Февраль 1918 года. На Тихом Дону кипят страсти. Войсковой старшина Голубов, всю жизнь мечтавший стать донским атаманом, как никогда близок к своей мечте. Царицынский реввоенсовет назначил его атаманом, но ему хотелось стать настоящим, выборным.
Позёмка сметала снег с сугробов и бросала его под копыта лошадей. Казачий полк под командованием войскового старшины Николая Голубова приближался к Новочеркасску. Вечер 12 февраля 1918 года, а у новой власти — 25 февраля, только к этому ещё не привыкли, а многие и не знали об этом. Но приказы по красной гвардии поступали по новым датам. Вот и недавно поступил приказ от самого товарища Ленина взять столицу Тихого Дона. Взять Новочеркасск и арестовать Донское правительство, поручено было лично ему, красному атаману Голубову Николаю Матвеевичу.
В январе 1918 года в Царицыне, революционным военным советом был организован небольшой отряд из донских казаков под предводительством Голубова для поимки атамана Каледина, объезжавший свой родной Усть-Медведицкий округ. Каледину поднять казаков против Советской власти не удалось. Зато ему, Николаю Голубову, удалось привлечь на сторону большевиков казаков и даже некоторых казачьих офицеров. Царицынский реввоенсовет оценил деятельность бывшего войскового старшины и прислал приказ о назначении его атаманом Войска Донского, невзирая на то, что законного, выбранного атамана Войска Донского Каледина арестовать не получилось.
С детства Голубову хотелось стать атаманом. Всё в нём удалось на славу: и стать богатырская, и ум не дюжинный, и трудолюбие, и усердие, но счастья не было. Так он считал. На самом деле виноват взрывной, неуступчивый и свободолюбивый характер Голубова. Дрался он с малолетства и всегда искал драки сам. Имея огромный рост и силу он почти всегда выходил из драки победителем. Отсюда росла его самоуверенность, он с удовольствием ввязывался в любую авантюру и, как правило, всё у него удавалось. За это и не любили его. Даже храбрость его считали показной. На фронте он не кланялся ни пулям, ни снарядам, ходил прямой, как будто кол проглотил, был шестнадцать раз ранен. «Так это дурость, а не храбрость», — говорили казаки. Другие возражали, утверждая, что это и есть храбрость самая что ни наесть настоящая.
Однажды Голубов был представлен государю императору. «Вот оно, — забилось сердце, — удача!» Император Николай был восхищён тёзкой.
Но неподдельное восхищение, это всё, что дал ему император.
Голубов лелеял надежду, служил рьяно, что называется не за страх, а за совесть. Поэтому и под пулями ходил не кланялся. Всё думал: «А вдруг там наверху услышат о нём?» И будет в Санкт-Петербурге император Николай, а в Новочеркасске его верноподданный атаман Николай Голубов.
Но императора вскоре вынудили отречься от престола. В России началась смута. Голубов выжидал. В ноябре 1917 года сила обозначилась за большевиками, и Голубов примкнул к ним, объявив себя социалистом-революционером. Только он уже не хотел быть ничьим верноподданным. Если уж империя развалилась, то почему бы не прибрать к рукам осколок её? Голубов захотел стать полноправным правителем Области Войска Донского. С помощью большевиков он надеялся захватить власть на Дону, а потом избавиться от них. Подло? Да. Но цель оправдывает средства.
И вот его надежды начинают сбываться. Осталось только доехать до Войскового Круга и арестовать нынешнего выбранного атамана Назарова.
Одно угнетало — завоевать любовь казаков так и не получилось. Впрочем, это не получилось и у Каледина и у есаула Чернецова.
Чернецову атаман Голубов особенно завидовал. Донской партизан, сражавшийся с большевиками, Василий Чернецов был до мозга костей казак. В нём было то, что так не хватало Голубову: лихость и отчаянная храбрость. Не храбрость от самоуверенности, что с ним ничего не будет, а именно настоящая. Чернецова бросают в бой везде, где существует угроза белым и везде он добивается успеха. Именно за это Василию Чернецову, есаулу, присвоили звание полковника через чин, минуя звания войскового старшины. Обидно до скрежета зубовного. Двадцать шесть лет казаку, а уже полковник. Голубов, на десять лет старше Чернецова, он выцарапывал звания, с трудом дослужился до войскового старшины, а тут сразу — раз и в полковники. Но одержал победу над ним именно он, Голубов. Да куда уж этому щенку Ваське против него, старого волка. Окружил и взял в плен. А упустил его этот растяпа Подтёлков. Вокруг пальца обвёл как мальчишку! Обманул, отвлёк внимание и сбежал. Растерялся наглости Васьки председатель Донского казачьего Военно-Революционного комитета. И схваченные Голубовом партизаны разбежались. Чернецов ускакал в родную станицу, но там его свои же и выдали. Подтёлков повёз его к Голубову, да не довёз, зарубил шашкой. На Ваську были планы у Голубова, ругался на Подтёлкова, да что толку? Чернецова не воскресить!
И Каледин застрелился. А как хотелось Голубову арестовать именно Каледина. Не везёт!
А вот и здание Войскового Круга, окна горят, там идёт собрание.
Члены Войскового Круга вернулись из церкви. Началась обычная говорильня не о чём.
Атаман Войска Донского Анатолий Михайлович Назаров сидел, подперев голову двумя руками, и смотрел перед собой невидящим взглядом, погружённый в свои думы.
Не хотел он становиться атаманом, обстоятельства так сложились. После смерти Каледина никого другого бы и не выбрали. Это было очевидно, согласно всем традициям и обычаям Тихого Дона.
Каледин застрелился с отчаяния, надеясь, что его смерть всколыхнёт казаков, но этого не произошло. Каледина похоронили у ограды перед кладбищем, как и положено хоронить самоубийц.
На Кругу кричали: «Назарова — атаманом! Назарова!» Он отказывался. Не только по обычаю, знал, что это кончиться плохо, а конкретно — его смертью, предчувствовал это. Сдался, уступил Кругу, смирился с судьбой. Согласился на определённых условиях. Он решил бороться по-казачьи до конца. Спасти себя и Тихий Дон.
Круг в этот день постановил:
Атаман облекается всей полнотой власти.
Защищать Дон до последней капли крови.
Объявить «сполох» и немедленно начать формирование казачьих дружин.
Дружины немедленно отправлять на фронт.
Объявить мобилизацию всех работающих на оборону.
Ввести смертную казнь.
Настаивать, что бы Войсковой атаман исполнил долг истинного сына Тихого Дона.
Назаров тихо, но твёрдо произнёс:
— Свой долг я исполню.
Началось формирование казачьих дружин. Казаки неохотно в них вступали, но покидали их с большой охотой.
Большевики наступали, Добровольческая армия Корнилова пыталась их сдерживать, казаки держали нейтралитет. Не выдержав натиска красных, Корнилов решил вывести из Ростова Добровольческую армию, и 9 февраля она покинула город.
Сразу же после этого Войсковым Кругом была направлена делегация к командиру группы красных войск Юрию Саблину, с просьбой не вводить войска в Ростов и Новочеркасск. Добровольческая армия ушла, а это было основным требованием большевиков. Войсковой Круг это, в общем-то, и есть своя собственная Советская власть, а другой извне им не надо. Выслушав делегацию, Саблин честно, с солдатской прямотой, объявил:
— Казачество, как таковое, должно быть уничтожено с его сословностью и привилегиями, это обязательное условие. А кто считает, что Советская власть ему не к чему, тот враг Советской власти и подлежит расстрелу.
Тем более что есть приказ Ленина о немедленном взятии Ростова и Новочеркасска. О приказе он делегации докладывать не стал, но войска двинул сразу же вслед за ней.
Походный атаман генерал Пётр Харитонович Попов, покидая Ростов на следующий день после Корнилова, прислал за Назаровым конный разъезд с запасной лошадью, передав на словах, что надо ехать. Назаров отказался — или вместе с Кругом или никак. А Круг, на что-то надеясь, ждал делегацию. Дождались. Делегация вернулась не с чем. И вот сейчас Войсковой Круг обсуждал предложение атамана об уходе вслед за Поповым в степи, где можно будет дождаться более благополучных времён. Или всё-таки остаться в Новочеркасске, где у всех были семьи, дома, имущество, надеясь на милость большевиков, а не болтаться неприкаянными в холодной степи?
— Не звери же большевики? Казаки — трудовое сословие, а большевики за трудящихся.
— Казаки — привилегированное сословие, — возразил Назаров, — а, значить, с точки зрения остальных крестьян России — богатое.
— А большевики всех богатых хотят уничтожить, — поддержал атамана Волошинов, председатель войскового Круга.
— Нет, не может такого быть, — посыпались возражения.
— Лучше всё-таки к Попову от греха подальше.
Но было поздно. Ударом ноги дверь в зал заседаний распахнулась, и вошёл атаман Голубов со своими казаками. Они все в чёрных папахах, на папахах ленты красного кумача.
— Встать! — рявкнул Голубов.
Члены Войскового Круга, а их было около двух сотен, встали по стойке смирно перед десятком голубовских казаков.
Сидеть остался только атаман Войска Донского Анатолий Назаров.
Глаза Голубева налились кровью, и он направился к столу президиума, где сидел атаман.
— Встать! — зло закричал Голубов.
Назаров повернулся к нему, оглядел с ног до головы и спокойно спросил:
— Ты кто такой?
— Я революционный атаман Голубов Николай Матвеевич!
Глыба Голубова нависла над коренастым, большеголовым с большими залысинами, атаманом Назаровым.
— Милостью царицынских рабочих, — чёрные усы Назарова презрительно топорщились.
— Власть рабочая!
— Нет такой власти на Дону!
— Будет! — неистово крикнул Голубов и сорвал с Назарова погоны.
— Да я и без погон атаман Войска Донского, — голубые глаза смотрели презрительно на Голубова, — а вот ты, Николай Матвеевич, больше не войсковой старшина, да и не казак больше.
— Я комдив Красной армии! — и казакам. — Арестовать!
Казаки подскочили к Назарову, намереваясь схватить его за руки.
— Отставить! — приказал войсковой атаман.
Казаки отскочили. Назаров встал, оправил китель и казакам:
— Ведите! — и пошёл вперёд, казаки за ним.
— И председателя Круга войскового старшину Волошинова туда же! — приказал Голубов.
— А как же мы? — донеслось беспомощное из рядов членов Войскового Круга.
— Убирайтесь к чёрту! — закричал Голубов. — Не до вас мне!
И члены Войскового Круга бросились к дверям.
Голубов смотрел на это, ухмыляясь: «Победа!» Новый Войсковой Круг трудового казачества выберет атаманом именно его, в этом нет сомнений.
Теперь надо избавиться от большевиков и установить на Дону собственную власть. И первое, что надо сделать, это взять под свой контроль арсенал. Голубов с казаками захватил атаманский дворец, а там забрал себе воронова жеребца атамана Каледина и на нём отправился к арсеналу.
По дороге заметили, что группа красногвардейцев поставила к стене дома двоих студентов и намерена их расстрелять.
— А ну стой! — загремел Голубов. — Что это вы тут затеяли?
— Кадетов расстреливаем, — простодушно сообщил командир красногвардейцев.
— Кадеты — это конституционные демократы или учащиеся военных училищ, а это… — он подъехал к двум студентам, — студенты Новочеркасского реального училища.
Один из студентов дрожал от страха, по лицу его текли слёзы, другой как бы уже отрёкся от себя и ничего вокруг себя не замечал. Голубов дружески кивнул студентам, мол всё обойдётся.
— Они будущие мастера, начальники над рабочими, — продолжил Голубов.
— Во! Начальники! Над рабочим классом будут измываться. Значить к ногтю! — обрадовался командир.
— Тогда и тебя к ногтю! Ты тоже начальник, — и студентам: — Идите домой и по ночам не шатайтесь.
— А ты кто такой? Распоряжаешься тут!
— Я красный атаман Голубов. И не распоряжаюсь, а приказываю отпустить ребят.
— Ну, тогда вся ответственность на тебя, товарищ Голубов.
— Конечно. Идите, ребята, чего стоите?
Тот, что плакал, взял другого за рукав и повёл в темноту. Он очнулся, когда они уже были довольно-таки далеко от того места, где их собирались расстрелять.
— Где мы, Федя? Что с нами?
— Пока не в раю. Отпустили нас.
Слёзы у Фёдора уже высохли, а штаны по-прежнему мокрые, хорошо, что это не видно, хотя Голубов мог догадаться. Они пошли вперёд. На перекрёстке понуро стояли две привязанные к дереву лошади, неподалёку лежали трупы их хозяев. Студенты подошли.
— Офицеры, — сказал очевидное тот, кого звали Фёдор.
Он срезал перочинным ножом погоны у одного из них:
— Подпоручик. У казаков — хорунжий. Пригодятся. Обязательно выбьюсь в офицеры, как брат.
— Они пехотные, — обратил внимание на принадлежность погон спутник Фёдора.
— Не важно. Берём лошадей, и уходим, — сказал Фёдор, пряча в карман шинели погоны. — Ты куда?
— Домой, в Раздоры. А ты?
— К Корнилову. Он вроде как в Ольгинской. Догоню. Может быть со мной?
— Нет. Домой.
На следующий день, 13 февраля Голубов направился к Саблину.
Саблин смотрел на Голубова красными от бессонницы глазами:
— Ты кто такой, комдив? Что значить: ты будешь лично устанавливать Советскую власть на Дону? Тебя контузило или ты самогону хлебнул? Может быть, ты товарищ Ленин или товарищ Троцкий? Тебя кто уполномочивал? Ты всего-навсего командир авангарда моей группы войск! Я, дорогой товарищ, два месяца с боями продвигался к Ростову и Новочеркасску, а теперь ты мне говоришь: «Уходи!» И это когда я победил белую контру? Ты кто такой, комдив?
Голубов ушёл от Саблина ни с чем.
В Новочеркасске и Ростове началась вакханалия грабежа. Кровавая анархия. Грабили все, у кого было оружие, все у кого было оружие стали яростными большевиками. Опьянев от крови и безнаказанности, расстреливали всех подряд без скидок на пол и возраст лишь бы хоть немного подходили под понятие контрреволюционер, хотя бы грамотной речью. Особенно досталось офицерам. Часть их рванула на юг к Корнилову, кто не хотел воевать не за белых, не за красных, разными путями стали пробираться за границу.
— Это что же такое твориться? — спрашивали казаки Голубова. — Баб да мальчишек стреляют! Это такая власть тепереча будет?
Голубов ответа не знал, ему тоже всё это не нравилось, но привёл в Новочеркасск большевиков именно он, и этого отрицать было нельзя. Совесть подсказывала — надо что-то делать. Чужаки грабили родной ему город.
Атамана Назарова и председателя Войскового Круга Волошинова препроводили на городскую гауптвахту, выделили отдельное помещение каждому. Охрана была только у входа наружу, поэтому заключённым никто не мешал общаться между собой, да и с охраной тоже. Охрану несли попеременно казаки 10 и 27 Донских полков, сидельцы для них были своими: или бывшими командирами, или сослуживцами, фронтовиками.
Атмосфера на гауптвахте среди заключённых царила напряжённо-нервная. Ничего хорошего для себя арестованные не ждали.
Назаров в первую же ночь написал прощальное письмо жене, где кроме всего прочего сообщил, что его двум сыновьям памяти отца стыдиться не придётся. Держал он себя с достоинством, как подобает атаману и генералу.
Как-то, в самом начале, на гауптвахту забрёл пьяный матрос с надписью «Аврора» на бескозырке. Он ходил, шатаясь по гауптвахте, ругался матерно и грозился. Анатолий Михайлович вышел на шум из своего помещения, оценил происходящие и громко произнёс:
— Урядник!
Явился урядник, начальник караула, вытянулся перед атаманом в струнку, по стойке «смирно», взял под козырёк.
— Это что? — в приказном тоне сказал атаман. — Убрать этого мерзавца отсюда! И больше не пускать сюда эту сволочь!
Урядник сказал:
— Слушаюсь, — развернулся по уставу, руки по шву и сказал казакам: — Исполнять.
— Меня?.. — пьяно удивился матрос и стал расстёгивать кобуру маузера.
Но ему не дали это сделать, два казака взяли его под руки, вывели на улицу и кинули в сугроб.
— Меня, революционного матроса, мордой в снег, — возмущался, ворочаясь в сугробе матрос. — Вы, лампасники, меня, Балтика…
— Иди отсель, — сказал один из казаков, — а то шашкой достану.
Матрос пьяный-пьяный, а понял, что достанет, встал и, не отряхиваясь, пошатываясь, побрёл в темноту.
Долго потом казаки, смеясь, обсуждали этот случай, но после этого на гауптвахту не пускали ни революционных солдат, ни матросов.
Красногвардейцы привели на гауптвахту двух кадетов тринадцати лет, взятых за то, что их старшие братья были в партизанах, а сейчас ушли к Корнилову и за то, что мальчишки вели себя вызывающе дерзко.
Назаров вышел из своей каморки, оглядел мальчишек и обратился к казакам:
— Казаки, это позор. С детьми уже стали воевать! Скоро и шашки о баб испоганим.
Кадеты притихли, казаки опустили глаза, а урядник сказал:
— Идите домой, ребятки.
Мальчишки выпрямились, взяли под козырёк:
— Господин урядник, господа казаки … Благодарим вас. Честь имеем.
Щёлкнули каблуками, пожали руки уряднику и казакам и степенно удалились, чем вызвали умиление у охраны и арестантов.
От скуки и нервного напряжения на гауптвахте шли разговоры о настоящем, а больше всего о будущем. Охрана прислушивалась. Ещё недавно казаки говорили и, главное, верили, что большевики их не тронут и что хуже не будет, а что офицеров с шеи скинут, так то не плохо. Но в городе творилось что-то ужасное. Тут засомневаешься.
— Кончаться дворяне, за казаков примутся, — убеждённо сказал атаман Назаров.
— Это почему так, Анатолий Михайлович?
— Кучеряво живёте, казаки. Конечно, снарядить казака на службу тяжко: коня строевого купить и всё такое. Но у вас и льготы, казаки. А земля на Дону, какая? Видели в Пруссии, или под Витебском какая земля? Приедет на Дон беднота из-под Смоленска или Твери — обзавидуется. И будут свои порядки устанавливать. Ей казачьи порядки ни к чему. А иногородние им подпоют. Юртовые и войсковые земли казаков меж собой поделят.
— Как поделят?
— Просто. Их власть!
— И что же это будет, ваше превосходительство?
— Восстание будет, — уверенно сказал Назаров. — Казаки такое не потерпят. Ещё месяц, ну, два. Я-то не доживу. Меня расстреляют. А вам думать! И берегите офицеров своих, не давайте их уничтожать. Пригодятся — их воевать учили.
На третий день заключения Назарова его посетил атаман Голубов вместе с Медведевым — комендантом Новочеркасска.
Голубов был очень обижен. За все его заслуги — и пленение Чернецова и взятие Новочеркасска, арест Назарова ему, блестящему царскому офицеру, не дали ничего. Медведеву и то вон дали должность коменданта просто так! Фактически руководить Областью Войска Донского назначили какого-то Подтёлкова. И он пришёл к арестованному им атаману. Сначала они с Медведевым обошли гауптвахту, расспросили, кто за что сидит, отпустили одного старика, а затем Голубов оставив коменданта, зашёл к Назарову.
Назаров молча зажёг свечу и поставил на стол у себя в каморке.
— Что, Анатолий Михайлович, брезгуешь, руки не подаёшь, — топорща усы, сказал Голубов, — увидел меня и демонстративно ушёл.
— Да мы, вроде, по разные стороны баррикад, — ответил Назаров, — а как врага, я вас, Николай Матвеевич, не уважаю.
— Это от чего такая не милость. Воюю, дай Бог каждому!
— С кем воюешь? Со своими! А присягал императору!
— Так все присягали! Нет больше императора.
— Все?! Говорят, когда ты был представлен императору, то Николай Александрович окурок бросил, а ты его подобрал и на груди хранил. Было?
— Ну, было! И что теперь?
— Ничего! Присягал императору и предал его.
— Все присягали.
— Да, но не все окурки императорские на груди хранили. А это больше, чем просто присягать! Где тот окурок?
— Где? Выбросил.
— Выбросил! А хранил бы верность монархии вместе с окурком, то тебя бы уважали. У Корнилова всякие есть: и монархисты, и те, что за Учредительное собрание, и, так сказать, демократы. Избавимся от большевиков, соберём Учредительное собрание, оно и решит, какой быть России: абсолютной монархией, конституционной монархией или демократией с любой формой правления. А ты царя-батюшку предал. Агитировал здесь в Новочеркасске за революцию. Тебя за это на эту вот гауптвахту посадили. Весь декабрь просидел. Ты пообещал в политику не влезать, и опять предал! Я тебя отсюда вытащил, а ты к большевикам подался!
— Обманули меня, — хмуро сказал Голубов.
— Обманули! Ты что, дитё малое? И, главное, принял атаманство от царицынских рабочих! Это позор! Зачем? И меня, выборного атамана Тихого Дона сюда заточил! В знак благодарности, наверное.
— Я заточил, я и вытащу.
— Да?
— Да. Я надеюсь, что Войсковой Круг трудового казачества выберет атаманом именно меня. И я бы хотел видеть тебя, Анатолий Михайлович, председателем Круга.
— Что свой авторитет растерял, решил у меня подзанять? Большевики-то позволят Круг собирать?
— Большевиков я прогоню.
— Так сначала прогони, эти безобразия на улице прекрати. Сам-то не грабишь? А там, глядишь, тебя и выберут.
— Я грабителем никогда не был! — вскипел Голубов. — Я взял себе лишь коня вороного Каледина, как военный трофей. Имею право! Порядок наведу! Я вернусь за тобой, Анатолий Михайлович, — пообещал, уходя Голубов.
Но через два дня, 17 февраля пришёл приказ от председателя совета народных комиссаров Донского областного Военно-революционного комитета и комиссара по военным делам подхорунжего Лейб-гвардии 6-й Донской батареи Подтёлкова о переводе Назарова, Волошинова и ещё пять человек в Ростов, который стал центром управления Донской Области.
— Зачем? — не понял урядник.
— Боятся, — сказал Назаров, — Ростов город рабочий, там Подтёлкову спокойней, чем в казачьем Новочеркасске.
— Ничего вы с ними не сделаете? — задал наивный вопрос урядник командиру красногвардейцев, состоявшему в основном из шахтёров.
— Приказано доставить в Ростов, — равнодушно ответил командир красной гвардии.
— Что бы ему ни приказали, — спокойно сказал Назаров, — он тебе всё равно не скажет, господин урядник. Прощайте, господа, — поклонился он остающимся офицерам и направился к выходу.
Арестантов усадили на телеги. «Вроде и правда в Ростов» — подумал урядник и перекрестил с крыльца гауптвахты телеги с арестантами.
Телеги заскрипели к дороге на Ростов, сзади трое верховых красных казаков. Но далеко не уехали. Сразу за городом в Краснокутской рощи у оврага остановились. Арестантов высадили.
— Ну вот, — сказал генерал Груднев, — большевики в своём репертуаре. Сказали бы честно, что на расстрел везут.
— Боятся, — сказал Назаров. — Сказать боятся, нас боятся, своего народа тоже боятся: а вдруг обман раскроется.
Их, семь человек, построили лицом к дороге спиной к оврагу, раздели до исподнего. Красногвардейцы толпились напротив. В основном это были шахтёры из городка Александровск-Грушевский ещё толком не побывавшие в боях, не привыкшие к виду смерти и не привыкшие убивать. А тут сразу расстрел! Стрелять в безоружных людей им не хотелось. Вот они и толпились, переговаривались между собой, курили, тянули время.
— Это враги нашей родной Советской власти! — взывал к их совести командир.
С ним соглашались, но в шеренгу никак не могли построится.
— А дисциплина у вас, в красной гвардии, не очень, — насмешливо сказал атаман Назаров.
Красный командир зло посмотрел на него и ничего не сказал, отвернулся.
— Мы тут раньше замёрзнем, господа, чем нас расстреляют, — сказал Назаров, — я приму команду на себя этими горе-солдатами с вашего разрешения.
— Сделайте одолжение, господин атаман, — ответил генерал Исаев.
— Красногвардейцы, — обратился к шахтёрам атаман Назаров, — вам ещё много предстоит расстреливать. Привыкайте. Итак. Слушай мою команду! — голос его зазвенел, приобрёл силу, красногвардейцы напряглись.
— Стройсь! — раздалась команда Назарова и шахтёры выстроились в шеренгу.
— Готовсь!
Красные упёрли приклады винтовок в плечо.
— Цельсь! Стрелять как казаки! Вы на казачьей земле.
Он поднял вверх правую руку и сделал отмашку:
— Пли!
Раздался дружный залп и казаки упали в овраг. Красногвардейцы облегчённо вздохнули, многие перекрестились.
Телеги заскрипели по дороге к Ростову.
Войсковой старшина Волошинов оказался тяжелораненый. Он поднялся и направился в Новочеркасск. С трудом добрался до первого дома и попросил хозяйку сообщить его родным, обещал вознаграждение. Дальше крыльца она его не пустила, дала только воды напиться. Он так и провалялся босой и раздетый на морозе. Утром у дома стали собираться любопытные взглянуть на бородатого, огромного, раздетого мужчину на крыльце дома. Хозяйка решила сама сообщить большевикам, а не ждать когда на неё донесут.
Прискакали три казака. Один из них, не слезая с коня, вскинул винтовку и выстрелил в Волошинова, попал в грудь. Тело привязали за ноги верёвкой и поволокли к месту казни, там его бросили. Зеваки сопроводили казаков до оврага и потом с интересом рассматривали трупы расстрелянных. Волошинов вдруг приподнялся на руках и сел ничего не соображая. Кто-то побежал за патрулём. Вскоре подошли трое вооружённых рабочих. Патрульный достал наган и выстрелил Волошинову в лицо. Пуля раскроила череп, председатель войскового Круга умер.
Голубов, узнав о расстреле атамана, примчался в Ростов к Подтёлкову.
— Зачем, Фёдор Григорьевич? — кричал он. — Казаки того и гляди восстанут! Большевики залили кровью весь Новочеркасск!
— Плевать мне на казаков, — спокойно сказал бывший подхорунжий. — Утихомирим!
— Порядок должен быть, законность, а не анархия!
— Будет. Советской власти всего четыре месяца. Наведём порядок. Дай срок.
— Но расстреливать без суда и следствия …
— Тебе, что жалко офицеров? — удивился Подтёлков. — Ещё недавно гутарил, что всех офицеров надо уничтожить. Что передумал, Николай Матвеевич? Зря! Не нужны Советской власти офицеры и казаки ей без надобности. Не сегодня-завтра грядёт Мировая революция! Мир будет на всей земле! А войны не будет! Эта война последняя. Будем пахать, сеять, детишек растить. Ты понимаешь, Никола, какая счастливая жизнь наступит! Не нужны будут ни солдаты, ни казаки, ни офицеры. Нечего жалеть! От этих генералов одно беспокойство. Им при Мировой революции делать-то нечего будет, вот они и мутят!
Голубов окончательно понял, что с большевиками ему не по пути. Его всегда коробило от имени Фёдор, а Подтёлкова он искренне ненавидел. Голубов ускакал в Новочеркасск наводить свой казачий порядок, но открыто рвать с большевиками пока не стал.
Упрекал Голубов караул гауптвахты, что допустили расстрел атамана, на что те ответили:
— Если бы знали, что атамана нашего на расстрел уводят, не за что бы ни допустили.
— Теперь гутарят, что при попытке к бегству, — злился Голубов.
— Какое бегство? — удивился урядник. — Три генерала еле ноги передвигали. А три конных казака их сопровождали. Что, догнать не смогли?
— Надо же как-то оправдаться в беззаконии, — в голосе Голубова слышалась досада.
«А с другой стороны, — думал он, — может оно и к лучшему. А оставили бы Назарова атаманом? Что б я делал?»
На следующий день, 19 февраля по-старому, напротив гауптвахты появилась огромная толпа революционных солдат. Они всё прибывали и прибывали, заполняя собой Платовский проспект.
В это время — двенадцать часов дня — происходила смена караула: казаки 10 Донского полка меняли казаков 27 Донского полка. Одновременно на гауптвахте оказались казаки обоих караулов и два урядника.
Урядник 27 Донского полка, не успевший сдать караул, взял командование двумя караулами на себя. Трубач протрубил тревогу, казаки выстроились в цепь, урядник 10 Донского полка направил на толпу пулемёт. Казаки всё это проделывали спокойно, размеренно, как на учениях.
Красногвардейцы, бывшие фронтовики, прекрасно знали, что такое пулемёт, бьющий в упор. Толпа остановилась, наступила тишина. И в этой тишине отчётливо раздавались команды урядника:
— Зарядить винтовки! Пулемётчики вставить ленты. Патрон боевой.
Задние ряды, не понимая, что происходит, напирали, передние ряды колыхались.
— Винтовки на плечо! — отчётливо раздалась команда, и в толпу: — Шаг вперёд, открываю огонь.
Толпа глухо зароптала.
— Что надо? — спросил урядник.
Раздались нестройные, злобные выкрики.
— Ни чего не понимаю! Вышлете парламентёров!
Через некоторое время к нему через проспект направилось три человека.
— Выдайте нам контрреволюционных офицеров! — сказал один из них.
— Таковых не имею! — чётко произнёс урядник. — На расправу с гауптвахты не выдам ни одного человека! Жить хотите — расходитесь, — добавил он, указывая на пулемёт.
Парламентёры ушли, донесли слова урядника до толпы. Опять злобные выкрики.
— Всех не перестреляете! — раздалось из толпы. — У нас тоже ружья есть.
— Михей, — сказал урядник 27 полка, — а ну-ка возьми этого умника с ружьём на прицел. Дёрнется — меж глаз ему залепи.
Красногвардеец почувствовал, как прицел винтовки нашёл точку у него меж бровей, это место аж зачесалось. Как фронтовик, он понимал, что с полста метров, казак точно не промахнётся. И ему стало как-то не по себе. Остальным, впрочем, тоже. Никто не хотел получить пулю в живот ради сомнительной забавы растерзать живых офицеров. Многие из толпы понимали, что казаки по существу правы, защищая своих командиров, с кем делили фронтовые будни. Толпа потихоньку стала расходиться, пока не иссякла вся.
Урядник 27 Донского полка облегчённо вздохнул:
— Трубач — отбой!
Караул 27 полка на всякий случай покинул гауптвахту только к вечеру.
Военно-революционный комитет в Ростове этому инциденту не придали большого значения, делая вид, что ничего особого не произошло. Но для себя отметил, что Голубов, с таким настроением у казаков, очень быстро наведёт порядок не только в Новочеркасске, но и во всей Области Войска Донского и без большевиков вполне обойдётся. Пришлось временно отказаться от преследования Добровольческой армии Корнилова и кинуть красную гвардию в Новочеркасск.
Голубовцы были вытеснены из Новочеркасска. Их, так сказать нейтрализовали, формально они ещё считались красными. Сам Голубов ушёл в Сальские степи. «Ищет союз с атаманом Поповым» — гадали казаки.
Не без этого. Он понял, что красным атаманом ему не стать. В последней телеграмме реввоенсовету товарищ Ленин рекомендовал в Области Войска Донского устраивать Советы, а не традиционный казачий Круг. Впрочем, о Круге, товарищ Ленин возможно и не подозревал.
Нет, Попова он не искал. Он и так знал, где тот находиться. Ещё из Новочеркасска он послал с казаком письмо как бы к своему брату Алексею, который был с Поповым, приглашая наказного атамана в город. На письмо Пётр Харитонович не ответил, но казака отпустили невредимым. Это давало Голубову надежду привлечь войско Попова на свою сторону и завладеть-таки атаманской булавой. И вот три сотни глубовских казаков в Сальских степях. И там Николаю Матвеивичу пришла великолепная мысль: «А не привлечь ли для начала на свою сторону Митрофана Богаевского?»
Митрофан Петрович Богаевский любимец всего Тихого Дона, прекрасный оратор, Донской Златоуст, как его величали. Если уж он не уговорит Попова на союз с Голубовом — тогда кто? Да и находился он где-то рядом со станицей Великокняжеской. Оставив свои три сотни в станице Платовской, Голубов с десятком казаков начал поиски. Искал примитивно — просто спрашивал всех о Богаевским, впрочем, Митрофан Петрович особенно и не скрывался. И опрос привёл его в станицу Денисовскую, где проживал Митрофан Богаевский с женой Елизаветой. Узнав, что его ищет Голубов, Богаевские наскоро собрались и вышли в степь, надеясь добраться до Попова. Но были остановлены казачьим разъездом.
— Куда это вы, на ночь глядя? — спросил вахмистр. — Возвращайтесь.
Пришлось вернуться. Спрятаться у знакомых в станице не удалось. Куда бы они ни стучались, им не открывали, Голубова боялись — мало ли что у него на уме?
И Митрофан Петрович решил сдаться непосредственно Голубову. В конце концов, он его должник. Когда царицынские рабочие назначили Голубова атаманом, это очень разозлило казаков и старики, даже, решили лишить его казачьего звания. Но Митрофан Петрович поручился за Голубова.
Голубов встретил Богаевског радостно. Усадил за стол, Елизавету Дмитриевну на лавку напротив, подкрутил керосиновую лампу под потолком, что бы ярче светила.
— Я уж и не чаял отыскать тебя, Митрофан Петрович.
— Что ты хочешь? — напрямую спросил Богаевский, имея в виду, главным образом, себя.
— Атаманскую булаву, — честно ответил Голубов, — а ты у меня будешь комиссаром.
— Комиссаром? — удивился Богаевский.
— А что такого, Митрофан Петрович? Сейчас без идеологии никуда! Большевики свою линию гнут, а мы будем свою, казачью. Знаешь, сколько большевики прислали агитаторов на Дон? Сто человек! И все сплошь казаки! Где только и набрали?
— Чему удивляться? Дон большой. Не обижайся, Николай Матвеевич, но отношение к тебе у казаков своеобразное. Болтаешься туда-сюда: то ты за царя, то ты за большевиков, то, вдруг за эсэров.
— Так и не я один. Все болтаются. В семнадцатом году большевиков на Дону как Христа ждали. Не я один.
— Да, но не все у большевиков атаманство получают. Из казаков тебя хотели выгнать. Я тогда за тебя поручился…
— И правильно сделал. Не зря поручился. А атаманство от красных — что? Они давали, я взял. Отказываться что ли? И как бы на это, на отказ, посмотрели бы? Что мне это красное атаманство? А с твоей помощью настоящее будет!
— Казаки на тебя косо смотрят, говорят, что ты Каледина убил.
— Да мало ли что гутарят! Как? В бою мог бы, конечно, а так нет. Сам он.
— Не по-казачьи это. Казаки до конца бьются — или до своего или до врагов.
— Сейчас уже не старые времена, Митрофан Петрович, да и до конца он бился. Сам он. Своей смертью Тихий Дон хотел поднять. Ты же сам его видел. Он часы на стул положил, письмо прощальное написал, а потом лёг на кровать, наган дулом к сердцу и поминай, как звали!
— Могли и подстроить.
— Как? А письмо? Заставили написать? Заставить Алексей Максимовича сделать что-то против его воли — невозможно!
— Может быть, может быть, — задумчиво сказал Богаевский, — и куда ты меня определишь в Новочеркасске?
— На гауптвахту. Под надёжную казачью охрану.
— Надёжную?
— Надёжную.
— А Назаров где?
— Расстреляли Назарова, — горестно сообщил Голубов.
— А говоришь — надёжная.
— Лучше всё равно нет. Уж такой оплошности больше не совершим. Да и не совершили. Через день после гибели Назарова, хотели красные расправиться с офицерами, что были на гауптвахте, да казаки не позволили. Поэтому я и здесь. Меня вытолкали из Новочеркасска после этого. Да и большевики сейчас в Ростове. А сагитируешь казаков — у нас своя власть будет в Новочеркасске. Тогда уж мы Подтёлкова из Ростова вытолкаем. Кровь, гад, казачью льёт, что воду. Вот посмотрите, Елизавета Дмитриевна, что сестрица моя, Оля, написала.
С этими словами он достал газетный листок и подал жене Богаевского.
Она его развернула и прочитала:
— Великому народу! Название многообещающее, — прокомментировала Елизавета Дмитриевна и продолжила:
— Забавно. И что это?
— Вы не поняли, Елизавета Дмитриевна? Если прочитать первые буквы строчек, то получиться: ПОДТЁЛКОВ ПОДЛЕЦ.
И Голубов довольный рассмеялся.
— И это пропустили в революционной газете? — удивилась жена Богаевского.
— Да. Там не все дюже грамотные.
— И как же я тебе помогу, Николай Матвеевич? — спросил Богаевский.
— То, что ты со мной, это уже помощь.
— С тобой я как пленник или как союзник?
— А мы не будем уточнять. Пусть думают, как хотят. Нам и то и то сгодиться.
На следующий день они уже были в станице Платовской, а ещё через день Голубов ушёл к хуторам в Сальской степи в надежде на встречу с Поповым. В Платовской оставил охранять чету Богаевских десяток казаков и своего ординарца.
По станице разнеслась весть, что захвачен брат Африкана Петровича Богаевского, что сейчас командует полком у Корнилова. Несколькими днями ранее здесь на соединение с Петром Харитоновичем Поповым прошёл его однофамилец Иван Данилович с сотнями набранных им калмыков, «влача кровавый след», как сказал поэт Максимилиан Волошин. Карательные меры, учиненные калмыками, популярности белому движению, разумеется, не принесло. Иногородние были очень злые. Собрался сход. Потребовали от Богаевского оправданий за брата и за всё белое движение. Охрана, оставленная Голубовым, справиться с толпой была не в силах. Митрофану пришлось согласиться на выступление. Вытащили стол, на него взобрался Богаевский, его жена и охрана стояли рядом. Говорил Митрофан Петрович два часа. Ничего такого он не сказал. Говорил, что беднейшее казачество и иногородние должны протянуть друг другу руки и вместе трудиться над процветанием Тихого Дона. Но кровь, кровь была между красными и белыми! И эта кровавая река широко разлилась: рукой до другого берега не достать.
Раздались злобные выкрики.
— Да, протянешь им руку. Шашкой полосонут, и тут же ноги протянешь!
— Верь им, сволочам этим! Порубают всех в мелкую капусту!
— Скольких порубили да постреляли эти лампасники узкоглазые!
— Звери эти степняки!
— С Пеши Ефремова живьём кожу содрали да на снег бросили!
— Они такие!
— Но красногвардейцы тоже не отличаются миролюбием, — возразил Митрофан Петрович, — в Новочеркасске и в Ростове расстреливают без суда.
— Так это контру бьют, офицеров всяких во имя светлой жизни!
— То есть красным можно убивать, — уточнил Митрофан Петрович, — а контрреволюционерам, как вы их называете — нельзя?
— Так мы ж за правое дело! Встань на сторону бедняков, и ты нам товарищ и брат!
— А вы косо смотреть будите?
— Может, первое время и будем, потому как к вам доверия нет! А ты заслужи!
— Как заслужить? На задних лапках перед вами прыгать? А честь? А достоинство? Какой же он после этого офицер?
— Какая честь? Какое достоинство? Контра Митрофан, как и его братец!
— Расстрелять его! И вся недолга!
На добром лице Богаевского появилась растерянность. В пенсне и с широкими усами он был похож на умного, но грустного кота.
— Не-е! Судить, а потом расстрелять!
Тут вмешался ординарец Голубова:
— Правильно, товарищи, судить надо! Мы же не банда какая-то! Мы государство строим рабочих и крестьян. По закону всё должно быть! По нашей рабоче-крестьянской совести. Только не мы судить его должны. А может, он чего такого знает про брата и беляков? А вы его кокнете! С мёртвого какой спрос? В Новочеркасск его надо! Там пусть судят, кому это положено.
— Это правильно! — согласились красногвардейцы и им сочувствовавшие и посоветовали:
— Так вези его, казак, куда положено, что он тут глаза мозолит?
Голобовцы в этот же день увезли чету Богаевских в станицу Великокняжескую. Митрофана Петровича посадили в тюрьму, а Елизавету Дмитриевну приютили добрые люди.
Через день в Платовскую вернулся недовольный Голубов. Переговоры с Поповым сорвались, вернее, они даже и не начались. Разговаривать с красным атаманом никто не захотел, а на словах Попов передал через голубовских парламентёров, что, мол, пусть сначала Голубов определиться: на чьей он стороне и, если уж он привёл красных в Новочеркасск, так пусть и выведет их оттуда, а тогда и гутарить можно.
Голубов ускакал в Великокняжескую и там явился к Богаевскому.
— Не захотел Попов со мной гутарить. Упёрся. Не понимает он общего положения! Гражданская война! На ней надо быть гибким и хитрым! И себе на уме! Объединяться надо со мной под видом красных. У красных сейчас сила! У казаков мозги агитацией большевицкой затуманены. Врут им, а они верят, потому как тёмные! Разагитировать их надо. Воевать-то они умеют! А кто у Попова? У Корнилова? Кто под началом у твоего брата Африкана Петровича? Мальчишки от четырнадцати до восемнадцати лет! Куда им против матёрых казаков! Побьют их! Полягут все в степи. Как щенков перестреляют! Напиши им, Митрофан Петрович. Пусть «степняки» Попова перейдут на сторону красных, для вида. Будем вместе, захватим власть на Тихом Дону. В Новочеркасске и так вся власть в моих руках. А вместе с Поповым мы сила будем. В Новочеркасске казаков и агитировать дюже-то и не надо. Насмотрелись, что большевики вытворяют. Как у генерала Пименова трёх зятьёв-офицеров убили? Знали его? Вызвали, значить, их в комиссариат, а через час приходит к Пименовым комиссар и гутарит: «Извините, барышни, ошибочка вышла. Расстреляли ваших мужей по недоразумению». Три дочери генерала враз стали вдовами! Напиши Попову, Митрофан Петрович.
Долго уговаривал Голубов и уговорил-таки Богаевского написать Попову. Написал он очень обтекаемо, завуалированно, так, что Попов ничего не понял, и, разумеется, на него не ответил. Напрасно ждал Голубов ответа, не дождавшись, уехал в Новочеркасск, прихватив с собой чету Богаевских и оставив в Великокняжеской своих казаков, на случай, если Попов передумает.
Паровоз тащил один вагон, где в центральном купе расположились Голубов и Богаевские. Ехали молча (О чём разговаривать?). Богаевские дремали, прижавшись, друг к другу, Голубов смотрел в окно на белую степь с пятнами проталин на холмах. Весна.
В Ростове поезд был остановлен и отогнан на запасной путь. Голубов куда-то удалился, вернулся через несколько часов злой и весёлый.
— Подтёлков хотел вас у себя оставить, — сообщил Голубов своим попутчикам. — Шиш ему с маслом! Чернецова один раз доверил этому полудурку! Всё! Научил!
Поезд тронулся на север в Новочеркасск.
По прибытии, Богаевского поместили на гауптвахту, а Елизавета Дмитриевна поселилась на квартире у сестры мужа.
Положение в Новочеркасске было не такое радужное, как Голобову представлялось в станице Великокняжеской.
После отъезда его из Новочеркасска казаки 6-го пешего батальона, а так же казаки 10 и 27 Донских полков продолжили спасать от расправ офицеров и партизан, попросту вводя их в состав своих подразделений.
И тут в начале марта (или в середине — смотря по какому стилю: старому или революционному) исполком Совета Новочеркасска решил провести регистрацию всех проживаемых в городе офицеров. Зная, чем эта регистрация обычно кончается, 6-й казачий батальон послал делегацию в исполком с просьбой отменить регистрацию. Ответа не последовало. Тогда казаки 6-го батальона и присоединившиеся к ним казаки 10 и 27 полков и голубовской революционной дивизии окружили здание исполкома и навели на него артиллерийское орудие. После чего ещё раз вежливо попросили отменить регистрацию. Регистрацию отменили. Обиженный комендант Новочеркасска Медведев уехал в Ростов. А в городе вскоре появился Первый Титовский революционный полк, названный так потому, что состоял из крестьян Титовской слободы. Между казаками и революционерами образовалось равновесие и вооружённый нейтралитет.
Голобову предстояло не спеша и осторожно переманить красногвардейцев, в основном коренных донских крестьян, на свою сторону. Конечно, были бы в городе одни казаки, всё бы упрощалось. Но Голубов не унывал — надо работать с тем, что есть. И он развил кипучую деятельность. Но на одном из собраний случился трагический казус.
Произошло это в городском театре. В партере вперемешку сидели казаки и солдаты Титовского полка. Выступавшие призывали казаков и крестьян пойти навстречу друг другу, ведь Советская власть, это власть трудящихся, то есть власть землеробов — казаков и крестьян. Голубов выступал четвёртым. И во время выступления ему вручили телеграмму. Голубов по инерции зачитал её. Начиналась она словами «Всем, всем, всем», и по мере чтения в зале устанавливалась гробовая тишина. И в этой тишине Голубов громко произнёс последние строчки: «… и изгнать красную сволочь — большевиков из Донской Области!» Это оказалась телеграмма от полковника Мамонтова, одного из «степняков» атамана Попова. Голубов растерянно вертел в руках телеграмму, а казаки разразились бурными и продолжительными аплодисментами с криками «Ура!» Солдаты Титовского полка встали со своих мест и молча покинули театр. А ведь все были вооружены! Собрание могло окончиться перестрелкой!
После этого собрания всех подразделений Новочеркасского гарнизона постановили являться на собрания и митинги без оружия. Это постановление относилось ко всем без исключения.
События разворачивались стремительно, у Голобова времени на размышление не было. Власть в Новочеркасске надо было немедленно брать в свои руки. Но сил явно не хватало, и, значить, надо было объединить красногвардейцев и казаков. И он решил выложить последний свой козырь — Митрофана Петровича Богаевского.
На гауптвахту за Богаевским подъехали с шиком, на автомобилях. Митинг намечался в здании Кадетского корпуса. В городе узнали, что на нём будет выступать «донской златоуст» Митрофан Богаевский и зал корпуса был переполнен. Казаки и солдаты перемешались и с нетерпением ждали начало митинга.
Наконец, прибыло начальство: Голубов, начальник гарнизона Новочеркасска Смирнов и военный комиссар по борьбе с контрреволюцией товарищ Ларин. Богаевского ввели в зал толи под охраной, толи под почётным эскортом в виде двух конвоиров — красноармейцев с примкнутыми к винтовкам штыками.
Первым выступал Ларин. Он охарактеризовал Митрофана Петровича как ярого контрреволюционера и врага трудового народа. Ларин призывал осудить Богаевского по всей строгости революционного закона согласно народной воле.
— Суд над этим прихвостнем мировой буржуазии может состояться и здесь, товарищи! Не надо стесняться, выражая свою народную волю!
Зал на этот призыв отреагировал полным равнодушием.
Ларин продолжал. Он говорил о большевиках и о том, как много хорошего сделала Советская власть за эти несколько месяцев после революции, хвалил красную гвардию и недавно образованную красную армию. Его не слушали, в зале переговаривались в полголоса. А когда Ларин упомянул о «гидре контрреволюции — офицерстве» из зала прокричали:
— Какой такой гидре? Мы с офицерами вшей в окопах кормили, хлебали из одного котла, одной шинелью укрывались. Гидра! Ты сам-то где был в войну, товарищ Ларин?
— Молод он ещё для фронта!
— Какой молодой? Тебе сколько лет было в четырнадцатом году, товарищ Ларин?
— Девятнадцать.
— Во! И где ты был, товарищ Ларин.
На фронте товарищ Ларин точно не был и Голубов это знал:
— Товарищи, — сказал он, — о «гидре» это личное мнение товарища Ларина. У нас не царский режим. У нас свобода слова!
Ларин продолжил речь, но зал его уже не слушал и шумел не переставая.
— Виталий Филиппович, — зашептал ему в спину Голубов, — закругляйся, не испытывай терпения казаков.
Ларин попытался завладеть вниманием зала, но это у него не получалось и он машинально стал теребить застёжку на кобуре револьвера.
Из зала прозвучало:
— А почему это товарищ Ларин не выполняет постановление? Договорились же, что на собрании и митинги приходить всем без оружия! Всем без исключения!
На это ответить было не чего, и Ларин смущённый и обиженный был вынужден прекратить выступление.
Голубов объявил выступление Богаевского и попросил тишины. Но это было излишне: зал замер. Митрофана Петровича подняли на стол, и он начал спокойным тихим голосом:
— Товарищи! Мы с комиссаром Лариным находимся в неравных условиях. Он свободен, при власти и, даже при оружии. Поэтому и бросается необоснованными обвинениями.
— Ни хрена не слышно! — раздалось из зала. — Давайте стол на середину.
Начались прения, проголосовали. Стол, Богаевского, президиум собрания и конвой переместили в центр зала. Митрофан Петрович продолжил:
— А я под угрозой штыков, — он указал на винтовки конвоя, — но, товарищи, ни чьим прихвостнем я никогда не был. Я всегда был за наш Тихий Дон, за его граждан. За казаков, за крестьян, за иногородних.
Три часа говорил Богаевский, три часа стояла почтительная тишина.
Он рассказывал о себе, о своём друге атамане Каледине, которому своим самоубийством не удалось поднять казаков против Советов. Говорил о том, что он пережил в Платовской. «Пришли красные — стали вырезать калмыков, потому что они казаки, появились калмыки Ивана Попова, стали вырезать красных, мстя за своих. Разве можно это вынести?»
Спокойный тихий голос Митрофана Петровича разливался по залу тёплой волной. Он говорил как учитель, объясняющий трудный материал своим ученикам:
— Нужно примириться с партизанами. Позвать их. Вернуть из степей. Ведь там молодые силы. Там цвет будущего Дона. Там такие дорогие и нужные силы для процветания и жизни Дона. Привлечь к работе и интеллигенцию — её силы. Без неё ничего нельзя сделать. Не будет цвести и расти Дон, если интеллигенция будет стоять в стороне. Если она не будет работать. Если не воспользоваться её опытом и знаниями. Пора прекратить перестать лить нужную нам кровь своих же братьев, одинаково и сильно любящих Дон. Также желающих ему добра и благополучия и роста в дальнейшем.
И когда он закончил, сразу не поняли, что это всё, ждали ещё. Воцарившаяся тишина взорвалась бурными аплодисментами. Казаки рукоплескали стоя, аплодировали «титовцы» и даже конвой Богаевского, отставив винтовки, хлопал в ладоши.
Голубов победно улыбался в усы. Ещё чуть-чуть и Дон его. Он уже фактически хозяин положения в городе.
Речь Богаевского не на шутку встревожила военного комиссара Ларина, и он посчитал своим долгом доложить о митинге в Ростов.
В Ростове это восприняли как начало мятежа. Оттуда дозвонились до Смирнова, начальника гарнизона Новочеркасска, и приказали ему явиться незамедлительно в Ростов вместе с Голубовом и доставить туда же Богаевского. Смирнов всё это выслушал и твёрдо заявил:
— Данный приказ выполнить не представляется возможным.
И повесил трубку. Он прекрасно понимал, что если они с Голубовом тронут Богаевского, то их собственные подчинённые зарубят их без лишних слов. В Ростове это тоже поняли.
В Новочеркасске начался мятеж против Советской власти.
Но собственно казаки этого не поняли. Они поняли только, что с Советской властью им не по пути и стали расходиться по своим станицам.
Голобову, конечно, тоже надо было уходить и прихватить с собой Богаевского. И у него, наверное, получилось бы возглавить казачьи станицы, которые и без того вот-вот поднимутся против Советской власти. Но он медлил, пытаясь удержать Новочеркасск.
В Ростове думали, что делать с мятежным городом. А решение было за окнами.
С запада надвигались германо-австрийские войска, гоня перед собой мелкие отряды красногвардейцев и союзные им отряды анархистов. И если красногвардейцев ещё можно было как-то организовать, дисциплинировать, то с анархистами это сделать было почти невозможно. В основном это были моряки Балтийского и Черноморского флотов, которые считали, что находятся на самоснабжении, то есть попросту грабили население. И руководству Донской Советской республики с этим надо было что-то делать! Мятеж в Новочеркасске подвернулся как нельзя кстати.
И 27 марта(9 апреля) в Новочеркасск отправили дополнительные силы красногвардейцев, в основном состоящие из матросов-анархистов. Большую их часть отправили по железной дороге, а в качестве передового дозора отправили броневики и матросов на лошадях, чья посадка в седле вызвала презрительную улыбку у казаков.
Для Голубова всё случилось довольно неожиданно. Сказалось отсутствие разведки и самоуверенность красного атамана. Первое, что он услышал — это перестрелку на железнодорожном вокзале. Малочисленная охрана вокзала не смогла сдержать прибывших анархистов и вынуждена была отступить. Вот и у Атаманского дворца появились бронеавтомобили и матросы на лошадях. Голубов с тремя десятками казаков оборонялся, сколько мог, но матросов прибывало всё больше и больше, возник риск окружения. Голубов с казаками выскочил из дворца и по Московской улице, отстреливаясь, конные вырвались из города.
Броневик и матросы подошли к зданию гауптвахты. Казаки 10 Донского полка решили обороняться.
— Ей, урядник, — крикнул матрос на лошади с надписью «Аврора» на бескозырке, — помнишь меня?
Это был тот матрос, которого они выгнали почти два месяца назад пьяного с гауптвахты.
— И что с того? — спросил урядник.
— А ничего. Я зла не помню. Могли достать шашкой — не достали. Вы при исполнении. Понятное дело. И мы на задании. У нас приказ от Центрального Исполнительного Комитета Донской Советской республики доставить в Ростов Богаевского Митрофана Петровича.
— С гауптвахты никого не отдам, — хмуро и твёрдо ответил урядник.
— Я же сказал — у меня приказ!
Тут из гауптвахты вышел Богавский, легко спустился с крыльца, подошёл к казакам.
— Не надо из-за меня умирать, господин урядник. Я в вашем распоряжении, товарищ.
— Вот это другое дело, — улыбнулся матрос, — прошу.
Распахнулась дверца броневика, Богаевский, нагнувшись, шагнул туда, дверца захлопнулась, броневик развернулся и направился в сторону Ростова.
Урядник раздумывал, перекрестить броневик с удаляющимся в нём Митрофаном Петровичем или не надо. Решил, что не надо.
Анархисты подавляли редкие очаги сопротивления. Недовольные Советской властью огрызались короткими перестрелками и покидали город. На Сенной площади нашли семерых матросов, заколотых штыками.
Обогнув Новочеркасск с севера на юго-восток, Голубов появился в ближайшей к городу станице Кривянской. Переночевав там и оставив утром в станице Смирнова, он отправился дальше. Он не унывал. Не в первый раз начинать всё сначала. Дон вот-вот восстанет и красным в Области не удержаться. Сразу надо было воевать за белых. Всё могло бы быть по-другому. Прав был Назаров. А теперь не понятно многим: толи он за красных, толи он за белых. Ну да ничего! Язык есть, всё можно объяснить. Не один он такой колеблющейся. Вороной жеребец атамана Каледина мчал Голубова вперёд. Впереди показались крыши станицы Заплавской.
А в Кривлянской появились двадцать матросов на лошадях. Один из них с надписью «Аврора» на бескозырке сказал станичному атаману:
— Так, дядя, скажи своим лампасникам, что бы выдали Голубова и всех офицеров, что вы здесь укрываете. И контрибуцию за укрывательство уплатить нам в размере сколько скажем.
— А ты знаешь, племянничек, — усмехнулся атаман, — что с Дону выдачи нет. А контрибуцию обычно казакам платят, а наоборот отродясь не было.
— Поговори ещё! Я Ванька-кочегар с «Авроры»! Мы на Балтике вас душили, — матрос показал кулак, — и здесь душить будем.
Вокруг собирались казаки.
— А ну в плети их, станичники! — приказал атаман.
Казаки знали куда бить. Лошади вставали на дыбы, сбрасывали седоков. Матросы падали, теряли оружие. А плети безжалостно ходили по ним. Вскоре казаки отделили лошадей от матросов и погнали в ближайший сарай.
— Охолоньте, мужики, вспомните Балтику.
Собрался Круг. Приняли решение о восстании. А первого апреля (у большевиков -14) кривлянские казаки с налёту освободили от красных Новочеркасск. И первое, что они сделали, это позвонили в Ростов с требованием освободить Митрофана Богаевского, в противном случае обещали расстреливать пленных красногвардейцев.
Большевики в Ростове задумались, уж кто-кто, а они знали о силе слова. Митрофан Богаевский один дивизии стоил, а то и армии.
В этот же день около пяти часов вечера от ростовской тюрьмы в сторону Новочеркасска отъехал автомобиль чёрного цвета. В нём находилось пять человек: два шофёра на переднем сидении, на заднем сидели Яков Антонов, молодой, но известный в Ростове человек — организатор ростовской красной гвардии и председатель следственной комиссии Рожанский. Между ними сидел Митрофан Богаевский. Доехав до первой рощи, поплутав между деревьев автомобиль остановился. Из него вышел Яков Антонов и пошёл вперёд, за ним последовал Богаевский. Сделав несколько шагов, Антонов резко развернулся и выстрелил из нагана в лицо Богавскому. Тот упал, Яков вернулся к автомобилю.
— По-моему он жив, — сказал Рожанский. — Шевелиться.
Антонов вернулся к телу Богавского и выстрелил ещё несколько раз. После чего автомобиль развернулся и уехал назад в Ростов.
Неунывающий Голубов 29 марта въехал в станицу Заплавскую в окружении казаков станицы Богаевская. Они уверяли его, что их станица готова к восстанию. Было видно, что и в Заплавской не спокойно, станица бурлила сходками. На крыльцо правления вышел станичный атаман, знакомый Голобову.
— ЗдорОво ночевали, станичники, — сказал атаман Голобову.
— Слава Богу.
— А ты, Николай Матвеевич, ноне за красных, али за кадетов?
— Я ноне за казаков.
— А был за красных.
— А кто не был? Как большевиков ждали на Дону. От ярма царского освободят! Дождались! Освободят пулей в лоб!
— Да ты их сам в Новочеркасск-то привёл!
— Ну, грешен! Кто Богу не грешен, кто царю не виноват? Исправлю!
— Время-то, убежало.
— Нагоню!
Станичный атаман посмотрел на Голубова недоверчиво и предложил:
— Отдохни, Николай Матвеевич, сойди с коня, расскажи казакам о положении в области.
Это было на руку Голобову. Он собственно и добивался скорейшего восстания казаков на Дону, что бы самому возглавить его.
Зашли в правление, Голубов сел на стол, винтовку положил на колени, начал речь. Говорил он четыре часа: хвалил себя, хвастал заслугами перед казаками, а свою службу у большевиков упомянул вскользь, как малозначительный эпизод своей жизни.
Первыми о восстании в станице Кривянской узнали в станице Раздорская и поспешили им на помощь. Одним из взводов раздорцев командовал студент Фёдор Пухляков. Тощий, длинный с вытянутым лицом он совершенно не соответствовал своей фамилии. Это его и студента Сулина встретил Голубов в ночь на 13 февраля в Новочеркасске. Тогда он добрался до станицы Ольгинская, получил от Корнилова звание «походный юнкер». Корнилов это звание давал всем студентам, кто участвовал в походе. Пухляков с Корниловым не пошёл. Он ушёл с Поповым в Сальские степи, сообщив ему, что всех юнкеров Корнилов сделал прапорщиками. Попов об этом слышал, и возражать не стал. Думал Фёдор Пухляков, что перезимует спокойно вместе с казаками Попова. Но красные отряды не позволили. Казаки Попова весь февраль и март отбивались от большевиков, кочуя по заснеженным Сальским степям. К концу марта в казачьих станицах начались восстания против Советской власти. И Пухляков появился в станице Раздорская с погонами подпоручика нашитых на шинель Новочеркасского реального училища.
И вот в станице Заплавская снова пересеклись пути Голубова и Пухлякова.
— Что там за суета в правлении? — спросил Пухляков встречного казака.
— Голубов агитирует.
— За Советскую власть?
— Нет. Как раз против.
— Он же за красных. Красный атаман.
— Тут много, кто был за красных, да побелел.
— Это что за Голубов? — спросил Сулин.
— Он тот гад, что взял Новочеркасск для красных. Мы из-за него чуть не погибли.
— А спас нас кто?
— Да какая разница! Ты совсем ничего не помнишь?
— Нет.
— Ну и не надо тебе. А Голубов сволочь!
«Главное, что бы он не узнал меня и не рассказал, как я вёл себя на расстреле. Для офицера и казака это позор. Не осрамил бы» — подумал Пухляков.
В правлении не протолкнуться. Пухляков встал сзади Голубова. Голубов недовольно на него покосился, продолжая речь:
— Многие считают меня виновником современного положения на Дону… Кто-то что-то делает, кто-то в чём-то виноват — но всё слагалось так, что во всём виноват Николай Голубов…
Голубов прервался и горестно покачал головой.
— Ты что же себя редиской считаешь, товарищ большевик? Сверху красный, а внутри белый?
Николай Матвеевич удивлённо посмотрел на Пухлякова, а казаки стали возмущаться:
— Глупость гутаришь, студент. Дай человеку высказаться. Продолжай, ваше высокоблагородие.
Голубов продолжил. Беседа затянулась. Пухляков гадал: узнал его атаман или нет. Потом решил, что в любом случаи его надо кончать. А то вдруг спросит: как это он из плачущего студента за полтора месяца превратился в офицера?
— Оставайся у нас ночевать, Николай Матвеевич, — предложил станичный атаман, — завтра продолжишь гутарить.
Спать легли восемь человек в одной комнате.
— А кто этот наглый парень, — укладываясь спать, спросил казаков Голубов, — что меня редиской назвал.
— Да это студент из Раздоров. Они там все наглые. Был студент, стал офицером.
— Сейчас время такое, что всё возможно.
— Ты правильно гутарил — врут большевики, прельщают народ аки змии, — сказал один из казаков.
— Я тоже так думал, — откликнулся Голубов. — А потом понял, что не врут.
— А что же?
— Гораздо хуже. Они заблуждаются. Они искренне верят в то, что говорят. Они действительно хотят счастья для всех народов мира. Почему их Ленин заключил Брестский мир такой позорный? Да потому что он искренне верит, что завтра или послезавтра начнётся Мировая революция, победит пролетариат вкупе с прочими трудящимися и границы исчезнет. Поэтому он и земли Российской империи раздаёт. Если завтра Мировая революция, то всё это не имеет значения. Рай хотят на земле построить и туда всех людей загнать. А кто не хочет — того в расход!
— Да разве можно в рай пинками загонять?
— Они уверенны, что можно.
В шесть часов утра 30 марта по-старому опять состоялся сбор. Казаки толпились у правления. Все без оружия. Вооружёнными были только казаки взвода Пухляков, его дядя поручик Александров и его брат подъесаул Андрей Пухляков. У брата Фёдор накануне выпросил наган.
— Зачем? — удивился подъесаул.
— Для солидности. Какой же я офицер без нагана.
— Офицер ли ты?
— Я командир взвода — гордо возразил Фёдор.
Голубов вышел из куреня, где ночевал и направился к правлению. Пухляков шёл чуть сзади Голубова с наганом в руке, за ними шёл его вооружённый взвод. Создавалось впечатление, что Голубов был под арестом. И, правда, он был без оружия. Голубов хотел было пройти в правление, но его остановили около крыльца. Пухляков расположился сзади Голубова на крыльце.
— Почему был убит Чернецов? — спросили из толпы.
— Товарищи! — начал Голубов.
Раздались протестующие крики.
— Товарищи! — с нажимом в голосе сказал Голубов. — Это обращение большевики экспроприировали у нас, социалистов-революционеров. Для меня это принципиально. И вы для меня, станичники, братья и товарищи! И я вам не господин! В смерти Чернецова я не виноват. Был грех, разбил его отряд. Но убил его этот гад Подтёлков! Я-то чернецовцев в плен взял, да отпустил. А их опять выдали красным! Да не кому-нибудь, а Подтёлкову. Он Василия и убил.
— И всё-таки это странно, ваше высокоблагородие, — сказал кто-то из казаков. — Вы спасаете партизан Чернецова, а в Сальских степях гоняетесь за партизанами генерала Попова.
— У меня тогда было всего-то в подчинении три сотни сабель. А у Попова — полторы тысячи. Да незадолго до этого к нему пришёл другой Попов, Иван Данилович, с калмыками. Кто бы за кем гонялся.
Казаки засмеялись.
— А атаман Назаров, Волошинов и ещё пятеро, ты приказал убить, — истерично прокричал Пухляков. Его наган описывал круги возле головы Голубова. Он удивлённо посмотрел на студента, тот демонстративно перед глазами Голубова взвёл курок.
— Ты оружием-то не балуй, — спокойно сказал бывший красный атаман. — Назарова и прочих, расстреляли шахтёры из Алексанровск-Грушевского по приказу Подтёлкова, вернее, Донреввоенсовета, где председательствовал Подтёлков. Мне они не подчинялись. Я в это время наводил порядок в Новочеркасске. Не уследил.
Голубов посмотрел на Пухлякова. «Узнал!» — похолодело внутри у Фёдора.
— Врёшь! — взвизгнул Пухляков.
— Да, да, — поддержали его казаки. — Не может быть, что б не знал!
Сход загомонил. Назаров был свой и давно в отличие от Чернецова, и станичники очень переживали его гибель.
— Молчать! — рявкнул войсковой старшина Голубов. — Дайте сказать!
Толпа подчинилась, затихла.
— Да не уследил, о чём очень сожалею.
Толпа молчала, а Пухляков задал следующий вопрос:
— А почему вы шли против Каледина, его правительства и интересов казачества?
— Против интересов казачества я никогда не шёл, — грозным голосом объявил Голубов, — и против Каледина тем более! Да я был с ним не согласен в отдельных мелких деталях. Да и вы, станичники, были с ним не согласны! Вы не хотели воевать против красных. Я оправдываюсь перед вами в том, в чём и вы виноваты. Это тяжело!
— И нам нелегко, — раздалось тихо из толпы.
Голубов мог торжествовать победу, он улыбнулся в усы и произнёс спокойным голосом:
— Во! Вот, студент, не даст соврать …
Пухляков побледнел и закричал:
— Станичники! Он, ещё, будучи членом военного отдела областного исполнительного комитета, грозил Войсковому правительству солдатами Новочеркасского гарнизона!
— Я, казак, член правительства, грозил правительству солдатами!? Ты в своём уме, студент?
Пухляков был не в своём уме. Он боялся, что сейчас его трусость в Новочеркасске раскроется, он ткнул дулом нагана в голову Голубова и закричал:
— Он враг, станичники!
Голубов дёрнул головой, Пухляков от неожиданности нажал на спусковой крючок.
Выстрела никто не слышал — папаха заглушила — только увидели, как Голубов стал валиться на студента, тот оттолкнул его и он упал грудью на землю и захрипел, ещё живой.
Пухляков заверещал как пойманный заяц и выстрелил ещё два раза в голову красного атамана. Голубов затих.
— Ты что, дьявол дурной, натворил! — спросил ближайший казак.
— Он враг, — петушиным голосом просипел студент.
— Он свой казак и убивать его не надо было.
Пухляков потом жаловался, что ему каждую ночь сниться мёртвый Голубов и говорит: «Ты что же натворил?»
Взвод Пухлякова через некоторое время в районе станицы Великокняжеской наткнулся на красных кавалеристов Семёна Будённого и был разбит ими. Сам Пухляков, уходя от погони, вместе с конём, бросился в реку Маныч. Красноармейцы открыли огонь по нему с берега. И Будённый видел в бинокль, как потеряв коня, тяжело раненный Пухляков выбрался из реки и уполз в камыши. Больше о нём ничего не было слышно.
Голубов, последняя надежда Тихого Дона, лежал мёртвый у крыльца станичного правления. Он мог бы в силу своей личности возглавить восстание казаков против Советской власти и история России, возможно, была другой. Но жизнь красного атамана оборвали три пули перепуганного студента, и история России стала такой, какой она стала.