Но если есть те, кто приходят к тебе — найдутся и те, кто придет за тобой ©.
Зимой двадцать девятого года голубая точка Аргуса-II горела на небе ярче любой звезды, и казалось, так будет продолжаться вечно.
Мать тогда работала в ночную смену, возвращалась с первым поездом, и я, одиннадцатилетний пострел, бегал на станцию ее встречать. Бабушка запрещала, но я не слушал: что могло случиться в нашем маленьком полисе? Фонари горели всю ночь; только свет их чуть приглушали. Мне нравилось бежать по пустым улицам и натыкаться среди искрящих сугробов на следы взрослой ночной жизни. Иногда удавалось найти что-нибудь занимательное: пару мятых банкнот, фотокарточку красивой девчонки, забавную бутылку из синего стекла или сломанный нож…
Поезд приходил точь-в-точь по расписанию, и мы с матерью не торопясь шли домой через просыпающийся город. Я завтракал, пил крепкий чай со сладкой булкой и отправлялся в гимназию клевать носом на уроках; или покупал с отложенных на обед денег билет на поезд по кольцевой и усаживался досыпать.
Однажды на площади у бывшего дома культуры я нашел настоящее чудо: серебристую монету с золотой каймой, покрытую вязью непонятных мне символов; на обратной стороне птица с массивным клювом и с гребнем на затылке сидела на вершине башни. Монета была диво как хороша! И так же загадочна. Набравшись смелости, я показал ее школьному историку: тот осмотрел находку и вернул мне, покачав головой и велев беречь.
Откуда она могла попасть в наш маленький полис?
Монета стала моим сокровищем. Я хранил ее в старинном деревянном ларце с замком, вместе с другими, столь же важными вещицами, но иногда доставал полюбоваться. Рисовал в воображении удивительную страну, где люди по-прежнему живут в замках, а письма им носят птицы…
Но плох тот собиратель, который не мечтает преумножить свое богатство!
Я стал выходить из дома на четверть часа раньше, чтобы сделать круг по площади у ДК. И однажды мне повезло.
Ночь в тот день была особенно темной.
Я услышал людей прежде, чем их увидел, и потому последний десяток метров через сквер не шел — бежал, охваченный предвкушением и тревогой. На площади, залитой синеватым светом, творилось невероятное! Там были солдаты в облегающих красных с золотом мундирах, с ружьями и в высоких фуражках — почти как в кино. Были похожие на квадроциклы приземистые машины: две таких столкнулись и опрокинулись, из-за чего происходила неразбериха. Пока одни солдаты помогали растаскивать машины, другие прохаживались без дела и глазели по сторонам.
«Я сплю. Почаще бы такие сны!» — подумал я и, не отпуская спасительной мысли, шагнул в бледно-голубое марево на площади.
Ничего не изменилось.
Солдаты по-прежнему не обращали внимания ни на меня, ни на трескучий мороз. Я лучше разглядел их одежду. Она только издали выглядела старинной; диковинные фуражки оказались шлемами неполной защиты с датчиками и антеннами. Вряд ли на фабриках нашего полиса собирали что-то подобное. Да что наш полис? В узловом конгломерате — и то знать не знали про такую технику!
«Я сплю», — повторил я сам себе и пошел посмотреть на столкнувшиеся квадроциклы. Может быть, подумал я тогда, я что-нибудь пойму, запомню и стану изобретателем, когда вырасту. И по нашим улицам тоже поедут такие машины.
Я подобрался почти вплотную, но тут заметил на снегу пару монет.
Благие намерения тотчас были отложены на потом. Однако нагнуться и забрать добычу я долго не решался: на виду у солдат это казалось не лучше воровства… Наконец, я осмелился. Присел на корточки, снял рукавицу — и тут сзади басовито сказали:
— Смотри-ка, Йокс, а местный мальчишка нас видит!
От неожиданности я плюхнулся в снег. Двое солдат возвышались надо мной.
Отчего-то — из-за бледно-голубого марева или благодаря устройствам на шлемах солдат — речь чужаков стала мне понятна.
— А парнишка не из робких. — Тот, которого назвали Йоксом, широколицый мужчина с лихо закрученными вверх русыми усами, взглянул на меня с непонятной симпатией. — Привет, малой! Собираешь монеты?
Я смущенно кивнул.
— Молодец! Я тоже. — Йокс ударил ладонью по прикладу своего ружья: оттуда выскочил длинный черный пенал. — Вообще-то. — Йокс подмигнул мне, — считается, что мы должны носить тут ремнабор, но без теха эту пушку все равно не починишь, так что ни один дурак этого не делает. Держи: дарю! — Он вложил пенал в мою ладонь.
— Мне дед говорил, чтоб ружье почистить, нужен шомпол, — пробормотал я с глупым прилежанием троечника, решившего вдруг податься в отличники.
Йокс добродушно улыбнулся.
— Так то простое ружье. А это — лазган. Смотри! — Он навел оружие на тонкую березку у лавки, шагах в пяти от нас. Воздух прорезал ядовито-зеленый луч. Секунду ничего не происходило; затем деревце завалилось в снег.
— Ты что творишь, болван! — Напарник Йокса, смуглый парень с рассеченным носом ударил по «лазгану» так, чтобы ствол уперся в снег. — Хочешь, чтобы капитан с нас три шкуры спустил? Пошли отсюда, быстро!
Я смотрел на поверженную березку.
Мы дома каждое Рождество ставили срубленную елку, и отродясь я не видел в этом ничего дурного. Но эта береза росла здесь одиннадцать лет: ее посадили в тот же год, когда родился я, и вот уже два года я проходил мимо нее каждое утро.
Я глубоко вдохнул. Мне разонравился мой сон; и почти разонравился Йокс.
— Кто вы? — спросил я.
— Всадники. Но вернее было бы говорить «миротворцы»! — Йокс перемены моего настроения не заметил и улыбался с прежним добродушием. — Будут у вас тут худые дела — придем на помощь. Прощай, парень: может, еще свидимся! — Он махнул мне и поспешил догнать уходящего напарника.
Последнюю опрокинутую машину уже поставили на колеса. Водитель лихо запрыгнул в кресло и завел мотор, остальные солдаты выстроились рядом с техникой в шеренги; через минуту колонна тронулась. Одна за другой машины — и люди вместе с ними — исчезали за границей бледно-голубого пятна перед ДК.
Я стоял, глотал воздух ртом и пытался проснуться. А потом пулей помчался на вокзал: когда я прибежал, мать уже искала меня вне себя от беспокойства. Ей я, конечно, соврал, что проспал.
Срезанная выстрелом Йокса береза по весне дала новые побеги: через три года на прежнем месте красовалось новое — или прежнее? — дерево. Еще через три года вырос и я, и уехал из родного полиса в Университет. Мать писала, что в том же году Дом Культуры и сквер снесли и вырыли огромный котлован — под новый стадион.
Время шло. Станция Аргус-II обрела покой на дне Тихого океана; ее место на орбите заняла Аргус-III — чтобы через год бесславно погибнуть в огне пожара. Аргус-IV, как и стадион в моем родном полисе, так и не был достроен: Земля содрогалась от «энергетических» революцией, забастовок и бунтов. Человечеству стало не до космоса почти на десять лет — пока эпидемия лихорадки Крайтона, унесшая двенадцать миллиардов жизней, вновь не примирила его.
На Луне нашли удобные в использовании запасы подземного льда, и лунная программа получила вторую жизнь. Человечество устремилось к холодному и неказистому спутнику Земли за гелием-3, редкими металлами и смыслом, утраченным где-то в перипетиях XXI века…
Поэтому двадцать пятого февраля две тысячи двести пятидесятого года я оказался на борту челнока «Олдрин».
Меня, рядового инженера по металлоконструкциям, безработица долго гоняла по планете; за годы из всего багажа остались только ламинированная фотокарточка матери и пенал, который дал мне Йокс. Внутри были монеты: круглые и шестиугольные, легкие и тяжелые, дырявые и цельные… На самом дне пенала я с изумлением нашел старинный американский двадцатипятицентовик и советский рубль, юбилейный, с гербом и хитро щурящимся Лениным: смотрелись они в общем ряду так же странно, как Всадники на площади, и когда я задумывался, что бы это все значило, меня пробирала дрожь.
На некоторых чужестранных монетах тоже были отчеканены профили: одни были обманчиво похожи на человеческие, другие — смущали взгляд неестественностью пропорций, а третьи я вовсе не возьмусь описать. Дела на Земле творились самые что ни на есть худые, но «миротворцы» никак не проявляли себя, да и мне не приходило в голову искать встречи с ними.
Я испытывал к пеналу противоречивые чувства, но хранил его. Наверное, каждый хоть раз в жизни, медленно просыпаясь после сна, пытался прихватить что-нибудь в реальность, и потом с досадой смотрел на пустую ладонь; а мне — мне это удалось! Я и верил, и не верил в то, что увидел когда-то на площади. Это было опасное чудо, но прежде всего — именно чудо, а чудеса нельзя выкидывать в мусоросжигатель.
Скитания мои по Земле продолжались до тех пор, пока, будучи приписанным к Институту Космических Исследований, я не вытащил счастливый билет: молодость, здоровье и пройденная в прошлом подготовка по работам в невесомости сыграли роль, и я получил место в подразделении, которому предстояло построить Первую Лунную Станцию.
Антарктические тренировки и первая миссия прошли успешно.
Всего я возвращался на Луну трижды и в общей сложности провел на ее поверхности около полугода. Вернулся бы и в четвертый раз: но наступило двадцать пятое февраля.
Мы сидели в пассажирском отсеке «Олдрина», крепко примотанные ремнями к креслам. Справа от меня сопел Билл Николсон; слева беззвучно шевелил губами Лех Вученевич. Билл был опытным монтажником, летал на Луну, как домой. Его невозмутимость могли поколебать только пять двойных порций виски: тогда он начинал много болтать, напевал шлягеры десятилетней давности и обещал приехать в Саратов, жениться на моей сестре и научить младших братьев водить коптер и пить «как мужчины».
Для Вученевича полет был первым и нежеланным: поляк-геолог боялся космоса и плохо переносил невесомость. Но за работу на Станции хорошо платили, а дома у него болела дочь. Церебральный паралич и еще что-то генетическое, из-за чего она нуждалась в дорогих лекарствах: эту нехитрую историю в Центре наземной подготовки много раз слышали все, кто не затыкал уши.
Вученевичу сочувствовали, помогали с тренировками и даже разрешили обустроить пустующую подсобку под молельную комнату. Некоторые втихаря завидовали. Болезнь — болезнью, но, все же, у поляка была настоящая семья и был дом, где его ждали, была цель и надежда, был бог, в которого он верил: после лихорадки Крайтона этим могли похвастаться немногие из нас.
Как опытному «летуну» и почти-соотечественнику, мне поручили присматривать за Вученевичем. Перед стартом я подбадривал его, как мог, а когда мы вырвались за пределы атмосферы он, к моей радости, предпочел ободрениям молитву.
Первые пять часов и одиннадцать минут полета проходили штатно. На двенадцатой Землю в иллюминаторе закрыло вдруг черное облако. Завыла сирена, челнок сильно затрясло. Нас вдавило в кресла жесткой перегрузкой; затем тряска и перегрузки прекратились. Но сила тяжести — осталась; по ощущению, примерно равная земной.
Включилось аварийное освещение и громкая связь.
— Чрезвычайная ситуация! — передали из рубки очевидное. — Всем оставаться на местах. Ожидайте дальнейших команд…
— F*ck! — Билл был краток. Остальные разделяли его чувства.
— Что?.. — Вученевич задергался, пытаясь ослабить ремни. — Сила тяжести!.. Мы падаем? Падаем!
— Не суетись, Лех. — Я удержал его. — Жди приказа.
— Но что происходит?! — Он, не отошедший еще от перегрузок, смотрел на меня расширившимися глазами.
Я промолчал. Мне представлялась огромная ладонь, схватившая наш челнок, как муху, и лишь по прихоти пока не раздавившая.
Как выяснилось вскоре, не так уж я был далек от истины.
В жизни не встречал уфолога, который представлял бы себе первый контакт человечества со внеземной цивилизацией как будничный террористический акт.
Однако реальность оказалась именно такова.
Чужаки в серых комбинезонах походили на неандертальцев, какими тех изображали на музейных реконструкциях, и без проблем дышали нашим воздухом, а главный в группе захвата вполне сносно изъяснялся по-английски. Когда они ввели в отсек пилотов и объявили, что мы заложники, кое-кто из команды принял их за людей и потребовал прекратить глупые шутки. Но выстрел из черного прямоугольного устройства, превративший один из аварийных скафандров в оплавленный остов, расставил точки над i.
Челнок «висел» в космосе, зафиксированный полем неизвестной нам природы и присоединенный кишкой шлюза к чужому кораблю. Положение было абсурдным и опасным.
Командир нашего челнока, Костя Мазур, когда-то был военным летчиком и видел Ад на Земле и в небе: человек-кремень, человек-штык.
— Мы можем задавать вопросы? — невозмутимо обратился он к главному.
И мы узнали больше. Но не сильно больше поняли.
— Через вашу планету проходит луч нар’данцев, — объяснил увешанный оружием «неандерталец». — Эти, — он произнес несколько нечленораздельных слов, — вынуждены делать в пути остановки… как же это будет по-вашему?.. Обретать материальность, чтобы не рассыпаться на атомы. Мы не желаем вашей расе вреда: по правде, вы нам вообще не очень-то интересны. Но сейчас нам нужно содействие вашего правительства, чтобы разместись ловушки в местах касания лучей и надрать ублюдкам зад.
— С вашими-то технологиями — какое вам дело до Земного правительства? — как будто искренне удивился Мазур.
Его глаза — пилотские кибер-импланты — хищно отсвечивали красным. Он искал у противников слабости, нащупывал скрытые в ситуации возможности.
— Человеческое оружие не так уж слабо: мы не хотим недоразумений, — сказал главный «неандерталец». — Поэтому и выбрали ваш корабль… Малый ценный объект. Когда взаимопонимание будет достигнуто, вы продолжите полет.
Вероятно, он не врал насчет их намерений. Чужаки держались спокойно и выглядели довольно дружелюбно. Настолько, насколько вообще дружелюбно могут выглядеть вооруженные инопланетяне, считающие захват заложников хорошим началом для мирных переговоров.
«Луч?» — я вспомнил бледно-голубое сияние, в котором когда-то исчезли Всадники и их машины, и подумал, что влип. Еще одна группа «неандертальцев» сейчас обшаривала грузовой отсек челнока в поисках оружия или других опасных вещей, а среди моих инструментов — в отверстии для давно потерянного ремнабора — был припрятан пенал с монетами. Он был не так уж тяжел, и я слишком дорожил им, чтобы оставлять на Земле.
Надежда, что его не обнаружат, быстро пошла прахом. У захватчиков были сканеры, настроенные неземные металлы — или же они просто знали свое дело.
По тому, как «неандертальцы» вдруг рассеялись по отсеку, взяв каждого из нас на прицел, я понял: нашли.
— Среди вас нар’данский шпион, — веско сказал главный. — Выходи, мразь! Избавь нас от трудов, и проживешь дольше.
Я решил, что торопиться некуда и лучше пока помолчать. Главный прохаживался по отсеку, недобро на нас поглядывая. Минут через пять двое «неандертальцев» притащили мой кофр.
— Чье это? — пророкотал главный. — Отвечайте! Или мы особо допросим каждого.
От его «особо допросим» мурашки побежали по спине.
— Это груз для станции, укомплектованный на Земле. Он никому не принадлежит, — соврал Мазур и тут же получил прикладом в лицо.
— Следующий! — Главный шагнул к нам. — Чей это груз?!
Некоторые молчали из принципа, а другие действительно не знали. Но кое у кого оказалась отличная зрительная память.
Пока я расстегивал ремни, намереваясь встать сам — Вученевич указал на меня.
— Он. — Поляк был мертвенно бледен. — Это его груз…
О произошедшем за следующие несколько часов моя память сохранила милосердно мало; но даже будь иначе — вряд ли стоило бы приводить здесь подробности.
Под озадаченными взглядами товарищей меня отконвоировали из скорлупки челнока на корабль чужаков, геометрия которого вызывала головокружение сотнями едва уловимых несоответствий привычному. Там меня отвели в ярко освещенную комнату, зафиксировали в кресле-трансформере и первый раз допросили. Потом сделали какой-то укол и допросили еще раз; потом на голову мне надели шлем и снова что-то вкололи. Руководил допросом тот же «неандерталец», что и группой захвата; от гнева он мешал английские слова с непонятной тарабанщиной. Я ничего не пытался скрыть и рассказывал раз за разом свою историю, но, очевидно, она его не удовлетворяла.
В конечном счете он решил, что научные методы себя исчерпали: меня вытащили из кресла и начали бить. Били больно; повторяли вопросы и снова били. Но человеческий организм слаб — неосторожный удар быстро отправил меня в глубокий нокаут.
Очнулся я на койке, опутанный проводами и бинтами. В глаза светил такой же яркий свет, но рядом был только один невооруженный неандерталец — по-видимому, врач или медбрат. И — неожиданность! — Вученевич.
— Выслуживаешься? — спросил я у него. Зубов во рту оставалось столько же, сколько и раньше, но болело все немилосердно.
— Мазур отослал с глаз подальше, — равнодушно ответил поляк. — Не двигайся. Программа регенерации тканей еще не завершена… Так мне объяснили.
Двигаться я бы не смог, даже если б захотел. Страшно мучила жажда.
Вученевич из обычной чашки-поилки — хоть что-то здесь было обычным! — дал мне воды с неприятным металлическим привкусом.
— Давай сразу проясним, — сказал он. — Мне стыдно. Но из-за тебя, Саша, нас всех чуть не убили. И еще, может быть, убьют. Тебе тоже должно быть стыдно. Хочешь, считай меня Иудой; но тридцать серебряников лежали в твоем багаже… Что я мог подумать?
Я не стал спорить. Он был прав.
— Каково сейчас наше положение? — спросил я. — Есть ли связь с Землей?
— Чужаки называют себя колбонгами, — сказал Вученевич. — В радиограмме с Земли потребовали для начала отпустить заложников. Колбонги взяли паузу на обсуждение. Мазур считает, они готовы удовлетворить требование частично. Но с тех пор, как меня перевели к тебе, я о наших ничего не слышал.
— Ну а здесь что?
— Кажется, те, кто заправляют всем на этом ковре самолете, не очень-то довольны рвением подчиненных. Мертвый нар’данский шпион им неинтересен. — Он скривился, помолчал. — Саша, мне показывали запись допроса. Ее начало. Это все правда?
— Постарайся что-нибудь узнать про то, как идут переговоры. — Я не хотел оправдываться еще и перед ним. — Вдруг от нас хоть что-нибудь, да зависит.
Но надеяться на это было бы глупо. Как и на то, что Земля добровольно согласиться вмешаться в конфликт двух инопланетных держав, не выяснив, на чьей стороне сила… Но был ли выбор?
Мы попали между двух жерновов, и Земля вместе с нами.
Возможно, нар’данцы могли бы оказать помощь — будь они в курсе происходящего. Но колбонги не казались дураками, которые будут ставить ловушки на виду у врага.
Вученевич молчал, ничего не происходило, и вскоре я уснул глубоким сном без сновидений.
По пробуждении меня накормили консервантами из наших запасов. Чувствовал я себя уже сносно и ожидал продолжения допроса. Но вместе со знакомым колбонгом-экзекутором через раздвижную дверь прошел еще один инопланетянин: с чисто выбритым лицом, тоньше в кости, но выше ростом и, очевидно, рангом тоже, хоть и носил такую же серую форму.
— Капитан шлюпа «Савой» Эстен Норнис, — представился он на хорошем.
— Александр Кремнев, старший инженер Первой Лунной станции. — Я сел на койке, насколько позволяли провода. — Мы по-прежнему заложники?
— Они, — тяжелый подбородок Норниса качнулся в сторону Вученевича, сразу постаравшегося стать как можно более незаметным, — да. Но Ваш статус не определен. Мы не можем исключить случайности. Однако доктор Хеймес и старшина Квифт, — Норнис посмотрел в сторону колбонга-экзекутора, — подозревают, что вы подверглись глубокому кодированию. Поэтому для ясности будем считать вас военнопленным.
Мне показалось, сам он всерьез сомневается в моих связях с нар’данцами.
— Федерация Колбонг соблюдает Конвенцию, — сказал Норнис с нажимом. — Александр, я приношу вам извинения: виновные в злоупотреблениях будут наказаны после завершения нашей миссии.
Я не нашелся, что ответить, и скрыл удивление за вежливой улыбкой.
— Есть ли у вас жалобы или пожелания? — спросил Норнис.
— Могу я связаться с нашим капитаном? — попытал я счастья.
— Позже. — Норнис попрощался кивком и вышел вон. Квифт, зло стрельнув на меня глазами, последовал за командиром; затем вышел и врач-колбонг с подносом посуды.
Двери за ними соединились с тихим щелчком.
— Как я понял, из-за этой Конвенции их родную планету один раз уже чуть не превратили в кучку астероидов, — шепнул мне Вученевич. — Но не все такие благоразумные, как этот Норнис.
Я и не обольщался.
В медицинском боксе, который сделали камерой нашего содержания, не было ничего, кроме пары коек, стола, санузла и замысловатого медицинского оборудования; наши с Вученивечем попытки разобраться в принципах его действия напоминали попытки маленького ребенка понять устройство автомобиля. Если залить топливо и включить зажигание, колеса начнут вращаться, и машина поедет: таков был уровень нашего понимания…
Через пару часов в бокс привели Мазура. Вученевич сразу накинулся на него с вопросами, но тот отмахнулся от поляка, как от назойливой мухи.
— Рад видеть тебя живым и здоровым, Саша. — Голос у пилота был уставший; даже глаза-импланты, казалось, потускнели. — Новости хорошие или плохие — это с какой стороны посмотреть. Переговоры с Землей идут по зашифрованному каналу.
— То есть, дома о нас не знают? — снова вклинился Вученевич.
— Конечно, знают: но только те, кому надо! — зло посмотрел на него Мазур. — И на Аргусе знают. Капитан Норнис частично выполнил требование Земли: загрузил половину ребят в индивидуальные спасательные капсулы и запустил в космос по курсу к Аргусу. Спасательный модуль уже подобрал их и доставил на станцию. Билл час назад вышел на связь.
— Это хорошая новость, — сказал я. — А плохая?
— Если Земля в ближайшие сутки не предоставит колбонгам свободу действий, половину из оставшихся Норнис выкинет в космос без спасательных капсул. Для демонстрации серьезности намерений. Еще через сутки — всех остальных.
Мазур говорил об этом спокойно, как будто смерть от рук пришельцев из космоса была чем-то обыденным и незначительным, даже скучным.
— Что ж: когда мы подписывали контракты, то соглашались на непредвиденные риски, — сказал я. — Кто из наших остался?
Мазур назвал десять человек, не включая нас.
— Ну, а тут есть новости? — спросил он.
— Нет. Я не шпион, эта вещь оказалась у меня случайно, — на всякий случай добавил я.
— А жаль! — Мазур добродушно усмехнулся. Который раз я подумал, что завидую его хладнокровию.
— Я постараюсь сообщить, если что-то изменится, — сказал он. — Если не получится — что ж: приятно было работать с тобой, Саша.
Мы пожали руки, и его вывели.
Вученевич смотрел в угол, кусая губы.
— Эй, Лех! — окликнул я его. — Костя ведь не отправлял тебя сюда.
Он все так же молча кусал губу.
— Зачем же ты тогда вызвался? — спросил я. — Улетел бы с остальными, был бы уже на Аргусе. У тебя ведь…
— Дочка, но мне нужно как-то смотреть ей в глаза, — перебил он с неожиданной яростью в голосе. — Если я ее еще увижу. Закроем эту тему, Кремнев. У тебя у самого родители на Земле, братья-сестры… Что, нешто ты ни разу в жизни не струсил?
В самом деле: у каждого из нас был свой потайной ящичек, который не стоило открывать.
— Спасибо, что постарался помочь, — ответил я единственное, что пришло в голову.
Установившееся молчание было долгим и тяжелым.
Прошло часа три, или чуть меньше: в изолированном боксе сложно было уследить за временем. Никогда в жизни бы ни подумал, что окажусь в плену на борту инопланетного корабля и там меня будет мучать скука; но безделье тяготило чрезвычайно. Поэтому возвращение Норниса и медиков я воспринял с нездоровым энтузиазмом.
На голову мне надели сетку с электродами, специально подогнанную под размер человеческого черепа. Затем, когда все было готово, Норнис дал мне пенал Йокса и потребовал подержать в руках каждую монету и сказать о ней что-нибудь.
Я подчинился. С соседней койки «мою» коллекцию с интересом разглядывал Вученивич. Увы: мне нечем было удовлетворить всеобщее любопытство, кроме детских выдумок.
— Для землян собирать монеты — обычное дело? — спросил Норнис, когда я дошел до середины. — Я изучал вашу культуру, но не слишком глубоко… Зачем вы это делаете?
Я задумался, пытаясь сформулировать ответ.
— Сейчас это редкое увлечение, дань прошлому. — сказал я. — А раньше, до развития единой транспортной сети очень многие их собирали, особенно дети. Но и взрослые тоже. Монета — материальная частица чужой культуры: разве не приятно держать ее в руках? Все же, что-то в монетах есть! Иначе откуда бы у внеземных цивилизаций взяться деньгам, столь похожим на земные?
— У большинства из нас — общие предки, гораздо менее далекие, чем может показаться, — сказал Норнис. — Для Всадников их Коллекции — свидетельство их боевой доблести. Предмет гордости. По традиции их хранят в семье; отцы — отдают детям.
Краем глаза Норнис поглядывал на экраны приборов, фиксировавших мою мозговую активность.
— Продолжайте, Александр, — приказал он.
Вскоре я, миновав рубль и двадцатипятицентовик, дошел до последней монеты — той самой, которой изначально не было в пенале Йокса: монеты с птицей на башне, которую я нашел самой первой.
— Ее я подобрал на площади полиса еще до того, как встретил Всадников, — сказал я. — Должно быть, кто-то из них обронил ее в один из прошлых визитов.
Норнис и остальные колбонги слушали с напряженным вниманием.
— Я, пока был маленький, много раз пытался представить себе, какова та страна, где стоит башня, — сказал я. — Даже думал когда-нибудь написать о ней рассказ или повесть. Но так и не написал…
Повисла тишина.
Норнис, будто нехотя, оторвал взгляд от экранов и после долго смотрел на меня. Затем встал.
— Можете оставить ваши «кусочки материальной культуры» себе, если они вас радуют, Александр. — сказал он, наконец. — Продолжим позже.
Остальные колбонги выглядели разочарованными, даже подавленными. Но демонтировать оборудование они не стали и не разрешили мне снять с голову сетку: только отключили экраны перед тем, как уйти. Очевидно, теперь данные передавались куда-то дистанционно.
Мы с Вученевичем переглянулись. Я не чувствовал от Норниса угрозы, и раз он оставил приборы, то пока не собирался убивать нас. Но от его вежливости делалось не по себе.
Принесли ужин, который я, несмотря ни на что, проглотил с аппетитом. Потом в боксе приглушили свет. Измотанный волнениями Вученивич вскоре захрапел на своей койке, а я все никак не мог отключиться: то проваливался в полудрему, то просыпался от сотрясавших корпус корабля вибраций. В конце концов, усталость взяла свое и я стал засыпать по-настоящему, но тут за мной пришли.
— Кремнев, выход, — с чудовищным акцентом сказал лысый колбонг с татуировкой на черепе, поведя в сторону двери нелепым, но смертоносным ящичком-оружием. — Капитан, приказ.
Вученевич заворочался на койке, но не проснулся. Бесшумно надев предложенный мне серый комбинезон — слишком просторный и широкий в плечах — я вышел вслед за немногословным провожатым. Старшина Квифт, оставшийся вместе с напарником сторожить бокс, бросил нам вслед пару сердитых фраз на родном языке.
Я ожидал, что меня отведут куда-то к медикам или к Мазуру. Но оказался в корабельной библиотеке.
Точнее, это я окрестил небольшой зал библиотекой, потому как с удивлением обнаружил там несколько шкафов с бумажными книгами. Остальное пространство вдоль стен занимали гудящие черные кубы, составленные друг с другом наподобие русских шашек. В центре зала у черной трехгранной колонны стоял Норнис.
— Датчики показали, что вы не спите, — сказал он. — Я подумал, вам будет интересно взглянуть. Голопроэктор на «Савое» хорош.
Норнис прикоснулся к колонне: она исчезла — и на ее месте возникла Башня.
Изо рта моего непроизвольно вырвалось ругательство — так она была величественна и прекрасна.
Норнис хмыкнул, довольный произведенным эффектом. Башня возвышалась перед нами от пола до потолка; серый камень стен покрывала почти стершаяся от времени резьба. Норнис приблизил изображение, и я увидел сюжеты битв, свадеб, похорон и других, совершенно непонятных мне обрядов… И лица, тысячи лиц, не отличимых от человеческих.
— Усыпальница Древних Королей, — сказал Норнис. — Величайшее произведение искусства, символ цивилизации Колбонга. Посмотри, инженер Первой Лунной станции Александр Кремнев, во что Всадники превратили его! — Он коснулся панели управления проектором.
Теперь мы как будто стояли на стеклянном мосту: внизу простиралась усыпанная обломками камня и кусками оплавленного металла равнина, угрюмая, безжизненная.
— Ты случайно оказался втянут в чужую войну и скоро будешь убит, — сказал Норнис. — Такова судьба, и ни ты, ни я не можем изменить ее. Но ты имеешь право знать, что это за война. Так смотри же… Смотри!
Голопроектор работал во всю мощность; под нами и вокруг нас сменяли друг друга картины чудовищных разрушений.
— Всадники говорят, что отсекают лишь те руки, что держат оружие, но это ложь! — воскликнул Норнис. Он был сильно возбужден; я заподозрил, что он пьян или одурманен чем-то. — Их цель — не само зло, но вся та культура, что его породила, и чем многочисленнее жертвы, чем глубже хаос и деградация, чем сильнее откат назад — тем лучше, считают они. Тем вернее будет усвоен урок и цивилизация пойдет по другому пути… Всадники с орбиты разрушили наши памятники, наши космодромы, наши заводы, наши лаборатории: на свободу вырвалась белая чума — и у нас не хватило сил остановить болезнь, потому что бомбы Всадников убили ученых и докторов. Колбонг никогда не был мирной планетой: мы привнесли во Вселенную много горя и сами вырастили свою смерть в пробирке. Но справедливо ли такое возмездие, скажи мне, инженер Александр Кремнев?!
Я подумал, что это вопрос из тех, на которые лучше не отвечать.
— Кто такие Всадники Нар’дана? — спросил я вместо этого. — Почему они так сильны?
— Всадники — наследники Предтеч, — сказал Норнис. — Потомки тех, кто обслуживал их машины.
Он снова коснулся панели управления, и апокалиптические картины исчезли: на их месте снова появилась башня. Еще одно касание — и пара кубов отъехала от стены, трансформируясь в подобие кресел. Жестом он предложил мне сесть, но сам остался стоять.
Я сел, так как все еще чувствовал слабость. Кресло было слишком большим для меня, как многое другое здесь; всего на йоту — но эта йота несоответствия свербела, как заноза под ногтем. Против воли я чувствовал себя ущербным недомерком.
— Нар’дан — самая большая из оставшихся после Предтеч станций-планетоидов: все Всадники живут на таких станциях, связанных Лучами, — сказал Норнис. — Общество Всадников управляется машинами, потому как машины, считают они, беспристрастны и справедливы: их суждения о добре и зле вернее человеческих. Машины решают, на кого и когда Всадники обрушат свой кулак; а на станциях машины решают даже то, когда Всадникам жениться и заводить детей… Можешь себе такое представить?
— Но с вами машины, получается, ошиблись, — сказал я. — Вы выжили и отправились мстить.
— Пять процентов колбонгов имели генетическую устойчивость к чуме, — Норнис провел рукой по лицу. — До войны таких, как мы, считали физическими и умственными уродами. Из-за склонности к агрессии многие из нас находились в тюрьмах и лечебницах. Но именно мы выжили и возродили Колбонг. Восстановили некоторые старые технологии и открыли новые. Но нам все еще бесконечно далеко до Всадников; жаль, не все понимают это! Другие понимают. Однако думают, что у нас нет времени ждать — иначе Всадники однажды довершат начатое. Поэтому «Савой» здесь.
— А что думаете вы, капитан? — осмелился спросить я.
— Я выполняю приказы, — ответил Норнис точь-в-точь так, как ответили бы тысячи земных офицеров на его месте. — И в соответствии с приказом через шесть земных часов я выброшу тебя и твоих товарищей в космос.
Он замолчал надолго.
— Снаружи «Савой» защищен от обнаружения земными или нар’данскими радарами, — продолжил Норнис, когда я уже подумал, что на том разговор и завершится. — Но если кто-то, находящийся внутри, передаст Всадникам координаты — их флот обнаружит нас и уничтожит, не пройдет и нескольких часов. У Нар’дана есть портативные генераторы малых Лучей — и вряд ли наши сканеры способны их отыскать; мы ведь даже не понимаем, в сущности, что являет собой Луч… Но ты попался на горстке монет, как мальчишка. А Всадники все еще не обнаружили нас. Поэтому я уверен, что ты не шпион. Еще я уверен, что Земля не пойдет на сотрудничество после вашего убийства; это не в земном обычае… Но к моему докладу не прислушались. Ваши смерти будут напрасными. Я сожалею об этом.
— Слабое утешение, — заметил я.
— Мы погрузим вас в медикаментозный сон, чтобы конец была безболезненным, — сказал он.
— Не надо, — попросил я. — Это любезно с твоей стороны… Но в последние секунды жизни я хочу видеть Землю и звезды, а не переборки твоего корабля.
Норнис промолчал, но в молчании его мне почудилось одобрение.
Вскоре меня увели.
Впоследствии, уже на Земле, я часто вспоминал этот разговор. Продолжал ли капитан изучать «шпиона», удовлетворял ли любопытство болтовней с инопланетником, на язык и культуру которого потратил пару дней жизни? Или хотел, в самом деле, выразить сожаление, как-то объясниться? Не было ли это просто-напросто обязательной частью ритуала «дипломатического жертвоприношения», как Норнис в тот час считал, неизбежного?
Увы: нам слишком мало известно о колбонгах, чтобы понять его мотивы; и задумался я о них намного позже.
А тогда я возвращался в наш бокс с головой звенящей и пустой. К стыду моему, мысль о скорой смерти вытеснила все остальные.
— Осталось шесть часов, — сказал я Вученевичу, проснувшемуся и с беспокойством ожидавшему моего возвращения. — Если хочешь передать сообщение близким…
— Для Земли мы поджаримся при взрыве в реакторном отсеке, или что-нибудь такое, ты же понимаешь, — перебил Вученевич. — Хорошо бы вручили посмертно «Героя»: тогда дадут жилье в экологически благополучном районе, будет льготная медстраховка… Может, жена сможет устроить Злату в военный госпиталь…
С ужасом я увидел на его бледных губах улыбку. Он принял свою участь смертника, должно быть, с тех пор, как добровольно оказался заперт со мной здесь — и в нем не осталось больше ни страха, ни того подлинно человеческого упрямства, которое вынуждает бороться за жизнь в любых обстоятельствах.
— Попробуй помолиться, Саша, — серьезно сказал он. — Это помогает.
— Да пошел ты! — Я лег на койку и закрыл глаза.
Следующее, что я помню — распахнутые двери бокса и старшину Квифта с оплавленной дырой в нагруднике, кулем оседающего на пол.
Корабль гремел и трясся; только то, что я по привычке закрепился ремнями на койке, спасло меня от падения. Вученевич лежал на полу и держался за разбитое колено.
— Идти за мной, — выкрикнул из дверей колбонг с татуированным черепом. — Всадники! Капитан приказать отвести вас в его каюту. Там есть капсула.
— А как же «Олдрин»? — Ошалело спросил я.
— До большого удара — вот. — Колбонг показал три пальца. — Чтобы ослабить поле и выпустить земной корабль — больше, много, много. — Он потряс кулаком. — Приказ вас ликвидировать раньше. Но капитан Норнис дал другой приказ. Вы, идти за мной!
Медленно до моего сознания доходили детали: оружие, выпавшее из рук мертвого Квифта и горелые тряпки на койке Вученевича… Один раз старшина все же успел выстрелить, но поляку повезло.
— Быстро! — Колбонг потерял терпения и, схватив за плечи, поволок нас за собой.
Каюта Норниса оказалась почти столь же аскетична, сколь и наш бокс; только огромный монитор и железная статуэтка Башни на столе придавали ей жилой вид.
— Капсула одна, — сказал колбонг. — Кто?
— Он! — Я толкнул Вученевича к неприметному шлюзу в полу. — Не слушай его: полетит он. У него семья.
— У тебя ведь тоже… — Вученевич вяло пытался сопротивляться, но вдвоем с колбонгом мы без труда затолкали его в ведущий к капсуле проход.
Колбонг открыл неприметную панель в стене и быстро нажал несколько клавиш.
— Автоматический пуск скоро, — сказал он. — Успеет, если не дурак.
С досадой я подумал, что не знаю даже имени нашего помощника; безымянный и верный слуга капитана — таким он остался в моей памяти. Мы молча вышли из каюты и разошлись в разные стороны: он — поспешил куда-то на пост, я — побрел, куда глядели глаза… Мне хотелось оказаться где-нибудь у иллюминаторов или, лучше всего, на «Олдрине», но как было отыскать шлюз?
Я остановился в растерянности, и вдруг понял, что сжимаю в руке пенал с Коллекцией: по привычке я прихватил его с собой, когда бежал из камеры-бокса.
Поразительная предусмотрительность!
Я привалился к переборке, корчась от смеха. Где-то в тысячах километров отсюда, под поверхностью Луны тянулись тоннели почти достроенной Станции, но горстка инопланетных монет так и осталась самой дорогой и настоящей вещью в моей жизни. Корпус «Наутилуса» — «Савоя» — содрогался от ударов, сила тяжести то нарастала, то почти исчезала. Я машинально погладил железный лист обшивки. По справедливости, этот корабль и его суровый капитан Немо были не худшей компанией, чтобы встретить конец; уж точно не хуже Леха Вученевича, загодя мечтавшего о посмертных наградах…
За следующий месяц на Земле, в Центре реабилитации, мне часто приходилось слышать от психологов о «синдроме заложника». Но они не убедили меня. Мне и правда был симпатичен Эстен Норнис, его обузданная жестокость и желание диалога.
Скрытый от земной оптики и радаров корабль-дом нар’данцев, устрашающий и прекрасный, висел на орбите и собирал оставшиеся от колбонгского шлюпа обломки. В институте специалисты рвали друг другу глотки за право доступа к капсуле, на которой приземлился Вученевича; в телеэфире и на страницах газет те же самые специалисты спорили о причинах неполадок в реакторе «Олдрина». Когда меня спрашивали, как я спасся — я мямлил только, что успел надеть скафандр сразу после аварии и больше ничего не помню. К сотому повторению этой истории я и сам в нее почти поверил.
Когда представители Всадников официально — для правительства, но не для прессы, остававшейся в неведении об их существовании — встретились с нами, выжившими, я узнал одного из них. Смуглолицый напарник Йокса с изуродованным носом смотрел на меня почти с тем же удивлением, что и двадцать лет назад, но без неприязни.
— Йокс был легкомысленным, но добрым парнем. Я хорошо помню его. — Всадник бережно принял из моих рук пенал, осмотрел со всех сторон и вернул обратно. — Коллекцию обычно передают от отца к сыну, но Машина не дала Йоксу разрешения на брак из-за характера и проблемной генетики. Поэтому, я думаю, он и отдал Коллекцию тебе; а вскоре погиб… По закону ты его единственный наследник. И можешь стать гражданином Нар’дана. Если пожелаешь.
— Могу ли я передать это право другому? — спросил я. — Ребенок моего товарища нуждается в сложном лечении; может, у вас ей сумеют помочь.
— Это не противоречит законам, — сказал Всадник. — Машина наверняка одобрит твое решение.
— Тогда забирай, Лех. — Я отдал пенал растеряно улыбающемуся Вученевичу. — Не благодари!
Только колбонгская монета с птицей на башне осталась лежать у меня в тайнике. Норнис не знал ничего о значении птицы; не знали и нар’данцы: этот символ остался навеки погребен под руинами.
Два месяца спустя Всадники оставили Землю — или сделали вид, что оставили. Меня не спешили допускать к работе: я писал отчеты, ездил по конференциям. Везде первым делом меня спрашивали, как я выжил: в прошедшей в миллиметре смерти есть что-то необъяснимо притягательное…
Я повторял одобренную начальством версию событий, смотрел в глаза мужчин и женщин, взрослых и детей, и думал: что бы сказали все эти люди, узнай они правду? Смогу ли я однажды сблизиться с кем-то из них? Хотя бы настолько, чтобы ее рассказать.
Пусть не сейчас; потом, когда достроим Станцию…
«Я не спасся: меня спасли», — так бы я начал, если б решился.
За минуту до гибели «Савоя» меня нашел Мазур, с колбонгским ружьем на локте, перемазанный кровью. Левая глазница пилота была пуста; имплант — то, что только казалось имплантом — он сжимал в ладони.
— Надо же было так совпасть, а, Саш? — весело сказал Мазур. — Сразу два шпиона на одном корыте! Жаль, один — не настоящий.
— Костя, ты… — растеряно пробормотал я.
— Прости за все: за побои, за то, что не попал на Аргус с первой группой. — Его тон сделался серьезным. — Всадники не будут рисковать, чтобы нас спасти: машины не одобряют геройства… Скоро тут рванет. Мой Луч рассчитан на эвакуацию одного человека: он переправит тебя на станцию. Не поминай лихом, береги близких.
— Костя, да нет у меня близких! — выкрикнул я. — Я все выдумал, и сестру, и братьев, и… Просто хотелось, чтобы…
— Я знаю, что выдумал. — Мазур улыбнулся и навел «имплант» на меня. Мир вокруг затопило бледно-голубое сияние, но я все еще слышал спокойный Костин голос. — Ну и что? Сейчас нет, а потом будут, Саша. В конце всегда побеждает добро!