Жанна Николаевна любила свою работу, церковь и море. Учительницей она стала по призванию, религиозной – после пятнадцатилетнего романа с женатым, а море полюбила с самого детства, когда пятилетней девчонкой задохнулась от восторга, увидев это бескрайнее чудо. С той поры к морю приходила часто и всегда оказывалась c ним в одном настроении. Когда так некрасиво закончился её грешный роман, она тоже пришла к морю. Оно штормило. Огромные волны набрасывались на берег до самых дюн. Солёные брызги перемешивались со слезами, и трудно было разобрать, где слёзы, а где капли волн на её лице.

Вот и сегодня Жанна пришла к своему морю. Накрапывал мелкий дождь, небо было серым, свинцового цвета волны еле-еле плескались у её ног. Унылое море, унылое настроение. Жанна подумала, что скоро начнётся учебный год, и она будет вдалбливать в головы учеников свою любимую историю, которая им не очень-то и нужна. Может, прав этот оболтус Громов, заявивший ей на уроке, что ему ни к чему знать, кого побил Пипин Короткий и куда ходил Эрик Рыжий, и что он хочет жить здесь и сейчас? А что у неё здесь и сейчас? Пятьдесят лет, школа, церковь и море, такое же холодное, как никем не согретая её жизнь. Ей подумалось, что море сейчас похоже на неё – на женщину, которая грешила в молодости, а, старея, стала ярой поборницей морали, порицая жажду жизни с её ошибками. Что-то взбунтовалось в душе у Жанны. Ей захотелось другого моря, теплого под знойными лучами солнца, весёлого, игривого, волнами смывающего бесприютность с её души.

Через две недели Жанна летела на Крит. Посадка, тридцать минут в автобусе, и она уже в отеле в своем номере. Жанна вышла на лоджию. В нескольких метрах от отеля под палящим солнцем бушевало лазоревое море. Переоделась и скорее на пляж. Жанне показалось странным, что никто в море не купается, а все загорают на лежаках. Ветер был сильным и огромные волны налетали на берег. Но это было под стать её бунтарскому настроению. Жанна смело шагнула в море и её тут же сбила с ног налетевшая волна. Сделала ещё несколько безуспешных попыток. Жанну осенило: если усесться на бережок, волна сама потянет её в море. Как здорово будет кататься на волне! Жанна плюхнулась на попу у самой кромки воды, её накрыла волна и потащила всё дальше и дальше от берега. В голове мелькнуло что-то подзабытое про тело впёрнутое в воду, удельный вес и что идея покататься на волне была дурацкой. Только Жанна немного отплывала к берегу, как следующая волна опять накрывала её с головой и тащила обратно. Валтузило её так довольно долго. Всё же ей удалось почувствовать дно под ногами и бочком- бочком, как краб, продвигаться к берегу. Но выбраться на довольно крутой берег не получалось. Как только она пыталась шагнуть наверх, её сбивала с ног волна. Кончилось тем, что выползла из моря на четвереньках. Отдышалась, поднялась на ноги, увидела красный флажок над пляжем, и что все отдыхающие смотрят исключительно на неё. «Конечно, по-дурацки получилось, – мысленно улыбнулась Жанна —, но поступили мы с тобой, море, как настоящие женщины. Внимание к себе привлекли.»

На следующее утро Жанна проснулась рано. На пляже ещё никого. Безветренно. Море ласковое и спокойное, как дама на другой день после устроенного скуки ради скандальчика. Жанна поплавала в теплом прозрачном море. Блаженство, счастье, красота! После завтрака поехала на экскурсию в монастырь св. Георгия. В сам монастырь не пускали. Побродила по подворью, полюбовалась видом ущелья Селинариу и парящими над ним орлами. В церковной лавке бойко шла торговля. Жанна обратила внимание на наштампованные из фольги разные части тела человека. Ей объяснили, что можно купить нужное и привесить на исцеляющую икону св. Георгия в часовне. Она купила ухо. Хотела купить ещё и ногу, но их уже разобрали.

А вечером в море познакомилась с мужчиной. Мужчина выделялся тем, что в море не плавал. Он, зайдя по грудь, в нём ходил параллельно берегу. Останавливал кого-нибудь, плывущего навстречу, и вступал в разговор. Попавшегося мог продержать долго. Как только слушатель умудрялся вырваться, брёл искать следующего. Следующей на этот раз оказалась Жанна. Проговорили, стоя в море, почти час. Вернее, говорил он. Жанна пыталась сначала вклиниться в беседу, но поняла, что это бесполезно, и потом только кивала. За этот час она узнала, что зовут мужчину Коля, он из Калининграда, вдовец, работает слесарем, любит готовить, перец не надо класть в котлеты, украинцы все поголовно тупые, у него есть работящий сын, а невестка дрянь каких мало, молодёжь никуда не годится, и что у учёных есть предположение, что морские ежи бессмертны. Под конец разговора спросил, откуда Жанна, и предложил дружить, раз они оба из Прибалтики.

Дружить они начали в тот же вечер на дискотеке, продолжили у Коли в номере. Не то чтобы Коля впечатлил Жанну как любовник, но так радостно было от того, что она желанна. Следующие дни были счастливыми. Днём Жанну ласкало тёплое море, а ночью жаркие руки Коли. Правда, через несколько дней счастья, стало немного огорчать то, что Коля говорил всё время о себе.

Он уезжал раньше. Последняя ночь.

– Знаешь, Коленька, в латышском языке море (jūra) женского рода. Мне всегда это казалось странным. А вот теперь я поняла, что море, оно ведь совсем как женщина. Оно и ласковое, и манящее, и коварное, и безмятежное, и страстное. Я чувствую, что мы с ним… – Жанну остановил Колин храп. Она полежала рядом притихшая, потом положила голову ему на грудь, обняла, вздохнула и подумала: «Ну ведь хоть что-то. Хоть что-то.»

Родилась и всю живёт в Латвии. По образованию экономист. Замужем. Двое сыновей. Внучка и внук есть.

https://www.proza.ru/avtor/judina

Мысль о том, что я должна стать моряком, и не просто моряком, а моряком военным, пришла ко мне в моем счастливом детстве. Метаний было немного, выбор был таков: артистка цирка, стюардесса, моряк. Моряк победил. Потому что это был не просто моряк, а военный моряк. Даже больше – АДМИРАЛ! Мамочка моя родная, родив меня, даже не догадывалась, что за чудо она произвела на свет Божий. Я росла сорванцом, ходила в штанах, тельнике, играла в футбол и в чику, дралась с пацанами. Вернуть мою шкодную суЧность в женское обличье было сложно. Нет, я не мечтала стать мальчиком, я мечтала стать моряком. И нагло шла к этой цели, наплевав на чье-либо мнение. На мое счастье путь мой в школу и обратно проходил мимо военного комиссариата и с 14 лет я стала заруливать туда регулярно и напоминать, что они меня обязательно должны взять в армию. Нет, на флот. В военкомате работал отец одноклассника, он и вел со мной беседы о службе и всячески поддерживал мою мечту. Тайну мою, правда, не сохранил и когда я уже заканчивала 10 класс, на одном из родительских собраний он объявил во всеуслышание, что в нашем классе не только мальчики собираются в армию, но еще есть и одна совершенно замечательная девочка, которая уже несколько лет готовит себя к службе. Каково было удивление моей мамы, услышавшей имя этой замечательной девочки. Мать моя пришла с того собрания с совсем недобрыми намерениями выбить из меня дурь. Но все было тщетно. После школы я пошла работать, чтобы получить специальности по связи и явиться на службу уже подготовленным специалистом. Два года я работала и осваивала военные специальности (телеграфист, телефонист, радиотелеграфист) и писала письма на все флота Советского Союза. И наступил день (мечты сбываются, надо просто грамотно мечтать!), когда пришло письмо с Камчатской военной флотилии о том, что меня готовы принять в ряды защитников Родины. В один день я выписалась, сдала паспорт, получила военный билет, уволилась с работы. Прискакав домой, объявила маме, что я вынуждена покинуть дом родной и уйти в Красную Армию, вернее на Флот. Мама заплакала, я сказала, чтобы она не плакала, потому что в нашей семье нет парней, а кому-то надо защищать Родину. И этот защитник – Я! Выдержать ее слез я не могла, я ушла в комнату, закрыла дверь и включила музыку. Правда перед этим объявила маме, что нужно мне устроить проводы. Хотелось, чтобы было все по-взрослому!

На следующий день я уже тряслась в поезде… Путь предстоял долгий, целых 9 суток, через всю страну. Это было увлекательно, за окном менялись пейзажи, в вагоне менялись пассажиры. А я не менялась…я ехала на своей боковушке служить на Тихий океан! Все когда-то кончается, закончилось и мое путешествие по железной дороге. И вот он – Владивосток! Я помчалась в кассу Морского вокзала, чтобы взять билет на пароход до Петропавловск- Камчатского, но не тут-то было. В военкомате (видимо от радости, что избавились от меня) неправильно выписали проездной документ, вместо пассажирского выдали багажный, соответственно билет мне не дали, а денег было мало, на покупку билета не хватило. Ситуация усложнилась, до Камчатки рукой подать, а попасть не могу… Я подумала и пошла в авиакассу, денег на авиабилет мне хватило, но рейс был через два дня. И денег больше не было. Я вернулась на вокзал, решила двое суток сидеть там. Вечером я пошла посмотреть на корабли, морвокзал находился рядом с железнодорожным вокзалом. Кораблей было великое множество и это вызывало восторг. Я так близко была уже к своей мечте. Рядом со мной стояли еще какие-то девушки, мне они показались очень красивыми, все в коротких юбках, в сапогах-чулках (О! Мечта всех девушек СССР), ярко накрашенные, они курили, вели себя совершенно раскованно. Я подумала, что они, эти красивые девушки, тоже пришли полюбоваться на корабли. А для чего же еще? Я, наивная северная девушка, доброжелательно улыбалась им, но почему-то мне никто не улыбался, наоборот, девушки бросали злобные взгляды. Надо сказать, что на службу я поехала в осеннем клетчатом пальтишке ОТ СТАРШЕЙ СЕСТРЫ, джинсах советского производства, какой-то там ивановской швейной фабрики, и кедах. Совершенный мой образ завершал чемоданишко ОТ РОДИТЕЛЕЙ. О косметике же я тогда и не мечтала, красота была очень естественной. Я решила оставить злобных красоток, не принявших меня в свою стаю, и вернуться на вокзал.

Наступила ночь. Я сидела в зале ожидания и разглядывала пассажиров. Спать хотелось жутко и я мечтала улечься в уголок и уснуть. Но тут началась проверка документов. Владивосток, впрочем как и Петропавловск- Камчатский, в те далекие времена были городами пограничными и попасть в них можно было только по приглашению или по вызову на работу, службу. Проверяли документы у всех пассажиров, ходили военные патрули и милиция. Время от времени из толпы пассажиров выдергивались красавицы и становились в сторонку, дошла очередь и до меня, молодой лейтенант попросил документы, долго изучал мой военный билет и предписание, положил мои документы себе в карман и велел встать к красавицам в группу. «Меня признали красавицей!» – подумала я. Проверка окончилась и я в толпе красивых девочек в коротких юбках побрела за милиционером в дежурную часть. Оставшиеся пассажиры с интересом рассматривали нашу процессию. В дежурной части лейтенант по очереди поднимал красоток, выяснял почему она на вокзале ночью, многих видимо он уже знал, называл их по именам, читал лекцию о нравственности, кого-то отпускал, кого-то закрывал в клетку… Я сидела ни фига не понимающая и ждала своей участи. Меня лейтенант оставил напоследок. Видимо я была самой красивой, подумала опять я. И вдруг в один момент до меня стало доходить, кто такие эти девушки. С помощью лейтенанта. Потому как распекал он девиц на все лады. Вот так в мою жизнь ворвалось слово ПРОСТИТУЦИЯ. С девицами лейтенант разделался и взялся за меня, выяснив откуда я и куда, сказал, что впервые увидел девушку, приехавшую служить на край земли, посоветовал утром сходить в военную комендатуру, чтобы меня устроили в гостиницу на два дня, пообещал, что сменившись утром – покажет мне славный город Владивосток и отпустил меня в родной уже зал ожидания. Там я и сидела до утра и размышляла над сущностью бытия. Будущий адмирал шел в кучке дальневосточных проституток в дежурную часть милиции. Начало великой военно-морской карьеры было осквернено. Вот они издержки самой древней профессии. И выходит, что не только проститутка, но и моряк самая древняя профессия на земле??! Да, по всему выходило так…

…Утро позолотило верхушки деревьев и крыши домов, заглянуло в окна, в том числе и вокзальные. Сонный народ зашевелился. Напрасно ждала я лейтенанта, осквернившего мою честь и обещавшего показать чудный город Владивосток. Сменившись, он тут же забыл про юную морячку и вприпрыжку помчался к выходу с вокзала, только и видела я его. Взяв свой чемоданишко, я вышла на привокзальную площадь. ВЛАДИВОСТОК! Здесь, в отличии от Урала и Сибири, еще не было снега, город дышал осенним воздухом, облетевшими листьями и морским бризом. Вдохнув в себя весь этот микс, спросив у первого встречного где находится военная комендатура, я отправилась туда. В комендатуре выслушали мою историю с багажными документами и приводом в дежурную часть в группе советских проституток поржали и заселили БЕСПЛАТНО на двое суток в комендантское общежитие. Счастью не было предела, у меня впервые в жизни появилась СВОЯ жилплощадь! Нагулявшись в славном городе Владивостоке, пришла к вечеру в теплую комнату и завалилась спать. Пробуждение в своей койке было прекрасным… Потянулась, вскочила с койки, открыла окно и начала заниматься гимнастикой: растяжка, шпагаты, стойки, мостики… И вдруг за моей спиной раздались аплодисменты. Повернулась. Мать моя! За окном стояли моряки и смотрели как я в труселях и лифчике загиналась во все стороны. НО! Мы, как говорится, подводники и силачи. Я раскланялась, подошла, задернула занавески, услышав за ними недовольный гул. На следующий день я уже летела на Камчатку.

Под крылом самолета перекатывались волны самого Тихого океана, дух захватывало. Не отрываясь, смотрела в иллюминатор. И вот она – Камчатка!!! Из облаков вынырнули снежные шапки вулканов, до мечты осталось несколько минут. Самолет приземлился мягко, неужели свершилось? Я на земле камчатской! Аэропорт Елизово. Комендатура. Усталый пожилой старший мичман даже не догадывался, что перед ним будущий адмирал всего Российского флота.

Вздохнул, пробурчал под нос: «Детей на флоте не хватало». Я возмутилась, покраснев от гнева и сказала: «Мне между прочим – уже 19 лет!» Он усмехнулся и отправил меня в городскую комендатуру. В городской комендатуре меня уже ждали, видимо страшный мичман с аэропорта позвонил, собрались все: и те, которые были на вахте и те, которые отдыхали. И стали уговаривать остаться служить при комендатуре.

Стойкий новоиспеченный новобранец в моем лице выдержала натиск. Тем временем наступил вечер, автобусы в гарнизон Завойко уже не ходили, в конце концов меня отправили на гидрографическое судно ночевать. Привел меня туда какой-то моряк, сказал, что утром придут и проводят на остановку. Я расположилась в каюте, задраив на всякий случай железный люк на все задвижки. Утром кто-то постучал, я с перепугу и со сна не могла разобраться как открыть люк, крутила и вертела все задвижки, люк не открывался… Почти плача, я пыхтела и злилась на себя за то, что я замуровалась намертво, крутила и крутила все задвижки, но все-таки я открыла этот злосчастный люк. Меня проводили на остановку, объяснили как добраться до Завойко. Ну, здравствуй КАМЧАТКА! Здравствуй, моя МЕЧТА!

Галка Левченко, старшина второй статьи, радистка 1 класса нашей бригады, была фигурой замечательной и приметной во всех смыслах. Она единственная из немногочисленных женщин, служивших на Узле связи, имела лычки. Наш доблестный командир Три Р (Розовский Роман Романович) или как его звали между собой матросы – Ежик резиновый с дырочкой в правом боку, женщин, видимо, не очень-то любил или не признавал их значимость в военном деле и потому объявил всем сразу: Никогда, пока он служит, ни одна женщина не получит никакого звания. Рассчитывать на его милосердие или справедливый страшный суд не приходилось. Ну, что ж, чистые погоны – чистая совесть. В конце концов не корысти ради…. Галка же прибыла к месту службы на Камчатскую флотилию с Херсона уже с лычками. Сорвать с нее погоны у Розовского не получалось. Было не за что. Служила она хорошо, дело свое в виде точек и тирешек знала, Устав изучила, но иногда на него забивала. А спорить с ней себе было дороже.

Для меня, молодого матроса, она должна была стать умом, честью и совестью. От нее я должна была набираться профессионализму, но не набиралась ничему. Ей было лень меня учить и не хватало педагогического таланта, поэтому специальность радиотелеграфиста я постигала сама или с помощью моряков-срочников, которые были рады оказывать мне помощь хоть круглосуточно. Жили мы с Галкой в одном бараке, так называемом женском общежитии при части, это была захудалая квартирка, в которой не было воды, стоял разбитый унитаз, никаких удобств не было вообще. По ночам по кухне и коридору носились крысы ростом с хорошего зайца. Зимой наш барак частенько, когда случалась пурга, заметало по самую трубу и мы сидели в своем бараке до окончания пурги, потом приходили моряки и откапывали нас.

Единственно, что у Галки получилось в отношении меня – это за полгода нарастить на мне лишние килограммы. Галка была хохлушкой, в еде толк знала и готовила хорошо, сама была девушкой аппетитной, видимо и меня решила подогнать под свои стандарты. Она наваривала большую кастрюлю борща, которую мы выносили в коридор на холод, холодильника у нас не было. За ночь борщ замерзал, мы его потом отковыривали ножом, накладывая в миски ледяными кусками… Не одним борщом она меня кормила, она пекла чудные торты, от которых отказаться было невозможно.

Уж не знаю, что бы я делала еще через полгода, наверно пришлось бы расшивать форменное мое платюшко, но на мое счастье, вернувшись из отпуска, я обнаружила присутствие в Галкиной жизни моряка-любовника. Она окружила его заботой и лаской, холила, лелеяла и откармливала своими кулинарными шедеврами. И даже мыла ему ноги. В столовании мне было отказано. Пришлось мне переходить на собственноручное приготовление себе еды. Тортов не стало. Килограммы исчезли.

Так мы и жили в совместной квартирке, служили Родине, меняя друг друга на радиостанции, ссорились, мирились, сплетничали, праздновали вместе праздники. Как-то на очередной наш женский день 8 Марта мы с Галкой поехали к ее украинской знакомой в гости. Посидели у нее хорошо, долго, с салом, горилкой, русскими народными и украинскими тоже народными песнями. Уезжали из гостей уже вечером. Я была совсем молода, ничего спиртного не употребляла, Галка же набралась конкретно. До остановки я ее практически доволокла на себе. В автобусе мест свободных не было, мы стояли впереди, между боковыми сиденьями, Галка все время что-то громко рассказывала и хохотала, люди оборачивались, ей было наплевать, а мне было неловко. Но приходилось терпеть.

Когда мы уже подъезжали к нашей остановке, я сказала Галке: «Выходим», и стала пробираться к выходу. Обернувшись увидела, что она стоит наклонившись и что-то делает внизу с сапогами. Повторюсь, Галка была крупновата и ее филейная часть, когда она наклонилась, оказалась перед носом сидящего пожилого дядьки-инвалида с палочкой. Отвернуться он никак не мог, краснел, бледнел, пыхтел, потел, а Галкина задница качалась перед его лицом. Тем временем автобус уже подкатывал к остановке, я говорю Галке: «Ты что там копаешся, мы выходим»…. А надо сказать, что у Галки на сапогах сломались собачки и она вместо них прицепила скрепки. Галка поднялась и на весь автобус с хохотом объявила: «Ща погоди, я стреножилась, бля!» И опять согнулась и стала расцеплять скрепки. Автобус качнуло и мужик носом уперся в ее пятую точку. Я похлопала Галку по заднице. Она разогнулась и обернувшись к мужику заорала: «Ты че, козел, меня по жопе хлопаешь, я тебе сейчас вторую ногу сломаю!» Мужик и так сидел ни жив ни мертв, но тут вообще впал в ступор.

Я схватила Галку и потащила за собой. Мы вывалились из автобуса и пока ждали следующий до гарнизона хохотали без остановки полчаса. Сапоги Галка так и не починила и время от времени стреноживалась в самых разных ситуациях.

Мне было 14 лет, я закончила 7 класс и страстно мечтала о морях- океанах. Ничто не могло меня своротить с этого пути, я должна была стать адмиралом и все тут. Мечтала я по-тихому, то есть не озвучивала это вслух, потому что: 1. Боялась спугнуть мечту 2. Мать моя могла всыпать по первое число, она-то уж точно никак не могла понять, почему море? Почему моряк? Она своих детей видела почему-то продавцами. Может быть сказалось тяжелое военное детство, послевоенные голодные годы, потом периоды дефицита, когда мы всей семьей стояли за колбасой и мясом в километровых очередях. И видимо торговый работник ассоциировался с достатком. Но! Меня мало волновали докторская и молочная, я хотела моря. И все.

В ту пору моя старшая сестра вышла замуж. И … О, счастье! Ее муж был помощником капитана. Правда, не морским, а речным. Но это уже было так близко к моей мечте. Он каждое лето ходил в рейсы по реке Печора, навигация открывалась в середине мая и заканчивалась к ноябрю. У меня были летние каникулы, и тянулись они однообразно. Гулянки во дворе с подружками, футбол с пацанами, речка… И вот, в один прекраснейший день отец приехал на обед и сказал маме: «В Печоре стоит Валеркин пароход.»

Больше я уже ничего не слышала, я схватила пакет, крикнув маме, что пошла за хлебом. И пошла. Сначала пошла, потом помчалась, как говорится – волосы назад. Вылетела на берег Печоры, определилась со стоянкой Валеркиного судна, еще пять минут, и я была на борту. Обследовала сухогруз, и тут на дебаркадере покряхтело и покашляло радио и кто-то грозный сказал: «Минск! Погрузка закончилась, освобождайте место Украине. Счастливого плавания.»

Опа! Я затихла в рубке. Пыталась превратиться в моль. Валерка залетел в рубку, увидел меня, сказал мне выметаться быстренько. Но я, сделав невинные глаза, вдруг стала канючить и врать: «Возьми меня с собой, пожалуйста, мама знает, она не против.» Мобильной связи не было, да и вообще никакой не было, проверить он бы все-равно не смог. Я ныла пять минут, а с дебаркадера ругались всякими словами на наш «Минск». И мы отчалили.

Не знаю, поверил мне Валерка или нет, но мы отошли от берега и направились вниз по течению, повезли строительные материалы строящемуся тогда Усинску, ныне центру нефтедобычи Республики Коми. Рейс длился ни много ни мало две недели. Я вернулась домой счастливая! Но без хлеба. Мне казалось, что я великий мореплаватель, а великим пиздюли не положены. И больше мне ничего не казалось. Я мчалась домой на крыльях, взлетела на 5 этаж. Мамы дома не оказалось, был отец. Увидев его взгляд, я поняла, что сейчас прольется чья-то кровь и даже догадалась чья. Быстренько выскочив из дома, я залетела к соседке, где и была мама. Мама увидела меня и заплакала, она обнимала меня и обнимала и почему-то не ругала. Мне было ужасно стыдно, что я ее так огорчила. Мама меня поняла, вечером все смеялись, вспоминая мой побег. В следующий рейс мама мне уже сама предложила покорить теперь уже верховья реки. На сбор вещей было отведено 10 минут. Валеркин сухогруз опять стоял в Печоре.

Подходил к концу первый год службы. Позади уже было много всего. Тревоги, учения, занятия, вахты – все стало привычным. Уже и первый отпуск на родину прошел. Служба идет своим чередом, а душа требует приключений. Корабли, стоящие у причалов и уходящие в морские походы, тревожат мою романтическую натуру. Я уже достала всех своими просьбами взять меня в море. И это случилось!!! Мой начальник УС, каптри Розовский Роман Романович, грозный и неприступный, как морская крепость, отбыл в очередной отпуск и на мое счастье замещать его остался флагманский связист Короляк В.И., добрейшей души человек. Нытьем своим о желании сходить в море я достала и его.

И вот в одно прекраснейшее августовское утро выходного дня раздался звонок в дверь. Открыв дверь, увидела рассыльного. Он сказал, что меня вызывает к себе срочно Короляк. Быстро натянув форму, я ринулась на Узел связи. Хитро улыбаясь, Василь Иваныч спросил: «Ну, что, в море не перехотела сходить?». Сердце замерло. Потом бешено заколотилось. От счастья, что называется в зобу дыханье сперло, сказать ничего не могла, только мотала головой. Нет, нет, не передумала, конечно, возьмите меня в море, мне очень надо. Василь Иваныч рассмеялся и повел меня на дивизион МПКашек.

На борту МПК я уселась тихо в каюте в уголок, боялась, что меня выгонят… И совершенно правильно боялась. На мою беду на дивизион прибыл начштаба Мартиросян и обнаружил на корабле безобразие в виде меня. Досталось всем. Корабль ушел в море без меня. Горю моему не было предела, я весь день пролежала на своей коечке, глядя в потолок.

Наступил следующий день, утро было ранним и таким же солнечным, как вчерашнее, когда затрезвонил дверной звонок. Опять рассыльный: Вас Короляк вызывает. Видя мою расстроенную физиономию, Василь Иваныч хохочет и вдруг говорит: «Уехал Мартиросян в отпуск, «Альбатросы» в море на стрельбы уходят, бегом, нас ждут». Я по-прежнему еще не верю в удачу, но ноги уже несут меня на дивизион МПКашек. Я мчусь вместе с Василием Ивановичем по пирсу, волосы назад, пилотка в руке, нам орут с корабля: Быстрее, быстрее… Я на ходу снимаю босоножки, тяжело бежать на каблуках и последние метры по пирсу и по кораблям бегу босиком. Влетаем на борт и почти сразу корабль отходит. Уфффф…

«Альбатрос» идет по Авачинской бухте, рассекая водную гладь, и я понимаю, что обратно он уже не повернет и – ура, ура, ура, сбылась моя мечта. Мне освободил свою каюту замполит, охреневший, что его лишила личного пространства непонятно откуда взявшаяся девица, принесли робу, не могла же я в платье ходить по кораблю, я нарядилась и стала самым что ни на есть настоящим моряком. Вот только незадача, обуви моего размера не нашлось, а в босоножках не походишь по трапам и палубе. А посмотреть, что творится за пределами каюты очень хотелось.

И я начала свой поход по кораблю…ага, все суетятся, каждый занят своим делом, моряки удивлены и ошарашены моим присутствием, провожают удивленными взглядами. Выхожу на палубу, шлеп, шлеп, шлеп… Корабль на полном ходу проходит линию мысов, за кораблем прыгают косатки, провожают в море, слева по борту остались скалы Три Брата. Там где- то за ними, на том берегу, наш ЗКП. Красота такая, захватывает дух…

Ветер соленый в лицо. Налюбовавшись красотами, я ухожу с палубы. А на палубу выходит командир корабля, меня он еще не видел, наша встреча состоялась позже. И позади себя я слышу крик: «Какая сука босиком по палубе ходит?». На палубе остались отпечатки моих ног. А сука в это время стояла за дверями и тряслась от мысли, что ее на хрен выкинут за борт…

Не выкинули. А заставили нести службу, как и все. На борту кроме меня из так сказать посторонних были еще флагманский связист и зам. командующего флотилией. А тем временем мы уже вышли в океан и пошли к квадрату, где должны были проходить стрельбы. Штормило на 3–4 балла, корабль качало, меня тошнило. А служить надо. Напросилась. Внизу, в радиорубке, было душно и шатко. Связисты уступили мне место, я попыталась связаться с нашим УС на берегу, но они упорно не отвечали, как потом выяснилось – они ушам своим не верили. Женский голос с корабля – такого быть не может, и не отвечали. Напрасно взывала я к ним. Качка изматывала мою еще не совсем моряцкую душу и я ретировалась в каюту. В горизонтальном положении было полегче. Но лежать мне не дали, рассыльный постучал в дверь и сказал, что командир зовет на мостик. Я поднялась наверх, там был весь командный состав, со мной познакомились, и велели искать какую-то торпеду. Мы были уже в заданном квадрате и корабли проводили стрельбы. А мы должны были искать торпеды. Все стояли и смотрели в море. Смотрела и я. И думала: «Ну, что мужики за козлы-то такие. Хоть бы показали как выглядит их торпеда, я то уж тогда бы точно ее нашла.»

Хочу сказать, что на мостике болтало еще сильнее, чем внизу. Но надо было стойко переносить тяготы и лишения. Я терпела качку и думала: «А если война… надо терпеть». Потом был обед, где командир сделал запись в бортовом журнале о том, что со времен Великой Отечественной Войны, в море на борту военного корабля впервые находится женщина. Все поаплодировали и принялись за еду. Отсутствием аппетита никто не страдал, несмотря на качку. Кроме меня. Я не могла смотреть на еду и делала вид, что не хочу есть. Еле дождалась окончания обеда и опять удрала в каюту.

В море мы находились двое суток, к концу первых мы зашли в бухту Водопадную, к нам пришел катер и забрал замкомандующего и Василия Ивановича. Василь Иваныч, глядя на мое позеленевшее лицо, уговаривал уйти с ними, но я не могла. Я ведь так долго просилась в море. Как я могла уйти так быстро? На третий день наш «Альбатрос» вернулся в базу. Я ступила на пирс, шла по берегу, почему-то под ногами все качалось, и коечка моя в общежитии, куда я упала без сил, тоже качалась. Вечером пришли наши ребята-связисты и позвали с собой в увольнение. И я, такая вся морячка, важная, сопли пузырями, им говорю: «Никуда я не пойду, мы только сегодня В БАЗУ вернулись…» Ну, о чем мне, настоящей морячке, было с ними, береговыми, говорить??? Вот то-то же.

Служба моя в Камчатской военной флотилии была веселой… Конечно, всякие там лишения, трудности, как велено было Уставом, преодолевались, закалялся характер, с каждым днем я становилась все мужественнее и мужественнее. Ну, а со временем, видимо, когда мужественней было стать уже некуда, я покинула флот. Но это будет потом, а пока…

Мне Военно-Морским Флотом было выдано обмундирование: красивое синее платюшко с настоящими золотыми пуговками с якорями, которое мной совершенно не по Уставу было укорочено и ушито и на погибель молодых моряков еще и сделан разрез сзади. В войну, меня, наверно бы расстреляли за такое кощунственное отношение в форме, но мне повезло – я родилась гораздо позже. Выдали мне и беретку, но мне очччччень-приочччень хотелось пилотку, такую мичманскую, такую с белыми кантиками и золотой кокардой, и я таки добыла ее и в первый свой отпуск в ней и поехала. Кстати, храню ее до сих пор, как и первый свой тельник. Выдали обувку, черную шинельку, которая мной была перекроена на современный лад и каракулевую шапочку с кокардой в центре. Выглядела я, как мне тогда казалось, просто отпадно. Ходила по гарнизону я исключительно в шинельке, за что неоднократно испытывала на себе злобные взгляды трех с половиной теток, которые пришли на бригаду служить еще до меня и, нарушая Устав воинской службы, ходили в гражданской, цивильной верхней одежде, под которой скрывали форменное обмундирование.

Но с моим приходом на бригаду и поданным мною примером, начальство приказало этим трем с половиной теткам тоже переодеться в шинели. Любить меня женская часть бригады отказалась. Но зато!!!! Вся оставшаяся Бригада Кораблей Охраны Водного Района, то есть ее мужская часть, а она была подавляющей, свернула шеи в мою сторону, мне было 19 лет, я была такой юной, дерзкой, чертовски хорошенькой и веселой, что моряки стали состязаться в праве обладания хотя бы моего взгляда. Боеготовность была подорвана окончательно. По очереди моряки бегали к моей подружке, которая служила со мной, но была старше меня и замужем, и выпытывали у нее, кто из них мне более симпатичен и передавали через нее стихи, посвященные мне… Ко мне напрямую подходить боялись. Вечерами мы с ней это обсуждали и хохотали. С завыванием читывали произведения влюбленных Пушкиных и Есениных, как то: «…Пришла на Узел Связи к нам девчонка, красивыми, мечты моей глазами…» или «..В причудливых изгибах талия, или не талия…но что же..? Вокруг народ безмолвно замер. Что за предмет, на что похож?»… Не всем был дан поэтический дар и тогда влюбленные, но бесталанные, обращались за помощью к талантливому художнику, музыканту и поэту Узла Связи Лешке, в народе поэту Бочкину.

Как-то в Петропавловск-Камчатский приехал балет Большого театра, я сообщила всем нашим узлосвязовским, что иду на спектакль "Лебединое озеро". В увольнение попросились все, кто был не на вахте и стали канючить у начальника УС Розовского о предоставлении увольнения с выходом в город. Все как один оказались ценителями классического балета!

Шествие наше в увольнение было замечательным, я и еще 20 моряков позади меня строем, в театр и обратно. Из театра возвращались впечатленные, я под впечатлением от балета, а моряки – под впечатлением от прекрасной жизни. Вернувшись в расположение части, матросики побрели в казарму, а я пошла в общежитие. Воскресный вечер прошел тихо и мирно с моими соседками Галкой и Тонькой, а утром в дверь загрохотал рассыльный. Тревога!!! Ошарашенная я вскочила и начала метаться, никак не могла понять с чего начинать и за что хвататься, а морская львица украинка Галка, похрапывая (за спиной уже 8 лет службы), спала на своей койке. Я одевалась и кричала: «Галка! Галка!! Вставай! Тревога же!!!» Она поднялась, посмотрела на меня, сказала: «Какая на х… тревога? Спи давай!» И рухнула на кровать. Война войной… Я тихо присела на свою койку. Но, подумав всего 2 минуты, рванула на службу. Это ведь она львица, а я-то всего лишь карась

– Маш, иди надень портки, последний раз говорю… Посмотри назад!

Я будто не слышу. Меня обидели за вахту три раза, из них незаслуженно – три раза. Я сижу на руле, а рулю я на восток, домой. Туда и смотрю, не отрываясь.

Восходит солнце, и очередной раз я говорю ему – лишь бы ты восходило… Какая библейская благость на небе, какая тишина сиренево-золотистая… как спокойно. Не буду думать ни о чём плохом.

– Ты не Фёдор Конюхов, случайно? – не отстает мой муж. – Что молчишь-то? Может, ты в одиночном плавании, а я не понял?

– Знаешь что, Вов, я с тобой не разговариваю… вот так. Я тебя не трогаю, и ты меня больше не трогай. Грубиян… капитан фигов… – последние слова я говорю уже совсем тихо. Вернее, я их думаю.

– Сейчас тебе будет, Машка… Сейчас так врежет, что тапочки слетят… А ну, иди оденься! – он вытесняет меня от штурвала, и я засчитываю четвёртую обиду.

– Ещё раз крикнешь на меня, – начинаю я пугать… но замолкаю на полуслове. Я увидела, что там творится, на юго-западе… Батюшки-светы…

Собачью вахту мало кто любит – а я так просто жду её! Собачья вахта – до четырёх утра. Самое для меня чудесное время в море – конечно, при условии белых ночей и нежной погоды. Ощущение покоя – густое, ароматное, вкусное состояние единения с природой. Метаморфозы света и цвета, таинство рассвета. Короче говоря, есть чему удивиться и поучиться… есть что порифмовать.

Я сегодня уже много кем побывала – и бестолковкой, и ослом упрямым два раза. И разбудила-то я его не вовремя, и чашку с кофе на карту поставила, в прямом смысле… И это не важно – неет! – что не разбудила я его специально, чтоб поспал он подольше хотя бы на десять минут, и что кофе этот – ему… Как сюрприз! Откуда, мол, Маша, умница-разумница, у нас кофе?! Весь же выпили еще два дня назад? Для меня спрятала?! Ай да девочка! Ага, размечталась… И с картой этой ничего не случилось – ни качки, ни поворотов… ведь ни капельки не пролилось! Обидно. Ничего, всплывёт, как говорится.

Нас мало в этот раз, четверо всего, поэтому вахта на двоих. Это не впервой, дело привычное. Женька, боцман, мучается с юнгообразным Ванькой, а мой муж – со мной. Поделили женщин и детей по-справедливому. Я и сама согласилась так поделиться, мне Ваньку жалко, пусть лучше я потерплю, всё- таки мой муж… пусть на меня и кричит. У Ваньки пока организм неокрепший.

Хотя вспомнила сейчас эпизод один… злорадно. Мы швартовались на форту пару лет назад после ночного перехода, Ванька тогда совсем мелкий был. Его заслали носовой закрепить – конечно, он спрыгнул на берег, как взрослый, ногой уперся в камень, одной рукой подтягивает, глазами зрителей посторонних ищет…

– Давай, шкет, проводи лодочку, не отвлекайся, – для начала тихонько и педагогично сказал мой муж. – Тебя ж, дармоеда, вроде всю ночь макаронами кормили-накормить не могли, всё зря? не в коня корм? Метра три еще выбирай.

Ванька сначала одной рукой, потом двумя… Жилы на лбу вздулись. – Константиныч… может я выбрал уже? Я щас якорь выдерну, боюсь… – Малахольные. Фонд малахольных, а не лодка. А ну давай! Не позорься, в отца и сына и святую деву в райских кущах… И меня не позорь, а то плотва смеётся…

Ванька сделал оскал волчонка и всем телом рванул… и с гулким шумом и шелестом огромная ветка тополя, держащая изо всех сил нашу мачту (дураки! хоть бы глаза вверх подняли!), но всё-таки сломанная ею и Ванькиной злостью, накрыла моего мужа, стукнув его по башке… Приятно вспомнить.

Я думала, это он хочет мириться и нашел предлог заботу проявить – оденься да оденься…

Я вполне одета: на «собаку» только новички не одеваются правильно, но это по незнанию. Всё как обычно: джинсы, кеды, свитер. Сверху даже оранжевая куртка, непромоканец, которую наш народ неприлично называет… не скажу как. Куртка резиновая, от костюма рыбацкого, в смысле советского яхтсмена- любителя. Костюмы эти все одного размера – думаю, пятьдесят шестого, – но других нет. Напялить это на себя трудно, пуговицы больше, чем петли, и резина за всё цепляется… В нем как в термосе. Поэтому куртку я еще жалую, а уж штаны эти костюмные на лямках – увольте. Только в ливень, если на руле стоймя стоять.

…Батюшки-светы… На юго-западе кто-то задекорировал картину мира для инсценировки конца света, не иначе… Я глазам не верю… в животе переворот тревожный: Вов, что это?..

Мрачная, черная без оттенков, горизонтальная полоса над морем с уходящими вниз рваными лохмотьями, сначала узкая, но уже через пару секунд прямо на глазах расширяющаяся, пугает меня, смелую от природы… Море в миле от нас на запад вдруг превращается в закипающий свинец… Хичкок.

Взгляд на восток – и снова нежность и покой в мелких кучевых облачках… Зачем нам показывают такой контраст?..

– Быстро одевайся… штаны, сапоги резиновые… Женьку буди. Ваньку не трогай. Быстро, Машка, БЫСТРО!!!

Скатываюсь вниз – сапоги, штаны, Женька… Начинаю расстегивать резиновую куртку – сначала ведь нужно штаны, а куртку сверху – но не тут- то было… Очень всё медленно расстегивается… да что же это…

– МАШКА!

Кто это рыкнул?.. Посейдон, не меньше… Так, плевать, штаны надену поверх куртки и шкертом подвяжу… Без сапог обойдусь… Где Женька спит? Разбрелись по пустой лодке, не найти…

– МАШКА! Быстро наверх! На руль!!!

Вылетаю пробкой, хоть и цепляюсь резиной за все углы.

Резкий мощный шквал, мой прыжок к штурвалу и прыжок к стакселю моего мужа со шкотом в руке – совпали!

– Приводись!.. Резче давай!.. – рычит он басом, но ветер глушит страшный его голос…

Да я и так привожусь, не получается, господи… Что ж это с ветром… Привелась… Спасибо, Посейдон.

Мой муж сдирает парус и, пригнутый ветром, держась за леера, на полусогнутых направляется обратно, показав мне поднятой рукой – жив, мол… а уже второй шквал из совершенно другой, противоположной дыры в небе, неожиданный до такой же степени, как и сильный, резко перебрасывает грот!

…и всё содрогается, и я перестаю контролировать ситуацию…

– Знакомьтесь, – сказал Толик, добровольный спонсор наших плаваний в дальние страны, превратившийся за пять лет в друга. – Это Сергей, моя правая рука, зам, так сказать… Второй год просит взять его в моря. Возьмём?

– А что ж не взять? Возьмём… – мой муж не против. Сергей выглядит убедительно – взрослый, крепкий. Не так уж много на лодке мужиков c мускулами. И глаза у него умные. – Давай вкратце, что умеешь. Опыт-то хоть какой-нибудь был? Морской, речной…

– Ничего не умею, и опыта никакого, – улыбается Сергей, – но я хорошо обучаемый, есть это во мне… И всю жизнь мечтал… в море побродить. За пятнадцать минут толково рассказывает о себе, вернее, отвечает на наши вопросы – бывший военный, руководит в Толиковой строительной компании тремя десятками очень разных людей, воспитывает двоих пацанов – одного родного, другого приёмного. В прошлом – альпинист, и детей даже в горы брал. Про жену не поняла – по-моему, что-то там не совсем безоблачно… Не курит. Рюмку держит, когда надо, но не очень любит. Хорошо готовит – и главное, с удовольствием это делает…

– То есть подходит он нам, правда, Вов? Правда, ребята? – перебиваю я. Как- то сразу понравился мне этот Сергей… и вообще, новая кровь вливается в организм всегда на пользу организму. За редким исключением.

В этот раз идем коротко – только в Стокгольм и обратно, даже в Хельсинки не пойдем: хоть финская виза у нас всегда открыта, но там уже всё излазано и изучено…

– Да и правильно, что там делать? – говорит Ванька, юнга наш, будто его спрашивали. – Надоело уже…

Надоело ему. Наглый мальчик.

Стокгольм у нас впервые, и нас это очень радует и вдохновляет – мы любознательные все как один. Планируем на два-три дня там задержаться, познакомиться с местным культурным колоритом. У нас есть две недели на всё про всё, но это даже много для такого точечного похода. “Ничего не много, – говорит мой муж, – прогноз плохой… Дутье сильное обещают, причем в морду, чистый вест”.

– Не боись, кэп, у нас теперь всё есть для полного счастья, – говорит боцман Женька. – Ничего нам теперь не страшно, йо-хо-хо…

Женька намекает на новую парусину – это и правда чудесная парусина! Штормовой комплект – грот и стаксель! – сшиты лучшим парусным мастером в мире, нашим любимым другом и классным гонщиком Степанычем в нашей клубной мастерской. Сшиты из шестисотого дакрона, то есть квадратный метр такой ткани весит ни много ни мало шестьсот граммов! Фанера. Но это не всё. Раксы – ползунки такие для крепления паруса, – сделаны из бронзы! У нас никогда не было ничего подобного, поэтому все очень счастливы, особенно боцман – что естественно.

Выходим в ночь, как любим. Первый час не делимся на вахты, никто не хочет уходить спать, тем более новый человек на борту… Новый человек из Сергея превращается в Серёгу минут через десять, нам всем так намного удобнее и привычнее. Он интересуется всеми тросами и веревками, что откуда тянется и где заканчивается, что на что влияет, как крепится и почему так называется…

Руль он чувствует сразу, чем очень радует капитана…

– Будешь с нами в вахте, – говорит Вова, – Машка тебя научит рулить, она в этом деле очень даже… Эти-то охламоны ничему не научат, им только пожрать побольше да поспать подольше… ладно, ладно, шучу… С нами будешь, Серёга, – и тебе польза, и мне спокойней…

Раздувает на глазах. Западный ветер усиливается до двадцати пяти узлов и тащит за собой дождь, сначала небольшой, а через час уже совсем серьёзный. – Всё, Жень, ставьте с Ванькой парусину штормовую, берите Толяна и спать валите, нечего всем тут толкаться и мокнуть. Делимся. Устраиваем крещение Серёге. Да, Серёга?

Счастливый Серёга, облаченный в непромоканец, по-детски улыбаясь, кивает несколько раз в знак согласия…

– Слушайте внимательно, – мой муж делает паузы, хочет по-настоящему разбудить нашу бдительность. Меня он включил в список адресатов, чтобы Сергею было покомфортней… ну, что не его одного обучают. – Раздувает так, что мама не горюй, и это, пардон, мордотык. В смысле дует нам в лицо. Придется поработать, покрутиться… Галсами пойдем, Серёга, ёлочкой…

Туда-сюда, туда-сюда… – Вова изображает елочку. – Маша на руле. Слушать каждое её слово. Говорит «к повороту» – знай, что у тебя пять секунд. Снимаешь аккуратно шкотик с утки, пару шлагов с лебедки. Потом, Серега, команда «поворот», и как только я крикну «давай», ты отдаешь шкот – немедленно, не раздумывая, сразу! а потом внимательно смотришь, что буду делать я. А я, Серега, буду выбирать другой шкотик, ага…

Когда поймешь, как я это делаю, и захочешь сам попробовать, дай знать – поменяемся, и в следующий раз я буду отдавать, а ты выбирать. На гроте и бакштагах – сначала я один. Сначала, Маша! я сказал – «сначала», не ори… Потом подключится и Серёга… Ну вот. А называется это всё поворотом оверштаг. Идем еще минуту, Маш, и начинаем крутиться. Серёга, задавай вопросы, у тебя есть минута.

Сергей спрашивает, что такое бакштаги, быстро понимает и уверенно объявляет, что он это может. Вова молча жмёт ему руку.

– Говорю сразу, Серёга, что сначала будет тренировка… будем вырабатывать у тебя мгновенную реакцию на команды. Сделаем поворотов десять подряд с интервалом в несколько минут, и ты поймёшь, что ничего в этом особенно страшного нет. А потом будем ехать в рабочем режиме – спокойненько, одним галсом минут по тридцать. Порулить на остром курсе поучишься. С одной стороны – дрянь погода, конечно, а с другой… как ещё вырабатывать эту мгновенную реакцию? Ну да ладно, соколы… Маш, начинаем!

Капитан – это лицо, душа и мозг судна. В этом я абсолютно убеждена. Из всех прочитанных книг о море и моряках в моем романтическом воображении нарисовался портрет капитана, непременно седого, красивого и сурового. Мое знакомство с настоящим капитаном состоялось в 1980 году, во время первой поездки к мужу. Я еще не успела освоиться в его каюте, осмотреться, а он уже торопил:

– Давай быстренько собирайся, сейчас мы пойдем в кают-компанию обедать.

Мне всегда было страшно входить в незнакомое общество, «вливаться» в незнакомый коллектив, знакомиться с новыми людьми. Наверное, это издержки воспитания или синдром дочки учительницы. Мама с младенческих лет не только внушала мне, что скромность украшает человека, но и заставляла быть скромной, даже когда это не требовалось. Не знаю, зачем это «украшение»? В молодости хватает других достоинств. Плодами этого сурового воспитания явились всякие комплексы в виде робости, застенчивости и т. п., которые откровенно мешали мне, и с которыми я долго и терпеливо боролась всю жизнь. Победить их смогла только в уже солидном возрасте. А тогда я, предвкушая очередное испытание новыми знакомствами, тихо предложила мужу пообедать где-нибудь в кафе.

– Нет, в кафе мы пойдем вечером, а обедать будем здесь. Наш капитан любит порядок и не любит, когда опаздывают.

– А он очень строгий, ваш капитан? Ты мне его покажешь?

– Он – настоящий капитан, сама увидишь.

Мы спустились по трапу и вошли в кают-компанию. Помещение больше напоминало ресторан, чем столовую: чистое, уютное, с белыми скатертями на столах. В зале уже обедали члены экипажа. Все были в белых рубашках и безукоризненно отглаженной форменной одежде. Но капитана я определила сразу. Обознаться было невозможно. Красивый седой мужчина с благородным интеллигентным лицом сидел напротив элегантной женщины. Они оживленно что-то обсуждали. Мы поздоровались и собирались пройти к своему столику. Капитан обернулся, вытер салфеткой руки, встал и подошел к нам.

– Здравствуйте, – сказал он, – разрешите представиться: я – капитан этого теплохода Кононович Георгий Осипович, а это моя жена Маргарита Александровна, – показал он на свою собеседницу.

– Рад приветствовать Вас на борту «Звенигорода».

Элегантная женщина приветливо улыбнулась. Капитан продолжал:

– Прошу Вас простить своего мужа за то, что он не сможет уделить Вам достаточно времени, так как у нас короткая стоянка, и потому много работы.

От этих слов, повеявших на меня 19 веком, я потеряла дар речи и одновременно почувствовала себя великосветской дамой, прибывшей с визитом к царской особе. Слава Богу, что он не видел меня с чемоданом. Видя мой ступор, капитан обратился к моему мужу:

– Сергей Михайлович, (назовем его так в этом рассказе), представьте, пожалуйста, Вашу жену.

Осталось только ручку поцеловать, подумала я. Что и было проделано капитаном после того, как муж представил меня ему.

– Очень приятно и приятного Вам аппетита! – после этого он вернулся за свой столик, и они с женой продолжили прерванный нашим появлением разговор.

Могу сказать, что больше таких капитанов я не встречала. Мужу моему несказанно повезло, что Георгий Осипович Кононович был его первым капитаном и установил такую высокую планку не только этики, но и профессионализма, научил многих юных «морякух» (как выражался мой свекор, семь лет после войны прослуживший на флоте рулевым на минном тральщике) быть настоящими моряками.

Георгий Осипович Кононович мог быть и очень строгим. В этом я убедилась уже через несколько часов после такого помпезного знакомства. Воспользовавшись тем, что капитан ушел в город, мой муж и третий помощник решили показать нам, своим женам, весь теплоход. Мы спустились в машинное отделение, посмотрели на «сердце» теплохода, прошли вдоль трюмов. Последним местом экскурсии была штурманская рубка. Посторонним вход строго воспрещен! Но юные штурманы рассудили так: раз капитана на борту нет, а их жены очень даже не посторонние, они этот запрет могут и нарушить 1 раз. Мы, конечно, не возражали. Это же так интересно! Завершив осмотр штурманской рубки, спускаемся по трапу, а навстречу поднимается капитан. Мы не слышали, как он вернулся, хотя вахтенный матрос обычно сообщает об этом звонком. Но, видимо, мы были увлечены экскурсией. Увидев нашу веселую и шумную компанию, возвращающуюся из «святая святых» – штурманской рубки, Георгий Осипович переменился в лице. Выражение его предвещало шторм, бурю, тайфун. Брови сдвинулись, глаза потемнели.

– Дам я попрошу разойтись по каютам, а вы, молодые люди, следуйте за мной, – грозно произнес он и развернулся в сторону своей каюты. Наши экскурсоводы медленно поплелись за ним на экзекуцию, а мы с Инной, размазавшись от страха по стенкам, прошмыгнули в каюты.

Когда муж вернулся от капитана, я поняла, что кафе однозначно отпадает. А вечером ему предстоит доблестным трудом заглаживать вину за позорное легкомысленное поведение.

– Как вы могли привести женщин в штурманскую рубку? – выговаривал им капитан.

– Но это же наши жены! – пытались возражать его младшие помощники.

– Штурманская рубка – не место для развлечений! Женщина на судне – нонсенс, а в штурманскую рубку я даже жену свою не привожу.

– Может, ей там неинтересно – сморозил четвертый помощник и получил по полной программе. Потому как не может быть неинтересным все, что связано с морем, а если он такое допускает, то как может называться моряком! Ну и так далее…

– Но ведь Вы сами приветствовали наших жен на судне и не возражали против их приезда, – подал голос третий помощник.

– Во-первых, я мужчина и понимаю вас, а во-вторых, займитесь делом! – был ответ настоящего капитана.

Пересказав мне вкратце содержание беседы, муж замолчал. Я думала, что он продолжает мысленно спорить с капитаном и доказывать свою правоту. Какой пережиток, считать женщину на корабле нонсенсом! Теперь он будет переживать, нервничать, а я чувствовать себя виноватой. Хотя на капитана почему-то не злилась, он был мне симпатичен. Да и ручку не каждый день целуют.

– А он, наверное, прав, – вдруг сказал Сергей, – на судне слово капитана – закон, и команда должна его исполнять, иначе будет бардак. Море бардак не любит. Знаешь, – продолжил он после паузы, – я еще не встречал человека, который был бы так фанатично предан морю и своему делу, как наш Кононович, о нем по пароходству легенды ходят.

– Расскажи, пожалуйста, мне очень интересно, – попросила я.

– Ну вот, например. Говорят, что когда он был совсем молодым, попал в сильный шторм, оказался на палубе, и его смыло волной в море, а следующей волной обратно забросило на палубу. Море, видимо, решило, что ему еще рано туда. Ну, может, это и неправда. Трудно в такое поверить.

– А еще что о нем говорят?

– А еще рассказывают, когда он уже был капитаном, взял как-то лоцмана в каком-то иностранном порту. Лоцман сигарету выкурил и на пол окурок бросил. Наш Кононович подошел, носовой платок из кармана вытащил, окурок этот платком аккуратно взял, иллюминатор открыл и за борт его вместе с платком выкинул. Лоцман извиняться стал, а капитан на него даже не взглянул. Это же лоцман его капитанский мостик загадить хотел своими окурками. Какое уж тут прощение? Пусть своими окурками свои воды пачкает.

Я уже приготовилась слушать дальше. Но муж сказал, что ему еще печатать надо кучу всяких бумаг. Капитан надавал…

Дописала этот рассказ и подумала, что такие люди бесследно не исчезают. Набрала в интернете фамилию, имя, отчество и узнала о нем столько интересного! Жаль, что в суете будней и круговерти каких-то неотложных дел, мы теряем из вида интересных значительных людей, внесших свою лепту в нашу цивилизацию. Знакомством с ними, пусть даже мимолетным, можно гордиться.

Немного из его биографии. Сведения почерпнуты из википедии. Кононович Георгий Осипович родился 15 октября 1914 года в Приморском крае. Его морской стаж насчитывает 56 лет, из них 30 лет он был капитаном. Начинал с матроса на Дальнем Востоке, потом Владивостокский морской техникум, потом заочно ЛВИМУ им. С.О.Макарова. Во время ВОВ просился на фронт, но его не взяли, работал на Севере. В 1947–1949 г.г. был начальником перегона судов из Финляндии в Дудинку Северным морским путем. 1949–1958 г.г. – старпом на ледоколе «Ермак». 1959–1960 г.г. – капитан судна «Кооперация» в пятой антарктической экспедиции, затем капитан- наставник атомного ледокола «Ленин», участвовал в высадке дрейфующей станции «Северный полюс 10». А потом уже был капитаном «Звенигорода». С 1986 года на пенсии, написал три книги о море и моряках. Погиб нелепо под колесами машины, переходя дорогу на даче под Ленинградом в 1995 году. Согласно завещанию урна с его прахом торжественно доставлена на теплоходе «Звенигород» и захоронена в Северном море у Лофотенских островов.

Нет, этот настоящий капитан, арктический капитан, не исчез бесследно. Именем Георгия Кононовича назван танкер, значит, он снова в море, снова невидимый стоит на мостике, курит трубку, вглядывается в сияющие под лучами низкого полярного солнца льды и определяет, где безопаснее пройти его судну. И снова идет на Север.

Каждую весну, когда обычные сухопутные люди начинали жить в предвкушении отпуска, дачи, пляжа, даров леса и огорода, на севере начиналась навигация. Это означало для меня, что глава моей семьи проведет эти теплые месяцы «на море», то есть в море, во льдах, где солнце сияло круглые сутки, потому что наступал полярный день.

Перелетные птицы каждую весну летят на север. Что не устраивает их в теплых краях? Что находят они в тундре? Почему вить гнезда и выводить птенцов им непременно надо на севере, в тяжелых погодных условиях? Непонятно. Вот и некоторых людей тянет на север.

Начало навигации на севере напоминало процесс возвращения перелетных птиц в родные места. Суда ледового класса, «морковки», так называемые из- за красного цвета корпуса, до Дудинки проходили в 80-е годы обычно самостоятельно, а дальше они собирались в караван, в «стаю», а ледокол, как вожак, вел эту стаю в Тикси, Певек и к разным далеким полярным станциям. Доставлять туда технику, оборудование, стройматериалы можно было только таким путем и только в это время.

Мощные атомные ледоколы позволяли продлить сроки навигации. «Сибирь», к примеру, уже в мае 1978 года провела судно из Мурманска в Берингов пролив всего за 18 суток. Кроме техники суда торопились доставить продукты, фрукты, овощи. В заполярье с этим было напряженно. Но там жили и работали люди, там были дети.

Ледокол вел караван судов сквозь льды по Северному морскому пути. Это была тяжелая изматывающая работа, требующая не только профессиональных знаний, но смелости принятия решений, интуиции, опыта, выдержки и здоровья физического и психического.

Нескончаемый полярный день слепит глаза снежными равнинами и ледяными торосами. Приходится проходить несколько часовых поясов. К постоянным сдвижкам во времени организму трудно привыкнуть. Да и ходить по льдам Северного ледовитого океана совсем не то, что по чистой воде тропических морей. Существует целая наука о льдах.

Льды, оказывается, бывают разными. Некоторые виды я запомнила. «Шульга», наверное, все знают, это такое ледяное крошево. «Сало» – это круглые такие льдинки на поверхности моря, напоминающие кружочки жира в тарелке с остывшим супом, крупные круглые льдины называются блинки, примерзший к берегу лед – припой. Сплошной лед образует ледяные поля, многолетние ледяные поля – это паковый лед. Встречаются и отдельные льдины, вертикально вставшие, как на дыбы, и вмерзшие в ледяные поля, они называются ропаками, а если таких льдин много, то это торосы, которые ледокол, должен читать ледовую обстановку, как книгу, прокладывать и менять курс в соответствие с этой обстановкой, иначе ему с Арктикой не справиться. Толстый лед ледокол не режет, он наползает на него и своей массой давит, ломает и раздвигает собой льдины. Образуется полынья. Пока льды не сомкнутся снова, по этой полынье должен успеть пройти караван. А если не успевает, ледоколу приходится возвращаться и обкалывать лед вокруг судов. Как рассчитать скорость, как понять, где какой лед, какую дистанцию надо держать судам? Задачи со многими неизвестными, от решения которых часто зависит безопасность людей. Стоит каравану остановиться, и льдины, как живые фантастические существа, начинают наползать на борт судна со скрежетом и скрипом, отвоевывая для себя сантиметр за сантиметром, уменьшая устойчивость судна, угрожая перевернуть его, так как начинается обледенение. Это действует еще и на психику людей, заставляет даже самых мужественных испытывать страх. Надо еще представить себе, что судно – не автомобиль, его не остановить нажатием на тормоз. Труднее всего приходится тому транспорту, который идет сразу за ледоколом. От опыта и реакции штурмана и рулевого часто зависит очень многое.

«В начале октября 1983 года в Восточном секторе Арктики сложилась чрезвычайно тяжелая ледовая обстановка, грозившая сорвать обеспечение обширного района материально-техническими ресурсами и продовольствием и вызвать зимовку большой группы транспортных судов. Участие атомных ледоколов в проводке судов в этом районе позволило успешно справиться со своевременной доставкой народно-хозяйственных грузов». – Это цитата из книги «Советские атомные ледоколы», Москва В/О «Мортехинформреклама» 1988.

Я приехала к мужу в Мурманск после очередного его рейса Мурманск – Певек – Мурманск. Стоянка была короткой. Им предстояло еще сходить в Дудинку, а потом уже можно было надеяться на отпуск.

Муж пошел по делам в пароходство, а я в свой любимый «Океан». Надо же привезти домой рыбы. А какой рыбы там только не было! Нам очень нравилась рыба капитан, клыкач, палтус, треска горячего копчения. Но больше всего мы любили мойву холодного копчения. Я встала в очередь. А как же в то время без очереди? Передо мной стояли двое молодых ребят. Они меня не видели, а я узнала одного из них. Это был молодой матрос с нашего теплохода. Он что-то эмоционально рассказывал своему приятелю. Я невольно прислушалась, речь шла о последнем их рейсе в Певек. Ну разве можно побороть любопытство? А матрос тем временем продолжал:

– Такой этот рейс был тяжелый, ты не представляешь! Лед старый, лежалый, ломается плохо, льдины весь борт обшкрябали, без ледокола мы бы с места не сдвинулись. Только встанем, лед так и ползет на палубу. В этот раз нас «Арктика» вела. Наш теплоход шел сразу за ней, первым в караване. Знаешь, как это, идти сразу за ледоколом? Тут главное: правильную дистанцию держать и не дергаться. Дошли уже до Карского моря, медленно двигаемся. Мишек зато на льдине соседней видели, ведро со сгущенкой им спускали. Они обожают сгущенку и не боятся. Но устали все ужасно. Все время в напряге.

Меня как-то тоже рулевым поставили. Капитан сказал: «Пусть привыкает». Ледокол же не просто идет, он курс все время меняет в зависимости от того, какой перед ним лед, не расслабишься. Вот стоим со старпомом вахту. Идем потихоньку за ледоколом. Он вползает на лед, наваливается на него корпусом, ломает его и раздвигает своими бортами, получается чистая вода и мы по ней, пока льдины расходятся, идем, а за нами уже остальные суда на каком-то расстоянии. И далеко нельзя друг от друга, и близко – опасно. И вдруг «Арктика» заползает на льдину, а та не ломается и не ломается. А мы на нее идем. Ее корпус начинает уже крениться и заваливаться на бок. И этот домина полулежачий надвигается на нас. Ни свернуть, ни затормозить! Мне показалось тогда, что еще минута: и мы налетим на ледокол, а судно, идущее сзади, на нас. Все, конец! Не знаю, что такое на меня нашло. Я штурвал бросил, закрыл голову руками и сполз вниз, все равно сейчас все погибнем, даже не подумал, что может случиться с неуправляемым судном. Его же могло развернуть поперек, и льды сжали бы его и смяли в лепешку. На меня просто ужас какой-то накатил. Слышу только, что старпом что-то скомандовал, наверное, в машину. Прошло какое- то время. Я открываю глаза. Мы живы, все спокойно. Старпом у штурвала стоит. «Арктика» расколола лед и идет дальше. Прихожу в себя. Ну, думаю, сейчас меня старпом убьет, и это был мой последний рейс. А он усмехнулся и говорит:

– Давай вылезай! В штаны-то не наложил? Слава Богу! Пронесло! Не боись, не выдам, самому страшно было. Но штурвал бросать нельзя, запомни!

И никому не сказал, представляешь! Я его за это так уважаю, глотку за него кому хошь перегрызу.

Товарищ его хихикнул:

– Сначала штаны подтяни, волкодав! Что брать-то будем?

– Мойвы холодного копчения грамм 300, наверное, хватит.

А я забыла про рыбу и представила себе своего мужа, сжимающего штурвал и смотрящего на неотвратимо надвигающийся на них громадный корпус атомного ледокола. О чем он думал тогда? Да о чем можно думать? Богу молиться, чтобы все обошлось. А вахтенный штурман «Арктики»? Какая огромная ответственность лежала на нем! А если бы лед не раскололся, и весь караван вписался бы в эту ходячую атомную установку? Надо иметь железные нервы? Но они такие же, как у всех. Это все потом скажется на здоровье. В России мужчины живут недолго, увы!

Мой муж мне эту историю, участником которой он был, не рассказывал, а я и не спрашивала. Но запомнила, что штурвал из рук выпускать нельзя! Ни при каких обстоятельствах!

Прошло три месяца разлуки. Муж уехал в Мурманск и определился на судно «Звенигород» четвертым помощником капитана. В Мурманском Морском Пароходстве (ММП) было тогда два судна типа «З»: «Звенигород» и «Зареченск». Они возили из Мурманска апатит в ГДР и Польшу. Недлинные рейсы и короткие стоянки. За эти три месяца муж, видимо, пытался адаптироваться в новой для себя обстановке, приспосабливался к «морским» условиям жизни. Ведь для моряка жизнь и работа это почти одно и то же. Вышел из каюты, поднялся по трапу в штурманскую рубку – и ты на работе, а иногда и выходить не надо, работа к тебе сама придет, и никуда от нее не денешься, также как и от коллег – членов экипажа. Нравится тебе этот человек или нет, а приходится с ним вахты стоять и за одним столом обедать. Замкнутое пространство не дает снять стресс и напряжение. Правда, был у них один матрос, который каждое утро бегал босиком по железной палубе – сама видела. Не знаю только, стресс он снимал или статическое электричество.

Главное решить, нужна ли тебе такая работа-жизнь, а если нужна, то принять ее и, как теперь принято говорить, искать позитива.

Позитивом были встречи и телеграммы. Вот и я наконец-то ее получила: «Полагаем быть в Мурманске через неделю. Приезжай. Жду праздника нашей встречи». Сколько счастья в каждом слове! Меня будто привязали к воздушному шарику, и он приподнял меня над суетой будней и потянул прямо в кассу аэрофлота. Легко добежала до метро, по эскалатору вниз бегом – легко, по эскалатору вверх бегом – легко. Радость, как воздушный шарик, делает человека легким. Однако билетов в Мурманск не было, были билеты в другие города Советского Союза. Помните у Высоцкого: «там хорошо, но мне туда не надо». Увидев мою расстроенную физиономию, платиновая блондинка-кассирша, сидевшая с непроницаемым лицом, вдруг проявила неслыханное сочувствие, посоветовав мне воспользоваться кассой «допродажи» прямо в аэропорту, где продают после окончания регистрации забронированные ранее, но не востребованные билеты и, если повезет, можно улететь в тот же день куда угодно и даже в Мурманск. Этот город пользовался бешеной популярностью. Люди, желающие посетить его, но не доставшие билетов, кучковались, объединялись и составляли списки. Если количество людей в списке превышало численность мест в самолете (обычно ТУ-134), инициативная группа отправлялась к администрации с просьбой организовать внеплановый рейс. И бывало, администрация шла навстречу пожеланиям граждан. Но время вылета обычно приходилось на 3 часа ночи. Как часто я летала на таких вот ночных воздушных «маршрутках»!

Поблагодарив кассиршу за ценный совет, я на чуть было не сдувшемся шарике полетела домой собираться в дорогу. Это же мой первый визит к мужу на теплоход! Надо соответствовать: наряды, косметика, подарочки…

Но свекровь подошла к этому делу серьезно и совсем с другой стороны. У нее понятие Арктики жестко связывалось с авитаминозом и цингой.

– А как же! Все полярные путешественники болели цингой, вспомни Седова!

Я вспомнила картинку из учебника по природоведению.

– Мы не допустим, – произнесла она твердо.

Из недр кладовки был извлечен старый огромный чемодан. С него стерли вековую пыль и погрузили три 3-х литровых банки компота собственного свекровиного изготовления. Слава Богу, больше не влезло. Все остальное место заняли противоцинготные лук и чеснок. Моими нарядами обмотали банки, чтоб они не треснули при транспортировке. Я не сопротивлялась силе материнской любви, но тоже внесла свою скромную лепту в виде майонезной баночки с маринованными лисичками. Муж обожал эти грибы. Оторвать чемодан от земли я еще могла, но с трудом передвигала. Жаль, что колесиков тогда не было, но они бы точно отвалились.

– Это не беда, давай швабру! – скомандовала свекровь.

– А швабра-то ему зачем? – ужаснулась я, не постигая ход ее мыслей.

Она, не удостоив меня ответом, взяла палку от швабры, вставила ее в ручку чемодана и взглянула на меня, гордясь собственным изобретением. Хотя это был плагиат, списанный с Гаршина. Мы взялись за палку с двух концов и пошли к метро. Чемодан болтался посредине, напоминая лягушку- путешественницу. Я почувствовала себя одной из глупых уток и слабо заикнулась на тему такси. Но меня не расслышали. Прямо посреди пешеходного перехода палка треснула. Хорошо, что метро было уже рядом. – Думаю, ты без помощи не останешься! – обнадежила меня свекровь.

Я постаралась не выдать охвативших меня нехороших чувств. Неужели она поедет со мной?

– Мир не без добрых людей, – она чмокнула меня в щеку и пошла к дому.

Мы остались вдвоем с чемоданом. Я бы назвала его КЕМ-ОН-ДАН или ЗАЧЕМ-ОН-ДАН. Мир, действительно, оказался населенным в меру добрыми людьми, участливо смотревшими на мои кособокие передвижки. Некоторые пытались помочь, но разочаровавшись в собственных силах, извинялись и сообщали, что они очень спешат в другую сторону. Тем не менее, мне все-таки удалось добраться до аэропорта. Кассу «допродажи» я увидела сразу: она была облеплена людьми, как осиное гнездо гудящими сердитыми насекомыми. Начало взлетной полосы ее очереди терялось за горизонтом. Там я и приземлилась со своим неподъемным спутником. Других вариантов не было. Но, как ни странно, в тот же день мне удалось улететь в вожделенный Мурманск на выпрошенном пассажирами самолете. Мой чемодан взяли в багаж. Я уже мысленно распрощалась со своими нарядами. Но банки не разбились. Видимо, бросить мой чемодан мог только очень сильный человек. И еще: советские банки, особенно 3-х литровые, – самые надежные банки в мире, если нет никаких катаклизмов… и кризисов! В самолете, приникнув к иллюминатору, пыталась увидеть северное сияние, но в тот раз мне не повезло. Сияли своими улыбками только красавицы-стюардессы.

В аэропорту Мурмаши долго получала свой багаж. Мой компотный груз пару раз, как цирковая лошадь, проскакал мимо меня на ленте транспортера, пока мне не удалось ценой неимоверных усилий сдернуть его оттуда. Когда вышла из здания аэропорта, почти все пассажиры и встречающие их уже разъехались. Я не надеялась, что меня встретят, потому что не успела сообщить мужу время вылета.

– Ну что ж, вперед! – сказала я чемодану и поволокла его к автобусу.

Дорога в Мурманск шла по берегу реки Колы. Справа скалы, слева высокий крутой обрывистый берег реки, переходящей в Кольский залив. Был ноябрь, серый промозглый, темный, самый нелюбимый месяц. Флору этой местности представляли карликовые сосны и березы, цепляющиеся своими корнями за любые расщелины в камнях, брусничник вечнозеленый и мох всех цветов и оттенков от темно-болотного до стального цвета. Суровый неласковый край. Но он такой, какой есть, и вовсе не навязывается никому в друзья-приятели. Принимайте меня или уезжайте к своим лесам-лугам, сиреням-цветочкам, а мы тут без вас жили и проживем. И я его сразу приняла и полюбила. Не знаю, почему. Когда любят – не задумываются о причинах этой самой любви.

Вот и Мурманск. Автобус остановился у железнодорожного вокзала. Мне сказали, что проходная торгового порта находится недалеко: надо только перейти по мостику, переброшенному через железнодорожные пути, и дальше пройти метров 100 или 200 направо. Но легко сказать! А у меня ЗА- ЧЕМ-ОН-ДАН!

– Простите, а где здесь порт? – пристаю к крепкому с виду, идущему налегке и в нужном мне направлении мужчине. Он начинает мне объяснять, и ему уже неудобно идти рядом и не помочь мне. Я вижу, что его мучает любопытство, какой такой груз может нести маленькая хрупкая женщина в порт, но спросить стесняется. Начинаю разговор издалека, пытаясь выяснить, как обстоят в Мурманске дела с цингой. Он не понимает, а может, делает вид, что не понимает. Какому мужчине охота говорить про болезни. У ворот порта с нескрываемой радостью он ставит на землю свою-мою ношу. Спасибо, дорогой товарищ! Век буду помнить твою доброту! Мурманск – это вообще город добрых людей, здесь их самая высокая концентрация. Столько раз убеждалась в этом.

Последний рывок – и я закончу этот бег с препятствием. Но не все так просто. Оказалось, что судовая роль моего парохода находится на другой проходной, так как он стоит у 19-го причала.

– А как туда пройти? – спрашиваю у дежурной.

– Надо вернуться на вокзал, сесть на автобус №… и проехать 4

остановки – отвечает женщина, сочувственно поглядывая на предмет моей неустанной заботы.

– Опять назад? – ужасаюсь я.

– Попробуем иначе – сказала добрая женщина.

Она звонит на ту другую проходную, убеждается, что в судовой роли я обозначена, и сажает меня на первую же машину, направляющуюся в сторону 19-го причала. Я тихо охнула, когда здоровый мужчина, наверное, грузчик, схватил мое антицинготное средство и закинул его в кузов машины. Обидно было бы довезти мокрые осколки после стольких перипетий! Но в кузове мой чемодан был подхвачен какими-то другими сильными руками, и компоты опять мужественно выстояли. Я была доставлена прямо к трапу судна «З..» без пропуска и формальностей. Сейчас уже трудно в это поверить.

– Простите, Вы к кому? – вахтенный матрос у трапа был юн, вежлив, но бдителен.

– Я жена четвертого помощника капитана – гордо представилась я. Лицо матроса выразило глубокую растерянность и одновременно лихорадочную работу мысли. Наконец, он нашел выход.

– Да, четвертый помощник здесь на судне, не так давно вернулся с сестрой, сейчас я позвоню ему – деловито произнес он.

С какой-такой сестрой? Никакой сестры у него отродясь не было, а тем более в Мурманске. Во мне зарождалось «цунами»: я везу ему компоты, надрываюсь, чтобы он цингой не заболел, а он тут всяких баб к себе водит. Ноги моей здесь больше не будет! Цунами набирало силу и на его пути, естественно, оказался злополучный чемодан. За борт его! – решила я. «Цунами» уже достигло берега и грозило потопить не только чемодан, но и все плавсредства, стоящие в порту Мурманска. Матрос кидается к телефону. Телефон не отвечает. Злость помогает мне, не напрягаясь, оторвать чемодан от земли… Вы не замечали? Когда она тебя захлестывает, откуда-то берутся силы, ранее не наблюдавшиеся. Еще усилие и …

– Да вот он уже идет, Ваш муж, – матрос почти кричит.

А я почти не слышу. И вдруг вижу мужа, радостно улыбающегося, счастливого, соскучившегося, распахнувшего объятия. Цунами как-то отступает, откатывается.

– Я поехал в аэропорт, думал тебя встретить, а встретил жену третьего помощника, он сегодня на вахте, а тебя почему-то там не увидел – он был искренне огорчен.

Конечно, кто меня там увидит из-ЗА-ЧЕМ-О-ДАНа! Я ж его полчаса с транспортера снимала.

– А это что? Тяжесть-то какая! Как ты это дотащила? – муж взял у меня из рук чемодан, который я не успела кинуть «в набежавшую волну», и стал подниматься по трапу. Я шла следом за ним. Цунами опустошило меня. Не было сил и слов. Мы вошли в его маленькую, но вполне уютную каюту. Рабочий стол, пишущая машинка, за шторкой койка, душа не было, жаль, но был холодильник. Вот туда надо определить компоты. В это время муж поставил чемодан на пол.

– Я тут вам посылочку собрал, ты домой возьмешь, сколько сможешь – с этими словами он открыл холодильник, чрево его было заполнено банками с самыми разными и самыми экзотическими соками и компотами из вишни, сливы, ананасов и даже папайи.

– А это наш «ответ Чемберлену» – я открыла свой чемодан, как фокусник в цирке.

Трехлитровые банки стояли, как рядовые солдаты, выдержавшие осаду неприятеля. Разбилась только моя майонезная баночка с маринованными грибами. По каюте разлился сладковато-солоноватый аромат маринада. Им же пропахли и мои немногочисленные наряды.

– Это посылочка от твоей мамы, компоты домашние с витаминами, чтобы ты цингой не заболел. У вас что, традиция такая семейная, компотами обмениваться? Только я трейлером быть не хочу – твердо сказала я.

Но пустой чемодан все-таки пришлось везти обратно. Теплоход уходил в рейс. Жены моряков покидали его, уже стоящего на рейде. К борту причалил рейдовый катер, раскачиваясь на волнах и пытаясь зафиксироваться рядом с трапом, ему это не очень удавалось. Нужно было прыгать с трапа на качающуюся, слегка обледенелую палубу катера. Сапоги на каблуках, в руках чемодан.

– А-а-а! Поймайте меня, пожалуйста! – крикнула я матросу на катере.

– И не таких ловили, – гордо ответил он, – прыгайте, не бойтесь!

– Но я с чемоданом, – предупредила я.

– Чемодан приму отдельно. А куда Вы с ним собирались? – не смог скрыть смешок матрос.

– На Северный полюс, разве не видно?

Прыгнула, каблук не сломала, в море не упала. Матрос – молодец, переловил всех женщин, детей и наши пожитки. Катер медленно направился к берегу. Никто нам ручкой не махал – не круизный лайнер. Наши мужчины занимались делом, судно готовилось к отплытию, снималось с якоря. А мы поехали по домам их ждать – работа у нас такая, или можно сказать смежная специальность.

В Мурманске я должна была еще завезти «конвертик» жене одного из коллег мужа, она сидела дома с маленьким ребенком. Не тащиться же туда с чемоданом. Я пошла на вокзал. Нашла свободную ячейку в автоматической камере хранения, засунула туда своего закадычного друга, порядком уже мне надоевшего, повторила про себя несколько раз код и поехала по указанному адресу.

Ну вот, поручение выполнено, можно домой. Ах да, чемодан! – подумала я с тоской.

На вокзале к моему удивлению оказались две автоматические камеры хранения, похожие друг на друга, как братья-близнецы. Какую же из них я выбрала? И еще: код-то я помнила, а вот на номер ячейки даже не взглянула! Пришлось вскрывать все ячейки подряд методом проб и ошибок. Моя исследовательская деятельность привлекла внимание полусонного дежурного милиционера. Он встрепенулся, подбежал ко мне, потребовал предъявить документы и объяснить мое странное поведение. Я доложила оперативную обстановку по поиску чемодана.

– А что у Вас в чемодане? – поинтересовался он.

– Да ничего в нем уже нет! Но это свекровин чемодан – с досадой ответила я.

– Понятно – сказал милиционер, – видимо, вспомнив свою маму, тоже приходящуюся кому-то свекровью.

Затем мы продолжили поиски вместе. Когда, наконец-то, код подошел, ячейка открылась, и я извлекла «раритет», милиционер не смог скрыть разочарования. Но мы же не клад искали! И вознаграждение я ему не обещала, да в те времена не было принято благодарить подобным образом. Про взрывные устройства тогда и речи не было, а то сидеть бы мне в отделении и писать объяснительную.

Больше никогда я компоты не возила и чемоданы в дорогу не брала. Разве что потом лет через двадцать – и только на колесиках.

Но уже как хочется мне засунуть этот чемодан обратно в кладовку!

https://www.proza.ru/avtor/petrovalokmai

(фрагмент из «Путевых заметок о Вьетнаме»)

Какое оно, море?

Разное, как и всё на земле, постоянно меняющееся и непредсказуемое. Ласковое и нежное, весёлое и буйное, коварное и жестокое.

И любимое мною.

Впервые на море я была вместе с родителями маленькой девочкой, позже молодой женщиной уже со своей семьёй, но в те годы я не испытывала такого трепетного чувства к морю, которое испытываю сейчас. Сейчас я люблю море зрелой спокойной любовью, которая прощает всё, потому что любовь к морю – глубокое и постоянное чувство.

1 ноября, настроенная радужно и благодушно, потому что наконец-то добралась до «обетованной земли», на песчаном берегу Южно-Китайского моря дышала морским воздухом. В тот день цвет моря меня разочаровал: грязно- серо-зелёный, но безбрежный простор морского пространства, как всегда, взял в плен.

Отель находился чуть выше прибрежной полосы, отдыхающие уютно расположились на деревянных топчанах у бассейна, а у самого моря никого не было. Это меня удивило, но не насторожило. Скорее даже обрадовало, что пустынный берег и нет свидетелей моей встречи с морем.

Лишь вошла в море, оно обняло меня волной, ветер меня тоже не встревожил. Я поплыла от берега, испытывая радость от того, что плыву в море, но неожиданно почувствовала, что волна и ветер толкают меня всё быстрее и быстрее. А волна всё увеличивалась, когда я "зевала", меня накрывало волной с головой, что меня начинало пугать. Я с большим трудом изменила направление, чтобы плыть к берегу, но волна меня разворачивала в противоположную сторону. Берег приближался очень медленно, зато волны всё увеличивались, время от времени накрывая меня с головой и как будто издеваясь надо мной. Мне вдруг стало беспокойно, промелькнула мысль, если не выплыву, где меня будут искать сын со снохой. Ведь я ушла к морю, не дождавшись их и ничего им не сказав. Моё беспокойство нарастало. Что делать? Кричать? Звать на помощь? Неловко: берег так близко, да и кому кричать?

Никаких особых мыслей о смысле прожитой жизни не было: лишь хотелось скорее выбраться на берег. Я отдышалась, успокоилась, поняв, что могу надеяться только на себя…

Когда появились мои взрослые дети, я ничего им не сказала, решив, что сын сразу начнёт меня воспитывать, а смысл воспитания будет заключаться в единственной фразе: «С тобой одни проблемы, а мы прилетели отдыхать».

Через некоторое время всё пережитое мною повторилось, но только теперь участниками стали мы трое. Почувствовав, что меня ветром и волной выносит в безбрежное морское пространство, я крикнула сыну, чтобы он помог мне выбраться на берег. С. и М. подплыли ко мне, но волны отбросили их в разные стороны. Как они не пытались мне помочь, ничего не получалось. М., в отличие от меня, не стала размышлять «ловко» или неловко звать на помощь. Она стала громко кричать: «Помогите!». Кричала так долго и настойчиво, что на берегу наконец-то поняли, что нам нужна помощь. Ко мне с кругом подплыл вьетнамец, откуда-то появился скутер, на который посадили моих спонсоров, высадив их на берег, вернулись за мной. Наконец-то я на берегу, отдышавшись, проходя мимо бассейна, вдруг услышала:

«Мы сегодня с вами стали героями дня».

– А вы что тоже тонули?

– Нет, я вас спасал. Когда подплыл к вам, увидел, что вы были абсолютно спокойны. Дело в том, что там, где вы плавали, очень сильное течение. Вот она, разгадка, почему напротив отеля никто не плавал, когда я впервые пришла к морю, и все отдыхающие плавали в стороне от этого опасного участка моря, пройдя по берегу метров 100–150.

Я люблю море в любую погоду…

Неожиданно пошёл маленький дождик, который быстро набрал силу и переродился в тропический ливень. А я сижу под пляжным грибком, накрытым соломой, смотрю на море и слушаю музыку ветра, ливня и моря. В море живёт неведомая мне тайна: когда смотришь вдаль – там тихо и спокойно, но вдруг откуда-то рождается волна, она преобразуется в пенящийся гребень, который, пройдя свой отрезок пути, рассыпается на миллионы брызг, но вновь рождается новая волна, перерастающая в белоснежный гребень, пенясь и урча, он становится морской и как будто очень мягкой пеной. Так начинается морской шторм, каждая последующая волна набирает высоту и скорость, а на самом берегу рассыпается в бесконечное количество маленьких водопадиков. Картина рождающегося на глазах морского шторма настолько впечатляющая, что, находясь на берегу, я заворожено смотрю на эту морскую стихию.

За время отдыха я видела море разным, но спокойным оно не было ни одного дня, и цветовая гамма оказалась необыкновенно красочной: далеко на линии горизонта тёмного насыщенного синего цвета, который вдруг переходит в лазорево- бирюзовый цвет, преображающийся в тёплый серый и очень светлый у самого берега.

Я люблю море в любую погоду, а оно совсем невиновато, что курортники часто ведут себя безрассудно: часами лежат под палящими лучами солнца, как бананы на блюде, а потом прыгают в бушующее море.

Как-то поймала себя на мысли, а какие чувства испытывают моряки, уходящие в плавание на полгода, когда море изо дня в день, из месяца в месяц – и только море, куда ни посмотришь- море, море…

Южно-Китайское море является частью Тихого океана, одно из крупнейших открытых морей на планете. В Китае его называют Южным морем, во Вьетнаме официально называют Восточным морем, так как оно на восточном побережье страны. Первоначальное название было дано морю португальскими моряками в 16 веке, которые были заинтересованы в торговле с Китаем, именно они стали его называть Китайским морем. Но позже, поскольку есть другие воды вблизи Китая, оно было переименовано в Южно-Китайское море.

Плотникова Светлана

(Светлана Весенняя – литературный псевдоним). Живёт в г. Волхове Ленинградской области. В 1971 году окончила Карельский государственный педагогический институт, филологический факультет. Большую часть своей сознательной жизни учила студентов средних специальных учебных заведений писать сочинения, так увлеклась, что стала писать сама. Сотрудничает со СМИ г. Волхова, является внештатным корреспондентом газеты «Волховские огни». https://www.proza.ru/avtor/svetaguru9

Мерцающей сферой завис косяк сардин над дайверами. Причудливый шар слегка смещался из стороны в сторону, неизменно сохраняя исходную форму. Внутри косяка металось рыбье сообщество, сгоняя молодняк в центр. По внешним орбитам искрящейся оболочки сновали крупные особи охранного легиона. Их юркие тела сверкали блестками рассыпанного бисера, усиливая магию пульсации.

Блики мечущихся рыбок завораживали и манили, оживляя в памяти мельтешение отсветов вечерней дискотеки. Ими выстреливал крутящийся под потолком шар, оклеенный зеркальными осколками. Именно там, Сергей впервые увидел свою будущую жену. Легкая как перышко, девчонка порхала в полутьме зала, почти не касаясь пола. В блуждающих зеркальных сполохах, девичьи глаза казались медово – бархатными. В них неудержимо тянуло погрузиться с головой и затеряться. И он затерялся на долгие годы, пока горькая слеза не обесцветила манящую глубину любимых глаз.

Ведомый колдовским приворотом сферы, Сергей отделился от группы дайверов. Вопреки правилам подъема, он резко пошел вверх и вклинился в центр искрящегося косяка. В налаженном ритме стаи возник хаос. Лопнувший шар перестроился в плотное кольцо, которое с бешеной скоростью начало вращаться вокруг Сергея. Быстрый подъем и мельтешение рыбьих тел ввергло парня в ликующий транс. Впервые за последние полгода, захотелось закричать от восторга, и он закричал. Безмолвно, во все горло, во всю силу тренированных легких, не жалея рвущихся от напряжения голосовых связок.

Обогнув косяк сардин, мимо продефилировала невозмутимая черепаха. Кульбиты дайвера не удивили пловчиху в латах. Она прожила здесь целую вечность и знала, что не прощает море вольности и панибратства; что бьет оно прихожан перепадами давления; рвет сосуды человеческой плоти в круговерти обморочного вихря. Но с годами, старая черепаха очерствела сердцем и утратила юношеское любопытство. Сегодня она была сыта, а значит, и безразлично-счастлива по-своему, по-черепашьи. Странные манеры человека не смутили и стайку кальмаров. Их вуальные плавники призывно колыхались в водных потоках, старательно выполняя игривый танец обольщения. Острозубая барракуда укрылась под коралловым козырьком, наблюдая из засады за лакомым выводком и выжидая удобного момента для нападения.

Хоровод морских существ неожиданно смазал белесый туман, поднявшийся со дна морского. Сквозь его зыбкое марево проступили контуры лесной поляны и уютного дачного домика. В идиллию дачной пасторали вплелся отдаленный звонок детского велосипеда. К садовой калитке подъезжал сын, живой и невредимый. Схватив отца за руку, малыш потащил отца к столу под навесом беседки. У стола стояла жена. Она осторожно наполняла молоком миску с земляникой. Молочная струя казалась тугой и плотной, как сметана. Она поднимала ягоды на поверхность, розовея от мятых плодов. Земляничный аромат был чрезмерно настойчив и выразителен. Заросли палисада поражали неестественно яркой зеленью, а молочные капли на столе застывали кремовой горкой. Было красиво и сказочно. Но самым странным в этом видЕнии был сын, аппетитно уплетающий молочно-ягодный десерт.

Злая память не давала забыться, постоянно возвращая Сергея в страшный полдень. В тот звонкий летний полдень, когда он увидел на пыльном тротуаре неподвижное тело малыша. Глаза сына, открытые и удивленные, невидяще наблюдали за исчезающим мотоциклом. В немом крике застыла жена. Исковерканный велосипед, жалобно звякнув клаксоном, неспешно крутил одинокое колесо. Эти кадры осели в памяти вязким осадком боли, неизлечимой тоской, вечной виной, опухшими от слез глазами жены и одиночеством. Но сейчас, на глубине колдовского моря, Сергей обрел желанный покой и утерянное счастье. Сном казались и смерть сына, и уход жены, и его затворничество. Душа ликовала. Эйфория и восторг звенели в каждой клеточке естества, вытесняя назойливую боль.

Некто чужой, настойчивый и дерзкий, выбил из рук Сергея ложку с яством. Причудливой розовой каплей повисло ягодное молоко в воде. Померкла пронзительная зелень беседки. Потускнел и исчез образ сына. Глаза инструктора выдернули парня из дурмана, а целительная баллонная смесь настойчиво изгоняла из отравленного организма азотное опьянение.

Только на суше Сергей ощутил последствия коварного закона «Мартини», или азотного наркоза. Раскалывалась голова, нутро выворачивалось от приступов тошноты, жаром пылало тело. Но иногда приходило облегчение. Нежные касания прохладных рук уменьшали страдания. Чуть позже размытый силуэт гостьи приобрел четкий контур. Округлившаяся от беременности фигура принадлежала единственной и любимой женщине с медово-бархатными глазами. В них неудержимо тянуло погрузиться с головой и затеряться в желанном мире покоя и любви.

Залив походил на глубокое блюдо, выполненное талантливым гончаром. Дно залива было устлано белоснежным песком, сквозь который пробивались стебли морской капусты. Капризное течение вытягивало эту поросль в нити, и они стелились по дну, расцвечивая песочное покрытие яркой зеленью. Стены залива охраняли каменные идолы кораллов, формы которых поражали воображение сухопутных прихожан. Одни из них пестрели ухоженными цветниками, другие царапали взор острыми шипами, третьи сползали к песчаному дну застывшей лавой. Монолит окаменелостей ловко сочетался с нежностью мягких кораллов, схожих с ягелем холодной тундры. Их стебли, послушные течению, вторили колебаниям придонных водорослей.

В каменных гротах залива мирно уживались невозмутимые рыбки- крокодилы, нервные кальмары, скрытные мурены и премудрые иглохвосты. Равновесное миролюбие теплых вод залива ревностно охранялось ответственными ворчунами и уважаемым семейством наполеонов.

В один из дней, когда течение перестало трепать придонные водоросли, атмосфера залива зазвенела торжеством. Такое трепетное томление возникает в ожидании желанного гостя. Об его скором явлении оповестила акваторию залива стремительная тройка макрелей. Их выход сопровождался традиционным хороводом золотых рыбок, расцветивших водную толщу праздничным фейерверком. В унисон мерцающему салюту грянула здравица рыб-флейт. Под аккомпанемент их приветствия показался эскорт сопровождения царственной особы.

Он состоял из вельможных черепах, чинно заплывших в лагуну из открытого моря; степенных тунцов, старательно вытанцовывающих придворный полонез; общительных дельфинов-глашатаев. Замыкала шествие морская корова-капустница, краснокнижная великанша Красного моря.

Тихо посвистывая от наслаждения, корова неторопливо трапезничала, вытягивая из песка нежные водоросли с корнями. Рядом с гигантской гостьей крутились вышколенные прилипалы, счищая прилипшие остатки лакомства с царских уст. Каждые десять минут величественная вегетарианка всплывала на поверхность, заполняла необъятные легкие воздухом и опускалась на травянистое дно для продолжения банкета. Огромное коровье тело утюжило песчаное дно гигантским катком, смачно поглощая нежную растительность. Очередной подъем капустницы на поверхность оказался для свиты полной неожиданностью. Резко изменив привычную траекторию, животное сместилось в середину залива, по которому неслась моторка. Мощные лопасти лодочного винта перепахали царственную спину глубокими бороздами, отшвырнув оглушенную беднягу на дно залива. Копровой бабой вошло в песок полутонное тело коровы, перебаламутив прозрачные воды непроглядной завесой.

Поперхнулся на полуслове флейтовый хор.

Безмолвно зашептали свои молитвы рыбки-ангелы.

Перепуганный иглохвост зарылся в песок на небывалую глубину. Рыбки-хирурги, навострив свои хвостовые ланцеты, рванули к раненому животному.

Фейерверк золотых рыбок рассыпался на побледневшие конфетти, бесследно исчезнувшие в своих закутках.

Мягкие кораллы, одеревенев от ужаса, вытянулись в восковые свечи.

На глазах придворной знати и пораженных дайверов погибала удивительная корова. Погибала от болевого шока, от затянувшегося кислородного голодания, от бездействия помпезной свиты. Опомнившись, дайверы попытались приподнять обмякшее тело животного, но у ластоногой четверки не хватило сил даже сдвинуть корову с места. На помощь дайверам подоспели говорливые дельфины. Они облепили страдалицу со всех сторон, вытянули ее из песка и подняли к поверхности. Подлетевшая рыба-молот поддела своей мордой-лопатой задышавшую капустницу и помогла дельфинам отбуксировать ее в открытое море.

Группе дайверов посчастливилось вернуться в заповедные края через год. Когда песчаное дно залива затянуло ковром сочной зелени; когда ловкие дельфины и осторожные черепахи проложили безопасный курс, из открытого моря вновь приплыла корова-капустница. Ее спина была обезображена затянувшимися шрамами, что не умаляло ее прежнего величия. Под аккомпанемент флейтового гимна молодая мать с гордостью знакомила сухопутных прихожан со своим отпрыском. Довольно посвистывая, теленок аппетитно хрустел сладкими корешками питательных водорослей, весомо утюжа песчаное дно пятипудовым телом.

Вот и солнце проклюнулось из скорлупки зари. И подернулся горизонт пурпуром; и вспыхнули на водной глади ликующие блики нового дня; и поседела ночь под натиском золотых лучей, прошивших небеса и морскую лазурь.

Бесшумно соскользнуло в воду ловкое девичье тело. Бережно приняла его глубина, обняв облаком воздушных пузырьков. Их жемчужный вихрь бесследно растаял, обнажив коралловое великолепие. Риф сбросил дремотное оцепенение, очнувшись от настойчивого солнечного полива.

О ночной жизни черных лилий напоминали лишь ажурные обрывки ее лепестков. Любопытные ежи, ослепнув от яркого света, прикрыли веки. Крылатка-гулена сонно зависла под каменным козырьком рифа, так и не добравшись до дома.

Солнечные лучи без устали решетили водную толщу, обнажая окаменевшие галереи рифа и многоцветье обитателей. Змеевидная мурена, нарушив ночную маскировку, обнажила в оскале внушительный набор острых зубов. Бабочки-неразлучники разбивались на пары для исполнения ритуального танца любви и верности. Вездесущие барабульки шныряли над кораллами в поисках съестного.

Глаза пловчихи выхватили странное парящее существо. Оно напоминало грациозную манту, зацепившуюся крылами за острые выступы рифа. Неторопливые взмахи белоснежной опушки редкой гостьи завораживали колдовской близостью. Заработали ноги девушки, как мельничные лопасти; вскипела морская прохлада от скорости разгоряченного женского тела, приблизив к неведомому созданию.

Причудливый коктейль ощущений из легкой досады, разочарования и доверчивой склонности к преувеличениям, невольно рассмешили пловчиху. Падкое на розыгрыши, игривое море, затейливо выдало рваный, черный, мусорный пакет с белой изнанкой, за великолепную манту, величественную и прекрасную.

В эти ранние часы девушка была единственной гостьей проснувшегося залива. Невозмутимая рыба-шар доверчиво пригладила свои шипы к обтекаемому телу. Аппетитно хрустели осколками кораллов яркие попугаи. Стремительными косяками пролетала макрель, сверкая серебряной чешуей. Осьминог кокетливо менял оттенки тела, вальяжно перемещаясь по разноцветному фону и игриво отбиваясь от назойливого внимания рыбок- хирургов.

Утренняя пора миновала. Уверенно наступал день. Звонкий, солнечный, яркий. У понтона соседнего отеля пловчиха заметила силуэт крупного существа. Это был не мираж, не фантазия, не плод растревоженного воображения. Это был метровый наполеон-губан, роскошный и царственный. Его лоб украшал нарост, схожий по форме с треуголкой французского императора. Уловив приближение девушки, наполеон развернулся, приблизился вплотную, доверчиво глянул на гостью широко раскрытыми глазами и, по-собачьи ласково, коснулся носом женских рук. Она осторожно погладила панцирную чешую гиганта, ощутив мощь бирюзового тела. Внезапно внимание царь-рыбы привлек подплывающий мужчина с фотоаппаратом. Любитель подводных съемок выпустил из рук куриное яйцо, которое стало медленно тонуть. С невероятной прытью, наполеон настиг падающее в бездну лакомство, ловко поймал его раскрытым ртом и проглотил, прикрыв от удовольствия глаза. За первым яйцом последовало второе, затем третье. Виртуозно вылавливая угощение, наполеон не забывал благодарить кормильца, нежно подталкивая его свободную кисть в ожидании очередной подачки. И она последовала.

На сей раз это был шарик для пинг-понга, легкая пластиковая оболочка которого мгновенно устремилась кверху. Не замечая подвоха, наполеон ловко вспорол поверхность моря своим могучим телом, схватил на лету верткую невесомую сферу и ушел с желанной добычей под воду. Фотограф сопровождал каждое движение рыбины, пытаясь запечатлеть поведение обманутого гиганта. А гигант, ощутив мерзкий привкус угощения, содрогнулся всем телом, зажмурился, напрягся и вытолкнул из глотки изжеванный шарик. Губы наполеона обиженно сложились в трубочку, удлинившуюся перфорированным рупором. Через него оскорбленная царственная особа оповестила весь подводный мир о своем негодовании, пережитом унижении и непростительной обиде. Крутанувшись вокруг пловчихи и выбив из рук мучителя фотоаппарат, наполеон исчез в глубине.

Там, в темной спасительной бездне, удивительная рыбина не слышала отборного мата горе-фотографа.

Не ощутила она и хлестких ударов вспененных волн, которыми взбешенное море мстительно линчевало своих гостей.

Не увидела ощетинившуюся колючками возмущенную рыбу-шар и зловещий полет драного, мусорного мешка, оторвавшегося от острого коралла.

К вечеру шторм утих. До конца отпуска наполеон не объявлялся. Вернувшись в эти края через год, гостья узнала о местной достопримечательности. Каждое утро к понтону приплывает крупный наполеон, любитель вареных яиц. Он миролюбив, дружелюбен и общителен. При виде фотокамер, морской гигант начинает нервничать, складывает губы трубочкой, неведомым образом удлиняет ее и в сопровождении многочисленного гарема малорослых наполеонш, покидает свою столовую. Завтра девушка дождется восхода солнца и будет бороздить акваторию отеля до тех пор, пока не встретит бирюзового красавца в императорской треуголке. И если ихтиологи не ошибаются и наполеоны способны узнавать людей, то красавец-гигант непременно окажет ей внимание и ласково, по- собачьи, коснется носом женских рук.

Легкой горошиной скатилась с обрыва в речку пятилетняя Верочка. Мать с отцом, занятые приготовлением ухи, услышали легкий всплеск, да решили, что это рыба тешится, из воды выпрыгивает за очередной козявкой и сыто плюхается обратно в воду.

А Верочку, тем временем, подхватило придонное течение, и расцветилась речка бутоном ярких детских плавок, замелькавших между упругими стеблями кувшинок и стелющейся по течению послушной осокой. Распахнула девчушка глаза свои бирюзовые на сказочную красоту, шевельнула руками-ногами и поплыла неведомой рыбкой, распугивая речных обитателей. Сквозь толщу воды видела малышка и берег, и злополучный обрыв, и родителей, хлопотавших у костра. Когда закончился запас воздуха, Верочка подняла голову над водой, надышалась вдоволь и, ведомая инстинктом, повернула к суше. Выбравшись на берег, малышка попрыгала для согрева по песчаной отмели и, цепляясь за стебли буйной прибрежной растительности, вскарабкалась на полянку. Здесь догорал костер, вкусно пахло ухой и чаем с луговой мятой. На вопрос родителей, чем она занималась, малышка с гордостью ответила:

– Немного поплавала.

Родители переглянулись, вручили фантазерке ложку, и началось сказочное пиршество. Наваристая похлебка аппетитно сочеталась с сочной горчинкой зеленого лука, ржаной щедростью самодельного хлеба и хрустящей свежестью огурцов. Чай пили с земляникой, которую насобирала мама в ближайшем овражке. Потемневшие от зрелости ягоды, мялись в пальцах, оставляя на них ароматные разводы, сдобренные мятным духом. После сытного обеда родители с Верочкой спустились к реке и попросили малышку показать свое умение. Девочка бесстрашно вошла в реку, вдохнула поглубже, погрузилась с головой в воду и поплыла, пугая прозрачных верхоплавок своим ярким купальником. Стелющиеся по дну водоросли, узнали юную пловчиху и приветствовали ее ритмичным покачиванием своих зеленых кос, так и не поняв, то ли река была создана для малышки, то ли малышка народилась на свет божий ради ликования всего водного бассейна земли.

Стараясь быстрей оторваться от гомонящего стада купальщиков, перебаламутивших прибрежные морские воды, повзрослевшая Верочка, или просто Вера, экипированная ластами и маской, уверенно гребла против течения. Ее не пугала глубина, зияющая бездонным котлованом под ее ловким телом. Она наслаждалась ею, погружаясь в созерцание причудливого кораллового мира. Уникальный природный колорист умудрился окрасить кальциевые наросты в тончайшие оттенки, которые преломляясь в водной толще, приобретали волшебное объемное свечение сказочной палитры. Цветовое буйство околдовывало, лишало чувства времени, обостряло все сенсоры ощущений, наполняя пловчиху волшебной эйфорией. Подводный оригинал-архитектор, чей несомненный талант был отмечен искрой божьей, создал под водой коралловые причудливые шпили, удивительные зАмки, гигантские сложные соцветия, заросли в виде разноцветного елочного лапника и блестящие лавины застывшей пузырчатой лавы.

В каждом коралловом образовании обитали живые существа, такие же яркие и причудливые по цвету и виду, как весь окружающий мир. Удивительные рыбки летали в морской толще, как волшебные стрекозы, собираясь в стаи или делясь на пары. Невероятные по оттенку безобидные барабульки, бабочки, ангелы, попугаи, групперы, с любопытством приглядывались к Вере, уважительно расступаясь по сторонам. Царственные крылатки, распушив ядовитые перья, издалека сигналили назойливым прихожанам о своем пристрастии к смертельным играм, а вездесущие губаны пытались отведать вкус блестящих металлических аксессуаров на купальнике пловчихи.

Боковым зрением Вера уловила приближение темного крупного существа. Подплыв к женщине на расстоянии вытянутой руки, существо замерло и стало внимательно всматриваться своими широко посаженными глазами в женские глаза за маской. Это был гигантский орляк, редкий гость на малых глубинах. Размах его крыльев был около двух метров. Крупная голова, отдаленно напоминающая орлиную, застыла на уровне тела пловчихи. От встречи с удивительным созданием у Веры перехватило дыхание. Она рассматривала залетное морское диво, пытаясь сохранить в памяти все тончайшие детали его облика. И вдруг орляк резко ушел на глубину, перевернувшись вверх брюхом для своеобразного дефиле. Белоснежная роскошь его живота с пульсирующими жабрами ослепила пронзительным перламутром и даму, и небеса, простреливающие морскую толщу солнечными лучами. Покрасовавшись белизной своей подкладки, орляк поднялся на поверхность и стал кружить вокруг Веры, увеличивая скорость с каждым витком. Женщина еле успевала крутиться вокруг себя, чтобы уследить за молниеносными перемещениями мощного животного. Это был своеобразный танец, сумасшедший по своему исполнению. Он напоминал бесшабашную цыганочку с выходом, по окончании которой орляк поднырнул под женское тело и слегка приподнял его над водой. Оказавшись на спине игривого морского дьявола, не успев толком испугаться, Вера вцепилась в плечи странного кавалера. А крылатый ухажер с бесценной ношей на спине, опустился на малую глубину и, раскачиваясь в страстном танго, бережно пронес даму над кораллами, как по танцевальному паркету. Черная спина орляка, слегка шероховатая и расцвеченная причудливым узором из белых пятен, была схожа с ковром-самолетом из детских сказок. Через несколько секунд упоительного полета, орляк-танцор нежно поднял Веру на поверхность, крутанулся вокруг нее пару раз, застыл на мгновение, всматриваясь в женские глаза, лег на крыло и резко ушел в синюю глубину.

Почти не касаясь воды, потрясенная Вера долетела до берега. Выслушав ее рассказ, опытные дайверы не удивились. Такие встречи одиноких купальщиков с орляками не редкость. Правда, до сих пор не ясно, как эти морские гиганты выбирают для своих безобидных забав людей-партнеров. Если закрыть стекло маски фольгой, то орляк проплывет мимо. Только всмотревшись в человеческие глаза и ощутив в них радостное упоение, морской дьявол идет на контакт. И тогда в волшебном портале роскошного Красного моря возможен искрометный парный танец страсти, танец ликования и пронизывающего восторга обычного землянина с нежным крылатым кавалером из далеких глубин.

Зоя Иванова

Химик-колорист. Воплощала идеи дизайнеров при создании ж/д вагонов для VIP-персон. Эти комфортабельные отели на колесах родились на стапелях Московского завода "Циркон-Сервис". Увлекается дайвингом и снорклингом. Когда погрузилась в глубины Красного моря, то поняла, что в других морях ей многого не додавали. Пишет акварели и составляет цветочно-древесные композиции для интерьера дачи и квартиры. Опубликовала 2 сборника рассказов: "Слезы из янтаря" и "Оболонь". https://www.proza.ru/avtor/ivanovaza

(Отрывок из романа)

Осенью Марина вышла на работу в школу. С мальчиками сначала сидела соседка, а потом командир корабля помог устроить их в садик. Марину закружили новые заботы, но её переполняло такое счастье, что всё получалось легко и замечательно. Все проблемы решались, словно сами собой. Мелкие неудачи, проказы мальчишек, школьные неурядицы – всё это приходило и уходило, не сбивая её с наладившегося ритма жизни. Время летело незаметно. Их жизнь с Александром была наполнена теплом, пониманием, любовью. Лишь иногда ловила себя Марина на мыслях, что муж, кажется, любил её крепче и сильнее, чем она и, чувствуя себя виноватой, она старалась сделать ему что-то особенно приятное, порадовать и окружить заботой. Ей хотелось ребёнка от Александра, но иногда одолевали сомнения:

– А вдруг он устал от малышей и будет против других детей?

Но пришло очередное письмо от матери, в котором она спрашивала, не собирается ли Марина порадовать мужа.

– Ведь он так любит детей, и было бы несправедливо не родить ему собственного сына или дочь.

Сомнения исчезли, и Марина решилась.

В этот год Никите исполнилось семь лет, и он пошёл в первый класс. Первое время они выходили из дома втроём. Марина оставляла младшего Алёшку в садике, и вместе с Никитой шла в школу. На каждой переменке она бегала в начальные классы посмотреть на своего сынишку. Тот быстро освоился в школе, завёл себе друзей и по вечерам важно рассказывал Алёшке обо всём, что узнал в этот день на уроках. Алёшка крутился возле брата, пока тот занимался, рассматривал учебники, трогал карандаши, ручки, выпросил для себя тетрадку и, старательно подражая Никите, пытался делать вместе с ним его уроки.

К зиме Марина ушла в декретный отпуск, и Никита стал ходить в школу один. Учиться ему нравилось, но первое время он скучал без мамы, привык видеть её на переменах.

Незаметно подобрался Новый год. Подходило время родов, и к ним приехала мать Марины, посидеть с мальчиками пока она будет в роддоме. Александр оформил ей пропуск в городок, встретил в Мурманске и привёз к ним всего за день до праздника. На улице мело. Автобус долго пробирался через заносы. Бабушка, устав в дороге, добравшись, наконец, до места и увидев их дом, стоящий под горой, заохала и засуетилась вокруг дочери и внуков.

– Господи! Как же ты ходишь по такой страшной лестнице? Одна с мальчиками, мужа дома почти не бывает, – она недоумённо смотрела на Марину, как будто спрашивала, как можно чувствовать себя счастливой в таком плохо обустроенном и глухом месте.

– В этом доме есть и свои прелести. Когда во всём городе отключают воду, к нам остатки воды текут, что называется самотёком, и тогда весь городок бегает с вёдрами к нам за водой. У нас она не кончается, – смеялась в ответ Марина.

Мать только охала и качала головой.

Новый год они встретили тихо, по-семейному. Александр праздновал с ними, хотя и вернулся со службы всего за полчаса до полуночи. Но он успел быстренько забраться под душ, переодеться в гражданский костюм и даже весело опрокинул стопку за уходящий год. Они разлили шампанское под бой курантов, Марина загадала желание и сделала один глоток из бокала. Новогодняя ночь удалась. Они были полны надежд и радостных ожиданий. Свой крутой нрав этот год показал уже на другой день. Сначала произошла авария на электрической подстанции, и гарнизон оставался без света в течение нескольких часов, а потом ударили сорокаградусные морозы. Начали выходить из строя отопительные котлы. Температура в квартирах резко упала, и городок стал замерзать.

Дашенька родилась в эту суровую зиму поздним вечером в начале января. С утра ещё Марина занималась домашними делами, крутила вместе с матерью фарш для котлет, суетилась вокруг мальчишек, но к обеду почувствовала лёгкие схватки, забралась в душ, помылась, вышла, сложила в сумку заранее приготовленные необходимые вещи, поцеловала мальчишек и, дав последние наказы бабушке, отправилась в роддом. Мать почему-то совсем растерялась и не сообразила выйти проводить дочь по крутой лестнице наверх, и та потихоньку поднялась по скользким ступеням, останавливаясь и пережидая участившиеся схватки, и побрела по тёмным пустынным улицам. А уже через два часа она быстро и легко родила дочку. Их выписали на шестой день, и Александра отпустили до обеда со службы встречать жену. Он радостно и немного растерянно поцеловал Марину и бережно взял на руки драгоценный свёрток. Всю дорогу он нёс его словно хрустальную вазу, боясь даже слегка покачнуть ребёнка. Дома он бесконечно долго смотрел на дочку восторженными глазами, говорил почему-то шёпотом, а после обеда с таким сожалением отправился на службу, что Марине даже стало его жалко. Мальчишки присмирели и с тихим любопытством рассматривали сестрёнку, стерегли каждый её шорох, готовые немедленно сунуть ей соску, покачать кроватку или погреметь погремушкой. Через два дня они проводили бабушку, у той заканчивался отпуск, и остались одни в замерзающем городе. Мать звала Марину с собой, но та побоялась везти такую кроху: дороги были очень тяжёлыми, да и оставлять Александра одного не хотелось. Хотя мужа она и так видела лишь поздними вечерами. Тот возвращался усталый, но сразу бросался помогать жене с домашними делами. Чаще всего ему доставалось сушить утюгом пелёнки. В квартире стоял такой холод, что сами они никак не просыхали.

В одной из комнат и на кухне перемёрзли батареи, и вся семья обосновалась во второй комнате, где труба ещё еле теплилась и была только, что не ледяной. Александр принёс два обогревателя, но даже они, работая почти круглосуточно, лишь слегка нагревали помещение. На кухню выходили, набрасывая на плечи шубу. Мальчишки не снимали валенки и тёплые свитера.

В городе перемёрз газ, и их спасала лишь маленькая электрическая плитка, случайно оставшаяся от прежних хозяев. Работала она плохо, и Марине с трудом удавалось готовить на ней пищу. Помогал кипятильник, которым она грела воду для стирки (горячей воды уже давно не было, и они боялись, что скоро перемёрзнет и холодная) и как-то даже умудрилась сварить им суп. На кухонном окне намёрз толстенный слой льда, стены покрылись изморозью, по утрам замерзала вода в ведре, предусмотрительно набранная на всякий случай.

Садик закрыли из-за холода, школьные каникулы продлили на неопределённый срок, и мальчишки сидели дома. По городку ходить было страшно. В нескольких пятиэтажках замёрзли и лопнули трубы. Вода стекала по внешней стороне зданий и замерзала на стенах гигантскими сосульками, которые были похожи на стеклянные колонны, тянувшиеся из-под крыш до самой земли. Из некоторых домов людей эвакуировали. Из-за низкой температуры жить в них было уже невозможно.

Поговаривали о замёрзшем насмерть младенце, и Марина поёживалась от этих разговоров и спешила домой к детям. По ночам часто вставала к ним, проверяла одеяльца, трогала носики и снова забиралась в постель, дрожа от холода, и тщетно пыталась согреться, прижимаясь к мужу.

Обитатели городка, пытаясь протопить свои жилища, почти не выключали обогревателей. Нагрузка на электросеть возросла, и гарнизонное начальство решило в целях безопасности отключать по графику свет в домах по нескольку раз в день. Стало ещё холоднее.

В сырой промёрзшей квартире Марина с тоской поглядывала на дочурку. Маленькое тельце покрывалось опрелостями, девочку ещё ни разу не купали из-за холода, и это начинало беспокоить малышку. Она стала чаще плакать и капризничать.

На восемнадцатый день Марина решилась помыть дочку. Нагрела воды, принесла в комнату ванну и поставила у стола. На стол водрузила один из обогревателей, направив его тепло на воду. Расстелила на диване пелёнки, чтобы сразу укутать девочку и осторожно положила её в воду. Александр был на службе, мальчишки тихонько играли в уголке. Купание было в самом разгаре, и малышка довольно фыркала в ванночке, когда вдруг погас свет. Младший Алёшка испуганно вскрикнул, а Никита, пытаясь не выдать своего волнения, взял братишку за руку и спросил:

– Мама, ведь ещё рано свет гасить. Что это сегодня?

– Не бойтесь, мои дорогие. Я с вами. Свет скоро включат. Наверное, опять перегрузки. Оставайтесь на месте, пока я уберу ванну, – приговаривала Марина ровным голосом, пытаясь не выдать своего испуга.

На ощупь она сполоснула девочку приготовленной водой, вытерла полотенцем и так же на ощупь завернула в пелёнки. Затем, бережно положила дочку в кроватку, зажгла «дежурную» свечу и принялась убирать ванну. Мальчики терпеливо ждали, пока Марина наводила порядок. Свет включать не спешили, и Никита грустно вздохнул:

– Ну вот, опять придётся рано ложиться спать.

– Да, совсем, как медведи. Всё спим и спим, согласился Алёшка.

– Вот бы проснуться завтра, а уже весна и тепло. И солнышко светит, и играть можно долго, долго, – мечтательно протянул Никита, послушно забираясь в кровать.

Таким было первое Дашино купание, и таким надолго запомнила Марина этот вечер.

В феврале морозы несколько ослабели, в городок привезли новый котёл, и в домах стало теплее. Заработала школа и Никита, наконец-то, продолжил прервавшуюся учёбу. По домам стали ходить солдаты из стройбата и разогревать паяльными лампами замёрзшие трубы. Пришли и к ним. Трубу в соседней комнате отогрели, но стена стала чёрной от копоти, и Марина купила в магазине новые обои. Стала временами появляться тёплая вода, и они смогли, наконец, по-человечески мыться и стирать. Дольше всего не было газа, но понемногу отогрелся и он. Вскоре их квартира снова приняла жилой вид и наполнилась весёлыми голосами детей и вкусными запахами приготовленных Мариной блюд. Зима стала отступать, солнце светило всё дольше и наступило время для мартовских метелей.

Такая метель однажды чуть не обернулась для Марины катастрофой. Она отвела утром мальчишек в школу и в садик, вернулась домой, накормила Дашеньку и собралась в магазин. Дочку решила взять с собой. Завернула её в тёплое одеяльце, положила в коляску и потащила на гору по окружной заснеженной дорожке. Внизу под горой ветер не казался слишком сильным, и Марина особо не беспокоилась.

Пройдясь по магазинам и сделав все необходимые покупки, она отправилась к дому. Место на горе, откуда отходила их тропа, было гладким и скользким, чуть дальше от дорожки сопка круто уходила вниз, и на этой-то крутизне и была устроена лестница, по которой жильцы спускались к дому. Сейчас по ней никто ходить не пытался. Вся дорожка – сплошной лёд: чистый, блестящий, ровный, словно специально подготовленный для конькобежцев. Люди боялись поскользнуться и пролететь мимо ступенек. Поэтому все шли в обход по натоптанной тропинке, хотя и до неё добраться по голому льду было тяжеловато. Песком его никто не посыпал. Да, и зачем? Постоянные ветры моментально сдували всё дочиста.

Поддерживая коляску позади себя, Марина осторожно подбиралась сверху к тропинке. Ветер налетел неожиданно, да так сильно, что она не удержалась на ногах и покатилась вниз, подталкиваемая наезжающей на неё коляской. Её протащило мимо поворота на тропу и понесло прямо к лестнице. Коляска двигалась за ней. Марина уже с ужасом представляла себе, как та съезжает вниз и кувыркается по откосу. На её счастье нога упёрлась в перила лестницы, и она изо всех сил ухватилась за колесо, пытаясь удержать дочь на краю.

Какой-то мужчина уже спешил к ней на помощь. Вдвоём они с трудом оттащили коляску от обрыва и вытянули её на заснеженную тропку. Марина с облегчением вздохнула и залилась слезами от пережитого страха. С того дня она вывозила Дашеньку наверх только, если была уверена, что там им ничего не грозит.

Окончила Калининский государственный университет в 1982 г. Учитель английского языка. Замужем за офицером-подводником североморцем. Двадцать лет жила и работала в северных гарнизонах Кольского полуострова, затем преподавала английский язык в Нахимовском военноморском училище в г. Санкт Петербурге. https://www.litres.ru/irina-anatolevna-kukushkina/zima-i-nezima/

Из цикла "Одесские рассказики"

Когда несколько лет спустя под неземную музыку виртуозного гитариста Франсиса Гойи маг и гипнотизёр Кашпировский, глядя исподлобья с экрана нашего тогдашнего «Рубина», настойчиво предлагал телезрителям представить что-нибудь очень-очень приятное, я всегда вспоминала своё плавное парение над Одессой в красной люльке-кабинке канатной дороги, доставлявшей своих немногочисленных пассажиров прямо на пляж «Отрада». Ещё я вспоминала искрящуюся до самого горизонта голубизну Чёрного моря и изумрудность буйной флоры внизу, сквозь которую лишь изредка можно было увидеть дорожки, «разузоренные» тенями листьев, и пеших пляжников, спешивших к морю.

Диск маэстро Гойи к тому времени уже лет пять как был в моей домашней коллекции грампластинок, а вот о существовании знаменитого мрачного психотерапевта мы тогда даже не догадывались, а также нам было невдомёк в тот по-одесски солнечно-лучезарный день, что обожаемый нами город окажется в одночасье в другой стране. А поэтому мы с Юлей, весёлые и счастливые, выскочили из трамвая, покатившегося, позвякивая, дальше на легендарные Фонтаны, и одержимые идеей наконец-то вволю покататься на водном велосипеде побежали к канатке.

Кабинки, чуть-чуть покачиваясь, довольно быстро проезжали мимо заасфальтированного перрончика, поэтому, чтобы попасть вдвоем в этот воздушный кабриолет, нужно было принять высокий старт метрах в семивосьми друг от друга, что мы и сделали, впрыгнув по очереди в узенькую дверь подвесного красного фургончика. Радости нашей не было предела, мы болтали без умолку, рисуя друг другу картины предстоящего круиза.

И никто не мог своими рассуждениями снизить накал нашего восторга, так как Ленка, несмотря на все отговоры, отправилась-таки в то утро в рекомендованную ей в ПосКоте[1] парикмахерскую делать химическую завивку. Напрасно я рассказывала, как опасно ходить в подобные заведения в приморских городах, изображая страшную картину посещения цирюльни в самом центре Питера, где клиенткам мыли головы водой, запасённой в кувшинах… Всё тщетно: Елена больше и дня не хотела прожить без модной тогда «химии». Утром на остановке экспресса в Крыжановке мы договорились встретиться на пляже в 14.00.

Надо заметить, что это была уже вторая наша попытка приобщиться к морскому велосипедному спорту в Одессе. Первый раз, взяв напрокат здесь катамаран, мы очень долго крутили педали, не понимая, как же нам выплыть в открытое море из прямоугольного бассейна, огороженного деревянными помостами.

Все остальные арендаторы катамаранов гордо проплывали мимо нас, без труда вписываясь в узкий вход пролива, отделявшего маленькую бухту от большой воды. Через полчаса неимоверных усилий, внимательно посмотрев на ослепительно красивую при данном освещении Юлию, я поняла, что она мне – не помощница в вопросе освоения техники езды на данном плавсредстве. Помимо прекрасной внешности у Юли была масса других достоинств: тонкий юмор, острый глаз, какая-то особенная тихая артистичность, умение держать паузу, афористичность её постоянных реплик в сторону (да и вообще, мы всегда были с ней на одной волне) но всё что касалось приборов, агрегатов, точных наук и прочая, и прочая было ей глубоко антагонистично, а посему в отсутствие нашей Премудрой Елены мне пришлось взять на себя функцию мозгового центра.

Прекратив болтовню и собрав всю свою сообразительность в кулак, я стала сосредоточенно наблюдать за действиями лихо крутивших педали других отдыхающих. Вскоре мне удалось раскусить принцип управления этими плавающими стульчиками, и я тут же научила Юлию мне ассистировать. Но силы, потраченные на вращение педалей вхолостую, нас практически оставили. Мы, конечно, аккуратно вырулили сквозь надменные дарданеллы в акваторию пляжа, сделали кружок почёта, а затем тихонечко прошли мимо только что покорённых, деревянных свай назад в нашу бухточку. Оплаченный нами час заканчивался.

Несколько дней мы отходили от мышечного форс-мажора, охая при каждом наклоне и приседании. Дело не обошлось и без меновазина. Но настоящая большая прогулка по морю на катамаране манила нас вернуться в эту гавань и попытать счастья ещё раз.

И вот мы уже спускаемся в трясущейся цветной консервной баночке, предвкушая кайф быстрого выхода на черноморские просторы мимо неподкупных деревянных стражей, оберегающих заветный причал.

В уже знакомой нам хибарке за высоким прилавком нас встретил невозмутимый директор (он же кассир) пляжной конторы, который и ростом, и лицом, и возрастом напомнил нам Швондера в исполнении Романа Карцева. Мы с Юлькой обменялись многозначительными взглядами, мол, не он, но очень похож, Юля даже, беззвучно артикулируя, проговорила это булгаковское имя по слогам. Швондер же свою очередь потребовал в залог оставить ему наши паспорта…

Выходя с билетами из сего приморского шалаша, мы услышали тихое бормотание себе под нос сопровождавшего нас юнги о необходимости перед рейдом прочитать инструкцию, находившуюся на двери. Мы сделали несколько шагов назад, но на настежь отрытой двери, зафиксированной камушком, висела только табличка с величинами штормовых баллов. Мы дружно оглянулись на море, которое изображало абсолютный штиль. С недоумением пожав плечами, мы направились к причалу, где уже по- хозяйски шуровал наш матрос-инструктор, готовя легкое судёнышко к отплытию. Неподалёку, на другом катамаране, копошились ещё два подростка, бросавших на нас странно заинтересованные взгляды.

Рыжеватый юнга, сидевший на корточках рядом с нашим плавсредством, тоже поднял глаза, и здесь мы обе увидели, что и у него есть свой киношный двойник – Шура Балаганов. Юля опять без звука проартикулировала имя соратника Остапа Бендера. А он, продолжая испытующе смотреть на нас, тихо спросил: «Ну, что? Прочитали?» Мы легкомысленно кивнули в ответ и под его шкиперское застенчивое бурчание о том, что у нас есть на всё про всё только два часа, запрыгнули в цветные сёдла и отчалили в долгожданное путешествие.

На этот раз мы без труда преодолели знакомый рубикон, вышли в море и неспешно направили наш кораблик прямо в мерцающую ирреальность, сотканную из воды, неба и солнца.

Все наши вещи, включая одежду и обувь, мы сложили в яркий заграничный пакет, каковой и привязали к сиденью припасённой для этого случая верёвкой. Деньги, ключи и прочие ценности Юля положила в небольшую сумочку-ягдташ, длинный ремешок которой она перебросила через плечо. И этот жест окончательно закрепил Юлино сходство с древнегреческой вечно юной богиней Артемидой.

Всё повторилось. Как и в первый раз, Юлина красота под действием отраженных в море солнечных лучей, усилилась многократно. Её глаза- хамелеоны, которые и в Москве меняли свой цвет от серо-голубого до малахитового, здесь вобрали в себя всю бирюзу Понта Аксинского и сияли немыслимым сине-зелёным свечением. Волнистые светлые волосы скульптурно ниспадали на плечи, а прямой нос, как будто вырезанный из древнего мрамора, бросал нежную тень на божественно очерченные губы.

Чтобы не очень завидовать подруге, я наклонилась к морской глади, и, любуясь сквозь воду своим перламутрово-ракушечным маникюром, сделала несколько гребков правой рукой, напевая при этом: «Голубые глаза хороши, только мне полюбилися карие…» И тут я увидела буквально в десяти метрах от нас давешних недорослей с причала, оседлавших такой же, как наш, катамаран, который они направляли прямо на нас. Красноречивое захватническое выражение на их пиратских рожах явственно говорило о том, что они идут на таран.

– Полундра! – Воскликнула я, и мы с Юлькой опять закрутили брошенные было педали. Но пираты крутили быстрее. Две минуты – и они настигли нас. Конечно, ничего подобного мы не ожидали. Бегством спастись не удалось, сильные мальчишеские руки ухватили наше утлое судёнышко и встряхнули его так, что мы обе подпрыгнули.

Пока Юля пыталась обиженным голосом воззвать к совести напавших на нас абордажников, я вспомнила, как один препод в нашем "истерико"– архивном институте объяснял истинный пещерный смысл матерных ругательств.

– Слушай, ты белобрысый, – дико заорала я, – а ведь я знаю твою маму, и я ей обязательно расскажу, какой гад на самом деле её Серёжа. – Хорошо я ещё на берегу слышала от его подельника: «Серый, а Серый!»

Как по мановению первобытной палочки, заслышав заветное слово «мать», нарушители морского спокойствия развернули свою шаланду и взяли курс прямо на горизонт, «в голомя».

– Детскую комнату милиции я вам гарантирую, салаги бесстыжие, – заносчиво крикнула я им вдогонку, и белобрысый конкистадор опасливо оглянулся на меня.

– Ну, ты даёшь, – молвила Юлия-Артемида, – я даже испугаться как следует не успела.

– Лучший способ защиты – нападение.

Опасность, кажется, миновала, и мы повели своего велосипедного морского конька вдоль живописного высокого берега, видневшегося справа по борту. Сначала мы перемыли кости всем нашим общим московским знакомым, потом принялись за одесситов. Когда эта скелетная тема иссякла, мы затеяли стихотворный марафон, читая друг другу наперебой стихи разных поэтов. Иногда, когда попадались обоюдно известные нам гармонии, мы декламировали их дуэтом.

Время от времени мы переставали вращать педали и дрейфовали, подставив тыльные стороны рук ласковому одесскому ультрафиолету. Чёрное море несказанной россыпью солнечных бликов играло вокруг нашего литературного ковчега. Ленки с нами не было, и никто не мог нам поведать, делая при этом страшные глаза, какие огромные кубометры солёной Н2О находятся под нами, и какой опасной может быть эта тихая сияющая пучина. И неизвестно, как далеко мы бы таким образом заплыли, если бы Юля случайно не уронила взгляд на отбрасываемые нами тени, которые уже превратились в тёмно-фиолетовых лилипутиков. Она тут же вытащила из ягдташа наручные часы: до назначенного Еленой времени оставалось меньше получаса. Мы быстро повернули назад и с рвением рабов на галерах включили самый быстрый темп, затянув при этом:

Хотя б чуть-чуть со мной побудь, Ведь я иду в кругосветное странствие. В твой дальний край идет трамвай, Весь твой рейс до 16-й Станции…

Песен из репертуара Леонида Утёсова, выученных в Москве с затертых до хрипоты его пластинок, хватило, чтобы с драйвом доплыть до порта прописки нашего Арго. На высоком деревянном пирсе уже стояла Ленка в ореоле новой пышной причёски, в голубой длинной юбке, в белой размахайке, на своих огромных платформах. Мы опаздывали всего на пять минут. Завидев нас, Ленка постучала по часам, подбоченилась, изобразив всем своим видом: «Плывут, морячки…»

Даже издалека было видно, что её волосы сожжены и испорчены бесповоротно и торчат в разные стороны, как пушинки у одуванчика. Также стало ясно, что Елена, единственная из нас не страдавшая ни географическим, ни каким- либо другим кретинизмом, всё-таки открыла сегодня в себе новый дар: ею овладел парикмахерский кретинизм, и симптомы этого недуга были – налицо. Мы с Юлькой ужаснулись увиденному:

– Анджела Дэвис, собственной персоной, – вздохнула я.

– Вылитая… – Как эхо, отозвалась Юлия.

Но новая опасность, нависшая над нашей подругой, мгновенно вывела нас из оцепенения. Дело в том, что вокруг Ленки носились по доскам мускулистые, загорелые купальщики, сбрасывая с верхотуры одного за другим зазевавшихся соплеменников. На Елену, стоящую на краю этого сооружения, они кидали такие выразительные взгляды, что не оставалось никакого сомнения, что они не прочь и её сбросить вниз. Всё это происходило за Ленкиной спиной, и она ни о чем не догадывалась. Поэтому я подняла в воздух кулак, гневно погрозила им и сделала такую устрашающую гримасу, что лихие ныряльщики отступили.

Криками и знаками мы указали Лене, куда нужно следовать, чтобы наконец воссоединиться с нами, а сами погребли к своим уже прирученным столбам- пенатам. Повернув нашу двухместную яхту из заветного коридора в родную гавань, мы узрели, что на берегу нас поджидает взъерошенный Балаганов, как тигр, марширующий туда-сюда вдоль кромки своего царства.

– Наконец-то! Приплыли! Вам что там в Москве закон не писан?! Мы чуть с ума все тут не спрыгнули! – я даже и не подозревала, что у этого мямли может быть такой громкий голос.

– Пикейный жилет, кажется, вышел из себя по-настоящему, – хором решили мы, – с чего бы это?

Пришвартовав верой и правдой послуживший нам катамаран, мы спрыгнули на песок и стремительно направились в сарайчик за нашими паспортами, натягивая на ходу мятые платья. Балаганов следовал по пятам за нами и негодующе, буквально рвя на себе волосы, вопрошал:

– Разве мы не сказали вам, что за наш пляж заплывать ка-те-гори-и-чески запрещено?!!! Вы уплыли за три пляжа! Вы превысили втрое допустимую линию заплыва! Да за вами вся погранзастава в бинокли наблюдала! Они нам раз пять звонили! – Юнга на секунду остановился, как бы потрясённый новой мыслью. – А если бы начался шторм?! Да вас просто банально мог сбить катер!

После такого изумительного вояжа, моря, солнца, первозданной красотищи, слова шкипера отнюдь не ласкали слух, хотя и были произнесены с неподражаемым одесским прононсом. Нам нужно было торопиться: по склону уже медленно, выверяя каждый шаг, спускалась наша новоявленная Анджела Дэвис. Но Балаганов не унимался. Перед самой дверью он преградил нам дорогу и вкрадчиво задал, видимо, свой любимый вопрос:

– Так вы что не читали инструкцию?

– Вот эту что ли, про штормовые баллы? – Я указала рукой на открытую дверь.

– Нет, вот эту! – Здесь Балаганов отработанным движением выбил пяткой фиксирующий камень, и дверь затворилась прямо перед нашим носом, а взору предстала другая таблица, которая и должна была нас проинструктировать два с половиной часа назад. Перечень из многочисленных пунктов подвергся энергичному тычку юнги:

– Вот! Пункт второй гласит: ка-те-гори-чески за-пре-ща-а-ется…

– Да, ясно всё, – и я, сделав ложный пас, перехитрила разгорячившегося оратора. – Вы бы лучше нас до плаванья так пламенно инструктировали, – добавила я, открывая дверь.

– И хоть бы людей учили управлять рычагами, – не преминула подлить масла в огонь Юлия. Балаганов прямо закипел весь от такой наглости.

Я всё-таки прорвалась внутрь. Шкипер и Юлия прошествовали за мной и тихо наблюдали за нашим недолгим разговором со Швондером, который надел на своё сизо-выбритое лицо маску индифферентности и неподкупности. Он повторил все балагановские доводы, характеризовавшие нас как закоренелых морских пираток. Но отсюда следовал совсем парадоксальный даже для Одессы вывод: мы не достойны получить назад документы, удостоверяющие наши преступные личности. Зря я пыталась внушить ему, что должный инструктаж мы не получили не по своей вине. Наткнувшись на непробиваемую стену его непонятного упрямства, я тут же в голове прокрутила спасительную комбинацию, вспомнив стоящий неподалёку на пригорке домик пункта милиции. Но напоследок я всё же риторически спросила:

– Так не отдадите паспорта?

– Нет! Надо было читать инструкцию.

– Юля, выходим! – Сказала я громко, и шёпотом добавила, – у меня есть идея, ты встречай Ленуську, а я вон туда. – И я глазами показала на строгую вывеску. Юлия понимающе наклонила голову, а я с места в карьер рванула в горку – на свидание с очередным книжным персонажем. Елена-Анджела уже преодолела крутой спуск и не спеша приближалась.

– Инструкцию читать надо было, – только и услышала я вслед навязчивую балагановскую сентенцию…

Когда я, как вихрь, ворвалась в служебное милицейское помещение, мне навстречу из-за письменного стола поднялся сам Остап Сулейман Берта Мария Бендер-Бей – высокий красивый брюнет лет тридцати трёх в полном дежурном обмундировании, явно не ждавший в этот день никаких потрясений. Выражение скуки на его лице сразу сменилось живейшим интересом. Я с порога выпалила подготовленную обличительную речь, потребовав вернуть похищенные у нас паспорта немедленно. Остап во время моего страстного монолога, обогнув стол, подошёл к окну, из которого открывался чудесный панорамный вид на залив и лодочную станцию, при этом он продемонстрировал эффектное синее галифе и начищенные до блеска чёрные сапоги. Новенькая портупея ловко обхватывала могучий торс Великого Комбинатора, а сбоку, как и полагается – кобура. Обернувшись, он сразу же предложил мне пройти вместе с ним на место преступления.

Судя по всему, и я, и мой вдохновенный спич сильно поразили Бендера. Даже некое легкое смущение промелькнуло на его красивом мужественном лице. Смущение это он постарался замаскировать поиском фуражки.

Роскошный головной убор с кокардой и золотым шнуром не сразу, но был найден в шкафу и водружён на буйную головушку потомка янычар. Я сразу вспомнила крылатую фразу Александра Ивановича Корейко: «Фуражечку милицейскую не забудьте!»

Затем Остап галантно открыл дверь, пропуская меня вперёд себя. Мы спустились вниз по крутой лесенке. Я даже её не запомнила, когда неслась сюда за помощью. По дороге к хижине Швондера я возобновила свою словесную атаку на паспортиста-гусекрада. Бендер молча кивал. Я скосила глаза сначала на капитанские погоны, а потом на медальный профиль моего сопровождающего. Бендер, усмехнувшись, перехватил мою мысль:

– Разбираетесь в званиях?

– С детства, товарищ капитан.

– Не волнуйтесь вы так! Сейчас разберёмся, – и он улыбнулся мне по- гагарински лучисто.

Да, рост Остапа Ибрагимовича составлял примерно сто восемьдесят пять сантиметров, а с фуражкой – и все сто девяносто.

– Подумать только, мы его по всей Одессе разыскиваем, в театрах, на концертах, а он сидит себе в милицейской будке на пляже, как в бразильском бунгало… Подпольный милиционер… – Проносилось у меня в голове.

Ленка, снизу увидевшая меня в компании красавца-милиционера, округлила зеленовато-карие глаза до максимума. Не меньшее изумление это явление вызвало и у Балаганова. Бендер сухо кивнул молочному брату и проследовал внутрь лодочной конторы. Швондер же, как только завидел в дверях Бендера в форме, сразу выложил на столешницу прилавка наши паспорта. На его сизом лице не было уже и тени высокомерия, он только с растерянным видом заискивающе изрёк:

– Вы что юмора совсем не понимаете?

– Ничего себе юмор…

Остап велел ждать его у входа, где вокруг нас с видом птицы-секретаря накручивал круги Балаганов, то и дело повторяя фразу своего шефа: «Вы что? Юмора не понимаете?» Мы безмолвно переглядывались, а Ленка, по своему обыкновению, возмущенно закатывала зелёные глазища…

Когда Остап во всем блеске милицейского великолепия появился в дверях и торжественно вручил нам персонально каждой наши паспорта, я поймала Юлин проницательно-восхищённый взгляд и поняла, что и она узнала Великого Комбинатора.

Мы благодарили нашего спасителя уже на бегу к канатке, а с берега, как заигранная пластинка, слышалась заученная скороговорка Балаганова: «Совсем юмора не понимают…» Ленка, еле поспевая за нами, сетовала на то, что нас нельзя ни на минуту оставить в этом городе без присмотра, и прочитала нам целую лекцию о поведении утопающих на водах. Мы же в свой черёд пытались деликатно перевести разговор на тему её негритянской причёски. Елена только разочарованно махнула рукой.

На перроне мы с третьего раза усадили Лену в воздушную кабинку, а сами легко запрыгнули в следующую. Впечатления этого дня переполняли нас. Оставшись опять в небе над Одессой наедине, мы принялись горячо обсуждать детали сухопутного отделения сегодняшней пьесы.

– Но Бендер-то какой красавчик! А благородный какой!

– Прямо рыцарь без страха и упрёка… Стоило нарушить все конвенции, чтобы наконец с ним познакомиться!

– А ты знаешь, что там в конторе не Швондер был?

– А кто? – Юля с любопытством приблизила ко мне своё олимпийское лицо. – Так Паниковский! Михаил Самуэлевич.

– Верно: «человек без паспорта» похищает не гусей, а чужие паспорта… – Юлия, рассмеявшись, откинулась на спинку стульчика.

– Смотри: Балаганов – юнга, Бендеру – за тридцать, а этому – полтинник. Всё сходится! Вся троица в сборе!

– Класс!!! – Выдохнула Юля, и мы обе безудержно расхохотались в одесских солнечно-голубых небесах. Сидевшая на подвесном облачке чуть выше нас Анджела Дэвис насторожилась и стала с укором вглядываться в нашу сторону.

– Нет, нет, Лен, мы не над тобой! Лена, представляешь, мы их всех сегодня здесь нашли: и Бендера, и Балаганова, и Паниковского, – закричали мы в два голоса. И Елена тоже заулыбалась, осознавая смысл наших ассоциаций.

– Я воображаю, как потешались пограничники, разглядывая в бинокль наше театральное чтение стихов, – новый взрыв хохота потряс приморский эфир.

– Слушай, Юль, а здорово, что мы не прочитали эту запрятанную за дверью инструкцию! Когда бы ещё мы так лихо прокатились по морю, вдоль всех пляжей, а, главное, с совершенно чистой совестью.

– Да, уж, прокатились с ветерком…

– И Бендер отсиделся бы у себя в бунгало, и мы бы никогда его даже не увидели… Ладно, подведем итоги: сюда мы себе дорогу закрыли. Хорошо, что всё хорошо закончилось!

– Хвала Бендеру!

– Чем Ленку-то лечить будем от парикмахерской депрессии? Сейчас отобедаем… Может, вечером в оперетту?

– Да, немного Имре Кальмана нам бы не помешало… Но Лена хотела попасть на местную барахолку.

– Точно! Разузнаем вечером всё у Павлины и завтра же туда дёрнем. Как раз суббота…

Я устремила прощальный взгляд на голубую каёмочку моря, утопающую в зелёных кудрях парка. Изборожденная нашим Арго водная стихия притихла, сливаясь на горизонте с лазурью небесного свода. Лепота…

Мы покидали навсегда этот литературно-кинематографический паноптикум, где на каждом шагу нас встречали живые персонажи Ильфа и Петрова, и где мы сами однажды чуть не превратились в древнегреческие статуи. Но об этом я напишу в новом моём рассказе.

Лариса Бережная

Живёт в Москве. Закончила факультет государственного делопроизводства Историко-архивного института, хотя мечтала об искусствоведческой карьере. До 1994 года успешно трудилась по специальности, а дальше на волне безумного ельцинского шторма унесло в открытое море стихийного предпринимательства. Лишь оказавшись на необитаемом острове нулевых, поняла всю тщетность надежд предыдущего десятилетия. И только в 2015-м приступила к освоению еще одной своей мечты – стать писательницей. https://www.proza.ru/avtor/89160879530

Фрукт – яблоко, поэт – Пушкин. Море – Балтийское.

Дочь морского офицера просто обязана вступить на сцену жизни на корабле. Так и произошло. Переход из Свинемюнде в Либаву я совершила на «Комсомольце» шести месяцев от роду. Мы должны были идти немного раньше, на другом судне. Но что-то задержало папу в городе моего рождения, и корабль вышел в поход без нас. И подорвался на мине, оставшейся после войны.

Отец мой уже один раз догонял переполненный трамвай в своей родной Одессе. Догнал, даже за поручень ухватился, а его кто-то с подножки стащил и уцепился сам. Этот «кто-то» триумфально ехал до первого поворота, где трамвай опрокинулся…

Море в моей жизни – повседневность.

Сырость на потолке, потому что от дома до моря пять минут ходу через узкую полосу Приморского парка.

Луч маяка, широкий, неяркий. Можно долго следить за ним, удобно устроившись на подоконнике. Высветлились верхушки сосен, свинцовое небо над ними стало мутно-сиреневым – и вернулся сумрак. Снова луч мазнул невесомо… И так без конца. И только слушаешь далёкий заунывный гудок. Над морем туман.

Балкон, обращённый на запад. Выходишь посмотреть, как солнце сначала медленно, а потом сразу и набок заваливается за линию, где море сливается с небом. Любуешься неповторимыми закатными акварелями и заодно покуриваешь тайком.

Пляж, где мы проводили целый день, забегая домой пообедать. Кожа становилась цвета сосновой шишки, с отливом в чернь на сгибе локтя. Русые волосы мои выгорали добела.

Короткая светлая ночь после выпускного. Собирались погулять по пляжу, но дошли только до края асфальта: пожалели новые туфли на тонких каблучках. Мы что, ночного моря не видели? Кинематографический штамп, не будем уподобляться!

А впрочем, совсем ночного-то никогда и не видели – пограничники выгоняли засветло. Зато ранним утром развлекались на широкой вспаханной полосе, передвигаясь задом наперед, как будто шпион вышел из моря. И наследил босыми детскими пятками.

И первая паника, первый испытанный кошмар – тоже море.

Только что я копошилась в тонком белом песке, всё время чувствуя, что мама здесь. Даже если она ко мне не прикасалась. Слышала её тихий смех. Только что перелезала через её загорелые ноги на другой край расстеленного одеяла, чтобы взять синюю формочку с рыбкой.

И вдруг – все исчезло! Я одна! Одна в глухой тишине! Появились какие-то бесчисленные чужие ноги. Они бесшумно двигались в разных направлениях, обегали меня со всех сторон, но среди них не было маминых! С родинкой под правым коленом!

Рёв «ой-де-моя-мама?!!», говорят, слышали на том берегу, в Швеции.

Три метра, на которые я успела отползти, мама преодолела одним прыжком.

Я вцепилась в неё всеми четырьмя конечностями, прижалась щекой к родинке под правым коленом…

Два десятилетия присутствовало в моей жизни другое море, Каспийское. Тёплое, пахучее. Изумительно чистое на Северной ГРЭС, с радужной мазутной плёнкой у Приморского бульвара. Море моей мамы, бакинки.

– Икру берёшь? – Таня заглядывает в приоткрытую дверь. – Гасан звонил.

Как же её не взять, доставленную прямо на работу, паюсную, свежайшую. Правда, упаковка в полкило дороговата. Спускаемся в фотолабораторию и на точных весах делим на порции по сто-двести грамм.

Теперь мы живём в небольшом городе на севере большой пустыни. И до одного из наших трёх морей всего сорок минут езды. Близко, но шум прибоя не доносится.

Я отползла уже дальше, чем на три метра. И светлые волосы мои побелели не от солнца. Но иногда так хочется закричать «ой-де-моя-мама?!!»

Закричать тихо-тихо, чтобы услышали на том берегу…

Мой друг Вася Каптёркин уже пять лет живёт в Англии. Не подумайте дурного, он айтишник, сисадмин в крупной транснациональной фирме. Толковый мужик и при этом рыбак с детства, как и я. Началось наше увлечение с Лиепайского пляжа, мы там трёхлетними пацанами рыбку- колючку руками ловили. Потом летали рыбачить на Дон, раз на Камчатку смотались… Кто-то говорит, мы от жён к рыбам сбегаем. Примитивно мыслят! Но сейчас про другое.

Приезжает Вася из Лондона на побывку домой. Отдохнуть, отоспаться. Они там вкалывают, как я не знаю. Но и зарабатывают…

Нет, я про другое. По дороге в Питер Вася заворачивает ко мне погостить.

И вот сидим мы на балкончике, пивко попиваем «Ливу алус» (Лиепайского пивзавода, конечно!) под вяленую корюшку, море родное Балтийское слушаем: оно сразу через парк, метров триста. И друг мой начинает рассказывать.

– Работает у меня в отделе барон. Настоящий! Причём не новодел купленный, а с какого-то там затёртого века. Мы его только Бароном и называем: по имени, Джоном, всё-таки западло, а на Ваше сиятельство или там светлость – обойдётся, молод ещё. Так вот, он тоже заядлый рыбак. И есть у него своя «избушка» на Шетландах. Это острова на крайнем Великобританском севере.

Не в городе Леруике, там залив, нет, прямо-таки у самого Северного моря.

Состоятельная ли у Джона семья? Представления не имею. Мы не расспрашивали, не принято – Англия! Ну да, Шотландия. Вообще-то гендиректор при случае обращается к барону «милорд». Ну а мы нет. Нефиг, я начальник.

И вот приглашает этот милорд меня (это всё Вася Каптёркин рассказывает) с ним на уик-энд порыбачить. Лицензия, разрешение на вылов палтуса – всё есть.

И сэлфи прилагает: вот так вот море, вот так – причал, а тут метрах в пятидесяти от уреза моря на крутом бережку каменная «избушка». Со всеми удобствами. Англия же! Ладно, Шотландия. Дело не в этом. А в рыбке. Кто бы отказался!

Я с начальством согласовал, мы с ним на три дополнительных дня для барона расщедрились: не ближний свет от Лондона, несколько часов лёту, потом ещё ехать и ехать.

Я снасти свои фирменные – ванадиевого сплава! – проверил, с супругой договорился, билеты, то сё.

Ты же знаешь, есть у меня навязчивая идея: поймать рыбку кил на пятьдесят. Сколько лет мечтаю, всё никак. А вдруг?! Северное море всё-таки, оно холодное, рыба себе мясо нагуливает для тепла.

Джон говорит, можно прямо с берега брать, там сразу глубоко. Но мы пойдём на лодке, of course. Лодка лодкой, а я читал, что прибрежная треска как раз до сорока пяти кг вырастает.

И крепко задумался насчет приманки. Причём в философской плоскости.

Почему мы всё время ориентируемся на низменный инстинкт рыбы, на пожрать? Даже если задействуем более высокий уровень – обоняние, всё равно ингредиент запихиваем в жратву, будь оно технопланктоном, бельдюгой и др. и пр.

Читал я когда-то, что один рыбачок на Азовском море ловит на телепрограммы, на мёд и… на музыку! Вот последнее меня крепко зацепило, потому что сам я не чужд искусству. Решено: буду воздействовать эмоциональной природой музыки применительно к обобщённой рыбе (палтус, лосось – это прекрасно, но надо же быть реалистами: я что, от камбалы откажусь?!) Только сомневаюсь: не клюнет серьёзный экземпляр на джаз. Нет, здесь требуется другое.

Сделал запись-нарезку – Бах, Гендель, Букстехуде. Глюка записал побольше, думаю, самое то. По эстетической концепции, по мелодике.

Нашёл болванки CD в недрах архива… Чему удивляешься? Не с навороченного же айфона музыку рыбе играть! Короче, прожёг диски. Проверил на своём стареньком CD-плеере. Хорошее воспроизведение, самое то.

Но и конвенциональный набор, конечно, с собой взяли. Этим Барон занимался, он дока. Пилькеры, джиг-головки на палтуса. Багор для трески есть на месте, в «избушке». Всё как по писанному, ничего на авось не оставили – моя школа, я их на работе вымуштровал. Бароны, понимаешь… Китайцы…

Добрались до Северного моря к вечеру. Шторм прекратился ещё вчера и это хорошо: рыба голодная, будет хватать, что дадут.

Устроились. Протопили домик, поели, выпили по паре дринков отличного виски. Сидим на скамейке перед домом, ночным морским пейзажем любуемся. Мёрзнем. Барон байки шотландские травит. Да, и про килт, куда ж без него.

Я здешнее море со звуками Балтики моей сравниваю. Там «плюх-ш-ш-ш- плюх», здесь «р-рууу-бум! – ахххх! – брамщщ!!! – р-р-р».

А к утру началось. Заболел мой Барон. Простыл-таки. Целый день я за ним ухаживал, поил горячим, таблетки скармливал. И жалею его, сиятельство сопливое, и злюсь: стоило тащиться на край света киселя хлебать. А к вечеру ему как-то враз получшало. Только слабость осталась. Я и решил свой консепт, не откладывая, проверить на любимой ночной рыбалочке и – вот именно! – в одиночку.

Обследовал берег, всё подготовил, снасти установил. Ванадиевые! Выбрал плоскую каменюку для плеера. Батарейки, правда, в плеере поганые, но это единственный недостаток старинной техники, причём элементарно устраняемый.

Джон объяснил, где в кладовке лежит удлинитель на сто футов. Это тридцать метров, самое то. Нашёл, от избушечной розетки к берегу протащил. Включил негромко, чтобы Бах звучал на грани восприятия человеческим ухом. Заслушался…

А через полчаса началось!

Мама родная, я прям издёргался! Только успевай рыбу с крючка снимать да спиннинги обратно забрасывать!

За три часа семь камбал по полтора килограмма, пять трёхкилограммовых морских окуней и один туск – менёк по-нашему – на восемь с половиной кило!

Выключил музыку, улов отнёс в дом. Заложил в огромную морозилку. Барона проведал: спит парнишка сном праведника и лоб холодный.

Отдохнул чуток и вернулся на берег. Ничего нового за эти пятнадцать минут там не произошло. Поставил диск с операми Глюка, настроился ждать.

Что за треск?! Хрип, визг из машинки моей старенькой! Срочно вырубил, побежал по ходу кабеля смотреть, где разъём разомкнулся или ещё что.

Вздрогнул: что-то тёмное, громадное шевелится на земле и урчит.

Выдра! Метр обалденного шоколадного меха проводом закусывает! Оплетку уже сгрызла, за жилы принялась!

Дура, убьёт же! Вырываю у неё изо рта провод многожильный, а он уже в лохмотья! Поднимаю повыше – такая дуга между концами образовалась!

Выдра на это сияние смотрит во все глаза, пятится к воде и кланяется, кланяется… А то, красота же невообразимая! Да и запах тоже.

Со всей дури рву тот конец, который к дому, выдёргиваю из розетки. Дуга вспыхнула ярко – и погасла. Нашёл в полукомбезе своём рыбацком изоленту, раздолбанные концы временно обмотал – чинить-паять буду утром. Вздохнул с облегчением: и сам не пострадал, и животное спас от гибели. Они же, морские выдры эти, в Красной книге, бедолаги.

Но настроение пропало. Ладно, ещё двое суток впереди. Завтра Барон окончательно поправится, пойдём на лодочке громадного палтуса добывать.

Собрал ванадиевое барахлишко, унёс в дом. Надо ещё за плеером вернуться, провод смотать. А сил нет, перенапрягся. Волосы опалил слегка, бороду тоже поджарил, но это мелочи. Отдохнул пару минут… Всё, пора.

На дрожащих ногах спускаюсь к берегу – что это?! Мама родная! Картина представилась невиданная!

В воде вдоль берега штук десять здоровенных выдр выстроились в шеренгу и каждая лапками придерживает за хвост слегка оглушённую рыбину! Кто сайду, кто пикшу.

А в середине та самая, шоколадная, здоровенного лосося еле удерживает.

К тому же лыбятся выдры эти своими огромными бобриными зубами.

Собрал я рыбу. Не отказываться же от приношения, чего их обижать – они ж в благодарность. Небольшие правда, рыбки, три-пять кило навскидку, но тут уж ни в какие зубы смотреть не станешь.

Как это, куда улов дели?! Милорд Джон позвонил домой, сказал, что он first of all – приболел и secondly – они с начальником Васей и десятком выдр взяли на «Мнимую рабыню» Глюка кучу рыбов, включая одного полутораметрового лосося.

Матушка его, баронесса, жутко перепугалась, вертолёт пригнала. С дворецким. Нас тут же и эвакуировали в фамильный замок.

Полюбовался я из иллюминатора на Северное море в последний раз, выдрам рукой помахал. И улетел…

Технарь – образование и воспитание соответствующего способа мышления получила в МАИ. Работала конструктором в Баку. С 1990 в Израиле. Повести, рассказы, пародии, лимерики и прочие мелочи опубликованы в книге, в нескольких бумажных и электронных журналах и на сайте Проза. ру. https://www.proza.ru/avtor/shafir66/

Меня всегда манило море. Я могу бесконечно наслаждаться видом моря, той песней, которую поют волны. Море живёт своей жизнью. Жизнью движения, волнения, красоты.

Море нас часто лечит.

Я приехала на каникулы к родителям. У них новый дом. Сад и летняя кухня. Родители ушли на работу. Я вышла во двор. Лай собаки. Помесь овчарки и волка. Собака лаяла, цепь натянулась и… оборвалась Собака ко мне. Прыгнула. Я закрыла лицо руками. Она укусила меня в руку. Спасла кошка. Собака ринулась за ней. Я шмыгнула в летнюю кухню. Кровь лилась. Обмыв водой, завязав полотенцем, я хотела уйти в дом. Да не тут-то было. Собака улеглась за дверью летней кухне, решила сторожить меня. Мама пришла с работы увидела Дружка, так звали собаку, и меня, мирно спавшую в летней кухне. Рану обработали. В последующие дни каникул я ходила на море и оно зализало мою рану, не оставив никаких следов от укуса.

Муж сломал пяточную кость. Дело было 9-го мая. Он в гипсе. И вновь море помогло нам. Гипс обматывали целлофаном и закрепляли изолентой. Так он плавал и быстро пошел на поправку. Таких случаев у нас несколько.

Человек в море никогда не бывает одинок, не правда ли?

По нему скучаешь, оно снится. Море действует на нас по меньшей мере благотворно. А порой и вовсе целебно.

Муж перенес несколько операций. Учился жить заново, дышать, ходить. До болезни увлекался подводной охотой, подолгу нырял, стрелял рыбу. Не верилось, что когда-нибудь удастся вновь ощутить кайф от подобной охоты. Продал все снаряжение, но море влекло, звало. Плавал он лучше, чем ходил. Море давало ему силы и спустя годы муж вновь приобрел снаряжение и выходит на берег с куканом рыбы.

Конечно, все мы знаем о целебных свойствах морской воды и воздуха. В воде содержится множество элементов, оказывающих на наш организм лечащее воздействие: магний, кальций, калий, йод, бром (к слову, успокаивающий нервную систему, да-да). Дышится на море всегда легче, организм очищается и обновляется. Существует целый комплекс процедур лечения морем! – талассотерапия, заключающаяся, по сути, в лечении морскими купаниями и климатом в целом. Ведь даже без купания уже просто прогулки у моря лечат нашу душу и тело. Например, на Востоке верят, что в песок уходит наша отрицательная энергия. И любимая детская забава – зарыться в тёплый песок на пляже – это, оказывается, не только забава, но и польза для здоровья, на этом основана псаммотерапия (лечение песком).

А что же для нашей души? Или для нашей психики? Как ни назови – ведь море так благодатно действует не только на наше тело.

В работах психоаналитиков и Карла Юнга, например, вода чаще всего встречается как символ нашего бессознательного. То, что лежит ниже уровня сознания – «покоящееся в низинах море». Человек, смотрящий в «зеркало вод», может увидеть своё истинное лицо – то, что скрывается за так называемой Персоной, которую мы представляем миру.

Наше волшебное чувство, рождающееся при общении с морем – это чувство возвращения к себе же. Оно зарождается в нас и дарит своё тепло, даже если всё, к чему мы стремимся на уровне сознания, это просто поваляться на пляже и отдохнуть после месяцев изнурительной работы. Находясь рядом с этой самобытной и сильной стихией, мы получаем возможность обратиться к себе настоящему, к своей «полноводной» сущности, изменчивой и многогранной – во всей её врождённой мощи и великолепии..! И безграничности. Как сказал мудрец: все реки текут в море, но море не переполняется.

У нас есть возможность Прислушаться. Вглядеться. Вдохнуть глубокоглубоко, ощутить всем телом – всем существом своим.

Задать вопрос – себе ли, Богу ли… или Богу в себе. Расслабившись – найти ответ.

Обрести энергию.

Собрать на берегу ракушки и камушки – как узелки на память.

У меня дома всегда есть морская вода. Я поласкаю рот и промываю нос каждый день. Кальций из воды укрепляет зубы и снимает воспаление дёсен. Спасает от насморка.

Годы идут, жизнь меняется, но моя любовь к морю остается неизменной.

С морем связана большая часть моей жизни. Детство дошкольное прошло в северной Ухте. Затем Армавир и пос. Ново-Михайловка. Там на месте теперешнего «Орленка» была база отдыха, в котором работала мама. Там я впервые познала и полюбила море. Мы с братом летом часто наведывались к маме. Иногда с ночевкой. Песчаный пляж. Мы строили замки из песка, закапывали себя в песок. Море там было мелким, приходилось бежать до глубин, чтоб поплавать.

Меня всегда манило море. Я могу бесконечно наслаждаться видом моря, той песней, которую поют волны. Море живёт своей жизнью. Жизнью движения, волнения, красоты.

Школа. Новороссийск. Летние каникулы. Я с братом и друзьями сами себе предоставлены. С утра до вечера на море. Прячем лист жести, на котором жарим устриц, ракушек. Вкуснотище. Иногда попадались крупинки жемчуга, но он не представлял для нас в те годы интерес.

После института я три года жила в Лиепае. Балтийское море. Песчаные дюны. Шторм, после которого множество людей бродят по пляжу в поисках янтаря.

Янтарь – ископаемая смола хвойных деревьев, которые росли на нашей планете более 50 миллионов лет назад. Это один из тех камней, которые, как и жемчуг, коралл, имеют органическое происхождение. С химической точки зрения янтарь представляет собой смесь углеводородов, смол, органических кислот, в том числе янтарной (до 8 %). Часто включает в себя различные примеси, такие как сера, азот, кремний, алюминий, железо. Структура его аморфная, то есть не кристаллическая.

Мне доводилось янтарь находить россыпью, то есть кусочками, иногда – выделениями в форме капли. Нередки образцы с различными крупными включениями: пузырьками воды, воздуха. Могут встречаются камни, в которых сохранились доисторические насекомые, кусочки растений, они особенно ценятся коллекционерами.

Видим ли мы, замечаем ли красоту моря? В Прибалтике короткое время, когда можно плавать в море, наслаждаться солнцем. Песчаный пляж и сосны.

В Лиепае я услышала красивую легенду. В давние, давние времена на дне Балтийского моря в красивом дворце жила морская богиня. А на берегу моря жил и рыбачил молодой и красивый парень. Он пел веселые песни и ловил рыбу сетями, поднимая со дна муть и пугая любимых рыбок богини. Она отправила к нему русалок, которые передали рыбаку ее повеление не бросать сети в море. Но парень не послушался русалок и продолжал делать свое дело. Разгневалась богиня и всплыла на поверхность – посмотреть на того, кто осмелился не повиноваться ее приказу.

Увидав парня и услышав его голос, богиня без памяти влюбилась в молодого рыбака. Она забрала своего избранника на морское дно, в свой великолепный дворец, и сделала своим возлюбленным. А в то время самым повелителем богов был грозный Морской Бог. Узнал он о том, что богиня позволила себе полюбить простого смертного, и страшно рассвирепел. Он убил рыбака ударом своей молнии, разрушил дворец богини, а саму ее приковал ко дну моря золотой цепью. Год за годом идет, а опутанная цепью богиня так и не может освободиться. И плачет она безутешно над погибшим рыбаком, а море уносит ее слезы и выбрасывает на берег в виде остывших золотых капель – кусочков янтаря…

Мы не задумываемся о том, что море – это прекрасное творение природы, целая вселенная, живущая по своим законам, правилам.

Прибалтику я сменила на Архангельск, от которого недалеко находится Северодвинск. Там я познакомилась с Белым морем. Холодным и суровым. Несколько раз удалось выкупаться в нем. Намного позже, когда мы с мужем уже жили в Новороссийске, на Белое море попали, будучи в гостях. Муж набрал в бутылку воду Белого моря и в Новороссийске символично воссоединил Белое с Черным морем.

Море – это символ свободы, простора, красоты. Плеск моря, его свежее, влажное, солёное дыхание, неукротимый характер, пленяет.

Уже более сорока лет я живу с семьей в Новороссийске и море – это наш с мужем талисман, наше богатство.

Море бывает теплое и манящее, рассерженное и грозное, светлое и тихое, суровое и холодное.

Муж много лет увлечен подводной охотой и часто рассказывает о красотах подводного мира.

Он выходит с кефалью из недр моря, иногда и не с одной. Разводим костер, в фольге запекаем свеженькую рыбу. Смакуем. Получаем заряд положительных эмоций.

Особенно прекрасен морской воздух. Он совсем не содержит пыли, в нём много кислорода и озона. Ионы натрия, калия, йода присутствуют в морском воздухе в достаточном количестве. Тот, кто принимает воздушные ванны вблизи моря, поступает абсолютно правильно. Они оказывают положительное влияние на весь организм.

Зима. Муж с удочками на берегу моря. Я с Радой-таксой гуляю вдоль берега, разминаюсь на тренажерах. Здесь я чувствую, как мои тревоги, усталость уходят в некуда. Рада бегает по гальке, обтачивает свои коготки. Если погода позволяет, то я сижу с книгой в руках. Редко удается окунуться в суть прочитанного. Чаще я общаюсь с рыбаками и с теми, кто осмеливается посидеть на зимнем пляже.

Море. Море… Я очень люблю море. Оно никогда не бывает однообразным, неинтересным, потому что каждый день, даже каждую минуту оно разное. Таинственное, непостоянное, необъятное – оно волнует душу, не оставляет равнодушным мое сердце.

Наталья Скорнякова

Родилась в г. Ухта Коми АССР, но с 13-ти лет живу и работаю в Новороссийске. Очень люблю наш город.

https://www.proza.ru/avtor/natanovoros

Яхта "Дельфин" немногим больше касатки, своего тёзки, отчаянно пыталась оторваться от причала. Её владелица Мануэла уже давно не пускалась на ней в плавание. Вот и сейчас она смотрит на неё только из окна. Мануэла, сидя в ресторане яхт-клуба, с нежностью смотрела на бывшую игрушку своего мужа…Для него яхточка была всего лишь игрушкой, а она, плавая на ней, представляла себя несущейся по волнам на спине дельфина. Так было каждые выходные. От Мадрида до яхт-клуба 50 километров. Своих игрушек у Мануэлы не было. Дома в столице её пространством была квартира, сто квадратных метров на двоих…Муж был для неё и сыном, и братом, но был ли другом? У них были слишком разные интересы: у него только работа, у неё только дом…общались в конце недели. На это время их объединяла эта яхточка.

Граница между миром мужа и её миром со временем расширялась и углублялась, и однажды он перестал её брать даже на яхту.

– Ты и так всю неделю сидишь дома и отдыхаешь! – объяснил он.

В этот момент мир, в котором она жила все эти годы, рухнул навсегда и бесповоротно. Первый раз нечто подобное она пережила, когда после получения прав в автошколе, муж не дал сесть ей за руль их машины. А теперь лишил яхты. Но она срослась с ней! И тогда Мануэла подала на развод, чтобы спасти её. По брачному контракту имущество делилось поровну, и в обмен на квартиру она получила яхту и кое- что ещё. Она никогда не работала и это кое-что было единственным, что у неё осталось. Мануэла смотрела на свою малышку, думая о том, как ей жить дальше, как вдруг её мысли перебил вопрос:

– Извините, вы здесь одна, не подскажите, продаёт ли кто-нибудь яхту? Она посмотрела на мужчину лет тридцати, почему-то оказавшегося в яхт- клубе среди рабочей недели.

– Не знаю, я бываю здесь редко, живу в Мадриде…жила, – запнулась она на этом новом для нее слове.

– А где я могу узнать об этом? – не унимался незнакомец. Я из начинающих, у меня нет опыта, я бы хотел для начала небольшую яхточку метров восемь.

– У меня такая, вон там у причала, "Дельфин". Только на ней в каюте в рост не встанешь.

– Для начала мне все равно. Вижу, это Пума-24, говорят, они очень мореходные.

– Да, это хорошая модель, надёжная. А вы для начинающих неплохо разбираетесь в яхтах.

– Почитываю о них в основном по интернету. Я бы хотел освоить практику здесь, но мечтаю плавать по Средиземному морю.

Мануэла с интересом посмотрела на него и спросила:

– Как вас зовут?

– Мануэль. А вас?

– Мануэла.

– Это не шутка?

– Нет. И более того, пойдемте, я прокачу вас на моём "Дельфине".

– Это возможно? – он с удивлением посмотрел на неё.

– Возможно. Яхта моя и я капитан уже много лет.

– А я только начальный курс прошёл, – Мануэль посмотрел на эту маленькую женщину похоже лет тридцати с интересом и странным недоверием.

И они поплыли. Мануэла стояла за штурвалом и впервые в жизни отдавала приказы мужчине. Она называла морские термины и Мануэль достаточно быстро исполнял их, находя нужное.

Целый день пролетел, как внезапно налетевший ветер. Она совсем забыла, что ушёл уже последний автобус. И в отель, который она сняла в Мадриде на время, она не попадёт.

Мануэль увидел эту перемену в её лице и удивился. Что так могло огорчить ее, ведь плавание прошло чудесно, он восхитился мастерством этой яхтсменки.

– Я опоздала на автобус, придётся ночевать на яхте, каюта здесь удобная, да и в салоне раскладывается кровать.

– Зачем же? Вы покатали меня на яхте, а я прокачу вас на машине.

Только сначала приглашаю вас на ужин.

Мануэла хотела отказаться, она не привыкла к такому вниманию мужчин, но потом ей пришла в голову странная, даже страшная идея… и она согласилась. За ужином Мануэль нахваливал парусник и его владелицу. В яхту он влюбился с первого раза. Это доставило Мануэле какую-то особую радость, и она вдруг произнесла:

– Я могу вам её продать! С условием, что вы возьмете меня на Средиземное море и мы поплывем на ней вместе!

Мануэль застыл, не донеся вилку до рта:

– Вы не шутите?

– Нет, решение пришло сразу, как я заметила, что вы влюбились в моего "Дельфина"…или когда вы сказали о море…Пусть он увидит море. Вам, я вижу, его можно доверить.

– Нет слов, не ожидал…А когда?

– Прямо сейчас! А документы оформим завтра.

Через неделю они уже мчались к Средиземному морю.

Здесь все было по-другому. Особенно запахи. Пахло вьющимися жасмином. Его дурманящий аромат уносил в другое пространство и время, и море пахло морем! Водохранилище в Мадридском яхт-клубе пахло водой с ароматом хвои. А здесь разнообразие вкусов и запахов: вот подуло водорослями, выброшенными на берег, с рыболовных катеров потянуло рыбой, к полудню запахло раскаленным песком с пляжа, а ближе к обеду воздух наполнился национальной валенсийской паэльей.

Мануэла опьянела от всего этого, к тому же Мануэль пригласил её пожить в его летней квартире, в ста метрах от пляжа и двухстах от яхт-клуба, терраса которой выходила сразу в бассейн, светящийся ночью.

"Дельфина" спустили на воду и прошлись на нем вдоль берега. Как владельцу, Мануэла уступила штурвал Мануэлю, но пришвартоваться он доверил ей.

Потом они отобедали паэльей и прогулялись по яхт-клубу. Мануэла уже заприметила в офисе объявление о продаже яхты, о которой, кажется, мечтала с детства. Это был парусник модели Эвасьон-32, на три метра больше её Пумы-24, цифры рядом с моделью указывают длину яхты в шагах. Но не размер поразил Мануэлу, на яхте были алые паруса! Она запомнила причал, на котором стояла "Калипсо", и подвела к ней Мануэля.

Увидев яхту вблизи, она неожиданно для себя воскликнула: Семь-ноль в мою пользу!

Мануэль удивленно посмотрел на неё.

– Да, да, – продолжала твердить Мануэла. Сегодня у меня день рождения. – И, не дожидаясь вопроса, добавила: Мне исполнилось семьдесят лет. Семь-ноль в мою пользу! И я хочу сделать себе царский подарок…она глубоко вдохнула и на выдохе произнесла: Я покупаю "Калипсо"!

– Надеюсь, это не подводная лодка Кусто!? – от неожиданности воскликнул Мануэль.

Он уже не знал, чему больше удивляться. Он восхищался этой маленькой женщиной, которой никак нельзя было дать больше тридцати… и которая в семьдесят покупает новую яхту…

Они поднялись по трапу. Хозяин яхты был на борту и подтвердил слова Мануэля, что, восхищаясь в детстве Жак-Ивом Кусто, назвал яхту в честь его лодки.

Эвасьон оказался не только длиннее её Пумы, но и выше. Можно было передвигаться, стоя во весь рост, не сгибаясь, как на "Дельфине". Вся электроника и мотор были в порядке. Холодильник, небольшая стиральная машина, душ с подогревом и даже радар! Шальная идея пришла ей в голову, Мануэла прикрыла глаза от удовольствия…она была уже далеко…

Поль вывел её из этого состояния, предложив выйти в море, опробовать его яхту и заодно отметить событие: у него в Базеле родилась двойная, поэтому он и продавал "Калипсо".

Восторгу Мануэлы не было конца. Она поняла: это её яхта и это её море! Вечером они долго сидели в ресторане, мужчины мило пригласили её, и она не могла не согласиться, а в конце ужина ей подали торт в виде яхты с алыми цифрами 07 и розой из крема.

Никогда в жизни Мануэля не была так счастлива. Теперь у неё было все: яхта, друзья, море…

В голове пронеслись, уже безболезненно, последние слова мужа:

– У тебя ничего нет! Ты полностью зависишь от меня!

Да, у неё не было даже пенсии, муж говорил, что пенсию она будет получать после его смерти…как вдова.

Как только сделка покупки яхты свершилась, Мануэла переехала на свою яхту и начала приготовления, которые пока скрывала ото всех. Потом она позвонила своим мальчишками, Полю и Мануэлю, пригласив их на обед. Они пришли одетыми, как на концерт, и на её удивленный взгляд одновременно воскликнули: Сюрприз!

– Какой? – теперь уже удивилась Мануэла.

И оба по-своему рассказали, что почувствовали странность и загадочность в её поведении и ожидают сюрприза от неё.

– Вам покажется моя идея сумасбродной и это так. Но для меня жизнь только начинается. И начать я её решила с мечты детства: я ухожу в кругосветное плавание. Но сначала я зайду на Карибы.

Долгое молчание обоих, казалось, подтвердило её догадку, но они смотрели на неё странным взглядом, который говорил: теперь это и наша мечта. Вспоминания её прервал шум крыльев и, выйдя на палубу, Мануэла увидела сверкающую скалу Диамант у главного острова Мартиники. Она входила в залив Санта Лусия.

Как только Мануэла вступила на причал, она увидела то, чего никак не могла ожидать: к ней навстречу бежали Поль и Мануэль, прилетевшие сюда самолетом, чтобы продолжить с ней путешествие вокруг света.

Лариса Белоус

Поэт, писатель, яхтсмен, художник, учёный, психолог, лингвист… хобби – жизнь во всех её проявлениях.

https://www.proza.ru/avtor/larasibiriana