«А сейчас в Даренберге уже три дюжины дней убивали полицейских. Сначала отставных, опустившихся и одиноких ветеранов, которых легко было подкараулить по ночи; затем настал черед патрульных и младших офицеров…»
Мальчишка-посыльный, явившийся к Ширвену утром, намекнул, что дело деликатное. Назвал адрес и просил прибыть после заката, точно к без четверти девять.
«Бесовщина в доме, сэр… Мертвые ходят…Сам не видал — токмо хохот и перестук чудной слыхал, сэр. А дядька сказывает… едва не в самую кровать хозяйскую залезли, сэр! Как раз, когда… ну, тогда…» — Посыльный залился краской, и больше из него ничего вытянуть оказалось невозможно. Впрочем, Ширвен, отвыкший, что его называют «сэром» и от того разомлевший, особо и не пытался: много ли может знать лакейский сын таких хозяйских секретов, каких сам не выболтает охотно? Ни одного!
«На месте разберусь», — решил Ширвен и, вопреки обыкновению, позволил себе хороший обед. Перед важным делом экономить на куске мяса было бы глупо. Он даже разрешил себе выпить кружку хорошего эля к обеду. И порцию бренди к ней; но только одну.
В нужный час Ширвен остановился у нужной двери и тщательно вытер ноги о решетку. Как будто жалкий кусок железа мог отчистить всю грязь Даренберга, налипшую на его сапоги! Как будто он сам, Соломон Ширвен, не был в глазах господ из мебелированного домишки — «внаем за сто золотых крон в год» — куском грязи. Как будто они, эти господа в чиненном платье, вынужденные пользоваться наемными экипажами, не были такой же грязью для жителей центральных кварталов, которые плевали с высоких балконов на всякую голытьбу — до тех пор, пока была на то милость короля и королевских приспешников, которые и вовсе не задумывались, об кого вытирают ноги.
Ширвен знал, что на лестнице Даренбергского общества ступенек предостаточно и знал, что катится вниз, однако твердо намерен был остановить падение. Поэтому перед тем, как взяться за отлитый в форме козлиной головы дверной молоток, привел в порядок одежду и пригладил сырые от мелкого дождя волосы. А когда, наконец, ему открыли, и колченогий лакей с чадящей лампой в руках принял у него плащ и повел через темную прихожую — приосанился, поудобнее перехватил кожаный портфель с инструментами и неспешно пошел следом, как должно было ходить человеку, исполненному уверенности, спокойствия и чувства собственного достоинства. С тех пор, как Ширвена отправили в отставку — «лейтенант Кержан, будь ты проклят, молокосос!» — он перебивался мелкими поручениями от тех, кто не хотел иметь дела с полицией. Заказы поначалу шли один другого хуже, но каждое удачно завершенное дело тянуло за собой следующее: на связях и рекомендациях мир держался испокон веков…
Поэтому Ширвен не терял надежды. Как знать: может быть, сегодняшний вызов в почти приличный — «когда-то ты сам снимал в таком флигель!» — дом в почти приличном квартале в будущем обернется приглашением на Золотой остров? В неспящее сердце города, лежащее в широком в русле Нурбата. Туда, где на улицах горят газовые фонари, а в домах жгут настоящие свечи; где честные люди могут позволить себе купить кирбитовый нагрудник, защищающий от ножа и пули, но, выходя из дома, оставляют его на вешалке. Потому что королевские големы отлично справляются со всей грязной работой: людям-полицейским остается только эль потягивать, вовремя составлять рапорты, да класть монеты в кошель…
Но даже на острове был спрос на тех, кто умел обстряпывать дела тихо. Рума тысячу раз пожалеет, что так обошлась с ним, зло подумал Ширвен. Да плевать на Руму! У правобережных шлюх сладкие голоса, упругие груди и крепкие задницы: каждая девица в сто крат лучше, чем Рума. И выпивка там — куда уж местной бурде…
— Прошу сюда, сэр, — голосок колченогого лакея выдернул Ширвена из мечтаний.
«Сосредоточься, болван», — цыкнул на себя Ширвен. — «Теперь все зависит от тебя».
Лакей распахнул перед ним двери, и Ширвен вошел в плохо освещенную гостиную: хозяева явно экономили на масле. Но не на угле: в доме было жарко натоплено, и оттого душно и как-то скверно. Пахло подгнившим полом, плохо возделанной кожей и немытыми телами.
«Уж не от тебя ли самого это смердит?» — отвратительное подозрение закралось Ширвену в голову, лишая уверенности. Однако он не подал виду. Хозяин — тщедушный мужичонка с бегающими глазами и одетый ненамного лучше лакея — тоже не подал виду: предложил сесть и велел подать подогретого вина.
Ширвен, сцепив зубы, отказался.
— Давайте лучше к делу. — В уме он обещал, что, когда все закончится, обязательно позволит себе хорошенько расслабиться. Но сейчас важно было сохранить трезвую голову. — Что у вас случилось?
— Призрак, сэр Ширвен… или морок…. вам лучше знать, как это называется. — Хозяин теребил в руках несвежий носовой платок. Хозяйка сидела в кресле с вязанием, такая же невзрачная и тщедушная, как муж, и кивала в такт каждому слову, будто кукла.
— Он появляется, когда ему угодно, сэр, и совершенно не замечает нас, — продолжал хозяин. — Даже укладывался спать в нашу кровать… А к девяти часам всегда приходит в столовую чаевничать, гремит посудой… Бог знает, как это ему удается! Я пытался выставить этого сукина сына, но хватать его все равно, что пытаться ухватить дым, а меня он будто не слышит и не видит…
Дело казалось пустяковым. Ширвен не был чародеем, но, как любой полицейский, в прошлом проходил обучение магической защите, а за время службы предусмотрительно запас несколько ловушек духов и других подобных приспособлений: некоторые из них как раз лежали в портфеле.
Слушая хозяина, он украдкой осматривался. В углах копилась застарелая грязь; отовсюду в скверно обставленной гостиной сквозила бедность и дурновкусие, которое было ничем иным, как желанием казаться богаче, чем есть на самом деле. И вот перед такими голозадыми господами приходилось выслуживаться!
— Почему вы не обратились в полицию? — спросил он. — Они бы сделали все бесплатно.
— Кто в наше время хочет иметь дело с полицией? — Взгляд хозяина остановился на лице Ширвена и сделался вдруг колючим. — А вас мне рекомендовали как надежного человека, который не задает лишних вопросов, сэр.
— Да, конечно… сэр, — пробормотал Ширвен. Ему сделалось совсем неуютно под этим колючим взглядом; он понял вдруг, что не знает даже имени нанимателя — но теперь спрашивать было уже не к месту.
— У нашей проблемы наступает время чаепития. — Хозяин встал и взглядом указал на часы над камином: было без пяти минут девять. — Позвольте проводить вас в столовую?
Ширвену ничего не оставалось, кроме как пойти за ним, на каждом шагу чувствуя, как хлюпает в сапогах. Хозяйка с вязанием осталась в гостиной, лакей куда-то подевался, а кроме них и хозяина, бредущего по коридору с лампой на вытянутой руке, будто не было никого во всем особняке.
С неожиданным теплом Ширвен вспомнил вдруг об убогой развалюхе вдовы Церко, где после того, как Рума выгнала его, снимал угол: там с утра до ночи воняло плохой стряпней, орали младенцы, выли бабы, которых поколачивали бездельники-мужья — но никогда не было такой гнетущей тишины; всегда находилось с кем перекинуться парой фраз, с кем напиться и с кем подраться, и даже с кем разделить постель. По меркам общежития вдовы Церко, Ширвен считался важным человеком, хоть его и недолюбливали, как бывшего полицая. Там был, какой ни есть, дом.
«Довольно! Больше никаких кабаков. Завтра первым делом к сапожнику», — решил Ширвен. — «А с оставшихся денег возьму бочонок эля и свиную тушу. Зажарим во дворе на углях, хоть наедимся все от пуза».
Ему было страшно. Отчего-то этот безлюдный особняк пугал его. Обострившееся за годы службы в полиции чутье подсказывало, что дело нечисто и надо сматываться, наплевав на деньги и перспективы; он почти решился бежать, но…
«Бочка эля и целая прорва жареной свинины», — напомнил он себе и крепче сжал скользкую ручку портфеля. — «Ты решил начать новую жизнь, а не заделаться трусом!»
Воистину, он был не в том положении, чтобы привередничать.
— Вот этот сукин, сэр! — Хозяин распахнул двери столовой, и Ширвен сразу увидел призрака. Импозантный мужчина в черном сюртуке устроился в кресле, пижонски закинув ногу на ногу, потягивал что-то из полупрозрачной чашки; он был немолод, плешив, однако все равно хорош собой — но впечатление несколько портил багровый след от веревки на шее и плохо умещающийся во рту синий язык.
— Дальше я сам, сэр. — Ширвен забрал у хозяина лампу.
Хозяин с видимой охотой скользнул назад в черный зев дверей.
— Ты что здесь забыл, Баф? — спросил Ширвен, не скрывая больше изумления и ставя лампу на стол. — Мы ни о чем таком не договаривались…
Баффет Уолбридж, шутник и плут, был хорошо ему знаком, не при жизни, но после смерти: еще до увольнения вместе они обстряпали не одно дело. Призрак таскал у жертв всякие драгоценные безделушки, но сунуться с ними в ломбард означало для него попасться, рано или поздно, и быть развоплощенным — поэтому Ширвен, как и некоторые другие полицейские, за умеренное вознаграждение «находил» и возвращал краденное. Прибыль делили пополам. Что призрак делал с деньгами, никто не знал: возможно, просто прятал где-то.
Однажды Баффет исчез. Ширвен думал — не без сожаления, ибо чуял в призраке родственную душу — что пройдоха все же попался какому-нибудь чародею-нелегалу, оказавшемуся неблагосклонным к его фокусам, и был развеян в дым.
Но нет, Баффет «здравствовал», как и прежде.
— Я лешил изменить свою жизнь, — прошепелявил призрак: вываливающийся язык мешал ему разговаривать.
— Бросишь воровать? — поинтересовался Ширвен. — Или шугать девиц?
— Начну плиносить пользу обществу, — серьезно ответил призрак.
— В благодарность за виселицу? Полноте, Баф! Хотя чего тебе: ни есть, ни пить не надо — можно и повыпендриваться, — хмыкнул Ширвен, но тут же опомнился. — И все же: что ты тут делаешь?
— В благодалность жа висилицу, — кивнул призрак; Ширвену показалось, он слышал, как хрустнули сломанные позвонки. — Плости, Соломон. Ты холоший палень, но они сказали, так нужно.
— Что ты мелешь? — Ширвен на всякий случай отступил от стола, от хруста бесплотных костей и блеска мертвых глаз. — За что «прости»? Кто «они»?
— Что только так ты послужишь благому делу. — Взгляд призрака был серьезен и печален. — Плости. Но это в интелесах Леволюции…
Ширвен попятился к дверям, но незаметно наложенные призраком чары едва позволяли шевелиться: ублюдок Баффет воспользовался его доверием и лишил последнего шанса спастись…
— Будь ты проклят! — просипел Ширвен.
С леденящим ужасом он понял, что звук, который до того казался перестуком костей, был всего лишь приглушенными ударами деревянных каблуков по рассохшимся половицам. В последний миг Ширвен обернулся — чтобы увидеть, как лакей обрушивает на его голову чугунную кочергу.
Лейтенант Джаред Кержан почти задремал, когда напарник толкнул его в бок.
— О чем загрустили, сэр Джаред? — Наиль лез в чужие дела с простецкой бесцеремонностью матроса-южанина, которому когда-то повезло попасть на службу в столичную полицию и получить повышение храбрость — и которым он, собственно, и был. — Не нас с вами тут сегодня разделывают: это уже недурно, а?
Они уже битый час бездельничали в приемной начальника тюрьмы, ожидая результатов вскрытия убитого накануне патрульного, которое проводил тюремный врач. Скончался несчастный от удара ножом в грудь, но капитан Байерс возлагал некоторые надежды на изучение содержимого желудка убитого.
— Завтра может настать наша очередь, — напомнил Кержан. Он всю ночь впустую проворочался в кровати, скверно себя чувствовал и был совсем не прочь подпортить Наилю настроение. Но помощник лишь ухмыльнулся в ответ:
— Косая может и не прождать до завтра: вот так вот задумаетесь, поскользнетесь на ступеньке — и прощай!
Кержан поморщился: он ценил сержанта, но иногда храбрость Наиля и его вера в божественное провидение граничила с глупостью. Бывший матрос был здоровяком, по возрасту ненамного младше самого лейтенанта — но казался совершеннейшим мальчишкой. Кержан знал, что то же самое не так давно говорили и про него самого. Да чего только не говорили! Пока одни считали его простофилей, другие — маменькиным чистоплюем и выскочкой, всегда готовым выслужиться. И те, и другие были отчасти правы, но Кержану уже пару лет как на разговоры стало плевать: всегда хватало других забот.
А сейчас в Даренберге уже три дюжины дней убивали полицейских. Сначала отставных, опустившихся и одиноких ветеранов, которых легко было подкараулить по ночи; затем настал черед патрульных и младших офицеров. Только тогда начальство всерьез забеспокоилось. Кержан почувствовал неладное немного раньше, когда на рассвете посреди прогулочной набережной нашли труп Соломона Ширвена с разбитой головой. Некогда Кержан самолично написал на того рапорт за подлоги, взятки и пьянство — но по-своему уважал бывшего сержанта за чутье и ухватистость, и не сомневался: старый хитрец не дал бы просто так подкрасться к себе со спины. К тому же, на набережной было маловато крови — все указывало на то, что тело подбросили с лодки.
Но кому был интересен Ширвен, живой или мертвый? Да никому!
Это теперь, когда счет смертей перевалил за десяток и никто больше не уповал на случайное совпадение, капитан Байерс позволил взяться за расследование всерьез — но все, что сумел узнать Кержан, это то, что в день убийства к Ширвену приходил мальчишка-посыльный. После его визита Ширвен отправился в таверну, плотно пообедал — с расчетом на будущий гонорар? — и пропал; а на рассвете патруль нашел тело. И все. Скрытность бывшего полицейского и умение заметать следы на сей раз сыграли против него. Куда он отправился после позднего обеда, где и за что его убили? Только ли за то, что когда-то носил мундир? Не было ни малейшей зацепки.
Невозможность выйти на след убийц злила Кержана намного больше, чем ему хотелось себе признаваться. Покойный Ширвен будто посмеивался над ним из утробы общей погребальной ямы, куда могильщики дождливым утром скинули тело в холщовом мешке. «Я бы, — хрипел Ширвен щербатым ртом на разможженном лице, — отпустил твоих убийц на все четыре стороны света всего за четыре кроны, лейтенант-молокосос: по одной кроне на каждую гребанную сторону гребанного света. Но перед этим, я бы их нашел!»
— Что-то вы плохо выглядите, сэр, — сказал Наиль. — И зябнете, что ль, по такой жарени?
В приемной было натоплено, потому сам он, плевав на уставной вид, расстегнул мундир и ослабил шейный платок. Тогда как Кержен по обыкновению не снял даже форменных лайковых перчаток; эта его появившаяся с некоторых пор привычка вызывала иногда косые взгляды — но, к счастью, не более того.
— Вы бы взяли отгул, отоспались, — сердечно посоветовал Наиль.
— Может, и возьму, — вздохнул Кержан. — Когда все закончится.
Чем больше он думал о происходящем в Даренберге, тем меньше оно ему нравилось.
Если неведомые убийцы имели целью не просто отомстить за прошлые обиды, а нарушить работу полиции, напугать, смутить умы — своего они добились. По сторонам патрульные смотрели бдительно — но в темные переулки не совались, а в порту ходили только по четверо. Начальство рвало и метало, обеспокоенное не в последнюю очередь собственной безопасностью, а среди простых горожан росли и ширились кривотолки. Тела всякий раз подбрасывали в людные места, но свидетели, если таковые были, помалкивали, а многие неприкрыто сочувствовали убийцам. Город гудел.
Никакого интереса к происходящему не проявлял только король: Его Величество, как всегда, был выше подобных мелочей.
Мосты на Золотой Остров охраняли бесстрастные и неподкупные кирбитовые големы, не страшащиеся ни ножа, ни обычных пуль — а заговоренные были слишком дороги, чтобы какие-нибудь смутьяны могли их себе позволить. И все же после волнений двухлетней давности число големов увеличили на треть.
Предыдущая попытка бунта дорого обошлась что казне, что лично лейтенанту Кержану — потому в глубине души он завидовал беззаботной храбрости напарника. Город гудел, гудел все громче.
— Простите за ожидание, господа. — Маленький сухопарый врач наконец появился в приемной. — Пройдемте со мной: я дам все необходимые разъяснения.
— Заключения для капитана Байерса было бы вполне достаточно, — едва слышно проворчал Наиль. Верный себе, он считал, что мертвецы должны доставаться рыбам или, на худой конец, червякам, поэтому не любил прозекторскую и все, что с ней связано.
— Капитану Байерсу, может, и достаточно, а мне — нет, — отрезал Кержан. — Идем.
Большой необходимости самому глазеть на вскрытие не было, однако он боялся что-нибудь упустить, к тому же, в прозекторской сохранялась видимость полезной работы, тогда как в Управлении все только и делали, что шептались о новом убийстве и о том, во что все это выльется.
Согласно заключению врача, покойник, самое меньшее, за полдня до своей смерти ничего не ел, но непосредственно перед самой кончиной выпил немного вина — что наводило на мысль о неких делах, что не дали ему пообедать, и о ком-то, кто его угостил. Но отравлено вино не было; крыса, которой дали попробовать смоченного в нем хлеба, бегала по клетке жива-живехонька.
— Зачем переводить добрую выпивку на того, кого собираешься зарезать? — Наиль раздраженно дернул плечом. Зрелище потрошенного покойника подпортило ему аппетит, который он весьма ценил.
— Чтобы втереться в доверие, усыпить бдительность, — со вздохом объяснил Кержан. — В самый раз для таких простаков, как ты.
Из Наиля и Соломона Ширвена, подумал он, получился бы один хороший полицейский: умный и честный. Но сложить их вместе можно было бы только сначала разделав на таком вот столе — или на том, на котором Док, совсем не похожий на ученого профессора, когда-то штопал самого Кержана; вот только после этого они вряд ли встали бы и пошли… Хотя ходили же големы?
«Ну и дрянь лезет в голову!» — Кержан встряхнулся, забрал у врача необходимые бумаги для капитана и, поручив недовольному Наилю доставить их в Управление, отправился в город.
Убитый принадлежал к семье простой и скромной: беседа с его женой и матерью не принесла Кержану ничего, кроме давящей боли в висках. За свои тридцать лет лейтенант перевидал много чужого горя, но так и не стал хорошим утешителем. Сейчас, разговаривая с семьями и осматривая осиротевшие жилища, он чувствовал себя неловко вдвойне: разум подсказывал — от расспросов в этом деле не будет никакого проку…
И все же он продолжал. Потому как таков был порядок, таков был приказ капитана Байерса и потому как он не представлял, как еще раскручивать клубок.
«Хоть помоями не облили», — мрачно подумал Кержан, попрощавшись со вдовой и вспомнив притон, где покойный Ширвен снимал угол.
Информаторы в городе не сообщали ни о чем существенном, но веры им было мало. С каждым новым убийством полицейских боялись все меньше и не стеснялись выражать презрение. А люди продолжали погибать. Может быть, подумал Кержан, его рвение привлечет внимание и к нему: тогда клубок сам выкатится под ноги — только сумей ухватить… И сумей потом представить дело так, чтобы все почести и премия не достались одному лишь капитану Байерсу: задача посложнее, чем поймать убийц!
Кержан криво усмехнулся своим мыслям и отправился домой обедать.
Мальчишкой он презирал тех, кто ставил деньги превыше всего; презирал отца, толстосума-торгаша, с виду рыхлого и мягкого, как кусок сдобного теста — но превращавшегося в кремень, когда дело касалось денег. Только когда толстосум и торгаш пристрастился к бутылке, разорился, пустил семью по миру и удавился ремнем, не дожидаясь долговой ямы — презрение понемногу сменилось пониманием…
На то, чтобы просто прокормить мать и сестру лейтенантского жалования еще худо-бедно хватало, но мать мечтала о выгодном замужестве для дочери, а для того нужны были наряды и приданное — ибо какой «благородный мужчина» посмотрит на полунищую замухрышку? Сам Кержан полагал, что будущему мужу достаточно быть просто достойным и в меру обеспеченным человеком — да хоть бы как Наиль, никогда не упускавший случая заглянуть к начальнику домой. Но сестра ухаживаний сержанта не принимала. Хуже того, по всем признакам она тайком водила романтику на стороне: каждую неделю отлучалась из дома неизвестно куда и возвращалась с горящими щеками и мятыми юбками, а пару раз Кержан находил на подоконнике пепел от сожженных записок. Мать, к счастью, ничего не замечала, а он, после нескольких попыток завести серьезный разговор, только зубами скрипел: объяснять что-то своевольной пигалице было бесполезно.
«Потом хоть колесом катись, раз голова пустая, но пока мать жива — ни с каким проходимцем брака не одобрю», — в конце концов, заявил он в сердцах. — «А попробуешь сбежать — из-под земли достану и назад за шкирку приволоку, как кошку гулящую, а милый твой в остроге кончит. Все поняла?»
Быстро, конечно, пожалел о сказанном: как бы она порой не выводила его из себя, сестру Кержан любил и желал ей счастья…
Но позволить юношеским фантазиям разбить матери и без того нездоровое сердце — не мог.
Сестра серьезность угрозы поняла, обиделась и стала держаться осторожнее прежнего. Кержан пожалел о вырвавшихся словах второй раз: на-гора выследить ухажера не удалось — а всерьез заняться слежкой за сестрой не позволяла ни служба, ни необходимость скрывать происходящее от матери.
Многое, слишком многое приходилось скрывать: дома — одно, на службе — другое…
Мысль об обеде не вызывала ничего, кроме отвращения. Кержан брел по набережной, обливаясь потом, хотя день для конца осени выдался прохладный. Кирбитовые големы у моста смотрели на прохожих разноцветными стеклянными глазами; иногда ему казалось, что пройдет еще немного времени — и он полностью превратится в одного из них, станет безмозглой королевской куклой…
И никто не заметит.
Даже он сам.
В его жизни не было яркого чувства или большого дела; сердце заставляла биться чаще лишь донимавшая ночами лихорадка. Против воли он завидовал сестре, завидовал Наилю в его простоте и самоуверенности. Даже таким пройдохам, как Ширвен, которых делали счастливыми полный стакан и туго набитый кошелек.
«Но теперь старый лис мертв», — напомнил себе Кержан. — «А твоя работа — найти тех, кто помог ему в этом».
Он промокнул лоб и заставил себя идти быстрее.
На углу за лавкой булочника — когда до дома оставалось каких-то полста шагов — его вдруг потянули за рукав.
Кержан обернулся и увидел паренька лет десяти, слишком хорошо одетого для местного.
— Сэр, у меня к вам поручение, сэр, чрезвычайной важности, — зашептал мальчишка, привстав на цыпочки и показав на миг золотую гербовую булавку. — От сэра Пирека. Приходите после заката к фонтану Дочерей, я провожу вас. Оплата будет щедрой. Но сохраните все в тайне…
Тысяча мыслей, наскакивая друг на друга, пронеслась в голове Кержана за мгновение перед тем, как он ответил согласием.
Он пришел немного раньше, пока стрелки башенных часов еще только ползли к половине девятого, а закатное солнце еще расцвечивало мраморных девиц в золотые тона — но мальчишка уже поджидал его, слоняясь по площади будто бы без дела.
— Я пришел один. И не болтал лишнего, — сказал Кержан чистую правду. — Веди!
Сэр Пирек — если он, конечно, имел отношение к делу — приходился двоюродным братом самому герцогу Ремлану, а таким людям не отказывали. Если же все от начала и до конца было ложью… Что ж: отказаться или сразу начать играть против правил значило упустить нить, упавшую к нему в руку; охотнее Кержан сунул бы голову в петлю. До последнего он думал, не предупредить ли о странном поручении хотя бы Наиля — но, в конечном счете, решил, что лучше помощнику оставаться в неведении. Заметят слежку, мальчишка дернет в переулки — и все, ищи-свищи!
А делиться заработком в случае, если б все подозрения оказались напрасны, пришлось бы.
«Не так ли рассуждал Ширвен, когда попался в ловушку?» — подумал Кержан с мрачной усмешкой на губах шагая по улице. Возможно, у него с покойным сержантом было больше общего, чем хотелось бы думать…
— Сюда, сэр. — Мальчишка подвел его к двери и пустился бегом в ту же сторону, с какой они пришли.
Кержан осмотрелся. Хотя посыльной и водил его кругами, он примерно знал, где находится, но о хозяевах дома, у дверей которого оказался, никогда не слышал. Фасад, некогда богато украшенный, имел запущенный вид: лепнина осыпалась, краска облезла. Только язычок чудного дверного молотка в форме козлиной головы был отполирован частыми прикосновениями.
Кержан постучал. Спустя несколько минут появился лакей, который, наконец, впустил его и повел вглубь дома по длинным неосвещенным коридорам.
Изнутри дом напоминал лабиринт; к тому же, как заподозрил Кержан, лакей специально вел его не прямой дорогой, чтобы запутать… А во всяком порядочном лабиринте, как известно, водились чудовища.
Кержан нащупал в кармане револьвер; грудь под рубашкой холодил защитный амулет — подарок Дока, получше служебного. И все же это мало успокаивало.
— Сюда, сэр. — Лакей распахнул перед ним двери темной, но жарко натопленной гостиной. Хозяин — худощавый лысеющий мужчина лет сорока — встал из кресел ему навстречу.
— Рад приветствовать вас, сэр. Хэм, — обратился он к лакею, — сейчас же подай нам вина!
— Не стоит. — Кержан покачал головой. — Рад встрече, сэр, но… С кем имею честь и чем этой чести обязан?
Хозяин едва заметно улыбнулся.
— А вы не слишком-то любезны. Но мне рекомендовали вас… серьезные люди, и, смею надеяться, они не заблуждаются насчет ваших талантов. Нас с женой беспокоит существо… Полагаю, уместнее всего было бы назвать его призраком….
Кержан вполуха слушал жалобы и лихорадочно думал. Быстрый и чуть невнятный, как у Наиля, говор и жара в комнатах указывали на то, что мужчина родом с юга; женщина вязала в кресле у камина, лишь изредка поднимая взгляд — но орудовала спицами неумело и неловко. Дом выглядел запушенным — возможно, оттого, что его взяли в аренду лишь недавно… Вероятнее всего, эти люди были тут настолько же «хозяевами», насколько Кержан — генералом полиции.
Был ли в происходящем замешан сэр Пирек или даже сам герцог Ремлан, или же герцогская булавка оказалась у посыльного случайно? Если б знать наверняка! Но и тогда оставалось надеяться лишь на удачу.
— У меня есть при себе ловушка духов, — прервал Кержан разговорчивого мужчину. — Пойдемте, посмотрим на вашего призрака.
От острого чувства опасности во рту стоял неприятный железный привкус.
Готовый в любую секунду вступить в драку или бежать, Кержан проследовал за хозяином по лабиринту коридоров в столовую. Призрак действительно оказался на месте. «Чаевничал».
— Старина Баффет! — Кержан улыбнулся с сердечностью почти искренней. — Кто бы мог подумать! Давненько о тебе не было слышно.
— Кого я вижу, малютка Джад! — Призрак осклабился, показно одернул сюртук. — Ах, плостите, лейтенант Джад. Мундил не жмет?
— Не больше, чем тебе — совесть, — хмыкнул Кержан. — Ты чего тут бедокуришь?
— В интелесах Леволюции! — Призрак хрустнул сломанной шеей и вдруг потянулся к нему.
Дальше все происходило очень быстро.
Грудь обожгло, как огнем: амулет раскалился, отражая чары. Кержан отпрянул, швырнув в Баффета загодя взведенную ловушку. Призрак с отвратительным свистом исчез, но сзади уже нависла тень. В последнее мгновение Кержан успел прикрыть голову рукой. Мощный удар опрокинул его на пол, но кочерга, отскочив со звоном, вырвалась из рук лакея и отлетела в сторону. Грохнул выстрел: появившийся в дверях хозяин использовал пистолет, самоуверенно целя «дорогому гостю» в голову.
И вновь попал в прикрывавшую лицо левую руку.
В доставлявшую тысячу неудобств, но небесполезную кирбитовую руку-протез.
В голове звенело, но расплющенная пуля упала на пол.
Кержан не стал задерживаться, чтобы поглазеть на изумленное лицо хозяина и объясниться. Он подхватил с пола ловушку с запертым в ней Баффетом, в три прыжка преодолел расстояние до подоконника и выпрыгнул в окно.
В комнатушке, заменявшей Доку и кухню, и столовую, царил уютный беспорядок. Пахнущий гнилыми водорослями ветер доносил из порта приглушенные звуки и трепал занавеску у приоткрытой форточки.
— …вот так все и было, — раздраженно закончил Кержан. Док, колдовавший над протезом, молчал и только кивал в такт словам. — Сразу к Байерсу я не пошел: сам понимаешь… — Он указал взглядом на кирбитовую руку, больше не прикрытую одеждой. — Да и вообще, к бесам Байерса! Он умен, да, но именно поэтому, если в деле замешана высокая знать — от него не будет проку.
— В этом городе куда ни плюнь — попадешь в какую-нибудь знать, — спокойно заметил Док. Он был крупным мужчиной в годах, но ничуть не утратившим силы рук и ловкости пальцев; обширную лысину и остатки волос скрывал повязанный на матросский манер черный платок. Кержан — да, возможно, и никто другой — не знал его настоящего имени или причин, по которым талантливый чародей и лекарь практикует в припортовых трущобах, а не где-нибудь на Золотом острове: задавать вопросы в порту было не принято. Док жил в отдельном, крохотном, но крепком деревянном домике и там же принимал пациентов.
Туда же волею судеб два года назад, во время больших беспорядков, притащили Кержана с раздробленной рукой.
Последнее, что сумел сделать тогда Кержан перед тем, как отключиться — это избавиться от мундира, потому с виду мало отличался от остальных пострадавших, найденных на улице — но лекарь не мог не обнаружить под рубахой полицейский амулет. Однако все же занялся его раной, и не просто спас ему жизнь — но приладил к плечу, насколько это было возможно, стоивший целое состояние кирбитовый протез, снятый с тела одного из убитых богатых горожан. Кержан считал — и не зря — себя должником, но Док ни разу не просил серьезных ответных услуг; только иногда, по мелочи: вызволить мальчишку, обвиненного в мелком воровстве, из острога, или надолго отправить туда рыбака, покалечившего жену и угрожавшего дочерям…
Чтобы поддерживать протез в рабочем состоянии, Кержану пару раз в месяц приходилось захаживать к лекарю, и со временем между ними завязалось что-то вроде осторожного приятельства. Поэтому с призраком в ловушке и смятением в душе Кержан, почти не задумываясь, направился к нему и оторвал от позднего ужина, часть которого теперь здоровой рукой под благодушным взглядом хозяина запихивал себе в рот. Док мог помочь допросить призрака и просто мог помочь советом…
— С протезом дело обстоит не хуже, чем раньше. — Результатами осмотра Док остался удовлетворен. — Я дам тебе свою рубашку и перчатки: по размеру не очень, но до дома дойдешь.
— Я думаю, что это все очень скверно пахнет, Док, — сказал Кержан, прожевав. — Герцогские булавки не попадают к кому попало; и мало найдется дураков выдавать себя за людей Ремлана без его дозволения. Он занимается военными поставками, состоит в родстве с Его Величеством, повсюду у него свои люди… Скверно, очень скверно.
— Но ты-то здесь причем? — перебил Док. — Случайность?
Кержан дернул здоровым плечом:
— Наверное.
— Вчера в порт зашли четыре баржи Ремлана, — задумчиво продолжил Док. — Одна из них точно — с пулями для гвардии Золотого острова. Тоже случайность?
— Хотелось бы так думать! — Кержан выложил на стол ловушку. — Так ты поможешь с допросом?
— Не вижу причин отказать. — Док неторопливо принялся убирать посуду, расчищая стол. Все на свете он делал с поразительной основательностью.
Кержан подумал, что Док, пожалуй, самый удивительный человек из всех, кого он встречал — и поразился этой мысли. В конце концов, старый лекарь в порту просто делал свою работу, делал ее хорошо и там, где она была нужнее всего. Скорее стоило бы удивляться, что все остальные живут иначе!
Наконец, ловушка была помещена в пентаграмму и окурена дымом.
— Готов? — Дожидаясь от Кержана кивка, Док прыснул на ловушку водой. Через мгновение в кухне, отфыркиваясь, появился Баффет.
— Между плочим, я пледпочитаю эль! — заявил призрак.
— Ты уже покойник, Баф, так что предсмертной чарки тебе не полагается, — сказал Кержан. — Но «пожить» еще сможешь — если расскажешь все, как есть.
С легким недоумением он понял, что в самом деле почти не злится и готов отпустить призрака, если тот объяснится. Баффет Уолбридж не дружил с законом ни при жизни, ни после смерти, но прежде никогда не пакостил людям по-крупному: его сложно было принимать всерьез.
— Так как насчет поговорить? — спросил Кержан.
Баффет таращился на него во все глаза; не на него, как запоздало понял Кержан, но на его искусственную руку, едва прикрытую обрывками рубашки.
— Ты сумасшедший, — наконец, сказал призрак на удивление внятно. — Она не твоя… Магия плохо подогнана. Эта штука убивает тебя. Быстро.
— Я знаю, — кивнул Кержан. Боли, бессонница, лихорадка давно уже стали его постоянными спутниками; лекарства отбивали аппетит и вкус к жизни, а толку от них было чуть.
— Так что ж тебе не живется по-людски? — возмутился призрак. — Подумаешь, рука!
Странно мертвецу, подумал Кержан, удивляться тому, что кто-то не дорожит жизнью больше всего на свете. Или же наоборот — мертвецу было виднее, чем стоит дорожить?
— Ты сумасшедший. Или идиот, — не унимался призрак.
— Твое беспокойство о моем здоровье выглядело бы куда убедительно, если бы час назад твои подельники не пытались меня убить, — заметил Кержан. — Но ты прав. Однорукому жить лучше, чем маяться так, как я. Вот только с одной рукой меня уволят со службы — а ветеранской пенсии не хватит на то, чтобы содержать мать и копить приданное сестре; понимаешь? Откровенность в обмен на откровенность, Баф! Что за «интересы революции», ради которых нужно было меня убить?
— Секлет, — серьезным тоном сказал призрак.
— Ладно, меня: мы с тобой кто угодно, но не друзья, — продолжал Кержан. — Но старый лис Соломон? Его смерть ведь твоих рук дело, не так ли?
При упоминании Ширвена призрак заметно помрачнел, но промолчал.
— Он просто мелкий жулик, Джад, — вмешался Док. — В его гнилой душонке ничего, кроме жадности и подлости. Не сомневайся: ему просто заплатили, не посвящая в детали. Давай развоплотим его и займемся уже делом.
Угроза так подействовала или обвинение, но призрак дернулся, будто от пощечины.
— Правда твоя, Док… — протянул Кержан. — И все же меня всегда занимало: зачем призраку деньги? Просто по привычке, а, Баффет?
— Чтоб швырять нищим, смотреть, как те дерутся за жалкие медяки и чувствовать себя королем, — сказал Док. — У мертвых негодяев мало развлечений. Говорю тебе, Джад: мы напрасно теряем время…
— Смелть кололю! — выкрикнул призрак. Слова вырывались у него изо рта, как пар из носика закипевшего чайника. — Золото кололевского остлова — в честные луки!
— Это в чьи: в твои, что ли? — ухмыльнулся Кержан.
— Безмозглые подлецы. Гелцог Лемлан плизовет вас всех к ответу!
— Когда-нибудь — вполне возможно. — Док встряхнул в руке мешочек с порошком, использовавшимся для развоплощения.
— Уже сколо, — прошипел призрак. — Очень сколо все кололевские шавки отплавятся в плеисподнюю. Там и встлетимся, вы, мелзавцы.
— Жаль, очень жаль. — Кержан цокнул языком. — А ведь мы могли бы договориться! Половину ты уже выболтал. Рассказываешь вторую половину — про то, что именно задумал герцог Ремлан — и я тебя отпускаю, Баф. Слово королевской шавки.
— Почему ты с ним? — Внимание призрака обратилось на Дока. — Я знаю, кто ты! Но я слышал, что ты изменился. Что ты лечишь докелов и нищих. Ты должен быть на нашей стороне.
— А кто сказал, что я с ним? — невозмутимо откликнулся Док. — Мы знакомы, но я сам за себя. А про тебя я знаю только то, что ты наглый мертвый жулик, Баффет Уолбридж. Убеди меня в том, что сражаешься за правое дело — и я поразмыслю, как быть дальше.
— Алан Фенц, — после коротких раздумий выпалил призрак. — Его ты знаешь?
— Более или менее, — уклончиво ответил Док.
Кержан вдруг почувствовал озноб. Были ли предыдущие слова лекаря уловкой или правдой? Учитывая обстоятельства, Док и в самом деле мог превратиться из союзника во врага…
«Я знаю, кто ты» — сказал Баффет, и бог весть, что он имел ввиду: а Кержан знал мало, слишком мало. Возможно, довериться Доку было большой — и последней — ошибкой.
Алан Фенц, бывший лидер профсоюза жестянщиков, отбывший два года на каторге и вернувшийся в город мутить воду был человеком серьезным. Полиция давно искала повод отправить его обратно на рудники — но Фенц повода не давал, а с некоторых пор и вовсе скрылся с глаз.
— Гелцог пливез новые лужья и плотивокилбитовые пули для гвалдии Золотого остлова. Но гвалдейцам достанется блак и всякий хлам со втолой балжи, — зачастил призрак. — Настоящее олужие пойдет Фенцу. С плотивокилбитными пулями нам не стлашны големы и гвалдия. Налод сможет победить.
При создании пуль, способных пробить кирбит, использовалась сложная магия. Иногда чары ложились недостаточно хорошо — но если мастер не замечал ошибки сразу, обнаружить ее наверняка до неудачного выстрела было практически невозможно.
Считалось, что брак уничтожается сразу. Но ничто не могло помешать Ремлану хранить испорченные пули где-нибудь отдельно и теперь ввести их в игру.
— И ты, Джад — почему бы тебе тоже не плисоединиться к нам?
Кержан с удивлением понял, что призрак теперь обращается к нему.
— Когда глупая голова кололя покатится по помосту и казна пелестанет соделжать големов и бездельников на остлове, — прошепелявил Баффет, — в ней найдутся деньги на новую луку для честного человека, котолый помогал плавому делу.
— Буду с тобой честен, Баф: до короля мне столько же дела, сколько королю до меня, — прямо сказал Кержан, взглянув в выкаченные глаза призрака. — Но рассказать тебе, что случилось с моей рукой? Ее сломали в нескольких местах, раздробили кости плотницким молотком, а в конце переехали телегой. Почему всего лишь руку, а не шею, спросишь ты? Потому что этой рукой я якобы когда-то сломал одному ублюдку нос; я мерзавца видел впервые в жизни, и он меня тоже, но это не важно, если добрым горожанам хочется послушать, как скулит «королевская шавка». Потом они убили бы меня, но мне повезло: что-то их отвлекло… Мы с тобой оба понимаем, Баффет, что сперва бунтовщики расправляются не с королями и лордами, но с теми, кто ближе. Кто жил за углом, всю жизнь хлебал такой же жидкий суп, спал под такой же дырявой крышей и защищал честных людей от проходимцев вроде тебя… Первыми всегда убивают городовых. А потом — всех, кто под руку подвернется, окажется не в то время и не в том месте. Так что не буду я помогать «плавому делу». Уж извини.
— Ну и дулак. Ты обещал меня отпустить, если я все ласскажу. — напомнил призрак. — Я все лассказал. Отпускай!
— Обещал, — согласился Кержан. — Но не уточнил, когда. Док, запри его пока обратно.
— Эй!.. — Баффет протестующе вскинул руки. Лекарь заговорщицки подмигнул ему — и одним движением захлопнул ловушку.
Призрак исчез.
— Вот так дела, — пробормотал Кержан, избегая смотреть на Дока. — Все-таки это Ремлан…Вот дерьмо.
— А он ловкач! Думает расчистить себе дорогу к трону, да еще наверняка заставил Фенца и профсоюзы вывернуть карманы, — сказал лекарь. — Что будешь делать, Джад?
— Не знаю, — сказал Кержан истинную правду. — Допустим, пойду к капитану Байерсу, доложусь. Байерс доложит полковнику, полковник — генералу, а сын генерала женат на младшей дочери герцога. Шах и мат!
Он, наконец, отважился взглянуть на лекаря: тот слушал его, рассеяно барабаня пальцами по столу и одновременно думая о чем-то своем.
— А если и не так, все равно пройдет слишком много времени со всеми этими хождениями. — Кержан вздохнул. — В доме, где меня едва не застрелили, наверняка уже не души. Баффет перед капитаном болтать не будет. Доказательств — никаких. А раз баржи здесь, все случится со дня на день… Народ уже подогрет убийствами, город вспыхнет в одночасье… Времени нет, совсем нет. Если бы хотя бы я сам мог доложиться на Золотом острове! Но меня на министерский порог не пустят. Все равно буду пытаться пробиться… Если смогу.
— Думаешь, я постараюсь помешать тебе? — Док взглянул насмешливо.
— Я пойму, — кисло сказал Кержан. — Всё это…
Он запнулся, не зная, как выразить очевидное.
— Твои нынешние затруднения говорят сами за себя. — Док покачал головой. — Но сегодня мы на одной стороне… И я думаю, что знаю, как нам вывернуться из петли. Но сможешь ли ты довериться мне?
— Я твой должник, — сказал Кержан. — И я реалист: если ты захочешь, то мой труп не всплывает и через неделю. Считай, что я уже доверился тебе, когда пришел сюда.
— Тогда сейчас мы осторожно выпустим мертвого прохвоста. — Док бросил лишенный всякой симпатии взгляд на ловушку. — Так, чтобы он думал, будто он сам сбежал. А потом ты уйдешь — будто ничего не было. Не надо пока ничего докладывать Байерсу и обивать нминистерские пороги: только неприятностей себе наживешь, и усложнишь все… Дай мне три дня.
— А потом?
— Переворот или произойдет, или нет. — Док слабо усмехнулся. — Если все останется по-прежнему и убийства не прекратятся — поступай, как знаешь.
— Не очень-то обнадеживает, — заметил Кержан.
— Выбор невелик.
— И то верно. — Кержан шевельнул кирбитовыми пальцами, напоминая себе, что без доброй воли лекаря давно был бы мертв. — Мне все это не по душе, Док. Выбирая между тобой и капитаном Байерсом, я предпочту тебя. Но, все же, что ты задумал?
— Я расскажу. Если сработает. — Док легонько постучал пальцами по ловушке: она чуть приоткрылась. Спустя мгновение оттуда показался черный дымок и змейкой метнулся к двери.
Пути назад больше не было.
Кержан надел предложенную Доком одежду.
— Удачи тебе, — мрачно сказал он, прощаясь. — И всем нам. Возможно ли, чтобы два человека смогли остановить что-то подобное?
— Не остановить: отсрочить, — поправил Док.
— Баффет упомянул, что знает, кто ты такой, — решился напомнить Кержан. — Не расскажешь, что он имел ввиду?
— Это мой папаша когда-то его вздернул, — равнодушно сказал Док. — Я потомственный королевский палач; был им — пока не выбрал другую жизнь. Приходи дней через пять. Увидимся!
С тяжелым сердцем Кержан вышел в ночь, пряча в кармане кирбитовую ладонь: перчатка была безнадежно порвана. Рубашка Дока была велика ему, но воротник тер шею, и думать о том, как он будет объяснять матери позднее возвращение и испорченный рукав мундира, было нисколько не приятнее, чем о деле.
Ночью жизнь в порту замедляла ход, но не замирала: при тусклом свете фонарей продолжалась срочная погрузка, команды готовили к отплытию суда, которые должны были выйти с рассветом… Потому полтора десятка человек, в течении часа появившиеся на причале, назвавшие охранявшим мостки матросам пароль и поднявшиеся на борт одной из барж, не привлекли лишнего внимания. Сведущий наблюдатель, возможно, узнал бы в высоком мужчине, прибывшем на добротном черном экипаже, самого герцога Ремлана. Но наблюдать было некому: все занимались своим делом, а полицейские держались широких улиц и больше смотрели себе под ноги, чем по сторонам…
В трюме пахло деревом и смолой после недавнего ремонта: герцог заботился о сохранности грузов. Когда он спустился вниз в сопровождении четырех телохранителей, его уже ждали.
— Ваша светлость не больно-то торопилась, — сердито заметил один из мужчин, сидевших на ящиках. — Я уже думал, что сделка не состоится.
Телохранитель потянулся к револьверу, но герцог жестом велел не вмешиваться.
— Не дерзи, Фенц, — равнодушно бросил он. — Или она в самом деле не состоится. Твои люди готовы?
— Да. Но мы желаем провести еще одну проверку. — Алан Фенц встал: он был худощав, но хорошо сложен; короткая бородка и нетронутые сединой волосы имели ухоженный вид. Фонарь чуть покачивался в его руке. — Мой добрый товарищ уверен, что вы передумали и теперь пытаетесь сбыть нам бракованные пули, — выдержав паузу, продолжил Фенц. — Я вскрою случайный ящик. А один из ваших людей пусть одолжит кирбитовый нагрудник.
— Что за глупость? — Герцог вскинул тонко очерченную бровь. — Выстрел привлечет внимание…
Фенц покачал головой:
— Только распугает тех крыс, что еще не разбежались.
— Я не собираюсь рисковать всем предприятием из-за чьих-то подозрений, — сказал герцог. Голос его звучал так же ровно, как прежде.
— Мой друг готов надеть нагрудник и поставить жизнь на кон за свои слова, — сказал Фенц. — Если вам нечем ответить на ставку — сделка не состоится.
В тишине было слышно, как герцог заскрипел зубами.
— Дай им свой нагрудник и возьми у караульных винтовку, — наконец, приказал он младшему из телохранителей. Тот на миг замешкался и оглянулся.
— Если эти пули действительно берут кирбит, твоя броня не так уж много значит, парень, — насмешливо сказал ему Фенц.
Пока пожилой мужчина в матросском платке, но с чистыми, не огрубевшими от тяжелой работы руками надевал нагрудник, Фенц карманным ножом вскрыл ящик, на котором недавно сидел. Достал несколько пуль и протянул герцогу:
— Прошу, выбирайте, милорд.
В гробовом молчании герцог взял у подоспевшего телохранителя винтовку и перезарядил. Спутники Фенца так же молча наблюдали за ним.
— Я не хочу убивать твоего друга, — предпринял герцог последнюю попытку.
— Все мы рискуем жизнью за правое дело, — спокойно сказал Фенц. — Не хотите стрелять — поручите это кому-нибудь другому.
Мужчина в нагруднике отошел в сторону от остальных.
— Однажды вы пожалеете об этом. — Герцог вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил.
Трюм содрогнулся; мужчину отшвырнуло на стену. Фенц побледнел. На несколько мгновений все в трюме задержали дыхание — но тут «убитый» оттолкнулся от стены и снова крепко встал на ноги.
— Полагаю, у меня сломана пара ребер, ваша светлость, — хрипло сказал он. — Но у королевских големов ребер нет.
— … вот так все и было, Джад, — закончил Док.
Со времени встречи на барже прошло немногим меньше шести дней. Лекарь двигался по своей маленькой кухне осторожнее обычного, чтобы не тревожить туго забинтованную грудь, но выглядел даже лучше прежнего. Глаза молодо блестели.
— Баффет уважает титулы и, как я и надеялся, после «побега» помчался не к Фенцу, а прямиком к высокому покровителю, — сказал он. — Герцог запаниковал и считая, что королю с часу на час станет обо всем известно, заменил ящики, чтобы сделать вид, что собирался подставить мятежников… А теперь, когда гвардейцы к нему так и не нагрянули, кусает с досады локти; хотел бы я на это посмотреть!
— Я все понимаю, Док, — сказал Кержан. — Кроме одного. Почему ты все же мне помог?
— В интересах Революции! — Бывший палач и нынешний лекарь улыбался, но взгляд его был серьезен и недобр. — Избавиться от короля, чтобы посадить на его место кого-нибудь вроде Ремлана? Нет уж. Фенц дурак, что вообще стал разговаривать с ним на его условиях.
— Дурак или нет, это с какой стороны посмотреть, — кисло сказал Кержан. — Губа у него точно не дура. Я тут был поставлен в известность о главной семейной тайне. Ты знал?
— Что знал? Погоди-ка… Так это с твоей сестрицей гуляет Фенц?! — Док изумленно посмотрел на него. Кержан кивнул. — Я слышал, что у него появилась девица и вроде как все серьезно, но… И давно это они?
— Полгода, не меньше. — Кержан скривился. — Простые и честные ребята вроде моего Наиля нашей вертихвостке не интересны: мало в них романтики! Это Фенцу я обязан тем, что меня чуть не убили… Мог бы догадаться: поджидали ведь не где-нибудь, а рядом с домом! А теперь Фенц, надо полагать, наслушался твоих выдумок о моей роли в этом деле и сменил план. Вчера заявился ко мне просить сестрицыной руки. Извинился за недоразумение. Хочет купить благосклонность брата избранницы и лояльность лейтенанта полиции новым протезом за счет партийной кассы, якобы, в благодарность за то, что помог ее сохранить… И как, скажи на милость, мне ему отказать? Он все знает; одна анонимка Байерсу — и меня с позором отправят в отставку. Я взял пару дней подумать, но выбор у меня невелик.
— Так ли уж это плохо? — осторожно спросил Док.
— Время покажет. — Кержан одним глотком допил вино и встал из-за стола. — Пойду я: матушка с сестрицей ждут к ужину.
— Мой им поклон.
— Знаешь, я в последние дни часто думаю о Баффете. — Кержан обернулся в дверях. — Он ведь, наверное, неплохой парень был при жизни. Просто чуточку жадный; и своя рубашка у него всегда была ближе к телу. Ширвен, мой прежний сержант, из того же был теста; и все те бедолаги, которые несли ему деньги, желая провернуть свои дела половчее… Такие любят поговорить о несправедливости: жизнь у них взаправду не сладкая. И у тех парней, что изувечили меня когда-то, а сейчас убивали для Ремлана и Фенца. Не от хорошей жизни такое творят. Но как думаешь — поможет им эта ваша Революция?