— Я слушаю тебя, — сказал судья, спрятав руки в длинных рукавах.

— Мясник Сяо ничего не знал о дурном поведении своей дочери, — продолжал старшина Хун. — Чистота Нефрита — так ее звали — спала в каморке над складом. Это помещение также служит прачечной и комнатой для шитья. Прислуги у них нет, и всю работу по дому делали дочь и жена мясника. По приказу судьи Фэна провели проверку, и выяснилось, что в каморке можно громко разговаривать и не быть услышанным ни в спальне мясника, ни в соседних помещениях. Что же касается студента Вана, то он принадлежит к хорошей семье из столицы, но его родители умерли, родственники перессорились из-за денег, и ему никто не помогает материально. Он готовится к письменному экзамену второй ступени и кое-как перебивается благодаря урокам, которые дает детям торговцев. Старый портной Лун сдает ему мансарду над своей мастерской, расположенной прямо напротив лавки мясника.

— Когда он стал встречаться с девушкой? — спросил судья Ди.

— Около полугода назад. Студент Ван влюбился в Чистоту Нефрита, и они стали устраивать тайные свидания у нее в каморке. Он забирался через окно, проводил там ночь, а перед рассветом удалялся тем же путем. Очень скоро об этом узнал портной Лун, и он сделал студенту строгое внушение, пообещав все рассказать мяснику Сяо.

— И правильно! — одобрительно кивнул судья.

Старшина Хун заглянул в лежавшие перед ним бумаги.

— Несомненно, этот Ван — хитрый мошенник. Он упал на колени перед портным Луном и клялся, что они с Чистотой Нефрита любят друг друга и поженятся, как только он сдаст свой экзамен. Тогда он сможет преподнести подобающие дары мяснику Сяо и обеспечить супруге хорошее жилье. Если же тайна раскроется, его не допустят к экзамену, и все будут опозорены. Портной Лун знал, что Ван много занимается, значит, осенью он, скорее всего, успешно сдаст экзамен. К тому же ему льстило, что отпрыск знатного рода, будущий императорский чиновник, сделал своей избранницей девушку из бедного квартала. Он пообещал не выдавать секрет Вана, успокаивая свою совесть тем, что через несколько месяцев тот посватается к дочке мясника. Для того чтобы убедить себя в том, что Чистота Нефрита порядочна, он тайком подсматривал за ней. Портной поклялся под присягой, что кроме Вана она никого не знала и только он ее посещал.

Судья сделал глоток чая и недовольно заметил:

— Может быть и так. Но факт остается фактом — поведение кандидата Вана, портного Луна и Чистоты Нефрита весьма предосудительно!

— Судья Фэн выразил порицание и потворству портного Луна, и преступной невнимательности мясника Сяо. Когда семнадцатого числа Лун узнал об убийстве, его симпатия к Вану превратилась в ненависть. Он бросился к мяснику и все ему рассказал. Цитирую его слова: «Горе мне, жалкому человеку. Я покрывал негодяя Вана, который лишь удовлетворял свои низменные потребности, а когда Чистота Нефрита потребовала, чтобы он женился на ней, убил ее! Он украл золотые заколки, чтобы подарить их какой-нибудь богатой женщине и взять ее в жены!» Мясник Сяо, почти потеряв рассудок от ярости и горя, послал за господином Гао и за главой гильдии мясников. Посовещавшись, они пришли к выводу, что Ван — убийца, составили письменное обвинение и пришли в суд.

— Что же кандидат Ван? Он скрылся? — спросил судья Ди.

— Нет, дал себя арестовать, не сопротивлялся. Стражники, посланные судьей Фэном, нашли его спящим, хотя было далеко за полдень. Его притащили в суд и предъявили обвинение.

Судья Ди выпрямился и оперся локтями о стол.

— Я очень хочу знать, как же кандидат Ван защищался?

Прежде чем ответить, старшина Хун просмотрел бумаги.

— У этого негодяя на все нашлись объяснения, главным образом он...

Судья Ди прервал его, подняв руку.

— Я предпочитаю узнать его собственные слова. Зачитай протокол.

Хун удивленно взглянул на него, хотел было что-то сказать, но передумал и начал читать речь Вана, записанную судейским писарем.

Судья Ди стукнул кулаком по столу и воскликнул:

— Хитрый шельмец! Хорош же наш кандидат на сдачу литературного экзамена — действует как грабители и взломщики!

— Как я уже говорил вам, ваша честь, студент Ван — самый подлый преступник. Но я возвращаюсь к его показаниям.

Хун нашел нужное место в документе.

«Однажды портной Лун прознал про наш секрет и, как и должно честному человеку, хотел все рассказать мяснику Сяо. Второй раз я не внял предупреждению свыше и умолил его хранить молчание. Все шло своим чередом почти полгода, но затем Небеса уже больше не смогли выносить моих грехов и обрушили на нас с Чистотой Нефрита ужасную кару. Вечером шестнадцатого я должен был прийти к ней, но мой приятель, студент Ян Пу, явился ко мне в полдень и сообщил, что отец прислал ему пять серебряных слитков на день рождения. Он пригласил меня отметить событие в трактире «Пять вкусов» на севере города. Пока мы праздновали, я выпил больше, чем следовало, потому что, покинув Ян Пу и выйдя на воздух, понял, что совершенно пьян. Я решил, что пойду к себе и отосплюсь, прежде чем посетить Чистоту Нефрита, но заблудился. А сегодня утром я проснулся перед рассветом и обнаружил, что лежу в кустах возле старого, полуразрушенного здания.

Встал я с трудом, голова гудела, и я не обратил внимания на то, что это было за место. Не без труда я выбрался на главную улицу, оттуда дошел до дома портного Луна, поднялся к себе и мгновенно снова уснул. Потому о судьбе своей драгоценной невесты я узнал, только когда меня схватили стражники по приказу вашей чести».

Здесь старшина Хун остановился, посмотрел на судью, а потом с усмешкой продолжил:

— Ну а теперь заключительные слова этого наглого лицемера:

«Если ваша честь приговорит меня к высшей мере наказания за мое непозволительное поведение по отношению к несчастной или за то, что я невольно способствовал ее смерти, я радостно приму этот приговор. Он освободит меня от невыносимого существования в черном отчаянии, в которое я погружен из-за потери любимой. Но ради того, чтобы смерть моей возлюбленной была отомщена и ради чести моей семьи, я вынужден настаивать на том, что я не причастен к изнасилованию и убийству, в которых меня обвиняют».

Хун положил бумагу на стол и постучал по ней указательным пальцем.

— Очевидно, что Ван придумал, как избежать заслуженного наказания. Он делает упор на соблазнении, решительно отрицая, что убил девушку. Конечно, он же прекрасно понимает, что наказание за совращение незамужней, да еще с ее установленного согласия — это всего лишь пятьдесят ударов бамбуковой палкой, тогда как за убийство его казнят публично.

Старшина выжидающе смотрел на судью, но тот молча выпил еще одну чашку чая, а потом спросил:

— Что ответил судья Фэн на заявление Вана?

Хун заглянул в бумаги.

— Он более не расспрашивал кандидата Вана и занялся дальнейшим расследованием, как и положено.

— Это мудро с его стороны, — одобрил судья, — а можешь ли зачитать отчет о посещении места преступления и заключение судебного врача, установившего смерть?

Хун развернул документ дальше.

— Да, ваша честь, здесь есть все подробности. Судья Фэн с помощниками отправился на улицу Полумесяца. В каморке они нашли тело девушки лет девятнадцати, хорошо сложенной и крепкой.

Ее лицо было искажено судорогой, волосы растрепаны. Матрас лежал поперек ложа, подушка валялась на полу, как и длинный кусок белой ткани, привязанный одним концом к ножке кровати. Напротив стояло большое корыто для стирки, а в углу — маленький столик с треснувшим зеркалом. Опрокинутый табурет лежал рядом с кроватью.

— А какие-либо улики, указывающие на убийцу, были найдены? — спросил судья.

— Никаких, ваша честь. Место преступления обыскали самым тщательным образом, но все, что нашли, это стопка любовных стихотворений, посвященных Чистоте Нефрита. Они лежали, аккуратно завернутые, в ящике туалетного столика. Она, конечно, не читала их, ибо не владела грамотой. Стихи подписаны именем студента Вана. Судебный врач установил, что смерть наступила от удушения. Вот его точные слова: «На горле жертвы, в тех местах, где его сжали руки убийцы, остались два больших синяка. Царапины и ссадины на руках и груди свидетельствуют о том, что жертва отчаянно сопротивлялась. Также, судя по некоторым признакам, девушка была изнасилована до или во время удушения».

Старшина Хун быстро пробежал глазами окончание текста в свитке.

— В последующие несколько дней судья Фэн тщательно проверил все показания. Он отправил...

— Можешь пропустить это, — прервал его судья Ди, — я убежден, что судья Фэн подошел к расследованию со всей скрупулезностью. Расскажи мне только самое основное. Например, очень интересно, что сказал студент Ян Пу насчет вечера в трактире.

— Ян Пу подтвердил все, что рассказал Ван, единственное, в чем они расходятся, — это состояние Вана, когда они расстались. Ян Пу думает, что тот не был так уж сильно пьян, он просто слегка захмелел. Должен добавить, что место, где Ван, как он говорит, проснулся, найдено не было. Люди судьи Фэна обошли весь город, осматривая все заброшенные дома, они добивались от него хоть каких-то сведений, но тщетно. Лицо его было поцарапано, а одежда порвана в нескольких местах. Он утверждает, что продирался через колючий кустарник. Затем два дня судья Фэн посвятил обыску в комнате Вана и поиску мест, где он мог бы спрятать золотые заколки. Мясник Сяо нарисовал их по памяти, этот набросок приложен к делу.

Судья Ди протянул руку, и старшина Хун передал ему тонкий листок бумаги.

— Добротная ручная работа, — отметил судья. — Эти застежки в форме летящих ласточек очень искусно сделаны.

— По словам мясника Сяо, эти заколки — фамильная драгоценность. Его жена долго держала их у себя под замком, считалось, что они навлекают беду на тех, кто их носит. Но несколько месяцев назад Чистота Нефрита выпросила их у матери, та долго сопротивлялась, но в конце концов уступила, потому что ей было не на что купить дочери другое украшение.

— Бедная девушка! — вздохнул судья.

Помолчав, он спросил:

— К какому заключению пришел судья Фэн?

— Позавчера он обобщил все собранные сведения. Он начал с того, что заколки не были найдены, но этот факт говорит не в пользу Вана, поскольку у него было много времени, чтобы их спрятать. Он признал речь Вана очень убедительной, но также отметил, что ученый человек может сочинить правдоподобную историю. Предположение о бро-дяге-грабителе он отмел как маловероятное, ведь всем известно, что улицу Полумесяца населяют небогатые лавочники. Вздумай бродяга ограбить мясника, он бы проник в саму лавку или на склад, но уж никак не в каморку под крышей. Все свидетели, да и сам Ван, подтверждают, что о свиданиях двоих влюбленных знал только портной Лун.

Подняв глаза на хозяина, старшина Хун добавил с легкой улыбкой:

— Портному почти семьдесят, и он так слаб, что его сразу вычеркнули из списка подозреваемых.

Судья Ди кивнул и спросил:

— Как судья Фэн сформулировал свое обвинение?

Старшина Хун склонился над бумагами и прочитал следующее:

— Когда обвиняемый снова стал утверждать, что он невиновен, судья Фэн ударил по столу кулаком и воскликнул: «Собачий сын! Я твой судья, и я знаю правду! Из трактира ты отправился к Чистоте Нефрита, вино придало тебе храбрости, и ты осмелился сказать ей то, что давно собирался — что она тебе надоела и ты хочешь разорвать ваши отношения. Вы поссорились, и Чистота Нефрита метнулась к двери, чтобы позвать родителей. Ты не пускал ее, и пока вы боролись, в тебе пробудились самые низменные инстинкты, ты овладел ею против ее воли и потом задушил. Совершив это злодеяние, ты обшарил сундук с одеждой и забрал себе найденные заколки, чтобы потом подумали, будто в каморку забрался грабитель. Сознайся же!»

Зачитав речь судьи, старшина продолжил пересказывать события:

— Но кандидат Ван настаивал на своей невиновности, поэтому судья Фэн приказал дать ему пятьдесят ударов кнутом. Однако на тридцатом ударе Ван потерял сознание. После того как он был приведен в чувство с помощью бутылочки с крепким уксусом, которую держали у него под носом, судья приостановил допрос, поскольку подозреваемый ничего не соображал. Тем же вечером судье пришел приказ о том, что его переводят, и он не смог завершить это дело. Однако в конце протокола он написал свое мнение.

— Покажи мне этот текст, — велел судья Ди.

Поднеся бумагу к глазам, он прочитал вслух:

«Считаю, что вина кандидата Вана Сьенджуна доказана. После того как преступник сознается, я бы советовал подвергнуть его жесткой мучительной казни. Фэн И, наместник округа Пуян».

Судья Ди снова медленно свернул свиток. Он взял нефритовое пресс-папье и некоторое время вертел его в руках. Старшина Хун выжидающе смотрел на него, стоя возле стола.

Внезапно судья положил пресс-папье на стол, поднялся и взглянул на своего помощника.

— Судья Фэн умен и добросовестен. Только напряжением, связанным со скорым отъездом, я объясняю его поспешность в выводах. Будь у него достаточно времени, он бы не ошибся.

Увидев растерянность на лице Хуна, судья улыбнулся.

— Я вполне согласен с тем, что кандидат Ван — безвольный и безответственный юнец, и он заслуживает сурового наказания. Но он не убивал Чистоту Нефрита!

Старшина Хун открыл было рот, но судья Ди поднял руку, не дав ему сказать ни слова.

— Пока я не допрошу всех, замешанных в деле, и не осмотрю место преступления, я больше ничего не скажу. Завтра после обеда я еще раз заслушаю дело. Тогда ты поймешь, почему я сделал такой вывод. Но который теперь час?

— Далеко за полночь, — ответил Хун, — признаюсь, я пока не нашел слабых мест в обвинении против Вана. Завтра, на свежую голову, я перечитаю все документы дела.

Покачивая головой, он взял подсвечник, чтобы осветить темные коридоры, по которым его господину нужно было добираться до своих личных покоев в северном крыле. Но судья Ди положил ладонь ему на руку.

— Не беспокойся обо мне. Уже слишком поздно, я не хочу тревожить своих домашних. День был тяжелым для всех. Так что иди к себе, а я посплю на диване здесь, в кабинете. Спать, спать!

Когда на рассвете старшина Хун принес своему господину завтрак, он застал его уже одетым. Судья Ди съел две чашки горячей рисовой каши, немного соленых овощей и выпил чашку чая. Как только бумага на оконных рамах порозовела от солнечных лучей, старшина задул свечи и помог своему господину надеть мантию из тяжелой зеленой парчи. Судья Ди с удовлетворением отметил, что слуги принесли в кабинет его зеркало. Он выдвинул ящичек и надел круглую черную шапочку, расправив боковые отвороты.

В это время стражники распахнули тяжелые, обитые медью ворота судебной управы. Несмотря на ранний час, возле них уже собралась порядочная толпа. Убийство Чистоты Нефрита всколыхнуло город, и его жители горели желанием увидеть, как новый судья завершит это дело.

Как только дородный стражник ударил в бронзовый гонг, толпа хлынула в первый двор, а оттуда — в просторный зал суда. Все взгляды были направлены на возвышение в конце зала и на стол, накрытый красной парчой. Горожане с нетерпением ждали появления судьи.

Старший секретарь разложил на столе принадлежности судьи. Справа — квадратную печать с подушечкой, посередине — два чернильных камня для растирания красной и черной туши, с кистями для каждого цвета, слева — бумагу и бланки для писаря. Шестеро стражников выстроились в два ряда напротив стола, держа кнуты, цепи, кандалы и другие устрашающие орудия своего ремесла. Начальник стражи стоял чуть в стороне, ближе к столу.

Наконец, служители отодвинули ширму позади трибуны, и вошел судья Ди. Он опустился в высокое кресло, рядом с которым встал старшина Хун.

Поглаживая густую черную бородку, судья оглядел толпу. Затем он ударил по столу молотком и объявил:

— Утреннее заседание суда открыто!

К разочарованию зрителей, он не потянулся за красной кисточкой. Это значило, что он не станет заполнять бумагу с требованием доставить обвиняемого в зал суда из тюрьмы. Вместо этого он разобрал некоторые рутинные дела администрации, а затем подозвал к себе начальника стражи. Вместе они пробежались по списку выплат стражникам.

— Недостает связки медных монет. Объясните, на что они пошли? — строго спросил судья.

Начальник стражи принялся что-то бормотать, но так и не сумел объяснить внятно, на что были потрачены деньги.

— Эта сумма будет удержана из вашего жалованья, — объявил судья Ди.

Прихлебывая чай, который ему поднес старшина Хун, он ждал, не обратится ли кто-то с жалобой. Но все молчали, и, подняв молоток, судья объявил заседание закрытым.

Стоило ему покинуть зал, как зеваки стали громко возмущаться.

— Уходите! — кричали стражники. — Посмотрели, и будет, не мешайте нам заниматься делом!

Когда зал суда опустел, начальник стражи сплюнул и сказал молодому стражнику, стоявшему рядом с ним:

— Вам, молодежь, похоже, надо искать другую работу. В этом проклятом суде много вы не заработаете. Я три года служил под началом его чести судьи Фэна, так тот спрашивал за каждый серебряный слиток[1]! Думал, что со скупыми начальниками покончено, так нет же — приехал его честь судья Ди и уже успел рассердиться из-за связки медяков! Плохи дела. Кто мне скажет, почему судей, с которыми можно договориться, никогда не назначают в Пуян?

Пока стражники сетовали на судьбу, судья Ди переоделся в более удобное платье. Помогал ему худой угрюмый человек в простой синей одежде с коричневым поясом. На его левой щеке темнела большая бородавка с тремя длинными черными волосками. Это был Дао Гань, помощник судьи Ди. До того как стать им, Дао Гань промышлял мелким мошенничеством, а потому был прекрасно знаком с тонкостями шулерской игры в кости, подделкой печатей и подписей, взломом замков и многими другими воровскими навыками. Однажды судья Ди вытащил его из неприятной истории, и с той поры Дао Гань совершенно переменился. Он преданно служил судье, и его живой ум и чутье не раз помогали тому в раскрытии запутанных преступлений.

Как только судья Ди сел за стол, в кабинет вошли двое крепких молодых мужчин и почтительно поздоровались. Они были в длинных коричневых одеяниях, подвязанных черными поясами, и черных островерхих шапках. Звали их Ма Жун и Цзяо Тай, и они также помогали судье Ди. Высокий Ма Жун, несмотря на внушительные габариты, передвигался с изяществом, характерным для опытного борца. На его тщательно выбритом скуластом лице были оставлены короткие усики. В юности он служил у продажного чиновника.

Однажды став свидетелем того, как тот вымогает деньги у бедной вдовы, Ма Жун едва не убил его и был вынужден бежать к «лесному братству», то есть стать разбойником. Его встреча с судьей была драматичной: Ма Жун вместе с Цзяо Таем напал на судью на сельской дороге, но оба были так впечатлены его мужеством и благородством, что немедленно бросили свое бесчестное занятие и поступили к нему на службу. Судья Ди полагался на силу и храбрость Ма Жуна, когда нужно было схватить особенно опасного преступника. Цзяо Тай не был столь силен, как его товарищ, но зато отлично владел мечом и луком, а также обладал необходимыми хорошему сыщику качествами — терпением и упорством.

— Ну что, храбрецы, — сказал судья Ди, — я думаю, вы уже прогулялись по славному городу Пуяну и составили о нем свое мнение.

— Ваша честь, — ответил Ма Жун, — его честь Фэн, несомненно, был хорошим судьей. Люди здесь достаточно зарабатывают, а потому всем довольны. В харчевнях подают вкусные блюда по разумным ценам, а местное вино просто восхитительно. Думаю, здесь нам будет хорошо.

Цзяо Тай согласился с товарищем, но Дао Гань с сомнением на лице подергивал волоски на своей бородавке.

Судья Ди внимательно посмотрел на него.

— У тебя есть возражения, Дао Гань?

— Нет, я хотел сказать про другое. Я заметил кое-что, требующее специального расследования. Вчера, обходя крупные чайные заведения, я пытался узнать как можно больше о том, откуда местные богачи черпают доходы. Я понял, что четыре-пять крупных землевладельцев обязаны своим процветанием торговле на Канале. Но их состояния — пустяки по сравнению с тем, чем владеет настоятель храма Безграничного милосердия, называемый Добродетелью Духа. Он управляет обширным, недавно отстроенным храмовым комплексом на северной окраине, где нашли прибежище около шести десятков монахов. Но постам и молитве они предпочитают выпивку и обжорство...

— Лично мне, — прервал его судья Ди, — эта буддийская клика не особенно нравится. Мне достаточно мудрых законов нашего несравненного Конфуция и его учеников, и я не испытываю никакого желания изучать индийские верования. Однако при дворе императора мудро посчитали буддийскую доктрину полезной для нравственности народа, поэтому их духовенство получило высочайшее покровительство. Если они процветают по воле императора, то нам не пристало их порицать.

Однако это внушение не остановило Дао Ганя.

— Когда я говорю, что их настоятель богат, ваша честь, я имею в виду, что он богат как сам бог процветания! Говорят, роскошью покои монахов не уступают тем, в которых живет принц! Священные сосуды в главном зале храма у них из чистого золота...

— Сделай милость, избавь меня от этих пустых подробностей, к тому же основанных на сплетнях, и переходи к сути дела.

— Ваша честь, возможно, я ошибаюсь, но у меня есть серьезное подозрение, что их состояние добыто нечестным путем.

— Вот теперь мне уже интересно, — сказал судья, — я тебя слушаю, но, пожалуйста, будь краток.

— Всем известно, — продолжил Дао Гань, — что источник дохода храма Безграничного милосердия — это большая статуя богини Гуи-ньинь сандалового дерева, находящаяся в главном зале. Ей не менее ста лет. Еще недавно она стояла в полуразрушенном святилище, служили в храме только три монаха, жившие в лачуге неподалеку. Мало кто приходил туда молиться, и пожертвований им не всегда хватало даже на плошку риса. Поэтому каждый день они были вынуждены собирать подаяние на улицах. Но пять лет назад в храме поселился бродячий монах, называющий себя Добродетелью Духа. Несмотря на лохмотья, у него была представительная внешность, и его можно было назвать красивым. Примерно через год пошли слухи о том, что статуя богини — чудотворна и помогает бездетным парам, которые поклоняются ей. Добродетель Духа, ставший к тому времени настоятелем монастыря, объявил, что женщина, мечтающая о зачатии, должна провести ночь в храме в благочестивых размышлениях, на ложе, стоящем напротив изображения богини.

Дао Гань оглядел лица слушателей.

— Чтобы предупредить нечестивые толки, настоятель наклеивает на дверь бумажную полоску, когда женщина закрывает ее изнутри, а муж ставит на эту полоску печать. Он тоже остается на ночь в монастыре, а наутро сам свою печать срывает. Все это неизменно приводит к нужному результату, слава о храме богини разносится все дальше, а благодарные паломники жертвуют монастырю богатые подарки и крупные суммы денег. Настоятель на эти средства перестроил главный зал храма и соорудил просторные покои для монахов, коих в обители уже больше полусотни. Запущенный сад вокруг превратился в парк с искусственными скалами и прудами, где плавают золотые рыбки. В прошлом году были построены изящные павильоны для дам, желающих провести ночь в монастыре, и всю территорию обнесли высокой стеной с трехэтажными воротами, коими я любовался не далее как час назад.

Дао Гань умолк в ожидании ответа судья Ди, но тот молчал.

— Не знаю, что думает об этом ваша честь, но если наши подозрения схожи, то нужно положить конец этому безобразию.

Поглаживая бородку, судья по некотором размышлении ответил:

— Многое в этом мире не поддается пониманию смертных, поэтому я далек от того, чтобы сразу же отрицать чудеса, которые творит статуя богини Гуиньинь. Однако сейчас у меня нет для тебя срочной работы, поэтому ты можешь по своему усмотрению собирать сведения о храме Безграничного милосердия, а когда что-то прояснится, доложишь мне.

Затем он наклонился и выбрал один свиток из груды документов на своем столе.

— Это полный отчет об убийстве на улице Полумесяца, о нем я вчера беседовал со старшиной Хуном. Прошу вас всех прочитать его, поскольку я собираюсь рассмотреть это дело на дневном заседании. Вы заметите...

Его прервало появление старика-домоправителя, который после трех глубоких поклонов сказал:

— Первая жена вашей чести приказала мне осведомиться у вашей чести, не сможет ли сегодня ваша честь найти время для осмотра своего нового дома.

Судья невесело усмехнулся и обратился к старшине Хуну:

— С момента приезда в Пуян я ни разу еще не переступил порог собственного дома. Неудивительно, что мои жены расстроены.

Встав и спрятав руки в широких рукавах, он сказал своим помощникам:

— Обвинение против кандидата Вана имеет несколько слабых мест. Каких — вы увидите на дневном заседании.

С этими словами он вышел в коридор.

Судья вернулся в свой рабочий кабинет задолго до того, как прозвенел гонг, возвещающий о дневном заседании. Старшина Хун и трое других помощников ожидали его. Он снова надел мантию и шапочку и вышел через дверь, ведущую на возвышение в зале суда. В зале яблоку негде было упасть, и судья Ди понял, что короткое утреннее заседание ничуть не охладило пыл граждан Пуяна.

Усевшись в кресло за судейским столом, он приказал начальнику стражи привести мясника Сяо. Пока тот подходил, судья внимательно рассмотрел его и решил, что это простой, честный, но не слишком умный человек. Когда мясник встал на колени перед столом, судья сказал:

— Я, председатель суда, соболезную твоему горю. Мой предшественник судья Фэн уже все сказал о твоей беспечности и нерадении в родительских обязанностях. К этому я возвращаться более не буду. Но в деле есть несколько обстоятельств, которые я должен прояснить. Поэтому будь готов к тому, что до приговора еще пройдет какое-то время. Однако будь уверен в том, что справедливость восторжествует и убийца твоей дочери будет наказан.

Мясник почтительно пробормотал несколько слов, и по знаку судьи его отвели на место в зале.

Судья Ди заглянул в бумаги.

— Первым вызывается судебный врач, установивший факт смерти жертвы.

Молодой человек произвел на судью приятное впечатление своим умным лицом, и Ди обратился к нему:

— Пока воспоминания еще свежи в вашей памяти, я хочу узнать подробности обследования тела и услышать описание жертвы.

— Со всем почтением докладываю вашей чести о том, что убитая девушка была высокой и крепкой. Я узнал, что с утра до ночи она работала по дому, а также помогала отцу в лавке. Она не имела физических недостатков и была сильной и здоровой.

— Вы обратили внимание на ее руки?

— Да, разумеется, господин судья. Его честь судья Фэн надеялся найти под ногтями жертвы частички одежды убийцы или чего-либо, указывающего на его личность. Однако ничего найти не удалось, потому что ногти у жертвы были короткими, как у всех, кому приходится работать руками.

Кивнув, судья Ди задал следующий вопрос:

— В своем отчете вы описали синяки, оставленные убийцей на шее жертвы, а также следы ногтей. Можете описать эти следы подробнее?

Немного подумав, судебный врач ответил:

— Как обычно, они имели форму полумесяца, были неглубокими, но в некоторых местах оставили царапины.

— Занесите это в протокол, — велел судья Ди.

После судебного врача был вызван обвиняемый, студент Ван. Судья Ди увидел молодого мужчину среднего роста в синем одеянии, какое носят кандидаты на литературный экзамен. Он старался держаться прямо, но узкая грудь и сутулость выдавали в нем человека, который не занимается физическим трудом. Очевидно, Ван действительно проводил много времени над книгами. Его лицо с широким лбом было располагающим, но вялый рот указывал на слабость характера. На левой щеке виднелись недавние царапины.

Когда он встал на колени перед возвышением, судья сурово заговорил с ним:

— Мерзавец, ты запятнал честь всех образованных людей! У тебя есть разум, возможность изучать труды классиков и впитывать их возвышенные мысли, и на что ты употребил эту возможность? На соблазнение невинной, неграмотной девушки, легкой жертвы твоих низких желаний. Мало тебе этого, ты еще и подверг ее насилию, а потом убил! Ни одного обстоятельства, которое могло бы смягчить приговор, в твоем деле нет, и ты будешь наказан со всей строгостью. Слушать тебя я не стану, все, что ты, негодяй, говорил в свою защиту, изложено в протоколах. Но несколько дополнительных вопросов я тебе задам, а ты должен отвечать и говорить мне только правду!

Судья Ди поглядел в бумаги, а затем начал:

— В своих показаниях ты утверждаешь, что проснулся утром семнадцатого рядом с каким-то заброшенным домом. Опиши мне как можно точнее все, что ты увидел вокруг.

— Ваша честь, — чуть запинаясь, заговорил Ван, — к сожалению, бедный кандидат не может выполнить этот приказ. Солнце тогда еще не встало, было очень темно, я увидел только несколько груд кирпичей, напоминавших рухнувшую стену, окруженных колючим кустарником. Только это я и помню, потому что спотыкался о кирпичи, а шипы на ветках порвали мою одежду и оцарапали лицо. В тот момент единственное, чего я желал — это как можно скорее покинуть то место. Я смутно помню, что брел через какие-то улочки. Я шел опустив голову и не смотрел по сторонам, мысли мои были заняты Чистотой Нефрита, которая напрасно прождала меня всю ночь...

Судья подал знак начальнику стражи, и тот ударил кандидата Вана по губам.

— Перестань лгать! — крикнул судья. — И говори только то, о чем тебя спрашивают!

Повернувшись к стражникам, он приказал:

— Покажите мне царапины на его теле!

Начальник стражи грубо поставил кандидата Вана на ноги, и двое стражников сорвали с него одежду. Ван застонал от боли, кожа на его спине еще не зажила после ударов кнутом, полученных три дня назад. Судья увидел глубокие царапины и несколько синяков на плечах, груди и руках студента. Он кивнул начальнику стражи, и Вана снова поставили на колени, не дав одеться. Судья возобновил допрос.

— Ты утверждаешь, что никто, кроме жертвы, портного Луна и тебя самого, не знал о ваших тайных свиданиях. Это безосновательное заявление, ведь ты не можешь быть уверен, что тебя не заметил случайный прохожий.

— Прежде чем выйти, я всегда ждал, пока улица не опустеет. Когда я слышал приближение ночного дозора, я не двигался с места, пока они не пройдут, а потом переходил улицу и нырял в темный тупик. Там меня никто не смог бы заметить, даже проходя по улице Полумесяца. Опаснее всего было подниматься к окну, но Чистота Нефрита всегда смотрела на улицу сверху, она бы предупредила меня, если бы кто-то появился.

— Кандидат на литературный экзамен крадется в ночи подобно вору, — презрительно бросил судья Ди, — какое поучительное зрелище! Но все же напрягись и вспомни, не случалось ли такого, что поколебало твою уверенность в безопасности.

Ван молчал несколько минут, размышляя, а потом сказал:

— Припоминаю, ваша честь, что около двух недель назад одно происшествие меня напугало. Пока я стоял на крыльце, ожидая подходящего момента, чтобы перебежать улицу, прошел ночной дозор, начальник которого стучал своей деревянной колотушкой. Я выждал, пока они скроются за углом, где в свете фонаря виднелась приемная доктора Фана. Но когда я уже скользнул в тупик, стук колотушки послышался снова. В испуге я прижался к стене, чтобы оставаться в тени. Стук затих, и я подумал, что меня заметили, приняли за вора и сейчас поднимется тревога. Но ничего не произошло, и тогда я решил, что мое воображение или же эхо сыграло со мной злую шутку. Я подергал за ткань, чтобы сообщить Чистоте Нефрита, что я внизу.

Судья Ди повернулся к старшине Хуну и шепнул ему:

— Это новый факт, запомни его.

Затем он, нахмурившись, вновь обратился к обвиняемому:

— Ты заставляешь суд напрасно тратить время. Как дозор мог вернуться так быстро?

Старшему писцу он сказал:

— Зачитайте показания кандидата Вана, чтобы он засвидетельствовал, что все верно, перед тем как оставить отпечаток пальца на документе.

Когда дрожащий Ван выслушал писца и подтвердил, что его слова записаны правильно, стражники опустили его большой палец в чернила. Судья Ди увидел, что руки Вана ухожены, а ногти на пальцах длинные, как у всех, кто принадлежал к образованному слою общества.

— Отведите обвиняемого обратно в тюрьму! — велел судья и, раздраженно размахивая рукавами, покинул зал суда.

Народ в зале зашумел.

— Очистить зал! Очистить зал! — закричал начальник стражи. — Здесь вам не театр, чтобы обсуждать увиденное. Выходите живо! Или надеетесь, что вам подадут чай и сладости?

Когда последнего зеваку вытолкали за двери, начальник стражи мрачно оглядел своих подчиненных.

— Куда катится этот мир? Мы молим Небо о глупом и ленивом начальнике, но если судья будет глуп, но трудолюбив, то пусть Небеса избавят меня от такой службы! А он еще и скряга. Вот беда!

— Почему его честь не прибегнул к пытке ? — спросил молодой стражник. — Этот книжный червь признался бы во всем при первом же щелчке кнута, я уже не говорю о раздробленных суставах! Дело было бы закрыто!

Другой добавил:

— К чему эти проволочки? У Вана ни гроша за душой, он беден как крыса, так что на взятку точно рассчитывать нет смысла.

— Отсутствие остроты ума, вот и все, — презрительно сказал начальник. — Вина этого студента ясна как день, а его честь желает «задать несколько дополнительных вопросов». Пойдемте же на кухню и наполним наши чашки рисом, пока его прожорливые телохранители не сожрали все!

Тем временем судья Ди, переодевшись в простое коричневое платье, сидел в большом кресле в своем кабинете и с довольным видом потягивал чай, поданный Цзяо Таем.

В это время вошел старшина Хун.

— Почему у тебя такой мрачный вид? — спросил его судья.

— Я смешался с толпой, покидавшей суд, и послушал, что говорят люди. Честно говоря, допрос Вана очень их разочаровал, смысла в нем они не видят и считают, что ваша честь совершили ошибку, не заставив Вана сознаться в совершении преступления.

— Хун, — ответил судья, — не знай я, что ты все это мне рассказываешь только из радения о моих интересах, я бы тебя сейчас отчитал. Наш августейший повелитель назначил меня на этот пост для того, чтобы я вершил правосудие, а не ради увеселения толпы.

Повернувшись к Цзяо Таю, он добавил:

— Попроси смотрителя квартала Гао прийти сюда.

Когда тот вышел, старшина Хун сказал:

— Ваша честь считает важными показания Вана о ночном дозоре? Вы думаете, что эти люди могут быть связаны с преступлением?

Судья покачал головой.

— Нет, причина не в этом, — ответил он, — судья Фэн уже допросил дозорных, не зная о том, что сегодня сказал Ван, впрочем, как и всех, кто был в ту ночь неподалеку от дома мясника. И начальник дозора доказал, что ни он, ни его люди не причастны к преступлению.

Тут вошли Цзяо Тай и смотритель квартала Гао, который поклонился судье в пояс.

— В вашем квартале случилось такое позорное дело. Разве вы не отвечаете за все, что происходит там? Следует относиться к своим обязанностям серьезнее. Организуйте дневные и ночные обходы, вместо того чтобы тратить время в харчевнях и игорных домах!

Смотритель южного квартала бросился на колени и трижды стукнулся головой об пол.

— Сейчас вы проводите меня на улицу Полумесяца в сопровождении Цзяо Тая и четверых стражников, чтобы я смог осмотреть место преступления. Руководить всеми будет старшина Хун, а я пойду инкогнито.

Надев простую черную шапочку, судья покинул здание суда вместе с Хуном, Цзяо Таем и Гао. За ними последовали стражники.

Сначала они прошли по главной улице на юг, затем возле храма Хранителя города свернули на запад и вскоре увидели справа от себя зеленую черепицу храма Конфуция. Отряд перешел через реку, пересекающую эту часть города, здесь тротуар закончился, и они оказались в квартале, где селились только бедные горожане. Гао свернул налево на улицу, застроенную маленькими лавками и запущенного вида домами, а затем в узкий переулок, загибавшийся полукругом. Это была улица Полумесяца, где Гао указал им на дом мясника Сяо.

Когда небольшой отряд остановился, вокруг тут же собралось несколько зевак. Гао закричал на них:

— Проходите, не стойте здесь! Это чиновники из суда, они прибыли осмотреть место преступления по приказу его чести наместника округа. Не мешайте им выполнять их обязанности!

Судья Ди заметил, что лавка мясника находится на углу очень узкой улицы, и что на боковой стене дома нет окон. Склад находился примерно в десяти чи[2] от этой стены. Над стеной, соединявшей склад с лавкой, можно было заметить окно каморки, где жила Чистота Нефрита. На другой стороне находилась высокая глухая стена дома гильдии мясников. Прямо напротив поворота на улочку судья увидел мастерскую портного Луна. С чердака дома было хорошо видно окно девушки.

Пока старшина Хун спрашивал о чем-то Гао, судья сказал Цзяо Таю:

— Попробуй-ка залезть в окно.

Цзяо Тай улыбнулся, подоткнул полы своего платья, подпрыгнул и ухватился за край стены. Он подтянулся, поставив правую ногу туда, где не хватало нескольких кирпичей, потом стал медленно вытягиваться во весь рост, прижавшись к стене, пока не ухватился за карниз. В следующее мгновение он уже перебросил ногу через подоконник и забрался в комнату.

Судья кивнул ему, и Цзяо Тай снова повис на карнизе. От земли его отделяло всего пять чи. Разжав пальцы, он практически беззвучно спрыгнул на землю, использовав прием, который кулачные бойцы называют «бабочка, севшая на цветок».

Гао хотел показать им комнату жертвы, но судья Ди покачал головой, глядя на старшину Хуна, и тот сказал:

— Мы увидели то, что хотели. Возвращаемся.

В судебную управу они вернулись прогулочным шагом. Когда смотритель Гао почтительно откланялся, судья Ди повернулся к старшине Хуну:

— Мои подозрения подтвердились. Вызови Ма Жуна.

Через некоторое время тот прибыл и поклонился судье Ди, который сказал ему:

— Я хочу поручить тебе трудное и, скорее всего, опасное дело.

Ма Жун просиял.

— Як вашим услугам!

— Переоденься бродягой и отправляйся в бедные кварталы. Попробуй найти бродячего монаха, буддиста или даоса. Это или монах, или самозванец, который выдает себя за монаха. Он должен быть высок, мускулист, но не похож на разбойников — лесных братьев. Это злобный выродок, распутный и подлый до мозга костей. У него очень сильные пальцы с короткими обломанными ногтями. Не знаю, как он одет, но, скорее всего, в рваное монашеское платье. Я уверен, что у него есть деревянная погремушка в виде рыбы, как у всех странствующих монахов. Если этот человек владеет или недавно владел парой золотых заколок, то это тот, кто мне нужен. Смотри, они изображены здесь. Запомни, как они выглядят.

— Думаю, что этого описания мне вполне достаточно, — ответил Ма Жун. — Кто же это и какое преступление он совершил?

— Я не знаю его имени, ведь я никогда не видел его, — ответил судья Ди, — а что до его преступления, то именно этот негодяй изнасиловал и убил дочь мясника Сяо.

— Это работа по мне! — с горячностью сказал Ма Жун и отправился выполнять распоряжение судьи.

Старшина Хун слушал все это с растущим удивлением и наконец смог выразить его:

— Ваша честь, я совершенно сбит с толку!

Судья Ди в ответ только улыбнулся.

— Ты видел и слышал то же, что и я. Делай выводы сам!

Утром того же дня Дао Гань надел простое, но хорошо сшитое платье, а на голову натянул шапочку из черного шелка вроде тех, что носят богатые бездельники.

Нарядившись таким образом, он вышел через северные ворота и отправился на прогулку по городским окраинам. Наконец он обнаружил маленькую харчевню, где заказал скромный завтрак. Со второго этажа через решетчатое окно ему был хорошо виден изгиб крыши храма Бесконечного милосердия.

Расплачиваясь, он сказал слуге:

— Какой великолепный монастырь! Как должны любить бога эти монахи, чтобы их столь щедро благословил владыка Будда!

— Не знаю, какова мера преданности богу этих лысоголовых, — злобно проговорил слуга, — но не один честный житель этого округа охотно перерезал бы им горло.

— Следите за своим языком, мой друг, — воскликнул Дао Гань в наигранном негодовании, — вы обращаетесь к горячему почитателю Будды!

Слуга бросил на него свирепый взгляд и отошел, не взяв оставленных на столе чаевых. Улыбнувшись, Дао Гань забрал их и, положив в рукав, спустился на улицу.

Очень скоро он уже стоял перед воротами монастыря. Поднявшись по каменным ступеням, краем глаза Дао Гань заметил трех монахов, которые наблюдали за ним из комнаты привратника. Он сделал несколько шагов вперед, резко остановился и стал ощупывать свои рукава, а потом огляделся по сторонам в притворной растерянности.

Один из привратников, пожилой монах, приблизился к нему и вежливо осведомился:

— Могу ли я чем-то вам помочь?

— Вы очень любезны, — ответил Дао Гань, — я иду по Пути и прибыл сюда ради подношения милосердной богине Гуаньинь. Но, к несчастью, я забыл дома мелкие деньги и теперь не смогу купить благовония, придется вернуться завтра.

Говоря это, он достал из рукава серебряный слиток и повертел его в руках.

При виде серебра глаза монаха загорелись.

— Позвольте мне, господин, одолжить вам деньги на благовония.

Он бросился в привратницкую и вернулся с двумя связками по пятьдесят медных монет в каждой, которые Дао Гань с достоинством принял. Он пересек внутренний двор, выложенный гладкими каменными плитами, оглядел красивые приемные покои справа и слева от себя. Перед ними стояли два паланкина и суетились монахи со слугами. Он миновал еще два двора и оказался перед главным залом храма. С трех сторон его опоясывала мраморная терраса, пространство перед ним также было замощено мраморными плитами. Дао Гань поднялся по широким ступеням, прошел через террасу и, перешагнув высокий порог, наконец оказался в полумраке святилища. Статуя богини достигала почти двухметровой высоты. Она возвышалась на позолоченном пьедестале, отблески пламени двух огромных свечей играли на золотых курильницах и жертвенных чашах. В храме было несколько монахов.

Дао Гань трижды склонился в глубоком поклоне и сделал вид, будто положил деньги в щель ящика для пожертвований, ударив по нему рукавом так, что связки монет убедительно звякнули. Постояв с молитвенно сложенными руками перед статуей, он снова сделал три поклона и вышел наружу. Обогнув святилище справа, он оказался перед запертыми воротами. Пока он раздумывал, не попытаться ли их открыть, оттуда появился монах и спросил:

— Не желает ли господин посетить настоятеля?

Дао Гань поспешно отказался и вернулся в главный зал. Пройдя его, он повернул налево. По крытому коридору он пришел к лестнице, спустившись по которой он очутился перед дверью с табличкой, гласившей:

Не обращая внимания на это вежливое предупреждение, Дао Гань толкнул дверь и оказался в прекрасном саду. Среди цветущих кустов и искусственных горок вилась дорожка, а в зелени деревьев поблескивали голубая черепица крыш и красный лак на стропилах павильонов.

Дао Гань сделал вывод, что именно здесь остаются на ночь женщины, пришедшие за помощью к богине. Он спрятался между двух больших кустов, быстро снял свое платье, вывернул наизнанку и надел снова. Этот хитрый костюм сшили когда-то по заказу Дао Ганя, подкладка его была из грубых конопляных волокон, в некоторых местах виднелись неуклюже поставленные заплаты. Подобные одеяния носили бедные ремесленники. Дао Гань снял шелковую шапочку, засунул ее в рукав, а голову обмотал не очень чистым лоскутом ткани. Затем он подоткнул полы платья и достал из другого рукава свернутый кусок синей материи. Это было одно из хитроумных изобретений Дао Ганя. В развернутом виде — квадратная сумка с множеством швов и уголков, которой дюжина бамбуковых палочек могла придать самый разный вид — от свертка с кипой белья из прачечной до вытянутого пакета со стопкой книг. Эта вещь не раз помогала ему в разного рода предприятиях.

На этот раз Дао Гань так приладил палочки внутри, что сумка стала похожа на котомку с плотницкими инструментами. Немного согнувшись под их мнимой тяжестью, Дао Гань пошел по дорожке к павильону, стоявшему в тени старой искривленной сосны. Через приоткрытую красную лакированную дверь с медными ручками было видно, как два послушника подметают пол.

Дао Гань перешагнул порог и молча направился к большой кровати, стоявшей у дальней стены. Крякнув, он присел и принялся измерять ложе.

— Что, снова нужно мебель менять? — спросил один из послушников.

— Занимайтесь своими делами! — буркнул Дао Гань. — Неужели вам жалко, если бедный плотник заработает несколько медяков?

Оба послушника громко рассмеялись и вышли. Оставшись один, Дао Гань поднялся и огляделся вокруг.

Окон в комнате не было, за исключением одного овального отверстия в дальней стене, столь узкого, что в него не пролез бы и ребенок. Кровать, которую Дао Гань якобы измерял, была из черного дерева с инкрустациями из перламутра, на ней лежали подушки и покрывало из парчи. Рядом стоял палисандровый столик с жаровней и чайным сервизом из дорогого фарфора. Одну стену целиком закрывало изображение богини Гуаньинь, написанное на шелке, а у противоположной стоял изысканный туалетный столик, тоже палисандровый, с курильницей для благовоний и двумя большими свечами. Рядом Дао Гань увидел низкий табурет. Хотя два прислужника только что подмели пол и проветрили комнату, в воздухе стоял тяжелый аромат благовоний.

«А теперь, — сказал себе Дао Гань, — поищем секретный вход».

Он начал с самого очевидного места — стены с изображением богини. Он отогнул шелк и заглянул под него, но не увидел там тайной двери. Потом он обследовал все стены, ощупывая их, и отодвинул кровать. Взобравшись на туалетный столик, он потрогал края овального окна, проверяя, не является ли оно частью большей по размеру рамы, но поиски его были по-прежнему бесплодны. Неудача сильно задела гордость Дао Ганя, который считал себя знатоком тайных ходов.

«В старых зданиях, — думал он, — бывают люки в полах. Но этот павильон построен только в прошлом году. Монахи могли бы сделать скрытую дверь в стене, но проложить подземные ходы, не привлекая внимания, им бы не удалось. Однако больше вариантов я не вижу».

Он встал на колени, свернул ковер, лежавший перед кроватью, и стал с помощью ножа проверять щели между каменными плитами пола, но снова ничего не обнаружил. Боясь оставаться в павильоне дольше, он вышел наружу. Ни дверь, ни замок ничего не смогли поведать ему. Расстроенный Дао Гань вернулся ни с чем, по дороге встретив трех монахов, которые приняли его за старого ворчливого плотника с котомкой инструментов. Недалеко от главных ворот он снова залез в кусты и вернул себе прежнее обличье.

Потом он прогулялся по внутренним дворикам и увидел, где находятся жилища монахов и покои, в которых ночуют мужья посетительниц.

Вернувшись к главному входу, он заглянул в привратницкую и увидел тех же троих монахов, которые сидели там, когда он пришел.

— Примите мою безграничную благодарность за вашу любезную ссуду, — вежливо обратился Дао Гань к пожилому монаху, не доставая, впрочем, связку денег из рукава.

Тот в ответ был вынужден пригласить его присесть и выпить чашечку чая. Дао Гань с достоинством принял приглашение и сел за квадратный стол. Вскоре они уже пили тот горьковатый чай, какой обычно подают в буддийских монастырях.

— Вы не очень-то любите расставаться с деньгами, — помолчав, сказал Дао Гань. — Я не смог воспользоваться теми монетами, которые вы мне одолжили, потому что обнаружил, что на шнурке нет узла.

— Странные вещи вы говорите, незнакомец! — воскликнул монах помоложе. — Покажите мне связку.

Дао Гань достал из рукава связку медяков и передал монаху, который быстро перебрал их пальцами.

— Смотрите, — сказал он победным тоном. — Если это не узел, то я не знаю, что тогда можно назвать узлом.

Дао Гань взял связку и, даже не взглянув на нее, сказал пожилому монаху:

— Тут, должно быть, замешано колдовство! Вот что... Ставлю пятьдесят монет на то, что на шнурке нет узла.

— Договорились! — выкрикнул младший из монахов.

Дао Гань прокрутил связку над головой и протянул ему.

— Покажите мне узел, — сказал он.

Все трое по очереди перебрали шнурок, передвигая монеты, но узел так и не нашли.

Дао Гань спокойно сунул связку в рукав, бросил на стол медяк и объявил:

— Даю вам шанс вернуть свои деньги. Подбросьте эту монетку, и я спорю на пятьдесят таких же, что она упадет вверх решкой.

— Идет! — воскликнул старый монах, подбрасывая монетку.

Когда она упала, четверо игроков склонились над ней и увидели, что она упала вверх решкой.

— Значит, ссуда возмещена. Но я готов продать вам за пятьдесят монет тот слиток, который я показывал, чтобы возместить вашу потерю.

Сказав это, он достал слиток и взвесил его в руке.

Монахи совсем запутались. Старейший подумал, что их гость малость не в своем уме, но упускать серебряный слиток, который можно приобрести за сотую долю стоимости, не собирался. Он достал еще одну связку медных монет и положил ее на стол.

— Отличная сделка, — заметил Дао Гань. — Это красивый слиток, к тому же не слишком тяжелый.

Он подул на слиток и тот... плавно слетел на стол. На самом деле это была умелая подделка из посеребренной фольги.

Дао Гань положил выигранную связку в рукав и извлек оттуда другую. Он показал монахам, что имевшийся на ней узел был особенным: при нажатии пальцами он входил в отверстие монеты и оставался там, пока ее двигали, скользя вместе с ней. И в заключение он показал монету, которой только что играл — две стороны ее были одинаковы.

Монахи громко рассмеялись, поняв наконец, что их посетитель был профессиональным мошенником.

— Мой урок вполне стоил ста пятидесяти монет, — спокойно заметил Дао Гань. — А теперь перейдем к делу. Я слышал, что к храму стекаются денежные потоки, и решил выяснить, как здесь обстоят дела. Похоже, что вы принимаете немало знатных гостей. А я хорошо разбираюсь в людях, и язык у меня подвешен. Возможно, я был бы вам полезен для того, чтобы... так скажем, привлекать «клиентов» и убеждать тех, кто не хочет оставлять своих жен в святилище на ночь?

Хотя старый монах покачал головой, Дао Гань продолжал:

— Вам не придется мне много платить. К примеру, десятую часть от того, что вы получите за благовония от тех, кого я к вам приведу.

— Тебя обманули, мой друг, — ледяным тоном произнес старый монах. — Мне известно, что завистники распускают о монастыре грязные слухи, но это все просто болтовня. Такой плут, как ты, всех равняет по себе, но сейчас ты ошибаешься. Богатством мы обязаны только покровительству нашей благодетельницы богини Гуаньинь.

— Не хотел вас обидеть, — дружелюбным тоном сказал Дао Гань. — Да, действительно, люди моей профессии и других подозревают в жульничестве. Полагаю, вы принимаете все необходимые меры для того, чтобы честь женщин осталась незапятнанной?

— Разумеется, — кивнул старый монах. — Прежде всего наш достойный настоятель, Добродетель Духа, весьма разборчив относительно тех супругов, которые допускаются в монастырь. Сначала он долго беседует с ними в приемном зале, и если его посещает хоть малейшее сомнение насчет принятия ими буддийского учения иди же их финансового... вернее сказать, общественного положения, он отказывает им. После того как женщина помолится в главном зале, ее супруг должен устроить трапезу для настоятеля и старейшин монастыря. Обходится это недешево, но, не сочтите за хвастовство, наши повара свое дело знают.

Затем наш настоятель сопровождает супругов в один из шести павильонов в саду за храмом. Вы их не видели, но, поверьте мне на слово, они обставлены с безукоризненным вкусом. В каждой комнате висит изображение чудесной статуи в натуральную величину, и женщина может провести ночь в молитве перед ее образом. Дверь запирается на ключ, который забирает супруг. Более того, настоятель всегда наклеивает на дверь бумажную полоску, и супруг ставит на ней личную печать. Наутро только он может сорвать ее, когда приходят открыть дверь. Теперь вам ясно, что нет никаких причин для подозрений?

Дао Гань кивнул с расстроенным видом.

— Да, как это ни печально, вы совершенно правы. Но скажите мне, что происходит, если молитва и ночь в монастыре не дают желанного результата?

— Это бывает только с женщинами, чем ум занят нечестивыми мыслями, или с теми, кто не придерживается буддийского учения по-настоящему. Некоторые приезжают снова, но есть и те, кого мы больше не видим.

Подергивая волоски на щеке, Дао Гань спросил:

— Предполагаю, что когда в положенный срок у бездетной пары рождается ребенок, они не забывают храм Безграничного милосердия?

— Да, действительно, — ответил, монах, усмехнувшись, — иной раз требуется паланкин, чтобы вместить все дары, которые они присылают. Но если об этом скромном долге вежливости почему-либо забывают, наш настоятель отправляет посланца с напоминанием.

Поговорив еще немного с монахами, Дао Гань убедился в том, что больше ничего полезного не узнает, и распрощался. В судебную управу он вернулся кружным путем.

Дао Гань застал судью Ди в кабинете за разговором с первым писарем и главным архивариусом о спорном участке земли. Увидев своего помощника, судья сразу отпустил их и попросил позвать старшину Хуна. Дао Гань в красках описал посещение храма, умолчав, впрочем, о своих фокусах с поддельным слитком и хитроумным узелком. Выслушав его, судья сказал:

— Что ж, эта проблема решена. Раз ты не нашел секретного входа, приходится верить монахам на слово. Значит, статуя богини Гуаньинь и в самом деле творит чудеса и дарит потомков тем женщинам, кто по-настоящему верит и усердно молится.

Старшина Хун и Дао Гань удивились, услышав такие слова.

— Но весь город только и говорит о том, что за позор творится в этом монастыре! — воскликнул Дао Гань. — Умоляю, ваша честь, разрешите мне еще раз туда сходить. Или направьте старшину Хуна для более тщательного расследования.

Судья Ди отрицательно покачал головой.

— То, что богатство и процветание вызывают зависть, — сказал он, — увы, не редкость. Следствие по делу о храме Безграничного милосердия объявляю закрытым!

Старшина Хун хотел привести еще аргументы за дальнейшее расследование, но выражение лица судьи Ди остановило его.

— Более того, — продолжал судья, — Ма Жуну нужна помощь в поисках убийцы с улицы Полумесяца. Дао Гань должен быть готовым в любой момент присоединиться к нему.

Дао Гань был огорчен и собирался сказать что-то еще, но удар гонга не дал ему такой возможности. Судья Ди встал и облачился в мантию, чтобы идти на дневное заседание.

Толпа зевак снова собралась в зале, поскольку все надеялись на продолжение утреннего слушания.

Сразу же после открытия заседания судья окинул раздраженным взглядом плотную толпу и заявил:

— Раз уж граждане Пуяна так сильно интересуются заседаниями суда, то я воспользуюсь этим, чтобы всех предупредить. Я узнал, что про храм Безграничного милосердия распространяются зловредные слухи. Как наместник округа я должен напомнить, что закон предусматривает суровые наказания за клевету! Те, кто не уважает закон, будут наказаны!

Затем судья Ди занялся делом о спорном участке земли, а по делу улицы Полумесяца никто не вызывался. Заседание уже близилось к концу, когда у входа в зал началось какое-то движение. Судья поднял глаза от бумаг и увидел, что через толпу пробивается пожилая женщина. Он дал знак начальнику стражи, и тот вместе с двумя стражниками провел ее к возвышению.

Первый писарь склонился к судье Ди и шепнул ему на ухо:

— Ваша честь, эта безумная старуха много месяцев надоедала судье Фэну своей выдуманной жалобой. Со всем почтением к вам, я бы советовал ее отослать.

Судья Ди ничего не ответил на это, но окинул пожилую женщину внимательным взглядом. Она была уже в преклонных годах и двигалась с трудом, опираясь на длинную палку. Ее одежда была поношенной, но чистой и тщательно заштопанной. Ее лицо имело необычные, резкие черты.

Когда она начала опускаться на колени, судья дал знак страже ее остановить.

— Пожилые и больные люди не должны преклонять колени перед моим судом. Стойте, госпожа, назовите ваше имя и причину вашего прихода.

Отвесив глубокий поклон, женщина робко заговорила:

— Я, ничтожная, зовусь Лян, урожденная Нгу-ань. Я вдова Ляна Ифэна, купца из Кантона.

Тут ее голос дрогнул, и она затряслась от рыданий.

Судья Ди заметил, что она говорит на кантонском диалекте, который он понимал не без труда.

К тому же она, очевидно, была не в состоянии излагать свое дело, поэтому судья сказал:

— Госпожа, я не могу заставлять вас стоять так долго. Приходите в мой кабинет после заседания, и я вас выслушаю.

Повернувшись к старшине Хуну, он добавил:

— Проводи эту госпожу в малую приемную и напои чаем.

После ее ухода судья Ди быстро завершил несколько несложных дел и закрыл заседание. Старшина Хун ожидал его в кабинете.

— Ваша честь, — сказал он, — эта женщина не вполне в здравом уме. После того как она выпила чашку чая, ее мысли ненадолго прояснились. Она объяснила мне, что по отношению к ней и ее семье была совершена большая несправедливость, но затем снова зарыдала, и ее речь стала бессвязной. Я взял на себя смелость вызвать старую служанку из ваших покоев и поручил ей успокоить несчастную.

— Очень мудро с твоей стороны. Мы подождем, пока она окончательно не придет в себя, и тогда попробуем поговорить с ней еще раз. В большинстве случаев обиды, на которые жалуются подобные особы, существуют лишь в их воображении.

Однако ни один из тех, кто пришел искать справедливости перед моим судом, не будет отослан, пока я не выслушаю ясное изложение его дела.

Судья поднялся из кресла и принялся шагать из конца в конец кабинета, заложив руки за спину. Старшина Хун уже собирался осведомиться, что его заботит, когда тот внезапно остановился.

— Пока мы одни, мой верный друг и советник, хочу поделиться с тобой соображениями по делу храма Безграничного милосердия. Подойди поближе, чтобы никто другой не услышал, что я тебе скажу. Понизив голос, судья сказал:

— Пойми, сейчас нет смысла продолжать следствие. Во-первых, практически невозможно добыть доказательства. Раз уж Дао Гань, ловкач, каких поискать, не нашел тайный ход, то... Если же монахи неизвестным нам способом проникают к посетительницам и совершают постыдные деяния, нет надежды на то, что несчастные жертвы будут против них свидетельствовать. Ведь тем самым они опозорят себя и своих мужей, а также вызовут сомнения в законном статусе детей. Есть еще одна причина, и я скажу ее только тебе при условии строжайшей секретности.

Склонившись к уху старшины Хуна, судья продолжал почти шепотом:

— Недавно я получил тревожные вести из столицы. Буддийское духовенство, чье влияние все последнее время росло, проникло в ближайшее окружение императора. Началось с обращения нескольких дам, а сейчас черные рясы уже нашептывают советы нашему августейшему правителю, который официально признал их ложные доктрины. Настоятель столичного монастыря Белой Лошади вошел в Большой совет. Теперь он и его приспешники вмешиваются во внутренние и внешние дела империи. У них повсюду осведомители. Преданные служители трона очень обеспокоены.

Судья нахмурился и добавил совсем тихо:

— Теперь ты понимаешь, что произойдет, если я заведу дело против настоятеля храма Безграничного милосердия. Тут мы столкнемся не с обычными преступниками, а с могущественной организацией. Буддийская свора ринется настоятелю на помощь, развяжет при дворе против меня кампанию, воспользуется влиянием в нашей провинции, преподнесет богатые подарки нужным людям. Даже если бы я мог привести неоспоримые доказательства, до суда дело бы так и не дошло, потому что меня бы сослали в дальний угол империи. А может быть, я отправился бы в столицу — но в кандалах, по ложному обвинению.

— Это значит, что мы совершенно беспомощны, ваша честь? — возмущенно спросил секретарь.

Судья грустно кивнул. Подумав, он заметил со вздохом:

— Вот если бы удалось начать процесс, завершить его, осудить преступников и их казнить, и все это — за один день! Но ты же знаешь, по нашим законам такое невозможно. Даже если я получу полное признание вины, смертный приговор должен еще быть утвержден Верховным судом империи, а до него он дойдет только через чиновников округа и провинции, не меньше чем за несколько недель. У буддийской шайки будет вполне достаточно времени, чтобы замять дело и оклеветать меня. Если бы у меня была хоть малейшая надежда на то, что я смогу удалить этот зловонный нарост с тела нашего общества, я бы с радостью рискнул своей карьерой и даже жизнью. Но скорее всего такой шанс мне никогда не представится. Пока же ни слова о том, что я сейчас рассказал тебе, не должно вылететь из твоих уст, и не возвращайся более к этой теме! Я уверен, что у настоятеля есть шпионы среди служащих суда, и все, что я скажу здесь о храме Безграничного милосердия, может быть использовано против меня. А теперь ступай, посмотри, готова ли та пожилая дама к разговору Когда старшина Хун вернулся вместе с женщиной, судья Ди предложил ей сесть в удобное кресло напротив своего стола и благожелательно заговорил с ней:

— Я очень расстроен, госпожа, тем, что вижу вас в таком отчаянии. Вы мне сказали, что вашего мужа звали Лян, но я ничего не знаю ни о его смерти, ни о том, кто вас обидел.

Трясущейся рукой старая женщина порылась у себя в рукаве и извлекла оттуда небольшой продолговатый пакет, завернутый в потертый парчовый лоскут. Она протянула его судье и нерешительно заговорила:

— Пусть господин судья соблаговолит просмотреть эти документы. Мой разум так замутнен, что я на него не полагаюсь. Сама я не в состоянии связно рассказать о выпавших на мою долю и на долю моей семьи ужасных несчастьях, но в этих бумагах господин судья найдет все подробности.

Произнеся эти слова, она откинулась на спинку кресла и снова заплакала.

Приказав старшине Хуну подать бедной женщине чашку крепкого чая, судья Ди развернул парчу. Перед ним была пухлая пачка пожелтевших от времени бумаг. Развернув первый свиток, судья прочитал длинное витиеватое обвинение, написанное изящными иероглифами.

В документе содержался рассказ о кровавой вражде двух богатых купеческих семейств из Кантона по имени Лян и Линь. Началось все с того, что Линь соблазнил жену Ляна, а затем безжалостно преследовал всю его семью, постепенно лишив их состояния. Когда судья закончил читать и увидел дату, он удивился.

— Госпожа, этот документ был составлен более двадцати лет назад! — воскликнул он.

— Жестокие преступления время не стирает, — мягко ответила женщина.

Судья бросил взгляд на другие бумаги и увидел, что они касаются более свежих эпизодов того же дела, самый последний из которых произошел два года назад. Каждый документ оканчивался фразой, написанной красной тушью: «Отклонено из-за недостатка доказательств».

— Я вижу, — сказал судья Ди, — что все это произошло в городе Кантоне. Почему же вы покинули дом своей семьи и переехали в Пуян?

— Я переселилась в Пуян, потому что сюда перебрался главный преступник — Линь Фан.

Судья не припомнил ничего, связанного с этим именем. Свернув бумаги, он сказал по-прежнему благожелательным тоном:

— Госпожа, я вникну в ваше дело самым доскональным образом и приглашу вас сюда снова, как только разберусь в нем.

Старая женщина медленно поднялась и после глубокого поклона сказала:

— Долгие годы я ждала судью, способного исправить ужасающую несправедливость. Хвала Небесам, должно быть, я дождалась!

Старшина проводил ее до дверей, а когда он вернулся, судья Ди заметил:

— Судя по первому впечатлению, я бы сказал, что это один из тех прискорбных случаев, когда хитрый и образованный негодяй обогащается разоряя других и всегда избегает наказания. Ясно, что горе и разочарования повредили разум этой женщины. Самое малое, что я могу для нее сделать — это тщательно изучить ее бумаги, но я сомневаюсь, что смогу найти хоть один слабый пункт в доводах защиты. Я заметил, что оно прошло через руки одного весьма мудрого судьи, который ныне заседает в императорском суде.

Затем судья Ди вызвал Дао Ганя. Увидев расстроенное лицо своего помощника, он сказал с ободряющей улыбкой:

— Выше нос, Дао Гань! У меня есть для тебя работа получше, чем это буддийское гнездо. Пойди к дому госпожи Лян и собери все сведения, какие только сможешь, о ней самой и о ее семье. Затем разузнай, где живет состоятельный человек по имени Линь Фан, и расспроси о нем людей. Может быть, в поисках тебе поможет то обстоятельство, что обе семьи прибыли из Кантона и осели в Пуяне несколько лет назад.

Отослав Дао Ганя и старшину Хуна, судья Ди приказал первому писцу принести несколько последних административных дел и погрузился в их изучение.

Выйдя в полдень из кабинета судьи, Ма Жун направился прямо к себе, где, переодевшись, полностью изменил облик.

Прежде всего, он снял шапочку, тряхнув головой, растрепал волосы и повязал их грязной тряпкой. Затем он надел просторные штаны, обмотав их у щиколоток бечевкой, накинул на плечи заплатанную куртку, а башмаки из войлока заменил соломенными сандалиями.

Нарядившись таким сомнительным образом, он вышел из суда через боковую дверь и смешался с уличной толпой. Он с удовлетворением отметил, что, едва скользнув по нему взглядом, горожане расступались, а уличные торговцы опасливо сжимали в руках свой товар. Довольный производимым эффектом, Ма Жун бросал на всех свирепые взгляды и развлекался от души.

Однако спустя некоторое время настроение его поменялось, потому что он понял, что задание, ему порученное, не так просто, как ему вначале показалось. Он ел отвратительную уличную еду с бродягами, пил дрянное вино в вонючем притоне, построенном на месте выгребной ямы, и выслушал множество жалоб на жизнь и просьб дать денег в долг. Но, как нарочно, ему попадались только мелкие сошки, а не те хорошо организованные злоумышленники, которые и заправляют всем преступным миром в городе.

Лишь на закате дня Ма Жуну повезло. Он пытался проглотить очередную порцию какого-то мерзкого пойла, когда обрывок разговора двух нищих заставил его насторожиться. Один спросил, где в городе можно легко стащить одежду.

— В Красном храме скажут! — ответил другой.

Ма Жун хорошо знал, что воровские шайки имеют обыкновение собираться в заброшенных святилищах, но поскольку у большинства из них ворота или столбы были покрыты красным лаком, ему трудно было угадать, где находится упомянутый храм, ведь он только недавно прибыл в город. Он решил довериться случаю. Выйдя на рыночную площадь рядом с северными воротами, он схватил за шиворот какого-то юного оборванца и грубо приказал:

— Отведи меня к Красному храму!

Не задавая лишних вопросов, тот провел его по лабиринту извилистых улочек к темной и пустынной площади, а там вырвался и мгновенно удрал.

На фоне темнеющего неба Ма Жун увидел перед собой большие красные ворота даосского храма. Справа и слева поднимались высокие стены старых домов, нижняя часть которых исчезала под уродливыми пристройками из кривых и плохо подогнанных досок. В те времена, когда храм еще процветал, там располагались лавки, предлагавшие свои товары толпам паломникам, но теперь здесь собирались только отверженные.

Двор храма был покрыт каким-то мусором и нечистотами. Их тошнотворный запах смешивался с вонью прогорклого масла, на котором старик в лохмотьях жарил пирожки. В свете дымящегося

факела, торчавшего из щели в стене, Ма Жун увидел людей, сидевших на корточках и игравших в кости.

Ма Жун неторопливо подошел к ним. Толстый мужчина с голой грудью и огромным животом восседал на перевернутом винном кувшине, прислонившись к стене. Его длинные волосы и всклокоченная борода были засалены и грязны. Он наблюдал за игрой, прикрыв глаза и почесывая левой рукой живот. Правая рука, толстая, как ствол дерева, сжимала дубинку. Трое членов шайки сгрудились вокруг игральной доски, остальные сидели в тени.

Ма Жун подошел и некоторое время наблюдал за игрой. Никто не обратил на него внимания, и он раздумывал, как завязать разговор, когда сидевший на винном кувшине толстяк, не поднимая головы, сказал:

— Твоя куртка, младший брат, мне очень бы пригодилась!

Мгновенно все повернулись в сторону Ма Жуна. Один из игроков собрал кости и поднялся. Он не был так же высок, как Ма Жун, но его обнаженные руки были мускулисты, а из-за пояса торчала рукоять кинжала. Усмехаясь и небрежно ее поглаживая, он скользнул к Ма Жуну справа. Здоровяк тоже встал, подтянул штаны, смачно сплюнул и встал прямо перед Ма Жуном, крепко сжимая в руках дубинку.

— Добро пожаловать в храм Высшей мудрости, брат, — сказал он с ухмылкой. — Прав ли я, думая, что ты пришел в святое место движимый благочестивыми помыслами и принес какое-то подношение? Ты можешь быть уверен, что твоя куртка будет принята с благодарностью!

Говоря это, он медленно поднимал дубинку. Ма Жун быстро огляделся. Опасность грозила ему и от дубинки спереди, и от кинжала справа.

Толстяк еще заканчивал свою речь, а Ма Жун уже выбросил левую руку вперед, схватил его за правое плечо и, надавив большим пальцем в нужное место, парализовал руку, державшую дубинку. Противник быстро сжал ему левое запястье, чтобы дернуть на себя и ударить в пах. В тот же миг Ма Жун правым локтем изо всей силы двинул в лицо человеку с кинжалом, и негодяй рухнул, хрипло вскрикнув. Затем правый кулак Ма Жуна с размаху врезался в голый живот толстяка, тот выпустил его запястье и упал на землю, согнувшись пополам и задыхаясь.

Ма Жун обернулся, чтобы посмотреть, не следует ли ему снова заняться человеком с кинжалом, и тут кто-то тяжелый повис у него на плечах, и чьи-то сильные руки начали его душить. Ма Жун согнул свою могучую шею, уперся подбородком в руку нового противника, а его пальцы тем временем шарили за спиной. Его левая рука лишь оторвала клок одежды, но правая сомкнулась вокруг чьей-то ноги. Он дернул ее изо всех сил, одновременно рванувшись вправо. Оба упали, но Ма Жун оказался сверху. Всем своим весом он грохнулся на душителя, едва не сломав ему ребра. Злодей разжал руки, и Ма Жун стремительно вскочил, как раз вовремя, чтобы увернуться от кинжала только что поднявшегося парня.

Ма Жун схватил нападавшего за руку, державшую кинжал, вывернул ее, перекинул врага через плечо и, резко наклонившись, швырнул его оземь. Тот врезался в стену и рухнул на пустой кувшин. Во все стороны полетели осколки, и его враг больше не двинулся.

Ма Жун подобрал кинжал и перекинул его через стену. Повернувшись к тем, кто так и сидел в тени, он сказал:

— Наверное, вы находите меня несколько невежливым, братья, но иной раз мне не хватает терпения с теми, кто балуется кинжалами.

Ответом ему было невнятное глухое ворчание.

Толстяк лежал на земле, его то и дело рвало. В промежутках между приступами он стонал и грязно ругался.

Ма Жун поднял его за бороду и сильно толкнул к стене. Тот впечатался в нее с глухим стуком и, едва дыша, сполз на пол, тараща на Ма Жуна глаза.

Через некоторое время он, наконец, обрел способность говорить и спросил хриплым, срывающимся голосом:

— Теперь, когда обмен любезностями, так сказать, завершен, не соблаговолит ли наш любезный брат сообщить нам свое имя и род занятий?

— Меня зовут Жун Бао, — небрежно ответил Ма Жун. — Я честный торговец, продаю свой товар на больших дорогах. Сегодня на рассвете по пути в Пуян я встретил богатого купца. Он скупил все мои товары за тридцать слитков серебра, которые мне тотчас же и вручил. И я поспешил сюда, чтобы поблагодарить богов благовониями.

Его собеседники захихикали, а тот, кто еще недавно пытался его задушить, осведомился, ужинал ли он. Услышав отрицательный ответ Ма Жуна, толстяк подозвал старика, готовившего пирожки с чесноком, и вскоре все угощались ими, сидя вокруг костра.

Толстяка звали Шень Па. Он с гордостью представился главой гильдии нищих Пуяна. Вот уже два года, как он и его товарищи жили во дворе Красного храма. В прошлом святилище процветало, но отчего-то монахи его покинули. После их ухода власти запечатали ворота. По словам Шень Па, место было приятным, спокойным и не слишком удаленным от центра.

Ма Жун признался новым товарищам, что находится в сложном положении. Он спрятал тридцать слитков в надежном месте и хотел бы побыстрее покинуть Пуян, ибо ограбленный им купец, наверное, уже заявил на него. Ему совсем не хотелось таскать в рукаве такое количество серебра. Поэтому он желал бы обменять его на ценный предмет помельче, который можно было бы легко спрятать под одеждой. Он был готов в какой-то степени потерять в этой сделке.

Шень Па важно кивнул.

— Мудрая предосторожность, брат! В этих местах серебро — редкий товар. Нам приходится иметь дело только с медяками. Если нужно обменять серебро на нечто равной стоимости, но меньшего веса, остается золото. Но, честно говоря, нам выпадает шанс держать в руках желтый металл не чаще раза в жизни, если вообще такой шанс выпадает.

Ма Жун согласился с этим, но добавил, что иногда нищему может повезти, и он найдет в дорожной пыли золотое украшение, выпавшее из паланкина богатой женщины.

— Новости о таких находках распространяются быстро, кому, как не главе гильдии нищих знать об этом.

Шень Па задумчиво поскреб живот, соглашаясь, что такое иногда случается.

Заметив, что Шень Па не оживился, говоря о золоте, Ма Жун порылся в своем рукаве, извлек оттуда слиток серебра и подбросил его на ладони так, чтобы на него упал свет факела.

— Когда я прятал свои слитки, — пояснил он, — один оставил при себе на удачу. Не согласитесь ли вы принять его в качестве задатка в счет комиссионных, на которые роль посредника дает вам законное право?

Шень Па с удивительной ловкостью сгреб слиток, и его лицо растянулось в улыбке.

— Я посмотрю, брат, — ответил он, — посмотрю, что смогу для тебя сделать. Возвращайся завтра вечером.

Ма Жун поблагодарил его и, обменявшись несколькими любезными словами со своими новыми друзьями, ушел.

Вернувшись в суд, Ма Жун сразу же переоделся в свое обычное платье. Затем он прошел в главный двор, по пути заметив, что в окнах кабинета судьи еще горит свет.

Судья совещался со старшиной Хуном. Увидев своего помощника, он прервался и спросил:

— Ну, дружище, какие новости?

Ма Жун вкратце описал свою встречу с Шень Па и сообщил о его обещании.

Судья был доволен.

— Это была бы огромная удача, если бы мы уже в первый день отыскали преступника. В любом случае начало великолепное! В той среде новости передаются с невероятной быстротой, и я думаю, что скоро твой друг Шень Па поможет нам найти исчезнувшие золотые заколки, а они выведут нас прямо на убийцу. Когда ты пришел, мы обсуждали мои визиты вежливости к коллегам в соседних округах. Рано или поздно ехать придется, а нынешний момент для этого очень удобен. Меня не будет в Пуяне два или три дня. Тем временем ты продолжишь поиски убийцы с улицы Полумесяца. Если хочешь, возьми в помощь Цзяо Тая.

Ма Жун сказал, что предпочитает и дальше действовать в одиночку, ведь если два человека начнут задавать вопросы об одном и том же предмете, это может вызвать подозрения.

Судья согласился, и Ма Жун ушел.

— Это как нельзя кстати, что ваша честь будет отсутствовать пару дней, — задумчиво сказал старшина Хун. — Суд закроется, и дело кандидата Вана снова отложится. Люди уже сплетничают, будто бы ваша честь выгораживает этого Вана, потому что он из образованных, а жертва — дочь бедного лавочника.

Судья Ди пожал плечами.

— Как бы то ни было, — сказал он, — завтра утром я выезжаю в Вуи. На следующий день надеюсь добраться до Цзиньхуа и на третий день вернусь прямо оттуда. Ма Жуну и Дао Ганю во время моего отсутствия могут потребоваться указания, поэтому ты останешься здесь. Я доверяю тебе печати суда. Отдай необходимые распоряжения и проверь, чтобы для моего коллеги Пэна в Вуи и для судьи Ло в Цзиньхуа были приготовлены приличные подарки. Пусть дорожный паланкин с багажом будет ждать меня рано утром в главном дворе.

Старшина заверил судью, что его приказы будут точно исполнены, и судья погрузился в изучение дел, оставленных у него на столе первым писцом.

Хун продолжал, однако, стоять перед своим господином. Немного погодя тот поднял голову и спросил:

— О чем ты хотел спросить меня, старшина?

— Ваша честь, я много думал об этом деле и снова перечитал все документы. Но как я ни старался, я не могу понять вашу мысль. Конечно, уже очень поздно, но если ваша честь соблаговолили бы дать дополнительные объяснения, я смог бы спать спокойнее те две ночи во время вашего отъезда.

Судья улыбнулся и, положив пресс-папье на документ, который читал, откинулся на спинку кресла.

— Прикажи слугам приготовить свежий чай, — сказал он, — и садись на этот табурет. Я расскажу тебе, что, на мой взгляд, произошло в ту роковую ночь шестнадцатого числа.

Выпив чашку крепкого чая, судья Ди начал свое объяснение.

— Как только я услышал от тебя основные факты по этому делу, про себя я сразу же исключил кандидата Вана из подозреваемых в изнасиловании Чистоты Нефрита. Женщины иногда возбуждают в мужчинах странные и жестокие помыслы. Не без причины в своей летописи «Весны и осени» наш учитель Конфуций называет женщину «существом не от мира сего». Но только два типа людей переходят от мыслей к поступкам. Прежде всего, это преступники, вышедшие из низших слоев общества, а затем богатые развратники, чья распутная жизнь сделала их рабами извращенных инстинктов. Я допускаю, что если такой скромный юноша, как кандидат Ван, лишится рассудка от ужаса, то он может задушить девушку. Но изнасилование той, с кем он полгода состоял в интимных отношениях, я считаю абсолютно невозможным. Следовательно, я должен был искать истинного виновника среди представителей тех двух групп, о которых я тебя сказал только что. Мысль о богатом развратнике я отверг сразу же. Эти люди посещают закрытые заведения, где их любое извращенное желание будет удовлетворено с помощью золота. Богачи, скорее всего, даже не подозревают о существовании такого квартала бедных лавочников, как тот, где находится улица Полумесяца. Почти невероятно, что он мог узнать о секрете Вана, и уж совсем нереально, что он выполнил такие акробатические трюки на полотне, свисавшем из окна. Таким образом, остается только закоренелый преступник из низших слоев общества.

Помолчав, судья с горечью добавил:

— Эти презренные негодяи рыщут по городу, как голодные псы. Если в темном переулке им попадется беззащитный старик, они оглушат его из-за пары медяков. Если они увидят в пустынном месте женщину, то изобьют ее до потери сознания и изнасилуют, вырвут серьги из ушей, а потом бросят несчастную в канаве. Шныряя по улицам бедного квартала, они заходят в любую незапертую дверь, забираются в окна и тащат все — и медный чайник, и залатанную одежду. Логично допустить, что подобный преступник, проходя по улице Полумесяца, стал свидетелем ночных похождений кандидата Вана. Он тут же сообразил, что сможет овладеть женщиной, а она не осмелится закричать, если он займет место ее тайного любовника. Но Чистота Нефрита защищалась. Возможно, она кричала и пыталась выскочить за дверь, чтобы разбудить родителей. Тогда он задушил ее и, совершив свое гнусное дело, обыскал комнату, а потом сбежал с единственной ценной вещью, которая была у девушки — золотыми заколками.

Судья замолчал и выпил еще одну чашку чая. Старшина Хун с серьезным видом кивнул и заметил:

— Ваша честь убедили меня, что кандидат Ван не совершил этого двойного преступления. Однако я не понимаю, какое доказательство этого мы сможем использовать в суде.

— Если тебе нужны вещественные доказательства, ты их получишь! Во-первых, вспомни показания судебного врача. Если бы Ван задушил Чистоту Нефрита, его длинные ногти оставили бы на ее горле глубокие царапины. Судебный врач же отметил лишь слабые следы ногтей, хотя кожа и была местами поцарапана. Это заставляет подумать о коротких и неровных ногтях бродяги. Во-вторых, Чистота Нефрита защищалась изо всех сил, пока насильник овладевал ею, и все же ее стершиеся от тяжелой работы ногти не смогли бы оставить на груди и руках Вана таких глубоких царапин. Впрочем, их оставили и не шипы, как думает сам кандидат Ван, но к этому обстоятельству я вернусь в должное время. Ну и разве у Вана хватило бы силенок, чтобы задушить Чистоту Нефрита? Приняв во внимание телосложение Вана и то, какой, судя по описанию, была Чистота Нефрита, я убедился, что даже если бы кандидат Ван попытался что-то с ней сделать, она бы просто выбросила его в окно! И в-третьих, утром семнадцатого, когда преступление было обнаружено, на полу комнаты нашли полотно, которое служило Вану лестницей. Допустим, что Ван — убийца или просто находился в комнате тем вечером. Как же он выбрался бы оттуда без этой импровизированной веревки? Ван совсем не атлет и без помощи девушки влезть в окно не мог. Но сильный мужчина с опытом вора, если бы ему пришлось убираться поскорее, не стал бы использовать этот лоскут, а сделал бы именно так, как давеча Цзяо Тай: повис бы на руках, а потом спрыгнул на землю. Путем таких размышлений я сделал вывод о том, что убийца — это не Ван.

— Да, — сказал старшина Хун с довольной улыбкой, — теперь мне совершенно ясно, что рассуждения вашей чести основываются на непреложных фактах. Когда убийцу поймают, у нас будет достаточно доказательств для того, чтобы заставить его сознаться, в случае необходимости прибегнув к пыткам. Несомненно, он еще в городе, ведь у него нет никаких причин для опасений и бегства. Весь Пуян знает, что судья Фэн был убежден в виновности кандидата Вана и что ваша честь согласны с его вердиктом.

Судья Ди медленно кивнул.

— Негодяй попытается избавиться от заколок и тем самым выдаст себя, — сказал он, поглаживая усы. — Ма Жун сумел войти в контакт с человеком, который сразу же узнает, когда заколки появятся на черном рынке. Понятно, что вор никогда не свяжется для сделки с ювелиром или ростовщиком, поскольку суд рассылает им описания украденных вещей. Он будет вынужден попытать счастья среди своих, и достойный Шень Па будет тут же извещен об этом. Если нам улыбнется удача, то Ма Жун схватит негодяя.

Судья отпил еще глоток чая. Взяв кисточку для красной туши, он склонился над лежавшим перед ним документом.

Старшина Хун поднялся, задумчиво подергивая себя за усы.

— Есть два обстоятельства, — сказал он, — которые вы еще не объяснили мне. Каким образом ваша честь узнали, что убийца одет как бродячий монах? И какое отношение к делу имеет эпизод с ночным дозором?

Несколько минут судья Ди молчал, углубившись в текст документа. Написав что-то на полях, он отложил кисточку и свернул свиток. Затем поднял голову и, глянув на старшину Хуна, пояснил:

— Странный случай с ночным дозором, рассказанный сегодня утром кандидатом Ваном, добавил последний штрих к портрету убийцы. Ты же знаешь, что преступники часто одеваются буддийскими или даосскими нищенствующими монахами. Это превосходная маскировка, позволяющая им в любое время суток шататься по всем районам города. Вот почему во второй раз Ван услышал не колотушку ночной стражи, а...

— ...деревянную погремушку нищенствующего монаха! — воскликнул старшина Хун.

На следующее утро судья Ди надевал свой дорожный костюм, когда к нему в кабинет вошел первый писец и объявил, что в суд прибыли два монаха из храма Безграничного милосердия с посланием от настоятеля.

Судья переоделся в официальное платье и сел за стол. Первый писец ввел пожилого монаха, которого сопровождал монах помоложе. Пока они кланялись и трижды касались лбом пола, судья заметил, что их желтые одежды сшиты из прекрасного камчатного полотна с подкладкой фиолетового шелка, а четки выточены из янтаря.

— Наш досточтимый настоятель Духовная Добродетель, настоятель храма Безграничного милосердия, — заговорил нараспев старший монах, — поручил нам, невежественным служителям, передать вашей чести его самые сердечные приветствия. Наш досточтимый настоятель знает, насколько полны забот ваши первые дни на новом посту, поэтому не решился сам нанести визит вашей чести, однако он надеется, что ему будет оказана честь вскоре быть приглашенным к вам. Но чтобы вы не подумали, что наш досточтимый настоятель не оказывает должного внимания, которое ваша честь вправе от него ожидать, он умоляет принять этот скромный подарок в надежде, что ваша честь оценит не его стоимость, а то глубокое чувство уважения, которое побудило нашего досточтимого настоятеля совершить это подношение.

Произнеся все это, он сделал знак своему спутнику. Тот поднялся с колен и положил на стол судьи небольшой сверток из золотой парчи.

Старшина Хун ожидал, что судья отклонит подарок. Но к его величайшему изумлению, он ограничился тем, что произнес положенную вежливую фразу о большой чести, которой он не достоин, и когда монах продолжил настаивать, во второй раз подношение не отверг. Встав, он поклонился и сказал:

— Пожалуйста, передайте досточтимому настоятелю Добродетели Духа, что я чрезвычайно тронут его вниманием, когда у меня будет возможность, я отвечу ему тем же, а также поблагодарите за подарок. Скажите ему также, что, хотя я не иду Путем, начертанным Шакьямуни, тем не менее я испытываю живейший интерес к буддийской вере и с нетерпением ожидаю случая более глубоко познакомиться с ее трудными концепциями с помощью такого выдающегося авторитета, как досточтимый настоятель Добродетель Духа.

— Мы самым точным образом передадим ваши слова нашему досточтимому настоятелю, ваша честь, — ответил пожилой монах. — Наш досточтимый настоятель также поручил нам довести до сведения вашей чести факт, сам по себе незначительный, но показавшийся ему достаточно важным, чтобы быть доложенным вашему суду. Тем более что вчера на вечернем заседании ваша честь дали понять, что наш бедный храм находится под вашим высоким покровительством на тех же основаниях, что и другие честные жители округа. Недавно наш храм посетили бесстыдные мошенники, которые обобрали бедных невежественных монахов, лишив их трех связок медных монет, а кроме того, задавали им бесстыдные вопросы. Наш досточтимый настоятель Добродетель Духа смеет надеяться, что ваша честь сделает все возможное, чтобы обуздать этих назойливых проходимцев.

Судья Ди поклонился, и монахи удалились.

Судья был чрезвычайно раздосадован. Несомненно, причиной жалобы явились фокусы Дао Ганя, но хуже всего было то, что монахи проследили за ним до судебной управы. Со вздохом он приказал старшине Хуну развернуть подарок от Добродетели Духа.

Внутри оказались три золотых и три серебряных слитка.

Приказав их снова завернуть, судья опустил сверток в свой рукав. Старшина Хун впервые видел, чтобы его господин принял подарок, являвшийся не чем иным, как взяткой, и очень огорчился. Но, помня недавно полученный приказ, он не осмелился высказать никаких соображений по этому поводу и молча помог судье переодеться в дорожное платье.

Судья Ди медленно вышел в главный двор. Все было готово для путешествия. Дорожный паланкин ожидал у лестницы, впереди выстроились шестеро стражников эскорта, и столько же позади. Те, что должны были идти перед паланкином, держали длинные шесты с табличками, на которых можно было прочесть: «Верховный судья Пуяна». Шесть крепких носильщиков приготовились ухватиться за рукояти паланкина, а двенадцать слуг должны были по очереди нести вещи.

Убедившись, что все в порядке, наместник округа сел в паланкин, носильщики подняли рукояти на свои могучие плечи, кортеж торжественно пересек двор и вышел через главные ворота. Справа к ним подъехал вооруженный мечом и арбалетом Цзяо Тай, а слева — начальник стражи, также восседавший на лошади.

Кортеж прошествовал по улицам Пуяна. Впереди бежали два глашатая, бившие в медные гонги и восклицавшие: «Дорогу! Дорогу! Дорогу его чести наместнику округа!»

Судья заметил, что никто на улицах не выкрикивал обычные в таких случаях приветствия. Посмотрев через решетку оконца, он увидел, что многие прохожие бросали на кортеж осуждающие взгляды. Судья вздохнул, откинулся на подушки, достал из рукава оставленные госпожой Лян свитки и принялся их изучать.

Покинув Пуян, кортеж вступил на дорогу, которая вела вдоль однообразных рисовых полей. Судья уронил бумаги на колени, глаза его слипались. Он пытался представить все возможные последствия поступка, который намеревался совершить, но не мог сосредоточиться. Постепенно равномерное покачивание паланкина убаюкало судью, и он погрузился в глубокий сон. Проснулся он уже на закате, когда кортеж вошел в город Вуи.

Наместник округа судья Пэн встретил судью Ди в большом приемном зале суда и устроил в его честь ужин, на котором присутствовали важнейшие знатные лица края. Он был намного старше судьи Ди, но два провала на литературных экзаменах повредили его повышению. Судья Ди нашел, что этот суровый человек обладает высокой культурой и независимым умом, и его неудачи на экзаменах случились скорее из-за нежелания следовать литературной моде, а не из-за недостатка знаний.

Угощение было самым простым, а главным развлечением служили блистательные речи хозяина дома. В тот вечер судья многое узнал о состоянии дел провинции. Застолье закончилось глубокой ночью, и судья Ди удалился в отведенные ему гостевые покои.

На следующее утро, как только рассвело, кортеж направился в Цзиньхуа.

На сей раз местность была более разнообразной. Дорога вилась среди рощ бамбука, листья которого нежно колыхались на ветру, затем среди холмов, покрытых соснами. Это был чудесный осенний день, и судья приказал поднять занавеси паланкина, чтобы насладиться видами. Но очарование пейзажа не могло заставить его забыть о своих заботах. Через некоторое время юридические тонкости дела Лян утомили его, и он положил свернутые бумаги в рукав. Оставив ненадолго историю нечастной госпожи Лян, он тут же стал думать о том, удастся ли Ма Жуну быстро найти убийцу Чистоты Нефрита. И не лучше ли было бы поручить Цзяо Таю помочь Ма Жуну?

Охваченный сомнениями в верности своих решений, судья подъехал к Цзиньхуа в мрачном настроении. И как будто назло кортеж оказался у реки как раз в тот момент, когда паром отошел от берега. Эта неприятность на добрый час задержала судью, и был уже вечер, когда он прибыл в город.

Стражники с фонарями подбежали, чтобы помочь судье спуститься с паланкина перед приемным залом. Начальник уезда Ло торжественно встретил судью и провел в пышно украшенный просторный зал. Ло показался судье Ди прямой противоположностью своему коллеге судье Пэну. Он был невысоким бодрым молодым человеком, немного полноватым, не носил бакенбард, а отпустил по столичной моде тонкие острые усики и короткую бородку.

Пока они обменивались обычными любезностями, до уха судьи донеслись приглушенные звуки музыки из соседних покоев. Ло рассыпался в извинениях и объяснил, что в честь прибытия гостя осмелился пригласить нескольких друзей. После того как час его предполагаемого приезда миновал, Ло решил, что судья не приедет нынешним вечером, и все сели за стол. Он пригласил судью Ди поужинать вдвоем в маленьком зале, где они смогли бы спокойно обсудить дела, интересующие их обоих.

Несмотря на это вежливое предложение, было нетрудно понять, что серьезный разговор не кажется судье Ло лучшим занятием для приятного вечера. И поскольку судья Ди тоже не был расположен к еще одной подобной беседе, он ответил:

— Скажу вам честно, я немного устал. Не хотел бы показаться вам легкомысленным, но я все-таки предпочел бы разделить ужин с вашими друзьями и воспользоваться случаем познакомиться с ними.

Судья Ло выглядел приятно удивленным и поспешил провести своего гостя в зал во втором дворе, где шло пиршество. Три господина за щедро накрытым столом весело опустошали свои чаши.

Как только Ло представил судью Ди, гости встали и поклонились. Старший из приглашенных, дальний родственник хозяина Ло Пиньван, был известным поэтом. Вторым гостем был модный в столице художник, а третьим — молодой человек, только что сдавший литературные экзамены и путешествовавший по империи, чтобы расширить свой кругозор. Было ясно, что все трое — постоянные участники развлечений наместника округа.

Появление судьи Ди несколько охладило атмосферу, и после обычного обмена любезностями беседа потеряла живость. Окинув присутствующих взглядом, судья Ди приказал трижды наполнить и осушить их чаши.

Подогретое вино подняло ему настроение. Он спел старинную балладу, чем заслужил всеобщее одобрение. В ответ До Пиньван продекламировал несколько своих лирических стихотворений, а когда чаши были наполнены снова, судья Ди прочитал несколько лирических стихов. Начальник До от восторга захлопал в ладоши. По его сигналу из-за ширмы, стоявшей в глубине зала, вышли четыре роскошно одетые девушки, удалившиеся, когда До привел своего гостя. Двое стали разливать вино, третья заиграла на серебряной флейте, а четвертая исполнила полный изящества танец, совершая в воздухе плавные движения рукавами.

Начальник Ло улыбнулся и сказал друзьям:

— Вот видите, братья, как лживы слухи! Представьте себе, в столице наш судья Ди пользуется репутацией человека чрезвычайно строгих правил. Теперь же вы сами можете убедиться в том, как он весел и общителен.

Затем он назвал имена каждой из четырех девушек. Они оказались в одинаковой мере хорошо воспитанными и красивыми, удивив судью тем, что умно комментировали стихи, которые он читал, и на ходу сочиняли новые слова к известным мелодиям.

Время летело незаметно, и было уже довольно поздно, когда гости начали расходиться. Девушки, разливавшие вино, оказались подругами Ло Пиньвана и художника и ушли вместе с ними. Молодой победитель литературных экзаменов решил сопроводить танцовщицу и флейтистку на праздник в другой дом. Поэтому судья Ди и судья Ло остались за столом вдвоем.

Ло заявил, что отныне считает судью Ди своим сердечным другом, и, захмелев, предложил отставить формальности и отныне называть друг друга «старший брат» и «младший брат». Они вышли на террасу, чтобы насладиться свежестью воздуха и полюбоваться полнолунием, и сели на скамеечки за мраморной балюстрадой. Отсюда открывался прекрасный вид на благоухающий ухоженный сад. Между новыми друзьями завязался оживленный разговор о прелестях девушек, которые их только что оставили.

— Хотя мы сегодня встретились впервые, младший брат, — сказал судья Ди, — мне кажется, что я знаю тебя всю мою жизнь! Позволь же мне спросить твоего совета в одном деликатном вопросе.

— Я буду рад дать его, — ответил Ло торжественно, — хотя он и будет бесполезен для такого мудреца, как ты.

— Честно говоря, — понизил голос судья Ди, — я очень люблю вино и женщин. И в этих вопросах ценю разнообразие.

— Превосходно! — воскликнул судья Ло. — Я полностью согласен с этим здравым утверждением. Самые утонченные деликатесы приедаются, если их употреблять в пищу каждый день.

— К несчастью, — продолжил судья Ди, — мое нынешнее положение запрещает мне посещать дома цветов в собственном округе, и я не могу выбрать там какой-нибудь нежный бутон, который скрасил бы часы моего досуга. Ты же знаешь, с какой скоростью распространяются в городах сплетни, а мне бы ни в коем случае не хотелось подорвать свой авторитет.

— Именно это, — вздохнул собеседник, — а также нудные заседания составляют два главных неудобства нашей службы.

Судья Ди наклонился вперед и еще больше понизил голос:

— Теперь предположим, что мне выпадет случай найти здесь, в твоем столь хорошо управляемом округе, тот редкий бутон. Будет ли это злоупотреблением нашей дружбой, если я попрошу тебя тайно пересадить этот нежный побег в мой бедный сад?

Судья Ло тут же с готовностью принялся выполнять желание гостя. Он встал, поклонился судье Ди и воскликнул:

— Будь уверен, старший брат, что я весьма польщен тем, что подобной чести удостоен мой округ! Задержись на несколько дней в моем скромном жилище, чтобы мы могли всесторонне рассмотреть столь важную проблему.

— Увы, — ответил судья Ди, — многочисленные важные дела требуют моего возвращения в Пуян уже завтра. Однако ночь только началась, и если ты соблаговолишь удостоить меня своей бесценной помощи и совета, то до восхода солнца можно многое успеть.

Судья До взволнованно хлопнул в ладоши.

— Как это нетерпение доказывает романтичность твоей натуры! Но завоевать красавицу за такое короткое время... Для этого потребуется вся твоя обходительность. Большинство девушек уже имеют здесь нежные привязанности, и будет трудно уговорить их уехать. Однако ты выглядишь величественно, хотя, если уж говорить совсем честно, такие длинные бакенбарды в столице давно вышли из моды. Так что ты должен сделать все, что от тебя зависит. Что же касается меня, то я позабочусь о том, чтобы привести сюда первых красавиц!

Повернувшись в сторону зала, он крикнул слугам:

— Позовите домоправителя!

Вскоре вошел мужчина средних лет с лукавым лицом и поклонился.

— Я хочу, чтобы ты взял паланкин, — приказал Ло, — и доставил сюда четыре или пять девушек, чтобы аккомпанировать нам, когда мы станем петь оды осенней луне.

Домоправитель, по всей видимости привычный к подобным требованиям, склонился еще ниже.

— Теперь скажи, — сказал Ло, обращаясь к новому другу, — каковы твои предпочтения? Красота форм? Страстный нрав? Таланты в изящных искусствах? Или же тебе более всего по душе остроумная беседа? Сейчас довольно поздно, поэтому большинство красавиц уже дома, и выбор будет очень широк. Скажи о своих желаниях, старший брат, и мой управляющий будет руководствоваться ими при выборе.

— Пусть между нами не останется тайн, младший брат, — ответил судья Ди. — Позволь мне быть честным. За время пребывания в столице я устал от слишком воспитанных спутниц и от их слишком утонченных манер. Ныне мои вкусы направлены — стыдно признаться — на более простые цветы — те, что распускаются в местах, которые люди нашего круга обычно избегают.

— Ха! — усмехнулся Ло. — Разве не установили наши философы, что в конце концов чересчур положительное сливается с чересчур отрицательным? Ты, старший брат, достиг той высшей степени просветления, которая позволяет тебе обнаруживать красоту там, где менее одаренные личности увидели бы только пошлость. Старший брат приказывает, младший брат подчиняется!

Ло дал знак домоправителю приблизиться и прошептал ему на ухо несколько слов. Тот удивленно поднял бровь, низко поклонился и вышел.

Ло снова проводил гостя в праздничный зал, приказал слугам принести новые блюда, а затем с кубком вина в руках провозгласил тост за здоровье судьи Ди, добавив:

— Я нахожу твою оригинальность весьма интересной, старший брат, и жду с нетерпением этого нового опыта!

Через некоторое время занавес из нитей хрустальных бусин зазвенел, и появились четыре молодые женщины. Они были одеты в кричащие наряды и слишком ярко накрашены. Две из них были еще очень юны и, несмотря на броский макияж, довольно милы, но на лицах других, постарше, уже лежал отпечаток их профессии.

Судья Ди, однако, казался довольным. Заметив, что девушки смутились, оказавшись в роскошной обстановке зала, он поднялся и вежливо спросил их имена. Самые юные назвались Абрикос и Голубой Нефрит, а те, что постарше, — Павлин и Пион. Судья подвел их к столу, но они не поднимали глаз и стояли, не зная, как себя держать и что говорить. Судья Ди настоял на том, чтобы они сели за стол и попробовали угощение, а Ло показал, как разливать вино. Вскоре барышни немного осмелели, начали осматриваться и восхищаться тем, что видели.

Само собой разумеется, ни одна из них не умела ни петь, ни танцевать, ни читать, но Ло обмакнул палочки в соус и позабавил девушек, написав на столе их имена.

После того как гостьи выпили по чаше вина и немного поели, судья Ди прошептал несколько слов на ухо своему новому другу. Ло понимающе кивнул и позвал домоправителя, которому дал какие-то указания. Немного погодя тот пришел снова и объявил, что барышень Павлин и Пион вызывают домой. Каждой из них судья вручил по серебряному слитку, и они удалились.

После их ухода судья посадил оставшихся девушек рядом с собой и стал учить их произносить тосты, стараясь вовлечь в общую беседу. Ло с удовольствием наблюдал за стараниями судьи Ди, осушая одну чашу за другой.

Наконец, барышня Абрикос разговорилась и стала отвечать на умело поставленные вопросы судьи Ди. Она и ее сестра Голубой Нефрит были крестьянками из провинции Хунань. Десять лет назад из-за необычайно сильных наводнений случился страшный голод, и родители продали их своднику в столицу. Сначала они работали служанками, а когда подросли, он перепродал их родственнику в Цзиньхуа. Судья сделал вывод, что, несмотря на окружающую их мерзость, девушки сохранили природную честность, и подумал, что, если с ними хорошо обращаться и правильно воспитывать, они могли бы стать вполне приемлемыми спутницами.

В полночь судья Ло наконец достиг предела своих возможностей. Ему стало трудно сидеть в кресле прямо, а речь его стала бессвязной. Видя его состояние, судья Ди высказал пожелание удалиться.

С помощью двух слуг Ло поднялся и, пожелав спокойной ночи своему старшему брату, сказал домоправителю:

— Исполняй приказы его чести судьи Ди как мои!

Когда жизнерадостный начальник уезда был отведен в свои покои, судья Ди подозвал домоправителя и доверительно сказал ему:

— Я хочу выкупить этих двух девушек. Пожалуйста, обсудите все с их нынешним хозяином, соблюдая максимальную секретность. Никто не должен узнать, что вы действуете от моего имени.

С понимающей улыбкой управляющий кивнул. Судья Ди достал из рукава два золотых слитка и передал ему, сказав:

— Этого золота более чем достаточно для сделки. Остаток послужит для оплаты их проезда до моего дома в Пуяне.

Потом судья Ди вложил в руку домоправителя слиток серебра и добавил:

— Примите этот небольшой подарок в качестве комиссии за сделку.

После полагавшихся по правилам хорошего тона многочисленных отказов домоправитель принял слиток и спрятал его в рукав. Он заверил судью, что его указания будут точно выполнены и что его собственная жена сопроводит девушек до Пуяна.

— А сейчас я прикажу отвести их в покои, выделенные вашей чести, — добавил он.

Однако судья Ди сказал, что ему нужно хорошенько отдохнуть перед дорогой. Барышни Абрикос и Голубой Нефрит попрощались с ним, и слуга проводил его в спальню.

Тем временем Дао Гань занимался сбором сведений о госпоже Лян. Поскольку она жила неподалеку от улицы Полумесяца, он решил прежде нанести визит главному смотрителю квартала, господину Гао, и пришел как раз к обеду.

Дао Гань горячо приветствовал Гао. Тот, после полученного от судьи Ди выговора, решил поддерживать хорошие отношения с его помощниками и пригласил посетителя разделить с ним трапезу. Дао Гань не стал отказываться.

После того как помощник судьи насытился, хозяин принес регистрационную книгу квартала и показал запись о том, что госпожа Лян прибыла в Пуян два года назад вместе со своим внуком Лян Кофа. Она сообщила, что ей шестьдесят восемь лет, а ее внуку тридцать. По мнению смотрителя, он выглядел гораздо моложе, лет на двадцать. Но, вероятно, ему все-таки было тридцать, поскольку госпожа Лян рассказала, что он уже выдержал второй литературный экзамен. Он был славным парнем и любил гулять по городу. Особенно ему нравился северо-западный квартал, и его часто видели прохаживающимся по берегу Канала возле шлюза.

Через несколько недель после приезда госпожа Лян сообщила о его исчезновении. Он отсутствовал два дня, и его бабушка боялась, что с ним что-то случилось. Поиски не принесли результата, Лян Кофа так и не нашли. Госпожа Лян явилась в суд и подала жалобу на Линь Фана, богатого кантонского купца, поселившегося в Пуяне, обвинив его в похищении внука. Одновременно она передала судье Фэну кипу старых бумаг. Из них стало ясно, что между домами Лян и Линь давно царит вражда. Но поскольку госпожа Лян не смогла предоставить никаких доказательств причастности Линь Фана к исчезновению внука, судья Фэн закрыл дело. Госпожа Лян живет в маленьком доме вместе со старой служанкой. Она стала немного странной из-за преклонного возраста и обрушившегося на нее несчастья. Что же касается исчезновения Лян Кофа, то на сей счет у смотрителя квартала никакого мнения нет. Возможно, он просто утонул в Канале.

Узнав все это, Дао Гань вежливо поблагодарил Гао за гостеприимство и отправился посмотреть на дом госпожи Лян, который находился на пустынной узкой улочке неподалеку от южного шлюза. Жилище ее было одним из низких одноэтажных домишек, вероятно, оно состояло из трех комнат.

Дао Гань постучал в черную, ничем не украшенную дверь. Довольно долго ответа не было, потом послышалось шарканье и приоткрылось дверное оконце. В нем появилось морщинистое лицо старухи.

— Что вам нужно? — спросила она резким визгливым голосом.

— Дома ли госпожа Лян? — вежливым тоном осведомился Дао Гань.

Старуха бросила на него настороженный взгляд.

— Она больна и никого не принимает! — бросила она и захлопнула окошечко.

Дао Гань пожал плечами. Обернувшись, он осмотрел улицу. Вокруг не было ни души, ни одного попрошайки или бродячего торговца. Дао Гань засомневался в добропорядочности госпожи Лян, в которую так быстро поверил судья Ди. Возможно, она и ее внук все подстроили, рассказывая свою грустную историю для маскировки какой-то аферы. Не исключено, что они даже были в сговоре с этим Линь Фаном. В таком тихом уголке можно успешно проворачивать разные тайные дела.

Дао Гань заметил, что один дом на другой стороне был двухэтажным, сложенным из кирпича. Старая, размытая дождями вывеска гласила, что некогда тут находилась лавка торговца шелком. Теперь все ставни были закрыты, и дом выглядел нежилым.

«Здесь нечего делать, — сказал сам себе Дао Гань. — Лучше пойду я и узнаю побольше о Линь Фане и его окружении».

Искать нужный дом в старой части города ему пришлось долго, хотя адрес он узнал в регистрационной книге суда. Раньше в этом месте селились знатные люди, но после того, как более модным стал восточный квартал, они перебрались туда. Вокруг некогда пышных особняков образовалась целая сеть узких извилистых улочек, и Дао Ганю пришлось порядком поплутать перед тем, как найти большой дом Линь Фаня с высокими воротами. Они были покрыты красным лаком и ажурной резьбой, по обеим сторонам сидели два каменных льва. Особняк казался неприветливым.

Дао Гань хотел обойти стену, чтобы найти вход для прислуги и понять размер территории. Но справа проход перекрывала стена соседнего здания, а слева громоздились руины. Вернувшись, он зашел в лавку зеленщика. Купив маринованных овощей, он вежливо осведомился о состоянии дел торговца.

Тот вытер руки о фартук.

— В этом квартале большой прибыли ожидать не приходится, но я не жалуюсь. Все в моей семье здоровы и сильны, потому работаем с утра до вечера и каждый день обедаем рисовой кашей с овощами из нашей лавки. А раз в неделю добавляем к ней кусочек свинины. Чего еще желать?

— А я было подумал, что у вас достаточно состоятельных покупателей, — заметил Дао Гань. — Совсем рядом такие великолепные особняки.

Зеленщик пожал плечами.

— Так-то оно так, но, увы, один из двух окрестных богатых домов многие годы пустует, а во втором живут приезжие из Кантона. Мне кажется, они сами с трудом понимают свой язык. У господина Линя в северо-западном предместье есть земля вдоль Канала, и каждую неделю ему привозят целую тележку овощей. Поэтому он и медной монеты не потратил в моей лавке.

— Я некоторое время жил в Кантоне, — заметил помощник судьи Ди. — Кантонцы довольно общительны. Наверное, слуги этого господина Линя забегают к вам поболтать?

— Никого из них не знаю, — с отвращением произнес зеленщик. — Они, судя по всему, считают себя выше всех остальных. Но почему это вас так интересует?

— По правде говоря, — ответил Дао Гань, — я опытный реставратор картин на шелке. И я подумал, не найдется ли в таком богатом доме свитков, нуждающихся в реставрации?

— Даже и не думайте об этом! Бродячие ремесленники и торговцы никогда не переступают порога этого дома.

Однако Дао Ганя сказанное не остановило. Выйдя из лавки, он свернул за угол и достал из рукава свой хитрый мешок. Он так расположил бамбуковые палочки, что стало казаться, будто внутри находятся банки с клеем и кисти реставратора. Поднявшись по ступеням к воротам дома Линь Фана, он громко постучал. Через некоторое время раскрылось оконце, и за деревянной решеткой показалось хмурое лицо.

— Я опытный реставратор картин, научившийся своему ремеслу в Кантоне, — сказал Дао Гань на кантонском диалекте, — нет ли у вас чего-нибудь, что требует починки?

При звуке родной речи лицо привратника просветлело, и он открыл тяжелую дверь.

— Я спрошу, приятель. Раз уж ты говоришь на нормальном языке и жил в нашем великолепном Городе Пяти Баранов, ты можешь зайти и подождать ответа прямо здесь.

Войдя, Дао Гань увидел просторный чистый двор, окруженный низкими зданиями. Вокруг царила тишина. Не было слышно ни голосов слуг, ни шагов.

Когда привратник вернулся, лицо его снова было хмурым. За ним следовал коренастый, широкоплечий человек, одетый в излюбленную кантонцами черную парчу. Его широкое лицо с редкими усиками было уродливо. Важность, с которой он двигался, выдавала его положение управляющего.

— Что тебе нужно, мошенник? — закричал он на Дао Ганя. — Если бы нам нужен был реставратор, мы бы его вызвали. Вон отсюда!

Дао Ганю ничего не оставалось, как уйти, бормоча извинения. Тяжелые створки ворот с грохотом захлопнулись за его спиной.

Неторопливо удаляясь, он думал о том, что делать дальше. Предпринимать что-либо при дневном свете было бесполезно. Дао Гань решил, что можно прогуляться до северо-западного предместья и осмотреть ферму Линь Фана.

Он вышел из города через северные ворота и спустя полчаса оказался на Канале. Поскольку в Пуяне кантонцев было мало, встреченные крестьяне быстро указали Дао Ганю владение Линь Фана. Это оказался большой участок плодородной земли, вытянувшийся вдоль Канала почти на два ли[3]. В центре высилось аккуратно оштукатуренное здание фермы с двумя большими складами позади. К небольшому причалу, где стояла джонка, вела тропинка. Кроме троих мужчин, грузивших на борт тюки, обернутые в дерюгу, никого не было видно.

Не заметив ничего подозрительного в этой мирной сельской картине, Дао Гань вернулся в город тем же путем. Он зашел в маленький трактир и заказал себе рис и миску мясного супа, убедив подавальщика принести ему еще и свежий лук бесплатно. После прогулки у него разыгрался аппетит, он съел весь рис до последнего зернышка и полностью осушил миску. Поев, Дао Гань опустил голову на руки и вскоре задремал.

Когда он проснулся, уже стемнело. Он рассыпался в благодарностях и ушел, оставив на чай столь ничтожную сумму, что возмущенный подавальщик хотел даже кричать ему, чтобы он вернулся.

Дао Гань направился к дому Линь Фана. Осенняя луна светила очень ярко, и ему не составляло труда находить дорогу. Лавка зеленщика уже закрылась, и все вокруг, казалось, вымерло. Помощник судьи подошел к развалинам слева от ворот. Осторожно ступая среди битого кирпича и кустов, он сумел обнаружить старый вход во второй двор и забрался на груду мусора, возвышавшуюся возле закрытых ворот. Стена здесь едва держалась. Дао Гань подумал, что, взобравшись на нее, он смог бы увидеть, что происходит во дворе.

После нескольких неудачных попыток ему это удалось. Он лег на живот и увидел, что с этого ненадежного насеста открывается отличный вид на владения Линь Фана. Они состояли из трех дворов, каждый из которых был окружен большими домами и соединялся с остальными с помощью резных переходов. При этом создавалось впечатление, будто здесь никто не живет, поскольку ни одно из многочисленных окон, кроме двух, не было освещено. Это показалось Дао Ганю странным, потому что обычно ранним вечером в богатых владениях бывает очень оживленно.

Он пролежал на стене больше часа, но ничто внизу так и не шелохнулось. Один раз что-то будто промелькнуло в тени первого двора, но он решил, что глаза его подвели, потому что не услышал ни малейшего звука. Когда, наконец, Дао Гань собрался покинуть свой наблюдательный пункт, у него из-под ноги выскользнул кирпич. Помощник судьи сорвался со стены и упал в кусты, а за ним с грохотом рухнула часть стены. Дао Гань выругался, он сильно ударился коленом и порвал одежду, и, с трудом поднявшись, начал выбираться на дорогу. Как нарочно, в этот момент луна скрылась за облаком, и наступила полная темнота.

Бурная жизнь Дао Ганя снабдила его чувством опасности, и вот теперь он ощутил, что здесь не один. Кто-то следил за ним, спрятавшись среди руин. Дао Гань замер, прислушиваясь. Но кроме тихого шороха в кустарнике, который, должно быть, был вызван движением какого-то маленького зверька, он ничего не разобрал. И все же, когда луна засияла снова, он внимательно осмотрелся, прежде чем идти дальше. Ничего подозрительного он не заметил и двинулся вперед, стараясь оставаться в тени.

На улице Дао Гань вздохнул с облегчением. Пройдя мимо лавки зеленщика, он ускорил шаг, потому что гробовая тишина и отсутствие прохожих сильно ему не нравились.

Внезапно он понял, что свернул не в ту сторону. Теперь он оказался в совершенно незнакомом узеньком переулке. Оглядываясь по сторонам, Дао Гань заметил, как из тени вышли двое в масках и направились прямо к нему. Он побежал, свернул в нескольких местах, надеясь запутать преследователей или выбраться в людное место. Но ему снова не повезло, он не только не попал на главную улицу, но очутился в тупике. Когда Дао Гань обернулся, преследователи маячили прямо у него за спиной.

— Что вы хотите? Нет ничего такого, о чем нельзя было бы договориться! — крикнул он.

Не обратив внимания на его слова, они приблизились, и один замахнулся, чтобы ударить Дао Ганя по голове. В трудную минуту помощник судьи больше надеялся на свой язык, чем на кулаки. Опыт в драках у него был небольшой, он ограничивался дружеской борьбой с Ма Жуном или Цзяо Таем. Но он отнюдь не был трусом, в чем многие злодеи, обманутые его добродушным видом, смогли убедиться на своем горьком опыте.

Уйдя от удара, он проскользнул между двумя нападавшими и попытался сбить с ног второго противника, но при этом потерял равновесие, и ему тут же скрутили руки за спиной. По кровожадному блеску в глазах нападавших Дао Гань понял, что они охотятся не за его деньгами. Этим злодеям была нужна его жизнь. Он изо всех сил закричал: «Помогите!» Один из злодеев заставил его повернуться, а второй достал кинжал. У Дао Ганя мелькнула мысль, что он больше никогда не сможет ничем помочь судье Ди. Он стал пинаться, пытался освободить руки, но тщетно. И в этот момент у входа в тупик показался какой-то лохматый здоровяк.

Внезапно Дао Гань почувствовал, что его никто больше не держит. Злодей в маске отпустил его и со всех ног бросился бежать из тупика. Прохожий хотел схватить того, кто был с кинжалом, но тот увернулся от него и помчался следом за напарником. Прохожий ринулся за ними.

Дао Гань глубоко вздохнул, отер струившийся по лицу пот и поправил одежду. Его спаситель вернулся и сказал сердито:

— Опять взялся за старое?

— Ма Жун, я всегда ценил твое общество, но сейчас ценю его особенно! Что ты тут делаешь в таком странном одеянии?

Ма Жун ворчливо ответил:

— Я возвращался домой после встречи со своим приятелем Шень Па в даосском храме и заблудился в проклятом лабиринте улиц. Проходя мимо этого тупичка, услышал чей-то вопль о помощи и бросился оказывать ее. Но если бы я знал, что это всего лишь ты, я бы подождал, пока тебя хорошенько вздуют за твое мошенничество.

— Если бы ты задержался хоть чуточку дольше, помогать было бы некому.

Наклонившись, он подобрал кинжал, брошенный нападавшим, и протянул его Ма Жуну. Тот взвесил оружие в руке и внимательно оглядел сияющее в свете луны лезвие.

— Брат! — воскликнул он. — Он прошел бы по твоему животу, как коса по траве! Теперь мне больше всего жаль, что я не догнал тех ублюдков. Они, похоже, отлично ориентируются в этом проклятом квартале. Шмыгнули на темную сторону улицы и испарились прежде, чем я понял, куда они делись. Зачем ты выбрал такое неприятное место для того, чтобы затевать ссору с этими бандитами?

— Никакой ссоры я не затевал, — обиженным тоном сказал Дао Гань, — я обследовал владения проклятого кантонца Линь Фана по приказу судьи Ди. Когда я возвращался оттуда, эти двое головорезов внезапно напали на меня.

Ма Жун снова посмотрел на кинжал в своей руке.

— Отныне, друг мой, оставляй лучше такие опасные предприятия Цзяо Таю и мне. Очевидно, Линь Фан заметил, как ты наблюдаешь за ним, и ему это не понравилось. Я уверен, это он поручил двум убийцам убрать тебя, потому что кинжал очень похож на те, что носят при себе кантонские бандиты.

— Теперь я вспомнил! — воскликнул Дао Гань. — Один из этих псов мне показался знакомым. Хотя платок и скрывал нижнюю часть его лица, телосложение и осанка напомнили мне грубого управляющего домом Линь Фана.

— Значит, они нечисты на руку, раз всполошились из-за того, что ты пытался узнать, чем они заняты. Пойдем, пора домой!

Они снова углубились в лабиринт извилистых улочек и в конце концов выбрались на главную улицу, которая быстро вывела их к судебной управе.

Друзья застали старшину Хуна одного в кабинете первого писца, он изучал фигуры на шахматной доске. Оторвавшись от своего занятия, он разлил по чашкам чай, и Дао Гань подробно рассказал ему о своем походе и о своевременном вмешательстве Ма Жуна.

— Я все еще сожалею о том, — закончил он, — что его честь запретил продолжать расследование в храме Безграничного милосердия. Мне больше нравится иметь дело с этими глупыми лысоголовыми, чем с кантонскими головорезами. И в храме я хоть чуточку подзаработал.

— Когда его честь решит дать ход делу госпожи Лян, — заметил старшина, — нам придется действовать очень быстро.

— Но к чему такая спешка? — спросил Дао Гань.

— Если бы это вечернее приключение не замутило твой разум, ты бы и сам сообразил, — ответил старшина Хун. — Сам же сказал, что большая богатая усадьба Линь Фана практически пуста. Это может означать лишь одно: он и его люди собираются покинуть Пуян. Женщины и большинство слуг, скорее всего, уже уехали. Количество освещенных окон подтверждает, что кроме привратника и самого Линь Фана там остались только двое его подручных. Я не удивлюсь, если джонка, которую ты видел у фермы, готовится поднять паруса и отплыть на юг.

Дао Гань ударил кулаком по столу.

— Конечно, старшина! — воскликнул он. — Это все объясняет! Его чести надо немедля принять решение, чтобы мы могли оповестить моего приятеля Линь Фана о том, что ему запрещено покидать город, поскольку против него возбуждено дело. Мне бы очень хотелось самому отнести этому мерзавцу извещение. Но, хоть убей, я не понимаю, какая связь между его тайными махинациями и старой госпожой Лян.

— Его честь, — пояснил секретарь, — взял с собой в поездку бумаги госпожи Лян. Сам я их еще не видел, но из нескольких замечаний его чести понял, что пока он не нашел в них ничего, что могло бы послужить прямой уликой против Линь Фана. Но может быть, его честь уже придумал какой-то хитрый план.

— Следует ли мне завтра опять понаблюдать за усадьбой Линь Фана? — спросил Дао Гань.

— Я думаю, тебе лучше пока оставить это. Подожди до разговора с его честью.

Дао Гань согласился и спросил у Ма Жуна, что произошло у храма Высшей мудрости.

— Сегодня вечером я получил хорошие новости, — ответил тот, — достойный Шень Па спросил, не интересует ли меня случайно красивая золотая заколка. Вначале я сказал, что не очень-то, заметив, что заколки всегда носятся парами и я предпочел бы золотой браслет, который было бы легко спрятать в рукаве. Но Шень Па уверял меня, что эту заколку легко переделать в браслет, и в конце концов я дал себя переубедить. Завтра вечером Шень Па устраивает мне встречу с владельцем заколки. Когда одна будет у нас, мы быстро найдем и вторую. И если уж я не увижу самого убийцу, то, по крайней мере, узнаю, кто он и где его искать.

Старшина Хун выглядел довольным.

— Неплохо, неплохо, Ма Жун! — сказал он. — А что произошло дальше?

— Я ушел не сразу и сыграл с ними партию в кости, дав этим мошенникам выиграть пятьдесят медных монет. Я заметил, что Шень Па и его приятели использовали приемчики, хорошо знакомые мне благодаря урокам нашего Дао Ганя. Но, не желая нарушать воцарившейся между нами сердечной атмосферы, я сделал вид, будто ничего не заметил. После игры мы поболтали о том о сем, и они рассказали мне ужасающие истории о храме Высшей мудрости. Вы на моем месте наверняка спросили бы у Шень Па, почему он и его люди живут там, в этих жалких лачугах у ворот, вместо того чтобы взломать заднюю дверь храма и с удобством разместиться в заброшенных кельях.

— Да, я тоже об этом думал, — заметил Дао Гань.

— И вот Шень Па ответил мне, что именно так они и собирались поступить, но, к сожалению, в храме обитают призраки. По ночам оттуда слышатся стоны и звон цепей. Однажды один из его людей видел, как открылось окно и демон с красными глазами и зелеными волосами посмотрел на него. Можете мне поверить, что Шень Па и его ребята не из пугливых, но все, что касается призраков и духов, наводит на них ужас.

— Да тут любой испугается! — сказал Дао Гань. — Но почему монахи оставили храм? Обычно этих лентяев непросто согнать с насиженного места. Как думаешь, их прогнали демоны или злые лисы-оборотни ?

— Не знаю, — ответил Ма Жун. — Одно могу сказать: они покинули это место и ушли неизвестно куда.

В свою очередь старшина Хун рассказал историю, от которой волосы вставали дыбом. Речь в ней шла о юноше, взявшем в жены красивую девушку, а она оказалась лисой-оборотнем и перегрызла ему горло во время брачной ночи.

Когда старшина Хун закончил рассказ, Ма Жун сказал:

— Все эти разговоры о призраках и демонах вызывают у меня сильное желание выпить чего-то покрепче чая.

— А мне, — подхватил Дао Гань, — это напомнило о том, что рядом с домом Линь Фана я купил маринованных овощей и орехов, чтобы поддержать разговор с зеленщиком. Смею сказать, они прекрасно подойдут на закуску к вину.

— Небеса послали тебе прекрасную возможность избавиться от денег, которые ты добыл в храме Безграничного милосердия! — сказал Ма Жун. — Ты же знаешь, что украденные в храме деньги приносят несчастье тому, кто их бережет!

Дао Гань не возражал и отправил сонного слугу за местным вином. Подогрев его на жаровне, друзья снова и снова наполняли чаши и разошлись только после полуночи.

На следующее утро они снова встретились в присутствии. Старшина Хун отправился проверять тюрьму, Дао Гань — в архив, чтобы разыскать все документы, имеющие отношение к делам Линь Фана в Пуяне, а Ма Жун пошел в казарму.

Увидев, что стражники и посыльные либо бездельничают, либо играют в кости, он приказал им собраться в главном дворе и муштровал их там два часа подряд, к большому их неудовольствию. Затем он пообедал в компании старшины Хуна и Дао Ганя, вернулся к себе и хорошенько вздремнул. Он догадывался, что вечер ему предстоит напряженный.

Когда стемнело, Ма Жун снова переоделся в бедную залатанную одежду. Старшина Хун велел казначею отсчитать ему тридцать серебряных слитков. Ма Жун завернул их в кусок материи, сунул в рукав и направился к храму Высшей мудрости.

Он застал Шень Па на его обычном месте, сидящим спиной к стене и чешущим живот. Толстяк был полностью поглощен игрой в кости, но когда заметил Ма Жуна, радостно с ним поздоровался и пригласил сесть рядом.

Сев на корточки, Ма Жун сказал ему:

— Я подумал, брат, что на те медяки, которые ты в прошлый раз выиграл, ты мог бы купить себе хорошую куртку. Без нее что ты будешь делать зимой?

Шень Па с упреком взглянул на него.

— Брат, — ответил он, — обидно мне слышать такие слова. Разве я тебе не говорил, что являюсь главой гильдии нищих? Как же я могу быть замешанным в таком недостойном занятии, как покупка одежды? Давай-ка мы лучше поговорим о важном деле.

Наклонившись к Ма Жуну, он заговорил хриплым шепотом:

— Все устроено. Сегодня вечером ты сможешь покинуть город. Золотую заколку хочет продать бродячий даосский монах. Он будет тебя ждать в чайном доме Ван Лу, за Барабанной башней. Ты его легко найдешь, он будет сидеть один, в углу, и под носиком его чайника будут стоять две пустые чашки. Ты должен обозначить себя, сказав что-нибудь про эти чашки. Остальное зависит от тебя.

Ма Жун рассыпался в благодарностях и обещал непременно выразить свое почтение Шень Па, когда ему снова придется быть в Пуяне. Потом он поспешил к храму бога войны, неподалеку от которого чернел силуэт Барабанной башни. Уличный мальчишка проводил его до маленькой, но оживленной торговой улочки, где Ма Жун сразу увидел вывеску Ван Лу.

Откинув грязную занавеску на двери, Ма Жун вошел. Вокруг шатких чайных столиков сидело около десятка мужчин. Почти все они были в лохмотьях, от них исходил тошнотворный запах немытых тел. В самом дальнем углу за столиком сидел монах.

Когда Ма Жун приблизился к нему, его охватило сомнение. На ожидавшем его человеке был старый капюшон даоса, его голову укрывала засаленная черная шапочка, а у пояса висела деревянная погремушка. Но Ма Жун ожидал увидеть высокого, сильного мужчину, этот же был толст и низок ростом, его лицо было потным и грязным. Он ничем не напоминал насильника, описанного судьей Ди. Однако ошибки быть не могло.

Ма Жун подошел к столику монаха и небрежно сказал:

— Брат, раз уж на твоем столе две пустые чашки, могу ли я присесть с тобой, чтобы промочить горло?

— Ха! — хрюкнул толстяк. — Вот и ты, мой ученик! Садись, выпей чашку чая. Захватил ли ты с собой священную книгу?

Прежде чем сесть, Ма Жун вытянул левую руку, чтобы дать монаху возможность пощупать спрятанный в рукаве сверток. Ловкие пальцы пройдохи быстро распознали серебряные слитки. Он кивнул и налил Ма Жуну чаю.

После того как каждый из них отпил по несколько глотков, толстяк сказал:

— А теперь я покажу тебе то место, которое очень ясно объясняет доктрину Божественной Пустоты.

Он вынул из-за пазухи грязную книгу с потрепанными углами. Ма Жун взял в руки толстый том и заметил название «Тайная традиция Нефритового императора» — известный канонический даосский труд.

Он пролистал книгу, но не обнаружил ничего необычного.

Монах лукаво улыбнулся.

— Нужно прочесть десятую главу.

Найдя указанное место, Ма Жун поднес книгу к глазам, словно для того, чтобы было удобнее разобрать текст. В сгибе лежала золотая заколка. МаЖун сразу узнал силуэт летящей ласточки, о которой говорил судья Ди, и отметил мастерство ювелира.

Он быстро захлопнул книгу и опустил ее в рукав.

— Этот великолепный труд наверняка разрешит мои сомнения! Теперь позвольте же мне вернуть тот трактат, который недавно вы любезно одолжили мне.

Продолжая говорить, он извлек из рукава сверток с серебром и протянул собеседнику, который тут же спрятал его за пазухой.

— Ну а теперь я должен идти, — сказал Ма Жун. — Но завтра вечером мы встретимся и продолжим обсуждение.

Монах пробормотал несколько вежливых слов, и Ма Жун удалился.

На улице он увидел бродячего предсказателя, окруженного толпой зевак. Он присоединился к ним, встав так, чтобы не терять из виду дверь чайной Ван Лу.

Очень скоро толстый коротышка вышел оттуда и быстро двинулся прочь. Ма Жун пошел следом, держась поодаль и стараясь не попадать в круги света, которые отбрасывали масляные фонари уличных торговцев.

Преследуемый монах спешил в сторону северных ворот со всей быстротой, на какую были способны

его коротенькие ножки. Внезапно он свернул в узкий боковой переулок. Ма Жун подошел и заглянул за угол.

Толстый монах остановился на пороге какого-то обшарпанного дома и поднял руку, чтобы постучать в дверь. Ма Жун подкрался сзади, схватил его за плечо, рывком развернул к себе лицом и схватил за горло.

— Один звук, и ты мертв! — шепнул он.

Затем он протащил толстяка по переулку, затолкал в темный угол и прижал к стене.

— Я отдам вам серебро! — заныл тот. — Умоляю, не убивайте меня!

Ма Жун забрал у него сверток и сунул в рукав. Хорошенько встряхнув свою жертву, он зарычал:

— Где ты взял эту заколку?

— Нашел ее на улице. Какая-то женщина...

Ма Жун снова схватил его за горло и треснул головой о стену.

— Правду! — зашипел он свирепо. — Говори правду, собака, если тебе дорога твоя убогая жизнь!

— Я все скажу! — прохрипел тот.

Ма Жун ослабил хватку на горле толстяка, но угрожающе навис над ним.

— Я вхожу в банду из шести бродяг, — затараторил тот. — Мы бродим по городам и селениям, выдавая себя за нищенствующих монахов-даосов. Живем в заброшенной казарме у восточной стены. Нашего главаря зовут Хуан Сан. А на прошлой неделе во время полуденного сна я открыл глаза и случайно увидел, как Хуан Сан достал из шва своей одежды пару золотых заколок и стал их рассматривать. Я быстро закрыл глаза и притворился спящим. Мне давно хотелось бросить эту банду, на мой взгляд они слишком жестоки, и я решил, что это шанс получить необходимые средства для своего плана. Два дня назад, когда Хуан Сан пришел сильно пьяным, я дождался, пока он уснет и, когда он захрапел, ощупал швы его платья. Одну заколку я вытащил, но тут он пошевелился, и я убежал, не посмев забрать другую.

Ма Жун в душе торжествовал, но не подал вида и снова рявкнул:

— Веди меня к нему!

Толстяк снова задрожал и взмолился:

— Пожалуйста, только не заставляйте меня возвращаться к Хуан Сану, ведь он забьет меня до смерти!

— Бояться тебе надо только одного человека, и это я. Если увижу, что ты что-то замыслил против меня, затащу тебя в темный угол и перережу твою грязную глотку. А ну, пошел!

Они вернулись на главную улицу и нырнули в лабиринт улочек, которые вывели их на окраину, к городской стене. Ма Жун различил возле нее полуразвалившуюся хижину.

— Здесь! — Толстяк развернулся, чтобы бежать прочь, но Ма Жун схватил его за шиворот и потащил за собой.

Сильно ударив ногой в дверь, он крикнул:

— Хуан Сан, я принес тебе золотую заколку!

Внутри завозились, загорелся светильник, и на пороге появился высокий костлявый человек. Он был такого же роста, как Ма Жун, только очень худой.

Подняв масляный светильник, он смерил посетителей злобным взглядом, выругался и сказал Ма Жуну:

— Так, значит, эта грязная крыса украла мою заколку? А ты-то здесь при чем?

— Я хочу купить пару. Когда этот ублюдок предложил мне одну, я понял, что он хочет меня провести, и вежливо убедил его сказать, где можно найти вторую.

Хуан Сан загоготал, обнажив кривые, желтые зубы.

— Думаю, мы договоримся, брат! Но прежде я пересчитаю ребра этому жирному ворюге!

Чтобы сразу перейти к действию, Хуан Сан поставил светильник на землю, но толстый лжемонах неожиданно опрокинул его ногой. Ма Жун отпустил воротник толстяка, и тот бросился бежать со скоростью стрелы, пущенной из лука.

Хуан Сан выругался и хотел было пуститься в погоню, но Ма Жун удержал его, схватив за руку.

— Оставь этого негодяя, — сказал он, — ты сможешь разобраться с ним потом. У нас с тобой есть срочное дело.

— Если у тебя при себе деньги, мы быстренько его уладим. Всю жизнь меня преследуют неудачи, и я чувствую, что эти проклятые заколки еще доставят мне неприятности, если я поскорее от них не избавлюсь. Одну ты видел, вторая такая же. Сколько ты за нее дашь?

Ма Жун огляделся. Из-за туч показалась луна, и он увидел, что вокруг никого.

— А где все остальные твои головорезы? — спросил он. — Я не люблю вести свои дела перед свидетелями.

— Не беспокойся. Они промышляют на торговых улицах.

— В таком случае, — ледяным тоном сказал Ма Жун, — ты можешь оставить заколку при себе, подлый убийца.

Хуан Сан отскочил.

— Кто ты такой, мерзавец? — завопил он.

— Я помощник его чести судьи Ди, — ответил Ма Жун. — И я отведу тебя в суд, где ты ответишь за убийство Чистоты Нефрита. Пойдешь сам, или же тебя надо сначала превратить в отбивную?

— Впервые слышу имя этой девки, но знаю, на что способны грязные ищейки вроде тебя и продажные судьи. Когда я окажусь в суде, вы навесите на меня какое-нибудь нераскрытое преступление и будете пытать, пока я не сознаюсь. Лучше я разделаюсь с тобой здесь!

Сказав это, он попытался ударить Ма Жуна в пах. Тот отразил атаку и замахнулся на Хуан Сана, но, ловко увернувшись, противник ответил резким тычком в область сердца.

Некоторое время они обменивались ударами, но ни одному из них никак не удавалось свалить другого на землю. Ма Жун понял, что встретил равного себе противника. Хуан Сан был худым, но крепким. Судя по его манере драться, он обладал не меньше чем восьмым уровнем по кулачному бою. У самого Ма Жуна был девятый, но это преимущество Хуан Сан уравновесил знанием местных особенностей и постоянно оттеснял своего противника на неровную или скользкую поверхность.

Спустя некоторое время Ма Жуну удалось попасть локтем в левый глаз Хуан Сана, но в ответ тот сильно ударил его по бедру и нацелился ударить в пах. Ма Жун отскочил и правой рукой схватил нападавшего за ногу. Он намеревался нажать на колено Хуан Сана, пока нога была вытянута, чтобы не дать ему подскочить ближе и выбить из-под него опорную ногу, но поскользнулся и промазал. Хуан Сан тут же согнул ногу и заехал кулаком ему сбоку по шее. Это был один из девяти смертельных приемов кулачного боя. Если бы в тот момент Ма Жун случайно не повернулся и удар не попал в челюсть, ему пришел бы конец. Он отпустил ногу врага и, шатаясь, отступил, все плыло у него перед глазами.

В тот момент помощник судьи был полностью во власти противника.

Великий борец древности сказал: «Когда два соперника равны по силе, весу и технике, исход схватки определяет дух». И хотя Хуан Сан мастерски владел техникой боевых искусств, сущность его была животной и грубой. Чтобы прикончить беззащитного Ма Жуна, он мог выбрать любой из девяти смертельных приемов, но желание причинить как можно большие страдания своему врагу побудило его вновь ударить ногой в пах.

Повторять дважды один и тот же удар — одна из тактических ошибок в кулачном бое. У Ма Жуна еще недостаточно восстановилось кровообращение, поэтому он не мог двигаться быстро. И он сделал единственное, что было возможно в этих обстоятельствах: двумя руками схватил вытянутую ногу противника и резко ее вывернул. Хуан Сан взвыл от боли: его коленная чашечка была вывихнута. Бросившись на бандита, Ма Жун повалил его и коленями придавил ему живот. А затем, чувствуя, что силы его иссякают, соскользнул на землю и откатился подальше от врага.

Лежа на спине, он начал делать дыхательные упражнения, восстанавливающие кровообращение. Почувствовав, что в голове прояснилось, он поднялся и подошел к Хуан Сану. Тот предпринимал отчаянные усилия, чтобы встать. Ма Жун дал ему ногой по челюсти, и голова Хуан Сана ударилась о землю. Ма Жун достал и размотал длинную цепь, какие носят стражники вокруг пояса, и связал руки побежденного за спиной. Подтянув их как можно выше к плечам, он сделал скользящую петлю из конца цепи и накинул ее на шею Хуан Сана. При малейшей попытке освободиться петля бы врезалась в горло.

Закончив работу, Ма Жун присел на корточки.

— Негодяй, ты едва не убил меня! — сказал он. — А теперь избавь его честь и меня от лишней работы и сознайся в преступлении.

— Если бы не проклятое невезение, ты, судейская ищейка, сейчас был бы мертв! — задыхаясь, прохрипел Хуан Сан. — Признания оставим для твоего продажного судьи!

— Как тебе будет угодно, — холодно сказал МаЖун.

Подойдя к ближайшему дому на улочке, он долго стучал в дверь, пока ему не открыл сонный хозяин. Представившись, Ма Жун попросил того сходить за смотрителем квартала и передать ему, что нужно немедленно явиться сюда с четырьмя людьми и парой бамбуковых жердей. Потом Ма Жун вернулся стеречь пленника, который изрыгал поток ругательств.

Когда смотритель со своими людьми прибыл, они соорудили из бамбуковых жердей носилки для Хуан Сана. Ма Жун набросил на того найденное в лачуге старое платье, и маленький отряд двинулся к судебной управе. Пойманный был передан тюремщику, который получил приказ вызвать костоправа, чтобы тот привел его колено в порядок.

Старшина Хун и Дао Гань еще не ложились. Они ждали возвращения своего друга в канцелярии и крайне обрадовались, узнав, что преступник схвачен.

Старшина объявил, улыбаясь:

— Это следует достойно отпраздновать!

И все трое отправились в трактир на главной улице, который был открыт до утра.

Вечером следующего дня судья Ди вернулся в Пуян. Пока он торопливо перекусывал в кабинете, старшина Хун рассказал ему о том, что произошло пока его не было, и судья вызвал Ма Жуна и Дао Ганя.

— Итак, мой храбрец, — сказал судья Ма Жуну, — я уже знаю, что ты схватил преступника! Расскажи-ка мне об этом поподробнее.

Ма Жун описал два своих насыщенных вечера и в заключение сказал:

— Этот Хуан Сан точно соответствует описанию, данному мне вашей честью. Более того, заколки совершенно сходны с теми, что представлены на рисунке.

Судья удовлетворенно кивнул.

— Если я не ошибаюсь, то завтра мы покончим с этим делом. Старшина Хун, проследи за тем, чтобы все причастные к делу по убийству на улице Полумесяца были на завтрашнем заседании. А теперь ты, Дао Гань, расскажи, что удалось узнать о госпоже Лян и господине Линь Фане.

Дао Гань дал отчет о своем расследовании, не забыв упомянуть о попытке покушения на его жизнь и о своевременном вмешательстве Ма Жуна.

Судья Ди нашел верным решение старшины Хуна ничего больше не предпринимать до его возвращения.

— Завтра, — объявил он, — мы проведем совет по делу «Лян против Линь». Я изложу вам выводы, к которым пришел после изучения дела, и расскажу, что намерен делать дальше.

Затем судья Ди отослал своих помощников и приказал первому писцу принести официальные письма, пришедшие за время его отсутствия.

Новость о том, что убийца с улицы Полумесяца пойман, разнеслась по Пуяну с быстротой пламени. На следующее утро, еще задолго до открытия судебной управы, у ворот собралась большая толпа.

Когда судья Ди занял свое место в зале суда, он сразу же взял красную кисточку и составил приказ тюремщику. Чуть погодя два стражника втолкнули в зал Хуан Сана и заставили его встать на колени перед судьей. Он застонал, когда пришлось согнуть поврежденное колено, и начальник стражи сурово приказал ему:

— Заткнись и слушай его честь!

— Как твое имя? — спросил судья Ди. — Из-за какого преступления ты предстал перед судом?

— Меня зовут... — начал Хуан Сан.

Начальник стражи ударил его дубинкой по голове и прорычал:

— Говори, как положено, обращаясь к своему судье!

— Этого ничтожного человека, — с ненавистью в голосе вновь заговорил преступник, — зовут Хуан Сан. Я честный нищенствующий монах, который отказался от благ этого мира. Прошлой ночью на меня напал один из ваших людей, и меня бросили в тюрьму по причине, которая мне неизвестна.

— Ах ты, собачья голова! — крикнул судья. — А как же то, что ты убил Чистоту Нефрита?

— Как звали ту девку, Чистота или Нечистота — этого я не знаю! Но позвольте заметить, что вам не удастся навесить на меня смерть шлюхи у Матушки Пао! Во-первых, она сама повесилась, во-вторых, меня там не было, когда это случилось. Это могут подтвердить несколько свидетелей.

— Избавь меня от своих гнусных историй, — сурово сказал судья. — Я, наместник округа, заявляю, что в ночь с шестнадцатого на семнадцатое ты жестоко убил Чистоту Нефрита, единственную дочь мясника Сяо Фухана!

— Ваша честь, — ответил Хуан Сан, — у меня нет календаря, и я не имею ни малейшего представления о том, что я делал или не делал той ночью. А имена, которые вы только что назвали, мне ничего не говорят.

Судья Ди откинулся в кресле и задумчиво погладил бородку. Хуан Сан точно совпадал с тем образом преступника, который он составил, и две украденные золотые заколки были найдены у него. И все же в его речи звучала правдивая нотка. Внезапно судью осенило. Он подался вперед и сказал заключенному:

— Смотри в глаза своему судье и внимательно слушай меня, пока я освежаю твою память. В югозападном районе этого города, за рекой, расположена улица мелких лавочников, называемая улицей Полумесяца. На углу этой улицы и узкого переулка находится мясная лавка. Дочка мясника спала в каморке над кладовой. Разве ты не проник в комнату к этой девушке, воспользовавшись свисавшим из окна полотном? Разве ты не изнасиловал девушку, прежде чем задушить и сбежать с ее золотыми заколками?

По тому, какой огонек сверкнул в том глазу, который Хуан Сан был способен открыть, судья понял, что истинный преступник все-таки находится перед ним.

— Сознайся в своем преступлении! — приказал судья. — Или мне допросить тебя под пыткой?

Заключенный пробормотал что-то неразборчивое, а потом громко и внятно сказал:

— Вы можете обвинять меня в любых преступлениях, какие вам только придут в голову, но вам придется долго ждать, пока я сознаюсь в убийстве, которого не совершал!

— Пятьдесят ударов негодяю! — распорядился судья.

Стражники содрали с Хуан Сана куртку, обнажив мускулистое тело. Тяжелый кнут со свистом взметнулся в воздух и хлестнул по спине обвиняемого. Вскоре она превратились в кровоточащее месиво. Однако он ни разу не закричал, а только глухо постанывал. На пятидесятом ударе преступник рухнул без сознания, ударившись лицом о каменный пол.

Начальник стражи привел его в себя, поднеся под нос бутылочку с крепким уксусом и предложив чашку чая, которую Хуан Сан с презрением отверг.

— Это только начало, — заметил судья. — Если ты не признаешься, я приговорю тебя к настоящей пытке. Тело у тебя сильное, а у нас весь день впереди.

— Если я признаюсь, — прохрипел Хуан Сан, — вы отсечете мне голову. Если я не признаюсь, умру под пытками. И все же я предпочту последнее. Я стерплю боль, лишь бы доставить вам хлопот, собаки!

Рукоятью кнута начальник стражи ударил заключенного по губам и собирался сделать это еще раз, но судья Ди поднял руку. Хуан Сан выплюнул несколько выбитых зубов и выругался.

— Подведите ко мне поближе этого нахального пса, — сказал судья.

Стражники рывком поставили заключенного на ноги. Судья долго вглядывался в его глаз, горевший жестоким огнем. Второй полностью заплыл благодаря удару Ма Жуна.

Судья Ди пришел к умозаключению, что перед ним тот тип закоренелого преступника, который вполне способен не признаться в содеянном даже под пыткой. Вспомнив о том, что поведал Ма Жун о своем разговоре с Хуан Саном, он приказал:

— Поставьте его на колени!

Потом он взял лежавшие перед ним заколки и бросил на пол. Хуан Сан угрюмо посмотрел на сверкающее золото. Судья Ди приказал ввести мясника Сяо. Когда мясник опустился рядом с обвиняемым, судья сказал:

— Я слышал, что эти заколки будто бы приносят несчастье. Но я еще не слышал их полную историю.

— Ваша честь, — начал мясник, — много лет назад, когда наша семья еще жила в сравнительном достатке, моя бабушка купила эти заколки у одного ростовщика. Этим поступком она навлекла ужасное проклятие на наш дом. С ними связано какое-то страшное преступление, и они приносят несчастье. Через несколько дней после их покупки моя бабушка была убита двумя грабителями. Заколки они украли, но были пойманы, когда пытались их продать, и им отрубили головы.

Вот если бы мой отец тогда уничтожил этих предвестниц зла! Но это был добродетельный человек, да будет навеки благословенна его память, и сыновний долг подсказал ему другое решение. Чувства семейной преданности возобладали в нем над природной мудростью. В следующем году заболела моя мать, она жаловалась на непонятные головные боли и после долгой болезни скончалась. Мой отец утратил остававшиеся у него скромные средства и скоро последовал за ней в могилу. Я хотел продать эти зловещие драгоценности, но моя глупая супруга настояла, чтобы мы их сохранили на случай нужды. И вместо того, чтобы спрятать их в надежном месте, она позволила нашей единственной дочери носить их! Вы и сами знаете, что произошло с бедной девочкой!

Хуан Сан внимательно слушал эту плачевную историю, язык рассказчика был прост и понятен для него.

— Будь прокляты Небеса! Будь проклят ад! — внезапно взорвался он. — Надо же было именно мне украсть эти заколки!

В зале поднялся шум.

— Тишина! — прикрикнул судья.

Отпустив мясника, он обратился к обвиняемому:

— От судьбы не уйдешь, Хуан Сан. Неважно, признаешься ты или нет. Против тебя само Небо, и ты не избежишь своей участи ни здесь, ни в аду.

— Мне все равно, — громко произнес заключенный. — Давайте уже покончим с этим.

Повернув голову к начальнику стражи, он сказал:

— Дай же мне чашку твоего мерзкого чая, подонок!

Подчинившись властному жесту судьи, тот принес чашку чая, ничего не сказав, хотя и кипел от возмущения.

Хуан Сан залпом выпил чай, сплюнул на пол и начал:

— Неважно, верите вы мне или нет, но перед вами человек, которого всю жизнь преследует невезение. Такой сильный парень, как я, мог бы закончить свою жизнь хотя бы главарем крупной банды. Я один из лучших кулачных бойцов нашей империи, мой учитель знал все тайные приемы... Но на мою беду, у него была слишком красивая дочь. Она нравилась мне, а я ей нет. Я не переношу женских фокусов, поэтому я изнасиловал эту дуру и был вынужден бежать. Потом я встретил в дороге купца, с виду очень богатого. Я его всего разок ударил, чтобы он стал посговорчивее, а он, слабак, умер на месте. И что же обнаружил я у него в поясе? Связку ничего не стоящих расписок. И вот так всегда.

Он вытер кровь, сочившуюся из губ.

— Около недели назад я шатался по улочкам юго-западного района в поисках запоздалого прохожего, который бы подал мне милостыню. Внезапно я увидел, как какой-то человек перебежал улицу и скрылся в узком переулке. Я решил, что это вор, и последовал за ним, чтобы предложить ему разделить добычу. Но когда я вошел в переулок, там было пусто. Через несколько дней — если вы утверждаете, что это было шестнадцатого, значит, это так, я оказался в том же квартале и решил посмотреть, что же происходит в том переулке. Он был безлюден, однако я увидел длинный кусок ткани, привязанный к окну.

Я подумал, что это белье, которое забыли снять, и что я смогу забрать его себе. Приблизившись к стене, я потянул за ткань. Вдруг окно наверху открылось, я услышал тихий женский голос, и ткань начала медленно подниматься. Я сразу же понял, в чем дело: у девицы тайное свидание с любовником. Мне можно было забрать у нее что угодно, потому что она не посмеет поднять тревогу. Поэтому я схватился за ткань и поднялся по ней к окну. Перешагнув подоконник, я оказался в комнате.

Хуан Сан облизнул губы, а затем продолжал:

— Девка оказалась совсем недурна, это было совершенно ясно, учитывая, как она была одета... или, вернее, раздета! Я не тот человек, что упускает подобную возможность, поэтому, закрыв ей рот рукой, сказал: «Не кричи, закрой глаза и вообрази, что я приятель, которого ты ждала». Но она дралась как тигрица, и мне потребовалось время, чтобы добиться своего. Даже после этого она не могла сидеть спокойно. Она бросилась к двери и начала вопить, поэтому я задушил ее. Затем я втащил кусок материи в комнату, чтобы ее дружок не забрался по ней, и обшарил каморку. Ни одного медяка не нашел, только эти проклятые заколки! Вот и все. Теперь мне остается только приложить большой палец к бумаге, над которой трудится ваш писарь, и не надо мне зачитывать его писанину. Что касается имени девушки, то можете поставить любое, и дайте мне уже вернуться в тюрьму, у меня спина болит!

— Закон требует, чтобы преступник выслушал свое признание прежде, чем оставит на нем отпечаток большого пальца, — холодно заявил судья Ди.

Он приказал первому писцу громко прочитать записанное. Когда Хуан Сан с раздражением подтвердил, что все верно, бумагу положили перед ним, и он прижал к ней большой палец.

Судья торжественно произнес:

— Хуан Сан, я признаю тебя виновным в двойном преступлении — изнасиловании и убийстве. Никаких смягчающих обстоятельств у тебя нет, убийство это было особенно жестоким. Мой долг предупредить тебя, что власти, вероятно, приговорят тебя к очень суровой казни.

Он подал знак стражникам увести заключенного и вновь вызывал мясника Сяо.

— Несколько дней назад, — сказал он, — я обещал тебе, что правосудие свершится над убийцей твоей дочери. Ты только что слышал его признание. Воистину проклятие, которое Небеса наложили на эти золотые заколки, ужасно. Твою несчастную дочь изнасиловал и убил негодяй, который даже не знал ее имени. Ты можешь оставить здесь эти страшные заколки. Их взвесит ювелир, и суд возместит тебе стоимость серебром. У убийцы ничего нет, потому мне нечем заплатить тебе за пролитую кровь. Но вскоре ты узнаешь о мерах, которые я предприму, чтобы хоть немного возместить тебе твою утрату.

Мясник Сяо начал бурно благодарить судью Ди, но тот потребовал тишины и велел ему занять место в зале. Затем он велел начальнику стражи привести кандидата Вана.

Судья Ди внимательно посмотрел на студента и увидел, что он по-прежнему подавлен горем, несмотря на то что с него сняли обвинение в преступлениях. Признание Хуан Сана потрясло его. Он плакал.

— Кандидат Ван, — серьезно заговорил судья Ди, — я мог бы сурово наказать тебя за соблазнение дочери мясника Сяо. Но ты уже получил тридцать ударов кнутом, и поскольку я верю в твою искреннюю любовь к несчастной девушке, то думаю, что память об этой ужасной трагедии будет для тебя значительно более суровым наказанием, чем любое из вынесенных судом. Однако семье жертвы нужно возместить потерю. Поэтому я решил объявить Чистоту Нефрита твоей Первой женой посмертно. Суд одолжит тебе средства, необходимые для приобретения положенных обычаем подарков. На церемонии место супруги займет посмертная табличка с именем Чистоты Нефрита. После сдачи литературных экзаменов ты постепенно возместишь эту ссуду. Каждый месяц ты также будешь выплачивать определенную сумму мяснику Сяо, размеры ее будут установлены в зависимости от твоего официального жалованья, пока выплаты не достигнут пятисот серебряных слитков. Когда оба этих долга будут возвращены, ты получишь право взять Вторую жену. Но до конца дней твоей Первой женой будет считаться Чистота Нефрита. Мясник Сяо — честный человек, и ты будешь служить ему и его супруге, как почтительный зять. Они же, со своей стороны, простят тебя и заменят тебе родителей. А теперь ты свободен. Посвяти все свое время учебе!

Кандидат Ван, плача, несколько раз простерся перед судьей. Рядом с ним встал на колени мясник Сяо и поблагодарил судью Ди за мудрые решения, которые восстановили честь его семьи. Старшина Хун склонился к судье и прошептал ему на ухо несколько слов. Легкая улыбка пробежала по губам наместника округа.

— Кандидат Ван, — сказал он, — прежде чем ты уйдешь, я хочу разъяснить тебе кое-что. Твои показания о том, как ты провел ночь с шестнадцатого на семнадцатое, верны за исключением одной подробности, но ты здесь не виноват. Уже при первом прочтении дела мне показалось невозможным, чтобы колючки кустарника оставили на твоем теле столь глубокие царапины. Когда утром ты увидел груды кирпичей и заросли кустарника, ты, естественно, заключил, что находишься среди развалин старого здания. Но на самом деле ты пришел на участок, где строится новый дом. Кирпичи предназначались для внешних стен, каменщики установили ряды тонких бамбуковых шестов, обычно служащих креплением для внутренних перегородок. Вероятно, ты упал на шесты, острые концы которых и оставили такие глубокие следы. Если хочешь, поищи в окрестностях трактира «Пять вкусов», и я уверен, ты найдешь место, где провел ту судьбоносную ночь. А теперь можешь идти.

Закончив свою речь, судья Ди поднялся и вышел в сопровождении помощников. Когда он переступал порог своего кабинета, по залу пронесся восхищенный шепот толпы.

Остаток утра судья провел за составлением подробного отчета об убийстве на улице Полумесяца и просьбой к высшим инстанциям о самом суровом наказании. Поскольку без одобрения императора высшая мера наказания не применялась, казнь Хуан Сана не могла состояться раньше, чем через несколько недель.

На полуденном заседании судья разбирал разные административные дела, а затем пообедал в своих покоях. Вернувшись в кабинет, он вызвал старшину Хуна, Дао Ганя, Ма Жуна и Цзяо Тая. После того как они почтительно его приветствовали, судья сказал:

— Сегодня я посвящу вас в дело «Лян против Линь». Попросите принести свежего чая и устраивайтесь поудобнее. Это будет длинный рассказ.

Судья Ди развернул свитки документов, полученных от госпожи Лян. Он аккуратно разложил их на столе, придавил нефритовым пресс-папье и откинулся в кресле.

— Вы услышите, — начал он, — описание жестоких убийств и насилия и часто будете спрашивать себя, как Небеса допустили столько несправедливости! Мне редко встречались такие угнетающие случаи.

Судья замолк, медленно поглаживая бороду. Его помощники смотрели на него с нетерпением.

— Для ясности, — сказал он отрывисто, — я разделю эту запутанную историю на две части. Первая содержит начало и развитие вражды семейств в Кантоне, вторая — события, произошедшие в Пуяне после приезда сюда Линь Фана и госпожи Лян. Честно говоря, события первой части я знаю недостаточно. Постановления об отсутствии состава преступления были приняты судом Кантона и судом провинции Гуандун, и я не берусь оспаривать их вердикты. Но хотя эта первая половина истории нас напрямую не касается, нам нужно в ней разобраться, потому что она позволяет понять истоки того, что случилось в Пуяне. Поэтому начну с краткого изложения событий в Кантоне, опуская юридические тонкости, имена и другие несущественные подробности.

Около пятидесяти лет назад в Кантоне жил богатый купец Лян. На той же улице жил другой богатый торговец, Линь. Они были близкими друзьями. Оба честные, трудолюбивые, способные. Их торговля процветала, а джонки бороздили моря вплоть до Персидского залива. У Ляна был сын Лян Хун и дочь, которую он отдал за Линь Фана, единственного сына своего друга Линя. Вскоре после бракосочетания старый торговец Линь скончался. На смертном одре он торжественно заклинал своего сына, Линь Фана, поддерживать узы, существующие между домами Лян и Линь.

Но в последующие годы стало очевидно, что если Лян Хун — точная копия своего отца, то Линь Фан, напротив, жесток и жаден. Лян Хун успешно продолжал торговые традиции дома, Линь Фан же пустился в сомнительные операции в надежде на скорый и нечестный доход. Дом Ляна продолжал процветать, а Линь постепенно потерял большую часть унаследованного от отца состояния. По мере сил Лян Хун помогал Линь Фану, всегда давал ему хорошие советы и вставал на его защиту, когда другие торговцы обвиняли Линя в том, что он не выполняет условий договоров. Несколько раз он одалживал Линь Фану значительные суммы.

Увы, эта щедрость вызывала у Линь Фана лишь презрение и злобу. Супруга Лян Хуна родила двух сыновей и дочь, в то время как жена Линь Фана оставалась бесплодной. Презрение Линь Фана превратилось в ненависть из-за отчаянной зависти. Линь Фан стал видеть в доме Лян причину всех своих неудач, и чем больше Лян помогал ему, тем сильнее этот низкий человек его ненавидел. Ненависть достигла апогея в день, когда Линь Фан, к несчастью, увидел молодую жену Лян Хуна и воспылал к ней преступной страстью. Как раз в это время одна его рискованная сделка провалилась, и он оказался по уши в долгах. Зная, что добродетельная госпожа Лян не способна обманывать своего мужа, он придумал чудовищный план, который позволил бы ему присвоить и состояние, и супругу Лян Хуна. У него уже были связи в преступном мире Кантона. Когда он узнал, что Лян Хун поедет в соседний город за золотом, не только для себя, но и для других кантонских торговых домов, он нанял головорезов, чтобы они подстерегли Лян Хуна на обратном пути. Эти головорезы убили его и забрали все золото.

Судья Ди обвел мрачным взглядом своих помощников.

— Как только злодейский план был приведен в исполнение, Линь Фан отправился в дом Лян Хуна и заявил, что хочет увидеть его жену по личному и срочному делу. Когда она его приняла, он рассказал ей, что на ее мужа напали бандиты и похитили золото. Он солгал ей, что Лян Хун жив и неопасно ранен и что слуги перенесли его в заброшенный храм в северном предместье Кантона. Лян Хун будто бы послал за Линь Фаном, чтобы тайно посоветоваться о том, что делать дальше. Он сказал также, что Лян Хуну было угодно, чтобы о его несчастье никто не узнал до того, как его супруга и его отец смогут, продав часть состояния, найти средства для возмещения убытков трем купцам. Разглашение секрета подорвало бы доверие к их семье. Он также призывал супругу Лян Хуна немедленно ехать в храм, а он готов ее сопровождать.

Госпожа Лян поверила в эту историю, поскольку предусмотрительность была в характере мужа, и, покинув дом через черный ход и никого не оповестив, куда она идет, отправилась с Линь Фаном. Как только они прибыли в тот покинутый храм, Линь Фан сказал госпоже Лян, что супруг ее убит грабителями, но добавил, что он, Линь Фан, любит ее и не покинет в беде. Она пришла в отчаяние и хотела убежать и донести на него, но он принудил ее остаться, а ночью изнасиловал. На следующее утро госпожа Лян уколола палец булавкой и написала кровью на платке прощальное послание своему свекру. Потом она повесилась на стропиле крыши на своем поясе.

Линь Фан обыскал тело, обнаружил платок умершей, и последние слова ее подсказали ему, как скрыть преступление. В послании говорилось: «Линь Фан заманил меня в это пустынное место, чтобы надругаться надо мной. Принеся бесчестие дому Лян, ваша раба, ныне оскверненная вдова, считает, что только смертью может искупить этот позор». Линь Фан оторвал правую половину платка, где была написана первая фраза, сжег этот клочок ткани, левую же половину положил в рукав покойницы.

Вернувшись в Кантон, он застал старого господина Ляна и его супругу оплакивающими своего сына и потерю состояния. Прохожий обнаружил труп Лян Хуна и сообщил о преступлении. Притворившись, будто он скорбит вместе с этими бедными людьми, Линь Фан осведомился о вдове. Ему сказали, что она исчезла. После лицемерных колебаний Линь Фан рассказал, что у госпожи Лян есть любовник, с которым она встречается в заброшенном храме. Старый господин Лян сразу же отправился в указанное место и обнаружил тело своей невестки, висящее на стропиле. Прочитав послание, он поверил, что несчастная покончила с собой из-за угрызений совести, узнав о смерти мужа. Не в силах выдержать такие тяжкие потрясения, старик тем же вечером выпил яд.

Судья дал знак старшине Хуну разлить чай. Отпив несколько глотков, он продолжал:

— С того дня его вдова, старая госпожа Лян, которая теперь живет в Пуяне, становится главной фигурой этого дела. Госпожа Лян была умной, энергичной женщиной и принимала живейшее участие во всех семейных делах. Она была уверена в добродетели своей покойной невестки и заподозрила, что все было не так, как рассказал Линь Фан. Она продала имущество дома Лян, чтобы возместить потери трем кантонским негоциантам, а затем отправила своего управляющего в тот покинутый храм для собственного расследования. Чтобы написать на платке, молодая госпожа Лян расстелила его на подушке, и кровь, просочившись через ткань, оставила там следы. Эти коричневатые штрихи позволили восстановить первую фразу письма. Управляющий сообщил вдове о своем открытии, и она поняла, что Линь Фан не только изнасиловал молодую женщину, но и подстроил убийство Лян Хуна, ведь он оповестил несчастную о его смерти еще до того, как труп был обнаружен. И тогда госпожа Лян обвинила Линь Фана в двойном убийстве перед кантонским судом. Но у Линь Фана теперь была часть украденного золота, и он подкупил местного чиновника и лжесвидетелей, один из которых назвал себя любовником умершей госпожи Лян. Дело было закрыто.

Ма Жун хотел было задать вопрос, но судья отрицательно покачал головой и стал рассказывать дальше:

— Примерно в то же время исчезла и никогда не была найдена жена Линь Фана, сестра Лян Хуна. Линь Фан притворялся убитым горем, но многие подозревали, что он убил несчастную и спрятал труп. Он ненавидел всех членов семьи Лян, не исключая и свою супругу, которая не смогла родить ему ребенка. Таковы факты, изложенные в первом документе госпожи Лян, он был составлен двадцать лет назад.

А теперь обратимся к тому, что случилось позднее. Семья Лян сократилась до старой женщины, ее двоих внуков и внучки. Хотя она и утратила девять десятых состояния, репутация дома не пострадала, и несколько его отделений приносили доход. Благодаря разумному управлению госпожи Лян потери вскоре были восполнены, и к семье вернулось былое процветание.

Тем временем Линь Фан организовал крупную контрабандную операцию, чтобы еще больше увеличить свое нечестно нажитое состояние. Местные власти начали подозревать его, но у них не было полномочий вести подобные дела. Линь Фан отдавал себе отчет в том, что он рискует предстать перед судом провинции, влияния на который у него не было. Поэтому он придумал новый коварный план, чтобы отвести от себя опасность и окончательно погубить госпожу Лян. Подкупив портового служащего, он приказал тайно разместить на двух джонках семьи Лян ящики с контрабандными товарами, а затем заплатил человеку, чтобы он донес на госпожу Лян. Все состояние дома Лян было конфисковано правительством. Она вновь обвинила Линь Фана, но он был оправдан сначала местным судом, а затем и судом провинции.

Тогда госпожа Лян поняла, что Линь Фан не успокоится, пока полностью не уничтожит всю ее семью. Она уехала на дальнюю ферму, принадлежавшую ее родственнику. Хозяйство находилось на месте древней крепости, и одна из башен еще стояла, в ней хранили зерно. Госпожа Лян подумала, что башня сможет защитить их в случае, если Линь Фан подошлет убийц. Он сделал это через несколько месяцев. Госпожа Лян, трое ее внуков, старик управляющий и шестеро преданных слуг забаррикадировались в башне с запасами пищи и воды. Лиходеи попытались тараном вышибить железные ворота, но им это не удалось. Тогда они набрали сухих веток, сделали из них связки, подожгли и начали забрасывать через бойницы в башню.

Судья Ди ненадолго замолчал. Ма Жун сжимал огромные кулаки на коленях, а старшина Хун в ярости подергивал усики.

— Люди задыхались в дыму, — продолжал судья Ди, — им пришлось выйти. Бандиты зарезали младшего внука госпожи Лян, ее внучку, старика управляющего и шестерых слуг, но, воспользовавшись сумятицей, сама госпожа Лян вместе со старшим внуком Лян Кофа сумела спастись. Главарь убийц сообщил Линь Фану, что уничтожили всех, и тот очень обрадовался.

Ужасное преступление вызвало негодование кантонцев. Те, кто знал о вражде семейств, сразу же догадались, кто за него в ответе. Однако Линь Фан уже принадлежал к числу богатейших купцов города, и никто не осмелился ему противостоять.

Подлый лицемер демонстрировал бесконечную скорбь и даже предложил вознаграждение за информацию о местонахождении убийц. Их главарь по тайному сговору с Линь Фаном выдал четырех своих людей, они были схвачены, осуждены и обезглавлены.

Госпожа Лян и ее внук Лян Кофа укрылись у еще одного дальнего родственника и какое-то время жили там, взяв себе чужие имена. Но она сумела собрать улики против Линь Фана и пять лет назад обвинила его в убийстве девяти человек. Это преступление стало уже настолько известным, что местный судья опасался выгораживать Линь Фана, потому что общественное мнение было не на его стороне. Линь Фан истратил очень много средств на взятки, но тут известный своей неподкупностью чиновник был назначен губернатором провинции.

Линь Фан решил исчезнуть на несколько лет. Он поручил преданному управляющему все свои дела, погрузил вещи на три большие речные джонки, взяв с собой несколько слуг и наложниц, и тайно покинул город. Госпоже Лян понадобилось три года, чтобы разыскать убийцу. Узнав, что он обосновался в Пуяне, она решила последовать за ним и снова попытаться отомстить. Ее внук Лян Кофа поехал с ней. Как говорится: «Не пристало сыну жить под одним небом с убийцей его отца». Два года назад они приехали в Пуян.

Судья Ди остановился и выпил еще чашку чая.

— Теперь мы подошли ко второй части истории. Это обвинение госпожи Лян, два года назад поданное судье Фэну. В этом документе, — судья положил руку на лежавший перед ним свиток, — госпожа Лян обвиняет Линь Фана в похищении ее внука Лян Кофа. Сразу же после переезда, утверждает она, Лян Кофа предпринял расследование деятельности Линь Фана в Пуяне и собрал сведения, достаточные для возбуждения дела. К несчастью, он не захотел сообщать ей подробности. Очевидно, Линь Фан узнал, что Лян Кофа расспрашивает о нем. Однако у госпожи Лян не было никаких доказательств того, что Линь Фан виновен в исчезновении Лян Кофа, кроме истории давней вражды двух семей, и нельзя упрекать моего предшественника судью Фэна зато, что он отклонил это обвинение.

А теперь расскажу, что я намерен предпринять. Долгие часы, проведенные в дороге, я размышлял над этим делом. У меня сложилось представление о незаконных делах Линь Фана в Пуяне, и некоторые из собранных Дао Ганем фактов его подтверждают.

Прежде всего, я задумался над тем, почему Линь Фан решил скрыться в таком небольшом городке, как Пуян? Богатые и влиятельные люди предпочитают большие города или даже столицу, ведь там легче оставаться незаметным и при этом жить, ни в чем себе не отказывая. Припомнив его связи с контрабандистами и не забывая о его исключительной жадности, я пришел к следующему заключению: он выбрал Пуян за очень удобное расположение для контрабанды соли.

По взгляду Дао Ганя судья увидел, что тот понял его мысль.

— Со времен славной династии Хань торговля солью является государственной монополией. Пуян находится на Канале, неподалеку от солеварен. Думаю, что Линь Фан обосновался в Пу-яне, чтобы зарабатывать на контрабанде солью. Линь Фан скуп, поэтому он предпочел скромное, но доходное изгнание удобной и дорогой столичной жизни. Отчет Дао Ганя подтвердил мои подозрения. Линь Фан остановил свой выбор на старой усадьбе в пустынном квартале, на небольшом расстоянии от шлюза, потому что такое расположение выигрышно для тайной перевозки соли. Участок земли за чертой города также играет свою роль в операции. Оттуда до дома Линь Фана довольно далеко, потому что приходится совершать объезд через северные ворота. Но если посмотреть на карту, можно увидеть, что по воде расстояние оказывается совсем коротким. Конечно, в одном месте реку перекрывает решетка, но тюки можно легко просунуть между перекладин и перегружать с судна на судно. Канал же предоставляет Линь Фану возможность на своих джонках перевозить соль туда, куда ему нужно. Неудачно для нас то, что сейчас, похоже, он временно прекратил контрабанду и вроде бы готовится вернуться в родной город. Сомневаюсь, что мы сможем собрать против него улики, наверняка он уничтожил все следы своей незаконной торговли.

Старшина Хун сказал:

— Очевидно, ваша честь, что Лян Кофа нашел необходимые доказательства контрабанды и хотел их использовать против Линь Фана. Может быть, нам попытаться разыскать пропавшего? Вдруг Линь Фан держит его где-то в заточении?

Судья Ди покачал головой.

— Боюсь, что Лян Кофа давно покинул этот мир. Линь Фан совершенно безжалостен, Дао Гань уже мог в этом убедиться. Линь Фан принял его за человека госпожи Лян, и только случайное вмешательство Ма Жуна спасло его от смерти. Нет, Лян Кофа убит.

— Значит, надежды мало, — заметил старшина, — прошло два года с момента убийства, сейчас почти невозможно найти доказательства его причастности.

— Увы, это так. Поэтому я сделаю вот что. Пока госпожа Лян оставалась его единственным противником, он всегда точно знал, какие меры следует предпринять, чтобы сорвать ее планы, и ни разу не ошибся. Но я дам ему понять, что с сегодняшнего дня ему придется иметь дело со мной. В мои намерения входит запутать этого негодяя, чтобы он сорвался и допустил оплошность, которая позволит нам схватить его. Теперь выслушайте мои указания.

Во-первых, уже сегодня после обеда старшина Хун отнесет Линь Фану мою карточку и известит его о том, что завтра я нанесу ему неофициальный визит. Во время беседы я дам ему понять, что подозреваю его в кое в чем, и предупрежу, что он не должен без разрешения покидать Пуян.

Во-вторых, Дао Гань выяснит, кто владеет участком земли, прилегающим к усадьбе Линь Фана, и прикажет ему, от имени окружной власти, разобрать руины, потому что там собираются бродяги. Половина стоимости работ будет оплачена из казны, ты, Дао Гань, наймешь рабочих. Завтра утром они должны начать, ты будешь надзирать за работой вместе с двумя стражниками.

И в-третьих, выйдя от Линь Фана, старшина Хун отправится прямо в казарму гарнизона и передаст его начальнику мои письменные инструкции. Солдаты, охраняющие все городские ворота, должны будут задерживать под любым предлогом и допрашивать каждого кантонца, приехавшего в Пуян или покидающего город. А еще несколько солдат должны будут охранять шлюз днем и ночью.

Потирая руки, судья Ди закончил с удовлетворенным видом:

— Все это даст Лин Фану пищу для размышлений! Есть ли еще какие-то предложения?

Цзяо Тай улыбнулся.

— Я думаю, стоит потревожить Линь Фана и на его ферме. Давайте я отправлюсь на тот участок земли, что принадлежит правительству и находится напротив владений Линь Фана. Я поставлю там армейскую палатку и денек-другой половлю рыбу в Канале, наблюдая и за шлюзом, и за домом так, чтобы что его обитатели просто не могли бы меня не заметить. Они, несомненно, отправят гонца к Линь Фану, чтобы известить его о шпионе, и это добавит ему беспокойства.

— Превосходно! — воскликнул судья и, повернувшись к Дао Ганю, который задумчиво подергивал длинные волоски на щеке, спросил: — А ты что скажешь, Дао Гань?

— Линь Фан — опасный человек, — ответил тот, — когда он почувствует, что его обложили, он может решиться на убийство госпожи Лян. Если она умрет, некому будет поддерживать обвинение. Поэтому я предлагаю ее охранять. Когда я ходил к ней, я заметил, что прямо напротив ее дома пустует лавка торговца шелком. Ваша честь могли бы послать туда Ма Жуна и пару стражников, чтобы они следили за безопасностью госпожи Лян.

Подумав, судья Ди заметил:

— С тех пор как они переехали в Пуян, Линь Фан ничего против нее не предпринимал. Но мы не должны этим обольщаться. Ма Жун, ты отправишься туда уже сегодня. В качестве последней меры я разошлю циркуляр во все армейские посты вдоль Канала к северу и к югу от Пуяна с предписанием осматривать джонки с эмблемой дома Линь и проверять, не перевозят ли они контрабандную соль.

Старшина Хун хмыкнул.

— Через несколько дней Линь Фан почувствует себя муравьем на горячей сковороде, как говорится в старой пословице.

Судья Ди заключил:

— Когда Линь Фану станет известно обо всех этих мерах, у него появится ощущение, что он в западне. Кантон, где сильно его влияние и куда он отослал большинство своих подручных, далеко. Более того, ему неизвестно, что у меня нет даже тени доказательства против него. Он будет думать, рассказала ли мне что-то госпожа Лян, или же я сам обнаружил его махинации, или мой кантонский коллега сообщил мне опасные для него сведения. Я надеюсь, что из-за этих волнений он поведет себя неосторожно и сам себя выдаст. Признаюсь, шансы невелики, но это единственное, на что мы можем надеяться.

На следующий день, после полуденного заседания, судья сменил официальный наряд на простое синее платье, надел черную шапочку и отправился в паланкине к Линь Фану. Сопровождали его лишь два стражника.

Подъехав к большим воротам, судья Ди приподнял занавеску и увидел около десятка людей, занимавшихся расчисткой развалин слева от дома Линь Фана. Дао Гань наблюдал за ходом работ, сидя на груде кирпичей, и по его лицу было видно, что он очень доволен.

Как только один из стражников постучал, ворота распахнулись, и носильщики прошли в первый двор. Выйдя из паланкина, судья увидел высокого, худощавого мужчину величественного вида, ожидавшего его у подножия лестницы, ведущей в дом.

Кроме коренастого и широкоплечего человечка, в котором судья угадал управляющего, других слуг не было видно.

Высокий мужчина почтительно поклонился судье и низким голосом произнес:

— Перед вами купец Линь Фан. Соблаговолите, ваша честь, перешагнуть порог моей жалкой лачуги.

Поднявшись по ступеням, хозяин и гость вошли в просторный зал, обставленный просто, но со вкусом. Они сели в кресла из резного черного дерева, и управляющий принес чай с кантонскими сладостями. Положенный по этикету обмен любезностями состоялся. Линь Фан говорил на языке северных провинций свободно, но с заметным кантонским акцентом. Беседуя, судья Ди разглядывал хозяина дома.

На вид ему было около пятидесяти. У него было худое, вытянутое лицо с жидкими усами и седой бородкой. Особенно судью Ди поразили глаза Линь Фана — странные, застывшие. Казалось, взгляд его двигался лишь с поворотом головы. Если бы не холодные, неподвижные глаза, было бы трудно поверить, что этот важный, вежливый господин был в ответе по меньшей мере за дюжину жестоких убийств. Одет Линь Фан был в длинное темное платье и расшитый кафтан, какие любят кантонцы, голову прикрывала простая шапочка из черного шелка.

— Я пришел к вам неофициально, — сказал судья Ди. — Мне нужно частным образом переговорить с вами об одном деле.

Линь Фан поклонился и произнес ровным голосом:

— Жалкий и невежественный торговец в вашем полном распоряжении.

— Несколько дней назад, — продолжал судья, — пожилая женщина из Кантона по имени Лян явилась в суд и рассказала длинную и бессвязную историю, в которой обвиняла вас в разных преступлениях. Я не смог понять, в чем же было дело. Позже мне сказали, что бедная женщина не в своем уме. Она передала мне сверток документов, которые я не дал себе труда прочитать, поскольку наверняка они заполнены причудами ее больного разума. К несчастью, закон не позволяет мне закрыть дело без хотя бы одного слушания. Поэтому я решил нанести вам дружеский визит, чтобы мы могли обсудить, как хотя бы внешне удовлетворить старую женщину, не теряя на это слишком много времени. Конечно, вы понимаете, что так обычно не делается, но пожилая женщина не в себе, а вы — человек с безупречной репутацией, поэтому я решил, что мои действия вполне оправданны.

Линь Фан поднялся и низко поклонился судье, чтобы выразить свою благодарность. Снова сев, он медленно покачал головой.

— Это очень грустная история. Мой покойный отец был лучшим другом покойного мужа госпожи Лян. В течение многих лет я делал все, чтобы продолжить, больше того, чтобы укрепить дружеские связи между нашими семьями, хотя временами это было мучительно. Я должен сообщить вашей чести, что если мои дела процветали, то дела семьи Лян шли все хуже и хуже. Отчасти это произошло из-за превратностей судьбы и бед, которые нельзя было предотвратить, отчасти из-за того, что у сына друга моего отца, Лян Хуна, отсутствовала деловая хватка.

Я несколько раз протягивал ему руку помощи, но, похоже, само Небо отвернулось от семьи Лян. Когда бандиты убили Лян Хуна, старая госпожа Лян взяла дело в свои руки. К несчастью, она допустила непростительные ошибки и понесла большие убытки. Преследуемая кредиторами, она связалась с контрабандистами. Это вскрылось, и все имущество семьи было конфисковано.

После этого старая женщина решила переселиться в деревню. Разбойники сожгли ее усадьбу, убили двоих внуков и нескольких слуг. Хотя после истории с контрабандой мне пришлось порвать с ней отношения, горе, выпавшее на ее долю, было таким ужасным, что я не смог остаться в стороне. Я предложил большую награду тому, кто поможет задержать убийц, и был рад, когда правосудие восторжествовало. Увы, все эти злоключения повредили рассудок госпожи Лян, и она вообразила, что причиной их являюсь я.

— Что за нелепая идея! — воскликнул судья Ди. — Вы были ее лучшим другом!

Линь Фан сокрушенно вздохнул.

— Да! Ваша честь поймет, что все это доставило мне большие неприятности. Старая женщина преследовала меня, порочила мое имя и всеми доступными средствами старалась настроить людей против меня. Скажу вашей чести по секрету, что я решил уехать из Кантона в значительной степени из-за ее козней. Ваша честь поймет мое положение. С одной стороны, я не мог искать защиты от ложных обвинений женщины, с которой меня связывают родственные связи через женитьбу. С другой стороны, если бы я не отвечал на эти обвинения, моя репутация в Кантоне пострадала бы. Я надеялся обрести покой в Пуяне, но она настигла меня и здесь, обвинив в похищении ее внука! Его честь судья Фэн немедленно закрыл это дело. Полагаю, госпожа Лян подала вам то же самое обвинение?

Судья Ди ответил не сразу. Сначала он выпил несколько глотков чая и, не торопясь, попробовал принесенные управляющим сладости.

— Чрезвычайно жаль, что просто отвергнуть ее досадную жалобу я не могу, — наконец сказал он. — И хотя мне совсем не хочется причинять вам какие-либо неприятности, я буду вынужден вызвать вас в присутствие, чтобы выслушать вашу защиту. Конечно, это просто формальность. Я уверен, что сразу после этого я смогу закрыть дело.

Линь Фан кивнул. Его странный застывший взгляд остановился на судье.

— Когда ваша честь намерены заслушать это дело?

Судья погладил бакенбарды.

— Боюсь, сейчас мне трудно сказать точно. Есть отложенные нерешенные дела и некоторые административные вопросы, оставшиеся от моего предшественника. И еще: для того чтобы внешне соблюсти весь порядок прохождения дела, мой первый писарь обязан изучить переданные госпожой Лян бумаги, чтобы изложить мне их суть. Я не могу поэтому сказать, когда именно будет суд. Но я обязательно ускорю его, насколько это будет возможно.

— Я, ничтожный человек, буду вам глубоко признателен, поскольку важные дела требуют моего присутствия в Кантоне. Я собирался выехать уже завтра, оставив дом на попечение управляющего. Именно в связи с предстоящим отъездом мое жилище выглядит таким заброшенным, и по этой же причине я не смог встретить вас подобающим образом, за что прошу меня простить!

— Я постараюсь устроить все как можно быстрее. Признаюсь, я сожалею, что вы вынуждены нас покинуть. Пребывание здесь выдающегося гражданина нашей богатой южной провинции — это большая честь для уезда. Мы не можем предложить вам ту роскошь и утонченность, к которым вы привыкли в Кантоне. Мне трудно было понять, как человек вашего уровня мог избрать наш скромный город местом жительства даже на время.

— Объясняется это просто, — ответил Линь Фан. — Мой покойный отец был очень деятельным человеком. Он плавал по Каналу на наших джонках, проверяя отделения компании. Побывав в Пуяне, он был так им очарован, что решил построить здесь усадьбу после того, как отойдет от дел. Увы, Небеса призвали его рано, и он не успел осуществить свой план. Поэтому я счел своим долгом приобрести дом в Пуяне.

— Похвальный пример сыновней почтительности! — заметил судья Ди.

— Может быть, — продолжал Линь Фан, — позднее я превращу этот особняк в мемориальный зал и посвящу его памяти отца. Дом старый, но он хорошо построен, и я уже сделал некоторые улучшения, соответствующие моим скромным средствам. Не соблаговолите ли, ваша честь, позволить мне показать вам мое скромное жилище?

Судья принял предложение, и хозяин провел его во второй двор, где располагался еще один приемный зал, больше первого. Судья заметил, что пол устилает ковер, должно быть сотканный специально для этого помещения. Балки и колонны украшала изысканная резьба с инкрустацией из перламутра. Мебель здесь была из сандалового дерева, источавшего нежный аромат, а в окна вместо бумаги или шелка были вставлены тончайшие пластинки раковин, пропускавшие мягкий, рассеянный свет. Другие комнаты тоже были обставлены с элегантной роскошью.

Когда они вошли в последний двор, Линь Фан едва заметно улыбнулся и сказал:

— Поскольку все женщины уехали, я могу показать вам покои моей семьи.

Судья Ди вежливо отказался, но хозяин настаивал, и они осмотрели все комнаты. Судья Ди понял, что Линь Фан хотел дать ему понять, что ничего не скрывает. По возвращении в первый зал судья Ди выпил чашку чая, и они еще побеседовали. Выяснилось, что компания Линь Фана давала займы некоторым высокопоставленным персонам из столицы и что у нее есть отделения в самых крупных городах империи. Когда наконец гость собрался уходить, Линь Фан проводил его до паланкина. Усаживаясь, судья Ди снова уверил Линь Фана в том, что он сделает все, чтобы как можно скорее закрыть дело госпожи Лян.

Вернувшись в свой кабинет, судья сразу же просмотрел бумаги, положенные ему на стол вторым писцом. Но ему было трудно думать о чем-либо, кроме визита к Линь Фану. Судья понял, что это очень опасный противник, обладающий большими связями. Он начал сомневаться, что Линь Фан попадет в расставленную ловушку.

Пока судья Ди размышлял над всем этим, вошел его домоправитель.

— Почему ты здесь? — спросил судья. — Надеюсь, в доме все в порядке?

Домоправитель явно чувствовал себя не в своей тарелке и, по всей видимости, не знал, как начать разговор.

— Ну, же, не молчи! — нетерпеливо потребовал судья.

— Только что, ваша честь, два закрытых паланкина прибыли на третий двор. Из первого вышла пожилая женщина, которая сообщила мне, что по приказу вашей чести привезла двух молодых женщин. Она не удостоила меня другими объяснениями. Ваша Первая жена отдыхает, и я не осмелился ее потревожить. Я справился у Второй и у Третьей жен, но они сказали, что вы не давали им никаких указаний. Поэтому я решился прийти сюда, чтобы доложить обо всем вашей чести.

Известие порадовало судью Ди.

— Устройте девушек в покоях четвертого двора, — сказал он. — К каждой приставьте служанку. Передай мою благодарность женщине, которая их доставила, и скажи ей, что она может возвращаться. Позднее я сам займусь этим.

Домоправитель, успокоенный судьей, поклонился и вышел.

Судья Ди провел много часов в обществе архивариуса и первого писца, разбирая дело о разделе наследства. Было уже довольно поздно, когда он вернулся в семейные покои.

Он сразу же направился к Первой жене, которую застал за проверкой хозяйственных счетов дома. Вместе с ней находился и домоправитель.

Она поспешно встала, увидев супруга. Тот отослал домоправителя, сел за квадратный стол и пригласил жену сесть рядом. Он спросил, хорошо ли занимаются дети и доволен ли их учитель. Первая жена ответила вежливо, но судья видел, что она не поднимает глаз и встревожена.

— Вы, конечно, знаете, что сегодня днем приехали две молодые женщины? — спросил он.

Бесстрастным тоном она ответила:

— Я подумала, что мой долг — убедиться в том, что у прибывших есть все, что им нужно. Я отправила к ним служанок Астру и Хризантему. Как мой господин знает, Хризантема очень искусная повариха.

Кивком судья выразил свое одобрение, а его жена, помолчав, продолжала:

— Возвращаясь с четвертого двора, я спрашивала себя, не было бы лучше, если бы мой господин заранее известил меня о намерении расширить нашу семью и доверил бы мне выбрать ему новых жен со всей необходимой тщательностью.

Судья поднял брови.

— Мне жаль, — сказал он, — что вы не одобряете мой выбор.

— Я бы никогда, — сказала Первая жена ледяным тоном, — не позволила себе не одобрить вкусы моего господина. Но ведь именно я отвечаю за то, чтобы в вашем доме царила гармония. Я не могла не заметить, что вновь прибывшие сильно отличаются от женщин вашего дома, и очень опасаюсь, что эта разница в воспитании и во вкусах может стать помехой установлению тех же приятных взаимоотношений, которые у нас до сих пор царили.

Судья Ди встал и сухо заметил:

— В таком случае ваша обязанность совершенно ясна. Вы устроите так, чтобы эти различия — да, я признаю, они есть — как можно скорее исчезли. Вы лично займетесь воспитанием этих девушек. Научите их вышиванию и другим женским искусствам, включая элементарные навыки письма. Повторяю, ваша точка зрения мне вполне понятна, и поэтому пока что они будут общаться только с вами. Вы будете извещать меня об их успехах.

Первая жена встала одновременно с судьей и торопливо сказала:

— Мой долг велит мне привлечь внимание моего господина к тому обстоятельству, что суммы, которую я получаю на хозяйство, вряд ли будет достаточно для выросших ныне расходов на содержание вашего дома.

Судья достал из своего рукава серебряный слиток и положил на стол.

— Это на приобретение ткани, необходимой для шитья их платьев, и на другие дополнительные траты.

Первая жена безмолвно поклонилась, и судья Ди вышел из комнаты. Тяжело вздохнув, он подумал, что трудности только начинаются.

Миновав множество коридоров, он вышел в четвертый двор, где барышни Абрикос и Голубой Нефрит не могли нарадоваться на свое новое жилье. Упав на колени перед судьей, они поблагодарили его за доброту. Он попросил их встать, и Абрикос почтительно передала ему запечатанный конверт.

В письме содержалась расписка в получении денег, внесенных за покупку двух молодых женщин, а также изысканно вежливая сопроводительная записка от домоправителя судьи Ло. Письмо он положил в карман, а расписку вернул девице Абрикос, посоветовав хранить ее на случай, если их прежний владелец однажды попробует заявить на них свои права. Затем он добавил:

— Моя Первая жена лично займется вами и расскажет все, что нужно знать о наших обычаях. Она купит ткань для ваших новых платьев. В течение недели-полутора, пока наряды не будут готовы, вы будете оставаться в этом дворе.

Еще несколько минут благожелательно поговорив с ними, судья вернулся в кабинет, где велел слугам постелить ему на ночь. Сон долго не шел, голова судьи была полна сомнений в правильности его поступков. Не берет ли он на себя слишком много? Линь Фан, богатый и влиятельный, будет опасным и беспощадным противником. Расстроила его и отчужденность, возникшая в его отношениях с Первой женой. До сих пор семейный очаг был для него мирным убежищем от забот и раздумий о сложных делах. Охваченный беспокойством, судья Ди смог заснуть только после второй ночной стражи.

В течение двух последующих дней в деле «Линь против Лян» ничего не изменилось.

Линь Фан, судя по отчетам помощников судьи, не выходил из дома и, казалось, проводил все время в своей библиотеке. Дао Гань приказал рабочим, которые разбирали развалины, не трогать стену второго двора. Они вырубили в ней ступеньки и выровняли верхнюю площадку. Удобно устроившись там на солнышке, Дао Гань обозревал владения Линь Фана и бросал свирепый взгляд на управляющего каждый раз, когда тот выходил во двор.

По сообщению Цзяо Тая, на ферме жили трое мужчин, которые выращивали овощи или делали что-то на джонке, все еще стоявшей у причала. В Канале Цзяо Тай поймал двух великолепных карпов, которых передал повару судьи Ди.

Ма Жун устроился на обширном чердаке лавки, расположенной напротив дома госпожи Лян, и развлекался тем, что обучал борьбе и кулачному бою молодого стражника. Госпожа Лян ни разу не покидала дома, только старая служанка выходила иногда за покупками. Поблизости не появилось ни одной подозрительной личности.

На третий день стража у южных ворот задержала кантонца под предлогом совершенного поблизости грабежа. У него имелось письмо, адресованное Линь Фану.

Внимательно его прочитав, судья Ди не обнаружил ничего подозрительного. Это был подробный отчет о сделке, посланный агентом Линь Фана из другого города. Но суммы, о которых шла речь, удивили судью. Речь шла о нескольких тысячах серебряных слитков.

Письмо переписали и гонца отпустили. Дао Гань чуть позже сообщил, что тот сразу явился к Линь Фану.

Вечером четвертого дня Цзяо Тай, прогуливаясь вдоль Канала, столкнулся на берегу с управляющим Линь Фана. Вероятно, тот приплыл сюда по реке, незаметно для солдат поднырнув под решетку шлюза. Цзяо Тай притворился грабителем, оглушил управляющего и забрал у него письмо, которое при нем находилось. Оно было адресовано высокопоставленному чиновнику в столице. В завуалированной форме Линь Фан просил немедленно перевести наместника округа Пуяна на новое место. К письму прилагался подписанный чек на пятьсот золотых слитков.

На следующее утро слуга Линь Фана принес жалобу судье Ди. В ней сообщалось, что его управляющий подвергся нападению и был ограблен. Судья приказал немедленно расклеить объявление, в котором предлагалось вознаграждение в пятьдесят серебряных слитков тому, кто сможет предоставить сведения об этом подлом преступнике. Письмо, украденное Цзяо Таем, он поместил в дело, чтобы позже им воспользоваться.

Кажется, это была первая и последняя хорошая новость за всю неделю. Больше ничего не произошло.

Старшина Хун заметил, что судья Ди весьма обеспокоен. Он утратил свою обычную невозмутимость и стал очень раздражителен. А еще он вдруг стал проявлять небывалый интерес к делам армии и часами изучал циркуляры начальников соседних округов, вел скрупулезные записи о вооруженном восстании на юго-западе, где фанатичные приверженцы новой религии присоединились к разбойничьей банде. Поскольку Пуяна это никак не должно было коснуться, старшина Хун никак не мог понять, что им двигало. Судья дошел до того, что стал по-дружески общаться с командиром гарнизона, который, несмотря на свои способности военачальника, был весьма скучной личностью, и проводить часы в беседах о размещении вооруженных сил в провинции.

Судья Ди не соизволил дать какие-либо объяснения старшине Хуну, и тот был задет этим недостатком доверия. К тому же он расстраивался из-за того, что дома у судьи начались неприятности. Иногда судья проводил ночь у Второй или у Третьей жены, но чаще всего спал у себя в кабинете.

Несколько раз с утра судья посетил четвертый двор, чтобы выпить чашку чая с барышнями Абрикос и Голубой Нефрит. Немного поговорив с ними, он возвращался в суд.

Через две недели после визита судьи к Линь Фану пришел управляющий последнего и осведомился, не может ли тот быть принят. Старшина Хун сказал, что судья будет польщен.

Линь Фан приехал в закрытом паланкине. Радушно поздоровавшись с ним, судья Ди усадил гостя в приемном зале и настоял на том, чтобы тот угостился фруктами и сладостями. Лицо Линь Фана было одинаково непроницаемым, когда он произносил положенные по этикету приветствия и когда перешел к тому, что привело его к судье.

— Мой управляющий, — сказал он, — отправился ко мне на ферму, чтобы передать послание. Он покинул город через северные ворота и шел вдоль реки, когда какой-то негодяй сбил его с ног, ограбил и бросил в воду. К счастью, ему удалось выбраться на берег, а то он бы утонул.

— Действительно негодяй! — воскликнул судья Ди. — Сначала нападает на человека, а потом хочет его утопить. Я повышу сумму вознаграждения за его поимку до ста серебряных слитков!

Линь Фан с достоинством поблагодарил, а затем, уставившись на судью своим неподвижным взглядом, спросил:

— Ваша честь, вы уже нашли время подготовить мое дело к слушанию?

Судья огорченно покачал головой.

— Первый писец целые дни проводит над этими бумагами. Некоторые подробности несколько неясны, и он должен поговорить о них с госпожой Лян, а вы знаете, моменты просветления у нее не часто бывают. Однако я верю, что очень скоро все будет готово, потому что я постоянно занимаюсь этим делом.

Линь Фан низко поклонился.

— Эти два вопроса, — продолжал он, — не так важны. Я не позволил бы себе тратить ваше бесценное время, если бы не столкнулся с одной проблемой, которую может разрешить лишь ваша честь.

— Говорите совершенно свободно, — сказал судья Ди, — я полностью к вашим услугам.

— Ваша честь постоянно общается с высшими властями страны. Вы осведомлены обо всех делах империи — как внешних, так и внутренних. Вы, скорее всего, не подозреваете о том, до какой степени мы, торговцы, невежественны в этих вопросах! А такое знание позволило бы нам сберечь тысячи серебряных слитков. Так вот, мой представитель в Кантоне сообщает, что один мой конкурент получил неофициальную поддержку чиновника, который согласился стать его почетным советником. Мне кажется, что моему скромному предприятию отнюдь не повредит, если я последую этому примеру. К большому несчастью, незначительный торговец, который сейчас говорит с вами, не имеет связей среди высокопоставленных официальных особ. Поэтому я был бы очень благодарен, если бы ваша честь соблаговолили подсказать мне чье-либо имя.

Судья Ди поклонился и сказал:

— Вы оказываете мне огромную честь, справляясь о моем, лишенном всякой ценности мнении, и я сожалею, что я всего лишь ничтожный наместник небольшого округа и не могу найти среди своих знакомых лицо, обладающее достаточным знанием и опытом, чтобы служить почетным советником такого крупного предприятия, как дом Линь.

Линь Фан отпил глоток чая.

— Мой конкурент передает десятую часть своих доходов этому почтенному советнику, — сказал Линь Фан, — в качестве благодарности. Конечно, для высокопоставленного чиновника это не такая уж значительная сумма, но все-таки пять тысяч серебряных слитков в месяц помогают при содержании большого дома.

Погладив бороду, судья ответил:

— Надеюсь, вы понимаете, как глубоко я опечален тем, что не в состоянии вам помочь. Если бы я не питал к вам столь высокого уважения, я бы порекомендовал вас одному из своих коллег, но даже самое лучшее едва ли хорошо для дома Линь.

Линь Фан поднялся.

— Я очень прошу вашу честь простить меня за то, что столь неловко затронул эту тему, но я хотел бы подчеркнуть, что упомянутая мною сумма названа для примера, а истинная будет вдвое больше. Надеюсь, после некоторых размышлений ваша честь сможет вспомнить нужное имя.

Судья Ди тоже встал.

— Я бесконечно сожалею, но мне никогда не найти в небольшом кругу моих друзей особу с необходимыми вам качествами.

Линь Фань еще раз отвесил глубокий поклон и распрощался с судьей. Тот проводил его до паланкина.

Старшина Хун заметил, что после этого посещения настроение судьи улучшилось. Судья передал ему содержание разговора с Линь Фаном и заключил:

— Чувствует крыса, что попалась, и начинает грызть капкан.

Однако на следующий день судья Ди снова был мрачен. Даже то, как Дао Гань описывал, в какое бешенство приходил управляющий Линь Фана, если замечал его на стене, не вызвало у судьи улыбку.

Прошла еще неделя.

Когда после дневного заседания судья Ди сидел в кабинете, без особого интереса просматривая административные документы, он услышал через окно голоса двух писцов. Судья Ди не прислушивался к их болтовне, но слово «восстание» привлекло его внимание. Он встал и на цыпочках подошел к окну, затянутому бумагой. Он услышал, что один из писцов сказал: «...так что нет опасности распространения мятежа... Но я узнал, что из предосторожности губернатор нашей провинции намерен сосредоточить войска вблизи Цзиньхуа, чтобы успокоить население».

Второй писец ответил:

— Так вот в чем дело! Мой друг десятник по секрету сообщил мне, что все гарнизоны получили приказ сегодня вечером отбыть в Цзиньхуа. Если так, официальное сообщение вскоре поступит в суд, и...

Больше судья не слушал. Он поспешно открыл стальной сундук, где хранились секретные бумаги, и достал оттуда толстый пакет и несколько документов.

Старшина Хун, войдя, с удивлением обнаружил, что недавняя апатия судьи полностью прошла.

— Старшина, мне надо немедленно уехать в связи с чрезвычайно важным тайным расследованием, — сказал судья. — Выслушай внимательно мои указания, у меня нет времени повторять их или давать тебе объяснения. В точности выполни мои приказы, а завтра ты поймешь, что к чему.

Протянув старшине четыре конверта, он продолжал:

— Эти послания адресованы четырем видным гражданам нашего округа, людям честным и уважаемым. Я выбрал их после долгих размышлений, учитывая и местоположение их домов. Это генерал в отставке господин Бао, бывший судья провинции господин Вань, глава гильдии ювелиров господин Лин и глава гильдии плотников господин Вэнь. Сегодня же вечером посети их и предупреди от моего имени, что завтра, за час до рассвета, они будут нужны мне в качестве свидетелей по делу чрезвычайной важности. Они не должны никому об этом говорить. Пусть ждут меня с паланкинами и несколькими верными слугами в своих дворах. Далее ты отзовешь Ма Жуна, Цзяо Тая и Дао Ганя с их постов, где их заменят стражники. Скажи им, чтобы они завтра утром, за два часа до восхода солнца, прибыли в главный двор судебной управы. Ма Жун и Цзяо Тай должны быть на конях, в полном боевом облачении, при саблях и луках. Вместе вы тихо, без шума, разбудите всех работников суда — наших стражников, писарей и посыльных. Соберите их всех в главном дворе, стражники должны быть с дубинками, цепями и кнутами. Светильники не зажигать, делать все в тишине! В мой паланкин положи официальный наряд для заседаний и шапочку. Тюремщики пусть обеспечат охрану судебной управы. А теперь мне пора. Итак, до завтрашнего утра, встретимся за два часа до рассвета.

Не успел старшина и слова сказать, как судья ушел со свертком, взятым из сундука. Не останавливаясь, он пересек свои владения и направился прямо в четвертый двор. Он застал барышень Абрикос и Голубой Нефрит за вышиванием.

Около получаса судья говорил с ними, а затем развернул свой сверток. В нем был костюм предсказателя с высоким черным головным убором и табличкой, на которой крупными буквами было написано:

МАСТЕР ПЭН, ИЗВЕСТНЫЙ ВО ВСЕЙ ИМПЕРИИ, ПРЕДСКАЗЫВАЕТ БУДУЩЕЕ В СООТВЕТСТВИИ С ТАЙНОЙ ТРАДИЦИЕЙ ЖЕЛТОГО ИМПЕРАТОРА

Девушки помогли судье Ди переодеться. Спрятав в рукаве аккуратно свернутую табличку с объявлением, он сказал барышне Абрикос:

— Я целиком полагаюсь на вас с сестрой!

Обе глубоко поклонились ему.

Судья вышел в маленькую заднюю дверь. Он специально выбрал для девушек покои четвертого двора, потому что они были изолированы от остальных помещений, а потайная дверь выходила в парк возле здания суда, что позволяло в случае необходимости уйти незамеченным.

Очутившись на главной улице, судья Ди развернул свое объявление и смешался с толпой. Остаток дня он провел, расхаживая по улицам Пуяна и выпивая в трактирах бесчисленное количество чашек чая. Если кто-то подходил к нему с просьбой о предсказании, он говорил, что спешит на встречу с важным клиентом. Когда опустилась ночь, он скромно поужинал в маленькой харчевне у северных ворот. В распоряжении у него был целый вечер, и он решил прогуляться к храму Высшей мудрости. Призраки, о которых рассказывал Ма Жуну Шень Па, возбудили его любопытство.

Несколько раз спросив дорогу, судья в конце концов нашел нужный переулок, который вывел его к храму. Он осторожно ступал в темноте, ориентируясь на свет в конце узкого переулка.

Войдя во двор, он увидел то, что уже было знакомо ему по рассказам Ма Жуна. Шень Па сидел, как обычно, прислонившись спиной к стене, в окружении своих приспешников, увлеченных игрой в кости. Увидев незнакомца, они насторожились, но, прочитав слова на плакате, отвернулись. Шень Па с отвращением сплюнул на землю.

— Убирайся отсюда, приятель! — воскликнул он. — Мне слишком грустно думать о своем прошлом, а уж смотреть в будущее я и вовсе не хочу. Пройди через эту стену, как единорог, или улети, как дракон, но только исчезни! По моему скромному мнению, вид у тебя пренеприятный.

— Не знаете ли вы случайно человека по имени Шень Па? — вежливо осведомился судья Ди.

Шень Па с удивительной резвостью вскочил на ноги, а двое его людей подошли к судье Ди с угрожающим видом.

— Никогда не слышал этого имени! — сурово отрезал глава гильдии нищих. — Ублюдок, что тебе нужно от нас?

— Нет никакой причины сердиться, — так же вежливо произнес судья. — Только что мне встретился мой товарищ. Увидев, что я иду в эту сторону, он передал мне две связки медных монет. Он сказал, что один друг гильдии поручил передать их человеку по имени Шень Па, которого обычно здесь можно найти. Но раз его тут нет, то забудем об этом.

Судья притворился, будто уходит.

— Эй ты, собака лживая! — сердито окликнул его Шень Па. — Знай, что Шень Па — это я. Не пытайся присвоить деньги, принадлежащие главе гильдии нищих!

Судья Ди немедленно протянул ему связки монет, и Шень Па вырвал их у него из рук и принялся пересчитывать. Убедившись, что все в целости, он смягчился.

— Брат, прости мне мою грубость! С твоей стороны было очень любезно взять на себя это поручение, — сказал он, — видишь ли, в последнее время к нам приходят странные типы. Явился парень, которого я принял за подлинного мошенника, и я оказал ему услугу. А тут пошли слухи, что он не только нечестный человек, но и приспешник судьи! Куда же катится империя, если больше нельзя доверять друзьям? С ним было так приятно играть в кости! Ну, раз уж ты оказал мне услугу, присядь, отдохни немного. Поскольку ты видишь будущее, я думаю, игра с тобой не принесет нам дохода.

Судья присел на корточки и присоединился к разговору. Он хорошо изучил нравы подобных людей и свободно мог говорить с ними на их языке. Начав с анекдотов, которые имели успех, он приступил к мрачной истории о призраках.

Но Шень Па сразу же поднял руку и прервал его.

— Придержи язык, брат, — сурово произнес он, — духи — наши соседи! Я не позволяю, чтобы в моем присутствии о них плохо говорили.

Судья изобразил удивление, и Шень Па охотно рассказал историю заброшенного храма.

— Уж я-то не скажу ничего дурного о призраках или духах, — заметил судья Ди. — Ведь я состою с ними в деловых отношениях. Как предсказатель, я с ними часто советуюсь, и они помогают мне заработать. Я в свою очередь всегда стараюсь оказать им маленькие услуги, например, оставляю жареные пирожки в пустынных местах, где они обитают. Они очень любят такие лакомства.

Хлопнув себя по колену, Шень Па воскликнул:

— Так вот куда делись те пирожки вчера вечером! Век живи, век учись!

Один из товарищей Шень Па хихикнул, но судья сделал вид, что ничего не заметил.

— Не будете ли вы возражать, если я осмотрю этот храм? — спросил он.

— Раз уж ты знаешь, как общаться с духами, иди, пожалуйста, — ответил Шень Па. — Передай им заодно, что мы честные люди, и было бы хорошо, если бы они перестали тревожить нас по ночам, когда мы отдыхаем после тяжелых трудов.

Судья Ди взял факел и поднялся по высоким ступеням к храму. Массивные деревянные двери были заперты на железный засов. Подняв факел, судья увидел, что на створки наклеена бумажная полоска с личной печатью судьи Фэна, надписью «Суд Пуяна» и датой двухлетней давности.

Судья пошел вдоль террасы и обнаружил боковую дверь поменьше, тоже запертую. Но наверху ее была открытая решетка. Затушив факел о стену и встав на цыпочки, судья попытался что-то разглядеть в темноте храма. Он стоял неподвижно, напряженно вслушиваясь, и вот до него донеслись тихие шаркающие шаги, хотя, возможно, это шуршали крылья летучей мыши. Через некоторое время они стихли. Судья не был полностью уверен в том, что слух его не обманул. Он продолжал прислушиваться. До него донесся глухой стук молотка, потом снова наступила гробовая тишина, и больше ее ничто не нарушало.

Судья подумал, что стоит заняться этим храмом. Первый шум мог быть объяснен естественными причинами, удары молотка вызывали подозрение...

Когда судья спустился во двор, Шень Па заметил:

— Долго же ты ходил. Увидел что-то?

— Да ничего особенного, — ответил судья Ди. — Только двух синих демонов, которые играли в кости отрубленными головами.

— Святые Небеса! — воскликнул Шень Па. — Ну и публика! Но соседей, к несчастью, не выбирают.

Судья Ди распрощался со всеми и направился к главной улице. На одной из боковых улочек он нашел скромную, но сравнительно приличную гостиницу под названием «Восемь бессмертных». Судья снял комнату на ночь и предупредил слугу, который принес ему чайник чая, что ему нужно встать ранним утром, дабы выйти из города сразу после открытия ворот.

Выпив две чашки чая, он поплотнее закутался в свое платье и лег на шаткую постель, чтобы поспать несколько часов.

Судья встал после четвертого обхода ночной стражи, задолго до рассвета. Ополоснув рот холодным чаем и приведя в порядок одежду, он покинул гостиницу и быстрым шагом дошел до судебной управы. Ворота ему открыл полусонный стражник, весьма удивленный странным видом судьи. Не сказав ему ни слова, судья Ди отправился на главный двор, где в темноте едва угадывались фигуры людей, в молчании ожидавших его вокруг паланкина.

Старшина Хун зажег бумажный фонарь и помог судье подняться в паланкин, где тот переоделся в свой официальный костюм. Водрузив на голову черную шелковую шапочку, он приподнял занавеску и кивком подозвал Ма Жуна и Цзяо Тая. Оба помощника имели весьма внушительный вид в тяжелых кольчугах капитанов кавалерии и островерхих шлемах. Каждый из них был вооружен длинным мечом, большим луком и колчаном, набитым стрелами.

Судья сказал им тихо:

— Сначала мы отправимся к генералу Бао, затем к судье Ваню и, наконец, заберем господ Лина и Вэня. Вы поедете впереди.

Ма Жун поклонился.

— Мы обмотали копыта лошадей соломой, — сообщил он. — Никто не услышит ни звука.

Судья одобрительно кивнул, и по его сигналу процессия тронулась. В полной тишине отряд двинулся на запад вдоль внешней стены судебной управы, потом повернул на север и через некоторое время остановился перед жилищем генерала.

Как только старшина постучал, ворота распахнулись. В центре двора, в окружении тридцати слуг, стоял генеральский паланкин. Судья ступил на землю. У подножия лестницы зала приемов его ожидал генерал Бао в парадной военной форме.

В свои семьдесят он выглядел внушительно благодаря наряду из фиолетового, расшитого золотом шелка и позолоченной кольчуге. Большой меч в украшенных драгоценными камнями ножнах свисал с его пояса, а на шлеме стояли цветным веером флажки пяти дивизий, которыми он некогда командовал во время кампаний в Центральной Азии.

Когда они поклонились друг другу, судья Ди заговорил:

— Я глубоко сожалею, что побеспокоил вашу честь в столь неурочный час, но ваше присутствие необходимо для того, чтобы разоблачить подлого преступника. Поэтому я умоляю вас внимательно наблюдать за всем, что произойдет, чтобы позднее засвидетельствовать это перед судом.

Генерал явно был рад присоединиться к таинственной предрассветной вылазке. С готовностью настоящего солдата он ответил:

— Вы наместник округа, и я вам подчиняюсь. Вперед!

Аналогичным образом судья переговорил с судьей Ваном, а потом с главами гильдий ювелиров и плотников. Когда процессия, состоявшая теперь уже из пяти паланкинов и более чем сотни людей, приблизилась к северным воротам, судья подозвал Ма Жуна и распорядился:

— Как только мы выйдем из города, ты и Цзяо Тай передайте всем следующее указание: под страхом смерти запрещается отдаляться от кортежа. Вы с Цзяо Таем будете ездить вдоль флангов, держа луки наготове. В того, кто покинет ряд, сразу же стреляйте. Теперь поезжай вперед и вели стражникам открыть ворота.

Вскоре отряд выехал через массивные, обитые железом северные ворота и направился в сторону храма Безграничного милосердия. Когда они прибыли, старшина Хун постучал в ворота. В зарешеченном окошечке показалась голова заспанного монаха.

— Мы стражники суда, — объявил старшина, — на территорию храма проник вор! Откройте, мы должны его схватить!

Послышался скрип засова, и ворота чуть раздвинулись. Соскочившие с коней Ма Жун и Цзяо Тай навалились на створки и распахнули их. Потом они заперли двух испуганных монахов в при-вратницкой, пригрозив отрубить им головы, если вздумают шуметь. Когда кортеж очутился в первом дворе, судья Ди и четверо свидетелей спустились из паланкинов. Он попросил их следовать за ним в главный двор, приказав остальным остаться. В молчании все пятеро двинулись за Дао Ганем, который показывал дорогу, позади шли Ма Жун и Цзяо Тай.

Светильники, горевшие всю ночь перед статуей богини Гуаньинь, освещали просторный двор. Судья Ди поднял руку. Все замерли. Через мгновение из темноты выступила фигура в одеянии буддийской монахини. Поклонившись судье, монахиня что-то прошептала ему на ухо. Он повернулся к Дао Ганю.

— Веди нас в покои настоятеля!

Дао Гань поднялся по ступеням террасы и повернул в коридор справа от главного зала, в конце коридора была закрытая дверь. Судья Ди сделал знак Ма Жуну, ударом плеча тот высадил дверь и отошел, чтобы пропустить остальных вперед.

Их взорам предстала роскошно обставленная комната, освещенная двумя светильниками. Воздух был тяжелым из-за аромата благовоний и духов. Настоятель лежал на резной кровати из черного дерева и громко храпел под вышитым шелковым покрывалом.

— Закуйте его в цепи! — приказал судья. — И свяжите ему руки за спиной.

Ма Жун и Цзяо Тай выволокли настоятели из кровати, бросили на пол и связали ему запястья прежде, чем он успел окончательно проснуться. Ма Жун рывком поднял его на ноги.

— Кланяйся своему судье!

Лицо настоятеля стало мертвенно-бледным. Ему показалось, будто он попал в преисподнюю, а двух воинов принял за подручных самого правителя ада.

Судья Ди повернулся к свидетелям.

— Я прошу вас тщательно осмотреть этого человека и обратить особое внимание на его выбритое темя!

Потом он сказал старшине Хуну:

— Беги за стражниками в первый двор. Прикажи им сковать цепями всех монахов, которых они обнаружат. Теперь можно зажечь фонари. Дао Гань покажет им, где находятся кельи монахов.

В мгновение ока двор засиял от фонарей, на которых выделялась надпись «Суд Пуяна». Послышались удары ногами в двери, приказы, вопли ужаса и звон цепей. Через некоторое время в главном дворе толпились шестьдесят перепуганных монахов.

Судья Ди, наблюдавший за происходящим с верхней ступени лестницы, приказал:

— Поставьте их на колени, рядами по шесть человек, лицом к террасе!

Когда это было сделано, он распорядился:

— Пусть все те, кто меня сопровождал, встанут вдоль трех сторон двора.

Затем он велел Дао Ганю отвести его в закрытый сад. Повернувшись к молодой женщине в мантии монашки, он добавил:

— А вы, Голубой Нефрит, покажите нам павильон, где находится барышня Абрикос.

Дао Гань открыл калитку, ведущую в сад, и они пошли по извилистой тропинке. В мерцании светильников этот изысканный сад был похож на рай.

Барышня Голубой Нефрит остановилась перед домиком, стоявшим посреди зарослей карликового бамбука. Дав знак свидетелям приблизиться, судья показал им нетронутую печать на запертой двери. Потом он кивнул барышне Голубой Нефрит. Она сорвала печать, вставила свой ключ в замочную скважину и повернула его.

Судья постучал, громко объявив:

— Это я, наместник этого округа!

Красная лакированная дверь открылась, и все увидели барышню Абрикос в ночной рубашке с подсвечником в руке. Заметив генерала Бао и судью Вана, она поспешила набросить на себя легкую накидку. Все вошли в павильон и увидели великолепное изображение богини, висевшее на стене, большую кровать с покрывалами из стеганого шелка и другие предметы роскоши. Судья Ди почтительно поклонился барышне Абрикос, и четыре свидетеля последовали его примеру.

— Теперь я хочу увидеть тайный вход, — сказал судья.

Барышня Абрикос подошла к двери. Она повернула одно из медных украшений на лакированной поверхности. В середине двери открылось узкое отверстие. Дао Гань хлопнул себя по лбу.

— Подумать только: даже меня провели! — Помощник судьи был поражен в самое сердце. — Я смотрел везде, но только не в самом очевидном месте.

Повернувшись к барышне Абрикос, судья спросил:

— Заняты ли остальные пять павильонов?

Когда она кивнула, судья Ди продолжал:

— Обойдите с Голубым Нефритом гостевые покои первого двора и скажите мужьям тех женщин, что сейчас находятся в павильонах, чтобы они открыли двери и забрали своих жен. Потом мужья должны пойти в главный двор одни, я хочу, чтобы они присутствовали на предварительном слушании этого дела.

Девушки удалились, а судья Ди тщательно осмотрел комнату. Показав на столик, стоявший у изголовья кровати, он сказал четверым свидетелям:

— Обращаю ваше внимание на эту коробочку из слоновой кости на столике, в ней бальзам для губ. Запомните как следует, где она стоит. Сейчас генерал Бао запечатает эту коробочку. В должное время она будет представлена как вещественное доказательство.

Пока они ждали возвращения барышни Абрикос, Дао Гань изучал тайную панель на двери. Он обнаружил, что ею можно было бесшумно управлять и с той, и с другой стороны двери, поворачивая одно из медных украшений.

Барышня Абрикос вернулась и сообщила судье, что женщины из пяти других павильонов уже находятся в первом дворе, а их мужья ожидают перед главным залом храма.

Вместе со своими спутниками судья Ди по очереди подошел к каждому из пяти павильонов, и Дао Гань без труда нашел во всех дверях тайную панель.

Судья сказал свидетелям:

— Я прошу вас содействовать мне в фальсификации одного пункта обвинения из сострадания к женщинам. Предлагаю заявить, что в двух из павильонов, не уточняя, в каких именно, нет тайных входов. Вы не возражаете?

— Это вы хорошо придумали! — сказал судья Ван. — Сразу видно, что вы заботитесь о благополучии людей. Я ничего не имею против при условии, что правда будет записана в отдельном докладе, предназначенном только для ознакомления властей.

После того как все выразили свое согласие, судья Ди заявил:

— Ну а теперь мы отправимся в главный двор, где я открою предварительное слушание по этому делу.

Когда они появились на террасе, первые лучи восходящего солнца окрасили розовым цветом бритые головы шестидесяти монахов, стоявших на коленях во дворе.

Судья приказал начальнику стражи принести из трапезной большой стол и стулья. После того как импровизированная трибуна суда была готова, Ма Жун приволок к подножию лестницы настоятеля монастыря.

Дрожа от утренней прохлады, тот зашипел на судью:

— Собака, ты ведь принял мою взятку!

— Ошибаешься, — ледяным тоном ответил судья. — Я лишь одолжил у тебя средства на подготовку этой операции, которая привела к твоему падению.

Генерал Бао и судья Ван сели справа от судьи, а главы двух гильдий — слева от него, за большим столом. Для барышень Абрикос и Голубой Нефрит старшина Хун принес табуреты, а сам встал позади.

Первый писец с шестью помощниками устроились за столом поменьше. Ма Жун и Цзяо Тай встали справа и слева от террасы. Все заняли свои места, застыв в молчании.

Тишину нарушил суровый голос судьи Ди:

— Я, наместник этого округа, объявляю открытым предварительное заседание судебного процесса по делу настоятеля храма Безграничного милосердия и пока не установленного числа монахов. Обвинение выносится по четырем пунктам: сожительство с замужними женщинами, изнасилование замужних женщин, осквернение святыни, признанной государством, и вымогательство.

Судья повернулся к начальнику стражи и приказал:

— Приведите истицу!

Барышня Абрикос подошла к большому столу и встала на колени.

— Это чрезвычайное заседание суда, — продолжал судья. — Поэтому истица может встать с колен.

Барышня Абрикос поднялась и откинула капюшон. Суровое лицо судьи на мгновение смягчилось, когда он посмотрел на худенькую девушку, закутанную в накидку, которая стояла перед ним, скромно потупившись. Он сказал любезным тоном:

— Пусть истица назовет нам свое имя и изложит жалобу.

Дрожащим голосом девушка ответила:

— Ничтожная особа, стоящая перед судом, имеет фамилию Ян, имя Абрикос. Она родом из провинции Хунань.

— Продолжайте! — приказал судья Ди, откинувшись в кресле, в то время как первый писец начал записывать показания.

Сначала барышня Абрикос говорила робко, но мало-помалу она осмелела, и вскоре ее голос ясно и уверенно зазвенел в утреннем воздухе.

— Вчера после полудня я пришла в этот храм с моей сестрой Голубой Нефрит, — начала она свой рассказ. — Настоятель принял меня, и я попросила у него разрешения помолиться перед чудотворной статуей богини Гуаньинь. Он ответил, что мои молитвы будут действеннее, если я проведу ночь в храме, размышляя над безграничным милосердием богини. Он потребовал, чтобы я оплатила расходы по моему размещению, и я передала ему один слиток золота.

Вечером он привел нас с сестрой в маленький павильон в саду. Он объяснил мне, что я буду ночевать там, а моя сестра — в покоях для гостей. Чтобы защитить мою репутацию от возможных слухов, добавил он, сестра сама запрет мою дверь. Так она и сделала, а потом поставила свою печать на бумажную полоску, наклеенную поверх замочной скважины. Настоятель велел ей взять ключ с собой.

Оставшись одна, я встала на колени перед образом богини, который украшал стену моей комнаты, и долго молилась. Почувствовав усталость, я легла, оставив на туалетном столике горящую свечу.

Кажется, после второй ночной стражи я проснулась и увидела, что настоятель стоит напротив моей кровати. Он сказал, что он здесь для того, чтобы моя молитва была точно услышана. Задув свечу, он принудил меня терпеть его ласки. Так случилось, что я оставила коробочку с бальзамом для губ незакрытой и незаметно для него мазнула его по голове, оставив на ней красный след. Овладев мной, настоятель сказал: «Когда придет время и твое желание исполнится, не забудь отправить достойный подарок нашему бедному монастырю. Если ты этого не сделаешь, твой супруг может узнать о тебе кое-что неприятное». Потом он покинул павильон, но я не поняла, каким образом.

Те, кто слушал показания, начали возмущенно перешептываться.

— Я лежала в темноте и рыдала. Вдруг в комнате оказался другой монах. Он сказал: «Не плачь! Пришел твой возлюбленный!» И, несмотря на мои мольбы и протесты, он в свою очередь овладел мной, но я сумела и его пометить так же, как настоятеля, поскольку была полна решимости собрать доказательства, чтобы отомстить им за жестокие деяния, когда представится такая возможность.

Притворившись, будто этот монах мне нравится, я зажгла свечу от жаровни для чайника, а затем ласками и лестью сумела добиться, чтобы он показал мне секретный вход в комнату. Когда он ушел, появился третий монах. Я сделала вид, что мне очень худо, но, отталкивая, сумела пометить и его красным бальзамом для губ. Час назад в мою дверь постучала сестра и сказала, что в храм прибыл судья округа для проведения расследования. Я попросила ее передать, что хочу выдвинуть обвинение.

Выслушав ее, судья сказал:

— Прошу почтенных свидетелей удостовериться, что на голове первого обвиняемого есть красная отметина.

Генерал Бао и его спутники встали. В лучах восходящего солнца красная полоска на бритой голове настоятеля была отчетливо видна.

Судья Ди приказал начальнику стражи пройти по рядам коленопреклоненных монахов и вывести к нему тех, у кого есть отметина. Вскоре на ступени втащили двоих, поставили на колени рядом с настоятелем и заставили нагнуться. Все, кто был во дворе, увидели красные полосы на их головах.

— Вина этих троих преступников без сомнения установлена! — провозгласил судья. — Истица может сесть. Сегодня после полудня дело будет рассмотрено в суде Пуяна. Я изложу все собранные доказательства. Остальные монахи будут подвергнуты пытке, чтобы узнать, кто еще виновен.

В это время стоявший в одном из рядов на коленях дряхлый монах воскликнул дрожащим голосом:

— Ваша честь, умоляю, выслушайте меня!

Судья дал знак начальнику стражи, и старика подвели к столу.

— В-в-ваша честь, — заикаясь, заговорил он, — бедный невежественный монах перед вами зовется Полное Просветление, и именно я — законный настоятель храма Безграничного милосердия. Человек, который называет себя настоятелем — не кто иной, как самозванец, которого никогда не посвящали в служители культа. Несколько лет назад он прибыл в этот храм и угрозами вынудил меня уступить ему место. Потом, когда я стал протестовать против его гнусного обращения с женщинами, приезжающими помолиться богине, он приказал запереть меня в келье на заднем дворе. Я уже давно пребываю в заточении, люди вашей чести открыли дверь и освободили меня час назад.

Судья Ди поднял руку и сказал начальнику стражи:

— Доложите об этом.

— Этого старого монаха мы действительно обнаружили в запертой на засов комнате на заднем дворе. В двери был глазок, и я услышал, как через него он зовет нас слабым голосом. Я приказал открыть дверь. Старик не оказал никакого сопротивления и попросил провести его к вашей чести.

Судья кивнул и сказал старому монаху:

— Продолжайте!

— Один из двоих моих прежних учеников был отравлен, потому что угрожал новому настоятелю, что сообщит о его низостях властям. Второй, стоящий сейчас перед вашим судом, притворился, будто примкнул к моему преемнику. Он следил за ним и сообщал мне все, что ему удалось разузнать. Но, к сожалению, он не смог добыть сколько-нибудь убедительных улик, потому что никто, кроме пособников нового настоятеля, не знал о том, что творилось.

Я приказал моему ученику молчать и не жаловаться властям, боясь, что нас сразу же убьют и с нами умрет последняя надежда положить конец осквернению святого места. Он может показать вам тех вероотступников, которые участвовали в грязных делах самозванца. Остальные монахи либо истинно верующие, либо лентяи, которых в монастырь привело желание жить с удобствами и без забот. Я прошу у вашей чести разрешения ходатайствовать за них.

По знаку судьи двое стражников освободили старика от цепей. Он подвел их к другому престарелому монаху, который в свою очередь был освобожден. Пройдя вдоль рядов, тот указал на семнадцать человек из тех, что были молоды. Стражники сразу же схватили их и бросили на колени перед судьей Ди. Они тут же стали кричать и ругаться, некоторые вопили, что Добродетель Духа принуждал их насиловать женщин, другие молили о пощаде, третьи громко заявляли о желании признаться в своих преступлениях.

— Тишина! — рявкнул судья.

Стражники пустили в ход кнуты и дубинки, обрушив удары на головы и плечи монахов, так что те сразу перестали кричать и лишь стонали от боли.

Когда порядок был восстановлен, судья приказал:

— Освободите остальных монахов. Они могут сейчас же вернуться к своим обязанностям в храме под руководством настоятеля Полное Просветление.

Когда в центре двора остались лишь двадцать обвиняемых, толпа зрителей, к которым присоединились привлеченные шумом жители окрестных домов, начала напирать на преступников и всячески поносить их.

— Прекратите безобразие, ведите себя прилично! — воскликнул судья Ди. — Слушайте вашего судью! Презренные преступники, которых вы здесь видите, словно крысы, подгрызали корни нашего общества и виновны в преступлении против государства, ведь семья, как сказал наш несравненный мудрец Конфуций, это основа государства! Они насиловали честных женщин, которые приезжали сюда с благочестивыми помыслами помолиться богине. Женщин, которые были беззащитны, потому что защищали честь своих семей и законность отпрысков. К счастью, негодяи не осмелились сделать тайные входы во всех шести павильонах, два из них таковых не имеют. Поскольку я верю в милосердие высших Небесных сил, я хочу, чтобы всем было понятно: тот факт, что женщина провела ночь в этом храме, совсем не означает, что рожденный после этого ребенок должен считаться незаконным. Что касается преступников, то сегодня на заседании суда у них будет возможность говорить за себя и признаться в своих преступлениях.

Повернувшись к начальнику стражи, судья добавил:

— Поскольку наша тюрьма слишком тесна, чтобы в ней поместились все эти негодяи, то временно разместите их в загородке за восточной стеной судебной управы. Выполняйте!

Когда уводили Добродетель Духа, тот закричал:

— Несчастный глупец! Знай же, что скоро ты будешь стоять передо мной на коленях, закованный в цепи, а я буду тем, кто вынесет тебе приговор!

Судья Ди презрительно улыбнулся.

Стражники построили преступников в колонны по двое, сковали их друг с другом тяжелыми цепями и погнали вперед дубинками.

Судья приказал старшине Хуну проводить барышень Абрикос и Голубой Нефрит до первого двора и отправить в судебную управу в его личном паланкине.

Затем он подозвал Цзяо Тая.

— Когда по городу разнесется весть обо всем этом, я боюсь, что толпа захочет расправиться с монахами. Скачи скорее к начальнику гарнизона, передай ему, чтобы он направил кавалерию с копьями и лучников на конях для защиты этих негодяев. Солдаты находятся в двух шагах от судебной управы и прибудут туда раньше арестованных. Пусть окружат загородку двойным кордоном.

Когда Цзяо Тай поспешно вскочил на коня, генерал Бао заметил:

— Мудрая предосторожность!

— Господа, — сказал судья Ди свидетелям, — я сожалею, но вынужден попросить вас уделить мне еще некую часть вашего драгоценного времени. В храме Безграничного милосердия много золота и серебра. Мы не можем уехать отсюда, не составив опись и не опечатав ценные предметы в вашем присутствии. Вероятно, высшие инстанции прикажут конфисковать все имущество монастыря, и, учитывая такую возможность, мне нужно приложить опись к своему докладу об этом деле. У казначея, несомненно, список имеется, но надлежит сверить все предметы. Сверка займет несколько часов, и, прежде чем приступить к этой работе, предлагаю пойти в трапезную и подкрепиться.

Стражника послали на кухню с необходимыми указаниями. Все покинули террасу и направились к обширной трапезной во втором дворе. Зеваки топтались в первом дворе, продолжая проклинать монахов.

Судья Ди извинился перед свидетелями за то, что уклоняется от обязанностей хозяина и ради экономии времени позавтракает со своими помощниками, чтобы дать им дальнейшие указания. Пока генерал Бао, судья Вань и главы двух гильдий состязались в вежливости, решая, кому надлежит занять место во главе стола, судья Ди сел за стол поменьше со старшиной Хуном, Дао Ганем и Ма Жуном. Двое послушников поставили перед ними чаши с рисовой кашей и маринованными овощами. Некоторое время все четверо молча ели, но как только послушники удалились, судья произнес с виноватой улыбкой:

— Боюсь, что в последние недели вам приходилось трудно со мной, особенно тебе, старшина! Теперь я наконец могу все вам рассказать.

Доев кашу, он положил ложку на стол.

— Тебе было очень не по себе, Хун, когда я принял взятку этого жалкого монаха. Три золотых слитка и три серебряных! Хотя в тот момент я еще не продумал до конца план действий, я догадывался, что скоро мне понадобятся средства для его осуществления. Вам известно, что у меня нет других доходов, кроме жалованья, а взять их в казне суда я не решался, поскольку осведомители настоятеля могли узнать об этом и насторожиться. Но получилось так, что эта взятка полностью обеспечила меня именно той суммой, в которой я нуждался для расстановки своего капкана. Два золотых слитка пошли на выкуп двух девушек из дома, где они находились на содержании. Третий я передал барышне Абрикос с тем, чтобы она оплатила им ночевку в храме. Один серебряный слиток я отдал управляющему судьи До, наместника округа Цзиньхуа, который устроил выкуп девушек, часть пошла на оплату их проезда до Пуяна. Второй серебряный слиток был отдан моей Первой жене, чтобы она смогла одеть их подобающим образом, а также нанять два роскошных паланкина, в которых вчера вечером они приехали в храм Безграничного милосердия. Так что, старшина, пусть это больше тебя не тревожит.

Судья заметил облегчение на лицах своих помощников и улыбнулся:

— Я выбрал этих девушек, потому что сразу же увидел их достоинства, что делают крестьян той силой, на которой держится наша славная империя. Эти достоинства столь значительны, что их не смогла вытравить даже их печальная профессия. Увидев их, я понял, что если они согласятся мне помочь, то все получится как задумано. И они, и моя Первая жена думали, что я приобрел их в качестве наложниц. Я скрыл правду, потому что боялся, что и среди слуг могут быть осведомители настоятеля. Затем мне пришлось подождать, пока барышня Абрикос и ее сестра свыкнутся с новым образом жизни и смогут справиться с ролью высокопоставленной дамы и ее сестры. Благодаря стараниям моей Первой жены барышня Абрикос чрезвычайно быстро добилась успехов, и поэтому я начал действовать.

Поймав палочками несколько кусочков овощей, судья посмотрел на старшину:

— Итак, вчера, расставшись с тобой, старшина, я направился в покои девушек и рассказал им о своих подозрениях касательно того, что происходит в храме Безграничного милосердия. Я спросил у барышни Абрикос, согласится ли она помочь мне разоблачить настоятеля, и дал ей возможность отказаться, поскольку в запасе у меня был второй план, который не требовал ее участия. Однако она немедленно согласилась, сказав мне, что не простит себя, если упустит случай уберечь других женщин от развратных негодяев.

Я попросил ее с сестрой переодеться в свои самые красивые платья, сшитые по заказу моей Первой жены, и накинуть на них мантии буддийских монахинь. Затем им следовало незаметно выйти через заднюю дверь из суда и на рыночной площади нанять два лучших паланкина. Прибыв в храм, барышня Абрикос должна была рассказать, что она наложница одного высокопоставленного столичного чиновника, чье имя непременно должно остаться в тайне. Что его Первая жена очень ревнует к ней, а она сама боится охлаждения со стороны своего мужа. И будто бы она приехала в храм Безграничного милосердия, потому что это ее последний шанс: у ее господина нет детей — если бы она смогла родить ему сына, ее положение стало бы прочным.

Судья Ди на мгновение замолчал и заметил, что его помощники почти не притронулись к еде, слушая его.

— Это хорошая, вполне правдоподобная история, но я знал, до какой степени подозрителен настоятель, — продолжал судья, — и опасался, что он не согласится ее принять из-за отказа сообщить свое настоящее имя. Поэтому я предложил барышне Абрикос сыграть на двух его главных слабостях, а именно: на жадности и похоти. Она должна была предложить ему золотой слиток и дать понять, что находит его привлекательным. В заключение я объяснил, что ей делать, пока она будет бодрствовать. Я не сбрасывал со счетов чудотворную силу богини. После того как Дао Гань не смог обнаружить тайного входа в покои, я сам был почти готов в это поверить.

Дао Гань смущенно опустил голову. Судья снисходительно улыбнулся.

— Так вот, я предупредил барышню Абрикос, что если ей действительно явится богиня, она должна пасть перед нею ниц и поведать всю правду, сказав, что ответственность за ее обман несет наместник округа. Если же в павильон проникнет простой смертный, следует любым способом узнать, как он это сделал. Дальше ей надлежало действовать по обстоятельствам. Еще я передал Абрикос коробочку с бальзамом для губ и объяснил, зачем он ей понадобится. Незадолго до рассвета барышне Голубой Нефрит следовало тайно выйти из гостевых покоев и дважды постучать в дверь павильона. Если бы в ответ прозвучало четыре удара, это значило бы, что мои подозрения беспочвенны. Если же ее сестра стукнула бы три раза, это значило бы, что они оправдались. Остальное вы знаете.

Ма Жун и Дао Гань зааплодировали, но старшина Хун выглядел обеспокоенным. Немного поколебавшись, он все-таки спросил:

— Когда ваша честь поделились со мной тем, что я счел окончательным вашим решением относительно храма Безграничного милосердия, вы сказали фразу, которая продолжает меня тревожить. А именно, что даже если бы нашлись неопровержимые доказательства дурного поведения монахов, даже если бы они признались, это не помешало бы буддистам во власти вмешаться и закрыть дело. Как быть с этим?

Судья Ди нахмурился и погладил бородку. В это мгновение снаружи послышался стук копыт. Через несколько секунд в трапезную вбежал Цзяо Тай.

— Ваша честь, во всей казарме я нашел лишь четырех солдат! — воскликнул он. — Остальные еще вчера были отправлены в Цзиньхуа по срочному приказу его чести губернатора. Возвращаясь сюда, я ехал мимо загородки, где содержатся заключенные. Толпа из нескольких сотен человек вот-вот ворвется в нее! Все стражники укрылись в судебной управе!

— Какое несчастливое совпадение! — сокрушенно покачал головой судья. — Надо поскорее возвращаться в город!

Он объяснил обстановку генералу Бао и поручил ему сделать опись вместе с главой гильдии ювелиров. Бывшего судью Ваня и господина Вэня он попросил отправиться с ним. Вместе с Хуном судья Ди поднялся в паланкин генерала, его спутники заняли собственные паланкины, Ма Жун и Цзяо Тай вскочили на коней, и процессия направилась в город так быстро, как могли идти носильщики. Когда они въехали на главную улицу, то увидели, что она заполнена людьми, которые, увидев судью, стали кричать: «Да здравствует наш судья! Тысячу лет жизни его чести судье Ди!»

По мере приближения к судебной управе толпа поредела, и когда они завернули за северо-восточный угол ограды, их встретила зловещая тишина. Частокол был разрушен в нескольких местах, на земле лежали изуродованные останки двадцати преступников, которых растерзала обезумевшая толпа.

Судья не стал выходить из паланкина, одного взгляда на груду окровавленных тел было достаточно, чтобы убедиться в том, что здесь бессмысленно искать выживших. Он приказал носильщикам двигаться дальше.

Восемь перепуганных стражников открыли двустворчатые ворота судебной управы и сразу же упали на колени перед паланкином судьи. Один из них начал тщательно подготовленную речь с мольбой о прощении, но судья прервал его:

— Вы не виноваты, вас всего восемь, и вы не смогли бы сдержать такую толпу. Эту задачу должны были выполнить всадники, за которыми я послал, но, к несчастью, они не смогли прибыть.

Он вылез из паланкина, его примеру последовали судья Вань и господин Вэнь. Помощники судьи соскочили с коней, и все прошли в кабинет наместника округа. На столе лежала кипа писем, прибывших в отсутствие судьи. Он взял большой конверт с печатью губернатора провинции.

— Вероятно, это официальное извещение об отбытии гарнизона, — сказал он судье Ваню. — Я прошу вас убедиться в этом лично.

Старый судья сорвал печать. Пробежав глазами письмо, он утвердительно кивнул и вернул документ судье Ди.

— Скорее всего, это письмо было доставлено вчера вечером, после моего отъезда из судебной управы на срочное и секретное расследование, — заговорил судья. — Ночь я провел в небольшой гостинице «Восемь бессмертных» в северном районе города. Сюда я вернулся до восхода солнца, но был вынужден сразу же отправиться в храм Безграничного милосердия и даже переоделся в паланкине, не заходя в кабинет. Я буду очень вам признателен, господин Вань, и вам, господин Вэнь, если вы допросите по этому поводу моих слуг, хозяина «Восьми бессмертных» и солдата, который доставил послание губернатора. Я хочу приложить эти показания к докладу, чтобы никто не смог сказать, что гибель несчастных преступников произошла из-за моей небрежности.

— Недавно я получил письмо от старинного друга из столицы, — ответил судья Вань, кивнув, — он сообщает мне, что буддисты приобрели большое влияние в правительственных кругах. Я уверен, что там будут изучать ваш доклад с таким же вниманием, с каким они читают свои сутры. Обнаружив малейший недочет, они уцепятся за него и воспользуются шансом опорочить вас перед правительством.

— Разоблачение злодеев, — сказал глава гильдии плотников, — это радостная новость для всех жителей Пуяна, и все мы чрезвычайно признательны вашей чести. Тем не менее я глубоко сожалею о том, что возмущенная толпа повела себя беззаконным образом. Я покорнейше прошу господина судью простить моих сограждан.

Судья Ди поблагодарил обоих свидетелей, и они ушли собирать нужные показания.

Оставшись один, он взял кисточку и принялся составлять обращение к жителям Пуяна. В нем самым строгим образом осуждалось убийство монахов, поскольку только государство имеет право наказывать преступников. Он предупредил, что с этого момента каждый акт насилия будет караться казнью на месте. Поскольку все писцы были в храме Безграничного милосердия, судья поручил Дао Ганю сделать пять копий его обращения крупными иероглифами. С искусством подлинного каллиграфа он сам также сделал еще пять. Поставив красную печать суда на эти документы, он попросил старшину Хуна развесить их на воротах суда и в разных местах в центре города. Он также приказал ему проследить за тем, чтобы останки двадцати монахов были помещены в корзины для их последующей кремации.

Когда тот отправился исполнять полученные приказания, судья сказал Ма Жуну и Цзяо Таю:

— Насилие порождает насилие. Если мы немедленно не примем нужные меры, могут произойти новые бесчинства. Бандиты начнут грабить лавки. Если преступники разгуляются, без гарнизона в городе порядок будет трудно восстановить. Я снова сяду в паланкин генерала и поеду по главным улицам, чтобы мой вид напоминал всем о неприемлемости беспорядков. Вы оба будете сопровождать меня на конях, с луками, любой нарушитель общественного порядка должен быть застрелен.

Сначала они отправились в храм Хранителя города. Процессия состояла лишь из судьи в паланкине, Ма Жуна и Цзяо Тая, гарцевавших с обеих сторон, двух стражников впереди паланкина и двух, замыкавших шествие. Судья в своей официальной мантии был хорошо виден людям. Они почтительно и безмолвно расступались перед паланкином, но приветствий никто не кричал. Чувствовалось, они стыдятся того, что недавно совершили.

Прибыв в храм, судья возжег благовония и в горячей молитве просил божество простить жителям осквернение города. Хорошо известно, что бог-покровитель города ненавидит кровопролитие на той земле, которую он оберегает. Именно по этой причине место казней всегда находится за городскими воротами.

Затем судья отправился в храм Конфуция, где воскурил благовония перед каменными табличками с именами Бессмертного мудреца и его учеников, а оттуда отбыл в храм бога войны, где также помолился.

На улицах царило спокойствие. Люди только что прочитали воззвание судьи, и ни малейшего признака беспорядков не было заметно. Вся ярость толы выплеснулась на монахов.

Убедившись, что волнений можно больше не опасаться, судья Ди вернулся в управу. Вскоре из храма Безграничного милосердия со всеми работниками суда прибыл генерал Бао. Он протянул судье опись ценностей и доложил, что найденные в монастыре деньги и драгоценные изделия помещены в сокровищницу храма, а на ее двери наложены печати. Кроме того, генерал проявил инициативу: он послал за копьями и мечами из своего личного оружейного хранилища и велел раздать их своим людям и стражникам суда, охранявшим храм. Старый воин был в прекрасном настроении и, похоже, наслаждался этим неожиданным перерывом в однообразной жизни отставного военного.

Прибыли и господа Вань и Вэнь. Они проверили все сообщенные судьей факты и заявили о готовности засвидетельствовать, что судья не мог знать содержание письма о передвижении войск. Затем все прошли в большой приемный зал, где их ждали разнообразные напитки и угощение. Когда стражники принесли дополнительные столы и стулья, все сели, и под руководством судьи Ди был составлен подробный отчет о событиях того дня.

Каждый раз, когда это было необходимо, писцы записывали показания свидетелей. Барышни Абрикос и Голубой Нефрит были вызваны из своих покоев, чтобы подробно рассказать о своем приключении и оставить отпечатки больших пальцев на его записи. Судья Ди добавил особый абзац, в котором объяснял, что поймать тех, кто убил монахов, невозможно, поскольку в толпе было несколько сотен человек. Поскольку народный гнев был справедлив и беспорядков после этого не последовало, судья в заключение почтительно советовал не принимать мер против жителей Пуяна.

Уже настала ночь, когда доклад и все сопроводительные бумаги были наконец готовы. Судья Ди пригласил генерала, судью в отставке и двух глав гильдий разделить с ним вечернюю трапезу.

Неутомимый генерал был готов принять приглашение, но остальные трое попросили их извинить, потому что очень устали после этого длинного трудного дня. Несколько огорченному генералу пришлось тоже отказаться от приглашения. Судья проводил их до паланкинов и еще раз поблагодарил за помощь. Потом он переоделся и пошел в свои покои.

В главном зале он увидел праздничный стол, за которым главенствовала его Первая жена, а рядом с ней сидели Вторая и Третья жены, а также барышни Абрикос и Голубой Нефрит. Все пятеро поднялись, чтобы приветствовать его. Он сел во главе стола и, смакуя вкусные блюда, радовался сердечной атмосфере своего дома, которой ему так недоставало в последние недели.

После того как со стола убрали и разлили чай, судья сказал барышням Абрикос и Голубой Нефрит:

— Составляя сегодня днем свой доклад, я попросил, чтобы четыре золотых слитка из числа конфискованных в храме Безграничного милосердия были вручены вам. Это было бы скромным вознаграждением за помощь, которую вы оказали мне в этом деле. В ожидании одобрения моего предложения я направлю официальное письмо наместнику вашего родного округа с просьбой разыскать ваших родителей. Может быть, они еще живы. Если нет, то другие члены вашей семьи будут, несомненно, рады вас приютить. Когда в Хунань будет отправляться военный отряд, я устрою, чтобы вы поехали с ним.

Улыбнувшись девушкам, судья продолжал:

— Я передам вам рекомендательное письмо для местных властей. Благодаря вознаграждению от правительства вы сможете приобрести землю или же открыть небольшую лавку. Несомненно, ваша семья со временем найдет вам достойных супругов.

Обе сестры встали на колени перед судьей и в знак признательности несколько раз коснулись лбами пола.

Вскоре после этого судья попрощался со своими женами и барышнями и отправился обратно в свой кабинет. Когда он шел к главному входу по коридору, он услышал за спиной шаги. Оглянувшись, судья увидел Абрикос. Она поклонилась, опустив глаза, но ничего не сказала.

— Ну же, Абрикос, если я могу еще что-то для вас сделать, не стесняйтесь, говорите!

— Мой господин, — тихо заговорила она, — это правда, что сердце всегда тоскует по родным местам. Но раз уж милостивая судьба передала нас под вашу защиту, нам очень не хочется покидать этот дом, который теперь так дорог нам. И поскольку ваша Первая жена сказала, что была бы рада, если бы...

Судья поднял руку и, улыбаясь, прервал ее:

— Сначала встреча, потом расставание — так все устроено в этом мире! Скоро вы поймете, что быть Первой женой почтенного крестьянина в вашей деревне — гораздо более счастливая доля, чем быть Четвертой или Пятой женой наместника округа. А пока дело не закрыто, ваша сестра и вы можете считать себя гостями моего дома.

Судья поклонился девушке и позволил себе думать, что прозрачные капли, блеснувшие на ее щеках, — это отблеск лунного сияния.

Придя в главный двор, он увидел, что всюду еще горит свет. Вероятно, писцы переписывали набело доклад, подготовленный судьей. Он застал старшину Хуна и трех помощников в своем кабинете, они слушали отчет начальника стражи, который по приказу старшины только что обошел сторожевые посты, расставленные вокруг усадьбы Линь Фана. Однако ничего особенного за это время там не произошло.

Судья отослал начальника стражи и, усевшись за стол, просмотрел недавно присланные документы. Отложив в сторону три письма, он сказал старшине:

— Это отчеты военных постов, расставленных вдоль Канала. Они останавливали много джонок с эмблемой Линь Фана, но не нашли ничего подозрительного. Боюсь, уже слишком поздно для того, чтобы получить доказательства того, что Линь Фан занимается контрабандой.

Проглядев остальную почту, на полях некоторых бумаг он написал красной краской указания для первого писца. Затем выпил чашку чая и откинулся в кресле.

— Вчера вечером, — сказал он Ма Жуну, — я, переодевшись, посетил твоего друга Шень Па и внимательно осмотрел храм Высшей мудрости снаружи. Там внутри происходит что-то странное, я слышал непонятые звуки.

Ма Жун с тревогой глянул на старшину Хуна, Цзяо Тай тоже выглядел обеспокоенным. Дао Гань подергивал волоски на щеке. Никто не сказал ни слова.

Столь очевидное отсутствие энтузиазма не обескуражило судью.

— Этот храм меня заинтересовал. Сегодня утром мы пережили весьма своеобразное приключение в буддийском храме. Почему бы нам вдобавок не заняться даосским святилищем?

Ма Жун с натянутой улыбкой ответил:

— Ваша честь, дерзну сказать, что в честной схватке я не побоюсь ни одного человека в империи. Но что касается обитателей иного мира...

— Я не из тех, — остановил его судья, — кто недоверчиво относится к появлению в жизни обычных смертных знаков из загробного мира. Но, с другой стороны, я твердо убежден, что тем, чей разум чист, нечего бояться духов и демонов. Справедливость царит в обоих мирах, видимом и невидимом. Кроме того, не стану скрывать от вас, мои преданные друзья, что сегодняшние события произвели на меня гнетущее впечатление.

Расследование в даосском храме, скорее всего, станет для меня способом развеяться.

Старшина Хун задумчиво потянул себя за бороду.

— Если мы туда отправимся, что делать с Шень Па и его шайкой ? Думаю, наше посещение должно быть тайным.

— Я уже об этом подумал, — ответил судья. — Дао Гань, отправляйся к главному смотрителю квартала. Вели ему пойти к храму Высшей мудрости и приказать Шень Па и его людям немедленно убираться оттуда. Эти парни не будут идти на конфликт с властями, они исчезнут прежде, чем смотритель закончит говорить. Но пусть он возьмет с собой на всякий случай десять наших стражников. А мы тем временем переоденемся в одежду, которая не будет привлекать внимания, а когда вернется Дао Гань, сядем в обычный паланкин. Кроме вас четверых я никого не беру, а вы не забудьте взять с собой бумажные фонари и побольше свечей.

Дао Гань отправился к начальнику стражи и передал ему приказ судьи.

Застегивая пояс, тот заметил своим подчиненным:

— Любопытно, как общение с таким опытным человеком, как я, может благоприятно влиять на наместника округа! Когда его честь приехал, он сразу занялся пошлым убийством на улице Полумесяца, где нельзя было заработать и медяка. Но потом он заинтересовался буддийским храмом, а это все равно что дворец самого бога богатства. Я бы с удовольствием вернулся туда поработать, когда высшие инстанции примут свое решение.

— Думаю, что сегодняшний обход постов возле усадьбы Линь Фана также не был для вас бесполезен, — несколько ядовито заметил один из стражников.

— Это был всего лишь обмен любезностями, — резко возразил начальник стражи. — Управляющий господина Линь Фана хотел показать мне, что умеет ценить вежливость.

— В голосе этого управляющего можно было расслышать звон серебра, — заметил другой стражник.

Со вздохом начальник стражи извлек из своего пояса серебряный слиток и бросил стражнику, который ловко его поймал.

— Я не жадный, — продолжил начальник стражи. — Можете поделить его. Раз уж вы все подмечаете, мерзавцы, то расскажу вам правду. Этот управляющий спросил меня, не соглашусь ли я завтра передать письмо одному его другу, и дал мне несколько слитков серебра. Я ответил: «Конечно, если завтра буду рядом с усадьбой». Но поскольку завтра меня там не будет, я не смогу забрать письмо. Таким образом, я не нарушаю приказ его чести, и не обижаю этого столь любезного господина, отказываясь от вежливо предложенного подарка, и не отступаюсь от правил честности, которым я привык следовать.

Стражники единодушно сочли подобный подход чрезвычайно разумным и вместе вышли из казармы, чтобы присоединиться к Дао Ганю.

Дао Гань вернулся вскоре после того, как ночная стража совершила второй обход. Судья Ди допил чай, надел простое синее платье и маленькую черную шапочку. В сопровождении своих помощников он вышел из судебной управы через заднюю дверь.

На улице они наняли носильщиков и приказали доставить их к ближайшему от храма Высшей мудрости перекрестку. Заплатив, они продолжили путь пешком.

Двор перед храмом был пустым и темным. Смотритель квартала и его помощники выполнили поручение судьи: Шень Па и его шайка исчезли.

Судья Ди негромко сказал Дао Ганю:

— Взломай замок на боковой двери слева от главного входа. Прошу тебя, постарайся сделать это тихо.

Дао Гань присел на корточки, обмотал шейным платком фонарь, а затем зажег его с помощью кремня. Светил тот слабо, но достаточно для того, чтобы было видно широкие ступени лестницы.

Подойдя к двери, Дао Гань тщательно ее осмотрел. Его самолюбие все еще страдало от провала с тайной дверей в храме Безграничного милосердия, и он хотел выполнить приказ быстро и мастерски. Достав из рукава набор железных крючков, он принялся ковыряться в замке и вскоре справился с ним. Тогда Дао Гань поднял поперечный засов, толкнул дверь, и она открылась. Он поспешил спуститься во двор и сообщить судье Ди, что можно зайти в храм.

Поднявшись по ступеням, они остановились и прислушались к звукам внутри. Но гробовая тишина ничем не нарушалась. Судья повел своих помощников в храм. Шепотом он попросил старшину Хуна зажечь фонарь. Когда он поднял его над головой, все увидели, что находятся в первом зале святилища. С правой стороны находились массивные двери, запертые изнутри тяжелыми поперечными засовами. Если бы Дао Гань не сумел открыть боковую дверь, им пришлось бы выламывать ее, чтобы проникнуть в храм, потому что главные двери поддались бы разве что тарану.

Слева от них высился алтарь, на котором стояли три гигантские позолоченные статуи даосской Триады чистых. Их руки, сложенные в благословляющем жесте, были видны, а плечи и головы терялись во мраке.

Судья Ди оглядел пол. Он был покрыт толстым слоем пыли, который кое-где пересекали крысиные следы. Он поманил своих помощников за собой и пошел за алтарь, в темный коридор. Когда старшина Хун поднял фонарь, чтобы осветить путь, Ма Жун невольно вскрикнул от ужаса. Свет упал на окровавленную голову женщины. За волосы ее держала рука, похожая на клешню.

Парализованные ужасом, Дао Гань и Цзяо Тай замерли на месте, но судья спокойно заметил:

— Что вы так разволновались! В даосских храмах принято изображать на стенах десять кругов ада, полные разных ужасов. Но бояться нам следует только живых.

Несмотря на эти слова, помощники судьи были очень напуганы теми ужасающими сценами, которые мастер прошлого изобразил в дереве и раскрасил с подлинным реализмом. Фигуры были выполнены в натуральную величину и изображали все кары, которым подвергнутся в даосском аду души злых людей. Здесь голубые и красные демоны распиливали людей пополам, насаживали их на мечи, вилами вырывали им внутренности. Несчастных сбрасывали в котлы с кипящим маслом, а ужасные хищные птицы выклевывали им глаза.

Пройдя через эту галерею ужасов, судья толкнул двустворчатую дверь. Они выглянули в первый двор храма и в свете луны увидели заброшенный сад. В его центре, рядом с заросшим лотосами прудом, стояла звонница. Она состояла из каменного подножия и высокой башни. Четыре массивных, покрытых красным лаком колонны поддерживали изящную островерхую крышу из зеленой глазурованной черепицы. Большой храмовый колокол, раньше висевший на стропилах, стоял на площадке, что говорило о том, что храм пустует. Колокол был более трех метров высотой, его покрывала узорная гравировка.

Судья полюбовался этой мирной картиной, а потом двинулся по идущей вокруг двора галерее. Маленькие комнаты вдоль нее были пусты, полы в них покрывала пыль. Когда храм был действующим, в них жили паломники, читались священные книги. В конце галереи другие ворота вели во второй двор, где располагались жилища монахов. Еще дальше находилась просторная кухня, кажется, это было последнее помещение храма Высшей мудрости.

Рядом с кухней судья заметил в стене узкую дверь.

— Должно быть, это черный ход храма, — предположил судья. — Посмотрим, на какую улицу он выходит.

Он дал знак Дао Ганю. Тот в мгновение ока расправился и с этим замком и снял тяжелую железную перекладину.

К своему удивлению, судья увидел за дверью третий двор, вдвое больше предыдущих. Тот был вымощен широкими плитами и окружен двухэтажными постройками. По некоторым признакам можно было понять, что они покинуты недавно: между плитами не росла трава, и здания были в хорошем состоянии. Здесь тоже царила тишина.

— Как странно! — воскликнул старшина Хун. — Третий двор выглядит абсолютно лишним. Для чего же он был нужен монахам?

Пока они обсуждали этот вопрос, луна снова скрылась за облаками, и наступила полная темнота. Старшина Хун и Дао Гань поспешили снова зажечь свои фонари. И тут в глубине двора хлопнула дверь.

Судья быстро выхватил у старшины светильник и побежал на звук. Он оказался перед крепкой деревянной дверью. Она бесшумно открылась на хорошо смазанных петлях, и, подняв фонарь, судья увидел за ней узкий проход и услышал слабый звук удаляющихся шагов. Судья побежал по проходу, но уперся в высокую железную дверь. Он быстро осмотрел ее, Дао Гань заглядывал через его плечо.

Судья заметил:

— Дверь новая, но я не вижу ни замка, ни ручки. Посмотри-ка, Дао Гань!

Тот внимательно изучил ровную поверхность двери, затем ее косяк, но никакого механизма, с помощью которого дверь открывалась, не обнаружил.

— Если мы сейчас не взломаем эту дверь, мы никогда не узнаем, что за мерзавец следил за нами. Если мы не поймаем его сейчас, он сбежит! — воскликнул Ма Жун.

Судья Ди постучал костяшками пальцев по железу.

— Без тяжелого тарана нам этого не сделать. Лучше осмотрим те здания во дворе.

Они вернулись назад по коридору. Судья толкнул первую попавшуюся дверь, она была не заперта. Они вошли в просторную пустую комнату, где пол был устлан циновками. Судья увидел стоявшую у стены лестницу, поднялся по ней к потолку и открыл в нем люк. Забравшись в него, он обнаружил просторный чердак. Когда четверо помощников присоединились к судье, они с любопытством огляделись. Чердак был очень длинный, высокую крышу над ним поддерживали толстые деревянные столбы.

Судья в недоумении спросил:

— Кто-нибудь из вас видел что-то подобное в даосском... или хотя бы буддийском храме?

Старшина Хун ответил, подергивая бородку:

— Возможно, у этого святилища была большая библиотека. Тогда этот чердак мог служить для хранения книг.

— В этом случае, — вмешался Дао Гань, — вдоль стен имелись бы следы полок. На мой взгляд, это больше похоже на склад!

Ма Жун возразил:

— Зачем в даосском храме склад? Обратите внимание на эти толстые циновки на полу. Я убежден и думаю, что Цзяо Тай со мной согласен, — это склад оружия, где упражнялись с саблей или копьем.

Цзяо Тай указал на стену.

— Видите эти два крюка? На них вешали длинные копья. Ваша честь, я думаю, что мы в штабе какой-то секты. Его члены могли обучаться здесь владению оружием, и никто бы ничего не заподозрил. А окаянные монахи были их сообщниками и служили прикрытием.

— Смысл в этом есть, — признал судья задумчиво, — видимо, эти заговорщики остались здесь после того, как ушли монахи, и покинули свой штаб несколько дней назад. Чердак подметали совсем недавно, на циновках нет ни пылинки.

Подергав себя за усы, он сердито добавил:

— Они должны были оставить здесь кого-то. Например, негодяя, который так интересуется нашим расследованием. Очень жаль, что я не догадался посмотреть карту города, прежде чем мы пришли сюда. Только Небесам известно, куда ведет та железная дверь!

— Можно попробовать залезть на крышу, — предложил Ма Жун, — и посмотреть, что там, за храмом.

С помощью Цзяо Тая он распахнул тяжелые ставни. Высунувшись из окна, они увидели над собой ряд загнутых вниз шипов, идущий вдоль карниза. Высокая стена в задней части здания загораживала обзор, и на ней были такие же шипы.

— Ничего не поделаешь, — грустно сказал Цзяо Тай, — чтобы туда забраться, нам понадобились бы осадные лестницы.

Судья раздраженно пожал плечами.

— Раз так, здесь нет смысла больше оставаться. В любом случае мы узнали, что задняя часть этого храма используется в каких-то тайных целях. Вернемся сюда при свете дня, со всем необходимым снаряжением. Требуется очень внимательно все здесь обследовать!

Они спустились по лестнице во двор. Перед тем как уйти, судья шепнул Дао Ганю:

— Наклей бумажную полоску на железную дверь. По крайней мере, мы сможем узнать завтра, открывалась ли она после нашего ухода.

Кивнув, Дао Гань достал из рукава две тонкие бумажные полоски и, облизав их, приклеил между дверью и косяком, одну довольно высоко, а вторую у самого пола.

Они направились в первый двор. Дойдя до галереи ужасов, судья остановился. Повернувшись, он бросил взгляд на заброшенный сад. Луна хорошо освещала фантастические узоры на большом колоколе. Внезапно судья почувствовал опасность, присутствие кого-то недоброго.

Медленно поглаживая бороду, он пытался понять свои странные ощущения. Заметив, что старшина Хун смотрит на него вопросительно, судья сказал:

— Иногда рассказывают страшные истории о таких тяжелых бронзовых колоколах, которые используют, чтобы скрыть ужасающие преступления. Раз уж мы здесь, нам стоит заглянуть под колокол и убедиться, что под ним ничего не спрятано.

Подходя к каменной площадке, Ма Жун заметил:

— Стенки таких больших колоколов бывают очень толстыми. Чтобы его приподнять, нам нужен рычаг.

— Если вы сходите с Цзяо Таем в большой зал, — ответил судья, — вы наверняка найдете там копья и трезубцы, которые даосские монахи используют при изгнании злых духов. Можно их использовать как рычаги.

Пока Ма Жун и Цзяо Тай ходили за копьями, судья Ди и двое его помощников прокладывали себе дорогу в зарослях к ступенькам, которые вели к стоявшему на площадке колоколу. Поднявшись туда, Дао Гань указал на крышу и сказал:

— Монахи утащили вороты, которыми поднимали колокол, но с рычагами из копий, ваша честь, мы, наверное, управимся.

Судья Ди рассеянно кивнул. Ему было не по себе, и это чувство только усиливалось.

С длинными железными копьями в руках Ма Жун и Цзяо Тай забрались на площадку. Они сняли куртки и просунули под край колокола наконечники копий. Подставив под древки плечи, они смогли чуть-чуть приподнять тяжелый груз.

— Подсунь камни! — крикнул Ма Жун Дао Ганю.

Когда он сделал это, Ма Жун и Цзяо Тай протолкнули копья поглубже. Судья и Дао Гань помогали им. Когда колокол наклонился, судья Ди сказал старшине Хуну:

— Подкати-ка сюда то каменное сиденье!

Старшина опрокинул каменное сиденье в форме цилиндра и подкатил его к колоколу, но оно не поместилось под край, поскольку тот еще не был поднят достаточно высоко. Судья сбросил верхнюю одежду и снова подставил плечо под рычаг. Все налегли... На шеях Ма Жуна и Цзяо Тая вздулись мышцы. И вот старшине удалось подсунуть каменный цилиндр под край колокола.

Отбросив копья, Ма Жун и Цзяо Тай утерли пот. В это мгновение луна снова исчезла за облаками, старшина Хун достал из рукава свечу и зажег ее. Он заглянул под колокол и ахнул от ужаса.

Судья Ди быстро наклонился. Он увидел на покрытом пылью и грязью каменном полу скелет человека. Взяв у Цзяо Тая светильник, судья лег на живот и забрался под колокол. За ним последовали Ма Жун, Цзяо Тай и старшина Хун. Когда Дао Гань хотел сделать то же самое, судья его остановил:

— Здесь мало места. Оставайся снаружи и смотри в оба!

Присев на корточки возле скелета, они оглядели его. Термиты и черви потрудились над ним, оставив только кости. Запястья и щиколотки были скованы тяжелой цепью, распавшейся из-за ржавчины. Судья тщательно осмотрел череп, но не увидел следов удара. На левой руке виднелся след давнего перелома, который плохо сросся.

Подняв голову, судья с горечью сказал:

— Этот несчастный был еще жив, когда его запрятали сюда. Его бросили умирать от голода. Какая ужасная смерть!

Хун осторожно разгребал пыль вокруг скелета. Вдруг он указал на какой-то круглый блестящий предмет.

— Смотрите, это похоже на золотой медальон! — воскликнул он.

Судья Ди подобрал медальон, осторожно протер своим рукавом и поднес к светильнику. Снаружи он был гладким, а внутри было выгравировано имя «Линь».

— Так это ублюдок Линь Фан бросил парня умирать здесь! — с возмущением произнес Ма Жун. — Должно быть, он уронил медальон, когда заталкивал свою жертву под колокол.

— Тогда это Лян Кофа, — медленно проговорил старшина Хун.

Услышав такие потрясающие новости, Дао Гань не утерпел и тоже забрался под колокол. Теперь они впятером сгрудились под бронзовым куполом, глядя на скелет, лежавший у их ног.

— Да, — сказал судья Ди, — это жестокое убийство совершил Линь Фан. Его усадьба соседствует с храмом Высшей мудрости. Я уверен, что они имеют общую стену, и та тяжелая железная дверь соединяет их.

— Третий двор, назначение которого нам казалось непонятным, должно быть, служил для хранения контрабандной соли, — сказал Дао Гань. — А члены тайного общества ушли отсюда, похоже, раньше, одновременно с монахами.

Судья Ди кивнул.

— Теперь мы добыли ценные доказательства, — сказал он. — Завтра я открою дело против Линь Фана.

В это мгновение кто-то выдернул каменный цилиндр из-под края, и с глухим звоном тяжелый колокол упал на землю.

Все закричали. Ма Жуй и Цзяо Тай ругались и лихорадочно шарили по гладким стенкам колокола. Дао Гань стенал над собственной глупостью.

— Тихо! — рявкнул судья Ди. — Времени у нас мало, слушайте меня внимательно. Изнутри нам этот проклятый колокол не поднять. Есть только одно средство выбраться отсюда — сдвинуть его так, чтобы край выступил за площадку. Через образовавшуюся щель мы сможем выбраться.

— Не помешают ли нам угловые столбы? — обеспокоенно спросил Ма Жун.

— Не знаю, — отрезал судья, — но даже небольшая щель хотя бы не даст нам задохнуться здесь. Потушите фонари, они только портят воздух. А теперь хватит разговоров, давайте разденемся и за дело!

Судья Ди сбросил свою шапочку, снял одежду и нашарил правой ногой щель между двумя плитами. Встав поудобнее, он уперся, согнул спину и изо всех сил нажал на стенку колокола. Остальные последовали его примеру.

Вскоре из-за нехватки воздуха стало трудно дышать, но колокол чуть-чуть сдвинулся. Это доказывало, что их план может сработать, и пятеро узников удвоили свои усилия. Никто из них так никогда и не узнал, сколько времени они напрягали все свои силы в этой бронзовой тюрьме. Пот рекой стекал по их обнаженным телам, дыхание стало прерывистым, спертый воздух иссушал легкие. Первым не выдержал старшина Хун. Он рухнул на пол как раз в тот момент, когда колокол слегка навис над краем площадки.

Через щель в форме полумесяца к ним проник свежий воздух. Судья подтащил к ней старшину, чтобы тому было легче дышать. Остальные собрались с силами для еще одного рывка.

Колокол сдвинулся еще немного. Теперь отверстие было достаточным для того, чтобы туда пролез ребенок. Они толкали изо всех сил, но тщетно. Вероятно, колокол застрял, натолкнувшись на одну из опор звонницы.

Дао Гань свесил в отверстие ноги и начал протискиваться вниз. Шершавый камень обдирал ему спину, но он не сдавался. Извиваясь, он умудрился высвободить плечи и рухнул в кустарник. Через несколько мгновений под колокол просунулось копье. С его помощью Ма Жун и Цзяо Тай смогли слегка повернуть колокол. Вскоре отверстие стало достаточно широким, и через него удалось опустить вниз старшину Хуна. За ним последовали остальные.

Обессиленные, они повалились на землю. Но вскоре судья приподнялся и приложил ухо к груди старшины Хуна.

— Давайте перенесем его к пруду с лотосами, смочим ему водой грудь и голову. Может быть, там он придет в себя, — сказал он Ма Жуну и Цзяо Таю.

Обернувшись, судья увидел Дао Ганя, который стоял на коленях и отбивал земные поклоны.

— Встань, — сказал он ему. — И пусть это послужит тебе уроком. Ты увидел, что случается, когда ты не исполняешь мои приказы, которые отдаются не просто так. Теперь пойдем со мной, нам надо выяснить, как убийца смог сдвинуть каменный цилиндр из-под колокола.

Одетый лишь в набедренную повязку, судья забрался обратно на площадку, за ним покорно последовал Дао Гань.

Они сразу же поняли, как все произошло. Негодяй сдвинул каменный цилиндр, просунув за него одно из копий, копье уперлось в столб, в результате чего получился рычаг.

Выяснив это, судья и Дао Гань взяли фонари и прошли в третий двор. Осмотрев железную дверь, они увидели, что приклеенные Дао Ганем бумажные полоски разорваны.

— Это доказывает, что Линь Фан преступник, — сказал судья. — Он открыл эту дверь с той стороны и следил за нами до первого двора. Увидев, что мы забрались под колокол, он понял, что ему представился случай разом избавиться от всех нас.

Судья огляделся и скомандовал:

— Возвращаемся! Посмотрим, как дела у Хуна.

К счастью, старшина пришел в себя. Увидев судью, он хотел встать, но тот приказал ему не двигаться, посчитал его пульс и сказал ласково:

— Хун, тебе все равно сейчас нечего делать, отдыхай пока. До прихода стражников лежи спокойно.

Потом он повернулся к Дао Ганю.

— Беги к смотрителю этого квартала и прикажи ему явиться сюда вместе со своими людьми. Один из них пусть сядет на лошадь и скачет в судебную управу передать, чтобы они прибыли сюда с двумя паланкинами и двадцатью стражниками. После этого зайди к ближайшему аптекарю, ты весь в крови.

Дао Гань убежал. Тем временем Ма Жун достал из-под колокола одежду судьи, отряхнул от пыли и протянул владельцу. Но, к его изумлению, тот ограничился нижним платьем и засучил рукава, обнажив мускулистые предплечья. Разделив длинную бороду на две косицы, он закинул их за спину и связал концы.

Ма Жун окинул судью критическим взглядом и решил, что, несмотря на небольшой лишний вес, в рукопашной схватке он был бы опасным противником. Завязывая платок вокруг головы, судья объяснил:

— Я не мстителен, но этот Линь Фан пытался обречь нас на мучительную смерть. Если бы нам не удалось сдвинуть колокол, история Пуяна пополнилась бы еще одним загадочным исчезновением. Не откажу себе в удовольствии схватить этого негодяя собственными руками. Надеюсь, он будет сопротивляться!

Обратившись к Цзяо Таю, он добавил:

— Ты останешься здесь со старшиной. Когда прибудут стражники, вели им сдвинуть колокол обратно. Перед этим кости нужно сложить в корзину. И тщательно осмотри пространство под колоколом, вдруг удастся найти еще какие-нибудь улики.

Вместе с Ма Жуном он вышел из храма через боковую дверь. Пройдя немало узких улочек, они остановились у ворот усадьбы Линь Фана, которые охраняли четверо сонных стражников. Ма Жун что-то прошептал на ухо самому старшему из них, тот кивнул и принялся стучать в ворота. Когда глазок приоткрылся, он крикнул привратнику:

— Открывай быстрее! К вам только что проник вор. Что бы случилось с домом, ленивая собака, если бы мы, стражники, не были такими бдительными? Давай открывай, пока мошенник не убежал со всеми вашими сбережениями!

Как только ворота открылись, Ма Жун схватил привратника, зажал ему рот рукой и держал, пока стражники связывали его и запихивали кляп между зубов. После этого судья и Ма Жун побежали в усадьбу.

Первый и второй дворы были пусты, и никто их не остановил, но в третьем неожиданно из темноты вынырнул управляющий Линь Фана.

— По приказу суда ты арестован! — воскликнул судья.

Тот протянул руку к поясу, и в лунном свете сверкнуло лезвие кинжала.

Ма Жун хотел броситься на него, но судья оказался быстрее. Ударом кулака он швырнул негодяя наземь, а ударом ноги по подбородку отбросил назад голову управляющего, тот стукнулся затылком о каменную плиту и больше не двигался.

— Прекрасная работа! — восхищенно прошептал Ма Жун.

Пока он наклонялся, чтобы подобрать кинжал управляющего, судья бросился к дому, где желтоватым светом горело единственное окно. Ма Жун догнал судью, когда тот уже распахнул дверь. Они оказались в маленькой, но очень изящной спальне, освещенной лампой с абажуром из шелка на подставке из резного черного дерева. Справа стояла такая же кровать, а рядом туалетный столик тонкой работы с двумя горящими свечами.

Линь Фан в домашнем халате белого шелка сидел за столом спиной к двери. Услышав шум, он резко развернулся и в ужасе уставился на судью. Он не пытался сопротивляться и молчал. Его усталое лицо было бледным, на лбу краснела глубокая ссадина. Когда судья вошел, он накладывал на нее мазь. Обнаженное левое плечо Линь Фана представляло собой один большой синяк.

Весьма разочарованный тем, что его противник не собирается с ним драться, судья сказал грубо:

— Линь Фан, ты арестован. Вставай! Мы отведем тебя в судебную управу.

Линь Фан молча повиновался. Ма Жун, стоявший в середине комнаты, уже начал разматывать тонкую цепь, которую носил вокруг пояса, как вдруг преступник ухватился за шелковый шнурок, висевший слева от туалетного столика. Судья Ди мгновенно среагировал и ударил его по подбородку. Линь Фан отлетел к стене, но не выпустил шнурок, даже теряя сознание.

Судья Ди услышал крик и обернулся как раз вовремя, чтобы схватить Ма Жуна за воротник и не дать ему провалиться в открывшийся в полу люк. Перед ними открылась очень крутая каменная лестница, уходившая во тьму.

— Тебе повезло, Ма Жун, — заметил судья. — Если бы ты стоял в центре люка, ты точно переломал бы ноги, скатываясь по этим ступенькам.

Осмотревшись, он заметил второй шелковый шнур справа от столика и потянул за него. Крышка люка бесшумно поднялась, и пол снова стал ровным.

— Не люблю бить раненых, но если бы я его не оглушил, неизвестно, что бы он еще придумал, — сказал судья.

— Удар был хорош, ваша честь, — с искренним восхищением признал Ма Жун. — Интересно, где он так поранил лоб и заработал синяки на плече. Что-то с ним сегодня произошло.

— Мы это узнаем в свое время. А теперь свяжи его как следует, и управляющего тоже. Потом отправляйся за стражей к воротам и обыщи весь дом. Если обнаружишь других слуг, арестуй и доставь их всех в судебную управу. А я посмотрю, куда ведет тайный ход.

Ма Жун склонился над Линь Фаном, а судья открыл люк, дернув за шнурок, взял со столика свечу и ступил на лестницу.

Дюжина ступеней привела его в узкий проход. Подняв свечу, он увидел слева от себя каменную площадку. Черная мутная вода плескалась у двух широких ступеней под низкой аркой. Справа проход упирался в железную дверь со сложным замком.

Судья поднялся обратно и, выглянув из люка, сказал Ма Жуну:

— Там внизу запертая дверь, должно быть та, которую мы пытались открыть несколько часов назад. Тюки с солью переправлялись из хранилища в третьем дворе по подземному каналу, который выходит наверх до или после решетки шлюза. Проверь рукава Линь Фана, может, найдешь связку ключей, тогда я смогу открыть эту дверь.

Ма Жун обыскал рукава расшитого халата, брошенного на кровать. Он обнаружил два необычных по форме ключа и протянул их судье Ди. Тот снова спустился по ступеням и вставил их по очереди в замок. Массивная железная дверь открылась, и за ней обнаружился третий двор храма Высшей мудрости, залитый лунным светом.

Крикнув Ма Жуну «до свидания», судья Ди вышел на свежий воздух и направился к стражникам, чьи голоса слышались вдалеке.

Судья Ди медленно вошел в первый двор. Сейчас тот был залит светом множества ярких фонарей с надписью «Суд Пуяна». Под наблюдением старшины Хуна и Цзяо Тая группа стражников ловко устанавливала новые вороты на звоннице. Увидев судью, старшина бросился к нему, и тот с радостью убедился, что его верный помощник оправился от пережитого под колоколом. Судья Ди сообщил об аресте Линь Фана и о тайном ходе. Пока старшина помогал ему одеться, он говорил Цзяо Таю:

— Возьми пятерых стражников и отправляйся на ферму Линь Фана. Там есть еще четверо людей, которым ты велел следить за ней. Задержи всех, кого найдешь на ферме или на джонке у причала.

Знаю, это была длинная ночь, но я хочу сегодня же арестовать всех приспешников Линь Фана.

Цзяо Тай бодро ответил, что он ничуть не устал, и начал выбирать наиболее крепких стражников себе в помощь.

Судья подошел к звоннице. Все вороты были поставлены на места. Тяжелый колокол на двух толстых канатах медленно поднимался, пока не занял свое обычное положение в метре над землей.

С минуту судья разглядывал затоптанное пространство под колоколом. Стараясь выбраться, они разбросали кости скелета.

Обращаясь к начальнику стражи, судья сказал:

— Цзяо Тай должен был передать вам мои указания. Напоминаю: собрав кости, тщательно просейте пыль и мусор. Может быть, вы обнаружите важные улики. Затем вы поможете моим помощникам обыскать владения Линь Фана и поставите там четверых стражников. Завтра утром доложите мне.

Потом судья Ди и старшина Хун сели в паланкин и, наконец, покинули храм Высшей мудрости.

Чудесным осенним утром, наступившим после бурной ночи, судья приказал архивариусу найти записи о регистрации земли, относящиеся к храму и к владениям Линь Фана. После этого он позавтракал в саду, в который выходили окна его кабинета. Вернувшись за рабочий стол с чашкой чая, он встретился с Ма Жуном и Цзяо Таем. Судья попросил принести чай и для них и спросил Ма Жуна:

— Трудно ли было арестовать людей Линь Фана?

— Все прошло гладко, — улыбнулся Ма Жун. — Управляющий все еще лежал без сознания на том месте, где ваша честь вывели его из строя. Его и Линь Фана я оставил стражникам. Затем мы обыскали дом, но нашли только одного толстяка, который попытался сопротивляться. Мы его быстренько вразумили, и он дал себя связать. Так что у нас четверо заключенных: Линь Фан, его управляющий, толстяк и старик привратник.

— Я привел еще одного, — сказал Цзяо Тай. — На ферме жили трое честных кантонских крестьян. На джонке мы обнаружили пятерых — капитана и четверых матросов. Это простые матросы, но вот капитан похож на закоренелого преступника. Моряков и крестьян я поручил смотрителю квартала, а капитана запер в камере в нашей тюрьме.

Судья удовлетворенно кивнул и приказал писцу:

— Вызовите начальника стражи, а потом пойдите к госпоже Аян и передайте ей, что я хочу видеть ее как можно скорее.

Войдя, начальник стражи почтительно склонился перед судьей. Он выглядел весьма довольным.

— Согласно приказам вашей чести, — начал он важно, — мы собрали останки в корзину и принесли в судебную управу. Мы тщательно просеяли пыль под колоколом, но ничего обнаружено не было. Затем под моим наблюдением был произведен обыск в доме Линь Фана, и все двери были опечатаны. Я сам осмотрел подземный канал. Под сводом арки я обнаружил небольшую плоскодонку. Взяв светильник и отталкиваясь жердью, я проплыл на ней по подземному каналу. Он заканчивается на реке, сразу же за решеткой шлюза. На берегу реки оказалась еще одна каменная арка, скрытая за кустами и очень низкая, лодке там не проплыть, но зато можно пройти вброд.

Поглаживая бороду, судья сурово посмотрел на начальника стражи.

— Мой друг, — сказал он, — этой ночью вы проявили замечательное рвение. Сожалею, что вы не нашли в том канале какой-нибудь спрятанный клад. Но думаю, что лежавшие там и сям в доме у Линь Фана ценные мелочи переместились в ваши просторные рукава. Мой друг, вам нужно научиться сдерживать свои порывы, иначе однажды вас ждут большие неприятности. Вы свободны!

Начальник стражи мгновенно испарился, а судья сказал своим помощникам:

— Этот жадный мошенник пролил свет на то, как управляющий смог выбраться из города, не привлекая внимания стражи на Канале. Очевидно, он проплыл по тому подземному тоннелю.

В эту минуту вошел архивариус. Поклонившись, он положил на стол связку свитков.

— Следуя указаниям вашей чести, — начал он, — я нашел имеющиеся в наших делах записи о регистрации земли, относящиеся к владениям господина Линь Фана. Первая бумага — пятилетней давности, о покупке усадьбы, храма и фермы. Предыдущим владельцем был господин Ма, ныне живущий к востоку от города. Этот храм служил центром для секты, которая была распущена властями.

Мать господина Ма твердо верила в даосскую магию. Она пригласила в храм шестерых жрецов, которым поручила читать молитвы о своем покойном муже. По ночам они совершали магические обряды, вызывали духов умерших, чтобы она могла беседовать с ними с помощью специальной дощечки. Проход между двумя владениями был сделан по ее приказу, чтобы она могла посещать храм в любое время. Шесть лет назад эта женщина умерла, господин Ма позволил монахам остаться, некоторое время они жили тут и зарабатывали на жизнь, совершая службы и продавая верующим амулеты.

Архивариус откашлялся.

— Пять лет назад господин Линь начал подыскивать собственность в северо-западном квартале города. Очень скоро он приобрел дом, храм и ферму, заплатив хорошую цену. Вот акт продажи. Подробный план зданий приложен к нему.

Судья бросил беглый взгляд на акт и развернул план. Подозвав своих помощников, он сказал:

— Легко понять, почему Линь Фан был готов заплатить сколько угодно. Это же мечта для контрабандиста.

Пальцем он провел по плану.

— Смотрите, в момент покупки дом и храм соединялись открытой лестницей. Железная дверь и люк были достроены позднее. Но я не вижу никаких следов подземного канала. Чтобы его обнаружить, надо посмотреть более старые планы.

— Второй документ, — продолжил архивариус, — двухлетней давности. Это письмо, направленное Линь Фаном в судебную управу. В нем он сообщает, что монахи не следуют своим обетам, ведут распутную жизнь и проводят время в пьянстве и азартных играх. Поэтому он вынужден изгнать их из храма и просит наложить печати на ворота.

— Это должно совпадать по времени с тем моментом, когда он обнаружил, что госпожа Лян напала на его след, — заметил судья, — вероятно, когда он велел монахам уйти, он заплатил им щедрые отступные. Найти этих монахов почти что невозможно, и мы никогда не узнаем, какую роль они играли в тайных делах Линь Фана и знали ли они об убийстве под колоколом.

Судья обратился к архивариусу:

— Я пока оставлю здесь эти бумаги для работы над делом. Попробуйте найти план города, который показывает, как все выглядело сто лет назад.

Когда архивариус покинул кабинет, с запечатанным письмом вошел писарь. Он почтительно протянул его судье.

— Это официальное извещение о том, что наш гарнизон вернулся в город этим утром и снова приступил к своим обязанностям, — пробежав текст глазами, объявил судья.

Он попросил старшину принести чайник свежего чая и откинулся в кресле.

— Позови Дао Ганя, — добавил он. — Я хочу обсудить с вами, как мы откроем дело против Линь Фана.

Когда Дао Гань пришел, все налили себе чая. Но как только судья поставил свою чашку, постучался начальник стражи и доложил о прибытии госпожи Лян.

Судья вздохнул.

— Это будет трудный разговор.

Госпожа Лян выглядела сегодня гораздо лучше, чем во время своего последнего визита. Ее волосы были аккуратно причесаны, взгляд стал более живым и ясным. После того как старшина Хун усадил ее в удобное кресло напротив стола, судья заговорил:

— Сударыня, я наконец-то нашел убедительные доказательства против Линь Фана и арестовал его. Я также обнаружил, что он совершил еще одно убийство здесь, в Пуяне.

— Вы обнаружили тело моего внука? — воскликнула госпожа Лян.

— Я пока не могу утверждать, что это именно он. Остался лишь скелет, и ничто не позволяет установить личность убитого.

— Это он! — зарыдала бедная женщина. — Линь Фан сразу решил его убить, как только узнал, что мы отыскали его в Пуяне. Может быть, вам будет важно узнать, что когда мы бежали из горящей башни, на левую руку моего внука упала балка. Как только мы оказались в безопасности, я обратилась к лекарю, но кости уже срослись неправильно.

Судья печально посмотрел на нее.

— С сожалением должен вам сообщить, сударыня, что на левой руке скелета были видны следы плохо сросшегося перелома.

— Я знала, что Линь Фан его убил! — застонала она и задрожала всем телом, слезы текли по ее впалым щекам.

Старшина Хун поспешил поднести ей чашку горячего чая.

Судья подождал, пока госпожа Лян возьмет себя в руки.

— Обещаю вам, сударыня, что это убийство будет наконец отомщено. Мне придется сейчас задать несколько вопросов, хотя я совсем не хочу вас расстраивать еще больше. Согласно записям, которые вы мне передали, когда Лян Кофа и вы спаслись из горящей башни, вас приютил дальний родственник. Можете ли вы рассказать мне, как вам удалось бежать от бандитов и как вы добрались до этого родственника?

Госпожа Лян вновь разразилась рыданиями.

— Это было... это было так ужасно! — произнесла она, запинаясь. — Я не хочу... не хочу больше об этом... об этом думать! Я...

Ее голос сорвался, и судья дал знак старшине. Тот обнял женщину за плечи и вывел из кабинета.

— Никакого толку, — заметил судья Ди со вздохом.

— Но зачем вам знать подробности бегства госпожи Лян из горящей башни, ваша честь? — спросил Дао Гань.

— Некоторые моменты в ее истории меня озадачивают, — ответил судья. — Но мы обсудим это позднее. Сейчас же давайте лучше подумаем, с чего начать дело Линь Фана. Это весьма хитрый негодяй, и мы должны тщательно сформулировать обвинение, чтобы он не ускользнул.

— Мне кажется, ваша честь, что убийство Лян Кофа представляет нам лучший шанс, — сказал старшина. — Это самое серьезное дело, и если нам удастся уличить его в этом преступлении, мы можем оставить в стороне и контрабанду, и даже его покушение на нас.

Трое его товарищей согласно кивнули, но судья ничего не ответил и долго раздумывал. Наконец он сказал:

— У Линь Фана было достаточно времени, чтобы скрыть все следы контрабанды. Не думаю, что нам удастся собрать достаточно улик, чтобы поддержать это обвинение. К тому же если бы он даже признался в этом, то ему бы, вероятно, удалось избежать наказания. Преступления, связанные с государственной монополией, выходят за пределы моих полномочий, их рассматривают только в суде провинции. У Линь Фана было бы достаточно времени, чтобы поднять на ноги своих друзей и родных, чтобы они раздали взятки кому надо. А вот его попытка замуровать нас под колоколом храма подходит под категорию «покушение на убийство». И более того, на убийство императорского чиновника! Мне надо свериться с кодексом, если память меня не подводит, го это расценивается как государственное преступление. Думаю, начинать надо с этого.

— Разве убийство Лян Кофа не выгоднее для обвинения? — спросил Дао Гань.

Судья Ди покачал головой.

— Не с теми уликами, которые у нас есть сейчас. Мы не знаем ни когда, ни как убийство было совершено. В протоколах записано, что Линь Фан закрыл храм из-за распущенного поведения монахов. Он мог бы утверждать, что, начав наблюдать за ним, Лян Кофа свел с ними знакомство и те убили его в ссоре во время азартной игры и сами же спрятали его тело под колоколом.

Ма Жун сказал:

— Раз мы знаем, что Линь Фан виновен во множестве преступлений, к чему беспокоиться о юридических тонкостях? Применим пытку, и пусть попробует не сознаться!

— Ты забываешь, — возразил судья Ди, — что Линь Фан не молод. Если мы прибегнем к слишком суровой пытке, он умрет, и у нас будут серьезные неприятности. Нет, единственная наша надежда — найти более веские доказательства. На сегодняшнем заседании я хочу сначала допросить управляющего и капитана джонки. Они крепкие ребята, и к ним мы сможем применить наши законные средства воздействия. Теперь, Ма Жун, иди вместе с Дао Ганем и старшиной в дом Линь Фана. Постарайтесь разыскать компрометирующие документы или еще что-нибудь. Вы также...

Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет ворвался начальник тюрьмы.

Он упал на колени перед столом судьи и принялся бить лбом об пол.

— Говори же! — воскликнул нетерпеливо судья. — Что случилось?

— Этот недостойный человек, валяющийся у ваших ног, заслуживает смерти, — простонал старший тюремщик. — Сегодня рано утром управляющий Линь Фана сумел вступить в разговор с одним из моих глупцов стражников, и этот болван рассказал ему, что Линь Фан арестован и его будут судить по обвинению в убийстве. Сейчас я совершал обход тюрьмы и обнаружил управляющего мертвым!

Судья в ярости стукнул кулаком по столу.

— Собака! — выкрикнул он. — Ты что, его не обыскал, чтобы проверить, нет ли у него с собой яда? Разве ты не отобрал у него пояс?

— Мы выполнили все обычные меры предосторожности, господин судья. Но он прокусил себе язык и истек кровью. Когда мы его обнаружили, было уже поздно.

Судья глубоко вздохнул и сказал спокойнее:

— Значит, ты ничего не мог поделать. У этого негодяя была недюжинная отвага, и если такой человек решает покончить с собой, мало что может его остановить. Возвращайся в тюрьму и прикажи приковать капитана джонки за запястья и щиколотки к стене камеры. И пусть между зубов ему вставят деревянный кляп. Я не могу позволить себе потерять второго свидетеля.

Не успел выйти начальник тюрьмы, как вернулся архивариус. Он развернул длинный, пожелтевший от времени свиток. Это был план Пуяна, нарисованный сто пятьдесят лет назад.

Разглядывая северо-восточный район города, судья Ди удовлетворенно заметил:

— Вот он, канал! В то время он не был закрытым и обеспечивал водой искусственное озеро, существовавшее на месте нынешнего даосского храма. Потом его спрятали под землю, вероятно, когда строился особняк, который позднее приобрел Линь Фан. Вероятно, он нашел его случайно и был счастлив, увидев, что его владение даже лучше подходит для целей контрабанды, чем он думал. Свернув план, он сказал своим помощникам:

— Лучше поторопитесь! Я надеюсь, что вы найдете в усадьбе Линь Фана новые улики. Нам они очень нужны.

Старшина Хун, Ма Жун и Дао Гань сразу же ушли, но Цзяо Тай не двинулся с места. Он не принимал участия в обсуждении, лишь внимательно слушал, что говорили другие. Задумчиво подергивая свои усы, он наконец решил высказаться:

— Если мне дозволено говорить со всей откровенностью, ваша честь, то у меня сложилось впечатление, что вы не хотите обсуждать убийство Лян Кофа.

Судья поднял на него глаза.

— Твое впечатление верно, Цзяо Тай, — ответил он, — разговор об этом еще впереди. У меня есть догадка об этом деле, но она столь фантастична, что мне самому трудно в нее поверить. Через некоторое время я все вам объясню. Но не сейчас.

Войдя в прекрасную усадьбу Линь Фана, старшина и двое его товарищей сразу же направились в библиотеку, расположенную во втором дворе. Эта была красивая комната, окна которой выходили на живописный ландшафтный сад. Дао Гань немедленно заинтересовался массивным резным столом из черного дерева, стоявшим под правым окном. Пока он осматривал дорогой письменный прибор, Ма Жун попытался открыть средний ящик стола. Но ему это не удалось, хотя замка на ящике не было.

— Погоди-ка, братец! — сказал Дао Гань. — Я жил в Кантоне и знаю фокусы тамошних мебельщиков.

Он начал ощупывать резные узоры на передней панели ящика и вскоре нашел скрытую пружину. В выдвинутом ящике обнаружились толстые связки документов.

Дао Гань выложил их на стол.

— Старшина, это работа для тебя! — весело воскликнул он.

Старшина Хун устроился у стола в мягком кресле, а Дао Гань попросил Ма Жуна помочь ему отодвинуть тяжелую кровать от задней стены и ощупал эту стену. Потом они сняли с высоких полок книги и стали их просматривать.

Долгое время тишину нарушал только шелест бумаг и проклятия, которые бормотал себе под нос Ма Жун. Наконец старшина откинулся в кресле и вздохнул.

— Только переписка о торговых сделках, — расстроенно объявил он. — Возьмем все в суд, там еще раз все проверим. Возможно, где-то содержатся скрытые намеки на контрабандные дела. А вы что-нибудь нашли?

Дао Гань покачал головой.

— Ничего интересного! — сказал он сердито. — Теперь пойдем, осмотрим спальню.

Они прошли в соседний двор и поднялись в комнату, где находился предательский люк. Дао Гань быстро обнаружил подвижную панель за кроватью хозяина дома. За ней оказался железный ящик, закрытый на сложный замок, который Дао Гань открыть не смог, как ни старался.

— Надо заставить Линь Фана рассказать, как открывается этот замок, — сказал он. — А теперь давайте осмотрим секретный проход и третий двор храма. Именно там этот негодяй хранил мешки с солью, может быть, она где-то просыпалась?

При ярком свете дня даже лучше, чем накануне, было видно, как тщательно все было вычищено. И циновки, и каменные плиты под ними были просто вылизаны, не осталось и пылинки, не говоря уже о соли.

Расстроенные друзья вернулись в дом. С тем же успехом они обыскали и другие комнаты. Все они были пусты, мебель отправили на юг, когда женщины и слуги уехали. Приближался полдень. Помощники судьи устали и проголодались.

— На прошлой неделе, — заметил Дао Гань, — когда я дежурил здесь, один из стражников рассказал мне о маленьком трактире, где готовят крабов, рядом с рыбным рынком. Там фаршируют их панцири смесью крабьего мяса, свинины и лука, а затем готовят на пару. Это их коронное блюдо, говорят, очень вкусное.

— От твоих слов у меня слюнки текут! — воскликнул Ма Жун. — Пошли-ка туда быстрее.

Трактир в небольшом двухэтажном доме назывался «Беседка зимородка». С карниза свисала красная лента, на которой было написано, что здесь подаются напитки как с севера, так и юга. Когда трое друзей вошли, откинув занавеску, они увидели маленькую кухню. В воздухе витал аппетитный запах жареного лука и мяса. Толстый повар, обнаженный по пояс, стоял с бамбуковым черпаком в руке у огромного железного чана. В решете, положенном на чан, громоздились панцири крабов, которые томились на пару. Рядом поваренок рубил мясо на деревянной колоде.

Широко улыбнувшись, толстяк радушно произнес:

— Господа, пожалуйста, поднимайтесь на второй этаж! Вас сейчас же обслужат!

Старшина Хун заказал три дюжины фаршированных крабов и три кувшина вина, а затем все трое поднялись в зал по шаткой лестнице.

Идущий впереди Ма Жун услышал шум. Повернувшись к старшине Хуну, он сказал:

— Кажется, там сидит уже целая компания!

Но когда они вошли в зал, оказалось, что в нем находится всего один человек. Он сидел спиной к ним у окна и выглядел очень внушительно. Он-то и производил такие громкие звуки, высасывая содержимое панцирей. На нем был черный расшитый кафтан.

Ма Жун дал знак своим товарищам держаться за его спиной, а сам, приблизившись к столу, положил руку на плечо толстяка и сказал громко:

— Давненько мы не встречались, брат!

Сидевший повернулся — у него было круглое лицо, заросшее густой сальной бородой, — и злобно посмотрел на Ма Жуна, а потом снова наклонился над тарелкой. Потыкав пальцем в пустые панцири, он сказал со вздохом:

— Из-за таких, как ты, теряешь веру в людей, брат. Я обращался с тобой как с другом. А говорят, что ты на побегушках в судебной управе. Подозреваю, что это из-за тебя нас прогнали из нашего уютного пристанища при храме. Подумай-ка над своим поведением!

— Ну что ты! — возразил Ма Жун. — Пусть между нами не будет неприязни. В этом мире у каждого свое дело. Мое — выполнять поручения нашего благородного судьи.

— Значит, это правда! — печально сказал толстяк. — Брат, я больше не испытываю к тебе добрых чувств. Оставь честного человека в покое, пока он размышляет о суетности жизни, пытаясь насытить свой голод теми крошечными порциями, которые подает жадный хозяин этого унылого заведения.

— Что касается величины порций, — весело заметил Ма Жун, — если ты готов съесть еще дюжину этих крабов, мои друзья и я были бы рады видеть тебя за своим столом.

Шень Па медленно вытер пальцы о бороду и, немного подумав, заявил:

— Никто не посмеет сказать, что я злопамятен. Для меня будет честью познакомиться с твоими друзьями.

Он встал. Ма Жун церемонно представил его старшине Хуну и Дао Ганю, а затем, выбрав квадратный стол, настоял на том, чтобы приглашенный занял почетное место, сев спиной к стене. Старшина Хун и Дао Гань сели справа и слева от него, а Ма Жун устроился напротив, крикнув хозяину, чтобы он прислал еще больше крабов и вина.

Когда слуга снова спустился в кухню и первый кувшин вина был опустошен, Ма Жун сказал:

— Я вижу, брат, на тебе прекрасный кафтан. Он, должно быть, стоил тебе немало, потому что люди не имеют обыкновения отдавать такие вещи даром. Ты, наверное, разбогател.

Шень Па смутился, пробормотал несколько слов о приближающейся зиме и побыстрее выпил.

Ма Жун внезапно вскочил, выбил чашу у него из руки, толкнул стол и рявкнул:

— Отвечай, мошенник! Где ты достал этот кафтан?

Шень Па посмотрел налево и направо. Он был прижат столом к стене, а с двух сторон старшина Хун и Дао Гань закрывали ему пути к отступлению. Край стола все глубже врезался в его огромное брюхо. Он издал тяжкий вздох и начал медленно стягивать с плеч кафтан.

— Мне надо было быть умнее и знать, что спокойно поесть в обществе судейских собак никому не удастся. Забирай же эту проклятую одежду! Пусть бедный старик замерзнет зимой до смерти, вам ведь все равно!

Видя Шень Па столь сговорчивым, Ма Жун снова сел и налил ему в чашу вина.

— Я не хочу причинять тебе вреда, брат, но мне нужно знать, как эта вещь к тебе попала.

Шень Па посмотрел на него недоверчиво и с яростью почесал свою волосатую грудь.

Тут заговорил старшина Хун.

— Ты многое видел, — сказал он приветливо. — У тебя богатый жизненный опыт. Ты и сам знаешь, что для людей в твоем положении мудро поддерживать добрые отношения с людьми из суда. А почему нет? Как глава гильдии нищих, ты сам почти что часть городского управления. А что? Я считаю тебя коллегой!

Шень Па осушил чашу, и Дао Гань сразу же наполнил ее снова.

— Когда ему то угрожают, то льстят, — сказал он грустно, — что остается беззащитному старику? Говорить чистую правду!

Одним глотком он выпил вино.

— Вчера вечером пришел смотритель квартала и велел нам немедленно выметаться из храма. Думаете, при этом он потрудился объяснить причину? Нет, не потрудился! Но мы — честные законопослушные граждане. Мы собрались и ушли. Часом позже я вернулся, потому что закопал в одном углу двора связку медных монет — на черный день. Естественно, я не хотел ее оставлять! Этот двор я знаю как свои пять пальцев, поэтому мне не нужен был свет, чтобы найти свой тайник. Я уже засовывал монеты в пояс, когда через боковую дверь храма вышел какой-то человек. Несомненно, это жулик, сказал я себе, потому что какой же честный человек будет тут болтаться глубокой ночью?

Шень Па оглядел своих слушателей, ожидая одобрения, но не дождался и покорно продолжал:

— Вот он спускается по ступенькам, а я делаю ему подножку. И что же за злобный проходимец это оказался! Он вскакивает и пытается ударить меня ножом! Ради самозащиты мне пришлось его оглушить. Вы думаете, после этого я его раздел догола и обобрал? Ничего подобного! У меня есть принципы! Я забрал только кафтан, намереваясь передать его смотрителю квартала сегодня же, пожаловавшись на нападение. Вот вам вся неприкрашенная правда!

Старшина Хун кивнул.

— Ты действовал как сознательный гражданин. Поэтому мы не будем говорить о деньгах, которые были в рукавах кафтана, зачем же нам упоминать такие мелочи? Но не было ли там чего-то еще?

Шень Па сразу же протянул кафтан старшине.

— Все, что вы найдете, ваше, — великодушно заявил он.

Старшина Хун обшарил оба рукава. Они были совершенно пусты. Но ощупывая швы, он наткнулся на что-то маленькое и твердое. Он просунул руку внутрь и достал небольшую квадратную печать из нефрита. На ней была вырезана надпись: «Подлинная печать Линь Фана». Старшина спрятал ее в свой рукав, а кафтан вернул Шень Па.

— Можешь оставить его себе. Как ты верно заметил, тот, кому принадлежала это вещь, — злодей и преступник. Тебе придется пойти с нами в суд в качестве свидетеля, но тебе нечего бояться. А теперь давайте расправимся с этими крабами, пока они не остыли!

Все с аппетитом набросились на еду, и вскоре весь стол был завален пустыми панцирями.

Когда они поели, старшина Хун заплатил хозяину, а Шень Па выторговал у хозяина десятипроцентную скидку. Владельцы ресторанов всегда относятся к членам гильдии нищих с особым почтением, и благодаря этому толпы оборванцев не собираются у их дверей, отпугивая посетителей.

Вернувшись в судебную управу, помощники сразу же отвели Шень Па в кабинет судьи. Когда глава гильдии нищих увидел судью, он воздел руки и воскликнул:

— Да хранят Пуян Небеса! Нашим судьей назначили прорицателя!

Ему быстро разъяснили его заблуждение, и Шень Па поспешно встал на колени перед столом судьи Ди.

Выслушав сообщение старшины, судья с удовлетворением оглядел печать Линь Фана и шепнул Дао Ганю:

— Вот и выяснилось, где негодяй разбил себе лоб! Этот толстый пройдоха напал на него сразу после того, как он закрыл нас колоколом.

Обратившись к Шень Па, судья Ди сказал:

— Ты оказался нам очень полезен. Слушай меня внимательно. Сегодня после полудня ты будешь присутствовать на заседании суда. Ты увидишь подсудимого и скажешь нам, с этим ли человеком ты дрался ночью. А пока можешь пойти в караульную и там отдохнуть.

После ухода Шень Па судья объяснил своим помощникам:

— Теперь я могу подстроить Линь Фану ловушку. Он опасный противник, и я его постараюсь поставить в самое невыгодное положение. Дело в том, что он не привык к тому, что к нему относятся как к заурядному преступнику, поэтому мы будем обращаться с ним именно так. Если мне удастся вывести его из себя, он попадется!

Старшина Хун усомнился в этом.

— Не лучше ли будет сначала взломать тот ящик у него в спальне, ваша честь? И еще я думаю, что сначала надо бы допросить капитана.

Судья покачал головой.

— Я знаю, что делаю, — возразил он, — и мне нужны шесть циновок со склада в третьем дворе

храма. Прикажи начальнику стражи принести их, старшина.

Удивленные помощники переглянулись. Но судья не удостоил их объяснением. После неловкого молчания Дао Гань спросил:

— А обвинение в убийстве, ваша честь? Мы могли бы предъявить Линь Фану золотой медальон, найденный на месте убийства.

Лицо судьи помрачнело. Нахмурив густые брови, он задумался и через некоторое время сказал:

— По правде говоря, я не знаю, что делать с этим медальоном. Давайте подождем результатов первого слушания.

Взяв бумагу со стола, он развернул ее и принялся читать. Старшина Хун знаком показал Ма Жуну и Дао Ганю, что пора уходить, и они на цыпочках покинули кабинет судьи.

В тот день после полудня в большом зале суда собралась делая толпа. Слухи о ночных событиях в храме Высшей мудрости и об аресте богатого кантонского торговца уже разнеслись по городу, и жителям Пуяна не терпелось разузнать обо всем подробнее.

Поднявшись на возвышение, судья сразу же объявил заседание открытым и взял красную кисточку, чтобы заполнить бланк для начальника тюрьмы. Вскоре стражники ввели Линь Фана с масляным пластырем на лбу. Он злобно посмотрел на судью и хотел было заговорить не становясь на колени, но начальник стражников ударил его дубинкой по голове, а двое стражников грубо заставили соблюсти этикет.

— Назовите суду ваше имя и вашу профессию, — велел судья Ди.

— Я требую, чтобы мне... — начал Линь Фан и был прерван ударом по лицу, который нанес ему начальник стражи рукоятью кнута.

— Говори почтительно и отвечай на вопросы его чести, собака! — произнес он сурово.

От удара пластырь оторвался, и рана на лбу Линь Фана начала кровоточить. Кипя от ярости, он сказал:

— Этого человека зовут Линь Фан, и он принадлежит сословию кантонских купцов. А теперь я требую, чтобы мне объяснили, почему я задержан!

Начальник стражи поднял свой кнут, но судья отрицательно покачал головой и холодно произнес:

— Скоро мы дойдем до этого. Пока же скажите мне, видели ли вы раньше этот предмет?

Судья подтолкнул золотой медальон, найденный под колоколом, на край стола. Он упал на пол перед Линь Фаном.

Сначала тот безразлично глянул на него, но внезапно схватил и начал разглядывать. Прижав медальон к груди, он воскликнул:

— Этот медальон принадлежит... — но потом справился с собой и закончил уже спокойнее: — Он принадлежит мне. Кто вам его дал?

— Задавать вопросы — привилегия суда, — отрезал судья и дал знак начальнику стражи.

Тот вырвал медальон у Линь Фана и положил на стол. Побледнев от ярости, задержанный вскочил на ноги.

— Верните его мне!

— На колени, Линь Фан! — прикрикнул на него судья.

Тот, нехотя, послушался.

— Теперь я отвечу на ваш вопрос. Я, судья, обвиняю вас в нарушении государственной монополии и в контрабандной торговле солью.

— Ложь, — презрительно бросил Линь Фан, к которому, похоже, вернулось самообладание.

— Негодяй виновен в оскорблении суда! — констатировал судья. — Дайте ему десять ударов плетью!

Двое стражников сорвали с Линь Фана одежду и бросили лицом на пол.

Свистнул кнут. Никогда еще Линь Фану не приходилось подвергаться телесным наказаниям, и, когда тяжелый кнут врезался в кожу, он испустил дикий вопль. Когда его поставили на ноги, его лицо было серым, и он с трудом дышал.

Судья дождался, пока Линь Фан перестанет стонать.

— У меня есть надежный свидетель, который подтвердит, что ты замешан в контрабанде. Может быть, нам будет нелегко добиться его показаний, но несколько ударов кнутом заставят его заговорить.

Линь Фан глядел на судью налитыми кровью глазами. Он еще не вполне пришел в себя. Старшина Хун вопросительно посмотрел на Ма Жуна и Цзяо Тая. Они покачали головами, не имея ни малейшего понятия, о ком говорил судья. Дао Гань тоже выглядел недоумевающим.

Судья подал знак начальнику стражи. Тот сразу же вышел вместе с двумя своими людьми.

В зале повисла тишина. Все взгляды были прикованы к боковой двери, за которой исчез начальник стражи.

Когда он вернулся, в его руках был большой рулон черной промасленной бумаги, а стражники сгибались под тяжестью груды тростниковых циновок. Удивленный шепот пронесся по залу.

Бумагу развернули на полу перед столом, а сверху сложили циновки. Как только судья кивнул, все трое взялись за кнуты и изо всех сил принялись хлестать циновки. Судья Ди хладнокровно наблюдал за происходящим, поглаживая бороду. Наконец он поднял руку, и все трое остановились и утерли пот.

— Эти циновки, — объявил судья, — принесли сюда из тайного склада, принадлежащего Линь Фану. Сейчас мы изучим то свидетельство, которое они предъявят суду.

Начальник стражи свернул циновки и, ухватившись за один край бумажного листа, дал знак своим людям взяться за другую его сторону. После того как они несколько раз встряхнули бумагу, в центре листа собралась горсть серого порошка. Острием меча начальник стражи подцепил некоторую его часть и протянул судье.

Судья смоченным слюной пальцем прикоснулся к порошку, попробовал его и с удовлетворенным видом кивнул.

— Вы думали, что ликвидировали все следы своих контрабандных операций, Линь Фан, — сказал он, — но не сообразили, что как ни подметай циновки, какое-то количество соли проникнет в ткань. Немного, но достаточно, чтобы доказать, что вы виновны!

В зале послышались восторженные возгласы.

— Тишина! — воскликнул судья. — Более того, есть и второе обвинение против вас. Вчера вечером вы предприняли попытку убить меня и моих помощников, в то время как мы занимались расследованием в храме Высшей мудрости. Сознайтесь в преступлении, Линь Фан!

— Вчера вечером я был у себя дома, — угрюмо возразил подсудимый, — и пытался залечить рану, которую получил, упав в темном дворе. Не понимаю, о чем говорит ваша честь!

— Приведите свидетеля Шень Па! — приказал судья.

У видев вошедшего в зал толстого мужчину в расшитом одеянии, Линь Фан быстро отвернулся.

— Ты знаешь этого человека? — спросил судья у Шень Па.

Толстяк оглядел Линь Фаня, поглаживая свою сальную бороду, и с важным видом ответил:

— Ваша честь, это та жалкая собака, которая напала на меня вчера вечером перед храмом.

— Вранье! — не выдержал взбешенный Линь Фан. — Это он напал на меня! Негодяй!

— Этот свидетель укрылся в первом дворе храма, — будто не слыша его, сказал судья Ди. — Он видел, как ты шпионил за мной и моими людьми. И как ты взял копье и сдвинул каменный цилиндр под колоколом, он тоже видел.

По знаку судьи стражники вывели Шень Па из зала. Откинувшись в кресле, судья продолжал:

— Пойми, Линь Фан, тебе нет смысла отрицать, что ты пытался убить меня. После того как я покараю тебя за это преступление, тебя отправят в суд провинции, и там ты ответишь за нарушение государственной монополии.

Когда Линь Фан услышал последнюю фразу, его глаза блеснули. Он помолчал, облизал кровоточащие губы и, тяжело вздохнув, заговорил глухим голосом:

— Ваша честь, теперь я понимаю, что мне придется признать свою вину. Я глупо и жестоко подшутил над вашим превосходительством и искренне прошу меня извинить. Дело в том, что притеснения, которым я подвергся со стороны суда в течение последних дней, вывели меня из себя.

Поэтому, услышав посреди ночи голоса во дворе храма и отправившись посмотреть, что же там происходит, я увидел вашу честь и ваших людей на четвереньках под колоколом. Я не смог удержаться от соблазна преподать вам небольшой урок и выбил каменный цилиндр. Но потом я побежал к себе, чтобы приказать моим слугам вас побыстрее освободить. Я хотел принести вам свои извинения, объяснив, что принял вас и ваших помощников за воров. Но когда я добежал до железной двери, то увидел, что она захлопнулась. Боясь, что ваша честь может задохнуться под колоколом, я бросился к воротам храма, чтобы войти к себе через улицу, но на ступеньках на меня напал тот жалкий негодяй. Придя в себя, я приказал управляющему освободить вас, а сам остался смазать бальзамом рану. Когда ваша честь появились в моей комнате в довольно странном виде, я принял вас за еще одного злодея. Вот вам вся правда. Я повторяю, что безмерно сожалею о своей ребяческой выходке, которая так легко могла превратиться в трагедию! Я готов с чистым сердцем понести любое полагающееся мне по закону наказание.

— Превосходно, — заметил судья Ди равнодушно, — я рад, что ты наконец признался. А теперь заслушай свои показания.

Пока писец громко зачитывал признание обвиняемого, судья притворился, будто происходящее его не интересует. Однако когда писец закончил, он задал положенный по протоколу вопрос:

— Ты подтверждаешь, что это твое правдивое признание?

— Подтверждаю, — твердо ответил Линь Фан и приложил большой палец к документу, поданному начальником стражи.

Судья Ди внезапно наклонился вперед.

— Линь Фан! Линь Фан! — вскричал он страшным голосом. — Долгие годы ты избегал наказания, но теперь заплатишь за все по закону! Ты только что подписал свой смертный приговор! Тебе хорошо известно, что подобное нападение карается восьмьюдесятью ударами бамбуковой палкой, и ты рассчитываешь умаслить моих стражников взяткой, чтобы удары были несильными. Ты знаешь, что в дальнейшем твои влиятельные друзья окажут давление на суд провинции и ты отделаешься большим штрафом. Но я, наместник округа, сообщаю тебе, что перед судом провинции ты никогда не предстанешь, потому что твоя голова упадет на землю за городскими воротами Пуяна!

Линь Фан поднял голову и неверящими глазами посмотрел на судью.

— Закон гласит, что государственная измена, отцеубийство и преступление против государства караются суровой казнью, — продолжал судья Ди, — обрати внимание на эти слова, Линь Фан: «преступления против государства». В другом разделе свода законов сказано, что нападение на чиновника при исполнении им своих обязанностей приравнивается к государственному преступлению. Не могу с точностью утверждать, что составитель связывал эти два раздела, но в твоем случае я, судья, предпочту следовать закону буквально. Обвинение в государственном преступлении — самое серьезное, и о нем будет извещен суд империи. Никто не сможет вмешаться и посодействовать тебе. Правосудие свершится и приведет тебя к позорной казни.

Судья ударил молотком по столу.

— Линь Фан, ты без принуждения признал, что совершил насильственные действия против наместника округа. Я объявляю тебя виновным в государственном преступлении и требую для тебя высшей меры наказания — казни!

Шатаясь, осужденный поднялся. Начальник стражи накинул на его кровоточащую спину одежду, потому что обычай требовал обходительно обращаться с приговоренными к смерти.

Вдруг тихий, но ясный голос прозвучал рядом с возвышением:

— Линь Фан, посмотри на меня!

Судья Ди наклонился и увидел госпожу Лян. Она стояла прямо и выглядела очень помолодевшей, словно тяжелая ноша горестных лет упала с ее плеч.

Линь Фан вздрогнул. Он отер кровь с лица, глаза его широко раскрылись, он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле.

Госпожа Лян медленно подняла руку и указала на него пальцем.

— Ты убил... ты убил своего...

Ее голос внезапно дрогнул, и она опустила голову. Сжав руки, она начала снова, но говорить ей было трудно:

— Ты убил своего...

Она подняла залитое слезами лицо, посмотрела Линь Фану прямо в глаза и вдруг пошатнулась.

Линь Фан сделал к ней шаг, но начальник стражи схватил его и связал ему руки за спиной. Когда двое стражников уводили осужденного, госпожа Лян потеряла сознание.

Судья Ди объявил заседание закрытым.

Через десять дней после этих событий главный государственный секретарь развлекал своих троих гостей за дружеским ужином в парадном зале своего столичного дворца.

Близилась зима, которая должна была наконец сменить затянувшуюся осень. Трехстворчатая дверь большого зала была распахнута, чтобы гости могли любоваться великолепным садом и озером с лотосами, сверкающим в лунном свете.

Большие бронзовые жаровни, наполненные горящими углями, стояли возле обеденного стола из резного черного дерева. Блюда из дорогого фарфора были наполнены изысканными яствами. Вокруг четырех гостей суетилось около десятка слуг, и управитель лично следил за тем, чтобы массивные золотые чаши не пустовали. Всем четверым, собравшимся за столом, было за шестьдесят, их головы посеребрила седина.

Главный государственный секретарь оставил почетное место председателю суда империи, внушительному мужчине с длинными серебристыми бакенбардами. По другую руку от него сидел министр ритуалов и церемоний. Он был худ и сутул, потому что каждый день в течение многих лет склонялся перед императором. Напротив него сидел высокий человек с седой бородой и пронзительным взглядом — императорский цензор Гван, перед которым трепетали люди по всей империи из-за его бескомпромиссной честности и жажды справедливости. Он был одним из тех, кто контролировал всех чиновников государства, и его долгом было иной раз возражать самому императору, что требовало немалой твердости характера.

Когда ужин подходил к концу, с разговорами об официальных делах было покончено, и беседа приобрела более отвлеченный характер, пока друзья наслаждались последней чашей вина.

Главный секретарь потеребил седую бороду и сказал председателю суда империи:

— Новость о скандале в буддийском храме в Пуяне потрясла его императорское величество. В течение четырех дней его святейшество главный настоятель защищал храм перед троном, но тщетно. Могу сообщить вам по секрету: завтра будет объявлено о том, что главный настоятель освобожден от своих обязанностей члена Большого совета. Также объявят, что отныне буддийские учреждения будут, как и все прочие, облагаться налогом. А это, мои друзья, означает, что буддийская клика больше не сможет вмешиваться в дела страны.

Председатель кивнул.

— Иногда бывает, — сказал он, — что счастливый случай позволяет мелкому чиновнику невольно оказать крупную услугу государству. Наместник округа, некий судья Ди, очень быстро расправился с этим большим и богатым монастырем. Если бы дело затянулось, все буддисты Поднебесной ополчились бы на него и погубили прежде, чем он закрыл бы дело. Но так случилось, что в тот день в городе не было гарнизона и разгневанные горожане убили монахов. Судья Ди вряд ли отдает себе отчет в том, что это неожиданное совпадение спасло его карьеру... а может быть, и жизнь!

— Я рад, что вы заговорили о наместнике округа Ди, — заговорил императорский цензор, — это кое о чем мне напомнило. У меня и сейчас на столе доклады о двух других делах, которые он вел. Одно из них — изнасилование и убийство, совершенное бродягой. Другое касается богатого кантонского купца. И в этом случае я совершенно не согласен с приговором, который являет собой образец юридического крючкотворства. Но поскольку вы поставили свои подписи под этим приговором, я полагаю, что на это были причины. Все же я буду вам признателен за разъяснения.

Председатель суда поставил на стол пустую чашу и улыбнулся.

— Это, дорогой друг, очень давняя история. Она началась много лет назад, когда я был еще младшим судьей в провинции Гуандун и нашим председателем был презренный судья Фан, которого позднее обезглавили за казнокрадство. И я видел, как этот купец ускользнул от наказания за зверское преступление, заплатив судье Фану крупную взятку. Позднее он совершил еще немало преступлений, включая убийство девяти человек. Начальник уезда Пуяна наверняка понимал, что ему следует действовать быстро, учитывая влияние, которым богатые кантонские купцы пользуются при дворе. Поэтому он не стал предъявлять ему обвинение в контрабанде, а воспользовался тем, что преступник сам сознался в покушении на него, что может рассматриваться как государственное преступление. Мы сочли это как нельзя более удачным, ведь человек, более двадцати лет ловко обходивший закон, был наконец осужден благодаря формулировке в законе. Вот почему мы единодушно решили одобрить приговор судьи Ди.

— Все ясно! — сказал цензор. — Завтра первым делом подпишу этот приговор.

В беседу вступил министр церемоний.

— Я не знаток юридических тонкостей, но, как я понимаю, этот славный судья Ди раскрыл два преступления государственной важности. Одно дело проделало брешь во влиянии буддийской клики, а второе укрепило власть правительства над дерзкими купцами из Кантона. Не следует ли повысить этого наместника округа, чтобы у него было более широкое поле деятельности для применения своих талантов?

Главный секретарь медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Этому судье наверняка едва исполнилось сорок лет, его ждет долгая карьера, и у него будет достаточно возможностей продемонстрировать свои способности и свое усердие. Если повышение приходит слишком поздно, оно наполняет сердце горечью, а если слишком рано — порождает чрезмерное честолюбие. В наших интересах избегать обеих крайностей.

— Я совершенно с этим согласен, — заметил председатель суда, — но, с другой стороны, нужно как-то поощрить этого начальника уезда. Может быть, министр церемоний окажет нам услугу и посоветует, как это сделать надлежащим образом?

Министр задумчиво погладил бороду.

— Поскольку его императорское величество лично заинтересовался делом буддийского храма, я буду рад завтра же обратиться к нему с покорнейшей просьбой направить судье Ди послание. Нет, конечно, не начертанное его августейшей рукой! Но копию подходящего текста, выгравированного на панно.

— Это именно то, что надо! — воскликнул главный секретарь. — Вы прекрасно разбираетесь в таких деликатных вопросах.

Министр позволил себе улыбнуться, что случалось довольно редко.

— Ритуалы и церемонии, — заметил он, — позволяют сложному правительственному механизму сохранять равновесие. Вот уже многие годы я взвешиваю похвалу и порицание, осуждение и одобрение так же тщательно, как ювелир взвешивает золото. Малейшая разница в грузе дает перевес одной из чаш.

Все четверо встали и за главным секретарем спустились по широким каменным ступеням, чтобы прогуляться вокруг озера с лотосами.

Две недели в ожидании пакета с окончательными приговорами по трем делам судья Ди и его помощники провели в страшном беспокойстве. После памятного заседания суда, на котором был осужден Линь Фан, наместник округа был очень мрачен и постоянно размышлял о чем-то. Вместо того чтобы, как обычно, обсуждать со своими помощниками наиболее интересные обстоятельства раскрытых преступлений, судья просто поблагодарил их за верную службу и сразу же погрузился в административные вопросы.

И вот наконец из столицы прибыл посланник. Дао Гань, проверявший счета в канцелярии, расписался в получении объемистого пакета и поспешил в кабинет судьи. Там уже были старшина Хун, приготовивший документы на подпись, и Ма Жуй с Цзяо Таем.

Дао Гань показал им большую печать суда империи на конверте и бросил его на стол, радостно объявив:

— Братья, вот окончательные приговоры! Его честь наконец приободрится!

— Не думаю, что наш судья беспокоится о том, что высшие власти не одобрят его приговоры, — сказал старшина Хун, — он ничего про это не говорил. Мне кажется, он тревожится по какой-то личной причине, он что-то тщетно пытается понять, и это не дает ему покоя.

— В любом случае, — заметил Ма Жун, — я знаю, кто точно начнет чувствовать себя лучше, когда судья объявит об окончательном осуждении Линь Фана. Это старая госпожа Лян! Наше дорогое министерство финансов, очевидно, загребет себе значительную часть состояния Линь Фана, но оставшейся части будет достаточно, чтобы она превратилась в одну из богатейших женщин в империи.

— Она это заслужила, — кивнул Дао Гань. — Как грустно, что в момент триумфа она упала в обморок. Ей не по силам такие потрясения, она уже две недели лежит в постели.

В этот момент вошел судья Ди, и все сразу встали. Он поздоровался с помощниками и сорвал печать с пакета, который ему подал старшина Хун.

Быстро изучив его содержимое, он сказал:

— Высшие власти одобрили все мои приговоры. Линь Фана ждет ужасное наказание. На мой взгляд, было бы достаточно просто отрубить ему голову. Но мы обязаны исполнять приказы.

Затем судья прочитал письмо с печатью министерства ритуалов и церемоний и, передав все бумаги старшине Хуну, почтительно поклонился в сторону столицы.

— Наша судебная управа удостоена большой чести, — сказал он. — Его величество император пожаловал нам декоративную панель с воспроизведением подлинного текста, собственноручно начертанного им алой тушью. Как только императорский дар будет к нам доставлен, старшина, проследите, чтобы он был немедленно помещен на почетном месте в зале суда.

Прервав поздравления помощников, судья продолжал:

— Завтра я объявлю приговоры. Это будет на особом заседании, которое состоится, как того требует обычай, за два часа до восхода солнца. Старшина, дайте всем необходимые указания и сообщите командиру гарнизона, что мне понадобятся всадники для сопровождения приговоренных к месту казни.

Подумав немного, судья со вздохом склонился над документами, поданными на подпись.

Дао Гань подергал старшину Хуна за рукав, Ма Жун и Цзяо Тай подбадривающе кивнули. Старшина, кашлянув, сказал:

— Ваша честь, мы все так и раздумываем над убийством Лян Кофа. Может быть, теперь, когда дело близится к закрытию, вы удостоите своих слуг объяснением того, что же произошло?

Судья Ди поднял глаза.

— Завтра, сразу же после казни преступников, — пообещал он и снова погрузился в чтение.

На следующее утро жители Пуяна задолго до восхода солнца начали стекаться к судебной управе, и вскоре собралась большая толпа, которая терпеливо ожидала, когда откроются главные ворота. Наконец они распахнулись, и зал заседаний, освещенный десятками больших свечей, расставленных вдоль стен, заполнился. Люди тихо переговаривались между собой, посматривая на гиганта, который стоял за спиной начальника стражи, держа на плече длинный двуручный меч. Большинство из них пришли сюда из любопытства, но у людей постарше было тяжело на сердце. Они знали, как сурово правительство карает своих граждан за мятежи, а массовое убийство монахов могло быть рассмотрено в этом свете.

Большой судебный гонг ударил трижды, и на возвышении появился судья Ди в сопровождении своих помощников. Ярко-красная накидка на его плечах указывала на то, что будут вынесены смертные приговоры. Он сел за большой стол, быстро произвел перекличку и объявил заседание открытым.

Первым был введен Хуан Сан. Его раны за две недели ожидания зарубцевались. Он только что съел положенное по обычаю жаркое и выглядел примирившимся со своей судьбой. Когда он преклонил колени, судья развернул длинный свиток и громко прочитал:

— Хуан Сан признан виновным в изнасиловании и убийстве. Он будет обезглавлен на месте казней, его тело разрублено на части и брошено собакам, а голова в назидание горожанам выставлена у городских ворот на три дня.

Руки Хуан Сана связали за спиной. Двое стражей взяли заранее приготовленную белую доску, где были записаны его имя, преступление и ожидающее его наказание, и закрепили ее веревками на спине Хуан Сана.

Когда осужденного увели, первый писец протянул судье другой документ. Развернув его, судья приказал начальнику стражи вызвать настоятеля Полное Просвещение и сестер Абрикос и Голубой Нефрит.

Начальник стражи вывел вперед старого монаха. На нем было пурпурное одеяние с отделанными желтыми нитками швами, указывающее на его ранг. Отложив в сторону изогнутый посох, покрытый красным лаком, он медленно опустился на колени.

Затем домоправитель судьи Ди привел барышень Абрикос и Голубой Нефрит. Они были одеты в зеленые платья с длинными рукавами, а их волосы были тщательно уложены и повязаны вышитыми повязками из шелка — украшением незамужних девушек. Их красота восхитила всех, кто находился в зале суда.

Судья Ди проговорил:

— Сейчас я зачитаю приговор по делу храма Безграничного милосердия. Все имущество названного храма конфискуется. За исключением главного зала и одного бокового зала, все здания храма должны быть снесены в течение семи дней после объявления этого приговора. Настоятель Полное Просвещение продолжит служение богине вместе с не более чем четырьмя монахами. В связи с тем, что проведенное судьей Ди расследование установило, что два из шести павильонов не имели тайных входов, настоящим документом провозглашается, что ребенок, зачатый в храме, ни в коем случае не может считаться незаконным, а его появление на свет должно приписываться благоволению богини Гуаньинь. Из сокровищницы храма должны быть изъяты четыре золотых слитка, которые передаются барышне по имени Абрикос и ее сестре. Наместнику их родного округа было приказано включить их семью в списки освобожденных от налогов на пятьдесят лет и внести в документы запись о том, что они имеют заслуги перед государством.

Судья Ди прервал чтение, чтобы бросить взгляд на своих слушателей, и, погладив бороду, продолжил медленно, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Императорское правительство с глубоким неудовольствием отмечает, что граждане Пуяна посмели нарушить полномочие государства на наказание преступников, помешав свершиться правосудию, и жестоко убили двадцать монахов. За это ужасное деяние в ответе весь город. Правительство намеревалось прибегнуть к строгим карательным мерам, однако, учитывая особые обстоятельства и принимая во внимание, что наместник округа Пуян просит о снисхождении, правительство, в порядке исключения, постановило, что его милосердие возобладает над его справедливостью и ограничится выражением населению города строгого порицания и предупреждения.

Благодарный шепот пронесся над толпой. Несколько человек начали славить судью Ди, но он громовым голосом воскликнул: «Тишина!» Пока судья сворачивал длинный свиток, настоятель и девушки отбивали поклоны, выражая свою благодарность.

После того как их увели, перед судом предстал Линь Фан. Он заметно сдал. Глаза ввалились, а лицо исхудало. Увидев на плечах судьи ярко-красную накидку и силуэт палача, он задрожал так сильно, что двум стражникам пришлось поддержать его и помочь встать на колени.

Выпрямившись в кресле, судья спрятал руки в рукава и медленно прочитал:

— Линь Фан признан виновным в государственном преступлении, за что он приговаривается к смертной казни самым суровым способом. Соответственно, упомянутый преступник Линь Фан приговаривается к четвертованию живым.

Линь Фан издал хриплый вопль и рухнул на пол. Пока начальник стражи приводил его в чувство с помощью уксуса, судья продолжал:

— Все движимое и недвижимое имущество упомянутого преступника Линь Фана, так же как все его предприятия, конфискуются государством. Половина состояния будет передана госпоже Лян, урожденной Нгуань, в возмещение значительного ущерба, причиненного ее семье упомянутым преступником Линь Фаном.

Судья прервал чтение и обвел глазами зал, но не увидев среди публики госпожу Лян, возобновил чтение.

— Это официальный приговор по делу «Государство против Линь Фана». Поскольку преступник умрет и цена крови будет передана дому Лян, приговор кладет конец и делу «Лян против Линь».

Судья ударил молотком по столу и закрыл заседание. Когда он встал, чтобы покинуть зал, раздались радостные крики, а затем все заторопились к выходу, чтобы последовать за осужденными к месту казни. Открытая повозка стояла перед воротами судебной управы, окруженная сидевшими на конях солдатами гарнизона. Стражники вывели Хуан Сана и Линь Фана и заставили преступников встать рядом в открытой повозке.

Из ворот вынесли паланкин судьи Ди, впереди и позади него шествовали стражники по четыре человека в ряд. За ними поехала повозка с преступниками. Процессия направилась к южным городским воротам. Когда паланкин остановился у места казней, к судье подошел начальник гарнизона в сверкающих доспехах и проводил его к воздвигнутому за ночь временному помосту. Судья сел на скамью, и его помощники заняли места рядом с ним. Подручные палача помогли приговоренным сойти с повозки. Всадники сразу же сошли со своих коней, чтобы образовать кордон. Первые лучи солнца окрасили кроваво-красным светом лезвия их алебард.

Вокруг сгрудились зеваки, с трепетом глядя на четырех больших буйволов, мирно жевавших сено неподалеку, и стоящего рядом старого крестьянина.

По знаку судьи подручные палача поставили Хуан Сана на колени. Они сняли с него табличку и расстегнули ворот. Палач поднял свой тяжелый меч и посмотрел на судью. Тот наклонил голову, и лезвие обрушилось на шею преступника.

Он упал, но голова не отделилась от туловища полностью. То ли кости его были слишком крепкими, то ли палач не рассчитал удар.

Толпа загудела. Ма Жун прошептал на ухо старшине Хуну:

— Негодяй не ошибся, невезение преследует его даже теперь.

Подручные вновь поставили несчастного преступника на колени, и на этот раз палач ударил с такой силой, что голова далеко откатилась от кровоточащего тела. Затем он подобрал голову и поднес судье для того, чтобы тот пометил лоб своей алой кисточкой. Ее бросили в корзину, чтобы потом прибить за волосы к городским воротам.

Теперь Линь Фан был проведен на место казни, и подручные перерезали веревки на его руках. Увидев четырех буйволов, он пронзительно вскрикнул и заметался, но палач схватил его за шею и бросил на землю. Помощники привязали к его запястьям и лодыжкам толстые веревки.

Палач дал знак крестьянину, и тот подогнал буйволов. Судья наклонился к начальнику гарнизона и что-то негромко сказал ему. Он отдал приказ своим людям, и те окружили преступника и всех, кто участвовал в казни, чтобы толпа не смогла увидеть кровавое зрелище. Все взгляды были направлены на наместника округа, никто не издал ни звука, только далекий крик петуха нарушил тишину.

Судья кивнул.

Линь Фан завопил, а потом застонал. Было слышно, как крестьянин тихо посвистывает, управляя быками, и мирный звук, какой можно услышать обычно на рисовых полях, заставил всех, кто его услышал, содрогнуться от ужаса. Снова раздались крики Линь Фана, прерываемые безумным смехом. Раздался сухой треск, как при падении дерева, и солдаты расступились. Зрители увидели, как палач отсек голову от изуродованного тела. Затем он поднес ее судье, и тот пометил лоб красной кисточкой, чтобы ее также повесили на ворота вместе с головой Хуан Сана.

Палач протянул крестьянину слиток серебра. Но тот плюнул на землю и отказался принять проклятую награду, хотя люди его класса не часто имели возможность видеть драгоценный металл.

Ударили в гонги, и солдаты отдали честь, когда судья Ди спускался с помоста. Помощники заметили, что лицо его побледнело, а по лбу катится пот. Он поднялся в паланкин и попросил доставить его к храму Хранителя города, где воскурил благовонную свечу и долго молился небесному покровителю Пуяна, прежде чем вернуться в суд. Там его уже ожидали помощники.

Судья дал знак старшине, и тот налил ему горячего чая. Вдруг дверь резко распахнулась, и вбежал начальник стражи.

— Ваша честь, мне сообщили, что госпожа Лян только что покончила с собой, приняв яд!

Старшина и его товарищи изумленно вскрикнули, но судья, казалось, совсем не удивился. Он приказал начальнику стражи отправить в дом покойной судебного врача, чтобы тот составил свидетельство о смерти. Причиной самоубийства надлежало указать помутнение рассудка.

Затем судья Ди откинулся на спинку кресла и устало произнес:

— Вот теперь дело «Лян против Линь» действительно закрыто. Последний представитель семьи Линь был казнен, последняя представительница семьи Лян покончила с собой. Почти тридцать лет вражды — убийства, изнасилование, поджог, ложь. И это конец. Все мертвы.

Он молча глядел перед собой невидящими глазами. Помощникам было не по себе, но ни один не решался задать вопрос.

Внезапно судья вышел из оцепенения, скрестил руки в длинных рукавах и заговорил своим обычным тоном:

— Когда я только начинал заниматься этим делом, меня поразило одно странное противоречие. Линь Фан — жестокий преступник, а госпожа Лян — его главный обвинитель. В течение долгого времени он стремился уничтожить ее, но когда она приехала в Пуян, оставил в покое. Я спрашивал себя: почему он ее не убил? У него хватало подручных, и он мог легко представить это убийство как несчастный случай. Линь Фан не колебался, когда речь шла о Лян Кофа. Он не колебался и тогда, когда понял, что может избавиться от нас. Но с того момента, как госпожа Лян приехал в Пуян, он не шевельнул и пальцем против нее. Как это объяснить?

Найденный под колоколом медальон дал мне первую подсказку. Выгравированное внутри него имя «Линь» заставило всех вас подумать, что он принадлежит Линь Фану. Но такие медальоны носят на шее, и если тесемка рвется, они застревают в одежде. Следовательно, Линь Фан не мог его потерять. Поскольку медальон лежал рядом с шейными позвонками убитого, я сделал вывод, что он принадлежал ему. Линь Фан его не видел, потому что в момент преступления медальон находился под одеждой жертвы. Лишь после того, как термиты съели ткань и шнурок от медальона, можно было его обнаружить. Это заставило меня предположить, что мы нашли не прах Лян Кофа, а кого-то, кто носил ту же фамилию, что и убийца.

Судья замолк и быстро допил чай. Потом он заговорил снова:

— Я перечитал свои заметки, и еще одна подробность доказала мне, что жертвой не мог быть Лян Кофа. Когда он приехал в Пуян, ему должно было быть тридцать — именно этот возраст назвала госпожа Лян надзирателю квартала, но, по его мнению, Лян Кофа выглядел не старше двадцати лет. Тогда я стал подозревать госпожу Лян в обмане. Возможно ли, чтобы это была другая женщина, похожая на госпожу Лян, которая ненавидела Линь Фана, все знала о вражде семейств, но которой тот не хотел причинить вреда? Я снова принялся перечитывать документы, раздумывая, кто мог быть на месте госпожи Лян и ее внука. И тогда мне в голову пришла мысль, которую я счел фантастической, но открывшиеся позднее факты, однако, постепенно ее подтвердили.

Может быть, вы помните, что сразу же после того, как Линь Фан изнасиловал госпожу Лян Хон, его собственная супруга исчезла. Подозревали, что он ее убил, но тело не нашли, как и доказательств. Я же теперь был уверен, что жена Линь Фана не была убита, она просто сбежала от него. Она обожала своего мужа. Наверное, так сильно, что даже простила ему и убийство брата, и смерть отца. Но когда ее супруг начал мечтать о госпоже Лян Хон, горячая любовь обманутой женщины превратилась в ненависть.

Она тайно отправилась к матери — старой госпоже Лян — и предложила ей объединиться против Линь Фана. Покинув мужа, она нанесла ему жестокий удар, ведь, как ни странно, Линь Фан был очень привязан к жене. К госпоже Лян Хон его влекли похоть и зависть, отнюдь не уменьшавшие его любви к супруге, единственного доброго чувства, которое когда-либо испытывал этот жестокий человек. После ее ухода Линь Фан больше не в силах был сдерживать свою ненависть и погубил всех членов семьи Лян. Там, в старой башне, погибли все, включая старую госпожу Лян и ее внука Лян Кофа.

Дао Гань открыл было рот, но судья поднял руку.

— Госпожа Линь продолжила борьбу своей матери. Она была прекрасно осведомлена о семейных делах и легко смогла себя выдать себя за госпожу Лян. К тому же мать и дочь были похожи, и ей просто нужно было выглядеть старше. Опасаясь нового нападения Линь Фана, перед тем как укрыться в башне, мать наверняка передала ей все документы, относившиеся к вражде семейств.

Вероятно, госпожа Линь открыла мужу, кто она, после убийства членов семьи Лян в башне. Этот удар был для него даже тяжелее первого — жена не просто его покинула, она стала его заклятым врагом. Он не мог разоблачить ее, потому что это означало бы публично объявить, что собственная супруга отвернулась от него. Такое не сможет признать ни один наделенный хоть какой-то гордостью мужчина. Кроме того, он все еще ее любил. Оставался один выход — скрыться.

Вот почему он бежал в Пуян, вот почему намеревался бежать и отсюда, когда она приехала вслед за ним. Но если госпожа Линь и сообщила мужу правду о себе, то ничего не сказала о том юноше, который был при ней, продолжая утверждать, что это Лян Кофа. И здесь мы приближаемся к самой невероятной и самой чудовищной части этой трагедии. Ложь госпожи Линь была частью плана, более жестокого, чем самое зверское из преступлений ее мужа. На самом деле тот юноша был сыном госпожи Линь и Линь Фана!

Все четверо помощников заговорили разом, но судья снова прервал их.

— Когда Линь Фан надругался над госпожой Лян Хон в заброшенном храме, у его жены после многих лет появилась надежда стать матерью. Я бы не дерзнул назвать себя знатоком женской души, но думаю, что нечеловеческая ненависть и зародилась в ней потому, что когда супружеская любовь обещала принести давно желанный плод, Линь Фан отвернулся от нее. Я говорю «нечеловеческая», потому что эта женщина сознательно пожертвовала родным ребенком, чтобы когда-нибудь нанести решающий удар своему супругу. Она хотела завершить свою месть, раскрыв ему, что он убил собственного сына!

Ей, по-видимому, удалось заставить юношу поверить, будто его зовут Лян Кофа. Возможно, она поведала ему, что подменила детей в раннем возрасте, чтобы защитить его от происков Линь Фана. Но она велела ему носить медальон, который муж подарил ей в день их свадьбы. В истинности этой ужасающей истории я убедился лишь во время допроса Линь Фана.

Первым доказательством явилась реакция Линь Фана на медальон, он едва не проговорился, что эта драгоценность принадлежала его жене. Когда же супруги оказались лицом к лицу, моя идея получила окончательное подтверждение. Наконец-то госпожа Линь восторжествовала, настал момент, которого она ждала всю жизнь! Ее муж был раздавлен и осужден на казнь. Оставалось нанести последний, решающий удар, чтобы разбить ему сердце. Указывая на Линь Фана, она воскликнула: «Ты убил своего...», но не смогла закончить страшную фразу: «Ты убил своего сына!»

Когда госпожа Линь увидела мужа страдающим, в крови, наконец побежденным, ее ненависть вдруг исчезла. Когда она пошатнулась, Линь Фан кинулся к ней для того, чтобы поддержать ее, не дать ей упасть и удариться о каменный пол... Вот теперь, друзья, вы знаете все. И вы понимаете теперь, как мне было трудно. Я приказал арестовать Линь Фана, и мне следовало как можно быстрее установить его виновность, не упоминая убийство сына. Потребовались бы месяцы, чтобы доказать, что госпожа Линь выдает себя за госпожу Лян! Поэтому я решил устроить подлецу ловушку, чтобы добиться от него признания в покушении на мою жизнь.

Мне это удалось, но я не мог допустить, чтобы правительство выделило бы часть конфискованного имущества самозваной госпоже Лян. Я ждал ее прихода, потому что по моим вопросам о ее предполагаемом бегстве из башни она смогла понять, что я догадываюсь о правде. Я уже начал опасаться, что мне придется открыть против нее дело. Но сейчас и эта проблема решена. Госпожа Линь ожидала дня казни мужа, чтобы умереть одновременно с ним. Теперь судить ее будут на Небесах.

В комнате царила гробовая тишина. Судья вздрогнул и закутался в мантию.

— Наступает зима, холодает. Старшина, вели, чтобы разожгли жаровню.

После того как его помощники вышли из комнаты, судья подошел к небольшому столику, на котором стояло зеркало, и снял свою судейскую шапочку. Отражение показало его осунувшееся, изможденное лицо. Машинально он сложил шапочку, убрал в ящик под зеркалом, сменив ее на домашнюю, и стал ходить по кабинету, заложив руки за спину.

Судья пытался вернуть себе душевное равновесие. Но как только ему удавалось отвлечься от тревожных мыслей, перед его глазами вставали изуродованные тела убитых монахов, а безумный смех Линь Фана звучал у него в ушах. В отчаянии он снова и снова спрашивал себя, как же Небеса могли желать людям таких страданий, таких ужасных мучений.

Терзаемый сомнениями, судья замер перед своим столом и закрыл лицо руками. Когда же он опустил ладони, его взгляд его упал на послание из министерства ритуалов и церемоний. Печально вздохнув, он пошел в зал заседаний проверить, в нужном ли месте писцы укрепили панно.

Судья посмотрел на большой, покрытый красной тканью стол и на ширму с вышитым изображением единорога, символом проницательности. Скользнув взглядом выше, он увидел императорскую надпись. Прочитав ее, судья почувствовал глубокое волнение и встал на колени.

Долго и искренне молился он в пустом зале, пока луч утреннего солнца не заглянул в окно и не осветил слова, написанные с безупречным почерком императора:

СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВЫШЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ

План Пуяна:

1. Судебная управа Пуяна

a. Зал заседаний

b. Резиденция судьи

c. Приемный зал

2. Казармы гарнизона

3. Храм Хранителя города

4. Храм Конфуция

5. Храм бога войны

6. Барабанная башня

7. Колокольня

8. Загородка

9. Место для казней

10. Улица Полумесяца

11. Дом госпожи Лян

12. Храм Безграничного милосердия

13. Ферма Линь Фана

14. Храм Высшей мудрости

15. Усадьба Линь Фана

16. Канал

17. Дом генерала Бао

18. Дом судьи Ваня

19. Дом главы гильдии Линя

20. Дом главы гильдии Вэня

21. Трактир «Беседка зимородка»

22. Рыбный рынок

Роберт ван Гулик

Знаменитый судья Ди, Китайский «Шерлок Холмс» — в серии блестящих «китайских» детективов прославленного Роберта ван Гулика.

Как всегда, судье Ди приходится параллельно вести несколько расследований. Изнасилована и убита юная девушка, и подозрение падает на ее жениха, но в деле появляются новые подробности... Монахи буддийского монастыря, похоже, пользуются доверчивостью женщин, чтобы добиться от них богатых даров и не только... Уважаемого местного торговца подозревают в контрабанде, и тут выясняется, что его деньги пахнут не только обманом, но и кровью... Судья Ди со своими помощниками пытается разоблачить преступников, и при этом они сами чуть не становятся их жертвами.

Судья Ди Жэньцзе (630-700 гг. н.э.) — реальный персонаж, прославившийся как непревзойденный мастер раскрытия сложных преступлений.

Позднее он стал героем популярных в Китае детективов. Вдохновившись ими, в середине XX века голландский востоковед и писатель Роберт ван Гулик создал собственный цикл детективов с судьей Ди в главной роли.