Сколько он себя помнил, он всегда был в дороге. Он — безродный, безымянный старик, влачащий опостылевшее существование только потому, что слишком силен инстинкт самосохранения. Желания жить уже нет давно, а цели никогда и не было, была только упрямая природа, увлекавшая его в свой круговорот, мешавшая шагнуть за последний рубеж. И так же инстинктивно, как хватался за жизнь, он хватался за остатки памяти, за следы своего имени.

Это все постепенно блекло, оставалось лишь единственное пристанище — дорога. Сколько он себя помнил, она была всегда.

Даже родился он на привале где-то между Орлиными Горами и Камышевым Озером. Их небольшое племя обитало в Зеленой Долине, что раскинулась на берегу Озера, и рыбы в нем было столько, что хватало с избытком. Зато за мясом приходилось снаряжать в далекий путь целый отряд охотников.

Его отец был охотником. Самым лучшим. И он тоже стал им: после смерти матери, отец постоянно брал его с собой в лес, потому как больше о нем никто не заботился. У него была твердая рука и верный глаз, он был страстным охотником, но не охоч до самохвальных баек. Впрочем, не слишком любили его в племени — мерещилось что-то странное в миндалевидных раскосых глазах, сверкавших всполохами луны на стали, и волосах цвета пепла, рассыпавшихся по плечам, да кожа была у него не цвета начищенной меди, а молодой бронзы. За внешность да нелюдимый нрав прозвали его Сумеречным Волком.

Низко пригибаясь к земле, сливаясь с наползавшей ночью, Сумеречный Волк скользнул за ствол поваленного дерева, не потревожив ни одного сухого листика, и, осторожно высунувшись из-за заросшего пожухлым желтоватым мхом пня, оглядел избранную добычу. Кабан же, не подозревая о засевшем неподалеку охотнике, увлеченно выкапывал клыками какие-то коренья и предвкушающе похрюкивал.

«Хороша добыча, — думал мужчина, натягивая тетиву тугого лука, — по осени у них особенно нежное мясо».

Оперевшись о дерево, он уже взял животное на прицел, когда кабан вдруг отвлекся от своего занятия и напряженно замер, подергивая чуткими ушами.

«Неужели почуял?» — удивился Сумеречный Волк и хотел было выпустить стрелу, но что-то удержало его руку.

Через мгновение стало как будто светлее. Серебристо-зеленый свет становился все ярче, и вскоре на поляне показалась невысокая девочка в платье из светлой, мягкой ткани и меховой накидке. Она сжимала в руке странную вещь, от которой и исходил свет. Наверное, это маленькая луна, которую приручило необычное дитя.

Кабан нерешительно топтался, водя рылом и настороженно принюхиваясь, а охотник удивленно рассматривал девочку, ничем не выдавая своего присутствия. При виде дикой свиньи, ночная странница улыбнулась и подвесила маленькую луну на ветку, и, что странно, луна никуда не собиралась уплывать, а едва покачивалась среди желтых листьев.

«Какой же красавицей она вырастет!» — подумал Сумеречный Волк, ослабляя тетиву.

Освободив руки, будущая красавица порылась в сумке, которая висела у нее через плечо, и, найдя в ней искомое, бесстрашно двинулась навстречу кабану, протягивая ему что-то на раскрытой ладони. Животное вопросительно всхрюкнуло и отступило на пару шагов, однако, постоянно морщившийся пятачок выдавал его любопытство. В конце концов, любопытство пересилило, и кабан нерешительно сделал несколько шагов вперед.

Где-то совсем близко заухала и сорвалась с ветки сова, промелькнув над самой головой девочки. От неожиданности дитя громко вскрикнуло и упало. Ее резкие движения не понравились кабану, который резко нагнул голову, переходя к нападению. Не долго размышляя, Сумеречный Волк отбросил лук и, выхватив нож, бросился на животное.

Испуганная девочка могла только наблюдать, как не пойми откуда взявшийся темный силуэт набросился на истошно заверещавшую свинью. В бледном свете небольшого фонаря, она видела, как мелькает нож, уже совсем не блестящий, с хлюпающим звуком вгрызаясь в податливую плоть. С тонущего в темноте края поляны доносилось яростное хрюканье и свирепое рычание. Девочке было страшно, но все же она не могла закрыть глаза. Впрочем, ночь, вступившая в свои владения, надежно скрыла от нее бесславный конец лесного жителя.

Наконец, все стихло. Но дитя сидело на месте, не решаясь пошевелиться. И вот черная фигура отделилась от темноты и принялась медленно приближаться. Девочка стала отползать назад, пока не уперлась спиной в дерево, на котором висел ее фонарик, теперь его свет отчетливо освещал бледное — белее речной пены, — лицо с темными омутами глаз и разлохмаченные волосы, серебряным потоком стекавшие девочке на плечи.

Фигура, становившаяся все выше, неуклонно приближалась, отбрасывая на траву угловатую, страшную тень. В круг света, который маленькая луна отвоевала у темноты, вступил мужчина в запятнанной одежде. Но взгляд ребенка был прикован не к его багровому по самую рукоять клинку, с которого срывались тяжелые капли, а к узким глазам, сверкавшим лихорадочным светом, глазам дикого животного.

— Ты не знаешь, что детям опасно гулять ночью? — раздался хрипловатый, будто рычащий голос. — Иди домой! — рявкнул на нее Сумеречный Волк.

Вздрогнув, девочка поспешно подхватилась и, неуклюже вскочив, бросилась бежать по лесу, беспрестанно оборачиваясь назад, чтобы посмотреть, не гонится ли за ней спаситель. Но погони не было.

Оставшись один, Сумеречный Волк заметил, что в испуге дитя оставило на дереве свою маленькую луну. Мужчина осторожно подошел к свисавшему с ветки шарику и обнаружил, что это круглый металлический каркас, обтянутый какой-то тканью, с отверстием сверху и длинной кожаной петлей вместо ручки. Охотник осторожно заглянул в дырку и обнаружил, что внутри к каркасу была приделана небольшая чашка с прозрачной жидкостью, пахнущей жиром, в которой горел фитилек.

«Хорошая вещь», — решил мужчина.

Осторожно сняв с ветки трофей, Сумеречный Волк вернулся к кабану и принялся свежевать его в неверном свете неожиданного подарка.

На следующий вечер охотник, сам не понимая зачем, снова вернулся на это место. Интересно, что здесь делала ночью эта девочка. Может, сегодня она вернется, чтобы забрать свою маленькую луну? Мужчина достал из заплечного мешка шарик и подвесил его на самое видное место. Оглядев полянку, он решил, что неплохо бы немного прибраться. Сумеречный Волк спихнул в кусты обглоданные зверьем кости, оставшиеся от туши кабана, и закрыл ветками клочок земли, куда пролилась кровь. Теперь ничто не должно спугнуть ночную гостью.

До сумерек было еще далеко, и охотник прилег на полянке, несколько в стороне от забытой приманки, подложив мешок под голову. Взгляд тут же утонул в темнеющем небе, где бледноликая луна уже взошла, чтобы начать свой танец с облаками. Как же давно он не смотрел в небо! Его внимательный, ищущий взгляд всегда прикован к земле, но там он не видел красоты. А красота, она там, в безграничной синей выси, от одного взгляда в которую кажется, что за спиной вырастают крылья и нет ничего невозможного.

Нет ничего невозможного.

Небо стремительно темнело, а луна становилась все ярче и краше. Ее окутывал ореол длинных пушистых лучей, и постепенно она превратилась прекрасное, светлое лицо. Сумеречный Волк любовался ею, через неплотно сомкнутые ресницы.

Шорох.

Ресницы дрогнули.

Странно.

Мужчина распахнул глаза и увидел, что это действительно лицо.

Девочка стояла, склонившись над ним, и ее невесомые светлые волосы стекали вниз, почти касаясь его щек. Заметив, что он проснулся, она улыбнулась и отошла на несколько шагов.

Сумеречный Волк сел. Ему было немного не по себе. Впервые его, опытного охотника, просыпавшегося от трепета крыльев бабочки, застали спящим. Неужели он теряет чутье? Или девочка ходит настолько тихо… Да, наверное, дело в ней. Ведь в прошлый раз он тоже не заметил ее приближения — ее выдал кабан да свет.

Мужчина огляделся. На ветке теперь весели две маленькие луны, горевшие ровным серебристо-зеленым светом, а сама девочка села на траву и смотрела на него веселыми глазами, сверкающими, казалось, собственным светом.

— Ты давно здесь? — прервал затягивавшееся молчание Сумеречный Волк.

— Ты спал, — ответила девочка. Голос у нее мягкий, мелодичный, как перезвон капели по весне.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду.

Немногословная она, эта странная девочка. Впрочем, охотник не любил болтать попусту. Его дело действовать, а не состязаться в словоблудии. Так они и сидели друг напротив друга, разглядывая друг друга, не нарушая ночной тишины. Странно было вести молчаливый диалог с мудрым собеседником, который все знал и все понимал, которому не нужны были слова. Сумеречный Волк удивлялся сам себе: он не чувствовал обычного настороженного напряжения, которое испытывал, когда рядом находился кто-то из соплеменников. Она… как будто они были одного духа.

Начинало светать, и шорох отвлек охотника от размышлений — девочка встала и, стряхнув с платья травинки и желтые листья, пошла по тропинке, сжимая в руке маленькую луну, чей свет теперь был едва различим.

Сумеречный Волк вскочил.

— Оставь себе, это подарок, — бросила девочка через плечо, будто зная, что он хотел сказать.

— Как тебя зовут? — спросил вместо этого он.

— Имя можешь придумать сам, — она не задерживалась ни на секунду, не оборачиваясь, таяла среди листвы.

— Куда ты? — он почему-то не мог остановиться, придумывая все новые вопросы.

— Домой, — едва потух последний отзвук этого слова, как она окончательно скрылась из виду. Ветви кустов качнулись ей на прощание, и снова замерли, охваченные безмолвием и неподвижностью, парализовавшими мужчину.

Он еще долго стоял, глядя туда, где она скрылась, и повторял непослушными губами «Домой…» Никогда раньше он не слышал этого слова, но было в нем что-то такое уютное, успокаивающее, окутывавшее теплом мехового одеяла. И сразу становилось понятно… и невыносимо больно.

Охотник тяжело вздохнул, подхватил свой мешок, спрятав в него маленькую луну, и пошел… в селение. Не поворачивался язык назвать это место «домом». Не было в нем теплого уюта, зовущего вернуться. Это было логово, в которое зверь возвращался редко, лишь для того, чтобы отдохнуть и спрятаться от непогоды.

Одно-единственное слово нарушило зеркальное спокойствие, которое хранила его жизнь.

Разбитое стекло жизни никак не хотело соединяться воедино. День за днем он уходил все дальше, надеясь восстановить спокойствие, раскрошившееся об одно-единственное слово. Но тщетно. В груди образовывалась непроницаемая сосущая пустота, и не было иного способа ее заполнить. Ноги снова несли его к тому месту, где он повстречал девочку.

Теперь с каждым шагом охотник не уходил дальше, а наоборот, приближался к той прогалине, и сердце замирало. Будет ли она там снова? Не откажется ли ответить на его вопросы? Неизвестность сводила с ума и заставляла ускорять шаг.

Это совсем рядом — вот за этими кустами. Сумеречный Волк застыл на секунду в замешательстве, а потом шагнул вперед.

В черном небе светила полная луна, поливая призрачным светом лес, и в этом радужном сиянии девочка казалась существом из другого мира. Будто какое-то иное сияние билось из ее тела, сплетаясь в такт ее движениям. Она танцевала. Танцевала под пение одинокого соловья где-то вдалеке, под дыхание ночи, под усталый шепот последних листьев, ложившихся на землю.

Он стоял, как завороженный, невольно наблюдая, как поток ее волос то взлетал к черному небу, та растекался по плечам полупрозрачной пеленой. Она казалась одновременно неимоверно юной, как только что загоревшаяся звезда, и в то же время древней, как сама вселенная.

— Станцуешь со мной? — спросила вдруг она, не глядя на охотника, ни на секунду не прервав движения.

— Нет. Я слишком стар, чтобы танцевать с тобой, дитя, — с трудом ответил он, не в силах пошевелиться.

— У танца звезд нет возраста, — взмах волос, заискрившихся в лунном свете.

— Что такое «дом»? — вдруг нарушил он молчание, не в силах больше терпеть эту тянущую душу пытку.

— Дом — это место, которому мы принадлежим, — ответила она, раскинув руки так, будто хотела обнять все небо.

Сердце забилось, взывая к этому слову.

— А где твой дом?

— Там, — она тенью метнулась по полянке, махнув куда-то рукой. И непонятно было, указывает ли она в сторону чащи, или на бесконечную чашу над их головами. — А где твой? — ему показалось, или бриллиантами сверкнули ее глаза?

— Не знаю… — рассеянно ответил он и горечью добавил, — наверное, у меня нет дома.

— Нет. У каждого есть дом, — ответила она, закружившись подобно ночному ветерку.

Сумеречный Волк не знал, что еще сказать, а потому просто присел у дерева, не смея уйти и в то же время не смея здесь оставаться. Когда он открыл глаза, солнце было уже высоко и лишь слегка примятая трава могла рассказать о том, что ее касались легкие ступни.

Печально покачав головой, мужчина направился в селение, где не был уже больше месяца. И каждым шагом становилось тяжелее, дорога все менее охотно бежала под ногами.

«Место, которому я принадлежу? Нет, оно не там. А где?» Он задрал голову и посмотрел на небо. Глаза, привыкшие к бархатной полутьме леса, заслезились от яркого солнца. Он не знал, где теперь искать свое место.

Селение встретило его настороженным молчанием и мрачными косыми взглядами. Про себя пожав плечами, Сумеречный Волк привычно направился к своему логовищу на окраине. Однако селяне не отставали, в гробовом молчании они настороженно шли за ним, будто охотники, загоняющие лесного зверя. Предостерегающий озноб пробежал вдоль позвоночника, хотелось броситься в лес и убежать, но он шел как приговоренный, перед которым не существовало теперь больше ничего — лишь эшафот, смутно маячивший где-то впереди.

Легкая деревянная дверь, ограждавшая его жилище от чужих взглядов, теперь валялась на траве, повсюду были разбросаны обломки чего-то, в чем он смутно узнавал свои пожитки.

— Что здесь происходит? — высокомерно поинтересовался охотник, презрительно оглядывая собравшуюся толпу.

Под его холодным взглядом селяне неуверенно поежились, подозрительно переглянулись, но не разошлись и не проронили ни слова.

— Что здесь происходит? Я вас спрашиваю! — уже кричал он, своим глухим вибрирующим голосом.

Толпа всколыхнулась, расступилась, как поток, и тут же сомкнулась обратно за спиной древнего сгорбленного старика, нашаривавшего путь концом посоха, и мальчика, на боку которого висел большой кожаный барабан, едва ли не больше его самого.

— Ты лучше объясни нам, что происходит, — велел шаман, но так как Сумеречный Волк хранил молчание, продолжил: — Где ты был, охотник?

— На охоте, — ответил он, бросив к ногам шамана связку фазанов.

— Врешь.

Мужчина молчал. Шаман швырнул что-то к его ногам. Серебристо-зеленый шарик прокатился по земле и грустно звякнул, ударившись о камень. Холод, сдирающий кожу, пробежал по спине Сумеречного Волка. Откуда? Откуда старик узнал? Или этот облезлый лис только прикидывается слепым?

— Я скажу, что ты делал. Ты встретил лунную ведьму.

На миг исчезли все звуки, толпа задохнулась в ужасе.

— Нет, — решительно произнес Сумеречный Волк. Не верилось ему, что девочка — лунная ведьма.

Всем известно: коль встретил ведьму — быть беде. Иссушит, изгложет тоска, не будет день мил, будешь рыскать впотьмах в поисках ночной колдуньи, пока не встретишь погибель. Но даже если все же найдешь волшебницу — не вернешься уже, погубят тебя они, изведут или животным диким бросят. Не ведьма она.

— А это у тебя откуда? — шаман шагнул ближе и брезгливо нашарил концом посоха фонарик.

— Подарок.

— Так ты еще и подарки от ведьм принимаешь? — яростно возмутился старик, побагровев от такого непотребства.

Осуждающее перешептывание, подобно шторму нараставшее с каждой секундой, грозило перерасти в бурю гнева, но шаман воздел руки, призывая всех к тишине. Его ученик торжественно забил в свой барабан. Палочки тяжело, глухо ударялись об упругую кожу, от каждого удара на сердце становилось все тяжелее, казалось, что эта непосильная ноша прижмет его к земле, и невозможно будет уже подняться.

— Охотник, называвший себя Сумеречным Волком, ты совершил поступок, через который великие несчастья и зло могут проникнуть в наше селение, а потому ты будешь изгнан. И вовек не найти тебе дороги к людскому жилью, а даже если и найдешь — будешь ты для всех призраком, неосязаемым и бесплотным. Куда бы ты ни шел — нигде не встретишь ни души. Нет теперь тебе имени, и нет пристанища.

Голос слепого шамана сплетался с тугой дробью барабана, окутывая разум того, кто еще несколько мгновений назад звался Сумеречным Волком, выжигая в сознании огненные знаки.

Кажется, он кричал…

… нет, скорее, рычал, как дикое животное.

И вскоре очнулся.

Он лежал на голых камнях. Солнце еще только вставало, но даже в предрассветной полутьме он понял, что находится невероятно далеко от селения, и что вокруг невообразимо пусто. Никогда… никогда больше он не увидит… не услышит… Он кричал, выл, о камень сдирал руки в кровь, полный бессилия. И только горное эхо смеялось над ним.

Сколько он себя помнил, всегда была дорога, его единственный и самый верный спутник. Даже луна, на которую он теперь мог смотреть часами, порою изменяла ему, не показывая своего лика, но дорога, она всегда оставалась с ним. Сменялись леса, чередовались холмы, проносились воды рек и озер да нехотя приближались горы, менялись они, менялось их настроение, и лишь настроение дороги оставалось прежним, где бы она ни пролегала.

Теперь его взгляд был почти всегда прикован к небу, к деревьям, к полям и лугам, чтобы хоть как-то заполнить исходящую ядом пустоту, с каждым днем все больше разъедавшую сердце.

И уже не оставалось сил терпеть это дальше.

Но ничего — конец не заставит себя долго ждать. Иначе быть не может, он ведь нашел дорогу в те места, откуда его насильно вырвали, заставив так долго скитаться.

Дрожа от холода, старик устало прислонился к дереву. Все тело вопило от боли, и не было уже сил идти дальше. Но как всегда — едва стоило присесть на минуту, стало мерещиться, что там, впереди, за следующим поворотом дороги находиться место, куда он так отчаянно рвался.

Нет, не селение. Дом.

Хотелось снова встать и идти дальше, но не держали уже непрочные ноги, да и глаза не различали путь.

Взор, как всегда бывало подобными ночами, тут же нащупал размазанный диск луны, купавшийся в бархате ночного неба и пене облаков. Перед внутренним взором снова возник полустертый образ, за который он так отчаянно цеплялся все эти годы.

Внезапно раздавшийся шорох спугнул это робкое виденье. Старик недовольно обернулся на звук, напрягая зрение, и кровь на миг отлила от сердца, обдав его холодным огнем. Он уже сбился со счета… как давно в последний раз он видел живого человека. Неужели проклятие шамана ослабело со временем? Или он просто сошел с ума от одиночества?

Но сомнений не было — перед ним стояла она, повзрослевшая, ставшая необъяснимо прекрасной и оставшаяся бесконечно юной. Как так вышло, он не знал, но девушка в серебристом платье, с волосами, стекавшими до самых колен, определенно была ею.

— Маленькая Луна? — сорвалось с обветренных губ единственное имя, которое он смог ей отыскать.

Она улыбнулась.

— Ты наконец-то вернулся. Станцуй со мной, — девушка протянула ему бледную ладонь.

Старик покачал головой, иссохшей рукой касаясь ее холодных сильных пальцев.

— Нет, дитя, я слишком стар, чтобы танцевать с тобой.

Маленькая Луна присела рядом, запустив тонкие пальцы в его седые волосы.

— Что же ты делал все эти годы?

— Искал.

— Что искал?

— Свой дом.

— Нашел?

— Нет. У меня нет дома.

— Дом есть у каждого.

— Где же он? — с горечью спросил старик, пряча от нее лицо, по которому, прочерчивая огненную дорожку, пробежала одинокая слеза.

— Дом — там, где сердце, — ответила девушка, успокаивающе касаясь его висков.

Руки Маленькой Луны полны лесной прохлады, их невесомое, воздушное прикосновение рассеивало одиночество, смывало все тревоги. Безымянный старик успокоено закрыл глаза и снова как заклинание повторял ее слова. Ему так покойно и уютно, что проснется он или нет уже не важно. Важно, что здесь и сейчас он уже не один. Пусть хоть на миг, но его дом здесь.