Сюрреализм, символизм и море.
Мой город мне приснился.
Людям время от времени снятся странные сны, и в этом нет ничего необычного. На первый взгляд, ничего необычного не было и в городе. Ничего такого, что делало бы его
История, которую я собираюсь рассказать, тоже будет вполне обычной — но только для тех, кто привык сомневаться в мире вокруг и в себе самом…
Впрочем, не буду забегать вперед.
Итак: однажды мне приснился город; Город-У-Океана. Почему-то во сне мне хотелось называть его Токио, хотя в нем не было ни расцвеченных неоновой рекламой небоскребов, ни многоуровневых автобанов, ни смуглокожих низкорослых хозяев, слишком занятых, чтобы уделять гостям много внимания. Мой Токио был зеленым и малоэтажным. Он охватывал кусочек океана, как ненасытная простейшая клетка — частицу пищи. Сейчас, когда пишу, в памяти всплывает подзабытое слово «фагоцитоз»; но тогда, в первом моем сне, ничего подобного не было. Был только город и его тенистые, с магазинами и летними кафе, улицы, лучами разбегавшиеся во все стороны от бухты. Другие охватывали ее в полукольцо — и по одной из таких, пройдя мимо доков и серо-безликих складов грузового порта я вышла к маленькому, почти безлюдному пляжу.
Помню небольшой навес, похожий на старую автобусную остановку; на присыпанном песком дощатом настиле под ним в ряд стояла обувь, шесть или семь пар: кроссовки, кеды, лакированные ботинки, шлепанцы. Эти шлепанцы — когда-то черные, но теперь выцветшие до грязно-серого, забрызганные сверху чем-то липким и растоптанные, будто их хозяин изо дня в день, в жару и в дождь десять лет продавал в них на базаре апельсины — мне запомнились.
По кромке прибоя, закатав брюки до колен, прогуливался спиной ко мне молодой мужчина в белоснежной рубашке; его коротко остриженный затылок и прямые плечи выражали притязательность и строгость. Мне отчего-то живо представилось, как он возвращается к навесу — и одевает вместо дорогих ботинок растоптанные шлепанцы. Сделалось смешно. Но мужчина ушел дальше и вскоре скрылся за вытащенным на берег катером.
Не разуваясь, я подошла к океану и ступила в прибой. Вода на ощупь оказалась очень теплой. Высокие, по пояс, волны размерено накатывались на берег. У них не было пенных гребней, не слышалось того шума, с которым обычно разбивается волна, и все они казались совершенно одинаковыми. Я впервые подумала тогда, что этот странный прибой похож на чье-то дыхание…
Намокшая одежда облепляла кожу. Касание, однако, не было неприятным. Я опустилась на корточки, готовая поплыть, но тут кто-то сзади окликнул меня по имени.
Я обернулась — и проснулась дома.
В следующий раз я оказалась в Городе через несколько дней. Я узнала — вспомнила — его не сразу, но когда узнала — обрадовалась: мне нравилась большая вода. Пусть даже и во сне.
За время моего отсутствия Город стал будто бы ярче, объемней: из открытых дверей кафе пахло рыбой или выпечкой, большие зеленые ягоды, в изобилии падавшие с деревьев на тротуар, громко лопались под подошвами моих кроссовок. Иногда я замечала людей: они сидели за столиками или шли мне навстречу, о чем-то переговариваясь на неизвестном языке… Их было немного — на порядок меньше, чем можно было бы ожидать в курортном городке в предзакатный час, и меньше, чем в прошлый раз.
Я дошла до края уже знакомого пляжа. Под навесом все так же стояла обувь; та же самая обувь, как поняла я спустя мгновение: в ряду после примечательных шлепанец прибавилось еще две пары женских туфель. Я взглянула на океан, ожидая увидеть купающимися их обладательниц — и впервые за время в городе почувствовала тревогу: в воде никого не оказалось. И на пляже было почти пусто: только давешний франт в белой рубашке все так-же прохаживался вдоль берега, устроилась на шезлонгах пара семей с детьми, да возился у катера старик в темных очках и линялой гавайке.
— Ну, дела, — пробормотала я, ни к кому не обращаясь. Медленно, преодолевая внутреннюю дрожь, подошла к воде. Океан размеренно дышал; иссиня-зеленые волны накатывались на берег. Там, далеко в бухте, на непроглядной глубине, кто-то есть, подумала — почувствовала? — я. Тревожно-щекочущее любопытство гнало меня вперед, и все же я не решалась сделать следующий шаг.
— Кто? — требовательно спросили меня откуда-то сзади; но звучный баритон мог принадлежать только мужчине-франту. — Ты знаешь. Ведь это твой сон, — добавил он с какой-то скрытой укоризной.
Через мгновение я поняла, что в самом деле знаю; всегда знала. Здесь не было места хтоническим кальмарам или кровожадным кайдзю. В бухте дремало иное.
— Ревун, — одними губами прошептала я. — Там… Ревун. Но почему они?..
Глубина манила, но зову можно было сопротивляться. И все же люди входили в воду и не возвращались.
Я обернулась на навес с оставленной обувью и на своего собеседника. Он был выше меня почти на голову. Хищный нос с горбинкой, чуть раскосые глаза, тонкие губы — лицо его оказалось красивым, но неприятным.
— Игорь, — ответил он на второй, незаданный вопрос.
— Почему люди уходят? — требовательно повторила я.
— Когда люди уходят, — поправил он.
— Ну?..
— Когда страх перед тем, что там есть, — он посмотрел на бухту, — отступает перед страхом, что там ничего нет. Только вода и камни на дне. Нет чудовищ, нет Древних, нет неведомого… Они уходят искать. Ты помнишь, как впервые здесь оказалась?
Я хотела ответить «нет», но в этот момент он вдруг легонько толкнул меня в спину. Я шагнула вперед, оступилась, и в следующую секунду беспомощно растянулась на песке. Подступившая волна накрыла меня с головой и увлекла за собой — в теплую и безопасную постель.
На третий раз ноги несли меня к пляжу гораздо быстрее, чем оба предыдущих. Но Игоря на обычном месте не оказалось. С минуту я постояла, озираясь растерянно; затем, повинуясь зову, подошла к океану, опустилась на корточки и осторожно тронула — погладила? — волну ладонью. Океан как будто задышал ровнее.
Старик, колдовавший над обшивкой катера, кивнул мне, словно старой знакомой. В его седой шкиперской бородке застряли кусочки ржавчины.
— У трех черепах синьорина найдет то, что ищет, — сказал он скрипуче и вернулся к своему занятию.
Через миг непонимания и недоумения я вспомнила, что видела на одной из улочек-лучей кафе с похожим названием и, пробормотав благодарность, отправилась туда.
Веранда «Трех черепах» скрывалась в тени раскидистой магнолии. Игорь из-за крайнего столика махнул мне рукой.
— Выпей кофе. — Он улыбнулся и пододвинул мне вторую маленькую чашечку, уже стоявшую на столе. — А то еще заснешь.
Чашка была грубой керамики, покрытая синей и коричневой глазурью, аляповатая, но очень уютная; кофе — горячим, крепким и сильно пах корицей.
— Перед тем, как я попала сюда, мы с одним человеком говорили об… о музыке, — сбивчиво начала рассказывать я. На веранде кроме нас с Игорем не было других посетителей; молодой официант в черном фартуке лениво протирал столы. — В том разговоре я упомянула к чему-то, что не умею импровизировать… Играть по нотам, худо-бедно, да, но сыграть что-нибудь «из головы», выдумать? Разве что, что-то совсем примитивное, вторичное: перетасовать на гитаре набор из шести аккордов. Больше никак. Мой друг — он музыкант — возразил, что музыка сама звучит в голове: нужно лишь суметь ее доработать и передать. Я тогда задумалась. У меня в голове никогда не звучало никакой музыки. Но, может быть, я просто плохо прислушивалась? С этой мыслью я заснула…
— И тебе приснился город, — закончил за меня Игорь.
Мимо промчались, перекрикиваясь, двое подростков на велосипедах. Облезлый рыжий кот на ступеньках кафе невозмутимо вылизывал зад.
— Что это за место? — спросила я.
Игорь пожал плечами:
— Возможно, санаторий для тех, кто не обрел ни слуха, ни смысла? Оно просто существует — и все.
— Кто ты?
— Недавно я сочинял во сне финансовый отчет. Потом вел бесконечный тренинг. — Он улыбнулся белозубо и фальшиво. — Теперь вот здесь.
— Так мы видим один и тот же сон?
— Сон во сне, который нам приснился, — нараспев произнес он.
— Я не понимаю.
— Скоро поймешь. Еще кофе?
— Да, пожалуйста… — Я отрешенно уставилась в пустую чашку. Гадание на кофейной гуще, наверное, тоже было возможным способом получить ответы — но сначала все равно следовало задать правильный вопрос.
Китайские колокольчики у двери кафе позвякивали на ветру. Не музыка, но уже кое-что…
Что-то…
— Вот. — Передо мной на столе появилась полная чашка.
Я вздрогнула: когда Игорь успел сходить за кофе и вернуться? Теперь он стоял напротив, глядя на меня с любопытством и, как мне показалось, с сочувствием. Я поняла, что, пока его не было, успела задремать. Ненадолго, но мне снилось… снился дом; звонок будильника, пробка по дороге на работу, недописанная статья, вечер в баре.
— Что это значит?! — Я уставилась на Игоря. — Где на самом деле я…
— Кто знает, что такое на «самом деле»? — перебил он. — Сегодня ты просыпаешься здесь, завтра — дома, послезавтра — где-нибудь еще, и это все для тебя настоящее в той мере, в какой ты сама это определяешь.
— Ты не бизнес-коуч, а демагог.
— Больше не бизнес-коуч, — кивнул он. — И не господь бог, который знает все ответы. Просто я тут давно. Представь, что каждый из нас сам по себе — источник света, и каждый видит лишь тень, что отбрасывает Город. Но со временем собственный свет слабеет, блекнет. Поэтому я сейчас вижу твой сон лучше своего. Это место… оно поглощает, понимаешь?
— Наверное. — Я отхлебнула кофе. Засыпать еще раз не хотелось.
— Мне приходилось слышать о том, что, чтобы выбраться отсюда и отправиться дальше — или вернуться назад? — нужно найти смысл. Для себя или для кого-то… неважно. — Игорь взглянул задумчиво. — Но так просто это не работает. Старик Джузеппе вот чинит катер. Ему хочется узнать, что там, в бухте и за ней, и не хочется тонуть. Зачем ему это знание — он уже и сам не помнит: просто хочется, и все. Хочется выйти в море. Вот только катер ржавеет и рассыпается быстрее, чем он его чинит: заварит одну течь — появляется новая…. Если ты не хочешь застрять здесь с нами — нужно что-то придумать.
Я думала. Китайские колокольчики мелодично звенели. Когда-то у меня дома висели такие же.
— Это ведь мой сон?
— Сейчас — да.
— В моем детстве ходила одна история… — Я посмотрела на Игоря: слушает ли? Он слушал. — Что во сне можно найти особенную дверь. За ней будет еще одна, и еще… А в конце будут ждать они. Никто не знал, что это за «они», но почему-то все верили, что «им» подвластны любые чудеса и знания, и они готовы этим богатством поделиться. В детстве у меня ни разу ничего не вышло. Но вдруг получится здесь?
— Вдруг. Но как ты отличишь нужную дверь?
— Сразу за ней будет синяя комната. А после нее комната, заполненная шарами… Эдакий форт-баярд.
— Внутри есть детский «сухой» бассейн. — Игорь посерьезнел, подобрался и стал казаться старше. — Попробуем?
— Почему нет?
Следуя его примеру, я поднялась из-за стола и за десять шагов до входа в Черепах осознала две вещи. Во-первых, и ботинки, и стоптанные шлепанцы так и остались на пляже: как бы странно это ни выглядело, Игорь ходил босиком; а, во вторых — его «деловой» дресс-код был в точности таким же, как у официанта — не считая фартука.
— Так ты здесь работаешь? — спросила я, отчего-то смутившись.
— Не переношу безделья, — хмыкнул он. — Но сегодня не моя смена.
На столиках в зале лежали синие скатерти, окна прикрывали синие занавески, а люстра тускло светила через синие плафоны; наверное, это символизировало воду или что-нибудь в таком духе.
Угол зала был отгорожен ширмой и приспособлен под детскую игровую; там была маленькая горка, «сухой» бассейн с пластмассовыми шариками и ни одной двери.
Не сговариваясь, мы попробовали сдвинуть бассейн в сторону. Посетители и бармен смотрели на нас удивленно, но затея себя оправдала: под бассейном нашелся люк и лестница вниз.
— Не знал, что у нас есть второй вход в погреб… — Игорь вернулся в зал, взял со стола зажженную «для антуража» свечу, и мы стали спускаться.
Внизу оказалось холодно и темно; огонек свечи едва разгонял мрак. Сначала это место действительно напоминало погреб: на стеллажах пылились винные бутылки, на каменном полу — ящики с овощами. Но чем дальше мы шли, тем больше диковинных, странных и неуместных предметов нам попадалось. Старый велосипед без колеса, обломки мебели, книги на неизвестном языке, одежда, люстры с разбитыми плафонами, посуда, о предназначении которой оставалось только догадываться; огромные рога, слишком тонкие и ветвистые для лосиных, но слишком массивные для оленьих, чучела волков и диких кошек, скалящие клыки.
— Ты бывал здесь раньше? — спросила я. Игорь покачал головой.
Мы шли быстрым шагом уже несколько минут, но погреб все не заканчивался; только когда я уже начала задумываться — а не придется ли нам бродить тут вечность? — пятно света выхватило из темноты узкую лестницу с железными ступенями, уходящую наверх.
Я насчитала на ней двадцать одну ступеньку, преодолев которые, мы оказались в тесной комнатушке-вахтерке.
На столе лежал раскрытый порножурнал, стоял пустой бумажный стаканчик из-под кофе и небольшой ж-к монитор — мертвенно-черный; второй, подвешенный в углу, что-то бормотал. Я высунулась через обзорное окно в коридор, пустой и серый, в надежде что-нибудь там разглядеть. Но Игорь вдруг втянул меня обратно.
— Взгляни-ка на это! — Он указывал на монитор в углу, подключенный, вероятно, к телеантенне.
Показывали новости, хронику какой-то катастрофы: красные вертолеты с белыми крестами кружили над морем, в потоках мутной воды мелькали обломки деревянных стен и вывороченные деревья, разбитые машины, чемоданы. Прямо мимо камеры проплыл растоптанный черный шлепанец на резиновой подошве.
Следом оператор трансляции дал план сверху — и я узнала Город.
В бормотании диктора мало что можно было разобрать: «цунами»… «разрушения»… «жертвы»… В углу экрана появилась дата. Потрясенная всем увиденным, я не поняла ее значения; но Игорь оказался внимательней.
— Вот и чудо с ответами на все вопросы. — Он не выглядел обеспокоенным; скорее, удивленным. — По твоему календарю это ведь завтрашняя дата?
— Что… Да. Да, — глупо повторила я. — Так это случится завтра?
— Как видишь. Всегда при импровизации проблемы с концовкой. — Он слабо усмехнулся. — Но, по крайней мере, она будет. Уже успех.
— Но как же… — растеряно начала я. И замолчала.
Город был чем-то большим, чем мой сон, и не мог исчезнуть по моей прихоти: сон закончится — но город продолжит, так или иначе, существовать, те же самые люди продолжат бродить по его улицам, пить кофе, уходить в океан…
— Что «как же»? — с любопытством спросил Игорь.
— Смысл, который нужно найти, и прочее такое, — сказала я сердито. — Тебе-то какой во всем этом интерес? Надеешься как-то выскочить за мной следом?
— Узнать, чем все закончится на этот раз, — серьезно ответил он. — Мне здесь нравится. Но чужие истории — моя слабость. Без них этого места не было бы.
— И как тебе такой финал? — Я кивком указала на телевизор. — Можно ли это предотвратить?
Разрушительный удар цунами, возможно, и был прекрасен, но не потоки мутной воды, уносящие обжитые дома вместе с их обитателями и заполнившие некогда живописные улицы.
— Предотвратить? Не думаю. Но это твой сон. — Игорь по-прежнему смотрел на меня с любопытством. Ему было интересно, что я буду делать дальше. И все.
Я посмотрела на монитор, все еще показывавший кадры катастрофы.
Утопление всегда казалось мне хорошей, честной, очень, если так можно выразиться, жизненной смертью: до тех пор, пока можешь и хочешь — ты борешься и живешь, и лишь когда силы и воля оставляют тебя — волны смыкаются над головой… Но сидеть, пить кофе и просто ждать, пока придет вода? Принять свое бессилие? Тут было какое-то противоречие.
Здание вдруг словно содрогнулись от сильного удара; зазвенели стекла, воздух наполнился невероятным воем, стоном, гулом — как будто на десять миль окрест включились все сирены разом.
— Штормовое предупреждение?
— Тот, кто живет в пруду, — выкрикнул Игорь. — Ты сама…
Ревун, о котором я успела забыть, пел свою чудовищную песню.
— Игорь, ты говорил про катер! — крикнула я, наклонившись к самому его уху. — Что он течет. Но если помочь старику и вычерпывать?
Он сверкнул глазами:
— Нужно торопиться: перед цунами вода часто уходит.
Мы бегом бросились из вахтерки в коридор и оттуда — к двери под красной табличкой «Выход». Она вывела нас в проулок с разноцветными клумбами неподалеку от «Трех Черепах». Когда мы заходили в кафе, уже начинало темнеть — теперь же снаружи светило приветливое утреннее солнце; это было и хорошо, и плохо: времени оставалось мало.
Ревун замолчал, но что-то было такое в нас с Игорем тогда, что заставляло редких прохожих шарахаться в стороны. Путь до пляжа занял всего несколько минут.
Старик Джузеппе, присев в тени катера, как будто ждал нас. Ржавчины в его бороде больше не было, а линялая гавайка в утреннем свете казалась ярче. Мы подошли; он снял темные очки, посмотрел на нас внимательно светло-карими проницательными глазами и кивнул. Игорь сказал ему что-то по-итальянски, старик кивнул снова; вдвоем они принялись толкать катер к океану. Тяжело было представить двух более не похожих друг на друга людей — но работали они слажено, и, казалось, хорошо знали друг друга.
Я отошла в сторону, чтобы не мешать, и вдруг почувствовала, что кто-то теребит меня за рукав. Мальчишка лет пяти, оставив родителей дремать в шезлонгах, протягивал мне зеленое пластиковое ведерко. Более чем кстати: не горстями же воду из катера я собиралась вычерпывать?
— Спасибо, — растеряно поблагодарила я. Хотела добавить, чтобы он с родителями уходил с пляжа — но мальчишка уже бежал прочь, почти не увязая в песке. Если вообще его касаясь.
Катер покачивался на волнах; Джузеппе заводил мотор.
— Карета подана! — крикнул Игорь.
Я сняла кеды и пошла к океану, ступая по разрушенным катером песочным куличикам.
Игорь помог мне взобраться на борт, и мы отчалили.
— В добрый путь! — Джузеппе улыбался, будто мы ехали на прогулку.
Мотор чихал и кашлял, но делал свое дело: берег быстро удалялся. Скоро фигурки людей на пляже уже казались игрушечными. Почувствовав босыми ногами воду, я поспешно заработала ведерком, между делом раздумывая над тем, что команда у нас получилась странная, под стать всей истории. Игоря вело вперед любопытство, меня — упрямство, нашего немногословного капитана — мечта. Но все мы сидели в одной лодке, и лодка эта безбожно протекала.
А все же дело стоило того.
Джузеппе вглядывался в лазурную даль через узкое горлышко бухты, Игорь таращился в воду, пытаясь отыскать следы присутствия Ревуна или тех, кто однажды покинул берег в его поисках, а я сидела на корме, смотрела назад, на Город — и наблюдала, как позади него вырастает невидимая с берега Гора. Огромная, изрезанная скалами, со снежной шапкой на вершине, над которой клубился дым. Она была прекрасна.
— Разве в новостях было про извержение? — спросила я. Гора плюнула пеплом.
— В новостях на съемке с вертолета вообще не было никакой горы, — сказал Игорь, наконец, заметивший в пейзаже перемены. Впервые за все время он выглядел взволнованным.
Стемнело. Облака пепла и гари затянули небо.
Джузеппе заглушил мотор и присоединился к нам. Катер как скорлупка покачивался на самой середине бухты и постепенно заполнялся водой. Где-то на немыслимой глубине дремало доисторическое чудовище, а в небе кружили угольно-черные птицы с огненными перьями — слишком невероятные, чтобы быть настоящими. Хлопья пепла медленно опускались вниз.
По снежной шапке побежали трещины.
— Novissimo die de Pompeii[1], — сказал Джузеппе. — Великая картина. Credo quia absurdum[2]. Ave!
Гора выбросила в небо фонтан огня и раскололась.
На миг я почувствовала прикосновение испепеляющего жара — и ничего не стало.
Сейчас, пока я допиваю кофе и набираю эти строки, за окном разгорается рассвет. Через час я уеду, еще через дюжину часов — вернусь; лягу спать, засну — или проснусь по-настоящему?
В нетронутом стихией Городе или где-то совсем в ином месте? Что случилось с моими спутниками: сидят ли они в тишине и спокойствии на тенистой веранде, потягивая молодое вино за партией в шахматы, бороздят океан или кормят рыб, обретя в своей жизни окончательную точку?
Кто знает.
Я рассказываю эту историю не как предостережение или совет, но лишь потому, что мне захотелось еще раз в памяти пройтись по тенистым улицам Города и послушать перезвон колокольчиков…
Одно могу сказать наверняка.
Когда осел пепел и успокоился кипящий океан, вернулись на аэродромы красно-белые вертолеты, умолкли слова сожаления и печали — за тысячу миль от Города к берегу прибило зеленое пластмассовое ведерко. Там его нашел чумазый рыбацкий мальчишка и отдал отцу. А тот отнес домой и стал складывать в него всякую всячину.
Последний день Помпеи.
Верую, ибо абсурдно.