Когда выпускник военно-морского училища приходил служить на флот, он проходил обряд инициации, который существовал в те времена, когда я впервые ступил на палубу боевого корабля. Это называлось «прописка» или «допуск к столу».

Не успел я обжиться в каюте, как раздался телефонный звонок. Состоялся короткий диалог. Я представился как положено:

– Командир электронавигационной группы лейтенант Черных. Слушаю вас.

– Чудак ты, лейтенант (слово, понятное дело, было другое, но созвучное).

– А кто говорит?

– Да все говорят!

В общем, как выяснилось, это была стандартная шутка старослужащих матросов-годков. Ничего себе, думаю, начало!

После обеда ко мне подошел незнакомый капитан-лейтенант в лоснящемся кителе, заговорщицки отвел меня под руку в сторону и сказал:

– Слушай, лейтенант. Прописаться бы надо.

– Это как?

– После ужина узнаешь, – успокоил меня каплей.

Вообще-то воинские звания на флоте отличаются от общевойсковых, начиная с капитана. Получается так: лейтенанта получил – лей, потом старлей, потом каплей (то ли капать, то ли лить), потом каптри (три капли), потом капдва (две капли), потом капраз (одна капля), потом отмирал (в смысле – адмирал).

Так и выходит, чем выше звание, тем меньше пьешь. Здоровье-то не позволяет!

После ужина ко мне подошел теперь уже знакомый каплей и пригласил пройти с ним переговорить. В двухместной каюте были еще трое: старлей, каплей и капитан медслужбы. Диалог был коротким:

– Вась, ты что будешь?

– Я, как обычно, шесть пива. Ты же знаешь, мне больше ничего нельзя.

– А ты, Петь?

– Я? Портюшу, «Три топора». Лучше две.

– Понял, лейтенант? Запоминай. Ну, и нам с Иванычем по бутылке водки. Запомнил? Все, давай, стекляшка до восьми работает, не опоздай. Сбор здесь же, после отбоя.

Когда я выходил из каюты, мне сунули в руки толстый пустой, похожий на бухгалтерский портфель необъятной вместимости. «Заботливые», – подумал я. Пошел, отпросился сходить на полчаса в город у командира своей боевой части. Получив добро, спешно побежал в стекляшку, где продавалось все вышеуказанное. Купил все, как заказывали. Доставил на борт. Не успел донести до каюты, подходит старлей, забирает баул и напоминает вполголоса: «Там же, после отбоя».

Отбой. Пересчитал своих бойцов по головам. Вроде все на месте. Иду в назначенное место. Захожу, те же лица. Знакомимся.

– Иваныч, командир ЗРБ (зенитная ракетная батарея).

Жмем друг другу руки.

– Петр Иннокентьевич, начмед (начальник медицинской службы, он же док), можно просто Петя.

Жмем друг другу руки.

– Василий Васильевич, командир группы РЭБ (радиоэлектронной борьбы).

Жмем руки.

– Сергей Геннадьевич, командир дивизиона связи.

Дружественное рукопожатие.

Через пару минут стук в дверь, входит вестовой кают-компании, вносит полный противень жареной картошки, исчезает так же мгновенно, как возник. Противень стоит на столе, опираясь на четыре «Записные книжки офицера», подложенные по углам. Вокруг появляются консервы из доппайка: рыба в масле, рыба в томате, тушенка. В небольшой кастрюле нарезанные вместе соленые помидоры и огурцы, приправленные репчатым луком и постным маслом. На глубокой тарелке нарезанный горкой хлеб.

Никаких рюмок, только чайные стаканы. Открыли бутылки, пробки – сразу в иллюминатор. Каждый налил себе соответствующий напиток. Я себе пока ничего не наливаю, жду. Слово берет Сергей Геннадьевич:

– Пьянству бой! Так выпьем перед боем! – начинает он.

В ярких, поэтических выражениях описывает, что на флот поступила свежая кровь, новые силы, достойная смена, надежда Родины. Заканчивает:

– Мы все пропьем, но флот не опозорим. Мы все пропьем, но флот не осрамим!

Все выпивают. А я-то – нет! Тут начмед Петя вносит деловое предложение:

– А тебе, Серега, надо причаститься по старой традиции.

Подходит к умывальнику, вынимает из крепления графин. Наливает на три пальца содержимого и протягивает мне.

– Пей на выдохе, – говорит. – А то носом пойдет.

Я двумя пальцами беру стакан и на выдохе вливаю в себя жидкость. Ощущение, надо сказать, новое. Как порошок молотого перца в себя насыпал. Иваныч протягивает мне стакан запить. А там тоже… спирт! Горло сжег сразу.

Ну, хоть удержал, носом не пошло. «Вообще-то дурацкая шутка», – подумал я.

– Молодец Серега. Наш человек! Далеко пойдешь, – сказал кто-то.

После такого комментария сели закусывать. Голова поплыла, как в тумане. В горло ничего не лезет, говорить не могу. Сплошное сипение. Слушаю только:

– Шило называется шилом не от того, что «уколоться и забыться», а от того, что если у тебя есть шило, все об этом знают. Шила в мешке не утаишь! – разглагольствовал Иваныч.

– Надо достать прибор – шило давай. Надо списать прибор – опять шило давай. Все знают, у кого можно занять, ежели день рождения или какой другой праздник. Девочкам разводят послабже, моряки пьют по широте. Широта столицы Северного флота – 69 градусов и 5 минут. У нас на рынке за поллитровку шила тебе полтора кило клюквы или брусники отвесят, – наставлял бывалый офицер.

Я постепенно «поплыл». Откланялся как мог. Начмед проводил меня до койки. В сон провалился сразу. Утром сухость во рту ужасная. Голос, правда, прорезался. Выпил полстакана водички и вдруг ощутил в желудке жжение и накат легкого тепла, как будто опрокинул рюмочку. Голова просветлела.

Служба все-таки началась!

Корабли, стоящие у причала, обязаны иметь вахтенный пост у трапа, состоящий из командира вахтенного поста (младшего офицера) и вахтенного у трапа (старшину или матроса срочной службы). До 1984 года на кораблях нашей эскадры и командир вахтенного поста, и вахтенный у трапа вооружались пистолетами Макарова. После события, о котором я хочу рассказать, вахтенный у трапа вооружался только штык-ножом.

Так вот, Североморск, зима, время около двух часов ночи. На одном из кораблей из «бригады погибших адмиралов» (большие противолодочные корабли «Исаченков», «Исаков», «Макаров», «Юмашев» и т. д.) на вахте у трапа один из командиров групп – командир вахтенного поста у трапа лейтенант Иванов и вахтенный у трапа старшина 2-й статьи Петров. Оба в тулупах, валенках, у каждого на ремне кобура с пистолетом. Мороз градусов 15. Но, как известно, Кольский залив не замерзает при таком небольшом морозце. Тишина, полный штиль, парение над водой. Офицер начинает засыпать стоя и для удобства опирается на поручень трапа в районе фалрепа. Старшина заметил неловкую позу офицера и хотел было предупредить об опасности такого маневра, но не успел. Офицер полетел в воду с высоты пяти метров. Тулуп намокает не сразу, поэтому Иванов всплывает.

– Что делать? – орет старшина вниз в темноту.

– Стреляй! – раздается из воды голос командира вахтенного поста у трапа.

Старшина, недолго думая, достает «Макаров» и стреляет в черноту воды между бортом и причалом.

– Да не в меня, в воздух стреляй, лопата!

На выстрел с соседнего борта, стоявшего через причал, прибегают старший лейтенант и матрос, несшие вахту у своего трапа. Тонущему бросают провод полевого телефона, который он успешно намотал на рукав, поэтому вполне сносно держался на плаву. Прибежал дежурный по кораблю, рассыльный и еще несколько любопытствующих бездельников. Так как полевым проводом купальщика никак было не вытащить, решили буксировать его вокруг корабля в нос, на осушку. Что и было проделано за несколько минут с учетом опыта бурлаков на Волге. Когда бедолага оказался на причале, он первым делом снял тулуп, валенки и легкой трусцой побежал на борт, к трапу. У трапа его ждал старшина 2-й статьи Петров, с которого уже сняли снаряжение, заодно и отобрав пистолет.

Первым делом Иванов залепил громкую оплеуху Петрову, добавив при этом, что, мол, хорошо еще, что тот стрелять не умеет, сопроводив свои действия трехэтажными эпитетами. Легкий переполох рассосался довольно быстро. Телефонную связь с причалом восстановили, доложили о происшествии всем кому положено, у вахтенных у трапов позабирали пистолеты, выдали им штык-ножи от автоматов Калашникова.

На следующий день все получили по заслугам. В приказе по эскадре была отмечена, как ни странно, решительность старшины 2-й статьи Петрова при спасении упавшего за борт разгильдяя лейтенанта Иванова.

Между офицерами корабельного состава и теми, кто служил на берегу, как правило, были весьма противоречивые отношения. Это мягко говоря. Те, кто проходил службу в плавсоставе, сходили на берег нерегулярно, постоянно находясь то на дежурстве, то на вахте, то в обеспечивающей смене. Про море и говорить нечего: там, если ты и свободен от вахты или дежурства, два ведра на ноги не наденешь и, понятное дело, домой не сбегаешь. А те, кто служил на берегу, в частях материального обеспечения, в мастерских, на заводах, многочисленных складах, практически каждый вечер бывали дома с семьями. Им давали квартиры в первую очередь, так как у них же нет каюты, как у корабельных офицеров. А где ютились семьи плавсостава, никого особо не интересовало. Между тем зарплаты особо не отличались. Это прелюдия.

Когда я служил в бригаде эскадренных миноносцев оперативной эскадры Краснознаменного Северного флота, был популярен такой вот анекдот.

Идет совещание в Доме офицеров флота. Тема: «О повышении престижа плавсостава флота». В президиуме командующий флотом и член Военного совета, то есть начальник Политуправления флота. В зале командиры и замполиты кораблей. Командующий:

– Товарищи офицеры, какие будут предложения по повышению престижа плавсостава флота?

Встает один из офицеров и предлагает платить плавающие (то есть надбавку за службу на кораблях) не 30 %, а 50 %. Встает другой и предлагает давать квартиры в первую очередь тем, кто ходит в море, а не тем, кто торчит на берегу. Командующий:

– Понял. Есть еще какие-нибудь предложения?

Руку поднимает капитан 2 ранга, командир эсминца, вышедшего после ремонта из завода, не вылезающий из морей неделями, которому вдобавок предстоит боевая служба 9 месяцев. Командующий:

– Слушаю вас, товарищ капитан 2 ранга.

– Товарищ адмирал, товарищи офицеры! Предлагаю повысить престиж плавсостава таким образом, чтобы те, кто служит на берегу, просто лопнули от зависти! И как только первый лопнет, прошу меня назначить… на его место.

Громовая тишина в президиуме и бурные аплодисменты в зале.

Высшее военно-морское училище, 70-е годы, третий курс (по курсантской градации – «Веселые ребята»). Курсанты возвращаются из увольнения, докладывают о прибытии и что во время увольнения замечаний не имели. Сдают увольнительные записки, раздеваются и отправляются спать. В час ночи с проверкой прибывает дежурный по факультету, старый майор береговых ракетно-артиллерийских войск, несущий одно из последних дежурств перед заслуженным увольнением в запас, на пенсию. Заходит в ротное помещение, курсирует между рядов коек, иногда наклоняется и притрагивается к спящим. Ничто не предвещало беды… И вдруг крики:

– Свет! Дежурный! Дневальный! Воды срочно! Офицеру плохо!

Прибегает дневальный со стаканом, майора отпаивают водичкой. Выясняется, что все курсанты легли спать, а один (назовем его Сидоровым) скрутил бушлат, шинель и уложил на свое место под одеяло. А на подушку приволок из ленинской комнаты и уложил… бюст Ильича! Все расправил, натянул одеяло вождю мирового пролетариата на подбородок и смылся в самоход (то есть самовольную отлучку). Когда дежурный по факультету ощупал очередное курсантское тело, ему показалось странным, что оно какое-то мягкое, так что он потрогал и лицо. А лицо-то холодное! Первая мысль майора была: «Труп на моем дежурстве! Этого только не хватало!» Мелькнула безрадостная перспектива увольнения в запас без пенсиона, заныло сердце. И майор рухнул на спящего напротив курсанта, тем самым разбудив его. Тут и началась суматоха. Майор очухался быстро. И даже доволен был, что вычислил самоходчика. Ленина отправили на место в ленкомнату, Сидорова поймали и утром отправили в особый отдел.

– Как ты мог, Сидоров, вождя мирового пролетариата уложить на свою грязную, вонючую шконку? – заклинал особист.

– Ну почему же, нам только вчера белье меняли, – косил под дурака Сидоров.

– Ты что, дебил, Сидоров?!

– Так точно, товарищ капитан 2 ранга!

В общем, оперуполномоченный особого отдела устал быстрее, чем можно было ожидать. Сидоров отделался объявленными тремя сутками ареста с отбыванием на гауптвахте. Но даже их не отсидел, так как начиналась практика на посыльных катерах…

Последнее воскресенье июля – День Военно-морского флота (ВМФ). С чем всех причастных, как всегда, поздравляю. Бывших моряков, тем более военных, не бывает. И без разницы, сколько лет ты отдал службе – два года, десять, двадцать или еще больше. В любом случае это годы, о которых вспоминаешь всегда. Даже если это были нелегкие годы. Потому что со временем плохое забывается, а хорошее помнится всю жизнь. Хорошее – это флотская дружба, верность товарищей, их готовность стоять за тебя, защищать тебя и не сдавать. Это девушка или жена, которая ждет, когда ты вернешься из похода. Это флотский юмор, без которого служба невозможна. Это когда после визита к начальству ты приходишь на корабль, обвешанный, как елочка, взысканиями, а сосед по каюте говорит: «Не волнуйся, не ты первый, не ты последний. Начальство останется на берегу, а мы по-прежнему будем ходить в море. И чихать нам на начальство. Нам надо дело свое делать».

Первые восемь лет я прослужил царю (то есть по тем временам партии) и Отечеству в качестве сначала младшего, а затем старшего корабельного штурмана. На боевом корабле, как правило, ведутся две прокладки курса. Одну ведет вахтенный штурман в штурманской рубке, а вторую – вахтенный офицер на главном командном пункте (ГКП). Прокладка ведется простым карандашом, так как такие записи не размокают в воде (на случай, если не дай бог корабль окажется на дне).

У штурмана есть помощник, подвахтенный рулевой. Он постоянно подтачивает затупившиеся простые карандаши. А у вахтенного офицера есть только вахтенный рулевой, который постоянно удерживает корабль на заданном курсе, «гоняясь» за картушкой репитера гирокомпаса. И точить карандаши ему некогда. И вот хитрый вахтенный офицер как бы невзначай заходит в штурманскую рубку, склоняется над картой, чтобы «сверить координаты», аккуратно кладет в стаканчик с карандашами штурмана свой донельзя тупой карандашик и ловким движением руки кладет в нагрудный карман только что отточенный инструмент. И тут же исчезает. Но бдительность – это оружие, которое, как известно, никогда не ставится в пирамиду (оружейную). Выждав минутку, захожу на ГКП, вижу торчащий из кармана у вахтенного офицера карандаш, вынимаю его. Вахтенный офицер бурно возмущается. Тогда предъявляю ему этот самый карандашик, на котором циркулем рукой заботливого подвахтенного рулевого нацарапано: «Украдено у штурмана».

Сопротивление было бесполезно.

После обеда по флотской традиции разрешается поспать около полутора часов («адмиральский час»). А в базе на берегу есть матросская чайная, где личному составу дозволено откушать пирожка или пончика. Но спускать моряка на берег имеют право только командир, старпом или дежурный по кораблю. Дежурный присутствует при приеме пищи личным составом, а потом отправляется в кают-компанию обедать. И в это время его не принято тревожить. Командира корабля лучше вообще не тревожить, можно нарваться на неприятность. Остается только старпом, который тоже не прочь отдохнуть в обед на законном основании.

Но только стоит прилечь, как начинается: «Товарищ капитан-лейтенант, разрешите на берег в чипок сбегать?» Рука невольно тянется к ботинку, чтобы швырнуть его в посетителя. Встаю, связываюсь с рубкой дежурного по кораблю и прошу вызвать матроса Бородавко, приборщика моей каюты.

– Юра, – говорю, – не в службу, а в дружбу, сходи в город. Найди трансформаторную будку и свинти мне табличку «Не влезай – убьет!». Желательно новую.

Юра задание выполнил. Через пару часов я уже отвинтил на три оборота шуруп на обкладке двери в каюту, примерил «устройство». Держалось замечательно, смотрелось красиво. Табличку решил повесить завтра. Заметим, что при встрече начальников, прибывающих на корабль, даются звонки колоколами громкого боя. Командиру корабля три звонка, начальнику штаба или командиру бригады четыре, а командиру или начальнику штаба дивизии – аж пять. Старший на борту обязан встретить начальство и сопровождать его.

На следующий день ничто не предвещало, как говорят на флоте, но случилось. В обед, только я приладил «отпугивающее устройство», раздались пять звонков. Я, полагая, что командир корабля встречает у трапа комдива, продолжаю лежать в каюте. И вдруг слышу зычный голос командира дивизии контр-адмирала Кононихина:

– Старпом, где командир?

Вскакиваю, пытаюсь попасть ногой в ботинок. Бодро отвечаю:

– Не могу знать, товарищ адмирал. Не предупреждал.

А в ответ:

– А это что за херня? – Взгляд адмирала на табличку «Не влезай – убьет!». – Эта табличка будет висеть в обед у меня на двери!

В 1990 году я служил старпомом на БДК-55 (большом десантном корабле). После навигации на Новой Земле «пароход» облез донельзя, и я, как заботливый старпом, дал команду ободрать ржавчину, а зачищенные места покрыть суриком. Сурик – это специальная краска на основе свинца, которая предохраняет металл от ржавчины, но имеет яркий оранжевый цвет. На закрашенные суриком места сразу после высыхания сверху наносится слой шаровой, то есть серой, краски, которой красят все корабли ВМФ.

Но краску мы уже год не получали. А стоял наш 55-й, словно больной ветрянкой, прямо под штабом флота (располагавшимся на горке), вызывая раздражение штабных. Причем круглосуточно, ввиду полярного дня. В итоге вызвали нашего командира дивизии в штаб и дали команду: немедленно корабль покрасить, иначе загонят нас в Тюва-губу (то есть в тьмутаракань) минимум на две недели. Так как Северный флот ожидает визита Бориса Николаевича Ельцина, а ему на наш облезлый кораблик смотреть будет неприятно.

Комдив, конечно же, вызвал командира нашего БДК:

– Можете не спешить, но к утру корабль должен быть покрашен!

Кэп, естественно, вызвал меня, сообщил об ожидающемся визите Ельцина (мы еще толком не знали, кто это) и изрек:

– Старпом, надо что-нибудь придумать, но утром корабль должен быть покрашен. Мне не улыбается перспектива две недели заниматься рыбалкой с причала на чужбине в Тюве.

Решил оценить обстановку. Поднялся на мостик, покрутил визиром (что-то вроде бинокля, только мощнее) и обнаружил шевеление на 7-м причале: с каких-то грузовиков сгружают бочки. По виду с краской. И тут я почувствовал, что жизнь стремительно налаживается. Так что сразу вызвал одного из наших мичманов:

– Дело государственной важности, надо добыть пару бочек краски, лучше масляной. Вот тебе три литра шила (спирта).

Через час «ГАЗ-66» с открытым кузовом доставил к борту корабля две бочки. После ужина начали покраску, на которую вывели всех свободных от дежурств и вахт.

А вскоре выяснилось, что краска не совсем шаровая, а с примесью желто-коричневого и зеленого. Как бы цвет хаки. К утру корабль был выкрашен, но цвет, естественно, не соответствовал. И, может, прокатило бы, если бы не стоящие рядом корабли, имеющие ровный серый цвет. Штабные от этой цветовой гаммы просто обалдели.

В итоге в восемь утра, как положено: «Флаг и гюйс до неба!» В девять: «Корабль к бою и походу приготовить, следовать в Тюва-губу на выполнение задачи противовоздушной обороны главной базы Северного флота Североморска». То есть жизнь не удалась, но попытка была засчитана.

Ленинград, 1985 год. Кораблестроительный завод имени Жданова. Здесь достраивается эсминец «Осмотрительный». В обед в кают-компании командир корабля капитан 2 ранга Александр Иванович Бражник проводит инструктаж:

– Начальник, обнаруживший безобразие, нарушение устава или воинской дисциплины и не принявший мер для устранения наблюдаемого бардака, уже только своим присутствием утверждает этот бардак. Причем меры по устранению безобразия должны быть приняты немедленно, а не когда-нибудь потом. Матрос, он как кот, потом уже не помнит. Всем понятно?

И вот вечер, работы закончены. Часть офицеров сошла на берег. У помощника по снабжению Сергея Мещерякова день рождения. Поэтому я отправлен за пивом в ближайший магазин. Завод охраняют тетки вооруженной охраны (ВОХР), вооруженные наганами, мимо которых на территорию завода сложно было пронести даже одну бутылочку пива. Я умудрился пронести дюжину за один раз, для чего пришлось у более толстого товарища взять взаймы китель.

После отбоя начался банкет. Но пиво такой продукт, что в организме долго не задерживается. Надо было выходить эпизодически в гальюн и возвращаться.

Для этого был разработан условный стук. Два раза по обшивке двери, два раза по ручке и еще два раза по обшивке. Дверца и откроется (свои, мол). И вот сидим, поздравляем Серегу. И надо же было не обратить внимания на то, что все участники застолья в момент, когда раздался условный стук, были в каюте. Ничуть не сомневаясь, что стучит кто-то свой, один из нас открыл каюту… Командир не вошел, не ворвался, даже комингс (порог) не переступил. Прикрыл аккуратно дверь, сложил ладони рупором и четко произнес:

– Товарищи офицеры! Даю вам на отбой ровно 5 минут. Через указанное время проверю лично. Не дай бог, кто-нибудь завтра будет с запахом!

Мы в каюте сидели, как мыши, – откуда командир мог знать условный стук? Как потом выяснилось, после отбоя командир решил лично обойти корабль. В офицерском коридоре обратил внимание на открывающуюся-закрывающуюся дверь в каюте помощника по снабжению, вспомнил, как на подъеме флага поздравлял его с днем рождения перед строем. Задержался на несколько минут в конце коридора и выяснил, каким образом заветная дверь открывается. Портить день рождения не стал, но деликатно бардак прекратил. Про этот случай после этого ни разу никому не напоминал.

Прошли 33 года. И я с благодарностью вспоминаю командира, мудрого уже тогда. Не хватающегося за шашку, когда в этом нет особой необходимости. Достаточно было веского слова, и все встало на свои места. Но чтобы слово было веским, надо быть Командиром с большой буквы.

Калининградское высшее военно-морское училище (ныне Балтийский военно-морской институт) размещалось и до сих пор размещается в зданиях бывшей школы полевой жандармерии Кенигсберга. Главный корпус «системы» располагался, если смотреть сверху, буквой «П». Верхняя перекладина буквы выходила прямо на Советский проспект, а два основания буквы – во внутренний двор. Подробное описание расположения училища – важный аспект в данной истории.

Половина главного корпуса была учебной, там располагались рубка дежурного по училищу (напротив – Пост № 1, то есть Знамя части), учебные аудитории. Это на первом этаже, на втором и следующих этажах находились учебные аудитории (классы). Вторая половина корпуса была жилой. В трех подъездах обитали курсанты трех факультетов (по одной роте на каждом этаже) – курсанты с 1-го до 2-го курсов, носившие бескозырки. Курсанты 4-го и 5-го курсов, носившие фуражки (то есть гардемарины), жили в отдельном общежитии.

Жилой и учебный корпуса имели сообщение, но двери между ними на каждом этаже были постоянно закрыты на простые дверные замки, которые, впрочем, открывались незамысловатой отмычкой, изготавливаемой из куска стальной проволоки. Все окна первого этажа имели кованые решетки и потому лишь приоткрывались для проветривания. А начиная со второго этажа на окнах решеток не было. Но было довольно высоко. Высота потолков в помещениях была около четырех метров. На занятиях кислорода хватало всем. Не хватало только свободы и приключений известно на какую часть курсантского тела. Днем из жилого корпуса в учебный проникать не было смысла, там могли быть люди. А вот ночью, чтобы купить в ближайшем ресторане несколько бутылок портвейна, разрабатывалась бесхитростная операция. Через вышеупомянутую дверь четверо проникали в учебный, ночью необитаемый корпус, попадали с помощью отмычки в аудиторию и закрывались там.

Итак, майская ночь. Ничто не предвещало беды, но сложилось, как обычно.

Вроде бы вычислили все правильно. Дежурным по училищу стоял капитан 1 ранга Однопозов. Обходы он обычно делал с двух до четырех ночи. Дежурным по факультету заступил капитан 3 ранга Рачковский, наш командир роты.

Раньше чем в час ночи, он обход, как правило, не начинал. Самое удобное время для самоволки было с 23. 30 до 00. 30. Все совпадало.

Четыре субъекта, одетых в спортивные костюмы, отправились в учебный корпус, имея при себе три новые простыни (они прочнее, надежнее) и надежду на успех. Первый рубеж обороны «противника» был легко преодолен. Закрылись в классе, связали простыни последовательно «прямыми» узлами. Получилась почти шестиметровая «веревка». Открыли окно, осмотрелись. Никого. Замечательно. Один конец простыни накрепко привязали к массивному радиатору отопления. По импровизированному концу спустился самый легкий и шустрый участник операции, быстро перебежал дорогу и скрылся за цветущими каштанами, растущими вдоль Советского проспекта. Чтобы не маячить в окне, остальные присели за парты. Минут через 15 «веревка» задергалась так, что загремел радиатор. Не глядя в окно, начали спешно поднимать «ходока». И вдруг в оконном проеме появляются… офицерская фуражка и погоны старшего лейтенанта. Из темноты голос кого-то из курсантов:

– Бросай его на фиг (ну, понятно, слово было нецензурным)!

Ответ помощника дежурного по училищу (а это был он, откосивший от плавсостава со своим гастритом, по блату оставшийся служить в училище, двухлетней давности наш выпускник) ничуть не удивил:

– Не бросайте, ребята, я все прощу!

Про помощника дежурного по «системе» при планировании операции, оказывается, забыли. Правда, он должен был обходить внутренний двор после отбоя и разгонять зазевавшихся курсантов по койкам, но никак не обходить училище по внешнему контуру. Просто несколько лет назад старлей сам пользовался этим тайным путем на волю. Иначе откуда бы ему знать?

В итоге, недолго думая, помощника дежурного по училищу приспустили до середины окна первого этажа и оставили висеть, как говорится, до лучших времен. На другой стороне Советского проспекта, в тени каштанов, шустрый боец с авоськой в руках, посмотрев на эту картину Репина «Приплыли», метнулся к запасному пути отхода, через хоздвор. Там вероятность попасться была многократно выше, но шанс все же был. Тем более что тот, кто мог поймать его на хоздворе, висел под окном. Трое оставшихся в аудитории прикрыли окно, выскользнули из класса, закрыли его отмычкой и «полетели по койкам». Ну, старлей повисел-повисел да и спрыгнул: закон Ньютона никто не отменял, да и руки не железные. Приземлился он не совсем удачно, подвернув лодыжку. Доковылял до рубки дежурного, доложил, что видел. Капитан 1 ранга Однопозов пришел в бешенство. Хотел было объявить: «Училище, в ружье!», но, подумав, дал команду: «Большой сбор! Построение на плацу!» Гардемаринов, пересчитав, резонно отпустили спать.

Через десять минут было смешно смотреть, как хромой старший лейтенант, проходя мимо тысячного строя полусонных курсантов, останавливался и выборочно просил вполголоса произнести фразу: «Бросай его на фиг!» Но опознать никого не удалось.

Еще через сорок минут Калининградское высшее военно-морское училище мирно спало, дожидаясь ласкового майского утра.

Весной 1976 года наше славное Калининградское высшее военно-морское училище решил посетить главнокомандующий ВМФ СССР Герой Советского Союза Адмирал флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков. Это незаурядное событие начальник нашего училища контр-адмирал Пилипенко решил отметить чем-то эпохальным. И принял решение посадить (это в марте-то) аллею деревьев имени Адмирала флота Советского Союза Горшкова. Аллея должна была протянуться от КПП до столовой, это каких-нибудь метров 250–300 вдоль асфальтовой дорожки, соединяющей два объекта.

Идея пришла в голову поздновато. Приезд высокого гостя ожидался на завтра. После обеда нас, курсантов младших курсов, построили и отвели к месту будущих мичуринских подвигов. Мы получили приказ: «Не спешить, но к утру все должно быть готово!»

Было довольно холодно. Приехали несколько грузовых машин с деревьями в количестве не меньше сотни и одна машина с лопатами, ломами, кирками, кувалдами и топорами. Разметили ямы и, естественно, с флотским энтузиазмом взялись за дело. Но тут выяснилось, что земля мерзлая, копать ее невозможно. На первые несколько ям ушло больше часа. И тогда кому-то в голову пришла гениальная идея. Ямы для размещения корней рыть не стали, так как при всем желании не успевали справиться с задачей. Деревья просто заточили как колья, отрубив корни, воткнули в неглубокие ямки, которые пробивались несколькими ударами ломом или киркой, растянули веревочными растяжками за колышки, вбитые в землю, и аккуратно побелили. Выглядело презентабельно, даже красиво! Держалось прочно. Закончили до отбоя.

На следующий день – торжественное построение, вручение каких-то погон офицерам, ободряющая речь главкома и обход училища. Никто ничего не заметил. А вот после убытия высокопоставленного гостя аллея простояла лишь два дня. Потом деревья просто повыдергивали и сложили в огромную кучу на плацу. А еще через день сожгли.

Приказ начальника училища был выполнен беспрекословно, точно и в срок. Ну а расти дальше деревьям никто и не приказывал!

Есть такая старая байка. Офицеры корабля собрались в кают-компании и думают, что же командиру подарить на день рождения. Встает замполит: «Я думаю, что лучший подарок – это книга». Тут приподнимается старпом: «Не, книга не пойдет. Я у командира был дома – у него уже одна книга есть». Но тут история несколько другая.

В 80-х годах довелось мне служить командиром штурманской боевой части на эскадренном миноносце «Осмотрительный» под командованием замечательного командира, в то время капитана 2 ранга Александра Ивановича Бражника. В 1985 году «Осмотрительный» совершил межфлотский переход из славного города Балтийска в не менее славный город Владивосток. Поход длился три с половиной месяца, потому что шли мы вокруг Африки. Вахту мы с младшим штурманом несли по 12 часов по очереди. Поэтому времени на отдых хватало. Как правило, кроме сна развлекались чтением. Хорошие книги были в дефиците. И вот как-то утром прибываю в каюту командира доложить прогноз погоды и вижу полки с отличными дефицитными книгами. Язык зачесался попросить что-нибудь почитать. Но не тут-то было! На полках под стеклом было написано плакатным пером: «Книги на руки не выдаются, потому что добыты тем же способом!»

У меня чуть челюсть не отвисла. Доложил прогноз погоды и пошел дальше вахту нести.

После боевой службы 1981–1982 годов на гвардейском большом противолодочном корабле «Гремящий» нам с женой дали комнату в коммуналке в Североморске. С нами в этой квартире жили летчик-вертолетчик Леша с женой и одинокая, как мне тогда казалось, пожилая (сорокалетняя) сотрудница узла связи флота по имени Эмма.

В октябре 1982 года меня перевели служить на корабль, который еще только строился на кораблестроительном заводе имени Жданова в Ленинграде, то есть на тот самый вышеупомянутый эсминец «Осмотрительный». Экипаж был сформирован в Североморске, но мы еще не отправились в Ленинград, так что, чтобы как-то сплотиться, ходили друг к другу в гости, общались, обменивались предположениями, что нас ждет впереди, приглядывались, кто есть кто.

Как-то раз я пригласил к себе нашего пропагандиста Аркадия Силкина, одессита, офицера с чувством юмора, спортивного и адекватного парня. Аркадий был легким в общении, явно не политическим занудой, несмотря на должность.

У меня был спирт, а Аркадий принес с собой рыбные пельмени и пачку сметаны на закуску. Запивать только было нечем. Мы вышли на недавно отремонтированную кухню. (У нас с женой, когда мы варили сгущенку, выкипела вода, и произошел взрыв банки, после чего пришлось делать полный косметический ремонт.)

Мы с Аркадием покрутили глазами и обнаружили на подоконнике три трехлитровые банки варенья. Две закатанные, а одну – начатую, с пластмассовой крышкой. Банки были явно не наши, у нас варенья не было. «Ну, – думаю, – не убудет». Из открытой банки отлили полстакана варенья, развели водой и пошли в комнату выпивать и закусывать. Часа два посидели, поговорили и легли спать. Ночью я услышал, как кто-то пришел в квартиру. «Соседи», – подумал я и продолжил спать.

Утром встали по будильнику, пошли умываться. На службу к восьми, надо было поторапливаться. Я в ванной. Вдруг слышу голос Аркадия с апокалипсическими интонациями:

– Смотри!

Я выглянул и меня чуть, как говорится, Кондрат не обнял. На бельевой веревке, натянутой поперек кухни, висел листок, вырванный из ученической тетради. На нем красной шариковой ручкой было написано и обведено несколько раз, чтобы было пожирнее: «Кто ел варенье из моей банки!? Не прощу. Эмма». Как оказалось позднее, Эмма помечала уровень варенья на банке фломастером. Но мы-то этого не знали.

После этого я каждый вечер выслушивал знойные подвывания Эммы о расплодившихся в нашей квартире расхитителях индивидуальной собственности. Правда, продолжалось это недолго. Через три дня Эмма выжаривала новую сковородку. Тогда еще не было в продаже сковородок с антипригарным покрытием. И антипригарного эффекта достигали, выжаривая до нуля полную сковороду постного масла. Масло вспыхнуло, загорелось, и потолок на кухне закоптился. Пожара, правда, не случилось, так как быстро сообразили выключить газ и накрыть сковородку крышкой. Денег на ремонт у Эммы не было. И тогда она отвязалась со своими претензиями по варенью и даже, однажды, когда я утром пил чай, положила мне на блюдечко того самого брусничного варенья. Вот такая веселая жизнь была. Ничего поучительного. Только факты.

В 1974–1979 годах я учился в Калининградском высшем военно-морском училище (КВВМУ). Как во всяком военном учреждении, у нас был комендант – капитан морской пехоты, красавец под 2 метра, с широченными плечами – всегда образцово наглажен, берет залихватски скошен направо. Курсанты, особенно младших курсов, старались избегать с ним столкновений и, заметив офицера, заблаговременно меняли направление движения. Если коменданту не нравилось, как ему отдали честь, он пускал курсанта «по кругу». То есть сам продолжал идти туда, куда шел, а курсант должен был забежать вперед метров на десять, развернуться, перейти на строевой шаг и отдать честь как положено, прижав левую руку к бедру, поднимая ноги на прямых коленках как можно выше, при этом громко печатая шаг. Процедура повторялась несколько раз, пока коменданту не понравится.

В перерывах между учебой, дежурствами и самоподготовкой курсанты строили новый забор вокруг «системы» (так мы называли училище). Технология строительства была незамысловатой. В строго размеченные, вырытые ямы втыкались и заливались бетоном готовые бетонные же столбы. Каждый столб имел пазы, в которые помещались деревянные трехметровые брусья – по высоте столбов. Готовые (стокилограммовые) щиты поднимались между брусьями в пазах и приколачивались к ним обыкновенными гвоздями. Несколько месяцев – и забор готов. Его покрасили в яркий зеленый цвет. И я бы сказал, что стало красивее, чем было. Только в старом заборе были дыры, дававшие путь к свободе, а в новом ничего подобного с ходу не наблюдалось. Ничего, со временем разобрались! Кто-то из курсантов сообразил, что щиты, приколоченные к брусьям в пазах, при определенных усилиях поднимаются вверх вместе с брусьями. Не все, конечно, а только те, где брусья попрямее, где сопротивление трения поменьше. Эти места, где «трение поменьше», знали все, кто интересовался возможностью отлучиться.

Так вот, как-то сидит наш комендант у себя в кабинете, в окно смотрит.

Свет выключен, вечер, время самоподготовки. Тем временем трое отважных подходят к третьему от угла щиту (там темно было, фонарь перегорел), приподнимают щит, подставляют приготовленный кусок доски сантиметров 80 и, согнувшись в три погибели, выскакивают на волю. Людей-то конкретных издалека не видно! Видно только, как заборный щит приподнимается и через 15 секунд падает на место. Для этого надо было просто выбить ногой подпорку. За забором железнодорожная насыпь. Вдоль нее прямо в город всего несколько сот метров. И по ней никто не ходит, удобно.

Комендант запоминает третий щит, снимает с вешалки плащ, не включая света, выходит и запирает кабинет. Проходит через КПП, прощается с дежурным и, вместо того чтобы идти домой, обходит вдоль забора «систему», заходит за угол, отсчитывает третий щит и ложится на плащик за железнодорожным полотном. Ждать приходится недолго. Забор приподнимается и три темные фигуры нарисовываются меньше, чем в десятке метров от коменданта. Он приподнимается, как для низкого старта, и громко и четко командует:

– Стой! Раз, два!

Замешательство? Это не то слово, каким можно охарактеризовать состояние трех разгильдяев второго курса штурманского факультета КВВМУ. Скорее – паника и катастрофа. Бежать бесполезно, догонит в несколько скачков. Бежать в разные стороны? Все равно хоть одного поймает, остальных вычислит. Понятное дело, что все из одной роты. Комендант чувствует моральное и физическое превосходство. Уже не так громко, вполголоса, командует:

– Ко мне. Ложись.

– Можно курить, – добавляет, – в кулачок.

За пять минут комендант подробно познакомился с первой тройкой залетчиков. Очередных самовольщиков ждать долго не пришлось – все вскоре повторилось с точностью, как под копирку, и через несколько минут к нему уже понуро шла вторая тройка. Только другого факультета. Дальше все было уныло и буднично:

– В колонну по одному – стройся! Шагом марш!

Через КПП виновные прошли мимо удивленного дежурного: мол, вроде товарищ комендант уходил домой – а это что за «культпоход». Пришли к рубке дежурного по училищу. Капитан выстроил всю великолепную шестерку перед рубкой, доложил обо всем, что нужно – и только тогда, сдав с рук на руки всю бригаду, с чувством выполненного перед Родиной долга убыл в расположение семьи.

КВВМУ, первый курс. Отучились первые полгода. Я спал на занятиях и на самоподготовке и в итоге завалил экзамен по спецэлектротехнике и электрооборудованию корабля. Все «академики» (двоечники), «олимпийцы» (не умеющие подтягиваться на перекладине, отжиматься от пола и выполнять нормативы по бегу), «политики» (кто попался в самоволке, опаздывал из увольнения, был пойман с запахом) в отпуск не отправлялись, а оставались в училище и готовились к пересдаче. То есть мели дворы, выполняли функции караульных и красили белой краской бордюры. Нас из 35-й роты осталось сидеть в отпуске 12 человек. Вечером, наподметавшись, накрасившись, после отбоя лежим, делаем вид, что спим. Прибыл дежурный по факультету, пересчитал по головам, убедился, что все в койках, ушел. Вдруг голос однокурсника Вовки Чуркина:

– Ребят, может, отметим начало отсидки? Знаю, недалеко, через три дома, можно в ресторане купить вина. Там до часу продают. По рублю скидываемся, и все будет хорошо. А ты, Ваня (у меня была кличка Иван), как местный, смотайся до дому, изобрази что-нибудь на закусь.

Скинулись. Вовка переоделся в спортивный костюм и через хоздвор отправился в кабак за вином. У меня спортивного костюма не было, так что я как был в рабочем платье (робе), через плац побежал к дыре в заборе. Об этой лазейке знали все. Но начальство почему-то не спешило ее заделать. Через 15 минут я объяснял маме, что 12 узников училищных застенков просто умрут от голода, если мама не приготовит яичницу из двенадцати яиц (лучше глазунью), не сообразит двенадцать бутербродов с вареной колбасой и не положит мне с собой литровую банку домашней квашеной капусты. Пока мама пошла на кухню, я решил быстренько помыться. Залез в ванну, включил воду, намылился.

Слышу, зазвонил телефон. Мама взяла трубку и говорит:

– Сереж, тебя к телефону.

Беру трубку (телефон в коридоре напротив двери в ванную):

– Алло!

Голос в трубке:

– Серег, ты?

– Я.

– Давай быстрей в «систему».

– А что случилось?

– Тебя за задницу взяли.

– Кто?

– Дежурный по училищу.

– А кто говорит?

– Дежурный по училищу капитан 1-го ранга Бирбровер.

– Точно?

– Не сомневайся, я тебя в рубке дежурного жду.

Кладу трубку, практически не ополаскиваясь, хватаю полотенце и насухо растираю грязь по телу. Беру приготовленную мамой сумку-авоську и вылетаю на улицу. На обратном пути выполняю норматив первого разряда по бегу, хотя раньше и до третьего никак недотягивал. Через пять-шесть минут влезаю в ту же дырку в заборе в училище. По пути к рубке дежурного прячу приготовленную снедь в укромном месте. Осторожно приоткрываю дверь главного входа и вижу курсанта с автоматом, не из нашей роты на первом посту возле знамени училища. Он мне глазами показывает: заходи, мол, не стесняйся, допрыгался. Подхожу к рубке дежурного по училищу, а ноги не идут. Тихонько стучу в дверь.

– Черных? Заходи.

Пытаюсь доложить, что курсант, мол, такой-то по вашему приказанию прибыл. В ответ слышу:

– Ну что же ты, Серега! Сидишь за двойку, а попался в самоходе! Тебя же отчислят как пить дать.

У меня на глаза навернулись слезы. Дежурный по училищу капитан 1-го ранга Бирбровер вдруг внес деловое предложение:

– Вот что, курсант Черных. Завтра в 17. 00 я сменяюсь с дежурства и жду вас в 17. 15 возле входа на мою кафедру! А сейчас вам 5 минут на отбой. Бегом (я согнул руки в локтях) марш!

Меня как ветром сдуло. Я стал привыкать бегать по первому разряду, даже понравилось. Авоську, правда, прихватил. Жалко же, мама старалась. Володьку, кстати, за задницу не взяли. Он быстро вернулся, потому, что ему ничего не продали. И во время проверки был уже в койке.

На следующий день в назначенное место я прибыл заранее и ждал приговора с опаской. Сменившийся с дежурства, уставший капитан 1-го ранга долго не рассусоливал. Быстро распахнул дверь аудитории, в которой помещалось сразу два класса, человек 70, и объяснил, что его не удовлетворяет состояние палубы и прозрачность окон. Подсказал, что битое стекло (драить паркет) можно добыть на хоздворе, морилка и мастика имеются в достаточном количестве (показал на стоящие в углу бутыли и банки), а шинельное сукно и ветошь для мытья окон, мол, добудете сами. И добавил, что торопиться не обязательно, делать надо все тщательно, но к выходным чтобы все было готово.

Мы всей толпой трое суток не покидали аудитории, скребли стеклом паркетную палубу, красили ее морилкой и отплясывали твист на мастике. И ведь никто не ругался, что ночью мы не в койках!

В пятницу работа была сдана. Капитан 1-го ранга Бирбровер отвел меня в сторону, приобнял по-отечески и сказал:

– У меня такое впечатление, что вы и не были в самовольной отлучке в ночь с понедельника на вторник. Идите, курсант Черных…

Был у нас в роте Андрей Корабельников по кличке Сэм. Рост 195, вес под центнер, занимался боксом. Любил прихвастнуть. То расскажет, как на буровой в Сибири замерзал, то как то ли сидел где-то, то ли собирался сесть, то как здорово пел где-то в хоре (хотя ему явно кто-то на ухо наступил). Как-то вечером во время самоподготовки я взял чистый боевой листок и накропал стишки с намеком на нашего героя. Фрагментарно примерно так: «Он певец, он кларнетист, мастер спорта, культурист. / Он и мастер буровой. В общем, самый деловой. / Конферанс он в местном клубе, в экспедиции бывал. / Он силен по фене ботать… (и так далее)». И приписка: «Вот такой он наш герой! Угадайте, кто такой?» Повесил листок на информационную доску и скромно сел за стол. Ничто не предвещало, но надо было ожидать. Сэм встал и в силу несвойственной ему доселе любознательности пошел посмотреть, что на доске нового.

Потом он побелел, порозовел, а затем и вовсе побагровел, медленно повернулся и двинулся на меня, как боевой слон. Мне ничего не оставалось делать, как сорваться с места и, выскользнув из аудитории, убегать. Благо, ребята из нашего взвода не оставили меня в беде. Когда расстояние между нами было критическим, метра три, раздался рев у меня за спиной. Я невольно обернулся и увидел моих братьев-однокашников, которые просто висели по три человека у Сэма на каждой руке! Сэм немного побесился и обмяк. Но предупредил, что покажет мне кое-что из репертуара Никиты Сергеевича Хрущева! Со временем, конечно…

Потом была шлюпочная практика. Управление посыльными катерами (ПОКами), гребля на ялах, хождение под парусами и прочие развлечения на воде. Одним из развлечений было после обеда вместо сна половить в заливе рыбу. Ловили на кусочек хлеба, на перловку, которой нас кормили часто, на плавленый сырок в лучшем случае. А Сэм был не такой. Пойдет, найдет место, где есть почва (кругом же песок), накопает червей, и у него клюет, а больше ни у кого не клюет! Подхожу я к нему и так жалобно прошу:

– Сэм, дай мне одного червяка.

А он отвечает:

– Возьми, только маленького!

Кто услышал, – поржали, конечно. Ладно, думаю.

Вечер. Отбой. Командиры ПОКов после отбоя, как правило, собирались на одном из катеров «на блюдечко компота». Вот и наш кэп ушел. А на ПОКе команды по кораблю давать можно из трех мест: с ходового мостика (ГКП – главного командного пункта), из учебного класса и с запасного командного пункта (ЗКП). И вот, только мы все улеглись, откуда-то по всем помещениям корабля раздается:

– Сэм, дай мне одного червячка.

И в ответ, но другим голосом:

– Возьми, только маленького!

Сэм, зверея, вскакивает, а куда бежать, не знает. Смотрит, в кубрике вроде все на месте. И вдруг опять:

– Сэм, а мне можно одного червячка?

И в ответ басовито:

– Я же сказал, можно, только маленького!

Сэм сорвался сначала на ГКП, потом на ЗКП, потом в учебный класс. Пока он бегал, примерно то же прозвучало еще несколько раз, причем на разные голоса. «Погоня» продолжалась около десяти минут, но никто пойман так и не был. Запыхавшийся Сэм угомонился и, пробурчав обещание устроить всем, улегся в койку и уткнулся носом в переборку. Ночь прошла спокойно, пациент не буянил…

Зато теперь, когда друзья просят меня угостить их сигареткой, я, вспоминая Сэма, отвечаю:

– Возьми, только маленькую!

И протягиваю пачку.

Дело было в Североморске перед Рождеством 1993 года. Я служил старшим помощником командира на большом десантном корабле БДК-55. Корабль стоял в базе. Зима. Полярная ночь. Время 23. 30. После ужина, проведя короткое совещание, командир корабля сошел на берег, оставив меня за старшего. Вообще существовал порядок: если командир сходил на берег (как мы говорили, пересчитать детей), то на борту оставались старпом, замполит и механик (командир электромеханической боевой части). Эта троица как бы уравновешивала силу авторитета должности командира корабля. Младшие офицеры сходили на берег вместе с командиром. Ну, это так, отступление от темы. Как я уже говорил, время ближе к нолям. Отбой проверен, спортсмены (качки) разогнаны и отправлены спать. Сижу в каюте, пью чай. Через душ заходит ко мне механик. Дело в том, что на БДК польской постройки каюты старпома и механика находились рядом и умывальник с душем был один на двоих. Так что ходить друг к другу можно было не выходя в коридор, через душ. Так вот, заходит Дима Тарасов, как дьявол злой, и спрашивает:

– Виталия, «шило» есть?

– Есть, – говорю.

– Плеснешь?

– Погоди, – говорю, – садись, рассказывай, что случилось?

– Да, – говорит, – меня тринадцатой зарплаты лишили.

– Кто? За что? – спрашиваю.

– Командир дивизии. За то, что без ведома флагманского механика передал электромотор (от какого-то агрегата, не помню) на 182-й. И нам отменили выход в море на какую-то перевозку. А 182-й поставили на ПВО в Тюва-губу, и забрать мотор невозможно, пока он не вернется в базу!

– Слушай, – говорю, – а где твоя печатная машинка?

Дело в том, что во время наших плаваний по архипелагу Новая Земля, мех любил посещать свалки металлолома, где просто валялось немало занятных вещей. Однажды механик приволок выброшенную печатную машинку. Но у нее не хватало букв. Руки, как у всякого механика, у Димы были заточены как надо.

Он разобрал ее до винтика, прочистил и смазал все что нужно. Недостающие буквы где-то добыл, проверил ее в действии и убрал в рундук (выдвигающийся ящик) под кровать. Так сказать, до лучших времен. Правда, у машинки был приметный почерк, так как буквы были от разных машинок. Я почувствовал, что лучшие времена наступили.

– У тебя машина на ходу? – спросил я Диму. (У него был «Москвич-2141»)

– На ходу, только холодно очень.

– Неси, – говорю, – свою технику, сейчас что-нибудь придумаем.

Дима, еле пролезая через душ, внес множительный (то есть печатный) аппарат ко мне в каюту. Я выглянул в коридор. Никого. Достал полпачки бумаги (формат А-4) и шесть листов копирки. Машинку поставили на заправленную койку на одеяло, чтобы меньше грохотать. Дима сел на стул возле нее. Я выдал бумагу и дал команду «Заряжай!» Машинка работала как часы. Пробивала шесть листов через копирку. Но вот почерк был приметный! Под мою диктовку командир электромеханической боевой части большого десантного корабля БДК-55 бригады десантных кораблей дивизии морских десантных сил Краснознаменного Северного флота начал выдавать шедевры. «Услуги косметолога. Общий оздоровительный и эротический массаж. На дому. Круглосуточно». (Телефон командира дивизии. Домашний и служебный.) «Щенки ротвейлера. Продам дешево, или отдам даром в хорошие руки». (Телефон командира дивизии. Домашний и служебный.) «Две привлекательные девушки (блондинка и брюнетка) пригласят в гости щедрых молодых людей, можно щедрого молодого человека, для совместного отдыха». (Телефон командира дивизии. Домашний и служебный.) И тому подобное. Механик шпарил, как профессионал. Я еле успевал резать ножницами отрывные кусочки с телефонами. Когда пачка с объявлениями стала толщиной с два пальца, а время приблизилось к трем часам, я сказал: хватит! Дима унес орудие мести обратно к себе.

Мы оделись потеплее. Я сунул четыре флакончика клея ПВА в карман, через рубку дежурного по кораблю приказал, чтобы вахтенный у трапа прибыл в нее же для проверки, есть ли на нем кальсоны (мороз-то был градусов 25!). Дима тем временем взял с собой пузырек эфира. И увидев со шкафута правого борта, как вахтенный у трапа пошел в рубку дежурного «проверять наличие кальсон», мы скатились по трапу и рванули с корабля. Но не через КПП, а через дырку (отверстие) в заборе, о которой знала вся бригада, но до нее ни у кого не доходили руки. Выбравшись за территорию части, я поднял глаза к небу и увидел северное сияние. Сполохи огня удивительной красоты и причудливых форм, масштабы завораживающего зрелища вызывали восторг и восхищение.

Но было не до восторгов. Надо было делать дело. Метрах в тридцати от КПП стоял «сорок первый» «Москвич» механика. Мы открыли машину и под уклон горы отогнали ее, не заводя, еще метров на 30–40. Дима открыл капот, отвинтил воздушный фильтр, плеснул прямо в него немного эфира, чуть-чуть крутанул стартером, и машина завелась! Минут десять грели двигатель. И когда тепло мало-помалу стало поступать в салон, тронулись и потихоньку поехали в город. Объявления расклеивали где попало и как попало. Лишь бы было! Плохо, что клей на морозе быстро замерзал, и от точки до точки приходилось его подогревать на вентиляторе печки. А хорошо, что нас ни разу никто не остановил и, видимо, не видел. Приехали и встали где стояли. С КПП никто не высунулся. Видимо, спали. Тем же путем, через дыру в заборе, вошли на территорию бригады, встали за трансформаторной будкой, ждем. Наконец, вахтенный у трапа исчез в надстройке за каким-то делом. Мы быстро проскочили на борт. Сидим в каюте, греемся, еле отдышались! До подъема осталось 50 минут. Я попросил механика провести зарядку вместо меня, чтобы хоть час поспать. Тем более что в такую погоду зарядка проводится не на улице, а в танковом трюме. Он согласился, и я мгновенно заснул.

Два дня для нас прошли, как будто ничего не случилось. На третий день, смотрю, пилят в нашу сторону флагманский химик (капитан 2 ранга, как правило, председатель всех комиссий, как человек не самый занятый), начальник канцелярии простого делопроизводства (мичман, со стажем, не должность, а синекура) и писарь простого делопроизводства. «Комиссия!» – подумал я. Поднялись на борт. Я вышел встретить. Поздоровались.

– Старпом, – говорит флагманский химик, – сколько у тебя пишущих машинок на корабле? Я говорю:

– Три. А сколько надо?

– Не умничай, – говорит, – пошли, покажешь. Пока шли в канцелярию простого делопроизводства, я успел щегольнуть перед флагманским химиком знанием статьи Корабельного устава про то, что «все не табельное имущество должно быть оприходовано либо немедленно удалено с корабля». Не особо слушая меня, флагхим продиктовал писарю какую-то абракадабру и попросил напечатанное отдать ему. Так же было с писарем секретного делопроизводства. В пост СПС я никого не пустил, но отпечатанный текст химик тоже забрал. Когда комиссия уже уходила, я заметил в руках у начальника канцелярии наше объявление. Он сверял почерки пишущих машинок…

Прошло четверть века. Нашего механика Дмитрия Тарасова давно нет в живых. Царство ему небесное. Я двадцать пятый год на пенсии. Но только сейчас я поведал вам эту короткую историю.

Летом 1985 года наш новенький эскадренный миноносец «Осмотрительный» находился в Балтийске, главной базе Краснознаменного Балтийского флота. Командиром корабля у нас был тогда капитан 2 ранга Бражник Александр Иванович, опытный моряк, замечательный человек и отличный учитель для подчиненных.

Готовились к переходу на Дальний Восток. Стояли у 73-го причала недалеко от выхода на фарватер. С утра предстояло выйти в море на выполнение боевых упражнений. Ночью 2-ва портовых буксира приволокли какое-то судно и привязали его прямо у нас под кормой. При этом носовой швартовый конец этого «Летучего голландца» закрепили на причальный кнехт, на который был заведен наш кормовой швартовый конец. Утром выяснилось, что это старое немецкое судно, доставшееся по репарации Советскому Союзу сразу после войны. Оно давно выслужило срок эксплуатации, стояло где-то на базе отдела фондового имущества флота и готовилось отправиться на иголки. Но именно его выбрали киношники на роль печально известного немецкого лайнера «Вильгельм Густлов», которого 30 января 1945 года в результате торпедной атаки утопил командир подводной лодки С-13 знаменитый капитан 3 ранга Александр Маринеско, отправив на дно тысячи фашистов. Судно выкрасили в желтый цвет, нарисовали на форштевне свастику. На борту красовалось название лайнера.

Утром мы рассмотрели черные подпалины на надстройках от «пожаров», красочно снятых кинооператорами. Видимо, съемки закончились только вчера. С ненавистью взглянув на фашистский знак, подняли Флаг и гюйс, сыграли «Учебную тревогу». Старпом капитан 3 ранга Виктор Ничипуренко поднялся на главный командный пункт, включил трансляцию и дал команду: «Корабль экстренно к бою и походу приготовить!»

Ветерок был отжимной, но не сильный, 2–3 м/с. К концу приготовления корабля к выходу в море на наш причал прибыли швартовные команды с соседних кораблей, чтобы отдать наши концы. Ничто не предвещало никаких трудностей, но тут выяснилось: умники, которые швартовали нос «фашиста» просто набросили носовой конец на кнехт на причале, а не продели сквозь наш огон (петля на конце швартового конца), поджали нос к причалу буксиром, обтянули конец, как могли, и закрепили «восьмеркой» на кнехт на борту судна.

По окончании приготовления наш командир дал команду: «По местам стоять, со швартовов сниматься». Дополнительные швартовые концы убрали быстро. Носовой швартовый конец отдали без проблем. А кормовой-то под «немецким» концом!

Командир приказал на секундочку скинуть носовой конец «немца», быстро отдать наш кормовой и обратно накинуть носовой швартовый конец «Псевдовильгельма» на кнехт. А тем временем наш нос мало-помалу покатился влево. Как только «на секундочку» сбросили носовой швартовый конец «фашиста» и отдали наш кормовой, нос «немца» тут же тоже пошел влево под влиянием отжимного ветра. Парусность у него была не слабая. Да и был он пустой, как барабан, судя по высоко находящейся ватерлинии. На бак киношного судна выскочил, по всей видимости, единственный присутствующий на борту «моряк» в спасательном жилете и замахал руками. И тут командир по громкой связи, по верхней палубе дает команду: «На «Вильгельме», отдайте якорь!» Ответа не слышно, звук уносит ветер. Да и расстояние приличное; от крыла нашего ходового мостика до бака «фрица» больше сотни метров. Командир запрашивает:

– Ют – ГКП. Что он там отвечает?

Ответ с юта:

– Он кричит «отдать якорь не могу! Он у нас деревянный!»

Пауза… Секунды две командир осмысливает полученную информацию. Понимает, что судно, стоящее по корме – бутафорское, предназначено отправиться «на иголки» и на нем ничего нет, даже якоря, и ничего не работает. Потом, надо отдать должное Александру Ивановичу, он быстро приказывает опустить обе ВДРК и прижать корабль на прежнее место к причалу. Надо объяснить, что эсминцы нашего проекта имели две ВДРК (выдвижные движительные рулевые колонки), одна в носовой части корабля, другая – в кормовой. Это, по сути, два дополнительных винта, поворачивающихся под днищем на 360 градусов каждый, и позволяющих развернуть корабль длиной 156 метров практически на месте или, как в данном случае, прижать к причалу нашу махину в восемь тысяч тонн, как нечего делать. Через несколько минут встали на прежнее место. К счастью, за это время ветер стих почти до нуля. Как говорится, «дым в трубу, дрова в исходное, пельмени разлепить, тесто раскатать. Галс тренировочный». Ошвартовались без заводки дополнительных концов. Вооружили трап, отправили на берег нашу швартовную команду, подали на киношное корыто бросательный конец, проводник и самый легкий полипропиленовый кончик.

Благо, с этой задачей единственный «немецкий» матрос хоть и с трудом, но справился, выбрал все веревки вручную и закрепил на баке, просто набросив огон на свободный кнехт. Работая нашим шпилем на юте самым малым, потихонечку подтянули нос бедолаги, отпорным крюком зацепили свисающий с борта швартовый конец «Вильгельма» и, наконец, набросили его на кнехт на причале, предварительно продев его через наш огон. Матрос с «Густлова» сбросил наш полипропилен и мы быстро смотали его на нашем юте. За все это время, а это где-то полчаса, швартовные команды с соседних кораблей торчали на причале и, когда мы «положили на место» то, что трогать не стоило, чуть было не захлопали в ладоши. Наверное, со стороны все смотрелось весьма драматично и живописно!

В итоге, снялись, и через несколько минут выходили в прохладное Балтийское море, ушли в полигон для выполнения боевых упражнений.

На кораблях флота особист всегда дружил со штурманом. Дело в том, что штурманская рубка, находилась, как правило, сразу за ГКП. У штурмана всегда был кофейник, и не пустой. В штурманской рубке можно было покурить, если командир не очень строгий. Отношения между штурманом и оперуполномоченным особого отдела обычно были неформальные, так как один служил на корабле, а второй его «обслуживал». Но великий смысл такого альянса был не в «покурить» или «кофе попить», а в том, что особисту в море надо было за командиром корабля приглядывать. И командир это прекрасно знал. А если присматривать в упор, командир скоро взвился бы и послал бы кого угодно и куда угодно, так как командир на корабле в море есть бог и царь. Поэтому общение «ихних благородий» происходило весьма дозировано.

А как же личный состав, спросите вы? Будьте спокойны. Каждый примерно десятый или пятнадцатый матрос являлся помощником особиста, источником информации или, говоря попросту, осведомителем. Поэтому обо всем что происходило «в низах», особист узнавал сразу. И меры принимал соответственно: быстро, без шума и пыли. Тема, как говорится, скользкая, но интересная.

Наш особист на гвардейском большом противолодочном корабле «Гремящий» был славным мужиком. Когда мы в 1981-м пошли на вторую по длительности боевую службу (264 дня) во всей эскадре Северного флота, он не откосил. Звали его Владимир Иванович Матвеев. Моряк, одним словом. После «Гремящего» я служил еще на двух эсминцах и учился на офицерских классах в Ленинграде, прежде чем через 8 лет судьба свела нас с Владимиром Ивановичем – довелось жить в одном подъезде на Северной Заставе в Североморске. Мы в 3-й квартире на 1-м этаже, а Владимир Иванович с семьей в 5-й на втором. Как положено, дружили семьями. Я был старпомом на большом десантном корабле БДК-55, а Владимир Иванович обслуживал нашу бригаду десантных кораблей Северного Флота. Как-то раз, когда я «сидел» в обеспечивающей смене старшим на борту, приходит ко мне вечером, где-то в 21. 00, в гости на корабль Владимир Иванович, и спрашивает:

– Сауна есть?

– Есть, – говорю, – а куда она денется?

– Заводи, – говорит, – попаримся.

А я чувствую себя неважно, как-то не очень хочется мокнуть в таком состоянии.

– Я, – говорю, – наверное, заболел.

– Ничего, – говорит, – сейчас я домой смотаюсь, эвкалиптовые веники, меда и малины привезу, включай свою жаровню, пускай греется. Сейчас мы тебя лечить будем.

И пошел на причал, сел в свою «восьмерку», стартанул с пробуксовкой и полетел домой за медом, вареньем и вениками. Я вызвал вестового, попросил навести порядок в сауне и включить ее на 90 градусов. Через 15 минут Владимир Иванович вернулся с двумя объемистыми лечебно-оздоровительными вениками и поставил на мой стол в каюте две 250-тиграммовые баночки: меда и малинового варенья. «Ну, сейчас вылечит», – подумал я и вызвал через рубку дежурного фельдшера с термометром. Померили температуру – 37,4.

– Нормально, – говорит мой опытный друг и соратник.

Вещевой баталер принес пару чистых простыней, два куска банного мыла. Главный боцман прислал две новые, изготовленные нашими умельцами мочалки, сделанные из полипропиленового конца. Мы зашли в сауну, замочили веники в деревянном ушате. Отбой уже прошел, дежурный доложил, что обошел все кубрики, все в порядке. Вестовой доложил, что сауна готова.

– Ну, пошли, помоляся, – деловито обмолвился Владимир Иванович.

Несколько заходов в парилку, тщательная обработка двумя вениками сразу, контрастный душ, растирание довольно жесткой мочалкой, все это вместе сделали свое дело. Да и Владимир Иванович старался. Поддавал пару, капал в ковшик какие-то чудодейственные капли, перед тем как плеснуть водички на камни электрической печки, работал вениками, как зверь. Я почувствовал легкость в теле. Слабость ушла. Завернувшись в простыни, вернулись в каюту. Я попросил вестовых кают-компании сделать два чая. А Владимир Иванович попросил принести перечницу с черным перцем. Взяв пустой чайный стакан, закрепленный над умывальником, мой «доктор» вытряхнул в него содержимое перечницы, где-то с пол чайной ложки перца.

– Шило есть? – спрашивает.

– Конечно! – отвечаю.

– На два пальца плесни, больше не надо.

Плеснул, как было сказано. Развел водой из-под крана «по широте», то есть градусов 65–70. Прикрыл стакан ладонью, чтобы не грелся. Получилось чуть меньше полстакана. Перец осел на дне. Иваныч открыл баночки с вареньем и медом, дал мне чайную ложечку из принесенного стакана с чаем, и строго приказал:

– Теперь размешай, и залпом! Не запивай, сначала медом, потом малиной закуси.

Я так и сделал. Сели пить чай. Курим, чай пьем, вполголоса беседуем о том, о сем. Через пять минут меня прошибло потом.

– Ну, – говорит «доктор»-особист, – пора и честь знать. Поехал я домой, спасибо за баньку. А ты не сиди. Давай в койку, и из-под одеяла не высовывайся.

Как только Иваныч откланялся, я принял горизонтальное положение и вроде бы сразу провалился в сон. Через какое-то время проснулся и не могу понять, где я. Смотрю на противоположную переборку, а она… оплавляется. Вот это номер! Свешиваю ноги с кровати и босиком добираюсь до стола. Голова чугунная. Включаю свет. Знаю, что ковровая дорожка в каюте малиновая, но сейчас она… зелено-фиолетовая. Мурашки побежали по коже. Первая мысль: «Может, спирт метиловый? Да нет, из этой бутылки кто только не «причащался». Да мы и меняли на складе технический этиловый спирт на питьевой, получая при этом не килограммы, а литры (по приказу командующего флотом в килограмме спирта было 1250 миллилитров при температуре 20 градусов Цельсия). Да и выпил-то граммов 100, не больше. Тогда, что?» Включаю связь с рубкой дежурного, опять прошу прислать ко мне фельдшера с термометром. Втыкаем градусник мне под мышку, ждем минуты две. Результаты смотрит фельдшер, мне не показывает и без разрешения смывается из каюты, бросив на ходу:

– Я сейчас шмелем, градусник нерабочий!

Через две минуты другой термометр торчит у меня под мышкой. Фельдшер вынимает его и у него делаются круглыми глаза! Я выдергиваю у него из рук несложный прибор, смотрю и глазам не верю. – 40,6. Не слабо! С трудом поднимаю глаза. Спрашиваю:

– Что делать, братишка? Он говорит:

– Посидите, я быстро.

И убежал. Буквально через две минуты приходит дежурный по кораблю, стучится. И говорит:

– Товарищ капитан 3 ранга! Командир корабля сказал, что будет через 10 минут. А вам предоставлено два выходных дня. Одевайтесь, за вами сейчас штабной УАЗик приедет и домой отвезет.

Кое-как одеваюсь, надеваю шинель, выхожу к трапу. Состояние нестояния. Вахтенного у трапа вижу как через пластиковый пакет. Мутно. Холода не чувствую. Спускаюсь, сажусь в УАЗик, через пять минут дома. Еле разделся. Жена просто испугалась. Добираюсь до кровати. Ложусь. Звонок в дверь.

Иваныч принес анальгин. Ему уже доложили. Анальгин же сбивает температуру. Посидел со мной, посочувствовал, пожелал выздоровления. Пошел домой. Время-то полвторого!

Через сутки я был в строю, и выполнял свои служебные обязанности!

Все-таки он меня вылечил!

В январе 1987 года новейший эскадренный миноносец «Безупречный» под командованием капитана 2 ранга Ничипуренко Виктора Александровича вышел из Североморска на боевую службу в Средиземное море. Пошли в составе трех кораблей: тяжелый авианесущий крейсер «Киев», большой противолодочный корабль «Адмирал Исаченков» и наш «Безупречный». Я служил на «Безупречном» командиром БЧ-1.

Когда вышли из базы, экипаж был как выжатый лимон. Бесконечные тренировки, учения, проверки штабом бригады, штабом эскадры, штабом флота, выходы в море на выполнение боевых упражнений и стрельб вымотали людей донельзя. После выхода все должно было успокоиться и войти в ритм: вахта, подвахта, отдых. Но не тут-то было. Я служил с командиром, когда он был еще старпомом на предыдущем корпусе нашего проекта и знал его крутой нрав.

Каждые 2–3 часа по кораблю неслось: «Учебная тревога! Цель воздушная, групповая из трех! Курсом на корабль! Пеленг… Дистанция…» После нескольких тревог я подошел к командиру на мостике и сказал, что лучше бы повременить с учениями и тренировками, надо дать людям немного отдохнуть. Идем-то далеко и надолго. На что получил совет: не лезть не в свое дело.

А был в БЧ-5 (электромеханическая боевая часть) матросик трюмный из личного состава нового пополнения (так называемый молодой). Так вот, «с боями» завернули «за угол» (обогнули Скандинавию), спустились к Англии. Утром посчитались, а одного морячка нет. Все обыскали, нет. Тремя кораблями, включая «Киев», топтались к западу от Британских островов в течение суток, опрашивая на 16-м канале (открытый радиоканал связи, его еще называют «канал безопасности») сопровождавших нас англичанина, немца и датчанина: мол, не проплывал ли мимо наш матросик? «Нет, – говорят, – не видали». А потом выяснилось, что этот матросик засыпал на вахте, а ему – то спички между пальцев ног вставляли и зажигали, то ледяную воду за шиворот лили для бодрости. Он понял, что в таком режиме полгода не протянет и сиганул за борт. А вода в этот период около четырех градусов, долго не поплаваешь… Что же делать? Нет, так нет, пошли дальше! Через сутки меня подозвал командир, и, так, чтобы никто не слышал, спросил:

– Ну что, штурман, накаркал?

Я повернулся и пошел в штурманскую рубку. Он меня даже не окликнул…

В Бискае потрепало. Пришлось даже подворачивать на ветер, носом на волну, потому что валяло очень сильно. Готовили только густую кашу на второе, да и то половина экипажа ничего не ела. В коридоре личного состава к пиллерсу привязали мешок черных сухарей, брали все, кто хотел. Желающих, правда, было не много. Никто не обижался на тех, кого укачивало и тошнило. Лишь бы травили в гальюне, а не где попало. Интересно было наблюдать за «Исаченковым», закладывающим неимоверные крены, и за «Киевом», которому 10 баллов по шкале Бофорта и волнение 9 баллов было по барабану. Я спускался к своему приятелю, командиру дивизиона связи Коле Коякову и он организовывал мне возможность по моим делам переговорить с кем-нибудь из штурманов с «Киева». У них и волнение моря, и ветер были на пару баллов меньше. Как же все относительно! Через трое суток все стихло. Народ немного ожил, наконец, нормально поели. Прошли Гибралтар. Еще немного и прибыли в 52-ю точку, место рандеву кораблей 5-й Средиземноморской оперативной эскадры, и стали на якорь в заливе Хаммамет в Тунисском проливе. Командир улетел на вертолете на совещание на «Киев». Старпом объявил на построении борьбу со ржавчиной, ППО и ППР (планово-предупредительный осмотр и планово-предупредительный ремонт). В обед разрешили ловить рыбу с борта. Температура была не так, чтобы жарко, но вполне комфортно, градусов 15–16. Немного расслабились, некоторые отчаянные даже пытались загорать под хилым солнышком. Поймали несколько рыбок, похоже, вполне съедобных, отправили их на камбуз. Прилетел командир и сообщил, что на завтра планируется продолжение работ по распорядку. Вечер завершился вполне спокойно. Солнце село за горизонт и все, кому положено, легли спать.

Еще денек прошел спокойно, подчистились, подкрасились. В обед, правда, было происшествие, которое помню до сих пор. По левому борту, как обычно при стоянке на якоре, был вооружен выстрел – специальная стальная балка, несколько метров длиной, откидывающаяся от борта и устанавливаемая перпендикулярно ему, со штормтрапом и шкентелем с мусингами. Штормтрап представлял собой два конца (веревки), между которыми были вделаны деревянные балясины (ступени-перекладины) на удобном для подъема расстоянии в один шаг вверх. А шкентель с мусингами представлял из себя веревку с «узлами» на ней, чтобы поднимаясь по ней на борт, удобно было на них опираться. (Устал описывать то, что на флоте называется одним словом. Знатоки будут меня поправлять, что не «веревка, а тетива», что не «узлы, а специальные кнопы», и так далее. Прошу прощения.) Выстрела нужны для подъема личного состава и грузов на борт без подхода к жесткому трапу, иначе об него можно разбить катер (баркас, шлюпку) во время непогоды. А под выстрелом штормтрап и шкентель с мусингами просто складываются «гармошкой» в шлюпку и остается только ухватиться половчее за упомянутые причиндалы и подняться на борт.

Так вот, выходим мы, четыре младших офицера, после обеда из кают-компании покурить за надстройку к трубе (там, вообще-то, курить запрещено) и видим картину Репина «Приплыли»:

Держась за шкентель с мусингами, в воде «купается» замполит БЧ-5 старший лейтенант Семенов. Губы посинели, только голова и руки из воды торчат.

– Как водичка? – спрашивает Коля Кояков. – Мокрая?

И швырнул окурок в сторону пловца. А в ответ тишина! Саша Сомов, командир группы воздушной обстановки, быстро сообразил, что дело пахнет керосином и рванул в рубку дежурного по кораблю. Мы с Юрой Овчинниковым – комбатом главного калибра и Колей Кояковым быстро спустились на шкафут к выстрелу. Через несколько секунд по всем линиям: «Человек за бортом! На рабочий катер, катер к спуску! Команде катера в катер!» Мы со шкафута только успели бросить спасательный круг, да и то без толку, так как Семенов был не дурак и предпочел держаться за крепкий шкентель, а не за круг, хотя бы и на прочном фале. (Это мы так подумали.) Буквально через две минуты подошел рабочий катер без кормового флага, и Семенова кое-как втащили на борт. Руки его еле оторвали от шкентеля с мусингами, за который он так старательно держался. Командир рабочего катера Миша Баев водрузил флаг на место.

Далее все по плану. Катер подняли вместе с экипажем и установили на кильблоки, Семенова – в санчасть, в руки опытного начальника медицинской службы Андронатия Виталия Борисовича, который знал, как согреть замерзшего изнутри и снаружи. Семенов объяснил потом, что просто хотел окунуться, но не учел, что как только очутился за бортом, его просто обожгло ледяной водой. Он мертвой хваткой вцепился в шкентель и ждал помощи до тех пор, пока мы не вышли покурить. А время подобрал специально в обед, чтобы никто не видел. (Такие фокусы были категорически запрещены). Если бы его оторвало, то унесло бы течением черт знает, куда и шансов не было бы никаких. Короче, обошлось, – и слава богу. От командира, правда, Семенов получил по полной программе.

Через день мы узнали, что в Средиземку пожаловал тяжелый атомный авианосец США «Нимитц» (водоизмещение около ста тысяч тонн, длина 333 метра, высота надводного борта порядка двадцати метров), возглавляющий авианосную ударную группу (АУГ). Нам, как кораблю, имеющему наиболее свежие энергетические установки, было поручено выполнять задачу КНС (корабля непосредственного слежения). Поэтому, недолго думая, утром выдвинулись навстречу супостатам. Через сутки с небольшим встретились. Впечатление, надо сказать, не слабое. «Нимитц» шел в окружении десятка боевых эсминцев и фрегатов УРО, а по корме у него болтались плавмастерская и плавгоспиталь. Мы сбросили ход и, находясь у главной цели по правому борту, пропустили ордер вперед, развернулись на восток и, построив всех свободных от вахты по левому борту, добавили ход. Как корабль хоть и 1 ранга, но, несомненно, классом пониже, «Безупречный» обязан был поприветствовать «монстра». Сыграли «Захождение», приспустили флаг, вахтенный офицер вышел на крыло мостика и отдал честь. На полном ходу проскочили мимо «Нимитца», отдали почести как положено. Когда мы были у них на траверзе, на мостик вышел один офицер, коротко козырнул, они приспустили на пару секунд звездно-полосатый флаг и все. Мы сбросили обороты винтов и опять скатились на кормовые курсовые углы главной цели. На 16-м канале запросили место в ордере, но наш запрос был проигнорирован. Умылись, как говорится! Но память у нас хорошая. До утра держались в кильватер ордеру на удалении 3–4 мили.

Утром на мостик поднялся наш стармех капитан 2 ранга Веселов Виталий Федорович. Вот кого хотелось бы помянуть добрым словом (за весь поход ни одной поломки). Они с командиром корабля коротко посовещались и о чем-то договорились.

Часов в 9 утра на «Нимитце» начались полеты. С интервалом примерно 3–4 минуты в небо поднимались самолеты. Красиво, ничего не скажешь. Мы заняли место на правом траверзе авианосца, чтобы нам было виднее, как они упражняются. Тем временем механик организовал на юте сварочные работы. Как я узнал потом, два матросика в засаленных робах вытащили на ют кусок железа от пайолы, прихватили его к стальной палубе и, выбрав самый толстый электрод для подводной сварки, аккуратно, под присмотром командира БЧ-5, «размазали» его по пайолине. В это время на ГКП началось самое интересное! Я был как раз там. На 16-м канале сначала по-английски, потом почти без акцента, по-русски офицер с «Нимитца» стал убедительно просить нашего командира прекратить сварочные работы, так как сварка наносит значительный ущерб качеству связи диспетчера полетов с самолетами при посадке на авианосец, и это может плачевно кончиться. Кстати, нам тут же было предложено место в ордере: удобные нам сектор пеленгов и диапазон дистанций. Командир благосклонно согласился, сварку прекратили. Больше америкосы особо не выпендривались, спесь куда-то слетела.

Собственно, корабль непосредственного слежения один против такой компании долго не продержался бы, ну, минут, может быть, 15–20. Но американцы знали, что где-то в районе находится наша многоцелевая атомная подводная лодка, которая может разнести всю авианосную ударную группу в пух и прах одним залпом. А наша задача состояла в том, чтобы каждые 30 минут «выстреливать» в атмосферу координаты главной цели с максимальной точностью. Чтобы принять эти координаты и перенацелить ракеты, нашей подлодке даже не надо было всплывать. Для этого всего на несколько секунд всплывала радиоантенна на специальном буйке, находящемся «на спине» лодки, но за это время обнаружить саму лодку практически невозможно. А самонаводящиеся ракеты, в случае необходимости, выпущенные с лодки даже в старое место цели, с легкостью нашли бы и авианосец, и всю его компанию. За 30 минут далеко не убежишь. Поэтому противолодочные самолеты, взлетающие с «Нимитца», щедро, примерно каждые 4–5 минут сбрасывали в воду радиогидроакустические буи (РГАБы) в надежде обнаружить нашу ПЛ.

Сначала мы притормаживали, поднимали буи для изучения, складировали их для доставки в базу. Этим занимался разведчик (специалист по радиоэлектронной разведке). Потом, когда их стало достаточно много, поступило предложение от командира БЧ-2: если все, что брошено в море – ничье, надо топить РГАБы нещадно. Командир согласился с деловым советом. На крышу ГКП был доставлен матросский матрац (и зачем-то подушка), ротный пулемет Калашникова со снаряженной стопатронной лентой в коробке. Командир корабля, посоветовавшись с разведчиком, резонно посчитал, что стоимость патрона к РПК около 60 копеек, а стоимость РГАБа от тысячи до двух тысяч долларов. На матраце удобно расположился командир зенитной ракетной батареи старший лейтенант Рогожин Сергей, неплохо управлявшийся со смертоносной штуковиной.

И понеслось. Бах! – полторы тысячи долларов на дно. Пиф! – полторы тысячи долларов на дно. Паф! – полторы тысячи долларов на дно. Стрелял Рогожин хорошо, топил вражеские устройства максимум со второго выстрела. Конечно, мы помогали Сереге, подворачивая по докладам сигнальщиков на сброшенные буи, не сильно отклоняясь от курса, облегчали задачу стрелку.

Когда Серега был на вахте, его подменял Юра Овчинников. Разумеется, «охотой» занимались только в светлое время. Америкосы психовали, но, молча, утирались. Притормаживать все же приходилось, потому что поднимали еще и мусор, выброшенный с авианосца. Кстати, американцы, в отличие от нас, выбрасывали мусор только в пластикатовых мешках, поэтому не тонул он долго. Подбирали его с помощью громадного сачка, специально изготовленного для этих целей. Наш разведчик тщательно перебирал содержимое пакетов, выискивая хоть какие-нибудь бумажные документы.

Через две недели АУГ ушла в территориальные воды Италии, в Неаполь на отдых. Мы, не теряя времени, пополнили запасы от танкера, отмылись, отоспались и болтались за пределами территориальных вод. Сам «Нимитц» оставался на рейде на бочках в окружении нескольких кораблей, ставших на якорь. Часть кораблей охранения вошла в порт Неаполя. Мы вынуждены были только наблюдать, как с их кораблей спускались катера и их моряки отправлялись в порт на отдых. Было немного обидно, но ничего не поделаешь. Если бы и мы приперлись в Неаполь, отдыхать вместе с ними, это было бы нечто. Но нас туда никто не звал.

Через десять дней АУГ вышла из Неаполя, построилась в походный ордер и «попылила» по своим делам. Мы заняли привычное нам место в походном порядке и продолжили методично портить супостатам настроение. Надо сказать, что уничтожались только те буи, которые нам попадались по ходу движения, а не все подряд. Была попытка «Нимитца» оторваться от нас, бросив корабли охранения. Он развил скорость до 30 узлов. Мы сыграли «Боевую тревогу», привели в состояние полной готовности аварийные группы и, дав 32,7 узла, обошли атомного монстра, как стоячего. Больше желания экспериментировать у американцев не было. Да и в случае чего, один на один наш корабль мог бы постоять за себя против кого угодно. И они это понимали. Поэтому вернулись в ордер и больше не рыпались. Так прошло порядка трех месяцев. Они эпизодически заходили в Неаполь, мы поджидали их за пределами тервод Италии. Потом у них боевая служба кончилась и мы проводили их до Гибралтара. Расстались без сожаления. Нам дали деловой заход в Триполи.

Готовиться к визиту в Триполи вернулись в 52-ю точку. Там произошел интересный эпизод. Уже было жарко и мы носили тропичку (тропическую форму одежды: шорты, курточку, пилотку с козырьком). На коленках отросла растительность. И вот, как-то днем сигнальщики доложили, что наблюдают странную надводную цель. Как потом оказалось, двоих отдыхающих, катающихся на гидровелосипеде, течением унесло в Тунисский пролив прямо к месту, где стояли на якоре корабли нашей эскадры. Никаких запасов у них, конечно, не было, и сейчас они голодные и умирают от жажды. Катер с «Исаченкова» подобрал бедолаг, их подняли на борт, напоили-накормили, угостили по полной программе. Причем, напоили не только водой. Начальство вызвало катер береговой охраны Туниса и незадачливых любителей морских прогулок вернули в родные пенаты.

Был еще интересный эпизод. Стоим на якоре там же, в 52-й точке. Солнышко светит, ни облачка, полный штиль, слабенькая зыбь с запада. Командир корабля дремлет в своем кресле на ходовом мостике, уперев ноги в подоконник окна. Вдруг доклад сигнальщиков:

– Левый борт 75, дистанция 200 метров, черепаха!

Командир встрепенулся, пошел на левый борт мостика, навел визир в указанном направлении. Подошел к громкоговорящей связи и дал команду: «Командиру БЧ-2 с пулеметом на ГКП!»

Потом подумал и добавил: «На командирский катер, катер к спуску!

Команде катера – в катер!» Прибыл командир БЧ-2. Пулеметная лента не убрана в коробку, болтается до палубы. Одним словом, Рэмбо. Командир подошел еще раз к визиру, уточнил пеленг, дистанцию и говорит:

– Пошли на сигнальный мостик.

Прибежал заспанный Сережа Серин, мой младший штурман, командир командирского катера – уточнить задачу. Забрались на сигнальный мостик. Матраца нет, его уже убрали. Командир берет пулемет и, расставив ноги на ширину плеч, из положения стоя, дает три очереди штук по десять. Пулемет работает мягко, ровно, ствол почти не дергается. После первой очереди черепаха поплыла кролем, вразмашку и только по поверхности, в направлении строго от корабля.

– Ну, Серин, иди, поднимай. Она, небось, как решето.

Серега уже разобрался в задании без объяснений и бегом отправился на катер. Черепаху подняли с помощью сачка, которым подбирали мусор за «Нимитцем». При внимательном рассмотрении добытого экземпляра на нем не было обнаружено ни одной царапины! Всем разрешили сфотографироваться с черепахой на юте. Весила она килограммов 40, в диаметре была около полуметра. Фотосессия продолжалась часа два. Народу-то больше трехсот моряков. Потом нашу невольную гостью торжественно отпустили с парадного трапа в родную стихию. Чуть ли не бескозырками махали. Трогательно до слез.

Потом был заход в Триполи (Ливия). Я заранее проработал все предполагаемые маневры на карте самого крупного масштаба из имеющихся в наличии, так что имел полное представление о предстоящих телодвижениях.

При входе в порт нам зачем-то дали лоцмана. Лоцман – араб, говорящий, разумеется, на международном морском английском, сразу занял место на мостике возле командира и начал что-то уверенно лопотать. Я, сын старшего смены лоцманов Калининградского морского порта, уверенно вел корабль к причалу. Лоцмана надо было нейтрализовать, поэтому командир вызвал начальника службы снабжения и попросил принести нашего фирменного напитка и пару бутербродов. Фирменный напиток представлял собой спирт, разведенный водой со щедрым добавлением вишневого сиропа, этакий «вишневый ликер».

Через 10 минут процесс пошел, так что лоцман перестал комментировать мои доклады командиру о том, куда и как рулить. Через некоторое время подошли к причалу, выделенному нам для швартовки, где нас ожидали два буксира. На причале были построены две швартовные команды в необычных для нас пенопластовых спасательных жилетах, непонятной желто-розовой расцветки. Опустили обе ВДРК и без помощи буксиров прижались точно к месту швартовки. Не было ни бросательных концов, ни проводников, заводили сразу швартовые концы. Швартовались буквально несколько минут. Обтянули основные, завели по дополнительному в нос и в корму, чтобы не таскало взад-вперед, и поставили трап. Швартовные команды на причале аплодировали, как в самолете при посадке. Флаг перенесли на ют, подняли гюйс.

На причале ждал Чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза в Социалистической Народной Арабской Ливийской Джамахирии со свитой. У нас на юте был выстроен почетный караул. Ребят в почетный караул подбирали еще в базе. Всего 20 человек и два запасных. Все ростом выше метр восемьдесят, красавцы. Новые наглаженные белые голландки с не выцветшими форменными воротниками (гюйсами), новые майки-тельняшки создавали впечатление свежести и бодрости. Белые наглаженные брюки, белые парадные ремни с блестящими, как золото надраенными бляхами, белые перчатки, белые бескозырки с черными лентами и надписью на них «Северный флот» гармонично завершали антураж. Все участники почетного караула были похожи друг на друга как братья-близнецы, несмотря на разницу в национальностях. Ну и нельзя не сказать о том, что в руках членов почетного караула было необычное для флота оружие-СКСы, самозарядные карабины Симонова с примыкающимися штыками, которыми пользуются роты почетного караула на парадах и производят неизгладимое впечатление на граждан. Слаженность почетного караула просто поражала, так как отрабатывалась каждый день с момента, как только мы узнали, что идем на боевую службу. Ребята умели просто жонглировать карабинами, как игрушечными. Возглавлял почетный караул помощник командира корабля капитан-лейтенант Васильев Сергей Игоревич, одетый в белую парадную форму с золотым аксельбантом, красавец и умница парень, тоже не хилого роста, необычайной строевой выучки и подтянутости. При церемониале участники почетного караула смотрели на Посла сверху вниз как 33 богатыря из сказки Пушкина о царе Салтане. Короткая приветственная речь Посла, ответное троекратное «Ура!» и торжественная встреча состоялась.

По поводу нашего прибытия во дворце ливийского руководителя Муаммара Каддафи был дан прием. Форма одежды парадная. Было нас человек тридцать офицеров и мичманов, назначенных командиром корабля для участия в банкете.

К борту подкатил красивый белый автобус. Мы расселись поудобнее и поехали. По пути секретарь консульского отдела посольства рассказал нам про местную жизнь и обычаи. Мы поерзали на сиденьях, ощупывая во внутренних карманах парадных тужурок плоские фляжки с шилом, когда он рассказал, что в Ливии сухой закон и за употребление спиртных напитков можно запросто угодить в тюрьму. Зато про народ мы слушали с удовольствием. Каддафи действительно заботился о народе. Какие льготы были у граждан Ливийской Джамахирии в то время, можно прочитать в Интернете, хотя дело это уже прошлое…

Приехали, осмотрелись, вошли в фойе. Помыли руки в уборной, удивились чистотой и современностью сантехники. Громадный зал, красиво и богато! Огромный стол, составленный кругом из отдельных столов и накрытый белыми накрахмаленными скатертями, как на свадьбе, ломился закусками на блюдах и фруктами в вазах; бутылки, разумеется, только с минеральной водой и соками. Рассаживались через одного: наш офицеры и мичмана чередовались с ливийскими офицерами, всего человек 50–60. Налили в бокалы напитки и старший от принимающей стороны произнес речь на вполне приличном русском языке. Выпили за дружбу и сотрудничество. Появились официанты, все – мужчины, и принесли по первому блюду. Что-то вроде бобов в остром томатном соусе. Дело происходило часов в 15–16, поэтому, не пообедав на корабле, мы с аппетитом принялись за бобы. Буквально через три минуты опять появились официанты, отобрали у нас недоеденные бобы и поставили перед каждым по тарелке риса с какой-то мясной подливкой. Мы перестроились и нажали на рис. Через три минуты принесли жаркое с картошкой. Мы опять перестроились и поднажали на жаркое. Но через три минуты опять появились официанты и принесли пасту с ветчиной и зеленью. Перестраиваться было уже лень. Мы вышли в уборную и сделали по глотку. Когда вернулись, ливийские офицеры потянули носами. Многие из них учились в СССР и знали, что означает этот запах. Некоторые из них даже сносно лопотали по-русски, и объясняли нам, где и когда учились.

В конце приема на столах появились салатники, наполненные водой с плавающими в ней нарезанными колечками лимона (как потом выяснилось, ополаскивать пальцы рук). Тринадцатым блюдом были королевские креветки, четырнадцатым подали лангустов в помидорном соусе, пятнадцатым омаров вместе с приданными щипцами, блестящими как хирургические инструменты. Но мы уже есть не могли. Мы наелись бобами с рисом. О десерте, шестнадцатом блюде: пирожном под фруктовым соусом с фисташковым мороженым, речи не шло вообще. Потом оказалось, что чем выше уровень приема, тем больше блюд подается. Но нас-то об этом никто не предупредил.

На следующий день вечером, когда уже стемнело, к трапу подкатил легковой автомобиль-универсал. Из него вышли два ливийских офицера и попросились подняться на корабль, чтобы им организовали экскурсию.

Дежурный по кораблю придержал их и, передав на попечение командира вахтенного поста у трапа, отправился доложить командиру о визите неожиданных гостей. В каюте командира состоялось короткое совещание. Участники совещания: командир и особист. Решено было, что экскурсию проведут штурман (а), так как им обязательно захочется посмотреть ходовой мостик, и косящий под кого-то из БЧ-7 (боевая часть управления) оперуполномоченный особого отдела, обслуживающий наш корабль на боевой службе Саша Ядревский (то есть второй участник совещания). Саша от командира спустился за мной, объяснил обстановку, и мы вышли к трапу.

Поздоровались, откозырялись, познакомились. Ребята неплохо понимали и говорили по-русски. Оба в свое время учились в Поти, у нас в СССР. Это значительно упрощало задачу. Пошли по кораблю, прежде всего на ходовой мостик, как и предполагалось. Покрутили визиры, потрогали ручки телеграфа, посидели в командирском кресле. Потом Абдул предложил попробовать угощения, которые остались у них в машине на причале. Я сразу понял, куда они клонят, но виду не подал. Отбой уже состоялся, по коридорам не блукатили матросы и мы в два захода вчетвером перетащили из машины в каюту особиста ящики с фруктами: апельсинами, мандаринами, яблоками, грушами, виноградом, инжиром, чего там только не было, даже арбуз! Я сходил в каюту за шилом и предложил офицерам ливийского флота выпить «по пять капель» за содружество флотов. На наше удивление и Анвар и Абдул дружно согласились. Саша подколол насчет: «А как же Аллах? Не накажет?» На что Анвар резонно сообщил:

– Корабль железный, Аллах не видит!

Обстановка сразу разрядилась, приняла неформальный характер и Саша принялся пытаться добыть из гостей хоть немного, хоть на одно донесение, информации. Мы угощали ребят папиросами, а они нас сигаретами с фильтром, они резали арбуз, а мы наливали «по пять капель». Время прошло быстро. Провожая ливийских офицеров к трапу, мы уже испытывали к ним теплые чувства. Перед тем, как ливийские офицеры сошли на причал, Саша спросил у них:

– Как же вы поедете, у вас же за это в тюрьму попасть недолго?

Абдул сказал:

– А мы сейчас и не поедем, в машине выспимся, как следует, потом поедем.

Они отогнали универсал от трапа метров на 25, чтобы в случае чего не было никаких подозрений и намеков на причинно-следственные связи.

Визит в Триполи завершился быстро, и мы засобирались домой.

Снимались со швартовов без суеты, но очень быстро. Безо всяких буксиров самостоятельно развернулись носом на выход и выскочили в Средиземку. Выходили без лоцмана, он даже не напрашивался. Боевая служба подходила к концу. Нас ждали дома. Но от командования эскадры поступил приказ проводить до Черноморских проливов антарктическую китобойную флотилию «Советская Украина», которая возвращалась из последнего рейса. Надо сказать, что я вообще не слышал, чтобы кто-то из советских китобоев ходил на промысел с 1975 года. Мой отец – капитан китобойца, китобойного судна, ходил в Антарктиду с 1961 по 1975 год. Потом китобойку закрыли. И тут такая встреча.

Правда, китобойцев во флотилии было всего три. Последний рейс ходили в усеченном составе. Плавбаза не представляла для меня особого интереса, а вот знакомые с детства обводы китобойцев вызвали и восторг, и тоску, и бурю всего остального. Ребенком я неоднократно жил на таком судне в каюте гарпунера напротив каюты отца и даже однажды ходил в море на переход на ремонт из Калининграда в Лиепаю, когда отец, нарушая все инструкции, взял меня с собой. Весь вечер меня, десятилетнего подростка, возбужденного гордостью за первый выход в море, пытался уложить спать старший помощник капитана Ольшевский. Уговорил только тогда, когда пообещал поднять меня в 4 утра и посадить в «воронье гнездо» – специальную «бочку» на мачте, предназначенную для наблюдения за надводной обстановкой на промысле и обнаружения китов, чтобы я при приближении Лиепайского порта кричал «Земля!»

По взаимной договоренности с замыкающим китобойцем, вооружили канатную дорогу между ним и нами. У них заканчивалась еда, не было никаких свежих овощей и фруктов. Их экипаж составлял всего 31 человека. Мы поделились с ними, а они щедро угостили нас китовой тушенкой, китовой колбасой, и даже прислали нам пятилитровую металлическую емкость спермацета, которую потом командир делил между офицерами по 250 граммов. Спермацет, китовый жир, вообще, вещь удивительная. Ожоги заживляет быстрее любого из лекарств. Представляет собой прозрачный воск с голубоватым отливом, но при попадании на кожу, начинает таять от температуры тела и растекаться тончайшим слоем, заживляя любые раны. Дома иметь его хоть немного – за счастье. Ладно, проводили китобоев, пожелали им благополучного возвращения в Новороссийск и повернули домой.

Домой! Как много значит это слово для моряка! Это и предвкушение встречи с женой, и желание ощутить своего ребенка на руках, и гордость за выполнение важного государева дела. Правда, после выхода из Гибралтара, нас завернули налево к Мавритании. Там занимались рыболовным промыслом наши траулеры. В свое время, несколько лет назад, в районе промысла наших рыбаков «хулиганили» мавританские военные моряки, и нам надо было просто пройти по району: «продемонстрировать Флаг», чтобы даже не думали ни о чем подобном. Не обнаружив никого нежелательного, опросив рыбаков, наконец, повернули домой, на север.

Бискай встретил нас спокойствием и великолепием. Почти безоблачное небо, полный штиль. Несколько часов нас сопровождали красавцы дельфины, они резвились, выпрыгивали из воды, и пытались обогнать наш корабль. Видели даже нечто похожее на кашалота. Нас постоянно сопровождали альбатросы, паря в голубом воздухе на уровне ходового мостика. Потом пристроился французский боевой кораблик, но скоро отвалил, задымил и потерял ход. Все-таки мы шли полным ходом, а это 18 узлов. Видимо, старичок не выдержал.

До дома оставалось всего несколько дней, когда у всех разом закончились сигареты, папиросы и курево вообще. У меня была трубка, которую подарила мне супруга Татьяна еще перед переходом на Дальний Восток, когда я штурманил на предыдущем корпусе такого же эсминца. Я не пользовался ей пока у меня, так же как у всех не кончились папиросы. Кстати, когда, собираясь на боевую службу, я закупал курево, то покупал «Любительские» папиросы. Из экономии. Но при случае, объяснял, что папиросы гораздо безопаснее в море, так как если папиросу оставить в пепельнице, она сразу погаснет. А сигарета с фильтром будет тлеть, пока не выгорит до фильтра и при падении может устроить пожар. В море, как известно, качает. А про экономию молчал, чтобы сохранить лицо. Но папирос в пачке было 25, а сигарет только 20. «Любительские» стоили 25 копеек, а сигареты с фильтром полтинник. Простая арифметика: за 20 сигарет 50 папирос! Так вот, достал я трубку и закурил припрятанного табачку «Клан» после вахты в каюте. В коридор потянуло чем-то вкусным и необычным. Через три минуты в дверь просунулась голова из соседней офицерской каюты:

– Это что, трубка? Голландский? Покурить не дашь?

– Нет, – говорю, – трубку, лошадь и жену не доверю никому, сам знаешь.

– Ну, черт с ним, тогда табачку дай?

– Табачку? Возьми немножко.

Через пять минут тянуло уже из соседней каюты, но уже самокруткой из газеты, набитой мелко нарезанным ножницами «Кланом». Приходил еще один проситель, пришлось отказать.

У Британских островов, даже раньше, где-то от Ла-Манша опять нарисовалась группа сопровождения из натовских кораблей. Провожали до линии Нордкап-Медвежий, там зона их ответственности закончилась, и они отстали от нас. Но тут же появилась «Марьята», разведывательное судно НАТО, с которым мы десятки раз сталкивались на выходах из базы в полигоны на учения и тренировки. Повеяло чем-то родным. «Марьята» провожала нас до границы территориальных вод, когда мы уже нацелились на вход в Кольский залив. До заветного причала оставались какие то 3 часа. Возбуждение нарастало как снежный ком.

Получив «добро» на вход, надо было сбросить ход до среднего, до 14 узлов. Да какой там! Влетели, еще час шли полным и только у острова Сальный сбросили ход до нормативного. Не знаю, что творилось на постах наблюдения и связи, но впоследствии нам никто претензий не предъявил. И вот подход к причалу, момент ответственный. Подходили правым бортом носом на осушку. Командиру корабля ничего докладывать уже не надо было, он все сам видел и прекрасно справлялся. Надо было правильно оформить окончание прокладки на картах, заполнить навигационный журнал, чтобы сдать его в «секретку», закрыть и опечатать стол с секретными картами, но с неумолимой силой тянуло на правое крыло ходового мостика – посмотреть где они, мои родные, мои любимые жена и сын. Выскочил, глянул, на причал пока никого не пускают. Быстро завершил свои штурманские дела, все закрыл и опечатал. Ошвартовались без замечаний, поставили трап, вооружили фалрепа, выставили вахту у трапа. Получил «добро» у командира сойти на причал и найти своих. Поворачиваюсь, чтобы выйти с ГКП, и вдруг встречаюсь глазами с моим спецом по электронавигационным приборам старшиной 2 статьи Валаускасом, выключающим эхолот на ГКП. Заминка на одно мгновение, за которое я понял, что для офицеров и мичманов возвращение в базу это приход домой, а для матросов и старшин срочников – лишь один из эпизодов в их службе, которая закончится лишь тогда, когда они пересекут порог родного дома. Столько грусти было в ироничном взгляде старшины…

Наконец, я на причале. Вот они! Сначала не узнал – жена похорошела, еще бы! Сын заметно подрос. Расцеловались, сына на руки, жену обнял, пошли в каюту. Смятение, о чем говорить не знаю. Суета, какие-то глупые вопросы, вроде: «Ну, как вы здесь?», «Ну, как ты там?» и тому подобные. Только дома, вечером, после праздничного стола, я пришел с боевой службы.

1985 год, стоим в Балтийске, изображаем флагманский корабль Балтийского флота до перехода на флот Тихоокеанский. В перерывах между выходами в море развлекаемся походами в «Золотой якорь», местный ресторан (он же и гостиницы, где, кстати, бывал и Иосиф Бродский) с репутацией злачного места. Как-то вечером пошли туда впятером. Утром на подъеме флага не оказалось моего соседа по каюте, минера Сереги. Командир и старпом не особо приглядывались, вроде бы ничего не заметили.

Ничто не предвещало, но, как говорят на флоте, произошло то, что и требовалось предположить. В 10 утра прибыл почтальон и принес телеграмму от жены Сереги: «Встречай Храброво 13. 15 целую Люда». Храброво, надо отметить, это аэропорт под Калининградом. Так как Сереги еще не было на борту, мы, его друзья, прочитав это радостное сообщение, приняли решение отправить в город четыре экспедиции в составе одного офицера и одного мичмана в каждой по предполагаемым местам дислокации заблудшей овцы. В принципе, эти места мы все знали, так как контингент дам в вышеупомянутом заведении отличался завидным постоянством. Задача была простая как дважды два: найти и доставить тело на борт, желательно так, чтобы начальство не заметило. Времени оставалось мало, поэтому в аэропорт Храброво встречать Люду отправился начальник химической службы Юра, имеющий жизненный опыт и знающий, что сказать Люде про то, «чем занят Сережа». Тем более, что оба они были из Питера и Юра Люду знал. Задача у Юры была простая – как можно дольше тянуть время с прибытием Люды в славный город Балтийск.

Юра в указанное время встретил Люду, вручил букетик «от Сережи», сказал, что Серега дежурит по кораблю, но вечером будет свободен. Подошел автобус, но Юра убедительно соврал, что за ними должен приехать штабной УАЗик, и автобус, приняв пассажиров, уехал. Прошло полчаса, прибыл новый автобус, но Юра еще убедительней заявил, что Серега настойчиво уговаривал начальника штаба предоставить машину для доставки дражайшей супруги в гостиницу, то есть тот самый «Золотой якорь». И, мол, будет очень неудобно, если сейчас приедет УАЗ, а Люды и след простыл. Люда согласилась. Важно было не переиграть, поэтому на пятый автобус они все-таки сели и в 18. 30 уже входили в гостиницу.

А тем временем, примерно тогда, когда приземлялся самолет с женой, Серегу отыскали по одному из злачных адресов. Кое-как, подпирая с двух сторон, его доставили на борт, И сразу же отправили в санчасть.

Опытный начальник медицинской службы Виталик сразу приступил к делу. Я, как сосед по каюте, пришел посмотреть на эту «комедию с трагедией», разворачивающуюся в нашем центре по оказанию разнообразной помощи загулявшим и пропавшим. Первым делом Виталя развел пару кристалликов марганцовки и заставил Серегу выпить раствор. Серый посетил гальюн и вытряхнул из себя остатки вчерашнего пиршества. Но доктор был неумолим и подкрепил эффект от марганцовки парой капель нашатыря, разведенного в стакане прохладной воды. Серега еще раз пообщался с белым другом (унитазом), но попросил не усердствовать, а то, мол, он сдохнет невзначай. Виталя поменял тактику. Следующим «пойлом» было двадцать миллилитров сладенькой глюкозы, добытой из четырех ампул. Потом начмед вкатил Сереге укол димедрола с анальгином в левую ягодицу и закрепил успех, проделав то же самое с правым предплечьем. Пациент лег на банкетку и немедленно отправился в царство Морфея. Мы стащили с него штаны, подумали, и сняли форменную рубашку. Удивлению нашему не было предела, когда мы увидели, что Серега был изрядно поцарапан знакомой нам ненасытной кошкой. Док принял мудрое решение – поставить на царапины банки. Пока Серега, как младенец, пускал пузыри, все было организовано в несколько минут. Пациент даже не шелохнулся. Но вот когда, разбуженный на ужин, он продрал глаза, то немало удивился, увидев себя в зеркале. Дело в том, что банки ставились не в определенном порядке, как положено, а на царапины, которые неизвестная мадам наделала Сереге не закономерно: например, на руки, плечи и вообще, кое-как.

Хорошо, что док не присутствовал во время пробуждения спящего красавца. А то не избежать бы членовредительства и рукоприкладства. Правда за ужином начхим Юра успокоил Серегу, сказав, что он все предусмотрел и друзья не покинут друга в беде. Оказывается, после того, как Люда была размещена в гостинице, он прямиком отправился в местный винный магазин и приобрел все необходимое. Необходимым Юра счел шампанское, десертное вино, столовое красное полусладкое вино, коньяк, водку, пиво и ликер (только самогона не хватало). Такой ассортимент гусара бы свалил. Как он все это дотащил до корабля и его не взяли за цугундер, одному богу известно…

После ужина на званый банкет в гостиницу «Золотой якорь» отправились: ваш покорный слуга собственной персоной, «сменившийся с дежурства уставший супруг» Серега, гостеприимный и услужливый друг семьи начхим Юра и организовавший львиную долю закуски помощник командира корабля по снабжению, тоже Серега. Звали и начмеда, но док сказал, что не пьет и нам не советует. По пути мы скинулись на определенную сумму, чтобы компенсировать Юре расходы, связанные с приобретением нейтрализующих препаратов для Людмилы.

В 20. 00 было открыто шампанское, в 20. 15 началась «артподготовка», в 21. 30 в ход пошла тяжелая артиллерия, в 22. 30 «противник» был повержен, уложен и накрыт одеялом. В 6 часов утра в гостиницу «Золотой Якорь» прибыл рассыльный с эскадренного миноносца «Предусмотрительный», постучал в дверь номера 6 и доложил, что капитану-лейтенанту В. (то есть Сереге) необходимо срочно прибыть на корабль, так как через два часа мы выходим в море на трое суток.

Через три дня Серега был отпущен проведать жену. Следов от банок и царапин как не бывало. Как выяснилось, даже из безвыходных ситуаций выход есть.

Город Североморск. Начало 80-х. Дом офицеров флота. Идет разбор полетов за выходные. В президиуме командующий флотом, полный адмирал, и член Военного совета, начальник политуправления флота, вице-адмирал. В зале командиры соединений, кораблей и замполиты. Командующий:

– Командир эсминца «Безудержный», встаньте! Наблюдал вас вчера в Мурманске, в ресторане «Пилорама», простите, оговорился, «Панорама». Неприглядная картина маслом, я бы сказал. По маневрированию и прецессии я оценил бы вас на 9 баллов по шкале Бофорта. Ну, я понимаю, пришел в ресторан, ну выпил грамм пятьсот…

Член Военного совета подсказывает, прикрыв рукой рот:

– Триста!

Командующий продолжает:

– Ну, и еще триста! Так, может, уже хватит?

В зале немое молчание. Но в душе у каждого бурные аплодисменты.

На пятом курсе КВВМУ нас отправили на стажировку. Мне родители посоветовали ехать на Северный флот. Что я и сделал. Попал на стажировку в бригаду десантных кораблей. Место мне отвели на сторожевом корабле 50-го проекта («полтиннике»). Корабль был неисправен, намертво привязан к причалу под штабом флота. По ночам в моей кормовой каюте, где было чуть-чуть теплее, чем на причале, ко мне приходила крыса. То ли погреться, то ли поесть. Стажировка была неинтересной, и я попросился на большой десантный корабль (БДК). Сначала меня отправили на «поляка» 775-го проекта, потом на «Петруху» – БДК советской постройки «Петр Ильичев». Стажировка прошла нормально. После окончания училища я опять отправился на СФ и вроде был назначен на польской постройки БДК в бригаду десантных кораблей дивизии морских десантных сил Краснознаменного Северного Флота. Это я, наивный, так думал.

Прошел месяц. Я сдавал зачеты на самостоятельное управление боевой частью, осваивал средства кораблевождения, даже пару раз выходил в море под присмотром штурмана с соседнего корабля. Был уже сентябрь, когда меня вызвали в отдел кадров флота. Я с легким сердцем прибыл в указанный кабинет, бодро отрапортовал капитану 2 ранга, что, мол, такой-то лейтенант по вашему приказанию прибыл. Капдва заулыбался, поздоровался со мной за руку и изрек:

– Вот, что, лейтенант, дело такое. С бригады десантных кораблей год назад отправили на классы капитан-лейтенанта Шишковского, он отучился, вернулся, а теперь его девать некуда. M^i решили его назначить на твое место, а тебя переместить. Так что пойдешь на остроносый, боевой корабль. Это тебе не БДК.

Я насторожился:

– На какой?

– На гвардейский большой противолодочный корабль «Гремящий».

– А на каком он причале стоит?

– Кажется, на семьдесят третьем.

Я уже знал обстановку в главной базе СФ и спросил:

– Так здесь же всего около двадцати причалов?

На что кадровик ответил:

– Правильно, это в Балтийске!

Я чуть не охренел. Отклонюсь от курса. Я женился на четвертом курсе в феврале 1978 года. Познакомились с женой в Москве, в ноябре 1975 года, когда мы участвовали в параде на Красной площади в честь очередной годовщины Революции. Соответственно, моя жена была москвичкой. А я – калининградец. Мы жили у моих родителей в Калининграде, а в отпуск ездили в Москву, к родителям Татьяны. Так вот, когда мы отправлялись к месту службы в Североморск, собрали два багажа, один из Калининграда, другой – из Москвы. Один багаж получили почти сразу, как только приехали на Север. А второго нет и нет. Несколько раз ездили в Мурманск на вокзал, предъявляли квитанцию. Один раз нам сказали, что, мол, ваш багаж выдан. Причем выдан именно нам. Пошли в милицию, написали заявление, что пропал багаж, перечислили по списку все, что в нем было (список еще дома составлялся). Лейтенант милиции, молодой парень, принял заявление, пококетничал с Татьяной, побравировал наличием у него пистолета и сказал, что дело наше практически безнадежное. И отпустил, посоветовав ждать. Сообщим, мол, когда что-нибудь выяснится. В пропавшем багаже были постельное белье, мои зимние комплекты форменной одежды, посуда и многое другое. А тут мне предлагают ехать в Балтийск. А вещей-то нет, да и денег-то осталось с гулькин нос. Подъемные деньги почти кончились. Засада, одним словом. В общем, прихожу к комбригу, объясняю ситуацию. Получаю отсрочку до решения вопроса с багажом. Ждем.

И, надо же, приходит письмо с приглашением в Мурманск, к тому самому лейтенанту милиции. Приезжаем в Мурманск. Идем в линейное отделение, заходим в знакомый уже кабинет. Видим, лежат наши вещи на диванчике, на стульях, на столе… Натюрморт еще тот. Лейтенант улыбается во весь рот:

– Забирайте, – говорит, – ваши вещи.

Мы, конечно, опешили. А ящик где, мол, как забирать-то, без ящика? Лейтенант объяснил, как было дело. В Мурманске жил и работал на рыболовном траулере Черных Сергей, только не Витальевич, а Викторович. Кстати, тоже калининградец. Как-то раз приходит с моря Сергей и сразу к почтовому ящику, посмотреть, кто чего прислал. И среди прочих писем видит извещение. Посылка, точнее, багаж пришел. Сел на свои «Жигули» и приехал на вокзал, в багажное отделение. Предъявил квитанцию, и ему выдают громадный ящик, который в машину никак не входит, хоть тресни. Вскрыл Серега багаж и видит незнакомые вещи: форма лейтенантская какая-то, постельное белье, ложки, вилки, поварешки и прочая лабуда. Ну, думает, наверное, родители чьи-то отправили, чтобы кому-то передать. Потом разберусь. Так как в машину ящик не влезал, пришлось его отправить на помойку, а вещи сложить в худосочный багажник и на заднее сиденье. Кое-как довез домой всю эту «музыку» Серега, свалил в угол и ждет. Через несколько дней звонок в дверь, входят трое в форме милиции и говорят, мол, отдавай незаконно приобретенное имущество назад. А он и не против, забирайте, говорит, оно только место занимает. Забрали, увезли. Сереге за все это, разумеется, ничего не было. А нам было. Нам «повезло» просто. Никто не виноват.

Лейтенант помог нам сложить вещи в такси, пожелал не попадать в подобные ситуации впредь. На мой вопрос, чем мы обязаны, он покосился на мои рифленые звездочки на погонах кителя. Я отстегнул погоны и вместе со звездочками отдал лейтенанту. Он поблагодарил. Мы тоже сказали «спасибо» и уехали в Североморск. Дома оказалось, что из всего багажа не хватило одной простыни. Сергей оказался порядочным парнем…

Вещи оставили у знакомых, взяли билеты и отправились в Калининград. Моя жена, Татьяна, была беременна, ждала Сашу, сына, и у нее был страшный токсикоз. В поезде пересчитали наличность и прослезились. Денег не хватало даже на второе из вагона-ресторана. Я подошел к проводнику, парню лет двадцати пяти, и попросил немножко денег взаймы, объяснив, что на вокзале нас будут встречать родители, и я сразу отдам долг. На что он мне предложил дать что-нибудь в залог. Например, кортик. Пришлось объяснить ему, что кортик может оказаться у него только под ребром. Мы холодно разошлись. Я отправился в вагон-ресторан, поговорил там с толстой добродушной теткой-поварихой и через 20 минут принес Тане тарелку картофельного пюре с котлетой и салат. На мои обещания заплатить за обед по приезду в Калининград, тетка только руками на меня замахала. Спасибо той женщине.

Хоть и через 39 лет. Таня поела, ей было просто необходимо поесть. Но нашелся в вагоне идиот, который, выходя в тамбур покурить, прикурил прямо в коридоре вагона, дымом потянуло в купе, Таня вдохнула пару раз, поперхнулась, прикрыла рот рукой и убежала в сторону ближайшего туалета. Когда она вернулась, было понятно, что ее вывернуло. Того «друга» в тамбуре уже не оказалось. Мы приуныли. День прошел кое-как. Вечером в купе зашел проводник, поставил перед нами два чая и положил пачку печенья. Я вопросительно посмотрел на него. Он глазами показал, что, мол, ничего не надо. Утром нас встречали родители на вокзале. Через полчаса мы были дома.

На следующий день с утра я был в Балтийске. Как правильно сказал североморский кадровик, на 73-м причале был ошвартован остроносый, боевой, гвардейский большой противолодочный корабль «Гремящий», с которым мне предстояло связать свою судьбу на ближайшие несколько лет. Как выяснилось, он недавно вышел из завода. Пять лет проходил ремонт с модернизацией на Кронштадтском морском ордена Ленина заводе, и сейчас сдавал первую курсовую задачу, готовясь к переходу на Северный флот. Приняли меня хорошо.

Я не унывал. Думал, через пару недель будем в Североморске. Ага, губу раскатал. По ночам уже было прохладно. А я эпизодически нес вахту у трапа.

Мне дали шинель с чужого плеча, на погонах которой были лишние дырочки, как будто я – разжалованный старлей. Повседневная организация корабля не просто страдала, ее не было вовсе.

На корабле была так называемая «черная сотня», порядка ста человек матросов и старшин, которые должны были уволиться осенью-зимой 79-го года. Они с начала службы видели только завод, о дисциплине только слышали. Этим ребятам было сказано, что увольнение в запас только после перехода на Север. А они старослужащие, годки, и служили тогда три года, а не год, как сейчас! Так что они чувствовали себя обиженными, и ни при каких обстоятельствах не хотели подчиняться. На зарядку уходило двести человек, приходило сто. Остальные где-то купались. И возвращались не строем, а по одному, по два. Как говорится, спасибо и на этом. И вот такая орава, а не экипаж, умудрилась получить оценку «удовлетворительно» за повседневную организацию корабля.

То есть, мы сдали первую курсовую задачу. Правда, нам поставили положительную оценку, так сказать, авансом. А, может, чтобы поскорее избавиться от нас, уходящих на другой флот.

Годковщина была серьезная. Это и привело к печальным последствиям, о которых я вынужден рассказать. Был у нас матрос трюмный по фамилии Райветер. В его обязанности входило обходить свои заведования, в том числе гидроакустическую станцию, и осушать водичку, которая попадала внутрь корпуса корабля. Как она туда попадала, не важно. То ли отпотевание происходило, то ли еще что. Но Райветер был «годок», почти «гражданский», и ему было «в лом» самому это делать, поэтому он посылал выполнять свои обязанности кого «помоложе». И вот, матрос, посланный осушить выгородку гидроакустической станции, вместо того, чтобы включить эжектор на осушение, включил инжектор и затопил отсек гидроакустической станции. Она вышла из строя. Недалеко от нас стоял крейсер «Октябрьская революция», на нем матрос в свое время упустил масло из ГТЗА (главный турбозубчатый агрегат) и ходила легенда, что ему дали штраф 10000 рублей и 10 лет отсидки. Командир БЧ-7 капитан-лейтенант Василий Хромченко использовал эту легенду, чтобы припугнуть Райветера. Но не рассчитал…

Как-то в субботу утром началась большая приборка, старпом вышел на бак разогнать курящих бездельников и видит чуть приоткрытый люк в боцманскую кладовую. Попытался приподнять крышку люка – не поддается. Напрягся, приподнял, чуть заглянул внутрь и бросил, увидев там болтающийся на веревке труп матроса. С помощью людей, находящихся на баке, Райветера вытащили и уложили рядом с люком. Вызвали «скорую», а пока она едет, чтобы не терять времени, стали делать повешенному искусственное дыхание. Занялся этим мичман Володя Кобец, как наиболее взрослый и опытный из находившихся рядом мужчин. Володя проделывал манипуляции через носовой платок изо рта в рот, старался, но толку не было. Приехала «скорая» и врач, майор медслужбы, констатировал смерть Райветера по меньшей мере десять часов назад, то есть вчера вечером. Кобец покрылся сеткой лопнувших капилляров на лице. Значит, он делал искусственное дыхание вчерашнему трупу. Как говорится, нервным, просьба, не смотреть. Райветера увезли. Потом выяснилось, что у ГАС сгорели блоки генератора, ремонт стоил около 400 рублей. Но матроса уже не вернуть…

Помню, как приезжала пожилая мать Райветера, как в кубрике ей показали аккуратно заправленную койку ее сына, как она любовно гладила ее своими морщинистыми руками, как рыдала над ней, и у матросов, стоящих здесь же в кубрике, на глаза наворачивались слезы. И кто виноват, спросите вы?

Подумайте сами…

Нам назначили пересдачу первой курсовой задачи (К-1). А чего еще можно было ожидать? Опять бесконечные учения, тренировки, и уже никаких авансов. Кстати, отправлять на родину Райветера в цинковом гробу пришлось именно мне, как калининградцу. Были, конечно, моменты, но рассказывать о них не хочется.

Кое-как, с горем пополам, наступив на горло собственной песне, экипаж сдал-таки первую курсовую задачу. «Повседневная организация корабля» уже и нам самим не казалась такой убогой, как раньше. Нам назначили учение по приемке ракетного боезапаса. И вот на корабле «учебная тревога», я отправлен на причал с матросами убирать листья, как офицер, не имеющий никакого отношения к ракетам. (Не в море же?) И наблюдаем такую картину. На ракетную установку подают первую зенитную ракету, точнее, ее макет. Мы продолжаем мести причал. На площадке пусковой установки командир ЗРБ, у него в руках микрофон. Ракета – на пусковой. Ее надо спустить в погреб. И вдруг ракета начинает незакономерно поворачивать на пусковой, перенацеливаясь с одного направления на другое. Потом «уставилась» в палубу ракетной площадки, как будто собирается выстрелить себе в ногу. Командира ЗРБ с площадки как ветром сдуло. Потом «боевая часть» (это же макет) соскальзывает вниз и надламывается, как спичка. Я своим «дворникам» на всякий случай скомандовал: «Ложись!». Они послушно упали на бетон причала. «Ракету» сняли с пусковой, учение отменили. И нам в третий раз назначили пересдачу первой курсовой задачи.

Далее веселее. Первую задачу сдали на «хорошо». Это уже радовало. Потренировались в приемке всех видов боезапаса и с первого раза сдали вторую курсовую задачу. Наконец-то нам дали выход в море. Пока что просто выйти, развить ход и вернуться в базу. Сходили. В приподнятом настроении вернулись. Машины у нашего корабля были что надо. На заводе все сделали на совесть. Пер наш БПК – только в путь! Приняли боезапас. Сдали третью курсовую задачу с первого захода. У нас уже был экипаж, а не орава! Мы уже испытывали гордость за наш постепенно выздоравливающий корабль! На мачте уже гордо развевался вымпел, говорящий, что мы в линии, что мы МОРЯКИ, а не пассажиры на своем корабле. В Североморск хотелось быстрее. Мы с командиром моей штурманской боевой части Шумовым Николаем вовсю корректировали навигационные карты, нанося на них ПРИПЫ и НАВИМЫ (Прибрежные предупреждения и Навигационные извещения мореплавателям).

На дворе уже стоял ноябрь. Иногда шел небольшой снег. Погоды случались ветренные. Но мы уже без опаски выскакивали на полигоны на выполнение боевых упражнений. И упражнения выполняли минимум на «хорошо».

И вот, долгожданный приказ перейти в Североморск в начале – середине декабря 1979 года. Мы подобрались окончательно. В Балтийск пришел наш напарник по переходу, новенький сторожевой корабль «Задорный», только недавно построенный в калининградском заводе «Янтарь». С ним мы и должны были совершить переход, межфлотский переход из Балтийска в Североморск.

На борт прибыл старший на переходе начальник штаба бригады, в распоряжение которой мы поступали на Севере капитан 2 ранга Попов Павел Ильич. И где-то числа 7–8 декабря состоялся наш выход на переход по маршруту Балтийск-Североморск. На причале был оркестр. Снимались торжественно. То ли потому, что событие знаменательное, то ли потому, что мы достали уже местных достаточно. Играли, как водится, «Прощание славянки». Снялись со швартовов, слава богу, без приключений. Вышли, построились в кильватер друг другу и пошли. Всю юго-западную часть Балтики шли средним ходом, без приключений. А вот в Проливной зоне, в проливе Каттегат у нашего матроса начался приступ аппендицита. Наш корабельный док, Коля Вакин, соответственно, начал операцию.

Начать-то начал. Под местным наркозом. Но в процессе выяснилось, что нужен общий, так как извлечь аппендикс не удавалось так, чтобы моряк не орал, как резаный. Хотя, он и был таким. Именно резаным. Начальством было принято мудрое решение стать на якорь у мыса Скаген до выхода в Скагеррак, где начинался сильный «мордотык», северо-западный ветер до 17 м/с. Стали на якорь. У нас ощущалась лишь приличная зыбь. Чтобы осуществить общий наркоз, нужен был второй квалифицированный врач, который был только на «Задорном». Поэтому приняли решение передать врача с «Задорного» на «Гремящий». Для этого у нас завалили кормовой флагшток, на юте настелили матрацы в несколько слоев. «Задорному» была дана команда аккуратно подойти кормой к нашей корме на расстояние метра в готовности дать ход вперед. На «Задорном» начальника медслужбы облачили в спасательный жилет, обвязали поданным с нашей кормы проводником. СКР медленно приближался, то поднимаясь над нашей палубой, то опускаясь ниже уровня нашей кормы на метр-два. Когда до герба Советского Союза, красующегося на ахтерштевне «Задорного», остался всего метр, корма сторожевика слегка нависла над палубой нашего юта, а доктор все еще проявлял нерешительность. В итоге его просто сдернули, как памятник с пьедестала, и он полетел на наши матрацы.

Корма «Задорного» поднырнула под нашу, произошло «касание», мы получили пробоину в румпельном отделении, а «Задорный», дав ход вперед, отскочил от нас, как укушенный. Доктор-прыгун тоже пострадал: неудачно приземлившись, он сломал ногу. Ему наложили шину, накачали обезболивающим и отнесли в санчасть, где в таком состоянии он и делал общий наркоз нашему матросу. Матрос выжил, пробоину заделали, через несколько часов мы снялись с якорей и продолжили наш путь. Так как непредвиденная остановка выбила нас из графика, после выхода в Скагеррак прибавили ход до полного (18 узлов). Доктор с «Задорного» так и остался у нас до конца перехода. Передавать его обратно в таком состоянии никто не решился. В Скагерраке на выходе в Северное море нам неожиданно пересекла курс всплывающая иностранная подлодка. Дистанция была не критическая, но приятного было мало. Словом, зевать не приходилось. Так прошли несколько беспокойных дней и 15 декабря 1979 года мы пришли к месту постоянного базирования в славный город Североморск, главную базу Краснознаменного Северного Флота.

Мы вошли в состав бригады эсминцев оперативной эскадры Северного флота. Я, наконец, получил доступ к своей новенькой, еще не ношеной форме. Приехала жена Таня и мы поселись у офицера с нашего корабля Коли Рыманова. Особенности быта в то неустроенное время опускаю. Это описано в других рассказах.

Долго отдыхать нам не дали. Вообще, служба – не отдых. В Белом море проходил испытания тяжелый атомный ракетный крейсер «Киров» и нам поставили задачу следовать в Белое море на обеспечение стрельб этого монстра. К слову, рубежи нашей страны омывают многие моря и океаны. Но только берега Белого моря принадлежат полностью нам. И испытания наиболее серьезного оружия кораблей проводятся именно в Белом море, чтобы никто не подглядывал. Две недели готовились к походу, изучали северный морской театр, получали и корректировали карты, отрабатывали плавание в осенне-зимний период, получили и установили парочку приемников новых радионавигационных систем.

«Черная сотня» уволилась в запас. Личный состав обновился, но опытных моряков поубавилось. Подумалось, что офицерский труд сродни сизифову. Только из тюхи-митюхи сделаешь моряка, а он раз, – и в запас! И следующий ему в затылок дышит. В общем, в назначенный день вышли из базы и направились в Белое море. Всю дорогу сильно штормило. Ветер достигал 20–22 м/с, волнение до 7 баллов. Я обратил внимание на то, что практически не укачиваюсь. И не мутит даже. Немножко себя зауважал, хотя это не моя заслуга, а всего лишь физиология. После горла Белого моря стало спокойнее. Кольский полуостров все-таки прикрывал от ветров, хоть и немного. Зато навигационных опасностей в Белом море хватает. Не задремлешь. Ничего, освоили и Беломорский театр. Нормальный театр, только простора не хватает. Через несколько недель вернулись в Североморск. Поставленную задачу выполнили на «хорошо», никто особо не ругался. В воздухе запахло чем-то новым. Запахло длительным плаванием или боевой службой. Был где-то февраль-март 80-го года, когда эти слова впервые мелькнули в кают-компании. Но до нее, до боевой службы, было еще далеко.

Много раз выходили на поиск подводных лодок, на выполнение торпедных и артиллерийских стрельб, ракетных стрельб и минные постановки. Учения и тренировки доводили отдельные вещи до автоматизма. Я чувствовал себя винтиком в сложном механизме корабля, набирался опыта и с гордостью носил знак «Гвардия» на правой половине груди. Наступило лето, а с ним и полярный день. У нашего командира не складывались отношения с командованием бригады. Причина мне неизвестна.

И вот, 19 июля 1980 года на гвардейский БПК «Гремящий» прибыл наш новый командир капитан 3 ранга Доброскоченко Владимир Григорьевич. И началась жизнь, как на птичьем дворе: «Как поймал-вдул!» Это был неутомимый офицер, от которого не ускользала ни одна мелочь. Как в его голове умещалось столько разного всего, просто непостижимо. После первого обхода корабля состоялось совещание офицерского состава корабля в кают-компании. Первыми словами командира на этом форуме было: «Все равно, Советская власть будет восстановлена!» Потом посыпалось, как из рога изобилия:

– Внешний вид неудовлетворительный. Строевая выучка – ноль целых, ноль десятых.

– Контроль над личным составом отсутствует.

– Матчасть неисправна, так как отсутствуют надлежащий осмотр и проверка оружия и технических средств.

– Дисциплинарная практика неудовлетворительная. Как положено? Командир отделения, старшина команды, командир группы, командир БЧ, и только затем принимает меры командир корабля.

– Любое построение начинать с проверки личного состава, затем инструктаж, развод, затем контроль над исполнением отданных приказаний.

– Форма одежды на корабле объявляется в 6.45. Требовать неукоснительного соблюдения формы одежды. У каждого матроса должен быть один комплект белого и один комплект синего рабочего платья.

– До понедельника выставить банки вместо отсутствующих плафонов.

– Требую конкретности, конкретности во всем.

– Вы записывайте, записывайте. Я потом посмотрю, что вы записали.

– Те недостатки, которые мы имеем на корабле, идут от того, что не каждый выполняет свои служебные обязанности. Заставлять надо матроса, контроль над ним должен быть. Пока мы много говорим, но мало делаем. Последнее предупреждение по построениям, по всем учениям.

– Форма одежды при заступлении в наряд, на дежурство и вахту не подлежит критике. Товарищ Зубарев (командир минно-торпедной боевой части), у вас китель тоже не подарок к 8 марта.

– Если вы получаете хоть какие-нибудь деньги, то приносите хоть какую-нибудь пользу.

– Помните, неозадаченный матрос – потенциальный преступни.

И, наконец:

– Передаю слово заместителю командира корабля по политической части.

Большой зам начал что-то неуверенно лопотать про то, что нам следует делать в свете требований какого-то (не помню номер) съезда партии, потом про требования Министра обороны, потом про требования Главнокомандующего ВМФ, плавно перешел к требованиям командующего Северным флотом, командира эскадры, командования бригады. «Ну, надо же, никого не пропустил», – подумал я и обернулся. Сменившийся с вахты Коля Рыманов уперся лбом в спинку впереди стоящего стула и не шевелился. «Свет требований озаряет спящую голову моего коллеги», – подумалось тогда мне…

Совещания проводились с завидной регулярностью, чего прежде у нас не наблюдалось. С каждым совещанием гайки закручивались все сильнее. Только теперь мы узнали, что такое порядок. Раз в неделю командир облачался в матросскую робу с пришитыми погонами капитана 3 ранга и пролезал корабль с носа до кормы по всем внутренним помещениям, включая закоулки, куда нога человека не ступала с самой постройки корабля. Доброскоченко был неутомимым работягой. Его глазами мы увидели наш ВПК в новом свете и поняли, наконец, в каком бардаке мы живем. Методы решения вопросов иногда удивляли своей новизной. 15 августа на утреннем построении офицерам было объявлено, что в 16. 00 будет объявлена «боевая тревога» и до тех пор, пока все плафоны и лампочки во всех помещениях корабля не будут выставлены, отбоя тревоги не будет. И действительно, сыграл «боевую тревогу». И действительно, все плафоны и лампочки оказались на своих местах. А на вечерней поверке командир объявил, что за ужином обнаружил неприглядную картину: неудовлетворительное укомплектование баков посудой. На 9 человек только 3 вилки.

– Решение принять самим. Доложить о принятых мерах до 20 августа. И по полотенцам. У каждого матроса должны быть вафельные, белые полотенца. По две штуки. Одно ножное, другое лицевое. Деньги собрать с командиров отделений. Срок исполнения три дня. После 18-го числа все нештатные полотенца будут нещадно изъяты на ветошь. Если кому-то что-то непонятно, обращайтесь, я разъясню.

Корабль то готовился к рейдовым сборам, то к смотру, то к стрельбам, то к совместному плаванию с кораблями эскадры. Чего только не было. И одно накладывалось на другое, только успевай. Блокнот для записей приказаний, указаний, распоряжений, замечаний (так называемый «Записьдел») с трудом вмещал в себя потоки информации от «носков строго установленного синего или черного цвета» до «корректуры навигационных карт, запущеной с мая месяца текущего года», от «к 25 августа выучить строевую песню «Через три, через три зимы, через три, через три весны» до «Повышенных соцобязательств в честь очередной годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции». Скучать не приходилось. Идя на службу из дома, я точно знал, что получу «фитиль» за что-нибудь. Правда, точно не знал за что, но в том, что это произойдет, не сомневался. Вспоминаю доходчивые слова командира: «Нам Советская власть дала достаточно прав, чтобы поставить на место любого, повторяю, любого разгильдяя. А если у вас что-нибудь не получается, моя каюта, каюта замполита для вас открыты». Это были золотые слова Офицера с большой буквы. Так, в заботах, тревогах и трудах прошел еще почти год, прежде чем мы были готовы к длительному самостоятельному плаванию, к боевой службе.

И вот, 15 июня 1981 года. Торжественное построение на причале. Напутственные слова комбрига капитана 1 ранга Александра Ивановича Фролова. Оркестр, «Прощание Славянки», и в путь! На выходе из Кольского залива нас накрыл снежный заряд. Причем настолько плотный, что видимость не превышала 150 метров. Выходили с помощью радиолокатора и радиолокационной приставки «Пальма». Палуба покрылась приличным слоем снега сантиметров в пять. Но через несколько часов снег просто растаял. Погода была благоприятная, даже солнышко выглянуло из-за угрюмых северных туч. За нами, как привязанная, шлепала «Марьята», норвежский корабль радиотехнической разведки, всегда сопровождающая нас, для чего бы мы ни вышли в море. Обстановка на корабле «устаканивалась»: вахта, подвахта, отдых. Несмотря на кипучую энергию командира, ему хватило ума не дергать экипаж учениями, тренировками, которых в базе хватило выше крыши – чуть ли не на всю оставшуюся жизнь. Во всяком случае, первую неделю. На рубеже Нордкап – Медвежий «Марьята» отвязалась от нас и пошла следить за нашими кораблями, как только те высовывались из Кольского залива. Между тем, были отработаны смена вахт, дежурство по низам, регулярные проверки личного состава. Жизнь вошла в русло боевой службы…

Прошли Бискай, Гибралтар, почти обогнули западную Африку и получили задачу прибыть в Гвинею, порт Конакри. Это был мой первый заход в иностранный порт офицером. Интересно, конечно. Я немножко вру. Только командир может сказать, что «Я заходил туда-то», все остальные могут сказать: «Мы заходили туда-то». Так что это был «наш» заход в Конакри, столицу Гвинеи. Стали на якорь рядом с островом Тамара, с ударением на последний слог, как и все остальное, потому что государственным языком в Гвинее является французский. На борт прибыл офицер связи от гвинейского флота младший лейтенант Жан-Пьер Кутино и сообщил, что для нашего экипажа приготовлена культурная программа, посещение острова Тамара с купанием на пляже, поездка в Киндию (местечко, где располагался советский центр по изучению тропических болезней) и много чего еще интересного. Я был офицером связи от нашего корабля, так как неплохо объяснялся на товарно-базарном английском. Но в Гвинее английский был не нужен. И моя функция заключалась в том, чтобы расплачиваться с Жан-Пьером за привезенные диковинные загадочные фрукты, вроде авокадо и гуаява, собственным одеколоном и мылом, припасенными для обмена с аборигенами. А по-русски Кутино и сам неплохо говорил, так как учился в Советском Союзе несколько лет.

На следующее утро мы спустили спасательный баркас и первая группа моряков во главе с нашим старпомом старшим лейтенантом Рогатиным отправилась на остров Тамара на пляж купаться. На острове всех построили, а Жан-Пьер провел тщательный инструктаж, рассказав, что в местном лесу водится небольшая, но очень опасная змея. Называется Мамба, «пятиминутка» или «смерть всадника». Во времена завоевателей-колонизаторов эта пресмыкающаяся гадина доставляла немало хлопот именно шевалье, бросаясь на них прямо с ветвей деревьев. Лес, кстати, от пляжа начинался всего в нескольких метрах. После инструктажа моряков отпустили и они разбежались играть в футбол, купаться, загорать и всячески развлекаться. Прошло всего несколько минут, когда группа примерно из пяти матросов, весело щебеча под теплым африканским солнышком, подбежала к офицеру связи гвинейского флота и принесли на палке ту самую «смерть» зеленовато-черного цвета, разумеется, уже дохлую. Жан-Пьер Кутино, несмотря на вполне себе темный цвет кожи, побледнел и потерял дар речи.

– Такая, что-ли? – резвились наши матросики.

Старпом по просьбе Кутино приказал выкопать в песке на кромке пляжа и леса почти метровую яму, в которую и сбросили несчастную змею. Оказалось, что если наступить на голову даже мертвой Мамбы, может не поздоровиться очень даже серьезно. А нашим морякам было все пофиг. Они просто сшибли ее с ветки и добили палками. Яму закопали, покупались, позагорали и вернулись на корабль. Следующая группа отправилась на остров после обеда и тщательного инструктажа уже самого командира корабля. А с ним шутки плохи.

Каждый день, примерно в 16.00–16.30, как по расписанию, небо затягивалось сплошными тучами, и с неба не шел, а скорее срывался тропический ливень. Стеной. Видимость – ноль. Мы подавали сигналы тифоном, как в тумане. А личный состав выгоняли на верхнюю палубу помыться. С мылом и с мочалками. Нельзя же упускать такой подарок природы. Тем более, пресной воды не хватало. Через полчаса удовольствие заканчивалось, и все шли сушиться.

Как-то раз, на переходе в Африку, принимая топливо и пресную воду от танкера, мы организовали баню. Не подумайте, не сауну, а просто, чтобы помыть моряков, пока из танкера бежала пресная вода, заполняя наши танки. А наш секретарь партийной организации Коля Рыжих, только сменившись с вахты (надо отдать должное Николаю, он нес вахту вахтенным офицером, несмотря на политическое образование), разумеется, тоже спешил смыть грязь и пот с уставшего тела. Но произошло то, что и должно было произойти. Коля намылился и вода кончилась. Потому что наши цистерны были полны, шланги отсоединили, танкер отвалил от нас, и наступил режим экономии. То есть вода стала подаваться в магистрали только на полчаса, по расписанию, чтобы заполнить питьевые бачки в кубриках и каютах. А Коля-то намылен. Чем домываться-то? Тогда он, как в известной комедии «12 стульев», стал звать хоть кого-нибудь! Отозвался матросик, запоздавший при вытирании тела после помывки.

– Слышь, моряк! Позови кого-нибудь из младших офицеров.

– Понял. Сейчас будет сделано!

Мы, три офицера из нашей общей, бывшей мичманской каюты, увидев масштабы стихийного бедствия, постигшего соратника-собрата, потянулись к раковине. Каждый взял по чайному стакану, набрал его холодной водой из-под недавно наполненного бачка и отправился вызволять попавшего в беду друга. Хотя вполне себе объемный обрез стоял возле умывальника в каюте. И так по кругу, раза по три-четыре. Надо было видеть Колину физиономию, когда он ополаскивался холоднющей водой порциями по 250 граммов. Мы Николая уважали и ничего против него не имели, но было просто смешно, а мозгов у нас тогда еще не хватало.

Потом была экскурсия в Киндию. Этот населенный пункт находился в ста-стапятидесяти километрах от Конакри. Нас, человек 50, баркасом перевезли на причал, посадили в автобус, и мы поехали. С нами был несменяемый офицер связи Жан-Пьер Кутино. В Киндии было интересно, ведь там находился памятник той обезьяне, которая снялась в том, еще черно-белом фильме «Тарзан», который мы, родившиеся в 50-е – 60-е толком и не видели. Был там еще питон по кличке «Петя», абсолютно инертный тип, готовый позировать перед фотоаппаратами, как вам заблагорассудится. С ним, мы, конечно, пощелкались. Прохладный, даже холодный питон, обнимал нас как родных, и снимки потом получились замечательные. Так как было очень жарко, после посещения Киндии поехали купаться на водопад. Он назывался очень романтично – «Фата невесты». И, правда, напоминал нечто подобное. Вуаль де Марье, красиво, правда? Вода срывалась с двухсотметровой высоты и разлеталась тысячами прохладных брызг, как громадный душ. Капли достигали размеров грецкого ореха, но удовольствие было неописуемым. Мы поплавали в небольшом озерке у подножия водопада, прохладились как следует и отправились в родные пенаты, на корабль.

Пребывание в Конакри продолжалось около трех недель. За это время мы с моим командиром боевой части подготовились к переходу в Луанду, столицу Анголы, страны, где шла нешуточная гражданская война. И нам предстояло в ней поучаствовать, хотя этого мы еще не знали. Там была куча противоборствующих сторон: ФАПЛА – народная армия Анголы, ФНЛА – Национальный фронт освобождения Анголы, УНИТА – националистические отряды под руководством некоего Савимби, СВАПО – патриоты Намибии, кубинский контингент, советские советники. И ЮАРовские регулярные войска. Были и советники из стран Варшавского договора. То есть Ноев ковчег при пожаре в бардаке во время наводнения.

На переходе в Луанду курс подкорректировали так, чтобы пройти «Золотую точку», то есть точку с координатами 0 градусов широты и 0 градусов долготы. В ней же пересекли экватор и отпраздновали День Нептуна. Особенности этого праздника рассказывать не буду. Это знают все моряки, а кто из гражданских не знает, можно посмотреть в Интернете. Традиции были полностью соблюдены. Всем вручили памятные дипломы о пересечении экватора.

Обстановка в Луанде резко отличалась от Конакри. Здесь расслабляться уже не приходилось. Сразу по приходу была организована ППДО (Противоподводно-диверсионная оборона корабля), спущен рабочий катер, вахте выданы гранаты, автоматы и началось методичное обрабатывание акватории в радиусе нескольких сот метров от корабля. С борта тоже производилось гранатометание, причем незакономерное. Надо пояснить, что гранатометание при ППДО необходимо, чтобы уничтожить возможных подплывающих боевых пловцов противника в случае необходимости. Плотность воды в несколько раз превышает плотность воздуха и гидродинамический удар при взрыве гранаты уничтожает все живое в радиусе около сорока метров. Вахта ППДО неслась круглосуточно.

Но жизнь на корабле не замерла. В конце июля в Луанду приехали советские артисты. Среди них был Иосиф Кобзон. Они дали отличный концерт прямо на причале, у которого был ошвартован наш «Гремящий». Наш командир по законам гостеприимства после концерта пригласил Иосифа Давыдовича в кают-компанию на ужин. Ужин продолжался до утра. Иосиф Давыдович много пел, пил наравне со всеми, но совершенно не пьянел. Я, как умеющий играть на гитаре, в отсутствие других возможностей, как мог, аккомпанировал известному артисту. В 4 часа утра я заступил на вахту к трапу. Около 6 утра Кобзон уехал с корабля. Н, около 8 часов вернулся с двумя канистрами, подозреваю, что с пивом. А покидая борт, нес трехлитровую банку соленых огурцов, банку воблы и буханку черного хлеба. Это то, чего в Луанде нельзя было найти ни за какие деньги.

В самом конце июля мы получили задачу следовать в Мосамедиш, главный южный порт Анголы, через который шло снабжение частей Вооруженных сил Анголы и отрядов СВАПО, патриотов Намибии, которых юаровцы вытеснили на юг Анголы. Снабжением воюющих частей занимались советские сухогрузы Одесского морского пароходства и кубинские транспорты. Один из них назывался «Матанзас», как сейчас помню. Транспорт-восьмитысячник советской постройки, тип «Ленинская гвардия». Возили стрелковое вооружение, боеприпасы, запчасти для бэтээров советского производства, артиллерийские орудия, снаряды к ним, продовольствие, медикаменты, в общем, все, в чем нуждались защитники Анголы. С нами были сторожевой корабль «Ревностный» и ВПК «Таллин». Юаровцы заявили, что разбомбят порт Мосамедиш. Мы заявили: «Только попробуйте!» На нашем корабле располагался штаб 30-й отдельной бригады во главе с комбригом капитаном 1 ранга В.И.Литвиновым.

Мы связались с береговыми частями ПВО, прикрывавшими порт, узнали, какими средствами они располагают, поделили зоны ответственности. Дальше всех стрелял бпк «Таллин» с ЗРК «Шторм» – до 40 км, потом наш ЗРК «Волна» – до 25 км, и расположенные на берегу два ЗРК «Печора» – тоже примерно 25 км, потом «Ревностный» и «Таллин» с ЗРК «Оса» -11 км, и артиллерия всех трех кораблей. Таким образом, получалась довольно глубокая и хорошо эшелонированная ПВО обороняемого порта.

И началось. Мы вступили в боевые действия по обороне главного южного порта Анголы Мосамедиш от ударов авиации ЮАР. Каждый божий день начинался с боевой тревоги и заканчивался боевой тревогой. Ночи тоже не отличались спокойствием. Каждые несколько часов следовал доклад радиометристов (операторов РЛС) об обнаружении очередной групповой воздушной цели, следовавшей курсом на порт и на наши корабли. Этими целями являлись группы, как правило, из 4–6 реактивных «Миражей» или турбовинтовых «Канберр». Они несли запас бомб, готовых обрушиться на нас, на порт, на сухогрузы, стоящие у причалов. Но, обнаружив сигналы наших РЛС, сначала станций обнаружения, а затем и стрельбовых станций сопровождения, вражеские летчики разворачивались и уходили. У них в кабинах находились приборы, напоминающие современный антирадар в автомобиле.

Улетали, но не на аэродромы базирования. Возвращаться с боезапасом бомб было нельзя, потому что при посадке можно было взорвать собственный аэродром. Поэтому они уходили, чтобы высыпать смертоносный груз на головы мирных жителей, на населенные пункты многострадальной Анголы. И только после этого возвращались домой на базу. Подловатая тактика, но ничего не поделаешь. Через несколько часов после налетов приходили сообщения, что такой-то населенный пункт уничтожен, столько-то убитых, столько-то раненных. Нам оставалось только отмечать эти данные и населенные пункты на карте. Командир корабля все 28 суток практически не сходил с мостика. Мы с моим командиром БЧ-1 (старшим штурманом) всегда были в штурманской рубке, практически за спиной командира корабля.

Места якорных стоянок меняли не закономерно, но часто. ППДО осуществлялась круглосуточно. Эпизодически выполнялись артиллерийские стрельбы из двух счетверенных артустановок ЗИФ-75 по учебной воздушной цели – наполненному гелием метеозонду с подвешенным к нему радиолокационным отражателем. Мы в этих тренировках особо не нуждались.

Но грохоту они давали много. А нам надо было показать серьезность наших намерений.

По сути, мы держали «ракетный зонтик» над портом и над собой в течение 28 суток.

За время обороны Мосамедиш ни одна бомба так и не упала на главный южный порт Анголы. Задача Советского правительства по охране и обороне главного южного порта Народной Республики Анголы от ударов авиации ЮАР была выполнена полностью. «Таллин» и «Ревностный» пошли в Индийский океан, а наш «Гремящий» вернулся в Луанду.

Несколько дней отдохнули, позагорали, покупались на местном пляже с океанской стороны. Местные анголане, как они себя называли, поеживаясь, показывали нам, что купаться не сезон, холодно, мол. Это при температуре воды +22 градуса! Искупать бы их в Балтийском море, где выше 16 градусов температура редко поднимается даже жарким летом. Были экскурсии в местный форт Сан-Мигель, где бережно хранятся все скульптуры – памятники завоевателям-португальцам. Было несколько встреч с кубинцами, где во время застолий они все ждали, когда мы попадаем под столы, так как неразбавленный ром кубинцу смерть, а нам, после шила, сплошное удовольствие. Кстати, на соревнованиях по стрельбе из автомата я победил лучшего кубинского стрелка, это без бахвальства. И начальник штаба кубинского батальона не единожды за столом поднимал за меня тост, так как у них особо ценятся военно-прикладные виды спорта.

Нам дали заходы в Того (порт Ломе) и в Гану (порт Тема). В Того нам выдали местные деньги. Состоялись походы в город, где мы и накупили всякой всячины, не торгуясь, а надо было торговаться. Потому, что местные торговцы даже не уважают тех, кто покупает, не торгуясь. Традиция такая. А мы, привыкшие к нашим стабильным фиксированным советским ценам, делали покупки, не задумываясь, что может быть по-другому.

После походов в город у нас оставались какие-то местные деньги, командир разрешил истратить их прямо на причале, где базировалось небольшое кафе, точнее, пивная, с разухабистым названием. Не помню с каким, но с намеком на некоего пирата. Нас было несколько мичманов и офицеров, когда мы вошли и заняли столик. За соседним столом сидели гражданские моряки с рядом стоящего шведского судна. Незнакомая речь, другое поведение, конечно, нас заинтересовали. Они поняли, что мы советские моряки, мы же были в форме. У нас с собой была вобла из только что открытых банок, вся свежая и с икрой. Запах донесся и до шведов. Мы заказали стандартные сосиски и по бутылке 0,7 пива «Бенин», другого и не было, да мы и не очень-то разбирались после ленинградского «Жигулевского», которое пили-то полгода назад.

Обратили внимание на то, как шведы макают сосиску в горчицу и отправляют в рот. Мы-то начали с воблы. И тут, наш мичман-продовольственник сообразил:

– Минуточку, я мигом.

Взял аккуратно горчичницу с нашего стола и исчез. Прошло всего минуты четыре и он уже вернулся. Плошка с горчицей оказалась на своем место на столе. За это время мы угостили шведов воблой, а они прислали нам по бутылочке пива. Братство флотов! Далее, дело нехитрое. Пока наши принялись брататься со шведами, или шведы брататься с нами, горчица перекочевала на соседний стол. Вобла кончилась, так что стали закусывать сосисками. Надо было видеть физиономию того шведа, который, как обычно, обмакнул сосиску в горчицу и отправил ее в рот. У него был такой «восторг» на лице, что у нас на глаза навернулись слезы, правда, от смеха. Горчица-то была наша, свежая, корабельная, а не та сладковатая пародия, что стояла на столиках в пивной. Швед чуть не задохнулся, прополоскал рот пивком и рявкнул:

– Гарсон!

Официант, впечатленный интонацией возмущенного клиента, на цирлах прибыл на место ЧП. Швед что-то доходчиво объяснил более чем взрослому «мальчику». Тот, ничуть не сомневаясь, решил подтвердить репутацию питейного заведения, взял с тарелки сосиску, обмакнул ее в горчицу и откусил половинку. У официанта чуть глаза на лоб не вылезли. Минутное замешательство, и все уставились на нас. Потом, кто-то из шведов «родил», показав пальцем в нашу сторону:

– Рашн джоук!

Обстановка разрядилась и все – и мы, и шведы, и гарсон – дружно заржали. Теперь уже нам пришлось отправить на соседний стол пять бутылок пенного напитка. Обстановка разрядилась, мир был сохранен. Остатки валюты быстро истекли и мы, пожав руки шведам, отправились на родной борт.

Стоянка в Ломе была недолгой, всего неделя, мы снялись и пошли в Гану. От Того до Ганы рукой подать, но кто-то что-то не согласовал и нам пришлось несколько дней просто дрейфовать между двумя соседними африканскими государствами. Потом все пошло гладко. Заход, швартовка, встреча посла, расслабуха… Правда, расслабляться в инпорту особо не приходилось. Служба была на высочайшем уровне. Иначе и быть не могло, тем более с нашим командиром. Городские жители посетили нас с экскурсией. Особое внимание уделялось женщинам и любопытным детям, норовившим то поскользнуться, то залезть куда не следует. Была экскурсия с купанием на дипломатическом пляже, где нам сразу категорически не рекомендовали отходить от берега в воду дальше десятка метров, потому что течение очень сильное и может запросто унести в океан. Все, конечно, обошлось, никто и не пытался рисковать без надобности. Течение метрах в тридцати-сорока от берега достигало трехчетырех узлов, а это 5–7 километров в час. А среди нас не наблюдалось великих пловцов.

Отдохнули в Гане и обратно в Луанду. Там что-то затевалось, и нам необходимо было продемонстрировать флаг.

В Луанде все было по-прежнему. Опять ППДО, гранатометание, купание на океанском пляже, поездки к кубинцам, вахты, дежурства, редкие поездки на экскурсии в город и прочая рутина. Ближе к Новому году, где-то в конце ноября, командир вызвал меня и, помня, как я аккомпанировал Иосифу Давыдовичу Кобзону во время застолья до утра, сказал:

– Черных, ты, я знаю, на гитаре тренькаешь. Так вот, к новому году надо организовать вокально-инструментальный ансамбль, потренироваться как следует и отыграть на Новый год в миссии, там просят «Конфетки-бараночки», а не местную музыку. Так сказать, для души. Аппаратуру предоставит местный ансамбль Вооруженных сил Анголы. Договоренность есть.

Я ответил:

– Есть, товарищ командир!

И отправился выяснять, кто из матросов держит или держал в руках гитару. Коллектив подобрался за один день. В училище я руководил вокально-инструментальным ансамблем «Фобос», который мы с друзьями-однокашниками создали с нуля и успешно четыре года играли на танцах, которых до нашего прихода в училище в помине не было. Поэтому для меня не составило особого труда выполнить приказ командира. Музыкантов освободили от несения дежурств и вахт на период «тренировок». Нам выделили помещение, где мы выучили репертуар, разложили все по голосам, по партиям бас, соло и ритм-гитары, когда командир решил послушать наше творчество. Ему понравилось, в принципе, все. И «Конфетки-бараночки», и «В лесу родилась елочка», и «Там, где клен шумит», и все остальное. Но что-то было грустное в умных глазах Владимира Григорьевича, когда он попросил зайти к нему после репетиции.

– Все хорошо, товарищ Черных. Только один нюанс. Празднование Нового года предполагает принятие на грудь некоторого количества горячительных напитков. А матросам категорически нельзя. Так что репертуар утверждаю, но матросов-музыкантов необходимо заменить на офицеров или мичманов. До Нового года осталось 10 дней. Так что заменить немедленно. Следующее прослушивание через пять дней. Задача понятна? Выполняйте.

Я без энтузиазма воспринял приказание, но ответил как обычно:

– Есть, товарищ командир!

И ничего. Нашлись способные офицеры и мичмана, не хуже матросов исполнявшие наш незамысловатый набор советских «медляков» и энергичных песен. Через пять дней очередное прослушивание и «зачет» от командира корабля. Нам дали возможность «потренироваться на местности», то есть поиграть на электроаппаратуре, попеть в микрофоны с реверберацией, с форсирующим усилителями, с ударной установкой и ангольским звукооператором, так как мы просто не умели обращаться с большущим, как синтезатор, микшерным устройством, и боялись подходить к нему сзади, думая, что оно нас просто лягнет. Но, несмотря ни на что, мы были готовы.

И вот, встреча Нового, 1982 года. В миссии, на громадной открытой террасе собрались за столами порядка тысячи человек: советники с женами, переводчики, персонал, приглашенные кубинцы и представители ангольских Вооруженных сил. Первые тосты за уходящий 1981 год, за успехи, за сотрудничество. Потом появилась пауза, и нам предложили сыграть что-нибудь. Мы сыграли, всем вроде понравилось, и мы немного успокоились. А до этого волновались, как на экзамене. Напряжение спало, банкет продолжался. Приближался ноль часов. Без трех минут многие, особо чувствительные натуры, в основном женщины, организовали вокруг елочки круг, взялись за руки и под наш аккомпанемент стали водить хоровод и петь «В лесу родилась елочка». Ровно за тридцать секунд до Нового года главный военный советник подошел к микрофону и объявил:

– Всем сесть на корточки! Немедленно!

Курантов не было. Но в ноль часов кубинцы, охранявшие миссию по периметру, засадили в небо из всех видов вооружений. Из бэтээров, из автоматов, из пистолетов. Грохот был неимоверный! Трассы от пулеметов и автоматов разрезали ночное небо Луанды. Все, разумеется, присели. Салют, понимаешь, по-военному. Через пару минут, после тоста за Новый год, мы уже исполняли пожелания присутствующих: разухабистые «Конфетки-бараночки», «Мир не прост» и прочее из нашего небогатого репертуара. Банкет продолжался до утра. И когда забрезжил рассвет и с Атлантики потянуло прохладой, гости и хозяева мероприятия стали расходиться и разъезжаться. Банкет удался. Все остались довольны. Нам, участникам ансамбля, так и не пришлось принять на грудь некоторого количества горячительного, о чем волновался командир. Но с собой мы привезли по литровой бутылке вискаря. Что, в принципе, тоже было неплохо.

Боевая служба в Анголе подходила к концу. Мы начали готовиться к переходу домой. По пути предстоял заход в порт Бисау (Гвинея-Бисау).

Заходили по реке Жеба. Сначала река была широченная, потом уже и уже. Потом заход представлял из себя лоцманскую проводку, хотя лоцмана нам не дали. Километрах в сорока от океана, то есть от дельты реки, мы бросили якорь напротив города Бисау. Стоянка была недолгой. Гвинея-Бисау была прокитайской страной, отношения с Пекином были натянутые, поэтому, не задерживаясь, мы снялись с якоря и пошли домой. Через несколько часов выскочили на атлантический простор и дали экономичный ход 14 узлов. Для непосвященных поясню. Экономичный ход, это когда на пройденную милю тратится наименьшее количество топлива, в данном случае мазута, на котором работали главные энергетические установки нашего БПК. Если интересно, могу пояснить, откуда взялось понятие морской мили. Ученые измерили длину земного меридиана, приняв его за круг. В круге, как известно, 360 градусов. В каждом градусе 60 минут. Так вот длина одной минуты, это и есть длина одной морской мили, и составляет она 1852 метра. Так что если кому-то захочется, можно 1852 метра умножить на 60, получим длину одного градуса и, умножив на 360 градусов в круге, получим длину земного меридиана. Составляет она чуть больше сорока тысяч километров. Не такой уж громадный наш шарик, как может показаться. Знаете, сижу, пишу эти строки, и ловлю себя на мысли, как много я знаю из того, что уже никогда мне не понадобится. А хотелось бы, чтобы понадобилось. Руки чешутся. Да поезд ушел, к сожалению…

Завидую белой завистью своим однокашникам по училищу и сослуживцам по флоту, которые еще имеют отношение к кораблям и всему, что связано с морем: Саше Евсееву, Коле Шумову, Андрею Бабошкину, Толе Антропову и многим другим, кому повезло…

Итак, домой! Оставалось еще несколько тысяч неспокойных миль до заветного дома. Шторма и заправки, поломки и ремонты, сопровождения супостатов, облеты противолодочной авиацией вероятного противника, приятные и не очень встречи в океане, все это было на пути в базу. Перед Гибралтаром встретили американское судно с бурильной установкой «Гломар Челленджер», стоящее на якорях напротив Мавритании.

– Ищут, что они здесь ищут на другой стороне океана? – спросил командир. – Обе машины вперед самый полный!

Машины заметно взревели, бурун за кормой вскипел почти до уровня юта, мы дали ход 22 узла, и обогнули бурильщика дважды по носу и по корме на коротких расстояниях так, что нашей волной покачало «американца». На палубе «Челленджера» и на самой буровой забегали моряки.

– Вот так-то лучше! – немного успокоился командир. – Курс на Север! Пошли домой!

Мы сбросили ход до 14 узлов и с чувством выполненного долга пошли в базу. До базы была еще вся Европа, Великобритания и Скандинавия, несколько дозаправок от танкеров, приведение зимней формы одежды в порядок, подготовка к заходу в базу. Времени было достаточно, а вот терпения не хватало. Уже наступил февраль 82-го года. Мы уже восемь с лишним месяцев не были дома, и конца и края этому еще не было видно. Курево кончилось.

Матросы, которые складывали бычки в пиллерсы, теперь эти пиллерсы подчищали с помощью крючков из проволоки. Все собачились делать самокрутки. Но никто не жаловался и не стонал. Все уповали на механиков, лишь бы не сломались. А механики, во главе с капитан-лейтенантом Варламовым, были на высоте.

На высоте были все. Экипаж работал как заведенный. При любой ситуации все знали, что делать до автоматизма. Не напрягаясь абсолютно. Все были моряками, прошедшими боевую службу. И этим гордились, не подавая вида. Надо отдать дань уважения нашему командиру, капитану 3 ранга Доброскоченко Владимиру Григорьевичу (без всякого лизоблюдства), за нашу выучку, за его умение обучать личный состав морскому делу, за умение личным примером показать, что нужно делать в разных ситуациях, как надо делать, и как добиваться успехов. Мы стали настоящими гвардейцами. Это потом и в жизни пригодилось. Отвечаю ответственно.

Каждый божий день с утра до вечера, не покладая рук, работал корабельный парикмахер, приводя в достойное состояние наших моряков. В Бискайском заливе моряков переодели в рабочее платье, которое не доставали несколько месяцев. В тропичке уже было прохладно. А у нас в Североморске еще и вовсе была зима. Последняя заправка от танкера прошла буднично и незаметно. Погода портилась на глазах. Прошли рубеж Нордкап – Медвежий. Повеяло родным. Бессменная «Марьята», как банный лист, опять привязалась к нам. Мы уже были в шинелях, канадках. До дома было рукой подать…

Прошли годы, в 2014 году я обратился в свой военкомат к военкому Гореву Александру Сергеевичу, за получением удостоверения ветерана боевых действий. В моем личном деле не оказалось никаких записей про эпизод в Мосамедиш. По моей просьбе были составлены и отправлены запросы в архивы. Полгода шел ответ, но только из архива Северного Флота. Что, да, мол, я действительно служил в 1979–1982 годы на «Гремящем». С июня 1981 по март 1982 годов мой корабль выполнял задачу по несению боевой службы в районе Западной Африки и имел заходы (перечисляются заходы), в том числе в порт Мосамедиш. Отдельной строкой написано, что во время несения боевой службы корабль выполнял задачу Советского правительства по охране и обороне главного южного порта Анголы Мосамедиш. В это время в Анголе шла война, это признано законодательно. Но, как сказал военком, мы в боевых действиях не участвовали. Я подал заявление в суд. Судья первой инстанции заявил мне, что во время боевых действий, я мог бы находиться в… самоволке! В иске, разумеется, отказал. И мне ничего не оставалось, как подать апелляционную жалобу в Мосгорсуд. Где она еще не рассмотрена. Благословенны ваши пути, самые справедливые наши судьи. В 1988 году по результатам трех боевых служб, трех межфлотских переходов я награжден медалью «За боевые заслуги». Если бы я умудрился сбежать в иностранном порту в самовольную отлучку (на 28 суток, кстати), вряд ли награда нашла бы героя.

Итак, 6 марта 1982 года, как подарочки к 8 Марта, мы вернулись в родную базу, имея за кормой тысячи сложных миль, 264 дня длительного плавания, одного из самых продолжительных походов в истории Северного Флота.