«…дом Берри Бона втиснулся между особняком Хеджисов и гостиницей: низкий, узкий, с выкрашенным грязно-розовой краской фасадом, химерами на крыше и добротной кирпичной трубой. Он не был смешон или уродлив, но вид имел такой, словно ему изрядно пришлось поработать локтями, чтобы пробраться в переулок Нашептников.
Таков был и сам Берри Бон…»
Йолман начала века — Йолман моего детства — считался хорошим городом для путешественников и лентяев. Жизнь в Йолмане вихляла змеиным хвостом в траве небрежно подстриженных газонов; то замирала, греясь на полуденном солнце, то показывала клыки… В Йолмане вы могли надеяться за три медяка снять койку на ночь, а, постучавшись в двери в обеденный час, получить кусок хлеба с кухни — если, конечно, вам хватало ума держаться подальше от тех, кто давал серебряную марку за крепкий человеческий череп, и еще столько же — за остальной скелет.
Дом Берри Бона втиснулся между особняком Хеджисов и гостиницей: низкий, узкий, с выкрашенным грязно-розовой краской фасадом, химерами на крыше и добротной кирпичной трубой. Он не был смешон или уродлив, но вид имел такой, словно ему изрядно пришлось поработать локтями, чтобы пробраться в переулок Нашептников.
Таков был и сам Берри Бон.
Старина Берри, Жженый Берри, Чудак Берри. Когда мы с приятелями приходили к нему — смотреть и слушать — он, обыкновенно, накидывал неизношенный, но узкий ему сюртук поверх груботканой рубахи и принимался расхаживать перед нами, всякий раз исхитряясь повернуться так, чтобы тень скрывала ожог на лице. Хитрость эта часто стоила ему опрокинутых подсвечников и книжных стопок: старине Берри было тесно в уютной гостиной, точь-в-точь как его жилищу — в переулке Нашептников. Хотя не прошло и года, как переулок уже невозможно стало представить без них обоих, без Берри Бона и его карликового домишки.
Назвать Берри убийцей было бы слишком грубо. Убийствами в ту пору на жизнь зарабатывал — весьма неплохо, прошу заметить! — мой папаша: убивал он, по большей части, именно таких жутковатых типов, как Берри Бон, и скармливал их останки червям или рыбам. Иногда тела находили, что оборачивалось для отца потерей пары десятков монет… Тогда как со стариной Берри таких недоразумений не случалось. Те, на кого вел охоту Берри Бон, исчезали. Не оставалось ни тела, ни крови, ни клочка одежды — ничего. Даже память о них будто бы блекла со временем…
Попадали в его руки, преимущественно, именно такие отчаянные ребята, как мой отец — но между обитателями переулка Нашептников в те годы неукоснительно соблюдалось перемирие. Так что папаша и старина Берри при встрече раскланивались с неизменной любезностью — однако, пожалуй, они и в самом деле друг другу нравились. Ни тот, ни другой не возражали, если мы с приятелями просиживали свободные вечера в гостиной старины Берри — хотя отца, насколько могу судить, несколько удивляло это наше пристрастие.
Нас в ту пору было четверо желторотых птенцов-неразлучников: мой забияка-кузен, его болезненный и пугливый молочный братец, я — не умнее и не краше прочих — и златокудрое чудо по имени Джессика, явленное нам в лице дочери аптекаря и травницы.
Для пытливого ума находилось немало занятий в переулке Нашептников — по правде говоря, там куда проще было протянуть ноги, чем заскучать. Из лаборатории глухого алхимика можно было утянуть реактивов для бомбы-вонючки и подбросить ее в окно старухи Шамы, крикливой гадалки, или хорошенько напугать раззяву-звездочета. Можно было заглянуть к господину Яргжинсу, ведуну, и до икоты надышаться дурманными травами, наблюдая, как он что-то шепчет над медным котлом и стучит по стенкам колотушкой; или послушать рассказы старого чародея Кивы Кела о запретных пещерах и Танце стихий; или сделать что-нибудь еще… Что угодно! И все же нас неизменно тянуло к старине Берри. К Чудаку Берри, Берри Чокнутому — как его еще называли. Только в полумраке его гостиной мы, напичканные мудростью отцов и наставников, пресытившиеся волшбой и знаниями, ясно чувствовали биение жизни; вместе с запахом хвойных масел и безумием Берри Бона мы ощущали дуновение Неведомого…
Берри Бон уводил свои жертвы в Хмарь. «В Хмарь, сколько раз повторять? Хмарь — она и есть Хмарь…» — говорил он и пожимал плечами. Он был совсем не красноречив, старина Берри. Но мы любили его не за красноречие. Никто из нас не знал, что Берри Бон называет Хмарью, однако никому из нас, даже моему неугомонному кузену, не хотелось там побывать: воображение подсказывало все, о чем умалчивал старина Берри, и даже больше. «Там всякого хватает, всяких…» — негромко говорил Берри Бон и принимался расхаживать перед нами, посасывая трубку. — «Те, кого ищут, но найти не могут. Те, кого некому искать — те тоже там. Надо ж им где-то быть — смекаете, малые?» — спрашивал Берри, и кузен с натужной ухмылкой кивал, а его молочный братец икал от страха: конечно, всем надо было где-то быть, однако кое-чему лучше было бы не быть вовсе. Джессика, наша прелестная, храбрая Джесс смотрела на нас с укоризной. Ей нравился Берри Бон, но не нравились убийства и всё, с ними связанное — а уж наш к ним интерес она и вовсе находила предосудительным.
В минуты задумчивости Берри Бон имел привычку касаться ожога, который поначалу всегда старался скрыть от любопытных взглядов. Едва ли не у каждого взрослого мужчины в переулке Нашептников насчитывалась на лице пара-тройка отметин, но те следы были от стали, колдовского огня или кислоты: шрам же Берри Бона выглядел чудно даже по меркам бывалых охотников за головами. Четыре бледно-багровых полосы наискось через щеку — будто приложили к каминной решетке, или провели по коже раскаленными пальцами…
Мы спрашивали: «Откуда?» — а старина Берри смущенно улыбался в ответ и качал головой: «Не помню. Мелкий, видно, был — мельче вас. Хотя куда уж мельче? Кхе-хе-хе… Вот приедет старуха моя — ее спросите, она расскажет».
Мы приходили снова, снова спрашивали — и вновь он простодушно улыбался нам.
«Откуда? Не помню, малые: выпил, видать, крепко. Хозяйка моя приедет — ее спросите: она мне такое вовек не забудет!».
Берри Бон улыбался, и полосы расползались по щеке.
«Откуда? Да уж запамятовал. Приедет сестрица моя — та уж напомнит… Да, надо бы спросить, а то перед людьми неудобно. Приехать скоро уж должна, познакомитесь».
Суровое лицо его озарялось каким-то необыкновенным внутренним светом, а в голосе слышалась грусть.
— Может, она тебя забыла давно. С чего б ей тебя помнить? — пытался подначить его мой кузен, который не прочь был посмеяться даже на могиле собственной матери.
— Нет, — отвечал Берри Бон. — Не забыла. Нет! — и такая неистовая вера, такая убежденность была в его словах, что кузен, смутившись, замолкал.
Мы чувствовали себя в те минуты пренебрежимо малыми точками в необъятной сфере бытия — и чувство это ужасало и восхищало, завораживало и притягивало нас.
Берри Бон каждый день кого-то ждал. Ждал мать — ту, что бранила его в детстве за проделки, и ту, что еще до его рождения онемела. Ждал жену, сестру, подругу-толстушку или красотку, стройную, как осина. Все эти женщины были совершенно реальны для него — на день или больше, а затем сменялись другими. Столь же дорогими для чокнутого старины Берри.
Мы были истинными отпрысками переулка Нашептников, безжалостными к слабости и падкими до злых шуток — но искренность Берри Бона находила в нас отклик, будила что-то внутри. Джессика полагала безумие Берри необыкновенно романтичным. Кузен растеряно помалкивал; его братишка, утирая глаза, говорил, что больше ноги его не будет «в этом чокнутом доме» — но в следующий раз опять увязывался с нами.
Меня же более всего изумлял сам Берри Бон.
Он не был как-то по-особенному бесчувственен; обычен — вот верное слово. Дружелюбен с детьми и с приятелями, жесток с недругами, равнодушен к тем, чьи имена называли ему заказчики; в нем порой чувствовался какой-то звериный напор, но в остальном Берри Бон был обычным, самым обычным человеком. Папаша считал его выдающимся чернокнижником — а папаша не бросался словами зря — но Берри Бон мог бы, я уверен, быть выдающимся плотником, выдающимся пекарем или выдающимся золотарем — если бывают выдающиеся золотари. Берри Бон умеренно радовался, умеренно огорчался, умеренно пил, а, когда мера оказывалась двойная — буйствовал тоже умеренно, без огонька. Казалось невозможным, чтобы в нем — таком обычном, прагматичном старине Берри Боне — жило необыкновенно яркое, удивительное в своей силе и чистоте чувство. Но Берри Бон стоял перед нами, и глаза его горели неземным огнем. Берри Бон любил тех, кого ждал, любил свои мимолетные грезы так, как только мог человек любить человека.
Взрослые, и среди них мой отец, жалели его. Я же иногда задумывался, над кем посмеялся Всевышний: над бедолагой Берри — или над всеми нами, кто украдкой завидовал ему?
Берри Бон въехал в город летним вечером по северному тракту, почтовой каретой, с векселем Королевского банка на внушительную сумму и с двумя чемоданами, один из которых был набит книгами, а второй — сменной одеждой и инструментами: вот и все, что было известно обитателям переулка Нашептников о прошлом Берри Бона. По приезду Берри поселился в гостинице, закатил пирушку, а к утру уже оформлял бумаги на клочок земли по соседству и сговаривался с архитектором. Денег аккурат хватило на землю и наем мастеров; Берри немедля начал принимать заказы, и стройка не останавливалась ни на день. К зиме она завершилась: химеры оскалились на прохожих, а из трубы повалил дымок. «Вот и устроился» — сказал Берри Бон и закатил еще одну пирушку. В кабаке при гостинице, не у себя.
Откуда он был родом, была ли у него семья, чем ему приглянулся Йолман, переулок Нашептников? Никто не знал. Временами к нему приезжали — судя по говору, из самых разных краев — приятели, такие же чудные и неразговорчивые типы, как он сам, только что не сумасшедшие. Берри Бон оставался загадкой — но в переулке Нашептников хватало других загадок, и в помешанных не было недостатка, так что любопытство вскоре утихло.
«Хмарь — она как испарина на зеркале», — пытался объяснять мне отец. Он с такими материями дела не имел, но кое-что о них, все же, знал. — «Вот ты, вот твое отражение: вы едины, как едино небо днем и ночью. Но ты живешь, дышишь. Выдыхаешь неосторожно на зеркало — и вот она, Хмарь… Сколько всего в ней скрыто — одному Творцу известно. Может, еще Берри, бедняга, побольше других знает. Надо думать, потерял он там кого-то, или затянуло кого из родни, на дом Хмарь пошла», — отец, забывшись, с усилием принимался скрести ногтями щеку. — «Сам пострадал, но вырвался, а других не спас, вот и двинулся рассудком».
Никакого шрама на щеке у отца не было, но его первая жена погибла когда-то от рук недобитого им колдуна — потому отец думал так, как думал: ему нравилось видеть в Берри Боне родственную душу; он уважал старину Берри и сочувствовал ему.
«Мы тут — поденщики, что метят в мастера, а Берри — мастер, заделавшийся поденщиком», — сказал как-то отец. Мало кто на моей памяти получал от него столь высокую оценку.
Берри Бона, должно быть, тяготило одиночество, но близко он ни с кем не сходился и жил холостяком. Когда мы с приятелями врывались в тишину его дома, он, чаще всего, читал или занимался расчетами, однако я могу припомнить лишь пару случаев, когда он прогнал нас. Не то чтоб ему нравились непоседливые дети — нет, думаю, нет — просто-напросто ему было одиноко, а с нами было проще сладить, чем с кем-то еще…
Он многому меня научил, точнее сказать — попытался научить, напрочь отбив тем самым всякую тягу к языческой волшбе, за что я ему безмерно благодарен. Отец, по счастью, не стал неволить меня продолжать семейное дело — он полагал достойным любое ремесло, которое приносило достойный доход.
Хоть я и постигал науку Берри Бона «от противного», моих скудных знаний хватало на то, чтобы понять — он был, без сомнения, выдающимся мастером. Но, когда я вспоминаю старину Берри — я вспоминаю его не склонившимся над столом со склянкой в руке, а таким, каким запомнил его с детства: чудаком с горящими глазами, меряющим шагами окутанную табачным дымом гостиную.
Говорят, время идет быстро в старости, но медленно — в детстве, однако в Йолмане оно шагает, как попало. В переулке Нашептников перестроили гостиницу и снесли конюшню. Хеджисы разорились и продали особняк другим Хеджисам: их было без счету, этих Хеджисов, молодых и старых, и все они друг друга терпеть не могли. Краска на фасаде дома Берри Бона выцвела, а одна из химер в град потеряла ухо.
Кузен подшутил не над тем человеком и упокоился на кладбище рядом с молочным братом, умершим за год до того от чахотки. У нас с Джесс все было сложно.
Я, поразмыслив, подался в медицину. Не последнюю роль в том сыграли родители Джессики: они такой выбор всячески приветствовали и охотно принимали меня вечерами, потчевали пирогами и ученой беседой… Увы, их благосклонность еще не значила благосклонности Джессики, и даже наоборот — иногда родительское одобрение, казалось, будило в ней чувство противоречия. Или же то было извечное стремление молодости к истине, пробуждающееся и угасающее в каждом поколении?
— Двуличные подлецы! Молитесь выгоды ради, кланяетесь любому встречному-поперечному! — бушевала Джесс, и ее прелестное личико кривилось от гнева. — А ты будто бы добряк, да, Николас?! Лицемер! Кто тех, кого ты лечишь, в гроб вгоняет — уж не отец ли твой? — обрушивалась она на меня и следом — на родителей. — Одна яд продает, второй — противоядие, и довольны: двойная прибыль!. Жертвы с убийцами любезничать принуждены, и слова против не скажет никто: соседское перемирие… Как вам только самим так жить не противно?!
— Бывает, что и противно, дочь, — примирительно говорил аптекарь. — Но таков порядок: иначе быть беде.
— Дурной твой порядок!
Мне Джессика не давала ни согласия, ни отказа, и настроения ее порой менялись по три раза на дню.
В остальном же дела у меня шли в гору. Появились своя небольшая практика, стали водиться деньжата, на которые я выводил Джесс в свет — или которые без сожаления спускал в карты, когда та оказывалась не в духе. Игрок из меня был никудышный, но я и не стремился к выигрышам: я убивал время, которое, казалось, совсем остановилось. Для меня — но не для остальных.
Берри Бон седел и дряхлел, горбился, не расставался больше с тростью. Шаги его становились все медленнее, прогулки — все короче, пока, наконец, не стали оканчиваться на скамье у дверей. На ней он часами сидел и смотрел в переулок, точно рыбак — на реку; вот только удочки у него не было.
Я время от времени заходил его навестить, осматривал его, потому знал, что время старины Берри подходит к концу. Как-то раз осенью он попросил меня отнести на почту кипу писем.
— Если я кому что должен — пусть поторопятся забрать, — криво ухмыльнувшись, объяснил Берри в ответ на мой вопрос. В письмах, подозреваю, он тоже написал нечто подобное: по-человечески попрощаться с приятелями было бы совсем не в духе Берри Бона. Писем насчитывалось два десятка, и за следующие полгода человек пять-шесть побывало у него: совсем не мало, учитывая, что дороги в окрестностях Йолмана не слишком хороши.
К стыду своему, вынужден признать — зимой я почти не вспоминал о старике. То работал без продыху, то сутками отсыпался, придавленный хандрой; то ссорился, то мирился с Джесс, раз даже запил с отчаянья… Одним словом — с головой ушел под лед и едва не позабыл дышать.
Весенним вечером, когда мы с Джесс прогуливались по Трескучему бульвару, прибежал мальчишка-посыльный из гостиницы. Плиты певчего камня тревожно звенели под каблуками его форменных ботинок: Берри Бон умирал, и кто-то посчитал, что мне следует знать об этом.
Джессика отправилась со мной: она всегда тепло относилась к Берри Бону.
Дверь нам открыл преподобный Клеан, смуглолицый моложавый тип в накидке служителя церкви Откровения. Клеан жил не в Йолмане, но пару раз я встречал его у Берри прежде. Как выяснилось — он тоже меня запомнил, потому и послал за мной.
— Я подумал, старина Берри хотел бы с вами попрощаться, Николас… К тому же, вы лекарь… — пробормотал он, впуская меня внутрь. — А ваша спутница?..
— Госпожа Джессика. Джесс, это преподобный Клеан, — наскоро представил я их и поспешил к старику.
Берри Бон с посеревшим лицом метался на сбившейся постели. Борода слиплась от слюны и крови, обкусанные губы слабо шевелились: «Приди… Приди…».
— Принеси из кабака кипятка и спирта, — велел я Клеану и ушел на кухню готовить лекарства, которыми надеялся облегчить Берри последние часы.
Джессика осталась со стариком. Я слышал, как она, всхлипывая, шепчет молитву.
Спустя четверть часа Клеан вернулся; я попросил его помочь мне растереть маковые зерна. Он шумно дышал, склонившись над ступкой, и я никак не мог придумать — о чем с ним говорить. Но тишина давила на виски.
— Бедняга Берри. Даже в смертный час безумие не оставило его, — вскользь заметил я, чтобы завязать разговор.
— Безумие? Берри не более безумен, чем я или вы.
— Но как же?.. — Я вытаращился на него.
— Понимаю, о чем вы: «та, что должна приехать»… Но это не безумие, это — глупость. Редкостная глупость на взгляд любого здравомыслящего человека — но не Берри Бона. Так что, ваша правда, Николас — в своем роде это и безумие тоже. — Клеан неприятно улыбнулся. — Позвольте, я попробую объяснить.
— Буду премного благодарен.
— Только не знаю, поймете ли вы — о Хмари непросто говорить с тем, кто не касался ее, тем паче — о Созданиях Хмари… Да-да, о Созданиях! Те души, что поглотила Хмарь — соскользнувшие в Хмарь, оказавшиеся в ней по воле таких, как Берри — по вашему, что с ними происходит? Они продолжают существовать, они по-прежнему несут в себе частицу Творца! Бедняги продолжают чувствовать, однако чувства их оторваны от объектов — и это для них невыносимо… Потому они создают. Верой своей, создают тех, кого любят, и в ком обретают надежду: творят миражи Хмари.
— Говорите яснее, — раздраженно попросил я. — Как вы верно заметили — я не касался Хмари, и ничуть не жалею об этом.
Мне не нравился Клеан, и не нравился его восторженный тон.
— Хмари коснуться никогда не поздно, — Клеан усмехнулся: мое раздражение его позабавило. — Миражи Хмари… Ее демоны. Удивительные существа! Твари без будущего, чье настоящее есть непрерывно изменяющееся прошлое…
Раздался протяжный скрип. Клеан вздрогнул — но это всего лишь Джесс приоткрыла дверь, чтобы лучше слышать наш разговор. Клеан перевел дух.
— Такое существо становится кем угодно для тебя, но лишь на миг — а следующий миг оно уже стало кем-то другим для кого-то другого… Оно беспрерывно меняется. Понимаете, Николас?
Я кивнул, и Клеан продолжил.
— Одна из таких тварей отвесила оплеуху старине Берри, и тот решил, что встретил свою судьбу. Тварь изменчива даже в его памяти; Берри понимает причину, но потворствует этому, пестует ложные воспоминания, позволяет себе бредить. Заставляет себя и других верить в этот бред…. Надеется, что таким образом возможно сделать тварь реальной! Редкостная глупость — но попробуйте сказать это Берри! Да поздно уже, теперь-то… — Клеан сник: каким бы он ни был циником, Берри Бон, все же, был ему дорог.
— Допустим, я вам поверил… Допустим, все так. Но с какой стати старина Берри решил, что эта его тварь — женщина? — Я был не на много меньшим циником, чем Клеан.
— Последнему, кто, на моей памяти, спросил его об этом, он едва не проломил голову, — хмыкнул Клеан. — Так что я не спрашивал.
«Приди… Прошу, приди…» — доносилось из глубины дома.
— Быть может, все сложнее, — вновь заговорил Клеан. — Однажды при мне он сравнил это существо с черенком от метлы в детских руках. У детей ведь как? Сегодня эта их палка-махалка — шпага, завтра — лошадь, потом — трость, потом — еще что-нибудь. Но, пройдет лето — и, все одно, гореть той палке в камине. Или гнить на заднем дворе. Быть может, Берри хотел… — Клеан замялся, подбирая слова.
— Чтобы палка взаправду научилась скакать, как лошадь, и потому каждый день задавал ей овса?
— Да, лучше не скажешь.
— Но овес, надо полагать, не может пойти палке впрок.
— Не может, но… Храни нас Всевышний! — в голосе Клеана послышался суеверный страх. Он перешел на шепот, нагнувшись к самому моему уху. — Она ведь непредсказуема, Николас. Она удивительна, непостижима….
— Кто — она? — спросил я, окончательно запутавшись.
— Хмарь.
Еще до того, как мне стукнуло семнадцать лет, я пришел к выводу, что «удивительным и непостижимым» в нашем мире можно назвать многое — и не ошибиться. Поставим на одну чашу весов банку с глазами мертвецов, что отгоняет от дома бурую хворь, а на другую — живой глаз, подвижный, чуткий к игре света и тени. Удивительные предметы! Но где чудо, а где нелепица, где замысел Творца, а где его недосмотр, где неразрешимая загадка, а где обыкновенное невежество? Весы пребывают в равновесии… Однако за банкой-амулетом нужно зайти в лавку ведуна, тогда как глаза есть у каждого — потому никто не удивляется зрению и не стремится постигнуть его сущность, пока не подкрадется катаракта. Я, по мере сил, старался не впадать в такую ошибку, так что речитативы про «удивительное и непостижимое», обожаемые всякими трепачами и церковниками, обычно не производили на меня никакого впечатления. Но Хмарь Берри Бона… С детства она была для меня случаем особым, и, признаюсь безо всякого стыда — после рассказа Клеана меня охватила тревога, смешанная с любопытством.
До того я и представить не мог, чтобы за россказнями старины Берри скрывалось нечто большее, чем помешательство — но причин не верить Клеану у меня не было. Хмарь, демон Хмари! Берри Бон на смертном одре продолжал ждать, продолжал призывать к себе эту тварь, и — сейчас или никогда! — тварь могла явиться к нему… В какой-то момент я полностью уверился в реальности такой возможности, едва ли не в ее неизбежности: я готов был биться об заклад на свой годовой доход, что в смертный час старины Берри тварь придет. Не сможет не прийти!
Перед моим разыгравшимся воображением она представала в обличии величественном и грозном, какое было бы под стать самой Царице Молний, смертоносной Ан-Ишле. Когда состояние Берри не требовало моего внимания, я всматривался в дрожащие на полу тени; вслушивался в скрипы половиц и треск свечей, затаив дыхание. Детский трепет перед Неведомым вновь овладел мной.
Хозяин подземной Обители не был милостив к старому чернокнижнику: умирал Берри тяжело, то ступая за порог, то возвращаясь обратно в мир. На недолгое время он обрел здравое сознание, простился со мной и с Джессикой. Он, касаясь моей руки, наказывал мне усердней работать — а я всеми силами сдерживался, чтобы не выдать себя, ничем не дать понять, что теперь мне известна его тайна.
«Приди! — звал он до самого конца. — Приди!»
Джессика всхлипывала украдкой, утирала умирающему рот и поправляла подушки. Преподобный Клеан молился, и она молилась вместе с ним.
За час до рассвета Берри Бон испустил последний вдох.
Больше ничего в ту ночь не произошло.
Наблюдая со скамьи у дверей, как светлеет небо над Йолманом, я чувствовал облегчение и разочарование. Тварь так и не явилась, и к лучшему — потому как никто из нас не имел представления, как с ней обходиться. Но, в то же время, досадно было, что Неведомое так и осталось Неведомым, что чуда не случилось, и старина Берри отправился в Обитель ни с чем…
Он завещал разбить могилу на полоске газона перед домом. Небольшая взятка позволила выполнить эту просьбу; я сам опустил его в землю, посадил рядом тополек и заказал камень — самый обычный серый камень. Каменщик тоже неплохо знал старину Берри: он не стал ровнять края и полировать сколы. «Мастер Берри Бон» — выбил он на камне, камень встал на место под тополем — и на том завершился земной путь Берри Бона, чернокнижника из переулка Нашептников.
Это была тяжелая, долгая ночь — ночь, в которую умер Берри Бон.
Я метался между спальней и кухней, где готовил лекарства; то склонялся над умирающим, надеясь уловить скрытый смысл в его бессвязной речи, то обращался взглядом к дверям, поджидая тварь. Измотанный, всклокоченный в запачканной порошками и микстурами одежде — должно быть, я представлял собой жалкое зрелище. Иное дело — преподобный Клеан, истинный жрец смерти: лысина и небольшое брюшко ни в коей мере не могли разрушить его обаяние. Клеан был словно сам Привратник подземной Обители в своем черном одеянии; от торжественной скорби в каждом его слове и жесте слезы проступали даже в глазах химер.
Уже третьего дня после похорон их с Джессикой видели целующимися в театре. Вскоре Клеан снял флигель у родителей Джесс; свадьбу сыграли в первый день осени.
Джессика искренне ненавидела «соседское перемирие», но тут и она вынуждена была признать его пользу — иначе Клеан не дожил бы даже до летнего Солнцестояния…
Говорят, на свадьбе все перепились, и кто-то выражал сожаление, что я не отступил от закона — но меня в то время в городе уже не было. Обида и гнев уводили меня все дальше от Йолмана, и, в конечном счете, завели в южные предгорья — благословенный край сладкого винограда, жаркого солнца и холодных рек — где я и прожил следующие десять лет.
Отец писал мне, что история о «тайне Берри Бона» разошлась сперва по переулку Нашептников, а потом и по всему городу — и неожиданно получила продолжение. При жизни горожане не очень-то жаловали старину Берри: чернокнижник, у которого не все ладно с головой — не лучший сосед. А тут люди понесли к его могильному камню цветы. Владелец гостиницы подсуетился, выкупил дом Берри Бона у магистрата, устроил в нем апартаменты и не прогадал: они пользовались немалым спросом не только среди романтически настроенных пар, но и среди людей солидных. Некоторые из постояльцев утверждали, что ночью у дверей можно встретить призрак старины Берри, а кое-кто добавлял, что у призрака лицо и походка Берри Бона, но никакой это не Берри Бон… Поначалу отец считал все разговоры о призраке рекламной уловкой, но со временем засомневался. «Безусловная любовь, непреклонная вера, надежда, опирающаяся лишь на саму себя — не из этого ли раствора вырастут однажды кристаллы философского камня?» — писал он мне в одном из последних писем; я еще подумал тогда, что годы сделали его чересчур сентиментальным.
Так или иначе, был призрак или нет — рассказывали о нем с улыбкой: Берри Бон стал символом чувства, перешагнувшего грани разумного, и люди желали ему удачи на этом пути. Романтические натуры мечтали хоть единожды сами испытать подобное, натуры здравомыслящие — молили Творца оградить их жизни от такой напасти, но и тем, и другим грело души осознание реальности этого чувственного бесчинства; осознание того, что подобное — возможно…
Беспорядки минувшего года не обошли Йолман стороной. Работяги дрались со стражей, церковники призывали жечь колдунов, беднота громила все подряд; у всех на то были свои причины, и «соседскому перемирию» пришел конец. Когда письма от отца прекратились, я понадеялся, что он решился уехать — но вскоре пришло известие о его смерти.
Известила меня — кто бы мог подумать? — Джессика. Беспорядки забрали не только жизнь моего отца, но и жизнь ее мужа, жизни почти всех наших давних знакомых…
«Всего три дома уцелело: дом Кивы, домишко Берри и мой», — писала она и просила меня вернуться в Йолман, не уточняя, впрочем — к кому и зачем.
Когда-то у Джессики был хороший почерк; теперь же буквы наскакивали друг на друга. За неровными строчками мне чудился разрушенный, выгоревший переулок и дом Берри Бона — такой же приземистый и крепкий, как в год, когда он был построен. «Та, которую ждал» старина Берри обрела надежное пристанище в людской памяти, как и сам Берри Бон, а его дому больше не было тесно; не было нужды работать локтями в борьбе за место под солнцем.
Не стало гостиницы, не стало особняка Хеджисов: дом Берри Бона возвышался над пустырем, как герцогский замок над площадью, как храм Творца над Великой степью… Как позабытая игрушка над вытоптанным газоном.
Что сказал бы на это старина Берри? Я отчетливо видел внутренним взором дом — но не мог представить Берри Бона, сидящего, как прежде, с трубкой на скамье у дверей.
Письмо дрожало в моей руке.
Я не мог решить, что мне делать с ним — бросить в камин, написать ответ, или же идти немедля собирать вещи. Часы пробили шестой час, седьмой; дважды слуга поднимался звать меня к ужину — а я все сидел и бездумно смотрел на письмо.