16 марта 2019 года. Суббота

– Здравствуйте. Вы позвонили в полицию. Все разговоры записываются, – ответил механический женский голос.

– Добрый день. Я…

– Помощник дежурного сержант полиции Милославская. Слушаю. Что у вас произошло? – отчеканила уже другая девушка.

– Я не знаю, как сказать, – женщина говорила с южным акцентом, с трудом подбирая слова.

– Ртом, – недовольно отозвалась дежурная.

– Я не могу выйти из квартиры.

– У вас сломался замок? Дверь заклинило? Мы двери не вскрываем. Вам в другую службу.

– Нет. Он меня закрывает.

– Кто? – не скрывая раздражения, рявкнула сержант.

– Муж… Мой муж.

– Вас насильно удерживают?

– Да, то есть нет. Это же наш дом.

– Значит, вы сами не знаете, а просите полицию разобраться, да? Какой у вас адрес?

– Улица Мер… Ой, такое сложное название, язык сломаешь. Меринск…

– Послушайте, как вы собираетесь полицию вызывать, если своего адреса сказать не можете?!

В трубке послышалось шуршание.

– Муж пришёл, – прошептала женщина.

– Выходит, дверь открыта? Значит, в помощи полиции не нуждаетесь? – уточнила дежурная.

– Я больше… – дрожащий голос сменили гудки.

Сержант положила трубку и окинула дежурку усталым взглядом. На вид ей было около двадцати семи. Миловидная блондинка с идеальной осанкой балерины. Темно-синяя форма нисколько не портила её точеную фигуру. Она казалась ангелом, пока не открывала рот. Голос у Эльвиры Милославской был до того низкий и грубый, что разговаривающий с ней по телефону мог представить, что беседует с содержательницей какого-нибудь дешёвого притона, а не с таким небесным созданием.

– Достали уже со своими мужьями, – закатила глаза Эля. – Никто их замуж не тянул. Выскакивают, за кого попало, будто в последний вагон залетают, а потом обнаруживают, что он товарный. И начинается: то заберите пьяного, то верните милого-родного обратно.

– А этой что надо было? – за соседним столом сидел другой дежурный – молодой парень с выцветшими ресницами. – Пьяная?

– Нет. Да один фиг – не разберёшь, что она хотела, Паша, – отмахнулась Милославская.

Снова зазвенел телефон. Эля машинально подняла трубку.

Паша смотрел на неё с восхищением. Она отвечала на звонки уверенно, никогда не мямлила в отличие от него. Вернее, сам Паша думал, что просто вежливо отвечает на вопросы граждан, но остальные дежурные часто смеялись над его манерой общаться с заявителями.

– Это не богадельня, не служба психологической поддержки. Тут всё должно быть оперативно и чётко. Адрес, кто, где, кого. Всё! И не надо слюни по тарелке размазывать, – размахивал руками капитан Мишин. Он служил оперативным дежурным уже пятнадцать лет и половину этого срока порывался «бросить всё и уйти на пенсию». Поначалу его отговаривали, а потом привыкли к периодическим вспышкам хандры у Васильича.

– А ты читал, что эти диванные герои пишут в интернете? – не унимался Мишин. – Асфальт на дороге провалился – полиция виновата. Флаг на флагштоке криво висит – полицейские бездельники не могут поправить. Я не знаю… Проститутка ненадлежащим образом обслужила – так это полицейские жируют, а шалав подлых не ловят. Но чуть что стрясется у них самих – звонят нам. Так что хватит с ними церемониться. Только линию занимаешь без толку.

– Да ладно, Васильич, отстань от него. Ему самому скоро надоест эти задушевные разговоры вести, – отзывалась Эля. – Парень же работает ещё всего ничего.

Паша никому не говорил, что изначально хотел служить в экономической полиции. Но вакантных мест в том отделе не было, и ему предложили попробовать себя в дежурной части. Многие называли дежурку «сладким местом»: сиди в кабинете да по телефону трещи. В тепле, не на улице, как приходится, например, постовым. Вшивых бомжей обыскивать не надо, буйно-помешанных успокаивать и таскать упившихся до беспамятства алкоголиков – тоже.

Хотя сам Паша не был в восторге от своей работы. Он-то мечтал ловить взяточников и коррупционеров. А вместо этого лишь слушал о бесконечных людских несчастьях и происшествиях.

Сегодня он был особенно рассеян. Даже растерян. События вчерашнего дня никак не шли у него из головы, в которой вертелось одно имя – Мира. И каждый раз, поднимая трубку, он боялся, чтобы оно ненароком не вырвалось вместо уставного приветствия.

Как чувствует себя человек, у которого самым удивительным образом сбылась мечта? Давняя, застарелая, уже успевшая покрыться коркой безнадёги и отрешения. Паша к вчерашней встрече со своей мечтой готов не был, случившееся застало его врасплох. И теперь чувство радости смешивалось с тоской по упущенным моментам, ощущением собственной ничтожности и при этом неожиданного везения.

Днём ранее

15 марта 2019 года. Пятница

У Паши был выходной перед сменой, и он планировал провести его в праздном ничегонеделании, удобно устроившись на диване с пачкой чипсов и планшетом.

В комнате было душно. Батареи работали, как будто за окном трещали сибирские морозы, а на самом деле градусник показывал чуть ниже нуля. Из крана на кухне капала вода. Щёлк… Щёлк… Капли одна за другой звонко ударялись о тарелку с прилипшими остатками гречки.

Следовало бы встать и открыть окно, прикрутить потуже кран, но Паша лишь высунул из-под пледа пятки и переключил новый ролик на Ютубе. На экране популярный видеоблогер вальяжно расселся в кресле, открыл рот, чтобы выдать очередную шутку, но Паше не удалось ничего услышать, его оглушил пронзительный звук дверного звонка. Паша чуть не подпрыгнул на месте. Он ведь предлагал Кате купить мелодичный звонок, с весёлой песенкой, а она выбрала этот – мерзкий и громкий, зато, как она сказала, практичный и «на века». Веками слушать эту сирену Паша не был готов и, если быть честным с самим собой, жить с Катькой – тоже. Слишком быстро она с ним съехалась, слишком настойчиво обсуждала их будущую свадьбу, слишком много говорила «мы» вместо «я». И всё чаще Паша чувствовал себя гостем в своей жизни, голым королем, от мнения которого по сути ничего не зависело. Ему было всего двадцать пять, но ощущал он себя пенсионером, которому больше нечего было ждать от жизни и оставалось радоваться разве что тёплым носкам и горячему борщу на плите.

Паше не хотелось выползать из своего уютного флисового кокона, он вжал голову в плечи, сморщился и ждал, пока звонящий уйдёт. Вроде никого не приглашал, а вставать ради «Извините, я, наверное, не туда попал» желания не было.

Механический визг снова оглушил его. За дверью упорно жали на кнопку. Да кто ж там такой настойчивый?

Паша нехотя встал, подошёл к глазку, и его рука застыла на замке.

Мгновение он даже думал, может быть, не открывать дверь? Дернулся на кухню, но мыть посуду было уже поздно и глупо. Набрал в лёгкие побольше воздуха, резко выдохнул и повернул защёлку.

– Привет! – она закрыла за собой дверь и вопросительно посмотрела на Пашу. Волосы выбились из-под шапки, дышит, будто убегала от маньяка.

– Привет! – только и смог повторить он.

– Я зайду?

Она села на банкетку, стала стягивать сапоги-чулки. Медленно сняла пальто, бросила его на пуф. Мокрый снег с капюшона упал на линолеум, растёкся серыми лужицами. Паша уставился на них и не решался поднять глаза. И заставить себя перевесить её пальто – тоже не мог. Позволил себе взглянуть на неё только тогда, когда она повернулась к зеркалу. Светло-каштановые волны спадали на плечи, влажные пряди прилипли ко лбу и щекам.

Её волосы никогда не давали ему покоя. Кого-то из парней волновали глубокие декольте и длинные ноги, а Паша с ума сходил по её волосам. В его голове умещался целый музей с сотнями её затылков. С высоким хвостом, струящимся шелковистым водопадом, закрученные локонами и распущенные, поднятые в пучок и небрежно заколотые карандашом. Паша сидел за ней в школе и помнил все её причёски. Иногда он нарочно наклонялся вперед, делая вид, что уронил ручку или роется в пенале, только чтобы как бы нечаянно коснуться их.

Если бы у неё не было имени, он бы так и звал её – Мечта. Но у неё было имя. Мира. В школе учителя и ребята вечно путали, как правильно пишется её имя – с одной или двумя «р». Она никогда не обижалась, просто сразу представлялась: «Мира, с одной «р».

У неё было много поклонников. Красивая, умная, не заносчивая. Естественная и улыбчивая. Как не возвести такую на пьедестал? Паша был рядом сначала в школе, потом в университете. Они поступили на один факультет. Паша тихо радовался, что мог, как и прежде, наблюдать за ней. Пусть издалека, любуясь, словно диковинной птицей. Но после выпуска она всё-таки на какое-то время исчезла из его жизни.

А ведь в начальной школе они даже дружили. В детстве общаться легче – можно по-дружески обсуждать фильмы, делать вместе домашку, гулять во дворе. А потом всё меняется: сначала у девчонок, потом и парни начинают им подыгрывать. Любая встреча – уже свидание, любой парень – потенциальный ухажер. Паша считал, что не годится на роль её кавалера. Нашёл, как ему казалось, правильную позицию – быть рядом, но чуть-чуть в стороне. На безопасном расстоянии, чтобы Мира не смогла рассмотреть, какое место она занимает в его сердце.

Если бы ей не понравилось имя Мечта, он бы назвал её – Волна. Сильная, красивая, прозрачная (в мыслях и действиях) – проще говоря, одно из чудес природы, на которое можно смотреть вечно. И покорить эту волну почему-то всегда пытались либо самоуверенные болваны, либо просто безмозглые тупицы, которые мнили себя профессиональными сёрфингистами. А Паша относился к числу спокойных байдарочников, к которому тянулись такие же тихие речки. Одним словом, он был твёрдо уверен, что не может быть интересен ей. По крайней мере, такая установка помогала ему не сойти с ума от нелепых фантазий…

Паша не видел Миру с января, со встречи выпускников в родной школе. Их выпуску стукнуло семь лет. Паша не был любителем подобных сборищ и не хотел идти, но Соколов уговорил. Тем более там можно было увидеть Миру. Она пришла на встречу, но была какая-то неразговорчивая, только слушала других и вежливо улыбалась. Паше не удалось перекинуться с ней даже словом. С того вечера прошло около двух месяцев. Он и представить не мог, что увидит её так скоро.

– Как дела? – спросила Мира, будто они только вчера сидели вместе на статистике.

– Нормально. Сегодня вот выходной.

Она бросила быстрый взгляд на скомканный плед, валявшийся на диване.

– Извини, я тебя, наверное, разбудила?

– Нет, ты что?! Много спать – вредно.

Спросить прямо, что его Мечта забыла у него дома, Паша не решался.

Мира улыбнулась, будто он сказал что-то смешное, качнула головой:

– Я у тебя пока побуду. Можно?

Странно было слышать кроткое «можно?» из её уст. Он снова вспомнил, как она ещё девчонкой забегала к ним в коридор с криком: «Привет, тетя Саша! Можно зайти?» Его мама грела чайник, поила чаем с печеньем. Это было так естественно, никакой неловкости. Сейчас всё изменилось.

– Да, конечно.

– Может, я не вовремя? Ты один?

– Нет, кот вот со мной, – Паша снял с холодильника Трюфеля. Он считал перса бесполезным пушистым пылесборником. Катя притащила его сразу же после того, как объявила, что они будут жить вместе. А кот – это их тренировочный ребёнок. Надо же начинать привыкать к семейной жизни, а у них непременно будет не меньше троих детей. Так она сказала. От мысли, что у них всех, как у их «тренировочного ребёнка», будет клоками лезть шерсть, они периодически будут гадить на ковер и метить территорию, на Пашу накатывало отчаяние.

Мира потянулась погладить усатого. Но кот стал вырываться из Пашиных рук, царапался и орал. Трюфель уродился диковатым, будто был вовсе и не благородных кровей. Катьку ещё признавал, она же главная кормилица, а к Паше вообще относился индифферентно. Лишь бы не трогал.

– Кажется, это кошачий бунт, – рассмеялась Мира.

– Кажется, это кошачий мат.

Её голос снова рассыпался колокольчиком. Паше показалось, что в окна ворвался свежий ветер и дышать стало легче. Он наконец пришёл в себя и вспомнил чьи-то слова: «В любой неловкой ситуации выручит знание правил поведения и этикет».

– Располагайся. Чаю хочешь? – предложил он.

– Нет, спасибо.

– Может, кофе? Или есть… хочешь? Там котлеты, гречка…

Паша осекся. Какая гречка? Почувствовал, что молотит ерунду, потому что и молчать неудобно, и говорить не знает о чём.

– Нет, спасибо. Я не хочу есть. Можно я присяду?

Опять это «можно»!

Мира осторожно опустилась на край дивана, придерживаясь рукой за стену. Приложила дрожащие пальцы к губам. Прикрыла глаза и наклонила вниз голову.

– Тебе нехорошо?

– Нормально. Сейчас пройдёт.

– Бледная какая… может, врачей вызвать? Хочешь, я отвезу тебя в больницу?

Он подумал о своей старой «девятке». Придётся посадить Миру сзади, Катькин кот заблевал всё переднее сиденье, когда они возили его на дачу к родителям. Ну как он повезёт её на гнилой развалюхе?! Лучше такси вызвать.

– Не волнуйся, ничего не нужно, – отмахнулась Мира. – Просто голова закружилась. Где у тебя можно умыться?

– Там, – Паша вскочил и протянул ей руку.

– Не надо, – она решительно отодвинула его ладонь.

Из ванной послышался шум воды. Паша снова сел, положив руки на колени, как прилежный ученик. Он хотел придумать тему для разговора, как-то развлечь Миру, но, как назло, ему ничего не приходило в голову. Собственная растерянность раздражала его. Паша не понимал, зачем Мира решила его навестить, и от этого волновался ещё больше. Он тупо уставился на цветастые занавески с бабочками. Очередное Катькино приобретение. Она могла говорить о них бесконечно. «Какой на них узор, будто выполнен акварельными красками. А этот шикарный многослойный ламбрекен! Хорош, правда же?» Вспомнить бы, где он находится – сверху, или сбоку, или сзади. Ну не говорить же с Мирой про дурацкие шторы! Тем более Паше на них было абсолютно наплевать: пусть хоть тряпка половая окно прикрывает, главное, чтоб по утрам солнце не било в глаза.

– У тебя есть что-нибудь полегче надеть? Футболка или майка? Не могу больше в этом свитере. Очень тёплый, сейчас сварюсь. И здесь так жарко, что уже в обморок падаю, – Мира появилась в комнате с очаровательной улыбкой. Её лоб блестел от воды, щеки порозовели.

– Батареи ещё в зимнем режиме пашут…

Паша не успел договорить, как она уже стянула за ворот свой шерстяной свитер и осталась в одном лифчике и чёрных обтягивающих джинсах.

– Да. Есть, – он бросился к шкафу и достал первую попавшуюся вещь.

Не глядя, протянул ей, мысленно молясь, лишь бы футболка оказалась чистой.

Мира утонула в его растянутой «Элвис жив» и негромко сказала:

– Извини, что я вот так внезапно вломилась. Я сейчас всё объясню.

Её голос был всё таким, каким он его помнил. Тёплый, убаюкивающий. Когда Паша слышал, как Мира отвечала на экзаменах или просто разговаривала с подругами, он просто плыл – ему становилось хорошо, будто завтра выходной, вне зависимости от дня недели, будто за окном вместо мутного дождя искрится рождественский снег, будто Элвис был жив…

Паша размял шею, он никак не мог сбросить с себя оцепенение. Постарался изобразить внимание, но никак не мог отделаться от мысли, что выглядит, как робот. Как ржавый робот.

Мира подсела так близко, что если бы он ещё немного повернул голову, то задел бы носом её волосы.

– Не знаю, с чего начать. Не смотри на меня так… В общем… мне нужно… – Мира говорила с остановками, с трудом подбирая слова. – Я хочу развестись с мужем. Но мне очень трудно это сделать, понимаешь?

Паша кивнул, нахмурил брови, будто на самом деле разбирался в бракоразводных процессах и семейных драмах.

– Помоги мне, пожалуйста. Ты ведь в полиции служишь?

– Да, в дежурке. Принимаю сообщения о преступлениях. Что у вас произошло? Если хочешь, я помогу тебе написать заявление. Твой муж… он что-то сделал? Противозаконное?

– Он пока ничего такого не сделал, но боюсь, что может.

– Он тебе угрожал?

– Нет. Просто… мне кажется…

– Если он тебя тронул…

Паша не мог представить такой картины. Как можно ударить Миру? Даже фраза в голове прозвучала как-то искусственно, как в дешёвой американской мелодраме.

Она не смотрела на Пашу. Теребила край футболки. Кисти её рук были маленькие, совсем детские, пальцы с облупившимся на ногтях лаком нервно подрагивали.

– Мне трудно будет тебе помочь, если ты не расскажешь, что именно произошло.

Повисла пауза. Воздух вибрировал от жары и её молчания.

– Я не знаю, не знаю! – не выдержала Мира и закрыла руками лицо. – Мне нужно быть уверенной, что на тебя можно положиться.

Паша всегда цепенел от женских слёз. Но Мира – это отдельная тема. Несколько раз он видел, как она плачет. Это было невыносимо. Внутри его нарастала неконтролируемая ярость к её обидчику, вперемешку с болью и беспомощностью.

Паша попытался приобнять девушку. Но его руки были деревянные, как лапы Грута[1].

Мира резко повернулась и прошептала:

– Ты ведь не откажешься?

Такой Паша её никогда не видел. Глаза, как у испуганной кошки, круглые и тёмные, блестят от навернувшихся слёз. Напряглась в ожидании ответа, схватила рукой Пашу за локоть.

– Мне нужно перевезти вещи. Мой муж знает всех моих знакомых, я не могу к ним обратиться, а тебя он только на школьных фотографиях видел и вряд ли вспомнит.

Паша почувствовал укол ревности и обиды, но тут же признался себе, что действительно уже давно не был ей другом. Детство кончилось, а во взрослой жизни они ходили разными, не пересекающимися маршрутами.

Мира моментально уловила его разочарование и положила вторую руку ему на плечо.

– Паша, я думаю, что не ошиблась с выбором, – она потянулась к нему влажными от слёз губами. – Ты согласен?

– Да… конечно. Мне это не сложно.

Блеск на её губах почти стёрся, но Паша ощутил тонкий аромат персика и поцеловал её в ответ.

Разве можно отказаться от заветной мечты? Когда она ловко стянула с него толстовку, он вспомнил о Кате. Но этот образ показался до того размытым и нечётким, что он с легкостью отмахнулся от него. Сейчас это Пашу совсем не волновало. Где-то на задворках сознания кружили вопросы, как голодные чайки. Как? Почему? Неужели? Как это вообще возможно? Но Паша не подпускал их ближе, он хотел остаться наедине со своей Мечтой.

Из коридора за ними наблюдал кот. Его заспанная туповатая рожа всегда бесила Пашу. Трюфель. Разве можно было назвать кота, словно это гриб?! Видавший виды диван издал протяжный звук и вернул Пашу в реальность. Кот округлил глаза, будто очнулся ото сна, но потом расслабленно шмякнулся на пол и, вытянувшись, стал лизать лапу.

«Чайки» наконец докричались.

– Мира, я немного не понимаю…

– Всё хорошо. Не нужно понимать. Тебе ничего не нужно понимать.

Она часто дышала и говорила отрывисто, односложно. Как будто боялась проболтаться, сказать лишнее.

Мира обвила руками его шею и снова поцеловала.

Хватит бояться! К черту всё! К черту Катьку с её засранцем-котом! – Паша швырнул футболку с Элвисом в Трюфеля. Тот вскочил и унёсся, задрав хвост.

– Что ты делаешь? Иди сюда.

– Да… Катькин кот…

Мира резко отстранилась от него. Её тонкие пальцы впились ему в ключицу.

– А кто такая Катя?

– Ну… Мы… С ней… Как бы живём вместе.

– Это твоя девушка? – Мира, как ассистентка иллюзиониста, неуловимым движением выскользнула из Пашиных рук. В её голосе не было ни раздражения, ни разочарования. Скорее удивление и… даже облегчение.

– Да.

Паше захотелось оторвать хвост чёртовой животине. Дёрнуло же брякнуть о коте.

– Знаешь, извини. Мне, наверное, уже пора, – Мира встала, быстро юркнула в свой свитер, поправила волосы.

В её глазах сквозила мягкая снисходительность. Так смотрят на ребёнка, который схватил неподъёмный пакет и расплакался от того, что не смог его поднять. Паша, конечно, не плакал, но выглядел жалко. Мира наклонилась и нежно погладила его по щеке.

– Я надеюсь на твою помощь. Я позвоню. Но сейчас мне и вправду нужно идти, чтобы Стас ничего не заподозрил. Я очень рада, что сегодня пришла к тебе. Я скучала.

В самом дивном сне ему не могло такого присниться. «Скучала?»

– Ну всё… Хватит смотреть так, будто видишь меня в первый и последний раз. Мы ещё встретимся. – Она потянула Пашу за руку в коридор: – Идём, проводишь меня.

Голос Миры снова был спокойным и улыбчивым… как когда-то. И ничего не существовало больше. А Паша… чувствовал себя так, будто выиграл в лотерею и тут же потерял счастливый билет.

Иногда жизнь – великий волшебник, а иногда – изощрённый садист. И никогда не угадаешь, какую роль в твоём случае она выберет.

Кто бы мог подумать, что через шесть дней Миры не станет?

16 марта 2019 года. Суббота

Паша сидел за рабочим столом и раз за разом прокручивал то, что произошло с ним вчера. Как Мира поспешно собралась, пообещав позвонить, как вдавила его в косяк, прощаясь, как он был нарочно груб с Катькой, они поссорились и, схватив кота, Катька поехала к родителям. Всю ночь он не спал. Взбудораженное сознание никак не желало успокоиться, да и Паше самому не хотелось отпускать образ Миры, он перебирал в памяти все детали её визита. Вот и сейчас она всё ещё стояла перед глазами. На его лице застыло блаженное выражение.

– Ты какой-то сегодня помятый. – Эля, грея руки о чашку с чаем, прошла к своему месту и грациозно опустилась на стул.

– Развлекался всю ночь? – старший дежурный поднял на Пашу усталые глаза. День только начался, а капитан Мишин уже был без сил. Он тяжело вздыхал, нехотя листал журнал и дышал так, будто только что пробежал марафон. Усталость была его постоянным спутником, как у кого-то веснушки или непроходящий сухой кашель. И вроде бы избавиться можно, но уже привык.

Паша чувствовал, что его глаза горят, как фары дальнего света. И вообще если бы к нему кто-то прикоснулся, то Паша прошил бы того бодрящим электрическим ударом. Капитану бы это не помешало.

– Просто долго не мог уснуть, – отмахнулся Паша.

– Весна, – протянула Эля.

– Цветочки распускаются, птички прилетают, зайчики выбегают из норок, – крякнул капитан.

Зайчиком напарники прозвали Пашу. Одна бабуля была очень благодарна парням с патруля, позвонила в дежурку, чтобы сказать «спасибо» за исправную работу и попросить начальство выдать «мальчикам» премии. Заодно она раз пятнадцать назвала Пашу «зайчиком». Вот и прицепилось.

Сутки, к счастью, начались спокойно. Пара скандалов, драка, пьяный в подъезде. Пашу всегда удивляло, как все эти люди успевали надраться до полудня. Потом несколько звонков от не совсем трезвой жены, которая требовала вернуть своего «оступившегося» благоверного и сообщить ему, что их семью ждёт пополнение.

Разговоры с «пропитухами» Паше давались труднее всего. Вот Эля всегда могла им жестко, но ясно объяснить ситуацию. Может, потому, что женщина куда лучше может понять другую женщину. Говорят же, что мозги у мужчин и женщин устроены по-разному, что они как с разных планет. Мысли снова унесли Пашу к Мире. В такую действительность, где нет ни грязи, ни вони, ни пьяных рыганий и криков. В такую жизнь, где Мира, наверное, блистала как звезда, освещая всё вокруг.

Резкая трель звонка бесцеремонно разрушила Пашины миражи и вернула его обратно в реальность. Рука автоматически взяла трубку.

– Помощник дежурного сержант Кукушкин слушает. Здравствуйте. Что у вас случилось? – в миллионный раз оттарабанив скороговорку, Паша услышал в трубке грудное «да-с».

Потом последовало глубокомысленное молчание. Звонившая могла больше ничего не говорить, Паша понял, какой разговор ему предстоит. Он терпеливо вздохнул: хорошо, что телефон не передаёт запахи. Амбре там, скорее всего, бомбическое, сногсшибающее.

– Алё. Полиция? – икнула неизвестная особа.

– Да. Вы позвонили в полицию. Что у вас случилось?

– Труп мы нашли.

Только этого не хватало.

– Где нашли?

– Мы ехали за городом, у озера.

– У какого озера?

– Ну, у нашего. Какого-какого?

– Как озеро называется?

– Да там, у Любкиного дома. В общем, видим, тётка лежит. Она знаете, вся распотрошённая, будто её кто-то драл.

– Вы нашли мёртвую женщину?

– Ну да. Я вот только квартиру намыла. А тут из неё ещё столько требухи вывалилось. Приезжайте – уберите, а? – и снова икает.

– Вы что? Её домой принесли?

– Дааа… Уберите, эта выдра так воняет.

– Так женщина или выдра?

– Ну, выдра… в образе женщины.

– Животное, что ли?

– Ну да, животное… Непонятно, что ли?

– Значит, труп животного?

– Даааа, – заорала тётка. – Я же сказала. Уберите эту выдрятину отсюда!

Паша редко ругался матом. Но в такие моменты сотни ругательств тут же всплывали в голове, точно «Лукоморье» Пушкина, заученное в начальных классах.

– Ваши фамилия-имя-отчество? – выдавил он сквозь зубы.

– Зачем?

– Зарегистрировать ваше сообщение.

– Беляева Олесь Васильна.

– Валерьевна?

– Васильевна! – завизжала она в трубку.

– Дата рождения?

– Вы что? Знакомитесь, что ли? – кокетливо спросила тётка.

– Нет. Дата вашего рождения? – отрезал Паша.

– Ой, ну и ладно. Двадцать четвёртое августа… девяностого.

– Ваш адрес, пожалуйста?

– Вы слишком много спрашиваете. Это вообще я вас вызываю, а не вы меня!

– Ваш адрес?

Она замолчала, а потом оскорблённо промычала:

– Всё! Не звоните мне больше, – и отключилась.

Хуже пьяного мужика может быть только пьяная женщина. Как же они надоели! Да их вообще представительницами прекрасного пола язык не поворачивается назвать. Вернуться бы во вчерашний день… к Мире, а не сидеть тут и слушать бред сумасшедших.

Паша вскочил с места и подошёл к окну. Пейзаж за стеклом тоже не радовал: размякшая, хлюпающая жижа на дороге, хмурое, совсем не весеннее небо. Служебные машины исчертили плац, покрытый грязным снегом, серыми проплешинами появившегося асфальта. Чёрные силуэты голых деревьев уныло повесили обледеневшие ветки. И ни намёка на солнце. Неприятное время года: уже не зима, но ещё не весна.

Его мысли снова оборвал звонок.

– Алё? Здравствуйте. Тут это… горит ларёк, – пробормотал голос.

Паша машинально посмотрел на часы. 13.00. Средь бела дня.

– По какому адресу вы находитесь?

– Мирная, 38-Б. А ларёк у перекрёстка. Там выпечку продают.

Паша сразу вспомнил, что там стоит ларёк Гурама. Хозяин пекарни готовит такие вкусные лепёшки, что каждый раз, проходя мимо, Паша не мог устоять и покупал одну, а то и две.

– Я видела, его специально подожгли, – понизив голос, заговорщицки продолжала незнакомка. – Я в окно глядела. Там шпана какая-то крутилась.

– Ваши фамилия, имя, отчество.

– Виталина.

– Как?

– ВИ-ТА-ЛИ-НА.

– А фамилия? Отчество?

– Просто Виталина.

– Значит, анонимно? – уточнил Паша.

– Как вам будет угодно.

– Хорошо. Ваш звонок принят.

– Вы уж разберитесь, поймайте их.

– Да, спасибо.

Через несколько минут проезжавший по улице Мирной наряд доложил, что ни один ларёк не горит. Ни следов пожара, ни толпы зевак.

«На Мирной всё мирно!» – засмеялся патрульный.

18 марта. Понедельник. Утро

В суточных дежурствах есть два плюса. Они называются – отсыпной и выходной. В десять утра понедельника Паша в трусах поплёлся на кухню. Заварил Катькин чай «Изумрудный махито». Он считал, что чёрный чай куда лучше, но всё в их доме решала Катя, поэтому за отсутствием альтернативы Паша отхлебнул из чашки нечто зелёное. Он до сих пор не мог поверить, что решился на разрыв со своей девушкой. А ведь она в планах уже всё расписала, вплоть до того, в какую школу пойдут учиться их дети.

У Паши в это утро было до того приподнятое настроение, что даже «изумрудное нечто» показалось вполне сносным и даже приятным. Он чувствовал себя, как вол-ярмольник, которого несколько лет кормили гнилым сеном и вот наконец он обрел свободу, и не просто свободу, а шанс жевать самую вкусную и самую свежую траву на лугу.

Многострадальная «девятка» завелась со второй попытки, и Паша отправился на Черёмуховую, 5 – 88. Вдоль этой улицы на окраине города выстроили новый район – ряд однотипных многоэтажек. Среди них возвышались пять каменных свечей. Туда ему и надо было.

Паша припарковался у супермаркета и пошёл во дворы. Пробежал по аккуратным тротуарам мимо клумб и нырнул в подъезд. Консьержка сделала вид, что не заметила его.

Квартира Миры оказалась на тринадцатом этаже. Надо быть осторожным. Паша не был слишком суеверным, но, когда лезешь в чужую берлогу, невольно задумаешься о приметах.

Ключ с лёгкостью провернулся в замке. Паша зашёл внутрь и закрыл за собой дверь. Раздался слабый щелчок.

Паша не любил захлопывающихся дверей. У него была такая на одной из съёмных квартир. Однажды он вышел вынести мусор, а дверь – бац! Сквозняком притянуло. Пришлось лезть через окно. Хорошо ещё, что этаж был первый и дверь на балкон открыта.

С этой квартирой не помогла бы даже пожарная лестница.

Паша немного замешкался в прихожей. Снимать или не снимать обувь? Но он же ненадолго, и вообще Мира тут больше жить не собирается, так что можно не скидывать ботинки. Тем не менее, чтобы не наследить, Паша пару минут тщательно вытирал ноги о мягкий коврик у дверей.

Широкий коридор открывал вид на огромную гостиную с панорамными окнами. Вид сверху был роскошный, весь город – как на ладони. Паша огляделся. Ничего себе – будто попал на страницы журнала «Интерьер». Белые стены, минимум мебели, лаконичный диван, геометричный столик на пушистом ковре. Вот-вот из-за угла появятся фотомодели в вечерних платьях, а шустрый фотограф защёлкает затвором.

Он огляделся: как найти нужный шкаф с собранной сумкой? Их было много, все сплошь встроенные и зеркальные.

Интересно, какой из них имела в виду Мира? Более подробных инструкций она не дала. Паша толкнул наугад одну из дверей и попал в гардеробную. Сразу автоматически включилось бра, осветив ровные ряды полок, забитых вещами. Паша осторожно отодвинул закрытую створку, но там висели лишь рубашки: Burberry, Prada, Hugo Boss. Сплошь дорогие брендовые вещи. В том, что Мира выйдет замуж за более чем обеспеченного товарища, Паша никогда не сомневался.

Он обыскал другие шкафы – ничего. Вернее, было всё, кроме того, что нужно.

За гостиной следовала спальня. Конечно, с огромной кроватью. Кинг-сайз под воздушным покрывалом. Светильники в форме ракушек над изголовьем и пара овальных тумбочек. Мебель, обои, подушки – всё было до того нежно-белесое, что легко было потеряться в пространстве. Спасали лишь тяжёлые фиолетовые гардины и ведро с сиреневыми гортензиями. Встроенные шкафы Паша сначала не заметил, они тоже сливались со стенами.

Он легко отодвинул дверцу ближнего и… Бинго! В первом же отделении увидел чёрную спортивную сумку «Адидас». Она была набита до краёв и напоминала туристический рюкзак, в который путешественники стараются уместить всё необходимое.

Паша наклонился, чтобы взять сумку, и услышал шум.

Может, радио из чьей-то машины орёт во дворе?

Но нет, это в доме. Голоса, шаги, женский смех.

Пашу охватила паника. Мира же сказала, что муж будет на презентации. Кто эти люди? Воры? Пожалуй, единственный человек, который сейчас напоминает вора, – это он. Чужак в спальне, с сумкой, набитой доверху вещами хозяйки. Что делать?

Шкаф, как и всё в этой квартире, был гигантский. Паша уместился бы в нём в полный рост, но почему-то скрючился на полу гардероба и осторожно закрыл за собой дверцу. Сумку он прижал к себе, уронив на неё голову. Сквозь небольшую щёлку на его колени падала струйка света. К горлу от волнения подбиралась тошнота, Паша сглотнул, но сделал это слишком громко. Каждый собственный выдох сейчас казался Паше шумом прибоя.

И что теперь?

Какие-то люди зашли в спальню минут через десять. Их было двое. Паша весь взмок. В замкнутом пространстве ему не хватало воздуха, ноги в ботинках вспотели, воротник куртки царапал шею, которая стала липкой.

Он хотел разглядеть людей сквозь щёлочку, но боялся шевельнуться. По голосам было понятно, что в комнату вошли молодая женщина и какой-то мужик.

– Где твоя сейчас? – спросила девушка.

– Сказала, что пойдёт на массаж. Она что-то зачастила туда.

– Старенькая она у тебя совсем, – засмеялась девчонка. – Радикулит лечит?

Понимая, что наглая малолетка говорит о Мире, Паша недовольно дёрнулся, и на него сверху соскользнул шёлковый халат. К счастью, это не произвело никакого шума, но Паша мысленно обругал себя за несдержанность. Надо терпеть.

– Радикулит лечат медикаментозно, – послышался бесцветный, равнодушный голос мужчины.

– А ты мне сделаешь массаж? – игриво захихикала девчонка. – У меня затекло тут и вот тут.

Пашу так и скрутило, он ощутил себя героем глупого анекдота. Не сложно догадаться, к чему клонит эта девица. Вот попал!

– Раздевайся, – приказал всё тот же блёклый голос.

Паша сидел неподвижно, но изнутри его распирало от возмущения – этот урод изменяет Мире! Хотя… Мира, получается, тоже… почти… Но она ведь собирается от него уходить. И теперь понятно почему.

«Какой-то трэш натуральный. Надо же так влипнуть! Если доживу, буду внукам рассказывать».

Ему показалось, что всё длилось возмутительно долго. Ноги затекли, тысячи иголочек впились в икру. Паша морщился и пытался бесшумно поменять положение.

В голове не укладывалось, что это он сидит в шкафу и слушает чьи-то стоны, крики и пыхтение. Девица забавно похрюкивала, Паша еле сдерживался, чтобы не хрюкнуть в ответ.

Ситуация даже начала его забавлять, и Паша слегка расслабился. Наконец удалось медленно вытянуть онемевшую ногу.

Вскоре Паша услышал, как где-то зашипела вода. Наверное, в ванной. Ему захотелось отодвинуть дверцу, глотнуть свежего воздуха, потому что дышать в шкафу было уже нечем. Но он остановил себя – пока рано показывать нос из убежища.

И правильно сделал. Босые ноги прошлёпали обратно в комнату.

– Ах, вот он! – капризно прокричала девчонка. – Стаааас, ты мне лифчик порвал.

– Не парься, найду тебе новый.

Полоска света задрожала, их тени замелькали совсем рядом. Голоса звучали прямо у дверцы, за которой сидел Паша.

Звук открывающихся ящиков застал его врасплох. Хлоп – и Паша вздрогнул. Снова хлопок – и сердце упало куда-то вниз к желудку. Виски стали совершенно мокрыми от пота.

А он уже надеялся, что всё обойдётся, что его не найдут. Как теперь объяснить, кто он такой? Что не вор и не маньяк?

Капля пота скатилась со лба к уху. «Это провал, Зайчик», – мысленно прокомментировал он происходящее голосом капитана Мишина.

– Она держит их где-то здесь, – бубнил Стас.

– Иди ты! Не буду я одевать шмотки твоей жены! – завизжала девчонка.

– Надевать, а не одевать, – педантично поправил её Стас. – Давай-ка пошустрее.

Снова шаги. Какая-то возня. Похоже, вышли из спальни. Наконец хлопнула дверь, все звуки стихли. Паша теперь слышал лишь собственное свистящее дыхание да шум крови у себя в ушах.

Неужели? Неужели ушли?

Вывалившись из своей норы, он почувствовал в воздухе запах приторно-сладких духов. Будто оказался в гримёрке у танцовщиц кабаре.

Надо валить, пока ещё кто-нибудь не нарисовался.

В обнимку с сумкой Паша выбежал на улицу, бросил её на заднее сиденье машины и на скорости вырулил со двора.

Подъезжая к своему району, Паша издалека заметил пожарную машину на углу перекрёстка и зевак, столпившихся у дороги.

У дома 38 по улице Мира дымился ларёк. На часах было ровно час дня.

18 марта. Понедельник. День

Паша притормозил у обочины. Пробравшись сквозь толпу, он увидел, что пожар уже потушили. Видимо, огонь был не сильным, катастрофического урона, как оказалось, пламя не нанесло. Только правая стенка ларька почернела, закоптилась неровными пятнами, да вывеска оплавилась с одного бока. Больше всех пострадал Гурам. Он носился вокруг ларька с перекошенным, испачканным сажей лицом и что-то кричал в трубку телефона на своём языке. Похоже, он плевался проклятьями. Паша хотел подойти, спросить, что стряслось, но хозяин лавки выглядел угрожающе и явно не был расположен к разговорам.

Дома Паша упал на диван без сил, будто отработал пять смен подряд. Денёк начался крайне оригинально, сначала его чуть не поймали в чужой квартире, как вора, теперь вот ларёк… Он сразу вспомнил странный звонок. Валентина… Нет, Виталина! Да, точно. Которая звонила вчера. Она что-то говорила про подростков, вроде как они подожгли ларёк на улице Мира. Но звонила она вчера, а случилось это сегодня. Чертовщина какая-то. Надо будет завтра спросить у дежурного опера, что там всё-таки произошло.

Может, он принял звонок из будущего? Ю-ху! Ну, неет. Похоже, от недостатка кислорода в шкафу в голову стали приходить самые бредовые идеи. Позвонили вчера – случилось сегодня. Никак Кассандра вышла на связь. Тьфу! Надо бы сосредоточиться и пораскинуть мозгами.

Но мысли всё время возвращали его к Мире.

Хотелось думать, вспоминать о ней. О том времени, когда она была курносой девчонкой с двумя тугими косичками. Однажды она посмотрела передачу про экстрасенсов и сказала, что у нее тоже открылся дар предвидения. Всю дорогу домой со школы Мира устрашающим голосом предсказывала Паше то, что должно произойти завтра. Якобы она «слышала голос следующего дня». Паша улыбался… и верил. И даже не удивился, когда всё, что она напророчила, сбылось. Мира предсказала, что дома его отругает мама, что завтра отменят урок труда и что весь день будет лить дождь. Конечно, возможно, она видела прогноз погоды и слышала, что трудовик заболел, а о том, что мама закатит сыну взбучку, можно было догадаться по его грязнущим брюкам. Всё равно Паша верил, что его подруга – волшебница. Даже если у неё нет никаких сверхъестественных способностей.

В углу комнаты лежал его сегодняшний улов. На полу распласталась, будто туша тюленя, спортивная сумка – немой свидетель Пашиной сумасшедшей вылазки. Конечно, измены – дело обычное, но только если это не тебя касается. И только не с Мирой… разве с ней так можно? Нужно ли ей сказать? Да она, наверное, и так знает. С чего бы она собралась уходить от этого богатея, прихватив сумку, в которой поместился бы подросток? Интересно, чего она туда натолкала?

В чужих вещах копаться нехорошо, Паша это понимал, но профессиональное любопытство пересилило. С минуту он боролся с желанием заглянуть внутрь и согласился на компромисс со своей совестью: «Только посмотрю и сразу закрою». В сумке лежала одежда, и в основном она была детской. Джинсы, футболки и свитера на мальчика (если судить по расцветке), пара сапожек, какие-то игрушки и немного женских вещей.

Сразу сумку Паша не закрыл, наверное, стерев одну границу, трудно остановиться.

На самом дне лежала пластиковая папка. В ней аккуратно были сложены документы и немного денег. Паспорт Миры. Она, оказывается, даже не сменила фамилию. Свидетельство о рождении и медицинский полис на имя Зверева Артемия Станиславовича.

Выходит, у Миры есть сын?! Да, фамилия отца… Дата рождения: 20.08.2016 г. Так странно. Мира – и мама.

Два месяца в университете, Мира была какой-то молчаливой и настороженной, когда все поглаживали по животу их старосту группы Арину. Круглая Зайцева с трудом умещалась за партой. Остальные одногруппницы ворковали вокруг, вспоминали душещипательные истории из опыта родов. Кто, где и как. Те, кому ещё не довелось познать счастье материнства, возбуждённо обсуждали варианты имён для будущих первенцев. Только Мира не участвовала в этой женской вакханалии. Конечно, она привычно улыбалась, удивлённо поднимала брови. Но глаза… Влажный блеск, который легко можно было бы принять за искреннее умиление беременной одногруппницей, не мог скрыть внутреннего напряжения и тревоги. Во всяком случае, Паша это заметил. Тогда он подумал, что, видимо, освещение делает её лицо более взрослым и нервным. Нет, Мира не стала менее красивой, наоборот. Однако эта перемена в выражении её глаз не могла от него ускользнуть.

– Мира, а ты чего живот нашей беременяшки не гладишь? – спросила её Житкова.

Как была приставучей – так и осталась.

– Вы уже замучили Арину, скоро дыру у неё на платье протрёте, – отшутилась Мира. И больше ни слова на тему о детях.

Паша слышал потом, как девчонки её обсуждали. «Зазналась совсем». «Нос к верху». «Было б из-за чего задаваться. Вы её водолазку застиранную видели?» «Подумаешь, мужика богатого отхватила, так теперь такая фифа».

Несколько лет назад новость о том, что Мира вышла замуж, Паша воспринял спокойно. Он ожидал чего-нибудь подобного. К тому же он тогда только познакомился со студенткой по обмену из Сингапура и был увлечён экзотическим романом. Про свадьбу Миры написали местные издания, и сплетни разлетались, как испуганные голуби на площади: повезло, жених при деньгах, имеет свой бизнес, платье у невесты из Италии, стоит баснословных денег. Больше Паша ничего не знал и не хотел узнавать. Зачем расковыривать затянувшуюся рану?

19 марта. Вторник. Утро

В дежурке было необычно тихо. Эля ковырялась в мобильнике, капитан осоловело пялился в камеры. Всё утро валил мокрый снег, он падал в лужи и смешивался с грязью. Тучи так и висели над городом, как старые грязные декорации. Выходить на улицу в такую погоду совсем не хотелось. Видимо, и потенциальных нарушителей порядка на подвиги сегодня не тянуло – телефоны дежурных молчали.

Воспользовавшись паузой, Паша спросил:

– Васильич, не знаешь ничего про вчерашний поджог? Ларёк на Мирной.

– Я сегодня с тобой заступил. Откуда мне знать, что там вчера было?

– Ну, может быть, слышал…

– Шпана вроде какая-то подожгла, – ответила Эля, не отводя глаз от экрана айфона.

– Просто… Помните, в прошлую смену мне позвонила женщина и оставила сообщение про горящий ларёк?

– И что? – нехотя повернулся капитан.

– Так это тот самый ларёк, на Мирной.

– Он второй раз, что ли, горит? – не врубился Васильич.

– Да нет же. Когда в первый раз сообщили, он не горел. Позвонили в субботу, а случилось это в понедельник.

– И что? – капитан зевнул и выжидающе уставился на Пашу.

– Он хочет сказать, что ему позвонила предсказательница будущего, – рассмеялась Эля.

– Ааа, – Васильич сделал вид, что понял. – Тогда если твоя ведунья ещё раз позвонит, спроси у неё, когда нам зарплату поднимут.

– Есть тут кто? Парни, киньте мне ключи от 413-го, – послышался знакомый картавый голос.

В окошке дежурки засветилась широкая улыбка Сани Шаранова из убойного. Это был энергичный парень с живыми глазами и ранней сединой, разбавлявшей густые каштановые волосы. В управлении действовало негласное правило: в убойное отделение брали самых достойных. И Саня подходил по всем параметрам. Несмотря на свой молодой возраст, он был не по годам рассудительным, с цепким умом и весёлым нравом. Он часто подтрунивал над коллегами, и в то же время в нём чувствовались некая уверенность и спокойствие.

Паша вскочил с места и метнулся к сейфу с тубусами. Эля молча проводила его удивлённым взглядом. С чего такая прыть? Паша подал Шаранову тубус с нужным ключом и как бы между прочим поинтересовался:

– У вас на этаже ничего не говорили про вчерашний поджог?

– Вроде как отработали парни. По видео малолеток установили. Что с них взять? За пару косарей они и не такое сделают.

– То есть это не просто баловство?

– Так, скорее всего, торгаши не могут территорию поделить. А тебе-то зачем?

– Да-а… просто. Вкусные хачапури там.

– Боишься, что пирожки подгорели? – прищурился Саня и быстрыми шагами направился к лестнице.

Больше Паша об этом происшествии никого не стал спрашивать. Может, и вправду совпадение.

Не время думать про лаваши, надо бы сосредоточиться на будущем разговоре с Мирой. Как сообщить, что её муж приводит в их дом другую? И надо ли? Возможно, Мира знала и потому решила уйти от него. Да, тогда всё понятно. Только зачем ей прятаться? Обычно женщины устраивают неверным мужьям бурные скандалы и разборки. Хотя кто знает, что бывало за дверьми их семейного гнёздышка? Да и Мира не была обычной женщиной в Пашином представлении.

Снег перестал идти, алкоголики добралась до винных магазинов, и новые сутки пошли в привычном режиме: скандалы, шумные соседи, побои и пьяные ссоры, воришки в сетевых магазинах.

– Слушаю. Алё, вас не слышно. Слушаю вас, говорите громче! – почти кричала в трубку Эля. Потом со злостью швырнула на стол трубку, телефон жалобно звякнул. Она сдула светлую прядь с лица и выпалила: – Да что за уроды?! Достали уже звонить и молчать. Бесят! А может, у меня с линией что-то или телефон сломался?

– Ещё бы. Конечно, сломался. Так казенное имущество швырять! – покачал головой Васильич.

Эля бросила на него гневный взгляд:

– Тогда сам садись и отвечай на такие звонки.

– Мне не положено, – спокойно ответил капитан, протирая уставшие глаза. – В должностных обязанностях не прописано. А вам, сержант, надо быть более приветливой. Всё-таки лицо… вернее, голос полиции.

Милославская покраснела от возмущения.

Паша не горел желанием выслушивать Элины бранные тирады. Материлась она похлеще мужиков, а в ярости – и вовсе была неудержима. Потому её и ставили в смену с Васильичем. Того было ничем не пронять, в такие моменты он отводил глаза и, казалось, врубал в голове музыку, которую слышал только он.

За окном стемнело, время шло к вечеру. Паша поднял трубку и в очередной раз представился.

– Алло! Полиция? Меня зовут Виталина.

Внутри у Паши будто зуммер[7] включился. Аж в жар бросило. Опять!

– Что у вас произошло? – Паша попытался изобразить беспристрастность, но внутри нарастала волна нетерпеливого беспокойства. Он даже заёрзал на стуле.

– Помогите! – плакала женщина. – Случилось страшное! – всхлипывала она.

– Что? Что именно случилось? Говорите!

– Женщина… с ребёнком… упали с моста. Они погибли!

– С какого моста? Где? Где вы находитесь?

– Это старый район. Михеевская улица, кажется.

– Не кладите трубку, я соединю вас с дежурным отдела.

Паша даже не успел переключить её на другую линию, как услышал, что Виталина уже сбросила звонок.

– Васильич! – Паша попытался перекричать Элю, которая шумела и никак не могла успокоиться. – Тут… сообщение…

Капитан сделал успокаивающий жест рукой, подошёл к Паше и с деловым видом надел его наушники.

– Какое? – уточнил он, щёлкнув по клавиатуре и открыв архив с записями разговоров.

– Вот, последнее.

Эля, возмущённая непробиваемой выдержкой капитана, надулась и ушла в комнату отдыха, бросив напоследок:

– У меня перерыв. Заменишь, не переломишься. Подумаешь, в должностных у него не написано.

Васильич снял наушники и посмотрел на Пашу опухшими глазами:

– Так ведь анонимное. Не регистрируется.

– Мне кажется, стоит все-таки проверить.

– Смотри, – капитан ткнул пальцем в экран. – Похоже, это твоя заявительница Эльку терроризировала.

Паша сравнил номера. И правда, номер, с которого звонили и бросали трубку, был таким же, как у Виталины.

– Ну, мне-то она сообщила. Не молчала.

– Так, может, она именно с тобой желала пообщаться? А как слышала Элькин голос, так сразу отбой давала. По-моему, это твоя тайная поклонница. Опять шутит.

– Но ларёк ведь всё-таки подожгли. Вдруг…

– «Вдруг» бывает только пук.

– Может, направим 112-й? – Паша сделал жалостливое лицо.

– У парней сейчас ужин. Сам тогда с ними связывайся, – махнул рукой Васильич и вернулся на своё место.

Паша так и сделал.

Проезжая мимо Михеевской улицы, 112-й патруль не нашёл ни упавших, ни свидетелей, ни звонившей Виталины, о чём сразу же доложил.

Васильич только бровями поводил, укоризненно посмотрев на Пашу, который почувствовал себя последним дураком.

Тем не менее тревожное чувство не покидало его. Если предсказаниям Виталины суждено сбываться, то через день-два на Михеевском мосту должна случиться трагедия. Тьфу ты! Неужели он сам верит в эту чушь?

Паша перевёл взгляд на часы. Начало восьмого.

А может, и не случится ничего. Мало ли… сумасшедшая угадала, что ларёк Гурама подожгут, всякие совпадения случаются. А может быть, нашлось бы ещё более прозаичное объяснение. Ну, к примеру, пацаны могли попытаться поджечь ларёк, а у них не получилось. Спугнул кто, или ещё что. Вот они и исправились через пару дней, довели дело до конца. Хотя Виталина говорила, что ларёк уже горел.

Паша резко потёр лоб. Он уже эту Виталину называет по имени, как старую знакомую. Нужно бы выспаться. И пора перестать заморачиваться по пустякам. Сейчас, когда Мира наконец была так близко, хотелось сосредоточиться на ней и не забивать голову всякой мистикой.

21 марта. Четверг. Вечер

Паша попытался открыть окно. Старое дерево разбухло, рамы примёрзли друг к другу, и у него не сразу получилось сдвинуть их с места. Наконец окно поддалось. Холодный ветер пробрался под рубашку, но Паше всё равно было жарко. Он уже два раза принял душ и вылил на себя полпузырька «Армани Код». Предстоящая встреча туманила Паше голову. На часах не было и пяти, а он уже оделся и сидел на диване, как в зале ожидания. Он был похож на лунатика, смотрящего в своей голове фильм, этакое персональное представление для помешанных. Картины сменяли одна другую: её мягкие волосы, поцелуй у дверей, сладкий привкус бальзама для губ.

Чёрт! Размечтался. Надо остановить это безумие.

Паша выскочил в коридор, быстро обулся, схватил куртку и выбежал из квартиры. До бывшего Зоологического музея можно было доехать за пятнадцать минут, но он решил пройти пешком, времени было с запасом. Промозглый ветер пробирал до костей, но холода как такового Паша не ощущал. Лицо пылало. В голове крутились одни и те же вопросы. Как себя с ней вести? Рассказывать ли про мужа или не надо? Сейчас он уже не был уверен, стоит ли поднимать эту тему.

По пути Паша заскочил в забегаловку и купил кофе. Раньше он не жаловал этот напиток. Кофе казался ему горьким, со слишком агрессивным запахом. А в полиции привык к нему и даже полюбил. Паша сел у стойки и, отпивая мелкими глотками американо, безучастно глядел в окно. Гул посетителей, звяканье чашек и Эд Ширан, доносящийся из колонок, немного успокоили его.

Паша до того расслабился, что, вынув из кармана вибрирующий телефон и не взглянув на экран, нажал на кнопку «ответить». Пришлось сразу пожалеть об этом.

– И где ты опять шляешься? – не удосужившись поздороваться, накинулась Катька.

– Тебе-то какое дело? – опешил Паша.

– Значит, так ты теперь со мной разговариваешь? Я пришла за своими вещами. Имею право забрать?

– Разве ты не всё забрала?

– Конечно, нет. А слоник из сандалового дерева? Мне его вообще-то тётя подарила, вернувшись из Таиланда.

– А, ну да. Безусловно, важная вещь, просто необходимая в хозяйстве.

– Это добрая память, – прорычала Катька. – Но ты не знаешь, что это такое. Для тебя всё, что было, не существует и никак тебя не волнует.

Где-то он такие фразы уже слышал.

– И долго мне тут торчать? У дверей?

– Меня нет дома, и не знаю, когда приеду обратно. И вообще, Кать, я твоим родителям могу сам слона завезти, если уж эта статуэтка так важна для тебя.

– Не смей появляться перед моими родителями! Они тебя выгонят, на порог не пустят.

– Тогда оставлю у порога. Ладно, Катя, пока. Мне сейчас позвонить могут.

– Кто? – ревностно спросила она. – Женщина?

– Да, – не стал врать Паша. Вполне возможно, Мира захочет перенести время или сообщить, что задерживается или ещё что-нибудь.

– Я так и знала! – горячо выпалила Катька. – Вот оно что! То-то ты ВКонтакте всякую ерунду псевдофилософскую постишь: «Всё будет не так, как мы решим. Всё будет тогда, когда мы решимся». И картинку такую романтичную поставил. А? Бабу новую нашёл?

Она что, изучала его странички в соцсетях?

– Просто бесполезный разговор. Пока, Катя, – Паша нажал «отбой». Он не собирался сообщать ей про Миру. Вдруг Катерина вконец свихнётся, найдёт Миру в соцсетях и начнёт там её терроризировать?

Катька снова позвонила, но Паша сбросил. Она повторила попытку, Паша открыл список контактов и отправил Екатерину Стебновскую в черный список. Удивительно, пару недель назад он бы испытывал муки совести за то, что так поступает с девушкой, пусть бывшей, но всё же. Сейчас же телефонный «бан» казался единственным логичным выходом.

Пальцы привычным движением открыли приложение. Страница ВКонтакте у Миры была малоинформативной. Пара её фотографий. Не свежие, сделанные года два назад. У неё на них светлые, мелированные волосы до талии. В основном портреты. Ни фото с отдыха, ни совместных семейных фотосессий. Из праздного интереса заглянул на страничку к Катьке. На стене кричали статусы: «Когда-нибудь и ОН поймёт, как я его любила, он на коленях приползёт, а я скажу – ЗАБЫЛА!!!!», «Больше не друг и даже не враг, ты теперь как ВСЕ. Ты теперь просто так». И самый душераздирающий: «Обиженная женщина – это очень опасно. А разбитое сердце часто слишком жестоко». А вот… только что выставила: «Ошибаюсь… Обижаюсь… Иду вперёд и улыбаюсь… А ты смотри, смотри мне вслед… таких, как Я, ведь больше нет…»

Ну, главное, что улыбается уже.

На улице сгустился сумрак, когда Паша вышел из кафе. На часах было без четверти семь. Осталось пройти несколько кварталов, чтобы успеть в назначенное место. Он хорошо помнил, где раньше был городской Зоологический музей. Мира не просто так указала на это место.

Когда им было лет по тринадцать, в начале учебного года биологичка решила организовать для своих подопечных экскурсию в музей, наглядно познакомить учеников с флорой и фауной родного края. Класс встретил идею с энтузиазмом. Это был один из последних солнечных дней бабьего лета, когда в воздухе уже чувствуется дыхание подступающей осени, но красочное многоцветье ещё приятно радует глаз. Мальчишки и девчонки с удовольствием высыпали на улицу. Дорога шла через городской сквер, девочки кинулись собирать кленовые листья. Мира замечательно смотрелась в светлом пальто и бордовом берете с ярким осенним букетом в руках. Паша, как ни старался, не мог отвести от неё взгляда.

В музее пахло нафталином и ещё чем-то специфическим, из-за стёкол на ребят смотрели чучела хорьков, соболей и других обитателей леса с чёрными бусинами вместо глаз. С бутафорской берёзы свешивались застывшие вороны и сороки с хищно раскрытыми клювами.

Экскурсовод с гордостью указала на небольшие экраны, расположенные перед каждым экспонатом.

– Это интерактивный справочник, – почти кричала она трескучим голосом, чтобы переорать галдёж. – Нажав вот на эту кнопку, вы можете прочитать и прослушать информацию о поведении животного в естественной среде. Давайте начнём с зала, где вы сможете увидеть пернатых, обитающих в наших краях.

За стеклом на ветках было много разных птиц, но особенно выделялись крупные экземпляры – сыч, сова, филин. Эти выглядели как живые, таксидермист постарался.

– Смотрите, сова из Хогвартса! – громко выкрикнула Ленка Абакумова, любимица учителей, неисправимая отличница, которая считала себя очень начитанной и остроумной. Правда, шутки у неё чаще всего были едкие и обидные.

Кто-то нажал на электронную панель. Механический голос монотонно забубнил:

– Большая рогатая сова… Обитает… Питается… Имеет почти бинокулярное зрение и даже умеет плавать.

– Ну, конечно, – Абакумова скептически уперлась руками в бока. – Может, она ещё и гавкать умеет, и жонглировать?

– Посмотри, какая она красивая. И сильная. Конечно, умеет, – отозвалась Мира.

– Ага, и танцевать вприсядку.

– Ну, если сказали, что умеет, значит, умеет, – мягко возразила Мира.

– Врут они. Чтобы дураки всякие верили… и дурочки.

– Мне кажется, что незачем им врать. Если сказали, значит, правда, – убеждала Мира, отстаивая своё мнение и даже не обратив внимания на обидное слово.

Пашу всегда удивляла её вера. Во всё и всех. Мира слушала учителей, будто они были как минимум небожителями, не позволяла себе усомниться в их словах ни на йоту. Если бы она не была такой красивой, над ней, скорее всего, потешались бы всем классом. Как не разыграть того, кто всегда всему верит? Но её улыбка и очарование останавливали даже детскую жестокость.

– Спорим, что не умеет, – взвилась Абакумова.

– Давай, – пожала плечами Мира.

– Кто проиграет, тот… тот… отрежет свои волосы, – сверкнула глазами Ленка. А косы у обеих были длиннющие.

– Хорошо, – просто согласилась Мира.

Когда Паша вернулся домой, то первым делом залез в интернет.

Ну, конечно, совы плавали. Вот. Ролик на Ютубе. Плыла птичка. Ничего себе! Гребла крыльями, как умелый пловец. Паша рассмеялся. От того, как забавно передвигалась сова, и от того, что так легко нашел доказательство правоты Миры. Пусть теперь Абакумова под мальчика стрижётся!

Паша зашел к Мире вечером (были ведь времена, они забегали друг к другу в гости). Мира делала математику на кухне в своей любимой позе – устроившись на стуле с ногами.

– Решил уравнения?

– Ну да.

– А у меня ответы не сходятся. Я, наверное, совсем тупая.

– Смотри, ты тут запятую пропустила. Просто невнимательность.

Мира стала усердно переписывать пример, низко склонившись над столом.

– Ты уже нашла ролик про сову? – спросил Паша, уверенный в том, что Мира, как и он, серфила интернет в поисках доказательств.

– Какой ролик?

– Ну, ты с Абакумовой поспорила.

– А… нет. Не искала. Так это же шутки всё.

– Ага, шутки! Будешь потом лысая ходить.

Мира улыбнулась и согласилась включить компьютер.

– Смотри, тебе понравится, – Паша потирал руки в предвкушении.

«Сова, оказавшись в трудной ситуации, не растерялась».

К тексту прилагалось видео. Серый прозрачный лесок с голыми деревьями, небольшая речка с тёмной водой. И, как заправский пловец, размахивая крыльями, эту речушку вплавь пересекает отважная птица.

– Прямо будто баттерфляем плывет, – рассмеялась Мира.

Паша прочитал вслух:

– «В опасной ситуации совы умеют и не такое. Два сапсана загнали сову в воду. Спасаясь от гибели, сова нашла оригинальный выход. В реке хищники её не тронули».

На следующий день все одноклассники узнали, что совы плавают. Баттерфляем. Паша с удовольствием продемонстрировал ролик на перемене.

Абакумова надулась, покраснела, пробухтела, что «сова не той породы была и вообще она про другую птицу говорила».

Волосы в итоге Ленка так и не обрезала.

Паша стоял под кованой вывеской бывшего Зоологического музея, которую почему-то до сих пор не отвинтили. И смотрел на реку. Лёд ещё не весь вскрылся, но уже были видны большие чёрные проплешины, где плескалась, зловеще поблескивая, вода. Мимо проносились машины, ослепляя фарами и сворачивая на Михеевский мост.

Тут Пашу как током стукнуло. Михеевский мост! Семь часов вечера.

Совсем не к месту. Скоро должна была появиться Мира, а он не мог отвести глаз от старого моста, про который болтала эта Виталина. Нет! Чертовщина какая-то. Таких совпадений не бывает!

Вот пара школьников с рюкзаками за спиной перебежали на другую сторону. Женщина, до ушей укутавшаяся в воротник пальто, торопливо подошла к ожидавшему её автомобилю. Девушка с коляской. Паша напрягся, задержав дыхание. Молодая мама спокойно прошествовала по мосту и скрылась за домом. По спине пробежал холодок. Собственный желудок показался Паше тяжёлым, как будто он проглотил булыжник. Надо бы успокоиться.

Мира должна была появиться с минуты на минуту, но Паша не мог заставить себя не смотреть на мост.

Там появились ещё две фигуры, они шли по дальней стороне моста. Мальчик в шапке с помпоном вёл рукой по перилам, сметая с них варежкой ледяную крошку. Другой рукой он держался за мать. Женщина была одета в ярко-красное пальто, которое кровавым пятном выделялось на фоне серо-коричневых домов.

У Паши перехватило дыхание. От ветра или от волнения?

Женщина в красном пальто была Мирой.

Мирой?

Паша вытянул шею вперёд, как гончий пёс, напавший на след. Что-то мешало ему сдвинуться с места.

Мира тоже остановилась. Кажется, она смотрела прямо на Пашу. По крайней мере, повернулась в его сторону. Потом медленно подняла руку. Паша автоматически помахал ей. Ему показалось, что даже на расстоянии он смог увидеть глаза женщины, большие и тёмные. И даже почувствовать их выражение – она была космически спокойна. Так глядят те, кого уже ничего не беспокоит и не волнует.

Вдруг, перегородив дорогу, на мосту остановилась длинная фура. Она застряла посреди проезжей части, пропуская затормозившую легковушку. Красная кабина закрыла Паше вид на мост. Он не мог разглядеть Миру и её сына за тонной раскрашенного металла. Паша нервно крутанулся на месте и помчался к ним навстречу.

Фура издала протяжный скрип и двинулась дальше. Когда Паша подбежал к тому месту, где несколько минут назад стояла Мира, то нашел там только незнакомую женщину. Половину её лица скрывали очки, голова замотана пуховым платком. Она судорожно нажимала на экран телефона трясущимися пальцами:

– Алло! Полиция! Меня зовут Виталина… Помогите! Случилось страшное!

21 марта. Четверг. Вечер

Незнакомка плакала в телефон.

– Где они? – кричал Паша и не узнавал свой голос.

Женщина посмотрела на него поверх очков и показала рукой на перила, где остался след от руки мальчика:

– Там, внизу.

Паша перегнулся через ограду.

Прямо под мостом – большая прогалина, где колыхалась тёмная вода.

– Боже мой! Боже мой! Сначала она его туда кинула, а потом и сама прыгнула! Горе-то какое! – причитала за его спиной Виталина.

Был ли у них шанс спастись? Река не спала, подо льдом она продолжала мчаться, увлекая за собой всё, что в неё попадало.

Пашу трясло. В висках нервными толчками отдавался пульс. Он ничего не мог разглядеть внизу, как ни старался. Сумерки уже сгустились.

Надо спросить Виталину, что она ещё видела. Но когда Паша поднял голову, женщины уже рядом не было. Как ветром сдуло.

Просто уму непостижимо!

Всё произошло так внезапно, что не укладывалось в сознании. Паша перебежал на другую сторону, заметил узкую тропку вниз и решил спуститься к реке. Склон был достаточно крутой, ноги скользили по смёрзшейся земле, приходилось цепляться за голые ветки кустарников. Кое-как Паша добрался до края воды, огляделся, но ничего нового не увидел. Он задрал голову – высота приличная, метров пятнадцать. Если они упали на лёд, удар был достаточно сильный. Тогда – потеря сознания, а дальше холодная вода сделала своё дело. И течением река утянула их дальше под лёд.

Скоро должен приехать патруль, ведь Виталина сообщила в полицию. Паша присел на корточки и прикрыл уши руками. Он как-то резко замёрз, пальцы окоченели. Ветер тем временем усилился и прогнал с улицы и так редких прохожих. Вокруг не было никого, и как будто ничего и не произошло.

Паша ждал полицию, как ему показалось, около часа. Хотя он не знал точно, сколько времени прошло. Потом позвонил в дежурку:

– Привет, Макс! Вам же поступил звонок с Михеевской?

– Откуда? А что там случилось?

– Ну, женщина звонила. С моста люди… упали.

Паша не хотел вдаваться в подробности. То, что Мира могла сбросить с моста собственного ребёнка, было слишком неправдоподобно.

– Сейчас посмотрю… Нет, не было такого. Паша, ты там бухой, что ли?

– Примерно час назад вам позвонила Виталина…

– Ааа… Мне парни рассказывали про твою предсказательницу.

– Тут люди погибли.

– В смысле? – перестал смеяться дежурный. – Это сейчас случилось? Реально свалились? Ты сам видел?

– Я… Нет, не видел. Но она ведь звонила, – стушевался Паша.

– Слушай, Кукушкин, иди проспись. Знаешь же, что и без сумасшедших тёток дел полно. Давай. Пока.

Паша пнул мёрзлую землю. Чёрт! Чёрт! Ему хотелось выть.

Какой идиот! Упустил Виталину! Да кто она такая? И почему её сегодняшний звонок не зарегистрировали? Он сам слышал, как она вызывала полицию. Не могла же она позвонить сейчас, а попасть в позавчерашний день. Или могла? Что же это?!

Паша снова набрал 112.

– Макс, тогда я хочу сообщить. Женщина и ребёнок упали в реку с Михеевского моста. Регистрируй КУСП[8].

Патрульная машина приехала минут через пятнадцать. Пришлось ждать своей очереди.

Первым освободился 220-й наряд. Паша никак не мог взять себя в руки и сказать им что-то внятное. Вместо этого он мычал, жестикулировал, бесконечно тёр руками обветрившееся лицо. Полицейские усадили его в машину. Печка работала на полную мощь, но Пашины пальцы не хотели оттаивать, язык, казалось, тоже примёрз к нёбу.

СОГ[9] подъехал сразу же после патруля. Эксперт вяло прогуливался вдоль перил. Следователь курила, она явно была не в духе.

Дежурный опер по фамилии Цветайко стал записывать с Пашиных слов объяснение, которое выглядело как бред сумасшедшего.

– Паша, можешь прямо сказать – ты видел, как они упали или нет? Про какую женщину ты вообще толкуешь?

– Они шли и… упали. Понимаешь, их надо искать! – Паша с трудом связывал слова. Его мозг будто превратился в желе.

– Подожди, ты это сам видел?

– Да! Видел! Сам их видел! – наконец выкрикнул Паша. – Теперь вы можете уже начать что-то делать?!

– Тихо-тихо. Если унесло течением, мы вряд ли сможем их сейчас найти. Будем вылавливать, как снег сойдёт, – рассуждал видавший виды опер. – Ты чего так распереживался-то?

И правда! Паша притих и только нервно покусывал обветрившиеся губы, пока Цветайко записывал его версию, что ребёнок поскользнулся и упал, а мать бросилась вслед за ним. Всё.

Версия Виталины была настолько ужасающа, что Паша не мог её озвучить. О том, что на мосту у него была назначена встреча, и тем более – с кем, Паша предпочёл умолчать.

Патрульные предложили подвезти Пашу домой, но он отказался.

Он побрёл по улице, не различая дороги. Ветер совсем озверел, лицо и волосы хлестал мокрым снегом, в ботинках хлюпало.

Ноги сами принесли его к камерам хранения. Паша набрал нужный код на ячейке, в которую положил сумку Миры. Если Мира не успела её забрать, то теперь сумка была не нужна ей. Паша решил отдать её Стасу, всё-таки там были документы его сына.

Замок щёлкнул, за дверцей ничего не оказалось. На всякий случай Паша просунул внутрь руку, ощупал гладкие, холодные стенки. Металлическое брюхо камеры было пустым.

22 марта. Пятница

Ночью он долго не мог уснуть. Перед глазами крутились картинки произошедшего: мост, Мира с ребёнком, фура, Виталина, тёмная вода. Неужели правда Мира это сделала? Нет, это просто какой-то кошмар, дешёвый ужастик! И куда исчезла сумка из ячейки?

Невыносимо жарко. Да когда уже отключат эти чёртовы батареи?!

Меньше всего утром Паше хотелось ехать на службу, с кем-то говорить, слушать, записывать…

Макс встретил Пашу широкой улыбкой. Видимо, донесли уже о вчерашнем.

– Ты как, сменщик мой ненаглядный?

– Никак, – Паша отпихнул его и сел за ближайший компьютер. Он хотел посмотреть видеокамеры с того района. Может быть, по ним удастся отследить Виталину? Эта мысль пришла ему в голову только утром. И Паша винил себя, что раньше не догадался. Лучше бы ночью приехал на работу, всё равно почти не спал. Сейчас было бы больше ясности.

Ни одна из камер на мост не выходила. Зато на перекрёстке Михеевской и Западной было видно, как Виталина торопливо шла по тротуару, потом села в автобус. И всё, дальше Паша её след потерял.

– Жаль, у нас нет такого распознавателя лиц, который по снимку с камеры может выдать полную личную информацию о человеке, – пробормотал он себе под нос.

– Ты там за кем следишь? – отозвался Макс.

Паша молчал.

– За Виталиной? – хитро прищурился дежурный. Его смена закончилась, Макс уже переоделся в гражданскую одежду и собирал сумку. В толстовке и спортивках он стал похож на подростка, у которого заметно улучшилось настроение после окончания уроков.

Виталина! – от одного звука этого имени Паша напрягся всем телом, будто его ударили хлыстом.

– Макс, иди домой уже! – буркнул он вместо ответа и снова уставился в экран, беспорядочно щёлкая мышью, понимая, что больше ничего не найдет.

– Кукушкин, ты тоже кончай дурью маяться! Займись своими непосредственными делами, – проворчал в его сторону Мишин.

Капитан, пришедший на работу, как всегда, вовремя («Точность – вежливость королей», – любил повторять он), сидел за стойкой и, нацепив на нос очки и поплевывая на пальцы, листал страницы папки с расписаниями дежурств.

Дверь с резким стуком распахнулась, Мишин обернулся.

– О, именинница явилась. Я думал, что поменяешься с кем-нибудь на сегодня. Поздравляю, – расплылся в улыбке Васильич.

Эля ввалилась с четырьмя плоскими картонными коробками, держа их перед собой на вытянутых руках. Запахло свежей выпечкой, сыром и травами. Милославская традиционно угощала коллег вегетарианской пиццей.

– А с колбасой нет? – поморщился Мишин, заглядывая под крышку коробки.

– Васильич, в колбасе всё равно мяса нет, так что ничего не теряешь, – тряхнула тугими кудрями Эля.

Паша скромно поздравил девушку и уселся к телефонам. От запаха еды его мутило. Конечно, Эля заслуживала хотя бы скромного букета цветов, но Паша до того был погружён в свои проблемы, что сейчас ему было не до чьих-то праздников.

Очередной звонок не заставил себя ждать. Паша поднял чёрную, лоснящуюся от частых прикосновений телефонную трубку.

– Это полиция? – спросил нетвёрдый мужской голос.

– Да, вы позвонили в полицию, – буркнул Кукушкин.

– Я хочу сообщить о преступлении, – голос у звонящего дрогнул. – Меня зовут Чуков Марк. Меня побили у бара «Три косули» и… – Мужчина неожиданно начал всхлипывать. Паша не мог понять, что он говорит.

– Да, я вижу. Вы сегодня уже обращались. Наряд направлен к бару, – скользнув глазами по записям, ответил Паша.

– Я убежал оттуда, – выдавил Марк.

– Зачем? Вы должны были оставаться на месте! Где теперь вас искать? – разозлился Паша.

– Я дома. По прописке. На Пушкинской, 24, квартира 5.

– И что теперь? Наряду за вами по всему городу гоняться?

– Вы не понимаете… У меня не хватило денег… А охрана… Они… – мужчина судорожно вздыхал. – Я не мог там оставаться. Их четверо было. Я убежал… У меня есть аудиозапись, как они… – Марк, не в силах больше сдерживаться, разрыдался.

Он горько выл в трубку, а Паша не мог скрыть негодования. Взрослый мужик, тридцать лет, – и ноет. Надавали оплеух, как это чоповцы умеют. Бывает. Так он, наверное, сам надрался, к тому же не заплатил.

– Мужчина, успокойтесь! – рявкнул он. – Наряд выехал. Ожидайте!

– Ишь, как он! – цокнул языком Васильич. – Эля, от тебя научился. Глядишь, со временем Зайчик настоящим полицейским станет.

У Паши всё внутри клокотало. Мира умерла, а какой-то мужик плачет, потому что его из бара выперли и побили.

Милославская настороженно посмотрела на Кукушкина.

– Паша, пойди чайник поставь, – попросила она.

После вечерней планёрки Паша увидел Саню Шаранова, проходящего мимо окошка дежурного, и рванул наперерез к лестнице, ведущей в убойный отдел. Паша надеялся узнать от него подробности о вчерашнем происшествии. Может, появились новые факты?

– Привет! Слушай, вчера женщина… с моста… с ребёнком… Что-то ещё про это слышно было? – Паша неуверенно переступал с ноги на ногу.

– Так ты же сам там был. У Гены все материалы.

– У Гены, который разыскник?

– Ну да. Муж приезжал, написал заявление, что пропала его жена с ребёнком. Забрала из садика раньше обычного и куда-то делась. Других пропавших в этот день не было. По описанию всё сходится. Ты же сам Григорьеву рассказал, что видел, как они случайно упали с моста… А что? Есть факты, которые должны заинтересовать наш отдел?

Паша опустил глаза. Ему не хотелось себя выдавать. Хотя он не сделал ничего противоправного. Почему ему было так неловко? Не от того ли, что Саня почувствовал, что Паша рассказал не всё? Профессиональная чуйка, нюх, талант тонкого психолога – можно называть это как угодно. За эти качества Шаранова и ценили.

У Паши в голове крутились слова Виталины: «Она бросила его с моста и прыгнула следом». Нет, проговориться было нельзя.

Шаранов напомнил ему сведения из протокола осмотра места происшествия:

– Сначала ты толковал про какую-то женщину-очевидца. Потом в итоге сказал, что ребёнок поскользнулся и упал, а мать хотела его спасти и прыгнула следом. Это было так?

Саня глядел на Пашу, как на чёрный ящик в известной игре, будто хотел угадать, что там внутри. Пока Паша подбирал слова, опер продолжал:

– Никто их не толкал? Нет? Значит, это не моя работа. Самоликвидаторы – не наш профиль. Ребёнка жаль, конечно. Но мать могла бы следить за ним лучше.

Пашу задели эти слова. Он уверен, что Мира была замечательной матерью. Была… Несмотря ни на что. Возможно, Виталине показалось. Она же в очках – зрение, значит, плохое. Вечер, снег. Наверняка примерещилось. Разве Мира могла сделать такое? Пашина версия куда правдоподобнее и человечнее, хотя от этого не становилась менее трагичной.

– В общем, пока тела не всплывут, будет у Генки висеть этот глухарь, – заключил Саша.

Обычно Пашу не задевал подобный тон. Речь, в которой пострадавшие – «терпилы», а убитые – «трупаки», его никогда не напрягала. Никто не вникал, что эти «тела» когда-то дышали, любили, что это чьи-то братья, сестры, отцы или матери. Попадая в сводку, они утрачивали все свои качества, оставаясь лишь набором антропометрических и гендерных данных. Оно и понятно, если оплакивать каждого, в итоге весь личный состав отправится в психушку. Эмоции мешали работать, обезличивание облегчало процесс. Но когда речь шла о близких, сохранить твёрдый рассудок не получалось. Сейчас Паше было невыносимо думать, что Мира станет очередным «подснежником», чьё распухшее, посиневшее тело однажды прибьёт к берегу. Как над её мёртвым безносым лицом, обглоданным рыбами, склонится патологоанатом. От этой мысли его начало мутить.

– Ладно, спасибо, Сань, – откашлялся Кукушкин. – Если что, дай знать.

– Паша, тут без твоих утопленников дел хватает. Сейчас вот мужик заявил о насильственных действиях сексуального характера. Какие-то охранники в баре опустили беднягу за неуплату по чеку. Прикинь? Олени!

Паша лишь округлил глаза и вспомнил о рыдающем Чукове. Он почувствовал себя виноватым в том, что не был достаточно внимателен, чтобы расслышать в речи заявителя нужную информацию. Только наорал, не дал выговориться. Бедняга рассказал всё патрулю. Паша чувствовал себя отвратительно. Чурбан бесчувственный!

Дальше сутки прошли относительно спокойно, если не считать бабушку, которая перевела телефонным мошенникам все свои сбережения. А потом взяла кредит и обогатила псевдосотрудников банка ещё на 500 тысяч. Весь отдел по борьбе с мошенничеством стоял на ушах. Телефонные аферисты были больной темой для начальства. Нынешние виртуальные мошенники намного изобретательнее тех, что были раньше. Технический прогресс развязал им руки, а бабушки, к сожалению, за всем этим не успевают и расплачиваются за свою доверчивость. Паша подумал, что впору на упаковках с телефонами делать надпись: «Беречь от стариков и детей». Особенно от бабушек и дедушек – лакомых кусочков для дистанционных аферистов.

На звонки Паша отвечал на автомате. В сотый раз он задавал себе вопрос: могла ли Мира это сделать на самом деле? Что толкнуло её на это? Каким надо быть человеком, чтобы совершить такой поступок? Знал ли он её? Были ли на её солнечной душе тёмные пятна? Ему всегда казалось, что нет. Неужели казалось?

В седьмом классе их дружба стала постепенно расползаться, как застиранная простыня. Нет, Мира не перестала с ним общаться, но Паша ощущал, что она больше не та соседская девочка, с которой они вместе искали улиток под лопухами. Паша вспомнил, как Мира ему однажды объяснила, что такое испанский стыд. Это когда стыдно, но не за себя, а за кого-то другого. Возможно, это был намёк. Наверное, ей было неловко гулять с таким, как он. Ни умником, ни красавцем, в общем, ничем не выдающимся парнем. Один случай поставил точку в их и без того умирающей дружбе.

Однажды Паша перепутал двери мужского и женского туалетов. Двери после летних каникул перекрасили, таблички не успели повесить, и заплутать было проще простого. Он случайно сунулся к девчонкам, те, конечно, дико завизжали. Паша быстро ретировался, но в классе молниеносно распространился слух, который оброс дополнительными подробностями и преувеличениями, якобы Пашка подсматривал за девчонками в туалете. Глупость, понятно. Но тогда ему было не до смеха. С подачи Голованова к Кукушкину привязалась кличка Вуайерист. Паша не особо понял значение этого слова, а когда спросил дома маму, та покраснела и сказала, что теперь он останется на месяц без интернета. В общем, когда Паша узнал, кого так называют, ему стало ещё обиднее. Голованов был капитаном баскетбольной команды, сноб и сердцеед, девчонки от него «кипятком писали», в общем, авторитет, поэтому кличку быстро подхватили и не упускали возможности напомнить Паше о том досадном случае.

Только Мира не смеялась. Она перед всеми высказалась по поводу дурацкого чувства юмора Голованова.

– Подумаешь, дверью ошибся. С кем не бывает, – заступилась она за Пашу.

– А ты там тоже была? – прищурился Голованов. – И как тебе? Понравилось, что за тобой подсматривают? Вуайерист и эксбиционистка – отличная пара.

– Нет, меня там не было. А если бы и была, чего он там не видел?

Девчонки зашептались, парни заулюлюкали.

Паша был очень подавлен и не нашёл слов, чтобы дать отпор. Несмотря на уговоры Миры «не обращать внимания на идиотов», он дико переживал.

Потом и вовсе заболел и загремел в больницу с кишечной инфекцией. Неделю провалялся на продавленном матрасе, перебирая детали случившегося и размышляя о несправедливости жизни. Посетителей к нему не пускали. Из развлечений были только телефонная болтовня с мамой да книги, которые она притащила в больницу со словами: «Наконец у тебя есть время, чтобы познакомиться с классической литературой». Он тогда с удивлением понял, что, оказывается, и в классике есть кое-что интересное, и за сутки осилил обтрёпанный томик Артура Конан Дойла, причем роман «Затерянный мир» увлёк его не меньше, чем записки о Шерлоке Холмсе. За день до выписки позвонил приятель и обеспокоенным шёпотом сообщил, что Мира теперь гуляет с Головановым. Паша не поверил, но, вернувшись в школу, увидел, как Мира мило болтает с баскетболистом. Подойти он не решился.

Паша посчитал это самым настоящим ударом под дых. Всё-таки она сдалась, перешла на сторону этого выскочки. Отреклась от него так быстро. Хотя кого он обманывал, они с Мирой были из разных племён. Пигмею с великаном дружбу нечего водить. И из них двоих пигмеем, конечно, был Паша.

Единственным утешением было то, что все вокруг обсуждали эту новую пару, где и когда их видели, делали прогнозы, сколько это продлится, а про Пашу забыли. Его обидное прозвище больше никто не вспоминал.

Мира потом звонила, но Паша не брал трубку. Долго не здоровался с ней и не разговаривал. Он смертельно обиделся, посчитал её поведение предательством. Настоящим и безжалостным, с которым столкнулся в первый раз в своей жизни.

Потом Паша, конечно, оттаял, но заговорить с Мирой, как раньше, уже не решался. Их общение свелось к «привет», «пока» и «передай учебник».

После этого случая Паша и занял своё место наблюдателя. На обочине её жизни. Возможно, Голованов не сильно и ошибся, назвав его вуайеристом, человеком, который мог лишь подглядывать.

23 марта. Суббота

Вернувшись домой с дежурства, Паша не забурился в постель, как обычно. Принял душ, переоделся и снова поехал на работу. Всё равно спать не мог.

В кабинете у старшего разыскника Гены Мурашкина стоял полный хаос. Повсюду валялись обложки, листы бумаги, ручки, степлеры, скрепки. Сверху пухлых папок лежала дрель. У компьютера – чашка с недопитым остывшим кофе. В маленьком помещении, размером три на четыре метра, помимо шкафа, сейфа и стола с компьютером, помещался только Гена, поэтому разговаривать с ним можно было лишь из коридора.

Когда Паша постучал в дверь его кабинета, тот ловко орудовал длинной иглой с ниткой, сшивая дело.

– О, Пашик! Здоро-ово! – Гена встал и протянул руку. Он задел животом край стола, и на пол полетели ножницы, свалился набок и чуть не укатился вниз бутыль с клеем. Паша едва успел его поймать и поставить.

Гена выругался и плюхнулся обратно, не утруждая себя тем, чтобы вернуть упавшие ножницы на место.

– Ну, ты там понаписал, конечно, в своём объяснении, – начал он.

– Ты ещё что-нибудь узнал? – проигнорировал его замечание Паша.

– Так только то, что муж сказал. Не вернулись домой. Он стал их искать, к нам обратился. Мы ему твоё объяснение показали. Мужику так поплохело, аж затрясся весь.

Несмотря на то что Паша успел узнать, какие отношения были у Миры с мужем, ему стало жаль Стаса. Пусть он и скотина, но сейчас ему не позавидуешь. В одночасье потерял жену и ребёнка.

– Что планируешь делать? – спросил Паша, поднимая валявшиеся на полу ножницы.

– У неё из близких родственников тут только отец живёт. Мать умерла, сестра где-то в другом городе. Поеду с папашей пообщаюсь.

– Возьми меня с собой, – неожиданно для себя выдал Паша.

– Хочешь к нам, в розыск? – подмигнул Гена. – Ну, давай, поехали. У меня как раз сейчас все на объектах.

Они погрузились в рабочую «Калину» и выехали по адресу.

Отец Миры жил рядом с Берёзовским проспектом. Почти в центре города в небольшом переулке ютились старые деревянные дома, тёмные и безобразные. Эхо старины в окружении дорогих новостроек. С торца они были обшиты почерневшими деревянными балками, окна на первом этаже прикрыты выцветшими на солнце фанерными листами. Шифер над крыльцом обвалился, у труб на крышах не хватало кирпичей. Эти ветхие развалины будто вырезали со старых пожелтевших фотографий и вклеили в современный пейзаж. Почему их до сих пор не снесли – непонятно. Ходили слухи, что не могли разобраться, относятся они к историческому наследию или нет.

Паша и Мурашкин прошли мимо сарая и заглянули в подъезд. В нос ударил стойкий запах кошачьей мочи.

– Второй этаж, – кивнул головой Гена.

Его не смущали ни вонь, ни грязь, ни обшарпанные двери с замызганными плетёными ковриками. Он привык лазить по таким местам.

– Чего морщишься? – спросил он, будто прочитав Пашины мысли. – Трупом не воняет, уже хорошо.

Электрический звонок издал протяжный звук.

Молчание. Им никто не торопился открывать.

Гена ещё раз надавил на оплавившуюся чёрную кнопку и задержал на ней палец. За дверью кто-то закопошился.

Через минуту её открыл седой дед с нечёсаной шевелюрой. Из квартиры пахло чем-то несвежим, то ли гнилой картошкой, то ли скисшим борщом. На полицейских из-под набрякших век заинтересованно смотрели слезящиеся светлые глаза. На лице деда, исполосованном глубокими морщинами, топорщилась в разные стороны желтоватая борода.

Неужели это её отец?

– Добрый день, – густые брови Гены слились в одну. – Александр Михайлович здесь проживает?

– Да, он здесся, – расплылся в беззубой улыбке дед. – Михалыч, тут к тебе, – прокричал он в глубину коридора. – А вы что принесли?

– Уголовный розыск УВД, старший оперуполномоченный Мурашкин, – Гена пропихнул запротестовавшего было старика внутрь квартиры.

На грязной клеёнке стояла непочатая бутылка дешёвой водки, рядом с ней незамысловатая закуска – квашеная капуста, которая источала аромат, перебивавший даже запах в подъезде. «Прибыли вовремя, к началу банкета», – подумал Паша.

На диване сидел второй мужичок. Такой же лохматый, как и первый, только немного моложе. Но мешки под глазами и одутловатое лицо делали его возраст неопределённым.

– Что празднуем? – Гена по-хозяйски уселся на табурет, Паша остановился в проходе.

– Так вот, – подскочил энергичный дед. – Решили посидеть немного. Мы ж… ничего такого… Суббота всё-таки, отдохнуть не грех.

К сожалению, бодрым оказался лишь один из жильцов. Михалыч приподнял было на гостей голову, с трудом стараясь удержать её прямо, но голова неудержимо клонилась ему на грудь.

– Александр Михайлович, мы по поводу вашей дочери – Мирославы. Когда вы видели её в последний раз? – Гена безрезультатно пытался поймать взгляд отца Миры.

Мужчина помотал косматой головой и что-то промычал, потом взглянул из-под тяжёлых век и еле слышно медленно произнёс:

– Испортила всё.

– Что? – не понял Гена.

– Испортила всё. Она, – снова прошелестел мужчина.

– Что она испортила? Когда вы в последний раз виделись с Мирой?

– Не помню, давно, – пробурчал Михалыч.

– О чём вы с ней говорили?

– Мы не говорили. Мы вообще с ней не говорили, – его язык заплетался, но голос окреп, выдавая недовольство старика.

Гена морщил лоб, но не сдавался:

– Александр Михайлович, с ней произошла трагедия.

– Да. Трагедия. Произошла, – согласно закивал головой отец Миры. – Было у меня три дочери. Вера, Мира и Лерочка.

О чём это он? Паша не понял. Он не помнил, чтобы у Миры была ещё одна сестра. Знал только старшую – Веру, в начальных классах она иногда забирала Миру домой со школы.

– …А стало две, а потом никого не стало, – махнув рукой, вздохнул Михалыч. – Все меня бросили.

Он громко шмыгнул носом, запрокинул голову. Его глаза, наполнившиеся слезами, уставились в потолок. Руки тряслись.

– Понятно, – Гена потёр ладонями свои застиранные джинсы и встал.

Подошёл к Паше, шепнул:

– Нечего тут ловить. Думаю, она в этом бомжатнике не появлялась.

Они вышли в коридор. Тусклый свет бросал густые тени на лицо Гены, под глазами обозначились тёмные круги, впалые щёки пробороздили две некрасивые морщины. Видно было, как он устал. Общение с подобными персонажами было его обычной работой. Позитива тут мало.

Следом за ними из комнаты выскользнул шустрый старикан:

– Так чё? До свиданьица, стало быть?

– Мира, его дочь, бывала тут? – ещё раз спросил Гена, не рассчитывая на внятный ответ.

– Ой, она как с матерью съехала с их прежней квартиры, так больше я её и не видел. Красивая девочка была, конечно. Всё бегала за мной: «Дядя Паля, дядя Паля, расскажи, как ты с парашютом прыгал». Я ж её с малолетства знаю. Мы с Михалычем работали вместе, я часто у них бывал. Теперь вот он ко мне переехал. Я за ним, знаете ли, присматриваю. Мы их квартиру сдаем. А живём тут. Вместе-то веселее.

Паша ещё раз оглядел коридор. Покосившаяся пыльная картинка с изображением группы «Битлз», разбитый стеллаж, потолок в пятнах плесени. Да уж – просто веселуха.

– То есть Мирославу вы не видели давно? – уточнил Гена и развернулся, чтобы уйти.

– Мирку – нет, а Вера захаживает иногда, – охотно доложил дед, ему явно хотелось поболтать с кем-нибудь. – Месяца два назад была. Она приезжает к отцу, денег приносит, одежду, приборы всякие… медицинские. У Михалыча – диабет. Я вот… присматриваю.

Паша хотел съязвить, что видит, как ушлый дед присматривает за товарищем. Прибился к мужику, спаивает его потихоньку и сам на его деньги бухает. Но удержался и только возразил:

– Она ведь живёт в другом городе.

– Ага. Ну и что? Ух и оторва Верка была! В семнадцать лет из дому сбежала. И поминай как звали. После этого Михалыч совсем сдал. Потом они с женой развелись. Вот бабы! Довели мужика, – развёл руками дед. – А потом… сколько лет прошло, уж не знаю… нарисовалась Верушка. Навещать стала.

Гена, не прощаясь со стариком, вышел за дверь. Но Паша медлил.

– Ваш приятель сказал, что у него три дочери было, – кивнул он в сторону комнаты. – Оговорился?

– Нет, – дед почесал жёсткую бороду. – Была у них еще младшая. Умерла в малолетстве. Михалыч про неё каждый день вспоминает. И про Мирку тоже. Говорит: «Люблю и ненавижу…» Разве можно собственную дочь ненавидеть? Он ведь и не пил раньше совсем. А как младшая умерла… – дед махнул рукой и замолчал.

– И что? Что произошло?

– Давно это было. Девчонка у них родилась. Здоровенькая, четыре кило. Помню, жена его всё сокрушалась, как они жить будут впятером на одну его зарплату? А Михалыч прям летал от счастья, ждал её так, – продолжал старик. – Дитю года не было, когда… то ли задохнулась, то ли умерла во сне. Я точно не знаю. Мать после этого съехала малясь с катушек. Нелюдимая стала. Почти не разговаривала. Михалыч на бутылку и присел.

– Не без вашей помощи?

– А что? – обиделся дед. – В стороне стоять не буду. Его жена бросила, совсем сдвинулась мозгами. Беда, понимаешь? А Михалыч – мой товарищ, кореш мой. Я его оставить не мог.

Дед сделал жест рукой, чтобы Паша наклонился к нему.

– А однажды он мне признался, – прошептал дед еле слышно, – что это Мира сделала.

– Что? – отшатнулся Паша.

– Она сестру… того…

– Ты чего застрял? – Паша вздрогнул от голоса вернувшегося Гены. – Идём уже. Работа работой, а обед по расписанию.

Паша махнул деду рукой, как бы отгоняя того от себя, и автоматически вышел вслед за Мурашкиным. На что дед намекал? О какой трагедии горевал отец Миры? Какой-то бред в хлам упившегося мужика. Когда горе, подогретое алкоголем, затмевает разум, и не то наговоришь. Бывает же и про пришельцев придумывают, и в горячке на людей бросаются. Всякое бывает.

Паша отгонял сомнения от себя: «Бред! Бред! Бред!»

Но где-то в подкорке вертелись вопросы. Знал ли он по-настоящему Миру? И каких демонов скрывала её очаровательная улыбка?

24 марта. Воскресенье

В квартире было пусто и грязно, руки до уборки уже несколько дней не доходили. Под ногами скрипели крошки, черный лакированный стол покрылся пылью, в раковине выросла башня из немытых тарелок. Раньше они убирались вместе с Катькой. Вернее, она командовала, а Паша под строгим наблюдением выполнял намеченный фронт работ.

Но сейчас всё изменилось. Будто с тех пор прошло не меньше десятка лет.

Паша подумал: а если бы неделю назад он не открыл дверь, притворился, что никого нет дома? Тогда его жизнь так и продолжала бы медленно дрейфовать по течению. В сторону брака с нелюбимой женщиной, к принятию всего, против чего протестовало нутро. И на работе… закислился, топчется на месте, забыл о планах работать в экономической полиции. Но теперь он чувствовал, что Мира своим появлением переключила в нём невидимый тумблер. Казалось, она забрала у него привычное спокойствие, которое усыпляло бдительность и медленно затягивало в болото стагнации, но подарила нечто более важное… Ощущение жизни, а именно – как она коротка и неоднозначна. Раньше он смотрел на события, происходящие вокруг, как на фильм, со стороны, не вникая, не погружаясь настолько, чтобы позволить чувствам завладеть его разумом. Лишь потеря заставила его прозреть. Боль очистила глаза от рутинного налёта, стёрла чёрно-белую разметку, по которой он, не задумываясь, катился. Теперь Паша знал, что прежней жизни уже не будет.

Он посмотрел на покрывало, жалко валявщееся на полу, поднял с пола пустой пакет из-под чипсов. Надо бы навести порядок, иначе хозяева квартиры, которые любят нагрянуть, как снег в мае, выставят его отсюда.

Собирая носки, вытирая пыль, Паша пытался сосредоточиться, выстроить последовательность событий. Простые механические действия немного помогали справиться с эмоциями. Но как только в памяти всплывали картинки произошедшего на мосту, его логические построения рушились. И частоколом вставали вопросы, через которые трудно было пробраться.

Под подушкой что-то блеснуло. Паша откинул её в сторону – на диване лежал браслет. Изящное украшение из тонкого переплетения золотых нитей. Такого у Катьки отродясь не было. Должно быть, лежал здесь с того дня, как Мира приходила к нему.

Сердце больно сдавило. Ну, зачем она это сделала? Что толкнуло на непоправимый шаг? Она ведь собиралась просто уйти от мужа, но не убивать себя и своего ребёнка!

Паша вертел украшение в руках, раздумывая, что теперь с ним делать? Отнести браслет её мужу? Ага, со словами: «Это ваша жена у меня оставила». Не лучшая идея. Сказать, что нашёл на мосту? Тоже не годится. Или оставить себе, как память? Нет, надо вернуть. Паша решил поехать вечером к Станиславу и незаметно подсунуть вещицу куда-нибудь. Так будет честнее.

Через полчаса он был во дворе дома Миры. Возвращаться в этот дом не хотелось, воспоминания, связанные с ним, были не из приятных. Видел ли кто его, когда он нёсся к своей машине, прихватив увесистую сумку?

На этот раз консьержка учтиво поинтересовалась, к кому он направляется. Ответ у Паши был готов: «Полиция. К Станиславу Анатольевичу».

Бабуля сочувственно покачала головой. На удостоверение, которое Паша приготовил, она даже не посмотрела.

О чём говорить со Стасом, Паша представлял очень приблизительно, решил импровизировать на месте. Нажал на звонок, заиграла тихая мелодия. В этот момент его решимость дрогнула и захотелось исчезнуть, но Паша переборол это чувство.

Дверь ему открыл высокий тёмноволосый мужчина в бархатном халате на голое тело. Он нахмурился, выжидая, когда Паша заговорит.

– Из полиции. Я от Геннадия. Нужно уточнить ещё кое-что. – Паша достал своё удостоверение, быстро открыл его и закрыл.

– Дайте, пожалуйста. – Паша узнал этот глуховатый голос, его спокойный и ровный тон. Голос человека, который привык приказывать и не терпит неповиновения.

Паша почувствовал, что его сердце сбилось с ритма. Он протянул удостоверение и замер, набрав полные лёгкие воздуха.

– Помощник дежурного? – Стас недоверчиво посмотрел на полицейского.

– Не поменяли ещё. Я уже полгода как в розыске, а кадры всё удостоверение новое сделать не могут. Лентяи, – соврал Паша.

– Ладно. Проходите, – поджал губы Стас и отступил в сторону, пропуская Пашу внутрь.

В комнате с зашторенными окнами царил полумрак, свет исходил лишь от телевизора. На экране замерли человечки на зелёном поле – Fifa, поставленная на паузу. Хозяин включил свет и удобно растёкся в кресле.

– Приятель с сыном приходил. Пришлось включить мелкому, – небрежно сказал он и щёлкнул пультом. Экран потух.

Станислав был из тех, кого называют «породистыми». Крупные черты лица, прямой нос, тёмная шевелюра и мускулистые плечи. Мужественное лицо портил только тусклый взгляд светло-серых глаз из-под тяжёлых надбровий. Во всем его виде, от позы до выражения лица, читалось чувство превосходства над другими. Он широко расставил ноги, положив крупные руки себе на колени.

Паша присел на стул, ссутулившись ещё больше, чем обычно. Гравитация так и прижимала его к земле.

Только сейчас он осознал всю нелепость ситуации. Несколько дней назад жена этого мужчины приходила к нему домой. Была ли это измена? Почти? Могла быть? Если она всё равно хотела уйти от мужа? Но факт остаётся фактом: у него огромные кулаки и Паша целовал его жену.

– Вы узнали что-то? – холодно спросил Стас.

– Нет, – неуверенно пробормотал Паша. – Мы пока ничего не нашли.

– Тогда зачем вы пришли? – Стас даже не пытался скрыть раздражения.

– Хотел расспросить вас поподробнее про вашу жену. Мне нужен её психологический портрет. Было ли что-то необычное в её поведении в последнее время?

– Я уже всё рассказал. А почему вы спрашиваете? Она же кинулась вслед за моим сыном, который поскользнулся. Или есть ещё что-то, чего не договариваете? Что она сделала?

– Ничего. Всё было как рассказал очевидец. Так вас и проинформировали, – Паша поспешил опровергнуть сомнения Стаса, изо всех сил стараясь быть убедительным.

– А я всегда говорил ей: держи ребёнка крепче за руку. Не считай ворон. Она была ужасно невнимательной. Сколько мой ребёнок падал из-за неё. А она только рыдала. Как будто слезами поможешь.

– Несчастный случай. Такое может случиться с каждым.

– Да, конечно, – осёкся Стас. – У неё вся жизнь – один несчастный случай. Она была такая рассеянная, преступно невнимательная. Горе-мать, одним словом. А сколько она вещей теряла… Могла выйти из магазина с пакетом, а до дома не донести. Посеять по дороге. Вы можете себе такое представить? Вот как так?

Паша не прерывал его. Только кивал.

– Она вечно всё забывала. Память как у курицы.

Паше было неприятно слушать этого человека. Что-то отталкивающее было в его речи. Только Паша никак не мог понять что… Может быть, то, что Стас совсем не произносил имён? «Сын», «ребёнок», «она». Чужое безликое «она», как будто Мира была недостойна того, чтобы её называли по имени.

– Вы часто ссорились с женой?

Стас не был готов к такому вопросу.

– Мы? Нет. Ну как все, конечно. У неё бывали срывы. Она заводилась по любой мелочи. Такая неуравновешенная. Истериками пугала ребёнка. Я, как мог, пытался сгладить углы. Даже советовал ей пойти к врачу, чтобы он прописал успокоительное.

– А почему она так себя вела?

– Я считаю, что у неё были проблемы с психикой. Она могла наорать на ребёнка. Ни с того ни с сего. Бросить в меня какой-нибудь вещью, разбить посуду. Я даже боялся отпускать её куда-либо одну с ребёнком. Видите, не зря.

– Всё так плохо?

– Да, неконтролируемые вспышки агрессии. Она меня этим иногда пугала.

– Мирослава состояла на учёте в диспансере?

– Нет. Но, наверное, мне стоило настоять на том, чтобы она обратилась к врачу.

– То есть в том, что произошло, вы вините Миру?

– Я уже никого не виню. Но если бы она…

Станислав прикрыл глаза рукой.

Паша поймал в отражении свой взгляд. Из зеркального шкафа на него глядел насупившийся парень с придирчиво поджатыми губами, на его физиономии было написано явное отвращение к Стасу. Паша попытался расслабиться и придать лицу более нейтральное выражение.

Хорошо, что Стас, занятый своими рассуждениями и переживаниями, почти не смотрит на него.

– Я как представлю… – всхлипнул Стас.

Опустив голову на руки, он замолчал. Паша отвернулся, он почувствовал, как шевельнулось сомнение: может, всё не так, как ему кажется? Возможно, Стас действительно страдал и весь его монументальный вид был лишь камуфляжем? Ширмой, скрывающей его истинные переживания? С одной стороны, этот тип был Паше жутко неприятен, с другой – у Стаса случилось огромное горе. И кто знает, как бы Паша повёл себя на его месте.

– Скажите… как вы считаете, ваш брак был крепким? Мира была в вас уверена? – задал Паша волновавший его вопрос.

Стас медленно поднял глаза. В них не было ни удивления, ни печали. Серая радужка отливала ртутью.

– Да, – тихо, но чётко произнёс он, не отрывая от гостя взгляда. И после паузы добавил: – Я думаю, подобные вопросы неуместны. У вас всё?

Нет, уходить было ещё рано, надо выполнить задуманное. Паша намеренно закашлялся, потом хрипло произнёс:

– Вы не принесёте мне воды? С утра в горле першит.

Станислав молча встал и нехотя удалился на кухню. Паша, не переставая кхыкать, аккуратно приоткрыл ближайший выдвижной ящик шкафа и бесшумно опустил туда браслет. Пусть Стас гадает потом, как он там очутился. Сам же только что говорил, что Мира была не в себе, невнимательная до безобразия.

Поблагодарив за стакан воды, Паша вскочил и торопливо начал прощаться, произнося дежурные фразы:

– Спасибо, что ответили на вопросы. Мы сообщим вам, как будет продвигаться расследование.

Стас вышел вслед за ним в холл и, наблюдая, как Паша одевается, бросил пренебрежительно:

– Конечно, полиции же «палки надо рубить», показатели поднимать.

Паша не ожидал такого наезда, замешкался и чуть не надел ботинок на другую ногу. Поднял на Стаса глаза:

– Вас это волнует?

– Ну-у… вам ведь невыгодно, если дела нераскрытые висят, – пояснил Стас, криво улыбаясь.

Вот ведь скотина, всё правильно я о нём понял, подумал Паша, резко толкнув дверь. Притянутая сквозняком, она захлопнулась за его спиной с громким стуком.

25 марта. Понедельник

На работу Паша шёл с тягостным предчувствием. Он подсознательно ждал и одновременно боялся нового звонка Виталины. В том, что её предсказания сбываются, он уже убедился. В том, что она в скором времени позвонит, почти не сомневался.

– Кто смотрел вчера фигурное катание? Видели, как Загитова всех сделала? – проговорил Мишин с несвойственным для него блеском в глазах. Васильич был заядлым болельщиком и любил играть на тотализаторе. Эта единственная страсть волшебным образом оживляла его вечно уставшее лицо, особенно когда его ставки оказывались выигрышными.

– Не подвела меня наша девчонка, – благостно щурился он.

– Так чего сегодня не проставляешься? – отреагировала Эля. – Тортик, что ли, принёс бы хоть.

– О твоей фигуре беспокоюсь, – отшутился Мишин. – А то растолстеешь, а тебя ещё замуж выдавать надо.

Паша не участвовал в их пикировках. Он гипнотизировал телефонную трубку. Но, как ни странно, большая стрелка часов уже перевалила за семь, а Виталина так и не проявилась.

26 марта. Вторник

Утром после смены Паша поднялся на этаж, где работали ребята из уголовного розыска.

Работа кипела вовсю: одни что-то шумно обсуждали, другие, не отрываясь от экранов компьютеров, долбили по клавиатуре. Саня Шаранов разговаривал по телефону, настойчиво убеждая кого-то ещё раз всё проверить, и попутно прихлёбывал горячий чай. Он заметил вошедшего Пашу, только когда закончил разговор.

– Чего? – нетерпеливо кивнул Саня ему.

– Вчера муж Миры из окна выпал.

– А… Ты опять про них, – Саня разочарованно вздохнул, показывая всем своим видом, что эта тема ему не интересна. – Да, бывает. Но я тебе уже говорил, что самоликвидаторы – не наш профиль.

– Он точно сам прыгнул?

– Чувак был пьяный, бутылку водки навернул. Может, случайно свалился… Может, не смог пережить потерю жены и ребёнка. Бывает. Не выдержал, бедняга.

Паша вспомнил равнодушный, даже неприязненный тон, каким Стас говорил о своей жене. Нет, он не был похож на убитого горем мужа. Скорее он злился на Миру. Так дети обижаются на игрушки, которые вдруг неожиданно ломаются в самый разгар игры. Паше не хотелось ставить себя на его место и представлять, как бы он справлялся с такой ситуацией. Что он может знать о чужой жизни? Стас ещё хорошо держался… сначала. Некоторые вот так копят в себе эмоции, а потом вешаются. Да и возраст такой. Сорокалетние мужики… сколько их вытащили из петель. Есть в городе один сквер, там, говорят, в девяностые годы стабильно раз в квартал приходилось снимать такой подарочек с дерева. И все – мужики средних лет, как на подбор.

– Понимаешь, Саня, тут не всё так просто, мне ведь вчера опять звонили незадолго до этого. Сообщили, что на Черёмуховой, пять, что-то случилось, просили приехать.

– Кто? Станислав этот?

– Нет, женщина.

– Хм, дай угадаю. Виталина? Паш, про твою сумасшедшую уже всё управление знает.

– Угадал, она так представилась. Но я не уверен, что это действительно была Виталина.

– Слушай, Паша, тебя кто-то разыгрывает, а ты ведёшься! – не выдержал Саня. – Не отвлекай! У меня тут два убоя и два износа за неделю. Ещё на свалке чьи-то руки нашли. Дел и так по горло. А ты со своими безумцами.

– Понимаешь, так много странного… – не сдавался Паша.

– Странного ничего нет. Несчастный случай – женщина и ребёнок погибли, мужик дёрнул с тринадцатого этажа. У него тоже причины, видимо, были. На кухне банку с какими-то таблетками нашли. Возможно, он ещё выбирал, как откинуться. Потом подумал: зря, что ли, на такую верхотуру забрался? И сиганул вниз. Надрался и решил, что больше ему на этом свете делать нечего. Такое БЫВАЕТ. И не нужно играть в супердетектива и искать белую кошку в белой комнате. – Саня отвернулся к столу и набрал номер на телефоне.

Паша понял, что их разговор окончен.

Домой решил добираться пешком, пройтись не спеша, подышать свежим воздухом, поразмышлять.

Действительно, может, он лишнего напридумывал? Зря искал зацепки там, где ничего сверхъестественного не произошло.

Снова посыпал снег. Он шёл мелкой острой крупкой, которая неприятно царапала щёки и лоб.

Мира, Стас, их маленький сын. Паша пытался понять, что же с ними происходило, если три жизни закончились так трагично? Наверное, он чего-то не заметил, не услышал в словах Миры, не угадал в интонации Стаса. Если бы он мог ещё раз поговорить с ними… А Виталина? Чья эта шутка? Наверное, Шаранов прав – пора забить на эти звонки и не думать.

Паша чувствовал себя дико одиноко. Никому, как оказалось, не было дела до погибших. А если бы он спрыгнул с моста? Оплакивал бы кто-нибудь его, скорбел, жалел? Один человек – точно.

Он не дошёл до машины шагов десять, развернулся и пошёл в сторону. Рядом с управлением, буквально через несколько дворов, жила его мать. Раньше Паша часто заходил к ней после смены. Она поила его компотом собственной закрутки из яблок и черноплодки. На скорую руку жарила блины или оладьи, а потом за круглым столом они делились новостями и активно их обсуждали. Ей всё было интересно – что читал, какие фильмы вышли, что нового в мире. Когда в жизни Паши появилась Катя, он стал реже навещать мать. Как-то всё не получалось: то Катьку куда-то нужно было отвезти, то её кота.

Антонина Сергеевна встретила сына в спортивном костюме и с полотенцем на плечах. В гостиной лежал гимнастический коврик, на экране компьютера изгибался в неестественной позе молодой йог.

– Паша! Проходи. А я тут новый комплекс асан скачала, – раскрасневшееся лицо матери засветилось от радости при виде сына, но, заметив устало опущенные плечи сына и потухшие глаза, она посерьёзнела. Поставила на паузу ролик, пристроила его куртку на вешалку и предложила бодрым тоном:

– Мой руки! Угощу тебя новым вареньем. А ты попробуешь угадать, из чего оно.

Антонина Сергеевна родила сына, когда ей было под сорок. Кем был Пашин отец, она никогда не рассказывала. Всегда отмалчивалась, считала, что плохо про отцов детям говорить нельзя, а хорошего, видимо, сказать было нечего. Со временем Паша свыкся с мыслью, что слово «папа» в его жизни отсутствует, но нельзя было утверждать, что он страдал от этого. Скорее присутствовал неудовлетворённый интерес, ребёнком ему хотелось узнать, как его родители познакомились, кем отец был, чем увлекался, какое блюдо любил… да много чего. Ответы на эти вопросы он так и не получил. Мама виртуозно обходила неудобную тему. Её энергии и задора хватало на то, чтобы маленький Паша не чувствовал, вернее, не успевал почувствовать даже крошечного приступа тоски. Она бродила с ним по лесу, зазывая смешным свистом белок, устраивала походы в театры и кино, учила с Пашей песни и мастерски рассказывала удивительные истории. А делать она это умела, проработав всю жизнь учителем истории.

– Садись, – Антонина Сергеевна поставила на матерчатую скатерть две разнокалиберные чашки с чаем. Паше – большую, синюю с нарисованным медведем, а себе – поменьше, с отбитой ручкой.

Да что ж она так? Паша покосился на сервант, мама называла его «горкой», – там, на стеклянной полочке пылился парадный сервиз «Мадонна», доставшийся от бабушки. Перламутровые чашки и блюдца поблескивали позолотой в долгом ожидании своей очереди. Паша не помнил, чтобы они когда-нибудь доставались.

– Почему мы из них не пьем? – недовольно спросил он.

Мать вскинула брови. Раньше сына это никогда не интересовало.

– Если хочешь, я налью тебе в другую чашку.

– Да, хочу, – вышло слишком резко. Паша поморщился, пояснил: – Надо жить здесь и сейчас. Неизвестно, что завтра произойдёт.

– Хорошо, – мать с готовностью открыла дверцу серванта и выудила на свет пузатую чашку. – Не будем откладывать… чашки на завтрашний день, – она сдержанно улыбнулась, но сын не отреагировал на её шутку. – Паша, что случилось?

Её внимательные глаза с белесыми ресницами излучали тепло и тревогу. Мать всегда на него так глядела, когда волновалась. Однажды, когда Паше было четырнадцать лет, они с Соколовым решили попробовать пиво и так напились, что другу пришлось тащить Пашу на собственном горбу до дома. Когда Антонина увидела любимое чадо в дверях дома, которое пошатываясь и безуспешно хватаясь за стены коридора, сползло на пол с дурацкой улыбкой на губах, у нее был такой же взгляд.

На следующее утро Паша проснулся от звука рычащего пылесоса в сопровождении какой-то рок-композиции. Мать затеяла генеральную уборку: драила пол, мыла люстры, окна, перебирала в шкафах и на антресолях. И всё это делала под музыку Фредди Меркьюри с таким рвением, будто воевала с квартирой. Когда Паша, улучив небольшую передышку в её домашнем сражении, осмелился подойти к матери с извинениями, она приглушила соло ударника и всунула сыну в руки какие-то листочки. Это были четыре советские брошюры о вреде алкоголя. И где она их только откопала? Мать обязала Пашу прочитать их и написать по каждой отзыв. Предупредила – только после этого в его жизнь вернётся интернет и планшет. Как мать умеет держать слово, Паша знал. И он послушался, честно выполнил условия. Потому что давно уяснил, что методы воспитания у матери были не громкие, но действенные.

Замуж Антонина Сергеевна так и не вышла, и сын мог бы с высокой долей вероятности почувствовать себя центром её существования, однако Антонине хватило мудрости так выстроить отношения, чтобы избежать этой частой ошибки одиноких матерей. Паша был единственным близким и самым любимым её человеком, но Антонина воспитывала его строго и справедливо, не желая делать сына заложником своей любви. Она знала, что взрослая жизнь – «это не плюшки с ватрушками», у неё не забалуешь и к ней детей надо готовить. К слову, к выпивке Паша до сих пор относился с прохладцей.

– Ты мне расскажешь, в чем дело? – не отступала мать.

– Да… просто… Помнишь Миру из моего класса? В школе учились вместе.

– Конечно, помню. Светленькая такая, с длинной косой?

– Она погибла. И вся её семья тоже.

Поражённая мать молчала, застыв в креманкой в руке. И тут Пашу прорвало, он не в силах был больше молчать.

Рассказал обо всём, что случилось за прошедшую неделю: про Миру, про её мужа, про то, как залез в чужую квартиру, про Катьку, про звонки Виталины.

– Эта Виталина… Она болтала, что Мира сама скинула вниз своего ребёнка, понимаешь? Я не могу поверить в это!

С каждым словом ему становилось легче. Будто был выдернут клапан – и весь накопившийся страх, вся горечь и стыд выплёскивались наружу.

Антонина Сергеевна сосредоточенно слушала сына, опустив глаза и бесшумно помешивая в чашке давно растворившийся сахар.

– Во-первых, ты не должен винить себя в том, что произошло, – наконец проговорила она. – Во-вторых, я помню, какой была Мира. Определённо необычная, неординарная девочка… но мне кажется, что эта история не про сумасшествие.

– Но как…

– Значит, на то были причины.

– А Виталина?

– Мне сложно судить, Паша. Это вы в полиции умеете устанавливать людей по номерам телефонов.

– Да в том-то и дело, что никто не собирается разбираться, кто она! Я говорил им, а они считают, что это шутки, чей-то розыгрыш! – в сердцах воскликнул Паша. – Ма, может, у меня паранойя?

– Не говори глупостей. Ты потрясен. Это понятно. Нужно время, чтобы прийти в себя. Давай-ка я тебе ещё вареньица добавлю.

Нужно всё записать. В этом не хочется признаваться, но… кажется, мне нужна помощь. Иногда мне трудно вспомнить, что происходило двумя-тремя днями ранее.

Бывает, это просто мелочи. Но всё равно неприятно осознавать, что у тебя дырка в голове, из которой вечно что-то вываливается. Вчера Стас отчитал меня за то, что на ужин я приготовила рыбу, а не мясо. Он уверял, что утром я пообещала ему зажарить ломоть говядины. И даже назвала рецепт, который вычитала в интернете. А я этого разговора совершенно не помнила. Вот совсем. Глупость, конечно. Но если бы это было один раз, можно было бы списать на усталость или недосып, а так…

Разговоры и мои поступки, целые сцены из жизни будто кто-то вырезает из памяти. Я силюсь воссоздать в голове чёткую картинку, но вместо этого придумываю десятки вариантов, как всё могло происходить… Придумываю… Воображаю… Но какой из них верный? Стас всегда рядом. Он рассказывает, как всё было на самом деле. Мне остаётся только соглашаться. Ведь я ни в чём не уверена… Особенно в последнее время.

Странно, воспоминания о детстве и школе красочные и ясные. Мою первую учительницу звали Офелия Олеговна. Она носила очки в стильной оправе и каждый день укладывала волосы в замысловатую прическу – «бабетту». В детском саду у меня был пятнадцатый шкафчик, лучшую подружку звали Света Леонова. Я помню даже тексты песен, которые мы учили в музыкальном зале, и сам зал – со стенами, разрисованными жёлтыми цветами и большим зеркалом от потолка до пола.

Но кое-что мне как раз хотелось бы забыть. Дикое, страшное слово. Оно преследует меня всю жизнь.

Детоубийца.

От него веет холодом, как от стального ножа. Помню, в школе нам рассказывали про древнегреческую царевну Медею, которая заколола ножом своих сыновей. Тогда я впервые услышала это слово.

Луч проектора раскрасил безликую стену класса в цвета охры и льна. Мелькали кадры с красочными фресками художников древности, которые изображали богов и мифических героев. Преподаватель вещал, что ренессанс и барокко выросли из колыбели Древней Греции, про эпос об аргонавтах, но я уже ничего не слышала. Руки дрожали. Воспоминания вспыхивали, как яркие вспышки, оглушая меня и пугая. Я сказала, что мне нехорошо, и отпросилась домой.

В моей семье никто никогда не швырял мне в лицо подобного обвинения. Но по тому, как отец отводил взгляд, перестал брать меня на руки, как мать поджимала губы, как рядом со мной её движения становились резкими и дергаными, я понимала, что со мной что-то не так.

Я хорошо помню тот вечер. Пусть мне было пять, но это тот возраст, когда некоторые из ряда вон выходящие события могут навсегда впечататься в память, как нечаянные следы на свежем асфальте. Они застывают со временем, каменеют и уже ничто не может их стереть.

Это была, кажется, суббота. Родители собирались в театр. Первый мамин «выход в свет» после рождения Леры. Мама долго примеряла платья, ставшие ей не по размеру и предательски обтягивавшие круглый живот, который никак не хотел сдуваться. Третья дочь бесповоротно испортила мамину фигуру. Бедра раздались, живот повис рыхлым мешком спереди. Вены на ногах выступили синими прожилками. Мама отбрасывала в сторону наряд за нарядом, а я весело падала в ворох одежды, представляя, что это гора листьев, и барахталась в вихре из штапеля и шифона. Мама притворно ворчала на меня, но глаза улыбались – ничто не могло испортить ей предвкушения от посещения Театра музыкальной комедии. Сестра Вера, ей тогда было тринадцать, делала вид, что слушает музыку, а сама недовольно поглядывала в нашу сторону. Она была не в духе. Ещё бы! В театр её не брали, да ещё и оставили присматривать за пятилетней сестрой и недавно родившимся младенцем, вооружив бутылочкой со свежесцеженным молоком и ворохом погремушек.

Когда дверь за родителями захлопнулась, я ощутила сильный подъём настроения. Сейчас мы с Верой и малышкой будем делать всё, что захочется! Одни, как взрослые! Но Вера моего воодушевления не разделяла.

– Мне сейчас позвонят. Иди поиграй в куклы. А лучше, как Лера, ляг и поспи.

– Но ещё рано, – скуксилась я.

– Нормально. Сон полезен для ребят, для ежей и для котят. Всё, отстань от меня. Не хочешь спать – сядь тихо и не мешай мне.

Вера ушла в другую комнату, но дверь за собой закрывать не стала. Через какое-то время послышался её оживлённый голос.

Болтает по телефону. Ну конечно, с подружками ей интереснее, чем со мной. Раз старшая сестра не захотела со мной играть, я решила переключить своё внимание на младшую. Она точно не откажет.

Я подкралась к кроватке, где спала Леруся, и просунула нос между деревянными перегородками. Малышка лежала на спине, раскинув руки, и еле слышно сопела. Ресницы её подрагивали, а безволосая голова напоминала большое яйцо. Поза сестрёнки показалась мне забавной. Будто она летела, растопырив крошечные пальцы. По телевизору я видела, как парят парашютисты в воздухе, раскинув руки, пока не раскроется парашют. Я представила, что Лера – победительница соревнований, которые проходят среди младенцев. А ведь чемпионам нужны медали. У меня они были. Все – золотые. С четырёх лет меня отдали на гимнастику, и, где бы я ни выступала, везде занимала первые места. Стараясь не шуметь, я вытащила из верхнего ящика комода медали. Они бряцали, ударяясь друг о друга, но Леруся не проснулась. Тогда я аккуратно надела ей их на шею. Все три. Она была такая красивая в окружении поблескивающих металлических кружков.

Потом меня позвала Вера. Она спохватилась, что должна накормить меня ужином.

– Как там Леруся? Не просыпалась?

– Нет, – замотала я головой.

Вера облегчённо вздохнула – кормить из бутылочки у неё плохо получалось: то прольёт молоко мимо рта, то Лера срыгнёт на её новую футболку. В общем, Вера была бы счастлива, если бы малышка ни разу не проснулась за весь вечер. И она не проснулась.

Перед тем как идти спать, я ещё раз взглянула на Леру. Она лежала на боку, отвернувшись к стене. Вокруг её головы веером блестели медали. Их глянцевые бока отражали свет переливающегося радугой ночника. Волшебство, да и только! Я аккуратно накрыла Леру одеялом и пошла в ванную. Вера сидела в своей комнате перед телевизором. Я попыталась разобрать слова ведущего передачи, но услышала только «бу-бу-бу». И что такого взрослые находят в этих говорящих головах? Мультики были бы гораздо интереснее.

Как родители вернулись, я помню очень отчётливо. Я уже лежала в кровати, когда они завалились в квартиру, весёлые и раскрасневшиеся. От них пахло морозом и чем-то мне неизвестным. «Наверное, так пахнет театр», – подумала я.

Но то, что происходило потом, будто покрыто белой завесой. Помню лишь какие-то обрывки. Ощущение, словно я медленно моргаю и что-то важное остаётся за кадром опускающейся темноты.

Вот мама наклоняется к детской кроватке. Кто-то страшно кричит. Мама не может издавать такие звуки, но её рот открыт и искривлён. Темнота. Бледное лицо Веры, её круглые глаза. Опять темнота. Будто кто-то балуется с выключателем.

Вот мама прижимает к себе Леру и носится с ней по комнате, никого не подпуская, ни папу, ни Веру. У Леры выскользнула ножка из-под одеяла, с каждым маминым рывком она мотается из стороны в сторону, и я боюсь, что она оторвётся. А потом я встаю и пытаюсь подойти к маме, но она смотрит на меня, как будто не узнает. Мне страшно. Вера плачет. А Вера почти никогда не плачет. Почти. Темнота. Папа говорит с какими-то людьми. Откуда они в нашей квартире? Мне страшно. Я забираюсь под одеяло, закрываю глаза и жду, когда кошмар пройдёт и я проснусь.

Мне так никто ничего и не сказал. Не объяснил, что так бывает. Что, когда маленькая Лера вертелась во сне, разноцветные ленты стянулись в смертельный узел вокруг её шеи. О том, что я виновата, я догадалась сама, и это осознание было хуже любых обвинений со стороны. Но их не было. Никто не отчитывал меня, не ругал. И никто при мне больше не вспоминал Леру. Все молчали. Эта тишина меня съедала. Лучше бы отхлестали ремнём, забрали все игрушки, запретили смотреть мультики. Но только не эти убегающие взгляды.

Папа сначала старался делать вид, что всё по-прежнему, ничего не изменилось, но скоро сдался, стал таким же, как мама, – молчаливым, холодным. Однажды я всё-таки набралась смелости и спросила у мамы:

– А где Леруся?

Мама мыла посуду и не повернула головы. Тогда я повторила вопрос, только громче. Наверное, мама не услышала. Она продолжала намыливать уже чистые тарелки. Я стала кричать:

– Где она? Где?

На крик прибежал папа, схватил меня в охапку и вынес из кухни.

Мама так и не повернулась.

– Леры больше нет, – тихо сказал папа. – Не говори с мамой о ней. Мама расстраивается из-за этого.

– Почему? Это же моя сестрёнка.

– Не надо больше о Лере говорить.

– Почему?

Папа убрал мне чёлку, упавшую на глаза, вымученно улыбнулся и ничего не ответил.

Больше вопросов я не задавала. Чувствовала лишь, что дышать дома стало труднее. Воздух был вязкий и тяжёлый. Казалось, что прямо у нас в квартире поселилась тёмная туча. Вот-вот должна была грянуть гроза, пролиться освобождающий дождик. Но грома не было, только гнетущее чувство, что всё это из-за меня.

Но я ведь не хотела, чтобы так случилось. Лера была такой красивой. Такой маленькой.

После того дня прошло почти двадцать лет. Но туча так и висит над моей головой. С годами она не рассеялась, а притянула ещё большую непогоду. И теперь я должна сделать то, что задумала. Мне удалось собрать остатки своей воли, чтобы решиться на это. Только бы всё получилось.

Проблемы с памятью у меня появились около трёх лет назад. Слышала как-то в передаче про здоровье, что рождение ребёнка могло повлиять. Мол, женщина в заботах о потомстве отодвигает всё остальное на второй план. Я так не думаю. Всё, что связано с Тёмой, с того момента, как его, кричащего и красного, положили мне на грудь, я помню прекрасно. Могу пересказать, какие у него были игрушки, любимые блюда в любом возрасте, как он менялся по месяцам, во сколько засыпал, во что любил играть и как удивлял меня каждый день. С ним я заново открывала для себя мир, новые эмоции – это легко откладывалось в памяти. Мне кажется, Тёма спросит когда-нибудь все подробности о себе.

Но с остальным были проблемы. Я забывала многое из того, что касалось нашей жизни со Стасом. Иногда даже не могла воспроизвести мысленно его лицо, хотя видела его ещё утром. Чтобы понять, что со мной происходит, я стала читать статьи об этом в интернете. Специалисты-психологи считают, что мозг иногда как бы стирает из памяти то, что слишком болезненно вспоминать. Так он защищает психику человека от разрушения.

Мне было что забывать.

Кафель. Такой гладкий, но, главное, холодный. Когда тебе внезапно врезали в челюсть, в голову могут прийти странные мысли – и позитивные в том числе. Как хорошо, что ванная вся отделана плиткой, успели сделать ремонт. И просто замечательно, что продавец уговорил купить эту плитку. К прохладной поверхности так приятно приложить горящую скулу. Я, наверное, сейчас похожа на ящерицу, которая прижалась к камню и не хочет шевелиться. Странное ощущение. Как будто ударили не тебя, а кого-то другого. До того непривычно, неожиданно. Но лицо-то болит. Моё лицо.

Краем глаза вижу – дверь закрыта. Его нет рядом. Медленно поднимаюсь и смотрю в зеркало. В отражении вижу растерянную женщину с растрёпанными волосами и какими-то глупыми глазами. Она мне не нравится. Её даже не жалко. Машинально собираю волосы под резинку и выхожу, как сомнамбула.

Стас сидит в комнате, уставившись в телевизор. Отстранённо наблюдает за тем, как дубасят друг друга на ринге два жилистых бойца.

Мне бы нужно обидеться, хотя бы не разговаривать с ним или собрать вещи и уйти из дома, демонстративно хлопнув дверью. Надо. Но женщина с глупыми глазами открывает рот:

– Мне… мне вообще-то больно.

– Чего? – он даже не поворачивает головы.

Стас уже давно совсем на меня не смотрит. Как будто ему неприятно видеть меня. Мой вид его раздражает.

– Ты меня ударил! – выходит жалко. Фраза заканчивается то ли визгом, то ли писком.

– Я тебя не трогал.

– В смысле? – я касаюсь своего лица. Болит уже не так ощутимо.

А может, и не трогал? Может, я сама головой ударилась?

– Я за зубной щёткой потянулся, а ты подставилась.

Нет, все-таки не сама, я помню кулак. Его глаза, полные злобы. Сузившиеся, почти незаметные зрачки. Плотно сжатые губы. Я помню. Пока ещё.

– Ты ударил меня, – повторяю я, как будто хочу убедить в этом себя, а не его.

– Если бы я тебя ударил, ты бы не встала.

Да, наверное. Он легко может проломить мне череп или сломать шею. Если бы Стас хотел ударить – ударил бы сильнее. А челюсть вроде бы и не болит больше. Наверное, он прав и всё было, как муж говорит.

– Так мы идём, как собирались?

– Я с тобой никуда не пойду. Научись себя вести сначала, – выговаривает он тоном строгого учителя, так и не повернувшись ко мне.

Я – двоечница, которая с очередной попытки завалила экзамен.

В который раз всё испортила! Зачем я взяла его зубную щётку и сказала, что кину в унитаз, если он не поторопится? Что за тупые шутки? Я – дура! Только всё усложняю. Так мне и надо.

Я стою у двери и глубоко дышу. Надо собраться, выглядеть уверенной, нацепить улыбку хотя бы. Но внутри всё сопротивляется. Соколов сказал, что Паша Кукушкин снимает эту квартиру вместе с девушкой. А вдруг она дома? Что я делаю?! Может, развернуться и уйти? И что тогда? Всё останется так, как есть. Нет, надо решаться, это не только ради меня.

Звонок резко пиликает. За дверью – тишина. Возможно, его нет дома или спит после смены. Вот и хорошо.

Я делаю шаг назад, чтобы уйти, но не успеваю развернуться. Паша открывает дверь и застывает в нерешительности. На лице недоумение, на лбу залегли напряжённые морщины. «Ну же, Паша, помоги, – мысленно молю я. – Я знаю, ты всё помнишь. Как мы с тобой вместе историю списывали, как от физрука убегали, как катались с ледяной горки. Что ты замер, как солдат английской королевы? Взрослый мальчик, а всё так же теряешься, как у школьной доски».

Не думала, что буду так мерзко себя чувствовать. И Паша… сейчас он меня злит. Своей застенчивой улыбкой, руками, спрятанными в карманы, молчанием. Ну почему он не может быть хотя бы чуть более развязным? Мне было бы легче. Я знаю ответ – потому что он меня уважает. А я недостойна уважения! Я так не привыкла!

Улыбаюсь, что-то говорю, слушаю его, но не вникаю в слова. Главное – сделать, что задумано. Но как же хочется сбежать! «Ну же, Паша, подыграй. Ты сто раз видел разных хамов и раздолбаев. Почему не набрался от них хоть немного нахальства? Хватит жаться от меня к стенке».

На секунду зажмуриваю глаза, представляю лицо Стаса. Нет, он не глядит укоризненно, не трясёт руками с вопросом: «Что же ты делаешь?» Он хищно улыбается, он доволен, что есть повод обрушить на меня свою ярость. Этот оскал придаёт мне сил. У меня всё получится. Должно получиться.

Уже поздно отступать, я всё решила. Что за жизнь у нас была, если выход лишь такой?

Память подкидывает картинку. Погожий августовский денёк. Жара уже отступила, и на смену ей пришло мягкое тепло уходящего лета. Такие вечера созданы, чтобы остановиться в будничном беге и насладиться чудесными моментами жизни. Мы вышли семьёй на прогулку.

Тёма бежит ко мне, его русые волосы отросли и весело подпрыгивают вокруг круглого лица. У него широкая «буратинская» улыбка, открывающая забавную щербинку между зубами. Улыбка, ради которой мне нужно быть хорошей мамой и правильной женой. Тёма, обняв меня, поворачивается к подошедшему папе, тянет к нему руки. У Стаса никакой реакции, он равнодушно взирает сверху вниз на сына, как будто не понимая, чего Тёма хочет.

«Ну, возьми ребёнка! Ну, поцелуй! Ну, подними к небу, посади на плечи! Как все любящие отцы!» – мысленно кричу я мужу. Но он не чувствует моего желания, лишь хлопает Тёму по макушке. Так, как трогают соседскую собачку – нехотя и слегка брезгливо.

– У тебя есть салфетка? Вытри ему руки! – приказывает Стас.

Каждый раз, когда я вижу, как сын тянется к отцу, а получает в ответ холод или раздражение, меня разрывает изнутри. Будто окатывает студёной водой. Хочется схватить Тёму и бежать от мужа подальше. Меня пугает это чувство.

Пока я молча негодую, Стас соглашается посадить сына к себе на плечи, но с условием, что я вытру Тёме руки и сниму сандалии.

Вылизанного ребёнка Стас водружает себе на плечи. Тёма счастлив, мама и папа рядом. Я тоже ему улыбаюсь. Изображаю радость, а сама думаю: «Хоть так. Сын радуется – это главное». Мы молча проходим несколько дворов. Моё раздражение утихает, зато просыпается чувство вины. И чего я на Стаса взъелась? Опять всё порчу своим нетерпением. Чокнутая истеричка. Просто мой муж – очень аккуратный человек, который не любит пачкать одежду. Ведь это же хорошо – быть бережливым. Стас носит только брендовые вещи, они служат ему годами.

Когда Тёме исполнилось два года, он пошёл в детский сад и стал часто болеть. С того времени я переселилась в детскую комнату. А Стас остался на широкой супружеской кровати. Чтобы не дышать, как он говорит, «нашими бациллами». Он спит один, потому что ему необходимо высыпаться. Сон для него – сакральное действо. И нарушители покоя главы семьи строго караются. В выходные с утра я стараюсь занять вставшего Тёму, чтобы тот ни в коем случае не потревожил сон отца. Однажды я отлучилась в ванную буквально на минуту. Выбежать оттуда меня заставил детский крик. Оказывается, Тёма пробрался в комнату к спящему отцу и залез к нему на кровать. Стас сказал, что Тёма упал сам. Свалился, потянув на себя одеяло. Сын долго шмыгал носом, потом прошептал: «Папа… меня ногой». Малыш тогда ещё плохо говорил.

– Он мне на больное колено надавил, – буркнул Стас. – Я только ногу убрал, и он брякнулся. Хватит ныть! – рявкнул он раздражённо на сына.

Тот ещё сильнее захныкал.

– За ребёнком бы лучше смотрела, а не перед зеркалом вертелась!

Плач сына всегда вызывает у меня реакцию тигрицы, защищающей своё дитя, но я попыталась погасить её и мысленно стала оправдывать Стаса. Колено вправду больное, сын действительно может быть неосторожным, он ещё многого не понимает. Потом и вовсе сказала себе, что я – плохая мать и неблагодарная жена. Впредь надо лучше следить за сыном и объяснять, что папин сон нельзя нарушать.

Как-то проснулась от того, что Тёма возит по мне машинку. Первое, что почувствовала: не могу говорить. Горло! Нет, только не сейчас. Мне нельзя болеть! Тёма, не тяни к маме свою мордашку. Ищу в тумбочке маску. Голова – как мешок с гвоздями, руки мёрзнут. Я в этом году часто болею. Нырнуть бы обратно в кровать – и чаю горячего. Но Тёма уже встал. Он висит на правой ноге и тянет за штанину.

Плетусь в соседнюю комнату. Стас спит, отвернувшись к стене.

– Стас, – скриплю я. – Стас, вставай. Мне так плохо. Кажется, я заболела. Горло дерёт, голова болит.

Муж не поворачивается. Даже если проснулся, всё равно не подаст виду. Я его знаю. Это его время, сколько наметил поспать, столько и будет. И я не вправе забирать у него драгоценные часы отдыха.

Шлёпаю на кухню, включаю чайник, глотаю последнюю таблетку найденного в аптечке противовирусного, надеваю маску, чтобы не заразить Тёму. Включаю сыну игрушку на телефоне, он затихает, очарованный волшебным гаджетом. Мне стыдно, я бестолковая мать, которая не может развлечь ребенка чем-то более полезным…. Но сейчас это всё, на что меня хватает.

Чёрт! И таблетки кончились.

Ну где я могла подцепить эту заразу?!

Ставлю на плиту кастрюльку с водой, надо сварить овсяную кашу. Засыпаю крупу. От поднимающегося пара меня бросает в жар. В маске трудно дышать.

Кормлю Тёму, сама есть не могу. Оставляю Стасу его порцию.

Слабость валит с ног, я снова ложусь в кровать. Тёма раскидал на светло-розовом плюшевом одеяле фломастеры и увлечённо чёркает гелевой ручкой в моей тетради-ежедневнике. Но мне всё равно, я пользуюсь возможностью полежать.

Слышу, как муж встал, включил воду в ванной. Когда я иду на кухню выпить чего-нибудь горячего, он уже там. Медленно пережёвывает разваренный геркулес.

– Сегодня каша не ахти. В прошлый раз лучше была.

– Не нравится – не ешь, – тихо бормочу я.

– А можно лицо попроще? И не портить настроение всем с утра. Чего ты изображаешь умирающую?

– Я заболела вообще-то.

– Одеваться надо теплее.

– Ты сходишь за таблетками? Ингаверин закончился.

– Вызови своих подруг. Попроси их, пусть сходят.

– А ты не можешь?

– Ляг, поспи, и всё пройдёт. – Насытившись, Стас довольно крякает, допивает молоко и уходит, оставив на столе грязную посуду.

Почему я не ушла? Почему терпела неуважение? Почему позволяла человеку вести себя грубо со мной?

Странно, но я долго не задавала себе таких вопросов. Как вышла замуж – так смотрела на Стаса, как на полубога. Его слова и поступки были как бы логичными. Объяснимыми. А если и казались иногда несправедливыми, так Стас всегда находил доводы более весомые, чем мои умозаключения. Убеждал, что я плохо себя вела, не то говорила, не так смотрела и поэтому получала по заслугам. А его поведение было лишь ответной реакцией на мои рефлексии. Стас уверял, что я слишком впечатлительная, несдержанная и совсем не понимаю его. Со временем я тоже стала так думать. Даже не заметила, как превратилась в нерадивую ученицу, а Стас – в разочарованного преподавателя с повадками палача.

Он никогда не давал мне ходить в магазин одной. Уверял, что я слабая и тяжёлые пакеты одна не донесу. И мне это первое время нравилось. Мы вроде бы и вместе, и дело одно общее делаем – продукты покупаем. Но теперь я понимаю, почему он всегда со мной ходил.

Контроль. Тотальный. Разве можно доверить семейную кассу жене-неумехе? В магазине Стас следит, чтобы я не купила чего ненужного, не потратила лишнюю копейку на бесполезную, по его мнению, ерунду. На деньги Стас молится. Искусство распоряжаться деньгами для него – наиважнейший навык. Навык, который, по его глубокому убеждению, не доступен женскому полу.

Пока я в декрете, собственных денег у меня нет. Не зарабатываю – не имею права тратить. Все мои просьбы проходят через сито его мнения.

– Зачем тебе эта тушь? Не красься вообще.

– Мне она нужна. Я привыкла, – мямлю я.

– Думаешь, краше будешь? Зря деньги на ветер, – он вздыхает и с видом великого мученика, которого одолели юродивые с просьбами о подаянии, бросает пару купюр на стол.

Хватит на самую дешевую. Но хотя бы так.

– Ты как стрекоза. Лето красное пропоёшь, а потом будешь сидеть с голой задницей и сосать палец. Или что-нибудь ещё. Ты только на это годна, – ржёт он.

Глотать подобные шутки для меня не в новинку. Мне даже почти не больно. Если каждый день царапать кожу в одном и том же месте, она в итоге огрубеет. Будет, конечно, неприятно, но уже не так чувствительно.

Мы идём со списком, в котором написано, что надо купить: овощи, мясо, молочные продукты. Тёма, сидя в тележке, с радостью катается между продуктовыми рядами и тянет руки к ярким упаковкам.

– Возьмём эти булки, – предлагаю я.

Выпечка такая ароматная, что у меня рот мигом наполняется слюной.

– Скоро сама станешь, как булка. Смотри, жопа в штаны не влезет. Уже такая, как у тёток стала. Раньше меньше была.

Я возвращаю булки обратно на полку.

Пожалуй, он прав. Я совсем разжирела, какие ещё булки?

– Ты чего губу надула? Расстроилась? Не расстраивайся. Да нормальная ты, пока сойдёт. Кто ещё тебе правду скажет, кроме меня? – продолжает Стас. – Спортом заниматься надо. Чтоб как орех была, – он хлёстко шлёпает меня по заду.

Мне стыдно. У меня совсем не орех. Холодец какой-то.

– Что-то желешки захотелось. Ммм, Мирка? – Заметив мой понурый вид, муж внезапно развеселился: – Ну что ты, Мирка? Обиделась, что ли? На правду не обижаются.

Муж берёт на кассе пачку жевательных конфет.

– Со школы таких не ел. Так уж и быть. Вот вам конфеты.

Я не могу сдержать довольной улыбки.

Умом понимаю, что глупо сейчас улыбаться, но отработанный механизм запущен. Такая вот дрессура для двуногих: сначала отлупить, потом бросить кость. На мне работает. Ничего не могу с собой поделать.

Поднимаюсь на цыпочки, пытаюсь его чмокнуть.

– Фу. Отстань, – он закрывается от меня ладонью. – Ночью отработаешь.

Досадую на него, на себя.

И чего я лезу? Стас вообще не любит, когда я тянусь к нему, чтобы поцеловать. Демонстративно принюхивается к моему рту и спрашивает, что я ела, не пора ли мне почистить зубы. А если хочу его обнять – давно ли я мылась, даже если знает, что я только что приняла душ. Водит носом и поворачивается ко мне спиной. Если обижусь, сразу сделает вид, что пошутил. «Ты что, шуток не понимаешь? Ну, ты даёшь!» И я не усугубляю ситуацию, лишний раз доводить до ссоры не хочется.

Может, у него обострённый нюх? А у меня обоняние не так хорошо развито? И слышу я плохо. Стас постоянно твердит, что я глухая. Его голос несколько высок для мужчины, совсем не имеет обертонов и довольно тихий, как монотонный шум высоковольтных проводов. Он говорит будто на какой-то своей определённой частоте, труднодоступной для моих ушей.

Я заметила – когда он целует меня, никогда не закрывает глаза. Это странно. В начале наших отношений я не могла придумать этому объяснения и решила, что так проявляется его натура защитника. К примеру, если вдруг на нас будет лететь бешеный пёс или неожиданно свернувший с трассы автомобиль, Стас заметит его вовремя – и мы сумеем среагировать на угрозу. Фантазии глупой девчонки. Сейчас я понимаю: даже если бы на нас летел заблудившийся астероид, Стас бы отскочил в сторону, но меня за собой не потянул.

Эти открытые глаза – контроль, абсолютный и бессовестный, называется у него «сечь поляну». И я должна принимать это, иначе буду наказана за непослушание ледяным душем из его равнодушия и отстранённости.

Я действительно многого не слышала и не видела. Почти пять лет плутала в тумане, в котором затухали голоса и терялась верная дорога, и, кажется, только сейчас начинаю понимать, что наш брак превратился в болото. Ещё немного – и оно поглотит меня. Надо решаться… и как можно быстрее. Потому что жить по-прежнему больше невыносимо.

Мне нужно позвонить Паше, договориться о встрече, но я тяну время. Иду на кухню, долго ищу коробку с сушеной мелиссой, завариваю чай. Потом начинаю протирать столешницу, которая и так блестит. Верчу в руке телефон, захожу на страничку Паши ВКонтакте. Почти никакой информации. На аватарке небо, плац. И всего одно фото, где видно его лицо. Фотография тёмная и некачественная. Паша смотрит против солнца, приподняв голову, улыбается простодушно и открыто. Разглядываю ещё несколько секунд и закрываю. А вдруг Стас проследит? Пролистает журнал посещений в браузере? Не знаю, насколько далеко он заходит в своей слежке. Вернее, никогда не хотела знать. Всё время отодвигала эту мысль подальше, как будто если я не думаю об этом, то этого нет. В последнее время он редко цепляется из-за сообщений. Хотя мне уже почти и не пишет никто.

А сначала я даже гордилась тем, какой он умный, заботливый. Думает за нас двоих. Просто стена, которая отгородила меня от опасностей внешнего мира. Стас отсекал каждого, кто посылал мне цветочки на стену или писал ни к чему не обязывающий коммент. Несчастный моментально заносился в чёрный список… Стасом.

Звоню Паше. Заставляю себя сказать то, что задумала. На другом конце трубки тихий голос. Голос человека, который меня слушает. Не забивает авторитетом, не пытается навязать своё мнение, как обычно это делает Стас. Паша меня слушает.

Он из тех, кто умеет любить. Эта способность – как дар божий. У кого-то есть от рождения, кто-то проходит к ней долгий путь, а другим никогда не суждено узнать этого чувства. Мне всегда хотелось, чтобы меня любили. Безумно или по-дружески, не важно. Нелюбовь была для меня невыносима. Мне просто физически было плохо, если кто-то на меня долго злился или обижался. Хотя таких ситуаций вряд ли можно избежать. Пусть и редко, они случались со мной, и мне было ужасно неуютно тогда в собственной коже. Я как будто эмоционально умирала. Любой конфликт высасывал из меня все соки, и я всяческими способами старалась помириться, сгладить ситуацию. Пускай для этого стоило срезать свои собственные шипы. Я быстро научилась душить в себе нарастающий гнев. Хотя понимала, что глубоко загнанный страх нелюбви делал меня безвольной и слабой. Подсознательно я не уважала себя за это, стыдилась саму себя.

Сколько бы меня ни хвалили (а я постоянно неутомимо трудилась, чтобы создавать поводы для поощрений), мне всегда было мало. «Мира, ты лучше всех пела», – говорили мне. На долю секунды я воспаряла над землёй от счастья, но мерзкий внутренний голос начинал нашёптывать: «Просто у других фонограммы были не такие качественные, они охрипли, заболели, не пришли. Люди говорят это из вежливости. Видят, что тебе так нужно, чтобы тебя любили (хвалили, ласкали и баюкали). Эта твоя жажда поощрения торчит из-под юбки, вываливается через ворот свитера. Её не спрячешь, она отражается в твоих глазах. Люди тебя просто пожалели, потому что ты жалкая». У меня находилась тысяча причин, по которым я не заслуживала добрых слов. И мне снова нужно было поймать всеобщее внимание, снова доказать, что я достойна любви.

А Паша… он умел любить просто так. Ему не важны были регалии и доказательства. Но тогда я об этом не задумывалась, только чувствовала, что рядом с ним мне спокойно. С ним я была сама собой и не боялась не соответствовать. Жаль, что наша дружба разрушилась. Кто знает, что было бы, если бы мы не перестали общаться.

Повод для этого нашёлся совершенно глупый. Пашу начали дразнить в школе. Уже и не помню из-за чего, какая-то ошибка с туалетами. Обидная кличка к нему приклеилась крепко, и Паша очень сильно переживал. Я пыталась успокоить его, говорила, что скоро все забудут этот нелепый случай, а он отвечал, что скорее все забудут его настоящее имя. Паша похудел и даже как будто меньше ростом стал, съёжился. Мне очень хотелось ему помочь, чтобы он наплевал в конце концов на глупые насмешки. Но говорить и хотеть было мало, надо было действовать. Тогда я подкараулила Голованова, который донимал Пашу больше всех:

– Ваня, прекратите уже Кукушкина доставать! Ведёте себя как маленькие.

– Никто его не трогает. Нужен он больно, – Голованов провёл по мне взглядом с головы до ног. – А вот ты сегодня классно выглядишь.

Дешёвый подкат.

– Хватит Пашу обзывать. Хочешь, буду английский целый месяц за тебя делать? А ты за это перестанешь до него докапываться. И друзьям своим скажешь, чтобы отстали.

Голованов скорчил пренебрежительную рожу.

– Два месяца, – набавила я.

Тут Ванька задумался, потёр подбородок, сделал вид, будто серьёзно обдумывает мое предложение, но потом отрицательно покачал головой:

– Нет, не пойдёт.

– Что тогда?

– Начни со мной встречаться.

– Иди ты… лесом!

– Чего ты орёшь сразу? Не по-настоящему. Сделай вид, типа у нас с тобой шуры-муры. Пару раз прогуляемся вдвоём, потусуемся где-нибудь. Ну и поласковей будь на людях. Не волнуйся, можно не целоваться. Ты мне не особо и нравишься.

– Зачем тогда всё это?

Его слова меня задели. Сдался мне это Голованов, но слышать то, что я ему «не особо и нравлюсь» было обидно. Глупая жажда всеобщей любви и тут напомнила о себе.

– Тебя все обожают. Ты красивая, хорошо учишься, участвуешь везде. Заметная, короче. А я должен встречаться только с лучшими. Для престижа, – хмыкнул Ванька. – Правда, с характером у тебя беда и дружишь ты с упырями какими-то, но сейчас это не важно. Пусть все подумают, что мы влюблены друг друга. Вот ведь шуму наделаем. Представляю!

– Тебе нужна одна лишь показуха!

– Не вижу в этом ничего плохого. Это называется – общественное мнение. Думай, думааай, – пропел Голованов.

Мне было всё равно, что обо мне начнут болтать, я хотела, чтобы Ванька отвязался от Паши и отогнал своих подпевал. Я согласилась на предложенный спектакль. Нужно было, конечно, всё рассказать Паше, предупредить, но он тогда некстати заболел, а когда вернулся в школу, ему уже успели доложить, что я гуляю с Головановым. Паша обиделся, отстранился. Деревенел, когда я пыталась заговорить с ним. Он поверил, что я с Головановым встречаюсь. В общем, идиотская была затея, но не бессмысленная. Своей цели я достигла – в результате Пашу перестали дразнить, Голованов выполнил своё обещание. К слову, он быстро переключил внимание с меня на другую девочку, чтобы поддерживать имидж школьного ловеласа и покорителя сердец.

Вот и сейчас Паша мне поверил. Без вопросов откликнулся на мою просьбу. Надеюсь, что он меня всё-таки простил.

Были ли какие-то знаки, сигналы, маячки, которые могли подсказать мне, что всё закончится так?

Наверное…

После университета я работала фотографом. Устроиться на работу по специальности сразу после выпуска не получилось, поэтому кое-как накопила на фотоаппарат (самую дешёвую зеркалку) и начала снимать друзей и знакомых. Подруга Галка была моей постоянной моделью. На её лице я оттачивала мастерство фотошопа, старательно увеличивая ей верхнюю губу и выпрямляя нос. Галка этого не замечала, но фотографии ей жутко нравились, и она просила ещё. Потом появились первые клиенты. Мне казалось чудом, что получаю заказы: фотопрогулка, свадьба, выписка из роддома, крещение, предложение руки и сердца. Памятные события, запечатлеть которые незнакомые люди доверяли мне. Это была сплошная радость, а не работа. Некоторые любят фотографировать, но презирают программы и фоторедакторы. А мне всегда нравилось добавлять снимкам немного волшебства с помощью обработки. И весь этот процесс приносил сумасшедшее удовольствие. Как говорится, всё было в кайф.

Вечерами я пела на сцене в караоке-клубе. Мне нравилась моя жизнь: весёлая и интересная, но при этом самостоятельная, взрослая. Мы с Галкой на двоих снимали квартиру, пропадали на нескольких работах, и обе страстно мечтали о большой любви.

Как-то я снимала лав-стори для будущих молодожёнов. Ранняя осень, жёлто-рыжие охапки листьев, чернеющая геометрия кленовых стволов на фоне ещё прозрачного неба – красота! Пара молодых в куртках одинакового цвета. Шарфы крупной вязки, объятия и поцелуи в лучах холодного солнца. В общем, всё как полагается.

Пока мы с клиенткой собирали кленовый букет и присматривали нужное дерево для фона, её друг отбежал к дороге и поздоровался со своим знакомым. Тот сидел за рулём новенького «Ауди» с опущенными стеклами. Парень был в тёмных очках, наполовину скрывавших лицо, но я заметила: вполне симпатичный. Мне мужчины такого типа всегда нравились. Высокие, видные, сильные внешне и самодостаточные. Такой придёт в твою жизнь и спасёт от дракона, вызволит из башни. Так мне казалось.

– Мира, там мой друг… Он хочет с вами познакомиться. Можно я скину ему ваши контакты? – спросил вернувшийся жених.

– Можно, – легко согласилась я.

Мне хотелось, чтобы незнакомец оставил свою машину и подошёл к нам. Но он, получив сообщение от друга, поднял стёкла, осторожно тронулся с места и уехал.

«Ладно. Значит, наше знакомство будет более романтичным», – подумала я и продолжила щёлкать затвором.

Но он не позвонил в этот вечер, не позвонил и на следующий день. Я уже успела подумать, что его друг перепутал номер моего телефона или что-то случилось. Может, он заболел или внезапно уехал? Мало ли что могло произойти? Любые бедствия мира, но уж только не то, что он потерял ко мне интерес!

На третий день он написал мне ВКонтакте. Позже признался, что всё это время изучал мои страницы в социальных сетях. На фото я ему ещё больше понравилась. Конечно, я же была фотографом!

– Я никогда таких, как ты, не встречал, – тихо говорит он и смотрит не на меня, а на проезжающие мимо машины. – У меня было немало женщин, но они были совсем другими. Абсолютно. Ты ни на кого не похожа.

В тот же вечер я терзаю интернет в поисках фото с вечеринок и презентаций. Вот он обнимается с очень красивой тёмноволосой девушкой. А тут – стройная блондинка сидит с ним за одним столом. Она вроде бы уехала в Китай работать моделью.

Ну, что такое я по сравнению с этими шикарными женщинами? Так, смазливая мордочка… но он почему-то меня выбрал, отказавшись от этих красоток. Пытаюсь доказать сама себе, что я достойна его внимания, но страх, что наши встречи скоро закончатся, пускает глубокие корни в моей душе. Надо стараться соответствовать, я не хочу его потерять.

Стас дарит мне цветы. Большие охапки роз. Каждый раз Галка закатывает глаза и говорит, что в комнате больше нет места для моих веников. Завидует, но я на неё не злюсь.

– Ты не выставила в «инсту» фото с букетом. Он тебе не понравился? – спрашивает меня как-то Стас.

– Что ты! Конечно, понравился. Цветы чудесные, – уверяю я его. – Просто сама вчера выглядела стрёмно.

– Ну, тогда в следующий раз подготовься, – он щиплет меня за щёку.

– К твоим сюрпризам невозможно подготовиться, – неумело кокетничаю я.

– Ты должна поменять работу.

– Почему?

– Несерьёзно это…

– Ты считаешь, что быть фотографом несерьёзно?

– Ну, ты сама понимаешь, это не профессия.

– Я люблю своё дело. Мне кажется, у меня получается.

– Если бы у тебя получалось, ты была бы нарасхват. Но пока очередей не наблюдается.

– У меня есть клиенты.

– Ну, ты не Энни Лейбовиц[12].

– Всему своё время. Я пока учусь, – самоуверенно щурюсь я.

– Так можно до старости учиться.

– Людям нравятся мои фото. Никто не жаловался.

Он смотрит на меня, как на криво расписанную матрёшку в ларьке хендмейда. Со смесью превосходства и снисходительности.

– Смотри, старость придёт куда раньше, чем ты думаешь. Станешь бабушкой, которая бегает с «Кэноном» под мышкой.

– Когда я буду бабушкой, ты вообще уже рассыплешься, – смеюсь я.

– Не знаю, не знаю. Женщины стареют быстрее. А мужики и в семьдесят детей делают.

– Я тебе в семьдесят детей рожать не собираюсь.

– Так я помоложе кого-нибудь найду.

Я принимаю его слова за шутку и прыскаю от смеха. Ведь нельзя же всерьёз это предположить. Но он не смеётся, смотрит в потолок. Весь такой геометричный, выверенный. Рот – прямая линия, нос – прямая линия. Красив, природа-матушка постаралась.

Всю неделю Стас с завидной настойчивостью напоминает, что моя работа – трата времени, бесполезное занятие.

– У тебя диплом университета. Шла бы в компанию какую-нибудь. Упустишь время, потом никуда не возьмут, диплом можно будет выбросить.

Дальше слов дело не шло, но он твердил одно, не меняя интонации, как бы зомбируя: меняй работу, ищи престижное и денежное место.

Однажды клиентка попросила переделать фотографии. Она посмотрела исходники (сотни раз я зарекалась не посылать их клиентам) и написала в сообщении, что нос у неё не такой большой, и попросила уменьшить, а ещё поднять грудь, сделать попу более выразительной. Обычные просьбы. Но Стас крутился рядом, прочитал переписку и прицепился:

– Видишь, тебя уже просят переделать фотки.

– Бывает. Ничего страшного, просто женщина желает выглядеть немного лучше, чем она есть на самом деле.

– Ей не понравилось, как ты её снимала. Плохие ракурсы, обработка не на высоте.

– Нормальные фото. Тем более она не ругалась, просто написала свои пожелания. Это вообще ещё не окончательный вариант, – оправдываюсь я.

– Тебя попросили переделать, – чётко, по слогам повторяет Стас. – Если бы ты так не любезничала с теми, кого снимаешь, они бы жёстче с тобой разговаривали. И говорили бы прямо, что ты хреново снимаешь.

Я ищу отговорки: клиенты бывают капризные, день на день не приходится, глаз замылился.

Смотрю придирчивее на свои работы. Да, тут как-то криво, там размазано. Листаю кадры. И выбрать-то нечего! Наверное, он прав. С чего я решила, что у меня есть художественный вкус? Возможно, мне и вправду попадались очень вежливые, тактичные люди, которые не хотели меня обидеть.

Утро воскресенья я провожу на сайтах вакансий.

– Смотри, представительство «Метро Кэш энд Керри» ищет специалиста по разработке программного обеспечения.

– А ты это сумеешь? – он недоверчиво разглядывает монитор. – Хотя зарплата приличная, стоит попробовать.

Перед собеседованием Стас хлопает меня по плечу. Рука тяжёлая. Ощущается как удар. Но я слишком нервничаю из-за предстоящего разговора, чтобы отреагировать.

– Не переживай, если не пройдёшь. О поражениях надо забывать в тот же день. Скорее всего, у них уже есть кто-то на примете. Такие конкурсы делают для проформы. Да и вон, видела, сколько желающих?

В узкий коридор набилось человек пятнадцать. И это только сегодня.

– Удачи. Она тебе понадобится, – хмыкает Стас и уходит.

Домой возвращаюсь вечером. На лице улыбка во все двадцать восемь зубов. Прохожие оборачиваются – наверное, видок у меня странный.

Стас дома. Перед входной дверью мне удаётся справиться со своевольной мимикой. Делаю серьёзное лицо, опускаю голову.

– Ну, – он выжидающе смотрит. – Что и требовалось доказать?

– Меня взяли, – тихо говорю я.

Он перестаёт ухмыляться.

– Взяли! Взяли! – я с разбегу прыгаю на него, цепляюсь за шею, пытаюсь угодить поцелуем в губы.

Стас вертит подбородком, царапает щетиной, сбрасывает мои руки.

– Реально?

– Да! Да! Я – молодец!

– Ты прошла в следующий тур?

– Нет же! Мне отдали эту должность.

Он молчит. Глаза ледяные.

– Что ты сделала, чтоб они выбрали именно тебя? Не зря надела эту блузку прозрачную…

– Ты на что намекаешь?

Я приземляюсь на землю. Больше не парю, не левитирую.

– На то, – шипит он. – Кажется, я знаю, какие качества ты там демонстрировала.

– Ты с ума сошёл?

– У тебя даже нет стажа работы после университета!

– Значит, прикинь, вот такая я умная, – защищаюсь я. – Ты что, не рад за меня?

Он выдыхает. И, как ни в чем не бывало, говорит:

– Как я могу не радоваться за свою жену? Конечно! Молодец.

Будто программу перезагрузил. Только что злился, и вот – спокоен и улыбается. Сдержанно, конечно, без эмоций. Но хоть так…

Вот ревнивец!

Стас добавляет:

– Но я бы на твоём месте так не сиял. Мало ли что. Обычно они не отказывают сразу всем. Готовься к следующему этапу.

– Меня взяли, сколько раз тебе повторять?

– Тогда готовься к испытательному периоду. Косячить нельзя – выпрут. Да и зарплата пока будет в разы меньше.

– Я знаю. Всего три месяца.

– Ты не должна облажаться.

Я не проработала на этом месте и трёх месяцев. Причина была более чем веская.

Мы не заводили разговора о детях. Один раз Стас обмолвился, что хотел бы дочь. На этом всё.

Рассматриваю две жирные полоски на тесте, и у меня кружится голова.

Я не здесь, уже мысленно нянчу на руках нашего ребёнка. Нашего! Каким он будет? Похожим на меня или на него? Мальчик? Девочка? Мне всё равно. Я снова преодолела гравитацию.

Бумаги, работа, новые друзья – это уже не важно. Есть мы и наше будущее счастье.

В эйфории я поделилась с коллегами своей радостью. Начальство узнало новость обо мне в тот же день. А буквально на следующее утро мне вежливо разъяснили, что стажировку я не прошла.

Но я не расстраиваюсь, ни капли. Меня ждёт новая жизнь. Говорю себе, что работа в жизни женщины – не главное. К тому же нечестно было бы уходить в декрет, отработав лишь несколько месяцев.

А что Стас?

Он сухо констатирует:

– Если будет девочка, я тебе это прощу.

Я слишком счастлива, чтобы искать смысл в его заявлении, пропускаю мимо ушей эти слова. Подумаешь, у всех реакции разные. Чего не скажешь, когда узнаёшь такие потрясающие новости.

Я плохо помню последующие девять месяцев.

Помню, как отвратительно пахнет немытая посуда, как смешит, когда место в автобусе уступают просто толстым, а не тебе, как кардинально меняется вкус и любимые раньше лакомства вызывают отвращение. Девять месяцев странного, непривычного спокойствия, когда становишься тяжелее и крепче стоишь на земле, когда принадлежишь не только себе, но и тому, кто должен появиться на свет.

Когда муж узнаёт, что внутри меня растёт маленький мальчик, он просто выходит из комнаты. Наверное, пошел в ванную плакать от счастья. Это же просто космос! Лёгкие толчки изнутри – самые приятные ощущения в моей жизни. Что нас ждёт? Что нас ждёт! Говорят, женщины после рождения детей становятся другими. Я не боюсь этих перемен. Меня не волнуют ни лишние килограммы, ни внезапно вылезшие прыщи. Это такая ерунда. Стас больше не цепляется. Просто чудеса! Кажется, я даже скучаю по его колкостям. Я счастлива, и ничего не может выбить меня из колеи.

Стас и рядом и одновременно далеко, много молчит и ждёт… нет, выжидает.

Это время передышки. Этап, чтобы собраться с силами, потому что после рождения Тёмы всё изменилось.

Тёма, надрываясь, кричит. Мальчики часто мучаются животиком в первые месяцы жизни. Массаж, укропная вода почти не действуют на него. Я прижимаю сына к груди, кружу по комнате, мягко пружиня, но мой безумный танец тоже не помогает его успокоить.

Говорят, колики надо просто переждать. Потом пережить зубы, потом садик, потом школу, а к университету, может быть, отпустит, но это не точно.

Стас смотрит футбол.

– Выйди с ним в другую комнату.

– Я думала, ты поможешь.

– Как? Буду скакать рядом? Убери его. Не слышно ничего.

Наконец Тёма засыпает, его тельце обмякает на моих руках, и я перекладываю его в кроватку.

Прихожу в гостиную, когда команды уходят на перерыв.

– Мог бы и успокоить его, – у меня прорывается обида.

– Как? – недовольно рявкает он, не поворачивая головы. – Сиську дать?

– Просто взять на руки. Побыть рядом.

– Я и так рядом. Слушай, если у тебя не получается, не надо винить других. Не перекладывай с больной головы на здоровую. Не справляешься с ребёнком – не надо было рожать!

– Ладно, – не сдерживаюсь я. – Скажу Тёме, когда он вырастет, что его отец не очень хотел, чтобы сын появился на свет.

Стас одним движением сбивает меня с ног, опрокидывает на диван и вдавливает коленом в обивку. Тесёмки подушки царапают мне щеку. Мою руку он загнул за спину, наклоняется к уху и шипит:

– Сука, только попробуй ещё раз такую хрень сказать!

Конечно, я пытаюсь скинуть его, но силы не равны. Борюсь молча, чтобы не разбудить с таким трудом успокоившегося сына.

Но Тёма что-то почувствовал и снова проснулся с криком.

– Мне надо к малышу.

Стас отпускает меня:

– Вечером у нас будет серьёзный разговор. Готовься.

Я сползаю вниз, поднимаюсь с пола и бегу к Тёме. Забыться, уткнуться в сладкую макушку носом. Мне хочется вернуть волшебство… Чувство неприкосновенности. Когда он жил у меня в животе, я была неуязвимой. Но чары рассеялись, мы уже не одно целое. Мы теперь, как и все на Земле, – одиночки, которые утешаются крохами близости в виде объятий.

В короткую передышку, когда Тёма снова засыпает, я дремлю рядом на диване.

Стас трясёт меня за плечо:

– Мы не поговорили.

Я мычу что-то, не разлепляя глаз.

– Пошли в спальню, – диктует он.

– Давай завтра, – отмахиваюсь я.

Он разворачивает меня к себе. Потом чувствую, как резко развязывает на мне пояс, распахивает халат, снимает лифчик.

– Я сейчас испачкаю молоком диван, – бормочу я. Он не отвечает, сдёргивает трусы.

– У меня швы ещё не зажили…

– Какие ещё швы. Тебе же не кесарево делали, – сопит он.

– Внутренние…

– Хватит чушь нести!

Я мысленно молю Тёму, чтобы он опять проснулся.

Я слежу за каждым своим словом. Любая неверно высказанная мысль, неосторожные слова могут вызвать новый взрыв гнева. Я старательно подбираю фразы, прежде чем сказать что-то мужу. Но чаще предпочитаю молчать. Так безопаснее. Так меньше шансов, что Тёма услышит крики и мат. Стас давно не сдерживает себя в выражениях.

Тёме уже не пара месяцев. В три года ребёнок – сознательный человек. Он всё чувствует. Стас ненавидит слёзы, и Тёма у нас почти не плачет. Когда он нервничает, то начинает непроизвольно шмыгать носом. Я понимаю – так не должно быть.

Я плохая мать. Не могу создать условий, в которых моему ребёнку будет спокойно и безопасно.

Сын играет с полотенцем. Вот так покупаешь ребёнку конструкторы и развивающие игрушки, а он выбирает кусок махровой ткани и фантазирует: то накрутит его себе на голову, то машет, как опахалом, то завяжет концы полотенца на шее и, взяв сабельку, изображает древнего воина в плаще.

Я наблюдаю за его смешной детской грацией. Нам хорошо вдвоём. На плите булькает борщ, в духовке обливается соком окорок – я всё успела.

Стас возвращается ровно в семь. Тёма выбегает его встречать.

Скупо поздоровавшись со мной, он идёт в ванную мимо ребёнка.

– Почему полотенце валяется на полу? Оно теперь грязное.

– Упало.

– Само? – недоверчиво фыркает Стас.

– Тёма играл полотенцем.

– Ты должна с детства приучать его к порядку!

– Ему три года.

– Без разницы! Надо и в три знать, что у каждой вещи есть своё место. Пойдём, Тёма, я покажу тебе, куда можно положить полотенчико. Мама у тебя – неряха и, видимо, хочет, чтобы ты таким же вырос.

Хочется перевернуть кастрюлю с борщом. Да, я ужасная хозяйка, не успела повесить «полотенчико» на место к приходу мужа. Теперь он и Тёму научит говорить, что мать неряха.

Достаю окорок из духовки, неловко берусь за край противня и обжигаюсь. Острая боль пронзает руку. Жирное мясо скользит и падает на пол, брызги сока и масла летят на дверцы кухонного шкафа.

Мне очень больно, хочется плакать, но нельзя, будет только хуже.

Стас заходит на кухню и на минуту застывает. Затем отпускает руку Тёмы и быстро идёт ко мне. Его губы на уровне моих глаз, близко-близко. Мне кажется, что сейчас он меня ударит. Я уже не чувствую боли в пальце. Ничего не чувствую, кроме страха.

– Руки из жопы растут. Я даже не удивлён, – шипит он, потом разворачивается и разводит руками: – Хорошо, что она ещё суп не пролила. А то бы ели мы с тобой с пола, Тёма, как свиньи. Она сама хрюшка и хочет, чтобы мы такими же стали. Хрю-хрю.

Тёме смешно, папа ведь шутит, так забавно хрюкает, и сын охотно повторяет:

– Мама Мира – хрюшка.

Сегодня День города. Я люблю праздники. Стас говорит, что в нашем городе нечего делать, скукота, а вот если бы мы жили в столице… Но мне нравится наш городок, потому что почти в любой район можно добраться пешком. У нас много парков и тенистых аллей, а также маленьких речушек с изогнутыми мостами, которые придают городу особое очарование.

В День города к нам всегда приезжают гости – звезды сцены. Но мне они не интересны. И так приятно, когда вокруг просто улыбаются люди, играет музыка, дети прыгают на батутах и едят сладкую вату. Да много всего происходит. Стас ходит со скучающим видом, отбывая номер, мол, вывел семью на прогулку. Поэтому и мне становится неловко радоваться.

Он идёт впереди, в двух метрах от нас маячит своей широкой спиной.

Мы с Тёмой не успеваем за ним, то остановимся у цветка со шмелём, то ботинки поправим, то любуемся речкой.

– Подожди, – прошу я мужа.

На минуту спина замирает выжидающе и снова продолжает движение. Он ведь подождал.

– Бежим, – натягиваю на лицо вымученную улыбку. – Бежим, Тёма, давай папу догонять!

Сын радостно щурится, изо всех сил старается бежать быстро, но запинается и падает, повисая у меня на руке, бороздит коленями по земле. Пока я роюсь в сумке, чтобы найти платок (влажные салфетки я опять не купила, в этом месяце выданная мне карманная мелочь уже закончилась), Стас подходит и укоризненно смотрит на меня:

– Вот такая у тебя, Тёма, мамаша неуклюжая, даже удержать ребёнка не может.

Тёма шмыгает носом, терпит.

– И не смей ныть. Ты же не девчонка. Это мама твоя вечно плачет. Но ты же, как я, сильный. – Муж закатывает рукав рубашки и демонстрирует налитой бицепс. Тёма выдаёт кривую улыбку и пытается продемонстрировать свою мускулатуру.

Стас снова уходит вперёд, а Тёма остается стоять рядом со мной. Слабой ничтожной женщиной, не способной даже удержать ребёнка – такой я теперь выгляжу перед сыном. В нежном возрасте дети верят каждому слову родителей. Они так устроены, доверяют непоколебимым авторитетам. А папа в жизни мальчика – безусловно важная персона.

Тёма смотрит на меня изучающе, пока он ещё мал, но мне кажется, что в его взгляде уже чувствуется холодок, та самая льдинка снежной королевы. Меня пронзает мысль: «Когда-нибудь он тоже будет смотреть сквозь меня, как отец». Это настолько пугает, что я резко притягиваю его к себе. Крепко обнимаю, сын обхватывает меня за шею в ответ, не противится нежности. Пока не противится.

Тёма просится на аттракционы.

– Нет, – отрезает Стас.

У меня нет денег, это унизительно. Я не могу купить сыну даже мороженого. Мы идём мимо рядов с сувенирами, Тёма подбегает к прилавку с вертушками и восторженно глядит на трепещущие на ветру игрушки.

– Хочу эту, – тычет пальчик в разноцветное колесо с блестящими бабочками.

– Пошли, – Стас движется дальше.

– Ну, купи ему, – тихо прошу я, останавливая мужа за руку.

– Ты видела, сколько она стоит? Какая-то хрень за пятьсот рублей. Деньги на ветер.

Боже мой, но у нас же есть деньги! Вернее, у него. Неужели ему жалко такой суммы на ребёнка?

– Игрушка ему так понравилась. И сегодня праздник, – пытаюсь я уговорить мужа.

– Что предложишь взамен? – Стас понижает голос.

Он чувствует, как я колеблюсь.

– Ночью расплатишься, – бросает мне Стас и возвращается к прилавку. – Дайте нам вертушку.

Продавец достает ту, что понравилась сыну.

– Нет, не эту. Вон ту, поменьше.

– Тёма, смотри, что тебе папа купил, – вручает ребенку игрушку так, будто она из золота. Тёма сначала было запротестовал, он же хотел большую. Но Стас сразу пресёк возражения:

– Зачем тебе эта с бабочками, девчачья? Вот тебе синяя, как для настоящего мужика.

Тёма соглашается. Глядя на его довольную мордашку не так противно думать о предстоящей ночи.

Ловлю на себе сочувствующий взгляд продавца.

– Ну и цены у вас. Вообще залупили, – недовольно качает головой Стас.

Продавец пожимает плечами. Мне стыдно, мог и не комментировать.

Испанский стыд. Я не могу от него отделаться.

Михеевский мост – один из самых старых в нашем городе. На облезлых перилах висит дюжина замков-сердечек от новобрачных. Остальные сняли и запретили вешать новые, чтобы мост не разрушался из-за лишней тяжести. Четыре года назад мы со Стасом тоже закрепили похожий замок, только на другом мосту. Мы тогда немного повздорили. Я хотела, чтобы моё имя было написано полностью – Мирослава. Но Стас сказал, что хватит одного длинного имени и заказал надпись с укороченным вариантом. Я смиренно посчитала, что будущему мужу нужно уступать, всё-таки он будет главой семьи. Все перепалки мне тогда казались шуточными, из разряда «милые бранятся – только тешатся». Каждый раз, когда я не соглашалась с ним, Стас устраивал мне игнор, мог промолчать несколько часов.

«Какой ранимый, – думала я. – Тонкая натура».

Первое наше разногласие в браке произошло на второй день после свадьбы. У нас была шикарная свадьба, гуляли два дня. Вечером, после всех брачных торжеств, когда мы вернулись в его квартиру, Стас обиженно спросил, почему я не запостила фотографии с нашего праздника в Инстаграм.

– Чего не делишься с подругами? Ты ведь хотела платье из Италии. Мы его купили, а ты ни одной фотки даже не залила.

– Не успела, – виновато пожимаю плечами я.

– Пусть все увидят. Только сначала покажи мне, чтобы я одобрил, – предупреждает Стас.

– Ох, ты мой цензор, – нежно треплю его за подбородок. Сейчас я грежу брачной ночью, а не социальными сетями. Он настойчиво убирает мою руку и листает фотографии в телефоне.

– Вот эту поставь.

Фото тёмное. Но он на нём и вправду хорош. Даже как будто мускулистее, чем есть на самом деле. Рядом стою я и что-то говорю.

– Не, я тут уродина с открытым ртом. Никому её не покажу.

– Тихо. Не удаляй, – Стас выхватывает телефон у меня из рук. – Перешли мне, я обрежу фотку.

Он обрежет… меня. Вместо слов: «Никакая ты не уродина» или «Ты в любом ракурсе прекрасна».

Устал, наверное, совсем. Глажу его по волосам, обнимаю за плечи, пока он копается в моём телефоне. Жду, когда вспомнит, что там лишь фото, а я – живая – тут, рядом.

Он сделал, как решил, – обрезал. Было обидно, но я виду не подала.

На следующий день мы едем на турбазу.

Аромат шашлыка и дыма пропитывает всё вокруг. Гости, в основном его друзья, немного хмельные, устроились в гамаках и на веранде. Мы с Галкой решили сбежать от шумных мужиков. Устроились на чердаке, прихватив бутылку вина.

– Ну что? Твоя мечта сбылась? – хитро щурится Галка. – Вышла замуж за «самого прекрасного мужчину на свете»?

– Я до сих пор поверить не могу. Как такой нереальный человек стал со мной встречаться, а потом ещё и женился?

– Да, и как ты его заставила? – шутливо удивляется она.

– Я – ведьма, – таинственным голосом шепчу Галке. Мы смеёмся.

– Как вчерашняя бурная ночь?

– Отлично, – отмахиваюсь я.

– Эх. А подробности?

– Всё нормально, – торможу я подругу.

Галка была бы крайне разочарована, если бы узнала, что Стас сказал, что он измотан и хочет спать. Перед ещё одним тяжёлым днём ему надо выспаться.

Вот такая эротическая фантазия.

Я не заметила, когда стала врать Галке. За некоторые слова и поступки Стаса мне было не то что стыдно, но как-то неловко. Тем более рассказать ей, что мой новоиспечённый муж называет её за глаза «озабоченной неудачницей», я никак не могла. Галка любит заигрывать с мужчинами, часто ходит на свидания, но серьёзные отношения у неё не складываются. Места работы Галки меняются с той же скоростью, что и любовники. Я пыталась мягко объяснить Стасу, что так грубо говорить о моей подруге не стоит. Но в целом слабохарактерно соглашалась с ним. Мне даже льстило, что меня он не считал ни гулящей, ни бедовой.

Теперь я понимаю, что уже тогда предала свою подругу.

Довольно скоро Галка отплатит мне той же монетой. Она позвонит, слёзно будет умолять простить её и расскажет, что мой муж изменяет мне с ней. «Разукрашенная макака» и «леди – животный принт», как он её «ласково» называл, была первой любовницей, о которой я узнала. Тёме тогда было всего три месяца. Можно было закатить скандал и уйти. Но куда? К отцу, в компанию к его собутыльникам? К подруге? Галка на эту роль уже не подходила. А других не осталось. Рассосались со временем, Стас не терпел чужих в доме. Закатить скандал и остаться? Глупо.

Галка просила ни слова не говорить Стасу, потому что он приказал ей молчать. Она показала мне фотографии на телефоне, стыдливо спрятав глаза.

– Вот, это он прислал. Сказал, если я тебе что-то брякну – разошлёт всем моим знакомым.

– Ты тут неплохо получилась, – спокойно отреагировала я.

Позы были затейливые. Видно было, как пылко Галка отдавалась… процессу.

– Пожалуйста, не говори ему. Я больше не могу молчать, мы же подруги. Но он не должен знать! Ми-ира, прости…

Я ещё раз взглянула на фото. Голые ляжки, грудь, стекающая в подмышки, кожа зеленоватого оттенка. Цыплёнок табака. Перед прожаркой.

– Плохой свет, надо было при дневном снимать, – добавила я и пообещала, что буду молчать.

Мы встречаемся с Пашей в семь. «Семь» – значимая для меня цифра, седьмого июля у нас со Стасом была свадьба. Пальцы сами нажимают нужные иконки: все файлы/все фото/наша свадьба.

На фото он смотрит на меня нежно, обнимает за талию. Вот, ну вот же. Было в наших отношениях хорошее. Может быть, можно всё исправить? Снова присмотреться друг к другу, воскресить прежние чувства.

Меня трясёт. Размазываю по щекам слёзы. «Развела нюни, сопли на кулак наматываешь», – звучит в моей голове его голос.

Следующий кадр: моя поза не изменилась, я тянусь к нему, прижавшись к плечу. Стас смотрит в кадр с вызовом, довольный собой. Или самодовольный?

На третьем фото он один. Шмыгаю носом – какой он красивый. Нет никого больше, нет других мужчин – только он. Он всё равно лучше других.

Я злюсь на себя, но не выключаю телефон. Рассматриваю фотографии. Передо мной чёрный экран. Наверное, забыла удалить неудачный кадр. Из зеркальной темноты на меня глядит усталая тётя средних лет. Худое лицо, ввалившиеся глаза. Он бросит меня, рано или поздно. Зачем ему это чучело с пустым взглядом? Стас – эстет, любит окружать себя красивыми вещами, и женщина ему нужна такая, чтобы остальные завидовали. Снова на фото муж – сильный, статный, загорелый.

Хватит! Нельзя быть такой примитивной, нельзя скучать по плечам, рукам, короткому ёжику волос, который так бархатисто поддаётся под ладонью.

Клюю себя укорами, пытаюсь скинуть наваждение, но внутри меня рабыня, которая привыкла быть покорной, всё терпеть. Очень трудно, когда разум и чувства не в ладу друг с другом. И всё же я должна справиться.

Как только Тёме дали садик, я вышла на работу. Конечно, не на ту крутую должность, куда устроилась до декрета. Там меня уже никто не ждал.

Но теперь я зарабатываю сама хоть какие-то деньги. Вот ведь смешно… до замужества я и представить не могла таких ощущений, насколько легче дышится, когда у тебя есть возможность купить себе расчёску, ни у кого не выпрашивая наличку.

Как-то мне дали грамоту за добросовестное выполнение обязанностей. И розу подарили. Вроде бы мелочь, а приятно, что ценят, ведь могли и не отметить. Благодарности объявили только двум сотрудникам: мне и Свете из отдела планирования. Ей-то понятно за что. Она трудоголик, каждый день на работе допоздна. И в выходные, бывает, не вылезает из кабинета. А я? Справляюсь, конечно, но даже не знаю, за что меня решили выделить. Может, авансом? Домой не иду, а лечу, настроение – хочется горы свернуть. Представляю, как приеду, приготовлю вкусный ужин. В морозилке лежит кусок мяса, запеку с картошкой – как муж любит.

– Смотри, – радостно сигналю я с порога, размахивая грамотой.

Тёма подбегает, скачет у моих ног. Он не понимает, чему я радуюсь, но смеётся за компанию.

Стас смотрит на сине-белый лист картона ровно две секунды и протягивает мне обратно:

– Ну, нормально. А цветок от кого?

– Так с работы тоже.

– А я думал – поклонник.

«Какой ещё поклонник?»

– Да ну тебя! Смотри! Ты внимательно прочитал? «Награждается Мирослава Александровна за…»

– Прочитал, – обрывает он меня. – Если бы тебе должность получше предложили или зарплату повысили, а так…

– Захотел… не всё сразу. Смотри – сам директор подписал.

– Подумаешь, расплясалась, – фыркает он. – Вот если бы тебе президент подписал, это я понимаю…

Наверное, он прав. Радуюсь, как девчонка, какой-то бумажке.

Настроение опустилось на «ноль», и кулинарный задор куда-то улетучился. Может, макаронами по-флотски обойдёмся?

Когда я была студенткой, мне нравилось читать женские журналы. Обложки пестрели завлекающими заголовками: «Как соблазнить мужчину за 10 минут?», «Как влюбить его в себя на всю жизнь?», «Идеальная жена и любовница – кто она?». Авторы статей, все как один, соглашались, что девушка должна быть нежной, лёгкой на подъём, жизнерадостной и привлекательной. Не давить на мужчину своим плохим настроением, быть феей вдохновения и богиней секса. Я читала между строк – слушайтесь, бойтесь обидеть и разочаровать, иначе – .

Теперь-то я понимаю, какой идиоткой была, что верила этим статьям и красивым картинкам.

Стас постоянно повторял, что у него было много женщин, попадались даже победительницы конкурсов красоты и модели. То, что региональные, он не уточнял. Я чувствовала себя неумехой, с кривыми руками и неидеальным телом, неспособной удовлетворить все его потребности.

– Давай. Сегодня готова?

– Не знаю. Нет.

– Опять нет? Уже полгода «нет». Давай, аккуратно. Ничего с тобой не станет. Говорят, что тёлкам это даже нравится.

Интересно, кто это говорит?

– Давай, зайчик, – прибавляет он.

Я качаю головой.

– Тогда не удивляйся в следующий раз, – мрачно роняет он.

Следующий раз? Я помнила предыдущий. Записала на подкорку всё до мелочей, чтобы не забыть. Это будут мои канаты, за которые я вытяну себя из этой трясины.

Я не только никудышная любовница, но ещё и неумелая хозяйка. Так считает Стас. Иногда он проводит пальцем по какому-нибудь укромному местечку – карнизу или плинтусу – и смотрит долгим взглядом на меня… Чувствую себя ничтожеством. Поэтому я старательно намываю полы, натираю до блеска столы, чищу диваны и кресла. В шкафах на полках – аккуратные стопки белья, на кухне – баночки с надписями. Но мне всё время кажется, что ещё что-то не доделала.

Наткнувшись на заколку под кроватью, я не удивляюсь. Пластмассовый чёрный «крабик». С минуту вспоминаю – может быть, это мой? Просто не помню, как обычно. Да нет, я никогда не собирала волосы такими заколками.

Возможно, хозяйка «крабика» забыла его тут не случайно, может, хотела оставить тайное послание с очевидным смыслом? Потом позже были ещё кружевные стринги, длинные тёмные волосы в постели. Стас даже не утруждался заметать как следует следы. Или оставлял специально, чтобы понаблюдать за моей реакцией?

Но я молчала, чем удивляла саму себя. Странно, но мне не было больно, я даже не чувствовала себя оскорблённой. Наверное, оскорбляться во мне было уже нечему. Моё «я» перестало существовать, превратилось в безмолвную часть Стаса, стало безвольным отростком его организма. Разве нога или рука ревнует своего хозяина к любовницам?

Теоретически я знала, что надо, как все уважающие себя женщины, потребовать объяснений. Или уйти из дома. Первое я сделать боялась, потому что выяснение отношений могло стать лишним поводом ударить меня. А идти мне было некуда. К отцу в пропитую квартиру я Тёму не потащу. Тёма… меня снова и снова накрывало волной вины перед сыном.

С Пашей мы договорились встретиться у бывшего Зоологического музея. Однажды мы ходили туда, когда ещё учились в школе. Разглядывая экспонаты, я зачем-то поспорила с одноклассницей, что совы умеют плавать. Не знаю, что меня дёрнуло сцепиться с Абакумовой. Это было вообще не в моих правилах, и мне вовсе не хотелось вступать в пикировку с Ленкой и что-то доказывать. Но отличница Абакумова всегда старалась доказать своё превосходство и спорила всерьёз. И обязательно на что-нибудь существенное.

Потом, чтобы установить истину, Паша нашёл в интернете какой-то видеоролик, где сова по-настоящему плывет. В итоге я выиграла спор, и Абакумова чуть не отрезала свою шикарную косу.

Она полчаса рыдала, закрывшись в туалете.

– Ну, Ленка, хочешь, я тоже свои волосы отрежу? – я прижималась к дверце кабинки и слышала, как Ленка то всхлипывала, то снова переходила на горький вой.

– Нет. Ты победила! А я проиграла. И должна поплатиться. У-у-у-у.

– Тогда давай сделаем вид, что это мы так пошутили, что разыграли всех?

– Я от своих слов отказаться не могу! У-у-у-у.

– Не плачь, пожалуйста.

– Я свою косу пять лет растила-а-а-а.

Она была вовсе не злой девчонкой, просто немного задавалась. Сейчас Лена – помощник судьи, строит карьеру, классно выглядит. А история с волосами осталась в памяти смешным школьным эпизодом.

И я знаю, что Паша не забыл. Наверное, в школьные годы подросток, словно оголённый провод, искрит и горит, так остро воспринимая всё, что с ним происходит, что эти красочные картинки не затмить новыми впечатлениями взрослой жизни, не растворить болезнями старости.

Помню, мама Паши пекла интересный пирог. Пашка часто вытаскивал кусочки на улицу, и мы, усевшись в теремке на детской площадке, уминали его под незатейливую болтовню. Назывался этот пирог – «утопленник». Там рецепт особенный – тесто перед выпечкой нужно было завернуть в марлю и поместить в кастрюлю с водой. Оно сначала тонет, а потом всплывает. Всплывает…

Мама Стаса пирогов не пекла. Зато его родители иногда устраивали «званые вечера». Ужин традиционно состоял из трёх блюд. Незыблемое правило. Мне всегда было интересно: а что будет, если Ирина Дмитриевна приготовит меньше или больше еды, чем принято? Но она никогда не изменяла правилам. У каждого за ужином было своё место. Во главе дубового стола, покрытого идеально белой скатертью, садился отец Стаса. Рядом – его жена. Мне отвели место через стул от Стаса, объяснив, что соседнее место принадлежит его младшему брату, который сейчас учится за границей. А занимать чужие места в их семье не принято.

Анатолий Егорович для своего возраста выглядел хорошо, лицо у него гладкое, холёное. На нём на удивление мало морщин. Заслуга ли скудной мимики или уколов ботокса, не знаю. Он властно восседал на массивном стуле, как на троне, опираясь обеими руками на стол, и энергично опустошал тарелки. Приём пищи всегда доставлял ему нескрываемое удовольствие: он с треском ломал тонкие куриные косточки, выворачивал сухожилия и смачно работал челюстями. Разговаривать, пока глава семейства не начал беседу, было непозволительно. А говорил он обычно только о себе. Его жена поддакивала и проворно пополняла ему тарелку. Крутилась рядом, как мать-несушка вокруг цыплёнка-переростка.

Я честно старалась их полюбить. Или если не полюбить, то хотя бы ничем не показать своего недовольства. А оно просыпалось каждый раз, когда Анатолий Егорович открывал рот.

– Я в твои годы уже мужиком был, а не вёл себя, как сосунок, – отчитывал он Стаса. – Мужчина с самого начала должен себя правильно поставить…

Порция нравоучений входила в обязательную программу ужина каждый раз, когда всё семейство собиралось за столом.

Слушать разговоры об одном и том же было скучно. Я механически размазывала по тарелке подливу, периодически прикладывая к губам бокал. Спина – струна, весь мой вид – смирение и внимание.

– Соль дай. Я что, через весь стол должен тянуться? – грозно буркает Анатолий Егорович в сторону жены, вгрызаясь в кусок жирной курятины. Ирина Дмитриевна со скоростью олимпийца кидается за фарфоровой солонкой.

– Мира, как ты? На работу устроилась? – поворачивается ко мне хозяин дома, попутно пытаясь достать языком до мяса, застрявшего между зубами.

– Да, – отвечаю односложно. Многословие за этим столом могут расценить как посягательство на роль главного оратора.

– Какая зарплата?

Тактом и вежливостью свёкр не отличается. Как и не считает нужным придерживаться каких-либо норм морали или поведения. Разве только тех, которые установил сам.

– Около тридцати тысяч, – отвечает за меня Стас с извиняющейся ухмылкой.

– Понятно, – на лице Анатолия Егоровича явно читается: «мы ничего другого от неё и не ожидали».

Жду поучений в свою сторону, но он делает театральную паузу, смотрит в свою тарелку, расправляясь ножом и вилкой с очередным куском мяса, и наконец, не поднимая головы, произносит:

– За такие копейки я бы даже с кровати не встал. Но, как мне дед говорил, богатые гонятся за богатством, а бедные за богатыми, – он поворачивается ко мне, подмигивает и начинает захлёбываться смехом над своей шуткой. Ирина Дмитриевна хихикает в платочек. Свёкр тут же переключается на неё: – Вон ещё одна лентяйка, всю жизнь не работает. Чего ты ржёшь? Картошка остыла, иди подогрей.

Думая об Ирине Дмитриевне, я не могла понять, какое чувство во мне преобладает. С одной стороны, было жаль эту состарившуюся раньше своих лет женщину. Всю жизнь она терпела этого вепря. Но то, как она продолжала его обхаживать, выводило меня из себя. Этакая рабыня Изаура со стокгольмским синдромом семидесятого уровня.

Я не могла не сравнивать их семью с нашей. На фоне отца Стас выглядел вполне прилично. Никогда не унижал меня прилюдно. Шутки – не в счет, это же шутки. В конце концов я убедила себя, что поведение моего мужа всецело можно объяснить условиями, в которых он вырос. Он ведь не виноват, что не видел другого примера. Он ещё молодой, может измениться. Я всегда оправдывала Стаса перед самой собой.

Когда муж в первый раз меня ударил, я решилась поговорить с его матерью. Мы вдвоём готовились на кухне к очередному ужину.

– Ирина Дмитриевна, я вот…

Не знаю, как продолжить.

Свекровь колдует над плитой, пробуя подливу, прибавляя и убавляя огонь, подливая масло и нарезая овощи. В воздухе смешались запахи специй, масла и копчёностей. Всё вокруг скворчит, булькает, шипит. Жарко, как в бане.

Разворачиваю хлеб, чтобы порезать.

– Дай сюда. Всё равно не знаешь, как они любят, – Ирина Дмитриевна забирает из моих рук нож.

Стас и его отец в этот момент смотрят хоккей в гостиной. У меня есть время. Нас не услышат.

– Ирина Дмитриевна, послушайте… Стас… Он меня ударил.

Нож зависает в воздухе. Она резко поворачивает голову, в её глазах читается такая ярость и презрение, как будто я только что оскорбила её самыми последними словами.

– Не смей говорить гадости про моего сына! Станислав такого сделать не может, – шипит она. Но я понимаю: она, конечно, знает – ещё как может.

– Это правда, Ирина Дмитриевна.

– Знаешь ли, Мирочка, у каждого правда своя. Истеричные дамы и не до такого довести могут. Наверное, ты сама виновата. Смотри, не сболтни ещё где-нибудь.

– Я только вам сказала. Что мне делать?

– Ничего. Это твой муж! А значит, твой крест, и ты должна его нести. Надо слушаться супруга, а не расстраивать его, не подливать масло в огонь! – её громкий шёпот похож на шипение змеи. – Я своего сына знаю. Характер у него, может, и не сахар. Но к нему нужно найти верный подход. Надо быть ласковой, нежной. Мудрой по-женски. А не орать, чуть что. Со Стасиком можно только по-хорошему. По-другому нельзя.

Я прекрасно уяснила совет. И пыталась быть хорошей, очень старалась. Стас не мог не заметить этого. Но больше не могу. А раз по-другому нельзя, то выход один.

Мы с Тёмой идём по мосту. Ветер задувает холод под пальто, ледяные крупинки скрипят под ногами. Скользко. Одной рукой я держу Тёму, вторую грею в кармане. Пальцами перебираю шуршащие фантики от конфет, которые съел сын. Вечно забываю их выбросить, пока карман не распухнет от бумажек и фольги.

Мост кажется невероятно длинным. Он качается под ногами, хоть и сделан из камня, и извивается, как сюрреалистическая змея на картине Дали.

Я вижу Пашу. Он, как и условились, ждёт меня на нужном месте. Он стоит далеко, но мне кажется, что я поймала его взгляд. Сердце сжалось. Зачем я ввязала его в свои дела? Зачем делаю свидетелем? Зачем решилась на такой поступок? Ответ на вопрос «потому что…» придаёт мне решимости. Я крепче сжимаю руку Тёмы. Всю ночь я вспоминала, вытаскивала на свет из выгребной ямы то, чего старалась не замечать, от чего хотела избавиться, прикрыться маской нормальной семьи. Довольно долго я старалась быть как все, делать вид, что у меня успешный брак. Не признаваться ни себе, ни другим, что то, чего я боялась больше всего на свете, поглотило меня. Это была нелюбовь, которой я страшилась и которую одновременно притягивала всю свою жизнь.

Но я исправлюсь. Тёму он не тронет. Я держу ладошку сына и понимаю, что задуманное – единственный выход. Тёма всё видит, всё понимает. Дети умнее, чутче и лучше нас. И больше мой сын не будет мучиться.

Даже не помню, когда оформилось это решение. Было ли оно внезапным порывом? Когда чаша терпения переполнилась? Что было последней каплей? То, что он снова оттолкнул Тёму? То, что недавно от боли и отвращения меня чуть не стошнило в постели?

Нет, наверное, даже не это. Последней каплей была Вера.

Для садиста чужие страдания такая же пища, как для тигра человек – кусок свежего мяса. У обоих хищников одно желание – обглодать свою жертву.

Только садистам не нужна ваша моментальная смерть. Они любят мучить, наблюдать, как вы корчитесь, извиваетесь, орёте или плачете – главное, чтобы вы страдали. Они высосут из вас все соки прежде, чем нанесут смертоносный удар.

Нет, это не вампиры из сказки. Это люди без стыда и без совести, которые любят самоутверждаться за счёт других. Физическая боль их привлекает даже меньше, чем та, от которой не остаются на коже синяки. Они шинкуют своих жертв моральными пытками, как сало, каждый раз отрезая по тоненькому ломтику. Поначалу вы даже не будете замечать, что от вас убыло. Обидная шуточка, малюсенький укол издёвки, смех над вашими успехами. Многие думают: разве стоит на это обращать внимание? Это же так глупо – реагировать на подобные мелочи. Лучше не заметить и сохранить мир в отношениях. Вот только потом, когда от вас останется лишь прозрачная шкурка, будет поздно и невозможно отмотать назад. Вас просто съедят заживо. Морально. А потом предъявят счёт за то, что ваше мясо было суховато.

Нельзя не отдать им должное: такие персоны имеют отличное чутьё. Они обходят стороной подобных им хищников, из множества вариантов безошибочно выбирают самого подходящего – нежного, ранимого, чувствительного человека, ищущего защиты. Такого даже очаровывать не надо. Его воображение пририсует герою нужные черты. Ловушка захлопнется.

Мира была идеальным образцом. Привлекательная внешне, но очень неуверенная в себе, импульсивная, хрупкая девушка. Просто джек-пот для хищника.

Но на каждого хищника есть охотник.

Заиндевевшее деревянное сиденье покрыто ледяной коркой, пальто прилипает к нему. Я ёжусь, от коленей до бёдер бегут мурашки. В такую промозглую погоду в парке никого, кроме нас. Кутаюсь в воротник, но всё равно не могу согреться.

Паша морщится от колючего ветра, шмыгает носом, не отводит от меня взгляда. Смотрит внимательно и молчит. Ждёт, готовый принять любое объяснение, которое я ему сообщу. Сейчас он мне напоминает Миру. Может, это их и роднит – открытость, способность верить на слово без сомнений и подозрений, умение выслушать и помочь, не выгадывая ничего для себя. Так первоклассники смотрят на учителя, исполненные решимости впитывать каждое слово, как безусловную истину.

Мира всегда старалась в первую очередь замечать положительную сторону человека. Каждому заранее выдавала индульгенцию, любого могла оправдать. Сколько книг о единорогах и прекрасных принцах надо было прочитать, чтобы так беспредельно верить в окружающих? Хотя, наверное, такой надо родиться. Тем не менее Паша и Мира точно выросли из одной песочницы.

К сожалению, по моему опыту, такие близкие по духу люди редко сходятся в пару. Они прекрасные друзья, но до чего-то большего дело почти не доходит. «Противоположности притягиваются» – расхожее выражение, которое часто подтверждается жизнью. Как там у классика? «Волна и камень… Лёд и пламень…»

Ну, почему? Почему всё так несправедливо устроено?

– Меня зовут не Виталина, – начинаю я, помедлив.

– А как? – его голос звучит тихо, но настойчиво.

– Я – Вера, сестра Миры.

– Вера? Та, что уехала из города? – Паша недоверчиво всматривается в моё лицо. Наверное, пытается вспомнить.

Я киваю.

– Зачем вы представились другим именем?

– Так было нужно. Виталина – редкое имя, встречается нечасто. Необходимо было, чтобы ты запомнил его, – объясняю я.

– Для чего?

– Для чего… тут одним словом не обойдёшься. Придётся начать издалека, с детства.

Паша снимает шапку, стряхивает с неё налипший снег, потом начинает методично отщипывать заледенелые комочки с шерстяного ворса. Он не смотрит на меня, но я чувствую, как он весь подобрался, как перед затяжным прыжком.

В кафе пахнет кофе, корицей и апельсинами. В помещении людно, почти все столики заняты. У стойки тоже нет мест. Сразу же становится жарко, нестерпимо хочется скинуть пальто. Мимо проходящий официант кивком головы показывает на столик в затемнённом углу за колонной. То, что надо.

Мне приносят горячий глинтвейн, Паша залпом пьёт американо и заказывает ещё.

Этот Паша ещё не разучился заливаться пунцовым румянцем и робеть в незнакомой обстановке. Если б не знала, где он служит, никогда бы не догадалась. Кажется, он боится посмотреть мне прямо в глаза. Разглядывает меню, нервно смеётся, а потом читает:

– Торт «Буковель».

Я неуверенно улыбаюсь, не понимая, что его так рассмешило.

– У нас недели две назад сообщение было. О девочке лет пяти, её как раз звали Кристина Буковель.

– И что с ней произошло? – спрашиваю я.

– Там такая история. Глупая и забавная одновременно. Позвонила нам женщина, сказала, что не знает, как поступить. В местном секонд-хенде была распродажа – день самых больших скидок. Вот подъехали они с мужем к зданию и увидели такую картину. Женщина с мужчиной выскочили из магазина счастливые, что урвали кучу барахла за копейки, загрузились в машину и уехали. А через минуту оттуда же выбежала растерянная девочка, но машина уже за угол повернуть успела. Это были родители этой Кристины, представляете? Такие довольные были, что о ребёнке собственном забыли. Что за люди?! Хорошо, эта женщина девочку успокоила и догадалась позвонить нам. Послали туда патруль.

– Девочку-то потом вернули?

– Вернули, конечно, – кивнул Паша. – Давайте я вам этот торт закажу?

Мне приносят ровную пирамидку из трёх видов шоколада.

Пока я рассматриваю, с какого края приступить к угощению, Паша снова возвращается к нашему разговору. На лбу появляется морщина.

– Значит, вы совсем не общались с Мирой всё это время?

– Нет. Года два назад у Вани был рейс. Маршрут проходил мимо нашего города, ну я и упросила его взять меня с собой. Я работаю копирайтером и могу позволить себе сорваться с насиженного места в любой момент. Удалённая работа имеет свои бонусы.

Мне тогда необходимо было сменить обстановку. Я не находила себе места, была морально раздавлена – очередная попытка ЭКО не удалась. Винила всех подряд, в том числе и врачей. Но в глубине души понимала – они тут ни при чём. Дело было в моем организме, который наказывал сам себя. Я даже в церковь ходила, батюшка посоветовал съездить к родным, попросить прощения за то, что исчезла, сбежала, как собачка, оборвавшая поводок. Хотя и поводка не было, со свободного выгула удрала.

Тяжело было возвращаться обратно. Ещё не забылась гнетущая обстановка, когда вечерами отец глушил водку на балконе, мать молчаливым истуканом смотрела в стену, а Мира писала на кухне, низко склонившись над тетрадями. До сих пор это стоит перед глазами, когда вспоминаю дом, хотя столько лет уже прошло.

В родном городе я нашла только отца. Он теперь живёт с каким-то приятелем в полуразвалившемся доме.

Папа не был похож на того, каким я его помнила. Лицо расплылось, опухло, будто его накачали водой. Глаза стали тоже какие-то тусклые. Он обесцветился, как линялое бельё после стирки. Конечно, я подозревала, что отец окончательно сопьётся. Но представлять и увидеть на самом деле – большая разница. Почему-то я почувствовала облегчение от того, что он был один. Встречи с Мирой и мамой я боялась. Отец обрадовался, он никогда не помнил ни зла, ни обид. Мира в этом в него пошла. Он рассказал, что мама умерла. Заболела и очень быстро сгорела, за какие-то три месяца. Не хотела бороться. А Мира замужем. Но она совсем не навещает его.

Новость о том, что матери нет, я восприняла спокойно. Она умерла для меня тогда, когда перестала разговаривать с нами. Это уже не была наша нежная, кокетливая мама. Осталась только оболочка, бездушное существо в облике человека. Нельзя плохо говорить об усопших, но это же правда, что мы стали ей безразличны. Любить того, кому до тебя совсем нет дела, – очень трудно. Когда это мама – особенно обидно.

А Мира… Мне хотелось узнать о ней как можно больше, но я очень боялась с ней увидеться – вдруг она меня оттолкнёт?

В тот раз я не стала искать встречи с сестрой, хоть отец и назвал её адрес. Не увиделась я с ней и в следующий раз, когда приехала к отцу. Я чувствовала себя предательницей, ведь оставила Миру в ужасной обстановке. Одну. Как она воспримет меня теперь? Не затаила ли злобу? Нужна ли Мире в её новой жизни старшая сестра?

Полгода назад я всё-таки решилась, подкараулила сестру на детской площадке. Мне не понадобилось много времени, чтобы вычислить её из группы молодых мам. Я долго наблюдала за ней со стороны, не решаясь подойти. Она так весело смеялась, когда играла с сыном в снежки, катала его на санках. Мне было радостно видеть, что она счастлива, что прошлое никак не отразилось на её жизни.

Но это была лишь видимость. Картинка из глянцевого журнала.

– Мира, – осторожно позвала я.

Сестра берёт сына за руку и поворачивается в мою сторону. Щёки зарумянились от мороза, глаза искрятся. Она выросла красавицей. Из приоткрытых губ вырываются облачка пара. Яркие лучи играют в выбившихся из-под шапки волосах.

– Это вы меня позвали?

Неужели я так изменилась, что родная сестра не узнаёт? Видимо, то, чего я не замечаю в отражении, делает меня совсем другим человеком. Старость не выпрыгивает из-за угла, как чёртик из табакерки, она по миллиметру, морщинка за морщинкой, отвоёвывает человека у молодости.

– Мира, – я не могу произнести больше ни слова.

Сестра тихонько вскрикивает, хватает в охапку протестующего сына и быстрыми шагами направляется ко мне.

– Ты приехала! – солнце искрится в её глазах.

Узнала!

– Вера! Как ты? Откуда? Где ты сейчас живёшь? Я так рада, что ты здесь! – она засыпает меня вопросами, голос звенит, в нём нет никакой обиды, только удивление и ликование. Всё, чего я боялась, оказалось только моими страхами.

– А это Тёма! Мой сын. Тёма, смотри, это твоя тётя. Тётя Вера. Познакомься, – щебечет Мира. Тёма протягивает мне холодную ладошку. Мира улыбается: – Давай покажем тёте, где мы живём. Тут рядом, идём. Ой, как же ты замерзла. Ты чего так легко одета? Я дам тебе свою тёплую куртку или шубу, в общем, выберешь, что понравится. У нас морозы ого-го! Да ты же помнишь, наверное. Или уже забыла?

У неё прекрасная квартира. В новом доме. Сын – чудный карапуз.

– Ты посиди, погрейся, я сейчас, только Тёму переодену, – Мира уводит сына в детскую.

Я усаживаюсь на диван, тону в бесчисленных подушках. Здесь уютно. Напротив меня огромные панорамные окна, наполняющие комнату мягким оранжевым светом морозного дня. Внизу утонул в пепельной дымке город, в котором я родилась, из которого сбежала и не надеялась больше вернуться. Однако он принял меня куда радушнее, чем я ожидала. Отсюда видно кирпичное здание старого кинотеатра, там я впервые поцеловалась. Музыкальная школа. Я проходила туда один год, мечтая стать гитаристкой, но сольфеджио по субботам быстро выбило из меня эту блажь. Вдали пыхтят белым дымом пузатые ТЭЦ. Раньше они были на краю города, а теперь следом за ними вырос новый микрорайон с высоченными многоэтажками.

Я успокоилась, размякла в тепле. Мне стало хорошо и спокойно. Я бы хотела остановить этот момент, как кадр на киноплёнке. Думать, что вроде бы всё сложилось у нас с сестрой хорошо. Живём, и не хуже других. Такой вот хеппи-энд.

– А твой муж, кто он? – спрашиваю я Миру, наслаждаясь принесённым ею кофе.

– Он занимается венчурным финансированием.

– Чем? Ты чего ругаешься? Я таких слов не знаю.

Но Мира серьёзна, говорит ещё тише:

– У него своя фирма.

– Ну, не бездельничает, и то хорошо, – я поглаживаю бархатистую обивку подлокотника.

Мира не реагирует на мои шутки. При упоминании мужа она потухла, будто внутри у неё выключили свет.

– А зовут его как?

– Стас. Станислав Зверев.

Стас! Комната плывёт и вибрирует, будто мы вдруг очутились под водой. Я переспрашиваю, как его зовут, правильно ли я услышала, сколько ему лет? Складываю в уме года и цифры. Мне хочется, чтобы это было дурацким совпадением. Вдруг он полный тёзка, но маленький и щуплый, а не тот высокий качок, которого я знала? Но жизнь – жестокий сценарист. К моему ужасу, это оказывается тот самый Стас.

Током прошибает мысль: знает ли Мира обо мне и Стасе?

– И как вы живёте? – осторожно спрашиваю я. Не надо торопиться с предположениями и выводами.

Всё-таки это муж Миры. Она его выбрала. Возможно, он остепенился, повзрослел, изменился.

– Нормально, – пожимает плечами сестра. – Как все живут, – дарит мне родную улыбку Мира. Я сразу вспоминаю девочку, пропадавшую за уроками. Девочку, которая во мне нуждалась, а я от неё сбежала.

– Он тебя не обижает? – вполголоса интересуюсь я.

– Ну… все ссорятся. И у нас бывает. Так со мной же сложно.

– И что ты делаешь? Зацеловываешь до отрыжки или слишком крепко обнимаешь?

– Да ору что-то. Даже не знаю зачем. Знаешь, иногда накатывает, сама не своя становлюсь. Может быть, гормоны шалят? Затянувшаяся послеродовая депрессия, наверное.

Брови, сложившиеся домиком, делают заметными мелкие морщинки у неё на лбу.

Наша бабушка Саша, папина мама, умерла в год, когда родилась Мира. Жаль, что сестра её не знала, заботливая была бабушка, говорливая. Мне интересно было крутиться рядом с ней. Речь бабули была щедро напичкана пословицами и поговорками, как праздничная пасха изюмом. Бабушка Саша часто приговаривала: «Баба плачет, когда муж по-женски не бачит», «Муж не пьёт, не бьёт, а баба ревёт». У неё, видимо, были свои счёты с мужским полом. Хотя сына своего она очень любила. В общем, в каждой её присказке мужчина был виновником женских бед. Я тогда мало что понимала, но для себя уяснила: просто так, без причины, женщина не будет лить слёз.

Я не расспрашиваю больше. Мне хочется вернуть ту Миру, которую я встретила на детской площадке час назад.

Рассказываю про Ваню, про наш дом, про кусты крыжовника, которые прижились под окном, и про нашу любимую трёхцветную кошку Малашку.

И она возвращается. Губы складываются в открытую улыбку, глаза сияют. Радуется, что Иван у меня хозяйственный да заботливый.

– Мира, прости меня. Знай, ты всегда можешь со мной поделиться всем, что тебя волнует.

– А ты больше не сбежишь?

Тонкая игла… в сердечную мышцу. Инъекция вины. Но я понимаю, она не хотела меня задеть. Простодушно высказывает свои опасения.

– Нет, я теперь всегда буду рядом. Запиши мой телефон, будем созваниваться.

Она колеблется. Резко встает, подходит к комоду, долго роется в ящике в поисках ручки.

– Или дай свой, я запишу.

– Не надо записывать мой, – протестует Мира.

Я мысленно перебираю, чем могла её обидеть, раз она больше не хочет со мной разговаривать даже по телефону. Неужели я так обманулась? Растаяла, как желе, от тёплого приёма. Совсем забыла, что Мира имеет веское основание не общаться со мной и вообще выставить за дверь.

Мира снова сникает, виновато поднимает на меня глаза.

– Он слушает мои разговоры, – негромко поясняет она.

– Кто? – я не сразу понимаю, о чём идет речь.

– Стас.

– Зверев? Твой муж слушает, о чём ты говоришь по телефону?

– Ну да. Хотя я почти ни с кем уже не общаюсь, – добавляет она. – И в дом не приглашаю, он этого не любит. Так что ни подруг, ни коллег не осталось. Очень редко если кто позвонит.

Возмущение сжимает мне горло.

– И ты так спокойно на это смотришь? – взрываюсь я.

– Он объясняет, что это для моей же пользы. Я часто забываю важные вещи. А так он может быть в курсе всего, что со мной происходит, – оправдывается Мира.

– Это какой-то бред. Ты с ума сошла? Кто слушает чужие разговоры? Это же просто непорядочно! – Вижу, что она искренне не понимает моего негодования.

– Стас считает, что так правильно. У нас не должно быть никаких тайн друг от друга. Мы же семья, – объясняет Мира. Как будто заученный абзац из учебника читает.

Я хватаю ртом воздух, пытаясь не искрить.

– Ты считаешь, что это нормально?

– Я не знаю. Стас говорит, что так надо.

– А ты сама что думаешь по этому поводу?

Мира молчит, отвернулась к окну.

– Ну, вот ты!.. Ты слушаешь его разговоры, читаешь переписки? – напираю я, пытаясь пробиться к её самолюбию.

– Нет. У него телефон на пароле.

– А твой? На пароле?

– Да, Стас его сам установил.

Меня так и подмывает выругаться. Блаженная она, что ли? Но я сдерживаюсь.

– Какой-то перекос, не чувствуешь?

– Я ему доверяю, – в её глазах блеснуло что-то незнакомое. Не агрессивное, но я сразу улавливаю, что мои вопросы раздражают её.

Мне не хочется ссориться с сестрой в первый день нашей встречи после такой долгой разлуки.

– Ладно. Это ваша семья, вам решать, какие в ней правила.

Мира сразу оттаивает:

– Просто… он старше, он – мужчина, лучше меня в жизни разбирается. И я привыкла во всём на него полагаться. Разве можно сомневаться в собственном муже?

Пропускаю мимо ушей её пассаж преданной жены и говорю:

– Давай купим тебе другой телефон и новую симку, обычной звонилки хватит, – предлагаю я. – А то как же? Я уеду и даже позвонить тебе не смогу? Неизвестно, когда у Вани следующий рейс будет.

Сестра согласно кивает, но потом опускает голову, что-то её смущает.

– Я как куплю новый, сразу напишу тебе или позвоню, – обещает Мира.

– Так пойдём, купим завтра. А ещё лучше – давай прямо сейчас. Покорми Тёму – и вперёд. Тут у вас салон в соседнем доме, я видела.

Мира прикусывает губу.

– Ну чего? – не выдерживаю я.

– Я не могу.

– Тёме спать пора? – не понимаю причину её смятения.

– Я не могу сейчас купить телефон, – Мира вздыхает, глядит прямо на меня, будто хочет, чтобы я сама догадалась.

И до меня внезапно доходит.

– У тебя нет денег? – шепчу я.

Её лицо пылает, а глаза виноватые, как у нашкодившей собаки. Мне кажется, я слышу, как стучит её сердце. Кожей чувствую её стыд.

– Я не умею тратить деньги. Стас говорит, если мне дать миллион, я уже через полгода без трусов ходить буду… Напокупаю всякой ерунды. Он считает, что все женщины – транжиры. А я – вообще клинический случай.

– Подожди. Что ты хочешь сказать? Ты ходишь на работу, твой муж работает… и при этом у тебя нет денег? Никаких?

– Моя карточка зарплатная у Стаса.

– Почему?

– Я же говорю. Не умею я с деньгами обращаться. Так надёжнее, – она отводит глаза. – Да и должна я.

Чувствую, как замираю всем телом.

– Я же два года не работала. В декрете, – тихо поясняет Мира. – Выходит, в долг жила. Вроде как в бюджет семьи ничего не приносила.

Я хмурюсь, силясь переварить, что она только что выдала.

– А ничего, что ты сына принесла из роддома? – я произношу это медленно, почти по слогам, чтобы не крикнуть.

– Ну, мы же ели всё это время, другие траты были. Стас сказал: это справедливо, что пока моими средствами будет распоряжаться он. Содержал всё-таки нас два года.

Я закипаю. Меня распирает от негодования. Не знаю, от чего меня воротит больше: от поведения Стаса или от тихого смирения и принятия этой абсурдной ситуации сестрой.

Мира глядит на меня с опаской. Выдыхаю. Стараюсь расслабить мышцы шеи, массирую себе затылок. Всегда помогало.

– Так. Я куплю тебе телефон. Не волнуйся, возьму недорогой, – перекрикиваю я её протесты: «Нет, не надо! Я сама! Попозже! Вера, ты не должна на меня тратиться!»

Мне вспоминается, как Стас заставлял меня собирать чеки, скрупулезно записывал расходы, журил за ненужные, по его мнению, траты. Он не изменился. И скорее всего, его жадность и тяга к домострою только разрослись, как непролазные джунгли.

– Дать тебе денег? – спрашиваю я.

Она решительно отказывается, будто я предложила ей затянуться «косяком».

Ухожу от них с тяжелым сердцем. Боже! Мира, как тебя угораздило так вляпаться?!

Это я виновата! Я её оставила. Теперь мне необходимо исправить эту ошибку. Мира, я вытащу тебя из этой гнилостной ямы. Ты начнёшь улыбаться не вопреки, а от…

На следующий день я притащила ей кнопочный «Сименс». Мы условились, что Мира якобы запишется на массаж. В эти дни мы будем созваниваться. По телефону Мира была более разговорчива и откровенна. С каждым разом я узнавала всё новые подробности их семейной жизни. Признаюсь, хоть я и знала, что собой представляет Стас, но в кое-какие моменты даже мне не верилось. Потом, поразмыслив, понимала, что врать сестре было незачем. От жалости к Мире у меня внутри всё скручивалось в тугую пружину. Чтобы сохранить голову холодной, я представляла, что говорю не со своей сестрой. Просто с девушкой, у которой жизненные трудности. Так было легче сдерживать свои эмоции.

Как ни странно, Мира никогда не плакала. Спокойно рассказывала, как Стас над ней издевался. Вернее, для неё это было обычными отношениями, семейными притирками, она могла это как угодно назвать. И даже удивлялась, что меня это злило и ужасало. Для неё это было в порядке вещей. Как только я начинала возмущаться, она вставала на защиту Стаса.

– Но ведь он ничего мне не сломал. Некоторые женщины с фингалами ходят. Кого-то до смерти забивают, ножами режут. У меня ведь не так, – отвечала она на мои гневные возгласы.

«Разве это насилие? Жена должна исполнять свой супружеский долг».

«Вот вчера… У меня закончились духи, и он дал мне деньги на новые. Я купила… не те, которые хотела, подешевле, но тоже приятные».

Даже не хочу думать о том, чего ей это стоило. Из рассказов Миры я уже знала о системе наказаний и натурального обмена в их семье.

Я сжимала свой телефон до боли в пальцах.

Но её настроение мгновенно менялось, когда я поднимала тему развода. Я не давила, не приказывала ей уйти, мне хотелось, чтобы она хотя бы подумала о таком варианте. Мира замыкалась, не желая обсуждать этот вопрос.

Сама я другого выхода не видела. Оставаться с этим человеком ей было нельзя – опасно для здоровья, да и для жизни.

В то же время меня грызли сомнения: имею ли я право навязывать своё мнение, подсказывать ей, что делать. Ведь благими намерениями… Кто я такая? Вдруг её семью ещё можно сохранить? Тем не менее чем больше я узнавала про заведённые Стасом порядки, тем сильнее убеждалась: если Мира не уйдёт от него – с ней может произойти трагедия.

Во мне крепла уверенность, что я должна её спасти, взять на себя ответственность за её судьбу. Один раз я уже наплевала на неё. Если я и теперь ничего не сделаю, то потом сожру себя изнутри.

И я придумала выход. Абсурдный, странный, но, как мне казалось, единственно верный. Во всяком случае, ничего лучшего мне в голову не пришло.

Со временем Мира стала чаще соглашаться, что их отношения со Стасом нельзя назвать здоровыми. Она уже не сопела в трубку, услышав слово «развод».

Но я понимала, что она ещё не готова. Её вера в то, что она поступит правильно, уйдя от мужа, была очень хрупкой. Одно доброе слово Стаса, обращённое к ней, – и Мира начинала сомневаться. Её будто на качелях качало. Эмоциональных. Видимо, этот урод обладал хорошей интуицией. Как только Мира утвердилась в своих намерениях, он сразу почувствовал изменения в жене. И сменил тактику. Месяц назад Мира радостно рассказала, как у них всё наладилось, что они больше не ругаются по мелочам. Стас ласков, внимателен и в субботу даже приготовил ей ужин – своё любимое блюдо.

Меня обескуражила её бесхитростная радость, щенячий восторг от запечённой картошки с мясом.

Стоило Стасу повести себя по-человечески, Миру каждый раз будто обновляли, меняя программное обеспечение, стирались лишние файлы.

И я не выдержала.

– Мы со Стасом встречались, – я произношу это внезапно и так буднично, что Мира даже не понимает, о чём речь.

– Ты виделась со Стасом? Когда?

– Нет. Мы с ним были в отношениях, когда мне было 17 лет. Это к нему я из дома сбежала.

Пауза. В мобильном – тишина. Наконец Мира выдавливает:

– Это правда? Ты у него жила? Он мне не говорил.

– Да, он вряд ли как-то нас с тобой соотносит. Думаю, даже не подозревает, что ты моя сестра.

– Вот это да. Вера, ты была такая маленькая…

Такой реакции я не ожидала.

– Ты же ещё школьницей была…

Я представляю её печальное напряжённое лицо.

Об одном я не говорю. Этот небольшой эпизод в своей истории я оставлю только для себя. Нерождённый ребенок, аборт в семнадцать – Мире незачем знать. Она станет жалеть меня ещё больше.

– Знаешь, они сегодня с Тёмой так хорошо играли, целый час возились с конструктором, – тихо роняет она.

В чём она пытается меня убедить?

Странно, что Миру удивляют обычные, нормальные вещи. Отец, играющий с сыном, даже не с приёмным или чужим, со своим ребёнком – эка невидаль! Но Мира испытывает чувство благодарности к Стасу за то, что он уделил время сыну. О, май гад!

– Я вот думаю… Вера, мальчику всё-таки нужен отец. Я не могу лишить его мужского воспитания. И не хочу, чтобы Тёма рос в неполноценной семье.

Опять двадцать пять! Как ей поставить мозги на место? Неполноценная семья! Разве семью, где один унижает второго, можно назвать полноценной? Да и что это за ярлыки? Полноценным бывает обед или там… отдых. А семья для ребёнка может быть со здоровой атмосферой или уродующей психику больными отношениями.

– Ты хочешь, чтобы сын вырос таким же жестоким и бессердечным, как отец? Неспособным ни на любовь, ни на уважение? – я не могу уже сдерживать себя. – Безразличным к чужим проблемам нарциссом и эгоистом? Такого мужского воспитания ты хочешь? Первым делом ребёнок берёт пример с родителей. Чему он от Стаса научится?

– Почему ты думаешь, что он станет таким? – слабо отбивается Мира. – Да и вообще, Стас тоже не такой.

Во мне поднимается клокочущий гнев. Всё, моё терпение закончилось!

– Твой Стас… твой Стас облегчённо выдохнул, когда я, малолетняя дура, поскакала на аборт!

Снова пауза. Ещё более долгая.

– Что ты имеешь в виду? – лепечет Мира.

– То и имею! Я забеременела. Он обвинил меня, что я это подстроила, – бессильная злоба застилает мне глаза. Я злюсь на себя за беспечность, на Стаса, на Миру, потому что она не слышит меня, не осознает, как коверкает себе жизнь.

– Неправда. Скажи, что ты это придумала сейчас. Специально, – со слезами в голосе требует она.

Это слишком больно слышать. На меня обрушивается внезапная усталость. Будто кривая линия на мониторе больного сменяется ровной полосой.

– Ты можешь мне не верить, но я никогда не стала бы тебе врать, – я роняю телефон из рук…

Через несколько дней Мира позвонила мне сама. Она произносила слова, как робот, тускло, односложно:

– Я спросила его. О тебе.

– Нет! Мира, зачем ты с ним меня обсуждала? – я вскочила со стула, перевернув тарелку с лапшой.

– Мне нужно было знать, – тихо ответила она.

– И что, ты прямо в лоб его спросила?

– Да. Почти. Он отрицал, как обычно. Сказал, что у меня паранойя, что пора к врачу обращаться, слишком странные мысли приходят в мою головку. И никаких беременных девушек он не знал.

– Чего и следовало ожидать, – фыркаю я.

– Потом я назвала твоё имя. Он стал кричать, что это сплетни, выпытывать, откуда я знаю. Но я нас не выдала. Сказала, что город небольшой, тут мало что удаётся утаить. Мне хотелось его помучить. За то, что столько лет молчал, никогда не рассказывал и признался не сразу. Я сказала, что зря он тебя не остановил, возможно, сейчас у него была бы дочь, которую он хотел. Он ответил, что я и тут не смогла оправдать ожидания. А я брякнула, что передам сыну, что его появлению на свет отец не рад. В общем, слово за слово… Ну а потом…

– Он тебя ударил? Мира, он снова тебя бил?

– Я разозлила его. Не надо было такое говорить. Сама виновата.

Позже Мира призналась, что он швырнул её на пол и пинал. Потом сам отвез в травмпункт, чтобы проверить, не сломаны ли ребра. Аттракцион небывалой щедрости.

Мне больше не пришлось уговаривать её на разрыв со Стасом. Я решила – пора. Пора осуществлять мой план.

И появилась Виталина.

В начале марта я вышла в отпуск, приехала в город и сняла себе квартирку у парка Победы. Ваня уехал в очередной рейс до Кандалакши и должен был через десять дней проезжать мимо.

Мы обе достаточно хорошо знали Стаса, чтобы понимать, что просто так он Миру не отпустит. Тем более с ребёнком. Договориться с ним было бы невозможно, потому что всегда существовало только его мнение, самое правильное, самое главное. У таких, как он, не развито чувство сострадания, бесполезно увещевать их, взывать к совести и пониманию. Пока он ни о чём не догадывался, надо было действовать.

Я перебирала разные варианты. Можно было перевезти вещи Миры, пока Стас был на работе, спрятать сестру с Тёмой у меня дома в Подмосковье. Но тогда бы он стал искать их. И, скорее всего, нашел бы. Обвинил бы её, что пыталась украсть сына. Вся его ярость обрушилась бы на жену-беглянку. Мира могла не выдержать.

Возможно, она даже расценила бы такое поведение как проявление любви. Потом бы ещё покаялась за нерадивое поведение.

Нет, нужно было действовать хитрее. Мира и Тёма должны были не просто сбежать. Я решила, что им надо исчезнуть. Или даже – умереть.

Помню, как мне в первый раз дали её подержать на руках. Тугой батон из пелёнки, в котором кривится маленькое красное личико. Она быстро успокоилась. Засопела крошечным носиком. Когда держишь младенца, мир перестаёт казаться страшным. Он по-прежнему огромный и опасный, но ты становишься сильней. Потому что теперь ты – целый мир для новорождённого. Твоим рукам доверили новую жизнь, и, значит, ты куда выносливее, чем думаешь.

Вот и сейчас… я испытывала подобное забытое чувство, я чувствовала ответственность за сестру и должна была вывести её из темноты на свет. Ведь никто, кроме меня, не мог помочь Мире, а её собственная воля была настолько подавлена, что ей не хватало решимости.

Я придумала план.

Нам надо было убедить окружающих, что человек спрыгнул с моста. Но как? Наверное, необходимо найти очевидцев, которые дадут показания. И важно, чтобы свидетели верили в то, что они говорят.

Выбор пал на тебя.

В первый раз Виталина позвонила тебе и сообщила, что горит ларёк. Я тут, конечно, ступила немного… Но что сделано, то сделано. Мы не сразу до тебя дозвонились. Сначала ответила девушка, потом какой-то капитан Мишин. Пришлось два раза сбрасывать звонок.

Я даже растерялась, когда ты наконец ответил и представился. Заволновалась и перепутала, что должна сказать. С перепугу ляпнула, что ларёк не разрисовали, а подожгли. В итоге пришлось заплатить пару косарей каким-то мальчишкам, шатающимся по округе, за то, чтобы они не рисовали граффити, как было запланировано, а развели огонь под крыльцом ларька с армянской выпечкой.

– Грузинской, – поправляет меня Паша.

– Вот. Тебе хорошо знаком этот ларёк. Ты не мог не заметить и того, что сообщение обогнало преступление на двое суток. Паша, ты ведь веришь в мистику?

Он смущённо прочищает горло, откашливается:

– В смысле? Я вообще-то в магов и фей не верю.

– Правильно. Возраст уже не тот. Но Мира мне рассказала, что в детстве ты верил в привидений, перед контрольными в школе съедал цветок герани и соблюдал кучу суеверий, которые должны были помочь тебе справиться с разными сложностями. Даже рассказала историю, как ты чёрного кота два квартала преследовал.

– Какого кота?

– Ну, в школе ещё. Вы на контрольную торопились. И вам дорогу чёрный кот перешёл. Забыл, что ли? Ты схватил Миру за руку и побежал коту наперерез. Хотел ему в отместку дорогу перейти, чтобы разрушить действие приметы. А кот вас увидел и дал дёру. Вы за ним гнались, пока в итоге не загнали в угол. Потом торжественно прошествовали перед ним и рванули в школу. К звонку на урок не успели. Но учитель заболел, и контрольную отменили. Так что ваше опоздание никто не заметил. А ты потом уверял, что, если б кота не догнали, не исправили бы судьбу, тогда бы точно учитель пришёл, а вас бы наказали.

– Вспомнили тоже.

– Все мы родом из детства.

– Вообще-то в полиции много кто суеверный, – выпрямил спину Паша. – Патрульным, например, не желают спокойного дежурства. Иначе обязательно случится какой-нибудь форс-мажор: или сумасшедший с ружьем по улице будет разгуливать, или медведь из леса в город забредёт. В общем, стоит только сказать, пусть у тебя сегодня будет спокойная смена, так точно приключится какой-нибудь трэш.

– Вот нам и нужна была твоя мнительность, и ты не подвел. Признайся, после второго звонка Виталины ты уже ждал, что на Михеевском мосту что-то произойдет?

– Я всё равно не понимаю, зачем я вам был нужен.

– Во-первых, вынести вещи Миры из дома и спрятать их на время в ячейке.

– Она не могла это сделать сама или попросить тебя?

– Нет. Каждый шаг Миры отслеживался. Даже на массаж она ходила по-настоящему, вставала у кабинета врача и вместо сеансов разговаривала со мной. Я не успевала забрать её вещи в этот день. И потом, мне тяжёлое поднимать нельзя. Решено было попросить тебя. Но на этом твоя роль не заканчивалась.

Ваня должен был приехать в город с утра. Но на окружном шоссе он попал в пробку и отклонялся от графика часа на полтора. Я нервничала. Если Ваня не успеет к назначенному времени, весь план провалится.

– Ваня – это ваш муж?

– Да, тот, что гоняет фуры по стране. Не представляешь, сколько мне пришлось его уговаривать проехать по жилому кварталу! Но когда он узнал, ради чего я так настаиваю, то согласился. Итак, ты, как и договаривались, уже стоял на нужном месте. Мост отлично просматривался с твоей точки. За день до этого я пробежалась по маршруту, чтобы убедиться, что ты увидишь всё, как полагается.

Мира надела самое яркое пальто, чтобы ты заметил её издалека. Я стояла, спрятавшись за углом дома, и ждала своей очереди. Ваня позвонил, что подъезжает. Мира и Тёма пошли по мосту. Кажется, она даже помахала тебе оттуда.

Паша кивает. Его лицо напряжено, видно, что он пытается уместить всё это в голове.

– Потом на мосту появился Ваня на своей многоножке. Так я называю его машину, её вишнёвый кузов напоминает мне голову насекомого.

Машина заслонила тебе Миру, и ты не мог видеть, как она выкинула в реку телефон, шапку и шарф, как Ваня открыл пассажирскую дверь, как Мира протянула ему Тёму, а потом забралась в машину сама. Они проделали это очень быстро, это заняло времени меньше, чем я рассказываю.

А дальше на мост, или, можно сказать, на подмостки, вышла я. Пришлось для маскировки напялить платок и очки. Всё-таки мы с Мирой сёстры, и я боялась, что ты можешь что-то заподозрить. Но ты был в шоке. Мы на это и рассчитывали. Тогда я поверила в то, что у нас всё может получиться.

– Ты хочешь сказать, что Мира не прыгала с моста? – Паша перестаёт выкать.

– Да, они с Тёмой сейчас в той квартире, которую я снимаю.

Паша неловко вскидывает руку ко лбу, нечаянно задевая локтем парня в наушниках, проходящего мимо. Сколько же здесь народу! Как будто весь город набился в одно кафе.

– Она живая?! И Тёма! Выходит, они не падали с моста?!

Мне хочется, чтобы он говорил тише. Блондинка, сидящая по соседству, повернулась и с любопытством посмотрела на нас.

– Да нет же, говорю.

Паша шумно выдыхает. Трёт лоб и глупо улыбается. Но потом будто что-то вспоминает и внезапно хмурится:

– Вы меня разыграли?!

– Нет, не тебя. Но и тебя тоже. Так получилось. Иначе как заставить всех думать, что человек погиб? И главное, чтобы Стас поверил и не искал Миру.

Надо было организовать очевидцев. Я могла бы сама дать показания, но в паспорте у меня такая же фамилия, что и у сестры. Мы обе остались при девичьих. Полиция сразу бы заметила это. Нанять свидетелей рискованно, да и кто бы согласился? Важно, чтобы свидетель верил в то, что говорит. Ты поверил.

– Получается, что я соврал. Я написал то, чего не видел. Как вы могли так подставить меня?!

– У нас не было другого выхода. Я уверена, если бы мы это не устроили, Мира бы погибла на самом деле.

– Почему она не обратилась в полицию? Не сняла побои?

– Много ли ты знаешь случаев, когда сажали мужей, мучающих своих жён? Да ещё если мужик с деньгами? Были на твоей памяти такие прецеденты, Паша?

– Я только регистрирую сообщения, а не раскрываю их, – он хмурится, потом резко меняется в лице. – Но ведь из-за вас погиб человек. Стас! Он не вынес того, что его семьи больше нет. Если бы не весь этот цирк, здоровый мужик не сиганул бы из окна.

– Здоровый мужик? – я слышу свой голос, будто со стороны.

Ну да… здоровый. Успешный, образованный, спортивный, в самом расцвете сил. Вот как воспринимают Стаса другие люди.

– Ты думаешь, он страдал? Не мог пережить потерю?

– Я разговаривал с ним. Вообще-то он не был похож на убитого горем человека, но некоторые люди умеют хорошо скрывать свои чувства.

Я напрягаюсь всем телом:

– Когда ты с ним разговаривал?

– Приходил после того, как Мира, ну это… после случившегося.

– И о чём вы говорили? – я пытаюсь не выдать своего волнения. В ушах шумит кровь. – Ты рассказал, что Мира приходила к тебе?

– Нет… конечно, нет. Просто расспрашивал о Мире, о том, как они жили. Ну, вроде как сведения собирал для расследования.

– И всё?

Паша, Паша… что же ты такое сказал, что Стас догадался?

– Вспоминай. Что ты ещё сделал или сказал тогда? – требую я.

Паша не ожидает от меня такого напора. Он колеблется:

– Ну… я…. Мира у меня браслет забыла, я хотел вернуть чужое и просто кинул его в один из ящиков.

Вот! Вот почему Стас заподозрил неладное. От природы педантичный, до оскомины аккуратный. Он, конечно, заметил, что вещь лежит не на своём месте. Потом, вероятно, позвонил нашему отцу. А старый, ни о чём не подозревая, надиктовал мой номер.

– О чём вы задумались? – спрашивает Паша.

– О Стасе.

– Вы жалеете его?

– Поверь мне, он не переживал из-за случившегося.

– Да откуда вам знать? – не понимает Паша.

Я резко встаю из-за стола и иду к стойке, чтобы расплатиться.

– Почему вы так уверены, что он не страдал? Вы не можете знать, что творится в душе у другого, – кричит мне в спину он.

Я не отвечаю. Накидываю пальто, натягиваю шапку поглубже и выхожу на улицу.

Потому что в тот вечер я была у Стаса. Но Паше знать об этом совсем не обязательно.

На улице холод. Поёживаюсь от резкой перемены температуры, ощущая на коже лёгкое покалывание вечернего морозца. Зима не хочет сдаваться.

Паша выскакивает следом за мной, и дверь больно хлопает его по спине.

– Ой, извините, пожалуйста. Вы так быстро убежали. Мы не договорили.

Он опять со мной на «вы».

– Я всё тебе сказала. Тебя мучили вопросы, теперь ты можешь успокоиться и жить дальше, – решительно иду к переходу.

– Но я хочу увидеть Миру, убедиться, что с ней всё в порядке, – Паша преследует меня, не отставая.

– Не веришь мне на слово? – останавливаюсь и строго гляжу на него. Свет фонаря бьёт ему в спину, обрисовывая лишь тёмный силуэт.

– Верю. Просто…

– Ей сейчас не до встреч с одноклассниками, – отрезаю я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Почему Виталина звонила в третий раз? В чём был смысл? – бросает мне в спину Паша.

Вот ведь дотошный! Я ждала и боялась этого вопроса.

– Не знаю, о чём ты говоришь.

– Мне позвонила женщина, представилась Виталиной и сказала, что дома у Миры может произойти что-то ужасное. Это было в тот день, когда погиб Стас.

– Совпадение. Ведь это произошло не через два дня. Значит, я тут ни при чём.

– Вы явно что-то не договариваете. Что вы скрываете?

– Слушай, хватит. Игра закончилась. Просто порадуйся, что Мира жива. Ей и её ребёнку больше ничего не угрожает.

Такой ответ Пашу не устраивает. Прищурился, молчит, кадык на его гусиной шее то поднимается, то опускается. Всё ли правильно я сказала, мог ли он уловить в моих словах ещё что-то?

– То есть ей больше не угрожает Стас, – по слогам выговаривает Паша.

Нужно заканчивать разговор. Зря я вообще пожалела этого мальчишку!

– Паша, мне нужно к сестре. Она уже потеряла меня.

– Я тоже пойду с вами, отведите меня к Мире.

– Нет!

Паша придерживает меня за руку:

– Или вы ведёте меня к Мире, или я всё расскажу своим коллегам.

Глупый мальчишка! Вцепился, как клещ!

– Вымогатель! Этим ты Мире лучше не сделаешь, а только навредишь!

– Я хочу её увидеть! Вера, отведите меня к ней, – почти кричит Паша.

Нельзя. Мира всё ему выложит, она молчать не станет.

– Обещаю – я всегда буду на стороне Миры. Пожалуйста, – упрашивает Паша, смягчая интонацию.

Я не поворачиваюсь к нему, смотрю на мигающую вывеску аптеки.

– Вера, не бойтесь, мне можно верить. Я ведь ваш… соучастник в какой-то мере.

Набираю в грудь ледяной воздух.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Только поменьше с ней про Стаса говори.

Хочу заснуть. Забыться. Но их кухонный разговор всколыхнул события того дня.

После звонка Стаса я пребываю в шоке. Мира не отходит от меня, она напугана. На стене громко тикают круглые часы с аляпистым циферблатом. Сестра наливает крепкий чай, нервно стучит ложкой по краям керамической кружки, размешивая сахар. К своей чашке я не прикасаюсь. Пытаюсь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Теперь, когда Стас не уверен в её смерти, он начнёт искать сам. Таким типам не нужна полиция, чтобы найти человека. И он непременно найдёт её. И накажет.

Надо действовать, необходимо его опередить.

Время – два часа дня.

– Всё нормально. Он же не уверен, что ты вообще жива, – вру я Мире, хотя по его напористому тону можно было утверждать лишь обратное. – Ничего не случилось. Ну, позвонил. Это не значит, что сейчас он появится на пороге.

Мои слова ещё больше пугают её.

– Мира, ты чего такие глаза огромные сделала? Всё хорошо. Он вас тут не достанет. Кстати, сегодня по «Диснею» будут показывать «Тачки», посмотрите с Тёмой. Мальчикам этот мульт нравится, соседка жаловалась, что сыновей не оттащить от телевизора, когда он идёт. Тёма видел его?

– Не помню, может, и смотрели. А так он про машинки и самолёты мультфильмы любит.

Иду в гостиную и открываю верхнюю дверцу двустворчатого платяного шкафа. Хозяйка просила в него не лазить, потому что хранила там свою зимнюю одежду. Тем не менее конверт с деньгами я спрятала в нём. Встаю на цыпочки и достаю оставшиеся накопления. Финансов у нас осталось не много. Но в таком деле мелочиться нельзя. Вынимаю несколько пятитысячных бумажек, а остальное кладу на место. Запихиваю конверт между стянутыми в целлофан дублёнками и песцовыми шапками.

Быстро натягиваю толстовку и джинсы.

– Ты куда-то собираешься? – поворачивается ко мне Мира.

– Да хотела в магазин сбегать, пойду куплю нам чего-нибудь вкусненького пожевать на вечер, – делаю невинное лицо я.

Мира смотрит на меня с подозрением, но не возражает.

– А чего своё лёгкое пальто надела? На улице дубак. Весна ещё не пришла, – она снимает с вешалки свою куртку, которую заставила меня надеть в первый день нашей встречи.

Я отказываюсь:

– Не хочу париться. В этих магазинах так жарко.

Да и заявиться к Стасу в куртке его жены было бы верхом глупости. Но это я не озвучиваю Мире.

– Ну, смотри, не замерзни, – предупреждает меня Мира с тем же недоверчивым выражением лица.

Хватаю большую тканевую сумку и выхожу.

Очень удобно, что в крупных торговых центрах современный человек может удовлетворить все свои потребности: одеться, подстричься, поесть, купить любую вещь от техники до сандалий. Долго не выбирая, покупаю эффектное струящееся платье мятного цвета и сапоги на пятнадцатисантиметровой шпильке. Беспроигрышный вариант.

На первом этаже в ряд выстроились маникюрные салоны и парикмахерские. В первом же из них администратор с приятной улыбкой сообщает мне, что сейчас как раз есть окошко, только что позвонила клиентка и сообщила, что к назначенному времени не может подойти.

– Мне лишь выпрямить волосы и сделать макияж, – уверяю я и быстро усаживаюсь в кресло.

Над моей головой колдуют недолго сразу две смешливые мастерицы. Их довольные лица мелькают передо мной, от них пахнет лаком для волос и цветочными духами.

Гляжу на себя в зеркало. А я и забыла, что могу быть такой яркой. Давно не бывала в салоне. По словам Вани, ему не нужны дешёвые (если бы они и вправду стоили копейки!) доказательства моей красоты. Он смотрит глубже. Но сейчас перед зеркалом красуется если не роковая богиня, то очень заметная броская женщина.

– Можно у вас переодеться? – спрашиваю я у администратора. Понимаю, что вопрос странный, но что делать? Времени у меня не много.

Та несколько секунд размышляет, оглядывая меня, видимо, на предмет благонадёжности, и потом решается:

– В солярии пока никого. Можете зайти туда, – показывает девушка на соседнюю дверь.

Облачившись в новый наряд, запихиваю свою одежду в сумку.

Звонок. Это Мира.

– Ты где? – обеспокоенно спрашивает она.

– В магазине. Тут скидки. Я немного во времени потерялась. Думаю, надо что-нибудь Тёмке купить. Игрушки или книжки, ему у меня совсем не с чем играть. А вы что делаете?

– Смотрим «Тачки».

– И как?

– Чувствую, придётся покупать Молнию Маквина.

– Вот, займусь поисками, – обещаю я и отключаюсь.

В «Детском мире» выбираю красную глазастую машинку, потом заказываю ролл в KFS. Одинокая дама при полном параде, поглощающая фастфуд, наверное, смотрится слегка вычурно среди подростков и семейств с галдящими детьми. Но меня это не смущает. У меня есть цель.

В ближайшем супермаркете покупаю бутылку «Джека Дэниэлса». Всё. Теперь я готова. Вызываю такси до Черёмуховой, 5.

В начале седьмого уже стою напротив двери квартиры Стаса.

Сегодня мне везёт, в подъезд удалось зайти вслед за жильцом этого дома, а консьержка решила, что я его спутница.

Дверь медленно раскрывается. Стас щурится, фокусируя взгляд.

– Ты кто? – покачиваясь, опирается на косяк рукой. От него разит спиртным. Похоже, мы с «Джеком» немного опоздали. Стас уже прилично наклюкался и без нас.

– Я – Вера, – протискиваюсь в коридор.

– А где Надежда и Любовь? – банально острит Стас, отодвигаясь, чтобы пропустить меня, и снова хватается за стену. – Ммм… не прихватила?

Таким пьяным я его никогда не видела.

Снимаю пальто, аккуратно укладываю на банкетку в прихожей.

Стою перед ним, выпрямив спину и расправив плечи. На каблуках я почти одного роста с ним. В зеркале отражается мой профиль с высоко поднятым подбородком.

Стас корчит брезгливую рожу и морщится. Не такой реакции я ожидала.

– Так ты чего одна, подруг не захватила? Я не помню, чтобы кого-то заказывал на сегодня. Или ты это… бонусная, десятая в подарок? – он снова криво ухмыляется. – Да, видно, что ты на сдачу… А помоложе никого не было?

Стас не узнаёт меня. Я давно уже превратилась из школьницы во взрослую женщину. Но разочарование царапнулось внутри, как запертая кошка.

Сам Стас изменился мало. Такой же подтянутый, разве что в талии стал шире. При этом что-то новое появилось в его лице. Беспросветная скука сквозит во взгляде. Стас десятилетней давности ещё не был пресыщен всем на свете. А сейчас мутные глаза, опущенные уголки рта – вид человека, который всем недоволен.

Тем не менее я здесь не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Не жду особого приглашения, снимаю изрядно натёршие ноги сапоги и прохожу в гостиную.

Стас плюхается в кресло у журнального столика, на котором стоит бутылка его любимой водки «Лапландия» и бокал. Телевизор освещает комнату зеленоватым светом. Звук убавлен на минимум. Чуть слышен энергичный голос комментатора футбольного матча. Воздух пропитан запахом его парфюма. Странно, но мне кажется, это всё тот же запах, который Стас предпочитал много лет назад. «А вкусы у него остались прежними», – мысленно отмечаю я. Он наливает в бокал очередную порцию водки.

– Сейчас я её прикончу, и может, и на тебя встанет, – его халат распахнулся. Я отворачиваюсь, чтобы не пялиться на его голое тело.

Со словами «Водички попью?» выхожу на кухню.

Мама хранила аптечку на верхней полке в кухонном гарнитуре. Интересно, Мира продолжает традиции?

Так. Специи, аккуратные баночки с названиями. Прозрачные контейнеры с крупами и макаронами. Чистота, порядок. На самой верхней полке я нахожу то, что ищу.

Пластиковая коробка с отделениями, в ней обезболивающие, бинты, пластыри, градусник. Вот! То, что надо. Мощный антидепрессант, полная пачка. Непримечательная бело-синяя коробочка с двумя блистерами. Оба нетронутые. Мира рассказывала, что как-то Стас купил ей «Золофт». Беспокоился о ней, вот и принёс жене лекарство.

Я кладу коробочку на столешницу. Алкоголь и это лекарство – смертельный коктейль. Первый ингредиент уже плещется в его желудке.

Меня саму удивляет, что сейчас я совершенно спокойна. Так бывало: нервничаю, сомневаюсь, переживаю из-за какой-то проблемы, а когда приму решение, в голове – ясность, и меня уже не остановить.

Неожиданно сзади за бедра обхватывает Стас. От него нестерпимо разит.

Я охаю. Желудок сжимается.

– Ты куда пропала, стесняшка? – дышит он мне в затылок.

– Да голова заболела. Хотела таблетку выпить.

– Блядь, у которой болит голова, – отрывисто ржёт Стас. И его смех напоминает бульканье кипящей воды в кастрюле.

– Я принесла вот это, – выдавливаю улыбку и демонстрирую купленную бутылку.

– О! Подожди, тогда трахопраздник для тебя откладывается, – Стас задерживается на пороге и хмурится. – С каких это пор проститутки приходят со своим бухлом?

– Я же бонусная, – хихикаю я.

Он не узнаёт меня. Ни как сестру Миры, ни как бывшую знакомую.

Ну, так оно и лучше. Лишние разговоры и воспоминания нам не нужны.

Я не признаюсь себе в том, зачем шла к нему в квартиру. Действительно ли хотела поговорить? Или сразу понимала, что собираюсь сделать?

Он шумно закидывает коробку с лекарствами обратно в ящик. На столешнице одиноко остаётся лежать пачка успокоительного.

– Не нужны они тебе. Я тебя полечу, – сипит он. – Жарко дома. Не могу. – Стас открывает балконную дверь. Вечерний холод стелется по полу. Он выходит наружу в халате и тапках на голую ногу.

– Иди сюда, тут посвежее.

Потирая плечи, выбираюсь на балкон. Окна открыты, ветер свистит. Стас приземлился в плетёное кресло из ротанга. Рядом на столике початая бутылка.

– На, – он протягивает её мне.

Я отрицательно качаю головой.

– Как хочешь, – Стас пожимает плечами и отхлёбывает из горла.

Холод пробирает до костей, но Стасу сейчас море по колено.

Внезапно он кашляет, сдавленно ругается:

– Чёрт! Не в то горло!

Держась за шею, Стас поднимается и перекидывается через низкий бортик. Высунувшись по талию, Стас изрыгает выпитое и съеденное.

Рвёт его нещадно. Что за гадость он пил? С чем смешал водку? Я гляжу на его трясущееся тело. Пятки отрываются от тапок. Он висит, перегнувшись через пластиковые перила. Одно моё движение… Взять бы его за щиколотки, резко дёрнуть вверх. Он ведь почти не касается пола.

Взяться руками за щиколотки… Дёрнуть вверх. Никакого «Золофта» не нужно.

Я будто приросла ступнями к промёрзшему ламинату. Мне кажется, что меня сейчас тоже вывернет наизнанку.

Перед глазами мелькают как в карусели Мира, Ваня, отец, мать. Был ли этот человек виновником наших с Мирой несчастий? Или мы их заслужили? Заслужили такой судьбы за всё, что успели волей-неволей натворить? Может, я отдаю дань за своё безрассудство и эгоизм? Но Мира не заслужила. И тем более не заслужил Тёма.

Внезапно Стас приподнимает голову, цепляется взглядом за что-то, невидимое мне, во дворе. Его лицо желтушного цвета искажается в страшной гримасе.

Он вытягивает вперёд руку и орёт:

– Мира! Это же она! Неужто восстала из мёртвых?! Несёт моего сына домой, сволочь. Сама приползла. Жрать-то хочется! – он омерзительно осклабился. – Сучка, иди домой! И сына моего… – он трясёт в воздухе кулаком, подался вперёд, облокотившись на запорошенный снежной крупкой скат, чтобы изрыгнуть очередное ругательство. Вдруг его рука соскальзывает, он неуклюже кувыркается вперёд и исчезает в темноте.

Я несколько секунд не могла пошевелиться.

Опомнилась, выскочила в коридор, накинула пальто, вытерла ковриком следы от обуви. Вспомнила о бутылке «Джека» и вернулась за ней на кухню. Огляделась. Кажется, я больше ничего здесь не трогала. Спешно натянув сапоги, вышла, захлопнув дверь.

Потом поднялась на последний этаж. На чердак вела почерневшая металлическая лестница, выход на крышу был не заперт. Я толкнула квадратную крышку люка, лицо обдало прохладой. Вылезла на крышу. Ясное ночное небо освещала круглая как бильярдный шар луна. И тишина. Ни звука. Мне даже показалось, что я оглохла. Но всё же, наступая на шершавый, подёрнутый льдом битум, я слышала свои торопливые шаги. Через чердак попала во второй подъезд, сбежала по лестнице, не вызывая лифта, и выскочила на улицу, натянув на голову капюшон.

Во дворе никого не было. Ни женщины, ни ребёнка.

Не оборачиваться. Не смотреть назад.

У поворота я натолкнулась на Миру. Она бежала мне навстречу, мелко семеня ногами. На руках у неё спал Тёма.

– Укачало в автобусе, – Мира нежно погладила уткнувшегося в её воротник сына. – Вера, я так перепугалась. Даже в полицию позвонила. Я очень боялась опоздать.

– Ты не опоздала. Ты появилась в нужный момент.