Задумавшись, Любаша несколько минут постояла на месте, глядя, как по Садовому кольцу, гудя от натуги, бегут разноцветные коробочки автомобилей. Странное место для детского театра: смердящая дымом дорога, наполовину заглушающая прекрасную мелодию серебряных колокольчиков игрушечного городишки; безликая бежевая четырёхэтажная коробка здания, ничем, кроме диковинных часов, не отличающаяся от сотен похожих; редкие чахлые деревца, усохшие от гари и выхлопных газов машин, — пейзажик ещё тот…

Поправив на голове невесомый, тонкий, как паутинка, пуховый платок, Люба не спеша двинулась по Садовому. Что ж, если возвращаться на Бережковскую не имело никакого смысла, то уж расхаживать на холодном ветру — тем более. Достав из сумочки кошелёк, она на ходу заглянула в отделение для купюр и, убедившись, что денег с собой прихватила достаточно, решила пройтись по магазинам. Старое, проверенное средство убить время — зависнуть у какой-нибудь витрины — ещё не подводило её ни разу, теперь главное — не забыть, что полтора часа — это не так уж и много. Положив кошелёк обратно, Любаша защёлкнула замочек сумки и, передёрнув плечами от зябкого ветра, прибавила шагу.

— Люба!

Раздавшийся за спиной женский голос был незнакомым, и, подумав, что обращаются не к ней, Любаша решила не оборачиваться.

— Люба, Шелестова! Подождите!

Услышав торопливые удары каблучков о припорошённую снегом мостовую, она замедлила шаги и обернулась: конечно, Люб в Москве предостаточно, но не каждый же день по полупустой улице бродят однофамильцы, да одновременно ещё и тёзки.

— Извините, это вы мне? — Черты лица низенькой женщины в огромной лисьей шапке, опущенной до самых бровей, показались Любе чем-то знакомыми, но, сколько она ни напрягала свою память, вспомнить, где они встречались, так и не смогла. В том, что эти мутновато-голубые, почти бесцветные щёлочки опухших глаз она видит не впервые, сомнений быть не могло, но вот где…

— Наверное, вы меня не помните… мы встречались с вами… только один раз, да и то больше двух лет назад… — торопливо зачастив, женщина растерянно выдохнула, и по её сбивчивой речи Люба догадалась, что она страшно волнуется. — Тогда я выглядела немножко иначе. Вот это всё, — указав дрожащей рукой на мохнатую шапку и огромный пушистый воротник, она приложила ладонь к виноватому излому губ и с трудом сглотнула, — всё это мешает… но… В общем, это сейчас не важно. — Стараясь уложить слова хоть в какое-то подобие порядка, она на мгновение замялась, а потом, видимо, испугавшись того, что, не дослушав её безумного обрывистого бреда, Шелестова может развернуться и уйти прочь, набрала в грудь воздуха и, побледнев, решительно выдохнула главное: — Меня зовут Валентина. Берестова Валентина. Теперь вспомнили?

— Вспомнила. — Ощутив, что сердце пропустило удар, Люба почувствовала, как, заливая лицо горячей волной, в голову бросилась кровь.

Два с половиной года назад, в июне шестьдесят девятого, когда Иван повёл её в обувной магазин за отличными итальянскими шузами, оставленными специально для неё на его фамилию, они и встретились. Стоя рядом с мужем, Валентина смотрела ему в глаза и, не требуя никаких объяснений, просто молчала, а пристроившаяся на краешке банкетки Люба глядела на свои ноги, обутые в разные туфли, и чувствовала, что готова провалиться сквозь землю со стыда.

— Как вы меня нашли? — Понимая, что встреча на Садовом — не случайность, Люба заставила себя отогнать прочь неприятные воспоминания и посмотреть Валентине в лицо.

— Это не важно, поверьте. — Прикоснувшись к шапке варежкой, она немного сдвинула её со лба наверх.

— Зачем вы преследуете меня? — Люба напряглась, приготовившись дать отпор, но маленькая женщина вдруг мелко затрясла головой и на глазах её появились слёзы.

— Пожалуйста, поговорите со мной, я прошу вас, Люба, — сбивчиво затараторила она и, будто стараясь удержать Шелестову на месте, прикоснулась к её рукаву, но тут же резко отдёрнула руку, испугавшись своего жеста.

— Что вы от меня хотите? — Поведение жены Берестова не укладывалось ни в какие рамки, и, сбитая с толку её по-собачьи жалобными глазами, Люба с непониманием смотрела на эту нескладную карикатурную фигуру, с которой ещё минуту назад приготовилась воевать насмерть. — Вы пришли требовать, чтобы я оставила Ивана Ильича? — Воротник Любиного пальто отклонился, и холодный ветер, залезая за шиворот, пощипывал её шею, но в такой напряженный момент она не обратила на это внимания.

— Нет-нет! Н-нет… — заикаясь от волнения, Валентина снова затрясла головой.

— Тогда зачем вы меня искали? — Скрывать удивление становилось всё сложнее, и, глядя на странную женщину, бледную и растерянную ничуть не меньше самой Любы, Шелестова изумленно вскинула длинные стрелки тёмных бровей.

— Вы меня не так поняли, Люба. — Видя, что та не собирается убегать, Валентина вздохнула спокойнее и попыталась взять себя в руки. — Наверное, мои слова покажутся вам странными, а возможно, даже и дикими, но мне бы хотелось, чтобы вы вышли замуж за Ивана, и как можно скорее. После нашего развода, конечно. — Увидев широко раскрытые глаза Любы, Валентина закивала головой, как бы подтверждая, что всё сказанное ею — не бред сумасшедшего.

— Что вы сказали? — На какой-то короткий миг в сознании Любы промелькнула мысль, что женщина, стоящая перед ней, не совсем адекватна.

— Объяснять всё, что произошло, слишком долго, да, наверное, это и не нужно, — замялась Валентина, но, поймав недоверчивый блеск в глазах Любы, мгновенно изменила решение. — Дело в том, что несколько месяцев назад наш сын, Юрий, уехал вместе со своей семьёй жить в Соединённые Штаты, — уже довольно связно заговорила она, — уехал он насовсем, со всеми вытекающими отсюда для Ивана последствиями. О его отъезде я знала, мало того, я сделала всё, что было в моих силах, чтобы его ускорить. — Тяжело вздохнув, видимо переживая всю эту страшную историю заново, Валентина опустила голову и, глядя себе под ноги, медленно двинулась вперёд.

Непроизвольно подстраиваясь под её шаг, Люба последовала за ней.

— Когда Иван узнал, что произошло, он страшно разозлился, — прикрыв на миг ресницы, Валентина невольно вздрогнула, — ну, да вы знаете не хуже моего, каков Ваня в гневе, — без всякой задней мысли просто проговорила она, — а когда он понял, что организатором всего этого являюсь я… — Не окончив фразы, она качнула головой и подняла глаза на Любу.

— Но как же вы могли так поступить? Ведь после того, что случилось, Ивана Ильича могут снять с занимаемой должности первого секретаря, и вообще… Вы понимаете, что теперь с ним может произойти всё что угодно? — После слов Валентины для Любы всё стало ясным, как белый день: и раздражительность Берестова, и его худоба, и недоверчивый блеск глаз — всё, всё до мельчайших подробностей сложилось в одну живую картинку, раскрашенную только чёрным и серым.

— Отчего всё вышло так, а не иначе, я рассказывать вам не стану, — в тоне Берестовой послышались нотки когда-то гордой, но затерявшейся среди бесконечного унижения, исстрадавшейся женской души, и Люба внезапно поняла то, что осталось недосказанным. — Через месяц, а может быть, и быстрее, Ваню отправляют на «повышение», — в голосе Валентины что-то хрустнуло, и Любе показалось, что та засмеялась, но, бросив косой взгляд в сторону маленькой фигурки, она убедилась, что ошиблась: лицо Берестовой оставалось серьёзным.

— Что значит на повышение? — Чувствуя, что от слов, которые сейчас должны сорваться с губ её соперницы, зависит вся её дальнейшая жизнь, Люба сжалась в комок, и в её висках болезненно запульсировало.

— В этом году отмечали громкий юбилей — две тысячи пятьсот лет самому старому городу СССР — Самарканду, вы, наверное, слышали об этом? Конечно, вы не могли не слышать, одно время об этом только и говорили, — отвечая самостоятельно на свой вопрос, уверенно добавила Валентина. — Так вот, Ваню отправляют в Самарканд.

— Разве это так уж плохо? — удивилась Люба. — Узбекистан больше, чем крохотная Москва.

— Да, но в Узбекистан он едет вторым секретарём, а не первым, и потом, как бы ни был огромен Узбекистан, он — не Москва, и мы с вами обе понимаем это, — с нажимом проговорила Валентина.

— Я всё понимаю и, поверьте, даже сочувствую вам, но зачем вам потребовалось разыскивать меня? Какая вам будет польза от того, что я… — Люба запнулась, — что мы с Иваном… поженимся? — с трудом произнесла она.

— Если он будет уверен, что вы поедете за ним в Узбекистан, он отпустит меня к сыну, и тогда я стану самой счастливой женщиной на свете, — не скрывая своих карт, ответила Валентина.

— А если я откажусь?

— Вы не можете отказаться. Если вы откажетесь, Ваня сделает так, чтобы меня не выпустили из Союза ни при каком условии, на это у него сил хватит при любом раскладе: останется ли он у кормушки или скатится по наклонной вниз. — Решив дожать Любу окончательно, она закусила губы и на глазах у неё появились слёзы. — Если такое произойдёт… я наложу на себя руки.

Вздрогнув от последних слов Валентины, как от удара, Любаша остановилась.

— Так что вы скажете, Люба?

— Замуж? Я? — заколебавшись, Люба на какое-то мгновение задумалась, но потом её губы тронула улыбка. — Валечка, таких, как я, замуж не берут, такие всю жизнь ходят только в любовницах.

— Значит, нет? — сбросив маску жалкой просительницы, Берестова обожгла Любашу ненавидящим взглядом.

— Нет, — твёрдо ответила она. И вдруг своими глазами, словно наяву, увидела, как под образами, в пустой избе покойной Анны загорелся погасший много лет назад крохотный огонёк надежды.

— Откуда у тебя это? — Удерживая кончики пальцев Полины в своей руке, Кирилл с удивлением посмотрел на золотой ободок кольца, усыпанный мелкой бриллиантовой крошкой.

— Правда, красиво? — высвободив руку, Полина вытянула её перед собой и, залюбовавшись игрой света, преломляющегося в гранях прозрачных камушков, довольно улыбнулась.

— Это тоже подарок папы? — Кирилл, слегка дрогнув ресницами, очень внимательно посмотрел на жену, полностью поглощённую созерцанием дорогой побрякушки, и под смуглой кожей его скул что-то неуловимо дёрнулось.

— Конечно, — не отрывая глаз от новой игрушки, Полина самодовольно кивнула.

— И в честь чего же Артемий Николаевич тебе его подарил?

Если бы Полина была поосмотрительнее, то, несомненно, обратила бы внимание и на недобрый проблеск, на какое-то мгновение мелькнувший в глазах мужа, и на чрезмерно спокойные, размеренно безразличные интонации его голоса. Но, уверенная в своей неуязвимости и безнаказанности, генеральская дочь не считала нужным тратить своё драгоценное внимание ни на изучение мимики своего благоверного, ни на разглядывание его примитивной физиономии, за два года совместной жизни успевшей ей окончательно опротиветь.

— Разве для того, чтобы сделать дочери приятное, обязательно нужен какой-нибудь повод? — Налюбовавшись игрой камней вволю, Полина опустила руку и, нахально ухмыльнувшись, одарила мужа презрительной улыбкой.

Конечно, папочка был здесь абсолютно ни при чём, и посверкивающее на пальчике колечко не было даром слепой родительской любви. Две незабываемые недели, проведённые ею на отдыхе в Приэльбрусье, оставили неизгладимые впечатления не только в виде модного зимнего загара, но двухметровому тюте, стоявшему перед ней чуть ли не навытяжку и пожиравшему её беспокойным взглядом, знать об этом было абсолютно ни к чему.

— И когда же, позволь поинтересоваться, Артемий Николаевич тебе его подарил? — в тоне Кирилла прозвучало недоверие, и от мысли, что этот инфантильный бычок-переросток посмел усомниться в её словах, Полину тотчас же охватил приступ плохо скрываемого бешенства.

— Это что, допрос? — изогнув губы неправильным полукругом, Горлова полоснула мужа неприязненным взглядом, и в её голосе явственно послышались металлические нотки.

— И всё же? — Кирилл, взяв руку Полины, несколько раз с нажимом провёл пальцем по шероховатой поверхности камней.

— Если для тебя это принципиально, то позавчера. — Пытаясь вырвать руку, она потянула её на себя, но Кирилл, крепко сжав её пальцы, продолжал с сомнением смотреть на золотое колечко. — Да в чём дело?! — тряхнув светлой копной волнистых волос, Полина негодующе фыркнула.

— Значит, говоришь, позавчера… — недобро выдохнул он и, вдруг с силой нажав на тонкую полоску блестящего металла, резко потянул кольцо вниз.

Ахнув от неожиданной боли, Полина уже собралась устроить истерику и вдруг почувствовала, как внутри её что-то оборвалось: под кольцом, белея девственной чистотой, отчётливо выделялась нетронутая загаром узкая полоса, явно свидетельствующая о том, что вся история с позавчерашним подарком щедрого батюшки — откровенное враньё.

— Как прикажешь тебя понимать? — Не выпуская руки жены из своей, Кирилл нажал на острый край металлического ободка и от сознания того, что причиняет этой завравшейся нахалке физическую боль, испытал необъяснимую радость.

— Пошёл к чёрту, Кряжин! — Полина изловчилась и сумела выдернуть руку и, непроизвольно пятясь назад, принялась растирать покрасневшую и нывшую от боли фалангу безымянного пальца.

Цепляясь одна за другую, широченные клешеные джинсы тёрлись о высокую негнущуюся платформу новых босоножек и, позвякивая каймой из загнутых напополам трёхкопеечных монет, волочились по отциклёванному паркету прихожей.

— Откуда у тебя эта вещь? — в безжалостно-равнодушном голосе Кирилла прорезались незнакомые металлические нотки, и Полина почувствовала, как, парализованное страхом и злостью одновременно, её сердце болезненно задёргалось.

— Не твоё дело! — Продолжая пятиться, Горлова растянула губы в принуждённой улыбке, но, не подчиняясь её воле, словно назло, они мелко-мелко затряслись, и судорожная нервная дрожь, исказившая лицо белокурого ангела с ясными голубыми глазами, перекинулась на скулы и подбородок.

— Ах ты мелкая дрянь! — перед глазами Кирилла запрыгали огненные точки искр, и жирные запятушки нескладных огурцов, оттиснутые на ткани пёстрой рубашки Полины, стали медленно стекать вниз.

— Не смей, ты, урод! — Коснувшись спиной стены, Полина выставила руки вперёд. — Не подходи ко мне, а то заору! — сквозь зубы прошипела она, едва шевеля губами, и лицо её исказилось кривой гримасой.

— Шлюха! — Испытывая острое желание удавить её на месте, Кирилл сжал кулаки, и, выворачиваясь мудрёными узлами, под смуглой кожей его скул забегали жёсткие желваки.

— Даже не думай! — Полина, поняв, что сегодня перешла все мыслимые и немыслимые границы дозволенного, покосилась на сжатые кулаки мужа и, увидев, что костяшки его огромных рук стали белыми, впервые по-настоящему испугалась. — Ты, жалкая побирушка, только тронь меня! — пытаясь заглушить собственный страх, в сердцах бросила она, и по тому, как неистово полыхнули глаза Кряжина, поняла, что её удар попал точно в цель.

— Что-о-о?! — задохнулся Кряжин, вздрогнув, как от оплеухи, и, поражённый неслыханной наглостью вконец распустившейся девчонки, почувствовал, как горячечной волной ударила в голову кровь.

— Что слышал! — Полина смерила мужа презрительным взглядом, и её глаза загорелись торжеством. — Ты — перекати-поле, пародия на мужчину, жалкая тряпка, слюнтяй, готовый вылизывать руку любому, кто будет держать сахарную косточку! — срываясь на крик, голос Полины истерически перепрыгивал с высоких тонов на низкие и, дрожа от негодования, расслаивался на кривые вибрирующие пласты раздражения и отчаянной злобы.

— Замолчи! — Расплываясь линялыми пятнами, окружающая действительность давила Кириллу на виски, и, сдерживая себя из последних сил, он прижимал к гудящей голове покрытые испариной горячие ладони.

— Ну уж не-ет! — Горлова, закусив удила, упёрлась вызывающим взглядом в лицо Кирилла. — Я рада, что могу сказать тебе это в глаза: ты — гадкая пиявка, приклеившаяся к нашей семье! Да, мне подарил это кольцо другой мужчина, сильный и красивый, но тебе этого никогда не понять, потому что ты — ничтожество и трусливый альфонс, всю свою жизнь прячущийся за юбку женщины и живущий за её счёт!

— Да что ты можешь знать о моей жизни?! — Чувствуя в ладонях нестерпимый зуд и боясь опуститься до рукоприкладства, Кирилл отвёл руки за спину и сцепил их в замок.

— Больше, чем ты думаешь. — Видя, что Кирилл не предпринимает никаких активных попыток посчитаться с ней за её хамство, Горлова понемногу начала приходить в себя, и нагловатый апломб, покинувший её на короткое время, стал постепенно возвращаться.

— И что же такого ты обо мне можешь знать?

— Всё! — громко выпалила она, и от показной бравады маленькой дурочки Кириллу стало необычайно смешно.

— Как содержательно! Может, поделишься? — едко усмехнулся он и, развернувшись, демонстративно её игнорируя, направился в комнату.

— Ты думаешь, я не знаю, для каких целей ты женился на своей бывшей? — презрительный тон мужа задел Полину за живое, и, оттолкнувшись рукой о стены, она последовала за ним. — Женщину можно обмануть в любви, но не в деньгах, заруби себе это на носу! — кинула она ему в спину. — В шестьдесят втором ты был дорогостоящим альфонсом, уцепившимся за возможность перебраться из своей захудалой деревеньки к нам в столицу, а сейчас, спустя ровно десять лет, ты превратился в банальную содержанку!

— Всё? — Усевшись в кресло, Кирилл забросил ногу на ногу и спокойно посмотрел на жену. — А теперь послушай, что я тебе скажу. Два года назад, когда я имел глупость на тебе жениться, ты была ангелом во плоти, белокурым херувимчиком с наивным личиком.

— Неужели за два года я сумела превратиться в дьявола? — в голосе Полины послышались демонические нотки.

— Нет, не в дьявола, — отрицательно покачал головой Кряжин.

— А в кого?

— В набитую дуру.

На какое-то мгновение в комнате повисло гробовое молчание, прерываемое только мерным ходом настенных часов.

— Если я дура, то кто же тогда ты? — после короткой паузы спросила Полина.

— Если отталкиваться от реальных фактов, то муж дуры. — Глядя в недовольно нахмуренное лицо своей половины, Кирилл испытал чувство, чем-то отдалённо напоминающее непосредственную детскую радость.

— Неужели тебе самому не противно быть половой тряпкой? — презрительно сузила глаза Горлова. — За последние полчаса я вылила на твою голову столько помоев, что любой мужик бежал бы от меня без оглядки.

— Мы же с тобой уже выяснили, что я не мужик, так что твоя патетика совершенно неуместна. — Полностью успокоившись, Кряжин расслабленно откинулся на мягкую спинку широкого кресла, и уголки его губ иронично вздрогнули.

— И когда я только от тебя отделаюсь! — с ненавистью вглядываясь в знакомые черты человека, от одного внешнего вида которого к её горлу подступала тошнота, Полина сморщилась.

— Если ты помнишь, два года назад я женился, но только не на тебе, а на генерале Горлове, с которым у нас, между прочим, до сегодняшнего дня никаких трений не возникало. Ты же, моя милая, на тот момент выступала в качестве обязательной нагрузки, так сказать, паршивенького бесплатного приложения, отказаться от которого, к сожалению, не было никакой возможности, — цедя по капле оскорбительные слова, Кряжин с удовольствием вглядывался в потемневшее от злости лицо своей ненаглядной жёнушки и ощущал, как, разливаясь по телу сладчайшим нектаром, его переполняет желанное умиротворение. — Ты можешь выпускать когти и шипеть, как драная помойная кошка, но хорошенько запомни одно: ни сейчас, ни позже на развод я подавать не намерен, потому что выглядеть в глазах тестя виновной стороной — непозволительная глупость, которая может мне обойтись слишком дорого. И потом, я уже не в том возрасте, чтобы, не задумываясь, платить по чужим счетам.

— С этой «химией» одна беда, — притронувшись руками к толстому колпаку, надетому на голову поверх накрученных на коклюшки волос, дама среднего возраста недовольно изогнула тоненькие ниточки выщипанных бровей. — Первые несколько дней — красота, ходишь человек человеком, но как только голову под кран сунешь — всё, караул, хоть не мойся! И чем они таким волосы мажут, чтобы они не слипались?

— И не говорите, первые две-три недели голова, как сибирский валенок, пока эта завивка разойдётся — половины волос лишишься! — скопировав, словно исправное зеркало, трагический излом бровей собеседницы, пожилая женщина с крупными решетчатыми бигуди сцепила руки в замок и, вытянув губы продолговатым руликом, приготовилась перемывать косточки работников парикмахерских услуг.

— Уж чего только я не перепробовала: и на пиво накручивалась, и луком ополаскивала, и желтком яичным мазала — эх!.. — Глубоко вздохнув, дама в толстым колпаке с безнадёжностью махнула рукой. — Вот что я вам скажу: пока завивка сама не уляжется, ты хоть через голову прыгни, всё равно лучше не станет. И так — плохо, и эдак, а без причёски тоже ходить не будешь. Им-то что, — кивнув на стену, за которой располагался женский зал, дама недовольно цокнула языком, — их дело маленькое: накрутил, постриг, денежки получил — и к стороне. Хочешь прилично выглядеть, — делай укладку, а цены-то кусаются, каждую неделю не находишься.

— Ваша правда, десять рублей на причёску найдётся не у каждого, — со знанием дела закивала пожилая дама. — Да если бы ещё за эти десять рублей была гарантия, что тебе всё сделают как полагается, тогда б ещё полбеды, а то такое сотворят с волосами, — лучше бы и вообще к ним не ходить. Вот недели три назад, а может, и с месяц, точно не скажу, одна моя знакомая пошла в парикмахерскую, только не в эту, а в ту, которая за угловым магазином, недалеко от метро, ну, да вы, наверное, знаете… — Растопырив пальцы, дама с бигуди выставила перед собой руку ладонью кверху и, выжидательно застыв, посмотрела на собеседницу.

— Ну как же, знаю, конечно, — предчувствуя интересный поворот событий, та мелко закивала.

— Так вот, отправилась она туда делать шестимесячную завивку, наводить красоту, значит, — авторитетно уточнила она. — Пришла, а там как всегда: народу — тьма, в общем, предпраздничное настроение… Вспомнила! — Лицо в бигуди широко улыбнулось. — Под Восьмое марта это было. Ну, да это не так важно. — Боясь потерять нить рассуждений, пожилая дама решительно взмахнула рукой, словно отсекая от рассказа всё второстепенное, и продолжала: — Прежде чем Вера попала к мастеру, прошло часа два, а может, и все три, не меньше. Наконец подошла её очередь, вызывает ее симпатичная женщина, говорит: проходите, кто по очереди. Со слов Верочки, ещё в самый первый момент ей вдруг отчего-то не захотелось идти к этой особе, так, что-то такое… — покрутив рукой в воздухе, дама неопределённо пожала плечами, — но сами знаете: стоит только замешкаться, как тут же найдётся какая-нибудь нахалка и вперёд тебя проскочит, бессовестных-то полно!

— Да уж, конечно. — Дама под колпаком метнула беспокойный взгляд на часы, висящие на стене «сушилки»: отмеренные мастером двадцать минут, положенные для воздействия химиката на волосы, уже истекали, а, судя по всему, сейчас начиналось самое интересное.

— Так вот, чтобы не оказаться у разбитого корыта, Верочка была вынуждена встать и пройти в зал, в конце-то концов, предчувствия предчувствиями, но что ж она, зря столько часов в очереди прокуковала? Чем ей эта девица не приглянулась, сказать сложно: вроде и одета чистенько, и причёсана аккуратно, а вот не легла душа — и всё тут! — наклонив по-куриному голову набок, дама в бигуди сожалеюще вздохнула.

— И что же, эту вашу знакомую плохо постригли? — Взглянув ещё раз на часы, обладательница ватного колпака, покрытого замызганным полиэтиленом, уже собиралась встать и вернуться в общий зал, когда слова накрученной на бигуди собеседницы заставили её изменить решение.

— Как бы не так — плохо постригли! — Сжав узкие губы, рассказчица бросила на соседку негодующий взгляд, будто часть вины за то, что случилось с неведомой Верочкой, лежала непосредственно на ней. — Да после этой треклятой парикмахерской на Вериной голове не осталось ни одной волосины!

— Боже мой! — Приложив кончики пальцев к губам, дама в колпаке страшно округлила глаза.

— Верьте мне, голубушка, так оно и было. — Довольная произведённым эффектом, рассказчица слегка откинулась назад, и на её щеках загорелись два тёмно-малиновых пятна величиной с пятикопеечную монету.

— Да как же это?! — в голосе околпаченной дамы послышалось непритворное сочувствие незнакомой Верочке, ставшей жертвой обстоятельств, в которых мог оказаться любой, в том числе и она сама.

— На самом деле всё произошло крайне быстро и неожиданно, — чтобы лучше владеть ситуацией, рассказчица до минимума убавила мощность сушилки, — накрутила эта свистушка мою Веруню на коклюшки, налила «Локона», одела вот такой же самый колпак и велела ждать двадцать пять минут, а сама куда-то отошла. Уж не знаю, то ли раствор был слишком сильный, то ли у Верунчика после прошлой «химии» ещё волосы не отошли как следует, а может, надо было меньше держать, — кто его знает? Да только в тот момент, когда Вера наклонилась над раковиной, чтобы смыть состав, волосы у неё на голове ещё были, а когда она глаза перед зеркалом открыла… — не найдя слов для описания многострадальной головы подруги, дама в бигуди безмолвно развела руками.

— Сожгли?.. — простосердечно охнув, женщина в колпаке с ужасом представила покрасневшую лысую голову, покрытую редкими пушинками былой роскоши.

— Начисто, — длинно выдохнув, рассказчица отключила сушилку, и в комнате стало тихо.

— И что же ваша подруга? — Женщина в колпаке замерла на месте, забыв о времени и рискуя повторить путь неведомой страдалицы.

— А что — подруга? Вызвали заведующую, как водится, та — «ох, да как же это», «ох, да что же это», только разве охами да ахами волосы назад приставишь? Начали они всей сменой вокруг Веруни прыгать, видимо, испугались, что она жалобную книгу попросит — тогда ведь премия ухнется, — назидательно заметила она, — вот и засуетились. Давайте, говорят, мы с вас денег не возьмём. А что деньги? С одной стороны, конечно, волосы — не зубы, рано или поздно отрастут, но это ещё когда случится!

— Подумать только, а я столько раз делала в угловой парикмахерской завивку! — На минуточку представив, что на месте пострадавшей Веры могла бы оказаться она сама, дама в колпаке вскинула вверх брови, и её лицо стало напоминать мордочку возмущённого хорька.

— Представляете состояние Веры? С тех пор как она получила квартиру в этом районе, — а это с шестидесятого, а может, и с пятьдесят восьмого, — она каждые полгода делала себе в этой парикмахерской шестимесячную завивку, а тут — на тебе, попала на новенькую, и та враз оставила её без волос. Эту парикмахершу Танькой зовут. Если, тьфу-тьфу-тьфу, вам когда-нибудь доведётся попасть в парикмахерскую за углом, ради собственной безопасности при имени Таня просто бегите без оглядки…

Приняв к сведению информацию, нахимиченная дама торопливо кивнула и, тонко постукивая каблучками, поспешно засеменила в общий зал, а рассказчица, шумно вытолкнув из груди воздух, перевела взгляд на молодую женщину, сидящую на банкетке около окна. Она сидела, прикрыв глаза, видимо, ожидая, пока волосы поддадутся окраске, думала о чём-то своём и не выказывала ни малейшего желания принять участие в общем разговоре.

Молча глядеть в узкое окошечко на полупустую улицу даме с решётчатыми бигуди было откровенно скучно, но завязать беседу с человеком, явно показывающим, что он полностью ушёл в себя и не слышал ни единого слова из произнесенного над самым его ухом, было ещё сложнее. Бросив в сторону симпатичной женщины косой взгляд, дама в бигуди несколько раз громко кашлянула, но, видя, что её уловка не сработала, решилась изменить тактику.

— Вы случайно не в курсе, парикмахерская закрыта на все майские или один день у них всё-таки рабочий? — рассчитывая на то, что любой воспитанный человек не сможет уйти от прямого вопроса, словоохотливая дама приятно улыбнулась и заранее одарила незнакомую женщину ласковой улыбкой.

— Я не знаю, — не открывая глаз, та отрицательно качнула головой.

— Интересное дело, уже середина апреля, а у них на дверях ни объявления, ни какой-нибудь бумажки: думайте, что хотите. Это же безобразие, всё делают в последний момент! — В провокационной реплике пожилой женщины было слышно явное приглашение к разговору, но, несмотря на все её усилия, сидящая у окна не открыла глаз, и дама в бигуди, оскорбившись проявленным к её миролюбивым попыткам откровенным пренебрежением, недовольно замолкла.

В наступившей тишине комнаты было отчётливо слышно, как за стеной, в общем зале, перекрикивая жужжание фенов, громко переговаривались между собой мастера, обсуждая размеры капроновых колгот, выброшенных позавчера на прилавок галантереи, и непослушные вихры на затылке заведующего соседнего продовольственного «самбери», через которого вся парикмахерская братия второй год отоваривалась дефицитной колбасой и мясом первой свежести.

Краем уха прислушиваясь к болтовне о новомодном увлечении бадминтоном и о странном нововведении почты — индексе на конвертах, — Люба сидела на банкетке у окна с закрытыми глазами и думала.

С тех пор как Берестов уехал в Самарканд, прошло почти полтора года, и единственное, что изменилось в её жизни, так это то, что из приемной первого она плавно переместилась ко второму секретарю горкома, сидящему этажом ниже.

О том, что она отказалась выйти замуж за Берестова и уехать вместе с ним в Узбекистан, Люба не жалела. Когда-то давно, когда Мишеньке было от силы пять, она страстно хотела этого брака, рассчитывая каким-то чудом на партию первой скрипки, всеми уважаемой, богатой и респектабельной жены самого важного человека в горкоме. В предвкушении этого момента она предавалась самым несбыточным мечтам и втихую, когда во всём доме уже был погашен свет, под абажуром кухонной настольной лампы старательно выводила на клетчатом листке блокнота мудрёные вензеля, укладывая заглавные буквы собственного имени и фамилии Ивана Ильича в замысловатые конфигурации, одной из которых предстояло занять место на первой странице её нового паспорта.

Но дни шли за днями, и шуршащие дорожки рыжей осени вновь засыпало белым сахаром снега. Наполнив воздух головокружительным ароматом, сирень и черёмуха расшивали канву земли разноцветными мулине, и снова, в который раз, невенчанные берёзы роняли по сентябрю золотые слёзы опадавшего листа. Постукивая колёсиками, трудолюбивый паровозик Любиной жизни торопливо бежал по укатанным рельсам, оставляя с каждым прожитым днём всё меньше времени на размышления и мечты, и забытый на кухонной полке блокнот с причудливыми закорючками всё дальше и дальше уходил в прошлое, возврата к которому уже не было.

Когда пришло осознание, когда она смирилась со своей ролью вечно второй скрипки, Люба сказать не могла. Может быть, тогда, устав бороться с собственной тенью, она перестала ждать от жизни несбыточного чуда, а может быть, поняла, что поставила не на ту карту и проиграла всё, что имела. Но, как бы то ни было, когда наступил момент, которого она ждала столько долгих лет, кроме бездонного одиночества и страшной пустоты внутри, она не ощутила ничего. Услышав своё собственное «нет», она не испытала ни боли, ни желания что-либо изменить, а только лёгкий холодок обидного разочарования бездарно прожитых дней.

Осознав, что бежать по кругу больше не имеет смысла, Люба заставила себя остановиться и посмотреть правде в глаза: всё, что окружало её все эти годы, было чужим и насквозь лживым, всё, кроме трёх вещей, которые не смогли отнять у неё ни время, ни расстояние: любви к родителям, сыну и человеку, бывшему его отцом. Осознание этой простой истины пришло неожиданно, очищая душу от скверны и ржавого нагара долгой лжи, и заставило Любу переосмыслить многое. Мстя за причинённую боль, она долгие годы прикрывалась своей непомерной гордыней, словно щитом, способным уберечь её от беды, и, нагромождая обиду на ожесточение, обеими руками изо всех сил отталкивала от себя человека, без которого её жизнь не имела никакого смысла.

Объяснить, отчего она не стала дожидаться возвращения Кирилла на базу и, развернувшись, в тот же день уехала из Мурманска обратно в Москву, было не так уж и сложно. Окажись он на месте, возможно, всё бы сложилось совершенно иначе, но тогда, по молодости или по глупости, а может, и от того и от другого сразу, ей хотелось красивой жизни, которую на тот момент Кирилл дать ей не мог. Да, испытанное десять лет назад унижение в родных Озерках всё ещё жгло её огнём, но разве, предпочтя любви Кирилла поклонение богатого Берестова, она поступила как-то иначе?

Вспоминая последнюю встречу с Кириллом у себя на квартире, она испытывала чувство острого сожаления от того, что не захотела его удержать, и ощущала на губах вяжущую горечь запоздалого раскаяния. Если бы он только согласился дать ей один-единственный шанс, она была бы готова пойти за ним босиком по раскалённым углям на край земли… Но, встречаясь с сыном, Кряжин избегал Шелестовой, как огня. Надеясь на чудо, она мучительно ждала появления Кирилла долгих полтора года, но, видимо, перепутав адреса, счастье вновь незаметно проскользнуло мимо её окон, оставив о себе на память лишь тонкую серебристую прядку на виске. Просачиваясь водой сквозь песок, ускользающее время было неумолимо, и Шелестова, отчаявшись ждать, поняла, что если она не хочет потерять Кирилла навсегда, то первый шаг навстречу придётся делать ей самой.

Обжигая землю горячечным дыханием, август семьдесят второго гнал на Москву горький дым горящих торфяников, и, не тронутый даже дуновением ветерка, город задыхался в мутной пелене, опустившейся толстым слоем ваты на дворы и скверы. Обдирая горло сухим наждаком едкой гари, раскалённый воздух затекал в лёгкие и, полоснув внутренности кипящей горечью, жарко вырывался обратно. Истончившиеся от жарищи и дыма листья тополей и ясеней висели на ветвях безжизненными мятыми лоскутками вылинявшей материи; высохнув, зашуршала раньше времени пожелтевшая трава, и даже накалившийся диск усталого солнца, затуманенного и одуревшего, сквозь драные лохмотья дыма был едва-едва виден.

Несмотря на приоткрытые стёкла, в «Волге» было невыносимо душно. Тёплый пот липкими струйками скатывался из-под волос на лицо, и, время от времени проводя языком по верхней губе, Кирилл чувствовал его неприятный солоноватый привкус. Сняв галстук и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, Кряжин то и дело прикладывал ко лбу и вискам большой клетчатый платок, сложенный в несколько раз, и с уважением поглядывал на тестя, как всегда подтянутого, предельно аккуратного, невозмутимого и застёгнутого на все пуговицы форменного мундира. Казалось, отступив перед железной волей несгибаемого генерала, жара предпочитала обходить его стороной, и только по его затруднённому дыханию можно было понять, что это не так.

Дорога до дачного участка, расположенного по Горьковскому направлению, при хорошем раскладе занимала минут тридцать, но то ли из-за усталости шофера, то ли из-за того, что при жаре асфальтовое полотно, покачиваясь, буквально уплывало из-под колёс, машина двигалась медленнее обыкновенного. Плавно изламываясь, окружающие предметы перетекали с одного места на другое, и, подобно пустынным миражам, расплываясь на отдельные фрагменты, медленно перемещались в мареве горького дыма.

С точки зрения Кирилла, было глупо ехать на дачу, вокруг которой кольцом полыхали лесные пожары, остаться на выходные в Москве было бы куда разумнее, но неожиданно для всех Артемий Николаевич не на шутку заартачился, и Кириллу с Полиной, потерявшим надежду уломать несговорчивого генерала, не оставалось ничего другого, как подчиниться его капризу и отправиться на выходные в самое пекло.

Предполагалось, что Полина приедет на дачу своим ходом ближе к вечеру. С чем это было связано, — неизвестно, но в самый последний момент, буквально за час до выезда, она заявила, что у неё появились неотложные дела, требующие немедленного разрешения, и, к величайшей досаде, составить компанию своим мужчинам она не сможет. Чем конкретно собрался заняться белокурый ангел, оставалось тайной за семью печатями, пожалуй что, только для генерала. Кирилл сразу разобрался, что это за срочные субботние дела, но, не желая искать на свою голову неприятностей, благоразумно промолчал, предоставляя всему идти своим чередом.

Ощущая, как синтетическая ткань рубашки лижет горячими языками его липкое от пота тело, он лениво поглядывал в окно и, стараясь не упустить нить беседы, заинтересовавшей Горлова, предавался приятным мечтам о холодной колодезной воде и маленькой рубленой баньке в глубине сада, служившей в жару душем.

— Да нет, Кирилл, даже если в закрома нашей необъятной родины этой осенью не попадёт ни одного зерна нового урожая, голода всё равно не будет, ты уж мне поверь, я знаю, о чём говорю.

— Как же не будет? Дефицит зерна мгновенно приведёт к его подорожанию, а увеличение цен на хлеб неминуемо вызовет панику среди населения. — Кирилл едва заметно передёрнул плечами и провёл носовым платком, собирая выступивший на лбу пот. — Страх перед возможным голодом заставит людей покупать хлеб впрок и пускать его на сухари. Разве подобного в нашей стране никогда не было?

— Я понял твои опасения, но, прежде чем их рассеять, позволь мне спросить тебя: что ты знаешь о такой системе, как «продовольственная безопасность страны»?

— Продовольственная безопасность? — Разморённый нещадной жарой, Кирилл нахмурил лоб и попытался совершить над собой интеллектуальное усилие.

— Н-да, — бросив на зятя короткий взгляд, Горлов усмехнулся. — Судя по твоему выражению лица, с этим понятием тебе приходится сталкиваться впервые. Ну что ж, давай плясать от печки. На первый взгляд ситуацию, сложившуюся в стране этим летом, иначе как катастрофичной назвать нельзя. Семьдесят дней без дождя — не шутка, а если к этому прибавить полыхающие по всему Подмосковью лесные пожары и вспомнить, насколько бесснежной и холодной была зима, то сразу становится понятным, почему восьмого августа на заседании ЦК положение с урожаем было названо критическим. Не секрет, что средний урожай зерна этой осенью по Центральной России составит едва ли центнер с гектара, а то и половину центнера. Что касается картошки, то её удастся сохранить исключительно на поливных участках. Учитывая эти факторы, может создаться представление, что всё говорит за то, что голода избежать не удастся, так? — прервав собственную речь, Горлов внимательно посмотрел на Кирилла.

— Выходит, что так.

— А я бы не спешил делать подобные выводы, и вот почему. — Заметно приободрившись, будто услышав именно то, на что рассчитывал, Горлов улыбнулся. — В результате невидимых усилий государственной машины климатическая катастрофа этого года может привести только к повышению цен на рыночный картофель. Ни хлеб, ни цены на магазинный картофель изменены не будут, он так и останется по десять копеек за килограмм.

— Но по всем законам такого просто не может быть, не станет же государство торговать себе в убыток? — В словах тестя Кирилл уловил какую-то недоговорённость и, заинтересованный поворотом разговора, оторвал голову от подушки сиденья и посмотрел на генерала внимательнее.

— За счёт чего же природный катаклизм пройдёт для страны практически незаметно? — Увидев, что во взгляде Кряжина появилась заинтересованность, Горлов тряхнул седой гривой волос, и его глаза довольно заблестели. — Во-первых, это наличие стратегических запасов продовольствия, рассчитанных, в том числе, и на мировую ядерную войну. Во-вторых, крупные валютно-финансовые резервы, в частности золотой запас страны. И в-третьих, на мой взгляд, самое важное — полный контроль государства за производством, движением и распределением продовольствия, включая жёсткий контроль цен.

— По-вашему, выходит, не уроди земля хоть десять лет подряд, на экономическое и политическое положение страны это не будет иметь никакого влияния? — недоверчиво проговорил Кирилл.

— Я думаю, да, хотя за десять лет неурожая кряду поручиться крайне сложно, — серьёзно ответил Горлов, — а вот что касается конкретной ситуации этого года, — тут я уверен наверняка.

— Но любым запасам когда-нибудь приходит конец, — не сдавался Кирилл.

— Именно для того, чтобы страна не оказалась в такой ситуации, государственные запасы ежегодно обновляются и пополняются!

В пылу спора ни Горлов, ни Кирилл не заметили, как машина свернула с шоссе на боковое ответвление, и лишь тогда, когда, зашуршав колёсами по мелкому гравию подъездной дорожки, «Волга» остановилась, они умолкли и одновременно посмотрели в окна.

— Артемий Николаевич, приехали! — повернув ключ в замке зажигания, шофёр привычным движением поставил машину на скорость и посмотрел в зеркало заднего вида на начальника. — Я сейчас открою ворота и загоню машину в гараж.

— Добро, Петруша, — кивнув, Горлов надел фуражку, приоткрыл дверку и повернулся к Кириллу. — Ну что, прибыли?

— Да вроде бы. — Щёлкнув замком, Кирилл толкнул свою дверку машины и сразу же почувствовал, как, нарушая разогретую затхлость салона, в кабину хлынул поток горьковатого от дыма воздуха.

Выйдя из машины, Кряжин развёл в стороны руки и с удовольствием хрустнул затёкшими суставами. Насквозь пропитанный гарью, дачный воздух мало чем отличался от московского, только к острому запаху белесоватого дыма примешивался тяжёлый дух горящего где-то поблизости болота.

— А что, жив ещё домик-то! — Обойдя «Волгу» сзади, Горлов приблизился к Кириллу и, с удовольствием глядя на двухэтажный деревянный особняк с резными наличниками и скошенной на одну сторону крышей, по-детски радостно улыбнулся.

— Так вы на разведку?

— Да кто его знает, сегодня здесь горит, завтра — там, — неопределённо протянул генерал, но в его голосе Кирилл уловил явственные нотки облегчения.

— Дым-то какой, соседнего леса почти не видать! — шелестя гравием под ногами, Петруша обогнул машину спереди и, погладив её, как живую, по капоту, кивнул на дальнюю кромку тёмного поля, занавешенную плотной пеленой болотной гари. — Артемий Николаевич, мне завтра машину к какому часу готовить?

— Как всегда, Петруша, я думаю, часам к одиннадцати…

Последние слова Горлов произнёс почти шёпотом. Внезапно его глаза округлились и лицо покрыла мертвенная бледность. Одновременно повернувшись в ту сторону, куда был обращён взгляд генерала, Кирилл и Пётр увидели, как, отделясь от кустов, из плотной дымовой завесы появилась фигура незнакомого мужчины. Между кустами, из — за которых неожиданно вынырнул человек, и генеральской «Волгой» было метров тридцать — тридцать пять, и в плывущем мареве густого дыма различить черты его лица было практически невозможно, но даже с такого расстояния было хорошо видно, что неизвестный приближается быстро, почти бегом, и в его правой руке зажат пистолет.

Как бы ни была густа дымовая завеса, отделяющая Горлова от приближающегося мужчины, Артемий Николаевич узнал его сразу и практически сразу понял, отчего тот не бежал быстрее: очевидно, недавнее ранение лёгкого не позволяло ему прибавить хода. В июне семидесятого он, Артемий Горлов, прикрыл своими крылышками того, кто изломал жизнь этого несчастного мальчишки, и вот теперь, спустя два года, тот пришёл поквитаться со своим обидчиком.

Застыв на месте каменным изваянием, Горлов тупо смотрел на выступающую из дымной пелены фигуру, и его сердце трепыхалось в унисон шагам, с каждой секундой всё больше и больше отсекающим его от живых. Да, по всем человеческим и божеским законам выброшенное им в мир зло так или иначе должно было вернуться обратно, но не сейчас, не сегодня, не в этом горьком мареве задыхающегося в пожаре августовского дня!

Чувствуя, как противная мелкая дрожь сотрясает всё его тело, Артемий Горлов смотрел на бегущего и, не в силах шевельнуться, отсчитывал оставшиеся ему мгновения жизни. Не чувствуя под собой ног, ставших вдруг непослушно-ватными, он видел, как, прицеливаясь, мальчишка на какое-то мгновение остановился.

— Стой! — крик шофёра раздался одновременно с первым выстрелом.

Рванувшись вперёд, Петруша пригнулся и, петляя заячьими зигзагами, бросился навстречу бежавшему, и в это мгновение Горлов, придавленный весом Кирилла, рухнул на острый щебень дороги.

Второй выстрел прозвучал сразу вслед за первым; вздрогнув, Кирилл издал какой-то странный горловой звук и затих, и Артемий Николаевич ощутил, как расслабленное тело Кряжина, став неподъёмно-тяжёлым, прижало его к земле с удвоенной силой.

— Кирюшка! — Рванувшись из груди, сердце седого генерала полоснуло огнем по горлу. — Кирюшка-а-а!!! — С трудом перевалив ставшее неподъёмным тело, Артемий Николаевич перекатился на спину и шумно вдохнул пропахший гарью воздух.

— Артемий Николаевич, я его взял!

Горлов с бешено бьющимся сердцем ухватился за открытую дверку машины и заставил себя встать на ноги. Посмотрев в ту сторону, откуда раздавались выстрелы, он увидел, что совсем недалеко, метрах в пятнадцати от машины, лежал мальчишка, прижатый щекой к щебню, с заломленной за спину рукой, а верхом на нём восседал красный от пережитого волнения, сосредоточенно-нахмуренный Петруша.

— Кирюша! — Одним взглядом оценив ситуацию, Горлов понял, что несколько минут Пётр сможет продержаться самостоятельно.

Опустившись на колени перед недвижимым распростёртым телом, Артемий Николаевич прижал свои ладони к помертвевшим щекам Кирилла, и его лицо болезненно перекосилось. — Кирюша, сынок, что же я наделал! — Старый генерал, закрыв глаза, наклонился над неподвижной фигурой Кряжина. — Что же я наделал… — едва слышно повторил он, и по его щеке, оставляя изломанную солёную дорожку, медленно покатилась прозрачная капля.

Щёлкнув дверным замком, Полина сладко потянулась и, взглянув на себя в зеркало, поправила кружевную оборку комбинации на груди. Нет, что ни говори, а интрижка на стороне — милое дело. В сравнении с мужем, этим двухметровым недоразумением, Пашечка явно выигрывал, причём разница между Кряжиным и им была настолько существенной, что, пройди хоть сто лет, у этого убожества — официального мужа — не появится ни единого шанса на выигрыш.

Лёгким движением приподняв чёлку, Полина с восхищением взглянула на отражавшегося в зеркале белокурого херувима с ясными, как июльское небо, глазками, и по её лицу скользнула мимолётная тень. И как у неё хватило ума выскочить замуж за эту карикатуру на мужчину?

Сейчас, задним числом, она осознала, что совершила великую глупость, и очень сожалела, что не послушалась увещеваний мудрого папеньки, изо всех сил уговаривавшего её не торопиться со свадьбой. Засев в её жизни огромной занозой, чёртов муженёк был похлеще любой зубной боли. Кроме штампа в паспорте и статуса положительной замужней женщины брак с Кряжиным не принёс ей ничего, кроме неприятностей.

Высматривая, вынюхивая и подглядывая, эта баба в штанах фиксировала каждый её шаг, и, честно сказать, узнай она, что этот соглядатай ведёт ежедневные записи её прегрешений, она бы не особенно удивилась. Муж, тихонько посапывая в две дырочки, что ни день, прибирал к рукам какую-нибудь очередную привилегию, жалкие объедки, упавшие с барского пиршественного стола. Не гнушаясь копаться в чужом грязном белье, этот проныра до поры до времени хранил молчание и ни разу в присутствии тестя не сказал о молодой жене худого слова, но она, постоянно ощущая на себе его тяжёлый, выжидательный взгляд, прекрасно осознавала, что его молчание — это фарс, который закончится в тот момент, когда Кряжину представится возможность ударить наверняка.

— Вот сволочь! — Мысли о любимом муже, по обыкновению, привели Полиночку в дурное настроение, и, злобно перекосив лицо, она с ожесточением фыркнула. — Если бы только я могла тебя прижать к ногтю, как вонючего клопа, то я бы… — Но что бы в таком случае произошло, поведать своему двойнику в зеркале она так и не успела, потому что на галошнице зазвонил телефон, отрывая хозяйку от дурных помыслов. — Это ещё что? — Забыв о сладкой кровавой расправе над ненавистным супругом, она с удивлением уставилась на дребезжащий аппарат.

Первым побуждением Полины было затаиться и не брать трубку, но потом её мысли приняли другое направление. А в честь чего это она должна трястись, как осиновый лист, в своём собственном доме? Прервав сиплую трель телефонного звонка, она протянула руку к трубке и, упрямо изломав правую бровь, с ожесточением взглянула на себя в зеркало.

— Алло! — придав голосу официально-строгие нотки, Поля увидела в зеркале свое взъерошенное отражение и невольно усмехнулась своим мыслям.

Если Кряжин думает, что заставит её прятаться по углам собственной квартиры, то ошибается. Даже если это его контрольный звонок, вывернись он наизнанку, ему ни за что не догадаться, в каком она виде и чья голова последние полтора часа лежала на его драгоценной подушке.

— Полина Артемьевна, это Пётр… — В трубке нещадно трещало и похрустывало на все лады, и в первое мгновение Полина даже не могла сообразить, с кем разговаривает.

— Пётр? Какой ещё Пётр? — оторвавшись от созерцания прекрасного ангела в зеркале, Полина нахмурилась и прижала трубку к уху.

— Пётр… — трубка зашуршала снова, — …Артемий Николаевич…

— Что же это такое! — Отстранив трубку от уха, Полина несколько раз ударила по ней ладонью, но это не помогло. — Петруша, это ты?! Я ничего не слышу, тут такой шум, словно ты звонишь из-под земли! Что случилось?

— Полина Артемьевна! Час назад… — Телефон, подло зашипев, перешёл на беспрерывные щелчки.

— Да что там у вас случилось?! — Дёргая за провод, Полина пыталась хоть как-то наладить связь, но безобразные звуки уходить не хотели.

— Час назад стреляли в вашего отца! — внезапно прорвавшийся голос Петра прозвучал над самым ухом Полины и заставил её задрожать с головы до ног.

— Как — стреляли?!! — Чувствуя, что к горлу подкатывает тошнота, она сделала шаг назад и ухватилась рукой за косяк двери. — Петя, что ты такое плетёшь?!

— …две пули… одна из них попала… — Из-за громкого шуршания половину слов Полина уловить не могла, но общий смысл сказанного Петром медленно, но верно вырисовывался.

— Он жив? — Почувствовав, как её сердце падает в глубокую тёмную яму, она облизнула пересохшие губы.

— …сейчас без сознания, увезли в операционную.

— Что говорят врачи?! — От волнения злосчастная трубка прыгала около уха с такой силой, что, боясь её выронить, Полине пришлось вцепиться в неё обеими руками.

— Я не знаю… из автомата… — издеваясь, наглый аппарат начал заглатывать слова целыми фразами, — …операция…

— Где вы сейчас? — Зажав трубку ухом, Полина потянулась за ручкой и блокнотом.

— Институт С… ского… площадь, дом три…

— Какой институт, Сербского?! — При упоминании Центрального института судебной психиатрии глаза Полины округлились.

— Нет, Склифосовского!

— Склиф? — уточнила она. — Это на Колхозной?

— Колхозная, три, — голос Петра на мгновение прорвался сквозь адское шипение телефонного аппарата и тут же пропал, а в трубке запикали частые гудки отбоя.

— Папочка! — Опустившись на пол, Полина прижала гудящую трубку к груди, и по её нежно-розовым щекам побежали быстрые ручейки слёз. — Папочка! Не умирай, папулечка! Как же я без тебя стану жить? — Хлюпая носом, она то и дело проводила по щекам тыльной стороной ладони, но, катясь из глаз безудержным потоком, слезы тотчас же появлялись снова.

Она уронила злосчастную трубку на пол, прижала голову к согнутым коленям и внезапно почувствовала, как её охватывает волной неожиданной жалости к себе, огромной, горячей, неподъёмно-тяжёлой волной, выскользнуть из цепких объятий которой самостоятельно ей будет не под силу. Прерывисто втянув ноздрями воздух, она на какое-то мгновение затихла, а потом, протяжно и жалобно, словно больной щенок, тихонечко заскулила. Осознание непоправимой несправедливости, накрыв с головой, разлилось внутри обжигающе-кислой волной, и намертво затягивая душу узлом, заставило её зажмуриться.

— А как же теперь я? Как жить мне? — шепча трясущимися губами, она прижимала ладони к лицу и чувствовала, как между пальцами просачиваются тёплые ручейки незаслуженной обиды.

Представить своё дальнейшее существование без отца она не могла. Увидев со стороны себя, жалкую, свернувшуюся на полу беспомощным дрожащим комочком, Полина плакала по своей безоблачной жизни и, захлёбываясь от обиды и боли, не желала хоронить то, что составляло смысл её бытия на этой дурацкой земле.

Неожиданно она замолчала, и в квартире наступила полная тишина, прерываемая лишь тиканьем массивных часов на стене да короткими, прерывистыми гудками, доносившимися из телефонной трубки. Прижав кончики пальцев к дёргающимся вискам, Полина открыла глаза, и, словно дожидаясь этого момента, по лбу прокатилась обжигающая тяжёлая волна острой боли. Опоясав голову огненным обручем, боль скатилась по затылку к шее, нависла над переносицей и стала медленно разливаться над бровями.

Представив себе бледное, без единой кровинки лицо умирающего в операционной отца и смуглую, довольно-ухмыляющуюся физиономию мужа, Полина сжала ладони в кулаки и, ударив ими по лакированным дощечкам наборного паркета, извлекла из горла звук, похожий на сиплый свист проколотой автомобильной шины. Конечно, смерть генерала Горлова устраивала эту тварюгу, Кряжина, полностью, развязывая ему руки и делая безоговорочным хозяином всего, что он успел нахапать при жизни генерала. Теперь, когда папа перекочует на тот свет, муженьку станет некого стесняться, и, отбросив лишние церемонии, он без промедлений подаст на развод.

То, что старинная дача Горловых и квартира, в которой она была прописана с самого рождения, не подпадали под раздел собственности при разводе, так как по закону не являлись совместно нажитым имуществом бывших супругов, несомненно, грело, но не очень. Два года назад, оформляя прописку Кирилла в Сокольниках, блаженный папенька поступил крайне недальновидно, и вот теперь, вспоминая проставленную в паспорте Кряжина дату шестьдесят какого-то лохматого года, Полина ясно понимала, что отсудить жилплощадь у этого ловкого пройдохи, увы, не получится.

При мысли о такой несправедливости Полина перестала лить слёзы и, забыв на время о чудовищной головной боли и умирающем на больничной койке отце, резво вскочила на ноги. Пытаясь припомнить всё, что было когда-то подарено или куплено наивным папенькой этому хитроумному интригану, она бросилась к откидной столешнице бюро и, распахнув её, принялась истово рыться в бумагах, разложенных по отдельным полочкам. То, что этого тарантула не удастся выбросить из квартиры на помойку, было обидно, но мысль о том, что не в меру щедрый генерал мог отдать в собственность прощелыге-зятю что-то ещё, была попросту невыносимой. Вглядываясь в первые строчки документа и убеждаясь, что он не имеет никакого отношения к праву на кряжинскую собственность, Полина отбрасывала ненужную бумаженцию в сторону и продолжала поиск.

Понимая, что сложившиеся обстоятельства требуют бросить всё к чертям собачьим и без промедления мчаться в больницу, Полина то и дело оборачивалась и нервно посматривала на часы, минутная стрелка которых, словно заколдованная, бежала по кругу быстрее обычного, но неведомая сила, буквально приковавшая её к полу, не давала сделать ни шагу. Покрываясь холодным липким потом, слыша за своей спиной мерное тиканье часового механизма, она покусывала розовые, как у котёнка, губки и, перетряхивая документы, прислушивалась к учащённому биению своего сердца.

— Что ж ты, папочка, оказываешь своей дочурке такую медвежью услугу — помираешь в самое неподходящее время? — Небрежно кидая бумаги, Полина всматривалась в каждый лист, и глаза её лихорадочно блестели. — Придётся тебе с этим немножечко обождать… Холодильник «Харьков»… радиоприёмник переносной «Селга»… машинка стиральная «ЗВИ»… телевизор «Рекорд» — нет, это всё не то, это всё общак, а должно быть что-то такое, что бы принадлежало конкретно этому хорьку. Не может того быть, чтобы он стал стелиться перед тестем даром! — Внезапно, перестав копаться в бумагах, она выпрямилась и, закатив глаза к потолку, громко патетически провозгласила: — Какая же ты, Горлова, дура!!! И как только ты могла подумать, что этот вонючий угорь станет держать важные для него документы в секретере? — Скользнув безразличным взглядом по вороху ненужных бумаг, валяющихся на полу, Поля одним рывком сорвала с себя комбинацию и схватилась за разложенные на диване клешёные джинсы. — Только бы он не отбросил копыта, пока я всё у него не разузнаю! — с тревогой процедила сквозь зубы она.

Рывком застегнув молнию на джинсах, Поля схватила с вешалки первую попавшуюся блузку и, на ходу застёгивая пуговицы, ринулась в прихожую. Она впихнула ноги в польские сабо на высокой платформе и, бросив на дно сумки кошелёк и ключи, опрометью выскочила из дому, жалея о потраченном впустую времени.

Накинув на плечи накрахмаленный белый халат, Поля почти бегом миновала последний лестничный пролёт и, с ходу распахнув двери, широким солдатским шагом ворвалась в коридор.

— Полина Артемьевна, несчастье-то какое! — увидев дочь генерала, Петруша сделал ей навстречу несколько торопливых шагов. — Да как же это? — Моргнув, он закусил нижнюю губу, и, глядя на его дрожащие щёки, Полина вдруг с брезгливостью подумала, что он удивительно похож на молоденького слюнявого телёнка с деревенской фермы.

— Он ещё жив? — Втянув ноздрями воздух, словно проверяя, не воняет ли и впрямь от этого разнюнившегося недопёска навозом, Горлова остановилась в нескольких шагах от Петра и, поправив на плече сбившийся от быстрой ходьбы халат, не считая нужным терять время на всякую сентиментальную чушь, сразу приступила к делу.

— Да, он в операционной, уже минут тридцать пять — сорок… а может, меньше. Я не знаю, — голос Петра звучал глухо и как-то неуверенно-квёло.

Прислушавшись и убедившись, что на этаже не слышно никаких посторонних звуков, Полина бросила на Петра испытующий взгляд и, окинув с ног до головы этого высокого черноволосого парня, напоминающего сейчас жалкую тряпичную куклу, неплотно набитую ватой, неожиданно одарила его обволакивающей многообещающей улыбкой.

— Петрушенька… что говорят врачи: сколько у меня есть времени до того, как он протянет ноги? — Полина бесшумно приблизилась к нему почти вплотную и, прикоснувшись к его руке, почувствовала, как задрожали его пальцы.

— Полина Артемьевна… — Изменившись в лице, Пётр невольно отшатнулся и попытался высвободить руку.

— Зачем же так официально, для тебя — просто Поля. — Качнувшись за ним тенью, она провела кончиками пальцев по его волосам и, жарко полыхнув бездонными озёрами голубых глаз, издала непонятный гортанный звук, похожий на хриплый смех, от которого по всему телу Петра побежали неприятные крупные мурашки. — Чего ты испугался, дурашка, кроме нас с тобой, здесь никого нет, или, кроме того, как обнимать баранку, ты ни на что не годишься?

— Артемий Николаевич… он — там, — махнув рукой в ту сторону, где коридор делал поворот к операционной, Пётр принуждённо улыбнулся одной стороной рта и, пятясь, словно рак, сделал несколько неуверенных шагов назад.

— Давай на время забудем об этом бренном теле. — Полностью уверенная в том, что отец находится за двумя дверьми, да к тому же ещё в состоянии наркоза, а значит, услышать её слов не может при всём желании, она убрала из голоса соблазнительно-бархатистые переливы и, не видя необходимости от кого-то что-то скрывать, неожиданно легко переключила жаркий соблазнительный шепот на обыкновенный тембр голоса: — Скажи мне, Петруша, если бы я тебя попросила об одной незначительной услуге, ты бы не отказался мне помочь? — Тратить своё обаяние на эту выжатую морковину, пожалуй что, и впрямь не имело никакого смысла.

— Услугу? — Довольный тем, что скользкий момент нежелательного сближения с дочерью своего непосредственного начальника удалось так легко обойти, Пётр облегчённо улыбнулся. — Полина Артемьевна, да я с превеликим удовольствием, вы только скажите, что нужно сделать, а я — мигом.

— Вот и хорошо, вот и славно. — Глядя на глупого мальчика, не сумевшего оценить плывущего в его руки почти бесплатного счастья, Поля с презрением улыбнулась, и уголки её нежно-розовых губ опустились книзу. — То, о чём я хочу тебя попросить, на первый взгляд может показаться несколько странным и, больше того, — в какой-то мере, ну… противоестественным, что ли, — замялась она, — но, прежде чем отказываться или соглашаться, я попрошу тебя как следует всё обдумать и уразуметь, в чём твоя выгода.

— Выгода? Какая выгода? — Круглое краснощёкое лицо Петра дрогнуло, широкие тёмные дуги блестящих бровей удивлённо поползли кверху.

Не желая выпускать из своих рук инициативу, Поля многозначительно кивнула и, не оставляя Петру времени на ненужные размышления, дерзко ринулась в лобовую атаку.

— Наверное, моё предложение тебя удивит, но обратиться с подобной просьбой мне больше не к кому, — мелодично начала она. — Всё дело в том, что мой муж, Кирилл Савельевич, — страшный человек, два года назад втёршийся в нашу семью обманом и заставивший поверить меня, наивную маленькую дурочку, в то, что он влюблён в меня без памяти. Поверить в это сложно, но это именно так, — глядя в расширившиеся от изумления глаза Петра, торопливо добавила она.

— Ради бога, Полина Артемьевна!.. — От мысли, что, вероятнее всего, генерал, стоящий буквально в трёх метрах от них, сразу за поворотом коридора, отчётливо слышит каждое произносимое дочерью слово, Пётр ужаснулся. — Полина Артемьевна…

— Ты мне не веришь? — Брови Поли сошлись над переносицей углом, и в её взгляде появилось раздражение.

— Нет, отчего же… — растерянно топчась на месте, нерешительно проговорил Пётр, — отчего же… я вам верю, но только мне кажется, не стоит рассказывать о таких вещах чужому человеку, тем более в тот момент, когда Кирилл Савельевич…

— Какой же ты чужой, Петенька? — не дослушав его слов, возбуждённо перебила она.

— Может быть, вам лучше поговорить не со мной, а с Артемием Николаевичем?

Найдя оптимальный выход из ситуации, Пётр облегчённо улыбнулся и уже повернул голову вправо, туда, где за изгибом коридора находился генерал Горлов, но, боясь, что мягкотелая добыча сумеет выскользнуть из её цепких коготков, Полина не стала дослушивать его немыслимые доводы.

— С кем ты мне предлагаешь поговорить? — округлила глаза Полина, представив себе папу, полутрупом лежащего в состоянии наркоза. И чего только мужики не способны удумать, лишь бы их оставили в покое! — Петрушенька, миленький, какой папа? Какой, к чёрту, папа?! — возмущённо повысила голос она. — Да моему папе уже давно на кладбище прогулы за неявку ставят, а ты всё туда же — к папе!

— Да что вы такое говорите, Полина Артемьевна, Артемию Николаевичу всего шестьдесят… — Поражённый услышанным, Пётр вытаращил глаза, и его нижняя губа отвисла, приоткрыв ряд ровных белых зубов.

— Сейчас речь не об Артемии Николаевиче, а о моём муже, будь он трижды неладен, о Кирилле! — Глядя на поглупевшую физиономию шофёра, Полина шумно выдохнула и уже пожалела, что завела столь важный разговор с этой бестолочью, но выхода не было, доступ ко всем бумагам генерала был только у этого огородного пугала. — Петенька, миленький, помоги мне, ну пожалуйста! Кряжин — бессовестный лгун и обманщик, он ненавидит моего отца так же сильно, как и меня, и единственная цель этого страшного человека — вытянуть из папы как можно больше, а потом, перешагнув через наши бездыханные трупы, — патетически повысила голос она, — найти следующую жертву своей безграничной алчности!

— Зачем вы наговариваете на такого прекрасного человека, как Кирилл Савельевич? — не выдержал рамок субординации Пётр. — Он готов отдать жизнь за Артемия Николаевича, а вы…

— Да чтоб он подох, сволочь! Да чтоб вы все трое сдохли! — Понимая, что сейф с генеральскими секретами начал постепенно удаляться от неё, Полина резанула Петра злобным взглядом. — Какой же ты тупой, если не можешь понять, что Кряжин — самый обыкновенный авантюрист и вымогатель? Найти двадцатилетнюю дуру — не проблема, но ведь он нашел дурака в погонах, которому уже, слава богу, шестьдесят, и доит его, как дойную корову на выпасе! Кто знает, сколько протянет мой наивный до глупости папаша? Ты знаешь? А если через месяц его не станет? А если не через месяц, а сегодня, сейчас? Мне нужны документы из его сейфа, мне нужны эти бумаги, слышишь, ты, тупица недоделанный! Я имею право знать, на что я могу рассчитывать после того, как он отправится к праотцам!

— Ни на что, — три коротеньких слова, тихо произнесённых генералом, неожиданно появившимся из-за угла, упали на потёртый линолеум больничного пола, и в тот же миг Полина почувствовала, как, разверзаясь оскаленной огнедышащей трещиной, между ней и отцом пролегла глубокая бездна, навсегда отсекающая для неё дорогу назад.

В переполненном вагоне пригородной электрички было душно и шумно. Покачиваясь в такт ритмичному бормотанию колёс, поезд натужно преодолевал последние километры пути, а за окном, утопая в сероватой пелене августовского дыма, мелькали какие-то нереальные пейзажи, то растворяющиеся вдалеке, то подступающие к прокопчённым, испачканным окнам вагона чуть ли не вплотную. В душной затхлости узкого помещения пахло дешёвым мужским одеколоном, потом и чем-то сладковато-терпким, похожим на запах растаявшего шоколада. Присоединяясь к гудению взрослых голосов, в дальнем конце прохода, почти у самых дверей, заливался плачем маленький ребёнок; в тамбуре, усевшись сверху рюкзаков, брошенных прямо на грязный от пыли пол, бренчали струнами расстроенной дешёвенькой гитары студенты.

Устав от страшной духоты, нудной тряски на деревянной скамейке и отвратительного запаха курева, тянущегося откуда-то из тамбура, Марья прижалась головой к стене и, прикрыв глаза, впала в состояние, близкое к оцепенению. Её сознание, растекаясь плавленым сырком от нестерпимой духоты, услужливо рисовало странные, причудливые картины, похожие не то на сон, не то на бред, но полностью не отключалось и выхватывало из окружавшей реальности отдельные слова и фразы.

— А вот, значит, насчёт неотапливаемых домиков, — голос женщины, сидящей напротив, по всей видимости, обращался к соседке Марьи, полной гражданке пенсионного возраста, вошедшей в вагон на той же остановке, что и она сама. — Значит, у меня дочка с зятем в запрошлом годе купили участок на шести сотках, на сто первом километре, почти у самой станции.

— Уж больно на сто первом-то нехорошо, там же ведь одне ворюги живут, которых после тюрьмы на выселки определили, там ведь честного народу и не сыскать, — по голосу пожилой соседки было понятно, что она не одобряет выбора молодых.

— И что народ попусту языками чешет, такие же точно люди, как мы с вами, с утра до ночи руки в земле перепачканные, — оскорбилась та на возведённую напраслину. — Ну, да дело не в этом. Купили оне, значит, эти шесть соток, поставили каркасец, обтянули плёночкой — под помидорчики парник, значит; грядки, два куста смородины, куст крыжовника, три яблоньки посадили и такой у-узенькой бровочкой, в один рядочек, под самыми окошками тюльпанчики. Как положено по уставу садового товарищества, построили сараюшку для струмента; помещеньице, значит, для удобств — восемьдесят на восемьдесят, еле развернёшься, и домик для житья, щитовой. Так что с этим домиком вышло… — Рассказчица выдержала эффектную паузу. — Построили оне, значит, одноэтажный домик — в два этажа-то, сами знаете, нельзя, — а детёв-то у них двое, да и растут как на дрожжах, так вот оне и придумали: чтобы маленечко выгадать местечка — с задней стороны пристроить терраску, только не глухую, а со стёклами: вроде как и сараюшка, а вроде как и жилая комнатка вышла.

— Надо же, какие башковитые! — одобрительно вскинулась соседка Марьи. — А мы вот третий год так двумя семьями в тесноте и ютимся…

— Да лучше бы уж мои ютилися в тесноте! — возглас женщины напротив был подобен крику души. — Кто его знает, кто на них нажалился, теперя разве разберёшься? Да только запрошлый месяц нагрянули на участок две комиссии и ну давай мерить: с рулетками туда-сюда шастают, в бумажки ихние, значит, что-то всё пишут, а у самих лица злые-презлые. И-их! — горестно выдохнула она. — Денег, что ли, ждали? Да откуда ж их взять, денег-то? И длина-то им не такая, и ширина-то больше положенного, в общем, постановили так: или к концу лета Марина с Павлушей приводят размеры дома к положенным стандартам, или, значит, готовьтесь к сносу насовсем. Вот какая комедия выходит: не положено…

Вполуха прислушиваясь к разговору соседок, Марья представила себе родительский дом в Озерках, поле за огородом, сплошь засаженное огромными желтоголовыми подсолнухами, попав в которое злая комиссия с рулеткой могла бы попросту потеряться. Огромное чёрно-жёлтое поле, полыхающее на закате в сто солнц одновременно, пахло сладким маслом и цветочной пыльцой, а стебли подсолнухов были двухметровой длины, толстыми и шершавыми на ощупь…

— А в прошлые выходные мы на автобусе ездили в Москву за продуктами, — грубый раскатистый тембр мужчины вывел Марью из сладкого подсолнечного оцепенения. — Накупили — жуть, чуть автобус пополам не треснул: и сыра, и колбасы, и мяса, и сгущенного молока в банках, а Красновой, это соседка моя, и вовсе повезло: напала на майонез. Правда, в мясе костей была тьма-тьмущая, но какой же суп без костей, верно? Москвичи, ити их, ругаются, в спину сто раз лимитой обозвали: и сумочники мы, и авосечники, и саранча поганая, и не знаю, кто ещё. А как жить, если всю колбасу в Москву да Питер везут?

— Правда ваша, — подхватил наболевшую тему угрюмый низкий голос какого-то мужчины постарше, — чего нужно, в сельмаг ни в жисть не привезут, а чего не нужно, — нате, пожалста. Вот в прошлом году завезли к нам французские мужские костюмы — тройки. Честно скажу, красота, а не костюмы: пуговка к пуговке, подкладка ладная, с искоркой, — с восторгом причмокнул он губами. — Только куда ж я с этой искоркой пойду? Коровам хвосты крутить или под трактор — коленвал менять? И потом, может, я бы и купил, в клуб одеть или ещё куда, да только триста рубликов отдать, чтоб один раз при параде выглядеть? Нет, не про нас эти самые костюмы.

— И что ж, так всё они и висят, с прошлого года-то?

— Да нет, зачем висят? Нынче весной к нам Зинки Красновой зять на «Жигулях» приезжал, чуть не потоп, насилу из грязи вытолкали, вот он их и купил, один для себя, а один для товарища евонного.

— Интересное кино вытанцовывается, — в тоне оптового покупателя колбасы появились визгливо-истеричные нотки. — Вот они, москвичи то есть, обзывают честных тружеников села налётчиками и смотрят на нас так, будто мы татарское иго какое, а нашу пшеничку есть не стесняются, да и от молочка с маслицем ни один не отказывается! — раздражённый жарой и обидным прозвищем, он провокационно повысил голос, ожидая хоть какой-нибудь реакции на своё пламенное выступление, но, измотанные длинной дорогой и душной толчеёй, люди переговаривались друг с другом, не обращая внимания на разгорячённого представителя сельского населения, и, пробубнив себе под нос что-то о равнодушии и преступном безразличии, оскорблённый в лучших чувствах оратор постепенно затих.

— Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Москва-пассажирская», — словно с набитой кашей ртом, скороговоркой пробормотал машинист, и, громко зашипев, двери захлопнулись.

Вздрогнув, электричка на какое-то мгновение застыла, а потом, издавая скрежещущие страдальческие звуки, стала медленно разгоняться. Пассажиры, засуетившись, потянулись за авоськами и тюками. Громко переговариваясь, люди снимали с полок свою бесценную поклажу, заранее передвигая коробки и сумки на колёсиках поближе к проходу.

— Петь, ты ведро со смородиной не забудешь?

— Вика, крепко держи папу за руку, чтобы от него — ни на шаг!

— Надежда Фёдоровна, я здесь, у задней двери, продвигайтесь ко мне!

Марья вставать с места не спешила, решив не участвовать в общей давке. Стряхнув с себя последние остатки сна, она выдвинула из-под сиденья большую хозяйственную сумку, собранную для неё родителями, и, приподняв её от пола, тяжело вздохнула. Конечно, наполняя сумку банками со свежим вареньем, родители хотели её побаловать, но такая тяжесть по сорокоградусной жаре могла свалить с ног кого угодно. Марья горестно посмотрела на неподъёмную сумку, и из её груди вырвался громкий вздох.

— От чего будем избавляться вначале: от соленья или варенья? — совершенно неожиданно прозвучало у Марьи над ухом. Обернувшись, она увидела, что за её спиной, у соседней лавочки, стоит симпатичный кареглазый мужчина лет сорока и, весело улыбаясь, смотрит на её неподъёмную ношу.

— Первым делом избавляться будем от вас, — сурово посмотрев на незнакомца, Марья сдвинула брови.

— А мне почему-то кажется, что я вам ещё пригожусь. — Мужчина, не долго думая, встал ногой на лавочку, и не успела Марья ойкнуть, как он, ловко перекинув своё тело через деревянную перегородку спинки, переместился в её отсек.

— Что вам от меня нужно, я не знакомлюсь с посторонними мужчинами в общественном транспорте. — Ощущая неловкость, Марья незаметно осмотрелась по сторонам.

— Вообще-то в мои планы не входило с вами знакомиться, но если вы так настаиваете, извольте: меня зовут Семёном, хотя для вас — просто Сёмушка. — С лёгкостью подхватив тяжёлую сумку Марьи, он лучезарно улыбнулся. — Где мы живём?

— Мы?! — опешив от такой неожиданной атаки, Марья попыталась нахмуриться, но, вопреки самой себе, почему-то улыбнулась. — А почему вы так уверены, что я стану называть вас Сёмушкой?

— Потому что сорок лет назад это имя мне дали мои родители, и, согласитесь, сейчас что-либо менять, даже ради такой красивой девушки, как вы, явно поздно, — непосредственно улыбнулся он.

Заскрипев тормозами, поезд остановился, и динамик, издавая нечленораздельно-хриплые звуки, сообщил о прибытии на конечную станцию.

— Так куда мы везём сумку? И как нас зовут? — переспросил Сёмушка, и в его глазах запрыгали смеющиеся зайчики.

— Сумку… Сумку мы везём на «Киевскую», а зовут нас Марьей, — неожиданно для себя произнесла она, и впервые за последние несколько лет на её лице появилась беззаботная и по-детски светлая улыбка.

— Любочка, на месте?

— Да, Вадим Олегович.

— Будь любезна, вэц-цамое, два кофе, один со сливками и, если можно, поскорее. — Щёлкнув, селектор умолк, и в секретарской наступила тишина.

— И поскорее, — машинально повторила Люба, копируя гнусавую интонацию шефа, и, отодвинув стул, встала из-за стола.

Обращение босса «Любочка» раздражало её до предела, но открыто высказывать своё неудовольствие она не решалась. Возможно, для ее тридцати «Любовь Григорьевна» и впрямь звучало бы несколько помпезно и не по возрасту, но она уж, как ни поверни, заслужила, чтобы ее называли просто Любой.

Две недели назад Вадиму Олеговичу исполнилось сорок восемь, он был моложе Берестова ровно на десять лет, но в свои почти шестьдесят Иван Ильич мог дать этому «юнцу» любую фору и всё равно обойти на финише. Зарайский был невысок, сухощав, с намечающейся лысиной и маленькими бегающими глазками неопределённо-мутного цвета. Чтобы скрыть свой небольшой рост и сутулость, он старался носить ботинки на высоком наборном каблуке и ходить в костюмах, сшитых специально по его фигуре в ателье; но ни дорогие пиджаки, ни стильные туфли не могли придать ему той роскошной неотразимости и кошачьей грации, которая была заложена в Берестове от рождения.

Обладая хорошей жизненной хваткой и острым умом, Зарайский медленно, но неуклонно двигался наверх, без мучений и колебаний перешагивая через головы и врагов, и друзей. Расчётливый, холодный и откровенно жадный, каждый пятилетний юбилей своей жизни он отмечал в новом кресле, никогда не жалея о сделанном и никогда не считая себя хоть в чём-то неправым.

Наблюдая за каплями, просачивавшимися сквозь потемневшее сито кофеварки, Люба вдыхала горьковатый запах «Арабики» и вспоминала годы, проведённые под начальством Берестова. Конечно, у Ивана Ильича были свои недостатки, но ни мелочностью, ни тем более скупостью он никогда не страдал. Требуя от людей порядочности и добросовестного отношения к своим обязанностям, он не изводил подчинённых по пустякам и не заставлял, подобно Вадиму Олеговичу, на каждый вдох и выдох писать объяснительные записки и заявления.

— Любочка, что там у нас с кофе? Я же, вэц-цамое, просил побыстрее, — голос босса был явно недовольным.

— Сейчас будет готово, Вадим Олегович, — мелодично произнесла Люба и тут же услышала щелчок — отключилась селекторная связь.

Да провались ты, в самом деле! Ну как можно приготовить кофе быстрее? Сесть на кофеварку сверху? Он же просил, подумать только! Раздражённо брякнув чашкой о блюдце, Люба бросила негодующий взгляд в сторону начальнической двери, обитой вишнёвым дерматином.

Признаться честно, несмотря на стремление относиться к новому шефу хотя бы нейтрально, в Зарайском её раздражало практически всё: чего только стоила его дурацкая манера говорить, нараспев растягивая слова и при каждом нужном и ненужном случае вставляя идиотскую присказку «это самое». Ладно бы ещё, если бы он хотя бы брал себе за труд проговаривать буквы набившей оскомину фразы, так ведь нет: едва-едва шевеля губами, Зарайский склеивал все звуки в одно нечленораздельное мычание и усиленно вытягивал «ц», будто скользил на ровном месте, когда, сдвигая узкие брови углом, через слово сообщал: «Вэц-цамое».

— Вадим Олегович, кофе, — приоткрыв дверь кабинета шефа, Люба очаровательно улыбнулась.

— Вэц-цамое, спасибо, Любочка, пока можешь быть свободна, если ты мне понадобишься, то я, вэц-цамое, тебя вызову. — Постучав по столешнице пред собой, будто подсказывая, куда можно поставить поднос с дымящимися чашками, Зарайский махнул ей рукой в сторону двери.

— Хорошо, Вадим Олегович. — Люба, бесшумно выскользнув, плотно прижала дерматиновую дверь рукой и, подражая мычащей манере начальника, сдвинула брови углом: — Вэц-цамое!

Мычащая манера шефа говорить раздражала Любу до крайности, и если бы этим странные закидоны начальника ограничивались, то, скорее всего, она легко бы притерпелась к подобной причуде. Но неприятная особенность растягивать и коверкать слова была самым безобидным изъяном в общем наборе черт характера и привычек, выделенных Зарайскому природой. Обращаться к нему с какой-либо внештатной просьбой было делом не только унизительным, но, что самое главное, абсолютно бесполезным. Нет, конечно, он мог посодействовать в каком-то несущественном вопросе, но с двумя заметными оговорками: во-первых, он готов был помочь, если, кроме росчерка пера, никаких усилий больше прилагать не требовалось, и, во-вторых, если просимое не переходило в область незаконного.

Заправив лист бумаги в пишущую машинку, Шелестова пододвинула к себе приказ, набросанный боссом в черновике, и, думая о своём, принялась за дело. Барабаня по клавишам, Люба посматривала на дверь кабинета второго, а мысли её были далеко, в родных Озерках, где на летних каникулах гостил у бабушки с дедушкой Минька.

Два месяца всё шло благополучно, а неделю назад, с первых чисел августа он вдруг начал подкашливать. Сначала ничего не предвещало беды. Напоив внука сладким чаем с малиной, старики закутали его, словно куколку, в огромное ватное одеяло и, пожелав доброй ночи, уложили спать. Но на следующий день кашель усилился, и, несмотря на все старания Григория и Анфисы, к вечеру у Миньки поднялась температура.

Пока ртутный столбик держался на тридцати восьми и одной, Шелестовы списывали плохое самочувствие мальчика на простуду, но когда серебристая полоска перекинулась через тридцать девять, они обеспокоились всерьёз. Ни малина, ни мёд, ни проверенный годами безотказный анальгин не помогали: отвоёвывая одно деление за другим, ртуть поднималась всё выше, и к ночи, наводя на Шелестовых настоящую панику, она перешла через отметку сорок.

Закрыв глаза, Минька лежал пластом, беспомощно вытянув вдоль тела загорелые руки, и из его груди, перемешиваясь с глухим хриплым кашлем, вырывалось неровное горячечное дыхание. Абажур старенькой настольной лампы, верой и правдой служившей ещё Любане, был прикрыт газетой, и на лицо мальчика падал рассеянный, слабый свет. Разбавив водку водой, Анфиса обтирала его горящее тело, а Григорий, посматривая на часы и что-то бормоча себе под нос, подобно маятнику, метался по горнице из угла в угол. К утру температура начала спадать, и Григорий, дождавшись шестичасового автобуса, поехал в город за врачом, а к двенадцати дня Шелестовы уже знали точно: у внука двустороннее воспаление легких. Наскоро перекусив, в тот же день на часовом автобусе Шелестов снова поехал в райцентр, только уже не за врачом, а на почту звонить дочери…

— Любочка, вэц-цамое, можешь забрать из кабинета чашки, — придерживая гостя под локоть, словно больного, Вадим Олегович мельком взглянул на Любу и, покровительственно кивнув, снова сосредоточил своё внимание на важном посетителе. — Значит, вэц-цамое, Борис Евгеньевич, как договаривались: на торжественном вечере, посвящённом пятидесятилетию образования СССР, вы, вэц-цамое, выступаете с речью, а уж мы постараемся украсить зал, вэц-цамое, и всё такое, чтобы при полном параде.

— Да, уж вы проследите за всем этим лично: чтобы явка была стопроцентная и чтобы всё празднично, — закивал головой тот.

— Да-к что ж, вэц-цамое, мы лицом в грязь не ударим, — заверил его Зарайский. — Я, вэц-цамое, дам задание, профком нарисует плакаты: «Наша Родина — СССР», «Русский, вэц-цамое, — язык межнационального общения». — Откинув корпус назад, Вадим Олегович провёл по воздуху ладонью, разглаживая пока еще несуществующий плакат на стене, и, широко улыбнувшись, взялся за ручку двери приёмной. — Так мы, вэц-цамое, можем рассчитывать на ваше выступление?

— Непременно. До встречи. — Протянув руку, Борис Евгеньевич задержался у дверей и, дождавшись горячего рукопожатия Зарайского, боком вышел из кабинета.

— Ф-ф-у-у, — проведя рукой по лбу, Зарайский повернулся к Любе. — Давай, вэц-цамое, по чайку, что ли, умотал он меня, окаянный.

— Одну минуту, Вадим Олегович. — Люба проверила уровень воды над электроспиралью и воткнула вилку чайника в розетку.

— Когда будет готов, занеси. — Обойдясь на этот раз без своей любимой присказки, Зарайский ослабил узел галстука и, уверенный в том, что его приказание будет немедленно исполнено, сделал несколько шагов по направлению к своему кабинету.

— Вадим Олегович, — голос Любы остановил его на полпути, — крайне неловко просить вас об одолжении, но мне необходимо взять следующую неделю за свой счёт.

— Что? — Не дойдя до дверей кабинета нескольких шагов, Зарайский остановился. — Как это, за свой счёт? А как же, простите, работа?

— У меня тяжёлые семейные обстоятельства. — В узких маленьких щёлочках глаз босса плеснулось что-то, похожее на удивление, и, осёкшись на полуслове, Люба замолчала.

— Милочка, вэц-цамое, а кому сейчас легко? — Прищурив мутные крохотные глазки, Зарайский внимательно посмотрел на секретаршу, и его нижняя губа, оттопырившись, почти полностью закрыла верхнюю. — Сейчас всей стране тяжело, такое, вэц-цамое, лето выдалось, ничего не поделаешь.

— Вадим Олегович, у меня болен сын, и мне необходимо уехать из Москвы хотя бы на неделю.

— Любочка, все дети имеют тенденцию болеть, — улыбаясь одними губами, авторитетно резюмировал он, — но это совсем не значит, что, вэц-цамое, вся страна должна взять неделю за свой счёт.

— Вадим Олегович, у Миши воспаление лёгких, — стараясь не взорваться и ни в коем случае не показать, что она на взводе, Люба изобразила на лице тёплую улыбку и придала голосу мягкое просительное выражение.

Если бы было возможно, то она, наверное, не медля ни секунды, вцепилась бы ногтями в эту непроницаемо-сухую, гадкую физиономию, но от Зарайского сейчас зависело, сможет ли она уехать сегодня же вечером к больному ребёнку, и, заставляя молчать своё самолюбие, Люба продолжала заискивающе улыбаться.

— Вэц-цамое, ребёнок что, один? У него есть родственники: бабка, дед. — Представив себе недельное отсутствие секретарши, Вадим Олегович недовольно скатал губы руликом. — А, кстати, вэц-цамое, почему ты не хочешь взять больничный лист по уходу?

— Как же я возьму больничный, если ребёнка нет в Москве? — Впившись ногтями в ладони, Люба продолжала робко улыбаться, но чувствовала, что её терпение на исходе.

— Ах да, вэц-цамое, он же в деревне, — важно кивнул тот. — Любочка, я понимаю твоё беспокойство, но неделю дать тебе всё же не могу: подумай, вэц-цамое, горком партии — и вдруг в приёмной второго секретаря неделю никого нет. Это непорядок, вэц-цамое, и больше ничего. А знаешь, что я тебе предложу? Езжай-ка ты сегодня в свои Озерки пораньше, допустим, вэц-цамое, с обеда, завтра всё равно суббота. Осмотрись, что там да как, может, не так страшен чёрт, как его малюют.

— Спасибо, Вадим Олегович. — Оценив щедрость начальника по достоинству, Люба глубоко вздохнула и, сжав зубы, с трудом заставила себя удержаться от того, чтобы не высказать своих мыслей вслух. — Большое человеческое спасибо.

— Не за что, Любочка, мы же свои люди, — не замечая или делая вид, что он не заметил иронии, проскользнувшей в словах секретарши, Зарайский лучезарно улыбнулся. — В конце-то концов, друг друга надо выручать, а пропавшие сегодня четыре часа ты сможешь отработать в любой другой день. Вэц-цамое, правильно я говорю? — Дружески кивнув, он взялся за ручку двери. — Так как закипит, не забудь про чаёк, пока ты ещё на месте.

Самым замечательным днём в году для Полины было двадцатое августа, и с чего бы ни началось это долгожданное утро: с проливного ли дождя или с утомительного, обжигающего зноя — ничто не в силах было отравить ей радости предвкушения изумительного праздника — дня её рождения. К этому замечательному событию она начинала готовиться чуть ли не за два месяца. Тщательно продумывая, что и кому стоит заказать в подарок, она исподволь присматривалась к предметам, лежащим за стёклами больших магазинов и, примеряя на себя ту или иную вещь, не забывала поинтересоваться её стоимостью.

Дешёвых подарков Полина не любила. Убогие розочки на открытке с дежурными «поздравляю» и «желаю» вызывали в ней чувство глухого раздражения, доводящее до трясучки. Кому, спрашивается, нужна эта аляпистая макулатура? Неужели и впрямь есть такие люди, у которых от вида расставленных на полке серванта глупых картинок повышается настроение? Да враньё это всё, никому эти бумажки не нужны, просто одни могут себе позволить сказать об этом вслух, а другие, изобразив на лице крайнюю степень радости, растягивают губы в признательной улыбке, а сами готовы удавиться от досады. Подарки должны приносить удовольствие, и только полные дураки радуются всякой дряни, преподнесённой с единственной целью: отдариться и сбагрить ненужный хлам, которому не нашлось применения в хозяйстве.

Сами по себе открыточки и коробочки с конфетками, начиненными цитрусовой гадостью, особого вреда не представляли, в конце концов, никто не может заставить тащить всё это к себе домой — на любом углу стоит урна. Но со всеми этими бумажками и немыслимыми капроновыми бантиками был связан один неприятный момент, доставлявший массу отрицательных эмоций: те, кто щедро делился с ней всей этой дешёвой пакостью, явно рассчитывали на ответные шаги с её стороны.

Нет, семнадцати копеек на картонное барахло Поле было не жалко, это не те деньги, из-за которых стоило бы лить слёзы, но, если бы можно было обойтись без этого ритуального двуличия, она бы с радостью отдала и больше, лишь бы только не высасывать из пальца сентиментальные словеса. Мало того, что рафинадные пожелания были плюс-минус все на одно лицо, но эту слащавую муть требовалось вручить в определённый день, который, ко всему прочему, нужно было ещё и помнить. Чужие дни рождения и наивные коллективные праздники Полину раздражали, потому что были постоянным источником всяческих проблем и неувязок, но сегодня было двадцатое августа, а значит, как ни поверни, впереди её ждал замечательный день с положительными эмоциями и дорогими подарками.

В том, что папа дорогой расщедрится и сделает дочке приятное, Полечка не сомневалась. Куда же он денется, если она — единственная радость его закатывающейся жизни? Конечно, неделю назад в «Склифе» ляп она допустила приличный, но кто же знал, что наркозом наслаждается не папуля, а это ничтожество? Ну да ладно, и на старуху бывает проруха: что Бог ни делает, всё к лучшему, по крайней мере, теперь папа в курсе их с Кириллом отношений, и, поскольку в любой ситуации он всегда принимает её сторону, ещё неизвестно, во что всё это выльется Кряжину. Подумав хорошенько, пошевелив извилинами, папуся должен допереть, что дыма без огня не бывает, и прийти к выводу, что если милая дочурка так ненавидит своего муженька, значит, для этого есть веские основания. А что, может, всё не так уж и плохо сложилось! Пожаловаться на судьбу — плёвое дело, навыдумывать можно такого, чего было и чего не было, а там — пойди разберись, докажи, кто из них прав, а кто виноват.

Конечно, жаль, что этот паршивец не отдал Богу душу на операционном столе, но с таким ранением ему это и не грозило. Надо же, артист, да по нему «Щепка» плачет, как по родному: войти в роль так, чтобы потерять сознание от царапины — это надо уметь! Мало того, что пуля не повредила ни одного жизненно важного органа, она даже не задела кости: так, одна кровища, но зато на белой рубашке — эффектно! Папенька чуть с ума не сошёл, носился вокруг этого афериста, как угорелый, даже на крышу «Волги» мигалку выставил, до того торопился его к врачу доставить!

А этот — и рад стараться: глаза закатил, лежит — еле дышит, ну, прямо умирающий лебедь! Ему по хорошему счёту нужно было бы царапину йодом прижечь да пластырем заклеить — и коленом под зад из «Склифа», так нет, папусик выбил ему одноместную палату и каждый день к нему после работы мотается — еду истощённому герою возит, того гляди, ещё и орден для него пробьёт! Да, чертовски жаль, что этот недоделок родился в рубашке, траурные одежды вдовы героя придали бы её чертам благородную бледность, но — увы, мало того, что Кряжин оказался живучим, он ещё и сумел на халяву забронировать себе пожизненные лавры.

Хотя, пожалуй, и неплохо, что он не попрощался с жизнью так скоропостижно: вот уж не факт, что папенька так же миролюбиво отреагировал бы на её выходку, если бы неделю назад героический зять сыграл в ящик! Да, вовремя Кряжин подсуетился, нечего сказать — купил папу со всеми потрохами. Ну да ладно, худа без добра не бывает: узнав о том, что прохиндею ничего не грозит, папик сменил гнев на милость и малость оттаял.

На самом деле, очень вовремя, а то бы у него не хватило времени купить те золотые часики из «Берёзки», о которых она ему говорила в июне, а они стоили того, чтобы ими заинтересоваться. Маленькие, аккуратненькие, обтекаемо-ромбовидной формы, украшенные по всему корпусу мелкими бриллиантиками, они были просто великолепны. Делающий два полных оборота вокруг кисти чешуйчатый браслет был похож на спящую змею, свернувшуюся крупными кольцами, а ограненный рубин, укреплённый острыми маленькими зубчиками напротив цифры двенадцать, напоминал горящий глаз какой-нибудь сказочной царицы-анаконды.

Когда Полина увидела сумму чеков, требуемую в уплату за сказочный браслетик, то почувствовала, как под ложечкой у неё коротенько ёкнуло, и, разливаясь благодатным теплом мечты, до которой можно дотянуться руками, сладко отозвалось где-то на самом дне желудка. При мысли о том, что всего через два месяца она сможет стать обладательницей этого чуда, дыхание её участилось, и, рванувшись тёплой птицей, сердце жарко затрепыхалось в груди.

В том, что чудо-часики ждали именно её, у Полечки сомнений не было, теперь для исполнения её страстного желания требовалась самая малость: чтобы сомнений не возникло и у папы. Откуда он возьмёт такую прорву денег на чеки, Полю не интересовало, как не интересовало и то, есть ли у отца возможность купить дочери такую дорогую вещь. Она хотела этот браслетик, она жаждала его всем своим существом, каждой клеточкой души и тела, — и только это имело значение, а всё остальное было неважно.

Приступая к делу, Полина не рассчитывала на скорую победу: слишком уж высока была назначенная за чудо-часики цена, но дело того стоило, и две недели, кинутые на то, чтобы уговорить родителя поднатужиться, она не считала выброшенными впустую. Сначала, узнав о безумной цене безделушки, Горлов, не принимая слов дочери всерьёз, только снисходительно улыбнулся, но когда до него наконец-то дошло, что просьба белокурого ангелочка — не шутка и что для удовлетворения Полечкиной мечты на самом деле потребуется сумма, равная стоимости автомобиля средней руки, откровенно опешил.

Извиваясь ужом, Полина ластилась к отцу, как могла, наивно моргая голубыми, как горные озёра, глазками, и к концу второй недели железный генерал сломался. И вот теперь, двадцатого августа, Полина с нетерпением ожидала результатов своего демарша, на который положила столько сил и труда. К слову сказать, Павел тоже грозился преподнести ей что-то необыкновенное, но, как бы он ни усердствовал, его подарок в любом случае не мог составить конкуренцию отцовскому. Что же касается Кирилла, на его щедрость она особенно не рассчитывала, к тому же толщина кряжинского кошелька оставляла желать лучшего, да и больничные стены автоматически оправдывали отсутствие подарка, что, по твёрдому убеждению Полины, скупердяю Кряжину было исключительно на руку.

Первый телефонный звонок раздался в квартире Поли в половине девятого утра. Взглянув на часы и убедившись, что в такую рань может позвонить только папа дорогой, Полюшка самодовольно улыбнулась и, прикусив нижнюю губу, удовлетворенно хмыкнула: и никуда-то он, старый пень, не делся, приполз на пузике, виляя хвостом, как миленький, а сколько гонору было!

— Аль-лё! — Опустившись на низенький пуфик, обитый цветастым коричневым плюшем, Полечка кокетливо опустила реснички и приготовилась выслушивать дифирамбы своей ненаглядной персоне.

— Полина? — голос Артемия Николаевича прозвучал совсем близко, настолько близко, будто он находился с дочерью рядом. — Здравствуй.

— Здравствуй, папа, — понимающе кивнув, Полечка картинно передёрнула бровями и усмехнулась. Вот и поделом тебе, старый дурак, наломал дров, рассорился с единственной дочкой, а теперь не знает, с какой стороны подступиться…

— Полина, я звоню поздравить тебя с днём рождения, — с трудом выговаривая слова, будто наступая самому себе на горло, Артемий Николаевич сделал паузу, — и пожелать тебе здоровья, счастья и исполнения всех твоих желаний.

«Что касается желаний, то это напрямую зависит от тебя», — чуть не выпалила Полина, но вовремя удержалась. В голосе отца было что-то странное, непривычное, что-то отстранённо-чужое, чего никогда не бывало раньше.

— Папа, во сколько тебя сегодня ждать? — решив на всякий случай перестраховаться, Полина благоразумно оставила свои комментарии при себе. Конечно, стоило бы поучить папеньку вежливости основательно, в конце концов, он должен думать, что он говорит и кому, но сводить счёты именно сегодня было попросту неблагоразумно. Передвинув воспитательные меры на неопределённое время, она добавила в голос самую толику благожелательности, давая отцу понять, что перемирие, в принципе, возможно, но, понятное дело, теперь уже исключительно на её условиях.

— Сожалею, Полина, но сегодня тебе придётся праздновать без меня, — спокойный голос генерала обескуражил Полю до крайности.

— Как это — без тебя? — Нехорошее предчувствие провело по затрепыхавшемуся сердечку Полечки своими острыми коготками. — Ты что, занят? У тебя неотложные дела, да?

— Нет, я абсолютно свободен.

Чувствуя, как в ушах тоненько зазвенело, Поля облизнула губы, и по её горлу прокатился короткий спазм подступающей паники.

— Ты болен? Мне к тебе приехать? — в голосе Полины послышалось неподдельное беспокойство.

— Я совершенно здоров. — Несмотря на хорошую слышимость, Поля никак не могла уловить, что скрывается за ровным тембром голоса отца. Чёрт, что всё это значит? Еще недавно он блеял, как овца, а теперь говорит с ней так, будто его звонок — манна небесная, за которую она должна ему быть благодарной по гроб жизни.

— Папа, я что-то ничего не могу понять, — с растерянностью проговорила она. — Что происходит? — Скользнув по гортани, к сердцу съехал шлепок отчаянно холодного страха. Он что, хочет сказать, что её надежды на анаконду с рубином во лбу — мираж, пустые мечты? От такой мысли Поле стало нехорошо. — Я не поняла, ты что, хочешь сказать, что мы с тобой сегодня не встретимся?

— Я хочу сказать, что в наших дальнейших встречах больше нет никакого смысла, — слова генерала обрушились на Полину неподъёмной каменной глыбой, и, сверкнув золотой чешуёй, анаконда стала явно удаляться.

— Но как же так, ты же обещал мне… ты же говорил, что я могу рассчитывать… — коротко втянув ноздрями воздух, Полина громко сглотнула и замолкла на полуслове.

— Я, по-моему, ясно сказал тебе, что с определённого времени ты не можешь рассчитывать ни на что, — глухо уронил он. — Если по какой-то причине ты плохо расслышала мои слова, я могу повторить их тебе ещё раз.

— Тогда какого чёрта ты мне звонишь?! — Чувствуя, как от резких пульсирующих ударов в виски по всей голове прокатилась полоса острой, обжигающей боли, Полина изо всех сил сжала зубы.

— Я звоню тебе в память о твоей матери… — негромко проговорил Горлов, но, сжавшись в комок от злости, Полина не захотела дослушивать его душещипательную сагу о великой неземной любви.

— Да пошёл ты! — лицо ее передёрнулось, она с силой опустила трубку на рычаг и, размахнувшись, ударила по диску телефона кулаком. Судорожно вздрогнув, телефон обиженно звякнул. — Старая ненужная коряга! Провались ты пропадом! — Она размахнулась и ещё раз ударила в центр диска, но в это время в дверях неожиданно раздался звонок.

— Кто там? — Вспомнив о визите Павла, Полина бросила взгляд в зеркало прихожей и, увидев своё отражение с безумными, расширенными зрачками, пришла в ужас.

— Полиночка, это я, открывай! — За дверью и вправду стоял Павел, но встречать его в таком виде Полине не хотелось.

— Паша, ты? Сейчас открою, секундочку! — Намеренно затягивая время, Горлова бросилась к полочке у зеркала и, открыв помаду, наскоро провела ею по губам. Пригладив ладонями волосы, она оправила на блузке широкий воротник и, несколько раз заставив себя вдохнуть и выдохнуть, отправилась к дверям. Хорошо хоть, что у неё есть Павлуша, если бы не он, от таких мужиков, как муж и папенька, можно было бы застрелиться.

— Happy birthday to you, happy birthday to you, с днём рожденья, Полина, поздравляю тебя!

В первый момент Полина не поняла, что происходит: на пороге её двери стоял огромный, в человеческий рост мохнатый коричневый медведь из искусственного меха и, прижимая к себе лапами необъятный букет малиновых роз, неторопливо раскачивался из стороны в сторону. Сзади плюшевого чуда стоял Паша и, улыбаясь во всё лицо, смотрел на свою избранницу влюблёнными глазами. Чуть наклонившись, он помогал медвежонку удержать в своих нескладных коротких лапах тяжеленный букет и, довольный своей затеей, ожидал реакции Поли.

— Это что за гадость? — от возмущения, на которое уже не хватало слов, лицо Полины стало густо-малиновым.

— Полюшка, мы с мишкой поздравляем тебя с днём рождения… — начал Павел, но, по-видимому, терпению Поли наступил предел.

— Зачем ты припёр ко мне в квартиру это набитое чучело? — Чувствуя, как от негодования у неё внутри дрожит каждый нерв, Полина скрипнула зубами, и лицо её передёрнулось.

— Полиночка… — оторопев от такого приёма, Павел растерянно хлопнул глазами. — Тебе не понравилось?

— А что мне может понравиться в этом пыле-сборнике, скажи на милость? — теряя над собой контроль, громко выкрикнула она. — Да что ж вы все такие тупые! Неужели к двадцати двум годам я заслужила только эту плюшевую дрянь, из которой мне предстоит пожизненно выбивать пыль, и охапку колючек, которые завянут уже к сегодняшнему вечеру?

— Поля, я же от всей души! — в голосе Павла зазвучала обида, но Полина, поглощённая собственными несчастьями, свалившимися на её бедную голову в таком количестве, этого не заметила.

— Ну и странная же у тебя душа, если она считает, что любимой женщине, словно детсадовской девочке из песочницы, можно подарить плюшевого уродца! — сорвалась на крик она. — Что-то твоя душа не очень спешит раскошеливаться! — Отвернувшись от Павла, Полина вжала голову в плечи и, закрыв глаза, с отчаянием затрясла сжатыми кулаками. — Вместо того чтобы дарить женщине золотые украшения и шубы, твоя душа предпочитает найти что-нибудь подешевле! Милое дело — купил игрушечного дурачка, сунул ему в зубы веник — и в сторону! Да что же за мужики мне достались, один жаднее другого! Папочка выжил из ума, любовник попёрся за подарком в «Детский мир», а муж и вовсе спрятался за больничными стенами! Молодцы! Сэкономили! — голос Полины сорвался на высокой ноте.

Резко развернувшись, она хотела бросить Павлу в лицо ещё что-нибудь обидное и злое, но внезапно осеклась и замолчала. Там, где ещё минуту назад стоял Павел, темнел пустой прямоугольник входной двери, перепутавшись и образовав одну неприглядную кучу, у порога валялись разбросанные в беспорядке малиновые розы, а рядом с ними, прислонившись лбом к деревянной перекладине косяка, незрячими стеклянными пуговками одиноко смотрел в пустое пространство брошенный всеми лупоглазый мишка.

До начала нового учебного года оставалось всего ничего, когда, наконец, выкроив свободный день, Люба смогла добраться до «Детского мира». Если бы не болезнь Минечки, она, несомненно, озаботилась бы этим раньше, потому что к концу августа желающих приобрести новую форму, кеды для физкультуры, ранцы, козьи ножки, тетрадки с промокашками и прочую школьную атрибутику было больше, чем достаточно.

Но Минька и впрямь болел серьёзно: в течение трёх недель каждые выходные Люба уезжала в Озерки, и только когда он поправился окончательно, она смогла выбраться в магазин. Сев вечером за стол и взяв в руки карандаш, Люба набросала список того, что нужно было купить в первую очередь, и вот теперь, сжимая в руках листок с мерками Миши, она стояла у вешалки со школьной формой и пыталась сообразить, как ей лучше поступить.

Дело в том, что брюки протирались гораздо быстрее пиджака, а купить отдельно запасные не было никакой возможности. Короткие, заутюженные до блеска, с вытянутыми коленями, к концу года они смотрелись просто безобразно. Можно, конечно, было раздобыть дополнительный талончик на покупку формы и взять два комплекта сразу: один побольше, на вырост, другой поменьше, но два пиджака, как ни крути, Мише были тоже ни к чему. Приложив к боковому шву брюк сантиметровую ленту, Любаша стала прикидывать, на сколько придётся подгибать штанины. И почему наша лёгкая промышленность не выпускает школьных брюк отдельно от пиджаков? Неужели это так сложно? Что у них там, наверху, ни у кого сына нет, одни дочери? Хотя, судя по веселенькому цвету девичьей формы, девочек у них тоже нет.

Напоминая растревоженный гудящий улей, толпа осаждала прилавки отдела, сметая на своём пути всё, что ещё не было раскуплено. Чувствуя, что от духоты и постоянного шума её начинает мутить, Любаша перекинула вешалку с одеждой через руку и, достав талон, поспешно двинулась к кассе. Ладно, нечего ломать голову, не ходить же ребёнку пугалом только из-за того, что мать решила сэкономить на покупке формы! Сейчас у Миши тридцать восьмой размер, вот и надо брать форму тридцать восьмого, а когда вырастет или износит, сходим в ателье и закажем подходящие по цвету и фактуре ткани вторые брюки.

Расплатившись, Люба с трудом дождалась, когда покупку завернут в толстые серые листы обёрточной бумаги и, перевязав верёвкой, отдадут ей в руки. Дышать было абсолютно нечем; с трудом протиснувшись сквозь толпу, Шелестова отошла в сторонку и, достав из кошелька список и коротенький карандашик, вычеркнула слово «форма».

Три часа хождения по «Детскому миру» уменьшили список почти втрое, и, по большому счёту, из крупных вещей Любаше оставалось купить только сменную обувь и фотоаппарат, который она обещала подарить сыну на первое сентября. С фотоаппаратом проблем не было, дорогую модель покупать девятилетнему ребёнку не имело смысла, а пятнадцатирублёвая «Смена» свободно лежала на полке, но вот со сменкой могла выйти неприятность.

Тридцать седьмой размер обуви был просто заколдованным: на полках в детском магазине он появлялся крайне редко, можно сказать, его почти что не было, а в обувном для взрослых все мужские туфли начинались, как минимум, с тридцать восьмого, а то и с тридцать девятого. Заглянув в обувной отдел и убедившись, что Мишиного размера на полках нет, Люба от расстройства чуть было не купила чёрные чешки, но вовремя остановилась: во-первых, у «чешек» скользкая подошва, во-вторых, в школе на каменных полах элементарно холодно, и потом, отутюженные стрелочки новеньких шерстяных брюк смотрелись бы с этой обувью, мягко говоря, дико.

Жаль, конечно, что нужной обуви не нашлось, но, признаться честно, на такой удачный исход событий Люба особенно и не рассчитывала. Ну что ж, в конце концов, четвёртый класс — не десятый, если ничего приличного до первого сентября найти не удастся, наденет те ботиночки, которые она купила для себя: они без каблука, спереди — на шнурочках, правда, не чёрные, а тёмно-вишнёвые, но какая разница, кто там будет разглядывать его сменку? Главное — кожаные, лёгкие, а перекрасить их можно в любой момент: возьми щётку и несколько раз почисть чёрным гуталином. Конечно, если Минька узнает, что ботинки женские, — ни в жизнь не согласится ходить в них в школу, но только кто ж ему об этом станет рассказывать?

Немного успокоившись относительно обуви, Любаша вздохнула свободнее и, перекинув сумку из правой руки в левую, двинулась в «фототовары». Несмотря на то, что в «Детском мире» народу была тьма-тьмущая, в закутке с фотоаппаратами особого ажиотажа не наблюдалось. На большой площади, отведённой под фотопродукцию, было всего человек двадцать покупателей. Низко наклонясь над стеклянными поверхностями витрин, они рассматривали коробочки и пакетики с какими-то циферками, обозначавшими, по всей видимости, что-то крайне важное, но все эти значки были для Любы китайской грамотой.

Искренне пожалев, что Минька находится в деревне, Любаша обвела взглядом прилавок у стены, но с первого раза фотоаппаратов не увидела. Поблёскивая линзами окуляров, на стеллаже стояло несколько громоздких увеличителей; удобно устроившись одна в другой, возвышались многоэтажными пирамидками розовые и белые ванночки для химических реактивов; сложенные в аккуратные стопочки, белели конвертики фотобумаги. Дешёвые деревянные рамки, пинцеты, машинки для обрезания фигурного края карточек — на полке было всё, кроме самих фотоаппаратов.

Люба, перекинув сумки в другую руку, наклонилась над стеклянной витриной пониже и, слегка прищурившись, стала внимательно разглядывать надписи на ценниках. Медленно двигаясь вдоль прилавка, она смотрела на безумные каракули, написанные шариковой ручкой на крошечных квадратиках серо-голубых ценников, и внутри неё поднималось раздражение. Нет, это надо же, мало того, что ценники слепые, так продавцы ещё и пишут, как курица лапой. Понаставят палочек и крючочков, а ты ходи разбирайся, что у них и почём. И что за манера такая, неужели на всю секцию нет ни одного человека, у кого по чистописанию в детстве была хотя бы слабая тройка?

— Девушка, вы мне не поможете? — отчаявшись разобраться в рукописной тарабарщине, Люба подошла к самому прилавку и взглянула на молоденькую продавщицу, состроившую при её словах кислую мину.

— Что вам непонятно? — неохотно оторвавшись от стула, худосочная девица с длинными чёрными стрелками на веках медлительно моргнула, сложила губы продолговатой трубочкой и смерила Шелестову недовольным взглядом.

— Мне непонятно, что написано у вас на ценниках. — Кольнув ответным взглядом надменную соплюшку, Любаша поставила сумки на прилавок.

— А что тут непонятного? — взглянув на Любашу из-под накрашенных ресниц, девица ещё больше вытянула трубочку губ и критически взглянула на покупательницу. Мало того, что из-за этой тётки с авоськами ей пришлось оторваться от табуретки, так теперь эта тетеря ещё и претензии выдвигает.

— Мне нужен фотоаппарат «Смена», у вас такой есть? — Нахальный, измазанный всеми цветами радуги блин лица дерзкой продавщицы, наверняка практиканточки, вызывал в Любе чувство резкой антипатии, но обратиться с вопросом было больше не к кому.

— Сме-ена? — растягивая слово, будто жевательную резинку, деваха снова медлительно хлопнула ресницами и, лениво махнув рукой куда-то назад, проговорила: — В углу, на второй полке, слева, пятнадцать рублей. Будете брать?

— Я хотела бы его посмотреть. — Устремив взгляд в тёмный угол, Люба разглядела небольшой фотоаппарат в чёрном пластмассовом корпусе.

— Цтх! — соплюшка издала какой-то презрительный нечленораздельный звук и, втянув щёки, манерно закатила глаза под потолок. Эта эффектная тётка ей откровенно не нравилась. То её не устраивают ценники, то лезь ради неё на дальнюю полку…

Внезапно мышиное личико продавщицы просветлело, и узкая трубочка вытянутых губ начала стремительно разглаживаться. Наивно заморгав узкими глазками с раскосыми стрелками, девица умильно опустила густо залитые тушью склеенные ресницы, и глаз её совсем не стало видно.

— Здравствуйте, девушка! У нас в продаже плёночка имеется? — бархатистый мужской голос, из-за которого, по всей вероятности, и произошли столь странные метаморфозы, невольно заставил Любу оглянуться.

— Плёночка? А как же! — Напрочь забыв о присутствии Любы, молоденькая нахалка мигом нырнула под прилавок и, кокетливо касаясь кончиком указательного пальца обесцвеченной гидроперитом чёлки, тут же появилась вновь. — Вам одну или парочку?

— Кирюша, возьмём одну или как? — Качнув серебристой шевелюрой, похожей на роскошную гриву льва, генерал, в свою очередь, тоже обернулся назад, и Люба почувствовала, что падает в пропасть.

— Артемий Николаевич, как вы решите, так и… Люба? — замолкнув на полуслове, Кирилл впился взглядом в лицо Любаши, и на какой-то миг на дне его глаз жарко полыхнуло.

— Кирюша… — Растерявшись от того, что долгожданная встреча произошла так внезапно, Люба неловко улыбнулась. После трёхчасового мотания по очередям, с авоськами и кульками в руках, она, должно быть, выглядела на редкость отвратительно.

— Любаша! Сколько лет, сколько зим! Сколько ж лет мы с тобой не виделись? — Переведя взгляд с Любы на генерала, Кирилл на какую-то долю секунды замялся и, заставив себя улыбнуться, довольно ровно произнёс: — Знакомьтесь: это Люба, Люба Шелестова — моя одноклассница, подруга детства, — старательно изображая радость от встречи, с подъёмом проговорил он.

— Очень приятно, — с достоинством кивнул старый генерал, слегка наклонив голову.

— А это… Артемий Николаевич… — не сводя глаз с Любы, Кирилл чуть дрогнул ресницами.

— Очень приятно познакомиться, Люба. — Метнув на Кирилла короткий проницательный взгляд, генерал едва заметно усмехнулся. — Вот, значит, какие у моего зятя одноклассницы — красавицы, да и только, — с улыбкой произнёс он.

— Зятя? — Чувствуя, что пол под её ногами качнулся, Любаша крепче вцепилась в плетёные ручки капроновой сумки.

— Так плёнку будете брать или мне её обратно нести? — оказавшись не у дел, практикантка заметно посуровела лицом. Да что же это за день такой сегодня: в отделе полторы калеки, да и те дальше пакетиков с фиксаторами не видят. В кои-то веки нагрянули два приличных мужичка, так эта Фрося с авоськами увела обоих! — Я говорю, с плёнкой что будем делать? — громко прогудела она, и её губы стали опять вытягиваться трубочкой.

— Пробейте две коробочки. — Потянувшись к карману, генерал полез за кошельком.

— Артемий Николаевич, я сам заплачу!

— Брось ты, Кирюш, когда я ещё в магазин попаду? Ты знаешь что, поговори с одноклассницей, а я пока за девушкой приударю. Можно? — шутливо спросил он, подходя к прилавку вплотную.

— Для вас — всегда пожалуйста, — в голосе практикантки послышались счастливые нотки, словно она и вправду в неравном бою отбила у врага удивительно ценный трофей.

— И как же зовут такую красавицу?

Осыпая гидроперитовую крыску комплиментами, Горлов исподтишка, боковым зрением наблюдал за парочкой «друзей детства», и от уголков его глаз разбегались веером узкие длинные полоски морщин.

— Вот, купила Мишеньке новую школьную форму, он из старой вырос: за лето вытянулся, — не зная, что еще сказать, Люба махнула свёртком, несколько раз перевязанным бечевкой. — Почти час в очереди стояла.

— Как он? — Ощущая неловкость, Кирилл скованно дёрнул одной стороной рта. — Ему нравится в наших Озерках?

— Ты знаешь, он совсем недавно очень сильно болел: воспаление лёгких. Мать с отцом испугались не на шутку, папа даже поехал в город за врачом. Но потом — ничего, пошёл на поправку, послезавтра его привезут обратно в Москву.

— Это хорошо, — кивнув, Кирилл замолчал.

Господи, как же всё глупо и безумно нелепо! Стоя рядом с Кириллом, Люба говорила о чём угодно: о неуродившейся в это лето картошке и сломавшейся водонапорной башне на другом конце Озерков, об очередной почётной грамоте, врученной папиному сменщику дяде Ване Смердину, и о рыжем телёнке, которого Минечка половину лета выкармливал из соски. Разрываясь на части, её сердце умоляло о любви, но она ничего не могла с собой поделать: приветливо улыбаясь, она несла всякую чушь, зная, что второго шанса рассказать Кириллу о своей любви у неё может не быть.

— Кирилл, а этот генерал — он и вправду… — споткнувшись на слове, Люба сжала губы и замолчала.

— Правда. Артемий Николаевич — мой тесть, а его дочь Полина — моя жена, — закончил за Любу Кирилл.

— И ты… ты её любишь? — Зазвенев, окружающая действительность оказалась за гранью очерченного круга, в центре которого остались только двое: Кирилл и Любаша.

— Люблю. — Сердце Любани, расколовшись, упало на гранитный пол, истоптанный сотнями ног, и вокруг неё повисла ватная тишина.

— Ну что, друзья, плёнку я купил, — голос генерала донёсся до Любаши издалека, словно из-за толстого стекла. — У меня есть предложение: а не пойти ли нам всем вместе в кафе, как вы смотрите? Тут, за углом, есть такое чудесное заведеньице!

— Извините меня, Артемий Николаевич, спасибо за приглашение, но я никак не могу, может быть, в следующий раз. — Люба посмотрела в лицо приветливому генералу и улыбнулась одними губами. — Ко мне послезавтра сына привозят с отдыха, нужно всё приготовить к его приезду, и потом… дел много, так что вы уж как-нибудь без меня. Ну что ж, Кирилл, будь счастлив. — Отведя глаза в сторону, Люба развернулась и, не оглядываясь, пошла к выходу из секции.

Проводив Любу взглядом, Горлов вскинул широкие дуги бровей, и его серо-болотные глаза остановились на лице Кирилла.

— Это она?

— Кто — «она»? — от неожиданного вопроса Кирилл невольно вздрогнул.

— Это твоя «подруга детства» — мать твоего сына, Михаила, — не то утвердительно, не то вопросительно проговорил генерал, и его глаза подёрнулись тоненькой плёночкой едва заметной горькой зависти. — Ты её сильно любишь?

— Больше жизни. — Приготовившись к сопротивлению, Кирилл вскинул глаза и посмотрел на генерала в упор.

— Она того стоит, — неожиданно улыбнувшись, Горлов заиграл лучиками длинных узких морщин. — И знаешь что, если бы я был помоложе, у тебя не было бы ни единого шанса, это я тебе говорю.

— Точно, чудные эти взрослые. — Вытянув шею, Славик скосил глаза в Мишкину тетрадь, и его ручка проворно забегала по строчкам. — Вот ты говоришь, твои мама с папой, как маленькие, всё никак не могут понять, что пора им уже жить вместе, а мои — ещё хуже: жить-то они вместе живут, а что толку? Папы почти всегда дома нет, приходит поздно-поздно. Его мама спрашивает, где он был, а он: занимался в личной библиотеке у какого-то там друга. Миш, ты сам посуди: какая библиотека в двенадцать часов ночи? Они же в это время уже все закрыты. А знаешь, мама почему-то уверена, что эта библиотека принадлежит не другу, а подруге папы. Она так и говорит: «Эта твоя библиотекарша…»

— Наверное, твоя мама права, — пальцем прижав к странице угольник, Миша провёл аккуратную линию под столбиком сложения, — в библиотеках всегда тётеньки работают, я ещё не видел ни одного дяденьки-библиотекаря.

— Да какая разница: тётенька, дяденька, — перехватив треугольник, Кропоткин поискал глазами свой карандаш, но, не найдя его, потянулся за Мишкиным, — дело вовсе не в дяденьке.

— А в чём? — Старательно выписывая цифры под итоговой чертой, Минька бросил короткий взгляд на Славика.

— А в том, что чуть ли не каждый день они говорят друг другу столько гадостей, что лучше бы уж ничего не говорили. Когда «Спокойной ночи, малыши» заканчиваются, мама отправляет меня умываться и спать, только ведь кто же уснёт в восемь часов вечера? — На миг оторвавшись от писанины, Славик вскинул вверх карандаш.

— А мне мама разрешает играть до девяти, — не поднимая голову от тетради, отозвался Миша. — Иногда мы с ней вместе кино до «Времени» смотрим, а иногда, когда кино неинтересное или взрослое, я просто так играю или книжку читаю.

— Да я бы тоже почитал, только мама, когда скоро вечер, почему-то начинает злиться, если я не ложусь в восемь, она ругается и всё время на дверь смотрит. Раньше я никак не мог понять, чего я делаю не так, а потом додумался: она же папу с работы ждёт, а я ей мешаю. Минь, а откуда это у тебя вместо пятёрки шесть взялось? — Славик ткнул ручкой в итоговую цифру под чертой. — Смотри, тут — двойка, а тут — тройка, а под чертой — шесть, это как?

— А то, что ты из предыдущей колонки должен был единичку перенести, забыл? — деловито осведомился Миша.

— Забыл, — не стал отпираться Кропоткин. — Ну вот, ложусь я в восемь, — продолжил он прерванный на середине рассказ, — кручусь, кручусь — никак не могу уснуть. Тогда я встаю, подхожу к окну и начинаю думать.

— И долго ты так стоишь? — Отложив ручку в сторону, Минечка с сочувствием посмотрел на друга.

— Долго: когда два часа, а когда и больше.

— А чего же ты не поиграешь во что-нибудь, если не спишь?

— Это же надо свет зажигать, а мама папу с работы ждёт и думает, что я уже сплю. Чего я её буду расстраивать, ей и без меня тошно, — негромко произнёс Славик и тоже отложил в сторону карандаш. — Иногда его нет очень долго, а иногда, когда он приходит и я слышу, что он говорит маме, мне хочется выйти из комнаты и убить его. — Дёрнув ноздрями, Славик поджал губы и, проведя рукой под носом, влажно шмыгнул. — Они думают, я уже сплю, а я всё слышу. Они, конечно, сначала стараются говорить потише, чтобы меня не разбудить, а потом начинают обзываться и забывают про всё на свете.

Тяжело. — По-взрослому вздохнув, Минька представил себе одинокого худенького Кропоткина, каждый вечер стоящего в одних трусах у тёмного окна, и ему стало его очень жалко.

— Слав, а из-за чего они у тебя всё время ссорятся?

— Кто ж их разберёт? — хрипло ответил тот, и Миньке показалось, что ещё немного, и Славка расплачется, но тот, хлюпнув ещё несколько раз носом, неожиданно широко улыбнулся. — А ты знаешь, я позавчера такое сделал — папа до сих пор как бешеный ходит! Представляешь у нас в прихожей на двери собачку? Ну, такую твёрдую серебристую железку с ладонь длиной и прорезью посередине?

— А, это чтобы, в случае чего, никто чужой не вошёл? — уточнил Миша.

— Ну да, — закивал головой Славка. — Так вот вчера, когда мультик закончился и мама погнала меня умываться, я нашу входную дверь на эту железяку потихонечку закрыл, а ей ничего не сказал и улёгся спать. Не знаю, во сколько вернулся папа, но только мама ждала его, ждала, да и уснула. Папа приходит, а дверь закрыта. Он тыр-пыр — собачка ни с места. Тогда он давай звонить, а мы с мамой спим, как убитые, представляешь? — Вспомнив лицо отца, когда наконец-то, перебудив не только своих домашних, но и всех соседей по лестничной площадке, он попал в дом, Кропоткин мелко захихикал, но его смех оборвался так же неожиданно, как и начался. — Знаешь, Минь, иногда мне кажется, что я его люблю, а иногда — ненавижу. Я этого никому не говорил, а тебе скажу, потому что ты мой друг. — Тяжело сглотнув, Славик опустил глаза и, не глядя на Мишку, прерывающимся голосом произнёс: — Один раз, когда они ругались, я из-за угла заглянул на кухню, а папа в этот момент поднял руку… и с размаху ударил маму по лицу. — Скрипнув зубами, Славка затих, а по спине Миньки побежали холодные мурашки.

— Дядя Игорь ударил тётю Лиду? А ты ничего не перепутал? — не сразу поверил он.

— Я же тебе говорю, что видел это своими собственными глазами. — Три последних слова Славик произнёс с нажимом. — Я видел это, понимаешь ты или нет?!

— И что же ты сделал? — Напрягшись, Миша сжал кулачки, и его лицо приняло упрямое выражение.

— Ничего. Спать пошёл, — хмуро отозвался тот и, видя недоумение, проступившее на лице друга, с обидой проговорил: — Ты, наверное, думаешь, что я струсил? Ничего я не струсил! Что, по-твоему, я должен был сделать — выбежать из-за угла и начать бить папу? — Лицо его скривилось. — Конечно, можно было бы и выбежать, да только что толку? Ты думаешь, маме стало бы легче, если бы она поняла, что я обо всём знаю?

— А я не трус, я бы вышел, — упрямо повторил Миша.

— Легко тебе говорить, это ж не твои мама с папой. — Вздохнув, Славик взял ручку и снова склонился над домашней по математике. — Посмотрел бы я на тебя, если бы это были тётя Люба и дядя Кирилл.

Некоторое время друзья писали молча. Первым не выдержал Минька.

— Слав, а Слав, не сердись на меня, я не хотел тебя обидеть!

— Я тебе — как другу, а ты… — не поднимая глаз, с укором проговорил Кропоткин.

— Слав, а за что твой папа так не любит твою маму?

— Да нет, Минь, он её очень любит, только почему-то всё время боится, что она найдёт себе другого, вот и делает всякие глупости, наверное, для того, чтобы у неё не было времени подыскать себе кого-нибудь ещё.

— Боится, что она найдёт другого? — неожиданно Миша замолчал, и его лицо стало серьёзным.

— Миш, ты чего?

— Я думаю. — Уперев локти в стол, Шелестов обхватил ладонями лицо и, размышляя о чём-то своём, сосредоточенно уставился в пустое пространство. — Слушай, Слав, а что, если моему папе дать понять, что за мамой стал ухаживать кто-то другой, может быть, это тоже сработает?

— Ты что, хочешь, чтобы он её тоже побил? — Серые глаза Кропоткина расширились и стали огромными.

— Нет, зачем же драться? — удивился недогадливости Кропоткина Миша. — Достаточно того, чтобы он начал ревновать. Поревнует-поревнует, а потом, может, и договорятся до чего.

— Это ты что же, собрался наврать отцу про маму? — Поражённый до самой крайней степени, Славик даже приоткрыл рот.

— Почему сразу наврать? — возмутился Шелестов. — Враньё — это когда кому-то от твоих слов становится плохо, а кому будет плохо, если они поженятся?

— Так ведь у твоего папы уже есть жена, — резонно напомнил Славик.

— Жена?.. — Непредусмотренное препятствие в виде папиной жены заставило Мишу на какое-то время призадуматься. — Ну и что, что жена, она же не настоящая жена, поэтому что о ней попусту говорить?

— Почему это она не настоящая? — заинтересовавшись странной логикой Миньки, Славик отодвинул от себя тетрадь.

— Как же она может быть настоящей женой папы, она же не моя мама, — уверенно заявил Миша. — Помнишь, в прошлом году, мы тогда ещё учились в малышовке, наша Лариса Павловна на целый месяц заболела? — усиленно нажимая на слово «малышовка», Шелестов многозначительно вскинул брови, своим видом ясно давая понять, что этот малоприглядный этап своей жизни он уже оставил позади.

— Ну, помню, — не видя связи между болезнью бывшей учительницы и женой дяди Кирилла, неохотно протянул Славка.

— А ты не нукай, а лучше скажи: когда наша настоящая учительница поправилась, куда девалась та, другая?

— Не всамделишная? — Сведя брови, Кропоткин секунду-другую подумал, а потом глубокомысленно изрёк: — Пошла заменять кого-нибудь ещё.

— Так, значит, и папина жена тоже может уйти заменять кого-нибудь ещё. — Предположение Шелестова звучало странно, до сегодняшнего дня Славик ещё ни разу не слышал ни об одной временной жене, но всё сказанное Мишей было логичным, тем более, что, поболев, Лариса Павловна и впрямь вернулась в класс, без особенного труда потеснив свою временную преемницу.

— А вдруг твоя мама не захочет возвращаться на своё законное место? — Безобразная сцена между родителями, подсмотренная Кропоткиным ночью на кухне, до сих пор стояла у него перед глазами яркой картинкой, и, подумав о том, что тётя Люба может запросто не пустить к себе домой Минькиного отца, он неуверенно пожал плечами.

— Захочет ли этого мама — вопрос второй, — решительно произнёс Миша, — сейчас речь не об этом.

— А о чём? — удивлённо моргнул Славик.

— Как сделать так, чтобы этого захотел папа, — простодушно сообщил он, и его лицо озарилось довольной улыбкой. Как осуществится его великолепная идея, было пока не совсем ясно, но вот с чего нужно начинать, Миша уже знал наверняка.

За свои неполные десять лет в цирке на Цветном бульваре Минечка успел побывать уже трижды: два раза с мамой и один раз, прошлой весной, с классом, а вот в новом цирке на Ленинских горах ему ещё бывать не доводилось.

По телевизору маленькое зданьице с рифлёной панамкой напоминало забавную игрушку, но здесь, вблизи, оно выглядело совершенно иначе. Массивные прямоугольники толстых стекол и бетонный навес с резными краями смотрелись вполне внушительно и солидно, и даже маленький кругляшок, расположенный на самом верху крыши и похожий с экрана на шляпную пуговицу, в действительности оказался огромным кольцом, весящим, наверное, не одну тонну.

Не скрывая своего восхищения, Минечка смотрел по сторонам, и всё, что представало перед его взором, казалось ему необыкновенно чудесным и замечательным: и сам цирк, и огромная, похожая на ковровую дорожку, аллея перед ним, и белые круглоголовые фонари по краям дороги, и высоченные шпили далёкого университета, уходящие чуть ли не в самое небо. Прибитая к тротуару ночным дождём, скользкая ржавчина прелой октябрьской листвы липла к подошвам; серая стынь позднего осеннего утра была наполнена густым ароматом подгнивающей травы, но ничего этого Минька не замечал. Он крутил головой по сторонам, шлёпая по мокрой асфальтовой аллее, и в его глазах было неподдельное восхищение.

Войдя в круговое фойе цирка, Минечка замер и почти перестал дышать: блестящие светлые плиты мрамора отражали свет сотен ламп, и яркие лучи, пересекаясь между собой, разламывались на длинные полосы, ложащиеся на зеркально ровную поверхность стен и пола разноцветными веерами радуг. Приглушённый гул голосов, гнусавое гудение свистулек и трубочек, серебристые крючки парадной вешалки, огромные, разрезанные на узкие ровные полосочки растопыренные листья каких-то незнакомых деревьев в кадках — всё слилось для маленького Миньки в одну пёструю картинку, не прекращавшую мелькать и переливаться сотнями разноцветных огней даже тогда, когда в зале грянула торжественная музыка и началось представление.

На самом деле, идея отвести Мишу в новый цирк пришла в голову не Кириллу, а, как ни странно, его тестю, Артемию Николаевичу. Достать билеты на Ленинские горы было крайне сложно, почти невозможно, потому что новый цирк открылся всего чуть больше года назад, а желающих его посетить было предостаточно, но, оказывается, генералу Горлову абсолютно неожиданно подарили два билета, да ещё и на утренний сеанс, считавшийся детским. По удачному стечению обстоятельств именно в эту субботу в рабочем графике Кирилла значился выходной. Сопоставить ряд счастливых случайностей для Кряжина не составило никакого труда, тем более что драгоценные билетики лежали в конверте, на обратной стороне которого простым карандашом было ясно и понятно написано: Оставить для ген. Горлова — 2 шт.

Сидя рядом с сыном, Кирилл искоса поглядывал на взволнованное лицо Миши и улыбался. Минька, держа в каждой руке по мороженому, в одной шоколадное, в другой ванильное, по очереди облизывал сладкие шарики и с упоением смеялся над забавной антрепризой нескладных клоунов. Катаясь по арене, лохматые толстячки с красными поролоновыми носами и кудлатыми жёлтыми париками несли уморительную чушь, а Мишаня, замирая от восхищения, следил за их выкрутасами с раскрытым ртом, и глаза его светились неподдельным восторгом.

Вслед за потешными клоунами на арену вышли воздушные гимнасты, и, погрузившись в темноту, зал потрясённо затих. Ярко-голубой луч прожектора выхватывал из полной темноты ровный круг, плавно скользящий почти у самого купола, светящегося жёлто-белыми точками искусственных звёзд. Плывущая над ареной музыка заливала каждый уголок зрительного зала, и, подчиняясь её переливам, маленькие фигурки летали и кувыркались на головокружительной высоте, заставляя замирать сердца сидящих внизу.

На самом деле воздушные гимнасты нравились Мишке не особенно: сидеть на кресле с запрокинутой головой в полной темноте и смотреть на маленьких людей, кувыркающихся на подвесных качелях, — не самое интересное занятие. Куда увлекательнее следить за работой укротителей тигров или за наездниками, нарезавшими круги по арене на лошадках совсем рядом, да ещё и при полном освещении.

Ожидая конца затянувшегося номера, Минька опустил голову и, отправив в рот остатки вафельных стаканчиков, насквозь пропитавшихся растаявшим мороженым, посмотрел на свои перемазанные руки.

— Пап, а у тебя случайно с собой носового платка нет? — наклонившись к креслу отца, громким шёпотом спросил он.

— Случайно есть. — Кирилл опустил руку в карман брюк, извлёк оттуда сложенный в несколько раз, отутюженный носовой платок и, развернув его, хотел вытереть пальцы Миши.

— Я сам. — Минька взял платок у отца и, старательно проводя тканью по пальцам, искоса бросил на Кирилла короткий оценивающий взгляд. Решив, что время вполне подходящее, он скомкал хлопковый квадратик с тёмной каёмкой по краю и, зажав его в руке, невинно проговорил: — А у дяди Андрея платок точно такой же, с полосочками, только он пахнет другим одеколоном.

— У какого ещё дяди Андрея?

Боковым зрением Минечке было видно, как вытянувшееся от изумления лицо Кирилла приобрело странную форму, чем-то напоминавшую овальную туркменскую дыню с рынка.

— Как у какого? У нашего дяди Андрея, маминого знакомого, — не отрывая глаз от маленьких фигурок под куполом, негромко пояснил он.

— И давно этот дядя Андрей знаком с твоей мамой? — Кирилл, вцепившись в ручки кресла, напряжённо замер, не спуская глаз с лица сына, и почувствовал, как в области висков больно запульсировало.

— Дядя Андрей? Да я точно не помню… Пап, смотри, а она не упадёт? — показав пальцем на гимнастку, выполнявшую очередное сальто, Минечка как бы невзначай бросил взгляд на отца и от счастья чуть не завопил на весь зрительный зал: Кирилл, сосредоточенно сдвинув брови, размышлял над его словами, совершенно точно приняв их за чистую монету.

— Не волнуйся, не упадёт, она же на страховочном тросе, — автоматически проговорил он и, секунду помолчав, стараясь не показать своей заинтересованности, как бы между делом, задал новый вопрос: — И часто к вам с мамой этот дяденька приходит?

— Нет, не очень, всего раз в неделю, — зажмурившись от яркого луча прожектора, скользнувшего по их ряду, Минечка откинулся в кресле, — зато, когда он приходит в воскресенье, он нас всегда ведёт в какое-нибудь интересное место.

— И в какие же интересные места вас водит этот дядя? — как ни старался Кирилл сдерживаться, в его голосе Миня легко уловил плохо скрываемую досаду.

— Да в разные, разве всё упомнишь!

Взорвавшись внезапными аплодисментами, зрительный зал наполнился шумом.

— А всё-таки?

— Ну, например, две недели назад мы были с ним в Планетарии. Знаешь, как там интересно. — Чувствуя взгляд отца на своём лице, Минечка картинно расширил глаза и принялся перечислять всё то, что почерпнул из экскурсии в Планетарий, совершённой им со свои третьим «Б» прошлой зимой: — Там такое большое-большое небо, всё в звёздах, а по нему летают разные космические аппараты. Они совсем как настоящие, мы даже со Славкой поспорили: он говорил, что это уменьшенные макеты, а я — что это такое кино.

— А что, дядя Андрей брал с собой и Славу? — мгновенно отреагировал отец.

Обругав себя последним дураком, Минька едва слышно досадливо выдохнул. Это же надо было проколоться на такой ерунде! И зачем он только упомянул про Кропоткина? Вот всегда так, каким бы боком дело не коснулось Славки, — жди неприятностей.

— Да, Славик с нами тоже ходил. — Подыскивая подходящий ответ, Минька на какое-то время умолк.

Удовольствие сидеть с разинутым ртом и запрокинутой назад головой весьма сомнительное, но, по крайней мере, кругом темно, а врать в темноте как-то всегда сподручнее. Конечно, придумать жалостливую историю о том, по какой причине бедняга Кропоткин остался дома один и был взят вместе с ним мифическим дядей Андреем, Миньке ничего не стоило, но, честно говоря, по вранью Минечка был специалистом исключительно никудышным и, боясь запутаться в собственных выдумках, решил далеко в дебри не забираться.

— Это я попросил дядю Андрея взять с собой Славку, с ним веселее, а то они всегда вдвоём, а я один — скучно. — Довольный тем, что сумел выкрутиться из неловкой ситуации, Минька облегчённо вздохнул и с радостью увидел, что под громкие рукоплескания зала гимнасты наконец-то стали медленно спускаться на своих качелях вниз, на алый бархат арены.

— Значит, вместе… — слова Кирилла заглушили аплодисменты и торжественные звуки победных фанфар, означавшие окончание скучного номера.

— А ещё дядя Андрей водил нас с мамой в ресторан. — Хлопая в ладоши изо всех сил, Минька вытянул шею и чуть привстал на своём месте. — Ты когда-нибудь был в «Балатоне»? Там ещё кинотеатр и такой огромный-огромный магазин, где всё есть, — повернув лицо к отцу, он улыбнулся и наивно захлопал ресницами. В «Балатоне» они действительно с матерью были, но только очень давно, и, опасаясь подробных расспросов, способных вывести его на чистую воду и провалить воспитательное мероприятие в целом, Миня поспешно свернул разговор на другое: — Пап, а что там дальше по программе, дрессированные медведи или фокусы?

— Ан-нтракт! — голос конферансье опередил ответ Кирилла.

— Значит, говоришь, по воскресеньям… — задумчиво произнёс он.

— Что по воскресеньям? — В лучистых глазах Минечки отразилось наивное удивление.

— Ну, да… — отвечая на свои мысли, бросил Кирилл. — Так тебе больше понравилось ванильное или шоколадное?

— Знаешь, пап, они были такими маленькими, что я так и не сумел как следует распробовать, какое из них лучше. — Прищурив глаза, Минечка бросил на отца хитрый взгляд. — Может быть, стоит попробовать ещё раз?

— Ты знаешь, я тоже думаю, что стоит попробовать ещё раз, — думая о чём-то своём, но явно не о мороженом, многозначительно произнёс Кирилл и, протянув сыну руку, стал пробираться к выходу из зрительного зала.

— Понимаешь, пап, тут такое дело… — смущённо потупив глаза, Минька прижал указательный палец к цветастой клеёнке, покрывающей столик кафе-мороженого, и, выписывая на ней замысловатые вензеля, сосредоточенно нахмурился. — Понимаешь, в общем… — Не зная, с какого края подступиться к деликатному вопросу, заставившему его назначить отцу экстренную встречу, он шумно втянул носом воздух и, помедлив секунду, так же шумно выдохнул. — Пап, скажи мне, пожалуйста, если бы мне потребовалась твоя помощь в одном серьёзном деле, ты бы мне не отказал? — Найдя относительно нейтральную форму для начала своей важной речи, Миня заметно приободрился.

— Судя по всему, такой момент настал? — Кирилл, старательно пряча улыбку, поднёс к губам чашечку с кофе.

— Мне кажется, да. — Подняв глаза, Минечка деловито сдвинул бровки и приступил к самому главному: — Вчера в школе почему-то не было училки по рисованию, и вместо её урока нашему классу поставили ещё одну музыку, дополнительную. Нет, ты не подумай, вообще-то к музыке я отношусь очень даже положительно, — убедительно пояснил он, — но вчера на Елену Владимировну что-то нашло: мало того, что первые пол-урока мы писали в специальных тетрадках про какую-то там «могучую кучку», так вторую половину она заставила нас слушать пластинку, которая ни в какую не хотела заканчиваться.

— Так уж и ни в какую? — усмехнулся Кирилл.

— Ну да, — с жаром подтвердил Миня. — Уж мы с Кропоткиным ждали-ждали, пока всё это прекратится, а оно — никак: понимаешь, громыхнёт, как будто всё, а потом начинает снова пиликать, так тихонечко-тихонечко, — тоненьким голоском пожаловался он. — В общем, умотались мы с этой «кучкой», но дело даже не в ней. Когда прозвенел звонок, Елена Владимировна всех выгнала в коридор и сама ушла, потому что она должна была ходить по этажу и следить за порядком, а мы со Славкой, как дежурные по классу, остались. Сначала всё шло хорошо: Кропоткин намочил тряпки, мы вытерли доску, потом поставили ровно стулья, а потом, когда мы всё это переделали, нам стало скучно. Понимаешь, все ребята по коридору в «колдунчики» носятся, а мы должны в пустом классе сидеть и друг на друга смотреть — ведь обидно, правда? — Приглашая отца войти в его бедственное положение, Минька просительно заглянул Кириллу в глаза.

— Да, дежурство — штука ответственная, — серьёзно согласился тот.

— Сели мы со Славиком за первую парту: сидим, слушаем, как наши за дверью вопят, — Минька обиженно выставил вперёд нижнюю губу, входя в образ, — и, понимаешь, такая обида берёт! Им-то весело, а нам — тоска смертная, да ещё как подумаешь, что следующий урок опять с этой «кучкой» воевать придётся, так хоть совсем помирай, — артистично дрогнув бровями, жалостливо подытожил он.

— И вы что-то придумали, чтобы вам тоже не было скучно? — выдвинул предположение Кирилл.

— Вот то-то и оно! — довольный догадливостью отца, радостно просиял Миня. — Сидели мы со Славиком, сидели, а потом решили устроить соревнование и выяснить, кто из нас двоих более меткий. Понимаешь, времени до звонка было ещё много, да и в класс никто не должен был войти, вот мы и решили… — замявшись, Миша опустил глаза и слегка втянул голову в плечи, — кто, не сходя с места, первым доплюнет до пластинки, тот и победил.

— Что? — Не веря своим ушам, Кирилл отставил в сторону чашку.

— Ты не думай, к приходу музычки мы бы всё привели в порядок, она бы даже и не заметила: мы бы и пластинку вытерли, и крышку у проигрывателя опустили, — с беспокойством глядя в изумлённое лицо отца, зачастил Миша, — только кто же мог предположить, что она войдёт в класс раньше звонка?

— И как результаты? Кто из вас двоих оказался ворошиловским стрелком, выяснили? — Представив немую сцену с учительницей, Кирилл сочувственно взглянул на сына.

— Да в том-то всё и дело, что мы ничего не успели выяснить, — раздосадованно сообщил Миша. Загадочное слово «ворошиловский» было ему незнакомо, но, судя по соседнему — «стрелки», они с отцом говорили об одном и том же. — До прихода Елены Владимировны мы успели со Славиком только прицелиться, то есть плюнуть всего по одному разочку, — деловито уточнил он. — Поскольку Кропоткин начинал первым, то, когда она появилась, была его очередь делать повторный выстрел, уже с учётом поправки, разумеется, а я пока копил слюни для ответного удара. Появись она чуточку раньше или позже, ничего бы такого не произошло, — горячо заверил он, — но её угораздило войти как раз в тот момент, когда Славка делал вторую попытку. Понимаешь, пап, по всем расчётам Кропоткин должен был промахнуться, он же в нашем классе — первейший мазила, никогда мячом в баскетбольную сетку не может попасть, а тут — не корзина, а какая-то маленькая пластиночка, так нет, попал, да ещё и в самый центр!

— Значит, в яблочко? — сочувственно подковырнул Кирилл.

— В него, — с горечью уронил Миня.

— Наверное, ваша Елена Владимировна за него очень порадовалась и поспешила поздравить с победой.

От странной гипотезы отца глазёнки Мини мгновенно расширились.

— Кто тебе сказал, что он победил? У меня же тоже была вторая попытка! — с жаром воскликнул он. — И я выстрелил не хуже, можешь быть уверен!

— Значит, Елена Владимировна порадовалась за вас обоих, — оптимистично констатировал Кирилл. — Она вас сразу повела к директору или сначала всё-таки заставила вытереть пластинку, а потом повела?

— У меня неприятности, а тебе смешно, — голосок Мини обиженно дрогнул. — Ни к какому директору Елена Владимировна нас не повела.

— Уже хорошо, — облегчённо выдохнул Кирилл.

— Но до завуча мы всё-таки дошли, — голос Мини трагично дрогнул. — Мы думали, Марья Николаевна будет ругать нас на все корки, а она даже голоса не повысила.

— Видишь, как вам повезло. — Протянув руку, Кирилл потрепал по волосам сына, лицо которого выражало полнейшее отчаяние.

— Повезло-то повезло, но только не очень. — Набравшись храбрости, Миня посмотрел Кириллу прямо в глаза. — Пап, Марья Николаевна просит родителей в эту субботу прийти в школу. Сделай доброе дело, выручи меня, а? Я так не хочу говорить обо всей этой истории маме!.. А у Славика и того хуже: если его отец узнает о том, что произошло, он его изобьёт солдатским ремнём с железной бляхой. Ну, ты скажи честно, стоит эта старая пластинка того, чтобы человека били?

— Нет, не стоит. — Просьба сына застала Кирилла врасплох. — Только скажи мне, милый человек, как ты объяснишь завучу, почему вместо матери пришёл я?

— Почему это «вместо»? Разве ты не родитель? — по той поспешности, с которой Миня выпалил эту фразу, Кирилл понял, что сын воспользовался домашней заготовкой, и невольно улыбнулся его находчивости.

— Ну хорошо, допустим, от тебя приду я, а кто же будет от Славы?

— Со Славиком мы решили так: к субботе, хочешь не хочешь, ему придётся заболеть. Дядя Игорь целыми днями на работе, а тёте Лиде ничего не останется, как сидеть с больным ребёнком дома, так что в школу идти будет некому. Неделю Кропоткин проволынит, а там, глядишь, всё само собой позабудется: что, у Марьи Николаевны других дел, что ли, нет, кроме как его родителей вылавливать?

— Значит, сынок, бросаешь папу на амбразуру? — с серьёзностью в голосе подытожил Кирилл.

— Ну, я бы так не сказал… — Вильнув взглядом, Миня сконфуженно улыбнулся и принялся внимательно рассматривать детали окружающего интерьера. — Конечно, если тебе очень не хочется… — не закончив фразы, Миша шмыгнул носом и выжидательно затих.

— Ты знаешь, если для тебя это так важно, я, пожалуй, схожу познакомиться с вашим завучем, — подумав, согласился Кирилл. — Но! — увидев, что Минечка собирается захлопать от радости в ладоши, Кряжин предостерегающе поднял палец. — Давай договоримся с тобой так: мать ни о чём не узнает, но впредь, прежде чем что-то сделать, подумай, не будет ли тебе потом за это очень стыдно. По рукам?

Торжественно кивнув, Минька с уважением посмотрел на отца, героически согласившегося ради него принять весь удар на себя. Хороший он всё-таки человек, его папа, надёжный, и, придя на субботнюю встречу в кабинет к Марье Николаевне, мама, наверное, будет очень рада, что она не одна.

— Ты в своём уме? — Чувствуя, как, мелко подрагивая, колени наполняются противным горячим гудением, Лидия опустилась в мягкое кресло с широким подлокотником. — Ты соображаешь, что говоришь или нет? — Уронив руки на колени, она растерянно заморгала и подняла на стоящего у окна Игоря изумлённый взгляд.

— А что уж такого необыкновенного я тебе сказал? — одними губами улыбнулся Кропоткин, стараясь побороть напряжение. — Другие же как-то с жёнами договариваются. Так почему бы и нам с тобой не прийти к разумному соглашению? Тем более что я поступил порядочно, не бегал и не петлял, как заяц, а пришёл и всё честно выложил: так, мол, и так, — пытаясь говорить как можно беспечнее, Игорь коротенько хохотнул и потянулся в карман за сигаретами.

— Не кури в комнате, потолки зажелтишь — белить придётся, — уловив знакомый жест мужа, механически заметила Лидия, но тут же, напрочь забыв и о потолках, и о возможном досрочном ремонте квартиры, вскинула голову и, резко втянув ноздрями воздух, остановила на лице мужа недобрый взгляд.

— Хорошо-хорошо, не буду. — Надеясь, что гневная реакция жены вызвана исключительно его неуместной инициативой подымить в гостиной, Кропоткин мгновенно отдёрнул руку от кармана и, желая разрядить явно накаляющуюся атмосферу, примирительно произнёс: — Извини, забылся.

— То, что ты забылся, я уже поняла, — коротко отрезала Лидия, не желая вслушиваться в дипломатические интонации законной половины, и, понемногу приходя в себя от первого потрясения, распрямилась в кресле и смерила горе-супруга колючим взглядом.

— Нет, ну, так я и знал, — глядя на холодное выражение лица жены, явно не сулящее быстрого и безболезненного разрешения вопроса, Кропоткин разочарованно цокнул языком. — Скажи мне, почему ты никогда не можешь принять какое-то свершившееся событие как данность? Неужели хоть раз в жизни нельзя обойтись без скандала? И что ты за человек такой? Что уж такого особенно страшного в моих словах?! — Распаляя самого себя, Кропоткин возмущённо дёрнул ноздрями и почувствовал, как откуда-то из глубины поднимается долгожданная горячая волна раздражения. — Да, я полюбил другую женщину, ну и что в этом такого? Ты что же, и вправду считаешь, что, поставив в паспорте чернильный штамп, ты застраховала себя на всю оставшуюся жизнь?!

— А ты считаешь, то, что происходит, в порядке вещей? — сузила глаза Лидия и немедленно почувствовала, как, полоснув огненной плетью, где-то у самого горла плеснулся крутой кипяток обиды.

— Да причём тут это?! — зло огрызнулся Кропоткин. — Я тебе про Фому — ты мне про Ерёму! Лида, давай же наконец поговорим как взрослые люди! Что случилось, то случилось, и нечего прятать голову в песок и делать вид, что ничего не произошло. Давай называть всё своими словами. Я полюбил другую женщину и хочу, чтобы ты меня отпустила.

— Кто тебя держит? Вот тебе Бог, а вот — порог, — не поворачивая головы, Лидия махнула рукой в сторону дверей. — Что где лежит, ты знаешь, бери всё, что тебе нужно, и уходи с глаз моих долой, чтобы я тебя больше никогда не видела.

— Значит, я могу рассчитывать на то, что мы с тобой сможем договориться, я правильно понял? — Не веря своему счастью, Игорь перестал дышать.

— Не о чем нам с тобой договариваться. — Еле сдерживаясь, чтобы не разреветься, Лидия с силой закусила нижнюю губу. — Катись к чёртовой бабушке — вот и весь сказ, нам со Славкой такое барахло, как ты, не нужно.

— Как часто я смогу видеть сына?

Во избежание накладок в будущем Кропоткин вытащил из нагрудного кармана пиджака плоскую металлическую коробочку, оказавшуюся сувенирной записной книжкой, и, приготовившись фиксировать условия их договорённости, отстегнул от корпуса миниатюрной игрушки коротенькую ручку, похожую на позолоченный карандашик. Щёлкнув замком, коробочка открылась, и расписная обложка с гравюрой Бородинской башни Кремля отскочила в сторону.

— Будь моя воля, я бы запретила тебе подходить к Славке на пистолетный выстрел. — С отвращением глядя на длинные, как у музыканта, тонкие пальцы мужа, бережно поглаживающие дорогую игрушку, Лидия ощутила острое желание ударить по его холёным рукам так, чтобы блестящая коробочка, кувыркнувшись на пол, разлетелась на куски. Представив, как, оторвавшись от петелек, дверка металлической книжечки запрыгает по паркету, Лидия довольно улыбнулась, и на её лице проступило мстительное выражение.

— Подожди, я что-то не возьму в толк, что значит, будь твоя воля? — Подчеркнув верхнюю строку, судя по всему, заголовок списка льгот и привилегий, на которые он мог бы рассчитывать в будущем, Кропоткин недоумённо вскинул брови.

— Если судом будет назначен день для твоих свиданий с сыном, я подчинюсь этому решению, хотя, признаться, с величайшим трудом, если же этот вопрос будет отдан на моё усмотрение, — не видать тебе Славки, как своих ушей. Теперь понял? — громко выговаривая каждое слово, пояснила Лидия.

— Каким ещё судом?!! — Нависнув над женой, словно каменная глыба, Кропоткин со злостью выкатил глаза. — Овца ты и есть овца, другого слова нет! — посмотрев на светлые завитушки волос, обрамлявшие узкое личико Лидии и делавшие её похожей на херувима, Игорь возмущённо выдохнул. — Говорю же тебе, мне не нужна огласка, я готов выплачивать тебе ежемесячное содержание до конца своих дней, если ты согласишься не мутить воду.

— И ты считаешь, что я соглашусь лезть в эту грязь? — Брезгливо поморщившись, Лидия слегка оттопырила нижнюю губу. — Да за кого ты меня принимаешь?

— Послушай, Лида, так мы никогда с тобой ни до чего не договоримся. — Кропоткин, хлопнув книжечкой, вставил золочёный карандашик в гнездо и убрал игрушку обратно в карман, демонстрируя свои мирные намерения. — Я понимаю, насколько тебе сейчас тяжело и неприятно, но другого выхода разрубить этот узел у нас просто нет.

— Если ты думаешь, что я отпущу тебя без шума, то ты глубоко заблуждаешься, — тщательно подбирая слова, негромко проговорила Лидия. — За последние пять лет твоей партийной карьеры ты выпил из меня всю кровь, а теперь хочешь, чтобы я со стыда не могла на людей глаз поднять? Ладно — я, а о сыне ты подумал? Каково ему будет, когда ему каждый начнёт в спину пальцем тыкать?

— Да что ж за дикость такая, в самом деле? — с тоской в голосе произнёс Игорь. — Сколько семей живут врозь, и никто никому пальцем в спину не тычет! Подумаешь — дело муж из семьи ушёл! Да если бы не эта канитель с разводом, стоял бы я сейчас здесь! Я же хотел всё уладить по-хорошему, как-то договориться. Ну что теперь делать, если у нас с тобой семейная жизнь не заладилась, тащить лямку всю свою оставшуюся жизнь, только чтобы не портить себе карьеры?

— О, конечно, твоя драгоценная карьера!.. — Брови Лидии сошлись на переносице уголком. — Как же я об этом могла позабыть?

— Перестань ёрничать, это серьёзный вопрос! — мгновенно ощетинился Кропоткин. — В скором времени в партии будет производиться обмен билетов, и все эти штучки-дрючки с разводами мне абсолютно ни к чему. Если бы ты была поумнее, то поняла бы, что не стоит пилить сук, на котором сидишь.

— Интересно, а если ты не захочешь жить со своей второй женой, ты ей тоже предложишь пожизненное содержание или всё-таки будешь жать на одноразовую выплату? — насмешливо проговорила Лидия.

— Послушай, ты что, издеваешься надо мной? — Чувствуя, как его начинает мелко трясти, Кропоткин сжал руки в кулаки и, уговаривая себя не нервничать, несколько раз глубоко вдохнул. — Я хотел по-человечески, а ты упёрлась рогом — и ни в какую! Ну зачем, скажи на милость, все эти крайности, когда дело можно решить полюбовно? Послушай, Лида. — Не зная, как расценить молчание жены, Игорь зацепил ногой стул и, подтянув его к себе, уселся на нём верхом. — То, что наш брак распался, ещё вовсе не означает, что мы должны бить друг друга наотмашь, разве я не прав? В жизни бывает всякое, и поверь, я не хотел причинять тебе боль намеренно, просто так вышло, что я встретил Наташу и пропал. Она не лучше тебя и не хуже, и, возможно, я ещё не раз пожалею о своём поступке, но то, что происходит, — выше меня. Я не знаю, как это объяснить, но по-другому я просто не могу, я должен быть рядом с ней, вот и всё.

— Ты хочешь, чтобы я прониклась сочувствием к трогательной истории твоей внезапной любви? — Лидия повернула к мужу лицо, и в её светло-голубых глазах плеснулась боль. — Тогда ты ошибся дверью, здесь не подают.

— Не нужно казаться злее, чем ты есть на самом деле, — каким-то шестым чувством ощутив, что Лидины силы на пределе, Кропоткин добавил в свой голос проникновенности и, едва касаясь кожи, провёл кончиками пальцев по её руке. — Давай не будем портить друг другу жизнь. Я постараюсь сделать так, чтобы вы со Славой не знали ни в чём отказа. Если всё так сложилось, давай будем вести себя как разумные люди, а не как разобиженные дети, старающиеся ударить друг друга побольнее. Поверь, мне тяжело не меньше твоего, для меня это тоже стресс, хотя, конечно, я не могу не понимать, каким ударом вся эта история явилась для тебя.

Чувствуя, что в своём порыве откровенности он зашёл дальше положенного, Кропоткин слегка похлопал жену по руке, и на его лице появилась улыбка, содержащая гремучую смесь виноватости, очарования и неподдельной жалости к самому себе, оказавшемуся в неприятном положении.

— Было бы большой ошибкой, Лида, чтобы между нами оставалась какая-то недоговоренность: Наташенька — милый, добрый и светлый человечек, и мне бы не хотелось, чтобы ты думала о ней плохо. Наверное, во всём, что произошло… — на мгновение задумавшись, Кропоткин сделал едва заметную паузу, — наверное, в том, что с нами произошло, виноватых нет, — найдя обтекаемую формулировку для оправдания случившегося, он облегчённо вздохнул, и его лицо просветлело.

— Кто бы сомневался, — улыбнувшись одними губами, заметила Лидия, — было бы странно, если бы вдруг виноватым оказался ты.

— Я понимаю, сейчас в тебе говорит обида, но пройдёт время, и ты сможешь по достоинству оценить мою порядочность. — Игорь, взглянув на себя со стороны глазами Лидии, проникся к себе неподдельным уважением, и к его горлу подступила волнующе-горячая волна гордости за свой прямой и честный поступок, выжимая скупую мужскую слезу.

— Тебя послушать, так на таких, как ты, гуляк и проходимцев, нужно денно и нощно молиться, не жалея лба своего, — обрезала разглагольствования мужа Лидия. — Короче, хватит патетики. Сколько ты предлагаешь взамен своей свободы, порядочный ты мой?

— Сколько — чего? — еще не спустившийся с небес на грешную землю, Кропоткин удивлённо вытаращил глаза. — Рублей?

— Нет, юаней.

— Пятьсот на тебя и двести на мальчика, итого — семьсот, — быстро сориентировался Кропоткин.

— Не пойдёт. Мало, — коротко отрезала она, — свобода нынче дороже будет.

— Семьсот пятьдесят, — повысил ставку он.

— Мало.

— В месяц? — брови Кропоткина описали удивленную кривую и возвратились в прежнее положение. — Хорошо, восемьсот, и покончим на этом.

— У тебя один костюм на тысячу тянет. — Протянув руку, Лидия потрогала борт пиджака мужа. — Не иначе как из ателье?

— Большего тебе не предложит никто, — взывая к сознательности бывшей половины, упёрся он. — Лидочка, зачем тебе такие деньги, ты их что, собралась закручивать в банки вместо огурцов?

— Не твоё дело, — жёстко оборвала она.

— А ты, оказывается, умеешь торговаться, — поразился он. — Не замечал… Откуда в тебе это?

— Это твоя последняя цена? — не отвлекаясь от существа вопроса, Лидия упёрлась в Игоря взглядом, и её глаза насмешливо сверкнули.

— Последняя, — решительно кивнув, он рассёк рукой воздух. — Как хочешь, но на большее ты рассчитывать не вправе. Я и так с тобой достаточно щедр. Средняя заработная плата государственного служащего — сто десять — сто двадцать рэ, считай, что каждый месяц на тебя и сына будут работать семеро. Разве за то, чтобы просто-напросто числиться моей официальной супругой, тебе недостаточно этих денег? Подумай, Лида, как бы потом не пришлось кусать локти. А то сама знаешь: близок локоток, да, как говорится… — усмехнувшись, Кропоткин многозначительно повёл бровями. — Ну так что, подумала? — Уверенный в том, что его предложение будет безоговорочно принято, он провёл ладонями по груди и, ощутив под пальцами добротную шерсть дорогого костюма, удовлетворённо улыбнулся.

— А не пойти бы тебе к чёртовой матери? — звонко проговорила Лидия.

— Что ты сказала? — не веря своим ушам, Игорь привстал со стула. — Да на что ты без меня годишься? Через две недели у тебя в холодильнике закончатся продукты, и ты приползёшь ко мне на коленях умолять о ста рублях!

— Пошёл вон, подлец!

Дёрнувшись, словно от пощёчины, Кропоткин откинулся всем корпусом назад, и его лицо вмиг покрылось красными пятнами. Смерив Лидию долгим недобрым взглядом зеленовато-серых глаз, он неторопливо встал, оправил на себе пиджак и, разрезая воздух металлом голоса, негромко, но жёстко проговорил:

— Никуда ты не денешься, через две недели ты будешь есть у меня из рук, и вот тогда условия буду ставить я. — Развернувшись, он пересёк комнату несколькими широкими шагами, и уже через несколько секунд за его спиной захлопнулась входная дверь.

— Какая же ты сволочь, Кропоткин… — одними губами прошептала Лидия и, уткнувшись лбом в мягкую ручку модного кресла, тихо и безысходно заскулила, потому что все обидные слова, сказанные мужем, от точки и до точки были сущей правдой.

— Шелестов, ты чего это? — С любопытством глядя на Мишу, прячущегося от кого-то за углом рекреации и то и дело осторожно выглядывающего из своего укрытия, высокий мальчик с упрямым, как у бычка, лбом и нахмуренными бровями дёрнул его за рукав форменного пиджачка.

— Да ничего, так просто, отстань!

Мишаня несколько раз, не оборачиваясь, нетерпеливо махнул мальчику рукой, призывая его идти своей дорогой, но тот, соединив нахмуренные брови острой галочкой, секунду-другую подумал и, вместо того, чтобы оставить Миньку в покое и заняться своими делами, решил сделать абсолютно обратное. Остановившись всего в двух шагах, насупленный наблюдатель засунул глубоко в ноздрю указательный палец правой руки и, перекрывая шум скачущей и орущей на все лады школьной братии, громогласно заявил:

— А я знаю, от кого ты прячешься!

— Ну и знай себе на здоровье! — повернув голову, Минька бросил короткий взгляд на сопящего недоброжелателя и снова посмотрел на дверь завуча, расположенную в дальней рекреации, куда несколько минут назад вошла мать и где с минуты на минуту должен был появиться отец.

— А спорим, что ты от матери прячешься? — Провернув палец в ноздре, мальчик скривил лицо на одну сторону, нащупал твёрдый, застывший сгусток и, подцепив находку ногтем, осторожно, словно великую ценность, извлёк её на свет. — Что, нашкодили с Кропоткиным, а теперь в кусты?

— Копейкин, отлипни! — Встав на цыпочки, Минька вытянул шею, и, напряжённо застыв, стал вглядываться в арку, соединявшую коридор с лестничной площадкой третьего этажа, с нетерпением ожидая появления Кирилла. По всем расчётам выходило, что папа должен был появиться в школе минут пять, а то и десять назад, но, видимо, какое-то досадное недоразумение не позволило ему прийти вовремя. Подпрыгивая от нетерпения, Миша буравил глазами пустую арку коридора, а настырный Копейкин, от нечего делать наблюдавший за ним со стороны, что-то прикидывал в уме.

Видимо, для того чтобы изучение содержимого носа имело более научный подход, Копейкин поднёс палец со своим сокровищем прямо к глазам и принялся разминать сгусток ногтем. Вволю насладившись созерцанием, Николяша потянулся к нему языком, но неожиданно передумал. Опустив руку, он старательно вытер пальцы о штанину и, наконец, скумекав, что из неожиданной тайны Шелестова можно извлечь какую-нибудь пользу для себя, загундел:

— А что ты мне дашь, чтобы я не пошёл и не сказал твоей маме, что ты прячешься? — монотонно растягивая слова, Николяша выталкивал гласные через нос, только что прошедший санитарно-гигиеническую обработку.

— Тебе чего, заняться больше нечем? — сурово дрогнул Минька тёмными дугами бровей, метнув гневный взгляд на гнусавого Копейкина, так некстати прицепившегося к нему сухим репьём.

— Да ты никак на драку нарываешься? — лицо заскучавшего Николяши заметно просветлело.

— Больно ты мне нужен. — Озабоченный своими проблемами, Миша хотел было отвернуться от назойливого одноклассника.

— Что, сдрейфил?! — громогласно вопросил Копейкин, привлекая внимание окружающих.

— Кто сдрейфил, я?! — забыв о необходимости не покидать свою наблюдательную позицию, Миня повернулся к Николяше лицом.

— Ты! — Закатив глаза в предвкушении нестандартной физической разминки, Копейкин нарочито громко засмеялся. — Что, кишка тонка?

— Вот ещё, буду я об тебя руки пачкать! — Презрительно сверкнув глазами, Миня медленно повернулся к Копейкину спиной, давая понять, что он ничего не боится, и в этот самый момент увидел, как под каменной аркой лестничного свода наконец-то появился отец.

— Ты, трус, ну-ка повернись ко мне лицом, а то мне придётся ударить тебя по затылку! — Копейкин, вскинув голову, нетерпеливо толкнул Мишу в плечо и, сложив руки в кулаки, тут же на всякий случай отпрыгнул подальше и встал в позу боксёра на ринге. — Так ты будешь драться или честно признаешься, что намочил от страха штаны?

Раздираемый двумя желаниями: немедленно влупить Копейкину по его наглой физиономии и отследить траекторию перемещения папы, Минька с досадой скрипнул зубами. Конечно, стоило бы безотлагательно дать Николяше по кумполу, хотя бы ради того, чтобы окружающие не сочли его трусом, но глупая копейкинская моська на данный момент интересовала его меньше всего. Безотрывно следя за долговязой фигурой отца, приближающегося к кабинету Марьи Николаевны, Минька привстал на пальчиках.

— Так ты будешь драться или нет? — в гнусавом голосе Николяши слышалось явное разочарование.

— Драться? — Видя, как высокая тёмная тень, остановившаяся у заветных дверей в соседней рекреации, на секунду застыла, Миня почти перестал дышать. — Ну давай же, давай… — Подталкивая отца взглядом в спину, он выразительно причмокнул и с облегчением увидел, как дверь на миг отворила яркий четырёхугольник дневного света, а потом сразу же захлопнулась, заглатывая высокую тёмную фигуру. — Так ты говоришь, драться? — Развернувшись, Минька счастливо засмеялся. — А отчего бы и не подраться с хорошим человеком?! Ребята, бей Копейкина, с меня мороженое! — звонко прокричал он, и, вопя от восторга, четвёртый «А» смешался в одну большую кучу-малу.

Несомненно, после скромного секретарского кресла в московском горкоме партии место второго по всему Узбекистану действительно было не только повышением, но и неслыханным везением, но для Ивана Ильича отъезд из столицы в Самарканд означал ссылку, заключение в пространстве, лишённом времени и надежд. Здесь, на краю земли, для Берестова было всё чужим: и опрокинутая, расплавленная синь запредельно высокого неба, неторопливо стекающая на горизонте в раскалённое марево песков, и облитые бело-голубой глазурью сахарные головы куполов мечетей, и вычурная вязь старинных камней, оглашаемая ежевечерними гортанными переливами чужих голосов, молящихся чужому Богу…

— Ванюша, я тебя умоляю! Ну что ты хочешь? Хочешь, встану перед тобой на колени?.. — Подойдя к мужу вплотную, Валентина взялась за угол кухонного стола и, по-собачьи заискивающе заглядывая Ивану Ильичу в глаза, стала медленно опускаться на пол. — Ванечка, милый… я тебя Христом Богом молю: сделай, как я прошу… — Коснувшись коленями пола, Берестова осела на бок, всхлипнула и, обняв ноги мужа, прижалась к ним лицом.

— Если ты рассчитываешь меня разжалобить — выброси это из головы.

С презрением взглянув на дрожащую у его ног жену, Иван Ильич попытался освободиться, но та, вцепившись в него мёртвой хваткой, крепко зажмурилась и, мелко затряся головой, пронзительно зачастила:

— Ванечка, миленький, хороший мой, славный, ну ты же не злой! Да, я знаю, я допустила ошибку, но все мы ошибаемся, пойми: безгрешных нет. Я знаю, я не стою твоего мизинца, я не стою того, чтобы сдувать пыль с твоих сапог! Нет! Не перебивай меня, дай мне сказать! — Почувствовав, что колени Берестова дрогнули, Валентина ещё крепче прижалась щекой к шерстяной материи его брюк. — Юра — твой сын, Ваня, он ни в чём не виноват, это я, я одна, пойми! Послушайся меня — помоги ему, всё ещё может быть как прежде!

— Как прежде уже ничего быть не может, Валя. — Холодно взглянув на макушку жены, на которой из-под обесцвеченных гидроперитом коротких завитков проглядывала светло-розовая кожа головы, Иван Ильич глубоко вздохнул, и его губы горько изогнулись. — Встань, не лето красное, по полу дует, ещё застудишься, — бесцветно бросил он, думая о чём-то своём. — Я понимаю твоё стремление помочь единственному ребёнку любыми путями, но твой Юра уже далеко не мальчик, ему тридцать два, а значит, он уже в состоянии отвечать за свои поступки. Когда он несся из Союза без оглядки, он обо мне много думал? Да ни на грош! А теперь, надо же, вспомнил, у него есть папа, — последнее слово Берестов произнёс почти нежно, заставляя губы растянуться в улыбке, но его глаза остались неподвижно-холодными. — Когда он пытался выгадать кусок послаще, его мало интересовала судьба папы, лишь бы вывернуться самому, а там — трава не расти! Как мне удалось замять всю эту грязь с его бегством и не утонуть, я до сих пор не могу понять, видимо, надо мной Бог крепко держал руку, иначе бы мне было несдобровать! Если бы не моя счастливая звезда и удачно сложившиеся обстоятельства, ты сейчас не грела бы свои окорока под дивным солнцем Самарканда, а грызла вечную мерзлоту где-нибудь в Ойкумене!

— Ванюша! — вскинув голову, Валентина бросила на мужа проникновенный взгляд и, неловко встав на одно колено, с усилием оторвала своё тело от пола. — Ванечка, я всё знаю, родной, знаю, насколько я должна быть тебе благодарной и признательной, но умоляю тебя: забудь обиды, помоги мальчику! — Окончательно поднявшись, она глубоко выдохнула и, придерживаясь за угол стола, опустилась на табурет. — Ванюша, Юра решил вернуться в Союз, и ты должен помочь ему, если не ради него, то хотя бы ради маленькой Надюшки! Ты всё можешь, ты ведь такой сильный и благородный!

— Перестань ломать комедию, — поморщился Берестов, устав от нескончаемых подвываний жены. — Ты прекрасно знаешь, что я ничего Юрию не должен, так что нечего давить на мою сознательность и призывать к героизму. Если он хочет вернуться в Союз — пожалуйста, дорога открыта, но пусть он попробует сделать это на общих основаниях.

— Ты говоришь так, будто у тебя на каждой лавке по сыну. — Поняв, что ни лесть, ни пламенные речи на сознательность Берестова воздействия не оказывают, Валентина решилась изменить тактику: — Подумай, какие могут пойти разговоры, если «наверху» станет известно, что сын Берестова возвращается в Союз? Не ты ли мне только что говорил, что замять этот факт тебе помогло не иначе как чудо? Не лучше ли сделать всё аккуратно, без лишней огласки? Так будет лучше для всех: и для Юрашки, и для твоей карьеры тоже, — расценивая молчание мужа как согласие, чуть смелее нажала она. — Можешь себе представить, что начнётся, если кому-нибудь придёт в голову…

— Не стоит растрачивать свое красноречие впустую, — бесцветно уронил он, и от тона, которым это было произнесено, Валентина невольно вздрогнула. Больно царапнув жену холодными кристалликами своих голубых глаз, Берестов перевёл взгляд за окно. — Всё, что ты могла сделать для своего ненаглядного Юрашика, ты сделала, так что твоя совесть может быть спокойной. Ты хорошая мать, Валентина, но плохая жена, хотя, наверное, говорить тебе такие слова я не вправе, потому что сам никогда не был тебе хорошим мужем… Впрочем, теперь это уже всё равно, — неожиданно произнёс он, — потому что мужем и женой нам с тобой осталось быть совсем недолго.

— Что значит недолго? — Слова Ивана прозвучали для Валентины громом среди ясного неба, и в первое мгновение она настолько растерялась, что не смогла уловить их смысл. — Что ты хочешь этим сказать?

— Я ухожу с поста второго секретаря Узбекистана, — отчётливо, словно стараясь прислушаться к своим словам со стороны, проговорил Берестов.

— Что значит — ухожу? — От удивления глаза Валентины раскрылись, а нижняя челюсть слегка отпала. — С такого поста, как твой, в пятьдесят восемь уходят или в тюрьму, или ногами вперёд. Ты что, собрался умирать? — Скривив рот на сторону, она недоверчиво посмотрела на мужа.

— Самое смешное то, что ты почти угадала, — глядя в ошарашенное лицо жены, Берестов усмехнулся. — Помнишь, месяц назад, или что-то около того я ходил к хирургу с фурункулом? — загадочно прищурился он.

— И что? — не понимая, к чему клонит муж, Валентина напряглась, чтобы не упустить сути происходящего.

— На поверку безобидный фурункул оказался зловредной раковой опухолью чуть ли не в последней стадии, — абсолютно спокойно выдал Берестов.

— Ванечка, может быть, врачи что-то напутали? — глядя на мужа с нескрываемой жалостью, Валентина прижала ладони к щекам и что есть силы закусила нижнюю губу.

— Опухоль зафиксирована на рентгеновском снимке, так что никакой ошибки быть не может, — отклонил предположение Иван.

— Да как же это? — Выбитая из колеи ужасающей новостью, Валентина судорожно сглотнула и замотала головой. — Нет, Ваня, нет! Такого не может быть!

— Почему? — Правая бровь Берестова незаметно поползла наверх.

— Потому что без тебя Юрашке не выбраться, — особенно не задумываясь над тем, что говорит, Валентина незрячими глазами смотрела в пространство. — Сколько врачи дали тебе времени?

— Тебя интересует только это?

Вздрогнув, будто очнувшись ото сна, Валентина подняла глаза на мужа и вдруг, осознав смысл своих слов, начала покрываться красными пятнами.

— Ванюша, ты не так меня понял… — не зная, как выкрутиться из создавшейся ситуации, с напряжением выдавила из себя она и, чувствуя, как в области затылка забилась жаркая волна, виновато дёрнула губами.

— Я всё понял именно так, как надо, — тихо произнёс Берестов, и глаза его, сузившись до щелей, резанули Валентину холодными лезвиями нескрываемой ненависти. — В этом мире тебя интересует только одно — благополучие твоего сыночка, и тебе совсем не важно, на чьей крови оно будет построено.

— Ваня!

— С сегодняшнего дня относительно Юрки на меня можешь не рассчитывать, — глухо выдохнул он. — По состоянию здоровья меня меньше чем через месяц отправят на досрочную пенсию, конечно, как полагается, со всеми почестями и регалиями. Из-за того, что болезнь не позволяет находиться в жарком климате, для меня сделают исключение: сразу по выходу на заслуженный отдых мне открыта дорога в Москву. — В тоне Берестова зазвучала нескрываемая желчь.

— В Москву? — Прислушавшись к чему-то невидимому внутри себя, Валентина секунду помолчала, а потом медленно подняла на мужа побледневшее лицо. — Сколько ты заплатил за этот диагноз, Ваня? — Скользнув в пустоту, сердце Валентины на какое-то мгновение остановилось, а потом, рванувшись из груди окровавленной птицей, камнем упало куда-то вниз.

— А ты ничего, кумекаешь, не смотри, что с виду дура дурой. — В тоне Берестова зазвучало нечто похожее на уважение, смешанное с чем-то таким, чему Валентина, пожалуй, не решилась бы подобрать названия: не то с презрением, не то с сожалением, не то с горькой отрешённостью, идущей откуда-то глубоко изнутри, из того потаённого уголка души, доступа в который для неё никогда не было.

— Ты… едешь к ней? — с трудом ворочая непослушным языком, еле слышно выдохнула Валентина.

— К ней, — безо всякой жалости подтвердил Иван.

— Ваня, опомнись, зачем ты ей нужен? Ты старше этой девочки почти на тридцать лет, она моложе даже твоего собственного сына! Кем ты к ней придёшь? Что ты ей сможешь дать? У тебя же через месяц не останется ничего: ни денег, ни связей, ни положения в обществе — ничего, кроме звания почётного пенсионера и грамоты на стене.

— Кто из нас может знать, что у него останется через месяц, — дрогнув уголком рта, Берестов криво усмехнулся.

— Одумайся, Ванечка, пока ещё не стало поздно, — хрипло прошептала она, и вдруг по её посеревшему лицу ручьями побежали слёзы.

— Тебе придётся научиться жить без меня, — словно не слыша её слов, произнес Берестов. — Всё. Ни тебе, ни твоему паршивцу, перешагнувшему через мою жизнь два года назад, я не должен ничего. Живите, как хотите, Бог вам судья, а я умываю руки.

— Почему ты так уверен, что она до сих пор тебя ждёт? — Посеревшее от страха и отчаяния лицо Валентины заливали солёные слёзы, но, цепляясь за каждый возможный шанс, она не желала прекращать борьбу и сдаваться без боя. — Два года назад я разговаривала с твоей Любой, и она мне сказала, что не хочет иметь с тобой ничего общего!

— Лично для тебя это ничего не меняет, — не поверил Берестов.

— Я говорю тебе правду!!! — с болью выкрикнула Валентина. — Клянусь тебе, что это правда, клянусь самым дорогим на свете — здоровьем сына! — Скорее даже не увидев, а почувствовав, что от её последних слов Берестов вздрогнул всем телом, она сложила руки в замок и просяще посмотрела мужу в глаза. — Остановись, ради всего святого, опомнись! Подумай, какой ты крест на себя взваливаешь! А что, если твои слова да Богу в уши? — со страхом прошептала Валентина. — Об этом ты не подумал? — Ты хочешь бросить к ногам этой девочки всё, что у тебя есть, но ей это не нужно! Ванечка… — вложив в свой взгляд всю нежность, на которую она ещё была способна, Валентина пронзительно посмотрела в каменное лицо мужа.

— Что ей нужно, а что нет, решать Любе, своё слово я сказал. — Превозмогая внутреннюю дрожь, Берестов тяжело сглотнул и, едва заметно дёрнув ноздрями, вперил в Валентину ненавидящий взгляд, и в этот момент она окончательно осознала, что с этого дня ей предстоит идти по жизни одной.

— А скажи-ка ты мне, друг мой ситный, Петруша, отчего это у нас литр бензина на заправке — семь копеек, а пол-литра минералки на прилавке — на целый гривенник тянут? — Открыв тяжёлую дверку несгораемого шкафа, Горлов взял в руки толстую картонную папку светло-брусничного цвета и, положив её перед собой на стол, коснулся рукой тряпичных завязок.

— Ну, я не знаю… может, какая накладка где произошла… — Пётр, замявшись, неопределённо пожал плечами, и его лицо приняло виноватое выражение, как будто он и впрямь допустил оплошность, вовремя не уточнив для своего начальника причины подобной ценовой несостыковки.

— Думаешь, накладка? — с сомнением проговорил Горлов, и правый уголок его рта пополз вниз. — А то, что полный бак бензина обходится в два восемьдесят, а бутылка «Экстры» — в четыре двенадцать, это как понимать, тоже как накладку?

— Зачем же брать «Экстру», есть и попроще, по три шестьдесят две…

Недоумевая, к чему Артемий Николаевич завёл подобный разговор, Петруша потоптался на месте и, не зная, что следует отвечать, бросил на генерала растерянный взгляд. В том, что цены на бензин и водку Горлова особенно не интересовали, он был уверен почти наверняка. Да и как же могло быть иначе, если «Волга», на которой передвигался его начальник, обслуживалась исключительно из государственных средств, а к горячительным напиткам Артемий Николаевич питал нескрываемое отвращение, потому что сам не брал в рот ни капли?

Откровенно говоря, последнее время Горлов вёл себя как-то странно, но спросить о причине этих Странностей Пётр не решался. Интересоваться, отчего, не дослушав ответа на заданный вопрос, генерал мог перевести тему в другое русло, было как-то неудобно, а уж о том, что заставляет Артемия Николаевича закрываться на два замка в своём кабинете и целыми вечерами сидеть, внимательно разглядывая какие-то бумаги, было и вовсе неприлично. Возможно, беспокойство генерала объяснялось какими-то служебными затруднениями, возможно — проблемами со здоровьем, а может быть, чем-то ещё, но Петру отчего-то казалось, хотя скорее всего это было полным абсурдом, что главной виновницей неприятностей была именно эта папка, завязывающаяся сбоку на тряпичный бантик и распухающая день ото дня всё больше и больше.

— Да, «Экстра»… — Думая о чём-то своём, Горлов провёл по глянцевой обложке новенького картона ладонью и неожиданно, как с ним часто бывало в последнее время, спросил совершенно о другом: — Как ты думаешь, Петруша, отчего иной крест можно снять по своему желанию в один момент, а иной приходится нести до последнего дня?

— Крест? — От неожиданного поворота разговора Пётр почувствовал себя не в своей тарелке и растерялся окончательно. — Какой крест, Артемий Николаевич? Вы о чём?

— Да так, ни о чём… Что-то я задумался. — Тряхнув седой гривой волос, Горлов натянуто улыбнулся. — Знаешь что, Петруш, езжай-ка ты сегодня домой пораньше, а я ещё, пожалуй, поработаю немного.

— Завтра, как всегда, к девяти? — Глядя в серо-болотные глаза генерала, за последний месяц осунувшегося и как-то неуловимо постаревшего, Пётр вдруг непонятно отчего ощутил острый прилив жалости.

— Да, Петруш, к девяти.

— Так мне идти? — Неуклюже потоптавшись на месте, словно выискивая причину для того, чтобы остаться ещё ненадолго, и так и не найдя её, Пётр неуверенно коснулся ручки двери.

— Иди, иди, — щёлкнув настольной лампой, Горлов кивнул Петру и, нетерпеливо махнув рукой, будто призывая его поторопиться, взялся за хвостик завязки.

— До завтра, Артемий Николаевич.

Медленно развернувшись, точно всё ещё сомневаясь, стоит ли оставлять генерала в одиночестве, Пётр вышел за дверь и, пройдя пару метров по коридору, соединяющему кабинет Горлова с холлом, остановился. Наклонив голову, он внимательно прислушался к звукам. Сначала в комнате царила глубокая тишина, но уже через несколько секунд послышались негромкие шаги, и замок, тихонько скрипнув, повернулся на два оборота. Сомнений быть не могло: великая тайна Горлова пряталась за брусничной картонкой новенькой папки с тесёмочными завязками, доступ к которой был закрыт для всех без исключения.

— Эх, Полюшка-Полинка, папина картинка… — Тяжело вздохнув, Горлов развязал шнурки и, откинув верхнюю картонку, аккуратно развернул края папки. Направив свет настольной лампы на стопку лежащих перед ним бумаг, Артемий Николаевич несколько раз медленно провёл ладонью по подбородку и, ощущая, как под рукой едва слышно шуршит отросшая за день щетина, задумчиво пожевал губами.

Идея собрать досье на собственную дочь пришла ему в голову не так давно, в самом конце августа. Возможно, день, в который на дно пресловутой папки легла первая бумажка, память генерала и не сохранила бы, но он, с детства приученный к аккуратности, зафиксировал это на внутренней стороне обложки. И теперь, воскрешая в памяти события четырёхмесячной давности, на желтовато-белом картоне красовалась проставленная простым карандашом дата: двадцать шестое августа тысяча девятьсот семьдесят второго года.

Четыре месяца назад жизнь генерала дала трещину, ширившуюся день ото дня всё больше и отделявшую его прежнюю жизнь от настоящей бездонной пропастью, в которой Горлову пришлось похоронить свои иллюзии и наивные мечты. Слушая безумные речи Полины, он задыхался в крашеных стенах больничного коридора и не мог поверить, что всё это происходит наяву. Августовский дым уставшей от гари и пыли Москвы, просачиваясь сквозь щели рам, смешивался с отзвуками до боли знакомого голоса Полины и, отдаваясь в горячечном сознании обрывками безобразных фраз, прокатывался в голове тугими резкими спазмами.

Разрывая барабанные перепонки, слова с грохотом и визгом метались в воспалённом мозгу Горлова, и, зажимая уши ладонями, он пытался освободиться от этих страшных, уродливых звуков, разламывающих его мозг на сотни тысяч отдельных кусочков. Но голоса, слившись в единый хор, на разные лады выпевали из подсознания всё новые и новые слова, от которых становилось невмочь и дышать, и жить. «Давай на время забудем об этом бренном теле… Да чтоб ты сдох… дурак в погонах… дойная корова на выпасе… наивный до глупости папаша…» Что ж, относительно наивности, Полиночка, ты сказала сущую правду: прожить с человеком бок о бок двадцать лет и не понять его подлой сущности — это не просто наивность или глупость, это преступная близорукость, имя которой — любовь.

Беря в руки одну фотографию за другой, Горлов смотрел на ангельское личико в светлых кудряшках и никак не мог поверить, что милая девочка на картинках и страшное чудовище с запредельными амбициями и каменным сердцем — одно и то же существо, его единственная и горячо любимая дочка, на алтарь которой он положил всю свою жизнь без остатка. Внимательно всматриваясь в знакомые черты, он искал что-то, что могло бы помочь если не оправдать, то хоть как-то объяснить страшные метаморфозы, произошедшие в характере Поли за последние несколько месяцев, но, кроме ясных, как проточная вода, наивных глаз и светлой, по-детски чистой улыбки, не мог найти абсолютно ничего.

— Вот уж, правда, в тихом омуте черти водятся, — глядя на счастливое лицо дочери, беззаботно разгуливающей по Калининскому с каким-то незнакомым импозантным мужчиной лет двадцати восьми-тридцати, Горлов надел на нос очки и, взяв в руки лист бумаги, начал неторопливо читать. — Зверев Павел Анатольевич, тысяча девятьсот сорок четвёртого года рождения, прописан в Москве по адресу: Сиреневый бульвар, дом двенадцать, квартира восемь… Надо же, фамилия-то какая — Зверев! — перебил он сам себя. — Ну-ка, посмотрим, Павел Анатольевич, на чём ты у нас стоишь… — Поправив оправу на переносице, Горлов пробежал глазами несколько строк. — Вот: не женат, беспартийный, не привлекался, не состоял, родственников за рубежом не имеет, образование высшее, неоконченное. В данное время состоит служащим в Сбербанке СССР. Хорошая биография, товарищ Зверев, чистенькая, только ты вот о чём мне поведай, Павел Анатольевич: откуда же у тебя, простого государственного служащего, водятся такие денежки, чтобы развлекаться с такой дорогой продажной девкой, как Полина Артемьевна? — Горлов положил лист с выпиской обратно в папку и уже потянулся за следующим, как, разрывая тишину поздних московских сумерек, квартиру пронзила звонкая трель звонка над входной дверью. — Кого бы это на ночь глядя? — Вопросительно вскинув брови, Артемий Николаевич привычным жестом сложил все бумаги в папку и, завязав тесёмки на бант, прислушался к голосам в передней.

— …он у себя? — от звуков знакомого женского голоса Горлов вздрогнул, и по всему его телу пробежала крупная дрожь.

— Артемий Николаевич в кабинете, проходите, пожалуйста, Полиночка Артемьевна, — голос прислуги звучал пока в прихожей, у самой двери. — Не желаете чайку?

Завязав папку на бантик, генерал неторопливо убрал её в сейф и, закрыв дверку, дважды повернул ключ в замке.

— Танечка, я бы с удовольствием, на улице такой холод.

— Так я мигом, он у меня с полчаса назад кипел, а разогреть воду — пять минут, не больше. Вы проходите, Полиночка Артемьевна, вот ваши тапочки, а я — сейчас, я — мигом, не успеете оглянуться, а я уже тут как тут, — с удовольствием зачастила Татьяна. — Радость-то какая, Полиночка Артемьевна! — голосок Татьяны счастливо зазвенел. — Вот и мой чаёк сгодится, а то Артемий-то Николаич целыми вечерами в кабинете, всё один да один, вот ему отрада — доченька приехала! Да вы проходите, а я за чайком… — голос Тани оборвался, и её шаги, удаляясь по направлению к кухне, стали постепенно затихать.

Не дожидаясь стука в дверь, Горлов встал, дважды повернул ключ и неторопливо вернулся за стол. Секунды шли за секундами, но дверь так и не открывалась, и в какой-то момент ему показалось, что у Полины так и не хватит мужества войти, как вдруг латунная ручка бесшумно поехала вниз.

— Можно? — приоткрыв дверь, Полина остановилась на пороге, несмело глядя отцу в лицо.

— Заходи, раз пришла, — несмотря на все его старания казаться безразличным, в голосе генерала послышалась явная неприязнь. — Могу я спросить, чем вызван твой визит?

— Я пришла тебя навестить. — Сделав несколько робких шагов, Полина присела на краешек стула, и, глядя на её опущенные глазки, Горлов вдруг подумал, что с ролью бедной родственницы она справляется неплохо.

— Если ты за деньгами, то напрасно надеялась, можешь возвращаться обратно, от меня ты не получишь больше ни копейки, — одним разом расставив все точки над «i», Артемий Николаевич холодно взглянул на дочь.

— Что ты, мне не нужно от тебя денег, — с жаром возразила Полина, и по поспешности, с какой это было произнесено, Горлов отчётливо понял, что она лжёт и что, приди ему в голову мысль поделиться с дочерью какой-нибудь денежной суммой, особенно противиться его решению она не станет. — Я так больше не могу. — Шмыгнув носом, Поля сложила свои розовые губки очаровательным бантиком и стала похожа на маленького обиженного котёнка. — Четыре месяца мы живём с тобой как чужие, у меня душа разрывается на кусочки, я ведь тебя люблю, папочка! — Поля снова всхлипнула, поджав губы, но, видимо, слёзы задержались где-то по дороге, потому что всхлип вышел сухим и коротким.

— Как может разорваться на кусочки то, чего нет? — Тряхнув седой гривой блестящих волос, Горлов изучающе посмотрел на дочь, и, невольно сжавшись под его удивлённым взглядом, Полина почувствовала себя подопытной мышью, отгороженной от внешнего мира толстым стеклом. — Зачем ты пришла в этот дом? Тебя здесь никто не ждёт. — Скользнув по лицу Полины равнодушным взглядом, Горлов скрестил пальцы рук.

— Если бы была жива мама, она бы тебя не поняла. — Спокойный голос дочери резанул Артемия Николаевича по живому, и Полина увидела, как лицо отца передёрнулось. — Мы с тобой родные люди, а живём хуже чужих, — не желая терять набранные очки, с излишней торопливостью проговорила она. — Почему ты не хочешь понять: кроме твоей любви, мне не нужно от тебя ничего! — с болью в голосе бросила она.

— Потому что ты не знаешь, что такое любовь. — Сжав пальцы, Горлов медленно поднял глаза на Полину. — За четыре месяца, что мы с тобой не виделись, времени на раздумья у меня было больше чем достаточно.

— И до чего же ты, интересно, додумался?

Недовольная тем, что все её попытки наладить отношения с отцом потерпели полное поражение, Полина выпрямила спину и, забывшись, почти прекратила корчить из себя обиженную девочку. Восстановить хоть какое-то подобие мира с папенькой было делом первой необходимости, потому что, честно говоря, без него все дела Поли зашли в полный тупик. Мотаясь неизвестно по каким углам, Кирилл уже четыре месяца не подавал о себе никаких известий. Решив разыскать его на старой квартире в Сокольниках, Полина за это время ездила туда трижды, но каждый раз приезжала к закрытой двери. Ощущая себя бантиком на коровьем хвосте, она кипела от негодования: денег, отложенных на чёрный день, становилось всё меньше, но этот надутый индюк, Кряжин, даже и в ус не дул, чтобы обеспечить жену хотя бы мало-мальски приличным содержанием. После безобразной сцены с плюшевым медведем Паша тоже не звонил, а унижаться до того, чтобы звонить ему самой, Полине не хотелось.

Полина перебрала всех близких ей представителей сильного пола по очереди, взвесила все «за» и «против» и, тщательно просчитав свои шансы, пришла к выводу, что единственное уязвимое звено в этой цепи — отец, одинокий, всеми покинутый, старый сентиментальный дурак, свято хранящий память о покойной матери и веру в людское благородство. Натянув на себя маску смиренной, раскаявшейся грешницы, она рассчитывала покорить эту незамысловатую крепость с первого же приступа, но Горлов, упёршись рогом, ломал ей все планы, и, чувствуя, как внутри неё поднимается волна горячей ненависти к этому настырному тупоголовому солдафону, Полина тихо скрипела зубами.

— Несмотря на то, что твоя мать умерла рано, в твоей жизни было всё, и прежде всего любовь, о которой ты мне сегодня говорила, — неторопливо начал Горлов. — Не знаю, вина ли это моя или беда, но любви в твоей жизни оказалось больше, чем тебе требовалось. Балуя маленькую девочку, я любил её за двоих и, наверное, поэтому пропустил тот момент, когда нужно было остановиться. Когда я понял, что хватил через край, было поздно, потому что к тому времени из маленькой куколки в пышных платьицах уже выросла большая дрянь, не ставящая ни в грош никого из окружающих.

— Зачем ты так говоришь, папа, это несправедливо! — попыталась возразить Полина, но Горлов, не останавливаясь, продолжал:

— Несправедливо? — Задумавшись на мгновение, будто прикидывая, стоит ли идти ва-банк, Горлов посмотрел дочери в лицо и, повернувшись, достал из сейфа светло-брусничную папку.

— Что это такое? — будто в предчувствии чего-то непоправимо-страшного сердце Полины ёкнуло и болезненно сжалось.

— Это твоё настоящее лицо. — Раскрыв папку, Горлов начал медленно перебирать фотографии.

— Где ты взял эту гадость? — От страха над верхней губой Полины выступила испарина.

— А чего ты так испугалась? — Наблюдая за выражением лица дочери, Горлов крепко сжимал зубы, и под тёмной кожей его скул ходили твёрдые желваки. — Разве это незнакомые тебе люди? Вот этот — Глеб, ты бегала к нему на квартиру ещё прошлой весной; этот — Дмитрий, неужели ты забыла о бурном романе на горнолыжном курорте, где вы оба отдыхали по путёвке? А это — твоё последнее приобретение, Павел. Как там его — Зверев? Я не ошибся? Вижу, что не ошибся! — радостно улыбнулся генерал, но его глаза тут же холодно царапнули дочь по лицу. — Тебе никто никогда не говорил, что ты шлюха?

Запрокинув голову, Полина приоткрыла рот и сделала глубокий вдох. Всё шло не так, абсолютно не так, как должно было бы быть. Упрямый старик со своей папкой рушил все её планы, выбивая из-под ног крепкую почву и сея в её душе панику.

— Полиночка Артемьевна, а вот и чаёк, — открыв боком дверь, улыбаясь во всё лицо, на порог кабинета с подносом в руках вплыла Татьяна, но, увидев выражение лиц Горловых, испуганно округлила глаза и моментально попятилась. — Я принесу потом, попозже… когда закипит ещё… раз такое дело… — Выскользнув из кабинета, Татьяна мигом прикрыла дверь и во избежание неприятностей торопливо отправилась обратно в кухню.

— Что ты хочешь от меня услышать? — Дождавшись, пока шаги прислуги затихнут окончательно, Полина посмотрела на отца в упор.

— Четыре месяца назад я сказал, что больше ничего не хочу о тебе слышать, и сейчас повторяю то же самое, — отсекая по живому, Горлов посмотрел на побледневшую Полину в упор.

— Что ты хочешь сделать с этой папкой, отдать Кириллу? — напряжённо выговорила она.

— Нет, для Кирюши я подготовил на Новый год другой подарок. — Потянув ящик письменного стола, генерал извлёк из него два новеньких паспорта и, взглянув на первую страницу, один из них протянул дочери.

— Зачем это мне? — Полина раскрыла паспорт, посмотрела на свою фотографию и перевела удивлённый взгляд на отца.

— Сделай милость, открой графу «семейное положение», — попросил Артемий Николаевич.

— Зарегистрирован брак с Кряжиным Кириллом Савельевичем… — Не сразу поняв, что на листе стоят две печати, Полина на миг замялась. — Подожди, подожди… — Подняв на отца огромные от изумления глаза, она откинулась на спинку стула. — Это что же выходит, ты нас развёл? — чуть не по слогам протянула она.

— Кирилл заслуживает того, чтобы быть счастливым, мой крест ему ни к чему.

— Ты хочешь сказать, что оставляешь Кряжину всё: и квартиру, и машину… — поражённо выдохнула Полина. — А я? А как же я?! — не сумев сдержать своих чувств, с обидой выкрикнула она. — Чужому человеку ты даришь тысячи, а родную дочь хочешь оставить ни с чем?! Да ты в своём уме или нет?!

— У тебя останется моя любовь, как ты хотела, — негромко проговорил Горлов. — Моя любовь и память о маме.

— Да пошёл ты со своей любовью, знаешь куда?!! — Глядя на отца, словно на умалишённого, Полина сорвалась с места и, изо всех сил хлобыстнув дверью, пулей вылетела из кабинета.

— Вызывали, Марья Николаевна? — Глядя на бывшую подругу, Любаша натянуто улыбнулась, и уголки её красиво очерченных вишнёвых губ поползли книзу.

— Люба? Проходи, — доброжелательно кивнув, Марья указала рукой на стул, стоящий рядом с её столом. — Сколько ж мы с тобой не виделись, наверное, сто лет…

— Я думаю, никто бы из нас не потерял, если бы мы не виделись ещё столько же, — неожиданно жёстко отозвалась Шелестова, прерывая ненужную болтовню.

Потускнев в один момент, улыбка на губах Маши изломалась, и, постепенно теряя внутренний свет, начала медленно гаснуть.

— Зачем же ты так? Мне казалось, нам с тобой уже давно делить нечего. Кто старое помянет — тому глаз вон, — укоризненно проговорила она, и на её лице проступило выражение беспомощной виноватости, так хорошо знакомое Любе.

— А кто старое забудет — тому оба. — Опустившись на стул, Любаша расправила образовавшуюся на коленях складку шерстяной юбки и посмотрела на Марью в упор.

— Неужели столько лет спустя ты всё ещё носишь камень за пазухой? — Глядя во все глаза на Любу, будто видя её впервые, Маша откинулась на спинку стула, и к выражению виноватости на её лице прибавилось что-то похожее на жалость.

— А на что ты надеялась? — Полоснув по лицу Кряжиной острым, как лезвие, взглядом, Любаша усмехнулась одной стороной рта. — Неужели ты и впрямь думала, что, получив по левой щеке, я тут же побегу подставлять правую? Я что, похожа на святую?

— Ну допустим, святостью ты никогда не отличалась, — негромко заметила Марья.

— Можно подумать, ты всегда была ангелом во плоти. — Истолковав слова Маши как намёк на свою давнюю связь с Кириллом, Люба зло сверкнула глазами. — Скажите пожалуйста, какие мы чистенькие! Что же твоя хвалёная святость помалкивала, когда ты на дядюшкины денежки, между прочим, позаимствованные из кармана нашего щедрого государства, покупала чужого мужа?

— Как ты можешь так говорить! — Обида на несправедливые слова, брошенные в адрес покойного брата матери, придали Марье сил, и выражение виноватости исчезло с её лица. — Во-первых, никого я не покупала, а во-вторых, дядя Миша был кристально честным человеком, сроду не взявшим чужой копейки, и уж кому-кому, а тебе об этом должно быть известно!

— В том, что Крамской не марал рук чужими копейками, я с тобой, пожалуй, соглашусь — в наше время размениваться на копейки станет разве что блаженный, — Мишка хапал тысячами, но хапал с умом и знал, с кем должен поделиться, оттого и катался как сыр в масле. А что касается Кирюшки, — наклонившись над столом Марьи, словно собираясь доверить ей великую тайну государственной важности, Люба слегка прищурила глаза, — а впрочем, чёрт с ним, с Кирюшкой. — Внезапно оборвав себя на полуслове, словно передумав откровенничать, она распрямилась. — Так зачем ты, Кряжина, меня вызывала?

— Будьте так любезны, Любовь Григорьевна, вести себя в кабинете завуча подобающим образом и следить за своей лексикой, вы не на базаре, чтобы позволять себе тыкать, а тем более заместителю директора школы, где учится ваш ребёнок, — неожиданно холодно обрезала Марья.

И от того, что эта вечная тихоня, не способная даже попросить сойти с собственной ноги, на которую наступили в трамвае, позволила себе такой неожиданно резкий выпад в её сторону, Люба практически потеряла дар речи.

— Вы… ты… Чёрт, Кряжина!

— Ветрова, — коротко поправила Марья и, подняв правую руку, с удовольствием продемонстрировала поблескивающее на безымянном пальце золотое колечко.

— О-о, да ты, я гляжу, мужей меняешь, как перчатки! — попыталась съязвить Люба.

— Не всем же сидеть в девках, — не осталась в долгу Марья.

— А ты стала языкастой. — Изогнувшись полукругом, правая бровь Любаши поползла вверх. — Значит, нашёлся ещё один дурачок, взял. — Стараясь ужалить побольнее, Люба метнула короткий взгляд на правую ладонь Маши. — Ты меня прости, что я интересуюсь, но исключительно как подружка подружку хочу спросить: а этот твой Ветров, он в курсе, что ни пелёночек, ни распашоночек ему не светит?

— А ты, оказывается, злая. — Сжав губы, Марья прищурилась и, слегка склонив голову к плечу, с горечью усмехнулась. — Я-то думала, столько лет прошло — ты поумнела, хотела попробовать старую дружбу склеить, ан нет, с годами ты умнее не стала, только злости прибавилось да желчи.

— А с какой стати мне быть к тебе доброй? — не удержавшись, почти выкрикнула Люба. — Когда я с малым ребёнком по углам горе мыкала, а ты дядькиными деньгами Кирюшку к своей юбке пришпиливала, много ты обо мне вспоминала? Да тебе было всё до фонаря: и что Минька растёт без отца, и что Кириллу ты на дух не нужна; ты готова была вывернуться мехом вовнутрь, лишь бы удержать в своих руках мужика! Тоже мне очухалась — дружбу вспомнила! — язвительно ухмыльнулась она. — Да мне твоя дружба — наплевать и растереть, глаза б мои на тебя не смотрели!

— Значит, когда ты за чужим мужем рванула на край земли, это нормально — просто боролась за своё счастье, а когда я…

— Да не за чужим куском я кинулась, за своим!

— Что же ты этот кусок брать не захотела, если до него было рукой подать, пожирнее нашла да побольше?

— А вот это уж не твоё дело! — Глаза Любы метали искры. — Какого лешего ты из меня душу вынимаешь?

Посмотрев Любе в глаза, Марья почувствовала, как в груди, разливаясь горькой горелой патокой, ширится обида, и от бессилия что-либо изменить, от невозможности вернуться в прошлое к её горлу подкатил тяжёлый упругий ком.

— Что тебе от меня нужно? — Сжав ладони в кулаки, Люба с ненавистью смерила Марью взглядом, и напряжение, разливаясь под кожей молочной сывороткой, сделало косточки рук почти белыми.

— Ничего мне от тебя не нужно. — Отодвинув стул, Марья встала. — Бог тебе судья, Люба, я сделала всё, что могла, но, видно, обида оказалась сильнее тебя… — Она собралась добавить что-то ещё, но в это время раздался стук в дверь.

— Марья Николаевна, разрешите? — ещё не успев ничего сообразить, Кирилл шагнул через порог, и, опешив от неожиданного поворота событий, все трое замерли на месте.

— Боже мой, кто бы мог подумать, что всесильный завуч, нагнавший шороху на моего Миньку, — это ты! — Взглянув на Марью, Кирилл широко улыбнулся. — Мишаня мне говорил о какой-то Марье Николаевне, но я не мог этого представить.

— Когда я вызывала родителей Михаила, я тоже не рассчитывала тебя увидеть, — честно созналась Марья, — я думала, придёт одна Люба.

— Это вполне резонно, учитывая запись в Мишином свидетельстве о рождении, — перетягивая одеяло на себя, вклинилась в разговор Шелестова. — Ну так что, мы будем любезничать дальше или, наконец, скажешь, по поводу чего ты надумала устроить у себя в кабинете маленькое родительское собрание?

— Что-то наша Любаня сегодня не в духе, — обращаясь исключительно к Марье, Кирилл скользнул по Любиному лицу безразличным взглядом и тут же снова отвернулся, делая вид, что не замечает её недовольно нахмуренных бровей.

— Между прочим, мог бы и поздороваться, — не удержавшись, ядовито произнесла Люба, и её брови сами собой соединились над переносицей домиком. — Или у нас теперь принято здороваться только с вышестоящими?

— Марья, что ты сделала с Любой, что она бросается на людей, как разъярённая кошка? — продолжая обращаться исключительно к Марье, Кирилл боковым зрением посмотрел на рассерженное лицо Любаши и, едва заметно ухмыльнувшись, дрогнул уголками глаз.

— Да в общем-то ничего сверхъестественного. — Наблюдая за маневрами Кирилла и реакцией Любы на его нехитрые экзерсисы и боясь рассмеяться, Марья прикусила губы.

— Мы будем обсуждать моё поведение или, наконец, всё же перейдём к тому, для чего собрались?

Ощущая, что внутри неё всё кипит от негодования, Любаша оскорблённо дрогнула ноздрями и попыталась зацепить обидчика суровым взглядом, но тот, словно не догадываясь, какие страсти бушуют в душе разгневанной Любани, ласково и нежно смотрел на Марью и, казалось, не видел ничего, кроме серо-зелёных глаз бывшей жены.

— Если ты куда-то очень торопишься, я думаю, Марья согласится тебя отпустить, конечно, с учётом того, что расплачиваться за Мишкины долги останусь я. — Кирилл вопросительно взглянул на Машу и сделал вид, что ожидает её решения, ничуть не сомневаясь, что первой на его сногсшибательное предложение отреагирует Люба, и не ошибся.

— Ты что, хочешь сказать, что я пришла в школу только ради того, чтобы полюбоваться, как вы с Машкой будете строить друг другу глазки? — не дав Марье раскрыть рта, мгновенно возмутилась та. — Что ты вообще здесь делаешь?! Голубикина вызывала в школу родителей Михаила, а ты кто? Дядя с улицы, ни пришей, ни пристегай!

— Так уж и дядя? — недоумённо наморщил лоб Кирилл. — А если подумать получше?

— Да здесь и думать нечего! — чувствуя, что её заносит, но не в силах остановиться, продолжала бушевать Люба. — У тебя что, других дел нет, как за Минькой приглядывать? Есть у тебя твоя Полина — вот и ступай к ней, наделай своих и проявляй о них отцовскую заботу, а мы с Минечкой как-нибудь без тебя обойдёмся, ничего, нам не привыкать!

— Что значит — своих, а этот разве не мой? — Сделав несколько шагов, Кирилл подошёл к Любиному стулу вплотную, и, для того, чтобы видеть его лицо, ей пришлось откинуть голову.

— Кто знает… — Понимая, что она городит несусветную глупость, и ощущая неудобство от своего нелепого положения, Люба невольно снизила обороты и, представив себя со стороны, подумала, что она похожа на смотрящую на учителя снизу вверх неумную школьницу, которой в данный момент было бы неплохо прикусить язык.

— Вот это уже становится интере-есно… — протянул он и, наклонившись вперёд, взялся за спинку стула, на котором сидела Любаня, заключив её в кольцо. — Давай-ка, моя милая, с этого момента подробнее.

От досады, что сморозила такую ничем не объяснимую чушь, Любаша готова была откусить свой собственный язык, но нелепые слова уже произнесены, и теперь, даже при всём желании, их невозможно вернуть назад.

— Никакие подробности я с тобой обсуждать не намерена, так что на мои объяснения можешь особенно не рассчитывать, — стараясь не показывать своего сожаления, намеренно холодно произнесла она. — И потом, мне кажется, ты немного забылся, где ты находишься и для чего сюда пришёл.

— По-моему, вы забылись оба, — негромко, но твёрдо проговорила Марья, и, повинуясь жёстким интонациям, прозвучавшим в голосе завуча, Кирилл неохотно разорвал кольцо рук и вернулся на своё место. — Я думаю, в общих чертах история с пластинкой, из-за которой мы с вами здесь собрались, вам уже известна, — неторопливо начала Марья, но в этот момент на её столе зазвонил телефон. — Да, я слушаю… Когда? — взметнувшись вверх, тоненькие ниточки бровей Марьи вздрогнули. Прислушиваясь к голосу в трубке, она покусывала губы и, бессмысленно перебегая глазами с предмета на предмет, о чём-то напряжённо думала. — Кто при этом присутствовал? — Пальцы Марьи, медленно спускаясь по граням простого карандаша, на мгновение задержались, а потом, соскользнув к оргстеклу, покрывающему поверхность стола, перевернули карандаш грифелем вверх. — Я буду через минуту. — Опустив трубку на рычаг, Маша посмотрела на карандаш, неизвестно каким образом оказавшийся у неё в руке. — Мне крайне неудобно вас задерживать, но по определённым причинам мне придётся вас ненадолго покинуть. — Не дожидаясь их согласия, Марья стремительно поднялась из-за стола, торопливо кивнула, и уже через несколько секунд её удаляющиеся шаги смолкли.

Оставшись вдвоём, Кирилл и Люба какое-то время хранили молчание. Стрелка школьных часов, сорвавшись, ударилась о внутренний ограничитель и, гулко ухнув, перескочила на очередное деление.

— Вот тебе и Марья-краса, девичья коса, сто очков вперёд любому даст и не моргнёт, — уважительно посмотрев Ветровой вслед, Кирилл покачал головой. — А помнишь, какой тихоней Марьяшка была в Озерках?

— Помню. — Как только за Марьей захлопнулась дверь, Люба почувствовала, как её злость, схлынув, куда-то бесследно испарилась. — А помнишь, когда мы были ещё совсем маленькими, я, ты и Машка лазили ночью к Смердиным в сад за недозрелой антоновкой? И зачем она нам понадобилась, в каждом доме этой кислятины хоть отбавляй?

— Так то своя, — тихо засмеялся Кирилл.

— Сколько же с тех пор воды утекло… — задумчиво проговорила Люба, — лет пятнадцать? Нет, больше — двадцать. А ты знаешь, Машка снова вышла замуж. — Вспомнив о золотом колечке на безымянном пальце Марьи, Люба посмотрела на свою руку и незаметно перевела взгляд на ладонь Кирилла.

Не увидев заветного золотого ободка на правой руке, она подумала, что Кирилл, как и большинство мужчин, попросту не носит кольца, но, мельком скользнув взглядом по левой, замерла и чуть не перестала дышать. Притягивая взгляд, поблескивая и сверкая, на безымянном пальце левой руки Кряжина красовалось широкое обручальное кольцо, перепутать которое с другим было попросту невозможно.

От страшного волнения у неё буквально перехватило горло. Любаша медленно подняла на Кирилла глаза и, облизнув пересохшие губы, с трудом заставляя себя выговаривать слова, негромко произнесла:

— Кирилл, можно задать тебе вопрос? Почему ты носишь обручальное кольцо на левой руке?

— А почему тебя это так заинтересовало? — вопросом на вопрос уклончиво ответил он.

— Мне нужно знать, — с нажимом произнесла она.

— Если я скажу, что на правую оно мне перестало налезать, ты поверишь?

— Нет.

— А если я скажу, что перепутал и надел случайно не на ту руку?

— Тоже вряд ли.

— Тогда мне сказать больше нечего, всё остальное ты знаешь сама.

— Ты хочешь сказать, что ты разведён? — впившись глазами в губы Кирилла, Люба ожидала его ответа, как приговора.

— Я хочу сказать, что я свободен и, как человек холостой и лишённый каких-либо обязательств, могу рассмотреть любое предложение. А что, таковое имеется?

— Имеется. — Побледнев как полотно, Любаша сверкнула своими жёлто-зелёными кошачьими глазами и, чувствуя, как её сердце, похолодев, окончательно остановилось, хрипло спросила: — Ты на мне женишься?

— Любочка, вэц-цамое, придётся тебе задержаться на работе ещё ненадолго, у меня тут неожиданно нарисовалась одна ответственная встречка, так ты, вэц-цамое, уж будь добра, сообрази тут кофейку, и всё такое прочее. — Вадим Олегович пригладил на макушке длинные волосы, плавно перетекающие из чёлки в редкий лоскут, прикрывающий небольшую блестящую лысину.

— Вадим Олегович, вы, наверное, забыли: вы сегодня обещали меня отпустить после обеда. — Заправляя в машинку новый лист, Любаша сдержанно улыбнулась и, ничем не выдавая своего волнения, посмотрела в лицо шефа.

Вообще, демонстрировать Зарайскому свои эмоции было делом не только бестолковым, но и опасным: будучи полновластным хозяином своего слова, Вадим Олегович совершенно безболезненно как давал обещания, так и забирал их обратно. Уловив в тоне подчинённого хотя бы нотку недовольства принятым им решением, Зарайский стремился наказать наглеца на полную катушку и делал всё ровно наоборот обещанному.

— Любочка, если ты заметила, я никогда и ничего не забываю, но ты, наверное, меня не поняла: на сегодняшний день у меня назначена важная встреча. — Усиленно демонстрируя переутомление, Зарайский болезненно сморщился и, отняв пальцы ото лба, коснулся ими висков и совершил несколько круговых движений.

— Мне крайне неприятно, но сегодня я не смогу быть вам полезной: у меня тоже назначена встреча, и достаточно важная, так что, сожалею, но вашим гостям придётся обойтись без кофе, — довольно сдержанно возразила Люба.

— Да нет, это я сожалею, что я, вэц-цамое, не смогу тебе поспособствовать, — с лёгким нажимом произнёс Зарайский, и его губы в один миг превратились в узкую щель.

— Но у нас же была предварительная договорённость, Вадим Олегович! Вы же обещали…

— Обещал, но, вэц-цамое, ты должна понимать, что, помимо наших желаний, существуют различного рода обстоятельства, в конце концов, элементарные служебные обязанности, нарушать которые ни ты, ни я просто не имеем права.

— Но я…

— Я не могу понять, в чём, собственно, дело? — повысил голос Зарайский. — Обещал не обещал, вэц-цамое, детский сад тут, понимаешь, развела! Я что, заставляю тебя перерабатывать? Нет, всё в пределах твоего рабочего времени! — вскинув руки, он удивлённо посмотрел на свои растопыренные пальцы. — В чём дело, на каком основании ты пререкаешься с начальством, выговор захотела?

— Но ещё вчера вы разрешили мне уйти домой с обеда. — Стараясь не сорваться и не наговорить того, о чём потом ей придётся сожалеть, Любаша впилась наманикюренными ногтями в ладони. — Вадим Олегович, в пять на Пушкинской площади меня будут ждать, и будет крайне неудобно, если я опоздаю.

— Да брось ты, Любочка! Хорошую девушку, вэц-цамое, можно ждать полжизни, а ты ведёшь разговор о каких-то там двух-трёх часах! — деланно хохотнул Зарайский и, словно подкрепляя свои слова, слегка ударил рукой по столу. — Значит, так. Сегодня ты нужна мне в приёмной, и давай на этом разговор закроем, так сказать, поставим жирную точку. Если тебе нужно с кем-то встретиться — пожалуйста, встречайся, но только назначай все встречи исключительно в свободное от работы время, ясно?

— Ясно. — Опустив голову, чтобы Зарайский не смог увидеть выражение её лица, Любаша закусила губы.

— Ну вот, а разговоров-то, вэц-цамое, разговоров! — довольно закудахтал Вадим Олегович, и, слушая его противный горловой смех, Любаша со злостью подумала о том, что если не стрихнина, то уж пургена подсыпать этому самодовольному субчику в кофе явно не помешало бы.

— Так я на тебя надеюсь? — фальшивенько улыбаясь, переспросил Зарайский, будто во власти Любы было отказаться от его просьбы.

— До девятнадцати ноль-ноль я в вашем распоряжении. — Соединив отпечатанные листы в стопку, Люба подпихнула её в дырокол и, размахнувшись, ударила по железной планке рукой.

— Ты, вэц-цамое, поаккуратнее с дырокольчиком-то, а то как бы не пришлось вычитать из твоей зарплаты за испорченный инструмент. — Зарайский бросил на Любу сухой взгляд, вернув узкую щель губ в исходное положение.

Взявшись за ручку дверей, он уже хотел уйти обратно в кабинет, как вдруг остановился.

— И ещё: ты свой гонор-то умерь, а то, я смотрю, в последнее время на тебя никакой управы не стало. Если, вэц-цамое, тебя перестала устраивать работа, так ты не стесняйся, скажи — эту проблемку мы исправим в один момент: чирк — и на твоём мягком стульчике будет сидеть кто-нибудь другой, вэц-цамое, более сговорчивый и уважительный. — Многозначительно поиграв бровями и явно оставшись довольным своей нотацией, Зарайский перешагнул порог кабинета и, плавно нажав на ручку, мягко прикрыл за собой дверь.

Спорить с Зарайским было всё равно что плевать против ветра: теперь раньше девятнадцати ноль-ноль он не отпустил бы секретаршу даже в том случае, если бы в её услугах не было никакой необходимости, просто из-за того, чтобы настоять на своём и лишний раз дать понять, кто в доме хозяин. Сжав губы, Люба с яростью посмотрела на закрывшуюся за начальником дверь и, бессильно выдохнув, молча полезла в шкаф за кофемолкой.

Двадцать девятого декабря семьдесят второго, без четверти пять, подняв каракулевый воротник зимнего пальто Иван Ильич стоял около памятника Пушкину и, легко похлопывая одним ботинком о другой, с волнением ждал появления Любы. Сурово нахмурив брови и держась одной рукой за сердце, великий классик всех времён и народов сверлил бывшего партийного деятеля откровенно осуждающим взглядом и, неодобрительно косясь на престарелого ромео, явно собирался «глаголом жечь сердца людей».

Притоптывая на месте, Берестов завороженно смотрел на гранёные чашечки знакомых с детства фонариков, идущих вдоль аллеи ровными полосками, и от их слабых жёлтых огоньков, медленно оплывающих в московском сумраке размытыми зеленоватыми волнами, на его душе становилось тепло и уютно. Всё это: и огненно-золотая линия фронтона кинотеатра «Россия», отсекающая глубокую чернильную синь неба от земли, и приземистые деревянные скамейки с витыми чугунными вензелями по краям, и тонкие плети голых ветвей, застывшие в сиреневом студне неба спутанной паутиной, и стылый декабрьский воздух, пропитанный хрустом свежевыпавшего снега и разноголосьем автомобильных гудков — было до боли знакомым и родным, безвозвратно утерянным и вновь обретённым и оттого вдвойне дорогим и милым.

Притоптывая на месте, Иван Ильич вслушивался в разноголосицу звуков и, впитывая в себя кусочек жизни большого города, с грустью думал о своей жизни, стремительно, неудержимо и неожиданно обидно покатившейся кубарем под откос именно в тот момент, когда он ожидал этого меньше всего.

Ещё месяц назад, глядя на причудливую вязь самаркандских мечетей, он мечтал о будущем, которого у него почти не осталось. Повернув вспять, время начало обратный отсчёт его дней, торопливо перелистывая последние страницы, содержание которых уже не представляло никакого интереса. Ровно месяц назад, стоя у окна своего кабинета и глядя в чужое бездонное небо, Берестов ясно осознал, что находится на самом краю. Отбрасывая всё второстепенное, ненужное и пустое, Иван Ильич размышлял о том, что пятьдесят восемь лет, отмеренных ему жизнью, — это безделица, пустяк, чертовски малый срок, за который он так и не успел понять, для чего же пришёл в этот мир. Прижимаясь любом к холодному стеклу, он со страхом представлял последнюю черту, через которую ему скоро предстояло переступить, и от этих мыслей, вихрем проносившихся в его воспалённом мозгу, сердце билось неровно и гулко. Неистово и непостижимо быстро его жизнь катилась под откос, и никто, ни дальний, ни близкий, не мог ему помочь…

Почувствовав, как от холода по рукам и спине побежали мурашки, Иван Ильич вздрогнул и, потоптавшись на месте, в который раз бросил взгляд на часы. Странно… Насколько он помнил Любу, она никогда не относилась к тем женщинам, которые получали удовольствие, давая согласие на свидание и не приходя на него. Если часы не врали, она опаздывала уже на двадцать пять минут. Иван Ильич не сомневался в том, что произошло что-то непредвиденное, только вот что…

До ближайшего таксофона было достаточно далеко — как это ни парадоксально, в центре Москвы подобная роскошь встречалась ещё реже, чем на окраинах, но стоять до бесконечности, дрожа на декабрьском ветру и гадая, что же такого непредвиденного могло приключиться с Любой, было совсем никудышной идеей. Установив для себя крайнее время, Берестов с трудом дождался того момента, когда стрелки часов остановятся на половине шестого, и, в последний раз внимательно оглядевшись по сторонам, нырнул в подземный переход. Проверив карманы и убедившись в отсутствии там двухкопеечной монеты, Иван Ильич мгновенно прикинул, что в час пик поиски вожделенной двушки, а затем и работающего незанятого таксофона могут отнять порядочно времени, гораздо больше, нежели ему потребуется для поездки в горком на машине.

Перейдя улицу под землёй, Берестов остановился у бордюра и, небрежно махнув рукой, на своё счастье с первой же попытки попал на частника, отважившегося на свой страх и риск подсадить к себе респектабельного пассажира в модном каракуле. Конечно, повидавший виды ушастый «Запорожец» не шёл ни в какое сравнение с привычной персональной «Волгой», но воротить нос от удачи было бы просто неумно: на многолюдной улице, в час пик, рискуя потерять права и нарваться на крупные неприятности с милицией, подобрать случайного голосующего отважился бы далеко не каждый водитель.

Берестов вошёл в знакомый холл, когда часы показывали ровно шесть, и, отдав пальто обрадованной неожиданной встречей гардеробщице, неторопливо поднялся по лестнице на третий этаж. Теперь уже не имело смысла спешить. Если Любу из-за чего-то задержали на работе, разминуться они никак не могли по той простой причине, что лестница, ведущая к кабинету второго секретаря, была одной-единственной. Если же Любы на работе уже не было, то торопиться не стоило вдвойне — ни за какие деньги на свете Берестов не хотел бы в чужих глазах выглядеть жалко и униженно.

Поднявшись на второй этаж, Иван Ильич несколько минут постоял на лестничной площадке, держась за перила и изо всех сил стараясь привести себя в норму: как бы он ни старался обмануть болезнь, она брала своё, и подобные подвиги с подъёмом на высокие этажи последнее время давались ему всё сложнее. Наверное, сегодня был его день, потому что ни на самой лестнице, ни в коридоре, застеленном красной ковровой дорожкой, он не встретил ни одного знакомого лица. Какие-то относительно молодые люди и барышни в строгих костюмах с бумагами в руках несколько раз пробегали мимо него, но, по счастью, никого из них он не знал в лицо, и, судя по всему, ни один из них не знал и его.

От рези в нижней части спины на лбу Берестова выступили крупные бисерины пота; на мгновение прикрыв глаза, он крепко сжал губы и, задержав дыхание, прислушался к этой сумасшедшей, всепоглощающей боли, разрывавшей его буквально на куски, а потом, осторожно выдохнув, промокнул носовым платком лоб и складки у носа. Проклятая боль с каждым днём становилась всё нестерпимее, и для того, чтобы понять, что до трагического финала совсем недалеко, особенные познания в медицине не требовались. Учитывая, с какой скоростью прогрессировала болезнь, времени на лишние церемонии у него не оставалось совсем: либо он встретится с Любашей в ближайшие несколько дней, либо… либо не успеет даже проститься.

Берестов тряхнул головой, стараясь не думать о том, что ждёт его в самое ближайшее время, и, уверенно повернув направо, миновал длинный коридор и остановился у дверей второго секретаря. Уловив стук клавиш пишущей машинки, Иван Ильич попытался улыбнуться, но, изломавшись, губы его дрогнули, и утолок рта, переехав набок, повис чуть ли не у самого подбородка. Коротко выдохнув, словно отсекая себе пути к отступлению, он негромко откашлялся, надавил ручку и, толкнув дверь, без стука вошёл в приёмную.

— Любаша, здравствуй! — преодолевая горячую волну острой боли, Берестов подошёл к столу и, увидев, что она собирается встать, коснулся ладонями её плеч. — Видишь, какой я настойчивый, — мягко обволакивая Любу ласковым взглядом, он провёл кончиками пальцев по её щеке, — если гора не идёт к Магомету, Магомет сам пойдёт к своей горе. Отчего ты не пришла, я тебя ждал?

— Простите меня, Иван Ильич, я не смогла, — виновато пожав плечами, Люба бросила короткий взгляд на дверь босса, но для Берестова даже этого мимолётного взгляда было вполне достаточно, чтобы понять, что произошло.

— Этот засранец тебя не отпустил? — громко проговорил Берестов, кивнув на дверь с помпезной табличкой, обрамлённой золотой каёмочкой. — А почему?

— У Вадима Олеговича сегодня была какая-то важная встреча, — призывая Ивана Ильича снизить обороты, шёпотом ответила Люба.

— А чего ты шуршишь, словно мышь в норе? — стараясь говорить как можно громче, Берестов намеренно повысил голос.

— Иван Ильич, не нужно, он и так обещал меня сегодня уволить. — В голосе Любаши послышались невольные нотки боязни, и, взглянув в её побледневшее лицо, Берестов почувствовал, что за эти опущенные, наполненные смятением глаза Любаши он готов порвать Зарайского на мелкие куски безо всякого сожаления.

— Что-то этот Засранский берёт на себя много воли, надо бы с этим разобраться, — изрек Берестов, и, услышав изуродованную фамилию шефа, произнесённую Берестовым с особым нажимом, Любаша помимо своей воли хихикнула.

— Эт-то ещё что тут такое?! — Удачный каламбур Берестова подействовал на Зарайского словно красная тряпка на быка, и, распахнув дверь настежь, Вадим Олегович собственной персоной возник на пороге своего кабинета. — Какой наглец позволил себе… о-о-о! Иван Ильич, — мгновенно просияв, лицо Зарайского, словно пасхальный блин, обильно засочилось маслом, — какая радость! А я-то, вэц-цамое, думаю, кто это ко мне в гости пожаловал? Милости просим, проходите! — желая продемонстрировать своё добросердечие, Зарайский слегка согнулся, и его улыбка засияла ярче электрической лампочки. — Любочка, будь добра, вэц-цамое, сообрази-ка нам с Иваном Ильичем по кофеёчку, только, вэц-цамое, смотри, чтоб скоренько: одна нога здесь — другая там, негоже заставлять ждать такого дорогого гостя. Всё поняла? — многозначительно двинув бровями, Зарайский шевельнул пальцами правой руки, что, по всей видимости, должно было означать указание поторопиться. — Так что ж мы здесь стоим, на дороге? Добро пожаловать в мои апартаменты! — приглашая Берестова войти, Зарайский провёл по воздуху рукой и, описав ею широкий полукруг, театрально поклонился.

— Да я, в общем-то, не к вам, — глядя на Вадима Олеговича сверху вниз, Берестов холодно царапнул взглядом по лицу Зарайского, — так что зря выворачиваетесь наизнанку.

— Если вы не ко мне, тогда, значит, вы, вэц-цамое, ошиблись дверью? — Исподлобья бросив на Любу короткий взгляд, Зарайский сложил губы недовольным колечком и разогнулся. — Любочка, Иван Ильич уходит, так что кофе, наверное, не потребуется, так что, вэц-цамое, можешь не стараться.

— Отчего же ошибся — вовсе нет, — надменно вскинув голову, Иван Ильич сухо взглянул на второго секретаря и с удовольствием увидел, как, повинуясь давней привычке бояться нахмуренных бровей начальства, от страха заходил ходуном подбородок Зарайского.

— Вы меня, видимо, вэц-цамое, не поняли, — заюлил Зарайский, — я хотел сказать, что… хм… Любочка… ты всё же поставь кофейку, вдруг товарищу Берестову захочется выпить чашечку, так мы… хм, вэц-цамое, мы всегда только рады. — Не зная, как себя лучше держать, он напряжённо улыбнулся, и его правая щека задёргалась в мелком тике.

Ошибиться в том, как следует себя вести по отношению к бывшему начальству, было нельзя, потому что, во-первых, за ошибки такого рода можно расплачиваться много лет, а во-вторых, может, это самое начальство вовсе никакое и не бывшее, а самое что ни на есть настоящее. Одно время, с месяц назад или меньше, по горкому ходили слухи, будто Берестова переводят в Москву на пенсию по состоянию здоровья, но, возможно, это были только слухи, и, вернувшись из Узбекистана, всесильный партруководитель вовсе не собирался уходить на заслуженный отдых; и если дела обстояли именно так, а не иначе, из неожиданного визита этой шишки могла выйти пренеприятнейшая история. Решив, что чай всегда лучше пересластить, чем недосластить, Зарайский приветливо осклабился, и на его лице возникло выражение, отражающее целую гамму положительных чувств, начиная с уважения и заканчивая глубоким почтением к опыту и сединам старшего товарища по партии.

— Возможно, вас удивит, но я не ошибся кабинетом и вовсе не перепутал дверь. — Видя неприкрыто раболепное выражение лица второго секретаря, Берестов почувствовал, как его начинает мутить. — Я приехал проведать Любовь Григорьевну, и, признаться честно, мне было бы интересно услышать её мнение о новом начальстве. — Берестов отодвинул стул, сел, закинул ногу на ногу и с удовольствием поглядел в растерянное лицо стоящего рядом Зарайского.

Прикидывая, с какой целью столь высокому человеку потребовалось подобная информация, да ещё из такого сомнительного и, что уж там греха таить, такого предвзятого источника, спина Зарайского стала покрываться холодным потом. Чёрт бы подрал эту Шелестову! Ведь говорили же умные люди: не бери её в секретарши, если не хочешь, чтобы потом аукнулось! Так нет — пожалел на свою голову, никого не послушался, решил, что умнее всех — и вот на тебе, настучала, стерва! Конечно, бывшую любовь из сердца не выкинешь, и как это ему сразу не пришло в голову спросить, с кем назначена встреча у этой вертушки! Выходит дело, у памятника её ждал не кто-нибудь, а сам Берестов… Покрываясь холодным потом, Зарайский представлял возможные последствия своего необдуманного упрямства, и его дыхание останавливалось.

— Так ведь, вэц-цамое, что ж тут узнавать, тут и узнавать нечего, спросите у кого хотите, вам любой скажет, что Любовь Григорьевну я не обижаю, это дело святое — как можно? — Облизнув сухие губы, Зарайский бросил на Любу умоляющий взгляд. — Я думаю, Любови Григорьевне жаловаться особенно не на что, она мне как родная, — ляпнул он, и напряжённая улыбка мгновенно съехала с его лица. Подумав о том, как может истолковать его слова Берестов, Зарайский затрясся, словно осиновый лист, и кончики его ушей полыхнули алым. — Вот и сегодня она отпросилась у меня на часок пораньше, так, вэц-цамое, отчего бы и не отпустить, как вы считаете? Мы же ведь все живые люди. Хорошо, что вы, вэц-цамое, застали Любовь Григорьевну на работе, а то бы ещё несколько минут — и она ушла, — уверенно заявил он. — Любоч… Любовь Григорьевна, вы можете быть абсолютно свободны. — Окинув Любашу ласковым взглядом, он повернулся к Берестову и, рассыпаясь от умиления, то и дело моргая и присюсюкивая, зачастил: — Такой секретарши, как наша Любовь Григорьевна, я, вэц-цамое, нигде не встречал: и исполнительная, и старательная, и…

— Ладно, — пристукнув ладонью по столу, прервал его слащавые излияния Берестов. — Для вашей же пользы я надеюсь, что всё, что вы мне тут наплели, — истинная правда.

— А как же, вэц-цамое, а как же! — заходил петухом Зарайский. — Любовь Григорьевна, я прошу вас подтвердить мои слова, пусть Иван Ильич знает и не беспокоится: мы же с вами работаем душа в душу, вэц-цамое, почти что как родные…

— Будет, — прервал его пустую болтовню Берестов. — Всё, что мне нужно, я спрошу у самой Любови Григорьевны: и о вашей работе, и о том, кто тут кому родной. Мы с Любой сейчас уходим, а ты уж, будь любезен, свари себе кофе сам.

— Да разве же я против, вэц-цамое? — Дождавшись, пока за Иваном Ильичом и Любой захлопнется дверь, Зарайский плюхнулся на стул, стоящий возле секретарского стола и, на минуточку представив, какие высокие покровители, помимо Берестова, могут быть у этой красотки и какие слова Любаша может подобрать для описания его сиятельной фигуры, закатил глаза к потолку: — Ну вот, вэц-цамое, не было печали — купила баба козу! Если всё обойдётся, клянусь Богу, дьяволу и Генеральному секретарю ЦК КПСС одновременно: больше я этой кукле слова поперёк не скажу, только на «вы» и только в белых перчатках!

— Любаша, можно я тебя куда-нибудь приглашу? — стараясь скрыть приступ боли, охватившей его после чрезмерно быстрого спуска по лестнице, Берестов задержал дыхание и, прикрываясь зимним пальто Любы, наклонил голову к груди. — Как давно я за тобой не ухаживал, наверное, лет сто или даже двести, — с трудом заставляя себя говорить ровно, он прикрыл глаза, ткнулся лбом в песцовый воротник и тут же почувствовал, как напряглись плечи Любы.

— Иван Ильич, я бы с удовольствием, но… — Закрутившись вихрем и обгоняя одна другую, мысли Любы слились в беспорядочную безмолвную какофонию, из которой явственно и чётко выступала только одна: прошлая ошибка стоила десяти лет, искупить следующую ей может не хватить всей жизни. — Иван Ильич… — не зная, как объяснить свой отказ, Любаша замялась и, запахнув пальто, медленно повернулась к Берестову лицом, — дело в том… что дома меня ждёт сынишка, поэтому, что бы ни случилось, я должна вернуться с работы не позже восьми вечера, — подобрав фразу, которая показалась ей вполне подходящей для объяснения отказа, она облегчённо вздохнула, но, взглянув в лицо Берестова, поняла, что её уловка была напрасной. — Нет, правда… — Смутившись, она отвела глаза и, не глядя на Ивана Ильича, принялась застёгивать пуговицы.

— Насколько я тебя знаю, у меня появился серьёзный конкурент. — Чувствуя, что боль постепенно начинает выпускать его из своих цепких когтей, Иван Ильич решился вздохнуть глубже. — Если не секрет, кто же этот счастливчик? — Берестов любовался смуглым точёным лицом девушки, длинными стрелками ровных бровей и невольно думал о том, что вот такую, смущённую и необыкновенно молодую, ему, наверное, уже не придётся увидеть Любашу никогда.

— Иван Ильич… — Справившись с застёжкой, она подняла голову и увидела, что в уголках его глаз резвятся весёлые чёртики.

— Ну, относительно ресторана я всё понял, вопрос снят, — взмахнув рукой, будто отсекая неиспользованную возможность прочь, он потянулся за своей шапкой, — а как барышня посмотрит на то, чтобы её проводили до дому?

— До дому? — растерянно повторила Люба.

Нет, что ни говори, а встреча у памятника Пушкину устроила бы её гораздо больше, чем эти спонтанные проводы. Одно дело, побродив по центру, даже зайдя в какое-нибудь кафе или ресторан, вернуться домой как обычно, вовремя, и совершенно другое — мяться у подъезда, подыскивая причину, которая бы позволила не приглашать в дом человека, бросившего ради тебя всё, что составляло смысл его жизни.

В том, что Берестов вернулся в Москву из-за неё, Любаша была полностью уверена, как, впрочем, и в том, что его возвращение именно сейчас было неслучайным. Расставшись со своей женой, Иван Ильич разорвал последнюю ниточку, соединявшую его с прошлым, явно надеясь на то, что она даст своё согласие выйти за него замуж. Что же касается ужасных слухов, ходивших с месяц назад по горкому, то все эти разговоры — сплошная чушь, происки завистников и злопыхателей, просто Берестов искал повод быть рядом с ней, и он его нашёл.

— Насколько я понял из твоих слов, вопрос упирается только во время, так что отказаться от прогулки пешком у тебя не получится, — сдерживая улыбку, Иван Ильич бросил взгляд на часы. — Ну так что, пойдём?

— Не стоять же нам в холле. — Понимая, что он поймал её на крючок и не находя повода для нового отказа, Любаша сдержанно улыбнулась. — А вы всё такой же.

— Ах, если бы твои слова — да Богу в уши, — в голосе Берестова послышалась горечь, но, уловив удивление во взгляде Любы, он моментально переменился. — Расскажи-ка мне лучше про себя, как ты тут эти два года без меня жила, наверное, и не вспоминала? — Придерживая входную дверь, Берестов на какой-то момент оказался за спиной Любы.

Вспыхивая электрическими искрами, невесомые точечки снежинок переливались в отсвете уличных фонарей и, отбрасывая яркие разноцветные блики, сверкали новогодними огоньками. Не боясь быть увиденным, он нащупал в кармане таблетку с обезболивающим, без которой выходить куда бы то ни было он уже не рисковал. Он привычным жестом надавил пальцем на упаковку, порвал тонкую полоску фольги и, забросив таблетку на язык, крупно сглотнул.

— Зачем вы так говорите? — Пройдя несколько шагов, Любаша остановилась и обернулась.

— А что тебе меня, старика, вспоминать, когда кругом полно молодых и красивых? — не то спросил, не то сообщил он.

— Так уж и старика, — хохотнула Любаша, но смех вышел каким-то неестественно натянутым, и, заполняя совершенно ненужную сейчас паузу, она быстро заговорила: — Ну, что вам рассказать… После того, как вас перевели в Самарканд, меня почти сразу же культурно попросили освободить приёмную и переехать со всеми вещичками этажом ниже, к Зарайскому. О нём много гадостей говорили, вы же сами знаете, по горкому о ком только слухов не ходит, но особого выбора у меня не было, как говорится, или — или: или в секретари ко второму, или заявление об уходе по собственному желанию на стол. Признаться честно, я сперва подумывала о том, чтобы уволиться, до того мне не хотелось быть у Олега Вадимовича под начальством, а потом поразмыслила: и куда я пойду — на завод? — Просунув ладонь под согнутый локоть Берестова, Любаша подстроилась под его шаг и, как в давние времена, прижалась к плечу. — Сначала я его не могла выносить, а потом — ничего, притерпелась.

— Сильно он тебя допекает?

— Когда как, — усмехнулась она. — Вообще-то он порядочная дрянь, шишка на ровном месте, возомнил, что пуп земли, и третирует всех окружающих. А если честно, ничего из себя не представляет, только и умеет, что в рот начальству заглядывать.

— Значит, грамотно заглядывает, если в сорок восемь уже второй, — заметил Берестов. — Ну, чёрт с ним, с этим Зарайским, ему моего нагоняя теперь надолго хватит, расскажи мне лучше о себе.

— Да особенно рассказывать-то и нечего, — неопределённо пожав плечами, Люба вскинула брови и, украдкой бросив на Ивана Ильича короткий взгляд, поправила на плече ремешок сумки. — Два года — это не такой уж и длинный срок.

— Когда впереди их ещё много — может, и так, — отозвался он.

Не замечая горечи, прозвучавшей в словах Берестова, Любаня снова передёрнула плечами.

— В масштабе страны два года — сущая ерунда.

— Ну а в твоём масштабе? — не удержавшись, Иван Ильич засмеялся и мгновенно почувствовал, как внизу спины, где-то под рёбрами, его будто прошило раскалённой спицей. Оборвав смех, он прикрыл глаза и тяжело проглотил слюну, но шагу не сбавил. — Как Миша?

— Минечка? Он уже в четвёртом, в феврале ему исполнится десять. — При воспоминании о сыне на лице Любаши появилась светлая улыбка. — Учится хорошо, без троек, мать не позорит, только вот с поведением всё не слава богу: в какую-нибудь историю да обязательно попадёт.

— А отца он видит? — Почувствовав, как напряглась рука Любы, Иван Ильич испытал давно забытое чувство ревности.

— Да, — вслушиваясь в скрип снега под подошвами сапог, Люба коротко кивнула.

— И часто он с ним видится?

— Каждую неделю. — Зная по опыту, что врать Берестову абсолютно бесполезно, Любаша опустила голову.

— Что же, он приходит за ним в школу? — Несмотря на обезболивающее, резь в спине становилась всё сильнее, но останавливаться и уж тем более объяснять Любе, что с ним, Берестов не собирался.

— Когда как, — уклончиво произнесла она, и по коротенькой заминке, повисшей перед ответом, Берестов понял: то, что касается отца Миши, Кирилла, Любе обсуждать не хотелось.

Какое-то время они шли молча, думая каждый о своём. Обдавая их терпким запахом выхлопных газов, мимо проезжали автомобили; кружась и вальсируя в синих и жёлтых конусах света придорожных фонарей, сталкивались мелкие, похожие на пыль жёсткие снежинки, а над вечерним городом, развесив полукруглые бусы иллюминации, горели вытянутые груши стоваттных лампочек.

Шагая под руку с Любой, Иван Ильич втягивал ноздрями холодный декабрьский воздух и, чувствуя, как горячая от мороза волна режет горло и нос, старался запомнить Любашу такой, какой она была сейчас, — молодой, красивой, такой желанной и любимой, но абсолютно чужой, принадлежащей этому миру, из которого он был уже почти вычеркнут.

— Ты его до сих пор любишь? — Почувствовав, что рука Любы начала медленно выскальзывать из-под его локтя, Иван Ильич прижал её к себе и, повернув голову, заглянул Любаше в глаза.

— Вы о ком? — спокойным голосом проговорила она и тут же поняла, что это звучит нелепо.

— А что, так много кандидатов? — усмешка на губах Ивана Ильича вышла кривой. — Я спрашиваю о Кирилле, отце твоего мальчика. Ты его до сих пор любишь? — повторил он.

— Что вы хотите услышать?

— Правду.

— Зачем она вам?

— А зачем мне ложь?

— Хорошо, я отвечу честно, но в обмен вы скажете, зачем приехали из Самарканда в Москву. — То ли от волнения, то ли от холода губы Любаши побледнели.

— С каких это пор ты стала ставить мне условия? — от удивления Берестов широко раскрыл глаза и даже на миг позабыл о мучившей его боли. — Я приехал повидаться с тобой, только и всего.

— Просто повидаться? — несмотря на облегчение, которое Люба почувствовала от ответа Берестова, в её голосе явно проскользнуло сожаление, очень похожее на обиду.

— Если бы я сказал, что приехал сделать тебе предложение, тебе бы стало легче? — устало проговорил он, и внезапно Люба увидела Ивана Ильича совсем в другом свете.

Остановившись под рыжим конусом уличного фонаря, она посмотрела в его лицо, и всё то, что он не пожелал ей сказать, вдруг само, безо всяких усилий с её стороны, её воли и желания, открылось перед ней так ясно, словно это была страница книги, написанной самой жизнью. Любаша внимательно всматривалась в дорогие черты его лица и замечала то, что раньше было скрыто от её взора: и нездоровый, пепельно-серый оттенок кожи, и веер тонких длинных морщин, идущих от тёмных провалов глаз к самым вискам.

— Ванечка, так это правда? — Не заметив, что впервые в жизни назвала его просто по имени, Люба высвободила руку из-под его локтя и, едва касаясь желтоватой впалой щеки, медленно провела по ней рукой. — Как же так вышло, Ванюша? — Взяв его за отвороты пальто, она прислонилась лбом к его груди и, громко всхлипнув, мелко затрясла плечами.

— Ну вот, развела сырость, дурёха…

Поглаживая её по голове, укрытой тонким кружевом пухового оренбургского платка, Иван Ильич смотрел на мелкий крап падающих снежинок и думал, что представлял свою последнюю встречу с Любашей совершенно иначе. Если ему было суждено уйти так скоро и нелепо, он хотел оставить её в памяти смеющейся и молодой, но, видимо, всё в этой жизни кем-то предрешено заранее.

— Я тебя люблю, как же я тебя люблю… — Касаясь щекой паутинки платка, Берестов крепко прижимал Любашу к себе, а рядом с ними проходили чужие люди и с удивлением смотрели на странную пару, застывшую под светом уличного фонаря, не подозревая, что за гранью очерченного светом круга начинается тьма, разорвать которую иногда не в силах даже солнце.

Отчего генерал Горлов любил назначать встречи на мостах, переброшенных через Москву-реку, он бы, вероятнее всего, не сумел дать точного ответа. Возможно, причина этой его склонности крылась в мутно-серой, похожей на сморщенный полиэтилен мелкой ряби воды, в которой, опрокинувшись кверху ногами, знобко поёживался огромный, забранный в камень город, а может, в ощущении едва уловимого головокружения, возникавшего всякий раз, когда он стоял, касаясь рукой чугунного кружева парапета и смотрел в тёмную глубь, лежащую у его ног.

Если бы не обдирающий озноб и кашель, бог знает откуда взявшийся в такую не по-апрельски тёплую погоду, скорее всего, Артемий Николаевич не преминул бы встретиться с Кириллом на каком-нибудь мосту, например на Бородинском, который он, как и многие москвичи, по старой памяти называл Дорогомиловским, но, опасаясь коварного влажного ветра, идущего от воды, он был вынужден отказаться от своей привычки и выбрать для встречи местечко потише.

К Александровскому саду Горлов подъехал чуть раньше, чем было условлено с Кириллом, но, бросив взгляд через чёрные островерхие прутья ограды, сразу же увидел, что его уже ждут. Стоя у Вечного огня, Кирилл задумчиво смотрел на пляшущие язычки рыжего пламени, отражавшиеся в блестящей поверхности отполированных гранитных плит, и, размышляя о чём-то своём, казалось, особенно не следил за происходящим вокруг. Однако, как только, хлопнув дверью служебной «Волги», Горлов направился к аллее сада, Кряжин тут же развернулся лицом ко входу и, приветственно махнув рукой, поспешил ему навстречу.

— Я думал, буду первым, — бросив короткий взгляд на наручные часы, Артемий Николаевич обнял Кирилла за плечи и слегка похлопал по спине. — Ну, здравствуй, пропащий сын, совсем забыл старика? И не приходит, и не звонит, — с глаз долой из сердца вон, так, что ли?

— Да нет, никуда я не пропадал, просто меня за последние два месяца начальство трижды успело отправить в командировку, я и в Москве-то толком не был, — попытался оправдаться Кирилл. — Только приедешь, не успеешь чемоданы распаковать — тебя уже в другую дыру отсылают, и ведь не откажешься: служба.

— Видишь, как оно иногда бывает, — неопределённо протянул Горлов и, несколько раз глухо кашлянув, напряжённо сглотнул. Уловив в тоне тестя непривычные нотки, Кирилл с удивлением посмотрел на генерала, но тот тут же отвёл глаза в сторону, сделав вид, что не замечает недоумённо-вопросительного взгляда бывшего зятя. — Значит, ты весь в работе?

— Так точно…

Испытывая какую-то странную неловкость, повисшую между ними, Кирилл неуверенно потоптался на месте. Никогда раньше, за все два с половиной года общения с этим человеком, он не чувствовал себя настолько скованно и неестественно, как сейчас.

— Артемий Николаевич, что случилось? — Кряжин с тревогой взглянул на генерала. Поднявшись от кончиков пальцев вверх, по его груди прокатилась волна необъяснимого дурного предчувствия.

— Почему так уж сразу и случилось?

Глядя в побледневшее лицо Кирилла, Горлов подумал, что из военного, как ни поверни, стоящего артиста всё равно не получится, даже если этот военный — генерал. Не зная, как лучше приступить к делу, заставившему его назначить эту трижды неладную встречу, Артемий Николаевич слегка коснулся локтя Кирилла, приглашая его подстроиться к своим шагам, заложил руки за спину и неторопливо двинулся вдоль Кремлёвской стены.

— Я искренне рад тебя видеть, хотя в это, наверное, трудно поверить, — начал он издалека. — Но жизнь — такая странная штука, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. С тех пор, как вы разбежались с Полинкой, прошло уже почти четыре месяца, а для меня — будто и не было их. Зря говорят, что время для всех одинаково, всё это чушь собачья, выдумки. Для молодых — оно одно, для старых — совсем другое.

— Вы говорите о времени так, словно оно — меню в столовой: хочешь — бери пельмени, а хочешь — сосиски, — усмехнувшись странным словам Горлова, Кирилл пожал плечами и посмотрел на точёный профиль старого генерала.

— Ты ещё слишком молод, чтобы судить об этом, — негромко произнёс Артемий Николаевич, — но поверь мне, по молодости время то и дело приноравливается к нам, а с годами нам самим всё чаще приходится под него подстраиваться.

— Какая разница, тридцать тебе или семьдесят, если в сутках, как ни поверни, двадцать четыре часа? — пожал плечами Кирилл.

— Это тебе так кажется, — усмехнувшись, Горлов посмотрел на этого мальчика, прошедшего ровно половину его пути, и на мгновение в глазах генерала мелькнуло что-то похожее на зависть. — Знаешь, когда мне было, как тебе, тридцать, мне тоже думалось, что время измеряется секундами и годами, а оказалось, всё намного сложнее. Не ты измеряешь время, а оно — тебя, а все эти позолоченные стрелочки и камушки часовых механизмов — не что иное, как дань человеческой гордыне. Вот так-то, Кирюшенька…

Соединив за спиной руки в замок, Горлов неторопливо шагал по аллее Александровского сада и, вдыхая тёплый апрельский воздух, чувствовал, как по его телу прокатываются неуступчивые колкие мурашки озноба. Весенний ветерок касался его лица и, проникая за воротник плаща, рассыпался по телу противной знобкой дрожью недомогания. С трудом заставляя себя переставлять ставшие необыкновенно тяжёлыми, словно налившиеся свинцом, ноги, Горлов прислушивался к глухим, ухающим ударам своего сердца и чувствовал, как под верхними веками рассыпается горячая пыль, похожая на мелкий песок, сухой и колючий, впивающийся в роговицы глаз тысячью острых иголочек. По-хорошему, вместо того, чтобы разгуливать по Москве, ему следовало бы напиться крепкого горячего чая с малиной и лечь в постель, под толстое ватное одеяло, но обстоятельства, заставившие его выйти из дому, были намного важнее и собственного здоровья, и вообще чего бы то ни было.

— А на улице не май месяц. — Подняв воротник, Артемий Николаевич знобко передёрнул плечами, и из его груди снова раздался глухой лающий кашель. — Могло бы быть уже и потеплей, как ты считаешь?

— Артемий Николаевич, вы же вызвали меня не для того, чтобы обсуждать капризы погоды, верно?

— В общем-то, да… — неловко замялся тот.

— Тогда что же вы всё ходите вокруг да около?

— Понимаешь… — Набрав воздуха в грудь, Горлов шумно выдохнул и, решившись, поднял на Кирилла глаза: — Скажи мне, только честно, почему вы с Любой перенесли свадьбу на лето?

Странное ощущение, что вот сейчас, буквально через несколько минут, произойдёт что-то нехорошее и его существование будет разбито вдребезги, словно старая и ненужная чашка, пришло к Кирюше внезапно. Откуда оно взялось, он не знал, но, прислушиваясь к острым холодным иголочкам, легонько покалывающим в самых кончиках пальцев, абсолютно ясно понимал, что всё это: и тоненький, словно комариный писк, звон в ушах, и ледяная волна холода, сворачивающая судорогой желудок, и рваные, с неровными перебоями удары сердца — не случайность.

— Это имеет какое-то отношение к нашей сегодняшней встрече? — Стараясь прогнать гнетущее чувство тревоги, Кирилл напряжённо повёл шеей и несколько раз тряхнул головой.

— Имеет.

— Какое?

— Ты мне не ответил.

Подняв брови, Кирилл с удивлением посмотрел на генерала, и по выражению его лица Горлов понял, что обсуждать свои семейные дела с кем бы то ни было, даже с любимым тестем, в планы Кряжина явно не входило.

— Прости, Кирюш, что я спрашиваю, наверное, я не имею права вмешиваться в твои личные дела, и потом, это просто не в моих принципах, но поверь, у меня на это есть веские основания, — последние два слова Горлов произнёс с особенным нажимом, и по его напряжённому тону Кирилл отчётливо понял, что генералу было нелегко решиться на этот разговор. — Фу-у-у, — словно совершив большой труд, Горлов шумно выдохнул и, облизав сухие губы, вымученно улыбнулся.

— Честно говоря, я не могу взять в толк, зачем вам это, — неохотно откликнулся Кирилл, — я ценю ваше хорошее отношение ко мне, но, Артемий Николаевич, поймите меня правильно…

— Ты меня не так понял, — пересиливая неловкость, Горлов поднял глаза на Кирилла, — вернее, это я не так спросил. Мне всё равно, по каким причинам вы перенесли свадьбу чуть ли не на полгода, поверь, я никогда не стал бы копаться в чужих делах.

— Тогда зачем? — вконец сбитый с толку, Кирилл замедлил шаги и остановился.

— Скажи мне, кто из вас двоих предложил подождать с регистрацией до июня, ты или она?

— Это так важно?

— Да. — Повернувшись лицом к Кириллу и глядя на него в упор, Горлов напряжённо замер, и Кряжин увидел, как в глубине его глаз полыхнуло что-то беспокойное и страшно горячее.

— Июнь выбрала Люба. Это что-то меняет?

— Так я и думал! — Плотно зажмурившись, Горлов приложил руку ко лбу и медленно, словно каждое движение доставляло ему нестерпимую боль, провёл ею по лицу.

— Что всё это значит, Артемий Николаевич? — Кирилл непонимающе смотрел на посеревшее от волнения лицо старого генерала. — Вы мне можете, наконец, объяснить, в чём дело?!

— Если бы ты знал, как мне трудно это сделать, — с болью произнёс Горлов и, делая над собой невероятное усилие, посмотрел Кириллу прямо в глаза. — Я никогда не говорил тебе раньше, но на этом свете есть только два человека, за которых я готов пойти в огонь и в воду: ты и моя дочь Полина. То, что ваш брак распался, для меня ничего не меняет… — тихо прибавил он, — вместе ли, по отдельности, пока я буду жив, в моём сердце всегда найдётся место для вас обоих. — Замолчав, он пожевал губами, и в его взгляде появилась отрешённость. — Возможно, сейчас я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, но именно потому, что ты мне дорог, поступить иначе мне не позволяет совесть. Есть что-то, что ты должен знать…

— Это каким-то образом касается Любы? — Сердце Кирилла пропустило несколько ударов и, болезненно заныв, часто забилось в груди.

— Да, — собираясь с силами, Горлов набрал побольше воздуха. — Я не знаю, как тебе об этом сказать. Возможно, мои слова покажутся тебе странными… но я очень сомневаюсь, что твоя Люба сдержит слово и выйдет за тебя летом замуж.

— Почему?

— Потому что она уже замужем.

— Что? — не веря своим ушам, Кирилл отступил на шаг назад. — Что вы такое говорите?

— То, что есть, — от волнения голос генерала сухо щёлкнул.

— И вы думаете, я вам поверю? — Отшатнувшись ещё на шаг, Кряжин прищурился, и его глаза нехорошо сверкнули.

— Думаю, нет, — с расстановкой произнёс Горлов, — даже скорее всего — нет. Но я должен был тебе об этом сказать, а уж верить или нет — дело твоё, — голос генерала дрогнул.

— Почему я должен вам верить? — Губы Кирилла болезненно изломались, и, скривившись, его рот сполз на сторону.

— Потому что я тебя люблю.

— Бред какой-то! Этого не может быть! Вы не знаете, вы же ничего о ней не знаете! — сдавленно прохрипел он. — Это какое-то безумие, ошибка! Нет… Нет! — Прижав пальцы к вискам, Кирилл резко замотал головой.

— Я понимаю, насколько тебе сейчас больно и горько, но всё, что я сказал, всё до единого слова — правда, — глухо произнёс он. — Если бы я мог взять хотя бы часть твоей боли, если бы я только мог…

Подняв на Горлова больные глаза, Кирилл шевельнул побелевшими губами:

— Кто… он?

— Кирюшенька…

Болезненно скривившись, Кирилл дёрнул ноздрями и впился ногтями в ладони рук:

— Кто он?!!

— Иван Ильич Берестов, — тихо прошептал генерал, и, расколовшись на мелкие кусочки, синее апрельское небо со звоном рухнуло Кириллу под ноги.

Разлетевшись на тысячу острых осколочков, синяя апрельская высь осыпалась под ноги Кириллу серыми мурашками асфальтовых крупинок и, съежившись, уместилась в одну неровную маленькую лужицу на тротуаре.

— Дур-рак! — Топнув в центр опрокинувшегося на асфальт неба, Кряжин сжал кулаки, и его лицо приобрело землистый оттенок. — И когда же… — Словно споткнувшись на слове, он на мгновение умолк и, с трудом протолкнув в горло тугой, упирающийся комок, зло сверкнул глазами. — Хотя, какая теперь разница…

— Прости меня, Кирилл.

— За что? За то, что вы не захотели, чтобы в меня, как в огородное пугало все кому не лень тыкали пальцами? — Опустив руки в карманы плаща, Кряжин нащупал связку ключей от квартиры и, с силой сжав её в ладони, почувствовал, как их зубцы и бороздки впились в кожу. — Накрылись мои шторки на окошках и горшочки с геранью! — Шевельнув ноздрями, он нервно хохотнул, но смех вышел хриплым и глухим, точно воронье карканье глубокой осенью.

Глядя в мелко подёргивающееся лицо Кирилла, Горлов ощущал себя невольно причастным к этой немой боли, заполнявшей собой всё свободное пространство вокруг, и оттого вдвойне виноватым и несчастным.

— Что ты теперь собираешься делать?

— А что бы на моём месте сделали вы?

— Не знаю, — честно признался Горлов. — Наверное, собрал бы чемодан и уехал куда глаза глядят.

— А если они не глядят никуда? — жёстко спросил Кряжин, и по тому, каким тоном были произнесены эти слова, Артемий Николаевич отчётливо понял, что для себя Кирилл уже всё решил.

— Ты пойдёшь к ней? — негромко спросил он.

— Для чего? — Окинув взглядом засаженный тюльпанами газон Александровского, Кирилл вдруг представил, что вся эта зелёная масса так и останется стоять, вытянув кверху узкие шеи и плотно сжимая слипшиеся пригоршни нераспустившихся цветов. — Люба сделала свой выбор, хотя, видит бог, я никогда не смогу понять, что заставило её поступить подобным образом.

— Может быть, есть что-то, о чём не знаем ни ты, ни я? — с надеждой предположил Горлов.

— Может быть, и есть, — оборвал его Кирилл, — только это теперь не имеет никакого значения: что сделано, то сделано. Вы меня простите, Артемий Николаевич, но мне нужно идти.

— Тебя подвезти?

— Не стоит.

— Кирюша, я не имею права настаивать на чём-то, — коснувшись рукава плаща Кряжина, Горлов помедлил, — но послушайся меня, обида — плохой советчик. Остынь, не руби с плеча, а то как бы не пришлось кусать локти.

— Да, конечно, — Кирилл коротко кивнул. Развернувшись на каблуках, он твёрдыми шагами решительно направился к ограде сада, и по его сосредоточенно-нахмуренным бровям и отсутствующему взгляду Горлов понял, что тот отвечал механически, особенно не вдумываясь ни в слова, произнесённые генералом, ни в те, что произнёс в ответ сам.

— Так уж вышло, что я не верю ни в Бога, ни в судьбу, но если тебе это хоть чем-то может помочь, то храни тебя Господь, сынок! — тихо прошептал генерал и, скользнув взглядом по сторонам, незаметно перекрестил удаляющуюся спину Кирилла.