Составитель Кланов Николай Александрович

Так уж повелось, что чем больше проходит времени с юношеских лет, тем чаще и грустнее становятся воспоминания о них. Каждый раз, вспоминая былое, я неизменно горжусь, что моя лейтенантская юность прошла на либавских причалах. И теперь, закрывая порой глаза, я вижу нашу Зимнюю гавань, заставленную тесными рядами малых противолодочных кораблей и тральщиков. Как всегда стервенело бьет о волнолом, разлетаясь мириадами брызг, мутная балтийская волна и по-приятельски подмигивает входящим в базу наш верный друг маяк Лиепаяс-бака…

Увы, ныне на либавских причалах пусто: давно покинул Лиепаю (ранее Либава) Балтийский флот, давно не стало моей родной бригады, давно разбрелись по портам и весям корабли и люди. Бывшие капитан-лейтенанты стали почтенными пенсионерами, а лейтенанты – степенными капитанами первого ранга. И все бывшее с нами когда-то на либавских причалах представляется ныне чем-то далеким и почти уже нереальным, словно слепок с какой-то чужой и неведомой нам жизни. Все реже и реже мы встречаем теперь на перекрестках жизненных дорог друг друга, но каждая из этих нечастых встреч неизменно превращается в вечер воспоминаний, когда сдвигая в очередной раз стаканы, мы вновь и вновь говорим друг другу неизменное: "А помнишь?" И сразу отступает время, и забываются все нынешние напасти. И снова мы ощущаем себя не убеленными сединами и тертыми жизнью людьми, сидящими за столиком в каком-нибудь случайном кафе, а молодыми и дерзкими мальчишками в кителях нараспашку, что собрались посмеяться над превратностями службы в промежутке между штормовыми вахтами в нашей маленькой кают-компании. Снова впереди нас ждет штормовое море, а где-то далеко позади за кормой великая и еще единая держава, которую необходимо защитить и сберечь. Там за кормой был наш дом и наша маленькая родина – причалы Либавы, причалы нашей боевой флотской юности…

***

Командиром БЧ-2 (ракетно-артиллерийской боевой части) на малом противолодочном корабле МПК-2 был Толя Брикач, по прозвищу «полковник». Кличку свою Толя получил по причине того, что уже два срока пребывал в высоком звании старшего лейтенанта, т.е. с тремя звездами на погоне. Моряком и ракетчиком Толя был первостатейным, но дальнейшему продвижению в чинах ему упрямо мешала давняя любовь к зеленому змию. Причем виноват во всем был даже не сам змий, а последствия любви к оному. Так уж, наверное, на роду у Толи было написано, что, усугубивши, он обязательно попадал в самые невероятные переделки. Этих случаев было столь много, что одно их перечисление могло составить солидный том «Похождений бравого офицера Брикача».

Предание Калиниградского высшего военно-морского училища гласило, что, еще, будучи курсантом, Толя любил в увольнении гонять на отцовской «Яве». Однажды, будучи в изрядном подпитии, он мчался куда-то на мотоцикле по одному ему ведомым делам по ночным калининградским дорогам и на бешенной скорости врезался в переходившую дорогу корову. Страшный удар мотоцикла перерубил нечастное животное пополам. Что касается Толи, то он улетел в кювет и затем почти год провалялся на госпитальной койке. Врачи собрали Толю заново, однако с тех пор из-за повреждения челюсти, он стал говорить не слишком внятно, а от того, даже в трезвом состоянии у слушавших Толю возникало ощущение, что он едва ворочает языком. По этой причине начальство к Толе относилось с опаской, всегда норовя его, как бы невзначай, обнюхать. Гордого «полковника» это, разумеется, очень обижало, и он в отместку напивался, после чего у начальства уже не было никаких сомнений в том, что Брикач никогда не бывает трезвым.

Согласно корабельному расписанию, офицерскую каюту № 4 ракетчик Толя делил с корабельным минером Женей. Минер на «двойке» был тоже личностью весьма примечательной. Даже в училище он умудрился проучиться почти десять лет. Его то отчисляли оттуда за неуспеваемость и пьянство, то принимали вновь, вняв слезным письмам бывшего курсанта с Северного флота. В конце концов, училищные умы решили, что выпустить Женю в лейтенанты будет все же лучше, чем учить его бесконечно. Таким образом, лейтенантом Женя-минер стал уже к неполным тридцати годам. По характеру Женя был человеком незлобивым, но на редкость тугодумным. Прежде чем ответить на самый, казалось бы, простой вопрос, он долго шевелил губами, и только потом давал ответ, который весьма часто бывал более чем не адекватен заданному вопросу. Внешностью Женя напоминал чудом выжившего неандертальца. Ходил минер в затертом кителе с завернутыми кверху погонами и в мятых, засаленных брюках. А потому не удивительно, что среди офицеров дивизиона минер с «двойки» имел вполне заслуженную кличку «корявый Джон», на которую, впрочем, нисколько не обижался.

Верховодил в каюте № 4, разумеется, Толя Брикач. «Корявый Джон» почитал ракетчика за старшего брата и во всем слушался «полковника» неукоснительно.

Первым совместным боевым крещением «полковника» и «корявого Джона» стало боестолкновение с замом начальника гарнизонной комендатуры. Неизвестно как, но однажды, возвращаясь из знаменитого лиепайского ресторана «Юра», друзья столкнулись у КПП Зимней гавани нос к носу с находящимся при исполнении замкоменданта. Последний при этом имел неосторожность начать выяснение отношений и грозить гауптвахтой.

Справедливости надо признать, что «полковник» с «Джоном находясь в состоянии постресторанной благости, и обострять ситуацию особо не хотели, а, потому, послав камедантского в известное место, чинно направились в сторону родного корабля. Однако не унявшийся страж порядка, начал преследование пьяниц, чтобы вычислить их местообитание для дальнейшего доклада наверх. И хотя зам коменданта усиленно прятался за кустами, это не ускользнуло от внимания бдительного «полковника». Раздумывал Брикач не долго.

– Джон! Снаряд! – скомандовал он верному минеру.

Через секунду в руках «полковника» было уже грозное оружие пролетариата. Первый камень просвистел у зам коменданта над головой. Тот испуганно пригнулся, но допустил роковую оплошность. Не сменив позиции, он крикнул:

– Хулиганье! Вы за это ответите!

– Смотри Джон! – удивился Толя. – Эта сухопутная крыса еще и оскорбляет заслуженных карабелов! Снаряд!

Артиллеристом «полковник» был хорошим, а потому уже следующий камень взял недвижимого зам коменданта в вилку, после чего Толя перешел на поражение. Побиение каменьями было, хотя и недолгим, но жестоким. Приняв на свою непутевую голову несколько кирпичей, зам коменданта позорно ретировался.

– Орудие дробь! – удовлетворенно икнул «полковник». – Цель не наблюдаю!

Поле боя осталось за друзьями. Сражение было выиграно с блеском, а потому «полковник» с «корявым Джоном» вернулись на родной корабль в самом лучшем расположении духа, распевая «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Опасаясь насмешек, зам комендант докладывать о постигшем его позоре не стал, но урок усвоил и с тех пор всегда обходил мятежный корабль стороной.

…Когда в один из предвыходных дней Толя за ужином в кают-компании торжественно заявил, что их с женой пригласили попариться в сауне, замполит с помощником, не сговариваясь, в два голоса закричали:

– Толя, только не это!

– Это еще почему? – обиделся «полковник». – Я, что, не человек?

– Ты Толя человек! – пытался вразумить его зам. – Но ты человек особый, такой, который везде на свою жопу найдет приключения! Посиди лучше дома!

Разумеется, Толя товарищам не внял. Разумеется, ничего хорошего из культпохода в баню не вышло. В сауне, напарившись и изрядно употребив, Толя решил показать класс и прокатиться перед всей компанией по мокрому кафелю. Разогнавшись, он на полном ходу проехал по стоящей ребром разбитой кафельной плитке, и утро уже встречал на госпитальной койке с заштопанной хирургом ступней.

…В один из дней МПК-2 вышел в море на плановую стрельбу АС-35. Согласно «Наставления по артиллерийским стрельбам» АС-35 являлась стрельбой по парусиновому конусу, который тянул по небу невдалеке от корабля самолет. Выполняли ее шестиствольной артустановкой АК-630, прозванной за скорострельность «швейной машинкой». Вообще-то среди артиллеристов АС-35 всегда считалась стрельбой не слишком сложной.

Не слишком сложной считал стрельбу и «полковник». К моменту выхода в море он был уже изрядно навеселе, а к времени начала стрельбы, вообще, едва удерживал свое непослушное тело в кресле управляющего стрельбой.

Тем временем, на ГКП корабля кипела бурная деятельность.

– Пеленг… Дистанция… Наблюдаю воздушную цель! – докладывал радиометрист

– Есть! – коротко реагировал командир. – … к стрельбе готов?

– Готовы! – отозвался в «каштан» за Брикача верный командир отделения артиллеристов.

– Цель на дистанции поражения! – доложил радиометрист.

– Цель уничтожить! – рявкнул в микрофон командир.

В доли минуты башня АК-630 развернулась в сторону летящего самолета. Еще несколько секунд шесть ее стволов в визге сельсинов ощупывали горизонт. После чего раздался оглушительный треск – это «швейная машинка» начала изрыгать из себя снаряды со скоростью двух тысяч выстрелов в минуту. Вообще-то, согласно всем нормативам, полагалось при стрельбе дать всего лишь одну-две очереди в десяток-другой снарядов. Но не тут-то было! «Полковник» однозначно желал опустошить весь артиллерийский погреб.

– О, бля! – дернул рукой командир. – Видя, как на глазах раскаливаются докрасна орудийные стволы, а Брикач все продолжает и продолжает палить из всех шести стволов.

– О, Господи! – закричал командир, когда увидел, куда палит его артиллерист.

Все глянули в сторону, куда уходили росчерки артиллерийских трассеров и онемели. Брикач со снайперской точностью расстреливал не конус-мишень, а тянущий ее грузный и тихоходный Бе-12. Каким-то чудом первые снаряды прошли мимо, но было очевидно, что «полковник» свой жертвы не выпустит.

И тут произошло то, чего вообще никак никто не ожидал. Неповоротливый старик Бе-12 внезапно забросил свой утиный нос почти вертикально вверх и, по истребительному взмывши свечей вверх, скрылся в облаках. Отцепленный конус сиротски упал в море.

– Бегом к Брикачу! – очнувшись, крикнул стоявшему на мостике замполиту командир, и уже моляще вдогонку – Убей гада!

Молнией слетев с мостика, бегом через спардек, потом вниз по трапу замполит влетел в помещение ПУСа. Там его взору предстала следующая картина. «Полковник», икая, важно восседал в кресле управляющего стрельбой, и нетерпеливо ждал, когда жертва вынырнет из облаков.

– Не уйдет, сука! От меня еще никто не уходил!

Под ногой у «полковника» валялся деревянный клин, который он, судя по всему, ударом ноги вгонял в педаль, чтобы не утруждать себя ее нажатием. Именно поэтому очереди Брикача и были бесконечными.

Не раздумывая долго, замполит ударом кулака вышиб «полковника» с его трона и настрого приказал матросам к педали ведения огня его не подпускать.

По возвращении в базу, командир, замполит и помощник собрались в каюте командира на совет в Филях. Решался не простой вопрос: докладывать об инциденте или нет? Через две каюты от них смачно храпел главный герой дня.

После недолгих дебатов было решено следующее: если летчики доложат своему начальству о случившемся, то отвечать придется все равно, а если нет, то чего же искать на свою голову приключений, может и обойдется.

В томительном ожидании минул первый день. Все было тихо. Разве что ближе к обеду состоялась акция по воспитанию Брикача в командирской каюте. К чести «полковника», он с честью выдержал несколько командирских хуков и с достоинством покинул место экзекуции.

Минул еще день, за ним еще… Летчики, судя по всему, оказались порядочными ребятами и никому не заложили.

Так как конус упал в море, и отчет был во время представлен, за стрельбу корабль получил вполне заслуженный зачет. В суматохе овровских будней о происшествии с расстрелом самолета вскоре вообще забыли. Обошлось и ладно, мало ли других забот!

Минуло полгода. Весной начальство решило отработать поиск подводных лодок с привлечением авиации. В Зимнюю гавань Лиепаи, где размещалась бригада ОВР, прилетел вертолет, из которого гурьбой высыпали летчики, прибывшие для всяческих согласований. Летчики деловито вытащили велосипеды, прищепками пришпилили брюки и покатили осматривать город.

Затем все, и летчики, и местные начальники со своими штабами, и командиры кораблей с замполитами собрались в штабе бригады, где началось заслушивание замысла учения и всех его эпизодов. Дело это, как известно, не быстрое, а потому за последними столами вскоре между летчиками и моряками началось негромкое знакомство. Замполит МПК-2 тоже потихоньку познакомился с сидевшим рядом полноватым майором.

– Как вам наша Лиепая?

– Очень красивый и зеленый город!

– А раньше бывать не доводилось?

– Нет, только полгода назад в районе обеспечивали стрельбу в море!

– Ну и как смотрится наш город с высоты птичьего полета?

– Какая там к черту красота! Еле живы остались!

– Что так?

– Да козел, какой-то вместо конуса, начал по нам палить очередями. И сейчас вспоминаю – штаны мокрыми становятся!

После последней фразы замполит взял минутную паузу, раздумывая, как поступить дальше. Было очевидно, что несчастный майор – это та самая, улизнувшая жертва «полковника». Конечно, можно было бы отмолчаться, но замполит был молод и азартен, к тому же с помощью бедолаги майора можно было изящно отомстить поганцу Брикачу за все былые треволнения. А потому, придвинувшись к майору, замполит, заговорщицки зашептал:

– Хочешь, я тебя с твоим убивцем познакомлю! Я эту сволочь хорошо знаю!

– Хочу! – подскочил со стула майор.

Стул громыхнул, да так громко, что за столом президиума приподнял голову дремавший дотоле адмирал, и строгим оком окинул притихший зал.

– Но только без рукоприкладства! – добавил не без тревоги замполит, увидев, как глаза майора возгорелись нехорошим блеском.

– Даю слово офицера! – пообещал майор. – Мне бы только глянуть на этого гада!

После совещания, летчики снова пришпилили к брюкам прищепки, собираясь куда-то прокатиться. Но сосед зама, выходя из штаба, сунул свои прищепки в карман.

– Пошли! – сказал решительно.

По дороге замполит спросил то, что давно вертелось у него на языке:

– А почему вы нас не заложили?

– Какое там! – махнул рукой майор. – Счастливы были, что хоть живы остались! Три дня не просыхали!

От штаба бригады до причала, где стояла «двойка» было каких-то пять минут хода. Вскоре замполит с майором уже стояли у каюты Брикача. Зам открыл дверь. «Полковник» сидел за столом, и что-то сердито чиркал в своем ЖБП.

– Вот, это именно та сволочь, которая тебя убивала! – сказал майору замполит и тыкнул пальцев в сторону Брикача.

– А это, Толя, тот летчик, который от тебя улизнул! – добавил он уже Брикачу, подталкивая в каюту майора.

«Полковник» с майором смерили друг друга долгим изучающим взглядом. После чего майор решительно шагнул через комингс каюты.

– Ну, вы тут пообщайтесь, а я позже зайду! – сказал замполит и уже на прощанье майору – Помни о своем слове!

Тот вяло кивнул, неотрывно глядя на Брикача. Дверь каюты закрылась…

Занявшись своими делами, зам на какое-то время забыл об устроенной встрече и вспомнив о том, что оставил палача наедине с жертвой часа через два. Подойдя к каюте, он прислушался. Из-за двери доносились какие-то вскрики и глухие удары.

– Неужели, майор-зараза, нарушил слово и уже два часа лупит артиллериста! – решил замполит и рывком открыл дверь.

Картина, которая предстала его взору, была поистине незабываема. На столе поверх распахнутого настежь ЖБП красовалась почти опорожненная литровая бутылка «шила». Под столом, раскачиваясь из стороны в сторону, сидел на корточках босой «полковник», держа в каждой руке по ботинку.

В противоположном углу каюты стоял столь же качающийся майор. На вошедшего зама никто и внимания не обратил. «Полковник» с майором, явно, готовились к некому серьезному действу.

– Ты готов? – вопрошал «полковника» майор.

– Я всегда готов! – гордо отвечал Брикач.

– Тогда взлетаю! – важно констатировал майор и, растопырив крыльями руки, начинал описывать телом некие замысловатые движения.

– Цель уничтожить! – внезапно вскрикнул Брикач и, прицелившись, с силой запустил в майора своим ботинком.

Однако тот ловко увернулся. Ботинок ударился о переборку.

– Промах! Вот так я ухожу на вертикалях! Давай еще!

Следующий ботинок припечатал майора по заднице.

– Ну, что, бля, получил фашист гранату! – подал голос из-под стола Брикач.

– Это я не под тем тангажом уходил! – не остался в долгу майор. – Ты там наливай, а потом посмотрим, чья возьмет!

Замполит затворил дверь. Боевое братство было восстановлено.

Шигин Владимир Виленович

Родился 12 марта 1958 года в Севастополе в семье офицера ВМФ. После окончания средней школы работал слесарем механосборочных работ на машиностроительном заводе, служил матросом на Балтийском флоте. После окончания в 1981 г. Киевского высшего военно-морского политического училища продолжил службу на Балтийском флоте заместителем командира МПК и заместителем командира дивизиона тральщиков 118-й БК ОВР в Лиепае. Капитан 1 ранга (1998 г.)

Данный документ считается одним из самых загадочных и спорных источников по истории подводной войны в Первую Мировую войну. Достаточно сказать, что никаких упоминаний о субмарине UE-007 нигде более не обнаружено; все названные в дневнике лица также отсутствуют в списках Императорского Военно-Морского Флота. По этой причине половина исследователей считает «Дневник» мистификацией, а другая половина – напротив, единственным свидетельством о какой-то крайне засекреченной германской программе.

Как бы то ни было, ни один серьёзный военный историк не смог пройти мимо этого документа. Мы снабдили текст лишь незначительной выборкой из всех примечаний, которыми он оброс за долгие годы изучения; но даже в этом виде объем комментариев, как увидит читатель, существенно превосходит объем самого источника.

«14 июня 1916 г. 6-й день похода. Вступили в первый боевой контакт, а именно: в 14.30 слева по курсу обнаружен небольшой спасательный плот французского производства с единственным живым человеком, облаченным в одни кальсоны. Так как де-факто этот полубезумный оборванец оказался, таким образом, капитаном вражеского плавсредства, пришлось поступить согласно инструкции 69/10 об обеспечении скрытности, а именно: «пленного капитана взять на борт, плавсредство потопить подрывными зарядами вместе с остальным экипажем». Фактическое отсутствие экипажа не может служить основой для отступления от Устава, хотя некоторые вольнодумцы и пытались доказывать обратное.

После бутылки шнапса пленник стал весьма словоохотлив и на ломаном английском языке объяснил, что он действительно капитан русского эсминца «Утешительный», три дня назад подорвавшегося где-то поблизости на минах; а все документы были им уничтожены (съедены) в виду неприятеля (то есть нас). После второй бутылки он с готовностью описал всю дислокацию русской эскадры Северного моря, но наотрез отказался сообщить свое имя, чин и воинский номер.

Странные у этих варваров понятия о военной тайне.

Примечание Ал. Больных: совершенно невероятная история! О какой «русской эскадре Северного моря» вообще может идти речь? Господам западным фальсификаторам следовало бы хоть иногда изучать серьёзные исследования по военно-морской истории – например, полное собрание моих предисловий)

Примечание Гибсона: крайне многозначительный эпизод; после Февральского переворота, погубившего многие архивы, у нас почти не осталось сведений о тайной военно-морской политике наших бывших союзников, и только подобные разрозненные намёки позволяют предполагать, что Россия вела какую-то свою игру…

16 июня. 8-й день похода. Выдержали жесточайший шторм, не имея возможности погрузиться по причине малых глубин. Из-за качки русский пленник упал головой на компас и необратимо повредил колпак. Заподозрив саботаж, господин дер старший помощник капитан-нах-лейтенант цур Юкк попытался на месте расстрелять негодяя, но из-за той же качки положил все шесть пуль в хронометр и аккумуляторные ямы. После этого вопрос о саботаже отпал сам собой. Правда русская скотина вдобавок присосалась к изувеченному компасу и соединённые усилия шести дюжих матросов не могли его оторвать до последней капли спирта.

Может, всё-таки саботаж?..

…Кажется, 20 июня 1916 г. Возможно, 11-й день похода. Где-то в Северном море. Точнее определиться нет возможности. У всего экипажа кружится голова, плохо с памятью и все страдают кровавым поносом. Одна русская скотина страдает всего лишь похмельем. Доктор врач герр обер-лейтенант дер Грубенштейн полагает, что причина – в пищевом отравлении. Неужели это саботаж? Проклятые жиды!

…Очередной день. Доктор врач дер Грубенштейн наконец-то определил причину повального кровавого поноса, о котором я уже упоминал. Оказывается, кислота просачивается из повреждённых аккумуляторов и проникает в цистерны с питьевой водой. Как мы могли усомниться в добросовестности императорских поставщиков продовольствия!

Во имя Кайзера и Германии, продолжаем поход.

…Буду считать, что идёт 14-й день. Совершили разворот. Судя по звёздному небу над нами и памятуя про боевую задачу внутри нас, командир недрогнувшей рукой направляет лодку на юг. Около полудня были атакованы подлым английским эсминцем, который забрасывал нас глубинными бомбами и вынудил командира начальника дер корветтен-капитанена Ногеля-абер-Ваффеля опуститься на грунт, где мы и пролежали несколько часов. По всплытии немедленно был дан двуторпедный залп в направлении гнусного британского агрессора.

К сожалению, его уже не было в пределах видимости, так что торпеды, кажется, не достигли цели.

Из-за бомбёжки кислота полностью прорвалась в цистерны с питьевой водой; однако весь экипаж воодушевлен и взбудоражен первым настоящим боем с вражеским судном, порази их Господь! Во имя Кайзера и Германии, движемся дальше неизвестно на чём. Хотя известно – на тевтонском духе, каковой не сломить никаким лягушатникам и возомнившим о себе островитянам.

Гибсон: считалось, что немцы до апреля 1917 г. не имели представления об английских глубинных бомбах. Правда, нигде не отмечен и факт контакта британского эсминца с подводной лодкой в это время и в этих водах, что заставляет нас опять вернуться к загадочному «русскому следу». Можно видеть, какую ценность представляют для военной историографии эти краткие заметки!

Переслегин: хронотипические параллелизмы, реализуемые архетипическими бифуркациями в моменты милитаристического напряжения подсознательного – трансцендентный факт, без осознания которого нам не понять вообще сам феномен военных мемуаров. Вполне возможно, что когда-то где-то какой-то эсминец действительно забрасывал, или думал, что забрасывает, бомбами какую-то подводную лодку; или же так полагали на самой лодке. Для осмысления процесса конденсации исторической вербализации всё это несущественно…

АльБольных-ибн-Хазаред: тупость западных фальсификаторов и бездарность отечественных переводчиков воистину не знают границ! Действительно, никакого «эсминца» там не было, потому что в тексте прямо написано – «вооруженный траулер». Причем эпитет «вооруженный» – на совести источника, который сам признаётся, что лежал на грунте, следовательно, наблюдать «противника» не мог. Так что речь идёт просто о траулере; будучи лишены сетей (как известно, все сети в Британии конфисковали для создания Дуврского барража), рыбаки оказались вынуждены добывать рыбу глушением, используя динамитные патроны. Эту рядовую рыбалку чванливые немцы и приняли за нападение

16-й день. Капрал дер нах флотта герр Берг-Буннедгот в прискорбном эпизоде раздела бутерброда с унтер-матросом ундер фон Шпицелем был зарезан последним с нетрадиционным применением пищевой вилки (арт.

60178/07). Разумеется, унтер-матроса ундер фон Шпицеля также пришлось расстрелять под вдохновляющую музыку германского гения Вагнера. Затем тела обеих героев были торжественно преданы седым волнам старого Северного моря. Оно волновалось и вздыхало.

Британия еще ответит за все эти преступления!

Заодно господин старший помощник цур Юкк хотел было выбросить за борт и русскую свинью, но тут выяснилось, что никто уже толком не помнит, в чём его (её?) провинность. Кроме того, за пленного вступился кок, который приспособил русского для подсобных работ по хозяйству.

Какие могут быть подсобные хозработы на субмарине, кок не объяснил.

Но, судя по выражению лиц господ офицеров, они в курсе происходящего.

17-й день. Вошли в Дуврскую узость. По крайней мере, так говорят звёзды. Ползём по дну. Вокруг слышен зловещий шелест сетей, минрепов и прочих безбожных приспособлений коварных ангосаксов.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, решил навести порядок в своём хозяйстве. Не смог найти бутыль с ацетоном. Должил по команде, получил приказание списать ацетон как боевые потери. Германский солдат не рассуждает, но подчиняется.

18-й день. Продолжаем ползти по дну. Глубинометр показывает 100

футов над килем. Зловещий шелест усиливается. Несмотря на это, настроение господ офицеров бодрое и неизменно весёлое. Если бы я не знал, что на лодке давно уже кончился шнапс, я мог бы заподозрить искусственное происхождение их храбрости. Но сейчас я лишь горд и счастлив, что нас ведут в бой истинные берсерки…

…Через какое-то время. Кажется, мы запутались в сетях. Боже, покарай Британию!

19-й день. Висим в сетях. Глубинометр показывает 110 футов над килем.

Слышны какие-то неритмичные удары по корпусу лодки. Неужели это опять бомбёжка? Для поднятия духа командир господин корветтен-капитанен Ногель-абер-Ваффель лично выдал команде по штофу шнапса. Руки его дрожали. Впрочем, истинный германец никогда не изменит мнения о начальстве под давлением каких-то там жалких фактов. Руки, несомненно, дрожали от истинно германского воодушевления перед битвой, о которой (зачеркнуто) котором писал ещё Юлий Цезарь.

Шнапс омерзителен и почему-то пахнет ацетоном. Но в нашем положении выбирать не приходится.

20-й день. Глубинометр неисправен! Вернее, многие его детали (к примеру, гидравлический змеевик) попросту отсутствуют. Господин корветтен-капитанен мать его (жирно зачёркнуто) Ногель-абер-Ваффель приказал списать прибор как боевую потерю, а затем готовиться к бою. Поскольку хода вперёд нет из-за сетей, будем всплывать, опрожняя балластные цистерны. Но как мы узнаем, что всплыли? Не будут ли люки открыты слишком рано? На всякий случай переодеваемся в чистое бельё…

Больных: как быстро, однако, один-единственный русский пленный перезаразил всю команду разнообразными национальными традициями!

Возможно, то был не капитан ВМФ, а кадровый офицер Российского Генштаба? Эта версия объяснила бы многие нестыковки.

…Оказывается, всё это время мы пролежали на перископной глубине буквально в 300 метрах от какой-то неизвестной земли, запутавшись в сетях рыболовного плавсредства. Экипаж вражеского судна бродил по нашей лодке, пытаясь отцепиться – их шаги и были приняты за отдаленную канонаду. Захватить приз не составило труда, однако возникла сложность с пунктом инструкции, предусматривавшим «конфискацию судовых документов» – за полным неимением таковых. Пленные утверждали, что они вообще рыбаки-любители, взявшие этот баркас напрокат.

Вон те пляжи – Маргейт? Немыслимо. Мы не могли так заблудиться.

Скорее всего, вражеские моряки вводят нас в заблуждение.

…Позднее. Проблема с судовой документацией решена, ибо для немецкого гения нет преград! Мы демонтировали и перенесли на лодку табличку с названием судна («Queen of the Sun»). С пленными же поступили вполне цивилизованно, даже купив у них немножко свежей рыбы за самые настоящие деньги и напоив их нашим фирменным шнапсом. Затем судно по инструкции подорвали, позволив перед этим пленникам отплыть на безопасное расстояние.

…Что до ботинок, золотых часов и портсигара, то я утверждаю: это была не конфискация, а проявление типично тевтонской гуманности. Без ботинок и тяжелых предметов плыть к берегу куда удобнее.

Гибсон: совершенно немыслимый эпизод! Чтобы немецкие варвары, звери в образе человеческом, так милостиво обошлись с пленниками? Здесь невозможно поверить не одному слову, и всё это является неуклюжей попыткой скрыть реальные преступления. Напомню, что примерно в это же время немецкой субмариной было действительно потоплено судно – хоть и не «Queen of the Sun», а «Lord of the Moon», и не у Маргейта, а у Гебридских овов, и не рыбацкий баркас, а грузо-пассажирский лайнер – но всё это примеры тех якобы важных, а на самом деле мелких и несущественных разночтений, которые так затрудняют работу военного историка.

Карл Дёниц: абсолютно неправдоподобный эпизод, смахивающий на британскую фальшивку! Чтобы немецкие асы-подводники позорно заблудились, вместо Дуврского пролива угодив почти в устье Темзы? Чтобы они польстились на какие-то жалкие ботинки и сигареты своих пленников? Налицо наглая попытка исказить реальные факты – а именно, правду об английских преступлениях против законов войны. Конкретнее же, в данном эпизоде речь может идти вот о чём. Известно, что примерно в это же время и в этом месте немецкая субмарина действительно встретилась с английской шаландой – но то было судно-ловушка, коварно пустившее на дно наш корабль со всем экипажем. Вы спросите – кем же тогда написан данный дневник? Такого рода вопросы пусть решают бумажные черви. Я солдат, а не историк.

Прендергаст: отдавая должное авторитету старших товарищей, всё же вынужден обратить внимание на следующий странный факт. Согласно полицейским архивам графства Кент, в июле 1916 г. в Маргейте было задержано по подозрению в шпионаже два очень мокрых и очень нетрезвых джентльмена. Основанием для ареста явилось то, что они, покупая в пляжном магазинчике обувь, пытались расплатиться немецкими марками…

Переслегин: примечание Прендергаста бессмысленно и лишено какой-либо событийной, функциональной и метафизической логики. Действительно, какое отношение к военно-историческому страту реальности могут иметь, вы подумайте! – полицейские архивы? Собственно, мне для реконструкции экзистенциальной полноты хронотопа нет нужды в изучении вообще каких-либо источников, ибо военно-морская история есть трансцендентный объект, в рамках сингулярной матрицы всегда равный моему гешефту и профиту.

…Возможно, 23-й день. Кажется, мы идём домой. Впрочем, над морем туман, и на этот раз не видно даже звёзд; но господа офицеры сохраняют нечеловеческое спокойствие и преисполнены духа. Команда пытается не отставать от своих вождей. Мы все стараемся в эти тяжелые часы быть поближе к отцам-командирам. Ибо замечено: именно рядом с ними тевтонский дух особо ядрён (зачёркнуто) проникновенен.

Господин старший помощник цур Юкк приказал списать на боевые потери излишки гидравлической жидкости.

…25-й день. Муттер! Если ты никогда больше не увидишь своего любимого сыночка, то знай – он сложил голову за победу Германии и крепость её духа! Кажется, мы тонем. Точно определить это нельзя, но рули глубины заклинило, а корпус скрипит именно так, как бывает при предельном погружении…

…Позднее. Кормовая часть явно коснулась грунта. В концевые отсеки начинает просачиваться вода. Однако наш орёл, наш герр капитан невозмутим. Команде раздаётся по штофу шнапса, после чего великий наш герой командир даз буттен корветтен-капитанен Ногель-абер-Ваффель вспоминает о наличии последнего шанса на спасение – торпедных аппаратов…

…Позднее. Имела место дискуссия – кого выстреливать первыми.

Поскольку в случившемся косвенно виноваты кок и русский пленник, допустившие перерасход гидравлической жидкости, решено использовать их в качестве подопытных свинок. Ха-ха! Русскую свинью – в подопытные свинки! Смешно. Истинно германский юмор не оставляет нас даже в самые мрачные минуты… Итак, провинившихся выстрелят первыми, чтобы они разведали дорогу… Что-то в этом решении мне кажется нелогичным, но что – понять не могу…

…Позднее. Второй залп… третий залп… Вот оно что, я понял… Кто же будет стрелять последними, оставшимися на борту? И кто окажется этими последними? К сожалению, герра корветтен-капитанта… капитанента… и герра старшего помощника мы уже запустили: после тормозного шнапса эти бравые офицеры впали в некоторый ступор и не могли адекватно командовать… Так что традиционный подход уже неприменим…

Ах, неужели я больше никогда не увижу тебя, Лили Марлен…»

Прендергаст: концовка «Дневника» довольно загадочна и оставляет впечатление болезненного бреда. Но нельзя забывать, что где-то в это же время в Северном море норвежское судно «Скооль Скууль» действительно было торпедировано немецкими подводниками и получило лёгкие повреждения. При доковании в Скарборо выяснилось, что один подводник оставил лишь легкую вмятину, зато другой вошел в корпус судна буквально по пояс, вызвав серьёзную течь; а в винтах запутался краб от германской командирской фуражки.

Фоменко и Суворов (хором): итак, перед нами – явный анахронизм! Немцы Первой Мировой никак не могли знать и цитировать песню «Лили Марлен»! Очевидно, что документ написан не в 1916-м, а где-то около 1940— 41 гг…

(Фоменко соло): налицо очередное подтверждение моей теории исторических параллелизмов. Теперь каждому ясно, что никакой Первой Мировой войны не было, это лишь историческая аберрация, двойник так называемой «Второй» Мировой войны. Ну действительно: одни и те же враждующие стороны, одна и та же неограниченная подводная война…)

(Суворов соло): ничего не знаю ни про какую Первую Мировую. Нас этому в Академии ГРУ не обучали. Но зато мы видим лишнее доказательство подготовки Сталиным превентивного удара по Германии. Вы только представьте: всё Северное море усеяно плотиками с особистами, которые только и ждут, чтобы их взяла на борт доверчивая германская субмарина; а затем, в час X, они начинают действовать! Последствия красочно изображены в «Дневнике»…)

Переслегин: не анахронизм, но хроноклазм… Как уже говорилось, гештальт-топологические хронобары архетипизации во время военно-морских пертрубаций в состоянии порождать матричные псевдо-универсумы, где вполне возможна деполяризация и даже изотропизация темпоральных узлов)

АльБольных-ибн-Хазред: стык военной истории и психиатрии – видимо, крайне любопытная научная дисциплина. Но я в этом не специалист. Могу лишь отметить, что так называемый «анахронизм» опять-таки возник исключительно в воспалённом воображении сперва текстолога, потом наборщика, потом издателя, а потом и переводчика. Корректоры и переводчики – вот истинный бич нашего дела! Я не видел оригинала, но твёрдо уверен, что в действительности там весьма неразборчиво и с лакунами (а чего вы хотите от размокшей бумаги, написанной пьяным немцем на затонувшей субмарине?) написано «…не увижу тебя, ляля… Мар…». «Мар…» под шаловливыми ручонками текстоведов превратилось в «Марлен»; а на самом-то деле это значит всего лишь, что экипаж UE-007 пробыл на курорте Маргейт несколько дольше, чем можно вывести из «Дневника», и успел сблизиться с местными лялями…

Как ни странно, автор дневника всё-таки выжил (если, конечно, считать, что он вообще существовал). При этом его дальнейшая судьба опять-таки загадочна и оставляет простор для самых разных толкований. По окончании войны британцы хотели судить его, как военного преступника, наряду с массой других подводников; но известно также, что в Германии он, напротив, разыскивался за дезертирство и злостное уклонение от военной службы. Наконец его арестовали в Голландии за бродяжничество и мелкое мошенничество (попытку продать в антикварную лавку портсигар фальшивого золота) – но вскоре выпустили под залог, внесённый каким-то русским эмигрантом. В годы Сухого закона он всплыл в США, где успешно торговал самогоном из самых неожиданных ингидиентов, а впоследствии женился на некоей певичке, приехавшей из Маргейта покорять Нью-Йорк.

Однако, поскольку все эти сведения исходят не из военно-морских архивов и не из адмиральских мемуаров, а из источников низменных, – ни один уважающий себя военный историк не придаёт им никакого значения.

Обычно постороннему человеку попасть на грузовое судно почти невозможно. Но с тех пор, как разразился экономический кризис, это стало проще. Некоторые судовладельцы нашли для себя возможность небольшого дополнительного дохода и стали брать на грузовые суда пассажиров.

Туристов завлекали так называемыми «техно-турами», обещая возможность посмотреть как устроен и как работает настоящей грузовой "пароход".

Довелось мне как-то поработать на таком судне. Это был среднего размера контейнеровоз. Судно стояло на линии – несколько портов Испании, Марокко и Канарские острова. Весь круг занимал ровно 2 недели, и почти каждый круг мы брали нового пассажира. Люди садились покататься совершенно разные.

Чаще всего это были любители техники. Они с открытыми от удивления ртами ходили по машинному отделению, фотографировались на фоне главного "монстродвигателя", расспрашивали о всевозможных характеристиках и нюансах работы механизмов. Часами смотрели как обманчиво легко и быстро "летают" многотонные контейнеры при грузовых операциях. Стоя тихонько в стороне на мостике, наблюдали как судно заходит в порт и швартуется к причалу. Такие туристы обычно не доставляли хлопот экипажу и уезжали домой довольные. Да и мне всегда было приятно пообщаться с искренне интересующимися морской жизнью людьми.

Иногда попадались "профессиональные туристы" – обычно это были довольно обеспеченные люди, которые уже побывали на всех более-менее популярных курортах, неоднократно совершали круизы на пассажирских лайнерах и садились к нам просто для разнообразия. С такими всегда были проблемы: то им каюта маленькая, то кормежка плохая, то двигатель слишком громко работает, то развлечений никаких нет. А что они хотели? У нас не круизный лайнер с ресторанами, бассейнами и концертными залами. При строительстве грузовых судов об удобстве экипажа думают в последнюю очередь. Главное – это вместить побольше груза.

А если еще и с погодой не повезло… то бывало, что такие привереды сходили в первом же порту. Но изредка случались и совершено необычные пассажиры. Об одном таком пассажире, точнее пассажирке, я и хочу рассказать.

Её звали Моника. Она села к нам в порту Бильбао. Когда я увидел её, поднимающуюся по трапу, я подумал – у нас будут проблемы. Это была миниатюрная, "метр с кепкой в прыжке" ростом, худенькая старушка. Тонюсенькие ручки и ножки обтягивала дряблая, в старческих пятнах кожа. Круглое личико с мелкими чертами и необыкновенно живыми глазами обрамляла копна кудрявых, совершенно белых волос. Ну чисто классическая "бабушка – божий одуванчик".

Как я потом выяснил по списку пассажиров – ей было 79 лет.

Я ошибся. Старушка оказалась совершенно непривередливая, вежливая, и к тому же очень общительная. Уже через пару дней мы знали о ней практически всё. Она жила в какой-то глубинке в Германии, работала всю жизнь учительницей английского языка в школе и почти никогда никуда не выезжала из родного городка. Зато любила читать романы про моряков и про путешествия. И вот внуки подарили ей в честь приближающегося юбилея этот тур. Почему не на пассажирский лайнер? Потому что так интереснее!

На судне её интересовало абсолютно всё. Не смотря на свой возраст и кажущуюся немощность, она облазила всё судно с бака до кормы и с мостика до машины. Не в каждом подростке я видел столько энергии и любознательности как в этой старушке. С широко открытыми от изумления глазами Моника слушала наши пояснения и рассказы о морской жизни. Сидя в шезлонге на палубе она часами любовалась океаном и её это не надоедало. Примерно через неделю наше судно попало в сильный ночной шторм.

Стихия разбушевалась не на шутку. Наш почти трехсотметровый контейнеровоз кренило и кидало как пушинку. Ветер свистел так, что было слышно даже в машине. Дождь стоял стеной. Молнии сверкали как стробоскоп на дискотеке, а от грохота вздрагивало всё судно. Экипаж всю ночь боролся со стихией, стараясь удержать судно на курсе и, честно говоря, мы позабыли про нашу пассажирку. Вспомнили про неё только на рассвете, когда погода неожиданно быстро успокоилась почти до полного штиля.

Я уже хотел идти к Монике в каюту, чтобы проверить как старушка пережила этот ночной катаклизм, но она сама поднялась на мостик.

Вид у неё был помятый. Во все стороны торчали лохматые космы седых волос, на плече наливался фиолетовым огромный синяк, но на усталом лице просто лучились счастьем глаза.

На наши обеспокоенные вопросы – Как Вы провели ночь? – она ответила, что просто ужасно!

– Я не смогла заснуть ни на минуту, меня три раза выбрасывало качкой из кровати, я чуть не сломала руку, я почти ослепла и оглохла от молний, но при этом… я совершенно счастлива!

На мой изумленный вопрос: – Почему? – она ответила, что всю жизнь мечтала увидеть безбрежность океана, ощутить дикую мощь стихии и увидеть резвящихся на свободе дельфинов.

И тут, словно кто-то свыше услышал её желания – судно вошло в полосу миграции дельфинов. Со стороны только начавшего подниматься над горизонтом багрового солнца двигались нам наперерез тысячи чёрных изящных созданий, выпрыгивающих из воды и пускающих фонтанчики.

Дельфины быстро окружили наш контейнеровоз и плыли параллельно ходу судна, легко его обгоняя. Я никогда не видел такого количества дельфинов -лоснящиеся спины занимали всё пространство от корабля до горизонта.

Наше совместное путешествие продолжалось несколько часов. Дельфины резвились и играли вокруг судна, потом стая свернула в сторону и скрылась за горизонтом. Моника была счастлива, как бывают счастливы только маленькие дети – абсолютно и искренне! И мы, вроде бы бывалые и уставшие за ночь моряки, смотря на неё, улыбались так же по-детски как она.

Вскоре мы снова пришвартовались в Бильбао и Моника уехала домой. Мы расстались с ней очень тепло. За эти две недели мы по-настоящему подружились. Провожать её вышел весь экипаж. Она оставила нам свои координаты с приглашением навестить её. И даже немного всплакнула, когда спускалась по трапу к ожидающему такси. Нас тоже охватило чувство какой-то светлой грусти, и мы махали ей вслед пока такси не скрылось из виду.

С тех пор прошло много лет, я не знаю, жива ли еще эта жизнерадостная старушка. Но когда мне доводится наблюдать чудесные и необычные явления вроде яркого, люминесцентного свечения в океане или стену песка песчаной бури, надвигающейся из глубин Сахары, или просто необычно красивый рассвет – я вспоминаю Монику. Жаль, что она этого сейчас не видит – она бы это оценила.

Курышин Александр Владимирович

Начал ходить в моря в далеком 1990 году и до сих пор продолжает работать на торговом флоте, пройдя путь от моториста до старшего механика. Много всего смешного и грустного, забавного и страшного, интересного и необычного довелось повидать и пережить в путешествиях по всему миру.

Году, кажется, в семьдесят пятом или около того отправили меня в очередную экспедицию на эсминце ЧФ " B-вый". Был я в то время младшим научным сотрудником одной военной исследовательской организации в старлейском звании и готовности к "бою и походу". Снабдили меня четырнадцатью ящиками аппаратуры, которую надо было проверить в экстремальных условиях морского похода, и помощником – мичманом, мгновенно исчезающим из виду при малейшем намеке на потребность в выполнении любой работы. Прикомандирование на корабль перед походом на боевую службу (БС) редко обходилось без проблем и разногласий.

Командир эсминца – пожилой (в моем тогдашнем восприятии), среднего роста, полноватый капитан второго ранга тяжело вздохнул, понимая, что отделаться от меня он не сможет (есть директива сверху), а для размещения железяк и двух человек требуются помещения, каюты, места за столом и дополнительные пайки на камбузе. Он поинтересовался – будет-ли какая польза от нас и нашей техники, кроме очевидного вреда. Я пообещал разбиться в лепешку, но показать на практике преимущества перспективной аппаратуры для облегчения военной службы.

– Ага, – сказал командир, – слыхали: нажимаешь кнопку – рюкзак на спине и никаких проблем.

– У нас с собой новые приборы локации. Сядем на хвост американцам – не скроются. Наверняка, половину похода корабль на слежении будут держать.

– Ну-ну, – скептически ответил он и, вызвав старпома, поручил ему вздорное дело по размещению нашей группы. Моего мичмана Валентина сравнительно безболезненно удалось внедрить в каюту к двум баталерам -продовольственнику и финансисту. Эти мичмана были, как бы, представителями отдельной касты и не допускали к проживанию в своей трехместной каюте членов других гильдий. Валентин, как человек со стороны, был допущен в узкий ограниченный круг. Аппаратуру пристроили в небольшую каптерку на надстройке, удалив оттуда запасы какой-то заплесневелой парусины. Боцман очень удивился, обнаружив это в своем хозяйстве. Старпом же, пользуясь его смущением экспроприировал помещение в мою пользу. Когда была предпринята попытка моего внедрения в каюту командира БЧ-2 при выдворении оттуда бычка – три, разразился скандал. Командир БЧ-3 капитан-лейтенант Михаил Врубель заявил, что скорее зарядит собой торпедный аппарат левого борта, чем покинет родную каюту. Он убедительно сообщил, что видал нас всех последовательно в одном и том же гробу, а ему срочно нужно готовиться к экзаменам в академию, что возможно осуществить только в своей каюте. А академия крайне необходима для того, чтобы покинуть, наконец, задолбанный плавсостав, наделать детей и жить по-человечески. Становилось ясно, что жена грозилась его бросить при невыполнении этой программы. Свою речь он завершил аксиомой, что жизнь дается один раз и прожить ее надо в Питере. Решение нашлось компромиссное. Мне выделили соседнюю, ужасно тесную одноместную каюту без умывальника и с малюсеньким, с ладошку ребенка, навечно заваренным иллюминатором. Но предоставили право посещения соседей для выполнения процедур самообслуживания и личной гигиены. Мое новое жилище корабельный врач старлей Женя ранее использовал как филиал амбулатории для хранения медикаментов и неприкосновенного запаса спирта – шила. Поэтому дверь в каюту была особо усиленной и оснащенной двумя внутренними запорами и одним навесным замком. При этом, доктор уверял, что шило кто-то ворует, разбавляя НЗ водой. Перебазируя свои запасы в другое секретное место, он для убедительности дал всем попробовать по двадцать граммов. Мы согласились, что продукт жидковат, но пить, все же, можно. Продолжить дегустацию старпом запретил, легонько всех обматерил для порядка и, с чувством выполненного долга, отправился на мостик – готовить корабль к убытию на БС.

Не успел я осмотреться на новом месте, как появился Валентин и сообщил, что хочет припрятать у меня в каюте некоторые продукты, которыми с ним поделились баталеры. Я попробовал возразить, но мичман уверенно заявил, что к себе следует тащить все, кроме болезней. Было бы наивностью -пытаться это оспорить, теряя в его глазах авторитет и вызывая сомнения в своих умственных способностях. Скрепя сердце, я согласился. Тем более, что после предложенного доктором шила-аперитива очень хотелось чего-нибудь съесть.

Поход был для меня, да и для всего экипажа, достаточно удачным и спокойным. Думается, в этом была большая заслуга командира, который изредка появляясь на людях, олицетворял своим внешним видом уверенность в успехе и основательность во всем. Многих удивляла его способность мгновенно вникать в обстановку, появляясь на мостике. Извлекая из своего подсознания никому не известную информацию о состоянии моря, глубинах, ветре, течении и множестве других факторов, он мастерски овладевал положением. Старпом и доктор, однако, были на него в обиде за то, что он слишком быстро уничтожал корабельные запасы шила. Заступая на командирскую вахту, он частенько позволял себе принять грамм сто пятьдесят неразбавленного и сладко задремать в полутьме мостика. Но стоило только, вахтенному офицеру обратиться к нему с вопросом, он сразу поднимал голову и был готов к действию. Его неравнодушное отношение к спирту стало известно широко за пределами корабля и, поговаривали, что после этого похода его планируют отправить на какую-то береговую должность. А тут еще и замполит перешел в разряд командирских недругов.

Однажды поздним утром командир, хорошо выспавшись, появился на мостике в отличном настроении. Погода была ясная, солнечная, но без жары и пекла. Средиземное море казалось спокойным и ласковым. Командир огляделся по сторонам, взял микрофон КГСа и скомандовал:

– Желающим ловить рыбу собраться на юте. Камбузному наряду вынести лагуны. Боцману выдать снасти!

Через две минуты на мостик с выпученными глазами примчался замполит и, задыхаясь от бега, сообщил, что командир своим объявлением сорвал ему политзанятия. Командир, пытаясь его успокоить, предложил перенести посиделки на период дождливой и ветреной погоды. Но тот, побледнев от такого святотатства, обвинил командира в оппортунизме. А борьбу с этим гнусным явлением замполит считал своей главной задачей в жизни и, даже, собирался написать философский труд на эту тему. Толстую тетрадь с заглавием "Оппортунизм в современном социал-демократическом движении" я видел, как-то, у него в руках. Они так и не помирились до окончания похода. А замполит слыл человеком злопамятным и мстительным.

Почти все свое свободное время я находился в соседней каюте, где обладал правом пользования умывальником. Особенно, мы сдружились с Мишей. У нас оказалось много общего, а прежде всего, воспоминания детства, проведенного в Питере на Большой Охте. Свою художественную фамилию он носил с некоторым стеснением и затруднялся объяснить ее происхождение. В школе его обзывали "рублем", но финансов это не прибавляло. Он вполне ответственно готовился к поступлению в академию, ибо ультиматум жены воспринимал очень серьезно. Глаза покраснели от бессонных ночей за книгами и конспектами, но упорству его, казалось, не было предела.

Собравшись однажды небольшой компанией – человек пять, мы отмечали какой-то праздник, умеренно злоупотребляя алкоголем. Мы бы охотно перешли в неумеренную зону, но ресурс был крайне ограничен. Попытка втянуть Врубеля в преступный круг – не удалась. Он вызывающе игнорировал коллектив, листая свои фолианты. Тогда, он сам – стал темой нашего разговора.

– Я думаю, – сказал механик, – что Мишка зря так надрывается. Он, как носитель боевой медали, пройдет в академию вне конкурса без всяких проблем.

(Медаль "За боевые заслуги" Врубель получил за участие в разминировании Суэцкого канала после арабо-израильских разборок. Несколько раз мы пытались выведать у него особенности боевых заслуг, за которые он награжден, но безуспешно. Единственный раз в состоянии легкого подпития он грубо обругал обе противоборствующие стороны. Его слова о том, что стадо баранов эффективнее и грамотнее своим дерьмом создает минную угрозу остались нерасшифрованными.)

– Ничего ты не понимаешь, – ответил артиллерист Виктор, – наличие медали надо тщательно скрывать до последнего момента заключительного подведения итогов работы приемной комиссии.

Виктор дважды поступал в академию и знал в этом деле толк. Он был уверен, что не прошел из-за сомнительной национальности родственников по линии жены. Его готовность снова пытаться штурмовать вершины наук пугала и настораживала командование бригады.

– Почему это? – Встрял в разговор сам Михаил.

– А потому, что медалисты ставят комиссию в затруднительное положение. Представьте: в день окончательного формирование списков, зачисленных на учебу поступает указивка сверху принять еще Петрова, Сидорова и Пупкина. Надо кого-то вычеркнуть. А этот кто-то – кавалер "ЗБЗ". Вне конкурса, выкидывать нельзя. Комиссия – в ауте. Единственный способ состоит в отсеве медалистов еще на этапе медкомиссии или, даже, при отборе на флотах.

– И что же делать?

– Медаль держать в рукаве до последнего, как козырную карту, а для введения мандатной комиссии в заблуждение размахивать перед ее глазами какой-нибудь хреновиной, вроде почетной грамоты или статьи в газете "Стой! Кто идет?", посвященной отличнику БП и ПП капитан-лейтенанту Врубелю.

– Что за газета? – механик сделал круглые глаза.

– Так сухопутчики называют свои окружные печатные органы. А наша флотская, "Флаг Родины", ничем не хуже. – Виктор был доволен произведенным эффектом. Наконец-то пригодился его жизненный опыт.

После некоторых размышлений и обсуждений предложения артиллериста были приняты и Миша сел переписывать характеристики и анкеты, выкидывая отовсюду упоминания о награде. Для создания дымовой завесы решено было отправить в газету статью об отличнике Михаиле.

Корреспондентского опыта ни у кого не было. Однако, доктор Евгений предложил мою кандидатуру, ссылаясь на то, что научному работнику МНСу, это ближе и доступнее. Он намекнул на то, что мне предстоит еще писать диссертацию и надо набираться опыта. Я начал отбрыкиваться, но когда Виктор выразил сомнение в моих способностях ("Куда ему, салаге?"), -согласился. При этом, было заключено пари о том будет, или нет опубликована моя статья. Мы с Витей, как положено, поспорили на бутылку.

Остальные присутствующие и разбивающие сделали свои ставки. Мишка поставил на меня три бутылки коньяка против канистры шила механика.

В течение нескольких последующих дней я метался между своим экспериментальным локатором и мостиком. Стояла задача – выйти на визуальный контакт с авианосцем и доложить наверх о его местонахождении.

Все имеющиеся данные указывали, что надо следовать на юг. Мой прибор -показывал на запад. Командир почесал затылок и приказал идти на юго-запад. Двое суток я спал урывками, постоянно пытаясь уточнять режимы работы капризного прибора, но он упорно показывал не туда, куда все остальные. Даже мичман Валя проникся идеей и нес вахту у экранов, не высказывая отвращения. Наконец, мы вышли в точку, из которой невозможно было провести среднюю линию. Пути – диаметрально противоположны.

– Куда, – спросил командир, с подозрением глядя на меня.

– Курс – триста тридцать, – ответил я, пытаясь сообщить максимальную уверенность своему голосу.

– Рукой покажи, – уточнил командир.

Я вытянул руку в направлении северо-запада.

– Ну, Ну, – произнес он и скомандовал: – Курс – триста тридцать.

На этот раз – повезло. Прибор оказался удачным, но лавры достались мне. Всегда бы так. Теперь командир всерьез относился к моим словам. А я вынужден был себя сдерживать, чтобы непродуманным заявлением не подорвать доверия к себе. Тяжелая ситуация.

Наступило время написания репортажа о Врубеле. Чего только я не придумывал. Собирал мнения всех офицеров и мичманов. Брал интервью у матросов. Заставлял Мишу рассказывать о семье, детстве и любимых фильмах. Фотографировал его в различной обстановке. Нашел трех матросов – любителей рисовать и, вместе с ними, сделал несколько зарисовок ком. БЧ-3 за работой. Взял у доктора справку о сделанных ему прививках и общем состоянии здоровья. После того, как я попытался отобрать у него письмо из дома и фотографию жены, он стал от меня прятаться. Когда через неделю мы встретились с танкером, следующим в Севастополь, я передал с почтой два экземпляра баллады о Врубеле. Там было все, что только возможно собрать на корабле, с художественными иллюстрациями, фотографиями, протоколами и выписками из вахтенного журнала. Моей особой гордостью был, найденный у Миши в кармане, билет на симфонический концерт, который он не смог посетить из-за выхода корабля в этот день на БС. Он на этот концерт идти, все равно, не хотел, но жена всучила ему билет насильно. Свой долг я выполнил. Такую статью нельзя было не опубликовать.

Подписал я все это: – Ваш военно-морской корреспондент (сокращенно Военморкор), звание и ФИО.

Не прошло и четырех месяцев, как мы вернулись в родную базу. Я был настолько умотанным, что не узнал жену и дочку, встречавших корабль на Минной стенке. Когда мы швартовались Мишка показал в сторону причала и, причмокнув, сказал,

– Глянь-ка, какая женщина симпатичная с ребеночком, там, левее оркестра. Михаил давно хотел завести детей и был неравнодушен к таким картинам.

Я пробежался взглядом по всем встречающим и констатировал:

– Моих нет.

Оказалось, Врубель показывал, как раз, на моих, что выяснилось уже на причале, когда я пытался пройти мимо, не отзываясь на оклики. Сейчас сказали бы – крыша поехала.

Мое семейство было замечено и командиром. Он прислал на причал вахтенного и пригласил жену осмотреть эсминец и условия нашей службы и быта. Пока она с маленькой дочерью на руках поднималась на корабль, по каждому борту пробежали мичмана и предупредили матросов о временном запрете на матерную лексику. Жене запомнились крайне испуганные лица матросов, неожиданно появляющиеся в иллюминаторах и проходах. Я показал ей соседскую каюту, моя была совершенно непрезентабельна.

Командир лично нас проводил. Такой высокой чести я не ожидал. Спасибо локатору и вере в технический прогресс.

В Доме Офицеров я трижды пролистал подшивку газеты "Флаг Родины" и только на четвертый раз – обнаружил заметку за своей подписью. В четырехсантиметровом квадратике сообщалось, что хорошо руководит БЧ-3 на боевой службе каплей Врубель, а будет – еще лучше, когда закончит академию, куда его направляют командование и партийная организация. Ни хрена себе – статейка, подумал я, осторожно выдергивая газету из подшивки. Тем не менее, победителей – не судят. Пари я, несомненно, выиграл, что и подтвердилось соответствующей расплатой на эсминце между участниками и свидетелями пари. Пили вшестером несколько дней в свободное от отдыха и службы время.

После похода командира перевели на берег каким-то полномочным руководителем по боевой подготовке. Встретил я его, однажды, на двенадцатом причале в мрачном состоянии духа. На мой вопрос:

– Не причиной-ли его ухода стала дурная примета – женщина на корабле? Он невесело рассмеялся и сказал:

– Я знал, что ухожу и мог себе кое-что позволить. А жене – привет.

Как дорогую реликвию, храню я корешок почтового перевода на сумму один рубль четыре копейки от редакции флотской газеты. Это – мой гонорар за заметку о Михаиле Врубеле. Выполняя наш хитроумный план, он поступил в академию, что косвенно указывает на правильность выбранной стратегии.

Помогли мой военморкоровский труд? Не знаю. Но, уж точно, – не повредил…

Да уж, распогодилось сегодня! И сверху дождь, и наискосок, и даже, вроде бы, снизу. У местных хорошая поговорка на тему есть: “Raining cats and dogs”. Ну да, и ветер вдобавок… Говоришь, дополнительные швартовы завёл? Это правильно, я вот тоже, еще с утра озаботился. Кранцами обвешался, что тот буксир; к ночи, если к югу ветер зайдёт, нагонит зыбь. А всё равно, в кокпите уютно. Дождь по тенту шуршит, морем пахнет, вокруг тихо так. Даже обычные скрипы и звяканья как-то приглушены. Люблю. Швабру, видишь, взял, в кокпите чищусь, чтобы просто так не сидеть. Дождь этот сам ничего не отмоет: грязь всю только намочит, а смыть у него напору нет. Приходится помогать. Твои эти, туристы, тоже с берега наносили, небось.

Как там они, кстати? Прям сейчас в море не требуют? Это хорошо, что разумные. Дождя не боятся, на экскурсию в город пошли? Тоже хорошо. Побродят, промокнут, в паб какой завалятся. В пабах сейчас тихо, тепло. Музыка играет, бомбардирский эль подают, водянистый, тёплый – бррр, гадость… То есть, получается, ты сейчас свободен, как ветер? Так, залезай тогда, чего здесь мокнуть? Вэлкам аборд, как говорится.

Осторожно, тут комингс высокий. Непромокайку – в шкаф, там через стенку печка, всё сразу высушит. Располагайся, а я пока чайник поставлю. В марине видишь, как жирую, пресной водой завариваю! Не, это в шутку, у меня для чая вода всегда найдётся. Заварничек достану… Смотри, мне предыдущая команда пачку ассама оставила. Настоящего, ассамского. Как узнали, что я до чаю охочий, так с собой и привезли, прямо оттуда. Ну вот, теперь у нас тепло, светло и сухо. Только по палубе словно бусины швыряет. Сейчас, подожди, люк только прикрою.

Я вообще хотел утром выйти, с приливом. Потом на ветер посмотрел, на воду – и остался. Не понимаешь? Смотри, ветер откуда? Вот, и из залива всю воду за ночь выдул, фута на два точно. А у этой лодочки осадка шесть футов. Как раз бы на выходе и застрял, и стоял бы, как памятник идиоту. А так бы вышел. Что я, ветра не видел никогда? Зарифишься по максимуму, всё задраишь – и дуй через пролив! Волну только бортом не ловить – и всё нормально. Здесь такая погодка – вообще норма, а не исключение. Так и туристам своим передай.

Воды вообще здесь трудные, совсем не туристские, на мой, конечно, взгляд. Мели, течения, шквалы налетают, дожди. К этому привыкаешь. Вот к чему до сих пор не могу привыкнуть – так это к туману. Иногда, вроде, и ветер дует хороший – а всё равно как в вате плывёшь, собственного, кхм, носа не видно. И хоть ты сто раз по карте сверился, а всё равно что-то этак ноет внутри, скребёт.

Это сейчас у всех радары появились, хоть что-то видно. А раньше вообще был край. Идёшь, бывало, и слушаешь во все уши. И раз в минуту уши заткнул, в колокол – бамм! И откуда-то, непонятно откуда, доносится ответ. В тумане звуки теряются, направления вообще не разберёшь. Только когда совсем близко, и видно уже, и слышно. Тебе вот в тумане сверху не гудели ни разу? Ну, то есть, представляешь себе. И, естественно, налетают. Меня Нептун миловал, а вот знакомый мой лет семь назад попал в туман в самой серединке канала. В какую сторону ни сверни, а час идти наощупь. И вот уже почти прошёл, как вдруг надвинулась из тумана серая стена в заклёпках, да быстро так! Буквально полминуты назад ничего не было, а вот она уже совсем рядом. По носу яхте – хрясь – и мимо, мимо, будто так и надо. Сгинул в тумане. Потом, конечно, был «мэйдэй», и затыкание чем попало двери в носовую каюту. Ковыляние под мотором к берегу, ремонт, разбирательство… А через пару месяцев встал в Аргентине на очистку контейнеровоз, а у него на борту – царапины, да еще следы краски от яхты знакомого моего… Что говоришь, компенсация? Уши от селёдки ему присудили, а не компенсацию. В правилах же как написано? В тумане двигаться осторожно. А с какой скоростью это «осторожно», не прописали. Вот и шпарил контейнеровоз за двадцать узлов в канале, в самый туман.

Что-то я о грустном всё. А тут, между прочим, чай уже заварился. Тебе с лимоном? Сахару? А то, смотри, можно и рому булькнуть, будет капитанский чай. Нет, балтийский – это совсем другая рецептура, это мы не пьём. Ну, давай вприкуску тогда. За тех, кто в море!

Не устал еще от моих баек? Подожди, я тебе еще одну расскажу. Только в рундук за одной вещицей слажу, иначе не поверишь. Так вот, слушай.

Перегонял я однажды шлюп от Доминиканы в Чарльстон. Тысяча двести миль напрямик, за неделю управишься, если с погодой повезёт. Всей команды было – я, да матрос. Ну как, матрос? Матросочка одна. С погодой нам сначала не везло: ветер в морду, волна туда же. А нам, чтоб куда-то двигаться, то ли жечь горючку, то ли ходить галсами почти на месте. Я отклонился на запад, к Багамам, чтобы под ветром был хоть какой ход. К портам с заправками, опять же, поближе. Так мы шли три дня. Вымотались оба, не до обнимашек. И тут к концу третьего дня наплывает туман, вообще как молоко. Ветер как-то быстро гаснет и меняется на попутный. Пока мы паруса перенастраивали, пока что – волна тоже меняется. В океане таких быстрых перемен не бывает: встревожился, может, с курса сбились? Гляжу на GPS, они тогда простые были, без карты, просто координаты показывают. Смотрю – не видит спутников. Выключаю, включаю – нет спутников, как отрезало. Всю ночь идём по компасу, и уже под утро я начинаю что-то впереди слышать. Шум, вроде, как от прибоя. При этом, заметь, ближайший остров должен быть за пятьдесят миль от нас. «Ничего себе, снесло!» – думаю, а сам уже убираю паруса. Надо же понять, что такое у нас впереди и почему оно там оказалось. Под мотором зашли в небольшую бухточку, чуть не на ощупь, там отдали якорь. В эфире – тишина небывалая. Обычно хоть какие переговоры, да слышно. А тут – одна статика. Делать нечего, надо выходить на берег, разузнать, куда нас оттащило. Если кого встретим – вообще хорошо. Спустили на воду тузик, завели мотор. Я на палубе проблесковый фонарь поставил, чтобы нам в тумане лодку не потерять. Плывём, прибой на рифах позади стихает, только движок тарахтит, да еще в тумане фыркает кто-то и плещется. Яхта сзади тенью, берег спереди тенью, и вокруг какая-то тихая жизнь. Честно говоря, стало не по себе. Добрались, тузик вытащили, яхта наша совсем в тумане скрылась, только фонарь издали поблёскивает. Берег пустой, ни следов, ни мусора даже. Ты вот можешь представить себе берег без мусора? А там как раз такой был. Решили разойтись, а потом вернуться к тузику. За полосой прибоя на песке следы, звериные, крабьи, птичьи, а ничего человеческого нет. Ветер брызги несёт и в траве этак посвистывает. У берега в воде -морских черепах просто стада какие-то. Далеко за дюнами прибой рокочет. Дошёл почти до горла бухты, возвращаюсь, а матросочка сидит у тузика, очень серьёзная и бледная. «Пойдём со мной», говорит, «Там кто-то лежит». «Кто-то» оказался человеческим скелетом. Лежит на берегу в непонятном тряпье, песок в волосах и глазницах, а чуть поодаль – деревянный окованный сундучок. Никаких документов, карточек, только нательный крестик и ключ к тому сундучку. В сундуке тоже почти ничего, только монет немного и початая старинного вида бутылка. Вот так вот, был человек, а как его звали, откуда он и что тут случилось – ничего не известно. Я сгонял на яхту, инструмент привёз, похоронили беднягу почеловечески. В головах крест поставил. Сразу после этого, не сговариваясь, с якоря снялись и пошли прежним курсом. Часов через шесть туман стал блёкнуть и вовсе пропал. Там и джипиес мой спутники почуял, и убедился я, что с курса мы сбились самую малую чуточку, и там, где по счислению я отметил остров, на карте глубина километра два.

Что, не веришь? По глазам вижу, не веришь. Хорошо, а теперь смотри, что в том сундучке было. Одна, две, три. Они тут в коробке все такие, все тыща шестисотых годов. Правда, только медь и серебро, золота не было. Ты напрасно морщишься, на них никакой грязи, блестят, как новые. И ром из того же сундучка был гадостный на вкус, но не выдохшийся. Получается, либо на острове, не отмеченном на картах, отдал концы чокнутый нумизмат. Либо… Вот то-то же.

…

Когда молодой собеседник старого капитана снова вышел в кокпит, день уже мерк. На набережной зажглась цепочка неярких жёлтых фонарей. Дождь чуть попритих, но ветер не унимался. Вокруг не было видно ни души: все сидели по домам и пабам или прятались по своим каютам. Это наблюдение обрадовало молодого. Тщательно закрыв за собой люк, он спустился по сходням на пирс, а потом убрал и сходни. Еще раз оглянувшись по сторонам, он пошёл к себе на яхту. Во внутреннем кармане непромокайки тяжело и холодно лежала коробка с кладом старого моряка.

Он ни о чём не жалел. У него в глазах до сих пор стояли первые три монеты. Это ж надо: превосходной сохранности четыре реала Филиппа III мексиканской чеканки! Здесь, в Богом забытой марине! Да на аукционе за неё будут драться зубами! А вторая, серебряная макукина, перечеканенная голландцами!

Он вообще не представлял, сколько такая может стоить. О сокровищах остального клада оставалось только гадать. Старик и представить себе не мог, что хранилось у него в рундуке. Ну, и всё. Зыбь, качка, алкоголь. Порог, опять же, высокий. Спускался по трапу, поскользнулся, упал. Теперь – быстрее на яхту, схватить этих ослов туристов и – вон отсюда! Утром обещали туман. Надо бы изловчиться и успеть до него.

Муравьёв Иван Валентинович

Родился в 1966 году в посёлке Пестяки Ивановской области. В детстве с семьёй поездил по стране, по медицинским показаниям. Тяга к путешествиям осталась по сей день. В 1989 закончил Второй Московский мед, параллельно занимался нейрофизиологией. За долгие годы накопилось достаточно интересного, чтобы о нём поведать. Чем и занимаюсь, урывая минутки между работой и семейством.

Хотите верьте, хотите нет, а дело было так…

Распределение, после окончания нашего славного Севастопольского высшего военно-морского инженерного училища, я получил в Приморье, в Тихас (4-я флотилия ПЛПЛ, базирующаяся в бухте Павловского). Раньше в Приморье, также как и на Камчатке, и вообще на Дальнем Востоке, мне бывать не доводилось. Мои друзья были на стажировке в Приморье и на Камчатке. Я же славную свою стажировку проводил на Севере, в Гремихе.

География моих курсантских практик: после 1-го курса – поход в Грецию, Пирей, после 2-го – Гаджиево, после 3-го – Горький, завод «Красное Сормово», после 4-го – Западная Лица, и, соответственно, стажировка – Гремиха.

Гремиха меня впечатлила ОЧЕНЬ. Приехали мы туда в середине апреля – снежный покров в 2-а метра, ветер пренеприятнейший (все-таки Край летающих собак!), мороз, тройные рамы на окнах + матрасы, тоже на окнах, бледные дети в подъездах (а где им еще бедным играть?), молоко концентрированное в банках, из продуктов полные магазины рыбных консервов, и полное же отсутствие в этих же магазинах спиртного, посадка семей подводников с боями на теплоход (а как иначе оттуда выбраться на Большую Землю?), отсутствие летом в поселке женщин (а уехали все с детьми к мамам и бабушкам!), демонстрация на 1 Мая (метель, снег по пояс, школьники с искусственными цветами, моряки в шинелях и белых фуражках с клеенчатыми чехлами), яркое летнее солнце в 2-а часа ночи – мешающее спать и пробивающее любые шторы и светомаскировку, разп....во на службе (чего стоит наш помощник командира, получивший "шило" на весь корабль, занес с матросами его себе домой, отпустил матросов и пил его несколько суток один, в закрытой квартире, пока по приказанию командира не взломали дверь- сколько успел, столько отпил) и многое другое, разве все упомнишь. Наверное, северяне, не один десяток лет прослужившие там, составят не менее длинный список и преимуществ и достоинств Северов – но из песни слов не выкинешь! НЕ ПОНРАВИЛОСЬ МНЕ В ГРЕМИХЕ!

Наверное, именно поэтому я, после стажировки, ЖУТКО захотел поехать служить на Дальний Восток (лучше конечно на Камчатку – новые корабли + двойной оклад, но можно и в Приморье). И хотя на меня пришел вызов в Гремиху (17-я дивизия, 627 проект, экипаж кап. 1 ранга Затылкина), я, переговорив и посоветовавшись со своими друзьями Юркой Литвиновым и Ильдаром Халилюлиным, побывавшими на стажировке на Камчатке (Приехали они с Камчатки, впрочем как и другие ребята из Приморья, до неприличия загоревшими, отдохнувшими, полными впечатлений, в то время, как я, провел почти три месяца в краю карликовых берез и еще долго шарахался высоких деревьев в Крыму…), решился и сменил Флот Северный на Тихоокеанский. Хотелось конечно попасть на Камчатку. Очень хотелось на Камчатку! Сейчас уже и не помню почему (ну не из-за одного же двойного оклада?!) но у нас, выпускников 1987 года, на Камчатку был просто конкурс. Все туда хотели попасть, и делалось для этого все: подключались дяди, тети, жены, тещи, мамы, папы и другие родственники: близкие и дальние. Ну, а Ваш покорный слуга ни рылом, ни красным дипломом либо золотой медалью – не вышел. А посему попасть то на ТОФ, я попал, но не на Камчатку, а в Приморье, в Павловск (как у нас говорили – Западловск).

Итак на Дальнем Востоке я до этого момента не был. В направлении было туманно сказано, мол прибыть для дальнейшего прохождения службы такого-то числа в город Шкотово-17. Под шифром Шкотово-17 и был замаскирован славный уездный город приморских подводников (и надводников тоже: Приморская флотилия!) – Тихоокеанский, в простонародье просто – Тихас. Спросить у знающих людей, где находится это знаменитое Шкотово-17, я не удосужился. По аналогии с Северами, где такие же базы ПЛПЛ находятся по адресам: Мурманск-140, Мурманск-150 и т.д., и ехать к ним надо через Мурманск, я тоже решил, что мне тоже надо ехать в Шкотово. Просто в Шкотово, без всяких номеров, а заветный номер 17, по идее, должен быть где-то рядом.

Так вот, отгулял я первый лейтенантский отпуск, купил билеты на самолет и, где-то в начале октября 1987 года, вместе с женой и годовалой дочерью, распрощался со славным городом Ворошиловградом, направился на Дальний Восток.

Прилетели во Владивосток вечером, переночевали в гостинице ТОФ. Утром сели на электричку и поехали в Шкотово.

Город (или поселок, хрен его знает, уже и не помню) Шкотово находится между Владивостоком и Тихасом. Расстояние до Тихаса примерно километров 60. По сути, это большое село: частные дома, огороды, козы, коровы. Моря, пирсов, кораблей, а равно и чего ни будь напоминающего поселок для жизни подводников, в округе не наблюдается.

А посему, прибывши в это Шкотово, мы с женой (в особенности я, т.к. на Севере наблюдал совсем другие подводницкие городки) были несколько удивлены. Жена же моя, и это было явно видно, не только удивлена, а и немного встревожена.

Жена моя Светлана несколько побаивалась ехать со мной к черту на кулички, т.е. на Дальний Восток. Причина этого была проста. Близкая её подруга тоже вышла замуж за военного (пИхота!). И получил этот бедолага назначение тоже в неблизкий край – то ли Сибирь, то ли Забайкалье. В общем затерянная в тайге (или степи) точка: несколько домишек, печное отопление, вода из колодца, удобства во дворе метров за 30 от дома, а по воскресеньям, пожалуйте в солдатскую баньку, не графья!

Произошло это года за два до моего выпуска и, видать по всему, подруга в письмах щедро делилась с женой информацией о счастливой семейной жизни с простым советским лейтенантом. Вот и волновалась жена, думала, что обману и завезу её, наивную, в такую же Тьмутаракань.

Несмотря на мое живое описание жизни офицеров-подводников и их семей на Северах, жена не очень, видимо, верила в это. Но все же мужественно поехала со мной. Хоть я и сделал как-то глупость – дал ей почитать книгу – дневники княгини Марии Николаевны Волконской, поехавшей за мужем-декабристом на каторгу и далее в сибирскую ссылку.

С тех пор я собираю все, что связано с декабристами. В основном это книги – декабристов и о декабристах. Собралось их уже штук 40. Занятное, я Вам скажу, дело – изучать историю декабризма (если кто не помнит, то декабристы, это те гвардейские офицеры (по Ленину "страшно далёкие от народа…"), которые 14 декабря 1825 года устроили на Сенатской площади Санкт-Петербурга небольшой, но шумный «сабантуй», в итоге разбудили Герцена, а уж он, из лондонской эмиграции своим "Колоколом", разбудил русскую социал-демократию (В.И. Ленин, «Памяти Герцена», 1912г.)). Наверное для России было бы лучше, если бы и Герцен и русская социал-демократия продолжали спать!

О чем это я? Ах да… Полюбовавшись на виды и красоты Шкотово, несколько опомнившись от легкого шока, успокоив жену (мол это же не Шкотово-17, где нам предстоит жить, а всего лишь какое-то другое Шкотово (безномерное!)) я задумался. Но недолго. Остановил проходившего мимо капитана, по форме – морского летчика и показал ему свое предписание. Он же мне и разъяснил, что в Шкотово-17 мне еще ехать на автобусе около часа. Подхватив чемоданы и семью, отправился на автостанцию. Там совершенно случайно встретил Юрку Литвинова, уже ехавшего в автобусе к месту службы все в то же достославное Шкотово-17. Сели мы с женой и дочерь в этот же автобус и поехали.

Едем, значится, едем… После встречи со Шкотово, ожидание встречи со Шкотово-17 несколько напряженное. Подъезжаем, видим УКАЗАТЕЛЬ населенного пункта с надписью «ШКОТОВО-17». Минуем его и въезжаем в ….. ДЕРЕВНЮ!!!!!

Да, это была САМАЯ НАСТОЯЩАЯ РУССКАЯ ДЕРЕВНЯ: частные дома, огромные поленницы дров вдоль заборов, поломанный трактор, несколько мирно пасущихся коров, подвыпившие аборигены на лавочках и, КАК АПОФЕОЗ ВСЕГО ЭТОГО, справа от дороги огромная лужа и в ней мирно лежит ….. ОГРОМНАЯ СВИНЬЯ С ВЫВОДКОМ ПОРОСЯТ!!!! Искоса взглянув на жену я увидел её глаза!!!! В них можно было прочитать всю многовековую скорбь русской женщины!!!! И ТИШИНА!!!!! ТИШИНА!!!!!

А автобус, между тем, мирно катит через эту деревню, довольно быстро её минуя. ТИШИНА!!! ТИШИНА!!! Жена пока ничего не говорит, я тоже молчу. И только в голове испуганной птицей бьется мысль: «Так ведь не должно быть! Это же неправильно! Где же живут подводники? Не в этих же домишках? И ребята вроде бы рассказывали про вполне цивилизованный городок…».

Автобус, натужно гудя двигателем, взлетает на пригорок и внизу виден…. ПОСЁЛОК!!! УРА! УРА! УРААААААААА! Внизу перед нами раскинулись пяти- и девятиэтажные дома, парк, магазины, кинотеатр, ДОФ и т.д. и т.п.

Вот кстати и тот самый пригорочек со стороны Владивостока с которого и виден весь Тихас:

Город ТИХАС (Шкотово-17, Тихоокеанский, ныне Закрытое Административно-территориальное образование Фокино) имеет в своем составе несколько деревень – как пригородов. Одна из них называется Старая Промысловка. Именно она и расположена вдоль трассы Владивосток – Находка, и именно через нее идет автобус прежде, чем въехать в Тихас. Наверное раньше в ней жили люди, промышлявшие золото.

А золотишко в Приморье есть. Моют его и в промышленном масштабе. А на многочисленных ручьях и речушках я встречал валяющиеся самодельные лотки для мытья вручную сего благородного металла. Раньше такие приспособления я видел только в фильмах про Аляску и золотую лихорадку на оной. Видимо нынешние старатели моют его и сейчас, втихомолку от государства, как говорится, для себя.

Да… И вот уже слева от себя слышу, как наконец-то ВЫДОХНУЛА жена, увидел её счастливые глаза (как оказывается человеку мало надо!), на коленях у меня завозилась дочь, начал что-то говорить Юрка Литвинов. Но все это как в тумане… Я весь какой-то расслабленный, плаваю в какой-то неге, в дымке… И в то же время СТРАШНО ГОРД ЗА НАШ ФЛОТ, И ЗА СЕБЯ, КАК ЕГО ЧАСТИЦУ!

Жора Мельник (выпуск 1986 года, 2-й факультет) как-то прочитал мне свои пронзительно правдивые стихи. Уже не припомню наизусть, но там есть такие строки:

«…Я не люблю подводный флот, За то что в штормы рвутся тросы, Я не люблю подводный флот, За то что дауны матросы, Я не люблю подводный флот, Там часто "шило" пьют без меры, Я не люблю подводный флот, За то, что нищи офицеры…»

В общем длинное перечисление того, за что Жора не любит подводный флот и окончание:

«…Я не люблю подводный флот, Но помню – я его частица…».

Ну, что-то в этом роде, пусть простит Жора, если что переврал в его стихах.

ИТОГ. Прошло много лет. Было в моей жизни все: радости и печали, взлеты и падения, погружения и всплытия, поощрения и наказания. Надеюсь я, что много еще будет! Давно я уже вне флота, выросли дети, старею потихоньку.

Но эту свинью с поросятами мы с женой периодически вспоминаем. Да и не свинью, наверное, а то чувство, которое испытали мы тогда. И как-то легче на душе становится.

ВСЕ-ТАКИ СВИНЬЯ – БЛАГОРОДНОЕ ЖИВОТНОЕ!

Опанасенко Сергей Владиславович

Родился в 1963 году. В детстве хотел стать танкистом, моряком и пограничником. Позже увлекся романтикой строительства Байкало-Амурской магистрали и даже окончил Ворошиловградский строительный техникум транспортного строительства. Но тяга к морю пересилила прочие, и он успешно закончил Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище. Служил на атомных ПЛ в Приморье. Уволился в 2003 году. Капитан 2 ранга запаса.

«Вот и наступает волшебный праздник» – подумал Александр Павлович Егоркин. Он уже отгладил свой выходной костюм с флотской аккуратностью, теперь оставалось только побриться, наодеколониться в разумных пределах, и дождаться жены. А потом – двинуться в гости к друзьям, где уже будет ждать дружная, проверенная временем компания. И тут вдруг, сама по себе, включилась давно молчавшая радиоточка, и из запыленного динамика донесся знакомый с детства позывной «Детской передачи» и мягкий, добрый голос сказал:

Здравствуй, дружок! Какой ты уже большой! И ты уже собираешься идти встречать Новый год? Послушай-ка, между делом, сказочку от Деда Мороза! Сколько раз тебе уже приходилось встречать этот волшебный праздник? Уже и не сочтешь – пальцев не хватит, даже если разуться! Ты помнишь, как ты ждал этого праздника с елкой и подарками, мандаринами и блестящими шарами среди ветвей, когда был маленьким? Тогда ты еще не совал под бороду Деду Морозу целый бокал коньяка, а пел ему песенку или читал стишки! А теперь … дай хоть закусить, что ли!

Егоркин поежился и огляделся вокруг. «А чё-ё? Ну-у, да, бывало … А чё, я, жмот, что ли, наперстки подносить-позориться?» – обиженно подумал он.

А ты сам приготовил сегодня всякие сувениры и подарочки друзьям и близким? Тебе – не накладно, а люди тебя целый год по-хорошему вспоминать будут! Ты помнишь, какой это будет год? Правильно, это будет год Свиньи! Это животное не только большое, но и коварное! Поэтому, в этот праздничный вечер подумай, что этот год тебе может принести, кроме повышения всех тарифов, учетных ставок и цен на билеты на весь транспорт, конечно! Подведи свои итоги, и не порть праздника детям – для этого у них еще будет жизнь и вся система образования!! Малыш! Будь осторожен со всякими петардами и фейерверками! Не все фейерверки одинаковы! И иной раз дернет кто за веревочку, или подожжет фитилек этого произведения братского дальневосточного народа, а потом – бац! И где его ручки, где его ножки? Да и пожар – это очень плохая иллюминация, а лечиться от ожогов нынче дорого и обидно!

Уходя в гости или на гуляния, хорошо закрывай за собой дверь, дружок! Некоторые Деды Морозы в эту ночь не только раздают подарки, но и собирают их из чужих квартир, откуда ушли хозяева.

Егоркин схватился за карман, проверил ключи от машины и дома и облегченно вздохнул.

– Тоже мне, блин, криминальная хроника! – проворчал он недовольно.

В этот вечер ты будешь, по традиции, пить шампанское, и пытаться запивать его водкой. Тогда у тебя внутри образуется русский коктейль «Белый медведь», а он у нас такой, что валит с ног большого бурого мишку, прямо, как кеглю! А отечественна смесь из водки и пива типа «Ерш» запросто сносит башку и самому Змею – Горынычу! Так ему еще хорошо – у него их целых три! А у тебя? А ты хотел бы потягаться силами с этими зверями? Вот и правильно, вот и молодец! Поэтому лучше не мешать такие напитки ни в бокале, ни, тем более, в желудке! Мрачный опыт показывает, что выпьешь-то все равно значительно меньше, чем тебе бы хотелось, но очень-очень часто – больше того, чем действительно можешь!

Помни, малыш, – женщины любят, мужчин, выбритых до синевы, а налившихся водкой точно до того же самого цвета, они презирают.

И ни за что не пей пойла из «козлиного копытца», которое по дешевке продают всякие подозрительно-добрые козлы – можешь запросто попасть в реанимацию на целых полгодика!

Егоркин согласно кивнул, сам-то он – ни-ни, но видать таких «козлят» приходилось!

На новогоднем столе не просто деликатесная еда, это – прежде всего -шикарная закуска! Правильно, малыш, она служит для этого – чтобы хорошо закусывать то, что пришлось выпить, при этом еще и получая удовольствие, а не лезть сразу целоваться.

(Так это когда было! А он все напоминает! – мысленно возмутился Егоркин: – и потом, все, кроме жены, говорят, что я сильно поумнел!).

Иначе водка ударит прямо в голову без каски и отобьет последние мозги! А дальше бывает так – экран на глаза падает и затем наступает черная-черная ночь без воспоминаний. А завтра такое про тебя расскажут друзья и родственники… А ты им ни за что не поверишь!

Егоркин, видно что-то припомнив, тяжело вздохнул.

Не проявляй яркого интереса к чужим женщинам, дружок! Не шепчи им всякое нежно на ушко! И особенно – если за тобой наблюдает собственная жена! Все равно, малыш, ты просто не сможешь выполнить свои обещания до конца после всего выпитого… И ни ей, ни жене!

У нас было принято, что при стоянке корабля на якоре, бочках и у причала командир, не собирает лично командиров боевых частей (помощников командира по специальностям). Это полная и безусловная прерогатива старпома (старшего помощника командира).

Старпом хозяин и бог на корабле на якоре, бочках и у причала. Командир же корабля, живет как Бог на Олимпе в недосягаемости взоров экипажа, лишь изредка появляясь перед прочими «смертными» (то есть перед экипажем). Появляется на якоре или бочках командир перед экипажем только один раз в сутки – на подъем флага, как всегда собранный, отглаженный и немногословный. Изредка в салон командира вызываются некоторые смертные, чтобы получить персональные задания или получить неудовлетворение командира за просчеты в организации службы. Каждый раз, когда слышали такой вызов по громкоговорящей связи – мы шутили «приглашение на палку чая». И знали, что просто так командир к себе никогда никого не вызывает, значит есть причина, которая не совсем хороша.

В этот день почему-то было не так, как всегда. В 7 часов утра команда по кораблю (по громкоговорящей связи), вырвала командиров боевых частей и начальников служб из сладких раздумий после непродолжительного сна и уже неторопливой подготовки к завтраку.

– Командирам боевых частей, начальникам служб прибыть в ходовую рубку к командиру корабля!

Любимый личный состав уже давно поднят, уже вернулся с физзарядки и занимается перед завтраком утренней приборкой и приведением корабля в порядок после ночи. Их деятельность контролируют командиры групп, батарей, командиры дивизионов из обеспечивающей смены. Вообще на корабле много приборок, утренняя перед завтраком, называется малой. Малая же приборка проводится перед обедом, перед ужином и перед сном, когда экипаж готовится ко сну. Во время малой приборки драиться с водой и мылом швабрами палуба, протирается пыль, чиститься до блеска медь, мелятся резиновые уплотнители дверей, люков, горловин, пожарных шлангов и медных пожарных стволов.

Большая приборка проводиться по субботам и ей отводиться минимум 4 часа и перед прибытием на корабль вышестоящего командования. На корабле должно все блестеть и сверкать. Это же военный корабль!

У каждого матроса на корабле, есть свое заведование, за чистоту и порядок на котором он отвечает. Весь корабль разбит на заведования. Это заведование записано у каждого матроса, старшины (командира отделения), мичмана (старшины команды) в книжке боевой номер, которую всегда положено иметь при себе в нагрудном кармане робы (рабочая одежда в которой матросы ходят на корабле) и ее положения положено знать наизусть.

Командиры боевых частей перед завтраком находились в каютах, приводили себя в порядок и готовились к утреннему подъему военно-морского флага.

Вызов к командиру корабля был некоторым исключением из общих правил, ведь докладывали о замечаниях за ночь старпому.

По опыту службы мы уже знали, что такие сборы не сулят нам ничего хорошего. Или внезапный выход в море, или инструктаж по поводу внеочередного прибытия какого-либо начальства, или еще какие неприятности, о которых с утра даже думать не хотелось.

Одевая на скорую руку галстуки и полуботинки (в повседневных условиях кают-компанию разрешалось посещать без галстуков и даже в «морских дырявых» тапочках, как их официально называли снабженцы «тапочки подводника») и схватив записные книжки (прибывать к командиру корабля без записной книжки – для записи указаний – считалось неприличным и можно было получить взыскание).

Получив приказ мы (командиры боевых частей и начальники служб) понеслись, как антилопы к водопою, в ходовую рубку выслушивать внеочередные вводные командира.

Что поделаешь – это служба и таковы правила. Не рекомендуется офицеру прибывать на совещание к командиру корабля позже всех и лучше всего не иметь замечаний по форме. И если все сделаешь правильно, то может тебя не заметят, и в твой адрес у вышестоящего командования не будет едких замечаний и подколок.

Бледный от периодических недосыпаний и озабоченной внезапной вводной командира, постоянный ВРИО старпома и очень стремившийся стать им, (единственный офицер, кроме командира корабля, допущенный к управлению кораблем на ходу и на якоре) командир штурманской боевой части (БЧ-1) Юрий Милентьевич Поляков (в неформальной обстановке просто Юра) собрал всех нас в штурманской рубке (где обычно собирал нас на ходу корабля, только командир).

Старпом же в повседневных условиях собирал командиров боевых частей, как правило, в своей каюте. Причем, когда у Юры Полякова было стремление отпраздновать, как-либо праздник, или требовала праздника душа (а такое тоже бывало иногда во время наших флотских будней), то по кораблю давалась команда:

– Командирам боевых частей и начальникам служб прибыть в каюту старшего помощника с записными книжками.

Мы же (командиры боевых частей) при этом должны были прибывать в каюту старпома со своими стаканами (не держал в каюте старпом стаканов на всех командиров боевых частей и начальников служб). И у старпома уже, как правило, был накрыт стол разнообразными разносолами и стояли в зависимости от настроения одна или несколько бутылок «корабельного шила» (корабельного на чем-то настоянного, инженером боевой части 7, спирта, который пользовался на корабле большой популярностью), и подавался к столу под скромным названием «черные глазки» за черный цвет и неповторимый вкус. Такое бывало иногда, правда очень редко.

Если же старпом вызывал к себе в каюту командиров боевых частей без записных книжек и их наличие не требовалось по громкоговорящей связи (их наличие, в общем случае, требовалось безо всяких команд), то значит, он собирал нас по серьезному служебному поводу. Таковы были наши незатейливые флотские секреты.

Но в этот день все было как-то не так. В штурманской рубке командиры боевых частей рассаживались на кожные диваны и в свободные стулья. Юра Поляков проверил наличие всех командиров боевых частей и начальников служб по списку и в порядке номеров и доложил, находившемуся уже, в своем походном кресле командиру.

Командир под команду старпома: – Товарищи офицеры! – вошел в штурманскую рубку, как всегда стройный и подтянутый, со своей неизменной улыбкой и почему-то метеокартой в левой руке, на что все офицеры сразу обратили внимание.

– Сидите, товарищи офицеры! – остановил он нашу попытку приподняться из объятий узких диванов и кресел – Ну что повоюем немного? – озадачил он всех нас опять своей необычной фразой.

– Значит, сходы на берег опять накрылись медным тазиком или еще каким-нибудь непонятным предметом! – пронеслись в наших головах невеселые первые мысли – Чего еще Тихоокеанский флот придумал на наши невезучие головы? И так сидим как бобики без сходов на берег, реализуя разнообразные выдумки штаба Тихоокеанского флота. Чего они еще нового придумали для нас такого, чтобы довести до ручки наш корабль и всех нас?

Почему-то не любили сначала на Тихоокеанском флоте наш северный корабль и экипаж и старались всячески показать это. Да наверно и не понимали, что наш корабль отличается от простого большого противолодочного корабля и уровнем, и организацией службы.

Несколько месяцев перед этим мы приказу штаба Тихоокеанского флота разрабатывали график шестидесятисуточного приготовлению к боевой службе нашего авианосного корабля, причем почасовой и на каждого члена экипажа отдельно. Как объяснили нам, чтобы можно было проверить, кто из экипажа в какое время, чем должен заниматься. То есть прибывает начальник и проверяет, что с начала поступления команды о приготовлении к боевой службе прошло, к примеру 17 суток и шесть часов. Значит, в это время ну к примеру матрос Митрофаненко (боевой номер к примеру 4-13-31) должен крутить в это время эту гайку на штыревой антенне № 5а и если он ее не крутит или она уже закручена – значит корабль не боеготов, задача отрабатывается неправильно или вообще не готовиться к выполнению задания партии и правительства. 36 томов по более чем 600 страниц в каждом да еще в трех экземплярах выполнили мы эту «боевую задачу» без сходов на берег, в ущерб общим корабельным и личным делам, что бы в штабе могли это исключительно творение (поэму нашего времени), непонятно кому нужное, положить в дальние шкафы, чтобы забыть и потом по-тихому уничтожить. Конечно, планирование иногда было необходимо, но не до таких же маразмов.

Командир показал нам всем метеокарту и спросил своим негромким и как всегда спокойным голосом:

– Про ИРВИНГ слышали?

Из новостей нам уже было известно про Тайфун, зародившийся где-то в экваториальной части Тихого океана с таким именем и который что-то натворил в районе Филиппин. Также было известно, что ураганы на Атлантике называли женскими именами, а тайфуны на Тихом океане почему-то мужскими именами. Но Филиппины – это так далеко от нас, что мы просто не улавливали связи между этим тайфуном и вопросом командира.

И не ожидая ответа на свой вопрос, командир как бы задумавшись, немного сказал:

– Надо бы подготовить корабль к его приходу!» и приказал нам: «Старпом, штурман, механик, помощник – приготовьте корабль к плаванию в штормовых условиям. Остальным каждому по своей части проверить матчасть и подготовить ее и людей к выходу в море.

Мы привыкли к немногословности своего командира и знали, что зря он не будет с утра собирать нас и давать нам подобные указания. Пожалуй, для механика это была самая сложная работа. Один эшелон машин был в планово-предупредительном ремонте и практически разобран (на корабле шла плановая замена трубок на котельных установках и профилактика главных турбозубчатых агрегатов), а на втором эшелоне движения внезапно произошла авария ГТЗА и часть деталей, только вчера были отправлены в ремонт в Дальзавод. В строю остались лишь два эшелона движения. А этого по флотским нормативам было очень мало для плавания в сложных штормовых условиях. Резерва практически нет.

– Мы не сумеем вывести эшелон из ППР за сутки – доложил корабельный механик, командир боевой части пять высокорослый и немногословный Саша Марчуков – Это физически сделать просто невозможно.

Знаю, что невозможно и нельзя не ввести! – ответил командир голосом, не терпящим возражений, немного грустным, но твердым: – Но ты Александр Иванович обеспечь работу оставшихся механизмов без проблем, возможно, придется выходить. Сам понимаешь – ситуация. Напряги максимально своих и не подведи!

– Выходить на двух эшелонах? Но это же невозможно, это противоречит всем флотским документам и корабельному уставу -вмешался второй человек на корабле, после командира ВРИО старпома Юра Поляков. Ему согласно кивнул любитель уставов и службы, помощник командира Леша Ковальченко, по кличке «ЛОША», за свою неутомимость и несгибаемость в любых вопросах (особенно связанных с применением физической силы).

– Всем готовить свою материальную часть к плаванию в штормовых условиях, и ты старпом и ты помощник уж постарайтесь не подкачать. Доклад о готовности мне здесь через 21 час – не заметив замечаний старпома и помощника, с улыбкой подытожил утреннее совещание командир.

– Так это же в 4 часа утра? – спросил слегка задумчивый и очумевший и успевший в уме все просчитать «время Ч» начальник химической службы и душа офицерской кают-компании Сергей Юровский.

– Ты Сережа (а командир называл ласково почему-то одного начальника химической службы) лично можешь прибыть ко мне в 3 часа ночи для доклада, если тебя не устраивает 4 часа. Ну, успеешь же ты подготовить свои противогазы до трех часов ночи? – пошутил с улыбкой командир.

– Ну вот, сам напросился на доклад в 3 часа и не мог бы этот тайфун задержаться часиков на восемь, к примеру – тоже улыбнулся химик. Не умел он обижаться, а с шуткой всегда легче жить.

– Зам ты где? – начал искать глазами замполита командир.

– Да он с утра как всегда своих политбойцов собрал в парткоме.

Инструктирует по проверке политинформации на завтра» – доложил всегда бывший в курсе всех дел Юра Поляков. Мы уже привыкли к тому, что замы, как представители партии и лично ее Центрального комитета игнорируют общекорабельные сборы. Надо будет, потом расскажут им обо всем.

– Старпом вызови его ко мне в каюту. Надо проинструктировать, чтобы своими политическими мероприятиями, он не мешал экипажу готовить корабль. Особо не спешить, но чтобы к 4 часам ночи все было готово – с шуткой и улыбкой закончил совещание командир. Помощник тут же уже все просчитавший в уме добавил: – Товарищи командиры боевых частей послушайте изменение графика заступления на ходовую вахту. Вахтенным офицером на ходовом в 4 часа ночи заступает старший лейтенант Валишин, в 8 часов утра его меняет капитан-лейтенант Ульянич, в 12 заступает капитан-лейтенант Глушаков, последующий график будет объявлен дополнительно».

Озадаченные командиром «бычки» (жаргонное наименование на кораблях командиров боевых частей и начальников служб) направились с шутками вниз завтракать. По кораблю уже прозвучала любимая флотская команда:

– Команде руки мыть!

А перед приемом пищи и адмиральским часом настроение на корабле всегда хорошее. Горячий чай по утрам с намасленными бутербродами и кашей всегда поднимал настроение, а Тайфун то ли будет, то ли нет и тем более что явно не раньше, чем через 16 часов.

– Связист – задержись! – вдруг приказал мне командир, когда офицеры покидали штурманскую рубку, где в походных условиях всегда проходил утренний доклад и где собрал, так внезапно нас командир.

Я пропустил всех на выход и остался. Как бы подчеркивая мою близость к секретности, командир любил давать мне некоторые задания персонально. Да и все командиры боевых частей привыкли к тому, что связисту даются персональные задания, и даже иногда подшучивали над этим.

– Ну тебе персональная палка чая – догоняй, а то в кают компании ничего не оставим – как всегда пошутил скатываясь по трапу Сережа Юровский.

Да и слишком много информации о корабле, офицерах, планах, перспективах постоянно проходило через боевую часть связи, о которой кроме командира корабля никто не должен был знать. И командир знал, что связисты знают эту информацию и никогда его не подведут.

Я уже знал из телеграмм и метеосводок, проходивших ранее через экспедицию корабля, что информация об этом тайфуне, со странным названием «Ирвинг» и с флота, и с эскадры поступала постоянно уже третьи сутки. Только вот Приморье не значилось в маршруте прохождения тайфуна. По всем сводкам он должен был уйти через Японию к Камчатке и Курилам. Но видимо командир знал или чувствовал что-то такое, чего не знал я.

Я внимательно посмотрел на командира, и он как бы поняв мои сомнения ответил:

– Чувствую, что пойдет через нас. Надо быть готовыми. На юге Японии он принес уже много проблем. От работы связи сегодня и завтра будет много зависеть. Держи постоянно связь с АСС, запроси на утро пару буксиров к четырем часам. Связь с эскадрой и буксирами проверь и подай вахтенному офицеру на пульт «Рейда» (название радиостанции, которую мы с огромным трудом выбили на Черноморском флоте) и на пульт командира на ходовой. И с четырех часов утра – будешь здесь постоянно. Вопросы есть?

– Все понятно товарищ командир – с некоторым волнением ответил я.

Ну что ж командиру всегда виднее, тем более, что он никогда не ошибался и обладал как мне казалось даром предвидения. В этом я убедился на многих случаях при совместном плавании и в Средиземном море, и в Атлантике, и в других местах со сложными условиями плавания.

В кают-компании весело шумели офицеры, по трансляции играла веселая музыка, а дежурный замполит с некоторым пафосом поздравлял кого-то с днем рождения. За отдельным столом сидели и смеялись киношники из Министерства обороны, снимавшие о нас по заказу МО СССР, какой-то учебный фильм. Настроение у всех было хорошее. Завтра суббота, нет выходов в море, и офицеры рассчитывали провести время в кругу семьи. Информация командира еще не дошла до всех, и только за столами командиров боевых частей было сдержанное молчание.

Погода утром стояла хорошая и светило солнце. Ни ветра, ни дождя, ничего не предвещало появление тайфуна. Да и никто из нас особо об этом тогда не думал. Молодости не свойственны подобные размышления, все думы были о другом, более насущном и приземленном.

– Может командир перестраховывается? – высказал я свои сомнения за столом командиру дивизиона ЗАС Жене Тимошенко.

– Да и бог с ним с этим Ирвингом, сход может накрыться завтра и запланировали шашлыки и футбол! А будет или не будет тайфун не наша забота. Пусть у командира голова болит – ответил мне слегка раздраженный Женя, знавший уже от Сергея Юровского, полученную от командира информацию.

После обеда потихоньку с юго-востока начало натягивать тучки. Но служба службой, а адмиральский час по расписанию. Часам к пяти совсем закрыло небосвод, слегка потемнело и наши мысли уже стали, не такими приземленными, как были.

– А может командир прав? – начинала беспокоить мысль.

Все приказания командира с утра уже выполнялись неукоснительно и везде на корабле суетились матросы, мичманы и офицеры – готовящие свою материальную часть к бою и походу. На верхней палубе раздавались приказания боцмана, помощника и старпома, внизу боролись со своими «вахлаками» механики, которым наверно было сложнее, чем всем нам.

К вечеру с эскадры поступила команда «Ветер-3» и приказание подготовить корабли к плаванию в штормовых условиях. «Ветер-3» – это команда, по которой необходимо провести некоторые мероприятия, связанные с усилением ветра. Буквально через полчаса команда «Ветер-2». По этой команде находившиеся на берегу офицеры и мичмана вызываются на корабль, отменяется сход на берег и увольнение команды, запрещается движение баркасов и катеров по рейдам и гаваням. Ветер усилился до 20 метров в секунду, при этом ветре нам (ТАКР «Минск», единственному из кораблей эскадры, стоявшему на внешнем рейде по причине отсутствия причала) надлежало сниматься с якорей и бриделя и уходить штормовать в назначенный полигон Уссурийского залива. Командир запросил по радио разрешения на выход в Уссурийский залив, но начальник штаба эскадры категорически запретил выходить на двух машинах.

– Отстоимся на рейде, ничего страшного не предвидится. Ветер чуть посильнее, да и дождь небольшой. Вы что там намокнуть боитесь? А еще моряки! – веселым голосом спросил он у командира.

Но шутка начальника штаба эскадры не вызвала веселья у командира.

Он вызвал старпома и приказал при увеличении ветра более 25 метров в секунду готовить корабль к выходу в море. А мне приказал вызывать буксиры не на 4 часа утра, а на час ночи.

К вечеру из бухты Абрек стали выходить корабли от причалов на внешний рейд. Недалеко от нас встал на якоря крейсер управления «Сенявин» под флагом командира эскадры, немного подальше встали красавцы большие противолодочные корабли «Ташкент» и «Петропавловск», под прикрытие острова Путятин встал на якоря гвардейский ракетный крейсер «Варяг». Почти вся наша 175 бригада ракетных кораблей оказалась на рейде бухты Стрелок.

Гидрометеорологи постоянно докладывали об усилении ветра. Сначала 22, затем буквально сразу 24 метра в секунду. Старпом, нервно ходил в канадке по левому сигнальному мостику. Пошел мелкий, но довольно сильный дождь. А ветер все держался рядом с установленной командиром граничной отметкой в 25 метров в секунду, никак не переходя через нее. Все командиры боевых частей находились на ходовом мостике, кроме помощника командира, механика и командира авиационной боевой части подполковника Петрука, занимавшихся своими делами внизу.

Командир снова запросил по радио разрешения у начальника штаба эскадры выходить в море и снова получил категорический отказ.

– Старпом приготовление к бою и походу! Связист вызывай буксиры! -несмотря на полученный отказ, приказал командир.

Прозвучал по трансляции сигнал звонком и горном:

– Боевая тревога. Корабль экстренно к бою и походу приготовить!

Я вышел на связь с оперативным Приморского флотилии и попросил срочно прислать два буксира. Надо сказать, что у нас несколько раз обрывало перед этим якорь цепи и бридель и в штабе Приморской флотилии к нашим запросам относились с должной ответственностью. Но на этот раз оперативный ответил, что в наличии имеет лишь один небольшой буксир, остальные обеспечивают выходы на внешний рейд кораблей эскадры и подводных лодок из бухты Павловского.

Ветер усиливался и учитывая, что у нашего корабля была не полностью равномерно обтекаемая ветром форма, а с левой стороны выступал спансон для взлета самолетов нас начало водить на бриделе то влево, то вправо, отклонения достигали 40 градусов. Бридель натягивался в моменты выхода в крайние положения, как ниточка.

– Боцман докладывать, каждые пять минут положение бриделя. Якоря к экстренной отдаче приготовить – скомандовал в носовые швартовые устройства командир. Чувствовалось, что командир немного нервничает, что за ним никогда не наблюдалось.

Другие корабли стояли, как вкопанные против ветра с лихо натянутыми якорными цепями.

Ночь прошла практически незаметно. Подошел небольшой буксир и начал удерживать нашу корму от колебаний. Но маленькому буксиру это было практически не по силам. Он упирался в корму давал полный ход, но его вело вместе с нашей кормой, уж очень велика была наша масса. Хотя нельзя сказать, что он не оказывал нам никакой помощи.

Ветер держался в районе 24 метра в секунду, и командир задремал в своем кресле. На ходовом всем распоряжался Юра Поляков. В три часа ночи на мостик поднялся наш начхим Сергей Юровский доложить командиру, что химическая служба к плаванию в штормовых условиях готова. Командир уже проснулся и спросил Сергея:

– Ну что Сережа противогазы готовы к плаванию в штормовых условиях?

– Так точно, товарищ командир! Противогазы готовы, и служба химическая тоже!» – ответил, как всегда с улыбкой и шуткой начальник химической службы.

«Молодец вовремя. А когда, наконец, сдашь на ходового вахтенного офицера? – так же улыбкой ответил командир.

– Правила рейдовой службы изучаю и огоньки эти ночные, будь они неладны, для меня все они почему-то на одно лицо – отшутился начхим.

Надо сказать, что поставить начальника химической службы стоять вахтенным офицером была давняя мечта командира. На таком же авианосце «Киев» лучшим вахтенным офицером был их начхим Витя Захаров и командиру очень хотелось, чтобы и наш начхим тоже стоял ходовую вахту. Сергей же упирался всем ножками и ручками, чтобы не стоять эту вахту.

– Ракетчиков и минеров хватает, а для меня это лишний геморрой -разъяснял он нам свою позицию в каюте. Но командиру он ответить так не мог, поэтому при каждой сдаче зачетов на вахтенного офицера запускал, так называемую «дурку». Командир раз в месяц собирал вахтенных офицеров на ходовом на проверку знаний. Задавал вопросы, показывал контрольные карточки и по кругу и спрашивал значение огней кораблей в море. Каждый раз, когда доходила очередь начхима тот на полном серьезе отвечал:

– Рыбак, товарищ командир!

– Ну что же ты Сережа? Это не рыбак, а судно более 45 метров следующее влево – укоризненно говорил командир и шел дальше по кругу. И когда возвращался опять к Юровскому, тот на полном серьезе снова говорил «Рыбак!». Все уже привыкли к этому и улыбались, предчувствуя бесплатный концерт. Командир ценил юмор Юровского и дружески подыгрывал ему в этом.

И вдруг, когда в очередной раз дошла Сергея, и командир показал ему карточку и тот ничуть не сомневаясь даже не глядя ответил, как всегда:

– Рыбак, товарищ командир!

Командир посмотрел на карточку, там действительно были огни рыбака:

– Молодец, правильно! Ну, ведь можешь выучить, если захочешь! Старпом подготовить приказ о допуске начхима к несению ходовой вахты -серьезно сказал командир.

Начхим покрылся потом и чуть не со слезами на глазах сказал:

– Товарищ командир, они для меня они все рыбаки! Ну, извините, не глядя, ответил.

Ответ начхима встретил смех собравшихся офицеров. Так начхим ходовым вахтенным офицером не стал, но командир любил его подначивать за это.

Горизонт начинали мазать далекие багровые сполохи. На ходовом стоял полумрак и лишь зеленоватым светом светились приборы. Команды подавались вахтенным офицером на боевые посты полушепотом. Командир сидел в своем кресле было непонятно, то ли он дремлет, то ли думает. Но иногда из командирского кресла раздавались команды или замечания вахтенному офицеру, которые показывали, что командир всегда в курсе всех дел.

Все офицеры и вахтенные ходили по ходовому, таким образом, чтобы не побеспокоить командира, обходя его кресло подальше и старясь шуметь как можно меньше. Скоро рассвет. Потихоньку начал усиливаться дождь, в темноте угадывались силуэты кораблей, стоявших на рейде залива Стрелок. В четыре часа ночи заступил на вахту командир группы минно-ракетного оружия Марат Валишин и вполголоса доложил о заступлении на вахту командиру

– Товарищ командир старший лейтенант Валишин вахту принял исправно.

В это же время на ходовой поднялся экспедитор ЗАС матрос Геоеверя с телеграммой ЗАС.

– Товарищ командир, разрешите доложить! – обратился экспедитор к командиру. Командир, включив небольшой свет у маленького столика быстро прочитал телеграмму.

«Ну что ж как я и говорил ИРВИНГ идет на нас – объявил громко командир всем на мостике – Связист связь с эскадрой, начальника штаба на связь!

Не успел я вызвать, как пульт командира корабля сам проснулся:

– Внимание всех на связи начальник штаба, командиров на связь!

Корабли по очереди тактических номеров докладывали присутствие командиров на связи. Отрепетовали приказание и мы.

– Так, командиры, этот Ирвинг – будь он неладен идет на нас, всем приготовить корабли к плаванию в штормовых условиях, доложить в течении часа готовность и наличие на корабле личного состава.

Командиры кораблей по очереди тактических номеров подтвердили получение сигнала.

Наш командир начальнику штаба эскадры сразу доложил: – ТАКР «Минск» к плаванию в штормовых условиях готов! и добавил: – Прошу разрешения сниматься и следовать в назначенный район.

– Ты что командир? У тебя же два эшелона не в строю, а выход в море даже с одним не в строю запрещен по корабельному уставу. Стоять в бухте Руднева на бочке, скоро к вам подойдет еще один буксир! – опять ответил отказом, вроде даже с какой-то обидой начальник штаба эскадры.

– Ну, перестраховщики! Загубят корабль – обратился как бы в пустоту командир, но по связи ответил: – Есть! Понял, но в сильный ветер с нами не справятся и три буксира! и по громкоговорящий связи добавил в ПЭЖ (пост энергетики и живучести): – Механик будь готов любой момент дать ход!

– Есть! Механики не подведут! – раздался бодрый голос командира БЧ-5.

Командиры боевых частей, все бывшие уже на ходовом (кроме механика, руководившего своими из ПЭЖа – поста энергетики и живучести), доложили командиру о готовности к плаванию в штормовых условиях.

– Ну, ребята все по командным пунктам! Будет сегодня сложно! -проинструктировал по-военному коротко нас командир – связист будь здесь за пультом связи командира корабля!

Начало светать, дождь усилился и порывы ветра, по словам метеорологов, достигали уже 27 метров. На ходовой командный пункт (ГКП) поднялся замполит командира капитан 2 ранга Гараев Олег Михайлович.

– Ну что у нас тут – тайфунчик? – спросил он с некоторой усмешкой Вот помню я у нас на Черном море в 1972 году – начал он вспоминать какую-то давнюю историю.

Но командир поморщившись прервал его монолог:

– Олег Михайлович – ты бы по постам прошел, проверил, как люди? Проинструктировал, посмотрел, что там к чему, провел бы партийную работу!

– Да, сейчас соберу в парткоме замов и проинструктирую – с некоторой обидой за то, что его не дослушали, ответил Олег Михайлович и подойдя к пульту корабельной трансляции и аккуратно включив кнопки всех линий объявил:

– Замполитам боевых частей, дивизионов, секретарю парткома, секретарю комитета комсомола, начальнику клуба, редактору корабельной газеты прибыть в партком. Ну, я их всех сейчас настрою на Тайфун! -весело улыбнувшись, Олег Михайлович, покинул ходовой.

А из метеопоста доложили, что ветер усилился до 28 метров, а порывами достигает 31 метра в секунду. Да было видно, что усилился и дождь – струи стали почти горизонтальными. Из носовых швартовых устройств доложили, что бридель натягивается, как ниточка. Командир отправил помощника командира проверить крепление имущества и порядок на верхней палубе, а боцману приказал быть готовым к отдаче якорей. Подошел еще один буксир и командир по радиостанции «Рейд» проинструктировал командира буксира, как ему одерживать корабль.

На ходовой командный пункт поднялись военные «киношники», снимавшие фильм о корабле по заказу МО, и попросили командира разрешения побыть в ходовой рубке и посмотреть на действия команды. Командир разрешил, но попросил, чтобы они не мешали. И «киношники» затихли, как мыши во втором помещении за занавеской, рядом с прокладочным столом вахтенного офицера, на котором как всегда колдовал командир электронавигационной штурманской группы Сергей Клемин.

В 8 часов утра вахтенным офицером заступил командир зенитно-ракетного дивизиона Володя Ульянич. Ветер усиливался порывами до 35-40 метров в секунду, и командир снова запросил штаб разрешения на выход в море.

– Ведь порвет бридель и могут быть проблемы! – пытался он уговорить начальника штаба эскадры.

– Командир ты здесь первый раз, а у нас в августе и сентябре каждого года такое твориться. Не первый раз отстоимся! – заверил, успокоил командира и наверно больше самого себя, начальник штаба эскадры.

К 12 часам ветер усилился в порывах до 45 метров в секунду, и внезапно у нас порвало бридель. Из носовых швартовых устройств раздался мат боцмана и прошел нервный доклад:

– Товарищ эх…., бридель порвало!

Но уже это мы сами видели, как нас понесло мимо нашей бочки вместе с упиравшимися в борта из всех сил буксирами прямо на стоящую в миле от нас, ближе к берегу, атомную подводную лодку. Да и до ближайших скал и пляжа Тинкан было рукой подать.

– Боцман! Отдать оба якоря! – спокойно, как на учениях, скомандовал командир. Через включенную ГГС в носовых швартовых устройствах раздался характерный шум отдающихся якорей. Корабль развернуло опять против ветра.

– Связист доложи обстановку на эскадру – скомандовал спокойно командир. Спокойствие в его голосе вселяло надежду. С эскадры опять попытались нас успокоить:

– Ничего страшного командир держитесь на якорях, сейчас ветер начнет стихать!

И действительно ветер стал стихать и даже почти прекратился дождь.

Метеорологи доложили, что ветер порывами до 17 метров. Наступил почти штиль по сравнению с тем, что нам пришлось перед этим пережить.

– Товарищи офицеры! – обратился к нам повернувшись командир – Вы видите уникальное явление. Мы сейчас находимся в глазе Тайфуна. Такое видеть дано не каждому.

Я удивлялся, как это командир еще в такой момент умудрялся нас учить морским премудростям.

– В нулевой точке были, теперь побываем в глазу – как всегда пошутил химик, откуда-то из-за занавески.

– Вахтенный офицер скомандуйте в ПЭЖ, чтобы были готовы немедленно дать ход! Сейчас нас здорово тряхнет

И действительно через минут 20-30 ветер опять стал резко усиливаться и на корабль вновь обрушился ливень. В стекла ходового почти невозможно было ничего разглядеть, кроме «штормовских» ракетных загогулин.

– Ветер порывами до 50 метров! – доложили из метеопоста.

– Ну, сейчас порвет якоря – размышляя как бы сам с собой сказал тихо командир.

И действительно из носовых швартовых во время одного из порывов ветра устройств раздался хриплый голос боцмана:

– Товарищ командир……….. Порвало левую якорь цепь!

Корабль опять стало разворачивать бортом к ветру вместе с упершимися в борта буксирами.

Командир встал из кресла, подошел к машинным телеграфам и тихо сказал:

– Снимаемся! Боцман, выбирать правый якорь! Механик самый малый вперед! Связист, доложите на эскадру. Порвало левую якорь цепь, снимаюсь, выхожу штормовать в море!

В это время в предбаннике ходового раздался слегка истерический голос Юры Полякова:

– Прекратить съемку! Товарищ командир эти киношники тут все снимают!

– Юрий Милентьевич! Вы наверно немного устали, идите отдохните в каюту! – спокойно сказал командир. И как бы извиняясь перед киношниками сказал: – Он не спал всю ночь и немного нервничает. Извините!

С флагманского «Адмирала Сенявина» на наш доклад по связи раздался нервный голос начальника штаба:

– Командир, ну что ты паникуешь? Не как начальник штаба, а как такой же командир как ты прошу, не выходи! Отстоишься на одном якоре! Выйдешь, погубишь корабль и людей! У тебя же всего один эшелон в строю.

Но командир спокойно передвинул машинные телеграфы на «малый вперед» и с усмешкой как бы про себя сказал:

– А если порвет и правый якорь, на чем прикажите стоять товарищ контр-адмирал?

– Рулевой, штурман! Курс на боновые ворота! Буксирам передать спасибо за обеспечение!

– Корабль не слушает руля! – вдруг доложил рулевой.

– Ничего, сынок! Давай понемногу! Все будет хорошо – успокоил рулевого командир. К рулевому подбежал командир ЭНГ Сергей Клемин и стал что-то тихо говорить и помогать.

– Курс на боновые ворота 135 градусов – вдруг раздался с сигнального мостика спокойный голос, недавно отправленного отдыхать командиром, ВРИО старпома Юры Полякова.

– Юрий Милентьевич! Молодцом! Докладывать пеленга на боновые ворота с обоих бортов каждую минуту! – спокойно ответил командир, как бы успокаивая старпома и извиняясь за предыдущую резкость.

На ходовом, стояла тишина, что было слышно журчание приборов и легкий стрекот камеры белорусских киношников.

– Ну, командир! Ну, молодец! – подумали тогда многие из нас.

Прошли боновые ворота. Распахнулась дверь на ходовом, и появился сияющий замполит Олег Михайлович ГАРАНИН:

– Товарищ командир внизу все в порядке! Трусы и паникеры не замечены! Замполиты доводят линию Коммунистической партии, ее Центрального комитета и Советского Правительства до каждого матроса.

– И лично ее генерального секретаря…. – добавил шепотом, непонятно откуда взявшийся рядом со мной прошептал Сергей Юровский.

Командир улыбнулся, и заулыбались все присутствующие на мостике.

Мы вышли в назначенный нам штабом флота полигон и благополучно практически трое суток отштормовали всего на двух эшелонах. Но мало кто тогда даже в штабе флота понимал, что наш командир практически спас от гибели единственный на Тихоокеанском флоте авианосец, спас жизни тысячи людей.

Никто не хотел на флоте и на 10-ой Оперативной эскадре брать на себя ответственность за наш корабль, а он взял все на себя, и чего это ему стоило, знает только он и те, кто видели все это в далеком конце августа 1979 года.

Никто не получил благодарности за тот несанкционированный выход в море от штаба флота и от штаба десятой оперативной эскадры. Но была лишь некоторая затаенная неприязнь со стороны всех штабов к нашему кораблю за то, что сделали не так, как нам приказали. Да проводилось расследование офицерами штаба флота причин обрыва бриделя и якорь цепи. Но это уже совсем другой рассказ.

У нас был экипаж, и мы любили свой корабль и своего командира. Мы были молоды, и ничего нам было не страшно.

А уже на берегу нам наши жены рассказывали о том ужасе, который они пережили при этом разгуле стихии. Наша маленькая и спокойная речка вышла из берегов, стекла угрожающе дрожали при сильных порывах ветра. Казалось, что постройки «героических» военных строителей должны рассыпаться как карточные домики. Мимо нашего дома проносило смытые деревья, дрова, трупы животных, части каких-то построек и массу мусора. Смытые мосты, десятки километров дорог, утонувшие суда, разрушенная инфраструктура городов и поселков было итогом прохождения тайфуна ИРВИНГ через Приморский край.

Блытов Виктор Александрович

Родился в 1949 году в городе Таллине в семье морского офицера. В 1971 году закончил Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени А.С.Попова, служил на противолодочном крейсере «Москва» на Черноморском флоте, потом на тяжелом авианосном крейсере «Киев» перешел на Северный флот, затем на тяжелом авианосном крейсере «Минск» перешел на Тихоокеанский флот. В 1984 году закончил Военно-морскую академию и был направлен в Калининградское высшее военно-морское училище, позднее ставшее Балтийским военно-морским институтом имени Ф.Ф.Ушакова, где преподавал 18 лет.

Наш корабль всё ещё стоял в ремонте. Семьи на Камчатке, жалованье, то есть «довольствие» именно от слова «жалкий»: едва не в пять раз ниже нашенского, камчатского. Даже вода подавалась с берега, а с ней во Владивостоке вечный дефицит. Зато удовольствий на нашу душу город выдал обратно пропорционально получаемым средствам. Тоска зелёная: идёшь в кабак душевно лишь на «день флота»– дату получки, а последующие дни схода там же довольствуешься порцией кальмаров и полутора сотками водки. О былом шике лишь вспоминаешь до следующего обезжиренного довольствия. На корабле стояла несусветная суета: заводчане в касках, с кувалдами, краскопультами, сварочными агрегатами. Вся эта трудящаяся армада гремела, воняла краской, травила дымом…Ко всему начальство докучало ежечасными построениями: даже перечислить все- устава не хватит. Меня угораздило заселиться в бывшую каюту инженеров- строителей. По инерции стучат в каюту чуть ли не ежеминутно. «На новенького» мне досталась хотя и самая большая площадь, но с «удобствами» за переборкой. А ими пользуются круглосуточно как по нужде, так и желудочно после схода: рыгают с чувством и подолгу. Днём по старой памяти бузуют в дверь: строители, инженеры, сметчики, ну и старые друзья по Владивостоку к ним же. А тут вдруг, почти затемно, тихо стучит снова какая- то заблудшая душа. Кого ещё чёрт принёс! Я уж было хотел рявкнуть в сердцах: «Гальюн рядом, не вздумай ссать под дверью!» Такое не раз бывало: урвал- таки каюту! Мать её…Но стук прекратился, видно чужой, либо новенький вроде меня. И было собрался всласть окунуться в рассказы О^*Генри. Но за дверью кто-то засопел. Приглашаю войти. Некто начал манипуляции с ручкой: дёргал и так и эдак. Эвона! Не иначе явно не корабельный. Открою- ка дверь сам. В проёме стоял светловолосый симпатичный мичман с сельского вида лицом. Видя его нерешительность, хлопнул его по плечу: «Чего встал, заходи, гостем будешь! Чьих будешь, дядя?», нарочно цитирую цыгана из «Неуловимых мстителей». Гость и вовсе стушевался, видя перед собой уж очень «морского волка» в трусах и в кожаных тропических тапочках с книжкой в руке. Незнакомец смущённо протянул руку: «Валера! Меня к Вам помощник послал для вселения в каюту».

– О, даже тёзка! Меня можешь звать аналогично. Так, говоришь, послал? Привыкай. Раньше не посылали? Где служил- то?– огорошил незнакомца, пригласив его присесть на принайтованный(привинченный) к палубе стул. Он попытался придвинуть его поближе к столу, но тщетно.

– Бесполезно надрываешься. Видно, первый раз на корабле? Ничего, освоишься. У нас ведь, браток, всё, как в каталажке- всё привинчено и укреплено. Да и бежать в океане некуда: кругом вода, а в воде- акулы. А вообще- то крепят на случай шторма. Ну а захочешь в туалет или ещё куда – вот телефон, звони дежурному по кораблю, он даст «добро». Кстати, коли мы с тобой тёзки, то держи «краба». Пожали друг другу руки, присели.

– Так и будешь сидеть? Или разденешься? Вот твой шкаф, а это, как догадываешься- твоя коечка. Располагайся, а я звякну баталеру, чтобы бельишко принёс. Пришедший матросик застелил коечку новосёлу и замялся, ожидаю каких ещё пожеланий. Ушёл, а Валера спросил: «А чего ещё надо было?»

– Чего, чего…На чай надо было дать! Будто обычаи флотские не знаешь? Так и будешь вторым сроком, обносками стелить кроватку!»– продолжал измываться, поняв, что парень-«сапог», и на понюшку не изведал флотской идиллии.

Вскоре мой «квартирант» рассказывал о деревенском житье-бытье и службе в танковых частях. А я прикидывал: сработает мой прикол насчёт дежурного и «добро» на выход из каюты.

Новосёл оказался разговорчивым и, слегка заикаясь, как видно от волнения доверительно прошептал: «Валерий…В-в-алера, а какой номер у дежурного, мне бы с дороги…(звонит). Это мичман Щанников, я сегодня прибыл и поселился в каюту №14. Да, к Зуеву. Мне бы разрешение на выход из каюты. Валера, он просит дать трубку тебе»

– Задолбал этот дежурный! Чего неясного!»(стоял на вахте мой дружбан Мишка) и беру трубку: «Слушаю, мичман Зуев! Есть сводить самому! Куда сводить? Миша, ну приспичило парню, а на самоуправление ещё не сдал.»

– Пошли, дружище! Когда сдашь на самоуправление- будешь ходить сам, без разрешения. Понял?

Как было сказано, гальюн, то бишь туалет по-граждански, находился буквально через переборку от нас и отличался от домашнего отсутствием сидячего унитаза и наличием поручня для поддержания устойчивого положения во время шторма. Всю эту информацию я в некоем импровизированном инструктаже выдал тёзке. Визави даже покрылся потом: тяжело, видно, познаётся флотская житуха! «Да, Валера, не забудь в рубке расписаться в получении инструктажа по пользованию гальюном!» В принципе, на той же подводной лодке, первое, что изучают и получают зачёт как матросы, так и все прочие, – это ВИПС (аварийно- сигнальное устройство), ДУК (для выброса за борт мусора), гальюн и камбуз.

Конечно же, придя в каюту, заговорили «за жизнь». Валера, был изрядно подавленный и ошарашен строгостью корабельных «порядков»: он служил механиком- водителем танка где- то в Приуралье. А после службы- ремонтировал тракторные дизеля. Женился, да жизнь не ладится: обеднело село. Его друг служил на наших кораблях, вот и присоветовал.

Скажем прямо, что на флоте исконно принято изучать корабль во всех ипостасях от темна до темна и, даже…во сне. Или вместо сна, ежели учение даётся с трудом днём. Но это, когда обучаемый начинает «шланговать, то есть делать вид, что не понимает, а проще- ленится. Но есть ещё «курс молодого бойца», когда методом нескольких, общепринятых приколов вновь прибывший на корабль познаёт азы. Таковые существуют не только у матросов, но и у мичманов, а то и у офицеров из «сапоговых» училищ. И, как только «объект» прибывает на корабль, вся команда вносит в дело перевоспитания «посильную лепту». А тут 100% претендент на «курс». Да ещё у меня в каюте…

–Тёзка, а у тебя профсоюзный стаж большой?

– Да года два будет, два с половиной, после службы. А чего?

– Ты карточку и профбилет взял? Видишь ли, у нас корабль- то по сути гражданский и выслуга защитывается по непрерывному профсоюзному стажу. А здесь, как будешь на северах- год за два. Вот и прикинь. А для пенсии?! Книжку, карточку- то взял? Али не слышишь?

– Да это, нету у меня их с собой. Как же мне ноне?

– Плохо дело. Но ты тово, с утречка, после подъёма флага дуй к замполиту Григорьеву и падай на колени. Четыре года- не фунт изюма (год- за два). А он втихую тебе карточку заведёт и впишет стаж. Понял? А вообще дуй сейчас, он всегда у себя! Как раз до вечернего чая успеешь! Поднимешься палубой выше и до конца. На каюте табличка.

Тёзка вихрем вылетел в коридор и застучал по трапу на офицерскую палубу. Наш кап-два Григорьев был истинный профессионал своего дела. И ходоки к нему были в большей части- жалобщики. Щанников же был на редкость совершенно из другого разряда и для зама – экзотичная штучка. А посему на приёме мой визави просидел около часа (рассказывал про деревню и про своего соседа, то есть про меня, про странные для него порядки на корабле…). Спросил замполит и об обустройстве новоявленного мичмана: это же надо, впервые к нему пришли поговорить ЗА ЖИЗНЬ. И Валера сказал, что Григорьев пообещал все дела с профсоюзом уладить (он – то понял, откуда ветер дует!), а меня просил зайти к себе.

Ну, я и зашёл правда уже на следующий день. Зря в команде, спорили, что старпом матерится чище боцмана. Замполит го-ораздо хлеще отделал меня всего минут за 20 не повторяясь. Что скажешь, – профессионал! Знает, как ближе и проще пронять приколистов. В надежде, что легко отделался, я было хотел «откланяться», попятившись к двери, но…

– Постой- ка, я вот что удумал: ты на меня не обижайся шибко (во, демократ!), но мальчонке надо бы помочь…»

А вдобавок к сказанному «посоветовал» не сходить с корабля, пока мой квартирант не сдаст на самоуправление и устройство корабля. А вдогонку замполит крикнул: «И на профсоюзный учёт его поставь! Тоже мне, профсоюзный деятель сыскался…твою мать!»

Эх, ма! Такой облом! Это же теперь меня в кают-кампании заеб^*-т на неделю, как минимум. Да и схода по «совету» замполита не видать, как свинье неба. И таскал я своего визави от форпика до кормы и от трюма до клотика почти полторы недели. Уж больно в кабак хотелось: ведь третий день купюры мну в кармане!

Но было даже обидно, что прикол вроде как на меня и пришёлся. Но замполит упустил главное: не обмолвился Щанникову, что на ВМФ профсоюзом отродясь и не пахло. А, возвратясь от зама, я буркнул Валерке, что пока нету карточек: кончились.

– Да, вот что, Валера, не лезь ты к начальству. Я и забыл, что у вас, в БЧ- 5 есть свой замполит. Тебе всё равно завтра к нему идти знакомиться. А карточку тебе наш писарь мичман Ваня Лупик напечатает сам.

А мичман Лупик, наш корабельный зав. канцелярией слыл первым весельчаком едва не на всём соединении. И гармонист классный. А я ну не мог удержаться от того, чтобы не провернуть хохму с профсоюзом. Один чёрт я втык получил сполна.

Ваня всё понял «с порога». Позвонил мне и уточнил, какую печать ставить на документ: гербовую или «для секретного производства БЧ-5». Сошлись на том, что достаточно «Для делопроизводства ВМФ СССР».

Вот с такой резолюцией и штампом «карточку» наш ученик преподнёс уже своему замполиту. Заодно сообщил, что своё заведование он, благодаря мне изучил и зачет сдал старшине команды.

От уже своего зама каплея Журкова Щанников вышел со счастливым выражением лица. Начальник поздравил тёзку с успехом, а на карточку наложил визу: «Мичману Зубкову (это мне) для постановки на учёт». А вечером у меня в каюте состоялась «постановка на учёт». Все ржали до слёз, особенно «новый член профсоюза» мичман Щанников. В связи с этим событием я выпросил втихаря у «деда»

– командира БЧ-5 два литра «шила» (спирта). А карточку Валера взял себе на память, пообещав поместить её в рамку и повесить в каюте. Здесь же мы ему посоветовали: «Обо что ударишься, спрашивай, так быстрее изучишь корабль до мелочей.

– Во дела, мой командир танковой роты то же самое про танки говорил!» -воскликнул Валера.

– А ты про танки на корабле старайся не поминать, а дизеля у нас ку-уда мощнее танковых! «Уразумел?» —сказал я.

Так и пошло: на очередной прикол смеялись все и от души. Смеялся и сам Щанников, зная, что злого умысла на корабле не бывает. А традиции…, они и есть традиции. И со временем поводов для очередного юморного всплеска становилось всё меньше. А то бы и вовсе иссякла, исчерпала себя тема- повод мичмана- танкиста. Бывало, кто либо, зайдя в кают-кампанию, как бы невзначай спрашивал: «Слышь, братва, чей это танк на баке стоит? Старпом сказал, чтобы закрепили поштормовому!» И все смеялись.

Но как- то случилось ЧП с нарушением НБЖ (наставление по борьбе за живучесть). А проще- мичман Буев умудрился сварганить «козла»– самодельную электроплиту для собственного обогрева в каюте. В итоге где- то в ПЭЖе (пост энергетики и живучести), что- то вышло из строя и чуть ли не случился пожар. А вечером на построении старпом и «бычок» делали разнос всему экипажу на тему: «Низ- зя! А вот я вас!»

Уже в каюте я начал как бы исподволь: «Валер, а ты зачем верхний свет включил? Там же дросселя (пустой звук для бывшего механика- водителя танка), а они чаще всего коротят. Вон, слыхал, как Буеву НССом (неполное служебное соответствие) пригрозили! А это довольно резкое понижение зарплаты.»

Ну меня и понесло сызнова: «Валера, а вот ты зря нарываешься и давно! Верхний свет врубаешь, кофе кипятишь, приёмник приволок, лампу настольную… Вот пройдёт с проверкой «Бычок» и влепит нам обоим по первое число за перерасход электроэнергии!»

– Как перерасход? А какая норма? В киловаттах что ли?

– В них родимый. Только стоят они, если свыше нормы, то ой-йо-ой какие денежки. Топливо покупное и завозное с материка. На дизель- генераторах тьма народу зарплату хавает- будь здоров, а накладные!..Где- то рубля два киловатт потянет. Вот и считай, ежели на берегу 4 копейки, то тут…штаны снимут, если проверят, да посчитают!». Мой сосед приуныл: ему буквально накануне было дано «добро» привезти семью. А её кормить надо. Плюс я ему скормил (пока без последствий), что за шинель, и обмундирование и телевизор с баней будут высчитывать в течении года. Квартирант задумался и глубоко.

– Валер Аркадич, а счётчик нельзя поставить? (Ура, клюнуло!)

– Да оно бы можно, да нештатное оборудование в каютах можно содержать только с ведома помощника командира. А мы у него за перерасход спирта злейшие враги, почти как деникинцы. Он так и кричит на нас: «Нет на вас Чапаева! Он бы дал вам спирту!» Какой уж тут счётчик! Последней рюмки лишит!

– А я спирт не получаю…Может мне…этот счётчик. А?

– А что, давай! Он, хотя и злыдень, а порадеть может. На детей сошлись, на жену без работы, да и вообще, мол, жить не на что. Понял?

Ещё до обеда Валера подался с написанным с моих слов рапортом к помощнику командира. Но вернулся быстро. Даже очень: «Выгнал, выматерил, а рапорт порвал. Спросил, кто надоумил, ну я и сказал, что жить не на что. Сам, мол сподобился… ».

К долгожданному сходу Щанникова вызвали в рубку дежурного. В катер Валерка садился с объёмистой сумкой и мне шепнул: «Помощник распорядился выдать мне сухой паек за две недели. Жена завтра прилетает с сынишкой!» Бывает же: вроде как прикололся, а провиант недели на две всей семье Валеркиной обеспечен. У Валерки-то жена должна была приехать только после похода. А тут- на тебе: двойная радость: и семья в сборе, и на еду тратиться не надо. Зато я был просто поражён сметливостью моего квартиранта. Он время от времени отлавливал у мичманского гальюна матросов и заставлял рассказывать некие «Правила пользования гальюном», после чего отправлял справлять нужду по общекорабельному адресу, то есть в матросский гальюн. Мало того, в коридорах офицерских и мичманских кают всё чаще слышались маты и удары падающих тел : Щанников всецело предавался экономии электричества в масштабах кают его воспитателей. Благо, устройство корабля он уже знал досконально, потому как свет стал пропадать ещё и в самих каютах. Правда, пока верхний.

Больше я не «шутил». Надоело при «ночнике» читать книги. А заодно «обрадовал» его, что у Лупика видел приказ Командующего ТОФ об отмене оплаты за обеспечение обмундированием и переводе нас на полное гособеспечение. «Приказ пока секретный, ты там никому в БЧ-5 не трёкни!» Но уже на следующий день о «секретном приказе знало всё БЧ-5, включая замполита. Он тут же мне позвонил: «Зуев, твою мать, вот я тебе сошью кальсоны и шинель на меху с самовывозом из Бурятии! Ещё хочешь без берега?!»

Но через пару недель мы ушли на боевую работу в Тихий океан сроком на восемь месяцев. Не было ещё случая, чтобы за время «длинного» похода парень не перевоплощался в матёрого морского волка. Океан –учитель суровый, но «на второй год» учиться не оставляет.

Граждан Валерий Аркадьевич

В связи с окончанием ВОВ родился 7 июня 1944 года в Заполярье. Работал столяром на омской мебельной фабрике. В 1961 году окончил вечернюю школу и поступил в Куйбышевский авиационный институт. Но в 1964 году после третьего курса был призван на флот. Определили на первую атомную субмарину на Камчатку. Через четыре года, наморячившись вдосталь, демобилизовался. Работал на авиазаводе, доучивался уже в Омском политехническом, где и защитил в 1973 г. диплом инженера-механика. Обзавёлся семьёй. В 1974 году поступил в аспирантуру. Но уже в 1977 году был вновь призван на флот на корабль измерительного комплекса (КИК). Позже настраивал и испытывал КИП обеспечения ЯЭУ на АПЛ в\ч 81226 на Камчатке. Живет в Ульяновске.

Я хоть и не первый, но что-то тоже могу! «Вот, говорят, Покровский – он первый! Бери пример с него» … Вообще-то, при всем моем уважении к Александру Михайловичу, следует признать, что и он не первый из тех, кто рельефно обозначил морскую тематику и флотский юмор в литературе. Были же до него Соболев, Станюкович, Колбасьев, Конецкий, Пикуль. Но если даже допустить, что Покровский был первым, кто сделал это так смело, достоверно и неподражаемо, мне то теперь как быть? Не писать, что ли? А если хочется? А вдруг задело за живое? А что, если чувствую силы?

– Нет, нельзя! – восклицают особенно строгие. – Незачем повторяться и нечего воду в ступе толочь.

– Но я же по-своему хочу выразить происходящее. Я меня есть собственный взгляд на вещи. Я работаю с жанром, всячески стремлюсь от юмора переходить к сатире и, наоборот, иду от сатиры к юмору, сознательно чураюсь грубого флотского мата…

И уже срываясь, самоутверждающе кричу: «Да, в конце-то концов, имею я право?!..» А в ответ – тишина. Причем трудно уже понять, что люди имеют при этом в виду: то ли сомневаются, то ли размышляют, то ли просто держат фигу в кармане.

Да, тяжело быть вторым. Еще труднее быть третьим, четвертым, пятым… Но как же, думаю я, творит многотысячный отряд современных российских писателей-прозаиков. Ведь пишут то сейчас о чем или о ком? Да все о героях нашего времени – клевых «ментах», раскрывающих очередные «преступления века». Почему им то можно, а мне нельзя? Ведь если даже я, профессиональный моряк, сочиню сейчас аналогичный детектив, меня вряд ли кто осудит. А может быть даже и поддержат. А писать о нас самих – не велено!

– Ведь ты же пишешь очевидное, пересказываешь флотские байки и смешные истории.

– Именно этим я и занимаюсь. Но ведь вы же это читаете?

– Читаем.

– Интересно?

– Интересно. Но ведь также каждый может.

– Так в чем же дело. Давайте сочинять все…

Действительно, давайте творить все. Разумеется, все те, кто хочет. Кому есть, что сказать другим людям. Кто не лишен чувства юмора. Наконец, кто не может не писать, потому что в этом есть острая душевная потребность.

И вот когда мне в сотый раз надоедливо напоминают о «вторичности» моего творчества, я не без иронии и обиды, но бодро отвечаю: «Я хоть и не первый, но что-то тоже могу!»

На надоедливый бестактный вопрос начальства «Скоро ли Вы уйдете с флота?» – он всегда отвечал двояко:

ИЛИ – Ушел бы, да боюсь, что с тоски помру!

ИЛИ – Ушел бы, если бы не любил с такою силою бардак!..

Оба ответа были настолько исчерпывающими, что больше на этот счет долго-долго никто из начальников уже не интересовался. И даже не знаю: почему?

ЩАС

Очень часто во флотской среде звучит эта поговорка-паразит: «щас». Короткая, емкая, хотя и не совсем понятная. Перевожу: «щас» – это ласково-уменьшительное от слова «сейчас». Впрочем, значения этих двух, казалось бы, одинаковых слов на флоте почти никогда не совпадают. А порой не только не совпадают, но и обозначают прямо противоположное. Вот, к примеру, командует старпом большого противолодочного корабля командиру БЧ-5 в машинное отделение, где тот разбирает с моряками вышедший из строя электропожарный насос:

− Механик, объявлены авральные работы на верхней палубе по уборке снега. Чтобы через 15 минут весь твой личный состав был наверху. Ваш объект, кормовые и носовые трубы, самый неухоженный.

− Шас, – отвечает механик.

Наивный старпом думает, что механическое «щас» – это чуть ли не «есть». Тем более что эти фраза уж очень созвучны. Через час старпом уже встревоженным голосом обращается по внутренней связи в машинное отделение к увлекшемуся работой командиру электромеханической боевой части:

− Механик! Что за ерунда! Я уже битый час торчу на морозе, а у тебя на трубах вошкаются всего три калеки. Выдели еще человек пять.

− Щас! – лаконично парирует бывалый механик.

Через полчаса в машинное отделение прибегает дежурный по кораблю и передает механику приказание разгневанного старпома: «Лично прибыть на внешний объект и возглавить уборку снега в районе труб».

«Щас!» —говорит механик в ответ и тихо себе под нос произносит. – Только шнурки поглажу!

Еще через час уже сам старпом, едва выговаривая слова обмерзшими на морозе губами, возмущенно кричит в трубку внутренней громкоговорящей связи:

− Мех, какого хрена! Я что – один буду твою трубу убирать!?

Но потом, после небольшой паузы, уже умиротворенным голосом говорит:

− Василич, хватит выделываться. Дай мне хотя бы трех нормальных матросов, я сам уберу с ними твою долбанную трубу!

− Так бы и сказал, Геннадьевич, что люди нужны! – невозмутимым голосом отвечает ему из машинного отделения командир БЧ-5. – Сейчас выделим!

Через десять минут возле носовой и кормовой труб трудятся человек двадцать матросов, чуть ли не половина «боевой части пять». Не прошло и трех часов, как механическое «щас» обрело форму уставного «есть». Вот что значит могучий великий русский язык. Попробуй-ка, разберись в нескольких десятках разных значений одного слова или выражения. Тем более, у военных ведь почти всегда на уме далеко не то, что предполагает и даже возомнил себе их решительный начальник.

КАКИЕ МЫ СМЕШНЫЕ

Чем больше служу, тем больше убеждаюсь, что жизнь на флоте не такая уж и смешная. Наоборот, по большей части даже грустная. А смешною ее делаем мы сами. Подчас сами того не замечая…

Из характеристики на офицера: «Капитан 3 ранга Афанасьев Юрий Иванович, родился 16 марта 1967 года в должности командира минно-торпедной боевой части. С 1990 года русский…». Заметили ошибки? Смешно, правда?! «Кто писал?» – спросите вы? Да какая разница! Матрос переписывал с прототипа… А вот вполне официальный доклад оперативной службы: «Сильный западный ветер дул с востока!..»

Вообще, флотская служба изобилует разного рода оговорками и описками. Докладывает штурман командиру: «Наблюдаю в перископ буй круглого цвета!» Это, конечно, оговорка. В чистом виде. А запись в журнале «клапан выгавнивания закрыт» – это всего лишь описка. Но существуют запрограммированные, намеренные словесные изобретения, затем выданные якобы экспромтом: «С вами хорошо только дерьмо есть вместе – не успеешь ложку взять, а уже все съедено». Или: «Еще Александр Сергеевич Пушкин говорил: ДУШИ прекрасные порывы". Надо правильно расставлять акценты, товарищи офицеры!»

Впрочем, есть и настоящие экспромты. Вот, например: «Начальники как доминошники: дупль к дуплу, дупль к дуплу, раз – и ты козел». Или вот:

«Пока мы выглядим полными дураками, а ведь еще пытаемся локальную сеть поставить». А вот еще: «Смотришь на этот план боевых действий, слева – паук, справа – корзинка с земляникой; это не план боевых действий, а план подготовки к сдаче в плен!».

Но мне больше всего нравится вот этот перл: «Эскадра уверенно лидирует на флоте по преступлениям и нарушениям воинской дисциплины -нам такой хоккей не нужен!» Это же не просто крылатое выражение, а полноценный девиз для кардинального исправления ситуации в деле наведения строгого уставного порядка!

НАХОДЧИВЫЙ РАКЕТЧИК

За время трехмесячной боевой службы в море командир БЧ-2 одной из атомных подводных лодок Северного флота капитан 3 ранга Толстиков изрядно располнел. Причем так существенно, что после возвращения в базу, в первый свой сход на берег, не смог даже надеть на себя форменные брюки, тужурка формы № 3 при этом на «убегающем» как дрожжевое тесто целлюлитовом животе ракетчика едва сходилась. Так и вынужден был Толстиков пойти на сход в рабочем комбинезоне, иначе именуемом у подводников «РБ». При этом Толстиков жаловался друзьям, что и дома у него брюк другого размера нет, а новые, пока пошьешь, целый месяц пройдет. Возникшая почти неразрешимая проблема так мучила незадачливого ракетчика, что в последние дни похода буквально достал ею чуть ли не весь экипаж. «Как я сойду на берег? Как я встречу жену? В чем же буду ходить?» – не переставая, донимал всех своим наивными вопросами занудливый офицер. Но стоило кораблю придти в базу, как Толстиков едва ли не первым сошел на берег в обнимку со своею красавицей женой. На хлопчатобумажное «РБ» под длинной морской шинелью в праздничной неразберихе, да еще в условиях полярной ночи, никто даже внимания не обратил. И каково же было удивление сослуживцев на следующее утро, когда они увидели вполне довольного жизнью командира БЧ-2, вальяжно возвращающегося из дома в черных форменных брюках. Сослуживцы, памятуя о ставших достоянием общественности проблемах Толстикова, дружно обступили и буквально завалили его вопросами: «Где ты новые брюки взял? Когда уже успел их пошить? Какой размер заказал?» А Толстиков, как ни в чем не бывало, отвечал всем одно и тоже: «Да это мои старые».

– Как это!? Не может быть! – засомневались друзья-товарищи.

– Все-таки я их на себя напялил! – гордо доложил ракетчик.

Невероятно!.. Ведь абсолютно все были еще вчера свидетелями что жировые отложения не давали Толстикову как следует надеть на себя даже «РБ» 52 размера, которое он специально на этот случай выпросил у интенданта. А тут миниатюрные брючки 48 размера. Это просто уму непостижимо.

– Нет, этого не может быть в принципе, – не поверили ему сослуживцы.

– А вот смотрите, – хитро улыбнувшись им, ответил командир БЧ-2, а затем, задрав левую штанину, показал изумленной публике подштанники, весьма напоминавшие эластичные женские колготки желто-песочного цвета.

– Так это что ж, колготки!? – все плотнее обступая ракетчика, один за другим, загалдели, заулыбались друзья.

– Да, колготки. У жены взял, – окончательно развеял все их сомнения Толстиков и добавил, – классные колготки, они не только стягивают жировые складки, но и создают фантастический скользящий эффект. Штаны влезают сверху них как по маслу!

Ай да, ракетчик! Народ просто упал со смеху. Весь оставшийся день экипаж обсуждал классные дамские колготки на командире БЧ-2. Как будто и не было позади изнурительного трехмесячного похода. Произошедший случай просто затмил все остальное, и так всколыхнул память, что воспоминания и смешные истории посыпались из уст членов экипажа как из рога изобилия. А на соединении еще долго в ходу было такое выражение: «А ты не забыл взять в поход форменные колготки?»

Козлов Александр Васильевич

Родился и вырос в г. Кузнецке Пензенской области, здесь же окончил среднюю школу №2. После школы поступил в Ленинградское высшее военно-морское инженерное училище имени В.И. Ленина в г. Пушкин Ленинградской области. После окончания военного училища служил на надводных кораблях 2-й Дивизии противолодочных кораблей и в Техническом управлении Северного военно-морского флота. Заканчивал службу в Техническом управлении Северного флота, в отделе боевой подготовки. Офицер запаса, воинское звание капитан 2 ранга. Живет в г. Москва.

Между цирковыми и артистами театра всегда была дружба. Частенько они ходят к нам на представления, мы к ним на спектакли. Так уж повелось…

Пригласили нас как-то в Ленинградский БДТ. Ни много ни мало – сам Владислав Стржельчик!

Глаз от него на сцене не оторвать! Бог Мельпомены! Лорд! Манера, жесты! Голос! Дамы вздыхают, закатывают глаза. Мужская половина покашливает и неловко ёрзает – есть чему позавидовать…

По окончании спектакля, после целого водопада комплиментов и восторженных слов, Владислав Игнатьевич позволил себя проводить.

Зима! Пар изо ртов. Нестройной толпой идём к Невскому. Народный артист СССР бодро вышагивает впереди, помахивает тросточкой с костяным набалдашником. Чтото рассказывает весёлое, вызывая наше восхищение и привлекая взгляды прохожих. Его в Ленинграде знают и любят.

Подошли к Невскому, остановились. Стржельчик стал ловить такси, изящно выставляя руку с тростью. К нам приближается троица моряков в совершенно непотребном виде. Двое под руки волокут третьего, чьи беспомощные ноги чертят за ним кильватерный след…

Они остановились рядом с нами, бок о бок. То ли решили передохнуть, прежде чем обойти неожиданную преграду из нас, то ли тоже решили поймать машину.

Стржельчик несколько брезгливо посмотрел на них сверху вниз, чуть отодвинулся. Он неподражаем! На нём распахнутая шуба, роскошный шарф, богатая шапка, кожаные перчатки, поблёскивающая трость. Денди, благоухающий шармом, мужской красотой и парфюмом!..

Матрос, тот, что ещё минуту назад не подавал признаков жизни, вдруг приподнял голову, сосредоточенно сфокусировал на Стржельчике осоловелый взгляд, протянул к нему руку и страдальчески выдохнул: – Барин! Дай копеечку!..

Есть такой замечательный писатель-маринист Владимир Шигин. Не просто писатель, а о-очень хороший писатель, подаривший миру более семидесяти книг. В том числе и исторические романы о судьбе флота Российского и иноземного. Профессиональный военный – капитан первого ранга, отдавший морскому флоту свою душу и положенный жизни срок. В писательском мире человек уважаемый, авторитетный! Вдумчивый, глубокий, с ироничными озорными глазами. Плотный, роста чуть выше среднего, с интеллигентной бородкой и вечной улыбкой на устах. Наделённый блистательным интеллектом, широкими познаниями и, что для меня очень важно, потрясающим чувством юмора и любовью к цирку!

Мы дружим. У нас с ним много общего: он родом из Севастополя – города морской славы, я из Воронежа – колыбели русского флота. Наши жёны, обласканные нами и морской волной, – также из Севастополя. Володя, по долгу службы, много лет по миру – по воде, я с гастролями – по суше.

Теперь вот бороздим безбрежье книжных страниц…

Идём как-то после писательского заседания. Ведём разговор неторопливый о том, о сём. Говорим о цирке, о моих новых книгах, разбираем по косточкам написанное, обсуждаем, подначиваем друг друга, каламбурим. Падает лёгкий снежок. Некрепкий морозец румянит щёки. Настроение благостное, перспективное…

Доходим до метро. Видим лоток с книгами. Мы, не сговариваясь, к нему. Стол метра три, покрытый целлофаном, из-под которого просвечивается разнокалиберная книжная благодать. Продавец, парень средних лет, перетаптывается, похлопывает ногу об ногу – давно стоит.

Видит нас. Оживает. Я Володе:

– Сейчас узнаем, какой ты писатель! Почём твой «опиум для народа»! Скажи-ка, любезный, Владимир Шигин есть?

Секундная задержка с ответом, потом мажорно:

– Хороший выбор! – книжный коробейник резко срывает запорошенный снежком полиэтилен с лотка, открывая нам изобилие своего товара.

– Шигин, Шигин… – копается, напевая, в залежах обложек. – Где-то был… На Фонтанке водку… Ага, вот! Три романа на выбор: «Битва за Балтику», «Всадник рассвета», «Адмирал Нельсон. Герой и любовник» !..

Володя с любовью смотрит на свои творения. Осторожно трогает, смахивая перчатками с глянцевых обложек падающие снежинки.

– Издательство «Вече»! Не хухры-мухры! – агитирует на покупку продавец.

Володя с хитрым прищуром подаёт голос:

– Хоть интересно или так?

– Да ты чё, мужик! Не оторвёшься! Это же Шигин! – убеждает он Шигина. Тут я вступаю в беседу:

– А о чём тут про героя-любовника, этого, как его, Нельсона? – изображаю несведущего простачка, тыча пальцем в одну из книг.

– О-о! Ребята! Тут закручено, как морской канат! – Открывает книгу, бегло, по диагонали, скользит взглядом по предисловию и начинает взахлёб рассказывать сюжет.

Вижу, у Володи приподнимается бровь. На лице удивление. Он перчаткой прикрывает улыбку, с трудом сдерживая смех.

Тихо, на ухо, высоким штилем, вопрошаю автора данного произведения:

– Гонит?

Володя смягчает пафос моего предположения.

– Сочиняет… Даже не близко к тексту! Но сочиняет, собака, лучше, чем я!

– Купить, что ли? – ставлю оценку «отлично» нашему агитатору, прерывая поток его красноречия и вдохновенного вранья. – Сколько?

– Отличный выбор! – стимулирует наше желание книготорговец. – Сущие копейки! Всё – по сто пятьдесят рублей!

Я делаю паузу, как на восточном базаре, качая головой, мол, ну не знаю – дороговато!..

Продавец, словно приняв отчаянное решение, рубит рукой зимний воздух:

– А-а, ладно! Была не была! Для хороших людей ничего не жалко! Забирайте по сто!

Я не двигаюсь с места, с нейтральным выражением лица смотрю на Шигина. Мне этот спектакль нравится всё больше и больше. Жду финала… Володя поглаживает свои книги. Спрашивает, как бы самого себя:

– Купить, что ли?..

Лоточник – боец культурного фронта, который после беседы со мной было сник, снова в гвардейском строю. Смотрит на Володю: на его аккуратную, но не броскую куртку, на шапку, на весь его внешний вид рядового человека – видимо, что-то калькулирует у себя в мозгу. Потом выдаёт тоном щедрого мецената:

– Мужик! Бери! Не пожалеешь! По глазам вижу – любишь книги! Тебе отдам по пятьдесят! – и уничтожающий взгляд в мою сторону, типа – съел?!..

– Пятьдеся-ат… – Володя с притворным вздохом констатирует сей прискорбный факт о цене на свой «опиум» и со смешком обращается ко мне:

– Слушай, ну, ни хрена не стою! – лезет в кошелёк за деньгами…

Батуми. Лето. Гастроли…

На выходной день местная дирекция цирка вместе с профкомом, как это было заведено при советской власти, организовали досуг: устроили для коллектива приехавших артистов морскую прогулку. Вокруг, куда ни посмотри – красота, глаз не отвести! Что вы хотите – Кавказ, Аджарские горы, море!..

Здесь же море забегаловок с грузинскими винами, хоть залейся. Ну что за выходной без вкушения плодов Бахуса! Какая-то часть коллектива, естественно, вкусила, то есть бахнула. Кое-кто крепко. Но держатся стойко, как оловянные солдатики. Секретари профкома, комсомола, парторг – само внимание! Опекают неблагонадёжных, злым шёпотом читают им наставления, стыдят, взывают к ещё спящей в законный выходной день совести…

…Золотыми бликами играет ласковое море. Мерно тарахтит прогулочный катер, обдуваемый сладкими южными ветрами. Кучерявятся пенные барашки лазурной волны – благодать! Публика подставляет лица под щедрое курортное солнце, щурится. Кое-кто втихую продолжает разливать щедрые дары нежной лозы, добавляя градус к градусам такого же щедрого лета.

Настойчивые приказы партийно-комсомольско-профсоюзного начальства: «Прекратить!» в этот день имели слабое воздействие. Плохо доходили до освободившегося пролетарского сознания клятвенные обещания ниспослать на хмельные головы все кары небесные по возвращению на сушу. А дело, надо напомнить, происходило на море.

Волна всё круче. Катер, словно на американских горках, – в верх-вниз, вверх-вниз…

Минут через сорок коллектив разделился на две группы. Одна – основная, которая с лицами цвета морской волны прилипла к бортам и, наклонившись, на разные голоса «звала Ихтиандра» и «хвалилась харчами». Среди них и суровое начальство. Вторая, малочисленная и малотрезвая, с розовыми лицами, с недоумением смотрящая на первую…

На пирс все вышли, шатаясь. Одни молчаливые и измотанные, другие весёлые и галдящие: «Хорошо прокатились!».

Итог выходного дня подвёл самый нетрезвый бывалый акробат, который, поотечески положа руку на плечо парторгу, философски заметил:

– Ты вот страдаешь, а я нет. Почему? А-а, не знаешь!.. – многозначительно поднял он палец вверх и закончил мысль: – Ещё наш друг Шекспир спрашивал: «Пить или не пить? Вот в чём загвоздка…».

Кулаков Владимир Александрович

Жонглёр, Заслуженный артист России, отдавший цирку несколько десятилетий. Окончил Московское государственное училище циркового и эстрадного искусства, а также Воронежский государственный университет – факультет журналистики.

Лауреат Всероссийского и Международного конкурсов. Обладатель премии Союза Цирковых Деятелей «Артист года».

В начале июня 2006 года на Северном флоте проходили учения Тыла флота, одним из разделов которого было – как «от пуза» кормят моряков. Канал «Россия» показал россыпь красивых баночек и упаковок. Но мало, наверное, кто обратил на сообщение корреспондентов 2-го канала, что команда авианосца «Адмирал Кузнецов», состоящая примерно из 1 200 человек за одни сутки потребляет более 2 000 буханок хлеба и 1 500 кг картофеля. Простая арифметика даёт такой результат: один человек на авианосце в сутки потребляет 1 кг (300 кг сбрасываем на очистки – В.К.) картофеля и 1,5 буханки хлеба. Вывод однозначный – основным продуктом для матроса как было, так и остаётся картошка и хлеб, а все эти красивые баночки и коробочки уже не для него. Это всё для той вереницы генералов и адмиралов, которые самодовольно светились на экране.

По собственному опыту, да и из истории, доподлинно знаю, что всегда Флот существовал для тыла, а не тыл для Флота. Ниже приведу два факта из собственной службы в ВМФ. А при всех сообщениях об усиленном питании моряков невольно вспоминается знаменитый роман на все времена Леонида Соболева «Капитальный ремонт», где пьяный матрос объясняет пьяному солдату разницу между армией и флотом: «– У тебя в жживоте одна крупа, ты крупой гадишь, как мерин…. А нам м-мясо дают, сорок восемь золотников в день, вво! (188,768 грамм – В.К.). Мы кашу за борт кидаем, мы кашу не кушаем, а потому я тебя…».

Ещё в 2000 году в СМИ появились сообщения, что на подводных лодках вводятся бортовые пайки. Я тогда подумал, что наконец-то дошло, что труд подводника требует больших энергетических затрат, которые восполняются добротным питанием, а не одной «овсянкой». А ведь в правление Бориса Ельцина подводный флот дошёл «до ручки», в том числе и в вопросах питания (выживал за счёт шефов – В.К.). По этому поводу мне припомнился случай из своей службы относящийся к 1958 году, когда страна ещё устраняла последствия той страшной войны 1941 – 1945 годов.

Каждый подводник знает, что самое трудное в освоении подводного корабля – его устройство. Нужно лазать целыми днями по «шхерам», чтобы потом в один из вечеров нарисовать механику картину гидравлической или осушительной магистрали, достойной кисти Левитана. На дизельных подлодках устройство корабля принимал сам «дед». И не дай Бог упустить какай – то мазок.

Устройство лодки для всякого было одним из сложнейших моментов сдачи зачётов на самостоятельное управление заведованием и своими обязанностями. Всё равно, что для студента сопромат. Некоторые без преувеличения делали заходы к «деду» до сотни раз, а некоторые, плюнув на всё, уходили на другую «ниву». Но зато устройство лодки знали, – разбуди, ночью с закрытыми глазами любой клапан найдут…

У нас Юра Марин, так любовно звали мы своего 28-летнего «деда», по завершении этого «учебного процесса» наиболее отличившимся «соискателям» на романтичную подводную жизнь наливал бутылку «шила». В условиях «сухого закона» в те годы во всех базах Заполярья, прямо-таки царский приз.

Прихожу в каюту на «Атреке», были такие самоходные плавбазы, век бы им стоять у причала. Почему? Плавбазы уходили, а подводники как бомжи скитались по базе или мёрзли в своих железных субмаринах.

– Братва, пируем! – кричу я.

– Да, ну? – удивляются мои коллеги по каюте.

Нас четверо: трое лейтенантов и один женатик.

– Тогда я остаюсь, – говорит женатик, – организую закусь.

Организация очень простая: он высовывает в иллюминатор голову, разыскивает среди «колбасы» лодок, стоящих под бортом плавбазы наш бортовой «13» и кричит верхнему вахтенному, на каждой есть такой в шубе и с автоматом – похожие до близнятины, – «Эй, на 13-ой! Браток, скажи дежурному – офицеры есть просят!».

Тот подходит к рубке, жмёт на сигнальную грушу, и на мостике возникает недовольная фигура.

– Ну, чего Вам? – вопрошает она.

– Как всегда! – кричит женатик.

– Вам что ли?

– Нет, всем!

– Всё ясно, – отвечает фигура и исчезает в чреве субмарины.

Через 20 минут раздаётся аккуратный стук в дверь каюты и на пороге появляется герой подводник, нагруженный свёртками из отличного пергамента. На стол ложатся: около кило сливочного масла, значительный кусок чёрной икры – зернистой, три селёдки «ящечного посола», банки консервов «севрюга в томате» и прочая вкусная снедь. Мы выпученными глазами смотрим на это и спрашиваем моряка, который как «шкаф» стоит среди каюты: «Мы же просили чуть-чуть! А ты принёс на всю команду!».

– А мы это не едим. Лягушачья икра в рот не лезет, а консервы больше любим в масле. С ними каша вкуснее…».

Был 1958 год!!!

Шли годы, страна становилась «на ноги», укрепляло свои позиции и чиновничество всех рангов. Кому-то из этой братии, побывавшему на Флоте и отведавшему добротного матросского харча (Флот всегда славился хлебосольством – В.К.), пришли в голову кощунственные мысли: «А не слишком ли хорошо кормят на флоте!». И матросский продпаёк, в том числе и подводников, стал понемногу сокращаться. К середине 80-х годов прошлого столетия он уже резко отличался от того, о котором я рассказал выше…

КАК ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН КВАШЕННОЙ КАПУСТЫ ОБЪЕЛСЯ…

Теперь это уже история. Но не в столь отдалённые времена «застоя» ВМФ Союза имел в Индийском океане постоянное соединение, именуемое «8-й оперативной эскадрой ВМФ». Почему 8-й, чётко определить никто не мог. Наверное, потому что на Средиземном море была 5-я, на Северном флоте 7-я…. А вообще, нумерация кораблей и соединений ВМФ не поддаётся никакой логике – это для того, чтобы запутать «врага», а скорее запутаться самим. Загадочный «русский характер».

Присутствие русских кораблей в Индийском океане было (сегодня это действительно звучит – «было») традиционным. В советское время, в 70-е годы прошлого столетия, решили возродить эту традицию. Тем более противостояние того времени являло собой объективную необходимость этого.

Создали эскадру, по составу она была незначительной, туда входили в основном корабли и подлодки боевой службы, но тыл Тихоокеанского флота получил «точку» для списывания всякого рода добра. Создавать постоянные места базирования не позволяли местные условия, местные вожди все были уже куплены американцами. Пришлось ставить бочки в океане. Посчитали, что одной плавбазы на рейде острова Сокотра, и то далеко не новой, вполне достаточно для всего океана. И корабли, и подлодки, мотаясь по океану, имели одну надежду на эту плавбазу, где можно было помыться, отдохнуть, узнать новости, пообщаться с новыми людьми и поесть русской пищи….

Если американцы, создававшие тогда свою военно-морскую базу в сердце Индийского океана на острове Диего-Гарсия, говорили, что они не приведут туда свои корабли до тех пор, пока не заработают «дома свиданий», то наши моряки верхом своих желаний считали мечту о «вкусной и здоровой пище».

Как-то в штабе флота получают радиограмму с плавбазы «Иван Кучеренко» с просьбой подбросить на 8-ю эскадру традиционно русских продуктов. Её адресуют в тыл флота, а там недолго думают и решают: отправить, идущим в скорости транспортом снабжения «Алтаир», 150 тонн квашенной капусты. Чем не национальный продукт?

И всем было невдомёк, что только месяц назад туда уже отправили 50 тонн этого «деликатесного» продукта, и этот продукт у моряков «лез даже из ушей». «Квашёнка» стало ругательным словом на эскадре. И, конечно, никто не ожидал такого «сюрприза» от своего горячо любимого командования.

Но это было в интересах тыла, вернее, чиновников в мундирах, которые даже сёмгу и дефицитные женские сапоги (по тем временам) переводили в картофель и капусту, а потом списывали, как расходный и быстро портящийся материал. Но об этом «секрете» надо рассказывать особо.

Транспорт подходил к рейду Сокотры в ясный, солнечный, а это значит жаркий день. Его капитана поразила такая картина – все мачты и надстройки плавбазы были увешаны людьми, похожими на сушённую воблу. Время было обеденное, но никто не рвался к столам, а наоборот, все бежали от них….

– Что у Вас тут происходит? – спросил капитан транспорта у командира плавбазы.

– Квашенной капустой объелись! – ответил тот.

– Что – о -о?! – присел от неожиданности командир и, не удержав мата, бросился к командиру эскадры.

Срочно был собран штаб, который совещался до вечера и принял мудрое решение: разгрузку транспорта провести прямо в океан.

Ночью, в свете прожекторов, океан представлял странное зрелище.

Бочки, падая в воду, как бы взрывались, и капуста, растекаясь по поверхности, пенилась и шипела, а океан, как бы кипел…, белея от злости.

Командир плавбазы, стоя рядом со своим интендантом, говорил ему:

«Представляешь, чтобы с нами стало, если бы мы всё это съели? Мы бы тогда превратились не в таранку, а в горящий примус…, мать твою!».

Конечно, потом были разборы, расследования и прочее. В эту историю пришлось вмешаться даже Главкому ВМФ. Нашли всё-таки крайнего – им оказалась телеграфистка на узле связи флота, которая якобы неправильно приняла телеграмму-заявку.

Вот такие чудные дела, господи, происходят иногда у нас, и не только на Флоте.

С тех пор прошло более 20 лет, Флот пережил разные времена, в основном трудные. Сегодня нам обещают его возрождение. Дай-то Бог! Но когда я вижу на экранах ТВ ту же вечную показаху, так и хочется воскликнуть, что пока будет господствовать лозунг – «Люблю море с берега, а …!», трудно придётся тем «романтикам моря» пробиться через плотные ряды чиновников в мундирах и цивильных костюмах!

А что касается моих рассказов, то это чистая правда в отличие от тех норм довольствия и показов продуктов, которые нам демонстрируют, как доказательство заботы о рядовом матросе!

Кулинченко Вадим Тимофеевич

Родился 23 декабря 1936 года в городе Острогожск Воронежской области. Отслужил в Вооружённых Силы 32 календарных лет. Капитан 1 ранга в отставке. Служа на подводных лодках, совершил шесть выходов на боевую службу. Одна из них была в 1967 г. в Средиземное море, где АПЛ «К-131» участвовала в арабо – израильской войне в июне 1967г., за что Вадим Кулинченко имеет статус «Ветеран боевых действий».

Проходя службу на ВЗПУ ГК ВМФ, одного из основных подразделений ЦКП ВМФ, совершил много учебных вылетов на флоты. Одновременно нёс оперативную службу на основном Командном пункте ВМФ в должности старшего помощника ОД ВМФ.

В феврале 1958-го, по окончанию Херсонского мореходного училища МРП СССР, с направлениями в кармане, прибыли мы на берег Балтийского моря, в маленький рыбацкий городок Пионерск, откуда нам предстояло ходить в Северную Атлантику и ловить там норвежскую сельдь.

Было нас всего 6 человек, учились мы еще недавно в одной группе, а теперь тоже старались держаться вместе, одной компанией. Правда, вскоре наша тесная компания пополнилась механиками, вчерашними выпускниками Киевского речного техникума, которых, человек тридцать, то есть, весь выпуск, тоже направили в Пионерск. Стране срочно была нужна рыба. А вскоре в нашу компанию как-то органично вписался и одессит Миша Фирич. В его фамилии я изменил только одну букву.

Мише, правда, уже было 33 года, был он на 12 лет старше нас, но эта разница в возрасте не ощущалась. Ну, это и понятно -херсонцы, киевляне и одесситы в Калининграде всегда найдут общий язык. А за плечами у Миши была следующая история.

Родился Миша в Одессе, в 1925 году, и был у него брат Жора, на два года старше. А дальше все, как в песнях Утесова. В 1941-м, в возрасте 16 лет, Миша добровольцем защищал родную Одессу. Тут же, рядом, воевал и Жора. И, точно, как в песне, оставляли они Одессу в колонне последнего батальона морской пехоты. «Ты, ж, одессит, Мишка, а это значит… моряк не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!». Вот, за что я люблю жизнь! За то, что она дарит встречи с такими, вот, людьми!

Как воевал Миша до 1944 года, я мало знаю. Он как-то не стремился рассказывать, видимо, трудно было – слишком много трагедий и мало побед, ну, а мы, молодые, не очень то и интересовались, о чем я сейчас горько жалею. Нас больше занимали другие проблемы, которые, с высоты нынешнего возраста, выглядят мелкими и пустыми. Из случайных, отрывочных слов я понял, что Миша воевал в составе Приморской Армии, высаживался с десантами, был ранен. А 9-го апреля 1944-го Миша вернулся в Одессу уже крепким бойцом. «Нелегкой походкой матросской…», «…под шелест шелковых знамен… походкою усталой шагает по Одессе десантный батальон!».

Так и вижу запыленные бескозырки и тяжелые матросские ботинки, печатающие по одесской брусчатке. Немцы, как известно, очень не любили бойцов морской пехоты. Впрочем, нелюбовь эта была взаимной. «О чем ты тоскуешь, товарищ-моряк? Гармонь твоя стонет и плачет!.. Скорее б услышать команду «Огонь!» и броситься в смертную схватку!».

Потом, уже в Германии, Миша и встретил Победу, а поскольку ему в 1945-м стукнуло всего-то 20, то и пришлось ему служить еще несколько лет после войны в частях при Главной Военной Комендатуре.

Потом Миша вернулся в Одессу и устроился на работу в Одесскую китобойку. А там уже работал и его старший брат Жора. Миша окончил курсы усовершенствования плавсостава, женился и стал работать штурманом на китобойце, а его брат дослужился аж до старшего механика на таком же китобойце. Сходил Миша пять или семь рейсов, потом возвращается из очередного рейса и застает пустую квартиру.

Помните стихи Евтушенко? – «…стены голы, люстры ярки, на пол падают подарки… дождь в Бомбее, зной в Калькутте, фотография в каюте, что висела и не знала тайных дум оригинала…». Точно так все произошло и в Мишиной жизни, один к одному! Как будто поэты только с него и списывали. Жена забрала из квартиры все, оставила Мише голые стены и двух маленьких дочек, и испарилась навсегда. Как говорило тогда Украинское радио – хутко зныкла в невидомому напрямку.

А дальше все пошло по законам жанра. Мише закрыли визу, потому что после бегства жены ему, возможно, тоже захочется сбежать за границу. Дурной пример, как известно, заразителен. И остался Миша без жены, без работы, и без денег. Только с двумя маленькими девочками на руках. Взял Миша дочек и поехал искать свое новое счастье. А в Пионерске в те годы можно было получить визу № 2, это – для моряков второго сорта, которым заход в инпорт был начисто закрыт. А ловить рыбу, без захода в инпорт – пожалуйста! Даже, если и захочешь сбежать, то не получится.

Так Миша и оказался в Пионерске, а потом, и в нашей компании. Но с нами он погулял недолго – в те годы такие мужики, бесхозными, на обочине недолго оставались. Вскоре Мишу вновь женили, у новой жены был домик, бывший немецкий, в поселке Лесном, что на Куршской косе, и смотрел этот домик окнами на Куршский залив, а в заливе этом кишьмя кишели жирные угри. Миша стал работать в рыболовецком колхозе, штурманом на рыболовном судне. Что еще нужно для счастья?

Прошло 12 лет. В 1970-м я перевелся на работу в Пароходство и там опять встретил Мишу. Он тоже ушел из колхоза и работал теперь вторым помощником капитана на судне «Волго-Балт». Вскоре и меня направили старпомом на тот же «Волго-Балт». Мне как –то неудобно было перед Мишей, он, все таки, на 12 лет старше, но вскоре наши прежние хорошие отношения возобновились, и стали даже лучше, чем прежде.

Мы тогда чаще всего возили муку для наших войск в ГДР, а поскольку осенью-зимой там частые дожди, то мы, бывало, по две-три недели стояли в ожидании выгрузки. Снаружи идет мокрый снег, а моряки в теплом салоне смотрят кино и говорят: – «Опять с неба пфеннинги падают». Миша нес вахту до 4-х утра, а я – с 4-х до 8-ми. Вставать мне в 4 часа, когда судно у причала, было не обязательно, но я всегда просил меня разбудить, потому что в это время начиналось самое интересное. Миша наполнял крепким чаем свою персональную литровую кружку, занимал место в удобном кресле, которое всегда стояло в коридоре, на второй жилой палубе, и начинались бесконечные рассказы «за одесскую жизнь», и, чаще всего, о том, как Миша гонялся за вервольфами по немецким лесам.

О трагедии Севастополя он вспоминал неохотно. Я и теперь часто слышу этот незабываемый одесский акцент, с легкой шепелявинкой, как у Марка Бернеса… Подтягивались и механики, и матросы, и те, кто сдал вахту, и кто заступил. И никто не уходит, все слушают, затаив дыхание. Только повариха была недовольна – мы ей, действительно, мешали спать.

Стоим мы как-то в Швеции, выгружаем металлолом, а недалеко ошвартовалось одесское судно. Встретились на причале, разговорились, оказывается, коренные одесситы хорошо знают и Мишу, и Жору. Спрашивают: – а Миша-то хоть знает, что Жора помер? – Как помер!? – Да, так вот, сердце… Прямо в рейсе… Как мне потом рассказывал Миша, связь с братом они не поддерживали уже несколько лет. Когда-то Мише было трудно, и он попросил у брата помощи, ну, тут жена Жоры взвилась на дыбы, устроила извержение Везувия, помощь Миша не получил, а родственников потерял. Пытался писать в Одессу, но родственница перехватывала письма, и связь с братом оборвалась окончательно.

Как рассказали Мишины земляки, Жора сделал еще несколько рейсов в Антарктику, но потом врачи сказали: – «Вам, Фирич, надо пропустить один рейс, подлечить сердце…». Жора сказал это жене, а она и спрашивает: -«Жора, а на что ж мы жить будем?». Ну, тут Жора понял, что жить-то, действительно, не на что, потому, что все деньги на книжке у жены, а о том, чтоб снять их оттуда… Лучше об этом и не думать! Ну, и, потом, не станешь же «Волгу» продавать! Ведь, совсем новая! Или дачу, что на Малом Фонтане? Да, и кто разрешит?

Подумал Жора, подумал, и решил сделать еще один рейс. Как будто у него был выбор? А в китобойке рейс, если кто не знает, длился месяцев десять. Жора был уверен, что он делает последний рейс, и, действительно, этот рейс оказался для него последним. А прожил он, всего-то-навсего, 47 лет. Мой рассказ получился каким-то антифеминистским, но, клянусь, дело не во мне, так жизнь сочинила, а я только пересказываю готовое чужое сочинение.

Вскоре я перешел работать на транспортные рефрижераторы, а в 1975-м встречаю Мишу на Северном вокзале, где мы оба ждали электричку. Мише уже было 50, и был он тогда в каком-то, ему несвойственном, подавленном настроении. Достает он некую бумажку и говорит: – «Смотри, что они мне написали…». Тут надо сказать, что Миша продолжал проходить медкомиссию в Медсанчасти рыбаков… А там в то время пошла такая кампания – на медкомиссии рыбаков стали взвешивать, как селедку на рынке, потому, что, дескать, мрут они от излишнего веса. И заставляли тут же, в кабинете, крутить велосипед.

Это была очередная глупость нашей бестолковой медицины, хотя умирали, действительно, многие, в основном, из комсостава, и умирали они, естественно, от гиподинамии, но этого понятия никто тогда не знал, Амосова не читали, и считалось, что мрут они от излишнего веса. Поэтому их и сажали на диету. Все были одинаково безграмотны в вопросах здоровья, что врачи, что пациенты. Да и сейчас, все так же – одни врут, другие мрут. Но, не будем отвлекаться.

Мише врачи не разрешили выход в море и заставили сбрасывать вес. А на той бумажке написан был его суточный рацион, что-то, вроде: морковь – 30 г., свекла 25 г., и так далее… А внизу остались незаполненными несколько строчек. Покрутил я эту бумажку в руках и говорю: – «Миша, может они думают, что ты кролик? Давай я внизу своей ручкой допишу: сало – 1 кг., угорь копченый – 1,5 кг…». Миша только грустно улыбнулся. Вскоре мы дождались электричку и расстались. Оказалось – навсегда…

Через год узнаю – Миша помер… Они его стали мурыжить кроличьими диетами, гомеостаз нарушился, организм пошел вразнос, у него поднялось давление, стали лечить сердце, сбивать давление таблетками, внутренние органы стали голодать, вскоре от этого появился рак, кажется, на селезенке, или на поджелудочной, стали резать, ну и… обычная, банальная и скучная история!

«Будем лечить, или пусть поживет?». Решили лечить… Хотели, как лучше, а получилось, как всегда. В нашей компании все сошлись на том, что не надо было резать. Рак, дескать, не любит, когда его режут. Ну, а у меня свое мнение: хочешь жить – тренируйся физически. И не надо будет резать рак. Потому, что и рака-то не будет! Вот так, всеобщая безграмотность в вопросах здоровья и загнала преждевременно в могилу двух братьев и прекрасных мужчин и моряков. Одного – в 47 лет, а второго -в 51 год.

Мишу я вспоминаю часто, особенно сжимается сердце, когда в Калининграде прохожу по улице Шевченко мимо шикарного магазина с яркой вывеской «Фирич». Говорят, Мишина дочь открыла. А еще чаще вспоминаю Мишу в своей каюте, когда запускаю проигрыватель на компе, а там мои любимые, такие трогательные и задушевные, песни о Черном море и об Одессе, которая, как известно, является родным городом для всех пассионариев, влюбленных в жизнь, независимо от места их рождения по паспорту : – «Тот, кто рожден был у моря, тот полюбил навсегда…самое синее в мире, Черное море мое!», или, «Когда я пою о широком просторе, о море, зовущем в чужие края… когда я пою о любви беспредельной, о людях, умеющих верить и ждать…», ну, и, естественно, «Ты, ж, одессит, Мишка, а это значит!..».

Да, это много значит, а, вот, моряк, действительно, не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!.. Никогда! Ни разу в жизни! Только вот… сейчас-сейчас… Смахну слезу и долью рюмку.

Когда у тебя в гостях и Леонид Утесов, и Глеб Романов, и Марк Бернес, и Эдуард Багрицкий, и Алексей Соляник, и многие другие, такие же прекрасные, но безвременно ушедшие, одесситы, то… Ностальгия, однако!..

Ткаченко Николай Адамович

Родился в 1937-м году в гор. Звенигородка, Черкасской области. 60 лет проведены на капитанском мостике, сначала – матросом-практикантом, а потом, и капитаном судна. Закончил в 1957–м Херсонское мореходное училище МРХ СССР, в 1968-м, заочно, и Калининградский технический институт МРХ СССР, по специальности – «Судовождение на морских путях». Инженер-судоводитель, капитан дальнего плавания.

В Международный женский день принято дарить дамам цветы и признаваться в любви. И первый тост, конечно, за дам. Вспоминается повесть мариниста Сергея Колбасьева «Джигит». «Первую – за дам! – провозгласил Константинов. На этот раз это была водка, и по общему счету уже не первая, а по крайней мере пятая, но формула тоста не изменялась». Так было принято у офицерского состава миноносца «Джигит».

Надо полагать, не случайно. Никто так не умеет любить женщин, как военные моряки (гражданские в иностранных портах на берег сходят). Особенно когда возвращаешься на базу, пробыв в море несколько месяцев. Тогда все женщины – обаятельны необыкновенно. Потому что самые красивые женщины, как известно, там, где припрет. И когда припрет.

Зашел наш доблестный сторожевик «Туман» в Кронштадт. Заправиться топливом и водой. После чего треть офицерского состава получила добро на сход. Старпом Коля Кругликов тут же направился в местный Дом офицеров. А по пути в какой-то забегаловке совершил акт вандализма. То есть принял на грудь несколько больше нормы. Слегка закачало, но Коля стоял. И не только Коля.

Посему, отловив в танцзале Дома офицеров не слишком разборчивую девицу, старпом увел ее за кулисы и там продолжил вандализм. Но в несколько иной форме. За этим занятием его и застал начальник политотдела бригады. Кронштадтской. А так как наш «корвет» находился в подчинении не у него (базировались мы в Лиепае, которая, как мы тогда не без оснований шутили, спит под одним одеялом), сурово наказать Колю начпо не мог. И даже не по силам ему было привлечь шалуна к строгой партийной ответственности. Посему начпо сообщил о вопиющем факте нашему командиру дивизиона и потребовал, чтобы тот послал официальный ответ: как наказан старший лейтенант Кругликов?

Комдив спустил все это, естественно, на командира корабля. Мол, твой старпом, ты и отдувайся. Собрали партсобрание. Вдули Коле по самое не могу. В основном не за то, что совершил, а за то, что попался. Но как записать в протокол решение? В конце концов, протокол партийного собрания – документ пусть не секретный, но строгой отчетности. Сдается он в партийный архив и хранится там чуть ли не вечно. И неприличные слова туда писать не принято…

Через две недели кронштадтский начпо получил выписку из протокола партийного собрания, где рассматривалось персональное дело коммуниста Кругликова. В решении собрания значилось: «Объявить члену КПСС Кругликову Николаю Сергеевичу строгий выговор без занесения в учетную карточку за искривление линии танца». А что прикажете написать?

Флот наш, понятно, создан для мужчин. Это на загнивающем Западе дамы на кораблях служат и даже ими порой командуют. Но в России «женщина на корабле приносит несчастье». Это закон, его никто не отменял, да и отменить не может. И тут без всякого сексизма. В Лиепае, куда я прибыл на «Туман» безусым лейтенантом, первый раз меня отпустили на берег только через месяц, как говорится, непорочной службы.

Как и положено опытному мореману, у которого корма в ракушках, при полном параде отправился в ресторан «Юра». В полночь, сытно поев и вкусно выпив, возвращаюсь на борт. Старшим на корабле в тот день был замполит Анатолий Данилович Тарасов. Увидел меня, сделал круглые глаза и говорит:

– Не понял, лейтенант! Ты что тут делаешь?

Отвечаю: мол, так и так, сходил в кабак, отдохнул и теперь вернулся.

– Ну и лейтенанты пошли, – чуть ли не кричит каплей.

– Ты что, никого не снял? Флот позоришь! Это же так просто:

приходишь в кабак, грузишься как следует, а потом только два варианта. Или мордой в салат, или выходишь во время танца в центр зала. И не волнуйся – и в том и в другом случае тебя какая-нибудь дама да подберет. В следующий раз пойдешь в «Юру» со мной – я тебя научу жизни.

И ведь научил! Потому что, как тонко заметил генерал Альберт Макашов, «пребывание в армии и на флоте в период созревания мужского организма полезно».

Неспроста жива до сих пор на флоте древняя формула: «Если семья мешает службе – бросай семью. Если служба мешает семье – бросай службу». Потому что наши любимые женщины – это наш тыл, наша опора, наша главная береговая база.

Командир моего любимого «железа» – морского тральщика «Марсовый» капитан 3 ранга Николай Николаевич Бочкарев (по прозвищу Николка Паровоз – в гневе он не кричал, а пыхтел на подчиненных) перед сходом с корабля размышлял, куда идти: в кабак или домой, к жене.

После долгого раздумья заявил:

– Дробь, орудия на ноль, зачехлить стволы!

И потопал домой. По дороге зашел в аптеку, где, к своему удивлению, обнаружил в продаже «Кохинор». Это дефицитный «бриллиант» индийского производства, если кто помнит, изрядно выигрывал у отечественного резинового «изделия № 2».

Обрадованный Николай Николаевич скомандовал аптечной даме:

– Мне коробку, – имея в виду упаковку.

Удивленная дама достает из-под прилавка огромный картонный короб: – Извините, но он не полный…

– Блин, такую ночь испортили, – разочарованно сказал Бочкарев и, не купив «Кохинор», вышел из аптеки.

Николка Паровоз всегда заботился о том, чтобы семьи у офицеров и мичманов были крепкими. И неустанно это контролировал. Как-то сидели мы в каюте командира, отмечая что-то несущественное (граммов на 500 шила, не более). Вскоре «несущественное» закончилось – уже пришли страшные времена Горбачева, и нормы спирта для протирки механизмов (которые и до этого спирта не видели) урезали в рамках борьбы с пьянством и алкоголизмом в армии и на флоте (приказ № 0125).

Порадовать душу было нечем, и кэп вызвал командира БЧ-5.

– Так, механик, – сказал командир. – Звони жене и скажи, что пришло время проверки быта у офицеров. Вышел соответствующий приказ министра обороны. Будем смотреть, какая у вас в семье ситуация, какой порядок в квартире и так далее.

Мех бросился к телефону и сообщил жене о предстоящем визите. Мол, быстро наводи порядок в квартире и накрывай стол. Через полчаса мы были дома у механика. Стол был накрыт. Хорошо, кстати, посидели. Когда все съели и выпили, командир говорит:

– А теперь пойдем с проверкой быта к штурману.

Увы, не получилось. Пока шли к дому, где тот жил, жена механика успела позвонить жене командира и рассказать о «проверке быта». На переходе командира перехватила разъяренная супружница, выдав ему по полной. Остальные успели ретироваться. И разбежаться по домам.

Потому что семья для флотского офицера – главное.

Флот Страны Советов все 1980-е годы ждал атаки американцев, а на него обрушилась перестройка. Удар был нанесен мощный и разрушительный. Поначалу казалось, что все, как всегда, обойдется. Но потом, когда из штаба флота и политуправления с утра до вечера на корабли и в береговые части стали посылать инспекции, стало тяжко. Потому что смысл перестройки военным был совершенно непонятен.

– Товарищ капитан-лейтенант! – обращался ко мне упитанный капитан 1 ранга из политуправления Балтийского флота, напыщенный от того, что именно ему партия доверила проверить, как перестраиваются низы. – А вы перестроились?

– Так точно!

– А как?

На последний вопрос чаще всего ответа не было. Потому что я не мог понять: как должен перестроиться советский офицер, если все, что он должен знать и делать, определено уставами, приказами, директивами и т.п.? И выходить за их рамки никто не имеет права. Вскоре многие из коллег-офицеров с тоской вспоминали времена, когда нас заставляли конспектировать «Малую землю», «Целину» и «Возрождение». Там хоть все понятно было.

Потом стало еще тягостнее, потому что армия и флот, естественно, резко включились в борьбу с пьянством и алкоголизмом. Опять к нам зачастили инспекции. Теперь меньше спрашивали о перестройке, зато атаковали в лоб вопросом:

– А вы пьете?

Наш любимый замполит тыла в рижской бригаде охраны водного района Валерий Аномаевич Стопка (подпольная кличка Гладиатор – за любовь гладить женщин по всему, что попадется под руку) как-то на этот вопрос ответил проверяющему столь же прямо:

– Если вы спрашиваете, то нет. Если предлагаете, то да.

Тогда был издан приказ министра обороны о борьбе с пьянством и алкоголизмом в армии и на флоте. Какой по счету это приказ подобного рода, сказать трудно, издавались они с завидной регулярностью и столь же традиционно не выполнялись. Известно же, шутят на флоте, что когда раскопали гробницу Тутанхамона, у него из одного места папирус торчал – с подобным указом.

Все долго смеялись. Потому что перед страстию похмелки все другие страсти мелки. Наконец, министр приказал ученым придумать такую жидкость для технических нужд, чтобы спирт заменяла, но пить ее было абсолютно невозможно (придумывают, похоже, до сих пор). Однако нормы спирта значительно урезали. И если раньше механизмам на корабле доставалось хоть немного спирта, то теперь о протирке забыли окончательно. Особенно с учетом того, что вскоре и водку в магазинах стали выдавать по талонам.

Нам в Рижском гарнизоне полегче в этом плане было. Потому что талоны местные власти выдавали не только на офицеров и мичманов, но и на личный состав срочной службы. А так как матросикам принимать алкоголь в больших дозах категорически воспрещалось, лишние талоны добросовестно перераспределялись в зависимости от близости к штабу бригады. Не успели успешно пережить очередную антиалкогольную кампанию, как пришли демократия и, прости господи, гласность. Командиры буквально взвыли.

Приходит к командиру нашего тральщика очередной проверяющий.

– Товарищ командир. На вас поступила жалоба. Нет у вас на корабле демократии. Человеческий фактор не срабатывает. Моряки жалуются, что на все их просьбы вы отвечаете «нет». Не решаете их проблем.

Тут стук в дверь.

– Разрешите войти?

Командир:

– Да.

Входит матрос Пупкин.

– Товарищ командир, разрешите обратиться?

– Да.

– Разрешите уволиться?

– Нет.

– Разрешите идти?

– Да.

Уходит. Командир поворачивается к проверяющему:

– Что значит – нет демократии? Смотрите, из четырех вопросов три решил положительно… А вы говорите…

С гласностью было еще больше проблем. Сначала флотская газета в безумном перестроечном раже опубликовала материал о каком-то капитане 1 ранга, который что-то украл и дачку себе построил. Потом появился фельетон про контр-адмирала, который вывез за границу несколько десятков тонн новейших корабельных винтов (уже наступили времена «медной лихорадки»).

Наконец, в штабе флота и в том же политуправлении очнулись от шока, вставили кому надо что надо, а гласность быстро прикрыли под лозунгом «неразглашения военной тайны». Адмиралы облегченно вздохнули.

Нет, кое-что от гласности на флоте осталось. В нашем матросском клубе появился видеосалон. По приказу высокого начальства была создана цензурная комиссия. Приятель мой, начальник клуба, меня в нее тут же записал.

И говорит:

– Приходи, сегодня просмотр первый, будем определять, какие фильмы личному составу разрешено смотреть, а какие нет.

С большим интересом посмотрели мы узким кругом «Эммануэль».

Вышли покурить на крыльцо под впечатлением увиденного. И, естественно, вынесли вердикт: «Полный разврат, матросам смотреть нельзя».

Начальник клуба говорит:

– У меня еще «Эммануэль-2» есть, может, сразу и ее оценим?

Гласность есть гласность, приказ есть приказ, пришлось еще полтора часа мучиться. Кто-то же должен заботиться о нравственности личного состава.

Закончилась перестройка на флоте так же стремительно, как началась. Появлением и скоропостижной смертью ГКЧП. 19 августа 1991 года всем офицерам и мичманам выдали по «макарову» и две обоймы с патронами, у гарнизонного КПП поставили бронетранспортер.

Все бегали, восторженно суетились и кричали:

– Слава богу! Теперь вместо этого бардака устроим НЭП – наведение элементарного порядка.

Как заметил один из героев Александра Покровского по поводу ГКЧП, «организационный период на флоте объявляют на десять дней, а заканчивается он через три. Так что не нужно волноваться». Вот именно.

В стародавние времена мы с другом, таким же тогда, как я, необстрелянным лейтенантом, решили отметить День Военно-морского флота в популярном рижском кафе «Аллегро». Оба в парадных тужурках, рубашки белые, погоны золотые – красота, девчонки заглядываются.

Встречает нас на входе швейцар – тоже в золоте, шевроны в два раза шире наших, лейтенантских, фуражка с шитыми дубами, как у адмирала:

– Мест нет!

Друг у швейцара спрашивает: мол, а ты знаешь, дядя, какой сегодня праздник?

– Знаю, – отвечает, – День работника торговли.

«Дожили, – подумалось. – И какой козел решил совместить День ВМФ с днем торгаша?» Опять опустили флот ниже плинтуса (можно, конечно, опустить флот ниже комингса, но тут уже до плинтуса добрались).

Поторговались мы со швейцаром и в кафе все-таки попали. Но диалог тот я надолго запомнил.

Во время службы День ВМФ мы не очень-то жаловали. Оно и понятно:

для военного праздник, что для лошади свадьба – голова в цветах, а задница в мыле. Праздник-то приходилось отмечать, как правило, на службе. Когда каждые полчаса проверяющие появляются. С глупыми вопросами: все ли трезвы, нет ли самовольщиков, как там боеготовность, не рухнула ли в связи с праздником? Проверяющих понять можно, потому что они не хотят, чтобы мы прямо у стенки утонули.

А не тонем мы исключительно благодаря начальникам, которые нас проверяют и постоянно держат, как говорил мой первый командир, в эмоционально-вздрюченном состоянии. А если мы из этого состояния вышли, значит, все, кранты, пропал флот, утонул у стенки. И когда тебя начальство в это эмоциональное состояние приводит, главное – не сопротивляться. Кто научился, тот и выжил.

Мой сослуживец капитан 3 ранга Володя Капустян, заместитель командира соседнего дивизиона тральщиков, всегда после взбучки выходил из кабинета начпо в отличном настроении.

– Петрович, – как-то спрашиваю, – как тебе это удается?

– А очень просто, – отвечает. – Он на тебя кричит, а ты в это время думаешь: как ежики любовью занимаются? И так их представишь, и эдак – все равно непонятно. А когда мысли ежиками забиты, гнев начальства мимо ушей проходит. К тому же учти, что при разговоре с начальством последнее слово всегда остается за младшим по званию, только он никогда не произносит его вслух. А если и произносит, то лишь выйдя из кабинета.

Начальники, конечно, это последнее слово знают прекрасно. Поэтому и стараются подчиненных опередить. Главная задача во время монолога начальника – молчать и не подавать виду, что ты о нем, о начальнике, думаешь.

Борьба с начальством может продолжаться вечно. С переменным успехом. Основное, как говорят моряки, обвешковаться. На всякий случай, чтобы кормой (которая у настоящего моряка всегда в ракушках) на рифы не напороться. Как было в случае со старпомом «букашки» (дизельной подводной лодки 641-го проекта) Геной Столяровым.

Гена у начальства был на хорошем счету, все думали, что скоро он станет командиром субмарины. И, как все офицеры, достойные награды за примерную службу, он регулярно поощрялся грамотами. В те годы это был традиционный вид поощрения. А самый распространенный – снятие ранее наложенного взыскания.

Что касается Гены, то, вместо того чтобы, как мы, дураки, закидывать грамоты в нижний ящик стола, он приносил награды Родины домой. И говорил жене:

– Дорогая, тебе крупно повезло – ты вышла замуж за отличника боевой и политической подготовки. Наливай!

И жена наливала ему стопарик. А то и два. В зависимости от того, кто поощрял Гену. Командир лодки обходился жене Столярова в один стопарик, комдив – в два, комбриг тянул на три рюмахи, а за грамоту от командира базы или кого повыше приходилось выставлять бутылку.

В итоге за несколько лет непорочной службы у жены Гены скопилась порядочная стопка красочных листков с надписью «Грамота». И было это, как сказано в Библии, хорошо. Но все хорошее кончается. Особенно на флоте. В один из погожих весенних деньков «букаха» вышла в море. Вместе с комбригом. Погрузилась, а потом всплыла. Комбриг приказал Гене бросить за борт гранату, чтобы работавшая в паре лодка тоже появилась на поверхности.

Гена бросил. Но из-за тесноты на мостике лодки при размахе он слегонца задел лысый череп комбрига. А так как здоровьем Гену Бог не обидел, это «слегонца» чуть не раскроило комбриговскую черепушку. Мозги не вылезли – их там и не было никогда, но вид у комбрига товарным быть перестал.

После этого карьера Гены стремительно пошла на убыль. Пристебаться можно и к телеграфному столбу, а уж к старпому все тот же Господь велел. Сперва у Гены появились выговоры, потом строгачи, потом энэсэсы (неполное служебное соответствие). Когда дело дошло до парткомиссии, этой красной гильотины перестройки, жена Гены не выдержала. Прорвалась на заседание. Там как раз для Гены эту гильотину и точили. Чтобы легче башка отлетала.

Супружница бросила на стол перед секретарем парткомиссии толстую стопку грамот:

– Вы что, паразиты, сожрать Гену моего хотите? Говорите, не офицер, а дерьмо? И не первый год плохо служит? А это кто выдавал?

Высокая комиссия склонилась над грамотами.

– Вы смотрите внимательнее, кто подписывал! – кричала Генина жена.

Посмотрели. Комдив, комбриг, комбазы и даже комфлота…

Пришлось ограничиться постановкой на вид. А так хотелось чего-нибудь с занесением впаять! Не получилось. Даже обидно.

В общем, можно с начальниками бороться. Важно – быть к этой борьбе в постоянной боевой готовности. Или, как говорил морякам командир первого моего корабля, славного сторожевика «Туман», Сергей Сергеевич Степанов:

– Краснофлотец! Не щелкай клювом!

23 февраля мужское население страны, как известно, бурно отмечает День защитника Отечества. Лучшая, но не самая молодая часть мужского пола (та, что служила до развала СССР), отмечает День Советской Армии и Военно-морского флота.

Потому что День защитника Отечества – это для тех, кто, может, и не служил, но защищать страну готов. А вот День СА и ВМФ – только для мужиков, которые тянули армейскую лямку, пили чай на клотике и т.п. Кстати, остались бы советские времена, надо полагать, наштамповали бы соответствующих медалек типа «95 лет СА и ВМФ». Было бы сейчас что обмыть.

А так пьем по старинке: «За тех, кто в море, на вахте, гауптвахте, за границей и (не дай бог!) в трипперной больнице!» Чтобы последнее не стало явью, нужно дружить с корабельным врачом, то есть доком. У хорошего дока всегда есть чем вылечить моряка, намотавшего на винты. Несмотря на то, что в годы, когда существовали СА и ВМФ, нужные лекарства были в большом дефиците. Но, как говорил наш док Савелий Штангаров: «Тяжело в лечении, легко в гробу». Это когда у него было хорошее настроение. А когда моряки доставали его своими болячками, док просто вспоминал первую строчку клятвы Гиппократа: «Как вы меня все задолбали!»

При этом не любить дока было нельзя. Это же медицина, то есть энные запасы медицинского спирта. В годы, когда партия и правительство долго и безуспешно боролись с пьянством и алкоголизмом в армии и на флоте (в основном с помощью постановлений ЦК КПСС и приказов министра обороны), спасали Вооруженные силы именно медики в погонах. Ну, еще командиры радиотехнической части (для протирки аппаратуры они спирт более или менее приличный использовали), штурмана (для гирокомпаса тоже спирт нужен) и механики. У последних – шило имелось обычно отвратительной очистки – называется «калоша», потому что пахнет резиной, и после принятия даже мизерной дозы от офицера два дня отвратительно несет. Впрочем, даже строгий плакат на переборке со словами «Механик, помни! Ни грамма в пасть, все на матчасть!» не мешал командиру БЧ-5 нашей славной «Линзы» (малого разведывательного корабля) Саше Дремову протирать контакты на рулевом устройстве исключительно «тонким слоем». В общем, принял спиртика на грудь, дыхнул на контакты и протер их ваткой.

Когда к борьбе с пьянством подключился Михаил Сергеевич Горбачев, стало сложнее. Нормы спирта урезали, ничего не доставалось не только механизмам «на протирку», но и живым людям. И говорить об алкоголе стало опасно. Когда мой друг Андрей Криворучко, будучи уже капитаном 2 ранга, прибыл с Севера в славный град Питер к новому месту службы и решил, как положено, проставиться (или, как мы говорили, сдать на допуск к столу), новый его командир на вопрос «А что брать спиртного?» ответил строго: «Ты что, с ума сошел? В стране идет борьба с пьянством! Есть строгое указание партии. Так что никакого алкоголя. Возьмешь пару ящиков водки, коньячку немного – бутылок 10-15… И запомни, никакого алкоголя!»

Тема алкоголя на флоте бесконечна, как зубная паста в старом тюбике. Не потому, конечно, что пьют на флоте с утра и до вечера. А потому, что шило – это и конвертируемая валюта, и средство от служебного стресса, и лекарство от всех болезней, и прочая, прочая, прочая. Если спирт низкого качества (см. выше про «калошу»), просто в горло не лезет, туда добавляют марганцовку (для отстоя сивушных масел), чеснок или острый перчик. На некоторых кораблях делают фирменный напиток. К примеру, на сторожевике «Задорный» Северного флота готовили «Задорновку», добавляя в спирт кофе и пряности. Получалось божественно.

Впрочем, главное, чтобы шило имелось в наличии. Тут возможны варианты. К примеру, подводная лодка выходит в море на торпедные стрельбы. Торпеду готовят в специальном цехе на берегу. После залпа учебная торпеда, условно поразив цель, должна всплыть. Потому что тонуть ей никак нельзя: в торпеде есть серебряно-цинковые аккумуляторы. В зависимости от типа торпеды в каждой из них до 180 элементов, в каждом из которых полтора килограмма чистого серебра. Если стрельба проводится зимой, то для того, чтобы клапана на торпеде не замерзли и она в итоге все-таки всплыла, в торпеду заливают 200 килограммов спиртоводочной смеси. Речь идет о 40-градусном продукте. Понятно, что подобная расточительность немыслима на флоте. В лучшем случае продукт тянет на градусов 15-17. Поэтому иногда торпеды после стрельбы не всплывают. И четверть тонны серебра высочайшей пробы идет на дно.

Понятно, что тут же из штаба флота прибывает комиссия. Идет долгий разбор полетов, в ходе которого члены комиссии успешно выпивают шило, которое так и не досталось торпеде, после чего составляют акт на ее списание. Надо ли добавлять, что торпедные стрельбы у нас любили проводить именно зимой, потому что летом торпеда всплывает и без допинга. А у командира части, готовящей торпеды к использованию, всегда в комнатке хранится бочка со спиртом.

Бывают, правда, случаи, когда шило буквально падает с неба. И в большом количестве. Помнится, когда Латвия была республикой в составе СССР, в учебном центре в Усть-Двинске, что под Ригой, изучали азы морского дела ливийские военные моряки. И здесь же они принимали корабли, построенные в Советском Союзе по заказу полковника Муаммара Каддафи. Мы тогда как раз продавали Ливийской Джамахирии очередной тральщик проекта 266МЭ.

Сдача подходила к концу, когда наши ливийские друзья заказали 200-килограммовую бочку уайт-спирита (за все, конечно, платили валютой). Кто не знает, уайт-спирит – растворитель. Используется для чистки орудийных стволов после стрельбы. А ливийские товарищи, хотя и учили в центре аж полтора года русский язык, естественно, всех тонкостей познать не успели. Вот кто-то из их боцманов и написал в ведомости вместо «уайт-спирит» более ласкающее слух русских моряков слово «спирт».

Бочку со спиртом завезли на борт тральщика «Марсовый» (до передачи заказчику корабль носит русское имя). Понятное дело, ливийские коллеги к шилу непривычны, офицеры у них предпочитали употреблять «Пшеничную» с соком манго. Так что командир ливийского экипажа Муфтах, забыв о доставленном грузе, просто оформил еще одну ведомость – теперь уже на бочку уайт-спирита (с правильным, увы, написанием). Вот тут-то нам карта и пошла! Правда, успели откачать лишь полбочки спирта. А потом набежала свора штабных и реквизировала остатки.

Мы и так штабных, естественно, недолюбливали. А уж после этого случая… Хотя, с другой стороны, как им еще обмывать медали и ордена, полученные за грамотное руководство нами, нижестоящими?

Приятная новость для ветеранов военной службы. В Министерстве обороны России, как сообщил председатель совета Общероссийской общественной организации ветеранов армии и флота генерал армии Виктор Ермаков, завершена проработка документов, связанных с учреждением нового памятного дня – Дня ветеранов Вооруженных сил. Новый памятный день планируется отмечать ежегодно 20 мая. Именно в этот день в 1976 году Верховный Совет СССР учредил медаль «Ветеран Вооруженных сил СССР».

Я лично двумя руками «за». Потому что явно не хватает праздников в нашей суровой жизни, измученной санкциями и импортозамещением. Жаль, правда, что на май праздник наметили. В мае и без того есть что отмечать. Я, к примеру, как обнаружил в ежедневнике за 2015 год (издание «Единой России») раздел «Государственные и отраслевые праздники, значимые даты», так тут же составил свой календарь. И назвал его «Повод всегда есть». Потому что пить без повода – просто грех.

Начнем, конечно же, с января. Ну, тут все понятно. Страна гудит первые две недели, но потом-то начинаются проблемы. А тут бах – День штурмана ВМФ (25 января). А почти каждый флотский офицер если не на мостике вахту нес, то в училище штурманскому делу обучался, вел прокладку, место определял, в компас смотрел. В общем, как говорил Жванецкий, «ставим птицу» (в смысле – галку).

С февралем проще. 10 февраля, как известно, День дипломатического работника. А каждый офицер – дипломат в душе (ну, где-то очень глубоко). Тут ведь что важно – с начальством вести себя дипломатично. У меня это не слишком получалось, к сожалению. Помнится, накануне очередного Дня ВМФ присвоили мне звание капитана 3 ранга. Командир части в неофициальной, но весьма теплой обстановке тут же вручил мне новенькие погоны. Обмыли мы, естественно, мою первую большую звездочку с большим энтузиазмом. А на следующий день замполит тыла (а служил я тогда на минно-торпедном складе), которого я с похмелья вроде как послал куда подальше, заставил меня новенькие погоны снять.

Мол, не было у вашего командира таких полномочий – звание вам повышать. И я опять нацепил на себя погоны капитан-лейтенанта. Вернули мне погоны с большой звездочкой лишь через двое суток. Друзья были в шоке. Один день – каплей, второй – каптри, третий – опять каплей, четвертый – снова каптри…

Да просто не надо начальника посылать!

Далее следует Международный день родного языка (21 февраля).

Родным языком, то есть русским, мы, офицеры, владеем, но, конечно же, несколько хуже флотского и матерного (что в принципе одно и то же). Зато кто из гражданских без запинки выговорит такие вот фразы: «Обмундирование чистить и починять, команде мыться в бане», «Медь драить, резину белить, барашки расходить и смазать», «На бурундуки и выстрел-брасы», «Выстрел-топенанты (гордени) травить (выбирать)»… А главное: «Пошел бурундуки!»

А тут и 23 февраля на подходе – ныне День защитника Отечества, для тех, кто служил в СССР, – День Советской Армии и Военно-морского флота. Это день вручения грамот и медалек.

Март, увы, месяц тяжелый. Тут обнаружился только один профессиональный праздник – День работника культуры (25 марта). А то, что флотский офицер – человек глубоко культурный, никто, надеюсь, не сомневается. В общем, как говорил замполит артиллерийского факультета Калининградского высшего военно-морского училища капитан 2 ранга Тиняков, «это вам не панариция от всех бед».

В апреле чуть получше. Ну, с международным Днем смеха все понятно. Потому что «не служил бы я на флоте, если б не было смешно». Ныне молодежь говорит так: «Ржу не могу» (без запятой). Мы ржали круглые сутки, потому что на службе рабочий день не нормированный, а повод посмеяться всегда есть.

Стоишь в строю, а перед строем расхаживает целый капитан 1 ранга и строго так внушает: «Это безобразие, матросам не объЯснено, мичмана ходят пьяные, носы у них красные, как огурцы». Тут главное не рассмеяться прямо в строю, а то тебе еще полчаса будут объяснять, кто на флоте старший. Хотя тут все ясно: в уставе, если разобраться, только два параграфа. Первый: начальник всегда прав. Второй: если начальник не прав, смотри параграф первый.

Да, еще в апреле отмечается День работника следственных органов (6 апреля). А каждый офицер хоть раз в жизни был внештатным дознавателем, то есть разбирался с ЧП, в котором был замешан его подчиненный.

Май – это месяц-сказка. Кроме официальных праздничных дней в мае отмечаем День шифровальщика и День водолаза (все – 5 мая), День создания Вооруженных сил РФ (7 мая), День Черноморского флота (13 мая), День Балтийского флота (18 мая). Наконец, День филолога (25 мая) – смотри выше, где про родной язык.

Наконец, Всероссийский день библиотек (27 мая). На эту тему есть старый флотский анекдот. Собрались офицеры в кают-компании накануне дня рождения командира корабля. Обсуждают, что ему подарить. Замполит говорит:

– Да что там мучиться? Всем известно: лучший подарок – это книга.

Старпом:

– Не, книга не пойдет. У него уже есть одна…

День защиты детей в первый день июня мы, конечно же, отмечали чисто символически (дети-то у нас были), граммов по 150, не более, а вот к Дню медицинского работника (15 июня) у меня лично особое отношение. Потому что в море был ассистентом у доктора. Помнится, когда вырезали на боевой службе у одного из матросов аппендикс, все не могли кишки назад засунуть. Пока док не вспомнил, что надо бы подушку больному под спину подложить. И все получилось. А уж как обмывали успех операции! Все-таки медицинский спирт – это вам не технический. Вкус – незабываемый.

Да, чуть не забыл. 28 июня – День изобретателя и рационализатора. Тут даже я преуспел. Три премии по 20 рублей – это сильно. Особенно за «способ крепления стендов по партийно-политической работе на непроницаемые переборки на кораблях проекта «Океан» без нарушения целостности переборок».

В общем, повесил стенд, но не позволил кораблю утонуть, – и все, получил два червонца!

Далее следует июль, когда отмечаем День рыбака (а кто треску в море не ловил?). А в последнее воскресенье месяца, конечно же, День ВМФ. Главный праздник настоящего моряка.

В августе просто глухо – разве что 1-го числа отмечаем День тыла Вооруженных сил. Но тыловиков на флоте, как известно, не любят, так что и выпить-то не за кого. Хотя я лично несколько лет прослужил в тылу – на складе минно-торпедного вооружения. И не жалуюсь…

Сентябрь пропускаем за неимением серьезного повода.

А вот октябрь – месяц насыщенный. Увы, начинаем с международного Дня пожилых людей (1 октября). Печально, конечно же, но годы летят. Но зато потом! День моряка-надводника (20 октября), День комсомола (29 октября, а кто из нас не прошел ленинскую школу?). Наконец, День рождения Российского флота и День инженера-механика (30 октября).

В ноябре пьем за День разведчика (5 ноября) – служил же я на малом разведывательном корабле. 19 ноября – День Ракетных войск и артиллерии (все-таки окончил артиллерийский факультет Калининградского высшего военно-морского училища).

На закуску – День морской пехоты (27 ноября). А каждый флотский офицер, будучи курсантом, проходил две недели практики в какой-нибудь бригаде морской пехоты. А главная фишка этой практики – обкатка танком. Впечатление на всю жизнь. Ты в окопе, который копал с друзьями всю ночь, на тебя несется танк ПТ-76 (плавающий танк, вес которого, кстати, 14,5 тонны), переваливается через этот самый окоп, а ты в «корму» этой самой многотонной железяке бросаешь деревянную гранату…

А ведь еще есть 8 Марта, дни рождения, всякие там государственные праздники. В общем-то, жить можно…

Дело было на Камчатке, в поселке, как сейчас помню с названием Рыбачий. И было это в 1986 году. Сейчас у него другое название, но при прежнем, однозначно, было веселее…

В академию я поступил с Балтийcкого флота. Поэтому участь моя была предрешена заранее – ТОФ, то есть Тихоокеанский флот. Из тех офицеров, кого я знал с Балтики, все по завершении учебы отправились служить именно туда. Бывали исключения из правил, но крайне редко. Я смирился с этим приговором судьбы и в предшествующем выпуску из академии 1986-м году совместно с таким же обреченным «балтийцем» Александром Матвиец освоил должность старшего помощника командира субмарины в десятой противоавианосной дивизии атомных подводных лодок, базирующейся как раз в этом самом поселке Рыбачий на полуострове Камчатка. Попутно, я изучал местные достопримечательности, поглощая в неограниченных количествах вареных крабов и свежую красную икру – цены по тем временам были просто смешные. Меня поселили в казарме экипажа печально известной К-429, проекта 670, затонувшей дважды. На этом же этаже находился экипаж К-43 по кличке «индусы» в готовности перегнать подводный атомоход такого же проекта для индийских ВМС. Индийские военные придумали для субмарины название «Чакра» и озвучили проект за номером 06709 – вместо 670-го. Я представляю, каково было индийским подводникам узнать, что русские, продающие им это чудо техники и эксплуатировавшие его не один год, умудрились утопить подобный атомоход дважды. Но это так, к слову…

Камчатский полуостров – это моя родина и именно поэтому не хотелось возвращаться туда вновь, памятуя сложности с переводом в европейскую часть страны у моего отца, также офицера военно-морского флота. Кроме того, помимо Камчатки, с её льготами по зарплате и выслуге лет, существуют и другие места службы: Павловское, Большой Камень и тому подобные заповедные зоны, для которых не предусмотрены шикарные льготы как у «камчадалов». Имея реальные перспективы попасть на ТОФ, я с благодарностью вспоминал царское правительство, продавшее Соединенным Штатам Америки в 1867-м году полуостров Аляска, открытый в семнадцатом веке русскими землепроходцами. Патриот своей Отчизны до мозга костей, я может быть впервые подумал об этом историческом явлении враздрай с собственными убеждениями. Единственное, что меня радовало – это наличие авиации. Без нее хоть волком вой. Она заметно сокращает отдаленность от основной, с точки зрения численности населения, европейской части страны. Ехать на ТОФ на поезде тоже можно, но вредно. Вы основательно подорвете свое здоровье, потому что пить спиртное больше недели – это знаете ли… А чем еще заняться с такими же попутчиками, как и вы – не в шахматы же играть? На ИЛ-62 в то время из Москвы долетали за девять часов – сейчас вероятно за восемь. Этого времени предостаточно, чтобы вас запомнили любезные стюардессы. Они могут запомнить и на первых минутах полета, если вы имеете дело с Володей по фамилии Рыбалко…

Поселок подводников Рыбачий

Мы подружились в Рыбачьем, хотя до этого, учась в одном академическом классе, лишь здоровались. Володя представлял из себя исключительно хозяйственного человека и заботливого супруга. Первым делом, он приобщил меня к сбору белых грибов – других грибов на Камчатке не признают. Мы сушили их на квартире у приятеля Володи, предварительно нанизав на длинные веревочки. Сами веревочки он предусмотрительно заготовил еще в академии. Но дело даже не в веревках. Я восхищался друзьями Володи, их терпимостью. Не знаю, оговаривалась ли при передаче ключей на период летнего отдыха владельцев квартиры процедура сушки грибов, но то, что специфический запах, возникающий при этом действии, не оговаривался, это точно. Думаю, он сохранился там до сих пор.

Главная задача, определенная предприимчивым Володей Рыбалко на первый этап стажировки на подводных лодках, состояла в выявлении у местных аборигенов мест сбора белых грибов. Тут, как раз «индусы» и пригодились. Для начала, они посоветовали нам обуться в кирзовые сапоги – якобы против змей. Мы потом уже узнали, что змеи на Камчатке почему-то не водятся. Нам тогда, после третьего тоста «за тех, кто на вахте, гауптвахте и… в роддоме!», было невдомек, что таким образом они хотели их просто разносить. Мы догадались об этом нюансе на обратном пути, когда идти стало невмоготу. Но это была только прелюдия. Гвоздь программы состоял в другом – в указанном ими грибном маршруте, который должен был вывести нас на плантацию белых грибов. Место сбора грибов, предложенное «индусами», оказалось в районе огромной помойки – это был и основной ориентир. Первое, что бросалось в глаза на фоне буйной растительности, это тропы, ведущие к помойке с разных направлений. Складывалось впечатление, будто недавно здесь прошли учения мотострелкового полка. Впрочем, было не до рассуждений – повсюду виднелись красавцы белые грибы – значит, аборигены не обманули. Мы с Володей быстренько заполнили грибами все имевшиеся в нашем распоряжении емкости и вернулись в Рыбачий. Местные удивились – быстро же мы воротились, да еще с богатым урожаем белых грибов. «А где вы их так скоро насобирали? – поинтересовались «индусы». «Там, где вы посоветовали – у помойки, – как ни в чем не бывало, ответили мы.» «Это ж медвежья столовая! – удивленно воскликнул один из тех, кто давал на разноску сапоги. – Вы что не знали?» «А вы что нам об этом сказали? – вопросом на вопрос ответил Володя.» «Вот ответ на вопрос, почему там вся земля протоптана, – заметил я.» «А мы думали – вы в курсе!» «Индусы» дружно загоготали – им было весело. Мы с Володей переглянулись и поняли – надо уносить ноги подальше от этого веселого экипажа «индусов» с «Чакры»…

Деятельный Володя Рыбалко после небольшого стресса с «медвежьей столовой» резко нуждался в психологической реабилитации. В «подводницком» гарнизоне, который в то время представлял из себя что-то наподобие «бомжатника», реабилитироваться было негде.

– «Паратунька»! – раздался радостный вопль не то Володи, не то обреченного также на ТОФ «балтийца» Матвийца.

– Это дело! – поддержал вопль страдальцев кто-то из московского академического начальства, представлявший нашу делегацию на Камчатке. – У меня как раз суставы ломит.

«Паратунька», как военный профилакторий, всегда славилась своими лечебными ваннами. Их там три с налитой внутрь минеральной водой вулканического происхождения и разной температурой нагрева. Это даже не ванны, а бассейны, в которых нельзя нырять и бултыхаться, а надо спокойно отмокать после праведных дел на благо Отечества. Высокие лечебные свойства и возможность воспользоваться ими «на халяву» притягивают в «Паратуньку» начальство. Это любимое место для разного рода приезжающих на Камчатку инспекций. Мы числились как некое будущее начальство и нам не отказали в посещении.

Вообще Камчатка – это не только целебный рай. Здесь налажена великолепная рыбалка и охота на медведей. И все бы ничего, если бы не ее отдаленность от Москвы и… вулканическая активность. Там не редки землетрясения. В далеком детстве я и мой брат не раз испытали на себе эти местные явления природы. У нас в доме была чугунная кровать, под которую следовало прятаться при каждом землетрясении. Однажды, мы все же нарушили семейную инструкцию и выбежали из дома, чуть не угодив под падающую с крыши трубу. Зимой тоже весело – огромные снежные сугробы. Не раз матросы откапывали двери нашего дома, чтобы мы могли из него выбраться на волю.

Вылет с моей исторической родины состоялся точно в назначенное время. Но до посадки в самолет предприимчивый и хозяйственный Володя Рыбалко организовал заезд в один из рыбколхозов, где мы затарились свежевыловленной красной рыбой – не то кетой, не то горбушей, уже и не припомню название рыбы. Зачем Володя купил пачку соли, я догадался уже в полете, когда он нежданно заявил:

– Мы её не довезем! Пропадет!

– О чем ты, Вова? – спросил я, еще не догадываясь о сути проблемы.

– Надо немедленно разделать и засолить рыбу!

– Давай сделаем это дома, – потягиваясь в кресле, предложил я. – Моя жена знает технологию разделки и засолки.

– Да я и сам знаю эту технологию, – уверенно сказал Володя. – Но, пока долетим, рыба испортится. Делай как я! – мой приятель решительно встал, прихватил целлофановый пакет с рыбой, и мне не оставалось ничего другого как последовать за ним в один из туалетов, расположенных в хвостовой части салона самолета.

Прошло некоторое время. Мы тщательно разделывали каждую рыбешку: отрезали голову, потрошили брюшко, делали разрезы вдоль хребта и солили, солили, солили…, сбрасывая внутренности в унитаз в воздушное пространство великой России. Все бы ничего, если б не желающие выйти «до ветра». Мы и не предполагали, что как только зайдем в туалет, их окажется так много. Некоторые, из особо нетерпеливых, а по-научному говоря экстравертов с высоким уровнем нейротизма, стали периодически постукивать в раздвижную дверь туалета. Наконец, разделка и засолка рыбопродукции успешно завершилась. С чувством выпол-ненного долга перед женами и детьми, истосковавшимися по свежей красной рыбе, мы гордо вышли из неуютного туалета и встретили на себе массу любопытствующих глаз. Что-то говорило, что у пассажиров к нам возник некий вопрос об ориентации…

– Да мы рыбу солили, – прокомментировал Володя, потрясывая при этом целлофановым пакетом с рыбой. – А вы что подумали?

И сам же ответил:

– Нет, мы не голубые! Нет!

– Ладно, уж, – сказал за всех любопытствующих и нетерпеливых ближайший к туалету пассажир и быстренько проскочил в кабинку.

– Туалет не предназначен для соления рыбы! – поучи-тельно, но вместе с тем вежливо сказала нам, и всем интере-сующимся правилами поведения на борту лайнера, стюардесса по имени не Жанна и мы с Володей уже не сомневались – нас запомнили здесь навсегда!

– Ахтунг! Ахтунг! – Володя пытался скопировать голос немецкого диктора, сообщавшего во время последней войны о появлении в небе русского асса Александра Покрышкина. – Дас ист Самойлов юнд Рыбалко ин дер люфт!

Долетели нормально. Благодаря Володе по фамилии Рыбалко, дома меня встречали как героя и заботливого папашу. Тут тебе и сушеные белые грибы, и красная рыба, и конечно же красная икра – однокашники-штурмана снабдили меня трехлитровой банкой с крупнозернистой красной икрой, выменяв её у местных браконьеров за три литра чистого медицинского спирта из «подводницких» запасов. Неплохо на Камчатке, но далековато…

Послесловие: на ТОФ меня не отправили, нашли эксклюзивный вариант на Северном флоте в подводном спецназе, но это уже другая история…

Самойлов Валерий Александрович

Родился в 1956 году в Петропавловске-Камчатском. Первая половина жизни была посвящена службе на благо Отечества и прошла в подводном флоте. Вторая половина жизни ушла на подъем промышленного производства, в основном рыболовного и танкерного. Литературную деятельность начал в 80-е годы прошлого века, будучи внешкором газеты «Страж Балтики» в Африке.

Дело было в Североморске перед Рождеством 1993 года. Я служил старшим помощником командира на большом десантном корабле БДК-55. Корабль стоял в базе. Зима. Полярная ночь. Время 23. 30. После ужина, проведя короткое совещание, командир корабля сошел на берег, оставив меня за старшего. Вообще существовал порядок: если командир сходил на берег (как мы говорили, пересчитать детей), то на борту оставались старпом, замполит и механик (командир электромеханической боевой части). Эта троица как бы уравновешивала силу авторитета должности командира корабля. Младшие офицеры сходили на берег вместе с командиром. Ну, это так, отступление от темы. Как я уже говорил, время ближе к нолям. Отбой проверен, спортсмены (качки) разогнаны и отправлены спать. Сижу в каюте, пью чай. Через душ заходит ко мне механик. Дело в том, что на БДК польской постройки каюты старпома и механика находились рядом и умывальник с душем был один на двоих. Так что ходить друг к другу можно было не выходя в коридор, через душ. Так вот, заходит Дима Тарасов, как дьявол злой, и спрашивает:

– Виталич, «шило» есть?

– Есть, – говорю.

– Плеснешь?

– Погоди, – говорю, – садись, рассказывай, что случилось?

– Да, – говорит, – меня тринадцатой зарплаты лишили.

– Кто? За что? – спрашиваю.

– Командир дивизии. За то, что без ведома флагманского механика передал электромотор (от какого-то агрегата, не помню) на 182-й. И нам отменили выход в море на какую-то перевозку. А 182-й поставили на ПВО в Тюва-губу, и забрать мотор невозможно, пока он не вернется в базу!

– Слушай, – говорю, – а где твоя печатная машинка?

Дело в том, что во время наших плаваний по архипелагу Новая Земля, мех любил посещать свалки металлолома, где просто валялось немало занятных вещей. Однажды механик приволок выброшенную печатную машинку. Но у нее не хватало букв. Руки, как у всякого механика, у Димы были заточены как надо. Он разобрал ее до винтика, прочистил и смазал все что нужно. Недостающие буквы где-то добыл, проверил ее в действии и убрал в рундук (выдвигающийся ящик) под кровать. Так сказать, до лучших времен. Правда, у машинки был приметный почерк, так как буквы были от разных машинок. Я почувствовал, что лучшие времена наступили.

– У тебя машина на ходу? – спросил я Диму. (У него был «Москвич-2141»)

– На ходу, только холодно очень.

– Неси, – говорю, – свою технику, сейчас что-нибудь придумаем.

Дима, еле пролезая через душ, внес множительный (то есть печатный) аппарат ко мне в каюту. Я выглянул в коридор. Никого. Достал полпачки бумаги (формат А-4) и шесть листов копирки. Машинку поставили на заправленную койку на одеяло, чтобы меньше грохотать. Дима сел на стул возле нее. Я выдал бумагу и дал команду «Заряжай!» Машинка работала как часы. Пробивала шесть листов через копирку. Но вот почерк был приметный! Под мою диктовку командир электромеханической боевой части большого десантного корабля БДК-55 бригады десантных кораблей дивизии морских десантных сил Краснознаменного Северного флота начал выдавать шедевры. «Услуги косметолога. Общий оздоровительный и эротический массаж. На дому. Круглосуточно». (Телефон командира дивизии. Домашний и служебный.) «Щенки ротвейлера. Продам дешево, или отдам даром в хорошие руки». (Телефон командира дивизии. Домашний и служебный.) «Две привлекательные девушки (блондинка и брюнетка) пригласят в гости щедрых молодых людей, можно щедрого молодого человека, для совместного отдыха». (Телефон командира дивизии. Домашний и служебный.) И тому подобное. Механик шпарил, как профессионал. Я еле успевал резать ножницами отрывные кусочки с телефонами. Когда пачка с объявлениями стала толщиной с два пальца, а время приблизилось к трем часам, я сказал: хватит! Дима унес орудие мести обратно к себе.

Мы оделись потеплее. Я сунул четыре флакончика клея ПВА в карман, через рубку дежурного по кораблю приказал, чтобы вахтенный у трапа прибыл в нее же для проверки, есть ли на нем кальсоны (мороз-то был градусов 25!). Дима тем временем взял с собой пузырек эфира. И увидев со шкафута правого борта, как вахтенный у трапа пошел в рубку дежурного «проверять наличие кальсон», мы скатились по трапу и рванули с корабля. Но не через КПП, а через дырку (отверстие) в заборе, о которой знала вся бригада, но до нее ни у кого не доходили руки. Выбравшись за территорию части, я поднял глаза к небу и увидел северное сияние. Сполохи огня удивительной красоты и причудливых форм, масштабы завораживающего зрелища вызывали восторг и восхищение. Но было не до восторгов. Надо было делать дело. Метрах в тридцати от КПП стоял «сорок первый» «Москвич» механика. Мы открыли машину и под уклон горы отогнали ее, не заводя, еще метров на 30–40. Дима открыл капот, отвинтил воздушный фильтр, плеснул прямо в него немного эфира, чуть-чуть крутанул стартером, и машина завелась! Минут десять грели двигатель. И когда тепло мало-помалу стало поступать в салон, тронулись и потихоньку поехали в город. Объявления расклеивали где попало и как попало. Лишь бы было! Плохо, что клей на морозе быстро замерзал, и от точки до точки приходилось его подогревать на вентиляторе печки. А хорошо, что нас ни разу никто не остановил и, видимо, не видел. Приехали и встали где стояли. С КПП никто не высунулся. Видимо, спали. Тем же путем, через дыру в заборе, вошли на территорию бригады, встали за трансформаторной будкой, ждем. Наконец, вахтенный у трапа исчез в надстройке за каким-то делом. Мы быстро проскочили на борт. Сидим в каюте, греемся, еле отдышались! До подъема осталось 50 минут. Я попросил механика провести зарядку вместо меня, чтобы хоть час поспать. Тем более что в такую погоду зарядка проводится не на улице, а в танковом трюме. Он согласился, и я мгновенно заснул.

Два дня для нас прошли, как будто ничего не случилось. На третий день, смотрю, пилят в нашу сторону флагманский химик (капитан 2 ранга, как правило, председатель всех комиссий, как человек не самый занятый), начальник канцелярии простого делопроизводства (мичман, со стажем, не должность, а синекура) и писарь простого делопроизводства. «Комиссия!» – подумал я. Поднялись на борт. Я вышел встретить. Поздоровались.

– Старпом, – говорит флагманский химик, – сколько у тебя пишущих машинок на корабле? Я говорю:

– Три. А сколько надо?

– Не умничай, – говорит, – пошли, покажешь. Пока шли в канцелярию простого делопроизводства, я успел щегольнуть перед флагманским химиком знанием статьи Корабельного устава про то, что «все не табельное имущество должно быть оприходовано либо немедленно удалено с корабля». Не особо слушая меня, флагхим продиктовал писарю какую-то абракадабру и попросил напечатанное отдать ему. Так же было с писарем секретного делопроизводства. В пост СПС я никого не пустил, но отпечатанный текст химик тоже забрал. Когда комиссия уже уходила, я заметил в руках у начальника канцелярии наше объявление. Он сверял почерки пишущих машинок…

Прошло четверть века. Нашего механика Дмитрия Тарасова давно нет в живых. Царство ему небесное. Я двадцать пятый год на пенсии. Но только сейчас я поведал вам эту короткую историю.

Усталое от постоянных ветров поздней осени судно пришло на рейд порта назначения. В родных краях зима почти вступила в свои права в отличии от южных широт, где последние три месяца трудился теплоход. Ставя судно на якорь на рейде порта, капитан для надежности добавил две смычки якорной цепи. Переменчивая погода не способствовала внутреннему спокойствию. Периодически налетающие шквалы, несущие сильные осадки, а ночью и снежные заряды, вызывали тревогу. Ситуация усугублялась большой вероятностью длительного простоя в порту выгрузки, так как доставленный груз боялся элементарной влаги – по технологии работы его можно было выгружать только в сухую погоду без осадков.

Капитан постоянно поднимался на мостик проверить обстановку – на вахте стоял вахтенный третий помощник капитана, самый младший из помощников как по возрасту, так и по своему судоводительскому опыту. В десять часов вечера капитан в очередной раз поднялся на мостик. Судно развернуло на якоре – нос смотрел строго на восток. Вдоль судна проносились белые водяные барашки вперемешку с клочьями парения еще не совсем остывшей морской воды. Парение моря говорило о том, что температура воздуха стремительно понижается. Судовые прожекторы, размещенные на фальшборте компасного мостика, с большим трудом пробивали свои лучи, достигая поверхности моря только перед баком судна. Далее пробить свой свет им не удавалось. Все говорило о резком ухудшении погоды, ветер, похоже, с усилением зашел на восточный. Это значительно ухудшало ситуацию, так как вскоре, кроме всего прочего, следовало ожидать падение уровня воды. В этих условиях с предельной осадкой было очень небезопасно заходить в пор, который отличался достаточно узким и, самое главное, мелководным подходным каналом.

В этот момент судно начали вызывать на связь, вызывал пост регулировки движения порта. Судно подтвердило свое присутствие в эфире. Капитану было предписано готовить машины, сниматься с якоря и следовать в канал для встречи с лоцманом.

– На рейде наблюдаем резкое ухудшение обстановки. Похоже, ветер усиливается. Подскажите, какова плавучая обстановка, все буи на штатных местах? Где нас собирается встречать лоцманский бот? Я его не наблюдаю ни визуально, ни на радаре?– задал капитан целый ряд очень волновавших его вопросов.

– Навигационная обстановка уже заменена на зимнюю, буи сняты. На канале стоят ледовые сигары, все они на штатных местах, стоят через пару снятых буев. Лоцманский катер прошел ворота порта, будет вас встречать перед поворотом на второе колено канала, – был ответ диспетчера, – можете с ним согласовать действия.

Все это очень не нравилось капитану. На ночь глядя залезать в канал, не имея видимости и гарантии по проходной осадке, совершенно не вязалось с понятием хорошей морской практики. Капитан, как был без верхней одежды и головного убора, вышел на крыло мостика и в этот момент мощный порыв ветра принес очередной холодный заряд колючего снега. Капитана мгновенно продрог. Он вернулся в рубку, плотно закрыв за собой дверь. Затем начал вызывать лоцманский бот.

– Как погода на первом колене? У нас наблюдается резкое усиления ветра, – начал разговор капитан.

– Погода плохая, – был ответ лоцмана.

– Как ветер? На рейде ветер усиливается, – начал проявлять беспокойство капитан.

До встречи с лоцманом надо было еще дойти. Это составило бы минут сорок пять. Дорога же до ворот порта обычно занимала два с половиной часа. Он обратился к диспетчеру

– Сейчас мы замерим скорость ветра и выйдем на связь.

– Давайте снимайтесь. В порту ветер несильный, видимость удовлетворительная, – диспетчер вновь вышел в эфир.

Капитан отправил вахтенного помощника определить скорость ветра. Замеры показали, что его скорость достигает 18 метров с секунду. В это время лоцманский бот начал вызывать пост регулировки движением:

– Иван Иванович. Дело хреновое. Нас накрыл снежный заряд. Мы сейчас находимся у пятой ледовой сигары, но мы её не наблюдаем ни визуально, ни по локатору.

– У нас в порту видимость тоже стала хуже. Пошел снег. Так, лоцман, давайте свяжитесь с судном и уточните намерения капитана. Мы не будем настаивать – ситуация ухудшается. Уточните, пойдет ли капитан в канал, если нет, то возвращайтесь в порт. Затем после паузы добавил: «Аккуратно».

Капитан, отслеживая все разговоры в эфире, сам вышел на связь:

– У нас на рейде уже настоящая метель. Сейчас замерили ветер. Порывы свыше 18 метров с секунду. Согласно постановлениям по порту, движение по каналу осуществляется при скорости ветра до 15 метров. Моё решение – стоять до улучшения погоды.

На следующий день к вечеру ветер стих, снег прекратился. Судно снялось с якоря и, приняв лоцмана у приемного буя, проследовало в порт. Благополучно отшвартовавшись, капитан подписал лоцманскую квитанцию.

– А вчера вечером не вы нас собирались ставить в порт? – спросил капитан.

– Да, мне было поручено. Хотя у меня с самого начала эта затея вызывала сомнения. А уж когда служба движения отфутболила к вам, на ваше усмотрение, то здесь я откровенно забеспокоился. Попался бы какой-нибудь энтузиаст и поди же – будешь глаза пялить и дрова ломать. Поэтому будем считать, что нам помог полуночный штурман. Это он распорядился устроить пургу перед съемкой с якоря. А то бы накрыло в самом канале, я думаю, нам туго бы досталось. Накрывало так, что на первом колене видимость падала до нуля. А с вашей осадкой было бы тяжело. Кстати, вода ночью падала на 50 сантиметров.

– Вы про какого-то полуночного штурмана сказали? Я что-то не слышал об этом персонаже, это какое-то поверье?

– Да, существует поверье, что в минуты серьезной опасности на судне появляется штурман-призрак. Когда туман полностью покрывает всё вокруг, полуночный штурман помогает судоводителям успешно провести судно, минуя различного рода опасности. Моряка, стоящего в это время на мостике, обдает ледяным холодом, он чувствует дыхание полуночного штурмана. Но, ровно в полночь призрак исчезает.

– Интересная история. А вообще-то, когда я вчера вышел на крыло мостика, меня так сразу сильно просквозило, холод был собачий. Куда тут сниматься? Видимость очень плохая и сгонный ветер. Я как-то сразу отчетливо почувствовал тревогу за судно. И по времени совпадает, все происходило еще на вахте третьего помощника. Так что, может быть, это и приходил полуночный штурман. Весьма вовремя.

На следующее утро в акватории порта вода покрылась круглыми ледяными тарелочками. Появился так называемый блинчатый лед. Ледяные блины являются предшественниками настоящего ледяного покрова. Вскоре море окончательно замерзнет, покроется льдом. Полуночному штурману, однозначно, прибавится тревог и забот.

P.S.: В книге «Иллюстрированный словарь морского языка» (Каланов Н.А. Моркнига, 2014—152 с. ISBN 978-5-903082-05-6) есть определение этому мифическому представителю морской специальности:

«Полуночный штурман

В минуты серьезной опасности на судне появляется штурман-призрак. Когда туман полностью поглощает всё вокруг, именно он, полуночный штурман, помогает рулевому провести судно, минуя подводные рифы и скалы. Моряка, стоящего в это время за штурвалом, обдает ледяным холодом, он чувствует дыхание полуночного штурмана. Холодное оцепенение сковывает матроса, а призрак в это время берет управление кораблем в свои руки. Но, как только пробьет полночь – призрак исчезает, и рулевому придется приложить невероятные усилия для того, чтобы, преодолев страх, удержать правильный курс».

Хочешь верь, хочешь нет!

Чурин Михаил Юрьевич

В 1979 году закончил судоводительский факультет ГИИВТа (ныне Волжский государственный университет водного транспорта) по специальность «морское судовождение». После службы в армии пришел в Беломорско-Онежское пароходство. Преподавал на кафедре судовождения и безопасности судоходства ГИИВТа. В 1991 году пришел в Волжское пароходство на суда загранплавания, а еще через год получил диплом капитана дальнего плавания. Через десять лет перешел в частную компанию, где трудился семь лет капитаном на одном и том же судне под флагом Мальты. В настоящее время работает в Нижнем Новгороде деканом факультета судовождения, защитил кандидатскую работу, получил ученое звание доцента.