От автора:
Первая статья из серии публицистики о Советском Союзе.
Жить рынком или семьёй?
Поэты столь же склонны к преувеличению, сколь и к хулиганству, и Сирано де Бержерак, даже литературный, вымышленный, герой фантастического романа Александра Казанцева в этом плане не исключение: история любой страны — отнюдь не банальный поток убийств, любое общество устроено намного сложнее. Тем не менее, с давних пор человечество мечтало о более справедливом общественном устройстве, чтобы «счастье для всех, даром, и никто не уйдёт обиженным». Не случайно легенда о «Золотом веке», об «Островах блаженных» зародилась ещё в Древней Греции. «Утопия» Томаса Мора и Мюнстерская коммуна, сочинения Оуэна и Фурье, и ещё одна коммуна — Парижская, «Небесное Государство Всеобщего Благоденствия» в Китае, труды Маркса и Энгельса, октябрьский переворот в России — всего лишь часть бесчисленных попыток представить и построить коммунизм.
Тем удивительнее то, что несмотря на все старания, на всё новые и новые попытки, коммунизм у человечества упорно «не получается». Отдельные коммуны, основанные энтузиастами в разных частях света, в том числе и в Северо-Американских Соединённых Штатах, хиреют и гибнут при первом, в лучшем случае, при втором поколении коммунаров. В том же Израиле в кибуцах живёт всего три процента (в скобках 3 %) населения, причём принятый в них устав и внутренний распорядок медленно, но верно становится менее коммунистическим и более либеральным.
А попытки построить коммунизм в масштабах целой страны заканчиваются:
— кровавым пьяным безобразием — Кампучия, она же Камбоджа, где пламенные революционеры уничтожили не то треть, не то целых сорок процентов собственного населения;
— обнищанием граждан с установлением жёсткой диктатуры — Куба, Северная Корея;
— «социализмом, которому не мешают портные» — Польша, граждане которой владели землёй, верили в бога, пили «кока-колу» и ездили на Запад, и где наряду с государственной промышленностью существовали частные магазинчики и мастерские;
— распадом государства — Советский Союз, та же Югославия;
— поэтапным, под жёстким государственным контролем, «возвратом в капитализм»: Китай, Вьетнам, Лаос. Здесь коммунистические партии, оставаясь авторитарными и сохраняя внешне марксистскую идеологию, давно уже стали обычными государственными администрациями;
Отчаявшись, коммунисты впадают в крайности, объясняя неудачи не объективными, происходящими в обществе процессами, когда на восьмом десятилетии Советской Власти «люди забыли, зачем революция делалась — опять деньгам молятся», а результатом разного рода случайных обстоятельств или даже предательства: «если бы ничтожный царёк Сталин не извратил великую идею, установив культ личности…»; «если бы коммунистов не подмял под себя их же собственный партаппарат…»; «если бы вместо Хрущёва к власти пришёл Берия, в крайнем случае Маленков…»; «если бы Андропов прожил лет на десять дольше и не допустил бы Горбачёва до власти…»; «если бы удалось создать компьютерную систему управления экономикой…».
В действительности же причина неудач всех многочисленных попыток построить коммунизм на удивление проста. Чтобы понять её, зададимся вопросом: как должно было выглядеть общество, которое коммунисты так упорно пытались построить? Благо, литературы по теме существует великое множество — от трудов классиков марксизма до старых книг и газет, и даже фантастических романов. Только не смейтесь: фантастика — ни в коем случае, не документ. Но это — зеркало, в котором отразились чаяния людей той, не столь уж далёкой эпохи.
И так:
1) Коммунизм — это в первую очередь общественная собственность на землю и средства производства. Земля и её недра, промышленные предприятия, шахты и электростанции, жилые и общественные здания, дороги и коммуникации принадлежат не частным лицам или группам частных лиц (корпорациям), даже не государству и различным его ведомствам, а в равной степени всем гражданам;
2) Коммунизм — это обязательное безвозмездное обеспечение каждого гражданина всем необходимым для жизни, труда и досуга, как-то: бесплатным питанием, бесплатной одеждой, бесплатным жильём, бесплатным образованием и бесплатной медицинской помощью;
3) Коммунизм — это обязательный добровольный труд каждого гражданина на благо всего общества. Предполагалось, что граждане коммунистического общества будут достаточно сознательны, чтобы понять необходимость труда каждого для блага всех. А сам труд из обязанности — способа заработать на жизнь, станет естественной потребностью, способом выразить себя. В 20-е — 30-е годы прошлого века, сразу после Октябрьского переворота это называлось: «переход из царства необходимости в царство свободы»;
4) Коммунизм — это отсутствие государства и любой иной политической власти над гражданами, отсутствие таких институтов, как армия, полиция, суд, тюрьма, такого явления, как смертная казнь. Решения по любым вопросам принимаются не кучкой чиновников или крупных собственников, а сообща всеми гражданами, либо напрямую — через всенародное обсуждение, либо через выборные коллективные органы власти — советы.
Предполагалось, что граждане коммунистического общества будут достаточно сознательны для того, чтобы добровольно, без какого-либо принуждения соблюдать принятые в обществе правила. И, будучи в равной степени обеспечены всем необходимым, не будут иметь повода к совершению преступлений;
«На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех».
«Государство сможет отмереть полностью тогда, когда общество осуществит правило: „каждый по способностям, каждому по потребностям“, т. е. когда люди настолько привыкнут к соблюдению основных правил общежития и когда их труд будет настолько производителен, что они добровольно будут трудиться по способностям. „Узкий горизонт буржуазного права“, заставляющий высчитывать, с черствостью Шейлока, не переработать бы лишних получаса против другого, не получить бы меньше платы, чем другой, — этот узкий горизонт будет тогда перейден. Распределение продуктов не будет требовать тогда нормировки со стороны общества количества получаемых каждым продуктов; каждый будет свободно брать „по потребности“».
5) Коммунизм — это отсутствие семьи и полная свобода каждого гражданина в выборе сексуального партнёра или партнёров.
«Но вы, коммунисты, хотите ввести общность жён, — кричит нам хором вся буржуазия.
Буржуазный брак является в действительности общностью жён. Коммунистам можно было бы сделать упрёк разве лишь в том, будто они хотят ввести вместо лицемерно-прикрытой общности жён официальную, открытую».
«Благодаря этому отпадет беспокойство о „последствиях“, которое в настоящее время составляет самый существенный общественный момент, — моральный и экономический, — мешающий девушке, не задумываясь, отдаться любимому мужчине. Не будет ли это достаточной причиной для постепенного возникновения более свободных половых отношений, а вместе с тем и более снисходительного подхода общественного мнения к девичьей чести и к женской стыдливости? И, наконец, разве мы не видели, что в современном мире моногамия и проституция хотя и составляют противоположности, но противоположности неразделимые, полюсы одного и того же общественного порядка? Может ли исчезнуть проституция, не увлекая за собой в пропасть и моногамию?»
«Половой вопрос просто разрешить в коммунах молодёжи. Мы живём с нашими девушками гораздо лучше, чем идеальные братья и сёстры. О женитьбе мы не думаем, потому что слишком заняты, и к тому же совместная жизнь с нашими девушками ослабляет наши половые желания. Мы не чувствуем половых различий. В коммуне девушка, вступающая в половую связь, не отвлекается от общественной жизни».
«Буржуазная идеология требовала, чтобы все эти свойства человек проявлял по отношению только к избраннице или избраннику сердца, к одному единственному человеку. Пролетарская идеология дорожит главным образом тем, чтобы данные свойства были разбужены и воспитаны в человеке, а проявлялись бы в общении не только с одним избранником сердца, но и при общении со всеми членами коллектива. Безразлично пролетариату также, какие оттенки и грани преобладают в „крылатом Эросе“: нежные ли тона влюбленности, жаркие ли краски страсти или общность или созвучие духа. Важно лишь одно, чтобы при всех этих оттенках в любовь привходили те душевно-духовные элементы, какие служат развитию и закреплению чувства товарищества.
Но, провозглашая права „крылатого Эроса“ (любви), идеология рабочего класса вместе с тем подчиняет любовь членов трудового коллектива друг к другу более властному чувству — любви-долгу к коллективу. Как бы велика ни была любовь, связывающая два пола, как бы много сердечных и духовных скреп ни связывало их между собою, подобные же скрепы со всем коллективом должны быть еще более крепкими и многочисленными, еще более органическими. Буржуазная мораль требовала: все для любимого человека. Мораль пролетариата предписывает: все для коллектива».
6) Коммунизм — это общественное воспитание детей отдельно от родителей, в закрытом учебном заведении, под присмотром опытных педагогов. Предполагалось, что воспитать гармонично развитую, свободную от эгоизма и буржуазных пережитков личность можно только в отрыве от семьи, в коллективе сверстников. И заниматься этим должны специально подготовленные профессионалы, а не дилетанты-любители, какими неизбежно являются родители.
«Но вы утверждаете, что, заменяя домашнее воспитание общественным, мы хотим уничтожить самые дорогие для человека отношения.
А разве ваше воспитание не определяется обществом? Разве оно не определяется общественными отношениями, в которых вы воспитываете, не определяется прямым или косвенным вмешательством общества через школу и т. д.? Коммунисты не выдумывают влияния общества на воспитание; они лишь изменяют характер воспитания, вырывают его из-под влияния господствующего класса».
«Уход за детьми и их воспитание станут общественным делом; общество будет одинаково заботиться обо всех детях, будут ли они брачными или внебрачными».
Возьмём любой фантастический роман, описывающий светлое коммунистическое будущее:
Александр Богданов, «Красная звезда», написан в 1908 году, ещё до Октябрьского переворота;
Яков Окунев, «Грядущий мир»;
Иван Ефремов, «Туманность Андромеды» и «Час быка»;
Братья Стругацкие, «Полдень, XXII век»;
Петроний Аматуни, «Гаяна»;
Георгий Гуревич, «Мы из Солнечной системы»;
Владимир Савченко, «За перевалом»;
Сергей Снегов, «Люди как боги»;
Иар Эльтеррус, «Отзвуки серебряного ветра», написан в 2000-х годах, уже после распада СССР;
Везде, едва разговор заходит о семье и детях, то семья либо романтично-розовая, «конфетно-букетная», либо отсутствует вовсе, а дети воспитываются в интернатах. Единственное исключение — повести Кира Булычёва, который, по собственному признанию, никогда коммунистом не был: его Алиса Селезнёва, запросто разгуливающая по Галактике и путешествующая в прошлое Земли и других планет, после всех приключений возвращается не в интернат, а домой, к папе с мамой.
Общественное воспитание детей и в самом деле, имело место в израильских кибуцах:
«До середины восьмидесятых годов все дети жили отдельно от родителей. Были т. н. детские дома (בתי ילדים), куда сдавали ребенка по достижении трехмесячного возраста, там он и рос, ковался человек нового типа. Называлась такая система совместное проживание (לינה המשותפת). Родители, в свободное от дежурств и охраны время, приходили навестить, почитать сказку на ночь. Никаких длительных контактов с родителями не было, дети до окончания школы находились под попечительством воспитателей. Этот фактор имел огромное влияние на формирование кибуцной личности, думаю, до конца не оцененный.
Нельзя сказать, что эти люди не привязаны к своим теперешним семьям, но отношения с родителями у многих людей до 70-го года рождения очень и очень прохладные».
«Сегодня дети живут в семьях, с родителями. А раньше их с младенчества воспитывали в специальных детских домах. Во-первых, там условия были лучше. Во-вторых, так растили новое поколение, для которого коллектив важнее личного. С родными дети встречались на четыре часа в день. Многие такую систему осуждали. Но я считаю, что главное — не количество времени, а качество. Тогда эти часы полностью посвящали детям».
7) И, наконец, коммунизм — это обобществлённый быт. Предполагалось, что человек нового, коммунистического общества будет мыслить масштабно, и жить не своими личными интересами, а интересами коллектива, страны, планеты, человечества в целом. Поэтому в коммунистическом обществе люди станут не отделяться друг от друга, а вместе, сообща вести одно большое общее хозяйство: на сто или тысячу человек — в масштабе коммуны, на миллион человек — в масштабе небольшой страны, а то и на миллиард человек — в масштабе всей планеты.
Соответственно, и жить человек коммунистического общества будет не в отдельной, «частнособственнической» клетушке-квартире, а во всём огромном доме или городе-коммуне. Здесь к его услугам будут комфортабельные общие спальни, общественные столовые, общественные гостиные и досуговые центры, просторные холлы и галереи, сады и парки, библиотеки и музеи, спортзалы и стадионы…
«С переходом средств производства в общественную собственность индивидуальная семья перестанет быть хозяйственной единицей общества. Частное домашнее хозяйство превратится в общественную отрасль труда».
«Молодёжь скорее, чем кто-либо должна и может покончить с традициями отмирающего общества… Пролетарский коллективизм молодёжи может привиться только тогда, когда и труд, и жизнь молодёжи будут коллективными. Лучшим проводником такого коллективизма могут явиться общежития-коммуны рабочей молодёжи. Общая коммунальная столовая, общность условий жизни — вот то, что необходимо прежде всего для воспитания нового человека».
«Девушки и юноши работают вместе на том же деле, в тех же специальностях. И жизнь налажена так, что живут не семьями, а расселяются по возрастам. Дети — в „Дворцах ребенка“, юноши и девочки-подростки — в веселых домиках, окруженных садами, взрослые — в общежитиях, устроенных на разные вкусы, старики — в „Доме отдохновения“.
В коммунах нет ни богатых, ни бедных; эти слова — забытые слова. Они ничего собою не выражают. У членов коммуны имеется все, что надо для того, чтобы не думать о насущном, о материальном. Одежду, пищу, книгу, развлечения — все доставляет члену коммуна. За это член коммуны отдает коммуне свои рабочие руки на два часа в день и свое творчество, пытливое искание своего ума — во все остальное время своей жизни».
Искушённому читателю реконструированное коммунистическое общество может показаться эдакой классической тоталитарной страшилкой, в духе романа Евгения Замятина «Мы». Тем не менее, сохранилось немало свидетельство — в том числе и приведённых выше, что очень и очень многим будущее коммунистическое общество виделось именно коммуной-общежитием — с общими спальнями на шесть человек, совместными трапезами, свободной любовью, подъёмом и отбоем по звонку, и полным отсутствием какой-либо частной жизни, за исключением общественной.
Евгений Замятин завершил своё бессмертное творение в 1920 году. Три года спустя, в 1923-м, Яков Окунев опубликовал фантастический роман «Грядущий мир», где все замятинские реалии — мировой город, одинаковая одежда, начисто выбритые головы, полное отсутствие личной собственности и какой-либо личной жизни преподносились, как высочайшие достижения.
В конце двадцатых — начале тридцатых в Москве и Санкт-Петербурге (в те времена в Ленинграде) было построено несколько домов «переходного периода». В том числе похожий на фабрику дом-коммуна Наркомфина в Москве на Новинском бульваре — построен в 1928–1931 годах по проекту Моисея Гинзбурга и Игнатия Милиниса. И знаменитая «Слеза социализма» в Ленинграде на улице Рубинштейна — «Дом-коммуна инженеров и писателей», построен в 1929–1931 годах по проекту А. А. Оля, К. А. Иванова и А. И. Ладинского. Жить жильцы таких домов должны были в отдельных квартирах — буржуазные пережитки из сознания сразу не вытравишь, но питаться в общей столовой.
Коммуну-общежитие, как образец идеального общества, описывает Томмазо Кампанелла (05.09.1568 — 21.05.1639) в своём знаменитом «Городе Солнца» (написан в 1602 году, первый раз издан в 1628). Общие спальни, общие столовые, общность жён и милитаризм, как смысл жизни и единственное доступное развлечение. Фра Томмазо, монах и учёный-астролог, живший на рубеже XVI–XVII веков, не знал, что такое генетика. Поэтому роль генетики в его утопии играет астрология — пары сходятся по указанию свыше, в соответствии с астрологическим прогнозом.
Коммуной-общежитием была знаменитая Онайда — религиозная коммуна, основанная Джоном Хамфри Нойэсом (03.09.1811 — 13.04.1886) в одноимённом местечке штата Нью-Йорк, в 1848 году, за тринадцать лет до начала войны Севера и Юга. Общая столовая, похожие на кельи крошечные личные спальни, которыми — как и личными вещами, время от времени полагалось меняться, общность жён — старшее поколение специально учило молодых сексу, совместное воспитание детей… Именно Джон Хамфри Нойэс, проповедник и религиозный деятель придумал термин «свободная любовь» — «free love». Интересно то, что в Онайде была строго запрещена… дружба. Как и любое иное проявление симпатии к кому-то из членов коммуны — следовало ко всем относиться одинаково.
Коммунами-общежитиями были Народные Коммуны в Китае — более жёсткий и более коммунистический аналог советских колхозов. Общности жён там не было: всё же Китай — не Америка. А вот обязательные совместные трапезы были. Первое требование бунтующих китайских крестьян к властям — даже не земля, а возможность готовить пищу и есть дома.
И, разумеется, коммуну-общежитие представлял собой знаменитый израильский кибуц. Общности жён там так же не было — но семья и личная жизнь каждого подвергалась строгому контролю со стороны кибуцного общества:
«Один из старожилов кибуца Гиват-Бреннер вспоминает, что, если два члена общины занимались любовью, ожидалось, что они публично поделятся опытом с остальными. В первые годы существования кибуцев считалось неприличным, если в общественной столовой муж и жена сидели рядом.
Воплощение идеи равенства доходило, например, до того, что в Гиват-Бреннер в 1930-х годах ополчились на одного члена, у которого в городе был родственник-дантист, вылечивший ему зубы: требовали равного доступа к услугам стоматолога. Меир вспоминает, что кибуцная дисциплина не разрешала брать что-нибудь одному, не делясь со всеми, и нельзя было приготовить себе питье, когда изнуряла жара, или вскипятить чаю, когда холодно, а о том, чтобы заварить чай в своей комнате, речь вообще не шла».
«Стучать друг на друга — обычное дело, увидел у соседа запрещенный чайник или лишние штаны — пошел в секретариат и донес не расплескав, так, из чистого энтузиазма. Общество закрытое, постоянно внутри происходят всевозможные ссоры. Как всегда, одни равны, другие равнее».
Словом, по-настоящему следовало бы задаться вопросом: не почему коммунизм так упорно «не получается», несмотря на снова и снова предпринимаемые попытки, а как неглупые, в общем-то, люди вообще могут мечтать о чём-то подобном? Тратить своё время и силы — и не забудем о том, что многие коммунисты за свои убеждения заплатили жизнью.
Не будем долго держать читателя в неведении — на самом деле всё очень и очень просто. Именно так мог бы жить ребёнок лет восьми-двенадцати (то есть, в то время, когда он достаточно взрослый, чтобы осознать себя и своё место в этом мире, но ещё слишком мал для того, чтобы самостоятельно заботиться о себе) в некой большой идеальной семье.
Судите сами:
1) В семье — всё общее: дом со всеми комнатами, мебелью и предметами обихода, одеждой и обувью, переходящей от старших детей к младшим, книгами и игрушками… Разумеется, и дома есть территории, запретные для ребёнка — чердак, подвал, кладовка, папин кабинет. Но так же и при коммунизме технические помещения будут закрыты для любопытных праздношатающихся граждан;
2) В семье каждого обеспечивают по потребности, вне зависимости от того, приносит ли он какую-либо пользу. Причём больше благ достаётся тому, чей вклад в общее дело минимален — самому ребёнку, его младшим братьям-сёстрам или пожилым, уже не способным трудиться бабушкам и дедушкам;
3) В семье каждый трудится бесплатно, в зависимости от способностей — как взрослые, зарабатывающие деньги, так и дети, учащиеся в школе и делающие мелкую работу по дому. В прежние времена сын крестьянина или ремесленника восьми-двенадцати лет уже принимал небольшое участие в семейном деле. Для познающего мир ребёнка, которому интересно решительно всё, для которого всё происходит впервые и вновь, возможность поработать наравне с взрослыми, принося пользу, и в самом деле оказывается естественной потребностью;
4) В семье не существует государства или полиции, а все возникающие вопросы решаются сообща. Для маленького ребёнка родители — сами по себе авторитет, и необходимость подчиняться установленным ими правилам не вызывает сомнений. Желание бунтовать возникнет позже — примерно в тринадцать лет (у всех по-разному), став одним из этапов взросления;
5) Дети не создают семьи — в противном случае это уже не дети. В то же время детская, наивно-трогательная влюблённость в хорошенькую соседку по песочнице или школьной парте — вещь совершенно естественная;
6) Дети не воспитывают собственных детей — в противном случае, это опять же, уже не дети. Воспитанием младшего поколения, если таковое есть, разного рода братиков-сестрёнок, племянников-племянниц занимается всё малое общество — семья, причём ведущая роль принадлежит профессионалам — родителям;
7) В семье все живут вместе — вместе собираются за обедом и ужином, вместе идут в поход и на пикник, а если семья многочисленна и небогата, нередко даже спят в одной комнате;
То есть, светлая мечта о коммунизме, о некоем идеально устроенном обществе на самом деле ни что иное, как подсознательное, невысказанное желание вернуться в детство. Во времена, когда жить было проще, окружающий мир — ярче, впечатлений — больше, люди — добрее, а проблемы — простыми и легко решаемыми. А само коммунизм — ни что иное, как детство, не закончившееся в тринадцать-пятнадцать-девятнадцать лет (нужное — подчеркнуть, недостающее — вписать), а продолженное «в навсегда» в будущее.
Вот тут-то и кроется ловушка.
Взрослому, умному, сильному, самостоятельному человеку с жизненным опытом, с характером, с амбициями невозможно переложить «свободу выбирать, ответственность решений» на кого-то другого, более умного и сильного, вновь стать милым несмышлёнышем, о котором будут заботиться, и которого будет водить за ручку общество-коммуна. Взрослый человек может искренне разделять коммунистические идеи — но какими бы убеждёнными единомышленниками не были строители нового общества, среди них, как и среди любых других взрослых людей неизбежен конфликт мнений и интересов, который рано или поздно закончится или распадом нового общества или всеобщей апатией.
Из этой ситуации у коммунистов есть два выхода:
Первый — террор, далеко не бессмысленный, но непременно беспощадный. Тем ли, другим ли, третьим ли способом, но «железной рукой загнать человечество в счастье», заставить людей жить не самостоятельно, а сообща. Не останавливаясь и перед сознательным уничтожением несогласных.
Отсюда и чудовищный кровавый разгул во времена Гражданской войны, о котором коммунисты стараются не вспоминать. А если разговор и заходит, доказывают, что:
его вообще не было;
белые были ещё хуже;
пострадавшие сами виноваты, новой жизни не хотели;
Отсюда и коллективизация, про которую сам Сталин сказал, что это было нечто ужасное. Крестьянин — трудящийся, но трудящийся собственник, которого следует перевоспитать, приучив к совместному труду на общее благо:
«Как ты иначе перестроишь собственническую психологию мужика? Убеждением? Розовая водичка! Ну, будут рыпаться, бузить — может, даже побунтуют. А потом свыкнутся и начнут понемногу перестраивать свою психологию. А дети их будут уже расти в новых условиях и им даже непонятна будет прежняя психология их папенек и маменек…».
Отсюда и сталинские репрессии, когда приговоры выносились по упрощённой процедуре, «особыми совещаниями» и «тройками», без суда и доказательства вины обвиняемого:
«Тройка» в составе руководителя управления НКВД СССР по республике (краю, области), секретаря обкома ВКП(б) и прокурора республики (края, области), в соответствии с Оперативным приказом Народного Комиссара внутренних дел СССР № 00447 от 30 июля 1937 года имела право приговорить к расстрелу или к заключению в тюрьму или лагерь на срок до десяти лет;
Отсюда и террор Красных Кхмеров в Камбодже, когда женщин убивали только за то, что те красивы, а интеллигентам разбивали головы мотыгами;
Отсюда и стукачество, процветавшее в израильских кибуцах;
Второй выход — уступки косной, не понимающей своего счастья человеческой природе. Совершаемые против воли, нехотя, со скрежетом зубовным. Разумеется, временные — но мы-то знаем, что нет на свете ничего более постоянного, чем временное:
«Стремясь к равенству вознаграждения за всякий труд и к полному коммунизму, Советская власть не может ставить своей задачей немедленного осуществления этого равенства в данный момент, когда делаются лишь первые шаги к переходу от капитализма к коммунизму. Поэтому необходимо еще сохранить на известное время более высокое вознаграждение специалистов, чтобы они могли работать не хуже, а лучше, чем прежде, и для той же цели нельзя отказываться и от системы премий за наиболее успешную и особенно организаторскую работу.
Равным образом необходимо ставить буржуазных специалистов в обстановку товарищеского общего труда, рука об руку с массой рядовых рабочих, руководимых сознательными коммунистами, и тем способствовать взаимному пониманию и сближению разъединенных капитализмом работников физического и умственного труда».
Как очень быстро выяснилось, более высокое вознаграждение на известное время необходимо сохранить не только нужным новой власти буржуазным специалистам — но и красноармейцам, и рабочим с крестьянами. И даже, как это не удивительно, высокопоставленным членам Коммунистической Партии.
Так «военный коммунизм» — попытка перейти к коммунистическим отношениям сразу, декретом, «кавалерийская атака на капитал», по определению В. И. Ульянова (Ленина) сменился НЭП’ом — Новой Экономической Политикой, временным возвращением к прежним, частно-рыночным отношениям.
Так в Советском Союзе сохранилось такое понятие, как заработная плата, а успешным работникам платили премии. Во время Великой Отечественной Войны платили солдатам за подвиги — за подбитый танк или самолёт, за пленённых солдат противника. А самая престижная советская награда, знаменитая Сталинская премия, по слухам, учреждённая Сталиным из личных средств, помимо значка, диплома и уважения окружающих, включала и сто тысяч рублей деньгами. Для сравнения: рабочий в те времена зарабатывал примерно сто пятьдесят — двести рублей в месяц, инженер тысячу — полторы тысячи рублей в месяц.
Момент вовсе не праздный — в Советском Союзе существовали целые категории граждан — крестьяне-колхозники, солдаты срочной службы и мобилизованные трудармейцы, не получавшие заработной платы вовсе.
Так в Советском Союзе сохранилась традиционная семья с детьми, папой и мамой, дедушками и бабушками. А за разврат, за беспорядочную половую жизнь, «за аморальное поведение», как говорили в те времена, сурово наказывали не только рядовых граждан, но и высокопоставленных членов Коммунистической партии.
Были в своё время и разного рода «брачные коммуны», «теория стакана воды» — к которой никакого отношения не имеет упоминавшаяся ранее Александра Коллонтай — но продержались такого рода перехлёсты по историческим меркам недолго. Было общество «долой стыд», члены которого появлялись голыми в общественных местах — в зависимости от соотношения сил, тогдашних обыватель или весьма резво от них бегал, или не менее резво их бил. Был наделавший много шуму, а потом начисто забытый «Декрет об обобществлении женщин», обнародованный в 1918 году в Саратовской и Вятской губерниях. Впрочем, рассказывают, что это был вовсе не «пробный шар» новой власти, а идиотская, в духе автора «Бравого солдата Швейка» шуточка редактора издававшейся в Саратове анархистской газеты.
Так в Советском Союзе граждане сохранили право на личное пространство — на собственное жильё, квартиру или дом. Жильё можно было даже купить, вступив в жилищный кооператив — ныне такие кооперативы называются «товарищества собственников жилья». Были в своё время и коммуналки — но к жизни их вызвала разруха после Гражданской и Великой Отечественной войн, а не сознательная политика Партии и Правительства.
Даже такой убеждённый ленинец, как Никита Хрущёв, отобравший у колхозников скот и приусадебные участки — пусть больше времени отдают работе в общественном секторе, а молоко и овощи покупают, а с наступлением коммунизма и получают бесплатно в колхозной лавочке, начал массовое строительство не домов «обобществлённого быта», проекты которых время от времени появлялись, а не слишком удобных, малогабаритных, но всё же отдельных квартир.
А при Брежневе, несмотря на яростное сопротивление ортодоксов, справедливо боявшихся возвращения частной собственности, гражданам Советского Союза было позволено владеть и землёй — личными садовыми участками площадью в шесть сотых гектара, знаменитыми «шестью сотками». Эта «частная собственность» была связана массой ограничений и запретов — нельзя строить капитальный дом, нельзя строить утеплённый дом с печкой, нельзя продать участок без разрешения садового товарищества. Но, несмотря на упомянутые ограничения, это было личное, собственное земельное владение, которым распоряжалось не государство, не общество, не трудовой коллектив предприятия, а конкретно данный гражданин.
Так в 1881-ом году, через тридцать лет после основания официально прекратила существование упоминавшаяся выше Онайда. Из религиозной коммуны она стала обычным капиталистическим предприятием, акционерным обществом по производству кухонной посуды и охотничьих принадлежностей. Отцы-основатели состарились и сошли со сцены, а воспитанное и, что характерно, развращённое ими новое поколение коммунаров захотело иметь личную жизнь и собственные семьи. Джон Хамфри Нойэс на пять лет пережил своё детище, и кто знает, о чём он думал, увидев под старость крушение своих идей.
Так в израильских кибуцах начале семидесятых годов прошлого века случился «бунт мамаш» — женщины-кибуцницы стали добиваться и добились права самим воспитывать детей. А после экономического кризиса восьмидесятых годов, поставившего многие кибуцы на грань банкротства, рядовым кибуцникам было разрешено иметь личное жильё с кухней, личные вещи — одежду, обувь, покупать книги и самим выписывать газеты. Было даже позволено зарабатывать на стороне, перечисляя львиную долю заработанного в кассу кибуца. А в самих кибуцах появились наёмные работники, даже наёмные управляющие — прежде привлечение наёмного труда со стороны считалось эксплуатацией.
А в Китае в конце семидесятых годов случился «тихий бунт крестьян» — крестьяне начали массово давать секретарям райкомов взятки, с тем, чтобы числиться коммунарами, а готовить пищу, жить и работать единолично. Подавить это движение китайские товарищи побоялись — знали, на собственном опыте, как легко незаметные, вроде бы, протесты могут перерасти в масштабный бунт. Так начались знаменитые реформы Дэн Сяопина:
«Сторонники Дэна выкопали из четвёртого тома „Капитала“ рассказ Маркса о капиталисте, эксплуатировавшего восьмерых рабочих. „Если Маркс говорит именно о восьмерых, значит, найм семерых не может считаться капиталистическим, — логично заключили они. — А если ещё и сам хозяин будет работать, какой же это капитализм?“ Дэну такая „научная“ аргументация понравилась, и по его инициативе руководство ЦК и Госсовета разрешило „индивидуальные дворовые предприятия“ с числом рабочих не более семи. И сразу же в стране начался бум в сфере бытового обслуживания населения: мелкие частные ресторанчики, обувные и пошивочные мастерские, парикмахерские и тому подобные предприятия стали расти, как грибы…
…Первый документ, принятый Политбюро 23 декабря 1982 года, разрешал крестьянам нанимать рабочую силу, правда, под эфемерным названием „помощников и учеников“ и по тому же принципу, что на мелких предприятиях в городе… Второй документ устанавливал длительные сроки семейного подряда (15 лет и более) и поощрял „постепенную концентрацию земли в руках умелых землевладельцев“, то есть „кулаков“».
Словом, сама жизнь подвела вроде бы неожиданный итог. Идеи коммунизма вечны — ведь у каждого из нас есть своя «золотая крыша детства». Но построить коммунизм так же невозможно, как невозможно взрослому человеку снова стать ребёнком. Беда в том, что на одной шестой части суши его и в самом деле пытались построить…
© Atta, Москва, 07.06.2020