, что я предложил ему разделить мои странствия. Он принял предложение, оговорив, однако, что в старости ему будет позволено вернуться домой, а его место займет один из его более молодых родичей. Я согласился — при условии, что найдется таковой родич, который, помимо обладания необходимым телесным складом и нужными мне добродетелями — умом и мужеством, будет, подобно ему, глухонемым. В такой форме мы и составили наш договор. Я называю это договором, а не сделкой, ибо Нило я считал другом и помощником, если угодно, союзником, он никогда не был моим рабом. В нашу честь было устроено пиршество, которое по роскоши и веселью не имело себе равных во всей истории этого племени. На троне моего друга уже сидел его внук, однако беспрекословно возвратил его деду и добровольно поступил ко мне на службу. Ты его сегодня увидишь. Я зову его Нило и посвящаю утренние часы тому, что обучаю его говорить; время от времени он напоминает мне греческого полубога — столь же могучий, рослый и отважный, — но он лишен слуха и речи, а потому нуждается в обучении, как и Сиама. Когда тебе придется иметь с ним дело, будь приветлив и вежлив. Не забывай, что он — мой друг и союзник, связанный со мною тем же договором, что и его дед… Из моего письма к тебе я выпустил описание лишь одного этапа моего странствия — спуска по Нилу. Поскольку я совершал его и раньше, любопытство мое было удовлетворено, и я позволил своему воображению умчаться, опередив меня, сюда, в твой город. Я вернулся в деревню на берегу Таджуры, где, в предвидении подобной перемены планов, дожидалось мое судно. Оттуда я двинулся по морю, а потом через перешеек в Александрию, сегодня же, к собственной радости, оказался дома, в надежде дать отдохновение телу и обновление — духу.

На этом разъяснения, судя по всему, завершились; князь подал Сиаме знак, что больше не хочет чая, и погрузился в задумчивое молчание. Через некоторое время Уэль поднялся и произнес:

— Полагаю, ты утомился. Я, с твоего позволения, откланяюсь. Не стану отрицать, ты дал мне немало пищи для размышлений и душевно порадовал своим безусловным доверием. Если не возражаешь, я вернусь завтра в полдень.

Князь дошел с ним до верхней площадки лестницы и там распрощался с пожеланием спокойной ночи.

Князь — ибо еврей предпочитал именоваться именно так — месяц с лишним почти не выходил из дому, позволив себе отдых, но не спячку. Он ежедневно совершал моцион по плоской крыше; прогуливаясь по ней взад-вперед, он заприметил три достопримечательности: холм к юго-западу, на котором высился храм, Влахернский дворец еще дальше на западе и Галатскую башню. Последняя дерзновенно возвышалась за Золотым Рогом к северу, будто маяк на утесе, однако по некой причине — возможно, потому, что именно там находилось средоточие всех его размышлений, — чаще всего взгляд князя обращался к дворцу.

В один из дней он сидел, глубоко задумавшись, в своем кабинете. Солнце приближалось к зениту, и его яркие лучи через южное окно освещали стол, за которым работал князь. Дабы читатель примерно представил себе, какими путями чаще всего текли мысли этого мистика, воспользуемся одной из привилегий летописца.

Книга, раскрытая перед ним на столе, в деревянном переплете из оливы, по углам укрепленного серебром, длиной была почти в два фута, а шириной — полтора; если ее закрыть, толщина ее оказалась бы около фута. Князь владел множеством изумительных и дорогих диковин, однако подлинной зеницей его ока была именно эта — одна из пятидесяти Библий в греческом переводе, заказанных Константином Великим.

По правую его руку, удерживаемый грузами в развернутом состоянии, лежал свиток «Священных книг» Китая на широкой полосе веленевой бумаги.

Слева находился свиток похожей формы, тоже развернутый, — «Ригведа» арийцев на санскрите.

Четвертой книгой была «Авеста» зороастрийцев — сборник сшитых вместе манускриптов, в переводе на язык зенд.

Пятой книгой был Коран.

Расположение этих произведений вокруг иудейской Библии молчаливо подтверждало, к чему именно наш ученый относится с особым почтением; время от времени, прочитав абзац в одном из них, он возвращался к возлежавшему посредине сокровищу — было ясно, что он внимательно сравнивает толкование некой темы в разных текстах, используя Писание в качестве эталона. Указательный палец его левой руки почти неизменно покоился на том, что ныне известно как четырнадцатый стих третьей главы Исхода: «Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам». Если, как ранее объявил сам князь, религия действительно является самым животрепещущим предметом для научных исследований, то в том, что он сравнивал между собой определения Бога в библиях разных теистических народов, выглядит совершенно логичным. Занимался он этим с самого утра. Проницательный читатель без труда угадает, какой теме были посвящены его сравнительные исследования.

Наконец, утомившись от необходимости постоянно склоняться над книгами и от напряжения ума, необходимого для того, чтобы отслеживать тончайшие оттенки смыслов сразу на нескольких языках, князь вскинул руки, сопровождая этим зевок, и полуобернулся, причем движение глаз опередило движение тела. Его взор, наполовину устремленный в себя, сверкнул ярче и замер, руки опустились. На то, что ему предстало, он не мог взирать иначе, чем как на диво: на него в смущенном удивлении смотрели два глаза, почти столь же черных и больших, как и его собственные. Князь не видел ничего, кроме этих глаз, и его захлестнуло невообразимое чувство, которое посещает нас, когда нам кажется, что нас посетил некто из мира мертвых; потом он разглядел низкий округлый белый лоб, наполовину скрытый прядями темных волос, а после этого — лицо, цветом кожи и правильностью черт подобное лику херувима, — глаза придавали ему неописуемую невинность выражения.

Всем известно, как порою пустяк способен разбередить память. Слово или строка, запах цветка, прядь волос, музыкальная фраза в состоянии не просто воскресить прошлое, но и создать ощущение, что оно вот-вот повторится. Взгляд князя застыл. Он вытянул вперед руку, будто из страха, что видение исчезнет. Жест этот был одновременно и порывистым, и красноречивым. В давние времена — традиция утверждает, что в тот год, когда он навлек на себя проклятие, — были у него жена и дочь. Глаза, которые сейчас глядели на него, могли принадлежать кому-то из них, а возможно, что и обеим. Сходство оказалось обезоруживающим. Протянутая рука нежно легла на голову незваной гостьи.

— Что ты есть? — спросил он.

Невнятность этого вопроса красноречиво свидетельствует о смятении князя; что до вошедшего ребенка, вопрос поверг ее в сомнения. Прозвучал ответ:

— Я — девочка.

За безыскусностью этих слов скрывалась невинность, отрицавшая всякую способность наводить страх, а потому он заключил вошедшую в объятия и усадил к себе на колени.

— Я не имел в виду, что ты есть, я хотел спросить, кто ты такая, — поправился он.

— Уэль — мой отец.

— Уэль? Понятно, а мне он друг, и я ему тоже; а это значит, что и мы с тобой должны подружиться. Как тебя зовут?

— Отец называет меня Гюль-Бахар.

— А! Имя турецкое, и означает оно Роза Весны. Почему тебе его дали?

— Мать моя была родом из Иконии.

— Понятно — из города, где раньше жили султаны.

— И она умела говорить по-турецки.

— Ясно! Значит, Гюль-Бахар — ласковое прозвище, не настоящее имя.

— Настоящее мое имя Лаэль.

Князь побледнел ото лба до подбородка, губы его задрожали, обнимавшая девочку рука затрепетала; заглянув ему в глаза, она увидела в их глубине слезы. Глубоко вздохнув, он произнес с невыразимой нежностью — и будто бы обращаясь к кому-то прямо у нее за спиной:

— Лаэль!

Слезы хлынули, он прижался лбом к ее плечу, так что его седые волосы смешались с ее каштановыми локонами, и, стоя недвижно, в тихом удивлении, она слышала, как он всхлипывает снова и снова, будто бы тоже став ребенком. Прошло несколько минут, потом, подняв лицо и увидев отзывчивое сочувствие на ее лице, он понял, что должен объясниться.

— Прости меня, — произнес он, целуя девочку, — и не удивляйся. Я стар, очень стар — старше твоего отца, и многое из того, что повергает меня в печаль, другим неведомо и никогда не будет. У меня когда-то…

Он осекся, вновь глубоко вздохнул, устремил взгляд на что-то далекое:

— У меня когда-то тоже была девочка.

Умолкнув, он взглянул ей в глаза:

— Сколько тебе лет?

— Следующей весной исполнится четырнадцать, — отвечала она.

— И возрастом она была как ты, и в остальном так похожа — такая же крошечная, с такими же волосами, глазами, лицом; и ее тоже звали Лаэль. Я хотел дать ей имя Рима, ибо мне она казалась песней, но мать ее воспротивилась: поскольку дочь наша — дар Господа, моя жена хотела в должный день и час вернуть ее ему обратно, и, чтобы желание это стало зароком, она назвала дочь именем Лаэль, что на древнееврейском — языке моем и твоего отца — означает «для Бога».

— Я вижу, что ты любил ее, — произнесла девочка.

— Очень любил — беззаветно!

— А где она теперь?

— Есть в Иерусалиме ворота, называемые Золотыми. Они выходят к востоку. Солнце, встающее над Масличной горой, падает на таблички из золота и коринфской бронзы, что даже ценнее золота, — и они вспыхивают розовым сиянием. И пыль у их каменистого основания, и почва рядом священны. Там, глубоко под землею, спит моя Лаэль. Над нею лежит камень — чтобы доставить его туда, потребовалось много быков; однако, когда придет последний день, она восстанет одной из первых — ибо она из избранных, что упокоились у Золотых ворот!

— Ах! Она умерла! — воскликнуло дитя.

— Умерла. — Увидев, как ее это поразило, он поспешил добавить: — Много я пролил слез, думая о ней. Какой она была нежной и правдивой! Какой красавицей! Мне ее не забыть. Да если бы и мог, все равно не забыл бы, но ты похожа на нее несказанно и теперь займешь в моем сердце ее место — и станешь меня любить, как она; я же буду любить тебя не меньше, чем любил ее. Ты войдешь в мою жизнь так, как будто ко мне вернулась она. Каждое утро я стану начинать с вопроса: где моя Лаэль? В полдень я буду спрашивать, добрый ли у нее выдался день, а вечером не предамся отдохновению, пока не узнаю, что сон принял ее под свое мягкое крыло. Станешь ли ты моею Лаэль?

Вопрос озадачил девочку, она молчала.

Он повторил:

— Станешь ли ты моею Лаэль?

Истовость, с которой он был задан, свидетельствовала о том, что князь алкал не столько любви, сколько предмета любви. Последний редко влечет за собой разжигание страсти, однако создает устремления не менее необоримые, чем те, что создает страсть. Одним из следствий наложенного на него проклятия было то, что он знал: рано или поздно неизбежно настанет день, когда ему придется скорбеть на похоронах всякого, кого он впустил в свое сердце, — и это отравляло ту радость, которую даровало ему потворство своим чувствам. Однако стремление любить не иссякало, порой становясь нестерпимым. Иными словами, он сохранил человеческую природу. Безыскусность и миловидность девочки разом завоевали его сердце, но когда она еще и напомнила ему о другой, упокоившейся навеки под тяжелым камнем перед воротами Священного города, когда неожиданно прозвучало имя той, утраченной, ему показалось, что он стал свидетелем воскресения, которое позволит ему вновь зажить той жизнью, к которой он привык в своем первом доме. И он повторил в третий раз:

— Станешь ли ты моею Лаэль?

— А может у меня быть два отца? — откликнулась она.

— Разумеется! — поспешно подтвердил он. — Один — родной, другой — нареченный; оба будут любить тебя одинаково.

Тут же на лице ее отразилась безграничная детская доверчивость.

— Тогда я могу быть и твоею Лаэль.

Он крепко прижал ее к груди и, покрывая поцелуями, воскликнул:

— Моя Лаэль вернулась ко мне! Бог моих отцов, благодарю тебя!

Она позволила ему изливать свои чувства, но некоторое время спустя произнесла, опустив руку ему на плечо:

— Вы с моим отцом друзья, я думала, что он здесь, вот и пришла тоже.

— А он дома?

— Думаю, да.

— Тогда пойдем к нему. Ты не можешь стать моею Лаэль без его согласия.

И рука об руку они спустились по лестнице, пересекли улицу и вошли в дом купца.

Он был обставлен просто, но удобно, в соответствии с достатком и родом занятий владельца. Надо сказать, что более близкое знакомство с князем успело развеять подспудные опасения, которые поначалу вызывала у Уэля возможность тесного общения последнего с его дочерью. Увидев, что незнакомец стар, богат, погружен в ученые занятия и несколько рассеян в житейских делах, отец начал тешиться мыслью, что знакомство с ним, возможно, окажется благотворным для его дочери — если она вызовет его интерес. А потому, когда они вошли вместе, он встретил их улыбкой.

С лица князя еще не полностью стерлись следы пережитых им чувств, и, когда он заговорил, голос его пресекался.

— Сын Яхдая, — произнес он, не садясь, — в былые времена у меня были жена и дочь. Обе скончались — как именно и когда, я говорить не в силах. Я свято храню верность их памяти. С того дня, как я их лишился, я успел обойти весь мир в поисках всевозможных вещей, которые, как я надеялся, вернут мне былое счастье. Я никогда не скупился на благодарность, восхищение, дружбу и благоволение, расточал их по отдельности и совокупно, расточал в изобилии, но меня никогда не покидало чувство, будто с меня причитается и что-то еще. Быть получателем счастья — не главное. Я многое пережил, прежде чем осознал, что сокровища добрых чувств существуют не для того, чтобы хранить их в закромах, что человек не может быть счастлив, не имея предмета, на который он их может излить. Вот, — он опустил руку девочке на голову, — я наконец-то нашел этот предмет.

— Лаэль — хорошая девочка, — с гордостью отвечал Уэль.

— Да, а потому позволь мне любить ее так же, как любишь сам, — попросил князь. Заметив, что лицо Лаэль стало серьезным, он добавил: — Дабы ты понял истинный смысл моих слов, скажу, что мою дочь тоже звали Лаэль и была она точной копией твоей, а поскольку смерть забрала ее в четырнадцать лет, то есть в нынешнем возрасте твоей Лаэль, я чувствую себя так, будто бы могила внезапно вернула мне то, что забрала.

— Князь, — сказал Уэль, — я достаточно ее ценю, а потому мог предвидеть, что она тебе понравится.

— Важно, чтобы ты понял, сын Яхдая, — не отступался князь, — что я прошу не только твоего дозволения любить ее, но и большего. Я хочу устроить ее жизнь так, как если бы она была моей родной дочерью.

— Но ты не отберешь ее у меня?

— Нет. В таком случае утрата твоя была бы сравнима с моей. Ты, как и я, отправился бы искать того, кто смог бы занять в твоем сердце ее место. Оставайся, как прежде, ее отцом, но позволь мне принять участие в сотворении ее судьбы.

— Происхождение ее скромно, — неуверенно отвечал купец, и хотя в глубине души он чувствовал себя польщенным, в отцовское сердце все же закралось сомнение, почти неотличимое от страха.

В глазах старого еврея засиял яркий свет, он вскинул голову.

— Скромно? — повторил он. — Она — дочь Израиля и наследница даров Господа нашего, а ему подвластно все. Судьбы людей — в его деснице. Он, а не ты и не я ведает, что ожидает это дитя. Поскольку мы оба ее любим, будем надеяться на все самое лучшее и высокое, а пока приуготовим ее к этому. Ради этого было бы хорошо, если бы ты позволил ей приходить ко мне, как ко второму отцу. Я, обучивший глухонемых Сиаму и Нило-старшего говорить, дам ей образование, какого не получишь даже в дворцовых чертогах. Перед нею раскроются все тайны Индии. Математика опустит небо к ее ногам. А самое главное — я просвещу ее в божественной мудрости. Одновременно, дабы избежать того, чтобы избыточная ученость сделала ее неприспособленной к современной жизни и лишила женственности, ты найдешь женщину, знакомую с нравами общества, и поселишь в своем доме в качестве воспитательницы и примера для подражания. Если женщина эта будет тоже из колена Израилева, тем лучше, ибо тогда от нее можно будет ждать преданности без зависти. Кроме того, сын Яхдая, не проявляй скупости ни в чем, что касается Лаэль. Одевай ее, как царскую дочь. Выходя из дому — а я буду устраивать ей прогулки по земле и по водам, — она будет сверкать драгоценностями, затмевая всех, даже самого императора. Не спрашивай в смущении: «Где взять на это деньги?» Деньги я найду. Что скажешь?

Уэль не медлил с ответом:

— Князь, если ты готов все это сделать для нее — а это много больше того, о чем я мог хотя бы мечтать, — тогда она твоя дочь в той же степени, что и моя.

Просияв лицом, старик поднял девочку на руки и поцеловал в лоб:

— Отныне ты — моя дочь.

Она обвила руками его шею, а потом протянула их к Уэлю, который принял ее, поцеловал и воскликнул:

— О моя Гюль-Бахар!

— Отлично! — вскричал князь. — Я принимаю это имя. Дабы отличать живую от мертвой, я тоже стану называть ее Гюль-Бахар.

После чего, сев за стол, двое мужчин обсудили новое положение дел, не упуская даже того, что может возникнуть в будущем.

На следующий день дом князя широко распахнул свои двери для девочки. Через некоторое время подыскали женщину, искушенную в делах света, которая поселилась в доме Уэля в качестве воспитательницы. Для нашего мистика настал жизненный этап, когда он забыл о тяготевшем над ним проклятии, да и обо всем ином, помимо Гюль-Бахар и плана, привезенного им из Чипанго. Он временно стал таким же, как все. Храня верность своему долгу, к исполнению которого шел столько веков, он не забывал и о своем долге наставника — и был вознагражден сполна успехами своей ученицы.

Свое повествование мы продолжим через три года после того, как Лаэль, дочь сына Яхдая, вошла в жизнь индийского князя, — и подхватим его в благодатный и свежий июньский день.

Угнездившись на невысокой жердочке над горою за Бекосом, солнце вызволяет противоположный европейский берег Босфора из плена ночных теней. Стоящие на якоре суда лениво покачиваются на груди знаменитого пролива. На мачте у каждого — флаг, гласящий о национальности владельца: тут — венецианец, там — генуэзец, дальше — византиец. Робкие клочья тумана, окружающие темные корпуса судов, путаются в такелаже и, не имея иной возможности вырваться, тают в воздухе. Рыбацкие лодки стремятся после ночи трудов вместе со своими хозяевами к берегу. Стаи чаек и бакланов мечутся туда-сюда, разворачиваясь и сбиваясь в кучу, когда стаи мелкой рыбешки, на которую они охотятся, разворачиваются и сбиваются в кучу в сине-зеленых глубинах родных своих теплых вод. Стремительное и непредсказуемое движение множества крыл оживляет вид на залитые пурпуром дали.

Залив Терапия, расположенный на европейском берегу напротив Бекоса, тоже удостоился внимания солнца. В то утро число судов, покоившихся на его глади, даже превосходило число заночевавших в проливе, причем суда были самые разные, от торговых морских галер до прогулочных лодочек, — да, современные каики, безусловно, лучше, но именно от тех лодок унаследовали они легкость и изящество.

Что касается города, одного взгляда достаточно, чтобы понять, что в последнее время он не переменился, что во дни Константина Драгаша он являлся тем же летним курортом, что и во дни колдуньи Медеи, — и таким же он остается при правлении достославного Абдул-Хамида.

Вытянувшись, подобно пальцу, в воды пролива, с севера и до мыса на юге изящной дугой простирался пляж. Как и сегодня, дети забавлялись тогда тем, что собирали на песке белые и черные голыши, так же резвились на пенистых гребнях ласковых волн. Как и сегодня, казалось, что дома крепятся к склону горы друг над другом в полнейшем беспорядке, — а чужеземец, взиравший на них со своего судна внизу, содрогался, думая о том, какая разразится катастрофа, если даже легчайшее колебание земной коры сотрясет эту гору.

Тогда, как и сегодня, южный мыс частично перекрывал вход в залив. Как и сегодня, он представлял собой всхолмие, покрытое густой зеленью, — повсюду, кроме дороги, проложенной у самого основания. Как и тогда, террасы, поросшие горной сосной с широкими зонтичными кронами, спускались по пологому склону, обращенному в сторону города. В какой-то момент, уже после Медеи, некий остроглазый грек заметил, сколь привлекательно это место с эстетической точки зрения, и воспользовался этим; на момент, когда разворачивается наше повествование, вершина всхолмия была изысканно украшена бассейнами и павильонами с белыми кровлями, а дорожки были выложены шахматной римской плиткой. Как прискорбно, что творения рук человеческих недолговечны! Дважды прискорбно, что первыми гибнут самые прекрасные из них!

Итак, мы обрисовали вам Босфор, залив, городок Терапия и гористый мыс — все это лишь предисловие к рассказу об участке земли, расположенном под мысом и связанном с ним спускающейся вниз террасой. Трудно подобрать слова для достойного описания этого места. Овраг предполагает узость, провал говорит о глубине, долина обозначает ширь, лощина звучит несерьезно. Трудно представить себе более прелестную летнюю резиденцию. Солнце заглядывает сюда разве что в полдень. На многие сотни ярдов тянется от залива к возвышенности, что лежит к западу от города, великолепный сад, увитый розами и цветущей лозой, усаженный кустарниками, с самшитовыми и акациевыми аллеями, которые ведут к вместительным резервуарам, сокрытым в буковой роще. Вытекающая оттуда вода либо образует ручьи, либо, отведенная по трубам, питает фонтаны. Отдельная труба доставляет ее в изобилии на вершину мыса. В этом тенистом Эдеме круглый год обитают пернатые. Перелетный соловей появляется здесь раньше других и задерживается дольше, а песни свои поет и днем и ночью. Путника встречает аромат роз, который смешивается с благоуханием жасмина. Цветки граната красными звездами вспыхивают в ровных рядах посадок, сочные фиги зреют в своих «нищенских рубахах» — и так и просятся в рот; ухо здесь постоянно услаждается журчанием ручьев.

Вдоль всего этого сада, воплощенной мечты поэта, тянется причал, защищенный от постоянно набегающих волн каменной преградой. Дальше причал вымощен гладкими плитами, выше тянется стена темной бутовой кладки, укрепленная тесаным камнем. Открытый павильон из выкрашенного в красный цвет дерева, с колоколообразной кровлей, покоящейся на тонких столбах, служит входом в сад. Дальше путника, конного или пешего, встречает дорожка, посыпанная серой галькой и розоватыми ракушками, и ведет через купы акаций, под которыми растут ухоженные кусты роз, ко дворцу, каковой в этом саду подобен главному драгоценному камню в обрамлении мелких на дамском кольце.

Дворец, стоящий на круглом холме на некотором удалении от основания мыса, полностью открывается взору путешествующих по заливу: это четырехугольная одноэтажная постройка из полированного мрамора, с фасадом, украшенным многоколонным портиком классического коринфского ордера. Стоит путнику бросить один взгляд на этот дворец — сверкающий в лучах солнца или кремово-белый в тени, — и ему станет ясно, что здесь безусловно живет особа высокого ранга, возможно, из нотаблей, а возможно, и сам император.

Перед нами загородный дворец княжны Ирины, о которой далее и пойдет речь.

В дни правления последнего Мануила — один хронист относит эти события к 1412 году, то есть произошли они примерно за тридцать девять лет до занимающего нас периода, — возле Плати, одного из Принцевых островов, произошло морское сражение между турками и христианами. Оно вызвало особый интерес у тех, кто занимался коммерцией в этом регионе: у венецианцев и генуэзцев, а также у византийцев. Для последних исход его был особенно важен, поскольку в случае поражения нарушалось их сообщение с островами, которые по-прежнему принадлежали императору, и, соответственно, со странами Запада, от которых византийцы год от года зависели все сильнее по мере того, как ослабевала их собственная способность к самозащите.

Турецкие корабли стояли на рейде в течение нескольких дней. В конце концов император отдал своим морякам приказ выдвинуться и атаковать их. Медлительность его объяснялась тем, что он никак не мог выбрать командующего. Действующий адмирал был стар и малоопытен, а его воинственные устремления, даже если они у него когда-то и имелись, давно расточились в неге придворной жизни. Он был пригоден разве что к участию в церемониях. А ситуация требовала участия настоящего моряка, способного руководить маневрами эскадры. В этой связи голос и моряков, и горожан был един:

— Мануил! Мануила в командующие!

Это требование, перелетев с судов на городские площади, билось о стены дворца.

Необходимо пояснить читателю, что речь шла не об императоре Мануиле, а об одном из его братьев, который, однако, не мог похвастаться безупречной родословной. Мать его не состояла в законном супружестве, однако этот Мануил, чье имя было теперь у всех на устах, стал настоящим героем. Силу характера и воинский талант он проявил во множестве морских сражений и в итоге превратился в кумира всего народа, причем в такой степени, что ревность императора опустилась на него тяжкой тучей, сокрыв его от глаз. Его поклонники даже не ведали, жив ли он: у него были дворец и семья, и ни один монастырь ни в городе, ни на Принцевых островах не принимал его в свои стены.

Именно на основании этих сведений, скудных и отрывочных, все полагали, что Мануил еще жив. Отсюда и взялся призыв, и, по счастью, его хватило, чтобы Мануила вернули, — по крайней мере, именно так думали простолюдины, хотя, если осмыслить случившееся, причину придется усмотреть скорее в том безвыходном положении, в котором оказалась империя.

Возвращенный на действующую службу, Мануил-моряк удостоился приема на Ипподроме; потом, после недолгой счастливой встречи с семьей, а также другой встречи, по ходу которой ему поведали о возникшей опасности и предстоявшем ему испытании, он немедленно занял пост командующего.

На следующее утро, после восхода солнца, эскадра на веслах и под парусами отважно вышла со своей стоянки в Золотом Роге и бросила боевой вызов дерзкому противнику, стоявшему у Плати. Битва была долгой и кровопролитной. За ходом ее можно было наблюдать, пусть и издалека, с прибрежной стены в районе Семи Башен. И вот наконец возбужденная толпа издала крик, мощью своей способный поколебать могучие основания башен: «Кирие элейсон! Кирие элейсон!» Христос даровал им победу! Крест торжествует! Турки, как могли, покидали поле боя и спешили отогнать оставшиеся у них галеры к азиатскому берегу за чередой низких островов.

Мануил-моряк сделался не просто героем; среди простолюдинов он слыл спасителем. Весь Византий и вся Галата собрались на стенах и водах прославленной гавани, дабы поприветствовать его, когда со множеством трофеев и толпой пленных он вошел в ее воды под лучами солнца, вставшего над спасенным Пропонтом. Когда Мануил сошел на берег, трубы зашлись в медной перекличке. Целая процессия, напоминавшая о победах давних, лучших времен империи, сопровождала его до Ипподрома. На верхнюю галерею, предназначенную для императора, набились вельможи и царедворцы; явились противостоящие церковные фракции со своими синими и зелеными знаменами; все блистало великолепием, однако вотще собравшиеся искали глазами Мануила-императора: он один отсутствовал, и, когда действо закончилось, византийцы отправились по домам, качая головами и бормоча, что кумира их ждут злоключения похуже прежних. А потому никто особо не удивился, когда несчастный вновь исчез из виду, но на сей раз — вместе с семьей. Победа, последовавший за нею триумф и преклонение простонародья — всего этого завистливый император снести не смог.

Прошли долгие годы. Иоанн Палеолог сменил Мануила на троне, а его место в свою очередь занял Константин, последний из византийских монархов.

Свое восшествие на трон, торжество, которое греки отмечали в 1448 году, Константин ознаменовал многими проявлениями милосердия: он был человеком справедливым. Он отворил многие двери темниц, до того замкнутые безысходно. Он раздавал почести и награды тем, чьи имена были безжалостно стерты из анналов. Он прощал преступления против своих предшественников, благожелательно полагая, что совершившие их не станут злоумышлять против него. Таким образом, Мануил, герой морского сражения при Плати, дождался второго освобождения или, говоря точнее, второго воскрешения. Все эти годы он был, по сути, погребен в келье монастыря Святой Ирины на острове Принкипо — и вот теперь вышел на свободу старцем, ослепшим и едва передвигающим ноги. Ему даровали частную аудиенцию, и Константин глянул на него с ласковым состраданием:

— Ты и есть тот Мануил, что героически сражался при Плати?

— Точнее было бы сказать, что я был тем Мануилом, — отвечал старец. — Смерть отказывается прибрать меня лишь потому, что кончину мою не сможет назвать победой!

Его собеседник, явно тронутый этими словами, продолжил с некоторой неуверенностью:

— Правдивы ли доходившие до меня слухи, что в монастырь ты отправился вместе со своей семьей?

Глаза несчастного еще способны были источать слезы; они покатились по щекам, а некоторые попали в горло.

— У меня была жена и трое детей. То, что они согласились разделить мою участь, подтверждает неподкупность чувства, именуемого любовью. В живых лишь одна, и… — он запнулся, видимо осознав некоторую непоследовательность, — она родилась в неволе.

— Родилась в неволе! — вскричал Константин. — Где же она сейчас?

— Должна быть здесь.

Старец обернулся и встревоженным голосом позвал:

— Ирина! Ирина, где ты, дитя мое?

Слуга, тронутый не менее своего повелителя, пояснил:

— Ваше величество, дочь его дожидается в прихожей.

— Приведите ее сюда.

В ожидании зал заполнило тягостное молчание. Когда девушка вошла, все взоры устремились на нее — кроме взора ее отца, однако и он отчетливо ощутил ее присутствие, ибо развил в себе чуткость, которая появляется у людей, долго погруженных в слепоту.

— Где ты была? — спросил он с оттенком раздражения.

— Успокойся, отец. Я здесь.

Она увещевающе взяла его руку, а потом встретилась глазами с императором; его взгляд выражал неприкрытое изумление, ее — полное самообладание.

Впоследствии царедворцы, присутствовавшие при этой встрече, припомнили ей два упущения: во-первых, вопреки византийскому обычаю, она явилась без покрывала на лице; во-вторых, она не поприветствовала императора должным образом. Вместо того чтобы простереться ниц, как требовал стародавний этикет, она даже не преклонила колен и не поклонилась. Впрочем, они сочли это извинительным, ведь всю свою жизнь девушка провела в монастыре и не имела возможности освоить придворные манеры. Более того, в первый момент никто даже не заметил ее промашек. Она была столь хороша собой и красота ее столь естественно объединяла в себе грацию, скромность, ум и чистоту, что они просто не видели ничего другого.

Константин опомнился и, встав с трона, подошел к краю возвышения: на таких аудиенциях, достаточно неформальных, это возвышение лишь слегка приподнимало его над гостями и свитой. Он заговорил, обращаясь к отцу:

— Мне известна история твоей жизни, о благородный грек, — благородный по рождению, по верности своей стране по праву того, что ты совершил для империи: позволь мне почтить тебя. Я сожалею о выпавших на твою долю страданиях и мечтаю о том, чтобы вокруг меня было как можно больше людей, подобных тебе по духу, ибо тогда я с большим спокойствием, если не с большей надеждой, смотрел бы со своего высокого трона в будущее. Возможно, ты слышал о том, как сильно умалилось мое наследство усилиями внешних и внутренних врагов; как, будто ветви, отсеченные от могучего дерева, самые богатые провинции оказались отсечены от тела нашего государства — ныне от него осталась почти что одна столица. Эти слова я говорю, дабы извиниться и оправдаться за скромность того вознаграждения, которое способен даровать тебе за преданную службу. Будь ты в расцвете сил, я ввел бы тебя к себе во дворец. Но поскольку это невозможно, я ограничусь тем, что по мере сил верну тебе отобранное. И прежде всего — свободу.

Моряк опустился на колени, а потом положил на пол ладони и коснулся его лбом. Оставаясь в этой позе, он ждал продолжения речи. Именно в такой позе принято было у греков официально приветствовать своих базилевсов.

Константин продолжил:

— Кроме того, прими от меня дом в городе, который принадлежал тебе до вынесения неправого приговора. Он с тех пор пустовал и, возможно, потребует починки; в таком случае сообщи, с какими это будет связано затратами, я покрою их из собственного содержания.

Затем, переведя взгляд на дочь, он добавил:

— На нашем румелийском берегу, рядом с Терапией, стоит летний дворец, который некогда принадлежал ученому греку, счастливому обладателю поэм Гомера, искусно написанных на чистом пергаменте. Он, помнится, говорил, что открывать эту книгу можно лишь в том случае, если для нее специально будет выстроен дворец, и, будучи человеком состоятельным, претворил в жизнь собственную фантазию. Мрамор был доставлен из каменоломен Пенделикона — более низменный камень при строительстве не использовался. В тени многоколонного портика коринфского ордера грек этот проводил все свои дни, читая поэмы избранным друзьям и ведя такую жизнь, какую афиняне склонны были вести во дни Перикла. В юности я часто гостил у него, и он возлюбил меня настолько, что по смерти завещал мне дом, сад и окружающие его угодья. Теперь с их помощью я смогу частично исправить былую несправедливость, ибо разве может когда-то появиться лучший претендент на эти владения, чем дочь этого храбреца? Правильно ли я помню, что он только что назвал тебя Ириной?

По ее лицу и шее разлилась краска, однако голосом она не выдала никаких чувств:

— Да, Ириной.

— Этот дом — его вполне можно назвать дворцом — и все, что к нему относится, теперь твое, — продолжил Константин. — Ступай туда, как только пожелаешь, и начни новую жизнь.

Она сделала шаг вперед, но внезапно остановилась, то краснея, то бледнея. Никогда еще не доводилось Константину видеть жену или девицу столь же прекрасную. Он даже испугался, что, заговорив, она случайно разрушит чары, которыми его опутала. Ирина стремительно подошла к трону и, схватив руку императора, запечатлела на ней горячий поцелуй, произнеся:

— Я почти уверовала в то, что нами правит император-христианин.

Она умолкла, не выпуская его руки и глядя ему в лицо.

Зрители, большинство из которых составляли царедворцы высокого ранга, были изумлены. Некоторые даже потрясены — нельзя забывать, что при дворе императора церемонии соблюдались как нигде в мире. Все здесь строилось на представлении о том, что базилевс, или император, является живым воплощением власти и величия. Даже когда он обращался к самому горделивому из царедворцев, тот неизменно опускал глаза на носки своих вышитых туфель; если требовалось что-то ему сказать, царедворцы падали на колени и оставались в этом положении, пока он не соблаговолит дать им разрешение подняться. Ни один из них ни разу не дотрагивался до его перстов — за исключением тех случаев, когда он сам протягивал их для смиренного прикосновения. В этих манерах отражалось не одно только подобострастие; по крайней мере внешне они выглядели преклонением. Эти пояснения помогут читателю осознать, с каким чувством царедворцы смотрели на молодую женщину, захватившую царственную длань в свои руки. Некоторые содрогнулись и отворотили лица, дабы не лицезреть фамильярности, граничившей с кощунством.

Сам же Константин взглянул в глаза своей прекрасной родственницы — он понял, что она еще не договорила. Легчайшим наклоном корпуса в ее сторону он дал позволение продолжать. Более того, он даже не скрывал своего интереса.

— Возможно, империя и умалилась, как ты говоришь, — продолжала она, слегка возвысив голос, — но разве сей город наших отцов не продолжает служить, по причине своего расположения и иных преимуществ, столицей всего мира? Он был основан императором-христианином, имя ему было Константин; разве исключено, что полное его возрождение выпадет другому Константину, тоже христианскому императору? Загляни к себе в душу, о повелитель! Мне ведомо, что добрые побуждения иногда являются пророками, пусть и безгласными.

Константин был поражен. Не ждал он таких речей от юной девушки, выросшей, по сути, в темнице. Его порадовало то, какое мнение о нем у нее, судя по всему, складывалось, порадовало, с какой надеждой она смотрела в будущее империи; порадовала сила ее христианской веры, искушенность ума и твердость характера. Ее верность старому греческому обиходу представлялась неколебимой. Придворные подумали, что она могла бы, по крайней мере, как-то откликнуться на его царственную доброту, но если он сам и заметил это формальное упущение, заострять на нем внимание не стал; ему было довольно ее миловидности и воодушевления. На миг он заколебался, а потом, шагнув вниз с возвышения, галантно, церемонно и почтительно поцеловал ей руку, сопроводив это простыми словами:

— Да станут твои надежды волей Господа.

Отвернувшись от Ирины, он поднял слепца на ноги и объявил, что аудиенция закончена.

Оставшись наедине со своим секретарем, великим логофетом, Константин довольно долго просидел в задумчивости.

— Внемли, — произнес он наконец. — И составь соответствующий указ. Пятьдесят золотых монет ежегодно на содержание Мануила и Ирины, его дочери.

При первом же слове секретарь обратился к изучению носков пурпурных туфель своего повелителя, а потом, дослушав, опустился на колени.

— Говори, — разрешил Константин.

— Ваше величество, — отвечал секретарь, — в казне у нас и так менее тысячи золотых монет.

— Мы действительно столь бедны?

Император вздохнул, но, не позволив себе пасть духом, решительно продолжил:

— Возможно, Господь послал меня восстановить не только этот город, но и всю империю. Я попробую заслужить эту славу. Не исключено, что добрые побуждения и есть безгласные пророки. Оставляю указ в силе. Если будет на то воля Божья, мы найдем средства его исполнить.

Теперь читателю известна история княжны Ирины — на последующих страницах она станет одним из самых заметных персонажей. Ему также ведомо, как она получила в свое распоряжение столь подробно нами описанный дворец, а потому читатель готов к встрече с нею в ее собственных покоях.

Ночь покинула европейский берег Босфора, хотя утро еще совсем юно. Солнце, застывшее в безоблачном небе над Бекосом — кажется, оно решило передохнуть после утомительного восхождения на горный склон, — постепенно поднимает Терапию из сверкающих вод. В заливе моряки перекликаются друг с другом, поскрипывают снасти, постукивают весла, свободно подвешенные в кожаных уключинах. Чтобы сделать сцену полностью реалистической, добавим запах утренней стряпни, который щекочет ноздри тем, кто пока еще не успел утолить голод. Впрочем, эти виды, звуки и запахи не достигают дворца, скрытого за мысом напротив городка. Там птицы распевают утренние песни, цветы наполняют воздух ароматом, а лозы и деревья впитывают влагу, которую ветер доставил с не знающего покоя моря, расположенного к северу.

В мраморном портике сидит хозяйка дворца — надо думать, на том самом месте, которое старый грек некогда облюбовал для чтения Гомера из своего знаменитого списка. Между колоннами открывается вид на Босфор и лежащий за ним лесистый азиатский берег. Внизу видна часть сада, по которой проложена аллея, — она изящным изгибом устремляется к красному павильону у ворот. Прямо за ним находится причал. Хозяйка окружена пальмами и розовыми кустами в расписных горшках, и среди них, в высокой вазе, украшенной резными фигурами мифологических персонажей, стоит ветка жасмина, ни с чем не сравнимая по красе и изяществу. По правую руку от хозяйки на столике из слоновой кости с тонкими ножками, инкрустированными полосками серебра, стоят медные блюда. На одном из блюд — горка белых сухариков, мы в наши дни называем их «крекерами»; на других высятся кувшины и чаши для питья, все из серебра.

Хозяйка сидела в кресле, поверхность которого была чрезвычайно гладкой, несмотря на покрывавшую его резьбу, кресле столь просторном, что она могла без труда устроиться в нем полулежа. Скамеечка, обтянутая темной тисненой кожей, ждала возможности посодействовать грации и удобству ее позы.

Возьмем на себя смелость представить княжну Ирину читателю, хотя, поскольку представление вынужденным образом примет вид описания, мы заранее признаемся в своей неспособности до конца справиться с поставленной задачей.

В тот миг, когда мы видим ее впервые, она сидит прямо, слегка склонив голову к левому плечу, а обе ее ладони лежат на собачьей голове, украшающей правую ручку кресла. Ее рассеянный взгляд устремлен к причалу, — похоже, она ждет припозднившегося посетителя. Лицо открыто, и нужно сразу отметить, что, презирая обычай, который вынуждал ее сестер-византиек носить покрывала повсюду, кроме собственных покоев, Ирина постоянно подчеркивала его презренность, отметая его полностью. Она не боялась, что солнце испортит ей цвет лица, и владела искусством скромно и сдержанно двигаться среди мужчин, которые, со своей стороны, привыкли скрывать изумление и восхищение под маской уважительной невозмутимости.

Фигура княжны, высокая, стройная, с совершенными округлостями, скрыта под облачением строго классического толка. Внешняя его часть состоит из двух частей — платья из тонкой белой шерсти, а поверх него — накидки из той же ткани того же цвета, прикрепленной к облегающей кокетке из телесного шелка, богато расшитой пурпурной нитью. Красный шнур свободного плетения обвивает ее тело под самой грудью, и оттуда ее одеяние, если она встает, ниспадает до самой земли, а сзади образуется шлейф. Накидка начинается у самого плеча, спадая вдоль рук и по бокам, наподобие длинного нестачного рукава, — длиной она примерно до середины тела. С помощью кокетки создатель этого наряда сумел, присборив ткань, обозначить на ней нужные складки — их мало, но выражены они очень четко. При движении шлейф придает той части платья, что расположена ниже пояса, нужные очертания.

Волосы княжны, оттенком напоминающие золото, собраны в греческую прическу: благодаря их густоте узел кажется необычайно крупным, потребовалось две ленты розового шелка, чтобы удерживать его на месте.

Теперь мы добрались до самой сложной части описания. Читателю, наделенному острым воображением, достаточно будет сказать, что лицо княжны Ирины, каким оно предстало ему в то утро, отличалось правильностью черт, брови — две тонких дуги, нос мягко очерченный, глаза — фиалковые, почти черные, рот маленький, с глубоко посаженными уголками и алыми губами, щеки и лоб — именно таковы, какими должны быть по законам красоты. Из этого возникает образ несказанной миловидности, и, возможно, на этом нам следовало бы остановиться и предоставить фантазии дописывать картину. Однако здесь следует проявить терпение, ибо нам недостаточно изобразить лицо недюжинной красоты, нам нужно нарисовать портрет женщины, которая и поныне живет в истории как образец ума, одухотворенности и обаяния, таких, что мужчины — правители и завоеватели, — увидев ее, падали ниц. А значит, нам придется продолжить рассказ, но какими словами описать цвет ее лица — столь естественное ее свойство, что жилки на висках выглядят прозрачными тенями на снегу, а румянец на ланитах подобен розам в росе? Что можем мы сделать, кроме как отметить, что глаза ее полны свежести и здоровья, как у выросшего в холе и неге ребенка; зубы отличаются безупречной правильностью, белизной молока и блеском жемчуга; уши — маленькие, изящной формы, розово-белые, вроде раковин, которые лишь вчера вымыло волной на берег? Что добавить? Ах да! Руки ее обнажены от самого плеча, они длинны и округлы, как подобает женским рукам, запястья гибки, а ладони вылеплены столь изящно, что нас пугает сама мысль о том, что им придется выполнять какую-либо иную работу, кроме плетения цветочных венков и игры на арфе. Посадка головы свидетельствует о благородстве происхождения и утонченности мыслей и чувств, о гордости и смелости — такой посадки не достичь искусственными усилиями, она доступна только тем, кому, помимо головы, самой по себе безупречной, дарована еще и длинная стройная шея, при этом округлая, гибкая, грациозная, а также плечи, изобразить которые отчается любой, кроме мастера, который нашел совершенство формы и цвета в лилеях Богоматери. Помимо этого, мы видим, как в движении, так и в покое, полную гармонию корпуса, членов, головы и лица — она всегда присутствует в позе и манерах прекрасных женщин, наделенных богатством души.

Княжна все еще не отводила глаз от простиравшегося перед ней водного пространства и от стремительной игры света на его поверхности, когда к причалу подошла лодка с единственным гребцом и высадила пассажира. Сразу же стало ясно: это не тот, кого ждала княжна. Она бросила на новоприбывшего быстрый взгляд и, убедившись в том, что это незнакомец, решительно ей неинтересный, вновь обратила свой взор на гладь залива. Он же, опустив что-то в руку гребца, повернулся и зашагал к воротам, а оттуда и ко дворцу.

Через некоторое время слуга, чей почтенный вид плохо сочетался с копьем со стальным наконечником, которое он держал в руке, медленно проковылял по плитам портика, ведя за собой посетителя. Ирина прикоснулась к узлу золотистых волос на затылке, проверяя, не выбились ли из него пряди, встала, разгладила складки на платье и накидке и приготовилась к встрече.

Костюм незнакомца оказался для княжны в диковинку. Ряса из шерсти, спряденной переплетением белых и коричневых нитей на примитивном станке, никак не обработанной, кроме как вымытой, покрывала его от шеи и до пят. Мало того что она отличалась грубостью нитей и прядения, но еще и облегала тело так плотно, что, если бы не боковые разрезы в нижней части, ходить в ней было бы крайне затруднительно. Длинные рукава висели свободно и полностью скрывали ладони. С пояса из сыромятной кожи свисала до самых колен двойная низка черных роговых четок, каждая размером с грецкий орех. Пряжка на поясе, сделанная, по всей видимости, из сильно окислившегося серебра, была очень крупной и крайне грубо сработанной. Однако самой, пожалуй, диковинной частью этого облачения оказался куколь — если только так его можно назвать. Он так низко нависал над лицом, что скрывал черты в своей тени, а по бокам топорщился крупными складками, отчасти напоминавшими слоновьи уши. Головной убор этот выглядел чрезвычайно уродливо, однако находившемуся внутри человеку придавал гигантские размеры.

Княжна смотрела на посетителя с едва скрываемым изумлением. Из какой части света могло явиться столь варварское существо? Что ему от нее понадобилось? Молод он или стар? Она дважды оглядела пришедшего с головы до ног. То был монах — это следовало из его облачения, а когда он остановился перед ней, выставив из-под полы рясы одну ступню, свободно обмотанную ремнями очень старомодной сандалии, она увидела, что ступня бела, с голубыми прожилками и розовой пяткой, как у ребенка, и сказала себе: «Да он молод — юный послушник».

Незнакомец достал из-за пазухи аккуратно завернутый в льняную тряпицу сверток, почтительно поцеловал и произнес:

— Угодно ли будет княжне Ирине, чтобы я вручил ей это послание?

Голос звучал мужественно, но почтительно.

— Это письмо? — осведомилась она.

— Письмо от святого отца, настоятеля величайшей северной лавры.

— Как она называется?

— Белозерской.

— Белозерская лавра? Где она находится?

— В землях великого князя.

— Я и не знала, что у меня есть друзья в столь отдаленных местах, как север Руси. Да, вскрой письмо.

Не смутившись безразличным тоном княжны, послушник размотал тряпицу и повесил ее себе на руку. Поверх нее на ладони остался лежать лист пергамента.

— Святой отец просил меня при доставке сего послания передать, о княжна, и его благословение, каковое — это мои слова, не его — полезнее для нужд души, чем сундук золота для нужд тела.

Это благочестивое замечание произвело на нее сильное впечатление; не сказав, впрочем, ни слова, она взяла пергамент и, снова сев, начала читать. Первым делом взгляд ее упал на подпись. На лице отразилось изумление, потом — сомнение, а потом княжна воскликнула:

— Илларион! Неужели это от моего отца Иллариона? А для меня он — святое воспоминание! Он ушел от нас и скончался — и тем не менее это его рука. Я знаю ее не хуже собственной.

Послушник попытался развеять ее сомнения.

— Прошу прощения, — начал он, — ведь здесь неподалеку есть остров, название которого Принкипо?

Она тут же обратила на него свой взор.

— А в прибрежной части этого острова, с азиатской стороны, у подножия горы Камарес нет ли монастыря, построенного много веков назад одной из императриц?

— Ириной, — вставила она.

— Да, Ириной; и не был ли отец Илларион долгие годы настоятелем этой обители? А потом, поскольку он прославился своей ученостью и благочестием, не призвал ли его к себе патриарх в качестве знатока Евангелий? А впоследствии не был ли он призван служить императору в качестве хранителя пурпурных чернил?

— Кто сообщил тебе все эти сведения? — осведомилась Ирина.

— Достопочтенная княжна, кто мог мне их сообщить, кроме самого святого отца?

— Так ты — его посланник?

— С моей стороны учтивее будет дождаться, когда ты прочитаешь послание.

С этими словами послушник сделал шаг назад и замер в сторонке в почтительной позе. Ирина взяла в руку письмо и несколько раз поцеловала подпись, восклицая:

— Господь хранит своих избранников!

А потом обратилась к послушнику:

— Воистину добрые вести ты мне принес.

Он, вняв ее словам приветствия, обнажил голову, откинув уродливый куколь, — тот повис за плечами. Фиалковые глаза княжны раскрылись еще шире и засияли внезапно вспыхнувшим светом. Она не видела еще головы более прекрасной и лица более совершенного в своей мужественной красоте — и в то же время столь нежного и утонченного.

При этом послушник был молод — годами даже моложе ее, вряд ли ему сравнялось двадцать. Таково было ее первое общее впечатление. Несмотря на то каким приятным оказался сюрприз, она не подала виду и лишь произнесла:

— Полагаю, что в письме святой отец сообщит мне твое имя, но, поскольку я хотела бы повременить с его чтением, надеюсь, тебе не в обиду будет ответить мне на прямой вопрос.

— Мать моя нарекла меня Андреем, но, когда я стал диаконом в нашей Белозерской обители, отец Илларион, который возвел меня в этот сан, спросил, как я хотел бы именоваться во священстве, и я ответил: Сергием. Андрей — хорошее имя, оно неизменно напоминает мне о моей милой матушке, но имя Сергий лучше, поскольку, услышав его, я всякий раз вспоминаю, что в силу обета и обряда посвящения являюсь слугой Господа.

— Попытаюсь запомнить твои предпочтения, — отвечала княжна. — Теперь же, добрый мой Сергий, задам второй по важности вопрос: завтракал ли ты сегодня?

Улыбка сделала его лицо еще более миловидным.

— Нет, — ответил он, — но я привык поститься, а до большого города не более двух часов пути.

На лице ее отразилась озабоченность.

— Твой святой покровитель тебя не оставил. Смотри, стол уже накрыт. Тот, кого я ожидала, задерживается в пути, а потому я отдам тебе его место с неменьшим гостеприимством. — Потом она обратилась к старому слуге: — Перед нами гость, а не враг, Лизандр. Опусти копье и принеси ему стул, а потом встань у него за спиной, на случай если чашу его придется наполнить повторно.

И вот они сели за стол друг напротив друга.

Сергий принял из руки старого служителя бокал красного вина и проговорил:

— С твоего позволения, княжна, сделаю одно признание.

Манеры его свидетельствовали о непривычке к обществу женщин. Он понимал, что княжна его рассматривает, и заговорил только ради того, чтобы ее отвлечь. Поскольку она медлила с ответом, он добавил:

— Дабы ты не подумала, что я намерен злоупотребить великой честью знакомства с тобой, тем более что ты пока еще не прочла письма доброго отца Иллариона, которое лишь и способно возвысить меня в твоем мнении, я прошу об этом дозволении только ради того, чтобы измерить глубину твоего ко мне расположения. Кроме того, тебе, возможно, интересно будет получить подтверждение собственной искушенности, которой ты, сама того не зная, делишься с человеком, малосведущим в делах света.

Она разглядывала его, и ее первое впечатление полностью подтвердилось. Формой и посадкой голова его была головой поэта; длинные волнистые льняные волосы, расчесанные на прямой пробор, почти полностью скрывали лоб, хотя и было видно, что он широк и бел, с высокими, четко прорисованными бровями. Глаза были серыми. В момент задумчивости в них появлялось мечтательное, устремленное в себя выражение. Усы и борода — первая поросль юности, проведенной в четырех стенах, — были пока еще слишком жидкими, чтобы полностью скрыть очертания лица. Нос был недостаточно вздернут, чтобы заслужить название неправильного. Иными словами, послушник был видом именно таков, каким мы в наши дни представляем себе русского человека. Если не считать высокого роста и мощной мускулатуры, он почти полностью соответствовал византийскому идеалу Христа, которого можно видеть на фресках, прекрасно сохранившихся в одной из стамбульских мечетей неподалеку от ворот, ранее носивших имя Святого Романа, а теперь — Топ-Капы.

Внешность юного послушника, которая вызывала в мыслях княжны представления о безусловной святости, в тот момент занимала ее меньше, чем одна подмеченная ею у него привычка. Взгляд его блистал осмысленностью, пока он претворял свою мысль в слова, но стоило ему закончить высказывание, он как бы обмякал — за неимением лучших слов назовем это затмением глаз, широко при этом открытых, — юноша устремлял их не на собеседника, а на нечто совсем иное; это свидетельствовало о том, что в душе происходила некая тайная работа, отдельная от работы ума. В результате перед Ириной как бы находилось два совершенно разных человека, которые воплощались при этом в одном теле. Безусловно, в людях, пусть и нечасто, присутствует двойственность природы, благодаря которой — если говорить в широком смысле — ни на что не пригодный может оказаться способным на все, внешняя мягкость может служить прикрытием нероновской жестокости, а недалекость ума — лишь облаком, в котором таится молния гениальности. Что делать с человеком такой природы? Можно ли на нее положится? Проведает ли о ней хоть кто-то?

Занятая этими мыслями, княжна услышала лишь последнюю часть неловких извинений послушника и ответила:

— Вряд ли ты собираешься признаваться мне в тяжком грехе. Я выслушаю.

— В грехе! — вскричал он, зардевшись. — Прости меня, княжна. Речь о пустяке, который я представил слишком серьезным. Обещаю, что, даже в худшем случае, ты лишь посмеешься над моим простодушием. Взгляни сюда.

Он бросил на нее взгляд, полный мальчишеского задора, и достал из-за пазухи мешочек из грубого желтого шелка; сунув туда руку, он вытащил несколько квадратных кусочков кожи, на которой были вытиснены какие-то буквы, и положил их перед нею на стол.

— Ты, видимо, знаешь, что это — наши деньги.

Княжна, осмотрев их, заметила:

— Сомневаюсь, что наши торговцы согласятся их принять.

— Не согласятся. Могу подтвердить по собственному опыту. Однако этих денег довольно, чтобы путник мог пересечь земли нашего великого князя из конца в конец. Когда я покидал лавру, чтобы двинуться в путь, отец Илларион вручил мне этот мешочек и, вкладывая его мне в руку, сказал: «Добравшись до порта, где тебя будет ожидать корабль, не забудь там обменять эти деньги у купцов на византийское золото; в противном случае, если только Господь не придет тебе на помощь, придется тебе нищенствовать». Именно так я и собирался поступить, но, добравшись до порта, обнаружил, что он окружен большим городом, где все люди и зрелища мне в новинку, их хочется посмотреть. Я не выполнил его распоряжение. Собственно, я и вспомнил-то о нем только сегодня утром.

Тут он рассмеялся собственному недомыслию, что свидетельствовало о том, что он пока не осознает последствий своего поступка. Потом он продолжил:

— На берег я сошел только вчера вечером и, устав от волнения моря, остановился в трактире там, в городке. Заказал завтрак и, по обычаю моей страны, предложил заплатить за него вперед. Владелец заведения взглянул на мои деньги и потребовал, чтобы я показал ему золотую монету; нет золотой — медную, или бронзовую, или даже железную, но чтобы на ней было вычеканено имя императора. Узнав, что других денег у меня нет, он предложил мне поискать завтрак в другом месте. Прежде чем посетить тебя, я собирался отправиться в великий город, дабы приложиться к руке патриарха, о котором мне всегда говорили как о мудрейшем из всех людей, однако оказался в таком вот нелепом положении. Да и чего ждать от трактирщиков? У меня имелась золотая пуговица — памятка о моем вступлении в лавру. В тот день отец Илларион благословил ее трижды, на ней вычеканен крест, — я решил, что она сослужит мне службу, пусть на ней и нет имени Константина. Лодочник согласился принять ее в оплату за переправу. Ну вот, ты услышала мое признание!

До этого момента послушник изъяснялся на греческом, исключительно чисто и бегло; тут же он умолк, глаза его распахнулись шире прежнего и затмились — можно подумать, что из глубин мозга, расположенного позади них, надвинулась тень. После этого он заговорил на своем родном языке.

Княжна смотрела на своего гостя со все возрастающим интересом; она не привыкла к подобной безыскусности. Как мог отец Илларион поручить столь важную миссию столь несведущему в мирских делах посланцу? Его признание, как он его поименовал, по сути, сводилось к тому, что денег той страны, в которой он оказался, у него нет. Кроме того, чем объяснить эту привычку погружаться в собственные мысли, а точнее — внезапно отрешаться от действительности, если не сосредоточенностью на чем-то, что захватывает все его существо? В этом, чутьем поняла княжна, и лежит ключ к разгадке его истинной сути; она решила этот ключ повернуть.

— Твой греческий, Сергий, безупречен, однако последних твоих слов я разобрать не смогла.

— Прошу прощения, — отвечал он, и выражение его лица переменилось. — Я произнес на своем родном языке слова псалмопевца, которые сейчас повторю и тебе, ибо сколько мне дней от роду, столько раз повторял мне их отец Илларион. — Голосом тихим и мягким, какой уместен для подобного содержания, он произнес: — «Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться». Вот эти слова, княжна, и кто осмелится сказать, что они не вобрали в себя всю суть религии?

Ответ оказался неожиданным, манера — притягательной. Никогда еще княжна не слышала столь истового утверждения веры. Этот юноша — не простой монах, он еще и проповедник! А отец Илларион с годами сделался только мудрее! Возможно, из своего далекого далека он смог предощутить, что в нынешний час Константинополю нужен не новый нотабль — епископ или легат, а голос, обладающий силой убеждения, способный умерить противоречия, бушующие на семи холмах древнего города. Эта мысль, будучи всего лишь догадкой, все же пробудила в Ирине сильнейшее желание прочитать письмо святого старца. Она даже упрекнула себя за то, что до сих пор этого не сделала.

— Почтенный священник и мне приводил те же слова в той же форме, — проговорила она, вставая, — и от повторения они не утрачивают ни крупицы смысла. О них поговорим позднее. А пока было бы жестоко отрывать тебя от завтрака. Я пойду и наедине со своей совестью прочитаю послание, которое ты принес мне от святого отца. Угощайся от души, чувствуй себя желаннейшим из гостей, говоря точнее, — она сделала паузу, чтобы подчеркнуть смысл своих слов, — считай, что я была приуготовлена к твоему приходу. Если чего-то не окажется в достатке, спрашивай без всякого стеснения. Лизандр в твоем распоряжении. А я скоро вернусь.

Послушник почтительно поднялся и оставался стоять, пока она не исчезла между вазами и цветами, оставив в его памяти смутное воспоминание о грации и красоте, что, впрочем, не помешало ему, голодному страннику, тут же обратиться к насыщению плоти.

Пересекая портик, княжна Ирина повторяла все те же слова: «Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться»; она ведь сама видела, как беспечный безденежный монах, которого выставили из трактира, нашел себе поддержку в минуту нужды, причем дающей рукой была выбрана именно ее рука. Выбрана кем? Ведь юноша собирался первым делом отправиться к патриарху — кто привел его к ней? Завтрак дожидался приглашенного гостя — что его задержало, как не та же самая сила, что доставила этого незнакомца к ее порогу?

Сообщая читателю, что одним из следствий религиозного рвения, характерного для тогдашнего Востока, рвения столь неуемного, что оно заставляло все умы, включая наиболее светлые, веровать в присутствие Бога, Сына и даже Пресвятой Богородицы во всех, пусть и самых незначительных делах, — мы стремимся тем самым оградить княжну от незаслуженного осуждения. Да, обладая на удивление независимым и бестрепетным духом, она тем не менее время от времени склонна была объяснять естественное сверхъестественным, но не следует судить ее слишком строго, поскольку нет в этом мире представлений более навязчивых, чем самые обиходные.

Сквозь резной каменный портал она вступила в просторную залу, лишенную мебели, но богато украшенную фресками, а оттуда — в простой открытый двор, прохладный и затененный: посредине его била струя воды, падая в чашу из алебастра. Вода, переливавшаяся через край чаши, скапливалась в круглом бассейне с резным узором по краю и снаружи — в нем вольготно резвились золотые рыбки.

Во дворе находилось множество женщин, по большей части — молодых гречанок, они шили, вязали и вышивали. Завидев княжну, все поднялись, уронив рукоделье на безупречно чистый мраморный пол, и поприветствовали ее почтительным молчанием. Знаком предложив им продолжать работу, княжна села на стул, поставленный для нее рядом с фонтаном. Письмо она держала в руке, однако чтению предшествовали размышления.

Признавая, что Господь велит ей выполнить то, о чем говорится в процитированном изречении, она размышляла: идет ли речь об однократном действии? Когда послушник вернется в город, закончится ли на том ее предназначение? Или тем самым она бросит начатое, не закончив? Но какая степень участия от нее требуется? Неуверенность повергла ее в легкое смятение, однако княжна укротила его, обратившись к чтению письма. Перекрестившись и вновь запечатлев поцелуй на подписи, она начала читать — рука была ей знакома, а составлено письмо было на безупречнейшем греческом языке того периода; оно не оставляло места сомнениям.

Княжна прочитала письмо дважды. Когда она дошла до рассуждений о Первозданной церкви, то уронила руки на колени и подумала:

«Семена, посеянные святым отцом, дали добрые всходы — куда богаче, чем он мог думать; он бы и сам это сказал, если бы знал, чем я теперь занимаюсь».

Из глаз ее заструился свет, в котором можно было распознать и серьезный, и насмешливый вызов, мысли же текли далее:

«Дражайший наставник! Знал бы он, что за приверженность Первозданной церкви меня объявили еретичкой и греки, и латиняне; что от пасти льва из Синегиона меня спасает лишь то, что я женщина: женщина, оскорбляющая других тем, что ходит, где хочет и когда хочет, с непокрытым лицом, а потому не способная нанести вред никому, кроме самой себя. Знай он это, послал бы он мне свое благословение? Вряд ли он — державший свои убеждения при себе, зная, что из обнародования их не выйдет ничего хорошего, — мог предвидеть, что я, выросшая в узилище, дорогая его сердцу девочка, которую он научил быть твердой в бесстрашии и убеждениях, в один прекрасный день забуду про свой пол и положение в обществе и с подлинно мужским пылом выступлю против религиозного безумия, в которое погружается христианский мир? Ах, почему я не мужчина!»

Торопливо сложив письмо, она встала, дабы вернуться к своему гостю. На лице ее читалась решимость.

— Ах, почему я не мужчина! — повторила она, проходя через украшенную фресками залу.

В портике ее благородную фигуру объяла сияющая белизна мрамора, а послушник — рослый, сильный, благородного вида, несмотря на нелепое облачение, — как раз начал подниматься из-за стола; княжна остановилась и сжала руки.

«Меня услышали! — думала она, трепеща. — Небеса послали мне то, в чем отказали мне самой. Вот он, мужчина! И мне ведомо, что он одной со мной веры, он наделен голосом, знаниями, рвением, мужеством и тягой к истине, необходимыми, чтобы переубеждать других. Добро пожаловать, Сергий! Ты пришел ко мне в час своей нужды и меня нашел в нужде. Господь стал пастырем для нас обоих».

Она уверенным шагом подошла к послушнику и протянула ему руку. Противостоять ее очарованию было невозможно — он покорился.

— Ты мне не чужой, ты — Сергий, брат мой. Отец Илларион все объяснил.

Поцеловав ее руку, он ответил:

— Я вел себя слишком дерзко, княжна, однако знал, что святой отец выскажется про меня благожелательно; кроме того, я проголодался.

— Отныне я стану следить за тем, чтобы эта неприятность не повторилась. Об этом пастырь уже позаботился. Вот только скажу тебе по-сестрински, Сергий: одеяние твое выглядит странно. Я уверена, что оно более чем уместно в Белозерской обители, где Правила Стадия служат замещением моды, но здесь приходится либо следовать обычаям, либо терпеть насмешки — а это губительно для той роли, которая мною тебе приуготовлена. — Улыбнувшись, она добавила: — Отметь, что я уже позволяю себе тобою распоряжаться.

В ответ он рассмеялся с довольным видом, после чего Ирина продолжила более серьезным тоном:

— Нам очень многое нужно обсудить, но для начала Лизандр отведет тебя в твою комнату, и ты отдохнешь до полудня, когда к причалу подадут мою лодку: она доставит нас в город. Куколь мы заменим на клобук с наметом, сандалии — на башмаки, пестрядинную рясу — на черную; если хватит времени, я сопровожу тебя к патриарху.

Сергий с детской покорностью пошел следом за Лизандром.

Солнце, освободив от оков ночной тьмы залив Терапия, оказало ту же услугу и Золотому Рогу; только голос его во втором случае звучал более зычно, — казалось, оно взывает к городам, являвшимся гордостью залива: «Пробуждайтесь! Вставайте!» И вот в домах и на улицах началась дневная суета.

Из всех людей, которые, вслушавшись в призыв утра, высыпали на улицы и теперь проходили мимо южного окна кабинета индийского князя, кто в одну сторону, кто в другую, каждый по своему особому делу, ни один не обратился мыслями к самому князю и даже не задумался, спит он или нет. Это всеобщее безразличие было ему на руку; оно давало ему полную волю предаваться собственным занятиям. Однако, поскольку мы, писатель и читатель, не принадлежим к упомянутому большинству и испытываем к этому человеку особый интерес, ибо знаем про него больше других, нам простится то, что в ином случае назвали бы назойливым любопытством.

Ровно в полночь князь, разбуженный Сиамой, поднялся на крышу, где у него стоял стол, а на нем находились лампа, которую при необходимости можно было накрывать колпаком, песочные часы и письменные принадлежности. Тут же имелось покойное кресло.

Вид на город, обычно открывавшийся отсюда взору князя, был скраден ночной тьмой. Знаменитые дворцы, которые можно было увидеть днем, будто бы разобрали и сложили в шкаф: ни от одного из них не исходило ни лучика света. Довольный этим и добавив про себя, что во сне даже закоренелые злодеи делаются добрыми людьми, князь обвел небеса взглядом столь долгим и проницательным, что не осталось никаких сомнений в том, что именно его сюда привело.

Далее, как это принято у астрологов, он разделил небесную твердь на углы и дома и, присев к столу, половчее поставил лампу и перевернул песочные часы, после чего нарисовал диаграмму, которая знакома всякому адепту этой гадательной науки, — диаграмму небес, где дома пронумерованы от одного до двенадцати включительно.

После этого он поместил в дома мистические символы доступных взору планет в том положении, в каком они находились, приняв в расчет не только параллели, но и углы. Проверив правильность диаграммы вторым обзором небесной юдоли, более тщательным, чем первый, он откинулся на спинку кресла и самодовольно произнес:

— Итак, о Сатурн, самый хладный и высокий из всех! Твои дома готовы — явись и, по крайней мере, взгляни на них. Я жду конфигурации.

После этого, с видом совершенно беззаботным, он принялся наблюдать за небесными жителями, которые в такт собственной музыке шествовали мимо тронов высочайших планет, и никто не дивился им, кроме князя.

Время от времени он переворачивал песочные часы, хотя чаще занимался тем, что составлял новые диаграммы, учитывая изменения в положении нескольких значимых небесных тел относительно друг друга, а также благоприятные или зловещие знаки, от которых в большой степени зависел конечный результат; глаза его не знали устали, усердие не убывало.

Наконец, когда солнце, еще не выглянув из-за горизонта над холмами Скутари, начало заливать небо светом, превосходившим сияние даже самых дерзких звезд, князь собрал рисунки, потушил лампу и спустился в кабинет, впрочем не затем, чтобы отдыхать.

Как только свет дня сделался достаточно ярок, он обратился к математическим вычислениям, в которых, судя по всему, неукоснительно следовал всем правилам и законам этой науки. Часы летели, а он все трудился. Он услышал, как Сиама зовет к завтраку; после трапезы, которая у него всегда была самой простой за весь день, князь вернулся к вычислениям. То ли он всецело сосредоточился на некой важной задаче, то ли стремился полностью занять голову, чтобы забыться.

Около полудня его прервали.

— Отец.

Узнав голос, он оттолкнул плоды своих трудов едва ли не на противоположный конец стола, повернулся на стуле и отозвался, причем лицо его так и светилось от удовольствия:

— О ты, враг всякого труда! Неужели никто не говорил тебе, чем именно я занят и как важно мне закончить работу к сроку, чтобы днем покататься с тобой по морю? Отвечай, о моя Гюль-Бахар, чья красота приумножается с каждым прошедшим днем!

Лаэль, внучка Яхдая, Гюль-Бахар загадочного князя, сильно выросла и переменилась с тех пор, как мы видели ее в последний раз. Каждый протекший с тех пор год оставил на ней свое благословение. Ей уже почти сравнялось шестнадцать лет, была она хрупкой, а глаза, волосы и цвет лица свидетельствовали о еврейской крови. Румянец играл на оливковых щеках, свежесть губ возвещала об отменном здоровье; улыбка, почти неизменно озарявшая ее овальное личико, неустанно рассказывала одну и ту же историю души доверчивой, беззаботной, довольной своим положением, питающей большие надежды на будущее и еще не познавшей на собственном опыте того, что в жизни случаются печальные перемены. Ее красота была отмечена печатью ума, манеры были недостаточно сдержанными, чтобы их можно было назвать церемонными, однако отличались непосредственностью и несли в себе признаки хорошего воспитания; впрочем, в них было слишком много естественной доброты, чтобы применять к ним слово «сдержанные». Слушая ее и следя за переменами в ее настроении, которое могло мгновенно превращаться из веселого в серьезное, никогда и ни в чем не доходя до крайности, всякий наблюдатель объявил бы, что она слишком застенчива для того, чтобы чего-то достичь за пределами собственного дома; в то же время он отметил бы, что она будто создана, чтобы быть любимой, и сама способна любить с неменьшей силой.

Одета она была по византийской моде. Пересекая улицу, чтобы попасть сюда из дома своего отца, она накинула на голову покрывало, но сейчас оно беспечно лежало вокруг шеи. Деревянные сандалии на высокой платформе — в странах Леванта женщины носят такие и по сей день, чтобы не запачкать ноги грязью и пылью, — она легким движением стряхнула с ног на верхней ступеньке лестницы. Чувствуя себя как дома, она подошла к столу и обвила обнаженной рукой шею старца, не обращая внимания на то, что сминает его седые кудри, а потом ответила:

— О льстец! Или мне не ведомо, что красота — в глазах смотрящего, а все люди смотрят по-разному? Но ответь мне, почему, зная, какая тебе предстоит работа, ты не послал за мной, не позвал на помощь? Разве не ты обучал меня обращению с числами, так что теперь — тут я повторяю твои слова — я способна преподавать математику даже в лучших школах Александрии? Не качай головой, не то…

Но тут лицо ее озарила новая мысль, она обежала вокруг стола и схватила одну из диаграмм:

— О отец, я так и думала! Это занятие я люблю больше всех остальных, и оно лучше всех мне удается! Чей это гороскоп? Не мой, я знаю, ибо я родилась в счастливое время, когда годом правила Венера. Анаэль, ее ангел, распростер надо мной свои крылья, заслоняя от угрюмого, холодного, как снег, Сатурна, который я очень рада видеть в седьмом доме, ибо это есть дом печали. Так чей же это гороскоп?

— Ах, дитя, дитя прелестное и своевольное, ты обладаешь даром выманивать у меня мои тайны. В твоих руках я превращаюсь в никчемный кусок кружева, которое ты только что выстирала и теперь выжимаешь, прежде чем повесить сушиться у своего окна. Но должен сказать, существуют некоторые вещи, тебе недоступные — по крайней мере, пока.

— Ты хочешь сказать, что все мне откроешь?

— Да, когда придет срок.

— Тогда я запасусь терпением.

Увидев, что князь задумался и рассеянно смотрит в окно, Лаэль положила диаграмму на место, снова обогнула стол и обвила рукой его шею.

— Я не хотела тебе мешать, отец, я пришла осведомиться про две вещи и больше тебе не докучать.

— Ты начинаешь прямо как ритор. На какие подкатегории делятся две эти вещи? Говори!

— Спасибо, — тут же ответила она. — Во-первых, Сиама сказал мне, что ты занят каким-то важным делом, и я хотела узнать, не смогу ли тебе помочь.

— Доброе сердечко! — произнес он с нежностью.

— А во-вторых — и на этом все, — я не хочу, чтобы ты забыл, что днем мы собирались на прогулку по Босфору, до Терапии, а может, и до самого моря.

— Тебе хочется ехать? — уточнил он.

— Эта прогулка снилась мне всю ночь.

— Тогда поедем, а в доказательство того, что не забыл, скажу, что лодочники уже получили распоряжения. Сразу после полудня мы отправимся на причал.

— Только не слишком скоро, — отвечала она со смехом. — Мне нужно сменить платье, я хочу нарядиться, точно императрица. День светлый, погожий, гуляющих будет много, а ведь в тех кругах, как и в городе, меня уже хорошо знают как дочь индийского князя.

Он отвечал с немалой гордостью:

— Ты достойна самого императора.

— Тогда я пойду и подготовлюсь.

Она отняла руку, поцеловала его и зашагала к дверям, но потом вернулась — на лице ее читалась тревога.

— Еще одно, отец.

Он собирался вновь погрузиться в работу, однако отвлекся и прислушался к ней:

— Что такое?

— Ты говорил, мой добрый отец, что я слишком много сижу дома и занимаюсь, мне полезно будет ежедневно совершать прогулки в паланкине и дышать воздухом. После этого, иногда в сопровождении Сиамы, иногда — Нило, я время от времени отправлялась на стену перед Буколеоном — меня относили туда носильщики. Вид на море в сторону горы Ида дивно хорош, а если повернуться в сторону суши, прямо у моих ног расстилаются террасами дворцовые сады. Нигде ветры не веют столь сладостно, как там. Чтобы насладиться ими сполна, я иногда выходила из паланкина и шла пешком, неизменно избегая при этом как старых, так и новых знакомых. Похоже, что окружающие относились к моему выбору с пониманием и почтением. Однако в последнее время один человек — еще даже и не мужчина — ходит за мной следом и, если я останавливаюсь, останавливается рядом; он даже настойчиво пытался со мной заговорить. Чтобы этого избежать, я вчера отправилась на Ипподром, села перед малыми обелисками и стала смотреть на дивный парад всадников. В самый разгар зрелища, в самый интересный момент ко мне приблизился тот самый человек и сел со мной на одну скамейку. Я тут же встала. Это крайне неприятно, отец. Как мне поступить?

Князь ответил не сразу, а когда ответил, то начал с наводящего вопроса:

— Говоришь, он молод?

— Да.

— А как одет?

— Мне показалось, он любит яркие цвета.

— Ты никому не задавала про него вопросов?

— Нет. А кому можно их задать?

Князь задумался снова. С виду он оставался невозмутим, однако кровь в жилах ускорила свой ток — так давала о себе знать гордость, которую, как известно, легко разбередить и распалить докрасна. Он не хотел, чтобы Лаэль придавала слишком большое значение этой истории, этим объяснялось его внешнее равнодушие, однако мысли его потекли по новому руслу.

Если кто-то вознамерился оскорбить эту вторую столь ему дорогую Лаэль, как можно этому помешать? Мысль о том, чтобы обратиться к городским властям, была ему несносна. Если он сочтет нужным наказать нечестивца, от кого ждать справедливости и сочувствия — ему, чужеземцу, ведущему загадочный образ жизни?

Он быстро перебрал в уме все возможности, открывавшиеся с первого взгляда. Один инструмент у него под рукой имелся — Нило. Достаточно одного слова, чтобы воспламенить ярую ненависть в этой преданной, но дикарской душе, причем ненависть эта совокупится с хитроумием неусыпным, неустанным и неспешным — с хладнокровным хитроумием, присущем фидави, ученикам Горного Старца.

Кто-то может подумать, что у князя просто разыгралось воображение, однако уверенность в том, что любая его привязанность неизменно принесет ему тяжкое горе, всегда маячила мрачной тенью за любым, даже самым пустяковым обстоятельством и заставляла его изобретать в уме всевозможные бедствия. То, что первым его помыслом в такие минуты становилась месть, вполне объяснимо: древний закон, око за око, был частью его веры и дополнялся его личной гордостью, которую одна-единственная мысль способна была раскалить добела; совершенно естественно, что, перебирая все эти предчувствия, он думал и о том, чтобы сделать месть достопамятной!

Ощутив себя далеко не беспомощным перед лицом этой напасти, он счел разумным проявить терпение и сперва выяснить, кто этот невежа; приняв такое решение, он принял и другое — послать Уэля с девушкой в следующий раз, когда она отправится на прогулку.

— Молодым людям этого города неведома сдерживающая сила уважения и почитания, — произнес он негромко. — В результате они порой совершают нелепые поступки. Да и чего можно ждать от поколения, главное устремление которого — нарядиться поярче. Впрочем, возможно, о моя Гюль-Бахар, — произнося эти ласковые слова, он поцеловал ее, — возможно, что тот, на кого ты сетуешь, просто не знает, кто ты такая. Не исключено, что одно-единственное слово способно излечить его от дурных манер. Не подавай виду, что замечаешь его. Смотри куда угодно, только не на него — такова лучшая защита добродетельной женщины от пошлости и оскорбления в любых обстоятельствах. Ступай и приготовься к прогулке. Надень самые изысканные одежды, не забудь ожерелье, которое я тебе недавно подарил, и браслеты, и пояс с рубинами. Ни одной капли с весел не упадет на мое дитя. Ну, ступай, — разумеется, на пристань нас доставят в паланкинах.

Когда она спустилась по лестнице, он вернулся к работе.

Необходимо напомнить, ибо это имеет непосредственное касательство к нашей истории, что в те дни, когда индийский князь вознамерился совершить прогулку по Босфору в обществе Лаэль, эта примечательная водная преграда разделяла владения греческого императора и турецкого султана.

В 1355 году крупнейшим из некогда обширных римских владений оставался «угол Фракии между Пропонтом (Мраморным морем) и Черным морем, около пятидесяти миль в длину и тридцати в ширину».

К тому моменту, когда Константин Драгаш, герой нашего повествования, взошел на трон, владения его умалились еще сильнее.

Галата, лежащая на другом берегу Золотого Рога, стала оплотом генуэзцев.

Скутари, на азиатском берегу, почти напротив Константинополя, находилась в руках турецкого гарнизона.

Султану не составило бы труда обратить в свою веру жалкий участок между Галатой и Симплегадами на берегу Черного моря.

Один раз он уже осаждал Константинополь, но атака была отбита — как говорят, с помощью Богоматери, явившейся на городских стенах и лично вступившей в битву. После этого султан довольствовался данью от императоров Мануила и Иоанна Палеологов.

Поскольку отношения между христианским и мусульманским властителем сложились дружественные, становится понятно, почему княжна Ирина могла позволить себе держать дворец в Терапии, а индийский князь планировал увеселительную прогулку по Босфору.

При этом нужно держать в уме одну вещь. Суда под христианскими флагами редко причаливали у азиатского берега. Их капитаны предпочитали бросить якорь в бухтах, поближе к поросшим плющом горам Европы. Дело было не в отвращении или веронетерпимости; в основе лежали сомнения в честности до зубов вооруженных турок, сомнения, граничившие со страхом. В воздухе витали слухи об их коварстве. Рыбаки на рынках щекотали нервы своим покупателям рассказами о засадах, пленениях и похищениях. Время от времени в ворота Константинополя влетали гонцы с докладами о перемещении красных знамен, о вое труб и рокоте барабанов — это свидетельствовало о том, что мусульманское войско по таинственным причинам собирается вместе.

Впрочем, справедливости ради нужно отметить, что мусульмане, со своей стороны, с той же подозрительностью относились к христианам — и ответы на обвинения всегда были у них наготове. Засады, пленения и похищения были злодеяниями разбойников, среди которых все до единого были греками; что же до музыки и знамен, то были сборы нерегулярных частей.

В шести или семи милях за Скутари небольшая речка, берущая свой исток на ближайшей вершине, весело сбегает вниз, чтобы соединиться и смешаться с не знающим приливов Босфором. Вода ее свежа и прозрачна, отсюда и название — Сладкие Воды Азии. Вдоль южного ее берега тянется луговина — узкая, но зеленая, с рассыпанными тут и там рощами старых корявых платанов: по мусульманским воскресеньям тут часто можно увидеть дам из гарема, чьи наряды придают луговине нарядный вид. Вне всякого сомнения, скромный поток, трава и могучие деревья выглядели не менее привлекательно и за много лет до того, как первый Мурад, за которым следовала по пятам его армия, остановился здесь на ночлег. С тех пор, однако, греки наложили запрет на вход сюда, и небезосновательно.

На северном берегу той же речки стоит крепость, известная как Белый замок. Это беспорядочная угловатая груда дикого камня с высокими зубцами наверху, а самой примечательной его приметой является высокий донжон, грязновато-белую поверхность которого видно издалека, хотя она вся покрыта пятнами больших и малых амбразур. Сознавая военное значение крепости, султан разместил в ней гарнизон. Кроме того, ему заблагорассудилось изменить ее название на Анадолухисары.

Кроваво-красный флаг, развевавшийся на донжоне замка в интересующий нас период, сильно пугал греков — до такой степени, что, проходя мимо Сладких Вод Азии, они жались к противоположному берегу Босфора, осеняя себя крестом и бормоча молитвы, зачастую совсем не благочестивого содержания. Сейчас на донжоне свил свое гнездо аист. Видом своим он отнюдь не так красноречив, как страж в чалме, который когда-то занимал его место.

Народное воображение помещало под старым замком темницы — говорилось, что в них томится множество христиан и христианок и никто еще не выходил оттуда живым.

Впрочем, индийскому князю не было никакого дела до этих рассказов и россказней. Турок он не боялся. Если бы весь азиатский берег, от Города мертвых у Принцевых островов до последней серой крепости, взиравшей на Симплегады, оказался расцвечен красными знаменами, он бы не изменил свой план ни на йоту. Ему довольно было того, что Лаэль предвкушала прогулку по славному Босфору и нуждалась в ней.

Соответственно, вскоре после полудня к его дому доставили два паланкина. Они представляли собой два высоких короба, закрепленных между шестами, и ничем не отличались от тех паланкинов, в которых сегодня передвигаются по городу константинопольские дамы, вот разве что украшены были побогаче. Внутри все было в шелке, кружевах и подушках, снаружи инкрустации из перламутра и дерева всевозможных оттенков напоминали современное папье-маше. Внутрь попадали через расположенную спереди дверцу. В дверце имелось окошко, еще два, поменьше, — по бокам, они позволяли сидевшим внутри дышать свежим воздухом и общаться друг с другом. Если дама не желала, чтобы ее видели, ей достаточно было задернуть занавески. Современный вкус счел бы убранство этих паланкинов излишне вычурным.

Вскоре паланкины уже стояли в доме, князь и Лаэль спустились по лестнице. На девушке был полугреческий наряд, очень пышный и весьма ей к лицу; золотую вышивку она дополнила браслетами и ожерельем из крупных жемчужин, чередовавшихся со столь же крупными золотыми бусинами. Голову ее украшала диадема, столь щедро усыпанная самоцветами, что в ярком свете казалось, будто кто-то непрерывно осыпает ее ливнем искр.

Они уселись в паланкины. Носильщики, по два на каждый, — крепкие мужчины, одетые в одинаковые просторные белые одежды, — подняли шесты на плечи. Сиама распахнул входную дверь, и по знаку князя процессия двинулась с места. Толпа, дожидавшаяся снаружи, встретила ее изумленным молчанием.

Чтобы не погрешить против истины, мы должны отметить, что внешность Нило притягивала взгляды простолюдинов ничуть не меньше, чем редкостные узоры на переносных экипажах. Он шествовал в десяти-двенадцати футах перед паланкином Лаэль — занимая почетное место, она в то же время постоянно находилась в поле зрения князя. На негре было полное облачение короля Каш-Куша. Волосы стояли торчком, разобранные на жесткие остроконечные пряди, их удерживал обруч из серебряных медалей; огромное серебряное кольцо свисало из носовой перегородки. Шею защищал кожаный воротник, щетинившийся рядами тигриных когтей и клыков. Алая накидка, достаточно просторная, чтобы объять королевское тело, была отброшена за могучие плечи. Торс, подобный отполированному черному дереву, был по пояс обнажен, а далее до колен ниспадала белая юбка. Голени и запястья украшали браслеты из слоновой кожи, а ремни тяжелых сандалий были расшиты раковинами улиток. В левой руке король держал круглый щит, обтянутый шкурой носорога с медными накладками, в правой — копье со снятым острием. Возвышаясь над толпой, которая безропотно перед ним расступалась, друг и союзник князя принимал заслуженное восхищение как должное.

— Охотник на тигров! — обратился один из горожан к соседу.

— Я бы назвал его королем охотников на тигров! — отозвался его друг.

— Только у индийского князя в свите может быть такой богатырь! — заметил кто-то еще.

— Какой богатырь! — с некоторым испугом ахнула женщина.

— Наверняка неверный, — ответили ей.

— Понимаю, что это не по-христиански, — добавил первый, — но хотел бы я посмотреть, как он выйдет против льва в Синегионе.

— Да, против того, по кличке Тамерлан, — у него двух пальцев не хватает.

Князь, бросив на толпу взгляд, полный плохо скрытого презрения, вздохнул и пробормотал:

— Если бы мне довелось сегодня встретиться с императором!

Эти слова вырвались у него из самого сердца.

Нам уже известно, какая мечта заманила его в Мекку, а потом привела в Константинополь. Все пролетевшие с тех пор годы она оставалась на втором плане, ибо на первом была его любовь к Лаэль. Но в последнее время мечта возродилась во всей своей прежней силе, и князь впервые начал всерьез задумываться об аудиенции у императора. Скорее всего, его бы удостоили этой чести в ответ на официальный запрос, однако он считал, что лучше пусть попросят тебя, чем попросишь ты, а при несметных своих богатствах он мог позволить себе заплатить за успех сколь угодно длинным отрезком времени. Оставшись один в кабинете, он непрерывно повторял:

— Не может быть, чтобы никто не обратил внимания на мои дорогостоящие причуды. Он услышит про меня, или мы где-то встретимся — и воспоследует приглашение! Вот тогда я предложу ему братство, и да поможет мне Бог! Но приглашение должно исходить от него. Терпение, о моя душа!

Причуды!

Это восклицание помогает понять, почему он так стремился произвести умопомрачительное впечатление, — к тому предназначались вышивка серебром на черной бархатной накидке, играющие на свету самоцветы в диадеме Лаэль, роскошная отделка паланкинов, варварское облачение Нило. Все они не были приметами его личного вкуса. В самоцветах он любил разве что ценность. А что касается Лаэль, ее он любил бы за одно только имя, а еще за ее честную, чистую еврейскую кровь. Станем же верить в это, пока не доказано обратное.

Нило, который к этому времени успел досконально изучить все городские кварталы, знал, что судно дожидается их у пристани рядом с Главными воротами Влахерна; чтобы туда добраться — а пристань находилась на северо-западной оконечности Золотого Рога, — нужно было обойти холм за резиденцией князя и двигаться по одной из улиц, расположенной параллельно стене. Туда негр и направил свои стопы, а за ним следовали носильщики с паланкинами и все растущая, но почтительная толпа любопытствующих горожан.

Вскоре после того, как они двинулись в путь, князь, наблюдавший сквозь переднее оконце, заметил, как некий мужчина подошел сбоку к паланкину Лаэль и начал заглядывать внутрь. Мысль оформилась у князя мгновенно.

— Он, этот негодник! Нагоняйте! — крикнул он своим носильщикам.

При звуке его голоса настырный незнакомец бросил на него быстрый взгляд и растворился в толпе. Был он молод, хорош собой, нарядно одет — вне всякого сомнения, тот самый, на которого уже жаловалась Лаэль. Возмущенный такой наглостью, равно как и внезапно зародившимся подозрением, что за домом его следят, князь не мог не признать, что незнакомец — явно из знати, а дерзость его, по всей видимости, объясняется влиятельностью семьи. В первый момент в остром уме князя зароились планы, как проще опознать грубияна, дело вдруг предстало в ином свете, и он рассмеялся собственному недомыслию.

«Все это пустое, — рассудил он, — пустое! Юноша просто влюбился и, пылая страстью, выставляет себя дураком. Нужно лишь проследить за тем, чтобы моя дивная Гюль-Бахар не впала в то же безумие».

Решив с помощью расспросов выяснить впоследствии, кто этот юный воздыхатель, князь выкинул его из головы.

Нило свернул на улицу, выделявшуюся несколько большей шириной из общего числа городских улиц. По левую руку тянулись лавки и богатые дома, по правую возвышалась стена гавани. Толпа, сопровождавшая процессию, отнюдь не рассеялась, а даже умножилась, однако настроены все были благожелательно, и князя их присутствие не тревожило. Замечания, которыми обменивались зеваки, делились почти пополам между Лаэль и Нило.

— Дивная, дивная! — проговорил кто-то, заметив девушку в окне паланкина.

— А кто она?

— Дочь индийского князя.

— А сам князь — он кто?

— Спроси того, кто это знает. Вон он, во втором паланкине.

Одна женщина приблизилась к паланкину Лаэль, бросила взгляд внутрь, отшатнулась, сложив ладони, и воскликнула:

— Да это сама Пресвятая Дева!

Процессия без единого происшествия миновала ворота Святого Петра и приближалась к воротам Влахерна; тут запели фанфары, возвестив, что им навстречу движется в противоположном направлении еще одна группа. Стоявший рядом мужчина воскликнул:

— Император! Император!

Сосед поддержал его:

— Да здравствует добрый наш Константин!

Едва прозвучали эти слова, как на них раздался ответ:

— Азимит! Азимит! Долой изменника Христу!

Через минуту паланкин князя оказался между двумя завывающими толпами. Пытаясь понять, стоит ли переправить Лаэль в один из домов, князь попробовал подать знак Нило, однако внук короля, не ведая о разразившейся у него за спиной буре, шествовал далее в неизменном величии, пока не оказался лицом к лицу с группой трубачей в великолепных одеяниях.

Удивление оказалось взаимным. Нило остановился, опустив в целях самозащиты лишенное наконечника копье; трубачи перестали трубить и, сбив строй, торопливо просочились мимо Нило, причем на лицах у них явственно отпечатались слова, которые они произнесли вслух:

— Сатанинское отродье! Берегитесь!

Носильщики тоже остановились.

Что же до зевак — теперь они представляли собой толпу, готовую растерзать друг друга в мелкие клочья, — то они отказывались пропускать трубачей. Нило, наконец-то сообразив, что происходит, отошел назад, к Лаэль, и в тот же момент к ней приблизился, выйдя из паланкина, и князь. Девушка была бледна и дрожала от страха.

Противостояние музыкантов и зевак завершилось появлением отряда императорской гвардии. Подъехал верхом офицер с коротким копьем в руке и крикнул:

— Император! Дорогу императору!

Пока он говорил, следовавшие за ним всадники медленно продвигались вперед. Блеск их мечей убеждал лучше всяких слов, а кроме того, всем было известно, что под стальными доспехами скрываются наемники-чужеземцы, которых хлебом не корми, только дай потоптать греков. Один голос — пронзительнее и презрительнее других — выкрикнул:

— Азимит, азимит!

После чего зеваки рассыпались и обратились в бегство. По знаку офицера стражники двинулись вперед, обогнув паланкины слева и справа и будто бы даже их не заметив.

Князь произнес несколько слов, которые тут же рассеяли страхи Лаэль.

— Вполне обыденное происшествие, — объявил он беспечно. — Народ забавляется, сторонники римского отступничества против греков. Членовредительства в таких случаях не бывает, разве что кто вывихнет челюсть, пытаясь орать погромче.

Установился порядок и, скрывая раздражение, которое на деле испытывал, князь собирался поблагодарить офицера за своевременное вмешательство, но тут внимание его отвлекло появление еще одного лица. Более того, сердце его забилось необычайно быстро, на щеках, вопреки воле, выступил румянец: он понял, что его мечта встретиться с Константином осуществилась!

Последний император византийцев сидел в открытом паланкине, покоившемся на плечах восьми носильщиков в великолепных одеяниях: видный мужчина сорока пяти лет от роду, хотя на вид ему нельзя было дать больше тридцати восьми — сорока. Одет он был как подобает базилевсу, помазаннику Божьему.

Голову его покрывала красная бархатная шапочка, украшенная на затылке узлом из красного шелка, три конца которого торчали наружу; гибкий обруч из золотых пластин удерживал шапочку на месте, оставляя открытым лоб. На каждой пластине одиноко сиял крупный рубин. Кроме того, к обручу было прикреплено четыре нитки жемчуга, по две у каждого уха, — они свисали до плеч и еще ниже. Просторная бледно-серая туника или накидка свободного кроя, собранная у пояса, скрывала шею, руки, туловище и ноги, создавая прекрасный фон для плаща того же цвета, что и шапочка, разделенного спереди и сзади на расшитые квадраты, обрамленные жемчугом. Алые кожаные сапоги, тоже расшитые, довершали костюм. Вместо меча или булавы в руке у императора было простое распятие из слоновой кости. Жители, таращившиеся на него из дверей и окон, поняли, что он направляется в Святую Софию для участия в каком-то религиозном обряде.

Пока императора несли в направлении князя, его темные глаза скользнули исполненным доброты взглядом от Нило к Лаэль, а потом остановились на лице главы процессии. Офицер вернулся к своему повелителю. В нескольких шагах от паланкина императорское кресло остановилось, и завязалась беседа, по ходу которой множество высоких сановников, сопровождавших суверена пешком, подошли ближе, чтобы отделить повелителя от конного арьергарда.

Индийский князь в совершенстве владел собой. Обменявшись взглядом с императором, он понял, что произвел впечатление достаточно сильное, чтобы вызвать любопытство и одновременно обеспечить себе место в монаршей памяти. Повинуясь отточенному чувству приличий, он прежде всего передвинул свои паланкины влево, чтобы после того, как император закончит беседовать с офицерами, ему был обеспечен беспрепятственный проход дальше.

Некоторое время спустя аколуф — а именно им и оказался офицер — подъехал к князю.

— Его императорское величество, — начал он учтиво, — желал бы выяснить имя и звание незнакомца, путь которого он, к своему глубочайшему сожалению, прервал.

Князь отвечал полным достоинства голосом:

— Благодарю вас, благородный господин, за вежество, с которым вы задали этот вопрос, а тем паче — за спасение меня и моей дочери от бесчинств толпы.

Аколуф поклонился.

— Не хочу задерживать его императорское величество, — продолжал князь, — а потому передайте ему почтительнейшие приветствия от индийского князя, ныне проживающего в сей великолепной и древней столице. Скажите также, что для меня будет счастьем, которое невозможно выразить ни в каких словах, если я получу дозволение приветствовать его лично и выразить то почтение и преклонение, право на которые дают ему его личные свойства, равно как и место, которое он занимает в ряду других земных владык.

Завершив это витиеватое, но в высшей степени любезное приветствие, князь сделал два шага вперед, посмотрел на императора, потом коснулся ладонями земли и, поднявшись, поднес их ко лбу.

Слова его были переданы императору, который ответил на приветствие поклоном и встречным посланием.

— Его императорское величество рад знакомству с индийским князем, — передал аколуф. — Он не был осведомлен о том, что в его столице находится столь почтенный гость. Он желает знать, где проживает его благородный друг, дабы вступить с ним в общение и загладить неудобство, причиненное сегодняшним происшествием.

Князь сообщил свой адрес, и на этом разговор завершился.

Разумеется, читатель волен давать собственную оценку подробностям этого инцидента; как минимум один из участников испытал величайшее удовлетворение — он был уверен, что вскоре последует приглашение во дворец.

Пока носилки влекли императора мимо, взгляд его упал и на Лаэль, и на нее он посмотрел куда пристальнее, чем на ее опекуна; оказавшись вне пределов слышимости, император подозвал аколуфа.

— Заметил ли ты внутри эту юную особу? — осведомился он.

— Судя по диадеме у нее на голове, индийский князь несметно богат, — отвечал офицер.

— Да, индийские князья, если верить общеизвестным сведениям, все богаты, а потому думал я не про это, а про красоту его дочери. Она напомнила мне Богоматерь на панагии в центральном нефе нашей Влахернской церкви.

Тому, кому доводилось видеть лодочки, на которых рыбаки и сегодня бороздят водовороты и спокойную гладь Босфора, не потребуется описание судна, на борт которого взошли князь и Лаэль, прибыв к Главным воротам Влахерна. Ему лишь необходимо знать, что и снаружи, и изнутри судно их было не угольно-черным, а белым, за исключением планшира, только что вызолоченного. Что же до читателей, которым путешествовать не довелось, им нужно вообразить себе длинный узкий корпус, загибающийся вверх с обоих концов, с изяществом в каждом обводе, выстроенный в видах скорости и красоты. Ближе к корме находилось возвышение без крыши, умягченное роскошными подушками, выстланное шоколадного цвета бархатом и достаточно широкое, чтобы там могли с удобством разместиться двое; сзади было оставлено место для слуги, лоцмана или охранника. Передняя часть судна предназначалась для гребцов, каждый из которых держал по два весла.

Десять гребцов, крепких, вышколенных, с белыми повязками на голове, в рубахах и штанах того же цвета, а поверх — в ярко-алых греческих жилетах, богато расшитых желтой тесьмой, неподвижно сидели на своих местах, сжимая рукояти и опустив лопасти в воду; вот пассажиры заняли свои места — князь и Лаэль на возвышении, а Нило за ними, для охраны. Суденышко было недостаточно вместительным, чтобы принимать пышную свиту.

У них перед глазами, на северном берегу знаменитой гавани, лежали высоты Перы. Ущелья и зеленые террасы, на которые они делились и между которыми тут и там виднелись хижины садовников, скрытые лещиной, — ибо в те времена, в отличие от нынешних, Пера еще не была городом — не представляли для князя никакого интереса; опустив глаза к воде, он то наблюдал за портовой суетою, то невольно обращал их к холодной серой стене, от которой им предстояло отчалить. Перед его мысленным взором все еще стояло благожелательное лицо Константина, склонившееся к нему с переносного трона, но думал он при этом о гороскопе, который всю ночь составлял и весь день просчитывал. Нахмурив брови, он дал команду, лодка отчалила и двинулась к просторам Босфора.

День выдался дивный. Легкий ветерок весело веял над водной гладью. Пухлые белые летние облака сонно висели на юго-западе — казалось, что в полной неподвижности. Глядя, как румянец на щеках Лаэль разгорается все ярче, и слушая ее вопросы, князь отдался всевозможным удовольствиям поездки, не меньшим из которых было восхищение, которое вызывала его дочь.

Они проносились мимо стоявших на якоре кораблей и мелких суденышек, откуда то и дело доносились восклицания:

— Кто она? Кто это может быть?

Под аккомпанемент этих вопросов они прошли мимо ворот Святого Петра, обогнули Галатский мыс и оставили позади гавань Рыбного рынка; двигаясь параллельно северному берегу, лодка скользнула мимо мощной круглой башни, настолько высокой, что она казалась частью неба. За кварталом Топхане они оказались на Босфоре, справа находился Скутари, сзади — мыс Сераль.

Если смотреть с моря, из гавани, древний исторический мыс оставляет у людей сведущих впечатление, что в давно минувшие дни, в порыве стремления к справедливости, Азия будто бы бросила его в волны. Он обольстителен, подобно Цирцее. Почти с самого первого дня был он выбран тем местом, где люди попеременно предавались делам веселым и серьезным, добродетели и распутству, глупостям и размышлениям, отваге и трусости, где любовь, ненависть, ревность, алчность, тщеславие и зависть возжигали свои огни пред Небесами, где, возможно, за одним-единственным исключением, Провидение чаще готово было приподнять свое покрывало, чем в любой другой точке мира.

Раз за разом князь, которому жалко было терять из виду это зрелище, оборачивался и вновь наполнял взор свой созерцанием Святой Софии — с этой точки, от края пролива, меньшие храмы, Богоматери Одигитрии и Святой Ирины, равно как и самые высокие постройки, превосходившие дворцы Буколеона, казались разве что его основаниями. Здание, в тогдашнем его виде, само создавало собственный эффект, ибо турки не успели еще, в знак обращения в исламское святилище, испортить силуэт его дивного купола минаретами. Через некоторое время князь стал рассказывать истории, связанные с этим мысом.

Когда они миновали место, где теперь стоит дворец Долмабахче, князь завел речь про Ефросинью, дочь императрицы Ирины; увидев, какое сочувствие вызвала у Лаэль горькая участь прелестного ребенка, он так увлекся собственным рассказом, что не заметил, что в воздухе у дворца Чыраган чувствуется необычайное тепло. Не заметил он и того, что небо на севере, до того безупречно-синее, подернулось белой дымкой.

Чтобы не попасть в полосу быстрого течения возле Арнавуткёя, гребцы, поравнявшись с мысом Кандиль, отошли к азиатскому берегу.

На прелестном пространстве теснились другие суда, по большей части куда более скромные, с одним гребцом, а потому судно князя с десятью разряженными гребцами привлекало всеобщее внимание. Некоторые встречные подходили ближе, дабы удовлетворить свое любопытство, но всякий раз следя за тем, чтобы не помешать; зная, что они воздают должное Лаэль, князь только радовался столь учтивому проявлению почтения.

Они уверенно продвигались вперед, пока не обогнули Кандиль. Тут навстречу им попалась целая стайка лодчонок, двигавшихся без всякого порядка; гребцы изо всех сил налегали на весла, пассажиры были в панике.

Причину их испуга распознали и на более крупных кораблях и судах, шедших по проливу. Они бросали якоря, спускали паруса, сушили весла. Кроме прочего, над ними, поднявшись куда выше обычного, кружили на стремительных крыльях стаи чаек, издавая возбужденные крики.

Князь дошел до самого интересного места в своем рассказе — о том, как жестокий и бессердечный император Михаил решил взять в жены невинную и беззащитную Ефросинью, беспардонно обманул Церковь и улестил сенат… Но тут Нило коснулся его плеча, привлекая внимание к сложившемуся положению. Быстрый взгляд на воду, еще один — на небо, и князь понял, что их ждет неизбежная, хотя пока еще и неявная опасность. В тот же миг Лаэль начала дрожать и жаловаться на холод. В воздухе действительно произошла внезапная перемена. Тут же на плечи ей лег алый плащ Нило.

Теперь с борта видно было весь горизонт, и князь обратился к гребцам:

— Грядет буря.

Они опустили весла и обернулись через плечо, каждый самостоятельно оценивая ситуацию.

— Она придет с моря, причем уже скоро. Пусть господин решает, как нам поступить, — ответил один из них.

Князь почувствовал тревогу за Лаэль. Действовать нужно в ее интересах, думать о других он не намерен.

В северо-восточной части неба показалась туча, черная у горизонта, а над головами — пространно-серая, в сердце своем — оттенка меди; она клубилась, меняла форму — то напруженный парус, то парус лопнувший; было слышно, как ветер взбивает клочья туч в руно, как порождает в них смятение и дымчатые отроги. Вода, все еще гладкая, окрасилась в тот же цвет. Царившее над ней спокойствие напоминало недвижность жертвы, задержавшей дыхание перед первым поворотом пыточного колеса.

Глазам князя открывалась длинная полоса азиатского берега, и он проследил ее, пока взгляд его не остановился на донжоне Белого замка, внушавшего ужас всем христианам. Постройки имелись и ближе, некоторые, по сути, нависали над водой, однако донжон выглядел особенно привлекательно; в любом случае, хладнокровно размышлял князь, если комендант замка откажется дать им пристанище, они найдут таковое в речке неподалеку, известной как Сладкие Воды Азии, — укрывшись под ее берегом, их судно сумеет избежать ярости ветра и волн. Князь решительно воскликнул:

— К Белому замку! Успейте до того, как обрушится ураган, молодцы, и я удвою вашу плату!

— Успеть-то мы, может, и успеем, — отвечал, нахмурившись, гребец, — но…

— Что? — прервал его князь.

— Это же логово дьявола. Многие входили в эти проклятые ворота как посланцы мира, и больше о них никогда не слышали.

Князь рассмеялся:

— Мы попусту тратим время. Вперед! Если в этом замке и живет какое страшилище, уверяю, оно дожидается не нас.

Двадцать весел опустились в воду, как одно, и судно встрепенулось, будто горячий скакун, почуявший шпоры.

И вот суденышко отважно ринулось тягаться с бурей. Благоразумие того, кто затеял это состязание — а это, безусловно, был князь, — вызывает определенные сомнения. Целью было устье реки. Можно ли достичь его до того, как ветер разбушуется с опасной силой? В этом и состояла суть состязания.

Что касается шансов на победу, нужно учесть, что их в данном случае невозможно было предсказать в точности; да и приблизительные расчеты представляли определенную трудность. Расстояние было немного меньше трех четвертей мили; при этом второй участник состязания, туча, уже вступил в схватку с вершиной горы Алем-Даги примерно в четырех милях дальше. Мертвый штиль давал преимущество, которое, увы, полностью нивелировала сила течения: хотя у литорали Кандиля оно и не было так сильно, как на противоположной стороне, рядом с Румелихисаром, однако представляло собой серьезного соперника. Гребцы знали свое дело — можно было не сомневаться, что они приложат все силы, ибо, помимо награды, которую им назначили за победу, в случае поражения и их ждала нешуточная опасность. Если исходить из того, что этот бросок представлял собой состязание, в котором буря и судно борются за победу, у князя имелись в нем определенные шансы на успех.

И все же, чем бы ни завершилась эта гонка, Лаэль придется испытать определенные неудобства. Забота князя о ней всегда сочеталась с ласковой предусмотрительностью — и потому нынешнее его поведение казалось непонятным.

Возможно, он рассудил, что положение более опасно, чем представлялось на первый взгляд. Борта у судна были низкими, однако этот недочет способно было сгладить мастерство гребцов; с другой стороны, Алем-Даги представляла собой нешуточное препятствие на пути шторма. Было ясно, что она несколько задержит тучу, а потом ветру понадобится некоторое время, чтобы покрыть расстояние до замка.

Безусловно, было бы благоразумнее повернуть к берегу и укрыться в одном из стоявших там домов. Однако в те времена, как и в нынешние, евреи отличались презрительным высокомерием, заставлявшим их отвергать всякую помощь; а до какой степени этим сыном Израиля двигала извечная обида на других — можно себе представить, если вспомнить, как долго прожил он на этой земле.

В ответ на первый же мощный взмах весел Лаэль набросила на лицо красный плащ и опустила голову на грудь князю. Он обнял ее одной рукой, и она, ничего не слыша и не говоря, полностью доверилась ему.

Гребцы, не жалевшие сил с самого начала, постепенно ускорили ритм и теперь действовали с отменной слаженностью. Каждый раз, когда весло скрывалось в волнах, раздавался легкий шелест, выдох, похожий на звук, с которым дровосек ударяет своим топором, — звук свидетельствовал о том, что движение завершено. Жилы на мощных шеях пустились в стремительную пляску, пот тек по лицам, как дождевые капли по стеклу. Зубы скрипели. Они не поворачивали голов ни вправо, ни влево, взгляд их был сосредоточен на том, по чьему лицу они судили и о собственных успехах, и о продвижении своего соперника.

Убедившись, что судно идет прямиком к замку, князь устремил глаза на тучу. Время от времени он похваливал гребцов:

— Хорошо, молодцы! Так держать, и мы выберемся!

Лишь необычный блеск его глаз выдавал внутреннее волнение. Он бросил один взгляд на все еще гладкий водный простор впереди. Их судно оказалось на нем единственным. Даже большие корабли ушли в гавань. Впрочем, нет, еще одно суденышко размерами не больше его собственного двигалось вдоль азиатского берега, судя по всему им навстречу. Находилось оно примерно на таком же расстоянии выше устья реки, насколько они находились ниже; судя по всему, трое или пятеро его гребцов старались изо всех сил.

С мрачным удовлетворением князь назначил незнакомца еще одним участником состязания.

Приветливое взгорье Алем, если посмотреть с Босфора, представляет собой сплошной лес, неизменно прекрасный и зеленый. Но пока князь глядел в ту сторону, зелень вдруг выцвела, как будто некая рука, спустившись из облака, набросила на нее белое газовое покрывало. Князь обернулся на пройденный путь, посмотрел вперед. Южная стена донжона была усеяна амбразурами. Судно их шло с отличной скоростью, однако требовалось больше. Оставалось покрыть еще половину расстояния — а враг уже находился меньше чем в четырех милях.

— Живее, молодцы! — крикнул князь. — С гор налетает ветер. Я уже слышу его рев.

Гребцы невольно обернулись и смерили взглядом оставшееся расстояние, расстояние до соперника, оценили свою скорость. Одновременно они оценили и опасность. Они тоже слышали предупреждение — глухой рев, будто туча выхватывала из земли скалы и деревья и перетирала их в пыль в своем глубоком чреве.

— Будет не один порыв, — торопливо отметил один из гребцов. — Будет…

— Шторм.

Это слово произнес князь.

— Да, господин.

И тут вода вокруг их судна пошла рябью от первого порыва — робкого, беззлобного и леденящего.

Этот порыв подействовал на гребцов сильнее, чем любое слово, какое мог произнести их наниматель. Длинный гребок они завершили особенно дружно, а перекидывая весла вперед для следующего, встали на ноги, задержались на миг, погрузили лопасти глубже прежнего, а потом издали крик столь протяженный, что он показался воплем, и одновременно снова опустились на скамьи, вытянув при этом весла на себя. В этот гребок они вложили всю свою силу. Из-под острого носа лодки вылетела струя воды, пузыри и водовороты от весел, сливаясь, полетели назад.

— Отлично! — похвалил князь; глаза его сверкали.

После этого гребцы поднимались в конце каждого гребка и опускались на место в начале следующего. Действовали они споро, слаженно, подобно машине, воду загребали глубоко, не проскальзывая. С восторгом орла, снявшегося наконец-то со своего гнездовья, князь презрительно глядел на тучу, как глядит достойный соперник. С каждым мигом донжон вырисовывался все отчетливее. Теперь князю видны были не только окна и амбразуры, но и каменная кладка. И тут он заметил еще одну удивительную вещь: большой конный отряд, который мчался галопом вдоль берега реки по направлению к замку.

Хвост колонны еще скрывался в лесу. Впереди бок о бок скакали два всадника и несли знамена, красное и зеленое. Их окружала группа воинов в блестящих доспехах. У князя не было нужды задавать вопрос, кто это такие. Знамена напомнили ему о Мекке и Магомете: на красном он отчетливо видел древние османские символы — поэтической глубиной смыслов и прекрасной простотой они как нельзя лучше подходили воину. Всадники были турками. Но откуда зеленое знамя? Оно говорило о том, что во главе отряда стоит кто-то более знатный, чем просто глава санджака, или комендант замка, или даже губернатор провинции.

Не менее загадочной представлялась и многочисленность отряда, тянувшегося за знаменем. Для гарнизона он был слишком велик, а кроме того, стены замка и так были усыпаны вооруженными людьми. Не дерзая заговорить об этом новом зрелище, дабы не отвлечь гребцов, князь улыбнулся, подумав, что в состязании появился еще один участник — четвертый.

После этого он отыскал глазами судно-соперник. Оно двигалось быстро. На веслах сидели пятеро, и, как и его собственные гребцы, они вставали и садились при каждом гребке. На пассажирских местах он различил две фигуры, судя по всему — женские.

Раскат грома заставил его гребцов вздрогнуть. Чистый, грозный и величественный, он заполнил широкое ущелье Босфора. Казалось, вода от этого звука прянула прочь. Лаэль выглянула из своего укрытия, но тут же вновь спрятала лицо, теснее прижавшись к князю. Чтобы успокоить ее, он беспечным голосом произнес:

— Ничего не бойся, о моя Гюль-Бахар! Мы всего лишь состязаемся в скорости вон с той тучей; мы побеждаем, вот она и обиделась. Опасности нет.

В ответ она еще плотнее обернула голову складками ткани.

Ловко, размеренно, не допуская ни единой ошибки, гребцы вели судно по волнам — размеренно, дружно звучал при каждом гребке их крик. Они старались на совесть, у их господина были все основания сказать: «Молодцы, молодцы». Однако ураган все стремительнее мчался по небу в своей облачной колеснице, и грохот ее колес с каждой секундой звучал все ближе. Деревья на холмах за замком гнулись до самой земли, и не только вокруг суденышка князя, но и повсюду, куда достигал глаз, поверхность древнего пролива бурлила и волновалась под порывами ветра.

И вот глазам их предстало устье Сладких Вод, здесь у широкого, заросшего ивами берега начиналась отмель; замок было теперь видно от основания до самого высокого мерлона, а донжон, четко вырисовывавшийся на фоне потемневшего неба, казался более зловещим, чем обычно. Знаменосцы и остальные всадники были уже совсем близко. А с другой стороны с прежним задором двигалось судно-соперник.

Морские птицы сбивались над Румелихисаром в шумные стаи — их встревожила длинная полоса пены, взбитая ветром ниже по течению. А за этой полосой мир таял в облаке брызг.

Тут суда заметили из замка, оттуда выбежала и поспешила к берегу группа воинов. Звук, напоминавший шум падающей воды, раздавался прямо над головой. Ветер налетел на замок, окутал его облаком дымки и сорванных листьев, донжон скрылся из глаз.

— Наша взяла, молодцы, наша взяла! — выкрикнул князь. — Мужество, боевой дух, славная работа — тройная оплата! А завтра — вино и пирушка!

С последним его словом лодка влетела в устье речки и встала у замкового причала, и в тот же миг озадаченный ветер хлестнул по их укрытию. В следующую секунду авангард воинского отряда галопом ворвался в ворота, а судно-соперник тоже достигло цели.

На причале хозяйничали смуглолицые длиннобородые мужчины, в белых тюрбанах, просторных шароварах — серых, присобранных на лодыжке, вооруженные всевозможным оружием: луками, копьями, ятаганами.

Шагнув на твердую землю, князь опознал в них турецких солдат. Но рассмотреть их даже совсем поверхностно не успел — к нему подошел офицер, о звании которого свидетельствовала чалма, формой похожая на чайник и прихотливо скрученная.

— Вы проследуете за мной в замок, — заявил он.

И тон, и манеры его выглядели повелительными. Подавив недовольство, князь с достоинством ответил:

— Комендант крайне любезен. Передай ему мою благодарность и скажи, что, решив двинуться сюда наперегонки с налетевшим штормом, я был совершенно уверен в том, что он предоставит мне укрытие до того момента, когда я смогу, не подвергаясь опасности, продолжить свой путь. Боюсь, однако, что замок и так переполнен, а поскольку река защищена от ветра, будет, пожалуй, целесообразнее, если он позволит мне остаться здесь.

Ответ прозвучал с прежней бесцеремонностью:

— У меня приказ доставить вас в замок.

При этих словах некоторые из гребцов возвели глаза и воздели руки к небу, другие же перекрестились и, будто утратив последнюю надежду, воскликнули:

— Пресвятая Богородица!

Князь, впрочем, сдержался. Он понимал, что перечить бессмысленно, и, дабы успокоить гребцов, сказал:

— Я пойду с вами. Комендант наверняка проявит благоразумие. Мы — несчастливцы, брошенные ему в руки непогодой, превратить нас при таких обстоятельствах в узников — значит нарушить первую и самую священную заповедь Пророка. Приказ не распространяется на моих слуг; они останутся здесь.

Лаэль слушала, побелев от страха.

Разговор велся по-гречески. При упоминании заповеди турок бросил на князя презрительный взгляд, будто желая сказать: пес неверный, как смеешь ты упоминать слова Пророка? Но потом, опустив глаза на Лаэль и гребцов, он ответил, пресекая любые возражения или вопросы:

— Ты — они — пойдете все.

С этими словами он повернулся к сидевшим во второй лодке и, возвысив голос, чтобы его было слышно сквозь завывания ветра, крикнул:

— Выходите.

В лодке находилась женщина в богатых одеждах, скрытая плотным покрывалом, а также ее спутник, на которого князь воззрился с изумлением. Одеяние этого спутника его озадачило: только после того, как он, повинуясь приказу, шагнул на причал и встал во весь рост, князь понял, что это мужчина, послушник Сергий.

Чтобы объяснить их присутствие в замке, достаточно вспомнить разговор, состоявшийся между ними во дворце Гомера. Они двинулись из Терапии в полдень и, как это принято у лодочников, которым нужно пройти из верхней части Босфора, по наклонной линии пересекли пролив до азиатского берега, где, как считается, течения более предсказуемы и двигаться вниз проще. Когда над Алем-Даги начали сгущаться тучи, они следовали обычным маршрутом, и тут княжне Ирине был задан тот же вопрос, что и индийскому князю. Что она предпочтет — высадиться в Азии или вернуться в Европу?

Княжна разделяла общее для всех греков недоверие к туркам. Ее с детских лет пугали историями про женщин, попавших к ним в плен. Она предпочла бы направиться к Румелихисару, однако гребцы заявили, что уже слишком поздно, а потом добавили, что устье речушки рядом с Белым замком свободно, туда можно добраться до того, как налетит буря; доверившись их суждению, княжна согласилась.

Оказавшись на причале, Сергий откинул куколь и собирался было заговорить, однако тут ветер подхватил его волосы, швырнув в лицо длинные пряди. Увидев, что он временно ослеплен, княжна сама взяла слово. Откинув покрывало, она обратилась к офицеру:

— Вы — комендант замка?

— Нет.

— Кто мы — гости или пленники?

— Не мне это решать.

— Тогда передай коменданту следующие слова. Скажи, что я — княжна Ирина, по праву рождения — кровная родственница Константина, императора греков и римлян; что я признаю эту землю законной собственностью твоего повелителя султана, я сюда не вторгалась, а лишь ищу временного убежища. Передай, что если я окажусь в замке в качестве пленницы, ему придется ответить за это перед моим венценосным родичем, который, безусловно, потребует возмещения; с другой стороны, если я войду туда в качестве гостьи, то лишь на том условии, что мне будет позволено столь же беспрепятственно его покинуть вместе с моим другом и слугами сразу же после того, как утихнут ветер и волны. Да, и еще одно условие: обращаться со мной следует так, как это приличествует моему положению, комендант должен лично предложить мне лучшее, чем замок располагает для приема гостей. Я дождусь его ответа здесь.

Офицер, при всей своей неотесанности, слушал с изумлением, которое даже не пытался скрывать; впечатление на него произвела не только сама речь и даже не сила духа говорившей; его зачаровало ее непокрытое лицо. Ни в одном, даже самом прекрасном, сне об идеальном мусульманском рае не видел он подобной прелести. Он застыл, глядя на собеседницу.

— Ступай, — повторила она. — Скоро пойдет дождь.

— Как мне тебя представить? — осведомился он.

— Княжна Ирина, родственница императора Константина.

Офицер склонился в низком поклоне и поспешно зашагал в сторону замка.

Его подчиненные остались стоять на почтительном расстоянии от пленников — именно таковыми являлись сейчас искавшие убежища, — позволив им всем сойтись вместе: князь и послушник стояли на причале, а княжна и Лаэль сидели каждая в своей лодке.

Несчастье — бесцеремонный распорядитель празднества; оно не берет своих жертв за руку, не называет по имени, оно вынуждает их обратиться друг к другу за помощью. Именно так и поступили теперь пассажиры двух лодок.

Неискушенный и несведущий в силу неопытности, Сергий тем не менее сознавал, в каком двусмысленном положении оказалась княжна. Кроме того, он, как всякий мужчина, чутьем понимал, что сопротивляться бесполезно, можно лишь протестовать. Дабы оценить возможное влияние незнакомца на турок, он первым делом взглянул на него, и, надо сказать, взгляд не приободрил его и не внушил новых надежд. Худосочный сутулый старик с длинной белоснежной бородой, в черной бархатной шляпе и накидке, выглядел достойным и состоятельным; глаза его ярко блестели, щеки пошли пятнами от досады и неприятия того, что с ним происходило; ждать от него помощи в сложившейся ситуации представлялось абсурдным.

Вырвав свои локоны из рук ветра и спрятав их под куколь, Сергий бросил взгляд на Лаэль. Первое, что он подумал, — насколько мало ее наряд подходит для морских прогулок, даже при самой ясной погоде. Впрочем, взглянув на княжну, он тут же воздержался от упреков: пусть и не столь разукрашенный драгоценностями, наряд ее был столь же изысканным и легким. И ему пришло в голову, что у гречанок, видимо, принято одеваться так для путешествий по морю. Тут Лаэль подняла на него глаза, и он увидел, насколько детское у нее лицо, насколько прелестное, несмотря на омрачавшие его страх и тревогу. Она сразу же вызвала у него интерес.

О худосочном старике послушник судил превратно. Этот мастер интриги уже просчитал дальнейшее развитие ситуации и уже думал о его последствиях.

Когда княжна подняла покрывало, он был поражен не менее турка. А потом, услышав, какие слова она велела передать коменданту, да еще и с такой сдержанностью, самообладанием, отвагой, достоинством и без всякого вызова, он решил доверить Лаэль ее попечительству.

— Княжна, — начал он, снимая, несмотря на порывы ветра, шляпу и подходя к борту ее лодки, — мне совершенно необходимо с вами переговорить, а дабы оправдаться за свою бесцеремонность, я хочу отметить, что мы с вами — товарищи по несчастью и мне необходимо, по мере возможности, обеспечить безопасность своей дочери.

Ирина смерила его долгим взглядом, а потом перевела глаза на Лаэль — и при виде девушки те сомнения, которые в первый момент заставили ее заколебаться, тут же рассеялись.

— Я признаю, что сложившееся положение накладывает на нас определенные обязательства, — отвечала она, — и поскольку я женщина и христианка, я понимаю, что нет ни единой причины, которую сочли бы достаточно веской на Небесах, отказать вам в вашей просьбе. Но прежде, добрый господин, назовите мне свое имя и происхождение.

— Я — индийский князь и пользуюсь правом путешественника прожить определенный срок в столице империи.

— Ответ достойный; прошу вас, князь, чтобы впоследствии, пересматривая в мыслях этот разговор, вы не отнесли мой вопрос на счет праздного любопытства.

— Можете этого не бояться, — отвечал князь, — ибо я давно уже узнал, что, согласно кодексу достойного поведения, осмотрительность является одной из основных добродетелей, а прилагая это правило к нашей нынешней ситуации, предлагаю, если будет на то ваша воля, продолжать беседу, которая в силу обстоятельств, видимо, окажется весьма непродолжительной, на каком-то ином языке, кроме греческого.

— Тогда на латыни, — произнесла княжна, бросив быстрый взгляд на воинов, а когда князь кивнул в знак согласия, продолжила: — Ваша почтенная борода, о князь, как и внушающая уважение внешность свидетельствуют о мудрости, равной которой мне не достичь никогда, а потому прошу, скажите, как я, слабая женщина, которая, возможно, не сумеет спастись от этих разбойников, безжалостных в силу своих религиозных предрассудков, могу помочь вашей дочери, отныне — моей младшей сестре по несчастью?

Эти слова она сопроводила таким нежным и приветливым взглядом в сторону Лаэль, что истолковать его превратно было невозможно.

— Прекрасная и добрая княжна, тогда я перейду прямо к делу. Еще на воде, на полпути между этой точкой и вон той, когда поздно уже было менять направление или давать гребцам знак остановиться, я увидел группу всадников, судя по всему воинов, — они поспешно двигались вдоль берега реки в сторону замка. Во главе ехали знаменосцы в разукрашенных одеждах, они несли два знамени, одно — зеленое, другое — красное. Первое, как вам известно, имеет религиозный смысл, его редко увидишь в походе, за исключением тех случаев, когда присутствует особа очень высокого ранга. Из всего этого я заключаю, что наш арест как-то связан с прибытием этой особы. Музыка, которую, как вы слышите, до сих пор играют в ее честь, служит подтверждением моих слов.

— Я слышу трубы и барабаны, — согласилась княжна, — и готова признать, что сказанное вами исчерпывающим образом объясняет то, чему в противном случае объяснения найти невозможно.

— Отнюдь, княжна; по крайней мере в отношении к вам случившееся остается недопустимым, в высшей степени вызывающим поступком.

— Судя по вашим речам, князь, вы знакомы с обычаями этих варваров-безбожников. Может быть, воспользовавшись вашими познаниями, вы назовете мне имя этой важной особы?

— Да, я некоторым образом связан с турками, однако не решусь высказывать предположения касательно имени, звания и цели визита новоприбывшего. Однако, продолжая ту же цепь рассуждений, скажу, что если умозаключения мои верны, тогда послание, которое вы приказали передать коменданту, при всей его убедительности, при всем безупречном соответствии вашему высокому положению, не повлечет за собой вашего освобождения, поскольку то, что стало причиной вашего пленения, может превратиться в причину удерживать вас. Говоря коротко, я не исключаю, что вам дадут отказ.

— Вы полагаете, они посмеют держать меня в плену?

— Эти люди коварны.

— Они не посмеют! — Щеки княжны зарделись от возмущения. — Родственник мой не бессилен, и даже великий Мурад…

— Я прошу простить меня, однако ни под одной мантией не скрыто столько преступлений, сколько под надуманными предлогами, которые у властителей принято именовать «интересами государства».

Она рассеянно посмотрела на реку — буря пустила по ней крупную неровную рябь. Потом, взяв себя в руки, произнесла:

— Я прошу прощения, князь. Я вас задерживаю.

— Вовсе нет, — отозвался он. — Должен еще отметить, что если умозаключения мои верны, то даме высокого положения будет в высшей степени неуютно и одиноко в крепости, каковую представляет собой этот замок: насколько я слышал, в настоящее время его используют скорее как военное укрепление, чем как жилище или место для увеселений.

Воображение княжны тут же подхватило эту идею и, разыгравшись, создало образ мусульманского логова, где нет ни женщин, ни подходящих для них помещений. Ее обуяла тревога.

— Ах, если бы я могла вернуть посланца! — воскликнула она. — Зря я искушаю коменданта, предлагая ему стать его гостьей на любых условиях.

— Не корите себя. То было отважное и во всех отношениях правильное решение, — проговорил князь, облекая в эти любезные слова собственные интересы. — Вы сами видите, шторм разыгрался еще больше. Вон оттуда, — он показал в направлении Алем-Даги, — идет дождь. Не по собственному выбору вы здесь, о княжна, а по воле Господа!

Эти слова он произнес с особой внушительностью, она же склонила голову и дважды осенила себя крестом.

— Положение наше тяжко, — продолжал он, — но, по счастью, его можно облегчить, хотя бы отчасти. Это моя дочь, имя ей — Лаэль. По годам она едва-едва вышла из детства. Она уязвима даже более вашего — у нее нет титула, чтобы остудить пыл насильника, нет венценосного родича, который отмстит за нанесенные ей обиды; ей грозит все то же, что и вам, — темница в этом оплоте неверных, злодеи вместо слуг, неудобства, которые ввергнут ее в лихорадку, разлука со мной, дабы сломить ее дух. Позвольте же ей пойти с вами. Она может выполнять роль спутницы или компаньонки. Даже самые безрассудные злодеи порой отступают, если перед ними не один соперник, а два.

Эта речь произвела должное впечатление.

— О князь, я не знаю, как выразить свою признательность. Я у вас в неоплатном долгу. Да, Небеса ввергли меня в это несчастье, но не оставили меня совсем — и как кстати! Но смотрите, вот мой посланец, и не один! Пусть ваша дочь подойдет и сядет со мной рядом, вы же стойте поблизости, дабы в случае нужды я могла черпать из сокровищницы вашей мудрости. Живее! Князь, Сергий молод и силен. Позвольте ему привести ко мне ваше дитя.

Послушник не замедлил с действием. Подтянув лодку к берегу, он протянул Лаэль сильную руку. В следующий миг ее уже переправили к княжне, и она села рядом.

— Теперь пусть приходят!

Тем самым княжна как бы дала понять, что в общности — сила. Это слышно было даже в ее голосе: в него вернулась ясность, а лицо ее так и светилось отвагой и силой воли.

Сгрудившись вместе, беженцы дожидались прихода офицера.

— Комендант сейчас будет! — доложил он, поклонившись княжне.

Посмотрев в сторону замка, они увидели около дюжины мужчин — они вышли пешими из ворот. Все они были в доспехах, у каждого на предплечье крепилось копье, на котором, вытянувшись в прямую линию, развевался вымпел. Один из воинов шел впереди, князь и княжна сразу же поняли, что это и есть комендант, и смотрели на него с волнением и любопытством.

Тут на землю упали крупные капли дождя. Комендант, видимо, заметил эту очередную невзгоду, взглянул на гневное небо, остановился и поманил своих спутников; несколько человек подбежали к нему и, получив приказ, поспешно вернулись в замок. Он же пошел дальше, заметно ускорив шаги.

Тут князь, обладавший большим опытом, чем его спутники, приметил одну ускользнувшую от них подробность, а именно что незнакомцу оказывали исключительные почести.

Когда он ступил на причал, офицер и солдаты простерлись было перед ним, однако он остановил их повелительным жестом.

Как нетрудно догадаться, беглецы уже издалека следили за ним с особенным интересом; когда он приблизился, они начали вглядываться в него, как подсудимые вглядываются в судью, чтобы по внешности распознать, в каком он пребывает расположении духа. Ростом незнакомец был выше среднего, строен и облачен в доспехи — доспехи восточного толка, полностью приспособленные к жаркому климату, облегченные. Капюшон из искусно переплетенной стальной проволоки, достаточно плотный, чтобы не пропустить ни стрелу, ни острие кинжала, защищал его голову, горло, шею и плечи, оставляя открытым лицо; кольчуга того же прихотливого плетения начиналась у капюшона и, следуя контурам тела, юбкой спускалась до колен. Английский или тевтонский рыцарь не стал бы, в силу сравнительной легкости, называть ее старомодным хаубергом и применил бы к ней слово «хаубергеон». Бархатный дублет без рукавов, простого зеленого цвета, сидел поверх кольчуги без единой складки или морщины, не считая подола юбки. Шоссы, или чулки, тоже из стали, скрывали нижнюю часть ноги, завершаясь башмаками из тонких пластин, очень остроносыми. Небольшая выпуклость на капюшоне, равно как и яркий золоченый обруч, к которому капюшон крепился, придавали головному убору сходство с короной.

По своему типу доспехи были вполне заурядными. Помимо прочего, восточные всадники отдавали им предпочтение потому, что хотя они и требовали от мастера-оружейника долгих лет кропотливого труда, но потом обеспечивали владельцу грацию и свободу движений. К незнакомцу это, безусловно, было применимо.

Прочие его атрибуты представить себе несложно. Стальные перчатки, отделяющие все пальцы один от другого, широкая гибкая перевязь из отполированных золотых пластин, на которую подвешивают ятаган, спадала по диагонали от пояса до левого бедра; к каблукам крепились легкие шпоры; кинжал, усыпанный самоцветами, был его единственным оружием и служил прежде всего тому, чтобы продемонстрировать миролюбивый характер этой вылазки. Поскольку ничто на незнакомце не звенело и не бряцало, поступь его была бесшумной, движения — легкими и ловкими.

Индийского князя, разумеется, прежде всего занимали эти воинские атрибуты — благодаря личному знакомству с героями и знаменитыми воинами сравнение вошло у него в привычку. Что же касается княжны, для которой облачение и повадка были лишь дополнениями, приятными или наоборот, но не первой важности, то она обратила свой взор к лицу незнакомца. Ей предстали карие глаза, не слишком большие, но на удивление яркие, быстрые, острые — они перелетали с предмета на предмет с вопрошающей дерзновенностью и столь же стремительно их покидали; круглый лоб с высокими дугами бровей, нос с римской горбинкой, рот с глубокими складками, полными губами и не слишком густыми усами и бородой; чистая, хотя и опаленная солнцем кожа — говоря короче, то было лицо высокомерное, красивое, утонченное, властное, каждой своей черточкой свидетельствовавшее о высоком рождении, царственных привычках, честолюбии, мужестве, страстности и самоуверенности. Однако удивительнее всего было то, что незнакомец, судя по всему, был совсем юным. Удивленная, не знающая, радоваться ей или тревожиться, княжна не сводила глаз с лица, которое будто притягивало ее к себе.

Остановившись в нескольких шагах от наших друзей, незнакомец взглянул на них, словно определяя, кто здесь главный.

— Остерегайся, княжна! Это не комендант, но тот, о ком я тебе говорил, — особа высокого ранга.

Это предупреждение индийский князь произнес на латыни. Как будто с целью вознаградить его за оказанную услугу — за то, что он помог ему определиться, — предмет этого предупреждения отвесил легкий поклон, а потом перевел взгляд на княжну. Выражение его лица сменилось стремительнее, чем угасает пламя свечи под дуновением ветра. Изумление, недоверие, потрясение, восхищение пронеслись по нему чередой. То, безусловно, были сильные чувства, каждое проявилось с полной отчетливостью, и последнее оказалось и самым сильным, и самым стойким. После этого он встретил ее взгляд, и его собственный оказался столь пылким, пристальным и долгим, что она залилась краской до самого лба и опустила покрывало — впрочем, нужно уточнить, без всякой обиды.

Когда лик ее скрылся, что было подобно внезапному закату светила, комендант встрепенулся. Сделав шаг вперед, он обратился к Ирине, склонив голову, в явственном смущении:

— Я пришел предложить свое гостеприимство родственнице императора Константина. Шторм, похоже, стихнет не скоро, и до тех пор мой замок — в полном ее распоряжении. Притом что он не может сравниться роскошью с ее собственным дворцом, в нем, по счастью, имеются удобные покои, где княжна может вкусить спокойный и безопасный отдых. Приглашение это я передаю вам от лица моего высокого повелителя султана Мурада, который всей душою рад дружбе, существующей между ним и властителем Византия. Дабы развеять все страхи и унять сомнения, я, опять же от его имени и вкупе с той крепостью слова, каковая проистекает из веры в наисвятейшего Пророка, клянусь княжне Ирине, что никто не посмеет потревожить ее во время пребывания в замке и она вольна будет покинуть его по первому своему слову. Буде на то ее желание, это проявление гостеприимства можно по взаимному согласию, в присутствии этих свидетелей, скрепить государственным договором. Я жду ее ответа.

Индийский князь слушал эту речь, поражаясь не столько весьма незамысловатой латыни, на которой она прозвучала, сколько вежеству манер и изысканности тона, — вопреки собственному желанию он вынужден был признать, что оба этих свойства присутствовали в высшей мере. Кроме того, ему внятен стал смысл того взгляда, который обратил на него незнакомец после его предупреждения в адрес княжны, и, дабы скрыть замешательство, он повернулся к ней.

В этот момент рядом опустили двое крытых носилок, доставленных из замка, дождь же припустил пуще прежнего.

— Это, — продолжал комендант, — доказательство того, как я пекусь об удобстве родственницы благороднейшего императора Константина. Я опасался, что дождь хлынет еще до того, как я ей представлюсь; да и не только в этом дело, о прекрасная княжна, — с помощью этих носилок я обороняю себя от страшного обвинения, которое мне могут предъявить в Константинополе: ибо нельзя очернить человека хуже, чем сказав, что он, будучи правоверным мусульманином, которому вера его повелевает соблюдать законы гостеприимства, отказался открыть попавшим в беду женщинам ворота лишь потому, что они — христианки. О благородная и прекрасная госпожа, ты видишь, сколь для меня важно, чтобы вы приняли мое приглашение!

Ирина посмотрела на индийского князя и, прочитав согласие на его лице, ответила:

— Я прошу позволения доложить впоследствии об этой любезности как о государственном деле, дабы мой венценосный родственник по достоинству оценил вашу доброту.

Комендант склонился до земли и ответил:

— Я бы и сам мог высказать то же предложение.

— Кроме того, пусть и моих друзей, — она указала на индийского князя и послушника, — равно как и гребцов, включат в условия нашего договора.

И на это воспоследовало согласие; засим княжна поднялась и протянула Сергию руку, чтобы он помог ей сойти на берег. Вслед за нею сошла и Лаэль. А затем, усевшись на носилки, обе последовали в замок — за ними пешком шли послушник и князь.

Читатель, скорее всего, отнесет это обстоятельство на счет традиции правоверных, которая запрещает мужчинам лишний раз смотреть на женщин, однако, когда процессия приблизилась к замку, сразу стало понятно, с какой предусмотрительностью комендант отнесся к приему своих гостий. Им не встретилось ни единого мужчины, за исключением часового на стене у ворот — да и тот стоял, отвернувшись, дабы не видеть их на подходе.

— А где всадники, о которых вы говорили? Где гарнизон? — обратился Сергий к князю.

Тот пожал плечами и ответил:

— Скоро вернутся.

Новое доказательство предусмотрительности предстало им, когда носилки опустили на пол в широком, вымощенном камнем коридоре, непосредственно за входной дверью. Там их ждал один-единственный мужчина — столь же высокий ростом, как и послушник, но неестественно тонкий станом; ноги его своей худобой напоминали ноги тряпичной куклы, а тело, хоть и облаченное в бурнус с великолепной вышивкой, в наши дни навело бы на мысль о тех скелетах, которые хирурги держат у себя в кабинетах в качестве мебели. Был он черен, точно неосвещенный угол подвала, и безбород. Индийский князь тут же признал в нем человека, непременного в любом восточном гареме, и приготовился повиноваться ему беспрекословно: изобилие узоров на его бурнусе подтверждало, что вновь прибывший вельможа званием превосходит коменданта.

«Это кисляр-ага важной особы», — подумал он про себя.

Евнух, явно привычный к исполнению таких обязанностей, проследил, чтобы носилки поставили, как должно, а потом, опустив острие ярко блестевшего кривого меча на пол, произнес голосом даже более тонким, чем обычный женский тембр:

— Я провожу женщин и обеспечу им охрану. Никто не посмеет следовать за ними.

На это князь ответил:

— Благодарствую; им утешительно будет, если их не будут разлучать.

Голос его звучал почтительно. Негр откликнулся:

— Это крепость, не дворец. Для них обеих имеется лишь одна комната.

— А если я пожелаю переговорить с ними или они — со мной?

— Бисмилла! — отвечал евнух. — Они не пленницы. Я передам им любые твои слова, а тебе — их.

После этого княжна и Лаэль сошли с носилок и последовали за провожатым. Сразу после этого в замке явно прозвучал приказ, с лязгом и грохотом начали отворяться двери, оттуда большими группами выскакивали воины. Князь вновь отметил про себя: «Такая дисциплина говорит о присутствии человека очень высокого ранга».

Надо сказать, что должность евнуха существовала отнюдь не у одних только язычников; с незапамятных времен имелись евнухи и при византийском дворе; Константин Драгаш, последний и, возможно, самый богобоязненный из всех греческих императоров, не только дозволял это, но и почитал. Имея это в виду, читатель не станет удивляться тому, что княжна Ирина согласилась на подобное сопровождение без трепета и даже без колебания. У нее наверняка не впервые был такой провожатый.

Миновав множество лестничных пролетов, евнух привел дам в ту часть замка, где имелись некоторые признаки обустройства: полы были подметены, двери завешены коврами, в воздухе витал легкий аромат благовоний, а для спасения обитателей, кем бы они ни были, от темноты с потолка и со стен свисали зажженные светильники. Остановившись перед портьерой, евнух отвел ее в сторону и произнес:

— Входите и чувствуйте себя как дома. На столе стоит колокольчик; на его звон я отзовусь.

Увидев, что Лаэль испуганно жмется к княжне, он добавил:

— Бояться не надо. Да будет вам ведомо, что мой повелитель еще в детстве услышал историю Хатима, арабского поэта и воина, и с тех пор твердо убежден, что гостеприимство — это добродетель, без которой благодати не достичь. Не забудьте про колокольчик.

Они шагнули внутрь и остались одни.

К их изумлению, выяснилось, что комната обставлена с немалым удобством. Нечто вроде люстры свешивалось с потолка, с многочисленными светильниками, которые можно было зажечь; под ней стоял круглый диван, вдоль стен тянулся другой, на каждом его углу горкой лежали подушки. Пол был устлан циновками, тут и там лежали цветистые ковры, обеспечивая тепло и радуя глаз. В глубоких оконных проемах стояли большие плоские сосуды, и хотя запах мускуса заглушал сладостный аромат цветущих в них роз, их лепестки придавали розовый оттенок довольно скудному дневному свету. Холодные шершавые стены были предусмотрительно завешаны шерстяными коврами, похожими на шпалеры.

Прежде всего они подошли к одному из окон и выглянули наружу. Мир внизу растворялся в струях отчаянно хлещущего дождя. По Босфору гуляли волны, увенчанные гребнями белой пены. Европейский берег полностью скрылся из виду. Порывы ветра со свистом и стоном обрушивались на замок; поняв, какой опасности избежала, княжна вспомнила слова индийского князя и, проникнувшись до глубины души благодарностью, повторила: «Вы здесь по воле Господа».

Эта мысль примирила ее с ситуацией, и вскорости лицо и воинственная фигура коменданта вновь явились ее воображению. Как он был хорош собой, как галантен, как молод! Вряд ли намного старше ее самой! С какой готовностью приняла она его приглашение! Эта мысль заставила ее зардеться.

От грезы, не лишенной очарования, — а значит, ей суждено вернуться вновь — княжну оторвала Лаэль: она принесла детский башмачок, который отыскала рядом с центральным диваном; разглядывая украшавший эту вещицу узор из цветного бисера, княжна догадалась, куда они попали.

Пусть замок этот и находился на самом дальнем рубеже исламского мира, пусть он был до отказа набит мужчинами и оружием, но коменданту дозволялось иметь собственный гарем, и сейчас они находились в своего рода общей женской комнате. Здесь в обычное время встречались жены коменданта — неведомо, насколько многочисленные, — которых пока изгнали в какое-то другое помещение, здесь они предавались тем немногим радостям, какие позволяла их участь.

Княжну вновь прервали. Шпалеру на одной из стен откинули в сторону, и две женщины внесли яства. Следом шла третья с небольшим столиком, украшенным турецкими узорами; его она поставила на пол. На столике расставили блюда, очень легкие и простые; затем вошла третья женщина с охапкой шарфов и шалей. Последняя оказалась гречанкой, и она пояснила, что ее повелитель, владелец замка, рад предоставить гостьям все возможные удобства. Позднее, вечером, их ждет более обстоятельная трапеза. Пока же ей поручено им прислуживать.

Гостьи, приободренные присутствием в замке других женщин, немного перекусили; после этого столик унесли, а прислужниц временно отослали. Завернувшись в шали, ибо они успели промокнуть под дождем, а в комнату сквозь незастекленные окна заползала сырость, дамы уселись на диван, огородившись для пущей надежности подушками.

И вот теперь, когда им стало тепло, уютно, а в душах воцарился покой, хотя их и будоражила мысль, что они втянуты в вихрь незаурядного приключения, княжна сумела убедить Лаэль рассказать ей о себе; бесхитростность девушки показалась ей очаровательной, тем более что дополнялась исключительной остротой ума. Так оно часто бывает, когда основательное образование совсем не подкреплено жизненным опытом. Для спрашивающей любопытнее всего оказалось то, что она за один день открыла для себя двух таких замечательных людей и с обоими оказалась в очень необычных отношениях. А поскольку женщинам свойственно отыскивать сходство между заинтересовавшими их людьми, княжна была поражена тем, сколько общего оказалось у Сергия и Лаэль. Оба были молоды, хороши собой, обладали обширными познаниями — и при этом выказывали редкостную неискушенность. Выражаясь на языческий манер, что имела в виду, сведя их вместе, судьба? Княжна решила для себя, что станет наблюдать за развитием событий.

Когда по ходу повествования Лаэль заговорила об индийском князе, Ирину глубоко поразила окружавшая его тайна. Повествовательница и сама знала далеко не все, а потому рассказ ее мог разве что раздразнить любопытство. Кто он такой? Где находится Чипанго? Он богат, образован, сведущ во всех науках, говорит на всех языках — он посещал самые разные земли, даже необитаемые острова. Да, внешность его казалась весьма заурядной: увидев его впервые, Ирина почти не обратила на него внимания; запомнились ей разве что глаза да бархатная накидка. Она мысленно дала себе слово изучить князя повнимательнее, но тут из-за портьеры появился евнух, шагнул вперед и, отвесив княжне полупоклон, произнес:

— Мой повелитель не хочет, чтобы гостьи ощущали себя брошенными. Он помнит о том, что родственнице августейшего императора Константина нечем скрасить течение времени и это, вероятно, ее гнетет. Он смиренно просит ее принять его сочувствие, меня же он прислал сообщить, что сегодня днем в замок прибыл знаменитый сказитель, направляющийся ко двору султана в Адрианополе. Доставит ли княжне удовольствие послушать его?

— Какими языками он владеет? — осведомилась княжна.

— Арабским, турецким, греческим, еврейским и латынью, — прозвучал ответ.

— Какой мудрый человек!

Ирина посоветовалась с Лаэль и, решив развлечь девушку, приняла предложение, заодно попросив передать коменданту их благодарность.

— Приготовьте чадры, — напомнил евнух, пятясь к двери. — Сказитель — мужчина, и он явится прямо сейчас.

Ввели сказителя. Он медленным шагом приблизился к дивану, на котором сидели его слушательницы, — он знал, что за ним пристально наблюдают.

Караваны приходили в Константинополь едва ли не каждый день. Колокольчик на шее у осла, который вел длинную вереницу груженых верблюдов по узким улицам, можно было услышать всякий час, а шейх, возглавлявший такой караван, как правило, был арабом. Соответственно, княжна видела многих сынов пустыни и успела изучить особенности их облика, однако ни разу еще ей не доводилось видеть столь благородного представителя этой расы. Он подходил тем шагом, каким нынче ходят по сцене актеры, она видела его красные туфли, белую рубаху, спадавшую до лодыжек и перетянутую поясом, так что на груди образовался просторный карман, за плечами — плащ в красно-белую полоску. Княжна обратила внимание и на добротность тканей: рубаха была из тончайшей ангорской шерсти, плащ — из верблюжьего волоса, переливчатый и мягкий, как бархат. У пояса она заметила пустые ножны для ятагана, богато инкрустированные бриллиантами. Голову сказителя покрывал платок из шелково-хлопковой ткани, с кистями, в мелкую красную и желтую полоску, его удерживал обычный шнур; впрочем, все это княжна заметила лишь между делом, ибо сам вошедший приковал все ее внимание — рослый, величавый, царственный; она вглядывалась ему в лицо, не сознавая, что собственное ее лицо не прикрыто.

Черты его были правильными, кожа — обветренной до цвета красноватой бронзы, борода негустой, нос острым, щеки впалыми, глаза, хотя затененные бровями и платком, блестели, точно бусины из отполированного черного янтаря. Руки он сложил на груди, как это принято у восточных слуг в присутствии особ много выше их по рангу; приветствие его было исполнено безусловной почтительности, однако, когда он поднялся и встретился взглядом с княжной, глаза его задержались на ней, засветились — и он в тот же миг отбросил или позабыл свою смиренность, став даже величественнее эмира, владеющего тысячей шатров по десяти копий в каждом и по десятку верблюдов на каждое копье. Некоторое время княжна выдерживала его взгляд — ей померещилось, что она уже видела это лицо, но где, вспомнить не удавалось; когда же она поняла, что блеск глаз делается все острее, то испытала то же, что испытала под взглядом коменданта. Неужели это он? Нет, сейчас перед ней стоял человек зрелого возраста. Да и зачем коменданту такой маскарад? Впрочем, итог был тем же, что и на причале: княжна опустила покрывало на лицо. Тогда к сказителю вновь вернулось смирение, и он заговорил, потупив глаза и не разжимая рук.

— Сей преданный слуга, — он указал на евнуха, — мой друг… — евнух скрестил руки и принял позу благодарного слушателя, — поведал мне от лица своего повелителя — да ниспошлет Всеблагой и Всемилостивый опору этому благородному человеку здесь и его душе в лучшем мире! — что родственница императора, чья столица — это звезда мира, а сам он — несравненное светило, укрылась в его замке от бури и теперь, будучи его гостьей, тоскует от недостатка развлечений. Не расскажу ли я ей историю? Я знаю множество притч, историй и легенд, созданных самыми разными народами, но — увы, о княжна! — все они незамысловаты и могут позабавить бедуинов и бедуинок, заточенных у себя в пустыне, ибо воображение их по-детски податливо. Я опасаюсь, что у тебя они вызовут смех. Однако я явился, и как ночная птица поет после восхода луны, лишь потому, что луна прекрасна и ее должно приветствовать, так и я полностью тебе покорен. Отдавай распоряжения.

Он говорил по-гречески, в выговоре чувствовался едва различимый акцент; когда он умолк, княжна продолжала хранить молчание.

— Знаком ли тебе… — проговорила она наконец, — знаком ли тебе некий Хатим, прославленный среди арабов как воин и поэт?

Евнух понял ее намерение и улыбнулся. Вопрос о Хатиме был лишь вежливым способом получить сведения о его повелителе; она не только неуклонно обращала к нему мысли, но и желала узнать о нем побольше. Сказитель изменил свою смиренную позу и спросил с живостью человека, которому предлагают поговорить на любимую тему:

— Благородная госпожа, ведомо ли тебе, что такое пустыня?

— Я там никогда не бывала, — отвечала княжна.

— В ней нет красоты, но она хранит многие тайны, — продолжал он, воодушевляясь. — Когда тот, кому ты поклоняешься едино и как Богу, и как Сыну Божьему — противопоставление, слишком сложное для нашей простой веры, — приуготовлялся к тому, чтобы явить себя людям, он на некоторое время удалился в пустыню. Так же и наш Пророк на самой заре своих дней направил стопы свои к Хиве, голой, мрачной, безводной скале. Зачем, о княжна, если не для того, чтобы очиститься, и не потому ли, что именно там повелел поселиться ему Бог — в безжизненном месте, где он мог в нерушимом одиночестве взлелеять в себе все самые лучшие помыслы? Учитывая это, сможешь ли ты принять мои слова о том, что сыны пустыни — благороднейшие из всех людей?

— И Хатим был одним из них!

— В Хиджазе и Неджде о нем рассказывают следующее: в те дни, когда Всемилостивый приступил к Сотворению мира — а для него это было лишь малое развлечение, занятие куда проще, чем для голубки строить гнездо, — решил он дать себе отдых. Горы, реки и моря уже пребывали на своих местах, и земля приобрела радующее его разнообразие — тут лес, там травянистая равнина; все было закончено, оставались лишь океаны песка, да и те нуждались лишь в одном — в воде. Он дал себе отдых.

Так вот, если пустыни с их небесами, где днем резвится солнце, а ночью выстраиваются парадом звезды, с их ветрами, пролетающими от моря до моря, не собрав ни единой пылинки, — если пустыни безлесны, если неведомы им красоты садов и разливы трав, то причиной тому не случайность и не забывчивость; ибо у него, у Милостивого и Милосердного, не бывает ни случайностей, ни упущений. Он неизменно бдителен, он присутствует во всем. Ибо как сказано в аяте Престола: «Им не овладевают ни дремота, ни сон… Его Престол объемлет небеса и землю, и не тяготит Его оберегание их».

Откуда же тогда желтизна и зной, одинаковость и безлюдность, земля, которая не ведает дождей и журчащих потоков, не знает ни дорог, ни тропинок, — откуда она, если то не случайность и не забывчивость?

Он велик и славен! Негоже Его обвинять!

В тот час отдохновения, не от усталости или тяжких трудов, но лишь потому, что задуманное было завершено и нужно было выразить это в словах, Он произнес, обращаясь к собственному всемогуществу как к близкому другу: «Какое есть, таким оно и останется. Придет время, когда среди людей меня, и само имя мое, забудут, как забывают цвет прошлогоднего листа. Тот, кто гуляет по саду, лишь о саде и думает, но тот, кто живет в пустыне и хочет постичь ее красоту, должен смотреть в небо, а глядя туда, он станет вспоминать обо мне и произносить вслух, точно влюбленный: „Нет Бога, кроме него, Милостивого и Милосердного… Он недоступен взору, но взор доступен ему; он — Благой и Всеведущий“… Итак, придет день, когда вера иссякнет, умрет, а на место ее придет суета идолопоклонства, когда человек станет взывать: „Бог! О Бог!“ — к камням и статуям, станет петь, чтобы услышать их пение и сопровождающую его громкую музыку. Раньше всего время это настанет в землях плодородия и свежести, в городах, наполненных роскошью и удобством, как соты наполнены медом после цветения пальм. Вот почему столь необходимы пустыни. Там обо мне никогда не забудут. И именно из пустыни, из ее безжалостного жара, из желтых просторов, объятых засухой, вера возродится вновь и, очищенная, покорит весь мир; ибо там я пребуду вечно, даруя жизнь. И в эти темные времена я сохраню людей там, лучших из них, и самые лучшие свойства их не иссякнут; они будут наделены мужеством, ибо мне могут понадобиться мечи; они будут верны своему слову, ибо я есть Истина, ею должны быть и мои избранные; они будут охотно делиться тем, что имеют, ибо в таких местах поделиться — значит выжить, делиться нужно дружбой, любовью друг к другу, любовью дарить подарки и проявлять гостеприимство, все это ключ к богатству и процветанию. Поклоняться они будут прежде всего мне, а потом — своей чести. Истина есть душа этого мира, ибо она — лишь одно из имен моих, и ради ее спасения будут они произносить пламенные речи, и каждый будет либо оратором, либо поэтом; живя в самом сердце смерти, они не станут страшиться меня, но станут страшиться бесчестия. Сыновья пустыни, Хранители Слова, Непобедимые и Непобежденные — они и мои сыновья! Именем своим назначаю их себе в Сыновья, а я есть Высший и Великий… И будут среди них появляться те, в ком во всей полноте своей воплотится одна-единственная добродетель, но время от времени, один раз за много веков, будут рождаться образцы для всеобщего подражания, те, в ком все достоинства будут слиты в неразрывное целое».

Так вот и явился Хатим из народа бене-тайи, лучезарный, как луна в Рамадан, увиденная страждущим взором с горных пиков, и превосходящий во всем остальных людей, ибо все добродетели целокупно лучше любой из них в отдельности, за исключением щедролюбия и любви к Богу.

Мать Хатима была вдовой — бедной, безродной, однако Милосердный возлюбил ее и пекся о ней, ибо была она мудрее всех мужчин того времени, придерживалась всех известных заповедей и тому же учила сына. В один прекрасный день по всему городу поднялся громкий вопль. Все бросились узнавать причину и сами не сдержали криков.

На севере возникло видение, подобного которому не видел еще никто, равно как никто не мог объяснить, на что оно похоже. Некоторые, презрительно отмахнувшись, объявили:

— Да это обыкновенное облако!

Другие, заметив стремительность его приближения — а оно напоминало птицу, парящую на неподвижных распростертых крылах, — вскричали:

— То птица Рух!

Когда неведомый предмет приблизился, некоторые из селян бросились в тревоге в свои дома, голося при этом:

— Исрафил! Исрафил! Настал конец света!

Вскоре видение оказалось почти у них над головами, потом оно понеслось прочь, краем скользнув прямо над ними, далее потянувшись к востоку. В ширину и длину было оно как пастбище для десяти тысяч верблюдов и десяти тысяч лошадей. Ничему из земных предметов не было оно подобно, кроме ковра из зеленого шелка; и никто из стоявших внизу не мог ответить на вопрос, что заставляет его двигаться. До них вроде бы долетел шум сильного ветра, однако, поскольку воздух на сколько хватало глаз заполнили большие и малые птицы, как наземные, так и водоплавающие, и все они летели вровень с ковром, создавая из своих крыльев плат, цветом темнее облака, смотревшим было невдомек, кто движет видение, ветер или птицы. Пролетая мимо, ковер слегка накренился, дав им узреть то, что находилось на нем, а именно — трон из жемчугов и радуги, на котором величаво восседал царь в своем венце; по левую его руку мчался сонм духов, по правую — войско людей в боевых доспехах.

Когда диво это оказалось рядом, все свидетели застыли; ни одному из них не хватило смелости выговорить даже слово, хотя почти все пожирали глазами и царя, и трон, и птиц, и воинов, и духов; впрочем, впоследствии они спрашивали друг у друга:

— А птиц ты видел?

— Нет.

— А духов?

— Нет.

— А воинов?

— Я видел лишь Царя на троне.

Когда ковер пролетал мимо, на краю его явился муж в великолепных одеждах и возгласил:

— Велик Бог! Свидетельствую: нет Бога, кроме Бога!

В тот же миг из длани его выпало что-то. А когда чудо скрылось из виду, умчавшись к югу, те, кто опамятовался, отправились искать, что он обронил. Вернулись они смеясь:

— То всего лишь бутыль из тыквы, а поскольку она даже хуже тех, что мы приторочиваем к седлам верблюдов, мы ее выбросили.

Услышала эти слова и мать Хатима, и ее они не удовлетворили. В детстве своем слышала она старинное предание о том, как царь Соломон, завершив в Иерусалиме строительство храма, отправился в Мекку на зеленом ковре, влекомом ветром, в сопровождении воинов, духов и птиц. А потому, сказав про себя: «То Соломон направлялся в Мекку. И недаром бросил он здесь эту бутыль», она отправилась на поиски, принесла ее домой, вскрыла и обнаружила внутри три семечка, одно — красное, точно рубин, другое — синее, будто сапфир, а третье — зеленое, как изумруд.

Женщина могла бы продать эти семечки, ибо они были прекрасны, как самоцветы, ограненные для венца, продать и обогатиться, но не было для нее во всем мире ничего более ценного, чем Хатим. Они предназначены ему, сказала она и, взяв бурый орех, из тех, что иногда море выбрасывает на берег, разрезала его, спрятала сокровища внутри, запечатала и повесила орех мальчику на шею.

— Благодарствуй, о Соломон, — произнесла она. — Нет Бога, кроме Бога, и этот урок я стану преподавать своему Хатиму утром, когда удоды слетаются на водопой, в полдень, когда они насвистывают в тени свои песни, и вечером, когда они накрываются крылом, дабы темнота стала темнее, и засыпают.

И вот с того самого дня Хатим постоянно носил на шее бурый орех с тремя семечками внутри; ни до, ни после не было ни у кого подобного амулета, ибо Хатим не только находился под защитой гениев — слуг Соломона, но и вырос в одного из тех образцовых людей, в которых, как было предречено Богом, сосредоточены все добродетели. Не было человека храбрее, щедролюбивее, великодушнее и милосерднее; не было человека сладкоречивее, ни с чьих губ поэзия не текла таким медом, возвышая души; а самое главное — никто не умел, как он, держать слово и выполнять обещания.

Судить об этом ты можешь по некоторым из тех многих историй, которые о нем рассказывают.

Пришел голод. Хатим к тому времени уже стал шейхом своего племени. Погибали женщины и дети, а мужчинам оставалось лишь смотреть на их страдания. Они не знали, кого винить, не знали, к кому обращаться с молитвой. Предначертанный час настал — имя Бога оказалось забыто, как забывают цвет прошлогоднего листа. Даже в шатре шейха, как и в шатре последнего бедняка, голод утолить было нечем — пищи не осталось. Зарезали последнего верблюда, остался всего один конь. Не раз и не два добрый шейх выходил, чтобы лишить его жизни, но конь был так прекрасен, так ласков, так проворен! Всей пустыни было недостаточно, чтобы вместить его славу! Насколько проще было повторять: «Пусть еще один день минует, — может, завтра пойдет дождь».

Шейх сидел в шатре, рассказывая жене и детям разные истории, ибо он был не только лучшим воителем своего времени, но еще и прославленным поэтом и сказителем. Перед тем как отправиться на битву, его бойцы говорили: «Спой нам, о Хатим, — спой, и мы станем биться». И вот теперь близкие, слушая его речи, почти забыли про свои горести — но тут покрывало на входе в ковер откинули в сторону.

— Кто там? — осведомился шейх.

— Твои соседи, — отвечал ему женский голос. — Дети мои плачут от голода, а мне нечего им дать. Помоги мне, о шейх, — помоги, или они умрут.

— Приведи их сюда, — произнес он, вставая.

— Ей ничем не хуже, чем нам, — возразила его жена, — и дети наши ничуть не менее голодны, чем ее. Что ты можешь сделать?

— Но она пришла ко мне, — отвечал шейх.

И, выйдя из шатра, он зарезал коня и развел огонь, а потом, когда незнакомка и ее дети разделили трапезу с его собственными детьми, он проговорил:

— Нет, так нельзя! Несправедливо, что едите вы одни.

И, пройдя по становищу, созвал он всех соседей и только сам остался голодным. Ему мяса совсем не осталось.

Был ли на свете человек великодушнее Хатима? В бою он часто даровал жизнь и не отнимал никогда. Однажды соперник, которого он попирал ногою, воззвал к нему:

— Дай мне, Хатим, свое копье!

И он отдал копье.

— Глупец! — воскликнули его собратья.

— А что мне оставалось? — отвечал он. — Разве этот несчастный не попросил у меня его в дар?

Ни один узник не взывал втуне к его милосердию. Однажды, во время путешествия, некий пленник попросил Хатима выкупить его, однако у Хатима не было нужной суммы, и он расстроился до глубины души. Жестокосердые незнакомцы не вняли его мольбам, после чего он сказал:

— А чем я, Хатим, хуже его? Отпустите его и возьмите меня.

И, сбив с несчастного цепи, он надел их на себя и носил до тех пор, пока не подоспел выкуп.

В его глазах поэт стоял выше царя, а лучше, чем спеть песню, для него было лишь одно: стать героем этой песни. Прославление через надгробие виделось ему пошлостью, а славу, не воспетую в стихе, считал он достойной забвения. Неудивительно, что он всегда щедро жертвовал сказителям, зачастую не смущаясь тем, что отдает им чужое.

Будучи еще юным, — услышав эту историю, княжна, бронзоволицые сыны пустыни, молодые и старые, смеются и хлопают в ладоши, — он так щедро раздавал имение своего деда, что рачительный старец, дабы излечить внука от подобных излишеств, отправил его в деревню пасти стада. Увы!

В один прекрасный день Хатим увидел на другом конце долины караван и, выяснив, что тот сопровождает трех поэтов ко двору правителя Аль-Харры, пригласил путников остановиться на отдых, и, пока он резал для каждого из них по верблюду, они пели благодарственные песни ему и его соплеменникам. Когда же они собирались вновь тронуться в дорогу, он остановил их.

— Нет дара более ценного, чем песня, — произнес он. — Мне вы нужнее, чем правителю, ко двору которого направляетесь. Останьтесь здесь, и за каждую написанную вами строфу я буду давать вам по верблюду. Взгляните на это стадо!

Уходя, каждый из них имел при себе по сотне верблюдов, ему же осталось три сотни строф.

— Где стадо? — спросил его дед, придя на пастбище.

— Взгляни сюда. Вот песни, прославляющие наш дом, — гордо отвечал Хатим, — песни, сочиненные величайшими поэтами, и петь их будут до тех пор, пока слава наша не распространится по всей Аравии.

— Горе мне! Ты меня разорил! — вскричал старик, бия себя в грудь.

— Как? — возмущенно ответствовал Хатим. — Неужели грязные твари тебе дороже венца чести, который я за них приобрел?

Индийский князь, которого мы оставили вместе с Сергием в коридоре замка, был вполне удовлетворен тем, какой оборот принимает их приключение. Самое главное, что его отпустила тревога за Лаэль, — возможно, ей не слишком удобно в покоях, куда ее поместили, но не более того, а ведь это ненадолго. Присутствие евнуха являлось в его глазах гарантией ее личной безопасности. Кроме того, знакомство с княжной могло в будущем сослужить им важную службу. Он полагал, что Лаэль достойна самой высокой доли; познания ее многократно превосходили все требования, предъявлявшиеся в ту эпоху к женщинам, красота являлась бесспорной, — соответственно, место ее ему виделось при дворе; так что теперь его грела мысль о том, что прекрасная княжна, возможно, держит в своих руках ключи и от внешних, и от внутренних дверей царского дворца.

Если обобщить, то происшествие, так напугавшее Лаэль, у князя вызвало лишь сосредоточенный интерес; впрочем, в данный момент мысли его невольно обратились к более важной теме.

Впечатление, которое произвел на него при встрече на причале юный комендант, раздразнило его любопытство. Его внешность, манеры, речь и всеобщее почтение свидетельствовали о высоком положении, а уверенность, с которой он рассуждал о султане Мураде, представлялась примечательной. То, что он принял условия, выдвинутые княжной Ириной, было почти равнозначно заключению официального договора — а какой рядовой чиновник позволил бы себе подобную вольность? В итоге князь пришел к выводу, что, если в замке и присутствует подлинный комендант, он без лишних слов уступил другому на время свои полномочия и титул.

В этом случае все указывало на принца Магомета. Соответствие по возрасту было безупречным, войско, которое на глазах у князя следовало верхами вдоль берега, представляло собой подходящий эскорт для прямого наследника одряхлевшего султана; кроме того, лишь Магомет имел непререкаемое право выступать в делах государственной важности от имени своего отца.

«Вряд ли я сильно ошибаюсь, — рассуждал князь про себя, осмыслив все эти факты. — Буду исходить из того, что этот юноша — действительно принц Магомет».

Едва он осознал это, как его проворные мысли понеслись вскачь. Время и место — полночь в уединенном древнем замке — представлялись благоприятными, он же был готов к действию.

Речь, на самом деле, шла про тот самый умысел, который он пытался осуществить в ночь пиршества в его шатре в Эль-Зариба, где он из загадочных соображений поделился с эмиром Мирзой своими открытиями, касавшимися будущего Константинополя.

Князь вновь окинул мысленным взором план, ради осуществления которого покинул Чипанго. Если не удастся осуществить его руками магометан, возможно, христиане окажутся сговорчивее. Обращаться к мусульманскому миру надлежит через калифа, который, скорее всего, находится в Египте; именно поэтому князь в свое время и предпринял странствие вниз по Нилу из Каш-Куша. Если же придется прибегнуть к помощи христиан, в союзники он возьмет Константина. Таков, в самом общем смысле, был замысел, осуществлением которого он занимался.

Впрочем, ко всем этим возможностям добавилась еще одна, о которой сейчас самое время поговорить.

Читатель уже достаточно осведомлен о том, каким именно занятиям князь предавался охотнее всего. Речь шла о международной политике и связанных с нею войнах. И пусть даже последние и не составляли его осознанной цели, но именно к ним по большей части и приводили его действия. Ради одного лишь удовольствия — посмотреть, как воины встают лицом к лицу со смертью, которая непостижимым образом обходит его самого стороной, — он не вступал в сражение до момента перелома, а после этого кидался в самую гущу схватки.

Кроме того, у него был свой особый способ развязывать войны. Он заключался в том, чтобы наказывать других за провал собственных начинаний. За его неудачи кому-то всегда приходилось расплачиваться. Тем самым он утешал свою уязвленную гордыню.

Изобретая способы осуществления своих замыслов и заводя необходимые для этого знакомства, он всегда заранее выбирал инструменты подобного наказания.

В качестве наглядного примера его образа действий приведем тот замысел, осуществлением которого князь занимался в данный момент. Если не удастся подвигнуть калифа на то, чтобы он встал во главе реформ, князь обратится к Константину; если и император ответит отказом, он заставит того поплатиться, причем князь уже знал, как именно. Едва после прибытия из Чипанго он разобрался в политических хитросплетениях мира, в который вернулся, ему стало ясно: отмщение отказавшему ему греку он осуществит руками Магомета.

Встреча с мирзой в Эль-Зариба дала ему благоприятную возможность подступиться к молодому турку. История, которую эмир выслушал в ту ночь на условиях строгой секретности, на деле предназначалась для ушей его повелителя. А насколько точно этот замысел соответствовал своему назначению, читатель узнает из нижеизложенного.

Итак, индийский князь твердо решил искать встречи с Магометом, и сейчас нам интереснее всего проследить за тем, как именно он добился своего. Действовал он с присущей ему решимостью.

Сразу после того, как сопровождаемые евнухом дамы скрылись из виду, из всех потайных помещений замка высыпали воины; увидев одного, судя по виду — офицера, князь обратился к нему по-турецки:

— Послушай-ка, друг!

Воин повиновался.

— Передай коменданту замка мое приветствие и сообщи, что индийский князь желает с ним переговорить.

Воин заколебался.

— Разумеется, — торопливо продолжил князь, — послание мое предназначено не могущественному властелину, который встретил меня на пристани, а подлинному коменданту. Приведи его сюда.

Его уверенный тон возымел свое действие.

Недолгое время спустя посланец вернулся в сопровождении приземистого человека средних лет. Круглое лицо под зеленым тюрбаном, большие черные глаза, укрытые мясистыми веками, бескровные щеки, утонувшие в густой бороде, поношенный халат с оторочкой из рыжего меха, обнаженный ятаган на шитом шелковом поясе — все выдавало в нем турка; однако как мало было в нем сходства с прекрасным баловнем судьбы, представшим там, у реки, под чужой личиной!

— Индийский князь имеет честь говорить с комендантом замка?

— Велик Аллах, — отвечал комендант. — Я сам искал встречи с вашим сиятельством. Помимо желания присоединиться к благодарностям за ваше счастливое спасение во время шторма, я намеревался исполнить свой долг мусульманского гостеприимства и препроводить вас туда, где ваш ждут отдых и пища. Прошу за мной.

Сделав лишь несколько шагов, комендант остановился:

— А разве с вами не было спутника — помоложе, дервиша?

— Монаха, — поправил князь, — и, кстати, этот вопрос напомнил мне и о моем слуге-негре. Пошлите за ним, а лучше того — приведите обоих сюда. Мне угодно, чтобы их поместили со мной вместе.

Через некоторое время все трое вступили в свои покои, если крошечная комнатушка достойна такого названия. Стены в ней были из холодного серого камня, сквозь узкую продолговатую бойницу проникал скудный свет; жесткая скамья, огромный турецкий барабан, по форме похожий на половинку яичной скорлупы, а также несколько связок соломы с брошенной поверх сложенной овечьей шкурой составляли всю обстановку.

Сергий не выказал ни удивления, ни разочарования. Возможно, эта комнатка и ее содержимое напоминали его келью в Белозерском монастыре. Нило углубился в изучение барабана — он, видимо, привел ему на ум схожие боевые приспособления из Каш-Куша. Лишь один князь остался недоволен. Встав между комендантом и дверью, он произнес:

— Один вопрос, прежде чем ты выйдешь отсюда.

Турок устремил на него молчаливый взгляд.

— В какие покои поместили княжну Ирину и ее спутницу? Они столь же убоги, как и эти?

— Приемная моего гарема — самая удобная из всех имеющихся в замке комнат, — отвечал комендант.

— И что?

— Именно туда их и поместили.

— Не твоими заботами. Тот, кто позорит гостеприимство принца Магомета, обращаясь дурно с его гостями… — Князь смолк и обвел комнату хмурым взглядом. — Подобный слуга обойдется столь же недостойно и с другим гостем, и если этот другой — не гость, а гостья, даже это не тронет его очерствевшую душу.

— Принц Магомет! — вскричал комендант.

— Вот именно. Не важно, что привело его сюда, а то, что он желает оставить римлян в неведении относительно своего присутствия, я знаю не хуже тебя; тем не менее мы получили его царское обещание. Что до тебя — да пусть даже ты держал руку на бороде Пророка, когда обещал нам защиту и гостеприимство, и в этом случае я скорее предложил бы княжне отдаться на волю волн.

Сергий подошел и встал рядом, однако, поскольку разговор велся на турецком, он слушал, но не понимал.

— Глупец! — продолжал князь. — Тебе даже не ведомо, что родственница римского императора находится под этой крышей по договору с могущественным Мурадом, заключенному при посредничестве его сына, и она — наша хранительница! Когда шторм утихнет и волны улягутся, она продолжит свой путь. И тогда — а возможно, это случится уже утром — она спросит про нас, и повелитель твой осведомится, как мы провели ночь. А, похоже, ты начинаешь понимать!

Голова коменданта поникла, взгляд остановился на собственном животе; когда же он поднял глаза, они были полны самоуничижения и мольбы.

— Ваше сиятельство, высокородный господин, соблаговолите выслушать меня.

— Говори. Уши мои открыты для той лжи, которую ты измыслил, дабы скрыть свое небрежение к нам и измену ему, щедрейшему из повелителей, благороднейшему из рыцарей.

— Ваше сиятельство изволят судить обо мне превратно. Во-первых, вы забываете о том, что замок переполнен. Все помещения и даже проходы заняты свитой и сопровождающими…

Он осекся и побледнел, будто человек, внезапно оказавшийся в великой опасности. Однако его проницательный гость тут же подхватил незавершенную фразу и закончил ее:

— Принца Магомета!

— Свитой и сопровождающими, — повторил комендант. — Во-вторых, у меня не было намерения оставить вас без всяческих удобств. Отдан приказ доставить из моих личных покоев светильники, постели и стулья, а также яства и воду, чтобы вы могли умыться и утолить жажду. Распоряжение это уже выполняют. Право же, ваше сиятельство, готов поклясться первой главой Корана…

— Поклянись чем-то не столь святым! — вскричал князь.

— Тогда — клянусь костями Праведного, что собирался обеспечить вам всяческие удобства, даже поступившись ими сам.

— По просьбе твоего господина?

Комендант склонился до самой земли.

— Что же, — проговорил князь, смягчаясь, — понять это превратно было немудрено.

— Да, воистину.

— Тебе осталось лишь доказать истинность своих намерений, осуществив их.

— Доверьтесь мне, ваше сиятельство.

— Довериться тебе? Только когда получу доказательства. Есть у меня одно поручение…

Князь снял с пальца перстень.

— Возьми, — сказал он, — и отнеси эмиру Мирзе.

Он говорил с уверенностью, противостоять которой было невозможно, а потому турок тут же протянул руку, чтобы принять в нее талисман.

— А также передай эмиру, что я прошу его поблагодарить Всеблагого и Всемилостивого за то избавление, свидетелями которого мы оба стали у юго-западного угла Каабы.

— Как? — вскричал комендант. — Ты — мусульманин?

— Я не христианин.

Приняв перстень, комендант поцеловал вручившую его руку и удалился, пятясь задом и опустив глаза долу, — все это свидетельствовало о высочайшем смирении.

Едва дверь за ним затворилась, как князя одолел тихий смех, именно тихий, ибо он испытывал не веселье, а самодовольство, и еще он принялся потирать руки.

Это был хитрый ход — усомниться в личности того, кто встретил беглецов на причале; еще более хитрый ход — догадаться, что принц Магомет решил сыграть роль коменданта; но вся игра, при помощи которой это вышло на свет, — можно ли ее описать иначе, чем гениальную выдумку? Посмеиваясь, индийский князь думал про себя: «Мурад скоро отправится к праотцам, и тогда — Магомет».

Тут он остановился на полушаге, устремив глаза в пол и сжав руки за спиной. Стоял он столь неподвижно, что можно было, не погрешив против истины, заявить: живой в нем осталась одна только мысль. Да, он, безусловно, верил в астрологию. Воистину, жизнями людей всегда правило то, что сами они принимали за небесные знаки. Как отчетливо помнил он времена оракулов и авгуров! После их исчезновения он уверовал в пророческую силу звезд, а потом стал адептом их науки; через некоторое время он достиг состояния, в котором раз за разом принимал самые заурядные и естественные результаты и даже совпадения за подтверждение звездных предсказаний. Сейчас же он замер, затаив дыхание, поскольку вспомнил, что гороскоп, оставшийся лежать на его столе в Константинополе, имеет отношение к Магомету и к его будущему Завоевателя. И разве не чудом является то, что сразу после встречи с Константином на городской улице его отнесло бурей на встречу с Магометом в Белом замке?

Эти обстоятельства, сколь бы незначительными они ни представлялись читателю, имели для индийского князя колоссальное значение. И вот он стоит, застыв, точно фигура, превращенная в движении в мрамор, и говорит про себя: «Аудиенция состоится — на то есть воля Небес. Знать бы только, что представляет собой Магомет!»

Да, он уже видел красивого юношу, с грациозной осанкой, плавной и учтивой речью, хорошо воспитанного и явно привыкшего повелевать. Прекрасно, но сколь полезно было бы заранее прояснить себе склонности и причуды царственного отрока.

И тут в игру вступило его хитроумие. Принц ребячится — ходит в боевых доспехах, когда хватило бы легкого вооружения, а это — признак честолюбия, мечты о завоеваниях, о воинской славе. Вот и прекрасно! А как он повел себя под взглядом юной годами княжны — как стремительно его покорила ее благородная краса! Такого не случилось бы, не будь он по натуре романтиком, поэтом, мечтателем, странствующим рыцарем.

Князь хлопнул в ладоши. Он знал, как воздействовать на такие натуры. Осталось лишь добиться аудиенции. Да, но…

Он вновь погрузился в размышления. Юноши вроде Магомета склонны к своеволию. Как овладеть его разумом? Князь разворачивал в мыслях один план за другим, стремительно отвергая их все. Наконец нашелся подходящий! Как и все его предки, начиная с Эртогрула, юный турок верил в указания звезд. Не исключено, что и в замке он находился с благословения своего астролога. Более того, если Мирза пересказал ему слова и предсказания, прозвучавшие в Эль-Зариба, индийского князя наверняка ждали здесь с нетерпением, какого заслуживает мастер гадания по звездам. Скиталец воскликнул вновь:

— Да выпадет мне эта встреча!

И им овладели покой и уверенность к себе, но тут в комнате раздался громкий удар, а потом она заполнилась долгим гулом — твердый пол задрожал, откликаясь. Князь оглянулся и успел заметить, как дрожит большой барабан, по которому ударил Нило.

От негра взгляд его переметнулся к Сергию — тот стоял у единственной бойницы, сквозь которую в неуютную комнату поступали свет и воздух; вспомнив, что послушник был единственным сопровождающим княжны Ирины, князь почел нужным заговорить с ним.

Приблизившись, он заметил, что куколь Сергия откинут, лицо воздето, глаза закрыты, ладони сомкнуты у груди. Князь невольно остановился, причем не потому, что считал, что всякая молитва предполагает святое присутствие, — нет, он остановился, гадая, где уже видел это лицо. Тонкие черты, бледные щеки, юношеская борода, светлые волосы, разделенные пробором и густой волной падавшие на плечи, — внешность одновременно и мужественная и женственная в своей утонченности показалась ему на удивление знакомой. Лицо послушника предстало ему впервые. Где же он его видел? Мысли устремились вспять, в далекие дали прошлого. В сердце проник холодок. Эти черты, облик, внешность, выражение лица — определить которое можно было только через свет струившейся из него духовности — он видел у того, кого когда-то помог распять у Дамасских ворот Священного города, у того, выбросить которого из мыслей не мог, как не мог выбросить костей из собственного тела. Ноги его, казалось, приросли к каменным плитам. Он услышал обращенный к нему голос центуриона: «Эй, ты! Если знаешь путь на Голгофу, покажи нам его». Он почувствовал на себе скорбный взгляд приговоренного. Он нанес удар по окровавленной щеке и прикрикнул, будто бы на скотину: «Иди быстрее, Иисус!» А потом прозвучали слова, свидетельствовавшие о том, что безграничное терпение все-таки лопнуло:

— Я пойду, но МЕДЛИТЬ ТЕБЕ, ОЖИДАЯ МОЕГО ПРИХОДА.

Ища облегчения, он заговорил:

— Чем ты занят, друг мой?

Сергий открыл глаза и безыскусно откликнулся:

— Молюсь.

— Кому?

— Богу.

— Ты — христианин?

— Да.

— Бог — он только у евреев и магометан.

— О нет, — возразил Сергий, глядя на князя и не разжимая ладоней, — все, кто верует в Бога, находят в нем утешение и спасение — христиане в той же мере, что и евреи, и мусульмане.

Вопрос был задан отрывисто, резко; теперь же вопрошающий с удивлением отшатнулся. Он услышал тот самый постулат, на котором строился весь его план, — и услышал его от отрока, столько похожего на того самого Христа, которого он, князь, стремился лишить преклонения; отрок казался восставшим Христом!

Изумление князя проходило медленно, но, когда оно ушло, к нему вернулись и привычная проницательность, и способность ставить себе на службу самые на первый взгляд противодействующие обстоятельства. Юноша явно был умен, чуток, красноречив, одухотворен. Но каков при этом его дух, его мужество, его преданность вере?

— Откуда узнал ты такую доктрину?

Слова князя прозвучали почтительно.

— От доброго отца Иллариона.

— Кто это такой?

— Настоятель Белозерской обители.

— Монастыря?

— Да.

— А он от кого ее воспринял?

— От Духа Господня, даровавшего мудрость Христу, каковой, в свою очередь, даровал всем людям благодать, в силу которой они, подобно ему, сделались сыновьями Бога.

— Как звать тебя?

— Сергием.

— Сергием. — Князь успел оправиться и собрать всю свою волю. — Сергий, ты — еретик.

Услышав это обвинение, столь страшное в те времена, послушник приподнял четки из крупных бусин, подвешенные к кушаку, поцеловал крест и застыл, с жалостью глядя на своего обвинителя.

— Я имею в виду следующее, — с крайней суровостью продолжал князь. — Если ты скажешь нечто подобное тамошнему патриарху, — он махнул рукой в сторону Константинополя, — если ты осмелишься повторить те же слова перед судом, собравшимся судить тебя за ересь, тебе и самому придется претерпеть муки распятия или же тебя бросят на съедение львам.

Послушник выпрямился во весь свой немалый рост и с жаром ответил:

— Ведомо ли тебе, когда смерть обретает сладость сна? Я отвечу. — Лицо его озарил явственно видимый свет, причем проникал он не сквозь узкую бойницу. — Это происходит тогда, когда мученик принимает ее, зная, что подушкою под его головой служат обе длани Господа.

Князь опустил глаза, ибо спрашивал себя: будет ли и ему дарован столь сладкий сон? После, вернувшись к своей обычной манере, он произнес:

— Я тебя понял, Сергий. Вряд ли кто еще в этом мире, хоть в западном его пределе, хоть в восточном, сможет понять тебя лучше. Длани Господа у меня под головой, приди, о смерть! Будем друзьями.

Сергий пожал протянутую руку.

В этот момент под дверью послышался какой-то шум, в нее чередою вступили слуги с зажженными светильниками, коврами, столом, табуретами, кроватями и постелями — за очень короткий срок комната приобрела вполне жилой вид. Князь, теперь удовлетворенный почти всем, дожидался лишь ответа от Мирзы, и, когда его беспокойство по поводу молчания последнего достигло предела, явился паж в сверкающем облачении и возгласил:

— Эмир Мирза!

Услышав весть о приходе Мирзы, князь занял позицию в центре комнаты, где свет был ярче всего. Черная бархатная накидка ярко контрастировала с белыми волосами и бородой, он имел вид загадочного индийского вельможи, для которого оккультные силы природы — знакомцы, а звезды — провозвестники и друзья.

Щеки Мирзы оказались не столь загорелыми и обветренными, как в день нашей первой с ним встречи, когда он вел караван в Мекку; в прочем же он не изменился. Подобно своему повелителю Магомету во время встречи на причале, он был облачен в легкую гибкую кольчугу. У пояса висел кинжал, а в знак особого доверия к князю плоский стальной шлем, его головной убор, свободно свисал с левой руки, — возможно, впрочем, голову он обнажил для того, чтобы помочь старому другу себя опознать. Пристальный взгляд князя он выдержал с неподдельным удовольствием, взял приветственно протянутую руку и почтительно ее поцеловал.

— Прости, о князь, если первое же мое приветствие примет форму упрека, — проговорил Мирза, отпуская руку. — Почему ты заставил нас ждать так долго?

Лицо князя приобрело строгое выражение.

— Эмир, доверяясь тебе, я запечатал твои уста.

Эмир густо покраснел.

— Достойно ли рыцаря выдавать тайну? Кому ты ее раскрыл? Многие ли дожидались моего прихода?

— Умоляю, будь милосерден.

— Звезды не позволяют. Из-за тебя я выгляжу кознодеем в их глазах. Я бы простил тебя, когда бы ты мог заверить меня в их прощении!

Эмир поднял голову и, жестом выразив несогласие, собирался ответить, однако князь продолжал:

— Чекань мысли свои монетой италийских слов, ибо, если нас подслушают, я нарушу закон так же, как и ты.

Мирза бросил торопливый взгляд на Сергия — тот все молился у бойницы, а также на Нило; после этого он обвел комнату критическим взглядом и произнес по-итальянски:

— Мы находимся в замковой тюрьме — возможно ли, чтобы ты был пленником?

Князь улыбнулся:

— Комендант отвел сюда и меня, и моих друзей; все эти удобства были присланы задним числом — со словами, что лучшие комнаты заняты воинами.

— Он еще пожалеет об этом. Мой повелитель скор на расправу, а уж я, о князь, ему об этом доложу, будь уверен. Впрочем, вернемся к нашему разговору. — Мирза умолк и пристально глянул князю в глаза. — Справедливо ли твое обвинение? Выслушай меня и суди, исходя из моих побуждений. Вернувшись из паломничества, я предстал перед своим повелителем, принцем Магометом, я увидел, что он стал если не выше ростом, то величественнее статью, и я поцеловал ему руку, гадая, не явился ли какой слуга Всеблагого, ангел или странствующий джинн, раньше меня и не шепнул ли ему то, что поведал мне ты, говоря от имени звезд. Когда мы оставались наедине, он требовал от меня рассказов о странах, которые мы видели в пути, о встретившихся нам людях, о Медине и Мекке и прочих святых местах; он говорил, что не успокоится, пока я не передам ему все слова, услышанные в пути, все, от призывов к молитве до проповеди хатыба. Когда я ответил, что не слышал проповеди, не видел ни проповедника, ни его верблюда, он спросил почему, и — что мне еще оставалось, князь? — я рассказал, как безжалостное Желтое поветрие гналось за нами по пятам, как оно настигло меня, как я свалился замертво у края Каабы и кто спас меня в тот момент, когда душа моя отлетала. Последние слова направили его внимание к тебе. Мои попытки обойти эту тему лишь раздразнили его любопытство. Отвлечь его или ответить отказом было немыслимо. Он настаивал, понуждал, угрожал. В итоге я рассказал ему все — о том, как ты присоединился к хаджу в Эль-Хатифе, о твоем титуле и свите, о том, что ты следовал сзади, о сотнях несчастных, спасенных тобой от чумы, о нашей встрече в Эль-Зариба, твоем гостеприимстве, твоей осведомленности во всем, что касается великого Пророка, о твоей мудрости, превосходящей мудрость всех прочих. Чем больше я говорил, тем сильнее он тобой восхищался. «Воистину добродетельный муж!» «Какая отвага!» «Какое щедролюбие!» «Сам Пророк!» «Быть бы мне на твоем месте!» «О глупый Мирза, как ты мог отпустить такого человека!» Он то и дело прерывал мой рассказ подобными восклицаниями. Через недолгое время речь зашла и о нашей встрече в шатре. Он потребовал пересказать, о чем мы с тобой говорили, — что именно ты произнес, слово в слово. О князь, если бы ты только знал его! Если бы ты знал, какая душа у него в груди, каких вершин знания ему удалось достичь, каким он наделен благоразумием, ловкостью, волей, как дневные грезы преследуют его и во сне, к каким он готовится подвигам, сколь сильны и глубоки его страсти, его восхищение героями, его решимость сделать так, чтобы имя его прогремело на весь мир, — о, если бы ты знал его, как знаю я, любил его столь же сильно, учил верховой езде и владению мечом и копьем, получил от него обещание разделить с тобой грядущую славу, сделай ты его чаяния такой же частью себя, как и его, — смог бы ты, о князь, сохранить тайну? Ведь это подлинное откровение! Древний Восток пробудится и пойдет войной против Запада! Константинополь обречен! А он — тот вождь, которого судьба только и дожидается! И ты еще называешь мою слабость предательством! Возьми свои слова обратно, о князь!

Лицо слушателя, внимавшего словам, которые Мирза говорил в свою защиту, достойно пристального изучения. Он понимал, что его наигранная суровость достигла цели: из уст человека, близкого к Магомету, он получал крайне необходимые ему сведения; после такой подготовки предстоявший разговор несложно было продумать заранее. Однако, дабы Мирза не подумал, что его так уж просто разжалобить, князь мрачно произнес:

— Вижу, мой доблестный друг, что тебе пришлось нелегко. Вижу и то, что твоя привязанность к благороднейшему ученику идет от самого сердца. Можно поздравить его с тем, что у него есть слуга, способный так глубоко ценить его и уважать. Однако напоминаю тебе свой вопрос: многие ли дожидались моего прихода?

— Твоими откровениями, о князь, я поделился с одним лишь своим повелителем; а в том, что они схоронены у него в груди, ты можешь быть уверен, как в самом себе. Кому, как не ему, понимать, насколько важно держать их там под тройным замком? Поражения, причем неоднократные, — надеюсь, он не посетует на меня за это признание — научили его тому, что в сохранности тайны — ключ к любому успеху.

— Вот как, эмир? Я ощущаю, что во мне вновь затеплилась надежда. Более того, слушая тебя, я, по причине неверия в случайных героев, пришел к выводу, что, возможно, все это даже и к лучшему. Годы, прошедшие с того дня, когда ты уступил его увещеваниям, были потрачены мудро и, безусловно, приблизили его к исполнению предначертанного.

Князь вновь протянул руку — она была принята с пылом, а потом Мирза, со своей стороны более чем довольный, произнес:

— Я принес тебе послание от моего повелителя принца Магомета. Я был с ним рядом, когда вошел комендант и передал мне твой перстень, — кстати, князь, пока я об этом не забыл, вот он, возьми, — возможно, в какой-то иной день он еще раз сослужит свою службу!

— Да, это предусмотрительный поступок! — воскликнул еврей, надевая печатку на палец; тут же, все еще глядя на бирюзовую вставку, он перешел на торжественный тон: — Воистину долгосрочно действие пентаграммы, оно подобно Божественному завету!

Его слова и тон произвели на Мирзу сильное впечатление.

— Господин мой Магомет, — проговорил он, — видел, как комендант доставил мне перстень, и, когда мы остались наедине, а я поведал ему историю этого украшения, повелитель вскричал, взволнованный не менее, чем я сам: «Как! Этот замечательный человек находится здесь? Здесь, в замке! Он от меня не уйдет. Пошли за ним тотчас же. Я не допущу ни малейшего промедления. — Тут он топнул ногой. — Чтобы он не умчался на крыльях бури — ступай!» Когда я уже подошел к двери, он вернул меня. «Пожилой человек с белой бородой и черными глазами, говоришь? Мне следовало бы сперва озаботиться его удобствами. Возможно, он устал и нуждается в отдыхе; возможно, о нем недостаточно пекутся, а значит, нам прежде всего надлежит выяснить, как он устроен и чего желает». Я собрался уходить, но он вновь остановил меня. «Погоди минуту! — вымолвил он. — По здравом размышлении обстоятельства выглядят серьезнее. Тебе известно, Мирза, что я прибыл сюда без конкретной цели; нечто влекло меня, теперь я знаю что: встреча с ним. В этом читается воля звезд. Я услышу их голос!» О князь! — Глаза Мирзы сверкнули, и он воздел обе руки. — Никто из людей еще не верил в правоту своих слов так, как мой повелитель.

— Твой повелитель воистину мудр, — произнес еврей, пытаясь скрыть волнение. — Что он сказал далее?

— «И отдавая честь их посланнику, — так продолжил мой повелитель, — почему не отдать честь и звездам? Их час — полночь, именно тогда они появляются в небе, от горизонта до горизонта, перекликаются, объединяя свое влияние в гармонию, которую проповедники называют волей Всеблагого. Нет лучшего часа для встречи. Запомни, Мирза: в полночь, в этом покое. Ступай». Так и было решено.

— Прекрасное решение, эмир.

— Я могу об этом доложить?

— Присовокупив мои наипочтительнейшие пожелания.

— Тогда ожидай меня в полночь.

— Я буду бодрствовать, в полной готовности.

— Я же, князь, тем временем подыщу покой, более подходящий по рангу самому почитаемому гостю моего повелителя.

— О нет, мой добрый Мирза, позволь мне сказать свое слово. То, что я оказался в этом помещении, было ошибкой коменданта. Он не смог сообразить, какой вес я имею в глазах твоего повелителя. Он принял меня за христианина. Я прощаю его и прошу, чтобы его не наказывали. Возможно, он окажется мне полезен. При определенных прискорбных обстоятельствах — а одну такую возможность я вижу мысленным взором — мне, возможно, придется вернуться в замок. В таком случае я предпочту видеть в нем слугу, а не врага.

— О князь!

— Право же, эмир, мысль эта была мне подана одним из пророков, которых Аллах ставит на каждом повороте в судьбе каждого человека.

— Но не каждому дано видеть пророков.

Еврей настоятельно закончил:

— Чем еще сильнее расстраивать коменданта, утешь его от моего имени, а когда принц Магомет двинется дальше, проследи, чтобы здесь остались распоряжения, отдающие замок и его начальника в мои руки. А кроме того, Мирза, будучи другом, исполненным признательности, окажи мне еще одну услугу: загляни в котлы, из которых мы будем нынче вкушать, и распорядись для меня, как для самого себя. У меня разыгрался аппетит.

Эмир вышел, согнувшись у самых дверей в низком поклоне.

Если читателю представляется, что князь теперь полностью удовлетворен, это не ошибка. Да, он довольно долго и стремительно мерил комнату шагами, однако, чувствуя, что решительный поворот в его судьбе близок, он как можно тщательнее подготовился к нему, посоветовавшись с Пророком.

А поскольку принц Магомет, усевшись за ужин, не забыл и про них, трое гостей угостились в тюремной камере на славу, и не смущали их ни вой ветра, ни стук и шелест дождя за стенами, где все бушевала непогода.

То, что эмира Мирзу, уходившего на встречу с индийским князем, окликнули не один раз, а два, весьма примечательно, если учитывать, что Магомет был скор в решениях и последователен в действиях; имеет смысл рассказать об этом подробнее.

Юный турок был всецело поглощен изучением наук и военной службой, а потому не было у него досуга для любви; помимо того, он то ли презирал эту страсть, то ли пока не встретил женщину, способную всерьез разбередить его душу.

Мы видели, как перед началом бури он стремительным маршем достиг Белого замка. Он находился у ворот и принимал приветствия, когда ему поступил доклад, что к речному причалу стремительно приближаются две лодки; не желая, чтобы о присутствии его в Белом замке проведали в Константинополе, принц отправил младшего офицера перехватить путников и задержать их до того момента, когда он пересечет Босфор, направляясь в Адрианополь. Однако, едва офицер передал коменданту замка прочувствованное сообщение от княжны Ирины, мысли князя приняли иной оборот.

— Ты действительно утверждаешь, что эта женщина приходится родственницей императору Константину? — спросил он.

— Таковы были ее слова, повелитель, да и по виду похоже.

— Она в летах?

— Молода, повелитель, не старше двадцати.

Магомет обратился к коменданту:

— Оставайся здесь. Я возьму на себя твои обязанности и позабочусь о княжне.

Спешившись и приняв обличье коменданта замка, он поспешил к причалу, испытывая одновременно и любопытство, и желание предоставить убежище благородной даме.

Он увидел ее издалека и был поражен ее самообладанием. Пока они обсуждали условия его гостеприимства, лицо ее было на виду и произвело на него неотразимое впечатление. Когда она наконец сошла на берег, ее фигура, вырисовывающаяся под богатым и изящным облачением и столь дивно гармонировавшая с лицом, очаровала его еще сильнее.

Еще до того, как носилки двинулись в путь, Магомет отправил в замок гонца с распоряжением всем убраться с дороги, а своему кисляр-аге, или евнуху, — занять место у входа, дабы встретить родственницу императора со спутницей и всячески им служить. Еще одним приказом настоящему коменданту велено было освободить для них свой гарем.

В замке, после того как княжну отправили в ее покои, произведенное на него впечатление лишь усилилось.

«Сколь она высокородна! Сколь хороша собой! Какой ум и присутствие духа! Какое спокойствие в минуту невзгод, какая отвага и благородство! Какая привычка к придворной жизни!»

Эти восклицания свидетельствовали о том, что мозг его кипит в лихорадке. Но постепенно, как отдельные краски сливаются в один цвет под кистью умелого живописца, его сумбурные мысли обрели форму.

«О Аллах! Какой бы она стала женой для героя-султана!»

Повторенная много раз, фраза эта превратилась в своего рода припев из любовной песни — первой, какая когда-либо звучала в его душе.

В таком состоянии пребывал Магомет, когда Мирзе передали перстень с бирюзой, и тот, доложив о появлении индийского князя, запросил дальнейших указаний. Странно ли, что Магомет изменил свои планы? Да, в тот момент он был готов на все, чтобы вновь увидеться с женщиной, которая взошла на его небосклоне, точно луна над озером; соответственно, он отправил эмира к индийскому князю — назначить встречу в полночь, отправил за шейхом-арабом из своей свиты, переоделся в его лучшие одежды, зачернил руки, шею и лицо — одним словом, превратился в того самого сказителя, которого, как нам уже известно, прислали развлечь княжну Ирину.

Ровно в полночь — насколько это возможно было определить с помощью неточных приборов, имевшихся у обитателей замка, — Мирза явился под двери своего господина вместе с загадочным индусом и, миновав стражу, постучал, как стучит человек, знающий, что его ожидают с нетерпением. В ответ раздалось приглашение войти.

Когда они вошли, юный турок поднялся с умягченной многими подушками кушетки, которую для него поставили под балдахином в центре зала.

— Се, повелитель, индийский князь, — доложил Мирза, а потом, почти без паузы, повернулся к подложному индусу и добавил куда церемоннее: — Возрадуйся, князь! Восток еще не рождал сына, столь же достойного сорвать цветок с могилы Саладина и носить его, сколь достоин этого мой повелитель, принц Магомет!

Исполнив свой долг, эмир удалился.

Магомет был облачен в одежды, которые его соплеменники носят дома с незапамятных времен: остроносые шлепанцы, просторные шаровары, присборенные у лодыжек, желтый стеганый халат, спадающий ниже колен, и шарообразную чалму, скрепленную эгретом из золота и бриллиантов. Волосы его были обриты до самого края чалмы, и в свете множества подвешенных к потолку ламп черты его были отчетливо видны. Заглянув в черные глаза, едва затененные высокими дугами бровей, индийский князь увидел в них блеск радости и гостеприимства и ощутил удовлетворение.

Он подошел ближе и поприветствовал принца, опустившись на колени и поцеловав тыльную сторону ладони, опущенной на пол. Магомет поднял его.

— Встань, о князь! — велел он. — Встань и займи место со мной рядом.

Турок выдвинул из-за кушетки просторное кресло с подушкой из верблюжьего волоса — такие используют наставники в мечетях, когда читают лекции ученикам. Магомет поставил его так, чтобы, сидя на кушетке, оказаться прямо перед посетителем, на очень небольшом расстоянии. Вскоре оба уже сидели, скрестив ноги, лицом к лицу.

— Человек такого благочестия, каким, по моим сведениям, обладает индийский князь, — начал Магомет голосом, идеально подходящим к уважительному взгляду, устремленному на собеседника, — должен принадлежать к числу праведных, верующих в Бога и Судный день, соблюдающих часы молитвы, подающих милостыню и не страшащихся никого, кроме Бога, а значит, имеющих полное право входить в храмы.

— Твои слова, повелитель, это истинные слова посланника самых высоких Небес, — отвечал Скиталец, подавшись вперед и будто бы собираясь пасть ниц. — Я узнаю их, и мне кажется, что я оказался в саду вечного блаженства, омываемом водами реки.

Магомет, узнав скрытую цитату из Корана, тоже склонил голову и ответил:

— Мне отрадно тебя слышать, ибо, внимая, я говорю себе: «Вот один из слуг Всеблагого, которые неслышной поступью ходят по земле». Прими мои заверения мира и гостеприимства.

Немного помолчав, он продолжил:

— Поскольку ты, о князь, часто посещаешь мечети, ты поймешь, что я посадил тебя на место учителя. Я же — ученик. Тебе открывать книгу и читать из нее, мне — ловить перлы твоих изречений, дабы они не упали в пыль и не потерялись.

— Боюсь, повелитель оказывает мне слишком великую честь, однако есть своя красота в устремлении, даже если способностей и недостаточно. О чем я должен говорить?

Нахмурив брови, Магомет царственным голосом изрек:

— Кто ты такой? Первым делом скажи мне про это.

Князь, на свое счастье, предвидел этот вопрос и, будучи человеком предусмотрительным, подготовился, а потому отвечал без запинки:

— Эмир представил меня верно. Я — индийский князь.

— Тогда поведай о своей жизни.

— Просьба повелителя слишком обща, — возможно, это входит в его намерения. Действуя по собственному разумению, я буду краток и выберу из многих событий нужные.

Ни на лице, ни в голосе говорившего не промелькнуло ни тени волнения; вид же он имел более чем учтивый, — казалось, он отвечает на комплимент.

— В начале своего поприща я был жрецом, учеником Сиддхартхи — повелитель, при его глубоких познаниях, разумеется, вспомнит, что тот был уроженцем Центральной Индии. В юные годы, будучи искусным переводчиком, я был призван в Китай, где занялся переложением тридцати пяти речений отца Бодхисаттвы на китайское и тибетское наречия. Кроме того, я опубликовал переводы «Сутры белого лотоса высшего учения» и «Нирваны». Они принесли мне великую славу. Одному из моих предков, Махакашьяпе, Будда доверил сокровеннейшие свои тайны, а именно он сделал его Хранителем Чистой Тайны Ока Верного Учения. Взгляни на символ этого учения.

Князь достал из кармана под накидкой пластину из слоновой кости, потертую и пожелтевшую, и передал ее Магомету со словами:

— Изволит ли повелитель взглянуть?

Магомет принял пластину и увидел на ней знак в виде погруженных в кость серебряных полосок:

— Вижу, — произнес он серьезно. — Раскрой мне его смысл.

— Не могу, о повелитель, ибо я, как потомок Махакашьяпы, пусть и очень дальний, тоже являюсь Хранителем — а в буддизме это высочайшая честь — и потому не должен раскрывать тайну. Символ этот наделен великой святостью. На любом подлинном изображении Будды он находится у него над сердцем. Это — монограмма Вишну и Шивы, что же до его смысла, могу лишь сказать, что все мудрые брахманы относятся к нему с особым благоговением, зная, что в него заключен весь разум Будды.

Магомет проявил уважительность к сдержанности повествователя и, вернув ему пластину, произнес без затей:

— Я слышал о подобных вещах.

— Продолжаю, — заговорил князь, уверившись, что произвел должное впечатление. — В конце концов я, обретя несметные богатства, вернулся к себе на родину. Мною овладела охота к путешествиям. И вот настал день, когда в пустыне Баальбек некий бедуин пленил меня, отвез в Мекку и там продал земскому управителю — доброму человеку, который из уважения к моим бедам и учености — да не обнесут его в раю юноши чашей струящегося вина! — стал изучать со мной Книгу единого Бога и наставлял меня до тех пор, пока я не уверовал, как и он. Когда я сменил надежду на нирвану, на лучшую и более возвышенную надежду ислама, он даровал мне свободу… Вновь оказавшись на родине, я посвятил себя изучению астрологии, к чему был подготовлен долгими годами осмысления темных мест в писаниях Сиддхартхи. Я сделался адептом — а это, как ведомо повелителю, доступно не всякому, и точно не тем, кто ничего не ведает про небеса и землю, про высшие силы — и в горнем мире, и в иной юдоли, я имею в виду царей, императоров и султанов.

— Как! — воскликнул Магомет. — Неужто не все астрологи — адепты?

Князь отвечал тихим голосом, поняв, что речь идет о наставнике, находившемся на службе у молодого турка.

— Всегда есть кто-то лучше нас, пока мы не станем лучшими. Даже звезды различаются между собой по уровню.

— Но как может человек познать высшие силы?

— Корпус наблюдений, которые мудрецы вели и записывали на протяжении долгих лет, — это наследие, открытое лишь немногим избранным. Будь у повелителя к тому пристрастие и не имей он иного предназначения, я отвел бы его в учебное заведение, где то, что кажется ему столь любопытным, объяснят в простых словах.

Суровое, недоверчивое лицо Магомета начало смягчаться, однако он не отступался:

— Если нам подвластны высшие силы, для чего же нам еще и низшие?

— Повелитель коснулся запретной темы, однако его проницательность заслуживает того, чтобы я дал ответ. Звезды никогда не говорят с человеком внятной речью — их слова подобны словам Бога. Они — слуги, но и у них есть свои слуги. Более того, в том, что они нам сообщают, всегда заключен ответ. Они любят, когда кто-то кропотливо разгадывает их послания. Некоторое время назад один адепт, пытавшийся вызнать нечто при помощи их сопоставления, вскричал: «О племя несчастных скитальцев Востока! Вглядитесь в него, ибо они установят свою власть во дворцах, кои сейчас составляют славу Запада, они выкопают яму, дабы повергнуть в нее гордых». О каком племени идет речь? О том или об этом? Тот искатель так этого и не открыл. Дети Эртогрула тогда еще пасли свои стада на пастбищах, которые получили от Аладдина из Иконии. Не зная их имен, как он мог спросить про них у вершителей судеб?

Мистик заметил, как кровь прилила к открытому лицу Магомета, как засверкали его глаза; он понял, что с этого момента может обращаться к его гордости, а значит, речь не пропала втуне.

— Это предсказание звезд, — продолжал он, — было сообщено и последующим адептам. Время было на их стороне. Когда наконец предки твои воцарились в Бруссе, тайна была отчасти разгадана. Всякий, даже самый безродный пастух, дрожащий под ветром, что налетал с Троянских высот, мог теперь назвать это удачливое племя. Однако откровение оставалось неполным; необходимо было прояснить его вторую часть. Итак, нам стали ведомы копатели ямы, однако кому предстоит в нее свалиться? Этому вопросу я себя и посвятил. А теперь слушай внимательно, о повелитель: не единожды, а многократно я пересек землю — столько раз, что не осталось ни одного народа, мне неведомого, ни одной страны, в которой я не побывал, — даже ни единого острова. И как внук Абд аль-Мутталиба был посланником Бога, так и я — посланник звезд-предсказателей, хотя и не пророк их, а лишь толкователь и посланник. Дела звезд — это и мои дела.

Губы Магомета дрогнули, как будто он с усилием удержал готовые сорваться с них слова.

Князь продолжал, будто и не замечая интереса, который вызвал:

— Где бы я ни странствовал, я повсюду продолжал общаться с планетами, и, хотя мне приходилось расшифровывать многие их предначертания, чаще всего я обращался мыслями к тому, гордому и безвестному, кому предстоит выкопать означенную яму. Я рассматривал бесчисленные имена — имена высокородных и простецов, а дабы не проглядеть цели, вел списки членов царских и благородных фамилий. Когда в одной из них рождался ребенок мужского пола, я записывал час и минуту его рождения, а также данное ему имя. Посещая всевозможные страны, я собирал сведения об их положении и отношениях друг с другом; ибо как состояние почвы благоприятствует или препятствует росту растительности, так и состояние народа свидетельствует о приближении перемен и споспешествует тем, кто должен положить этим переменам начало. Повторяю, о повелитель: как звезды есть служители Бога, так и у них есть свои слуги, о существовании которых никогда не узнаешь, если не прочтешь знаки, которые они подают нам в своем движении. Более того, среди слуг этих есть и священнослужители, и воины, и короли; есть среди них женщины и мужчины незнатного происхождения; ибо зерно гениальности падает прямо из руки Бога, и Он выбирает время и поле для сева; однако, кем бы ни был избранный — высокородным или простолюдином, белым или черным, добрым или дурным, — как Посланнику истинно истолковать волю звезд, кроме как явившись перед ним напрямую, представившись и расчистив для него путь? Разве не следует ему узнать поближе этого избранного?

Тут Магомет не сдержал своего порыва. Вернувшись мыслями к тому, что слышал от Мирзы, — к откровению, мимоходом брошенному случайным путником, встреченным во время паломничества, — он понял, что его сейчас объявят избранным, и, не в силах сдержать нетерпения, спросил:

— Так ты узнал меня ближе, князь?

Манера мистика мгновенно переменилась. До того он был почтителен и даже кроток; редко встретишь столь мягкого, нетребовательного учителя; теперь же он собрал воедино всю силу своего духа, и его огромные глаза засверкали.

— Узнал ли я тебя, принц Магомет? — отвечал он тихим, однако внятным и проникновенным голосом — самым подходящим для раздувания уже пробужденного им конфликта, конфликта духа и духа. — Ты и сам не знаешь себя так, как знаю я.

Магомет невольно отшатнулся — он был поражен.

— Я не имею в виду сведений о твоем отце, о княжне-христианке — твоей матери, о твоей биографии послушного сына и храброго воина, о твоем образовании, необычайном для тех, кто рожден унаследовать высшую власть, — я не об этом, эти сведения у всех на устах, даже у нищих, что растравляют свои язвы у обочин дорог… Однажды ночью во дворце твоего отца поднялся переполох — близился час твоего рождения. В родильном покое стояли часы с золотым циферблатом, дар германского короля, а у дверей несли вахту евнухи. В тот самый миг, когда пробило полночь, из уст в уста к человеку, сидевшему на крыше, полетела весть: «Принц родился! Принц родился! Слава Аллаху!» Человек, сидевший на крыше, изучал бумагу со знаками зодиака, отображавшими гороскоп новорожденного. Заслышав крик, он поднялся и вгляделся в небесный свод, а потом вскричал: «Нет Бога, кроме Бога! Приветствую тебя, Марс, повелитель восходящих звезд, — тебя, Марс, и твоих спутников, Сатурна, Венеру и Юпитера, в счастливом соположении, при невидимости луны. Слава принцу!» И пока ответ его передавали вниз, сидевший на крыше разметил положение звезд в их Домах точно так, как они располагались в ту полночь, в ночь с понедельника на вторник в тысяча четыреста тридцатом году. Не допустил ли я ошибок, повелитель?

— Ни единой, князь.

— Тогда продолжу… Тот гороскоп попал ко мне, я составлял его снова и снова, исчисляя подробности, сходства, параллели и утроения часа, — всякий раз с одним и тем же результатом. Я нашел светила, углы, свойства указующих знаков, те, что благоприятствуют поприщу, которое, будучи претворенным в жизнь, заставит Восток воссиять славой незаходящего солнца!

Еврей осекся и отвесил поклон:

— Убедился ли повелитель, что я знаю его лучше всех?

Некоторое время Магомет просидел в глубокой задумчивости — лицо его пылало, ладони нервно сжимались и разжимались. Размышления доставляли ему глубочайшее удовольствие. Да и могло ли быть иначе?

Князь почтительно дожидался, но при этом не терял бдительности. Он был уверен, что произвел нужное впечатление, ему даже казалось, что он следит за мыслями юного турка, не отставая ни на шаг; однако он счел за лучшее оставить того в покое, ибо трезвое осмысление неизбежно охладит его пыл, а после этого будет даже лучше, если он сочтет, что принял окончательное решение самостоятельно.

— Я выслушал тебя, князь, — в конце концов произнес Магомет, изо всех сил пытаясь подавить все признаки волнения. — Мне известно про тебя от эмира Мирзы, и истина, которую обоим нам следует усвоить, состоит в следующем: я не вижу никаких противоречий между тем, что мне поведал он, и тем, что сейчас поведал мне ты. Представления, которые у меня о тебе сложились, получили подтверждение: ты отличаешься ученостью и многоопытностью, ты — человек добрый, щедрый, как и велит Пророк, к тем, кто нуждается, ты веришь в Бога. Если обратиться к словам писателей, нам откроется, что в истории мира было немало случаев, когда великие люди заранее получали предсказания своего величия; и если я причисляю себя в мыслях к списку этих счастливцев, то лишь потому, что испытываю к тебе доверие, как к дружественному Пророку.

При этих словах князь всплеснул руками.

— Я, безусловно, тебе друг, о повелитель, даже более чем друг, но я — не Пророк. Я всего лишь посланник, толкователь воли Высших Сил.

Он очень боялся, что, если он не развеет впечатление, что он — Пророк, от него потребуют слишком многого; будучи астрологом, он умел в нужный момент поставить звезды между собой и любым неразумием. Его правота тут же нашла себе подтверждение.

— Как тебе будет угодно, князь, — проговорил Магомет. — Посланник, толкователь, пророк — называйся как пожелаешь, главное — то, что ты мне сегодня сообщил. Принимая гонца, мы просим его подтвердить свои полномочия, и, если подтверждения удовлетворительны, он занимает в наших мыслях второстепенное место, после принесенной им вести. Разве не так?

— Справедливо сказано, о повелитель.

— Если же говорить о вести, которую сегодня принес мне ты, — Магомет опустил ладонь на горло, будто бы тем самым помогая себе сдерживаться и сохранять достоинство, — не стану отрицать ее важность; ибо разве можно представить себе, что молодой человек с пылким воображением, который позволил честолюбию и стремлению к славе выстроить в своем сердце золотые замки, недрогнувшей рукой заткнет себе уши и не станет внимать обещаниям, якобы исходящим от Небес? О князь, если ты действительно мне друг, ты не станешь, оставшись наедине, смеяться надо мной!.. Но, кроме того, я не хочу, чтобы ты подумал, что принесенная тобой весть была выслушана с небрежением или сладкой крошкой упала мне на язык; но как вино горячит кровь, что устремляется в мозг, так и она пробудила во мне вопросы и сомнения, разрешить которые способен лишь ты один. Прежде всего, поведай мне о великой славе, которая мощной струею наполнит Восток, будто лучи незаходящего солнца, ибо, как нам всем ведомо, слава бывает разной: есть слава, которой осеняют поэтов, ораторов и ученых, искушенных в своих науках, есть слава, что мила тем, кому любы мечи, и крепкие щиты, и начищенные доспехи, и кони, кто умеет испытывать восторг битвы, вести в поход армию, передвигать границы, отдыхать и давать передышку воинам в цитаделях после успешного штурма. Поскольку понятие славы многозначно, поведай, какая именно ждет меня.

— Звезды, о повелитель, говорят непреложно. Когда Марс восходит в одном из своих Домов, все рожденные в этот миг рождаются для войны и, если жизнь их идет должным чередом, превращаются в воинов; даже не просто в воинов, но, если условия сложатся благоприятно, в завоевателей, в солдат удачи — и ангел Марса Самаэль становится их ангелом. Видел ли повелитель когда-либо свой гороскоп?

— Да.

— Тогда ему ведомо, о чем я веду речь.

Магомет утвердительно кивнул и добавил:

— Да, безусловно, человеческое признание мне по вкусу, однако, князь, если взвесить твои слова, получается, что слава моя будет беспрецедентной. Я происхожу из рода героев. Осман, его основатель, Орхан, отец янычар, Сулейман, который принял полумесяц, увиденный им во сне на морском берегу в Кизике, когда Аллах повелел ему пересечь Геллеспонт и напасть на Цимпу; Мурад Первый, покоритель Адрианополя, Баязет, который положил конец Крестовым походам христиан на поле под Никополем, — все они наполнили Восток каждый своими свершениями; а отец мой Мурад Второй — разве он не одолел войско Хуньяди? Но ты, князь, говоришь, что моя слава превзойдет их. И поскольку я готов тебе поверить, открой, придет ли она ко мне внезапно, или речь идет о постепенном приближении? Полученная в юности весть о будущем бессмертии не может не радовать.

— Я не могу ответить, повелитель.

— Не можешь?

Нетерпение Магомета едва не взяло верх над его самообладанием.

— Звезды не дали мне никаких указаний, а отвечать от себя я не решаюсь.

В глазах Магомета вспыхнул суровый блеск, а костяшки пальцев забелели сквозь кожу, так крепко он стиснул руки.

— Сколько же мне ждать, прежде чем обещанная тобой слава созреет и я смогу собрать урожай? Если для этого нужны длительные походы, пора ли мне собирать свое войско?

Несмотря на всю уравновешенность князя, тон и настойчивость голоса Магомета заставили его вздрогнуть. Обратив взор на лицо принца — уже разгладившееся и сосредоточенное, — он еще до того, как отзвучало последнее слово, понял, каким именно мыслям ему надлежит потворствовать, понял, что именно к этой точке собеседник и подводил его с самого начала разговора. Чтобы выиграть время, он сделал вид, что не до конца уяснил смысл слов собеседника, а потом, когда принц повторил свои слова, с многозначительным взглядом ответил вопросом на вопрос:

— Правда ли, принц, что отцу твоему пошел восемьдесят пятый год?

Магомет еще больше подался вперед.

— А с того момента, как он начал свое мудрое и славное царствование, прошло двадцать восемь лет?

Магомет кивнул утвердительно.

— Тогда позволь мне тебе ответить. Если оставить в стороне возраст, отец твой никогда не позволял величию и власти заслонить любовь, которую он испытывал к тебе с того самого момента, когда впервые взял тебя на руки. Природа протестует против его ухода, и в данном случае, о принц, голос природы — это голос Аллаха. Считай, что я высказал свое мнение.

Лицо Магомета смягчилось, он расслабился, задышал спокойнее и ответил:

— Но я не знаю, чего от меня хотят светила.

— Если речь идет о звездах, повелитель, — подхватил его собеседник, — выслушай, что я тебе скажу. Пока они передали мне лишь одно предсказание, и им я с тобой уже поделился. Иными словами, гороскоп, составленный исходя из даты твоего рождения, безусловным образом предрекает тебе величие. Законы астрологической науки позволяют нам приходить к подобным общим выводам. Однако ты спрашиваешь меня о более конкретных обстоятельствах, и здесь речь идет о силах, которые пока еще не в твоих руках. А потому — слушай внимательно, о повелитель, — я предлагаю тебе точно заметить минуту и час дня, когда ты препояшешься мечом полной власти, которая на данный момент по воле Небес принадлежит твоему отцу; после этого я составлю гороскоп султана Магомета, а не просто Магомета, сына Мурада, — тогда, в силу своего положения толкователя звезд, я возьму в руки нужные писания и сообщу тебе то, о чем ты сейчас пытаешься дознаться, равно как и все прочее, связанное с твоим правлением, что мне доверено будет сообщить. Я поведаю тебе, когда для тебя откроется путь к славе, когда нужно будет выступить в поход, дабы эту славу приобрести, — и даже сколько времени потребуется на предшествующую этому выступлению подготовку. Ясно ли я высказался? Готов ли повелитель подтвердить, что он меня понял?

Здесь нелишне будет сделать одно наблюдение. Читатель, разумеется, заметил, как ловко были вплетены звезды в эту речь, однако главное хитроумие заключалось в том, что подлинный ее смысл оставался сокрытым. Если бы князь сразу назвал точную дату, которая устроила бы Магомета, он тем самым отдал бы другому мякоть яблока, оставив себе только корку. Мудрецы, которые стремятся стать для кого-то незаменимыми, тщательно пестуют собственную состоятельность. Более того, на этом этапе нашей истории важно помнить, что все планы индийского князя были подчинены одному — провозгласить единого Бога. А для этого мало было стать для Магомета незаменимым, нужно было заставить юного владыку дождаться его, князя, сигнала выступить в поход на Константинополь, ибо таков, если отбросить все ухищрения, был замысел, сокрытый под девизом «Восток против Запада». Кроме того, князь не мог предпринимать никаких решительных шагов, не узнав, как Константин отнесется к его дерзновенной затее. Что, если, например, император окажется ему другом? Во время соколиной охоты сокола выносят в поле в клобучке и выпускают только после того, как дичь вспугнута. Именно такие мысли пронеслись в голове у индийского князя, когда он завершил свою речь и глянул на красивое лицо принца Магомета.

Последний был явно разочарован и не скрывал этого. Он отвел глаза, нахмурил брови и поразмыслил, прежде чем дать ответ; потом скрытое пламя вырвалось наружу.

— Князь, при всей твоей мудрости ты не в состоянии понять, сколь тягостно будет ожидание. Нет в природе ничего слаще, чем слава, а с другой стороны — ничего горше, чем бесплодное ожидание ее, когда до нее рукой подать. Какая это насмешка Провидения — пожинать величие только во дни заката! Я жажду познать его еще в юности, ибо именно тогда оно особенно желанно. Был один грек — не византийской породы, не с той императорской псарни, — он подчеркнул свою неприязнь презрительным взглядом в сторону Константинополя, — нет, то был грек древних времен, из истинных героев, тот, что и по сей день слывет в мире величайшим завоевателем. Ты думаешь, он был счастлив тем, что владеет всем миром? Радоваться земным благам — коню, дворцу, кораблю, королевству — пошло; обладать собственностью может любой человек; нищий полирует свой посох с той же целью, с которой царь золотит свой трон, — потому что он ему принадлежит. Обладание ведет к пресыщению. Однако, если ты достиг бессмертия, едва став взрослым мужем, оно останется при тебе, как кольцо при невесте, а невеста — при женихе. Пусть будет так, как ты говоришь. Я склоняюсь перед звездами. Между мною и троном стоит мой отец, добрый человек, на любовь которого я отвечаю любовью; ни я, ни кто-либо из моих соратников не посягнет на него. В этой части я приму твой совет, приму и в другой: будет человек, который точно заметит минуту часа, когда власть перейдет ко мне. Но что, если ты тогда будешь в отсутствии?

— Одно слово повелителя доставит меня к нему, а поскольку владыка может отправиться к праотцам в любой момент…

— Увы! — вставил Магомет с совершенно искренним сожалением. — Владыка может содержать свои границы в безопасности и даже расширять их все дальше, наводя страх на всех людей, однако рано или поздно смерть явится и к нему. На все воля Бога.

Князь с подобающей учтивостью продемонстрировал уважение к проявленным чувствам.

— Впрочем, я тебя перебил, — добавил Магомет. — Прошу за это прощения.

— Я собирался сказать, повелитель, что, если меня не будет с тобой рядом в тот момент, когда великий владыка, твой отец, испустит последний вздох — и, безусловно, вознесется на самые высокие горы рая! — отправь за мной гонца в Константинополь; может оказаться полезным, если комендант этого замка получит распоряжение постоянно держать для меня ворота открытыми и исполнять все мои указания.

— Дельное предложение! Я это обеспечу. Но…

Он вновь погрузился в задумчивость, князь же выжидал, наблюдая.

— Князь, — наконец произнес Магомет, — мне редко случается просить кого-либо об одолжении, ибо свобода делать что вздумается правителю так же мила, как простому человеку — свобода перемещаться, куда он захочет; однако в данном случае я нарушу свои же правила — как принято говорить у мусульман, отправляясь в плавание, «да прокладывать мне курс и бросать якорь с именем Бога». Услышав это, внемли дальше. Далеко не все из того, что ты мне сказал, мне до конца внятно. Насколько я понял, мне предстоит обрести несказанную славу на поле битвы. Поведай, далеко это поле отсюда или близко? Где именно? Кому предстоит мне бросить вызов? Место и возможность для битвы я найду везде, а если рядом их не окажется, мои спаги отыщут его за день пути. Воистину удивительно, сколь незначительный нужен предлог, чтобы один человек встал против другого не на жизнь, а на смерть. Однако — здесь-то и заключается главная трудность, — оглядываясь вокруг, я не вижу возможности начать совсем уж новую войну, с новыми соперниками, целями и притязаниями, итогом которой могло бы стать обретение великой славы. Полагаю, ты ощущаешь, что я блуждаю в потемках. Света, о князь, — даруй мне свет!

В первый момент мозг еврея, в котором хитроумие было рассыпано повсеместно, как добрая руда в шахте, встрепенулся от восхищения теми качествами, которые очевидным образом проявили себя в этом требовании, однако потом он взял себя в руки и спокойно отвечал — ибо предвидел этот вопрос:

— Моему повелителю некоторое время тому назад угодно было сказать, что, воротясь из хаджа, эмир Мирза поведал ему обо мне. Упомянул ли Мирза о моем запрете делиться теми предсказаниями, которые я ему доверил?

— Да, — отвечал, улыбаясь, Магомет, — и за его непослушание я полюбил его пуще прежнего. Он продемонстрировал мне, перед кем числит себя в особом долгу.

— Ладно, ведь если из этого открытия воспоследует какое-либо зло, винить в нем по справедливости нужно будет мою опрометчивость. Оставим это — однако скажи мне, принц Магомет: рассказывая обо мне, не упомянул ли Мирза о том, что наложенный мною запрет проистекал из осмотрительности и заботы о твоих интересах?

— Упомянул.

— И говоря о перемене в судьбах мира, о которой я тогда возвестил, о том, какой волной Восток нахлынет на Запад…

— И о падении Константинополя! — вскричал Магомет во внезапном пароксизме страсти.

— Воистину, а также о том, что тебе предстоит стать героем, повелитель! Не упомянул ли он еще об одном предупреждении, которое я ему сделал: для окончательной проверки гороскоп надлежит составить снова, прямо в том самом городе! О том, что в тот момент я находился на пути туда?

— О да, князь. Мирза — истинное сокровище.

— Благодарствую, повелитель. Твои слова дают мне возможность удовлетворить твою последнюю просьбу.

После этого, понизив голос, князь вернулся к своей обычной манере:

— Слава, которая тебе суждена, не связана с такими вещами, как участие в войне, ее непосредственный исход или место, где она состоится.

Магомет слушал, раскрыв рот.

— Повелителю ведомо о затянувшейся распре между папой римским и константинопольским патриархом; один объявил себя главою Церкви Христовой, другой настаивает на своем равенстве первому. Распря эта, как тоже ведомо повелителю, переносится с Востока на Запад, туда и обратно: один прелат отвечает другому, и в итоге вся Церковь разваливается на куски, и на каждом христианском языке понятия «Восточная церковь» и «Западная церковь» становятся столь же расхожими, как утренние приветствия.

Магомет кивнул.

— Так вот, повелитель, — продолжал князь, и в его магнетических глазах горел яркий свет, — нам с тобой ведомо, что столица христианства находится вон там, — он указал на Константинополь, — и что, завоевав этот город, ты отберешь его у Христа и передашь Магомету. Какое еще определение славы тебе надобно? Я прямо сейчас готов поименовать тебя Мечом Господним.

Магомет вскочил с кушетки и заходил взад-вперед, то и дело хлопая в ладоши. Когда экстаз прошел, он остановился перед князем:

— Теперь я вижу: бранный подвиг, который не удалось совершить моему отцу, предстоит совершить мне.

Он зашагал снова, продолжая хлопать в ладоши.

— Прошу прощения, — произнес он, опамятовавшись. — В великой своей радости я прервал твою речь.

— Сожалею, что вынужден и далее испытывать терпение повелителя, — с безупречной дипломатичностью отвечал князь. — Однако будет небесполезно дать еще одно пояснение. Через несколько месяцев после того, как мы расстались с Мирзой в Мекке, я прибыл в Константинополь и с тех пор каждую ночь, когда небо ясно, от зари до зари вопрошал звезды. Я не могу повторить повелителю все поставленные перед ними вопросы, ибо они были многочисленны и разнообразны, не стану описывать способы, с помощью которых я составлял гороскопы, однако все они, как я и надеялся, были связаны с датой основания города. Какие я делал вычисления — таблицы цифр, покрывших небо ковром алгебраических и геометрических символов! Методы астрологии хорошо изучены — я имею в виду законные методы, — однако, взыскуя истины, я обращался и к магическим арканам, запретным для правоверных. Семь ангелов добра, равно как и семь ангелов зла, начиная с Джубанладаса, первого среди добрых, небесного посланника, облаченного в шлем и с пламенным мечом в руке, прекрасного видом, и заканчивая Барманом, злейшим из злых, спутником и союзником ведьм, — я призывал их всех, дабы они сообщили мне, что знают. Когда настанет срок низвержения города: завтра, на следующей неделе, когда? Таково было бремя моих вопросов. Но, повелитель, ответа на них я не получил. Мне лишь наказали следить за церковным расколом. Финал, на который мы уповаем, так или иначе связан с этой междоусобицей — а возможно, именно в ней и спрятан искомый результат. Четко понимая, куда клонится дело, римский понтифик пытается достичь примирения, однако призывы его обращены к набегающему приливу. Ускорить ход событий не в наших силах, но и не в его силах его замедлить. Наш удел терпение — терпение. В конце концов Европа отпадет и оставит греков наедине с их судьбой; этот день, повелитель, мы должны встретить в полной готовности. Начало конца положено уже сейчас.

— И все же ты оставил меня в потемках! — вскричал, нахмурившись, Магомет.

— Однако же, повелитель, есть возможность заставить звезды заговорить.

Искуситель, похоже, заколебался.

— Есть такая возможность? — встрепенулся Магомет.

— С ней сопряжено одно условие, повелитель.

— Какое именно?

— Благополучие твоего отца-султана.

— Не говори загадками, князь.

— После его кончины ты возьмешь в руки бразды правления.

— Смысл все равно мне неясен.

— Держа гороскоп султана Магомета в руках, я смогу быть уверен: с первого же утра звезды, совершая назначенный им путь, дадут мне верный ответ; если выяснится, что Марс находится на подъеме, как по точному расчету, так и по приблизительному, я смогу вывести повелителя из потемок.

— И что тогда, князь?

— Скорее всего, он увидит, что христианская столица отдана на его милость.

— А если Марс не окажется на подъеме?

— Повелителю придется ждать.

Магомет вскочил на ноги, скрипнув зубами.

— Повелитель, — невозмутимо продолжал князь, — не бывает такого, чтобы судьбу человека невозможно было изменить: она подобна наполненному вином кубку, который подносят к губам: он может разбиться по ходу дела, и тогда содержимое расточится. Чаще всего подобное происходит из-за нетерпения и гордыни. Мудр тот, кто рассудительно дожидается своего часа.

Невозмутимость изложения подкрепила глубину мысли. Магомет снова сел и заметил:

— Твои слова, князь, напомнили мне про изречение из Корана: «Все хорошее, что случается с тобой, — от Аллаха. А все плохое, что случается с тобой, — от тебя самого». Я удовлетворен. Однако…

Князь снова напряг все свои способности.

— Однако я вижу перед собой два периода ожидания: один — с настоящего момента и до того, когда я взойду на трон; второй — с момента восшествия и до того, когда ты доставишь мне веление звезд. Второй период меня не страшит, ибо, как ты сказал, я смогу посвятить его подготовке к действию, но вот первый, промежуточный… о князь, скажи о нем подробнее. Поведай, как умерить лихорадку, снедающую мой дух.

Лукавый еврей понял, что не ошибся в расчетах. Сердце его заколотилось. Он — хозяин положения! Вновь ему представилась возможность изменить судьбы мира. Довольно сказать одно слово — «сейчас», — и он сможет двинуть силы Востока, столь ему любезного, против Запада, столь ему ненавистного. Если Константинополь откажет ему в содействии, христианству придется уступить свой трон исламу. Все это мелькнуло молнией перед его мысленным взором, и тем не менее за всю эту беседу лицо его еще ни разу не выглядело столь безмятежным. «Промежуточный» этап был в его руках, а не Магомета, в его власти было сократить его или удлинить, использовать для подготовки. Он мог позволить себе безмятежность.

— Повелителю еще многое предстоит сделать, — произнес он.

— Когда, о князь? Сейчас?

— Ему надлежит думать и действовать так, будто Константинополь является его столицей, временно оказавшейся в чужих руках.

Слова эти явно привлекли внимание; трудно было сказать, какие именно чувства отразились на лице у Магомета. Пусть читатель вообразит себе слушателя, который только что воспринял нечто новое, бесконечно для него важное.

— Ему надлежит до тонкостей изучить этот город, — продолжал еврей, — его улицы и здания, чертоги и укрепления, сильные и слабые места; его жителей, торговлю, международные отношения; характер его правителя, ресурсы и политические предпочтения последнего; его повседневную жизнь; его клики и кланы, его религиозные партии, а главное — ему надлежит взращивать разногласия между латинянами и греками.

Вряд ли хоть что-то из предыдущего произвело на Магомета столь же сильное впечатление. Мало того что в нем угасли последние сомнения касательно мудрости говорившего, в нем одновременно вспыхнуло бесконечное им восхищение, а ведь даже самому неискушенному начинающему исследователю человеческой природы известно, что к тому, кто нас восхищает, мы почти неизменно испытываем доверие.

— О! — вскричал Магомет. — Сколько бы я совершил, сам находясь там!

— Воистину, повелитель, — подтвердил с улыбкой его коварный советчик. — Но как властителям удается оказываться во всех местах одновременно?

— У них есть посланники. Но я пока не властитель.

— Пока не властитель. — Говоривший подчеркнул первое слово. — Тем не менее официальный представитель — это одно, а тайный соглядатай — другое.

Голос Магомета понизился почти до шепота:

— И ты готов стать таким соглядатаем?

— Мое дело — смотреть по ночам на небесный свод, а вычисления займут все дневные часы. Надеюсь, что повелитель в мудрости своей не сочтет мой отказ за дерзость.

— Но кто же подходит на эту роль? Назови мне его имя, князь, и чтобы он был не хуже тебя.

— Есть даже лучше. Прими во внимание, повелитель, что задача эта долговременная и может растянуться на годы.

При этом напоминании лоб Магомета перерезали морщины.

— Человек, на которого она будет возложена, должен проникнуть в Константинополь и поселиться там так, чтобы на него не пало и тени подозрения. Он должен быть хитроумен, рассудителен, искушен в светских манерах и в воинском искусстве, высокороден и способен к проявлению отваги, ибо ему придется не только покрасоваться на Ипподроме, но и стать завсегдатаем во дворце. Помимо прочих свойств, он должен найти способ служить императору и в опочивальне, и в зале совета — словом, стать его правой рукой. Крайне важно, чтобы между ним и моим повелителем не было никаких тайн. Понятно ли я выражаюсь?

— Имя, князь, назови его имя!

— Повелитель его уже назвал.

— Я?

— Не далее как сегодня повелитель говорил о нем как об истинном сокровище.

— Мирза! — воскликнул Магомет, хлопнув в ладоши.

— Мирза, — подтвердил князь и без паузы продолжал: — Отправь его в Италию, а потом пусть явится в Константинополь, сойдет с галеры, облаченный в римские одежды и увенчанный подходящим итальянским титулом. Итальянский он уже знает, в вере тверд, воинской славой отмечен. Никакие дары деспота, никакие искусы света не смогут поколебать его верности — повелителя он боготворит.

— Мой слуга произвел на тебя столь сильное впечатление, князь?

Князь, приняв это утверждение за вопрос, ответил:

— Или не провел я с ним целую ночь в Эль-Зариба? Или не видел, какому испытанию подверглась его вера у священного камня? Или не слышал из уст самого повелителя, что, памятуя о своем наипервейшем долге, он проигнорировал мой запрет, касающийся звезд?

Магомет встал и вновь заходил по комнате.

— Есть в этом предложении уязвимое место, князь, — произнес он, внезапно остановившись. — Мирза давно стал частью меня: без него я чувствую себя другим человеком.

Еще один проход — и Магомет, похоже, смирился с неизбежным.

— Давай на сегодня закончим, — предложил он. — Вступать в игру необходимо, но прежде надлежит обсудить все ее условия. Останься со мной до завтра, князь.

Князь вспомнил про императора. Вполне вероятно, дома его ждало послание от этой венценосной особы, доставленное по ходу дня.

— Верно, совершенно верно, и такое приглашение для меня — великая честь, — отозвался он с поклоном. — Однако я не должен забывать о том, как быстро сплетни распространяются по Константинополю: уже завтра повсюду, от королевского двора до базара, разлетится весть о том, что княжна Ирина и индийский князь вынуждены были искать спасения от бури в Белом замке. И если станет известно, что Магомет, сын великого Мурада, в то же время находился в замке, можно сказать заранее: в городе возникнут самые нелепые подозрения. Нет, повелитель, полагаю, нам с княжной следует отбыть обратно, как только стихнут волны.

— Да будет так, — добродушно отозвался Магомет. — Мы с тобой поняли друг друга. Мое дело — ждать, твое — поддерживать со мной связь; что ж, до утра уже недалеко, спокойной ночи.

Он протянул еврею руку, тот встал на колени и поцеловал ее, а потом, задержав в своих, добавил:

— Если я правильно понимаю натуру повелителя, спать он нынче не будет; мысли — враги сна, а кроме того, предначертанная ему судьба явно его вдохновляет: его ждут многие свершения. Я, однако, хочу напоследок поднять еще одну тему, уточнив, что она настолько важнее всякой другой, насколько небеса выше земли.

— Встань, князь, — отозвался Магомет, поднимая его с колен. — Можешь отныне не прибегать к подобным церемониям, как при встрече, так и при расставании; ты — не чужой человек, ты — мой гость. С этого часа я числю тебя добрым другом, о котором все должны печься, даже я сам. Говори же об этом, как ты выразился, великом замысле. Мне крайне любопытно.

Повисло молчание — на протяжении его можно было бы медленно сосчитать до десяти. Еврей употребил это время на то, чтобы призвать на помощь все те загадочные силы, которыми он обладал в такой полноте: они наполнили светом его глаза, сообщили особый тон его голосу, а несокрушимая ВОЛЯ могучим потоком устремилась наружу.

— Принц Магомет, — произнес он, — мне ведомо, что ты веруешь в Бога.

Молодой турок почувствовал, как странный трепет сотряс одновременно его мозг и тело.

— По своей природе, по всем своим свойствам Бог евреев, христиан и мусульман — одно. Возьмем их собственные высказывания. Христос и Магомет были посланы свидетельствовать о Нем, величайшем и единственном, о Нем, нашем всеобщем Отце. Однако сколь извращен человек. Бога низвергли, и на много веков верующие оказались разобщены; отсюда — непрестанная ненависть, ревность, войны, битвы, кровопролития. Но теперь Он готов вернуться на свой престол. Внемли, принц Магомет, внемли и душой, и смертным слухом!

Слова, равно как и манера, в которой они были произнесены, проникли Магомету в душу. Как архангел Михаил, взмахнув крылами, взмывает из самой бездны, так и сына Мурада внезапный порыв вознес в горние, более чистые выси. Он невольно вслушался.

— Если истинно то, что Бог делает свое участие в делах человека заметным только тогда, когда умысел Его достаточно важен, чтобы оправдать Его участие, не будет ли великой дерзостью предположить, что падение столицы христианского мира произойдет без Его дозволения, — а раз так, почему именно ты избран свершить это? Ради того, чтобы ты, повелитель, покрыл себя личной славой? Нет, взгляни выше. Узри в себе Его избранное орудие! Ему угодно, чтобы, воссев на трон кесарей, тобой завоеванный, ты объединил всех людей Его именем. Пусть наименования сохранятся — еврей, магометанин, христианин, буддист, — однако религиозным войнам придет конец, все люди станут братьями в Боге. Вот предначертанное тебе свершение, повелитель, — объединить всех в Боге, а из этого проистечет великое чудо, приближение которого будет медленным, но верным: мир и добрососедство между людьми будут неуклонно крепнуть. Оставляю тебя обдумать эту мысль. Доброй ночи!

Магомет был настолько ошеломлен и ошарашен, что собеседнику его было позволено выйти, будто бы из пустой комнаты. За дверью его ждал Мирза.

Буря продолжала яриться почти до рассвета. С зарей ветер стих, вскоре наступил полный штиль; примерно в то же время рассеялись последние облака, оставив небо купаться в чудесной лазури, а ближние и дальние берега Босфора — в чистоте и свежести.

После завтрака Мирза отвел индийского князя еще на одну личную беседу с Магометом. Речь шла о тех же предметах, которые обсуждались ночью, так что ее подробности можно опустить, ограничившись заключениями.

Магомет признал, что не смог заснуть; впрочем, он добродушно заявил, что если князь и повинен в его бессоннице, то его можно за это простить: он ведь честно это предсказал и, как все пророки, не подлежит наказанию. Князь получил повторное приглашение остаться в замке и вновь его отклонил.

Далее Магомет признал необходимость дождаться того момента, когда звезды снова выскажутся по поводу ждущих его великих дел, и добровольно дал согласие терпеливо ждать и хранить молчание; он, впрочем, настоял на следующем: дабы хоть как-то смирять нетерпение, которым он, безусловно, будет терзаться, из Белого замка в его текущую резиденцию, где бы она ни оказалась, будут регулярно высылаться гонцы. Тем самым можно будет безопасно передавать ему из Константинополя любые сведения. С этой целью коменданту замка будет дано распоряжение выполнять любые распоряжения индийского князя.

Кроме того, Магомет признал необходимым отправить в Константинополь своего соглядатая. Учитывая крайне деликатный характер этого поручения, он пришел к выводу, что среди всех его подданных никто не подходит для его выполнения лучше, чем Мирза. Да, выбор эмира имел свою оборотную сторону, ведь он являлся фаворитом султана; если начнут задавать вопросы по поводу его длительного отсутствия, возникнет опасность неприятного разоблачения; тем не менее предпринять такую попытку все же следовало, а поскольку время было дорого, эмира надлежало отправить на выполнение задания немедленно, в соответствии с советами князя. Говоря точнее, ему надлежало незамедлительно переправиться в Италию, а уже оттуда — в греческую столицу, в обличье дворянина, имеющего достаточные средства для того, чтобы жить в приличествующих его высокому рангу условиях. Первым, что ему предстоит сделать, оказавшись в городе, — это наладить сообщение с Белым замком, откуда упомянутые выше гонцы станут доставлять по назначению его доклады, равно как и те сведения, которыми князь сочтет нужным время от времени делиться.

Разумеется, план этот предполагал полное взаимное доверие и согласие между эмиром и князем. В знак своей особой уверенности в последнем Магомет назначил его голос решающим в случаях, если между ними возникнут разногласия, — притом что, учитывая романтическую привязанность к нему Мирзы со времен событий в Мекке и на пути туда, вероятность таких разногласий представлялась минимальной.

Оба, Магомет и князь, остались довольны тем, на чем порешили, и их расставание в конце аудиенции было отмечено взаимной приязнью, близко напоминавшей отношения отца и сына.

После полудня князь с Сергием вышли из замка, чтобы взглянуть на воды пролива, и, выяснив, что воды спокойны, приняли решение двинуться в путь.

Все принятые в замке формальности были столь же тщательно соблюдены и при отбытии. Княжна и Лаэль, в сопровождении евнуха, спустились в вестибюль, где их ожидал мнимый комендант — его доспехи были отчищены от пыли и тщательно отполированы. Вел он себя даже с большей галантностью и достоинством. Он предложил княжне руку, чтобы помочь ей сесть на носилки, и, принимая его помощь, она украдкой взглянула ему в лицо — но в потемках не смогла ничего рассмотреть.

Ни в замке, ни снаружи не было ни единого зрителя.

Уже у ворот княжна вспомнила про сказителя и, в меру возможности, принялась высматривать его в узких окнах. На причале, когда комендант молча, хотя и с непринужденной ловкостью, помог ей покинуть носилки, а носильщики удалились, она не уклонилась от необходимых любезностей.

— Мне очень жаль, — произнесла она из-под покрывала, — что я вынуждена покинуть замок, не узнав ни имени, ни звания того, кто меня здесь принимал.

— Будь я званием выше, о княжна, — с серьезным видом отвечал ее собеседник, — я с удовольствием представился бы вам, ибо тогда у меня была бы надежда, что развлечения, которые ожидают вас в городе, не сотрут из вашей памяти мое имя, сопровождаемое благородным титулом. Однако командовать Белым замком можно и имея скромное звание, а обращение «комендант» — ибо я отвечаю за содержание этой крепости — на данный момент вполне удовлетворит мою гордость. Более того, вам удобно будет воспользоваться этим титулом в том случае, если вы когда-нибудь сочтете возможным почтить меня словом или мыслью.

— Я подчиняюсь вашему желанию, — проговорила она. — Однако, господин комендант, знай я ваше имя, мне было бы что ответить на удивление моего родича, равно как и на его прямые вопросы, когда я, как и должно, поведаю ему о том, как любезно и гостеприимно вы обошлись со мной и моими друзьями во время нашего вынужденного пребывания в стенах вашего замка. Ему ведомо, что получатель благодеяний всегда стремится узнать имя их подателя, и не только имя, но и его историю; полагаю, он выскажет удивление и неудовольствие, когда я ограничусь лишь тем, что опишу, как меня здесь развлекали. Более того, он либо сочтет меня повинной в преувеличениях, либо станет корить за неблагодарность.

Она заметила, как кровь прилила к лицу коменданта, и обратила внимание на искренность, с которой он отвечал:

— Княжна, если отплата за то, что было получено из моих рук, достойна занимать ваши мысли, посмею сказать — и это верно не только сейчас, но останется верным до конца моих дней, — что столь любезные слова, прозвучавшие из ваших уст, уже служат стократным мне вознаграждением.

Покрывало спрятало ответный румянец, вспыхнувший на ее щеках, ибо было в его голосе и манере нечто — возможно, их истовость, — что подняло их над уровнем обыденного и официального. Она не могла не заметить, что невысказанного в них больше, чем прозвучавшего. Чтобы не усугублять смущение, она обратилась к другому предмету.

— Если мне будет позволено, господин комендант, особо отметить одну вашу любезность, то я хотела бы выразить то удовольствие, которое доставило мне представление арабского сказителя. Я не стану спрашивать его имя, однако, полагаю, это великое счастье — странствовать по миру, где тебе повсюду рады, где тебя повсюду сопровождает человек, в чьем вдохновенном мозгу хранятся рассказы и легенды столь прекрасные, как история аль-Хатима.

В глазах коменданта вспыхнул особенно яркий свет — ему явно пришла в голову удачная мысль, и он с несвойственной ему доселе торопливостью произнес:

— О княжна, имя этого араба — Абу-Обейда; в пустыне он известен под именем Поющего шейха; все мусульмане — и выросшие в городах, и рожденные в шатрах — одинаково любят его и им гордятся. Слава его столь велика, что перед ним открывается всякая дверь, в которую он постучит, даже ревниво охраняемые двери гаремов. Когда он прибудет в Адрианополь, в первый же день его отведут к султан-ханум, и по ее знаку в покой ее соберутся все придворные дамы, чтобы его послушать. Если вам это доставит удовольствие, я могу уговорить его повременить с отъездом и навестить вас в вашем дворце.

— Возможно, ему это будет неудобно, — возразила она.

— Не говорите так. В данном случае я готов отвечать за его решение. Лишь сообщите, куда ему следует прибыть по вашему желанию, назначьте время, о княжна, и он явится — с той же неукоснительностью, с какой звезды являются на небе.

— Тогда я обещаю ему самый радушный прием, — обрадованно произнесла княжна. — Выполните роль моего посланца, господин комендант, и передайте ему: утром послезавтра в моем дворце в Терапии. А теперь — еще раз благодарствуйте и прощайте.

С этими словами она протянула ему руку, он ее поцеловал и помог ей войти в лодку.

Прощание с остальными — индийским князем, Сергием и Лаэль — оказалось короче. Комендант был с ними вежлив, однако оказался не в силах помешать своему взгляду возвращаться туда, где сидела княжна — подняв покрывало и все еще глядя на него.

В устье реки лодки встали борт к борту, и у княжны появилась возможность выразить удовольствие, которое доставила ей встреча с князем; она не сомневалась в том, что именно благодаря его присутствию дело, поначалу казавшееся безнадежным, завершилось столь благоприятным образом.

— А кроме того, я не в состоянии выразить, каким ободряющим и утешительным оказалось для меня общество вашей дочери, — добавила она, обращаясь к князю, но глядя на Лаэль. — Она вела себя отважно и рассудительно, и я не успокоюсь, пока не увижу ее среди своих гостей в Терапии.

— Мне это будет чрезвычайно приятно, — скромно отвечала Лаэль.

— Соблаговолит ли княжна назначить определенное время? — осведомился Скиталец.

— Завтра или на следующей неделе — как вам будет удобно. В теплые месяцы года за городом, у воды так приятно. Жду вас в Терапии, князь, — вас и ваших близких. Да пребудет с вами благословение всех святых! Прощайте.

Далее обе лодки двигались в направлении Константинополя, однако уже раздельно; через небольшое время индийский князь и Лаэль вернулись домой, княжна же увезла Сергия в свой городской дворец. На следующий день, снабдив послушника облачением, какое было в ходу у городских греческих священнослужителей, она отвела его в резиденцию патриарха, представила его, обозначив свое покровительство, и оставила в святой обители.

Сергия приняли как неофита — византийские клирики, в своем тщеславии, не могли смириться с блистательной образованностью русского провинциала. Впрочем, он вступил в новую жизнь ревностно и смиренно, и путеводной звездой ему служили дружеские наставления княжны.

— Помни… — сказала она ему, когда они дожидались на патриаршем крыльце дозволения войти, — помни, что к отцу Иллариону здесь относятся как к еретику. Того, кто открыто признает себя его последователем, ждут костер, пожизненное заключение во тьме, львы в Синегионе или иное дозволенное, но крайне суровое наказание. Яви терпение, а если тебя доведут до крайности и ты почувствуешь, что скоро сломаешься, отправляйся ко мне в Терапию. Но при этом неуклонно приуготовляй себя, чтением и размышлениями, к тому, чтобы провозгласить нашу христианскую веру, не замутненную человеческими выдумками; я подам тебе знак.

Сергий так строго соблюдал все обеты и был так скромен, что перед ним открылась дорога к величайшим почестям.

На следующий день, вернувшись в Терапию, княжна Ирина обнаружила, что ее дожидается церемониймейстер двора, крайне важный сановник, которому доверяли решение вопросов самого высокого толка. Великолепная ладья с пятнадцатью веслами, на которой он прибыл, стояла у мраморного причала перед ее дворцом: богато изукрашенное судно, которое, даже не будь на нем гребцов в пышных одеждах, и само по себе привлекло бы к себе многочисленные группы любопытных зевак. Заметив его, княжна поняла, что ей доставили послание от императора. Не теряя времени, она оповестила церемониймейстера о своей готовности его принять. Разговор их состоялся в приемной.

Церемониймейстер был человеком почтенным; он достойно служил предыдущему императору, был чрезвычайно деликатен и крайне сведущ в вопросах придворных условностей и этикета; сказав это, мы опустим подробное описание его речей и манер и по возможности кратко передадим суть послания, которое он привез княжне.

Он выразил уверенность, что она помнит все обстоятельства коронации его величества императора, равно как и въезда его величества в Константинополь; однако она, возможно, не столь осведомлена об определенных обстоятельствах, связанных скорее с его личной, нежели официальной жизнью. Возможно, кое-что ей известно, но из недостаточно надежных источников. А посему вряд ли она слышала из первых рук, что сразу же после восшествия на престол его величество объявил, что считает делом первоочередной важности выбрать себе супругу.

После этого церемониймейстер завел пространную речь о том, как непросто отыскать в целом мире женщину, достойную столь несравненной чести. Ведь необходимо учитывать столько обстоятельств: возраст, внешность, происхождение, образование, веру, приданое, политические соображения, — о каждом из них он рассуждал с серьезностью философа, самоуверенностью фаворита и велеречивостью человека преклонных лет. Изложив наконец суть проблемы, а кроме того, как ему представлялось, достаточно впечатлив княжну всей сложностью сопряженных с нею хитросплетений и невзгод, он поведал также, какие уже предприняты шаги и предложены варианты.

Все королевские дома Запада были обследованы на предмет девиц брачного возраста. В какой-то момент выбор едва не пал на дочь венецианского дожа. К сожалению, некоторые влиятельные греки, гордыня которых оказалась сильнее здравомыслия, высказались против дожа. Он ведь всего лишь избранный правитель. Он может умереть сразу же после бракосочетания, и что тогда — ведь даже его герцогская мантия не передается по наследству. Нет, цветок, который украсит трон Византия, искать следует не на Западе.

Тогда они обратили взоры к Востоку. Какое-то время негласными соперницами оставались принцесса Трапезунда и грузинская княжна. Как это водится в таких случаях, мнения при дворе разделились, и тогда, дабы утихомирить спорщиков, его величество повелел главному шамбеляну Франзе, отличающемуся обширными познаниями и опытом в дипломатии и пользующемуся доверием императора в большей степени, чем кто-либо из придворных, за исключением разве что самого церемониймейстера, лично повидаться с обеими претендентками и представить свои соображения. Посольство затянулось на два года. Из Грузии Франза отправился в Трапезунд, но к окончательному выводу так и не пришел. Поскольку посольство было снаряжено с подобающей пышностью, дабы произвести должное впечатление на полуварваров, расходы на него являлись в высшей степени значительными. Его величество, с присущей ему мудростью, решил взять дело в свои руки. В Константинополе достаточно благородных семейств. Почему бы не поискать себе спутницу там?

У этого плана были свои преимущества, в частности, если удастся найти подходящую жительницу Константинополя, императору выпадет счастье самостоятельно сделать это открытие, провести все переговоры на родном языке и лично осуществлять ухаживания. Возможно, и существуют люди, напыщенно добавил церемониймейстер, которые предпочли бы передоверить важнейшее дело поиска супруги послам, но лично он, однако, никогда еще таких не видел.

Пространные рассуждения старца представлены здесь в крайне сжатом виде, хотя и это наверняка покажется читателю излишним. На деле, когда он подвел их к завершению, солнце уже стремительно спускалось на лоно ночи. Княжна слушала в молчании, и терпеливость ее подпитывало стремление понять, что бы это могло значить. Наконец ее просветили.

— А теперь, дражайшая княжна, — произнес старец, понизив голос, — тебе надлежит узнать… — Он встал и, как и положено человеку, привыкшему ко дворцовой жизни, опасливо огляделся по сторонам.

— Присядьте, о достойный господин, — попросила его княжна. — У моих дверей нет глаз, а у стен — ушей.

— Но речь идет о чрезвычайно важном деле — о государственной тайне!

И он придвинул свой стул к ней поближе.

— Да будет вам известно, княжна, что главный шамбелян бессмысленно потратил выделенное ему время, не говоря уж о расточении средств, в которых мы так нуждаемся здесь, дома. Адмирал Нотарас и великий воевода постоянно терзают его величество требованиями обеспечить им средства и припасы; хуже того, патриарх при каждой возможности заводит речь о том, в какую ветхость пришло церковное убранство. А поскольку император всей душой болеет за то, что связано с Богом и с поклонением ему, времени для спокойных молитв у него не остается. Посему среди нас есть такие, кто считает, что из преданности государю мы должны найти ему невесту на родине и тем самым положить конец затратным и бессмысленным странствиям Франзы.

Церемониймейстер еще теснее придвинулся к княжне и понизил голос едва ли не до шепота:

— Кроме того, вам следует знать, что именно я произвел на свет и подсказал мысль выбрать супругу для его величества из многочисленных благородных и прекрасных дам и девиц, проживающих в древнем Византии, ибо они во всех отношениях являются равными, а во многих и превосходят самых лучших иностранок, которых мы в состоянии отыскать.

Церемониймейстер поджал скрытые белой бородой губы и гордо выпрямился, но, поскольку собеседница его продолжала хранить молчание, он еще сильнее подался вперед и прошептал:

— Драгоценная княжна, я сделал и того более. Я упомянул при государе ваше имя…

Княжна невольно вскочила на ноги, побледнев так, что лицо ее сделалось белее пенделиконского мрамора на стенах зала; однако почтенный интриган совершенно неверно истолковал ее чувства и, не запнувшись, продолжил:

— Да, я упомянул при государе ваше имя, и завтра, княжна, уже завтра он лично приедет сюда повидаться с вами и изложить свое предложение.

Он упал на колени и, поймав ее руку, поднес к губам:

— О прекраснейшая и достойнейшая княжна, позвольте мне первым из всех придворных поздравить вас с той несказанной честью, которой вы удостоились. И когда вы займете высокое положение, надеюсь, вы не забудете…

Закончить эту пылкую речь ему не довелось. Решительно отняв руку, княжна приказала ему молчать и отвечать только на ее вопросы. Он так изумился, что действительно замолчал.

Она же тем самым выиграла время для размышлений. С ее точки зрения, она попала в неприятную, чреватую всевозможными напастями ситуацию. Ей хотели оказать честь, даровать ей величайшее благо в империи — делая такие предложения, никто не сомневается в моментальном и благодарном согласии. Она вспомнила, чем обязана императору, и глаза ее наполнились слезами. Она его уважала и почитала, но стать его императрицей не могла. Высочайший титул не содержал для нее соблазна. Но в какие слова облечь свой отказ? Она воззвала о помощи к Богородице. И путь представился ей тут же. Во-первых, нужно избавить своего благодетеля от отказа; во-вторых, ни церемониймейстер, ни придворные не должны узнать, как пойдет дело и чем закончится.

— Встань, о высокородный, — проговорила она ласково, но твердо. — Я, получившая великую весть, благодарю тебя и обещаю, что если когда вступлю на престол, то обязательно про тебя вспомню. Однако я так ошеломлена услышанным, что сейчас сама не своя. А потому, о высокородный, могу ли я попросить тебя еще об одном, высочайшем одолжении? Запомни произнесенные мною только что слова, а потом оставь меня — оставь готовиться к тому, что будет завтра. Одному только Господу, Сыну его и ангелам ведомо, как отчаянно я сейчас нуждаюсь в водительстве и здравом совете.

Ему хватило ума заметить ее волнение, а также то, что лучше всего ему будет уйти.

— Я покину тебя, княжна, — произнес он, — и да ниспошлет тебе Пресвятая Дева частицу своей мудрости.

Когда он подошел к двери, она задержала его вопросом:

— Скажи мне, высокородный, его величество сам прислал тебя с этим посланием?

— Его величество доверил мне эту честь.

— В котором часу мне его ждать?

— После полудня.

— Тогда доложи, что дом мой будет в его распоряжении.

Около десяти часов дня, последовавшего за тем, когда княжна Ирина получила это неожиданное послание, галера с тремя рядами весел, так называемая трирема, обогнула со стороны моря мыс, примыкавший к владениям княжны Ирины в Терапии.

Нос галеры был богато украшен резьбой и позолотой. Ростром служила фигура Богоматери панагии, или Знамения Константинопольского. Широкий квадратный парус был вишнево-красным, а весла, по шестьдесят на каждом борту, были выкрашены ему в тон в ослепительно-алый цвет. Когда парус наполнялся ветром, на нем прочитывался шитый золотом греческий крест. Ближе к корме над палубой был поставлен пурпурный навес, в тени которого вокруг трона сидели с чинным и серьезным видом царедворцы в изумительных одеждах; меж ними сновали отроки в белых рубахах, с непокрытыми головами — они окуривали высоких особ благовониями из покачивающихся кадильниц. Ближе к носу вольно стояли телохранители из личного отряда императора, в полном вооружении, — вместе с отрядом трубачей и герольдов, сиявших таким великолепием позолоченных труб и табардов, что все судно так и сверкало роскошью; они заполняли пространство от левого борта до правого. Император восседал на троне.

Галера, которой слаженные взмахи весел придавали вид живого существа, издалека напоминала огромную птицу с фантастическим оперением, и едва горожане заметили ее мерное плавное скольжение, как ими овладела страшная суматоха. Целая флотилия мелких суденышек, поспешно спущенных на воду, пустилась наперегонки, чтобы встретить галеру и сопроводить ее в бухту, — и еще до того, как она встала на якорь, весь берег уже кипел жизнью и разговорами.

Первым делом на пристань у ворот дворца княжны высадился отряд стражников. Поняв смысл этого действия, туда же бросились и горожане: дело в том, что после того, как азиатский берег Босфора был занят турками, император почти не показывался в Терапии. Потом на берег спустилась свита — ее члены прошествовали по накрытым коврами трапам, а за ними под громкое и дружное гудение труб сошел и сам Константин.

Переместившись в легкую лодку, император остался стоять на всем пути к берегу, чтобы подданные могли им полюбоваться; тот вид, в котором он предстал, — шлем, облегающая кираса, красные шелковые рукава-буфы, ноги ниже узкой юбки с богатой вышивкой покрыты кольчужными чулками сложного плетения, туфли на стальной подошве, пурпурный плащ, ниспадающий от плеч до самой земли, шпоры, великолепный меч — все это блистает золотом и самоцветами, — безусловно, соответствовал его высокому званию.

Увидев благородное лицо под поднятым забралом, зеваки возвысили голоса в приветственном крике:

— Бог и Константин! Да здравствует император!

Похоже, смертельные распри, раздиравшие столицу, Терапии не достигли. Вскинутой головой, блеском глаз, любезными и при этом величественными поклонами, раздаваемыми направо и налево, Константин продемонстрировал, какое удовольствие доставил ему такой прием.

Под долгий трубный аккомпанемент он прошел через надвратный павильон и по вьющейся, усыпанной ракушками дорожке к широким ступеням, которые вели к портику дворца; он поднялся по ним первым; там его ждала княжна.

Она стояла посреди группы своих дам — юных, прекрасных, высокородных; одетая с еще большим вкусом, чем обычно, она поражала грацией и самообладанием, поражала красотой — такою она не отличалась даже в детстве, в летучий миг девственного цветения; хотя портик был украшен подобно настоящему саду — лозы, розы, цветущий кустарник, — глаза суверена были устремлены лишь на нее.

Он остановился у самого ряда колонн с канелюрами и выпрямился, улыбаясь, как подобает поклоннику, и сохраняя величие, как подобает монарху. Она сделала шаг вперед, преклонила колени и поцеловала его руку, а когда он помог ей подняться — румянец еще не исчез с ее лба, — она произнесла:

— Ты есть мой владыка и благодетель; памятуя это, а главное — все те благодеяния, которыми ты неустанно осыпаешь твой народ, приветствую тебя, о повелитель, в доме, который является твоим даром.

— Не говори так, — отвечал он. — А уж если тебе хочется за что-то меня похвалить, хвали за то, что потребовало от меня усилий, а не за то, что само по себе служило наградой.

— Наградой!

— Безусловно, чем еще можно назвать удовольствие и душевный покой?

После этого она одно за другим перечислила имена своих спутниц — они приближались, опускались на колени и целовали пол у ног императора, и для каждой у него находилось любезное слово, ибо он никому не позволял превзойти себя в галантности по отношению к достойным женщинам.

В ответ он перечислил звания сопровождавших его царедворцев: его брат — впоследствии ему выпала честь умереть рядом с владыкой; великий воевода, генерал армии; великий дука Нотарас, адмирал флота; старший конюший (протостратор); верховный казначей империи (логофет); смотритель за финансами; командующий дворцовой стражей (куропалат); хранитель пурпурных чернил; хранитель тайной печати; старший дворецкий; начальник ночной стражи; старший егерь (протосинег); начальник иноземной стражи (аколуф); профессор философии; профессор красноречия и риторики; старший стряпчий (норнофилекс); старший сокольничий (протоиракер) и другие — он называл их одного за другим и официально представлял княжне, не смущаясь тем, что со многими из них она уже была знакома.

То были по большей части мужи преклонных лет, искушенные царедворцы. Подчеркнутая церемонность, с которой они приветствовали княжну, всколыхнула ее женские инстинкты: в силу чуткости и сообразительности она без всяких слов поняла, что каждый из них, прикасаясь к ее руке, полагал, что держит руку будущей императрицы. Последним ей был представлен церемониймейстер. Он вел себя особенно официально и отстраненно; этот хитроумный дипломат не только помнил, что хозяин не спускает с него глаз, но и сомневался в исходе предприятия куда сильнее, чем большинство его коллег.

— А теперь, — проговорила княжна, когда представления были закончены, — позволит ли благородный повелитель проводить его в приемную залу?

Император встал с ней рядом и предложил свою руку.

— Я прошу прощения у вашего величества, — добавила она, принимая ее, — дозволено ли мне будет переговорить с церемониймейстером?

Когда сей почтенный царедворец приблизился, княжна сказала:

— Вон там, под портиком, приготовлено угощение для свиты его величества. Окажите мне услугу, отведите туда своих коллег и будьте моим представителем за столом. Слугам можете отдавать любые указания.

Читатель ошибется, полагая, что из последующих описаний узнает о том, как выглядели самые модные церемонии того времени при греческом дворе. Если бы речь шла об официальном приеме, его бы заранее обсудили во всех подробностях на встрече представителей сторон в императорской резиденции и досконально продумали бы все до мельчайшей мелочи; после этого, если бы потребовалось, ускорили вращение земли и поторопили приход ночи — но ни на шаг не отступили бы от изначальной программы.

Приняв решение нанести княжне визит, Константин, со свойственной ему предусмотрительностью, подумал о том, как княжна ненавидит любые формальности и, дабы не застать ее врасплох, отправил церемониймейстера предупредить, какая честь ей будет оказана. После этого она могла планировать церемонию на свой вкус, то есть чувствовать себя хозяйкой положения. Отсюда — столы под сводами портика для пиршества высокородных мужей, которые потом могли прогуляться по саду. Именно такое устройство, нельзя не отметить, и позволило княжне остаться с Константином с глазу на глаз.

Итак, гости последовали за церемониймейстером, княжна же провела императора в приемный зал, где не было цветов, стоял лишь единственный стул без подлокотников. Когда Константин сел — они были вдвоем, — княжна встала перед ним на колени и, не дав ему возможности заговорить, произнесла, скрестив руки на груди:

— Благодарю тебя, повелитель, за заблаговременное предупреждение о твоем визите, а также за намерение предложить мне разделить с тобой трон. Я всю ночь думала о той чести, которая мне была оказана, в надежде, что Пресвятая Дева услышит мои молитвы о ниспослании мудрости и наставления; полагаю, что покой и уверенность, которые я ощущаю здесь, у ног повелителя, происходят от нее… Ах, повелитель, мучительным был не вопрос, как распорядиться этой честью, но о том, как защитить тебя от унижения в глазах царедворцев. Мне очень хотелось вести себя и как подобает женщине, и как подобает верноподданной. Сколь заботливо и милосердно ты со мной обошелся! Какое божеское великодушие проявил к моему несчастному отцу! Если я заблуждаюсь, да простят меня Небеса, однако я привела тебя сюда, дабы сказать, не дожидаясь формального предложения, что, хотя я и люблю тебя любовью родственницы и подданной, я не могу подарить тебе ту любовь, какой ожидают от жены.

Константин был изумлен.

— Как? — произнес он.

Она не дала ему договорить и продолжала, еще ниже склонившись к его ногам:

— Что до меня, повелитель, — если ты сочтешь меня дерзкой и непочтительной, недостойной твоей законной гордости, чем я могу оправдаться, кроме как еще большей любовью к тебе как к благодетелю и властелину?.. Может, нескромно так вот предвосхищать достойнейшие намерения повелителя и давать ему отказ еще до того, как он предложил взять меня в жены, однако спешу заверить, что, получив от меня это признание, он волен выйти к своим царедворцам и объявить — и, видит Бог, то будут слова правды, — что изменил свое решение и не предлагал мне своей руки: в результате не пострадает никто, кроме меня… Да, злые языки будут разносить сплетни, утверждая, что я наказана за свое высокомерие. Но защитой от них мне послужит моя чистая совесть и понимание того, что я спасла повелителя от спутницы на престоле, которая не любит его с тем самоотречением, с которым подобает любить жене.

Сделав паузу, княжна глянула императору в лицо, не поднимая своего. Он повесил голову, а высокий блестящий шлем, кираса и изысканная кольчуга, чей блеск усиливали сияние золотых шпор и самоцветов на рукояти и ножнах меча, лишь усугубляли то выражение боли, которое читалось на его лице.

— Я услышал твои слова, — проговорил он обескураженно. — Даже последний батрак волен выбирать себе подругу, те же привилегии дарованы и дикому волку, и птице. Глаз веры видит в сходящихся водах и в смыкающихся облаках образы браков по любви. Лишь венценосцам отказано в праве выбирать себе спутниц по сердцу. Я, в чьей власти даровать жизнь или смерть, не могу посвататься, как обычный человек.

Княжна придвинулась ближе.

— Повелитель, — произнесла она серьезным голосом, — не легче ли отказаться от выбора, чем получить отказ, когда выбор уже сделан?

— Ты говоришь, руководствуясь собственным опытом? — поинтересовался он.

— Нет, — отвечала она. — Я никогда не знала любви иной, чем равная любовь ко всем Божьим творениям.

— Откуда же такая мудрость?

— Возможно, она нашептана гордыней.

— Возможно, возможно! Мне ведомо одно: боль, которую она должна была умерить, не утихает. — После этого, бросив на нее унылый взгляд — впрочем, лишенный злобы и даже раздражения, — он продолжил: — Не знай я, княжна, что ты столь же добропорядочна, сколь и прекрасна, и столь же добра и искренна, сколь и отважна, у меня зародились бы подозрения.

— Какие, повелитель?

— Что ты намеренно ввергла меня в несчастье. Ты наложила печать на мои уста. Да, я так и не изложил причины своего визита — я, заинтересованный в этом более, чем кто бы то ни было, — и теперь у меня есть все основания сказать: «Обдумав все еще раз, я ей так и не открылся». Однако я прибыл сюда с честными намерениями, взращенными светлыми мечтами и теми надеждами, которые служат пищей человеческой душе, укрепляя ее для жизненных испытаний; теперь же мне придется нести этот груз обратно, причем не для того, чтобы похоронить его в собственной груди: его станут рвать на куски сплетники, подвергнут насмешкам, он послужит забавам и развлечению жестокосердых горожан. Сколько всевозможных наказаний приберегает Господь для того, чтобы отрезвить умы тех, кто его любит!

— Может, выражать мое сочувствие неуместно…

— Нет, подожди! — вскричал он пылко. — Меня посетило озарение. Да, я не стану предлагать тебе место на троне, протягивать руку, чтобы тебя туда возвести; я сейчас не стану даже признаваться тебе в любви, однако не будет большого вреда в том, что я открою тебе всю правду. Мою любовь ты обрела при первой же нашей встрече. Я полюбил тебя прямо тогда. Полюбил как мужчина, и любовь императора проистекала из мужской любви. Красота твоя подобна красоте ангелов. Я видел тебя не в земном свете, ты казалась мне прозрачной, как свет. Я спустился к тебе с трона, полагая, что ты вобрала в себя все сияние солнца, расточенное в пустоте меж звезд, и превратила его в свои одежды.

— Ах, повелитель…

— Подожди, подожди.

— Богохульство и безумие!

— Пусть будет так! — произнес он с напором. — Хотя бы раз я могу говорить как влюбленный, который… влюбленный, который в последний раз бередит воспоминания о священной страсти, что отныне мертва. Мертва? Да! Для меня — мертва!

Она робко взяла руку, которую он уронил на колено, завершив длинный вздох.

— Я прошу повелителя выслушать меня, — проговорила она со слезами в голосе. — Я никогда не сомневалась в его способности быть императором — если у меня и были сомнения, они давно исчезли. Он одержал над собой победу! Воистину, воистину сладко слышать мне его признание в любви, ибо я — женщина, и если я не в состоянии воздать мерой за меру, я тем не менее скажу ему следующее: никогда я не любила мужчину и если в будущем мне суждено испытать это чувство, я всегда буду думать о моем повелителе, о его силе и славе, и в пределах своей более скромной доли поступлю так же благородно, как и он. У него на руках — вся империя, каждый час его отдан тяжким трудам; у меня есть мой Бог, которому я должна служить и повиноваться. Из узилища, где скончалась моя матушка, где отец мой состарился, ведя счет медленно текущим годам, вышла тень, она всегда рядом, она вопрошает меня: «Кто ты такая? Какое ты имеешь право на счастье?» И если иногда я и предаюсь мыслям, которые столь любезны женщинам, — что я могу любить и быть любимой, вступить в брак, — тень вмешивается и не отстает от меня, пока я вновь не сознаю, что велением моей религии я призвана служить своим ближним — больным, страждущим, бедствующим.

Тут в нежной душе императора пробудилась жалость, и он, забыв о себе, желая лишь облегчить ее участь, спросил:

— Так ты никогда не выйдешь замуж?

— Я не стану говорить «нет», повелитель, — отвечала она. — Кто в состоянии предугадать свою судьбу? Ответ мой будет таков: я никогда не свяжу себя узами брака в силу одной лишь любви. Однако если возникнет более острая нужда, если, принеся такую жертву, я смогу послужить своей стране или своим соотечественникам, спасти нашу веру от крушения или невзгод, тогда, понимая, что тем я сослужу непосредственную службу Господу, я свяжу себя такими узами, как то и подобает.

— Без любви? — уточнил он.

— Да, не любя и не будучи любимой. Тело это принадлежит не мне, а Господу, он вправе потребовать, чтобы я пожертвовала им во благо своих соплеменников; если тем я никак не запятнаю свою душу, повелитель, зачем тревожиться об оболочке, в которую она заключена?

Она говорила с воодушевлением. Усомниться в ее искренности было бы кощунством. И ее, столь светлую, чистую, героическую, ждет подобная судьба! Никогда — пока он еще у власти! В тот же миг он дал себе мысленную клятву печься о ней всегда, и решение это было нерушимо. Памятуя о том, сколь неопределенным представлялось его собственное будущее, он подумал: да, лучше ей связать себя узами с Небом, чем с ним; после этого он поднялся и, встав с ней рядом, легко опустил руку ей на голову и торжественно произнес:

— Ты приняла мудрое решение. Да будут Пресвятая Богоматерь и все ангелы в своем священном сонме печься о том, чтобы не настигли тебя печаль, горести и разочарования. Что же до меня, о Ирина, — голос его пресекся от волнения, — мне довольно будет и того, что ты примешь меня в отцы.

Она подняла глаза к его лицу, будто к небу, и с улыбкой произнесла:

— Господи Всемогущий! Сколь велики твои милости, сколь щедро ты их проявляешь!

Император нагнулся и поцеловал ее в лоб:

— Аминь, дочь моя милая!

А потом помог ей подняться.

— Пока ты говорила, Ирина, я понял, что обручение, которое я задумал, было преступным не только потому, что отняло бы у тебя возможность посвятить себя тому служению, которое ты выбрала. Франза — добрый и преданный слуга. Откуда мне знать, может, он, со всем своим искусством и полномочиями, уже связал меня узами договора с грузинами? Ты спасла и меня, и моего почтенного слугу. А эти, сидящие в портике, — заговорщики. Идем, однако, присоединимся к ним.

Было около десяти часов, когда император и княжна появились в портике и, направляясь к северной его стороне, неспешно побрели по лабиринту из цветов, пальм и кустарников. При их приближении придворные и вельможи, стоявшие отдельными группами у разных столов, почтительно умолкали.

На открытом месте поставили кресло с высокой спинкой, напоминающее седилий. Перед креслом стоял стол, по сторонам его обрамляли две пальмы с раскидистыми кронами. Туда княжна и провела монарха; когда он уселся, подошли по ее знаку доверенные слуги — они принесли закуски, сладости, хлеб, фрукты и вина в хрустальных графинах, поставили их на стол и отошли в сторонку, выжидая, пока их хозяйка, сев на стул слева от стола, обслужит своего гостя.

Введение во дворец царицы влечет за собой, как правило, смену существующего уклада. Старые фавориты уходят, их место занимают новые; случается, что эта революция докатывается до высших правительственных кругов. Свитские ветераны, для которых это знание было суровой правдой, настороженно наблюдали за общением двух своих патронов. Поставил ли его величество княжну в известность о своих намерениях? Сделал ли предложение? Приняла ли она его? Зоркость глаз, мимо которых пара должна была проследовать к своему столу, в результате утроилась.

Выше был упомянут шамбелян Франза, в настоящий момент находившийся в дипломатической поездке и в поисках спутницы императора. Из всех придворных он пользовался высочайшим доверием повелителя, причем нельзя не упомянуть, что это отличие проистекало исключительно из его нравственных и деловых качеств. Термин «фаворит», которым определяют отношения между повелителем и подданным, исторически туманен, а потому в данном случае не представляется уместным. Точнее было бы назвать Франзу доверенным лицом или конфидентом. В любом случае полного взаимопонимания между императором и его шамбеляном было достаточно, чтобы вызвать ревность у большинства царедворцев, причем главой фракции завистников был дука Нотарас, адмирал флота и наиболее влиятельный вельможа в империи. План возвести княжну на трон был придуман им и злокозненно направлен против Франзы, к которому дука испытывал зависть, равно как и против Константина, которого он ненавидел на религиозной почве. Интерес к тому, чем разрешатся события, и привел дуку в Терапию, однако он держался особняком, предпочитая позу холодновато-вежливого зрителя роли активного участника событий. Он отказался сесть за стол и вместо этого встал между двумя колоннами, откуда открывался самый лучший вид на бухту. Впрочем, некоторые члены свиты неверно истолковали, почему он выбрал именно это место.

— Погляди на Нотараса, — прошептал один из них друзьям, пившим вино неподалеку, — вид перед ним открывается очаровательный, но так ли он им очарован, как пытается показать?

— В древности существовал полубог с глазом посреди лба. А главный зрачок Нотараса сейчас располагается на затылке. Может, он и смотрит на бухту, но наблюдает-то за портиком, — прозвучал ответ.

— Да ладно! Мы для него — ничто.

— Совершенно верно. Мы же не император.

— Господину дуке нынче что-то невесело, — заметили в другой компании.

— Не спеши с выводами, милый друг. День-то еще в самом начале.

— Если обручение все-таки состоится…

— Он об этом узнает первым.

— Да, ни один жест влюбленных — ни улыбка, ни вздох — от него не укроется.

Профессор философии и его брат, профессор риторики, ели и пили вместе, демонстрируя единение в знании.

— Наш Франза в опасности, — нервически произнес второй. — А поскольку ты веруешь в правоту «Федона», хотелось бы мне, чтобы души наши могли покинуть тело хотя бы на час.

— Странное пожелание! И что бы ты предпринял?

— Вслух не скажу, но… — Голос профессора понизился почти до шепота: — Я бы отправил свою душу на поиски шамбеляна, дабы предупредить его о том, что здесь творится.

— Ах, братец, ты делаешь мне честь тем, что прочитал и высоко оценил мой трактат о философии заговора. Помнишь ли ты перечисленные там элементы, способные завести дело в тупик?

— Да, один из них — Добро.

— При определенных условиях, а именно когда результат зависит от действий некоего лица добродетельного склада.

— Теперь я вспомнил.

— Так вот, условие перед нами.

— Княжна!

— А это значит, что опасность грозит не нашему Франзе, а дуке. Она разрушит его козни.

— Да распорядятся так Небеса! — После чего ритор почти сразу добавил: — Погляди-ка, Нотарас расположился так, чтобы без труда слышать речь их обоих. Собственно, он вторгся в отведенное им пространство.

— И тем самым подтвердил мою догадку!

Тут философ поднял свою чашу:

— За Франзу!

— За Франзу! — откликнулся ритор.

Едва завершилась эта сценка, как брат императора торопливо подошел к дуке и, глядя на императора и княжну, с воодушевлением воскликнул:

— Чем бы все ни кончилось, но девушка очень хороша собой, я не побоюсь сравнить ее с первыми красавицами Трапезунда и Грузии!

Дука не ответил. Собственно, всех вельмож занимал один общий вопрос. Было ли сделано предложение, получено ли согласие — или предложение повлекло за собой отказ? В любом случае они полагали, что участники событий не смогут скрыть от них результат: взгляд, жест, нечто в поведении одного из них или обоих расскажут столь искушенным в дворцовых интригах взглядам всю правду. Для большинства эта новость станет не более чем предметом для обсуждения, для некоторых от нее зависят определенные надежды или тревоги; никто не вовлечен в ситуацию до столь опасного предела, как Нотарас: по его мнению, неудача может способствовать возвышению Франзы, а также повлечь за собой иные последствия, в том числе для него лично — потерю фавора и престижа, что совершенно нестерпимо.

Константин, со своей стороны, старательно поддерживал заблуждение своей свиты. В нужный момент он поведает им, что в последний момент изменил решение; он счел благоразумным, прежде чем обручаться с княжной, дождаться вестей от Франзы. Соответственно, проходя под сводами портика, он старался выглядеть и вести себя как гость, говорил самым обыкновенным тоном, позволил хозяйке дома идти впереди себя, а потом по ее указанию занял царское место, не дав истово наблюдавшим никаких поводов для надежд или разочарований. За столом он, судя по всему, был всецело занят утолением необыкновенного голода, который можно было приписать свежему утреннему воздуху на Босфоре.

Нотарас, от внимания которого не укрылись ни одно происшествие, движение или реплика, довольно быстро заподозрил неладное. Обратив внимание на завидный аппетит своего повелителя, столь нехарактерный для влюбленных, он угрюмо заметил:

— Да уж, то ли ему не хватило смелости и он так и не сделал предложения, то ли она его отвергла.

— Господин дука, — отвечал брат императора, несколько задетый, — вы полагаете, что хоть одна женщина в силах отказаться от подобной чести?

— Ваше высочество, — возразил дука, — о женщинах, которые ходят с непокрытой головой, ничего нельзя сказать заранее.

Княжна, занявшая свое место за столом, начала рассказ о своих приключениях в Белом замке, однако, когда стало ясно, к чему клонится ее повествование, император прервал его.

— Погоди, дочь моя, — произнес он мягко. — Может оказаться, что происшествие это имеет определенное значение для международной политики. Если ты не возражаешь, я хотел бы, чтобы твой рассказ услышали и некоторые мои друзья. — Возвысив голос, он позвал: — Нотарас и ты, брат мой, подойдите поближе. С нашей дивной хозяйкой приключилась вчера удивительная история, в которой замешаны турки с другого берега, и я уговорил ее поведать нам подробности.

Оба ответили на приглашение, встав по правую руку от повелителя.

— Продолжай, дочь моя, — произнес император.

«Вот как, дочь! Дочь!» — повторил про себя дука, причем с такой горечью, что вряд ли даже все дипломатические ухищрения повелителя смогли бы его утешить. Отеческая нотка в этом обращении однозначно свидетельствовала о том, что Франза одержал победу.

Поборов смущение, княжна начала в простых, но внятных словах рассказывать о том, как попала в замок и что с ней там произошло. Когда она закончила, вокруг стола стояли, слушая, все вельможи из свиты.

Император прервал ее дважды.

— Один момент! — произнес он, когда она начала рассказывать про турецкий отряд, прибывший в древнюю крепость почти одновременно с нею. Император обратился к воеводе и адмиралу: — Господа, вы помните, что, когда по пути сюда мы проходили мимо замка, я попросил лоцмана подвести судно поближе к берегу. Мне показалось, что гарнизон там больше обычного, да и флаги на донжоне развевались странные, а шатры и кони у стен свидетельствовали о присутствии воинского отряда. Помните вы это?

— Мы только что получили подтверждение твоей несказанной мудрости, о повелитель, — произнес воевода, выпрямляясь после низкого поклона.

— Я обратил ваше внимание на это обстоятельство, господа, чтобы вы не забыли о нем по ходу следующего совета, — прошу прощения, дочь моя, что прервал нить твоего крайне занимательного и значимого повествования. Я готов слушать дальше.

Когда она описала внешность коменданта и то, какой прием он оказал им на причале, его величество, снова рассыпавшись в извинениях, попросил дозволения уточнить еще одну подробность:

— Должен сказать, дочь моя, что внешность человека, которого ты описала нам под именем коменданта, не имеет ничего общего с тем, кто доселе представлялся нам под этим званием. Я неоднократно отправлял гонцов к коменданту, и они по возвращении докладывали о нем как о грубом, неотесанном, неприглядном человеке средних лет и низкого рода; меня удивляет та свобода, с которой этот персонаж делал заявления от лица моего августейшего друга и союзника султана Мурада. Господа, эта подробность также требует дополнительного осмысления. Замок, разумеется, имеет военное значение, а потому для того, чтобы он отвечал своему назначению — поддерживать мир и взаимопонимание между двумя силами на двух берегах Босфора, нужен опытный, умудренный годами воин. Огонь в молодой крови неизменно вызывает у нас опасения.

— Прошу прощения, ваше величество, — вставил воевода, — но я хотел бы, с должным смирением, спросить у княжны, красоту которой едва ли не затмевают ее отвага и благоразумие, чем она может подтвердить свое мнение о том, что упомянутый ею юноша действительно является комендантом.

Княжна собиралась ответить, но тут ее старый слуга Лизандр протолкался через разряженную толпу и с грохотом опустил свое копье на землю рядом с ее стулом.

— Явился какой-то незнакомец, называет себя арабом, — сообщил он, изобразив подобие поклона.

Простодушие старика, ревностность, с которой он служил своей госпоже, полное невнимание к августейшему присутствию немного позабавили царедворцев.

— Араб! — в мимолетном недоумении воскликнула княжна. — Каков этот человек с виду?

Лизандр в свою очередь впал в недоумение, но после короткой паузы все-таки ответил:

— Лицо у него темное, почти черное; голова покрыта большим шелковым платком с золотом; от плеч до пяток его скрывает халат, а на поясе висит кинжал. Вид у него величественный, он, похоже, ничего не боится. Говоря коротко, госпожа, можно подумать, что он — царь всех погонщиков верблюдов на свете!

Портрет получился неожиданно выразительным; даже император улыбнулся, а многие царедворцы, сочтя его улыбку за приглашение, рассмеялись вслух. Посреди этого веселья княжна спокойно, почти не изменившимся тоном пояснила:

— Ваше величество, мне напомнили о приглашении, переданном через того самого человека, речь о котором шла как раз перед этим объявлением. Днем, во время моего пребывания в Белом замке, мне был представлен арабский сказитель — его порекомендовал наш любезный хозяин. Судя по всему, на Востоке его считают очень искушенным в своем ремесле, это шейх, который направляется в Адрианополь, чтобы развлечь там султан-ханум. В пустыне его любовно называют Поющим шейхом. Я рада была возможности как-то скоротать время, и он меня не разочаровал. Более того, мне так понравились и его истории, и манера, в которой он их рассказывал, что, покидая замок, пребывание в котором оказалось столь приятным, я, дабы воздать должное гостеприимству хозяина, упомянула про этого певца и попросила коменданта уговорить его свернуть с пути и заехать сюда, чтобы дать мне еще одну возможность его послушать. Знай я в тот момент, что у повелителя возникнет намерение посетить меня в обществе столь высокородных господ, — получи я хотя бы намек, что меня ждет подобная честь, я бы не назначила на сегодняшний день этой встречи. Однако сказитель явился, и теперь, когда вашему величеству известны все обстоятельства, я прошу вас принять решение, можно ли его впускать или нет. Возможно… — она осеклась, заметив по взглядам, которыми император обменялся со своими вельможами, что мнения их разделились примерно поровну, — возможно, гостям моим это утро показалось скучным; если так, я буду крайне признательна Поющему шейху, который поможет мне их развлечь.

Если кто из свиты и считал, что араб не достоин подобной чести, он тут же отказался от этого мнения, одновременно подивившись простоте и грации обращения княжны. Император, безусловно, разделял с придворными их восхищение, но счел нужным его скрыть и произнес с некоторой неуверенностью:

— Ты, похоже, рекомендуешь его от всей души, дочь моя, и если я останусь здесь, то, боюсь, ожидания мои окажутся до опасного высоки; однако мне неоднократно доводилось слышать о талантах бродячих поэтов — а этот, судя по всему, является великолепным их образцом, — сознаюсь: мне доставит удовольствие, если ты его впустишь.

Что до адмирала, он произнес:

— Мы ведь собирались отправиться в обратный путь около полудня, не так ли?

— Ну, до полудня еще далеко. Пусть этого человека впустят, дочь моя, однако во имя любви к нам попроси его исполнить вещи не слишком длинные: тем самым он не задержит нас помимо своей воли, однако позволит составить представление о его таланте и стиле. Готовься к тому, что в определенный момент мы объявим о своем отбытии, и, когда это произойдет, не сочти это за недовольство тобой. Впустите араба.

Ситуация, представившаяся глазам читателя, стоит того, чтобы немного помедлить, — хотя бы даже ради того, чтобы запечатлеть ее в памяти.

Константин и Магомет, которым вскоре предстояло сойтись на поле битвы, оказались лицом к лицу, оба влюблены в одну и ту же женщину. Положение безусловно романтическое, но есть в нем и дополнительное обстоятельство. Одному из них грозит опасность.

Нам, разумеется, известно, что Абу-Обейда, Поющий шейх, — это принц Магомет под чужой личиной; мы также знаем, что принц — наследник султана Мурада, человека весьма пожилого, который в любой момент может покинуть как свой трон, так и этот мир. Вообразите, что будет, если этого безрассудного любителя приключений — а такое определение подходит нашему юноше, вне зависимости от его ранга, — выведут на чистую воду и раскроют его тайну императору. О последствиях разоблачения можно только догадываться.

Во-первых, принцу придется приложить немало усилий, чтобы объяснить свое присутствие в Терапии. Да, он может сослаться на приглашение княжны Ирины. Однако судьей его будет его соперник, а такой судья, вполне возможно, лишь посмеется над истиной и, принимая решение, свяжет лицедейство пленника со своим собственным присутствием — двух этих фактов достаточно, чтобы вынести самый суровый приговор.

Добавим, что Константин был благородным государем, который прожил свою жизнь достойно, а смерть принял так же, как и жил; однако, если подумать о том, что он мог бы сотворить с Магометом, попавшим в его руки при столь необычных обстоятельствах, нельзя не вспомнить, что всякий кесарь — раб политики. Мы видели во время его беседы с мореплавателем Мануилом, какую боль доставляло ему сокращение территории его империи. Да, с того дня ему удавалось сохранять свои владения в том же виде, в каком они перешли к нему в руки, однако он, разумеется, считал турка, которому достались похищенные у него провинции, своим врагом, а также понимал, что мирный договор или перемирие, с ним заключенное, не способно ослабить постепенно нарастающее давление на столицу. Днем и ночью злосчастный император снова и снова возвращался мыслями к истории дочери Тантала и часто, вздрогнув, пробуждался от сна, в котором османская сила представала в виде змия, медленно подползавшего к своей жертве, и тогда он в ужасе восклицал:

— О Константинополь — Ниобея! Кто, кроме Господа, способен тебя спасти? А если Он не спасет — увы тебе, увы!

Такие чувства отнюдь не способствуют душевной щедрости. Если бы Магомет попал ему в руки, Константин наверняка поступился бы многим: истиной, честью, славой — чем угодно, ради тех выгод, которые получил бы, взяв такого заложника.

Приглашение мнимого шейха стало последним благодеянием Ирины, которая собиралась отбыть в город. Принимая его, Магомет знал с чужих слов, что Терапия — это деревушка с очень древней историей, постепенно умирающая, превратившаяся в летний курорт и склад рыбацких припасов. То, что ее общеизвестный покой будет нарушен, а сонная кровь жителей взбудоражена прибытием в бухту царской галеры, с которой сойдут высшие сановники империи, — всего этого он, разумеется, предвидеть не мог. А потому, когда он ступил в лодку, в облике почтенного Абу-Обейды, и приказал доставить себя, без сопровождающего, к Румелихисару; когда там он пересел в скромную двухвесельную лодку и дал двум гребцам-грекам в простых одеждах распоряжение доставить его в Терапию, он проделывал это ради того, чтобы еще раз увидеть женщину, занимавшую его мысли, а отнюдь не Константина и весь его двор в пышности и блеске. Иными словами, отправляясь в это путешествие, Магомет не предвидел никаких опасностей. Единственным вдохновением для него служила любовь или нечто очень на нее похожее.

Про трирему с белым крестом на красном парусе, с парадом воинов и царедворцев на палубе, со ста двадцатью алыми веслами, слаженность движения которых удивляла всех, ему доложили, когда она проходила мимо древнего замка; он специально вышел к берегу, чтобы на нее посмотреть. Куда они направляются? — спрашивал он находившихся рядом, и они, знакомые с укладом жизни на Босфоре, его судоходством и навигацией, дружно отвечали: к Черному морю, чтобы гребцы поупражнялись; мысли Магомета обратились к тамошним бескрайним лазурным далям, ответ показался внятным, и он выбросил трирему из головы.

Гребцы, забравшие его из Румелихисара, держались близко к европейскому берегу, у него появилась возможность его рассмотреть. Тогда, как и сейчас, он был населен гуще, чем противоположный, азиатский. Ветры с моря, дующие к югу, разогнали туман, открыв взору заросли плюща и мирта. Солнечный свет, который больше благоволит его поросшим соснами всхолмьям, ласкал прибрежные жилища: тут — дворец, там, под нависающим утесом, — деревушку, дальше — большое, вытянутое вдоль берега поселение, приноровившееся ко всем изгибам узкой прибрежной полосы, где можно что-то построить. Во всех местах, и у берега, и на холмах, где можно было вспахать поле, это было сделано. Перед принцем предстало зрелище, красноречивее иных свидетельствующее о том, что в стране царит мир: земледельцы вспахивали почву. Прозрачное небо над головой полнилось летом, вода под лодкой и вокруг нее струилась, точно жидкий воздух, ломаная линия утесов делалась все живописнее, жилища были совсем рядом, над головой находились плодовые сады, грядки с дынями и земляникой — все они свидетельствовали о благорасположенности, братстве и счастье, царивших в среде людей бедного, скромного звания, — и вот принц обозревал их под ритмичные взмахи весел, успокоительно влиявшие на его дух, даже в юности отличавшийся буйностью и упрямством, а мысли его перебегали от видов, роскошью своею подобных самым изысканным снам, к гречанке, с которой они, при всей своей прелести, сравняться были не в состоянии. Они миновали множество ручьев в ущелье, где лежит деревня Балта-Лиман, потом — Эмиргиан, бухта в Стении и вытянувшийся вдоль берега городок Еникёй; потом наполовину обогнули мыс — и им предстала Терапия, сползавшая к воде по крутому каменистому берегу. И там, в мягких объятиях бухты, спала на воде птица со сложенными крыльями — трирема!

Принц почувствовал сильную тревогу. Он заговорил с гребцами; они, прекратив борьбу с течением, обернулись через плечо и взглянули туда, куда он указывал. Принц осмотрел все пространство между судном и берегом, а потом заметил в дальнем конце бухты впадину, в которой находился мост; там, в западной части, между причалом и красным павильоном с остроконечной деревянной крышей, тесной группой стояли люди.

— Здесь неподалеку живет одна княжна, — обратился он к одному из гребцов, слегка отведя носовой платок от лица. — Знаете, где ее дворец?

— Вон в том саду. Ворота видно над головами всех этих господ.

— А как ее зовут?

— Княжна Ирина. Мы на этом берегу называем ее Доброй княжной.

— Ирина, как сладостно звучит это имя, — пробормотал Магомет. — А почему ее называют доброй?

— Она — ангел-хранитель всех бедняков.

— Для людей знатных и богатых это необычно, — отметил он, не устояв перед возможностью воздать ей хвалу.

— Да, — подтвердил лодочник, — она действительно знатна, приходится родней императору, да и богата, хотя…

Он прервал свою речь, чтобы помочь вывести лодку на нужный курс: течение здесь было бурным и стремительным.

— Ты говорил, что княжна богата, — подначил его Магомет, когда гребцы снова сложили весла.

— Это да! Однако я не сумею сказать тебе, друг, на сколько частей поделено это богатство. Каждая вдова или сирота, которой удается попасть к княжне, выходит от нее со своей долей. Не так ли?

Его напарник утвердительно хмыкнул и добавил:

— Вон там, в келье с аркой, открывающейся к воде, живет один горбун. Возможно, незнакомец ее заметил, когда мы проходили мимо.

— Да, — подтвердил Магомет.

— Так вот, в задней части кельи у него стоит алтарь с распятием и образом Богоматери, и он днем и ночью поддерживает перед ним горящую свечу — вряд ли бы он сам справился, но мы ему помогаем, ведь свечи-то дороги. Этому алтарю он дал имя княжны — алтарь Святой Ирины. Мы часто там останавливаемся и заходим к нему помолиться — и я слышал, что благословений в свете этой свечи можно получить не меньше, чем купить за деньги у патриарха в Святой Софии.

Эти похвалы тронули Магомета; он, несмотря на свое высокое положение, прекрасно знал, что беднякам свойственно осуждать богатых и брюзжать по поводу высокородных, — таковы уж принятые у них обычаи со времен Сотворения мира. Лодка опять соскользнула в течение; когда ее вернули на место, Магомет спросил:

— А когда пришло вон то судно?

— Нынче утром.

— Понятно! Я его видел, но думал, что команду послали к морю для упражнений.

— Нет, — ответил лодочник. — Это парадная галера государя императора. Ты его разве не видел? Он сидел там на троне в окружении всех вельмож и придворных.

Магомет вздрогнул.

— А где император сейчас? — поинтересовался он.

— Ну, судя по этой толпе, государь во дворце у княжны.

— Да, — подтвердил второй гребец. — А они дожидаются его выхода.

— Гребите в бухту. Мне хочется взглянуть оттуда.

Пока гребцы огибали бухту, Магомет размышлял. Да, он помнил, что он — сын Мурада, а исходя из этого легко было представить, чем может ему грозить разоблачение, если он не откажется от своей авантюры. Он отчетливо понимал, что его поимка приведет к долгим и сложным переговорам с его отцом, и, если непреклонный старый воин решит, что месть предпочтительнее выплаты грабительского выкупа, трон может перейти к другому, он же останется в плену до конца своих дней.

Впрочем, было у него и еще одно соображение, которое читатель, возможно, сочтет достойным отдельного абзаца. Мы давно дожидались возможности о нем упомянуть. Принц направлялся из Магнезии (там находился его двор) в Адрианополь, будучи призван туда отцом Магомета: султан выбрал для сына невесту, дочь одного прославленного эмира. Магомет не раз пересекал Геллеспонт из Галлиполи, но на сей раз прихоть привела его в Белый замок — прихоть или перст судьбы, одно, собственно, стоило другого в его глазах. Молча размышляя о том, не стоит ли ему вернуться обратно, он думал, наряду с мыслями о княжне Ирине, о грядущих свадебных торжествах, о своей будущей невесте; любой христианин, осознав суть этих размышлений, неизбежно обвинил бы принца в непоследовательности.

В странах, где многоженство не запрещено, от мужа не требуется любить всех своих жен. Случается, что только четвертой супруге удастся его поработить, только ее глаза возьмут его в рабство, а голос очарует, мудро и навсегда. Магомет действительно думал сейчас о дочери эмира, однако без всяких угрызений совести и, уж конечно, не проводя сравнений. Он ни разу еще не видел ее лица — и не увидит до окончания свадебных торжеств. Думал он о ней лишь ради того, чтобы изгнать из своих мыслей; не может она оказаться такой же, как эта христианка, столь же безупречной и утонченной; помимо этого, он только начинал осознавать, что внешняя прелесть может дополняться прелестью разума и души, а совершенство есть равновесное сочетание всех этих прелестей. Отблески этого совершенства достигли его, когда он смотрел в прекрасное лицо родственницы императора, и в тот заветный час мечты его улетели к ней и вернулись, оживленные теплом и озаренные славой. Одна страсть рождается в уме, другая — в крови, и хотя один плюс один и составляет два, два остается кратным одному.

Разглядывая галеру, Магомет вспоминал истории, которые на Востоке распространены не менее, чем на Западе, он же в них верил свято, в силу рыцарственности своей натуры: истории о прекрасных дамах, запертых в пещерах или неприступных замках, у ворот которых лежат сторожевые львы, о героях с острыми мечами, которые дерзновенно подходят к зверям, убивают их и спасают пленниц, получая за это достойное вознаграждение. Разумеется, если продолжить такое сравнение, то княжна представала пленницей, галера — львом, а он сам — что ж, не имея при себе меча, он опустил руку на рукоять кинжала точно тем же жестом, который бы сделал рыцарь-спаситель, его идеал.

И это еще было не все. В памяти его все еще были свежи откровения индийского князя. Он желал лично увидеть своего соперника. Как тот выглядит? Достанет ли у него мужества выйти на битву? Магомет улыбнулся, предвкушая удовольствие от того, как он будет исподтишка одновременно рассматривать и княжну, и императора. Он опустил платок, посмотрел на свои покрытые бурой краской ладони, расправил складки бурнуса. Личина его была безупречной.

— Доставьте меня к причалу — вон к тому, перед воротами Доброй княжны, — распорядился он, не выходя из образа мирного путника.

Решение было принято. Он пойдет на несказанный риск, примет приглашение княжны. Наш любитель приключений так решительно и бесповоротно откинул все колебания, что на берег, где собралось немало народу, ступил не Магомет, но Абу-Обейда, Поющий шейх — так мы его и станем называть в дальнейшем.

Страж ворот бросил на него косой взгляд и задержал, пока о нем не доложат.

Надо полагать, что в воображении читателя уже сложилась картина: шейх стоит у подножия портика, однако кинуть на эту картину еще один взгляд будет извинительно. В первый момент он как бы внезапно оказался в экзотическом саду. Здесь были лозы, цветущий кустарник, плодовые деревья, раскидистые пальмы; под сенью колонн возникало ощущение простора, в пространства между ними лился солнечный свет. Стояли столы — явно намечалось пиршество. Над головой мягко-кремовым цветом отливал чистый мрамор — он неплохо сохранился, лишь слегка тронутый ласковой рукой времени. Вдалеке, сквозь переплетение зеленых ветвей, неясно различались человеческие фигуры. Оттуда долетали голоса, мелькали яркие одежды; чтобы присоединиться к ним, нужно было пройти через буйство растений, усыпанных цветами, источавшими сладкие ароматы. Утратив мужественность своей расы, греки все больше посвящали себя утонченной изнеженности.

Шейх медленно продвигался вперед под водительством Лизандра — удары его посоха по мраморным плитам придавали ритм шарканью его сандалий, — и наконец все собрание предстало ему полностью.

Он остановился, отчасти подчиняясь воспитанному в нем представлению о приличиях, гласивших, что он должен прежде всего думать об удобствах хозяйки дома, отчасти — чтобы вычленить своего царственного соперника, с которым, как он полагал, судьба скоро сведет его в открытом противостоянии.

Константин сидел в непринужденной позе, опершись левым локтем на подлокотник кресла, подперев щеку указательным пальцем, прикрыв колени плащом. Поза его выдавала задумчивость; лицо под поднятым забралом шлема выглядело спокойным и благожелательным; ничто не выдавало мучительных мыслей, на нем не лежала тень неуверенности — во всем прочем он очень напоминал знаменитого «Il penseroso», которого все любители искусства могут видеть во Флоренции в часовне Медичи. Глаза соперников встретились. На грека это не произвело впечатления. Что он почувствовал бы, если бы оказался в состоянии увидеть за личиной шейха его истинное лицо, мы сказать не можем. Шейх, со своей стороны, вскинул голову и, как показалось, даже стал выше ростом. Ткань головного платка свисала ему на лицо, открывая взору лишь обветренные щеки, негустую бороду и глаза — черные, блестящие. Он чувствовал, что его разглядывают, но его это не смутило; гордость его от этого лишь вспыхнула еще более ярким пламенем.

— Клянусь Пресвятой Девой! — обратился один из придворных к другому, причем громче, чем того требовали обстоятельства. — Нам воистину есть с чем себя поздравить — мы видели царя погонщиков верблюдов.

Самые легкомысленные среди гостей не удержались от смеха, однако княжна Ирина пресекла его, поднявшись.

— Попроси шейха приблизиться ко мне, — попросила она старого слугу; по ее знаку ее дамы теснее прежнего сгрудились вокруг ее кресла.

Фигура княжны в белом платье, с простым золотым браслетом на левом запястье, ленты в волосах — одна красная, другая синяя, двойная нить жемчуга на шее — эта фигура с небольшой головой, безупречно посаженной на покатые плечи, влажные глаза, испускающие фиалковое сияние, щеки, зарумянившиеся от волнения, — эта фигура, столь ярко выделявшаяся среди своего окружения, притягивала к себе всю полноту и внимания, и восхищения; придворные, как молодые, так и старые, отвернулись от шейха, а шейх — от императора. Одним словом, все взоры обратились к княжне, все разговоры смолкли — присутствовавшие ловили каждое ее слово.

Согласно этикету, шейха сначала должны были представить императору, однако, увидев, что княжна собирается выполнить эту условность, он простерся у ее ног. А когда он встал, она сказала:

— Когда, о шейх, я пригласила тебя прийти сюда и дать мне еще одну возможность насладиться твоим дарованием, я не ведала, что мой любезный родич, подданными которого с гордостью и радостью называют себя все греки, удостоит меня сегодня своим визитом. Прошу тебя не смущаться его присутствием, а видеть в нем лишь венценосного слушателя, который любит и хорошо рассказанные истории, и стихотворные строки, если они сочетают в себе глубину содержания и лад. Его величество император!

— Каково! Слышал? — прошептал профессор философии на ухо профессору риторики. — Тебе и самому так не сказать!

— Воистину, — отозвался тот. — За вычетом легкой сдержанности, речь достойна самого Лонгина!

Договорив, княжна сделала шаг в сторону, оставив Магомета и Константина лицом к лицу.

Если бы шейх решил соблюсти положенные церемонии, он тут же пал бы ниц перед монархом, однако момент, предназначенный для приветствия, миновал, а он все еще стоял, глядя в глаза императора с той же невозмутимостью, с которой император глядел в его. Читателю и писателю ведомо, какие у него на то были причины; свита же ничего этого не знала, по ней прошел ропот. Похоже, и сама княжна тоже смутилась.

— Владыка Константинополя, — произнес шейх, поняв, что от него ожидают каких-то слов, — будь я греком, римлянином или османом, я поспешил бы облобызать пол у твоих ног и был бы счастлив такой милости, ибо, прошу обратить на это внимание, — он обвел присутствовавших почтительным взглядом, — слава, которая ходит о тебе по миру, способна склонить к тебе любого. Через несколько дней я, если на то будет воля Аллаха, предстану перед лицом султана Мурада. Хотя я испытываю к нему не меньшее почтение, чем любой из его друзей, он позволит мне не падать перед ним ниц, ибо ему ведомо то, чего не может знать ваше величество. В нашей стране мы метем землю бородами пред одним лишь Богом. Это не значит, что мы отказываемся следовать правилам тех дворов, при которых оказываемся, но у нас есть свой закон: поцеловать руку человека — значит признать его своим хозяином, пасть перед ним ниц, не получив того же взамен, значит сделаться его подданным. А я — араб!

Шейх говорил без всякого смущения, напротив, его речь отличали прямота, простота, искренность, каких можно ждать от человека, которому совесть не позволяет исполнить некий ритуал, хотя сам он и признает его правомерность. Лишь в последнем восклицании ощущался определенный напор, дополнительно подчеркнутый кивком и блеском глаз.

— Я вижу, ваше величество меня поняли, — продолжал он, — однако, дабы убедить в том же и ваших царедворцев, а в особенности прекрасную и высокородную даму, чьим гостем я, недостойный, являюсь, я хочу добавить, дабы их не посетила мысль, что мною движет неуважение к их повелителю, что, простершись ниц, я превратился бы в римлянина и тем самым возложил бы определенные обязательства на целое племя, которое законным образом выбрало меня своим шейхом. А позволь я себе это, о повелитель, чьи милости орошают его земли, подобно дождю, тогда рука моя, будь она даже бела, как рука первого Пророка, когда он, дабы успокоить египтянина, отнял ее от груди, почернела бы, подобно сгоревшей иве, и тогда, о ты, что прекраснее той царицы, о явлении которой чибис возгласил Соломону! — даже будь мое дыхание благоуханнее мускуса, оно сделалось бы ядовитым, будто смрад из могилы прокаженного, и тогда, о благородные мужи, подобно злокозненному Каруну, я услышал бы, как Аллах говорит про меня: «Земля, поглоти его!» Преступления существуют всякие, однако вождь, предавший своих братьев, которые рождены свободными, будет блуждать меж шатров дней своих, возглашая: «Увы мне, увы! Кто теперь защитит меня от Бога?»

Шейх умолк, будто дожидаясь осуждения, однако он не только сумел избегнуть новых упреков, но теперь даже самые хмурые ворчуны с нетерпением ждали продолжения его речи.

— Какой изумительный персонаж! — прошептал философ ритору. — Начинаю думать, что слова о том, что на Востоке имеется собственный стиль, все-таки правдивы.

— Похвальна твоя проницательность, брат, — ответствовал его собеседник. — Его речи построены на цитатах из Корана — и все же какой великолепный оратор!

Взоры всех присутствовавших обратились к императору — теперь ему предстояло решить, отправить ли шейха восвояси, или позволить ему развлечь собравшихся.

— Дочь моя, — обратился Константин к княжне, — я недостаточно осведомлен в тонкостях племенных обычаев твоего гостя, чтобы высказывать суждения о том, как отразится на нем и его соплеменниках соблюдение нашей древней церемонии; соответственно, нам остается лишь принять его слова на веру. Более того, приобретение подданных и владений, пусть даже и самых желанных, путем, который сопряжен с предательством и принуждением, представляется нам несовместимым с нашим достоинством. Помимо того — и в нынешнем положении это не менее важно, — я не имею права посрамить твое гостеприимство.

Здесь шейх, слушавший слова императора и внимательно за ним наблюдавший, трижды негромко хлопнул в ладоши.

— Соответственно, в сложившейся ситуации нам не остается ничего, кроме как отказаться от приветствия.

По свите пробежал одобрительный ропот.

— А теперь, дочь моя, — продолжал Константин, — поскольку гость твой явился ради того, чтобы потешить тебя своим искусством, остается спросить, не согласится ли он потешить и нас. Мы наслышаны о подобных зрелищах и помним, какой популярностью они пользовались в годы нашего детства, а потому сочтем великой удачей присутствовать при выступлении столь прославленного представителя этой гильдии.

Глаза шейха сверкнули ярче прежнего, и он ответил:

— В нашей священной книге записаны следующие слова Всеблагого: «Когда вас приветствуют, отвечайте еще лучшим приветствием или тем же самым». Воистину повелитель раздает почести с таким великодушием, что кажется, он сам этого не замечает. Когда братья мои в своих черных шатрах узнают, что к моим словам склонили свой слух два повелителя — Византия и Адрианополя, они сочтут, что мне было даровано счастье восхищаться светом сразу двух солнц, сияющих одновременно.

Сказав это, он отвесил низкий поклон:

— Единственное, чего мне теперь не хватает для счастья, — это знания того, что предпочтет повелитель, ибо как русло реки блуждает туда-сюда, следуя, однако, одному общему курсу, в сторону моря, так обстоит дело и со вкусом: одаривая певца то кивком, то улыбкой, он, однако, ждет от него вещей более глубоких. Я знаю песни веселые и серьезные — об истории, о традициях, о героях и героических народах, о биении их сердец — и в стихах, и в прозе, и все это я готов представить повелителю Константинополя и его родственнице, удостоившей меня своего гостеприимства, — да продлится жизнь ее столько же, сколько будет слышна на земле песнь голубки!

— Что скажете, друзья мои? — любезно осведомился Константин, обведя глазами царедворцев.

Они же посмотрели сперва на него, потом на княжну и, все еще имея в мыслях помолвку, отвечали:

— О любви — что-нибудь о любви!

— Нет, — решительно возразил император. — Мы уже не юноши. Есть польза в знании традиций других народов. Наши соседи — турки, можешь ли ты что-то рассказать о них, шейх?

— Слышал? — обратился Нотарас к своему соседу. — Он передумал: не гречанка станет императрицей.

Ответа не последовало, ибо шейх обнажил голову, повесил головной платок и шнур от него на локоть — после этих приготовлений лицо его оказалось на виду: смуглое, обрамленное копной черных волос, коротко постриженных на висках; черты были тонкими, но мужественными; впрочем, их зрители в подробностях не разглядели, ибо их больше привлек огонь, рвавшийся из его глаз, и общий вид — величественный, сдержанно-благородный.

Взглянув шейху в лицо, княжна почувствовала смущение. Она уже видела его раньше, но где и когда? Начав свой рассказ, он взглянул на нее, и этот обмен взглядами напомнил ей коменданта в тот миг, когда они прощались на берегу Сладких Вод. Впрочем, комендант был молод, а этот человек — ведь, скорее всего, он уже стар? Она испытала то же самое чувство, что и в замке, когда увидела сказителя в первый раз.

— Я поведаю вам о том, как турки стали единым народом.

После чего на греческом языке, пусть и не до конца безупречном, шейх начал свой рассказ.

Тишина, объявшая слушателей, пока звучала песня, не прерывалась еще некоторое время и — если позволительно такое выражение — сама по себе стала оценкой сказителю.

— Где наш почтенный профессор риторики? — осведомился Константин.

— Я здесь, ваше величество, — откликнулся, вставая, сей ученый муж.

— Можешь ли ты предоставить нам толкование истории, которой почтил нас твой арабский собрат?

— Нет, повелитель, ибо, чтобы оказаться справедливой, критика должна дождаться того момента, когда остынет кровь. Если шейх окажет мне любезность и снабдит меня копией этих строк, я просмотрю их и расчислю согласно законам, унаследованным нами от Гомера и его аттических последователей.

После этого взгляд императора остановился на угрюмом и недовольном лице дуки Нотараса.

— Господин адмирал, а что вы думаете об этом сказании?

— О сказании — ничего, а вот что касается сказителя, мне он представляется отменным нахалом, и, будь у меня, ваше величество, развязаны руки, я бросил бы его в Босфор.

Дука исходил из того, что шейх не владеет латынью, а потому употребил именно такие выражения; однако сказитель поднял голову и взглянул на говорившего, причем в глазах его лучилось понимание — настанет день, и довольно скоро, когда за эти слова воспоследует безжалостное наказание.

— Я с вами не согласен, адмирал, — грустным тоном произнес Константин. — Наши отцы, хоть с римской, хоть с греческой стороны, возможно, тоже сыграли роль Эртогрула. Он был по духу завоевателем. Ах, если бы и в нас дух этот был достаточно силен для того, чтобы вернуть утраченное!.. Шейх, — продолжал он, — знаешь ли ты иные песни подобного рода? У меня есть еще немного времени, хотя, разумеется, все будет по слову нашей хозяйки.

— О нет, — возразила она почтительно, — решения здесь принимает лишь один.

С ее согласия шейх начал новый рассказ.

Второй рассказ слушали даже с большим вниманием, чем первый. Каждому слушателю было понятно, что эта притча, подобно всякой притче, приложима к самым разным ситуациям и до определенной степени к его собственной.

Во взглядах, обращенных на шейха, не читалось особой любви. Очарование приобрело неприятный оттенок. Тогда встал император, а за ним и княжна, которой, как хозяйке дома, было до того дано особое разрешение слушать сидя.

— Время для забав истекло, боюсь, мы его даже превысили, — проговорил Константин, взглянув на церемониймейстера.

Тот в ответ поклонился настолько низко, насколько позволяло имевшееся в его распоряжении место, после чего император подошел к княжне и произнес:

— Нам пора в путь, дочь моя, от своего имени и от имени своих царедворцев благодарю тебя за приятнейший визит и гостеприимство.

Она почтительно приняла протянутую ей руку.

— Ворота и двери Влахерна всегда для тебя открыты.

Придворные обратили особое внимание на это прощание и впоследствии определили его как достойное суверена, сердечное и приличествующее родичу, но отнюдь не влюбленному. Оно сыграло немаловажную роль в выводе, к которому впоследствии пришли единодушно, согласно которому его величество отказался от мысли делать предложение княжне Ирине.

Она же приняла предложенную руку и сопроводила императора вниз по ступеням портика, а там, когда он сошел вниз, все члены свиты запечатлели поцелуи у нее на руке.

Следует особо отметить и запечатлеть в памяти вот что: проходя мимо шейха, Константин приостановился, чтобы сказать со свойственной ему царственной благосклонностью:

— Дерево, увиденное шейхом Эртогрулом во сне, разрослось и продолжает разрастаться, однако тень его пока еще легла не на все народы — и, пока Господь хранит мне жизнь, не ляжет. Если бы я сам не попросил рассказать эту притчу, я мог бы счесть ее оскорбительной. Прими в отплату за просвещение и удовольствие — и ступай с миром!

Шейх принял предложенное кольцо и проводил венценосного дарителя взглядом, исполненным и уважения, и жалости.

Полдень только что миновал. Трирема исчезла, а с ней — и толпа любопытствующих зевак, у бухты и на берегу воцарилась обычная тишина. Впрочем, дворец, приютившийся в гуще сада под защитой мыса, пока еще достоин нашего внимания.

Абу-Обейда вкусил еды и питья — закон позволяет винопитие во время странствий; теперь он сидел с княжной наедине в дальнем конце портика, который ранее занимал император со своей свитой. Несколько приближенных дам забавлялись неподалеку — они не слышали разговора, но могли при необходимости откликнуться на зов. Ирина опустилась в кресло, сказитель занял стул за столом рядом с ней. Если не считать тонкого белого покрывала на предплечьях и веера, которым она почти не пользовалась, Ирина выглядела так же, как и утром.

Нужно признать, что общество шейха доставляло княжне удовольствие. Но если она и осознавала это, что весьма сомнительно, то еще сомнительнее то, что она могла найти этому объяснение. Принято считать, что тайна, окружающая того или иного человека, связана с обстоятельствами не менее, чем с самим человеком. Шейх был галантен, речист и хорош собой; если цвет его лица и вызывал неприятие, что не факт, его несравненное красноречие безусловно затмевало это неприятие; кроме того, в его поведении было нечто трудноуловимое — некая непонятная личина, некие намеки на иные обстоятельства, нечто многообещающее и волнительное.

Поначалу княжна считала, что перед ней именно бедуин, но его речь заставила ее переменить мнение; она начала было узнавать в чертах его лица черты коменданта замка, и тут же случайные слова дали понять, что он стоит куда выше упомянутого персонажа; однако самой неразрешимой загадкой был для нее его острый ум. Неужели подобную мудрость можно обрести вне стен монастырей и академий, без помощи учителей с классическим вкусом — среди погонщиков верблюдов и пустынных шатров, овеваемых ветром и занесенных песками?

Загадка, равно как и попытки ее разрешить, превратила княжну в невероятно прилежную слушательницу. Тон разговору, вне всякого сомнения, задавал шейх, и он, пользуясь своим преимуществом, выбирал темы.

— Слышала ли ты, княжна, о священном фиговом дереве индусов?

— Нет.

— В одной из их поэм — кажется, она называется Бхагавад-гита — написано, что оно растет корнями вверх и кроной вниз, то есть получает жизненные соки от неба, а плоды свои дарует земле; для меня оно является символом доброго и справедливого правителя. Мне этот образ пришел на ум, когда твой родич — да будет Аллах к нему трехкратно милосерд! — проходя, даровал мне слова своего прощения и вот это. — Он поднял руку и посмотрел на кольцо на пальце. — Хотя на деле я заслуживал погребения в Босфоре, как предложил этот хмуроликий адмирал.

И он наморщил свой гладкий лоб, воспроизводя выражение лица адмирала.

— Почему? — осведомилась она.

— Те притчи, которые я рассказывал, грекам лучше не слушать, даже тому из них, чьи стопы прикрыты расшитой императорской мантией.

— О нет, шейх, его они не смутили. Признаю, что в устах турка эти предания показались бы похвальбой, но ты ведь не турок.

Последняя фраза вроде бы содержала в себе вопрос; уловив это, он ответил:

— Любой османец увидел бы во мне араба, не связанного с ним ни малейшим родством, кроме общей религии. Не будем к этому возвращаться, княжна, главное, что он меня простил. Истинному величию присуще великодушие. Взяв его кольцо, я подумал: интересно, а юный Магомет простил бы с той же легкостью подобный вызов?

— Магомет! — повторила она.

— Я не о пророке, — пояснил он, — а о сыне Мурада.

— А, так ты с ним знаком?

— Я его видел, о княжна, и часто делил с ним за столом хлеб и мясо. Я был его виночерпием и пробовщиком, мы часто упражнялись вместе на свежем воздухе — то в соколиной охоте, то в песьей. Ах, то стоило целого года бессобытийных дней — мчаться верхом от него по правую руку, радоваться с ним вместе, когда сокол, зависнув прямо под солнцем, стрелою прядает вниз на врага! Кроме того, мне доводилось беседовать с ним и о мирском, и о духовном, обмениваться взглядами, рассказывать ему истории в стихах и в прозе — за этим занятием день уходил и приходил снова. Мы вместе совершенствовались в рыцарском искусстве, не раз и не два я скакал с ним бок о бок в битву, мы одновременно отпускали поводья и испускали боевой клич. Его благородная мать знает его очень хорошо, но, клянусь львами и орлами, служившими Соломону, мои знания о нем начинаются там, где заканчиваются ее, — то есть там, откуда простирается горизонт мужской зрелости, объемля собою просторы души.

Шейх заметил, что смог воспламенить любопытство своей слушательницы.

— Ты удивлена тем, что кто-то может хорошо отзываться о сыне Мурада, — заметил он.

Щеки ее слегка зарделись.

— Я, шейх, не тот человек, мнение которого может повредить миру между государствами и от которого требуется дипломатическое искусство, однако я не хотела бы ненароком обидеть тебя или твоего друга принца Магомета. И если я высказываю желание узнать побольше о человеке, которому в скором времени предстоит унаследовать одну из самых могучих держав Востока, это обстоятельство не следует приписывать одной лишь суровости суждений.

— Княжна, — отвечал шейх, — ничто так не красит женщину, как сдержанность в словах тогда, когда они могут нанести урон. Подобно цветку в саду, женщину такую следует признать прекраснейшей из роз; среди птиц она — соловей, самый сладкоголосый певец, а по красоте равна цапле с ее белоснежной шеей и розовато-пурпурными крыльями; среди звезд она — та, что вечером первой выходит на небосклон и последней бледнеет на утренней заре, более того, она подобна вечному утру. Но какая участь более достойна укоров Аллаха, чем участь того, чье имя и слава отданы на милость соперника и врага? Да, я действительно друг Магомета, я с ним знаком, я стану защищать его во всем, где священная правда того позволит. А потом… — Он потупился и умолк.

— И что потом? — спросила она.

Бросив на нее благодарный взгляд, он ответил:

— Я направляюсь в Адрианополь. Принц будет там, я могу рассказать ему о нашей встрече, поведать, что княжна Ирина сожалеет о том, какие низменные слухи ходят о нем в Константинополе, что она не находится в стане его врагов, — и он тут же сочтет себя одним из тех благословенных счастливцев, которым книги их будут вложены в правую руку.

Княжна посмотрела на сказителя — на челе ее не было ни облачка, оно оставалось чистым, как у ребенка, и произнесла:

— Среди всех живущих у меня нет ни одного врага. Доложи ему обо мне. Владыка, которому я подчиняюсь, даровал нам закон, согласно которому все мужчины и женщины — братья, и мой долг — любить их и молиться за них так же, как я молюсь за саму себя. Передай ему эти слова в точности, о шейх, и я уверена, что он истолкует их верно.

Немного помолчав, княжна попросила:

— Расскажи мне о нем еще. Мир немало из-за него встревожен.

— Княжна, — начал шейх, — Ибн Ханиф был старейшим из дервишей, и он говорил: «Растение можно узнать по его цветку, лозу — по ее плодам, а человека — по его делам; дела человека — то же, что цветок для растения и плод для лозы, о том же, кто не делает ничего, судить можно лишь по вкусам и предпочтениям — из них станет ясно, как он поступит, будучи предоставлен собственной воле». Попробуем судить о принце Магомете исходя из этого… Ничто не пленяет человека сильнее власти — ничто другое не уходит с нами в могилу, ибо ведь ведомо, что оно есть часть обещанного воскрешения. Если это так, о княжна, найдется ли достойная похвала для того, кто, будучи в юные годы возведен собственным отцом на трон, способен покинуть его по отцовскому слову?

— А Магомет это совершил?

— Да, о княжна, причем не единожды, а дважды.

— Похоже, хотя бы в этом он способен проявлять благородство.

— Кому уготована сладкая жизнь в плодоносном саду, где виноградные грозди всегда под рукой, как не тому, кто лучше других способен судить о своих ближних?

И шейх дважды отдал ей честь, поднеся правую ладонь сперва к бороде, а потом ко лбу.

— Слушай далее, о княжна, — продолжал он, и голос его сделался теплее. — Магомет предан наукам. Во время походов, по ночам, после того как выставлены караулы, он приглашает в свой шатер сказителей, поэтов, философов, законников, проповедников, знатоков иноземных наречий, а в особенности изобретателей разных машин, людей особого рода, для которых, как считается, мечты — такая же повседневная пища, как для других — хлеб; все они находят у него теплый прием. Его городской дворец — место просвещения, там читают книги и лекции, ведут ученые разговоры. Причина, по которой отец попросил его освободить трон, в том и заключалась, что он все еще не завершил курс наук. Поскольку предки его были стихотворцами, поэзия — предмет его особой любви, и, если он не способен соперничать с ними в этом изысканном искусстве, он превосходит их общим числом своих достижений. Арабы, иудеи, греки и латиняне, обратившись к нему, получают ответ на своих родных языках. Известен ли тебе, о княжна, хоть один ученый муж, на которого размышления и науки не оказали размягчающего влияния? Смирить варвара способно не столько само знание, сколько отвлечение мыслей от варварского образа жизни, которое неизбежно случится, если он займется науками.

Она прервала его, вежливо уточнив:

— Я понимаю, шейх, что если быть отданным на милость врага — горе, то оказаться другом художника — большая удача. А где принц принимает своих учителей?

Улыбка все еще не покинула глаз шейха, когда он ответил:

— Пески моей страны досуха выпивают влагу из облаков, почти не оставляя нам источников, кроме источников знаний. Ученые арабы из Кордовы, почитание которых мавританские калифы считали для себя честью, не вызывают презрения и у римских епископов. Подбирая педагогов для Магомета, Мурад пригласил лучших из них ко своему двору. Ах, если бы и мне выпала та же участь!

Заметив, что сожаление его достигло цели, он продолжил:

— Расскажу про некоторые из книг, которые мне довелось видеть у принца на столе, ибо, как доверенный друг, я бывал в его кабинете. Собственно, если бы не боязнь выказать себя хвастуном, о княжна, я бы еще раньше открыл тебе, что он оказал мне честь сделать меня одним из своих учителей.

— В поэзии и искусстве рассказчика, полагаю.

— А почему нет? — спросил сказитель. — Именно в таких формах сохраняется и изучается наша история. Если кто-то из наших героев сам не наделен поэтическим даром, он приглашает к себе поэта. У принца на столе, на самом видном месте, лежат особо дорогие ему предметы, источники, к которым он обращается особенно часто, когда ему нужно подобрать слова и удачные обороты речи, а также пышные сравнения для использования как устно, так и на письме, — зеркала Всемилостивейшего, гулкие галереи, в которых глас Благословенного не смолкает никогда: это Коран с выполненными золотом рисунками и Библия, частично скопированная со свитков Торы, каковые ежедневно используются в синагогах.

— Библия на еврейском языке! И он ее читает?

— Не хуже еврейского мудреца.

— А Евангелия?

На лице шейха отразился укор.

— Неужели и ты — даже ты, о княжна, — принадлежишь к тем, кто верит, что любой мусульманин считает своей обязанностью отрицать Христа потому, что следом за ним пришел со своим учением Пророк ислама?

Он продолжал с умноженным пылом:

— Коран не отрицает Христа и его Евангелий. Послушай, что в нем сказано: «Этот Коран не может быть сочинением кого-либо, кроме Аллаха. Он является подтверждением того, что было до него, и разъяснением Писания от Господа миров, в котором нет сомнения». Этот стих, о княжна, переписанный лично принцем Магометом от руки, лежит между Библией и Кораном, а они, как я уже сказал, постоянно присутствуют на его столе.

— Какова же его вера? — спросила княжна с нескрываемым интересом.

— Будь он здесь самолично, он бы ее провозгласил.

Слова прозвучали безутешно, после чего шейх горячо продолжал:

— Я скажу всю правду о сыне Мурада! Слушай! Он верует в Бога. Он верует в Писание и в Коран, считая их двумя отдельными крылами Божественной Истины, с помощью которой мир может достичь праведности. Он верует в существование трех пророков, получивших от Бога особое откровение: Моисея, первого среди них, Иисуса, который величием превзошел Моисея, и Магомета, величайшего их всех, не только потому, что он красноречивее прочих возглашал духовные истины, но и потому, что стал последним в их ряду. А превыше всего, о княжна, он верует в то, что нам надлежит молиться Всевышнему, а потому произносит молитву ислама: Аллах есть Бог наш, а Магомет — пророк его, — имея при этом в виду, что не должно смешивать Пророка и Бога.

Шейх поднял свои темные глаза, но, встретившись взглядом с княжной, перевел их на воды бухты. Единственное, что он смог прочитать у нее на лице, — что пока не вызвал у нее неудовольствия; сияние ее молодых глаз слегка затмилось сосредоточенностью мысли. Он дождался, когда она сама заговорит.

— А лежат ли на столе у принца другие книги? — осведомилась она.

— Лежат и другие, княжна.

— Можешь перечислить некоторые из них?

Шейх отвесил низкий поклон:

— Я вижу, что перлы высказывания Ибн Ханифа не рассыпались попусту. Магомета станут судить по его вкусам и предпочтениям. Да будет так. Помимо словарей греческого, латинского и еврейского языков, я видел там Энциклопедию наук, редкостный и великолепный том, написанный мавром из Гранады Ибн Абдуллахом. Я видел «Астрономию» и астрономические таблицы Ибн Юнуса, а рядом с ними — серебряный глобус с поправками, внесенными согласно исчислениям калифа аль-Мамуна: глобус этот основан на географическом принципе, который пока еще не принят в Риме, а именно что Земля имеет форму шара. Я видел там «Книгу о весах мудрости» аль-Хайсама, который так глубоко погрузился в законы природы, что не оставил ничего непонятного. Я видел «Философию» араба аль-Газали, которому многим обязаны и христиане, и мусульмане, ибо он нашел для философии ее подлинное место, превратив ее в прислужницу религии. Я видел на этом столе книги, посвященные торговле и коммерции, оружию и доспехам, машинам для осады и защиты крепостей, военному строительству и командованию армиями по ходу больших кампаний, равно как и инженерному делу, не связанному с войной, — составлению планов местности и строительству дорог, акведуков и мостов, закладке городов. Кроме того, поскольку душе любого, кто учится, необходимы отдых и развлечения, я видел книги со стихами и нотами, которые любимы влюбленными всех земель, а также изображения мечетей, церквей и дворцов, шедевры индийских и сарацинских гениев; были там и сады Захра, созданные султаном Абд ар-Рахманом для любимой супруги. Что касается поэзии, о княжна, там было множество книг, но царил надо всеми том Гомера в арабском переводе, заказанном Гаруном аль-Рашидом, написанный на слоновой кости.

Пока шейх говорил, княжна сидела почти недвижно. Магомет предстал ей в совершенно новом свете, а шейх, довольный заложенными основами, перешел к заключению:

— Мой повелитель любит предаваться мечтам и не отрицает этого, поскольку верит в мечты. Во дни учения он называл это занятие своим отдохновением. Когда мозг перегружен, говорил он, мечты превращаются в подушки, набитые пером и лавандой; что в минуты отчаяния мечты берут дух в свои руки, которые мягче воздуха, и, подобно доброй няньке, нашептывают сказки и поют песни — и он вновь обретает силы. Не так давно он проснулся и обнаружил, что в глубоком сне ему явился некий проповедник, который отворил двери его сердца и выпустил оттуда целую отару мальчишеских фантазий. С тех пор ему ведомы лишь три видения. Интересно ли будет тебе, княжна, услышать, каковы они? Возможно, они окажутся ценными нитями, на которые можно нанизать перлы высказывания отца всех дервишей.

Она уселась поудобнее, по-новому подперев щеку ладонью и поудобнее поставив локоть на ручку кресла, и ответила:

— Я выслушаю.

— Видения эти связаны с тем, что в скором времени ему предстоит воссесть на трон, — в противном случае они выглядели бы бряцанием трещотки шута.

Первое видение… Он станет героем. Если душа его отвратится от войны, он перестанет быть сыном своего отца. Однако, в отличие от своего родителя, войну он считает прислужницей мира, а мир — обязательным условием осуществления других своих мечтаний.

Второе видение… Он верует, что сыны его народа наделены гением мавров, и предполагает развивать этот гений, дабы взрастить достойных соперников этой великолепной расы.

— Мавров, шейх? — перебила его княжна. — Мавров? Но я всегда считала их разрушителями священных городов, отступниками, погрязшими в невежестве и похитившими имя Господа, дабы оправдать нашествия и пролитие целых рек крови.

Шейх надменно вскинул голову:

— Я — араб, а мавры — арабы, переиначенные с восточного лада на западный.

— Нижайше прошу прощения, — тихо обронила княжна.

Успокоившись, шейх продолжил:

— Если я утомил тебя, о княжна, мы можем обратиться к другим темам. Память моя подобна шкатулке из сандалового дерева, в которой благородная дама держит свои украшения. Я могу открывать ее по собственной прихоти, и там непременно найдется что-то милое сердцу — особенно милое потому, что подарено мне кем-то другим.

— Не утомил, — отвечала она безыскусно, — ибо слушать про живого героя занятнее, чем про любые вымыслы, а кроме того, шейх, ты упомянул про третье видение твоего друга принца Магомета.

Он опустил глаза, чтобы скрыть от нее наполнивший их блеск:

— Война, говорит мой повелитель, — это повинность, которой ему, как султану, не избежать. Если бы ему довольно было империи в тех границах, которые перейдут ему от его великого отца, завистливые соседи все равно вызвали бы его на битву. Ему придется доказать свою способность защищаться. А после этого он полагает двинуться по пути, проложенному и наглаженному Абд ар-Рахманом, величайшим и доблестнейшим из калифов Запада. Начнет он с переноса столицы куда-нибудь на берега Босфора. Таково, о княжна, третье видение моего повелителя Магомета.

— Смею поправить, шейх: на Мраморное море, например в Бруссу.

— Я передаю видение точно в том виде, в каком мне передал его принц, о княжна. А сам он вопросил: есть ли другое место, где земной простор так же изобиловал бы божественными чертами, как на Босфоре? Где небеса мягче склоняются над дружественным проливом, сотворенным Природой для благороднейших целей? Где моря проявляют такую покорность и послушание? Иль не цветет здесь роза круглый год? Там — Восток, здесь — Запад, — неужто им навеки суждено оставаться враждующими чужаками? Он заявляет, что столица его будет местом дружеских встреч старшего брата с младшим. В ее стенах — а он повелит отстроить их крепкими, точно подножие горы, с неприступными медными воротами и башнями, что заслонят тучи у горизонта, — он без всяческой корысти соберет вместе все доброе и прекрасное, памятуя, что лучший слуга Аллаха — тот, кто служит другим людям.

— Всем людям, шейх?

— Всем без исключения.

Она бросила взгляд на простор бухты и очень тихо произнесла:

— Это радует, ибо «И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете?».

Шейх с улыбкой отвечал:

— А вот что сказал последний из пророков, о княжна: «Отвергни зло ради того, что лучше, и тогда тот, с кем ты враждуешь, станет для тебя словно близкий любящий родственник».

Она отвечала:

— Достойный отклик.

— Могу я продолжить?

— Да.

— Я говорил про третье видение… Дабы столица его стала центром всего мира, принц намерен создать там гавань, куда смогут входить и вставать на якорь, засушив весла и свернув паруса, суда всех стран одновременно; рядом с ней будет возведен для торговли базар с мраморными рядами и стеклянной кровлей, достаточно просторный, чтобы и самому именоваться городом; в центре его будет построен духан, пристанище для купцов и путников, у которых нет иного жилья. Подобно Абд ар-Рахману, он отведет обширный участок земли для строительства университета: будут там и храмы, и рощи, и для каждой науки будет свой преподаватель, причем из самых знаменитых; там станут жить в священном союзе, подобном воинскому, корифеи Музыки и Поэзии, Философии, Естественных Наук и Искусств, а также сторукой Механики. А если войдет в этот город человек верующий, задан ему будет единственный вопрос: веруешь ли ты в Бога? Если он ответит да, примут его с великим радушием. Ибо не все ли равно, спрашивает мой повелитель, каким именем называть Бога? В какой форме ему поклоняться? Стоя или преклонив колени? Важно ли, как скликать на молитву, голосом или звоном колокола? Разве Вера не есть всё?

Эта картина воодушевила княжну. Лицо ее сияло, и она произнесла — почти про себя, но так, что шейх услышал:

— Какое прекрасное видение.

Тогда шейх понизил голос:

— Если среди подобных планов, в которых нет места расам и религиям, — вслушайся вновь, о княжна! — если среди подобных планов повелитель мой Магомет позволит себе одну своекорыстную мечту, станешь ли ты порицать его за это?

— Какова его своекорыстная мечта? — поинтересовалась княжна.

— Он любит повторять, княжна: «Свет дарует жизнь миру, любовь же дарует свет жизни». Слышала ли ты о том, как Осман завоевал любовь и руку своей Мал-хатун?

— Нет.

— То турецкое сказание о любви. Магомет еще мальчиком услышал его от матери, и с тех пор его не оставляет одна мечта, которая в его жизненных планах подобна высокому окну на восточном фасаде дворца, а именно — основному источнику благодатного света. Мысль эта захватывает его с особой силой во дни полнолуния, и тогда он вскакивает в седло и, подобно Осману, уносится в какое-нибудь уединенное место, а там, обратив воображение свое в виночерпие, доводит себя воображаемым вином до счастливого оцепенения.

Шейх подался вперед, поймал взгляд княжны и удерживал, не упуская ни одной смены выражения.

— Он убежден — и весь сонм джиннов, крылатых и бескрылых, служителей мудрейших владык, не в состоянии развеять эту мысль, — что рано или поздно повстречает женщину, наделенную исключительным умом, безупречной душою и несказанной красотой. Когда именно видение это станет явью, есть одна из неразгаданных тайн, ключи от которой в руках Времени, однако он ищет ее, ищет непрестанно, потому что первый взгляд на нее станет для него первым уроком в тайной науке, имя которой любовь. Он узнает ее сразу же, ибо в миг их встречи в сердце у него зажжется лампада, и именно по ее свечению, а не по сиянию солнца дух его проведает о присутствии ее духа. И поскольку вера его, о княжна, несокрушима, в будущей его столице ей уже уготовано место, которое даже сейчас называет он Чертогом Любви. Ах, сколько часов провел он, размечая планы этого чертога! Он поместит его в Садах Совершенства, славу которых составят беспримерные деревья, птицы, цветы, беседки, ручьи, холмы и тенистые долины. Или не изучил он устройство садов Захра, созданных Абд ар-Рахманом? Сам же чертог разделен будет на отдельные залы, дворы и палаты, где выдержаны будут идеальные пропорции, подпирать их своды станут тысячи и более колонн, стены же будут украшены золотом и жемчугами, а широкие арки в стиле Альгамбры завешены будут шелковыми занавесами, многоцветными, точно райские птицы. И когда он отыщет ее, свою царицу, свою Мал-хатун, Душу Песни, Дыхание Цветка, Лилею Лета, Жемчужину Омана, Луну Раджиба, туда, где она поселится, не будет доступа однообразию, а вздыхать она станет, лишь оказавшись с ним в разлуке. Такова, княжна Ирина, единственная мечта принца, которая не соприкасается с судьбами мира. Усматриваешь ли ты в ней тщеславие или душевную черствость?

— Нет, — отвечала она, прикрывая лицо, ибо глаза шейха сияли ярко и прожигали насквозь.

Тогда он преклонил колени и поцеловал мрамор у ее ног.

— Я — посланник принца Магомета, о княжна, — произнес он, вставая. — Прости, если слишком долго медлил с этим оповещением.

— Его посланник? Но какова его цель?

— Мне страшно, я трепещу.

Он вновь поцеловал плиты пола.

— Заверь, что даруешь мне прощение, — хотя бы ради того, чтобы ко мне вернулось мужество. Нестерпимо дрожать от страха.

— Ты не совершил ничего дурного, шейх, если только не признать проступком то, что портрет своего хозяина нарисовал пристрастно. Говори.

— Три дня назад, о княжна, ты была в гостях у Магомета.

— Я? В гостях у Магомета?

Она поднялась с кресла.

— Он принимал тебя в Белом замке.

— Он, а не комендант?

— Он и был комендантом.

Она опустилась обратно, сама не своя от удивления. Шейх тут же заговорил:

— Принц Магомет прибыл в замок как раз тогда, когда были замечены ваши лодки, и поспешил на причал, дабы в случае опасности прийти вам на помощь… Но, княжна, далее язык отказывается мне повиноваться. Как, не нанеся оскорбления, поведать о том, в какое волнение он пришел, увидев тебя? Позволь высказаться напрямую. Первое его впечатление зиждилось на ряде совпадений: вы оказались у причала почти в один и тот же момент, место вашей встречи было столь странным и необычайным, что казалось, буря наслана самими Небесами. Увидев тебя, услышав твои слова, он вскричал в своем сердце: «Это она! Это она! Моя царица, моя Мал-хатун!» И вчера…

— Нет, шейх, воздержись пока от дальнейших пояснений. Привез ли ты мне послание от него?

— Он просил меня, княжна Ирина, воздать тебе достойные почести, как если бы ты уже была хозяйкой его Чертога Любви в Садах Совершенства, и обратиться к тебе с просьбой дозволить ему прийти лично, поцеловать твою руку, поведать тебе о его надеждах и излить к твоим ногам его любовь, черпая ее из сердца пригоршнями щедрее, чем любой мужчина черпал для любой женщины.

Шейх, пока произносил эти слова, готов был пожертвовать своим правом первородства ради того, чтобы видеть ее лицо.

Она же спросила совсем тихо:

— Или он сомневается в том, что я — христианка?

В голосе не было гнева; ритм его сердца участился втрое, и он поспешил ответить:

— «То, что она — христианка! — да запечатает Аллах мои уста, если я неточно передаю его слова! — То, что она христианка, лишь делает мою любовь сильнее. Понимаешь, шейх, — клянусь своей арабской верой, княжна, я цитирую его дословно, не изменяя ни буквы, — ведь и мать моя была христианкой».

Мы видели, как утром того же дня подобный вопрос задал княжне Константин, и она ответила без колебаний; на сей раз ответ прозвучал далеко не сразу.

— Передай принцу Магомету, — произнесла она после долгого молчания, — что предложение его было изложено мне достойнейшим образом и уже потому заслуживает снисходительного ответа. Его фантазии ввели его в заблуждение. Я никак не могу быть женщиной из его видения. Она — молода, я — стара, пускай и не годами. Она веселого нрава, я — серьезного. Она — жизнерадостна, полна надежд и радости; я была рождена и взращена в горе, а религия, которой я отдала свою юность, теперь стала для меня пожизненной опорой. Ей по душе будет роскошь, которой он ее окружит, была бы она по душе и мне, если бы уже очень давно в слух мой и мысли не проник грозный текст: суета сует и всяческая суета. Пока очарование ее свежо, она будет ради него очаровывать весь мир, я же на это не способна, ибо мысли мои заняты иным миром и дни мои на земле есть лишь ступени на пути туда. Передай ему, о шейх, что, пока он мечтал о дворцах и садах, способных затмить творения калифа Абд ар-Рахмана, я мечтала о чертоге, красою своей не идущем в сравнение с произведениями земных зодчих; если он спросит подробнее, ответь, что знаю я о нем лишь одно: чертог этот создан не человеческой рукой. Скажи ему, что я не отвергаю подобной возможности полностью, ибо все доброе и благородное неизменно вызывает у меня приязнь, а потому душа моя может склониться к его душе; однако ныне Бог и Сын его Христос, Богоматерь, ангелы и страждущие мужи и жены полностью занимают мое сердце и воображение, и, служа им, я не помышляю ни о каком ином счастье. Возможно, я стану чьей-то женой, но не поддавшись искусу власти или зову любви — причем словами этими я отнюдь не высказываю презрения к нежному чувству, поскольку, как и все признанные добродетели, оно имеет начало от Бога, — нет, шейх, дабы проиллюстрировать то, что в противном случае может остаться для принца не до конца ясным, скажи ему, что я бы, может, и стала его женой, если бы тем самым смогла спасти веру, которой придерживаюсь, или как-то ей поспешествовать. Вот тогда, если бы я даровала ему любовь, жертва моя спасла бы ее от всякого дурного налета. Сможешь ли ты все это запомнить? Сможешь верно передать смысл?

К моменту, когда она договорила, вид шейха разительно изменился: голова его опустилась на грудь, а поза и выражение лица свидетельствовали о полном отчаянии.

— Увы, княжна! Как могу я передать такие слова тому, чье сердце алчет твоих милостей?

— Шейх, — произнесла она сочувственно, — мне представляется, судя по твоим поступкам, что ни у одного повелителя не было еще слуги равного тебе преданностью. То, как ты передашь своему повелителю мои слова, станет, если сохранится в истории, служить образцом для всех будущих посланников.

С этими словами она поднялась, протянула ему руку — он ее поцеловал и, поскольку княжна осталась стоять, встал тоже.

— Сядь, — повторила она, и через миг оба вновь заняли свои места, она же повела разговор дальше: — Ты спросил меня, шейх, слышала ли я историю о том, как Осман завоевал любовь и руку своей Мал-хатун; ты сказал, что это турецкая история о любви. Насколько мне известно, Осман был основателем рода принца Магомета. Если ты не слишком утомился, расскажи мне эту историю.

Поскольку рассказ предоставлял ему возможность выразить в поэтических строках свои нынешние чувства, шейх с радостью принял предложение и, по причине соответствующего состояния его духа, проявил выдающееся красноречие. Слушая, княжна то и дело роняла слезы. Когда сказитель закончил, было уже больше трех часов пополудни. Аудиенция завершилась. На всем ее протяжении не была княжна столь любезна, как когда вела его меж колоннами портика, а прелесть ее раскрылась во всей своей глубине, когда она прощалась с ним на верхних ступенях.

Стоя меж колонн рядом с креслом, она смотрела, как он вернулся на лодку, вытащил что-то из ящика под скамьей и вновь подошел к ее воротам, где некоторое время приколачивал что-то камнем. Ее удивил этот поступок, и, когда шейх скрылся из виду — лодка ушла по глади вод за изгиб мыса, — княжна отправила Лизандра выяснить, что к чему.

— Неверный приколотил медную табличку к правому столбу надвратного павильона, — сварливо доложил дряхлый слуга. — Возможно, она содержит проклятие.

Княжна призвала своих дам и вместе с ними отправилась посмотреть на медную табличку. Действительно, она висела над головами, на высоте вытянутой руки, плотно приколоченная к столбу, — крепилась она подвернутыми кончиками. На отполированной поверхности был выгравирован следующий знак:

Не в состоянии его расшифровать, княжна послала за дервишем, давно проживавшем в городе, после чего вернулась в портик.

— Княжна, — начал старик, осмотрев загадочную табличку, — прибивший ее сюда — турок, и, будь он в преклонных летах, я бы сказал, что ты, сама того не ведая, принимала у себя Мурада, султана султанов.

— Этот человек был молод.

— Тогда это сын Мурада, принц Магомет.

Княжна побледнела.

— Что заставляет тебя говорить столь уверенно? — осведомилась она.

— Это — тугра, и на всем свете, о княжна, пользоваться ею имеют право только два человека.

— Кто именно?

— Султан и Магомет, его непосредственный преемник.

Последовало молчание, после чего Лизандр предложил снять сомнительную табличку. Дервиш воспротивился.

— Да будет тебе известно следующее, о княжна, — произнес он почтительнейшим тоном. — Кто бы ни был дарителем этой таблички, Мурад или Магомет, или даже если она прикреплена всего лишь по указанию одного из них, то, что ее сюда повесили, свидетельствует не просто о дружбе или благосклонности: это — охранная грамота, подтверждение того, что ты сама, твой дом и его насельники находятся под покровительством повелителя всех турок. Если завтра разразится война, ты можешь остаться в своем дворце с садом, не страшась решительно никого, кроме собственных соплеменников. А потому крепко подумай, прежде чем пойти на поводу у этого дряхлого безумца!

Тут-то княжне Ирине и открылась истина. Под именем Поющего шейха скрывался принц Магомет!

Он появлялся перед ней дважды: сперва — в Белом замке, теперь — в ее дворце; признавшись ей в любви и предложив брачные узы, он одновременно позволил ей лучше себя узнать, а кроме того, отбыл не в полном отчаянии. Потому и табличка на воротах! Все эти обстоятельства были новыми и удивительными. Чувства, которые обуревали княжну, в смутности своей не поддавались определению, однако она не сердилась.

Магомет же, вернувшись в древний замок, вступил в спор с самим собой. Он полюбил княжну Ирину со всем пылом души, не привыкшей к отказам и разочарованиям, и, еще не достигнув Румелихисара, он дал мусульманскую клятву завоевать Константинополь — не столько ради ислама и славы, сколько ради нее. С этого часа мечты об этом свершении захватили его полностью, вытеснив все остальное.

В Румелихисаре он поднялся на гору и, остановившись на валганге над пропастью перед тем местом, где ныне находится Роберт-колледж, отметил, как узок в этом месте Босфор, однако, дабы его пересечь в обстановке военных действий, потребуется защита с обоих берегов; после этого он выбрал на европейском берегу, напротив Белого замка в Азии, место для закладки нового укрепления. В свое время мы еще увидим, как возводились стены и башни могучей крепости, которая и поныне стоит между Бебеком и Хисаром, — памятник его рассудительности и энергичности, превосходящий все остальные, воздвигнутые им в Константинополе.

Индийский князь никогда не предавался праздным ожиданиям. Обманывая других, он не обманывался сам. Благодаря опыту он умел во всех делах, в которых правят обычные для людей побуждения, заранее предрекать развитие событий. Он был твердо уверен в том, что император призовет его, причем скоро.

На третий день после приключений в Белом замке у дверей князя появился в сопровождении Уэля верховой — незнакомец, при оружии, в пышном одеянии. Будучи препровожден в кабинет, он заявил, что принес благожелательное послание от его величества, которое завершалось приглашением во Влахернский дворец. Его величество готов принять благородного индуса в три часа пополудни, если гостю это удобно. У Главных ворот его будет дожидаться офицер стражи. Разумеется, князь принял оказанную ему честь в надлежащих выражениях.

Когда князь спустился в вестибюль на первом этаже, где ему предстояло сесть в паланкин, стало ясно, что одевался он с величайшим тщанием. Борода сияла безупречной белизной. Шарообразный тюрбан из белого шелка, на котором блистали спереди яркие самоцветы, был великолепен. Поверх рубахи из тончайшего льна, украшенной у горла и на груди воланами из шелка, был надет простой камзол из плотного черного бархата, застегнутый на шее, а далее раскрывавшийся, обнажая желтый кушак на талии. Помимо кушака, на князе был еще и пояс, богато расшитый золотом и украшенный жемчугами. Пряжка и ножны кривой сабли сияли бриллиантами на фоне голубой эмали. Шаровары, просторные, точно юбка, были из белого атласа и спадали к лодыжкам пышными складками. Дополняли облачение остроконечные красные туфли, сверкающие россыпью золотого бисера.

Двинувшаяся в путь процессия поражала воображение. Возглавлял ее Нило, во всей варварской роскоши, подобающей королю Каш-Куша; затем следовал паланкин на плечах у четырех носильщиков в белых ливреях; в арьергарде — двое слуг, одетых в манере Чипанго: их своеобразные синие облачения облегали тело настолько плотно, что мешали ходьбе, но при этом один из них нес бумажный зонтик хозяина и его просторный плащ, а другой — пухлую подушку; самодовольства у обоих было хоть отбавляй. Сиама, одетый в подобный же наряд, но из более дорогой материи, шел рядом с паланкином, готовый в любой момент открыть дверцу или отреагировать на любой знак, поданный изнутри.

Появление этой свиты на улицах сильно позабавило любопытствующих и зевак, которые сбегались, будто бы вырастая из-под земли, причем в таких количествах, что, еще не достигнув прямой дороги, которая вела со стороны города к Главным воротам Влахерна, позолоченный паланкин на плечах у носильщиков стал на расстоянии напоминать судно, покачивающееся на волнах.

По счастью, настроение у зевак было доброжелательное, а поскольку никто не стал чинить им никаких обид, они позволили князю совершить свой путь невозбранно. Его, собственно, радовало столь многочисленное сопровождение — он затруднился бы сказать, что его тешит сильнее: способность возбуждать столь уважительное любопытство или возможность его должным образом удовлетворить. Возможно, будь с ним Лаэль, он испытывал бы другие чувства.

Высочайшая резиденция — так обычно именовали Влахернский дворец греки — была индийскому князю хорошо известна. Восклицание, с которым он опустился на сиденье паланкина: «Вновь, вновь, о Влахерн!» — говорило о давнем знакомстве с императорским имением. На всем протяжении пути он постоянно повторял: «О Влахерн! Прекрасный Влахерн! Цветут ли, как прежде, розы в твоих садах? Текут ли в алебастровых двориках ручейки, напевая песни мозаичным ангелам на стенах?»

К каким временам восходили эти воспоминания? Если правы поэты, которые твердят, что время есть быстрая река, а память — мост, позволяющий душе вернуться к былому, насколько далеко мог этот человек пройти вспять по такой постройке, прежде чем достичь того Влахерна, который некогда знал? Сколь необъятны были расстояния между опорами моста, которые ему приходилось преодолевать?

Улица, по которой двигалась процессия, привела князя к воротам Святого Петра на Золотом Роге, а оттуда — здесь улица тянулась почти параллельно городской стене — к Балату, причалу, принадлежавшему лично императору: теперь он известен нам как Влахернские ворота.

Зеваки остановились у края выстланной мрамором площадки: двигаться дальше им не дозволялось. Паланкин же пересек эту площадку, доставив гостя к Главным воротам Высочайшей резиденции. История и вообще-то не любит пробелов, а к некоторым местам даже более ласкова, чем к другим. Здесь, меж двух обрамляющих башен, находилась обшитая железом створка, достаточно крепкая, чтобы противостоять любому древнему способу нападения; она была отведена в сторону, хотя после заката солнца ее предстояло замкнуть.

Князя остановила стража, офицер записал его имя и, извинившись за краткую задержку, удалился вместе с записью. Выбравшись из паланкина, почетный гость решил заполнить паузу размышлениями.

Вымощенная мрамором платформа, на которой он стоял, по сути, представляла собой дно долины, которая прерывистыми уступами уходила вдаль к юго-востоку, справа же от нее находилась возвышенность, вошедшая в историю как Седьмой холм Константинополя. Вдоль подножия холма тянулась каменная стена, тут и там размеченная сторожевыми будками, каждую из которых венчал красный шпиль, — она уходила к Главным воротам. Там, между восьмиугольными оборонительными башнями с бойницами, находился скрытый проход, сделанный в египетском стиле. Над входом дули в рога две обращенные друг к другу богини Победы, выполненные в технике горельефа. Внушительные порфировые скамьи, до блеска отполированные за долгие годы использования, стояли с обеих сторон — они предназначались для стражей, облаченных в шлемы из сверкающей бронзы, кирасы из того же материала, инкрустированные серебром, поножи и башмаки с прочными пряжками. Некоторые сидели, свободно раскинув на скамьях свои могучие члены. Немногие стоявшие казались представителями племени гигантов, с белокурыми бородами, голубыми глазами и топорами с лезвиями шириной в добрых три пяди. Князь опознал телохранителей императора, датчан, саксов, германцев и швейцарцев — все эти представители разных народностей входили в состав корпуса, именовавшегося варяжским.

Чувствуя на себе их взгляды, однако ничего не имея против, князь, не меняя позы, обозревал холм от подножия до вершины, позволяя памяти погрузиться в прошлое.

В 449 году от Рождества Христова — тот год и связанные с ним обстоятельства он помнил крепко — землетрясение обрушило стену, окружавшую город. Феодосий повелел ее восстановить, оставив за ее пределами в северо-западной части лес, росший на скалистой почве, где, однако, находилось одно здание, которое вызывало у византийцев такое благоговение, что придавало особую ценность всем окрестностям: то была лапидарная, но почитаемая как особая святыня Влахернская церковь, посвященная Пресвятой Деве.

Рядом с часовней находился дом удовольствий, который изредка посещали императоры, тщетно пытаясь отделаться от обрядов, которые навязывало им, отравляя жизнь, духовенство, а на берегу Золотого Рога был основан зверинец, получивший название Синегиона. Здесь впоследствии возвели ряды трибун, где публику порой потешали играми и битвами львов, тигров и слонов. Туда же приводили преступников и еретиков, чтобы бросить зверям на съедение.

Припомнилось князю и то, что в те времена правители предпочитали жить в Буколеоне, стоявшем восточнее, на берегу Мраморного моря. Он воскресил в памяти некоторых из них, близких своих знакомцев: Юстиниана, Гераклия, Ирину и Порфирогенита.

Иконоборцы, создатели этого ансамбля изумительных зданий — Буколеона, занимали в его воспоминаниях особое место. Не он ли подвигнул их на многие их дикарские деяния? Да, надо признать, некоторые тогдашние его поступки самым горестным образом шли вразрез с его нынешней мечтой, и все же, воскрешая их в памяти, он не мог не испытывать внутреннего трепета, сродни удовлетворению, ибо жертвами почти во всех случаях были христиане, а делом его жизни тогда была месть за унижения и страдания, которым подвергли его соплеменников.

С еще более явственным трепетом вспоминал он хитроумный план, который привел в действие всего через двадцать лет после того, как Феодосий восстановил стену. Приняв облик богобоязненного крещеного израильтянина, жителя Иерусалима, он пустил ложный слух, будто бы обнаружил одеяния Пресвятой Девы. Разумеется, открытие это могло считаться чудом, и он сделал так, чтобы весть о нем дошла до патриархов Гальвия и Кандида. Они же, во имя славы Господа и прославления веры, доставили эти реликвии в Константинополь. Там, со всей должной помпезностью, при участии императора, реликвии были помещены в церковь Святых Петра и Марка, дабы впоследствии быть перенесенными к месту окончательного упокоения, в еще более священную церковь Богоматери Влахернской. Сама идея, что одеяния, принадлежавшие Богоматери, подобает поместить в ее собственный дом, представлялась исполненной подобающей богобоязненности. Гиматий, или мафорий — такое название дали одеянию Приснодевы, — придал лапидарной постройке в лесах над Синегионом особую святость, а тот, кто обнаружил это сокровище, получил в городе полную свободу, равно как и почитание со стороны клира, и особое доверие базилевса.

Резвая память на этом не остановилась. Обращенный к городу холм делился на три террасы. На второй он разглядел здание, полускрытое среди кипарисов и платанов, низкое, прочное, — с этой стороны было видно лишь одно его окно. Лет шестнадцать назад, во время пребывания князя в Чипанго, церковь Богоматери уничтожил пожар, и по причине бедности и народа, и империи отстроить ее заново не удалось. Нынешняя менее внушительная, незамысловатая постройка носила название Влахернской часовни — пожар ее по большей части пощадил. Князь признал ее мгновенно и вспомнил, что когда-то в ней хранились несравненные реликвии, в том числе и гиматий, считавшийся неопалимым, а также Святой крест, который Ираклий привез из Иерусалима в 635 году и передал Сергию, а также Влахернская Панагия, или Пресвятое Знамение образа Богоматери.

Нахлынуло другое воспоминание, и, хотя в поисках его пришлось перелететь через пропасть шириной в сто лет, оно встало перед глазами князя настолько четко, будто дело было вчера. В 626 году, в царствование императора Ираклия, легион аваров и персов опустошил Скутари на азиатском берегу Босфора, после чего осадил Константинополь. Византийцы впали в беспросветную панику и наверняка сдались бы, не возьми патриарх Сергий дело в свои руки. С приличествующим случаю присутствием духа он вынес на стены панагию и при поддержке армии, состоявшей из священников и монахов, вышел за их пределы, размахивая Пресвятым Знамением. На дерзких неверных посыпался дождь из стрел, выпущенных незримыми лучниками, — он посеял в их рядах страшную панику, и они обратились в бегство, а с ними бежал и их предводитель Хаган — он утверждал, что видел на стенах устрашающее видение, женщину в сияющих одеждах. Той женщиной была Богоматерь, и с тщеславием, под которое часто маскируется благодарность, византийцы объявили, что столица их находится под защитой Господа. Вернувшись в Лесную часовню и обнаружив, что враг ее пощадил, они уверились в том, что Пресвятая Дева взяла их под свое покровительство; чем могли они отплатить, кроме как взять ее под свое? Поэт Писид сочинил гимн в ее честь. Церковь объявила день чудесного избавления праздником, который грекам предписывалось соблюдать вечно. Император снес старую постройку и возвел на ее месте новую, красотой своей более соответствующую назначению. Дабы защитить ее от грабежей и поругания, он обнес весь благой холм крепкой стеной и, разрушив древние валы Феодосия, включил Влахерн в пределы города.

В должный срок церковь потребовалось расширить, ей придали форму креста, добавив трансепты справа и слева. Позднее была возведена особая часовня для хранения реликвий и священной Панагии. Она примыкала к церкви, была неподвластна пламени, а кроме того, в ней находился чистый источник, который впоследствии использовался при проведении самых разных церемоний, как светских, так и религиозных. Вход в ризницу, где хранились реликвии, был закрыт для всех, за исключением базилевса. Лишь он один имел туда доступ. В качестве особого одолжения индийскому князю однажды позволили туда заглянуть — он запомнил просторное, тускло освещенное помещение, мрак которого, впрочем, оживляло сверкание серебра и золота во всех мыслимых формах: их несли туда так же, как волхвы возлагали свои дары перед Младенцем в пещере Рождества.

Церковь вновь и вновь уничтожали пожары, однако часовня оставалась неприкосновенной. Казалось, она находится под Божественной защитой. Море насылало бури на семь холмов, землетрясения обрушивали стены, заставляя купол Святой Софии змеиться трещинами, белый пепел устилал дороги, которые вели от порфировой колонны возле Ипподрома к верхней террасе Влахерна, но часовня оставалась невредима, лишь святой источник в ее крипте делался все мощнее и чище с каждым протекшим столетием.

Князя, воспоминания которого мы сейчас сплетаем в слова, не удивляло растущее поклонение часовне и содержавшимся в ней бесценным реликвиям — рукописям, книгам, мощам, хоругвям, личным вещам апостолов, святых, Сына и Матери его, их срезанным ногтям, прядям волос, щепам от Креста, — он вовсе не удивлялся, лишь улыбался, ибо знал, что в каждом человеке есть страсть к преклонению, которую злосердие способно затмить, но не уничтожить. Он и сам пребывал в твердом убеждении, что храм Соломона и есть Дом Божий.

Развалившиеся на скамьях стражи продолжали его разглядывать; один из них обронил топор, что даже не привлекло внимания князя. Воспоминания слишком захватили его, им не препятствовали подобные пустяки, он продолжал воскрешать прошлое и теперь перенесся в 865 год. Константинополь вновь терпел осаду, на сей раз его обложила орда, пришедшая из дикой Руси, под предводительством Аскольда и Дира. Захватчики явились на сотнях ладей и высадились на европейском берегу, а оттуда прошли маршем вниз по Босфору, оставив за собой выжженную пустыню. Патриархом тогда был Фотий. Когда со стен увидели подходивший флот, он убедил императора попросить у Марии заступничества. Вынесли мафорий, и в присутствии коленопреклоненного народа и священнослужителей, распевавших гимн Писида, святой патриарх бросил его в волны.

Поднялся ветер, вода в каменистом русле взбаламутилась, будто в сотрясенной чаше. Суда захватчиков налетали одно на другое и шли ко дну. Ни одно из них не уцелело. Что до моряков, спасшиеся выбрались из водоворотов и молили об одном: чтобы их отвели во Влахернскую часовню и окрестили. Было это через два с лишним века после первого спасения города, и Богоматерь вновь не оставила своих избранных! Константинополь по-прежнему был храним Господом! Панагия оставалась Пресвятой! Вторжение варваров отражено, каким же новым богохульством сможет он теперь нагнать на город страха?

Перед взором индийского князя стояли почерневшие стены сгоревшей церкви, она манила к себе взор, хотя окрестные деревья и пытались скрыть ее густою листвой — но безуспешно, а потом он возвел глаза к дворцу, стоявшему на третьей террасе.

И поныне наиболее успешно нападкам времени противостоят творения тех художников, которые с любовью относятся к природе и хотят лишь смягчить или облагородить ее внешность. Так все было и с Высочайшей резиденцией.

Она начиналась на уровне земли, рядом с Синегионом, и стремилась вверх вместе с городской стеной, являвшейся одновременно и ее юго-западным фасадом. Хотя о ней и говорили в единственном числе, но на деле она, подобно Буколеону, состояла из множества дворцов, просторных, неупорядоченных, воплощающих вкусы разных эпох, в них запечатленных. Свободное пространство между ними занимали дворики, открытые и крытые, однако, поскольку все архитекторы придерживались одного правила: обращать главный фасад к северо-востоку, все их творения объединяло определенное единство замысла.

Главный фасад, находившийся сейчас перед глазами князя, представлял собой изломанную поверхность, где-то выступавшую, где-то оттянутую назад; одна его часть отличалась суровой, даже мрачной простотой, другую оживляли портики с фигурными фризами, опиравшимися на высокие колонны. Эти перебои радовали взгляд: некоторые выглядели и вовсе величественно, а кроме того, общему впечатлению немало способствовали купола и павильоны, без которых линия кровли показалась бы монотонной.

Подняв глаза выше, князь остановил свой взор на башне, дерзко вознесшейся над Гераклианской стеной. То была самая высокая постройка дворца, она первой привлекала к себе внимание и задерживала его дольше всего. Тому, чьими глазами мы сейчас на нее смотрим, не требовалось повторять ее историю: то была башня Исаака Ангела. Как четко вырисовывался ее силуэт на фоне чистого неба! Какой мощной она представала, будто бы выстроенная гигантами! При этом, благодаря окнам позади балконов, какой она казалась легкой и воздушной! Прочие возвышенности города, как и населенные долины между ними, расстилались внизу, точно развернутая карта. Стражам Буколеона — теперь там расположен сераль, — равно как и возвращающимся домой морякам, засушившим весла рядом со Скутари, воинским отрядам в боевом облачении, входящим через Золотые ворота в Семибашенной стене, надменным генуэзцам у причала в Галате достаточно было поднять глаза — и перед ними оказывалась башня Исаака. А когда (такое, видимо, случалось часто) сей достойный владыка сидел в послеполуденный час на верхнем балконе башни — как, видимо, открывавшийся оттуда вид смирял смятение его духа! Если ему надоедало смотреть на город, к услугам его было Мраморное море, всегда готовое повторить все оттенки неба, а в нем — Принцевы острова; их тенистая зелень манила, подобно мечте, и любителей наслаждений, и служителей Господа; если же кому-то хотелось бросить взгляд дальше, Древняя Азия поспешно приглашала насладиться видом ее вилл, раскиданных по литоралям за островами, а дальше, у последних пределов видимого, маячила бледно-голубым облаком излюбленная гора богов, где они собирались, когда являлась им такая прихоть, дабы выяснить, что нового в Илионе и у сыновей Приама, или усладить свое бессмертие веселой беседой. Даже слепцу достаточно было бы единожды насладиться этим видом, дабы залить негасимым светом тьму, в которой он живет.

Впрочем, порой могучий владыка выбирал балкон на западной стороне башни. Там можно было посидеть в тени, там с юга, с плодородных земель, веял прохладный ветерок, а можно было, перевесившись через балюстраду, последить за простонародьем, снующим по улицам Космидиона, нынешнего Эюпа.

Мысли князя вновь устремились на много веков вспять. Было принято решение начать во Влахерне строительство, однако склон холма был слишком крут. Как заложить основания зданий, разбить сады, устроить дворы? Архитекторы размышляли. Наконец нашелся дерзновенный гений. Сделаем городскую стену западным фасадом, предложил он, и начнем строительство оттуда; что же касается разных уровней, первый будет в самом низу, а дальше станем аркадами подниматься выше. Предложение его приняли, и много лет возводили кирпичные и каменные подпорки — здесь трудилась целая армия рабочих, неустанных, точно муравьи. Древний дом наслаждений исчез, на его месте появилась первая Высочайшая резиденция. Тогда же владыки покинули Буколеон, долгое время остававшийся гордостью Константинополя.

Кто стал первым постоянным обитателем Влахерна? Память, доселе безотказная, не давала ответа на этот вопрос. Но это было и не важно — князь помнил аудиенции у императора Ангела там, на верхнем балконе. Помнил потому, что тот однажды сказал: «Здесь я в безопасности». Позже пришли вести о том, что он был захвачен и ослеплен.

Продвинувшись во времени вперед, он вспомнил появление Петра Отшельника в роскошном приемном зале дворца в 1096 году. Столь же отчетливо он помнил, как Алексей I принимал в той же Высочайшей резиденции Готфрида Бульонского и его баронов.

Сколь ярок был контраст между хозяином дворца и его гостями! Те были с ног до головы закованы в латы и вооружены, точно для битвы, Алексей же являл собой образец роскоши, о какой и не слыхивали на варварском Западе. Как трепетали священнослужители и евнухи из облаченной в шелка свиты императора, когда рыцари Запада терзали бархатные ковры своими безжалостными шпорами! С каким пристрастием эти самые рыцари изучали жемчуга на желтой столе могучего Комнина и крупные самоцветы в его царской митре — можно было подумать, что они их мысленно взвешивают и пересчитывают, чтобы вывести в итоге их общую стоимость! А столовые приборы — вон та тарелка и этот кубок, они действительно из золота или то какой хитрый обман? Греки ведь такие лукавцы! Когда же гости удалились, греки в свою очередь отнюдь не удивились, составив длинный список исчезнувших ложек и кубков: они числили их дарами, которые благородные крестоносцы доставят к Священному Алтарю в Иерусалиме.

Вид дворца породил у князя и другие воспоминания, многие воспоминания, в том числе и о том, как в 1203 году варяги одолели в бою спесивого Монферрата и угрюмого графа Фландрии, — в битве этой отличился старый Дандоло, который подвел свои галеры со стороны Золотого Рога. Какими храбрецами были эти варяги! Осталось ли их войско столь же сильным и поныне? Он посмотрел на дюжих бойцов, сидевших на каменных скамьях, и подумал, что в ближайшее время они, возможно, дадут ответ на этот вопрос.

Не следует забывать, что все эти воспоминания промелькнули в голове у князя стремительно, — куда больше ушло времени на то, чтобы их записать. Их прервало появление военного, который, судя по форме и свободе обращения, привык к жизни при дворе. Он попросил дозволения узнать, имеет ли он честь беседовать с индийским князем; получив удовлетворительный ответ, он объявил, что послан проводить князя к его величеству. Подъем на холм крут и достаточно долог; потребуется ли князю помощь? Задержка, добавил он, была вызвана тем, что не сразу удалось доложить его величеству о прибытии князя: тот занимался подготовкой официальных церемоний, запланированных на вечер. Назначая нынешнюю аудиенцию, его величество предполагал, что князя могут позабавить эти церемонии. На эти и прочие любезности был дан подобающий ответ, после чего кортеж тронулся в дорогу.

На первой террасе располагался сад изумительной красоты.

На второй террасе идущим предстали руины церкви; по ходу короткой остановки офицер рассказал о пожаре. Он добавил в завершение: его величество дал клятву отстроить храм заново, причем роскошнее, чем когда бы то ни было.

Князь слушал и оглядывался по сторонам. Помимо церкви, все было на своих местах. Роща из кипарисов — очень древних, высоких и темных. На месте часовня из красноватого камня, с одного ее края — будка для стражи и скамья, а на ней — точные копии уже знакомых варягов. Далее проход между зданиями был перекрыт кровлей, мостовая, которая вела на следующую террасу, была сношена чуть сильнее. Путь проходил под массивной каменной аркой, украшенной резьбой невероятной красоты, а от фундамента часовни бежал и скрывался в роще ручеек, с прежней звучностью распевавший свою песню, — старинный знакомец князя.

Миновав арочный проход, вожатый подвел его к третьей, самой верхней террасе. У вершины находилась площадка, в правой ее части группа рабочих раскидывала и закрепляла навес из красной ткани.

— Обрати внимание, князь, — заметил офицер. — Если не ошибаюсь, именно отсюда предстоит тебе созерцать церемонию, о которой я упоминал раньше.

Князь не успел выразить своей признательности, а перед ним уже предстал во всем своем необъятном величии дворец Влахернский, Высочайшая резиденция, шедевр имперской роскоши и византийского гения.

Носилки опустили перед мраморными воротами на третьей террасе.

— Долг мой исполнен не до конца. Позволь проводить тебя дальше, — с вежеством произнес офицер, когда князь ступил на землю.

— А мои слуги?

— Они тебя подождут.

Говорившие находились у левого угла здания, которое выступало далеко вперед из линии фасадов дворца. Стена, ворота и здание были из белого, гладко отполированного мрамора.

Коротко переговорив с Сиамой, князь последовал за провожатым в узкий проход, справа от которого оказалась лестница, а слева — караульное помещение. Поднявшись по ступеням, они прошли по коридору и наконец оказались у некой двери.

— Зала для ожидания. Прошу, — сказал вожатый.

Свет в помещение проникал через четыре окна с тяжелыми занавесями. В центре стоял массивный стол, а неподалеку от него — начищенная до блеска медная жаровня. Пол устилали многоцветные ковры, тут и там у расписанных стен стояли украшенные резьбой мягкие стулья. Убедившись, что князь устроился с удобством, офицер попросил извинения и удалился.

Едва он ушел, как явились двое слуг в роскошном платье, они принесли угощение — свежие и засахаренные фрукты, сдобный хлеб, шербет, вино и воду. Вслед за ними вошел дворецкий, с величайшей почтительностью провел князя к столу и предложил угощаться. После этого гость остался в одиночестве; вкушая яства и напитки, он дивился, почему вокруг стоит такая тишина, — казалось, все здание замерло от почтительности.

Через некоторое время вошел еще один царедворец и, извинившись за дерзость, представился:

— Я — придворный церемониймейстер. В отсутствие повелителя я стану, в меру своих скромных сил, исполнять обязанности старшего камерария.

Князь, поймав на себе пристальный взгляд церемониймейстера, назвал свое имя, выразил восторг оказанной ему честью, а также радость по поводу знакомства. Церемониймейстеру есть чем гордиться: и в городе, и в других местах его знают как достойного, умного и преданного слугу; безусловно, он сполна заслужил доверие, оказанное ему императором в этом деле.

— Я пришел, о князь, справиться, освежился ли ты и готов ли к аудиенции, — промолвил пожилой царедворец, выразив сперва благодарность за приветливые слова.

— Я готов.

— Тогда проследуем к государю. Прошу прощения, что пойду первым.

Откинув портьеру, церемониймейстер придержал ее, давая спутнику пройти.

Они ступили в просторный внутренний двор, по трем сторонам его шли ряды колонн, увенчанные галереей. С четвертой стороны находилась великолепная лестница, она вела на основную площадку, после которой расходилась на две стороны и заканчивалась на галерее. Пол, ступени, балюстрада, колонны — все было из красноватого мрамора, все заливал свет из круглого отверстия в кровле, выходившего в небо.

На лестнице через равные промежутки стояли вооруженные воины, закованные в латы; повернувшись лицом к стене, они застыли, как статуи. На галерее также виднелись вооруженные люди. Стояло впечатляющее молчание. Дойдя до арочного проема, князь заглянул во внутреннее помещение и в дальнем его конце увидел императора — тот восседал на троне, который стоял на возвышении, убранном алым бархатом и увенчанном таким же балдахином.

— Внемли, о князь, — тихим голосом проговорил церемониймейстер. — Пред тобой государь. Следуй во всем моему примеру. Идем.

После этого дружественного предупреждения церемониймейстер провел своего спутника в зал для аудиенций. Едва переступив порог, он остановился, сложил руки на груди и опустился на колени, устремив глаза в пол; поднявшись, он прошел половину расстояния до царского места и вновь преклонил колени, а потом распростерся на полу. Князь тщательно повторял за ним каждое движение, лишь при последней остановке он на восточный манер вскинул вверх руки. Бархатный ковер цвета императорского пурпура простирался от дверей до царского места, облегчая исполнение ритуала.

Слева от царского места стоял подобный статуе воин с копьем и щитом — он охранял императора от измены; у трона — с обнаженными голенями и головой, в желтой тунике и легкой нагрудной броне находился копьеносец, сандалии его держались на золотых обручах, левой рукой он прижимал к телу клинок, острие которого возвышалось у него над плечом; хотя помещение и было просторным, вдоль всех стен плотным рядом стояли царедворцы из гражданских, военных и духовенства, все в соответствующих облачениях. Тишина, о которой говорилось выше, здесь ощущалась особенно остро, свидетельствуя о строгости приличий и бесконечном благоговении.

— Встань, о индийский князь, — промолвил император, не шелохнувшись.

Посетитель повиновался.

На последнем из Палеологов было облачение базилевса: на голове — золотая диадема в ярких самоцветах, которая удерживала на месте бархатную шапочку; кафтан, из того же материала, что и шапочка, но более темного оттенка, был в талии перехвачен поясом, мантия, расшитая жемчугом и потому жесткая, свисала узкими складками, ниспадая с плеч на спину и грудь, оставляя шею обнаженной; просторная полость темно-пурпурного цвета, блистающая драгоценными камнями, скрывала ноги императора. Трон был квадратной формы, без спинки и без подлокотников; два витых столбика, причудливо изукрашенные серебром и слоновой костью, венчались золотыми шишаками — опорами для рук. Обнаженную шею императора украшали четыре нити жемчугов, свисавшие с обруча по две с каждой стороны и выведенные из-за ушей вперед, они слегка касались верхнего края мантии. Правая рука сейчас лежала на правом шишаке, левая была свободна. Поза императора говорила о легкости и непринужденности, выражение лица — о благородстве и высоте помыслов, и гость тут же отметил про себя, что редко ему доводилось видеть столь величественного правителя.

На эти наблюдения у него оказалось не более мгновения. Чтобы развеять смущение гостя, Константин продолжил:

— Путь к нашим дверям труден и требует подъема. Надеюсь, он не стал слишком тяжким испытанием.

— Ваше величество, будь эта дорога стократ тяжелее, я бы преодолел ее с той же охотой, только бы приобщиться к почестям и вниманию, которыми император Константинополя прославился во многих землях, в том числе и в моей.

Император отметил особое вежество этого ответа. Странно, что личность гостя не вызвала у него никаких вопросов; по этому поводу, разумеется, было по его приказу проведено дознание, результатом чего и стала эта аудиенция; теперь же самообладание незнакомца вкупе с его ответом отмели последние сомнения императора. Повинуясь его знаку, вперед выступил слуга.

— Принеси вина. — Слуга поспешил выполнить распоряжение, а Константин меж тем вновь обратился к своему посетителю. — Кем бы ты ни был, брамином или мусульманином, — произнес он, любезным взглядом затушевывая возможную ошибку, — в любом случае, князь, я полагаю само собой разумеющимся, что от хиосского вина отказа не будет.

— Я не магометанин и не служитель нежных сынов майи. По вере своей я даже не индуист. Моя вера заставляет меня испытывать благодарность за все, что Господь даровал своим творениям. Я буду рад испить из предложенной вашим величеством чаши.

Слова эти князь произнес почти с детским простодушием, однако на этих страницах мы еще не видели столь же яркого примера тонкого расчета, который произнесший их, однако, ловко выдал за наитие. Ему было прекрасно известно религиозное рвение императора Византии, и потому он решил, воспользовавшись случаем, пресечь расспросы касательно его собственной веры; ему уже виделась возможность другой аудиенции, где будет удобнее представить и обсудить Всеобщее Братство Верующих.

Взгляд, который князь устремил на императора в ожидании чаши с вином, был воспринят как подчеркнутый знак благодарности, на деле же он был изучающим. Заметил ли император, что гость его предстал под ложной личиной? Сообщили ли ему, насколько мало на свете жителей Индии, не придерживающихся ни магометанской, ни браминской, ни буддистской веры? Князь отметил поднятие бровей, обычно предшествующее вопросу, — он даже заготовил ответ, однако император, похоже, ограничился тем, что задержал на нем испытующий взгляд: это могло означать все или ничего. Князь решил выждать.

Константин, как мы скоро увидим, обратил внимание на эти отрицательные ответы и как раз собирался сделать соответствующее замечание; однако, с особым трепетом относясь к собственным религиозным убеждениям, он воображал, что и все остальные испытывают те же чувства, и именно эта душевная чуткость, которую, полагаю, читатель оценит по достоинству, не позволила ему поставить вопрос прежде, чем он несколько лучше узнает своего посетителя.

Тут появился слуга с вином; то был девического вида юноша с длинными белокурыми локонами. Склонившись перед царским местом, он поставил серебряное блюдо, на котором искрился в хрустальном графине благородный напиток, на правое колено, дожидаясь распоряжения императора.

Повинуясь знаку, церемониймейстер сделал шаг вперед и наполнил две чаши чеканного золота, тоже стоявшие на блюде, после чего подал их собеседникам. Император поднял чашу и произнес, усилив голос так, чтобы слышали все:

— Индийский князь, я призвал тебя нынче прежде всего ради того, чтобы должным образом отблагодарить за службу, которую ты сослужил моей сроднице, княжне Ирине из Терапии, когда она невольно оказалась в Белом замке; это недавнее событие, безусловно, все еще свежо у тебя в памяти. Судя по ее словам, комендант проявил отменное вежество и гостеприимство и попытался по возможности смягчить тяготы ее пребывания в крепости. Это вызывает изумление, если принять в расчет мрачный внешний вид этого здания, равно как и скудость доступных там удобств, — однако княжна утверждает, что положение, которое грозило ей всевозможными тяготами, вылилось в приключение со множеством приятных неожиданностей. Ныне в замке находится мой посланник, отправленный заверить коменданта в том, сколь высоко я оценил его дружеский жест. Из ее рассказа также следует, что тебе, князь, я обязан едва ли не большим, чем ему.

Гостю пришлось призвать на помощь всю силу воли, чтобы сохранить серьезность в этот момент. При всей своей выдержке, он улыбнулся, подумав о том, какая дилемма встанет перед комендантом: ему придется выслушивать царские благодарности и получать дорогие дары вместо своего молодого повелителя Магомета. Когда посланец вернется с докладом, он, возможно, опишет внешность турка, который оказался главным распорядителем в замке, — и тогда различие между его описанием и описанием, которое дала княжна, предстанет одновременно и загадочным, и очевидным.

— Ваше величество, — заговорил князь с укоряющим жестом, — буря грозила погубить меня так же, как и княжну, так что я не могу утверждать, что оказал ей эту услугу с полнейшим бескорыстием. Более того, считаю своим долгом сообщить вашему величеству, в присутствии всех этих благородных свидетелей, что скорее я в долгу перед вашей благородной сродственницей за ее помощь и содействие, чем она передо мной. Без ее самообладания и красноречия, не говоря уж о благородстве и решительности, с которыми она воспользовалась своими связями с императорской фамилией, превратив простое предложение убежища в договор на высшем уровне между главами двух держав, мы с дочерью…

— Как ты сказал — с дочерью?

— Да, ваше величество, именно такой дар ниспослали мне небеса; я, моя дочь и мои перепуганные гребцы остались бы рядом с замком на воле волн и могли бы уповать на одни лишь молитвы. О нет, ваше величество, добавлю с вашего позволения, что никогда великодушие не расцветало столь дивным цветом, как в тот миг, когда княжна милостиво взяла незнакомца под свое покровительство. Пылкость и преувеличения я давно оставил в прошлом — свидетельствами тому моя борода и взор, утративший остроту, — однако должен признать и готов подписаться под каждым словом, что она наделена силой ума и духа, добротою и красотой, достойными того, чтобы стать царицей при лучшем из царей; а если ей этого не удастся, то лишь потому, что судьба проявила непростительную забывчивость.

К этому времени придворные, привлеченные к трону этим разговором, образовали рядом с ним ослепительный круг — услышать незнакомца им хотелось не менее, чем увидеть; они сразу уловили смысл последней фразы, ибо многие сопровождали императора в поездке в Терапию, каковая оставалась темой склок и пересудов едва ли не менее жарких, чем в первые часы. Они в едином порыве подняли глаза на царственный лик в надежде обнаружить там откровение, однако лицо императора осталось подобным маске.

— Хвала, безусловно, заслуженная и свидетельствует о твоем, князь, умении прочитать женский характер, — проговорил Константин с чуть заметной досадой. — Отныне я знаю, насколько можно доверять твоим суждениям, причем и в других спорных вопросах тоже. Однако если верить словам упомянутой дамы, то мне, князь, остается лишь повторить, что я перед тобою в долгу. Мне приятно дать столь высокую оценку как твоей влиятельности, так и здравомыслию, пришедшемуся столь кстати. Многие лета тебе, о индийский князь, и да проведешь ты их, как вот ныне, среди друзей, которые никогда не упустят возможности подтвердить свое расположение.

И он поднял чашу.

— Как будет угодно вашему величеству, — ответствовал гость, и они одновременно осушили сосуды.

— Подать стул индийскому князю, — распорядился император.

Стул принесли, однако гость отказался им воспользоваться:

— В своем дворце — ибо в родной стране на мне лежат обязанности властителя — мне часто приходится давать аудиенции; у нас, если они носят публичный характер, принято называть их «дарбарами» — и тем, кто ниже меня по положению, сидеть в моем присутствии не дозволяется. Это правило, как и прочие, принятые на таких церемониях, я ввел лично. Я, разумеется, не могу не видеть, что его величество осыпает меня милостями, и взял на себя смелость отвергнуть вот эту не потому, что решил взять на себя роль ментора, а из одной лишь привычки, которая освящена временем и заставляет задать самому себе вопрос: стану ли я нарушать собственные установления? Боже избави!

По залу прошел гул, которому церемониймейстер дал истолкование, многократно кивнув головой. Иными словами, последним поступком ловкий гость завоевал симпатии всего двора, как ранее завоевал симпатии владыки, — теперь даже самые подозрительные из подозрительных не станут сомневаться в том, что он и есть тот самый индийский князь, за которого себя выдает. Император, со своей стороны, не мог не оценить деликатность и убедительность этого высказывания; сразу после этого, явно проникнувшись к гостю безусловным уважением, он перешел к вопросу, который, как я полагаю, уже некоторое время занимает читателя.

— Это давно бы следовало заметить тем, кто отвечает за написание законов, ибо в этом случае они получили бы безусловное право настаивать на исполнении вышеупомянутого правила; неправомерно отказывать человеку в удовольствии соблюдать обычай, который столь глубоко укоренился в его душе. Будь по-твоему, князь.

Едва смолкли аплодисменты, которыми встретили решение его величества, как он заговорил вновь:

— Но хочу повторить снова, о досточтимый гость, — видимо, я неправильно истолковал слова путешественников, из рассказов которых об Индии следует, что жители этой почтенной страны не слишком истово соблюдают церемонии, как религиозные, так и мирские. Многие наши собственные наблюдения за природой Божественного можно свести к исследованию и пониманию благого воздействия той или иной формы преклонения, некоторые из этих форм безусловно возникли еще в храмах языческих богов, однако иные, возможно, происходят из индуизма. Кто знает? А посему, говоря в целом, я страшусь задавать тебе вопросы о тех наших церковных таинствах, про которые я не знаю точно, что они родом из Греции. Одно из них состоится сегодня вечером. Название ему — всенощное бдение. Основное действо — процессия братии из монастырей, находящихся в городе и на островах, — все они состоят в лоне нашей православной церкви, которая, благодарение Господу, простирает свои владения куда дальше, чем наше государство. Святые братья съехались на празднества, которые продлятся несколько дней. После захода солнца из города выйдет шествие, которое направится в ночь. Здесь, в наших владениях, а говоря точнее — у входа в часовню Святой Приснодевы Влахернской, их встречу я. Они проведут ночь в молитве, точно коленопреклоненная армия, оплакивая те муки, которые Спаситель принял в Гефсиманском саду. Мне неведомо, какой веры ты придерживаешься, однако я подумал, князь, — не суди строго, если то было ошибкой, — что созерцание духовной силы наших священнослужителей, которая будет продемонстрирована сегодня, может представлять для тебя интерес; именно поэтому я взял на себя смелость распорядиться, чтобы для тебя возвели на удобном месте помост, с которого можно будет наблюдать, как крестный ход продвигается по террасам. Все, кому ранее доводилось стать свидетелями этого зрелища, укреплялись в мысли о твердости владычества Христа над душами человеческими.

Последние слова изумили князя. Владычество Христа над душами человеческими! Именно то, что он хотел постичь и, по возможности, измерить. Мысли вихрем закружились у него в голове, однако разум остался незамутненным, и он спокойно ответил:

— Вы неизмеримо добры ко мне, ваше величество. Меня уже заинтересовало это таинство. Поскольку у нас, смертных, нет надежды узреть Бога своими глазами, наилучшим приближением к этому остается созерцание людей, которые купно выражают свою к нему любовь.

Взгляд Константина задержался на лице князя. Это высказывание пришлось императору по душе. В голосе гостя звучала столь взвешенная почтительность, что никто бы не заподозрил его в лукавстве. Проходя по галерее с великими произведениями искусства, человек внезапно понимает, что нечто привлекло его внимание; он останавливается, вглядывается, вглядывается вновь и только потом осознает, что привлекла его не картина, а нечто, промелькнувшее в уме. Вот и сейчас, глядя на своего гостя, император скорее мыслил о своем госте, чем видел его, — мыслил о нем со всей силой пробудившегося любопытства и желания узнать его покороче. Если бы он пошел на поводу своего желания, он обнаружил бы его истоки в том, что Индия представляла собой край, где созерцание и психологические эксперименты дошли до точки, где любая новая мысль становилась старой еще до своего выражения, где мудрость зрела до тех пор, пока знание не исчезло, где осталось одно: способность учить других. Иными словами, во времена последнего императора Византии, много веков тому назад, индийская цивилизация представляла собой, как и сегодня, остановившиеся часы, причем остановились они в момент боя, оставив в воздухе невоплощенную славу, подобную приглушенному перезвону соборных колоколов.

— Князь, — произнес наконец император, — ты останешься здесь, пока от Главных ворот не возвестят о прибытии процессии. После этого тебе предоставят провожатого и телохранителя. Дворецкому приказано обеспечить тебе все удобства. — Повернувшись затем к церемониймейстеру, Константин добавил: — Есть ли, мой славный слуга, у нас время выслушать другие речи нашего гостя?

— Ваше величество, у вас не менее часа.

— Ты слышал, князь? Если тебе это не доставит неудовольствия, разъясни, что подразумевал ты под словами, которые я могу истолковать лишь в том смысле, что ты — либо христианин, либо иудей?

Вопрос прозвучал раньше, чем должен был по ожиданиям князя, и задан был в непредвиденной форме. Те, кому видно было его лицо, отметили, что он несколько побледнел, заколебался, обвел зал смущенным взглядом, — уверенность в себе его временно покинула. Возможно, то было лишь притворство, и в таком случае оно оказалось успешным: на всех лицах отразилось если не сочувствие, то внимание.

— Полагаю, ваше величество желает получить определенные сведения. Я — лицо слишком незначительное, чтобы навлечь на себя недружелюбие императора Константинополя. Представляй я определенную церковь, общину или официальную религию, все могло быть иначе, однако я придерживаюсь своей собственной веры.

— Однако ведь ты, князь, возможно, являешься носителем истины — истины самого Господа, — доброжелательно перебил его Константин. — Нам всем известно, что твоя страна была колыбелью представлений о Божественности. Говори и не ведай страха.

Ответом императору был взгляд, исполненный должной благодарности.

— Воистину, ваше величество, доброе расположение мне просто необходимо. Вопрос, который мне был поставлен, завел в кровавые могилы большее число несчастных, чем пожары, мечи и разбушевавшиеся волны, вместе взятые. Кроме того, чтобы объяснить, почему я верю в то, во что верю, требуется времени больше, чем есть в нашем распоряжении; я говорю об этом столь дерзко, поскольку, ограничивая меня, ваше величество ограничивает и себя. А потому пока сведу речь к определению своей веры. Но прежде всего отмечу: из моих слов не следует, что я могу быть лишь христианином или иудеем, ибо как воздух переносит множество частичек света, так и вера способна вобрать в себя множество точек зрения.

Голос князя постепенно обретал силу, краска вернулась на его лицо, глаза раскрылись широко и сияли странным светом. И вот он поднял правую руку, сжав в кулак все пальцы, кроме первого — он был длинным и тонким, — и помахал им над головой, точно волшебной палочкой. Даже если бы собравшиеся и не хотели его слушать, теперь они не могли отвернуться.

— Я не исповедую индуизм, о повелитель, поскольку не верю в то, что люди способны создавать собственных богов.

Императорский исповедник, стоявший слева от царского места в алой златотканой столе, приветливо улыбнулся.

— Я и не буддист, — продолжал князь, — поскольку не верю в то, что после смерти душа уходит в никуда.

Отец исповедник хлопнул в ладоши.

— Я не придерживаюсь конфуцианства, поскольку не могу свести религию к философии, а философию поднять до уровня религии.

Слушатели внимали ему все истовее.

— Я не иудей, ибо верю в то, что Бог равно любит все народы, а если и делает какие различия, то только в пользу праведников.

В зале загремели аплодисменты.

— Я не магометанин, поскольку, возводя очи к небесам, не могу потерпеть, чтобы между мною и Богом стоял какой-то человек, — не могу, о повелитель, будь этот человек даже пророком.

Эти слова попали в цель — ненависть к древнему врагу заставила присутствовавших разразиться одобрительными выкриками. Лишь император хранил молчание. Опираясь всем весом на шишак справа, стиснув зубы и не сводя взгляда с оратора, он молчал, едва дыша и зная, что, раз говорящий зашел так далеко, развязка неизбежна; увидев по лицу князя, что она вот-вот наступит, император поднялся и жестом призвал всех к тишине.

— Я не…

Князь осекся и, дождавшись полноты молчания, продолжил:

— Я не христианин, поскольку… поскольку верую, что Бог есть Бог.

Отец исповедник захлопал было, однако ладони его застыли; то же оцепенение охватило и стоявших рядом, однако они глянули на императора, — похоже, он единственный понял смысл последней фразы. Он невозмутимо опустился обратно на трон и проговорил:

— Так, значит, твоя вера…

— Бог!

Это односложное слово произнес князь.

И, четко представив себе многое из того, что было отвергнуто, — иконы, святых, канонизированных, даже поклонение Христу и Богоматери, а также четко представив себе, какая мудрость позволила его гостю произнести в таком обществе столь громкое слово, и одновременно с новой силой ощутив желание услышать полный рассказ человека, способного свести религию к одному слову, да так, чтобы она не утратила своей значимости, Константин облегченно вздохнул и проговорил с улыбкой:

— Воистину, о князь, не было еще такой веры, которая была бы так проста в определении и обладала бы такой бесконечностью смысла. У меня множество вопросов, да и у твоих слушателей, моих царедворцев, безусловно, тоже. Что скажешь ты, о мой умудренный в вере исповедник?

Святой отец склонился так низко, что подол его сверкающей столы лег на пол.

— Ваше величество, и мы тоже веруем в Бога, однако веруем и во многое сверх него; а посему, дабы сравнить наши верования — что всегда имеет пользу, если исходить из благих намерений, — я хотел бы, чтобы наш благородный и почтенный гость высказался подробнее.

— А вы, достойные господа?

Из окружавшей его толпы донеслось:

— Да, да!

— Так тому и быть. Посмотри, мой добрый логофет, когда у нас есть ближайший незанятый день.

К царскому месту приблизился представительный мужчина средних лет и, открыв тяжелую книгу, в которую, по всей видимости, заносились все назначенные государем встречи, перевернул несколько страниц и возвестил:

— Ваше величество, через две недели после завтрашнего дня.

— Пометь, что день этот я проведу с индийским князем. Слышал ли ты, о князь?

Князь склонил голову, дабы скрыть удовлетворение.

— Для меня все дни равны, — ответил он.

— Итак, здесь, в нашем дворце, через две недели после завтрашнего дня, в полуденный час. Теперь же… — (Шелест и движение в толпе придворных немедленно прекратились.) — Теперь же, князь, — ты, кажется, сказал, что в родной стране на тебе лежат обязанности властителя? Полагаю, столица твоя расположена в Индии, но где именно, поведай! И каково твое имя? И почему город наш удостоился чести стать целью твоего странствия? Не каждый правитель может позволить себе покинуть родные края и отправиться изучать мир, притом что, безусловно, всякому правителю это пошло бы на пользу.

Вопросы прозвучали стремительно, но, поскольку князь был к ним готов, он любезно ответил:

— Отвечать вашему величеству для меня — большая честь, тем более я понимаю, что совершил бы непростительную ошибку, решив, что они вызваны пустым любопытством. Одно из завиднейших свойств великих мира сего — терпение. Увы, но и злоупотребляют им больше всего!.. Один из древнейших индийских титулов — титул раджи. Он ближе к царю, чем к князю, и я получил его по наследству. Возможно, ваше величество слышали про Удайпур, самоцвет в ожерелье Раджпутана, свежайшую белую розу среди всех индийских городов. У подножия хребта Аравалли бежит река, и на правом ее берегу раскинулся город; к юго-востоку от него, совсем неподалеку, протянулось озеро, подобное зеркалу, что упало стеклом вверх. Озеро окружают холмы, высокие и прерывистые, как здесь, на Босфоре; с воды они кажутся плотной массой плюща и изумрудных лесов, щедро усыпанной древними крепостями и храмами, семиярусными красными пагодами: в каждой восседает великий позлащенный Будда, а с ним — семейство меньших будд. На каждом озерном острове стоят дворцы, возвышаясь над водой открытыми аркадами, рельефными стенами и надвратными башнями: в безветрие их взметнувшиеся в воздух изысканные силуэты отражаются на глади глубоких вод. Они прекрасны и в будни, но попробуйте вообразить себе, каковы они в праздничные ночи, изукрашенные фонарями! Должен сказать, о повелитель, — если только чужаку дозволено произнести здесь, в самом сердце империи, слово, в котором прозвучит хотя бы толика критики, — гений Индии постиг красоту еще до зарождения Запада и, черпая вдохновение в искре и в капле росы, воспроизвел их в зодчестве. Прошу, не улыбайся — искра живет в каждой лампаде, которые во множестве украшают резные фасады, а капля росы — в фонтане, в каскаде, в текучем орнаменте у основания стены. А если ты все еще думаешь, что я преувеличиваю, есть ли обида в том, чтобы с легкостью даровать прощение обидчику, повествующему о своей родине? Я появился на свет в одном из дворцов на этом озере, старшим сыном в семье раджи из династии Мейваров — Удайпур был столицей его княжества. В этих словах — надеюсь, восприняты они будут благосклонно — ваше величество найдет ответы на многие вопросы, которые вы соблаговолили мне задать: почему я здесь? Почему занялся изучением мира? Да простит мне ваше величество мою дерзость, но мне представляется, что ответ на эти вопросы уместнее будет дать по ходу нашей следующей аудиенции. Боюсь, сейчас мне потребуется на это слишком много времени.

— Да будет так, — порешил Константин, — однако намек придется кстати. Он наведет нас на размышления, князь, и подготовит наш разум к восприятию твоих мыслей, как борона готовит землю к принятию зерна.

Князь помедлил.

— Ваше величество, мой повелитель, — проговорил он твердо, — никто не вызывает такой жалости, как люди, представления которых слишком велики для их разума, однако же они вынуждены носить их с собой, поддерживая себя в часы душевного упадка лишь слабой надеждой на то, что когда-то эти представления воспримут и другие; до того же момента они подобны носильщикам, которые с непосильным грузом ходят от двери к двери, ибо не знают ни имени владельца своей ноши, ни его адреса. Вот и я из таких несчастных… Важно сказать, что Удайпур — место не просто пригожее, это город, где с терпимостью относятся ко всем религиям. Джайнисты, брамины, индуисты, магометане, буддисты живут там бок о бок, в мире и под защитой; у каждого из них своя вера и свои храмы; никто никому не затыкает рот, ибо все споры меж ними давно завершились, а точнее будет сказать, потому что каждое представление давно вошло в свою колею, по которой и двигается из поколения в поколения, — люди рождаются с этими представлениями и не имеют права ни отказываться от них, ни видоизменять их. Уходить от своей веры тоже не дозволено. Если человек, наделенный острым умом, не способен осмыслить повседневные религиозные обряды, это не служит ему извинением, а если способен, это не повод считать себя умнее других… После смерти раджи, моего отца, я взошел на его серебряный трон и десять лет вершил правосудие в Зале дурбаров, где ранее восседал он, а до него — его отец, Дети Солнца, в чьих жилах текла чистейшая кровь. Я к тому моменту достиг умственной зрелости и, посвятив много времени учению, понял, что существует лишь одна доктрина, или принцип, — назовите как угодно, повелитель: она происходит свыше, она доступна любому — она слишком проста, чтобы удовлетворить человеческое тщеславие, а потому люди, пусть и не отрицая ее, превращают ее в основание, и каждый, в меру своего тщеславия, возводит на ней свое здание: годы идут, основание скрывается под наслоениями верований — незрелых, неестественных, невежественных, неправедных либо слишком сложных для общего понимания.

— И что есть этот принцип, князь? — нервически осведомился Константин.

— Ваше величество, я уже назвал его единожды.

— То есть Бог?

— Теперь, о повелитель, и вы произнесли то же слово.

В зале повисло глубокое молчание. Каждый, казалось, задавался вопросом: что дальше?

— В один прекрасный день, ваше величество, — это было на десятом году моего правления — для особого празднества был возведен шатер, у нас он называется «шамиана» — он был много просторнее любого зала. Я вошел туда во всем своем величии, миновав строй слонов, по сотне с каждой стороны, в расшитых золотом попонах, увенчанных паланкинами из желтого шелка, с фестонами из павлиньих перьев. За спинами у могучих животных стояли воины, заслоняя собой пейзаж, а далее небо скрывало облако взметнувшихся хвостов яков; слух отказывал, заполоненный грохотом барабанов и воем медных рогов высотой в два человеческих роста. Я воссел на трон, украшенный золотом и серебром, рядом стояли все царедворцы. Вошел мой брат, следующий по старшинству. Мы встретились в середине строя вельмож, я подвел его к своему трону и поприветствовал как раджу Мейвара. Так, ваше величество, я расстался с короной и титулом, добровольно передал их другому, чтобы отправиться на поиски властителей, которые достаточно любят Бога, чтобы признать его суммой своей веры! Вот почему я странствую по миру! Вот почему я в Константинополе!

Император был сильно впечатлен.

— А где ты уже побывал? — спросил он после паузы. — До того, как попасть сюда?

— Проще сказать вашему величеству, где я не побывал. На это у меня есть ответ. Везде, кроме Рима.

— Ты сомневаешься в нашей преданности Богу?

— О нет, что вы, повелитель! Но я хотел бы осознать меру вашей любви к нему.

— И как же, князь?

— Через испытание.

— Какое испытание?

Никто из присутствовавших не мог угадать настроение императора, однако гость ответил, — судя по всему, решимость его только крепла.

— Тяжкое, оно позволит узнать, от каких составляющих веры ваше величество, равно как и ваши придворные и подданные, готовы отказаться во имя Бога.

Константин властным жестом пресек шевеление и шорох в зале.

— Дерзко сказано, — заметил он.

— Однако со всем почтением. О повелитель, я пытаюсь изъясняться внятно.

— Ты говоришь об испытании. Какова его цель?

— Создание единой веры, всеобщего братства всех религий.

— Великолепный замысел! Но достижимо ли это?

На счастье ли, на беду ли, но в этот момент некий офицер проложил себе дорогу через толпу придворных и что-то прошептал церемониймейстеру, который тут же обратился к императору:

— Прошу прощения, но ваше величество соизволили дать мне приказ оповестить вас, когда пора будет начать подготовку к сегодняшним таинствам. Момент настал, а кроме того, посланец от Схолария дожидается аудиенции.

Константин поднялся.

— Благодарствуй, — обратился он к церемониймейстеру. — Задерживать посланца мы не станем. Аудиенция окончена.

После чего, спустившись с царского места, он протянул князю руку:

— Я понял, о чем ты вел речь: твоя мысль достойна самых дерзновенных усилий. Буду с нетерпением ждать следующей аудиенции. Не пренебрегай моим гостеприимством. Дворецкий о тебе позаботится. Прощай.

Опустившись на колени, князь поцеловал протянутую руку, после чего император спросил, будто только что вспомнив:

— А не была ли твоя дочь вместе с моей сродственницей в Белом замке?

— Ваше величество, княжна оказала мне честь и взяла мою дочь под свое покровительство.

— Если она не оставит ее своим покровительством, князь, будем надеяться, что рано или поздно увидим твою дочь при дворе.

— Приношу к стопам вашего величества тысячи благодарностей. Такое предположение — честь для нее.

Константин вышел, сопровождаемый свитой, а князь, препорученный дворецкому, был проведен в приемную, где его ждали закуски. После этого он смотрел в окно на угасающий день: первая аудиенция прошла, вторая была назначена, он мог спокойно размышлять о предстоящих таинствах.

Надо сказать, что на душе у него полегчало: он был доволен ходом дела, доволен тем, какое впечатление произвел на императора и на придворных. Ведь последние же аплодировали и желали выслушать его снова? А если учитывать, сколь осмотрительны в выражении своих чувств царственные особы во время официальных церемоний, вроде только что состоявшейся, можно считать, что монарх проявил к нему недюжинную благосклонность.

Князь ел и пил в великой радости и даже заполнил свой скрашенный вином досуг измышлением тезисов для предстоящей речи — в полдень через две недели и день! Отчетливее, чем когда-либо, он ощутил стройность своего плана. Удастся ли претворить его в жизнь, удастся ли преуспеть, восторжествует ли добро? Он в этом не сомневался. Люди подчас слепы, однако Господь неизменно справедлив.

В мыслях он устремился вперед, к этой грядущей встрече, и увидел себя не только апостолом реформ, но и избранным предстоятелем, официальным посредником между Константином и юным Магометом. Он вспомнил, как можно примирить их взгляды. Он не станет требовать, чтобы турок отрекся от Магомета как пророка, да и вера византийцев в Христа сохранит свою полноту; тем не менее он попросит их признать новые отношения между Магометом и Христом, с одной стороны, и Богом — с другой, — признать, что отношения эти подобны тем, что существуют между Богом и Илией. А после этого он, существо сугубо материальное, сама душа обновленной религии, настоит на том, чтобы они согласились поклоняться одному только Богу, ибо поклонение есть Его неделимая прерогатива, и это условие неделимого преклонения станет единственным показателем братства в религии; все прочие виды преклонения будут наказуемы как ереси. Он не собирался останавливаться на Магомете и Константине; без малейших колебаний он присоединит к договору и раввинов. Ведь иудаизм Моисея — это почти то же самое. Возможно, епископ Рима станет протестовать. И что? Оказавшись в изоляции, римская вера умрет. То же произойдет и с «измами» браминов и индуистов, с буддизмом, конфуцианством, мэнцзыанством — выкованный союз ускорит их падение. Да и Время выполнит свою работу, постепенно стерев Христа и Магомета из памяти: а он станет трудиться со временем заодно. На это уйдут долгие годы — и что? У него есть перед другими реформаторами одно преимущество: он может поддерживать ход своей реформы, определять ее и направлять, может пообещать себе, что доживет до ее завершения. Охваченный этими победными чувствами, он возрадовался своему проклятию, и на миг оно показалось ему милостью Господней.

Приглашение императора остаться и посмотреть на то, как крестный ход поднимается к высотам Влахерна, само по себе было честью, но то, что для князя возвели отдельный помост, превратило честь в персональное одолжение. Однако, говоря по правде, он и сам рад был увидеть бдения, или, как их еще называли, панихиды. Он часто слышал, какое потрясение они вызывают у участников. В последнее время их предали забвению, и, зная, насколько сложно возрождать умирающие обычаи, князь представлял себе, что зрелище будет жалким и быстротечным. Размышляя об этом, он выглянул в окно и с удивлением обнаружил, что спустились сумерки. Тогда он поддался некоторому беспокойству, а потом его вдруг захватила одна мысль.

Допустим, император согласится на его план, но есть ли это гарантия успеха? Он так привык считать власть царей и императоров единственным необходимым условием для претворения в жизнь своих замыслов, что забыл принять в расчет силу Церкви; возможно, он так и остался бы при этом заблуждении, если бы не таинства, которые вот-вот должны были произойти у него на глазах. Они заставили его задуматься о власти религиозных организаций над людьми.

И эта Церковь — древняя Византийская церковь! Воистину! Дух византийцев находился под ее водительством; она являлась отцом исповедником всей империи, ее голос звучал для мирянина как глас Господа. Убрать из этой системы Христа — то же, что вырвать сердце у человека из тела. Христос пребывает везде — в символах, трофеях, памятниках, в крестах и образах — в монастырях, обителях, молельнях, часовнях, посвященных святым и Богоматери. Что сможет сделать император, если Церковь заупрямится? Ночь, повисшая за окном, прокралась в сердце Скитальца и грозила затушить лампаду, зажженную там новообретенной надеждой, которую он вынес с аудиенции.

— Церковь, Церковь! Вот враг, которого мне надлежит бояться! — бормотал он удрученно, впервые осознав весь масштаб затеянного им дела. С горькой мудростью, какая неведома была его последователям, он осознал, что идея христианства покоится на груди у Церкви, недосягаемая, — если только не будет найдена для нее достойная замена. Является ли Бог достойной заменой? Возможно, — от этой мысли он похолодел — бдения позволят дать на это ответ. Ему предстоит наблюдать церковный обряд, по сути, увидеть церковников скопом. Где — когда — как доступно человеку увидеть Церковь во плоти в такой же целокупности? Не исключено — и тут мурашки побежали у него по затылку, — не исключено, что возможность понаблюдать это зрелище есть Божья милость, а не прихоть Константина.

К величайшему его облегчению, через некоторое время в комнату вошел офицер, сопровождавший его от Главных ворот.

— Мне выпала честь, — произнес он бодрым голосом, — проводить вас к помосту, который его величество повелели для вас возвести, чтобы вы с удобством могли наблюдать за таинствами, назначенными на эту ночь. Пришла весть, что голова процессии показалась в виду. Если не возражаете, о индийский князь, двинемся в путь.

— Я готов.

Помост для князя возвели в правой части прогалины, по которой проходила дорога, ведущая от арки ворот к часовне на третьей террасе; князя доставили туда на носилках.

Сойдя на землю, он оказался на помосте, увенчанном шатром и устланном коврами; там стоял единственный стул, умягченный подушками. Справа от стула в жаровне высилась пирамида углей, а если этого окажется недостаточно, чтобы разогнать ночную сырость, рядом лежал теплый плащ. Перед помостом он заметил надежно вкопанный столб, где висела корзина с горючим веществом, которое легко было превратить в факел. Словом, под рукой имелось все необходимое для его удобства, в том числе вино и вода на небольшом треножнике.

Прежде чем усесться, князь подошел к краю террасы, откуда увидел под собой, в сгустившейся тьме, часовню, окруженную деревьями, точно водоемом. Блеск оружия рядом с Главными воротами показался ему зловещим. Цветы приветствовали его ароматом, хотя видеть их он не мог. Не менее приятной оказалась и негромкая музыка веселого ручейка, сбегавшего в танце к гавани. Помимо факела, горевшего на причале у входа в порт, в виду находились лишь два огня: один — на Фаросе, другой — на высокой Галатской башне; издалека они казались яркими звездами. За их исключением, долина и холм напротив Влахерна, равно как и широко раскинувшийся город внизу, казались черными тучами, упавшими с облачного неба.

Со стороны города долетел странный звук. Поднимался ветер? Или шумело море? Пока князь гадал, кто-то пробормотал у него за спиной:

— Идут.

Голос был хриплым, загробным; князь стремительно обернулся к говорившему, а тот произнес:

— Я — отец Теофил, назначен тебе в проводники. Идут.

Князь поежился. Шум за пределами долины сделался отчетливее.

— Это песня? — спросил он.

— Песнопение, — ответил его спутник.

— И какое?

— Известно ли тебе наше Писание?

Скиталец подавил презрительную гримасу и ответил:

— Я его читал.

Отец продолжал:

— Сейчас прозвучат слова Иова: «О, если бы Ты в преисподней сокрыл меня и укрывал меня, пока пройдет гнев Твой, положил мне срок и потом вспомнил обо мне!»

Князь несколько опешил. Зачем в спутники ему выбрали человека, речью своей подобного призраку? И этот стих, столь для него болезненный, который в часы отчаяния он, бывало, повторял раз за разом, пока душа его не окрашивалась упрекающей мольбой, — кто вложил его ему в уста?

Песнопения раздались ближе. В них не было мелодии, более того, певшие совершенно не заботились о соблюдении ритма. Однако князь испытал облегчение, охотно признав, что никогда не слышал ничего подобного — ничего столь же горестного, подобного дружному воплю проклятых. Однако, при всей своей скорбности, пение позволило князю определить, где начало процессии, где середина, как она растянулась до бесконечности.

— Похоже, их очень много, — обратился он к святому отцу.

— Столько в бдениях еще никогда не участвовало, — прозвучал ответ.

— И тому есть причина?

— Наши грехи.

Отец не разглядел удовлетворения на лице своего собеседника, однако продолжил:

— Да, наши грехи. Они всё множатся. Сперва возникла распря между Церковью и троном, теперь Церковь ополчилась на Церковь — римская на греческую. Есть среди нас один человек, сосредоточившийся на изучении и прославлении христианского Востока. Ты его скоро увидишь, это Георгий Схоларий. В видениях, подобных тем, которые Бог являл пророкам древности, ему было дано повеление возродить всенощные бдения. Посланцы его прошли повсюду: по монастырям, по обителям, по приютам отшельников. Он сказал: чем больше участников, тем показательнее будет церемония.

— Схоларий — мудрый человек, — дипломатично произнес князь.

— Мудростью он равен пророкам, — отвечал святой отец.

— Он и есть патриарх?

— Нет, патриарх принадлежит к римской партии, а Схоларий — к греческой.

— А Константин?

— Он добрый государь, однако, увы! Его слишком гнетут мирские заботы.

— Да-да, — подтвердил князь. — И в заботах он забывает о душе. Цари порой достойны жалости. Но значит, у бдений есть какая-то особая цель?

— Нынешние бдения посвящены восстановлению единства, чтобы Церковь обрела мир, а государство вернуло себе мощь и славу. Господь неизменно печется о своих детях.

— Благодарю, святой отец, я понял разницу. Схоларий хочет препоручить государство Приснодеве, Константин же, будучи человеком мирским, правит так, как правили с незапамятных времен. Цель бдений — убедить императора отказаться от нынешней своей политики и довериться Схоларию?

— Император участвует в таинствах, — уклончиво отозвался Теофил.

Тем временем показалась процессия; когда голова ее достигла Главных ворот, три горниста протрубили в фанфары, стражи встали в строй. Из колонны вышел монах, переговорил с офицером, после чего в руку ему вложили зажженный факел, и он прошел сквозь ворота, первым из многих. Горнисты продолжали трубить, задавая ритм медленному восхождению.

— Будь это армия, — заметил Теофил, — подъем не был бы столь тяжек, но, увы! Молодость в обители проворна, а вот старость слаба. Простояв десять лет на коленях на каменном полу в сырой келье, анахорет забывает, что когда-то мог передвигаться без труда.

Князь едва слушал, его очень интересовало то немногое, что можно было видеть внизу: колонна по четыре, разбитая на неравные части, во главе каждой — предводитель, которому у ворот вручили факел. Иногда появлялась квадратная хоругвь, некоторые группы были в светлых одеждах, но чаще — череда непокрытых голов; в прочем же шествие было монотонно-печальным, и его медленное продвижение из тьмы и в тьму напоминало смотревшему сверху зрителю змею, что бесконечно выползает из подземного логова. Через некоторое время тусклую белизну дороги скрыли массы людей, стоявших справа и слева от колонны; они останавливались, поскольку не могли сопровождать далее призрачный парад.

Горны звучно оповещали о движении колонны. Вот она достигла первой террасы, однако все новые группы продолжали входить в ворота, все звучали песнопения, давили издалека своим диссонансом, превращались вблизи в нестройный вопль. Если правда то, что человеческий голос — самый изощренный музыкальный инструмент, то верно и обратное: нет в природе звука, способного с той же силой выразить дьявольскую сущность.

— Видишь его? Вон там, за горнистами, — Схоларий! — произнес отец Теофил с подобием оживления.

— С факелом в руке?

— Да! Но он может бросить факел и все равно останется светочем Церкви!

Князь взял эти слова на заметку. Человек, способный произвести такое впечатление на царедворца, видимо, пользуется уважением и среди других священнослужителей. Размышляя над этим, зоркий гость следил за фигурой с факелом в руке. Существуют люди, которым суждено сыграть выдающуюся роль, порой волей природы, порой — обстоятельств. А что, если это один из них? Гость перестал прозревать в мистического вида монахе человека, ведущего за собой несчетное число последователей, привязанных к нему узами воли более сильной, чем совокупность их отдельных воль, — прозрение сделалось фактом.

— Процессия не будет останавливаться у часовни, — сказал Теофил, — она пойдет ко дворцу, где к ней присоединится император. Если мой господин желает видеть отчетливее, я зажгу огонь в корзине.

— Изволь, — отвечал князь.

Пламя вспыхнуло.

Свет его упал на нижние террасы, а также высветил наверху дворец, от основания вынесенной вперед части до башни Исаака; что же касается близкой часовни со всеми ее пристройками, вымощенным двором, быстрым ручьем, суровыми кипарисами, стеной и арочным проходом — все это было видно ясно, как днем.

Рев горнов перепугал птиц, гнездившихся в печальной роще, — они поднялись на крыло и теперь метались туда-сюда.

А потом во двор перед часовней вступили люди — Схоларий и с ним рядом музыканты. Князь смог его рассмотреть: высок ростом, сутул, угловат, точно скелет; куколь отброшен, на голове — тонзура; белизна черепа казалась особенно отчетливой в окружении венчика черных волос; черты лица — тонкие и заостренные, впалые щеки, вдавленные виски. Бурая сутана, оставлявшая шею полностью открытой, была ему непомерно велика. Ноги его отринули сандалии. У ручья Схоларий остановился и погрузил нагую стопу в воду, а потом отряс капли. После этого он снова взял в руку распятие и двинулся дальше.

Вряд ли во взгляде, который князь не сводил с монаха, сквозило восхищение, то было притяжение более сильное: князь ждал какого-то знака. Он видел, как высокая нервическая фигура пересекла ручей спотыкающейся, неуверенной походкой, прошла дальше по дороге с факелом в одной руке, со священным символом в другой. Потом он скрылся под аркой ворот, а когда вышел, острый взгляд наблюдателя уже дожидался его. Схоларий начал крутой подъем, при этом он находился в виду — и вот уже прямо под князем, ему только и надо было, что поднять глаза, и лицо его оказалось бы на одном уровне с ногами князя. Схоларий действительно поднял глаза точно в нужный момент и — замер.

Обмен взглядами оказался краток, и сравнить его уместнее всего будет со скрещением двух клинков в алом свете.

Возможно, монаха, который с усилием шагал вперед, сосредоточив мысли на некоем нездешнем зрелище или на целях и итогах этого торжественного празднества, пока еще никому не понятных, неприятно удивило, что его пристально рассматривает незнакомец, судя по платью — иноземец; возможно, взгляд князя, о котором мы уже знаем, что порой он мог обретать магнетическую силу, исполнил его гневом и обидой. Безусловно одно: он поднял голову, явил исполненное отвращение и взмахнул крестом, будто бы изгоняя дьявола.

Князь успел заметить серебряную фигуру на кресте из слоновой кости — она была отлита с поразительным реализмом. То было лицо не мертвого, а умирающего; из ладоней и ступней торчали гвозди, в боку зияла рана, лоб язвил терновый венец, а над ним были начертаны первые буквы надписи: «Се царь Иудейский». Князю предстало изможденное, истерзанное, обескровленное тело, губы были приоткрыты — легко было представить себе, что страдалец как раз произносит одну из тех фраз, которые поставили за пределы отрицания его божественную сущность. Возможно, мимолетное воспоминание, возникшее у наблюдателя в голове, могло бы вызвать угрызения совести, но тут прозвучал голос:

— Враг Иисуса Христа, изыди!

То был голос Схолария, высокий, пронзительный; князь не успел оправиться от изумления, не успел ни ответить, ни даже придумать ответ, а пророк уже двинулся дальше; более он не оглянулся.

— Что гнетет тебя, князь?

Загробный голос отца Теофила вернул зачарованного гостя его величества к действительности; князь ответил вопросом:

— Твой друг Схоларий — великий проповедник?

— В его устах истина звучит особенно красноречиво.

— Так и должно быть, так и должно! Ибо… — князь говорил так, будто в уме вел жестокую распрю, — ибо никогда еще ни один человек не давал мне столь живо почувствовать Его присутствие. Я пока в этом не уверен, но мне кажется, что он позволил мне увидеть Благого Сына Непорочной Матери во плоти и крови, точно таким, каким он был, когда его столь безжалостно умертвили. Или, возможно, святой отец, тому более способствовали ночь, празднество, толпа верующих, серьезные цели бдения?

Отец Теофил обрадовался этим словам, насколько способен обрадоваться человек его склада, ибо он получил новое подтверждение духовной силы Схолария, своего идеала.

— Нет, — отвечал он, — просто в человеке этом — Бог.

Звуки песнопений приблизились, зазвучали по всей роще. Через миг первая группа окажется перед часовней. Будь у Скитальца в тот момент выбор — уйти или остаться, бдение закончилось бы без него, столь сильно потрясла его встреча со Схоларием. Нет, то не был испуг в вульгарном значении слова. Человек, привычно молящийся о даровании смерти, не ведает, что такое страх. Совесть он давно утратил, но гордость своими достижениями, без которой невозможны ни самоуничижение, ни стыд поражения, при нем еще оставалась, являясь источником ужаса и слабости. Дрожь, пробравшая Брута в шатре Филиппа, не имела ничего общего со страхом. То же можно сказать и про князя. Он пришел измерить глубину влияния идеи Христа на Церковь, и Схоларий дал ему ответ, получив который он утратил интерес к крестному ходу. Говоря коротко, реформатору больше не было дела до таинств, он всем сердцем желал опуститься на носилки, однако любопытство не отпускало.

— Полагаю, сидя будет смотреть удобнее, — заметил он и вернулся на помост. — И если я возьму на себя смелость занять стул, святой отец, — добавил он, — то лишь потому, что я старше тебя.

Словом, ему было сильно не по себе; и вот регент — жирный, облаченный в длинную сутану, шагнул из рощи в ярко освещенный мощеный двор часовни. Его бритая голова была закинута назад, рот распялен; энергично подбрасывая в воздух белый жезл, он скандировал с невероятной отчетливостью: «Вода стирает камни; разлив ее смывает земную пыль: так и надежду человека Ты уничтожаешь».

Князь заткнул уши.

— Тебе не по душе наше пение? — осведомился отец Теофил, а потом продолжил: — Должен признать, оно мало имеет общего с той музыкой, которая звучала в священных обителях отцов.

Однако тот, кому предназначались эти слова утешения, не отвечал. Он повторял про себя: «Теснишь его до конца, и он уходит».

Под эти слова голова первой группы вышла на свет. Князь уронил ладони и как раз успел услышать последний стих: «Но плоть его на нем болит, и душа его в нем страдает».

Откуда это взялось? Неужели певшие знали, какое значение имеют для него эти слова? Ответ был ведом Богу, а они были лишь вестниками, принесшими его. Князь поднялся, от смятения духа ему казалось, что мир вокруг кружится и тает. Ему страстно захотелось жечь, крушить, разрушать — разить и убивать. Когда он пришел в себя, отец Теофил, решивший, что он всего лишь изумлен крестным ходом, проговорил совсем уж сокрушенно:

— Многие усилия потребовались для того, чтобы в процессии соблюдался порядок, ибо хотя участники ее и дали клятву богобоязненной жизни, и им свойственно порой забывать на время свои обеты. Даже самые святые из них гордятся своими званиями и зачастую готовы идти врукопашную, дабы доказать свои привилегии. Отцы с островов давно питают зависть к отцам из города, поставить их рядом значило бы дать повод к распрям. Соответственно, процессия поделена на три больших части: монахи из Константинополя, островные, с берегов Босфора и трех морей и, наконец, отшельники и анахореты со всех земель. Ага! Первыми шествуют отцы Учения — превосходящие всех своей святостью!

Для Теофила то была необычайно длинная речь; князь воспользовался этим благоприятным обстоятельством, чтобы вернуть себе самообладание. К тому моменту, когда столь расхваленные отцы начали двигаться по проему возле его ног, он уже был в состоянии наблюдать за ними невозмутимо. На них были длинные рясы из тяжелой серой шерсти, с широкими рукавами от самого плеча; куколи не только прикрывали голову и лицо, но и широкими складками ниспадали вниз. То были люди на вид чистые и честные, они шагали медленно, в безупречном порядке, сложив ладони под подбородком. Регент не сумел воспламенить их своим яростным речитативом.

— А вот это, — продолжал отец Теофил, указывая на второе братство, — идут иноки Петриона, обитель их смотрит вон туда, на гавань. А это, — он указал на третье, — насельники обители Анаргири, очень древнее братство. Император Михаил, прозванный Пафлагоном, скончался в тысяча сорок первом году в одной из их келий. Вступить в это братство — значит приобщиться к сонму святых.

Через некоторое время подошла довольно буйная колонна в белых подрясниках и свободных желтых плащах; нестриженые волосы и бороды развевались на ветру. Историк смутился.

— Не суди их строго, — проговорил он. — Это нищенствующие братья из трущоб Периблепта в квартале Псамматика. Их можно встретить на углах улиц, в гавани, в общественных местах — недужных, слепых, хромых, покрытых язвами. Их покровитель — святой Лазарь. По ночам к ним нисходит ангел-целитель. Они отказываются верить в то, что времена чудес миновали.

Городские монахи были многочисленны, они несли хоругви с названиями своих обителей, начертанными золотыми буквами; во главе каждой колонны шел игумен, или аббат, с факелом в руке.

Группа, одетая только в черное, пересекла ручей — пение этих братьев было столь же мрачно, как и облачение.

— Эти отцы к нам с Петры, — пояснил Теофил. — С Петры на южной стороне. Днем они спят, по ночам бодрствуют. По их мнению, второе пришествие состоится ночью — они считают, что именно это время больше подходит для трубного гласа и чудес.

Крестный ход длился полчаса — мужчины в серых, черных, желтых облачениях, реже — в белых, в клобуках, с бритыми и небритыми головами, босые мужчины и женщины в сандалиях, — река людей в самых разных настроениях, кроме бодрого и счастливого, тяжко катилась мимо помоста, редко попадались поднятые вверх лица, все было призрачным, мрачным, тягостным, и телесно и духовно, — казалось, и молодые и старые только что пробудились после долгих лет погребения; полчаса сокрушенной декламации одной главы из книги жителя Уца, самых мрачных пророчеств; полчаса князь дожидался хоть какого-то доброго знака, но не дождался — полчаса, которые, если только это сравнение не покажется слишком сильным, он был подобен душе, несущей дозор рядом с покинутым ею телом. Потом отец Теофил произнес:

— Насельники обители Святого Иакова в Мангане! Богатейший из монастырей Константинополя и самый влиятельный. Именно он поставляет лучших проповедников в Святую Софию. Братия там предается ученым занятиям. Библиотека их не имеет себе равных, и они гордятся тем, что за сотни лет общинной жизни среди них не завелось ни единого еретика. Перед их алтарями свечи горят непрерывно. Братию они выбирают из благороднейших семейств. Молодые люди, которым открыта дорога на службу в армии, выбирают служение Богу в изысканных кельях монастыря Святого Иакова. Они тебя заинтересуют, князь, — а после них проследует вторая процессия.

— Островные братья?

— Да, братья с островов и побережья.

Во двор вступил регент в облачении, подобном облачению нынешнего греческого священника: круглая черная шляпа с высокой тульей, слегка вывернутой в верхней части наружу; куколь того же цвета; волосы собраны сзади в узел и спрятаны под шляпу; шерстяная ряса, очень темная, блестящая, свободными складками спадающая от шеи до носков. За ним следовал игумен, по причине старости и расслабленности факел за него нес юноша. Пели они сладко и чисто, в лад. Князь отметил все эти свидетельства утонченности и респектабельности, а глянув вновь на факелоносца, признал в нем молодого послушника, с которым делил комнату в Белом замке.

— Известен ли тебе этот юноша? — спросил он, указывая на Сергия.

— Русский, прибыл сюда недавно, — отвечал Теофил. — Позавчера княжна Ирина привела его во дворец и представила императору. Он произвел благоприятное впечатление.

Оба следили взглядом за юношей, пока он не исчез на подъеме.

— О нем услышат. — Высказав это пророчество, князь сосредоточился на других членах братства. — У них военная выправка, — заметил он.

— Они вольно трактуют обеты о неучастии в войне. Если бы Панагию пришлось вынести на стены, они сопровождали бы ее в латах.

Князь улыбнулся. Он не испытывал той веры в Богоматерь Влахернскую, которая звучала в ответе Теофила.

Братья Святого Иакова шествовала долго. Князь следил за ними до последней четверки. То были аристократы Церкви, гордые и надменные; поскольку возможностей перед ними открывалось больше, они наверняка были коварнее, чем их собратья из других обителей, однако более вольные нравы не свидетельствовали о попустительстве. Напротив, поскольку под их защитой находилась божественность в самом высоком смысле, они при случае наверняка проявили бы особую жестокость и мстительность — отправили бы еретика на костер, а малейшее отклонение от канона объявили бы ересью.

— А это кто? — воскликнул князь, когда из тени кипариса выступил благородного вида мужчина в полном церковном облачении, — он возглавлял следующую колонну.

— Церковный церемониймейстер, — отозвался отец Теофил. — Он — стена между островитянами и константинопольцами.

— А кто идет с ним рядом и поет?

— Протопсолет, регент патриаршего хора.

За певцом шли монахи с Принцевых островов. Движением, строем и облачением они напоминали прошедших ранее: игумены, а за ними их последователи в сером, черном и белом — руки сложены в молитве, кто поет лучше, кто хуже, никто не поднимает глаз, все смотрят вниз, будто бы небеса — это дыра в земле, пропасть у них под ногами, в которую они вот-вот вступят.

Князь начал уставать. И тут вдруг вспомнил о встрече с паломниками в Эль-Зариба. Сколь непохожими были два этих зрелища! Там — порыв, движение, будто ярилось море, страстная вера, вскормленная свободой; здесь — медлительность, торжественность, темнота, гнет — на что же это похоже? На смерть при жизни и похороны по столь строгому обряду, что просчитано все, до последней слезинки и стона. Он увидел в этом Закон — а может, давление, силу, убийство выбора привычкой, моду в обличье Веры? Ему стало казаться, что степень влияния Христа на Церковь все-таки можно измерить.

— Роти идет первым! — заметил святой отец. — Голый и каменистый, ни кустика для птицы, ни травинки для сверчка — да уж, нужно всей душой любить Бога или смертной ненавистью ненавидеть мир, чтобы по собственной воле выбрать монашескую жизнь на Роти!

Братия трех монастырей этого острова прошествовала мимо в коротких бурых рясах, с обнаженными головами, босиком. Комментарии историка были скудными и краткими.

— Выглядят бедными, — заметил он про первых, — и они действительно бедны, однако Михаил Рангаве и Михаил Лакапен сочли за счастье жить и умереть среди них. — Про вторых он сказал: — Когда Роман Диоген выстроил обитель, в которой они живут, вряд ли он помышлял, что ей доведется защищать его после бегства с трона. — Про третьих: — Дардан был великим полководцем. Во дни своей славы он выстроил на Роти башню с единственной кельей; в недобрый час он высказал притязания на трон, проиграл, остался без глаз, удалился в эту одинокую башню, склонил к себе своей святостью многих братьев и умер. То было сотни лет назад. Братия все еще молится за спасение его души. Случается, что добро порождает зло, но порой и зло порождает добро — тем самым Господь поддерживает равновесие.

Подобным же образом охарактеризовал он и несколько общин с Антигоны, потом — из обителей Халки, звезды Мраморного моря; среди них были монастыри Иоанна Предтечи, Святого Георгия, Святой Троицы и, наконец, обитель Пресвятой Богородицы, основанная Иоанном VIII Палеологом. За ними шли святые братья с Принкипо, преимущественно насельники пещерной обители Базилиссы Ирины и Преображенского монастыря.

Немногочисленные слуги Господа из монастыря на острове Оксия и одетые в лохмотья отшельники из монастыря Плати — нищие, которые перемежали молитву и покаяние разведением улиток для константинопольского рынка, — замыкали колонну островитян.

Потом в своего рода упорядоченном беспорядке шли братья чистой жизни из обителей на Олимпе у Дарданелл, на Босфоре и с побережья Вифинии за Принцевыми островами; были тут и отшельники с Эгейского моря и Пелопоннеса — стены их обителей ныне обратились в прах, названия забыты.

— Куда направляется процессия? — поинтересовался князь.

— Посмотри назад, на фасад дворца.

Бросив туда взгляд, князь увидел, что все пространство заполнила толпа:

— Что они делают?

— Дожидаются императора. Не хватает только третьей колонны; когда она поднимется наверх, появится их величество.

— И спустится к часовне?

— Да.

Некоторое время из долины доносился шум, напоминавший скорее непрерывный монотонный гул падающей воды, чем песнопения, — и тьма звучала. Шум приближался к воротам и вскоре достиг их. Князя обуяло любопытство, и отец Теофил произнес:

— Подходит третья колонна.

В тусклом красноватом свете, заливавшем ворота, появились фигуры, стремительно выныривавшие из мрака, — фигуры, казавшиеся с расстояния настолько дикими и причудливыми, что в первый момент князь не опознал в них людей. Однако сомнения рассеялись, когда до него долетел звук. Белый песок на дороге, ведущей к террасам, был размолот в пыль давлением тысяч уже прошедших по нему ног, а третья колонна взметнула в воздух облако пыли — пыль не оседала, шум не умолкал.

Князь снова подошел к краю террасы. Шествие утратило свою монотонность, явив нечто новое. Призраки — дьяволы — гномы и джинны Сулеймана, ракшаки и хануманы из восточных «Илиад» — в этой пестрой толпе были они все. Они плясали, раскачивались, толкались, завывали, будто дервиши в экстазе. Птицы вновь снялись с гнезд и заметались над кипарисами — казалось, вот-вот настанет конец света, и тут вопль, отчетливый, но неосмысленный, сотряс охраняемые двери священной часовни.

После этого демоны — по-иному князь их назвать не мог, — перескочив через ручей, сгрудились во дворе, ринулись к арочному проходу, оказавшись на полном виду. Мужчины почти что нагие, загоревшие до угольной черноты; мужчины в накидках и плащах из грубой овчины; мужчины в самых разных головных уборах — тюрбанах, косынках, клобуках; мужчины со спутанными, разлетающимися волосами и бородами; вот один испускает отчаянный вопль, подбрасывая в воздух грязную одежку, сорванную с волосатого, как у козла, тела; другой скачет, прыткий, как пантера; третий ходит колесом, а целая компания плещется в бассейне. Некоторые идут медленно, раскинув руки в бессловесном экстазе, другие шагают, раскрыв рты и уставившись в одну точку, точно в трансе или смертельном опьянении души; подавляющее большинство, слишком изможденное всеми этими прыжками, шагает, подняв головы, хлопая в ладоши или бия себя в грудь, иногда кратко, отрывисто взлаивая, точно старые псы в полусне, иногда разражаясь протяжными воплями, будто завершая печальное хоровое пение. Они толпой входят в ворота, и, глядя на их лица, исполненные безумной радости, князь перестает испытывать к ним сострадание и, припомнив ваххабитов в Эль-Зариба, поворачивается к отцу Теофилу.

— Во имя господа, кто это такие? — спросил он?

— Ты, сын Индии, не узнал их по виду?

В вопросе прозвучало удивление с налетом недопустимой фамильярности, однако святой отец тут же исправил свою оплошность, торжественно добавив:

— Посмотри вон на того, что крутит над головой накидку из нестриженой овчины. У него есть пещера на горе Олимп, в ней имеются табурет, распятие и экземпляр Священного Писания; спит он на камне, накидка ночью служит ему постелью, днем — одеждой. Он выращивает овощи, только они да ледяная вода, что сочится из трещины в пещере, его и питают… А рядом с ним — крупный мужчина в рясе из верблюжьего волоса, которая постоянно царапает его кожу, точно тернии, — он из монастыря Святого Авксентия, где обретается многочисленная община аскетов. Большая часть этой колонны — насельники этого строгого монастыря. Их можно опознать по их покаянным мышасто-серым облачениям — ничего иного они не носят… А вон тот брат держит правую руку под прямым углом к плечу, жестко и неподвижно, будто палку из мореного дуба. Он из общины столпников, что обитает на нашем берегу, в верхней части Босфора, где он выходит к Черному морю. Руку он не смог бы опустить, даже если бы захотел, но, поскольку она — символ его духовного рвения, даже все сокровища мира, сложенные грудой к его ногам, не заставили бы его склонить ее даже на миг. Его община — одна из многих подобных. Не жалей его. Он считает, что в этой своей руке он крепко сжимает засов от двери на Небеса… Крикуны, только что прошедшие через арку единой группой, — это отшельники, живущие вблизи захиревшего монастыря на острове Плати, они питаются улитками и чечевицей, а все остальное время посвящают Христу, причем вера их столь сильна, что сам базилевс в своем пурпуре был бы счастлив, обладай он хоть толикой их счастья… Не довольно ли тебе, князь? Те, что сейчас пересекают ручей? А, да! Это отшельники с острова Андеровит. Жалкие существа, если взглянуть на них через занавешенное окно дворца, — жалкие, покинутые и людьми, и ангелами! Но это не так. Все таково, каким оно выглядит в наших глазах, — так гласит философия, и, поскольку они презирают все то лучшее, что мы видим в мирской жизни, они безразличны и к тому, что ты или я, да и всякий другой, не принадлежащий к их касте, про них думает. Они добрались до вершины, возвышающейся над развратной земной атмосферой, и там у каждого из них уже есть своя обитель, обещанная ему Благословенным Господом, населенная ангелами, готовыми им служить… Что до других, о князь, назови их всех без разбора отшельниками, эрмитами, анахоретами, мистиками, мучениками — как из Европы, так и из безлюдных пустынь Азии. Кто их кормит? Но разве вороны не кормили Илию? Предложи им белого хлеба и шелковые одеяния, которые вчера носил царь. «Как? — удивятся они. — Разве пристало человеку жить лучше Иоанна Предтечи?» Заговори с ними о роскошных покоях, и они ответят известным изречением: «Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову». Что тут еще можно сказать? Ты их видел, ты их знаешь.

Да, князь знал их всех. Как и орда, что стояла у Черного камня и завидовала умирающему Мирзе, они были готовы умереть за Христа. Он мрачно усмехнулся и подумал про Магомета и про то, как легко Церковь осуществила то самое завоевание, о котором он мечтал.

Князь испытал облегчение, когда хвост колонны исчез в направлении дворца.

А потом, последними, подошли церковные иерархи, от картулярия, низшего по званию, и, со многими промежуточными звеньями, до самого Кинкелия, который, будучи вторым после отсутствующего патриарха, представлял его. Если предыдущая часть процессии выглядела бедной и непритязательной, то эта казалась роскошной до вычурности. Их было всего восемнадцать-двадцать человек, однако шли они по одному, на расстоянии друг от друга; справа и слева от каждого разодетый слуга нес факел, позволявший в подробностях рассмотреть его хозяина. Блеск золота на их фигурах изумлял. Но почему нет? Эта немногочисленная, умащенная благовониями группа представляла собой саму Церковь, торжественно шествующую к базилевсу крестным ходом.

Потом показался император — он спускался в часовню.

К изумлению князя, он был одет в простую черную сутану, без короны, меча, скипетра и охраны; если сравнивать его облачение с великолепием окружавших его церковников, он в их среде казался человеком, отбывающим наказание или покаяние. Он прошел мимо своего гостя с видом человека, следующего в мир забвения.

— Поясни мне, святой отец, — попросил князь. — Священнослужители облачены для торжества, а мой августейший друг — император выглядит так, будто его свергли с трона.

— Сейчас ты увидишь, как его величество войдет в часовню один. Согласно легенде, там он останется один на один с Богом; а раз так, зачем ему регалии? Разве меч или скипетр добавит силы его молитвам?

Князь поклонился.

Прямо на его глазах раззолоченная свита остановилась у Дома Святости, дверь отворилась, и Константин вступил в нее в одиночестве. Когда дверь закрылась, священнослужители опустились на колени и так и остались стоять. Факелы озаряли их ярким светом, придавая сцене красоту.

А потом, пока князь стоял, наблюдая, трубы и песнопения рядом с дворцом, у него за спиной, смолкли, и через несколько секунд он услышал топот многих ног, устремившихся со всех сторон к часовне. То тут, то там вспыхивал факел, озаряя сотни стремительно мчащихся возбужденных фигур в темных одеяниях. Все пространство вокруг помоста заполонила толпа, как, впрочем, и другие места поблизости. Цель новоприбывших состояла в том, чтобы оказаться как можно ближе к священному зданию, ибо, достигнув его, они немедленно упали на колени и принялись перебирать четки и читать молитвы. Через некоторое время все террасы оказались заполнены тихо бормочущими монахами.

— Боже Всемогущий! — со сдержанной глубиной произнес отец Теофил. — Началось таинство. Более мы ничего не увидим. Спокойной ночи!

И он без лишних слов тоже преклонил колени — в руках четки, глаза в молитвенном сосредоточении устремлены в одну точку.

Когда прибыли носилки, князь бросил последний взгляд на эту сцену, понимая, что она навеки ляжет тяжким бременем на его память. Он оглядел и запомнил часовню в потеках сырости, стоившую стольких трудов; узкий, ярко освещенный дворик перед ней, заполненный священниками в блистающих облачениях; кипарисы, вздымающиеся к небу, величавые и неподвижные, будто конические монументы; факелы, горящие повсюду, выхватывающие из тьмы коленопреклоненных людей с лицами, повернутыми к часовне; бурчание и бормотание, доносящееся из неосвещенных мест и говорящее о том, что там молятся еще тысячи. Ему доводилось видеть поля только что завершившихся сражений во всем их ужасе, залитые кровью палубы кораблей, берега, усыпанные обломками кораблекрушений и телами утонувших моряков, неутоленные бури; многонаселенные города, разрушенные землетрясением, беспомощных жертв, взывающих из-под развалин, но никогда еще он не видел ничего, что произвело бы на него такое же впечатление, как этот дворцовый парк среди ночи, заполненный толпой призраков!

Ему явно хотелось как можно быстрее оказаться подальше от этого зрелища, ибо, когда носилки миновали Главные ворота, он все время нетерпеливо покрикивал на носильщиков:

— Живее, живее!

Жизнь Сергия в Константинополе протекала почти бессобытийно. Княжна Ирина представила его патриарху, он произвел благоприятное впечатление на этого высокочтимого иерарха, любовью и доверием которого княжна пользовалась в высшей мере. Впрочем, тому способствовали и личные качества Сергия. Мягкость характера, юность, простодушие, уважительность, ум и очевидная набожность располагали к нему людей, однако главная причина его притягательности для незнакомцев заключалась в том, что он был очень схож с принятым в Византии идеалом Христа. Более того, у него была привычка ходить медленным, беззвучным шагом, с опущенной головой, сложив ладони перед грудью. Когда он, в таком настроении, случайно набредал на кого-то, люди часто пугались; впрочем, даже переполошившись, они легко прощали его и начинали за ним следить, так сильно Сергий напоминал им Назарянина, каким Он, должно быть, выглядел, когда бродил в одиночестве вдоль моря или по дорогам Галилеи. Как бы то ни было, но простое внимание святейшего патриарха к русскому быстро перешло в неподдельный интерес, каковой он и демонстрировал в совершенно недвусмысленной и крайне любезной форме. По его совету Сергий обосновался среди братии монастыря Святого Иакова в Мангане.

То был первый приметный эпизод его жизни в городе. Вторым стало представление ко двору, где он завоевал симпатии императора, как прежде патриарха. Однако счастья Сергий не испытывал. Дух его был из тех, которые стремятся и даже рвутся к действию, но вынуждены себя смирять. Сергий так часто видел рядом людей, нуждающихся в спасении, а замысел христианства, как его понимал молодой послушник, был прост и действен. Все души одинаково драгоценны. Говоря словами Христа, все идет от Отца, а Он держит врата Небес открытыми и для нищего, и для императора. Почему не вернуться к замыслу, придуманному и осуществленному самим Спасителем и в нем же воплотившемуся? Эта мысль стала тяжким бременем для его разума, именно из-за нее ходить медленно, со склоненной головой скоро вошло у него в привычку. Порой бунтарские помыслы готовы были вырваться наружу. Особенно часто это случалось, когда он оказывался в людных местах, — ему казалось, что люди уже собрались и готовы его выслушать, остается только войти в гущу толпы, воззвать к людям и начать свою речь; однако перед его взором тут же являлось спокойное, терпеливое, увещевающее лицо княжны Ирины, и он слышал ее тихие слова:

— Выжидай! Я знаю, каково положение дел, а ты нет. Цель наша блага. Господь предоставит возможность. А потом — мученичество, если потребуется, и путь на Небо. Выжидай — я подам тебе знак. Ты будешь говорить и за себя, и за меня. Ты станешь моим голосом.

И он смирялся.

Была и другая беда, хуже поддававшаяся осмыслению и описанию. Из-за нее небо казалось не столь голубым, как раньше, ветерок не освежал и само солнце, рассеивавшее свою золотую мощь по глади моря, словно тускнело; во всем, в том числе и в самом Сергии, чего-то недоставало, но чего именно, он не знал. Сравнивая жизнь в Константинополе с жизнью в Белозерье и взыскуя святого покоя последнего, он приходил к выводу, что тоскует по дому, и стыдился этого. Какое ребячество! У Великого Наставника и вовсе не было дома! Эта мысль заставляла его собирать все свое мужество и оставаться мужчиной, для которого подобная слабость недопустима.

У юноши вошло в привычку приходить в середине дня, если позволяла погода, на городские стены напротив Халкидонской стрелки. По пути туда он порой проходил мимо Ипподрома и Святой Софии — оба находились столь близко к дворцовому комплексу, называвшемуся Буколеоном, что их можно было счесть за единую постройку. Происходившее в просторных палестрах его почти не интересовало — там не стихало противостояние между «синими» и «зелеными». Купол великого храма представлялся Сергию высшим достижением архитектуры, лучшего не сотворишь; но как он уменьшался и мерк, когда юноша смотрел со стен на небо, море и землю — творения Господа!

На стене, рядом с небольшим закруглением, стояла потрескавшаяся каменная скамья, с которой открывался вид на Принцевы острова и на азиатские владения за Бруссой и до Олимпийских холмов; к западу поблизости лежал Буколеон с его садовыми террасами, а над ними возвышалась над Влахерном башня Исаака Ангела, точно страж, несущий дозор возле противостоящих вершин Галаты и Перы. Дальше проход, широкий и гладкий, плавной дугой уводил на север к Акрополю, нынешнему мысу Сераль, а на юг — к порту Юлиана. Попасть на этот променад можно было по нескольким лестницам, однако основной подъем находился возле императорских конюшен и состоял из каменной лестницы, пристроенной к внутренней стороне стены по типу широкого контрфорса. Он предназначался для публики, и в солнечные дни пользовались им постоянно. Особенно мила эта лестница была тем, кто не мог ходить самостоятельно: здесь могли пройти и носилки, и паланкины. Нетрудно себе представить, какой популярностью пользовался этот подъем на стену.

В середине того дня, когда индийский князь удостоился приема у императора, Сергий оказался единственным на каменной скамье. Час выдался приятный, вид открывался великолепный, птицы и суда оживляли воздух и воду; прислушиваясь к шороху волн по камням и гальке внизу — он напоминал тихий шепот, — Сергий забыл, где находится, забыл свое нетерпение и печали, забыл людей, праздно проходивших мимо. Одной рукой он опирался на бортик бастиона и ни о чем не думал, просто наслаждался бытием. Проходившим мимо казалось, что он дремлет, почти спит.

Некоторое время спустя его вырвали из забытья голоса. Не шевелясь, он понял, что рядом остановились двое мужчин. Он волей-неволей подслушал их разговор.

— Она скоро появится, — сказал один.

— Откуда тебе это ведомо? — спросил второй.

— Или я не говорил тебе, что держу соглядатая рядом с домом старого князя? Посланец от него только что доложил, что для нее доставили паланкин; поскольку это ее любимая прогулка, она скоро появится.

— А оценил ли ты риски своего предприятия?

— Риски? Ба!

Это восклицание сопровождалось презрительным смешком.

— Вчера вечером они умножились, — стоял на своем другой. — Индиец принят при дворе как гость его величества.

— Да, об этом мне тоже доложили, однако я просчитал все ходы, и, если ты боишься присоединиться ко мне, я все проделаю сам. Что касается нарушения закона, это похищение, а не убийство, а наказание — заключение в тюрьме — легко заменить на изгнание, которое в моем случае есть не более чем краткое отсутствие, которое позволит друзьям подготовиться к моему возвращению. Более того, учти, что жертвой намечена женщина. Можешь припомнить хоть один случай, чтобы за похищение женщины наказывали? Я хочу сказать, в наши времена?

— Ты прав, женщины — самый дешевый из рыночных товаров, а значит…

— Я знаю, — прервал его первый с налетом нетерпения, — однако индийских князей в Константинополе не так-то много, а дочерей их и того меньше. Каково искушение? А кроме того, по мере разложения нашей Византийской империи уголовное наказание приводят в исполнение все реже и реже. Только вчера вечером мой отец отметил, читая проповедь, что недогляд в этой области можно считать одной из причин упадка империи. Наказанию в наши дни подвергаются лишь нищие да ничтожные. А я — ба! Чего мне бояться? Да и тебе? Кто нас накажет? Когда пропажу, девицу, обнаружат — как видишь, я рассматриваю самое неблагоприятное развитие событий, — мне ведомо, как поступит князь. Он кинется во дворец, припадет к ногам императора, изольет ему свое горе и…

— А если тебя разоблачат?

Заговорщик вновь рассмеялся.

— Тем хуже для князя, — ответил он после долгой паузы. — Мой почтенный отец игумен отправится следом за ним во дворец и… но не станем вдаваться в подробности! Отношения между базилевсом и Церковью натянуты, того и гляди порвутся; и наладить их не удастся, ибо ссора между патриархом и Схоларием становится все ожесточеннее!

— Ссора между патриархом и Схоларием? Впервые про нее слышу.

— Причем открытая! Его величество и патриарх испытывают друг к другу нежную симпатию. Что еще нужно, чтобы раздосадовать пророка? Уже известно, что патриарх нынче ночью не станет участвовать во всенощном бдении. Здоровье его пошатнулось, когда, несмотря на его возражения, решено было все-таки провести это таинство, и на прошлой неделе он отправился на Святую гору. Нынче утром пророк…

— Ты имеешь в виду Схолария?

— Схоларий заклеймил его азимитом, что скверно, если является правдой; обвинил в измене Богу и Церкви, что еще сквернее, и в попытках обратить императора в приверженца веры римского епископа, а это, если учитывать, что епископ есть Сатана, не закованный в цепи, есть худшее из всех мыслимых грехопадений. Нынешние таинства есть план Схолария по противодействию усилиям его преосвященства. О да, между Церковью и государством разгорается ссора, и очень серьезная, и речь идет о непогрешимости нашего нового Иеремии. И ты думаешь, что, если при таких условиях индийский князь вчинит иск достопочтенному игумену обители Святого Иакова, его величество заколеблется? Ты столь низкого мнения о его политических дарованиях? Говорю тебе, поразмысли как следует, поразмысли!

— Братство твоего отца — друзья его величества!

— То-то и оно! Они презирают Схолария, и славный будет шум, славная политическая заваруха, если бросить их ему в руки! Да будь тут целый призрачный караван индийских князей, им и то не оказать на ситуацию такого влияния!

В разговоре наступила пауза.

— Ну что же, раз тебя не уговоришь отказаться от этой затеи, — произнес наконец сомневающийся приятель, — согласись со мною хоть в том, что не пристало обсуждать ее в общественном месте.

Заговорщик рассмеялся уж совсем беспечно:

— Ах, не ты ли убеждал меня не говорить про нее с…

— Довольно! Индийский князь мне никто, а ты мой друг!

— Согласись хоть с тем, что у тебя есть уши, а у других…

— Их нету, хочешь ты сказать. И все же некоторые вещи получают огласку, даже если их прошептать в пустыне.

— У язычников, которые жили до нас, был бог мудрости, они называли его Гермес. Можно подумать, ты прошел у него выучку. Я уверен: именно он учил преступников искать спасения в многолюдных городах. Следуя той же философии, где можно в большей безопасности говорить об измене, чем на этих валах? Страх разоблачения! Я его не испытываю, поскольку не болтаю во сне. Свои добрые намерения — например, приращение богатств — мы осуществляем с величайшей осторожностью, шаг за шагом укрепляя свои позиции. Да, тут не обойтись без злодеяний. Я, впрочем, не пустомеля. Поведаю тебе одну историю… Как тебе известно, братство монастыря Святого Иакова в Мангане очень древнее, а здание, в котором оно размещается, старо, как само братство. У них самый богатый архив в империи. Под него отведено специальное помещение, есть библиотекарь. Приди ему в голову такая мысль, он может написать всю историю Константинополя, основываясь на достоверных материалах и не покидая библиотеки. По счастью, обычные хранители книг редко их пишут… У отца в монастыре есть свой рабочий покой, я часто оказываюсь там в его обществе. Он, добрая душа, никогда не упускает случая прочитать мне наставление. И вот однажды, получив приглашение, я пошел с библиотекарем в хранилище, увидел его, подивился, как человек способен проводить целые дни — а он уже далеко не молод — среди этой гнили и зловония. Не стану описывать те многочисленные труды, которые он мне показывал, ибо лишь один из них достоин упоминания в свете того, что мы задумали: древний документ, скрепленный непотускневшей золотой буллой. «Вот, — поведал он мне, — вещь весьма любопытная». Текст не слишком пространный: в те времена владели искусством писать емко. Я попросил отдать мне документ, но библиотекарь отказался: он скорее отдаст мне последнюю прядь с головы, а это для него ценность немалая, ведь чем меньше у человека волос, тем выше он их ценит. Я попросил его подержать лампу, пока читал… Документ датирован примерно тысяча трехсотым годом, то есть прошло уже полтора века, и представляет собой официальный доклад патриарха перед советом из епископов и игуменов… Полагаю, ты наслышан про Большую Цистерну — не Филоксена, а ту, что еще больше, вход в которую находится к западу от Святой Софии; ее еще иногда называют Императорской, ибо построил ее первый Константин, а Юстиниан расширил.

— Мне о ней ведомо.

— Однажды там проходил торжественный обряд — именно его описанию и посвящен упомянутый мною манускрипт. Вел его патриарх самолично, присутствовали многие священнослужители в полных облачениях: монахи, монахини, настоятели и настоятельницы — одним словом, собралась вся Церковь. До того цистерну осквернили. Некое дьявольское отродье с сатанинским хитроумием превратило ее в притон разврата, скверной своей превосходящий плоды самого греховного воображения; процессия и собрание клира должны были помочь его преосвященству вернуть воде чистоту, что, по мнению собравшихся, возможно было лишь через торжественный обряд экзорцизма… А теперь внемли, друже, — я добрался до сути своего повествования. На город обрушилась эпидемия — эпидемия злодеяний. Пропала женщина. Ее искали, но тщетно. О происшествии этом забыли бы через три дня — столько обычно держатся в памяти подобные истории, — но за ним последовало второе такое же, а потом и третье. Было отмечено, что все жертвы молоды и хороши собой, а поскольку последняя родом была из благородного семейства, дело получило широкую огласку. Спасением ее занялась вся столица. Охота была в самом разгаре, когда та же участь постигла и четвертую. На место сочувствия и любопытства пришла тревога; общество охватила ярость, а родители пригожих девиц места себе не находили от страха. Множились планы поимки, превосходившие один другой хитроумием, в дело вмешались власти — все тщетно! Исчезновения временно прекратились, решили, что несчастные наложили на себя руки. Покой вернулся на улицы — и тут эпидемия разразилась с новой силой! Пять раз за пять недель в Святой Софии служили погребальные службы. И уродливых, и хромых, и давно отчаявшихся найти себе мужа обуял общий ужас. В самоубийства уже никто не верил. Все говорили: это дело рук турок. Туркам, как известно, свойственно рыскать по Константинополю в поисках прекрасных христианок для своих гаремов; если же турки ни при чем, винить остается только дьявола. В видах последнего, церковные иерархи составили особую молитву. Что может красноречивее говорить об отчаянии их паствы? Прошел год, два, три, и, хотя все превратились в стражей и ловцов, хотя глашатаи по три раза на дню возвещали от имени императора на всех уличных углах, во всех местах скопления народа, о том, что за поимку объявлена награда, хотя вести об этих похищениях, умыканиях — назови как хочешь — распространялись повсюду, да так, что всем и каждому ведомы были их мельчайшие подробности, отгадки так и не последовало. Год, два, три — то с долгими перерывами, то с короткими — в древней столице христианства запирали все двери и молились. Кончилось дело тем, что подобные исчезновения стали уже считать участью, которая может выпасть в любой момент любой молодой красивой женщине. Их приравняли к смерти. Близкие скорбели — на том все и заканчивалось. Неведомо, сколько бы эта тайна оставалась тайной… Может, мир и не возник в результате случайности, однако существовать без случайностей мир не может. Вот пример. Однажды женщине потребовалось набрать воды для домашней надобности, она опустила ведро в одно из отверстий в цистерне и вытащила скользкую, полуразложившуюся сандалию. К ней крепилась серебряная пряжка. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что с испода на пряжке выгравировано имя. Собрались любопытствующие, завязался разговор — и человек, наделенный острой памятью, связал эту надпись с одной из пропавших женщин. Да, имя действительно принадлежало ей! Наконец-то появился первый ключ к разгадке зловещей тайны. Город взволновался, потребовали осмотра цистерны. Поначалу власти лишь смеялись. «Что? — говорили они. — Превратить царский резервуар в логово смерти и злых козней? Христианин на такое не способен!» Потом они сдались. На темные воды спустили лодку… Но погоди-ка!

Голос говорившего переменился. Что-то заставило его прервать повествование. Сергия оно заинтересовало: он успел увлечься, хотя и продолжал притворяться спящим.

— Погоди! — повторил рассказчик негромко, но настойчиво. — Видишь, как важно иметь преданных союзников? Мой соглядатай был прав. Появилась — вон она!

— Кто именно?

— Она, дочь старого индуса. В паланкине слева от меня — гляди!

Расслышав ответ, Сергий едва утерпел, чтобы не глянуть тоже, — он пока плохо понимал, что происходит. Человек в состоянии с закрытыми глазами постичь происходящее, если заранее предуведомлен о его сути или знаком с привходящими обстоятельствами; тогда роль глаз берет на себя воображение. Услышав подобный разговор, опытный соглядатай понял бы все, даже не глядя, однако юный инок слишком недавно прибыл из белозерских келий и еще не выучился распознавать злоумышленников. Он знал, что мир есть юдоль зла, но лично со злом пока не сталкивался; и все же оно явилось в обличье свирепого волка, завывавшего вдалеке. Сергию не терпелось убедиться в справедливости своих домыслов, а именно что предметом, так сильно заинтересовавшим его соседей-лиходеев, действительно является дочь странного индуса, встреченного им в Белом замке. Саму ее он помнил на удивление отчетливо. Ее лицо и повадка в тот момент, когда он помогал ей сойти с лодки, вновь и вновь возвращались в его мысли. Лицо это свидетельствовало о простодушии и беспомощности, а сама девушка выглядела такой чистой и прекрасной! Признавшись в этих мыслях самому себе, послушник почувствовал громкий стук сердца. До него донеслось шарканье проходивших мимо носильщиков, а когда шаги стихли, странное чувство явилось ему, завладело всем его существом и повлекло его к ней. Тем не менее он удержался и не поднял головы.

— Клянусь святым покровителем братства твоего отца, она воистину прекрасна! Ты меня почти убедил.

— Ах, не столь я безумен, как был раньше! — со смехом ответил заговорщик, а потом, посерьезнев, добавил, будто бы сквозь стиснутые зубы: — Я намерен довершить начатое. Я заполучу ее, заполучу, чего бы это ни стоило! Я не трус и не пустомеля. Поступай как знаешь, а я слишком далеко зашел, чтобы отступать. Пойдем следом, взглянем на нее еще раз — на мою дивную княжну!

— Погоди немного.

Сергию постепенно открывалась истина. Он едва дышал.

— Ну? — последовал ответ.

— Ты говорил, что в цистерну отправили лодку. Что дальше?

— Что открылось? Да, в этом вся суть моего повествования! Между четырьмя основными опорами цистерны был сделан настил, а на нем — постройка с отдельными помещениями. Попасть туда можно было на лодочке.

— Изумительно!

— Идем, не то потеряем ее из виду!

— А дальше что?

— Взяли крюки, вроде тех, которыми рыбаки ловят омаров, пошарили и обнаружили пропавших женщин — вернее, их скелеты. Дальше расскажу уже на ходу. Не могу ждать.

Сергий услышал, как они уходят, и после этого поднял голову. Кровь его оледенела от ужаса. Его настигло страшное озарение, которое рано или поздно суждено всякому, кто решил удалиться от мира.

Сергий остался сидеть на скамье; расстилавшийся вокруг вид утратил для него всю свою привлекательность.

Две мысли крутились у него в мозгу, будто пылинки в облаке тумана: первая — что явно составлен некий заговор, вторая — что заговор этот направлен против дочери индийского князя.

Когда, стоя у врат древней лавры на укрытом снегами берегу Белого озера, Сергий простился с отцом Илларионом, получил его благословение и богоугодное поручение, ему и в голову не пришло, что по прибытии в Константинополь он первым делом попадет в тенета любви. Надо сказать, что и сейчас это представлялось ему совершенно немыслимым, и все же образ девушки с лицом дитяти, которую он встретил на пристани у Белого замка, в руках врагов, неотвязно стоял у него перед глазами — и почти всякому другому трепет, который вызывал у него этот образ, показался бы странным, а то и подозрительным. Одно Сергий знал наверное: он должен спасти ее во что бы то ни стало.

Кроме того, еще одна вещь побуждала юного послушника к действию. Один из подслушанных им собеседников объявил, что является сыном игумена монастыря Святого Иакова. Святого Иакова! Его собственной обители! Его собственного игумена! Мог ли у столь богобоязненного человека родиться столь подлый сын? Куда проще не верить словам заговорщика! Однако, как известно, Бог допускает рождения чудовищ, а почему — ведомо одному лишь Провидению. Судя по всему, речь шла именно о таком случае. Вне всякого сомнения, облик этого человека отмечен печатью такого порочного чада. В любом случае нелишне будет на него взглянуть.

С этими мыслями Сергий встал и отправился вслед за заговорщиками. Нужно нагнать паланкин — они наверняка окажутся поблизости, и он без труда их опознает.

Шаги носильщиков, удивительно поспешные и легкие, миновали скамью и удалились к северу, в сторону мыса Димитрия. Туда Сергий и направился.

Вдали, над головами прогуливающихся, он вскоре заметил верхушку движущегося паланкина и стремительно зашагал вдогонку, опасаясь, что находящаяся внутри спустится со стен по ступеням рядом с конюшнями Буколеона. Когда же паланкин пронесли мимо этого спуска, послушник замедлил шаг, понимая, что встретит его на возврате.

Однако паланкин двинулся навстречу Сергию, даже не достигнув мыса. Юноша не видел поблизости никого, даже отдаленно похожего на заговорщиков, и, опасаясь, что совершил ошибку, заглянул в переднее окошко раскрашенной переноски. Дама зрелых лет вернула ему, без особой любезности, его взгляд.

Объяснение могло быть лишь одно: он пошел не в ту сторону, нужно было спускаться к югу. Что делать? Отказаться от погони? Но это значит — бросить юную приятельницу на произвол судьбы. А кроме того, не сам он оказался в том месте, где смог подслушать, что против нее злоумышляют, — его туда направило Провидение. Он двинулся вспять.

Ошибка лишь укрепила его решимость. А если несчастную уже увлекают прочь?

У начала лестницы, рядом с конюшней, он замедлил шаги; на лестнице было пусто, и дальше он пустился едва ли не бегом — мимо треснувшей скамьи, мимо Рассеченных ворот. Впереди замаячила башня императорской резиденции, носившая имя Юлиана, и Сергий как раз подавлял свою нерешительность и бередил совесть мыслями о том, что может приключиться с несчастной девушкой, когда увидел паланкин, двигавшийся навстречу. Был он богато украшен и ярко блистал даже на расстоянии: он явно принадлежал княжне. Справа от паланкина вышагивал гигантского роста негр, который так поразил Сергия в Белом замке. Сергий глубоко вдохнул, остановился. Нужно обладать недюжинным мужеством, чтобы посреди бела дня напасть на этого великана!

Пока Сергий дивился варварской пышности негра, его величавой осанке и полной невозмутимости перед лицом любопытных взглядов, к паланкину с противоположной стороны подошел какой-то мужчина. Переднее оконце было открыто, Сергий успел заметить, как сидевшая внутри отшатнулась от незнакомца и уронила на лицо вуаль.

Перед ним был один из тех, кого он высматривал. Где же другой? Тут человек, стоявший у левого окна, обернулся через плечо, будто говоря что-то, и один из следовавших за паланкином стремительно прянул вперед, присоединился к наглецу и шагал с ним рядом достаточно долго, чтобы обменяться торопливыми словами; после этого он отстал и исчез. Сергий получил ответ на свои вопросы.

Убедившись, что один из заговорщиков находится у него в виду, молодой инок решил дождаться развития событий. Сквозь переднее окошко носилок, на диво гладкое и блестящее, девушка могла его опознать; возможно, она с ним заговорит, а может, его вспомнит негр. В обоих случаях у него появится повод вмешаться.

Выжидая, Сергий, по возможности спокойно — ибо был он молод, горяч и легко поддавался праведному гневу, — рассматривал незнакомца, остававшегося на своем месте, будто на часах, и время от времени обращавшегося с вопросами к отпрянувшей девушке.

Любопытство разбирало Сергия даже сильнее, чем гнев; ему не столь важно было знать, кто этот заговорщик, сколь как он выглядит. Можно представить себе его изумление, когда предмет его интереса, приблизившись, оказался на полном виду, и вместо чудовища, отмеченного печатью Каина, молодому монаху предстал грациозный, хотя и низкорослый мужчина с приятным лицом. Единственное, что могло вызвать нарекание, это крикливый — да простится нам такое слово — наряд.

Ярко-алый плащ просторными складками свисал с непомерно крупной, украшенной пурпурной эмалью пряжки на левом плече; справа он расходился в стороны, подхваченный у правого колена еще одной пряжкой. В результате правая рука оставалась свободной, зато одеяние мешало при ходьбе и не позволяло вытянуть из ножен рапиру, рукоять которой легко угадывалась под плащом. Ярко-оранжевая туника, с короткими полами и рукавами, скрывала очертания тела. Из-под нее видны были облегающие чулки и красные туфли, на чулках ослепительно сверкали черные и желтые полосы. Красный остроконечный головной убор с загнутым задним полем спускался на лицо чем-то вроде забрала, из него небрежно торчало перо белой цапли, создавая гармонию с остальным костюмом. Горло и левая рука были обнажены, последняя — от середины предплечья.

Послушник впервые увидел византийского вельможу тех времен при полном параде, способном затмить наряды слабого пола.

Если бы предчувствия Сергия сбылись, если бы вместо элегантного, беззаботного на вид кавалера в пышном платье он увидел мерзавца с уродливым телом и порочным лицом, он вряд ли бы смешался, вряд ли бы остался стоять, повторяя про себя: «Господи Всемогущий, неужели это сын игумена?»

То, что у святого человека может быть столь низменный отпрыск, смутило юного инока. Тайный грех всегда становится явным — так говорится в книгах; какой же позор, какое унижение и горе ждут несчастного отца.

Сочувствуя ему заранее, Сергий стоял на месте, пока передний носильщик паланкина не издал, обращаясь к нему, обычный предупредительный крик. Послушник шагнул в сторону, и тут произошли две вещи. Сидевшая внутри приподняла вуаль и протянула ему руку. Он едва успел уловить этот жест, равно как и выражение ее лица, даже более детское, чем раньше, ибо на лице отражалось смятение, и тут по левую сторону носилок появился негр. На миг замешкавшись, чтобы закрепить свое копье в пряжке за спиной, он с животным рыком прыгнул вперед и схватил кавалера одной рукой за плечо, другой — за колено. Рык и захват случились единомоментно. Сопротивляться было бы бесполезно, даже не произойди это столь внезапно. Грек едва успел заметить своего обидчика, едва успел глянуть тому в лицо, еще больше почерневшее от гнева, едва успел позвать на помощь. Могучие руки подняли его в воздух и стремительно понесли к стене, возвышавшейся над морем.

Вокруг стояло множество зевак, среди них были и мужчины, однако они оцепенели от ужаса. Не двигался никто, кроме Сергия. Он один увидел, чем вызвана гневная вспышка, и понимал, какое последует наказание.

Несколько шагов до стены негр преодолел едва ли не бегом. Оказавшись на месте, он, по велению своей дикой натуры, вознамерился проследить за падением своей жертвы, однако порыв ветра швырнул полу алого плаща ему в глаза, и он приостановился, чтобы откинуть ее. Грек за это мгновение успел увидеть внизу острые камни, пену разбивающихся о них волн и вцепился своему противнику в голову — зубцы позолоченной железной короны врезались ему в кожу рук, показалась кровь. Несчастный извивался, в уши Нило — вот только они были мертвы — врывался вопль о пощаде. Тут подошел Сергий и схватил грека.

Нило не сопротивлялся. Освободив глаза от плаща, он глянул на нежданного заступника, а тот, не зная о глухоте негра, увещевал:

— Во имя любви к Господу нашему, во спасение собственной души, не убивай его!

Сергий не мог тягаться с Нило мощью, однако был почти столь же высок; пока они стояли, глядя друг на друга, лицом к лицу, явственно проступила разница в их обличьях. Ярость на черной физиономии сперва сменилась радостным удивлением, а после расцвела узнаванием.

Византиец спешно вскочил на ноги и, в свою очередь охваченный кровожадным порывом, выхватил меч. Впрочем, Нило опередил его; острие копья неожиданно придало убедительности новым попыткам Сергия решить дело миром.

Вокруг уже собралось множество зевак. Глазеть на распрю людям всегда сподручнее, чем на мирную беседу, в каком бы тоне она ни велась. Многие бросились Сергию на подмогу, кто-то принес поверженному юноше шляпу, слетевшую по ходу стычки, другие помогли ему оправить платье; поздравив его с тем, что он сумел сохранить жизнь, доброжелатели окружили его и увели прочь. Возобладать над таким гигантом! Как же силен духом должен быть этот молодой человек!

Сергию отрадна была мысль, что он спас византийца. Теперь перед ним стояла следующая задача — успокоить юную княжну. Не нужно было обладать пылким воображением, чтобы представить, каким мучительным оказалось для нее это происшествие; Сергий и так был понятлив, а решимость еще обострила его чуткость. Подозвав Нило, он поспешил к паланкину.

Сделаем паузу, прервем совсем ненадолго наше повествование — причем только ради самого же читателя. Ему необходимо понимать, насколько обстоятельства благоприятствуют романтическому развитию отношений между Лаэль и Сергием, — мы боимся, что он позволит своему воображению разыграться. Да, действительно, период рыцарства тогда еще не закончился; мужчины носили доспехи и в бою прикрывались щитами; женщины являлись предметом поклонения, разговоры между влюбленными велись в стиле высокой куртуазности; с одной стороны, преобладала застенчивость, с другой — выспренние призывы ко всем святым как свидетелям клятв и обещаний, которым ни один святой, даже с самой сомнительной репутацией, никогда не стал бы внимать, а уж тем более верить; однако при этом нельзя не учитывать одного или двух обстоятельств. Описанные выше нравы отнюдь не были в ходу среди христиан Востока, а в Константинополе и вовсе не прижились. Двое Комнинов, Исаак и Алексей, куда больше приблизились к западному идеалу рыцарства, чем кто-либо из византийских воинов; может, они и не были единственными подлинными рыцарями Византии, но явно были последними; впрочем, даже их ошеломляли причудливые манеры высокородных франков, встававших лагерем возле их ворот на пути в Святую землю. Соответственно, язык повседневного общения между уроженцами Востока был прост и не столь сильно замаран тем, что можно назвать набожным сквернословием. Беседы их зачастую отличались занудным многословием, однако никогда не состояли из преувеличений и богохульств. Педантизмом они отличались только на письме. Из этого читатель может составить себе мнение о встрече Сергия и Лаэль. Кроме того, следует помнить, что они были молоды; она — дитя годами, он — дитя за отсутствием жизненного опыта. А дети всегда ведут себя непосредственно.

В тревоге приблизившись к паланкину, послушник обнаружил его владелицу в бледности и смятении. Нило был совсем рядом, она увидела обоих одновременно и в естественном порыве протянула в окно руку. Трудно было определить, кому из двоих она предназначалась. Сергий заколебался. Потом девушка обратила к нему непокрытое лицо.

— Я вас знаю, знаю! — воззвала она к послушнику. — Ах, как же хорошо, что вы здесь! Я так напугалась, так напугалась — никогда больше не выйду из дому. Останьтесь со мной, я вас очень прошу, это будет так мило с вашей стороны… Я не хотела, чтобы Нило убил этого человека. Я только хотела, чтобы он его прогнал, чтобы меня оставили в покое. Он день за днем преследовал меня, стоило мне выйти из дому. Как покажусь на улице — он тут как тут. Отец велел мне брать с собой Нило. Он же ведь его не убил?

Все это время она держала руку протянутой, будто дожидаясь, что ее возьмут. Слова лились потоком. Глаза глядели искательно и были несказанно прекрасны. Речь ее казалась столь же невинной, как и она сама; с той же невинностью он взял ее руку и задержал в своей, отвечая:

— Он не пострадал. Его увели друзья. Ничего не бойтесь.

— Вы его спасли. Я все видела — у меня прямо сердце остановилось. Как я рада, что он жив! Теперь мне не страшно. Мой отец будет вам благодарен, а он человек щедрый и любит меня почти так же сильно, как я люблю его. Я незамедлительно направлюсь домой. Ведь так будет лучше, да?

Пусть Сергий и успел вытянуться в полный мужской рост, но такого ему еще переживать не доводилось — ни такого, ни чего-либо подобного. Ладонь, чуть свернувшись, легко лежала в его руке. Он вспомнил, что однажды в келью к нему залетел голубь. Оконце кельи было столь мало, что голубь, видимо, посчитал его удобным местом для гнезда. Сергий вспомнил, что принял птицу за посланника Небес, которого ждал всю жизнь, по которому всегда тосковал, — и ему захотелось оставить птицу себе, ибо он не сомневался: рано или поздно та найдет способ передать ему нужную весть. Он взял заблудившееся существо в руки и начал выхаживать его с несказанной нежностью. Каким же благом порою оказывается то, что воспоминания не уходят в глубины, их легко вернуть; сейчас послушнику вспомнилось, что тот крылатый нунций на ощупь был точно рука, которую он сейчас держал в своей, — почти такой же мягкий, столь же притягательно-живой — и он так же едва ощутимо вздрагивал. Да, только ради той птички он не выпускал эту ладонь, пока отвечал:

— Да, полагаю, так будет лучше, и я провожу вас до дома вашего отца.

Он обратился к носильщикам:

— Спускайтесь от стены по большой лестнице. Княжна желает вернуться домой.

Чувствовать себя мужчиной, проявляющим заботу о беззащитном существе, было освежающе приятно. Паланкин двинулся, послушник занял место рядом с окном. Пальцы маленькой руки все еще лежали на шелковой обивке, подобные розовым жемчужинам. Он смотрел на них в томлении, но одновременно им овладела скованность. Розовые жемчужины сделались для него священны. Ему захотелось защитить их от пыли, которую приносил проказливый ветер. Ветра неугомонны. Солнцу, садившемуся в позлащенные воды Мраморного моря, следовало бы пригасить лучи, которым оно дозволяет на них падать. Ведь сколько уже светит солнечный диск, пора бы ему понять, что некоторым вещам избыточное сияние во вред. Кроме того, ему хотелось заговорить с Лаэль, осведомиться, продолжает ли она испытывать страх, — но он не решался. Куда подевалась его отвага? Совсем недавно, отбирая у Нило юного грека, он позабыл о своей робости. То была удивительная перемена. А теперь непонятная неловкость неприятно сковывала его члены. И почему им овладевало смущение, когда люди останавливались на него поглазеть?

Паланкин двигался в сторону спуска, Сергий шагал справа от него, Нило — слева. Внизу, пока они шли через сад по дорожке, ведущей в сторону Святой Софии, Лаэль придвинулась к окну и заговорила с Сергием. Поразительно, как он старался не упустить ни единого слова. Ничего, что пришлось наклониться, — причем, с высоты его роста, наклониться весьма сильно; ничего, что это вызывало пересуды.

— А видели ли вы в недавнее время княжну, ту, что живет в Терапии? — спросила Лаэль.

— О да, — отвечал он. — Она мне как маменька. Я у нее часто бываю. И во всем слушаюсь ее совета.

— Как, наверное, славно иметь такую маменьку, — с улыбкой заметила Лаэль.

— Очень славно, — подтвердил Сергий.

— А какая она дивная, и отважная, и невозмутимая, — продолжала Лаэль. — С ней рядом я совсем забыла свой страх. Забыла, что мы в руках у этих ужасных турок. Все время думала только о ней, а не о себе.

Сергий подождал, что она еще скажет.

— Нынче в полдень к отцу явился от нее гонец с просьбой, чтобы мне позволили ее навестить.

Сердце послушника радостно дрогнуло.

— Визит состоится?

Будь она чуть старше и искушеннее, она уловила бы нотку нетерпения в тоне, которым был задан вопрос.

— Пока не знаю. С тех пор как было получено это приглашение, я еще не видела отца — он был у императора. Однако мне известно, что он восхищается княжной. Полагаю, он даст свое согласие, а значит, завтра я отправлюсь в Терапию.

Мысленно порешив, что и сам окажется там завтра утром, Сергий горячо откликнулся:

— А доводилось ли вам видеть сад за ее дворцом?

— Нет.

— Я, разумеется, не знаю, каков из себя рай, но, если верить моему воображению, сад этот является его частью.

— Ах, я не сомневаюсь, что мне все очень понравится: княжна, ее сад — да и все остальное.

После этого Лаэль откинулась на спинку сиденья, и больше они не обменялись ни словом, пока паланкин не остановился у дверей дома князя. Подавшись к окну, девушка протянула своему провожатому руку. Розовые жемчужины оказались совсем не так далеко, более того, их ему предлагали. Он не удержался и заключил их в свою ладонь.

— Я хочу, чтобы вы знали, что я вам очень, очень благодарна, — проговорила девушка, не отнимая своей руки. — Мой отец обязательно переговорит с вами о сегодняшних событиях. Он найдет случай, причем скоро. Но… но…

Она заколебалась, заливаясь румянцем.

— Что? — попытался он ее подбодрить.

— Я не знаю ни вашего имени, ни места жительства.

— Имя мое Сергий.

— Сергий?

— Да. По иноческому своему положению обретаюсь я в келье монастыря Святого Иакова в Мангане. Я — член этого братства и смиренно молю Бога о ниспослании кротости и благодати. Я сообщил, кто я такой, позволительно ли мне спросить…

Он не закончил. По счастью, она угадала его желание.

— А! — произнесла она. — Те, кто любит меня всем сердцем, называют меня Гюль-Бахар, настоящее же мое имя Лаэль.

— Каким же именем называть вас мне?

— Прощайте, — вымолвила она, оставив вопрос без ответа, равно как и сопровождавший его смущенный взгляд. — Прощайте — княжна пришлет за мной завтра.

Когда паланкин занесли в дом, Сергию показалось, что солнце стремительно скатилось к горизонту, оставив за собой сумеречное небо. Он направил стопы к своей келье, и никогда еще в голове у него не было столько мирских мыслей. Впервые за всю его жизнь в стенах монастырской обители ему показалось тесно и одиноко. Он привык думать, что их озаряет и согревает небесное присутствие, — но теперь над этим нависла угроза. Впрочем, время от времени на место юной княжны, образ которой он уносил с собою, приходили мысли о том, мог ли грек, которого он спас от Нило, действительно быть сыном отца игумена; возвращаясь, воспоминание это влекло за собой сомнения, ибо Сергий понимал, что в случае, если это окажется правдой, а сам грек действительно что-то злоумышляет, он, Сергий, будет втянут во множество интриг. Уснув наконец на подушке из соломы, он увидел во сне, как прогуливается с Гюль-Бахар по саду за дворцом в Терапии, — сон этот был неизбывно прекрасен.

Пока почитаемую часовню, расположенную на пути к Влахернскому дворцу, окружали коленопреклоненные священнослужители, а звуки их молитв стенаниями ветра взметались ввысь, к игумену монастыря Святого Иакова явился посланник: он принес приветствие базилевса и просьбу выйти к воротам храма. Праведный муж повиновался и всю ночь, несмотря на возраст и телесную слабость, простоял там в поклоне, благословляя императора и империю, ибо любил обоих; рядом с ним, с факелом в руке, неизменно находился Сергий. За полсуток до того он всем сердцем отдавался служению, и дух его ни на миг не отвлекался от свершавшихся таинств, теперь же — увы непостоянству юности! — мысли его порою блуждали. Округлое белое личико Лаэль вновь в вновь вставало перед ним столь же явственно, словно он снова видел ее в окне паланкина на променаде между Буколеоном и морем. Он тщился отогнать видение, однако, открывая молитвенник, который носил при себе, как и его собратья, и пытаясь занять мысли чтением; встряхивая факел, он словно пытался отгородиться от них клубами смолистого дыма, но вновь видел перед собой дивные, тающие, недосягаемые глаза и чувствовал себя не в силах противостоять их притяжению. Его усилия прогнать их прочь они, похоже, принимали за призыв остаться. Еще никогда не проявлял он при служении подобной небрежности — и никогда небрежность эта не была столь упорной, столь схожей с грехом.

По счастью, ночь кончилась. Рассвет, поначалу робко брезживший над Скутари, набрался сил, заполонил весь восток, превратил факелы, все еще горевшие напротив, возле Влахернского дворца, в палки и чаши, окутанные дымом. Тогда священное воинство дрогнуло, поднялось и беззвучно, стремительно возвратилось в город; базилевс же закончил свое одинокое бдение в часовне и — безусловно, просветленный духом — отправился на ложе в одном из раззолоченных покоев в башне Исаака.

Игумен монастыря Святого Иакова, чью слабую плоть изнурило всенощное бдение, не говоря уж об опустошении духа, отправился домой в паланкине. Сергий не бросил его до конца. У ворот монастыря он подошел под благословение.

— Не уходи, сын мой, останься ненадолго. Мне утешительно твое присутствие.

Сергий послушался. На самом деле ему хотелось поспешить в Терапию, однако, вновь изгнав из мыслей лицо юной княжны, он помог старику выбраться из паланкина, войти в покрытые темными пятнами ворота и проследовать длинными коридорами до его покоев, голых и неприютных, будто у смиреннейшего неофита. Сергий помог наставнику снять облачения и со всей мыслимой заботой уложил его, изнуренного телом, на узкую койку, служившую ему ложем, а уж после этого получил благословение.

— Добрый ты сын, Сергий, — проговорил игумен, слегка приободрившись. — Ты укрепляешь мой дух. Я чувствую, что ты всецело предан Учителю и Его вере, — более того, ты обликом так похож на Учителя: когда ты рядом, мне кажется, что это Он печется обо мне. Ты свободен. Благословляю тебя.

Сергий опустился на колени, ощутил дрожащие руки у себя на голове и поцеловал их с безграничным почтением.

— Отец, — проговорил он, — прошу разрешения отлучиться на несколько дней.

— Куда?

— Вам известно, что я отношусь к княжне Ирине как к своей маменьке. Мне хотелось бы с ней повидаться.

— В Терапии?

— Да, отец.

Игумен отвел глаза; подрагивание пальцев, сцепленных на груди, свидетельствовало о душевной смуте.

— Сын мой, — произнес он наконец, — я знал отца княжны Ирины и сочувствовал ему. Я привел все братство требовать его освобождения из темницы. Когда его выпустили, я радовался от всей души, мне отрадно, что я сделал много хорошего ему и его близким. Но вспоминаю я об этом вовсе не для того, чтобы выхваляться или преувеличивать собственное участие, а лишь для того, чтобы ты понял, сколь неестественно для меня проявлять враждебность к его единственной дочери. Так что если я скажу о ней что-то не совсем лестное, пойми, что к тому меня понуждают совесть и чувство долга перед тобой — человеком, которого я принял в наше братство как истинного посланника самого Господа… То, как княжна живет и держится, не отвечает нашим обычаям. Нет ничего особо предосудительного в том, что женщина ее ранга выходит на люди с непокрытым лицом, тем более что держится она чрезвычайно скромно; тем не менее она подает дурной пример другим женщинам, не обладающим теми же высокими качествами; соответственно, эта манера, даже в ее лице, принимает вид дерзкого вызова, Ирина становится предметом нелицеприятных замечаний — короче говоря, о ней много судачат. Согласен, то невеликий проступок, речь идет всего лишь о пренебрежении вкусом и обычаем; куда предосудительнее ее настойчивое желание жить одной в Терапии. С мужем это было бы допустимо, а так — турки слишком близко… или, говоря точнее, она, одинокая женщина, известная своей красотой, представляет собой слишком сильное искушение для жестоких безбожников, заполонивших противоположный берег Босфора. Скромность украшает женщину, особенно ту, для которой честь важнее и жизни, и свободы. Ей же, незамужней и незащищенной, куда более пристало жить в святой обители на островах или здесь, в городе, где, помимо личной безопасности, она находилась бы в окружении единоверцев. Сейчас же молва приписывает ей то одно, то другое, и даже ее щедролюбие и все ее добрые дела не в состоянии ее оградить. Говорят, что она предпочитает греховную свободу браку, однако никто, даже произносящий эти слова, в них не верит — ее домашний уклад позволяет развеять любые наветы. Говорят, однако, что уединением она пользуется потому, что отправляет неканонические обряды. Иными словами, сын мой, ходят слухи, что она — еретичка.

Сергий вздрогнул, всплеснув руками. Обвинение это его не удивило — княжна и сама говорила, что оно носится в воздухе, однако в устах достопочтенного главы братства это утверждение, пусть и приведенное с чужих слов, звучало так ужасно, что застало его врасплох. Сергий знал, как карают за ересь, его обуяла тревога за Ирину, и он едва не выдал себя. Как было бы интересно узнать в точности, от этого непререкаемого авторитета, в чем именно состоит ересь княжны. Если в ее вере есть изъян, то что уж говорить о его вере?

— Отец мой, — заговорил Сергий, стараясь сохранять спокойствие, — меня не тревожат слова других, слухи, пятнающие честь княжны, — злоба всегда стремится очернить все белое только потому, что оно белое, — однако, если тебе не слишком в тягость такое усилие, поведай мне больше. В чем состоит ее ересь?

Худые пальцы игумена вновь нервно затрепетали, и он отвел взгляд:

— Как мне, мой сын, дать краткий ответ на твой законный вопрос? — С этими словами он все-таки посмотрел прямо в лицо юноши. — Внемли, однако, я же попробую… Тебе, безусловно, ведомо, что Символ веры является основой православия и… — игумен умолк и искательно заглянул юноше в глаза, — я уверен, что ты веруешь в него безраздельно. Тебе, я знаю, известна его история — ты наверняка знаешь, что он был принят на Никейском соборе, на котором лично председательствовал сам Константин, величайший из императоров. Никогда еще ни одно собрание не проходило столь безупречно, чему, безусловно, способствовал Божий промысел; однако, как это ни прискорбно, за протекшие с тех пор века не раз вспыхивали распри, так или иначе относившиеся к тем самым благословенным канонам, а что еще прискорбнее — некоторые из этих распрей продолжаются и по сей день. Когда бы, Божьей милостью, они утихли!

Праведный старик закрыл лицо руками, будто пытаясь отгородиться от некоего тягостного зрелища:

— Считаю уместным, сын мой, оповестить тебя о тех мучительных вопросах, которые довели Церковь до такого умаления, что теперь одно лишь Небо способно спасти ее от распада и разрушения. Горе мне, что довелось дожить до этого дня, — мне, считавшему во дни своей юности, что Церковь возведена на скале, несокрушимой, как сама Природа!.. Изложив суть дела внятными словами, я помогу тебе яснее понять, сколь пагубным и несвоевременным является отступничество княжны… Однако сперва разреши спросить, известны ли тебе имена наших партий. Иногда меня тянет назвать их сектами, но делаю я это неохотно, ибо название такое оскорбительно, и, прибегая к нему, я уничижаю самого себя, ибо принадлежу к одной из партий.

— Я слышал о римской партии и о греческой партии; однако, поскольку в Константинополе я недавно, надежнее будет получить эти сведения от вас.

— Благоразумный ответ, клянусь нашим пресвятым покровителем! — воскликнул игумен, и на лице его показалось подобие улыбки. — Оставайся столь же мудрым, и братство Святого Иакова воздаст Господу хвалу за то, что он привел тебя к нам… внемли же. Речь действительно идет о греческой и римской партиях, хотя последних их недруги чаще именуют азимитами, что, как ты понимаешь, есть не более чем прозвище. Сам я — сторонник римлян; наше братство держится римского толка, и нас не смущает, что Схоларий, как и его покровитель, великий дука Нотарас, кричат нам вслед: «Азимиты!» Если один из спорщиков прибегает к оскорблениям, значит другой превзошел его в доводах.

До этого момента речь игумена отличала достойная, приличествующая сдержанность, но тут глаза его ярко блеснули, и он вскричал, судорожно стиснув руки:

— Мы не клятвопреступники! Позор предательства не падет на наши души!

Истовость, с которой наставник произнес эти слова, поразила Сергия, однако ему хватило прозорливости понять и оценить причины этого всплеска; именно в этот миг к нему пришло понимание, что смирить распрю между двумя партиями уже невозможно. Если находящийся рядом с ним человек, изнуренный прожитыми годами и с трудом поддерживающий в себе дыхание жизни, так воспламенен презрением к своим недругам, что же говорить о его сотоварищах? Возраст, как правило, смиряет страсти. Но в данном случае их сдерживали так долго, что сдержанность погасила благотворный эффект. Как же мало игумен, в качестве наставника и примера, походил сейчас на Иллариона! Сердце юноши внезапно омыла теплая волна тоски по его сокрытой от мира милой старой лавре с ее неизменным добросердечием, из-за которого ледяной простор Белого озера круглый год кажется одетым в летний пурпур. Нигде более любовь человека к человеку не была столь дивной, нигде не представала столь всеобъемлющей и самодостаточной! Единственным чувством, которое могло возбудить страсти в этом краю чистоты и кротости, была жалость. А здесь! Однако Сергий тут же отогнал воспоминания. Нужно было слушать дальше. Да поможет Господь еретику, который в такой момент попадет в руки этого Судии! Воскликнув это про себя, Сергий стал ждать продолжения, причем его стремление узнать о ереси побольше обострял еще и личный интерес.

— Существует пять вопросов, по которым мнения партий расходятся, — продолжал игумен, смирив пароксизм ненависти. — Слушай, я подам их тебе в обнаженном виде, а далее пусть время дарует тебе возможность разобраться в них подробнее… Первый — это эманация Святого Духа. Вопрос в том, истекает ли Святой Дух только от Отца или от Отца и Сына? Греки утверждают — от Отца, римляне — что, поскольку Отец и Сын едины, Дух, соответственно, исходит от них совокупно… В никейском Символе веры, в изначальном его изводе, однозначно сказано, что Святой Дух истекает от одного только Отца. Намерение состояло в том, чтобы защитить единство Божественной сущности. Впоследствии латиняне, стремясь привести представление о сущности Духа, исходящего от Отца, и Духа, исходящего от Сына, в форму, представлявшуюся им более внятной, ввели в текст Символа веры слово «filioque», что значит «от Сына». Это добавление греки признают незаконным. Латиняне, со своей стороны, отрицают, что это есть именно добавление — по их словам, речь идет просто о разъяснении изначально провозглашенного принципа, — и в доказательство прослеживают его использование к Отцам, как греческим, так и римским, и к соборам, следовавшим за Никейским… Если вдуматься в то, в какие глубины разногласий ввергло это расхождение сынов Божьих, которым положено быть братьями в любви и соперниками только в ревностном служении Церкви, представляется, что появление других предметов, углубивших этот опасный раскол, есть истинная кара Божья; однако будет несправедливо по отношению к тебе, о сын мой, не упомянуть еще о трех важных предметах. Первый состоит в следующем: какой хлеб надлежит использовать для причастия, квасной или пресный? Около шестисот лет назад латиняне начали использовать опресноки. Греков возмутило это нововведение, и много веков обе стороны отстаивали свою правоту в свободном и доброжелательном диалоге; однако в последние пятьдесят лет споры переросли в ссору, а теперь — ах, какими же словами, подходящими для богобоязненного служителя, могу я описать то, в каком тоне они ведутся? Не станем об этом! Еще один раскол касается чистилища. Греки отрицают его существование, утверждая, что после смерти душу ждет одно из двух: рай либо ад.

Игумен умолк, будто снова обуянный порывом мстительности.

— Ах, раскольники! — вскричал он. — Почему они не видят в латинском представлении о третьей юдоли особо дарованной им милости Божьей? Если всех праведных допускают пред очи Отца Небесного сразу после расставания души с телом, если не существует промежуточного состояния, в котором происходит очищение тех, кто, будучи крещен, умер, погрязнув в грехах, что же их ждет?

Сергий содрогнулся, но сохранил самообладание.

— Есть и еще один вопрос, — продолжал настоятель, уняв дрожь в голосе, — и его чаще всего используют для раздора; как тебе известно, мой сын, греки привыкли считать себя наставниками во всех умственных областях — философии, науке, поэзии, искусстве, а особенно в религии, причем так это было еще в те времена, когда латиняне, в неприкрытом своем варварстве, были наполнены гордостью, будто пустые бутылки — воздухом; и поскольку в свете исторических фактов гордость их имеет под собой определенные основания, они с легкостью попадаются в тенета тем, кто злоумышляет против единства Церкви, — я сейчас говорю о примате. Как будто бы власть и окончательную истину можно распределить поровну среди равных! Как будто одно тело лучше сотни голов! Всякому ведомо, что две противонаправленные воли, равные по своей силе, означают отсутствие воли! Из всех оснований, данных нам Богом, порядка лишен один только Хаос — и именно с ним сравнивает Схоларий христианский мир! Избави Господи! Повтори эти слова, сын мой, дай мне услышать твой голос — прости Господи!

С истовостью, нисколько не меньшей, чем у наставника, Сергий повторил его слова; после этого старик взглянул на него и, вспыхнув, произнес:

— Боюсь, я был слишком несдержан в выражении отвращения и ужаса. Не пристало старикам поддаваться страсти. И дабы ты, сын мой, не судил обо мне превратно, добавлю еще одно пояснение, а уж после этого ты сам сможешь судить, оправдывать или осуждать то чувство, которое я проявил в твоем присутствии. Более глубокая рана на совести, более нелепый призыв к небесному мщению, козни, равных которым по безбожности и непростительности тебе не увидеть, проживи ты даже трижды годы Ноя… Попытки уладить разногласия, о которых я тебе поведал, предпринимались неоднократно. Чуть более ста лет тому назад — было это в правление Андроника III — некий Варлаам, игумен, как и я, был отправлен императором в Италию с предложением унии; однако папа Бенедикт решительно отказался от его предложения, по той причине, что оно не содержало окончательного решения вопроса, разделяющего две Церкви. И разве он не был прав?

Сергий кивнул.

— В тысяча триста шестьдесят девятом году Иоанн Пятый Палеолог, теснимый турками, предпринял новые попытки к примирению — с этой целью он даже перешел в католичество. Потом Иоанн Шестой, покойный император, оказавшийся в ситуации даже более плачевной, чем его предшественник, отправил к папскому двору предложение столь заманчивое, что Николай Кузанский был послан в Константинополь, дабы изучить возможности урегулирования разногласий и заключения унии. В ноябре тысяча четыреста тридцать седьмого года император в сопровождении патриарха Иосифа и архиепископа Никейского Виссариона, равно как и послов, уполномоченных представлять других патриархов, со свитой ученых помощников и писцов, общим числом в семь сотен, отправились в Италию по приглашению папы Евгения Четвертого. Базилевс высадился в Венеции, откуда его сопроводили в Феррару, и там Евгений принял его с подобающей пышностью. Ферраро-Флорентийский собор, перенесенный в Феррару ради того, чтобы устроить порфироносного гостя с большим удобством, открылся в апреле тысяча четыреста тридцать восьмого года. Но тут разразилась чума, заседания перенесли во Флоренцию, где совет заседал три года. Следишь ли ты за моей мыслью, сын мой?

— Всеми силами разума, отец, и с благодарностью за ваши усилия.

— Полно, Сергий, твое внимание мне лучшая награда… Узнай же, что все перечисленные мною разногласия, связанные с догматами веры и использовавшиеся для козней против единства нашей возлюбленной Церкви, были преодолены и закрыты на Флорентийском соборе. Последним был снят примат римского епископа — он отличался от прочих своим политическим подтекстом, однако и в этом была достигнута договоренность в следующих словах — сохрани их в памяти, дабы впоследствии осознать всю их значимость: «Святой Апостольский престол и римский понтифик обладают приматом над всем миром; римский понтифик является преемником Петра, князя апостолов, и наместником Христа, главы единой Церкви, Отца и Настоятеля всех христиан». В Италии в тысяча четыреста тридцать девятом году — заметь, сын Сергий, всего одиннадцать лет тому назад — участники собора с Востока и с Запада, греки и латиняне — император, патриархи, митрополиты, диаконы и менее высокие церковные чины — подписали орос, унию, которую у нас называют «Гепнотиконом» и в которую внесены были все вышеозначенные решения. Я сказал, что унию подписали все, однако было два исключения: Марк Эфесский и епископ Ставропольский. Патриарх Константинопольский Иосиф скончался по ходу собора, однако подписи его коллег и императора сообщили оросу законную силу. Что ты на это скажешь, сын мой? Ты знаток священного канона, что ты скажешь?

— Я пока лишь учусь, — отвечал Сергий, — однако, по моему мнению — возможно, ошибочному, — единство Церкви было достигнуто.

— Да, на бумаге, — отвечал игумен, с усилием садясь, — оставалось добиться того, чтобы подписавшие честно выполняли достигнутые договоренности. Услышь, что для этого было предпринято. Была составлена особая присяга, навлекавшая самые страшные проклятия на тех, кто нарушит положения унии, и все принесли эту присягу.

— Все?

— Да, сын мой Сергий, все, кто присутствовал на соборе, от базилевса до смиреннейшего монаха; все принесли присягу, добровольно признав, что, отступившись, навлекут на себя вечный гнев Господа. Но я уже говорил о клятвопреступниках, не так ли?

Сергий кивнул.

— Хуже того, я говорил о худшем проклятии — предательстве. Я вышел из себя, проявил несдержанность — я видел, как ты содрогаешься, и не виню тебя в этом. Но выслушай далее, ты не станешь винить и меня… Базилевс и семьсот человек его свиты вернулись домой. Едва сойдя с корабля, они были призваны к ответу. Горожане, собравшиеся на пристани, вопрошали: «Во что вы нас ввергли? Что будет с нашей верой? Вы вернулись с победой?» Император поспешил удалиться во дворец, прелаты, повесив головы и дрожа от страха, отвечали: «Мы продали нашу веру, мы предали ее чистоту, мы стали азимитами». Слова эти произнесли Виссарион, Вальзам — архидиакон и хранитель архивов, Гемист из Лакедемона, Антуан из Гераклеи; все говорили одно, и высокородные и низкие, включая и Георгия Схолария, который вчера возглавлял покаянную процессию во время бдения. «Почему же вы подписали унию?» Они отвечали: «Из страха перед франками». Безбожные предатели, предатели-трусы!.. И этим, сын мой Сергий, все сказано, с одним исключением. Некоторые из митрополитов, будучи призваны подписать орос, заявили: «Заплатите нам, сколько попросим, иначе мы не подпишем». Им отсчитали серебра. Зря, сын мой, ты смотришь с таким недоверием — я там был, я говорю о том, что видел. Чего, кроме отречения, оставалось ждать от подобных корыстолюбцев? Они и отреклись, все, кроме синкелла Митрофана и Григория, милостью Божьей — нынешнего патриарха. Виноват ли я в собственной горячности? Если я называю этих негодяев предателями и клятвопреступниками, сочтет ли это Пречистый на Небесах грехом? Отвечай, не кривя душою!

— Отец мой, — отвечал Сергий, — заклеймить безбожие не есть греховный поступок, если только то, чему меня всю жизнь учили, — истина; и разве на вас, главном пастыре почтенного братства, не лежит обязанность предавать гласности любое неправедное деяние? Мне отрадно узнать, что его преосвященство патриарх полностью оправдан и не принял участия в этом беззаконии; мне тягостно было бы изъять его из числа тех, кем я восхищаюсь. Однако я прошу прощения, но из опаски, что вы не коснетесь этого предмета, я прошу вас рассказать подробнее о ереси княжны Ирины.

Сергий стоял спиной к дверям кельи, а кроме того, рассказ игумена поглотил все его внимание — он не заметил, как внутрь бесшумно вошел третий: сделав шаг-другой, он остановился, однако мог все слышать.

— Уместная, более чем уместная просьба, — откликнулся игумен, не стесняясь присутствием нового человека. — Действительно, я почти забыл про княжну… Когда в Церкви, будто волк в овчарне, ярятся подобные противоречия, допустимо ли, чтобы кто-то выступал еще с одной новой доктриной, еще сильнее смущая паству? А именно так поступила и продолжает поступать княжна.

— Отец, смысл ваших слов для меня по-прежнему темен.

Игумен осекся, однако в конце концов продолжил:

— Если оставить в стороне ее религиозные воззрения и неординарные привычки, княжна Ирина — самое благородное создание во всей Византии. Случись у меня страшное бедствие, именно к ней я бы обратился, зная, что она способна к самопожертвованию и даже героизму. В ответ на мое отеческое к ней внимание она часто принимала меня у себя во дворце и высказывала свои мысли с отвагою и свободой, от чего у меня осталось впечатление, что от будущего она ждет чего-то страшного, что ввергнет ее в тягчайшие муки, и уже приуготовилась к этому.

— Да, верно, — подтвердил Сергий с убедительным жестом. — Некоторые люди всю свою жизнь проживают мучениками, смерти остается лишь принести им венец.

Тон его высказывания, да и сама его суть произвели на игумена сильное впечатление.

— Сын мой, — проговорил он, — ты прирожденный проповедник. Знать бы мне заранее твое будущее. Но я должен спешить, или…

— Позвольте, отец, помочь вам лечь снова.

С этими словами Сергий опустил хрупкое тело на подушки.

— Благодарствуй, сын мой, — прозвучало в ответ. — Я всегда знал, что душа у тебя добрая.

Передохнув, игумен заговорил снова:

— Что касается княжны, она очень увлечена Писанием; читая его — что в иных обстоятельствах было бы занятием сугубо добродетельным, — она не принимает ничего на веру, до всего доходит своим умом. У нас принято в случае сомнений — тебе и самому это ведомо — полагаться на толкования Отцов, она же считает, что Сын Божий сам знал, что он хочет сказать, а их добронамеренные толкования не осенены вдохновением Святого Духа.

На лице слушателя мелькнуло выражение удовольствия.

— И тем самым, — продолжал игумен, — она дошла до того, что создала себе собственный Символ веры, заменив им тот, который лежит в основании Церкви — я имею в виду Символ веры, дарованный нам Никейским собором.

— А существует ли эта подмена в письменном виде?

— Я читал ее лично.

— Значит, вы можете мне сказать, откуда она ее почерпнула.

— Из Евангелий, слово в слово… Послушай, я слишком слаб, чтобы вступать в споры, могу лишь подвести итоги.

— Снизойдите еще до одной моей просьбы, — торопливо проговорил Сергий, — даете ли вы мне благословение на то, чтобы прочитать написанное ею?

— Можешь обратиться к ней с этой просьбой, однако помни, сын мой… — это предупреждение игумен сопроводил суровым взглядом, — помни: стремление обратить в свою веру есть откровенный акт ереси, который Церковь не может одобрить… Я продолжу. Доктрина княжны направлена против никейцев; если ее принять, Церковь превратится в препятствие на пути к спасению. Это недопустимо… Продолжать не могу, эта ночь меня изнурила. Прошу, ступай и попроси принести вино и пищу. Завтра или позже, когда ты придешь снова — заклинаю, не отсутствуй долго, ибо любовь моя к тебе велика, — мы вернемся к этой беседе.

Сергий увидел капли испарины на бледном лице игумена, услышал, как пресекается его голос. Он наклонился, поднял с тяжко вздымавшейся груди исхудалую руку, поцеловал ее, потом стремительно обернулся, отправляясь за испрошенным подкреплением, и оказался лицом к лицу с молодым греком, которого спас от Нило во время стычки на крепостной стене.

— Я хотел бы сказать тебе пару слов, — тихо промолвил грек, когда Сергий направился к двери.

— Твой отец страждет, я должен спешить.

— Пойдем вместе.

Сергий подождал, пока молодой человек подошел к одру, снял шляпу и, преклонив колени, произнес:

— Благослови, отец.

Игумен возложил руку на голову просителя.

— Сын мой, я не видел тебя много дней, — проговорил он, — однако с надеждой, что ты внял моим словам и порвал связи, которые угрожают и спасению твоей души, и незапятнанности моего имени, а еще потому, что я люблю тебя — одному Богу ведомо, как сильно, — и в память о твоей матери, которая была совершенством при жизни и умерла с достоинством, молясь за тебя, прими мое благословение.

Слезы навернулись Сергию на глаза — он был уверен, что эти упреки произвели на сына должное впечатление; ему сделалось жалко того, и он даже пожалел, что стал свидетелем этого покаянного признания, а также горя, которое неизбежно придет следом. Предмет его сострадания отпустил руку отца, деловито ее поцеловал, поднялся и с безразличием произнес:

— Все эти ламентации пора прекратить. Ну почему, отец, ты не в состоянии понять, что мы живем в новой Византии? Что даже Ипподром уже не тот, что раньше, разве что цвет не переменился? Мало я тебе говорил про последнее открытие общественных наук, которое принято ныне всеми за пределами клерикального круга, да и в нем тоже многими: что грех обладает одним целительным свойством?

— Грех — целителен? — воскликнул отец.

— Да. И свойство это — удовольствие.

— О Господи! — вздохнул старик, с безнадежным видом отворачиваясь к стене. — Куда мы катимся?

Вряд ли он услышал прощальные слова блудного сына.

— Если у тебя есть желание говорить со мной, дождись здесь моего возвращения.

Эти слова Сергий произнес, когда они оба вышли из кельи. Шагая по темному коридору, послушник оглянулся и увидел грека у двери; вернувшись с завтраком для игумена в руках, он снова вошел к нему, миновав своего спутника на входе. Подойдя к ложу, Сергий встал на колени и предложил игумену подкрепиться, в этой позе и оставался, пока старец ел. Сергий видел, дряхлое сердце терзает двойная боль: за Церковь, преданную столь многими ее детьми, и за самого себя, покинутого сыном.

— Ах, Сергий, каким было бы для меня утешением, будь ты моя плоть и кровь!

Эти слова вобрали в себя все чувства, проистекавшие из создавшегося положения. Вскоре появился еще один из братии, и Сергий смог уйти.

— Теперь я готов тебя выслушать, — проговорил он, присоединившись к греку у дверей.

— Пройдем в твою келью.

Войдя в келью, Сергий выдвинул на середину единственный стул, который разрешался ему правилами обители.

— Садись, — предложил он.

— Нет, — ответил его гость, — я буду краток. Ты плохо знаешь моего отца. Братии Святого Иакова пора освободить его от должности. Увы, годы сильно его ослабили.

— Это стало бы проявлением неблагодарности.

— Одному Богу известно, — продолжал блудный сын жалобным тоном, — сколько трудов я положил на то, чтобы поведать ему о современности; он же живет в прошлом. Однако я прошу прощения: если не ошибаюсь, отец назвал тебя Сергием.

— Таково мое иноческое имя.

— Ты не грек?

— Я являюсь подданным великого князя.

— Мое имя Демид. Отец окрестил меня Митрофаном, в честь покойного патриарха, однако имя это мне не по душе, и я взял себе другое. Теперь мы знакомы, давай станем друзьями.

Наметка упала Сергию на лицо, и, заправляя ее назад под клобук, он ответил:

— Я попытаюсь, Демид, любить тебя так же, как и самого себя.

Как мы помним, грек был хорош собой, с приятными манерами; это определенным образом возмещало его малый рост; да и слова его не содержали в себе ничего отталкивающего.

— Тебя, видимо, удивляет, что я оторвал тебя от ложа отца; еще сильнее тебя удивляет, что я пытаюсь тебе навязываться, однако у меня на то есть основательные причины… Во-первых, я не могу не признать, что вчера, если бы не твое вмешательство, этот невежа-гигант, напавший на меня без всякого предупреждения, меня наверняка бы убил. Собственно, я уже приготовился к смерти. Острые камни у подножия стены будто специально высовывались из воды, чтобы меня поймать и переломать все кости до последней. Ты ведь примешь мою благодарность?

— Спасти двоих ближних, одного от причинения, а другого от принятия смерти, не есть, на мой взгляд, действие, требующее благодарности; однако, дабы ты не чувствовал себя обязанным, принимаю.

— Ты действительно облегчил мне душу, — сказал Демид, резко втянув воздух. — Это побуждает меня продолжить.

Он помолчал, пристально оглядев Сергия с ног до головы, — и выказанное им восхищение, которое стало фоном для последующих его речей, не могло быть разыграно даже самым ловким актером.

— Разве плоть и кровь не имеют для нас всех одинаковое значение? Когда молодость и здоровье подкреплены телесной красотой, не значит ли это, что человек богат духом и подвержен влечениям? Могут ли ряса и клобук полностью пресечь проявления человеческих чувств? Я наслышан об отшельнике Антонии.

Эта мысль его явно повеселила, он рассмеялся.

— Не хочу проявлять неуважения, — продолжил он, — но тебе же известно, милый Сергий, что смех — как слезы: порой сдерживать его не в нашей воле… Антоний решил вести святую жизнь, однако его смущали видения прекрасных женщин. Чтобы спастись от них, он последовал за сынами ислама в пустыню. Увы, видения последовали туда же. Он зарылся в землю — видения не отступали. Он укрылся в подвале древнего замка, но вотще — видения отыскали его и там. Он восемьдесят девять лет предавался самобичеванию, ежедневно и еженощно сражаясь со своими видениями. Он оставил две бараньих шкуры двум епископам и одно рубище двум любимым ученикам — они служили ему защитой от видений. Под конец, дабы не дать нечестивым соблазнам преследовать его и в смерти, он попросил учеников даровать ему избавление, похоронив в неведомом месте. Сергий, друг мой славный! — Грек придвинулся ближе и легко опустил руку на просторный рукав послушника. — Я слышал некоторые твои ответы моему отцу и слишком уважаю твою добродетельность, а потому лишь спрошу: зачем ты тратишь свою молодость…

— Не смей! Не продолжай далее — ни слова! — вскричал Сергий. — Или ты считаешь, что венец, который в итоге достается святому, ничего не значит?

Демида, похоже, не смутил этот всплеск, — возможно, он его ожидал и даже остался доволен.

— Готов согласиться с тобой, — проговорил он с улыбкой, — причем охотно, ибо ты убедил меня: я не ошибся на твой счет… Мой отец — добродетельный человек. Однако именно добродетель делает его особенно чувствительным к любому противоречию. Раскол внутри Церкви приносит ему ужасные страдания. Бывало, он при мне говорил о нем часами. Полагаю, его склонность к жалобам надлежит сносить с уважением и долготерпением, однако в ней есть одна особенность: он слеп ко всему, кроме страха перед утратой власти и перед тем, какое влияние схизмы могут оказать на Церковь. Он доблестно бьется за дело старого православия, будучи уверен в том, что умаление власти религии, которое ныне наблюдается, повлечет за собой умаление влиятельности святых орденов и уважения к ним. Более того, Сергий, говоря простыми словами, и он, и его братство того и гляди распалят свой фанатизм до такой силы, что любое отступление от догмы будет казаться им чернейшей ересью. Тебе, склонному доискиваться подлинных фактов, никогда, полагаю, не приходило в голову, насколько далеко, а говоря точнее, насколько близко от этого лежат наказания, навлекаемые без разбору, а по сути — самые ужасные? Пытки, сожжение на костре, массовые умерщвления на Ипподроме, зрелища в Синегионе — для разъяренных церковников это лишь праведный и милосердный суд над заблудшими еретиками. Послушай меня, монах, — и если есть в тебе хоть капля любви к ней, осознай: княжна Ирина в опасности.

Слова эти прозвучали неожиданно, но истово; при мысли про княжну Сергий утратил присутствие духа, которое до этого сохранял.

— Княжну подвергнут пыткам! Избави Боже!

— Помни, — продолжал грек, — ибо, знаю, ты будешь размышлять над нашим разговором, — помни, что я слышал конец твоей беседы с моим отцом. Завтра или по возвращении из Терапии он с великой благожелательностью расспросит тебя о том, чем она с тобою делилась, пусть это и не имеет никакого отношения к Символу веры, который она, по его утверждению, составила для себя. Оставайся настороже. Помни также, что я частично рассчитался с долгом, в котором был перед тобой за спасение моей жизни.

Простодушие послушника, для которого книга жизни только начинала приоткрывать свои страницы, давало греку колоссальное преимущество. Неудивительно, что Сергий слегка размягчился душой и подался вперед, чтобы лучше слышать.

— Трапезничал ли ты? — осведомился блудный сын в своей беспечной манере.

— Еще нет.

— А! Заботясь о моем отце, ты пренебрег собственными потребностями. Не след мне проявлять бесцеремонность. От голодного слушателя не жди терпения. Прервать мне свой рассказ?

— Ты меня заинтересовал, а отлучка моя может продлиться несколько дней.

— Хорошо, тогда буду краток. Справедливости ради должен сказать, что воины в этом духовном сражении равны по своему внутреннему пылу: патриарх Григорий и его латиняне, с одной стороны, Схоларий и его греки — с другой. Они по очереди выходят на кафедру, не допуская туда соперника. Обряды причастия они проводят врозь. Сегодня в Святой Софии — папская месса, а завтра состоится греческая служба. Лишь самое острое чутье способно уловить разницу в запахе благовоний, которые две партии воскуряют у алтаря древнего храма. Но, полагаю, разница есть. Вчера у членов братства парабаланов дошло до потасовки по поводу тела, которое несли к погребению, в результате чего опрокинули погребальные носилки и выронили труп. Имея численное преимущество, греки захватили лабарум латинян и искупали его в грязи, при этом монограмма на нем была та же, какую используют и они. Впрочем, полагаю, есть отличия.

Демид рассмеялся:

— Но, право же, Сергий, в мире очень много всего, что лежит за пределами Церкви — или Церквей, если тебе будет угодно, — куда больше, чем в пределах. Разрывая друг друга на куски, воюющие стороны перестали замечать большинство, а оно, как это обычно бывает, думало своей головой. Пока пастух спит, псы дерутся, а овцы, оставленные на собственное попечение, разбредаются в поисках чистой воды и тучных пастбищ. Слыхал ли ты про Академию Эпикура?

— Нет.

— Я расскажу тебе про нее. Присядь же. В мои намерения не входило изнурить тебя при первой же беседе.

— Я не устал.

— На самом деле, — грек одарил собеседника любезной улыбкой, — предлагая это, я прежде всего пекся о себе. Шея у меня затекла от необходимости постоянно смотреть вверх… Должен тебе сказать, что молодые византийцы не видят ничего горестного в том, что ими пренебрегают, более того, свободомыслие представляется им великой привилегией. Позволь поделиться с тобой некоторыми их выводами. По их словам, Бога не существует, поскольку ни один уважающий себя Бог не стал бы сносить распри и болтовню, которые расточаются во имя его и одновременно оскверняют его установления. Может, религия и не является обманом, но она — не более чем бряцание медных цимбал. Священник же — лишь учитель, которого прикармливают красивыми нарядами, хлебом и вином; в глазах большинства он — осел с колокольчиком, за которым покорно следует караван верблюдов. Зачем нужны Символы веры, кроме как тянуть дураков за уши? Чья христианская вера является истинной — заметь, не которая, а чья? Патриарх говорит нам: «Се есть истина», а Схоларий отвечает: «Се есть истина: патриарх с его лжеучением — лжец и предатель Господа», а потом предлагает нам нечто иное, столь же невнятное. Предоставленные в итоге самим себе — а должен признать, что и я принадлежу к этому заблудшему стаду, — и вынужденные жить собственным разумом, мы в результате решили обменяться мнениями и пришли к выводу, что заменой религии является общественная необходимость. Первой нашей мыслью было возродить язычество; поклоняясь многим богам, мы, возможно, рано или поздно наткнулись бы на того, который существует на самом деле; а хорош он или плох, до того нам нет дела, главное — чтобы он принимал осмысленное участие в ходе событий. Пререкаться по поводу его свойств стало бы бессмысленным повторением безумств наших стариков — безумств плавания в ревущем водовороте. Кто-то заявил, насколько проще и удобнее верить в одного Бога вместо многих, а кроме того, язычество — закосневшая система, нетерпимая к свободе. Кто, выдвинули аргумент, добровольно откажется от соблазна создавать собственных богов? Слишком уж это приятная привилегия. Потом было предложено каждому создать собственного бога. Эта идея представлялась не лишенной смысла, — по крайней мере, она положит конец распрям, ведь у каждого будет достойный предмет для поклонения, тогда как для умственных упражнений и общественных нужд можно будет обратиться к философии. Пытались ли наши отцы использовать философию? Когда общественное благоденствие было выше, чем в блаженные времена Платона и Пифагора? Однако в наших рядах возникли колебания, точнее, мысль должна была вызреть. К какой школе нам должно присоединиться? В руки нам попал «Справочник» Эпиктета, и, тщательно его изучив, мы отказались от стоицизма. Были предложены циники, мы отвергли и их — Диоген в качестве покровителя не слишком привлекателен. Потом мы перешли к Сократу. «Сыны Софрония» — вещь солидная, однако его система нравственной философии для нас неприемлема, а поскольку он веровал в Бога-созидателя, доктрина его слишком похожа на религию. Хотя Дельфийский оракул и провозгласил его мудрейшим из людей, мы решили продолжить поиски и вскоре добрались до Эпикура. На нем мы остановились. Мы пришли к выводу, что его рассуждения имеют отношение к одной только земной жизни, а поскольку он предлагал выбор между ублажением чувств и соблюдением добродетели, тем самым оставляя за нами выбор собственного поведения, мы формально объявили себя эпикурейцами. После этого мы объединились для защиты от Церкви. Отступничество может привести нас на костер, или в лапы Тамерлана, короля Синегиона, или, что во много раз хуже, в монастырские кельи, если мы будем малочисленны; однако что, если к нам присоединится вся византийская молодежь целокупно? Как действовать, было понятно. Мы основали Академию — Академию Эпикура, которая находится в прекрасном храме; трижды в неделю мы собираемся для бесед и лекций. Число наших сторонников уже измеряется тысячами, и это лучшая кровь империи, ибо сторонников мы набираем не только в стенах города.

Здесь Сергий поднял руку. Он слушал блудного сына молча, и трудно сказать, какое из чувств обуревало его сильнее: отвращение, изумление или жалость. Он был почти не в состоянии думать, однако теперь ему сделался ясен отчаянный вскрик игумена. О Господи! Куда мы катимся? Точно птицы на мрачном рассвете, кружили над ним тягостные последствия этого замысла. Он достаточно занимался изучением противоборства религий, чтобы понять, насколько привлекательна для молодых людей возможность предаваться удовольствиям. Кроме того, ему было до определенной степени известно, какое место занимало эпикурейство в древних состязаниях разных философий: в цивилизованном языческом мире у него было больше приверженцев, чем у любой другой системы. Обороть его христианство смогло одним из последних, если не самым последним. И вот это учение вернулось, и не просто вернулось: к тому были предприняты согласованные усилия. Кто повинен в этом воскрешении? Церковь? Какими губительными показались Сергию ее распри! Епископ, воюющий с другим епископом, обленившийся клир, оскверненные алтари, пренебрежение священными обрядами — что это может означать, кроме междуцарствия Слова? Не могут люди одновременно сражаться и с Сатаной, и друг с другом. Призвав на помощь все самообладание, послушник спросил:

— А чем вы намерены заместить Бога и Христа?

— Принципом, — прозвучал ответ.

— Каким принципом?

— Удовольствием как смыслом жизни и достижением его как благородным занятием.

— Удовольствие для одного не всегда есть удовольствие для другого, оно бывает разным.

— Мудрые слова, о Сергий! Наше удовольствие — это услаждение чувств. Мало кто из нас думает о приверженности добродетели — это было бы все равно что предаваться мечтам, когда нужно действовать.

— Достижение удовольствия является вашим основным занятием?

— С нашей точки зрения, героическими свойствами человеческой натуры являются терпение, отвага и осмотрительность; поэтому наш девиз — Терпение, Отвага и Осмотрительность. Достижение удовольствия требует проявления всех трех этих качеств, что придает ему благородство.

Грек, судя по всему, говорил серьезно. Сергий осмотрел его от острых носков туфель до красного пера на красной конусообразной шляпе и с ноткой жалости в голосе произнес:

— Увы! Ты неосмотрительно выбрал себе новое имя. «Разврат» подошло бы тебе лучше, чем «Демид».

Грек приподнял брови и пожал плечами.

— Мы в Академии привыкли не только давать, но и брать, — заявил он без всякого смущения. — Однако, дорогой мой Сергий, я должен все-таки исполнить лежащую на мне приятную обязанность. Вчера вечером я при всех рассказал о том, что случилось на стенах. Если бы ты мог слышать, в каких словах я описывал твое вмешательство и какой хвалой сопровождал это описание, ты не обвинил бы меня в неблагодарности. Мои братья были поражены — раздался гром аплодисментов, тебя провозгласили героем, а потом меня без промедления уполномочили объявить тебе, что двери Академии открыты…

— Ни слова более! — вскричал Сергий, заслонившись обеими руками, будто бы от удара. Потом, бросив на собеседника испепеляющий взгляд, он дважды пересек келью из конца в конец. — Демид, — проговорил он, остановившись напротив грека, и лицо его покрылось запоздалой бледностью, — то, с каким пылом ты пытаешься отвратиться от Бога, доказывает, насколько Он тебе страшен. Академия — это лишь толпа, которую ты собрал, чтобы понадежнее спрятаться от Христа. Ты — проводник греха, ученик Сатаны… — Послушник говорил негромко, без всякой угрозы, однако в словах его чувствовалась сила, заставившая Демида съежиться. — Не стану благодарить тебя за то, что приглашение так до конца и не сошло с твоих уст, но лучше мне его не слышать. Давай расстанемся.

Резко повернувшись, он зашагал к двери.

Грек метнулся вдогонку, ухватил его за рясу.

— Сергий, милый мой Сергий, — проговорил он, — у меня не было намерения тебя оскорбить. Я должен высказать еще одну мысль. Подожди!

— Иного толка? — осведомился Сергий.

— О да, отличную от первой, как свет от тьмы.

— Говори быстрее.

Сергий стоял в дверном проеме. Демид проскользнул мимо него и остановился снаружи.

— Ты направляешься в Терапию? — спросил он.

— Да.

— Там будет индийская княжна. Она уже тронулась в путь.

— Откуда тебе это ведомо?

— Я никогда не спускаю с нее глаз.

Этот издевательский ответ напомнил Сергию об Академии. Блудный сын вознамерился произвести на него впечатление, проиллюстрировав тот самый принцип, который заместил для него Бога. Его девиз, как стало понятно Сергию, был не праздными словами, но вдохновенным символом, подобным кресту на хоругви. Этот фанатик, по сути, признался в том, что преследует юную княжну, — он выбрал ее в следующее приношение своему принципу, который, как и другой бог, ненасытен в отношении даров, жертв и почестей. Таков был ход мыслей инока.

— Ты с ней знаком? — осведомился Демид.

— Да.

— И ты считаешь, что она — дочь индийского князя?

— Да.

— Значит, ты с ней незнаком.

Грек презрительно рассмеялся:

— Даже лучшим и старейшим из нас сведения порою нужны не меньше, чем безанты в дар. Прими от Академии с наилучшими пожеланиями. Эта девушка — дочь базарного торговца, еврея, в чьих жилах нет ни капли благородной крови, иудейского пса, который ради заработка ссудил собственную дочь самозванцу.

— Откуда дошли до тебя эти… эти…

Грек не обратил внимания на его возглас:

— Сегодня днем у княжны Ирины будет празднество. Туда прибудут все до единого рыбаки с Босфора. Буду там и я. Приятного времяпрепровождения и скорейшего пробуждения тебе, Сергий!

Демид зашагал по коридору, но потом обернулся и произнес:

— Терпение, Отвага, Осмотрительность. Когда ты поймешь, что именно содержится в нашем девизе, Сергий, возможно, ты сделаешься сговорчивее. До встречи у дверей Академии — они всегда для тебя открыты.

Озадаченный послушник остался стоять в дверном проеме; зло, встреченное впервые, всегда обескураживает — что говорит о том, что добро принадлежит к естественному порядку вещей.

Сергий вкусил завтрак, приготовленный в строгом соответствии с правилами братства; будучи крайне простым, он не отнял много времени. Вернувшись к себе в келью, он распустил и тщательно расчесал волосы, а потом, свернув их в блестящую копну, спрятал под клобук. Достав чистый намет, он надел его так, чтобы он ниспадал на спину и на левое плечо. Потом он смахнул пыль с темной рясы, почистил распятие и крупные костяные бусины четок, помедлил немного, осмысляя пять таинств, привязанных к третьей бусине, — начиная от Воскресения Христа и заканчивая Увенчанием Пресвятой Богоматери. Исполненный спокойствия духа, какое приходит после отпущения грехов, послушник покинул стены монастыря и вскоре оказался на причале у ворот Рыбного рынка, выходящих на Золотой Рог. Он сильно припозднился и для скорости выбрал двухвесельную лодку.

— В Терапию, успеть к полудню, — обратился он к гребцу и, усевшись на скамью для пассажиров, погрузился в размышления.

Водный путь, которым следовал наш послушник, уже отчасти знаком читателю, поскольку общее его описание приводилось в главе, посвященной прогулке индийского князя по Босфору к Сладким Водам Азии. Там была предпринята попытка нарисовать — попытка, как мы вновь вынуждены с сожалением признать, довольно слабая — изумительную картину, включавшую в себя всевозможные элементы природной красоты, сочлененные в несравненном совершенстве. Впрочем, в данном случае путник, пересекавший пролив, не испытал по этому поводу обычного восторга.

Покой стремительного скольжения по водам, умаление струи под ударом весла, небо и поросшие лесом холмы, линия берега, вдоль которого выстроились город и дворец, синяя дымка, скрывавшая дали, птицы, ветра, корабли, идущие к берегу и от берега, брызги, мириадами блиставшие на разбивающихся о берег волнах, — во всех этих усладах для самых утонченных чувств ему было деспотически отказано.

Скамья, на которой он сидел, слегка откинувшись назад, могла бы вместить с ним рядом еще одного пассажира, и ему все мнилось, что на свободном месте сидит то Демид, то Лаэль, а сам он с ними разговаривает; к первому его переполняет неприязнь, желание избежать прикосновений его красного плаща, пусть самого мимолетного и только к рукаву; со второй он говорит тише, взгляд смягчается, гневный румянец гаснет на лбу и щеках — и он погас бы окончательно, если бы она изгнала его нежными признаниями, которые влюбленные приберегают для самых сокровенных минут, сопровождая их касанием пальцев.

«Итак, — произносил он мысленно — на скамье в тот момент сидел Демид, — ты отрицаешь существование Бога и злоумышляешь против Христа. Какой позор для сына доброго отца!.. Что есть эта твоя Академия как не вызов Всевышнему? Можно уж сразу проклясть Святого Духа, ибо стоит ли разочаровываться тому, кто по собственной воле делит ложе с проклятым? Или дерзость твоя — безбожное испытание того, на что способно всепрощение?..»

Демид выходит, входит Лаэль…

«Дитя — она еще совсем дитя! Ее невинность, диво ее зардевшихся щек, ее глаза, из которых исходит божественный свет, посылаемый туда с Небес, — все это доказательства того, что она дитя! Почему взалкало ее зло, что оно в ней усмотрело? Или добродетель дает сигнал своим врагам: „Вот, смотри! Свет этот нужно загасить, а то как бы он не рассеял тьму!..“»

Вновь входит Демид…

«Похитить ее? Как? Когда? Так вот почему ты не спускаешь с нее глаз? Княжна Ирина устраивает празднество для рыбаков, там появится это дитя, там будешь и ты. Будет ли попытка предпринята именно в этот день? Разбойники под личиной рыбаков, чтобы схватить ее, лодки, чтобы увезти ее прочь, — Босфор широк и глубок, а горы за ним — удобное укрытие, а в небе над ними начертано страшное слово: „Турок“. Преступление и возможность его совершить идут рука об руку! И если они осуществят задуманное, то я, с колыбели державший свою веру в руке, дабы положить ее ко вратам рая, никогда более не смогу отрицать, что порой грех бывает такой же добродетелью, как и молитва…»

К Лаэль, сидящей рядом:

«Но ты не бойся. Ведь и я там буду… Я…»

Тут его обуял внезапный страх. Если похищение действительно запланировано на сегодня, на что может толкнуть злодея его вмешательство? На кровопролитие, на насилие! Его, всегда только о том и мечтавшего, чтобы всей жизнью своим показывать другим, как нужно нести свое бремя, чтобы служить им образцом любви и терпимости, мечтавшего с кротостью и покорством проповедовать им послушание и братство, — о благие Небеса! Он содрогнулся и накинул намет на лицо, будто бы в этой кровавой смуте безгрешная жизнь и безграничное счастье исчезали из виду. Если выслушать исповедь людей, прошедших через тяжкие испытания, станет ясно, что очень немногим, даже среди тех, кто известен своим мужеством и великими свершениями, удавалось в критические моменты принимать решения без оглядки на иные возможности, которые подсказывал им страх. Сейчас Сергий слышал эти голоса. «Вернись к себе в келью, к своим четкам и молитвам, — вещали они ему. — Что сможешь ты, чужой в земле чужой, сделать, если на тебя ополчится вся Академия, о существовании которой ты узнал нынче утром? Да, вернись в келью! Да и кто она, ради которой ты подвергаешься такому искусу? Дочь базарного торговца, еврея без единой капля княжеской крови, иудейского пса, который ради заработка ссудил собственную дочь самозванцу».

То был очень весомый довод. Однако в пылу спора до Сергия долетел почти забытый голос — он повторял одно из утешений отца Иллариона:

«Всех нас одолевают искушения, от них не свободен ни один человек. Все, на что мы можем рассчитывать, — это избавление от них. Какая заносчивость — считать, что можно прожить от колыбели тридцать лет и еще десять, если будет нам дарован такой срок, и что общий враг ни разу не смутит твой покой! С другой стороны, сколь великое торжество — отринуть его увещевания. Наш Небесный Наставник не бежал от Сатаны, но остался и оборол его».

«Не страшись, — сказал Сергий, обращаясь к Лаэль, голосом твердым, лишенным страха и сомнений. — И я тоже там буду».

После этого он огляделся и увидел по левую руку деревушку Эмиргиан, огибавшую подножие холма, местами вторгавшуюся в воду. Когда впечатлительному человеку открывается подобный вид, очень уж тяжек должен быть его душевный недуг, чтобы глаза оставались слепы. Отражения ярко раскрашенных домов трепетали на глубокой глади вод, а там, где их линия прерывалась, яркая зелень листвы на персях горы намекала на зарождение следующей из семи земель ислама. Ему казалось, что он плывет над этой заемной славой, а дабы довершить впечатление, до него донеслось радостное пение множества голосов. Он махнул рукой, и гребцы, отдыхая от трудов, тоже вслушались.

Рядом располагалась, почти сокрытая сушей, крошечная бухта Стения — оттуда показалась ладья, легко скользнувшая на водный простор. Среди цветочного изобилия, в тени венков, свисавших с низкой мачты — ее перекрестия и перекладины были увиты розами, — сидели певцы, приноравливая свое пение к ритму гребли. Рефрен подхватывали цитры, флейты и рожки. Ладья свернула к северу, вышла на середину пролива. Тут из-за мыса показалось еще одно судно — и еще, и еще, и еще многие, все изукрашенные и заполненные поющими мужчинами, женщинами и детьми.

Гребцы Сергия признали эти суда, глубоко сидящие в воде, черные, длинные, с грациозно изогнутыми носом и кормой.

— Рыбаки! — произнесли они.

— Да, — отвечал он. — Княжна Ирина устраивает для них празднество. Поспешите. Я последую за ними. Двигайтесь следом.

— Да, да, она славная женщина! Прямо святая! — подтвердили гребцы, осеняя себя крестом.

Пение и радостный дух праздника подняли Сергию настроение; то тут, то там к ним присоединялись новые суда, украшенные схожим образом, голоса сидевших в них людей вливались в общий хор, и, когда вдали показалась Терапия, беззаботные и веселые рыбаки уже успели поделиться с иноком цветочным убранством и принять его в свои ряды.

Какое зрелище представлял собой залив Терапия! Суда, суда, суда — целые сотни в движении, еще сотни у берега, а вода добросовестно повторяет каждую деталь их убранства и, похоже, трепещет от удовольствия. Городок расцвел всеми красками, а вершина и склоны противоположного мыса отвечали ему тем же. Звучали песни и крики, радостные возгласы детей, отклики их матерей, веселые голоса молодежи. Да, Византия находилась в упадке, от нее откалывались провинции, слава ее умалялась; недомыслие царедворцев и императоров — лучшие мужи империи прозябали в монастырях и скитах, аристократы предавались интригам и злоумышлениям — все это давало свои печальные плоды, причем жатва была уже близка! Однако люди не утратили тяги к празднествам и развлечениям. Вкусы передаются по наследству. Ни в чем Византия сегодняшняя не сохранила такой близости к античной Греции, как в утонченности и в умении, по мере возможности, восторгаться красотой.

Гребцы неспешно и ловко провели лодку через красочную суету залива и высадили пассажира на мраморный причал, расположенный рядом с основным, у красного павильона перед входом в усадьбу княжны. Входили в эти ворота и выходили из них невозбранно — нигде не видно было ни стражей, ни охранников. Гости были веселы, а значит, и безобидны.

Мужчины были по большей части чернобороды, с грубоватыми обветренными лицами и крупными кистями рук, в черных просторных шароварах с красными кушаками и в голубых кафтанах с богатой вышивкой. Икры их оставались обнаженными, на ступнях были сандалии. Головы покрывали белые платки. Глаза были яркими, движения ловкими, вид оживленным. У многих на непокрытых шеях висели на лентах или шелковых шнурах обереги из раковин или серебра. У женщин на головах были короткие вуали, прикрепленные гребнем, но скорее для красоты, вместо головного убора. Женщины были одеты в короткие безрукавки поверх снежно-белых рубах; их дополняли ярких цветов юбки с каймой из камвольной шенилли и сандалии с ремнями, искусно оплетающими лодыжку, — получалось чрезвычайно живописно. Некоторые из самых молодых миловидностью не уступали нимфам Эллады и прекрасных Киклад. Впрочем, в большинстве своем женщины выглядели преждевременно увядшими, а их общий вид, визгливые голоса, а также торопливость и напор, с которыми они предавались сиюминутным развлечениям, бессознательно подтверждали, что жены рыбаков везде одинаковы. Не приходится далеко ходить, дабы оказаться на периферии общества, — слишком часто она расположена прямо под любимым балконом короля.

Внимание посетителей привлекло нечто на правой створке ворот. Когда Сергий подошел ближе, его задержали напиравшие гости, увлеченные жарким спором; проследив за их взглядами и указующими пальцами, послушник заметил над головой медную табличку с непонятной надписью. Надпись эта представлялась ему столь же непостижимой, сколь и его соседям. Кажется, по-турецки, но, может, и по-арабски — а может, это и вовсе не письмена. Некоторое время он постоял, выслушивая всевозможные предположения. Но тут подошел цыган с медведем на поводу — он, в свою очередь, привлек к себе стайку шумных мальчишек. Цыган остановился, оставив без внимания устремленные на него неприветливые взгляды, а увидев табличку, тихо проговорил «Салям» и несколько раз благоговейно повторил это слово.

— Глянь-ка на этого гамари. Он-то знает, в чем там смысл.

— Так ты его и спроси.

— И спрошу. Эй ты, не ведающей религии, приспешник разбойников! Скажи-ка нам, что вот это, — указывая на табличку, — означает? Подойди посмотри!

— Мне нет нужды подходить ближе. Мне и отсюда хорошо видно. Кроме того, мне ведома религия. Вот только я не кичусь своей верой в Бога, я просто в него верую, — отвечал вожатый медведя.

Рыбаки добродушно отнеслись и к упреку, и к вызванному им смеху и отвечали:

— Ладно, мы квиты. Может, скажешь теперь то, о чем тебя просили?

— С радостью, ибо вы способны пристойно обойтись с чужаком… Юный Магомет, сын Мурада, султана султанов… — Цыган умолк, отдавая дань почтения этому титулу. — Да, так вот, юный Магомет мне друг.

Стоявшие рядом разразились недоверчивым смехом, однако цыган продолжал:

— Он долгое время проживал в Магнезии, столице процветающего удела, отданного ему в правление. Никогда еще человек, занимавший этот пост, не был столь великодушен к своим подданным, а искушенность в науках способствовала правильности его суждений; именно она подсказала ему, что главное достоинство развлечений — разнообразие. Если бы он только и делал, что слушал докторов, рассуждающих о философии, или своих преподавателей математики, или придворных поэтов и историков, его ум помрачился бы так же, как помрачены их умы; именно поэтому, одновременно с постижением наук, он развлекается псовой и соколиной охотой, участвует в состязаниях и турнирах, изображает странствующего менестреля, и довольно часто мы с Жокардом — что, разве не так, дружище? — он чувствительно дернул медведя за повод, — мы с Жокардом бывали допущены к нему во дворец.

— Великолепный правитель, нет сомнения; однако я не о нем спрашивал. Табличка, приятель, — что это за табличка? Если что-то пустое, тогда пропустите Жокарда.

— Дураки встречаются всякие, бывают дураки-простаки и дураки-мудрецы. Когда дурак-мудрец отвечает дураку-простаку, он всегда искуснее в речах, чем в доводах.

Слова гамари вновь вызвали смех, он же продолжил:

— После этих пояснений я готов удовлетворить твое любопытство.

Он выудил из-за пазухи бронзовую пластину, размерами куда меньше прибитой к воротам, в остальном же в точности такую же.

— Видите? — спросил он, поднимая ее повыше.

Взгляды стремительно перебегали от одной таблички к другой, вывод не заставил себя ждать.

— Они одинаковые, но и что с того?

— А вот что: однажды нас с Жокардом позвали развлекать принца; насмотревшись, он отпустил нас, вручив мне красный шелковый кошель, набитый золотыми монетами, а Жокарду — вот этот паспорт. А теперь слушайте. Раньше злым людям случалось побивать нас дубинками и камнями — я имею в виду турок, — но теперь, входя в город, я привязываю это к ошейнику Жокарда, и нас встречают наилучшим образом. Нас поят и кормят, предоставляют удобное жилье, обихаживают и не просят оплаты.

— Выходит, эта табличка — волшебная?

— Нет, — ответил гамари, — если не считать волшебством любовь народа к принцу, которому предстоит им править. Здесь сказано, что мы с Жокардом — друзья принца Магомета, а туркам этого достаточно; то же самое сказано и там. Мне этот знак говорит о том, что эти ворота, эти земли и их владелец находятся под его покровительством. Кстати, — продолжал вожатый, изменив тон, — любезный ответ требует другого такого же, а потому спрошу: когда здесь побывал принц Магомет?

— Лично? Он здесь не бывал.

— Не может быть.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что вижу эту медную табличку.

— И что она доказывает?

— Да уж! — воскликнул цыган, смеясь. — Каких только странных вещей мы с Жокардом не наслышались, каких только людей не встречали — не так ли, дружище? — Он снова резко дернул за повод, заставив медведя взвизгнуть. — Но нам это только на пользу. Мы все время чему-то учимся, и знаешь ли, друг мой, на каждый солид найдется своя нумия.

— Я готов за ответ заплатить тебе нумию.

— По рукам! Договорились при свидетелях!

Потом, скользнув взглядом по окружавшим его лицам, будто бы привлекая внимание к заключенной сделке, гамари продолжил:

— Слушайте. Как я сказал, эта табличка служит доказательством, что принц Магомет побывал здесь лично. Желая оповестить своих подданных о том, что все в этой усадьбе, в том числе и ее владелец, находится под его личной охраной, принц добавил к этому заявлению свою подпись.

— К заявлению?

— Да — можете называть это простой медью, если вам так нравится; тем не менее на ней написано «Магомет», а поскольку подобные милости должны быть скреплены его подписью, раздавать их он может только лично. Никто более, за исключением разве что великого султана, его отца. Жокард получил такую табличку напрямую из руки принца, а посему — надеюсь, друг, нумия у тебя уже готова — табличка на этих воротах тоже была прибита непосредственно рукой принца.

Рыбаков это удовлетворило; просто удивительно, как сильно заинтересовал их этот оберег. Магомета, вероятного преемника грозного Мурада, они знали по слухам; они знали, что это воин, отличившийся во многих битвах; следуя привычному принципу, который внушает нам восхищение или ужас перед теми, кто наделен свойствами, непохожими на наши собственные и превосходящими таковые, их представления о нем и касающиеся его домыслы были неправдоподобны и в целом нелицеприятны. Убедившись, что он действительно побывал здесь, у ворот, они задались вопросом: с какой целью? Смотреть на табличку было почти то же, что смотреть на ее владельца. Это чувство передалось даже Сергию. Чтобы лучше видеть, он подошел ближе, и его обуяли тревоги, недоступные умам рыбаков.

Княжна Ирина, ее владения и их насельники оказались под защитой мусульманина — это было неоспоримо; но знала ли об этом она сама? Виделась ли с принцем? Недовольство игумена упорством, с которым она оставалась в этом дворце, искушая тем самым жестоких неверных с другого берега, обрело совсем новый смысл.

Сергий повернулся и шагнул в прекрасно ухоженный сад. Он был слишком предан своей «маменьке», как он с нежностью называл княжну, и не допускал ни малейших подозрений в ее адрес, однако возможности для самых безоглядных обвинений, которые сложившаяся ситуация давала ее врагам, представились ему со всей ясностью; он дал себе слово поговорить с ней и, если понадобиться, укорить ее.

Шагая по усыпанной раковинами дорожке в сторону портика, он оглянулся на красный павильон и увидел, что Жокард забавляет своими штуками веселую стайку мальчишек, а также мужчин и женщин постарше.

Любовь ко всем живым созданиям, бывшая столь яркой чертой характера княжны Ирины, сполна проявлялась в ее отношениях с простолюдинами. Сегодня все в Терапии было отдано в распоряжение гостей; однако, бродя в невозбранном веселье по садам, мелькая тут и там своими яркими одеждами, они, будто бы сговорившись, проявляли уважительную сдержанность по отношению к дворцу. Ни один из них не решался, без особого приглашения, преодолеть даже первые из ступеней, ведущих в здание.

Когда Сергий, подойдя от внешних ворот, оказался у фасада дворца, путь ему преградила толпа мужчин и женщин, сгрудившихся у помоста, назначение которого проистекало из использования. Был он низким, однако просторным, накрытым чистой парусиной; по углам стояли мачты из крепкого дерева, обильно увитые розами, папоротником и цветами акации. На галерее, пристроенной к основанию портика, музыканты вовсю играли на флейтах, цитрах, рожках и барабанах; старались они не зря, если судить по тому, как летали по помосту ноги танцоров.

Подняв глаза вверх от этого жизнерадостного зрелища, Сергий увидел резные капители колонн, оплетенные фестончатыми вечнозелеными растениями и изукрашенные венками из ярких цветов; выше, чем музыканты, под навесом, защищавшим ее от полуденного солнца, стояла сама княжна Ирина. Скрывавший стену цветастый ковер создавал ей приятный фон; она сидела в прохладной тени, в окружении молодых женщин; голова и лицо ее были открыты, и она наслаждалась музыкой и танцами — наслаждалась тем, что в ее власти собрать вместе столько живых душ и заставить их, пусть и на краткое время, забыть о все нарастающих тяготах каждодневной жизни. Никто лучше ее не знал, как стремительно страна катится к упадку.

Молодая хозяйка почти сразу приметила Сергия, который выделялся из толпы высоким клобуком и длинной черной рясой; как всегда, пренебрегая условностями, она поднялась и поманила его веером; увидев, кому именно оказана такая честь, гости доброжелательно расступились и дали ему проход. Когда он подошел, спутницы Ирины отступили в сторону — все, кроме одной, на которую он в тот момент взглянул лишь мельком.

Княжна встретила его, не вставая. Ее девически миловидное лицо было оживлено радостью, которую доставляло ей разворачивавшееся вокруг действо. Он взял протянутую руку, почтительно ее поцеловал, лишь мельком взглянув на ее изысканное одеяние в греческом стиле, — и в тот же миг все сомнения, страхи, вопросы и будущие наставления, которые он принес с собой из города, вылетели у него из головы. Первый же взгляд на княжну убивал всяческие подозрения.

— Добро пожаловать, Сергий, — произнесла она с достоинством. — А я опасалась, что ты сегодня не появишься.

— Почему же? Даже намек в устах моей маменьки превращается для меня в приказ — что уж говорить о ее приглашениях?

Он впервые назвал ее в лицо этим ласковым словом, и это не осталось незамеченным. Легчайший румянец разлился по ее щекам — он понял, что она осознала фамильярность его обращения. Однако, к величайшему его облегчению, не стала развивать эту тему.

— Ты присутствовал на всенощном бдении? — спросила она.

— Да, до самого рассвета.

— Я так и думала и пришла к выводу, что ты из-за усталости не присоединишься к нам сегодня. Бдения крайне утомительны.

— Да, в том случае, если проходят часто. А так я никогда не забуду склон холма и бесчисленные фигуры в рясах и клобуках, преклонившие колени в тускло-красном свете факела. Ужасная сцена.

— Ты видел императора?

Этот вопрос она задала совсем тихо.

— Нет, — отвечал Сергий. — Его величество послал за нашим игуменом и пригласил его в часовню. Добрый старец взял меня с собой, нести за ним книгу и факел. Однако, когда мы прибыли на место, император уже вошел внутрь и закрыл за собой дверь; я мог лишь воображать себе, как он в одиночестве стоит на коленях в храме, в обществе одних только окружающих его реликвий.

— Сколь это тягостно! — произнесла она, содрогнувшись, и добавила печально-созерцательным тоном: — Как бы мне хотелось ему помочь, ибо он совестлив по природе; но это невозможно — единственный дар, ниспосланный мне Небесами, — это желание молиться за него.

Сергий сочувственно внимал ее речам и очень удивился тому, что она проговорила далее, причем в ее фиалково-серых глазах вспыхнуло скрытое пламя.

— Небо затянуто тучами, в воздухе ни проблеска надежды, враги наступают отовсюду; город, двор, Церковь раздирают распри — посмотри, как они снедают царя-христианина, первого из многих поколений! Ах, кто в состоянии постичь путь Провидения? И пророчество — это чудо!

После этого княжна взяла себя в руки и бросила быстрый взгляд в сторону сада:

— Но полно! Эти несчастные способны забыть о своем положении и предаться радости, а мы разве нет? Сообщи мне, Сергий, добрые новости, если они у тебя есть, — но только добрые! Однако посмотри! Кто это пробирается к нам через толпу? И кого он с собой ведет?

Это новое впечатление, пусть внезапное и пришедшее извне, оказалось кстати; лицо княжны вновь просветлело, и, посмотрев туда же, куда и она, Сергий заметил Лаэль, которая не отступила в сторону вместе с другими девами. Слушательницей она оказалась скромной; на ее лице играла робкая полуулыбка, глаза приветственно блестели. Взгляд Сергия не добрался до того, кто вызвал такой интерес у хозяйки дворца, он остановился на узорчатом ковре у ног гостьи, ибо чувство, пробужденное этим узнаванием, оказалось омрачено теми откровениями, которые Сергий услышал от Демида в монастыре, — теперь он задавался вопросом, имеет ли она право тут находиться. Если она не дочь индийского князя, значит она — самозванка; именно это слово и крутилось у него в голове.

— Я тебя ждала, — обратилась она к нему безыскусно.

Сергий поднял голову и собирался заговорить, но тут княжна поднялась со стула и подошла к низкой балюстраде портика.

— Подойди сюда, — позвала она. — Подойди и скажи мне, что это такое.

Прежде чем сделать шаг, Сергий окинул Лаэль приязненным взглядом.

Возле дороги, ведущей от ворот к помосту, плотная стена зрителей, привлеченных музыкой и танцами, слегка раздалась. По образовавшемуся проходу медленно шел гамари; тюрбан его был сдвинут на затылок, по блестящему лицу струился пот, в зорких цыганских глазах таилось веселье. Перекинув повод через плечо, он тянул за собой Жокарда. Сергий рассмеялся при виде изумления, объявшего гостей, — они взвизгивали и верещали, пытаясь бежать. Но происходило это беззлобно, поэтому он сказал княжне:

— Не тревожься. Не то перс, не то турок с дрессированным медведем. Я видел его у ворот.

Он понял, что подвернулась возможность завести речь о медной табличке над входом, но, пока он прикидывал, воспользоваться ею или нет, гамари заметил группу, собравшуюся на краю портика, остановился, рассмотрел их, а потом в галантнейшей восточной манере простерся ниц. Разумеется, то была дань почтения княжне, вернее, к такому выводу пришли все собравшиеся; решив, что это она наняла вожатого с медведем ради их развлечения, все присутствовавшие мужчины прониклись к цыгану дружеством и принялись ему помогать. Музыканты вынуждены были умолкнуть, а танцоры — покинуть помост; после этого, при споспешестве многих рук, Жокард и его хозяин были подняты на доски, сделавшись центром всеобщего внимания и благоволения.

Цыган ничуть не смутился. Он остановился на помосте напротив княжны и еще раз поприветствовал ее в восточном духе, с большим тщанием, не преминув склониться ниц. Заставив медведя сесть и сложить передние лапы, он направо и налево поклонился зрителям, а потом произнес речь в похвалу Жокарду. Его жесты и гримасы заставляли толпу реветь; впрочем, к княжне он обращался с почтением и даже с галантностью. Они с Жокардом обошли весь мир; побывали на Дальнем Востоке, в землях франков и галлов; пересекли всю Европу, от Парижа до Черного моря, посетили Крым; во всех этих краях он выступал перед сильными мира — индийскими раджами, татарскими ханами, персидскими шахами, турецкими султанами; они с Жокардом разумеют все языки. Медведь, утверждал цыган, — это мудрейшее животное, поддающееся обучению, способное и готовое служить. Древние люди понимали это лучше, чем современные, и, признавая величие медведя, дважды вознесли его на небеса, поместив в обоих случаях среди звезд, которые не меняют своего положения. Гамари был мастером преувеличений, и все его байки приходились слушателям по душе.

— Так вот, — продолжал он, — о чем пойдет разговор, мне совершенно безразлично; верно одно: среди моих слушателей всегда есть верующие и неверующие, и моя задача состоит в том, — тут он обратился к княжне, — чтобы, о почтеннейшая из всех женщин, понять, которой из этих двух категорий мне бояться сильнее. Любой философ подтвердит, что человек, воздерживающийся от веры, когда она нужна, не менее опасен, чем человек противных убеждений, выказывающий ее без всяких причин. Моя роль наблюдателя — в том, чтобы дождаться проявлений. Итак, — он повернулся к собравшихся, — если кто-то из присутствующих здесь мужчин и женщин сомневается в том, что медведь есть самое мудрое животное, а Жокард — самый ученый и воспитанный из медведей, я это докажу.

Тут призвали Жокарда.

— Воззри, о славнейшая княжна! И вы тоже, о мужчины и женщины, привыкшие тянуть сети и стоять у кормила! Воззрите! Сейчас Жокард сам заговорит с вами от своего имени.

Гамари заговорил с медведем на наречии, его слушателям совершенно непонятном; они, впрочем, вслушивались изо всех сил, а потому хранили молчание. Вещал он чрезвычайно истово, хотя и непонятно о чем; время от времени он обхватывал шею зверюги рукой и шептал что-то ему в ухо; медведь в ответ кивал, будто бы соглашаясь, или ворчал и мотал ею в несогласии, причем проделывал все это так, будто прекрасно понимал, о чем речь. Казалось, он говорит о том, что хочет сделать. Потом, не выпуская повода из рук, хозяин отступил в сторону, а Жокард, оставшись один, показал, как он умен и как хорошо выдрессирован: он повернулся ко дворцу, вскинув вверх передние лапы, и повалился вперед. Все поняли, что почести эти предназначаются княжне; зеваки завопили, девы, сидевшие в портике, захлопали в ладоши — медведь действительно очень убедительно простерся перед княжной. Ловко поднявшись, мохнатый актер поймал равновесие, утвердился на задних лапах, сложил передние на голове и, отвечая на похвалы, свернулся в огромный меховой клубок и сделал кувырок. Восторги стали еще громче. Один из поклонников зверя умчался прочь, вернулся с охапкой венков и гирлянд и украсил Жокарда, точно царственную особу.

Прекрасно чувствуя настроение публики, гамари ускорил темп представления, переходя от одного трюка к другому почти без пауз, — но вот дело дошло до борцовского поединка. Он с незапамятных времен являлся обязательной частью подобных представлений, однако цыган провел его в необычном духе.

Встав на краю помоста, как друг и глашатай Жокарда, он первым делом бросил клич стоявшим перед ним мужчинам: всякий, кто хочет добыть себе славу и почести, да выйдет и сразится с медведем; мужчины отшатнулись, он высмеял их. Каждого рослого мужчину, возвышавшегося над толпой, он вызывал отдельно. Однако подобрать Жокарду соперника не удалось, так что цыган решил сразиться с ним сам.

— Хо, Жокард! — вскричал он, обвязывая повод вокруг шеи зверя. — Ты ничего не боишься. Мать твоя, обитавшая в далекой берлоге на Кавказе, отличалась недюжинной отвагой, и ты, как и она, не дрогнул бы и перед Гераклом, живи он в наши дни. Вот только зря ты лижешь лапы и насмехаешься, полагая, что у Геракла нет потомков.

Отступив на несколько шагов, он затянул пояс и поплотнее запахнул кожаный дублет.

— Готовься! — вскричал он.

Жокард тут же откликнулся с присущей ему сметкой: встал на задние лапы мордой к сопернику, а потом, показывая, как радует его возможность помериться силами, он выкатил из пасти длинный красный язык. Облизывал ли он клыки в предвкушении славного пиршества или просто насмехался? Зрители примолкли, а Сергий в первый раз заметил, что гамари совсем невелик ростом.

— Берегись, берегись! О ты, носящий северную звезду на кончике хвоста! Я наступаю — наступаю, защищая честь человечества!

Они заплясали вокруг друг друга, примериваясь.

— Ага! Ты думаешь, что преимущество на твоей стороне. Ты гордишься своей славой и хитростью, но я-то человек. Я много где учился. Берегись!

Гамари подпрыгнул и двумя руками ухватился за повод, обмотанный вокруг шеи Жокарда; в тот же миг Жокард яро стиснул его передними лапами. Рык, которым медведь ответил на нападение, был злобным: было ясно, что опасность в этом поединке дрессировщику грозит нешуточная. Они закружились, то наступая, то отступая; иногда казалось, что оба вот-вот слетят с помоста. Гамари пытался придушить и усмирить Жокарда, Жокард — выжать дыхание из тела гамари; оба старались на совесть.

Через несколько минут рывки человека стали прерывистыми. Явственный шаг к победе исторг из пасти Жокарда яростный рык: медведь был воистину ужасен и при этом так крепко стиснул своего противника, что тот побелел лицом. Женщины и дети верещали и вскрикивали, а мужчины восклицали с неподдельной тревогой:

— Гляньте-ка! Беднягу сейчас придушат до смерти!

Волнение и страх докатились и до портика; некоторые из дев, не выдержав подобного зрелища, бежали. Лаэль взывала к Сергию, чтобы он спас гамари. Даже княжна не могла угадать, что перед ними — истина или притворство.

Наконец наступила развязка. Человек достиг предела своих сил, выпустил повод и, вяло пытаясь вырваться из огромных черных лап, хрипло вскричал:

— На помощь! На помощь!

Казалось, на новый крик сил у него уже не осталось — он взметнул руки и запрокинул голову, задыхаясь.

Княжна Ирина прикрыла глаза. Сергий перешагнул через балюстраду, но приблизиться не успел — несколько мужчин кинулись цыгану на помощь. Увидев их, гамари положил руку на повод, а другой ухватил язык, свисавший из раскрытой пасти Жокарда; после этого внезапного перехода в наступление он тяжело опустил ногу на лапу своего противника. Сын гордой медведицы с Кавказа тут же рухнул на помост и притворился мертвым.

Тут все поняли, что их провели; всеобщее веселье подстегнула речь, с которой гамари обратился к своим спасителям еще до того, как они оправились от изумления и вышли из оцепенения. Княжна, смеясь сквозь слезы, кинула победителю несколько золотых монет, а Лаэль бросила ему свой веер. Он снова с редкой изысканностью простерся ниц, изумив всех такой благодарностью за милость.

Постепенно спокойствие восстановилось, Жокард вновь пошевелился, а гамари, приказав музыкантам играть дальше, завершил представление танцем.

Солнце жарко сияло на безоблачном небе, и гости рады были отдохнуть в тенистом саду — на дорожках у ручья и под кронами буков и стройных сосен, окаймлявших аллеи. В глубине лощины находился пруд, куда вода поступала по желобу, ответвлявшемуся от акведука, проложенного от самого Белградского леса. Шум бегущего потока привлек к себе многих. От ворот до пруда, от пруда до окончания мыса гуляли отдельные компании, развлекая друг друга рассказами о том, какие радости и невзгоды приключились с ними за последний год. Все подобные встречи проходят более или менее одинаково. Дети играют, влюбленные ищут укромные места, старики делятся воспоминаниями. Тип удовольствия меняется, но оно не пресекается никогда.

Группа специально отобранных мужчин появилась из подвала дворца, вынося корзины с хлебом и свежими фруктами, а также местные вина в бурдюках. Рассеявшись по саду, они принялись угощать гостей, распределяя пищу без оглядки на возраст и сословие. Можно вообразить себе их гостеприимство, а кроме того, вдумчивый читатель увидит в той широте души, с которой княжна потчевала своих гостей, секрет ее популярности среди всех бедняков Босфора. Увидит и другое. Не нужно долгих размышлений, чтобы понять, почему она предпочитала жить рядом с Терапией. Здешние обитатели, особенно те, кому мало благоволила судьба, составляли ее непосредственное окружение, ей нравилось жить там, где она могла сообщаться с ними напрямую.

Этот час княжна выбрала для того, чтобы выйти к своим гостям лично. Спустившись с портика, она во главе домочадцев направилась в сад. Единственная из всех она шла с неприкрытым лицом. Веселое оживление многих людей, мимо которых она проходила, трогало струны радости в ее душе; глаза ее сияли, щеки разрумянились, дух ликовал; говоря иными словами, ее ни с чем не сравнимая краса, под чары которой моментально подпадал всякий, блистала с невиданной силой.

Новость о выходе княжны в сад распространилась быстро — куда бы она ни пошла, гости вставали и больше уже не садились. Время от времени, кивая той или иной группе, она вычленяла знакомых, и для них — будь то мужчина или женщина — всегда находилась улыбка, порой слово. Она шла, и вслед ей неслись благопожелания: «Благослови тебя Бог!», «Да хранит ее Пресвятая Дева!». Снова и снова дети кидали цветы к ее ногам, а их матери преклоняли колени, прося княжну о благословении. У них свежи были воспоминания о тех днях, когда в дом их стучалось горе или болезнь и к нему причаливала лодка княжны, нагруженная лакомствами и сулившая нечто едва ли не более ценное — благодатное ее присутствие, слова утешения и надежды. Долгая, громогласная, продуманная римская овация, звучный триумф никогда не приносили герою-консулу того удовлетворения, которое испытывала сейчас эта христианка.

Она ощущала окружавшее ее восхищение, ей казалось, что она скользит сквозь необычайно чистый и яркий солнечный свет. Она не скрывала, что видит в происходящем свой триумф, помнила и о том, что это дань ее щедрости — триумф на совесть выполненной работы, которую она выполняла с радостью.

Рядом с упомянутым выше прудом, где заканчивалась отведенная под сад земля, путь ее завершился. Отсюда, не обделив вниманием поджидавших женщин и детей, княжна двинулась к вершине мыса. Дорога была широкой и ровной, слева ее окаймляли сосны — некоторые из них живы и по сей день.

Мыс с незапамятных времен пробуждал любопытство. Из покрывавшего его леса первые обитатели наблюдали, как аргонавты бросают якорь рядом с Амиком; здесь же творила свои заклятия мстительная Медея, а если вернуться к реальной истории, придется долго перечислять все те знаменательные события, вид на которые открывался с этой высоты. Когда строитель расположенного внизу дворца решил усовершенствовать склон холма, он разбил на разных уровнях пруды, окружив их высокими, изящно вылепленными стенами; между прудами стояли мраморные павильоны, казавшиеся издалека воздушными куполами циклопического замка; покончив с этим, зодчий свел замысел в единое целое, устлав дорожку плиткой, выстланной в шахматном порядке, в точности повторявшую полы дома Цезаря рядом с Римским форумом.

Почти не замечая других гостей, стоявших на вершине, слуги, сопровождавшие княжну, разбились на группы, она же подозвала к себе Сергия и отвела туда, откуда открывался вид на простор Босфора. Это было ее излюбленное место для наблюдений, его замостили и устроили здесь вместительное сиденье, вырубленное из глыбы местного известняка. Княжна опустилась на него — хотя они и поднимались по затененной дороге, она несколько утомилась и рада была дуновению свежего ветерка на вершине.

Сергий наблюдал за подъемом из хвоста колонны. Он стал свидетелем всех встреч и разговоров. Ему были по душе изъявления приязни к княжне — они казались такими непосредственными и сердечными. После них не осталось никаких сомнений в том, каким она пользуется уважением — по крайней мере, среди простого люда. Послушник получил подтверждение первому впечатлению, которое она на него произвела. То была женщина, которую Небеса щедро наделили благородством и добродетелью. Такие рождались и ранее. Он знал про них из житий, в которых ей подобные всегда возносились над тягостной повседневностью человеческой жизни — не совсем ангелы, но обитающие в тех же ангельских сферах. В монастырях, даже тех, в которые женщинам вход заказан, всегда рассказывают истории о женском совершенстве — монахи делятся ими в перерыве между работой на чечевичном поле и в кельях после вечерни. Говоря коротко, восхищение Сергия княжной достигло такой степени, что он не почувствовал ничего неподобного, когда, медленно шагая вслед за ее свитой, начал отождествлять ее с величайшими героинями церковных хроник и Священного Писания; с матерями настоятельницами, известными своей святостью, со святыми вроде Феклы и Цецилии, с пророчицей, которую оставили одну в пустыне Цин, с жившей гораздо позднее сладкогласной ясновидящей, что вершила суд под пальмой Деворы.

И все же на душе у послушника было неспокойно. В ушах звучали слова игумена. Открыться ли княжне? Мучимый сомнениями, он проследовал за ней до самой обзорной площадки у края мыса.

Опустившись на сиденье, княжна окинула взором широкий водный простор; задержав взгляд на судах, она после перевела его на азиатский берег, потом — на небо, до самых глубин своей синевы наполненное светом дня. Помедлив, она спросила;

— Есть ли новости от отца Иллариона?

— Пока нет, — отвечал Сергий.

— Я думала о нем, — продолжала Ирина. — Он часто мне рассказывал о Первозданной церкви, Церкви апостолов. Мне вспомнился один из его уроков. Мне мнится, сейчас святой отец стоит там же, где и ты. Я слышу его голос. Вижу выражение его лица. Вспоминаю его слова: «Все братья принадлежали одной вере, ибо была она еще слишком проста, чтобы подвергнуть их размежеванию, однако были разделены на два класса, как разделены сейчас и будут разделены всегда» — внемли, Сергий, будут разделены всегда! «Однако, — продолжал наставник, — не следует забывать, дорогое мое дитя, что, в отличие от нынешних обычаев, богатые распоряжались своими богатствами, исходя из того, что каждый из братьев должен иметь в них свою долю. Хозяин был не просто хозяином, он был попечителем, на которого возложили обязанность хранить свою собственность и использовать ее наилучшим образом, дабы владелец ее мог помогать как можно большему числу своих братьев во Христе в соответствии с их нуждами». Тогда меня это сильно изумило, но теперь смысл мне внятен. Радость, которую я сегодня испытала, подтверждает слова наставника, ибо радуюсь я не своему дворцу и саду и даже не своим богатствам, я радуюсь силе, которую черпаю из них — силе дать отдохновение от бремени бедности столь многим, не столь удачливым в этой жизни, как я. «Божественный порядок не в том, чтобы отказываться от богатства, — продолжал наставник, — ибо Христос знал: есть много таких, кто, при всем усердии, не сможет ни накопить, ни удержать; им воспрепятствуют обстоятельства, или им не хватит дарований. Будучи бедными не по своей вине, должны ли они страдать, должны ли проклинать Господа проклятиями больных, нагих, голодных, не обогретых? О нет! Христос представительствовал от лица Всемилостивейшего. Его волей возникло содружество обделенных с более удачливыми». Кто может сказать, кто может измерить, какой бесценной наградой служит мне смех детей, играющих под деревьями у ручьев, радость и улыбки женщин, которых мне удалось ненадолго оторвать от монотонного, непосильного труда!

Мимо проходило судно под всеми парусами — так близко, что Сергий мог бы бросить камень на палубу. Он сделал вид, что глубоко заинтересован им. Однако уловка не удалась.

— Что случилось?

Не получив ответа, она повторила вопрос.

— Милый друг, ты еще слишком юн, чтобы обмануть меня своей скрытностью… Тебя что-то долит. Подойди ближе, сядь… Да, я не исповедник, однако мне известно, как Церковь хранит тайну исповеди. Позволь разделить твое бремя. Поделившись со мной, ты почувствуешь облегчение.

Тогда он понял, что должен говорить.

— Княжна, — произнес он, пытаясь придать голосу твердость, — ты сама не знаешь, о чем просишь.

— Но женщине пристойно это услышать?

Он сделал шаг вперед, ступив на плитку.

— Меня мучают сомнения, княжна, ибо я должен вынести суждение. Выслушай и помоги.

После этого слова полились стремительно:

— Человек только-только стал Его служителем. Он — член древнего и почтенного братства и в силу неискушенности с особым рвением выполняет свои обеты. Его настоятель заявил, что рад был бы иметь такого сына, и, уверившись в его преданности, раскрыл ему очень важные тайны; среди прочих и ту, что некая особа, хорошо известная и всеми любимая, может быть обвинена в тягчайшем из религиозных преступлений. Помедлим, о княжна, дабы ты могла осмыслить, что обеты его неотделимы от выказанных ему доверия и благоволения… Однако прими к сведению и еще одно обстоятельство. Особа, в чей адрес выдвинуто обвинение, оказала нашему неофиту честь стать его другом и покровителем и, сведя его с главой Церкви, открыла ему путь всяческих благ и стремительного продвижения в чине. Так вот, о княжна: кому он должен хранить верность? Отцу настоятелю или той покровительствующей ему особе, что оказалась в опасности?

Княжна ответила спокойно, но с чувством:

— Эта ситуация — не вымысел, Сергий.

Он удивился, однако ответил:

— Не изложив ее, я не мог узнать твое мнение.

— Мятущийся неофит — это ты, Сергий.

Он протянул ей руку:

— Выскажи свое мнение.

— А обвинитель — игумен обители Святого Иакова.

— Рассуди справедливо, о княжна! Кому должно хранить верность?

— А обвиняемая — я, — продолжала она тем же тоном.

Сергий попытался упасть на колени.

— Нет, продолжай стоять. За нами, возможно, наблюдают.

Он едва успел принять прежнее положение, а она уже спросила спокойным, взыскующим голосом:

— А в чем состоит тягчайшее из религиозных преступлений? Или, скажем иначе, для облеченных властью, вроде игумена твоего братства, какое преступление представляется самым тяжким?

Он глянул на нее с немой мольбой:

— Я отвечу. ЕРЕСЬ.

Со свойственной ей сострадательностью она ответила:

— Бедный мой Сергий! Я ни в чем тебя не корю. Ты раскрыл мне душу. Я вижу, как она себя выказала в момент первого серьезного испытания… Я забуду о том, что именно мне предъявлено обвинение, и постараюсь тебе помочь. Есть ли высший авторитет, к которому мы можем обратиться за ответом — причем не из христиан? Игумен потребовал от тебя молчания; однако совесть, а также, сказала бы я, предрасположенность заставили тебя предупредить твою покровительницу. Итак, у нас есть и спор, и спорщики. Не так ли?

Сергий склонил голову.

— Отец Илларион однажды сказал мне: «Дочь моя, да будет тебе ведомо непреложное мерило божественности нашей религии: не существует никакого человеческого суда, для которого не давала бы она закона и утешения». Воистину глубокое утверждение! Возможно ли, что мы столкнулись с единственным исключением из него? Я не стану доискиваться, на чьей стороне лежит понятие чести. Но на чьей человечность? Честь — понятие, придуманное людьми. Человечность же равнозначна Милосердию. Если бы тебе, Сергий, предъявили подобное обвинение, как бы ты хотел, чтобы с тобою поступили?

Сергий просветлел лицом.

— Мы не ищем путей спасения еретика — нам важнее успокоить свою совесть, — продолжала Ирина. — Так почему бы не поискать ответа на такой вопрос: что станется с игуменом, если ты передашь его слова обвиняемой особе? Пострадает ли он? Будет ли судим? Попадет ли в узилище? Подвергнут ли его пыткам? Или отправят в пасть королю львов? А что ждет друга, поручившегося за тебя перед главой Церкви? Увы!

— Довольно — ни слова больше! — пылко вскричал Сергий. — Ни слова. О княжна, я скажу тебе все, я спасу тебя, если сумею, — а если нет и случится худшее, умру вместе с тобой.

Княжна, как истая женщина, омыла свою победу слезами. После долгой паузы она проговорила:

— Желаешь ли ты знать, действительно ли я являюсь еретичкой?

— Да, ибо что есть ты, то и я. А значит…

— Одно и то же пламя, зажженное на Ипподроме, может обратить нас во прах.

В словах этих звучала пророческая нота.

— Не приведи Господи! — вскричал Сергий, содрогнувшись.

— Да пребудет Его воля!.. Если тебе это не в тягость, — продолжала княжна, — расскажи все, что слышал обо мне от игумена.

— Все? — переспросил он с сомнением.

— Почему бы нет?

— Там было и такое, что повторять жестоко.

— И прозвучало обвинение.

— Да.

— Сергий, злокозненностью ты точно не ровня моим врагам. Они — греки, искушенные в искусстве дипломатии, а ты… — Она примолкла, слегка улыбнулась. — Ты — всего лишь ученик Иллариона. Послушай же: если они вознамерились меня погубить, им очень важно изобрести небылицу, которая лишит меня людского сочувствия и примирит окружающих с принесенной мною жертвой. У тех, кто в изобилии творит добро и редко — зло, — она бросила взгляд на сутолоку возле павильонов, — всегда найдутся друзья. Таков закон благих дел, и нарушали его лишь единожды; при этом сегодня за одну щепку с Креста дают целое царство.

— Княжна, я ничего не утаю.

— А я, Сергий, — и будь Господь мне в том свидетель — отвечу на каждое брошенное мне обвинение.

— Ум игумена смущают две вещи, — начал Сергий, однако, оробев от собственной прямоты, добавил извиняющимся тоном: — Прошу, княжна, не забывай, что говорю я по твоему настоянию и ни в коей мере тебя не обвиняю. Кроме того, важно учесть, что после вчерашних таинств игумен пребывал в подавленном настроении, истомленный телесно, и, прежде чем заговорить о тебе, припомнил, что всей душой был предан твоему отцу. Вряд ли его можно назвать твоим личным врагом.

Дымка слез заволокла очи княжны, и она ответила:

— Он был другом моего отца, я ему очень признательна, однако, увы! То, что по природе он добр и честен, сейчас не имеет никакого значения.

— Мне прискорбно…

— Продолжай, — велела она, оборвав его.

— Стоя у ложа игумена, я получил благословение и попросил разрешения отлучиться на несколько дней. «Куда?» — осведомился он, я же ответил: «Вам ведомо, что к княжне Ирине я отношусь как к маменьке. Мне хотелось бы с ней повидаться».

Сергий взглянул своей собеседнице в лицо и, отметив, что фамильярность такого обращения ее не смущает, укрепился духом.

— Святой отец попытался меня отговорить и именно с этой целью открыл мне то, что тебе хотелось бы знать. «То, как княжна живет и держится, — начал он, — не отвечает нашим обычаям».

При этих словах его слушательница, сидевшая опершись на локоть, выпрямилась и сжала массивные подлокотники сиденья.

— Продолжать ли, княжна?

— Продолжай.

— Здесь очень людно. — Он окинул взглядом толпу.

— Я выслушаю тебя именно здесь.

— Как тебе угодно… Далее игумен упомянул, что ты появляешься на людях с непокрытым лицом. В этом нет ничего предосудительного, однако тем самым ты подаешь пагубный пример; помимо того, что в этом ощущаются дерзость и своеволие, это, по словам святого отца, превращает тебя в предмет пересудов и неделикатных замечаний.

Рука, взволнованно лежавшая на подлокотнике, дрогнула.

— Боюсь, княжна, — продолжал Сергий, опустив глаза долу, — что речи мои для тебя мучительны.

— То не твои речи. Продолжай.

— После этого святой отец перешел к вещам более существенным.

Волнение овладело Сергием вновь.

— Я слушаю тебя, — проговорила княжна.

— Он назвал своеволием твое желание сохранять свои владения здесь, в Терапии.

Княжна то краснела, то бледнела.

— Он сказал, что турки здесь слишком близко; что тебе, незамужней и беззащитной, место в какой-нибудь обители на островах или в городе, где ты была бы под защитой Церкви. Нынче же молва вольна обвинить тебя в предпочтении нечестивой свободы браку.

Тут ветер стих, княжну окутало глубокое молчание; лишь мучительно стучало ее сердце, а листья над головой затихли. Смотреть на нее было тягостно — Сергий отвернулся. А потом услышал, как она промолвила, будто бы обращаясь к самой себе:

— Воистину я в опасности. Если бы не умышляли меня погубить, то и самый дерзкий из них не решился бы на столь гнусную ложь… Сергий.

Он повернулся к ней, однако она осеклась, отвлеченная новой мыслью. Может, это последнее обвинение связано с желанием императора взять ее в жены? Мог он обнародовать произошедшее между ними? Немыслимо!

— Сергий, а не сказал ли тебе игумен, откуда возник этот навет?

— Он его по преимуществу приписывает слухам.

— Я убеждена, что он раскрыл более веские основания. Человек его звания и профессии не станет очернять беспомощную женщину, не имея для того причин.

— Он не привел иных доводов, кроме твоего проживания в Терапии.

Она подняла на Сергия глаза — боль в этом взгляде вызывала жалость.

— Мой друг, известно ли тебе хоть что-то, что могло породить подобные сплетни?

— Да, — ответил он, опуская взор долу.

— Неужто! — Она вскинула голову, широко открыла глаза.

Он стоял перед ней в молчании, явно терзаясь.

— Бедный Сергий! Ты более моего наказан. Мне тебя жаль — жаль, что речь зашла об этом предмете, — но отступаться поздно. Говори без страха. Что тебе ведомо против меня? Речь не может идти о преступлении и вряд ли о грехе. Путь мой всегда был прям и на глазах у Господа. Говори!

— Княжна, — отвечал он, — на пути сюда я встретил скопление людей, они изучали медную пластину, прибитую к правому столбу твоих ворот. На ней имелась надпись, однако никто не сумел постичь ее смысла. Подошел гамари и, завидев табличку, преклонился перед ней со всей истовостью жителя Востока. Зеваки принялись над ним потешаться, он вспылил и, помимо прочего, сказал, что эта табличка — охранный знак, говорящий всякому турку о том, что это имение, его владелица и насельники находятся под покровительством принца Магомета. А теперь вслушайся, княжна, в следующие слова, произнесенные этим человеком: надпись сделал принц Магомет, под нею стоит его подпись и принц прикрепил эту табличку к столбу своею собственной рукой.

Сергий умолк.

— И что из того? — осведомилась княжна.

— Задумайся, какие из этого следуют выводы.

— Изложи их.

— Язык мне не повинуется. Ибо если я заговорю, о княжна, мне придется облечь в слова обвинения, которые, возможно, возникли в умах у других. «Княжна Ирина живет в Терапии, поскольку принц Магомет — ее возлюбленный и там им удобно встречаться. Отсюда и охранный знак на воротах».

— Ни у кого не хватит дерзости…

— У одного уже хватило.

— У кого же?

— У игумена моего братства.

Лицо княжны покрыла смертельная бледность.

— Это так жестоко! Так жестоко! — вскричала она. — Что же мне делать?

— Сделай вид, что знак обнаружили только сегодня, и вели его снять в присутствии всех гостей.

Она бросила на послушника искательный взгляд. На переносице он заметил морщинку, которой раньше там не было. Однако еще поразительнее оказалась для него та растерянность, с которой она попросила совета. Доселе он лишь восхищался отвагой и цельностью ее натуры. Во всех ее действиях он видел прямолинейность — стремительную и непреклонную. Эта перемена его поразила, ведь он был очень плохо знаком с женской природой; в ответ он заговорил торопливо, плохо понимая, что за слова произносит. Они не отличались честностью и прямотой, они были достойны его не более, чем приписываемое ей поведение было достойно ее; они звенели у него в ушах несносным звуком, ему хотелось взять их назад — но он колебался.

Тут из павильонов донеслись бранные слова, а с ними — громкий плеск воды. За этим последовали смех, хлопки и прочие выражения восторга.

— Ступай, Сергий, выясни, что там происходит, — попросила княжна.

Радуясь возможности положить конец мучительной сцене, послушник поспешил к пруду и вскоре вернулся.

— Твое присутствие разом восстановит покой.

Гости охотно уступали дорогу хозяйке усадьбы. Как выяснилось, из сада только что явился гамари. Увидев среди прекрасных дам Лаэль, он направился к ней с многими выражениями почтения. Девушка напугалась и хотела убежать, но тут Жокард вырвался у хозяина и с ревом прыгнул в воду. Бедняга явно решил искупаться на славу. Он плавал, нырял, выкидывал всевозможные штуки. Вотще трюкач приманивал его и добрым словом, и угрозами на всех ведомых языках — Жокард на радостях своевольничал, причем трудно было сказать, кому более мил его порыв к свободе, ему или зрителям.

Княжна, смирив на время сердечную боль, вступилась за медведя, после чего гамари, будучи философом, который извлекает из любых непредвиденных обстоятельств наибольшую пользу, смягчился и забавлялся вместе с другими, пока Жокард не утомился и не вернулся к нему добровольно.

Из сада к тем, кто гулял в верхней части мыса, прилетела весть: «Спускайтесь скорее. Скоро начнутся парусные гонки». И вот пруды, павильоны и окружающие их клумбы опустели.

Княжна Ирина вместе со свитой спускалась в сад неспешно, зная, что без нее регата не начнется. В результате она оказалась в арьергарде и увидела, что Сергий и Лаэль приблизились друг к другу и тоже оказались в последних рядах, — и это объяснить было уже совсем непросто.

Не то благодаря случайности, не то по обоюдному желанию они бок о бок спускались со склона, то попадая в тень величественных сосен, то оказываясь на солнцепеке. До них долетал шум празднества — крики, пение, возгласы и радостный детский гомон, а внизу, в густой зелени, полыхал пожар красок — платки, плащи, расшитые камзолы, цветистые юбки.

— Надеюсь, вам здесь нравится, — обратился послушник к Лаэль, оказавшись с ней рядом.

— О да, еще бы! Как может быть иначе — здесь так прелестно! А княжна так мила и великодушна. Ах, будь я мужчиной, я влюбилась бы в нее без памяти!

Она говорила от души и даже приподняла с лица покрывало, однако Сергий не отвечал, пытаясь дать себе ответ, способна ли эта девушка лицемерить. Он решил испытать ее вопросами:

— Расскажите, как поживает ваш отец. Здоров ли он?

При этих словах она полностью откинула покрывало и, в свою очередь, спросила:

— Которого отца вы имеете в виду?

— Которого отца… — повторил он, остановившись.

— О да, у меня перед всеми остальными преимущество. У меня два отца.

Он только лишь смог повторить за ней:

— Два отца!

— Вот именно. Один из них — Уэль, купец, а второй — индийский князь. Полагаю, вы имеете в виду именно князя, ведь с ним вы знакомы. Он нынче утром проводил меня до пристани и посадил в лодку. Тогда он был здоров.

Она явно ничего не скрывала. Однако Сергий понимал: открыла она не все. Его подмывало продолжать расспросы.

— Два отца! Разве такое бывает?

На этот вопрос она ответила смехом:

— Ах! Если бы все зависело от того, кто из них ко мне добрее, я не смогла бы назвать вам своего истинного родителя.

Сергий стоял, глядя на нее, будто хотел сказать: «Это не ответ. Вы со мной играете».

— Поглядите, как мы отстали, — произнесла девушка. — Давайте продолжим путь. Я могу говорить и на ходу.

Они ускорили шаги, однако было заметно, что он приблизился к ней еще теснее, нагибаясь, чтобы лучше слышать с высоты своего роста.

— Вот как обстоят дела, — продолжала она без всяческих понуканий. — Несколько лет назад мой батюшка, купец Уэль, получил письмо от давнего друга своего отца, который сообщал, что намерен вернуться в Константинополь после долгой отлучки куда-то на Восток, и спросил, сможет ли мой батюшка помочь слуге, доставившему послание, приобрести и обставить дом. Отец согласился, и, когда незнакомец прибыл, жилье его уже дожидалось. Я тогда была совсем маленькой и в один прекрасный день отправилась в гости к индийскому князю — его резиденция находилась через улицу от отцовского дома. Князь был занят изучением каких-то толстых книг, однако оторвался, взял меня на руки, спросил, кто я такая. Я ответила, что Уэль — мой отец. Каково мое имя? Лаэль, ответила я. Сколько мне лет? А когда я дала ответ и на этот вопрос, он поцеловал меня и заплакал, а потом, к моему изумлению, объявил, что когда-то у него была дочь по имени Лаэль; она очень была похожа на меня и умерла именно в моем возрасте.

— Изумительно! — воскликнул Сергий.

— Да, а потом он сказал, что Небеса послали меня занять ее место. Согласна ли я стать его Лаэль? Я ответила — да, но только если Уэль согласится. Он взял меня на руки, перенес через улицу и поговорил с Уэлем так, что тот не смог бы отказаться, даже если бы и хотел.

Звук ее голоса очаровывал. Закончив, она повернулась к Сергию и взволнованно произнесла:

— Ну вот. Теперь вы видите, что у меня действительно два отца, и вам ведомо, как так получилось, а если бы я начала пересказывать, как они оба меня любят и сколько мне сделали добра и как каждому из них дорого то, что и другой относится ко мне с тем же благоволением, вам стало бы понятно, почему я не делаю между ними различия.

— Это странно, однако в ваших устах, мой маленький друг, странным не кажется, — ответил он серьезным тоном.

В этот момент они попали в полосу ярчайшего солнечного света, падавшего на дорогу; если бы она спросила, почему он хмурится, он не нашел бы в себе сил ответить, что думает о Демиде.

— Да, я понял — и поздравляю вас с двойным благословением. А теперь скажите мне, кто такой индийский князь.

Она обвела взглядом окрестности, а он смотрел на нее, не отводя глаз.

— О! Мне никогда не приходило в голову его расспрашивать.

Она всего лишь была озадачена неожиданным вопросом.

— Но ведь что-то вы про него знаете?

— Позвольте подумать, — отвечала она. — Да, он был близким другом отца моего отца Уэля, а до того и его отца.

— Выходит, он очень стар?

— Я не знаю, насколько давно он является другом нашей семьи. Но мне известно, что он редкостно искушен во всевозможных науках. Он говорит на всех языках, про какие мне только доводилось слышать; ночи проводит в одиночестве на крыше своего дома.

— В одиночестве, на крыше дома!

— Но только безоблачные ночи, как вы понимаете. Слуга приносит ему туда стол и стул, а также свиток бумаг, перо и чернила — и часы из меди и золота. Бумаги — это небесные карты, он сидит и наблюдает за звездами, отмечая на карте их положение и следя за временем по часам.

— Астроном, — догадался Сергий.

— И астролог тоже, — добавила Лаэль. — А помимо того, он еще и врач, однако лечит только бедняков и ничего с них за это не берет. Еще он химик, у него есть таблицы растений, и целебных и смертоносных, он способен извлекать из них сущее, превращать их из жидкостей в твердые тела и смешивать в нужных пропорциях. Кроме того, он прекрасно владеет числами и это занятие называет наукой: первым из принципов творения, без которого Бог не был бы Богом. А также он путешественник — мне кажется, в ведомом мире он побывал повсюду. Стоит заговорить о столице, острове, племени — и выясняется, что он видел их своими глазами. Слуги у него — из дальних восточных краев. Среди них — африканский царь, а что представляется мне самым странным, Сергий, все, кто ему прислуживает, — глухонемые.

— Не может быть!

— Для него не существует ничего невозможного.

— Как же он с ними общается?

— Его слова они угадывают по движениям губ. Он говорит, что объясняться знаками слишком медленно и ненадежно, особенно если важны подробности.

— Но он, надо полагать, говорит с ними на каком-то одном языке.

— Да, конечно, на греческом.

— А если им нужно ему что-то сказать?

— Их дело — повиноваться, а то немногое, что им приходится ему сообщать, можно выразить жестами, ибо редко это нечто сложнее, чем: «Мой господин, я выполнил ваше поручение». Если же речь идет о деле более замысловатом, он и сам читает по губам — ведь этой науке невозможно научить, не освоив ее прежде самому. Так, например, с Нило…

— С чернокожим великаном, который спас вас от грека?

— Да, это прекрасный человек — скорее союзник, чем слуга. На пути в Константинополь князь заглянул в африканское царство, которое называется Каш-Куш. Где оно находится, сказать не могу. Нило там был властителем, могучим охотником и воином. Его трофеи и сейчас висят у него в комнате — щиты, копья, ножи, луки и стрелы, а еще — сеть, сплетенная из льна. Когда он отправлялся охотиться на львов, свою любимую дичь, он брал с собой только эту сеть и короткий меч. По словам моего отца-князя, пол его тронной залы был устлан шкурами, добытыми в поединках один на один.

— И что же он делал с сетью, маленькая княжна?

— Перескажу с его слов; возможно, вы сможете себе это представить — я не могу. Когда чудище прыгает, сеть за края подбрасывают в воздух, оно попадает в нее, запутывается… как я уже сказала, Нило, пусть и глухонемой, по собственному выбору оставил свой народ и трон и последовал за князем в неизвестность.

— Ах, мой маленький друг! Увольте, я не могу в это поверить! Кто и когда слышал про подобные вещи?

Серые глаза Сергия сверкали от изумления.

— Я лишь повторяю слова, которые один мой отец, князь, говорил другому, Уэлю… А сказать я хотела, что, едва обжившись в новом доме, князь начал учить Нило разговаривать. Поначалу дело шло медленно, однако учитель проявлял безграничную сноровку и терпение; теперь они с африканским царем общаются без всяких препон. Князь даже убедил его уверовать в Бога.

— То есть сделал христианином.

— Нет. По мнению моего отца, уму дикаря современное христианство недоступно; никто не в состоянии объяснить, что такое Троица, однако даже ребенка можно вразумить касательно всемогущества Бога и привести к вере в него.

— Вы говорите от своего имени или от имени князя?

— От имени князя, — отвечала она.

Сергий, которого поразила эта мысль, хотел продолжить разговор, однако они оказались у подножия холма, и Лаэль воскликнула:

— В садах пусто. Мы можем пропустить начало гонки. Поспешим.

— Нет, маленький друг, вы забыли, сколь узок подол моего одеяния. Бегать я не могу. Пойдем быстрым шагом. Дайте мне руку. Вот так — мы успеем вовремя.

Однако ближе ко дворцу Сергий вернулся к своей обычной походке, а потом, остановившись, произнес:

— Скажите мне, с кем еще вы делились этой прелестной историей про двух отцов?

И голос его, и взгляд были необычайно угрюмы — она вгляделась ему в лицо и ответила вопросом на вопрос:

— Вы очень серьезны — почему?

— Я просто пытаюсь понять, предана ли эта история огласке.

Говоря точнее, он хотел знать, откуда об этом проведал Демид.

— Полагаю, что да; не вижу никаких причин для обратного.

Эта короткая фраза рассеяла его последние сомнения, она же продолжила:

— Мой отец Уэль хорошо известен среди городского купечества. Я слышала, как он с благодарностью говорит: после прибытия сюда индийского князя дела его пошли в гору. Он торговал самыми разными товарами, теперь же занимается только продажей драгоценных камней. Среди покупателей — не одни лишь византийские вельможи; торговцы из Галаты приобретают его товар для западных рынков, особенно для Франции и Италии. Мой второй отец, князь, знает все эти вещи до тонкостей и никогда не отказывает Уэлю в совете.

Лаэль могла бы добавить, что по ходу своих долгих странствий князь уяснил для себя удобство драгоценных камней как менового товара, который в ходу почти что у всех народов, и всегда держал их при себе, регулярно пополняя запасы своего протеже и обеспечивая тому немалую выгоду. Этими сведениями она, скорее всего, не поделилась по простому неведению; иными словами, ее полная безыскусность делала ее откровения опасными, о чем прекрасно знали оба ее отца.

— Все торговцы с базара дружески расположены к моему отцу Уэлю, навещает его в лавке и князь, являясь в полном величии; он и его свита всегда привлекают внимание, — продолжала Лаэль. — После его ухода несть числа вопросам, и Уэль ничего не скрывает. Мне представляется, что он уже поделился историей моего удочерения князем со всем рынком и городом.

Перед дворцом она резко оборвала свой рассказ:

— Поглядите! На причале целая толпа. Поспешим.

Они вышли из сада и получили дозволение присоединиться к княжне.

На мраморных плитах причала лодочники поставили стоймя длинные весла, закрепили на них сверху другие — получилась устойчивая опора, которую накрыли чистой парусиной. С судов принесли доски для строительства помоста под этим импровизированным укрытием; еще один парус послужил ковром, а стул, поставленный на помост, обозначил то место, с которого княжне предстояло смотреть и судить гонку.

Толпа расступилась, давая ей проход, и она вместе с приближенными прошествовала к навесу; пока она шла, все стоявшие рядом женщины протягивали руки и почтительно дотрагивались до ее юбки — любовь к ней граничила с обожанием.

Весь берег, от навеса до городка и, в другую сторону, от навеса до мыса на юге, запрудила толпа зрителей, заполнив все места, с которых открывался хоть какой-то вид; в ход пошли даже суда, и казалось, что сам воздух над заливом колеблется и дрожит от азарта и нетерпения.

Между Фанаром, крайним северным мысом у Черного моря, и Галатой у Золотого Рога разбросано около тридцати деревень, деревушек и городов — они рассыпаны по всему европейскому берегу Босфора. В каждом из поселений есть рыбацкая слобода. Помимо вместительной сети, для успешного занятия этим древним и благородным ремеслом требуется судно. Как и большинство вещей, которыми пользуется человек, внешний облик этих судов сформировался в результате постепенных изменений. Даже современный турист может увидеть их стоящими у каждого причала.

Управление таким судном, в том числе забрасывание и вытягивание невода, требовало умелой команды не менее чем из пяти человек; а поскольку гребле они посвящали всю свою жизнь, можно представить, каких совершенств им удавалось достичь. Соответственно, нет ничего удивительного в том, что каждая из тридцати общин претендовала на то, что именно ее экипаж превосходит все остальные — и экипаж этот способен обогнать любую другую пятерку с Босфора; а поскольку все византийские греки были крайне азартны, пари заключались бесконечно. Безудержное бахвальство летало над знаменитым водным путем, будто непоседливые черноморские птицы.

Время от времени у этих гордецов возникала возможность подтвердить свое превосходство; после этого на какое-то время один из экипажей признавался чемпионом, и, соответственно, хвастовство и ссоры утихали.

Надумав завершить празднество лодочной гонкой, к участию в которой допускались все греки, от столицы до Цианских скал, княжна Ирина не просто предусмотрела впечатляющую кульминацию празднества, но и — возможно, сама того не сознавая — придумала надежный способ примирить все тридцать общин между собой.

К участникам состязания предъявлялось всего два требования: они должны были быть рыбаками и греками.

Промежуток между объявлением о гонке и днем ее проведения был преисполнен бахвальства, из чего можно было сделать предположение, что к моменту начала залив Терапия не сможет вместить всех претендентов. К назначенному часу на месте оказалось шесть команд, готовых состязаться за главный приз — большое эбонитовое распятие с золотой фигурой, которому предстояло в праздники украшать нос победившего судна. Сокращение числа участников было обычным примером того, как иссякает мужество, — чему, впрочем, всегда найдутся веские обоснования.

Около трех часов шесть лодок — представители того же числа деревень, каждая с экипажем в пять человек, — выстроились перед навесом, где находилась княжна. Носы лодок были украшены девизами, достаточно крупными, чтобы их можно было различить издалека: желтый был символом Енимахалле, синий — Буюкдере, белый — Терапии, красный — Стении, зеленый — Балты-Лимана, а бело-алый — Бебека. Гребцы заняли свои места — дюжие парни с жилистыми руками, обнаженными до плеч; на них были белые рубахи под жилетами цвета их флагов и просторные, точно юбки, шаровары. Стопы оставались босыми, чтобы во время гребка крепче цепляться за упорную планку на дне лодки.

Свежая черная краска, которой все суда были покрыты снаружи от носа до кормы, была отполирована и сияла, будто лак. Внутри не было ничего лишнего, даже весом с перышко.

Участники гонки знали все свои сильные стороны, знали и другое: что бы их ни ждало, победа или поражение, они покажут себя с лучшей стороны. Они были спокойны, невозмутимы — куда в большей степени, чем их сородичи, как мужчины, так и женщины.

Оторвавшись от этого зрелища, княжна направила свой взор на бескрайний простор подернутой рябью воды, в сторону галеры, которая стояла на якоре у деревянного причала на азиатском берегу. Ныне на этом мысу красуется изящный, но давно заброшенный дворец вице-короля Египта. Галера являлась конечной точкой гонки, чтобы обогнуть ее и вернуться обратно к точке старта, победителям предстояло покрыть расстояние примерно в три мили.

Немного вправо от навеса княжны стоял высокий столб, который был прекрасно виден как толпе, так и гребцам-соперникам; веревка для поднятия белого флага соединяла его со стулом на помосте. При появлении флага лодки должны были взять старт, а спустить флаг предстояло в момент завершения гонки.

И вот участники выстроились у причала, справа налево. И на воде, и на суше крики перешли в бормотание. Еще миг… но за этот миг успело случиться многое.

Дружный вопль многих голосов привлек внимание к мысу, выдававшемуся в воду на северной стороне, — его довольно точно называли носком Терапии: этот мыс только что обогнуло судно и теперь на полной скорости летело к точке старта. На борту находилось четверо гребцов, а блестящие борта и общая опрятность свидетельствовали о том, что появился седьмой участник состязания — правда, с задержкой. Черный флаг на носу и черная форма гребцов подтверждали это предположение. Княжна уже положила руку на сигнальную веревку, однако повременила.

Когда брошенный с новоприбывшего судна крюк вонзился в доски причала, один из гребцов упал на колени, восклицая:

— Просим милости, о княжна! Милости и немного времени!

Все четверо отличались смуглостью, причем, в отличие от греков, которым собирались противостоять, смуглыми были от рождения, по признаку расы. Признав их, сидевшие рядом зрители загомонили: «Цыгане! Цыгане!» — и насмешка полетела из уст в уста до самого моста через ручей на краю залива; впрочем, насмешка была беззлобной. То, что эти неверующие неведомого происхождения, живущие, как и евреи, обособленно, смогут составить серьезную конкуренцию избранным рыбацким общинам, казалось невероятным. Они не вызывали никаких опасений, а потому приняли их доброжелательно.

— Почему вы просите милости? Кто вы такие? — серьезным тоном осведомилась княжна.

— Мы — из долины рядом с Буюкдере, — ответил один из них.

— Вы рыбаки?

— Если судить по нашим круглогодичным уловам и по тому, сколько нам платят на рынке, о княжна, не будет хвастовством сказать, что лучше нас не сыщешь, даже если обыскать оба берега от Фанара до Принцевых островов.

Этого зевакам было уже не снести. Несмотря на присутствие княжны, они не сдержали взрыва презрения.

— Но условия гонки не позволяют вам в ней участвовать. Вы не греки, — продолжала судья.

— Это, княжна, зависит от того, как судить. Если вы станете судить по признаку рождения и проживания, а не происхождения, то придется предпочесть нас многим из тех вельмож, которые беспрепятственно входят в ворота дворца его величества. Разве чистый ручей, который стекает с холмов и, пробегая по нашему лугу, стремится к морю, не утолял жажду наших отцов многие сотни лет? Он знавал их, знает и нас.

— Не могу не признать, достойный ответ. Распорядись столь же мудро и следующим моим вопросом, мой друг, — и вы получите место на старте. Поведайте, если вам достанется победа, что вы станете делать с призом? Вы же не христиане.

Незнакомец впервые поднял на нее глаза:

— Не христиане! Будь это обвинение истинным, я бы, дабы придерживаться истины, отметил, что вера не является условием участия. Однако я в данном случае — проситель, не законник, и, по грубому моему разумению, лучше уж мне продолжать в том же духе, в котором начал. Прояви доверие, о княжна! Перед нашими шатрами растет платан, изумительно старый, о семи стволах, а в нем есть дупло — убежище надежное, будто дом. Внемли мне, княжна. Если нам достанется победа, мы превратим это дерево в собор, выстроим в нем алтарь и поставим приз над этим алтарем так, чтобы все, кому творения природы более по душе, чем дела рук людских, могли приходить туда и склоняться пред ним в почтении, будто в святейшей из всех церквей, включая сюда и Святую Софию.

— Я вам доверяю. Поскольку обещание ваше слышало столько народу, отказать вам в участии послужило бы оскорблением Пресвятой Деве. Но как так вышло, что вас всего четверо?

— Нас было пятеро, о княжна, однако один занедужил. Мы явились сюда по его просьбе: он считал, что из тысяч гребцов, которые тут находятся, найдется хоть один, чтобы попытать с нами счастье.

— Попробуйте его найти.

Незнакомец встал во весь рост и окинул взглядом стоявших рядом, однако все отвернулись.

— Сотня нумий за две ловких руки! — прокричал он.

Ответа не последовало.

— Если не за деньги, то за честь благородной дамы, усладившей вас, ваших жен и детей столь прекрасным празднеством!

Из толпы донесся голос:

— Я готов!

Подошел гамари, за ним следовал медведь.

— Вот, — сказал он, — подержите Жокарда. Я готов сесть на место недужного и…

Остаток слов потонул в смешках и хихиканье. Когда они стихли, княжна спросила у гребцов, устраивает ли их такой доброволец.

Они осмотрели его с сомнением.

— Умеешь ли ты грести? — осведомился один из них.

— Лучше всякого на Босфоре. И я готов это доказать. Эй, кто-нибудь, примите зверя. Не бойся, друг мой, даже самый грозный рык Жокарда так же безобиден, как гром без молнии. Спасибо тебе.

С этими словами гамари снял с руки повод, прыгнул на борт и, не дав никому времени ни возразить, ни запротестовать, скинул жилет и сандалии, подвернул рукава рубахи и уселся на свободное пятое место. Ловкость, с которой он разобрал весла и прикинул их к руке, явно притушила ретивость возражений его соратников; действия гамари свидетельствовали о том, что им достался дельный спутник.

— Не сомневайтесь во мне, — проговорил он вполголоса. — У меня есть два качества, которые принесут нам победу: сноровка и выносливость. — После этого он обратился к княжне. — Благородная госпожа, позволишь ли мне сделать заявление?

Вопрос этот был задан бесконечно почтительным тоном. Сергий заметил эту перемену и пристальнее вгляделся в гамари, пока княжна отвечала согласием.

Встав на скамье в полный рост, гамари возвысил голос:

— Слушайте, слушайте меня все! — Достав из-за пазухи кошель, он помахал им над головой и заговорил еще громче: — Вот! Сто нумий, причем не медных. Взвешены и пересчитаны одна за другой, держу на них пари! Пусть говорит один или все. Кто принимает вызов?

Поскольку среди оставшихся на берегу охотников не нашлось, он потряс кошелем в сторону своих соперников.

— Если мы и не христиане, — обратился он к ним, — мы все равно гребцы и не знаем страха. Вот, ставлю этот кошель — если победите, он ваш.

Они немо взирали на него.

Он медленно спрятал кошель и, называя города соперников их правильными греческими именами, прокричал:

— Буюкдере, Терапия, Стения, Бебек, Балта-Лиман, Енимахалле — петь нынче вашим женщинам горькую песню! — А потом повернулся к княжне: — Позволь же нам занять седьмое место слева.

Зеваки стояли в растерянности. Кто перед ними — жалкий хвастун или действительно ловкий гребец? Одно было ясно: интерес к гонке значительно возрос, как на судейском месте, так и на запруженных народом берегах.

Что касается четверых цыган, доброволец их явно устроил. Устроил даже сильнее прежнего, когда произнес, пока они подводили судно к месту старта:

— А теперь, друзья, я буду вашим командиром; и если мы одержим победу, то, помимо приза, вы получите и мой кошель, чтобы разделить его содержимое. Согласны? — (Все они, включая и старшего, согласились.) — Вот и отлично, — продолжал он. — Делайте свое дело, а темп и мощь гребка буду задавать я. Ждем сигнала.

Поднятый княжною флаг взвился на столбе, все суда разом тронулись с места. Зрители издали оглушительный вопль — крики мужчин смешивались с восклицаниями женщин, которым неприлично было слишком возвышать голос.

Ничто так хорошо не согревает кровь, как восторги многочисленных, охваченных интересом зрителей. Сейчас это стало особенно заметно. Глаза гребцов расширились, зубы сомкнулись, на шеях вздулись вены; даже мускулы на предплечьях подрагивали от напряжения.

Было бы куда лучше, если бы маршрут гонки проходил вдоль берега: тогда зрителям отчетливо были бы видны смены раскладов и все уловки участников; при нынешнем же положении суда вскоре превратились для них в черные предметы, которые смотрелись как единый гребец с парой весел; знамена вились по ветру, прямо по направлению движения, и распознать их было невозможно. Однако оставшиеся на берегу друзья участников вовсю драли глотки; постепенно спустившись к кромке воды, они давили друг на друга, превратившись в единую плотную стену.

В какой-то момент прозвучал дружный вопль. Суда постепенно разбили изначальный строй и вытянулись в линию, выстроившись почти что одно за другим. Пока происходило это перестроение, с юга подул необычайно сильный ветер, так, что одновременно стало видно все флаги; зрители увидели, что возглавляет гонку красный. Жители Стении испустили победоносный вопль, однако сразу вслед за ним прозвучал еще один, даже громче. Тот же порыв ветра позволил определить, что черный флаг цыган замыкает гонку. Тут даже те, на кого бравада гамари произвела должное впечатление, не смогли отказать себе в насмешках и издевательствах.

«Гляньте на неверных!» — «Им бы сидеть дома, пасти коз да лудить чайники!» — «Семь стволов в собор превратить решили, надо же! Да раньше их сам дьявол в черепах превратит!» — «А где там этот гамари, где? Клянусь святым Михаилом, отцом всех рыбаков, он сейчас поймет, что нумий у него больше, чем мозгов! Ха-ха-ха!»

И все же самым хладнокровным среди тридцати пяти парней, летевших по скользкой водной глади, оказался гамари — он начал гонку с полным хладнокровием, сохранял его и до сих пор.

Первые полмили он дал своим гребцам потрудиться на славу. Это позволило им вырваться вперед, а ему — понять, что они на это способны. После этого он воззвал к собратьям:

— Отлично идем, молодцы! И приз, и деньги уже ваши! Но замедлимся слегка. Пусть обходят. На повороте нагоним. Смотрите на меня.

По неведомой причине он стал загребать не так глубоко и мощно; наконец — это увидели тысячи зрителей на берегах Терапии — цыганская лодка оказалась в хвосте. После этого перестановок почти не происходило, пока суда не достигли крайней точки, галеры.

Согласно правилам гонки, участники должны были обойти галеру справа; оказаться рядом с ней первым было большим преимуществом, поскольку именно первое судно могло произвести поворот беспрепятственно, а значит, по самой короткой траектории. Борьба за это право началась за четверть мили. Все команды дружно ускорили темп — весла погружались глубже, описывая более широкую дугу; вот уже находившиеся на галере услышали то ли стон, то ли кряканье, которым трудяги сопровождали это дополнительное усилие; потом же гребцы вскочили на ноги, завели весла в самое дальнее положение и завершили длинный гребок тем, что упали, а точнее, рухнули обратно на скамью.

Один лишь гамари отказался от этого маневра. Он глянул вперед, негромко произнес: «Внимание, братцы!» А потом навалился на правое весло, изменив курс таким образом, что его лодка стала обходить галеру по более широкой, а не более узкой дуге.

Здесь, у цели, гонка сделалась особенно свирепой; старший каждой команды считал позором, если не фатальным невезением то, что он не пройдет поворот первым, и ломился напролом — это безумие подстегивали отчаянные вопли тех, кто стоял на палубе галеры. Именно это и предусмотрел гамари. Войдя в поворот, пять судов-соперников столкнулись. Кипение и плеск воды, треск ломающихся весел и бортов; яростные вопли, проклятия, слепое копошение гребцов — кто-то из них хотел любой ценой вырваться наружу, другие ввязались в драку, орудуя тяжелыми веслами; хруст ударов по незащищенным головам, тела, падающие во взбаламученную воду, кровь, текущая по лицам и шеям, окрашивающая обнаженные руки, — такой предстала эта катастрофа тем, кто видел ее сверху, с планшира галеры. Пока это все происходило, буйствующую массу отнесло от борта галеры — там остался проход, в который с первым за всю гонку криком гамари и послал свою лодку, завершив тем самым поворот.

На дальнем берегу, в Терапии, почти все смолкли. То, что произошло при повороте, они видели смутно — столкновение, драку, неразбериху, смешение флагов. А потом перед галерой сверкнули цвета Стении, а сразу за ними — и черный флаг.

— Это гамари идет следом за лидером?

Этот вопрос задала княжна, а услышав ответ, добавила:

— Похоже, Господь наш скоро найдет себе слуг среди этих неверных.

Неужели у цыган появилась сторонница?

Соперники успели отойти от галеры. Некоторое время гремел лишь один крик: «Стения! Стения!» Пятеро гребцов из этого славного городка были отобраны тщательно: все отличались силой, сноровкой, а их старший — благоразумием. Казалось, победа за ними. Но внезапно — примерно на половине обратного пути — черный флаг вырвался вперед.

И тут сила духа оставила многих.

— Святой Петр мертв! — вскричали они. — Святой Петр мертв! Теперь быть греком — пустое слово!

И склонили они свои головы, и не могли утешиться.

— Я попрошу тебя, Сергий, вернуться вечером в город, ибо завтра во всех храмах будут звучать вопросы по поводу празднества. И если у тебя есть желание меня защитить…

— Ты во мне сомневаешься, княжна?

— Нет.

— О маменька, позволь мне раз и навсегда войти тебе в доверие — и пусть вопрос о моей верности никогда более не встает в наших разговорах.

Это, равно как и то, что будет передано дальше, было частью беседы, которая состоялась между княжной Ириной и Сергием вечером дня празднества, во дворе, описанном ранее, том самом, куда она в свое время удалилась, чтобы прочитать рекомендательное письмо, которое юный монах принес ей от отца Иллариона.

Из соседних покоев время от времени долетали голоса ее приближенных, смешиваясь с монотонным плеском воды, вытекавшей из чаши фонтана. В затененных глубинах распахнувшегося над двором неба можно было бы разглядеть звезды, вот только светильники, свешивавшиеся с шелкового шнура, протянутого от стены до стены, заливали мраморное пространство своим более близким светом.

Слова Сергия, обращенные к княжне, были окрашены такой истовостью и теплотой, что она ответила серьезным взглядом, говоря коротко, это был такой взгляд, в котором виден страх женщины за то, что произнесший их человек может быть в нее влюблен.

Сказать про нее, раз за разом отвергавшую нежные страсти и самую мысль о них, что вокруг нее витала атмосфера, вызывавшая в лицах противоположного пола неодолимое влечение, было бы странно, однако дело обстояло именно так; в результате она научилась очень быстро считывать все знаки.

Впрочем, на сей раз подозрения ее отпали почти сразу; она ответила:

— Я верю тебе, Сергий, верю. И Пресвятая Дева знает, с какой полнотой и радостью.

После этого она продолжила — свет трепетал в ее глазах, ему казалось, что в них стоят слезы.

— Ты называешь меня маменькой. Некоторые, услышав тебя, возможно, рассмеялись бы, однако я согласна с этим прозванием. Оно предполагает взаимное доверие без смущения, обещание взаимной преданности, каковое дает мне право называть тебя в ответ «Сергием», а порой и «милым Сергием»… Да, мне представляется, что тебе лучше вернуться в город прямо сейчас. Игумен захочет утром обсудить с тобой то, что ты сегодня видел и слышал. Мои гребцы доставят тебя на место и останутся на ночь в моем доме — он всегда для них открыт.

Выразив свою радость по поводу того, что она позволила ему обращаться к ней, как это принято у него на родине, Сергий направился было к выходу, однако княжна задержала его:

— Подожди. У меня сегодня не было времени обстоятельно ответить на обвинения, выдвинутые против меня игуменом. Как ты помнишь, я обещала поговорить с тобой без утайки, и мне кажется, что сделать это лучше прямо сейчас; услышав мои признания, ты не станешь удивляться извращенным их толкованиям, да и сомнения не с такой легкостью проникнут тебе в душу. Тебе будут ведомы все обстоятельства, и ты сам сможешь судить о степени моей виновности.

— Они могут от разговоров перейти к действиям, — подчеркнуто произнес инок.

— Остерегайся, Сергий! Не втягивай их в споры — а если говорить придется, умолкай, как только удастся их разговорить. Именно слушающий наделен мудростью змеи… А теперь, дорогой друг, выслушай меня, призвав на помощь все свое здравомыслие. Благодаря щедрости одного родича я являюсь хозяйкой владений здесь и в городе; я вольна выбирать между ними. Сколь очаровательна и благоносна жизнь в таком окружении — тут сады, там зеленые холмы, а здесь, у моего порога, — развилка морей, окрашенная цветом неба, всегда кишащая жизнью. Вина ищет уединения, не так ли? А здесь и ночью и днем ворота мои открыты; иного сторожа, кроме Лизандра, у меня нет, а его копье — это всего лишь посох, подпорка для нетвердых ног. Меня не удерживают взаперти никакие запреты. Христианам, туркам, цыганам — по сути, целому миру — открыт доступ к тому, чем я обладаю; что касается опасности, у меня есть защитники надежнее стражей. Я усердно стараюсь любить соседей как саму себя, и им это ведомо… Давай вернемся к обвинениям. Здесь я обладаю свободой, какой не получу ни в одной обители города, ни на островах, ни даже на Халки. Здесь меня не тревожат ни сектанты, ни фанатики; распри между греками и латинянами кипят при дворе и алтарях, но не досягают меня в моем любимом убежище. Свобода! О да, я обрела ее в этом укрытии, в прибежище от искушений, — свободу работать и спать и восхвалять Господа так, как считаю верным; свободу быть собой вопреки сковывающим общественным установлениям — и в том нет никакой вины… А подходя вплотную к обвинениям, услышь, о Сергий, — и я поведаю тебе о медной табличке на воротах и почему я не снимаю ее оттуда; поскольку даже ты, обладая определенной предвзятостью, видишь в ней свидетельство против меня, то неудивительно, что клеветники через нее связывают меня с турками. Позволь сначала спросить: не упомянул ли игумен имени связующего нас лица?

— Нет.

Княжна с трудом подавила свои чувства.

— Потерпи еще немного, — попросила она. — Ты и помыслить не можешь, какого самообладания требует от меня такая самозащита. Смогу ли я вернуть себе доверие к собственному здравомыслию? Какие сомнения и страхи станут обуревать меня, когда в будущем мне придется по собственному разумению решать, как действовать в той или иной ситуации! А Господь, на которого я всегда полагалась, сейчас так далеко! Только Ему дано будет в предначертанный день объявить, было ли мое проживание здесь попыткой бежать от нечистых мыслей, от греха и искушения, от пятна на добром имени! Для пущей надежности я окружила себя добронравными женщинами и с самого начала допустила к себе публику, давая ей определенные привилегии и приглашая знакомиться с моей повседневной жизнью. И вот каков итог!.. Но я продолжу. Табличка на воротах — охранный знак…

— Так Магомет посещал тебя?

Ее лицо покрыла легкая бледность.

— А тебя это так удивляет?.. Вот как это произошло. Ты помнишь наше пребывание в Белом замке и, безусловно, не забыл рыцаря в латах, который встретил нас на причале, — галантного, любезного, изысканного, — мы еще приняли его за губернатора: именно он пригласил нас погостить у него, пока не утихнет буря. Вспоминаешь его?

— Да. Он произвел на меня сильное впечатление.

— Так вот, я сейчас поведаю о том, что доселе было тебе неведомо. Евнух, заботам которого меня тогда препоручили вместе с Лаэль, дочерью индийского князя, в качестве моей компаньонки, решил нас поразвлечь и с моего согласия привел арабского сказителя, пользующегося большой славой среди пустынных кочевников и иных жителей Востока. Евнух назвал имя этого человека, шейх Абу-Обейда. Шейх оказался достоин своей славы. Нам так понравилось его выступление, что я пригласила его сюда, и он согласился.

— Правильно ли я понял, что и Лаэль присутствовала при этом выступлении?

— Мы с ней не разлучались ни на минуту.

— Возблагодарим за это Господа, маменька.

— О да, Сергий, так что у меня на все есть свидетели. Возможно, тебе известно, что император почтил меня официальным визитом вместе со своей свитой.

— Это событие широко обсуждалось.

— Высокие гости сидели за столом, и тут появился Лизандр и доложил о прибытии Абу-Обейды, и с разрешения императора сказитель был допущен в залу и оставался там до конца трапезы. А теперь — самое удивительное: оказалось, что Абу-Обейда — это Магомет!

— Принц Магомет, сын ужасного Мурада? — вскричал Сергий. — Как же ты его опознала?

— По этой медной табличке. Возвращаясь к себе на судно, он остановился и прибил ее к столбу. Я пошла посмотреть и, не сумев разобрать надпись, послала в город за неким турком, который меня и просветил.

— Так выходит, гамари не зубоскалил?

— А что он сказал?

— Он подтвердил слова твоего турка.

Некоторое время княжна смотрела на чашу фонтана, возможно размышляя о лицедее и о том, как он себя описал, когда остался с ней один в портике. Потом она заговорила вновь:

— Еще одно слово — и я покончу с табличкой… Я, дорогой друг, не слепая и не могу не видеть, в каком состоянии находится империя моих родичей. Ее граница все теснее смыкается у стен Константинополя. Скоро не останется ничего, кроме того немногого, что защищают ворота столицы. Миром мы наслаждаемся лишь по той благой причине, что некий неверный слишком стар для воинских подвигов, а когда мир будет нарушен, тогда, о Сергий, этот охранный знак может защитить не только меня, но и других, очень многих — крестьян, рыбаков и горожан, на которых обрушится буря. Будь у тебя, Сергий, такое предчувствие, как бы ты распорядился этой табличкой?

— Как бы я распорядился? О маменька, я бы тоже спросил совета у своих страхов.

— Так, значит, ты согласен, что снимать ее не следует? Благодарю тебя… Что еще остается объяснить? Ах да, мою ересь. В этом суди сам. Подожди немного.

Она поднялась и, шагнув в дверной проем, скрытый тяжелой тканью, оставила его ненадолго в обществе одного лишь фонтана. Вскоре она вернулась и вложила ему в руку бумажный свиток.

— Вот, — сказала она, — мой Символ веры, который твой игумен почитает страшным грехом. Возможно, это и ересь, однако, полагаясь на милость Бога, Христа и Богоматери, я готова за него умереть. Возьми его, милый Сергий. Он не покажется тебе сложным, там всего девять слов; возьми и этот футляр.

Он вложил свиток в белый шелковый футляр, который она ему протянула, не удержавшись от мысленного сравнения его с древними Никейскими правилами.

— Всего девять слов, о маменька!

— Девять, — подтвердила она.

— Каждое, видимо, из золота.

— Пусть говорят сами за себя.

— Вернуть тебе этот свиток?

— Нет, это копия… Однако тебе пора. По счастью, вечер погожий, звездный, и, если ты утомился, движение лодки подарит отдохновение. А потом, в свободную минуту, выскажешься про мой Символ веры.

Они распрощались.

Теперь позволим себе вновь открыть двери приемной залы Влахернского дворца, уповая, что воспоминания о ней еще свежи в памяти читателя. Настал тот день, когда по особому приглашению индийский князь должен предстать перед императором Константином и изложить свои мысли по поводу Всеобщего религиозного союза. Час — ровно полдень.

Рассказы о первой встрече князя с его величеством всколыхнули всеобщее любопытство и желание увидеть незнакомца и выслушать его речи. Особенно это относилось к духовным особам — под ними понимались самые влиятельные творцы общественного мнения. Последовало острое, хотя и прикрытое приличиями, соперничество за приглашения на этот прием.

Император, в одеждах очень похожих на те, которые были на нем в день первой аудиенции князя, восседал на троне. С обеих сторон его полукругом расселись приглашенные — в итоге все взгляды были обращены к главному входу, а в центре размещался стол, видный всем и каждому.

Вид этого собрания сильно бы разочаровал читателя; да, придворных тут было немало, причем все они облачились в подобающие их рангу торжественные наряды, но братья святых орденов значительно превосходили их числом, а их облачения, по большей части серые или черные, без каких бы то ни было украшений, придавали сцене мрачность, которую не мог развеять яркий свет, заливавший залу, даже притом, что ему споспешествовали многочисленные отражения от лысин и тонзур на головах.

Надо отметить, что, помимо примечательной внешности, император, как ему представлялось, различил в индийском князе особую остроту мысли, обогащенную исключительным опытом. Неспособный выведать его тайну, впечатленный, причем скорее приятно, загадочностью, которую этот незнакомец сумел, как всегда, оставить после своего ухода, его величество с любопытством дожидался этой второй встречи и рассчитывал выжать из нее всю мыслимую выгоду. Почему бы, вопрошал он себя, не воспользоваться возможностью снова свести вместе глав всех религиозных фракций? Поскольку они оказались не способны оставить вспыльчивость в своих кельях вместе со старыми далматиками, их старались по мере возможности удерживать врозь, насколько то позволяли обстоятельства; однако император считал, что в данном случае этой опасности можно избежать, ибо все духовные особы явятся как слушатели, которым говорить или даже задавать вопросы позволено будет только с особого разрешения. Кроме того, император рассчитывал на то, что его присутствие заставит даже самых дерзких из них воздержаться от распрей.

Подготовка залы к этой встрече оказалась делом нелегким для нашего почтенного знакомца церемониймейстера; впрочем, в итоге он все-таки предъявил свой план — каждому приглашенному предстояло занять место согласно билету; увы, император безжалостно свел на нет его труды.

— Ах, старый друг, — проговорил он, прикрывая улыбкой свое неудовольствие, — хлопоты твои оказались напрасны. Никогда еще ни одна проповедь не проходила с таким соблюдением приличий, какое нам предстоит увидеть сегодня. Расставь стулья вот так. — Движением пальца он очертил полукруг. — Вот здесь — стол для князя. Он предупредил меня, что намерен зачитывать отрывки из древних книг, а потому стол ему нужен, однако расписывать места заранее нужды нет, за исключением одного, для патриарха. Кресло для него, повыше и помягче, поставь здесь, справа от меня, и не забудь скамеечку под ноги, ибо к давней его склонности противоречить ныне добавилось стеснение в легких, а такое сочетание прискорбно в старости.

— А как быть со Схоларием?

— Схоларий — оратор, говорят, что еще и пророк. Он, однако, не принадлежит к официальным лицам, так что пусть по прибытии выбирает любое из свободных сидений.

Приглашенные начали собираться рано. Явились все церковники, имевшие в городе хоть какой-то вес. Происходило все чрезвычайно церемонно. Когда суета улеглась и его величество расположился на своем месте, а пажи расправили складки его расшитых одежд, он слегка оперся ладонью на шишак правого подлокотника и окинул собравшихся взглядом, подобающим его царственнородности, — сперва посмотрел на патриарха, поклонился ему, получил ответное приветствие. После этого он глянул на прочих, сидевших справа, грациозно склонил голову и перевел глаза влево. Там он заметил Схолария и улыбнулся исподтишка: если Григорий сел слева, Схоларию только и оставалось, что сместиться вправо. В его несгибаемом характере не было места для компромиссов.

Следующий взгляд император бросил в направлении двери: там стояла группа женщин, явно сопровождавших княжну Ирину: она единственная из них сидела. Головы женщин были скрыты покрывалами, будто бы сотканными из тонкого серебра. Разумеется, это следование приличиям не позволяло ни одну из них опознать, однако те из присутствовавших, кому хватало дерзости бросить взгляд на эту дивную компанию, могли утешиться видом унизанных драгоценностями ладоней, обнаженных, безупречно округлых и изящных рук и фигур, задрапированных тканями нежных цветов, — покрой нарядов бередил воображение, не нанося ущерба скромности, — в этом отношении превзойти греческое платье еще не сумел никто. Император признал княжну и слегка наклонил голову. А потом обратился к церемониймейстеру:

— Окружи индийского князя заботой, а если он готов, то препроводи сюда.

Церемониймейстер покинул зал через боковую дверь и вскоре вернулся, сопровождаемый Нило. Чернокожий великан был, как всегда, разодет с варварской пышностью: разглядывая его, присутствовавшие не обратили внимания на ношу, которую он внес в зал и опустил на стол. Нило тут же вышел снова; только тогда взгляд собравшихся упал на груду книг и рукописных свитков, которые негр оставил на столе, — странные, необычайные тома, пожелтевшие от времени и использования, напоминавшие о неведомых странах и неисповедимой мудрости, которая часто ценится на вес золота. Гости взирали на них в изумлении, оценив предусмотрительность индийского князя, который выслал Нило предвосхитить собственный приход.

Двери опять распахнулись, и на сей раз церемониймейстер ввел в зал князя и проводил его к царскому месту. Чужеземец трижды простерся ниц, в третий раз — на таком расстоянии, где его величество мог без труда его слышать; тот молчаливо согласился с другими наблюдателями в том, что никогда еще не видывал подобного вежества.

— Встань, о индийский князь, — молвил император с явственным удовольствием.

Князь поднялся и встал перед императором, потупив взор, сложив руки на груди, — выражение бескрайнего благоговения.

— Не удивляйся, о князь, тому, что видишь такое собрание, — продолжал его величество. — Уверяю тебя, их присутствие — результат не моей прихоти, а того, что по городу разнеслись вести о предыдущей аудиенции и о том, на какую тему ты собираешься говорить. — Не подав виду, что заметил, с какой признательностью было принято это его утверждение, он обратился к собравшимся: — Из учтивости к нашему благородному индийскому гостю должен сообщить вам, господа придворные, и вам, служители Христа, чьими молитвами только и держится ныне моя империя, что он находится здесь по моему приглашению. В прошлый раз он вызвал наш интерес — я говорю о своих многочисленных достопочтенных соратниках во власти, — так вот, он вызвал наш интерес рассказом о том, что по собственной воле отказался от трона в своей стране и полностью посвятил себя изучению религии. Вняв моей настойчивости, он отважно объявил, что не является иудеем, мусульманином, индуистом, буддистом или христианином; странствия и ученые занятия привели его к вере, которую он способен передать, произнеся одно лишь пресвятое имя Бога; он дал нам понять, что речь идет о Боге, которому давно уже принадлежат наши сердца. Кроме того, он посетовал на то, что верующие разделены на отдельные секты, и сообщил, что единственный смысл его жизни состоит в том, чтобы соединить их в едином братстве; а поскольку, по моему мнению, нет более желанного состояния, если оно согласуется с понятиями нашей совести, я попрошу его продолжить, если будет на то его воля, и говорить невозбранно.

Посетитель вновь простерся ниц в изысканной восточной манере, а потом, попятившись, подошел к столу и несколько минут раскладывал книги и свитки. Зрители воспользовались возможностью удовлетворить свое любопытство — насколько его можно было удовлетворить, рассматривая внешность гостя; поскольку он заранее ожидал от них подобной вольности, она не вызвала у него ни малейшего смущения.

Нам уже по большому счету известно, каким он предстал перед ними. Мы помним его фигуру — низкорослую, слегка сутулую, крайне щуплую; мы помним худое, но здоровое на вид лицо, даже с легким румянцем на щеках; он так и стоит перед нами в остроконечных красных туфлях, просторных шароварах из блестящего белого атласа, в длинном черном камзоле, отделанном по воротнику и обшлагам тонким кружевом, волосы ниспадают на плечи, борода стекает на грудь; нам видны даже его пальцы, прозрачные, удивительно гибкие, они переворачивают листы, пробегают по страницам, разглаживают их, раскладывают по местам свитки и книги — и все это ловко, споро, уверенно, в согласии с движениями направляющего их ума. Наконец, закончив подготовку, князь поднял глаза и медленно обвел ими собравшихся — большие глубокие испытующие глаза-колодцы, из которых он, без видимого усилия, мог при надобности извлекать магнетизм.

Начал он бесхитростно, отчетливо — так, чтобы было слышно, но не громче:

— Вот это, — указательный палец его лег на страницу большой книги, — Библия, святейшая из всех Библий. Я называю ее скалой, на которой воздвигнута и ваша вера, и моя.

Все вытянули шеи, чтобы лучше видеть, он продолжал завлекать их дальше:

— Более того, это один из пятидесяти экземпляров перевода Библии, выполненного по заказу первого Константина, под надзором его епископа Евсевия, известного вам своей ученостью и набожностью.

В первый момент показалось, что все священнослужители в едином порыве вскочили на ноги, однако потом император заметил, что Схоларий и патриарх остались сидеть, причем последний прилежно осенял себя крестом. Возбуждение собравшихся легко понять — ведь среди них было множество ревнителей веры, поклонявшихся реликвиям, и ни один из присутствовавших не мог сказать истинно, что лично видел один из этих пятидесяти экземпляров, хотя традиция и предписывала их почитать, считалось, что они давно исчезли с лица земли.

— Это тоже Библии, — продолжал оратор, когда восстановилась тишина. — Библии, священные для тех, кому они были дарованы так же, как и нам, — это вечный памятник Моисею и Давиду; ибо они тоже есть Откровения Господа — да, того же самого Господа! Это — Коран, а это — Цзин, книга китайцев, а вот Авеста персидских мудрецов, а это — Сутры, сохранившиеся после Будды, а это — Веды моих соотечественников, славных своим долготерпением индуистов.

Он отмечал каждую книгу или свиток прикосновением пальца.

— Я благодарен вам, ваше величество, за ту честь, которую вы мне оказали своим столь любезным представлением. Вы раскрыли перед моими уважаемыми и досточтимыми слушателями мою историю и предмет, о котором я поведу речь; мне лишь осталось, не оскорбляя их учености и не тратя попусту ни времени, ни слов, пригласить их подумать о том, сколько лет у меня ушло на прочтение этих книг — я их буду называть так, — лет, проведенных среди тех народов, которые считают их священными. Утвердив в голове своей эту мысль, они поймут, что я имею в виду под религией, поймут, какими методами я пользовался при ее изучении. Это также позволит им здраво оценить смысл всех моих утверждений. Вот первое: не наделены ли все люди руками и глазами? Возможно, мы и не можем читать будущее по ладони, но нет нам извинения, если мы не способны рассмотреть в этой ладони Господа. Сходство есть закон, а любой закон природы есть воля Господа. Держи эту мысль в уме, о повелитель, ибо это — первый урок, который я извлек из своих странствий. Когда животные слышат призыв, а тот, кто их призывает, находится выше, они никогда не ищут его выше уровня своих глаз — так и многие люди не способны осмыслить тайны, скрытые от глаза в небесной вышине; однако не все таковы, и это есть свидетельство того, что Господь к одним расположен более, чем к другим. Причина того, что у деревьев разных пород листья различаются формой, есть одновременно и причина неравенства умственных способностей разных человеческих рас. Предвечный предпочитает разнообразие, ибо в разнообразии проще его рассмотреть. И вот здесь, о повелитель, я отмечу второй урок своих странствий. Господь, который превыше всего желает явить себя и свою сущность человеку, сделал свой выбор между разными народами, выбрав тех, что превосходят прочих умом, и даровал им особые откровения; соответственно, у нас есть два вида религии, естественная и явленная. Видеть Бога в камне и поклоняться ему — это естественная религия; носить Бога в сердце как дар любви и благодарности, выразить каковой возможно только в молитве и славословии, — это, о повелитель, свойство и доказательство явленной религии. Сейчас я поведаю о третьем полученном мною уроке, однако прежде позволю себе привлечь ваше внимание к одному различию — его поразительность открыло мне чтение. — Он обвел все лежавшие на столе книги широким жестом. — Чтение, а не странствия, и я называю его чистейшей мудростью, поскольку это не есть чувство, но в то же время оно полностью свободно от философии и является фактом столь же непреложным, как и любой факт, который можно вывести из истории, более того, повелитель, он яснее, отчетливее, непреложнее, он более жизнеутверждающ — это пример любви, которую Единый Создатель с первого же утра питал к своим творениям, пример святости, который я извлек из чтения этих Библий и сравнения их друг с другом. Говоря коротко, о повелитель, это откровение вряд ли бы стало откровением для всякого, но стало откровением для меня, ибо я его искал — или, может, стоит его назвать воздаянием за то, что я добровольно отказался от венца и трона?

Чувство, с которым князь произнес эти слова, завладело всеми его слушателями. Многие из них замерли в благоговении, будто перед ними стоял святой, или пророк, или посланец, воскресший из мертвых и готовый открыть тайны, доселе скрытые за краем могилы. Следующих слов — того, что он назвал третьим уроком, — они ждали с нескрываемым волнением.

— Святой Отец Света и Жизни, — продолжал оратор, выдержав паузу, свидетельствующую о доскональном знании человеческой натуры, — посылал в мир Дух свой не единожды, не только одному народу; он посылает его раз за разом, порой с кратким перерывом, порой с долгим, посылает разным расам, однако лишь тем, которые отличаются остротою ума.

По залу прошел гул, однако оратор не стал выжидать:

— Вы спросите, как я определил сущность этого Духа, почему смею заявлять вам, несмотря на богобоязненность, что при нескольких повторных явлениях, о которых я веду речь, это был один и тот же Дух? Почему вы в состоянии сказать, что человек, которого вы видели вчера на закате, — тот же, кого приветствовали нынче утром, а он приветствовал вас? Поведаю вам: Отец даровал Духу черты, которые делают его узнаваемым, черты столь же определенные, как черты лиц ваших соседей по левую и правую руку. Когда, при чтении священных книг, я узнаю про человека, являющегося лучезарным примером праведности, возвещающем о Боге и его путях, эти знаки говорят моей душе: О Дух! Дух! Да благословен тот, в которого ты низошел!

Вновь раздался гул, вновь оратор продолжил:

— Дух пребывал в святая святых, а именно — в ковчеге; однако никто не видел его там, ибо зрению он недоступен. Душа незрима, а уж тем более — Дух Всевышнего; а того, кто его узрит, ждет смерть от ослепления. Соответственно, великим благом можно считать то, что он всегда являлся в мир и творил добрые дела под покровом, то в одном воплощении, то в другом; это мог быть глас в воздухе или видение во сне; могла быть неопалимая купина, или ангел, или слетевший с небес голубь.

— Вифавара! — вскричал какой-то скрытый капюшоном брат, вскинув обе руки.

— Тишина! — прикрикнул на него патриарх.

— Так бывало всегда, когда дело его не требовало времени, — продолжал князь. — Однако, приходя на землю надолго, он имел обыкновение принимать человеческий облик, входить в человека, говорить его устами; таковы были Моисей, Илия, все пророки и таковым же… — Он сделал паузу, а потом визгливо вскрикнул: — Таковым же был и Иисус Христос!

Дома, подготавливая эту речь, князь, разумеется, продумал ее с должной тщательностью, ибо ей предстояло стать поворотным моментом в его замысле, если не во всей жизни; видимо, решение сделать ее кульминацию именно такой далось ему тягчайшим усилием воли, даже теперь он поколебался и посерел лицом; тем не менее его ничего не подозревающие слушатели возобновили свои восторги. Даже император одобрительно кивнул. Никому из них не было ведомо коварство оратора, никто не думал, что, аплодируя сейчас, он подписывается на то, чтобы не менее благосклонно слушать и дальше.

— Ибо, повелитель, тот, кто живет в закрытой долине, окруженной высокими горами, и никогда не бывал даже на вершине ни одной из гор, до самой старости не откроет для себя красоты мира, лежащего за пределами его обзора, и останется в этом смысле таким же, как и в раннем детстве. Ему в этом отказано. Подобен ему и всякий человек, который, желая постичь суть Бога, проводит все свои дни за чтением одной Священной Книги. И совершенно не важно, выберет ли он вот эту… — он опустил палец на Авесту, — или эту, — тем же жестом он указал на Веды, — или вот эту, — он прикоснулся к Корану, — или вот эту, — он с нежностью опустил ладонь на святую Библию. — Он познает Бога, повелитель, но не познает всего того, что Бог сотворил для людей… Я же был на вершине: этим я хочу сказать, что знаю эти книги, о достопочтенные братья, так же, как вы знаете бусины на своих четках и то, что означает каждая бусина. Они не открыли мне всего, что существует в Вечности, — я не позволю себе столь опрометчивого высказывания, — однако через них мне открылось, что его Дух пребывал на земле в людях разных рас и эпох, а о том, был ли этот Дух одним и тем же Духом, я бестрепетно оставляю судить вам. И если мы обнаружим в тех, кто был его носителями, сходство представлений, целей и способов — обнаружим Всемогущего Бога и Средоточие Зла, Рай и Ад, Грех и Путь к Спасению, бессмертную душу — заблудшую или спасенную, — что нам надлежит думать? А если, помимо этих сходств, мы обнаружим и иные приметы Божественного замысла, признаем их существование от начала времен: таинства Рождения, Безгрешности, Самопожертвования, Чудотворства, — кто из вас сможет встать с места и укорить меня за мои слова о том, что Духовные Сыны Бога существовали еще до того, как Дух сошел в Иисуса Христа? А именно это я и утверждаю.

Тут князь нагнулся к столу, делая вид, что что-то ищет в священнейшей из книг, хотя на деле — если возможно так выразиться — он ушами вглядывался в своих слушателей. Он слышал шорох — присутствовавшие поворачивались друг к другу с немым вопросом; он почти что слышал этот вопрос, хотя выражался он одним лишь взглядом; за вычетом шороха, будь в зале темно, молчание показалось бы гробовым. Подняв наконец голову, князь увидел перед собой высокого тощего изможденного человека в монашеской рясе из очень грубой серой шерсти — тот стоял, впившись взглядом в оратора; глаза его казались двумя факелами, пылающими в темных глубинах, в воздухе повисла невысказанная угроза, а не заметить стоявшего князю было невозможно. Он выждал, однако незнакомец хранил молчание.

— Ваше величество, — продолжил князь, не утратив самообладания, — все это вещи второстепенные, однако они настолько значимы для основного вопроса, что я считаю необходимым подкрепить их доказательствами, иначе достопочтенные братья сочтут слова мои праздными… Вот перед вами Библия Бодхисаттвы. — Он взял со стола широкий пергаментный свиток и ловко развернул, чтобы было лучше видно. — Здесь говорится о Рождении, Жизни и Смерти, которые имели место за тысячу двадцать семь лет до рождения Иисуса Христа.

Он начал читать:

— «Сильна и бесстрастна духом, как земля, чиста помыслами, как водяная лилия, та, что известна под именем Майя, была воистину несравненной. На нее, во образе небесной царицы, снизошел Дух. Став матерью, но не претерпев ни горя, ни боли, осталась она безупречной». — Князь прервал чтение и задал вопрос: — Видит ли повелитель в этих словах сходство с Марией, благословенной превыше всех жен? — И он продолжил по свитку: — «И поняла царица Майя, что час настал. Стоял восьмой день четвертой луны, время года тихое и благодатное. И поскольку она свято соблюдала все должные обычаи, Бодхисаттва родился с правой стороны, явился в мир, снедаемый великой жалостью, не причинив матери ни боли, ни страдания». — Князь снова поднял глаза от свитка. — Не есть ли это, о повелитель, рассказ о Воплощении? А вот что сказано про Дитя: «…и поскольку явился он из пространства тесного не через врата жизни, видели в нем воплощение славы великой, но взор смотрящих при этом не затмевался; он позволял смотреть на себя, скрывая до срока свое сияние, и смотрели на него, как смотрят на луну в небе. Однако тело его было пронизано светом, и будто солнце, затмевающее сияние лампады, подлинная златая краса Бодхисаттвы исходила в сиянии и распространялась повсюду. Твердо встав в полный рост, без всякого смущения в уме, сделал он семь шагов, и стопы ног его ровно стояли на земле, а следы их остались сиять, будто семь звезд. Подобный в движении льву, царю всех животных, истово глядя на все четыре стороны, проницая всю суть принципов истины, так заговорил он с полной убежденностью: „Ныне родился я в состоянии Будды, после этого будут и новые рождения; нынешнее же предназначено для того, чтобы я спас весь мир“». — Князь в третий раз сделал паузу и, вскинув руки, призывая ко вниманию, вопросил: — Повелитель, кто скажет, что и он не был Искупителем? Внемли, что было дальше. — Князь продолжал: — «И с самой середины Неба снизошли два потока чистой воды, один — теплой, другой — холодной, и был он ими крещен». — Вновь сделав паузу, оратор обвел взглядом лица слушателей, а потом повторил, как заклятие: — Крещение — крещение — КРЕЩЕНИЕ И ЧУДО!

Константин сидел, как и прочие, полностью поглощенный речью князя; угрюмый монах в сером по-прежнему стоял, воздев перед собой распятие, и будто бы прятался за ним.

— Повелитель не может не усмотреть здесь сходства с зачатием, рождением и миссией Иисуса Христа, Благословенного, который пришел позднее, однако повелителю дорог более других. Повелитель может сравнить два этих примера воплощения Святого Духа и задаться вопросом: «А могло ли быть несколько Сынов Божьих?» — и ответить на это: «Он мог даровать такую милость — благословен будь Господь!»

Император не сделал никакого знака.

— Попробую споспешествовать тебе и далее, повелитель, — продолжал князь, будто бы не замечая, как лицо за распятием опускается все ниже. — Ты помнишь, как ангелы спустились с небес в ночь рождения Младенца в Вифлеемской пещере; ты помнишь, какую они спели пастухам песню. А ведь схожие почести были оказаны и Бодхисаттве! — Он вновь зачитал по свитку: — «Тем временем дэви…» — так, о повелитель, называются ангелы, — «…дэви в космосе, подхватив свои изукрашенные самоцветами паланкины, возвысили в стройном небесном песнопении свои голоса, восхваляя его». И это еще не все, повелитель. — Князь продолжил чтение: — «И мир со всех сторон содрогнулся… мельчайшие частицы сандалового благовония, сокрытая сладость прекрасных лотосов поплыли по воздуху и взмыли ввысь, а затем, смешавшись, вернулись на землю… и проснулась любовь в сердцах всех царей жестоких и злокозненных, а все недуги и горести людские излечились сами собой, без всяких снадобий; смолкли крики звериные, застоявшиеся воды речные потекли вольно, и не собирались тучи на небе, пока была слышна повсюду ангельская музыка… Родился Бодхисаттва для того, чтобы унять печали всех живущих. И один лишь Мара ярился». О достопочтенные братья! — вскричал князь. — Кто же был этот Мара, почему не разделил радости всех прочих? В христианстве имя ему — Сатана, и один лишь Мара ярился.

Завершается ли сходство на этих рождениях, спросите вы, мои братья. Последуем далее за Бодхисаттвой. Возмужав, он тоже удалился в пустыню. «Долина Сена была ровной, богатой плодовыми деревьями, без докучливых насекомых» — так гласит это Писание. «И там он поселился под деревом сал и постился, пока едва не умер. Дэви предлагали ему сладкую росу, но он отказывался, довольствуясь одним ячменным зернышком в день». Не напоминает ли вам это о Его пребывании в пустыне? — Князь читал дальше: — «Мара Деварага, враг религии, один ярился и не испытывал радости. Было у него три дочери, необычайно красивых, приятных видом. Вместе с ними и всей своей свитой отправился он в рощу „сладостного отдохновения“, дав клятву, что не будет в мире покоя, и там…» — князь опустил свиток, — «…и там искушал он Бодхисаттву, и угрожал ему, и сопровождал его легион бесов». Далее сказано, что дочери превратились в старух, и вот как описана битва: «И все ожесточеннее билось войско демонов, одна сила за другой, и хватали они камни, которые не могли поднять, а подняв — не могли бросить; копья их повисали в воздухе, отказываясь опуститься на землю, злобные молнии и крупные градины превращались в пятицветные цветки лотоса, а зловонный яд змеевидных драконов — в запах пряностей». И Мара бежал, говорит Писание, бежал, скрежеща зубами, Бодхисаттва же вкусил мирный отдых среди лепестков небесных цветов. — Князь огляделся и спокойно произнес: — Я для себя сужу: всякое сердце в ритме этих слов услышит следующее: «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола» — и следующее: «Тогда оставляет Его диавол, и се Ангелы приступили и служили Ему». Воистину, повелитель, не был ли этот Дух тем самым Духом, не пекся ли он в обоих случаях о Сыне своем?

И вновь князь отыскал в свитке нужное место, не переставая вглядываться в своих слушателей, — а они перевели дух и слегка ослабили напряженность внимания. После этого с князем заговорил император:

— Прошу тебя, индийский князь, отдохнуть немного. Труды твои утомительны и для ума, и для тела; предвидя это, я заказал закуски и для тебя, и для других моих гостей. Не самое ли подходящее время подкрепить плоть?

Князь с низким поклоном ответствовал:

— Ваше величество обладает поистине царским добросердечием; однако в ответ я прошу позволить мне довести параллель и свои рассуждения до конца; после этого я с радостью воспользуюсь вашим великодушием, а потом — при условии, что ваше терпение и благоволение пресвятых отцов не иссякнут, — возобновлю и быстро закончу свою речь.

— Поступай как знаешь. Мы слушаем с интересом. Впрочем… — Император бросил взгляд на стоявшего монаха и холодно произнес: — Впрочем, если мои слова не отражают чувств всех здесь присутствующих, всякий, кому они не по душе, имеет мое дозволение удалиться. Мы же выслушаем тебя, князь.

В ответ аскет лишь выше воздел распятие. Тогда князь, отыскав нужную страницу, прижал ее пальцем и продолжил:

— Негоже мне, о повелитель, выступать в роли наставника и вашего, и здесь присутствующих, искушенных в Евангелиях, особенно в отношении речей Благословенного в его последнем воплощении — в облике того, кого мы называем Христом. Всем нам ведомо, что Дух, вместилищем и устами которого служило его тело, пришел спасти мир от греха и ада; известно нам и то, какую жертву он принес ради этого спасения. Но так же поступил и Бодхисаттва. Выслушайте его слова — он беседует со своими учениками. «Я открою тебе, — говорит он верному Ананде, — путь истины, известный как Зерцало Истины, и любой избранный ученик, им обладающий, способен сам его предвосхитить». «Ада для меня более не существует, меня ждет новое рождение в облике зверя, или духа, в месте тягостном. Я — новообращенный. Нет мне более нужды рождаться вновь для страданий, и я уверен в грядущем спасении…» Ваше величество, вы спросите, закончится ли когда-нибудь эта параллель? Пока нет! Ибо Бодхисаттва тоже творил чудеса. Читаю далее: «…и подошел однажды Благословенный к реке Ганг и увидел, что она вышла из берегов. Те, что были с ним, принялись, желая ее пересечь, искать лодки, деревянные плоты, другие же принялись плести плоты из прутьев. И тут Благословенный, с той же стремительностью, с какой сильный человек вытягивает руку, а потом сгибает ее обратно, исчез с этой стороны реки и оказался на противоположном, а с ним и его братья».

Когда шум, вызванный этой цитатой, утих, князь продолжил, оторвавшись от свитка:

— А кроме того, повелитель, у Бодхисаттвы была привычка, входя в любое собрание, уподобляться цветом другим людям — как вы помните, он с рождения цветом был как золото, расплавленное в тигле, — и говорить с ними их голосом. А они, говорит Писание, не ведая, кто это такой, спрашивали: «Кто это говорит? Человек или Бог?» И тогда он исчезал. Чудом было и очищение воды, замутненной колесами пятисот проехавших по ней повозок. Его мучила жажда, и по его просьбе спутник его наполнил чашу, и надо же! Вода оказалась чистой и свежей. Особым знаком было и то, что смерть его сопровождалась мощным землетрясением, и гремели громы небесные, а духи обстояли его, пока — так говорит Писание — вокруг не осталось места даже на волос ими не занятого; он видел их, хотя для учеников его они оставались незримыми, а потом, когда пять тысяч братьев его сложили к его ногам последние почести и был уже готов его погребальный костер, он возгорелся сам, и ничего не осталось от его тела, ни золы, ни пепла — лишь кости, ставшие реликвиями. И после того как погребальный костер запылал сам собой и пламя охватило тело, с небес хлынули потоки воды, а другие потоки изверглись из земли и загасили огонь. Параллель, о повелитель, завершается тем, какой именно была их смерть. Бодхисаттва сам выбрал место и время, и обстоятельства его кончины были в полном согласии с его небесной природой. Никогда еще смерть не приходила в такой красоте. Два дерева сал — одно в головах его ложа, другое в изножье, осыпали его своими цветами, а с неба лился порошок сандалового дерева и слегка подрагивал от неумолчного пения парящих гандхарвов. А тот, чья душа стала последним воплощением Духа, Христос… — Князь прервал свою речь, кровь отхлынула от лица, он ухватился за стол, чтобы не упасть, — зрители в тревоге вскочили на ноги.

— Поддержите князя! — приказал император.

Те, что находились ближе, подставили руки, однако князь, сделав над собой невероятное усилие, заговорил обычным голосом:

— Благодарствую, добрые друзья, ничего страшного. — А потом добавил громче: — Ничего страшного, повелитель, все уже прошло. Я как раз собирался сказать, насколько иною была смерть Христа, и на этом закончить параллель между ним и Бодхисаттвой, двумя сынами Бога… А теперь, с позволения вашего величества, не буду более отвлекать ваших гостей, им пора подкрепить свою плоть.

Князю принесли стул; когда он уселся, в зал вступила длинная череда слуг, несших яства.

Через некоторое время князь полностью оправился. Упоминание Спасителя и его смерти внезапно воскресило перед его глазами сцену Распятия, и зрелище Креста и страдальца на нем на миг лишило его сил.

Индийскому князю еще предстояло пожалеть о том, что он согласился на перерыв, любезно предложенный императором. Монах с запавшими глазами, который давно уже стоял в позе экзорциста за своим распятием, был не кто иной, как Георгий Схоларий, которого, в интересах исторической точности, далее мы будем именовать Геннадием; он и не подумал воспользоваться позволением его величества покинуть зал, хуже того, было замечено, что он упорно ходит от одного сиденья к другому, передавая некое послание. Подкрепляться он не пожелал, слова ронял скупо, но держался истово; вне всякого сомнения, именно его стараниями, после того как порядок был восстановлен, удовлетворение, которое доставлял князю вид полностью заполненных сидений, поколебали неприязненные взгляды, устремленные на него со всех сторон. Проницательность, которую князь успел отточить до совершенства, тут же дала ему понять, что некое враждебное противодействие того и гляди разрушит его планы, — и обстоятельство это было тем более удивительно, что никаких планов он пока даже и не начал излагать.

Вернувшись на прежнее место, князь положил перед собой, раскрыв, большую иудейскую Библию, рядом с ней — другие источники, дав тем самым слушателям понять, что, по его мнению, последние имеют второстепенное значение.

— Мой повелитель и достопочтенные господа, — начал он, низко поклонившись императору, — полнота параллели, которую я провел между Бодхисаттвой, сыном Майи, и Иисусом Христом, сыном Марии, может привести вас к мысли, что они были единственными Благословенными, явившимися в мир и прославленными превыше всех смертных, ибо были избраны для Воплощения Духа. Но в этом писании, — он развернул свиток с «Суттой», или «Книгой о великой кончине», — упомянуто множество татхагат, или будд, являвшихся в мир. А здесь, — он опустил палец на китайскую книгу Цзин, — время разделено на периоды, поименованные кальпами, и в одном месте сказано, что одна кальпа озарена была девяносто восемью буддами — они приходили и учили, как Спасители. Ни один человек не станет отрицать, что Дух, явивший себя в них, — это тот же самый Дух. Они проповедовали одно и то же священное учение, указывали один и тот же путь к спасению, вели одинаковые чистые жизни, свободные от всего мирского, и все возвещали одно и то же — об этом сейчас пойдет речь; иными словами, о повелитель, проявления Духа во всех них были одинаковы… А в этих свитках — это часть Священного Писания Востока — речь идет о Шане. Не скажу точно, когда он правил, но очень давно. Знаю лишь, что он, по всей видимости, был вместилищем Духа, поскольку оставил нам Дао, или Закон, который китайцы до сих пор соблюдают как норму добродетели… Вот Авеста, самая почитаемая память о Жреце, каковой, как считают многие, и послал в Иерусалим волхвов, которые стали свидетелями рождения нового царя Иудейского. — Он указал пальцем и на эту рукопись. — Учение это проповедовал Заратустра, и, согласно моей вере, Дух снизошел на него и пребывал в нем, пока он оставался на земле. В нем проявились все те же самые черты — в жизни, в учении, в почестях, которые воздавали ему последующие поколения. Религия его жива и поныне, хотя и была основана за сотни лет до того, когда ваш кроткий Назарянин прошел по водам Галилеи… А это, о повелитель, — книга, что наводит ужас на христиан. — Князь опустил всю свою ладонь на Коран. — Какими мерками ее судить? Мерками безразличия, с которым следуют этому учению те слишком многие, что готовы пойти ради него на смерть? Увы! Многие ли религии выдержат это испытание? В видениях Магомета говорится про Бога, Моисея, патриархов, более того, повелитель, говорится и про того, кого мы зовем Христом. Не следует ли нам страшиться того, что, проклиная Магомета, мы лишаем эту, другую Библию, — он благоговейно дотронулся до великого Евсевиева тома, — части ее высшей святости? Он называл себя пророком. Может ли человек пророчествовать, если не несет в себе свет Духа?

Этот вопрос расшевелил собравшихся. Отцы принялись осенять себя крестами, послышались стенания, чем-то напоминающие рычание. Геннадий не вставал с места, нервно перебирая четки. Выражение лица патриарха было непривычно суровым. Князю за всю его жизнь еще не приходилось касаться темы столь деликатной, как это обращение к Корану. Но он продолжил без тени смущения:

— А теперь, повелитель, я приближусь на шаг к истинному своему предмету. Умоляю, не подумайте, что, говоря о Бодхисаттве, Шане, Заратустре и Магомете и сопоставляя их, как вместилища Духа, с Иисусом, я пытался склонить вас к сравнениям — кто выше святостью, кто совершил больше богоугодных дел, кто, вероятнее всего, является самым возлюбленным сыном Отца; я для того и пришел, чтобы покончить со всеми подобными распрями… Как я уже говорил, я побывал на вершине горы, и если ты, о повелитель, попросишь меня назвать величайшее чудо, которое я оттуда увидел, я отвечу: ни на море, ни на земле, ни на небе нет чуда, подобного тому извращению, которое заставляет людей изобретать одну за другой новые религии и секты и потом преследовать друг друга за это. А когда я попросил в молитве открыть мне причину этого, то, как мне привиделось, раздался глас: «Открой глаза твои — узри!» И первое, что мне открылось, были Благословенные, которые говорили от имени Святого Духа, владевшего ими; при этом они ступали по земле не как боги, но как свидетели Бога; они призывали услышать и уверовать, а не поклоняться; они звали людей прийти к ним, к вожатым, посланным показать, что есть один-единственный путь к вечной жизни во славе — а другого не дано… Потом увидел я яркий свет в белом стеклянном сосуде на темном холме — то были приметы неправедного поклонения, которым люди часто одаривают низменные и подчас недостойные предметы. Когда Иисус молился, он взывал к нашему Отцу Небесному — разве нет? То есть не к себе самому, не к чему-то человеческому или менее чем человеческому… И еще одну вещь дано мне было узреть — и ее я оставил под конец, ибо она ближе всего к тому предложению, которое я должен представить моему повелителю и достопочтенным святым братьям, ради чего и проделал далекий путь. Во всех краях, где я побывал и где люди не изобретают для себя сами представлений о жизни и религии, — на всех землях и островах, затронутых Откровением, признают существование верховного Бога, везде считают его Создателем, Защитником, Отцом, наделенным бескрайней мощью, бескрайней любовью — и Неделимым! Не задавался ли ты, о повелитель, вопросом, почему он доверил нам свои откровения и почему Благословенным, сынам Духа, уготовано было прийти сюда и уйти далее каменистыми тропами? Позволь вложить в ответ всю силу, какая во мне еще осталась. В подобных деяниях прослеживается единственный замысел, какой здравый ум может приписать сущности столь великой и благодатной, как Бог: один алтарь, одна вера, одна молитва и Он, одушевляющий их все. Просверком своей благотворной мысли он усмотрел в единой религии мир между людьми. Странно — воистину странно! Не было еще в человеческой истории подобной диковины. Ничто не порождало в таких количествах гонения, ненависть, убийства и войны. Так оно представляется, так считал и я, повелитель, пока не оказался на вершине самой высокой горы, с которой видны все людские заботы: я открыл глаза и осознал, что борения языков и распри кипят не вокруг Бога, но вокруг форм и воплощений, в особенности вокруг Благословенного, которому он препоручил Дух свой. Житель Цейлона говорит: «Кто, кроме Будды, достоин поклонения?» — «Нет, — отвечает магометанин, — кто, кроме Магомета?» А парс — свое: «Нет, кто, кроме Заратустры?» — «Оставьте суетность свою! — гремит христианин. — Кто вещал истину так, как Иисус?» А потом — блеск мечей и беспощадность ударов — и все во имя Бога!

То были дерзкие слова.

— Однако, повелитель, — продолжал князь, и только яркий блеск глаз нарушал бесстрастность его облика, — Бог хочет положить конец распрям и войнам, кощунственно затеваемым во имя его, и я послан сказать тебе об этом; именно для этого Дух и вошел в меня.

Геннадий поднялся снова, воздев распятие.

— Я посетил многие страны, — невозмутимо продолжал князь, — они просили меня дать им веру достаточно вольную, чтобы она служила им опорой, притом что они продолжали держаться за мелочные идеи, взращенные в их сознании; а получив от меня такую веру, они говорили, что готовы исполнить его волю, однако выдвигали одно условие. Кто-то должен уступить первым. «Пойди найди этого первого, — просили они меня, — и мы последуем за ним». Говоря, что я посланник, призванный изложить все это вам, ваше величество, и вашим подданным — достаточно просвещенным, чтобы осознать волю Всевышнего, и достаточно мужественным, чтобы возглавить это движение, обладающим влиянием и доверием, которые позволят мирно довести дело до победы, я прекрасно понимаю, что мольбы и призывы бессмысленны, если я не смогу с самого начала показать, что они санкционированы свыше; соответственно, я не претендую на то, чтобы называться творцом веры, которая отвечает требованиям всех народов. В древних городах существуют дома, стоящие поверх домов, на улицах, проложенных поверх улиц, и дабы отыскать эти давно погребенные жилища, люди усердно вкапываются в землю; я поступил так же, пока в древних этих Заветах, — он бросил взгляд, исполненный любви, на все священные книги, — не сделал бесценного открытия. Прошу терпения, ваше величество, я зачитаю из каждой. Вот — из иудейской Библии: «Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам». Вот как Бог, в существовании которого мы не сомневаемся, открыл свое имя избранному народу… А вот слова китайского святого, жившего почти за пятьсот лет до рождения Христа: «Даже самый дурной человек, после поста и воздержания, может приносить жертвы Богу». А вот из Авесты: «Мир двуедин, будучи творением Ахурамазды и Ахримана: все хорошее в мире исходит от Первого Принципа (он есть Бог), а все плохое — от последнего (он есть Сатана). Ахриман вторгся в мир, созданный Ахурамаздой, и осквернил его, однако когда-то противостояние это завершится». Здесь Первым Принципом назван Бог. Но еще удивительнее другие слова из того же Писания — выслушай и сравни: «В назначенный срок явится сын даровавшего закон, пока не рожденный, именем Саошьянт; тогда Ахриман (Сатана) и Ад исчезнут, люди восстанут из мертвых, и воцарится в мире бесконечное счастье». И здесь Закон дарован Богом, а вот кто его Сын? Пришел ли он? Ушел ли? А теперь — несколько цитат из Вед: «Одним Всевышним Владыкой пронизана вся вселенная, всякое слово в круговороте природы. Существует один Всевышний Дух, неколебимый, стремительностью превосходящий человеческую мысль. Первичный Движитель недостижим даже для божественного разума; Дух этот, будучи неподвижен, скоростью своей превосходит других многократно, сколь бы быстрым ни было их движение; он и далек от нас, и совсем близок; им пронизана вся система миров, однако он удален от них бесконечно». Ответьте, о повелитель и достопочтенные господа, разве слова эти не допускают однозначного толкования? А если у вас остается хоть тень сомнения в том, о ком здесь идет речь, примите и осмыслите молитву из тех же Вед, которую я сейчас вам зачитаю: «О Ты, дающий миру его пищу, Ты, единственный движитель всего, Ты, укрощающий грешников, тобою пронизан тот светозарный, что предстает нам Сыном Создателя; укрой от нас свои нестерпимые лучи и распространи свой духовный свет, чтобы я мог узреть во всей славе и всем величии твой истинный облик. ОМ, запомни меня, о божественный Дух! ОМ, запомни мои деяния! Позволь душе моей вернуться к бессмертному Духу Бога, а потом позволь телу моему, превращающемуся в пепел, вернуться в прах». Кто есть ОМ? А если повелитель еще не понял этого до конца, да выслушает он вот это из священнейших стихов Вед: «Не имея ни рук, ни ног, он бегает быстро и хватает крепко; не имея глаз, он видит; не имея ушей, слышит все; он знает все, что знать можно, но его не знает никто: Он — тот, кого мудрые называют Великим, Всевышним, Всепроницающим Духом». Последнее, о повелитель, — и я покончу и с цитатами, и с доводами. Ананда спросил у Бодхисаттвы, что есть Зерцало Истины, и получил такой ответ: «Это осознание того, что избранный ученик пребывает в этом мире, облеченный верою в Будду, верующий, что Благословенный есть Святой, Просвещенный, Мудрый, Безупречный, Счастливый, Искушенный, Всевышний, смиритель заблудших сердец человеческих, Наставник богов и людей — Благословенный Будда». О добрый мой повелитель, даже дитя, которому едва хватает разума произнести имя родившей его матери, способно постичь и произнести: се есть описание Бога!

Князь умолк окончательно и, достав из кармана тончайший шелковый лоскут, заботливо протер открытые страницы Библии Евсевия, после чего закрыл ее. Остальные книги он сложил в отдельную стопку, сперва смахнув пыль с каждой. Собравшиеся выжидательно наблюдали за ним. Святые Отцы выслушали немало странного — будет о чем подумать в течение многих дней и ночей; однако все они ощущали, что не хватает последнего вывода. «Цель, сообщи ее нам, да побыстрее!» — в таких словах можно было бы выразить их нетерпение. После паузы князь продолжил:

— Когда, о повелитель и достопочтенные господа, имеешь дело с детьми, необходимо часто останавливать свою речь и повторять уже сказанное; вы же — мужи, искушенные в дебатах, а потому, что касается веры, о которой меня, как я уже говорил, спрашивали во многих народах, я скажу просто: она есть Бог; а если говорить о даровании ее, вы можете вырвать у меня эти Писания и обратить их в пепел, однако вы не сможете отныне отрицать того, что Вера, которую я вам принес, одобрена им. Не в священной божественной природе отрекаться от самого себя. Может ли кто-то из вас предположить, что он умалится до такой степени?

Истовость его проповеди привела слушателей в изумление.

— Достаточно ли пространна эта идея Бога, чтобы включить в себя все религии, возникшие на земле, судить не берусь, ибо желаю сохранять уважительность, — продолжил в своей прежней манере оратор. — Однако, если вы примете ее как достаточную, вам недолго придется искать форму, в которой ее воплотить. «Учитель, — спросил законник, — какова высочайшая заповедь закона?» И Учитель ответил: «Возлюби Господа Бога всем сердцем, и всей душой, и всем разумом», а потом добавил: «Такова первая и величайшая заповедь». О повелитель, никто еще не изобрел и никогда не изобретет более точного и однозначного выражения высочайшего человеческого долга — целокупности всей доктрины. Я не стану говорить, кто был учитель, произнесший эти слова; не буду я и настаивать на принятии этой веры, однако, если мир все-таки решит ее принять и жить в согласии с нею, настанет конец войнам и слухам о войне, и Бог достигнет желанного. Если Церковь здесь, в твоей древней столице, примет ее первой, с каким восторгом понесу я добрую весть народам…

Князю не дали закончить эту фразу.

— Что должен я понимать, о князь, под «целокупностью всей доктрины»?

Говорил патриарх.

— Веру в Бога.

В то же мгновение раздался оглушительный крик, изумив императора; в центре сумятицы стоял на цыпочках Геннадий и размахивал своим распятием с истовостью облеченного властью.

— Вопрос — у меня вопрос! — голосил он.

Наконец ему дали возможность его задать.

— В твоей целокупности доктрины что есть Иисус Христос?

Голос патриарха, ослабленный возрастом и болезнью, был едва слышен; глас его соперника проникал в самые дальние углы, а поскольку вопрос отражал то, что занимало всех собравшихся, то и церковники, и царедворцы, и почти все вельможи встали на ноги, чтобы услышать ответ.

Тоном столь же отчетливым, как и у собеседника, однако совершенно бесстрастным главный оратор ответил:

— Сын Божий.

— А Магомет, отец ислама, — что есть он?

Если бы аскет вставил во второй вопрос имя Сиддхартхи Бодхисаттвы, вопрос не приобрел бы такой остроты, не подействовал бы столь мгновенно и мощно; но Магомет, погонщик верблюдов! Многовековой раздор, ненависть, распри и войны — грабежи, сражения, осады, кровопролитие, унижения, захват территорий, разорванные соглашения, осквернение храмов и алтарей — все это всплыло в памяти при имени Магомета.

Нам уже ведома эта особенность индийского князя: никогда не забывать, какие отношения у него сложились с тем или иным человеком. За спиной Константина он увидел дожидающегося его юного Магомета — Магомета и мщения. Если греки отвергнут его план, и ладно, — он пойдет к туркам, привычным образом сменив Крест на Полумесяц. На то, чтобы это обдумать, времени было мало, он и не обдумывал; мысль пришла и ушла яркой вспышкой — и прозвучал ответ:

— Он останется в Духе еще одним из Сынов Божьих.

Геннадий, сотрясая воздух распятием, вскричал:

— Лжец, самозванец, изменник! Ты, посланец Сатаны! За спиною твоей — разверстый Ад! Даже сам Магомет был более допустим! А ты способен сделать черное белым, затушить воду огнем, заледенить кровь в наших сердцах — в одно мгновение или медленно, при сопротивлении нашего разума, однако низвергнуть чистого благословенного Спасителя или поставить престол его в незримом царстве рядом с Магометом, князем лжецов, кровавым убийцей, блудодеем, чудовищем, которого не вместит весь Ад, — этого тебе не удастся! Тело, лишенное души, глаз, не видящий света, гробница без усопшего — такова Церковь без Христа! Братья мои! Позор нам за то, что мы находимся рядом с этим коварным злодеем! Не мы здесь хозяева, чтобы его изгнать, однако мы можем уйти сами. Следуйте за мной, о приверженцы Христа и Церкви. Вернись к своим шатрам, о Израиль!

Лицо говорящего побагровело от волнения, голос до отказа заполнил залу; многие монахи вскочили с мест и с воем, в слепой ярости кинулись к нему поближе. Патриарх сидел на месте, пепельно-бледный, и беспомощно осенял себя крестом. Константин быстро и блистательно рассудил, как пристало поступить ему, императору и хозяину дома, и отправил четверых вооруженных офицеров охранять князя, который стоял на указанном ему месте, явно удивленный, но одновременно и заинтересованный, — он видел в этом проявление бездумности человеческой натуры перед лицом стародавнего позыва изуверской нетерпимости.

Стражи едва успели дойти до стола, когда Геннадий стремительно направился к двери, раскольники в смятении следовали за ним по пятам. Пусть читатель сам вообразит себе суету и сумятицу, беспорядочность этого безумного исхода. Он оказался достаточно масштабным, чтобы до смерти перепугать спутниц княжны Ирины. И вот в зале остались одни только придворные, патриарх и его сподвижники. Константин спокойным голосом осведомился:

— Где дука Нотарас?

Все добросовестно оглядывались, однако ответа не последовало.

Выражение лица монарха явственно изменилось, но, все еще сохраняя самообладание, он попросил церемониймейстера подвести к нему князя.

— Не тревожься, князь. Мои подданные горячего нрава и порой склонны к опрометчивым поступкам… Если ты хочешь еще что-то сказать, мы намерены выслушать до конца.

Князь не мог не восхититься самообладанием своего порфироносного собеседника. Отвесив низкий поклон, он ответил:

— Возможно, я излишне утомил достопочтенных отцов; однако мне было бы куда более прискорбно, если бы нетерпение их распространилось и на ваше величество. Я не встревожен, да и к словам своим добавить мне нечего, вот разве что вы пожелаете спросить о чем-то, что я оставил неясным или неопределенным.

Константин знаком повелел патриарху и всем присутствовавшим приблизиться:

— Церемониймейстер, стул для его святейшества.

Почти сразу же все пространство перед кафедрой заполнилось.

— Как я понял, индийский князь предлагает нам рассмотреть возможность реформирования нашей религии, — обратился его величество к патриарху, — и вежество требует дать ему ответ, а кроме того, несдержанность, которой мы все были свидетелями, и проявленный по ходу дух непокорства обязывают вас выслушать мои ответные слова, причем с полным вниманием, чтобы неверная или искаженная их передача не принесли нам новых бед… Князь, — продолжал он, — мне представляется, что я тебя понял. Увы, мир полон религиозных раздоров, а из этих раздоров проистекают несчастья, о которых ты упомянул. Твой план нельзя отвергать огульно. Он напоминает мне песнопение — сладчайшее из всех: «Покой и благо всем людям». Однако воплощение его в жизнь — дело другое. Не в моей власти изменить веру в моей империи. Наш нынешний Символ веры был принят собором, который прославлен еще в те времена, о которых ты знать не можешь. В нем бесконечно свято каждое слово. Отношения между Богом Отцом, Христом Сыном и человеком закреплены в нем к полному удовлетворению и моему, и моих подданных. Святейшество, вам судить, могу ли я применить те же слова и к Церкви.

— Ваше величество, — отвечал патриарх, — святая Греческая Церковь никогда не согласится изъять Господа нашего Иисуса Христа из своего богослужения. Вы сказали верные слова, и было бы лучше, если бы братья остались и выслушали вас.

— Благодарствуй, о достопочтенный, благодарствуй, — ответил император, склонив голову. — Вера нашей Церкви была принята собором, — продолжил он, обращаясь к индийскому князю, — и поменять в ней невозможно ни единой буквы, пока не соберется, облеченный всей полнотой власти, новый собор. А потому, о князь, заявляю, что многое почерпнул из изложенного тобой; заявляю, что меня сильно утешило твое ораторское мастерство, и я обещаю, что еще не раз с удовольствием и пользой стану припадать к источнику знаний, каковых у тебя, судя по всему, накоплено в изобилии — не сомневаюсь, что они есть результаты твоих ученых занятий и путешествий, — однако мой ответ ты получил.

Никогда еще способность скрывать свои мысли и чувства в глубинах сердца не пригодилась князю так сильно, как в этот момент; отвесив поклон, он попросил разрешения покинуть залу; получив испрошенное, он, как обычно, простерся ниц и начал, пятясь, отступать.

— Последнее, князь, — остановил его Константин. — Полагаю, наша столица станет твоим постоянным домом.

— Благодарю за великодушие, ваше величество. Если я и оставлю город, то обязательно вернусь, причем быстро.

У дверей дворца князя дожидалось сопровождение; усевшись в паланкин, он покинул Влахернский дворец.

Оказавшись один в своем доме, индийский князь предался печали, однако, вопреки поспешным заключениям читателя, не из-за того, что христиане отклонили его предложение вступить в братство всех религий. Отказ огорчил его, но не разочаровал. Будучи человеком здравомыслящим, а в меру того, насколько характер позволял ему предаваться размышлениям, еще и философом, князь, имея опыт наблюдений, сделанных в Мекке, и не рассчитывал на то, что последователи Назарянина проявят большую широту взглядов, чем приверженцы Магомета. Говоря коротко, отправляясь во дворец, он уже предвидел, как будут развиваться события.

Нелегко ему было свернуть свой великий замысел, а возможно, и оставить его навсегда; однако особого выбора ему не оставалось; что же, теперь он станет мстить. Долой все сомнения.

С Влахернских высот он спускался, обуреваемый жалостью к Константину: день у императора нынче выдался нелегкий, но он до конца держался с достоинством; теперь же настал час Магомета. Добро пожаловать, Магомет!

Личные пристрастия князя были скорее на стороне турка, причем с самого момента их встречи в Белом замке. Помимо личных достоинств и воинских достижений, помимо молодости — весомого преимущества, — был и еще один аргумент: от величайшей власти в мире Магомета отделял лишь один дряхлый старец, который мог умереть со дня на день. «Какие возможности откроет передо мной этот молодой человек! Мне нужно лишь правильным образом использовать его честолюбие, сделаться его инструментом, направить его».

Так рассуждал князь, возвращаясь из Влахернского дворца к себе домой.

Возле дверей его ждало открытие. Там, впервые за весь день, в мыслях его возник образ той Лаэль, которую он некогда похоронил под тяжелым камнем перед Золотыми воротами Иерусалима. Мы опускаем зерно в землю, и оно, не прося у нас ничего, кроме одного — оставьте меня в покое, растет, цветет, а в конце изумляет нас богатыми плодами. Таков был результат того, что он сделал — удочерил дочь Уэля.

Князь подозвал Сиаму.

— Подготовь стул и стол на крыше, — распорядился он.

Дожидаясь, он подкрепился хлебом, смоченным в вине, а после этого долго ходил по комнате и потирал руки, будто бы умывая.

Он часто вздыхал. Даже слуги поняли, что ему не по себе.

Наконец князь поднялся на крышу. Подступал вечер. На столе находились лампа, часы, обычные писчие принадлежности, свежая карта неба и схема для составления гороскопа.

Он взял в руки карту и улыбнулся — то была работа Лаэль.

— Как она преуспела! И сколь стремительно! — произнес он вслух, завершив цепочку воспоминаний, начавшуюся с того момента, когда Уэль дал согласие на ее удочерение.

Тогда она была неграмотна, а какой стала помощницей! Рост ее познаний вызывал в нем подлинную гордость художника. Она избавила его от докучных вычислений; схемы расположения планет в их соответствующих Домах он зачастую рисовал второпях, она же на следующий день их совершенствовала. Она выработала бесчисленное количество дочерних ухваток, не заметных ни для кого, кроме него, давно к ним привыкшего. С каким восторгом смотрела она на небо, дожидаясь появления первых звезд. Она предоставляла в его распоряжение свои молодые глаза, и сколько восторга было в восклицаниях, которыми она приветствовала первый проблеск великолепия с дальней орбиты. Ему случалось недомогать; тогда она открывала толстый том Евсевиева Писания на испрошенной им странице и читала — то из Иова, то из Исаии, но чаще всего — из Книги Исхода, ибо, по его мнению, никто и никогда не смог сравниться с Моисеем. Его распря с фараоном — сколько в ней страсти! Состязания в магии — сколько славы в его победах! Как он заманил спесивого царя в Красное море и внезапно обрушил на него водяные стены! Какая славная месть!

Из всех невыполнимых мечтаний стариков мечту о том, чтобы привязать к себе молодого спутника сентиментальными узами, дабы тот не поддался никаким иным привязанностям, можно назвать самой невыполнимой. При всем своем здравомыслии, практичности и опыте, бездетный Скиталец позволил этой фантазии овладеть собой. Он даже убедил себя в том, что любовь к нему Лаэль — именно такого непреходящего толка. Без всяких нечистых помыслов, однако с эгоизмом, с целью подчинить ее своему влиянию так, чтобы она по собственной воле посвятила ему свою жизнь и даровала все богатства приязни, восхищения и преданного служения, он отдал себя в ее распоряжение; отсюда — те усилия, которые он приложил к ее образованию, к тому, чтобы окружить ее бесценной роскошью, которая лишь ему одному была по карману, — говоря коротко, он пытался закрепить в ее юном воображении свой образ как образ родовитого мудреца, хранителя многих тайн. Со временем его радость от любви к ней сменилась еще большей радостью от ее любви к нему; он бережно взращивал это чувство, предавался ему всем своим существом, пока, совершенно бессознательно, не дал ему завладеть собой полностью и, повторяя опыт многих до него, стал готов пожертвовать всем ради Лаэль, вместо того чтобы принять от нее любую жертву. Именно это открытие и сделал он у порога своего дома.

Пусть читатель попробует вообразить его — на стуле у стола, на крыше дома. Вечер перешел в ночь. Город безмолвствует, а в небесах царят одни звезды. Князь погрузился в думы — однако, если вспомнить поэтическое представление о том, что сердце разделено на отдельные чертоги, в том покое этого бессонного органа, в котором, по мнению индийского князя, обитали его страсти, идет громкий и жаркий спор. Оратор — то есть сам князь — поставил вопрос: остаться мне здесь или перейти к Магомету?

Некоторое время он вслушивался в речи Мщения — можно представить себе, что именно оно имело сказать в защиту второго плана, причем редко его призывы бывали столь плодоносны. На той же стороне выступало и Тщеславие. Оно указало на открывавшиеся возможности и расписывало их, пока председатель не кивнул — решительно и убежденно. Был у них еще один соратник, не совсем страсть, скорее его свойственник, именем Коварство, — и когда все смолкли, он потребовал, чтобы выслушали и его.

Группу их противников возглавляла Лаэль. Пока оппоненты ее выдвигали свои доводы, она стояла рядом с креслом председателя, обхватив руками его шею; когда они особо распалялись, она гладила его по руке и шептала ласковые слова, а когда завершали свою речь, глядела на них немо, со слезами на глазах. Она ни разу не вступила в спор.

В самый разгар этих дебатов явилась сама Лаэль и поцеловала князя в лоб.

— Ты пришла, — заметил он.

— А разве нельзя? — удивилась она.

— Можно, вот только…

Она не дала ему закончить, схватила карту и, увидев, что на ней нет ни единой пометки, воскликнула:

— Ты так прекрасно выступил сегодня, тебе нужно отдохнуть!

Он удивился:

— Прекрасно выступил?

— Во дворце.

— Положи карту. И вот что, моя Гюль-Бахар, — он взял ее руку, поднес к щеке и нежно прижал, — не загадывай мне загадок. Что ты хочешь сказать? Можно выступить хорошо, но причинить этим зло.

— Я днем была на рынке вместе со своим отцом Уэлем, — пояснила она, — и там мы встретили Сергия.

Перед мысленным взором князя мелькнуло лицо, изумительно похожее на лик того, кого он помог отвести на Голгофу, — и тут же исчезло.

— Он слышал речь, которую ты сказал перед императором. Как отвратительно повел себя этот мерзкий Геннадий!

— Да, — мрачно подтвердил князь, — правителя, вынужденного терпеть таких приближенных, можно лишь пожалеть. А что этот молодой человек думает о предложении, которое я сделал императору?

— Не будь одной фразы в Евангелии у Христа…

— Нет, милая, нужно говорить — у Иисуса из Назарета.

— Ладно, у Иисуса — не будь там одной фразы, он принял бы твои рассуждения о многих сыновьях Бога в Духе его.

— И что это за фраза?

— Та, где один из учеников говорит об Иисусе как о Единородном Сыне.

Скиталец улыбнулся:

— Этот молодой человек понял ее слишком буквально. Он забывает, что у Единородного Сына может быть множество воплощений.

— Там присутствовала и княжна Ирина, — продолжала Лаэль. — Сергий говорит, и она приняла бы твои рассуждения, если бы ты изменил это…

— Изменил! — Лицо князя перекосилось от досады. — Сергий всего лишь послушник, он даже не принял постриг, а Ирина — незамужняя княжна. И ради них я должен отступиться?.. Я устал, очень устал, — добавил он нетерпеливо. — И мне о многом нужно подумать. Спокойной ночи, милая.

— Могу я для тебя что-то сделать?

— Скажи Сиаме, чтобы принес мне воды.

— И вина?

— Да, и немного вина.

— Конечно. Спокойной ночи.

Он притянул ее к себе:

— Спокойной ночи, о моя Гюль-Бахар!

Она легкой поступью удалилась, и не подозревая, что оставляет его в окружении разгоряченных спорщиков.

После ее ухода он почти час просидел неподвижно, ничего не замечая, хотя Сиама поставил воду и вино на стол. Трудно сказать, слышал ли он хоть что-то, помимо яростных споров, не стихавших у него в сердце. И вот наконец он встрепенулся, взглянул на небо, встал и обошел вокруг стола; выражением лица и действиями он напоминал человека, которому пришлось преодолеть трудный участок пути, но преодолел он его благополучно. Наполнив хрустальную рюмку и держа красную жидкость в гранатовых отблесках между глазами и светильником, он произнес:

— Все кончено. Она одержала победу. Когда бы мне была дарована жизнь обычной длины, дней лет наших — семьдесят, как говорил псалмопевец, все было бы иначе. Через много веков явится другой Магомет, столь же блистательный, как этот, и дарует мне такие же возможности, однако у меня не будет другой Лаэль. Умолкни, Тщеславие! Умолкни, Мщение! Пусть мир сам решает свои проблемы. Я же превращусь в стороннего наблюдателя, стану забавляться и дремать… Чтобы удержать ее, я готов жить ради нее, и только ради нее. Пусть одно удовольствие в ее жизни сменяется другим, пусть дни ее будут полны самыми умилительными забавами — и у нее не останется времени думать о другой любви. Ради нее я обзаведусь властью и славой. Здесь, в древнем центре цивилизации, будут два основных предмета для разговоров: я и Константин. Его титулу и власти я противопоставлю свое богатство. И все ради нее! Начну прямо завтра.

Весь следующий день он рисовал планы некой постройки. Второй день провел в поисках места для строительства. На третий приобрел участок, понравившийся больше других. На четвертый закончил чертеж стовесельной галеры, на которой можно дойти по морю до самых Геркулесовых столпов. С императорской верфи еще не сходило столь великолепного судна. Когда оно тронется в путь по водам Босфора, вся Византия сойдется на него посмотреть — и с нетерпением станет ждать его возвращения. Все эти четыре дня Лаэль была рядом, он обсуждал с ней все подробности своих замыслов. Разговоры их напоминали болтовню двух детей.

План этот наполнял князя восторгом, который пристал разве что мальчугану. Он убрал книги, спрятал все, потребное для ученых занятий, — рядом с Лаэль он будет светским человеком, а не книжником.

Разумеется, он часто возвращался мыслью к своей беседе с Магометом. Тревог ему это не внушало. Пусть турок проявляет нетерпение — не важно, всегда можно сослаться на то, что звезды пока не заняли нужное положение. Старый мастер интриг даже посмеивался, думая, как ловко обошел все практические затруднения. Впрочем, имелась одна насущная необходимость, связанная с его замыслами: ему нужны были деньги, полные мешки монет.

Ранним утром пятого дня, изучив с крыши дома погодные приметы, он отправился вместе с Нило во Влахернскую гавань поискать галеру, подходящую для многодневной прогулки по Мраморному морю. Подходящее судно нашлось, к полудню оно было готово, князь с Нило взошли на борт, и галера понеслась по водам, огибая мыс Сераль.

Князь сидел под навесом на кормовой палубе, глядя на бурые стены города, на колонны и карнизы возвышающихся над ними величественных построек. Когда судно подошло к Семи Башням — ныне это руины с печальной историей, тогда — могучая крепость, — он обратился к шкиперу.

— По сути, никакого дела у меня нет, — произнес он добродушно. — Город меня утомил, и я решил, что прогулка по морю поспособствует укреплению тела и отдохновению ума. Двигайся к морю. Когда мне захочется сменить курс, я об этом скажу. — (Моряк собрался уйти.) — Погоди, — остановил его князь — внимание его привлекли две огромных серых скалы, возникшие на фоне голубой зыби, по которой, казалось, плыли Принцевы острова. — А это там что? Острова, понятное дело, но как они называются?

— Оксия и Плати; тот, что ближе к нам, — Оксия.

— Они обитаемы?

— И да и нет, — отвечал шкипер с улыбкой. — На Оксии раньше стоял монастырь, но теперь он заброшен. Возможно, в пещерах с другой стороны еще обитают отшельники, вот только, боюсь, у бедняг нет ни нумии, чтобы затеплить свечи на алтаре. Посетителей так трудно было убедить, что Бог имеет хоть какое-то отношение к этому унылому месту, что насельники решили его покинуть. Плати немногим жизнерадостнее. Три-четыре монаха следят там за бывшей тюрьмой, но они — выходцы из неведомых орденов и живут тем, что пасут нескольких полуголодных коз и разводят улиток на продажу.

— А бывал ли ты на каком из них в последнее время?

— Да, на Плати.

— Давно?

— Менее года тому назад.

— У меня разыгралось любопытство. Трудно вообразить, что совсем рядом со знаменитой столицей находятся два таких пустынных места. Развернись, подойдем к ним.

Шкипер рад был удовлетворить прихоть пассажира; он стоял с ним рядом, пока галера обходила Оксию по кругу, пересказывал легенды, указывал на устья пещер, носивших имена знаменитых отшельников. Он от начала до конца поведал историю Василия и Прусьяна, которые поссорились и устроили дуэль, оскорбив тем самым Церковь. Тогдашний император Константин VIII сослал первого на Оксию, второго — на Плати, где до конца жизни было им единственное утешение — смотреть друг на друга от входов двух своих пещер.

Плати, куда они подошли потом, почему-то заинтересовал князя больше, чем его собрат. Как бесчеловечно выглядела тюрьма на его северной оконечности! Волки и летучие мыши там еще могли жить, но люди — никогда! Князь в ужасе поежился, когда ему поведали про подземные узилища.

Когда они еще находились у восточного берега, пассажир заявил, что хочет подняться на вершину.

— Вон туда, — указал он на часть склона, где вроде как можно было пройти, — высадите меня у того плоского камня. Оттуда я поднимусь вверх.

Спустили шлюпку, и вот нога князя ступила на то самое место, откуда пятьдесят шесть лет назад он начал поднимать наверх сокровища Хирама, царя Тира.

Почти любой другой человек как минимум призадумался бы, прежде чем пуститься на подобную авантюру; мысль о загубленных человеческих жизнях заставила бы его обронить слезу; князь же слишком сосредоточился на мысли о сокровищах и мече Соломона.

Вверх он карабкался с нарочитой неловкостью, позабавившей шкипера, который наблюдал за ним с палубы; впрочем, ему удалось добраться до вершины утеса.

Плато наверху представляло собой все те же заросли худосочных трав и чахлой виноградной лозы; кое-где рос кустарник и высились оливковые деревья — их стволы и ветви были покрыты съедобными улитками. Этот урожай плодов, лакомых только жителям Запада, мог бы на рынке принести его сборщикам немалую прибыль. Рядом лежала в развалинах башня. Испытывая легкое волнение, князь подошел к камню, который, возможно, запомнился читателю: его некогда откатили от входа в тайник. Камень никто не трогал. Отметив это, князь спустился с утеса — на борту его уже ждали.

Индийский князь был человеком чрезвычайно осторожным. Если прибегнуть к языку коммерсантов, он собирался снять наличные в отделении своего банка, находящемся на острове Плати. Делать шкипера галеры своим деловым партнером он намерения не имел. А потому, обойдя остров по кругу, судно понеслось к Принкипо и Халки — богатство и утонченный вкус греков превратили их в райские острова мечты. Там галера простояла ночь и следующий день, а ее беззаботный пассажир, прибывший отдохнуть и подышать свежим воздухом, развлекался посещением монастырей и окрестных холмов.

На вторую ночь — стоял полный штиль — он сел в небольшую шлюпку и вышел в море, запасшись вином и водой, последняя была налита в бурдюк, специально купленный для этого путешествия. Пусть шкипер не беспокоится, если он припозднится, заметил князь перед уходом. Нило — отменный моряк, и силой и духом способный поспорить с любой волной.

Тихие воды вокруг Принкипо бороздили и другие прогулочные суда. Пение далеко разносилось по залитой звездным светом поверхности моря. Там, где их нельзя было уже ни увидеть, ни услышать, Нило приналег на весла и через час-другой после полуночи доставил хозяина к плоскому камню у восточного склона Плати. Путь к разрушенной башне был открыт.

Точно так же как и при первом визите, когда они хоронили сокровища, камень, скрывавший вход в тайник, откатили в сторону; после этого князь на четвереньках проник в узкий проход. Его снедала тревога. Если самоцветы обнаружили и похитили, придется совершить путешествие в Яффу и навестить иерусалимское отделение его банка. А второй меч Соломона сковать не под силу никому — такую утрату не восполнишь.

Камни были сырыми, проход темным, продвижение медленным. Князю приходилось ощупывать каждый дюйм пути, пользуясь руками так же, как гусеница своими усиками; он, впрочем, не роптал — именно практическая недосягаемость и заставила его использовать это потайное место. И вот он преодолел разрушенную ступеньку и, встав на колени, повел левой рукой по поверхности стены, пока пальцы не коснулись зазора между камнями. Именно это место он и искал; поняв это, он вздохнул с облегчением. В тусклом свете лампады, с помощью кайла и зубила он — так давно! — вырубил здесь полку, добавив внизу овальное углубление. Вскрыть его не составило труда. Убрав три-четыре неплотно пригнанных камня и засунув руку внутрь, князь извлек наружу овчину с мантии старшего Нило.

Несмотря на темноту, он не удержался и развернул отсыревшие покровы. Меч был на месте! Князь вытащил клинок из ножен и резко загнал его обратно, потом прикоснулся губами к рубиновой рукояти, снова подумав, какой огромной денежной ценностью обладает реликвия, которая больше чем реликвия. Кожа бурдюка, задубевшая до твердости камня, откликнулась на его прикосновение. Драгоценные камни тоже были в сохранности, в том числе и огромный изумруд. Князь прикоснулся к мешкам, пересчитал от одного до девяти. А потом, вспомнив, как десять раз заползал с ними в этот проход, начал извлекать их на свет — и не делал перерывов, пока все не оказались на борту шлюпки.

На пути обратно к галере он упаковал свои сокровища заново, обернув меч своим плащом, а камни переместив в новый бурдюк.

— Я отдохнул достаточно, — заявил он шкиперу, устало поднявшись около полудня на палубу. — Отвези меня обратно в город. — И, подумав, добавил: — И высади после наступления темноты.

— Мы будем в гавани еще до заката.

— Да полно! Мы же на Босфоре — сходи до Буюкдере и обратно.

— Но, господин, стража может не впустить нас в ворота.

Князь улыбнулся и, думая про мешки в бурдюке, небрежно брошенном у его ног, ответил:

— Поднимай якорь.

Опасения моряка оказались безосновательны. Высаживаясь на берег около полуночи, князь прошептал влахернскому стражу свое имя и, вложив монету ему в руку, прошел без всякого досмотра. На улицах старик, несущий под мышкой свой плащ и сопровождаемый носильщиком с полупустым бурдюком на плече, ни у кого не вызвал любопытства. Приключение завершилось благополучно, индийский князь вернулся домой, причем в прекрасном настроении.

Лишь одно сомнение одолевало его — единственное. В ярком лунном свете ему только что предстала ажурная вершина горы Кандиль, и воображение тут же увенчало ее постройкой в индийском стиле, из материала белого как снег, сияние которого было бы видно издали на фоне черного склона горы. Он не грек, он не боится турок. О да, турецкое покровительство позволит ему мирно владеть этим поместьем, что вряд ли случится при Константине. А поскольку он готовился к осуществлению своей новой мечты, он дал волю своему воображению.

Дом построен; он слышал шелест фонтанов во двориках, эхо на просторе многоколонных залов; беспечный, вернувшийся к прежней радости, он гуляет с Лаэль по садам, где розы Персии обмениваются ароматом с розами Аравии, а пение птиц не смолкает ни в полдень, ни на закате; воистину, для истерзанного, истомленного, иссушенного сердца нет ничего утешительного фантазий, которые преследовали князя от самых Влахернских ворот: ему казалось, что прохожие переговариваются между собой: «Слышал ты про дворец Лаэль?» — «Нет, а где он находится?» — «На вершине Кандиля». Дворец Лаэль! От повторения имя это делалось только слаще. Но нарастали и сомнения. Где лучше построить дворец: в городе или в роще иудиных деревьев, на вершине Кандиля?

Дойдя до дверей своего дома, князь кинул взгляд на другую сторону улицы и, к изумлению своему, увидел свет в окне у Уэля. Дело было необычное. Он решил, что спрячет сокровище и пойдет выяснит, что случилось. Но едва он миновал собственный порог, к нему кинулся Сиама. Лицо преданного слуги исказило необычайное волнение, и, бросившись к ногам хозяина, он обхватил его ноги, испуская хриплые невнятные вопли, которыми глухие обычно выражают страдание. Хозяин ощутил холодок страха: что-то случилось, что-то ужасное — но с кем? Он схватил несчастного за подбородок и посмотрел ему в глаза.

— Что такое? — осведомился он.

Сиама поднялся, взял руку князя в свою и повел его через улицу, в дом Уэля. Увидев их, купец бросился навстречу князю и зарылся лицом в складки одежд на груди, голося:

— Она исчезла! Пропала! Да пребудет с нею Бог наших отцов!

— Кто исчез? Кто пропал?

— Лаэль! Лаэль, наше дитя, наша Гюль-Бахар!

Кровь прилила к сердцу старшего еврея, лицо его побелело, как у мертвеца. Однако он давно научился не терять самообладания, а потому спросил ровным голосом:

— Исчезла? Куда?

— Неведомо. Ее похитили — это все, что мы знаем.

— Рассказывай, да побыстрее.

Голос звучал повелительно, он оттолкнул Уэля.

— О друг мой и друг моего отца, я расскажу все. Ты могуществен, ты любишь ее и, возможно, сможешь помочь, тогда как я совершенно беспомощен. — И Уэль, запинаясь, пустился в объяснения: — Днем она села в паланкин и отправилась к стене у Буколеона — солнце склонилось к закату, а она так и не вернулась. Я спросил Сиаму — в твоем доме она не появлялась. Мы с ним отправились на поиски. Ее видели на стене, потом видели, как она спускалась по ступеням, направляясь домой, ее видели в саду, она прогуливалась по террасе — видели, как она выходит из главных ворот старого дворца. Мы проследили ее путь по улице, потом она вернулась в сад через Ипподром — и дальше ее след теряется. Я призвал на помощь друзей с рынка — их сотни, и они до сих пор ее ищут.

— Ты говоришь, она отправилась в паланкине?

Ровный голос князя составлял яркий контраст его обескровленному лицу.

— Да.

— Кто его нес?

— Носильщики, которые служат нам уже давно.

— Где они?

— Их искали, но не нашли.

Князь не сводил глаз с лица Уэля. Взор его был пристален и неистов. Он не гневался, он думал — если только человек способен думать, когда в мыслях его бушует гроза. Лаэль исчезла не по доброй воле — ее удерживают где-то в городе. Если ее похитили ради выкупа, ей ровным счетом ничего не угрожает, через день-другой будут выставлены условия, но если… эту мысль он не закончил, она была невыносима. Если слишком сильно согнуть клинок из чистейшей стали, он мгновенно разлетится на куски — то же самое происходило и с князем. Воздев обе руки, он воскликнул хриплым голосом:

— Да пребудет с нами сила твоя, Господи! — Он покачнулся и упал бы, если бы его не подхватил Сиама.

Академия Эпикура была отнюдь не праздной выдумкой, созданной богатой фантазией Демида; она была таким же фактом, как и все духовные братства города, а славой пользовалась куда более широкой, чем многие из них.

Мудрецы склонны к пессимизму. Надо же, Академия Эпикура! Одно имя-то сколько значит! Представители упомянутого класса произносили его с издевкой; им оно говорило, причем в полный голос, о каком-то философском извращении.

Рассказы о чудесном возникновении этого общества поначалу казались забавными; потом у Академии появилось свое помещение, что вызвало громкий смех, но, когда члены ее дали месту своих встреч звучное имя «Храм», клирики, да и все верующие возмутились. По их мнению, слово это отдавало неприкрытым язычеством. Храм Академии Эпикура! Лучше бы назвали Церковью, церковь — она, по крайней мере, христианская.

И вот, в свете все растущего интереса, академики официально объявили о проведении Праздника цветов, первого своего публичного мероприятия; особый интерес вызвало объявление, что они пройдут шествием от своего Храма до Ипподрома.

Праздник состоялся на третий день после отъезда индийского князя на Плати. Точнее, пока знатный чужеземец почивал на палубе галеры, избывая усталость тела и утомление духа после визита на безлюдный остров, философы как раз и шествовали по городу, а за ними наблюдало огромное число византийцев обоих полов. В процессии участвовало около трех тысяч человек, и она, от начала до конца, представляла собой единую цветочную массу.

Это зрелище заслуживало вызванных им аплодисментов. Впрочем, некоторые подробности посеяли определенные сомнения. Между группами, на которые была разделена колонна, шло по несколько человек, явно официального вида, в рясах и мантиях — они несли эмблемы и курящиеся треножники, которые, как всем было известно, принадлежали разным мифологическим культам. Когда колонна достигла Ипподрома, все, кто наблюдал за ней со зрительских мест, вспомнили о том, какую славу снискал первый Константин своей безжалостной борьбой с этими эмблемами.

Кроме того, девиз общества — Терпение, Отвага, Осмотрительность — демонстрировался слишком часто и откровенно, чтобы не обратить на себя внимание. Было отмечено, что эти слова не только написаны золотом на знаменах, но и проиллюстрированы исключительно изящными и внятными переносными картинами. Картины эти смущали мудрецов: может, на них и изображено добро, но возможно, что и зло, многократно большее. В целом, впрочем, молодость академиков произвела сильнейшее впечатление на большинство зрителей. Они трижды обошли Ипподром по кругу, дав всем возможность изучить их внешность, и здравомыслящие, которых не смогла обмануть редкостность и продуманность зрелища, обнаружили, что большинство участников — безбородые юноши, и принялись качать головами, вопрошая друг друга: если так и дальше пойдет, что будет с империей? Как будто она и так уже не катится к упадку, и повинны в этом такие вот негодяи!

Под конец первого круга, оказавшись перед трибунами, где стоит трехглавый бронзовый змей — одно из тогдашних и нынешних див Ипподрома, носители треножников остановились и опустили их на землю — и вскоре безбожную реликвию частично затянуло благовонным дымом, как оно бывало в лучшие, дельфийские времена.

Ничего более обескураживающего для приверженцев истинной веры придумать было нельзя; они дружно возмутились этой непристойной дерзостью. Сотни человек, причем не только одетых в одежды клириков, поднялись и ушли, отрясая прах со своих ног. На третьем кругу треножники были хладнокровно подняты снова и возвращены на прежние места в процессии.

Со своего места, прямо над кругом, Сергий наблюдал это жизнерадостное зрелище от первого появления процессии через ворота Синих до выхода через ворота Зеленых. Как помнит читатель, интерес его был особого рода. Ему сделали честь, пригласив его в члены Академии, — собственно говоря, на данный момент в Храме для него было зарезервировано место. Более того, послушнику, в отличие от других, были известны подлинные устремления этого ордена. Безбожный сам по себе, он призван был распространять безбожие. Сергий много размышлял над этим с тех пор, как Демид открыл ему свой замысел, но так и не смог поверить, что хоть кто-то, находясь в здравом уме, станет участвовать в столь изощренном святотатстве. Если государство и Церковь по каким-то причинам это позволяют, Небесам не следовало бы.

Помимо желания увериться в подлинной мощи Академии, Сергий пришел на Ипподром, чтобы по возможности понять, какое место занимает Демид в этом сообществе. Его сострадание почтенному игумену, принимающему душевные муки из-за своего блудного сына и порой не менее жалкому, чем царь Иудеи, постепенно сменилось скорбью за самого заблудшего, и Сергий размышлял, как вернуть его к праведной жизни. Каким счастьем было бы в один прекрасный день привести сына к отцу и сказать: «Твои молитвы и стенания услышаны, смотри — на лбу его след Господнего поцелуя».

А кроме того, он многое оценил в Демиде — мужество, дерзость, решительность, равно как и предприимчивость и разносторонность! Его последняя выходка — появление на празднестве у княжны Ирины в качестве вожака медведя — кто, кроме Демида, смог бы додуматься до такого? Кто еще смог бы стать героем дня, причем безраздельным, если только не считать Жокарда? И какой смелый, бестрепетный переход от роли дрессировщика медведя к роли капитана гоночного судна! Демид, корчащийся в руках Нило на городской стене, над волнами, сулящими смерть, был предметом жалости, приправленной презрением, но Демид, победивший в гонке в Терапии, был совершенно другим человеком.

Надо сказать, что эти чувства Сергия по отношению к греку были сдобрены толикой страха. Если тот что-то замыслил против Лаэль, что помешает ему осуществить задуманное? А в том, что такой замысел существует, Сергий был уверен твердо. Как часто повторял он про себя заключительные слова записки, найденной на табурете после Праздника рыбаков: «Возможно, тебе пригодится веер индийской княжны; я же и без того ношу ее в сердце». Ловко же нужно владеть пером, чтобы провести столь тонкое различие между любовью и иным чувством! А кроме того, после празднества было признание, которое он услышал на стенах, проиллюстрированное историей эпидемии злодеяний. В памяти русского оно не выцвело, но обрело более внятные контуры — ум его постепенно оттачивался пребыванием в этом городе.

Процессия дважды описала большой круг. Дважды Сергий отыскивал грека взглядом, но безуспешно. Участники были полностью окутаны цветами, распознать отдельные черты оказалось почти невозможно. На первом круге Сергий искал Демида внутри каждой группы, на втором — рассматривал тех, кто нес знамена и символы, на третий раз он преуспел.

Шествие возглавляли шесть или восемь всадников. Удивительно, что Сергий сразу не стал высматривать Демида среди них, ведь, по его представлениям, Демид имел право на видное положение в Храме и одно из главных мест на публике. Сделав это открытие, послушник не сдержал возгласа.

Как и его спутники, Демид был с ног до головы облачен в доспехи. В руке у него было копье, на локте — щит, за спиной — лук и колчан; однако шлем, нагрудник, щит, копье и лук были скрыты цветами, лишь время от времени отполированная сталь заявляла о себе ярким блеском. Конь под Демидом был покрыт тканью, свисавшей до земли, однако ни цвет, ни материал ее определить было невозможно — она была покрыта цветочным узорочьем всевозможных форм и оттенков.

Украшение не сообщало особой грации ни человеку, ни коню, но отказать ему в роскоши было невозможно. Щеголям, сидевшим на зрительских местах, оно явно пришлось по душе. Они изучали сложное плетение, гадали, сколько садов на берегах Босфора и на Принцевых островах принесли дань ради подобного великолепия. Сидящего в седле Демида никто не заподозрил бы в малом росте; он казался рослым и даже могучим — Сергий, собственно, никогда бы его не признал, если бы Демид не ехал с поднятым забралом и прямо перед послушником не поднял лицо, подставив его взгляду.

Восклицание вырвалось у Сергия не только потому, что он нашел нужного ему человека; сказать по правде, оно было вызвано скорее тем, что тот оказался именно на этом месте, а логика сразу же подсказала, что человек, едущий во главе процессии, должен быть и главным жрецом — если таков был его титул — Академии.

После этого Сергий мало что видел, кроме Демида. Он забыл, сколь непотребно воздавать почести медному змию. Нет для нас более неразрешимой загадки, чем наш нравственный антипод, — и в этом случае не важно, плох или хорош сам этот человек. Мысли Сергия потекли по странному руслу. Избрать злого гения вождем подрывного движения было мудрым шагом со стороны Академии; пока он у кормила, они не проиграют — но как же жаль игумена!

Третий круг завершился, голова многоцветной колонны приблизилась к воротам Зеленых. Там всадники выстроились в линию справа, пропуская мимо себя братьев. День клонился к вечеру. Тени зданий, стоявших на западе, все отчетливее падали на ухоженное поле. Но Сергий не двигался с места, продолжая наблюдать за Демидом. Он видел, как тот сделал всадникам сигнал перестроиться, видел, как они выстроились в линию, как колонна потянулась мимо, — и тут произошло одно событие, тогда показавшееся незначительным, но позднее наполнившееся смыслом.

На карнизе над воротами — с внутренней стороны они напоминали высокий, но узкий портик на тонких колоннах — появился человек и начал спускаться. Затея была опасная, поэтому все глаза обратились к нему. Демид поднял взгляд и поспешно подъехал туда, куда должен был приземлиться дерзкий незнакомец. Зрители решили, что юный предводитель великодушно решил ему помочь, однако незнакомец, ловкий, как кошка, прекрасно владеющий каждым нервом и мускулом, добрался до одной из колонн и соскользнул на землю. К зрителям тут же вернулся дар речи.

Пока акробат свешивался с карниза, пытаясь ступнями и голенями зацепиться за колонну, Сергий терзался вопросом: что может заставить человека так искушать Провидение? Если то — посланец, принесший весть одному из участников процессии, почему не дождаться снаружи? В общем, послушник был озадачен, но от этого наблюдательность его только усилилась, и он заметил, что незнакомец поспешил к Демиду, а Демид склонился с седла, чтобы выслушать его слова. После этого посланец выскочил за ворота, а предводитель вернулся на свое место; впрочем, Сергий, чью догадливость, как это часто бывает, обострило то ли сочувствие, то ли подозрительность (то одна из многих загадок психологии, которую мы когда-нибудь, безусловно, разгадаем), заметил в нем резкую перемену. Демид сделался беспокоен, нетерпелив и слишком настойчиво приказывал братьям поспешить с уходом. Судя по всему, новость его сильно взволновала.

Сергий с радостью отдал бы все принадлежавшие ему земные блага за то, чтобы узнать, в чем суть послания, доставленного столь необычайным образом, однако ему оставалось лишь терзаться догадками; впрочем, я не вижу причин обойтись так же и с читателем.

— Господин, — прошептал посланник Демиду, — она покинула отцовский дом и направляется сюда.

— Каким образом?

— В паланкине.

— Кто с ней?

— Она одна.

— Кто носильщики?

— Болгары.

— Благодарю. Ступай — выйдешь в ворота — к хранителю императорской цистерны. Скажи, пусть дожидается меня в саду Буколеона с паланкином. Он все поймет. Завтра зайди в Храм за оплатой.

Слова, которыми Демид обменялся с посланцем, наверняка возбудили любопытство читателя, однако, чтобы все стало понятнее, вернем читателя с Ипподрома в дом купца Уэля.

Многое уже было сказано о привязанности индийского князя к Лаэль — сказано столько, что привязанность эта может показаться односторонней. Однако таковое мнение совершенно ошибочно. Девушка отвечала ему той же любовью, как и подобает чуткой, нежной и послушной дочери. Мало что зная о его предыдущей жизни, кроме того, что она как-то связана с жизнью ее семьи, Лаэль считала его героем и мудрецом и его преклонение перед нею, многогранное и неизменное, было для нее честью и радостью. Она обладала чуткой натурой и на все, что интересовало его, отвечала тем же интересом. Его просьба или пожелание для нее становилось законом. Такова вкратце была их изумительная взаимная привязанность.

В ночь перед отъездом князя на Плати Лаэль сидела с ним на крыше. Он радовался своему решению остаться с ней. Луна светила ярко. Глядя князю в лицо, опустив подбородок на ладонь, а локоть поставив ему на колено, она слушала, он же развивал свои планы — они были ей особенно интересны потому, что князь дал понять: именно она послужила им вдохновением.

— Мне давно пора возвращаться домой, — говорил он, забыв уточнить, где именно находится этот дом, — давно уже надо было бы пуститься в путь, но мешает этому моя девочка, моя Гюль-Бахар. — Он ласково погладил ее по голове. — Я не могу уехать без нее, но и ее с собой взять не могу, ибо что тогда станется с ее отцом Уэлем? Когда она была еще ребенком, мне не так страшно было выпускать ее из виду, но теперь — ах, я ведь день за днем смотрел, как ты делаешься выше ростом, сильнее, умнее, добродетельнее, утонченнее душой, пока ты не стала такой, какой должна была стать согласно моим упованиям, не превратилась в мой идеал молодой женщины нашего древнего колена Израилева, со всей красой иудейской в очах и на ланитах, достойной сидеть пред лицом Бога в качестве долгожданной гостьи. Да, великое счастье!

Он помолчал, унесся мыслями в прошлое. Если бы она могла последовать за ним туда! Впрочем, наверное, лучше, что не могла.

— Сегодня, дорогая, у меня беззаботный день, и я не вижу причин, почему бы не растянуть его на месяцы, год, на бесконечные годы и взять от него все, что можно. А ты видишь?

— Я всего лишь служанка и смотрю на все глазами своего хозяина, — отвечала она.

— Хорошо сказано — ты всегда говоришь хорошо, — откликнулся он. — Такие слова могла бы произнести Руфь, говоря о своем хозяине, родиче Элимейлаха… Да, я останусь со своей бесценной Гюль-Бахар. Я принял решение. Она любит меня и теперь, но разве я не в силах заставить ее полюбить еще сильнее… В этом нет сомнений! Ее счастье должно стать мерой ее любви ко мне. Это ведь правильно, не так ли?

— Мой отец прав всегда и во всем, — со смехом отвечала Лаэль.

— Льстица! — вскричал он, сжимая в ладонях ее лицо… — О, я уже все продумал! В засушливых землях моей страны я видел землепашца, который хотел провести воду на умирающее поле: он копал землю, а за спиной у него, кроткий и радостный, как ласковый ягненок, бурлил и прыгал поток. Мое сердце — на том поле, которое дожидается орошения, а твоя любовь, о ненаглядная, ненаглядная моя Гюль-Бахар, — животворящий поток, и можешь не сомневаться: я поведу его за собой повсюду! А теперь послушай, как именно я его поведу. Я сделаю тебя княжной. Эти греки — нация гордецов, но и они склонятся перед тобою; мы останемся жить среди них, и у тебя будут богатства, каких нет и у первых их богачей, — украшения из золота и самоцветов, дворец, свита из женщин, равная свите царицы, пришедшей к Соломону. Они выхваляются, глядя на свои постройки, я же скажу тебе: они ничего не смыслят в искусстве воплощения мечты в камне. Образцами для них послужили утесы и скалы. Я научу их строить искуснее, смотреть выше, отыскивать в небе бесконечность грации и цвета. Купол Святой Софии — что он в сравнении с индуистскими шедеврами, копиями куполов Господа на низких облаках, вдали, против солнца?

И он поведал ей про дворец во всех подробностях: о фасадах — среди них не будет двух одинаковых, — о колоннах из красного гранита, порфира, мрамора, об окнах, в достатке пропускающих свет, арках наподобие тех, которые халифы Запада привезли из Дамаска и Багдада, форма которых взята со следа от копыта Бурака. А потом он описал внутреннее убранство — дворы, залы, галереи, фонтаны; изложив ей свой план, он добавил, нежно приглаживая ее волосы:

— Ну вот, теперь ты знаешь все, и да будет так: как Хирам, царь Тира, помогал Соломону со строительством храма, так он поможет и мне.

— Но как он поможет? — удивилась она, грозя ему пальчиком. — Его уже тысячу с лишним лет нет в живых.

— Да, моя милая, — для всех, кроме меня, — бросил князь небрежно, а потом ответил вопросом на вопрос: — Как, нравится тебе дворец?

— Он будет великолепен!

— Я уже дал ему имя. Хочешь его услышать?

— Я уверена, оно очень красиво.

— Дворец Лаэль.

Она вскрикнула от изумления, всплеснула руками, широко раскрыв глаза, — и даже подари он ей в тот момент готовый дворец, все его траты были бы оплачены в десятикратном размере.

Когда она немного успокоилась, он рассказал ей про галеру:

— Нам всем известно, что город утомляет. Зимой в нем сыро и безрадостно, летом — жарко, пыльно и неуютно. В наш дворец проникнет тоска — о да, моя милая, и мы не укроемся от нее даже в прохладном Зале фонтанов. Мы можем оградить себя от всего, кроме тяги к переменам. Поскольку мы не птицы и летать не можем, а убедить орлов поднять нас на своих крыльях не получится, лучший выход — галера; тогда море будет нашим — бескрайнее, загадочное, полное чудес море. Нигде я не чувствую себя так близко к звездам, как там. Когда волна вздымает меня на своем гребне, кажется, что они спускаются мне навстречу. Несколько раз мне мнилось, что Плеяды сейчас упадут мне в ладонь… Вот какова будет моя галера. Да, дитя, дворец будет принадлежать тебе, а галера — мне.

После этого он описал трирему в сто двадцать весел, по шестьдесят на каждой стороне, а в завершение добавил:

— Да, это несравненное судно будет моим, но каждое утро у тебя будет право сказать: «Приведи его туда-то и туда-то», пока мы не осмотрим все приморские города, а их, обещаю тебе, довольно, чтобы нам хватило навеки, — вот только та же самая тоска, которая изгнала нас из дворца, рано или поздно позовет нас обратно. Как ты думаешь, какое имя я дал своей галере?

— «Лаэль», — ответила она.

— Нет, попробуй еще раз.

— В этом мире слишком много разных имен. Скажи сам.

— «Гюль-Бахар», — отвечал он.

И вновь она всплеснула руками и вскрикнула, доставив ему несравненное удовольствие.

Князь, как мы видим, решил покрасоваться и отложить про запас побольше счастья — чтобы было чем утешаться в бесконечные пустые годы, которые неизбежно предстоят ему после того, как время превратит эту Лаэль в далекое выцветающее воспоминание, как превратило другую Лаэль, которая стала прахом под камнем в Иерусалиме.

Ночь уже перевалила за половину, когда он поднялся, чтобы проводить ее через улицу в дом Уэля. Последние слова, произнесенные им на верхней ступени лестницы, были таковы:

— А завтра, душа моя, я должен уехать по делам, меня не будет три дня и три ночи, а возможно, что и три недели. Передай эти слова отцу Уэлю. Скажи ему также, что я приказываю тебе в мое отсутствие оставаться дома, если только он не сможет тебя сопровождать. Ты поняла меня?

— Три недели! — воскликнула обескураженная девушка. — Как мне будет одиноко! Разве нельзя мне будет выходить с Сиамой?

— В руках разбойника Сиама — лишь тонкая соломинка. Он даже не успеет позвать на помощь.

— А с Нило?

— Нило отправится со мной.

— А, я поняла! — воскликнула она с веселым смехом. — Этот грек, мой преследователь! Но он, похоже, так и не оправился от испуга; он оставил меня в покое.

Князь сурово ответил:

— Помнишь вожатого медведя, который развлекал публику на Празднике рыбаков?

— Разумеется.

— Это и был тот грек.

— Да неужели? — вскричала она в изумлении.

— Да. Мне об этом сказал послушник Сергий; более того, дитя мое, он явился туда ради тебя.

— Какое чудовище! А я еще бросила ему свой веер!

По дрожанию ее голоса князь понял, что она оскорблена, и поспешил добавить:

— Не переживай. Он сумел обмануть всех, кроме Сергия. Я говорю об этом докучном человеке только для того, чтобы сообщить тебе причину, по которой ты должна оставаться дома. Возможно, я требую от тебя слишком многого. Если б я только знал, надолго ли уезжаю! Три недели — большой срок, а Уэль, возможно, не сможет тебя сопровождать, у него много дел. Если будешь выходить, бери паланкин — все знают, кому он принадлежит, — и надежных носильщиков-болгар. Я плачу им довольно, чтобы купить их верность. Ты меня слушаешь, дитя?

— О да, да, и я так рада!

Спускаясь по ступеням, он уже жалел, что отменил свой запрет.

— Да будет так, — произнес он, переходя улицу. — Сидеть взаперти тягостно. Но выходи как можно реже и обязательно возвращайся до заката, а кроме того, держись оживленных улиц. Пока это все.

— Ты такой добрый! — произнесла она, обвивая рукой его шею и целуя его. — Я постараюсь оставаться дома. Возвращайся скорее. До свидания.

На следующий день, около полудня, индийский князь сел на галеру и отправился на Плати.

День после его отбытия для Лаэль тянулся долго. Впрочем, она занималась со своей наставницей и делала разные мелкие дела, которые у женщин принято откладывать до удобного момента.

Второй день оказался еще тоскливее. Перед полуднем Лаэль обычно отвечала князю свой урок; кроме того, они вместе читали и упражнялись в разговорах на многочисленных языках, которыми он владел. Эту часть дня она старательно просидела за книгами.

Она честно пыталась погрузиться в учебу, но, что естественно при таких обстоятельствах, мысли ее то и дело возвращались ко дворцу и галере. Какое дивное, изумительное существование они ей сулили! И это не сон! Ее отец, индийский князь — так она называла его с гордостью и приязнью, — не привык нарушать свои обещания и всегда исполнял задуманное. Кроме того, будучи искушен во многих искусствах, он с необычайным мастерством описывал то, что задумал. При этом он всегда следил за тем, чтобы замыслы его воплощались в жизнь в точности. Именно поэтому, когда он говорил, описываемые им предметы будто бы вставали перед глазами. Можно вообразить, какой он обладал способностью убеждать слушателей в реальности нереального, как он провел Лаэль, держа ее руку в своей, по дворцу великолепием превосходящему все в Константинополе, а потом на борт судна, равные которому если когда и плавали по морю, то только на картинах: дворец был подобен Тадж-Махалу, корабль — тому, что когда-то сгорел на реке Кидн. Лаэль решала, какой из известных приморских городов ей хотелось бы посетить в первую очередь и, перечисляя их один за другим, смеялась над собственной нерешительностью.

Князь как раз и хотел, чтобы она предавалась таким фантазиям и чтобы сам он оставался в них центральной фигурой. И во дворце, и на борту она будет думать только о нем, он станет для нее подателем роскоши и счастья. Применительно почти к любому другому человеку это вызвало бы у нас сострадание, однако он прожил достаточно долго, чтобы самому не предаваться таким ребяческим фантазиям, — достаточно долго, чтобы знать: все подчиняется определенным законам, кроме грез девушки, едва достигшей шестнадцатилетия.

Помимо прочего, если план его и выглядит эгоистичным, философам, которые полагают, что никакие отношения не могут существовать без внутреннего баланса взаимных уступок, приятно будет услышать, что разворачивавшийся перед ней великолепный замысел Лаэль наполнила собственными видениями, в которых Сергий — юный, честный, стройный и пригожий — исполнял роль героя, а князь в своей отеческой роли отходил на второй план. И когда князь водил ее за руку туда и сюда, Сергий шел сзади, совсем рядом — она слышала его шаги на каменных плитах, — а в каждом плавании, в которое она отправлялась, он тоже был пассажиром.

Вынести испытание и третьего дня пленнице оказалось не по силам. Погода стояла на диво ясная и теплая, и к середине дня она только и думала что о прогулке по стенам возле Буколеона и о дымке за морем, над азиатским Олимпом. Воспоминания об этих красотах были сладки, и тяга к ним только усиливалась надеждой, что во время прогулки она встретит Сергия, — хотя в этой надежде она не признавалась даже самой себе. Она хотела спросить его, мог ли быть вожак медведя на празднестве тем самым греком. При мысли, что отдала этому негодяю свой веер, она снова и снова заливалась краской из опасения, что Сергий мог неправильно истолковать ее поступок.

Около трех часов пополудни она приказала точно к четырем подать паланкин в дом своего отца Уэля, тщательно перечислив все условия, которые поставил ей князь. Уэль был занят и не мог ее сопровождать. Сиама, даже если бы и пошел с ней, вряд ли сумел бы ее защитить; впрочем, она собиралась вернуться засветло. Для пущей уверенности она расчислила все заранее. На то, чтобы добраться до стен, уйдет примерно полчаса; солнце садится вскоре после семи; в обратный путь она пустится около шести — значит, у нее будет полтора часа на прогулку, что означало, возможно, полтора часа в обществе Сергия.

В четыре часа паланкин уже стоял перед домом купца; по причинам, которые скоро прояснятся, читателю, который, скорее всего, плохо знаком с этим средством передвижения, необходимо предоставить более точные сведения. Как уже говорилось, в самом общем смысле он представлял собой короб, в котором находилось сиденье для одного пассажира; впереди имелась дверца для входа и выхода; помимо окна в дверце, по бокам были прорезаны небольшие отверстия. Короб крепился сверху на два горизонтальных шеста, которые два носильщика, спереди и сзади, брали за концы, облегчая ношу ремнями, перекинутыми через плечо. Короб был достаточно высок, чтобы пассажир мог стоять там в полный рост.

Чтобы из этого простого описания у читателя не создалось превратного представления, напомним, что обит он был шелковым бархатом оранжевого цвета; сиденья снабжены мягкими подушками, на окнах висели кружевные занавески — изнутри сквозь них можно было смотреть, однако они скрывали пассажира от нескромных взглядов; снаружи паланкин был богато изукрашен; изысканная мозаика из дерева разных цветов, перламутра и золота — последнее в виде линий и завитков. Подводя итог, скажем, что по замыслу князя на публике этот паланкин должен был выглядеть как подтверждение его любви к юному существу, для которого он был сделан; он должен был пользоваться известностью и возвещать повсюду о своем владельце.

Далее читателю следует обратить внимание на носильщиков, доставивших паланкин к дверям, — коренастых парней, широколицых, густоволосых, с маленькими глазками, одетых в сандалии, полутюрбаны, серые рубахи и серые штаны, очень свободные сзади; они были профессиональными носильщиками, и работа их требовала умения. Наметанный взгляд, привыкший к разнообразию народов, проживавших в Константинополе, подметил бы их болгарское происхождение — то есть они были подданными султана по праву недавнего завоевания. С индийским князем их связывало особое соглашение. Паланкин принадлежал Лаэль, а они, в силу долгой службы носильщиками, стали принадлежностью паланкина. Хозяин обходился с ними чрезвычайно щедро и в ответ мог рассчитывать на их честность и преданность. Чтобы они испытывали гордость за свое положение, он одел их в ливреи. Впрочем, сегодня они были в повседневном платье — обстоятельство, которое не укрылось бы от князя, Уэля или Сиамы.

Единственной свидетельницей отбытия Лаэль стала ее наставница — она вышла, чтобы заботливо усадить девушку в паланкин и выслушать, как она перечисляет названия улиц, по которым болгарам предстояло идти, — все из самых оживленных в городе. Заглянув в оконце, когда паланкин подняли, наставница подумала, что Лаэль никогда еще не выглядела очаровательнее; ее порадовали и утешили слова, произнесенные при расставании:

— Я вернусь до заката.

Носильщики следовали полученным инструкциям, вот только, добравшись до Ипподрома и увидев, что он запружен людьми, дожидавшимися эпикурейцев, они обогнули огромную толпу и вступили в императорские сады через ворота к северу от Святой Софии.

На променаде Лаэль обнаружила множество завсегдатаев; двигаясь вместе с другими в сторону мыса Сераль, паланкин ее влился в поток, а потом ее пронесли туда и обратно от Сераля до порта Юлиана, с остановками, чтобы полюбоваться на Принцевы острова, которые будто бы плыли вдалеке по багряной дымке.

Где же Сергий? — спрашивала она себя снова и снова. Чтобы не пропустить его, она раскрыла все занавески и каждый раз, завидев долгополое одеяние и высокий головной убор, чувствовала сердечный трепет. В результате желание увидеть послушника захватило ее полностью.

Солнце добралось до пяти часов, потом до половины шестого, потом, стремительно склоняясь к закату, до шести — а Лаэль все носили туда-сюда по стене; вот и шесть, пора в обратный путь; однако Сергия она так и не увидела. Тени на суше стремительно удлинялись, блеск на море тускнел, воздух сделался заметно свежее. Лаэль наконец вспомнила, что уже поздно, и, отказавшись от надежды, которая не давала ей покинуть променад, неохотно отдала приказ двигаться к дому.

— Идти ли нам по тем же улицам, что и сюда? — почтительно осведомился старший носильщик.

— Да, — решила она.

Он захлопнул дверцу, и она с тревогой заметила, что променад почти опустел; вместо двух встречных потоков и групп остались лишь отдельные гуляющие. Это она заметила, но просмотрела взгляд, которым обменялись носильщики, точно сообщая друг другу нечто важное.

У подножия лестницы она постучала в переднее окошко.

— Поспешите, — сказала она старшему. — Поспешите и ступайте самым коротким путем.

Тем самым, как станет ясно дальше, она дала ему возможность выбрать собственный маршрут, и он опять приостановился, чтобы обменяться с товарищем кивком и взглядом.

Между восточным фасадом Буколеона и приморским валом раскинулся сад. Спуск со стены на просторную равнину, увенчанную знаменитыми постройками, облегчали четыре элегантные террасы, различающиеся шириной и соединенные зигзагообразной, надежно вымощенной дорогой.

На террасах росли не одни только розы и лилии; лозы и деревья с узорчатой листвой, редкостных пород, были высажены вокруг в причудливом порядке. Тут и там виднелись статуи и мощные колонны, были тут открытые фонтаны и фонтаны, помещенные в изящные павильоны, живописно размещенные на углах. Кроме тех мест, где деревья и кустарники росли плотными группами и заслоняли обзор, со стены открывался вид на весь склон. В былые времена это прекрасное место было доступно только придворным дамам и знатным господам, однако, когда царскую резиденцию перенесли во Влахернский дворец, Буколеон открыли для публики. Порядок в нем поддерживал император, а наслаждались им его подданные.

Следуя зигзагами, носильщики поднялись на две террасы, не встретив по дороге ни души. В саду было пусто. Ускорив шаг, они обогнули по дуге подножие третьей террасы. В ста примерно ярдах далее находилась купа олеандров и роскошного орешника, над ними возвышались фиговые деревья. Когда паланкин достиг этого препятствия, носильщики бросили быстрые взгляды вверх, вниз, на стену и, увидев другой паланкин, который спускался им навстречу, ускорили шаг — будто чтобы первыми миновать деревья. В самой их гуще, там, где они заслоняли обзор полностью, задний носильщик оступился, попытался выровнять шаг, но упал окончательно. Его шесты со стуком ударили по плитам, паланкин завалился назад, Лаэль вскрикнула. Старший носильщик сбросил с плеча ремень и выровнял паланкин, полностью опустив его на землю. Потом открыл дверцу.

— Не пугайтесь, — обратился он к Лаэль, которая хотела было выскочить наружу. — Оставайтесь на месте, мой товарищ упал, ничего страшного, оставайтесь на месте. Я помогу ему встать, и мы двинемся дальше.

Лаэль притихла.

Носильщик быстрым шагом обогнул паланкин и помог товарищу подняться. Они заговорили друг с другом, но пассажирка слышала лишь звук голосов. Вскоре оба подошли к дверце, вид у них был угнетенный.

— Все серьезнее, чем я думал, — смиренно оповестил ее старший.

Лаэль уже успела отогнать изначальный страх и спросила его:

— Мы можем двигаться дальше?

— Только если княжна соблаговолит пойти пешком.

Она побледнела:

— Что такое? Почему я должна идти пешком?

— Правый шест сломался, а скрепить нам его нечем.

Другой добавил:

— Нам бы веревку!

Такие неприятности были делом нередким, Лаэль успокоилась и вспомнила про шелковый шарф, который повязала вместо пояса. Чтобы его снять, понадобилось лишь несколько секунд.

— Вот, — сказала она, радуясь собственной находчивости. — Возьмите вместо веревки.

Они взяли шарф и, как ей представлялось, занялись ремонтом сломанного шеста. Потом снова подошли к дверце.

— Что могли, мы сделали. Паланкин этот шест выдержит, но не вместе с княжной. Ей придется пойти пешком, другого выхода нет.

Тут второй носильщик внес свое предложение:

— Кто-то из нас может сходить за другим паланкином и встретить княжну еще до ворот.

План был разумный, Лаэль вышла из паланкина. Первым делом она стала искать глазами солнце; оно скрылось за дворцом, и все же ее приободрили его последние лучи, заливавшие красным светом холмы Скутари на том берегу Босфора, и она с облегчением подумала, что еще успеет добраться домой до наступления полной темноты.

— Да, пусть один из вас сходит за другим…

Тут она увидела другой паланкин — тот, который носильщики заметили еще на подходе к деревьям. Сомнения, страх, подозрения улетучились, лицо ее просветлело.

— Паланкин! Паланкин! Причем пустой! — вскричала она с ребяческой живостью. — Давайте его сюда — и в путь!

Носилки, которым она так обрадовалась, были самыми обыкновенными, несли их просто одетые люди с суровыми лицами — при этом крепкие, явно опытные. Они откликнулись на зов.

— Куда вы направляетесь?

— К стене.

— Вы должны кого-то забрать?

— Нет, надеялись подрядиться к кому-то из задержавшихся.

— Знаете ли вы купца Уэля?

— Слышали про такого. У него лавка на рынке, торгует бриллиантами.

— Вам известно, где находится его дом?

— На улице, ведущей от ворот Святого Петра, рядом с церковью у старого водохранилища.

— В нашем паланкине — его дочь, вы должны отнести ее домой. У нас шест сломался.

— А она заплатит, сколько попросим?

— Сколько вы хотите?

Тут вмешалась Лаэль:

— Не надо торговаться. Отец заплатит, сколько они скажут.

Болгары вроде как призадумались.

— Да, лучшего выхода не придумать, — рассудил старший.

— Вот именно, — согласился второй.

После этого старший подошел к новому паланкину, открыл дверцу.

— Если княжна соблаговолит сесть сюда, — произнес он почтительно, — мы возьмем свой паланкин и последуем за ней.

Лаэль шагнула внутрь и, пока захлопывали дверцу, сказала:

— Поспешите, ночь уже близко.

Незнакомцы послушно заняли свои места и двинулись вверх.

— Подождите! Подождите! — долетел до нее голос старшего носильщика.

Потом повисло молчание — ей казалось, что болгары поправляют лямки на плечах; потом, торопливо:

— Вперед, и поживее, а то мы вас обгоним.

Больше она их не слышала — новая команда двинулась в путь. Лаэль было неудобно без привычных подушек, однако ее это не смущало — она двигалась к дому, причем стремительно. О последнем можно было судить по шарканью обутых в сандалии ног и по тому, как в такт покачивались шесты.

Настроение, которое охватило ее сейчас, было не более чем возвратом к обычной беспечности. Она выбросила из головы неприятное происшествие, сведя его лишь к оправданию позднего возвращения. Она радовалась, что старый слуга князя не пострадал. Заднего окошка в этом паланкине не было, однако ей казалось, что она слышит шаги верных болгар; они молчали, а значит, все шло хорошо. Время от времени она выглядывала в боковое окошко и замечала, что вечерние тени сгущаются. В какой-то момент ее тесное убежище погрузилось во тьму, но она не придала этому значения — носильщики просто вышли из сада под арку ворот. Но вот они уже на улице, дальше все просто.

Успокоившись и отбросив тревоги, как это свойственно девушкам, она вернулась мыслями к Сергию. Куда он подевался? Почему не пришел на променад? Мог бы догадаться, что она там будет. Или его удержал игумен? Старикам свойственно забывать, что не в их силах обратить молодых в старцев, подобных им; как это некстати, ведь она так хотела услышать историю вожатого медведя! После этого мысли ее обратились к самому послушнику. Какой он высокий! Какой благородный и миловидный! Что до его веры… в самой глубине души она мечтала о том, чтобы обратить его в иудаизм, мечтала, но даже самой себе не признавалась для чего. Говоря по правде, речь в основном шла о скрытых ощущениях, не обретавших форму мыслей; пока она размышляла об этом, носильщики не сбавляли шагу, а ночь продолжала подступать.

Внезапно Лаэль очнулась. Из глубоких сумерек она попала в полную темноту. Пока, прижавшись лицом к стеклу, она пыталась разглядеть, где находится, и понять, что произошло, паланкин остановился, а потом его опустили на землю. Это движение вкупе с непроглядной тьмой воскресило все ее страхи, и она произнесла:

— В чем дело? Где мы находимся? Это не дом моего отца.

Пауза затянулась — она не была бы столь длительной, если бы речь не шла о злых кознях, — а потом девушка услышала топот ног: он стремительно удалялся, а затем раздался стук, будто захлопнули крепкую дверь.

Она успела подумать о том, насколько мудр ее отец, индийский князь, о собственной неосмотрительности, успела подумать про грека, успела еще раз воззвать к Сергию, потом — помутнение рассудка, нахлынувший страх, и она словно умерла.

Кем был Демид? Глубоко порочным гением.

Быстро распознав, какое отвращение внушают константинопольской молодежи распри отцов по поводу разных Церквей, он предложил сверстникам отречься от религии и вернуться к философии; по их просьбе он сформулировал это следующим образом:

«Законы устанавливает Природа; главная цель Природы — счастье человека, для молодых это — Наслаждение, а для старцев — Покаяние и Набожность, в силу мыслей о существовании в ином мире».

Столь четко сформулированные принципы были восприняты с большим энтузиазмом; излагая план Демида далее, можно сказать, что Академия была его замыслом, ее создание — его работой. Признавая его выдающиеся качества, благодарные академики избрали его верховным жрецом.

Мы уже говорили о том, как девиз этого сообщества был воспринят широкой публикой. «Терпение, Отвага, Осмотрительность» — призыв представлялся достойным, без всяких подвохов; однако одна важная подробность сохранялась в тайне. Вот как звучал этот девиз в своей полной форме, известной лишь посвященным: «Терпение, Отвага, Осмотрительность в поисках Наслаждения».

С момента вступления в должность верховного жреца Демида снедало стремление воплотить этот девиз в жизнь во всей его полноте, совершив нечто, подразумевающее использование этих трех добродетелей в сочетании с поступком неслыханной дерзости и изобретательности.

Необходимо также добавить, что, помимо собственного состояния, он мог теперь невозбранно пользоваться казной Академии, а она была полна. Иными словами, у него было достаточно средств, чтобы осуществить любой замысел, на который толкнет его собственная «осмотрительность».

Он долго обдумывал этот замысел. В один прекрасный день в поле его зрения попала Лаэль. Красавица, имя ее у всего города на устах. Этот предмет достоин изучения, подумал он, и тут же перед ним встали две загадки: кто такой индийский князь? Каковы их подлинные отношения?

Не станем рассказывать, к каким уловкам прибегал Демид, пытаясь раскрыть эти тайны; были они многочисленны и хитроумны, а также теснейшим образом связаны с девизом Академии; но в итоге все его сведения о князе носили чисто гипотетический характер: иудей, богат — кроме этого, усилия Демида не увенчались ничем.

Тогда он начал собирать сведения о Лаэль. Тоже иудейка, но в отличие от соплеменниц у нее — диво дивное! — два отца: торговец бриллиантами и индийский князь.

Лучшего и не пожелаешь — так гласила осмотрительность, третья составляющая девиза. По мнению византийцев, евреи не могли быть честными людьми. Говоря коротко, если он надумает погубить эту девушку, вряд ли кто-то из ее отцов многого добьется, взывая к помощи властей. Худшим наказанием, в случае если его план раскроют, будет изгнание.

Начал он с того, что распространил клевету, слишком грязную, чтобы здесь ее повторять, — мы уже видели, что он пытался отравить ею ум Сергия. Если лишить жертву добропорядочности, она лишится и сочувствия, и этим он, в случае неуспеха, сможет хотя бы отчасти оправдаться в глазах других.

Далее он стал измышлять, как ему поступить с маленькой княжной — так он ее называл. Все планы грешили одним: отсутствием изобретательности. Но вот история эпидемии злодеяний, на которую он наткнулся в библиотеке обители Святого Иакова, дала ему в руки решение, исполненное если не изобретательности, то новизны; им-то он и решил воспользоваться.

Действуя систематически, Демид сначала осмотрел цистерну: проплыл по ней на лодке с факелом на носу. Он измерил глубину вод, пересчитал колонны, расчислил расстояние между ними, убедился в чистоте воздуха, а завершив вылазку, рассмеялся простоте своего замысла и оформил принятое решение в одну фразу, полностью отвечавшую его собственной философии: все новое хорошо тем, что когда-то было старо.

После этого он разложил задачу на составные части. Нужно похитить девушку — так это называется простыми словами, — для чего потребуются помощники, при этом осмотрительность подсказывала: таковых должно быть как можно меньше. Он начал составлять список, поставив во главу его имя хранителя цистерны — оказалось, что тот беден, нуждается и не прочь заработать. Получив определенную мзду, этот почтенный человек проявил крайнюю заинтересованность и удивил своего нанимателя изобилием практических советов.

Обдумывая похищение, Демид тщательно изучил распорядок жизни Лаэль, в надежде, что найдет в нем какие-то лазейки. В его списке появилось второе имя.

В один прекрасный день нищий попрошайка, с больными глазами и ногой, раздутой от элефантиаза, — смотреть на него было больно — поставит свой табурет на углу улицы, в нескольких дверях от дома Уэля; с этого момента о каждом появлении девушки извещали Демида, который навсегда запомнил, как занялось у него сердце, когда он услышал, что князь подарил ей роскошный паланкин, а она вслед за этим наведалась на стену Буколеона.

Убедившись, что болгары — слуги князя, он подступился и к ним. Они тоже не возражали против того, чтобы он обеспечил им безбедное существование до конца жизни, тем более что после своего предательства им всего-то и нужно было переправиться на турецкий берег Босфора — там не догонят и не призовут к ответу. Итак, в списке сообщников уже было четверо.

Казалось, все продумано — и Демид стал готовиться к тому часу, когда юная еврейка окажется у него в руках.

Хранитель цистерны жил совсем один в доме, выстроенном вокруг небольшого двора, откуда по каменной лестнице можно было спуститься во мрак, к воде. Он оказался мастером на все руки и взялся смастерить плот с просторным помещением на борту. Вместе с Демидом они выбрали место, куда этот плот причалит, а потом хранитель спроектировал его так, чтобы он уместился между четырьмя колоннами, вот в такой форме:

Увидев этот план на бумаге, Демид улыбнулся — так он напоминал крест; заштрихованная область соответствовала причалу, остальная часть — помещению, которое можно было произвольным образом поделить на три комнаты. Для перемещений на плот и обратно предназначалась лодка; чтобы ее не заметил никто из посетителей, к колонне в темноте была привязана веревка — так, что не разглядишь даже с факелами; стоя на каменных ступенях, можно было перетягивать лодку туда и обратно — так флаг поднимают и опускают на флагштоке.

Работа эта отняла немало времени, однако в конце концов завершилась. Тем временем у Верховного Жреца эпикурейцев проснулось нечто вроде нежности к его будущей жертве. В красочных мечтах он часто видел тот день, когда она окажется в его власти в Императорской цистерне, а поскольку заточение ее могло продлиться много месяцев, он дал себе слово отделать ее покои так, чтобы они пришлись по вкусу самому прихотливому постояльцу.

Он не жалел ни времени, ни денег, потраченных на эту часть приготовлений; более того, это занятие доставляло Демиду огромную радость, ибо он мог упражняться в изобретательности, утонченности вкуса и осмотрительности, а это всегда приятно тому, кто обладает этими качествами. По ходу всего процесса он уподоблял самого себя птахе, которая вьет гнездо для своих птенцов.

По сути, самая сложная часть плана состояла в том, чтобы залучить княжну в дом хранителя цистерны, причем сделать это без шума, потасовки и свидетелей. На обдумывание этого он потратил больше часов, чем на все остальное. Замысел, который, как мы видели, был в итоге приведен в исполнение, был утвержден после того, как Демид пришел к двум выводам: первый — что лучшее место для похищения — это сад Буколеона, и второй — что княжну нужно переманить из ее паланкина в другой, менее броский и не столь известный. К величайшему своему огорчению, он вынужден был расширить число сообщников до шести. Впрочем, утешал он себя тем, что никто из них, за исключением хранителя, не знал ничего, кроме своей непосредственной задачи. Например, носильщики, бросившие несчастную и обратившиеся в бегство, понятия не имели, что будет потом с девушкой.

Чтобы обеспечить успех этой затеи, нужно было продумать множество деталей, это удлиняло ожидание, однако грек счел это всего лишь испытанием Терпения, к каковому призывал его девиз. Он верил, что необходимо тщательно подготовиться. Когда дом был построен и обставлен, он принялся наставлять болгар с такой дотошностью, что вся сцена, случившаяся впоследствии в саду, была расписана заранее. Пожалуй, максимальным приближением к мифическому шестому чувству является способность заглянуть в будущее, увидеть грядущие события и выстроить их последовательность; некоторым это даровано от природы, другие способны развить в себе это умение, но одно точно: без этого никто не в состоянии что бы то ни было изобрести.

Да будет известно читателю, что Демид слишком щедро был наделен этой способностью, чертой или чувством, чтобы позволить паланкину сломаться; такое происшествие в критический момент, сразу после обмена паланкинами, было бы совсем некстати. Тот, что вечно толкает под локоть всякого злодея, наставил его, что, конечно, есть вещи, недоступные индийскому князю, однако в его власти поднять тревогу и переполошить весь город; и тогда богатые, ослепительные, известные столь многим носилки начнут преследовать, будто горящий факел в ночи. Демид подумал: если главное — скрыть доставку пленницы в дом хранителя цистерны, почему не использовать ее паланкин, чтобы сбить погоню со следа? Эта мысль вызвала у него восторженный смех.

Вернемся теперь к рассказу о самом происшествии: новые носильщики покинули купу деревьев, унося ничего не подозревавшую пассажирку, болгары же вскинули шесты на плечи и отправились по серпантину к дуге, выходившей на четвертую террасу; там они развернулись и направили свои шаги обратно к променаду; оказавшись у мыса Сераль, они двинулись вспять, спустились со стены, пересекли сад и, пройдя через те же ворота, через которые пришли, прошествовали с пустой ношей вокруг Ипподрома и по запруженной народом улице. Снова развернувшись вспять, они вернулись на стену, выяснили, что она опустела, ибо спустилась ночь, после чего бросили свою ношу там, где воды со стороны моря были особенно глубокими и подкрепляли все возможные теории о злодеянии. По ходу этого шествия красочный паланкин видело множество людей, многие останавливались и следили за его продвижением, нисколько не сомневаясь, что маленькая княжна сидит внутри и указывает носильщикам, куда идти. В конце концов, полностью выполнив свою часть работы, болгары поспешили к дожидавшемуся их судну, переправились к Скутари и затерялись в обширных владениях своего повелителя-султана.

Всякий, кто праздным образом читает этот очерк злодеяния, наверняка помедлит здесь, подумав, что ничего уже больше нельзя сделать, чтобы облегчить саму задачу или пути отступления тем, кто в ней участвует; однако Демид этим не удовлетворился. Были люди, которые слышали его разговоры про Лаэль, знали, что она занимает его мысли, — у которых были основания заподозрить его в том, что он преследует ее со злым умыслом; среди них был и Сергий. Одним словом, ему нужно было отвлечь от себя внимание. И тут на помощь пришла смекалка. В тот миг, когда его клеврет спустился с портика и объявил, что княжна без сопровождения отправилась в паланкине на прогулку, Демид сразу понял, что она направляется на стену.

— Боги споспешествуют мне! — произнес он, почувствовав сильное биение крови. — Мой час настал, возможность в моих руках!

Посмотрев на солнце, он прикинул время и начал рассчитывать:

— В пять она будет на стене. В шесть — все еще там. В половине седьмого начнет собираться домой. Да, ведь воздух так чист, а море так прекрасно! В семь она отдаст распоряжение, и болгары подадут знак моим людям на четвертой террасе. О небеса, сделайте так, чтобы русский все еще бормотал свои молитвы или дожидался звонка колокольчика моего отца!.. Здесь меня видят тысячи людей. Позднее — примерно тогда, когда она покинет стену, — меня неоднократно заметят на улицах между Храмом и Влахерном. Но что, если инок заговорит? Да подложит нечистый камень на его пути, да свернет он себе шею! Одним позором в городе станет меньше.

Шествие эпикурейцев с Ипподрома достигло Храма около половины шестого. Еще около часа они расходились; вскоре после этого, когда регалии уже были убраны, а треножники со знаменами поставлены на хранение, Демид обратился к своим конным сподвижникам:

— Братья, день выдался нелегкий, но урожай собран обильный. Философия в цветах, религия в мешковине — вот какое сравнение показали мы сегодня городу. Жатву предстоит собирать еще долго. Завтра мы откроем свои двери и оставим их открытыми. А сегодня я прошу сослужить мне еще одну службу. Садитесь верхом, сопроводите меня до ворот Влахернского дворца. Кто знает, может, мы встретим императора.

Ответом ему стало громкое:

— Да здравствует император!

— Да! — вскричал Демид, когда крики смолкли. — Полагаю, священники его изрядно утомили; а какой еще смены настроения может пожелать эпикуреец?

Со смехом и шутками они, все восемь, вскочили в седла — все еще увитые цветами, как и на Ипподроме. Солнце садилось, но на улицах еще царил ясный день. То был час, когда на балконах, нависающих над узкими проездами, теснятся женщины и дети, а в дверях толпятся слуги, — час, когда византийцы предаются сплетням, переливая из пустого в порожнее. Как дрожали деревянные здания, когда мимо галопом мчалась кавалькада! Сколько тысяч горящих глаз, привлеченных смехом и криками, взирало сверху на всадников! Время от времени кому-то случалось замешкаться, переходя перед ними дорогу, — и тогда Демид изящно устремлялся в погоню, используя лук с тетивой вместо кнута. Как зрители верещали от восторга, когда он настигал несчастного и хлестал, теряя при этом цветы! А если какой низкий балкон озаряло лицо привлекательнее прочих, с какой галантностью молодой всадник обирал розы со щитов и копий и бросал их с призывом:

— Расщедрись, госпожа, — расщедрись на улыбку!

— Взгляни снова! За еще один взгляд — еще одну розу!

— От бесстрашного — прекрасной!

Так они домчались до Влахернских ворот, а там остановились и, поприветствовав начальника стражи, воскликнули:

— Да здравствует император! Многие лета доброму правителю!

Демид ехал, не опуская забрала. Возвращаясь в сумерках — на узких улицах они сгустились раньше, чем на широких, — он провел свой отряд мимо домов Уэля и индийского князя. О том, что происходит с маленькой княжной, можно было отчасти узнать по тому, что происходило здесь: суета на улице была сильнее обычной, все говорило о тревоге и смятении.

— Эй, ты! — крикнул Демид, натягивая повод. — Что здесь творится? Кто-то умирает или умер?

— Уэль, хозяин дома, опасается за свою дочь. Она должна была вернуться еще до заката. Он рассылает друзей на поиски.

В этом ответе для него таилась целая летопись; подавив победоносный вопль, злоумышленник двинулся дальше.

Сиама, со свойственной ему дотошностью, припрятал сокровища, привезенные с Плати, и, стоя у дверей, всю ночь наблюдал за хозяином, гадая, во что выльется его волнение.

Бесполезно воображать себе, что творилось в угрюмой душе еврея. Там бушевали дотоле сдерживаемые страсти. Человек, столько всего повидавший за свою жизнь, ткавший историю, как бухарские ковроделы ткут свои шедевры, имевший дело с царями и царствами, со всеми корифеями, канонизированными человеческим воображением, подвергся такому унижению! Впрочем, сильнее всего его задело не неуважение, проявленное к нему лично, и даже не враждебность Небес, отказавших ему в любви, которая дарована всякому иному существу — зверю, птице, ползучей рептилии, морскому чудищу, — но то просто ветер топорщил перья боевого орла, а главной и тягчайшей мукой было осознание своего бессилия наказать обидчиков так, как ему хотелось их наказать.

Он не сомневался, что Лаэль заточили где-то в пределах города и он непременно ее отыщет, — ибо можно открыть всякую дверь, если постучать в нее рукой, сжимающей деньги. Но не слишком ли уже поздно? Цветок-то он вернет, но останется ли он по-прежнему чистым и благоуханным? При этой мысли он резко вдохнул и выдохнул, будто от удара электричеством. Дьявол, совершивший это злодеяние, может, и укроется от него, ибо ад велик и глубок, однако город — Византий, древний, как и он сам, — никуда не денется и пребудет у него в заложниках до того дня, когда его Гюль-Бахар вернется к нему живой и невредимой.

Всю ночь он провел на ногах; она казалась ему бесконечной; наконец первый розовый отсвет, отражение великолепной палитры грядущего утра, лег на стекло восточного окна и заставил князя очнуться от терзаний. У дверей стоял Сиама.

— Сиама, — произнес он, — принеси ларец, где лежат самые ценные мои снадобья.

Принесли продолговатый золотой ларец, инкрустированный бриллиантами; открыв его, князь увидел лопаточку из чистого серебра на хрустальной крышке, а под крышкой, в отдельных углублениях, пилюли разных цветов; выбрав одну, он опустил ее в рот.

— А теперь убери, — распорядился он, возвращая коробку Сиаме; тот вышел. Глядя на сияние, разгоравшееся за окном, князь продолжил: — О долгожданный! — К наступавшему дню он обращался, как к человеку. — Приход твой был неспешен, но долгожданен. Я готов на новый труд и не буду знать ни отдыха, ни покоя, ни голода, ни жажды, пока его не свершу. Ты увидишь, что я не зря прожил четырнадцать веков, что отмщения способен добиваться с прежним хитроумием. Я даю им срок, пока ты дважды не свершишь свой круг, а потом, если мне ее не вернут, они увидят, что Бог, которому они поклоняются, вновь стал Единым Богом Израиля.

Вернулся Сиама.

— Ты — преданный слуга, Сиама, я люблю тебя. Иди завари мне чашку листьев из Чипанго; хлеба не надо, один лишь отвар.

В ожидании князь продолжал беззвучно ходить взад-вперед. Когда чай принесли, он сказал:

— Хорошо! Им сподручно запивать мякоть маковых зерен. — Он вновь обратился к Сиаме: — Пока я пью, отыщи Уэля и приведи сюда.

Когда сын Яхдая вошел в комнату, князь бросил на него короткий взгляд и спросил:

— Есть какие-то новости?

— Ни одной, ни единой. — Купец понурил голову, подбородок уперся в грудь. Безнадежность, звучавшая в его голосе, еще больше подчеркивала его жалкий вид — его горе тронуло бы любого.

Князь приблизился к нему и взял его руку.

— Мы — братья, — произнес он с невыразимой нежностью. — Она — наше дитя, и твое и мое. Она любила нас обоих. А мы любили ее, ты не более, чем я, я не менее, чем ты. Ее отторгли от нас насильно, это мы знаем, ибо знаем, что она любила нас, тебя не более, чем меня, меня не менее, чем тебя. Ее заманили в западню. Нужно найти, в какую именно. Она взывает к нам из глубин, я слышу ее голос, он произносит то твое имя, то мое, и нельзя терять ни минуты. Последуешь ли ты моим указаниям?

— Ты силен, а я слаб; я все выполню в точности, — ответил Уэль, не поднимая головы, ибо в глазах у него стояли слезы, а в груди нарастал стон.

— Тогда послушай. Мы найдем нашу дочь, в какие бы глубины ее ни утянули; однако — и об этом следует подумать, — возможно, мы не найдем ее в первозданной чистоте или найдем уже мертвой. Как мне представляется, она, с ее душевной твердостью, предпочтет смерть бесчестью — однако, даже если она вернется мертвой или обесчещенной, готов ты действовать со мной заодно в ее интересах?

— Да.

— Я единолично буду решать, как нам надлежит поступить. Договорились?

— Да, ибо вера моя в тебя велика.

— Но ты должен понять одну вещь, сын Яхдая: я говорю не только как отец, но и как иудей.

Уэль поднял глаза на собеседника и вздрогнул. Спокойный голос, негромкий и ровный, которому он внимал все это время, не подготовил его к виду серых мешков под глазами и ярких, неестественно расширившихся зрачков — что, как нам, о добрый читатель, известно, было эффектом маковой мякоти, усиленным листьями из Чипанго. И все же, полагаясь на силу собеседника, купец ответил:

— А я разве не иудей? Только не отнимай ее у меня.

— Этого не бойся. А теперь, сын Яхдая, за дело. Прежде всего нужно отыскать наше милое дитя.

Уэль вновь удивился. Вид у князя был свежий, говоривший об уверенности в себе. Казалось, что его энергия бьет ключом. Он выглядел всемогущим: погрозит пальцем — и весь континент ляжет свернутым ковром к его ногам.

— Ступай, брат мой Уэль, и приведи сюда всех писцов с рынка.

— Всех? До последнего? Но затраты…

— Нет, сын Яхдая, оставайся истинным иудеем. Торговля — это обмен, в ней принято просчитывать барыши и выжимать все до последнего. Но здесь речь идет не о торговле, а о чести, о нашей чести, твоей и моей. Неужели какой-то христианин сумеет взять над нами верх и посмеет похваляться, что возвысил нашу дочь, лишив ее добродетели? Нет, клянусь Авраамом и матерью Израиля, — вспышка гнева вновь омрачила его лицо, заставив говорить стремительнее, — клянусь Рахилью и Сарой и всеми праведниками Хеврона, что в данном случае деньги наши будут течь рекой — могучими водами Евфрата, с ревом стремящегося к морю. Я набью ими рты и глазные впадины, равно как и карманы византийцев, и пусть на этих проклятых семи холмах не останется ни единой прибрежной дюны, ни единой трещины в стене, ни единой крысиной норы, которую бы не осмотрели. Да, я сказал эти слова, а ты с ними согласился — не отрицай! Зови писцов, да побыстрее, и пусть каждый возьмет с собой письменные принадлежности и лист бумаги величиной в две своих ладони. Место сбора — у меня в доме. Поспеши. Время бежит — и из бездны, из мрака на самом дне бездны я слышу голос Лаэль, взывающий то к тебе, то ко мне.

Целеустремленности Уэлю было не занимать, а в данном случае — и здравомыслия тоже; он поспешно отбыл, и писцы потянулись в дом князя, где он продиктовал им послание. В половине домов города еще не закончили завтрак, а пустые места на церковных дверях, створках ворот и фасадах домов уже пестрели объявлениями, и перед каждым стоял чтец, оглашавший их содержание:

Так еврей открыл кампанию поисков Лаэль, намереваясь потом дополнить ее сперва наказанием, а после отмщением, хотя последнее пока стояло в условном наклонении.

Не будем тратить время на разбор его побуждений. Одно точно: весь город всколыхнулся в едином порыве. Не случалось в нем еще такого переполоха, разве что при подходе вражеской рати к воротам. Стены, выходившие на море и гавань, башни над верхними и нижними укреплениями, старые дома, вызывавшие подозрения своей заброшенностью, новые дома и их подвалы, церкви от склепов до кафедр и папертей, казармы и лавки, и даже печи пекарен при них, причалы и пришвартованные к ним суда, равно как и те, что стояли на якоре, — все подверглось обыску. Осмотрели окрестные леса. Скорпионов тревожили в их гнездах, сов и летучих мышей пугали дневным светом, вливавшимся туда, где его отродясь не было. Не ушли от обыска и монастыри, мужские и женские. Обшарили морское дно и большой ров, тянувшийся от Золотых ворот до Синегиона, в поисках свежей могилы. Разрывали могилы на кладбищах, вскрывали саркофаги, отворяли, лишая святости, гробницы святых. Короче говоря, во всем Византии нетронутой осталась собственность лишь одного лица — императора. К полудню суета перекинулась в Галату, захлестнула Принцевы острова. Столь притягательным оказалось обещание заплатить золотыми безантами — шесть тысяч за девушку, пять за любого из ее похитителей — а это представляло собой царское состояние: тут даже властители и те взялись бы за работу. Повсюду звучали два вопроса: нашли уже? И кто он, этот индийский князь? У бедного Уэля не было времени скорбеть об утрате и предаваться печали; вопросы на него так и сыпались.

Не думайте, что по ходу этих тщательных поисков никто не подумал про общественные цистерны. Их навестили. По ходу дня множество групп, одна за другой, подходили к императорскому водохранилищу, однако хранитель неизменно оказывался на месте — невозмутимый, настороженный, готовый встретить гостей. Он держал дверь открытой и не препятствовал осмотру дома. На все вопросы у него был готовый ответ:

— Вчера я никуда не отлучался от заката до восхода. С наступлением темноты запер дверь, после этого никто не мог сюда проникнуть без моего ведома… Я знаю, как выглядит паланкин дочери купца. Нет в городе другого наряднее. Болгары пронесли его мимо моего дома, без остановки… Да, милости прошу, делайте в цистерне все, что вам угодно. — Иногда он проявлял еще большее коварство: — Если бы девушка находилась здесь, я бы об этом знал, а если бы знал — ха-ха-ха! — неужели тысячи золотых безантов вам нужнее, чем мне? Или, думаете, мне не хочется разбогатеть? Мне, живущему на жалкие три нумии, к которым лишь изредка добавляются скудные подачки от путешественников?

Прием сработал. Одна группа настояла на том, чтобы пойти дальше двора. Они примерно наполовину спустились по лестнице, посмотрели на тусклые ряды серых колонн, уходившие в черное безмолвие, тяжелое от сырости и спертого воздуха, — напоминание, что здесь никогда не проветривают; потом — на неподвижную непрозрачную воду, в которую на неведомую глубину уходили основания этих столпов, поежились, воскликнули: «Фу! Как холодно и гадко!» — и спешно удалились.

Безусловно, осмотру древней цистерны мешал ее неприглядный вид, однако были и другие факторы. Останавливали ее огромные размеры. Тщательное исследование требовало больших затрат и сложных приспособлений, таких как факелы, лодки, рыболовные крюки и сети; а если уж исследовать, то досконально, дюйм за дюймом. Да уж — таково было общее решение, — хлопот много, а неопределенности еще больше. Сдерживало и другое чувство, пожалуй древнейшее и самое распространенное среди людей, то, что запечатывает заклинанием святости колодцы и источники и останавливает руку, готовую бросить грязь в бегущий поток; оно же велит североамериканским индейцам заполнять для следующего бутыль из полой тыквы, а бедуинам — оставлять ведро для идущего следом, пусть это даже и враг. Иными словами, мешало то, что цистерной пользовались.

Можно вообразить себе, что творилось весь этот день во дворце у князя. Назовем это привычным для нас словом: здесь находился штаб поисков.

Около восьми часов во дворец принесли пустой паланкин — следов борьбы внутри не оказалось. Он никак не прояснил ситуацию.

Полдень — никаких новостей.

Во второй половине дня энтузиазм явно пошел на убыль. Тысячи людей откололись и вернулись к повседневным делам, никак это не объясняя.

— И куда вы? — спрашивали у них.

— Домой.

— Как? Разве ее нашли?

— Насколько нам известно, нет.

— А вы бросаете поиск?

— Да.

— Почему?

— Нам представляется, что ее похитили болгары; она теперь у турок, и за треть той награды, которую предлагает индийский князь, кем бы он там ни был, ее можно у них выкупить. Времени у него довольно, в гаремах спешить не принято.

К вечеру, когда зажглись фонари, в столицу вернулось привычное спокойствие, и весь переполох, суета и азарт, заставлявшие нырять в опасные тайники и ворошить странные, подозрительные вещи, сменились всеобщей обидой за упущенную награду. В штабе тоже наступило спокойствие. Князь требовал продолжить поиски, однако ему посоветовали перенести их на другой берег Босфора. Аргументы ему представляли веские: либо болгары унесли девушку с собой, либо ее у них отобрали. Болгары — парни дюжие, однако никаких следов борьбы не обнаружено. Если их убили, тела их найдутся, если они живы и ни к чему не причастны — почему до сих пор не объявились? Они же, как и все, могут претендовать на награду.

Видя, к чему идет дело, князь уклонился от споров. Вид у него стал еще более мрачный и решительный. Когда дом опустел, он с прежним пылом и энергией принялся мерить комнату шагами. Потом пришел Уэль — усталый, подавленный, полностью отчаявшийся.

— Вот что, сын Яхдая, мой бедный брат, — произнес князь; тронутый его видом, он говорил ласково. — Настала ночь; ты принес какие-то вести?

— Увы! Никаких, вот разве что ходят слухи, что преступление совершили болгары.

— Болгары! Когда бы так, ибо, видишь ли, в их руках она была бы в безопасности. Худшее, на что они способны, — это потребовать у нас выкуп. Но нет! Похоже, их втянули в заговор, однако вряд ли они сами ее похитили. Как бы они незаметно прошли через ворота? Ночь обернулась бы против них. Кроме того, им не хватило бы ума замыслить и осуществить такое. Тут, брат мой, речь идет о незаурядном преступнике. Когда мы его отыщем — а мы его отыщем, если он не заключил сделку с самим дьяволом, — ты увидишь, что это грек из благородного семейства, с родословной и связями, а за спиной у него стоит некто, способный оградить его и от закона, и от императора. Из всех византийских классов кто сегодня могущественнее других? Кто, как не церковники? И вот еще одна мудрая вещь — и она истинна, ибо в противном случае весь мой опыт ничего не стоит: в загнивающих, впадающих в анархию государствах самый дерзкий вызов общественному мнению бросают именно те, кто прежде всего это мнение и определяет.

— Я тебя не понимаю, — признался Уэль.

— Ты прав, брат мой. Не знаю, зачем все эти рассуждения, однако я не могу оставить тебя в неведении, а потому пойду дальше. Ты еврей — не иудей, не израильтянин, но, как презрительно именуют нас гои, еврей. А в жилах нашей нежной Гюль-Бахар течет твоя кровь. Я тоже еврей. Для которого из классов Византии ненависть к евреям является предметом культа, соблюдаемого свято? Не те ли это люди, которые определяют ныне, что хорошо, а что плохо, — те, что каких-то три дня тому назад видели, как я оскорбил и унизил человека, которого они избрали своим императором, причем сделал это не наедине, в недрах какого-нибудь монастыря или часовни, но публично, на глазах всех его царедворцев… Ага, вот до тебя и дошел смысл моих слов! Говоря проще, о брат мой, когда перед нами окажется тот, кто замыслил это преступление, то будет не воин, не моряк и не твой собрат по профессии, то будет не нищий, не батрак, не магометанин: то будет грек, семейные связи которого, дальние или ближние, позволяют ему призвать себе на помощь все ухищрения духовной братии, которая ополчилась на нас, ибо мы — евреи. Но меня это не смущает. Я найду и ее, и титулованного разбойника, который ее похитил. Впрочем, угрожать сейчас бессмысленно. Завтра им придется вернуть ее домой. Прошу прощения, что надолго лишил тебя отдыха и сна. Ступай. Утром, как можно раньше, проследи, чтобы писари явились сюда снова. Мне они понадобятся еще раз для… — Он призадумался. — Да, если придется действовать так, то потом, в худшем случае, они не смогут сказать, что я был суров и безжалостен и никого не пощадил.

Уэль уже подошел к двери, но князь подозвал его снова:

— Подожди. Мне отдых не нужен. А тебе — да. Сиама здесь?

— Да.

— Пришли его ко мне.

Когда слуга явился, его хозяин произнес:

— Ступай и принеси мне золотой ларец.

Ларец принесли, князь вынул оттуда пилюлю и протянул ее Уэлю.

— Вот, прими, и ты заснешь мертвым сном, без единого сновидения, крепким и благотворным. Завтра нам предстоит большой труд. Завтра, — повторил он, когда Уэль вышел, — завтра! А до него — целая вечность.

Всю следующую ночь Сиама, не отнимавший уха от дверей хозяина, слушал мерный перестук шагов внутри. Порой они замедлялись, однако не смолкали ни на миг. Бедный слуга и сам был страшно измучен. Сочувствие — тяжкое бремя, да еще и неспособное облегчить бремя, им вызванное.

Завтра порой наступает медленно, однако всегда наступает. Время — мельница, и завтра — лишь пыль, оставшаяся от помола. Уэль поднялся рано. Спал он крепко. Первое, что он сделал, — это отправил к князю всех писцов, которых обнаружил на рынке, и вскоре город уже пестрел новыми объявлениями:

Новые объявления вызвали сильный переполох, однако поиски не достигли размахов предыдущего дня. Казалось, все уже осмотрено. Мужчины и женщины высыпали на улицы и пустились в разговоры про индийского князя. К десяти часам обо всем, что было о нем известно, да и о многом другом уже посудачили вдоволь, и, доведись ему услышать выводы, к которым пришли сплетники, он бы больше никогда не улыбнулся. Все в единодушном согласии объявили, что он — индус, несметно богатый, но никакой не князь, и его заинтересованность в судьбе похищенной девушки проистекает из порочной связи. Последняя сплетня, самая из всех вредоносная, возможно, исходила от Демида.

Не было в городе искателя более неустанного, чем Демид. Казалось, он присутствует повсюду — на кораблях, на стенах, в садах и храмах, — проще было перечислить, где его нет. Все встречавшие его отмечали бодрое настроение, множество планов и уверенность в успехе. Он отличился по ходу поисков и продемонстрировал знание столицы, изумившее даже самых старых ее обитателей. Разумеется, роль его состояла в том, чтобы вымотать всех участников. Считается, что в каждой стае биглей есть один, наделенный особым даром брать ложный след. Таков был в тот первый день Демид, примерно до двух часов пополудни. После этого деятельность его начала приносить плоды, и из всего, что он слышал, больше всего его радовало отсутствие всяческих подозрений, что мог быть использован второй паланкин. Множество свидетелей повествовали о роскошных носилках, плывших туда-сюда сквозь сумерки, но вторые носилки не видел никто. Это, судя по всему, удовлетворило злоумышленника, и он внезапно забросил поиски; появившись в саду Буколеона, он объявил, что далее искать бессмысленно: девушку похитили болгары и они уже на пути в какой-нибудь турецкий гарем. После этого энтузиазм пошел на убыль, и к вечеру поиски бросили вовсе.

Когда афиши развесили на второй день, Демид вновь оказался на высоте. Он собрал своих братьев по Храму, разбил на отдельные партии и отправил в разные стороны — в Галату, в городки на берегах Босфора, на западный берег Мраморного моря, на острова, в Белградский лес — короче, во все места, кроме правильного. Это его поведение, с виду совершенно искреннее и безусловно деятельное, принесло желаемые плоды: к полудню он сделался героем дня, предметом восхищения всего города.

Когда на второй день, еще достаточно рано, индийскому князю донесли о нежелании жителей продолжать поиски, он не поверил своим ушам и вскричал:

— Что? За десять тысяч безантов? Да у них столько золота за последние десять лет в казне не было! На это можно три империи выстроить! Куда катится мир?

Примерно через час ему доложили, что его второй призыв не возымел никакого действия. Это заставило его еще стремительнее шагать взад-вперед.

— Где-то затаился мой супротивник, — бормотал он себе под нос, — и супротивник этот могущественнее груды золота. Неужели в Византии найдется два таких человека?

Когда ему донесли о действиях Демида, он немного утешился.

Около третьего часа Сергий попросил о встрече с князем, его приняли. Выразив в простых словах свое сочувствие — печаль в голосе и подавленный вид свидетельствовали об его искренности, — послушник заявил:

— Индийский князь, я не могу сообщить причин своего мнения, однако убежден, что девушка находится здесь, в городе. Прошу также не спрашивать, где, по моему мнению, ее удерживают и кто. Может статься, что я ошибаюсь, и мне будет легче это снести, зная, что я никому не открылся. Принимая во внимание эти слова, которые я произношу с безусловной неуверенностью, готов ли ты мне довериться?

— Ты, Сергий, — инок?

— Да, так меня зовут, но здесь я еще не удостоен священного сана.

— Мое бедное дитя упоминало о тебе. Она тебе благоволит.

Эти слова князь произнес с тревогой.

— Мне отрадно это слышать.

Тревога князя оказалась заразительной, однако Сергий быстро взял себя в руки.

— Пожалуй, лучшее доказательство моей искренности, князь, — лучшего мне не представить — состоит в том, что не золото толкает меня на поиски ее, каковы бы ни были испытания. Если поиски мои увенчаются успехом, награда только испортит мне счастье.

Еврей с любопытством взглянул на юношу.

— Мне трудно в это поверить, — произнес он.

— Я понимаю. Алчность — вещь обычная, бескорыстие, дружба и любовь — редкая.

— Согласен; рано тебе открылась эта великая истина.

— Выслушай, о чем я хочу просить.

— Говори.

— Среди твоих слуг есть один африканец…

— Нило?

— Да, таково его имя. Он силен, предан и смел — эти качества могут понадобиться мне больше, чем золото. Позволишь ли ты ему пойти со мной?

Вид и повадка князя переменились, он взял послушника за руку.

— Прости меня, — сказал он с теплотой в голосе, — прости, если я в тебе усомнился, прости, если неправильно истолковал твои слова.

После чего, с обычной своей решительностью, подошел к дверям и приказал Сиаме позвать Нило.

— Тебе известен мой метод общения с ним? — спросил князь.

— Да, — ответил Сергий.

— Если тебе нужно будет дать ему какие-то указания, делай это при ярком свете: в темноте он не поймет.

Подошел Нило, поцеловал руку хозяина. Он понимал, какая в доме случилась беда.

— Этот человек, — обратился к нему князь, — инок Сергий. Он считает, что ему ведомо, где находится маленькая княжна, и просит моего дозволения отправить тебя с ним. Согласен ли ты.

Африканский царь подтвердил свое согласие.

— Все решено, — обратился его хозяин к Сергию. — Хочешь ли ты просить еще о чем-то?

— Будет лучше, если он сменит свой африканский наряд.

— На греческое платье?

— Греческое привлечет меньше внимания.

— Хорошо.

Вскорости явился Нило в наряде византийца, лишь голову его украшал ярко-синий шарф.

— А теперь, князь, прошу предоставить мне помещение. Мне нужно поговорить с ним наедине.

Его просьбу исполнили, указания были отданы; закончив разговор, Сергий напоследок еще раз зашел в покои князя:

— Мы с Нило крепко подружились, князь. Он меня понимает.

— Он может проявлять несдержанность. Помни, ко мне он попал дикарем.

С этими словами князь и молодой русский расстались.

После этого никто уже не приходил в дом. Возбуждение быстро спадало. А потом и вовсе сошло на нет, не принеся никаких плодов.

Когда Время шествует пешком, поступь его свинцова; в тот день оно попирало ногами сердце князя. К середине дня он был взвинчен до предела.

— Пусть поостерегутся, пусть поостерегутся! — повторял он, порой взмахивая сжатым кулаком. Иногда мысль, которую он высказывал столь смутно, заставляла его остановить непрестанный шаг. — У меня есть враг. Кто он? — Уже давно этот вопрос занимал все его мысли. Судя по всему, он отказался от надежды вернуть Лаэль, в мыслях у него было одно — месть. — О Господи, Господи! Неужели я лишусь ее и так и не узнаю имя супостата? Действовать, действовать — иначе я сойду с ума!

Явился Уэль, все с тем же докладом:

— Увы! Ничего нового.

Князь его будто бы не видел и не слышал.

— Враг этот может обитать всего лишь в двух местах, — твердил он про себя, — всего лишь в двух: во дворце и… — он в ярости вскинул руки, — в церкви. У кого еще хватит мощи поставить в тупик целый город, в едином порыве бросившийся на поиски? Кому еще я нанес оскорбление? О да, это так! Я проповедовал веру в Бога — за это мое дитя решили погубить. Вот оно, христианское милосердие!

Все силы его натуры пришли в движение.

— Ступай, — приказал он Уэлю, — приведи двух носильщиков для моего паланкина. Со мной пойдет Сиама.

Купец расстался с ним у крыльца, князь похлопывал одной ладонью о другую:

— Да, да, нужно попытаться — посмотрим, существует ли это христианское милосердие, посмотрим. Возможно, оно превратилось в пчелиный рой и нашло себе улей во Влахернском дворце.

На пути во дворец он постоянно погонял носильщиков:

— Живее, живее!

Страж у ворот принял его по-дружески и вернулся с ответом:

— Его величество вас примет.

Вновь перед ним приемный зал, Константин на царском месте, все придворные — где положено; опять церемониймейстер; опять бесчисленные поклоны. Избежать этой церемонии было невозможно. Правители тоже вынуждены терпеть определенные виды лишений.

— Подойди ближе, князь, — милостиво позволил Константин. — Я очень занят. Нынче утром прибыл курьер из Адрианополя и сообщил, что мой августейший друг, султан Мурад, занедужил и лекари полагают, что недуг его смертелен. Я полностью поглощен этими заботами, однако слышал о твоей беде и из сочувствия велел стражнику привести тебя. Насколько мне известно, девушка отличалась редкостным умом и красотой, мне трудно поверить, что в моей столице нашелся некто, способный на такой бесчеловечный поступок. За поисками, которые ты организовал столь умело, я следил едва ли менее пристально, чем ты сам. Мои подчиненные получили приказ не щадить труда и затрат, дабы обнаружить виновников, ибо успех одного злоумышления придает другим заговорщикам смелость и решимость, ставя тем самым под удар каждую семью в моей империи. Если тебе известно, что еще в моей власти, я буду рад тебя выслушать.

Император, поглощенный собственной речью, не заметил, какой огонь полыхнул в глазах Скитальца, взволнованного упоминанием о состоянии султана.

— Не стану испытывать терпение вашего величества: мне ведомо, что от обстоятельств, о которых вы упомянули, зависит благополучие всей империи, тогда как меня тревожит лишь одно: жизнь или смерть одной бедняжки; впрочем, для меня в ней — весь мир, — так начал князь и тем самым тронул благородную душу императора, ибо взгляд последнего смягчился, а рука принялась мягко постукивать по золотому шишаку на правом подлокотнике трона.

— Я получил часть ответа на вопрос, который привел меня к вашим ногам, — продолжал князь. — Отдав распоряжения, вы сделали все возможное, вот только… только…

— Продолжай, князь.

— Ваше величество, мне страшно произнести что-то оскорбительное, однако в этой страшной истории участвует некий мой враг, и он меня сильнее. Вчера Византий посочувствовал моему горю, отдал в мое распоряжение свои глаза и руки, но еще до заката пыл этот начал остывать, а сегодня охладел окончательно. Что нам думать, что делать, повелитель, когда и золото, и жалость бессильны?.. Не стану тратить время на слова о том, кем должен быть этот мой заклятый враг, дерзнувший положить ледяной палец на теплый пульс всего народа. Когда мы, пожилые люди, ищем тайного недруга, куда мы обычно обращаем взгляд? Не на тех ли, кому нанесли оскорбление? Но кому его нанес я? Здесь, в этом зале, я, с вашего щедрого дозволения, выступал в защиту всеобщего братства в вере и Бога как столпа этого согласия; здесь присутствовали и те, кто счел возможным оскорблять меня и угрожать мне, так что ваше величество вынуждены были поставить вооруженных людей на мою защиту. К ним прислушивается народ — и они мне враги. Справедливо ли будет назвать их Церковью?

Константин невозмутимо откликнулся:

— Глава Церкви в тот день сидел здесь, по правую руку от меня, князь, и он тебя не перебивал и не угрожал тебе. Однако допустим, что ты прав, — что речь действительно идет о представителях Церкви, но о ком именно?

— У Церкви есть громы, дабы запугать и подчинить себе злодеев, а глава Церкви — вы, о повелитель.

— Нет, князь, боюсь, ты неверно о нас судишь. Я — приверженец, последователь, сторонник веры, но громы ее не в моих руках.

На лице посетителя отразилось отчаяние, он задрожал.

— О святой Боже! Значит, надежды нет, она погибла, погибла! — Но, тут же взяв себя в руки, он продолжил: — Прошу прощения за то, что оторвал ваше величество от дел. Прошу позволения удалиться. Мне нужно продолжить мою работу.

Константин склонил голову и, воздев руку, с чувством объявил своим приближенным:

— Велико несчастье, постигшее этого человека.

Скиталец медленно отступал, в глазах его полыхал непонятный огонь; приостановившись, он указал на императора и торжественно изрек:

— О повелитель, право вершить правосудие было дано тебе Богом, но ты им более не владеешь. Выбор был за тобой: повелевать Церковью или позволить ей повелевать тобой. Ты его сделал — и тем погубил себя, а заодно и свою империю.

Он успел дойти до двери, прежде чем хоть кто-то очнулся от изумления, а потом, пока они переглядывались и приуготовлялись испустить крик, он вернулся к царскому месту и встал на колени. В его движениях и выражении лица было столько безнадежного отчаяния, что все придворные замерли в тех самых позах, в которых их застало это возвращение.

— Повелитель, — произнес князь, — в твоей власти было меня спасти — я прощаю тебе то, что ты этого не сделал. Вот, смотри, — он сунул руку за пазуху своего одеяния и достал из кармана крупный изумруд, — я оставлю тебе этот талисман, который некогда принадлежал царю Соломону, сыну Давида, — я обнаружил его в гробнице Хирама, царя Тира; он твой, повелитель, дабы ты смог по достоинству наказать похитителя пропавшей дочери моей души, моей Гюль-Бахар. Прощай.

Он опустил самоцвет на край возвышения и, поднявшись с колен, снова дошел до двери и успел выйти прежде, чем церемониймейстер вспомнил о своих прямых обязанностях.

— Этот человек безумен! — воскликнул император. — Возьми изумруд, — обратился он к церемониймейстеру, — и завтра же верни ему.

Некоторое время камень переходил из рук в руки — придворные никогда еще не видели равного ему по величине и блеску; многие прикасались к нему с благоговением, ибо, несмотря на определенное недоверие к суевериям, связанным с драгоценными камнями, легенда, которую успел рассказать им загадочный старик, возымела власть над их умами: это действительно талисман, он принадлежал Соломону, его нашел индийский князь, — да, он действительно князь — ибо никто, кроме индийских князей, добровольно с самоцветами не расстается. Но пока талисман двигался по кругу, император сидел, опустив подбородок в правую ладонь, опершись локтем на золотой шишак, и не столько смотрел, сколько думал, не столько думал, сколько молча повторял слова чужеземца: «…право вершить правосудие было дано тебе Богом, но ты им более не владеешь. Выбор был за тобой: повелевать Церковью или позволить ей повелевать тобой. Ты его сделал — и тем погубил себя, а заодно и свою империю». Было ли то пророчеством? Что оно означало? Постепенно повелитель понял значение этих слов. Первый Константин был создателем Церкви; теперь Церковь станет губителем последнего Константина. Сколько людей проводят юность в стремлениях и борениях, дабы вписать свои имена в историю, а потом в старости содрогаются, перечитывая ее!

Едва индийский князь вернулся в свой кабинет — он, безусловно, все еще не успокоился после порыва во Влахерне, — как Сиама доложил, что внизу его дожидается какой-то человек.

— Кто он?

Слуга покачал головой.

— Приведи его сюда.

Вошел цыган, по крайней мере по матери, рожденный в шатре в долине Буюкдере, стройный, смуглый, рыбак по роду занятий. Судя по запаху, который он принес с собой, в ту ночь сети даровали ему на диво богатый улов.

— Имею ли я удовольствие говорить с индийским князем? — осведомился цыган на чистейшем арабском языке, с вежеством, какой в те времена можно было обрести, только подвизаясь при дворе.

Князь поклонился.

— Индийский князь, друг султана Магомета? — уточнил посетитель.

— Султана Магомета? Ты хочешь сказать, принца Магомета?

— Нет, Магомета — султана.

Глаза князя радостно блеснули — впервые за два этих дня.

Незнакомец пустился в объяснения:

— Прошу прощения, что принес запах кефали и макрели в твой дом. Подчиняясь указаниям, я вынужден беседовать с тобой под чужой личиной. У меня есть послание, в котором разъясняется, кто я такой, а прочее я передам на словах.

Посланец снял с головы грязную тряпицу и вытащил из ее складок листок бумаги; приложив ладонь к груди и ко лбу — по общепринятому обычаю турок, — он передал князю листок и отошел в сторону, давая возможность прочитать написанное на нем. В вольном переводе оно выглядело так:

Держа листок в руке, индийский князь пересек комнату с запада на восток, пытаясь овладеть собой.

— Али, сын праведного Абед-дина, — произнес он потом, — имеет ко мне некое сообщение.

Ремешки сандалий Али были скреплены у самого подъема медными пуговицами; нагнувшись, он снял пуговицу с левой сандалии и резко повернул; верхняя часть отскочила, внутри обнаружилось углубление, в котором лежала аккуратно сложенная лента из тончайшего атласа. Ленту Али передал князю, проговорив:

— Почка на посаженном платане не обещала ничего столь же великого, как то, что я сейчас достал из пуговицы на моей сандалии. Миссия моя исполнена. Благословен Аллах!

Пока князь читал, Али вновь собрал пуговицу и закрепил на прежнем месте.

На кусочке желтого атласа была начерчена некая схема, которая в первый момент показалась князю гороскопом; рассмотрев ее внимательнее, он спросил курьера:

— Сын Абед-дина, это начертано рукой твоего отца?

— Нет, то почерк моего повелителя, султана Магомета.

— Но это повесть о смерти, не о рождении.

— Мой повелитель, султан Магомет, несмотря на молодые годы, многократно превосходит мудростью многих старцев. — Али примолк и отвесил поклон. — Он выбрал эту ленту и сделал рисунок — начертал все, что ты там видишь, кроме надписи в квадрате; ее он поручил моему отцу с такими словами: «Когда индийский князь прочтет слова в квадрате, он сразу поймет, что это не гороскоп. Сделай так, чтобы в тот же момент кто-то передал ему от меня, Магомета, следующее: „Дважды за время его жизни получал я трон от своего августейшего отца; теперь он отдан мне снова, и на сей раз окончательность решения засвидетельствована смертью; справедливость предписывает, чтобы момент его отречения стал также началом моего царствования, ибо, когда человеку отдают его собственность, до того переданную в залог, не становится ли он ее владельцем? Какие еще нужны церемонии, чтобы подтвердить его право?“»

— Если человек наделен мудростью, о сын Абед-дина, откуда она может быть, если не от Аллаха? Да пребудет с тобой столь высокое мнение о твоем юном повелителе. Если завтра его ждет смерть…

— Аллах не допустит! — вскричал Али.

— Можешь не бояться, — ответил князь, улыбаясь истовости молодого человека. — Ибо разве не сказано в Коране: «Ни одна душа не умирает, кроме как с дозволения Аллаха, в предписанный срок»? Я собирался добавить, что нет в его поколении ни единого, кто почивал бы так близко на груди Пророка. Где он ныне?

— Скорее всего, на пути в Адрианополь. Когда я двинулся сюда — сразу же после великого горя, — великий визирь Халиль отправил ему депешу.

— Известно ли тебе, по какой дороге он поедет?

— Через Галлиполи.

— Так вот, Али! — Князь снял с пальца кольцо. — Это тебе за добрые вести. А теперь — снова в путь, первым делом — в Белый замок. Скажи коменданту, чтобы ночью сегодня не спал и держал ворота открытыми: он может мне срочно понадобиться. А после этого сделай так, чтобы путь твой пересекся с путем султана Магомета на пути из Галлиполи, и, поцеловав за меня его сандалии и выразив ему мою любовь и преданность, скажи, что я в точности прочитал гороскоп и встречусь с ним в Адрианополе. Предоставили ли тебе еду и питье?

— Еду — да, но не питье, повелитель.

— Идем, я выдам тебе красного вина, ибо ты ведь — опытный путник?

Сын Абед-дина поклонился и ответил одним словом:

— Машалла!

Его препоручили заботам Сиамы, князь же положил ленту на стол, аккуратно расставил и стал разглядывать в ярком свете, изучая знаки и надписи в квадрате.

— Это гороскоп целой империи, не одного человека, — проговорил князь, не сводя глаз с рисунка. — Империи, которую я сделаю великой, дабы наказать этих похитителей детей.

При последних словах он поднялся и взволнованно продолжал:

— То слово Господа, иначе не долетело бы оно до меня сейчас, когда я почти погиб и погрузился в темные воды; оно призывает меня свершить его волю. Отрекись от дитяти, глаголет оно, — для тебя она потеряна. Ступай и послужи еще раз моим орудием — АЗ ЕСМЬ ТОТ, кто являлся Моисею, Бог Израиля, говоривший с Авраамом и не забывающий ничего — ничего, пусть даже мир, вслед за единственным листком дерева, полетит в жерло пылающей печи. Я слышу тебя, Господи! Слышу — и иду!

Шел, как мы помним, второй день, данный князем городу на возвращение Лаэль; он стремительно клонился к ночи, без всякого результата, а потому нам все любопытнее делается узнать, какие страшные вещи он еще таит в себе, — о некоторых из них мы уже имеем определенное представление.

Князь еще несколько раз смерил ногами комнату и внешне успокоился; если не считать сполохов пламени в очах и вздувшихся вен на висках, можно было подумать, что он вовсе поборол свои страсти. Он призвал Сиаму и впервые за два дня опустился на стул.

— Слушай внимательно, — распорядился он, — мне важно, чтобы ты понял меня в точности. Сложил ли ты в ящики священные книги?

Сиама ответил «да» на своем языке.

— Ящики надежно упакованы? Возможно, им предстоит долгое путешествие.

— Да.

— Ты переложил драгоценные камни в другие мешки? Старые почти истлели.

— Да.

— Они в кувшине?

— Да.

— Тебе ведомо, что он должен быть постоянно наполнен водой?

— Да.

— Мои снадобья готовы к укладке?

— Да.

— Аккуратно разложи их по ларцам. Я не могу себе позволить оставить их или потерять. А меч там же, где книги?

— Да.

— Хорошо. Тогда слушай. Вернувшись из путешествия по морю за сокровищами, которые ныне находятся на твоем попечении, — князь сделал паузу и дождался знака, что его поняли, — я оставил судно в своем распоряжении и приказал капитану стоять на якоре рядом с гаванью, что у ворот Святого Петра. — Еще одна пауза. — Кроме того, я приказал ему ждать сигнала привести галеру к причалу; днем сигналом должен стать взмах синим платком, ночью — фонарь, которым качнут четырежды, вот так. — Он показал. — Теперь в чем смысл всего этого. Слушай внимательно. Возможно, мне сегодня ночью придется уйти из дома, но я пока не знаю, в котором часу. С этой целью призови носильщиков, которые сегодня доставили меня во дворец, и прикажи им переместить ящики и кувшин, о котором я говорил, к воротам Святого Петра. Сам пойдешь с ними, подашь сигнал капитану и проследишь, чтобы груз доставили на борт. С тобой пойдут и другие слуги. Ты понял меня?

Сиама кивнул.

— Слушай далее. Переправив вещи на борт, ты останешься на галере и будешь их охранять. Всё прочее оставишь здесь, в доме, на своих местах. Ты меня точно понял?

— Да.

— Тогда немедленно принимайся за дело. Все необходимо доставить на борт до темноты.

Хозяин протянул руку, раб поцеловал ее и бесшумно удалился.

Оставшись один, князь тут же поднялся на крышу. Он немного постоял у стола, вспоминая, как часто его Гюль-Бахар наблюдала вместо него за звездами. Они будут появляться и исчезать в том же порядке, что и раньше, а она? Он передернулся во внезапном пароксизме и сделал круг по комнате, напоследок впивая взглядом знакомые приметы в окрестностях: старую церковь неподалеку, небольшую часть Влахернского дворца на западе, холмы Галаты и стройную башню на севере, почти скрытые расстоянием холмы Скутари на востоке. Потом он посмотрел на юго-запад — там, как ему было известно, спало под широким покровом неба Мраморное море; лицо его тут же просветлело. В этой стороне вдоль всего горизонта протянулась полоса свинцовых туч, более светлые их отроги вздымались вверх, веером раскрываясь к зениту. Он поднял руку, раскрыл ладонь и улыбнулся, почувствовав дуновение ветра. Тучи имели некое касательство к замыслу, который он обдумывал, ибо он произнес вслух — и глаза его яростно заблестели:

— О Боже, гордецы восстали против меня, злокозненные мужи покушаются на мою душу, ибо не видят тебя. Но теперь голова моя подперта твоей дланью, скоро налетит ветер и накажет их; обратить их в пепел — в моей власти.

Он еще некоторое время пробыл на крыше, иногда меря ее шагами, но в основном сидя. Более всего его занимали тучи на юго-западе. Убедившись в очередной раз, что они подступают, он погружался в глубокие размышления. Если у дверей раздавались голоса, он этого не слышал. В конце концов закатное солнце погрузилось в завесу над Мраморным морем и скрылось из глаз. Примерно тогда же по городу прокатилась волна холодного февральского воздуха; скрываясь от нее, князь спустился вниз.

Там царила непривычная тишина: Сиама завершил приготовления, и дом был пуст. Князь мрачно, беспокойно прошелся по комнатам нижнего и верхнего этажей, время от времени останавливаясь и вслушиваясь в вой ветра, всякий раз звучавший громче и громче; стенания, с которыми ветер огибал углы и порой врывался в окна, вызывали у него улыбку — так гостеприимный хозяин приветствует дорогих друзей или заговорщики — своих сообщников; на каждый порыв он отвечал звучными словами псалма: «Грядет ветер, а с ним — наказание».

Когда спустилась ночь, князь перешел через улицу в дом Уэля. За исключением приветствий, беседа их состояла почти из одних только пауз. Так всегда бывает, когда людей объединяет горе, — утешение приносит общество другого, не его слова.

В одном два брата были согласны: Лаэль утрачена навеки. Вскоре князь понял, что ему пора уходить. Над столом теплилась лампа, он подошел к ней и подозвал Уэля. Когда тот приблизился, старик вытащил запечатанный кошель и произнес:

— Возможно, нашу прекрасную Гюль-Бахар еще отыщут. Как известно, пути Господни неисповедимы. Если ее приведут домой, а меня не будет в городе, я не хочу, чтобы она решила, что я перестал думать о ней с той же любовью, что и ты, — с отцовской любовью. А потому, сын Яхдая, я даю тебе это. Здесь — самоцветы, и каждый стоит целое состояние. Если она вернется, они принадлежат ей; если в течение года она не объявится, оставь их себе, раздай или продай по своему разумению. Ты даровал мне счастье, которое не способно замутить даже нынешнее горе. Я не стану тебе ничего платить, ибо, приняв от меня дар, ты покроешь себя тем же позором, каким покрою себя я, предложив его; однако, если она не объявится в течение года, сломай печать. У нас принято носить кольца в память о счастливых событиях.

— Тебе необходимо уехать? — спросил Уэль.

— О мой юный брат, я — Скиталец, как ты — купец, и у меня нет дома. Да пребудет с тобой Господь. Прощай.

Они обменялись братским поцелуем.

— Я больше о тебе не услышу? — осведомился Уэль.

— Да, спасибо. — Скиталец вернулся к нему и произнес, словно подчеркивая, о ком прежде всего подумал, прощаясь: — Спасибо, что напомнил. Если по скорбному стечению обстоятельств на момент ее появления и тебя уже не будет в живых, ей понадобится дом. Позаботься об этом: она слишком неопытна, чтобы жить самостоятельно.

— Скажи мне как, и я выполню твое указание, будто оно есть Закон.

— В Византии живет одна женщина, имя которой и на письме, и в устной речи сопровождается одним словом: доброта.

— Назови мне ее имя.

— Княжна Ирина.

— Но она христианка!

Уэль явно был изумлен.

— Да, сын Яхдая, она христианка. И все же отправь Лаэль к ней. Оставляю тебя там же, где и самого себя: в руках Бога — нашего Бога.

С этими словами он вышел и, сгибаясь под порывами ветра, вернулся в свой дом. Войдя, он помедлил, закрыл дверь на засов, потом на ощупь пробрался в кухню, взял лампу, разгреб угли в жаровне, в которой сохраняли огонь, зажег лампу. После этого, разломав несколько табуретов и столиков, сложил обломки в кучу под главной лестницей, ведущей на второй этаж; складывая, он бормотал:

— Гордецы восстали против меня; но ныне грядет ветер и возмездие.

Он еще раз прошелся по дому и поднялся на крышу. Там, едва он шагнул из дверного проема, на него налетел порыв ветра, словно приветствуя его и одновременно испытывая его силу, — князь был воплощением тучи, заполонившей собой и мир, и небеса; полы княжеского халата взлетели, волосы и борода перепутались, прянули в глаза и в уши — ветер завывал и налетал с такой силой, что едва не лишил его дыхания. И ветер, и тьма были сродни тем, что пали на Египет во дни, когда Спаситель — и стоявший за его спиной Бог — мерились силами с царскими колдунами: ветер и тьма, но ни единой капли дождя.

Князь вцепился в дверной косяк, вслушиваясь в грохотание тяжелых предметов на соседних крышах, в дребезг легких предметов, — порывы ветра с легкостью отыскивают их там, где взгляд отыскать не в силах. Заметив, что все эти препоны способны лишь разделить летучие отряды на отдельные потоки, он разразился воплями и хохотом попеременно — если бы обитатели соседних домов не попрятались в постели, они могли услышать следующее:

— Гордецы восстали против меня, злопыхатели явились за моей душой! Но теперь — ха-ха-ха! — грядет ветер, а с ним — возмездие!

Дождавшись короткого затишья, он пересек крышу, выглянул на улицу и, не увидев ничего — ни огонька, ни живой души, — повторил те же слова с легким изменением:

— И ветер… — ха-ха — ветер уже здесь и возмездие!..

Он бросился назад, спустился с крыши.

Пришло время раскрыть суть его замысла.

Главная лестница начиналась от пола, под ней образовывалось нечто вроде моста. Проходя там, князь опустил лампу на гору растопки, оттуда тут же потянуло древесным дымом, потом заструился дым, раздалось пощелкивание и потрескивание занявшихся поленьев.

Довольно скоро пламя набрало мощь и силу — и князь уже не мог затушить его или сдержать, даже овладей им внезапное раскаяние. Оно перескакивало со ступеньки на ступеньку, постепенно заполняя комнату удушающими газами. Поняв, что унять пожар уже не сможет никто и ничто, он лишь разбушуется, как только прорвется к слабейшему из порывов урагана, свирепствующего снаружи, князь опустился на четвереньки — иначе дышать становилось трудно — и пополз к двери. Оказавшись возле нее, он отодвинул засов и протиснулся на улицу; там не было ни души, никто не заметил клуб дыма и сопровождавшее его тусклое мерцание.

Дух его был слишком опьянен восторгом, чтобы думать о предосторожностях, и все же он приостановился, дабы повторить все ту же фразу, дополнив ее отвратительным смешком:

— И вот — ха-ха! — ветер здесь, а с ним и пожар, и возмездие!

После этого он плотнее запахнулся в плащ, согнулся под напором ветра и не спеша зашагал по улице в сторону ворот Святого Петра.

Там, где на перекрестках открывались дали, еврей — теперь не скиталец, а беглец; впрочем, беглец, прекрасно знавший, куда он направляется и с каким радушием его там ждут, — останавливался, чтобы окинуть взором затянутый тучами небесный свод над тем местом, где стоял его только что покинутый дом. Смутные красноватые сполохи стали первым подтверждением того, как разрастается пожар, скромно зародившийся под главной лестницей.

— Да встретятся ветер и пламя! И очень скоро эти лицемеры и прихлебатели, византийские ублюдки, узнают, что у народа Израиля есть свой Бог, который им недоступен, узнают, что он творит с теми, кто бесчестит его дочерей. Дуй, ветер, дуй сильнее! Крепни, пожар, и распространяйся — реви тысячей львов, пока они не затрясутся, как загнанные шавки! При таких счетах немногие невинные жертвы — не более чем моль, забившаяся в спряденную шерсть и питающаяся ее нитями. А виновные уже начали молиться — но кому? Дуй, о ветер! Распространяйся, о пожар, и не знай пощады!

Так он ярился; и, будто бы вняв его проклятиям, высокий столб, снизу подсвеченный освобожденным пламенем, в центре состоящий из снопа искр, взметнулся ввысь с мощью титана, стремящегося захватить весь мир; тут налетел порыв ветра и повлек его на северо-запад, к Влахернскому дворцу.

— Вот куда клонится возмездие? Помню, я предлагал ему Бога, мир и добрую волю, но он их отверг. Дуйте, ветра! Пока вы — лишь дуновения с юга, наполненные для меня ароматами пряностей, но в его ушах гремите, точно колесницы! А ты, огонь! Не забудь свершить возмездие, помни, чей ты слуга. Низойди с небес, дабы сказать, кто виновнее всех: те, кто лишает девственности невинных, или тот, кто говорит «нет» Предвечному, предлагающему свою любовь. Станьте для него знаменами на колесницах!

Тут зародился гул — сперва тихий, неуверенный, но потом, когда красный столб взметнулся ввысь, он набрал силу и вскоре зазвучал одним словом:

— Пожар! Пожар!

Казалось, этот крик разбудил весь город. Люди выглядывали в окна, распахивали двери, выбегали из домов и спешили туда, где ярое пятно у подножия тучи, затворившей все небо, ширилось и углублялось. С непостижимой быстротой улицы — включая и те, которые вели к жилищу еврея, — превратились в людские ручейки, а потом и потоки.

— О боже, что за ночь для пожара!

— К утру от нас ничего не останется, даже пепла.

— А женщины, дети — подумайте о них!

— Пожар — пожар — пожар!

Еврей вслушивался в эти вопли, но потом, найдя себе прикрытие, двинулся прочь. Он не упустил ни одной стадии страшной неразберихи: бегущие мужчины, кучки полуодетых женщин, дети, безумными глазами вглядывавшиеся в дым, что тянулся от пятого и шестого холма к седьмому, — бледные лица, выкрики, то и дело вздымаемые распятия и мольбы к Заступнице Влахернской, — он все это видел и слышал, постепенно продвигаясь к воротам Святого Петра, — теперь это было несложно, все улицы были ярко освещены, не оступишься, не собьешься с пути. Его едва не сбили с ног бегущие солдаты, но в конце концов он добрался до места и благополучно вышел из города. Галеру ему удалось отыскать быстро; взойдя на борт и ответив на несколько вопросов по поводу пожара, он велел капитану сняться с якоря и идти к Босфору.

— Похоже, город выгорит дотла, — сказал он, а моряк, решив, что князь напуган, призвал гребцов и, дабы выслужиться, развил огромную скорость, что было несложно, ибо столб света стоял над стеной и отражался от облаков на сколько хватало глаз, заливая гавань светом так же, как и улицы: отчетливо были видны корабли, моряки на их палубах и Галата, ее стены, крыши домов и башня, забитая людьми, потрясенными масштабами бедствия.

Когда галера миновала мыс Сераль, ветер и тяжелые волны Мраморного моря, с пеной на гребнях, ударили в борт с такой силой, что гребцы с трудом удерживали весла; они закричали. Капитан отыскал своего пассажира.

— Мой господин, — обратился он к нему, — с мальчишества я бороздил эти воды и никогда не видел такой ночи. Позволь воротиться в гавань.

— Что, разве света не достаточно?

Моряк перекрестился и ответил:

— Света достаточно, еще бы! — Он содрогнулся. — Однако ветер и волны, мой господин…

— А! Это не важно, двигайся вперед. Под прикрытием гор Скутари все пойдет гладко.

Удивляясь, как человек, испугавшийся пожара, может быть настолько равнодушен к бушующим волнам и буре, капитан встал за кормило.

— А теперь… — сказал еврей, когда они вошли под защиту азиатского берега, — теперь дальше, вверх по Босфору!

Свет преследовал их еще час и даже долее — этого хватило, чтобы дойти до Сладких Вод и Белого замка, но даже и там свечение облака над злосчастным городом было настолько ярким, что половина пролива скрывалась в тени от чинар, растущих на левом берегу.

Комендант замка встретил друга своего повелителя, нового султана, у самой пристани; прежде чем войти внутрь, князь в последний раз кинул взгляд туда, где, судя по всем признакам, древняя столица отчаянно сражалась с полным уничтожением. Распалив воображение образами того, что могло там происходить, князь хлопнул в ладоши и повторил прежнюю фразу в прошедшем времени:

— И налетели ветры, и запылал пожар, и пришло возмездие. Да постигнет оно всех, кто покушается на детей и отрицает Бога.

Через час он уже мирно спал, будто и не существует таких вещей, как укоры совести и сострадание.

Вскоре после полуночи один офицер стражи решился приблизиться к ложу императора Константина; от возбуждения он даже решился потрясти августейшую особу.

— Проснитесь, ваше величество, проснитесь и спасите город. Он весь в огне.

^{«Мой господин… с мальчишества я бороздил эти воды и никогда не видел такой ночи».}

Константина поспешно облачили, и он первым делом поднялся на башню Исаака. Открывшееся оттуда зрелище наполнило его ужасом, однако он обладал качествами воина, в том числе и способностью в критические моменты сохранять трезвость мысли. Он видел, что пожар распространяется по ветру и продвигается к Влахерну, а там, лишившись пищи, скорее всего, погаснет. Все, находившееся на его пути, было обречено, однако император решил, что можно предотвратить возгорание справа и слева, и, действуя стремительно, поднял на ноги всех находившихся в казармах воинов и отправил их на помощь жителям. Этот план увенчался успехом.

Глядя вниз с высоты на восходе солнца, император легко различал обугленный след, протянувшийся от пятого холма к восточной стене императорских владений; свидетельствуя о буйстве ветра, садовые террасы были на много дюймов засыпаны пеплом и гарью — остатками того, что еще на закате было уютными домами. А что жертвы? Их число так никогда и не было установлено; равным образом даже самое тщательное расследование не смогло установить источник возгорания. Летопись злодейств, которая будет оглашена только в Судный день, видимо, бесконечна, ибо даже смертным хочется прочесть эту книгу.

Индийского князя сочли погибшим в огне — и многие искренне сострадали таинственному чужеземцу. Он же находился в Белом замке и жадно глотал все новости, за которыми на следующий день отправил коменданта. Впрочем, одно известие сильно испортило радость, которую он втайне испытывал: Уэль, сын Яхдая, погиб — скончался от ожогов, которые получил в ту страшную ночь.

Мрачного поджигателя обуяли мрачные предчувствия. Неужто былой рок все преследует его? Неужто положенное наказание не избыто, и всякий человек, с которым его связывает любовь, дружба или общие дела, всякий, на кого он кинет благосклонный взгляд, рано или поздно за это поплатится? С этого момента, по непостижимому душевному наитию, он начал вести список этих несчастных: сперва Лаэль, за нею — Уэль. Кто будет следующим?

Читатель еще не забыл, что дом купца находился напротив дома князя, их разделяла улица. К несчастью, она была узкой; жар от одного здания перекинулся на другое. Уэль сумел выбраться из пламени, но потом вспомнил, что забыл драгоценности, которые ему наказали сберечь для Лаэль, и бросился обратно. Ослепленный и обожженный, он выбрался наружу и упал на камни мостовой; его унесли, но кошелек он сумел уберечь. На следующий день он умер. В предсмертный час он продиктовал письмо к княжне Ирине, умоляя ее взять под опеку свою дочь — если та, с Божьей помощью, вернется. Он добавил, что таково и его желание, и желание индийского князя; к этому посланию он приложил самоцветы и список имущества, оставшегося у него на рынке. Все свое имущество он оставлял любимой дочери — таково было его завещание, которое завершалось фразой, свидетельствовавшей о безграничном доверии, которое он питал к поручительнице-христианке: «А если в течение года, считая от сего дня, она не вернется, о княжна, прошу вас стать моей наследницей и вручаю вам все мое имущество без изъятия. И да хранит вас Бог!»

Нам уже известно, чем закончился разговор Сергия с индийским князем, мы помним, что рано утром на второй день после исчезновения Лаэль Сергий, в сопровождении Нило, распростился с эксцентричным чужеземцем и отправился проверять свои соображения, касавшиеся пропавшей девушки.

Около полудня он появился на улице к юго-западу от Ипподрома, которая проходила мимо жилища хранителя цистерны. Нило по предварительной договоренности следовал за ним на расстоянии, но не выпуская из виду. Рядом с Сергием шел разносчик фруктов, самый обыкновенный человек, чьи преемники сегодня — истинное проклятие для тех, для кого в современном Византии утренняя дрема есть самый сладкий способ приготовиться к долгому дню.

Разносчик тащил огромную корзину, закрепленную на лбу ремнями. Кроме того, у него имелось деревянное блюдо, где лежали образцы его товара; нельзя не отметить, что мушмула, апельсины, смирнские фиги и огромные грозди крупного зеленого винограда, только что сорванного с лозы на азиатском берегу напротив Принцевых островов, выглядели крайне заманчиво, поскольку час был тот, когда весь мир садится за обед, чтобы продержаться до ужина.

Передавать разговор между разносчиком и русским нет никакой необходимости. Первый все пытался продать свой товар. Но вот они дошли до того места, откуда можно было видеть хранителя цистерны, — он, как всегда, сидел на пороге и стучал палкой по камням. Здесь Сергий остановился и сделал вид, что рассматривает предлагаемые ему лакомства. Потом, будто бы приняв решение, произнес:

— Ну ладно! Давай перейдем через улицу — и если вон тот человек предоставит мне помещение, где я смогу спокойно вкусить пищу, я куплю твой товар. Идем спросим.

И оба направились к двери.

— Добрый день, друг мой, — обратился Сергий к хранителю, который тут же его узнал и, встав, вполне любезно поклонился в ответ.

— Ты приходил сюда вчера, — сказал он. — Рад тебя видеть снова. Входи.

— Благодарствуй, — отвечал Сергий. — Я голоден и хотел бы отведать того, что предлагает этот торговец, однако есть на улице мне не с руки; не сочтешь ли ты за навязчивость, если я попрошу занять для этой цели какую-нибудь комнату? Тем более что я от всей души приглашаю тебя разделить со мной трапезу.

Поддерживая эту просьбу, разносчик протянул хранителю свое блюдо. Аргумент оказался весомым, и владелец домика тут же напустил на себя вид знатока, ощупал мушмулу, поднес к носу и понюхал апельсин, прикинув его вес на руке, а потом ответил:

— Ну разумеется, проходи прямо в гостиную. Я приготовлю ножи, а потом принесу салфетки и миску с водой. На улице трапезовать действительно негоже.

— А как поступить с разносчиком? — осведомился Сергий.

— Веди его внутрь. Пусть покажет, что там на дне корзины. Ты, кажется, говорил, что ты — чужестранец?

Сергий кивнул.

— А вот я нет, — продолжал хранитель, не скрывая самодовольства. — Знаю я этих людишек. У них свои хитрости. Веди его сюда. Семьи у меня нет. Я живу один.

Послушник принял приглашение, но у двери помедлил, пропуская вперед разносчика, и в то же время приподнял клобук, будто бы поправляя; после этого ему пришлось сворачивать свои длинные светлые кудри и аккуратно убирать их под головной убор. Покончив с этим, он шагнул внутрь и направился за хозяином в дверь налево. Вход во двор теперь был открыт.

Вся затея с клобуком была на деле сигналом для Нило. Если перевести в слова, знак этот означал следующее: «Хранитель занят, путь открыт. Вперед!» Царь, остававшийся наготове, в ответ неспешно двинулся вперед, помня, что спешка может его выдать, поскольку вокруг было довольно много народу.

Дойдя до дверей, он приостановился, чтобы осмотреть фасад дома; потом и он шагнул внутрь, прошел помещение насквозь, оказался во дворе и там с одного взгляда приметил все: мощеный участок, выгородку над лестницей, ведущей к воде, три стороны квадрата напротив входа, без единой двери, окна или панели, паланкин в углу, два его шеста, связанных вместе. Посмотрел назад — там по-прежнему никого не было: если кто и видел, как он входил, то за ним не последовал. На блестящем черном лице показалась улыбка, а зубы, заточенные по обычаю воинов Каш-Куша, блеснули белизной на коралловом фоне. Нило был явно доволен и уверен в себе. Он подошел к выгородке, быстро глянул вниз, на ступени — докуда хватило глаз, вернулся к паланкину, осмотрел его изнутри, открыл дверцу. Внутри был порядок, Нило вошел туда и сел, а потом, закрыв дверцу, задернул переднюю занавеску, оставив узкую щель, и выглянул оттуда — в сторону двери, ведущей из дома, и в сторону выгородки. Обзор в обоих случаях был прекрасный.

Он вылез из паланкина, улыбаясь даже шире прежнего, а зубы его будто бы покрыли свежей эмалью. Без малейшего промедления он шагнул к устью цистерны и, опершись руками справа и слева на выгородку, легко опустился на четыре камня первой площадки; через миг он начал спускаться по ступеням, приостанавливаясь, чтобы разглядеть все, что можно было разглядеть в темном пространстве. Наконец он добрался до нижней площадки.

Настроен он был серьезно. Белые колонны были на изумление мощными, а тьма — еще вопрос, кого ночь в ее естественной красе впечатляет сильнее, дикаря или просвещенного человека; однако первый, безусловно, быстрее переполошится, оказавшись в плену рукотворных стен. Его воображение населит темноту духами, и, что самое странное, духами исключительно недружелюбными. Сказать, что Нило, стоявший на нижней площадке, сохранял полное спокойствие, значило бы отказать ему в способности чувствовать, без которой человек не пригоден к проявлению ни отваги, ни трусости. Размеры резервуара ошеломили его. Молчание висело почти ощутимой завесой; воды, темные и глубокие, так отчетливо напоминали о смерти, что в душе негра всколыхнулись все суеверия. Но тут пришло облегчение, и Нило вгляделся в воду, чтобы определить, есть ли в ее черных глубинах какое-то течение. Такового не обнаружилось, и тогда, узнав все, что хотел узнать, он поднялся по ступеням и, подтянувшись, вновь оказался во дворе. Один взгляд на дом, другой — на небо, и после этого он шагнул в паланкин и заперся там.

Тем временем обсуждение фруктов в гостиной у хранителя продолжало занимать все мысли участников. Прекрасно понимая, чем занят во дворе Нило, Сергий как мог удерживал хозяина дома — если эти слова здесь уместны.

По счастью, никто их не потревожил. Рассчитавшись с разносчиком, который рассыпался в благодарностях, Сергий в конце концов распрощался с хранителем и остаток дня провел на скамье на Ипподроме.

Время от времени он возвращался на улицу, ведущую к цистерне, и доходил по ней до того места, откуда можно было видеть, что хранитель все еще сидит у двери.

Вечером Сергий перекусил в пекарне неподалеку, засидевшись за едой до сумерек, а потом — начинать еще было рано — побродил все по той же улице, стараясь не привлекать к себе внимания.

Еще позднее он уселся в глубине дверного проема нежилого здания неподалеку от дома, за которым наблюдал.

Из описания этих действий читателю должно стать понятно, какой именно план приводили в исполнение послушник и Нило; более того — оно же поможет ему понять еще одну крайне важную часть этого плана. Говоря коротко, настало время сказать, что оба искателя — один в дверном проеме, другой в запертом паланкине — дожидались Демида. Появится ли? И когда?

Забегая вперед, отметим: если он все-таки появится и войдет в цистерну, Нило должен открыть дверь на улицу и впустить Сергия, тому предстояло руководить дальнейшим.

Незадолго до захода солнца хранитель запер входную дверь. Сергий слышал, как лег на место железный засов. Он полагал, что Демид так и не видел Лаэль с самого дня похищения и постарается не видеть до тех пор, пока волнение в городе не уляжется и поиски не прекратятся. Однако город успокоился — и теперь, если Лаэль действительно находится в цистерне, он придет, тем более что ночь ему на руку. Более того, даже если он только приблизится к дому хранителя, само это событие станет веским подтверждением теории послушника: а если он не удовольствуется только этим, если еще и войдет в цистерну, тогда конец всем сомнениям, и Нило удержит его там, пока Сергий приведет на место представителей власти. Таков был его план; вглядевшись в него внимательнее, всякий поймет, что он не включал в себя никакого насилия, кроме самого необходимого. Надо сказать, что в этой связи Сергий, сочтя значимым упоминание индийского князя о том, что Нило когда-то был дикарем, с особым тщанием растолковал тому все инструкции.

Первое событие произошло на глазах у африканского вождя.

Дожидаться в засаде было для него делом не новым. Нетерпение не входило в число его недостатков. Да, ему было бы уютнее с ломтем хлеба и чашкой воды, однако он заранее приготовился к подобным лишениям и, пока оставалась надежда на благоприятное завершение предприятия, готов был сносить их до бесконечности. Основной его задачей было выследить Демида. Того, что он не признает грека, Нило не боялся. Не он ли в яром восторге держал его над стеной, готовый бросить вниз на верную смерть?

Нило испытывал азарт, но не нетерпение. Осязание его обострилось до предела — он сумел развить его до такой степени, что ощущал малейшие вибрации, и это с лихвой заменяло слух. Хранитель захлопнул входную дверь — Нило почувствовал это, хотя и не услышал, и понял, что день завершился.

Некоторое время спустя мостовая опять задрожала, напомнив ему те времена, когда, сидя в Каш-Куше в засаде на львов, он чувствовал, как земля содрогается от топота спасающихся бегством жирафов.

Он слегка раздвинул занавеску, и тут во двор из дома шагнул человек. В руке у него была зажженная лампа, и то был не Демид.

Хранитель цистерны — а это оказался именно он — медленно подошел к выгородке (первые порывы ветра грозили загасить его лампу) и ловко спустился через отверстие на первую площадку.

Сидя в засаде, царь никогда не позволял себе ничего похожего на любопытство. Но тут он почувствовал, что мостовая опять задрожала. Из дома никто не вышел. Новое содрогание, более отчетливое, — и тогда король выскользнул из паланкина и, босиком прокравшись в выгородке, заглянул в зияющее отверстие.

В свете лампы на площадке он разглядел лодку, которую подтянули к нижней ступеньке, разглядел, что в нее заходит некий незнакомец. Потом лампа переместилась на нос лодки, кто-то взял в руки весла, оттолкнулся от ступени — и суденышко почти сразу исчезло.

Поскольку мы уже осведомлены о том, как и что было устроено в цистерне, мы знаем, каким незамысловатым образом хранитель заполучил лодку — ему только и нужно было, что потянуть нужную веревку в нужном направлении, — однако Нило остолбенел от изумления. Пробравшись обратно в свое убежище, он затворил дверь и сделал попытку осмыслить увиденное.

Туман постепенно рассеялся, и один факт предстал ему даже отчетливее, чем собственная могучая рука на колене. Цистерна обитаема — там находится некий человек, с которым нужно сообщаться. Как же ему, королю, поступить далее?

Задача была не из легких. В итоге он порешил оставаться на месте. Возможно, незнакомец кого-то привезет с собой — может, пропавшее дитя, так он называл Лаэль в своих мыслях.

Позднее — счет времени был Нило незнаком — он почувствовал резкий удар по мостовой и увидел, что незнакомец поднимается по ступеням с фонарем в руке. В следующий миг он выбрался из выгородки и вошел в дом. Король не отрывал глаз от выгородки, но за незнакомцем никто не последовал, тайна древнего резервуара оставалась тайной.

Нило снова принялся гадать, не позвать ли Сергия, и снова решил оставаться на месте.

А тем временем туча, которую индийский князь заприметил с крыши своего жилища, примчалась на крыльях бури. Вскоре Сергий уже дрожал в своем дверном проеме. Чтобы отвлечься, он начал перебирать четки и успел вознести молитвы чуть ли не всем имеющимся в календаре святым. Если была в его молитвах какая сила, то ангелы наверняка донесли их в цистерну, до Лаэль.

Улицы опустели. Всякая живая душа, имевшая хоть какое-то убежище, забилась в него; буря ярилась, ветер выл и распевал погребальные песни; отплясывая по камням, он поднимал в воздух множество неприкаянных мелочей; все, что крепилось петлями к фасадам домов, скрипело и хлопало. Лишь влюбленный способен был добровольно оставаться снаружи в такую ночь — влюбленный или необычайно дерзновенный злодей.

Ближе к полуночи, по подсчетам Сергия, скрывшие небо тучи окрасились в тусклый красноватый цвет; стремительно разгораясь, вскоре он уже отбрасывал вниз мощные отблески. Поначалу свет обрадовал Сергия, но вскоре он различил шум, отличавшийся от воя ветра; шум не стихал и не смолкал, и в нем все отчетливее и отчетливее звучали человеческие голоса. А когда мимо его укрытия начали пробегать люди, кричавшие: «Пожар!» — он понял, что происходит. Свет крепчал. Казалось, опасность грозит всему городу. Ей подвергаются и женщины, и дети, а он сидит здесь, из одной лишь слабой надежды, — тогда как там может принести пользу. Нужно спешить на помощь.

Пока Сергий колебался, со стороны Ипподрома показался человек — он двигался стремительно, несмотря на порывы ветра. Он был с ног до головы укутан в плащ, напоминавший тогу, лицо было скрыто складками, при этом видом и повадкой он несколько напоминал Демида. Сергий тут же отбросил все сомнения и, начисто позабыв о пожаре и опасности, грозившей городу, попятился еще дальше в дверной проем.

Улица была шире прочих, незнакомец шел по противоположной от Сергия стороне; когда он приблизился, стало ясно, что он мал ростом. Остановится ли он у дома хранителя?

Он у двери!

Сердце русского послушника бешено заколотилось.

Незнакомец остановился прямо перед дверью и постучал. Звук оказался очень резким — видимо, стучали камнем. Засов тут же откинули, и гость вошел внутрь.

Кто это, Демид? Инок снова задышал: похоже, что да, но в любом случае король вскоре даст ответ на этот вопрос, а до тех пор остается только ждать.

Понятно без всяких слов, что паланкин оказался куда более удобным местом для засады, чем дверной проем. Нило лишь ощущал, как время от времени дом содрогается от порывов ветра. Он, в свою очередь, тоже обрадовался, когда небо озарилось светом, ведь заодно осветился и двор. Теперь разве что призрак мог проникнуть в цистерну незамеченным.

Стук во входную дверь не укрылся от короля. И вот человек, которого он раньше видел в лодке, вновь вышел из дома, в руке у него вновь светилась лампа; однако, поскольку он то и дело с почтительностью оглядывался, порыв ветра загасил пламя и заставил его вернуться; тут во двор шагнул еще один человек и сразу же остановился. Нило чуть расширил щель в занавесках, сквозь которую смотрел наружу.

Здесь необходимо отметить, что новоприбывший, за которым наблюдали помимо его ведома, был тем же человеком, которого на глазах у Сергия впустили в дом. Хранитель отвел его в одну из комнат, чтобы тот сменил платье. Стоя теперь в залитом светом дворе, он все еще был завернут в плащ — полностью, кроме головы, на которой красовалась щегольская белая шапочка, напоминающая шотландский берет, украшенная двумя длинными красными страусовыми перьями, приколотыми брошью из драгоценных камней, которые так и сверкали в прихотливом узоре. В какой-то момент незнакомец распахнул плащ, явив под ним короткую посеребренную кольчугу из мелких колец, с элегантно обхватывающими плечи треугольными эполетами. Шею обрамлял пышный воротник, который был лишь частью кружевной накидки.

Будет сильным преуменьшением назвать удовольствием то чувство, которое пронзило все фибры души царя; скорее его следует поименовать восторгом, с которым воины, закаленные в боях, приветствуют появление противника. Иными словами, отважный негр опознал Демида, однако ему хватило присутствия духа понять и оценить обстоятельства, в которых было сделано это открытие. Если в нем и взыграл дикарский дух, то следует помнить: он пришел не только вернуть похищенную девушку, но и отомстить за поруганную честь своего хозяина. Более того, воспитание, которое дал ему князь, не призывало оказывать милосердие врагам.

Оба они — Демид и хранитель — без промедления вошли в цистерну, хранитель шел первым. Когда, по подсчетам короля, они опустились на нижнюю площадку, он вылез босиком из паланкина и, перевесившись через перила выгородки, стал смотреть, что происходит внизу.

Лампу держал грек. Чем занимается его помощник, негр взять в толк не мог, пока в виду медленно не показалась лодка. Тогда Демид опустил в нее лампу, сбросил тяжелый плащ и, сев на место гребца, взялся за весла. Воспоследовал краткий разговор, в завершение его подчиненный присоединился к старшему. Лодка отчалила.

Пока все шло в полном соответствии с предположениями Сергия; настало время призвать его!

Вне всякого сомнения, Нило прекрасно помнил все полученные указания, и первым его порывом было выполнить их в точности; простояв у выгородки достаточно, дабы убедиться, что грек скрылся в темной каверне, бежать откуда невозможно, если не существует некоего тайного выхода, Нило медленно пошел прочь и уже шагнул было в дом, когда, оглянувшись, увидел, что во двор выскочил хранитель.

Честно говоря, царь с некоторым сомнением наблюдал за отбытием лодки. Поймать злоумышленников теперь казалось просто, спасти девушку — отнюдь. Мало ли что они учинят с ней тем временем! Насколько он понял настроение своего хозяина, спасти ее было для него важнее, чем схватить их; именно поэтому он собирался последовать за ними, не призывая Сергия. Плавать он умел, да, однако вода была холодной, а тьма наводила на него ужас. Может, уйдут многие часы, прежде чем он найдет, где злодеи ее прячут, — может, он и вовсе за ними не угонится. Входя в дом, он испытывал сильнейшее сожаление, однако оно же поможет нам понять, какая беспредельная радость обуяла его теперь. Шаг вправо, и он укрылся за косяком двери.

Хранитель вошел внутрь, не подозревая о грозившей ему опасности; еще несколько минут — и он ляжет в постель и уснет: совесть его была спокойна. У древней цистерны много тайн, одной больше — и что же? Он занес ногу через порог, услышал рядом шорох, но не успел ни отскочить обратно, ни вскрикнуть — горло ему сдавили две могучие руки. Хранитель не был ни трусом, ни слабаком: он сопротивлялся, пытался сделать вдох. Но все, что ему удалось, — это вытащить нападавшего на тусклый свет и мельком увидеть гиганта с черным, страховидным лицом. Нечисть из цистерны! Подумав об этом, хранитель обмяк и опустился на пол. Нило зря стискивал ему горло — его соперник умер от страха.

Это деяние не было частью плана, который ему с таким тщанием изложил Сергий.

Что дальше?

Королю предстояло ответить на этот вопрос.

Он выволок тело во двор, поставил ногу покойнику на горло. В нем пробудились все дикарские инстинкты, мысли его устремились к Демиду. Отнять эту жизнь ему хотелось еще сильнее, и на некоторое время он позабыл о послушнике. Будь у него хоть доска — любое, пусть и самое примитивное плавучее средство, — он отправился бы в погоню за Демидом. Он оглядел двор, и на глаза ему попался паланкин с приоткрытой дверцей. Дверца подойдет. Нило подхватил безжизненное тело хранителя, оттащил в сторону, водрузил на сиденье и хотел было оторвать дверцу, но тут заприметил шесты. Длиной они были двенадцать-четырнадцать футов, связанные вместе. В Каш-Куше ему приходилось пересекать ревущие потоки и не на таких суденышках, загребая при этом руками. Спустить их к цистерне, спуститься с ними по лестнице, сесть сверху, скользнуть в темноту — все это слилось в одно движение, так быстро негр это проделал. И вот он отбыл в неизвестность, обуреваемый мыслью о том, что его может опередить другой, отбыл, поддерживаемый азартом погони, которая позволит ему рано или поздно захватить врага врасплох, — и тут мы ненадолго оставим африканского царя и вернемся к другой нити нашего повествования.

А теперь читатель вернется — надеюсь, что с радостью, — к Лаэль.

Хранитель, дожидавшийся ее появления, поспешно запер двери за носильщиками паланкина — а они в свою очередь еще более поспешно отправились на борт судна и сбежали из города. Он принес из гостиной лампу и, заглянув в паланкин, обнаружил пассажирку в уголке, безжизненной с виду. Голова ее свесилась на грудь, узкая полоска лба, проступавшая из-под рассыпавшихся волос, была белой, как мрамор; однако девичья грудь едва заметно вздымалась — значит, жизнь не покинула ее. В тяжелую минуту женщина вопиет о своей беде, даже если молчит.

«Ну наконец! — подумал хранитель, бесцеремонно осмотрев несчастную. — Да уж, если ему нужна красота — красота без любви, — он останется доволен. Такой уж он человек. Я бы скорее согласился на безанты, которые он на нее потратил. На рынке полно таких прелестей, притом здоровых и сильных, а кроме того — зрелых и полных жизни, а не этаких заморышей!.. Однако каждым сетям — своя рыбка, каждому человеку — своя доля, как говорят неверные на другом берегу. Место ее в цистерне, мое дело доставить ее туда. Как мне повезло! Она без чувств, не станет донимать меня мольбами, слезами, не станет упираться! Да хранят ее все святые!»

Закрыв дверцу паланкина, он поспешно вышел во двор, оттуда спустился по ступеням на нижнюю площадку, подтянул к себе лодку и закрепил, положив весла между планширом и ступенькой. Все это он проделал очень быстро.

«Кровь голубки, слезы женщины — трудно сказать, что больше терзает душу… Ну, в путь! В конце его тебя ждет дворец!»

Он извлек ее из паланкина. Совершенно бесчувственная, она была не столько тяжелой, сколько неудобной ношей.

У выгородки он опустил ее на землю и вернулся за лампой. Ступени вниз были скользкими, рисковать он не мог. Доставить девушку в лодку оказалось непросто, но он проделал это со всей мыслимой бережностью; впрочем, больше из страха перед тем, кому служил. Опустив ее голову на сиденье, он почтительно поправил ее одежды.

— О Пречистая Богоматерь Влахернская! — произнес он, глядя в лицо, наконец-то оказавшееся на виду. — Брошь на плече — ах, как сверкают камни! Так и манят к себе! — Отстегнув украшение, он припрятал его под одежду, после чего продолжал: — Какая же она бледная! Нужно спешить — или просто бросить ее за борт. Если она умрет… — По лицу его пробежала тревога, но оно тут же разъяснилось. — А, ну конечно, она прыгнула за борт, пытаясь спастись!

Без дальнейших промедлений он повесил лампу на нос, оттолкнулся от площадки и усердно заработал веслами. Лодка скользила между колоннами, то и дело совершая стремительные повороты. Трудно сказать, в каком именно направлении двигался хранитель и долго ли греб; большая часть времени ушла на то, чтобы огибать препятствия, но вот наконец они достигли плота крестообразной формы, который уже был описан ранее: он был надежно привязан между четырьмя огромными колоннами, на которых держалась кровля цистерны. Лаэль все оставалась погруженной в милосердный сон.

Тогда хранитель перенес бесчувственное тело к дверям низенького одноэтажного домика, или хижины, — таким он представал в слабом свете лампы, — а оттуда внутрь, где стояла такая тьма, что казалось: глаза завязали, причем многократно. Он подошел к ложу, опустил на него девушку.

— Ну вот, моя часть работы сделана! — пробормотал он, набрав полную грудь воздуха. — Осталось осветить дворец! Если она проснется в этом непроглядном мраке… — слова его прервало нечто вроде смешка, — ей он покажется странным, ибо он гуще свежевыжатого масла!

Он поднес лампу поближе — в непроглядной тьме без нее было не обойтись, приходилось думать о ней постоянно, — и среди предметов, ответивших блеском на появление света, оказался отполированный металлический диск, свисавший по центру с потолка. Оказалось, что это люстра со множеством ламп, заправленных маслом. Когда все они вспыхнули, глазам предстало изысканное помещение, безусловно свидетельствующее об утонченном вкусе создавшего ее бесшабашного гения.

На то, чтобы зачитать список всех предметов, которые он собрал здесь как для вразумления, так и для развлечения, ушло бы много времени. Они были повсюду: книги, картины, музыкальные инструменты, на полу — ковер, которым пленилась бы сама мать султана, на стенах — шпалеры из золотых и шелковых нитей, на потолке — узор из деревянных панелей.

Если посмотреть на план плота, можно увидеть, что на одной стороне находился причал, а на других нечто вроде павильонов; тем самым внутреннюю часть домика можно было разделить на три помещения. Стоя под круглой люстрой, обитатель его мог рассмотреть три оставшиеся комнаты, каждая из которых была замыслена и обставлена для определенной цели: та, что справа, — для вкушения пищи, слева — для сна, а третья, напротив двери, для отдыха и чтения. В первой уже был накрыт стол, блестевший стеклом и драгоценными металлами; во второй под пышной грудой розового бархата и сказочной красоты кружева угадывалась кровать, в третьей стояли стулья, кушетка и подставки для ног, — казалось, их лишь вчера вывезли из дворца Птолемеев; на них, раскиданные в художественном беспорядке, лежали веера и шали, от каких не отказались бы даже обитательницы гаремов Персии и Индостана. Однако главным сокровищем этого помещения был лист меди, начищенный так, что его можно было использовать вместо зеркала, — он был в человеческий рост. Рядом с зеркалом был расставлен по полкам туалетный прибор.

Мы уже слышали о Дворце Любви, смутном замысле Магомета; здесь перед нами был Дворец Наслаждений, иллюстрация к теории Эпикура, как ее понимал Демид. В него было вложено столько труда и денег, что становилось ясно: этот плавучий дом, столь убогий снаружи и изысканный внутри, предназначался не для одной только Лаэль. Индийской княжне предстояло стать первой его обитательницей, но за ней должны были последовать другие, столь же прекрасные и высокорожденные, предметы того же поклонения. Но кому бы ни предстояло стать фавориткой на час, три этих павильона и должны были составлять весь ее мир, а вот избавиться от нее было проще простого: воды, текущие неведомо откуда и неведомо куда, сразу наводили на страшную мысль. Все строилось на том, что, оказавшись здесь, она постепенно перестанет томиться по верхнему миру. Хозяйка дома, имеющая под рукой все, чего только можно пожелать, станет королевой, поклоняться которой будут Демид и его избранные друзья из философских кругов. Иными словами, храм Академии, расположенный в верхнем мире, — это всего лишь место встреч; истинный храм находится здесь. Здесь утонченные жрецы будут рассуждать о делах и возносить молитвы; а что до их псалмов и литаний, их веры и обрядов — и что же, что эта новая замена религии есть всего лишь переиначенная старая философия, в основе которой лежит простейшее психологическое представление, а именно что сиюминутное удовольствие — это единственный принцип, достойный культивирования и удовлетворения.

Обстановка и безделушки мало интересовали хранителя. Куда важнее ему было привести пленницу в чувство — ему любопытно было узнать, как она себя поведет, очнувшись. Он брызнул водой ей в лицо и принялся энергично обмахивать ее веером, используя для этого снежно-белое крыло страуса, украшенное по рукояти камнями в форме скарабеев. Не забывал он и молиться.

— О Пресвятая Дева! О благословенная Богоматерь Влахернская! Не дай ей умереть. Для тебя тьма — ничто, ибо ты облачена в свет. Во имя любви к детям своим, низойди сюда, открой ей глаза, верни дар речи!

Он молился истово.

К великой своей радости, он наконец-то увидел, как нежные губы порозовели, а веки затрепетали. Потом — долгий глубокий вздох, и Лаэль принялась неуверенно, испуганно оглядываться; сначала взгляд ее остановился на круглой люстре, а потом на хранителе, который, как подобает набожному византийцу, вскричал:

— О Пресвятая Дева! Поставлю тебе свечку!

Приподнявшись, Лаэль обрела дар речи:

— Ты ведь — не мой отец Уэль и не мой отец индийский князь?

— Нет, — отвечал он, поигрывая веером.

— Где они? И где Сергий?

— Я не знаю.

— Кто ты такой?

— Я приставлен следить, чтобы ты ни в чем не знала нужды.

Сказано это было из лучших побуждений, однако оказало противоположное действие. Она вскочила и, обеими руками отведя волосы от глаз, диким взглядом уставилась на убранство всех трех комнат, после чего вновь без чувств упала на ложе. Снова — вода, страусовое опахало и призывы к Богоматери Влахернской; она очнулась.

— Где я? — спросила она.

— Во дворце, принадлежащем…

Он не закончил; с рыданиями и стонами, заламывая руки, она села:

— О мой отец! Почему я его не послушалась?.. Ты ведь отведешь меня к нему? Он богат, он любит меня, он даст тебе много золота и драгоценностей — ты ни в чем не будешь нуждаться. О, отведи меня к нему… Вот, смотри, на коленях прошу!

И она упала к его ногам.

Хранитель не привык к созерцанию красавиц в беде и отстранился; она попыталась последовать за ним на коленях, взывая:

— О, ради спасения собственной души, отведи меня домой!

Поняв, что может не устоять, он заговорил резко:

— Просить меня бесполезно. Я не могу выпустить тебя отсюда, даже если твой отец прольет на меня золотой дождь в месяц длиной, — не могу, даже если бы хотел… Успокойся и выслушай меня.

— Значит, не ты привел меня сюда?

— Я же сказал: выслушай… голод и жажда тебе не грозят, здесь есть хлеб, фрукты, вода и вино — а захочешь поспать, вон там постель. Смотри внимательнее: в той или другой комнате ты найдешь все, что тебе может понадобиться, и все, что найдешь, — твое. Главное — будь благоразумной, не убивайся так. Оставь свои мольбы ко мне. Молиться нужно Пресвятой Деве и благим праведникам. Успокойся и слушай. Не хочешь? Ладно, я пойду.

— Пойдешь? Не сказав мне, где я нахожусь? И почему здесь оказалась? По чьей воле? О господи!

Она в отчаянии упала на пол, а он, с внешним бесстрастием, продолжал:

— Сейчас пойду, однако вернусь утром за твоими распоряжениями и вечером еще раз. Ничего не бойся: никто не собирается причинять тебе зло, а если соскучишься, вон там есть книги; не умеешь читать — можешь петь, здесь есть и музыкальные инструменты, выбирай любой. Сознаюсь, прислужница из меня плохонькая, никто меня этому не учил, но хочу дать тебе совет: умойся, прибери волосы и постарайся выглядеть покрасивее — рано или поздно он придет…

— Кто придет? — вопросила она, поднимаясь на колени и сжимая руки.

Этого ему уже было не вынести; он обратился в бегство, повторяя раз за разом:

— Я вернусь утром.

Выходя, он забрал лампу — без нее не управиться. Выйдя за дверь, задвинул засов, а потом погреб прочь, повторяя:

— Ах, кровь голубки и слезы женщины!

Оставшись в одиночестве, несчастная девушка долго пролежала на полу, рыдая и постепенно постигая благотворность слез — особенно слез раскаяния. Потом, когда к ней вернулся разум — то есть способность мыслить, — она обратила внимание на царившую кругом тишину. Она вслушалась и не обнаружила ни единственного признака жизни: никаких шумов улицы, ближайших домов, соседей, — казалось, снаружи вообще ничего нет. Гудение насекомого, щебетание птицы, шорох ветра, журчание воды — ничто не развеивало жуткого ощущения, что она неведомым образом упала с Земли и оказалась на далекой необитаемой планете. Это было бы тяжело, но еще тяжелее оказалась овладевшая ею мысль, что она здесь и останется; мысль сделалась невыносимой, и Лаэль принялась бродить из комнаты в комнату и даже попыталась заинтересоваться всевозможными предметами. Может ли женщина, проходя мимо зеркала, не замедлить шаги? Вот и она в конце концов остановилась перед высоким листом меди. В первый момент отразившаяся там фигура напугала ее. Совершенно расхристанная: разметавшиеся волосы, заплаканное лицо, распухшие, красные глаза, беспорядок в одежде, — она выглядела незнакомой. У страха глаза велики, и через некоторое время для нее стало утешительным общество этой незнакомки: она казалась не просто чужачкой, но чужачкой потерянной, как и она сама, попавшей в ту же беду — им было в чем посочувствовать друг другу.

Наблюдать за несчастным человеком — дело нерадостное, а потому попрошу дозволения сделать рассказ о том, как прошла эта ночь в цистерне по возможности кратким. От постели к зеркалу; то страх, то отчаяние; крик о помощи, напряжение слуха — взбудораженное воображение порождает несуществующий звук; волнение не позволяет проглотить ни кусочка; страшная мысль, что она погибла безвозвратно, навсегда, не дает уснуть или собраться с мыслями. Среди этих мук Лаэль не считала ни минут, ни часов, для нее существовало только особое время этой странной юдоли, ее нового места жительства. Да, она досконально исследовала свое узилище в надежде бежать, но всякий раз натыкалась на стены, здесь не было ни окон, ни отверстий, ни световых фонарей, была единственная дверь, запертая снаружи.

Следующий день ничем не отличался для пленницы от этой ночи — безразмерное время, наполненное страхом, ожиданием, жуткими предчувствиями, — ни один звук не нарушал тишины. Если бы до нее долетел звон колокола, пусть даже совсем слабый, или звук голоса, не важно, к кому обращенного, она бы поняла, что все еще находится в обитаемом мире, — ах, даже стрекотание сверчка и то бы ее обрадовало!

Утром, как обещано, явился хранитель. Он пришел один, без всяких дел, только заново наполнил маслом светильники. Тщательно осмотрев дворец — так он его называл, видимо не без доли сарказма, — перед самым уходом он осведомился, желает ли она, чтобы в следующий раз он ей что-то принес. Какой пленник не стремится к свободе? Его слова лишь вызвали повторение давешней сцены, и он бежал прочь, бормоча, как прежде:

— О, кровь голубки и слезы женщины!

Вечером она оказалась более вменяемой, вернее, так ему показалось; собственно говоря, она просто притихла от изнеможения. Тем не менее он вновь обратился в бегство перед лицом молений, с которыми она к нему взывала.

На вторую ночь она прилегла на ложе. Естественная потребность одолела и горе, и страх; она уснула. Разумеется, она знать не знала, что ее ищут повсюду, не знала о трудностях поисков; из-за этого неведения ужас перед похищением постепенно уступил место еще более горькому чувству: что она покинута. Где Сергий? Разве не настал момент продемонстрировать сверхчеловеческую остроту ума, которую она до сего момента числила за своим отцом, индийским князем? Звезды способны поведать ему все, что угодно, значит если теперь они молчат о ее судьбе, то лишь потому, что он не дал себе труда задать вопрос. Положение, в которое она попала, было из тех, когда людям свойственно строить неразумные домыслы; она уснула с тяжелым чувством, что все дружественные планеты, даже Юпитер, появление которого она так часто наблюдала с восторгом влюбленной, поспешили в свои Дома, дабы поведать князю, где она находится, он же по неведомой причине отказывается их слушать.

А потом она погрузилась в мрачную скорбь, одно из многих проявлений отчаяния.

Именно в таком настроении она лежала на постели, когда услышала скрип уключин, а сразу за этим — скрип половиц. Она села, гадая, почему хранитель вернулся так рано. У двери послышались шаги, однако замок открылся не сразу — его явно отпирала непривычная рука; тут ей вспомнился тот грубый совет: умойся — рано или поздно кто-то придет.

«Сейчас я выясню, кто меня сюда спрятал и зачем», — подумала она.

И к ней вернулась надежда.

«А может, это отец наконец-то меня обнаружил!»

Она вскочила — радость, прихлынувшая к сердцу, готова была вырваться наружу, — но тут дверь распахнулась, и вошел Демид.

Нам уже ведомо, в каком виде он перед ней предстал. Отвернувшись, он вставил ключ обратно в замочную скважину. Она увидела этот ключ: в крайнем случае он может послужить оружием, увидела повернувшую его руку, затянутую в перчатку, услышала, как язычок послушно скользнул в щель, — и искра надежды тут же угасла. Она вновь опустилась на постель, мрачная, настороженная.

Посетитель — в первый момент она его не узнала — вел себя как дома, будто бы был уверен, что его тут ждут. Заперев дверь, он дополнительно обезопасил себя, вытащив ключ из замка. Все еще глядя в сторону, он подошел к зеркалу, сбросил с плеч плащ и невозмутимо оглядел себя, поворачиваясь туда-сюда. Он поправил накидку, снял берет и, расправив перья, надел его снова, потом засунул перчатки под поясной ремень (меча на нем не было), а тяжелый ключ — туда же, но с другой стороны: там висел прямой кинжал устрашающих размеров.

Лаэль следила за его движениями, не понимая, сознает ли он ее присутствие. Впрочем, скоро ее сомнения развеялись. Отвернувшись от зеркала, он медленно двинулся в ее сторону. Оказавшись под люстрой, там, где свет заливал его ярче всего, он остановился, снял головной убор и произнес:

— Дочь индийского князя не могла меня позабыть.

А надо сказать, что если в каких-то эпизодах этой хроники юная еврейка показалась читателю этакой Брадамантой, он, безусловно, был не прав. Она обещала стать прекрасной женщиной, с ясным умом, которым правило чистое сердце. Любые ее высокие слова и поступки неизменно проистекали из движений души. Трудно представить себе обстоятельства, в которых она повела бы себя иначе, чем с простотой и безыскусностью. Демид, в своем нарядном облачении, был хорош собой, тем более что рядом не было больше никого, кто подчеркнул бы его малый рост; однако она не замечала его облачения и смотрела только в лицо, причем нетрудно понять, с каким именно чувством, ибо теперь она знала, кто ее сюда заточил и с какой целью.

Вместо ответа она принялась отодвигаться от него все дальше, пока не приобрела полного сходства с зайчонком, загнанным в угол собакой, или с голубкой, которую преследует ястреб.

Страдания, которые ей довелось пережить, сказались на ее облике — она так и не последовала совету хранителя; говоря коротко, сейчас она мало чем напоминала то свежее, счастливое, сияющее существо, которое он два дня назад видел на променаде. Она сжалась в комочек, волосы разметались, руки были крепко прижаты к груди, а взгляд сосредоточен на нем со смертной мукой. Страх довел ее до последней черты, Демид не мог этого не заметить.

— Не бойся, — поспешил он произнести сострадательным тоном. — Здесь ты в полной безопасности — клянусь тебе в этом, княжна!

Она не двинулась, не ответила, и он продолжил:

— Я вижу твой страх, — возможно, я сам тому причиной. Позволь подойти и сесть с тобой рядом, и тогда я все объясню: где ты находишься, почему здесь оказалась, по чьей воле… или дай мне место у твоих ног… Я буду говорить не от своего имени, но от имени своей любви к тебе.

В ответ — ни слова, лишь угрюмое молчание, в котором ему виделась угроза… угроза? Но что она может сделать? С ним — ничего, ведь на нем стальная кольчуга, а вот с собой — что угодно… Он подумал, что она может лишить себя жизни или лишиться рассудка.

— Скажи, о княжна, не обидел ли тебя кто с тех пор, как ты переступила порог этого дворца? Обиду мог нанести один-единственный человек. Я его знаю, и если, нарушив торжественную клятву, он позволил себе хоть один неподобающий взгляд или слово, если он бесцеремонно прикоснулся к тебе — можешь выбрать для него любую собачью смерть, и он примет ее от моей руки. Именно для этого при мне кинжал. Смотри!

Он говорил искренне, однако только человек, совсем недавно приступивший к изучению людской природы, не опознал бы причин этой искренности; возможно, опознала их и она; нам трудно сказать что-то с уверенностью, ибо она продолжала молчать. Он снова попытался ее разговорить. Упреки, проклятия, гнев, потоки слез, ярость в любом ее проявлении — все было бы лучше этого взгляда, взгляда животного в предсмертный час.

— Должен ли я говорить с тобой с такого расстояния? Как видишь, я могу, но это жестоко; если же ты боишься меня… — Он улыбнулся, будто сочтя эту мысль забавной. — О! Если ты по-прежнему меня боишься, что удерживает меня от того, чтобы добиться желаемого?

Угроза оказалась не более действенной, чем увещевания. Он никогда еще не видел души, парализованной страхом; однако смекалки ему было не занимать. Подойдя к столу, он внимательно его осмотрел.

— Как! — вскричал он с прекрасно разыгранным изумлением. — Ты ничего не ела? Два дня, и ни единой крошки хлеба не проникло в это прелестное горлышко? Ни единой капли вина? Так оно продолжаться не может — клянусь всеми благами небес!

Он положил на блюдо сухарик, поставил кубок, наполненный искристым красным вином, и, подойдя к ней, опустился у ее ног на колени.

— Скажу тебе правду, княжна: этот дворец я выстроил для тебя и доставил тебя сюда, понуждаемый любовью. Да накажет меня Господь, если я хотел уморить тебя голодом! Вкуси пищи, хотя бы для того, чтобы снять грех с моей совести.

Он протянул ей тарелку.

Она встала — лицо, если такое возможно, побледнело еще сильнее.

— Не приближайся — прочь! — Голос ее был резким, пронзительным. — Прочь!.. Или отведи меня к отцу. Это ведь твой дворец, ключ от него у тебя. О, сжалься!

Она была на грани безумия.

— Я готов подчиняться тебе во всем, кроме одного, — произнес он и поставил блюдо обратно на стол, радуясь, что заставил ее заговорить. — Во всем, кроме одного, — повторил он жестко, остановившись под люстрой. — Я не верну тебя в дом твоего отца. Я привез тебя сюда, дабы обучить тому, чему там обучить не смогу, — тому, что ты — идол, ради которого я рискнул всем на свете, в том числе и спасением души… Сядь и успокойся. Сегодня я к тебе не приближусь — да и никогда, без твоего дозволения… Вот, так уже лучше. А теперь, раз ты села и выразила определенное доверие к моим словам — за что я благодарю тебя и целую тебе руку, — выслушай далее и прояви благоразумие… Ты меня полюбишь.

В это заявление он вложил всю свою страсть.

— Нет, нет! Не отшатывайся, не испытывай страха. Ты полюбишь меня, но не как замученная жертва. Я не злодей. Меня легко завоевать — звуками голоса, блеском глаз, благородством натуры, преданностью, где преданность уместна, душой, созданной для любви, которая сияет в ней, точно звезда в ночи; но я не из тех, кто может убить любимую и оправдать свой поступок ее холодностью, презрением, предпочтением другого. Я говорю: будь благоразумна, княжна, и выслушай, как я намерен тебя завоевать… Лучшие годы жизни у нас еще впереди! Зачем мне спешить, прибегать к силе, испытывать нетерпение? Ты уже там, где я хотел тебя видеть, — там, где ты будешь жить в роскоши, ни в чем не нуждаясь; там, где я смогу навещать тебя и ночью и днем, дабы убедиться, что ты весела и благополучна. В этом мире, но вдали от глаз… Тебе, возможно, неведомо, какой искусный лекарь Время. А мне ведомо. У него есть снадобья почти от всех недугов души, от всех расстройств ума. Может, он и не исцелит сломанный пальчик моей госпожи, но он способен сделать так, чтобы, утихнув, боль забылась. Средство от горя или утраты зовется месяц — или, в тяжелом случае, год, или несколько лет, — и все проходит бесследно. Время освещает солнцем ненависть и предрассудки, и они увядают — и там, где они произрастали раньше, можно собрать плоды и цветы восхищения, уважения и — о да, княжна, — любви. Именно поэтому я и выбрал Время в лучшие друзья; мы с ним придем к тебе вместе и останемся…

Читателю остается только гадать, как он хотел завершить эту речь, потому что на последних словах что-то тяжелое обрушилось на плот: он содрогнулся. Демид смолк. Рука его невольно потянулась к кинжалу, и этим движением он выдал свой испуг. Все стихло, а потом кто-то стукнул по запору, сначала — слегка, потом — сильнее, а с третьего удара металл отозвался дребезгом.

— Злодей! Уж я его проучу! Нет, не может быть, он не решился бы… И потом, ведь лодка у меня!

Оправдав в своих глазах хранителя, Демид тревожно осмотрелся, явно пытаясь найти, чем будет защищаться.

Плот содрогнулся снова, будто от отягченных бременем шагов. Удар — дверь пошла трещинами. Еще удар — дверная коробка обрушилась внутрь, будто бы выбитая громом.

Нужно отдать греку справедливость. Да, он был злым гением, но и храбрецом тоже. Встав перед Лаэль, он дожидался с кинжалом в руке. Он успел вдохнуть лишь дважды, и тут в проеме показалась величественная фигура Нило — он шагнул под люстру.

Вернемся вспять. Сохрани царь способность рассуждать трезво и здраво, он не бросился бы в поток и во мрак цистерны так, как мы уже описали; скорее всего, он предпочел бы схватку во дворе, на свету, чтобы победить или пасть в сполохах разбушевавшегося пожара. Но кровь взыграла, его обуял азарт погони; более того, для настоящего бойца вкус победы — то же, что вкус крови для тигра. Нило некогда было предаваться практическим размышлениям, вроде: «Если я отыщу тайник этого грека, как я, глухонемой, пойму, что не ошибся? Что проку от глаз в этом беспросветном мраке?» Другой вопрос, думал ли он вообще об опасностях, грозивших ему лично, — например, опасности утонуть.

Вода оказалась холодной, у него застучали зубы. Как мы помним, он сидел на связанных вместе шестах от паланкина. То, что тело его наполовину погрузилось в воду, его мало тревожило, ибо это только помогало грести руками — именно так он продвигался вперед. Продвигался не так уж медленно. Удивительно, какую скорость можно развить, используя столь примитивное средство в неподвижной воде.

Отчалив от нижней площадки лестницы, негр почти сразу оказался в полной темноте. С обеих сторон рядами стояли колонны, они помогали удерживать направление; можно только представить, до какой степени обострилось единственное оставшееся ему чувство. Он решил доплыть до боковой стены, а потом двигаться в противоположную сторону — и так, пока не достигнет конца. По его мысли, враг должен был находиться либо на лодке, либо в плавучем доме. Обнадеженный, решительный, взбудораженный мыслью о предстоящей схватке, Нило поспешал как мог. Наконец, оглянувшись через левое плечо, он различил тусклое мерцание и направился туда. Вскоре перед ним замерцал неподвижный свет, — разумеется, это сияние перемежалось силуэтами колонн и тенями, которые они отбрасывали; но вот ему предстала переносная лампа перед неким подобием дома, поднимавшегося над водой.

Что это, знак?

Король приближался с осторожностью, пока не убедился, что засады нет, — и вот дворец грека предстал ему полностью.

Настала его очередь застать грека врасплох; он вытянул концы шестов на помост — этого усилия, как мы уже знаем, хватило, чтобы прервать речь Демида о том, как он намерен добиться любви Лаэль.

При всем своем хитроумии, грек позабыл потушить лампу или унести ее с собой в дом. Король опознал и ее, и лодку и все же предусмотрительно вытащил собственный плот из воды. После этого он сперва попытался сломать запор, а потом дверь. В итоге пришлось использовать шесты в качестве тарана.

Когда он шагнул под люстру, между ней и синим платком у него на голове почти не осталось свободного места; вид его устрашил бы и человека, полностью лишенного воображения: обнаженный торс, черная кожа, блестящая от воды, штаны, облепившие бедра, расширенные ноздри, глаза, извергающие пламя, оскал белых зубов, — и повинному греку он показался демоном мщения.

Впрочем, у Демида были кольчуга и кинжал, это почти уравнивало силы; он не дрогнул, а значит, битва предстояла славная. Однако, пока они молча вглядывались друг в друга, Лаэль узнала африканского царя и, не в силах сдержаться, прянула к нему с радостным криком. Демид инстинктивно вытянул руку, чтобы удержать ее; гигант заметил это движение; два шага слились в один прыжок — и вот он уже держал вооруженную руку соперника за запястье. Невозможно описать словами звук, сопровождавший этот наскок: хриплый нечеловеческий фальцет, которым немой выразил свой триумф. Пусть читатель вообразит, что над ним стоит тигр, дышит ему в щеку и ревет в ухо, — он примерно поймет происходившее. Берет слетел у грека с головы, кинжал с бряцанием покатился по полу. Черты его исказила внезапная боль — железная хватка крушила ему кости, — но он не сдавался. Свободной рукой он выдернул из-за пояса ключ и взмахнул им, однако удар был перехвачен, ключ вырван из его руки. Тут силы оставили Демида — от смертного ужаса лицо его сделалось пепельно-серым, а глаза едва не выскочили из орбит. Он не мог, как гладиатор, примириться с неизбежностью смерти.

— Спаси меня, спаси, о княжна!.. Я сейчас умру… О Господи, ты видишь, ты слышишь… он ломает мне кости!.. Спаси меня!

Лаэль в этот момент стояла на коленях за спиной у короля и возносила Небесам благодарность за свое спасение. Она услышала мольбы Демида и, как и любая женщина, при виде его страшных страданий забыла о всех нанесенных ей обидах.

— Пощади его, Нило! Ради меня, пощади! — воскликнула она.

Она забыла не только про свои обиды, но и про то, что мститель ее не слышит.

Но если бы и услышал, то вряд ли бы выказал повиновение; как мы помним, он переживал не столько за нее, сколько за своего хозяина — точнее, за нее, но в его интересах. А кроме того, то был миг победы, миг, когда разница между человеком, рожденным и вскормленным в лоне христианства, и дикарем, как правило, исчезает.

Пока она взывала к негру, тот еще раз издал тот же неописуемый вопль и, подхватив Демида, поволок его к дверям и наружу. У края помоста он запустил пальцы в волосы заходящейся в крике жертвы — любезная Демиду философия сейчас была так малопригодна, что он позабыл о ней вовсе, — опустил несчастного в воду и держал там, пока… но довольно, мой славный читатель!

Лаэль не вышла из дома. В лице негра она прочитала неизбежное. Упав на постель, она заткнула уши руками, стараясь не слышать молений, с которыми обреченный взывал к ней до последнего.

Наконец Нило вернулся, один.

Он поднял с пола плащ, завернул в него Лаэль и знаками попросил следовать за собой; однако после недавних потрясений и последней ужасной сцены она почти лишилась чувств. Он поднял ее, как дитя. Она и моргнуть не успела, а он уже опустил ее в лодку. С помощью найденной в доме бечевки он привязал шесты сзади и отправился на поиски спуска к воде — на носу лодки путеводной звездой сияла лампа.

До места они добрались благополучно, славный негр переправил свою нежную ношу во двор, потом спустился снова и забрал шесты, а с третьего захода вытащил лодку на нижнюю площадку. После этого лишь минута потребовалась на то, чтобы дойти до входной двери, отпереть ее и впустить Сергия.

Изумление и восторг, которые испытал послушник при виде Лаэль, а она — при виде его, вообразить не трудно. В такие моменты редко соблюдают условности. Он перенес ее в дом, усадил на стул хранителя, а потом, вспомнив о своем столь тщательно составленном плане, вернулся с Нило во двор, все еще освещенный заревом.

Повернув царя лицом к себе, Сергий спросил:

— Где хранитель?

Король подошел к паланкину, отворил дверцу и, вытащив наружу мертвеца, бросил его на мостовую.

Сергий лишился дара речи, ибо в мыслях своих увидел все то, чего не видел победитель: аресты, официальное дознание, пришедшую в движение безжалостную машину закона — а каков будет результат, ведомо одним лишь Небесам. Сергий не успел оправиться, а Нило уже прикрепил к паланкину шесты и бодро, деловито сделал послушнику знак браться за передний край.

— А где грек? — осведомился послушник.

Король сумел ответить и на этот вопрос.

— Утоплен в цистерне! — вскричал Сергий, преобразуя ответ в слова.

Король гордо выпятил грудь.

— Господи! Что же с нами теперь будет?

С этим восклицанием поднялся занавес над сценой разбирательств, и, спасаясь от нее, христианин закрыл лицо руками. Но Нило вновь напомнил ему о насущных заботах. Вскоре Лаэль уже сидела в паланкине, и они несли ее прочь.

Прежде всего Сергий направился в дом Уэля. Дело шло к утру, и только зарево скрывало первые проблески зари на востоке. Сергий быстро оценил, какое страшное бедствие постигло город, он понял, что дома Уэля и индийского князя, вместе с тысячами других, превратились в горы пепла, которые теперь взвихряла все не утихавшая буря.

Что было делать с Лаэль?

В ответ на этот вопрос Сергий направился к городской резиденции княжны Ирины. Там юную еврейку приютили, Сергий же поспешил на лодке в Терапию.

Княжна прибыла в город, и под ее крышей Лаэль ждали сочувствие, отдых и безопасность. В должное время Ирине передали завещание Уэля, а с ним — кошель с драгоценностями, оставленный индийским князем, и она взяла под свою опеку осиротевшую девушку.

Стояла середина февраля 1451 года. Константин чуть больше трех лет провел на троне и показал себя справедливым человеком и разумным правителем. Что касается подлинного величия, его еще представляло продемонстрировать, ибо пока случая не выпало — не произошло ничего, что позволило бы испытать его высшие качества.

В положении императора имелась одна особенность. Столбовая дорога из Галлиполи на Адрианополь, огибавшая древнюю столицу с юга, находилась в руках у турок, и они использовали ее для всевозможных надобностей — военных, торговых, государственных, — использовали как свое безусловное владение; в итоге, в территориальном смысле, Константин находился в окружении и имел единственного соседа: султана Мурада.

Годы изменили мусульманского правителя; мечты о завоеваниях сменились мечтами о мирном досуге в затененных покоях и благоухающих розами садах, в обществе певцов, сказителей и философов, а также женщин, родственниц гурий, устилающих коврами путь в Рай; не будь восстания Кастриоти, он бы и вовсе отложил в сторону свой ятаган. Жить в дружестве с таким соседом было несложно — от императора требовалось лишь встречное миролюбие. Более того, после смерти Иоанна Палеолога брат Константина, Димитрий, тоже предъявил права на трон. Мурада призвали разрешить спор, он решил его в пользу Константина, чем связал его узами благодарности.

Обезопасив себя извне, император начал искать себе супругу; читателю уже известно о его действиях в этом направлении, остается лишь добавить, что грузинская княжна, которую в итоге долгих поисков выбрал для него Франза, скончалась на пути в Константинополь. Впрочем, то были скорее личные дела императора, и по своей важности они не шли ни в какое сравнение с другой унаследованной им проблемой: сдерживать религиозные секты столицы, чтобы они не разорвали друг друга в клочья. Решение проблемы требовало качеств, которыми император не обладал, — и он понимал это. Он позволял сектантам громить друг друга проповедями, трактатами и отлучениями — каковые, как порочащие религию, следовало бы искоренить в самом начале; неспособность императора сделать это привела к предсказуемому результату: сектанты постепенно взяли над ним верх.

Впрочем, теперь легкому периоду правления приходит конец; на императора обрушилось одновременно две чрезвычайно серьезные невзгоды, одна внутренняя, одна внешняя; а поскольку обе станут важнейшими вехами нашей истории, необходимо незамедлительно о них поведать.

Бразды правления, выпавшие из рук Мурада, были тут же подхвачены Магометом; иными словами, Магомет стал султаном, и старый режим, с его миролюбивой политикой и придворными любезностями, ушел в прошлое — в связи с этим возникла необходимость пересмотреть отношения между двумя империями. Каковы они будут? В этом состоит внешняя проблема.

Поскольку для греческого правителя вопрос этот имел жизненно важное значение, ему надлежало проявить инициативу в выработке условий сосуществования. Прекрасно понимая, сколь опасная сложилась ситуация, он занялся этим вопросом. В ответ на запрос, переданный через адрианопольского посла, Магомет торжественно заверил Константина в своем стремлении сохранить все существующие договоренности. Похоже, этот ответ придал Константину даже слишком большую уверенность в своих силах. В позлащенную залу совета во Влахернском дворце были призваны его личные друзья и официальные советники — они выслушали императора с терпением и достоинством. После ряда бесед и обсуждений, вылившихся, по сути, в одно долгое заседание, император одобрил две меры. Первая из них выглядела столь необычайно, что не оставляет никаких сомнений: ее предложил Франза, который, к нескончаемой скорби и омерзению нашего друга, почтенного церемониймейстера, вернулся ко двору и вновь исполнял эти обязанности.

Ниже уже упоминалось о том, что мать Магомета была не одной с ним веры. Как дочь сербского князя, она, по всей видимости, исповедовала христианство. После похорон Мурада она вернулась на родину. Лет ей было около пятидесяти. Церемониймейстер Франза, наделенный широчайшими полномочиями, был отправлен в Адрианополь с предложением брачного союза между его величеством императором и матерью-султаншей. Видимо, на этот отчаянный шаг греков толкнули страхи и неопределенность положения.

Кроме того, умудренному опытом дипломату было доверено еще одно поручение, которое на первый взгляд не требовало особых тонкостей и ухищрений. Жил в Константинополе некий беженец по имени Орхан — о прошлом его было известно немного, за исключением того, что он доводился внуком султану Сулейману. Когда-то — видимо, в правление Иоанна Палеолога — принц этот появился в греческой столице в качестве претендента на титул султана; претензии его, судя по всему, были сочтены не совсем безосновательными, поскольку он стал предметом отдельного договора между Мурадом и тогдашним правителем Византии: первый обязался выплачивать второму ежегодно некую сумму, взамен на что тот должен был удерживать беглеца у себя.

Так вот, что касается этого загадочного человека, совет порешил, что настал благоприятный момент попросить об увеличении суммы выплат. Посланнику Франзе были даны соответствующие указания.

В Адрианополе официального посланника приняли с лестным отличием. Разумеется, первым делом он нанес визит великому визирю Халилю-паше — читателю не помешает запомнить это имя: оно не только появится вновь на наших страницах, но и принадлежит реальному историческому персонажу. Дабы продолжить знакомство с ним, добавим, что он был ветераном государственной службы, представителем почтенного семейства, в котором должность визиря давалась едва ли не при рождении, и другом греков — видимо, благодаря давней близости к Мураду, — хотя сам он и претерпел от них немало унижений. Халиль посоветовал Франзе не поднимать вопроса о выплатах. Его повелитель, заявил он, совсем не боится Орхана: если последний предъявит какие-то претензии на трон, разговор с ним будет короткий. Франза пренебрег этим советом. Он напрямую направил Магомету свои предложения и был поражен мягкостью и обходительностью последнего. Скандала не воспоследовало. Более того, предложение о браке было передано матери-султанше с самыми благосклонными комментариями, да и просьба о выплатах не была отвергнута; решение лишь было отложено. Франза довольно долго пробыл в турецкой столице, радуясь оказанным ему почестям и еще более — умонастроению нового султана.

Посланник пришел к выводу, что молодой правитель — воплощенное миролюбие. Все те часы, которые он не отдавал трауру по своему венценосному отцу, он изучал планы нового дворца, — возможно, среди них была и семиэтажная башня — павильон Джиханнюма, который он впоследствии построил в Адрианополе.

Насколько было бы лучше и для доверчивого хозяина Влахернского дворца, и для всего восточного христианства, если бы в одну из ночей, проведенных в мусульманской столице, легковерный Франза смог взглянуть на любезного молодого правителя! Он обнаружил бы его в покое, накрепко замкнутом от посторонних глаз, за слушанием составленного индийским князем гороскопа, подтверждавшего, что настал благоприятный момент для начала войны с Византией.

— И вот теперь, о повелитель, — услышал бы он слова князя, после того как последняя из множества таблиц была просмотрена в десятый раз… — теперь мы готовы к главному. Если не ошибаюсь, мы сошлись на том… — это была не просто уважительная фигура речи, ибо надлежит помнить, что Магомет и сам был умудрен в сложном и тонком искусстве толкования планет, — мы сошлись на том, что, поскольку повелитель сам объявит эту войну, ему надлежит дождаться наиболее благоприятного положения асцендента, планета или планеты должны находиться в нужном месте или в должном сочетании, соответствующими планам повелителя; мы сошлись на том, что властитель Седьмого Дома — это император Константинопольский; сошлись и на том, что, дабы превозмочь своего соперника-императора, вам необходим асцендент в Доме одной из высших планет — Сатурна, Юпитера или Марса.

— Юпитер подойдет лучше других, о князь, — заметил Магомет, глубоко заинтересованный. — Притом что сам я предпочитаю Марс.

— Мой повелитель и здесь прав. — Гадатель помедлил, а потом, с почтительной улыбкой и кивком, пояснил: — Я едва не сказал, что мой повелитель всегда прав. Хотя некоторые гадатели предпочитают иметь асцендентом Скорпиона, поскольку он есть непреложный знак, мне лично ближе Марс; а потому именно на нем сосредоточил я все свои наблюдения, подыскивая время, когда он будет укреплен неизмеримо лучше, чем властитель Седьмого Дома, равно как и поднят выше его на нашей карте небесного свода.

Магомет подался навстречу князю и настойчиво произнес, причем глаза его ярко блестели:

— Открой главное — время, время, князь! Вычислил ли ты его? Не приведи Аллах, если слишком скоро! Столько еще предстоит сделать — столько требуется приготовлений!

Князь ответил с улыбкой:

— Перед повелителем поле славы, предназначенное ему волей самой судьбы, а потому меня не удивляет, что повелителю не терпится начать жатву; однако, — тут лицо его посерьезнело, — даже тем из людей, кто стоит превыше других, не следует забывать, что пути планет определяются волей одного лишь Аллаха… — Указав на вычисления в таблице, лежавшей по правую руку, он продолжал: — Этот асцендент позволяет повелителю начать войну в следующем году.

Магомет выслушал, крепко сжав руки, — казалось, что ногти впиваются в мякоть ладоней.

— Назови день, князь! Назови день и час! — воскликнул он.

Глядя на вычисления, князь ответил, будто бы основываясь на них:

— В четыре часа двадцать шестого марта.

— Какого года?

— Тысяча четыреста пятьдесят второго.

— Четыре часа двадцать шестого марта тысяча четыреста пятьдесят второго года, — медленно повторил Магомет, как будто записывая и выверяя каждое слово. А потом вскричал истово: — Нет Бога, кроме Бога!

Дважды пересек он комнату, а потом, видимо не желая, чтобы в этот момент его видел хоть кто-то, вернулся к князю:

— Разрешаю тебе удалиться, но будь рядом, если тебя позовут. В этом дерзновенном начинании кто достоин звания моего первого помощника более, чем посланник звезд?

Князь с поклоном удалился.

В конце концов ожидание утомило Франзу, кроме того, его призвали обратно в Константинополь; он оставил оба дела в руках посла, которому приказано было не упускать ни малейшей возможности довести их до успешного завершения. Через некоторое время Магомет отправился в Азию на подавление восстания в Карамании. Грек следовал за ним по городам и лагерям, пока султан не устал от этого преследования и не призвал его однажды вечером к себе в шатер.

— Передай моему доброму другу, императору Константинополя, твоему повелителю, что кадин Мария отказывается от предложения о браке.

— И что же, повелитель, — проговорил посланник, задетый краткостью этого ответа, — благородная госпожа не снизошла до объяснений?

— Она отказывается — и это все.

Посланник спешно отправил этот ответ с гонцом в Константинополь. Впервые он позволил себе выразить сомнения в искренности турка.

Он оказался бы куда мудрее и стократ полезнее своему повелителю, если бы мог слышать еще одну беседу между Магометом и индийским князем.

— Сколько еще мне сносить этого пса-гяура? — гневно вопросил султан. — Мало того что он докучал мне в моем дворце и последовал за мной в поле, теперь он отравляет мой хлеб, гонит сон от моего изголовья, лишает меня времени для молитвы. Сколько, я спрашиваю?

Князь спокойно ответил:

— До двадцать шестого марта тысяча четыреста пятьдесят второго года.

— А если я его окончательно утихомирю, князь?

— Его хозяин пришлет на его место другого.

— Да, но я получу передышку! Хоть сколько-то дней в покое — сколько-то ночей безмятежного сна!

— Завершил ли повелитель счет населения? Полны ли его арсеналы? Готовы ли его корабли, мореходы, воины? Собрал ли он необходимую сумму денег?

— Нет.

— Повелитель считает, что нам нужны пушки. Нашел ли он оружейника себе по вкусу?

Магомет нахмурился.

— Я сделаю повелителю предложение. Сочтет ли он разумным дать незамедлительный ответ на предложение о браке, оставив вопрос о выплатах открытым, — тогда он получит некоторое облегчение, но сохранит влияние на императора, которому безанты сейчас нужнее, чем спутница жизни.

— Князь, — стремительно ответствовал Магомет, — когда будешь выходить, пошли сюда моего секретаря.

— Немедленно отправь гонца к посланнику моего константинопольского брата. Я приму его незамедлительно.

Эти слова были сказаны секретарю.

Теперь посланнику было что сообщить — сведения, изложенные выше. К своему сообщению он мог бы правдиво добавить, что человек, именующий себя индийским князем, по сути, занял место великого визиря, хотя титул и сохранился за Халилем.

Эти переговоры, не принесшие, как ни прискорбно, никаких результатов, тянулись более полугода. Но оставим их на некоторое время, вернемся в Константинополь и посмотрим, не удалось ли императору успешнее разрешить внутреннюю проблему, которую именовали «наследством».

Свирепый пожар оставил широкий след на двух из холмов города, остановившись у садовой стены перед восточным фасадом Влахернского дворца. Как он вспыхнул, сколько зданий уничтожил, сколько народу погибло в пламени и в битве против него пытались исчислить еще много дней, но безуспешно.

Для вспомоществования оставшимся без крова Константин открыл свою личную казну. Кроме того, он лично руководил разбором зловещих завалов в обугленных кварталах, и, вдохновленные его примером, все жители внесли свою лепту в этот скорбный труд. Когда Галата, забыв о давних распрях, оказала помощь деньгами и прислала рабочих на помощь своей соседке, показалось, что давно забытый век братства во Христе того и гляди вернется. Но — увы! Единство, порожденное великими страданиями, столь дивное отдохновение от привычных склок, столь редкостное напоминание об ангельском дружестве и небесной гармонии, растаяло — и не постепенно, а в мгновение ока.

Был полдень второго дня после пожара. Император, с раннего утра не покидавший седла, нуждался в отдыхе и вернулся во дворец; прямо у входа его застала просьба княжны Ирины о срочной аудиенции, и он тут же принял свою родственницу. Читатель в состоянии догадаться, с каким делом обратилась к нему княжна, и вообразить, с каким радостным изумлением выслушал ее порфироносный родич весть о спасении Лаэль. На краткое время обычное самообладание покинуло его. Предчувствуя, какое волнение вызовет среди жителей эта новость, он призвал своих советников и после беседы с ними назначил комиссию для расследования похищения; цистерну сразу же взяли под охрану.

Члены комиссии, как и их повелитель, никогда не слышали о первом осквернении цистерны; соответственно, нынешнее преступление стало для них не вторым, а первым случаем, и поэтому к расследованию они приступили с недоверием. Впрочем, выслушав Сергия, а также все подробности, которые изложила им юная еврейка, они сочли случившееся не просто нарушением закона — оно приобретало размеры и окраску заговора против государства и религии. Из этого вытекали определенные следствия. Кто мог быть в нем замешан?

Имя Демида их ошарашило — оно внезапно открыло широчайшие горизонты для умозаключений. Некоторым эти сведения пришлись по душе, прежде всего потому, что давали его величеству возможность истребить Академию Эпикура, однако более здравые размышления охладили этот пыл, более того, участники расследования поспешно пошли на попятную. Братство Святого Иакова обладало большой властью и вряд ли оставило бы безнаказанными унижения, которым подвергся бы его почтенный игумен в силу бесславного разоблачения его сына.

В сильнейшем недоумении и немалой растерянности, члены комиссии направились из дома княжны Ирины к цистерне. Тщательно скрывая это от собратьев, каждый из них втайне лелеял надежду, что их опасения — по крайней мере в той их части, которая касалась поступков Демида, — не оправдаются; дабы не терять из виду Нило, в котором они успели различить удобного козла отпущения, они потребовали, чтобы он пошел с ними.

Их открытия нет нужды перечислять подробно. Во дворе, на брусчатке, было обнаружено тело хранителя. На лице его застыл предсмертный ужас, и это мрачное зрелище приуготовило присутствовавших к следующему открытию.

Потребовалась определенная доля решимости, чтобы совершить тягостную переправу вглубь цистерны, однако это было исполнено — на веслах сидел Нило. Когда посетители оказались на помосте у «дворца», изумлению их не было предела. Они шагнули в разбитую дверь, остановились под люстрой — огни в ней давно погасли, осмотрелись, но не сразу смогли сообразить, что поражает их сильнее, отвага чернокожего короля или дерзость того, кто осуществил этот злодейский замысел. Но где же он сам? Можно не сомневаться, что искать его начали сразу. Пока подвозили рыболовные багры, члены комиссии успели осмотреть все покои и составить список имущества. После этого они собрались у края помоста. Тайная надежда их стремительно угасала — пока доказательства были неопровержимы, а устрашающий негр, нимало не смущаясь, показал им то самое место, где соперник его ушел под воду. Ему всучили багор, и с первой же попытки он подцепил тело и начал вытягивать его наружу. Члены комиссии сгрудились теснее, ошеломленные, с тайной молитвой в душе: О Пресвятая Дева, пусть это будет кто угодно, только не сын игумена! Над водой показалась белая ладонь — пальцы унизаны перстнями; ловец ухватился за нее и с победоносной улыбкой вытащил тело на помост и уложил лицом вверх для удобства осмотра. Одежды не утратили яркости, позолоченная кольчуга доблестно сверкала. Кто-то склонился с лампой над трупом и тут же произнес:

— Это он, Демид!

Тогда члены комиссии переглянулись — слова были излишними, да и хорошо, потому что именно слов они в тот момент боялись сильнее всего.

Избежать тех самых последствий, которые внушали им такой ужас, теперь было невозможно — по крайней мере так им казалось. Они вернулись в жилище хранителя, провели торопливое совещание и решили отправить гонца к его величеству с неофициальным докладом о сделанных находках и с просьбой о дальнейших распоряжениях. Их нежелание брать на себя ответственность было совершенно естественным.

Константин действовал стремительно, сполна воспользовавшись теми возможностями, которые открывало перед ним это злодеяние. Оскорбление было нанесено всему городу, и он должен был узнать о том, с каким презрением относились к нему заговорщики, какой он опасности избежал и в какое положение они поставили святого отца; если воспоследуют волнения, совесть его все равно будет чиста. Он послал Франзу сообщить новости игумену, да и сам отправился в монастырь, куда прибыл как раз вовремя, чтобы получить благословение своего достопочтенного друга; сломленный утратой, он скончался у императора на руках. Константин, скорбя, вернулся во Влахернский дворец, приказал выставить трупы преступников на два дня на всеобщее обозрение перед дверью дома хранителя, а цистерну открыть для посещений всякому, кто пожелает осмотреть Дворец Тьмы — такое подходящее название дал император плавучему узилищу, выстроенному для темных дел. Кроме того, он выпустил эдикт о закрытии Академии Эпикура и назначил день, когда будут вознесены благодарственные молитвы за своевременное раскрытие заговора. Нило отправили в темницу при Синегионе — якобы для будущего суда, на деле же — чтобы уберечь от опасности; в душе император восхищался доблестью африканского короля и надеялся, что рано или поздно сможет спокойно и достойно его вознаградить.

Что касается жителей, возмущение в их среде случилось чрезвычайное. Они бросили пожар догорать, и бесконечная толпа заструилась мимо выставленных на обозрение тел: на них смотрели, содрогались, осеняли себя крестом и шли дальше, явно испытывая благодарность за то, что правосудие свершилось так быстро; никто ни единым словом не осудил действия императора. Ночью злодеев, будто туши скота, сбросили в яму, без всяких обрядов и плакальщиков. Пока все шло хорошо.

Наконец настал день вознесения благодарственных молитв. Все сходились на том, что в городе не наблюдается никаких признаков недовольства. Даже самые боязливые члены комиссии не ощущали тревоги. Службу решено было провести в Святой Софии, Константин известил, что намерен присутствовать самолично. Он облачился в мантию базилевса, носилки дожидались его у ворот дворца, конная и пешая стража стояла наготове, но тут офицер, дежуривший у ворот со стороны Влахернского порта, явился с тревожным докладом.

— Ваше величество, — начал он, опустив традиционные поклоны, — в городе серьезное возмущение.

Лицо императора стало жестким.

— Нынче — день благодарения Господа за великую милость; кто посмел осквернить его смутой?

— Я вынужден говорить с чужих слов, — ответил офицер. — Сегодня на рассвете состоялись похороны игумена обители Святого Иакова.

— Да, — подтвердил Константин, испустив вздох по поводу прискорбного события. — Я намерен лично посетить обитель. Продолжай.

— Братия, а с ней многочисленные представительства других монастырей собрались у могилы, но тут появился Геннадий и начал проповедовать — и возмущал всех присутствовавших до тех пор, пока они не сбросили гроб в яму и не разбежались по улицам, сея смуту среди населения.

Император не смог сдержать гнев:

— Во имя всех испытаний и страданий Пресвятой Богородицы, или скоты эти не боятся уничтожения? Или идиоты свободны от наказания за грехи и безбожие? А он, этот гений смуты, этот зачинатель мятежей, — Боже Всемилостивый, как ему удалось заставить стольких мужей, лучших его стократ, нарушить собственные обеты и осквернить четки на поясах? Говори, докладывай — терпение мое на исходе.

Тут, заметим, доведенный до крайности правитель увидел сильную руку, протянутую навстречу, — оставалось только принять. Нет сомнений, что он увидел в ней именно то, что она означала: символ и предложение решительных действий. Какая жалость, что он не ухватился за нее! Ибо тем самым он отвел бы от себя многие беды, и Константинополь не был бы потерян для христианского мира, а Греческая церковь сохранила бы свое единство, признав союз с латинянами, заключенный на Флорентийском соборе, — христианство в своей колыбели, на Востоке, не было бы низвергнуто на долгие века.

— Ваше величество, — отвечал офицер, — я могу сообщить лишь то, что слышал, а истину пусть установит дознание… В речи у гроба Геннадий признал, что Демид покусился на страшное преступление и был наказан по заслугам, причем стремительность наказания свидетельствует о том, что оно послано Небом; далее он заявил, что замысел преступления возник в Академии Эпикура, в которой не существовало ни науки, ни богобоязненности, и без известной терпимости учреждение это погибло бы очень быстро — ведь чуме не удается обосноваться в городах, которые защищены от нее молитвой. Этому злодейству, сказал он, положен конец. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Но кто благоволил этой Академии? На это он ответил: ей попустительствовали оскверненная Церковь, а также государство!

— О! Он посмел пойти против Церкви?

— Нет, повелитель, ее он оправдал, сказав, что ее растлил патриарх-азимит, и пока она в руках этого служителя ереси и разврата, всякое зло будет находиться под защитой и умножаться.

— А государство — как высказался он про государство?

— Церковь он представил Самсоном, патриарха — коварной Далилой, злонамеренно лишившей его силы и красоты; государство — политическим союзником и соратником Далилы, а Рим — лжебогом, который пытается добиться поклонения себе руками оскверненных Церкви и государства.

— Господи Милосердный! — вскричал Константин, невольно делая сигнал слуге, державшему его меч у него за спиной; однако, взяв себя в руки, он осведомился с наигранной невозмутимостью: — Вернемся к причине, к сути его замысла. Что он предложил братии?

— Он назвал их защитниками Господа в Христовых облачениях и призвал препоясать чресла и вступиться за религию отцов, дабы спасти ее от окончательного поругания.

— Предложил ли он конкретные действия?

— Да, повелитель.

На монаршем лице появилось выражение гнетущей тоски, за которым скрывалась надежда на то, что в донесении прозвучит хоть что-то, что оправдает хотя бы арест и изгнание, — хоть что-то, что можно приравнять к политической измене.

— Далее он напомнил о благодарственном молебне, который состоится сегодня в Святой Софии, и заявил, что эту возможность предоставляет само Небо, дабы все истинно верующие жители города могли начать Крестовый поход в защиту перемен; причем действовать надо не копьем и мечом, ибо они есть орудия дьявола, нужно отказать патриарху в своем присутствии. Он сказал, что нынче ночью ему было видение: ангел Господень и Богоматерь Влахернская сообщили ему Божественную волю. Вняв этим и иным увещеванием — а повелителю ведомо красноречие Геннадия, — братия Святого Иакова, а с ней и все присутствовавшие представители других орденов направились в разные стороны по улицам, где ныне и находятся, призывая жителей не ходить в храм, — и нет никаких причин думать, что те пойдут.

— Довольно, — оборвал его с внезапной решимостью император. — Праведный Григорий не будет молиться Господу в одиночестве.

Обернувшись к Франзе, он приказал ему созвать всех царедворцев.

— И чтобы ни один не уклонился, — продолжал он. — Пусть наденут свои самые богатые одежды и все знаки отличия: я сам буду в полном облачении, мне нужно, чтобы и они выглядели под стать. Кроме того, повелеваю вывести всех воинов из казарм и привести в храм: бойцов и музыкантов со знаменами, а также матросов с военных кораблей. Поприветствуй от моего имени патриарха и предупреди, чтобы он поторопился. Пусть эти приготовления идут своим чередом, что же до смутьянов, моя воля такова: позволить им действовать невозбранно. Все искренние и праведные в их рядах быстро увидят свет.

Началось энергичное претворение в жизнь этого контрзамысла.

Вскоре после полудня военные отряды потянулись к древнему храму, оглашая улицы ревом труб, барабанов и цимбал, и, когда они выстроились в огромном помещении, на хорах развернули их знамена и внутрь вступил император со всей свитой; говоря коротко, перед храбрым, честным седовласым патриархом предстало общество столь многочисленное и благородное, что лучшего и желать не приходилось. Впрочем, и Геннадию удалось добиться желаемого: никто из народа не принял участия в молебне.

После церемонии Константин, вернувшись в свои влахернские покои, осмыслял прошедший день и его итоги. Рядом находился один лишь Франза.

— Дорогой друг, — начал император, нарушив долгое молчание — в голосе его звучала сильная тревога, — ведь и моему предшественнику, первому Константину, приходилось иметь дело с религиозным расколом?

— Если верить историческим анналам, повелитель, то — безусловно.

— И как он с этим управился?

— Он созвал собор.

— Именно собор — и только?

— Ничего иного я не припоминаю.

— Как мне представляется, было так. Сперва он основал веру, а потом защитил ее от распрей.

— Как именно, повелитель?

— Существовал некий Арий, ливиец, пресвитер маленькой церкви в Александрии, — он проповедовал единство Бога.

— Вспомнил такого.

— Единство Бога, в противоположность Троице. Первый Константин пожизненно заточил его в тюрьму, верно?

Теперь Франза понял, к чему клонились размышления его повелителя; однако, будучи человеком робким, изнеженным долгими занятиями дипломатией, которые по большей части состоят из докучливого выжидания, он поспешно ответил:

— Воистину, повелитель! Однако он мог позволить себе подобный героизм. Он объединил Церковь и держал весь мир в кулаке.

Константин испустил глубокий вдох и умолк, а когда заговорил, то произнес медленно:

— Увы, дорогой друг! Народ не явился. — Он имел в виду молебен в Святой Софии. — Я опасаюсь, опасаюсь…

— Чего, повелитель?

Еще один вздох, печальнее прежнего.

— Опасаюсь того, что я — не государственный деятель, а всего лишь воин, мне нечего предложить ни Богу, ни моей империи, кроме меча и одной малозначительной жизни.

Эти подробности помогут читателю лучше понять внутригосударственные заботы, которые одолевали императора в тот период, когда Магомет взошел на турецкий трон, их следует рассматривать в свете переговоров, которые велись с султаном. Необходимо дать понять, что с этого момента события развивались стремительнее, и после торжественного молебна в Святой Софии дискуссия, в которую помимо воли оказался втянут император, начала склоняться не в его пользу, так что в итоге он лишился и сочувствия народа, и поддержки организованных религиозных орденов. Успех торжественного богослужения и прочих предпринятых мер не просто оскорбил Геннадия и его союзника, дуку Нотараса; они увидели в них вызов помериться силами и столь активно начали пользоваться всеми своими преимуществами, что еще прежде, чем император успел это осознать, в городе уже возникли две отдельные партии: во главе одной из них стоял Геннадий, во главе другой — патриарх Григорий.

Месяц за месяцем противостояние обострялось; месяц за месяцем ряды императорской партии редели, и в итоге в ней не осталось почти никого, кроме придворных, солдат и военных моряков, причем даже они не выказывали должной стойкости — в итоге император уже и сам не знал, кому можно доверять. С этим, разумеется, расточились и все предпосылки энергичных репрессивных действий — расточились навсегда.

Вместо дискуссий в борьбе использовались личные оскорбления, наветы, ложь, а порой и физическая сила. Сегодня страсти кипели из-за религии, завтра — из-за политики. Но духовным вдохновителем всего неизменно оставался Геннадий. Методы его были идеально приспособлены к духу Византии. Сосредоточившись на одной только церковной борьбе, он не давал императору преследовать его по закону и одновременно действовал столь хитроумно, что в монастырях императорскую резиденцию Влахерн стали именовать гнездилищем азимитов, а Святую Софию отдали на откуп патриарху. Всякого, кто оказывался с ним рядом, подвергали грязным анафемам и общественному остракизму. Что касается Геннадия, его образ жизни превратил его в народного идола. Он, если это только возможно, впал в еще больший аскетизм: постился и бичевал себя, спал на каменном полу перед распятием, редко выходил из кельи, а когда его там навещали, то неизменно заставали за молитвой — он взвалил на себя обязанность вымолить прощение за подписание ненавистного договора с латинянами. За умерщвление плоти получил он должное воздаяние: ему были небесные видения, ему являлись ангелы. Если он в одиночестве лишался чувств, пеклась о нем сама Богоматерь Влахернская, она возвращала его к жизни и трудам. Из аскета он превращался в пророка — таков был его поступательный путь.

Константин был свидетелем этого самозванства, оно причиняло ему мучения; однако он по-прежнему считал, что может лишь выжидать, ибо, если бы он отдал приказ схватить и изгнать всемогущего лицемера, ему вряд ли бы подчинились. Во тьму, непроглядней беззвездной ночи, был ввергнут прекраснодушный монарх, он наблюдал и выжидал, а точнее — наблюдал и плыл по течению, сохранив доверие лишь к двум советчикам: Франзе и княжне Ирине. Впрочем, и в их обществе ему порой становилось не по себе, ибо, как ни странно, женщина неизменно призывала его к героизму, а мужчина — к слабости и попустительству.

Этот обзор позволяет понять, каковы были тенденции тогдашнего правления, и внушает сильнейшие подозрения, что разница между первым и последним Константином лишь усиливалась по мере того, как возрастало его злополучие.

Растительность на берегах Босфора едва-едва преодолела стадию набухания почек. В садах и на защищенных участках на европейском берегу тут и там порхали бело-желтые бабочки — они не присаживались, прельститься было нечем. Как и многие великие мужи, о которых нам приходится слышать, они слишком рано пришли в этот мир. Иными словами, шла первая неделя мая, стоял солнечный день, как раз по сезону, правда слишком сильно напоминавший о марте и апреле, чтобы насладиться им безраздельно. Земля оставалась сырой, вода — непрогретой, воздух — студеным, а солнце — непостоянным.

Около десяти часов утра константинопольцы, прохлаждавшиеся на береговой стене, с удивлением услышали громкие звуки, доносившиеся со стороны Мраморного моря. Вскоре удалось выяснить, откуда они исходят, — с галеры, приближавшейся от Сан-Стефано. С бортов судна с равными интервалами вылетали клубы дыма, порождая суматоху среди чаек, а потом раздавался рев, приглушенный расстоянием. Век артиллерии еще не настал, однако пушки уже успели прославить свое имя. В Золотой Рог заходили суда предприимчивых торговцев из Европы — на палубах стояли образцы новейших орудий; впрочем, сработаны они были так грубо, что годились только для салюта, но не для битвы. Так что зеваки на стенах не переполошились, им любопытно было выяснить, что это за необычайные посетители; они дожидались, когда развернут флаг.

Неведомая галера подходила стремительно, не прекращая пальбы; паруса были новенькими, корпус выкрашен свежей белой краской. Галера летела по волнам, стремительная и прекрасная, а вот флаг ее ничего не поведал о ее принадлежности. Он состоял из трех диагональных полос, зеленой, желтой и красной — желтая в середине.

— Владельцы — не генуэзцы, — заключили глазевшие со стен.

— И не венецианцы: на желтом нет льва.

— Кто же тогда?

Под эти разговоры галера обогнула мыс Сераль (Димитрия) и свернула в гавань. Когда она оказалась напротив Галатской башни, с борта произвели последний залп; тут оба изнывающих от любопытства города смогли наконец разобрать, что знак в желтом поле на флаге — это герб, после чего произнесли с чувством:

— Это судно принадлежит не государству, а важному вельможе.

Это вопрос породил другой:

— Кто же он такой?

Едва якорь опустился на вязкое дно гавани перед Влахернским дворцом, как со странного судна спустили шлюпку: гребцы были одеты в просторные белые шаровары, короткие жилеты и красные тюрбаны, отличавшиеся редкостной величиной. С ними отправился старший — судя по всему, шкипер, — его голову тоже венчал крупный тюрбан. Когда он ступил на берег, его приветствовала толпа зевак; он попросил проводить его к начальнику стражи. Этому важному лицу он передал послание, изящно обернутое желтым шелком, и прибавил на ломаном греческом:

— Мой господин, только что прибывший, просит прочитать сие послание и передать дальше через надежные руки. Он верит, что вам известно, как это осуществить положенным образом. Ответа он будет дожидаться на борту.

Шкипер отвесил глубокий поклон, вернулся на свое место в шлюпке и отправился обратно на галеру, оставив начальника стражи вскрывать конверт и читать послание, которое гласило следующее:

Начальник стражи пришел к выводу, что послание необычайно, но внятно; более того, просьба представлялась избыточной, ибо вход в город и выход из него для людей всяких национальностей и занятий всегда был свободен. Да, торговля шла не так бойко, как раньше, — мешали ловкость и предприимчивость галатцев с другой стороны пролива, и все же в древнем городе сохранялось множество рынков и доступ на них был открыт для всего мира. Впрочем, довод, который положил конец сомнениям стража, состоял в следующем: из тех немногих, кто является к воротам на собственных галерах и встает на якорь, в готовности отбыть, не дождавшись должного гостеприимства, многие ли ставят под письмом подобную подпись? Итальянские графы славились своими воинскими умениями, — как правило, им внимали везде, куда им доводилось постучаться. В итоге начальник стражи решил отправить послание во дворец, не прибегая к посредничеству адмирала: тем самым он намеревался как минимум сэкономить время.

Пока события идут своим чередом, вернемся к графу Корти и расскажем о нем самое необходимое.

Нужно сразу же отметить, что пушки были не единственным новшеством на этой галере. На корме, там, куда на обычных судах отбрасывало тень резное изогнутое украшение, находилась небольшая постройка — приподнятая над палубой, с плоской крышей и круглыми оконцами по бокам. Вполне возможно, что передовые корабельщики из Палоса и Генуи назвали бы это нововведение «каютой». Оно, безусловно, являлось удобством, и в нашем конкретном случае владелец галеры использовал его по назначению. После первого же выстрела он переместился на крышу, откуда открывался наилучший вид на столицу, а точнее — на стены и увенчанные куполами святыни, которые эти стены так давно и успешно защищали. Владельцу предусмотрительно принесли стул, однако открывшееся зрелище заворожило его настолько, что он так ни разу им и не воспользовался.

Побережем время, не станем тратить его на описание этого человека, а заодно спасем его от обвинения в том, что он без всяких на то прав вторгся в наше повествование; лучше уж сразу сообщить читателю, что граф Корти — это не кто иной, как наш давний знакомец Мирза, эмир аль-Хадж. Впечатляет разница между его нынешним положением и тем, в котором мы встретили его впервые, под желтым флагом в долине Эль-Зариба, однако в одном он остался прежним: тогда он был облачен в доспехи, облачен и сейчас, а именно — на нем все такой же шлем без забрала, плащ из тонких кольчужных колец застегнут под подбородком, та же гибкая кольчуга, те же башмаки из поперечных железных пластин, которые находят одна на другую при движении, те же золотые шпоры, такое же, как у эмира, сюрко, только на сей раз кирпично-красное, а не зеленое. Назвать эту верность доспехам тщеславием было бы ошибкой, речь скорее идет о привычке, приобретенной в результате воинской выучки, — привычке, которой граф придерживался отчасти по старой памяти, отчасти — из уважения к Магомету, для которого блеск и бряцание на совесть обработанной и ловко пригнанной стали сделались предметом страсти, так что он и себе создал подобное облачение, способное поспорить с облачениями сородичей герцога Боклю, о которых сказано:

Вернемся вспять еще раз. Впервые представляя читателю Мирзу, мы рассчитывали, что те, кому доведется скоротать вечерок над этими страницами, обратят внимание на его многочисленные дарования и включат его в число своих любимых персонажей; а значит, читателю наверняка любопытно узнать, что это он, истовый магометанин, янычар высокого ранга, пользовавшийся в последнее время столь безраздельным доверием своего повелителя, делает здесь, почему предлагает свои услуги христианскому императору и называет последователей Пророка врагами Господа. Его внешность явно обманчива.

Необходимо все это разъяснить, хотя бы даже в интересах связности нашего повествования, и сделать это будет проще всего, отослав читателя к той части последнего разговора в Белом замке между индийским князем и Магометом, в которой принц получил отеческий совет изучить греческую столицу и постоянно получать сведения о том, что творится в ее стенах. Однако, поскольку читатель не любит, когда его насильственно выбрасывают из плавного потока чтения, простительно будет процитировать здесь несколько абзацев.

«Повелителю еще многое предстоит сделать, — говорил князь, обращаясь к своему благородному ученику. — Ему надлежит думать и действовать так, будто Константинополь является его столицей, временно оказавшейся в чужих руках… Ему надлежит до тонкостей изучить этот город, его улицы и здания, чертоги и укрепления, сильные и слабые места; его жителей, торговлю, международные отношения; характер его правителя, ресурсы и политические предпочтения последнего; его повседневную жизнь; его клики и кланы, его религиозные партии, а главное — ему надлежит взращивать разногласия между латинянами и греками, которые давно уже грозят городу большим пожаром».

Магомет, как мы помним, внял этому совету, и, обсуждая личность подходящего тайного агента, князь заметил: «Человек, на которого будет возложена эта задача, должен проникнуть в Константинополь и поселиться там так, чтобы на него не пало и тени подозрения. Он должен быть хитроумен, рассудителен, искушен в светских манерах и в воинском искусстве, высокороден и способен к проявлению отваги, ибо ему придется не только покрасоваться на Ипподроме, но и стать завсегдатаем во дворце. Помимо прочих свойств, он должен найти способ служить императору и в опочивальне, и в зале совета — словом, стать его правой рукой. Крайне важно, чтобы между ним и моим повелителем не было никаких тайн». На это честолюбивый турок воскликнул: «Имя, князь, назови его имя!» — а хитроумный наставник отвечал: «Повелитель его уже назвал». — «Я?» — «Не далее как сегодня повелитель говорил о нем как об истинном сокровище». — «Мирза?» Еврей продолжал: «Отправь его в Италию, а потом пусть явится в Константинополь, сойдет с галеры, облаченный в римские одежды и увенчанный подходящим итальянским титулом. Итальянский он уже знает, в вере тверд, воинской славой отмечен. Никакие дары деспота, никакие искусы света не смогут поколебать его верности — повелителя он боготворит».

Магомет усомнился в правильности этого предложения, заметив: «Мирза давно стал частью меня: без него я чувствую себя потерянным».

Всякий, кто дал себе труд заинтересоваться блистательным молодым эмиром и потратил время на осмысление этих фраз, почувствует, с какой заботой к нему относились. Читатель в состоянии предвидеть последствия его преданности Магомету, о которой столь подробно распространялся индийский князь. Приказ выполнить секретное поручение будет, разумеется, принят без колебаний. Уже сама уверенность в том, что он будет принят, требует не отдавать его, не осмыслив. Какое решение принял Магомет в итоге? Каковы были его указания? Восполнив тем самым пробелы, продолжим наш рассказ.

Следует также вспомнить, что вскоре после отбытия княжны Ирины из старого замка Магомет последовал за ней в Терапию и под видом арабского сказителя удостоился долгой личной аудиенции, по ходу которой превозносил ее бесконечно и, по сути, выступил в роли влюбленного. А что еще более романтично, к концу встречи он действительно влюбился.

Обстоятельство это не следует сбрасывать со счетов, ибо оно коренным образом изменило как будущее самого эмира, так — да простят нас за то, что мы сравниваем интересы столь вселенские с относительно немаловажными, — и судьбу Константинополя. До сего момента к завоеванию города турка побуждало лишь его собственное честолюбие — оно было сильно, настойчиво и, возможно, само бы подтолкнуло его к действию, однако в этом случае он, возможно, повременил бы. Честолюбие, зиждущееся на гениальности, осмотрительно при совершении первых шагов: оно просчитывает затраты, осмысляет все действия и средства, и порой одной лишь мысли о неудаче достаточно, чтобы ввергнуть его в ступор; иными словами, страх лишиться славы зачастую оказывается сильнее, чем надежда покрыть себя славой. Однако после визита в Терапию союзницей честолюбия стала любовь; говоря точнее, теперь Магометом владели обе эти страсти — и, объединив силы, губили его сон. Он сделался нетерпелив, раздражителен; дни казались ему слишком короткими, месяцы — слишком длинными. Константинополь занимал все его мысли. Он ни о чем другом не думал наяву, ничего другого не видел во сне. Споспешествовала делу и его вера в астрологию: прибегая к ней, индийский князь понуждал его к методической подготовке.

Порой Магомета охватывало желание похитить княжну и увезти прочь. Дворец ее ничем не защищен, хватит одного ночного набега. Почему бы нет? Однако существовало две причины, обе весьма веские: первая — суровый старый султан, его отец, был человеком справедливым и к императору Константину относился по-дружески; а во-вторых — и это обстоятельство сдерживало принца еще сильнее, — он действительно питал к княжне искренние романтические чувства и мечтал подарить ей счастье: он любил ее ради нее самой — что совершенно объяснимо, поскольку в сознании восточного человека всегда существует тот, кто превыше всех.

Как и подобает влюбленному, Магомет безраздельно обратился мыслями к княжне, когда скользил по водам Босфора, оставив охранный знак на ее воротах. Он закрыл глаза, чтобы их не тревожило мерцание ряби, и, признав про себя, что она есть женственность в полном ее совершенстве, держал ее образ перед глазами, пока он не отпечатался в памяти навеки: лицо, фигура, повадка, даже платье и украшения — и пока томление не превратилось в неутолимый глад души.

Но ведь надо же было такому случиться, что его венценосный родитель как раз выбрал ему невесту, — собственно, остановку в Белом замке Магомет сделал, направляясь в Адрианополь на свадебные торжества. Его нареченная происходила из благородного турецкого семейства, однако родилась и выросла в гареме. Да, может, она полна очарования — настоящая королева сераля, но — увы! — родственница христианского императора дала принцу возможность увидеть в женщине добродетели, которых его невесте не достичь никогда, — плоды образования и воспитания, которые куда привлекательнее внешней красоты; завершив это мысленное сравнение, он ударил себя кулаком в грудь и вскричал:

— Ах, сколь Всеблагой пристрастен! Одарить эту гречанку всеми совершенствами и отказать мне в обладании ею!

Надо сказать, что страсть не лишила Магомета методичности. Решительно отказавшись от мысли преступить собственную осмотрительность и похитить княжну, он принялся обдумывать их разговор, и тут в мозгу его будто бы вспыхнул свет — свет, озарявший дорогу к цели.

Он дословно вспомнил ее ответ на доставленное ей послание якобы от него, где говорилось, что из-за того, что она христианка, он любит ее только сильнее, — и он отметил следующие слова: «Возможно, я стану чьей-то женой, но не поддавшись искусу власти или зову любви — причем словами этими я отнюдь не высказываю презрения к нежному чувству, поскольку, как и все признанные добродетели, оно имеет начало от Бога, — нет, шейх, дабы проиллюстрировать то, что в противном случае может остаться для принца не до конца ясным, скажи ему, что я бы, может, и стала его женой, если бы тем самым смогла спасти веру, которой придерживаюсь, или как-то ей споспешествовать».

Он разъял ее высказывание на части… «Возможно, она выйдет замуж». Неплохо!.. «Возможно, она выйдет замуж за меня» — при условии… При каком условии? Он вновь ударил себя кулаком в грудь, на сей раз со смехом.

Гребцы взглянули на него в изумлении. Но какое ему до них было дело? Он придумал, как сделать ее своей…

— Константинополь есть Греческая церковь, — пробормотал он, сверкая глазами. — Я захвачу этот город к своей собственной славе — а ей достанется слава спасения Церкви! Вперед, на Константинополь!

Можно с уверенностью сказать, что именно в этот момент судьба почтенной столицы была решена окончательно.

Через час после возвращения в Белый замок принц призвал к себе Мирзу, изумив его своей искрометной радостью. Он обнял эмира рукой за плечи и пошел с ним рядом, говоря и смеясь, будто в опьянении. Такой уж он был человек, что, дабы выпустить чувства наружу, ему требовались не только слова, но и действия. Через некоторое время к нему вернулось здравомыслие.

— Ну же, Мирза, — произнес он, — встань передо мной… Ты, полагаю, любишь меня?

Мирза ответил, преклонив колени:

— Правдивы слова повелителя.

— Я тебе верю… Встань, возьми перо и бумагу и пиши, стоя здесь передо мной.

С соседнего стола принесли писчие принадлежности, и эмир, вновь преклонив колени, принялся писать под диктовку повелителя.

Нет нужды полностью приводить здесь этот документ. Достаточно сказать, что он с необычайной точностью — Завоеватель обладал изумительной памятью — фиксировал уже приведенные ниже слова индийского князя касательно обязанностей соглядатая в Константинополе. Эмир писал, и чувства его постоянно сменялись: сперва лицо вспыхнуло, потом побледнело; руке случалось дрогнуть. Магомет пристально наблюдал за ним и наконец вопросил:

— Что тебя смущает?

— Воля повелителя — и моя воля, — прозвучал ответ, — однако…

— Говори — говори не таясь.

— Повелитель отсылает меня прочь, и я боюсь потерять свое место одесную от него.

Магомет от души рассмеялся.

— Оставь эти страхи, — проговорил он серьезным тоном. — Да, туда, куда ты отправляешься, десница моя не дотянется, но все мысли мои там. Выслушай — здесь, у моих коленей.

Он опустил упомянутую десницу на плечо Мирзы и нагнулся к нему:

— Ах, мой Саладин, полагаю, тебе не случалось влюбляться? Так вот, я влюблен. Не поднимай глаз, иначе… иначе ты подумаешь, что моя щека под бородой превратилась в девичью.

Мирза не поднял глаз, однако знал, что повелитель его залился краской.

— Я отдал бы все, кроме меча Османа, за то, чтобы всякий день и час находиться там, куда ты отправляешься, ибо именно там ее дом… Я вижу на твоей руке кольцо — рубиновый перстень, который я подарил тебе в тот день, когда ты выбил из седла необрезанного посланника Хуньяди. Верни мне этот дар. Вот так. Видишь, я надеваю его на третий палец левой руки. Говорят, всякий, кто взглянет на нее, не может не влюбиться. Предостерегаю тебя, и, пока цвет этого рубина остается неизменным, я буду знать, что ты держишь слово чести — хотя ты и влюбишься в нее, ибо противостоять этому не в силах, ты ради меня, ради моей любви к ней… Подними взор, мой сокол, — подними и принеси клятву.

— Клянусь, мой повелитель, — отозвался Мирза.

— Теперь я скажу тебе все. Она — родственница гяура, императора Константина, которую мы видели здесь в день приезда. Да видел ли ты ее? Я позабыл.

— Не видел, повелитель.

— Ты все равно узнаешь ее с первого взгляда; красотой и грацией она — словно дочь гурий, которые прямо сейчас подносят напиток бессмертия всем, кого возлюбил Аллах, даже Пророку.

Тон Магомета изменился.

— Перо и бумагу.

Взяв в руки инструкции, он скрепил их своей подписью — той же самой, что стояла и на охранном знаке на воротах Терапии.

— Вот — храни их бережно, ибо, прибыв в Константинополь, ты станешь христианином. — Он снова рассмеялся. — Мирза — Мирза, с которого Магомет взял клятву, которому доверил тайну своего сердца, — и христианин! Тем самым грех вероотступничества переходит на меня.

Мирза взял инструкции.

— О другом я предпочел не писать. Чем я могу это написать, кроме собственной крови, столь животрепещущая это задача! Однако вот чего я от тебя жду. Слушаешь? Для тебя она станет зеницей ока. Сообщай мне о ее здоровье, о ее передвижениях, с кем она встречается, что делает и говорит; оберегай ее от любых невзгод; если кто-то дурно о ней отзовется, убей его, причем делай это все от моего имени и не забывай, о мой Саладин, — именем твоей надежды на райский сад и ложе в раю — не забывай, что, прибыв в Константинополь, я должен получить ее из твоих рук такой же непорочной, какой оставил… Ты выслушал мою волю. Нынче вечером я пришлю деньги к тебе в покои; нынче же вечером ты тронешься в путь, дабы твой отъезд поутру не пробудил любопытства у какого-нибудь идиота… Поскольку ты будешь моим представителем, веди себя по-королевски. Короли себе не изменяют… Более тебе не нужно ничего, кроме этой печатки.

Он достал из-за пазухи крупное кольцо — резьба на изумруде совпадала с подписью под инструкциями — и вручил его Мирзе.

— Если хоть один паша, или беглербей, или губернатор города или провинции, принадлежащей моему отцу, откажет тебе в любой твоей просьбе после того, как ты покажешь ему это кольцо, доложи — и зиндан покажется ему не столь уж страшным в сравнении с моим гневом. Я сказал все. Ступай… О награде поговорим при следующей встрече… Нет, погоди! Сообщаться мы будем через этот замок — для этого я пришлю тебе в Константинополь особого человека. И помни: в твоих посланиях на каждое слово про город должно быть по два про нее… Вот тебе моя рука.

Мирза поцеловал ее и вышел.

Теперь нам ведомо, кто такой граф Корти и зачем именно он прибыл в Константинополь: это тайный соглядатай Магомета, и, говоря коротко, миссия его состоит в том, чтобы держать город под наблюдением и докладывать повелителю обо всем, что может способствовать успеху его завоевательных планов. Ведомо нам и то, что он получил особое поручение касательно княжны Ирины.

Даже из самого поверхностного осмысления этих открытий становится ясно, что далее эмира следует называть его итальянским именем, с титулом или без. Но прежде чем отказаться от его прежнего имени, мы должны уяснить для себя, остается ли он теперь, когда стоит на палубе своей галеры, дожидаясь запрошенного дозволения императора Константина, прежним Мирзой, удостоившимся столь высокой чести от Магомета, — пусть и сменившим титул.

С того самого момента, когда судно оказалось в виду города, он не покидал своего места на крыше каюты. Моряки, время от времени бросавшие на него взгляд, считали, что он зачарован видом, ибо стоял он недвижно и смотрел неотрывно. Впрочем, на лице его не отражалось ни восхищения, ни упоения. Человек с острым взглядом может смотреть на гору и не видеть ее; в самый разгар битвы он может быть глух к ее грому; в критический момент он может быть настолько поглощен мыслью или ощущением, что не почувствует ничего больше. Если, допустим, то же самое происходило сейчас с эмиром, в душе его, видимо, совершилась перемена, вызвать которую могла лишь некая очень важная причина. Некогда он был полностью удовлетворен своим положением, горд уже обретенной славой, счастлив собственной властью над сложившейся ситуацией, упоен тем, что повелитель положил руку ему на плечо и обратился к нему по-дружески, называя то своим Саладином, то своим соколом.

Строго подчиняясь приказу, Мирза в ту же ночь отбыл из Белого замка в Константинополь. Он ни с кем не обсудил своих намерений, понимая, что сохранение тайны — ключ к успеху их предприятия. По той же причине он приобрел у дервиша, путешествовавшего в свите принца Магомета, его одежды, а также осла с полной упряжью. С рассветом он уже перевалил за холмы у Босфора, с намерением двигаться вдоль восточного берега Мраморного моря и Геллеспонта, откуда греческое население уже почти полностью вытеснили турки, а потом скорейшим путем переправиться через Дарданеллы в Италию: путь долгий и нелегкий, однако позволявший полностью скрыться с глаз знакомых, что было необходимо для успеха его предприятия. Новый облик застраховал его от задержек в пути: правоверные считали дервишей святыми, а к тому же нищими, у которых нечем поживиться. Встретив такого человека, в сером плаще с капюшоном, в грубых сандалиях, с почерневшей выдолбленной тыквой для сбора подаяния у пояса, никто из магометан и заподозрить не мог, что в драном вьюке на спине у безответного животного, бредущего за ним следом, точно усталая собака, скрыто целое сокровище.

Дарданеллы — важный перевалочный пункт для купцов из Греции, Венеции, Генуи. Мирза приобрел там итальянское платье, перешел на итальянский язык — и превратился в итальянца. У одного из моряков он взял на время карту итальянского побережья, дабы решить, в каком порту лучше высадиться.

Пока он раздумывал, ему вспомнился разговор с индийским князем в шатре последнего в Эль-Зариба — он в точности вспомнил все слова этого удивительного человека, касавшиеся особенностей его выговора. Кроме того, он вернулся мыслями к описанию дома или замка, из которого его забрали ребенком и о котором он поведал князю. На прогулки его выносила женщина, он помнил синее небо, полоску белого песка, плодовые деревья с одной стороны, море — с другой. Он помнил, как волны разбиваются о берег, зеленые оливы в саду, укрепленные ворота замка; на это князь сказал, что, судя по описанию, речь идет о восточном побережье Италии, неподалеку от Бриндизи.

Замечание было брошено вскользь, однако теперь оно взволновало эмира куда сильнее, чем тогда, и мысли его устремились к Бриндизи. Поездка в Италию была нужна для того, чтобы придать правдоподобие личине, под которой он станет жить в Константинополе, — соответственно, ему надлежало поближе ознакомиться со страной, ее географией, политическим устройством, городами, правителями и нынешним положением дел; в противном случае в первом же разговоре с осведомленными лицами из круга императора он выдаст себя с головой. После этого им овладело необычное смятение духа.

С того самого дня, как его взяли в плен пришельцы в тюрбанах, его никогда не посещало желание увидеть и обрести вновь родную страну и семью. Кто был его отец? Жива ли еще его мать? Да, суровость системы воспитания янычар становится самоочевидной уже из самого того факта, что он никогда не задавался этими вопросами, никогда не стремился их разрешить. В нем подавили самые естественные природные инстинкты! Как можно было достичь этого с такой полнотой? Обстоятельство это подтверждает теорию, что человеческую личность формируют воспитание и окружение… Жива ли его мать? Помнит ли она его? Плакала ли о нем? Кто она такая? Если она еще жива, сколько ей лет? Он попробовал подсчитать. Если ему двадцать шесть, вряд ли ей больше сорока пяти. А это значит, что если взор ее и затуманился, то слегка, а волосы только-только засеребрились первой сединой; что же касается ее чувств, разве цвет материнской любви способна сгубить даже сама Смерть?

Подобные размышления никогда не проходят бесследно. Первым следствием стало смягчение его сердца; потом память и воображение понеслись вскачь, воображение возвращало ему родных и близких, а память окружала их самыми умилительными обстоятельствами. Они одолевали Мирзу, как и всякого другого. Вызванное ими томление стало для него полной неожиданностью, а потому он решил действовать по слову индийского князя и направился к восточному побережью Италии.

История о захвате замка была из тех, которые остаются у всех на слуху, да и случилась она не так давно, еще наверняка живы были очевидцы. Самым сложным было отыскать, где именно это произошло. Если неподалеку от Бриндизи — что же, он отправится туда и расспросит жителей. Томление, о котором говорилось выше, не пришло в одиночестве; спутником его стала Совесть, пока следовавшая на отдалении.

Некоторые суда отправлялись в Венецию. Одно уже принимало на борт пресную воду перед отплытием в Отранто. Судно было крепкое, с надежной командой и могучими гребцами. Отранто располагается немного южнее Бриндизи, не исключено, что нужный ему замок находился между этими городами. Кто знает? Кроме того, когда ему, итальянскому аристократу, начнут задавать в Константинополе вопросы, ему нужно будет ответить, откуда он прибыл, и, возможно, на этом самом берегу он найдет себе и имение, и титул. В итоге он сел на судно до Отранто.

Оказавшись на месте, Мирза продолжал играть роль путешественника, но при этом тщательно изучал все сведения, необходимые для создания его будущей личины. Он жил и одевался на широкую ногу, посещал круги церковников. То были времена, когда Италия находилась в руках аристократов, времена грабителей, битв, интриг и злоупотреблений, времена наемников и дерзких разбойников, правления сильной руки, права, определяемого силой, кровавых распрей гвельфов и гибеллинов. От всех этого эмир держался в стороне.

Случай свел его со стариком не слишком высокого происхождения, человеком очень ученым, завсегдатаем одной монастырской библиотеки. Вскоре выяснилось, что этот почтенный старец прекрасно знает побережье между Отранто и Бриндизи и даже дальше, до самого Полиньяно.

— Когда я еще не был так немощен, — говорил старик, опуская унылый взгляд на свои усохшие длани, — жителей побережья часто беспокоили пираты-мусульмане. Эти злодеи приходили на галерах, жгли дома, убивали мужчин, увозили с собой тех женщин, которых можно выгодно продать. Они нападали и на замки. Кончилось тем, что нам пришлось обзавестись наемной стражей, которая несла службу на суше и на море. Я был в ней капитаном. Схватки с разбойниками были частыми и свирепыми. Обе стороны не ведали милосердия.

Эти воспоминания пробудили любопытство Мирзы. Он спросил у старика, помнит ли тот нападения на какой-то замок.

— Да, этот замок принадлежал графу Корти и находился в нескольких лигах за Бриндизи. Граф защищался, но пал в битве.

— А семья у него была?

— Жена и маленький сын.

— Что сталось с ними?

— Графиня, по счастью, была в тот день в Бриндизи на каком-то празднестве; благодаря этому она уцелела. Мальчика, двух или трех лет от роду, взяли в плен — больше о нем ничего не слышали.

Мирзу охватил внутренний трепет.

— Графиня жива?

— Да. Она так полностью и не оправилась от потрясения, выстроила себе дом неподалеку от бывшего замка, а в руинах расчистила одно помещение и превратила в часовню. Каждое утро и каждый вечер она ходит туда и молится за спасение души мужа и возвращение сына.

— И давно эту даму постигло такое несчастье?

Рассказчик, поразмыслив, ответил:

— Года двадцать два — двадцать три тому назад.

— Можно отыскать этот замок?

— Конечно.

— А ты там бывал?

— Много раз.

— Как он назывался?

— Именем графа: Кастильо-ди-Корти.

— Расскажи, где он находится.

— У самого берега моря. Каменная стена отделяет фасад от пляжа. Порой через нее перелетают хлопья морской пены. Сквозь арку ворот можно выглянуть наружу, и не увидишь ничего, кроме воды. А стоя на башне лицом к суше, увидишь одни сады — оливковые деревья и миндаль. Прекрасное было поместье, да таким и остается. Графиня, насколько мне известно, составила завещание: если сын не вернется до ее кончины, имущество ее перейдет к Церкви.

Беседа продолжилась — речь шла об истории семейства Корти, равно благородного и древнего: мужчины из этого рода были знаменитыми воинами, женщины — прославленными красавицами.

Всю ночь Мирзе снилась графиня, и он проснулся со смутным ощущением, что жена паши, трогательно заботившаяся о нем в его детстве, — женщина славная, добрая и нежная — была лишь представительницей даровавшей ему жизнь матери, как и всякая мать является благой представительницей Господа. Под влиянием этого сильного чувства он отбыл по морю в Бриндизи.

Там он без труда нашел подтверждения словам своего знакомца из Отранто. Графиня жива, а если проехать к северу по прибрежной дороге, то окажешься у развалин ее замка. Туда не более пяти лиг пути.

Что он обнаружит в замке, сколько времени там пробудет, как поступит — все это пока было неясно; все эти вещи полностью зависели от обстоятельств, предвидеть которые было невозможно, а потому он решил двинуться в путь пешком. Погода благоприятствовала, а край тот славился своей первозданностью и красотой.

К полудню он уже был в пути. Встречные — а далеко не все они принадлежали к классу землепашцев, — завидев щеголеватого путника в шляпе с пером, голубой бармице, остроносых башмаках и узкой рубахе в цвет бармицы, с мечом на боку и копьем в руке, останавливались и провожали его взглядом, пока он не скрывался из глаз; им и в голову не приходило, что перед ними фаворит одного из кровавых тиранов Востока.

Через гребни холмов, по неглубоким долинам; по дорогам между каменными изгородями, то в тени старых деревьев, то вдоль морского берега, на который набегают томные волны, шагал он, и в поступи его была легкость, а на сердце — тяжесть, ибо настроение у него было не столь уж необычное: когда душа сама накликивает на себя зло. Он осознавал это чувство и от стыда перехватывал копье за середину и яростно вращал его над головой, точно колесо прялки; иногда он останавливался и, засунув пальцы в рот, свистел мелкой птахе, пугая ее тем, что в небе охотится ястреб.

Завидев стадо коз у дома с соломенной крышей, полускрытого среди виноградных лоз, он попросил молока. Женщина вынесла его вместе с ломтем ржаного хлеба и, пока он ел и пил, разглядывала его с почтительным восхищением; он расплатился золотом, и она проговорила, присев в низком поклоне:

— Всяческих вам благостей, господин! Я помолюсь Мадонне за то, чтобы ваше желание сбылось.

Бедняжка! Она понятия не имела, что благословляет человека, согласно вере которого Пророк стоит к Богу ближе, чем его собственный Сын.

Но вот дорога резко свернула вправо, и он оказался на длинной полосе песчаного пляжа. По его подсчетам, замок вот-вот должен был появиться, и ему очень хотелось добраться туда до захода солнца. Однако в соседней роще он увидел каменный короб, в котором находилась статуя Пресвятой Девы с Младенцем на руках. Изображения были вырезаны искуснее обычного, а кроме того, украшены букетами и цветочными венками. Обтесанная каменная плита перед святилищем, явно предназначенная для молящихся, располагала к отдыху, он присел на нее, посмотрел на Мать, и ему показалось, что она смотрит на него. Он не отводил глаз, и вот лицо ее утратило каменную неподвижность — что еще более странно, на нем показалась улыбка. То, разумеется, была лишь иллюзия, однако он поднялся в сильном смятении и после этого ускорил свой шаг. Откуда эта улыбка? Он не верил в изображения и уж тем более не верил в Пресвятую Деву — вот разве что считал ее героиней душеполезной истории. Погрузившись в мысли, он шагал дальше, не замечая, как солнце клонится к горизонту.

Тени в лесу по его левую руку сгустились, а гул набегающих на берег волн по правую стал громче, ибо тишина плотнее прижала своим бархатным пальцем все прочие звуки. То тут, то там на багрянце неба робко загоралась звезда. Спустились сумерки, скоро настанет ночь, а замка все не видно!

Он зашагал еще стремительнее; нет, то был не страх — страх был неведом соколу Магомета, — но пришлось задуматься о ночлеге в лесу, а кроме того, ему очень хотелось, чтобы стремительно убывающий дневной свет помог ему определить, когда он доберется до замка, действительно ли это замок его предков. Он с самого начала верил в то, что при виде развалин память его воспрянет и поможет вернуться в прошлое.

Спустилась ночь, земля погрузилась во тьму, погрузилось и море, лишь призрачные полоски света змеились по беспокойной поверхности воды. Идти ли дальше?..

И тут он услышал колокол: единственный негромкий удар, совсем близко, чистый, как серебро. Он остановился. Земной ли то звук? Безмолвие после звука сделалось лишь глубже, и он начал было гадать, не овладела ли им еще одна иллюзия, когда колокол ударил снова!

— О! — пробормотал он. — Уловки монахов из Отранто. Какая-то душа отходит.

Он зашагал дальше, ориентируясь на звук. Внезапно деревья расступились, дорога вывела его к стене с широким карнизом. Несколько далее на фоне неба вырисовывалась темная громада, увенчанная массивными зубцами.

«Крепостные ворота! — воскликнул он про себя. — Крепостные ворота! И рядом пляж, и — о Аллах! — волны звучат точно так же, как и раньше!»

Колокол теперь звонил с неимоверной отчетливостью, отзываясь в нем внутренним холодком, — будто бы звоном своим стремился воспрепятствовать памяти восстать из бездны, которой надлежало быть окончательной, как могила; звонил торжественно, как будто со звоном этим душа Мирзы устремлялась в иной мир. Дурные предчувствия едва не парализовали волю путника, и ему пришлось нечеловеческим усилием взять себя в руки, чтобы вернуться в настоящее к вопросу: что дальше?

Мирза был не из тех, кто легко отказывается от своих замыслов. Больше от волнения, чем из суеверия, он проверил, плотно ли меч сидит в ножнах, а потом, взяв копье наперевес, вошел под темные своды ворот. Когда он покинул их с противоположной стороны, вновь раздался удар колокола.

«Не след мусульманину внимать призыву к христианской молитве, — подумал Мирза и тут же ответил себе в оправдание: — Но я не пойду к молитве, я лишь ищу… — Он остановился, ибо, как ни странно, ему явилось лицо Мадонны из каменного короба у поворота дороги, а что еще более странно, он еще явственнее ощутил, что видел на лице ее улыбку. Он закончил фразу: — Свою мать, а она — христианка».

В этом заключении был какой-то изъян, он стал отыскивать его, а отыскав, очень удивился. До того момента он и не думал о том, что его мать — христианка. Кто же сейчас вложил эти слова ему в уста? Откуда они взялись? И пока он торопливо раздумывал, как подействует на нее открытие, что сын ее — магометанин, перед глазами снова встала статуя из каменного короба, на сей раз — с Младенцем на руках, и загадка разрешилась в мгновение ока.

— Две матери! — произнес он. — А что, если мое появление стало ответом на молитву одной к другой?

Мысль эта глубоко его поразила; дух смягчился, векам сделалось горячо от слез, и усилие, с которым он возвращал себе привычную мужественность, отвлекло его от предчувствия иной, более суровой и длительной борьбы, которая предстоит ему в том случае, если графиня действительно окажется той, с кем его связывают самые нерушимые земные узы: узы борьбы между привязанностью и долгом, ибо последний крепче веревки привязывал его к Магомету.

Эти чувства, нужно отметить, способен разделить любой; с того момента, как Мирза увидел у дороги святой образ, — с момента, открывшего новую эпоху в его жизни, — часто вспоминая эту ночь и ее события, он ни разу не усомнился в своем родстве с графиней. Да, с этого момента не только она стала его матерью, но и земли за воротами он мысленно объявил своим родовым поместьем, а замок — тем замком, из которого его похитили, где осталось лежать тело его героического отца: он был графом Корти!

После этих замечаний читателю проще будет понять, в каком состоянии эмир вошел в ворота. Вокруг он не видел ничего, кроме теней, более или менее плотных и объемных; причитания ветра сообщили ему, что тени эти принадлежат деревьям и купам кустарника. Дорога, на которой он оказался, сильно заросла, однако указывала направление, и он шел по ней, пока не добрался до здания, так плотно скрытого тьмой, что рассмотреть в подробностях было невозможно. Проследив взглядом его верхний край, выделявшийся на фоне серого неба, эмир разглядел разрушенный фасад и одну башню с бойницами. Дорогу поделила надвое мостовая; Мирза пересек ее и вышел на открытое место, заваленное деревянными и железными балками; судя по всему, это был главный вход, ныне неиспользуемый. Почему он в таком состоянии, объяснять Мирзе не требовалось. Пожары и битвы были его давними знакомцами.

Колокол продолжал звонить. Звук, сладостной волной плывший по округе, видимо, исходил из зияющего портала, позволяя представить себе внутреннюю часть замка: сокрушенные перекрытия, галереи, обугленную, провалившуюся кровлю.

Мирза отвернулся и зашагал по дороге вправо: если в замок попасть невозможно, он обойдет его по кругу; путь оказался неблизким и поведал эмиру о масштабах крепости, равно как и о выдающемся положении, которое графский род занимал в былые дни.

Наконец он оказался у задней части развалин. Деревья здесь росли реже, он, к радости своей, увидел огоньки в окнах и пришел к выводу, что к разрушенной постройке лепится деревушка. А потом он услышал пение и вслушался: никогда еще он не слышал подобной торжественности в человеческих голосах. Приближаются они или удаляются?

Вскоре на самом верху подъема показался ряд высоких свечей, защищенных от ветра фонариками из прозрачной бумаги; потом ему предстали и те, кто эти свечи нес: мальчики в белых сутанах, с непокрытыми головами. Они начали спускаться с холма, за ними последовала группа монахов — их круглые лица и тонзуры поблескивали, составляя яркий контраст черным одеяниям. За монахами последовал хор из четырех человек, трое мужчин и одна женщина. А потом из-за гребня показался факельщик в легких доспехах, освещая путь фигуре, тоже облаченной в черное, которая тут же приковала к себе внимание Мирзы.

Он смотрел на нее неотрывно, вспоминая слова старого капитана из Отранто. Вдова убитого графа восстановила одно из помещений замка и устроила там часовню; каждое утро и каждый вечер она приходит туда молиться за спасение души мужа и возвращение сына.

Слова эти наводили на многие предположения, однако предположения несут в себе неопределенность, так что не ими объяснялась абсолютная уверенность, с которой эмир произнес, обращаясь к самому себе:

— Это графиня, это моя мать!

В каждом сердце таится способность к предвидению, как правило, сами мы ее не осознаем, но в нужные моменты она вырывается наружу с неожиданной, обескураживающей силой.

Все это — гимны, звон колокола, свечи, мальчики, монахи, процессия — было лишь обрамлением для медленно вышагивавшей, скрытой покрывалом фигуры. В ее облачении, движениях, облике столь явственно читалось воплощенное горе! И каким же глубоким и всепоглощающим должно было быть это горе!

Она — а он видел одну лишь ее — спустилась по склону, не глядя ни вверх, ни по сторонам; слегка согбенная, но при этом высокая, благородной стати; не старая, но уже и не молодая, аристократка, вызывающая невольную почтительность.

Пока он рассуждал об этом, процессия спустилась с холма; мальчики и монахи выступили вперед и скрыли ее от его глаз.

— О Аллах! И ты, Пророк его! — воскликнул Мирза. — Неужели мне не суждено увидеть ее лицо? Покажется ли оно мне знакомым?

Любопытно, что раньше он не задавался этим вопросом: ни принимая решение добраться сюда, ни по дороге. Но на самом деле у него все это время была одна-единственная цель: увидеть ее. Он не догадывался, какие сильные чувства в нем пробудятся.

— Неужели я так и не откроюсь ей? Неужели она не узнает меня? — повторял он.

Свечи в руках у мальчиков уже мерцали на протоптанной дорожке, ведущей к замку, совсем неподалеку от смятенного эмира. Он тут же догадался, что графиня направляется в часовню для совершения обычной вечерней службы и что, отступив с дороги в сторону, он сможет рассмотреть ее, проходящую, вблизи. Он порывисто бросился вперед, но через несколько шагов остановился, дрожа, как ребенок, которому привиделся призрак.

По нашим представлениям об эмире не тот это был человек, чтобы его могли смутить какие-то пустяки, хоть бесплотные, хоть во плоти. Столь стремительную перемену могло вызвать лишь откровение, имевшее мгновенные и могущественные последствия; это и произошло, хотя первое упоминание этих последствий способно вызвать улыбку. В мозгу у него точно блеснула молния — прибегнем к этому сравнению за отсутствием более выразительного, — и он вспомнил, по какому именно делу прибыл в Италию.

Приостановим наш рассказ и разберемся, что означает это напоминание; хотя бы даже и потому, что милейший Мирза, который до сих пор так нам нравился, того и гляди станет другим человеком, с другим именем и характером; мы по-прежнему будем относиться к нему с симпатией, но совсем по иной причине.

Вот что озарила перед ним вспышка молнии: если он откроется графине, ему придется изложить всю свою историю с того дня, когда разбойники увезли его из замка. Да, рассказать можно в общих словах, пусть романтика потешит материнское сердце, а у него вызовет лишь более сильное волнение — но кому герои всегда видятся величайшими героями? Неуместные признания — как звенья цепи, одно влечет за собой другое… Может ли он, рожденный в лоне христианства, сообщить ей, что стал вероотступником? А если он скажет ей об этом, не добавят ли его слова лишь новое горе к бремени, под которым она и так уже гнется, — бремя новое и самое тяжкое? И что, если он тем самым лишится ее любви?.. Она спросит — хотя бы даже ради того, чтобы возблагодарить Господа за его милость, — с какой такой счастливой случайностью связано его возвращение? И что потом? Увы! Когда она запечатлеет поцелуй на его челе, сможет ли он сохранить молчание? И что еще тягостнее, сможет ли он ее обмануть? Нет ничего губительнее для самоуважения, чем ложь, и если новая жизнь начинается с обмана, не надо быть пророком, чтобы предсказать, каков будет ее конец. Нет, ему придется сказать правду. Осознание этого и стало тем призраком, который заставил его задрожать. Признание в том, что он — мусульманин, ранит ее, однако она сохранит надежду на его обращение, более того, душа ее будет трудиться над тем, чтобы надежда эта сбылась, а это может вернуть ей интерес к жизни; но если он скажет, что прибыл в Италию, дабы способствовать свержению императора-христианина и торжеству неверных, тогда — помогай ему Бог! Каким чудовищем сделается он тогда в ее глазах!.. Более того, последствия этого открытия падут не только на него и графиню. Единым взмахом крыла, на что способно только воображение, он перенесся обратно в Белый замок и предстал перед Магометом. Случалось ли хоть одному владыке, которому предстоит всколыхнуть весь мир, с такой же полнотой доверяться своему слуге? Бедный Мирза! Бескрайние волны катились между Белым замком и замком его отцов, но над этой пучиной для него снова и снова звучали слова: «Поскольку ты будешь моим представителем, веди себя по-королевски. Короли себе не изменяют». Если его так пугает одна лишь мысль о предательстве, каково будет совершить его на деле?.. А под конец молния озарила и еще одну истину: эмир вырос воином, он любил войну и ради нее самой, и ради славы, которую она дарует, — не похожей ни на какую другую славу. Неужели с ними придется распрощаться?

Бедный Мирза! Некоторое время назад мы упомянули, как естественные устремления боролись в нем с долгом чести. Возможно, мы выразились не вполне точно: если так, исправим эту ошибку, высказавшись без обиняков. Он отыскал свою мать. Она шла ему навстречу — там, за язычками свечного пламени, за монахами, она шла за него молиться. Отказаться от встречи или обмануть доверие повелителя? Да, безусловно, один выход достойнее другого, но кто откажет ему в жалости?.. Нерешительность порой доставляет нам страдания едва ли не смертные, и они изнуряют сильнее недуга, ранят больнее меча.

Скорбное шествие приблизилось, высветив часть обугленного фасада здания. Дверь с громким лязгом распахнулась, и монах в черном облачении — такое надевают на погребальные мессы — шагнул навстречу графине. Помещение за его спиной было освещено тускло. Еще несколько минут — и возможность увидеть ее лицо будет утрачена. Но эмир продолжал стоять в нерешительности. Судите сами, какие страсти бушевали у него в груди!

Наконец он сделал шаг вперед. Монахи с массивными свечами из желтого воска проходили мимо, он же шагнул к краю дороги. Они посмотрели на него в недоумении. Посмотрели и монахи в доминиканских рясах. А потом подошел хор. Завидев его, факельщик приостановился, но потом двинулся дальше. Эмир, по сути, никого из них не видел, глаза и мысли его замерли в ожидании, и вот — как билось его сердце! Как истово он вглядывался! — и вот графиня оказалась с ним рядом, в каких-нибудь трех ярдах.

Как уже говорилось, она была одета во все черное. Плотная вуаль скрывала лицо, ладони, скрещенные на груди, сияли белизной слоновой кости. Два или три раза правая рука поднялась, дабы сотворить крест, открыв взорам кольцо на левой, — видимо, то было обручальное кольцо. Осанка ее говорила не столько о преклонном возрасте, сколько о всепоглощающем горе. Головы она не подняла ни разу.

Из сердца эмира рвалась молитва.

— О Аллах! Это моя мать! Если не дано мне заговорить с ней, поцеловать ее ноги, если не дано назвать ее матерью, не дано произнести: «Мама, мама, смотри, твой сын вернулся!» — если не дано, позволь мне, о Всемилостивый, увидеть ее лицо, дай ей увидеть мое — только один раз, о Аллах! Один-единственный!

Но лицо ее оставалось сокрытым, так она и проследовала мимо, однако, проходя, молилась. Голос ее был тих, но он расслышал ее слова:

— О светлая Матерь! Именем благословенного твоего возлюбленного Сына, прошу тебя, вспомни и моего! Пребудь с ним, верни его мне, и побыстрее. О, сколь велико мое горе!

Весь мир, а с ним и она расплылись в пелене слез, которые Мирза более не пытался сдерживать. Протянув к ней руки, он упал на колени, а потом и лицом вниз; лицо оказалось в пыли, но его это не заботило. А когда он вновь поднял глаза, она уже прошла мимо — последняя в процессии. Он понял, что она его не заметила.

Он последовал за ней. Все отошли в сторону, чтобы первой пропустить ее в двери. Там ее ждал монах; она вошла, а факельщик остался один снаружи.

— Стой! — проговорил он надменно. — Ты кто таков?

Эти грубые слова вырвали эмира из мира грез, вернув ему все его способности.

— Синьор из Отранто, — отвечал он.

— Что тебе надобно?

— Впусти меня в часовню.

— Ты здесь чужой, а это частная служба. Или тебя пригласили?

— Нет.

— Я не могу тебя впустить.

Вновь мир вокруг Мирзы погрузился во тьму, но на сей раз гнев был тому причиной. Факельщик не подозревал, какая ему грозит опасность. На его счастье, из дверного проема долетел, выводя проникновенную мелодию, женский голос из хора. Услышав его, Мирза успокоился. В голосе звучало нежное, надмирное моление, и, полностью покорившись, он вступил в спор с самим собой… Она не заметила его, когда он лежал в пыли совсем рядом, а теперь этот отпор у двери — им не может быть иного объяснения, кроме того, что такова воля Небес… Времени еще достаточно — лучше уйти, а потом вернуться — возможно, завтра. Он не сможет объяснить, кто он такой, если его вдруг спросят… Последует скандал — эта мысль его ужаснула… Да, лучше покинуть замок. И он повернулся, чтобы уйти. Но через шесть шагов в его возбужденном мозгу вновь возник образ графини — ему представилось, как она проходит мимо, молясь за него, она предстала перед ним как будто картина горя.

Охваченный волнением, он остановился. Сколько лет она скорбела о нем! Ее любовь глубже, чем море! Вновь слезы, и, даже не думая о том, что он делает, сколь это бесцельно, он вернулся к дверям.

— Замок этот ограбили и сожгли пираты, верно? — обратился он к факельщику.

— Да.

— И они убили графа Корти?

— Да.

— И похитили его сына?

— Да.

— А другие дети у графа были?

— Нет.

— Как звали мальчика?

— Уго.

— Так вот, шепну тебе на ухо: дурно ты поступил, не впустив меня: я и есть Уго.

И после этого эмир решительным шагом пошел прочь.

Его настиг вопль, отрывистый и пронзительный, раздавшийся от дверей часовни; потом он услышал его второй раз, это был скорее стон, чем вопль, и, решив, что факельщик поднял тревогу, он перешел с шага на бег и вскоре оказался на морском берегу.

Дыхание моря освежало и успокаивало, и, перейдя обратно на шаг, он повернул в сторону Бриндизи. Однако тот вопль продолжал его преследовать. Он воображал себе сцену в часовне: отчаяние графини, прерванную службу, торопливые расспросы — переговоры, возможно, поиски. Его видели все участники процессии, кроме графини, а значит, во всей этой истории оставался лишь один занимавший ее вопрос: действительно ли это ее сын?

Разумеется, несчастная дама не успокоится, пока не будут исчерпаны все возможности поисков. Незнакомца не окажется в замке, и, скорее всего, в погоню отправят всадников. Энергия материнской любви неисчерпаема. Эти соображения заставляли эмира спешить. Иногда он пускался бегом и остановился только у святилища Богоматери с Младенцем у поворота дороги. Там он опустился на знакомую плиту, чтобы отдышаться.

Все это, безусловно, говорит о том, что он отдал предпочтение Магомету. Но в этот момент он принял решение. Он выполнит все, что велит ему долг перед молодым повелителем, а потом вернется сюда и поселится в родной стране.

Он просидел на плите час или более. Время от времени в ушах его звучал все тот же вопль — он не сомневался, что кричала его мать, — и каждый раз, как он его слышал, совесть хлестала его своим колючим хлыстом. Зачем доставлять ей новые страдания? Ибо что еще могут вызвать бесконечные страхи и надежды, которые ей предстоят? Ах, если бы она увидела его, когда он был совсем рядом на дороге! Но она не увидела, и в том была воля Аллаха — учение ислама с его фатализмом приносило ему некоторое утешение. Другим утешением было то, что он обрел свою землю и титул. Отныне он будет графом Корти — и это не личина; взяв себе это имя, он принял решение отправиться в Бриндизи и утром, еще до того, как из замка примчится гонец, сесть на корабль в Геную или Венецию.

Когда он поднялся с плиты, из короба выпорхнула птичка, нашедшая там ночной приют. Ее писк напомнил ему про улыбку, которую он якобы увидел на лице Мадонны, напомнил и то, как позднее эта улыбка, будто бы своевременное одобрение, навела его на мысль о графине. Он еще раз взглянул в лицо Пресвятой Девы, однако ночь накинула на него покрывало — и тогда он подошел ближе и мягко коснулся ладонью Младенца. То, что за этим последовало, нельзя назвать чудом, это лишь следствие той мудрости, которая сделала Приснодеву и Святого Младенца воплощением Божественной благодати. Эмир поднялся повыше и, сдвинув увядшие цветы-приношения, поцеловал ногу более высокой из двух фигур, произнеся при этом:

— Вот так я поцеловал бы свою мать.

Когда он спустился обратно и снова тронулся в путь, ему показалось, что кто-то ответил:

— Ступай своей дорогой! Бог и Аллах суть одно.

Продолжим наше повествование.

Из Бриндизи эмир отплыл в Венецию. За две недели, проведенных в «славном городе на лоне моря», он изучил его досконально. За это время он отыскал на стапелях у корабела с Адриатики ту самую галеру, на которой потом прибыл в Золотой Рог. Оставив распоряжение нанять шкипера и команду, когда судно будет достроено, сам он отправился в Рим. В Падуе он обзавелся воинским снаряжением и нанял отряд кондотьеров — солдат-наемников самых разных национальностей. Несмотря на весь свой божественный авторитет, его святейшество Николай V с трудом удерживал в руках свои области. Корсары, сегодня благоговейно целовавшие ему руку, завтра без всякого зазрения совести обчищали один из его городов. Так оказалось, что граф Корти — как называл себя эмир — застал один из городов в осаде мародеров; он разогнал их, собственной рукой зарубив главаря. Николай прилюдно осведомился, каково его имя и какую он предпочтет награду.

— Первым делом — рыцарское звание из ваших рук, — отвечал граф.

Папа взял меч из руки одного из офицеров и посвятил его в рыцари.

— Что еще, сын мой?

— Я устал сражаться с людьми, которых надлежало бы обратить в христианскую веру. Прошу отдать мне приказ помериться силами с пиратами-варварами, бороздящими наши моря.

Приказ был отдан.

— Что еще?

— Более ничего, ваше святейшество, кроме вашего благословения, а также документ, по полной форме и с печатью, с перечислением ваших благодеяний.

Он получил и благословение, и документ.

После этого граф распустил наемников и, поспешив в Неаполь, отплыл в Венецию. Там он обзавелся самыми лучшими миланскими доспехами, какие только мог достать, а также гардеробом, в котором были костюмы, пользовавшиеся спросом среди галантных аристократов, проживавших у Гранд-Канале. Переправившись в Триполи, он поднялся на мавританское торговое судно, где взял в плен команду и гребцов. Этот трофей он передал своим морякам-христианам, после чего отправил их восвояси. Собрав своих пленников на палубе, он обратился к ним по-арабски, пообещав щедрую плату, если они станут ему служить; они с благодарностью приняли его условия.

После этого граф взял курс на город, который теперь называется Алеппо, — там он хотел приобрести арабских скакунов; заполучив пять штук, чистейших кровей, он отплыл в Константинополь.

С этого момента мы на некоторое время перестанем пользоваться титулом «эмир». Рыцарь, которого мы видели на палубе галеры, вошедшей в Золотой Рог, — тот, что с меланхолическим интересом осматривал города на обоих берегах прекраснейшей гавани мира, будет для нас графом Корти, итальянцем.

Пока что графу сопутствовала удача, однако он был мрачен. По ходу выполнения возложенной на него миссии он открыл для себя три вещи: свою мать, свою страну, свою веру. Обычно эти отношения — если дозволительно так их назвать — служат человеку предметами глубокого душевного удовлетворения; граф, к сожалению, сделал еще и четвертое открытие, способное свести на нет все остальные: говоря коротко, его положение не позволяло отдаться ни одному из них. После того как, покидая разрушенный отцовский замок, он услышал крик, до сих пор звучавший в его памяти, он все глубже и глубже проникался мудростью, которую постиг возле короба с Мадонной и Младенцем у поворота дороги на Бриндизи: «Бог и Аллах суть одно». Укоры совести и ощущение даром прожитых лет сделали графа Корти человеком, совсем непохожим на беспечного эмира из свиты Магомета.

Продолговатая комната разделена посредине двумя каннелированными колоннами из розового в прожилках мрамора — легкими, с изысканными капителями, очень изящными; между колоннами — лучевая арка, между стеной и колоннами — квадратные стяжки; выше колонн стена в прихотливых узорах; открытое пространство заполняют три занавеса, окрашенные в ровный пурпур, — центральный поднят и привязан к колоннам шелковым шнуром с богатыми кистями, боковые опущены; на потолке в каждой части зала — световые фонари, под каждым из них — изрядная жаровня, поддерживающая достаточное тепло; пол устлан розовой и шафрановой плиткой, стулья и кресла украшены причудливой резьбой, некоторые — с мягкими сиденьями; рядом с каждым — подобранный по цвету ковер; массивные столы из резного дерева, столешницы из патинированной меди инкрустированы яшмой, по большей части красной и желтой, на столах — кувшины с мозаичным узором, рядом с ними — хрустальные кубки для питья; фонари — конической формы, крытые прозрачным стеклом; на стенах — панели, на каждой — живописное изображение, а кромки и внешнее пространство покрыты витиеватыми арабесками; двери в обоих концах без всякого узора — так выглядит приемная зала в городском доме княжны Ирины, предназначенном для зимнего проживания.

На стуле в одной из частей этой роскошной залы сидела сама княжна, слегка склонившись над пяльцами с незаконченной вышивкой. В окружении всех этих предметов — стула, столика справа, усыпанного яркой пряжей, наклонных пялец и мягкой львиной шкуры у нее под ногами — она представляла собой картину, которую, однажды увидев, забыть невозможно. Дивный абрис головы и шеи поверх Фидиевых плеч прекрасно дополняли удлиненные руки — обнаженные, округлые, белизной напоминавшие только что разломленное ядро миндального ореха: руки были в ямочках и голубоватых жилках, их дополняли пальцы — проворные, гибкие, ловкие, — казалось, что каждый из них наделен собственной смекалкой.

Слева от княжны, чуть в стороне, на груде подушек полулежала Лаэль — бледная, томная, все еще не до конца оправившаяся от похищения, от вести о страшной участи ее родного отца и исчезновении индийского князя: объяснить последнее можно было одной лишь гибелью во время страшного пожара. Предсмертная мольба сына Яхдая была услышана княжной Ириной. Приняв несчастную девушку из рук Сергия на следующий день после ее спасения из цистерны, княжна стала ее покровительницей и с того дня надзирала над ней с материнской заботливостью.

Другую часть залы занимала свита княжны. Девиц было видно сквозь проем, оставленный поднятым занавесом, однако это не значит, что за ними следили, напротив, в доме они находились исключительно по собственной воле. Они пели, читали, вышивали по заказам своей госпожи, сопровождали ее в город, любили ее — одним словом, служение их полностью соответствовало ее высокому званию, а взамен она делилась с ними толикой своей учености. Все сходились на том, что она — царица и главный арбитр светской жизни Византия; манеры княжны — зеркало этой жизни, а вкус и манера одеваться — ее форма. Одно лишь вызывало возражения: ее упорное нежелание носить покрывало.

Несмотря на свою рассудительность, княжна никогда не читала нотаций своим приближенным — видимо, прекрасно зная, что личный пример куда назидательнее слов. Подтверждая, что они пользуются в ее присутствии полной свободой, одна из девушек взяла в руки струнный инструмент — кифару и после музыкального вступления запела стих в стиле Анакреона:

Когда певица умолкла, раздались радостные аплодисменты.

Последовавший за этим гул голосов едва успел стихнуть, когда дряхлый Лизандр отворил одну из дверей и, стукнув по плитке пола древком своего копья, отвесил церемонный поклон и возвестил о прибытии Сергия. Княжна кивнула, и старый слуга, впустив в залу посетителя, удалился.

Первым делом Сергий подошел к Ирине и молча поцеловал ей руку, после чего она вернулась к рукоделию, а он пододвинул стул к ложу Лаэль.

Под почтительностью его манер скрывалась непринужденность, вполне уместная в доме, где его принимали по-дружески. Ни в коем случае не нужно усматривать в этом фамильярность: если Сергий и допускал такое, хотя это и было не в его характере, то уж точно не в присутствии княжны. Она не требовала церемоний, но почтительное к себе отношение воспринимала как должное, даже со стороны императора. В то же время Сергий был ей ближе любого другого человека, по особым причинам.

Мы уже видели, что между ними сложилось полное взаимопонимание по вопросам религии. Кроме того, мы уже знаем, почему она видела в нем своего протеже. Никогда еще не встречался ей человек столь мягкий и неискушенный, столь малознакомый с мирской жизнью. Перед ним лежала целая жизнь, ему еще предстояло в ней освоиться, и княжна сознавала, что ему в первое время понадобятся наставления, — она и приняла на себя роль наставницы, отчасти из чувства долга, отчасти из теплого отношения к отцу Иллариону. Этих доводов и самих по себе уже было достаточно, однако с недавних пор к ним добавились еще два.

Во-первых, от княжны не укрылось, что послушник и Лаэль полюбили друг друга. Ей не было нужды за ними следить. Они, как дети, даже не пытались скрывать свои чувства, она же, не допуская нежную страсть к собственному сердцу, не пресекала и не порицала ее в других. Более того, поскольку чувство это связало двух ее, так сказать, подопечных, она проявляла к нему законный интерес. Они были так прелестны, — казалось, сама природа постановила, что этим двоим суждено любить друг друга.

Во-вторых, мир оказался суров к Сергию; он мужественно пытался скрыть этот факт, однако она видела его терзания. А он заслуживает поощрения за спасение Лаэль и за то, что предоставил императору возможность разрушить богопротивные козни Демида, считала княжна. К сожалению, мнения ее не разделяли в определенных кругах. Помимо прочих, на Сергия ополчилось братство Святого Иакова. Братья стояли на том, что послушник обязан был не только спасти девушку, но и не допустить смерти грека. Более того, его обвинили в двойном убийстве: сначала — сына, а потом и отца. Суровый навет! Об этом говорилось непререкаемо и в открытую. Из уважения к императору, который столь же непререкаемо восхвалял Сергия, его не изгнали из монастыря. Молодой человек оставался членом братства, однако лишился всех связанных с этим привилегий. Келья его пустовала. Пять ежедневных служб проводили в часовне без него. Говоря коротко, братия дожидалась возможности обрушить на него свое мщение. В надежде на благоприятное развитие обстоятельств, Сергий продолжал носить облачение ордена, однако это оставалось единственным внешним признаком принадлежности к братству. Отлученный от служения, несчастный, он нашел приют в резиденции патриарха и все время, которое не посвящал учению, проводил в древних храмах города, в основном — в Святой Софии; кроме того, он совершал долгие мечтательные морские прогулки по Босфору.

Радость, блеснувшая в глазах больной, когда Сергий сел с ней рядом, не укрылась от Ирины; а когда Лаэль протянула послушнику руку, поцелуй, который он на ней запечатлел, уже сам по себе стал глашатаем нежных чувств.

— Надеюсь, моему маленькому другу сегодня лучше, — серьезным тоном произнес Сергий.

— Да, гораздо лучше. Княжна считает, что скоро мне можно будет выходить — в первый же погожий весенний день.

— Это отрадно. Как бы мне хотелось поторопить весну! У меня все готово для того, чтобы покатать вас по морю: отличная лодка, два умелых гребца. Вчера они довезли меня до Черного моря и обратно, мы перекусили хлебом и фигами у подножия Великановой горы. Они похваляются, что могут совершать это путешествие по семь раз в неделю.

— А вы останавливались в Белом замке? — спросила она с улыбкой.

— Нет. Нашей славной княжны со мной не было, а я побоялся, что в ее отсутствие комендант не проявит былой почтительности.

Прислушивавшаяся к их разговору благородная госпожа еще ниже склонилась над пяльцами. Про коменданта она знала настолько больше, чем Лаэль! Но тут девушка осведомилась:

— А где вы были сегодня?

— Посмотрим, маленький друг, смогу ли я вас этим заинтересовать… Проснулся я нынче рано и сел за учение. О, эти главы из Иоанна, четырнадцатая, пятнадцатая и шестнадцатая! Зная их, ты постигаешь все святое учение. Они многое проясняют, но отчетливее всего радости жизни вечной выражены в словах Господа: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня…» Прозанимавшись много часов, я пошел посмотреть на древнюю церковь в нижнем саду, за акведуком. Прежде чем мне удалось туда войти, пришлось выпустить наружу стадо коз. Обязательно доложу его святейшеству, что я увидел. Лучше уж снести эту развалину с лица земли, чем допускать ее поругание. Святое место остается святым вовеки.

— А где находится эта церковь? — осведомилась княжна Ирина.

— Внизу, между акведуком, воротами Святого Романа и Адрианопольскими.

— Она принадлежит одному из братств. Ему же в пользование отдана и земля.

— Мне прискорбно это слышать.

Княжна вновь занялась рукоделием, Сергий же продолжил рассказ о своем дне:

— До полудня у меня оставалось более двух часов, я не знал, чем заняться. В итоге я решил сходить во Влахернскую гавань — прогулка длинная, но не слишком длинная, если учитывать, зачем я это проделал… Княжна, слышали ли вы о новоприбывшем итальянце?

— И что о нем?

— О нем судачит весь город; даже если лишь половина этих разговоров — правда, тут есть чему подивиться. Он прибыл на собственном судне. Так часто поступают купцы, однако он не купец. Поступают так и короли, однако он не король. По прибытии он салютовал из пушки, как подобает могущественному адмиралу, но, если он адмирал, национальность его остается неведомой. На судне он поднял неведомый флаг. Говорят, почти все время он простоял на палубе в доспехах, сияющих, как серебро. А кто он таков? Слухи перелетают из уст в уста, но ответа нет. Обсуждают и его галеру, ее объявили самым совершенным из всех судов, когда-либо заходивших в гавань. Те, кто смог подплыть к ней ближе, рассказывают, что кожа у матросов не белая, они темнолицы, чернобороды, в тюрбанах — вид уродливый и нехристианский. Рыбаков и разносчиков фруктов пустили на палубу, а более никого, они вернулись живыми и сообщили, что гребцы, которых им удалось разглядеть, еще чернее матросов. А еще из трюма доносились странные звуки — голоса, но не человеческие.

Выражение лица княжны менялось по ходу этого рассказа, — казалось, преувеличения, к которым склонна молва, вызывали у нее желание рассмеяться.

— Таковы городские слухи, — продолжал Сергий. — Чтобы самолично увидеть судно и таинственного вельможу, я отправился на другой конец города, во Влахернскую гавань, и был щедро вознагражден. Судно я обнаружил уже у причала, его как раз разгружали. Целые артели носильщиков перемещали уйму всякого добра, уже выгруженного с борта. Куда это добро относили, мне выяснить не удалось. На моих глазах из трюма вывели пять лошадей и по специальному трапу переправили на берег. Я в жизни не видел таких скакунов. Два серых, два гнедых, один вороной. Они смотрели на солнце широко раскрытыми, немигающими глазами, а воздух вдыхали так, будто бы утоляли жажду; шерсть их лоснилась, как шелк, гривы были мягче детского волоса, а хвосты развевались на ветру, точно флаги; все вокруг восклицали: «Арабские скакуны!» При каждой лошади был конюх — все рослые, сухощавые, пропыленные, в чалмах и черных одеяниях. Завидев этих лошадей, один старый перс, который, судя по виду, годился конюхам в деды, попросил дозволения — на каком языке, я понять не сумел, — обнял лошадей за шеи и поцеловал между глаз — его же собственные глаза были полны слез. Видимо, они напомнили ему о родной стране… Потом двое стражей из дворца — вне всякого сомнения, личные представители императора, облаченные в доспехи, — въехали в ворота гавани, и чужестранец тут же вышел из каюты и спустился на берег. Должен признаться, тут я утратил интерес к лошадям, хотя сам он подошел к ним и внимательно осмотрел, подняв каждой ноги и простукав копыта рукоятью кинжала. К этому моменту стражи уже спешились; приблизившись со всеми должными церемониями, они сообщили, что посланы его величеством, дабы приветствовать его и проводить в отведенные покои. Он отвечал на чистейшем греческом языке, поблагодарил его величество за любезность и выразил полную готовность следовать за ними. Двое его слуг вынесли из каюты полную сбрую и заседлали вороного скакуна. Сбруя сияла золотом и атласом. Еще один слуга принес ему меч и щит, и, препоясавшись мечом и повесив щит за спину, он обеими руками ухватился за луку и вскочил в седло с легкостью, составившей прискорбный контраст действиям его греческих проводников, которые, садясь верхом, вынуждены были опереться на стремя. После этого кавалькада проследовала через ворота в город.

— Вы видели его вблизи? — поинтересовалась Лаэль.

— Его лошадь прошла от меня не дальше, чем сейчас находитесь вы, мой маленький друг.

— Во что он был одет?

— В полный доспех. Шлем из голубой стали, с серебряным навершием, шея и плечи прикрыты кольчужным плащом, тело — кольчужной рубахой, в каждом звенышке которой — серебряная бусина; кольчугой прикрыты и ноги до колен. От коленей ниже — стальные пластины, инкрустированные серебром, башмаки стальные, на пятках — длинные золотые шпоры. Плащ застегнут под подбородком, лицо открыто: красивое, мужественное лицо, с блестящими черными глазами, смуглое, хотя несколько бледноватое; выражение приятное.

— А какого он возраста?

— Лет двадцати шести — двадцати семи. Он напомнил мне видом тех воинов, которые отправляются в Крестовые походы.

— А какая при нем была свита?

Этот вопрос задала княжна.

— Я могу говорить лишь о тех, кого видел: о конюхах и прочих, кого я, в силу плохого знакомства с воинскими обычаями, назову конюшим, оружейником и оруженосцем или пажом. Что касается команды корабля, то тут, княжна, вам известно более моего.

— Я имела в виду его личную свиту.

— Тут иного ответа я дать не могу, отмечу лишь одно: наиболее необычным мне показалось то, что у всех его приближенных восточные лица, среди них не было ни одного христианского.

— Ясно. — Княжна впервые за все это время отложила иглу. — Я понимаю, что о подобном чужеземце можно распустить самые нелепые слухи. Я расскажу вам, что сама о нем знаю. Сразу же по прибытии он отправил послание его величеству, в котором подробно рассказал о себе. По роду занятий он воин, христианин; большую часть жизни провел в Святой земле, где выучил несколько восточных наречий; получил у понтифика Николая дозволение сражаться с африканскими пиратами, составил команду своей галеры из пленников и, не желая возвращаться на родину и участвовать в раздирающих ее сейчас междоусобицах, предложил свои услуги его величеству. Это итальянский аристократ по имени граф Корти, он представил его величеству свидетельство, подписанное понтификом и с его печатью, где говорится, что понтифик посвятил его в рыцари и благословил на Крестовый поход против неверных. То, что в свите этого графа одни лишь восточные лица, примечательно, но, в конце концов, это всего лишь вопрос вкуса. Возможно, дорогой мой Сергий, настанет день, когда христианский мир неодобрительно станет смотреть на его способ подбора прислуги, однако пока он еще не настал. Если в будущем зайдет о нем речь в твоем присутствии, можешь повторять все то, что я тебе сейчас сказала. Вчера во Влахернском дворце я слышала, наряду с прочим, что император с радостью принял предложение итальянца и разместил его в покоях дворца Юлиана, а также дал позволение поставить галеру в гавани. Немного найдется знатных чужестранцев, которые являлись в империю со столь почтенными рекомендациями.

После этого прекрасная дама вновь взяла иглу в руки и собиралась вернуться к работе, но тут вошел Лизандр, вновь стукнул древком в пол и возвестил:

— Три часа.

Княжна молча встала и вышла из залы; за занавесом поднялась суматоха, вскоре опустела и вторая часть помещения. Сергий ненадолго задержался.

— Расскажите мне, как ваши дела, — попросила Лаэль, протягивая ему руку.

Он ласково поцеловал ее ладонь и ответил:

— Надо мной по-прежнему нависают темные тучи, но вера моя неколебима, а значит, они рассеются; пока же, милый дружок, жизнь не беспросветна, ведь ты меня любишь.

— Да, я люблю тебя, — отвечала она с детским простодушием.

— Братия выбрала нового игумена, — продолжал он.

— Надеюсь, человека достойного.

— Главным аргументом в его пользу стало то, с каким неистовством он порицал меня. Однако Господь благ. Император, патриарх и княжна Ирина неколебимы. При таком противостоянии игумен не сможет изгнать меня слишком поспешно. Я не боюсь. Я и далее буду поступать по велению своей совести. Время и терпение — добрые ангелы для тех, над кем тяготеет неправое обвинение. Но когда преступление состоит в том, чтобы спасти твою жизнь, — дружок мой, моя душа! Этот уголек не перестанет тлеть никогда!

— А что Нило?

— Ему предоставлены достаточные удобства.

— Как только я смогу выходить, я немедленно с ним повидаюсь.

— Его темница в Синегионе неплохо обставлена. Начальник стражи получил прямые указания от императора: следить, чтобы Нило не причинили никакого вреда. Я видел его позавчера. Он не понимает, почему заключен в тюрьму, однако ведет себя смирно. Я передал ему инструменты, время он коротает за тем, что мастерит предметы, которые в ходу у него в стране, — в основном оружие для войны и охоты. Стены его темницы увешаны луками, стрелами и копьями формы столь причудливой, что снаружи постоянно толпятся любопытные. Публика благоволит ему не менее, чем Тамерлану, царю львов.

— Полагаю, речь идет об очень благородном льве.

Уловив ее шутку, Сергий продолжал:

— Ты совершенно права, мой маленький друг. Он, в частности, смастерил сеть из крепкой нити, с тысячей ячеек. «Для чего она?» — поинтересовался я. Он жестами показал мне следующее: «В моей стране с такой охотятся на львов». — «Как?» — спросил я. Он показал мне два свинцовых грузила, привязанных к углам сети. Взял эти грузила в руки. «Зверь перед тобой, вот он бросился на тебя, нужно ее бросить, вот так». И он особым образом подкинул грузила в воздух, сеть полетела вперед и вверх. Нити разматывались в воздухе, будто желтый туман, и я видел результат: животное попало в сеть и запуталось в ней. А наш смельчак продолжал показывать свой немой спектакль. Он сдвинулся в сторону, куда лев не прыгнет, выхватил меч и принялся колоть снова и снова — победоносное выражение его лица явственно говорило: «Вот, теперь он мертв!» Сейчас он занят другой поделкой, не менее для него занятной. Торговец слоновой костью прислал ему бивень, он вырезает на нем историю некой военной кампании. Воины выходят в поход, на следующем рисунке изображена битва, град летящих стрел, воздетые щиты, натянутые луки, целый лес копий. Нило двигается от широкого основания к кончику. Там будет изображена победа, возвращение с пленными и богатейшей добычей… Да, о нем заботятся, но он постоянно спрашивает меня о своем господине, индийском князе. Где он? Когда вернется? Для того чтобы задать эти вопросы, ему не нужно слов. В глазах его отражается душа. Я повторяю: князь погиб. Он качает головой: «Нет, нет!» — и, описав руками круг в воздухе, прижимает их к груди, будто бы говоря: «Нет, он просто странствует, он вернется ко мне».

Сергий так увлекся рассказом, что не смотрел на свою слушательницу; к действительности его вернуло сдавленное рыдание. Нагнувшись к ее руке, он принялся ласкать ее пальцы нежнее прежнего, однако боялся взглянуть Лаэль в лицо. Когда наконец рыдания стихли, он встал и смущенно произнес:

— Ах, дружок, ты же сможешь простить меня?

Сказано это было так, будто он совершил проступок, не заслуживающий ни малейшего снисхождения.

— Бедный Сергий, — произнесла она. — Это я должна думать о тебе, а не ты обо мне.

Он сделал попытку приободриться:

— Я поступил глупо. В дальнейшем буду осмотрительнее. Твое прощение — лучший дар, который я могу забрать с собой… Княжна направляется в Святую Софию, возможно, я ей понадоблюсь. Но завтра… а до завтра — прощай.

На сей раз он нагнулся и поцеловал ее в лоб; в следующий миг она осталась одна.

Дворец Юлиана был единственной постройкой, украшавшей большую квадратную площадь у берега моря к юго-востоку от того, что сегодня зовется Колонной Константина; подобно прочим царским дворцам, он представлял собой нагромождение зданий разных форм и стилей, но при этом достаточно красивых и величественных. Вокруг раскинулся сад. Основатель дворца, желавший обзавестись гаванью для своих галер и малых судов, выкопал гавань внутри городской стены и заполнил ее чистой водой Мраморного моря; впоследствии, по прихоти его монаршей воли, стену ломали и дальше, в результате образовался порт Юлиана.

Граф Корти обнаружил, что дворец хорошо сохранился и внутри, и снаружи. Сам он не собирался скрываться, однако свиту его следовало держать подальше от досужих глаз, и более подходящего места для этого найти в столице было трудно.

Он вышел через парадный вход и, миновав небольшой сад, оказался у лестницы, огороженной массивными перилами. Лестница вела на просторную вымощенную площадку, откуда, глядя вспять и вверх, можно было увидеть две огромные колонны-пьедестала, на которых стояли статуи, впереди же простиралась внутренняя гавань — водная гладь, на которой стояла его галера, белая и легкая, точно чайка. Стоит окликнуть вахтенного на палубе, и шлюпка тут же доставит его на борт. Новое обиталище пришлось графу по душе.

Предоставленная в его распоряжение часть дворца находилась в южном крыле, и, хотя он нанял много искусных ремесленников, им понадобилось более недели, чтобы переделать покои по его вкусу и благоустроить его скакунов; следует заметить по ходу дела, что граф перенял многие привычки турок-кочевников, а потому коня, который, возможно, понесет его на поле битвы, числил среди наипервейших своих друзей. Постоянно держа в уме то задание, которое поручил ему повелитель, он без всяческих понуканий придал своему жилищу характер постоянства, а вместе с ним и роскоши.

При всей своей занятости граф нашел время осмотреть Ипподром, прогуляться по Буколеону и вокруг Святой Софии. Из высокой надстройки над своим дворцом он глядел на город, раскинувшийся к западу и юго-западу, осознавая, как сильно ему хочется поближе познакомиться со скрытыми дымкой бесконечными рядами холмов, на которых там и тут красовались дома и церкви.

Впрочем, граф с нетерпением ожидал вестей от султана, не имея до тех пор возможности приступить к действиям. Посланец мог появиться в любой момент, а значит, удаляться от дома не следовало. Граф уже составил доклад о своей поездке в Италию и о последующих событиях, вплоть до прибытия в Константинополь, и жаждал отправить его по назначению. Одобрение Магомета придало бы ему бодрости духа. Он надеялся, что оно исцелит его от меланхолии.

Однажды, глядя на свою галеру, он перевел взор дальше, туда, где как раз сменялся караул порта; его поразил восточный вид офицера новой смены. Это, надо сказать, имело непосредственное отношение к вопросу, который давно уже занимал его деятельный ум: как держать в тайне его сообщение с Магометом, а говоря точнее — как сделать так, чтобы посланец султана мог являться к нему невозбранно и без задержек. И вот решение само шло в руки. Если император доверяет охрану порта одному иноземцу, доверит и другому. Иными словами — почему не взять эту задачу в свои руки и руки своих людей? Не исключено, что ему и так предложат это задание, — нужно лишь немного выждать и посмотреть; если же придется просить об этом официально, имеется прекрасный предлог: местоположение порта рядом с его резиденцией, дворцом Юлиана. Совершенно естественная мысль, никто не откажет; если все сложится, он станет хозяином положения. Можно сказать, в руках у него будут ключи от города. Он сможет впускать и выпускать кого заблагорассудится, а кроме того, если понадобится бежать — вот он, путь отступления! Вот его галера, а вот и выход в море.

Пока он над этим размышлял, слуга принес ему письменное уведомление, что его дожидается офицер из Влахернского дворца. Он тут же направился в приемную залу, где обнаружил нашего старого знакомца — церемониймейстера: тот принес весть, что его величество император назначил графу аудиенцию на полдень следующего дня; если же час этот неудобен, не будет ли граф любезен назначить иной? Его величество понимает, сколько сил уходит на обустройство новых покоев, а потому не тревожил его ранее, за что просит прощения.

Граф согласился на предложенный час, после чего провел посетителя по своим покоям, не упустив ни одного; из кухни они даже прошли на конюшню, где скакунов одного за другим вывели из стойл. Гостеприимство и предусмотрительность графа не знали границ, и он был должным образом вознагражден. Важному сановнику понравилось увиденное, а больше всего ему понравился сам Корти. Не было никаких сомнений в том, что он представит во Влахерн чрезвычайно благоприятный доклад. Говоря коротко, искушенность графа в интригах иного двора, где подозрительность была распространена даже сильнее, чем в Константинополе, сослужила ему добрую службу. Стакан вина на прощание, душистого итальянского напитка высочайшего качества, обеспечил новоприбывшему постоянное место в сердце церемониймейстера. Если украшенный гербом его святейшества документ хоть в малейшей степени мог вызвать сомнения, теперь благонадежность была обеспечена.

Так вышло, что день этот оказался для графа знаменательным. Пока он принимал церемониймейстера, моряки на палубе его галеры, непривычные к византийским обычаям, вздрогнули, заслышав крик: долгий, нараставший, потом скорбно смолкший. Взглянув в соответствующую сторону, они увидели черное судно, входившее в ворота порта. На носу стоял, испуская крики, человек с непонятным цветом лица, высокий, с гибким станом; его немногочисленные одежды когда-то были белыми, теперь же покрылись грязью разных цветов, драный красный платок едва прикрывал спутанные черные волосы; в руке он держал деревянный поднос, полный рыбы. Страж, которому он тем самым предложил свой улов, покачал головой, однако пропустил его лодку. Когда она подошла к борту галеры, матросы и рыбаки (а владельцы черного судна были именно ими) обменялись взглядами, причем трудно было сказать, кто удивился сильнее. Рыбак, стоявший на носу, тут же вступил в переговоры — он перебрал несколько языков и в конце концов остановился на арабском.

— Вы кто?

— Матросы.

— Откуда?

— Из Триполи.

— Дети Пророка?

— Мы веруем в Аллаха и в Судный день, читаем молитву, как положено, даем очистительную милостыню тому, кто ее заслуживает, и не боимся никого, кроме Аллаха.

— Благословен Аллах! Да прославится имя его и здесь, и повсюду! — откликнулся рыбак и тут же добавил: — Кому вы служите?

— Вельможе из Италии.

— Каково его звание?

— Граф.

— И где он?

— Вон там, во дворце.

— Христианин?

— Христианин, говорящий на восточных языках; ему ведомы часы молитвы, и он их соблюдает.

— Он здесь живет?

— Он — хозяин этого дворца.

— Давно он сюда прибыл?

— В последнее полнолуние.

— Рыба ему нужна?

Матросы рассмеялись:

— У него и спроси.

— Вон там его причал?

— Да.

— Все, живущие у моря, едят рыбу — когда могут достать, — возгласил рыбак. А потом, обернувшись к своим гребцам, распорядился: — Вперед, к причалу.

Он сошел на причал, ловко балансируя блюдом на голове, поднялся по ступеням и, добравшись до фасада дворца, настойчиво переходил от двери к двери, пока не добрался до покоев графа.

— Рыба нужна? — осведомился он у слуги, ответившего на стук.

— Пойду спрошу.

Вскоре привратник возвратился и ответил:

— Нет.

— Ты мусульманин? — поинтересовался рыбак.

— Да. Благословен Аллах и все праведники его!

— И я мусульманин. Дозволь мне повидаться с твоим господином. Я бы поставлял ему рыбу постоянно.

— Он занят.

— Я подожду. Скажи ему, что мой сегодняшний улов — красная кефаль и лучшие части королевской рыбы-меча, которая выпрыгивает в воздух на десять футов, а на спине у нее острый шип.

С этими словами он опустил блюдо на землю и уселся рядом, как будто желая сказать: ожидание не помеха. Через некоторое время появился граф с церемониймейстером. Он взглянул на блюдо, потом на рыбака, потом на него же, но внимательнее.

— Какая прекрасная рыба! — обратился он к церемониймейстеру.

— О да, нет рыбьих пастбищ тучнее, чем у нас на Босфоре.

— Как называется вот эта?

— Кефаль, красная кефаль. Древние римляне откармливали ее в специальных бассейнах.

— Кажется, я видел похожую у наших итальянских берегов. В каком виде ее подают на стол?

— Ее жарят в оливковом масле, граф, в простом оливковом масле.

Все это время Корти рассматривал рыбака.

— А в какое время дня принято ее вкушать? — продолжал он.

— Лучше всего за завтраком; впрочем, если вы придете на обед к его величеству, не удивляйтесь, если ее подадут среди первых блюд.

— Прошу прощения, что задержал, — попробую ее на завтрак. — После чего граф небрежно бросил рыбаку: — Оставайся здесь до моего возвращения.

Корти проводил церемониймейстера до восточных ворот дворцовой усадьбы, потом вернулся.

— А, ты все еще здесь! — обратился он к рыбаку. — Что ж, ступай с привратником на кухню. Повар отберет, что ему требуется на завтра. — Затем он обратился к привратнику: — А потом приведи этого человека ко мне. Рыбная ловля мне по душе, я хотел бы поговорить с ним о его ухватках. Возможно, он согласится как-нибудь взять меня с собой.

В итоге рыбака проводили в покои графа, где стоял стол с книгами и писчим прибором, — то была угловая комната, освещенная через два окна, выходящих на восток и юг. Когда мужчины остались вдвоем, они взглянули друг на друга.

— Али, сын Абед-дина! — произнес граф. — Ты ли это?

— О эмир! Та часть меня, что не превратилась в рыбу, и есть поименованный тобою Али.

— Велик Аллах! — воскликнул первый.

— Благословен Аллах! — отозвался второй.

Они были давними знакомцами.

Али снял с головы красную тряпицу и вытащил из ее складок полоску тонкого пергамента, покрытую надписями, которые не могла уничтожить морская вода.

— Держи, эмир! Это тебе.

Граф взял пергамент и прочитал:

— О Али! — просветлев, произнес граф. — Отныне ты — Али Праведный, сын Праведного Абед-дина.

Али удрученно ответил:

— Это хорошо. Но каково мне было здесь тебя дожидаться! Боюсь, из костей моих уже не вытравить сырость, которую надули туда зимние ветра, пока я сидел на палубе утлой лодчонки… Я привез тебе денег, эмир! Их хранение было для меня заботой, от которой другой человек состарился бы сильнее собственной матери. Я отдам их завтра, после чего вознесу двадцать молитв Пророку — благословенно имя его! — вместо одной.

— Нет, Али, не завтра, а послезавтра, вместе с очередной партией рыбы. Появляться здесь слишком часто неразумно — и в частности, сейчас ты должен уйти. Оставаться надолго так же опасно, как и приходить слишком часто… Однако поведай мне о повелителе. Стал ли он султаном султанов, каким стать обещал? Здоров ли он? Где находится? Чем занят?

— Не спеши, эмир, умоляю, не спеши! Лучше уж две ложки прогорклого дельфиньего жира с куском плавника, чем столько вопросов разом.

— Ах, я столько времени провел в медлительном христианском мире без новостей!

— Я убежден, о эмир, что падишах Магомет станет величайшим пожирателем гяуров со времен падишаха Османа, — вот первый ответ. Он здоров. Кости его достигли пределов роста, но душа продолжает мужать — вот второй. Он находится в Адрианополе. Говорят, строит там мечети. Я же добавлю, что он строит пушку, из которой можно будет выпускать ядра размером с гробницу его отца, и правоверные в Медине будут слышать эти выстрелы и принимать за раскаты грома, — это третий. Что до его занятий, то он готовится к войне, а значит, никто не сидит без дела, от шейх-уль-ислама до вороватых сборщиков податей в Багдаде — да пожрет их всех Кисляр-джинн! Повелитель завершил перепись, теперь паши составляют списки годных к воинской службе: таких уже полмиллиона, а будет еще столько же. Поговаривают, что молодой повелитель хочет превратить Европу неверных в свой санджак.

— Довольно, Али! Остальное в другой раз.

Граф подошел к столу и вынул из потайного ящика аккуратно запечатанный кожаный сверток:

— Это нашему повелителю — да возвысится его имя! Как повезешь?

Али рассмеялся:

— До лодки — на своем блюде; рыба свежа, а в Кашмире попадаются цветы с запахом и похуже. Это на сей раз, эмир. В следующий, да и позже, буду приходить с готовым тайником.

— Покуда прощай, Али. Имя твое прозвучит сладостью в ушах повелителя, подобно девичьей песне в месяц Рамадан. Я об этом позабочусь.

Али взял сверток и засунул за пазуху грязной рубахи. Когда он выходил из парадной двери, сверток незаметно лежал под грудой рыбы, а Али напоследок прошептал графу:

— На остаток улова у меня есть заказ от коменданта Белого замка. Велик Аллах!

Оставшись один, Корти опустился в кресло. Он получил весточку от Магомета — он так рассчитывал с ее помощью справиться с унынием, овладевшим его духом. Она у него в руке, декларация доверия, невиданного для восточного деспота. Но действия она не возымела. Граф сидел и думал, и отчаяние его только множилось. Вотще он взывал к разуму. Он пытался ободрить себя мыслью о великой войне, о которой говорил Али, о грохоте пушки, который громом отзовется в Медине, о Европе, превращенной в санджак султана. Но преувеличения вызывали у него одну лишь улыбку. По сути, горести его были обычными для порядочного человека, попавшего в ложное положение. Его задача состояла в том, чтобы обманывать и предавать — кого? Солнце скрывается, удлиняя тени. Да помогут Небеса, когда наступит полное затмение!

Дабы облегчить душу, он перечитал послание: «На сей раз сперва расскажи мне о себе, потом о ней…» Ах да, о родственнице императора! Нужно найти способ свести с ней знакомство, да побыстрее. Раздумья об этом ввергли его в беспокойство, в итоге он решил отправиться в город. Велел оседлать вороного араба и, надев стальной шлем и золотые шпоры, полученные от понтифика, не мешкая вскочил в седло.

Было около трех часов пополудни, яркое солнце ослабило силу ветра. Улицы оказались запружены народом, на балконах и в эркерах толпились люди, взыскующие развлечений и слухов. Разумеется, величавый всадник на прекрасном коне, в сопровождении темнокожего слуги в мавританском платье и чалме приковал к себе все взоры.

Ни хозяин, ни слуга не обращали, казалось, никакого внимания ни на пристальные взгляды, ни на порой слишком громкие вопросы.

Свернув к северу, граф увидел вдалеке купол Святой Софии. Ему он показался огромной перевернутой серебряной чашей, сверкавшей в небесах, и он невольно натянул повод, удивляясь, чем удерживается этот купол. У него родилось желание войти внутрь и получить ответ на этот вопрос. Теперь, после вести от Магомета, он мог распоряжаться своим временем как угодно, а дело явно того стоило.

У входа в знаменитое здание он передал коня темнокожему слуге и без сопровождения вступил во внешний двор.

Здесь разрозненными группами стояли самые разные люди — воины, гражданские, монахи и женщины; граф приостановился, чтобы осмотреть фасад здания — холодный и сурово-простой от карниза до основания, — и почти сразу и сам сделался предметом любопытства. Вскоре с улицы вошла монашеская процессия, с непокрытыми головами и в длинных серых рясах; братья монотонно бубнили откровенно гнусавыми голосами. Графа привлекли их бледные лица, запавшие глаза и неухоженные бороды; он выждал, пока они пересекут двор. Бороды были неухоженными, но отнюдь не седыми. То было первым из наблюдений, которые он впоследствии передал Магомету: защитой Византию ныне служили одни лишь его стены, юношей его влекла к себе Церковь, вместо мечей вложив им в руки четки. Не мог граф не отметить и того, что в то время, как итальянские «фрати» были полнотелы, здоровы и жизнерадостны, эти, судя по всему, искали смерти через самые суровые способы покаяния. Мысли его вернулись в храм, и он вспомнил услышанные где-то слова: каждый час каждого дня с пяти утра и до полуночи в Святой Софии отправляется та или иная служба.

Несколько широких каменных ступеней привели его к пяти широко раскрытым бронзовым дверям. Процессия постепенно исчезала за одной из них, граф же выбрал другую и поспешил внутрь, дабы понаблюдать, как они входят. Он оказался в просторном вестибюле, остановился и тут же забыл про серых братьев. Куда ни посмотри — и на стенах, и на потолке каждый дюйм пространства был заполнен яркой мозаикой из стеклянных квадратов, изысканно подобранных по оттенкам цвета. Что ему оставалось, кроме как стоять и смотреть на Христа, вершащего суд над миром? Это изображение никогда раньше не завладевало его мыслями. Когда он очнулся, процессия уже исчезла.

Из вестибюля вели уже девять бронзовых дверей. Центральная, самая большая, находилась рядом с Корти. От легкого толчка она бесшумно открылась; шаг-другой — и он оказался в центральном нефе Святой Софии.

Читатель наверняка помнит, как князь Владимир, внук русской княгини Ольги, прибыв в Константинополь за своей невестой, впервые вступил под своды Святой Софии и, пораженный увиденным и услышанным, пал ниц и обратился в христианство. Примерно те же чувства испытал и Корти. В определенном смысле и он был неверующим, получившим отчасти варварское воспитание. Он провел много часов рядом с Магометом, пока тот, по природной склонности, строил на бумаге дворцы и мечети, заботясь прежде всего о размерах, роскоши и оригинальности. Однако даже самые смелые фантазии принца меркли рядом с этим помещением. Будь это пещера на берегу океана, еще один Лазурный грот, наполненный всеми мыслимыми оттенками света и цвета, граф и то не был бы так ошарашен. Он плохо разбирался в архитектуре, имел представление лишь о нескольких строительных приемах и уж совсем ничего не знал о тайнах сочетания элементов, с помощью которых гениальные зодчие достигают совершенства форм, пропорций и положения одного камня относительно другого; однако, представ перед взором, эти находки тронули его до глубины души. Граф медленно сделал четыре-пять шагов вперед, изумленно озираясь, — его интересовали не детали и не построение многочисленных сюжетов, на которые он смотрел, его не занимали высота, ширина, глубина и стоимость — мрамор на полу во всем многообразии форм и оттенков, полный отражений, точно водная гладь, исторические колонны, разнообразные арки, уходящие вдаль галереи, карнизы, фризы, архитравы, вызолоченные кресты, мозаики, окна, сплетения лучей света: тут сияние, а там тень — апсида в восточной части и расположенный в ней алтарь в звездном свечении горящих свечей и в искрах, вылетающих из граней драгоценных камней и металлов, отлитых во всевозможные предметы культа: паникадила, дискосы, потиры, подсвечники, покровы, хоругви, распятия, плащаницы, кресла, Богоматерь, Христос-Младенец и Христос распятый — и надо всем этим, над малыми куполами, над арками, точно подвешенными в воздухе, царил, взметнувшись ввысь и раскинувшись вширь, столь близкий и столь далекий, главный купол Святой Софии, неподвластный повторению, самодостаточный, более юное небо под более старым, — и пока граф делал эти несколько шагов, все слилось в единое целое, заставив его чувства затрепетать, отменив любые мысли и вопросы.

Граф так никогда и не узнал, сколько времени он простоял, потерявшись в величии и славе этого храма. Он очнулся, услышав хоровое пение, — оно раздавалось со стороны алтаря, заполняло весь простор нефа, от пола до купола. Невозможно было представить себе глас более уместный, и графу казалось, что хор обращается именно к нему. Вострепетав, он начал осмыслять.

Первое пришедшее ему в голову сравнение отталкивалось от Каабы. Он вспомнил тот день, когда лежал при смерти возле Черного камня. Мысленным взором он увидел эту мрачную громаду под похоронным покровом среди бесчисленных галерей. Какой голой и убогой показалась она ему сейчас! Он вспомнил выражения лиц и завывания бесноватых, пытавшихся приложиться губами к камню, хотя его собственный поцелуй только что запечатлел на этом камне смерть. Насколько иным предстало поклонение здесь! И это, подумалось ему далее, — религия его матери. Что может быть естественнее, чем увидеть собственную мать, когда она спускается во вдовьих одеждах с холма, чтобы помолиться за сына? Глаза его наполнились слезами. Сердце заколотилось, перехватывая дыхание. Почему ее вера не может стать и его? Впервые в жизни он впрямую задался этим вопросом — и мысли побежали дальше. А если Аллах магометан и Иегова иудеев — это одно? Что, если Коран и Библия происходят из одного источника? Что, если и Магомет, и Христос равно — сыны Бога? Поклонение им может различаться, могут различаться и личности поклоняющихся. Почему — может быть, для того, чтобы каждому человеку был дан выбор, какой спутник, в каком обличье представляется ему наилучшим? И, вострепетав душой, задался он вопросом: «Кто они, мои братья? Те, кто похитил меня из отчего дома, погубил отца, лишил мать света жизни и оставил ее во мраке скорби и горечи неутоленной надежды, — разве не были они братьями братьев моих?»

Тут перед алтарем появился старец, а с ним — служители в богатых облачениях. Один из них водрузил старцу на голову нечто, представившееся графу короной в пылающих самоцветах; другой возложил ему на плечи расшитую золотом мантию, третий надел кольцо на палец — а почтенный старец тем временем приблизился к алтарю и, вознеся молитву, взял в руки чашу и воздел ее, будто бы воздавая почести образу распятого Христа, претерпевающего крестные муки. Тут хор загремел с торжествующей мощью, — казалось, и полы, и перила, и люстры заколебались в ответ. Служки и молящиеся опустились на колени — и граф сам не понял, как принял то же почтительное положение.

Этот жест полностью соотносился с тем, чего требовала от него его миссия. Рано или поздно ему пришлось бы научиться отправлять христианские обряды. Однако в этом его движении не было ни умысла, ни расчета. Душа ликовала, и граф будто бы услышал в слаженном пении хора слова: «На колени, отступник! На колени! Ибо здесь — Бог!»

Впрочем, его всегда отличало упрямство; очнувшись и не сумев осознать причины своего коленопреклонения, он встал. Из всех молящихся на ногах оказался он один, звучный глас хора не смолкал, он усомнился в уместности своего действия, но тут из темного угла справа от апсиды вышли несколько женщин — до того он их не заметил — и, выстроившись в ряд, направились в его сторону.

Первая шла в одиночестве. Отражение в отполированном полу добавляло неуверенности ее походке — казалось, что она ступает по водам. Те, что следовали за ней, явно были ее прислужницами. На всех на них были покрывала, тогда как с ее левого плеча свешивался белый платок, складки его сливались со шлейфом платья, а голова, лицо и шея были обнажены. Даже издалека было видно, что манеры ее отличаются достоинством, но без всякого высокомерия: простота, серьезность, никакой претенциозности. Она не думала о себе… Ближе, ближе — шагов не слышно. Время от времени она проходила сквозь наклонные столбы мягкого белого света, льющегося из верхних окон, и, казалось, сообщала ему некую надмирность… Ближе — он разглядел великолепную посадку головы, разглядел ее стать — он никогда не видел ничего грациознее… еще ближе — и ему предстало ее лицо, по-детски нежное, по-женски умудренное. Глаза были опущены, губы двигались. Она словно задавала тему музыки, омывавшей ее торжественными волнами, скрадывавшей ее тихое бормотание. Граф неотрывно смотрел ей в лицо. Казалось, что чело, озаренное светом, испускает сияние, будто звезда, очищенная на пути сквозь атмосферы бескрайнего космоса. Еще не родился и никогда не родится мужчина, безразличный к женской красоте. Природу не изменишь никакими обетами, никакими монашескими облачениями и прожитыми годами; женщины знают об этом и готовы многим жертвовать своему дару; в этом их сила, способная попирать богатства, венцы и троны. И после этого признания уже не нужны слова, дабы сообщить читателю, какие чувства всколыхнулись в груди у графа, когда к нему приблизилось это чудо.

Для нее служба была окончена, судя по всему, она намеревалась выйти в главную дверь; он стоял рядом с этой дверью, и она подошла совсем близко, прежде чем заметила его. Тут она резко остановилась, пораженная видом незнакомца в сверкающих доспехах. Лицо ее залилось краской; улыбаясь собственному смущению, она произнесла:

— Прошу прощения, господин рыцарь, что помешала вашей молитве.

— А я, о прекрасная дама, благодарю Небеса за то, что они, без всякого моего умысла, поместили меня перед этой дверью.

Он шагнул в сторону, она вышла.

Внутренность храма, только что поражавшая великолепием, сделалась повседневно-безликой. Пение продолжало звучать — он не слышал. Взор его был прикован к двери, в которую она вышла; чувства будто бы пробуждались ото сна, в котором его посетило небесное видение, да еще позволившее с собой заговорить.

Музыка развеяла чары, а потом к нему вернулась здравость рассудка, и вспомнились слова Магомета: «Ты узнаешь ее с первого взгляда».

Он действительно узнал ту, о которой говорилось в послании, накануне доставленном Али.

Он отчетливо помнил все подробности последней беседы с Магометом: каждое слово, каждое наставление, взятый обратно перстень с рубином, который наверняка и сейчас украшает безымянный палец повелителя, и тот смотрит на перстень ежечасно, — помнил его слова: «Говорят, всякий, кто взглянет на нее, не может не влюбиться», и последнее предостережение, самое подробное, завершившееся так: «…не забывай, что, прибыв в Константинополь, я должен получить ее из твоих рук такой же непорочной, какой оставил…».

Стальные башмаки непривычно тяготили ногу, когда он садился в седло на краю двора. Впервые за много лет ему пришлось воспользоваться стременем — как будто юность покинула его. Он не может не полюбить эту женщину — он не в силах противиться. Ведь каждый влюбляется в нее с первого взгляда.

Этой мыслью было окрашено все, пока он медленным шагом ехал обратно в свой дворец.

Спешившись у двери, он в который раз повторил: «Каждый влюбляется в нее с первого взгляда».

Он попытался усилием воли вызвать в себе ненависть к ней, однако в долгие ночные часы в голове у него продолжало звучать: «Каждый влюбляется в нее с первого взгляда».

Не будь его разум помутнен, одно то, что он не в состоянии изгнать ее из мыслей, несмотря на все отчаянные усилия, сообщило бы ему его приговор.

ОН УЖЕ ЕЕ ПОЛЮБИЛ.

В полдень свет становится желтоватым, а тени слегка удлиняются, по вечерам же снега на далеких горных вершинах сообщают воздуху прохладу, напоминающую о скорой смене времени года; за исключением этого, сентябрь, к которому мы сейчас приближаемся, почти ничем не отличается от конца июня.

Граф Корти полностью обосновался в Константинополе. Однако он совершенно несчастен. В душе его загорелся новый свет. Ему тягостно служить магометанину, будучи по рождению христианином, еще тяжелее изображать турка, зная, что он — итальянец. Мучения эти жалят все больнее по мере того, как опыт, накапливаясь, сообщает: он подспудно помогает тем, кого, по сути, должен считать врагами, готовит погибель императора и целого народа, ничем его не обидевшего. Но самое тяжелое испытание для духа — страсть к княжне Ирине, лишенная, в силу обязательств чести перед Магометом, каких-либо надежд, мечтаний и упований, придающих такую сладость любви.

Человек, испытывающий душевную смуту, избыть которую можно лишь волевым усилием, но неспособный решить, что ему делать, рано или поздно ослабеет духом настолько, что превратится в настоящую развалину. Похоже, именно такая участь и ждала графа Корти. Те месяцы, что минули после его посещения отчего замка в Италии — откуда и начались его нынешние душевные терзания, — были полны предзнаменований, не внимать которым он не мог; тем не менее он не отказывался от своей миссии.

Донесения Магомету он слал часто, и, поскольку они имеют непосредственное отношение к нашему повествованию, мы считаем целесообразным процитировать некоторые из них.

Вот отрывок из его первого доклада, после посещения Святой Софии:

Это донесение завершалось так:

Из третьего донесения:

И еще:

И еще:

И еще:

И еще:

И еще:

Это донесение было пространным и включало в себя один эпизод, имевший для посланца султана более личное значение, чем другие, о которых он сообщал своему господину. Датировано оно октябрем. Приведенные ниже отрывки могут показаться интересными:

И еще:

И еще:

И еще:

И наконец:

Приведенные выше отрывки помогут читателю получить представление о жизни в Константинополе, а главное — из них видно, что именно совершил Корти за описанные в них месяцы.

Два момента заслуживают особого внимания: теплота, с которой он описывает княжну Ирину, а также предательство по отношению к императору. Не нужно думать, что Корти не сознавал собственного двуличия. Донесения он писал по ночам, когда и город, и прислуга в его дворце погружались в сон; выбирал он это время не только потому, что оно было безопаснее, но и ради того, чтобы ни один глаз не видел, как сильно мучает его совесть. Как часто он отрывался от сочинительства, чтобы помолиться о даровании силы спасти свою честь и уберечься от угрызений совести! Существуют пещеры в горах и острова посреди моря: может, бежать туда? Увы! Он был связан путами, делавшими его слабее воды. Можно покинуть Магомета, но не княжну. Опасность, все более грозно нависавшая над городом, касалась и ее. Говорить ей об этом было бессмысленно; она ни за что не уедет из древней столицы, и именно постоянное сопоставление ее силы с его собственной слабостью вызывало в нем самые страшные муки. Писать о ней в поэтическом ключе было просто, ибо он любил ее сильнее всего в этом земном мире, однако стоило ему подумать о том, с какой целью он пишет — ради любви другого и гнусного умысла ввергнуть ее в его руки, — ему становилось ясно, что бегство не выход; воспоминания последуют с ним и на край земли, даже за грань смерти. Не сейчас, не сейчас, — уговаривал он самого себя. Может, Небеса пошлют ему счастливый случай. Недели складывались в месяцы, а он все влачил ту же жизнь, питая надежды вопреки очевидности, строя планы, изменяя, теряя силу духа, впадая в отчаяние.

Отправимся теперь на особую службу, упомянутую в отрывке из последнего донесения графа Корти Магомету.

Центральный неф Святой Софии заполнила толпа, состоявшая из членов всех монашеских братств города, среди них же находились и делегации из островных монастырей, а также из множества отшельнических поселений, расположенных в горах на азиатском берегу Мраморного моря. На галереях собралось большое число женщин; среди них, по правую сторону, — княжна Ирина. Стул ее был установлен на переносном ковровом возвышении, чуть в стороне от массивной опоры, и, соответственно, поднят почти до уровня находившейся прямо перед ней балюстрады, так что ей прекрасно было видно все внизу, до самой апсиды. Люди отсюда казались карликами, однако в свете, лившемся из сорока полукруглых окон над галереями, все фигуры вырисовывались совершенно отчетливо.

Там, внизу, алтарная часть была отделена от главного нефа решеткой из коринфской меди, за ней, справа, Ирина видела императора — в парадном облачении восседавшего на троне: величественная и царственная фигура. Напротив него стоял трон патриарха. Между алтарем и решеткой возвышалась сень из белого шелка, на четырех столбах из сверкающего серебра. Под сенью, на прочном шнуре, висел золотой сосуд, содержавший Святые Дары; для посвященных этого было достаточно, чтобы понять, какова цель нынешнего собрания.

За решеткой, лицом к алтарю, стояли собравшиеся. Чтобы представить себе, как они выглядели, читателю надлежит вспомнить описание шествия по садам Влахерна во время всенощного бдения. Здесь были те же черные и серые рясы, те же тонзуры и те же взлохмаченные волосы; те же клобуки и блестящие четки; те же мрачные бородатые лица; те же хоругви, орифламмы и гонфалоны — под ними отдельными группами стояли соответствующие общины. В дальнем конце, ближе ко входу с паперти, теснились воины и простолюдины — они были зрителями, а не участниками церемонии.

Проводил службу лично патриарх. Наступило полное молчание, и хор, невидимый тем, кто стоял в нефе, величественно грянул: «Свят, свят, свят Господь Бог Саваоф! Полны небеса и земля славы Твоей. Осанна в вышних! Благословен Грядущий во имя Господне!» — и под это пение его святейшество облачали для службы. Поверх подрясника диаконы надели рясу из беленого льна, сверху — жесткую златотканую столу. После этого патриарх медленно подошел к алтарю и помолился; потом его подвели к балдахину, где он благословил плоть и кровь и смещал их в потирах — теперь их можно было передать служкам, стоявшим перед ним на коленях. Император, который вместе со всеми, кто находился по обе стороны ограждения, раньше встал на колени, теперь поднялся и, молитвенно сложив руки, занял место перед алтарем, патриарх же поднес ему потир на небольшом дискосе; Константин пригубил, и победный глас хора вознесся до самого купола.

После этого его святейшество вернулся к сени и начал передавать потиры служкам; тут же врата, соединявшие алтарную часть с храмом, распахнулись. Не раздавалось ни шороха одежды, ни шарканья ног.

И тут от группы, стоявшей неподалеку от врат, отделилась фигура в черной рясе и произнесла хриплым голосом, заглушенным складками куколя, скрывавшего голову и лицо:

— Мы пришли сюда, святейший владыка, по твоему приглашению, дабы принять участие в Святом причастии, — и я вижу, что ты сейчас пошлешь его нам. Однако многие из стоящих здесь считают, что в квасном хлебе благодати нет, другие же вовсе почитают вкушение его кощунством. Скажи нам…

Патриарх посмотрел на говорившего, после чего, передав потир, дал служкам знак следовать за ним; в следующий миг он уже стоял в раскрытых вратах и, воздев руки, воскликнул:

— Святое — святому!

Повторив древнюю формулу, он шагнул в сторону, давая потироносцам пройти в неф; однако они остались стоять, потому что заслышали некий нараставший звук, происхождение которого определить было невозможно: казалось, что он одновременно и нисходит из купола, и восходит к нему от пола. То был рокот толпы, встававшей с колен.

Патриарх, при всей своей телесной слабости, был крепок духом и остер умом — эти качества часто свойственны тем, чья жизнь прошла в борениях и яростных диспутах. Спокойно глядя на встававшую паству, он вернулся на свой престол и заговорил с помощниками: те принесли простую фелонь и надели на него, полностью скрыв златотканую столу. Когда патриарх вновь появился в раскрытых вратах, все клирики и миряне, увидевшие его, поняли, что вмешательство он счел за кощунство, от которого оберег себя сменой облачения.

— Тот, кто смеет прервать Святое таинство, должен иметь к тому веские основания, ибо, вне зависимости от оснований, прегрешение его велико.

И взгляд, и манеры патриарха говорили об отсутствии лукавства, вот разве что самый подозрительный человек отметил бы, что они несколько слишком нарочиты.

— Я услышал брата своего — я покривил бы душой, сказав, что не услышал, — и, дабы снять с себя подозрение в обмане, я, с Божьей помощью, дам ему ответ. Во-первых, должен сказать, что, хотя у нас и существуют некоторые разногласия касательно нашей веры, во многом мнения наши совпадают и число совпадений превосходит число разногласий; одно из важнейших совпадений — это Нисхождение Духа после освящения Святых Даров. Вслушайтесь, братия! Или кто-то из вас станет отрицать, что Святой Дух нисходит на вино и хлеб причастия?

Ответа не последовало.

— Как я уже сказал, это не единственное совпадение. Внемлите же: если кто-то из нас — хоть вы, хоть я — впадет в искушение и изольет гнев свой в страстных речах здесь, в Господнем храме, священные традиции которого слишком многочисленны, чтобы вспоминать их все, ибо они записаны в небесных скрижалях, если он не проявит должной сдержанности, да будет ему ведомо: Христос — здесь, он — с нами, Господь наш во плоти и крови!

Старик шагнул в сторону, указывая на сосуд, висевший под балдахином; раздались рыдания и вздохи. Кто-то выкрикнул:

— Благословен Сын Божий!

Когда волнение улеглось, патриарх продолжил:

— А теперь, брат, выслушай мой ответ. Хлеб этот — пресный. Умалилась ли от этого его благодать?

— Нет, нет!

Однако ответ этот потонул в утвердительном вопле столь громогласном, что его, без сомнения, издало большинство. Впрочем, меньшинство проявило упрямство, и вскоре между группами завязался спор, причем казалось, что в спорщиков превратились все без исключения. Ничто так не подогревает гнев, как безуспешные попытки быть услышанным. Патриарх, страшно встревоженный, стоял возле врат, восклицая:

— Проявите благоразумие, братия, проявите благоразумие! Ибо Христос здесь!

Шум все нарастал, и к патриарху подошел император:

— Похоже, дело дойдет до рукоприкладства, святейший владыка.

— Не бойся, сын мой. Господь здесь, Он отделит зерна от плевел.

— Но кровь падет на мою совесть, а Панагия…

Старый прелат был неколебим:

— Нет-нет, не сейчас! Они — греки. Пускай выскажутся. День только начался, а стыд зачастую чудодейственным образом порождает раскаяние.

Константин вернулся к трону и остался стоять.

Перепалка не стихала — вопли, жестикуляция, беспорядочное мельтешение достигли такого накала, что казалось: разум у собравшихся помутился от спиртного. Уже было непонятно, спорят они об одном или о многом. Судя по всему, одна партия, защищавшая патриарха, клеймила тех, кто прервал священный ритуал; другие же придавали анафеме попытку заставить православных причаститься пресным хлебом — это, мол, происки диавола и его архиприспешника, епископа Римского. Те, кто придерживался одного мнения, слепо пререкались друг с другом, а там, где страсти накалились особо, блестели глаза, вздувались вены, сжимались кулаки, а голоса делались визгливыми от ненависти и презрения. Тем, кто был смирен и не желал склоки, не давали вырваться. Одним словом, то была истинно византийская сцена, немыслимая ни в одном ином народе.

Через некоторое время переполох перекинулся и на галереи, где наверняка вскипели бы схожие страсти, вот только женщины почти все принадлежали к греческой партии; и тем не менее представительницы прекрасного пола пронзительно кричали: «Азимит! Азимит!» — пренебрегая, как это ни странно, всеми правилами приличия. Княжна Ирина, в первый момент встревоженная и задетая, не покидала своего места, пока ситуация не сделалась угрожающей; после этого она обвела огромное помещение долгим обеспокоенным взглядом, и в конце концов ее блуждающий взор остановился на высокой фигуре Сергия — он отделился от общей массы и наблюдал за происходившим, стоя у врат, неподалеку от медной решетки. После этого она немедленно вновь опустилась на стул.

Чтобы понять обуявшие ее чувства, читателю придется вернуться в тот день, когда послушник впервые появился в ее дворце рядом с Терапией. Ему придется перечитать признание, которое вырвалось у нее при повторном знакомстве с письмом отца Иллариона, вспомнить, что она была воспитана в духе религиозных представлений почтенного священника и крепко прилепилась душой к его мыслям о Первозданной апостольской церкви. Кроме того, придется напомнить читателю, какие это имело для нее последствия: обвинение в ереси ей выдвинули как латиняне, так и греки; придется напомнить, что вся ее душа стремилась воспротивиться царившему вокруг безумию, что она часто повторяла с тоской: «Ах, если бы я родилась мужчиной!» — что ее обуревала фантазия, будто сами Небеса послали ей Сергия с его красноречием, ученостью, рвением, мужеством и приверженностью истине, чтобы она могла достучаться до любых ушей, о том, с какой настойчивостью она с тех пор заботилась о юном послушнике и оберегала его, следила за ходом его учения, участвовала в нем. Нельзя при этом не вспомнить и о том, что она отдала ему сформулированный ею в десяти словах Символ веры.

Вот теперь читатель в состоянии понять княжну и то, с какими чувствами наблюдала она за этой сценой. Прочувствованные слова патриарха об истинном присутствии глубоко запали ей в душу, ибо, следуя заветам отца Иллариона, она делала различие между истинным Символом веры и обычным церковным обрядом, первый представлялся ей обязательной частью спасения, второй — лишь формой поддержания религиозного рвения, так что для нее все выглядело так, как будто сам Христос стоял в своей славе под алтарной сенью. Так что удивительного в том, что от негодования по поводу безумия собравшихся, этого бессмысленного воя, кощунственной ярости, княжна впала в экзальтацию духа и решила для себя, что настал подходящий момент высказаться в защиту Первозданной церкви?

Внезапно ярость внизу вспыхнула с новым ожесточением, после чего поднялась сутолока: противники перешли к рукоприкладству!

Тогда патриарх сдался, и по знаку императора хор снова пропел «Свят, Господь!». Дивный гимн звучал громко и долго, взмывая над схваткой во всей ее жестокости. Его слышали тысячи и, замерев, обратили глаза к алтарю, гадая, что будет дальше. Гимн проник в самую гущу схватки и превратил всех, кто в ней не участвовал, в миротворцев.

За этим последовал другой, еще более действенный сюрприз. Отроки с горящими свечами, а за ними — носильщики с дымящимися кадильницами, в белых одеждах, с непокрытыми головами, медленным шествием вышли из алтаря и направились к открытым вратам; у врат они разошлись направо и налево, а потом остановились, лицом к собравшимся. Оттуда же появилась широкая хоругвь, свисавшая с золотой крестовины, тяжелая от золотой бахромы; верх крестовины украшали венки и гирлянды свежих цветов, нижний край поддерживали белые ленты, которые держали в руках святые братья в шерстяных белых фелонях, ниспадавших до самых босых ног, — ее несли двое братьев, известных всем как хранители священной часовни на склоне холма перед Влахерном.

Император, патриарх, носители потиров — все служки, стоявшие за ограждением, опустились на колени, когда хоругвь пронесли через врата и положили там на землю. Передняя ее сторона истрепалась и потускнела от времени, однако на ней явственно проступала женская фигура — вот разве что легкий серый дымок от кадильниц обволакивал ее неприметным облачком.

И тут зазвучали многие голоса:

— Панагия! Панагия!

На сей раз чувство это оказалось заразительным.

— Пресвятая Дева! Хранительница Константинополя! Богоматерь! Христос здесь! Осанна Сыну и Непорочной Матери!

С этими и подобными восклицаниями толпа подалась вперед, и, сгрудившись около исторического символа, люди пали перед ним ниц, смиренные и покаянные, пусть и не побежденные.

Движения служек со свечами и кадильницами перед вратами вынудили Сергия к ним приблизиться; поэтому, когда Панагию опустили на пол, он, будучи куда выше ростом, чем ее хранители, тоже оказался у всех на виду; стремясь по возможности избежать этого, он снял свой клобук, и его волосы, разделенные посредине пробором, упали ему на шею и на рясу, сияя в льющемся из-под свода свете.

Это лишь привлекло к нему дополнительное внимание. Всякий из тех, кто, простершись ниц, устремлял глаза Богоматери на хоругви, неизбежно обращал их к послушнику; и вот эти суеверные души, подготовленные общим настроением к ожиданию чуда, начали перешептываться:

— Гляди! Вот он Сын — это сам Господь!

Действительно, сходство было изумительным; впрочем, здесь необходимо напомнить читателю про уже упоминавшееся выше различие между греческим и латинским идеалом.

Примерно в этот момент Сергий поднял глаза на княжну — ее лицо на затененной галерее излучало явственное сияние; вострепетав, он увидел, что она поднялась со стула и махнула ему рукой.

Он понял значение этого жеста. Час, о котором столько говорили, к которому столько готовились, наконец-то настал — час, когда нужно отверзть уста. Кровь прилила к его сердцу, лицом он побелел, как мертвец. Сергий склонился вперед, закрыл глаза руками и сотворил безмолвную молитву человека, который второпях вручает душу свою Творцу; во тьме, созданной ладонями, родился свет, а среди него — фраза, каждая из букв которой была ярким светочем: Символ веры отца Иллариона и княжны Ирины, Символ веры в Господа: «Я ВЕРУЮ В БОГА И В ИИСУСА ХРИСТА, СЫНА ЕГО».

Его час настал!

Не думая о себе, памятуя лишь о своем долге и уповая на Господа, Сергий распрямился, осторожно протолкался мимо коленопреклоненных отроков и хранителей Панагии и встал под образом Пресвятой Богородицы; теперь все взоры, обращенные к ней, были равно обращены и на него, обликом столь схожего с Сыном. Возможно, причиной было благоговение, или изумление, или предчувствие; как бы то ни было, стоны, рыдания, молитвы, воздевания рук, биение себя в грудь и все прочие внешние знаки покаяния, горя и стыда, одновременно и нелепые, и вызывающие жалость, сошли на нет, и в храме — в алтаре, нефе и на галерее воцарилось молчание, будто бы там прошла волна и смыла все живое.

Отрывок:

Часов в десять на следующее утро после того, как граф Корти отправил последнее донесение, на причале гавани Святого Петра появилась некая женщина; она попросила лодочника переправить ее в Синегион.

На женщине было плотное покрывало и скромная накидка из коричневой ткани, застегнутая от самого горла и донизу. На руках — перчатки, на ногах — грубые башмаки. Одним словом, с виду она была типичной представительницей среднего класса, небогатой, но почтенной.

Причал был запружен народом. Казалось, все стремятся одновременно попасть в зверинец. Лодочников тоже было в достатке. Их суда, всевозможного вида, стояли во много рядов, дожидаясь места у причала; полуголые щеголи так и сяк покручивали весла, добродушно перебранивались друг с другом, как это принято у греков, и выкрикивали оскорбления в адрес тех, кто, дождавшись своей очереди, слишком медлительно торговался.

Женщина дважды просила предоставить ей место на скамье.

— Сколько вас? — спрашивали у нее в ответ.

— Я одна.

— И ты хочешь сесть одна в лодку?

— Да.

— Не получится. У меня мест на несколько пассажиров, а дома жена с четырьмя малолетками, и они просили принести им сегодня как можно больше. Давненько уже никто не глядел в глаза старине Тамерлану, в надежде перепугать его и заставить отказаться от ужина. Раньше-то дело было обычное, а вот теперь — поди ж ты.

— Я заплачу за все места.

— За все пять?

— Да.

— Заранее?

— Да.

— Тогда садись и приготовь деньги — пятьдесят пять нумий, а я пока протолкаюсь мимо этих горластых водоплавающих псов.

Когда лодка выбралась из затора, пассажирка уже держала в руке плату за проезд.

— Вот, смотри, — сказала она. — Здесь безант.

Увидев золотую монету, лодочник нахмурил брови и опустил весла:

— У меня сдачи не будет. Получается, денег у тебя нет вовсе.

— Друг мой, — обратилась к нему пассажирка, — доставь меня побыстрее к первым воротам Синегиона, и монета твоя.

— Клянусь святым покровителем! Считай, что ты — птица, а эти весла — крылья. Сядь в середину, вот так. Ну, вперед!

Лодочник был силен, умел и старателен. Суденышко его стремительно набрало ход и помчалось через гавань. Лодки двигались двумя вереницами, одна вперед, другая назад, причем было заметно, что первые набиты пассажирами, вторые же пусты. Предмет всеобщего интереса явно находился на другом конце, и этот день стал праздничным для обоих городов, и Византия, и Галаты. Впрочем, пассажирка не замечала ничего ни на воде, ни на суше; двинувшись в путь, она не произнесла ни слова, лишь сидела, склонив голову и закрыв лицо руками. Если бы лодочник не сосредоточился так на своем деле — зарабатывании безанта, — он время от времени слышал бы рыдания. Для нее этот день не был праздничным.

— Почти прибыли, — сказал он наконец.

Не поднимая покрывала, она взглянула на низкую стену по левому берегу, потом — на причал, обветшавший от времени и пренебрежения, — он находился напротив ворот в стене; увидев запрудившую вход толпу, она заговорила:

— Прошу, высади меня здесь. Я не могу терять ни минуты.

Берег был крутым, почва — вязкой.

— Ты здесь сойти не сможешь.

— Смогу, если ты положишь мне весло.

— Хорошо.

Через несколько минут она оказалась на суше. Задержалась, чтобы бросить золотой лодочнику и выслушать его благодарность, а потом поспешила к воротам. Оказавшись в Синегионе, она влилась в стремительно шагающую толпу — предстоящее событие обсуждали, будто некое увеселение.

— Он, говоришь, русский?

— Да, и представь себе, тот самый, который привел этого негра, слугу индийского князя…

— Великана?

— Да, того самого, что утопил этого прекрасного юношу, Демида.

— А где теперь этот негр?

— Здесь, в темнице.

— А его чего не отдадут льву?

— А у него есть заступница, княжна Ирина.

— И что с ним будет?

— Попозже, когда про историю в цистерне забудут, ему дадут денег и отпустят.

— Жалко! Забавно было бы посмотреть на его схватку с нашим зверюгой!

— Да, боец он славный.

В этот момент собеседникам открылась центральная постройка — снаружи она выглядела как аркада, увенчанная мощным карнизом с изящной балюстрадой; она носила название Галереи.

— Вот и пришли! Но сколько там наверху народу! Я так и думал, что опоздаем. Поспешим.

— К которым воротам?

— К ближайшим, к западным.

— А под царское место залезть не получится?

— Нет, там охрана.

Болтуны повернули в сторону западных ворот, а женщина в коричневой накидке прошла дальше, пока не оказалась у царского места на северном конце. Под ним начинался широкий арочный проход, в дальнем конце которого находились ворота, ведущие прямо на арену. Вход в тоннель охранял солдат иностранного легиона.

— Любезный друг, — тихим просительным голосом начала женщина, — а еретик, который сегодня примет муку, уже здесь?

— Его вчера вечером привезли.

— Бедняга! Он мне друг, — голос ее дрогнул, — могу я его увидеть?

— Мне приказано никого не пропускать, да я и не знаю, в которой он темнице.

Некоторое время просительница стояла без слов, рыдая и заламывая руки. Из ступора ее вывел рык, низкий и хриплый, явно раздавшийся с арены; она затрепетала.

— Тамерлан! — пояснил солдат.

— Господи! — воскликнула женщина. — Неужели льва уже выпустили?

— Пока нет. Он в своей клетке. Его три дня не кормили.

Подавив волнение, она спросила:

— Какой тебе дан приказ?

— Никого не пропускать.

— К темницам?

— И к темницам, и к арене.

— Понятно! А постоять вон там у ворот мне можно?

— Пожалуй, да. Но если этот монах твой друг, зачем тебе видеть его смерть?

На это она не ответила, вытащила из кармана безант и попыталась пустить золотой луч в глаза стражу.

— Ворота заперты?

— Заложены засовом с этой стороны.

— Они выводят прямо на арену?

— Да.

— Я не прошу тебя нарушать приказ, — спокойным голосом продолжала женщина, — лишь позволь мне дойти до ворот и посмотреть на монаха, когда его выведут.

Она протянула монету, и страж взял ее со словами:

— Давай. Не вижу в этом ничего дурного. Ступай.

Сквозь зарешеченные ворота был виден почти весь внутренний круг. Зрелище было столь устрашающее, что женщина ухватилась за прутья решетки. Откинув покрывало, она смотрела вперед, дыхание ее сделалось хриплым и судорожным. Арена была пуста и присыпана толстым слоем мокрого песка. Ее окаймляли стены, и она напоминала яму, а сверху, на восходящих трибунах, до самого верха, колыхалось облако — или ей это показалось? Взглянув еще раз, она поняла, что это зрители — мужчины, женщины и дети, плотной массой выделявшиеся на фоне неба. Сколько же их! Тысячи и тысячи. Она сжала ладони и начала молиться.

Полдень — час свершения приговора.

Женщина обреченно ждала у ворот, попеременно молилась, вздыхала и плакала, и страж скоро позабыл про нее. Ей удалось купить его жалость. В его глазах она была лишь любовницей обреченного монаха. Таким образом прошел час. Если соображения солдата были бы верны, если бы она и правда была сгорающей от любви горемыкой, пришедшей бросить на несчастного последний взгляд, ее вряд ли бы утешил вид толп на трибунах. До нее долетали вспышки веселья, частый смех, хлопки ладоней.

— Боже Всемогущий! — повторяла она в слезах. — Неужели то и правда мне подобные?

Мысли ее блуждали и в какой-то момент сосредоточились на засове ворот: его конец лежал на двойном железном упоре, обращенном в ее сторону; чтобы попасть на арену, ей нужно было лишь поднять засов и толкнуть створку.

Через некоторое время дверь помещения, расположенного почти напротив, отворилась — в проеме стоял мужчина. Он был высокого, почти гигантского роста; явно удивленный увиденным, он сделал шаг вперед и оглядел трибуны; когда его озарил свет, она поняла, что это чернокожий. При его появлении зазвучали громкие вопли, и он удалился, затворив за собой дверь. И тут из помещения совсем слева от нее долетел ответный рев. На трибунах раздались долгие радостные аплодисменты и крики:

— Тамерлан! Тамерлан!

Женщина в ужасе отшатнулась.

Через некоторое время на арену вышел, через западные ворота, другой мужчина. Дойдя до середины, он внимательно осмотрелся и, явно удовлетворенный, подошел к соседней двери и постучал. В ответ оттуда вышли двое: вооруженный страж и инок. На нем был клобук, черный плащ ниспадал к босым ногам, непропорционально длинные рукава полностью скрывали руки. Зрители тут же вскочили на ноги. Криков не было — можно было подумать, что всех их вдруг охватило единодушное сочувствие. Но тут же от одного к другому полетело слово — начавшись почти с шепота, оно скоро уже звучало во всех устах:

— Еретик! Еретик!

Иноком этим был Сергий.

Страж отвел его на середину арены и, сняв с него клобук, оставил там. По дороге страж уронил перчатку. Сергий поднял ее и вручил ему, а потом — спокойный, сосредоточенный, бесстрашный — повернулся к востоку, молитвенно сложил руки на груди, закрыл глаза и поднял лицо к небу. Возможно, в нем еще теплилась надежда на спасение, но точно одно: те, кто увидел его, — а он казался выше обычного в длинном плаще, волосы рассыпались по плечам и стекали по спине, голова была поднята, свет солнца играл на лбу и не хватало лишь нимба для полного сходства с Христом, — прекратили свои насмешки; им показалось, что в этот миг обреченный, без всякого видимого усилия, удалился мыслями от мира и принял свою участь. Они видели, как шевелятся его губы, однако то, что они приняли за последнюю молитву, было лишь повторением одного: «Я верую в Бога и в Иисуса Христа, Сына Его».

Страж удалился, с царского места трижды резко протрубил рог. Дверь слева от входа в тоннель медленно отворилась, и из темных глубин показался лев — он остановился у выхода и у всех на виду заморгал, привыкая к яркому свету. Он явно не спешил, поворачивал мощную голову вправо и влево, вниз и вверх — будто пленник, еще не понявший, действительно ли он выпущен на свободу.

Оглядев небо и трибуны и наполнив могучую грудь свежим воздухом, Тамерлан наконец заметил послушника. Вскинув голову и насторожив уши, он принюхался, будто собака, и тряхнул лохматой гривой; желтые глаза превратились в живые уголья, он заворчал, охаживая себя хвостом по бокам. Вид у него был величественный. «Что это? — казалось, вопрошал он сам себя. — Добыча или соперник?» Все еще не полностью освоившись, он шагнул на арену и, припав к песку, начал подкрадываться к непонятному предмету.

У зрителей была возможность оценить его стать и дать волю своему ужасу. Инок предстал воплощением мужества — высокий, сильный, но кто же поставит на него, когда этот противник собьет его с ног или вонзит зубы ему в плоть! Даже бык не в состоянии противостоять напору этой массы мышц и костей. Безусловно, очень многие — и не одни только женщины и дети — исподтишка изучали высоту стены, окружавшей арену, дабы убедиться, что сами они в полной безопасности.

Сергий продолжал твердить молитву; он был готов к нападению и не собирался его отражать; какой смысл помышлять о битве — мало того, что он безоружен, но длинные рукава еще и сковывают движения рук. От человека ко льву, от льва к человеку — толпа, содрогаясь, переводила взгляды, не в силах, впрочем, их оторвать.

Но тут лев вдруг остановился, заскулил и явно смутился. Что это, страх? Казалось, да, потому что он вдруг затрусил вдоль основания стены, останавливаясь у ворот, будто ища спасения. Непонятный страх заставил его перейти с трусцы на быстрый бег, на инока же он и не взглянул.

На трибунах поднялся ропот. Люди оправлялись от страха и проявляли нетерпение. Через некоторое время чувства их стали ясны: испугавшись, что их лишат самой страшной части зрелища, они подстрекали струсившего зверя.

В самый разгар этого переполоха ворота тоннеля, находившегося под царским местом, стремительно распахнулись и так же быстро захлопнулись. Тишина, повисшая после этого на трибунах, была глубже смерти. По песку к монаху шла женщина! Лев бегал по кругу, а она шагала вперед! Две жертвы! Что ж, чудовище три дня морили голодом — будет чем попировать на четвертый!

Правил поведения в таких ситуациях не существует. Всем руководят инстинкты и порывы. Тысячи людей затаили дыхание — им не терпелось узнать, что это за нежданная гостья.

Она была в белом, босая, с непокрытой головой. Это платье, осанку, ангельское лицо часто видели на водах, а еще чаще — в храмах; ее узнали мгновенно, и по рядам изумленных зрителей полетел шепот:

— Господи Милосердный! Это же княжна — княжна Ирина!

Мужественные мужчины закрывали глаза, женщины лишались чувств.

На царском месте находились братья Святого Иакова — они вместе с приспешниками заполнили его до краев; и вот, когда женщину опознали, в их сторону, а точнее, в сторону игумена, отчетливо видного в самой середине, потянулись бесчисленные руки, и полетел вопль:

— Спасите ее! Спасите! Убейте льва!

Проще сказать, чем сделать. Даже если у братии и оставались какие-то искры человеколюбия, вмешаться никто не смел. Зверь царил на арене. Кто решится выступить против него?

И тут из своей темницы снова выглянул негр, про которого мы уже говорили. Простертые в молитве руки обратились к нему. Он увидел инока, княжну и льва, свирепо описывавшего круги, — увидел и исчез, однако через миг появился снова, облаченный в свой любимый дикарский костюм. У пояса висел короткий меч, на левом плече — нечто, напоминавшее рыболовную сеть. Больше он не уходил.

Княжна без помех добралась до Сергия и, опустив ладонь ему на предплечье, вернула его к жизни и к осознанию происходившего.

— Беги, маменька, туда же, откуда пришла, — беги! — вскричал он в исступлении. — Господи! Поздно, слишком поздно!

И, заламывая руки, дал волю слезам.

— Нет, я не побегу. Разве не я навлекла на тебя это? Так умрем вместе. Лучше в один миг, в пасти льва, чем медленно от угрызений совести. Я не побегу! Мы погибнем, стоя рядом. Я тоже верую в Бога и в Иисуса Христа, Сына Его.

Она подняла руку и положила ему на плечо. Повторение Символа веры и близость княжны вернули Сергию мужество, и, улыбаясь сквозь слезы, он проговорил:

— Так тому и быть, маменька. Мы причастимся сонму мучеников, и Господь наш встретит нас у входа в свою обитель.

Лев прервал свой бег. Остановившись в западной части арены, он обратил огромные горящие глаза на двух мучеников, смирившихся со своей участью, и, припадая к земле, двинулся в их сторону; грива его стояла дыбом, пасть разверзлась, белые зубы казались еще белее рядом со свешенным алым языком. Он набегался и, удовлетворив свое любопытство, сосредоточился на добыче. Слишком рано его обвинили в трусости. В его громоподобном реве звучало злобное торжество.

У всех отлегло от сердца, когда Нило — а это был именно он — встал между жертвами и их противником, стряхнул сеть с плеча и продемонстрировал, как именно он обращался со львами в джунглях Каш-Куша.

Пристально глядя зверю в глаза, он размотал сеть: свинцовые шарики, привязанные к ее концам, оказались у него в руках, сама же сеть стлалась по земле. Потом, подавшись вперед, негр соединил руки перед грудью, смежив костяшки пальцев, выставил правую ногу, а левую оставил сзади, в готовности отскочить, — он был готов к нападению; зрителям он предстал статуей из блестящего черного дерева, гигантских размеров, грациозной, как творения Фидия.

Тамерлан остановился. Это еще что за новости? Изучая нового соперника, он уселся на песок; грозный рев перешел в смущенное повизгивание и ворчание.

К этому времени все зрители уже разгадали намерение Нило: он перехватит льва в прыжке и опутает его сетью. Какая отвага, какой точный расчет и наметанный глаз, какое прекрасное знание повадок дикого зверя — какое самообладание, и телесное и духовное, требовалось для этого подвига!

В этот критический момент на царском месте поднялась суета. Те, кто туда повернулся, увидели, что какой-то человек в блестящих доспехах бесцеремонно проталкивается сквозь толпу монахов. Спеша пробиться вперед, он шагал со скамьи на скамью, раскидывая клириков направо и налево, как будто каких-то мирян. Достигнув края стены, он бросил меч и щит на арену, а потом и сам прыгнул следом. Не успело еще угаснуть изумление, не успели смятенные чувства опознать бесцеремонного незнакомца, не успели зрители издать дружный вопль, а он уже пристроил щит на руку, схватил меч и побежал навстречу опасности. Там, быстро оценив план негра, он занял место у него за спиной, загораживая княжну и монаха. Его подвижность, несмотря на тяжелое облачение, удивительное присутствие духа, а также осознание того, что у прекрасной женщины появился еще один защитник, вставший между нею и свирепым львом, довели зрителей до исступления. Они вскочили с трибун, поднялся невообразимый гвалт, свидетельствовавший о полной перемене настроения. Многие из тех, кто только что подначивал льва или проклинал его за трусость, теперь возносили молитвы за спасение его жертв.

Этот шум не мог не произвести впечатления на умудренного опытом Тамерлана. Он обвел трибуны высокомерным взглядом, а потом двинулся вперед, вперив взгляд в Нило.

Его движения — ловкие, гибкие, скользящие — придавали ему сходство с ползущей змеей. Он больше не ревел и не ворчал. Язык волочился по песку, хвост мерно постукивал по бокам; грива встала дыбом, втрое увеличив размеры головы, а глаза уподобились угольям неопалимой купины. Зрители смолкли. Нило стоял недвижно, скорее гром заставил бы статую сдвинуться с места; а у него за спиной, столь же непреклонно и сосредоточенно, нес стражу граф Корти.

Тридцать футов расстояния — двадцать пять — двадцать — гигантский зверь остановился, подобрался и, издав невообразимый рев, взмыл в воздух. В тот же миг вверх по дуге взлетели свинцовые шарики, тянувшаяся за ними сеть напоминала желтую водяную пыль, внезапно взметнувшуюся в воздух. Когда чудовище вновь коснулось песка, оно уже было опутано с ног до головы.

Воспоследовала борьба — клацанье зубов, рычание, разъяренный зверь катался по земле, слепо рвался и дергался, загребал мощными лапами, грыз сеть, закапывался в песок, при этом все сильнее и запутываясь, — все это мы оставим на долю воображения читателя. Зрители еще не успели до конца сообразить, на чьей стороне победа, а Нило уже несколько раз погрузил в тело льва свой короткий меч.

Умелые удары наконец-то достигли своей цели, и гордость Синегиона обмякла в луже крови; только тогда зрители вновь обрели голос.

Под их вопли граф Корти подошел к Нило.

— Кто ты? — спросил он, не скрывая восхищения.

Король улыбнулся и показал жестом, что глух и нем. Тогда граф подвел его к княжне.

— Воспрянь духом, о святая красавица, — обратился он к ней. — Лев мертв, а ты в безопасности.

Она едва его слышала.

Он упал на колени:

— Лев убит, о княжна, и вот сразившая его рука — вот твой спаситель.

Она с благодарностью взглянула на Нило — дар речи к ней не вернулся.

— И ты тоже должен его благодарить, — обратился граф к послушнику.

Сергий ответил:

— Прими мою благодарность, Нило, а также и ты, благородный итальянец; тебе я обязан немногим менее, ибо меч твой был наготове.

Он осекся, взглянул на царское место, а потом продолжил:

— Мне ясно, граф Корти, что, по твоему мнению, суд надо мной окончен. Зверь мертв, но есть и другие, что жаждут крови не менее. Ради них я скажу: я готов терпеть и далее. Я — все тот же еретик, которого они осудили. А потому — изгони меня из своих благородных мыслей и всецело обратись ими к ней, к той, кому они куда нужнее. Уведи княжну, найди ей стул — а меня предоставь Господу.

— Да что они еще могут сделать? — удивился граф. — Небеса приняли решение в твою пользу. Или у них есть другой лев?

Как бы сильно ему ни хотелось помочь княжне, ему столь же сильно хотелось поучаствовать в следующей схватке, если она состоится. Граф был бойцом по своей природе. Тут его внимание привлекла открытая дверь, которая вела в узилище Нило.

— Помоги мне, святой отец. Вон там можно укрыть княжну. Давай проводим ее. После этого я вернусь и останусь с тобой. Если эти почтенные христиане, твои братья, занявшие царское место, еще не удовлетворились, то, клянусь Аллахом… — он осекся, — то жестокость их такова, что перевернет нутро и магометанину!

Через несколько минут Ирина находилась в безопасном помещении.

— Теперь ступай на свое место. Я пошлю за стулом и присоединюсь к тебе.

У входа в тоннель графа поджидало множество братьев Святого Иакова — и он забыл о своей задаче.

— Мы пришли взять тебя обратно под арест, — обратился один из них к Сергию.

— Да будет так, — отозвался Сергий. — Ведите меня.

Граф Корти сделал шаг вперед.

— Чьей властью возобновляете вы арест? — осведомился он.

— Приказ нашего игумена.

— Тому не бывать — клянусь матерью вашего Христа, тому не бывать, пока вы не предъявите мне письменный приказ его величества, свидетельствующий о законности ареста.

— Игумен…

— Я все сказал, и при мне меч. — Граф опустил закованную в латы ладонь на рукоять, звон долетел до самых трибун. — Я сказал, и мой меч со мной солидарен. Ступайте, передайте игумену.

Тут заговорил Сергий:

— Прошу тебя: не вмешивайся. Отец Небесный, уже спасший меня, спасет и в другой раз.

— Свежо предание, святой отец, — отвечал с необычайной проникновенностью граф. — Или я не слышал от тебя те же слова в Святой Софии, и говорил ты так, что все они должны были кинуться к твоим ногам? А вместо этого — полюбуйся! На тебя натравили льва. А что до истины, каковая есть суть этого мира, так же как Бог есть его создатель, причем истина и создатель суть одно, — мною движет интерес не только к тебе одному. Меня волнует и она, твоя сподвижница. Есть тут такие, кто говорит, что она последовала сюда за тобою, будучи твоей любовницей, но тебе-то ведомо, что это не так, да и мне тоже. Она пришла, понукаемая собственной совестью, и если бы ты погиб, совесть свою она не успокоила бы вовек — до скончания дней. А потому, святой отец, пребудь с миром. Сам ты туда по своей воле больше не пойдешь, да и они против нее не отведут тоже… Прочь, кровопийцы, ступайте к тому, кто вас послал, и скажите, что за мои слова поручился мой меч, а он привычен к этому с тех самых пор, как я стал мужчиной. Принесете письменный приказ императора — я уступлю. Отправьте к нему посыльного.

Братья таращились на графа. Не с тем ли же самым мечом он вышел против Тамерлана? Они развернулись, чтобы идти с докладом, и уже достигли ворот тоннеля, когда их вдруг распахнули мощным толчком и братии предстал император Константин верхом на коне, — бока коня были в крови от шпор и в мыле. Подскакав к графу, император натянул поводья:

— Господин граф, где моя родственница?

Корти поцеловал ему руку:

— В безопасности, ваше величество, — вон в том помещении.

Взгляд императора упал на бездыханного льва.

— Твоих рук дело, граф?

— Нет, этого человека.

Император взглянул на Нило и, сорвав с шеи золотую цепь тонкой работы, бросил ее чернокожему королю. У дверей темницы он спешился, а войдя, поцеловал княжну в лоб.

— Сейчас принесут стул.

— А что Сергий? — осведомилась она.

— Братство должно отказаться от преследований. Небеса высказали свою волю.

После этого он пустился в объяснения. Его принудила тяжкая необходимость, в противном случае он не отдал бы Сергия братьям. Он полагал, что игумен просто накажет его заключением или покаянием. Он даже подписал приказ о выводе льва — полагая, что послушника просто подвергнут испытанию. Само же действо казалось ему столь непотребным, что он отказался при нем присутствовать. Во дворец явился офицер с докладом, из которого он заключил, что может случиться худшее. Дабы остановить дело, он потребовал коня и стражу. Еще один офицер доложил, что на арену к Сергию и льву вышла княжна Ирина. Тут его величество помчался во весь опор. Как же он благодарен Господу за избавление!

Вскорости прибыл паланкин, и княжну отнесли домой.

Призвав с царского места братию, император запретил дальнейшие преследования Сергия; наказание и так оказалось слишком суровым. Игумен возмутился. Константин, проявив все свое царственное величие и не поддавшись на давление клирика, возвестил, что в будущем будет полагаться лишь на собственные суждения во всем, что касается жизни его подданных и блага его империи. Это заявление слышали все, кто присутствовал на трибунах.

По повелению императора Сергия переправили во Влахернский дворец, и на следующий день он был назначен причетником императорской часовни; тем самым были оборваны все его связи с братством Святого Иакова.

— Ваше величество, — проговорил граф Корти в завершение сцены перед ареной, — смею просить об одной милости.

Константин, успевший убедиться в мужестве графа, дал ему знак говорить.

— Передайте этого негра в мои руки.

— Если ты, граф, намерен освободить его из темницы, то забирай. Более подходящего стражника не придумаешь. Помни, однако, что в город этот он прибыл с неким лицом, именовавшим себя индийским князем, и, как только этот таинственный персонаж объявится, негра нужно будет возвратить хозяину.

Граф с любопытством оглядел Нило — на деле он просто вспоминал князя.

— Велика милость вашего величества. Я принимаю это условие.

К начальнику стражи, прибывшему в тоннель под царским местом, обратился знакомый нам стражник:

— Вот — одежда, пара башмаков, покрывало. Я нашел это там, у ворот.

— Откуда они там взялись?

— Какая-то женщина попросила дозволения постоять у ворот, чтобы видеть, как выведут еретика, — я не препятствовал. Это ее одежда.

— Княжна Ирина! — воскликнул начальник. — Что ж. Передайте мне, я распоряжусь, как она скажет.

Синегион стремительно возвращался к обычной жизни. Однако этот день остался в памяти горожан, от него они отсчитывали всевозможные события; впрочем, важнейшим из них стала утрата императором поддержки братства Святого Иакова. Теперь все монастырские общины объединились против своего повелителя.

Ход нашей истории вновь переносит нас в Белый замок в устье Сладких Вод Азии.

Двадцать пятое марта 1452 года. Вот уже несколько дней стояла облачная, ненастная погода, но в полдень она переменилась, в безупречной лазури засияло солнце. Дарователь дня замедлил свой нисходящий бег у края горного кряжа над Румелихисаром, будто бы не желая расставаться с жизнью, кишевшей средь знаменитых бастионов перед древним замком.

На суше дожидалась армия, а это значит, что целый город из шатров и шалашей раскинулся от моря и до холмов, горизонт во всех направлениях застилала завеса дыма.

На воде, покачиваясь борт к борту, сгрудились все суда из дельты небольшой реки; они достигали самого Босфора, суда крытые и открытые: ялики, баржи, гребные и парусные галеры, корабли — будто огромный сборный плот.

И по лагерю, и по этому плоту то и дело сновали люди, будто муравьи в период заготовки запасов. Помимо местонахождения, принадлежность их можно было определить по двум вещам: по чалмам и звезде с полумесяцем в красном поле их знамен.

Можно подумать, что истории нравится воспроизводить саму себя. За тысячу лет до того армия еще более многочисленная стояла на берегах Сладких Вод. Тогда это были персы, теперь — турки; что примечательно, в обоих случаях воинов было не видно, одни работники, флотилия же состояла из грузовых судов: тут лодки, груженные камнем, там — известкой, там — штабелями бревен.

Наконец солнце исчезло, утянув за собой последний оплот света. Примерно тогда же морские ворота перед дворцом Юлиана в Константинополе отворились, и в Мраморное море вышла лодка. Пятеро гребцов сидели на веслах. Двое пассажиров — на корме. Это были граф Корти и Али, сын правоверного Абед-дина.

Двумя часами ранее Али вошел в те же ворота со свежим уловом и, не обнаружив своего покупателя на галере, отправился к причалу, а потом и во дворец.

— О эмир, — начал он, когда его впустили к графу, — прибыл повелитель наш Магомет, светоч мира.

Судя по всему, слова эти неожиданным образом поразили графа.

— Где он? — спросил он голосом невыразительным, будто изнутри застегнутого шлема. И прежде чем прозвучал ответ, добавил приличествующее: — Да послужит ему любовь Аллаха посохом жизни!

— Он в Белом замке, а с ним целая толпа: муллы, паши, строители… Ну там и суматоха, мечутся туда-сюда, будто визгливые свиньи, ищут себе хоть какой уголок, чтобы приткнуться! Шайтан их забери вместе с бородами, башмаками и чалмами! Они-то привыкли есть что пожирнее, спать на пуховых диванах под шелковыми покрывалами, вдыхать благовония в переполненных гаремах — уж и не знаю, способны ли они теперь хотя бы остановить стрелу. Им кажется, что старый замок Баязета Йылдырима — это еще одна геенна. Клянусь райскими усладами, о эмир, — ха-ха-ха! — отрадно было видеть, как мало Светоч мира заботится об их благополучии! В замке всей свиты с ним — старый гяур Ортачи-Халиль да индийский князь, которого он называет Посланцем звезд; остальным предоставили устраиваться как могут, пока не прибудут их шатры. Оставив янычар за Румелихисаром, повелитель призвал трехбунчуковых пашей, едва живых от усталости — они с утра не вылезали из седел, — и помчался с ними во всю прыть своего скакуна-араба через равнину, потом по длинному склону за Терапией и натянул повод только перед дворцом княжны Ирины.

— Перед дворцом княжны Ирины, — повторил граф. — Что он там делал?

— Спешился, посмотрел на медную табличку на столбе, вошел и спросил, дома ли княжна. Получив ответ, что в городе, он объявил: «До ночи ей нужно доставить послание. Тому, кто согласится, — этот кошель. Передай, что Абу-Обейда, Поющий шейх — одному Пророку ведомо, что это за шейх, — был здесь по распоряжению султана Магомета, дабы удостовериться, что дом княжны чтят должным образом, и осведомиться, пребывает ли она в здравии и радости». С этими словами он велел подвести коня и поскакал через сад на конец мыса, после чего вернулся в Хисар стремительнее, чем примчался в Терапию; когда же, дабы сесть на судно и переправиться в Белый замок, он пешком спустился с холма, двух из пашей пришлось вынимать из седел — они едва дышали.

Тут Али прервал рассказ и залился смехом.

— Я прошу прощения, о эмир, — продолжил он, — если оставил на конец то, что надлежало сказать в начале, ибо это и есть мозг той косточки, которую я тебе принес… Прежде чем сесть и вкусить плова, наш повелитель Магомет отправил меня сюда. «Ты знаешь, как войти в город неверных и выйти оттуда, — сказал он. — Ступай незаметно к эмиру Мирзе и попроси сегодня ко мне наведаться».

— Что дальше, Али?

— Более повелитель в своей мудрости ничего мне не раскрыл.

— Это великая честь, Али. Я немедленно начну готовиться.

Когда ночь сгустилась настолько, чтобы спрятать их отбытие, граф сел в рыбацкую лодку — доспехи его были скрыты под просторным плащом. За полмили до Сладких Вод судно остановилось.

— Что такое, Али?

— Боевые галеры султана Магомета пришли сюда из Черного моря. Впереди них охранение.

Они встали борт о борт с одним из судов, граф показал кольцо султана — и более их не задерживали.

Теперь несколько слов про Корти.

Он успел принять христианство. А далее смятение, в которое повергла его первая встреча с княжной Ириной, не рассеялось, но превратилось в безысходную любовь.

И далее — Константин, сам по себе истинный рыцарь; по сути, скорее рыцарь, чем государь; любитель мечей, доспехов, собак, лошадей и воинских упражнений, в том числе турниров, соколиной и псовой охоты, он вынужден был, однако, смириться с одной неприятной стороной царского титула: он мог позволить себе иметь фаворитов, но не товарищей. Это ограничение лишь разжигало его желания, и вот наконец он решил призвать итальянца ко двору для наблюдений и испытаний — теперь его возвышение полностью зависело от его ловкости, такта и способности постигать новое.

В один прекрасный день графу вручили распоряжение перебраться во Влахернский дворец. Граф понял, что ему оказали особую честь и что, приняв приглашение, он сможет с большей сноровкой добывать для Магомета всевозможные сведения, но велико ли преимущество, если с передачей этих сведений возникнут дополнительные затруднения?

Нет, ему необходимо сохранить ворота за собой, а кроме того, удаленное расположение резиденции Юлиана было необычайно благоприятно для взятой им на себя роли; там в буквальном смысле не было никого, кого ему следовало бы бояться.

Получив распоряжение, он велел оседлать коня и поскакал во Влахерн, где его довод, что мусульманскую команду его галеры нужно держать на расстоянии, помог достигнуть компромисса. Его величество потребовал присутствия графа в своем дворце в течение дня, но дозволил ему проводить ночи в Юлианском. Кроме того, ворота оставили в его распоряжении.

Итак, за несколько месяцев Корти вошел к Константину в доверие и сделался фаворитом императора. Еще более удивительно то совпадение, что он исполнял при императоре ту же роль, которую раньше исполнял при Магомете. Он занимался с ним фехтованием и борьбой, обучал верховой езде, упражнялся во владении мечом и стрельбе из лука. В определенные часы всякого дня жизнь его повелителя оказывалась в его руках. Одним взмахом меча, ударом боевого топора или полетом стрелы он мог избавить Магомета от соперника, про которого писал: «О повелитель, ты его превосходишь, но, если доведется вам сойтись в личной схватке, остерегайся».

А далее с графом произошла необычайная вещь. Он проникся приязнью к своему второму повелителю, и она все мучительнее мешала ему исполнять свой долг в отношении первого. Как это произошло, понять нетрудно. Взаимоотношения с греком напрашивались на сравнения с турком. Страсти второго были набегающим приливом, перед которым все лучшие дары Господа властителям — милосердие, справедливость, беспристрастность, понятие об истине, лояльность, услужливость — клонились, словно ивы под порывами ветра. Константин же, напротив, был вдумчив, справедлив, милосерден, добросердечен, не склонен оскорблять чужие чувства и поддаваться на провокации. Разница между человеком с совестью и без — между правителем, действия которого диктует вера, и правителем, лишенным и совести, и веры, — медленно, но верно открывалась графу, и это не могло не иметь последствий.

Таково было новообретенное положение графа во Влахернском дворце.

Но сильнее, чем он сам это себе представлял, на его душевную смуту влияло то положение, которое он занял в зале приемов у княжны Ирины.

После происшествия в Синегионе он, проявив деликатность, не настаивал на немедленной встрече с благородной дамой. Тем не менее каждое утро он отправлял слугу справиться о ее самочувствии. Прошло немного времени — и он получил приглашение явиться лично; после этого частота его визитов сильно возросла. По пути во Влахерн и обратно он останавливался у нее в доме, и с каждой встречей страсть его разгоралась все сильнее.

Мы не отдадим должного проницательности молодой княжны, если скажем, что она оставалась слепа к чувствам графа; тем не менее она тщательно скрывала от него свое открытие и с еще большим тщанием следила за тем, чтобы не возбуждать ложных надежд. Свою благосклонность к нему она оправдывала благодарностью, но при этом восхищалась им, а также выказывала неподдельный интерес к религиозным чувствам, которые он начинал проявлять.

В первый же визит графа после спасения Сергия от льва она объяснила, что именно привело ее в тот день в Синегион. Засим последовал подробный рассказ об ее взаимоотношениях с Сергием, который завершился следующими словами:

— Я подала ему знак заговорить в Святой Софии и не смогла бы жить дальше, если бы он принял смерть, на которую его послала я.

— Княжна, — отвечал граф, — я слышал проповедь этого инока в Святой Софии, однако не знал, что знак ему подали вы. Кто-то неверно истолковал побуждения, по которым вы отправились в Синегион? Назовите мне его имя. Мой меч полагает, что вы поступили достойно.

— Граф Корти, Господь никогда не оставит своих детей.

— Как скажете, княжна Ирина. Выслушайте меня, прежде чем перейти к другим темам… Я помню слова Символа веры — а если память мне изменяет, поправьте меня: «Я верую в Бога и в Иисуса Христа, Сына Его».

— Слово в слово.

— Правильно ли я понимаю, что эту формулировку он воспринял от вас?

— Идея принадлежит отцу Иллариону.

— И два завета. Это воистину слова Иисуса Христа?

— Безусловно.

— Покажите мне книгу, в которой они записаны.

Она взяла со стола Новый Завет и протянула ему.

— Вы без труда найдете эти слова. На полях напротив — пометы, сделанные золотом.

— Смиреннейше вас благодарю, княжна. Книгу я вам верну.

— Не стоит, граф, она ваша.

На лицо его легла тень, значения которой она не поняла.

— Вы — христианин? — осведомилась она.

Он густо покраснел и, склонив голову, ответил:

— Моя мать христианка.

В ту же ночь граф Корти взялся за изучение книги и обнаружил, что и сила веры, с которой мать его молилась за возвращение сына, и решимость княжны умереть вместе с монахом проистекают из света христианства.

— Княжна Ирина, — обратился он к ней однажды, — я изучил книгу, которую вы мне подарили; теперь я знаю, кем был Христос, и готов принять ваш Символ веры. Скажите, как мне понять, что я стал верующим?

Лампа из пустотелой алебастровой вазы озаряется светом изнутри; так же осветилось радостью и ее лицо.

— Соблюдайте Его заповеди, исполняйте Его волю, граф, — тогда вы и станете верующим христианином и сразу это поймете.

Тень, которую она однажды уже заметила, снова пала на его лицо, он встал и в молчании вышел.

Да, безусловно, он был отважен и силен. Кто еще способен нанести такой же удар? В любом противостоянии ему нравилась радость, с которой можно его преодолевать; однако в ту ночь, в своей спальне, он испытал небывалую слабость. Он вновь открыл книгу, но читать не мог. Казалось, книга бросала ему обвинения: «Ты, приверженец ислама, ты, сын Магомета, рожденный христианином, — кому ты служишь? Что ты делаешь в этом городе, Иуда? Лицемер, предатель, кто твой повелитель — Магомет или Христос?»

Он упал на колени, рвал бороду, зарывался лицом в ладони. Он обратился с молитвой к Христу.

— Иисус, Мать Иисуса, о мать моя! — вскричал он в исступлении.

Настал час, который он привык посвящать Магомету. Он достал писчие принадлежности. «Княжна…» — начал он фразу, но осекся: сердце его стеснилось, перед глазами встало лицо любимой, глаза ее смотрели с упреком, губы шевелились, она произнесла: «Граф Корти, я есть та, кого ты любишь, но что же ты творишь? Мало того, что ты предал моего сородича? Твое мужество — что из него проистекает, кроме жестокости?.. Пиши про меня своему повелителю. Приходи каждый день, измышляй мои речи, а потом передавай ему. Я больна? Сообщи ему это. Я придерживаюсь таких-то взглядов? Сообщи ему. Меня терзают мысли о крахе моей страны? Сообщи и об этом. Что есть твоя любовь как не служанка, нанятая его любовью? Предатель — сводник!»

Граф оттолкнул стол и, содрогнувшись, вскочил на ноги. Чтобы заглушить слово, ненавистное превыше других, он плотно зажал уши руками — вотще.

«Сводник! — звучало у него в душе. — Сводник! Когда ты передашь меня в руки Магомету, чем он тебе заплатит? Сколько ты получишь?»

Стыд выл в нем, подобно дикому псу. Чтобы облегчить муку, он выбежал в сад. И то было лишь начало его терзаний. И это было лишь вступление или первая глава — что же принесет сама катастрофа? Стыд не давал ему уснуть.

Утром он распорядился подать коня, однако ему не хватило мужества отправиться во Влахерн. Как взглянуть в лицо доброму повелителю, которого он предает? Он подумал о княжне. Выдержит ли он ее приветствие? Приветствие той, которую он по долгу службы должен вручить Магомету? Он содрогнулся в пароксизме отчаяния.

Он доскакал до ворот Святого Романа и помчался дальше. Стремительный галоп — конь был добрый, лучший его араб, легконогий и неустанный. Его нагнал полдень — больше никому это было не под силу, — а он все мчался дальше. Земля превратилась в зеленую полосу под стремительными копытами, скачка приносила облегчение. Воздух, летевший мимо, успокаивал. В конце концов граф оказался в Белградском лесу, диком и бесконечном, — названия его он не знал, — спешился у ручья и провел там весь день. Время от времени скакун поворачивал к нему взгляд, привлеченный его вздохами, стенаниями и молитвами, — но в этом взгляде, по крайней мере, не было укора. Одиночество утешало; вернувшись уже в темноте, он проник в город через проход под Влахернским дворцом, известный как Керкопорта.

Хорошо, что душевная боль не бывает непрерывной; в противном случае никто бы не прожил долго; а если облегчение приносит сон, это только к лучшему.

На следующий день граф явился во Влахерн рано.

— Прошу прощения, повелитель! — произнес он в ответ на вопрос, читавшийся в глазах императора. — Мне вчера просто необходима была прогулка верхом. Меня очень томит заточение в городе. Я весь день провел в седле.

Его повелитель, добрый и благодушный, отвечал:

— Как бы я хотел разделить ее с тобой, граф.

И тем положил конец делу. С княжной все оказалось сложнее. Император превзошел себя в благорасположенности, она же — в очаровании. Вечером он написал письмо Магомету и остаток ночи провел, бродя по саду.

Так тянулись недели и месяцы, настал март — а потом и ночь двадцать пятого числа, когда по приказу султана он должен был явиться в Белый замок; промежуток этот был заполнен нерешительностью, стыдом и самообвинениями. Кто может сказать, какие планы избавления он строил? Самоубийство он отложил в сторону как самый последний выход. Был также соблазн порвать с Магометом, набраться смелости и поговорить с императором. В свете надвигающейся войны это был бы воистину христианский поступок, а помимо подтверждения его нынешних симпатий, он получил бы право украсить свой шлем знаком благоволения княжны. Однако одно опасение не давало ему поступить так. Магомет — и в случае победы, и в случае поражения — потребует от него объяснений, возможно, призовет к ответу. Он слишком хорошо знал султана. Из всех планов самым выполнимым представлялся побег. Имелись ворота, он был их хранителем, а за воротами — солнечное итальянское побережье и отцовский замок. На море и морской переход он смотрел, будто усталый узник на зеленые долы, и видел в них только радость странствия и свободу действий. Добро пожаловать, и слава тебе, Господи! Не раз и не два он относил самые ценные свои вещи на галеру и запирал в каюте. Увы! Руки его были связаны. Жизнь в Константинополе теперь проходила для него под знаком двух светил, княжны Ирины и Христа, — и они, безусловно, имели свое слово в его рассуждениях.

Переходя мыслями от одного замысла к другому, он тем самым лишь скрывал течение времени. Он плыл по течению — а впереди, причем уже близко, грохотал гром грядущих событий; тем не менее он так и плыл.

В этом состоянии — как самый обласканный и самый несчастный человек в Константинополе — он получил из рук Али распоряжение султана.

Настал час принимать решение. Изнуренный, истерзанный стыдом и злобой на самого себя, он решил поторопить развязку.

Граф явился в замок, где его немедленно провели к султану; кстати, не испытывай он столь неколебимой решимости, поспешность действий повелителя наверняка вызвала бы у него обоснованную тревогу.

Первый же взгляд подтвердил, что Магомет живет по-походному; при всей своей склонности к эпикурейству в мирные времена, во время войны Завоеватель проявлял подобающее солдату равнодушие к роскоши. Иными словами, если говорить о быте, то он в старом замке был вполне непритязательным.

Лампа, закрепленная на стене рядом с дверью приемной залы, силилась рассеять мрак узкого прохода; свет являл глазу младшего церемониймейстера, вооруженного стража и двух пышно разодетых дежурных пажей. Передав церемониймейстеру меч, граф помедлил у двери, пока о нем докладывали; в то же время он заметил, как из соседних покоев вышел человек, с ног до головы одетый в черный бархат, — за ним по пятам следовал слуга. Это был индийский князь.

Загадочный персонаж медленно приближался, устремив глаза в пол; ноги в бархатных башмаках ступали беззвучно. Он глубоко ушел в размышления. При предыдущих встречах он производил на Корти благоприятное впечатление, но сейчас графа охватило отвращение с примесью сомнений и подозрений. Осмыслить эту перемену он не успел. Возможно, истоком ее было некое предчувствие — иногда случается, что наитие помогает нам понять, кто перед нами, друг или враг; но куда вероятнее она проистекала из любопытных россказней, гулявших по Константинополю; узнав князя, граф тут же вспомнил о связи между княжной и Лаэль, о том, что князь ее бросил, что было особенно странно в свете редкостной его к ней привязанности. Вспомнил он и о том, что в городе почти все считали князя жертвой великого пожара. Что это может означать? Что он за человек?

Слуга нес нечто, завернутое в зеленую шелковую ткань, расшитую золотом.

Приблизившись, князь поднял глаза, остановился, улыбнулся и произнес:

— Граф Корти, или эмир Мирза, — с кем я имею честь разговаривать?

Корти почувствовал себя оскорбленным, но тем не менее покраснел от стыда — это приветствие с новой силой высветило всю двусмысленность его положения. Однако способности мыслить он не лишился и тут же отметил, сколь князь явно является советником султана.

— Прежде чем дать ответ, я должен выслушать повелителя своего Магомета, — отвечал он бесстрастно.

Князь тут же исполнился дружелюбия.

— Отличный ответ, — похвалил он. — Рад, что мое мнение о вас оправдалось. Задача вам выпала нелегкая, но вы исполнили ее мастерски. Его величество султан Магомет неоднократно благодарил меня за то, что я предложил именно вас для ее выполнения. Ему не терпится видеть вас. Войдем вместе.

Магомет в доспехах сидел у стола — на нем находились обнаженный ятаган, ярко горящая лампа и две большие развернутые карты. На одной из них граф опознал Константинополь и его пригороды — карта была составлена на основе его наблюдений.

Чуть позади стояли два визиря, Халиль-паша и его соперник Саганос-паша, а также мулла Курани и шейх Акшем-Седдин. Проповеди муллы многое сделали для того, чтобы воспламенить фанатизм в сердцах мусульман, подданных султана. Все четверо стояли в обычных для турецких царедворцах позах, приличествующих в присутствии владыки, — наклонив головы и сложив руки на животе. Если они и поднимали глаза от пола, то лишь чтобы бросить вокруг быстрый взгляд и опустить их снова.

— Здесь общий замысел, которым вам предстоит руководствоваться, — обратился Магомет к своим советникам, опуская кончики пальцев правой руки на незнакомую графу карту, — голос его был исполнен серьезности. — Возьмите ее и за сегодняшний вечер сделайте копии; если звезды нас не обманут, утром я отправлю на противоположный берег каменщиков и их подручных.

Советники поклонились — трудно сказать, у кого из них поклон получился ниже.

Бросив пронзительный взгляд на Халиля, повелитель осведомился:

— Я правильно понял, что ты лично проверил точность карты?

Халиль еще раз поклонился и ответил:

— Мой повелитель может положиться на меня.

— Отлично. Осталось лишь дождаться знака Небес, что час настал. Придет ли индийский князь?

— Я здесь, повелитель.

Магомет повернулся на эти слова, и взгляд его мимоходом задержался на графе Корти, будто бы не узнавая.

— Подойди ближе, князь, — распорядился он. — С чем ты пришел ко мне?

— Повелитель, — начал князь, исполнив приветственный ритуал, — в еврейском Писании есть такая притча, подтверждающая влияние планет на дела людей: «Тогда сразились цари Ханаанские в Фанаахе у вод Мегиддонских, но не получили и толики серебра. С неба сражались, звезды с путей своих сражались с Сисарою». Ты воистину есть повелитель из повелителей. Завтра, двадцать шестого марта, грядет знаменательный день, ибо ты можешь начать войну против неверных греков. С четырех часов утра звезды, что сражались с Сисарою, будут сражаться за Магомета. Пусть все, кто любит его, возрадуются и отдадут приветствие!

Советники упали на колени и простерлись ниц, опустив лицо на ладони. Так же поступил и индийский князь. Стоять остался один лишь граф Корти, и Магомет вновь взглянул на него.

— Слушайте приказ, — обратился он к своим подчиненным. — Ступайте соберите каменщиков и их подмастерьев, капитанов судов и всех начальников. В четыре часа утра я выступлю против Европы. Звезды высказались, и их дозволение для меня закон. Встаньте!

Царедворцы начали отступать, то и дело преклоняя колени, и тут индийский князь заговорил:

— О благословенный превыше прочих! Пусть они останутся ненадолго.

По знаку султана все остановились; тогда индийский князь знаком подозвал Сиаму и, взяв из его руки ношу, положил ее на стол.

— Моему повелителю Магомету, — произнес он.

— Что это? — осведомился Магомет.

— Знак победы… Повелителю ведомо, что в свое время царь Соломон, светоч мудрости, правил всем миром. Властителем остался он и после своей смерти. Тайные сущности земли, воздуха и вод, послушные Аллаху, сделались его рабами. Повелителю ведомо, о ком я говорю. Кто способен им противостоять? В гробнице Хирама, царя Тирского, друга царя Соломона, я обнаружил саркофаг. На крышке его находилась мраморная копия Храма, посвященного Всемогущему еврейскому Богу. Я снял крышку, и под ней обнаружилась мумия Хирама с короной на голове, а в изножье — меч Соломона, бесценный дар. Я забрал его, решив передать тому, кого звезды изберут низвергнуть суеверия, придуманные Иисусом, прижитым сыном Иосифа, плотника из Назарета… Разверни ткань, Магомет.

Султан повиновался и, откинув последний слой шелка, отпрянул в изумлении, воздев руки:

— Халиль, Курани, Акшем-Седдин — все подойдите и взгляните. Скажите, что там, ибо я ослеплен.

Перед ним лежал меч Соломона; кривой клинок сиял великолепием, ножны лучились бриллиантами, рукоятью служил рубин такой несказанной чистоты, что казалось, в средоточии его заключено живое пламя.

— Возьми его в руку, о повелитель, — произнес индийский князь.

Молодой султан поднял меч, и в тот же миг по желобку в клинке покатились жемчужины, издавая мелодичный звон, — он не смолкал, пока клинок находился в движении. Султан от изумления лишился дара речи.

— Теперь повелитель может идти на Константинополь, ибо и звезды, и все тайные сущности Соломона будут сражаться в его рядах.

С этими словами князь преклонил колени перед султаном и прижался губами к подъему его стопы, прибавив:

— О повелитель! Ступай на битву, держа этот символ в руке, и так же верно, как то, что Табор находится среди горных кряжей, а Кармель — у моря, верно и то, что место Христа в Святой Софии займет Магомет. Выступай в четыре часа.

Все советники приложились к той же стопе и вышли.

После этого всю ночь в узких проходах между горами не смолкало эхо — шли приготовления. В час, назначенный звездами, — четвертый — от азиатского берега отчалила целая флотилия, на борту которой находились шесть тысяч работников, подмастерья тысячи каменщиков, и на всех парусах устремилась к Европе. «Нет Бога, кроме Аллаха, а Магомет — Пророк его!» — восклицали они. Грузовые суда, отягченные известью, камнем и деревом, по знаку двинулись следом — их разгружали и отправляли прочь, давая место новым.

Еще до восхода солнца очертания треугольного форта, стены которого и по сей день сохранились неподалеку от Румелихисара — и, скорее всего, окажутся не менее долговечны, чем пирамиды, — обрели очертания; на них кишели работники. Трое пашей, Халиль, Саружди и Саганос, надзирали за работами каждый на своей стене, а над ними, деятельный и яростно-целеустремленный, перемещался Магомет с мечом Соломона в руке.

Материала на столь крупную постройку было в достатке. Азия внесла свою лепту, а христианские города и церкви на Босфоре подверглись безжалостному уничтожению, чтобы забрать оттуда камень; внешняя стена куртин и башен и сейчас местами покрыта мраморными плитами, капителями и колоннами.

Тем самым Магомет сделал первый шаг к войне, долго остававшейся его неутоленной мечтой, — и шаг этот состоял в строительстве базового укрепления.

Двадцать восьмого августа работы завершились, и из своего лагеря на мысе Асометон Магомет осмотрел местность до самого Константинопольского рва, а первого сентября направился в Адрианополь.

После того как индийский князь и советники удалились, Магомет сел к столу и принялся поигрывать мечом Соломона, заставляя жемчужины скользить по желобку на клинке, слушая их тихий перезвон и выискивая надписи. Это продолжалось долго — граф Корти уж подумал было, что о нем забыли. Но вот наконец султан заглянул под гарду, что-то воскликнул, посмотрел снова и возгласил:

— О Аллах! Это правда! О, прости меня за то, что я в нем усомнился! Подойди, Мирза, подойди убедиться, что мои глаза меня не обманывают. Встань здесь, со мной рядом!

Поборов изумление, граф склонился над плечом султана.

— Помнишь, Мирза, мы с тобой вместе взялись за изучение древнееврейского языка? Я против твоей воли таскал тебя за собой, пока ты не выучил алфавит и не начал худо-бедно читать. Ты предпочитал итальянский, и когда я привел ученых мужей, сообщил им, что еврейский — один из целой семьи языков, более или менее схожих друг с другом, и собирался послать тебя с ними в Сидон на поиски надписей, ты отказался. Помнишь ли ты?

— О повелитель, то были счастливейшие дни моей жизни.

Магомет рассмеялся:

— Я трое суток продержал тебя на хлебе и воде, но тогда спустил тебе это с рук, ибо не мог без тебя обходиться… Ладно, к делу. Смотри, вот тут, под гардой, не выложены ли бриллиантами некие буквы?

Корти вгляделся:

— Да-да! Это, безусловно, буквы, я их отчетливо вижу, и они складываются в имя.

— Прочитай его.

— С-о-л-о-м-о-н.

— Выходит, я не обманулся! — воскликнул Магомет. — Да и индийский князь меня не обманул. — Выражение его лица сделалось серьезнее. — Изумительный человек! Он для меня остается загадкой. Чем дольше я с ним имею дело, тем непостижимее он мне кажется. Давнее прошлое ему знакомо так же, как мне — настоящее. Он постоянно вспоминает дела минувших лет и поражает меня своей осведомленностью. Я несколько раз задавал вопрос, в каком году он родился, но всякий раз слышал один и тот же ответ: «Скажу, когда вы станете повелителем Константинополя…» Как он ненавидит Христа и христиан! А это действительно меч Соломона — и он нашел его в гробнице Хирама и отдал мне, как избраннику звезд. Вдумайся, о Мирза! Сейчас, посреди ночи, когда я скликаю своих боевых псов, дабы спустить их на гяура, — что, Мирза? Что тебя терзает? Что за тень набежала на твое лицо? Разве он не пес неверный? На колени передо мной — я буду не столько спрашивать, сколько говорить. Нет, со шпорами это нелегко. Ступай к дверям и попроси стража принести стул — да проверь, не отросли ли у замка уши. Старый Халиль, когда выходил, хоть и кланялся да посылал мне поцелуи, но смотрел-то на тебя.

Стул принесли, Корти собирался сесть.

— Обнажи голову. — Голос Магомета звучал сурово. — Ибо ты не тот Мирза, которого я отсылал, а потому я хочу видеть твое лицо во время разговора. Сядь вот здесь, на свету.

Граф сел, сбросив плащ с капюшоном на пол. Самообладание его было поразительно. Магомет, ощупывая рубиновую рукоять, пристально смотрел в глаза, которые столь же бестрепетно смотрели на него.

— Как ты отважен! — начал султан, но осекся. — Бедный Мирза! — продолжал он, и лицо его смягчилось. Можно было подумать, что некое нежное воспоминание растопило оболочку его сердца. — Бедный Мирза! Я любил тебя более, чем собственного отца, более, чем собственных братьев, так же, как собственную мать, — и любовь эта превосходила все мои любови, помимо единственной, о которой мы сейчас и поговорим. Если у чести есть душа, она живет в тебе, и воздух, что ты вдыхаешь, — это ее вино, которое чище, чем первый сок винограда из садов Пророка возле Медины. Глаза твои говорят правду, и она же капает с твоего языка, как капает мед из разломленных сот. Ты есть правда, так же как Бог есть Бог.

Слова его звучали искренне.

— Дурак я, дурак, что отпустил тебя! И не отпустил бы, клянусь вратами в преддверии рая и златыми ступенями в доме Аллаха — не отпустил бы, люби я меньше мою самую полную из всех полных лун. Мы с ней в разлуке, и чьими глазами мог я смотреть на нее, как не твоими, о мой сокол? Кто еще передал бы мне с такой точностью ее слова? Любовь сводит львов и мужчин с ума; я одержим ею и лишился бы жизни без твоих утешений. А потому, Мирза…

Граф проявлял беспокойство и наконец заговорил:

— Повелитель сейчас свяжет себя некой клятвой. Он проявит благоразумие, сперва выслушав меня.

— Возможно, — без особой уверенности отвечал султан, однако тут же добавил: — Я выслушаю тебя.

— Истинно, о повелитель, что я — не тот Мирза, который был отправлен в Италию. Произошедшие во мне перемены существенны, и я предчувствую, что рассказ о них вызовет гнев повелителя. Перед ним стоит несчастнейший из несчастных, для которого смерть стала бы облегчением.

— Все настолько плохо? Ты уезжал отсюда счастливым человеком. Или миссия не принесла тебе душевного покоя?

— Память повелителя — хрустальный сосуд, из которого ничто не выливается, — сосуд без единой трещины. А потому он помнит, как я молил о разрешении остаться при нем.

— Да, помню.

— Страхи мои оказались небеспочвенны.

— Расскажи, что изменилось.

— Расскажу, и это столь же истинно, как и то, что есть один Бог, и он — даритель жизни и создатель всего. Итак, во-первых, любовь, которая в момент моего отъезда безраздельно принадлежала повелителю и заставляла меня видеть в нем Светоч мира и совершенство грядущей славы, теперь разделилась.

— Ты хочешь сказать, что существует еще один Светоч мира? Ну, пускай, для меня это даже лестно. Далеко же тебе пришлось съездить, дабы отыскать второго! И кто это?

— Греческий император.

— Константин? Дарования его столь многочисленны и глубоки? Продолжай.

— Я крестился.

— Вот как? Может, тогда ты сможешь открыть мне разницу между Богом и Аллахом. Курани вчера заявил, что они — одно.

— Нет, о повелитель, вся разница — между Христом и Магометом.

— У одного мать была еврейкой, у другого — арабкой, это я понял. Продолжай.

Граф ничуть не смутился.

— Повелитель, сколь бы велика ни была твоя любовь к княжне Ирине… — Магомет приподнял руки и свел брови, глаза его полыхнули пламенем, но граф невозмутимо продолжил: — Но моя — сильнее.

К султану вернулось самообладание.

— Докажи, докажи! — произнес он, слегка возвысив голос. — Любовь к ней снедает меня, ты же, как я вижу, жив.

— Требование повелителя справедливо. Я пришел сюда сделать признание и умереть. Готов ли на это и повелитель?

— Умереть за княжну?

— Повелитель сказал свое слово.

— А что еще толкает тебя на это?

— Честь.

Изумление графа невозможно выразить словами. Он ждал вспышки безудержного гнева, приказа позвать палача; вместо этого глаза Магомета увлажнились и, опершись локтем о столешницу и положив подбородок на большой и указательный палец, он произнес, сочувственно глядя на собеседника:

— Ахмет был моим младшим братом. Еще до смерти отца его мать обнародовала, что моя мать была рабыней. Она делала все для своего сына, и я повелел утопить его в ванне. Жестоко? Да простит меня Бог! Мой долг состоял в том, чтобы обеспечить мир своему народу. Я имел право защищать свои права, но все же прощен не буду вовеки! Кисмет!.. С тех пор я многих лишил жизни. Я много странствую, судьба влечет меня ко многим значительным событиям. Обычной дешевой душонке не понять, как важно, чтобы путь мой был гладок и чист, ибо может так случиться, что мне потребуется перейти на бег; но та же душонка, из мстительности или ради забавы, представит меня в истории бездушным чудовищем. Кисмет!.. Но ты, мой бедный Мирза, полагаю, знаешь меня лучше. Ты — брат мой, и в тебе нет криводушия. Тебя я любить не боюсь. И я люблю тебя. Посмотрим… Твои письма из Константинополя — все они при мне — сообщили мне куда больше, чем тебе представлялось, а потому усомниться в твоей преданности я не мог. Они подготовили меня ко всем твоим признаниям. Выслушай, как я, в душе своей, разобрался с ними со всеми по очереди… «Мирза, — сказал я себе, — жалеет гяура-императора; рано или поздно он его полюбит. Для мужчины любить сотню других мужчин — меньшее чудо, чем любить одного. Он начнет сравнивать. Почему бы и нет? Гяур предстанет ему в свете своей слабости, я — в свете моей силы. Пусть уж меня лучше боятся, чем жалеют. Более того, дни гяура почти сочтены, а последний его день станет моим первым. Жалость — не оправдание предательству…» Кроме того, вникая в подробности твоих приключений в Италии, я сказал себе: «Бедный Мирза! Ему открылось, что он — итальянец, его похитили еще ребенком, а теперь он отыскал замок отца и свою мать — благородную даму; это значит, что он перейдет в христианство, ибо именно так поступил бы я на его месте». Остановился ли я на этом? Жена паши, в дом которого передали тебя похитители, находится в Бруссе. Я послал к ней спросить, сохранилась ли какая памятка или талисман, которые помогут доказать, откуда ты родом. Вот, смотри, что она мне передала.

Магомет достал из-под ткани, лежавшей на дальнем конце стола, шкатулку, открыл ее и вынул кружевной воротничок с брошкой. В нее была вставлена резная камея.

— Скажи, Мирза, узнаешь ли ты это изображение.

Граф взял камею в руки, вгляделся и дрогнувшим голосом ответил:

— Герб рода Корти! Благословен Бог!

— А это что и чье на них вышито имя?

Магомет передал собеседнику красные марокканские полусапожки детского размера — по верхнему краю были вышиты шелком буквы.

— Это мое имя, повелитель. Так меня зовут — Уго.

Он простерся перед султаном, обнял его колени и с трудом, прерывисто произнес:

— Не знаю, что в мыслях у повелителя, дарует ли он мне жизнь или отнимет ее, но если отнимет, молю его, во имя милосердия, отослать это моей матери.

— Бедный Мирза, встань! Я хочу видеть твое лицо.

Граф снова сел на стул, Магомет же продолжил:

— Так ты тоже влюблен в княжну Ирину? Говоришь, что любишь ее сильнее, чем я? И полагал, что я не смогу это выслушать? Что призову черного Хасана с тетивой от лука? Сколько тебе было дано возможностей видеть и слышать ее, пока десятки дней слагались в сотни, — и мне ли теперь говорить тебе, что любому мужчине она готова разве что принести себя в жертву. Что такого можешь ты ей предложить? Тогда как я… Клянусь мечом Соломона, завтра утром я подойду к ней и скажу: «Ради твоей любви, о самая полная из всех полных лун, ради твоей любви Церковь твоя будет помилована…» А кроме того, или я не предвидел такого развития события? Царедворцы гнут спину и превосходят один другого, пытаясь завоевать мое благоволение, но ни один царедворец, даже самый искушенный, не смог бы писать о ней так, как писал ты, с одной лишь целью — польстить мне; по этому знаку, Мирза, я понял, что и ты воспылал страстью. Оскорбило ли меня это? Отнюдь! Я отправил тебя заботиться о ее благополучии, сражаться за нее, умереть, если потребуется. От кого можно ждать такого самопожертвования, как не от влюбленного? Или я не предсказал в ночь нашего расставания, что будет дальше?

Он умолк, глядя на рубиновый перстень у себя на пальце.

— Смотри, Мирза! После твоего отъезда я всякий час, когда бодрствовал, смотрел на этот камень; он ни разу не поменял цвета. Часто, глядя на него, я говорил себе: «Мирза полюбил ее, потому что не мог иначе, однако не утратил передо мной свою честь. Мирза есть правда, так же как Бог есть Бог. И именно из его рук я получу ее в Константинополе».

— О повелитель!

— Тихо, тихо! Ночь уходит, тебе пора возвращаться. О чем я говорил? А, да.

— Выслушай меня, повелитель. Я боюсь тебя разгневать, но молчать не могу.

— О чем речь?

— В ее присутствии сердце мое разрывается, однако я и на самом последнем суде великого дня готов сказать, что не уронил чести перед повелителем. Однажды она поблагодарила меня — после того, как я вышел на бой со львом, — о Небеса! И тогда я почти потерял свою честь! О, муки того молчания! Как терзает меня это воспоминание! Но я не уронил чести. Вот только решимость ее хранить с каждым днем все слабее. Единственное, что сдерживает меня, — это мое положение в Константинополе. Кто я там?

Граф уронил лицо в ладони, и сквозь звенья кольчуги проступила дрожь, сотрясавшая его тело.

Магомет выжидал.

— Кто я там? Прикидываясь другом императора, я предаю его ежечасно. Я — христианин, но как Иуда продал Учителя, так и я вынужден продавать свою веру. Я влюблен в благородную женщину, но долг велит мне блюсти ее чистоту и передать ее другому. О повелитель, повелитель! Так продолжаться не может. Стыд — как стервятник, он терзает меня, сердце мое исходит кровью под его клювом. Освободи меня или предай смерти. Если любишь — освободи!

— Бедный Мирза!

— Повелитель, я не страшусь.

Магомет с силой стукнул кулаком по столу, глаза его сверкнули.

— Никто никогда не сможет сказать, что я любил труса! Но еще нестерпимее то, что тот, кого я называл братом, подозревает меня в такой низости! Неужели… неужели, Мирза, ты думаешь, что в твоих словах есть для меня что-то новое?.. Дай мне договорить. Такие речи приличествовали бы нам десять лет назад, но не сейчас. Они недостойны мужчин. Я послал за тобой с определенной целью… Твоя миссия в Константинополе завершится утром, в четыре часа. Иными словами, Мирза, от подготовки к войне с гяурами мы переходим к самой войне. Слушай же. Ты — воин, искусный и мужественный рыцарь. В том, что мне предстоит — вылазки, нападения, схватки один на один и целыми отрядами, с использованием всех видов оружия: луков, арбалетов, малых и больших пушек, мин и контрмин, — без тебя не обойтись. Ты должен сражаться. Разве это не так?

Корти поднял голову, лицо его просветлело.

— Повелитель, боюсь, я забежал вперед твоих слов. Прости меня.

— Да, выслушай… Вопрос один: против кого ты будешь сражаться — против меня или против гяура?

— О повелитель…

— Помолчи, я сказал. Вопрос не в том, кого ты любишь больше. Я бы предпочел, чтобы ты честно послужил ему.

— Но как так, повелитель?

— Я говорю не из презрения, я прекрасно знаю, как ты владеешь оружием, я знаю, что от твоей руки падет множество моих бойцов. И чтобы совесть не мучила тебя и не останавливала твою руку в схватке, я не только объявляю твою миссию завершенной, но и освобождаю тебя от всех обязательств передо мной.

— От всех обязательств!

— Я говорю внятно, эмир, однако хочу избежать любых недомолвок. Итак, ты вернешься в город свободным от всяческих обязательств передо мной — ты волен распоряжаться своим мечом и своими мыслями. Хочешь быть христианином — будь им. Больше не посылай мне депеш, которые повредят императору…

— А княжна Ирина, о повелитель?

Магомет улыбнулся в ответ на этот истовый вопрос:

— Прояви терпение, Мирза… Что касается полученных от меня денег и всей моей собственности — монет, товаров, лошадей, оружия, доспехов, галеры и ее команды, — их я передаю тебе безвозмездно. Ни вернуть их мне, ни избавиться от них ты не можешь без того, чтобы с тебя потребовали объяснение, которое ослабит твои позиции во Влахернском дворце, а то и приведет к полному краху. Ты их заслужил.

Корти покраснел:

— Повелитель несказанно щедр, но я не могу принять его дар. Моя честь…

— Умолкни, эмир, и слушай. Я никогда не пренебрегал твоей честью. Когда, перед выполнением миссии в Константинополе, ты отправился в Италию, ты был обязан служить мне, и в том не было ничего зазорного, однако теперь — к этому привели перемены — то, что является делом чести для эмира Мирзы, будет позором для графа Корти. После четырех утра ты ничем мне не обязан и более не состоишь у меня на службе. С этого часа Мирза, мой сокол, перестанет существовать. Он исчезнет. А если я и увижу его вновь, то в облике графа Корти, христианина, незнакомца и врага.

— Врага — врага моего повелителя? Никогда!

Граф вскинул руки.

— Обстоятельства сильнее нас. А теперь — про княжну Ирину.

Магомет осекся, но потом, собрав всю силу воли и наполнив ею свой взгляд, он опустил могучую длань на плечо собеседника.

— Теперь про нее… Я придумал для тебя поощрение, эмир. С этой ночи мы — соперники.

Корти лишился дара речи, взгляд его остановился.

— Клянусь увитыми розами вратами рая — а это единственная клятва, приличествующая влюбленному, — рыцарю более пристало клясться этим вот мечом Соломона — я настаиваю на том, чтобы соперничество было достойным и честным. У меня перед тобой преимущество. Для женщин богатства и титулы — что огонь свечи для мотыльков. С другой стороны, у тебя двойное преимущество: ты — христианин и ты можешь видеться с ней ежедневно. Чтобы ты не выглядел нуждающимся, я оставляю тебе все деньги и всю собственность, какая есть у тебя сейчас; не в качестве оплаты — не дай бог! — но во имя гордости, моей гордости. Султан Магомет не должен ничего оспаривать у рыцаря, владеющего лишь одним мечом.

— У меня есть владения в Италии.

— Это все равно что на луне. Я возьму Константинополь еще до того, как ты сговоришься с евреями и получишь денег хотя бы на покупку пера для шляпы. Если это не так, то вот еще один довод: как тебе удастся избавиться от нынешнего имущества, а потом заглушить пересуды во дворце гяура? «Где твои лошади?» — станут спрашивать они. Что ты на это ответишь? «Где твоя галера?» Нет ответа. «Где твоя команда из магометан?» Нет ответа.

Граф остановил этот поток, произнеся:

— Я не в силах понять повелителя. Все это неслыханно.

— А должно ли мужчин останавливать то, что они собираются совершить нечто неслыханное? Или я не могу построить мечеть с пятью минаретами потому, что другие строители ограничивались тремя? Итак, подведем итог. Кем бы ты ни был, христианином или мусульманином, готов ли ты сделать Бога судьей в нашем соперничестве за эту деву?

— Чем дальше я слушаю повелителя, тем сильнее мое изумление.

— Нет, тебе это удивительно лишь потому, что ново. А я уже много месяцев это обдумывал. Решение далось мне нелегко. Оно потребовало самоотречения, а я к этому не привык… Итак, я готов призвать в свидетели Небо — пусть оно решает, моей она будет или твоей, эта райская лилия, в которую все мужчины влюбляются с первого взгляда. Пойдешь ли ты на это?

Тут в графе заговорил воин:

— Сейчас ли, потом ли, здесь ли, там ли — все будет по слову повелителя. Я готов. Ему осталось лишь назвать, кто выйдет за него сражаться.

— Протестую. Поединок будет неравным. Все равно что выпускать цаплю против ястреба. Есть и иной способ. Послушай… Ни разу еще не удалось взять стены Константинополя штурмом. Их осаждали огромные армии — и отступали или погибали. Может, то же ждет и меня, однако я выступлю и, в свою очередь, пойду на приступ — ты же будешь защищать эти стены до последнего. Если я потерплю поражение и отступлю, какой бы ни была причина поражения, мы — ты и я, о Мирза, — будем считать это волей Небес, и тогда княжна достанется тебе; если же мне будет сопутствовать успех, я возьму город, мы и это сочтем приговором, и тогда… — в глазах Магомета полыхал огонь, — тогда…

— Что тогда, о повелитель?

— Ты обеспечишь ее безопасность в этом последнем бою, и отведешь ее в Святую Софию, и там передашь мне, не препятствуя решению Бога.

Никогда Корти не испытывал такого волнения. Он краснел и бледнел, его сотрясала дрожь.

Магомет произнес с насмешкой:

— Я с Мирзой веду речи или с графом Корти? Или христиане так неохотно доверяются Богу?

— Но, повелитель, ты предлагаешь мне пари.

— Называй как знаешь.

— И по его условиям княжна становится рабыней. Измени их, повелитель, — позволь ей высказать свое мнение и поступить по своей воле при любом исходе.

Магомет стиснул ладони:

— Я похож на зверя? Я насильно заставил хоть одну женщину опустить голову мне на грудь?

Граф с твердостью произнес:

— Это условие будет одинаково противно нам обоим.

Султан некоторое время боролся с собой.

— Да будет так, — решил он наконец. — Я сам предложил пари, и я не отступлюсь от своего слова. Условие принято, эмир. Если я одержу верх, она станет моей по ее собственной воле — или не станет совсем.

— Станет женой повелителя?

— Первой в моих глазах и первой в моем доме — моей валиде-ханум.

Удивительное оживление охватило Корти после этих слов. Он поцеловал руку Магомета:

— Вот теперь мой повелитель превзошел в щедрости самого себя. Я принимаю пари. Не было иного способа решить в точности, какова именно воля Небес.

Магомет поднялся:

— Мы договорились. Разговор окончен. Али ждет тебя.

Он закрыл шкатулку, в которой находились воротничок и полусапожки:

— Их я отправлю графине, твоей матери; отныне ты для меня — Уго, граф Корти… Мой сокол сбросил путы и колпачок. Мирзы больше не существует. Прощай, Мирза.

Корти был глубоко тронут. Он пал ниц, потом поднялся и произнес:

— Я ухожу, и любовь моя к повелителю только окрепла. Смерть ждет любого чужака, который в моем присутствии произнесет его имя всуе.

Он уже шел к дверям, когда Магомет заговорил снова:

— Одно слово, граф… В свете будущих событий может так оказаться, что в интересах безопасности и удобства княжны Ирины тебе придется связаться со мной. Ты хорошо справляешься с такими задачами. Намекни, как именно.

Корти немного подумал.

— Знак будет исходить от меня, — произнес он. — Повелитель поставит свой шатер в виду…

— О да, клянусь Соломоном и его мечом! И всякий гяур, рискнувший заглянуть за стену, увидит его, если не снесет холм.

Граф поклонился:

— Я знаю своего повелителя, а потому скажу следующее: с Божьей помощью я получу дурную славу среди осаждающих, а он — среди осажденных. Если повелитель увидит мой штандарт или ему про него доложат, пусть убедится, не черный ли у меня щит. Если да — пусть возьмет щит того же цвета и встанет у меня на виду. Повелителю известно, что я сам делаю себе стрелы. Если я пущу стрелу с черными перьями, он должен ее подобрать. Наконечник ее будет полым, внутри будет находиться записка.

— Еще раз повторяю, граф Корти: судья нам — Бог. Спокойной ночи.

В коридоре за покоями султана граф встретил индийского князя.

— Еще час назад я называл бы тебя эмиром, но теперь… — Князь улыбнулся. — Я остался, дабы поблагодарить графа Корти за его доброту к моему слуге Нило.

— Вашему слуге?

— Слуге и союзнику — царю Нило. Если граф хочет заслужить мою признательность, нынче вечером, при возвращении Али, он пришлет ко мне с ним сию царственную особу.

— Пришлю.

— Благодарствуй, граф Корти.

Граф помедлил, вглядываясь в большие глаза и румяное лицо, ожидая вопроса про Лаэль. Но дождался лишь поклона и следующих слов:

— Мы еще встретимся.

На город уже спустилась ночь, когда Али, высадив графа, вышел обратно в море вместе с Нило. Легко представить себе радость африканского царя, воротившегося к своему хозяину.

В июне, через несколько дней после завершения строительных работ, начатых Магометом на мысе Асометон, из ворот, примыкающих к императорской резиденции во Влахерне — в народе их называли Калигария, — выехала небольшая группа всадников в военной форме империи.

Этот отряд, в составе десяти человек, возглавлял граф Корти. Множество зрителей следили за его отбытием, и в их глазах он был самым великолепным рыцарем за всю историю. Когда, миновав ворота и повернув направо, граф машистой рысью пустился к оврагу у подножия стены, по сути представлявшему собой естественный ров, раздались приветственные крики.

— С вами Бог и наша Богоматерь Влахернская! — скандировали зрители и не смолкали, пока кавалькада не скрылась из виду, — хотя граф даже не махнул флажком на копье им в ответ.

Что касается облачения графа в то утро, достаточно будет сказать, что на нем были обычные его легкие доспехи, а в доказательство серьезности намерений он, помимо копья, прихватил и боевой топор, который приторочил к луке седла, кривой меч, значительно длиннее, хотя и не шире ятагана, лук с колчаном стрел — они были закинуты за спину, а к колчану прикреплен небольшой щит. Под графом был любимый гнедой араб — его голову и шею покрывала кольчуга.

Девять его спутников были, как и он, в полном вооружении, вот только головы их были защищены плотно прилегающими коническим шапками, а вместо металлических поножей на них были просторные красные шаровары.

Надлежит также добавить, что, судя по положению в седле — с очень высоко поднятым стременем, — они были родней бедуинов из пустыни.

По возвращении с последней встречи с Магометом в Белом замке граф начал тщательно готовить команду своей галеры к воинской службе на суше. Девять матросов оказались прекрасными наездниками, и, отобрав их, как наиболее многообещающих, он стал обучать их владению оружием, которое они сейчас и держали в руках. В задачи этого маленького отряда входило скорее прикрытие с тыла, чем нападение. Образно говоря, при атаке графу предстояло стать наконечником копья, а им — его древком: по ходу поединка с противником восемь из них должны были прикрывать его справа и слева и по мере необходимости то рассыпаться цепью, то сходиться плотнее. Девятому полагалось сражаться с тыла. Этому простому боевому порядку он дотошно обучал их несколько месяцев. Они добились поразительных успехов, а поскольку занятия проходили на Ипподроме, при стечении публики, они заодно вдохновляли и других.

Надо сказать, что заключенное с Магометом пари придало графу телесных и душевных сил. Он осмыслял возможные исходы сражения, понимая, что ждать осталось недолго, и верил в то, что город может и устоять. В любом случае сам он сделает все, что в его силах, и если не судьба им победить, в том не будет его вины.

Опасность — ее он видел с болезненной отчетливостью — проистекала прежде всего из религиозного разлада между греками, и все же он уповал на то, что первая же серьезная атака турок, первое кровопролитие объединит враждующие фракции, хотя бы во имя общего спасения.

Здесь самое время поговорить о взглядах и чувствах тех людей, которых граф Корти собирался защищать. В целом о них можно сказать следующее: было совершенно невозможно убедить константинопольцев в том, что султан действительно замыслил пойти на город войной.

— А даже если и пойдет? — рассуждали они. — Кому, кроме безголового недоросля, может такое прийти в голову? А пойдет — мы покажем ему хоругвь Богоматери со стен.

Если речь заходила о башне на Асометонских высотах — столь высокой, что можно было встать на крытую железом крышу и, поглядев вперед, по сути, заглянуть в Константинополь, — беспечные обыватели прибегали к преувеличению:

— Среди правителей встречаются такие же недоумки, как и среди обычных людей. Таращиться на нас — одно, стрелять в нас — другое. Башню со стенами в тридцать футов толщиной с места не сдвинешь.

В один прекрасный день в город проник слух, будто одна из пушек прибрежной батареи нового турецкого форта потопила проходившее мимо судно.

— А какой на судне был флаг?

— Венецианский.

— Ну, тогда все понятно, — успокоились зеваки. — Султан хочет вытеснить венецианцев из Черного моря. Турки испокон веков воевали с венецианцами.

Чуть позднее появились сведения, что султан, якобы задержавшийся в Баш-Кегане потому, что воздух на берегах Босфора лучше, чем в Адрианополе, заключил с галатским подеста договор, по которому город обязался соблюдать нейтралитет; впрочем, и это не повлияло на беспечность византийцев.

— Очко в пользу генуэзцев. Славно они обошли венецианцев.

Порой какой-нибудь странник, возможно, купец, но скорее шпион, забавлял лоточников на базарах рассказами о том, что султан отливает пушки такого размера, что из каждой можно выстрелить шестью связанными вместе людьми. Греки только посмеивались. Некоторые говорили:

— Ага, похоже, Махмуд затеял отсалютовать лунному человечку в месяц Рамадан!

Другие считали так:

— Да, он еще больший безумец, чем мы полагали. На пути в Адрианополь много гор, а у подножия каждой горы — мост. Чтобы доставить пушки сюда, ему придется изобрести для них крылья, но даже и после этого еще долго придется учить их летать.

Иногда по городу прокатывались слухи из азиатских провинций на другом берегу пролива: мол, султан собирает невиданное войско; у него уже полмиллиона бойцов, однако ему нужен миллион.

— А, он, похоже, надумал усмирить Хуньяди и его венгров. На это действительно нужна большая армия.

Следует отдать обывателям должное: их беспечное отношение к явной опасности подпитывалось одним обстоятельством: городские ворота, как на суше, так и на море, оставались открытыми днем и ночью.

— Видите, — звучало повсюду, — император не тревожится. А кому больше терять, как не ему? Он хотя и азимит, но настоящий боец. У него есть посланники к султану — для чего, как не давать ему советы?

Этот довод был далеко не беспочвенным.

Но в конце концов Магомет изгнал греческих посланников. Это было во время его пребывания в Баш-Кегане. Эту новость они принесли лично. Она звучала зловеще, однако обывателей не обеспокоила. В церкви, в особенности в Святую Софию, женщин набивалось больше обычного, да и только, — а ворота не только оставались открытыми, но и движение через них было беспрепятственным, в том числе и в направлении турецкого лагеря, ибо византийцы соперничали со своими соседями из Галаты за право поставлять туда припасы. В этот период каждое утро отряд императорской гвардии сопровождал из Влахерна в Баш-Кеган повозку, нагруженную отборными яствами и винами; принимавшему ее офицеру командир отряда неизменно докладывал:

— От его величества императора римлян и греков — его величеству Магомету, турецкому султану, с пожеланием долгой жизни и благоденствия.

Если то были пустые комплименты, если отношения между двумя властителями разладились, если назревала война — что было в мыслях у императора?

За полгода до начала строительства укрепления напротив Белого замка Константина предупредили о том, что Магомет задумал поход на его столицу. Предупреждение озвучил Халиль-паша — что им двигало, жалость, дружба или алчность, значения не имеет; точно одно: император предпринял соответствующие действия. Он созвал совет и предложил начать войну, однако ему порекомендовали направить к врагу посланца с изъявлением протеста. Тот вернулся с презрительным ответом. Видя робость своих сановников, император решил действовать в согласии с ними и с этой целью роптал, молился, посылал подарки, славословил — и тем самым удовлетворял свою свиту, однако одновременно он по мере сил готовился к войне.

С самого начала он заставил себя осознать две важнейшие вещи: во-первых, большинство его подданных, годных по возрасту и телесной крепости для военной службы, надели рясы и ушли в монастыри; во-вторых, священнослужители и их приспешники были его врагами, многие из них в открытую предпочитали турок азимиту. Трудно представить себе более плачевное положение дел. У Константина оставалась последняя надежда. В Европе не было недостатка в солдатах-наемниках. Может, папа, употребив свое влияние, пошлет ему необходимые подкрепления? Проявит ли его святейшество должный интерес? Отважный император отправил в Рим посланника, пообещав перейти под эгиду папы и именем Христа взывая о помощи.

Тем временем его посланцы рассыпались по всему эгейскому побережью, скупая припасы, оружие, военные машины и материалы всевозможного рода. Соответственно, при деле оказались и остатки военного флота. Каждый день в гавань входило судно и пополнялись склады под Ипподромом. На тот момент, когда закончилось строительство крепости Румелихисар, по крайней мере одна из тревог императора несколько поутихла. Однако прочие были серьезнее. Все стали замечать, что он чаще прежнего поднимается на башню Исаака и проводит долгие часы, глядя с тоской к югу, на зеркальную гладь Мраморного моря. Его мужественное и рыцарственное сердце, стенавшее от унижений со стороны надменного турка, измученное, в частности, неспособностью его собственных подданных ощутить грозившую им опасность и встретить ее с должным героизмом, находило отдых в размышлениях, когда он мерил шагами широкую смотровую площадку и пытался вычислить, когда грянет буря.

Это отступление — ответ читателю, которого озадачивает бездействие императора в те дни, когда султан укреплял свою азиатскую твердыню. Его ждало одно: осада. Вот к чему принудили последнего из римлян. Он не был уверен, что подданные его смогут удерживать ворота, а уж тем более — драться в открытом поле.

Земли вокруг Константинополя были возделанными. Пока шел сев и рос урожай, турки не обижали и не тревожили греческих земледельцев. Однако в июне, когда изумруд злаков начал обращаться в золото, на поля выпустили целые стада мулов и кавалерийских лошадей, а сторожей, которые выскочили из своих шалашей на холмах, чтобы отогнать скотину, избили солдаты. Земледельцы пожаловались императору, тот отправил посланника к султану, моля пощадить урожай. В ответ на это Магомет приказал сыну Исфендиара, своего родича, уничтожить посевы. Крестьяне сопротивлялись, причем небезуспешно. На юге и в полях рядом с Хисаром на севере были потери с обеих сторон. Когда об этом доложили Константину, он призвал к себе графа Корти.

— То, чего мы давно ожидали, настало, — произнес он. — Пролилась кровь. Моих подданных атакуют и убивают на их же полях; тела их лежат там непогребенными. Откладывать войну долее нельзя. Да, подкрепление от его святейшества так и не прибыло, но обязательно прибудет, а до тех пор мы должны защищаться сами. Да, мой народ проявляет холодность и безразличие. Я предприму последнее усилие, чтобы его воспламенить. Ступай в сторону Хисара, забери убитых. Пусть трупы привезут неприукрашенными. Я выставлю их на Ипподроме. Возможно, кровь и раны произведут должное впечатление, если нет — помоги Господи этому христианскому городу. Я выделю тебе сопровождение.

— Ваше величество, — отвечал Корти, — подобная экспедиция может спровоцировать наступление на город еще до того, как вы полностью подготовитесь. Позвольте мне выбрать сопровождающих из своих людей.

— Как скажешь. С вами поедет проводник.

Чтобы попасть на возвышенность, по которой, к северу от Галаты, проходит дорога на Хисар, Корти двинулся через Синегион и Эюб к Сладким Водам Европы, которые пересек по мосту несколько ниже ныне заброшенного загородного дворца султана. На возвышенности он свернул влево от Перы и через полчаса стремительной скачки уже направлялся к северу по дороге, шедшей параллельно Босфору, — между утесами на скалистом берегу иногда открывался вид на пролив. На склонах холмов тут и там были разбросаны крытые соломой крестьянские хижины, а вокруг благодатно простирались колосящиеся поля.

У графа было достаточно времени для размышлений, однако размышлял он мало — его мысли занимала представившаяся возможность отличиться перед императором, а заодно, может быть, и возвыситься во мнении княжны Ирины.

Из задумчивости его вывел крик проводника:

— Турки! Турки!

— Где?

— Видите этот дым?

Граф увидел этот знак беды, медленно всползавший к небу за находившимся впереди холмом.

— Здесь, слева, есть деревня, но…

— Довольно, — оборвал его Корти, — веди меня в сторону пожара. Есть туда путь короче?

— Да, вон под тем холмом.

— Торный?

— Узкая тропа, но пройти можно.

Граф обратился к своей свите по-арабски и, перейдя на галоп, погнал проводника вперед. Вскоре показалась группа перепуганных крестьян, бежавших им навстречу.

— Вы почему бежите? Что произошло? — осведомился граф.

— Ах, турки, турки!

— Что — турки? Остановитесь и расскажите толком.

— Мы утром пошли на работу жать пшеницу — она уже созрела. На нас налетели эти нехристи. Нас был десяток, а их — с полсотни или больше. Мы едва спаслись, а они подожгли посевы. Господи Боже и Пресвятая Богородица! Пропустите нас, а то нас тоже зарежут!

— Они верхами?

— Некоторые — да, другие пешие.

— Где они сейчас?

— В поле за холмом.

— Ступайте как можно скорее в деревню и скажите мужчинам, чтобы шли забрать мертвых. Скажите, чтобы не боялись: император отправил меня защищать вас.

С этими словами граф поскакал дальше.

Вот какое зрелище открылось ему сверху: на пологом северном склоне располагалось пшеничное поле, по которому с треском и дымом стремительно распространялся огонь; в дыму был виден турецкий отряд — в основном всадники, их оружие ярко блестело в свете полуденного солнца; тут и там виднелись обугленные предметы — вне всякого сомнения, трупы. Они подтверждали слова тех, кому удалось уцелеть.

Корти передал свое копье с девизом проводнику. По его знаку берберы вонзили копья в землю, поставив их стоймя, обнажили мечи и переместили щиты вперед. После этого граф повел их в сторону поля. Еще несколько слов — видимо, приказов, — и он ринулся на врага, его сопровождение — следом, колонной по двое, один в арьергарде. Граф не издавал боевого клича, но постепенно наращивал скорость.

Их разделяло двести ярдов или более — ровная поверхность, если не считать склона, единственным препятствием служила подвижная полоса огня. Колосья, высокие и тонкие, не мешали лошадям.

Турки следили за их приближением, сбившись в кучу, точно испуганные овцы. Возможно, они еще не поняли, что их атакуют, а возможно, отнеслись к нападающим с презрением за счет их малочисленности; не исключено также, что огонь показался им достаточной защитой; как бы то ни было, они стояли, ничего не предпринимая.

Приблизившись к стене огня, Корти пришпорил лошадь и, промчавшись сквозь дым и пламя на полном скаку, выскочил по другую сторону с кличем «Господь наш Христос и Пресвятая Богородица Влахернская!». Казалось, что, пройдя сквозь огонь, клинок его засиял еще ярче. На боках скакунов поблескивали искры. Описать боевой клич берберов мы не в состоянии. Они вопили нечто нехристианское, звучавшее эхом пустыни. Тогда противник всколыхнулся — некоторые обнажили мечи, другие натянули луки; пехотинцы перехватили короткие копья за середину, развернулись и побежали — да так и бежали, ни разу не оглянувшись через плечо.

Один из всадников, в доспехах, блестевших ярче, чем у других, и в огромной чалме поверх стального шлема — к ней был приколот яркий плюмаж, а в руке сверкал ятаган, — попытался выстроить своих подчиненных, но было уже поздно. «Христос и Пресвятая Богородица Влахернская!» — с этим кличем Корти врезался в их гущу, а за ним, в проложенный им проход, ворвались его берберы — они выбивали турок из седел и валили с ног их коней, — воспоследовала резня и битва, наносились раны, и души возносились ввысь через помутневшие зеницы.

Убитые были только с одной стороны, потом, будто осколки от глиняной миски, турки бросились врассыпную, каждый пытался спасти свою шкуру. Берберы не пощадили тех, кого сумели догнать.

Выследив командира в ярких доспехах, Корти ринулся вдогонку и преуспел, ибо, надо признать, любил добрую схватку. Воспоследовал краткий поединок, по сути сведшийся к одному удару, — и обезоруженный турок сдался на милость победителя.

— Сын Исфендиара, — обратился к нему Корти, — разить несчастных, вооруженных одними лишь серпами, — это убийство. Должен ли я сохранить тебе жизнь?

— Я получил приказ наказать их.

— От кого?

— От моего повелителя султана.

— Не очерняй своего господина. Я с ним знаком и почитаю его.

— Вчера они убили наших.

— Да, защищая свое добро… Ты заслуживаешь смерти, но мне нужно передать послание Магомету. Поклянись костями Пророка, что доставишь его, — и я тебя пощажу.

— Если ты и правда знаешь моего повелителя, тебе известно, что он гневлив и скор на расправу; раз уж мне суждено умереть, я предпочел бы умереть от твоей руки. Сообщи, что за послание.

— Идем со мной.

Они стояли рядом, пока побег и преследование не завершились, потом — поле почти выгорело, полыхали лишь отдельные части — граф отвел свой отряд обратно к его краю. Взяв у проводника копье, он передал его пленнику.

— Ты должен сделать следующее, — начал он. — Это мое копье. Отвези его своему повелителю Магомету и передай привет от Уго, графа Корти, который просит взглянуть на девиз и сохранить его в памяти. Он поймет смысл и будет тебе благодарен. Даешь клятву?

Девиз представлял собой флажок из желтого шелка с красным полумесяцем посредине и с белым крестом на его фоне. Взглянув на него, сын Исфендиара ответил:

— Если убрать крест, останется герб Силихдаров, телохранителей повелителя. — Посмотрев графу в лицо, он добавил: — В иных обстоятельствах я отдал бы тебе должные почести, Мирза, эмир аль-Хадж.

— Я сообщил тебе свое имя и титул. Отвечай.

— Я передам и копье, и послание повелителю — клянусь костями Пророка.

Едва турок отбыл в направлении Хисара, как из деревни высыпала целая толпа крестьян и крестьянок. Граф поскакал им навстречу и, получив в свое распоряжение всевозможные носилки, проследил, чтобы тела греков были собраны; вскорости траурный кортеж, сопровождаемый скорбными стенаниями, двинулся в сторону Константинополя.

Подозревая, что турки вскорости вернутся — ведь военных действий теперь не избежать, — граф Корти отправил гонцов по всему Босфору, предупреждая крестьян о том, чтобы они бросали свои поля и укрывались в городе. В результате процессия, сопровождавшая погибших крестьян, увеличилась многократно и к моменту прохождения моста над Сладкими Водами Европы превратилась в колонну, состоявшую в основном из женщин, детей и стариков. У многих женщин на руках были младенцы. Старики едва тащились, отягченные скарбом, который сумели прихватить второпях. Крепкие мужчины шагали позади, они гнали коз, овец и коров; воздух над дорогой звенел от воплей и молитв, а сама дорога была полита слезами. Говоря коротко, то был настоящий исход.

Корти со своими берберами задержался неподалеку от поля битвы в ожидании новых сил противника. К вечеру, отправив послание императору, он встал на охрану моста, и правильно сделал, потому что в сумерках турецкий нерегулярный отряд спустился с гор в поисках поживы и припозднившихся жертв. Однако после первого же укола мечом мародеры пустились наутек, и больше их уже не видели.

К полуночи дома и хижины в предгорьях опустели, почти вся территория от Галаты до Фанара на Черном море была предана огню. У греческого императора не было больше ни рубежей, ни провинций: все, что ему осталось, — это столица.

Многие беженцы, напуганные происшествием у моста, побросали свою поклажу, так что большинство из них вскоре после наступления темноты оказались у Адрианопольских ворот в самом плачевном виде — с пустыми руками, сломленные, несчастные.

Константин послал к воротам, навстречу похоронной процессии, факельщиков, а также могильщиков из Влахернской часовни. Поскольку новость о произошедшей резне и о том, что тела землепашцев будут выставлены на Ипподроме, огласили по всему городу, у ворот собралась огромная толпа. Возбуждение было всеобщим.

Носилок было двадцать, на каждой — необмытое тело в окровавленных одеждах, в том виде, в котором его подобрали. Факельщики встали справа и слева от носилок. Могильщики зажгли высокие свечи и выстроились впереди. В конце тащились изнуренные, покрытые пылью несчастные беженцы; поскольку они еще не поняли, что чудом спаслись и наконец-то в безопасности, они продолжали оглашать воздух своими жалобами. Когда огромная процессия миновала ворота и начала мучительное продвижение по узким улицам, она явила собой зрелище, равного которому в жалостности и скорби еще не видели.

Что бы там ни говорили, но мало что способно тронуть сердца так же сильно, как вид соплеменников, умерщвленных общим врагом. В этом смысле призыв императора оправдал его ожидания. Не будет преувеличением сказать, что весь Византий бросился на помощь, — люди скапливались на улицах, запруживали перекрестки, свешивались из окон и с балконов. Они издалека слышали пение могильщиков, заунывное и торжественное, и видели покачивающиеся свечи и факелы — и процессию встречало гробовое молчание; однако стоило ей миновать, стоило пронести тела мимо — особенно в тех случаях, когда бескровные лица страдальцев легко было рассмотреть в свете факелов, — толпа во всех мыслимых формах выражала ярость и скорбь: стонами, проклятиями, молитвами, и этот душераздирающий вопль, в невиданном своем единстве, сопровождал мертвых и летел за ними вслед, пока процессия не добралась до Ипподрома. Там дожидался император, верхами, в сопровождении свиты и стражи — и его присутствие придало горестному зрелищу вид народного единения.

Проведя носильщиков в середину овальной арены, император подал им знак опустить ношу и привлек к ней внимание горожан.

— Не будем спешить, — произнес он, — души их уже не с нами, а изувеченные тела наших несчастных соплеменников пролежат тут до завтра, и каждая их разверстая рана взывает к отмщению. А на следующий день мы дадим ответ, как намерены поступить — сразиться, бежать или сдаться.

Всю эту ночь не прекращались работы по укреплению ворот. Охрана была усилена, выход воспрещен. Интересно, что была поймана и задержана целая группа евнухов, принадлежавших султану. Некоторые греки в ярости своей призывали умертвить их, однако милосердие императора возобладало, и пленников отправили к их повелителю. Сопровождавшие их посланники принесли весть о закрытии ворот.

— Поскольку ни клятвы, ни договоры, ни покорность не способны обеспечить мира, начинай свою безбожную войну, — такие слова Константин велел передать Магомету. — Я верую в Бога, если он пожелает смягчить твое сердце, я только возрадуюсь; если он предаст город в твои руки, я безропотно покорюсь его воле. Но пока он не разрешит нашего спора, мой долг — жить и умереть, защищая свой народ.

Магомет ответил официальным объявлением войны.

Осталось сказать, что тела землепашцев были, как и обещано, оставлены на обозрение. Их положили в ряд возле Змеиной колонны, люди проходили мимо, рыдая; ночью трупы вывезли и погребли.

Еще горестнее то, что результат не оправдал ожиданий императора. Изъявление чувств — смеси горя и гнева — было громким, но на смену ему явился страх, и, когда началось формирование отрядов, воспоследовал позорный исход. Беглецов были тысячи, осталось около ста тысяч — да и тех удержало не столько стремление сражаться, сколько твердая вера в то, что Небеса защитят город.

После многонедельных усилий за оружие взялись пять тысяч греков — они и вступили в армию.

Влюбленный мужчина, пусть даже и герой многих битв, робеет в присутствии возлюбленной, ему проще выступить против врага, чем попросить ее об ответной любви.

Смелость графа Корти перед лицом разъяренного льва в Синегионе создала ему в Константинополе репутацию непревзойденного храбреца; после истории с крестьянами она еще укрепилась, и теперь имя его было у всех на устах.

В первые дни после прибытия графа в город привычка ходить повсюду закованным в доспехи вызвала определенные нарекания, ибо обращенные на него взоры принадлежали по большей части поколению тех, кто был скорее склонен искать безанты на мирных пажитях, чем устремляться за славой на менее ухоженные поля битвы. Теперь с этой привычкой смирились, и, завидев его — верхом, в блестящих латах, — даже злопыхатели улыбались и молча посылали ему благопожелания, а если говорили вслух, то следующее:

— Ах, если бы Пресвятая Богородица послала нам побольше таких, как он!

Граф знал, что пользуется всеобщим расположением. Такие вещи мы почему-то узнаем, даже если их не произносят вслух.

В высших придворных кругах положение его было не менее многообещающим. Император не таил своего благоволения и вновь стал настаивать на том, чтобы переселить графа во Влахерн.

— Ваше величество, — сказал граф однажды, — моя галера и ее команда мне более не нужны. Прошу вас распорядиться ими по собственному усмотрению.

Константин с благодарностью принял это предложение:

— Сам Бог послал нам эту галеру. Я прикажу за нее расплатиться. Дука Нотарас, адмирал, условится с тобой о цене.

— Если ваше величество позволит мне поступить по-своему, — отвечал граф, — то он распорядится перевести галеру в одну гавань с торговым флотом; если война завершится победой вашего величества, тогда адмирал расплатится со мной, в противном же случае, — при этих словах граф улыбнулся, — полагаю, ни у меня, ни у вашего величества не будет возможности выйти в море.

Галеру перевели из гавани Юлиана и поставили на якорь в Золотом Роге. В ту же ночь, обсуждая эту сделку, император сказал Франзе:

— Граф Корти решил разделить наш жребий. Если я правильно его понял, он не намерен оставаться в живых после поражения. Проследи, чтобы именно он выбрал телохранителя, который последует за мной в битву.

— Он назначается начальником стражи?

— Да.

Долг повелел графу перебраться во Влахерн. Через несколько дней в подчинении у него уже было пятьдесят бойцов, в том числе девять его берберов.

Эти обстоятельства радовали его. Кроме того, освободившись от службы у Магомета, он обрел душевный покой. Едва ли не ежечасно он в мыслях благодарил султана за великодушие.

Однако ничто не радовало его так же сильно, как возможность свободно посещать княжну Ирину.

Мало того, что ее приемная была для него открыта, но где бы она ни появлялась — во Влахерне или в Святой Софии, — он оказывался в ее свите. Часто, когда наступал час молитвы, она приглашала его вместе со своими домочадцами в покои, которые специально определила для отправления обрядов; в такие часы он пытался проявлять духовное рвение, беря, однако, пример с нее — он пока еще нетвердо выучил, когда нужно вставать, а когда преклонять колени, когда осенять себя крестом, — и если порой мысли его перетекали от Богоматери с Младенцем к ней, если порой он начинал проводить сравнения, в которых Богоматерь проигрывала в красоте, более того, если порой он ловил себя на том, что поклоняется живой женщине у подножия алтаря, а не Божеству над ним, — вряд ли бы у многих, даже в те времена, повернулся язык осудить его. Любовь и влюбленный в этом мире — понятия вне времени.

По условиям договора с Магометом он имел право признаться княжне в любви; случались мгновения, когда он готов был броситься к ее ногам и дать словам волю, но его всякий раз охватывала дрожь, язык отказывался повиноваться, и он утешал себя оправданиями слабодушного: в другой раз, завтра, завтра. И всякий раз, упустив возможность, отправив порыв на кладбище нарушенных обещаний, где они уже покоились в великом множестве, — у любого труса есть в душе подобный погост, — он отходил от ее дверей, мечтая встретить какого-нибудь соперника и выместить на нем свое раздражение.

— Ах! — произносил он, многозначительно растягивая это восклицание. — Окажись Магомет сейчас у ворот! Или он никогда не явится?

В один из дней он спешился у дверей княжны, и Лизандр препроводил его в приемную залу.

— Я привез добрые вести, — отметил он по ходу разговора.

— Какие именно? — спросила она.

— Нам дорог каждый меч. Я только что из Влахернской гавани, куда сопровождал старшего конюшего, — он встречал некоего Иоганна Гранта, тот прибыл с отрядом наемников, по преимуществу моих земляков.

— Кто этот Иоганн Грант?

— Немец, давно уже служащий на Востоке; говоря точнее — специалист по изготовлению и метанию полых железных шаров, наполненных воспламеняющейся жидкостью. При ударе шар разрывается, а огонь невозможно потушить с помощью воды.

— Ага! Вновь открыли наш греческий огонь!

— Так он утверждает. Его величество приказал предоставить ему все испрошенные материалы — завтра он примется за работу и сделает запас своих снарядов. Кроме того, он утверждает, что, если его святейшество папа объявит Крестовый поход против турок, в Константинополе места не хватит для всех добровольцев, которые ринутся на его защиту. По его словам, Генуя, Венеция — вся Италия — готовы ринуться в битву.

— Я рада прибытию этого Иоганна Гранта, — отозвалась княжна, — тем более что его святейшество действует очень медленно.

Позднее, примерно первого декабря, граф вновь соскочил с коня у дверей, чтобы поделиться новостями.

— Что на сей раз? — осведомилась Ирина.

— О благородная княжна, пришла весь от его святейшества.

— Наконец-то?

— Легат прибудет завтра.

— Всего лишь легат! И каково его имя?

— Исидор, митрополит всея Руси.

— Он прибудет со свитой?

— Без бойцов. Лишь с представителями духовенства разных рангов.

— Понятно. Он едет на переговоры. Увы!

— Почему — увы?

— Ах, эти распри, распри! — вскричала она сокрушенно, потом, заметив удивление на лице графа, добавила: — Возможно, вам неизвестно, что Исидор, которого принято называть кардиналом, был назначен митрополитом Русской православной церкви папой, но Церковь его не приняла, и он вынужден был искать убежища в Польше. Какой, полагаете, ему тут окажут прием?

— Он не грек?

— Грек-то он грек, но, будучи католическим клириком, среди монахов он считается вероотступником. Прежде всего он потребует права отслужить мессу в Святой Софии. Если бы весь мир разваливался на куски, шуму и то было бы немногим больше, чем будет при этом. Ах, дурной ветер принес его к нашим воротам!

Ипподром тем временем превратили в военный лагерь, где новоиспеченных бойцов круглосуточно обучали тем воинским искусствам, к которым они предназначались: кого-то — обращению с луком, кого-то — с пращой; иных — с баллистами, катапультами и аркебузами, кого-то — с малыми пушками, специально отлитыми для защиты стен. А поскольку торговля в городе захирела — приготовления к войне занимали внимание куда сильнее, чем коммерция, — именно это древнее место стало средоточием жизни. Туда граф и отправился, дабы избыть сокрушение, в которое повергли его слова княжны.

Впрочем, на той же неделе и его, и прочих верных константинопольцев подбодрило важное событие. В одно прекрасное утро на волнах Мраморного моря показались какие-то военные корабли. Судя по флагам, принадлежали они христианам. В то же время дозорные с мыса Димитрия сообщили, что по Босфору курсируют несколько турецких галер. Представлялось, что морское сражение неизбежно. Стены поблизости от мыса немедленно запрудила толпа зевак. Возбуждение было настолько велико, что даже император покинул свой дворец. Будучи уверен в том, что галеры везут припасы, а возможно, и подкрепление, он приказал, чтобы небольшой флот, стоявший в Золотом Роге, приготовился в случае надобности прийти им на помощь. Его заключения оказались верными, однако турки, по счастью, воздержались от нападения. Свернув в гавань, новоприбывшие подняли флаги Венеции и Генуи — и никогда они еще не казались византийцам столь желанными, никогда еще не прибывали так кстати. На палубах теснились воины в шлемах, которые с пылом ответили на обращенные к ним приветствия.

Константин лично принял новоприбывших во Влахернской гавани. Со стены за их высадкой наблюдала княжна Ирина, а с ней и ее свита из благородных дам.

Рыцарь необычайно мужественного обличья шагнул с борта на землю и представился:

— Я — Джованни Джустиниани из Генуи, прибыл с двумя тысячами соратников по оружию защищать христианнейшего императора Константина. Прошу, проводи меня к нему.

— Император здесь — это я.

Джустиниани поцеловал протянутую руку и с жаром ответил:

— Благословенны Христос и Матерь его! Я очень тревожился, как бы не опоздать. Ваше величество, отдавайте приказы.

— Дука Нотарас, — заговорил император, — окажите помощь этому благородному воину и его спутникам. Когда они сойдут на берег, проводите их ко мне. Пока я размещу их в своей резиденции. — После этого он обратился к генуэзцу: — Дука Нотарас, адмирал империи, удовлетворит все ваши просьбы. Именем Господа и ради веры в Спасителя нашего, которой грозит опасность, милости прошу.

Похоже, что шарфы и белые руки, махавшие со стен, равно как и громогласные приветствия присутствовавших, пришлись дуке не по душе; он соблюдал холодную вежливость и все же показался Джустиниани неподходящим представителем величественного, но любезного императора.

Вечером состоялась аудиенция во Влахернском дворце, и Джустиниани, при помощи Франзы, представил своих спутников; и хотя последовавший за этим пир, возможно, и не мог сравняться по изысканности яств и богатству сервировки с тем, которым император Алексей приветствовал вождей Первого крестового похода, но и скромным его назвать было нельзя; часто так случается — если доверять историческим хроникам, — что сякнущий свет великих держав дольше всего теплится в пиршественных залах: подобным же образом древние семейства тешат свою гордость наследственными безделушками, притом что все прочее уже распродано. Если в наборе блюд и были какие упущения, Константин сполна возместил это своей любезностью. Будучи и императором, и воином, он знал, как завоевать симпатии и преданность других воинов. Многие из чужеземных гостей, разделивших в тот вечер с ним трапезу, впоследствии погибли, почти не делая различия между ним и священной миссией, которая и повела их на смерть.

Стол был длинным, он не имел головы и конца. В середине одной стороны сидел, председательствуя, император, напротив него — княжна Ирина; справа и слева от них стол тут и там украшали другие дамы, жены и дочери сенаторов, вельмож и придворных — они дарили свое очарование рыцарям Запада.

Что касается гостей, некоторые их имена история сохранила, вместе с теми постами, которые они заняли во время осады.

Был среди них Андрей Диниа, служивший под началом дуки Нотараса и командовавший галерами.

Был венецианец Контарино, которому доверили оборону Золотого Рога.

Был Марий Катанео, воин из Генуи, — он принял командование на внутренней стене между Золотым Рогом и Селимбрийскими воротами.

Были два брата, благородные доны из Генуи, Паоло Бокьярди и Антонин Троил Бокьярди, защитники Адрианопольских ворот.

Был Жером Минотте из Венеции — ему поручили оборону стен между Адрианопольскими воротами и Керкопортой.

Был меж ними немец-артиллерист Иоганн Грант, который вместе с Теодором Каристосом защищал Харизийские ворота.

Был и еще один генуэзец, Леонардо де Лангаско, защитник Деревянных ворот.

Был Габриэль Тревизан; вместе с четырьмя сотнями других венецианцев он держал оборону на стене порта от мыса Димитрия до гавани Святого Петра.

Был тут Педро Джулиани, испанский консул, которому поручили защиту приморских стен от мыса Димитрия до гавани Юлиана.

Был тут и мужественный Николас Гуделли; вместе с братом императора он командовал резервами.

Все они — или почти все — были кондотьерами, однако они не стали дожидаться распоряжений Николая, медлительного папы, и явили свою преданность вере, и будто про них сказано сегодня:

— Благородная княжна, пришел итальянец граф Корти. Нижайше просит, чтобы вы выслушали его просьбу.

— Ступай, Лизандр, и приведи графа.

Было раннее утро одного из последних дней февраля.

Железные подметки гостя заклацали по мраморным плитам приемной залы, а полное отсутствие каких-либо украшательств в его облачении говорило о том, что он готов исполнять свой воинский долг.

— Надеюсь, Богородица хранит вас в добром здравии, — проговорила Ирина, протягивая гостю руку.

С пылом, несколько превосходящим обычный, граф поцеловал белую ладонь и стал дожидаться приглашения сесть.

— Мои дамы уже ушли в часовню, однако я вас выслушаю — или вы предпочтете посетить службу и поговорить со мной после?

— На мне доспехи, конь мой у дверей, а отряд дожидается у Адрианопольских ворот; посему, прекрасная княжна, если позволите, я выскажу свою просьбу без отлагательств.

Взволновавшись, она произнесла:

— Помилуй нас Бог, граф! Надеюсь, что вы не с дурными вестями. С тех пор как добрый Григорий отправился в изгнание, дабы укрыться от преследователей, а в особенности после того, как кардинал Исидор попытался отслужить католическую мессу в Святой Софии, а этот безумец Геннадий до смерти перепугал народ своими бессмысленными анафемами, меня обуревают столь дурные предчувствия, что я пугаюсь даже собственных мыслей. А потому попрошу вас изложить свою просьбу прямо сейчас.

Она позволила ему подвести себя к простому стулу; встав перед ней, он с решимостью заговорил:

— Княжна Ирина, вы приняли решение остаться в городе и претерпеть в нем осаду, справедливо заключив, что все произойдет по воле Господа, однако выскажу ту истину, которую знаю: никто не заинтересован в том, как день ото дня развиваются события, столь же сильно, как и вы; ибо если Небеса не примут наших усилий защитить себя, если начнется штурм и город будет взят, победитель, согласно суровым законам войны, получит в свое распоряжение всю собственность, как общественную, так и частную, равно как и всех уцелевших. Мы, воины, умрем так, как Он сочтет должным, а вы, благороднейшая и добродетельнейшая из женщин… увы, язык мой отказывается произносить те слова, которые должен произнести!

Розы на щеках ее увяли, однако она ответила ему:

— Я знаю, что вы собирались сказать, и должна признаться: меня страшит подобный исход. Порой меня охватывает желание бежать, пока еще не поздно, но потом я вспоминаю, что принадлежу к роду Палеологов. Я помню также, что моему родственнику императору потребуется поддержка в грядущем испытании. Помню также и о других женщинах, как высокого, так и низкого происхождения, которые останутся здесь и разделят участь своих мужей и братьев-воинов. Поскольку я не рискую потерять столько же, сколько они, граф Корти, мне должно еще неукоснительнее исполнить долг чести.

В глазах графа сверкнуло восхищение, но в следующий же миг они потускнели.

— Благородная госпожа, — начал он, — надеюсь, вы не сочтете фамильярностью слова о том, что я вот уже несколько дней испытываю за вас крайнюю тревогу. Я опасался, что вы переоцените нашу способность отразить натиск врага. Мой долг — предупредить вас об истинном положении дел, дабы вы позволили нам обеспечить вашу безопасность, пока это еще возможно.

— То есть помочь мне бежать, граф Корти?

— Нет, княжна Ирина, покинуть город.

Она улыбнулась, позабавленная этим различием, однако произнесла:

— Я выслушаю вас, граф.

— Вы должны знать, княжна, что — если сведения о приготовлениях султана верны — штурм по крайней мере в одном не будет знать себе равных. Большие пушки, из-за которых наступление откладывается, по слухам, больше всех тех, которые ранее использовали при осаде крепостей. Не исключено, что они сломят нашу оборону сразу же; возможно, они откроют врагу все двери и обнажат все наши тайны; ту неопределенность, которую они привносят, не должен сбрасывать со счетов даже самый храбрый боец… Во-вторых, из массы слухов, которые ходят здесь уже целый месяц, следует, что штурмовать город будет войско куда более многочисленное, чем те, которые когда-либо собирались под этими стенами. Позвольте мне описать его, княжна… Султан все еще в Адрианополе собирает свои силы. Крупные отряды пехоты пересекают Геллеспонт в Галлиполи и Босфор — в Хисаре; в окрестностях Адрианополя собрались целые орды конников, говорящих на всех мыслимых языках и вооруженных всем мыслимым оружием, — казаки с севера, арабы с юга, курды и татары с востока, румыны и славяне из-за Балкан. Дороги с северо-запада забиты обозами, которые доставляют продовольствие и осадные машины. Города на берегах Черного моря уже сдались Магомету, а те, что защищались, обращены в руины. Враг опустошает Морею. Брат его величества, которого император поставил там править, погиб или бежал — куда, никому не ведомо. Ждать от него помощи не приходится. Выше по течению, до самого моря, все бухты заполнены всевозможными судами; с горных вершин мы насчитали четыреста вражеских парусов. Отпала и надежда на помощь от христиан Европы — и эта весть дурно повлияла на боевой дух нашего гарнизона. Наш гарнизон! Увы, княжна, но и с учетом пришедших нам на помощь чужеземцев нам не хватит людей даже для защиты внутренней стены.

— Вы рисуете мрачную картину, граф, однако если цель ваша — поколебать мою решимость, то этого недостаточно. Я предаю себя в руки Пресвятой Девы. Я останусь, а далее пусть Господь решает мою судьбу.

Лицо графа вновь вспыхнуло от восхищения.

— Я так и думал, княжна, — произнес он с теплотой, — однако мой долг — предупредить вас о грозящей нам опасности; теперь, исполнив его, я прошу вас выслушать совсем другое… В прошлую ночь, поскольку мы нуждались в сведениях о противнике, я попросил его величество позволить мне съездить верхом в сторону Адрианополя. Он согласился, я отправляюсь немедленно, но, прежде чем уехать, прежде чем проститься с вами, о благородная княжна и прекрасная дама, я хочу попросить вас об одном одолжении.

Он осекся, но потом — неловкое молчание придало ему храбрости — продолжил:

— Прекрасная дама, ваше решение остаться, несмотря на все опасности осады, наполняет меня тревогой за вашу безопасность.

Он опустился на колени и простер к ней руки:

— Прошу вашего дозволения защищать вас. Посвящаю вам свой меч и свое искусство обращения с ним — свою жизнь, свою душу. Позвольте мне стать вашим рыцарем.

Она поднялась с места, однако он продолжил:

— Может, настанет день, когда то, что я совершу во имя вашей страны и вашей веры, придаст мне мужества отчетливее выразить свои чувства и упования; сейчас же решусь лишь попросить о том, что уже высказал. Позвольте мне, по крайней мере, быть вашим рыцарем и защитником в опасные дни осады.

Княжне его речь пришлась по душе. Она быстро все обдумала. Рыцарь, одним из первых устремившийся в битву с ее именем на устах, — такое польстило бы любой женщине. Она ответила:

— Граф Корти, ваше предложение принято.

Взяв протянутую руку, он запечатлел на ней почтительный поцелуй, а потом произнес:

— Я — счастливейший из мужчин. А теперь, княжна, дайте мне какой-то знак — перчатку, шарф, — я стану носить его в доказательство того, что являюсь вашим рыцарем.

Она сняла с шеи ажурный шелковый шарф нежно-розового цвета — достаточно длинный, чтобы служить головным платком или кушаком.

— Если впоследствии этот дар и вызовет у кого-то улыбку, — проговорила она в глубоком смущении, — если, собственноручно повязав его вам на шею… — с этими словами она склонилась и накинула шарф поверх капюшона, длинные концы свесились ему на грудь, — я поступаю нескромно, прошу вас не понять меня превратно. Мысли мои — о моей стране и соотечественниках, о вере и Боге, о той благородной службе, которую вы можете им сослужить. Встань, граф Корти. В долгий путь, сопряженный со многими опасностями, ты отправляешься с моей молитвой.

Граф встал и, не в силах произнести что-либо еще, вновь поднес ее ладонь к губам, после чего, с простыми словами прощания, поспешил к выходу, вскочил в седло и помчался к Адрианопольским воротам.

Четыре дня спустя он подскакал к тем же воротам, имея при себе пленного, и прямиком проследовал в Высочайшую резиденцию, где доложил обо всем совету в составе императора, Джустиниани и дуки Нотараса.

— Я сильно переживал за вас, граф, — произнес Константин. — И не только потому, что мы сейчас не можем позволить себе разбрасываться добрыми бойцами.

Радость императора была искренней.

— Благоволение вашего величества — лучшая мне награда, — отвечал граф и, отвесив положенные поклоны, начал было свой рассказ.

— Погоди, — остановил его император, — я попрошу принести стул, чтобы тебе было удобнее.

Корти отказался:

— У арабов есть поговорка, ваше величество: «Птице место в гнезде, а воину — в седле». Эта прогулка меня лишь освежила, тем более что оказалась совсем не опасной. Турок — мой давний знакомец. Я жил с ним рядом, гостил у него в доме и в шатре, в качестве боевого товарища много раз искушал с ним вместе Провидение и изучил его слова и привычки едва ли не лучше его самого. Мои африканцы-берберы все — магометане, совершившие хадж. Один из них — муэдзин по профессии; покажите ему хоть краешек солнца — и он ни за что не пропустит ни одной из пяти молитв. Никому из них не надо говорить, в какой стороне находится Мекка… Я выдвинулся из ворот вашего величества примерно в третьем часу, направился по дороге на Адрианополь и только около полудня встретил первого человека. Справа и слева от меня лежали крестьянские дома, поля были засеяны вовремя, однако впоследствии опустошены; я хотел поговорить с обитателями домов, но выяснил, что они пустуют. Дважды меня встречала вонь от трупов, гниющих перед дверью.

— Греки?

— Греки, ваше величество… В кустах паслись дикие кабаны, которые умчались прочь при нашем появлении, а трупы терзали стервятники.

— А другие животные — лошади, быки? — поинтересовался Джустиниани.

— Их не было, благородный генуэзец, — по крайней мере, мы их не видели, свиней же пощадили потому, что детям ислама запрещено есть их мясо… В конце концов, Хадифа, которого я вырастил шейхом — прошу прощения вашего величества — и глаза которого различают мельчайшие предметы, которыми заполнен наш мир, он подобен соколу, кружащему у самого солнца, — Хадифа заметил человека, который прятался в тростниках; мы начали преследовать этого несчастного, поймали его, и он тоже оказался греком; когда, немного оправившись, он вновь обрел дар речи, он сказал, что группа каких-то чужеземцев — подобных им он никогда не видел — напала на его хижину, они сожгли ее, увели коз и буйволиц; с тех самых пор — а тому уже месяц и неделя — он разыскивает свою жену и троих малолетних дочек. Да будет Господь к ним милосерд! О турках он ничего не смог нам поведать, вот разве что все ценное уже разграбили и после этого они не появлялись. Я отдал бедняге часть овсяных лепешек и оставил его терзаться далее. Да будет Господь милосерд и к нему тоже!

— Ты не посоветовал ему прийти ко мне?

— Ваше величество, то муж и отец, разыскивающий свое семейство; смиренно спрашиваю, что еще ему остается делать?

— Ты рассудил правильно, граф. Ничего иного.

— Я скакал до сумерек, не встретив ни друга, ни врага, по широкой равнине, ранее населенной, теперь обращенной в пустыню. Здесь прошли воины султана, огнедышащие чудовища. Мы обнаружили пересохший ручей и, слегка углубив дно, смогли напоить лошадей. В той лощине мы и провели ночь… На следующее утро, после часа в пути, мы встретили обоз — повозки, запряженные быками. Скрипение и дребезжание разболтавшихся колес предупредили меня о его приближении еще до того, как появился авангард из всадников — около тысячи человек. Я не стал натягивать повод…

— Как? — в изумлении вскричал Джустиниани. — С отрядом всего в девять человек?

Граф улыбнулся:

— Прошу прощения, храбрый капитан. Предыдущей ночью у себя в лагере я приготовил своих берберов к этой встрече.

— Клянусь мощами святых, граф Корти, вы меня только сильнее запутали! С таким численным перевесом о какой подготовке может идти речь?

— «Лучший оберег — крупица ума в кошеле у тебя под шляпой». Добрый капитан, это мудрая поговорка, хотя она и пришла к нам из персидского языка. Я сказал своим бойцам, что нас в любой момент может настигнуть отряд слишком многочисленный, чтобы мы могли вступить с ним в бой, но вместо того, чтобы бежать, мы встретим врагов дружелюбно, будто бы сражаемся за одно с ними дело; если спросят, откуда мы, ответ должен быть единый. Меня представить турком, их — египтянами из западной части Нила. Сами мы — из новой крепости напротив Белого замка, направляемся к нашему могучему повелителю Магомету в Адрианополь. Более я велел им ничего не говорить — сам доскажу остальное.

Император и Джустиниани рассмеялись, Нотарас же спросил:

— Если твои берберы — магометане, как ты сказал, граф Корти, не могли ли они предать тебя в руки магометан?

— Благородный адмирал, возможно, не слышал про установление, согласно которому если один араб убил другого, родственники убитого обязаны убить и его, если не достигнуто иное соглашение. Мне довольно было напомнить Хадифе и остальным о тех турках, которые пали от наших мечей в полях под Баш-Кеганом.

Корти продолжил:

— Переговорив с командиром авангарда, я получил дозволение двигаться дальше; поравнявшись с обозом, я увидел, что повозки нагружены боевыми машинами и инструментами для рытья окопов и укрепления рубежей. Машин там сотни, повозок — великое множество. Караван этот, ваше величество, растянулся на многие мили, а с флангов его охраняли на небольшом расстоянии друг от друга отряды всадников.

Это сообщение сильно взволновало троих членов совета.

— Миновав обоз, — продолжил граф, когда их волнение утихло, — я двинулся дальше, и нам все время встречались военные отряды — все нерегулярные. Около трех пополудни мне явилось совершенно удивительное зрелище. Сомневаюсь, что даже благородный капитан Джустиниани, со всем его опытом, видел что-то подобное.

Впереди двигалась многочисленная передовая группа с необходимым инструментом — они разравнивали всхолмия и сглаживали рытвины на дороге; потом — четырехколесная колесница, на которой стояли двое барабанщиков; палочки напоминали увеличенный конец весла от галеры. На удары барабан отвечал гулким рокотом, напоминавшим раскаты грома в далекой туче. Пока я гадал, зачем они бьют в барабан, подкатила следующая упряжка: шестьдесят быков, впряженных парами. Ваше величество может сам себе вообразить, какое пространство они занимали. Справа и слева от каждой упряжки шли погонщики со стрекалами, их вопли вступали в странное согласие с рокотом барабана. Груз был настолько тяжел, что на животных было жалко смотреть. Пока я терялся в догадках, ко мне приблизилось бронзовое бревно, напоминающее ствол древнего платана и при этом длинное настолько, что положить его пришлось на тридцать сочлененных вместе повозок; а для того, чтобы оно не скатилось с покачивающегося настила, рядом шагали, не спуская с него глаз, двести пятьдесят дюжих работников. Продвигалось все это медленно, но в конце концов я увидел…

— Пушку! — воскликнул генуэзец.

— Верно, о благородный капитан, — говорят, она самая крупная из всех, когда-либо отлитых.

— А ядра вы видели?

— Сразу же следом ехали другие повозки, заполненные шарами, выточенными из известняка; на мой вопрос, в чем предназначение этих шаров, мне ответили, что это — снаряды двенадцати пядей в обхвате, а пороха в ствол можно засыпать столько, что они полетят на целую милю.

Члены совета молча взирали друг на друга; направление их мысли можно определить по действиям императора. Он дотронулся до стоявшего на столе колокольчика и сказал явившемуся по зову Франзе:

— Благородный церемониймейстер, пусть утром ко мне явятся два признанных специалиста по строительству стен. Для них есть работа, за которую нужно приняться незамедлительно. Деньгами я их обеспечу.

— Из того важного, что надлежит знать вашему величеству, осталось досказать немного… Вслед за чудовищной пушкой со столь же тщательными предосторожностями провезли еще две, несколько меньших размеров. Я насчитал семнадцать медных орудий, причем наименьшее из них превосходит мощью и искусностью работы лучшие из тех, что имеются на Ипподроме.

— А еще орудия были? — спросил Джустиниани.

— Да, и много, капитан, но старые, недостойные упоминания… Уже спускались сумерки, когда я достиг конца обоза, хотя мчался во весь опор. На восходе третьего дня я пустился в обратный путь… Со мной пленник, которого августейшему совету небесполезно будет допросить. Как минимум он сможет подтвердить мои слова.

— Кто это?

— Командир авангарда.

— Как он к вам попал?

— Ваше величество, я уговорил его отъехать со мной в сторону и, улучив момент, передал его уздечку Хадифе. Шейх в детстве обучился водить верблюдов в поводу и уверяет меня, что вести лошадь гораздо проще.

Эта шутка несколько развеяла тягостное впечатление, оставленное докладом графа; зазвучал смех, после чего графа отпустили. Засим привели пленника и подвергли допросу; на следующий день начались завершающие приготовления к наступлению Магомета.

С величайшей тщательностью, обусловленной важностью момента, Константин поделил стены на участки, начав с внутренней стороны стен возле Золотых ворот, или Семи Башен, закончив у Синегиона. Что касается стены гавани, ее он обозначил как единый участок, расположенный между Главными воротами Влахерна и Акрополем, нынешним мысом Сераль; от мыса Сераль до Семи Башен были расставлены дозорные и патрули — было решено, что со стороны моря и скалистого берега нападения не случится.

После этого император назначил командующего каждым участком. Имена тех, кто удостоился этой чести, были уже упомянуты ранее, хотя не лишне будет добавить, что папский легат кардинал Исидор добровольно сменил рясу на латы и принял на себя командование со стороны гавани — образец воинского мужества, который должен был бы пристыдить безвольных греков, что супились, попрятавшись по своим кельям.

Проницательно предусмотрев, что основной удар будет нанесен по воротам Святого Романа и по двум соседним башням, Багдадской и Святого Романа — первая располагалась справа, а вторая — слева, император поручил их оборону Джустиниани.

Разместив на стенах и в башнях многочисленный гарнизон, мужественный император переправил туда пушки и боевые машины, а также щедрый запас снарядов.

После этого, заполнив водой глубокий ров, он провел смотр на Ипподроме, откуда несколько отрядов отправились на свои посты.

Объезжая вместе с военачальниками стены, которые успели расцвести знаменами и боевыми вымпелами, Константин несколько воодушевился и вспомнил о том, как Мурад, бессчастный воин, посылал на них янычаров; то был скорбный день.

— Неужели этот юнец Магомет превзойдет величием своего отца? — спросил император.

— Бог ведает, — ответил Исидор, осеняя себя широким крестом.

Довольные осмотром, всадники вновь приблизились к мощным воротам Святого Романа. Все, что можно было сделать, было сделано. Оставалось лишь ждать.

В городе казалось, что апрель медлит так же, как и Магомет; месяц будто надумал припоздниться. Но вот наконец настал его первый день — небо заволокли тучи, с Балкан налетел ветер.

Бездействие юного султана объяснялось не безволием и не леностью. Два месяца ушло на то, чтобы дотащить пушки из Адрианополя; с ними продвигалась и армия, а продвигаясь, занимала, а точнее, заполоняла страну. Наконец прибыл и сам султан — так вышло, что вместе с ним прибыл и апрель; после этого Магомет уже не терял времени.

Примерно в пяти милях от стен на южной, дальней от моря стороне он развернул свое войско в боевую шеренгу, и по зову горна воины двинулись вперед, одновременно тремя рядами. Так высокая волна — могучая, изменчивая, шумливая, страшная — поднимается из глубин и накатывается на прибрежные утесы.

Около десяти часов утра шестого апреля император поднялся на крышу башни Святого Романа — уже говорилось, что башня эта располагалась слева от ворот, носивших то же имя. Рядом с ним были Джустиниани, кардинал Исидор, Иоганн Грант, Франза, Теофил Палеолог, дука Нотарас и ряд менее важных персон, греков и чужеземцев. Они пришли рассмотреть по мере возможности, как турки занимают свои позиции.

День был по-весеннему погожим, свежий ветерок разогнал дымку.

Пусть читатель представит себе эту крышу — просторную платформу, подняться на которую можно по деревянной лестнице, расположенной внутри башни; с четырех сторон ее защищают укрепления с массивными каменными зубцами, достаточной высоты, чтобы за ними мог укрыться даже самый рослый мужчина; чтобы дотянуться до амбразур, необходимо воспользоваться скамейкой. На платформе стоят самострелы и метательные снаряды, выстроенные как это принято на корабельной батарее, а за ними, на удобном расстоянии друг от друга, аркебузы на треножниках, мощные катапульты и небольшая пушка на высоком лафете — ее можно подкатить и поставить между метательными снарядами. Рядом с каждым орудием лежит в полной готовности снаряжение. Кроме того, к стенам прислонены копья, дротики, длинные луки и арбалеты; на ближнем к воротам углу развевается императорское знамя — древний греческий крест, сверкающий золотом на белом поле. Тут же находятся и защитники башни, по большей части это византийцы, поэтому приветствие их не свелось к простой воинской уважительности, ибо перед ними император, которому они привыкли поклоняться.

Они оглядывают его, отмечая с немалой гордостью, что на нем — стальной остроконечный шлем, а выправкой он ничем не уступает самым бравым из своих спутников, в том числе и знаменитому генуэзскому кондотьеру Джустиниани. Забрало императора поднято — и чтобы видеть самому, и чтобы видели его, — и, бросая украдкой взгляды на его лицо, благородное от природы, а сейчас еще и одушевленное сверх обычного, бойцы укрепляются и телом и духом.

Справа и слева соседние башни скрывают вид на стены, но к югу простирается равнина, холмистая и плодородная, по ней рассыпаны одинокие деревья и небольшие рощицы, тут и там виднеются брошенные дома. Нежная зелень на склонах напоминает тем, кому хорошо знаком этот вид, что трава уже вторглась в бывшие сады и на возделанные поля. Константин смотрит в молчании — он знает, что скоро и травы не останется тоже. Прямо за заполненным водою рвом, у подножия первой, или внешней, стены, бежит дорога, а за дорогой расположено кладбище, густо уставленное могильными камнями, а также бурыми и белыми склепами-мавзолеями; о незапамятных временах, когда эта окраинная зона не принадлежала мертвым, молчат даже хроники — так давно это было. От дальнего горизонта взгляд обреченного императора перемещается к кладбищу и задерживается на нем.

Тут кто-то из его свиты восклицает:

— Вслушайтесь! Что это за звук?

Все прислушались.

— Гром.

— Нет, на раскаты не похоже. Это барабан.

Константин и Джустиниани вспомнили описанный графом Корти огромный барабан, который везли перед артиллерийским обозом турок, и император хладнокровно вымолвил:

— Они идут.

Почти сразу после этих слов солнечный свет, слегка озарявший дали, вроде как затмился, и на вершинах далеких холмов словно показались гиганты, которые катили их, как дети катят снежные комья, — они двигались в направлении города.

Гул барабана не умолкал, приближаясь. Джустиниани, в силу своего богатого опыта, определил:

— Ваше величество, он тут, прямо перед нами; как ворота Святого Романа обозначают центр вашей обороны, так и этот барабан обозначает центр наступающей цепи — он регулирует движение от фланга до фланга.

— Полагаю, так и есть, капитан; смотрите, вон там, слева, — человеческие фигуры.

— А я, ваше величество, слышу звуки горна.

Некоторое время спустя кто-то заметил:

— Я слышу крики.

Еще кто-то произнес:

— Я вижу блеск металла.

Вскоре уже показались всадники; и пехотинцы и византийцы, тысячами высыпавшие на стены, наблюдали за ними с нервическим изумлением; куда бы ни обращали они взгляд, всюду видели подступающего врага, слышали его вопли, лошадиное ржание, гудение горнов и мерный бой барабанов.

— Клянусь именем Богоматери Влахернской, — произнес император, наконец оторвав взгляд от этого зрелища, — их орды и орды, от самого моря, которое от нас слева, и, судя по звуку, до Золотого Рога, который справа; тем не менее я разочарован. Я ожидал более великолепных упряжей, щитов и знамен, пока же вижу лишь пыль да черноту. Кроме того, я не различаю среди них знамени султана. Скажи, о достойнейший Иоганн Грант, — ибо мне доносили, что тебе неоднократно уже доводилось сражаться с этими ордами, — скажи, обычна ли для них эта непритязательность в облике?

Кряжистый немец ответил — выговор его затруднял понимание:

— Те, что слева, — это азиатское отребье. Они здесь, поскольку ничего не имеют, и уповают на то, чтобы исправить свое положение, вернуться богатыми, сменить драные чалмы на короны, а рубища из козьих шкур — на шелковые одежды. Взгляните, ваше величество: надгробия, что перед нами, прекрасно ухожены; завтра если какое из них еще и будет стоять, оно будет изуродовано. У тех, кого похоронили недавно, не останется ни кольца на пальце, ни монеты под языком. О да, через неделю все это отребье будет выглядеть куда презентабельнее! Лишь дайте им время превратить одежды, которые они сорвут с мертвецов, в новые тюрбаны. Но когда появятся янычары, разочарование вашего величества испарится. Смотрите, завиднелся их авангард — вон там, на всхолмии перед воротами.

Скорее справа от ворот, чем прямо перед ними, находилось небольшое возвышение; все глаза обратились туда, а там как раз завиднелся отряд всадников — они двигались медленно, но в безупречном порядке, доспехи и копья отсвечивали серебром. Справа и слева от первого отряда тут же показались еще два; тут бой барабана утих, а из войска, развернувшегося на равнине и внезапно остановившегося, на полном скаку вылетели вперед несколько групп; спешившись, они принялись рыть окоп.

— Вне зависимости от того, похож этот султан на своего отца или нет, он настоящий воин. Он намерен обеспечить прикрытие своей армии и одновременно обложить нас от моря и до гавани. Видит Бог, завтра только быстрокрылые соколы смогут осуществлять нашу связь с внешним миром.

Эти слова, обращенные Джустиниани к императору, вряд ли были замечены, ибо за спинами развернувшихся в боевой порядок янычар раздались низкие тона варварской музыки — сочетание горнов и цимбал, столь любезное слуху воинов Востока; в тот же миг взвился желтый флаг. Тогда старый Иоганн Грант воскликнул:

— Цвета Силихдаров! Магомет неподалеку. А, вглядитесь, ваше величество, — вот и сам султан!

В шеренгах образовался проем, по нему ехал всадник в кольчуге, разбрасывавшей золотые искры, в шлеме, с копьем в руке и щитом за спиной; скакун его был накрыт свободно струящейся попоной. За спиной его виднелась свита из воинов и гражданских — первые в боевом облачении, вторые в просторных одеждах и огромных чалмах. Всадник вел их вниз по склону холма, будто бы намереваясь постучать в ворота. На башне зарядили пушку и подкатили ее к амбразуре.

— Магомет, говоришь, Иоганн Грант?

— Магомет, ваше величество.

— В таком случае он неосмотрителен, впрочем нам нечего стыдиться своих стен и ворот, пусть осмотрит их невозбранно… Слышите, воины? Позвольте ему посмотреть и удалиться с миром.

Этими словами он смирил нетерпение пушкарей.

Следующую его фразу оборвал звук рога, зазвучавшего у подножия башни. Один из офицеров свесился со стены и доложил:

— Ваше величество, из ворот только что выехал всадник и скачет вперед. Насколько я понял, это иностранец, граф Корти.

Константин наблюдал за тем, что случилось далее.

Обычно путь из долины лежал через глубокий ров у ворот Святого Романа, путь этот шел по настилу из крепких бревен с прочными перилами по бокам, положенному на кирпичные пилоны. От этого поста не осталось ничего, кроме нескольких шатких досок — их можно было быстро снять при необходимости. Даже пройти по ним пешком было не так-то просто, а граф Корти, когда император взглянул на него с возвышения, пересекал преграду верхом, одновременно трубя в рог.

— Неужели он обезумел? — с тревогой осведомился император.

— Обезумел? Нет, он вызывает кого-то из нехристей на поединок; и если, высокородные господа, он столь же искусен, сколь и смел, то, клянусь тремя королями из Кёльна, непросто будет нам, остальным, с ним сравняться.

Так отвечал императору Грант.

Корти благополучно миновал ров и остановился на другом берегу, плотно вогнав древко своего знамени в землю. Открытое пространство кладбища позволяло ему видеть турок впереди и самому оставаться на виду — расстояние между ними было не более ста ярдов. Приподнявшись на стременах, граф снова протрубил в рог — в чистой ноте отчетливо звучал вызов.

Магомет оторвался от осмотра башни и глубоко сидевших в стене ворот и подозвал свою свиту.

— Что за девиз у него на знамени? — поинтересовался он.

— Луна, а поверх нее — крест.

— Вот как?

Вызов был повторен дважды, но молодой султан оставался неподвижен, лишь необычная серьезность легла на его лицо. Он узнал графа, только в мыслях своих называл его более привычным восточным именем, Мирза. Знал он и то, что дерзкий вызов брошен не из одного только честолюбия — то было напоминание о заключенном ими договоре, и, если истолковать правильно, звучало оно так: «Вслушайся, повелитель! Она в добром здравии, и дабы я не показался в твоих глазах недостойным ее, пошли храбрейшего помериться со мной силами». Магомет заколебался — случайность способна погубить эту высокую душу. Увы тогда княжне Ирине в день последнего приступа! Кто доставит ее к нему в руки? Огромное войско, боевые машины и дотошные приготовления — все это было не столько во имя завоевания и славы, сколько во имя любви. Мучительным стало бы испытание, если бы кто-то в тот миг сказал ему: «Она твоя, султан Магомет; она твоя, возьми ее, а город оставь в покое».

Вызов был брошен в третий раз, и со стен раздался приветственный рев. Тогда сын Исфендиара, узнав знакомый девиз и все еще мучительно переживая свое поражение, протолкался сквозь толпу к Магомету и попросил:

— Повелитель, позвольте мне проучить этого выскочку.

Магомет ответил:

— Ты уже испытал на себе его руку, однако ступай — вручаю тебя твоим гуриям.

После чего он поудобнее устроился в седле, улыбаясь. Не графу сейчас грозила опасность.

Оружие, доспехи и конская сбруя у мусульман такие же, как у итальянцев; поскольку оружие для поединка выбирает тот, кому бросили вызов, — а это может быть топор, меч, копье или лук, сын Исфендиара выбрал последний и, пока приближался к сопернику, подготовил его. Граф не замедлил последовать его примеру.

Они взяли свои луки — короткие, для стрельбы из седла, — в левую руку, положили на них стрелы, закрепили щиты на правом предплечье.

Добравшись до открытого пространства — кладбища, всадники принялись описывать круги, следя за тем, чтобы щит оставался со стороны соперника; расстояние между ними было около двадцати шагов. Зрители стихли. Помимо мастерства, которым всегда обладают участники таких поединков, зрители хотели видеть, кому улыбнется удача.

Соперники трижды описали круг, так искусно прикрываясь щитами, что ни тому, ни другому было не пустить стрелу; потом турок все-таки выстрелил, прицелившись в плечо лошади графа, — скрепленные ремнями кольчужные пластины на шее не обеспечивают надежной защиты. Граф прикрыл лошадь щитом, выкрикнув на османском наречии:

— Негоже так, сын Исфендиара! Я твой соперник, а не мой конь. И ты поплатишься за свою трусость!

Сузив круг и дав скакуну шпоры, он заставил турка развернуться на месте и почти что остановиться. На тот миг, который понадобился, чтобы достать вторую стрелу из колчана за спиной, турок оказался беззащитен.

— Берегись! — вскричал граф и послал стрелу прямо в лицо под капюшоном.

Никогда сыну Исфендиара не вернуться в отцовский пашалык. Голоса ему не хватило даже на стон. Противник вскинулся в седле, хватая рукой пустоту, а потом грянулся оземь.

Собственность убитого — его скакун, оружие и доспехи — по праву принадлежат победителю; но, даже не глянув на них, граф вернулся к своему знамени и под крики греков со стен и башен вновь бросил вызов. Несколько военачальников буквально накинулись на султана, моля о дозволении ответить дерзкому гяуру.

Арабскому шейху, который кричал громче других, султан задал вопрос:

— Что такое случилось со вчерашнего дня, что тебе разонравилось жить?

Шейх поднял копье с гибким древком, двадцати футов в длину, сделанное из тростника, какой растет только в долине реки Иордан, и, потрясая им, ответил:

— Во имя Аллаха и чести моего племени!

Поняв, что шейх уповает на свое оружие, Магомет спросил:

— Сколько раз ты вчера молился?

— Пять, повелитель.

— А сегодня?

— Дважды.

— Тогда ступай, но поскольку у твоего соперника нет копья, равного по длине твоему, ему дозволено будет воспользоваться мечом.

Жеребец шейха был из самых породистых скакунов Хиджаза, и выпрямившийся в седле шейх, с многослойной чалмой на голове, в туго стянутом на поясе полосатом халате, с тонким горбоносым яркоглазым лицом кофейного цвета, казался повелителем пустыни. Он во весь опор ринулся на христианина, ловко поигрывая огромным копьем, так что оно приняло вид сухого стебля папируса.

Граф распознал в этом приеме фокус с джеридом, который не раз отрабатывал с Магометом. Не будучи уверенным, не надеты ли у соперника под халатом доспехи, он встретил его стрелой и, отметив, что она упала, не причинив тому вреда, перекинул лук за спину, выхватил меч и послал коня вперед, постоянно уклоняясь то вправо, то влево, чтобы не дать шейху прицелиться. Движения его были невероятно грациозными.

Внезапно шейх перестал поигрывать копьем, воздел его над головой, нацелил на соперника и с пронзительным криком устремился вперед. Друзья Корти на башне задержали дыхание; даже император произнес:

— Слишком силы неравны. Помогай ему Бог!

Однако в последний момент, в момент столкновения, Корти бросил коня вправо, и лег ему на бок, прикрывшись щитом. Копье, на долю мгновения уступив ему в стремительности, просвистело в воздухе; шейх не успел опомниться или перехватить свое оружие, а искусный противник уже поравнялся с ним. Говоря коротко, теперь араб был у него в руках. Скача с ним рядом и положив руку ему на плечо, граф выкрикнул:

— Сдавайся!

— Никогда, пес христианский! Поступай как вздумается.

Меч взметнулся, блеснул, а потом опустился — копье он рассек у самой руки его владельца. Обломки упали на землю.

— Сдавайся теперь!

Шейх натянул поводья:

— Почему ты не убиваешь меня?

— Мне нужно передать послание твоему повелителю, Магомету.

— Говори.

— Скажи, что ядра с башен способны долетать до него, а пушкарей сдерживает только присутствие императора. Тебе надлежит поспешить.

— Кто ты такой?

— Рыцарь-итальянец, который, будучи врагом твоего повелителя, все же имеет основания его любить. Ну, так как?

— Сделаю все по твоему слову.

— Хорошо. Коня я забираю.

— Выкуп возьмешь?

— Нет.

Шейх неохотно спешился и зашагал прочь, а торжествующие крики греков ножом вонзились ему в сердце.

— Шанс, о христианин, дай мне еще один шанс — сегодня, завтра!

— Доставь послание, а дальше будет, как решит твой повелитель. Поспеши.

Граф отвел свою добычу к знамени и, перекинув через него повод, еще раз посмотрел на сияющие ряды янычар — и поднес рог к губам. Он видел, как шейх поклонился Магомету, потом их заслонила свита.

— Галантный пес, клянусь пророком! — произнес султан. — На каком он говорил наречии?

— О повелитель, он будто бы вырос в моем собственном шатре.

Выражение лица султана переменилось.

— Других посланий не было?

Он думал о княжне Ирине.

— Было, о повелитель.

— Повтори.

— Он готов биться со мной снова, сегодня или завтра, как решит повелитель, а я хочу вернуть коня. Без него Хиджаз — как вдова.

Лоб у Магомета покраснел.

— Вон отсюда! — вскричал он в ярости. — Или ты не понимаешь, болван, что, когда мы возьмем город, ты вернешь себе своего коня? А поединка не будет, ибо ты мне нужен в бою.

После этого он приказал освободить себе проход и, не теряя величия, поехал обратно; после того, как он скрылся из виду, Корти тщетно трубил в свой рог.

Обоих коней провели по шатким мосткам, а потом в ворота.

— Небеса послали мне доброго воина, — обратился к Корти император, спустившись с башни.

А Джустиниани спросил:

— Почему ты пощадил второго соперника?

Корти сказал правду.

— Добрый поступок, — отвечал генуэзец, протягивая графу руку.

— Воистину, — от души подтвердил Константин. — Добрый поступок. А теперь садись в седло и скачи за нами.

— Ваше величество, сперва прошу об одной милости… Какой-то человек лежит мертвым на дороге. Сделайте так, чтобы его положили на носилки и отнесли к друзьям.

— Воистину христианская просьба! Церемониймейстер, распорядись.

Кавалькада двинулась прочь — они хотели осмотреть с других точек позиции турок; со стороны суши везде все было одинаково — скопление войск, рытье окопов. Закончив объезд на закате, император посмотрел на море и на Босфор перед Золотым Рогом, покрытый сотнями парусов.

— Расположение безупречное, — высказался кондотьер.

— И все в руках Божьих, — откликнулся Константин. — Что же, теперь — в Святую Софию.

На следующее утро первый же робкий проблеск света явил дозорным на башнях устрашающее зрелище. Всю ночь до них доносились всевозможные звуки, свидетельствовавшие о том, что внизу кипит многорукая работа; теперь же, прямо за линией досягаемости их пушек, они увидели непрерывный вал из свежей земли, бесстыдно украшенный мраморными надгробиями с кладбища.

Ни в одной хронике предыдущих осад византийской столицы не было упоминания таких приуготовлений. Новоиспеченным воинам, которые впервые видели перед собой вражеское войско, казалось, что мир сократился до мельчайших размеров; что до их товарищей-ветеранов, к которым они в естественном порыве обратились за словами утешения, те высказались о султане с большим уважением. Либо у него есть мудрый советчик, сказали они, либо сам он гениален.

Настал полдень — рабочие продолжали трудиться неустанно, вал делался все выше, войско, заполнившее равнину, все прирастало, а линия горизонта к западу от ворот Святого Романа терялась в густом дыму огромного бивуака.

Пала ночь — работы продолжались.

После полуночи дозорные, ориентируясь по звукам, решили, что враг продвинулся ближе к стенам. Они не ошиблись. С наступлением следующего утра то тут, то там, на некотором расстоянии друг от друга, появились небольшие холмики свежей земли, гораздо ближе основного окопа; был отдан приказ, и на них обрушилась туча камней и стрел; оттуда тут же выскочили лучники и пращеметатели, отстреливаясь, прикрывая строителей. Так произошло первое столкновение.

В полдень — второе столкновение.

Вечером — третье.

Перевес, разумеется, оставался на стороне осажденных.

Работы на валу продолжались, тогда как в долине за укрепленной линией скрипели колеса телег, груженных боевыми машинами, и звучали крики погонщиков; стоявшие на стенах ветераны заявили, что враг подвозит мангонели и баллисты.

На третье утро строительство вала было завершено, его прикрыли мантелетами, за которыми, в боевой готовности и со всей обслугой, выстроились все типы осадных машин, какие использовались со времен Александра и до Крестовых походов. С этого момента боевые действия уже велись с обеих сторон.

Поначалу не видно было ни пыла, ни фурора; скорее, новички опробовали свои механизмы, или, говоря языком современной артиллерии, пристреливались. Между выстрелами подчас проходило по несколько минут, и поскольку первой задачей осаждавших было разрушить зубцы, служившие прикрытием для стражей, каждый раз, когда пущенный ими камень ударялся о верхнюю часть стены, звучали торжествующие крики.

Защитники-иностранцы были опытными воинами, прекрасно владевшими искусством взятия городов и крепостей. Успехи врага они встречали с презрением.

— Недоучки! — говорили они. — Настоящие недоучки!

— Видите тех, у большой катапульты, они лебедку не в ту сторону разворачивают.

— Вот дети дьявола в чалмах! Глаз у них, что ли, нету? Эх, я их сейчас проучу! Глядите!

И когда арбалетный болт попадал в цель, на стенах раздавался громкий хохот.

Кроме того, командиры постоянно подбадривали своих новоиспеченных бойцов:

— Две стены и заполненный ров в сотню футов шириной! Если Магомет и дальше будет продвигаться с такой скоростью, мы еще отпразднуем веселенькое Рождество в следующем веке! Цельтесь поаккуратнее, молодцы, поаккуратнее. По нехристю на каждый болт!

По внешней стене — она была пониже и, естественно, первой приняла на себя огонь врага, — а также и по внутренней прохаживался император, безразличный к опасности и усталости, умевший подбодрить своих воинов.

— Камни под нашими ногами честные, — говорил он. — Приходили персы и думали их раскатать, простояли долго, а потом бежали; сколько бы мы ни искали, мы не сможем положить палец ни на один из них и сказать: «Здесь хазары оставили рубец». Так и Мурад, родитель этого молодого человека, расточил здесь много месяцев, а заодно и жизней своих подданных, но он бежал, и ни камень в основании стены не дрогнул. Так оно было, так будет и сейчас. Бог на нашей стороне.

По истечении трех дней греки на стенах привыкли к обстрелу, и теперь все насмехались над ним, как и ветераны.

На четвертый день около полудня император, возвращавшийся с обхода стен, поднялся на Багдадскую башню — как уже говорилось, она стояла у ворот Святого Романа с правой стороны — и, обнаружив на крыше Джустиниани, обратился к нему:

— Такие, с позволения сказать, боевые действия, капитан, совершенно бессмысленны. У нас всего лишь двое погибших, ни один камень не шелохнулся. Мне кажется, султан просто забавляется, приуготавливая что-то более серьезное.

— Ваше величество, — отвечал трезвомыслящий генуэзец, — Небеса даровали вам и дух, и глаз воина. Не прошло и часа с тех пор, как старый Иоганн Грант сказал мне, что желтым флагом на возвышенности обозначена полевая ставка султана, этот флаг не следует путать с его боевым знаменем. Из вышесказанного, как я полагаю, надлежит сделать вывод, что, если бы мы смогли проникнуть за ряды янычар, дислоцированных на дальнем склоне холма — которые наверняка попытались бы пресечь подобную вылазку, — мы обнаружили бы с умом поставленный царский шатер — в том случае, если, как я и полагаю, именно по этим воротам будет нанесен основной удар. Кроме того, здесь не видно старомодных боевых машин, которые размещены вдоль всего фронта: ни катапульт, ни бриколей, ни библий — как некоторые, со зловредным остроумием, называют приспособление для метания крупных камней; а еще нам пока не докладывали ни про пушки, ни про аркебузы или бомбардиры, хотя нам и известно, что у противника они имеются в большом количестве. Из этого, учитывая тот факт, что сам султан находится здесь, я могу заключить, что он сделал ставку на свои крупные орудия и, пока его бойцы, по словам вашего величества, забавляются, орудия приводят в готовность. Завтра или, возможно, через день из них откроют огонь, и тогда…

— Что тогда? — осведомился Константин.

— Мир получит новый урок в военной науке.

Лицо императора, видное под поднятым забралом, помрачнело.

— Пресвятой Боже! — пробормотал он, почти что про себя. — Если эта древняя христианская империя падет из-за моего просчета, кто, кроме Тебя, дарует мне прощение?

После чего, перехватив удивленный взгляд генуэзца, он продолжал:

— История простая, капитан… Некий человек из Дакии, назвавшийся Урбаном, однажды попросил у меня аудиенции и, будучи допущен, сообщил, что он — мастер по литью пушек; искусство это он постиг в Германии и, изучив свойства пороха, пришел к выводу, что его можно с большим успехом применять в пушках калибром крупнее тех, что используются ныне. Он, по его словам, изобрел сплав — состав его он держит в тайне, — который при условии правильной отливки способен выдержать колоссальное давление. Если бы я обеспечил его материалами, местом для работы и необходимыми инструментами, я мог бы набить свой арсенал такими орудиями и сжечь противника или сбросить в море. Я мог бы тогда даже снести свои стены, и поставить на их место обычные земляные валы, и, поместив на них пушки, оградить свою столицу хотя бы и от объединенных сил всего мира. Урбан отказался открыть мне подробности. Я спросил, какой награды он просит, и он запросил столько, что я лишь рассмеялся. В надежде, что он образумится, я несколько дней продержал его у себя на службе, но потом мне надоела его заносчивость, и я отправил его восвояси. Потом, я слышал, он подался в Адрианополь. Султан Магомет принял его предложение, построил ему литейную мастерскую и испытал одно из его орудий — слава о нем потом прогремела по всему Востоку. Это и было то самое бронзовое бревно, которое граф Корти видел на дороге: теперь оно здесь, а первым этого мастера Небеса послали ко мне.

— Ваше величество, — отвечал генуэзец, сильно впечатленный этим рассказом и явным смущением императора, — Небеса не судят нас строго за ошибочные суждения. Никто из монархов Европы не принял бы условий этого человека, и мы пока не знаем, не ввел ли он этого заносчивого юнца Магомета в заблуждение. Глядите, однако!

В этот момент стоявшие перед воротами янычары вскочили в седла и продвинулись вперед ярдов на сто; за их спинами раздавались беспорядочные крики и щелканье бичей. После этого на возвышенности появилась цепочка буйволов, впряженных попарно, — они с трудом тянули почти непосильную ношу; у каждого буйвола был свой погонщик, каждый из них размахивал длинным кнутом с длинным кнутовищем, издавая сладострастный вой.

— Большая пушка, — определил Константин. — Ее вывозят на позицию.

Джустиниани обратился к расчетам боевых машин:

— Подготовить болты и камни.

Арбалетчики тут же взялись за дело, обрушив целый град снарядов на янычар и погонщиков.

— Стрелять на максимальную дальность!

Угол высоты увеличили, и все же снаряды не долетали до цели.

— Подкатить пушки! — распорядился Джустиниани.

То были небольшие орудия с круглыми жерлами из обручного железа, заряжающиеся со ствола, на больших колесах; они выстреливали с полдюжины свинцовых ядер размером с грецкий орех. Навели их тщательно. Ядра засвистели и запели свою свирепую песню.

— Выше брать! — крикнул генуэзец из-под прикрытия зубца. — Стрелять на максимальную дальность!

Янычары ответили дружным воплем.

Второй залп тоже не достиг цели. Тогда Джустиниани спустился со стены.

— Ваше величество, — произнес он, — чтобы не дать им установить орудие, нам остается одно: вылазка.

— Нас мало, их слишком много, — задумчиво откликнулся император. — Каждый наш боец на стенах стоит десятка этих там, в поле. Пушка эта — нововведение. Пусть сперва опробуют ее.

Генуэзец ответил:

— Вы правы, ваше величество.

Турки продолжали трудиться, подгоняя и подтягивая перегруженный обоз, и вот наконец огромный циклопический глаз орудия угрожающе уставился на город.

— Неплохой инженер этот дакиец, — заметил император.

— Вон он, устанавливает другие орудия.

Это произнес Джустиниани, ибо показался еще один обоз, запряженный могучими быками, и к полудню по бокам от первого чудища лежали на своих лафетах еще три отблескивающих желтизной бревна, в том же мнимом спокойствии, не оставляя сомнения, что ворота Святого Романа будут разрушены, если это передовое вооружение окажется тем, чего от него ждут.

Если на стенах царило волнение, то в лагере соперника бушевало с трудом сдерживаемое нетерпение. Дакиец Урбан, надзиравший за приготовлениями, стремился, естественно, проделать все с максимальной тщательностью: очень многое, по его мнению, зависело от правильной установки орудий; однако Магомет — пеший, с кнутом в руке, не давал ему спуску и даже смешался с рабочими, немилосердно их подгоняя то угрозами, то посулами награды.

— Это не буйволы, а улитки! Передай мне стрекало! — воскликнул он, выхватывая его у погонщика. После чего обратился к Урбану: — Принести порох и ядро, ибо на закате большая пушка должна выстрелить. Никаких проволочек. Клянусь мечом Соломона, не будет этой ночью гяурам в городе сна, и прежде всего — во дворце, который они называют Влахернским.

Дакиец подозвал своих мастеров. Мешок с порохом забили в ствол, потом, с помощью прочной колотушки, туда же закатили каменное ядро, которое прижали к мешку. Действительно, только металл невиданной прочности был в состоянии выдержать такой напор. После этого подготовили запал, прикрепили к нему длинный шнур, и засим Урбан доложил:

— Орудие готово, повелитель.

— Тогда следить за солнцем и — бисмилла! — в момент его захода произвести выстрел. Целить по воротам, тем, что перед нами, и если попадешь по ним или по одной из башен, произведу тебя в беглербеи.

Установка орудий продолжалась. Вот наконец солнце помедлило в облачной дымке, готовое увлечь вслед за собою день. Султан вышел из своего многокомнатного шатра — в таких живут бедуины — и подошел к Урбану и его подмастерьям, стоявшим у лафета самой большой пушки.

— Огонь! — приказал он.

Урбан опустился перед ним на колени:

— Не соизволит ли повелитель отойти?

— Почему я должен отойти?

— Здесь опасно.

— Орудие наведено на ворота?

— Да, но умоляю вас…

— Если не хочешь, чтобы я счел тебя псом неверным, встань и выполняй мой приказ.

Дакиец без лишних слов опустил свободный конец запального шнура в горшок с горячими углями, а когда шнур зашипел, рассыпая искры, отбросил горшок в сторону. Мастера бросились наутек. Рядом с Урбаном остался только Магомет, и никакие подвиги на поле боя не могли бы стать лучшим подтверждением мужества юного падишаха в глазах тысяч, глядевших на него сейчас с безопасного расстояния.

— Не соизволит ли повелитель отойти со мной чуть в сторону? Тогда он увидит полет ядра.

Магомет согласился.

— Смотрите в сторону ворот, повелитель.

Шнур догорел; запал вспыхнул, поднялось облачко дыма, воздух застонал, колеса задребезжали, принимая на себя отдачу орудия, раздался громоподобный звук, который, впрочем, превосходил любой раскат грома, и, по сути, можно сказать, что, обретя новый голос и новый предел ужаса, война пережила второе рождение.

В ушах у Магомета зашумело, некоторое время он ничего не слышал, впрочем глаза его были прикованы к полету ядра, ему все равно было, где замер звук — на Галатских высотах или за Босфором, в Скутари. Он видел, как черный шар пронесся между башнями у ворот и умчался в город — насколько далеко и с какими последствиями, он не видел, да ему это было и не важно.

Урбан упал на колени:

— Пощади, повелитель, пощади!

— За что? Ты не попал по воротам? Поднимись и проверь, в порядке ли пушка.

Выслушав доклад, что в порядке, он подозвал к себе визиря Халиля:

— Выдай ему кошель, да потолще, ибо, клянусь Аллахом, он отдал мне в руки Константинополь!

И Магомет отправился к себе в шатер, исполненный, несмотря на звон в ушах, радости и уверенности.

Тем временем Константин и генуэзец наблюдали с башни, как пушку окутал клуб дыма, а после этого мимо них с шумом пронеслось гигантское ядро, подобное незримой комете. Глаза их следили за звуком, но где упал снаряд, они не определили, лишь услышали грохот, будто от попадания в дом в центре города, а потом глянули друг на друга и дружно перекрестились.

— Нам ничего не остается, кроме как предпринять вылазку, — произнес император.

— Ничего, — подтвердил Джустиниани. — Орудия нужно обезвредить.

— Пойдем займемся подготовкой.

Поскольку новых выстрелов не последовало, они спустились с башни.

Замысел предстоявшего рейда был весьма хитроумным. Ночью предполагалось открыть расположенные под Влахернским дворцом ворота, называвшиеся Керкопорта. Граф Корти с охранением должен был выбраться наружу и внезапно напасть на янычар, охранявших батарею. Одновременно Джустиниани должен был выехать через ворота Святого Романа, пересечь ров по временному мосту и под прикрытием резерва из пехотинцев атаковать пушки.

Замысел был исполнен в точности. В предрассветной полумгле граф пробрался по древнему проходу, незаметно вышел на позиции врага и напал на безмятежных турок. К этому времени многим уже было известно, что шарф у него на шее — дар княжны Ирины, то же самое подтвердил и его боевой клич: «За Бога и за Ирину!» Прорвавшись сквозь неподготовленную цепь, он зашел к пушкам с тыла и водрузил свое знамя у ворот шатра Магомета. Если бы его бойцы не рассыпались, он, возможно, вернулся бы с августейшим пленником.

Пока граф отвлекал на себя все внимание, Джустиниани сломал лафеты и сбросил орудия на землю. Будь они знакомы с современным приемом, который называется «помеха в стволе», они вывели бы пушки из строя безвозвратно. Среди янычар потери были существенные, среди нападавших — незначительные. Преследования не было, и пешие и конные вернулись назад через ворота Святого Романа.

Шум разбудил Магомета, он надел легкие доспехи и бросился наружу, успев услышать клич нападавшего и сорвать его знамя. Когда глазам его предстала луна с крестом поверх нее, он впал в необузданную ярость. Ага — командир передового отряда — и все его помощники были без пощады посажены на кол.

По ходу осады предпринимались и другие вылазки, но после первой противника ни разу не удалось застать врасплох.

Стоило участникам вылазки скрыться за воротами, как янычары на передовой позиции получили тройное подкрепление, и доносившийся оттуда шум: щелканье бичей, окрики погонщиков, стук молотков — говорил о лихорадочной деятельности. Осажденные, пребывая в уверенности, что пушки испорчены бесповоротно, не понимали действий врага. Загадка разрешилась только на следующее утро. Дозорные на башнях, напрягая зрение в первом утреннем свете, увидели, что чудище снова поставлено на лафет и щерится на них через амбразуру, а чудища помельче с обеих сторон от него, четырнадцать общим числом, поставлены точно так же и укреплены.

Командиры башенных гарнизонов в сильнейшей тревоге послали за Джустиниани, а тот в свою очередь отправил гонца к императору. Поднявшись вместе на Багдадскую башню, они обсуждали сложившееся положение.

— Ваше величество, — произнес сильно расстроенный кондотьер, — этот вероотступник из Дакии, судя по всему, мастер своего дела. Он сумел вернуть в строй орудие, которое я низверг.

Помолчав, Константин ответил:

— Боюсь, мы недооценили нового султана. Сколь бы велик ни был его отец, похоже, что сын его превзошел.

Увидев, что император вновь укоряет себя за то, что не взял Урбана на службу, капитан воздержался от высказываний и дождался вопросов.

— Что мы теперь предпримем?

— Ваше величество, — отвечал генуэзец, — совершенно очевидно, что вылазка наша провалилась. Да, мы положили множество неверных и причинили их повелителю — да разразит его Бог! — некоторые неудобства, но не более того. Теперь он будет настороже, повторять попытку бессмысленно. По моему мнению, нужно позволить ему испробовать свои орудия на наших стенах. Возможно, они выдержат даже самые тяжелые ядра.

Этот план требовал терпения, однако враг испытывал его недолго. Внезапно взвыли горны, янычары вскочили в седло и, разбившись на две колонны, освободили фронт батареи. Ее тотчас же окутал дым, затем последовал ряд взрывов. Несколько ядер, перелетев через укрепления, упали в городе, причем устрашающая громкость ударов явственно свидетельствовала об их мощи; впрочем, они оказались меньшим из зол. Два ядра попали в обе башни, и они содрогнулись, будто при землетрясении. Воздух побелел от пыли и осколков камня. Бойцы, стоявшие у машин и кулеврин, пригнулись к полу. Константин с генуэзцем лишь смотрели друг на друга, пока второй не пришел в себя и не приказал дать ответный залп. Решение было правильное, поскольку ничто так не помогает избыть страх, как необходимость действовать.

Однако высокие стороны на башне еще не успели обменяться мнениями, как из медленно поднимающегося облака появился человек в полудоспехе и неторопливо зашагал в их сторону. Вместо оружия в руках он нес охапку кольев и нечто вроде тяжелого молота. Внимательно осмотрев землю перед воротами, он остановился, вбил кол, а дальше зигзагами двинулся вниз по склону холма, помечая каждый поворот.

Джустиниани подошел ближе к императору и тихо произнес:

— С новыми средствами приходят и новые методы. Штурм откладывается.

— Но мне кажется, капитан, что наступление неизбежно. Иначе противнику не переправиться через ров.

— Так оно было раньше, ваше величество. Теперь же они просто пророют ко рву траншею.

— С какой целью?

— Чтобы под прикрытием траншеи его перегородить.

Константин, постепенно мрачнея, следил за приготовлениями врага. Теперь он понял, что под прикрытием орудий действительно можно прорыть траншею; он хотел было ответить венецианцу, но тут целая толпа работников — это было видно по лопатам и пикам у них в руках — высыпала из амбразуры перед большой пушкой; распределившись на небольшом расстоянии друг от друга вдоль отмеченной кольями линии, они принялись кидать землю в сторону города. С ними вышли офицеры с кнутами, они надзирали за работой.

Инженер — если назвать его современным словом — оказался в зоне огня осажденных, однако продолжал делать свое дело. Только когда колья закончились, он вернулся обратно; теперь было понятно, что траншея пройдет через просвет на месте кладбища к мосткам перед воротами.

К полудню, когда работники сильно углубились в землю, пушка вновь изрыгнула дым и пламя, ядра с громким ревом полетели в сторону башен. И вновь древние укрепления содрогнулись до самого основания. Некоторые пушкари попадали вниз. Император пошатнулся. Одно из ядер ударило под самый зубец Багдадской башни, и, когда пыль улеглась, взору явилась уродливая трещина на оголенной стене, протянувшаяся от самой крыши.

Был отдан приказ немедленно осмотреть повреждения, и, пока осмотр продолжается, позволим себе увести читателя в другое место, дабы он узнал, как боевые действия повлияли на других участников этой трагедии.

Во время первого залпа граф Корти со своими бойцами находился у подножия башни. Он услышал хлопки выстрелов и грохот ядер, которые попали в цель; услышал свист пуль, летевших на город, и, по причине живости своего воображения, содрогнулся при мысли, какой они нанесут ущерб, если попадут в густонаселенную часть. Потом ему пришло в голову, что опасности может подвергаться и резиденция княжны Ирины. Будучи христианином и влюбленным, он попытался отогнать пробежавший по спине холодок, истово осеняя себя широким крестом. Однако религиозный порыв не принес облегчения. Ужас только усилился. В итоге он послал одного из подчиненных к императору с сообщением, что отправляется в город оценить ущерб, нанесенный пушками.

Проехав совсем немного, он убедился, что в городе царит необычайное волнение. Похоже, что неведомый гром, сопровождаемый пролетом метеоров над крышами, заставил всех жителей покинуть свои дома. И мужчины и женщины бегали туда-сюда, выспрашивая друг у друга, что происходит. На всех углах его окликали:

— Ради Христа, остановись и скажи, правда ли, что настает конец мира?

Он, сочувствуя им, отвечал:

— Не страшитесь, добрые люди. Это всего лишь турки. Они пытаются запугать нас, устраивая грохот. Ступайте по домам.

— Но над нами пролетают пули. А они откуда?

— Куда они попадают?

— Туда, дальше. Помогай Господи страдальцам!

Один крик раздавался так часто, что произвел на него сильное впечатление.

— Панагия! Скажи его величеству, чтобы он, во имя своей христианской веры, вынес Пресвятую Богоматерь из часовни!

С каждым шагом коня граф оказывался все ближе к тому месту, куда попали ядра, и, естественно, признаки ужаса все умножались, а кроме того, нарастала уверенность, что резиденция княжны находится на опасном участке; тревога за нее все усиливалась. Бледные лица встречных женщин, которых он миновал без единого слова, лишний раз напоминали ему о том, что и над ней нависла та же угроза, и он из-за этого забывал выразить встречным свое сострадание.

В Византие так бывает, что ты находишься рядом с определенным местом и одновременно вдали от него; улицы то сбегают вниз, то взбираются по склонам холмов, неожиданно сужаются тут и там или меняют направление, подтверждая, что изначально возникли скорее по воле случая или причуды, чем в согласии с наукой или искусством. Зная это, граф не щадил коня — кровь его вскипала одновременно с воображением. Даже если прекрасная княжна не пострадала, наверняка и она охвачена всеобщим замешательством. Он представил себе, как ее обихаживают рыдающие дамы свиты. Не исключено, впрочем, что все они бежали и оставили ее под охранением милосердной Богоматери Влахернской.

В конце концов он оказался в квартале, где скопление людей заставило его замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться и спешиться. До дверей княжны было совсем недалеко. Предметом всеобщего интереса, судя по всему, служил определенный двухэтажный дом.

— Что случилось? — обратился граф к высокому мужчине, который стоял на месте и молился на распятие, держа его в руке.

— Да убережет нас Господь, господин рыцарь! Вы посмотрите, небо совсем чистое, однако в этот дом попал огромный камень — некоторые говорят, что это был метеор. Он пробил стену насквозь. А другие говорят, будто это турецкий снаряд. Спаси нас, Сын Марии!

И он принялся целовать распятие.

— Кто-то пострадал? — осведомился граф, встряхнув богобоязненного собеседника.

— Да, погибли две женщины и ребенок. Сохрани нас, Сын Божий! Ибо наделен ты силой Отца.

Граф протолкался, насколько смог, поближе к дому, но совсем рядом тесной толпой стояли на коленях женщины — охваченные ужасом, они рыдали и молились. Фасад действительно был пробит, обнажив разрушенные внутренние комнаты. Но что за молодая женщина хладнокровно руководила у входа мужчинами, которые выносили тело — судя по всему, мертвое? Она стояла к нему спиной, однако солнечные лучи запутались в ее непокрытых волосах, обратив их в золото. Высокая и стройная, она поражала грацией движений. Кто это? Сердце графа оказалось пророком. Передав повод стоявшему рядом мужчине и подняв повыше меч, он протолкался сквозь коленопреклоненную толпу. Он мог бы делать это и поделикатнее, но он очень спешил и ни разу не остановился, пока не оказался рядом с женщиной.

— Господи помилуй, княжна Ирина! — вскричал он. — Что ты здесь делаешь? Или нет мужчин, которые взяли бы это на себя?

От радости, что она цела и невредима, он упал на колени и, не дожидаясь приглашения, схватил ее руку и поднес к губам.

— О нет, граф Корти, это я должна задать вопрос, что ты здесь делаешь?

Лицо ее было серьезно, и он не смог понять, не читается ли насмешки в ее глазах; впрочем, они были заполнены влажным фиалковым светом, и она не отнимала руки, пока он произносил в ответ:

— Турок на время предоставили самим себе. Нам к ним не подобраться… Я спешно прискакал сюда… посмотреть, какой урон нанесли пушки… и… почему бы и не сказать? Княжна, я примчался во весь опор из страха, что ты можешь нуждаться в помощи и защите. Я помнил, что я теперь — твой рыцарь.

Она прекрасно поняла его чувства и, отняв руку, ответила:

— Встань, граф Корти, ибо ты препятствуешь тем, кто выносит мертвых.

Он шагнул в сторону, носильщики прошли мимо вместе со своей ношей — залитым кровью женским телом.

— Это последняя? — спросила у них княжна.

— Больше мы никого не нашли.

— Несчастная!.. Но такова воля Господа… Отнесите ее в мой дом и положите рядом с другими. — Потом она обратилась к графу: — Ступай за мной.

Княжна зашагала вслед за носильщиками; женщины тут же подняли горестный крик, стоявшие ближе выкрикивали: «Будь благословенна!» — целовали подол ее платья и провожали ее стонами и рыданиями.

Тело перенесли в дом, а потом в часовню, куда допустили всех желающих. Перед алтарем, на импровизированных носилках, уже лежало два безжизненных тела, старухи и отроковицы. Богоматерь взирала на них с иконы над алтарем, взирал и Младенец у нее на руках; эти взгляды несли утешение всем собравшимся. После того как погибших подобающим образом обрядили, Сергий начал отпевание. Граф стоял рядом с княжной, ее дамы — на некотором отдалении.

Посреди службы в часовню проник звук, напоминавший дальний раскат грома. Всем присутствовавшим он уже был знаком — они знали, что это не гром, а потому вскрикнули и вцепились друг в друга; стоявшие на коленях в ужасе повалились на пол. Голос Сергия не дрогнул. Корти протянул было руки, чтобы поддержать княжну, но она даже не переменилась в лице; ее ладони, сжимавшие триптих, не шелохнулись. Смертоносные ядра летели на город и могли упасть прямо на часовню, однако сосредоточенность мыслей, возвышенность духа и крепость веры помогли Ирине не заметить опасности, и если ранее граф любил ее за утонченность натуры, теперь он восхищался ею за несказанную отвагу.

Снаружи, совсем неподалеку, раздался грохот — летучий камень ударил еще в одно здание, а следом оттуда же долетел крик, столь пронзительный и непрерывный, что никаких объяснений не требовалось.

Княжна заговорила первой.

— Продолжай, Сергий, — произнесла она, и никто, знакомый с ее голосом, не заметил бы в нем ни толики изменений. Потом она обратилась к графу: — Идем туда. Возможно, еще кому-то потребуется моя помощь.

У дверей граф обратился к ней:

— Подожди, княжна, позволь сказать слово.

Взглянув ему в лицо, она сразу же поняла, что в душе его идет яростная борьба.

— Пожалей меня, умоляю. Долг и честь призывают меня обратно к воротам. Возможно, во мне нуждается император, но как я могу уйти и бросить тебя в такой опасности?

— Чего бы ты от меня хотел?

— Переберись в безопасное место.

— Куда именно?

— Место я найду, если не в этих стенах, то…

Он осекся, и его глаза, озаренные страстью, встретились с ее глазами; мысль, которая того и гляди должна была сорваться с его языка, содержала в себе двойное бесчестие, поскольку предполагала бегство из осажденного города и нарушение его договора с Магометом.

— А потом? — вопросила она.

И любовь одержала верх над честью.

— В гавани у меня стоит корабль, княжна Ирина, команда полностью мне предана. Я переправлю тебя на борт, и мы вместе бежим. Вне всякий сомнений, мы доберемся до моря — никто из христиан или магометан не сможет остановить меня после того, как я снимусь с якоря и спущу на воду весла; а на море живет свобода, и мы пойдем по звездам в Италию, а там нас ждет дом.

Он осекся снова, лицо исказила внезапная мука. Потом он продолжил:

— Прости меня, Господи, и помилуй! Я — безумец!.. И ты, о княжна, прости меня тоже, прости мне мои слова и слабость. О, если не ради меня, то ради того, что мною движет! А если ты не можешь забыть, то сжалься надо мной, сжалься и представь себе мои терзания! Я снискал твое уважение, если не любовь, но теперь я лишился и того и другого — лишился вслед за честью. О, сколь ужасный, ужасный удел!

И он отвернулся от нее, заламывая руки.

— Граф Корти, — отвечала она с лаской в голосе, — ты спас самого себя. Так покончим с этим. Я прощаю тебе это предложение и никогда про него не напомню. Любовь подобна безумию. Возвращайся к своим обязанностям, а что до меня… — она заколебалась, — я готова принести ту жертву, ради которой родилась. Все в руках Господа, в назначенный им час и в избранной им форме он пошлет за мной… Я не боюсь, и ты за меня не бойся. Отец мой был героем, а я унаследовала его дух. Мне тоже ведомо, в чем состоит сейчас мой долг, — разделить с сородичами опасность, даровать им свое присутствие и, по мере сил, утешение. Я покажу тебе то, во что ты, похоже, не веришь: что женщина способна храбростью сравняться с мужчиной. Я буду ходить за больными, ранеными и страждущими. Умирающим я буду приносить посильное утешение — всем в моей досягаемости, — а мертвым обеспечивать отпевание. Мои богатства и ценности уже давно служили бедным и нуждающимся, теперь на то же я отдаю и себя, свой дом, свою часовню и алтарь… Вот моя рука в знак прощения и того, что я верю: ты — истинный рыцарь. Я провожу тебя к твоему коню.

Он склонил голову и, молча борясь со смятением, поднес ее руку к губам.

— Пойдем, — позвала она.

Они вместе двинулись в путь.

Было разрушено еще одно здание, — по счастью, в нем никто не жил.

Вскочив в седло, граф помедлил и произнес:

— Душа твоя столь же ангелоподобна, сколь и твое лицо, княжна Ирина. Ты посвятила себя страждущим. А я не из их числа? Одаришь ли ты меня словом?

— Будь истинным рыцарем, граф Корти, и возвращайся ко мне, как и прежде.

Он умчался прочь, впервые постигнув, что женская чистота и доброта обладают способностью воодушевлять, на какую не способна никакая внешняя красота.

Обстрел продолжался. Семь раз в этот день турки посылали ядра в ворота Святого Романа; несколько снарядов улетели в город, добавив ужаса его обитателям. К ночи все, кто мог, перебрались в склепы, подвалы и прочие укрытия, забрав с собою свой скарб. Лишь одна горожанка бесстрашно ходила по улицам, доставляя хлеб и лекарства, перевязывая раны и утишая страдания, — она вызывала почти такое же преклонение, как и Богоматерь в часовне рядом с Высочайшей резиденцией. А посему любовь графа Корти возрастала поминутно, хотя воспоминание о том, как он едва избежал падения, наполняло его смирением и угрюмостью.

В тот же день, после второго залпа, Магомет вступил в ту часть шатра, которую, с некоторыми издержками, можно было назвать рабочим кабинетом и приемной, ибо здесь стояли стулья и большой стол, последний был водружен на ковер с длинным ворсом и усыпан картами, исписанными листами и писчими принадлежностями. Особое место на нем занимал меч Соломона. Рядом с ним лежала пара элегантно позолоченных стальных перчаток. Центральный столб, на котором крепилась крыша из верблюжьего волоса, был крикливо украшен копьями, щитами, латами и доспехами; странным образом к нему же, рядом с ярко-красным боевым знаменем, был прислонен вымпел, который граф Корти водрузил перед воротами в день вылазки. Полог, скрывавший отверстие в крыше, откинули изнутри с помощью веревок — в шатер хлынули свет и свежий воздух.

Нужно добавить, что кабинет соединялся проходами, прикрытыми цветистыми занавесями, еще с четырьмя помещениями, в каждом из которых имелся свой центральный столб; одно занимал визирь Халиль, другое являлось своего рода спальней, еще одно служило конюшней скакуну султана, а четвертое принадлежало не кому иному, как нашему старому загадочному знакомцу — индийскому князю.

Магомет был облачен в полудоспех, то есть шея, предплечья и тело были покрыты кольчугой, самой легкой и гибкой из всех, какие изготавливают на Востоке, изысканно позлащенной, а что касается формы — точно совпадавшей с той, которую постоянно носил граф Корти. На ногах были шаровары из желтого шелка, плотно присборенные на лодыжках. Остроносые туфли из красной кожи дополняли наряд; впрочем, следует упомянуть также хлыст с тяжелой рукояткой и длинным ремнем. Если бы граф Корти увидел Магомета в эту минуту, он признал бы в нем того самого инженера, который прямо у него на глазах размечал прокладку траншеи и за которым он в то утро следил с таким интересом.

Церемониймейстер, как подобает, простерся перед повелителем и остался в этой позе ожидать его распоряжений.

— Принеси воды. Меня мучает жажда.

Воду принесли.

— Позови индийского князя.

Появился князь в своем обычном облачении: шапочка и камзол из черного бархата, шаровары и туфли без задников. Волосы и бороду он отпустил длиннее, чем в константинопольские времена, и оттого казался изможденнее и дряхлее прежнего, в прочем же не переменился. Он тоже пал ниц, однако, опускаясь на колени, бросил на султана быстрый взгляд, пытаясь угадать не столько его замыслы, сколько настроение.

— Можешь идти.

Эти слова относились к церемониймейстеру.

Когда царедворец удалился, Магомет обратился к индийскому князю — щеки его пылали, глаза испускали свет.

— Велик Аллах. Все ему под силу. Кто станет говорить «нет», когда он говорит «да»? Кто способен противиться его воле? Поздравь меня и возрадуйся со мною, князь. Он на моей стороне. Это его голос звучал в грохоте моих орудий. Поздравь меня и возрадуйся. Константинополь — мой! Башни, которые простояли века, стены, которые обратили в бегство стольких завоевателей, — смотри, они шатаются и готовы упасть! Я сотру их в пыль. Город, который стоял препоной на пути истинной веры, будет обращен в нее в одночасье. Церкви я превращу в мечети. Поздравь меня и возрадуйся! Как не излить душу, зная, что Аллах избрал ее для столь великих свершений? Встань, о князь, и возрадуйся вместе со мной!

Он схватил меч Соломона и, охваченный экстазом, принялся мерить комнату шагами и взмахивать своим оружием.

Князь поднялся и просто ответил:

— Разделяю твою радость, повелитель.

После этого он скрестил руки на груди, выжидая, что будет, ибо знал, что прислали за ним по причине более существенной, чем стать свидетелем этой необузданной вспышки, — что сейчас эта пена осядет и пузырь лопнет на поверхности только что налитого вина. У самых совершенных людей случаются свои причуды — и то была одна из причуд Магомета. Лицо еврея оставалось непроницаемым, но втайне он улыбался, ибо понял, что этот наигрыш был признанием его влияния на избранника Аллаха.

Он оказался прав. Магомет внезапно вернул меч на стол и, остановившись перед князем, отрывисто спросил:

— Скажи мне, обозначили ли звезды тот день, когда я смогу пойти приступом на гяуров?

— Да, повелитель.

— Открой мне его.

Князь сходил к себе в покои и вернулся с гороскопом:

— Их решение таково, повелитель.

Играя роль посланника звезд, индийский князь отказывался от всех ритуалов, обозначавших его подчиненное положение.

Даже не глядя на знаки и на планеты в их Домах, не замечая вычислений на листах, Магомет взглянул лишь на дату, начертанную в центре, и, нахмурившись, произнес:

— Двадцать девятое мая! Через пятьдесят три дня! Клянусь Аллахом, Магометом и Христом — всеми вместе, если из такой совокупной клятвы будет какой дополнительный толк, — чем нам занять столько времени? Через три дня я обрушу башни, венчающие эти ворота, которые они называют именем Святого Романа, в ров, тем самым его заполнив. Я сказал: через три дня.

— Возможно, упования повелителя чрезмерно лучезарны; возможно, он не отдает должного мастерству и ресурсам находящегося за воротами противника; возможно, сделать предстоит больше, чем ему представляется.

Магомет бросил на собеседника быстрый взгляд:

— Возможно, звезды доверили своему посланнику и другие сведения о том, что мне надлежит сделать.

— Воистину, о повелитель.

Спокойствие князя озадачило Магомета.

— И ты волен поделиться этими сведениями со мной? — спросил он.

— Повелитель должен разбить пушечную батарею и установить некоторые орудия напротив других ворот, например два — у Золотых ворот, одно — у ворот Калигария, по одному перед Селимбрийскими и Адрианопольскими. Останется еще семь… Кроме того, повелитель не должен ограничивать наступление лишь наземным, самые слабые стены — со стороны гавани, этим нужно воспользоваться. Туда следует перебросить как минимум два орудия.

— Клянусь мечом Соломона! — вскричал Магомет. — А покажут ли звезды мне путь к захвату гавани? Порвут ли цепи, защищающие вход в нее? Потопят или сожгут вражеский флот?

— Нет. Сии героические деяния повелитель должен совершить сам.

— Ты ставишь передо мной невыполнимую задачу.

Князь улыбнулся:

— Или повелитель уступает в воинском искусстве крестоносцам? Я знаю, он не настолько горд, чтобы не поучиться у них. Однажды, на пути к Священному городу, они осадили Никею и через некоторое время поняли, что не возьмут ее, если не пересекут озеро Аскания. С этой целью они протащили свои суда три лиги по суше и спустили их в озеро.

Магомет задумался.

— Если повелитель не перераспределит орудия, если сосредоточит все усилия на воротах Святого Романа, в день приступа враг встретит его у прохода всеми силами своего гарнизона. Но еще существеннее то, что если гавань останется за греками, как повелитель помешает генуэзцам из Галаты переправлять им припасы? Повелитель получает регулярные сведения от этих предателей — известно ли ему, что по ночам между двумя городами устанавливается лодочное сообщение? Если они готовы предать одних, то станут ли хранить верность другим? Повелитель, они — христиане, равно как и те, с кем мы ведем войну.

Султан опустился на стул; удовлетворенный произведенным впечатлением, князь оставил его наедине с его мыслями.

— Довольно! — произнес, вставая, Магомет. А потом, упершись взглядом в собеседника, вопросил: — Какие звезды поведали тебе об этом, о князь?

— Повелитель, твердь над нами принадлежит Богу, а солнце и планеты на ней милостью его отданы в распоряжение и нам тоже. Но у каждого из нас — своя твердь. В моей солнцем служит Разум, а из всех звезд я готов назвать лишь две: Опыт и Веру. При свете всех трех светил мне сопутствует удача; когда же я отрекаюсь от всех или от одного, мне приходится жить по воле случая.

Магомет подхватил меч и принялся поигрывать рубиновой рукоятью, поворачивая ее так, чтобы камни сверкали. После долгого молчания он произнес:

— Индийский князь, твои слова подобны словам Пророка. Пойди позови Халиля и Саганоса.

Мы описали начало осады Византия войском Магомета с подробностями, представляющими серьезную опасность, — опасностью, разумеется, грозят суждения критиков. Мы расставили дозорных по стенам, а напротив, в траншею, протянувшуюся со стороны суши вдоль всех городских стен, поместили бойцов противника. Мы выдвинули на позиции пушки Магомета и продемонстрировали их мощь, с полной несомненностью показав, что рано или поздно в стене будет пробита брешь. Мы обрисовали, какой урон нанес огонь пушек, причем не только стенам у ворот, основной цели осаждающих, но и мирным жителям, женщинам и детям, которые в ужасе ищут укрытия в подвалах, склепах и других подземельях. Мы тщательно собрали вместе и разделили на группы тех наших персонажей, которым удалось дожить до этих нелегких времен, читатель знает, где они находятся, на чьей сражаются стороне, каковы взаимоотношения между ними и нынешние их жизненные обстоятельства. Одним словом, читателю ведомо, что судьбы их предначертаны, и ныне мы просим у него нижайшего дозволения перейти к рассказу о повседневной жизни во время осады, а там поспешить к финалу. Даже битвы в пересказе могут выглядеть нудно.

Отметим, что султан подчинился указанию индийского князя. Он распределил пушки вдоль стен, расставив их напротив нескольких городских ворот. Чтобы обеспечить себе контроль над гаванью, он, говоря современным языком, дислоцировал батарею на холме рядом с Галатой, а потом, под покровом ночи, перевел часть своего флота, включая и несколько самых крупных судов, от Бешикташа на Босфоре, мимо высот и долин Перы, на расстояние около двух лиг и поставил их на якорь в Золотом Роге. Константин атаковал их. Рейд возглавлял Джустиниани, однако он был отбит. Судно кондотьера было потоплено каменным ядром, и сам он едва спасся. Многие из его боевых товарищей утонули, а тех, кто попал в плен, безжалостно повесили. После этого Магомет велел доставить огромные глиняные сосуды — такие часто встречаются на Востоке — и, плотно их закупорив, проложил по ним мост к единственной стене, защищавшей гавань спереди. На дальнем конце этой необычной переправы он поставил большую пушку; ее огонь оказался настолько разрушительным, что к мосту и батарее пришлось отправить брандеры. Однако генуэзцы из Галаты оказались предателями, и план провалился. Пойманных пленников вздернули на виселицу в виду у греков, в ответ Константин водрузил на стены головы ста шестидесяти турок.

На подходах с суши Магомету везло не меньше. Прокладку зигзагообразной траншеи закончили, через ров навели переправу — предпринимались попытки преодолеть стены.

Никто не вел счета жизням, принесенным в жертву по ходу этих операций, — их было множество. Трупы оставляли валяться на подходном пути, проложенном столь высокой ценой. День за днем башни Святого Романа и Багдадская разрушались все сильнее. Огромные куски стен падали в ров и использовались как перелазы. День за днем противники непрерывно обстреливали друг друга пулями, болтами, камнями и стрелами. Вопли на разных языках, бой барабанов и рев рогов часто не смолкали до глубокой ночи.

Греки держались отважно. Старый Иоганн Грант поливал врага своим негасимым огнем. Константин, по виду неизменно бодрый и бесстрашный, наведывался на стены; по ночам он помогал Джустиниани руководить ускоренным ремонтом укреплений. Наконец припасы осажденных начали истощаться. Провизии оставалось мало, а недостаток пороха грозил поразить немотой кулеврины и аркебузы. Тогда император стал делить свое время между укреплениями и Святой Софией — между своим долгом военачальника и молитвой, какая подобает богобоязненному христианину. Было отмечено, что службы, которые он посещал в древнем храме, проводились по католическому канону, из-за чего недовольные в монастырях впадали во все большую угрюмость и отказывались утишить скорбь умирающих своим присутствием. Геннадий взял на себя функции отсутствующего патриарха и по влиятельности сравнялся с любым пророком. Могущественное братство Святого Иакова, состоявшее из крепких телом вельмож и аристократов — место им было среди бойцов у ворот, — считало императора едва ли не вероотступником. Нотарас и Джустиниани часто ссорились, и те же распри возникали и среди их сподвижников.

Примерно к тому времени, когда в гавань будто бы с неба свалились турецкие корабли, запасы пороха почти полностью истощились, а городу грозил голод, пришла весть о появлении на водах Мраморного моря пяти галер. Почти тогда же турецкий флот явно приготовился к боевым действиям. Голодные горожане сгрудились на стенах между Семью Башнями и мысом Сераль. Император стремительно поскакал туда же, а Магомет лично выдвинулся на берег моря. На глазах у обоих разыгралось морское сражение. Христианская флотилия пробилась в Золотой Рог и победоносно миновала охранявшую его цепь. Она доставила зерно и порох. Это подкрепление было воспринято как дар самого Провидения, боевые действия возобновились с новым пылом. Визирь Халиль убеждал Магомета снять осаду.

— Как, отступить сейчас? Когда ворота Святого Романа разбиты, а ров засыпан? — в гневе вскричал султан. — Ну нет, прежде я отдам свои кости Эюбу, а свою душу — Иблису. Аллах послал меня сюда на завоевание.

В его окружении кто-то приписал его твердость религиозному рвению, кто-то — честолюбию; никто и заподозрить не мог, какую важную роль сыграл в этом решении договор с графом Корти.

Несмываемым позором покрыла себя христианская Европа за то, что приход пяти галер и достигнутая ими победа стали единственными знаками поддержки героическому императору.

Тем не менее неравная борьба продолжалась, и с каждым закатом солнца надежды Магомета расцветали все ярче. Он то и дело оглаживал и целовал меч Соломона, клялся на нем, сообщая свойства стали и своему духу; что же до осажденных, на их стороне были лишь неудачи, предательства, выжидание и тяжкий труд, неравенство сил, скудость вооружения, владычество смерти и равнодушие остального христианского мира — медленно, но верно подступало отчаяние.

Тянулись недели. Апрель миновал, наступило двадцать третье мая. Двадцать девятого — через шесть дней — звезды, как было сказано выше, советовали начинать штурм.

Подступала полночь этого дня. Между небом и осажденным городом висела плотная пелена туч. Время от времени из них проливался несильный дождь, капли летели перпендикулярно к земле, ибо стояло безветрие. Мир был окутан покровом тьмы, вот только на семи холмах древней столицы тьма эта казалась плотной вдвойне. Тьма, безмолвие и пустота — они уже вступили в ворота без всякого дозволения, завладели улицами и домами; лишь изредка одинокая фигура стремительно огибала угол, замирала, вслушиваясь, двигалась дальше и исчезала, будто бы за нею внезапно опускался занавес. Безлюдность — дело обычное. Безмолвие ужасает. Где жители?

В поисках друг друга друзья обходили подвалы. В качестве укрытий использовались подполы и аркады, склепы под церквями и подземелья под дворцами богачей — глубокие, сырые, покрытые плесенью, пропитанные запахом гнили — здесь и скрывались семьи. Во многих частях города вся жизнь переместилась под землю. Всякое общение — ибо ему в таких обстоятельствах могут предаваться только крысы и рептилии — прекратилось уже довольно давно. Однако любовь не умирает — благодарение вам, Небеса, за это божественное чувство! — но лишь принимает новые формы обличья; она проявляется в слезах, а не в смехе, она прекращает петь и лишь стенает в те моменты, когда матери не стоят на коленях в молитве, а сидят сгорбившись, прижимают к себе детишек и вслушиваются, бледные от страха и недоедания. Вслушиваться вошло у всех в привычку, и происхождение ее можно объяснить тем, как даже при свете дня вздрагивают и вскрикивают эти несчастные, заслышав грохот пушек Магомета.

В этот самый час двадцать третьего мая из правила, согласно которому тьма, безмолвие и пустота заполонили дома и улицы, наблюдалось два примечательных исключения.

По нескольким улицам, наиболее подходящим для этой цели, между воротами Святого Петра у гавани и воротами Святого Романа и Адрианопольскими, был проложен путь для перемещения крупных грузов; путь был далеко не самый короткий, однако это искупалось прочностью покрытия, шириной дороги и отсутствием резких спусков. На одном из поворотов этого весьма петлистого пути виден тусклый свет шипящего факела — его держит чья-то рука. С обеих сторон от него стоят заброшенные дома, а на самой дороге — две длинные шеренги мужчин, которые согласными усилиями тянут что-то очень громоздкое. Никакого шума. Работа тяжела, все трудятся на совесть. У некоторых на головах — круглые стальные шлемы, но по большей части это гражданские, между которыми тут и там попадаются монахи, судя по католическому кресту у пояса — азимиты. Тут и там свет отражается от обнаженного торса, покрытого каплями пота. Вдоль шеренг взад-вперед скачет всадник. Он тоже работает на совесть. Что-то негромко говорит, когда возникает надобность остановиться и дать указания, однако лицо его, видное порой во вспышках света, серьезно и напряжено. Шеренги продвигаются медленно, время от времени и вовсе встают. Если остановка затягивается, всадник перемещается в хвост процессии и оказывается у черного киля галеры, которую катят на катках. Остановки нужны для того, чтобы переместить катки вперед. Покончив с этим, он восклицает: «Готовсь!» Тогда все хватаются за канат, и при словах «Вперед, во имя Христа!» следует мощный рывок, а судно подвигается вперед.

В эти последние дни осады двое участников обороны были сильнее других обескуражены безнадежностью ситуации: император и граф Корти.

Понять причины терзаний первого не составляет труда. Он слишком отчетливо понимал безнадежное положение своей империи: как ворота Святого Романа день ото дня теряют свою прочность, так и остатки его государства и власти теряют свою. А смотреть на их разрушение было все равно что насильственно присутствовать при собственной смерти.

Что же до графа Корти, то чем сильнее делалась опасность, тем больше возрастало его рвение. Казалось, он присутствует повсюду — и на обломках башен, и во рве, и при закладке мин, — причем безрассудство его усиливалось день ото дня. Его подвиги с мечом и луком поражали его товарищей. Для соперника он превратился в ужас в человеческом облике. Он был неустанен. Никто не знал, когда он спит. Его замечали, и с уст срывался один и тот же вопрос: что движет этим человеком? Он чужак, это не его дом, у него здесь нет родни — к чему он стремится? Некоторые называли в ответ христианское рвение, другие — привычку к войне, третьи говорили, что ему по какой-то причине опротивела жизнь; были и такие — сами по натуре корыстные, — кто полагал, что император посулил ему богатую награду, о ней он и печется. Но как в лагере осаждающих никому была не ведома истинная причина несгибаемости Магомета, так и здесь не находилось объяснения тому, почему Корти нет и не может быть равных в дерзости и выносливости.

Некоторым — в том числе и императору — ведомо было значение розового шарфа на шее у итальянца: он так часто сиял сквозь дым и пыль непрекращающейся схватки, что его уже успели заметить все, однако, по общему мнению, князь просто был рыцарем означенной дамы, и его боевой клич «За Христа и за Ирину! Вперед!» лишь подтверждал эту догадку. Снова и снова Магомет наблюдал за доблестными деяниями своего соперника, слышал его клич, видел блеск его меча — то вблизи, то вдали, но всегда там, где было всего опаснее. Странно, не так ли, что из двух властелинов лишь он один понимал, что движет другим? Но для этого ему довольно было заглянуть в собственное сердце и измерить в нем силу страсти.

Всадник, который занят перемещением корпуса галеры в ночь двадцать третьего мая, — не кто иной, как граф Корти. Галеру нужно доставить к воротам Святого Романа. Они превратились в груду камня и цемента, лишенную всяческой формы; ров почти сровняли с землей, а потому Джустиниани решил построить за новым рвом баррикаду. Корпус галеры заполнят камнем, а защищать ее будут с палубы; к рассвету она должна быть на месте.

В тот момент, когда граф Корти помогал галере одолеть поворот улицы, Константин находился в алтаре Святой Софии, где шли приготовления к службе: священнослужители облачались, служки зажигали длинные свечи. Император восседал на троне сразу за бронзовой перегородкой, при нем был лишь меченосец. Руки Константин сложил на коленях, низко склонил голову. Он чувствовал, что ему необходимо помолиться. Разрушения ворот были существенны, однако Бог не оставил своих детей и, возможно, копит силы для грядущего чуда.

Приготовления почти завершились, когда у входа в храм напротив центрального нефа послышалось шарканье многих ног. Свет в той части был слаб, и император не сразу заметил приближавшуюся к нему небольшую процессию, а заметив, встал. Судя по одеждам, то были православные монахи, наиболее истово противостоявшие императору. Никто из них много недель не переступал порога святилища.

При их появлении мысли императора взволновались. Неужели братья его решили пересмотреть свои непатриотичные решения? Неужели Небеса наконец-то даровали им понимание, в какой опасности находится город? Неужели они наконец-то смогли провидеть те последствия, к которым приведет турецкое иго: весь Восток будет потерян для христианства, причем на необозримое время. Чудо и — слава Богу! Совершенно не думая о себе, честный христианин шагнул к воротам ограждения и открыл их, дожидаясь приближения покаянных.

Перед ним, у самых ворот, они опустились на колени — этот обычай они решили соблюсти.

— Братья, — обратился к ним император, — много дней не удостаивали вы этот алтарь своим присутствием. Как базилевс, приветствую ваше возвращение и святым именем Господа прошу вас пожаловать сюда. Здравый смысл внушает мне, что причина вашего возвращения так или иначе связана с тем плачевным положением, в котором оказались наш город и наша империя, не говоря уж о нашей вере. Встаньте, о братие, и поведайте, чем вызван ваш приход в столь злополучный час.

Один из братьев, облаченный в серое, старый и согбенный, поднялся и заговорил:

— Ваше величество, не может быть, чтобы вы не были знакомы с древней традицией, которая связывает Константинополь со Святой Софией; простите нас, однако, за опасения, что вы, возможно, не посвящены в суть более недавнего пророчества, — нам-то представляется, что выражено оно однозначно, и мы намереваемся его изложить. «Неверные, — так гласит предсказание, — войдут в город; но в тот миг, когда они достигнут колонны Константина Великого, ангел спустится с небес и вложит меч в руки человека низкого рода, сидящего у подножия колонны, и прикажет ему употребить его на отмщение слуг Господа. Охваченные внезапным ужасом, турки обратятся в бегство и, покинув город, отойдут до самой границы с Персией». Это пророчество позволяет и нам, и всем, кто в него верит, не испытывать страха перед Магометом и его нечестивой ордой, и мы благодарим Небеса за Божественное вмешательство. Однако, ваше величество, полагаю, нам простительно желать, чтобы честь избавления принадлежала Пресвятой Богородице, которая столько лет пеклась о наших предках и чудесным образом спасала их от опасности, в том числе и во времена, памятные вашему величеству. Что же до нашей цели… мы — посланники константинопольских братств, единых в своем поклонении Святой Приснодеве Влахернской, и мы молим тебя о дозволении вынести Панагию из церкви Одигитрии, где она находится с Пасхальной недели, и передать ее набожнейшим жительницам города. Завтра в полдень, с позволения вашего величества, они соберутся на Акрополе, и процессия с хоругвью во главе пройдет по стенам до тех самых уязвимых ворот, с бесспорной верой в то, что при виде Панагии султан и его орда нехристей упадут замертво или обратятся в бегство… Мы молим ваше величество, чтобы в эти дни упадка Приснодеве вернули почитание, которого она удостаивалась от императоров и греков былых времен.

Старик умолк и вновь опустился на колени, а его спутники огласили храм громким «Аминь».

Хорошо, что свет был тусклым и лицо императора оставалось в тени; хорошо, что поза просителей не позволяла им пристально в него вглядеться; им овладело смешанное чувство жалости, презрения и несказанного гнева — оно исказило черты и заставило содрогнуться всем телом. Примирение и покаяние! Клятва в верности! Предложение с оружием в руках защищать ворота и разбитые стены! Боже, как он заблуждался! Ни слова во искупление их ошибок и прегрешений, ни слова благодарности за его труды и деяния — а он собирался просить Господа дать ему сил умереть, если понадобится, как подобает императору храброго и благородного народа!

Целый миг он простоял, взирая на них, — то был миг горя, стыда, муки, ярости, — и все это усиливалось жгучим чувством личного оскорбления. Помогай ему Господи!

— Дайте мне немного времени, — произнес он тихим голосом и, миновав ожидавших священников, встал на колени перед алтарем так, чтобы опустить голову на верхнюю ступеньку.

Тянулись минуты. Посланники полагали, что он молится за успех завтрашнего обряда, он же молился о даровании самообладания — чтобы дать им ответ, благоприятный для его политических расчетов.

Наконец он поднялся, вернулся к святым братьям и с надлежащим спокойствием молвил:

— Встаньте, братья, и ступайте с миром. Хранитель храма передаст священную хоругвь набожным женщинам. Однако я настаиваю на одном условии: если кто-то из них погибнет от руки врага, которого, как ведомо и нам, и им, взрастили в привычке отрицать женские добродетели, презирать собственных матерей и жен и считать собственных дочерей товаром, — так вот, если кто-то из них погибнет, вы засвидетельствуете перед пославшими вас ко мне, что я не виновен в этом кровопролитии. Встаньте и ступайте с миром.

Процессия покинула храм так же, как и вошла, а богослужение продолжилось.

На следующий день, около десяти часов утра, у ворот Святого Романа наступило затишье. Правильнее, пожалуй, будет сказать, что турки почему-то решили передохнуть от своих трудов и ненадолго перестали таскать камни, древесные стволы, тачки с землей и бревна, выломанные из срубов, — короче говоря, все то, чем можно надежно завалить ров. И тогда на самой высокой груде обломков, когда-то называвшихся Багдадской башней, появился граф Корти с черным щитом на локте, луком в одной руке и своим знаменем в другой.

— Берегись, берегись! — упреждали его друзья. — Они сейчас выпалят из большой пушки!

Корти будто бы и не слышал; он неспешно утвердил знамя и, трижды протрубив в рог, вынул из колчана за спиной стрелу. Грянул пушечный выстрел, ядро упало ниже. Когда пыль улеглась, рог запел снова. Тогда турки, не приближаясь, начали обстрел. Почти все выпущенные стрелы не долетели. Увидев, что вызов никто не принимает, граф присел на камень.

Через некоторое время из строя янычар, по-прежнему охранявших возвышение, вырвался всадник и галопом поскакал по левой стороне зигзагообразной траншеи.

На нем была сверкавшая золотом кольчуга, а ниже — желтые шаровары; ноги защищены стременными башмаками из чистого золота. Он смотрел вперед из-за небольшого круглого черного щита на левой руке, в правой сжимал лук; в седле он держался легко, спокойно, уверенно; оказавшись на расстоянии полета стрелы, боец сбавил скорость и тут же принялся гарцевать. За спиной у него прогремел протяжный хриплый вопль. Из всех христиан один лишь граф распознал приветствие янычар, которое и сегодня в ходу в турецкой армии, в буквальном переводе: «Падишах! Да здравствует падишах!» Тем воином был сам Магомет.

Встав с камня, граф положил стрелу на тетиву и вскричал:

— За Христа и за Ирину — вперед!

С последним словом он спустил тетиву.

Легко отразив ее щитом, Магомет издал ответный клич:

— Аллах-иль-Аллах!

И произвел ответный выстрел.

Несколько минут они обменивались стрелами. Говоря по правде, граф немало гордился мастерством своего соперника. Если и наблюдались с его стороны какие промахи, если, натягивая тетиву, пальцы смыкались с недостаточной силой, это можно было приписать причудам памяти. Соперник когда-то был его учеником. Как часто на учебном стрельбище, тренируясь на затупленных стрелах, они с веселым азартом воспроизводили этот нынешний поединок. Наконец мощный болт с глухим ударом отскочил от щита султана, и, увидев на нем черное оперение, тот спрыгнул на землю и, поставив коня между собой и соперником, подобрал болт и вновь вскочил на коня.

— Аллах-иль-Аллах! — вскричал он, медленно отступая за пределы зоны поражения.

Граф еще раз протрубил в рог, вызывая на бой соперника, и вновь сел на камень; другого соперника, однако, не появилось, и в конце концов он спустился вниз.

В своем шатре Магомет осмотрел болт, убедился, что наконечник сделан из свинца, вскрыл его и достал оттуда следующее послание:

Артиллерия Магомета действовала успешно, хотя на других участках и в меньшей степени, чем у ворот Святого Романа. Итальянец Джеромо и генуэзец Леонардо де Лангаско, командовавшие обороной Влахернского порта, не смогли уберечь Ксилопорту, или Деревянные ворота, гавани от ущерба: под ударами корабельных орудий они рассыпались в прах, будто расплющенный шлем.

На зеленые холмы Эюба перед воротами Калигария их защитники, Иоганн Грант и Теодор Каристос, смотрели сквозь щели и пробоины, и у них щемило сердце. Братья Бокьярди, Паоло и Антонин, с теми же чувствами обороняли Адрианопольские ворота. Что же касается Селимбрийских ворот, Теофил Палеолог не спустил на них флаг империи, однако передние фасады башен уже обрушились в ров и теперь служили интересам врага. Венецианец Контарино, находившийся на крыше Золотых ворот, был теперь отделен от стены, тянувшейся к югу к Селимбрии, проломом, по которому легко могла проехать колесница. Габриэль Тревизан с его четырьмя сотнями храбрых венецианцев твердо держал оборону стены порта от Акрополя до ворот Святого Петра. По неумелости или измене дуки Нотараса христиане лишились дальней части Золотого Рога. Между Семью Башнями и Галатой османский флот захватил стену, выходившую на Мраморное море, как сеть с мелкими ячейками захватывает часть водного пространства. Одним словом, час штурма настал, и с двадцать четвертого мая до вечера двадцать восьмого Магомет тщательно к нему готовился.

Текущие наступательные действия он свел к бомбардировке, которая разве что удерживала осажденных от систематических ремонтных работ. Грохот пушек звучал совсем редко. Однако именно в этот период сполна проявилась деятельная натура султана. До этого момента его приказы командирам на передовой доставляли вестовые, теперь он требовал, чтобы они являлись лично; можно себе вообразить, какое живописное ориентальное зрелище являл с рассвета до заката его шатер. Такое множество мусульманских и немусульманских вельмож, пашей, беев, комендантов замков, шейхов, командиров отрядов, не имеющих титула; такое разнообразие нарядов, оружия и странных девизов; такой лес длинных древков, увенчанных рыжими конскими хвостами; такое скопление гарцующих жеребцов; такая толпа горнистов и герольдов — редко кому доводилось увидеть подобное ранее, если доводилось вообще. Казалось, что весь Восток, от Евфрата и Красного моря до Каспия, и весь Запад до самых Железных врат на Дунае явились сюда в воинском облачении. Однако по большей части эти львиноликие отборные представители своих племен держались отдельными группами и смотрели друг на друга искоса — их раздирали распри и взаимная зависть. Впрочем, у них были все основания вести себя сдержанно: вокруг находилось пятнадцать тысяч бдительных, вооруженных до зубов янычар — цвет султанова войска, о котором древний хронист сказал, что каждый из них великанской стати и наделен мощью десяти обычных мужчин.

Все эти четыре дня лишь один человек неотлучно находился за спиной у Магомета: его конфидент и советник, причем, отметим, то был не Халиль, не Саганос и не мулла Курани — и даже не дервиш Акшем-Седдин.

— Повелитель, — заявил индийский князь, когда султан решил призвать своих вассалов-вождей на личную беседу, — людям нравится великолепие; умные любят услаждать чужой взор; вызвать восхищение простолюдинов — это способ заявить о своем превосходстве, не ранив при этом собственное тщеславие. У меня на родине раджи с большой сноровкой используют эту философию. А поскольку им часто приходится держать совет со своими приближенными, то в шатер или залу, где проходит церемония, они приносят все свои ценнейшие богатства. Возможно, повелитель захочет последовать их примеру.

И вот, когда вожди вступили в шатер Магомета, оказалось, что он изысканно украшен изнутри, а бить поклоны им пришлось у подножия трона. Впрочем, согласившись на предложение князя, султан выговорил себе одно условие:

— Они должны принять меня за воина, а не политика или дипломата: например, не должны подумать, что наносить удары я способен лишь языком или пером. Ты слушаешь меня, князь?

— Слушаю, повелитель.

— А потому, клянусь могилой Пророка — да славится имя его! — моя свита, визири и прочие встанут слева; здесь же, справа, будет стоять мой конь в боевых доспехах, он будет нести мою булаву и грызть золоченые удила — и он будет готов раздавить тех мерзавцев, которые поведут себя неподобающим образом.

И вот на сине-желтые шелковые хорасанские ковры, которыми был устлан пол справа от трона, ступил жеребец в полной сбруе — впечатляющее напоминание о том, какой образ жизни ведет его хозяин.

Поскольку среди пришедших были и христиане, и мусульмане, Магомет приветствовал своих вассалов по отдельности и обращался к ним по-разному; вряд ли бы и тем и другим понравились одни и те же аргументы.

— Я верю тебе, — говорил он христианину, — и жду храброй и преданной службы… я буду с тобой рядом и лично стану судить о твоей доблести — такое еще не выпадало на долю воинов. За стоящей перед нами стеной — накопленные веками сокровища, и все они будут твои: деньги, драгоценности, товары и люди — все, на что ты сможешь наложить руки. Мне нужны только дома и храмы. Если ты беден, то отсюда уйдешь богатым; если богат — станешь богаче, ибо то, чем ты здесь обзаведешься, является почетной добычей правой руки, никто не имеет права тебя ее лишить — в этом я готов поклясться… Встань и подготовь своих бойцов к штурму. Звезды пообещали мне этот город, а их обещания — это дыхание того Бога, которому мы оба поклоняемся.

С мусульманами же он разговаривал совсем в другом тоне:

— Что ты видишь у меня на поясе?

— Меч, о повелитель.

— Велик Аллах, и нет другого Бога над нами — аминь! Именно он вложил железо в землю, показал горняку, где его искать, научил оружейника придавать ему нужную форму, закалять его и превращать в клинок у тебя на поясе, ибо Богу нужен инструмент для наказания тех, кто говорит: «У Бога есть семья». А кто они, те, что говорят: «У Бога есть семья — Сын и его Мать?» Перед нами — их оплот, и мы пришли сюда, дабы проложить дорогу через его стены и превратить их нечестивые храмы в гаремы. Вот для чего дан тебе твой меч, а мне — мой, аминь!.. Воля Бога состоит в том, чтобы мы лишили этих гяуров их богатства и женщин; ибо не те ли они, о ком сказано: «В сердцах у них хворь, и Бог увеличивает эту хворь, и уготовано им тяжкое наказание, поскольку они обвинили Пророка во лжи»? Если они и избегнут наших острых клинков, то их ждет участь нищих, рабов и бездомных скитальцев — таково наказание, таков суд Бога, аминь!.. Чтобы все, что у них есть, они оставили — и в этом решение Бога, и я говорю: так и будет. Клянусь в этом. А то, что они оставят, предназначается нам, ибо с самого начала времен было нам суждено этим владеть; и такова тоже воля Бога, и я говорю: так и будет. Клянусь в этом. Аминь!.. Путь полон опасностей? Да, это так. Разве не сказано: «Не скорби о тех, кто погиб во имя Бога, ибо они живы в Боге и ни в чем не нуждаются»? Они — люди «правой руки», про которых написано: «И приведут их к Богу в садах наслаждения, и будут они возлежать там на седалищах лицом к лицу. Кругом обносить их будут юноши, вечно юные, серебряными сосудами и кубками из хрусталя; и будут там фрукты любые, каких они захотят, и мясо птицы, какое пожелают, и женщины с глазами, подобными жемчугам, все это они получат в награду за то, что совершили»… Но назначенный час пришел еще не для всех — нет, лишь для немногих, аминь!.. А когда свершится воля Бога, то тех, кто уцелеет, там, за этими стенами, ждут золотые слитки и монеты, и золотые кубки, и девы на шелковых постелях, щеки у которых будто дамасские розы, руки белее и прохладнее лилий, глаза — будто отборный жемчуг, а тела ароматнее мускуса на крыльях южного ветра в пальмовой роще. Это золото дарует нам сады наслаждения и дев, что сидят в тех садах, — и лишь наша будет вина, если не сбудется обещание, данное Пророком: «И приближен будет рай к богобоязненным, недалеким увидят они его!»… Поскольку вы из тех, кто «возьмет книгу правой рукой», больше ничего вам говорить нет нужды. Себе я оставляю лишь здания — после того, как вы заберете из них добычу, — а также церкви. Подготовьтесь сами и подготовьте своих бойцов, и слово в слово передайте им то, что я вам сказал и в чем поклялся. Окончательные распоряжения отдам позднее. Встаньте!

Двадцать седьмое мая Магомет с рассвета до заката провел в седле, переезжая со свитой победителя от одного вождя к другому. Каждому он велел держать один отряд в резерве. В итоге резерв насчитывал сто тысяч бойцов.

— Сделайте так, чтобы основной удар был направлен на расположенные перед вами ворота, — сказал он под конец. — В авангард ставьте самых неистовых. Мертвые во рве пригодятся… Имейте под рукой лестницы… При звуке моих рогов — на штурм… Объявите от моего имени, что тот, кто первым поднимется на стену, получит под начало провинцию. Я назначу его губернатором. Велик Аллах, а я — слуга его, исполняющий его распоряжения.

Двадцать восьмого он отправил всех находившихся в лагере дервишей молиться перед воинами-мусульманами; обещания наживы и рая возымели такое действие, что после часа пятой молитвы вся орда, числом в двести пятьдесят тысяч, пришла в фанатическое исступление. Они сложили свои палатки и шалаши в кучи и ночью подожгли; шатры пашей и командиров были ярко освещены, а корабли, осуществлявшие блокаду гавани, увешаны фонарями; окопы, тянувшиеся от Влахерна до Семи Башен, а оттуда вдоль моря, к Акрополю, были охвачены светом пламени, вздымавшегося к небу. Всю равнину озарял блеск бесчисленных костров.

А осажденные на стенах, если они смотрели вниз, видели бесконечные орды; если они вслушивались, они слышали шум — протяженный, невнятный, неупорядоченный гул голосов поблизости, смешение пения и воплей. Время от времени воздух сотрясало гудение рогов или бой больших и малых барабанов — они покрывали все остальные звуки. А когда появились дервиши и принялись переходить от группы к группе, возбуждение перешло всякие границы; пляски дервишей вносили дьявольскую нотку в происходившее.

Безусловно, зрелища этого было довольно, чтобы осаждавшие, даже самые мужественные, отчасти пали духом. Клич «Аллах-иль-Аллах!», звучавший ото рва, был ничем в сравнении с воплями, долетавшими от костров.

— Зачем вы сжигаете свои шалаши? — спросил один осмотрительный офицер у своих бойцов.

— Потому что они нам больше не нужны. Завтра мы будем в городе. Падишах пообещал и дал клятву.

— Действительно дал клятву?

— Да, поклялся костями Троих в гробнице Пророка.

У другого костра:

— Да, я уже выбрал себе дворец. На холме, вон там, к югу.

В другом месте:

— Скажи, сын Мусы, когда мы окажемся в городе, что ты станешь там искать?

— То, чего мне сильнее всего хочется.

— А чего именно?

— Да набьет тебе джинн утробу зелеными фигами за то, что ты задаешь такие вопросы сыну моей матери! Чего именно? Мне хочется двух жеребцов из императорской конюшни. Ну а ты на что первым делом наложишь лапу?

— Ну, я пока не решил. Думаю нагрузить золотом своего верблюда — чтобы хватило на то, чтобы отвезти отца и трех его жен в Мекку и купить им воды из источника Замзам. Слава Аллаху!

— Да уж! Золото недорого стоит.

— В безантах — да; но я слышал про ведра, в которых нечестивые греки смешивают вино с хлебом и потом едят вместо тела своего Бога. Говорят, ведра эти так велики, что поднять каждое могут только шесть жирных священников.

— Великовато. Я лучше безантов наберу.

— Ладно, — вмешался третий, прибавив сочное мусульманское проклятие, — берите себе свое золото, хоть в горшках, хоть в монетах. А мне… мне…

— Ха-ха! Он и сам не знает!

— Не знаю? Не ухмыляйся, сын индусской обезьяны!

— Ну, так что тебе?

— То, что мне всего желаннее.

— Назови.

— Множество женщин?

— Старых или молодых?

— Старых гурий не бывает.

— Надо же! — осклабился еще один. — Ну а мне и старые сойдут.

— Для чего это?

— Будут рабынями, ходить за молодыми. Разве не сказал мудрец: «Мир в семье драгоценнее, чем сладкая вода в кувшине»?

Вне всякого сомнения, злым гением Византия в этот тяжелый час был индийский князь.

— Повелитель, — произнес он цинично, — истина состоит в том, что человек, который отважен днем, ночью может превратиться в безвольного труса; нужно лишь показать ему нечто такое, что подстегнет его воображение. До сих пор греки держались мужественно — испытай их теперь видом своей мощи во тьме.

— Как именно, князь?

— Пусть все войско зажжет в эту ночь костры — так, чтобы это было видно и слышно со стен. Пусть их будет больше необходимого, если понадобится, пусть в нашем лагере царит суета — устроим зрелище, какого это поколение еще не видело. А потом…

Странный человек подавил смешок.

Магомет взирал на него в недоумении.

— А потом, — продолжил князь, — их извращенная фантазия довершит остальное, и к полуночи город будет стоять на коленях, вопия о помощи к Богоматери, и каждый вооруженный воин на стенах, у которого есть жена или дочь, решит, что он слышит ее голос, взывающий о защите. Сделай это, о повелитель, — и можешь нарезать плоть мою на полоски, если к рассвету всеобщий ужас не облегчит задачу твоего меча вдвое.

Все вышло так, как предсказал еврей.

Привлеченные далеким заревом, сообщавшим, что за стенами происходит нечто масштабное и устрашающее, и все еще исполненные веры в чудесное спасение, тысячи византийцев поспешили на стены посмотреть, в какой форме будет дарована благодать. И какое же их ждало пробуждение! Враг будто восстал из самой земли: то были дьяволы, не люди. Казалось, что весь окоем горизонта запружен ими. И уже не существовало ухищрений, позволявших неверно истолковать смысл увиденного.

— Завтра, завтра! — перешептывались осажденные. — Да поможет нам Бог!

И снова выплескивались на улицы, причем каждый превращался в проповедника отчаяния. Впрочем, — что удивительно — монахи вышли из своих келий со словами утешения.

— Не теряйте веры, — говорили они. — Видите? Мы ничего не боимся. Пресвятая Покровительница не оставит детей своих. Веруйте в нее. Она решила потворствовать императору-азимиту и дать ему истощить свое тщеславие, чтобы в последний час и он, и его приспешники-латиняне не отняли у нее славу нашего избавления. Соберитесь с духом и не ведайте страха. Ангел найдет бедняка у Колонны Константина.

Простая душа, оглушенная страхом и утратившая надежду, с готовностью приемлет мысль о спасении. Люди вслушивались в увещевания церковников. Более того, эти неуместно умиротворяющие слова достигли и защитников на стенах, и сотни из них покинули свои посты, предоставив врагу подкрадываться из-за рва и крюками на длинных шестах растаскивать недавно построенные укрепления.

Нет нужды говорить о том, сколь эти новые осложнения умножили груз забот, и без того лежавший непосильным бременем на плечах императора. Всю середину дня он провел у открытого окна залы, расположенной над Керкопортой — воротами под южным фасадом его Высочайшей резиденции, — наблюдая за передвижениями турок. Вкрадчивый пророк, которому случается милосердно посетить нас перед смертью, уже выполнил в его случае свою задачу. Император оставил последнюю надежду. Помимо неизвестности, самое тяжелое для человека, который знает, что участь его решена и уже стоит перед ним со всеми ее сопутствующими обстоятельствами, — это обрести мир в душе, а это сводится к тому, чтобы взглянуть на прелести здешней жизни как на яркоперых птиц в золотой клетке, решительным жестом отворить дверцу и выпустить их на волю, зная, что более они не вернутся. Это Константин, чистейший и благороднейший из всех греческих императоров — лишь то, что период его владычества пришелся на злые времена, не позволяет нам назвать его величайшим, — и совершил.

Он был в доспехах, его меч стоял прислоненным к подоконнику. Время от времени входили его верные слуги и тихо с ним переговаривались, однако большую часть времени он пребывал в одиночестве.

Врага он отсюда видел ясно. Видел его укрепления, шатры, а за ними — менее обустроенный бивуак. Видел знамена — смысл многих из них был ему неясен, — дозорных на своих постах, появляющихся и исчезающих всадников, иногда — движущуюся колонну. Он слышал вопли и прекрасно понимал смысл происходившего: грядет последняя буря.

Около четырех пополудни вошел Франза и, склонившись над правой рукой повелителя, собирался встать на колени.

— О нет, — возразил император, поднимаясь на ноги и удерживая его, — покончим с церемониями. Ты был мне верным слугой — Бог тому свидетель, — а теперь я повышаю тебя в чине. Стань моим вторым «я». Говори со мной стоя. Завтра жизнь моя завершится. В смерти все люди равны. Скажи, с чем ты пришел.

Стоя на коленях, церемониймейстер взял закованную в сталь ладонь императора и поднес ее к губам:

— Ваше величество, ни у одного слуги не было столь любезного и любящего повелителя.

Повисло тягостное молчание. Обоих терзала одна и та же мысль, слишком мучительная, чтобы высказать ее вслух.

— Поручение, которое повелитель дал мне нынче утром, — заговорил, собравшись с силами, Франза. — Я его выполнил.

— Обнаружил?

— Как вы и предполагали, ваше величество. Игумены братств.

— Все до единого, о Франза?

— Все до единого, ваше величество, — они собрались в монастыре Вседержителя.

— Снова Геннадий!

Император стиснул руки, губы его судорожно подергивались.

— Хотя почему меня это удивляет? Выслушай, друг! Я поведаю тебе то, о чем еще не говорил ни единой душе. Тебе ведомо, что уже много лет визирь Халиль является моим данником и много сделал мне добра, не всегда соблюдая интересы своего повелителя. Ночью того дня, когда наши христианские корабли одолели турок, великий визирь прислал мне сообщение о бурной сцене, имевшей место в шатре Магомета, и посоветовал мне опасаться Геннадия. Ах, мне казалось, что я готов испить горькую чашу, которую мне уготовили Небеса, проглотить и подонки без ропота, но человек остается человеком до своего второго рождения. Такова наша природа!.. О мой Франза, как ты думаешь, что этот лжемонах носит под своим капюшоном?

— Убежден, что зародыш предательства.

— Вынудив его святейшество, богобоязненного и почтенного Григория, удалиться в изгнание, он чает занять его место!

— Лицемер! Самозванец! Проклятый! Он — патриарх? — вскричал Франза, вскинув глаза.

— И как ты думаешь, из чьих рук он намерен получить этот сан?

— Уж наверняка не от вашего величества.

Император слегка улыбнулся:

— Нет, султан Магомет кажется ему более достойным покровителем, пусть и не добрым христианином.

— Небеса не допустят! — Франза несколько раз осенил себя крестом.

— Выслушай, добрый друг, в чем состоит его замысел, — и вся его чернота откроется тебе сполна… Он задумал — так сообщил мне частным образом Халиль — сдать Константинополь Магомету, если тот пообещает ему сан патриарха.

— Но каким образом? Он ведь не хранитель ворот — и даже не воин!

— Бедный мой Франза! Или ты еще не усвоил, что измена свойственна людям всех сословий? У этого предателя в рясе есть ключи от всех ворот. Послушай его слова: «Я сыграю на суеверии греков и пророчеством заставлю их уйти со стен!»

Франза выкрикнул:

— О! Чтобы столь храбрый властитель, столь добрый император оказался отдан на милость такого… такого…

— При всей твоей учености, слова ты подобрать не можешь. Оставим это, оставим — я тебя понял… Но что еще вынес ты из этой встречи?

Франза вновь поймал руку императора и, прижавшись к ней лбом, заговорил:

— Сегодня члены всех братств выйдут на улицы и вновь возгласят историю ангела и простолюдина у подножия Колонны Константина.

Спокойствие императора изумляло. Он посмотрел через окно на турок и, подумав, невозмутимо произнес:

— Я бы спас ее — древнюю империю наших отцов, но теперь главная моя цель — умереть за нее, умереть, не замечая, сколь она этого недостойна. Да свершится воля Господа, не моя!

— Не надо слов о смерти, о возлюбленный повелитель, не надо таких слов! Еще не поздно все изменить. Сообщите мне ваши условия, и я передам их…

— О нет, друг мой, я уже совершил нечто более важное: обрел мир в душе… И ничьим рабом я не буду. Для меня более ничего не осталось — ничего, кроме достойной смерти. Какая нам дарована благодать — умереть во славе! Не исключено, что для греков еще настанет день возрождения, и тогда мне, может, еще воздадут почести, а из истории моей жизни извлекут полезный урок; может, другой византийский император вспомнит, как последний из Палеологов подчинился воле Господа, явленной ему через предательство и измену… Однако в дверь стучат, и в явной спешке. Впусти.

Вошел офицер стражи.

— Ваше величество, — произнес он после положенных приветствий, — капитан Джустиниани и его друзья, генуэзцы, намерены оставить ворота.

Константин схватил меч и поднялся.

— Расскажи подробнее, — попросил он просто.

— Джустиниани почти закончил рытье нового рва у ворот Святого Романа, ему нужны пушки, и он попросил их у старшего адмирала, который отказал с такими словами: «Пусть трусливые чужеземцы сами разбираются».

— Скачи к благородному кондотьеру и скажи ему, что я спешу следом. Или дука обезумел? — произнес Константин, когда посланник отбыл. — Чего ему не хватает? Он богат, у него семья — сыновья-отроки, весьма многообещающие. Ах, мой верный друг в беде, какой прибыток может сулить ему Магомет?

— Жизнь, ваше величество, — жизнь и умножение богатства.

— Каким образом? Не думал я, что ты так плохо думаешь о людях.

— Лишь о некоторых, не обо всех. — После этого Франза поднял голову и горько вопросил: — Если пять галер удержали гавань против всего мусульманского флота, разве двенадцать и более не сумели бы справиться еще лучше? Ведь Магомету припасы поставляют морем?

Император снова посмотрел в окно, но на сей раз не на турок.

— О Франза, — произнес он наконец, — возможно, ты выживешь в завтрашнем бою; если да, то, будучи искушен в словосложении, запиши про меня когда-нибудь на досуге две вещи: во-первых, я не решился порвать с дукой Нотарасом даже тогда, когда Магомет штурмовал мои ворота, ибо он мог захватить мой трон и захватил бы его, ведь Церковь, братства и народ на его стороне, а я — азимит. Кроме того, скажи про меня, что я всегда придерживался союзного договора, подписанного на Флорентийском соборе от имени всех греков, и если бы я выжил, если бы Господь помог мне обратить вспять исламские орды, я бы требовал его соблюдения… Сюда — смотри сюда, о Франза, — он указал в окно, — и в каждом осаждающем нас отряде неверных ты увидишь довод в пользу того, что Церковь Христа должна иметь единого главу, а кто будет этим главой, патриарх или епископ… разве не довольно того, что мы гибнем из-за того, что здесь нет мечей Запада? — Он погрузился было в новое молчание, но вдруг встрепенулся. — Вот какое место я займу в человеческой памяти… Но вернемся в сегодняшний день. Перед Джустиниани и его соратниками надлежит извиниться. Приготовь трапезу в пиршественной зале. Запасы наши так оскудели, что назвать ее пиршеством я не могу, но, во имя любви ко мне, постарайся как можешь. Я, со своей стороны, объеду стены и призову туда всех благородных греческих воинов, стоящих за Церковь и государство, а также иноземных командиров. Возможно, тем самым нам удастся залечить раны, нанесенные Нотарасом. По крайней мере, приготовимся умереть достойно.

Он вышел и, сев в седло, стремительно поскакал к воротам Святого Романа. Ему удалось успокоить оскорбленного генуэзца.

В десять часов состоялось пиршество. Хронисты утверждают, что на нем произносили речи, обнимались, обещали не складывать оружия и стерпеть даже худшее. Был выбран боевой клич: «За Христа и Святую Церковь». Перед расставанием император с бесконечной нежностью и с неменьшей рыцарственностью попросил прощения у всех, кому мог нанести обиды, вольные или невольные; гости по одному подошли попрощаться с ним, он же вверил их Господу и пообещал благодарность от всех грядущих поколений христиан — руки его омочились их слезами.

Покинув Высочайшую резиденцию, он обошел ворота и смог остановить некоторых дезертиров.

Наконец, исполнив все положенное, он вновь обратился мыслями к Богу, подъехал к Святой Софии, отстоял службу, причастился и получил отпущение по католическому обряду; завтрашний день уже не мог принести ему никаких неожиданностей. Он обрел душевный покой, повторяя собственные слова: «Какая нам дарована благодать — умереть во славе!»

После трапезы во Влахернском дворце — назвать ее веселым пиршеством невозможно — граф Корти проводил императора до дверей Святой Софии; оттуда, получив его дозволение и взяв с собой девятерых берберов, он медленно двинулся в сторону резиденции княжны Ирины. Да, медленно, ибо во всем Византии не было другого человека, на душе у которого лежала бы такая тяжесть.

Поднимая глаза вверх, он думал лишь о том, чтобы все планеты удачи, утвердившиеся в своих Домах, помогли звезде Магомета воссиять во всем ее великолепии; опуская их долу, он вспоминал об их договоре, и душа его вопияла: «Утрата! Утрата!» Пусть человеку даны богатства, величие, слава и признание — что в этом толку, если он утратил свою любовь?

Помимо терзаний, вызванных успехами соперника, граф вынужден был обратиться мыслями к некоторым последствиям их договора, которых невозможно было предусмотреть в момент его заключения. Место передачи княжны из рук в руки они определили. Заглядывая вперед, он мог себе вообразить, что будет представлять собой великий храм: толпы беженцев, их ужас и отчаяние, ярящиеся среди них захватчики. Как в одиночку уберечь княжну от всех этих напастей? При мысли о ее молодости, красоте и титуле — все они доныне представлялись даром Небес — его пронизывала дрожь, больше напоминавшая страх, чем все когда-либо испытанные им чувства.

Но и это было еще не все. По условиям договора передать ее он должен был Магомету лично. Султан потребует ее у него. Он застонал вслух:

— Господи Всемогущий и Пресвятая Дева, будьте милосердны, пошлите мне смерть!

Впервые за все это время он отчетливо понял, что может потерять не только женщину, в которой для души его сосредоточилось все солнце мира, но также и ее уважение. Как осуществить передачу, сокрыв при этом тот факт, что между ним и Завоевателем существует договоренность? Она будет там — она увидит все происходящее — услышит его слова. Она не проявит страха. Даже Богоматерь в образе над центральным алтарем не выкажет того же спокойствия. Малейшее подозрение в сговоре, предметом которого является она, заставит ее задавать вопросы, и тогда — «О болван, идиот, столь же безмозглый, как рукоять моего меча!» Таким самобичеванием перемежались его стоны.

Было уже поздно, однако дом ее превратился в лечебницу для раненых, а сама она — в бессонного ангела. Старый Лизандр впустил Корти:

— Княжна Ирина в часовне.

Получив это указание, граф направился в часовню — дорогу он знал хорошо.

Сергий как раз отпевал только что отошедшего воина. В помещении толпились женщины, доведенные страхом едва ли не до исступления. Корти понимал, в чем дело. Бедняжки! Они нуждались в утешении верой. Тысячи призраков, явившихся единовременно, не напугали бы их так же сильно, как мысли о завтрашнем дне.

Справа от алтаря он заметил княжну, окруженную ее дамами: они жались к ней, точно перепуганные птенцы к матери. Она же сохраняла спокойствие и собранность. Судя по всему, лишь до нее долетали слова чтеца; хотя граф и вошел смятенным, в сомнениях, в тумане — не зная, что делать и куда обратиться, но один-единственный взгляд на ее лицо вернул ему самообладание. Он решил поведать ей свою историю, опустив лишь одну подробность: в каком качестве он поступил на службу к ее родичу и какой одиозный пакт заключил с Магометом. Нужно было заручиться ее согласием последовать за ним в Святую Софию — за тем он и пришел.

Его появление в часовне вызвало сдержанное волнение; вскоре княжна приблизилась к нему:

— Что произошло, граф Корти? Почему ты здесь?

— Чтобы говорить с тобой, княжна Ирина.

— Тогда следуй за мной.

Она вывела его в коридор и закрыла за ними дверь.

— Пол моей приемной залы занят больными и страждущими — я отдала им весь свой дом. Поговорим здесь, а если ты принес дурные новости, мой милый граф, я считаю, что будет милосерднее, если эти несчастные их не услышат.

О себе она не думала. Он взял протянутую руку и коснулся ее губами — для него то была не просто рука самой прекрасной женщины на свете, но рука святой в белоснежном сиянии.

— Твой венценосный родич, княжна, находится в храме, принимает Святое причастие и получает отпущение грехов.

— В такой час? Но почему, граф?

Корти рассказал про трапезу во дворце, а также про последовавшую за ней сцену.

— Это похоже на отчаяние. Возможно ли, что император готовится к смерти? Ответь и не бойся за меня. Вся моя жизнь была долгим приуготовлением. Он считает, что оборона невозможна, его военачальники тоже — а ты?

— Княжна, мне страшно это произносить, но и я тоже ожидаю, что утром свершится суд Господень.

Помещение было освещено совсем тускло, он не видел ее лица, однако симпатия обостряет чувствительность — и он ощутил, как она вздрогнула. Но лишь на миг — на одно-единственное дыхание, потом она ответила:

— Суд един для всех. Я встречу его здесь.

Она сделала шаг, намереваясь вернуться в часовню, но он преградил ей путь и, выдвинув стоявший у дверей стул, проговорил твердо и нежно:

— Ты устала. Неустанный труд по уходу за страждущими, ожидание, волнение — это нелегко снести. Прошу тебя, сядь и выслушай меня.

Она, вздохнув, подчинилась.

— Суд, который ждет тебя здесь, княжна, примет форму не смерти, но участи куда более ужасной — столь ужасной, что одна мысль о ней обращает слова в пламя. Я дал клятву защищать тебя; эта клятва и стремление выполнить ее дают мне право определять, где и как я ее исполню. Если одно место лучше другого, я выберу его ради тебя, милая.

Он умолк, борясь с приливом чувств.

— Ты никогда не стояла на палубе разбитого корабля и не смотрела, как волны хлещут в пробоину, — заговорил он снова. — А я стоял и должен сказать тебе, о прекрасная, что завтрашний день, когда орды ворвутся в город, будет один в один напоминать этот триумф бушующих вод; и как на той палубе не было безопасного места для обреченной команды, так и в Византии не будет безопасного места ни для мужчин, ни для женщин, ни для детей, а уж тем паче для родственницы императора, для той — позволь мне произнести эти слова, — чья прелесть и добродетель давно уже вошли в легенды по всему Востоку. В качестве добычи — за выкуп ли, за бесчестье — добычи ценнее, чем все храмы и дворцы и все их имущество: хоть золото и самоцветы, хоть благоуханный венец, хоть кость святого, хоть щепка с Истинного Креста, хоть лоскут с одеяния Христова, — для того, кто любит ее, столь великолепная добыча, та добыча, о которой сейчас мечтает Магомет и которую он получит, когда вырвет ключи из рук мертвого, истекающего кровью законного владельца, меркнет и уходит на второй план; думаешь, за тобой не станут охотиться? Думаешь, что образ Богоматери над алтарем, пусть он и окружен чудодейственным нимбом, даст тебе защиту? Нет, нет, княжна, не здесь, не здесь!.. Тебе ведомо, что я тебя люблю; я решаюсь произнести эти слова в момент безрассудства; ты можешь считать, что страсть моя слепа, что я повесил клятву защищать тебя на шею своей души, считая ее столь же невесомой, как и та милость, которой ты меня оделила; если любовь — бахвальство, тогда и я — бахвал. Позволь мне вернуть себе твое доброе мнение, о княжна, ибо для меня это — мир, лучезарный настолько, что я думаю о нем как о райском саде… Если тебе неведомо, с каким усердием я сражался в этой войне, пошли спросить любого офицера или даже христианнейшего монарха, которого я только что оставил примиряться с Богом. Некоторые называют меня безумцем, однако я прощаю им это — им неведом смысл моего боевого клича «За Христа и за Ирину!», а именно что жизнью я рискую не столько за Константинополь, не столько за веру — едва не сказал, за Христа, — сколько за тебя, в которой для меня воплощено все, рискую ради прекраснейшей на земле и лучшей на небе… Наконец-то, наконец-то я вынужден признать, что нас может ждать поражение — что завтра, где бы я ни находился, рядом с тобой или на стенах, ты можешь оказаться пленницей в их руках.

При этих словах, сказанных с бесконечной мукой, княжна содрогнулась и взглянула на графа с молчаливым призывом.

— Выслушай же меня. Храбростью ты не сравнима ни с одной из женщин, а значит, я могу говорить прямо… Что с тобой станется — произношу эти слова после долгих борений с самим собой, — что с тобой станется, зависит от того, в чьи руки ты попадешь. О княжна, ты меня слышишь? Ты меня понимаешь?

— Твои слова мне важнее жизни, граф.

— Тогда продолжу… Я надеюсь, что смогу спасти твою жизнь и честь. Ты лишь должна поступать по моему слову. Если ты не в состоянии мне довериться, дальнейшие речи бессмысленны и мне проще уйти. Завтра смерть явится сюда в самых разных обличьях и станет гостьей повсюду.

— Граф Корти, — оборвала его княжна Ирина, — если я не сразу дала согласие, то дело здесь не в отсутствии доверия. Я выслушаю тебя.

— Прекрасные слова, милая княжна.

Он остановился, ощущая в сердце приятное тепло, — некое откровение, подобное смутному огоньку, начало пробиваться сквозь тьму его души. До того момента ему и самому трудно было согласиться с предложением, которое предстояло сделать; оно выглядело предательством по отношению к этой благородной женщине, хитроумной уловкой с целью выдать ее Магомету в рамках этого злосчастного договора. Сейчас же предложение вдруг приняло иной вид: это лучший способ ее спасти — лучший, даже если бы не было ни пари, ни уговора, никаких обязательств, кроме его рыцарского долга. Он продолжил свою речь, и убеждение крепло, снимая тяжесть с его совести, сообщая ему уверенность человека, совершающего правое дело. Тут-то он и рассказал ей свою историю, не утаив ничего, кроме двух упомянутых выше обстоятельств. Она прервала его лишь дважды:

— Твоя мать, граф Корти, — несчастная женщина, какие ей выпали страдания! Но какое же ее ждет счастье! — И позднее: — Сколь прекрасно вырваться из лживых тенет Пророка! Нет иной любви, подобной любви Христа, разве что материнская любовь.

Она говорила, а подбородок ее покоился на мягкой ладони, и рука, лишенная украшений, была бела, точно свежеотполированный мрамор, и дивно грациозна. О чем она думала? О нем? Неужели он наконец-то смог произвести на нее впечатление? Достаточно пустяка, чтобы воспламенить надежды влюбленного! Помолчав, она спросила:

— Значит, о граф, ты был в детстве товарищем его игр?

Укол оказался болезненным — значит, все это время она размышляла о Магомете, — однако он ответил:

— Я был к нему ближе всех, пока он не поднял меч своего отца.

— Такое ли он чудовище, как о нем говорят?

— Для его врагов — да, равно как и для всех, кто встает на пути его желаний, однако для друзей — это друг, каких мало.

— А сердце его способно…

Умолчание задело его сильнее, чем сам вопрос, однако он ответил:

— Да, если полюбит настоящей любовью.

Тут она будто очнулась:

— Вернемся к рассказу — прости, что отвлеклась.

Для него это стало облегчением, и он поспешил продолжить:

— Благодарю тебя, княжна, за милость, и я помню, что время дорого. Я должен вернуться к воротам и встать рядом с императором… Мое предложение таково. Вместо того чтобы дожидаться, когда тебя захватят какие-нибудь ненасытные ордынники, проследуй со мной в Святую Софию и, когда туда явится султан — а он, безусловно, явится, — отдайся в его руки. Если еще до его появления грабители выломают двери храма, я, княжна, буду с тобой рядом не как итальянец граф Корти, но как эмир Мирза и янычар, назначенный султаном в твои телохранители. Мои берберы помогут мне принять этот облик.

Он говорил внятно, однако она заколебалась.

— А, — догадался он, — ты сомневаешься в Магомете. Он — человек чести. Покрывшие себя славой, княжна, более других боятся мирского суда.

Она все хранила молчание.

— Или ты сомневаешься во мне?

— Нет, граф. Но мои домочадцы, мои дамы — бедняжки, как они дрожат! Я как раз собиралась сказать, что многие из них принадлежат к благороднейшим семействам Византии, это дочери сенаторов и царедворцев. Я не могу, граф Корти, покинуть их ради того, чтобы спасти свою жизнь. Эта низость до конца дней останется на моей совести. Либо они разделят мою судьбу, либо я — их участь.

Она все еще думала о других!

Скорее из преклонения, чем из любви, граф ответил:

— Я попробую спасти и их вместе с тобой. И ради тебя Небеса должны мне помочь, княжна!

— А я буду просить его за них. Граф Корти, я отправлюсь с тобой.

Оживление, с которым она произнесла эти слова, тут же угасло.

— Но ты… о мой друг, а если тебя ждет гибель?

— Не надо об этом думать. Если Небесам не угодно тебя спасти, будет лишь милосердием, о возлюбленная княжна, если они отправят меня туда, где вести о твоем несчастье и скорбь меня уже не достигнут. Сделаем самое мрачное допущение: если я за тобой не приду, все равно ступай в собор. Услышав, что турки вошли в город, не сомневайся. Найди, если получится, Магомета и потребуй его защиты. Скажи ему, что этот совет дал тебе я, эмир Мирза. Однако прежде всего будь готова следовать за мной. Подготовься сегодня же — пусть под рукой будут носилки, собери свою свиту, — когда я приду, время будет дорого. А теперь да пребудет с тобой Господь! Нет нужды просить тебя о храбрости — я прошу о доверии.

Она протянула руку, он опустился на колени и поцеловал ее.

— Я буду молиться за тебя, граф Корти.

— И Небеса услышат тебя.

Он вышел и, вернувшись к императору, вместе с ним выехал из Влахернской часовни.

Костры на турецком бивуаке затушили примерно тогда же, когда христиане расстались после последней трапезы в Высочайшей резиденции; войско султана, похоже, отдыхало, позволив ночи мирно расставлять свои звезды над городом, над морем, над долиной.

К величайшей чести сотрапезников императора надлежит сказать, что они могли под покровом ночи добраться до кораблей и сбежать, однако они вернулись на свои немногочисленные посты. Положив головы на грудь обреченного императора и присягнув ему своими жизнями, ни один из них, насколько нам известно, не сбежал, когда занялся день. Судя по всему, им передалась несгибаемость императора.

Это выглядит еще примечательнее, если вспомнить, что поначалу стены должны были служить защитой от превосходившего числом противника, теперь же каждый рыцарь и каждый борец сознавал эфемерность этой защиты — иными словами, знал, что он один из едва ли пяти тысяч человек, ибо до такого малого числа сократилось число бойцов из-за ран, смертей и дезертирства, которым предстоит держать оборону на руинах внешней стены или в брешах в стене внутренней и противостоять натиску двухсот пятидесяти тысяч бойцов, которым нет равных по свирепости, ибо ими движут религиозный фанатизм и предвкушение богатой добычи.

Молчание, в которое погрузился турецкий бивуак, продлилось недолго. Скоро до греков, стоявших на обращенных к нему стенах, долетел смутный гул, затем последовали раскаты — так стонет земля под стремительной поступью многотысячных орд людей и животных.

— Враг строится, — заметил Иоганн Грант стоявшему рядом лучнику Каристосу.

Минотль, наемник из Венеции, вслушиваясь с разбитых Адрианопольских ворот, отдавал приказы:

— Поднимай бойцов! Турки идут!

Джустиниани, добавлявшего последние штрихи к потайным ремонтным работам, которые проходили между башнями Багдадской и Святого Романа, окликнул часовой:

— Подойдите, капитан, неверные зашевелились, похоже, собираются атаковать.

— Нет, — отвечал капитан, понаблюдав немного, — нынче ночью они атаковать не станут, только готовятся.

Тем не менее, не прерывая ремонтных работ, он вызвал на посты всех своих командиров.

У Селимбрии и Золотых ворот христиане также приготовились к бою. И между воротами тоже. А потом глубокая тишина пала на могучие стены — могучие, несмотря на все повреждения, — и тишина эта была исполнена тревоги.

Те из моих читателей, кому довелось нести ночной дозор накануне утреннего нападения превосходящих сил противника, легко поставят себя на место этих стражей; они прокрутят в головах их мысли и услышат гулкое биение их сердец; они вспомнят, насколько долги эти часы, как невыносимо монотонное ожидание тяготит душу, так что начинаешь молиться: скорее бы в дело, в дело. А тем, у кого нет такого опыта, остается только гадать, как люди в состоянии сохранять мужество в таких обстоятельствах, — это воистину загадка.

Приводя в исполнение свой план, Магомет призвал нерегулярные части и построил их на пространстве между окопами и рвом; подтянув свои машины и малые пушки ближе к стенам, он создал угрозу всему фронту обороны, причем его бойцы были в изобилии снабжены осадными лестницами и мантелетами. За первой линией он выстроил конницу, которой надлежало останавливать бегущих и отправлять их обратно в битву. Янычары остались в его ставке напротив ворот Святого Романа.

Ордынники быстро смекнули, чем все это им грозит, и поначалу возроптали.

— А, жалуются? — ответил на это Магомет. — Скачи и скажи им, что, по моему слову, выбор первой добычи достанется первому, кто одолеет стену. И если к прибытию тех, кто идет за ними следом, город не превратится в пустое гнездышко, вина в этом будет только на них.

Земля в своем поступательном движении нагнала луну как раз к началу дня; и вот, среди глубокого затишья, в выжидании и готовности, свет усилился достаточно, чтобы осажденным предстали приготовления к штурму; тут турецкие герольды длительно протрубили от амбразуры рядом с большой пушкой.

Сигнал подхватили другие трубачи, и за невероятно короткое время он прозвучал по всему фронту. Голос горнов прервал громкий бой барабанов. Орда поднялась — лучники, пращеметатели и носильщики лестниц — и покатилась вперед, будто ярящаяся волна, причем каждый голосил, как ему заблагорассудится. В тот же миг в дело вступили осадные машины и легкие пушки. Никогда еще на древние стены не обрушивался такой град болтов, стрел, камней и пуль, никогда еще их эхо не пробуждал такой рев человеческих голосов, военных музыкальных инструментов и орудий.

Защитников города эти шум и ярость поразили не менее, чем сам штурм, а когда стрелы и ядра накрыли их, превратившись в неутихающий ливень, они попрятались за зубцами и прочими доступными укрытиями.

Это продолжалось недолго и напоминало содрогание и хрип человека, внезапно погруженного в ледяную воду. Уклонявшихся окликнули, приказали вновь взяться за оружие и дать достойный ответ; целиться больше не было необходимости — перед ними была сплошная плотная мишень, особенно на внешней стороне рва, так что любой дротик, болт, камень или ядро попадало в цель. Позднее, разогревшись от работы, увидев лучи зари, защитники осознали преимущества своих позиций, поняли, какой урон наносят противнику; они тоже изведали восторг убийства, который явственнее всего остального доказывает, что человек — самая безжалостная из всех тварей.

Поступательное движение орд было лишено какого-либо порядка — пытаться его как-то выстроить стало бы фатальной ошибкой. Не было никакого подобия строя или плана — при таких приступах этого и не бывает: услышав сигнал, отчаянные вояки рванулись вперед, и каждый ставил перед собой собственную цель; впрочем, паши и беи руководили наступлением, не позволяя растрачивать силы впустую. Свои толпы они направляли в самые слабые места — то в пролом в стене, то к разбитым воротам.

Тысячное войско безоглядно ринулось в ров. Тем из бойцов, кто сумел встать на ноги, передавали лестницы — их охотно принимали; короткие лестницы сочленяли вместе, а после того, как их удавалось дотянуть до верха стены, их тут же облепляли охочие авантюристы — держа щиты и пики над головой, они карабкались как могли. Находившиеся ниже подбадривали и даже подталкивали товарищей.

— Добыча! Думай о добыче — о золоте, о женщинах… Аллах-иль-Аллах!.. Вверх, вверх, это дорога в рай!

Копья и дротики буквально скрывали лезущих своей тенью. Порой сброшенный сверху крупный камень полностью очищал одну из лестниц, порой, дождавшись, пока ее загрузят полностью, осажденные использовали рычаги и сбрасывали вниз десяток или больше беспомощных, верещащих воинов. Не важно — Аллах-иль-Аллах! Их место тут же занимали живые, спешившие в свой черед совершить смертельный подъем.

Каждый мертвый и раненый превращался в удобную опору; ров быстро заполнялся человеческой плотью, и лестницы уже достигали верха стены, а бой барабанов, боевые кличи, рев рогов и грохот пушек, отвечавших другим пушкам, слились в неумолчный оглушительный гул.

На участках между воротами, там, где стены и башни не были повреждены, задачей лучников и пращеметателей было не давать грекам покоя, чтобы они не бросились на подмогу защитникам других, более уязвимых участков.

Накануне ночью суда, которые раньше блокировали вход в гавань, были подведены к берегу, а поскольку береговая стена была ниже той, что выходила на сушу, их команды с помощью установленных на палубе платформ начали осаду с более удобного уровня. И здесь на стену постоянно пытались закинуть лестницы, причем основная задача состояла в том, чтобы гарнизон оставался на месте.

В гавани, особенно у Деревянных ворот — как уже упоминалось, они были разрушены большой пушкой корабельной батареи почти до основания, — турки лезли вон из кожи, чтобы выйти на берег; однако вмешался христианский флот, и последовало морское сражение, в котором никто не мог достичь окончательного перевеса.

В общем, город штурмовали со всех сторон, и, когда солнце выкатилось наконец на чистое небо над азиатскими высотами, все улицы, дома, дворцы, храмы — да и холмы от моря до башни Исаака — были затянуты зловещей дымкой, сквозь которую те, кто решался высунуться наружу, скользили бледными и дрожащими тенями; если они заговаривали друг с другом, то только чтобы спросить приглушенно: что слышно от ворот?

Вернемся к основным действующим лицам этой страшной трагедии. Накануне вечером Магомет рано отправился на покой. Он знал, что его распоряжения уже выполняют военачальники, которые, в свою очередь, знали, что их ждет в случае неудачи. Пример адмирала, командовавшего флотом в тот день, когда пять христианских галер подкрепления прорвались в порт, был еще свеж в памяти.

— Завтра, завтра, — повторял Магомет снова и снова, пока пажи снимали с него доспехи и откладывали в сторону.

«Завтра, завтра», — звучало у него в мыслях, когда, удобно вытянувшись на широкой бронзовой кровати, служившей ему ложем, он почувствовал, что сон подкрадывается к нему, как к усталому ребенку, и опускает персты забвения ему на веки. Он повторял это слово, как повторяют строчки веселой песни, сперва в мыслях, а потом уж и вслух. Один раз он проснулся, сел, вслушался. Огромное войско, жизни которого находились в его распоряжении, затихло — даже кони, казалось, понимали, что час этот священен для их господина. Вновь погружаясь в сон, он пробормотал:

— Завтра, завтра — Ирина и слава. Звезды мне их обещали.

Судя по всему, для Магомета это завтра было лишь празднеством, которое сулило ему царскую роль в веселой игре, — и празднество это все не наступало.

В третьем часу пополуночи он проснулся снова. У ложа его кто-то стоял, частично заслоняя свет лампады ладонью.

— Индийский князь! — воскликнул Магомет, садясь в постели.

— Да, это я, повелитель.

— Который час?

Князь дал ответ на вопрос.

— Так рассвет уже так близко? — Магомет зевнул. — Скажи мне, — он мрачно уперся взглядом в посетителя, — первым делом скажи: почему ты здесь?

— Скажу, повелитель, и скажу истину. Хотел проверить, удалось ли тебе заснуть. Обычному человеку это было бы не под силу. Хорошо, что мир лишен дара предчувствия.

— Почему?

— Повелитель обладает всеми качествами победителя.

Магомет был польщен:

— Да, завтрашний день я сделаю великим. Но, индийский князь, какие тени тебя тревожат? Почему ты не спишь?

— И я хочу поучаствовать в завтрашнем деле, повелитель.

— В каком качестве?

— Я буду сражаться и…

Магомет прервал его смехом:

— Ты! — И он с ног до головы оглядел согбенную фигуру.

— У повелителя две руки, а у меня четыре, и я покажу их все.

Князь ушел к себе и вернулся с Нило:

— Взгляни, повелитель!

Негр был в воинском облачении короля Каш-Куша: корона с перьями, красно-синий плащ, ниспадающий до самых пят, — тело под плащом обнажено до пояса; ассагай, засунутый за белый кушак, юбка до колен, поблескивающая полумесяцами и серебряными пуговицами, сандалии, расшитые жемчугом. На левой руке его покоился щит с медным обводом и накладками; в правой руке он держал суковатую дубинку — веса ее хватило бы, чтобы завалить быка. Король взирал на молодого султана без всяческого смущения, скорее даже свысока.

— Вижу, понимаю и принимаю четыре руки индийского князя, — оживленно проговорил Магомет, а потом, несколько секунд полюбовавшись негром, повернулся и спросил: — Князь, у меня есть особое побуждение к завтрашнему… хотя, нет, клянусь прохладными райскими водами, побуждений у меня много. Открой мне свое. В твоих речах и действиях я заметил ненависть к грекам, столь же великую, как ненависть шайтана к Богу. Почему? Что они тебе сделали?

— Они христиане, — угрюмо отвечал князь.

— Это хорошо, князь, очень хорошо — даже Пророк считал необходимым очистить землю от этой мерзостной секты, однако этого недостаточно. Я не так стар, как ты, — Магомет упустил странный проблеск, мелькнувший в глазах его гостя, — я не так стар, как ты, однако мне ведомо: у такой ненависти, как твоя, должны быть личные причины.

— Повелитель прав. Стадо я завтра оставлю стаду. Среди перипетий битвы я стану выслеживать единственного врага — Константина. Это и можешь считать моим побуждением.

А потом он рассказал про Лаэль, про свою любовь к ней, ее похищение Демидом, призыв к императору о помощи, его отказ.

— Она была светочем моей души, — продолжил он страстно. — Я терял интерес к жизни — она его возродила. Для меня она была обещанием будущего, как утренняя звезда служит обещанием светлого дня. Я видел ее в снах, а на ее любви строил надежды, подобные сияющим замкам на горных пиках. Но мало того, что грек отказал мне в своей поддержке, чтобы отыскать и вернуть ее. Она и сейчас в плену и предназначена в жены христианину — христианскому священнику — пусть все дьяволы тягаются за его дух! Завтра я накажу тирана, он умрет собачьей смертью, а потом разыщу ее. О да, я ее разыщу, я ее разыщу, и, клянусь светом любви, я покажу, какие бездны ада способна отверзнуть ненависть!

В кои-то веки князь превзошел в хитроумии даже самого себя. В порыве страсти он забыл, какой невероятной чуткостью наделен владыка, с которым он беседовал; Магомет же, который не терял наблюдательности даже тогда, когда отшатывался от зловещего огня в огромных глазах, подметил нестыковки в его истории, равно как и то, что рассказана она только наполовину; он как раз собирался подтолкнуть своего Посланца звезд к полному признанию, но тут до шатра докатился далекий гул, сопровождавшийся топотом ног снаружи.

— Он настал, индийский князь, этот судьбоносный день. Приготовимся же, ты — к отмщению, я — к славе и… — Имя Ирины едва не сорвалось с его языка, но он осекся. — Призови моего постельничего и конюшего… Там, на столе, ты видишь мое оружие — булаву, которую мой предок Ильдерим держал в руках при Никополе, и меч Соломона… Велик Аллах, джинн и звезды на моей стороне, чего же нам бояться?

Через полчаса он выехал из шатра.

— Ветер дует в сторону города или от него? — спросил он у старшего аги янычар.

— В сторону города, повелитель.

— Да славится имя Пророка! Построй Цвет Правоверных колонной, по фронту шириною с проем ворот, и позови герольдов. Я буду у большой пушки.

Послав коня на парапет, он оглядел оттуда распростертое перед ним пространство до самого рва — кладбище исчезло бесследно: впереди было темно от собравшихся орд, ожидавших сигнала. Удовлетворенный, султан обратил взор к востоку. Никто не знал лучше его, что звезды приказали начать штурм до восхода солнца, — их имена были ему известны, они успели стать его друзьями. Наконец бесконечно мягкое сиреневое зарево замерцало над вершинами гор за Скутари.

— За дело! — обратился он к пяти герольдам в златотканых камзолах. — За дело, и, памятуя, что вас ждет мягкое ложе в раю, трубите так, чтобы камни выпали из своих гнезд, — никогда еще не был Аллах столь велик!

Последовало общее наступление, описанное выше; нужно лишь добавить, что у ворот Святого Романа осаждающих не встретили лучники и пращеметатели. Ров здесь был заполнен почти до уровня земли, откуда шел кверху пологий подъем. Это порождало желание броситься всей толпой через холм, представлявший собой развалины бывших привратных башен.

Воспламененные грохотом барабанов и воем рогов, осаждающие ринулись в пролом — тысячная толпа достигла подъема и там застряла, парализованная собственным количеством. Бойцы топтали друг друга, дрались, многие сваливались с подъема на правую и на левую сторону. Большинство этих несчастных оставались лежать неподвижно, — может, они еще и были живы, но только умножали кучу из пик, щитов и изувеченных тел; крики о помощи, стоны и молитвы беспомощно тонули в реве, доносившемся сверху.

Джустиниани все это предусмотрел. За отдельными камнями на вершине холма он поставил кулеврины — на современном языке это называлось бы «замаскированная батарея» — и направил орудия на подъем; в качестве охранения он расставил тут же лучников и копьеносцев. Более того, на обоих флангах он расположил по отряду с таким же вооружением, выстроив бойцов под уцелевшей стеной, — в результате пролом оказался полностью защищен.

Кондотьер, стоявший в ожидании, услышал сигнал.

— Ступай во Влахерн к императору, — приказал он гонцу, — и скажи, что штурм вот-вот начнется. Поспеши. — Потом он обратился к своим бойцам: — Зажгите спички, готовьтесь сбрасывать камни.

Мусульмане добрались до края рва; в этот момент с пушек сорвали маскировку, и командир-генуэзец отдал приказ:

— Стреляйте, братцы! За Христа и Святую Церковь!

И со стороны христиан полетели пули, болты, камни и копья, легко пробивавшие тонкие щиты и одежду из шкур; однако орда напирала, точно река, прорывающая плотину. Они уже стояли на подъеме. Оглядываться было бессмысленно — за ними наступающие шли стеной, по обе стороны рва. Ложиться было бессмысленно — только утонешь в кровавом болоте. Вперед, вперед — или смерть. Ну и что, если весь подъем устлан убитыми и ранеными? Что, если нога скользит? Что, если запах горячей крови щекочет ноздри? Что, если руки, чья сила трижды умножена отчаянием, цепляются за ноги, которые, в свою очередь, попирают лица и груди? Живые ломили вперед — подпрыгивая, спотыкаясь, пошатываясь; на их вой: «Золото — добыча — женщины — рабы» из-за дымящегося холма отвечали: «За Христа и Святую Церковь!»

И вот, преодолев пологий подъем, первые нападающие добрались до тяжелого участка. Нет времени передохнуть, присмотреть место поудачнее — какой смысл разбираться, что ждет впереди? Им нужно наверх — наверх они и отправились. Их пронзали стрелы и копья, крушили камни, кулеврины выплевывали пламя им в лицо и, сметая с узких уступов, сбрасывали вниз, на головы и щиты товарищей. У кромки скалистого холма с пугающей скоростью росла гора тел, превращаясь и в препятствие для защитников прохода, которым она мешала стрелять, и в преграду для наступающих.

Зарево над горами Скутари медленно превращалось в рассвет. К Джустиниани присоединился император. С ним пришел граф Корти. Они сердечно поздоровались.

— Ваше величество, день только начался, а посмотрите, каковы потери магометан.

Обратив взгляд туда, куда указывал Джустиниани, Константин вгляделся в дымовую завесу, но тут же понял, что может принести реальную пользу, и, заняв место между пушками, обратил свое длинное копье против несчастных, которые карабкались на все растущую кучу, — некоторые без щитов, другие безоружные, почти все уже неспособные драться.

День разгорался, куча росла вширь и ввысь, пока наконец христиане не вышли на нее, навстречу все ломящемуся вперед врагу.

Так прошел час.

Внезапно, поняв тщету своих усилий, нападавшие развернулись и помчались прочь с холма и с подъема.

У христиан потерь было немного, однако передышка оказалась кстати. Но тут со стены над проломом, откуда он вел огонь из своего лука, поспешно спустился граф Корти.

— Ваше величество, — проговорил он, и лицо его так и светилось боевым азартом, — янычары готовятся к бою!

Джустиниани отреагировал мгновенно.

— Вперед! — воскликнул он. — Все вперед! Мы должны расчистить позицию для пушек. Разгребайте мертвых! Разгребайте живых! Сейчас не до жалости!

Он первым подал пример, а вслед за ним и другие защитники начали сбрасывать тела врагов вниз со склона.

Сидя в седле рядом с большой пушкой, Магомет следил за штурмом, вернее, вслушивался, ибо рассвет еще не вступил в свои права. Время от времени к нему подлетал вестовой с донесением от того или иного паши. Султан выслушивал равнодушно и неизменно отвечал одно и то же:

— Вели усилить натиск.

Наконец галопом примчался офицер:

— Приветствую повелителя. Город взят.

К этому времени уже стоял ясный день, однако отнюдь не утренний свет вспыхнул в глазах у Магомета. Перегнувшись из седла, он спросил:

— Что ты говоришь? Повтори, но — остерегайся: если слова твои лживы, то ни Бог, ни Пророк не помогут — тебя проткнут колом до самого твоего языка.

— Поскольку говорить повелителю я буду о том, что видел своими глазами, я не боюсь… Повелителю ведомо, что там, где на южной стороне начинаются земли Влахернского дворца, в стене имеется угол. Делая вид, что идут на него приступом, дабы подразнить греков, наши бойцы обнаружили там вкопанные ворота…

— Серкопорта — я о них слышал.

— Именно так, повелитель. Толкнув их, они выяснили, что ворота не заперты и не охраняются, и, миновав темный коридор, оказались прямо во дворце. Поднявшись на второй этаж, они атаковали неверных. Бой продолжается. Христиане обороняются в каждом зале. Но они отрезаны, и очень скоро дворец будет в наших руках.

Магомет обратился к Халилю:

— Задержи этого человека, но ничего ему не делай. Если он сказал правду, его ждет великая награда; если соврал — лучше бы не родиться ему из материнского чрева. — Потом он обратился к одному из членов свиты: — Подойди сюда… Ступай к потайным воротам Серкопорты, войди внутрь и разыщи командира тех, кто ведет бой во Влахерне. Передай ему приказ Магомета: оставить дворец тем, кто придет следом, и атаковать защитников этих ворот, ворот Святого Романа, с тыла. Задерживаться ради грабежа запрещаю. На исполнение приказа даю ему час. Вперед, лети на крыльях сокола. Именем Аллаха и самой жизни!

После этого он призвал агу всех янычар:

— Пусть ордынники отойдут от ворот. Свое дело они сделали, ров теперь проходим, а гяуры утомились, убивая их. Проследи за этим и, когда дорога очистится, выпускай Цвет Правоверных. Первый, кто войдет в ворота, получит собственный удел, боевой клич — «Аллах-иль-Аллах!». Они будут сражаться у меня на глазах. Цена каждой минуты — царство. Ступай выполнять!

Итак, на приступ были брошены янычары — всегда находившиеся в резерве, всегда использовавшиеся в качестве последнего подкрепления в битве с неопределенным исходом, всегда представлявшие собой ту руку, которой султан наносил последний удар; дисциплинированность, боевой дух и внешнее великолепие делали их элитой воинского сословия.

Ага отправился на передовую и передал туда слова Магомета. Приказ был передан по всему фронту.

Цвет Правоверных представлял собой три пеших отряда. Сбросив неудобные халаты, они шагнули вперед в сверкающих доспехах и, потрясая в воздухе медными щитами, в один голос выкрикнули:

— Да здравствует падишах! Да здравствует падишах!

Дорогу к воротам расчистили; после этого ага галопом прискакал обратно и, оказавшись рядом с желтым знаменем первого отряда, воскликнул:

— Аллах-иль-Аллах! Вперед!

Загудели рога, забили барабаны, отряд, выстроившись в колонну по пятьдесят, двинулся вперед. Движение поначалу было медленным, но уверенным, исполненным неколебимой величественности. Так при Фарсалии маршировал любимый легион Цезаря, так перед началом свирепой схватки вышагивала старая гвардия последнего завоевателя мира.

Подойдя ко рву, новые участники штурма издали назначенный боевой клич и, вдвое ускорив шаг, ринулись вверх по опасному уклону.

После этого Магомет лично спустился в ров и остался там, верхом на коне, с мечом Соломона в руке и булавой Ильдерима у луки седла; услышать его слова было невозможно, однако его пыл воспламенял правоверных — довольно было того, что он на них смотрит.

Был повторен тот же подвиг, который уже пыталась совершить орда, но теперь в беспорядке просматривался порядок. Машина, побитая и разрегулированная, продолжала работать, обеспечивать движение вверх. Уклон выдержал ее вес. Медленно, с задержками и потерями, подъем удалось преодолеть. Нападавших встретил вал перед батареей — снова прорыв, смертоносный лес пик на вершине вала.

Копье императора рассекли надвое, и теперь он действовал боевым топором; однако и он чувствовал, что натиск крепчает. Дым, смешанный с известняковой пылью, висел в углублении и не рассеивался; никто не видел, что происходит на склоне, в то же время нараставшие шум и грохот, несущие в себе разрушительную силу урагана, говорили о том, что подходящее войско бессчетно.

Следить за временем было некогда, однако наконец над валом показался турецкий щит — он блестел, как блестит луна сквозь плотную дымку. На него обрушили целый шквал ударов, но он держался; потом на кучу вскочил янычар, распевавший, как муэдзин, и срезавший острия пик, как жнец срезает неспелую рожь. Роста и сложения он был гигантского. Ни генуэзцы, ни греки не решались к нему подступиться. Император взывал к ним. Однако турок держался, а следом за ним карабкались и другие. Судя по всему, наступил перелом, судя по всему, пролом был взят.

В самый последний миг над схваткой прозвучал клич: «За Христа и за Ирину!» — и перед турком, выскочив из-за пушки, оказался граф Корти.

— Хо! Сын Улубада! Хасан, Хасан! — закричал он на знакомом языке.

— Кто зовет меня? — осведомился гигант, опуская щит и изумленно озираясь.

— Тебя зову я, эмир Мирза. Твой час настал. За Христа и за Ирину! Ну ж!

С этими словами граф во всю мощь ударил янычара по плоскому шлему топором, заставив рухнуть на колени. Почти в тот же миг на оглушенного бойца с верха стены сбросили камень, и он покатился вниз по склону.

На подмогу графу бросились Константин, Джустиниани и другие, но было уже поздно. Из пятидесяти воинов колонны Хасана тридцать уже были на валу. Восемнадцать погибли. Корти неистовствовал, точно лев, однако на вал бросились выжившие из второй колонны, а потом из следующей — преимущество было утрачено. Увидев это, генуэзец сказал:

— Отступим, ваше величество.

— Уже время?

— Нужно, чтобы между нами и этой новой ордой оказался ров, иначе мы все покойники.

Император вскричал:

— Все назад! Именем Христа и Святой Церкви, назад, на галеру!

Пушки, боевые машины, боеприпасы, территория рядом с батареей — все это было оставлено. Константин с Корти отошли последними, лицом к врагу, — враг выжидал, пытаясь понять, что ему уготовано дальше.

Вторая линия обороны, куда и отступили греки, представляла собой корпус галеры — как мы помним, ее перетащил сюда граф Корти и поставил на киль прямо за проломом в стене, а потом заполнил камнями. Влево и вправо от корпуса тянулись до главной стены насыпи из незакрепленного камня, по форме представлявшие собой следующее.

Перед этой линией находился ров в пятнадцать футов шириной и двенадцать глубиной — через него были перекинуты доски, чтобы его можно было быстро преодолеть. На корпусе галеры стояли кулеврины с запасом ядер.

К большому облегчению христиан, которые, как можно легко догадаться, не замешкались при отступлении, им предстал стоявший наготове резерв под командой Димитрия Палеолога и Николаса Гуделли.

Забравшись на палубу, император поднял забрало и посмотрел на флаг империи, который обвис на обрубке мачты, — день был безветренный. Вне зависимости от того, что он подумал и почувствовал, никто не увидел у него на лице неподобающего случаю выражения. Факт, не ведать которого он не мог: что на том рубеже навеки закончится история его империи, не поколебал его решимости и самообладания. Димитрию Палеологу, который, протянув руку, помог ему взобраться на борт, он сказал:

— Благодарю тебя, родич. Не будем терять веры в Бога. Открыть огонь.

Янычары, ошеломленные видом этого нового и неожиданного укрепления, хотели было отступить, но не смогли; напиравшие сзади колонны гнали их вперед. На краю рва шедшие первыми предприняли отчаянную попытку остановиться и спастись от неизбежного — и во множестве сорвались вниз, где их ждала та же судьба, что и ордынников: они превратились в недвижные комья, только в ярком облачении вместо бычьей шкуры или косматой кошмы.

С флангов полетели болты и камни; болты и камни полетели с верха стены; с галеры — шрапнель, и дребезг щитов правоверных напоминал дребезг пустых колесниц, проезжающих по улицам Помпея. Проклятия, молитвы, вопли, стоны, крики долетали лишь до ушей Всемилостивого. Разверстая пасть прожорливого чудища поглотила колонну с той же стремительностью, с какой Магомет гнал ее вперед от главного рва, — такой удачной оказалась новая линия обороны.

Еще один, последний, ужас. Когда ров уже был частично завален, христиане пустили в ход горшки с горючей жидкостью — вклад в оборону Иоганна Гранта — и принялись лить ее на корчащуюся толпу. Углубление тут же превратилось в пекло, а точнее, в печь, из которой удушающим облаком поплыл запах горелой человеческой плоти!

Осажденные возвеселились, и не без причины, — им с легкостью удалось отразить натиск неотразимого Цвета Правоверных, и в их боевом кличе даже появились ноты радости. Примерно в то же время некто соскочил со взмыленного коня, вскарабкался по неудобным ступеням на палубу галеры и передал императору донесение:

— Ваше величество, Иоганн Грант, наемник Минотль, Каристос, Лангаско и итальянец Джеромо все полегли. Влахерн в руках у турок, они двигаются в этом направлении. Орды на улицах. Я сам их видел, слышал треск дверей и крики женщин.

Константин трижды осенил себя крестом и склонил голову.

Джустиниани мертвенно побледнел и вскричал:

— Нам конец — конец! Все потеряно!

Голос его охрип, однако его все-таки услышали. Пыл ослабел и угас. Отважно сражавшиеся бойцы опустили руки и подхватили крик:

— Все потеряно! Враг прорвался, прорвался!

Нет сомнений, что мысли графа Корти устремились к прекрасной женщине, дожидавшейся его в часовне, однако он не потерял трезвости мысли.

— Ваше величество, — произнес он, — мои берберы ждут в резерве. Я возьму их и задержу турок, пока вы не соберете подкрепление со стен. Или… — он заколебался, — или я обеспечу вам проход к кораблям. Еще не поздно.

Да, время устроить побег императора еще оставалось. Берберы держали коней для него и Корти. Ему только и нужно было, что вскочить в седло и умчаться прочь. Да, искушение было велико. Желание жить неистребимо, особенно в том, кому не в чем себя упрекнуть. Император поднял голову и обратился к Джустиниани:

— Капитан, моя стража останется здесь. Чтобы удержать галеру, нужно поддерживать огонь во рву. А мы с вами выйдем врагу навстречу… — После этого он обратился к Корти: — Садитесь верхом, граф, привезите сюда Теофила Палеолога. Он на стенах между этими воротами и Селимбрией… Благородные христиане, — обратился он к окружившим его бойцам, — еще не все потеряно. Еще нет донесения от Бокьярди, который удерживает Адрианопольские ворота. Бежать от врага, не увидев его, постыдно. Нас еще многие сотни. Спустимся, построимся. Бог не попустит…

Тут Джустиниани громко вскрикнул и уронил топор. Стрела пронзила его металлическую перчатку, повредив кисть. Боль, судя по всему, была нестерпимой, он подался вперед, собираясь спрыгнуть с палубы. Константин воззвал к нему:

— Капитан, капитан!

— Позвольте, ваше величество, пойти перевязать рану.

— Куда, капитан?

— На мой корабль.

Император вскинул забрало — щеки его залились краской, а в сердце негодование боролось с недоумением.

— Нет, капитан, рана не может быть столь серьезна. И потом — как вы доберетесь до кораблей?

Джустиниани выглянул через борт галеры. Путь от ворот лежал между домами, примыкавшими к башням. В здание по правой стороне попало ядро одной из самых больших пушек Магомета, оставив рваный пролом. Туда капитан и указывал:

— Бог открыл этот путь, чтобы через него вошли турки. А я через него выйду.

Более он не задержался — спустился по ступеням и стремительно, едва ли не бегом скрылся в проеме.

Это дезертирство произошло на глазах у всех генуэзцев — некоторые из них устремились за Джустиниани, но не все. Многие из тех, кто принадлежал к пушечным расчетам, взяли мечи и пики и, подойдя к императору, воскликнули:

— Приказывайте, ваше величество. Мы все выполним.

Он бросил на них благодарный взгляд:

— Спасибо вам, благородные господа. Сойдем вниз, соединив наши щиты. А своей охране я поручаю защиту галеры.

Расстегнув на спине алую полунакидку и сняв шлем, Константин обратился к своему оруженосцу:

— Вот, возьми, а мне передай меч… Итак, доблестные господа, мои отважные соплеменники, — вручаем себя в руки Господа. Вперед!

Не успели они еще спуститься вниз, как впереди раздался рев и появились ордынники: заблокировав проход, они открыли огонь из луков и пращей, а те, у кого были мечи и пики, пошли врукопашную.

Христиане держались мужественно, но никто не превзошел мужеством Константина. Он бился с силой и сноровкой; меч его быстро окрасился кровью до самой рукояти.

— Разите, соплеменники, за свой дом и город. Разите все — за Христа и Святую Церковь!

И, ответив ему: «За Христа и Святую Церковь!» — они бились изо всех сил, и мечи их тоже окрасились кровью до самой рукояти. Пощады никто не просил, да никто и не давал. Нужно было удержать рубеж, и они его удерживали. Они громоздили ордынников отдельными, все растущими грудами, пока те не превратились в одну груду по всей длине прохода; христиане тоже падали, однако — в это мы готовы поверить — не чувствовали боли в исступлении боевого бешенства.

Пять минут — десять — пятнадцать, а потом из проема, через который столь бесславно бежал Джустиниани, показался Теофил Палеолог с обнаженным клинком, дабы оправдать свою царскую кровь благородной смертью. Вместе с ним пришли граф Корти, Франческо из Толедо, Иоанн Далматинец и еще множество благородных христиан, которые прекрасно знали разницу между благородной смертью и жизнью в бесчестье.

Солнце медленно вставало. Его лучи уже озарили половину прохода, вторая оставалась в тени. Однако бой длился, и никто не стал бы говорить, что Бог оставил христиан. Но тут у них за спинами раздались еще более громкие вопли. Те, кто мог себе это позволить, оглянулись — и даже храбрейшие застыли как вкопанные, увидев, что на галеру карабкаются янычары. По обгоревшим телам своих товарищей, не останавливаясь даже перед языками пламени, они пересекли ров и теперь истребляли императорскую охрану. Еще миг, и они ворвутся в проход, и тогда…

Раздался клич:

— Янычары! Янычары! Кирие элейсон!

Он пролетел над всем сгустком христиан, достиг находившегося впереди Константина — и он отступил от соперника, с которым сражался.

— Прими, Господи, мою душу! — воскликнул он, обернулся и, широко раскинув руки, бросился назад.

— Друзья! Соплеменники! Или нет тут христианина, который меня убьет?

Тут-то они и поняли, почему он заранее снял шлем.

И пока стоявшие рядом взирали на него — сердца их были слишком полны жалости, чтобы оказать своему повелителю самую последнюю услугу, о какой один человек может попросить другого, — из недр орды появился человек, сложением вовсе не подходивший для поля боя: стройная женщина — и та была бы тут более уместна, ибо был он мал ростом, согбен, сухощав, седоволос, бледен и длиннобород; голову его покрывала шапочка из черного бархата, мантия из того же материала обволакивала тело. Он был без оружия и явно не принадлежал к военным. Он будто бы скользил меж христиан, как до того проскользнул между тесными рядами турок; последние дали ему проход, да и острия христианских мечей опустились вниз — в самой гуще боя мужчины вдруг превратились в праздных наблюдателей, такую мощь нес в себе потусторонний взор этого призрака.

— Или нет тут христианина, который меня убьет? — вновь вскричал император.

Человек в черном бархате остановился перед ним.

— Индийский князь!

— Ты узнал меня? Вот и хорошо; теперь я знаю, что ты не лишился памяти.

Голос был резкий, пронзительный, он резал и пронзал.

— Помнишь тот день, когда я воззвал к тебе с просьбой признать Бога и отдать ему должное? Помнишь тот день, когда я на коленях просил помочь мне спасти мое дитя, похищенное с целью, которая в любом народе считается святотатством? Перед тобой твой палач!

Он отступил назад, воздев руку; и никто из стоявших рядом не успел даже воззвать к Богу, как Нило, который, слепо выполняя приказ своего повелителя, незаметно следовал за ним, — Нило, во всем варварском великолепии Каш-Куша, прыгнул на место своего хозяина. Он не нанес удар, но с бесконечно жестокой ловкостью — это не заняло и доли секунды — взмахнул ассагаем у лица изумленного императора. Константин — он не был великим до момента смерти, но в этот миг навеки обрел величие — упал вперед на свой щит, успев испустить глухой крик:

— Прими, Господи, мою душу!

Дикарь опустил стопу на изувеченный лик императора, из-под нее выступила лужа крови. Но в тот же миг сквозь ошеломленную толпу, расшвыривая ее направо и налево, прорвался граф Корти.

— За Христа и за Ирину! — прогремел его клич, и он вонзил шип на яблоке своего щита в глаза Нило, а потом обрушил свой меч на увенчанную перьями корону, и негр повалился поверх императора.

Не замечая ничего вокруг, граф Корти опустился на колени, поднял голову императора, слегка повернул его лицо — одного взгляда оказалось довольно.

— Душа отлетела! — произнес граф, но, пока он нежно опускал голову Константина на землю, за меч его ухватилась чья-то рука.

Он вскочил на ноги. Если это враг — горе ему! Меч, не знавший пощады, был занесен для удара, щит защищал выдвинутую вперед ногу — между ним и его обидчиком осталась лишь полоска воздуха и малая толика времени; граф втянул воздух, глаза мстительно блеснули, но — некая незримая сила остановила его руку, память озарила вспышка узнавания.

— Индийский князь! — вскричал он. — Никогда еще ты не был так близок к смерти!

— Ты — лжешь! Смерть… и… я…

Слова прерывались долгими тяжкими вздохами, речь свою он не окончил. Язык его отяжелел, потом и вовсе отказался служить. Черты, и без того искаженные, набрякли и страшно почернели. Глаза закатились, руки взметнулись вверх, разверстые пальцы одеревенели, тело пошатнулось, онемело, а потом, скользнув по щиту графа, рухнуло на мертвого императора.

Бой тем временем продолжался. Корти, смутно ощущавший, что душу князь отдал Богу как-то загадочно, как и все, что делал при жизни, задержался на миг, чтобы взглянуть на него, а потом пробормотал:

— Мир и ему тоже!

Оглядевшись, он понял, что христиане, теснимые спереди и сзади, стягиваются к телу Константина и их сопротивление превращается в последнее усилие храбрецов, у которых нет иной цели, кроме как подороже продать свою жизнь. После этого он осознал, что исполнил свой долг, что честь его не запятнана; и тогда сердце его, всколыхнувшись, обратилось к княжне Ирине, дожидавшейся его в часовне. Он должен вернуться к ней. Но как? Может, уже поздно?

Некоторым людям опасность придает быстроту мысли. Протолкавшись через толпу, граф дерзко встал перед янычарами и крикнул, предупреждая нацеленные на него удары:

— Прекратите, безумцы! Или вы не видите, что я один из вас, эмир Мирза? Прекратите, говорю, и дайте мне дорогу. Мне нужно передать послание падишаху!

Он говорил по-турецки, а поскольку когда-то в казармах его боготворили — он искуснее всех обращался с мечом и вызывал столько же любви, сколько и зависти, — его узнали и тут же расступились, дав ему пройти.

Сквозь пролом, которым воспользовался Джустиниани, граф вырвался из страшного ущелья и, обнаружив берберов и своего коня на прежнем месте, во весь опор поскакал к резиденции княжны Ирины.

В этой битве из христиан не выжил никто. Грек, генуэзец и итальянец полегли в одной страшной куче с ордынниками и мусульманскими воинами вокруг своего императора. Отдав жизнь, они остались верны своему кличу: «За Христа и Святую Церковь!» Давайте верить, что их ждет достойное воздаяние.

Примерно через час после того, как пал последний из них, — в узком проходе не осталось ни одной живой души, ибо победители ушли вперед в поисках поживы, — индийский князь поднялся и стряхнул облепившие его тела. Стоя на коленях, он обвел взглядом мертвых, потом окрестности, потом поднял глаза к небу. Потер руки — убедился, что цел; ему не полностью верилось — не в то, что он жив, а в то, что он — прежний. Он даже задавался вопросом: кто я такой? А вопрос этот был связан с незнакомыми ощущениями, которые он испытывал. Что струилось по его жилам? Вино? Эликсир? Некий новый состав, сокрытый доселе в закромах природы, а ныне явленный ему? Бремя лет исчезло. Во всем теле — костях, членах, сочленениях, мускулах — он вновь различал дивные порывы юности; что же до его разума — он вздрогнул, — те мысли, что обуревали его ранее, начали возвращаться — и память тоже! Она нахлынула, вернулась в покинутые чертоги, подобно волне — ведь и ей, гонимой сильным ветром, случается отхлынуть от знакомого берега. Князь увидел, хотя поначалу и несколько смутно, те события, которые навсегда остались мысами и высокими вершинами, выступающими над линией его долгого бытия. А потом — ЭТОТ ДЕНЬ и ЭТО СОБЫТИЕ! С какой отчетливостью они ему предстали! Это они, точно они — перед взором встала толпа, восходящая на Голгофу, и Жертва, покачивающаяся под бременем Креста; услышал вопрос трибуна: «Эй, это ли путь на Лобное место?» Услышал собственный ответ: «Я провожу вас» — и он плюнул на изнемогающего Мужа скорбей и ударил его. А потом слова: «Медли, ожидая моего прихода» сделали его тем, кто он есть. Он взглянул на свои руки — они почернели от того, что раньше было кровью другого человека, однако кожа под грязью сделалась гладкой, немного воды — и она обелится. А что там у него на груди? Борода — борода чернее воронова крыла! Он вырвал из головы клок волос. Волосы тоже запеклись от крови, но были так же черны. Юность — к нему вернулась юность, жизнерадостная, кипучая, целеустремленная, исполненная надежд! Он поднялся, и петли в суставах не издали привычного ржавого скрипа; он понял, что увеличился ростом на несколько дюймов; из груди у него вырвался крик:

— О Господи, хвала тебе!

Но на этом гимн оборвался, ибо между ним и небом, возносясь ввысь, возник Распятый; его глаза, ныне лишенные грусти, но исполненные величественного укора, смотрели на него сверху вниз, а с губ срывались слова:

— Медли, ожидая моего прихода!

Князь закрыл лицо руками. Да, да, к нему вернулась юность, но разум его и природа остались прежними — юность свидетельствовала о том, что наложенное на него проклятие, в смертном смысле, может оказаться вечным! И, вырывая молодыми руками черные волосы, дергая себя за черную бороду, он осознал, что претерпел четырнадцатое превращение и что связи с предыдущим оно не прервало. Старость канула, оставив условия и обстоятельства своего ухода новообретенной юности. Новая жизнь с самого начала оказалась обременена всем грузом и всеми горестями прежней. И вот, копошась среди мертвецов, уронив голову на грудь императора, которого он, воспользовавшись Нило как орудием, умертвил, князь размышлял о чисто земных последствиях своего преображения.

Прежде всего, он утратил прежнюю личность и вновь сделался Скитальцем без друзей и знакомых, без единой близкой души на свете. К кому теперь обратиться в надежде, что его узнают? Первым делом душевный порыв бросил его к Лаэль, ведь он любил ее. Предположим, он отыщет ее и надумает заключить в объятия: она его оттолкнет. «Ты — не мой отец. Он был стар, а ты молод». А Сиама, который, по причине недалекого ума, вполне мог бы стать его конфидентом в нынешних ужасных обстоятельствах, — если он обратится к Сиаме, честный слуга отвернется от него. «Нет, мой хозяин был стар, с седыми волосами и бородой, а ты совсем юнец. Ступай отсюда». А Магомет, которому он столь услужливо подарил еще одну империю, а с ней и славу, которая останется с ним на веки веков, — если он вновь явится к Магомету, тот скажет: «Ты — не индийский князь, не мой несравненный Посланец звезд. Он был стар, седоволос и седобород, а ты еще мальчик. Эй, стража, взять этого самозванца и поступить с ним так же, как вы поступили с Балтой-оглы: распять на земле и запороть до смерти».

Ни в детстве, ни в старости нет для нас ничего мучительнее одиночества. Кто станет отрицать, что именно из-за этого создавались миры и населяющие их люди?

Эти размышления лишь отсрочили позыв, который тоже помог ему понять, что он прежний: позыв встать и идти вперед; идти на поиски утешения.

— Да, таков приговор, — произнес он, угрюмо улыбнувшись, — однако закрома мои полны по-прежнему, а Хирам из Тира остается моим другом. За плечами у меня — опыт тысячи с лишним лет, а теперь к нему прилагается еще и юность. Я не могу улучшить человеческий род, а Бог отказывается от моих услуг. Тем не менее я изыщу новые возможности. Земля кругла, и на другом ее конце должен находиться другой мир. Возможно, я смогу найти какого-нибудь отважного человека, жаждущего приключений и открытий, — кого-то, кому Небеса склонны будут благоволить более, чем мне. Но в этой точке схождения дряхлых континентов, — он огляделся, потом поднял глаза к небу, — я на прощание оставляю проклятие навеки проклятого. Мечта всех народов, она вечно будет приносить им одни несчастья.

Потом он увидел под грудой трупов Нило и, тронутый воспоминаниями о беззаветной преданности несчастного дикаря, разоблачил его и склонился к его сердцу — оно все еще билось. После этого он отшвырнул шапочку и накидку, заменил их на окровавленную феску и плащ из ангорской шерсти, выбрал себе копье и не спеша зашагал в город. Он уже видел Константинополь, опустошенный христианами, теперь ему было любопытно видеть его разграбление мусульманами — кто знает, может, сходство между двумя этими событиями дарует ему новое утешение.

Как вы понимаете, граф Корти не жалел ни своего скакуна, ни коней своих берберов; тому была причина, о которой он, правда, еще не ведал, когда покидал ворота Святого Романа. Турки прорвали в гавани оборону христианского флота и ворвались в город через ворота Святого Петра (Фанарские), которые были до опасного близко к резиденции княжны Ирины.

Мародеры уже принялись опустошать город. Не раз и не два граф проносился мимо них — сбившись в стаи, они рыскали по улицам в поисках домов, где, вероятнее всего, могли поживиться. Довелось ему нагнать ордынников, которые уже, к своей радости, обзавелись «цепочками рабов» — то есть греков, в основном женщин и детей, привязанных за руки к веревке, — их немилосердно гнали вперед. Рыдания и молитвы несчастных поражали графа в самое сердце, он рвался броситься им на помощь, однако уже отдал почти все силы на спасение города — и не преуспел; теперь только с Божьей помощью ему предстояло спасти одну женщину, дожидавшуюся его со всей той верой, которая проистекала из данного ей слова и его чести. Поскольку мародеры не изъявили ни малейшего желания с ним связываться, он остался глух и слеп к их бессердечию и только мчался вперед.

Когда он наконец осадил коня у ворот княжны, район, в котором она жила, уже был захвачен. В смертном ужасе он соскочил на землю и бесцеремонно толкнул створки. В приемной зале было пусто. Неужели он опоздал? Или она уже в Святой Софии? Граф помчался в часовню — и там на одном дыхании благословил Бога, Христа и Богоматерь. Ирина стояла перед алтарем, окруженная своей свитой. Рядом с ней находился Сергий — из всех только они двое сохраняли присутствие духа. На плечах у княжны лежало белое головное покрывало, помимо этого, она была с ног до головы в черном. Бледность ее лица, вызванная, вне всякого сомнения, долгими неделями тревог и забот, слегка умалила данную ей от природы красоту, однако, похоже, горе и опасность лишь усилили благородное достоинство, которое всегда было присуще ее речам и манере.

— Княжна Ирина, — начал граф, поспешно проходя к ней и почтительно целуя руку, — если ты все еще согласна искать убежища в Святой Софии, прошу тебя, отправимся в путь.

— Мы готовы, — отвечала она. — Но поведай мне о судьбе императора.

Граф низко склонил голову:

— Ему более не грозят обиды и унижение. Душа его отошла к Богу.

В глазах ее блеснули слезы, и отчасти для того, чтобы скрыть смятение, она обернулась к образу над алтарем и произнесла тихим прерывающимся голосом:

— Пресвятая Богородица, прими душу его и пребудь со мной ныне, ибо судьба, меня ждущая, мне неведома.

Ее окружили молодые дамы и, встав на колени, огласили часовню рыданиями и сдавленными воплями. Граф, пытаясь сохранять самообладание, смотрел на них — и в кои-то веки почувствовал смятение.

Их было два с лишним десятка. Головы у всех были покрыты, однако по нежности кистей рук он мог представить себе их лица, а элегантный покрой одежд явственно выдавал их высокое рождение. Мало в городских стенах добычи, столь же лакомой для дикарей. Как в безопасности доставить их в собор, как защищать там? Корти привык решать боевые задачи, решимость стала его второй натурой; однако испытание предстояло тяжкое — никогда еще не случалось ему так растеряться.

Княжна завершила молитву к Богоматери.

— Граф Корти, — сказала она, — отдаю себя и сестер своих по несчастью под твое рыцарское покровительство. Позволь мне только призвать еще одну. Сергий, ступай, приведи Лаэль.

Еще одна!

— Господи, помоги! — невольно вырвалось у него, и призыв, похоже, был услышан. — Княжна, — заговорил он, — улицы захвачены турками. По пути сюда я видел, как они тащат пленников; судя по всему, они уважают право каждого на добычу. Возможно, и я могу рассчитывать на то же отношение. Принеси еще два покрывала — для того, чтобы связать всех дам вместе.

Она заколебалась, но он добавил:

— Прошу прощения, но по улицам вам придется идти пешком, выдавая себя за пленниц.

Покрывала тут же принесли, и княжна связала своих дрожащих спутниц попарно, а потом позволила связать себя саму с Лаэль. Сергия крепче прочих связали с дряхлым Лизандром, после чего домочадцы княжны двинулись в путь.

Женская часть процессии отчетливо осознала, что происходит, только когда оказалась на улице, — и дамы разразились слезами, рыданиями и громкими призывами к святым и ангелам милосердия.

Граф ехал верхом впереди; с каждой стороны колонны следовало по четыре его бербера, а шейх Хадифа охранял тыл; трудно было вообразить себе более безутешную группу пленников. Только веревки, протянутой от первой пары до последней, не хватало для полного сходства с рабским караваном, вроде тех, которые тянулись в тот день почти по всем улицам Константинополя.

Рыдающему кортежу то и дело случалось разминуться с бандами мародеров.

Им встретилась другая цепочка, двигавшаяся в противоположном направлении: женщин и детей, женщин и мужчин — всех гнали, точно скотину, жалобы их разрывали сердце. Тех, кто падал или спотыкался, избивали. Казалось, невозможно представить себе большего варварства.

Один раз графа остановили. Воин высокого ранга, в сопровождении телохранителей, приветствовал его по-турецки:

— Богатая тебе досталась добыча, друг.

Незнакомец подошел ближе.

— Даю двадцать золотых монет вот за эту, — заявил он, указывая на княжну Ирину, которая, по счастью, не понимала его слов. — А за эту — пятнадцать.

— Ступай своей дорогой, да поживее, — сурово отвечал Корти.

— Ты мне угрожаешь?

— Да, клянусь Пророком — угрожаю своим мечом и падишахом.

— Падишахом? Ох ты! — Незнакомец побледнел. — Велик Аллах, и да славится имя его!

Наконец граф спешился перед главным порталом собора. Судьба оказалась благосклонна, а может, дело было в том, что храм находился ближе к морю, в районе, пока не захваченном ордынниками, но на паперти не было никого, кроме стремившихся внутрь беглецов; стоило графу постучать в двери и назвать имя княжны Ирины — и их впустили.

В притворе женщин развязали, после чего они проследовали во внутреннюю часть храма, а там обнялись и воздали хвалу окончательному — так им представлялось — избавлению от смерти и опасности; в пылу облегчения они снова и снова припадали губами к мраморным плитам пола.

По ходу этой трогательной сцены Корти внимательно осмотрелся. Даже самое искушенное перо способно лишь в общих чертах описать увиденное — и это лишь воспламенит воображение читателя.

Было около одиннадцати часов утра. Дым битвы, накрывший ранее городские холмы, рассеялся, и солнце, почти забравшееся в зенит, заливало просторный неф наклонными лучами, падавшими с юга на север, и тонкая, почти неощутимая завеса пыли висела в неподвижном воздухе под куполом, а каждый луч выделялся яркой полупризмой на фоне затемненных частей помещения. Колонны галерей, оказавшиеся на пути лучей солнца, блистали подобно рубинам и изумрудам. Однако глаза графа не видели ничего, кроме набившихся в храм людей.

— Господи! — вырвалось у него. — Что же будет с этими несчастными?

Византия, как мы помним, знала и славные дни, когда все греки собирались вместе, как евреи по своим священным праздникам; вне всякого сомнения, сборища те были многочисленны, однако не шли в сравнение с этим, вызванным обстоятельствами. То был день погребения империи!

Пусть читатель попробует представить себе тех, кого увидел граф: мирных жителей, воинов, монахинь, монахов — монахов с бородами, монахов бритых, монахов с тонзурами, монахов в камилавках с длинными наметами, монахов в рясах, очень похожих на женские платья: тысячи монахов. Ах, если бы они хотя бы попытались исполнить на стенах свой мужской долг, дело Христа, которому они столь истово служили, не подверглось бы столь постыдному поруганию! Что же касается остального народа, пусть читатель вообразит богачей рядом с бедняками — нарядных дам, которых не заботит, что одежды их запятнаны, подобно пеленам Лазаря, слуг, в кои-то веки вставших на одну доску с надменными хозяевами, сенаторов и рабов, вельмож, матерей с младенцами; старые и молодые, высокородные и простолюдины, все собрались здесь: в день крушения общественных устоев Святая София стала им последним прибежищем. И далеко не самым странным было то, что эти люди — пусть встанут они перед мысленным взором читателя — стояли на коленях, безмолвные, точно призраки в гробницах; лишь время от времени плач младенца разрывал зловещую тишину; пусть читатель посмотрит им через плечо, не на алтарь, а в сторону входной двери, пусть осознает, что все в этом неоднородном собрании — все, кто еще сохранил способность мыслить, — дожидались, что вот-вот свершится чудо.

Тут и там мелькали фигуры священников с воздетыми над головой распятиями, время от времени они останавливались и негромко произносили:

— Успокойтесь, о возлюбленные братья и сестры во Христе! У древней колонны явится ангел. Если силы тьмы не способны одолеть Церковь, что может сотворить человек против меча Господня?

Вот собравшиеся и ждали, что обещанный ангел спасет их от варваров.

Решив, что алтарная часть, то есть пространство в апсиде, за решеткой, больше подходит его спутницам, чем переполненная срединная часть храма, — отчасти потому, что там их проще будет защищать, но также и потому, что, явившись, Магомет наверняка станет искать княжну рядом с алтарем, — граф не без труда провел их за бронзовую преграду справа от царских врат. Вторжение берберов в святилище вызвало ропот, но не протесты; оказавшись на месте, княжна и ее спутницы обратились в ожидании к молитве.

Вскоре восточные двери были заперты служкой на засов.

Через некоторое время в них постучали — с силой, свидетельствовавшей об авторитете стучавшего. Служка прикинулся глухим.

Еще через некоторое время в храм из притвора долетели громкие вопли, и застывшую в ожидании толпу охватила дрожь, не столько от предчувствия беды, сколько от мучительных сомнений. Вряд ли ангел Господень стал бы столь неподобающим образом объявлять о свершившемся чуде. Те, что находились ближе к выходу, забормотали молитву, снизу она перекинулась на галереи. Она распространялась, но и вопли становились все громче и яростнее. Вскоре дверь начали взламывать. Грохот размеренных ударов страшным предупреждением прокатился по зданию, посеяв панику.

Зазвучали женские вопли:

— Турки! Турки!

Даже монахини, долгие годы укреплявшие свою веру, присоединились к мирянкам:

— Турки! Турки!

Дородные и трусливые монахи в рясах побросали распятия и, как самые обычные сыны Церкви, запричитали:

— Турки! Турки!

Наконец дверь вышибли, и, разумеется, снаружи оказались ордынники, вооруженные и одетые по обычаям своих племен или по собственному предпочтению; ни один из них даже отдаленно не напоминал ангела-спасителя.

Паника захлестнула храм.

Те, кто находился ближе к выбитым дверям, ринулись, вне себя от ужаса, на стоявших дальше, и волна эта покатилась вперед. Как это всегда бывает в подобных случаях, пострадали самые слабые. Детей валили с ног, младенцев выбивали из материнских рук — ибо мужчины напирали со всей своей силой, — предусмотрительность графа, поместившего своих спутниц в алтарную часть, полностью себя оправдала. Мощная бронзовая ограда едва сдерживала докатившийся до нее натиск толпы, однако не поддавалась, а потому княжна с ее свитой — как, собственно, и все, укрывшиеся в алтарной части, — спаслись от толчеи, но не от ужаса.

Мародеров было много, однако они решили сперва благоразумно убедиться, что греки безоружны и не в состоянии защитить свой храм. Впрочем, вскоре орда хлынула внутрь, и впервые в истории этого здания огромный Христос на своде над алтарем услышал мусульманский клич: «Аллах-иль-Аллах».

Читателя, вероятно, удивит то, что хроники умалчивают о каком-либо кровопролитии в тот день в стенах Святой Софии. Победители явились грабить, а не мстить и, полагая, что рабы представляют собой наиболее ценную собственность, стремились сохранять, а не отнимать жизни. Да, воспоследовала одна из самых жестоких сцен в истории, однако вся жестокость заключалась в захвате пленников.

Забросив все свое разномастное оружие за спину, дикари врезались в толпу христиан — выбирать себе жертвы. Разумеется, старых, больных, немощных, увечных и совсем юных оттолкнули в сторону, выбирали сильных и полных жизни. Нужно также помнить, что почти все ордынники были жителями Востока, а это значит, что женщин они предпочитали мужчинам, а миловидных женщин — невзрачным.

Рука отказывается от попытки описать те терзания, которыми сопровождались разлуки: как матерей отрывали от их отпрысков, а жен — от мужей, как они вопили, голосили, взывали, с какой издевательской жестокостью подавлялись их жалкие попытки оказать сопротивление, как их связывали и волокли прочь: последнее судорожное объятие, неотвратимое расставание. Осталось лишь добавить, что и галереи были объяты тем же неистовством, что и основной зал. Учитывая все это, представлялось немыслимым, что разрывавший обычную тишину священного храма крик — а он казался единым, как гул многих вод сливается для уха в одно, — когда-то смолкнет: он не смолкнет, и, пока он звучит, сострадание остается одним лишь далеким эхом.

Следующими по востребованности после женщин оказались монахи, и в том, как с ними обращались, была толика мрачного юмора. С них срывали рясы и перекидывали друг другу, камилавки натягивали им на уши, наметы засовывали в рот, чтобы заглушить вопли, четки превращали в плети; когда очередную связку гнали к дверям, ее сопровождал долгий и громкий хохот. Святоши сами обрушили на себя своды своих монастырей. Если бы император, ныне лежащий в залитом кровью проходе у ворот Святого Романа, погибший через их лицемерие, суеверность и трусость, хоть в какой-то степени обладал мстительностью, осознание того, что воздаяние оказалось столь стремительным, наверняка успокоило бы его душу.

Не надо думать, что граф Корти с безразличием созерцал эту сцену. Он понимал, что разбой докатится и до апсиды. В ней находился алтарь со Святыми Дарами из золота и драгоценных камней — сверкающий, манящий к грабежу. Когда двери распахнулись, Корти на миг замер, пытаясь понять, не появится ли Магомет.

— Явились ордынники, княжна, но не султан.

Она подняла покрывало и молча взглянула на него.

— Я вижу лишь один выход. В облике эмира Мирзы я должен выйти к мародерам и объявить, что султан отправил меня вперед — пленить вас и сберечь для него.

— Мы в твоей власти, граф Корти, — отвечала княжна. — Да поступят Небеса с тобой так же, как ты поступишь с нами.

— Если эта уловка не сработает, княжна, я умру за тебя. Свяжите себя, как раньше, попарно, рука к руке. Возможно, они потребуют, чтобы я указал, кто именно мне принадлежит.

Она обвела храм взглядом, исполненным сострадания:

— Граф, а эти женщины, не принадлежащие к числу моих домочадцев, а эти дети — можешь ли ты спасти и их?

— Увы, госпожа! Пусть Пресвятая Дева послужит им заступницей.

Пока дамы соединяли себя узами, толпа начала напирать на ограду — у решетки осталось несколько мертвых и бесчувственных.

— Хадифа, — позвал граф, — расчисти дорогу вон к тому стулу у стены.

Шейх принялся отодвигать тех, кто преграждал путь; княжна, обеспокоенная таким обращением, взмолилась:

— Нет, граф, не трогай их. Прошу, не умножай их ужаса.

Но граф был воином; в случае натиска ему нужна была стена за спиной — она давала преимущество.

— Любезная госпожа, бывший трон твоих предков теперь твой. Я усажу тебя на него. Оттуда тебе проще будет разговаривать с султаном Магометом.

Вскоре несколько ордынников — полдесятка или более — добрались до алтарной преграды. То были совсем невежественные анатолийские пастухи, одетые по большей части в короткие рубища из козьих шкур. У каждого при себе был круглый щит, лук и громоздкий колчан с оперенными стрелами. Завороженные красотой алтаря и его обрамления, они остановились, а потом с громкими воплями устремились к вожделенным сокровищам, не обращая внимания на живую добычу, скорчившуюся на полу в немом ужасе. К ним присоединились другие, им подобные, вскоре разразилась кровопролитная перепалка. Те, кто подоспел позже, стали высматривать женщин и в конце концов заметили княжну Ирину, сидевшую на троне. Один, самый рьяный, даже не обращал внимания на берберов.

— Эти рабыни чего-то да стоят. Тащите веревки! — призвал он своих спутников.

Тут вмешался граф.

— Ты — сын ислама? — спросил он по-турецки.

Они недоверчиво оглядели его, потом повернулись к Хадифе и его бойцам: рослым, с непроницаемыми темными лицами, которые виднелись под стальными шлемами. Ордынники посмотрели и на их щиты, и на обнаженные ятаганы, повернутые остриями в пол.

— А почему ты спрашиваешь? — осведомился первый ордынник.

— Потому что, как видишь, мы тоже — из правоверных и не желаем зла никому из тех, кого матери научили начинать день с аль-Фатиха.

Это произвело впечатление на ордынника.

— Кто ты таков?

— Эмир Мирза из свиты повелителя нашего падишаха — да сбудется для него все, что обещано Кораном! Здесь рабыни, которых я отобрал для него, — все те, что связаны узами. Я держу их здесь до его прибытия. Он скоро будет. Он уже в пути.

По ходу этого разговора к грабителям присоединился человек в окровавленной феске; протолкавшись ближе, он услышал имя эмира, передававшееся из уст в уста.

— Эмир Мирза! Я его знаю, братья. Он командовал караваном и охранял махмалы в тот год, когда я совершил хадж… В сторону, дайте взглянуть. — Быстро осмотревшись, незнакомец продолжил: — Воистину, ибо нет другого Бога, кроме Аллаха, это он. Я стоял с ним рядом у святейшего угла Каабы, когда он упал наземь, сраженный чумой. Я видел, как он поцеловал Черный камень и благодаря этому поцелую остался жив… В сторону, ибо если вы прикоснетесь к нему или к находящимся под его охраной и сможете уйти от его клинка, вам не уйти от гнева падишаха, у которого он — первый меч, как Халид был первым мечом Пророка — да славится имя его!.. Твою руку, отважный эмир!

И он поцеловал руку графа.

— Встань, сын своего отца, — обратился к нему Корти, — и, когда наш повелитель султан Магомет обустроит свой двор и гарем, отыщи меня там, ты будешь награжден.

Говоривший некоторое время оставался рядом, хотя графа и оставили в покое; смотрел он не на княжну, а на Лаэль, жавшуюся к Ирине. Его не интересовало, что творится вокруг, взор его притягивала одна юная еврейка. В конце концов, вскинув повыше плащ из овечьей шкуры, он обратился к графу со следующими словами:

— Эти женщины не для гарема. Это я понял, о Мирза. Когда султан Магомет обустроит свой двор, сообщи вон той маленькой еврейке, что ее отец, индийский князь, велел тебе передать ей свою вечную любовь.

Эти слова поразили графа Корти до немоты — и с ними Вечный жид исчез с его глаз, как исчезает теперь и из нашего повествования.

Тем временем в алтарной части продолжался отбор пленников, пока из всех не остались только те, на кого никто не позарился.

Прошло долгое время — княжна Ирина сидела, накрывшись покрывалом, пытаясь отрешиться от творившихся вокруг нее ужасов. Ее приближенные жались к трону и друг к дружке — с виду они были как мертвые. Но вот в притворе загремела музыка — барабаны, цимбалы и рога выводили победную мелодию. Четверо гонцов — стройные юноши в коротких безрукавках поверх белых рубах и в желтых шелковых шароварах, босые, с непокрытыми головами — легко вступили в центральный неф и, помахивая жезлами, увенчанными серебряными шариками, вскричали пронзительно и протяжно:

— Повелитель Магомет! Магомет, султан султанов!

Грабители бросили свои омерзительные дела, а жертвы, в которых, разумеется, затеплилась надежда на избавление, перестали стенать и вырываться; лишь самые маленькие дети да раненые и страждущие продолжали оглашать храм своими воплями.

После этого внутрь вступили пятеро герольдов. Остановившись, они выдули победоносный мотив, и при этом тысячи глаз, еще не ослепленных горем, повернулись в их сторону.

И явился Магомет!

Ангел лжемонахов не стал для него помехой!

Когда бой в гавани завершился и султану донесли, что город в его власти, Магомет отдал приказ расчистить ворота Святого Романа для всадников и, проявив тонкую дипломатию, призвал пашей и других военачальников в свой шатер; ему хотелось, чтобы они стали свидетелями того, как он получает награду, путь к которой ему проложила их отвага. И вот, с такой свитою за спиной, с эскортом из конных силихдаров и с гонцами и музыкантами впереди, он с триумфом въехал в Константинополь, миновав развалины башен Багдадской и Святого Романа.

Магомет испытывал беспокойное нетерпение. Не понимая, что его томит страсть к греческой княжне, приближенные объясняли его поведение юностью и величием его свершений. Когда кортеж въезжал в ворота Святого Романа, было также отмечено, что султан даже не обратил внимания на свидетельства бушевавшей там недавно схватки. Провожатым он отдал единственный приказ:

— Отведите меня в дом, который гяуры называют «Славой Господа».

— В Святую Софию, повелитель?

— В Святую Софию — и пусть гонцы поспешат.

Шейх-уль-ислам остался доволен.

— Внемлите! — обратился он к сопровождавшим его дервишам. — Султан Магомет намерен превратить храмы Христа в мечети еще до того, как воссядет в одном из дворцов. Прежде всего он воздает почести Богу и Пророку.

Они послушно откликнулись:

— Велик Бог и Пророк его! Велик Магомет, вершащий завоевания его именем!

Общественные здания, мимо которых они проезжали, — храмы, дворцы, а в особенности высокий акведук — вызвали восхищение султана, однако он не замедлил стремительной рыси: его громогласная кавалькада, не снижая темпа, проследовала до самого Ипподрома.

— А это что еще за дьявольское изобретение? — осведомился он, останавливаясь возле Змеиной колонны. — Сие мне повелевает Пророк! — И, взмахнув булавой, он снес нижнюю челюсть одному из питонов.

Дервиши вновь возопили:

— Велик Магомет, слуга Аллаха!

Султан повелел, чтобы его препроводили к восточной стене Святой Софии, и проводники повели его мимо части Буколеона. При виде просторных зданий, несравненных колоннад и карнизов, лишенных куполов построек из мрамора и порфира он второй раз остановился и, подумав о суетности человеческого тщеславия, произнес:

Перед входом в собор, равно как и в других местах, где ему довелось проехать, ордынники торопливо уводили прочь пленников; он делал вид, что ничего не видит. Ордынники купили у него право на добычу, многие — ценой своей крови.

У дверей собора вся свита спешилась. Магомет же остался в седле, вглядываясь в темное помещение. Наконец он распорядился:

— Пусть войдут гонцы и герольды.

Едва они шагнули внутрь, он обратился к одному из пажей:

— Возьми это и передай мне мой клинок.

Получив меч Соломона с рубиновой рукоятью в обмен на булаву Ильдерима, он без лишних слов пришпорил коня, заставив того взобраться по широким каменным ступеням и ступить в притвор. Там, все еще во власти нахлынувшего презрения, Магомет громко произнес:

— Дом этот осквернен богомерзкими образами — а ислам на коне.

Тем же манером, верхом, с мечом в руке и щитом за спиной, в прекрасной вызолоченной кольчуге — идеальное воплощение бессмертного эмира, отвоевавшего Иерусалим у крестоносцев и вернувшего его в руки Аллаха и Пророка, — Магомет впервые в жизни вступил в стены Святой Софии.

Он был поражен. Остановил коня. Взгляд его медленно скользил по первому этажу, вверх, к галереям, еще выше, к полукруглому куполу — он еще не видел ничего рукотворного, столь сильно напоминающего небеса.

— Возьми меч и отдай мне булаву, — распорядился он.

И во внезапном порыве, не слыша тех, кто голосил под копытами, и не внемля им, он двинулся вперед и, встав во весь рост в стременах, воскликнул:

— Да свершится святотатство! Долой Троицу. Пусть Христос уступит место последнему и величайшему из пророков. Посвящаю этот храм единственному Богу!

С этими словами он обрушил булаву на одну из колонн; сталь отскочила, колонна содрогнулась.

— Передай мне меч обратно и позови муэдзина Ахмета — Ахмета, у которого флейта в горле.

Настроение Магомета менялось стремительно. Продвинувшись еще на несколько шагов, он вновь остановился, чтобы внимательнее осмотреть помещение. На сей раз его явно интересовал не сам храм. На лице отобразилось волнение. Он искал кого-то и продвигался медленно, чтобы находившиеся внутри успели расступиться; свита нагнала его. Наконец он заметил в апсиде наполовину разграбленный алтарь и двинулся туда.

Огромный Христос взирал на него со свода сквозь тени, которые медленно прокрадывались в западную часть храма.

Магомет приблизился к бронзовой алтарной преграде, проследовал к вратам — выражение его лица изменилось, глаза заблестели: он заметил графа Корти. Легко соскочив с седла, султан шагами, выдававшими радостное нетерпение, прошел в царские врата.

Для графа Корти настало самое невыносимое испытание во всей его полной приключений жизни.

Свет все еще был достаточно ярок, граф мог обозреть все пространство собора. Когда протрубили герольды, он увидел человека верхом на коне; осанка, посадка в седле, весь решительный вид всадника сообщили графу с точностью, проистекающей из долгого и близкого знакомства, что Магомет явился — Магомет, его идеал романтического восточного воина. Графа охватила дрожь, щеки побелели. До того момента тревога за княжну владела им полностью, ему некогда было подумать о том, что будет, если он проиграет пари; теперь же последствия были у него перед глазами. Он спас ее от ордынников, а теперь должен вручить сопернику — сейчас он утратит ее навсегда. Право же, ему легче было расстаться с собственной душой. Он ухватился за свой меч — так человек, принявший мгновенную смерть в бою, еще цепляется за оружие; а потом голова его поникла, и он более не видел Магомета, пока тот не оказался с ним рядом в алтарной части.

— Граф Корти, где…

Взгляд Магомета упал на лицо графа.

— Ах, бедный мой Мирза!

Целый поток слов не выразил бы сострадание с той же нежностью, с какой выразил изменившийся тон его голоса.

Сняв стальную перчатку, переменчивый Завоеватель протянул вперед обнаженную ладонь, и граф, которого этот благородный жест частично вернул к реальности, опустился на колени и поднес руку к губам.

— Я не нарушил своего долга, повелитель, — произнес он по-турецки едва слышным голосом. — Она прямо за мной, на троне своих отцов. Прими ее от меня и позволь мне удалиться.

— Бедный Мирза! Мы предоставили Богу рассудить нас, и он рассудил. Встань и выслушай меня!

Придворным, столпившимся вокруг, он повелительно бросил:

— Не отходите. Приблизьтесь, выслушайте меня.

А потом, пройдя мимо графа, остановился перед княжной.

Она встала, не поднимая покрывала, и собиралась опуститься на колени; Магомет приблизился и удержал ее.

В ее действиях чувствовалось воспитание, полученное при самом церемонном дворе Европы; приближенные султана, привыкшие видеть в пленницах покорство, а в женщинах — слезливую униженность, взирали на нее с изумлением; более того, никто из них не мог сказать, что его привлекает больше, ее царственная невозмутимость или грациозная простота.

— Позволь, повелитель! — произнесла она, а потом обратилась к своим дамам: — Это султан Магомет. Будем молить его о достойном обращении.

Они опустились на колени, и она собиралась присоединиться к ним, но Магомет вмешался снова:

— Твою руку, княжна Ирина! Я хочу тебя поприветствовать.

Случается, что небесный ветер, подув, раскачает колокол на куполе — и тот начинает звонить сам по себе; так и сейчас, при виде единственной женщины, которую он когда-либо любил, осаждаемой столькими бедами и угрозой со стороны воющих охотников за рабынями, в Магомете проснулись все лучшие его свойства, он ощутил жалость и угрызения совести и только усилием воли удержал себя от того, чтобы встать перед ней на колени и излить свои чувства. Впрочем, даже и поцелуя, пусть только в руку, бывает довольно, чтобы поведать целую историю любви, — и именно так и поступил юный Завоеватель.

— Прошу тебя сесть обратно, — продолжал он. — Богу угодно было, о дочь Палеологов, оставить тебя главой греческого народа, и, поскольку я должен предъявить ему условия договора, равно важного и для него, и для тебя, я считаю более подобающим, чтобы ты выслушала, сидя на троне… Во-первых, в присутствии всех этих свидетелей объявляю тебя свободной женщиной — свободной уйти или остаться, принять или отвергнуть, — ибо договор возможен только между равными. Если ты решишь уйти, я обеспечу — по суше ли, по морю — беспрепятственный проезд тебе и твоим домочадцам, слугам и рабам, равно как и твоему имуществу; кроме того, у тебя никогда не будет недостатка в деньгах, чтобы ты смогла и далее жить так, как привыкла.

— Я буду просить Небеса наградить вас за вашу милость, султан Магомет.

— А поскольку Бог твоей и моей веры един, о княжна Ирина, я буду признателен тебе за твои молитвы… С другой стороны, призываю тебя остаться здесь — и, говоря это, я забочусь прежде всего о твоем счастье. Условия этого договора покажутся тебе странными, и то, что тебе понадобится совершить, вызовет многочисленные сравнения старого с новым, однако среди арабов жил некогда мудрец по имени аль-Хатим, — возможно, ты о нем слышала… — он бросил быстрый взгляд на глаза под покрывалом, — аль-Хатим был поэтом, воином, врачевателем, и от него осталась поговорка: «Травы исцеляют от лихорадки, амулеты — от невзгод, а дела — от дурных воспоминаний». Если окажется, что время не способно залечить твои раны, я призову ему в помощь дела… Выслушай меня внимательно. Мне больно думать, что в Константинополе не будет ни жителей, ни торговли, что красоты его придут в упадок, во дворцах поселятся совы, гавань опустеет, в церквях станут копошиться одни лишь пауки, а холмы будут являть мореходам одно лишь опустошение. Если он не сможет вновь превратиться в столицу Европы и Азии, это будет означать, что кто-то не выполнил волю Бога; при одной этой мысли меня начинает терзать чувство вины. «Виды грехов неисчислимы, друг от друга они отличаются, будто листья и травы, — сказал один из наших дервишей, — но только тому, кто строптив перед лицом Всеблагого, не видать пощады в Судный день…» Выслушай же меня: я не враг грекам, княжна Ирина. Может, их властители не во всем были согласны со мной, за что я и объявил им войну, однако теперь, когда Небеса решили наш спор, мне хочется воззвать к ним снова. Они не станут слушать. Я буду взывать часто и громко, однако они вспомнят лишь тот урон, который был им нанесен от моего имени. Восстановление их престола — благородная задача. Существует ли достойный доверия грек, истинно любящий своих соплеменников, который поможет мне осуществить этот замысел? Такого мужчины я не вижу, однако есть ты, княжна. Подумай, какое поприще я тебе предлагаю! Я поручу тебе вернуть их домой — даже этих несчастных, которых уводят отсюда в узах. Разве нет в тебе любви к ним? Религия не должна служить препятствием. В присутствии своих царедворцев я клянусь разделить с тобой храмы Бога: половина из них останется христианам, половина перейдет к мусульманам, и ни те ни другие не станут препятствовать отправлению чужих обрядов. Это я скреплю своим указом, оставив за собой лишь этот храм, а также право одобрять или не одобрять кандидатуру патриарха. Или нет в тебе великой любви к твоей религии?

Княжна внимательно выслушала его и хотела было заговорить, однако Магомет остановил ее движением руки.

— Погоди, погоди! Еще не время давать ответ. Я хочу предоставить тебе возможность обдумать это, а кроме того, я пришел к тебе с более насущным вопросом… Здесь, в присутствии всех этих свидетелей, я предлагаю тебе, княжна Ирина, стать моей законной женой.

Сделав предложение, Магомет склонился в глубоком поклоне.

— Желая, чтобы ты вступила в этот союз с чистой совестью, обещаю совершить его и по христианскому, и по мусульманскому обряду. Ты станешь царицей греков, их заступницей, которая возродит и защитит и их Церковь, и их веру, — у тебя будет возможность верно и бескорыстно служить Богу; если когда-либо ты испытывала жажду славы, о княжна, тебе она будет отмерена такой чашей, из какой еще не доводилось испить ни одной женщине… Можешь жить здесь или в Терапии и сохранить свою личную часовню с алтарем, можешь выбрать, кто будет отправлять в ней службы. Во всем этом я тоже клянусь бесповоротно.

Она вновь попыталась вставить слово.

— Нет, позволь мне договорить. Молю тебя о терпении, — проговорил он. — Когда заключаются договоры, княжна, одна из сторон должна для начала предложить условия; дело второй — принять их или отвергнуть и, в свою очередь, предложить встречные. Здесь, — он окинул собор быстрым взглядом, — не место и не время для обсуждения. Я предлагаю тебе вернуться либо в твой городской дом, либо в загородный, в Терапию. Через три дня я, с твоего дозволения, приду за ответом и, каким бы он ни был, клянусь именем Властителя всего мира, он будет принят с почтением… Когда я явлюсь, примешь ли ты меня?

— Для меня это станет честью, султан Магомет.

— Где мне тебя найти?

— В Терапии, — отвечала она.

Магомет обернулся:

— Граф Корти, доставь княжну Ирину в Терапию. Я знаю, что с тобой она будет в безопасности. А ты, Халиль, немедленно подготовь галеру, достойную греческой царицы, и проследи, чтобы на ней было довольно охраны, которая поступает в распоряжение графа Корти, — ему на некоторое время придется вновь стать эмиром Мирзой… О княжна, если я слишком много себе позволил, прости меня и дай мне вновь свою руку. Я хочу с тобой попрощаться.

Она молча выполнила и эту его просьбу.

Халиль, который не усмотрел в этой сцене ничего, кроме политики, пошел перед княжной, расчищая проход, и вскоре она оказалась вне пределов храма. По приказу графа принесли паланкины, в них княжну и ее онемевших от изумления спутниц переправили на галеру, которая в четвертом часу после заката доставила их в Терапию.

Магомет действительно вел себя при разговоре слишком надменно, однако, как он впоследствии объяснил Ирине со множеством смиренных извинений, он должен был играть определенную роль перед своими царедворцами.

После того как княжну увели, он тут же распорядился очистить храм от людей и святотатственных символов; пока кипела работа, он осмотрел здание, поднявшись с первого этажа на галереи. Его изумлению и восторгу не было пределов.

Проходя по правой галерее, он увидел грабителя, феска которого была полна кусочков смальты, выломанных из одной из мозаичных картин.

— Мерзавец! — в гневе вскричал султан. — Или не ведомо тебе, что я посвятил этот храм Аллаху? Осквернитель мечети!

Он плашмя ударил несчастного мечом. А потом, поспешив в алтарь, призвал муэдзина Ахмета.

— Который час? — осведомился он.

— Час четвертой молитвы, повелитель.

— Поднимись на самую высокую башню этого храма и призови правоверных к восхвалению Бога и его Пророка — да будут вовеки славны их имена! — за дарованные нам милости.

Так Святая София перешла из рук Христа в руки Магомета, и с того самого дня ислам царит под ее сводами. Ни разу с тех пор не разносило ее эхо звуков христианских молитв или песнопений во славу Богородицы. И то был не первый случай, когда Бог, дабы должным образом наказать людей за грехи и искажение его учения, в праведном гневе попустил их уничтожение.

Сегодня существует два города, когда-то являвшихся светочами мира, а ныне они полны проклятий, глубоко погребенных среди их руин — зданий, стен, развалин, — и каждый, кто окажется в них, должен знать, что привело их к погибели.

Увы тебе, Иерусалим!

Увы тебе, Константинополь!