Стоило полам шатра сомкнуться, как все утонуло в буйстве света и запахов. Солнечные лучи проникали через отверстие наверху и растворялись в лиловом свете кристальных ламп. Незнакомые, будто ненастоящие, запахи неприятно щекотали в носу. И полная тишина давила на уши.

— А кто это у нас такая хорошенькая девочка? — звонкий голос разлился елеем.

Она вздрогнула и запрокинула голову, посмотрев на него. Против света крылатая фигура была очерчена лиловым ореолом, но глаза быстро привыкли, и она смогла разглядеть лицо. Ласковая улыбка притягивала. Вот только голубые глаза смотрели равнодушно, устало. Опустошающе.

— Бэси, — прошептала девчушка в ответ и, косолапо поставив лапы, сгорбилась. Страх буквально придавил за плечи, сдерживаемые слезы готовы были политься соплями. Ангел успокаивающе погладил ее по плечу и, цепко схватив за руку, придвинул ближе. Белоснежное крыло укрыло пологом, спрятав от мамы, обеспокоенно перетаптывающейся у выхода из шатра.

— Бэси? — послышался из-за спины мужчины женский голос. Девочка из любопытства выглянула было, но ангел перехватил ее взгляд и улыбнулся. Глаза смотрели все так же — будто изо льда.

— Записывай «Берси», она из клана Медведя, их имена все начинаются на «Бер-», — бросил через плечо крылатый и, снова повернувшись к девочке, протянул руку. — Я прав?

Берси закивала и принялась неловко перебирать пальцами на лапах, поджимая их под стопу и вытягивая. Она не знала, что она должна делать. Отец говорил, что призыв Имагинем Деи — издевательство, пытка, он твердил, что белокрылые птички, ангелы, ее «уничтожат». Такого слова она не знала. Но мама, приводя утром сюда из схрона, обещала, что добрые ангелы проверят ее здоровье и помогут им. У-ни-что-жат?

— Хорошо, маленькая мишка, давай дружить? — ангел заправил прядь непослушных волос ей за ухо, присел на пол, подобрав белоснежный халат. Полы разошлись, а под ним на серой форме старые ржавые пятна крови плавно перетекали одно в другое. Мгновение, и ангел спрятал их за девственно чистой тканью. — Лапушка?

Берси сглотнула и, попятившись, уперлась голыми лопатками в крыло. Вдруг стало слишком холодно, застиранные панталончики встали колом, пол обжег ступни.

— Подойди, Берси, я только посмотрю, — он поманил рукой. А когда она замотала головой, вынул из кармана медовую конфету. — Давай договоримся. Я тебя осмотрю, а ты съешь конфеты. Идет?

Берси в два шага оказалась прямо перед его носом и настойчиво запустила пальцы в кулак, сжимающий конфету. Он не поддался, и она принялась разжимать пальцы двумя руками, пока до нее не дошло.

— Идет! — пробурчала она, насупившись.

И ладонь раскрылась.

Обертка полетела на пол, приторно сладкая конфета — в рот. Блаженство.

Теплые руки легли в ямочки за ушками.

— Открывай рот.

Берси, помедлив, спрятала конфету под язык и показала зубы.

— Прикус медвежий, язык и глотка человеческие, небо звериное. Зубы молочные, надо лечить, — равнодушно бросил ангел, и женщина за его спиной что-то записала.

Он рассматривал ее, вертел, как куклу, пока она жевала сладкую конфету и старалась не думать ни о чем. Конфеты не кончались — когда он замечал, что она перестала жевать, протягивал новую. А рассматривал, казалось, со всех сторон. Трогал, щупал, просил встать на цыпочки, наклониться, вытянуться, дышать полной грудью и не дышать совсем. Подать лапу, потерпеть, если щекотно. И каждое свое действие комментировал под запись.

— Сколько тебе лет, мишка? — он поймал ее за подбородок и заставил посмотреть в глаза. Равнодушные и спокойные. Вот только это спокойствие не умиротворяло.

Берси насилу разомкнула слипшиеся зубы:

— Шесть.

— Лепры нет. Есть недостаток роста, — бросил ангел через плечо. — Как давно ты последний раз ела?

Берси вжала голову в плечи и невольно покосилась на маму через крыло. Вопроса она не понимала. Но и маму не увидела тоже. Зато увидел крылатый, и даже сделал выводы.

— Недостаток веса вследствие продолжительного голода, — ангел цыкнул и снова обратился к медведице. — Когда был последний осмотр Имагинем Деи?

Протяжное мычание и громкий всхлип выдали ответ.

— Ты первый раз? — крылатый скривился и еще раз оглядел девчушку. Она молчала, не понимая, чего от нее хотят. — Это должен был быть шестой осмотр. Все дети на них ходят, ведь иначе они могут заболеть и умереть. Тебя кто-то не пускал, мишка? — он провел ладонью по ее грязным слипшимся волосам, коротко, но ровно отсеченным у плеч, как будто топором рубили. Даже их природный цвет было сложно различить, наверняка каштановый, но выяснить можно только хорошо помыв голову, желательно при этом избавиться и от вшей.

Девочка вжала голову в плечи и опасливо глянула исподлобья. Но на ладони перед самым носом снова оказалась медовая конфета.

— Папа говоит, что вы меня у-ни-что-ши-те, — доверчиво прошептала она, забирая лакомство и разворачивая прилипшую обертку. — Что вы тойко мучаете. А некотолых забилаете к себе, и они становятся вашими клоликами. Поэтому мы плятались в лесу.

Еще одна медовая конфетка оказалась в ладошке. И Берси, подумав, развернула вторую тоже и сунула обе за щеки.

— А как зовут твоего папу? — улыбка медленно расползалась по лицу ангела.

— Белингалт, — с набитым ртом отозвалась девочка.

Глухой стук за спиной сменился протяжным воем, полным ужаса.

— Заткнитесь, — холодно бросил медведице ангел и вернулся к девочке. — Мишка, твой отец очень плохо поступил. Ты могла серьезно болеть, и мы бы не успели тебя спасти.

— Я болею? — чавканье прервалось. Глаза тут же наполнились слезами.

Прошлой осенью лечили мерзкими отварами, заставляли пить горькие настои, а заедать можно было только засахаренной малиной, и та быстро кончилась. Только не болеть. Ни за что!

— Возможно. Но, может быть, лечить тебя не понадобится, дай я перепроверю, болеешь ты или нет, м? — ангел взял ее ладонь в свою и потянул еще ближе. — Будет немного больно, но ты же мишка, ты справишься, да?

Берси смело кивнула.

— Ставь лапу мне на колено, я только сделаю укольчик, это быстро, — он похлопал рукой по своей ноге, и Берси тут же уперла медвежью ступню в штаны. Ангел провел рукой по свалявшемуся шоколадному меху от кончиков пальцев до голени, прощупывая. Мгновения, и тончайшая игла провалилась в плоть над плюсной.

Ногу обожгло до бедра. Мех, будто объятый лишаем, начал осыпаться. Берси вскрикнула, едва не выплюнув конфету. А когда первая волна боли прошла, с трудом смогла устоять. Вдогонку тяжело и невыносимо отозвались кости и связки. Они шевелились под голой кожей, и до того больно, что не было сил даже кричать, Берси стояла лишь потому, что за плечо ее крепко держал крылатый.

— Записывай, форма обратима, — голос его, вдруг грубый, жесткий, взрезал туман в голове. Снова укол, который она едва ли почувствовала. Минуты ужаса, ударов сердца по вискам, по больным зубам. И все исчезло.

Берси осела на ледяной пол тряпичной куклой. Ее всю трясло, слезы градом катились по щекам, до мерзкого щекотно скапливаясь в ямочках. Абсолютно лысая звериная нога была обжигающе горячей на ощупь. У-ни-что-жат. Ей казалось, что она поняла, что значит это слово.

— Дай руку, Берси, — елейный голос раздался из тумана, словно эхо в пустой голове.

Она послушно протянула трясущуюся руку и, отчаянно борясь с закатывающимися глазами, попыталась разглядеть ангела. Он, укрыв от всего мира пологом из белоснежных крыльев, протирал вспухшие вены на ее запястье.

Новый укол показался сущей ерундой, но кожа растянулась, налилась лиловым и нестерпимо заныла. Берси потянула руку на себя — прижать к груди, утешить. Но ангел держал крепко, едва не выворачивая запястье. Тягучее тепло разлилось по венам, опутав лиловой сетью предплечье. Боль стихла. Исчезла. Лишь затем, чтобы вновь вернуться уже в спине и лопатках. У-ни-что-жат.

— Умница, мишка, — под нос сунули стакан молока, а когда она не смогла его взять, просто опрокинули, заставив выпить. С медом.

Теплый шерстяной плед коснулся плеч, ангел поставил ее на ноги, спешно укутал и, подняв на руки, замотал заледеневшие ступни. Прикосновений колючей материи Берси уже не ощущала. Боль прошла. Веки слипались, и мишка проваливалась в сон, отчаянно с ним борясь.

— Она подходит. Прощаться будете?

Едва слышное мычание. Мама. Плачет.

Резкий звон монет — мешочек с тенши ударился о землю.

— Здесь пять тысяч. Экземпляр хороший. Этого вам хватит до самой смерти.

Голос жесткий. Циничный. Равнодушный.

Берси с трудом открыла глаза. И встретилась взглядом с ангелом. Глаза — словно лед.

У-ни-что-жат.

Горькие жестокие слова били без промаха. Разлетались осколками эха по императорской зале и кромсали, рвали сердце на куски.

— Ты мне не мать!

Ломающийся юношеский голос звенел в ушах.

— Ты врала мне все эти годы!

Сердце пропустило удар, сжалось мгновенно, легкие перехватило.

— Я ненавижу тебя!

Словно пощечина.

Обжигающая.

Отрезвляющая.

Изабель стиснула зубы до скрипа, высоко подхватила полы платья, в несколько широких шагов подошла к мальчишке и замахнулась. Нойко рефлекторно зажмурился.

— Я тебя не рожала, да. Но я тебя воспитала, — пощечина. — Я научила тебя летать, — оплеуха. — Я научила тебя читать и писать, — удар в нос, отточенный десятилетиями тренировок. Кровь осталась на ее белоснежных перчатках, прячущих мозоли, закапала на его рубашку. — Я спасала тебя от ночных кошмаров. Я сидела с тобой сутки напролет, лечила тебя, кормила с ложки, учила ходить, — еще одна пощечина, и кровь брызнула на ее темно-шоколадное платье. — Я вырастила тебя.

Рука застыла в замахе.

— Я люблю тебя, Нойко.

Он смотрел в упор. Под глазом начал наливаться лопнувший сосуд, нос хлюпал кровью на каждый выдох, разбитые губы стремительно опухали. Но взгляд небесно-голубых глаз из-под черных бровей был надменным, с издевкой. Он словно с самого начала разговора знал, что все так обернется.

— А я вас — нет, леди Изабель, — прошептал одними губами.

Новый удар смазал тихое язвительное окончание «Ваше Императорское Величество».

Она стояла перед ним, поджав дрожащие губы, и тяжело дышала. Рука безвольно повисла и только подергивалась от нервного потрясения. Дрожали и крылья, шурша перьями друг о друга. Сдалась?

Но нет, двери императорского зала распахнулись, впуская бескрылого генерала Алису и ее свиту ангелов. Они окружили цесаревича и остались ждать приказа. Один только щелчок пальцев, и повяжут. Но Изабель смотрела на него, не моргая. Диадема прятала вены на висках, утопала в светлых волосах, собранных в высокий хвост, белые перчатки стремительно превращались в розовые, грудь тяжело вздымалась в ненавистном парадном платье. А сапфировые глаза глядели с презрением и ужасом.

— Я знаю, кто моя мать, и я найду ее, — медленно проговорил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. Но от этого они только сильнее разболелись. — Моя мама тебе не ровня, а ты за свою ложь еще поплатишься, — прошептал и, превозмогая дикую боль, улыбнулся.

— И кто же эта женщина? — прошипела Изабель сквозь зубы, прекрасно помня ответ. Ей хотелось лишь убедиться, что он все знает верно, а значит — она сможет потом его найти в любой момент.

— Люцифера.

Повисла гробовая тишина. Было слышно, как заелозил раздвоенный язык по губам генерала, как она тяжело выдохнула. Как жестами задала ей вопрос о том, как ей и ее крылатому отряду поступить — зашуршали манжеты рубашки по крючкам.

Изабель медлила, сжимая и разжимая кулаки. Собиралась с мыслями.

— Откуда ты… — шепотом начала она.

— Ох, не стоит себя утруждать, Ваше Величество, — перебил он. — Я прекрасно знаю из архивов, что во мне течет кровь Люциферы. Той самой ангелицы, что выиграла последнюю войну, той самой ангелицы, что обвела тебя вокруг пальца. Я знаю все, дорогая леди Изабель! — процедил он слова, с упоением наблюдая за меняющимся выражением ее лица. — А ты предала ее. Предала мою мать. И я тебя за это не прощу.

— Я не…

— Ты даже не сказала мне, кто она! — закричал он, не желая слушать оправданий. — Ты лгала мне все это время, и ты за это поплатишься.

Она пристально посмотрела ему в глаза, облизнула пересохшие губы, искоса глянула на генерала, собираясь отдать приказ.

— А я все равно сбегу, слышишь?!

Она ответила генералу на языке жестов, Нойко не разглядел, что. Только вынул из ножен меч и, круто развернувшись на пятках, приготовился отбиваться. Против всего элитного отряда шансов никаких, но неужели она думает, что он дастся легко?

Крылатые в серой форме, получив приказ генерала, расступились.

— Иди, — его подтолкнули в крылья. — Выход из замка сам найдешь, тебе шестнадцать лет, не маленький.

— Ага, а ты мне вдогонку отряд Охотниц пошлешь, да во главе с Кираной, да? — бросил он через плечо, но меч опустил. — И они убьют меня тайком, а ты всем скажешь, что я не смог выжить в лесу. Да?

— Уходи.

— И уйду. И найду Люциферу. Она точно не такая лживая дрянь, как ты, — прошипел он сквозь зубы, хлопнул четырьмя крыльями и царственной походкой прошел мимо ангелов.

— И вы уходите. Все вы, — прошептала императрица. Ангелы, как один, поклонились ей в пояс и чинным шагом покинули залу вслед за цесаревичем. Последней вышла генерал Алиса, понимающе кивнула, жестами передала, что придет по первому зову, и плотно закрыла двери.

Только когда ключ провернулся с той стороны, и в императорской зале не осталось больше ни души, Изабель осела на пол. Укрылась четырьмя крылами, как пологом, и со стоном выдохнула.

Ключ щелкнул снова, и дверь отворилась. Изабель встрепенулась, подняла одно крыло.

— Алиса сказала… — в проеме показался Лион. Заметив императрицу на полу, осторожно вошел, закрыл дверь на два оборота, и направился к ней. Шоколадного цвета императорская форма ему шла, меч на поясе в скромных ножнах покачивался от каждого шага, пара бурых ястребиных крыльев собрана была как по солдатскому уставу. И только седина в висках и залегшие на лбу морщины выдавали солидный возраст.

Изабель снова спряталась в пологе, и ему пришлось изрядно постараться, протискивая фляжку под ее белоснежную броню из четырех крыл.

— Пей, — бросил он, когда почувствовал, что она приняла утешительный подарок.

Щелкнула крышка. По залу тут же разлился терпкий запах кофе с пряностями и пятнадцатилетнего коньяка.

Спустя с десяток глотков верхние два крыла опустились, и он смог погладить ее по волосам. Среди русых прядей проглядывали редкие седые волоски, но их наверняка заметно прибавится в ближайшее время.

— Алиса мне рассказала, что произошло.

Она молча кивнула его словам и поднесла флягу к губам. Медленно отпила.

— Наш сын вернется, не переживай.

Замотала головой.

— Он узнает, что Люцифера мертва, и вернется к нам.

Ухмылка исказила прекрасное лицо Изабель.

— Но мы с тобой знаем правду, — ее всю затрясло то ли от смеха, то ли от плача. — А он не должен узнать, иначе все, что у меня есть, просто рухнет. А к этому я не готова.

Она качнула рукой, и жидкость во фляжке забила по стенкам.

— Что ты предлагаешь? — он с интересом посмотрел на нее, заправил прядь белокурых волос за ухо, коснулся горячей от спиртного шеи, тревожно заглянул в глаза.

— Позови главу Охотниц, Кирану. Одну. И оставь нас наедине, — она сделала большой глоток и вернула полупустую флягу Лиону.

— Как прикажешь, моя императрица.

Дверь кузницы распахнулась от толчка бедром, и в скромное помещение вплыла женщина в васильково-синем платье. Неуклюже запуталась медвежьими лапами и задорно засмеялась своей неловкости.

— Берингард, мишка, ну разве оно не замечательное? — заурчала она, пританцовывая на месте. Покружилась, показывая обновку со всех сторон. — Такое мягкое, такое приятное на ощупь, такой крой удачный, а цвет какой! Мне сказали, к глазам очень подходит!

Она подбежала к нему, заставила опустить на стол готовый заказ — тяжелую секиру — схватила за руки и потянула подальше от кузни. Закружила, даже не обратив внимание на то, что он по-медвежьи оттоптал ей все лапы, и попыталась крепко стиснуть в объятьях, но едва смогла обхватить.

— Ох, Бэри, я так люблю тебя, мой мужественный мишка! — урчала она, поглаживая его по щекам. — Ты у меня самый лучший, а я — у тебя! — почесала за медвежьими ушами, ласково потерлась щекой. — Бэри-Бэри-Бэри.

— Где Берси? — его отстраненный голос как будто взрезал ее радость.

— Мишка… — она забегала глазами по старой кузнице. За углом рабочее место, пышущее жаром аж сюда. В прихожей же стол с разложенными готовыми заказами для охотниц империи. Больше ничего — не любил он развешивать оружие по срубу. И прятаться совершенно негде.

— Где Берси? — повторил он, сжимая за спиной кулаки.

— Я вот тут подумала… — медведица опустила глаза, зашаркала лапой по полу, когтями цепляя стыки досок.

— Где Берси?! — он даже не повысил голос, но она отскочила от него к стене в мгновение ока.

— Мишка…

— Берта! — взревел он и, сняв тяжелые перчатки, бросил их по одной на пол. От каждого шлепка медведица подскакивала и еще сильнее вжималась в стену, вставая на цыпочки.

— Мишка, дорогой…

— Отвечай! Где моя дочь?! — он шагнул к ней, тяжело вздохнул, в глубине души уже зная ответ.

— Мишка, — Берта запнулась и, переведя дух, с трудом продолжила. — Рано или поздно нам пришлось бы ее отдать. Ты ведь прекрасно это понимал.

— Где Берси? — повторил он, отчаянно борясь с желанием сомкнуть пальцы на горле своей любимой жены.

— Ангелы забрали ее. Сегодня же призыв Имагинем Деи, ты же знаешь, — заикаясь, пробормотала она и выставила вперед ладони, защищаясь от него. Он никогда не бил, но сейчас ей казалось, что он сотрет ее в порошок голыми руками.

— Ты отдала нашу девочку этим уродам? — рычал он, нависнув над ней. — Они ведь мучали ее на твоих глазах! Как ты могла на это смотреть?!

Ей хотелось честно ответить, что нет, не могла, и что она жмурилась, закрывала уши руками весь прием Имагинем Деи, но язык не поворачивался.

— Я не просто ведь отдала, я… — она дрожащими руками задрала юбку, отвязала с обода кринолина кошель, который прятала от воров, и показала мужу. — Я вот…

— Про-да-ла, — севшим голосом закончил он за нее. — Дочь свою продала. Как скотину какую.

Он качал головой и пустым взглядом смотрел на увесистый кошель, доверху полный тенши.

— Мы богаты, Бэри! Богаты! Мы больше не будем страдать от лепры, — она протянула руку, желая коснуться его щеки, но он отстранился и тяжело мотнул косматой головой.

— Берта, ты продала свою дочь. Как вещь. Как…

— Да ты меня вообще слушаешь? — вскипела она и толкнула его рукой. Попыталась. Ей не удалось и на миллиметр его сдвинуть. — Ты что, думал до тринадцати лет ее в лесу в какой-то землянке прятать?! А если бы ее нашли? Ее бы забрали у нас! А меня бы вздернули за укрывательство! А тебя! Тебя!..

— Я бы не дал, — сухо ответил он, отступив на шаг.

— Ой, я тебя умоляю, — она махнула рукой. — Забрали бы, с ангелами шутки плохи. Хуже ангелов только их Охотницы, — трусливо дернула плечами. — Забрали бы, милый, забрали! А мы бы за это жизнями заплатили! Да и привязались бы.

— Я уже привязался, — отозвался он, сделав ударение на предпоследнем слове. — Она моя дочь.

— Я рожу тебе еще, упрямый ты осел! Все так делают! — вспылила она и замахнулась было для пощечины. Он перехватил ее руку. Дернул на себя, прижав к груди тыльной стороной ладони.

— Берта, от тебя мне уже ничего не нужно. Никого.

— Ну и отлично! Я ухожу от тебя! Ангелы и так знают, что это ты Берси скрывал, они мигом научат тебя, как жить! — она принялась стучать кулаком по его груди и тянуть вывернутую руку обратно. Но он сжимал запястье все сильнее.

— Ты мало того, что продала дочь, ты еще и меня предала, — он закрыл глаза и тяжело вздохнул. Глупая медведица. И кто его только дернул однажды жениться на красивой женщине. Он думал, глупая будет покорной, ласковой. А оказалась просто дурой.

— Отпусти меня! Узколобый ты медведь! — завопила она, ударив его по щеке. Берингард отпустил.

— Берси, — прошептал он и поплелся к шкафу. — Доченька.

Кожаный доспех и перевязи ножей глухо легли на стол. Черная шкура, удобные сапоги, одежка под защиту. Медведь повертел в руках любимый топор, но потом взгляд его упал на новую секиру. Вот пусть Берта сама объясняет заказчику, где его секира из ангельской стали. Если у нее еще останутся деньги — все потратит на платья, нет бы хоть лекарств от лепры купить. Дура.

— Эй, я с тобой говорю! — верещала она, пытаясь привлечь его внимание. Он даже не слушал.

Переоделся, вооружился, тяжело вздохнул и, повесив секиру в перевязь на спине, направился к выходу. Оттеснил Берту, горячо доказывающую ему, что он не найдет свою дочь, что его убьют, непременно перед смертью запытав до безумия.

Она бросилась ему в ноги и крепко ухватила у самой двери. Что-то прорыдала, тряся за штаны. Он даже не попытался разобрать слова — все, сказанное ею, превращалось в бессмысленный набор звуков.

— Ты мой муж! Меня-то ты не можешь бросить!?

Он с трудом снял черное гладкое кольцо с безымянного пальца и кинул его Берте.

— Уже не муж, дорогая.

Кабинет императрицы на первый вдох пах весьма привычно, даже буднично. Чернилами, бумагой, воском для печатей, перечной мятой от тлеющей в уголке стола палочкой.

Но если открыть рот и вытащить язык, провести его раздвоенным кончиком по губам, то картина менялась, становясь ярче и болезненнее. Пахло кровью. Переатом, заживляющим раны. Конфитеором, лекарством от лепры. Мазями от ссадин, ушибов, растяжений.

Пряный запах самой императрицы въедался в губы, небо, щеки. Терпко пахло спиртом. Чуть кисловато, душно — не успевшими высохнуть перьями. Приторно и мерзко одновременно — лекарствами под тонкими бинтами на кулаках.

— Волнуешься? — усмешка Изабель отвлекла от запахов. Алиса спрятала синий язык и медленно кивнула. — И я волнуюсь.

Императрица дочитала документ, размашисто подписала, присыпала чернила мелким белоснежным песком и отложила в стопку готовых бумаг. Весенний призыв Имагинем Деи приносил с собой много хлопот. Но только сегодня в эти заботы Изабель окунулась с головой, найдя в них спасение собственных нервов. Бумаги вытесняли собой ее боль. Отчеты о числе набранных детей, длинные списки лекарств, необходимых для полного восстановления их здоровья, чуть менее короткие списки всех необходимых составляющих для самого проекта. Разрешения. Уведомления. Служебные записки. Прошения. Все для Имагинем Деи.

Выпускные экзамены закончились с месяц, и теперь молодые ангелы заступали на свои посты, и эти бумаги тоже требовали внимания. Самого пристального. Как и отчеты охотниц по числу новых отрядов и расформированных старых. О запасах продовольствия, обновлении арсенала. Путевые листы. Согласования.

Бессмысленные груды бумаги. Читай. Подписывай. Откладывай. И по кругу.

— Это что? Это твое? — Изабель подняла документ двумя пальцами и развернула генералу. — Давай предысторию.

— Меня беспокоит проблема побегов, — Алиса тяжело сглотнула. Императрица кивнула на стоящее чуть поодаль черное бархатное кресло, и ящерица села в него. — Сейчас могу отвечать только за ангелов, но когда я занимала пост главы Охотниц, там эта проблема тоже стояла очень остро.

— И ты принесла это прошение именно сейчас, когда…

— Простите, Ваше Императорское Величество, оно лежит у вас полторы недели. Я правда не знала, что так получится с Нойко, — Алиса зубами стянула перчатки с мигом вспотевших рук. Погладила тонкие чешуйки с тыльной стороны ладоней, высушивая их.

— Хорошо, — Изабель кивнула, повернула документ к себе и еще раз бегло пробежала глазами. — Ты, как бескрылый генерал ангелов, знаешь, почему так происходит? Или мне нужен кто-то с крыльями, кто для них более «свой»?

— Знаю, я их генерал, — кивнула Алиса и продолжила. — Нойко не одинок в своих терзаниях. Но у него хотя бы были вы с Лионом. Мать и отец, пусть и не родные по крови, — неловко облизнула губы, давая себе передышку на подбор правильных слов. — У детей Имагинем Деи нет никого, если им не посчастливилось получить четыре крыла. А большинство из них все же смутно, но помнит, что когда-то у них были матери и отцы, братья, сестры.

— И они хотят вернуться в семью, — закончила за нее императрица и принялась листать длинный список имен, званий и отрядов назначения. А список все не кончался. — Что происходит потом? И с беглыми ангелами, и с охотницами.

— Кто-то возвращается, и по уставу там долгая муторная процедура, но мы их принимаем, — генерал пожала плечами. — Кто-то прячется в своих округах. По правилам им грозит трибунал, но я не посылаю отряды на поимку таких дезертиров.

— И что мне с тобой делать за самоуправство? — Изабель тяжело выдохнула и откинулась на спинку кресла. — Пятнадцать лет ты нарушаешь закон касательно беглых ангелов. И еще лет десять нарушала закон по беглым охотницам. И ты бескрылая, так что совет будет не на твоей стороне. Ты понимаешь, чем это грозит? И если я правильно знаю характер Кираны, она поступает точно так же. Вы обе бескрылые, охотницы, «второй сорт».

Ее голос был спокоен и размерен, но всю тяжесть ситуации передавал лучше, чем если бы она кричала и грозилась отправить под трибунал их обеих.

— Я готова нести ответственность и приму соответствующее наказание, Ваше Императорское Величество, но я должна разобраться с этой проблемой. Мои подчиненные нуждаются в решении, а не моем покрывании их побегов. Думаю, ради своих Охотниц Кирана готова поступить так же, — Алиса стиснула кулаки до побелевших костяшек и с вызовом посмотрела в глаза императрице. И та посмотрела в ответ. Спокойно и задумчиво. Уверенно. И кулаки разжались сами собой.

— Я знаю про твою любовь отвечать за свои поступки в полной мере, — кивнула Изабель. — И знаю, что трибунал для беглых совет захочет оставить.

— Но тогда Нойко… — Алиса запнулась и растерянно высунула синий язык. Не нашла, что сказать, и спрятала обратно.

— На Нойко у меня другие планы.

— Стой, где стоишь! — безмолвный лес вздрогнул от неожиданного крика. Зашумел взметнувшимися птицами и снова замер, словно волк, готовящийся к прыжку.

Замерла и Кирана в пятидесяти метрах от попавшейся добычи.

— Я тебя вижу, я же не полный идиот, — Нойко встал с пня, прошел мимо сложенного костерка, отказывающегося разгораться в сырую мерзкую погоду, и остался стоять, уперев руки в бока. — Я не дам тебе меня убить.

Охотница недоуменно опустила глаза на перевязи метательных ножей на своих бедрах. Да с такого расстояния она ему оба уха отрежет, он и вскрикнуть не успеет.

— Если ты здесь, то твой отряд, должно быть, меня уже окружил. Хитро! — юноша медленно вынул меч из ножен и встал в стойку.

— Нойко, не дури. Ты прекрасно знаешь, что если бы я хотела тебя убить, ты был бы уже мертв, — Кирана опустила за спиной боевой посох. — И ты по тренировкам должен помнить, что заметить меня в лесу невозможно, пока я этого не захочу.

И впрямь, когда она переставала двигаться и говорить, ее темно-каштановая форма сливалась с деревьями и сгнившей под растаявшим снегом листвой. Короткие, на мужской манер подстриженные, темные волосы и загорелая кожа тоже работали на маскировку. Охотница дернула оленьим носом и смерила цесаревича разочарованным взглядом.

— Тогда что ты здесь делаешь? — он упер меч острием в землю и подозрительно выгнул бровь.

— Ищу тебя. Вот, нашла.

— Не прикидывайся. Ты входишь в число доверенных лиц моей… императрицы, — закончил он, сглотнув. — И именно тебя она отправляет убивать. Тебя и палача Алису, в прошлом такую же охотницу, как и ты. Эта Ящерица тоже здесь? — он огляделся, вдруг осознав, что про нее-то он напрочь забыл. Какое упущение!

Охотница сделала несколько шагов навстречу, но он снова перевел взгляд на нее и поднял меч, готовясь отразить атаку при случае.

— Нет, Кирана, ближе и не думай.

— Я хочу поговорить, Нойко, — она воткнула посох в землю и облокотила и спокойно подняла пустые руки.

— А по дороге ко мне ты боялась встретить отряд разбойников и медведя заодно? Поговорить она хотела — так я и поверил! — цинично бросил цесаревич и острием меча указал на охотницу. — На тебе ножей, как на манекене в арсенале — больше, чем полный комплект.

— Нойко, послушай…

— Хочешь говорить?! Давай. Снимай! — он махнул мечом и, снова воткнув его в землю, оперся о гарду.

Она вынула посох и демонстративно кинула перед собой. Под кивок стянула стальные наручи. Расстегнула ремешки обойм с метательными ножами и бросила их к посоху. Оба комплекта. Сняла с пояса нож.

— И?

— Нет-нет, дорогая Кирана. Все! Все снимай, я же знаю, что их больше, — фыркнул он и расправил затекшие крылья.

Она закатила глаза, из-за спины вытащила еще два клинка в спаренных ножнах. Один сняла с голенища.

— Дай помогу? В сапоге еще по одному, как обычно, — кивнул он.

Она вытащила еще два.

— Все? Теперь ты доволен? — выпрямилась и повела плечами, без оружия было непривычно. Но лишь первое время. — Я могу подойти и поговорить с тобой?

Нойко кивнул, Охотница переступила через кучу оружия и мягкой поступью направилась к нему. И была в ее движениях некая неловкость. Руки машинально водили по бедру, плечо чуть подрагивало. Она Остановилась прямо перед цесаревичем и медленно, будто нарочно, показывая безоружные руки, положила ладони ему на плечи.

— Нойко, — выдохнула она. Он посмотрел ей в глаза.

Ловкие пальцы обхватили горло. Ударом ноги меч отбросило в пень. Колено прилетело в солнце. А согнувшейся от боли ангел остался стоять, уткнувшись носом в живот Кираны, повиснув лишь на ее ладонях. Она насилу подняла Нойко и тихо отчеканила на ухо, пока он пытался хотя бы вздохнуть.

— Ты. Правда. Думаешь. Что я. Без оружия. С тобой. Не справлюсь?! — и отпустила.

Он рухнул ей под ноги, запоздало подтянул колени к груди и тяжело, урывками, выдохнул. Все четыре сложенных крыла дрожали. Охотница переступила через них и села на землю.

— Зачем ты служишь ей? — прохрипел он, когда смог нормально дышать и не морщиться от каждого вдоха.

— Не поняла вопроса, — Кирана мотнула головой, тряхнув короткой челкой.

— Почему ты служишь Изабель? — он привстал на локтях и посмотрел на нее в упор. — Почему?

— Потому что она — императрица, — пожала она плечами. — Это моя работа, Нойко.

Он понимающе кивнул и тут же усмехнулся.

— А если бы она не была императрицей, ты бы ей служила? — спросил он, с удовольствием отметив каверзность вопроса.

Но Кирана ответила просто.

— Я уже служила не императорской семье, а Люцифере. Хватит с меня.

Усмешку смело с лица цесаревича.

— Нет, ты не понимаешь, — он облизнул пересохшие губы, сглотнул. — Пошли со мной. Я ведь император, ты…

— Ты будешь императором, но сейчас ты цесаревич. Беглый четырехкрылый херувим. М-м, мой мальчик? — хмыкнула она и поудобнее села, опершись спиной о пень. Меч лежал в его корнях, но ничуть ей не мешал.

— Но я иду к Люцифере! — бросил цесаревич и улыбнулся, помня из учебников истории о том, как Люцифера, Алиса, Кирана и Лион выиграли войну все вместе. — Люцифера сильнее всех, ты же знаешь, ты же помнишь. Она защитит тебя от императрицы, если ты уйдешь. Она от кого угодно защитит!

— Нойко, милый, — Кирана наклонилась к нему и жалостливо посмотрела в глаза. — Она мертва, понимаешь? Люцифера мертва. И она меня не защитит, она не сможет. Она не такая. Она убила мою сестру, Нойко.

Ее ласковый голос казался излишне слащавым, будто она говорила с маленьким неразумным ребенком и просила его вернуть игрушку. Нойко от негодования вскочил и сжал кулаки.

— Она жива! Я это знаю! Знаю!

— Нойко, она у меня в кабинете стоит кристальной статуей, понимаешь? Она мертва, — Кирана тяжело вздохнула, понимая, что не в силах объяснить юноше, что после такого живыми не становятся. Да и с чего он сбежал тогда, если доказательство ее смерти доступно для него хоть круглые сутки?

— Ты слушаешь меня вообще?! Я найду ее. Я верну ее. Только… — он мигом сник и опустил голову. — Только я не знаю, где. Я не знаю, откуда она родом.

— А зачем это знать? Как вообще связан родной дом и это?

— Я бы вернулся туда, откуда я родом. А во мне ее кровь, значит, она поступила так же.

— Мда-а, — протянула Кирана, но спорить не стала. В какой-то мере логика в этом присутствовала. Люцифера ведь вернулась в свой родной город, когда сбежала. Правда, она уничтожила его при этом, дотла сожгла, убила вассала округа, но технически Нойко в этом попал в точку.

— Я знаю, откуда она, — кивнула Охотница. — Тебе в округ Быка. Это на запад, карту должен помнить наизусть. До получения крыльев она была наследницей клана Лошадей. Но после пожара ее удочерил глава клана Быков. Сейчас его уже нет в живых, — Кирана прикусила язык, чтобы ненароком не сболтнуть, что убила его Люцифера собственными руками. — Но больше ниточек нет. Да и эта весьма сомнительна — город сгорел тринадцать лет назад, сейчас там все отстроили заново.

— Вы были подруги, да? Раз ты все это знаешь? — Нойко сел перед Кираной, подобрав ноги и опустив крылья, и с предвкушением уставился на нее.

— Нет, — хмыкнула она. — Не были. Но что-то я, все же, знаю.

— Кто-то еще знает ее, как ты? Или лучше.

Помедлив, она кивнула.

— Хоорс.

— Это?

— Умер уже, — и снова поморщилась. Бывшему фактотуму Изабель отрубили голову. — Алиса. Лион.

Все не подходили, и Нойко разочарованно поджал губы, как это делала иногда Изабель.

— Но раз из друзей только ты и знаешь мало, то, может, она кого-то любила, нет? Я же должен был откуда-то взяться? — он с надеждой посмотрел оленихе в глаза. И в увидел в отражении усталых оленьих глаз свое отражение — нелепо взъерошенные черные волосы, грязные следы за лице.

— Ну, таких деталей я не знаю, — запнулась она. — Но она любила Хоорса. И у них что-то было с Лионом еще на войне, я не знаю точно.

На ее пожимание плечами он скривился. И в то же время обрадовался. Может, отец был родным.

— Я не знаю, что еще рассказать. Если что-то нужно — спроси конкретнее, — поразмыслив, сказала Кирана.

— Нет, мне хватит и этого, — он довольно улыбнулся и бросился ей на шею, как раньше, в детстве. Уткнулся в плечо, укрыл крыльями. — Спасибо, Кира.

— Пожалуйста, Ной, — она неловко приобняла его, хмыкнув старым именам. Тогда он называл ее не иначе, как «Кила», совсем не выговаривая имя полностью. Теперь же он вырос, и даже его крылья могли укрыть ее вместе с ним. Взрослый безрассудный мальчишка.

— Скажи, Кир, а ты будешь служить ей? — он отпрянул и настороженно, с надеждой, посмотрел ей в глаза.

— Кому? — прошептала она, непонимающе вскинув брови.

— Люцифере. Когда я верну ее. Я ведь сделаю ее своим регентом вместо Изабель.

— Нойко…

— Ты будешь ей служить? — повысил он голос, отстраняясь.

— Но это невозможно, Ной, она же мертва!

— Будешь?! — громче спросил он. — Ответь! Ответь честно!

Кирана опустила глаза, вздохнула, вспоминая сумасбродную ангелицу, буквально полностью состоящую из упорства, воли, силы и безумия. Как вспомнила и то, что раньше была готова отдать за нее жизнь.

— Будешь?! — он стоял над ней, сжимая кулаки, и тяжело дышал. Он верил, что вернет женщину, статуей сторожившую ее кабинет. Верил, что она будет править. Верил, что Киране придется сделать этот выбор. Нет, не верил. Знал.

— Буду.

Всполохи огня сгущали тени. Сама тьма леса хищно скалилась, по кругу обходя лагерь. Выжидала, когда добыча уснет крепким сном или хотя бы бросит свою затею. И тогда можно будет накинуться на заячьи тушки, уже успевшие остыть. Можно будет ухать, фыркать и выть над ухом, не давая спать ни часа, ни минуты. Можно будет, дьявольски хохоча, высыпать на голову несчастного тысячи кошмаров.

Берингард медленно поднялся, посильнее укутался в плащ из медвежьей шкуры и отошел в темноту, заслонив спиной огонь. Во мраке лиловые звезды светили ярче. И ярче их всех — звезда Самсавеила на востоке. Если идти строго за ней, то неизбежно попадешь в Райский сад. Так говорили ангелы. Чушь. Но одно было верно — эта звезда указывала дорогу к городу ангелов, к замку императрицы Изабель. Звезда вела в Имагинем Деи. К Берси.

Сверившись с небом, он вернулся к костру, сел на упавшее дерево и принялся дочерчивать круглую карту ножом по земле.

Вроде все было верно — за западе, в краю Осьминогов, бухта. Говорят, солнце всегда садится в море и эту красоту не передать словами. Врут, поди. И про море — воду без конца и края. И про солнце, тающее на горизонте, будто масло на сковороде.

Зато на востоке, тут уж точно без обмана — горы. И стоит только подойти к ним, приблизиться, голову задрать, пытаясь углядеть вершины, как дух захватит. А там, на самом верху, почти в небесах, ангелы. Живут в своем городе, словно муравьи крылатые, посылают своих чудовищ по весне за чужими детьми, вершат дела, судят, Конфитеор треклятый от лепры выдают и думают, что их вера в Самсавеила кого-нибудь спасет.

Раньше было проще. Была Люцифера, и не нужен был никакой Самсавеил, хоть он, будучи богом, и вершил все на свете. Было легче, в «дикую гарпию» хотя бы верилось, она прилетала, по улицам ходила, как обычная женщина, и ничего из-под ее хищного взгляда не могло ускользнуть — где что разрушилось после боев с кошками, где и сколько раненых, больных, изувеченных и искалеченных войной. Ничего от нее нельзя было спрятать. И она казалась настолько живой, взаправдашней, что даже мир вокруг нее был больше похож на сон. Бессмысленный и нелепый.

А потом она исчезла.

Чтобы затем вернуться настоящим адовым проклятием. Чудом, что не дошла до округа Медведя. Чудом. Так недолго и в Самсавеила поверить и его благодать.

Говорят, она обезумела. С кошками спелась, с зачинщиками войны, преступниками, шисаи, с самой Химари, принцесской кошек. Унесла в могилу троих вассалов и едва не перерезала глотку Изабель. Говорят. Лучше бы эта гарпия сделала то, что намеревалась, уж она-то на троне не допустила бы того, что происходит. Она бы закрыла Имагинем Деи, она бы раздала лекарства всем, она бы смогла, победила, справилась. Кто, как не она?! Но она лишь стояла статуей в каждом городе и сторожила покой умерших. Люцифера охраняла мертвых, не живых. И не было ей никакого дела до того, что забирают детей у родителей. Ей было все равно, что люди умирают от лепры. Все равно. Она оставила после себя Изабель, которая, видно, так перепугалась встречи с ней, что разве что перестала сдирать шкуры с диких кошек, да и только. Что-то там упорядочивала у своих охотниц и ангелов, с экономикой разбиралась, ресурсами. И сына завела, будто зверюшку — четырехкрылый мальчишка, цесаревич, наследник. Очередной чей-нибудь детеныш, оторванный от плачущей матери. «Счастливчик», получивший целых четыре крыла, а не два, как все. «Счастливчик», не умерший в стенах Имагинем Деи.

Повезет ли так Берси? Вдруг маленькая косолапая мишка станет четырехкрылой, херувимом? И займет трон, когда вырастет. Вспомнит ли мишка, что когда-то у нее был отец? Или для нее «папой» станет император Лион, ястреб империи, бывший генерал? Будет ли она любить его сильнее родного отца? А что, если станет обычным ангелом? Сбежит ли? Вернется ли в отчий дом? Многие ведь сбегают. Он укроет ее, спрячет свою крылатую мишку ото всех. А если у нее не вырастут крылья? Если она станет бескрылой после Имагинем Деи — охотницей? Вспомнит ли, когда придет в родной край на «охоту»? Будет ли тосковать? А если умрет? Если мишка не выживет? Большинство ведь не выживают. Если она не переживет, что будет тогда? Что будет с ним самим?

— Берси, — бессильно прошептал он одними губами и сжал ладонями виски. — Мишка.

Нет, нельзя допустить этого, нельзя отдать им Берси, нельзя. Они уничтожат ее. Они уничтожат ту, кем она была. Мишка Берси перестанет существовать, и они назовут ее новым именем. Утопят прошлое в ее же криках. Засыплют ее же болью. И она будет звать его по имени, пока не забудет и имя, и его самого.

Он тряхнул головой, закусил палец и несколько раз глубоко вздохнул. Ну уж нет, он вытащит Берси. Хоть из объятий самой Изабель ее придется вызволять! А если нет… Если нет, то он заставит Изабель пожалеть. Что у нее есть дороже сына? Ничего. Значит, будет платить им. Квиты, а дальше жизнь ему уже не нужна. Он закончит то, что не сумела довести до конца Люцифера. Медведь не хуже гарпии.

И с большим остервенением он принялся расчерчивать границы округов. Вот Медвежий край — ровно посередине, что до восточных гор, что до западной гавани — идти одинаково. Несколько месяцев. И медлить никак нельзя, ангелы летают быстро, остается лишь надеться, что мучить мишку они начнут, когда закончится призыв во всех округах. Когда детей для жатвы будет достаточно.

А ему остается лишь преодолеть расстояние. И легче всего пойти по руслу реки. Берингард схематично начертил широкую реку через край Оленя. Она утопала в Хэбиных болотах — логове змей, ящериц и лягушек. А затем растворялась тысячами речушек и ручьев округа ангелов. Осталось только пересечь границу между Медвежьим и Оленьим округами по реке, потом пройти топи, затем степи и горы. Немного. Немало. И лишь бы не свернуть раньше или позже, округа — словно расчерченные пояса от территории ангелов. В первом поясе Осы, Быки, Змеи, Лисы. Во втором Волки, Олени, Куницы, Кроты. И только в третьем поясе округ Медведей. В третьем из пяти. И весь остров, словно стеной от мира, огорожен горным хребтом. На вершине ангелы, а чем западнее, нем ниже горы, в округе Осьминога их нет совсем. Не заблудишься, но все же.

Треклятое место. Самсавеилом забытый остров посреди бездонной лужи. Тридцать пять лет назад Берингард слышал, как принцесса кошек, шисаи Химари, называла империю Лепрозорием, цирком уродов, театром безумцев. Тогда его злила ее жестокая шутка. Но сейчас он не мог подобрать слов точнее.

По каплям возвращались силы. И так же по каплям исчезали. Новый вдох, насколько хватило звериных легких. Выдох. Перестраивалось зрение, в мир возвращались исчезнувшие краски. И полигон медленно окрашивался в алый, багряный, бордовый. Приглушеннее становились запахи, и терпкий аромат крови не так настойчиво бил в нос. Звуки становились мягче, смазаннее.

Вдох. И вместе со вдохом вобрать в себя жалкие крохи силы Самсавеила. Впитать их шкурой, втянуть львиным носом.

Выдох. Распределить по телу.

Звериная лапа перед самой мордой медленно приобретала вид человеческой руки.

Вдох.

Выдох.

Когти втянулись, оставшись обломанными ногтями. Два вырвано с корнем. Кумо!

Вдох.

Легкие перехватило, сердце тяжело толкнуло звериную кровь в голову.

Выдох.

Сузившая грудная клетка вместе с уменьшившимся сердцем, пропустив несколько глотков воздуха и пару ударов, пришли в норму. Самое сложное позади.

Вдох.

Тело напиталось.

Выдох.

Окончательно опала шкура. Ворох густых смоляных волос осыпался на лицо.

Со следующим вдохом и выдохом все закончилось. Вернувшаяся одежда тут же пропиталась кровью, мерзко закапало с разбитого носа. Песок жадно ловил каплю за каплей и вбирал их в себя. Кровожадный песок.

— Ты так и будешь лежать? — зазвенело над ухом. Да так громко. До зубной боли. Тора запоздало провела по ним языком. Все на месте, но парочка сильно шатаются. Кумо!

— Сейчас, да… сейчас… — она подобрала под себя лапы, встала на четвереньки и еще раз вздохнула. Плечи и хребет задергало судорогами.

— Встань, когда с тобой говорит верховный шисаи, — голос жесткий и спокойный. Тора подняла голову, тряхнула волосами, убирая их с лица, и глянула на него. Тигриные лапы не дрожат, только хвост чуть-чуть ходит из стороны в сторону. Широкие лиловые штаны даже не помялись, мешковатый хаори ровно лежит по плечам, будто с иголочки. Кумо! Он даже дышит ровно, словно не устал!

Но на белоснежной рубашке кимоно пятна крови. Да и его ли собственной?.. Руки в полосах шрамов. Есть! Все-таки не смог без силы Самсавеила! Волосы собраны в хвост, но одна прядь выбилась. Жаль, не удалось его вымотать, оставалось-то совсем немного, самую малость, и он бы взмолил о пощаде.

Тора широко улыбнулась, но треснувшая губа отозвалась жгучей болью. Кумо! Ага, вымотаешь его. На нем ни царапины, зато на ней живого места нет.

Она осторожно поднялась, покачнулась, широко расставила лапы и, балансируя хвостом, осталась стоять. И тогда ощутила, что на теле как раз таки куча живых мест, и потому так больно. Все живое. Каждая клеточка тела как будто кричит в агонии, что она чудом не умерла.

— Тора, — голос вывел из оцепенения. — Подойди.

Она медленно сделала пару шагов в сторону кота. Перед глазами все плыло.

— С этого дня ты — пятая шисаи храмов Самсавеила.

Слава Самсавеилу, с третьей попытки удалось. Или с четвертой? Не важно. Главное, что она стала полноправной жрицей Самсавеила. Уж теперь-то они станут ее слушать! Уж теперь-то они не будут так легкомысленно относиться к ее идеям и просьбам.

— Отныне они, омытые твоей кровью — твои слуги, твои помощники, твои хозяева, — на плечо легла тяжелая перевязь ритуальных ножей. Все тело окатило тягучей энергией Самсавеила. Хватило сил даже выпрямиться и открыть глаза полностью. Попытаться. Потому что один едва не пульсировал. Рассеченное веко слушалось плохо.

— Повинуюсь воле твоей, — тихо отозвалась она и облизнула разбитые губы.

— Отныне он — продолжение рук твоих, воли твоей, силы твоей, — тонкий белоснежный клинок плавно лег в ножны, провернулась рукоять до щелчка, лиловые письмена опутали посох и остались гореть. Кот протянул бо Торе. Она осторожно приняла его и с облегчением оперлась, прижав к плечу. Провела пальцами по камням гарды, стиснула кожаную оплетку рукояти. Выдохнула.

— Повинуюсь воле твоей, — прошептала и сглотнула. Железный вкус крови уже даже не чувствовался.

— Отныне они — твоя защита, твоя поддержка, твоя опора, — он протянул ей сложенный нагрудник из кожи, покрытый стальными пластинами, и наручи.

— Повинуюсь воле твоей, — она прижала их к груди, едва не скривилась от боли, одна из пластин впилась в рассеченный живот.

— Теперь ты решаешь, кем тебе быть. Какова твоя судьба, твой путь, — он медленно подошел и тепло, по-отечески заглянул ей в глаза. Если бы было разрешено ритуалом — обнял бы. Но разница в рангах и торжественность момента не позволяли.

В прошлые разы, стоило только ему понять, что ей его не победить, он заканчивал экзамен и тут же подхватывал и уносил в тайный храм Самсавеила восстанавливаться в священных водах. Он и сейчас едва сдерживался, чтобы не подхватить ее и не повести по горным ходам в святилище. Закончит ритуал — точно отведет. На то он и отец. Слишком заботливый, слишком сильно любящий единственную дочь.

— Слушай сердце, слушай душу, — продолжал он, — именно их голосом говорит с тобой Самсавеил.

Лицо Торы, исполосованное кровавыми ручьями, исказила гримаса презрения.

— …, которого больше нет! — прошипела она сквозь зубы.

Но шисаи продолжал, как ни в чем ни бывало.

— Твоя священный долг — служить ему, его воле. Ты шисаи, а значит, нет у него другой опоры, кроме тебя; нет иных рук, кроме твоих; нет иных глаз, кроме твоих; нет иных ушей, кроме твоих; нет иного голоса, кроме твоего.

Внутри львицы все закипало. Нет у Самсавеила рук?! Да у него две руки, как у всех, и крыльев шесть! Нет иных глаз? Да он видит все и везде, для него нет преград! Нет иных ушей? И слышит он тоже абсолютно все, и знает все! Нет голоса? Он говорит, когда хочет, может даже не вслух, а в твоей голове, и мысли читает. Нет опоры?.. Это без него ни у кого нет опоры, ему же не нужен никто, кроме его возлюбленной. Ему не нужен даже его мир.

— Служить ему…

— Кому?! — перебила его Тора громче и тяжело выдохнула через нос. — Кому я должна служить?! Ответь мне!

— Самсавеилу, — спокойно отозвался верховный шисаи, будто объяснял простую истину ребенку.

— Кому?! Тому, кто бросил нас? — прошипела она и, подобрав бо поближе, оперлась на него всем весом. — Мы… Вы — ты и Химари — выполнили свою задачу, исполнили этот ваш священный долг — вернули ту самую Еву Самсавеилу. А что дальше? — фыркнула она. — Что?

— Тора, — звонкий голос резанул по ушам, и девушка тут же их прижала. С порожек храма уже спрыгнула мать, такая же шисаи, львица, и широкими шагами подошла к говорившим. — Прекрати немедленно. Это священный ритуал, дай верховному шисаи закончить.

— Вы вообще меня не понимаете? Ритуалы то, священный долг се, служи Самсавеилу, повинуйся, — передразнила она, зло шипя сквозь зубы. — Раз вы такие умные, раз вы самые лучшие шисаи, самые талантливые воины этой империи, самые опасные преступники в годы немилости, и прочее бла-бла в вашу честь. Раз вы такие замечательные, может, вы ответите мне, наконец, что дальше? Мы не нужны больше Самсавеилу, он получил свою Еву и исчез к кумо Самсавеиловым кумо знает куда!

— Тора! — на два голоса.

— Уже сто восемь лет и три жизни как Тора! — взревела она. — Я жду ответы! Он получил, что хотел, и бросил нас в этом лепрозории одних. Мы ему больше не нужны. Может, и жизней у кошек теперь всего одна, а не девять, ведь в них нет никакого смысла. В нас больше нет никакого смысла! Нет смысла быть шисаи!

— Дочь, — Химари осторожно, примиряюще разводя руками, подошла почти вплотную. — Послушай.

— Я не желаю вас слушать, не желаю! Я устала вас слушать, слышишь? — Тора отступила на шаг, лапы загудели. — Я устала слушать ваши лекции, я устала от ваших тренировок. Зачем оно все? Зачем вы это делаете?

— Тора, мы — я, твой отец и твои братья — последние шисаи, и мы должны воспитать новых шисаи, мы должны помочь Люцифере. Это ты понимаешь? — Химари отступила к отцу и за спиной крепко сжала его ладонь, ища поддержки.

— Да вы с ума сошли, — она вытерла с губ сочившуюся кровь. Слишком резко. Только схватившиеся раны треснули по спекшимся коркам. — Кем я должна стать, чтобы вы меня услышали? Кем?! Вот я шисаи, вот я стою перед вами, и что? Вы даже не пытаетесь понять меня, даже не стараетесь понять то, что я вам говорю, что уже много лет талдычу как говорящий ворон! Что я должна сделать, чтобы заслужить ваше понимание? Как я могу снять эти кумовы шоры с ваших глаз? Лепрозорий умирает, вы разве не видите?! Без Самсавеила, без его силы мы просто сдохнем здесь. Все его подземные священные реки скоро обмелеют, а вместе с ними нас уничтожит лепра. Мы уничтожим сами себя, понимаете вы это или нет?

— Мы шисаи, Тора, — отец приобнял мать за плечи. — И наш долг служить…

— Вы меня совсем не понимаете, — она увереннее оперлась о бо, выпрямилась. Перевела взгляд с отца на мать. Старые глупые кошки. — Я говорю вам — улетел Самсавеил. Мы… вы больше не нужны лепрозорию. Понимаете? Вы учите ритуалы, но без его силы, без его рек они не будут работать. Понимаете? Вы служите в храмах богу, который нас бросил, которого с нами нет. И на самом деле никогда не было, он использовал нас ради своей Евы, не надо было строить иллюзий о том, что он нас любит. Понимаете?! Никого он не любит. А вы тут копошитесь, тренировками себя мучаете, будто вам еще выпадет шанс послужить ему.

— Тора, ты хотя бы дослушай.

— Что дослушать? Что?! Нотации ваши? Мудрые советы? Да ни кумо они не мудрые! Вся империя по швам трещит. С лепрой стало хуже — люди мучаются, вы ночью мимо госпиталя Осьминогов походите, послушайте, как они орут. Или вы слишком праведные для этих криков? Дети стали слабее, они все чаще умирают в Имагинем Деи, а тех, кто послабее, кого и на призыве не берут, умирают от болезней. Самсавеил нас хоть немного поддерживал ради своей выгоды, но без него мы ни на что не способны. А вы даже не пытаетесь это решить. Вы только, — запнулась она, — вы только деретесь и архивы перебираете, медитируете и на закаты любуетесь. Ненавижу вас.

— Ненавидишь? — родители переглянулись.

— Ненавижу. И ухожу, — она развернулась вокруг посоха и захромала в сторону тренировочных ванн. Смыть с себя всю кровь и перевязать раны. Судя по тому, что болело все, работы предстояло много. И это отец ее щадил. Кумо, что он сделает, если рассвирепеет? Надо побыстрее уносить лапы.

— И что ты будешь делать, пятая шисаи? — донеслось вслед.

— Бороться с тем, что губит этот мир. Ведь у вас на это не хватает смелости!

В предрассветной мгле море казалось спящим диким зверем. Его шкура вздымалась от каждого вдоха. Тихий рык доносился с ощерившихся скал. Умиротворяюще.

Тора сидела на краю древней каменной ступени и болтала лапами в воде. Соль обжигала кожу, растравливала раны, но почему-то этот акт мазохизма казался необходимым. Это было как будто лучше, чем погрузиться в священные воды Самсавеила с головой и позволить им залечить тело. Это было как будто честнее.

Еще холодный весенний ветер швырнул ледяные капли в лицо, лигрица поежилась, укуталась в хаори и закрыла глаза. Немного покоя, под покалывающую боль в лапах и ноющие мышцы. Немного отдыха перед дорогой. К кумо море, она никогда его не любила — слишком много воспоминаний, слишком много трагедий и сгоревших лет. Что ценного было в этом море, в этом Осьминожьем краю? Все с самого начала шло наперекосяк. Когда начиналась война тридцать с лишним лет назад, она даже радовалась этому совсем незнакомому миру — безбрежные воды, совсем иное солнце, совсем иные жители. За это было стыдно, ведь Химари осталась одна воевать за свою правду, которая была не более, чем ложью. Стыдно, и в то же время никак. Им пришлось учиться самим — среди бесконечных архивов кошек, в опустевшем храме. Втроем.

И вроде бы все изменилось с тринадцать лет назад, когда Химари вернулась. Как Тора скучала! Как была счастлива первые несколько лет. Но пропасть все росла. Ни конца, ни края. И выхода из нее не было никакого. Понимания — никакого! Принятия — никакого!

Сердце хотело любви, и тоже проиграло все, что можно было. Его растоптали, просто в клочки изодрали, оставив ни с чем. Даже больше, чем «ни с чем»! Оставили с пустотой, незаживающей раной.

Казалось, что стоит только преодолеть жалкую помеху, перепрыгнуть, забраться повыше, стать шисаи — и все снова наладится. И будет хорошо, просто хорошо, как было дома, в старом саду до войны.

Бо холодом обжигал щеку, но Тора все равно упрямо обнимала посох, повиснув на нем. Водила пальцами с вырванными ногтями по бороздам камней, лиловым письменам и едва справлялась с желанием рассмеяться. Смех неизбежно бы превратился в слезы. Шисаи! Пятая шисаи. Вот только ни кумо же не изменилось. Ни кумо! Она думала, если станет равной Химари и Хайме, они выслушают ее, поймут, пойдут за ней. А оно ничего не значило на самом деле. И ничего не изменилось.

Она провела через бо накопленную силу Самсавеила — все камни вспыхнули лиловым, загорелись письмена. Провернула кольца под рукоятью, но механизм не щелкнул, и руку ободрало до крови. Бо не открывался, сколько она ни пыталась. И хозяйку в ней не признавал. Кумо! Бесполезная палка, принадлежавшая покойной бабке.

И зачем только ей всю жизнь говорили, что она будет потрясающе талантлива?! Такая кровь, такие предки, такой потенциал! Ясинэ, мать Хайме, едва ли не обросла легендами по самые небеса, и если верить отцу, половина приукрашена донельзя. Но чего не отнять — она была лучшей. Лучший контроль силы Самсавеила. Тора цыкнула — ей, видимо, не достался, весь ушел к братьям, особенно старшему, Райге. Способность к практически мгновенному переходу от человеческого тела к звериному — не досталась никому, кроме Хайме. Талант в управлении священными водами — достался Тайгону. Ум и феноменальную память опять же разделили братья и почти поровну. А вот упрямство, дурной характер и непредсказуемые вспышки гнева — тут без споров, все дорогой внучке, до капли.

Чего стоит кровь Химари, из поколения в поколение — императоры, правители. Гении. Все, до единого. Безумцы. Хотя иначе, как безумием, ее собственные планы не назовешь. Как знать, может, и на императорском троне выдастся шанс посидеть. Жизней в запасе еще шесть, если не бросаться в омут с головой, это примерно века на четыре. Но если не бросаться в омут, не получится совершенно ничего.

— Жалуйся, ушастая! — рядом плюхнулся Райга, добродушно толкнул локтем в раненый бок и тут же, извиняясь, принялся чесать за ушами. — Мы тебя еле отыскали.

С другого боку мягко присел Тайгон, стянул с себя верхнее теплое кимоно и укрыл сестру.

— Если б не бо Ясинэ, возились бы дольше.

Тора заклокотала и мотнула головой, скидывая руку Райги.

— Сами вы ушастые! Пошли прочь, я знаю, зачем вы пришли, — зашипела она, стягивая кимоно, но одной рукой это было явно неудобно делать.

— Ты опять знаешь неправильный ответ, — кимоно обвернули вокруг, подоткнули, оставив снаружи только руку с посохом. — Отец и мать нас не посылали тебя искать, мы сами за тобой пошли.

— Мои поздравления, шисаи! — легкий укус за ухо заставил передернуться. — Пятая! Ты счастлива, ушастая? — Райга потянул за щеки, отчего свело и скулы, и больные зубы заодно.

— Не то слово, — прошептала она, высвобождаясь. — Еще немного, и разрыдаюсь от счастья.

На колени прилетел небольшой сверток, Тора наклонила голову, недоверчиво нюхнула. Сладко и нежно пахло любимым миндалем.

— Не отравлен, можешь даже лигриным носом понюхать. Твой любимый марципан, — Тайгон развернул обертку, чтобы было видно лучше. Бежевое лакомство запахло еще сильнее. — Кстати, насчет рыданий. Ты делиться будешь, или мы зря за тобой шли?

— Да нечем делиться, — не устояв, Тора отдала бо брату и забрала марципан. Блаженно обнюхала и надкусила. В меру сладко, в меру нежно, в меру пахнет миндалем. Ничего вкуснее не сыскать!

— Мама сказала, ты не вернешься. Ей показалось? — за ушами снова зачесали. Еще бы слезли с хвоста — вообще счастье.

— Химари не ошиблась, — с набитым ртом отозвалась лигрица. — Жаль, что она смогла понять, что я всерьез с уходом, но не смогла понять все, о чем я ей рассказала. Как об стену горох. А ведь я шисаи, что еще ей нужно, чтобы слушать меня?

— Перестать быть твоей матерью, например.

— Очень смешно. Да я бы с радостью! — фыркнула Тора и от злости принялась грызть марципановую колбаску усерднее. — К кумо Самсавеиловым это ее материнство. К кумо Самсавеиловым ранг. К кумо этот кумов бо. Все к кумо! Ничего не стоит.

— А что стоит? — Тайгон примиряюще отряхнул посыпавшиеся крошки миндаля с кимоно.

Тора запнулась, глубоко вздохнула, разглядывая марципан, прожевала лакомство.

— Люди, — тихо прошептала и боязливо перевела взгляд с одного брата на другого.

Близнецы все трое, но не спутаешь ни за что на свете. Райга самый старший, умение владеть священным огнем и талант к врачеванию — от Химари. Странно, что не рядится в кимоно, как она, и прически не плетет часами. Всегда просто в форме шоколадного цвета. Вместо маминых игл — скальпели. Казалось, обними его хоть где — неизбежно на них наткнешься. Кумов идиот и показушник. Вечно умничает и считает себя лучше других. Заткнуть практически невозможно. Вот только…

Тора насилу вытащила руку из-под кимоно и ткнула ему запястьем под нос. Райга, поняв ее без слов, стянул наручи, развязал ленты обвязок и, задрав рукав, принялся возиться над раненым предплечьем.

Вот только лечить лучше него не мог никто.

Тайгон всегда был на порядок спокойнее, невозмутимее. Хоть разом схлопнись весь Лепрозорий к кумо Самсавеиловым прямиком в ад — и бровью не поведет. Чутье феноменальное, талант к управлению священными водами еще лучше, чем у отца. Да он сам как море в штиль, Тора бы не удивилась, если бы вся вода в мире ему покорилась. И голос успокаивал. Даже одно его присутствие дарило умиротворение, дышать становилось легче, и больше ничего не тревожило.

Тора опустила голову и уставилась на колени. А что она? Со стихией поди пойми что творится. Ни лечить, ни искать не обучена, предрасположенностей никаких. Одно упрямство. Одно упорство.

— И что с людьми, а, ушастая? — в руку настойчиво тыкали тонкой рукоятью скальпеля. Судя по свежим розовым полосам на все предплечье — уже не первый раз.

— Дохнут, — кивнула она и откусила марципан. — От лепры, от болезней, от самих себя. И у меня сил нет смотреть. И терпеть я уже не могу. Думала, найду поддержку у Химари с Хайме, но где там — все сама.

Руку вернули. Тора повела плечом — снова отлично слушается; сжала и разжала кулак — не болит; раны от когтей затянулись тоже. Ногти заново не выросли, но ей и этого было более, чем достаточно. Она убрала руку под кимоно и благодарно кивнула брату.

— Всегда же дохли, — хмыкнул Райга.

— Не всегда так быстро, — Тора глубоко вздохнула. — Лепра стала агрессивнее, Конфитеор берет плохо. То ли Конфитеор хуже, а я не удивлюсь. То ли без Самсавеила лепра сильнее. А может быть даже и то, и другое одновременно.

Тайгон кивнул и загнул большой палец.

— Шисаи должно быть тридцать три, именно так распределяется энергия по всему Лепрозорию. А нас пятеро. Где-то должны быть еще двадцать семь необученных кошек. И это при условии, что все хорошо. Но без Самсавеила все плохо. Может, нас всего пять, потому что мир умирает.

Следом под кивок пошел указательный палец.

— Я боюсь умирать, боюсь, что у нас больше нет запаса жизней. И боюсь это проверять. Но надо.

Средний.

— Нужно найти другой источник для Лепрозория. Я не знаю, как. Я не знаю, какой. Но я хочу жить.

Безымянный.

— И последнее. Но не по значимости, — Тора задумчиво посмотрела на горизонт. За спиной из-за гор поднималось солнце, но море все еще лакало мрак. — Имагинем Деи.

— С ангелами что не так?

Тора пожевала губами, не зная, признаваться или нет. Одному уже рассказала — сбежал, поджав хвост, только лапы сверкали. Но они — родные братья, они поймут.

— С ангелами все нормально, от призыва к призыву, от зверей к охотницам и птичкам. Дело не в них.

— Тянешь, ушастая, — Райга дернул за ухо и несильно потряс.

— Они разрушают семьи. Я свою никогда не создам — я не могу иметь детей. Но и смотреть, как уничтожают чужое детство, мне больно.

Братья переглянулись.

— Мы, в общем-то, тоже не можем, — одновременно. — Но разве это так важно?

Тора опустила голову и прижала уши. Важно. Для нее оно было очень важно. Она никогда не хотела быть матерью, но мысль, что для нее это просто физически невозможно, сильно давила и угнетала. Из выбора это превращалось в злой рок.

Помедлив, Тайгон первым обнял ее плечи и уткнулся лигриным носом в шею. Следом за ним, обхватив сестру за талию, прижался Райга. И Тора едва не взвыла, сама не поняв, от чего — то ли от боли, так гудело все тело, то ли от разделенной с ними безнадежности.

— Я хочу, чтобы они жили. Я хочу, чтобы Имагинем Деи больше не было. Чтобы у всех были семьи, чтобы все жили так, как когда-то жила я. Счастливо, — шмыгая носом, шептала она, вжимаясь в братьев. — Я хочу позаботиться хоть о ком-то.

— Куда же ты пойдешь, ушастая? — марципан сунули поближе к носу, и рыдания заглушились.

— Сперва в мужской храм в округе Кротов, — с набитым ртом едва разборчиво отозвалась она. Проглотила. — Я почувствовала где-то там вспышку силы Самсавеила. Видимо, это последние толчки. Потом все исчезнет. Затем буду думать. Наверное, пойду к императрице. У нее под ногами двенадцатый храм кошек, там должен быть хороший тайный архив. Еще с шисаи этими. Дел по горло.

Братья переглянулись за спиной, чему-то кивнули.

— В пустыню Скорпионов, значит?

Тора закивала, подняла на Тайгона мокрые глаза.

Затылок вспыхнул болью.

И в следующее мгновение все поглотила тьма и безвременность.

Лигрица завалилась на бок, выронив марципан. Райга, поморщившись, потер руку.

— Чуть не промазал, — толкнул сестру в плечо, но она действительно была без сознания. Забрал марципан, завернул в бумагу и отдал Тайгону. Его кимоно следом, а ее хаори запахнул посильнее.

— Она бы нас порвала, если бы ты промазал. В гневе ей крышу сносит к кумо, — брат удобнее подхватил бо и помог поднять девушку. Райга закинул ее на плечо и задумчиво уставился на мокрые лапы. Штаны, стянутые обвязками по голени, намокли и уже покрылись слоем соли. Мех как-то неровно торчал, на свежих ранах бугрилась кожа. Звериные лапы от плюсны казались тоненькими для лигрицы, сухой мех обычно скрывал это. Когти обломаны, одна из подушечек кровит.

— Я лечить ее не буду, даже не проси — сама виновата. Я бы еще уши оторвал за болтание ногами в соленой воде с таким набором ран, — поправил хвост, все же проверив, не сломан ли он.

— Потом обсудим. Сейчас куда?

— В пустыню, куда же еще. В храм этот ее, будь он неладен, — Райга подбросил лигрицу поудобнее и двинулся через горы в сторону гавани, стоило запастись хотя бы провиантом.

Раун слишком быстро приземлился посреди кладбища и по инерции пробежал еще несколько метров. Остановился, сложил крылья и, уперев руки в колени, отдышался. Надо было сразу искать ее здесь, а не летать по горам и бегать по лабиринтам замка и подземелий. И как только сразу не подумал.

Императрица стояла в ногах кладбищенской девы — Люциферы. Огромная статуя выделялась среди прочих — крылья гарпии распахнуты, укрывая мертвых. Руки сложены птицей на груди, будто в мольбе за их души перед Самсавеилом. Коленопреклоненная дева защищала собой тысячи песочных часов. В каждом городе она была одинаковая — воинственная, великолепная. И только Раун знал, каким чудовищем она была. Адовым проклятием. Совершенством. Безумием воплоти.

Ряд статуй охранял такие же пьедесталы, но в них не было той величественности, скульпторы воспевали скромность. Статуи кошачьих императоров — с тех времен, когда империя не принадлежала ангелам — долгие годы были укрыты от посторонних глаз полотнами. Но Изабель лет с десять назад все сняла. Теперь кладбище было еще более зловещим. В пьедесталах ровными рядами стояли песочные часы с перемолотыми сердцами умерших. И те пульсировали, будто все еще бились. Пусть лиловый песок больше не перетекал в застенках, но все равно едва различимо шептал.

За кошачьей частью кладбища начиналась новая — с императора Феникса. Он все так же волевым усилием держал руку над вечным лиловым пламенем в чаше, и все так же укрывал крыльями пьедестал с часами мертвых. За императором — Люцифера, скульптуру которой императрица Изабель заказала, когда ей было от силы лет девять. И теперь она приходила к ней все реже, как будто не было мертвых, по которым она могла тосковать. Как будто больше не хотела видеть свою Люциферу — гарпию, которую боготворила всю жизнь.

Из-под четырех белоснежных крыл было видно лишь солдатские сапоги, да и только. Все в песке, замызганы по щиколотку. Охотницы не солгали — императрица ушла с общей тренировки под конец. И, может, даже опять летала по горам.

— Ваше Императорское Величество, — окликнул он ее, и Изабель вздрогнула. Верхние крылья чуть опустились, больше не скрывая волосы, туго стянутые в хвост и после в рыбью косу. Диадемы не было, макияжа, как и всегда на тренировках — тоже.

— Да, мой дорогой фактотум, — тихо отозвалась она, даже не повернувшись.

— Я выполнил ваше поручение, хотел отчитаться. Насилу вас нашел, — ворон поправил черную форму, пошевелил плечами, по уставу складывая смоляные крылья, собрал разваливающуюся кипу бумаг.

— Отчитывайся, — устало кивнула императрица и продолжила что-то разглядывать на пьедестале. За крыльями не было видно ничего.

— Я провел заседание совета, вопрос касательно побегов ангелов и охотниц решено провести через пару недель, — Раун поднял перед глазами календарь. Если быть точным, то через семнадцать суток, но все равно придется напоминать императрице за несколько дней еще раз. — За это время все советники подготовят информацию по их округам, и тогда мы сможем оценить масштаб ситуации и ее реальную продолжительность по времени.

— Что по Алисе и Киране? — голос не дрогнул, но императрица повернула голову в пол оборота. Наверняка этот вопрос ее беспокоил.

— Под стражу не взяты, все полномочия им оставлены, как вы и просили.

Изабель благодарно кивнула и снова отвернулась.

— Есть еще пара вопросов, но я думаю, они подождут, — ворон с интересом разглядывал императрицу. Крылья в пыли, пух на спине местами вырван. Но все это весьма привычно. И даже стойкий, практически въевшийся, запах сильных обезболивающих и Конфитеора. Все как всегда. Но сейчас было что-то еще. Так пахли яблоки, что каждый месяц привозили в императорский дворец. Яблоки, которые императрица терпеть не могла, но обожал Нойко.

— Да, подождут, — пробурчала она и ловко закинула огрызок за ограду кладбища. Сверкнули только лиловые косточки.

— Вас что-то тревожит, моя императрица? — осторожно спросил Раун, увидев за дернувшимися крыльями ровный ряд новых песочных часов. Не их ли она рассматривала?

Императрица на минуту задумалась, пожевала губами, а затем глянула через крыло. Внимательно посмотрела ворону в глаза и, помедлив, кивнула.

Он готов был к разговору о Нойко, ее любимейшем сыне, но она начала совсем с другого. Сложила крылья и, обернувшись, подпустила Рауна к пьедесталу. Так и было — в ногах у коленопреклоненной Люциферы стояли песочные часы. Совсем новенькие, с утренней церемонии похорон. Раун взял ближайшие, повертел в руке, опрокинул сосуд, и лиловый песок заструился по стеклу. На подставке было вязью выгравировано — «Нареченная Инессой». Все остальные тоже принадлежали «Нареченным».

— Восемнадцать. Столько детей умерло за последние трое суток, — глухо прошептала Изабель.

Раун внимательно оглядел ее. Форма тренировочная — штаны да рубашка. На животе въелась грязь — где же она лазила? Колени потерты. Наручи ослаблены, меч в перевязи весь в пыли. А в руке сверкающая императорская диадема. Изабель сжимала ее до побледневших костяшек, и раны на кулаках оттого казались еще болезненнее.

— Они не стали ни ангелами, ни охотницами, — продолжала она, смотря в одну точку. — Они просто умерли.

— Вас это тревожит? — осторожно спросил он, не понимая, к чему она клонит.

— Скажи, для чего эти дети умирают? — Изабель посмотрела ему в глаза и покачала головой. Под тенью крыльев Люциферы она казалась постаревшей. Хотя ей было чуть больше сорока. Последние несколько дней после побега Нойко вымотали подчистую.

— Почему вы думаете об этом? — он не нашелся, что ответить. Но она не нуждалась в его ответах и как будто не слушала.

— Я никогда раньше не задавалась этим вопросом. Я никогда раньше не думала, что тоже могла оказаться среди них. Я никогда раньше не спрашивала, что происходит с теми, у кого Имагинем Деи забирает детей. Забирает, чтобы потом предать их сердца песочным часам, — она провела рукой, переворачивая все сосуды, и они тихо в унисон зашуршали лиловым песком. — Я потеряла сына, мой дорогой фактотум.

Он готов был услышать проклятья, гнев, обиду. Но их как будто не оказалось в сердце императрицы. Она пустыми голубыми глазами смотрела на сердца, и продолжала.

— Для чего я его потеряла? Зачем? Чтобы кто-то попытался его сломать и вылепить кого-то другого? — Изабель покачала головой.

— Но ведь Нойко и все эти дети — несколько разные вещи, Ваше Императорское Величество, — Раун поставил часы Инессы в ряд, рукавом протер стекло от следов пальцев. — Дети нужны империи, как воздух и вода. Не будет этих жертв — не будет ни ангелов, ни охотниц. Понимаете, Изабель? Без этих жертв не было бы нас самих.

Изабель прыснула смехом за его спиной.

— На этом зиждется власть. Ваша власть, Изабель. Это гарант…

Закончить он не смог, запоздало поняв, что это был вовсе не смех. Медленно обернулся.

Изабель крепко сжимала диадему двумя руками и смотрела на нее, качая головой. Нервно тряслись крылья. Она смеялась и рыдала как будто одновременно. Но без слез и без громкого хохота. Давилась своей болью, душила ее.

— Мой трон стоит на детских черепах, — сипела она, укрывая себя крыльями. — Моя власть зиждется на детских сердцах. Моя диадема — из измученных детских душ.

— Изабель, — он осторожно приблизился и сжал кулаки. Что с ней делать? Самым разумным будет позвать Лиона или отвести ее к нему. Но сперва этот приступ надо как-то успокоить. Но как?

— Я не хочу так! — она подняла голову и с каким-то остервенением глянула на гарпию. — Я не хочу быть как Люцифера.

Раун смог выдохнуть лишь с третьего раза. Ее слова задели в нем давно оборванные струны. Он тоже запрокинул голову и посмотрел на крылатую деву. Как будто наяву ему вспомнились ее жестокие жизненные слова — «Кто победил, тот и добро. Каждый победитель объявляет себя добром, а поверженного — злом». Его императрица хотя бы не была такой безумной и самовлюбленной фурией. И, к счастью, навсегда похоронила свою мечту стать подобной ей.

— Будут приказы, Ваше Императорское Величество? — улыбаясь, спросил он.

— Будут, мой дорогой фактотум, — усмехнулась она, надевая диадему, — будут! Завтра утром мы идем в самое сердце Имагинем Деи, к Верховному Магистру.

— Его предупредить, моя императрица? — лукаво прищурившись, уточнил он, уже зная ответ.

— Не вздумай! — она развернулась на пятках и с нескольких шагов взлетела.

— Что же вы задумали? — прошептал он ей, не оборачиваясь. Все равно не ответила бы.

Песочные часы нареченных стихли, Раун осторожно собрал их и принялся расставлять в отдельный ряд в самом низу. Здесь всегда стояли дети, не ставшие ни ангелами, ни охотницами. Их жертва все равно стоила дорого. Не каждый в империи вообще мог заслужить кристальную смерть.

На втором сверху ряду покоились важные лица империи, которые своими делами и идеями принесли империи пользу. Их помнили, их чтили, их часы хранили на самом главном кладбище — императорском. К некоторым из них приходили близкие во время своих поездок в город ангелов. И было даже видно, кого помнят до сих пор — часы протерты от пыли, песок сияет, будто его недавно заставляли перетекать в застенках.

Одни из часов так обросли пылью, что Раун не смог прочесть имя мертвеца. Провел рукой, стер слой пальцем. «Хоорс» и дата. Недоверчиво протер цифры еще раз, но ошибки быть не могло — тот самый Хоорс, возлюбленный Изабель, убитый Алисой тринадцать лет назад. Она любила его до безумия, просто обожала. И теперь даже не переворачивает его часы? Тусклый песок едва мерцал. Как вообще вышло, что после его смерти она, не горюя дольше сорока дней, вышла замуж за Лиона, генерала в отставке? Никогда не любила? Ложь, Раун прекрасно помнил их страстный роман. Все помнили и видели своими глазами. Явно было что-то, чего он не знал. Слишком странно. Раун вернул часы на место и, подумав, все же перевернул их. Песок благодарно зашептал.

Утро разрывало полумрак, бледное солнце медленно поднималось из-за гор вдалеке и опутывало кладбище паутиной света. Нойко, укрывшись крыльями, мирно спал в ногах у Люциферы.

Тихо шептали песочные часы в пьедесталах своих хранителей. И этот шепот мертвых успокаивал, мешая проснуться окончательно.

Пытаясь растянуть утро еще хоть на несколько минут, Нойко стал припоминать и где он находится, и сколько всего нужно сделать сегодня. Чем быстрее начнет, тем быстрее закончит. Осознав, что промедление все портит, он опустил крылья и поежился.

Кладбище было пустым, а в свете холодного весеннего солнца еще и недружелюбно переливалось лиловым прахом в застенках часов. Но цесаревич этого совершенно не замечал. Он довольно потянулся и прижался щекой к мраморным крыльям Люциферы, касающимся пьедестала маховыми перьями. Они обожгли кожу льдом, но отрываться не хотелось.

— Мам, — Нойко погладил аккуратно высеченные перышки и переполз на край постамента. — Спасибо, что охраняла мой сон, — кивнул статуе и, задрав голову, еще раз ее оглядел. Коленопреклоненная Люцифера смотрела в небо, словно молилась — точно такая же, что и на императорском кладбище. Волосы собраны, очерченный профиль и впрямь будто птичий. Ангельская форма, копия ее меча, что хранился в музее. Дикая гарпия, как они ее звали шепотом. Какая-то слишком строгая и вместе с тем возвышенная. Какой она была на самом деле? И почему изобразили такой? Все вопросы к заказчику статуи, но спрашивать хоть что-то у Изабель не хотелось. Никогда. Ни за что. Все равно солжет.

Но можно было спросить у тех, кому незачем врать. Например — у кого-нибудь, кто точно знал Люциферу лично. Хотя бы ребенком. Хотя бы молодой ангелицей, до того, как она, по слухам, сошла с ума. Молва переменчива, тем и глупа. Изабель им всем напела, что их любимая гарпия обезумела — они и поверили. Глупцы, разве она могла? Надо искать и спрашивать осторожно.

— Я обязательно тебя найду. Я клянусь, — он спрыгнул на вымощенную дорожку и, помахав на прощанье рукой, убежал в сторону давно покинутого замка Быков. Нынешний правитель даже не стал восстанавливать его, решив, что проклятое место принесет лишь горе.

Нойко остановился у развалин на некоторое время, скептически оглядел. Выгорело абсолютно все, остались только каменные стены, черные от копоти. Даже пятнадцать лет дождей не сильно изменили их вид. А если и изменили, Нойко не желал знать, насколько кошмарным выглядел замок тогда.

Хотелось верить, что где-то там остались комнаты, уцелевшие после пожара, но сколько он ни обходил замок, сколько ни заглядывал в зияющие глазницы окон, было черно и пусто. Ни следа Люциферы. Берег озера за замком давно зарос, и когда Нойко ступил в воду, врассыпную бросились сонные после зимы лягушки. Он закатал рукава повыше, задумчиво осмотрел бурый узор на предплечьях, родимое пятно — как говорили в Имагинем Деи, но совершенно непонятно было, почему оно так симметрично и витиевато. Может, Люцифера будет знать ответ. Как и на вопрос, почему ладони и пальцы с детства как будто пиявками искусанные — в мелких едва различимых кружочках. Кто-то же должен знать.

Ледяная вода отбросила последние остатки сна. И вместе с тем вернула чувство голода. Одно радовало — Изабель так испугалась за свою ложь, что никому не сказала, отчего сбежал ее наследник. Ни-ко-му. И все были уверены, что цесаревич занимается изучением культуры империи и готовится брать бразды правления в свои руки через два года. А может быть, даже раньше, сама Изабель села на трон всего ли в 6 лет. Эта идея с императорским походом пришла в голову одному из грибников, которых встретил Нойко, а он в свою очередь решил, что лучшего предлога не сыскать. И пока Изабель не вознамерилась убрать его из игры, он собирался пользоваться самым завидным своим преимуществом — крыльями. Херувимскими, дарованными богом, Самсавеилом, вас высшая степень его благосклонности. Одних только крыльев было достаточно, чтобы считать его практически святым. Каждый считал своим долгом накормить будущего императора или хотя бы указать дорогу. Может, повезет и здесь.

Стоило только пересечь черту нового города, заново отстроенного подальше от сгоревшего замка, как Нойко почувствовал на себе сотни взглядов. Как цесаревич, он привык к ним, но отчего-то в этот раз чувствовалась некоторая напряженность. Нойко выровнял сбившееся дыхание, растянул губы в привычной улыбке и царственной походкой направился вдоль центральной улицы.

Невысокие, этажа на три, домишки походили один на другой. Каменная кладка проглядывала сквозь местами обвалившуюся побелку, темная черепица на крыше переползала с дома на дом, как будто укрывая весь район одного из кланов одеялом. Судя по одинаковым, будто по трафарету высеченным, изображениям козла, район принадлежал именно этому клану. Оно было, в общем-то очевидно. Клан Лошадей предпочитал дома попросторнее и в один этаж, будто стойла. И у каждого дома всенепременно должно было быть много земли в округе — для хозяйства и игр детей-жеребят. Быки когда-то чтили замки и многие поколения в них и жили, как вассалы округа. Но их район был самым пострадавшим, и как они отстроились, Нойко даже не знал. Клан Газелей, кажется, любил все витиеватое, изящное. Пауки же, слово изгои обитавшие на окраине у леса, ютились в землянках и покосившихся домиках.

Спустя сотню метров разглядывания всего и вся до цесаревича, наконец, дошло, что же было не так. И волосы встали дыбом. Это было отличной язвительной шуткой — крикнуть Изабель «А ты мне вдогонку отряд Охотниц пошлешь, да во главе с Кираной, и они убьют меня». Шуткой, сейчас совсем не смешной. Потому что Охотницы были везде. Куда ни повернись — хоть одну, но увидишь. И все они, вне всяких сомнений, следили за будущим императором.

Оставалось только утешать себя мыслью, что это обычный порядок вещей, охотницы охраняют каждый город, каждую деревню. Они должны быть на улицах, следить за жителями, они просто делают свою работу. Но утешения не помогали. Паника заполняла собой всю голову. Ведь Изабель действительно послала за ним охотниц, правда, одну лишь Кирану. Но какой приказ она ей отдала? Поймать и вернуть? Уговорить прийти к императрице с извинениями? Убить? Наверняка. И Кира нарушила ее приказ, за что наверняка поплатилась не меньше, чем жизнью. Или сбежала, ума ей не занимать, какой дурак сам полезет в петлю. Но приказ ведь никто не отменял. Значит, выследить и убить должны уже другие.

Пройдя очередной поворот в тупик, Нойко остановился. Если бы Изабель придумала очередную ложь с нужными ей выводами, что цесаревича надо схватить и непременно казнить, никто не стал бы на него просто смотреть. Его бы поймали еще у границы, а то и раньше, сразу после выяснения предательства Кираны.

Значит, весомого повода она не нашла, и Охотницы просто будут ждать удобного момента. Удобного места. И не найдется ничего лучше тупика, пустынной улицы или домика где-нибудь на окраине. А значит, самым верным решением будет отправиться в самое людное место всего города — на рынок. До полудня далеко, но там явно есть люди. Надо будет только найти Люциферу, а дальше никакие охотницы не будут помехой. Никто не будет.

Нойко осекся — а что он ей скажет? Но тут же отбросил эту мысль и широкими шагами, а потом бегом, бросился на центральную площадь.

Один поворот, другой. На голоса, на звуки, на запахи. Обежал патруль охотниц, едва не сбив с ног, но они только крикнули что-то вдогонку. И утонул в буйстве красок и дурманящих ароматов. Оглох. Ослеп. И так и остался стоять, не понимая, что происходит.

Всюду сновали местные. Громко перекрикивались, переругивались и что-то убежденно доказывали друг другу. Перед самым носом прокатилась телега, колеса едва не отдавили Нойко ноги, он успел отскочить в последний момент и не упасть, сбалансировав крыльями.

— Простите, цесаревич, я это, не видел вас, — понуро промычал хозяин телеги, выпрягаясь из нее. Косая сажень в плечах, мускулам настоящий бык позавидует, рога смотрят в разные стороны, да один еще и обломан. Добродушные глаза посажены близко, а от каждого даже самого обычного вздоха кольцо в носу чуть подрагивает. — Не задел я вас? — он широко размахнул ручищами, и Нойко запоздало принялся пятиться.

— Нет, я в порядке, уважаемый. Извольте продолжить свой путь, — коротко кивнув, как учили, Нойко ожидал было, что бык действительно пойдет дальше, но понял, что его банально не поняли. — Можете идти, все хорошо, — уточнил он, и тогда незнакомец расплылся в улыбке, подобрал оглобли и повез свою телегу дальше.

Нойко выдохнул, сложил поплотнее крылья, боясь, что если не его заденут, так он сам снесет что-то или даже кого-то, и медленно двинулся вдоль рядов почти что боком.

Чего здесь только ни было. От съестного урчал желудок, но свернуть раньше конца ряда было невозможно. И ему оставалось только обходить лавочников, разглядывая их простецкие наряды и их самих.

Быки проходили с ящиками овощей и фруктов, и чтобы не задеть их, приходилось отступать в проулочки между лавками. Люди клана Лошадей были куда изящнее и даже если переносили продукты, умудрялись и поклониться, женщины даже в книксене, стукнув копытцами по камням мостовой, и не задеть цесаревича.

Периодически буквально под ноги бросались козлята. О чем-то спорили, протяжно растягивая «ме-е-е», дразнили друг друга. Испуганно ойкали при виде Нойко и, быстро-быстро кланяясь так, что их молодые рожки и козлиные ушки дрожали, убегали восвояси.

— Цесаревич, голубушек, угоститесь яблоком. Сочные, — за рукав потянула женщина. Нойко торопливо обернулся, оглядел ее с головы по пояса, ниже не позволили ящики. Коза. Некрупные рожки торчали из аккуратно уложенных в пучок волос, тяжелые серьги в козлиных ушах причудливо покачивались, глаза с горизонтальными зрачками смотрели опасливо, но по-доброму.

— Да, конечно, — он протянул руку, но она отдала целую корзину. Перечить Нойко не стал. — Благодарю.

Яблоки и впрямь оказались сочными, да еще и безумно вкусными. И Нойко даже перестал обращать внимание на отдавленные ноги, а народу становилось все больше; потрепанные крылья, на которые вечно кто-то натыкался; проплывающие над головой ящики, так и норовившие задеть углом по лбу.

За спиной шептались, но этого он старался не замечать тоже. Не вслушиваться. Не всматриваться в лица. И не замечал бы ничего дальше, если бы, откусив очередной кусок яблока, не заметил трех охотниц, ловко лавирующих среди толпы ему навстречу. Обернулся — сзади еще четыре. Кусок встал поперек горла, Нойко согнулся в три погибели, пытаясь откашляться, и краем глаза заметил, как один из быков забрал ящики из небольшого прохода между рядами. Что ему, что охотницам до него идти одинаково. Идти, но не бежать. И, выплюнув яблоко, он бросился со всех ног именно туда.

Обогнул широкого быка, сложил крылья вдоль тела и, выскочив на другой ряд, бросился наутек. Несколько раз оглянулся, но Охотницы как будто медлили или искали обходной путь, обманув его.

Ушел!

С грохотом и пронзительным визгом побег накрылся. Корзинка, подлетев, милостиво осыпала цесаревича оставшимися яблоками, в руки впились обломки. А визг и не прекращался, а только усиливался, ввинчиваясь в виски.

— Замолчите, не ведите себя как визгливая собачонка! — женский голос где-то непонятно где. То ли в голове, то ли снаружи, то ли вообще его и не было. Но визг стих, и Нойко смог, отпустив голову, наконец, оглядеться.

Перед ним сидела девчонка лет четырнадцати. Коза, судя по глазам, рожкам, ушкам и смешным копытцам. Красная, как помидор. Дышала тяжело, будто вот-вот снова собиралась разразиться визгом. В глазах стояли слезы. Да и не стояли уже даже, а капали на синее платье с белыми кружевными каемочками.

— Вы наследница клана Коз, видите себя подобающе, юная леди, — отчитывала ее пожилая женщина. Но она, по-видимому, никем не приходилась девочке, потому что была занята раскатившимися яблоками и своим товаром. Торговка. Подняла одно яблоко, второе, третье, сломанную куклу-марионетку, вторую. И Нойко медленно попятился, судорожно пытаясь сосчитать руки незнакомки. Она повернулась лицом, словно почувствовав на себе его взгляд.

Десять.

Ровно десять глаз.

Женщина улыбнулась — зубы белые, но клыки черные, блестящие. Подняла голову, и аккуратные хелицеры оказались видны сложенными под подбородком.

— Цесаревич, не серчайте. Ни девочка, ни я не хотели вам помешать, — ласково проговорила она, поставив рядом корзину, полную все тех же яблок.

— Все хорошо, — он замотал головой и попытался встать, опершись о каменную кладку. Но под рукой среди осколков нащупал марионетку.

— Это Люцифера, цесаревич.

Но он уже и без подсказки понял, что за кукла перед ним. Осторожно поднял ее за крыло и уложил на колени. Она была ему с предплечье, но если раскрыть по крыльям, кропотливо вырезанным перышко к перышку, то и в ладонях не поместится никак. Жаль только, оба крыла он сломал, когда упал. Ладно сложена, конские волосы собраны в хвост и рыбью косу, изумрудно-зеленые глаза-бусины глядят с хитринкой, острый нос очерчен знакомо, как и тонкие губы, изогнутые в слабой улыбке. Серая форма пошита аккуратно, доспехи на ощупь как будто и впрямь стальные. Меч даже вынимался из маленьких ножен. А сапоги из настоящей кожи. Кукла гнулась во все стороны, складывала сломанные крылья и раскрывала их будто по перышку. Нойко усадил ее на руку и осторожно погладил.

— Нравится, цесаревич? — женщина смотрела в упор, и все десять бездонно-черных, без белка, без радужки, глаз как будто смеялись.

Он спохватился и, прижав куклу к груди, принялся собирать остальных выпавших марионеток. Они были обычные — просто куклы, большинство с клубком ниток, прочно стянутым паутиной. Без одежды, волос, нарисованных лиц. Деревянные. Керамические. Тряпичные. Пустые. Некоторые даже сломаны или порваны, и Нойко не мог понять, он ли виноват в их поломках, или такими они и были. Но паучиха-кукольница забирала любых и аккуратно укладывала на лавке.

— Сколько стоит эта… — язык не поворачивался назвать Люциферу куклой, и он просто показал ее, подняв за талию.

— Эта не продается, цесаревич. Она — память. Хотите, я отдам другую? — паучиха поставила перед ним коробку, полную крылатых марионеток, но все они были пустыми, безликими, бездушными.

Нойко недоуменно посмотрел на Люциферу.

— Почему она — память? — но отдать не решился.

— Без нее я бы перед вами не выставляла кукол, — улыбнулась пожилая женщина, и хелицеры под ее подбородком тихо щелкнули, без угрозы.

— Вы ее знали? — не надеясь на ответ, спросил Нойко, из вежливости разглядывая кукол в коробке. Ни одна ему так и не приглянулась.

— Еще совсем другой. Если у вас есть время на старуху и ее глупые бредни, я расскажу, — паучиха закрыла коробку и поставила снова под лавку. — Мне будет приятно поговорить с херувимом.

— Все мое время — ваше, — едва дыша, отозвался цесаревич. — Если вы правда ее знали, я бы хотел услышать все.

Паучиха засмеялась и, подобрав полы серого бесформенного платья, села на один из ящиков и похлопала рукой по другому, предлагая присоединиться. Нойко едва протиснулся между лавками и послушно сел, подобрав крылья, теперь казавшиеся излишне огромными.

Раун подал руку Изабель, и она, аккуратно опершись на нее, спустилась на пролет. Императрица была при полном параде — багряное платье в пол на всю ширину каменной лестницы, тугой корсет, тяжелое ожерелье из рубинов, золотая диадема в высоко собранной прическе. Крылья в золотых обручах, черные перчатки, скрывающие совсем не царственно ухоженные руки. И неудобные черные туфли, громко цокающие каблуками. Она поддерживала полы платья и медленно шла, практически ничем не выдавая испытываемые неудобства, но Раун прекрасно знал, чего ей это стоит. Да и не скрыть искусанные алые губы и потухший взгляд.

— Сюда, Ваше Императорское Величество, — он вновь подставил локоть, и она взялась за него. — Две трети пути позади. Дальше почти без спусков.

Она дергано вздохнула, насколько позволил корсет. Поправила выбившуюся прядь и кивнула.

— Веди.

И он повел, медленно вышагивая по темным ходам и водя лиловым фонарем по стенам. Кристаллы в застенках пульсировали, будто живые, выхватывали из мрака каменную кладку сводов и плиты пола.

— Миледи, а вы знали, почему Имагинем Деи так зовется? — в полнейшей тишине произнес Раун, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, и искоса глянул на нее.

— Имагинем Деи больше столетий, чем империи, — усмехнулась Изабель. — Это с древнего — Образ Божий. Как-то так, если я правильно помню.

— Нам этого не говорили, никаких переводов, — тихо отозвался Раун. — Нас только учили, что Имагинем Деи создано для того, чтобы были ангелы, а мы должны оберегать империю, как наказал Самсавеил.

— Ты же понимаешь, что никто ничего не наказал? — она повела плечами, поправляя затекшие крылья, и они зашелестели перьями о стены и своды. — И образ Самсавеила касался всех в этом Лепрозории, а не только нас. Просто мы оказались самыми похожими на него самого. А такие, как я — еще ближе к идеалу, к богу.

Раун остановился и настороженно посмотрел императрице в глаза.

— Простите, как вы назвали империю? Лепрозорий? — недоверчиво нахмурился и склонил голову к плечу. — Так звала империю одна преступница — Химари. А вы?

— А я просто с ней согласна, что-то не так? — она глянула с вызовом, и Раун покачал головой. — И с каких пор тебя интересует история Имагинем Деи?

— С тех пор, как вы собрались с ними воевать, — ворон довольно улыбнулся. — Я изучал документы и действующие законы касательно Имагинем Деи и императоров. А что до прошлого — простое человеческое любопытство, — пожал он плечами. — Говорят, когда-то были настоящие ангелы, и Имагинем Деи не отбирало детей раз в год. Новых ангелов просто рожали. Вы верите в это?

Изабель на секунду задумалась, лицо ее стало совершенно серьезным.

— Верю.

— Тогда не было охотниц? Они же — бракованные ангелы без крыльев, — Раун не мог определиться, что беспокоит его больше — то, что императрица знала ответы или то, что они его по-настоящему пугали.

— Были охотницы. Но не такие, как сейчас, совсем не такие. Охотницами звались особые отряды кошек, когда те правили, — Изабель повела рукой, припоминая. — Ангелы просто украли это название, суть ведь та же. Правда, у кошек были и охотники, а у нас мужчины либо получают крылья, либо умирают.

— И та война между кошками и ангелами, это..? — он смутно чувствовал что-то знакомое в их беседе. Непринужденное. Словно это была одна из тех лекций, что им читали герои последней войны много-много назад. Но понять, на чьи лекции было похоже, он не мог.

— Ангелы вымерли. Не знаю, сами ли виноваты были, или кто-то их истребил, или выродились, заболели. Сейчас вряд ли можно отыскать правдивый ответ на этот вопрос. Тогда правили кошки, и кто-то из их шисаи смог по древним записям воспроизвести способ создания крылатых. И он их создал. Видишь ли, он радел за полноценный мир, в котором было место птицам. А его «пташки» решили, что они подобны запертому в Райском саду Богу, и свергли кошек. Увы, они получились бесплодными, и поэтому просто начали создавать себе подобных, так Имагинем Деи обрело второе дыхание и целую династию херувимов-правителей, не связанных абсолютно никаким родством.

— Наверное, было много жертв, — Раун сглотнул, вдруг услышав что-то на грани слышимого.

— Очень. Ты никогда не смотрел на постамент Феникса? Две трети часов там принадлежат Нареченным, — она сильно сжала его за локоть и остановилась. — Мой фактотум, ты слышишь то же, что и я?

Бледное лицо Изабель доказало, что ему не кажется. Он покорно прислушался.

Кричали дети. Пронзительно и бесконечно горько.

Даже перья встали дыбом, разом пересохло во рту, а весь хребет болезненно заныл. Он уже не помнил, но тело помнило все. И едва не дрожало от животного страха. Больно, неимоверно больно. Одиноко. Пусто. Страшно.

Перед глазами промелькнули белоснежные лебединые крылья. Императрица, подобрав полы багряного платья, сорвалась по коридору.

— Изабель, стойте! Вам же темно! — спохватился он и бросился следом.

Она не отозвалась, только вернулась, вырвала из рук фонарь и помчалась дальше. Безумная.

Громко цокали каблуки по каменным плитам, шуршали крылья и полы платья. А Раун с удивлением понимал, что отстает, и лиловый тусклый огонек уносится все дальше и дальше. И он следовал по тайным ходам на звук каблуков Изабель, по ступеням, по переходам, по развилкам. Она неслась, сбивая ноги, и даже не реагировала, когда он просил ее подождать хоть немного.

Наконец, он выскочил из туннеля в огромный грот, старательно выщербленный в горе. Огромнейшая зала расползалась вокруг сотнями темных коридоров. У самого дальнего края высилась тяжелая черная дверь из стали, приоткрытая ровно настолько, чтобы туда мог зайти один ангел. Раун пытался разглядеть отлитые изображения на створках, но во мраке без фонаря это было бесполезно. Попытался на ощупь, но услышал звон бьющегося стекла.

— Изабель! — со всех ног рванул внутрь.

Свет резанул по глазам. Слишком много, слишком светло. Слишком знакомо светло. Даже за закрытыми веками было все равно чересчур ярко. Масляные лампы, белоснежные кристаллы, добытые у моря, зеркала — все скопление света буквально давило.

Привыкнув настолько, что можно было разлепить веки, Раун огляделся и тут же вжал голову в плечи. Бесконечный коридор Имагинем Деи через несколько десятков метров расширялся под лабораторию, а затем уходил новыми коридорами. И всюду стальные решетки и жалкие комнатушки для будущих ангелов. Считалось, что эти стены и эти решетки дети не запоминают, но нет, стоило зайти сюда, увидеть, вдохнуть этот запах крови, боли и страха, как тело начинало дрожать, будто само не свое. Оно все прекрасно помнило. Пустота и отчаяние затягивали изнутри, душили, ломали, шептали, что ничего не закончилось. Ничего никогда не заканчивалось. Это просто прекратилось в один прекрасный момент для него. Для него одного. Но никогда не прекращалось на самом деле.

Раун схватил с пояса кожаный мешочек и, нашарив в нем россыпь обезболивающих, достал несколько. Проглотил парочку, даже не запивая, чего сроду с ним не случалось. Мешочек принадлежал Изабель, с ним она не расставалась, только вот с нарядом он не вязался. А ведь ее тело наверняка помнило всю ту чудовищную боль, что ей довелось пережить. И наверняка ей было даже хуже — две пары крыльев растить-то. Он достал еще несколько таблеток и огляделся в поисках нее.

Изабель стояла буквально в паре метров. В осколках фонаря, разлетевшихся кристаллах, горящих изнутри. Крылья едва не висели и только вздрагивали, будто сотрясаемые рыданиями.

— Ваше Величество, — прошептал он, протягивая ей на ладони таблетки. Она обернулась, внимательно посмотрела на них и протянула было руку. Но потом вдруг отдернула и замотала головой.

— Не нужно, мой дорогой фактотум, — отозвалась она. — Не нужно. Спасибо.

Раун поежился. Неужели она не помнит, как ей было больно?

— Идем, Раун, — бросила она и посмотрела ему в глаза. Нет, не плакала, но ее всю трясло. И через мгновение он понял по стиснутым кулакам — не от страха даже, от ярости ее трясло.

Он подставил локоть, проследил, чтобы она не порезалась, перешагивая через крупные осколки, и повел к лаборатории. Нужно было хоть кого-то найти, иначе до Верховного Магистра не добраться. Его и так предупредят, но у него будет меньше времени, чем если бы ему прислали приглашение на аудиенцию.

У столов было пусто. Изабель покрутилась, разглядывая колбы с пунцовой жидкостью и сложные мешалки с лиловым варевом, и подошла к одной из клеток.

— Бэи! — за полы платья ее цепко схватили детские ручонки. Изабель медленно обернулась.

В темнице за решеткой сидела девочка лет четырех, маленькая и худенькая. Но почему-то казалось, что она старше. Звериные лапы прятала под грязным платьем непонятного цвета, натянув его до щиколоток. Кремово-карие глаза с синяками без сна смотрели испуганно и отстраненно.

— Бэи-Бэи-Бэи, — заплакала она, потянув ткань платья на себя. — Бэи, — и уткнулась в нее лицом.

— Мур-Мерур-Мур, — тихо прошептала императрица и, просунув руку сквозь прутья, погладила девочку по сальным волосам. — Ты ждешь, что этот Бэи тебя спасет, малышка? — болезненно выдохнула и покачала головой. — Может, тебе повезет больше, чем мне, — погладила по щеке, вытирая слезы.

— Извините, Ваше Императорское Величество, — защелкал замок, и решетку отпер ангел в белых одеждах. Раун отшатнулся — даже не услышал, как тот подошел. — Этого больше не повторится, — он вошел в темницу и силой оттащил девочку, вырвав из рук полы платья. — Моя вина, не уследил, — коротко поклонился и поволок свою подопечную обратно к койке у стены, следующие слова предназначались уже ей. — Будешь плохо себя вести — привяжу. Не заставляй меня тебя наказывать. Мы же друзья.

Девочка кивала, хлюпая носом. Раун оглядел ее комнату — еще не висели бутыли, не тянулись от них капельницы, будто щупальца чудовища. Девочка пока еще только жила здесь и ждала своей участи.

— Отдайте мне ребенка, — Изабель чеканным шагом обошла решетку и вошла внутрь. — Немедленно.

Крылатый не шелохнулся.

Раун спохватился и подбежал ближе.

— Изабель, что вы делаете? — зашипел он императрице, не зная даже, как реагировать.

Она не ответила.

— Отдай ребенка, это приказ, — повторила она, подходя к койке. — Я повторила дважды. Еще один — и ты отправишься на плаху.

Она говорила спокойно, даже надменно.

Крылатый взял девочку на руки.

— Простите, Ваше Императорское Величество, но я подчиняюсь приказам Верховного Магистра. Простите еще раз, — он поклонился, раскрыв крылья в жесте огромного почтения. И это было ошибкой. Изабель сомкнула пальцы на его горле.

— Немедленно, — сквозь зубы повторила она.

Он поставил девочку на пол, и она, быстро поняв, что к чему, спряталась за императрицей и крепко сжала полы ее платья.

— Это против закона, Ваше Величество, — ангел выпрямился, когда Изабель ослабила хватку.

— Ваше Императорское Величество, — процедила она в ответ, поправляя его, и, взяв девочку за руку, направилась к выходу из комнатушки.

— Верховный Магистр это так не оставит, — бросил он вдогонку и вышел следом.

— А ты позови, — бросила она через плечо. — И это — тоже приказ.

Крылатый спорить не стал и молча ушел по коридорам. Быть может, к Верховному Магистру, а может — подальше от императрицы.

— Скажи, мой фактотум, я действительно не имею здесь власти? — тихо спросила Изабель, присаживаясь возле плачущей девочки.

— Да. Все они действительно подчиняются только Верховному Магистру, никак не вам, — Раун наблюдал за происходящим, теряясь в мыслях. — Но Верховный Магистр подчинятся вам и совету.

— И мне, и совету? — императрица отстегнула плащ, прикрывающий спину меж крыл, и накинула его на плечи найденыша.

— И вам, и совету, — Раун кивнул. — Оба закона действуют по ситуации.

— Это, конечно, ужасная путаница и бюрократия, но сейчас мне на руку, — Изабель кивнула и, погладив девочку по волосам, обратилась уже к ней. — Как тебя зовут?

— Бэси, я мишка, — заикаясь, ответила девочка и, словно иначе ее бы не поняли, показала косолапые пушистые ножки, одна была изъедена плешью, словно лишаем. — Я Бэи шту.

— Бэси? — Изабель поправила плащ, кутая ее от холода.

— Бэ-эси, — нахмурившись, повторила мишка.

— Берси? — императрица взлохматила густую длинную челку. Мишка кивнула. — А Бэи — твой отец? Он заберет тебя?

Мишка снова кивнула и улыбнулась.

— Он обязательно тебя заберет, я обещаю, — Изабель поцеловала Берси в лоб и, укутав, подняла на руки. — Но сперва я должна забрать тебя отсюда.

— Вы хоть понимаете, какими последствиями это грозит?! — седой мужчина в годах смотрел на императрицу из-под густых белых бровей и кулаками упирался в стол.

Берси от его крика вжалась в платье Изабель, прячась в нем. Но в следующее мгновение лишилась своей защиты — императрица подошла к столу и, упершись в него, смерила Верховного Магистра презрительным взглядом. Лицом к лицу. Глаза в глаза.

— Я третий раз повторять не буду. Внимательно выслушайте второй, — отчеканила она.

Раун подошел ближе, готовый в любой момент подхватить диалог. Деталей законов она не знала, зато запала — хоть отбавляй.

— Я закрываю проект Имагинем Деи. И я приказываю остановить его немедленно, — замолчала, переводя дух.

Верховный Магистр выдохнул и, вдруг подумав о чем-то, улыбнулся.

— Скажите, великодушная Императрица, а Совет дал на это согласие? — с все той же улыбкой спросил он и, довольный, как кот, сел в кресло, расправил сухонькие крылья. Летать он не мог по определению. — Видите ли, Имагинем Деи подчиняется Совету. А это, как никак — вассалы шестнадцати округов, император, вы, генерал, ваш фактотум и глава Охотниц. Итого — двадцать два человека вместе со мной. Двадцать три голоса, потому что ваш считается двойным весом.

— Я договорюсь, — хладнокровно кивнула императрица.

— Вот когда договоритесь, Ваше Императорское Величество, так сразу и приходите. И девочку свою заберете тоже тогда, никак не раньше, — довольно закивал ангел.

Изабель крепко стиснула Берси за руку, всем своим видом давая понять, что она ее не отдаст.

— Откуда такая уверенность, что я должна поступить так, а не иначе? — прищурившись, спросила Изабель.

— Закон, Ваше Императорское Величество, — Магистр развел руками. — На все воля божья, а за неимением его высказанной и записанной воли — на все воля закона.

Раун почтительно поклонился Верховному Магистру, как того требовал устав.

— Позвольте напомнить, что организация Имагинем Деи подчиняется трем в империи, — Раун вытянулся по струнке и, вытащив из набедренной сумки документы, протянул их Магистру. — Вам, как Верховному Магистру, Императрице и Совету. При этом, — на стол легли другие бумаги, заметно более старые, — непосредственно вы, как Верховный Магистр, напрямую подчиняетесь Императрице.

— К чему вы клоните? — Магистр задумчиво надел очки и взял документы. Его явно не радовали такие перемены. А мысль, что он чего-то не знал, раздражала.

— К тому, что Имагинем Деи действительно не подчиняется императрице. Но вы лично обязаны следовать ее приказам.

— Это старые документы, — Магистр откинул их на угол стола.

— Они действующие, — Раун пододвинул их обратно. — Вы можете проверить сами, или довериться моей работе.

Магистр, поджав губы, смерил взглядом императрицу, а затем и ее фактотума.

— Так уж и быть, — тяжело вздохнув, начал он. — Но лишь потому, что вы, Раун, имеете репутацию очень дотошного и въедливого человека. Вы бы принесли документы, даже если бы они действовали против императрицы. Просто потому, что таков закон, а он — превыше всего. Я вам верю, но все равно проверю эту информацию.

Раун кивнул, не смея спорить. Его обязанности и полномочия были ему известны от и до.

— Но вы, Изабель, вы ведь понимаете, что я физически не могу прекратить работу Имагинем Деи, — он снял и сложил очки, сцепил пальцы рук и принялся раскачивать очки за одну из дужек. — Если такова ваша воля, и если Раун прав — и я не имею права ослушаться приказа, то я все равно не могу следовать ему.

— Если не можете вы — сможет кто-то другой, — резко оборвала его Изабель. — И у вас есть два варианта — либо я убью вас, а совет мне это простит, ведь я херувим.

— Нойко, — коротко вставил Магистр.

— Сбежал и может не вернуться, все равно остаюсь я, — императрица кивнула. — Или вариант второй — я добиваюсь вашего трибунала. Раун мне поможет. Еще раз напомню — я херувим.

Магистр глубоко вздохнул. Ни один смертный не имел никакого права обвинять херувима, абсолютная неприкосновенность буквально сидела в мозгах всех и каждого в империи. Против ее любого обвинения он не сможет даже слова в свое оправдание вставить. Но, все же, был один нюанс.

— Нет, Ваше Императорское Величество, вы не понимаете. Есть та, чьи законы гораздо важнее ваших решений и вашей воли.

— Кто? — Изабель непонимающе глянула на Рауна, но он ответа не знал.

— Природа, Ваше Императорское Величество, госпожа Природа, — Магистр грустно улыбнулся. — Я не могу остановить создание ангелов. Если я это сделаю — все дети умрут, потому что промежуточное состояние между зверем, — он кивнул на Берси, — и почти божественным созданием — суть смерть. У кого-то есть шанс пережить, но не получить крылья, но изначально это не известно. Вы согласны убить их всех?

Изабель замотала головой и задумчиво опустила руки. Берси тут же стиснула ее ладонь в своих и прижалась щекой. Она прекрасно понимала, что решается ее участь.

— Они все здесь уже…

— Уже получают сыворотку Самсавеила? — закончил за нее Магистр. — Нет, мы не начинали работать с детьми весеннего отбора, он еще не закончился.

— Тогда приведите всех этих детей, — угрюмо и тихо отозвалась императрица. — Их я заберу.

— Вы уверены? — он сложил очки в кулаке и глянул на нее, наклонив голову.

— Приказываю, — она с вызовом посмотрела в ответ, и Магистр, помедлив, кивнул.

— Раун, не сочтите за превышение полномочий — передайте приказ Ее Императорского Величества как мой моим помощникам за дверью. Чтобы у них не было никаких сомнений в верности ваших слов, закончите словами «нэм кон».

— Расшифруйте, — резко бросила Изабель и прищурилась.

— Разумеется, — склонив голову, отозвался Магистр. — Нэминэ контрадицэнтэ означает, как вы наверняка знаете…

— «Без возражений», — императрица кивнула, к этому претензий у нее больше не было.

Поняв, что он свободен, Раун кивнул и вышел.

— А теперь начистоту, — Магистр переменился в лице и тяжелым взглядом обвел императрицу. — Какой третий вариант?

— Его нет, — хмыкнула Изабель.

— Я умру в любом случае? — он непонимающе наклонил голову. — Даже если сейчас отдам вам детей — все равно умру?

Изабель на несколько минут задумалась. Машинально провела рукой вдоль ворота платья, прятавшего шрамы лепры — ее болезнь терзала слабо, но лишь благодаря огромной дозе Конфитеора. От чего страдал весь организм, и выбор стоял крайне невелик — жить с лепрой или жить с побочным действием Конфитеора. Алиса предпочла первое, едва не умерев несколько раз от второго. И таких, как она, было много. Очень много. Вот только у Ящерицы был козырь в рукаве, а у остальных — нет.

— Вы сможете улучшить Конфитеор? Уменьшить побочное действие и усилить его прямое воздействие? — спросила она и посмотрела в глаза, ища честный ответ. Но Магистр оскорбленно поджал губы.

— Я ученый! В первую очередь я — ученый!

— Ответьте, — коротко оборвала его Изабель.

Он кивнул.

— Я не смогу сделать его лучше, я не знаю его секрета, формула была написана кошками, да и сейчас она утеряна. Но уменьшить побочное действие мне под силу, — задумчиво пожевал губами.

— Хорошо, — Изабель удовлетворенно кивнула. — Значит, договорились. Я забираю детей, остальные остаются, раз процесс прервать нельзя. Я приставлю к вам Рауна, чтобы он проследил за всем.

— Да, Ваше Императорское Величество, — Магистр кивнул.

Она взяла Берси на руки и вместе с ней направилась к выходу.

— Изабель, — дрогнувшим голосом позвал ее он. — Вы не ответили — я умру?

— Разумеется, вы умрете, — хмыкнула она, касаясь ручки двери. Он не посмел даже выдохнуть. — Все мы смертны, Магистр. Все, кроме Самсавеила.

Он с трудом выдохнул.

— Злые у вас шутки, Ваше Императорское Величество, — покачал головой, — как у Люциферы.

— Не вижу ничего удивительного, — горько усмехнулась она. И, помедлив, пояснила. — Она была моим кумиром все мое детство и юность.

— Пока не попыталась вас убить, — закончил он и, спохватившись, добавил, — простите, Ваше Императорское Величество.

— Да, — Изабель кивнула. — А вы слишком много себе позволяете, и я прощаю вам вашу вольность в последний раз. Помните — вы смертны, Магистр. В любое время, когда я так решу.

— Да, Ваше Императорское Величество, — помрачнев, отозвался он.

Лапы, перемотанные бинтами на манер портянок, даже перестали ныть. Песок все равно обжигал, и попервой хотелось едва не прыгать, но Тора привыкла. Ко всему. И к серо-желтому песку, забивающемуся, казалось, даже в швы и сквозь них в кожу. И к жестокому солнцу, днем выжигающему все дотла, а ночью своим отсутствием заставляющему дрожать от холода. Единственным спасением был хаори, обмотанный вокруг головы почти сутки напролет. И Райга, разводивший священный огонь, когда становилось совсем холодно — таких костров боялись все звери, да и люди, окажись они здесь, наверняка бы не рискнули приблизиться. Лиловое пламя горело само по себе, а от воды только разрасталось сильнее.

Даже к сухой еде и жалким каплям воды можно было привыкнуть.

Ко всему, кроме тишины. Райга замолчал на третьи сутки, что вообще было сродни чуду. И примерно еще дня два Тора и Тайгон не могли нарадоваться. Но потом пришло подозрение — а все ли в порядке с братом? На все вопросы отвечал парой слов, думал о чем-то своем. Хоть как-то расшевелить его удалось Тайгону, и они всю дорогу играли, как глупые мальчишки.

— На одну пятую оборота, полтора метра, — едва слышно.

Тора не заметила даже движения рук. И только поравнявшись с указанной точкой нашла под лапами скальпель. Вытащила вместе со змеей. Зверюге пробило челюсть насквозь и пришлось постараться, придерживая под голову, чтобы и клинок вытащить, и не дать себя опутать. Скальпель об песок и штаны, змею — подальше по бархану.

— Четверть оборота, три метра.

Тора глубоко вздохнула, прикидывая вес всех собранных ею скальпелей. Нашли себе развлечение, ничего не скажешь.

— Если вам так скучно, могли бы со мной не идти, — зашипела она под нос, пряча клинок в вещмешок за спиной.

— Ушла! Кумо б тебя побрало, Тора! — зло огрызнулся Райга через плечо. — Не говори под руку, а?

Лигрица подобрала следующий скальпель и с тоской проводила взглядом сольпугу, избежавшую смерти. Диковинная животина. Вроде паук, а вроде и нет. Серое бледное создание со странными хелицерами. Вроде мелочь, но против паука выйдет победителем. Вроде не ядовитая, а от укусов еще хуже, чем от паучьего яда. И за что только бабка называла сольпугой Химари? Никакого сходства.

— Ну вот я, допустим, в храм иду. А вы? — Тора догнала братьев и влезла между ними. — Химари с Хайме сказали меня охранять или что?

— Сказали поступать, как считаем нужными, чего ты пристала? — Райга нахмурился и, отобрав вещмешок, принялся вытаскивать скальпели и раскладывать по местам. — Я хочу найти других шисаи, а то вас четверых мне слишком много, разбавить бы. Хочу вернуть все, как было раньше.

— Ага, я помню, независимые убийцы, выполняющие кучу контрактов, что не снилась ни охотникам императора кошек ни, позже, ангелам. Да-да, тридцать три первоклассных воина, прикрывающих свои хвосты служением Самсавеилу. Ты это хочешь вернуть, да? — яростно жестикулируя, переспросила Тора.

— Именно. Только без фальши. Убийцы так убийцы, — Райга абсолютно серьезно кивнул. — Захочет Самсавеил нашей помощи — скажет, мы выполним. А так он и без нас отлично справляется. Вон, Люциферу вспомни. Это она ему Еву привела, хоть и не совсем по своей воле.

— Я бы на его месте лишила всех шисаи возможности использовать его силы и священные воды, — Тора фыркнула и, вздернув нос, отвернулась.

— Попрошу! Ты, может, и не любишь свои умения шисаи, но я без них, как без рук, — угрюмо отозвался Тайгон. Райга поддакнул.

— А чего их любить — не пойми что, — махнула рукой лигрица. — Еще и вы мне тренироваться мешаете. В пустыне, видите ли, и так жарко, а ночью бы воды набрать.

— Мы просто жить хотим, — хором.

— Кумо с вами, — Тора махнула рукой и стянула полы хаори на лицо, прячась от разговора. — И вообще за нами следят.

— Я заметил, — Райга вернул вещмешок. — Скорпионы, человек семь.

— А что им от нас надо, ты не заметил? — огрызнулась Тора, снимая хаори и запихивая в сумку. Но и так все равно чесались руки.

— Как и всем здесь — вода, кровь тоже сойдет, — Тайгон пожал плечами. — И раз уж мы мешаем тебе тренироваться — вперед, нет тренировки лучше реального боя.

Он хотел было добавить, что так их учили родители, но осекся, незачем провоцировать лишний раз. У нее и в хорошем настроении плохой контроль, а сил-то хватает, чего уж говорить о том, когда ей окончательно срывает крышу.

— И пойду! — Тора махнула хвостом. — Вы, остолопы, не сможете объяснить Скорпионам, что нам не нужны их драгоценные черви пустыни и яблони в оазисах. А я — смогу! — и, в Химарином жесте поправив волосы, она направилась к незнакомцам.

Тайгон задумчиво повертел в руке бо, положил ладонь на рукоять катаны и кивнул в сторону самоуверенной лигрицы. Райга коротко хмыкнул и быстрым шагом последовал за ним.

Уже на подходе было ясно, что дальше одной реплики дело не пошло. Тора отпрыгивала от хвоста главаря Скорпионов и уворачивалась от его меча. И что прескверно — ее быстро окружили. И что прескверно вдвойне — Райгу и Тайгона тоже.

— Объяснила, ушастая?!

Райга шумно выдохнул львиным носом и поморщился — четверых не учуял, понадеявшись на человеческий нюх. Кумо с два это помешает! Кивка было достаточно, и Тайгон, обнажив катану, кинулся на помощь Торе.

Поднырнул под одного, перепрыгнул через хвост другого, увел руку с мечом третьего, вскользь обратив внимание на кисти скорпионов. Ладони и пальцы в черном панцире были едва ли не меньше, чем у Торы. А значит, яд обещал быть сильным. Очень сильным. Наверняка, паралитик, и тогда хватит даже капли, чтобы мозг, сердце и межреберные мышцы сыграли злую шутку. Может, яд не рассчитан природой для убийства людей, и шанс выжить даже после большой дозы очень велик. Как повезет. Но вряд ли скорпионы со слабым ядом так спокойно расхаживали по пустыне. Вряд ли.

В следующее мгновение лигры столкнулись спинам, и кольцо скорпионов сомкнулось снова.

— Не ходи безоружной, — Тайгон перекинул через плечо бо Ясинэ. Не успела Тора его схватить двумя руками, как Тайгон оттолкнул ее себе под ноги. Жало скорпиона взрезало воздух ровно там, где только что она была.

Лигрица перекатилась, отпрыгнула в рывке от меча, еще раз — от хвоста. Остановилась, перехватила бо. Провела пальцами по лиловым камням, напитывая их, провернула рукоять, отпирая бо. И ничего не произошло. Камни вспороли ладонь, а посох так и остался посохом.

— Кумо! — закричала Тора, перехватывая бо обеими руками. — Ненавижу! — отбила скорпионий хвост, с размаху обрушила бо на голову противника и, поддав коленом, ударила еще. — Кумов бо! — заблокировала удар меча, провернула в руке посох и, одновременно отпустив меч в песок, перехватила и в бессильной злобе ударила навершием бо нападающего по лицу. Камни у рукояти распороли темную кожу. — Почему ты меня не слушаешься?!

Тайгон старался дышать спокойно и не отвлекаться на бездумный гнев Торы. Пока она не перешла свою точку кипения — все хорошо. Но она что-то бессвязно рычала, яростно размахивая бо, и отбивалась от трех скорпионов. От ее пируэтов было едва ли не смешно, она словно не скорпионов била, а старательно избивала сам посох. Ей не важно было, отобьет она следующий удар, увернется ли от смертоносного хвоста, она просто ненавидела бо Ясинэ. Ненавидела так, что приводила в замешательство противников одним своим видом. Едва ли не лупила со всей дури, исключительно на рефлексах избегая ранений. Львиный хвост мотылялся из стороны в сторону, черные волосы на затылке встали дыбом, как у злой кошки, уши назад. Даже клыки и когти из человечьих стали звериными.

Когда скорпионы поняли, что лигрица слишком увлечена расправой над своим оружием, они перешли в нападение сообща. Тора, будто очнувшись, отбила пару мечей бо, приняла несколько ударов на наручи. Руки от локтя за несколько секунд покрылись бело-рыжей шерстью, становясь звериными лапами.

— Тай, открой! — рыкнула она, еще человеческой рукой кинув бо брату. В следующие секунды изменения завершились, Тора обнажила острые, как лезвия, когти и атаковала уже ими.

Бо Ясинэ, описав несколько кругов, воткнулся возле лапы. Тайгон поднырнул под меч противника, увел в сторону катаной. В следующий миг воздух у ног рассек скорпионий хвост.

Если бы не яд, можно было так не напрягаться.

Осознание пришло быстро. Перехватив бо, Тайгон провел через него силу Самсавеила, провернул механизм и после щелчка вынул белоснежный клинок. Коротко замахнулся и в следующий удар хвоста распорол тельсон от жала. Бурый яд разлился по песку. Уши заложило от вопля, крутанувшись, Тайгон добил скорпиона, распоров горло. Клинок Ясинэ резал практически все.

— Тора, лови! — обернувшись к сестре, он подкинул оружие, метя в песок позади лигрицы.

Райга только краем глаза следил за боем сестры и брата, больше занятый своим. Скорректировал удар хвоста нападавшего скорпиона, метнув пару скальпелей в сочленения, из трех попал один, но этого оказалось достаточно, чтобы жало воткнулось в песок. Ударом ноги шип был сломан. А нож в кулаке в мгновение вспорол противнику лицо от щеки до виска через нос и вторым росчерком шею. От второго противника отвлек удивленный вскрик брата, Райга успел отпрыгнуть, опрокинув врага через неподвижный труп предыдущего. Добил ножом меж позвоночных дисков у шеи, едва успел увернуться от хвоста. И только тогда взглянул на брата.

Тайгон отпрыгивал от ударов чернокожего скорпиона, придерживая ладонью отрубленную по локоть правую руку. Катана торчала в песке под углом едва не по рукоять.

Райга поискал взглядом Тору.

Она оттолкнулась лапами от груди скорпиона и в прыжке поймала клинок Ясинэ. Ее схватили за ногу и швырнули в песок. Она несколько раз перекатилась и снова вскочила, уже с мечом.

Райга обернулся к последнему противнику. Поманил его за собой и рванул к брату.

Веревка обвила лапы, и в следующее мгновение Райга рухнул, перекатился, вспарывая ее когтями и, высвободившись, ощерился. В висок прилетела рука и тут же упала в подставленные ладони. Обычная рука в тигриных полосах. Отрубленная у запястья. Левая. Липкая кровь стекала по пальцам и тут же засыхала. Райга перекинул кисть через плечо и поднял взгляд на брата.

Все обернулось против в считанные минуты. И те тянулись вечность. Райга сорвался с места, но ему казалось, что бег едва ли даже можно было назвать поползновением. Слишком медленно. Слишком.

Скорпионий палаш одним жестким ударом рассек бедро Тайгона, нож вошел в грудную клетку как раз на уровне сердца.

Тору вмяли в песок, выбив клинок, заломили руки. Она извивалась, но пары ударов под дых оказалось достаточно, чтобы она уткнулась носом в колени.

Райга не успевал. Только отбился от напавшего сзади скорпиона, сцепившись с ним и прокувыркавшись на песке добрых десять метров. А когда снова оказался свободен, было уже поздно.

Один из скорпионов намотал на кулак копну смоляных волос и, задрав голову Торы, заставил ее смотреть. Она что-то кричала. Остервенело. Яростно.

Рычала. Шипела. Как зверь.

Но когда на ее глазах одним ударом Тайгону отрубили голову, Тора застыла с открытым ртом. А когда голову швырнули ей на колени, оцепенела.

Райга увидел ее взгляд. Пустой. Ничего не выражающий. Кошачьи зрачки сузились в щелку, серая радужка налилась пурпуром. Ничего хорошего это не предвещало. Ничего.

Контур радужки треснул, и лиловым наполнились белки дрожащих глаз. Остался только сузившийся в щелку зрачок. Глаза закатились, и исчез даже он.

Райга с ужасом сглотнул подступивший к горлу ком и ощутил, как сердце отчаянно забило в виски. Скорпионы, глумясь, поманили его мечами, приглашая завершить бой. Но он крутанулся на лапах и бросился прочь, отсчитывая метры.

Десять!

Под ногами песок едва не пульсировал.

Двадцать!

До ушей донесся смех и обещания расправы. Дезертирам, мол, достается мучительная смерть.

Тридцать!

Тихий всхлип Торы не предвещал ничего хорошего. Райга обернулся. Она стискивала голову Тайгона в объятьях и рыдала, пока скорпионы, склонившись над ней, о чем-то говорили.

Сорок!

Наверняка они обещали убить Райгу на ее глазах.

Пятьдесят!

Райга рухнул животом на песок и, перекатившись, сел. Расстояние безопасное.

Один из скорпионов попытался отобрать голову Тайгона, но занес только руку и в мгновение ока осел, отчаянно хватаясь за горло. Судорожно скинул с себя хламиду, стянул просторные одежды, оставшись нагишом. Но не помогло и это. Вода испарялась из его тела с чудовищной скоростью, обжигала плоть изнутри, иссушивала мышцы, выпивала до капли. Скорпионы падали один за другим. Без крика, сухие связки не способны были издать ничего. Без слез, они мгновенно высыхали.

Первый. Второй. Третий. Они иссыхали прямо на глазах.

Раскаленный воздух дохнул в лицо Райги, и он, мгновенно подскочив, бросился прочь.

Шестьдесят!

Какого кумо?! Когда в прошлый раз Тору так замкнуло, хватило сорока метров, но в этот раз все было иначе.

Семьдесят!

Песок под ногами раскалился и зашипел. Ползучие гады повылезали на воздух и теперь поджаривались заживо.

Восемьдесят!

Пот лился ручьями и на спине мгновенно испарялся. Но бежать быстрее было просто невозможно.

Девяносто!

Лапы как назло проваливались по плюсны, сердце колотилось, как бешеное.

Сто!

Одно успокаивало, Тора различала своих от чужих, иначе зажарила бы еще там. Но холоднее от этого не становилось. И легче дышать тоже. Испаряющаяся из воздуха влага обдавала кипятком легкие, как ни крути.

Сто… восемь!

Райга, споткнувшись, распластался на песке. Перевернулся и замер. Прямо перед носом оказалась граница. Наклони голову — и раскаленный воздух иссушит кожу. Откинься — и прохладная полуденная пустыня позволит дышать.

Прохладная. Полуденная. Пустыня. Нарочно не придумаешь.

В эпицентре на коленях стояла Тора. А вокруг — лишь искореженные иссохшие мумии, застывшие в измученных позах. Влага продолжала испаряться, песок трещал, воздух от жара шел волнами, клубился паром, наливался едва различимым лиловым светом. В такие мгновения действительно верилось, что энергия Самсавеила течет во всем. Потому что абсолютно все подчинялось ярости Торы, испарялось в ее боли и ненависти.

Райга лежал, упиваясь теплым воздухом пустыни, будто морским бризом, и ждал, когда все закончится.

Но оно не заканчивалось.

И даже не собиралось.

Влага испарялась, хотя, казалось, испаряться уже было нечему. Пар поднимался от песка, раскаленный воздух плыл перед глазами.

Щурясь, Райга разглядывал Тору. Цепкий взгляд медика подмечал начавшиеся судороги, лиловые слезы, сочащиеся по щекам и тут же высыхающие, львиный хвост, ломанными движениями скользящий по песку. Даже если бы Тора захотела остановиться, она бы не смогла. А она наверняка хотела. Такими темпами ее саму иссушит, когда больше нечему будет испаряться в округе.

— Дело дрянь, — Райга сложил лапы, расстегнул ремешки наручей, снял обмотки предплечий. Стянул верх формы и, нашарив на бедре бурдюк, вылил его содержимое на ткань до последней капли. Подвязал наручи к поясу и, поднявшись, оглядел парилку, устроенную Торой.

— Твою-то налево, ушастая, ну почему с тобой всегда столько проблем? — простонал он и, прижав мокрую рубашку в носу, шагнул за границу. Единственной его надеждой было, что и в таком состоянии она сможет отличить своего от чужих, и не иссушит, как скорпионов.

Он простоял некоторое время, готовый чуть что рвануть назад, но все обошлось. Раскаленный воздух обжигал тело, но вполне терпимо. Что плохо — рубашка сохла слишком быстро. Выругавшись в ткань, Райга побежал к Торе.

Рубашка высохла в десяти метрах до нее, пришлось бросить. Сухой воздух тут же обдал легкие жаром, не давая нормально дышать.

— Тора, хватит. Умница, ушастая, спасибо, — прохрипел Райга, подходя к сестре. Но она его не слышала.

Лились лиловые слезы и тут же высыхали, не успев закапать на одежду. Закатившиеся глаза все так же дрожали, а плечи трясло от болезненных конвульсий.

И во всем иссушенном поле песка полными влаги оставались только трое кошек. Высохли изнутри даже скорпионы, погибшие в бою до того, как пятая шисаи сошла с ума.

— Тора, прекращай. Всех убила, всех! — Райга потряс ее за плечо, но ничего не изменилось. Насилу оторвал окровавленные пальцы от головы Тайгона. — Тора! — крикнул во всю мощь легких и закашлялся. Слишком сухой воздух.

Уложил на спину, вытянув сведенные судорогой лапы. Тора тяжело захрипела, запрокинув голову, глаза все так же едва не горели. Райга поправил ее, боясь, что завалившийся язык перекроет ей глотку, но он не был причиной хрипа.

— Хватит, кому говорю! — похлопал по щеке. Никакого результата. — Вот же кумово проклятье.

Пришлось сесть сверху и, представив, как Тора возмущается, доводя его до белого каления, ударить. Пощечина вышла смазанной. Вторая лучше. Третья уже легче. После четвертой он почувствовал было, что вошел во вкус, но голова ее только болталась из стороны в сторону, а воздух начинал плыть перед глазами все ощутимее. Да и сами глаза высыхали.

— Тора, очнись! — он навис над ней и попытался потрясти за плечи.

И чудо, зрачки вернулись, как были. Ее словно включили.

Она коснулась чересчур прохладными ладонями его щек.

— Тора, не пугай так больше, я… — не успел он договорить, как понял, что вода покидает его тело. Дернулся было, но она удержала пальцами за шею, когти вспороли высыхающую кожу.

Горело все тело, агонизируя каждой клеточкой. Высохли глаза, пересохло во рту. Затянулись все раны, покрывшись сухими корками спекшейся крови.

Райга торопливо непослушными руками вытащил с бедра скальпель и дерганно вспорол рубашку на животе Торы, разорвал ткань до горла. Опустил глаза. Где же они?! При последней перевязке были здесь! Точно были! Провел руками по талии — пусто. На спине — пусто! Опустить голову не позволяла мертвая хватка Торы. Тихо звякнула о лезвие скальпеля рукоять ритуального ножа у бедра. Есть! Едва шевелящимися пальцами он вытащил на когти два ножа. Те едва не пульсировали от силы Самсавеила, исходящей от хозяйки. Вымытые в ее крови, они подходили лучше всех остальных, ведь изначально были именно для этого и созданы. Ритуальные? Чушь! Единственное средство, способное укротить шисаи. Райга перехватил ножи двумя руками и, примерившись, воткнул Торе в плечи. Клинки вошли по рукоять.

Руки повисли плетьми. Райга рухнул на локти и тяжело захрипел. Жив, слава Самсавеилу, жив!

Тора извивалась под ним, воя сквозь стиснутые спазмом зубы.

— Плохо тебе, ушастая, да? — прошептал он и потянулся к ее бедру. — Я сейчас, потерпи немного. Сейчас.

Третий ритуальный нож отказывался вытаскиваться из ножен. Попытки с десятой его удалось поддеть когтем и перехватить в кулак.

Влага продолжала испаряться, дышать становилось все сложнее, горячий воздух обжигал и без того высушенные легкие, песок под лапами впивался в колени и лапы.

— Самсавеила ради, не двигайся, — он крепко стиснул ее за подбородок, но Тору трясло в припадке так, что удержать было слишком сложно. — Не двигайся! — в отчаянии закричал он, приподнимаясь на локте. — Если я промажу, тебе конец, дура!

Она как будто услышала. Колотило все так же сильно, но голова трястись перестала.

Райга ногтем провел от кончика носа до волос Торы, намечая вертикаль. Пальцами будто циркулем отсчитал место третьего глаза на лбу. Удалось только с четвертой попытки, перед высохшими глазами все плыло. Отметил точку.

Тора смотрела прямо на него, черные щелки зрачков тонули в лиловых белках, и такие же лиловые слезы утекали к вискам. Густые пряди смоляных волос выгорали, становясь пунцовыми. Искусанные в мясо губы покрывались корками крови, еще немного, и тело высушит само себя.

— Терпи, — только и смог выдохнуть Райга и погладить сестру по щеке, смахнув слезы.

Ритуальные ножи режут все.

И в следующее мгновение клинок вошел в череп лигрицы по рукоять. Тело замерло, бессильно опало, разом лишившись источника боли и диких судорог. Глаза из лиловых провалов стали приобретать вид кошачьих. Побелели белки, но радужка осталась пунцовой.

Райга удовлетворенно оглядел все вокруг. Вода перестала испаряться. Иссушенные трупы застыли искореженными, изувеченными болью и священным огнем. Песок едва различимо трещал. Ничего с этим всем не случится. Ничего. Райга закрыл глаза и провалился в безвременье.

Привкус железа во рту почти прошел, надкушенный язык все так же ныл, вспыхивая новой болью даже от малейшего движения, но Тора терпела. Молча жевала кальмара и наблюдала за тем, как Райга отрезает новый кусочек и подает на клинке. Послушно открывала рот и жевала снова. Тетушка Морана, осьминожиха, здорово позаботилась, отдав им свои запасы сушеных и вяленых кальмаров. Правда, от них начинало подташнивать, а от избытка соли пить хотелось только сильнее. И если раньше можно было попросить Тайгона — священная вода годилась для питья более чем, то теперь просить было некого. Максимум, на что были способны они оба — уничтожить последние запасы воды.

На глаза тут же навернулись слезы, Тора шмыгнула носом, задрала голову, не давая им политься и, пару раз выдохнув, успокоилась. Снова открыла рот за добавкой, Райга, как ни в чем ни бывало, подал колечко кальмара.

Выглядел он неважно. Словно скелет, завернутый в чужую кожу. Которая, к тому же, была ему слишком мала. На руках прорисовывались все мышцы, все вены, кости, суставы до черточки. Обтянутый сухой кожей череп выглядел жутко. Особенно острые скулы и провалы щек и глазниц. Веки как будто стали меньше, и все время казалось, что серые кошачьи глаза смотрят с едва сдерживаемой ненавистью. Или не казалось.

— Чего так смотришь? — он покачал кольцом кальмара на кончике ножа у самого носа. — Эй, ушастая? Пялишься чего?

Тора отпрянула.

— Прости меня, — пробормотала и, стянув зубами кальмара, принялась жевать.

— А, ты все про это, — он махнул ножом и снова принялся нарезать еду себе и ей. — Жив я, жив, угомонись.

Она, поджав губы, кивнула. Он — жив, а вот Тай — нет.

— Еще будешь?

Мотнула головой и, опершись на лапы, встала. По-прежнему сильно качало, но если расставить ноги пошире и балансировать хвостом, то не так уж критично.

— Тебе нужно много отдыхать, — Райга смерил ее взглядом снизу вверх и доел нарезанные кусочки кальмара. — Я вроде не повредил мозг и затянул рану, но это не значит, что ты нормально функционируешь. Плюс еще солнце это треклятое печет.

— Лучше бы ты мне руки вылечил, и форму мою не рвал, — огрызнулась Тора себе по нос и, осекшись, тяжело выдохнула. — В смысле — спасибо за голову.

— Что мог, то сделал, не рычи. Каналы энергии Самсавеила восстановил. А руки придут в норму со временем. Или нет, — Райга поднялся, уложил еду в мешок и протянул его за лямки лигрице. Она послушно развернулась спиной и позволила, подняв ее руки, надеть рюкзак. Скривилась от боли, когда лямки полоснули по незажившим ранам, но стерпела молча.

— Я понимаю. Я правда понимаю. Иначе я бы тебя убила, все честно, — кивала она, разглядывая непослушные руки. Не удавалось даже пошевелить пальцами. Совсем как чужие и словно даже пришиты криво. Жаль только, жар ощущают, как родные.

— Ну вот и умница, — Райга похлопал ее по плечу, усмехнулся гримасе и скрипнувшим от боли зубам и направился к импровизированному мешку из порванных одежд брата. Внутри по частям покоился Тайгон. Не влезла только голова, и ее приходилось нести в руках.

— А что, если он мертв? — вдруг тихо-тихо спросила Тора. Так тихо, словно боялась, что озвученное станет правдой. — Совсем-совсем мертв.

— Перестань, — резко оборвал ее Райга и зажмурился. Думать об этом не хотелось.

— Мы больше не нужны Самсавеилу, он получил, что хотел. Вдруг он забрал свой дар — наши девять жизней? — продолжала она. — Вдруг его воды больше не воскрешают кошек? Я же видела, как они слабеют.

— Прекрати! — Райга обернулся к ней и в рыке оголил клыки.

— Зачем я только хотела проверить, смертны ли мы абсолютно? — Тора тихо забормотала что-то под нос.

— Замолчи! — рявкнул он и, когда она прижала уши, продолжил уже спокойным голосом. — Ты и я стоим посреди пустыни, нам до храма еще три дня пути. И раньше, чем мы окажемся там, мы не узнаем, все ли в порядке с источником, и по-прежнему ли у кошек по девять жизней. Поэтому прекрати это мусолить, Самсавеила ради, а?

— А если…

— Кумо тебя подери, Тора! Мне так же, как и тебе, дорог Тайгон. Я так же, как и ты, хочу, чтобы он был жив. И поэтому я несу его тело на себе, чтобы он восстановился потом быстрее. Просто я, — он остановил свой взгляд на дрожащих губах Торы и лиловых глазах, в которых уже блестело море, — просто я не ною, — огрызнулся и, развернувшись на лапах, пошел к виднеющимся на горизонте горам.

Лигрица поплелась следом, громко шмыгая носом. И Райга чувствовал, что это несправедливо. Когда на его глазах убили Тайгона, в нем как будто ничего не щелкнуло, не оборвалось. Зато Тора сошла с ума, уничтожила отряд скорпионов и чуть не угробила его самого. Почему он оказался равнодушнее? Райга сжал и разжал лямки мешка с телом брата. Почему первое, о чем он подумал, и что сделал — побежал спасать свою шкуру? Почему? Впервые дурной характер Торы показался нормальным, а его собственный — аномалией.

— Тай, — тихо шептала под нос Тора и икала от сдерживаемых слез.

Райга прижал уши, чтобы не слышать всхлипов. Поудобнее перехватил бо Ясинэ, поправил катану брата и упер его голову в бок. Интересно, а если бы на глазах Торы убили не Тайгона, а его самого? Она бы так же сошла с ума? И тоже бы плакала, едва переставляя лапы? А он бы наверняка ее утешал и кормил марципаном, специально же покупал про запас.

— Эй, ушастая, — Райга свалил поклажу под ноги, поманил рукой Тору поближе, пальцем крутанул — развернись. Она утерла слезы и встала спиной. Из мешка с продуктами достал растекшуюся палку марципана и, отломив кусочек, вытащил. Все упаковал, как было. Развернул за плечо. — Рот открывай.

Она послушно открыла, даже не посмотрев, что дают. Сомкнула, едва не прикусив пальцы, и удивленно захлопала глазами.

— Малшипан? Мне? — жадно облизнулась и растянула губы в улыбке.

— Тебе, не хнычь, — почесал за ушами и отошел к своей поклаже.

— А можно еще попросить?

— Еще марципан? — Райга хмыкнул и взвалил на себя тело Тайгона.

— Нет, можно я голову понесу? Пожалуйста.

Райга смерил ее взглядом от ушей до лап, недоверчиво поднял бровь.

— Что, руки слушаются? — взял голову брата за хвост волос. Тора насупилась. — Я знаю, что не слушаются. Так как?

— Примотаешь? — тихо прошептала она, опустив глаза.

Райга на секунду опешил, а потом, вздохнув, подошел с головой и веревкой. Молча сел возле Торы и, обхватив ее безвольными руками череп, намертво их связал — не выронит.

— Все? — глянул снизу вверх. Тора благодарно кивнула. — Тогда пошли.

В храме Самсавеила было пусто. Сегодня не было похоронного богослужения, а все молившиеся давным-давно ушли. А значит, можно было в полной мере насладиться одиночеством и покоем. Раун прикрыл за собой дверь храма, сделал несколько шагов на ощупь, пока глаза не привыкли. Провел рукой по колонне, чувствуя под пальцами шершавую поверхность фресок. Они остались еще со времен правления кошек, но ангелы их прятали долгие годы, пока Изабель не приказала вернуть все, как было. Поначалу было непривычно, но со временем разглядывание фресок вошло в своего рода привычку у большинства ангелов.

Мраморный пол под ногами уводил лиловыми трещинами, в полумраке казавшимися черными провалами, в одну из молелен. Раун пошел по ним но, остановившись у алтаря, задумчиво повертел головой. Как фактотум Изабель, он имел право входа в императорскую молельню, и с момента своего назначения приходил именно туда. Но обычная молельня обладала одним маленьким преимуществом, которое сейчас почему-то показалось особенно важным. Раун без раздумий свернул по тропе из лиловых трещин к двери, приоткрытой ровно настолько, чтобы внутрь мог зайти один крылатый.

Закрыл за собой дверь на засов, глубоко вздохнул. Даже воздух здесь пах по-особенному. Яблоками, что привозили Нойко.

Вниз уходили широкие мраморные ступени. Триста с лишним штук. Фонарей не было, и путь освещали лиловые кристаллы, растущие вдоль лестницы.

Загадочные письмена на стенах на древнем языке отливали пурпуром и мерцали, будто живые. Никто не знал, о чем они, что в них зашифровано. Да никто и не интересовался. Зачем? Историю преподавали в Имагинем Деи, молитвы читали крылатые жрецы в лиловых робах, а сама молельня не была создала для пытливых умов. Она должна была лишь успокоить душу, охладить сердце, дать сил. Ведь к самому Создателю можно было прийти со своей бедой, трагедией, просьбой. И он всегда слышал чужие молитвы, направлял, помогал. Ни с кем не говорил, но неизменно хранил своих верных слуг от любых невзгод.

Раун спустился по лестнице в самый грот — комнату в недрах горы. Теплый мягкий дым от кадила в углу опутывал стены, маня к себе. Посреди пещеры лежала бархатная пурпурная подушка, словно приглашая присесть и отдаться мыслям и чаяниям. Раун тоскливо вздохнул и, подойдя, опустился на нее, сложил крылья, позволив спине и ноющим плечам расслабиться. Втянул носом дым тлеющего ладана и шумно выдохнул.

— На все воля твоя, Самсавеил, — улыбнулся, прикрыл глаза и отдался дурманящей пустоте.

Больше ничего не тревожило, не терзало и не беспокоило. Больше ничего как будто и не было. Только комната, теплый свет за спиной, пурпурный туман, бархатная подушка. И трещина в скале, открывающая взору Райский сад.

Раун много раз задавался вопросом, один ли он нашел ее? Один ли он часами мог разглядывать распятого в саду шестикрылого серафима, создателя, Самсавеила? Один ли он просто приходил к нему, как будто в гости, ничего не прося — ни совета, ни милости* Один ли он находил в этом простом общении без слов отдушину?

Сейчас это было как нельзя необходимо. Воспоминания из раннего детства не давали покоя. Стоило только сомкнуть веки, как перед глазами возникали решетки, ангелы в халатах, и такие же дети. И все, чего он желал — умереть. Просто перестать существовать, чтобы не чувствовать той боли и того нечеловеческого страха и ужаса. В ушах сразу начинало звенеть от криков, которые были лишь в памяти. Нос закладывало от несуществующих запахов, из прошлого.

Нужно было только глубоко вдохнуть дым и позволить ему убаюкать себя. Медленно выдохнуть, по ниточкам оторвав от себя воспоминания и боль прошлого.

Память — это проклятие.

Снова вздохнуть.

— По образу, по подобию, — протянул он, сильно зажмуриваясь, — ради совершенства. Столько боли ради того, чтобы хоть немного приблизиться к тебе, Самсавеил. Зачем все это помнить? Зачем вообще все это?

Образы не исчезали, сколько ни дыши, сколько ни прогоняй их, сколько ни пытайся заменить другими. Обычно обращение к самому создателю помогало. Но не в этот раз.

Раун открыл глаза и огляделся. Не изменилось ничего. Трещина все так же едва различимо сияла лиловым, ладан растекался по комнате дымом. Все как раньше, но как будто совершенно пусто. Что-то было не так.

Чтобы хоть как себя успокоить, Ворон приник к трещине. Разглядывание Райского сада всегда успокаивало. Сердце горы хранило самое важное сокровище всей империи. И оно было поистине красивым. Кристальные яблони цвели, зрели в лиловых кронах яблоки. Лиловая дорожка уходила вдоль такого же лилового озера к ступеням.

Но не было ни ступеней. Ни Самсавеила.

Райский сад был совершенно пуст.

Раун, попятившись, сел обратно на бархатную подушку и спрятался в крыльях.

Самсавеила не было. Его просто не было в Райском саду. Распятого на цепях над озером в запертом саду просто не было.

С трудом удалось вспомнить, что последний раз Ворон был в этой молельне несколько лет назад, но в сам сад не заглядывал. Не до того было. И все остальное время приходил лишь в императорскую молельню, с удовольствием пользуясь своим положением — там всегда было пусто, и не приходилось заглядывать в храм ночами. Но она была выше. А до назначения фактотумом Изабель он часто сидел именно здесь, часто говорил сам с собой. А свою должность он занимал уже тринадцать лет.

Как давно исчез Самсавеил?

Сомневаться в своем рассудке Раун не привык, поэтому и в мыслях не было, что Самсавеила никогда не было в Райском саду. Вот только не спросишь же никого — «А не видели ли вы распятого серафима сквозь лиловую трещину в скале в молельне?». Сочтут за безумца, и будут совершенно правы.

Сорвавшись с места, Раун бросился по ступеням наверх. Где-то же должны были быть записи о Самсавеиле. Хоть что-нибудь! А благодаря Изабель ему теперь был открыт доступ в архивы Имагинем Деи. Уж там-то должна храниться информация о том единственном, чей образ считался совершенством, недостижимым идеалом.

Дело было за малым — правильно спросить Верховного Магистра, не вызвав тем самым подозрений.

И в мыслях о том, как именно стоит строить разговор, Раун споткнулся о ступеньку и рухнул на четвереньки. Черные крылья запоздало укрыли сверху. Болело ушибленное колено, но этого он не чувствовал.

Невыносимо горела правая рука. Раун смотрел на нее и не мог отделаться от чувства, будто кто-то режет ее изнутри. Отнимать от ступени боялся, и только смотрел, не моргая. Ждал, что вот-вот, и по мрамору потечет кровь. Но этого не происходило. Он поднял ее, повернул ладонью и дернулся.

Ладонь как ладонь. Ни вспоротой кожи, ни крови. Ни даже шрамов.

Раун моргнул. И тут же подскочил, как ошпаренный. Вдоль большого пальца через всю ладонь тянулась свежая рана. Мерзко капала на мраморные ступени кровь. В пульсирующей плоти сверкали лиловые осколки. Пальцы были исполосованы тоже. Отказывались даже сгибаться.

«Рассеки пальцы и ладонь о кристалл, и твоя рука будет знать, что, как и где ей стоит написать», — всплыло в памяти. Бархатный мягкий голос, словно в самой голове, никак не снаружи.

Тело пробрала дрожь. Раун, нянча раненую руку, моргнул снова. Раны исчезли. Но боль осталась. Как осталось и осознание того, что произошло на самом деле.

На негнущихся ногах он спустился на несколько ступеней и бессильно рухнул. Снова уставился на ладонь. Но сколько ни моргай, сколько ни жмурься — она оставалась все той же, целой и невредимой. Раун провел руками по лицу, будто смывая с себя тяжелые неразборчивые мысли. Медленно перевел взгляд на ступени и колонну, вокруг которой они уходили. И тот же голос в голове повторил из памяти «Отсчитай сто восьмую ступень снизу и вытащи камень, что на ней». Усмехнувшись, Раун коснулся каменной кладки. Ступени считать даже не стал, прекрасно понимая, что тайника быть просто не может. Но камень поддался и позволил себя вытащить. Память подкидывала все новые слова: «Укради книгу и исправь в ней несколько строк». Раун наклонился, заглядывая внутрь.

Но никакой книги не было.

Даже поводил рукой внутри, пытаясь хоть что-то нащупать, но тайник был абсолютно пуст.

Раун спустился, отсчитал сто восьмую ступень — место было верным. Тайник — тот самый. Но без книги.

Вернув камень на место, Ворон снова сел. Его уже не беспокоил голос из прошлого, он знал, что тот не принадлежал никому другому, кроме как Самсавеилу. Но про книгу вспомнить ничего не мог. Сжал и разжал кулак, воспроизводя картинку рассеченной кристаллом ладони.

И вспомнил. Сам вытащил ее, исправил строки, а после подкинул бывшему советнику императрицы — Хоорсу. Оставалось только понять, зачем. Точнее — это было самым логичным, но сильнее Рауна беспокоил другой вопрос. А часто ли этот бархатный голос давал ему указания? Часто ли он сам делал, что ему велят, а потом навсегда забывал об этом? Он ли один?!

Плевать, зачем исправленная книга должна была попасть Хоорсу. Зачем вообще нужно было заставлять его самого что-то делать, а потом прятать воспоминания об этом? Да так глубоко, что только потрясения из детства смогли извлечь это из памяти.

Хуже того — может, и это озарение тоже зачем-то ему нужно.

И Раун расхохотался.

Подавился собственным смехом, сложился пополам и, прокашлявшись, перевел дух. Голова болела невыносимо, будто ее изнутри разрывало. Тошнило, едва не выворачивало то ли от боли, то ли от воспоминаний. Крылья тряслись, непрерывно шелестя перьями.

— Ты чудовище, Самсавеил, — Раун поднялся и, обернувшись, сделал несколько шагов на дрожащий ногах. — И я узнаю, зачем ты использовал меня. Всех нас.

План с перебиранием архивов Имагинем Деи уже ни как что не годился. Там вряд ли было больше информации, чем преподавали, а эти истории Раун знал и так. Их знал каждый — пресвятой Самсавеил есть создатель и хранитель всего мира. Совершенство, к которому все должны стремиться. Недостижимый идеал, ближе всех к которому только четырехкрылые херувимы, оттого лишь они и правят империей.

Но почему-то в детстве, да и потом, не возникало вопросов — почему совершенство и всемогущий бог распят в своем Райском саду? Всезнающий, всеслышащий, всевидящий. Как мотылек в паутине. Мог ли он оборвать цепи? Если всемогущий — то мог. И ведь действительно оборвал и исчез. Почему не сразу? Чего он ждал? Что делал, днями, месяцами, годами вися над лиловыми водами? Зачем заставлял что-то делать для него? Почему не мог сам? Чего добивался? И если исчез, значит — добился?

Чего может желать всемогущий? Может ли он вообще чего-то желать? Или ему остается только играть, бросая кости чужих судеб?

Жаль, не у кого было спросить, что было до того, как Имагинем Деи снова создали ангелов. Кто мог знать, каким был Самсавеил до этого, был ли он распят, управлял ли чужими судьбами. Для этого жизни мало, много поколений ангелов сменились.

Раун задрал голову и медленно обвел взглядом письмена на незнакомом языке. Определенно, жизни одной мало, чтобы ухватить такой промежуток времени. Но если жизней прожито девять?

Девять жизней. Да даже если они уместятся в пять веков — этого срока достаточно! Более чем. И только кошки могли этим похвастаться. Те самые кошки, вся вера которых строилась на служении Самсавеилу. И уж они знали своего Бога гораздо дольше!

И именно их фрески украшали колонны и стены храма. Оставалось только надеяться, что при реставрации ничего не переврали. Но больше негде было искать ответы. Разве кто-то мог знать, чем жил всемогущий серафим? Разве кто-то видел его вживую? Разве кто-то сталкивался с ним лицом к лицу? Определенно нет.

Караульные охотницы кивком поприветствовали Рауна и распахнули перед ним двери. Сотни звуков тут же будто обухом ударили по голове и зазвенели в ушах. Детские крики, хохот и нелепые дразнилки. Громкие выкрики магистров Имагинем Деи и чуть более тихие и срывающиеся на хрип — врачей. В голове эти звуки мешались в безмерно громкую кашу, хотелось поскорее забиться в тихий угол и унять ноющую боль в затылке и висках. Раун закрыл уши руками и сверху укрылся крыльями. Не спасло совершенно, но он еще долгое время стоял так, изо всех сил пытаясь привыкнуть. Нужно было всего лишь найти Изабель.

Раун осторожно выглянул из-за крыльев и обвел взглядом помещение. Всюду все те же крылатые врачи в белых халатах поверх серой формы таскали лотки с лекарствами, толкали тележки, доверху загруженные банками и склянками с неразборчивыми надписями. Между ними чинно ходили охотницы-магистры, посвятившие жизнь воспитанникам Имагинем Деи, громким поставленным голосом отдавали команды и строили детей. Зачем, куда и почему — Раун не мог даже уловить.

— Где Изабель? — спросил он одну из охотниц, выхватив ее из толпы за локоть.

— Императрица ребячится, — девушка возвела глаза к потолку, а затем указала непонимающему Рауну направление.

Он благодарно кивнул и поспешил туда. Обогнул несколько колонн, осторожно протиснулся через толпу о чем-то шушукающихся девочек, и остановился, оглядываясь. И тут были врачи, магистры, и дети весеннего набора, разного возраста, разных кланов. Императрицы было не видать. Раун, сорвавшись с места, продолжил путь, прокладывая дорогу между рядами ребятни. Они что-то восхищенно бормотали вслед и трогали за крылья, но он не обращал внимания, лишь бы не тянули и не вырывали перья. Среди толп белокрылых образцовых ангелов со светлыми волосами и небесно-голубыми глазами он, черный ворон, был явной диковинкой. И приходилось расталкивать особо зазевавшихся.

В дальнем углу дети окружили что-то интересное и, непрерывно галдя и улюлюкая, за чем-то наблюдали. Раун бы даже не остановился, если бы не заметил знакомый силуэт крыльев и не услышал бы перестук деревяшек. В памяти тут же всплыли тренировки на полигонах с игрушечными мечами.

И Раун не ошибся в своих воспоминаниях. А когда подошел ближе, увидел, как Изабель в самом деле ребячится, стоя в кругу. Она дралась с толпой мальчишек на деревянных мечах, а мишка Берси, возвышаясь на ящиках, вела счет.

— Тевять — тва в пользу импелатлицы! — громко прокричала она, когда Изабель подножкой повалила мальчишку и несильно ткнула острием меча в грудь.

Императрица крутанулась и отбила удар со спины, меч вылетел из рук ребенка и описал полукруг в сторону Рауна. Девчонки завизжали, но ворон, вытянувшись, поймал оружие за рукоять.

— Тесять — Тва-а-а, — оповестила всех мишка.

Императрица подняла глаза на фактотума и, понимающе кивнув, отдала свой меч юному воину.

— Берси, подели их на две команды и считай, — бросила она мишке и, помахав детям, направилась к Рауну. Они грустно взвыли вслед, но даже не попытались помешать.

— Раун, дорогой мой фактотум, ты спал сегодня ночью? — обеспокоенно произнесла Изабель, за локоть увлекая ворона к маленькой двери, ведущей в комнату слуг.

— Многие дела не терпят отлагательств, — уверенно отчеканил он, послушно ныряя в комнатушку. Она оказалась еще меньше, чем ему думалось, а в углу была лишь одна маленькая скамейка. — Прошу, Ваше Императорское Высочество, — он пригласил ее присесть, но она усадила его самого силой.

— В мешках под твоими глазами можно пожизненный запас Конфитеора хранить, — скривившись, бросила она и покачала головой. — Почему ты не спишь? Если я слишком нагрузила тебя — скажи, я найду тебе помощника или помогу сама.

— Нет-нет, Изабель, право, не стоит, — замотал он головой, даже не зная, как объяснить ей, чем он занят вечерами и ночами, и что вызывает его бессонницу. Она не должна была знать.

— А что стоит? — хмыкнула она. — Может, стоит закрыть ворота храма на время?

И она попала в точку, Раун едва сдержался, чтобы не выдать себя ни взглядом, ни движением.

— Изабель, есть более важные дела, чем моя бессонница, — нашелся он и торопливо вытащил бумаги из сумки на бедре. — Вам правда не стоит обо мне так волноваться.

— Нет, мой дорогой фактотум, стоит, — покачала она головой, но бумаги взяла. — Ты очень важен для меня и, уж прости, меня совсем не устроит, если ты свалишься в лихорадке в один прекрасный день, — Изабель листала страницы отчетов и перебирала листы приказов. — И кстати о лихорадке, — одной рукой сняла с пояса мешочек Конфитеора и кинула Рауну. — Судя по тому, как ты чешешь руки, лекарства ты не принимал последние дня три.

Раун мгновенно замер, вдруг с удивлением обнаружив, что и впрямь почесывает предплечья, пораженные лепрой.

— Простите, — прошептал он и, замотав головой, поправил себя, — спасибо.

Пока он глотал мерзкие таблетки Конфитеора, императрица, хмуро оглядывая приказы, подписывала их, приложив бумагу к стене.

— Давай все перепроверим, — хмыкнула она, возвращая документы.

Ворон кивнул и принялся их листать, Изабель, бывало, пропускала страницы.

— Ангелы и будущие охотницы, которые еще не выпустились из Имагинем Деи, заканчивают обучение, как если бы ничего не произошло, — она загнула указательный палец, Раун кивнул. — Дети, которые еще не начали обучение, но еще не стали ни ангелами, ни будущими охотницами — заканчивают терапию в стенах корпуса, — она подавилась словами, ей никогда не удавалось произнести это вслух — «корпус совершенствования» вызывал у нее приступ ярости, и она старалась даже не вспоминать об этом. Раун торопливо кивнул, давая понять, что уловил суть, и она продолжила. — А после заканчивают обучение в Имагинем Деи, — загнула средний палец. — Дети весеннего призыва проходят восстановительную терапию и находятся в стенах моего замка до полного выздоровления, — безымянный.

— А после? — Раун взглянул на нее, ожидая ответа. Она обещала подумать, куда деть стольких детей и как поступить с выплатами за них родителям.

— Мой замок — не детский сад, я им не мать и не нянька, — Изабель мотнула головой. — Детей здесь не будет, они вернутся в свои округа, по возможности — в свои семьи. По поводу выплат я переговорю с советниками, но отдельно с каждым, назначь аудиенции, обеспечь полную тайну — они не должны передавать друг другу, зачем я их вызывала.

Скривившись, Раун кивнул и записал в блокнот новые дела по списку.

— Все? — кивнула она, разглядывая каракули на бумаге. Понять все равно не могла, слишком ужасным почерком обладал ворон.

— По поводу побегов и вообще беглых ангелов и охотниц, — Раун постучал кончиком пера по бумаге, оставляя кляксы.

— Еще не знаю, — она пожала плечами. — Я думаю.

— Хорошо, — протянул Раун и принялся складывать документы в сумку.

— Ничего хорошего, — болезненно усмехнулась императрица и зажала деревянный меч подмышкой. Раун сочувствующе оглядел ее — небось скучает по Нойко, она ведь постоянно ребячилась с ним. И ведь самой частой забавой оказывались именно шутливые драки на мечах с сыном и мужем. Иногда к ним присоединялась Алиса или Кирана. Теперь же оно все по-настоящему ушло в прошлое.

— Все будет хорошо, Изабель, — он ободряюще кивнул и, поднявшись, подошел к двери.

— Ты ведь хотел услышать от меня что-то еще, — она покрутила в пальцах пуговицы рубашки и задумчиво глянула на стену. — Что тебя тревожит?

Много чего на самом деле его тревожило. И Самсавеил. И легенды о нем и его возлюбленной, высеченные на колоннах храма. И слухи, притчи о самом серафиме. Прошлое. Собственное прошлое, подчиненное воле всемогущего, не принадлежащее Рауну. Имагинем Деи. Верховный Магистр, беспрекословно слушающийся Изабель. Ангелы. Охотницы.

— Раун? — она повернулась на каблуках сапогов и обеспокоенно глянула на него. Он глянул было в ответ, но не смог поднять глаза и только разглядывал ее форму. Солдатская рубашка, штаны охотниц, их же сапоги из плотной кожи. Ее от своих воинов отличали сущие мелочи — запонки из лиловых камней, дорогой ремень. И императорская диадема, небрежно подвязанная к поясу.

— Вы ответите на очень личный вопрос? — осторожно начал он. — Боюсь, кроме вас никто не поймет меня.

Она кивнула и перестала вертеть пуговицу рубашки, вместо этого крепко стиснув рукоять деревянного меча.

— Ангелов ведь больше не будет, правда? Я вдруг понял это и почему-то не могу смириться с этой мыслью.

Изабель, казалось, облегченно выдохнула.

— Не будет, — кивнула она. — Прошлый набор был последним. Они выучатся до своего совершеннолетия, и я закрою Имагинем Деи навсегда, — она повела свободной рукой.

— И охотниц не будет?

— Нет, они останутся, но я хочу набирать их без терапии Имагинем Деи, только по экзамену и со всей империи, как это было при кошках, — императрица внимательно смотрела на Рауна, словно пытаясь разобрать, о чем он думает.

— То есть, мы последние? — прошептал он, посмотрев ей в глаза. — Мы созданы из других существ, мы ненастоящие птицы, мы ведь даже не ангелы — это просто слова. Мы бесплодны, а вы еще и закрываете Имагинем Деи.

— Раун, — она грустно вздохнула и поджала губы. — Ты хочешь вернуть все, как было?

Ее вопрос прозвучал резко. Слишком резко. Раун встрепенулся, понял, что если ответит согласием — живым не выберется. Взгляд голубых глаз на миг показался слишком знакомым. Будто глядела дикая хищная птица, готовая сорваться в любой момент и порвать его на кусочки. Но наваждение быстро спало, когда Раун замотал головой.

— Я с вами, Изабель. Меня просто тревожит будущее.

— Мы последние, Раун, да, — она, смягчившись, кивнула. — И мы должны стать началом лучшей империи.

Нойко проснулся от шепота и первое время не мог даже понять, откуда он доносится. Насилу разлепил глаза, пытаясь разглядеть во мраке хоть что-нибудь.

Тихо тлела нодья, которую его в свое время научила ставить Кирана. Лучше такого костра ничего ночами не грело, бревна, уложенные пирамидой друг на друга, хорошо держали тепло. Где-то вдалеке шумела речка Оленьего округа, но до него было очень далеко. Скрипел лес, покачивая ветками со свежими почками будущих листьев.

Под навесом сидела козочка Аньель и, подтянув ноги, обнимала себя за колени. Что-то шептала, закрывая рот рукой и едва слышно всхлипывала. Нойко как можно тише приподнялся на локте и замер, вслушиваясь в слова.

Аньель покачивалась из стороны в сторону и о чем-то спорила сама с собой. Грубо одергивала, чего-то требовала, а потом заходилась плачем и, дрожа всем телом, выла в плотно прижатые ко рту ладони. Приступ спадал, и она снова начинала покачиваться, чтобы затем начать что-то говорить, хлюпая козьим носом, снова обливаться слезами, снова за что-то себя отчитывать и снова выть.

Из всего, что она бормотала под нос, Нойко едва мог различить «нет», «нельзя», «страшно», «я не хочу», «я хочу жить», но соединить все в одно не получалось. Хуже того, он понятия не имел, как поступить. Они изначально договорились, что всего лишь пройдут вдвоем округ Оленя, а дальше каждый сам за себя. Может, Аньель пойдет вместе с ним к морю, может — останется в одной из деревушек по дороге. Ему было наплевать. В этом краю ее знания еще были полезны — она и впрямь знала все штабы охотниц и помогала обходить любые скопления людей незамеченными. Но на этом ее польза заканчивалась. Готовить Нойко умел и сам. Лечить мелкие ссадины и ушибы — тоже. Даже латать одежду умел, хотя при обучении этот навык казался девчачьи глупым.

Самым разумным было бы повернуться на другой бок, укрыться крыльями поплотнее, чтобы не слышать и всхлипа, и уснуть дальше. Выбросить из головы.

Но это ему не удавалось. Аньель качала головой, повторяя под нос только «нет-нет-нет», вытирала ладонями слезы и, дерганно вздыхая снова и снова, заходилась плачем.

Собравшись с силами, Нойко поднялся. Козочка охнула от неожиданности и накрыла голову руками, будто прячась. Он обошел нодью и сел перед Аньель, сложив ноги.

— Эй, егоза, — осторожно тронул за острый локоть. — Ты чего? Ау! Аньель?

Она замотала головой и махнула рукой — уходи.

Нойко возмущенно хмыкнул — как вообще она посмела махать ему рукой. Будущему императору! Как скотине какой.

— Аньель! Я приказываю! — рявкнул он и презрительно поджал губы.

И она заревела еще горше, вжимаясь в комок.

— Аньель? — он непонимающе потряс ее за локоть, пытаясь распутать. — Ты чего?

Она выглянула из-за колен и громко шмыгнула носом. Глаза красные от слез, ресницы слиплись, козий нос распух. Молчала, икая от рыданий.

— Тебе приснился кошмар? — осторожно спросил он, заглядывая в глаза. — Мне тоже иногда снятся.

Но Аньель замотала головой и только произнесла, едва разлепив рот:

— Там никого нет.

Нойко на миг замер и попытался сообразить, о чем она, но не понял даже после минуты обдумывания.

— Где — «там»?

— Там, — пожала она плечами, поводила глазами, а затем показала пальцем на небо. — Там. Везде. Вообще.

— Аньель…

— Там никого нет, — забормотала она, обнимая себя за колени и покачиваясь на копытцах вперед-назад. — Там холодно. Там нет света. Там пусто. Ничего нет. Никого нет.

— Где? — Нойко подсел поближе и укрыл их обоих крыльями. Аньель содрогнулась, обвела взглядом купол из перьев и вроде как даже немного успокоилась.

— Там. Потом, — отозвалась она, качая головой. — После.

— После чего? — пытался он докопаться хоть до одной разумной мысли в ее голове.

— После меня. После тебя. После всего, — она отвечала как будто не думая. Или Нойко не понимал и не видел связи между ее словами.

— Тебе что, страшно? — вдруг догадался он и наклонил голову, пытаясь заглянуть в глаза.

Она громко всхлипнула и обняла себя за плечи, с силой сжимая руки.

— Я не хочу умирать, — пробормотала она, заходясь плачем. — Не хочу. Там ничего нет.

— Ты не умираешь, ты ведь не ранена, — он положил руки на колени, пытаясь их хоть куда-то деть. — Или ты боишься не проснуться?

Новый всхлип дал ясно понять, что лучше бы он не произносил этого вслух.

— Аньель, — он погладил ее по острому локтю, пытаясь утешить. Но она только плакала, давясь слезами и соплями, и легче ей не становилось.

— Все умрут, ну чего ты боишься?

— Я не хочу, — протянула она и замотала головой изо всей силы. Уткнулась лбом в колени, сжала в кулаках тоненькие рожки. — Там ничего нет. Там холодно. Темно. Страшно. Там никого нет, — испуганным зверенком глянула на него и прошептала одними губами. — Там нет меня.

Нойко не понимал ни слова. Зато чувствовал, будто все идет по кругу. Те же слова, лишь немного разбавляемые новыми. Те же движения, всхлипы, содрогания всем телом.

— Где — «там»? — он поджал губы и непонимающе уставился на козочку. — Где? После смерти что ли?

Она дерганно кивнула и на некоторое время перестала рыдать.

— Ма… Изабель говорила, что умирать не больно. Когда ты есть — смерти нет. Когда есть смерть — тебя уже нет. Бояться ведь нечего, — от того, что пришлось вспомнить императрицу, стало не по себе.

— Что потом? — пробормотала Аньель и шмыгнула носом. Слезы не переставая текли по лицу, но она их не замечала.

— Когда? — он с сомнением в ее рассудке наклонил голову к плечу. — После смерти? Я не знаю. Новая жизнь?

— Там ничего нет. Ничего, — она снова зашлась плачем и вжалась в комок, рыдая в колени. — Ничего нет. Никого. Меня нет.

— Ну кто-то наверняка знает. Может, сам Самсавеил, а может, — Нойко на секунду остановился и едва сдержал улыбку. — А может — Ева. Ева знает все, она бы ответила на твой вопрос, — а про себя тихо добавил, — и на мой тоже.

— Где? — икая, спросила Аньель.

— Она улетела одиннадцать лет назад. Но когда-нибудь ведь вернется, — он ободряюще похлопал козочку по локтю.

— К тому времени я окончательно сойду с ума, — вдруг совершенно осмысленно отозвалась Аньель и глубоко вздохнула. Подтянула к себе теплый шерстяной плед, укуталась в него поплотнее и, оттолкнув копытцем полог из перьев, бросила твердо. — Уходи, цесаревич.

Он опешил было.

— А спасибо ты сказать не хочешь, егоза? — оскорбленно сложил крылья и встал.

— Спасибо и уходи, — она кивнула и отвернулась.

Нойко фыркнул и, обогнув нодью, вернулся на свое место.

Лег на крылья, укрылся другими и закрыл глаза, собираясь уснуть.

Но сон не шел. До слуха доносились тихие болезненные всхлипы Аньель, хоть уши затыкай. В голову лезли навязчивые мысли.

Там ничего нет.

Никого.

Стоило только подняться на последнюю ступень в толще горы, как Тора скинула руку с плеча и со всех ног рванула к храму.

— Стой! — успел только крикнуть вдогонку Райга. — Ушастая, не гони!

Деревянные ворота храма распахнулись от ее толчка, и в следующий момент рухнули уже за спиной, рассыпавшись в щепки.

— … ты же не знаешь, что там, — пробормотал он, уже не надеясь, что его услышат.

Что-то грякнуло за углом храма, зазвенело, затрещало. Райга осторожно прошел через ворота, боясь, как бы и проем не рухнул вовсе, поправил мешок с телом брата и огляделся. Через некоторое время послышались знакомые ругательства, и сомнений уже не осталось.

— Кумов снег! Кумовы руки! — шипела Тора, на дрожащих ладонях удерживая комья снега перед собой.

Райга встал над ней, свалил мешок, бо и катаны под ноги и оглядел сестру, с интересом отмечая подвижки в ее регенерации.

— А говорила — не надо мне перешивать связки Тая, и мои когда-нибудь восстановятся, — передразнил Райга, усаживаясь рядом в снег.

Тора злобно зыркнула исподлобья и снова вернулась к своим попыткам растопить снег. Сильный тремор не позволял ей прижать кисти рук, они непременно оказывались то ниже, то выше друг друга, а то и вообще не соприкасались. Она скрипела зубами, едва не воя от боли, но упорно продолжала удерживать их как можно ближе. И снег действительно таял, очень стремительно. И так же стремительно стекал по пальцам.

— Давай помогу, — не выдержав ее мучений, Райга подставил свои ладони под ее, сомкнув их ковшиком. Она положила свои сверху и выдохнула, вода больше не утекала.

Новая горсть снега растаяла мгновенно, Тора дрожащими руками плеснула талую воду на лицо и торопливо растерла. Растопила еще и принялась пить, припав лицом к ладоням. Райга терпеливо поддерживал, с нескрываемой радостью улыбаясь.

— Ты чего? — фыркнула Тора, прищурившись.

— И мне докинешь?

Она кивнула, взяла еще снега и сложила его Райге в ладони, снег растаял, а затем нагрелся немногим теплее тела, самое то. Потребовалось несколько глотков, чтобы утолить жажду, еще немного снега — чтобы умыться.

— Почему ты так смотришь на мои руки? — Тора сжала их в кулаки и напрягла, борясь с тремором.

— Мне нравится результат моей работы, — он с гордостью оглядел ее руки. На самом деле он и не надеялся тогда на успех. Пришлось распороть все от середины плеча до шеи, что в условиях пустыни было очень рискованно. Жаль, не было выбора, за несколько суток плоть брата грозилась протухнуть и зажариться, до храма ждать было попросту нельзя. И вот она ими уже шевелила. Пусть и не полноценно — руки поднять не получалось совершенно, даже малую нагрузку в виде того же бо пальцы не выдерживали, плюс страшный тремор, да еще и постоянная боль. Кормить все равно приходилось с рук и ножа, еду она просто не доносила до рта, хоть и пыталась. Но это, безусловно, прогресс.

— Ты хороший хирург, — Тора обхватила себя за локти. Обычно обнимала за плечи, но руки не поднимались, только так.

— А ты хорошая шисаи. После смерти Тайгона контроль стал лучше, — Райга поднялся, закинул на плечо мешок с трупом. То ли тело заметно полегчало, высушившись в пустыне, то ли мысль о том, что скоро это закончится, придавала сил.

— Еще недостаточно, мне чего-то не хватает, но я пока не могу понять — чего, — Тора поднялась с лап без помощи рук и кивнула на храм. — Ладно, подумаю об этом позже, сейчас у нас куча дел.

— Разделиться не предлагаю, храм мужской, по идее — устроен так же, как храм у моря. Надо только найти тайную лестницу, — Райга двинулся в сторону главного входа, на ходу разглядывая опустевший полигон.

Тренировочные манекены давно сгнили, деревяшки развалились, стальной каркас заржавел. Снегом замело узорные плиты и сад камней. Два додзе тянулись параллельно друг другу до самого храма. Склады с инвентарем и одеждой, ванны. Все наверняка уничтожено еще лет тридцать пять назад, когда воевали ангелы и кошки. А если быть точнее — Люцифера и Химари. Что не унесла война, забрало время. Этому храму еще повезло, а вот родной храм мамы превратился в кладбище.

Некогда красная черепица заметно посерела и местами растрескалась — под снегом было видно мало. Деревянные колонны без краски тоже оставляли желать лучшего, а уж по террасе Райга бы не пошел ни за что на свете — еще лапа провалится, а сверху упадет вся крыша. В самом храме было куда безопаснее, ему не страшно было ничего на свете — камни не стареют.

Железные ворота натужно скрипнули, когда он привалился к ним плечом, но поддались. На удивление в нос не ударил запах спертого воздуха, и через некоторое время Райга понял, почему. Крыша, все таки, провалилась. Мраморные колонны подпирали небо, обломки деревянных балок и перекрытий висели на них, особо тяжелые разбросало по полу, осколки черепицы и фрагменты потолочных фресок оказались везде. Восстанавливать и восстанавливать.

Райга расчистил лапой ближайшую плиту в поисках отметин и нужных трещин. Пусто. Вторую. Пусто. Третью. Тропа должна была начинаться у входа, но его-то как раз и завалило фресками больше всего. Четвертая плита оказалась как будто перечеркнута лиловой полосой. Райга встал у самого начала и, глубоко вздохнув, провел через себя силу Самсавеила, благо, здесь ее было достаточно, что бы там ни утверждала Тора. Трещина вспыхнула, а за ней сквозь толщу мусора и обломков вспыхнули и остальные одна за другой. Дорога лилового света петляла, кружила, но заканчивалась в одном из углов.

— Ушастая, я нашел, пошли, — Райга присвистнул, подгоняя Тору, она уже вовсю изучала выщербленные рисунки на одной из колонн. — То-о-ра-а!

— Здесь те же самые фрески, что и у моря, — отозвалась она, выглядывая дорогу из света. — А я надеялась, что хоть где-то их нет.

— А что с ними не так? — Райга выискивал наиболее проходимые тропы, перешагивая через завалы. Тора же шла, как придется, ей было все равно — хоть карабкайся, хоть прыгай, она балансировала хвостом и отлично себя чувствовала без полноценно работающих рук.

— Ну здесь-то понятно, сцены обучения Самсавеилом первых шисаи, тренировки самих шисаи и их учеников. Первое появление лепры и дар Самсавеила — Конфитеор. А еще вон те дальние колонны, небось, опять про создание ритуальных ножей. А те, что рядом с ними — о каком-то артефакте, мече их белой стали, спрятанном в посохе. Как думаешь, похож на бо Ясинэ?

Райга повертел в руках посох, провел через камни энергию, пальцем провернул механизм, и меч на пару сантиметров вылез из ножен. Клинок как клинок, обычная сталь, наверняка похожий сплав, что и у ритуальных ножей, режет практически все.

— Не думаю. В книгах меч такой белый, что аж глаза слепит. Что-то никто не ослеп пока, — пожал плечами и защелкнул его обратно. — Да и откуда ему взяться у нас?

— Но где-то же он должен быть, — Тора пожала плечами и пробежала по надломанной балке, спрыгнула в черепицу. Эхо разнесло звук вокруг. — Или это очередная ложь.

— Ложь? — Райга остановился в углу, к которому вела лиловая тропа, и принялся осматриваться. Угол как угол, стены как стены, ничего примечательного, если не знать, что где-то рядом должен быть механизм, открывающий ход.

— Ну да, ложь. Разве тебе никогда не казалось, что некоторые из этих историй попросту не могли быть такими, как их пишут и рисуют? Ну чушь же, — Тора оказалась рядом и тоже стала осматриваться.

— Их наверняка упростили, убрав кучу подробностей и множество неудач и смертей, но не думаю, что кто-то стал бы искажать смысл. Самсавеилу бы такое не понравилось, а он всевидящий, — Райга торопливо принялся вспоминать все, что так старательно вдалбливал в его голову отец. У каждого храма был свой символ, главное лишь — найти его среди фресок возле тайного хода. Что может быть символом этого храма? Вариантов всего ничего, по числу храмов. Скала, Волна, Пламя, Ветер, Цветок, Кошка, Солнце, Месяц, Песочные часы и Дерево. Волна была символом храма у моря, ее можно не искать. Дерево — символом храма Ясинэ. А здесь что?

— Край Кротов, рядом пустыня, которая переходит в степь, с другой стороны горы море, — Тора тоже искала нужные символы, покусывая губы. — Что у них может быть главным?

— Здесь добывали руду для ритуальных ножей и особых катан. За храмом кузни. Может, пламя? — Райга огляделся в поисках символа на фреске. Одно удручало, она осыпалась местами, не угадывать же.

— Точно нет, — фыркнула Тора. — Если волна в мужском храме, значит, огонь должен быть в женском, м?

— Глупая логика, — покачал головой Райга, но стал перебирать в уме другие варианты. — Скала?

— Вон та? — Тора ткнула пальцем в горы в самом углу, на удивление они-то не осыпались ни капли.

— Проверим, — Райга прищелкнул пальцами, зажигая огонь. Пламя охватило всю его руку, а когда он коснулся барельефа, разом впиталось в него. Исчезло.

Пол начал опускаться, и пришлось отступить на несколько плит, чтобы не упасть. С мерзким скрежетом ступени разложились во мраке, и все затихло. Лигры переглянулись и поспешили по лестнице вниз. Слабо горели лиловые кристаллы вокруг колонны, уходящей вниз, но этого света было мало, рассчитывать приходилось только на кошачье зрение.

Когда ступени почти кончились, проход наверху закрылся.

— Кстати о чуши, — Тора постучала костяшками пальцев по огромной стальной двери, которой заканчивалась лестница. — Ну разве нет?

— История о Еве и Самсавеиле, как обычно, — Райга пожал плечами и скинул мешок и оружие в углу, размял затекшие плечи.

— И ничего не смущает? — Тора задрала голову, вглядываясь в стальной барельеф. — Вот, смотри, — она кивнула головой на самый верх. — Самсавеил, весь такой божественный, шестикрылый, всемогущий спускается на землю к своей возлюбленной. Опустим подробности того, кто она и как вообще вышло, что он полюбил ее, ведь до этого ненавидел, — лигрица хмыкнула и кивнула на следующий барельеф. — Тут у них родился четырехкрылый ребенок, из-за которого и пошла вся круговерть. А вот на этой сына и жену Самсавеила связали, ребенка угрожали убить. А вот на этой Самсавеил сдался им со всеми потрохами, — Тора презрительно скривила губы. — Ну я понимаю там дальше — его распяли, кровь забрали. Люди стали не людьми, кому что досталось. А вот последнее, — она легонько пнула ногой нижний барельеф, — Самсавеил на цепях, а перед ним череп сына и сердце возлюбленной. Ну вот, ну вот я даже не знаю, чушь же полнейшая.

— Почему? — Райга никогда об этом не задумывался, принимая историю как есть. Какая разница? Все равно ничего не исправить.

— Ну вот если бы ты был всемогущим богом, а, скажем, — Тора пожевала губами, — ну возлюбленной у тебя нет, но я ведь тебе дорога, да? Если бы меня собирались убить, ты бы позволил кому-нибудь меня хотя бы коснуться?

Райга мотнул головой. И угрожать бы не позволил. Будь он хоть всемогущим, хоть самим собой.

— А он позволил, — Тора повела плечом. — Он мог убить их всех в одно мгновение, но дал им не то что издеваться над собой, а еще и загубить сына и любимую. Это даже не жертва, это предательство какое-то. Я не верю, слишком это все. Слишком неправильно, что ли.

— Как будто чего-то не хватает.

— Именно. Ну или он чудовище и идиот, — Тора пнула дверь еще раз. — Интересно, сердце с черепушкой куда делись?

— Какая тебе разница, толкай давай, — Райга навалился плечом на одну из створок стальной двери. Тора подперла ее спиной рядом и стала отталкиваться ногами.

Когда дверь поддалась, они провалились в удушливый мрак. Едва слышно даже для кошачьего уха затрещали кумо, словно зашипели, голодно приветствуя добычу.

— Отлично, осталась ванна, — радостно крикнула Тора, но ее голос утонул в помещении, его будто прожевало.

— Разбежалась, ушастая, еще проверка, — Райга затащил за собой поклажу и, уперев кулаки в бока, принялся дожидаться испытания.

— Ты о чем? — Тора подошла ближе, почувствовав, как ее касаются кумо. Вокруг было не темно даже, а черно. Если вытянуть руку, пальцев уже не было видно, а когда дверь за спиной захлопнулась — и подавно. Всюду сновали черные кумо, защищая территорию от чужаков, которыми, по сути, лигры и являлись. Стоит допустить хоть одну ошибку — набросятся и сожрут.

— Не заставляй меня считать тебя полной дурой. Обычная проверка, в каждом храме есть, — Райга дернул плечом и принялся осматриваться, пытаясь найти хоть что-то приметное. Жаль, ничего не разглядеть.

— Я не проходила никогда. Это как вон то яблоко, что нужно в дерево вставить в храме Ясинэ или как высокий сосуд с водой из храма у моря? — сообразила она и тоже стала осматриваться.

— В общих чертах, — Райга скривился, прищелкнул пальцами, призывая огонь. Священное пламя не заставило себя долго ждать. Кумо расползлись на метр вокруг, и наконец стало видно очерченный лиловым круг, в центре которого стоял кубок, высеченный из лилового кристалла.

— Оно?

— Оно, — Райга подбежал к нему и, убрав пламя, сел рядом. Глянул внутрь — черная вода была до самых краев.

— И? — Тора села рядом. — Вода, значит, выпить надо? Делов-то. Давай я?

— Делов-то? — опешив, Райга поднял бровь и недоверчиво глянул на сестру. — Ну-ка стой, ушастая, ты вообще знаешь, что за испытания в каждом храме?

— Ну там в храме Ясинэ нужно было яблоко с пола взять и до дерева золотого донести, там вставить его правильно, и храм отпирался. Химари же показывала, и ты там был, и я. Она всегда его сама отпирала. А в храме у моря Хайме открывал — там надо было в тесный сосуд руку засунуть, и все, — она смотрела, как меняется его лицо и потихоньку говорила все тише, под конец шепча одними губами.

— И ты никогда не спрашивала? — он смотрел на нее, прищурившись.

— А что там спрашивать? Яблоко и яблоко, сосуд и сосуд. Ну? — Тора оскорбленно сложила руки на груди.

— А то, — выдохнул Райга и подвинул кубок к себе поближе. — Ты головой-то своей ушастой подумай хоть немного. Если бы это было так просто, смогли бы ангелы попасть в настоящие храмы Самсавеила, что под землей? То-то же.

— Тогда в чем сложность, умник? Все знают, что тех ангелов кумо черные сожрали.

— Ну смотри. Яблоко в храме Ясинэ впитывало в себя энергию того, кто испытание проходил. Нужно было отдать ровно столько, сколько нужно. Если не хватало сил — яблоко выпивало душу. У мамы большой запас энергии, колоссальные резервы, поэтому она всегда так легко это делала. Точнее, это казалось легким со стороны, — Райга повертел в руках кубок, осторожно принюхался. Пахло отвратительно чем-то давно сгнившим. Но знакомо, почти таким же запахом обладал один сильный галлюциногенный яд. — Сосуд с водой тоже не так прост. Руку сама засунуть не пробовала, нет?

Тора замотала головой.

— А я пробовал. Оно только казалось водой. На самом деле как будто тысячи игл впивались в руку, потом ее пламенем охватывало, потом кости дробило, потом по жилам разрывало. Если выдержать, то храм отпирался. Если нет — при попытке выдернуть руку срабатывал механизм, и ее отсекало у запястья, рану затянуть невозможно, плюс там яд, все равно не выжить.

— О, и ты смог? — Тора от ужаса округлила глаза.

— Ушастая, не дури, — Райга покрутил обеими целыми руками перед ее носом. — И я смог, и Тайгон смог, и Хайме смог, он чаще всех и открывал.

— А кубок? — Тора кивнула на испытание этого храма.

— Выпить, что еще, — он поднял кубок и поднес к губам, а потом, передумав, поставил. — Ушастая, с тебя клятва.

— Нет, стой, — она положила дрожащую руку поверх его, и Райга дернулся было — неужто так боится, но вовремя вспомнил, какой сильный у нее тремор. — Может, я?

— Без вариантов. Это мужской храм, я не могу предсказать, что будет, если испытание будешь ты проходить. Может, разницы никакой, а может это решает все. Не будем рисковать, хорошо?

Он врал, прекрасно понимая, что может произойти. Не было никакой разницы в испытаниях храмов, мужчина бы их проходил или женщина. Одинаково. Но одно дело делиться своей энергией, терпеть боль, совсем другое — неизвестность, галлюцинации. Что померещится? Заранее не предугадаешь. А уж реакцию Торы на страшные галлюцинации предсказать невозможно. Нет, однозначно нет, ей это пить категорически нельзя. Себя он сможет контролировать, но она просто опасна и для него, и для себя самой. Такой риск не оправдан.

— У меня нет других вариантов, кроме как выпить эту дрянь, — Райга поднес кубок к лицу и понюхал еще раз. Мерзость. Но лучше пусть выпьет он, чем она. Так будет безопаснее для всех. — Я не знаю, что со мной будет, когда я это попробую. Но я обязан выпить все до капли, — Тора кивала его словам. — Это очень важно. До капли, Тора, до капли. Поэтому ты должна это проконтролировать, клянешься?

— Что?! — она испуганно прижала уши. — К-как п-проконтролировать?

Райга задумчиво поводил рукой, подбирая слова. Ну не говорить же ей, что от галлюцинаций он может нести несусветную чушь или делать что-то странное. Да поди вообще разберись, что ему может привидеться, однозначно что-то из потаенных страхов или ненавистных воспоминаний. Ничего хорошего, попросту говоря. Но выпить-то надо будет все. И пережить все, что преподнесет яд. Как-то справиться. Наверное, суть испытания именно в этом.

— Заставляй пить силой, — он говорил совершенно серьезно. — Я обязан выпить все, поняла? Не слушай меня и не давай сбежать. Надо будет — свяжи, хоть скальпелями меня по точкам распни, что угодно, только заставь меня выпить, поняла?

Тора, помедлив, кивнула.

— Поклянись.

— Повинуюсь воле твоей, — Тора положила ладони друг на друга и склонила голову. По пальцам разошлись лиловые печати и тут же погасли.

— Я на тебя рассчитываю, — собравшись с силами, он сделал первый глоток. В глазах потемнело от боли.

Еще глоток.

Торопливо забилось сердце, так быстро, что казалось — ребра сломает и выскочит из груди.

Еще глоток.

Желудок обожгло, весь пищевод сжался от слишком горячей жидкости.

Еще глоток.

Нюх пропал окончательно. Это сперва показалось хорошим — больше не чувствовался смрад напитка из самой тьмы. Но следом появилось очень много новых запахов. Сильных до рези в глазах, отвратительных настолько, что страшно было даже вздохнуть лишний раз.

Их не существовало на самом деле. Привиделись. Но они не исчезали.

Еще глоток.

В ушах звенело, голова раскалывалась, даже зубы ныли.

Еще глоток.

Неужели перепутал галлюциногенный яд с чем-то другим? Не мог.

От следующего глотка в памяти отчетливо вспыхнули сцены прошлого. Как на его глазах ангелы выволакивают Тору за хвост из дома и сталкивают со ступенек. Все было будто настоящим. Запахи. Вкус крови по рту. Он только выдохнул для нового глотка, как все повторилось. Заново. Тора в порванном кимоно — с тех пор она больше никогда в жизни их не носила, как и высокие прически, как у Химари — слишком долго ее таскали за волосы по всем клумбам. Ангелы в форме, чинные, строгие. Надменные, самодовольные. Самоуверенные, даже слишком. А у него самого был только лук и полупустой колчан после охоты. Только потом подоспел Тайгон, и вернулся Хайме. Потом. А до этого пришлось отбивать сестру в одиночку.

Еще глоток.

Руки задрожали. Но воспоминаний сыпались одни за другими. Самые жуткие. Которые и вспоминать-то никогда не хотелось. Ни за что. А они все накатывали и накатывали. Как настоящие.

На новый глоток едва нашлись силы. Райга чуть не захлебнулся и сложился пополам, пытаясь унять дрожь. Надо пить. Надо. Кубок даже на половину не опустошил. Надо пить.

У моря ему нравилась красивая русалка. Путана. Куртизанка. Редкостная строптивица. И оттого часто ей доставалось — то в пустыню выкинут, а она с хвостом едва ползает, а без воды умирает. То в бочку с пресной водой запихнут и давай смотреть, как ей плохеет. Строптивость ее лечили по-всякому. А Райга как дурак ее всюду спасал. Пока ему весь осьминожий порт доказать не захотел, что такую рыбину любить себе дороже. Угостили супом, предлагая миром все решить. Он наивно думал, что им надоели драки с ним, тягаться все равно никто так и не смог. И супу был даже рад, пока ему не сказали, что суп из любимой рыбки, которая теперь кверху брюшком бороздит океан.

Таверна та так и осталась пепелищем, но вкус супа Райга помнил до сих пор. И хуже того, именно этого вкуса была вода в кубке.

Он больше не чувствовал, как пил. Все тело превратилось в один сплошной комок боли и самого ненавистного прошлого. Между явью и воспоминаниями не было границ, он ее просто не ощущал, как не чувствовал уже, что вообще что-то пьет. Разве что привкус ухи из любимой все еще оставался во рту. Настоящее перестало для него существовать. Только прошлое. Снова. Снова. И снова. С каждым новым разом все больнее, все отчетливее, все страшнее.

— Р-райга? — тихо-тихо повторяла Тора, до крови кусая губы. Боязливо подхватывала опускающиеся руки брата, боясь, что он перестанет пить, а ей придется выполнить обещание. Поглаживала его по плечу.

Но он пил. Жадно. Большими глотками. Словно хотел, чтобы испытание кончилось поскорее. Изредка переводил дух, и снова пил. Волосы взмокли на висках и затылке, и Тора принялась рукавом сушить их, как будто это могло помочь.

Кубок медленно опустился на пол, глухо ударившись о мраморную плиту, но эхо не унесло этот звук дальше пары метров. Кумо подползали все ближе.

— Райга? — Тора торопливо перевернула сосуд, но он был совершенно пуст, ни капли. — Райга? — перевела взгляд на брата, он завалился на бок и рухнул бы, не успей она подхватить.

Тору грызло чувство вины. Она не нашла ничего лучше, кроме как сесть ближе и, обняв бессознательное тело брата, прижать к себе. В паре метров от них лежал мешок с трупом Тайгона, словно напоминая, что это лишь ее вина в его смерти. Если бы только она не кинула этот кумов бо, если бы только не попросила открыть и вернуть ей меч, если бы только он не отвлекся на ее просьбу — был бы жив. Если бы.

— Я не могу потерять еще и тебя, слышишь? — прошептал она на ухо брату и погладила по щеке. — Очнись. Пожалуйста, очнись.

Райга дышал размеренно, но слишком медленно. И приходить в себя явно не собирался.

— Вот почему вам всегда достается из-за меня? Лучше бы я одна пошла. От меня одни только беды, — Тора осторожно поглаживала брата по волосам и качала головой. — Надо было мне это испытание проходить.

Плеча коснулось кумо, все тело вмиг охватило холодом. Тора вытерпела, дрожащими руками осторожно уложила Райгу на пол и медленно поднялась.

— Уходите, он прошел испытание, — огрызнулась она, поворачиваясь к кумо лицом. — Вы должны исчезнуть, — махнула рукой, прогоняя их. Поджала губы, раздумывая. Кумо не были разумны, они всего лишь выполняли возложенную на них задачу. Эти, будто сотканные из самой темноты, явно охраняли храм, они везде такие были. Разве что у Райского сада обитали лиловые, но разницы между ними Тора не знала.

И если эти кумо никуда не исчезают, это значит лишь одно — испытание не пройдено.

Словно в подтверждение этому одно из черных облаков подкралось к лежащему Райге.

— Пошло прочь! — зарычала Тора, хватая кубок и замахиваясь им на стража. Кумо уплыло обратно во мрак, просто слившись с сотнями таких же кумо. Тора еще раз перевернула кубок, боясь, что хоть капля там но осталась. Он действительно был пуст.

— Ненавижу, — тихо огрызнулась Тора и, набрав в легкие побольше воздуха, закричала. — Эй ты, всевидящий Бог, когда же ты глаза свои откроешь?!

Ее голос взрезал темноту и на удивление разлетелся эхом по всему подземелью.

— Знаешь, как я ненавижу тебя и твои правила?! Ну конечно знаешь! Ты же всезнающий! — кричала она, размахивая кубком. — А знаешь, почему?! Потому что ты чудовище, Самсавеил! Слышишь? Ты чудовище! Жестокий, бессердечный и эгоистичный серафим. Неужели я одна это вижу, скажи?

Ответа не последовало, как и всегда.

— Почему, чтобы войти в твои храмы, нужно страдать? Почему нужно отдавать свои силы, рискуя жизнью? Почему нужно испытывать муки, и если струсишь — умрешь от яда и останешься без руки? Почему нужно пить какую-то дрянь и потом умирать от нее? Почему, чтобы быть ближе к тебе, мы должны страдать? Почему мы должны жертвовать? Почему ты так нас ненавидишь? — она в бессилии опустила кубок и посмотрела себе под ноги. — Мы самые верные твои слуги, а нас самих в храмах, нами же построенных, ждут твои палачи и стражи. Мы как будто чужие тебе. Как будто не заслужили ничего, кроме боли.

Тора перевела взгляд на Райгу. Худые ребра медленно, но вздымались под одеждой. Жив.

— Знаешь что, — прошептала она тихо, сжав ножку кубка до побелевших костяшек. — Знаешь, — она сглотнула и закричала в пустоту, — я ненавижу тебя! Ты бросил нас, но продолжаешь мучить. Это несправедливо! Да пошел ты к кумо своим кумо знает куда! Что б я еще хоть раз поверила, что ты хоть чего-то стоишь! Ни кумо ты не стоишь! Ты чудовище! Я не хочу служить чудовищу! Я не буду твоей послушной овцой! — она замахнулась и швырнула кубок во мрак. — Я больше не…

Ее крик прервал резкий пронзительный звон. Тора прижала уши, накрыла голову руками, защищаясь.

Из темноты выкатилось лиловое яблоко. Бок его переливался сотнями оттенков, играл ломанными гранями.

— …шисаи, — почти беззвучно закончила свою речь Тора.

Яблоко прокатилось мимо ее лапы, чтобы упереться в руку Райги. Он схватил его, не поднимаясь, поднес ко рту и с хрустом надкусил. И только после того, как проглотил кусочек, смог открыть глаза.

— Какая же ты громкая, ушастая, — простонал он, проводя руками по лицу, будто умываясь. — Прошел я твое испытание, прошел, чего паниковать-то?

— То есть, это не я… В смысле, — Тора покачала головой и медленно подошла к брату.

— Ты правда думаешь, что испытание заключалось в том, чтобы настоящий шисаи начал кричать Богу, какое тот чудовище? Просто я не был готов, вот и вышло так долго, — Райга откусил еще яблоко и поморщился, зубы все еще ныли.

— А что там было?

— Не твоих ушей дело, — он нервно повел плечом и отвернулся, продолжая есть яблоко.

— А я думала, Самсавеил наконец услышал меня, — Тора грустно поджала губы и, наклонившись к брату, подала руку. — Жаль. Придется повторять при встрече.

— Думаешь, ты его встретишь? — Райга усмехнулся и, приняв помощь, поднялся. — Я бы на твоем месте надеялся, что он не всеслышащий. И вообще не знает, что ты о нем думаешь и говоришь.

— Ты сомневаешься, что я смогу ему это сказать в лицо?

Райга внимательно посмотрел на Тору, хотя ответ знал и без этого.

— Нет, не сомневаюсь, — усмехнулся и кивнул на стены. — А храм в нашем распоряжении.

И впрямь. Кумо исчезли, будто их и не существовало, показав, наконец, помещение целиком. Оно было усыпано кристаллами разных форм и размеров. И все сияло, горело, искрило. От самого пола до высоченного потолка стояли фигуры, гиганты из кристаллов, облаченные в каменные одежды. Зал вдоль этих статуй был громаден настолько, что не было видно сцен на противоположной двери. Такой же стальной и огромной, что и входная, но она вела в усыпальницы прошлых шисаи.

— Не хочу даже думать о том, кому пришла в голову эта идея, — Тора глубоко вздохнула, разглядывая статуи в несколько раз больше ее. — И ведь ни в одном храме не повторяются.

Райга молча взвалил на плечи мешок с телом брата, поднял отрубленную голову и бо с катанами и зашагал в сторону едва заметной ниши между стеной и самой первой статуей.

— И порядок этот — пресмыкающиеся, птицы, скот, гады, звери. Почему именно так? — обратилась Тора к брату, но он лишь пожал плечами. Она хмыкнула и оглядела то, что каждая статуя держала в руках — кристалл, глубоко внутри хранивший тело, по подобию которого и была создана статуя. — Вот если разбить, а этот труп положить в ванну, залить священными водами и провести ритуал — они оживут?

— Тора, давай лучше узнаем, оживет ли Тайгон, — Райга глубоко вздохнул и глянул через плечо на сестру. — Ты прости, ушастая, но мне нет никакого дела ни до статуй, ни до Самсавеила. Меня волнует только мой брат и моя цель. А еще ты, поэтому после того, как я решу одну проблему, я помогу тебе с твоей, а затем займусь своей. Но никак не вот этим всем. Хочешь — Тайгона попросишь, когда он оживет.

— Если, — упавшим голосом отозвалась Тора.

— Что?

— Если оживет. Я же говорила, — она повела плечом и уставилась в пол. — В этом храме что-то произошло со священными водами. И Самсавеил мог забрать свой дар — наши девять жизней.

Райга вмиг помрачнел, отвернулся и продолжил свой путь. Тора побежала за ним.

Новое помещение встретило их прохладой подземелья, белыми мраморными стенами, стоящими ровным кругом, и ванной, высеченной из цельного куска кристалла. Тора на дрожащих лапах подошла к ней и, заглянув, простонала.

— Пустая, — едва слышно просипела, не веря. — У нас была всегда полная. Здесь точно что-то случилось.

— Поищи коромысло с ведрами, — буркнул Райга, вываливая содержимое мешка в ванну. Тело Тайгона сильно высохло из-за палящего солнца и жара самой пустыни. Отсутствовали связки на плечах, которые Райга собственноручно вырезал, особо не церемонясь.

После укладывания всех отрубленных конечностей и внутренностей в правильном порядке, оказалось, что есть и недостающие части. Притом, довольно много. Видимо, что-то осталось в пустыне, а что-то высохло так, что и не опознать. Вдобавок, куда-то запропастился один позвонок шеи, здорово усложняя регенерацию. Одно дело — связку новую создать, другое — кость, времени у вод Самсавеила уйдет больше. Сломанный хвост отказывался укладываться, как надо, и пришлось прижать его двумя половинами разрубленного бедра.

— Нашла, — Тора вернулась с тремя коромыслами и ведрами. — Правда, я боюсь, что воду мы не найдем.

— Тогда я сложу все обратно и мы пойдем искать другой храм. Или вернемся к морю, там точно были священные воды, — Райга забрал два коромысла и закинул на плечи. Внимательно огляделся и, вернувшись в главное помещение храма, полное статуй древних, направился к другой нише напротив, в ногах женской статуи. Тора поспешила за ним.

Еще на ступенях, плавно уходящих вниз, было слышно, как шумит поток воды. Райга довольно усмехнулся и пошел быстрее, Тора скептически скривилась — и было из-за чего.

— Тихо слишком, — буркнула она, но тоже ускорила шаг.

В самом низу шумно бил водопад из священных вод. Лиловый поток срывался с пятиметровой высоты и разбивался о кристаллы тысячами брызг. Один водопад из трех.

— А ты и впрямь ушастая, — Райга поставил ведра рядом с водой. — Только работать должны все три потока.

— Именно, — Тора встала рядом и хмуро оглядела высохшие проемы наверху. — А воды здесь не было давно. Наверное, я именно это и почувствовала тогда.

Райга согласно кивнул.

— Что будешь делать?

— Надо проверить, что произошло и на каком промежутке. Сможешь? — Тора опустила глаза на свои руки и медленно сжала и разжала кулаки.

— Я?! — Райга удивленно изогнул бровь. — Сама лезь.

— Я не могу нормально лезть, ты же знаешь.

— Тогда не лезь. И я не полезу, — Райга пожал плечами и принялся набирать воду в свои ведра и ее. — Потому что это глупо, — ответил он на незаданный вопрос. — Допустим, полезешь ты. И застрянешь. Что будет дальше?

— Ты меня вытащишь, — Тора недоуменно пожала плечами и стала помогать.

— А если полезу я и тоже застряну? Ты сможешь меня вытащить? Или мне придется умереть там от голода и жажды, пока твои руки восстанавливаются? А потом еще ждать, когда меня воскресят или когда я сам оживу, года через пол.

— Хорошо, я полезу, ты воду натаскаешь? — Тора поставила полные ведра под ноги и отряхнула руки о штаны. От нагрузки они снова начали сильно дрожать, но она упорно делала вид, что не замечает.

— Да, — Райга кивнул, поставил свои ведра рядом и внимательно посмотрел на сестру. — Но ты же понимаешь, что забраться наверх у тебя нет шансов.

— Ну почему же, — Тора задрала голову, точнее прикидывая расстояние.

— Руки, Тора, руки, — напомнил он. — А для таких прыжков ты ни разу не пума.

— А если ты чуть подбросишь? — с надеждой посмотрела она на брата.

— Не уверен, но, — Райга подошел к стене, сложил руки перед собой, ладонь на ладонь. — Ты ж от меня не отвяжешься. Давай попробуем.

— Идет, — Тора отошла к дальней стене, вдохнула и выдохнула, сосредотачиваясь. Приготовилась, кивнула, разбежалась и, сильно оттолкнувшись от ладоней Райги, подпрыгнула. Едва успела ухватиться за выступ, как слабые руки не выдержали нагрузки и, закричав, Тора повисла на них. Спасли только звериные когти, выпущенные в последний момент.

— Отпускай, ты не подтянешься, — крикнул Райга, готовясь поймать в тот же момент.

— Ну уж нет, — Тора уперлась задними лапами и, помахав хвостом для равновесия, попробовала забраться. Руки даже не согнулись, только задрожали еще сильнее. Тора уперлась коленями и перевела дух. В конце концов, бесполезные руки хоть на что-то годились, но этого было мало. — Напомни, как там руки сгибаются? — крикнула она.

— Чего?! Давай вниз! Не сгибаются они у тебя, разве что я специально согну или обо что-то, больше никак, — недовольно отозвался Райга.

— Ну в принципе, — протянула она. — Подстрахуй, — крикнула вниз и подобрала ноги к груди, балансируя хвостом.

Втянула когти на одной руке, повиснув на другой. Лапы напряглись, проскользили когтями по камням, но удержали. Тора выпрямилась, помогая свободной рукой согнуть другую. Та не с первого раза, но поддалась.

Клац. Тора с усилием вытянула руку, и когтями зацепилась за что-то внутри тоннеля. Втянула когти на согнутой руке и, подняв ее, закинула уже и локтем, и плечом на уступ. Осталось только дошагать лапами.

— Кумовы руки! — прошипела она, проползая по тоннелю дальше от выступа. Горели они просто невыносимо, и уже не слушались абсолютно. Не сгибались даже пальцы.

— Что, мне опять перешивать придется?!

— Нет, просто перетрудила. Сильно перетрудила, — Тора зубами ухватила одну за запястье и, подняв, отпустила. Та повисла плетью.

— Лапы-то целы? Ну и топай, потом разберемся с твоими руками. Опять, — поняв, что страховка уже не нужна, Райга вернулся к ведрам. — Я буду звать тебя по возвращению, старайся отзываться.

— Я пошла! — крикнула Тора наружу и огляделась. Русло было облеплено кристаллами тонким слоем, вкруговую. Лигрица выпустила когти и осторожно двинулась по руслу. Тело ныло невыносимо, и Тора просто терпела боль, стиснув зубы.

Райга дождался, пока мерное клацанье когтей по кристаллам стихнет, забрал свои коромысла с полными ведрами воды и понес обратно.

Он спускался еще несколько раз, звал Тору и, услышав ее «Не застряла! Ищу!», снова и снова набирал воду и наполнял ванну с телом брата.

В последний раз Тора ждала его сама. Мокрая, взъерошенная, с нервно дергающейся бровью и в криво висящем хаори поверх порванной формы. Крепко сжимала ладони, пытаясь унять дрожь, но тремор перегруженных и незаживших рук от этого только усиливался. Впрочем, они ее хотя бы слушались, ничего катастрофичного.

— И что там? — бросил Райга, ставя последние ведра под поток священных вод.

— Я дошла до места, где воды обрываются. Но они не обрываются — реки просто свернули и создали себе новое русло, — она испуганно глянула на брата и, облизнув сухие губы, попыталась отдышаться. — Так не бывает, Райга. Священная вода такая же, как обычная, она не может мгновенно создать себе новое русло прямо в скале.

— Тора, правильно ли я понимаю — реки не исчезли, не ослабли, они просто ушли, да? Но не весь поток, а только две трети? Так? — Райга поддел ведра коромыслами и повесил на плечи.

— Так. Это не похоже на случайность, но я не могу отследить русло, — кивнула она.

— А кто может?

— Тай может, — Тора поставила свои ведра под водопад и сжала коромысло в опущенных руках.

— Тогда мы относим воду и идем искать тебе форму, а Таю на будущее — одежду и еду. Когда он воскреснет, оно ему точно пригодится. Значит, у нас есть девять месяцев, ну или где-то полгода, если повезет, — Райга, не дожидаясь Торы, пошел по лестнице обратно. — Чем займешься?

— Полгода?! У меня нет столько времени! — Тора молниеносно сгребла неполные ведра и, наспех закинув их на коромысло, бросилась следом. — Мне нужно сейчас! Как можно быстрее!

Райга ответил только у ванны, выливая последние ведра священной воды.

— Тебе всегда все нужно сразу. Но так не бывает, ушастая. Так что выбери там что-то из своих многочисленных планов и шуруй выполнять. Можешь даже одна, я тут управлюсь и все для Тая подготовлю сам, — закончив, он забрал ведра Торы и вылил их тоже. — И это, будешь списываться с родителями — не говори про смерть Тая, я вот не уверен, что мама нормально это переживет.

— Я никуда не пойду! И ждать столько просто нельзя! Я его тут не брошу, — принялась причитать она, преграждая Райге дорогу в храм.

— У тебя есть другие варианты? Нет? Вот и у меня нет, пошли искать тебе форму, а то эта никуда не годится, — Райга за плечо отодвинул Тору, но она встала обратно.

— Есть, — ответила она быстрее, чем осознала.

— Что там у тебя «есть»? Забыла, как проходит смена жизней или что? — Райга сложил руки на груди. — Так я напомню — любому нормальному коту нужно от полутора до трех лет, чтобы вернуться к жизни. В обычных условиях. Если поместить тело в священные воды, этот срок можно сократить до полугода, но обычно месяцев до девяти.

— Химари, — буркнула Тора и глубоко вздохнула, собирая осколки мыслей. Ей казалось, что она нащупала идею, но она все ускользала. Тора пыталась ее поймать и оформить в слова, но выходило плохо. Деталей она не помнила совсем. — Она ведь воскресила Хайме в ту войну, когда ангелы трон заняли, помнишь?

Райга кивнул:

— Ритуал на воскрешение без резервов умершего требует трех шисаи. Ну-ка посчитай нас, ушастая. Понимаешь?

— Она была одна, — Тора насупилась и уперла руки в бока, не желая отступать от своего.

— Ты, — Райга запнулся и замотал головой. — Ты просто представить себе не можешь, какой прорвой энергии нужно уметь управлять, чтобы заменить по силам трех шисаи. И я напомню тебе, что она едва не умерла тогда, — он все качал головой, а Тора все кивала. — Нет, ушастая, нет! Это без вариантов!

— Но у меня большой резерв, ты видел, что бывает, когда я выхожу из себя, — она схватила его за руки. — Райга, послушай, мне хватит сил, — наклонила голову, заглядывая в глаза.

— Сама себя послушай. «Когда я выхожу из себя» — а нужно, чтобы ты себя при этом контролировала, а не выходила из себя. Это очень важно. Какой толк с твоих резервов, если они тебе не подчиняются? Я их что ли контролировать буду? Кто? — Райга выдернул свои руки и, схватив сестру за плечи, несильно потряс. — Как ты себе это представляешь?

— Ритуальные ножи, — буркнула она под нос. — Ты же можешь разделить потоки? Раздели на два. С одним я справлюсь, и если ты поможешь, то…

— О кумо, Тора! — Райга сел у ванны и обхватил голову руками. — Ты как будто не понимаешь, о чем речь.

Она замолчала и понуро опустила глаза. Райга оглядел ее и, задумавшись, откинулся на стенку ванны. Пожалуй, времени действительно не было. Еще с водами этими священными — поди пойми, куда они свернули и, главное, зачем? Медлить не стоит. Или напротив — ничего никуда не денется, все может подождать. Рисковать ее жизнью слишком опасно.

— Ты умереть можешь. Ты понимаешь это? — буркнул он. Тора медленно кивнула. — А влетит мне. Я вас обоих не сберег.

— Я скажу, что заставила тебя. Вынудила, — тихо отозвалась она, не поднимая головы. — Райга, пожалуйста.

— Угу, а если ты еще и права, и никаких следующих жизней у нас нет, то получится, что я вас обоих хоронить буду. Что я матери скажу? А отцу? — он шумно выдохнул и, запрокинув голову, прикрыл глаза. — Да и ты забыла про жертвы. Три обычные на одну кошачью, если верить ритуалу. Где искать будем? Тут в округе вообще мертво.

— Не забыла, — так же тихо прошептала Тора.

— А как иначе? — Райга дернул головой и в недоумении уставился на сестру. — В тебе проснулась гуманность и ты не хочешь никого убивать? Увы и ах, ушастая, без жертв полгода ждать придется. А ты торопишься, будто под хвост ужаленная.

— Хайме ведь дал ей десятую жизнь, — еще тише прошептала она и, быстро взглядом отсчитав нужное расстояние, сделала пару торопливых шагов назад. Ровно столько, чтобы он ее не достал.

— Тора, нет! — рявкнул Райга, прекрасно понимая, о чем она. — Нет, это полное безумие!

— Другого выхода…

— Должен быть! — он вскочил и, подойдя, навис над ней. — Должен быть другой вариант. Я напишу отцу, Верховный шисаи всяко знает больше меня и тебя вместе взятых.

— Хайме отдал за Химари три свои жизни разом. Значит, это возможно, — тихо произнесла она, все так же смотря в пол. — И ты ведь знаешь, как.

— Ты предлагаешь взять две твои и одну мою, и отдать их Тайгону? — едва сдерживаясь, процедил он сквозь зубы. — Или две моих и одну твою?

— Три.

— Что «три»?

— Три моих жизни. Кто-то должен быть в сознании после ритуала. Кто-то должен… — ее голос становился все тише и тише, пока не смолк совсем.

— Ну-ка стой, ушастая. Ты хочешь, чтобы я забрал три твои жизни и использовал почти весь твой резерв, я правильно тебя услышал? — медленно, почти по слогам, произнес Райга. Тора дерганно кивнула. — Был бы здесь твой отец, он бы тебя высек.

— Его здесь нет. Но есть ты.

— Ушастая, ты собираешь повторить невозможное. На это были способны только Химари и Хайме, только они. А ты…

— …их дочь, — Тора шмыгнула носом. — Просто помоги мне.

— Но это безумие чистой воды, — Райга положил руки ей на плечи и закусил губу, пытаясь подобрать аргументы и нужные слова.

Тора подняла голову. Красные от слез глаза смотрели не жалостливо даже, а безнадежно. Для нее это было важно. Настолько важно, что она готова была отдать свои жизни. Настолько важно, что, подозревая, что в запасе жизней больше нет, она готова была рискнуть. Настолько важно, что иного выхода она не видела.

— Может, кто-то другой отследит священные реки? — выдохнул Райга.

— Умеет только Тай, даже Хайме не найдет, — она утерла нос рукавом.

— Может, оно не нужно тебе? Ну зачем? Займись чем-то другим, девять месяцев, ну максимум, это не такой большой срок.

— Это самое важное из моих дел, без него все остальное теряет смысл, — Тора покачала головой. — Пойми, если поток уходит, мы умрем гораздо раньше, чем пройдут эти месяцы.

— Давай найдем сами.

— Мы не найдем, Райга, мы не найдем, — всхлипнула она и прижала уши. — Пожалуйста. Ну что я должна сказать, чтобы ты сделал, как я прошу?

— Не в этом дело, — он провел по лицу руками, будто умываясь. — А в том, что ты не слушаешь меня, не вдумываешься в альтернативные варианты. Да вот даже с поиском других жертв, с письмом отцу.

— У меня нет столько времени. Я слышу, что ты говоришь, но все оно не подходит.

— Три жизни, Тора!

— Это мое решение, — она сглотнула подступивший к горлу ком, утерла рукавом лицо. Все равно слезы его никогда не брали и не могли разжалобить, но сдержать их не получалось. — Райга, пожалуйста.

— Раздевайся, — он качнул головой и, тяжело выдохнув, отошел от нее. — Все выше пояса снимай. И приготовь ритуальные ножи.

— Спасибо, — Тора стянула мешковатый хаори, обошла ванну и по другую сторону стала снимать вещи.

— Надеюсь, оно того стоит, — с кривой усмешкой отозвался он.

— Что это за бог, которому нужны кровавые жертвы? — Тора задумчиво вертела в руках ритуальный нож и разглядывала со всех сторон, будто первый раз видела.

— Ты от меня ждешь ответа? — Райга закрутил хвост смоляных волос и заколол в пучок повыше, сама Тора не могла этого сделать. Пальцами нащупал основание черепа, удовлетворенно хмыкнул.

— Не жду я ответа. Это риторический вопрос, — она повела плечом и тяжело вздохнула. — Мне все кажется неправильным. Ножи эти, ритуалы, воды священные. Я. Даже я кажусь себе неправильной.

Райга не ответил. Отметил когтем нужные точки на трапеции, следом за ними у основания плеч. Последние перепроверил несколько раз, даже развернув Тору и уточнив их расположение. Грубоватые швы почти затянулись, вот только внутри восстановление проходило не так гладко. Но выбора не было.

— Значит так, — он еще раз перепроверил отметки. — Ритуал проведу я сам, повторять за мной ничего не надо, только контролируй себя. Я оставлю все от солнца, тебя проще разделить так, особенно учитывая в каком состоянии твои руки. Да и мне так будет проще, у меня резерв куда меньше, — Райга забрал из перевязи Торы два ритуальных ножа и примерился к трапеции. — Проведи энергию через хребет ровно.

Тора встала удобнее, качнула головой из стороны в сторону и послушно провела силу Самсавеила, как было сказано.

— Но ведь у тебя вполне приличный резерв. Это ведь ты сжег ту таверну и бордель заодно.

Райга перехватил ножи и разом перекрыл ими оба канала вдоль позвоночника. Тора только закусила губу.

— Откуда ты знаешь, что это был я? — сквозь зубы прошептал он.

— Там все сутки полыхало. У моря-то. А потом огонь исчез как раз после того, как Тай наведался к пепелищу, — Тора дернула головой, обернувшись. — Думали, если вы смогли это скрыть от Хайме с Химари, и я не догадаюсь? Что там произошло?

— Не твоих ушей дело, — огрызнулся Райга и силой повернул голову Торы обратно. — Так, на плечи, постарайся не вызвать тремор снова, только прошел.

Тора вздохнула, но послушно провела энергию. Кисти рук задрожали, но она крепко прижала кулаки к бедрам. Еще два ножа вошли со спины в раненые плечи, но на этот раз куда мягче.

Оставались последние два.

Тора огляделась, пока Райга перепроверял точки на затылке. Тайгон в полной до краев ванне походил на утопленника — высушенное пустыней тело размокло от воды, мерзостно разбухло. На самих бортах переливались гранями письмена и символы для трех шисаи. Яблоко. Череп. И сердце. Тора разглядывала череп и сердце, между которыми стояла у изголовья ванны. Почему-то оба символа казались важными. Как будто их непременно нужно было запомнить. Тора запомнила.

— Так, напоследок. Не голодна? — Райга положил руки ей на плечи. Горячие. Тора замотала головой. — Три дня без еды протянешь? — Тора кивнула. — Не тошнит? Голова не кружится? Лапы слушаются?

— Все в порядке.

— Отлично, когда я замкну голову — поток от солнца вниз. И, — он запнулся, тяжело выдохнул, — я не смогу говорить тебе, сколько прошло дней, сколько осталось терпеть. Поэтому просто держись, хорошо?

Тора медленно кивнула, закусила губу, по телу пробежали мурашки. Она сжала пальцы в кулаки и по одному разжала, а затем уперла ладони в высеченные символы.

Райга осторожно воткнул ножи у затылка вдоль позвонков, медленно отошел, проверяя симметрию. Ровно. Протянул нити от рукоятей и обвязал запястья. Тора едва различимо покачивалась на лапах, хвост ходил из стороны в сторону. Простоит. Райга кивнул своим мыслям, обошел ванну и остановился у высеченного символа яблока. Сжал и разжал кулаки. Пожалуй, не будь Тора сестрой по крови, все было бы сложнее. И если бы они с Тайгоном годами не учились ее контролировать в приступах ярости — тоже. Сейчас же это далось так же легко, как управлять собой.

— Повинуюсь воле твоей, Самсавеил, — Райга глубоко вздохнул, уперся руками в ванну и закрыл глаза.

После короткого стука дверь медленно отворилась, и в кабинет вошел Раун. Поклонился, раскрыв черные крылья, и дождался кивка императора. Выпрямился, сложил крылья по уставу, как всегда это делал при нем. Что-то вроде дани прошлому, которое сейчас вызывало столько вопросов.

В нос привычно ударил резковатый аромат кофе, и Раун вспомнил, как раньше сам приносил его Лиону, тогда еще генералу. Даже сейчас принюхался, пытаясь уловить едва различимый запах специй и коньяка. Но алкоголя и пряных трав не было.

Император сидел на стуле-жерди, опустив рыжие ястребиные крылья, и листал отчеты Алисы и Кираны. Эти касались только Нойко.

— Ты, наверное, ищешь Изабель.

— Нет, я искал вас, Лион, — Раун мотнул головой. — Хотя сперва я действительно искал леди Изабель. Мне необходимо было взять несколько дней отгула и как можно быстрее.

Император закрыл папку с бумагами и положил на угол стола.

— Чем вызвана такая спешка? — налил в старую черную чашку кофе и, открыв такую же старую шкатулку со специями, присыпал напиток пряностями. Бережно размешал и пригубил.

— В делах Имагинем Деи вроде все стабилизировалось, во мне, как в фактотуме, нет такой острой необходимости, а одна мысль не дает мне покоя, — задумчиво начал Раун. Император махнул рукой на стул-жердь у стены, предлагая присесть. Ворон повиновался, придвинул стул поближе к столу и, сев удобнее, опустил крылья.

— И ты хотел попросить о нескольких днях покоя? — Лион по-птичьи наклонил голову к плечу и глянул черными ястребиными глазами. С годами брови поседели, но взгляд от этого стал только резче.

— Изначально — да. Почти. Я хотел отправиться в край Осьминога к последним шисаи, — ворон искоса глянул на императора, сомневаясь, стоит ли вообще начинать разговор.

— Продолжай.

— У меня есть несколько вопросов к ним, но теперь я уже не уверен, что они согласятся на них ответить. Точнее, я хотел попросить письменного разрешения императрицы на допрос, ведь официально с них так и не сняты обвинения, прошлое не изменить. Те двое, Химари и Хайме, начали войну с ангелами и совершили переворот власти в округе Волка…

— Изабель не подпишет, — коротко бросил Лион и скептически посмотрел на фактотума.

— Я понимаю, — протянул Раун. Нет, не понимал. Совершенно не понимал, почему императрица отпустила тех, кто помогал Люцифере убить ее. Почему она просто отослала их, даже не наказав.

— И шисаи никому не рассказывают своих секретов. Эти двое и подавно. Ни добровольно, ни под страхом смерти. А уж смерти они не боятся, — император мотнул головой и, облокотившись на перекладину спинки жерди, блаженно втянул носом пар от пряного кофе.

Раун закусил губу и опустил глаза.

— Но почему ты пришел именно ко мне? — Лион пригубил кофе и обхватил чашку двумя руками.

— Потому что в этой империи есть всего один человек, посвятивший много времени изучению религии кошек и их культа Самсавеила. Ведь наша вера отличается от их, хоть и имеет одни корни, — Раун выжидающе смотрел на императора, боясь услышать отказ.

— И этот человек — я, — усмехнулся ястреб и разом осушил чашку горячего напитка. Глянул исподлобья и покачал головой. — Ты звал меня предателем, помнишь? Ты обвинял меня в бездействии. Ты говорил, что это я виноват во всем, что произошло семнадцать лет назад. Помнишь?

Он говорил спокойно и вроде даже равнодушно, вот только в черных глазах невозможно было разглядеть эмоции, залегшие морщины как будто тоже не выражали ничего. Ничего, кроме горечи.

Раун смог только склонить голову и поджать губы.

— А теперь ты просишь моей помощи?

Ворон кивнул, не поднимая головы.

— А ты поверишь моим словам? Поверишь? Лучше всех зная, как я проводил часы у клетки Химари, преступницы, убийцы, шисаи. Поверишь? Прекрасно помня, что это от ее яда ты чуть не умер, а поспособствовал этому именно я, воткнув ее иглы тебе в горло. Поверишь? — его голос был ровным, но Рауну казалось, что он кричал, до того больно и невыносимо слова били по ушам. — Зная, что я все архивы кошек перерыл в войну, почти каждого шисаи допросил, как мог. Поверишь?

— Только вам и поверю, — Раун провел рукой по шее, но от того ранения не осталось даже шрамов. — Я уже давно решил, что если вы поступили неправильно, а Изабель вас не казнила, это значит всего лишь, что что-то неправильно понял я. Так проще, — и спокойно взглянул императору в глаза.

Лион хмыкнул, аккуратно налил кофе в черную чашку, повторил специи, а затем полез в ящик стола.

— Тогда спрашивай о шисаи, — достал старую флягу и разбавил кофе. Терпкий запах коньяка тут же разлился по кабинету, навевая воспоминания.

— Не о шисаи. Я хотел спросить о Самсавеиле. Верховный Жрец по-своему трактовал мне фрески на стенах храма, но я не уверен, что то же самое подразумевали сами кошки, — Раун пошевелил рукой, подыскивая нужные слова. Так сразу. Он поверить не мог, что император согласится. Что он просто согласится! Даже после этих слов. Даже после всего, что было.

— Чем тебя смутила трактовка? — Лион неторопливо положил флягу на стол и поднял чашку с кофе.

— Тем, что она не вяжется с фресками. А фрески не вяжутся с тем, чему меня учили со скамьи Имагинем Деи, вот в чем проблема, — Раун развел руками.

— Что знаешь ты? — император пригубил напиток и, подумав, добавил еще специй.

— Меня учили, что мир и людей создал бог. Но люди были глупы и беспомощны. Они не могли даже общаться с богом. Тогда он послал серафима — Самсавеила. Он подарил самым достойным из людей крылья, он рассказал им, как устроен мир и как в нем быть счастливыми. Эти ангелы разошлись по всей империи и действительно пытались учить, передавать волю бога. Но им не поверили, — Раун поднял глаза на императора, пытаясь уловить хоть взглядом, где же кроется ложь. Но тот не выдал этого ничем, молча вертел кофейную чашку в пальцах, изредка делая маленький глоток. Раун продолжал. — И тогда бог наказал невежд, обратив их в зверей. Люди испугались и поняли, что ангелы им не соврали, и тогда они снова стали собой. Почти все. Некоторые так и живут зверьми из поколения в поколение. Остальные же так и не остались наполовину людьми, наполовину животными.

Лион, казалось, даже улыбался. Как будто насмешливо и вместе с тем грустно.

— А тебе, стало быть, чрезвычайно важно узнать, откуда на самом деле взялись мы? Все мы? — Лион отхлебнул горячий кофе и довольный самим собой, кивнул.

— Не совсем. Я хочу знать, чем живет Самсавеил. Он бессмертный — это очень долго. Не может же он вечность висеть в своем Райском саду, — Раун прикусил язык, боясь сказать лишнего. Он прекрасно помнил со времен учебы, что Самсавеил всегда был прикован в Райском саду. Всегда. И понимал, что никто не должен знать, что теперь все иначе.

Лион прищурился, будто заметив толику фальши в его словах.

— На этот вопрос Верховный Жрец должен был тебе ответить.

— И он ответил, — Раун поднял на императора глаза. Сейчас особенно было важно понять, в чем кроется секрет и как много знает Лион. — Самсавеил-де занят заботой о нас. Бережет нас, опекает, всячески поддерживает.

— Думаешь, не способен? — напрямую спросил Лион. И в голосе снова послышалась грусть.

— Думаю, что либо я не могу понять такой самоотверженности — висеть закованным в цепи столетиями и неизменно заботиться о потомках тех, кто тебя распял; либо это не то, чем кажется.

— У кошек есть много легенд о Самсавеиле. Много фресок, на которых он изображен без цепей, разгуливающим по Райскому саду и храмам. Много записей о том, как он учил их. Много книг с его изречениями и заветами.

Раун кивал, боясь, что император замолчит.

— Но не у нас. У ангелов нет ничего, написанного его рукой. Нет знаний, переданных из уст в уста, поведанных им лично. Ничего. Поэтому все мы верим в то, что утверждают в Имагинем Деи, — Лион повел рукой, едва не расплескав кофе.

— Во что верите вы, Ваше Императорское Величество? — осторожно спросил Раун.

Лион вмиг помрачнел, цокнул языком.

— Мы так не договаривались. Я отвечу, во что верят шисаи. И только шисаи. Во что верю я сам — сугубо мое личное дело, — он глянул исподлобья, и Раун невольно поежился, а после кивнул. — Кошки бережно хранят легенды о Еве. Это их священный долг, их предназначение и, пожалуй, вся их жизнь, какой бы длинной она ни казалась.

— Ева? — Раун непонимающе поднял левую бровь, в уме перебирая все священные писания, что ему довелось держать в руках. О Евы не было сказано ничего.

— Это возлюбленная Самсавеила. Он возрождает ее душу снова и снова. Она умирает и воскресает по его воле. Кошки же служат ему, находят Еву и воссоединяют их. Эта любовь длится и будет длиться вечность, — Лион искоса наблюдал за Вороном, и даже вздрогнул, когда тот беззвучно рассмеялся.

— То есть, он не всемогущ, да? Он не может найти ее сам и забрать к себе? — Раун непонимающе смотрел на императора и сам не мог понять, отчего смеется, но и перестать смеяться не мог. А потом вдруг эмоции просто-напросто исчезли, и он едва слышно произнес. — Только ли шисаи помогают ему в поисках этой Евы?

Губы Лиона растянулись в ухмылке, он едва заметно кивнул.

— Я вижу, ты догадался. Ответь мне вот что, Раун, — император поставил на стол пустую чашку и сложил руки в замок перед собой. — Почему вдруг тебя это стало волновать? Как ты пришел к этому вопросу?

Раун с ужасом ощутил, что император слишком спокоен. Как будто все знал с самого начала. Предвидел. Предполагал.

— Райский сад пуст, — ворон сжал и разжал кулак, боясь, что от этих слов рана вновь появится, ощерится лиловыми осколками и закровоточит. — И я, кажется, был ему нужен в поисках этой Евы.

— Хотим мы того или нет, но каждый в этой империи живет лишь затем, чтобы он был счастлив со своей возлюбленной, — император с горечью вздохнул и покачал головой.

Раун подскочил и попятился к двери. Но вовсе не от его слов. От молчания. Почему он не отреагировал на то, что сад пуст. Почему?!

Дверь кабинета распахнулась, и невыносимую тишину нарушил слишком резкий голос Изабель:

— Раун, оставьте нас, — она медленно, словно едва могла контролировать себя, вошла и так же медленно приблизилась к столу. Лион тут же вышел из-за него и, обойдя, подал руку.

Ворон молча выскочил за дверь, все еще не веря своим ушам. Осторожно закрыл за собой дверь дрожащей рукой. Последним, что он увидел, была Изабель, рухнувшая в объятья Лиона. Последним, что услышал, был ее шепот с надрывом «Ты — моя гавань, ты — моя пристань».

Руку невыносимо обожгло, Раун отдернул ее и с силой сжал зубы. Вдоль ладони снова сочилась кровью старая рана. Пульсировала. Горела. Скалилась лиловыми осколками. Словно говорила, что ему ничего не удастся изменить. Ничего и никогда.

Аньель перестала скакать по тропинке, размахивая мешком с провизией, и медленно, будто с опаской, подошла к цесаревичу. Нойко задумчиво и как будто даже тоскливо смотрел на небо, изредка о чем-то вздыхал и бормотал под нос.

— Эй, цесаревич, — окликнула его козочка и, не дождавшись мгновенной реакции, потянула за перья.

— Чего тебе? — Нойко встрепенулся, сложил крылья и обернулся. — Опять охотницы?

— Нет, мы прошли пост три часа назад. И полигон их прошли уже. Чисто все, — Аньель замотала головой и, попятившись, едва не запуталась ногами.

— Тогда что? — он остановился и непонимающе глянул на нее.

— Ты о Еве говорил, помнишь? — Аньель опустила глаза и неловко постучала кончиком копытца об другое.

— Говорил, — Нойко огляделся, понимая, что разговор в любом случае будет долгим. В нескольких метрах от тропы лежало рухнувшее дерево, вполне годившееся на роль лавки. Нойко направился к нему, махнув рукой козочке следовать за ним.

— Я не знаю такую. Но раз уж мы потом разойдемся по своим дорогам, я хочу найти ее, — Аньель осторожно подошла и, запрыгнув на дерево, свесила ноги. — Как ее искать? И где? Кто это вообще?

От обилия вопросов Нойко только развел руками, даже не зная, с чего начать. О Еве он никогда ничего не узнавал, она была с ним с самого начала. И пока она не покинула империю, казалась ему обыкновенной. На ум тут же пришли совсем крохотные воспоминания, вскользь брошенные фразы, обрывки историй, которые она иногда рассказывала. Картина не цельная, но отчего-то самая яркая в жизни.

— Ева — это, — Нойко запнулся и задумчиво почесал затылок. Кто? Она не была ему сестрой, но почему-то ощущалась родным человеком, сейчас — куда роднее всех остальных. Она не была его нянькой, не была прислугой. Гостья? Тоже нет. — Ева — это мой самый лучший друг, — вырвалось как-то само. — Она была со мной с самого детства, но всего два года.

Аньель недоверчиво скривилась.

Действительно. Всего два года и то в совсем юном возрасте, который большинство детей не вспомнят даже. А он помнил прекрасно. И почему-то та совсем детская дружба казалась настоящей, искренней, значимой. Даже сейчас казалось, столкнись он с Евой, роднее нее не будет никого.

— Она паучиха, — Нойко спохватился и принялся показывать, какая она, но вовремя понял по смеющимся глазам Аньель, что это — лишнее. Как выглядят люди клана Пауков уж она знала не понаслышке. — Но только у нее две руки.

— Она что — калека? — Аньель нахмурилась. — Таких обычно изгоняют в детстве, они медленно плетут, толку с них никакого, как провидицы тоже не очень.

Нойко задумчиво уставился в землю. Он никогда не воспринимал свою Еву калекой. Да и провидицей она была получше тех, которыми сейчас славится округ Быка. Во много раз лучше.

— Эй, цесаревич, чего замолк? — козочка толкнула его острым локтем в бок. — Ну две руки у нее, и? Мне так даже проще будет, двуруких пауков поди еще найди, не спутаю.

— Она отличная провидица, и может лечить раны. Даже если болеет не тело, а как у тебя — дух, — Нойко пожал плечами и укрылся крыльями. Зачем вообще говорить о Еве, если память о ней так легко растоптать копытами.

— Думаешь? — Аньель поджала губы и, зацепившись рукой, наклонилась, заглядывая в глаза. — Она правда поможет?

Нойко только кивал. Аньель спрашивала что-то еще, а он все продолжал кивать, не понимая, что творится в его голове. При мыслях о Еве весь мир как будто потускнел. Будь она рядом, все стало бы хорошо. Она знала ответы на любые вопросы, и уж точно бы помогла найти мать. Она бы образумила Изабель, ведь они часто разговаривали вдвоем на кладбище в ногах у Люциферы. Она бы рассказала всю правду о самой Люцифере и почему Нойко нельзя было видеться с родной матерью. Она бы объяснила, почему ему лгали. Она бы рассказала правду о статуе в кабинете Кираны, и почему все верят в эту чушь. Она бы все исправила. Она бы помогла все исправить.

— Эй, ты меня совсем не слушаешь, что ли? — Аньель бесцеремонно дернула за крыло, разворачивая цесаревича к себе.

— Что? — он как будто очнулся.

— Повторяю для особо глухих сизарей, куда она делась, твоя Ева? — Аньель уперла руки в бока.

— Улетела, — тихо отозвался Нойко, отворачиваясь снова.

— У тебя и мозги голубиные, небось, — козочка презрительно фыркнула. — Довожу до твоего сведения, что пауки не умеют летать, — язвительно бросила она. — Уж мне ли это не знать!

— На пегасе все умеют, если научить, — Нойко усмехнулся, вдруг вспомнив, как они вдвоем учились. Она — держаться верхом, он — на своих собственных крыльях. Пожалуй, ему было даже проще, страх перед лошадьми ему был неведом.

— Куда она улетела? Кто ей позволил? Покидать остров нельзя, — Аньель недоверчиво прищурилась, все так же уперев руки в бока и поджав копытца, чтобы не упасть.

— А кто ей запретит? — Нойко рассмеялся.

— Самсавеил, — серьезно отозвалась Аньель.

— Она улетела вместе с ним.

Всемогущего, всезнающего, всеслышащего и всевидящего не тревожили сны. Никогда. Только воспоминания. Словно древние незаживающие раны, стигматы, кровоточащие каждую ночь. Словно горький рок. И сколько ни тверди «Я сам себе судьба, я сам себе рок», воспоминания услужливо повторяли «Ты — судьба, ты — рок! Но не себе».

Самсавеил поднял глаза на черное небо, полное лиловых звезд. Глубоко вздохнул и снова закрыл глаза, позволив воспоминаниям сомкнуть руки на его горле. Старые стигматы заныли.

Он помнил, когда был по-настоящему счастлив в первый раз. Когда его Ева была весела и безмерно прекрасна. Помнил, как ему казалось, что другой мир не нужен. Да он и после не был нужен тоже.

Никто не был нужен, кроме Евы.

И казалось тогда, что счастье будет длиться вечно. Словно Ева не смертна. Словно больше никого нет.

А бесконечность оказалась длиной в миг.

Родился сын. Крохотный крылатый младенец перевернул все, что было, вверх дном. Всю жизнь. Он одним своим существом разрушил прежний мир.

Пока у Самсавеила была лишь Ева, он сам был божеством для всех. Недосягаемым. Неуязвимым. Совершенством. Но с появлением сына люди как будто изменились. Осознали, что совершенство доступно и им. Всем. И каждый сможет летать. Каждый сможет спросить у бога, любит ли он их. Самсавеил знал, что им никто не ответит — престол пустовал. Но никто не верил. Все хотели летать, пусть даже и пришлось бы заплатить высокую цену — никого это не волновало. И все, что ему оставалось — защитить возлюбленную и сына. Он даже был готов уничтожить хоть целый мир, лишь бы они были в безопасности, лишь бы никто не посмел очернить его счастье.

Но он не был готов к тому, что для него приготовила судьба.

И вот он снова прятал под своим крылом Еву с младенцем. Снова объяснял глупым, как дети, людям, что он не даст им крыльев никогда. Снова сжимал кулаки, зная, что стоит ему перейти от слов к делу, Ева повиснет на руке и будет умолять никого не трогать, а ему останется только стереть память пришедшим и вернуть их по домам, будто ничего и не было. До следующего раза. И он терпел раз за разом. Терпел глупую веру Евы в то, что люди достойны любви и понимания. Терпел, когда эти «достойные» приходили с оружием. Терпел, когда угрожали ему. Повторял, как безумец, что он не желает зла. Себе повторял, словно мантру, что шестикрылым серафимом он стал лишь потому, что хотел сделать мир лучше. Для кого лучше?! Это уже перестало быть важным, перестало быть нужным. Разумным. Понятным. Как будто даже достойным.

Но всемогущий не есть всестерпящий.

Когда угрозы перешли все мыслимые и немыслимые границы, и на Еву напали, уже никакие ее мольбы не смогли его остановить. И целую толпу он превратил в прах в одно мгновение. Всех, кто был возле нее. Всех, кто видел. Всех — в серую пыль под ногами. Растоптал сапогами, развеял, взмахнув крыльями. Стер, будто их и не было. Она рыдала, икала от страха, прижимая разрывающегося криком младенца к груди, и смотрела Самсавеилу прямо в глаза. Совсем не так, как раньше. Будто только тогда поняла наконец, кто перед ней. Будто лишь тогда осознала.

Самсавеил протянул к ней руку, но она попятилась. Он сделал шаг, она шагнула от него. Он не понимал. Он спрашивал ее, цела ли она, не ранена ли, прекрасно зная, что нет — только порвано платье от пояса, да на руке проступает синяк. Он говорил и говорил, пытаясь ее успокоить. Она смотрела зверем. Он опутал ее лиловым облаком, которое должно было унять страх, образумить. Она втянула носом терпкий дым и вдруг изменилась в лице. Вспомнила, кто она, кем всегда была. Вспомнила, кем всегда был он.

Ева рассмеялась. И от смеха его пробрало морозом по спине. А она повторяла «Что ты наделал? Что же ты наделал?».

Ей, вдруг вспомнившей, кто она, подчинилась природа. Растеклись по горам лиловые реки. Паутиной пронизав весь остров.

— До того, как мы обменялись местами, до того, как ты забрал участь Бога, ты твердил, что людей нужно любить. И вот ты — Бог! Люби их! Но ты не любишь. Прими их! Но ты не можешь. Пойми их! Но ты не хочешь.

Он бросился ее останавливать. Хоть что-то исправить, объяснить. Она раскрыла руки, и Самсавеил едва успел подхватить сына и прижать к себе. Она обхватила за шею, поцеловала, будто прощаясь, и прошептала тихо:

— Покорись. Так я хочу. Так велю. Вместо довода будь моя воля.

Сопротивляться Самсавеил не смог.

Он помнил, как она ушла. Помнил, как забрали сына. Помнил, как его, уже ничему не сопротивляющегося, забрали тоже.

Он знал, что она умерла в ту же ночь, а от нее осталось только нетленное сердце. Знал, что сын умер одновременно с ней. Знал, что из его плоти и крови будут созданы не только крылатые.

Он не понимал, отчего она так с ним поступила. Зачем? За что?!

Самсавеил снова открыл глаза и посмотрел на вечнолиловые звезды. Прижал к себе спящую Еву, погладил по рукам, закованным в черную паучью броню, поцеловал в волосы.

— Радость моя, — прошептал, укрывая ее крыльями. — Радость моя.

Она тихо спала и видела сны.

А он был снова счастлив. Прекрасно понимая, что это не вечно, Ева смертна. Но это было поправимо. Лишь бы только она не узнала, о чем он думает и куда исчезает, оставляя ее в убежище.

Ева не помнила, кем на самом деле была. Не знала, что на самом деле тогда произошло — ей и кошкам он рассказал совсем другую легенду. Она не должна была помнить. Уж об этом он позаботился, стерев воспоминания. Стереть бы и себе, но стигматы ныли каждую ночь.

Полуденное солнце совсем не грело. Холодные лучи скользили по веткам деревьев, разбухшим почкам, проклевывающимся листьям. Но не дарили тепла. Сапоги вязли в грязном снегу, проваливались в ледяные ручьи талой воды. Нойко промочил ноги и с нескрываемой завистью поглядывал на Аньель, которая осторожно ступала копытцами, боясь, разве что, замызгать штаны. Белоснежный мех по щиколотку был в грязи, но это не доставляло козочке ощутимых неудобств.

— И почему нельзя было нормально пойти, а не по этим весенним топям?! — огрызнулся цесаревич, отряхивая крыло от мокрого снега.

— Потому что нам нужно речку перейти, а по мосту ты не хочешь, там патрули охотниц, — в сотый раз повторила Аньель и, взглядом поискав тропу пошире, повела Нойко по ней. — А здесь река поворачивает и есть узкое место.

— Ты хочешь, чтобы я ледяные реки вброд переходил?! — вдруг вспыхнул Нойко и остановился, как вкопанный.

Аньель вернулась, бесцеремонно схватила цесаревича за руку и потянула на себя.

— Эх, голубиные твои мозги, — покачала она головой. — Перелетишь речку, там несколько метров, никто и не заметит, — потянула еще, а когда Нойко не сделал и шага, топнула копытом, еще сильнее испачкав сапоги.

Цесаревич стоял все так же, Аньель спохватилась, что ведет себя неподобающе, и отпустила его руку. Надо же, совсем забыла, что простым людям нельзя касаться императорской семьи. Никак нельзя. Зажмурилась, ожидая упреков, а когда их не последовало — подняла голову и осторожно приоткрыла один глаз.

— Ну ты прости меня, цесаревич, я не со зла, я не подумала, — пробубнила она.

Он и не слушал, только смотрел куда-то за нее, словно завороженный. Аньель развернулась и глянула тоже. Черные деревья, черные кусты, грязный снег да ручейки талой воды.

— В общем, забудь, — хмыкнула она, поняв, что извинений цесаревич не слышал — и к лучшему. — Эй, ваш-величество, ау! — пощелкала пальцами перед его лицом.

Цесаревич вздрогнул и перевел удивленный взгляд на козочку.

— Ты видишь то же, что и я? — тихо спросил он и, обойдя Аньель, подошел к ближайшему кусту.

— Я вижу отвратительную весну. Вот, что я вижу, — козочка едва отмахнулась от крыльев и, перепрыгивая через ледяные ручьи, приблизилась. — А что видишь ты?

Нойко провел рукой над кустом и, будто снимая вуаль, вытянул что-то на руке перед самым носом козы.

— А так? Видишь?

Аньель наклонила голову, пытаясь разглядеть. Присела, взглянув сбоку. Привстала, рассматривая сверху. Прищурилась. Едва не носом коснулась руки. И заметила.

С трудом различимые тонкие серебристые нити как будто стекали с пальцев.

— Паутина, — Аньель с видом знатока стянула ее с ладони и подняла перед глазами. — Работа кого-то из клана Паука. В смысле, человеческая она, не дикая.

— Значит, где-то тут, — Нойко судорожно огляделся, закусил губу и, сильно потерев кулаками глаза, осмотрелся еще раз.

— Где-то тут что? — непонимающе глянула Аньель, комкая паутину в руке.

— Ева где-то тут, — прошептал он и, вдруг упав на колени прямо в грязь, принялся зачерпывать ледяную воду и разбрызгивать вокруг куста в поисках других нитей паутины.

— С чего ты взял, что паутину плела женщина, а не мужчина? Да и Ева твоя ведь улетела, ты сам сказал, — козочка перетаптывалась с копытца на копытце, стараясь не смотреть на Нойко, от одной только мысли, как мерзнут его руки, становилось холодно самой. — Да и скрытные они, просто так не отыщешь. К тому же мы в округе Оленя, тут пауков отродясь не было, разве что беглецы, изгои, отступники или преступники. Лучше не искать. И паучиху свою ты так точно не найдешь. Только беду на наши головы призовешь.

— Это мы еще посмотрим! — фыркнул Нойко, найдя, наконец, тонкую паутинку, уходящую от куста дальше к деревьям. — Я найду Еву, чего бы мне это ни стоило!

Аньель спорить не стала. Поправила волосы, расчесав спутавшиеся кудряшки пальцами, погладила рожки, успокаиваясь. Подумаешь, будущий император сошел с ума. Подумаешь, грезит этой своей провидицей и подругой. Подумаешь.

Нойко поднялся с колен и медленно пошел за паутинкой, боясь потерять ее из виду. Козочка глубоко вздохнула и пробурчала:

— Да помоги тебе Самсавеил, дурень ты крылатый, — одернула куртку и зашагала за цесаревичем месить грязь в поисках Евы, наверняка вымышленной. Так не бывает. Но если хоть на миг поверить, если только допустить мысль, что Ева, как он ее описывает, существует, то это значит, что совсем скоро от ночных ужасных мыслей о смерти не останется и следа.

Аньель топтала копытцами тонкий лед у берега и терпеливо ждала, когда цесаревич прекратит метаться зверем и рвать на крыльях перья, а на голове волосы. Его причитания превратились в одно непрерывно повторяющееся «Да как же так?!», на вопросы он даже не реагировал.

Приставив руку ко лбу козырьком, козочка принялась осматриваться в поисках наиболее узкого места и вместе с тем удобного противоположного берега, Нойко ведь нужно было еще приземляться, а с его размахом крыльев, да еще и всех четырех, это было целой проблемой. Место было найдено быстро — клочок земли без деревьев по ту сторону виднелся метрах в пятидесяти вниз по течению, именно там бугрилась порогом река, а лед скапливался глыбами. При желании можно и перейти по ледышкам. По крайней мере, они бы наверняка выдержали вес легкой козочки. Но лучше так не рисковать. Ледяная вода, еще совсем холодный весенний воздух, быстрое течение и острые камни — явно не самый прекрасный и быстрый способ умереть. Оставалось только убедить Нойко прекратить глупую истерику и пойти дальше. Нет Евы — ну и Самсавеил с ней!

— Эй, сизарь-истеричка, долго ты там еще? — окликнула Аньель Нойко и, подойдя поближе, принялась постукивать копытцами поочередно от холода. Все-таки от воды жутко тянуло.

— Я же так хотел ее увидеть! Она бы мне помогла, она бы… — бессвязно бормотал он, крутясь на одном месте, козочку он даже не замечал.

— Евы тут нет, — скривив губы, терпеливо отозвалась Аньель.

— Она бы ответила, где Люцифера, она бы отвела меня к ней, — Нойко все метался и метался, ни на секунду не замолкая и не останавливаясь.

— Ох, Самсавеил с тобой, — козочка махнула рукой и ушла обратно смотреть на воду, подернутую льдом.

— Ева знает все, она бы помогла, она бы… — все бормотал он и бормотал.

Аньель уперла руки в бока, вскинула голову к небу. Снежные тучи тянулись, насколько хватало взгляда. И то ли сейчас сорвутся мерзкие хлопья с дождем, то ли позже и дальше — поди разбери. Надо побыстрее заканчивать эту истерику и перебираться на другую сторону.

А еще, пожалуй, стоит смириться с тем, что будущий император — сумасшедший. Кто бы знал еще, что он будет вытворять, когда действительно станет императором. Что за порода херувимская — сплошь безумцы.

Козочка ежилась от холода, выстукивала копытцами детскую дразнилку и морщила замерзший нос. Костер бы хоть развести в самом-то деле, а там Нойко пусть хоть воет, хоть плачет, лишь бы в тепле. Все равно никакую Еву он не отыщет, только время зря потратит.

Причитания стали совсем бессвязными, Нойко осел на землю и принялся что-то бормотать. Аньель зажмурилась, вслушиваясь в звуки воды, лишь бы не обращать внимания на цесаревича.

Речка шумела, сбивая льдины в кучу, ломая их об камни. Лизала крутой берег ниже по течению, рассыпалась холодными брызгами и собирала тысячи весенних ручейков на своем пути. Этот шум успокаивал, и Аньель бы даже расслабилась, перестав думать о Нойко, если бы до слуха не донесся женский голос.

— Эй, речка!

Аньель вскинула уши, открыла глаза и принялась озираться. На всякий случай присела, боясь выдать себя. Было бы совсем некстати, окажись поблизости охотница императрицы.

Ниже по течению действительно кто-то был. Девушка в лиловом плаще сидела у крутого берега и что-то говорила. Волосы спрятаны под капюшоном, лица не разглядеть, плащ же странно светился.

Река сильным потоком поднялась и вынесла на берег нескольких рыбин, которые тут же забились, умирая без воды. Незнакомка откинула полы плаща и собрала рыб за хвосты, они тут же перестали трепыхаться, только разевали рты. Аньель с удивлением узнала паучьи руки, закованные в панцирные перчатки. Должно было быть еще несколько, так было бы даже удобнее взять всех рыб, но незнакомка отчего-то не использовала их.

Не хотела.

Или не могла.

— Н-ной-к-ко, — проблеяла Аньель, не веря своим глазам. Это снится, точно снится.

Обернулась, но цесаревич, совсем не услышав ее, склонился над деревянной крылатой марионеткой и о чем-то с ней говорил. Точно сумасшедший. Опять с куклой своей нянчится.

— Нойко! — крикнула она громче и тут же закрыла рот рукой, боясь выдать свое присутствие. Надо было просто подойти и привести его в чувство, но копытца не слушались. — Ной! — прошипела она и закусила губу.

Цесаревич вскинул голову и непонимающе уставился на козочку, она поманила его рукой.

Но когда Нойко подошел, берег ниже по течению был уже пуст. Аньель только открывала и закрывала рот, не зная, что и сказать. В голове настойчиво билась мысль, что безумие заразно, и вот теперь с ума сошла уже она сама. Козочка так и стояла, медленно жестикулируя и пытаясь подобрать слова.

— Ты язык проглотила? — он обеспокоенно тронул горячей ладонью ее лоб, прижав заиндевевшую челку к едва теплой коже. — Кошмары наяву?

Аньель кивнула, облизала языком вмиг пересохшие губы.

— Я Еву видела. Точно Еву, у нее было две руки, и паучьи такие, в перчатках, — забормотала она и покрутила руками перед его носом.

Нойко глубоко вздохнул. Точно сумасшедший. Как Евы нет, так воет. А как Ева есть… была, так не верит.

— Егоза, у тебя мозги замерзли, — цесаревич покачал головой, сложил крылья и, развернувшись на каблуках, вдруг замер, не сделав и шага.

Аньель обиженно вздернула нос, еще раз осмотрела берег по течению. Не могло же привидеться, надо пойти и поискать следы.

— Ань, — за локоть требовательно дернули, и козочка обернулась, надменно оглядела цесаревича, а затем перевела взгляд туда же, куда смотрел и он.

Незнакомка стояла в нескольких метрах. Лиловый плащ скрывал фигуру и лицо, но козочка узнала.

Паучьи руки откинули полы плаща, на миг обнажив черное длинное платье, коснулись капюшона и медленно опустили на плечи. Густые черные волосы были собраны назад, обнажая восемь паучьих глаз.

Аньель завизжала.

Нойко сорвался с места.

— Тш! Тише, гром! — рассмеялась незнакомка, когда цесаревич подхватил ее за талию и поднял в воздух.

Он кружил ее, прижимая к себе, укрывая крыльями, а она смеялась, поглаживая его по отросшим волосам.

Козочка поперхнулась криком и, вмиг успокоившись, принялась откашливаться, уперев руки в колени. Бояться было явно нечего, вот только сердце колотилось от ужаса, да так громко, что перебивало все звуки и хлюпало в ушах.

— Я думал, никогда тебя не увижу, — цесаревич поставил незнакомку на землю и крепко обнял.

— Ты вырос, — она приподнялась на цыпочках, обнимая его за шею. — А я помню, как ты вставал на жердь, раскрывал крылья пошире и говорил, что будешь выше меня. А сам-то едва мне до носа доставал.

— Я сдержал обещание, — цесаревич смутился, нахохлился.

— А я сдержала свое, — она потрепала Нойко по волосам и крыльям за плечами.

— Я ждал тебя раньше, Ева, — он отстранился, отпустил ее, но удержал за руки. — Почему тебя не было так долго?

— Я много путешествовала, Ной, очень много. Я ведь обещала привезти тебе тысячи интересных историй о мире, который за пределами империи. О мире, который ты когда-нибудь увидишь, — она осторожно высвободила руку и коснулась его щеки. — Правда, ты уже совсем вырос из моих сказок и колыбельных. И вряд ли даже помнишь их.

— Я помню все. И никогда не забывал о тебе. И ждал каждый день, проверял, искал. Тринадцать лет, Ева, все тринадцать лет, пока не понял, что ты не вернешься, — цесаревич поджал губы и грустно посмотрел на паучиху.

— Но я здесь.

— Да.

— И я страшно голодна. Может, вы разведете костер? — Ева перевела взгляд на козочку, стоящую в нескольких метрах и задумчиво шмыгающую от холода. — У меня есть рыба, ее хватит и на вас с Аньель.

Козочка встрепенулась. Она не называла свое имя, цесаревич их не представлял. Но потом одернула себя, вспоминая — Ева знает все.

— Да, конечно, — Нойко отпустил ее и заметался по берегу в поисках всего необходимого.

Ева присела прямо на землю и, сняв с пояса нож и рыб, связанных паутиной, принялась за них. Заметив замешательство Аньель, поманила ее рукой.

Козочка медленно подошла, но осталась стоять. Под ногами грязь и мерзкий снег, а одежда Евы чиста, без единого пятнышка. Не пачкается, не мокнет. Аньель осторожно огляделась. Повсюду были следы сапог цесаревича и ее собственных копытцев. Но следов Евы не было.

Мираж или сон?

— Что ты будешь делать дальше, Аньель? — паучиха следила за жарившейся рыбой, пока Нойко возился с ночным костром, вдруг всерьез решив остаться до утра на берегу.

— В смысле? — козочка вскинула голову и непонимающе уставилась на незнакомку.

— Ты хотела найти меня. Вот я здесь. Что ты будешь делать дальше? — огонь рядом с Евой отчего-то искрил лиловым, но едва различимо.

Аньель поудобнее села и честно задумалась. Куда идти? Нойко она не нужна, обуза только, спать не дающая. То кошмары, то паника, последние дни от них не было даже отдыха, а цесаревич не мог уснуть от ее криков и плача и полночи метался, боясь, что ее услышат охотницы. Довольным от общения он тоже не выглядел. Вполне разумно будет разойтись по разным дорогам в следующем округе. Но куда она пойдет? Кому она нужна? Разве что дома, как игрушка, наследница, товар, который можно выгодно продать, удачно выдав замуж. Но возвращаться было все равно что признать свою абсолютную никчемность. Покориться. Смириться. Проиграть.

Козочка потерла ладонями рожки, успокаиваясь. Нет. Нет. И еще раз нет. Никуда она не вернется. И пусть хоть ее украдут, пусть хоть погоню посылают — не вернется! Пути назад нет. Только… куда?

— Я не знаю, — Аньель пожала плечами и, опустив голову, принялась веточкой выводить узоры на земле. — Да и я ведь не просто найти вас хотела.

— А что ты хотела? — Ева перевела взгляд на Нойко, и тот вдруг споткнулся, запутавшись о крылья, и принялся причитать.

— Я боюсь, — Аньель обняла себя за плечи и положила голову на колени. — Я боюсь умирать.

— Ты не сможешь стать бессмертной, — паучиха перевернула рыбешек и уставилась на огонь. Пламя плясало в ее глазах, искрило лиловым. — Смерть — закон для всех. Такова природа. Таково течение жизни. И есть всего одно исключение — Самсавеил, но поверь, он этому не рад.

— Еще бы знать, как это — умирать, — козочка закрыла глаза. — У нас недавно был фестиваль, года три назад. Я там нашла кошку и спросила ее, но она как будто не поняла моего вопроса. Или соврала. Что ей, жалко было? Прожила свои три жизни, нет бы рассказать, как умирала и что было потом, — бурчала Аньель, постукивая копытцами друг о друга.

— Кошки не помнят, что происходит между жизнями, они остаются привязаны к телу все девять циклов.

— Ясно-понятно, — пробурчала коза. Значит, хотя бы та кошка не врала, уже лучше. Или хуже. — Жаль, больше никто не жил больше раза.

— Жил.

Аньель открыла глаза и уставилась на Еву. Та искоса глянула на нее, а потом снова принялась следить за рыбой.

— Кто?

— Я прожила тысячи жизней здесь. И помню каждую, — паучиха без опаски сунула руку в огонь и вытащила пару рыбешек, одну сразу же протянула Аньель.

— И что там? После? — козочка осторожно перехватила еду, боясь обжечься, и сильно подула.

— Если я скажу, твой страх никуда не денется. Да и ты не поймешь мой ответ. А если даже я все объясню, то ты не перестанешь бояться, — Ева следила взглядом за Нойко, а тот все ходил и ходил, кутаясь в крылья. Как будто это не он торопился обо всем ее расспросить, особенно о Люцифере.

Аньель фыркнула. Ни ответов, ни помощи, одни лишь секреты. Сколько могло бы быть разочарования, если бы она и впрямь ее искала, а узнала бы только это.

— Да и ты уже жила, просто не помнишь.

Коза так и замерла с открытым ртом, готовая приступить к позднему ужину.

— Это в смысле вот сейчас было? — скосила она глаза.

— Вас у Самсавеила не так уж много, и пока жив он, будете жить и вы. Снова и снова. Не так часто, как я. Но все же.

— Это что, вечность что ли? — испуганно промямлила Аньель и сама удивилась своему страху. Мысль о вечной жизни ее пугала точно так же, как мысль о смерти. Путаница какая-то.

— Не совсем. Видишь ли, солнце погаснет, мир исчезнет. Когда-нибудь это произойдет.

— Солнце каждую ночь гаснет, и ничего, — пробурчала Аньель, совершенно сбитая с толку. Ева вдруг заливисто рассмеялась от ее слов, чем еще больше смутила.

Паучиха хотела было что-то сказать, продолжая улыбаться, но передумала и махнула рукой.

— Ответы тебе не помогут, Аньель. И нет волшебного средства, которое по щелчку пальцев сделает тебя абсолютно бесстрашной.

— Ну я вот почему-то так и думала, — козочка тряхнула волосами, убирая их с лица, и принялась за рыбу. — С каждым разом все хуже. Я ненавижу ночь. Весну ненавижу и осень. И себя уже ненавижу тоже. Думала, хоть от вас будет толк, а вот нет, опять разочарование, — бурчала она с набитым ртом.

— Себе поможешь только ты, — Ева играла с огнем, водила пальцем перед ним, а лиловые языки тянулись за ним, рисуя узоры.

— Это чем же? — худые плечи козочки тронула судорога, мурашки покрыли все тело и исчезли. — Я только вспомнила о своих страхах, только поняла, что сейчас ночь, и вот опять.

Она обглодала последние косточки, швырнула скелет обратно в костер и утерла губы. Закатала рукав куртки, развязала рубашку у запястья и задрала тоже. Через мгновения все тело пробила новая судорога, едва заметные белесые волоски встали дыбом.

Ева пристально следила за ней, продолжая играть с огнем. Козочке казалось, что следит она вообще за всем. Так или иначе, бездонные глаза были лишены зрачка, отчего невозможно было понять, куда смотрит паучиха.

— Скажи, Аньель, что тревожит тебя больше — то, что ты боишься умирать, или то, как твое тело переживает твой страх? — тихо поинтересовалась паучиха, складывая руки на коленях. Соединила их, растянула нити, провернула и снова соединила пальцы.

— Пожалуй, — Аньель одернула рубашку, дрожащими пальцами подвязала ленту, поправила куртку. — Пожалуй, — повторила и закусила губу, не зная, что ответить. В минуты, когда страх терзал не сильно, она всегда могла взять себя в руки и отбросить панические мысли. Но как только страх передавался телу, и каждая мышца буквально пропитывалась им, сходя с ума судорогами, сил сопротивляться попросту не оставалось, и ужас завладевал целиком.

— Если я сделаю так, что тело перестанет реагировать на страх, тебе будет легче? — снова спросила паучиха, заглядывая в глаза.

— Можете? — Аньель шмыгнула козьим носом и, вскинув голову, с надеждой взглянула на Еву. А следом надежда сменилась опаской. — Что тогда будет?

Паучиха растянула на пальцах паутину, несколько раз переплела ее, свернув в обод, растянула снова. Розоватые нити поблескивали кровью, Аньель мгновенно уловила ее запах.

— Что будет со мной? — повторила она, сцепляя пальцы в замок, руки уже начинали трястись. Хорошо, что успела поесть.

— Я ведь сказала, страх не будет передаваться телу, только и всего. Уж в своей голове тебе придется с ним справиться, — Ева задумчиво оглядела рожки козы и переплела обод паутины.

— Любой страх? Совсем любой, а не только мои ночные кошмары? — тихо спросила Аньель, с подозрением глядя на работу паучихи.

— Совсем любой.

— В случае опасности мое тело будет реагировать, как…

— Не будет реагировать совсем, — прервала ее Ева. — Середина невозможна, Аньель, организм защищает тебя, как умеет. Да, тело реагирует ненормально, да, это причиняет тебе неудобство, да, от этого тебе только хуже. Но точно так же этот страх спасает жизнь, помогает избежать многих травм.

— И я буду беспомощна, да? И у меня всего два выбора — страдать от страха или страдать без него. Я буду беззащитна либо перед самой собой, либо перед другими, — Аньель поджала губы, раздумывая над решением. Какое из них — правильное? Может ли вообще быть правильное решение?

— Выходит, что так. Но я постараюсь не убирать страх совсем, с твоим характером это опасно, но ночами тебе будет легче. Если сможешь справиться с мыслями, победишь, — Ева остановилась, подняла выплетенное вкруговую полотно на уровень глаз, проверяя. — Но я могу не делать этого, если ты не хочешь.

— Я схожу с ума, — Аньель скривила губы.

— Тогда сними все с шеи и плеч, — паучиха привстала и, дождавшись, когда Аньель стянет куртку и развяжет ворот рубашки, медленно опустила обод вдоль головы, едва не зацепив рожки, и оставила на горле. Мизинцем потянула ведущую нить, и тонкое кружево плотно легло по шее и ключицам, врастая в кожу.

— Я ничего не почувствовала, так и должно быть? — Аньель коснулась плетения, но оно исчезло под пальцами, впитавшись окончательно. Провела рукой, под кожей едва ощущался шероховатый узор. Поводила еще, прощупывая всю шею, и только когда закончила, поняла, что руки не дрожат. Совсем.

— Что? — Ева улыбалась кончиками губ. Едва заметно. Отсветы огня плясали на ее бледном лице, очерчивая нос и губы.

— Я что-то должна взамен, наверное, да? — Аньель вздрогнула, вспомнив, что пауки ничего не дают даром, таковы правила. Провидицы и лекари свои таланты продают особенно дорого.

— Разве что услугу, — паучиха пожала плечами. — Я бы хотела тебя кое о чем попросить.

— О чем именно? — козочка заметно напряглась, полагая, что это не будет нечто вроде «Принеси мне три цветочка».

— Однажды Медная Ящерица придет за Голубем. Предложи ей себя вместо него.

— Да кто в своем уме… — пробормотала Аньель, переводя взгляд на будущего императора. — Я не могу быть равноценна ему.

— Такова плата, — Ева подняла голову к небу и улыбнулась.

— Как будет угодно, — вздохнула козочка и тоже посмотрела на небо. Лиловые звезды ярко светили, пробиваясь сквозь проплывающие снежные тучи, но отчего-то больше не пугали так сильно.

— Красивые, — с удивлением осознала Аньель и прищурилась, разглядывая их. Всегда были так красивы или только сейчас? Перевела взгляд на Еву, ее глаза были как будто срисованы с неба.

— Хочешь, я дам тебе почувствовать то, что будет с тобой, когда ты умрешь? — спросила Ева, все так же разглядывая небо.

Аньель поджала губы. Почему-то вопрос не пугал, хотя раньше вызвал бы панику.

— Хочу, — она кивнула и, не зная, что ей делать, обняла себя за колени. Движение теперь только казалось привычным, необходимость же в нем как будто пропала.

Ева коснулась ее щеки. Панцирь ладони и пальцев был твердым, но приятным на ощупь.

Веки потяжелели, глаза закрылись сами собой. Аньель положила голову в подставленные руки и безвольно повисла. Ей не хотелось ничего, только сидеть так, чувствуя, как паучьи ладони касаются кожи. Ева опустила руки, увлекая козочку, и та послушно легла рядом, положив голову ей на колени. Ева что-то шептала, но Аньель не вслушивалась. Ей было тепло, хорошо и совсем не страшно впервые за несколько недель.

Она бормотала только «наконец-то», сжимая в кулаках полы бархатного платья, и наслаждалась теплом. Каждой клеточкой тела. Мыслями. Душой.

Как будто раньше всегда чего-то недоставало, а теперь больше ничего не было нужно.

Как бездомной вернуться домой.

Как затишье перед бурей.

Аньель очнулась, когда солнце стало настойчиво стегать по глазам яркими лучами. Встрепенулась, вскочила, не веря. Неужели она спала?! Быть не может.

Тихо догорал костер, Нойко спал, укрывшись крыльями в обнимку с мешочком. Он всегда так спал, словно боялся, что его драгоценность, крылатую марионетку, украдут.

— Ной! — окликнула его козочка и, опасливо озираясь, подползла ближе. — Ной! — позвала еще и, откинув верхние крылья, потрясла за плечо.

Цесаревич подскочил, как ошпаренный и, едва ли проснувшись, закричал:

— Где Ева?! — заметался по берегу, едва не подпалив крылья. — Где она?!

Аньель огляделась, и, не найдя паучиху, пожала плечами. Ей с трудом верилось, что Ева вообще была с ними. Вокруг ни следов, ничего, что могло бы рассказать о гостье.

— Ты тоже помнишь, что она провела с нами вечер? — осторожно спросила козочка, усаживаясь и подбирая ноги поближе к груди.

— И ночь. Она всю ночь рассказывала мне о том, что видела там, за океаном, — Нойко остановился и, вдруг осознав, рухнул на колени. Крылья задрожали, Аньель тут же сорвалась с места и встала перед ним. Вытерла руки о штаны и обняла его за шею.

— Ну? Ну чего ты? Ты ведь все узнал, вот вернешь свою маму, найдете Еву снова и будете вместе, ну? — шептала она, поглаживая его по крыльям. Нойко осел, и Аньель опустилась рядом.

— Может, Евы и не было. Может, она мне приснилась. Как думаешь, Ань? — пробормотал Нойко, сжимая через мешочек крылатую куклу. — Она могла мне просто присниться? Я ведь так хотел ее увидеть.

Аньель тронула шею, шероховатое кружево ощущалось под пальцами так же явно, как ощущалось все остальное.

— Значит, мне она приснилась тоже, — козочка пожала плечами и улыбнулась цесаревичу.

— Тогда я полный кретин. Я не спросил самую лучшую провидицу о Люцифере, а только слушал ее рассказы, — пробормотал он, прячась в пологе крыльев.

— Да уж, Ной, ты — полный кретин!

Сердце горы встретило Рауна холодом каменных коридоров, не знающих солнечного света. Мрак переходов был практически осязаем — воздух будто стоял, изредка клубясь в тусклом свете фонаря. Ворон еще раз протер тот рукавом, но лучше не стало — света едва хватало на пару метров вокруг.

Но ошибиться было невозможно. Темноту огромного грота взрезал лиловый луч. Куда ярче фонаря. Куда теплее. Раун повел рукой, ловя пальцами блики. Все никак не удавалось отделаться от чувства, будто и свет осязаем тоже.

Сердце билось медленно, пропуская удары. Будто не верило. Раун шел по лучу, ничего не освещающему вокруг, слепо водил перед собой рукой, боясь наткнуться на кумо. Кошачьи легенды гласили, что храмы охраняли самые кровожадные существа на свете, коим мало было чужой плоти, они питались душами. Легенды не то что бы не лгали — кумо действительно охраняли подземелья под ангельским градом, клубились лиловыми облаками, щерились, издавали потусторонние звуки, похожие на стрекот, и словно наблюдали за каждым, не имея глаз. Но они не нападали просто так. Чего не скажешь о стражах — черных кумо, поглощающих свет и готовых уничтожить любого гостя без разбору. Они слушались только шисаи, и Раун прекрасно понимал, что если вдруг мрак окажется не просто темнотой, а стаей озверелых стражей — ему не жить. Однако любопытство было сильнее.

Лиловый луч закончился у стальных дверей. Раун поднял фонарь повыше, пытаясь разглядеть их лучше. Черный полукруг на уровне груди отдавал леденящим холодом. От него расходились трещины, ровно десять. Каждая вела в самый верх, к едва различимым во мраке символам. Раун смог углядеть лишь Скалу и Песочные часы. Но все символы объединял собой силуэт огромного раскидистого дерева, прячущего в своей кроне лиловое яблоко, рассеченное надвое просветом меж створок.

Сам вход перекрывала огромная деревянная балка, когда-то она служила засовом, но теперь просто не давала двери закрыться. Раун прикусил губу и, положив руку на стальную створку, задержался. Сколько он себя помнил, ему всегда твердили, что Райский сад заперт. Он с самого начала заперт. Он всегда был заперт.

Вот только Лион утверждал, что хозяин Райского сада, Самсавеил, когда-то ходил по империи, будто странник, путник. Он учил кошек, писал книги. Он не всегда был узником своего сада. Самсавеил стал им, когда кошки воссоздали крылатых, а их крылатые отобрали у них все. Лион говорил, что кошки в отместку запечатали сад. А в последнюю войну еще и заперли на засов.

Но засов лежал на мраморных плитах пола, а одна из створок двери была приоткрыта. Как давно?

Впервые за последние недели Рауну пришла в голову мысль, что он ошибся. Быть может, Самсавеил никуда не исчезал, просто ему самому все привиделось, как привиделась и рана на ладони. Быть может, Самсавеил все еще в своем саду.

Раун надавил на тяжелую дверь и осторожно протиснулся, боясь, что скрип старых петель его выдаст. Его ослепило практически сразу, яркий лиловый свет проникал даже сквозь сжатые веки, ощущался на коже. Ворон поставил ненужный фонарь под ноги на ощупь, с опаской раскрыл крылья, проверяя ими, как много свободного места вокруг. Те распахнулись по суставам полностью и сложились обратно. Места было явно достаточно.

Когда глаза привыкли, Раун смог их приоткрыть. Просторный грот целиком состоят из кристаллов, они будто наросли, спрятали под собою камни. Ни верх, ни низ не отличались друг от друга — всюду были выросты, играющие острыми гранями. Под ногами крохотные камешки уводили дорожкой к следующему гроту. Казалось бы, внутри горы должно было быть холодно, хотя бы точно так же, как и во всех катакомбах. Но здесь было тепло и светло. Воздух не двигался даже — перетекал, лаская кожу, будто гладил. Раун подобрал крылья, положил руку на навершие меча и медленно двинулся в сторону следующего грота, самого Райского сада.

Галька из кристаллов не скрадывала шаги, но и не шебуршала слишком громко. Хотя ворон все равно крался, с опаской ступая по дорожке.

Следующее помещение разом утопило его в буйстве света и, неожиданно, звуков. Они будто бы вдруг возникли, да еще и хлынули в уши.

Озеро посреди Райского сада гладило берег, а у дальней стены с грохотом срывалось подземными реками. Яблони, сплошь состоящие из кристаллов, будто высеченные, качали ветвями, перешептывались листвой.

На осколках ступеней, нависших над гладью Райского озера, кто-то сидел. Было видно лишь белоснежные крылья. Раун торопливо сосчитал их. Четыре. Не шесть. Пересчитал снова. Все так же четыре.

Крылья дернулись, сложились по-солдатски, резко, совсем не изящно. Обнажили светлые волосы, собранные в высокий хвост, знакомый профиль. Изабель глянула через плечо на гостя Райского сада, и встала.

— Я… простите, Ваше Императорское Величество, — Раун торопливо поклонился и остался так стоять, не понимая, что ему делать.

Изабель медленно подошла к нему, выпрямила, потянув за плечо, с усмешкой заглянула в глаза.

— Я думала, ты придешь сюда раньше. И все гадала, почему же при всем твоем любопытстве и исключительно вороньей мудрости ты так и не бросился искать ответы в самом Райском саду, ведь это очевидно, — она отошла, торопливо глянула на озеро, будто примеряясь, и сделала еще пару шагов в сторону выхода.

Ворон смог только повести плечом, не зная, что ответить. Подошел к берегу, сел у самой кромки озера, хотел было зачерпнуть лиловой воды, но с опаской одернул руку. Поднял голову — под самым куполом грота можно было разглядеть повисшие цепи. Кристаллы уже поглотили их, запечатали в себе. И если не знать, что они там были, можно и не догадаться. Огромные ступени, по которым когда-то можно было подняться к Самсавеилу, разрушились, осколки теперь покоились на дне озера и щерились камнями на берегу.

— Где он? — спросил Раун. Пожалуй, с этого можно было начать, хоть вопрос и не тревожил на самом деле. Даже лучше, что хозяина сада здесь не оказалось.

Ответа не последовало, и Раун обернулся, боясь, что императрица бесшумно ушла. Но она стояла поодаль, вертела в руках диадему и как будто не слышала. Когда почувствовала на себе взгляд фактотума, дерганно вскинула голову и вопросительно подняла брови.

— Куда исчез Самсавеил? — повторил Раун. — Он ведь был здесь, я сам видел.

— Улетел, это же очевидно, — Изабель улыбнулась уголком губ. — Семнадцать лет назад, если тебе это о чем-то скажет.

Ворон кивнул, как будто это действительно ему о чем-то говорило. Бросил неясную догадку, вдруг пришедшую в голову:

— С Евой? — совсем не надеясь на ответ.

— С Евой, — отозвалась императрица.

— Значит, мне нужно только дождаться его? — непонимающе протянул он, хотя не понимал он разве что себя. Он искал Райский сад, надеясь получить ответы. Ответы на вопросы, которых он и не задавал. Ему казалось, что он придет сюда, отопрет сад Самсавеила и все-все поймет. Но вот он сидел у святого источника, и совершенно не знал, как быть. Вместо понимания — какая-то ноющая пустота, и некому было ею поделиться. Изабель оно без надобности, да и слова сами собой не подбирались, мысли отказывались формулироваться.

— Он никогда не возвращался. Твоя единственная надежда, что его бесконечно смертная Ева умрет, и он будет ждать здесь, когда она возродится и станет взрослой, — Изабель развела руками. — Я не думаю, что это случится скоро, мой дорогой фактотум. Ты наверняка столько не проживешь.

— Вы его знали? — Раун поискал взглядом ту расколовшуюся ступень, на которой сидела Изабель, и подошел к одному из камней. — Вы видели его? — императрица молчала. — Говорили с ним?

Ворон с опаской присел, но огромный камень оказался теплым, даже как будто грел. Необычно. Непривычно.

— И вы, и император Лион говорите так, будто знакомы с создателем, — добавил Раун, оправдываясь. Изабель скривилась.

— Он не создатель. Но я действительно с ним говорила.

— Что он сказал?! — выпалил Раун быстрее, чем подумал. Изабель расхохоталась. — Простите?

— Я не помню. Никто не помнит. Любые воспоминания о нем стираются из памяти, если постоянно не повторять их. Я предпочла забыть некоторые из разговоров. Лион — нет, он записывал каждый разговор, но я сомневаюсь, что он поделится с тобой даже фразой, — Изабель поджала губы и, повертев в руках диадему, надела ее на голову. Поправила хвост волос, пригладила стоячий воротник формы охотниц.

Раун покачал головой, вспоминая последний разговор с императором. Он явно не был рад ответам, что получил в свое время от Самсавеила. И ведь даже обмолвился ненароком.

— Я не думаю, что тебе удастся поговорить с Самсавеилом. Но все верят, что он всеслышащий и всевидящий, может, он услышит твой вопрос и так? — осторожно бросила Изабель.

— А еще все верят, что он всемогущий, но это всего лишь ложь. Раз он, как Бог, не смог найти свою Еву самостоятельно, раз он использовал всех остальных, как жалких марионеток, значит, он совсем не всемогущ, — Раун склонился над озером, пытаясь разглядеть в нем отражение. Оно плясало, играло, но неизменно показывало лицо Рауна и его угольно-черные крылья, сложенные за спиной. Такая же черная форма, застегнутая на все крючки, еще больше делала его похожим на ворона. Устав требовал совсем иного облачения, фактотум обязан был носить белые одежды, но Изабель в свое время махнула на это рукой.

— Тебе обидно быть марионеткой? — фыркнула императрица.

Раун качнул головой, занес руку над озером, внимательно глядя на отражение. Стоило воде перестать дрожать, как в глади озера показалась ладонь, изрезанная кристаллами, с застрявшими в кровоточащей плоти осколками. Капля крови скользнула в отражении по лиловому осколку и, вдруг действительно сорвавшись, ухнула в воду. Расползлась алым в лиловом и растворилась. Ворон, судорожно сглотнув, сжал руку в кулак, медленно перевел взгляд по берегу, ловя другие отражения. Мелькнули бело-бурые крылья, и тут же исчезли. Раун дерганно поднял голову — императрица отошла к одной из яблонь.

— Простите? — просипел он, понимая по лицу Изабель, что она что-то говорила, он не слышал.

— Я спросила, обидно ли быть марионеткой, — повторила она, перебирая запутавшиеся ветки яблони. Листья приветливо звенели ей в ответ.

— Нет. Прошлое мне интересно, но оно не волнует меня, ведь я не способен его изменить.

— Никто на это не способен, — Изабель слабо улыбнулась кончиками губ.

— Хотите откровение? — вдруг выпалил он, отодвигаясь от воды и пытаясь забыть увиденное как страшный сон.

Императрица скосила глаза и, помедлив, кивнула.

Раун некоторое время вертел рукой, собирая тревожные мысли в кучу и наконец, озвучил их:

— Я знаю, что был его марионеткой. Знаю, что он просто использовал меня, не заботясь ни о моей жизни, ни обо мне самом. Ему не было до меня никакого дела, а я лишь играл в написанный им сценарий, не более того. Я должен был сыграть свою роль, что-то совершить, чтобы он снова был со своей Евой, и я справился с его задачей, — Раун все говорил и говорил, а Изабель становилась все угрюмее, словно в глубине души ее тоже что-то очень тревожило всю жизнь. — Но ведь Ева теперь с ним, моя роль сыграна. Она сыграна уже как тринадцать лет.

Изабель пристально смотрела на него, неожиданно всерьез восприняв слова, которые он сам считал полной чушью.

— А дальше-то что? — выпалил Раун. — Что мне делать теперь?

— А чего ты хочешь? — Изабель прислонилась к дереву плечом и одну руку положила на локоть второй.

— А для чего люди живут? — ворон развел руками. — Для Самсавеила? Так он улетел, мы больше не ведомы его сценарием. Теперь-то для чего мы все еще живы?

Изабель рассмеялась. Так открыто, совсем не скрывая своего пренебрежения. Утерев несуществующую слезу в уголке глаза, она замотала головой.

— Нет, мой дорогой фактотум, нет никаких «мы». Нет никакой судьбы. Он улетел, а тебе осталась жизнь. В благодарность ли за услугу, в наказание ли или просто так — не суть важно, правды ты не узнаешь. Распоряжайся своей жизнью с умом, вот и все, — она принялась поправлять замызганную после тренировки форму, обстукивать сапоги.

— А делать-то что? Как будет правильно действовать дальше? Как я должен поступить, зная все это? — Раун все пытался поймать ее взгляд, но она как будто нарочно приводила себя в порядок. Специально, совсем не умеючи, чистота сапог ее почти никогда не заботила, а тут едва не перья чистила.

Императрица остановилась, застегивая запонки на манжетах заново, усмехнулась:

— «Правильно»? Для кого? Кто судья? Кто тебя принудит? Ты сам. Вот сам и решай, что там правильно, и как поступать, — Изабель похлопала рукой по стволу дерева. — Раз уж пришел — посиди, подумай. Как правильно для тебя, чего ты сам хочешь, что лично тебе важно. Некому больше диктовать, что ты должен делать, думать, чем жить, как дышать. Не можешь без указки и подсказки — приказывай себе сам.

— Это место священно, да? — Раун покорно пересел под ближайшее дерево, сложив ноги и опустив тяжелые крылья. Приготовился думать, медитировать, ведь священные места наполнены силой.

— Место как место, — Изабель пренебрежительно махнула рукой. — Видишь ли, фактотум, здесь нет какой-то благодати, покоя или божественного прозрения. Это просто красивый сад, который очень много значил для его хозяина. Просто сад, Раун. Эти деревья, эта вода, этот свет будут просто вторить тому, что ты сам в себе принес. Принесешь покой — будет тебе покой, приумноженный садом в тысячи раз. Ничего больше.

Раун поджал губы и опустил голову.

— Вот ты сюда принес свои страхи, свою боль. Я уйду, и они поглотят тебя целиком. Задушат. Порвут на кусочки. Но, быть может, именно это и нужно, — Изабель оттолкнулась от дерева и, придержав рукой одно из крыльев, поврежденное в тренировке, направилась к расщелине.

— Бель! — окликнул ее Раун у самого выхода из грота. — А что вы сюда принесли?

— Я прихожу сюда все тринадцать лет, Раун. Что я только не приносила, — она, не оборачиваясь, повела крылом. — Меня всегда тянет сюда. Что-то давно забытое, потерянное. Оно зовет меня, будто хочет о чем-то поведать, и я прихожу.

— И… и вы поняли?

— Мой дорогой фактотум, меня не тревожит то же самое, что тревожит тебя. Я всегда жила так, как считала правильным сама. Я в состоянии решить, как будет правильно для меня. Мы с тобой разные.

Раун не нашелся, что ответить, только кивнул, совсем не отдавая себе отчета в том, что Изабель этого не видит, и сел под яблоню обратно.

Императрица ушла. Раун же усмехнулся ее лицемерию. Когда-то ее звали «крошка Бель» за неуемную привязанность к своей спасительнице — Люцифере. И она всегда все делала так, чтобы заслужить ее любовь, а когда черствая ангелица не смогла этого дать, переключилась на Хоорса, случайно оказывавшегося возле нее каждый бал. И тогда «крошка Бель» стала добиваться уже его одобрения; единственным, что было подчинено ее собственным ощущениям правильности и справедливости — ее ненависть ко всем кошкам и желание причинить им как можно больше боли. Видимо, появление Нойко и смерть Хоорса от рук Люциферы смешали все карты.

Но с одним Раун спорить никак не мог. Сад действительно приумножал все, что в него вкладывалось. Тревоги. Страхи. Опасения. Непонимание.

Яблоня склонилась над вороном, приобнимая его ветвями за крылья, озеро плескалось, мелкой волной едва доставая до рук. Кровь сочилась с изорванной кристаллом ладони и растекалась в воде. Осколки растворялись, рваная рана затягивалась.

Последние следы вмешательства Самсавеила в его судьбу исчезали окончательно. Раун понимал, что он наконец-то свободен.

Но что делать с этой свободой, он понятия не имел.

Нойко и Аньель шли молча. Цесаревич смотрел под ноги, весь погруженный в свои мысли. Козочка попервой всем своим видом показывала, каких неимоверных усилий ей стоило позволить перенести себя через речку, но после притихла.

Ветки изредка цепляли крылья цесаревича, и он их подбирал поближе к спине, на некоторое время даже контролировал, но потом снова отвлекался на мысли. Крылья немного распахивались, как по уставу императорских ангелов, и снова и снова цеплялись за ветки маховыми перьями.

Аньель обнимала себя за шею, водила пальцами по коже. Кружево стало гладким на ощупь, словно заживший ожог. Воротником расползлось от челюсти до плеч и по ключицам. Оно не тревожило, но Аньель постоянно к нему возвращалась, боясь, что оно исчезнет, будто и не было никогда.

Они брели по тропе, изредка сталкивались и снова расходились, не обращая внимания ни на что, кроме своих мыслей. Изредка невидящим взором поглядывали друг на друга, мотали головами и больше ничего.

Козочка споткнулась о вымерзший за зиму куст, запуталась в копытцах и едва не рухнула. Нойко вовремя очнулся и ухватил ее за локоть, не давая упасть. Аньель так и не отняла руки от шеи. Встрепенулась, обернулась.

— Что тебе сказала Евы? — одновременно спросили они.

— Ты первая, — удостоверившись, что егоза не собирается падать, Нойко убрал руку. — Хотя я догадываюсь.

— Мы о ерунде говорили, — Аньель повела плечом и зашагала впереди цесаревича. — Но она подарила мне кружево, которое избавляет от страхов. Правда, я не знаю, насколько оно работает.

— Ты спала ночью, значит, работает, — Нойко побрел за ней, сложив крылья поплотнее.

— Это она берегла мой сон, может, дело вовсе не в кружеве, — козочка насилу убрала пальцы с шеи, застегнула ворот куртки и поправила спутавшиеся кудри. — Правда, теперь я не знаю, куда мне идти и что делать. Я ничего не знаю.

— У тебя же были какие-то планы, ты говорила, — Нойко попытался было припомнить хоть что-то из давних разговоров, но мысли ускользали.

— Были. Уйти из дома. Ушла! — козочка загнула мизинец указательным другой руки. — Покинуть округ Быка. Покинула, вон Олений заканчивается, до Медвежьего рукой подать, — безымянный. — Еву найти, чтобы избавить себя от страхов. Нашла, — средний. — Больше планов никаких и не было, — Аньель подняла над головой руку и покачала оставшимися двумя пальцами.

— Изабель меня учила делать то, что получается лучше всего, — Нойко поморщился при воспоминаниях о приемной матери. Как ни крути, что ни извлекай из памяти — везде была она. Ничего, будут новые воспоминания, без нее, совсем без нее. — Вот что у тебя получается?

— Сбегать из дома? — рассмеялась Аньель, но смех ее быстро сошел на нет. — Не бери в голову, мой дорогой император, я что-нибудь придумаю в округе Медведя.

— Я никогда не буду императором.

Аньель остановилась как вкопанная и медленно обернулась.

— Это как так? Ты же этот, херувим, ты не можешь не быть императором. Это же бог тебе крылья дал, ты обязан, — козочка непонимающе водила глазами с одного крыла на другое, словно проверяя, а точно ли цесаревич херувим, может за ночь изменилось что.

— Я не хочу, — Нойко отмахнулся. — Я заберу Люциферу, она будет моим регентом. А я в этом не участвую.

— Но почему? — Аньель провела его глазами и, спохватившись, поспешила следом.

— Ева рассказала мне о своем путешествии, — Нойко потеснился на тропе, козочка оказалась рядом, бесцеремонно отодвинула мешающиеся крылья и, обогнав, запрыгала спиной вперед.

— Что? Что она тебе рассказала? — от любопытства горизонтальные зрачки сузились в щелки.

Нойко пошел медленнее, опасаясь, что Аньель снова споткнется.

— Она сказала, что там целый мир. Там много островов, много земли, гораздо больше, чем вся наша империя, — он запнулся, пытаясь решить, как лучше объяснить то, что рассказала Ева. — Она говорит, там потрясающе красиво. Там много удивительных мест, там, — Нойко принялся жестикулировать, подбирая слова, описания, выхватывая из памяти воспоминания о разговоре. Когда Ева говорила, все было так понятно, просто, восхитительно, он только благодаря императорской дрессировке не сидел с открытым ртом. А теперь в голове будто и не было подходящих слов, способных хоть на долю, хоть на толику передать то, что он почувствовал от рассказа Евы, чем вдохновился до безумия, одержимости.

— Что там? — Аньель остановилась, поводила рукой перед лицом цесаревича, возвращая его к разговору.

— Я не знаю, — взвыл он от бессилия. — Там лучше, чем здесь. Там много всего и всех. Животные, звери, я таких тут не видел даже на фестивалях.

Козочка встала на кончики копытцев, вытянулась и положила холодную руку Нойко на лоб.

— Ты с ума сошел, Ной, — обеспокоенно прошептала она. — Ну какой мир, глупенький? Какие животные? Там нет ничего. Если бы было, Самсавеил не стал бы запрещать покидать остров. Там море.

— А за морем… за океаном…

— За чем? Ты бы поспал, цесаревич, — Аньель покачала головой. — Даже дети знают, что за морем ничего нет. Там мир кончается.

— Ничего там не кончается, — Нойко смахнул ее руку, отстранился и, перешагнув через выставленное копытце, пошел дальше.

— Даже меня учили, что туда нельзя. Ангелы-отступники улетали, и никто не вернулся! А тела некоторых потом море приносило, — козочка фыркнула и принялась обходить Нойко. Прохода он не давал, закрывая крыльями дорогу. — Даже меня этому учили, бестолковый ты сизарь! А ты император будущий, тебе точно об этом говорили. Ну?! — улучив момент, она ударила копытцем Нойко по голени.

Он тут же остановился.

— Да. Ева сказала, что ее пегас не выдержал дороги и умер посреди моря, дальше ее Самсавеил нес.

Аньель удалось, наконец, пробраться через крылья, и она снова встала перед его лицом.

— Это такая чушь, Ной, что у меня просто слов нет, — она разочарованно покачивала головой и даже не знала, что делать. Понятия не имела, а стоит ли вообще хоть что-то объяснять. Ну сумасшедший он, совсем лишенный логики и адекватного мышления, ну что тут поделать?

— Это не чушь! Ева не станет мне врать! — рявкнул Нойко и сжал кулаки.

— У-у… как там… «Тише, гром»? — усмехнулась Аньель и постукала копытцем об другое. — Ну ладно-ладно. Пегас сдох, Самсавеил донес. А тебя что, тоже Самсавеил на ручках понесет? — фыркнула она. — Или что?

— А вот этого я не знаю.

— Ты не только безумный, но еще и глупенький. Ладно, мечтатель-фантазер, пошли Люциферу твою искать, — Аньель махнула рукой и, развернувшись, зашагала по грязи в сторону границы с округом Медведя.

— … Повинуюсь воле твоей, Самсавеил, — просипел Райга и, когда священные воды схлынули с рук и высеченного символа яблока, осел на пол сам. Тело трясло, внутренний холод пробирал до костей, растрескавшиеся губы сочились кровью, высохшее горло ныло от каждой бесполезной попытки сглотнуть.

Желудок сводило от голода, ноги отказывались повиноваться после пяти суток без движения. Как вообще простоял — немыслимо.

Рухнула Тора, рукоять ритуального ножа царапнула мраморный пол. Кумо! Спиной упала, наверняка и головой ударилась. Еще бы, нити, удерживающие ее за руки, оборвались с завершением ритуала. Вообще чудо, что она выдержала пять суток вместо трех. Лишь бы и седьмую жизнь не потеряла от такой перегрузки. С нее станется…

— Тора-а, — тихо позвал Райга. Но и сам не услышал свой голос. Откашлялся, еще сильнее сорвав горло. Но повторять не рискнул, поняв абсолютную бесполезность таких попыток.

Растянулся на полу вдоль ванны. Помогая себе вмиг ослабшими руками, попытался подползти к сестре. Из-за стенки была видна одна лишь лапа, изредка подрагивающая в судорогах.

На это у него ушло несколько часов. По паре сантиметров за раз. Иногда сознание просто покидало его. А когда Райга просыпался, то даже не пытался понять, сколько прошло.

Наконец, пальцы схватили щиколотку Торы, Райга попытался подтянуться за лапу сестры, но сил не хватило. Хрипло рассмеявшись, он прижался щекой к ледяному полу, закрыл глаза. Надо бы отдохнуть хоть немного. Набраться сил. Благо, в самом храме даже с одним источником ее хоть отбавляй. Жаль, тело уже не могло впитывать столько, сколько нужно для восстановления. Надо было просто немного больше времени. Торе явно не станет хуже. Ведь хуже уже просто некуда.

Через несколько часов он проснулся снова. Руки слушались лучше — Райга за четверть часа смог доползти до Торы и, вытянувшись в струнку, дотянуться до горла. Упер пальцы под челюсть и задержал дыхание, вслушиваясь. Сперва почувствовал сердце — оно билось медленно, но ровно, размеренно. А после смог услышать и жизни. Ровно три удара. Ни больше, ни меньше. Райга положил пальцы и себе под челюсть, вслушиваясь в поток отмеренных жизней. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Как и до ритуала.

— Ты победила, ушастая, — усмехнулся Райга, подтягиваясь повыше. Хотя порванные связки все равно отказывались выдавать звуки.

Он перевернул Тору на бок и, поморщившись, принялся вытаскивать ритуальные ножи по одному. От падения они еще глубже вошли в плоть, некоторые даже сбились и ранили окружающие ткани. Но ничего, священные воды заживляют быстро, это не пустыня.

Все шесть ритуальных ножей Райга закинул подальше к стене, осторожно прощупал раны, скривился, ощутив под пальцами бугры гематом. Лечить и лечить, и то не факт, что удастся сделать это быстро. А быстро точно будет нужно, вот просто жизненно необходимо — это же Тора. Ей все нужно еще вчера.

Райга ногой поддел аккуратно сложенный у стены хаори, кинул в руки и укрыл им сестру. Подоткнул под тело, пряча от холодного пола. Распустил пучок волос, свернул их под головой, чтобы хоть как-то смягчить.

Развернулся спиной, устроившись под боком, положил голову на плечо, ухом прильнул, чтобы слышать биение сердца — так он сразу проснется, когда проснется и она. Поежился, борясь с внутренним холодом, закрыл глаза. Отдых, отдых и еще раз отдых. И заменить его нечем, только дожидаться, пока вымотанное ритуалом тело придет хотя бы в подобие нормы. Энергия храма заменит и еду, и сон, но на все это нужно время. И пока Тора не бежит, сломя голову, за своим ненавистным Самсавеилом, можно позволить себе такую роскошь, как покой. Ведь он заслужил. Кто, как не он? Ритуал по обмену жизней решался проводить не каждый шисаи, и не у каждой троицы таких смельчаков это получалось. А им удалось всего лишь вдвоем. Да еще и на одних только Ториных резервах жизни и почти всех ее резервах сил.

Пожалуй, мама была абсолютно права — ему стоит обучать новое поколение шисаи. Лучше него это не сможет сделать никто и никогда.

Изабель сидела на столе и перевязывала руки. Бурая мазь неровно ложилась на сорванную кожу костяшек. Переат нестерпимо жег, и эту боль почти не глушили таблетки обезболивающего, заранее выпитые едва ли не горстью. Императрица замазывала ссадины и раны по одной, шипела сквозь стиснутые зубы, изредка принималась размахивать рукой, прогоняя болезненные ощущения. И по новой.

Руки после обработки выглядели даже хуже, чем до — мелкие ссадины были похожи на гнойные раны, на кулаках и живого места не осталось. Зато так они заживали в разы быстрее. Изабель хмыкнула, обломанным ногтем проверила, высох ли переат, и осторожно, не внатяжку, перебинтовала руку от пальцев до локтя. По крайне мере, такой вид не пугал окружающих, как переат. Она распустила рукав рубашки, силой натянула поверх бинтов и заколола запонкой. Глубоко вздохнула и принялась за следующую руку.

Императрица не помнила, когда последний раз так долго и муторно обрабатывала раны. То ли после побега Нойко она от нервов потеряла хватку. То ли вся ситуация с Имагинем Деи подкосила. То ли… возраст? Но в тридцать девять получать от Алисы, которая еще старше — это перебор. И если начинавшие проступать синяки и ссадины на ногах обработали охотницы еще на тренировке, то руки императрица предпочитала лечить сама. Было в этом что-то из прошлого. В голове так или иначе всплывали слова Хоорса — «бестолковая ты голова, с твоим телом за каждой раной нужен глаз да глаз». И вроде такой необходимости уже не было, но привычка осталась.

В дверь резко постучали. Ногой.

— Заходи, Алиса, — крикнула Изабель и задумчиво осмотрела руку. Осталась пара порезов и кусок скомкавшейся кожи на предплечье. Можно было бы прерваться, но уж ящерица видела и не такое. Хмыкнув, Бель продолжила обрабатывать раны.

Дверь распахнулась, на пороге оказалась не только Алиса, тревожно прижимающая к груди раскрытый конверт, но и Кирана — с отчетом.

— Сперва генерал, — императрица пожевала губами, но все же продолжила свое лечение. Оторвала кусочек свернувшейся лоскутом кожи, промокнула рану смоченной ватой, едва заметно поморщилась. Жгло.

— Пришло прошение на ваше имя, Изабель, — Алиса протянула распечатанный конверт.

Императрица прищурилась. Письмами всегда заведовал Раун, и больше ни одна душа не имела к ним доступ. Неужели он так и не вернулся с Райского сада?

— Почему ты его принесла? — спросила Изабель, сделав ударение на втором слове.

— Раун передал его мне, думая, что вы не имеете к этому отношения, но я прочла письмо.

Конверт был зеленым, даже печать смотреть без надобности — из округа Быка. Действительно, на имя императрицы. Срочное.

Изабель махнула рукой, требуя не тянуть время и выкладывать суть проблемы немедленно.

— Нынешний глава клана Коз три страницы извиняется, что посмел потревожить ваш покой и отвлечь от важных императорских дел, — Алиса закрыла конверт и пальцами вернула печать стык в стык. — Еще две страницы он просит уделить ему ваше драгоценное время, потому что это вопрос жизни и смерти, — Изабель поморщилась. — Его дочь сбежала, и он умоляет вернуть ее в отчий дом. Его жена убита горем, а сам он без своей любимой девочки сходит с ума.

— Я не нанималась решать проблемы взбалмошных подростков, мне и одного хватает, — Изабель залила ссадину переатом и стиснула зубы, превозмогая боль.

— Я бы и не пришла, будь все так просто, Ваше Императорское Высочество. За плату Охотницы или Ангелы действительно занимаются поиском людей, вы давали разрешение. Но этот случай особый, я не могу принять решение единолично, — Алиса обернулась в пол-оборота, Кирана кивнула.

— Не тяни, — императрица перепроверила руку от пальцев до плеча, вроде переатом залила все, что только можно.

— Глава клана Коз утверждает, что его дочь украл Нойко. А девочка уже обещана другому, — Алиса опустила глаза и предусмотрительно сделала шаг назад.

— Что-о? — опешила Изабель и опустила руку. Незастывший слой переата бурой полосой отпечатался на штанах. — Как он вообще смеет обвинять Нойко?! Мой сын не стал бы кого-то красть.

— Глава клана Коз пишет, что может быть она ушла сама, но то, что с этим связан Нойко — факт, — генерал перевела взгляд на Кирану.

— Ваше Императорское Высочество, я могу подтвердить, — глава Охотниц протянула отчет на нескольких листах. — Мои отряды докладывают, что Нойко у границы округа Медведя вместе с той самой девочкой из клана Козы.

— Девочка, девочка! Зовут ее как?! — рявкнула Изабель, торопливо бинтуя руку.

— Аньель, — на два голоса отозвались бескрылые.

Изабель вздохнула, стянула рукав и принялась защелкивать запонку.

— Я не могу проигнорировать прошение. Объективных причин отказать нет, — она забрала отчет охотниц, бегло его пролистала. Цесаревич уходил все дальше в сторону моря. На один день полностью пропал из виду, Кирана даже ссылалась на отчет генерала, в котором-де было написано, что ангелы тоже его потеряли. Но затем охотницы снова нашли и Нойко, и ту самую девочку.

— Увы, но да. Вот только ничего не мешает ответить отказом без объяснения причин, — Кирана пожала плечами.

— Кто-нибудь из ваших отчитывался о том, что эти двое друг для друга значат? Разговоры? Отношения? Обещания друг другу? Хоть клятвы, — Изабель переводила взгляд с генерала на главу охотниц.

— Вместе идут, ничего особенного.

— Их можно просто разъединить? — императрица отложила отчет к другому и, закинув ногу за ногу, отвернулась к окну.

— Думаю, да, — Кирана глянула на Алису, та кивнула, соглашаясь с ее мыслями.

— Значит, так и поступим, — Изабель махнула рукой. — Забрать ее будет разумнее и наверняка легче. И раз для Нойко она не много значит, он оправится от такой потери без всяких проблем. И Козел этот с прошением — двух зайцев одной стрелой.

Генерал и глава Охотниц поклонились и медленно ушли.

— Надеюсь, я ничего не разрушу, — в полном одиночестве произнесла Изабель, глядя на тающее на горизонте солнце. Где-то там было море. И родная мать Нойко.

Райга проснулся оттого, что рука под ухом дернулась, будто в попытке согнуться. Сжался и разжался кулак. Тора пришла в себя. Он зажмурился, пытаясь поймать ускользающий сон. Просыпаться было слишком рано, тело не восстановилось. Рано. Рано!

Руку дернуло судорогой. Раз, другой, но Тора не торопилась вставать или даже хоть как-то двигаться. Просто лежала, приходя в себя. Райга выдохнул, положил руку так, чтобы судорога стала меньше, и снова забылся сном.

В следующий раз его разбудили уже голоса. Сперва неразборчивые, мешающиеся в кучу, сливающиеся между собой. Далекие и вместе с тем близкие. Знакомые. Эхо. Перезвон в ушах. Гул от боли в голове. И снова спасительное забытье.

Звонкий шепот Торы вливался в сновидения, смешивался с ними, делая их все более реальными. Сумбур сна исчезал, оставляя место все тем же голосам, на удивление — запахам и даже неясным чувствам, помимо одной лишь боли.

Тело почти восстановилось, по крайней мере, нормальная работоспособность уж точно была обеспечена продолжительным отдыхом в святая святых. Запахи крови, пота, внутренностей, грязи и едва различимый, яблочный — священных вод, хлынули почти мгновенно. Почему-то последний оттенок удавалось уловить не всегда. Да и то, так пахли всего одни яблоки империи — из старого маминого сада, от многовековой яблони, подаренной ей отцом. Почему священные воды пахли точно так же, Райга не знал. Он ухватился за этот запах, втянул его звериным носом, стараясь забить им все остальные. Но не удалось, и Райга, шумно выдохнув, перераспределил внутренние потоки — обоняние пропало, все запахи перестали существовать одновременно. Это всегда было полезно — отключать запахи, звуки и какие-то из незначительных потребностей тела. Так ничего не могло помешать работе и полноценному отдыху от нее. Райга собирался было убрать и слух из спектра чувств, чтобы доспать еще несколько часов, но тема разговора брата и сестры его заинтересовала.

— Значит, есть новый источник? — свистящим шепотом спрашивала Тора. Голос был встревоженным, и отчего-то в нем не было слышно радости. А ведь она хотела разобраться с водами Самсавеила. — Вместо Райского сада?!

Так понятнее, ей просто очень тревожно. Даже пальцы, стиснутые в кулак, дрожат. Или они просто все еще охвачены тремором.

— Не вместо, а еще один. Мне отсюда не совсем понятно, равны ли они по силе, — Тайгон. Голос спокойный, ровный. Еще бы! Это не ему пять суток пришлось говорить без умолку, да еще и контролировать весь ритуал в одиночку.

— Отсюда далеко до второго? — Тора фыркнула. Потом фыркнула еще раз, будто сдувала пряди волос с лица.

Через некоторое время Тайгон ей, все же, ответил.

— Через линию округов — где-то в третьем кольце от ангелов. Может и в четвертом, у Медведей. Тора, ну правда, дай хоть отдохнуть, — от зашелся кашлем. Заплескалась вода, оставшаяся после ритуала.

— Пробило потоком? Или что там? А? — неугомонную Тору было не уговорить.

— Я. Не. Знаю, — выдохнул Тайгон и, зачерпнув рукой священных вод, плеснул через борт. Тяжелые капли достали до руки и лица Райги.

— Эй! Прекрати! — возмутилась Тора, видимо, ей досталось сильнее. — Я всего лишь спрашиваю, что такого?!

— Это не так легко, как тебе кажется. Да и на таком расстоянии, после воскрешения… о кумо, Тора! Отстань! — взвыл Тай, ворочаясь в ванне.

— Значит, мы туда дойдем и все посмотрим. И не шипи на меня! — шикнула Тора и дернулась в попытке демонстративно отвернуться.

Райга расхохотался, брат и сестра тут же притихли.

— Вы?! Дойдете?! — хрипло смеялся он, усаживаясь на полу. — Вы?! Да вы только ползать сможете, умники недобитые.

Обернулся. Тора лежала, вывернувшись, как поломанная кукла. Одна рука навытяжку до борта ванной. И как только смогла поднять, плечи изнутри изрезаны. Но Райга тут же по опыту нашел ответ — тонкие лиловые нити крепко обхватывали локоть и запястье — работа Тайгона, который как раз и держал ее за руку. Попросила, небось.

— Ну значит, ты нас понесешь, — невозмутимо отозвалась Тора и обиженно поджала губы.

— Э-нет! Я шисаи, а не извозчик, ушастая. Ладно Тай, ему восстанавливаться пару недель, но ты уж изволь идти сама. Шисаи ты или кто? Не ноги же у тебя отваливаются, в самом-то деле, — Райга переполз на четвереньки, голова порядком кружилась.

— А руки ты мне восстановишь? Они опять не слушаются. Прости, я не знаю, почему, — тихо-тихо отозвалась Тора. Райга обернулся — она рассматривала вывернутую руку, пряча глаза. Пальцы подергивались в попытках согнуться. Слушались только три.

— И спину. Там тоже повреждения, — Райга вздохнул.

— И спину, — безжизненным голосом повторила она за ним. — И… Что-то еще, да?

Райга замотал головой, с усилием встал на лапы и тут же, чтобы не упасть, уперся рукой в борт ванны. Хвост запаздывал за вестибулярным аппаратом. Непорядок.

— А ты как? — кивнул на брата. Тай, вмиг помрачнев, пожал плечами. Судя по внешнему виду — цел и невредим.

— Это моя вина, — пробормотал он, кивнув через борт на Тору.

Райга вспылил:

— Самсавеил с вами двумя! Да за что вы мне?! — зашипел он, ударяя ладонью по воде. — Моя вина! Нет, это моя вина! — передразнил он. — Подеритесь еще, решая, кто больше виноват!

Тайгон молчал, но в отличие от Торы, не прятал глаза, а смотрел в упор.

— Какая разница, кто там из вас виноват — все уже случилось. Прекратите мусолить, — шипел Райга, оголяя клыки.

— Ты так говоришь всегда лишь потому, что сам чувствуешь себя виноватым в смерти Лигейи, ведь… — договорить он не смог, Райга прижал его ко дну ванны за горло, погрузив под воду.

— Не смей даже заикаться, — склонившись над самой водой, проговорил он и, помедлив, все же ослабил хватку. — Я не посмотрю, что ты мой брат — я убью тебя. И ты знаешь, что это не блеф.

Тайгон, вынырнув, протер рукой лицо.

— Я понял тебя.

— Прекрасно, Тай. Ты даже умнее Торы, впрочем, как и всегда, — Райга улыбнулся, отчего свело скулы, и медленно пошел вдоль ванны к выходу.

— Лигейя — это та русалка? — отозвалась Тора, выглядывая из-за стенки. — Да?

Райга сжал и разжал кулаки. Глубоко вздохнул, усилием воли заставил сердце биться медленнее. Чем меньше кислорода, тем меньше гнев. Выдохнул, успокаиваясь.

— Не твоих ушей дело, — Райга с усилием отпустил бортик и пошел сам, балансируя на ослабших лапах. При мысли о том, что придется спускаться по лестнице к источнику — едва не взвыл.

Тайгон что-то едва слышно зашептал сестре, из всей речи можно было разобрать лишь «не трогай» и «никогда не спрашивай».

— Ты нас бросаешь? — встревоженно спросила Тора.

— Нет, ушастая, не бойся. Обещал ведь, что не брошу, — Райга усмехнулся. — Я медитировать. Мне нужно восстановиться. Пошушукаешься со своим братцем, если его длинный язык еще не отсох, и ползи ко мне, — он оперся плечом о проем, перевел дух.

— Спасибо, — хмыкнул Тай, — что провел ритуал.

— О, братец, это ты еще не знаешь, в какую цену обошлась твоя жизнь, — усмехнулся Райга, полуобернувшись. Тайгон побледнел. — А ты догадливый, я смотрю. Но можешь уточнить у нее самой. Только потом, когда будешь выть о своей вине — делай это потише, у меня медитация, как никак.

— Тора… — брат медленно подтянулся за край бортика и выглянул с него.

— Приятного разговора, котятки, — хмыкнул Райга и медленно, держась за стену, побрел к главному помещению храма. И то расстояние, что раньше казалось сущей ерундой, теперь растянулось в бесконечность.

Дверь отворилась без скрипа. Раун осторожно заглянул внутрь, поводил головой, выискивая императора. Но его не было, и Ворон с облегчением выдохнул.

За императрицу он не волновался ни капли — распорядок ее недели не менялся годами. Сегодня по плану были короткие аудиенции, которые давно прошли. И тренировки, на этот раз с ангелами. Раньше обеда ее можно было не ждать, да и потом у нее госпиталь, прием пищи, совет и планерка охотниц. До ночи она не появится в своем кабинете. А зная ее — до завтрашнего дня.

Другое дело — император. До заседания совета, которое он никогда не пропускал, у него хватало свободного времени. Вот только тратил он его, по обыкновению, на архивы Имагинем Деи и библиотеку. Изредка прерывался на тренировки с императрицей или объездку молодых пегасов — безумное увлечение. И лишь бы только Лиону не пришло в голову провести несколько часов до заседания в императорском кабинете.

Раун торопливо захлопнул дверь, провернул ключ и огляделся еще раз. У двери в стеклянном гробу висели крылья Люциферы. Бело-бурые, уже потускневшие и даже осыпавшиеся. Раун часто сдавал их мастерам, которые немыслимым образом снова и снова собирали охапку перьев гарпии воедино. Пожалуй, этот гроб был единственным, кроме статуи на кладбище, что напоминало императрице о ее старом кумире. Странно, что она отдала посмертную статую из кристалла Киране, а крылья оставила. Может, ее упросил Лион, ведь изначально это была его идея.

На стеллажах хранились папки с отчетами за последние годы, все более старые сдавались в архив. Раун бегло просмотрел их, ища подозрительные названия. Он помнил каждую папку, и если постараться, смог бы воспроизвести в памяти даже суть отчетов. Но все документы были ему знакомы — ничего необычного.

Ворон перепроверил шкафы, но сменная форма в них лежала на своих местах, нижние полки занимали сапоги, что Лиона, что Бель; верхние — перевязи каких-то наград, которые оба никогда не надевали. На стене среди оружия тоже царил порядок.

На перекладине стула-жерди висело багряное платье — с утренней аудиенции. Там же валялись кринолин и корсаж, заменявший императрице корсет, уж его она на дух не переносила. Рубиновое ожерелье лежало комом на столе, рядом с черными перчатками и серебряными обручами для крыльев. Не хватало диадемы — но Изабель с ней не расставалась. Обуви — но уж Раун-то знал, что изящные туфельки стоят за императорским троном, а императрица надевает их лишь перед самым началом аудиенции, все остальное время проводя в сапогах. А если аудиенция вдруг переносится в другое место, то Изабель, фыркая, будто недовольная лошадь, все же шла в туфлях с самого начала.

Раун осекся и глянул на подоконник. Солнечные часы отсчитывали одиннадцать. Следовало поторопиться — к полудню служанка заберет брошенные вещи, чтобы постирать и заменить. Новое, лиловое, платье она отнесет в комнату возле зала совета, куда перекочуют и лиловые туфли, и украшения, кринолин, корсаж, белье, обручи, перчатки. Надо успеть до ее прихода, лишние слухи ни к чему.

На столе лежали свежие отчеты Охотниц и Ангелов. Почерканные, с заметками на полях, рядом лежал сургуч и крылатый штамп. Не нужно было даже читать, чтобы определить, что отчеты касались Нойко.

В углу стола на черном подносе стоял старый кофейник Лиона — все такой же черный, лаконичный и как будто излишне простой. Две черные чашки без ручек были пусты. Раун поднял крышечку и заглянул в кофейник — тоже пуст. Лион сегодня не приходил.

В ящике стола в самом углу лежала шкатулка со специями, без них император кофе не пил. Там же была и полупустая фляжка с коньяком. И куча коробочек с кофе. Раун прощупал каждый сантиметр ящика, проверил толщину дна, пытаясь обнаружить тайник, но тщетно.

На самом деле мысль о тайнике с самого начала казалась абсурдной. Ведь как раз таки тайник в кабинете был. Небольшая тумба всегда стояла возле одного из шкафов. Она хранила в себе даже не архиважные документы, а книги. Фолианты, которые привозили с побережья. Они всегда были заперты в футляры, Раун даже пытался однажды открыть один из них, получив посылку, но потерпел неудачу. Лион часто перечитывал их, делая пометки в своих дневниках, которые точно так же хранились в тайнике. Раун обошел стол и склонился над тумбой возле стеллажа. Ни замочной скважины, ни висящего замка. Ничего. Только едва заметные щели двери и узор на одной из стенок. А узор этот в точности повторял стальную дверь Райского сада. И уж определенно служил тем же целям. Ворон потянулся было к символам в дереве, но вовремя осекся. Никому не удавалось открыть Райский сад. Никому, кроме шисаи. И пытаться было явно бессмысленно, ведь тут нужна была сила совсем другого рода, иного толка. Сила, подчиняющаяся только кошкам, и даже не всем им, а лишь единицам. Эта же сила пропитывала Райский сад. Она же пронизывала всю империю. И именно она хранилась в амулете, что император Лион всегда прятал в потайном кармане камзола и лишь иногда — под шейным платком. Тайник без него не открыть, это точно.

Раун разочарованно покачал головой и встал. Снова огляделся. Ничего подозрительного.

Поднял руку к глазам, задержал дыхание, боясь снова увидеть рваную рану. Но после тех суток в Райском саду старая травма, напоминающая о Самсавеиле и участи самого Рауна, перестала себя проявлять. Однако он все прекрасно помнил. Помнил, как в полнейшем бреду исправил строки в какой-то книге, найденной им в молельне. Помнил, как подбросил эту книгу Хоорсу. И понятия не имел, что случилось дальше. Зато прекрасно знал, что это было важно.

Дверь, скрытая портьерами, вела в спальню. Раньше советник Хоорс, он же — фактотум Изабель тринадцать лет назад, проводил там ночи наедине с императрицей. Раньше. Сейчас спальня была заперта и как будто спрятана подальше от глаз. Раун снял с пояса связку старых ключей и торопливо перебрал. Где-то же должен быть ключ, слуги не стали бы его выбрасывать.

Отодвинул портьеры, пригляделся к замочной скважине и, отобрав наиболее похожие ключи, принялся перебором искать нужный. Четвертый ключ действительно подошел.

Раун протиснулся в дверь, боясь, что спертый воздух и старые запахи проникнут в кабинет, и закрыл дверь за собой на ключ. Тут же пожалел, что не взял фонарь. До окна пришлось двигаться на ощупь. Пыльные шторы отказывались распахиваться, и ворон приложил немало усилий, чтобы найти разрез и раздвинуть тяжелые полы. Замотал, стараясь не дышать, зацепил за крюки. Солнечный свет тут же выхватил полосой край кровати и столп пыли. Раун закашлялся и принялся отмахиваться от нее.

Взгляд упал на комод у самой стены. Если что-то и могло храниться в спальне, то наверняка там.

В первом ящике лежали старые вещи Изабель — белье, которое сейчас ей было определенно мало, да и не вязалось с характером. Кроме него — пусто. Во втором — какие-то кошачьи шкуры, плешивые от моли. И тоже ничего больше. Последний ящик попросту был пуст. Раун даже проверил его на ощупь в поисках потайного дна, но его не было.

Больше прятать было негде.

Под подушками лежали ночные рубашки. Под матрасом — куча странной ерунды и явно никаких книг. За кованной спинкой — пусто. За тумбочкой пусто. Внутри — пусто! Под кроватью… а вот под кроватью в самом темном углу лежала книга. Точнее даже — торчала корешком наружу, провалившись под полу. Раун с пятой попытки выковырял ее, весь извалявшись в пыли, и положил на колени.

Та самая, никаких сомнений.

Одна из страниц была загнута, и Раун поспешил открыть именно ее.

Никаких изображений, только странная шестигранная схема расстановки чего-то. Список, по-видимому, ингредиентов. Длинное объяснение какого-то ритуала. И все бы ничего, вот только они были на древнем кошачьем языке. Раун когда-то учил его, но понять смысл написанного не мог. Только обрывки. Перья из крыльев; спички из какой-то особой серы, тут уже непонятно; паутина… провидицы. Целая куча всего. Слова ритуала было вообще не разобрать, только исправления, написанные его же рукой — измененные слова, уточнения ритуала. И как будто ничего дельного о самом ритуале.

Перелистнул страницы вперед и назад — еще пометки. Но неразборчиво. Хотя если приглядеться…

Ключ в кабинете провернулся. Раун застыл, боясь даже вздохнуть.

Он пытался вслушиваться в шаги, чтобы понять, пришла ли это служанка или сам император. Но ответом послужил только звук открывающегося ящика стола и коробочки с кофе. Лион.

А значит, император уйдет не скоро. Наверняка побудет здесь до совета. И можно было бы дождаться его, но фактотум просто обязан явиться раньше и все подготовить. Пренебрежение обязанностями Изабель явно не проигнорирует.

Раун с сомнением оглядел книгу еще раз. В воспоминаниях ничего не всплывало, как ни крути. Древний кошачий не поддавался переводу, суть ритуала ускользала от понимания. Может, оно и не было важным. Ворон хмыкнул — а что же тогда было?

Скрипнул стул-жердь Лиона, лишний раз подтверждая, что император остался в кабинете надолго. Раун вернул книгу на место, попытался вспомнить, не оставил ли следов в кабинете. Должно быть, нет, ничего ведь не трогал и с места не сдвигал. Только портьеры, но они должны были вернуться на место, как только дверь в спальню закрылась.

Зато в заброшенной комнате наследил порядочно, потревожив годами лежавшую пыль, и тут уж даже не отвертишься и не прикроешься, подослав служанку с уборкой. Раун осторожно прошел к окну, задумчиво провел рукой по раме — щели пропускали прохладный весенний воздух, высохшая белая краска наверняка начнет трещать, стоит только потревожить. Бесшумно тут не выйдешь. И нет бы у императора с возрастом появилась глухота, но над ястребиным слухом и зрением время было не властно. Оставалось только бежать. И как можно быстрее, даже не заботясь о том, насколько все выйдет тихо.

Решившись, Раун резко дернул щеколду высоких окон и ногой распахнул ставни. Противно заскрипели ржавые петли и позволили открыть окно лишь на немного. Но ворон, все же, смог протиснуться наружу.

Крылья удержали, но ветер швырнул на окно. Раун с усилием захлопнул его и, взмахнув крыльями, взмыл в небо. Обогнул крышу замка и спрятался за башней. Кажется, пронесло.

Сердце билось громко, заглушая все звуки. Но даже сквозь его грохот Раун услышал, как распахнулось окно императорского кабинета. Единственное, на что он рассчитывал, что Лиону не придет в голову вылезать наружу, благо, небольшое окно кабинета не было приспособлено под вылеты — весьма маленькое.

Раун сполз по стене башни и с облегчением выдохнул. Он ничего не узнал, но стало как будто легче. Лишь бы только никто не заметил, что ворон там был. Но ведь он предусмотрительно не оставил никаких следов! Никаких, кроме поднятой пыли, протертых камзолом и крыльями полов и распахнутых штор.

Но если там было настолько пыльно, быть может, еще не один год пройдет, прежде чем Изабель или Лион зайдут в старую спальню.

Кивнув своим мыслям, ворон принялся поправлять насквозь пыльную форму и отряхивать крылья. Определенно, до совета стоило переодеться и вычиститься. Иначе вопросов будет слишком много.

На совете Кирана отчитывалась за двоих — себя и Алису. Генерала императрица отправила с каким-то важным поручением, и потому впервые за последнее время вопрос о побегах не обсуждался совсем. Раун опасливо косился на Лиона, периодически едва сдерживал себя, чтобы не проверить, вычистился ли он от пыли полностью. Вовремя себя одергивал — форма новая, постиранная, крылья вычищены до иссиня-черного. Да и не было у императора совершенно никаких очевидных причин подозревать фактотума. Абсурд.

По окончании совета Кирана первой откланялась и выскочила за дверь. Помедлив, Раун жестами уточнил у Изабель, нужен ли он еще, и, получив разрешение, ушел вторым.

Охотницы в коридоре уже не было. Ворон по памяти прикинул обычное расписание Кираны. Тренировка только в ночь, а между ней и советом у нее окно, которое она раньше проводила на кладбище, обнимая часы с осколками сердца названной сестры. Так продолжалось до тех пор, пока Изабель не поймала ее в ногах Люциферы и не разрешила забрать часы. Стало быть, велик шанс, что Кирана у себя.

Раун свернул по коридору, спустился по узкой лестнице на пару этажей, прошел по переходу, оказавшись в крыле Магистров Имагинем Деи. Кирана так и не поменяла кабинет за тринадцать лет. То ли сказывалось не очень хорошее взаимопонимание между ней и Алисой, занимавшей пост главы до нее, и Кирана не хотела бывать в ее кабинете. То ли дело было в удачном расположении — до зала совета рукой подать, тренировочный полигон в пределах доступности. То ли все так осталось потому, что кабинет, некогда принадлежавший сестре Кираны — Хильде — был здесь же, буквально через стенку, и теперь полностью отошел в ее распоряжение.

Не тратя время на раздумья, Раун постучался в первую дверь, кабинет Хильды.

— Да, — послышалось с той стороны, и ворон вошел.

Кирана, скучающе подперев рукой голову, держала палец на стенке песочных часов. Лиловый песок перетек в нижний сосуд, Кирана пальцем перевернула часы и продолжила наблюдать, вслушиваясь в едва различимый шорох. Охотница подняла глаза на гостя, вопросительно подняла одну бровь.

— Императрица зовет обратно?

— Нет, — Раун мотнул головой. — Я к тебе. Разрешишь?

Кирана кивнула на сложенную за шкафом стул-жердь, и Раун поспешил поставить ее перед столом. Жердь скрипела, будто ею очень редко пользовались. Пожалуй, кроме самого фактотума из крылатых больше никто не приходил к главе Охотниц.

Раун опустил крылья, расслабил спину. Осмотрелся, собираясь с мыслями.

В углу стояла Люцифера — статуя из кристалла. Посмертная статуя. Нерукотворная. Изабель говорила, что так и умерла та самая гарпия. Весьма жалко. Без своих крыльев. Какая-то осунувшаяся, как будто и так была при смерти. Но больше всего угнетала поза — пальцы цеплялись за горло, все лицо было перекошено от ужаса и как будто боли. Последнее особенно странно, ведь у гарпии была анальгезия. Жаль, нельзя у нее ничего спросить, уж она-то наверняка знала, что за ритуал был написан в той книге шисаи. И к жизни не вернуть, хоть к шисаи на поклон иди — кристальная смерть необратима.

— Так что ты от меня хотел, Раун? — Кирана щелкнула пальцами, привлекая внимание фактотума. — Просто на Люцию поглазеть?

— Нет, — ворон насилу отвел взгляд от статуи. — У меня вопрос.

— Конкретно ко мне? — охотница вздохнула, откинулась на спинку кресла и вытянула ноги.

— Это очень личный вопрос. А из всех, кого я знаю, ты единственная поймешь, — Раун повел плечом, опустил взгляд в пол. — Мне очень нужен искренний разговор.

— Не думаю, что я — подходящий собеседник. Но раз у тебя нет другого варианта, я слушаю, — Кирана притянула песочные часы поближе к себе и перевернула снова.

— Зачем ты живешь? — выпалил Раун и поднял на охотницу глаза. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Как будто он спросил совершенную ерунду, вроде погоды за окном.

— Что значит «зачем»? — медленно проговорила она. — Я служу императорской семье. Как и ты.

— Нет-нет, — вздохнул Раун. — Я не об этом! Чем живешь? Чего ты хочешь? Мечтаешь о чем?

Кирана с сожалением посмотрела ему в глаза и покачала головой.

— Я не понимаю тебя, прости, — задумчиво пожевала губами и отвернулась. — Эти вопросы не имеют никакого смысла. Ни-ка-ко-го.

— Но… — Раун запнулся и, не найдя подходящих слов, замолчал.

— О чем я мечтаю? — Кирана повела плечом. — Мечтаю, чтобы моя Хильда была жива, чтобы она сидела в этом кабинете и учила моих охотниц. Мечтаю, чтобы она была со мной. Всегда. Понимаешь, Раун?

Раун не понимал.

— В мечтах нет смысла. Они неосуществимы. Совсем. Абсолютно, — она постучала ногтем по песочным часам. Лиловый песок медленно перетекал в застенках. — Никто и ничто не воскресит мою сестру.

— А… — Раун хотел было уточнить, но Кирана перебила, даже не заметив.

— Чего я хочу? Хочу служить императорской семье. Знаешь, как это было при кошках. Правда, тогда еще были и охотники, но сейчас это не важно. Я хочу служить — я служу, что не так? — она перевела на него взгляд, подняла бровь.

— Ну должна же быть какая-то цель, Кир, — протянул Раун и снова замолчал, пытаясь подобрать слова. Это было явно сложнее, чем любая из бесед с императрицей, та понимала как будто не столько сами слова, сколько то, что за ними стоит. Весьма солдатское же мышление Кираны заводило в тупик, вынуждая формулировать мысли совсем иначе.

— Зачем? — коротко бросила она в ответ.

— Ну ради чего жить.

— Зачем? — повторила она снова. — Живи, да и все, к чему вот эти нелепые мучения, Раун?

— Ты не понимаешь, — ворон вздохнул, закрыл глаза.

— Это ты не понимаешь. Тут и так полно проблем. О каком смысле ты вообще говоришь, если все время уходит на эту нелепейшую борьбу со всем и вся? — она поднялась в кресле, уперлась локтями в стол и положила подбородок на ладони.

— Я не об этом! — выдохнул Раун и замотал головой. Кирана непонимающе подняла брови. — Ну неужели у тебя никогда не было мечты, Кир?! Неужели ты никогда ни о чем не мечтала? Неужели не жила какой-то мыслью… так, до одури, Кир…

Охотница молча встала из-за стола и отошла к окну. Сцепила руки за спиной, вытянулась по струнке, качнулась с носков на пятки и обратно. А затем уткнулась лбом в стекло и обхватила себя за плечи.

— Была, — вдруг сдавленно просипела она. — Я мечтала о крыльях, Раун.

— Прости, — только и смог он прошептать. — Я не хотел, Кир. Правда, прости, я…

— Не извиняйся, — Кирана сглотнула, покачала головой. — Все в Имагинем Деи о них мечтали. Нам постоянно твердили, чтобы мы мечтали о крыльях. И я действительно о них мечтала. Я и Хильда. Мы мечтали, что будем вместе, крылатые, настоящие ангелы.

— … или о смерти, — пробурчал под нос Раун.

— Что? — Кирана обернулась. Веки оленьих глаз были красными, покусанные губы кровили.

— Я не мечтал о крыльях. Я молил Самсавеила, чтобы мне больше не было больно. Я умолял убить меня, а на крылья мне было совершенно плевать, — Раун повел плечом, и черные, как смоль, крылья, заскользили по полу. Он не хотел это помнить, и сейчас по-особенному оценил прелесть провалов в памяти, но нет, после посещения Имагинем Деи вернувшиеся воспоминания не желали исчезать.

Кирана хлюпнула оленьим носом и вдруг рассмеялась. Оглушающе звонко. Горько. Болезненно.

— Вот поэтому, Раун, у тебя есть крылья, а у меня — нет, — просипела она и утерла рукой щеку.

— Кир…

— Ерунда. Я сегодня излишне сентиментальна, — охотница вернулась за стол и снова перевернула песочные часы. — У Хильды день рождения, и я не могу думать ни о чем, кроме нее.

— Я не вовремя, извини, — Раун торопливо поднялся с жерди. — Наверное, мне лучше уйти.

Кирана проводила его взглядом.

— Я могу для тебя что-то сделать? — осторожно спросил он, уже поняв, что поговорить о том, что его тревожит, он не сможет ни с кем. Но как будто раньше было иначе.

— Нет, Раун, тут ничем не поможешь. А свою боль я переживу сама, ведь это моя ноша. Я должна. Ради Хильды, понимаешь?

Раун не понимал, но все равно кивнул. По опыту знал, из нее и клещами не вытянешь, что думает и чувствует. Как будто все за стеной, и пробиться шансов нет. Ни у кого, кроме Хильды.

— Держись, Кир, — буркнул он и открыл дверь.

— Не мечтай, Раун, слышишь? Никогда не мечтай. Падать больно, особенно когда крылья не вырастают.

Молния расколола небо, а гром следом, казалось, перевернул землю. Нойко вскинул голову, взглядом поискал Аньель. Козочка медленно шла под проливным дождем, накрыв голову курткой. Изредка проваливалась по плюсны, вытаскивала копыта по одному. От каждой молнии вздрагивала, прижимала ладонь к шее и, только успокоившись, шла дальше.

Ливень бил нещадно, и если под крыльями было разве что душно от влажного воздуха, то куртка не спасала совершенно. Аньель промокла насквозь и только шмыгала козьим носом, что-то недовольно бурча.

— Ань, — окликнул ее Нойко. — Там дерево справа, остановимся?

— Ага, и чтоб молния в него ударила, да? Все равно еще почки не раскрылись, толку-то? — коза опустила куртку на рожки и обернулась. — Да и суше я не стану. А костер не разведешь при всем желании.

— Да ты погляди сама, — Нойко ткнул пальцем за плечо девушки. — Под ним сухо. Сверху омелы много, ей на твою весну плевать.

Аньель остановилась как вкопанная, оглядела дерево, задержавшись взглядом на зеленых шарах, похожих на гнезда.

— Не-е-ет, цесаревич, это без меня, — попятилась она, то и дело зыркая на небо. — Омела молнии притягивает.

— Не неси ерунды, это просто такое растение! Ничего оно не притягивает. А ты мокнешь, еще заболеешь! — Нойко схватил козу за руку и потащил за собой. Она и не вырывалась, только придерживала мокрую куртку на рожках.

— Вот убьет нас, ты виноват будешь! — шикнула она, втянув шею в плечи.

— Ты все равно не сможешь мне это высказать, — Нойко отпустил ее, плюхнулся под дерево и подобрал под себя ноги. — Садись, укрою, — распахнул одну пару крыльев, встряхнул их, и капли воды полились с оперения в землю.

Коза скептически оглядела, потрогала крылья и, убедившись, что внутренняя сторона и впрямь сухая, не промокает, села рядом.

— Удобно, — хмыкнула она, наблюдая, как крыло становится пологом над головой. — Но только ради укрытия в дождливые дни я бы не захотела становиться крылатой.

— А как так вышло, что тебя не забрали? Ты же, ну, нормальная, — запнулся Нойко и сделал вид, что очень увлечен крыльями. Если одной пары крыльев хватало на Аньель, а второй — на него самого, то все равно затылок оказывался голым, и мерзкие капли дождя так и норовили затечь за ворот.

— Да понятия не имею. Мои старшие братья и сестры подошли, младшие тоже, а на мне что-то не так случилось, я правда не знаю, — Аньель повела плечом, скосила глаза. — Ну в смысле ангелы сказали там что-то вроде «форма не обратима», дали выпить мерзкого коровьего молока с лавандовым медом, и все, — развела руками.

Нойко задумчиво пожевал губами и насупился.

— А ты помнишь призыв Имагинем Деи? — она толкнула его локтем в бок, заметив подозрительное замешательство.

— Не помню, ничего не помню, — Нойко замотал головой. — А ты вот сказала «форма» — это про ноги твои?

Аньель вытянула ноги, постучала копытцами друг о друга.

— Ну да. Ангелы там что-то колют и любые лапы становятся ножками под сапожки, — снова подобрала их под себя, испачкав штаны. — Ну еще нос, глаза, уши, рога, хвост. Все, чего у тебя нет.

— Но было?

— Почем мне знать? Ты всю дорогу талдычишь, что тебя Люцифера родила. Ангелы не рожают, — усмехнулась Аньель.

— Может, это вранье, я же не знаю, — махнул он рукой. — Мне только это от нее досталось.

Он закатал рукав кителя, расстегнул запонки и задрал рукав рубашки повыше. На предплечье симметричным узором вырисовывалось родимое пятно. Аньель едва носом не уткнулась, разглядывая.

— Ты знаешь, Ной, — протянула она, пальцем водя по ломанным прямым и завитушкам. — А я где-то видела что-то подобное.

— Где?!

— У кого-то на руке, там же, где и у тебя, — Аньель пожала плечами, отстранилась.

— Вспоминай, когда и где, — Нойко насупился, опустил рукава.

— На фестивале одном, у кого-то из гостей видела, очевидно же, — Аньель пошкрябала ногтем подбородок, пытаясь вспомнить. — Да не, цесаревич, это было давно. Кажется, тогда округ Медведя фестиваль проводил, не знаю.

Нойко махнул рукой, показывая, что информация не имеет смысла и ему не нужна.

— Кстати, об округе Медведя. Раз уж мы уже середину его прошли. Ты решила, куда дальше?

— Нет еще, — Аньель обняла колени и прижала к груди. — Не решила, — отвернулась, пряча лицо.

— Может, вернешься? Хватит с тебя приключений, егоза.

— Домой? — тихо пробурчала она.

— Ну да, к родным.

Аня резко обернулась и зыркнула на цесаревича.

— Не вернусь я, Ной. Как ты вообще додумался спросить? — бросила она сквозь зубы.

— Но они же твоя родня. Вы одной крови. Ближе них у тебя никого нет, — Нойко, опешив, отстранился. — Там твой дом.

— А вот ты почему из дома ушел, а? — огрызнулась она и дернула крыло поближе к себе, укрываясь. Ливень тарабанил все так же.

Нойко вздохнул.

— Там нет моих родных, понимаешь?

Аньель усмехнулась и закатила глаза.

— Да-да, там всего лишь те, кто тебя воспитал, — фыркнула она. — Кто тебя не унижал, не бил, не заставлял делать то, что не хочешь, быть тем, кем не хочешь, — шипела она, отвернувшись. — Всего лишь те, кому ты был дорог. По-настоящему дорог. Без всякой крови, клана, родства.

— Ты не поймешь, Ань, — Нойко махнул рукой и, откинувшись, поудобнее уселся под деревом. Крыло, накрывавшее Аньель, поднялось, и она вынуждена была тоже подвинуться к дереву от дождя. — Мой дом там, где Люцифера. А Изабель и Лион всего лишь растили меня потому, что я херувим.

Аньель наклонила голову, подперла щеку коленом.

— А может, потому, что родная мать отказалась от тебя? Продала ангелам. Ведь если ты прав, то родила тебя Люцифера. Не просто какая-то женщина, а та самая дикая гарпия. Быть того не может, что она не сумела тебя защитить, — тихо-тихо, опасаясь бурной реакции, прошептала Аньель.

Нойко закусил губу и отвернулся, уставившись в крыло.

— Понимаешь, цесаревич? — выдохнула она. — Прежде, чем срываться в свой дурацкий поход, ты подумал, нужен ли ты ей вообще? Подумал?!

Нойко отвернулся еще сильнее, зажмурился, тяжело выдохнул.

— Люцифера или нет, она отказалась от тебя. Отказалась и забыла. Как многие матери, — она протянула было руку, желая утешить, хоть как-то смягчить свои слова.

— Тебе не понять! — зло процедил он сквозь зубы. — Она была пленницей Изабель тогда, она не могла меня защитить!

— Куда там мне до понимания, — усмехнулась она, убирая и пряча руку. — Меня же «свои» воспитали. Кровные родственники. Для которых я — вещь, товар, который нужно продать подороже. Род тот самый продолжить, кровь эту дальше пустить, — бурчала она, подпирая коленом щеку. Искоса смотрела на цесаревича, грустно пряла ушами. — Они ж меня не продали сразу — не сумели.

— К чему ты клонишь? — Нойко обернулся, скривился.

Аньель придвинулась ближе, подобрала копытца под себя, села наискось на голени.

— Изабель тебя любит? — усмехнулась она и наклонила голову, выжидая ответ. Ее немного качало.

— Ну конечно же нет! — фыркнул Нойко, мельком отметив, что и это он тоже делает, как императрица. Слишком много ее привычек въелось буквально в подкорку мозга. Нужно тщательнее следить за манерами и забыть эти привычки-паразиты как страшный глупый сон. — Она лгала мне.

Аньель усмехнулась и покачала головой.

— Что смешного?

— Да нет, просто, — коза пожала плечами, откинулась спиной на крыло. — Я просто хотела бы с тобой поменяться. Жизнями, судьбой. Понимаешь, — развела она руками, — если бы у меня был выбор, вернуться к родным или к приемной матери, которая ценит меня, заботится обо мне, но что-то скрывает, я бы не сомневалась ни на секунду. И плевать бы мне было, что там за Люцифера, узоры на руках и все остальное.

— Это сложно объяснить, — Нойко принялся вертеть кистью, подбирая слова. — Люция лучше. Мы одной крови, одного духа, я чувствую это.

— То есть, ложь хуже предательства?! — воскликнула она и вдруг прижала ладонь к губам, пряча зевок.

Нойко на миг опешил и с нескрываемым ужасом посмотрел Аньель в глаза.

— Ты все перевираешь! — пробормотал он и облизнул вмиг пересохшие губы.

Аньель зевнула еще, слегка качнула головой, будто засыпая.

— Да-да, именно так, — протянула она, облокачиваясь спиной, копытца сползали по влажной земле, но она упрямо подбирала их к груди.

— Ты даже представить не можешь…

— Не могу, — покорно прошептала она, проваливаясь в сон.

— Дура ты, Ань.

— Дура. Полная, — кивнула она и уснула, крепко прижав ладони к шее.

— Ань? — Нойко обеспокоенно глянул на нее, не понимая, чем вызвано такое внезапное согласие. Коза крепко спала, посапывая мокрым носом. — Аня, — он тронул ее за плечо, и она, качнувшись, сползла по крылу. — Ты погоди спать!

Ответа не последовало, и через мгновение она ухнула в землю, Нойко едва успел удержать за мокрое плечо.

— Так не пойдет, — покачал из стороны в сторону, пытаясь разбудить. Аньель не просыпалась, а стоило перестать ее придерживать — заваливалась на бок. — Ты же совсем замерзнешь, — пробурчал он, стягивая насквозь мокрую куртку. Но и рубашка под ней от влаги липла к коже, обрисовывая грудь, худые ребра, неровные бугры лепры на животе и руках. Нойко с удивлением разглядывал их, вдруг впервые осознав, что лепра беспощадна, и забывать о ней нельзя. Тут же заныли ноги, напоминая, что и им требуется лечение, которое во дворце было ежедневно, а в походе исчезло напрочь. Однако его состояние определенно было лучше.

Он уложил ее головой на колени, подобрал расползавшиеся ноги за лодыжки. Горячие. Цесаревич знал, что температура тела козы должна быть выше, чем у него, но это явно было слишком. Коснулся лба, подняв спутавшуюся челку — обжигающе горячий. Щеки едва не пунцовые.

Тело Аньель пробила судорога, и Нойко было успокоился. Всего лишь дурные сны. Она крепко сжимала горло, и лиловое кружево как будто наливалось кровью. Но потом вдруг едва не вспыхнуло и исчезло, оставшись белесым узором. Кошмары кончились, но лучше не стало.

— Лихорадит? — в пустоту произнес Нойко, укладывая дрожащую козу на колени. Что делать дальше, было непонятно. Лекарств с собой никаких. За крыльями льет так, что и дороги не видно, да и знать бы, куда идти. Остается только ждать. Непонятно чего.

Цесаревич оперся спиной о дерево, поправил крылья, чтобы не уставали. С опаской погладил Аньель по мокрому плечу и отметинам лепры. Убрал с ее щеки прилипшие белесые локоны. Провел рукой по рожкам, отчего-то даже теплым. Покачал головой.

Делать-то что?

День сменился холодной ночью, но дождь и не думал стихать. Крылья почти не грели. Точнее, чтобы они грели, стоило бы прижать их к себе покрепче, и тем самым лишить Аньель укрытия, на что Нойко пойти не мог.

Ручьи воды, затекавшие за ворот, уже изрядно намочили рубашку и китель, штаны быть насквозь мокрые от одежды Аньель, сапоги мерзко чавкали, стоило пошевелить затекшими ледяными ногами. Верхние крылья ныли от постоянной нагрузки, нижние — от неудобного положения. Нойко всю ночь вытирал рукавом лившийся ручьями пот со лба Аньель и гладил ее по рожкам, успокаивая приступы лихорадки. Изредка проваливался в сон, теряя счет времени, и каждый раз подрывался, надеясь услышать тишину. Но нет, дождь лил все так же, снова и снова погружая в дрему. Холодный мерзкий дождь.

Под утро все стихло, но цесаревич не сразу понял это, в очередной раз уснув. Слабые солнечные лучи пригревали крылья, лес понемногу просыпался. И в этом щебете и редкой капели громом показались хлопнувшие крылья и резкий удар копыт о землю.

Нойко приоткрыл крылья, с опаской взглянул на нежданного гостя. Гостью. Судорожно сглотнул и потряс Аньель за плечо, пытаясь разбудить.

Алиса мягко спрыгнула с седла, беззвучно ступив в растекшуюся грязь, погладила пегаса по холке и хлопнула себя по бедру. Конь, всхрапнув, сделал несколько шагов назад, сравнявшись с наездницей передними ногами. Она тут же стянула поводья и подхватила их под мордой.

Нойко с опаской осмотрел ее и пегаса. Серая форма как обычно была застегнута по самое горло, ножей многим меньше, чем при Киране, но от этого спокойнее не становилось. На поясе — извитый, как пламя, нож. Легендарный меч не видать, но всего лишь потому, что конь крылом спрятал ножны у седла.

Зато хорошо видно сверток аптечки, наполненностью которой, пожалуй, никто не мог похвастаться, кроме генерала — чего там только не было.

И там наверняка нашлись бы лекарства для Аньель. И если отвлечь Алису…

На дорогу приземлились крылатые. Остались чуть поодаль, как бы невзначай, не мешая генералу. Нойко выдохнул — шансов никаких. Обхитрить Алису и так сложно, не говоря о том, что тягаться с ней в ловкости безрассудно, а против отряда крылатых еще тяжелее. Этого даже на тренировках не бывало.

— Ты за мной пришла, да? — как можно более спокойным голосом спросил Нойко.

Алиса промолчала, визуально оценивая добычу. Задержалась взглядом на лице Аньель, что-то про себя отмечая. И посмотрела Нойко в глаза.

Его хватило на десяток секунд, и он тут же наклонился к спутнице.

— Ань, вставай, нам надо бежать! — сильнее потряс за плечо.

— Никуда вы не сбежите, — холодно отозвалась Алиса, опуская одну руку на рукоять ножа, вторую — за спину в привычном жесте.

— Руку так, чтоб я видел! — выпалил Нойко, поняв, что сейчас произойдет. — И никаких жестов, слышишь?!

Алиса, на мгновение опешив, замерла, а потом рассмеялась, облизнула синим раздвоенным языком губы.

— С чего бы мне слушаться, если вы — моя добыча? — усмехнулась она, но руку из-за спины убрала, то ли уже отдав приказ, то ли передумав.

— Я — император, вот почему.

Алиса поджала губы и наигранно расстроенно покачала головой.

— Ты, Нойко — будущий император. А приказ я получила непосредственно от действующей императрицы. Поэтому не обессудь, царевич, но ты мне не указ.

— Это всего лишь вопрос времени, — фыркнул Нойко, не переставая тормошить Аньель. Она, кажется, просыпалась. Дыхание стало другим. — Я найду Люциферу, и свергну свою мать… Изабель! Я свергну Изабель, — поправил он себя. — А вы просто хотите мне помешать.

Алиса криво и разочарованно улыбнулась половиной рта, сделала несколько шагов и, наклонившись, уперла ладони в колени. Она всегда так делала, когда собиралась читать мораль или поучать.

— Скажи, Ной, разве мы с Кираной не говорили тебе не кричать врагам о своих планах? — прищурившись, тихо спросила она. В янтарных глазах была какая-то грусть и как будто тоска, смешанная с неоправданными ожиданиями. — Разве мы не учили не выдавать свои тайны каждому встречному? Особенно тем, кто не на твоей стороне, кто опасен для тебя. А, Ной?

Нойко посмотрел ей в глаза, наклонил голову к плечу.

— В том-то и дело, — спокойно проговорил он. — Ни ты, ни Кира мне не враги.

Алиса выпрямилась, сложила руки на груди.

— Если вы примкнете ко мне, я вас не трону, клянусь, — не сводя глаз, сказал он.

Генерал вскинула брови, отчаянно борясь с эмоциями, и только протянула, приложив ладонь к щеке:

— Даже та-а-ак. Вот так щедрость.

— Щедрость?! — вспылил цесаревич. — Тебе ли это говорить?! Да ты ради Люциферы чуть головы не лишилась, значит, она была тебе дорога. Неужели Изабель тебе вдруг стала дороже и роднее? Да ни за что не поверю.

Узорные зрачки янтарных глаз сузились в щелки.

— К этому этот разговор? — безэмоционально спросила генерал.

— Уходи, скажи Бель, что не нашла меня, — твердо произнес Нойко и наклонился к Аньель. Она хрипло дышала, но веки подрагивали. Может, проснется скоро, и тогда надо будет уносить от сюда ноги поскорее.

— А что мне за это будет? Пощадишь меня, что ли? — повела рукой Алиса. Нойко молчал, продолжала тормошить Аньель. — Ты просишь меня об услуге, но ничего не предлагаешь взамен.

— Но я ведь… — Нойко вскинул голову, слабо понимая, чего добивается генерал.

— Мне выгоднее выполнить задание Изабель, чем верить твоим сказкам.

— Услуга! — выпалил Нойко. — Я сбегу…

— Догоню, — перебила его Алиса. — По лесу от меня не сбежать. Поэтому послали именно меня.

— Тогда улечу!

— Поймаю, — Алиса пожала плечами. — В моем отряде два стрижа, у тебя нет шансов.

— Это бесчеловечно, — пробормотал цесаревич.

— Такова взрослая жизнь, малыш, — обескураженно отозвалась Алиса. — Никто не будет тебя жалеть.

— Бесчеловечно, — повторил он, оставляя Аньель в покое. — Если ты заберешь меня, то кто ее вылечит?

— А если не заберу — кто? — усмехнулась генерал. — Ты?! Чем? Дождевой водой, костром и травами в округе? В которых ты путаешься, между прочим!

Нойко отвернулся, не желая отвечать. Да, с травами действительно проблема. Не говоря уже о Конфитеоре. Все-таки Изабель была права, лекарство поддерживало не столько здоровье населения, сколько порядок. Нельзя справиться с лепрой в тайне от империи. Нельзя скрыться так, чтобы тебя не нашли — рано или поздно любого поймают ангелы или добьет сама лепра.

— Что, ответа нет? — резкий голос Алисы ударил по ушам. — Потому что ты не вылечишь ее. Она горит, пот ручьями я и отсюда вижу. Как и то, что ее всю трясет и лихорадит. Тут нужно что-то кроме твоих крыльев над головой и мокрого плеча.

— Например, лекарства из твоей аптечки, — пробурчал Нойко, не поднимая головы. — У тебя там есть, я знаю.

— И-и? — протянула Алиса, добиваясь от него нужного ответа.

— И я приказываю отдать мне их.

— Нет.

— Я император, я…

— Беглый, Ной. Беглый. У меня приказ Изабель. Ее слово против твоего, соображаешь? — Алиса начинала заметно нервничать, поглядывая на крылатых стражей. Те же стояли каменными изваяниями, ожидая приказа, и как будто даже не слушали разговор.

— Я понял, — сдавшись, пробурчал Нойко. — Я все понял, да.

— Тогда чего стоишь? Ждешь, пока я перестану трепаться языком, надеясь все решить полюбовно, по старой памяти? — она уперла руки в бока и презрительно поджала губы.

— Я не могу ее бросить в таком состоянии, Алис. Вот правда не могу, хоть что ты говори, — простонал он, откидываясь спиной на дерево.

— Обмен, — послышался слабый сип. Алиса округлила глаза, Нойко едва не подскочил от неожиданности. Они переглянулись, как будто спрашивая друг друга, не послышалось ли, не померещилось.

Не померещилось. Аньель приподнялась на локтях и с трудом села.

— Обмен? — сипло повторила она и прижала руку к горлу.

Алиса с нескрываемым интересом наклонила голову, ожидая продолжения.

— Моя жизнь в обмен на его свободу, — пунцовое кружево горело. — Такой обмен устроит Ее Императорское Величество? Нет… вас. Такой обмен устроит вас, генерал? — Аньель, белая, как снег, уперлась в плечо царевича и, проигнорировав его шепот, встала на колени. Перевела дух, вцепившись в крылья для равновесия.

Генерал пожевала губами и отвернулась к пегасу, раздумывая над предложением.

— Ты что творишь, егоза?! — зашипел Нойко, пытаясь силой усадить Аньель обратно. Упрямая, как стадо ослов, и не скажешь, что коза.

— Замолчи, — огрызнулась Аньель. — Я обещала, глупенький.

— Что ты несешь?! Кому ты там что обещала?!

— Но ведь хорошая идея. Я не буду тебя задерживать, ты найдешь свою Люциферу, и все будет замечательно.

— Но ты ведь хотела там чего-то, — Нойко лихорадочно соображал, что происходит. Ладно, Аньель, у нее от лихорадки совсем крыша поехала, но Алиса вела себя странно с самого начала.

— Ничего я не хотела, — отмахнулась коза, неуклюже вставая. — У меня в голове ничего, кроме каши. Никаких целей. А так — жизнь отдала за императора, звучит, а? — косо усмехнулась она и, широко расставив копытца, свела коленки, чтобы не упасть.

— Ты бредишь, Ань. Ты больна, это же…

— Я согласна! — резкий окрик буквально взрезал перешептывание.

Нойко поднял глаза, Аньель кивнула и едва не упала.

— Я согласна на обмен, — повторила Алиса, протягивая руку. — Считай это последней дружеской услугой, Ной. Я делаю это не ради тебя, а ради Люциферы, в память о ней.

— Я не понимаю, — бормотал Нойко, переводя взгляд с козы на ящерицу и обратно.

Аньель на дрожащих ногах сделала пару шагов, Алиса цепко схватило ее за руку и притянула к себе. Прижала к пегасу, не давая упасть, но егоза все равно сползла, потеряв равновесие.

Нойко подорвался, но генерал мгновенно сняла с пояса нож.

— Ни шагу, Ной. Твоя свобода в обмен на нее, мы договорились, — она кивнула на едва живую Аньель. Кружево на ее шее горело, будто раскаленное, а сама она, бледная, как покойник, тяжело дышала.

— Что ты скажешь Изабель?! — Нойко потянулся к мечу, мысленно планируя, что делать и как быть. Решения на ум не приходило.

— Скажу, что ты сбежал, а я поймала только девчонку. Не переживай, никто не расскажет, что было на самом деле, — она кивнула за спину.

И словно по команде все ангелы кивнули и в выверенном жесте раскрыли и сложили крылья, выказывая покорность.

— Зачем ты это делаешь? — Нойко боком вышел из-под дерева, отряхнул крылья. Как будто сырые.

— Глупым цесаревичам не понять, — слабо усмехнулась Аньель, вцепившись в крыло пегаса, стоять иначе у нее не получалось. — Я поклялась, таков был уговор. Все честно.

— Ради Люциферы, я же сказала, — ответила за себя Алиса. Нойко вздрогнул, попятился. — Вот и ты тоже ради нее что-то делаешь, — грустная улыбка тронула тонкие губы, и следом лицо генерала помрачнело. — Давай, крылья в руки и деру отсюда, пока я не передумала, — она махнула рукой, подгоняя его.

— А ты обещаешь мне, что Аньель будет здорова?

— Конечно, Ной, — Алиса кивнула, положила руку девчушке на плечо. — Я клянусь тебе, она будет жива и здорова. Уходи.

Нойко развернулся и с места взлетел.

Алиса следила за ним взглядом, печально поджав губы. И отвлеклась только, когда коза протянула руку, чтобы коснуться плеча. Резко обернулась, и Аньель отшатнулась.

— Вы ведь и есть Палач, да? — тихо прошептала девочка, взглядом кивая на меч у седла.

— Я, — Алиса, смутившись, кивнула.

— Убейте быстро, пожалуйста, — коза умоляюще посмотрела, вскинула рожки. Вся шея ее была покрыта лиловым кружевом, сейчас пульсирующим и едва не слепящим. — Я смерти боюсь.

И произнесено это было так спокойно, будто буднично. Алиса обернулась, непонимающе наклонила голову.

— Ты боишься умирать и, решив, что его побег будет стоить тебе жизни, пошла на это? — прошептала она, не веря своим ушам. — Ради этого орла доморощенного? Я не буду тебя убивать.

Белесые губы козы тронула улыбка.

— Мой приказ вообще не заключался в его поимке, — Алиса пожала плечами и перекинула повод пегаса к седлу. — Я здесь за тобой.

— А говорят, у вас нет сердца. Или что оно из камня и железа, — Аньель, посторонившись, пустила генерала поправлять седло. — Врут, значит?

— Я рада, что ты сама пошла ко мне, на такое совпадение я даже не рассчитывала, — не слушая ее, отозвалась Алиса. — Я возвращаю тебя домой, Аньель. Таков был мой приказ.

— Не врут… — просипела козочка и цепко впилась пальцами в шею. Кружево обожгло руки, и кожа на ладонях покрылась волдырями. От боли Аньель рухнула под пегаса, потеряв сознание.

— Тц! — шикнула Алиса и сорвала с седла аптечку. — Я тебе помру!

Бурная река уносила по руслу обломки деревьев и грязь — где-то в горах сошел сель. В мутной воде не было видно даже камней, только ветки обо что-то цеплялись, создавая заторы и мешая потоку, но и их сносило очень быстро.

Кошки перешли через мост, чудом не смытый в реку потоком. Лес по ту сторону встретил их распускающимися почками и влажной землей.

— Дальше-то куда? — Райга поправил вечно сползавшую с плеча руку брата, наклонился, проверяя Тору. Ее сильную усталость выдавал слабый тремор рук и совершенно пустой взгляд. Однако, она вполне держалась на лапах и без единого возражения несла Тайгона на пару с братом.

— Я не знаю, может… — Тай водил головой, как будто высматривая что-то на земле. Обычно со стороны всем казалось, что потоки силы Самсавеила он видит, но это было иллюзией, он их просто чувствовал. Раньше закрывал глаза, со временем научился концентрироваться и на видимом, и на ощущаемом.

— Если ты еще раз скажешь, что нам надо перейти через реку, я тебя в нее окуну — и плыви, куда хочешь, — прошипел Райга, перетягивая брата на себя, пусть Тора хоть немного отдохнет, иначе свалится замертво через пару часов.

— Я не виноват, что река виляет и поток виляет, карты перед глазами у меня нет, — Тай переступал с лапы на лапу и пытался стоять самостоятельно.

— Если бы еще сам шел, было бы быстрее.

Тайгон смерил брата недовольным взглядом.

— Торе надо, чтобы я нашел источник. Я ищу источник. Тебе надо, чтобы я восстановился побыстрее. Но делать все одновременно я не могу, — он подтянул полуживую сестру к себе и прижал, как сумел. Она, казалось, даже не заметила.

— Мало ли что Торе надо, — огрызнулся Райга. — Ты не в норме.

— Как раз таки Торе надо совсем немного, и я ее выручу. И ты ее тоже выручишь, — Тай с усмешкой глянул брату в глаза. — Иначе бы тебя тут не было, верно?

— Да кто еще вас обоих потащит на своем горбу? — тот отвернулся, недовольно дернул хвостом.

— Да-да, я так и понял, — Тайгон пожал плечами и снова погрузился в себя.

Заметив, что Тора совсем не здесь и не сейчас, Райга ослабил хватку, и завалившийся на ее плечо Тай сделал свое дело — девушка встрепенулась, снова подхватила его под руку и за ребра.

— А? Что? — испуганно дернула ушами, огляделась.

— Ничего, — Райга невозмутимо поправил брата ровнее. — Судя по всему еще топать и топать. Сейчас, подождем только, пока Тайгон определит направление.

— Топать, да, — девушка понуро опустила голову и прижала уши.

Тай махнул рукой, показывая в сторону леса и неуклюже шагнул. Лапы не держали вовсе, подворачиваясь под весом тела, но за минувшие дни дороги они уже хотя бы не волочились. Брат с сестрой тут же подхватили его и пошли от реки.

Периодически приходилось менять направление и почти что ходить по кругу. Иногда река пролегала в нескольких метрах, но переходить ее уже не требовалось.

Когда Райга почувствовал, что вместе с полуживым братом практически тащит на себе и сестру, упрямо остановился и скинул руку.

— Так, надоело, скоро стемнеет, — размял затекшие плечи и ноющую спину и огляделся. Парочка котов простояла недолго, тут же завалившись на землю.

Тора, будто очнувшись, принялась недовольно шипеть и выкарабкиваться из-под брата.

— Мы близко. Может, стоило сперва спросить? — абсолютно спокойно поинтересовался Тайгон, пока сестра помогала ему сесть. Но как она ни пыталась придать ему вертикальное положение — неизбежно заваливался на бок, в конце концов она просто намотала ворот его хаори на кулак и осталась стоять, широко расставив лапы и балансируя хвостом.

— Да где ж близко?! Никаких лиловых деревьев, никаких особых яблок, обычно даже земля немного лиловым светится, а тут что? — Райга развернулся вокруг оси и развел руки. — Ну ты погляди сам-то? Лес обыкновенный, кусты обыкновенные, река тоже самая обыкновенная. Где сила-то?

— Под землей, — Тай указал рукой брату под ноги. — И ее там очень много. Вот только от храма она шла простым потоком, а здесь вяжется узлами и, — провел ладонями по лицу, будто умываясь, — и как будто пульсирует.

— Так не бывает, — Райга скривился и отвернулся. — Восстанавливайся давай, пока твои галлюцинации нас в болото не завели.

— Мне не кажется, — Тайгон смог, наконец, нормально сесть, и Тора, выдохнув, плюхнулась позади. — Сам попробуй.

— Как ты — я не умею, нечего мне об этом постоянно напоминать, — огрызнулся Райга и сжал кулаки.

— Значит, потоки в человеческом теле ты чувствуешь, а в природе — нет?

— Там другое!

Тайгон усмехнулся и, подумав, кивнул. В конце концов, он действительно не мог ощущать чужое тело так же хорошо, как природу. А для брата это было легче легкого, абсолютно интуитивно и всегда безошибочно. Однако, схожесть, все же, существовала.

— Сядь и положи руки на землю, — предложил он, расслабляясь — сестра села аккурат сзади, подперев спиной.

— Грязно, — буркнул Райга, не поворачиваясь.

— Да когда тебя это волновало? Вечно руки по локоть в крови, и то в лучшем случае, а тут земля всего лишь, — недовольно взрыкнул Тай, сверля взглядом спину брата.

Райга, что-то недовольно бурча под нос, сел на землю и положил руки перед собой.

— Пульсирует, правда? — Тай закрыл глаза, пытаясь лучше прочувствовать.

— Бьется, как сердце, но очень глубоко, — Райга поморщился, отряхнул руки о штаны и встал.

— Так не бывает, — Тай улыбнулся.

— … как много маленьких сердец, — продолжал Райга, задумчиво хмурясь. — Будто живое.

Тай удивленно вскинул брови, такое сравнение на ум ему не приходило, но оно где-то в глубине души казалось слишком точным. Безошибочным.

— Понимаешь мое замешательство? — Тайгон огляделся невидящим взором. — А еще где-то есть постоянный источник, но я не могу нормально почувствовать. Он перемещается.

— Когда для тебя все это было проблемой? — брат обернулся и сложил руки на груди. — Все ясно, как день — найди постоянный источник, потом займемся аномалией. Точнее — вы займетесь аномалией, а я уйду.

— Ну тогда нечего кидать меня и Тору, когда вздумается! Ясно ему, как день! — огрызнулся Тай, пытаясь встать. — Вечно ты думаешь только о себе.

— Ну разумеется, — Райга в пару широких шагов оказался рядом и поднял брата за грудки. — Это же я ради себя твою шкуру спасал, ради себя Торе руки зашивал, ради себя тащил вас обоих от самого храма. Вот такой вот я кумов эгоист! — шипел он, едва сдерживаясь. — Только о себе думаю, и на всех мне наплевать с Самсавеиловой горы, — разжал кулаки, и брат рухнул на Тору. Та даже не пискнула, подхватив Тая под руку.

— Добрый вечер, — раздалось за спиной.

Райга сорвал с пояса нож и обернулся мгновенно.

И замер.

Перед ним стояла паучиха. Разум упорно рисовал ее по памяти куда младше, но сходство было очевидным. Не было больше на свете пауков с глазами, как звездное небо.

— Это вы, — Райга вернул нож в ножны и поклонился в пояс. — Это объясняет, почему я не услышал шагов и не почувствовал ваше присутствие, Ева.

Она прошла мимо него, кивнула кошкам, сложившимся в поклоне, и медленно побрела в сторону реки.

— Вы ведь голодны, не так ли? — бросила через плечо и поманила за собой кивком головы.

Тайгон молча глянул на брата, тот махнул рукой и, недовольно фыркнув напоследок, все же помог ему и Торе подняться. Подождал, пока оба переведут дух, и медленно двинулся за Евой в сторону шумной реки.

Она уже ждала на голом берегу, скучающе раскачивая в руках котелок. Вдыхала носом запах реки и леса, блаженно щурилась и слабо улыбалась кончиками губ. Кто-то из кошек жадно втянул носом воздух, вторя ей, и едва не закашлялся — приятного маловато.

— Я решила, что от вас все равно нет смысла прятаться, а стирать вам память даже немного я не хочу, — она немного покачивалась на ступнях, как будто танцевала под одной ей известную песенку, и едва не мурлыкала.

— О, и многим вы стерли воспоминания? — усмехнулся Райга, бережно усаживая брата на землю.

— Я не считала, — паучиха неопределенно повела плечом. — Некоторым я стирала не все, но второй раз меня найти они не сумеют.

— От кого вы прячетесь? — убедившись, что кошки не собираются падать и вполне сносно сидят, подперев плечом друг друга, он присел рядом с Торой.

— Я бы хотела, чтобы вы собрали и развели костер, — проигнорировав вопрос, Ева подняла котелок к груди.

Хмыкнув, Райга прищелкнул пальцами, и пламя взметнулось на его ладони. Он аккуратно переложил его на землю, закрутил пальцем, заставляя разрастись до полноценного костра, и кивнул на него Еве.

— Так?

— Священный огонь не очень подходит для готовки, он уничтожает то, к чему прикасается, разве что…

— Я проконтролирую, — Райга поднял глаза и рукой указал, что все готово.

— Опасаешься? — она тепло улыбнулась и наклонила голову к плечу.

— Угадали. Я не помню, чтобы вы сами были сосредоточием силы Самсавеила. Не помню, чтобы вам подчинялась природа, а ведь рыбы в котелке сегодняшние, да и вода у вас чистейшая, вот только река вторые сутки грязная и рыбу в ней выловить трудно. И я не помню, чтобы вы не оставляли следов на земле, — с каждым его словом она все шире улыбалась и довольно щурилась. — И еще кое-что меня беспокоит, но это пока что только догадки, — хмыкнул он, обведя взглядом ее фигуру.

— Химари и Хайме хорошо тебя учили, — она понимающе кивнула. — Что за догадка тебя беспокоит? — Ева оставила котелок и, приподняв полы платья, шагнула в сторону леса.

— Вы рожали, — Райга черканул острием скальпеля ее силуэт поперек бедер и груди. — И не один раз. Может, два, может, три. Где ваши дети, Ева?

Она резко обернулась, и они встретились взглядами. Шисаи поклонился, опустив глаза в землю.

— Прошу простить, если мне нельзя этого знать, — осторожно проговорил он.

— Можно, но об этом позже, — ее голос был спокойным, но Райга все равно не стал поднимать головы. — Да и ты сам ведь давно догадался. Думай.

Тайгон с нескрываемым удовольствием протянул руки к своей тарелке и принюхался. По рыбе он скучал, а в пути приходилось перебиваться только запасами и дичью, с рекой с самого начала были проблемы. К тому же рядом с Евой становилось лучше — не так ныло тело, то ли полноценно восстанавливаясь без поисков источника, как хотел Райга, то ли просто впитывая силу Самсавеила вокруг. Тора заметно повеселела, и теперь ерзала, тарабаня хвостом по земле, в ожидании своей порции.

Ева тронула Райгу за колено и протянула сверток в холщовой ткани.

— Это?.. — он удивленно принюхался.

— Нутрия, вчерашняя. Ты ведь не ешь рыбу, — пояснила она.

Он хотел было спросить, откуда ей знать, но усмехнулся.

— Действительно, — кивок вполне мог быть расценен как благодарность.

— Ева? — окликнул ее Тай, тут же перетянув на себя все внимание. — Меня мучает вопрос — вы покидали империю или нет?

— Да, я улетала, — она положила миску с ухой себе на ноги и отвернулась в профиль. Пламя осталось играть бликами на одной половине ее лица, сильно очерчивая усталые глаза.

— Как давно вы вернулись? — Тора возилась пальцами в бульоне, раздирая рыбу по кусочкам.

— Ты почувствовала тогда, — навела на мысль Ева.

Тора запрокинула голову, припоминая день, когда ощутила необычный всплеск силы Самсавеила и перемены в мужском храме.

— Это многое объясняет, — понимающе кивнула она и снова вернулась к супу, рыбья черепушка все отказывалась разламываться. — Но не объясняет, почему от вас такой фон, будто вы сами по себе алтарь Самсавеила, и почему на вас все так реагирует. С другой стороны это ведь вы — созда… — черная ладонь в паучьей перчатке плотно закрыла рот. Тора опустила глаза, с толикой удивления наблюдая за тем, как священное пламя огибает протянутую сквозь него руку и плечо, совсем не соприкасаясь с Евой и как будто даже не причиняя ей боли — печь-то должно было сильно. Это явно не было дело рук Райги — уж он тоже удивился.

— Только не вслух, — ровным голосом проговорила Ева и, дождавшись кивка лигрицы, убрала ладонь. — Самсавеил не хочет, чтобы я знала, — пояснила она, усаживаясь обратно. Пламя сомкнулось, будто ничего и не произошло.

Тора переглянулась с братьями, задумчиво пожевала губами.

— Но вы знаете. Но он не знает, что вы знаете, — Тора потрясла головой, словно так мысли должны были лучше уложиться.

— Он боится, что я разлюблю его, — Ева поболтала рукой свою плошку и, поднеся к губам, отхлебнула. — А всем плохо, когда его что-то тревожит. Пусть думает, что его обман удался, влезть в мою голову все равно не посмеет. Зато в ваши — запросто. И достанется не мне, а вам, — она оглядела их по-над плошкой и едва различимо улыбнулась.

— А вы его любите? — с усмешкой спросил в лоб Райга. Тора тут же шикнула, Тайгон опустил уши, сделав вид, что не слушал беседу.

Но Ева просто кивнула, глядя ему в глаза.

— Как и весь «Лепрозорий». По понятным вам причинам, — она продолжала смотреть ему в глаза сквозь пламя.

— И мы, и Самсавеил — это вы, — Райга прищурился и покачал головой. — Но не сейчас.

— Не сейчас, — она наклонилась к нему и тоже прищурилась. — И я, пожалуй, не хочу продолжать этот разговор.

Райга, подумав, кивнул и, сев удобнее, принялся за нутрию в травах.

— Мы без вас умрем, — окликнула Тора Еву и выбросила через плечо обглоданный скелет.

Паучиха недоуменно вскинула брови и отвернулась от Райги к ней.

— Вы ведь единственный источник силы Самсавеила, — пояснила Тора, заметив непонимание во взгляде Евы. — Если вы покинете нас, мы умрем.

— Старый источник на месте, — насупившись, ответила Ева и кивнула в сторону гор, в сердце которых был Райский сад. — И с ним все в порядке.

— Только с вами не в порядке, — прервал ее Райга. — Вы и источник одного рода, одной природы, но ведь это силы Самсавеила, так быть не должно.

Тайгон и Тора глянули друг на друга, а затем перевели взгляд на Еву вслед за Райгой.

— Вы правда как будто алтарь, — вторила брату Тора.

— Вы не черпаете эту силу, это она от вас идет, — вторил ей Тайгон.

Созвездия в глазах Евы вспыхнули насыщенным лиловым, пламя мгновенно потухло, и в полной темноте безлунной облачной ночи остались гореть только восемь паучьих глаз.

— Сто восемь, — в абсолютной тишине проговорил Райга. — Под землей бьется сто восемь детских сердец. Вы рожали трижды.

— В Имагинем Деи больше нет необходимости, — радостно прошептала Тора, качая колыбель из паутины. — Они ведь настоящие ангелы, да?

— С восемью-то глазами? — Ева рассмеялась и махнула рукой. — Но я поняла, о чем ты. Эти смогут продолжить свой род. И больше никому не придется проходить все то, что пережили нынеживущие крылатые.

Райга задумчиво отогнул край полотна из паутины.

— Впечатляет, — хмыкнул он. — Я много слышал, как вынашивают и рожают пауки, но вижу первый раз.

Под несколькими слоями паутины дрожал плотный пузырь, внутри которого плавал эмбрион. Определить срок по ногтям было невозможно, белесый паучий панцирь кистей и ступней был совсем без них. Крылья едва пушистые, волосы почти не заметны. Райга одной рукой взвесил кокон, прикидывая примерный срок. Оставалось не меньше двух месяцев, это явно.

— Не сходится как-то, — пробурчал он, насупившись, и принялся укрывать паутину, как было.

— Не сходится что? — Ева искоса следила за его руками, готовясь в случае чего исправить кокон.

— Сроки не сходятся. Эти паучата крылатые скоро родятся, а Тора почувствовала изменения в потоках вод Самсавеила явно не полгода назад, — он поднял глаза на сестру, уточняя, правильно ли он помнит. Тора, помедлив, кивнула. — Пауки беременеют не одним и не двумя эмбрионами, а где-то под сорок. А потом одного из них вынашивают в коконе. Иногда двух. Иногда трех, но это физически колоссально тяжело.

Ева растянула новую паутину поверх крохотного стыка, который шисаи старательно приглаживал. Молчала, будто не собиралась отвечать, будто даже не слушала.

— Трижды? — без толики стестенения спросил Райга в лоб.

— Беременела? Да, — Ева кивнула и, оглядев свою работу, удовлетворенно кивнула еще раз.

— Итого по тридцать шесть эмбрионов каждый раз. Судя по коконам, разница между ними с неделю максимум. Ну не в море же вы с таким выводком были, в самом-то деле, — он посмотрел паучихе в глаза, полагая, что отвечать она не захочет.

— Думаешь, я лгу и на самом деле вернулась сюда гораздо раньше? — хмыкнула она в ответ.

— Нет. Просто сроки вынашивания с сорока недель каким-то образом существенно сократились. А питают коконы силы матери. Мало того, что эмбрионов так много, а вы одна, так еще и процесс очень ускорен. Куда вы торопитесь, Ева?

— Есть куда, — отозвалась она, опустив голову.

Тайгон осторожно подошел и, вклинившись между ними двумя, перевел внимание Евы на себя.

— Сто восемь — это очень много. Но как вы с ними справитесь? — обернувшись к брату, Тай мотнул головой, попросив его не продолжать. Слишком странно реагировало все окружающее пространство.

— Ты хочешь остаться и помочь? — Ева принялась на ощупь проверять паутину вокруг. Та пульсировала и от каждого ее прикосновения едва различимо вспыхивала.

— Если я нужен — я вернусь к вам, как помогу Торе, — Тайгон кивнул и отступил на шаг, пропуская паучиху.

— И с чем же ты собрался помогать сестре? — Ева нырнула под растяжку колыбели и двинулась к другой пещере.

Тайгон вопрошающе глянул на Тору, та, собравшись, кивнула.

— Я хотела об этом у вас и спросить.

— Спрашивай, — Ева махнула рукой, предлагая продолжить.

— Остается лепра и сама империя прокаженных. У меня сердце кровью обливается, — прошептала лигрица, семеня за паучихой. — Я знаю, что в основе Конфитеора лежат кристаллы, но остальные компоненты мне не известны.

— А рецепт утерян, запасы не бесконечны, да и лекарство со временем слабеет, — продолжила за нее Ева, и Тора тут же закивала.

— Вы ведь все знаете.

Ева усмехнулась и качнула головой.

— Тебе нужны кристаллы посильнее.

— Как яблоки в Райском саду.

— Умница. Но больше я ничего не смогу тебе подсказать.

— Где я могу найти рецепт?! — Тора оббежала ее и встала перед носом, умоляюще насупив брови.

— Рецепт утерян, — Ева, закрыв глаза, обвела головой от плеча до плеча. — Нет ни одной его записи. А я не скажу, не могу, нельзя.

— И что же мне делать? — прошептала Тора, понуро опустив голову, Ева прошла мимо.

— Создай Конфитеор заново, — бросила провидица через плечо.

— Тут нужны мозги получше моих, — скривилась Тора. — Вот хотя бы Химарины.

— Твоя мать не сможет.

— Райга? Тайгон? — кривилась Тора, обнимая себя за талию руками. — Хайме?

— Нет, — Ева замотала головой. — Ты.

— Вы так сказали потому, что вы провидица? — с надеждой в голосе спросила Тора и поспешила следом по гротам, колыбели в которых проверяла Ева.

— Я так сказала потому, что ты спросила совета, как тебе поступить, — ровно отчеканила паучиха.

— Но я правда не настолько во всем этом понимаю, я не смогу, мне сил не хватит, — заламывая руки, бубнила она.

— Значит, стань сильнее.

— Как Химари? Ясинэ?

— Боюсь, еще сильнее.

Тора, запнувшись, остановилась. Погладила себя по плечам, вжимая хаори. Закусила губу, борясь с обуревавшими эмоциями. И кивнула.

— Я придумаю. Я обязательно придумаю Конфитеор, который будет лучше, — сжала в кулаках ткань штанов, впившись когтями в ладони.

Ева улыбнулась и, поправив ворот лилового плаща, двинулась по коридорам дальше.

Тайгон тронул сестру за плечо и, наклонив ее голову, зашептал на ухо. Она кивнула, зашептала в ответ, заламывая руки. Он перехватил их и крепко сжал, заглянул в глаза, что-то вкрадчиво произнес, она закивала и ткнулась ему в плечо.

Райга, прищурившись, оглядел их и, пока они все еще были заняты обсуждением планов, побежал за Евой.

— Я все помню! — бросил он, встав у нее за спиной.

Она продолжала проверять паутину и заново протягивать некоторые нити, укрепляя плетение.

— Я знаю, что вы им обоим стерли воспоминания. Но я помню наш разговор у реки.

— Это потому, что я не трогала твою память, — Ева повела плечом и двинулась дальше, придерживая одну из нитей.

— А ведь вы говорили, что не хотите стирать нам память, — продолжал он, следуя за ней по пятам.

— И я действительно не хотела. К тому же я стерла не начисто, они вспомнят обрывки, когда это будет нужно.

— А мне что, не смогли? — он остановился и с недоверием глянул на нее, зная, что она прекрасно чувствует на себе взгляд.

— Не вижу смысла.

— А если я скажу, что я знаю, почему и вы, и Райский сад одного рода, увидите в этом смысл? — с усмешкой бросил он. Она, оставив паутину, обернулась.

— Почему я кажусь тебе такой же, как главный источник? Как алтарь? — уточнила она, хмурясь.

Райга замотал головой.

— Мне не кажется, я уверен.

Она усмехнулась, перешла к другому гроту и, оттянув паутину от земляных стен, стала что-то искать, водя рукой.

— Дело в сердце, да?

Ева медленно, будто не слушая его, достала перевязь ритуальных ножей шисаи. Следом еще одну, и еще. И еще. Каждую осторожно складывала под ноги, удерживая за тонкие паутинки, привязанные к рукоятям.

— У меня свои, — буркнул Райга, смерив их оценивающим взглядом.

— Эти чувствуют шисаи, их ровно тридцать. Пригодятся, верно? — с усмешкой спросила она, заметив, как потянулся Райга. — Отдам, но ты никому не скажешь о своих догадках.

— Потому что я все понял. Нет никакой силы Самсавеила, — помрачнев, он забрал их и осторожно поднял объемный сверток. Они оказались тяжелее, чем он рассчитывал. — Питают коконы всегда только силы матери-паучихи. Ее собственные, а не взятые откуда бы ни было. Те, что принадлежат ей по праву.

— От того, что ты назовешь ее правильно, ничего не изменится, — Ева вернула паутину на место и растянула новые нити, укрепляя своды.

— А еще вы как будто нарочно проговариваетесь, — прищурившись, произнес он.

— Да?

— Тридцать ножей, а шисаи не может быть больше тридцати трех. Но я знаю пятерых. Значит, двое из нас скоро умрут, — последнее он произнес совсем тихо, боясь, что брат и сестра услышат.

— Не так быстро, как ты боишься, — успокоила его Ева. — Не так долго, как ты ждешь.

— Они очень скоро родятся, значит, вы очень торопитесь, — кивнул он в сторону ближайшей колыбели из паутины. — У меня мало времени, — выдохнул и кинулся было к своим, прощаться. Но Ева удержала за локоть.

— Отоспись, одни сутки ничего не решат.

Он снова дернулся, в уме лихорадочно прикидывая, сколько осталось времени.

— Клянусь, твои родители умрут не раньше, чем родятся мои дети. Останься.

Помедлив, он все же кивнул.

— И помни — ни слова.

— Я шисаи, повинуюсь Вашей воле, Ева, — отозвался он, склонив голову в поклоне.

Двери тронного зала распахнулись, впуская генерала. Алиса, на ходу поправляя перевязь меча и крылатый значок на груди, прошла вдоль лиловой ковровой дорожки, стараясь ее не замарать. Сапоги были по щиколотку в грязи, пегасий хлыст все еще висел на поясе.

Остановившись на середине зала, Алиса поклонилась в пояс и, окончательно приведя себя в подобие порядка, подошла к самому трону.

Изабель сидела, закинув ногу на ногу — из-под полы длинного черного платья торчал носок сапога. Со скучающим видом подперев висок пальцем, императрица читала очередной отчет.

— У меня сегодня день аудиенций, я так погляжу. Но ты первая в таком виде, — равнодушно цокнула она и отложила документ на папку у ножек трона.

— Я из пегасни, Раун сказал, у вас окно, а потом все забито, — виновато опустив голову, отозвалась Алиса и встала по стойке смирно.

— Да, у меня кумов траур, — Изабель привстала и, расправив складки платья, принялась спускаться. — Верховный Магистр повесился в своем кабинете этой ночью.

Генерал удивленно подняла брови.

— И что теперь?

Изабель поморщилась и, поправив диадему в волосах, направилась к окну. Алиса, помедлив, пошла следом.

— Что-что — сегодня церемония прощания. Сердце под жернова и в песочные часы, тело — амфисбенам, все его вещи и документы пока что Рауну, — развела руками она и, соединив их за спиной под крыльями, глубоко вздохнула.

— Все это — стандартная процедура, но у него были обязательства, как без него дальше? Нужно назначить нового.

— А я не хочу, — Изабель подошла к окну и, опустив голову, принялась разглядывать прохаживающихся внизу охотниц. — Я хочу новую должность. Мне нужен один человек, который будет заниматься образованием моих охотниц. И другой человек, на плечи которого ляжет задача сложнее — лепра.

— Он же клялся, что улучшит Конфитеор, — непонимающе пробормотала Алиса, становясь чуть поодаль, за плечом императрицы.

— Ага. И я взяла на себя право быть первой. Вот только партию для меня случайно украл один из ангелов.

— Тот ангел, которого ты у меня просила для архиважного задания? Что с ним?

— Мгновенная смерть, — Изабель повела плечом. — Узнав об этом инциденте, Магистр и покончил с собой, собственно.

— Думаю, он понял, что ты подстроила кражу, — серьезно бросила Алиса и, заметив улыбку императрицы, уточнила. — И понял, что покушение на свою жизнь ты ему не простишь.

— Я предполагала, что Магистр захочет от меня избавиться, — Изабель кивнула. — Но все же верила, что он разберется с Конфитеором.

— И повесился он потому, что испугался расплаты, — Алиса поморщилась. — Весьма самонадеянно с его стороны. Было бы мудрее сперва давать вам настоящий Конфитеор, а только потом осторожно начинать травить. К тому же можно было догадаться, что вы не станете пробовать лекарство лично, между вами и Магистром напряженные отношения. Было очевидно, что вы подозрительно отнесетесь к любым действиям.

— О, ты говоришь как госпожа Химари, — Изабель опустила крылья и глянула через плечо.

— Пять лет обучения под руководством отравительницы и шисаи не прошли бесследно, — поклонившись в пояс, отозвалась генерал. Изабель усмехнулась одними глазами.

— Меня не волнует его покушение. Меня волнует Конфитеор. Я поручила Лиону решить вопрос с поиском человека, которому такое по зубам, но это скорее крик отчаяния.

— Необходима ли моя помощь? — предусмотрительно спросила Алиса.

— Да разве тут поможешь, — Изабель махнула рукой. — Ты вообще от Конфитеора отказалась. Я даже помню, как ангелы делали ставки, умрешь ты или нет. Пожалуй, то, что ты выжила и все еще боеспособна, заставляет их с большим уважением относиться к тебе.

— Поддерживающая терапия госпожи Химари дает свои результаты.

— Для этой вашей терапии мне придется выдать всем по амулету кошек — которых не так-то много, и склада их у меня нет; а Химари придется угробить — сколько ты сказала? — пять лет, чтобы обучить этой ее поддерживающей терапии, и то лишь тех, кто способен обучаться, а как мы с тобой знаем, таких не бывает много, — Изабель обернулась и, опершись крыльями о закрытые на задвижки окна, оглядела генерала с ног до головы.

— Боюсь, госпожа Химари на такое не согласится, даже мне пришлось провести с ней с десяток боев прежде, чем она уступила. И то лишь благодаря вашей просьбе.

— Ну знаете ли, — императрица пожала плечами и сложила руки на груди. — Но не будем об этом — ты ведь так торопилась ко мне попасть. Все сделала, верно понимаю?

— Лечение Аньель закончено, — кивнула Алиса. — Я вернула ее отцу в целости и сохранности, новую одежду и запас Конфитеора оставила в качестве компенсации и вашей благодарности, как вы и приказывали, Ваше Императорское Величество.

Изабель поморщилась.

— Ты опять меня так называешь.

— Простите, — не поднимая головы, отозвалась генерал.

— Ты всегда меня так называешь, и глазки свои чайные опускаешь, когда что-то сильно тебя тревожит. Признавайся, — она повела рукой, поторапливая.

— Меня тревожат три вещи. Нерешенная проблема моих подчиненных. Нойко. И девочка эта, Аньель, — Алиса стянула со вспотевших рук перчатки и заправила их за пояс.

— Я решаю вопрос с побегами, терпи, — отмахнулась Изабель. — Что с Аньель? Ее как-то не так встретили?

— В том-то и дело, что встретили ее вполне хорошо. Меня, как вашу представительницу, просили присоединиться к обеду, но я отказалась, — Алиса запнулась и стала поглаживать чешуйки на тыльной стороне ладони. — Однако, меня насторожили слова Берси о том, что Аньель боится возвращаться домой. И еще шрамы, которые перед отлетом мне пришлось обрабатывать. Помня наше детство, я приняла их за издержки взросления и последствия игр со сверстниками, но Мишка сказала, что так ее наказывали. Ладно, мы друг друга ненавидели и готовы были ногами до смерти забить, но это же семья, — растерянно пробормотала она. В ее представлении в семьях все должно было быть хорошо и уютно. — Она чуть седло с пегаса не сорвала, когда я ее снимала. Про то, что бледнее нее были только покойники, думаю, говорить нет смысла.

Изабель кивала, слушая как будто отрешенно.

— Я догадывалась.

— Я оставила ее там, но, как мне кажется, я нарушила обещание, которое дала Нойко.

— Какое же?

— Сделать все, чтобы она была жива и здорова.

Императрица качнула головой и принялась увлеченно поправлять швы на перчатках.

— Это все, что тревожит меня в ситуации с Аньель, — генерал поклонилась.

— Я поняла. Тогда передай Киране, что мне нужен маленьких отряд ее охотниц. Пусть проследят за этой козочкой и ее радушным кланом, — Изабель оперлась плечом о стену возле окна и прищурилась от солнечного света, падающего на лицо.

— Вы не доверяете моим ангелам? — собравшись по стойке смирно, с тревогой спросила генерал.

— Доверяю, но они слишком заметны. А мне нужно, чтобы ни одна душа не знала о слежке, — Изабель покачала пальцем. — Можешь пойти сама, если для тебя и твоей чести это имеет такое большое значение. Меня это совершенно не интересует, главное, чтобы поставленная задача была выполнена идеально.

— Спасибо, — кивнула Алиса.

— Я делаю это не ради тебя и не по твоей просьбе.

Генерал непонимающе вскинула брови, ожидая пояснений.

— Она сбежала из родного дома с Нойко. Не думаю, что ради денег — клан Коз весьма богат. И не ради Конфитеора — у Нойко его и не было, его запас так и лежит в комнате. Остается два варианта. Первый — ради трона; то, что двукрылый Лион занимает пост императора, могло дать повод многим глупым домыслам, скорее всего сразу ее отцу. Но обвинений в сторону Нойко практически не было. Второй вариант — она бежала не за чем-то, а от чего-то.

— Многие подростки сбегают, — Алиса пожала плечами. — И не только подростки.

— Не все сбегают без причины. И не все те, кто хотел бы сбежать, действительно это могут, — Изабель, нахмурившись, заглянула Алисе в глаза. — Я смогла. Исключительно благодаря твоей жертве.

— Большую часть патрулей вы тогда выкосили совсем без моей помощи.

— Ты и отряд Хильды были переломной точкой, в которой все могло пойти совсем иначе. У меня была ты — совершенно случайно, чистое везение, на которое я и рассчитывать не смела, — императрица поджала губы и замотала головой. — А у нее, я боюсь, нет никого.

— Хорошо, я немедленно отправлюсь с этим вопросом к Киране, — Алиса поклонилась и, развернувшись на пятках, собралась было уходить.

— Стой, — окликнула ее императрица. Алиса повернулась и поклонилась снова.

— Да.

— Что тебя обеспокоило в Нойко? — Изабель сложила руки на груди и глянула на генерала исподлобья.

— Он говорит, что у моря его ждет Люцифера.

В повисшей тишине было слышно, как бьется сердце генерала и как от едва заметной дрожи крылья императрицы касаются друг друга, шелестя перьями.

— Продолжай, — Изабель отвернулась к окну, укрыла себя одной парой крыльев.

— Нойко уверен, что Люцифера — его мать, и он во что бы то ли стало обязан ее найти. А еще очень зол на вас и собирается свергнуть с трона, как только воссоединится с ней, — сжав в опущенных руках перчатки, тихо проговорила Алиса.

— Кто еще знает эти его планы и домыслы? — нахмурившись, уточнила Изабель.

— Весь отряд ангелов, что был со мной. Аньель. И, что интересно, Кирана.

— Почему это «интересно»? — недоуменно спросила императрица.

— Он предложил мне примкнуть к нему и Люцифере. А еще упомянул, что то же самое предлагал Киране, когда она ловила его.

— Кира никогда его не ловила, — махнула рукой Изабель. — У нее был приказ узнать, куда он собрался.

— В любом случае…

— Я поняла, — императрица медленно кивнула. — Ты меня в чем-то подозреваешь?

Алиса осторожно провела синим раздвоенным языком по губам и, заметив на себе взгляд императрицы, мотнула головой.

— Я доверяю только своему чутью.

— Твои ангелы подозревают? — хищный взгляд голубых глаз смотрел в самую суть, в душу.

— Нет, — Алиса мотнула головой снова. — И по общению с Кирой я не думаю, что и она вас подозревает.

Изабель удовлетворенно кивнула.

— Тогда пусть все так и остается.

Раун опасливо вертел в руках трубочку письма, только что доставленную соколом. Все та же надпись «Тебе и огню» всегда сопровождавшая эти письма с моря, отчего-то теперь вызывала слишком много подозрений.

Таких писем Императрица получала порядка семи в год. И не то что бы отправитель был не известен — верховная шисаи кошачьих храмов, Химари, присылала не только письма соколиной почтой. Но только сейчас эта вечная формулировка «Тебе и огню» казалась по меньшей мере странной.

Как минимум потому, что писала весьма опасная убийца, внезапно помилованная, и то — неофициально. Отчасти потому, что письма ее Изабель читала вдумчивее остальных и сразу же писала ответ, как будто в этом была какая-то особенная важность. И как будто даже сакральность — все это было под секретом, доступ к которому имел разве что Лион, периодически присоединявшийся к переписке.

Как максимум потому, что, сколько Раун помнил Изабель, а правила она с самого его детства, эту самую Химари она ненавидела до одури. Этой же самой Химари она мстила и готова была стереть ее и всех кошек в порошок.

А теперь — эти странные письма, даже на обертке которых к Изабель шисаи обращалась на «ты». Кошачья наглость? Самоуверенность? Хамство? Шутка?

Раун осторожно поддел край письма, отклеивая. Если сделать все незаметно, Изабель и не узнает.

Она не заметит, как он предал ее. Не заметит, что он сунул нос туда, куда ему была запрещено. Не заметит, что он что-то узнал, что-то понял. Она ничего не заметит.

Но будет знать он. И помнить, что предал, когда она рассчитывала на него и понимание и принятие ее тайн.

Забавно.

Раун осторожно пригладил край обратно. Ничего не изменилось, будто так и было. «Тебе и огню». И никому больше.

— Изабель одна? — окликнул он охотниц, охранявших вход в тронный зал, и поспешил к ним.

— Только что генерал ушла, — переглянулись девушки и посторонились, пропуская фактотума.

Раун постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

— Вам письмо, — сказал он, закрывая дверь за спиной и оглядываясь.

На троне императрицы не было. Бумаги так и лежали стопкой на полу. Окно и подоконник были пусты, хотя наблюдать через него за охотницами Изабель очень любила.

— Изабель, — позвал он ее, недоуменно рассматривая каждый угол. Широкие колонны мешали обзору более чем.

— От кого на этот раз? — послышалось из ниоткуда.

Раун повертел головой, пытаясь понять, где же она.

— Сзади.

Развернулся к дверям. Изабель сидела в углу, для удобства подложив нижние крылья под себя. Вертела в руках диадему и внимательно ее рассматривала, водя пальцем по глубокой царапине, оставленной Химари когда-то очень давно.

— «Тебе и огню», — спохватившись, отозвался Раун и подошел к императрице, протягивая сверток.

Изабель, едва не подскочив, забрала из его рук письмо, быстро развернула и пробежала глазами.

— Зови Лиона, срочно. Принеси комплект моей формы, — резко сказала она и скомкала письмо в кулаке.

Раун бегло кивнул, поклонившись, и выбежал из тронного зала.

Когда Лион вошел в тронный зал, Изабель уже зашнуровывала сапоги, уперев ногу в подлокотник. Траурное платье валялось у колонны кринолином наружу, остальные вещи лежали абы как на самом троне.

— Раун сказал, что дело срочное, — недоуменно произнес Лион, подбегая ближе.

Императрица только указала рукой на измятую записку на полу и принялась за другую ногу.

— О, госпожа Химари, — хмыкнул император и, подняв, развернул письмо.

В отличие от прошлых писем, это не начиналось с детей Химари. На удивление не было ни одного упоминания Торы, что само по себе уже было странным.

Письмо начиналось с охоты. Какого-то звериного счастья и азарта хищной кошки. Убитой дичи. Которую на обратном к храму пути Химари оставила истощенному крылатому мальчишке, побоявшись, что охотиться самостоятельно он не способен. Она сетовала на то, что и разделка дичи далась тому не так-то просто, всерьез переживая за его самочувствие.

Но больше всего Химари тревожили лихорадочные сны цесаревича и странный мешочек, который он прижимал к груди во сне. Отбирать не решилась, боясь разбудить. Мало ли, как отреагирует он, увидев перед собой львицу, в любопытстве обнюхивающую что-то важное и значимое для него. Но особенно тревожило то, что в сонной лихорадке Нойко повторял имя Люциферы и звал ее мамой.

Химари прямо спрашивала, что рассказала мальчишке Бель, и как вообще он очутился кумо знает где.

К тому же, она выказывала опасения, что мальчику нужно лечение и хоть какой-то уход — даже «святые херувимы» болеют. Но если данная мера воспитательная — то это далеко зашло. С его лихорадкой он едва ли протянет до летнего празднования в округе Осьминогов, и то, если подсобить. Она обещала случайно навести цесаревича на нужные травы, большинство из которых еще не успели даже вырасти, и схроны животных, но запасы зверей к весне практически опустошены. Что до еды и воды, то с этим проблемы быть не должно было.

Если все это — не план самой Бель, то нужно что-то делать. Ежели план — то это может плохо кончиться.

И было бы лучше, если бы сама Изабель прилетела в округ Осьминога. Даже не лучше, Химари и не просила — приказывала — прилетай так быстро, как сможешь. И думай, пока летишь, что ты ему скажешь о Люцифере. Что ты готова ему рассказать. Что готова выдать на растерзание всем. Потому что рассчитывать на то, что он никому не расскажет — верх наивности.

— Тебе и огню, — прочел Лион последнюю строчку и медленно разорвал письмо пополам.

— Я полетела, — Изабель одернула камзол, отряхнулась, приводя форму в порядок. — Алису за мной следом отправь.

— Она уже улетела в округ Быка, — Лион рвал письмо на мелкие кусочки.

— Так разверни! — рявкнула Бель и дрожащими руками попыталась подвязать к поясу диадему. — Она нужна мне, и точка! — с пятого раза диадема оказалась надежно прикреплена.

— Понял, — Лион, вздохнув, кивнул. — С ней Кирана.

— Вот Кирана пусть до округа Быка и летит. Да хоть пешком идет, мне нужна только моя Ящерица, — Бель рванула к окну и принялась раскрывать его, кулаком подбивая щеколды.

— Раун? — император подошел ближе и помог открыть окно. Холодный весенний воздух тут же ударил в лицо и распахнутые крылья. — Боюсь, ему не стоит знать, что произошло между вами двумя.

Изабель тяжело сглотнула подступивший к горлу ком.

— Я не… Я не знаю, Лион, — смятенно пробормотала она и зажмурилась. — Химари права, нужно учесть и худший вариант, что правду узнают все. Я хочу, чтобы он узнал ее от меня, а не со слухов. Так будет честнее.

— Он служит тебе тринадцать лет, с того самого дня, как я порекомендовал его кандидатуру, — император приобнял Бель за локоть. — Что с ним произойдет, когда он поймет, кому служит?

Губы императрицы тронула горькая усмешка.

— Значит, так необходимо. Не поймет, не простит — так тому и быть, — собравшись, она кивнула. — Пусть летит за мной.

— Хорошо, я отправлю. Что-то или кто-то еще? — выкинув мельчайшие клочки бумаги в окно, Лион проследил взглядом за тем, как их унес ветер.

— Ты, — Изабель обняла его и, обхватив за пояс, боднула лбом в плечо. — Ты моя гавань.

— Ты — моя пристань, — он поцеловал ее в лоб и погладил по волосам. — Я полечу с Рауном. Дождись нас.

— Обязательно, — Бель забралась на подоконник и, сложив крылья, нырнула в окно. — Пожелай мне удачи!

— Удача никогда не была тебе необходима, — ветер сорвал его слова и разнес по небу. — Ведь ты — совершенство, и тебе завидует сам бог, — Лион захлопнул окно и остался в тронном зале один. Надо было успеть все как можно быстрее.

Тихо тлела нодья, изредка потрескивая. Нойко просоночно метался на постели из собственных крыльев. Его бросало в холод, и он сворачивался, подобрав ноги, и укрывался всеми сразу. Зубы все равно стучали, пальцы мерзли невыносимо, и даже тепло от костра не спасало. Его бросало в жар, и он лежал, крыльями нараспашку, и смотрел на звезды, пытаясь надышаться прохладным ночным воздухом. Изредка засыпал, чтобы потом снова проснуться. Явь от сна перестала отличаться, но он даже смирился — так было не первую ночь.

Иногда ему казалось, что кто-то ходит вокруг нодьи. Но он, просыпаясь, всякий раз не находил никого. А после даже перестал обращать на это внимание, зная, что незнакомцы у костра ему лишь снятся в болезненном бреду.

Нодья тихо зашипела, переставая гореть. Выхватила светом одинокую фигуру и практически полностью потухла. Нойко равнодушно смотрел на нее в упор, зная, что это лишь сон. Никого рядом нет.

Фигура медленно, будто крадучись, подошла к перегоревшим поленьям и, пощелкав пальцами, создала вокруг кисти лиловое пламя. Огонь перекинулся на угли и заплясал, разрастаясь до костра. Тогда Нойко смог разглядеть гостью. Именно такой он видел ее сотни раз на кладбищах. Старая серая форма охотниц лежала по крепкой фигуре, где-то даже чересчур очерчивая мышцы. Длинные русые волосы, собранные в высокий хвост, шевелились от любого порыва слабого ветерка. Огонь светом плясал по высеченному, будто мраморному, лицу — тонкому носу, резкому контуру губ, диким глазам хищной птицы. Гарпия. Фурия. Не было только крыльев, но Нойко помнил, что она их отрубила сама, так говорила когда-то Алиса.

Люцифера стояла возле костра и спокойно смотрела на Нойко. А он боялся дышать, не понимая, снится она ему или нет.

— Мам, — просипел он, с трудом поднимая тяжелую голову. — Мама?

Она встрепенулась, поняв, что он видит ее и, круто развернувшись, убежала.

— Ты снова меня бросаешь, — свернувшись в комок, прошептал он и укрылся крыльями. — Снова. Снова ты.

Каменистая почва резала стопы через истончившуюся подошву. Соленый воздух, набегавший со стороны моря, неприятно касался кожи и как будто застревал в перьях. Нойко медленно брел по пустынному полю в сторону пролеска, с трудом переводя дух после каждых ста метров. Крылья уже не держали — слишком тяжело. Волочились только неподъемной ношей, цепляясь за все подряд и сгребая всякую грязь к пяткам.

Периодически еще потряхивало, но то ли это было остаточным от пережитой болезни, то ли те травы, случайно найденные у костра поутру, были не так уж полезны. Да и случайно ли они были найдены? Не единожды. Где-то в глубине души теплилась надежда, что это была забота Люциферы.

Откашлявшись, Нойко покрепче прижал к груди мешочек с крылатой куклой. Огляделся, всматриваясь в горизонт из-под опущенных век. Море было едва видно. Скалы горного хребта, утопающего в океане, щерились острыми сколами даже отсюда. Где-то в этом краю была Люцифера, Нойко чувствовал это. Знал. Предвкушал.

В нескольких метрах от него нежилась под солнцем львица. Спокойно лежала, будто спала, положив морду на вытянутые лапы. Искоса наблюдала.

Нойко, остановившись в нескольких метрах от нее, опасливо попятился. И как вообще умудрился так поздно заметить — белая шкура на зеленой редкой траве выделялась так, что пройти мимо и не заметить невозможно.

Дикая кошка молча посмотрела на цесаревича, щуря лиловые глаза. Неспешно зевнула, продемонстрировав ряд острых зубов, и разлеглась поудобнее, прильнув к земле. Нападать не собиралась, просто следила.

Цесаревич принялся аккуратно ее обходить, не теряя из виду на всякий случай. И, оказавшись впереди нее, остановился.

Белые львицы не живут у моря. Белые львицы вообще почти не встречаются в природе. И у них однозначно не бывает лиловых глаз.

— Госпожа Химари, — прошептал он, пытаясь сопоставить воспоминания о ней с увиденным. Шисаи редко навещала Ангельский град, и то по большей части ее интересовал Райский сад, а сам Нойко всего единожды бывал в храме у моря. Зато помнил вполне.

Львица неторопливо встала, вытянула передние лапы, затем потянула задние и, тряхнув головой, направилась к Нойко. Узнавание дошло быстро — косой шрам на морде, зажившие рубцы на ребрах, поломанный хвост — сомнений быть просто не могло.

Не дойдя нескольких метров, львица остановилась и, опершись на задние лапы, поднялась уже женщиной. Львиные лапы остались теми же, поломанный хвост и уши не изменились. Белое с алым кимоно опало до земли, спрятав черные штаны, подвязанные под коленями. Перевязь катан легла под руку, ритуальные ножи — вдоль широкого пояса.

— Тебе уже лучше, Ной? — мягко спросила она, поправляя изящную заколку в прическе смоляных волос. Пряднула львиными ушами и подошла.

Нойко попятился, прекрасно помня, как дорожила общением с шисаи Изабель. А еще он прекрасно осознавал, что договориться с ней невозможно, она не Алиса и не Кирана, потратившие годы на его обучение. А сбежать — тем более. В бою нет шансов совершенно никаких. Только улететь, но крылья так ныли, что он сомневался, поднимут ли они его в небо хоть на несколько метров.

Смутное подозрение закралось в голову и услужливо подкинуло жалкие крупицы прошлого. Страшную непонятную байку о том, как мама, Люцифера, вместе с Химари мстили. Вдвоем. Они наверняка друг для друга что-то значили. Даже несмотря на то, что однажды воевали друг против друга.

— Ной? — тихо спросила она, вдруг оказавшись совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки. Бесшумно.

— Я… Все хорошо, госпожа Химари, — промямлил он, поднимая голову. Она была ниже, и смотреть ей в глаза совсем не хотелось — лучше поверх, как все ангелы на страже.

— В следующий раз я буду писать тебе инструкции к травам — ты их путаешь, — хитро прищурившись, произнесла она. Голос бархатный, будто она вот-вот перестанет говорить и замурчит. — Что ты забыл в этом краю? Совсем один.

Нойко спрятал мешочек с крылатой куклой за спиной под крыльями и медленно попятился от нее, пытаясь решить, как ему быть.

— Так это вы травы подкидывали? — торопливо бросил он, ища взглядом путь к отступлению. Он чувствовал себя птичкой-синичкой, на горле которой вот-вот сомкнутся кошачьи челюсти.

— Да, Люцифера волновалась за тебя, — Химари мягко шла на него, покачивая хвостом из стороны в сторону — из-под полы кимоно выглядывала только кисточка.

Нойко осекся и остановился, как вкопанный.

— О-откуда вы… — просипел он, разом потеряв голос. Откашлялся в кулак, прочищая горло, и посмотрел Химари в глаза. — Вы сказали — Люцифера? — не веря своим ушам, прошептал он, пытаясь унять дрожь в руках.

— Многие мамы пекутся о своих детях, твоя — не исключение, — Химари по-кошачьи наклонила голову к плечу, пряднула белыми, с каемочкой, ушами.

— Вы знаете ее? — задал он совершенно глупый вопрос, на который знал ответ, но хотел его услышать, чтобы поверить в реальность происходящего.

— Я знаю ее гораздо дольше, чем ты живешь, — скептически нахмурившись, бросила она.

— Почему она сама не помогла мне, раз знала, что я здесь? Она же знала, что я ищу ее? Не могла не знать, — Нойко сам подошел к шисаи и окружил ее крыльями, теперь боясь, что она уйдет.

— Я лучше прячусь, — уклончиво бросила она, искоса глядя на цесаревича.

— Но она ведь приходила ко мне, я же видел ее.

Шисаи коснулась его руки и поманила другой.

— Она сказала, ты должен это знать, — переступила через крылья и поспешила к пролеску.

— Должен знать что? — окликнул он ее, подбирая крылья и торопясь следом. — Вы не ответили, госпожа Химари.

— Идем, — повторила она, ускоряя шаг.

Нойко побежал, прижимая к груди заветный мешочек с куклой.

Значит, то был не сон. Она правда здесь. Правда. И она правда за него волнуется. Ждет.

Химари остановилась у первого же дерева и, дождавшись, когда Нойко подойдет, нырнула в самый лес.

Нойко услышал, как где-то заржал конь. И не придал этому значения. Как и непонятному шороху за деревьями и молодой листвой, сомкнувшейся за спиной. Но когда шисаи остановилась, это упущение показалось ему по-настоящему глупым. Фатальным.

Под деревом в белоснежных крыльях стояла императрица.

Развернувшись на пятках, он рванул от нее, но путь преградил отец. Метнулся от него — Раун по другую сторону попытался остановить. Бросился к полю — Алиса метнула нож под ноги и, выйдя из-за дерева, осталась стоять, демонстративно держа руку на рукояти меча. И ведь даже не обычный взяла — свой, извитый меч палача.

— Ты пришла мне мешать?! Опять?! — закричал Нойко, мечась по кругу загнанным зверем.

Птичка-синичка.

— Нойко, угомонись, — отозвалась императрица, отступая от дерева.

— Да почему?! — он смерил Химари взглядом, полным презрения, но та не повела и бровью.

— Ной, остановись, — Изабель примиряюще выставила перед собой руки. Цесаревич отшатнулся от нее и, поняв, что сбежать ему не дадут — встал, как вкопанный.

— Что не так, Ваше Императорское Величество? — прошипел он сквозь зубы, глядя на нее исподлобья. — Что не так с Люциферой? Почему мне нельзя к ней?

— Но в этом нет смысла, твоей Люциферы тут нет, — она развела руками, покачала головой. — Ты не найдешь ее в этом краю.

— Куда ты забрала ее?! Опять, — Нойко попятился, взглядом оценил свободное расстояние до всех. Был всего один просвет в этой ловушке — за спиной императрицы. Но стоило ему только прикинуть, как туда сбежать, из-за дерева показался Верховный шисаи — Хайме, и Нойко сдавленно простонал. Нет, выхода нет.

— Я не забирала ее, тут и не было Люциферы, — безвольно опустив руки, ответила Изабель.

— Была! — рявкнул он, вспоминая минувшую ночь. — Я сам видел, как она заставила мою потухшую нодью гореть лиловым.

Изабель и Химари переглянулись. Шисаи прищелкнула пальцами:

— Так? — ее руку до локтя объяло лиловое пламя. Она чуть стряхнула его, заставляя гореть только на ладони, и показала цесаревичу. — Со священным огнем могут справиться только шисаи.

— Но я же…

— Это я приходила к тебе ночами, — Химари замотала головой. — А травы, что ты нашел до этого, иногда могут вызывать галлюцинации. Тебе приснилось.

Шисаи сжала кулак, и огонь исчез.

Нойко досадливо простонал.

— Ты опять ее забрала, ты опять… — выл он, сжимая сквозь ткань куклу за горло.

— Я не забирала ее, — поняв, что он говорит с ней, отозвалась Изабель. — Тем более — «опять».

— Ох, не ври! — рявкнул он, смерив ее недовольным взглядом. — Это ты тогда ее в госпиталь на одиннадцать лет упрятала. Ты! Чтобы она тебя на троне заменила, а ты могла спокойненько себе кошек на кусочки резать, а из шкурок платья шить!

Императрица нахмурилась, Химари и Хайме одновременно оголили звериные клыки и прищурились. Верховный шисаи подошел ближе, оказавшись за плечом Изабель.

— Что, думала, я не умею читать? — самодовольно усмехнулся цесаревич. — Целая эпоха твоей кровавой резни, между прочим. Никто тебе об этом не напоминает, правда? — он выждал паузу и тихо добавил. — Боятся.

— История империи входила в твое обучение, — ответила Изабель, кивая. — Я не сомневалась, что ты будешь знать.

— А еще я знаю, что Люциферу ты любила до безумия. Души в ней не чаяла! Но это было до моего рождения. Так почему сейчас ты не даешь мне быть с ней? Это что, ревность? Сама, небось, к ней летаешь.

Изабель непонимающе посмотрела на Химари, а потом на Лиона, ища объяснений. Они выглядели такими же ошарашенными.

— Почему ты солгала мне? — допытывался он.

— В чем? — поморщившись, спросила Изабель.

— В том, что Люцифера жива. В том, что она моя мать, в конце концов! — едва сдерживаясь, ответил он.

— Да потому что это не так, Ной.

— Провидица сказала мне, что мама у моря, — бросил Нойко и поджал губы. — Я в архивах прочел, что во мне течет ее кровь. Значит, она и есть моя мать. Все сходится, не увиливай.

Губы Изабель нервно дернулись в усмешке.

— У Люциферы не было детей, мой мальчик, — нервно смеясь, ответила она. — И ни у какого моря она не живет. Она у Кираны стоит в кабинете ее названной сестры. А что до крови…

— Ты просто плохо ее знаешь!

— … а что до крови, то в тебе когда-то давно она действительно текла, — как будто не услышав, продолжала она. — Врачи Имагинем Деи переливали тебе ее, чтобы ты не умер.

— Но провидица…

— Она не солгала, и мама твоя действительно у моря. Но это не Люция, — императрица глубоко вздохнула. — У Люции не было детей.

— И от Лиона? — махнул он рукой в сторону императора. — Может, врачи ошиблись, и она могла…

Изабель мотнула головой.

— От Хоорса?

— Нет. У нее не было детей, Ной! Не было, слышишь? — прикрикнула она. — Совсем. Никаких. Никогда. Все ангелы бесплодны, не выдумывай сказок.

— Да тебе-то откуда знать? Ты любила ее, но не жила ее жизнью, — взвился он и, подойдя вплотную, поднял руки к ее горлу и бессильно сжал кулаки. — Ненавижу. Ни кумо ты не понимаешь, а только врешь. Врешь и врешь.

— Твоя мать из клана Осьминога. Но не Люцифера, — даже заметив жест цесаревича, Изабель только грустно вздохнула. — Выбрось эту глупую ложь из головы.

— Ты не можешь этого знать!

— Могу, — едва слышно прошептала она, нервно вертя на пальце черное кольцо. — Только я и могу.

— Не бери на себя слишком много!

Он свирепо смотрел ей в глаза. Озверело, ненавидя всем сердцем. Она сглотнула, глянула за его плечо, на Лиона и, дождавшись его поддерживающего кивка, произнесла практически по слогам:

— Это я — Люцифера.

Повисшее молчание ощущалось даже кожей — вмиг стало безумно холодно и нечем дышать. Императрица спокойно и уверенно смотрела цесаревичу в глаза, цедя слова.

— Не было у меня детей. Никогда не было.

Нойко попятился от нее, как от проклятой.

Где-то за спиной сдавленно простонал фактотум:

— Это невозможно.

Она повернулась к нему, до крови закусила губу и медленно кивнула.

— Это правда. Хоорс тогда хотел поменять нас телами, думая, что… А, — выдохнула она, — понятия не имею, о чем он думал. Задурил и меня, и ее. Может, править хотел. Может, мечты крошки Бель исполнить — тело, не знающее боли — очень завидное.

Раун попятился, слепо хватаясь за рукоять меча, но дрожащая ладонь проваливалась у пояса, цепляла крылья.

— Он нашел ритуал кошек, способный на это…

— Нет, — простонал Раун.

— Все шло по плану, — пристально глядя ему в глаза, говорила императрица. — И я должна была умереть, а крошка Бель — остаться владеть моим телом. Вот только потом пришел Самсавеил. Результат его прихода стоит у Кираны, — отчетливо проговаривая каждое слово, отвечала она. — Я выжила, но мы никому об этом не рассказали, — закончила она и поджала губы.

— Нет, — фактотум развернулся на пятках и рванул из леса. Нойко проследил за ним взглядом, не понимая, что происходит.

Свист резанул по ушам, Алиса метнулась к полю. Дождавшись позволяющего жеста императрицы, на бегу вскочила на выбежавшего пегаса и ударила его по бокам под крыльями, пуская в погоню.

Лион встал на ее место, шисаи подвинулись, продолжая держать кольцо.

— Ты ведь соврала сейчас, — пробурчал Нойко, переводя взгляд на Изабель. — Глупая театральная сценка, чтобы меня убедить? И твоя верная Алиса, бросившаяся за Рауном — тоже всего лишь фарс.

Она помотала головой.

— Но ты не можешь быть Люциферой, — продолжал он, смотря ей в глаза. — Все это может убедить какого-то фактотума, но не меня, — он поднял мешочек и показал его Изабель. — Что здесь?

— Я не могу смотреть сквозь ткань, — пожала плечами императрица.

Нойко, отступив на несколько шагов и оказавшись в центре, развязал мешочек.

— Хорошо, а это тебе знакомо? — спросил он, доставая куклу и отломанные крылья.

Лицо Изабель вытянулось, она изумленно уставилась на игрушку и потянула к ней руки.

— Э-нет, Ваш-Величество, — Нойко прижал находку к груди. — Сперва ответ.

— Кукла это. От паучихи-марионеточницы. Моя старая кукла, — опустив руки, отозвалась императрица. — Я сломала ее, и мне подарили новую.

— Это можно было сказать, всего лишь взглянув на нее, — презрительно фыркнув, бросил Нойко. — Скажи то, чего никто не может знать. Никто, кроме Люциферы.

Императрица поджала губы и, запрокинув голову, горько усмехнулась.

— Крылья сломались потому, что я упала с ней с крыши. Думала, если очень захотеть — буду летать. Я отделалась ушибами, а у нее отломались крылья, — она повела плечом, опустила голову, подняла к глазам руку. — А на предплечье у нее, — расстегнула запонки и, закатав рукав, обнажила руку. Но кроме шрамов там не было ничего. — У нее на предплечье число, которое было и остается для меня самым важным — сто восемь. Я вырезала гвоздем. А у Люциферы было такое клеймо на запястье — кошки в войну оставили. Символично, правда?

Нойко ошарашенно посмотрел на нее, не веря.

— Нет, это можно было подсмотреть.

Императрица только пожала плечами.

— Что на лодыжке?! — отчаянно крикнул он, пряча куклу обратно в мешочек.

— «Тереза», — медленно произнесла она и глубоко вздохнула.

— Кто. Такая. Тереза? — дрожащими руками завязал он мешочек и прижал к груди, вмяв в камзол крыльями.

— Мое имя. До Имагинем Деи. Так Мерур назвал, самое первое имя, которое дал клан Лошадей, я не помню, — сильно зажмурившись, ответила она.

— Кто тебе это рассказал?! — взревел Нойко, оборачиваясь. Можно было пробежать между Лионом и Химари. Можно было! Если забыть, что они оба куда опытнее и догонят вдвоем хоть по небу, хоть по лесу.

— Никто, — императрица закачала головой.

— Я не верю тебе, ты все лжешь! — кричал он и метался меж деревьями. Птица-синица.

— Ты же понимаешь, что я говорю правду, — спокойно и твердо отвечала она.

— Нет, — всхлипнул он и замотал головой. — Я не хочу в это верить. Пусть это будет не так!

— Нойко, милый…

— Ну пожалуйста! Пусть это будет не так! — кричал он, умоляюще смотря ей в глаза.

Она лишь качала головой — нет.

— Я не хочу тебя знать! — в бессилии бросил он и кинулся мимо Лиона.

— Оставь его, — резко сказала императрица, и тот посторонился, пропуская цесаревича. — Пусть идет.

Лион проводил Нойко взглядом и глубоко вздохнул.

— Не так я себе это представлял, — протянул он, подходя к императрице.

— А получилось так, — горько прошептала она, опустив голову.

— И Раун, наверное, с ума сходит, — он бережно поднял ее руку и, раскатав рукав, принялся застегивать его. Она молча отдала запонки. — Люлю, ты как?

Химари и Хайме переглянулись, тот, поняв ее без слов, в мгновение обернулся белым тигром и ушел лесом за Нойко. Шисаи же подошла к паре поближе.

— Люция? — тихо позвала она, становясь между ними третьей. — Я надеюсь, ты все так же не умеешь жалеть о своих поступках. Я считаю, это было правильным.

— Я не жалею никогда и ни о чем, — она скривилась, как от зубной боли. — Просто теперь я не знаю, что будет дальше. А может быть все, что угодно.

— И когда тебе это мешало? — рассмеялась Химари и кивнула в сторону храма на горе. — Пошли, у меня на ужин лошадиное бедро, как ты любишь, — промурлыкала она, увлекая императрицу и императора под локти за собой.

Люцифера расхохоталась.

— Уговорила. Только пусть за Нойко кто-нибудь последит, — она бросила взгляд на море и покачала головой.

— Уже! — кивнула шисаи и медленно повела их в сторону гор. — Отвлекись, ну? Справится твоя Ящерица с Вороном, не маленькая. И Хайме Нойко в обиду не даст.

— Спасибо, — слабо улыбнувшись, произнесла Люция. — Ты мой самый лучший враг.

Нойко впервые в жизни молился Самсавеилу.

Поскользнувшись на оставленных приливом водорослях, прокатился по каменистому берегу и рухнул в воду. Волны обрушились на него сверху и, будто испугавшись, отхлынули. Нойко с трудом сел, отбиваясь от неподъемных крыльев, и взмолился.

— На все воля твоя, Самсавеил, — горько шептал он, смотря на свое непрерывно дергающееся отражение. Каждая новая волна так и норовила забраться повыше по одежде, плеснуть в лицо соленых брызг. Нойко перебирал под водой гладкие камешки и, стуча зубами от холода, все повторял и повторял. — Боже, все возможно тебе.

Твердил, даже не надеясь, что его услышат.

Его и не слышали.

Опустив голову, он изо всех сил зажмурился и сдавленно простонал:

— Почему все так?

Самсавеила рядом не было. Море молчало, только лизало руки, скакало вокруг преданным щенком, пытаясь достать до лица и волос, мыкалось в крылья, со спины сыпалось галькой.

— Я просто хочу найти маму, — бессильно шептал он, вытирая глаза руками, но так только сильнее щипало. — Даже если она не Люцифера. Не легенда. Не чудовище. Я просто хочу ее хотя бы увидеть.

Свернувшись в комок, он едва не взвыл.

Волны накрыли с головой, сбив дыхание. Следующая волна ударила в крылья, как будто толкая прочь от моря.

Насилу выдохнув, Нойко поднялся. Сильный ветер поволок за мокрые крылья назад, он и не сопротивлялся.

Простуженное горло быстро отозвалось едва унятой болью, тело пробил озноб, спина заныла невыносимо. Цесаревич огляделся в поисках укрытия, но рядом были лишь покосившиеся домишки рыбаков. Где-то дальше вдоль берега виднелось прибрежное поселение. Мельком бросив на него взгляд, Нойко узнал в нем столицу округа Осьминога. На одном из фестивалей он здесь точно бывал, но не помнил почти ничего из того прошлого. Каких-то нянек-осьминожих, разве что. Тогда они его очень жаловали и возились чуть ли не круглыми сутками, пока Изабель была занята.

Стоило поторопиться, пока не началась лихорадка, и согреться как можно скорее.

Кое-как выжав на суше насквозь мокрые крылья, Нойко поплелся в сторону поселения. Сапоги мерзко чавкали морской водой, соль впитывалась в натертые ноги и жгла неимоверно. Все еще мокрые крылья, волочась по берегу, собирали всякий мусор и мелкий песок с камешками под ноги. Одежда вмиг встала колом на холодном ветру и потянула вниз. Отросшие волосы застыли сосульками, кожу стянуло. Нойко глухо закашлял, и застуженные легкие, не долеченные травами, отозвались болью.

Но цесаревич и не думал останавливаться. Где-то в глубине души слабо теплилась надежда, что с кровью Люциферы передалась и ее анальгезия, а значит вот-вот боль должна пройти. Она и не думала проходить, но сама эта мысль грела и толкала идти дальше вдоль берега к людям. Нойко никого и ничего не боялся — привилегии херувима распространялись по всей империи, разве что Изабель… Люцифера их приказала отменить. Но вряд ли она могла так поступить. Лион с его здравомыслием ей бы не позволил.

Деревянные хибарки сменились добротными домиками, у маленьких пирсов которых были привязаны лодочки. Но никого не было. Солнце садилось в туман, опустившийся на море, погружая городишко в полумрак. Где-то в глубине улочек потихоньку зажигались масляные фонари. И судя по голосам, крикам, музыке, вся жизнь была где-то внутри города, подальше от моря.

Сорвавшийся с губ стон был больше похож на хрип.

Выбрав дорогу наугад, Нойко слепо пошел по ней. Холод пробирал все тело, и сложно было отличить, виной ли тому поднявшийся ветер, насквозь мокрая одежда или болезнь. Одно Нойко понимал совершенно ясно — нужно согреться. Как можно скорее. Согреть внутренности едой и горячими напитками, тело — ванной; набравшиеся воды и соли вещи заменить на сухие и чистые. Вот только где все это найдешь одновременно? Надо с чего-то начать.

«Выпить», решил Нойко и, заприметив у центральной площади, полной народа, вывеску с бело-розовым осьминогом, поспешил туда. Люди по пути были слишком заняты выпивкой и друг другом, чтобы замечать его. Хотя кто-то украдкой вскрикивал и принимался молиться — ангелы на самом краю империи были редкостью и даже диковинкой. Наверняка херувима принимали за проявление белой горячки.

Дубовая дверь поддалась сразу, и шквал звуков обрушился на голову цесаревича. Люди пили, нестройно горланили песни, разобрать и слова в которых Нойко не мог. Осминожихи в буйстве оттенков собственных юбок и щупальцев как будто перетекали меж столов и смеялись, болтали без умолку.

— Пресвятой Самсавеил, — в полуметре от Нойко с пронзительным звоном разбилась кружка, тринадцать других девушка, все же, удержала.

Цесаревич непонимающе уставился на нее, хотел было спросить, но смог только простужено прохрипеть. Откашлялся и с удивлением уставился на незнакомку.

Розовые волосы, белые у корней, были собраны в прическу с завитками и заколоты гребнем, больше похожим на вилку. Кукольное личико с изумрудными глазами, напоминавшими глаза Аньель своими горизонтальными зрачками, смотрели с неподдельным удивлением. Белая кожа отливала перламутром, как будто специально подчеркивая выступающие ключицы и полную грудь, просившуюся из розового корсета. В обеих руках по три кружки, и как только держала. От корсета осьминожья юбка непрерывно находилась в движении, щупальцами удерживая оставшиеся кружки. Из-под нее было видно короткие полноватые ножки в розовых туфельках. И весь образ портила только осьминожья юбка из восьми щупалец, хаотично меняющая цвета от сиреневого до алого, и узоры от непонятных волн до грубых пятен.

— Ваше Величество, — раздалось совсем рядом, и Нойко повернулся на голос. Перед ним кланялась другая девушка — белоснежные волосы собраны на затылке, изящные локоны по плечам, перламутровый корсет с кружевной отделкой казался куда изящнее, а розовая юбка осьминожьих щупалец раскрывалась, будто изнутри ее распирал пышный кринолин. — Чего изволите? — заглядывая в глаза, томно произнесла она и, подойдя ближе, похлопала белыми ресницами. Ее щупальца не останавливались ни на мгновение, и Нойко с удивлением обнаружил, что она уже его потрогала, погладила и даже подтолкнула к себе.

— Выпить, — смятенно пробормотал он, пытаясь глазами отследить все восемь щупалец, руки девушка предусмотрительно опустила. — Мне нужно согреться, — пояснил он, оглядываясь. Все помещение погрузилось в полнейшую тишину. Та, первая, осьминожиха торопливо пробиралась между столиками, разнося посетителям их заказы и что-то шептала под нос — юбка ее так и продолжала пестреть разными красками, но больше ничего не выдавало нервного потрясения.

— Ценность крепких напитков при болезни преувеличена, — бархатным голосом отозвалась девушка с розовыми щупальцами. — Но я могу предложить вам нашу сауну, Ваше Величество. С нашей особенной солью даже лепра переносится лучше.

— Только не соль, — вздрогнул цесаревич.

— Как будет угодно, — покорно кивнула девушка, щупальцами подтягивая Нойко за собой.

— Хорошо, — запоздало кивнул он, осознавая, что с самого начала разговора и так идет за ней.

Ловко пробираясь между столиками, она повела его в конец помещения, а после по коридорам в совсем другое место. Нойко оставалось только удивляться масштабам постройки, он-то думал, что окажется всего лишь в скромном осьминожьем заведеньице.

Девушка щупальцем отворила одну из дверей, другим приглашая войти. Со стороны могло показаться, что руками она не умеет пользоваться вовсе, и они как будто для красоты, не более.

— Раздевайтесь тут, Ваше Величество, — указала она на резную лавочку в небольшом помещении.

Не успел Нойко заикнуться — подала полотенце, снятое с крючка.

— Ваши вещи выстирают и залатают наши лучшие прачки, вы не разочаруетесь, — ласково прошептала она, оставаясь у дверного проема.

— А?..

— Меня зовут Луана, сегодняшний вечер я проведу с Вами, — поклонилась она, и снова щупальца раскрылись пышным кринолином.

— Хорошо, — пробормотал он, расстегивая камзол и рубашку. — А…

— Вашими водными процедурами займусь тоже я, — снова поклонилась она и улыбнулась. — Что-то еще?

— Нет, пожалуй, — с трудом отлепляя ледяную рубашку от тела, он покачал головой.

— Тогда я подготовлю воду, Ваше Величество, — кивнула она и, закрыв дверь на задвижку, прошла мимо Нойко за деревянную перегородку.

Когда Нойко стянул с себя всю одежду, намертво прилипшую к телу, как вторая кожа, Луана уже вернулась. Наспех замотавшись в полотенце, Нойко удивленно осмотрел ее с головы до ног. Волосы были собраны в тугой пучок, ноги босые, вместо корсета — белая маечка, а узнавать, было ли на осьминожихе хоть что-нибудь еще, он не рискнул.

— Все готово, — поклонилась она и отступила на шаг, пропуская его. — Я подготовила большую ванну с расчетом на Ваши крылья, пожалуйста, скажите, подходит ли Вам вода.

В туманном полумраке, рассеивавшимся только под светом масляных ламп, стояла широкая деревянная ванна, от которой поднимался пар. Нойко потрогал воду — в меру горячая, и осторожно залез, оставив полотенце на бортике.

— Как вода, Ваше Величество? — уточнила Луана, вставая у него за спиной.

— Хорошо, — недоуменно втянув голову в плечи, отозвался цесаревич. — А ты разве не уйдешь?

— Нет, я помогу Вам, — девушка щупальцами что-то разложила рядом с собой, Нойко только услышал, что вещей было несколько.

Ему хотелось возразить, что он и сам разберется — Изабель с детства учила его справляться с множеством дел самому. Но и она же перед важными церемониями настаивала, чтобы его внешним видом, чистотой и порядком занимались специально обученные люди. И в этом что-то было. По крайней мере, он сам не мог вычистить крылья так, как это удавалось мовницам.

На удивление теплые щупальца легли на плечи, другие подобрали набравшиеся соли крылья.

Луана присела на бортик ванны и оглядела цесаревича с ног до головы, что-то подмечая про себя.

— С Вашего позволения я вымою Вас от соли и дорожной грязи, — начала она, намыливая щупальцами морскую губку. — Сделаю массаж с особыми маслами, чтобы полностью согреть Ваше тело и расслабить окоченевшие мышцы.

Нойко кивал, закрыв глаза. И продолжал бы кивать, не коснись щупальце его щеки. Он тут же встрепенулся и посмотрел на Луану.

— Я могу подстричь Вас и побрить, — пояснила осьминожиха, одним щупальцем накручивая отросшую челку на макушке, а другим водя по щетине.

— Хорошо, — пробормотал он, сдерживаясь, чтобы не отстраниться — ощущения от прикосновения щупалец были более чем странные.

Луана долго намывала его крылья, вычищала их, полоскала и мыла снова. При этом каким-то неведанным образом умудряясь параллельно успевать и все остальное, и сразу. Щупальца ее были везде — терли, брили, стригли, гладили, наминали. Нойко тихо млел, каждой клеточкой тела ощущая, как овладевший им холод отступает, мышцы расслабляются. Перестала болеть спина, от жаркого воздуха и масел пропал насморк и глухой кашель. Он давно не чувствовал себя настолько чистым и свободным. И даже не сразу ощутил, как щупальца скользят по телу, совсем не моя.

— Это часть водных процедур, Луана? — усмехнулся он, разматывая щупальце с бедра.

— А вы знали, куда зашли, Ваше Величество? — с легким и мягким смешком отозвалась осьминожиха, но с ноги щупальце послушно убрала.

— Я думал, это будет таверна, бар, кабак, не знаю, я не разбираюсь, — пожал он плечами, усаживаясь в ванне. — А оказалось целое банное заведение, — протянул он.

Луана рассмеялась.

— Бордель, — невозмутимо повела плечом и, поднявшись, пересела за спину Нойко.

— Вот так прикрытие! — присвистнул цесаревич, наклоняя голову — осьминожиха принялась перебирать подстриженные волосы.

— Никакого прикрытия. Со стороны моря вход в питейное. Со стороны земли — вход в парную. С третьего этажа — непосредственно девушки, но они же и здесь работают. Все законно.

— Стало быть, и ты — путана? — усмехнулся он, резко поднимая голову. Луана сидела за его спиной и смотрела на него сверху вниз, продолжая щупальцами чистить перышки и наминать плечи.

— И я, — улыбнулась она. — Но не всем по карману, поэтому чаще просто слежу за тем, как обстоят дела.

— Что в тебе такого особенного? — недоверчиво бросил Нойко и, подняв руку, намотал на палец выбившуюся из прически Луаны прядь.

— О, Вам угодно узнать?

Потянувшееся по груди щупальце Нойко успел поймать. Оно тут же присосалось к коже, Луана засмеялась.

— Угодно, — разжал он пальцы. — Только ответь сперва, на что тебе руки, ты же ими не пользуешься, — хмыкнул он и потряс рукой — щупальце держалось, прилипнув намертво.

Нежные ладони коснулись щек, мягкие пальцы провели по губам. Скользнули по ушам, шее, плечам. Каждое прикосновение было чересчур мягким, легким. Едва ощутимым, но до мурашек.

— Я понял, — хмыкнул он, расслабляясь.

Луана бережно промакивала крылья, уже изведя на них добрую стопку полотенец. Нойко терпеливо сидел на деревянном полу, подобрав ноги, и все пытался перестать довольно улыбаться.

— Вроде все, — устало пробормотала осьминожиха, обходя его спереди.

— Мне кажется, вытирая меня, ты устала больше, — с усмешкой бросил Нойко, встряхивая почти что сухими крыльями.

— Угу, — кивнула она, прося щупальцами его подняться. Еще раз оглядела, словно проверяя, со всем ли управилась.

— Что-то не так? — Нойко, не найдя рядом сухого полотенца, направился наружу, в предбанник.

— Некоторые следы пройдут через несколько дней, но Ваша рука не отмывается, — виновато прошептала она, следуя за ним.

— Ты про это? — мельком глянул он на узор на предплечье, иногда он становился почти шоколадного цвета, а иногда бледнел, как сейчас, сливаясь с кожей. — Родимое пятно, — частенько удавалось усилием воли заставить его быть ярче и отчетливее.

— Откуда оно у Вас, если не секрет? — смятенно прошептала Луана, заметив, как потемнел узор.

Нойко растерянно посмотрел на нее, даже не заметив, как она протягивает ему вещи.

— Всегда было. Изабель сказала, что я родился осьминогом, быть может, это из того детства осталось.

Луана ошарашенно глянула на него, горизонтальные зрачки округлились.

— Что не так? — забирая сменную одежду, поинтересовался он.

— У осьминогов родимые пятна всегда на предплечьях, — пробормотала она, не отрывая взгляда от темного узора.

— Я у тебя не видел, хотя вроде видел все, — насупился он, натягивая штаны.

Луана встала с ним бок о бок и приставила свою руку рядом с его. На белоснежной коже розовым проступил узорный рисунок.

Они оба недоверчиво переводили взгляд с ее руки на его и обратно.

— Прилетели, — сглотнул Нойко.

— Приплыли, — повторила за ним Луана и прихрюкнула от смеха. — Один в один.

Не успел Нойко сказать и слова, как осьминожиха крепко ухватила его за запястье и потащила за собой.

— Да погоди же ты! — попытался вырваться он, но щупальце держало крепко, а Луана неслась, сломя голову. Ему пришлось на бегу попытаться застегнуть штаны, сапоги и все остальные вещи остались в предбаннике.

Луана неслась по ступенькам, коридорам, стучала в двери и о чем-то быстро спрашивала всех попадающихся на пути осьминожих. Наконец, кто-то указал ей дорогу, и она поспешила туда, особо не церемонясь, что босой цесаревич, нахватав заноз, едва поспевал, то и дело спотыкаясь. Ее уже не беспокоил его статус, она позабыла, что ведет за собой херувима.

Коротко постучав, осьминожиха ввалилась в одну из дверей и пододвинула к себе Нойко.

— Что происходит? — попытался вставить он, но Луана не слушала.

— Ма-ам! — закричала она, щупальцем подхватив со столика колокольчик и позвонив в него.

Она трезвонила так довольно долго, нервно переступая с ноги на ногу, и недовольно цокала языком.

Наконец, из другой комнаты к ней вышла полноватая женщина.

Темные волосы были забраны наверх и заколоты гребнем, голубые осьминожьи глаза подведены, губы аккуратно накрашены. Темный наряд украшали нитки жемчуга и белая каемочка на черных щупальцах. Ног видно не было.

— Луана, что за срочность? — устало произнесла она, словно подплывая к ней. Заметив Нойко, поклонилась, как юбку раскрыв щупальца. — Рады видеть Вас, Ваше Величество, — улыбнулась она лукаво.

— Руку дай! — фыркнула осьминожка, щупальцем подтягивая Нойко вперед за руку.

Та сняла с запястья жемчужные браслеты и, закатав рукав, протянула руку черным узорным пятном кверху.

Все трое уставились на пятна, Луана приставила свою руку рядом.

— Сколько Вам полных лет, Ваше Величество? — прошептала женщина, черным щупальцем проведя по руке Нойко.

— Шестнадцать, — отозвался он, пристально вглядываясь в родимые пятна. Один в один.

— Упс, — прихрюкнула от смеха Луана. — Сходится.

— Что там у тебя сходится? — насупившись, бросил Нойко.

Луана убрала руку за спину и, наклонившись, заглянула ему в глаза снизу вверх. Повела бедрами из стороны в сторону, а будь у нее хвост — повиляла бы и им.

— Знакомься, госпожа Морана, владелица сего заведения, бывшая вассал округа Осьминога и… твоя мать, — закивала девушка, указывая рукой на женщину.

— Это какая-то шутка, — побледнев, отозвался Нойко.

— Без вариантов, родимые пятна осьминогов одинаковые в пределах одной семьи. Обычно передаются по материнской крови, так что вот, — замотала она головой, продолжая пританцовывать.

Цесаревич перевел взгляд на Морану.

— Вы правда отдали своего сына Имагинем Деи? — все еще не веря, прошептал он. — В смысле — меня. Тогда. Ну вы поняли.

Морана молча кивала и плакала.

Нойко глубоко вздохнул.

— Как-то не так я себе это представлял. А ты… — обратился он к Луане.

— Твоя родная сестра, — кивнула осьминожиха, хитро щурясь.

— Неловко вышло, — смущенно пробормотал он и закусил губу.

Куда бы Раун ни свернул, куда бы ни направился, за ним всюду по пятам ходила Алиса. Нигде не было от нее спасения. Периодически ему казалось, что она ушла, но нет — просто бесшумная походка создавала такую иллюзию. Невозможно было ничего сделать, она вклинивалась в любое дело, и на все вопросы окружающих об императрице и императоре отвечала вперед него.

Сказать, что это бесило — ничего не сказать. От нее не было никакого покоя и отдыха. Само ее присутствие давило так сильно, что крылья невольно опускались совсем не по уставу. Даже в небе опять и опять была она! И никуда не деться.

— Да что ты заладила?! — не выдержав, крикнул он и, развернувшись, направился к ней. — Ходишь и ходишь, ходишь и ходишь! — выговаривал он, глядя ей в глаза. Раньше она была его выше, но с годами эта разница становилась все менее очевидной.

— Это ради безопасности империи, — спокойно ответила она и постучала пальцем по крылатому генеральскому значку на груди.

— Ты так боишься, что я свергну Изабель? Или правильнее сказать — Люциферу? — огрызнулся он и развернулся на пятках, сильно задев ее крылом. Но Алиса только отмахнулась.

— Нет, я не хочу, чтобы ты натворил глупостей, о которых потом будешь жалеть, — пожала она плечами и пошла за ним. — Ты предашь ее, а мне тебя пытать. Я не хочу слышать твоих криков, Раун, не хочу причинять тебе боль.

Раун вскинул руки, всем своим видом показывая, что отвечать не намерен.

— Что ты собираешься делать? — не унималась генерал, буквально наступая на пятки.

— Уйди! — бросил он и махнул рукой. — Оставь меня.

— Тц! Ты же сам понимаешь, что я тебя не оставлю, — хмыкнула она и поравнялась с ним. — Что творится в твоей голове?!

Раун закрылся от нее крылом, продолжая быстро шагать по коридору.

— Ответь мне! — огрызнулась она.

Ворон остановился и повернулся к ней.

— А давай! — вдруг бросил он и шагнул на нее. Алиса прижалась спиной к стене, удивленно посмотрела на него. — Ты начинаешь.

— Начинаю что? — непонимающе уточнила она.

— Откуда такая верность Люцифере? — прищурившись, спросил он. Янтарно-желтые вороньи глаза едва не горели.

Алиса подняла брови, провела синим языком по сухим губам.

— Тринадцать лет назад ты все коридоры тюрьмы обползала, — продолжал он, подходя ближе. — Напыталась за ее бегство и погибший отряд так, что до сих пор от кошмаров ночами просыпаешься, шрамы прячешь.

В нервной судороге задергались уголки губ и глаз генерала.

— Я тебя знаю давно, но понять этого не могу. Откуда такая верность? — повторил он, искоса смотря на нее. — Ты как будто ее любишь. Как сестру, не знаю, как Кирана Хильду. Если не сильнее, — он сложил руки на груди и, насупившись, посмотрел ей в глаза.

— Тебя это не касается, — огрызнулась Алиса и привычно потянулась к ножу. Ворон этого не заметил, погрузившись в свои размышления.

— А там, у Осьминогов, — медленно начал он, вдруг осознав важную деталь, — когда она призналась, ты и бровью не повела.

Алиса презрительно фыркнула, бегло огляделась, подмечая абсолютно все вокруг. В ее голове уже было несколько планов: и как убить Рауна, и как сбежать, и как выбраться из разговора без кровопролития.

— Ты все знала с самого начала, — упавшим голосом произнес он и посмотрел ей в глаза. — Ты знала, кто она, еще тогда. Всегда знала.

— Тебя не касается, — сквозь зубы прошипела Алиса.

— Какая же ты лицемерная дрянь, — простонал Раун, отстраняясь. — Самсавеил с вами, чтоб вам в священном огне вечность гореть.

— Какая есть, — усмехнувшись, бросила генерал. — И если ты…

— Да ходи за мной, сколько хочешь, — отмахнулся Раун. — Если ты думаешь, что я из тех идиотов, что побегут всему свету рассказывать слухи — то ты ошибаешься. Мне многое нужно обдумать.

— Да уж я в мысли не лезу, — зашипела Алиса.

— Я в Райский сад. Раз ты знаешь о Люцифере, то и о нем все знаешь.

Алиса кивнула.

— Вот и чудесно. Там я смогу побыть один? — фыркнул он.

— Да, я постою у ворот, — кивнула Алиса и убрала руку с рукояти ножа.

— Вот же настырная ящерица, — пробурчал он под нос и медленно побрел по коридору в сторону выхода в катакомбы.

Изабель медленно шла по коридору, ровно смотря перед собой, но при этом контролируя все вокруг. Шлейф изумрудного платья волочился следом, и об обручи жесткого кринолина постукивали ножны. Но императрицу это, казалось, не волновало.

Охотницы, отдав честь, провожали ее взглядом.

Ангелы раскрывали крылья в приветственном жесте и опускали головы.

Случайно попавшиеся на пути советники опасливо косились на меч, но тоже вели себя совершенно обыкновенно. Интересовались цесаревичем, даже мельком отчитывались по своим округам и числу сбежавших ангелов, памятуя прошлые приказы.

Магистры, занятые детьми, тоже отчитывались по поручениям, выказывая беспокойство по поводу всех детей.

Врачи докладывали о своей работе и сокращающемуся числу больных — дети выздоравливали быстро.

Как будто никто ничего не знал. Не подозревал. Не предполагал.

Изабель остановилась у дверей тронного зала и обратилась к охотницам:

— Император уже внутри?

Они кивнули одновременно.

— И генерал с ним, — поклонившись, отозвалась одна из стражниц.

Войдя, Изабель застала Лиона на троне, крепко сжимавшего ладонями виски; и Алису у окна, разглядывающую фигурки снаружи.

— У меня чувство дежавю, — генерал провела раздвоенным языком по губам. — Мы тогда тоже втроем остались.

Изабель усмехнулась краем губ.

— Тогда? Мы втроем с самой войны. Уже много десятилетий как. И никто больше не смог это изменить, — пожала она плечами.

— Да вот не скажи, — протянул Лион, массируя виски. — Было время, когда стараниями Изабель мы были против тебя.

— Враги из вас никчемные, скажу откровенно, — рассмеялась Изабель. — Зато друзья…

— Всегда находился кто-то еще, — хмыкнула Алиса. — Кирана. Хоорс. Химари и Хайме. Раун. Даже Самсавеил и твоя любимая Ева.

— Но без них всех как-то спокойнее? — прищурившись, отозвалась императрица.

— Мне — да, — Алиса кивнула. — Для меня всегда были только вы вдвоем. А остальные приходили и уходили, из друзей становились врагами, из врагов друзьями, знакомыми или просто никем. В любом случае, все они никогда не приходили ко мне или к Лиону, а только к тебе, только за тобой, — она обернулась через плечо и оглядела императрицу. — С мечом? Я же сказала, что никто ничего не знает.

— Мне с оружием всегда спокойнее, — Изабель убрала руку с навершия меча и сняла ею диадему. — Ты уверена, что никто не знает?

— Раун ни с кем не говорил, — Алиса развернулась и, опершись бедрами о подоконник, скрестила ноги и сложила руки на груди.

— Ты что, заперла его где-то? — недоверчиво спросила императрица.

— Нет, — повела рукой генерал. — Молчание было его решением. Впрочем, он много говорил сам с собой, но в Райском саду подслушивает разве что всеслышащий Самсавеил.

— А сейчас он где? — уточнил Лион, поднимаясь с трона.

— Сидит в молельне и ждет моего возвращения — мы так условились, — пожала плечами Алиса.

Император и императрица переглянулись.

— Условились? — спросили они на два голоса.

— Да, он просил аудиенции сразу по твоему возвращению, но я сказала, что первой буду я. А из тронного зала я не смогу за ним следить, поэтому в его интересах быть паинькой и посидеть спокойно на мягенькой подушечке, вдыхая аромат ладана, — равнодушно пожала плечами. — Он в очень смятенном состоянии, я бы даже сказала — безумном. Однако за прошедшие дни, что вас не было, мы сошлись на том, что я просто делаю свою работу, а он просто не ставит мне палки в колеса. Не думаю, что в мое отсутствие он побежит всем рассказывать.

— Нет, Раун — точно нет, — замотал головой Лион. — Он и меня-то в предательстве обвинил только тогда, когда имел на руках абсолютно все карты, сейчас же у него есть только слова Люции и ничего, кроме них.

— Не думаю, что ему от этого легче, — цокнула в ответ Изабель. — Он просто не может поделиться своими терзаниями. Но терзается сам по-настоящему.

— То есть, я могу его привести? — уточнила Алиса, поведя рукой.

— Да, — императрица кивнула.

— Я понимаю, что раньше прецедентов не было, но мне стоит досмотреть его на предмет оружия? Или…

Изабель качнула рукой меч.

— Я с оружием. Снимать не собираюсь. Будет справедливо, если и он будет иметь то же право.

Лион кивнул, соглашаясь с ее мнением.

— Хорошо, никаких досмотров, — Алиса вздохнула с облегчением. — Тогда я отправлю его, а сама займусь отчетом Кираны, его совсем недавно доставили, но я была занята.

— По козе этой, Аньель? Доложишь потом, у меня плохие предчувствия, — скривилась Изабель.

— У меня тоже, — хмуро кивнула Алиса и, оттолкнувшись ногой от стены, пошла к дверям. — Или, может, мне стоит побыть здесь на время аудиенции? — остановившись, бросила она через плечо. — Или за дверью?

— Нет, не стоит, — мотнула головой императрица.

— Ты уверена, Люцифера?

— В себе? Абсолютно.

Лезвие кинжала переливалось лиловыми бликами в свете кристальной лампы. Тонкий слой маслянистого яда обволакивал его, едва не капал с самого кончика. Раун, помедлив, вернул его в ножны и положил на бедро. Такое оружие незаметно не пронесешь, но хватит даже царапины, чтобы убить кого угодно. Все-таки шисаи Химари знала толк в изощренных убийствах, ведь кинжал был ее подарком императрице. Ворон хмыкнул, найдя это символичным.

Запрокинув голову, он глубоко вдохнул мягкий дым от кадила в углу молельни, и попытался расслабиться. Мысли были подобны стае прокаженных мышей, угомонить которых можно было лишь уничтожив их всех. А успокоиться надо было, и как можно скорее. Алиса на удивление не стала врать и заранее сказала, когда императрица вернется. Правда, не уступила самую первую аудиенцию, но это только отсрочило время принятия сложного решения.

— Прости врага своего. Не можешь простить — убей, — повторил по памяти Раун слова, когда-то сказанные ему Люциферой. — Это же просто чудовищно! — вспылил он и тряхнул головой. — Чудовищно! — прошептал, прогоняя воспоминания.

Но они не исчезали. Как не исчезал и образ женщины с глазами хищной вечноголодной птицы. Она никого не прощала и не щадила. Никого. Никогда.

После войны она читала лекции в Имагинем Деи. Всего лишь один курс. Без экзаменов и заданий. Она приходила на полигон, садилась и говорила. Правду. Отвратительную правду о том, как ангелы победили кошек, не дав им забрать трон. Откровенно и честно рассказывала абсолютнейшую мерзость, без прикрас, без оправданий. В ее рассказах все было как-то прозаично. Подвиги, приписываемые ей, она никогда не отрицала, но рассказывала их с иной стороны. Безобразной, как сама лепра.

И вместе с тем, она честно признавала, что ей нравилось воевать.

Не убивать. Не уничтожать врагов. А сражаться.

Дети не видели в этом разницы, не осознавали, не задумывались и не вдавались в детали. Они только слушали, отчетливо понимая, что воевать они не хотят, что войны — это катастрофы, смердящие трупами и искалеченным судьбами.

Понимал это и Раун, что определило его судьбу. Он выбрал архив, надеясь, что ему не придется сталкиваться с такими, как Люцифера.

И ему не пришлось. Из архива его забрал к себе генерал Лион. Один из той треклятой троицы, обеспечившей ангелам победу. Но он не был таким, как она. И это было единственной причиной, почему Раун согласился.

Была ли женщина, сидящая на троне, той самой безумной Гарпией?

Вряд ли.

Даже если принять, что в кошачьей книге был ритуал на обмен телами и душами, а советник Хоорс все устроил, и это не ложь, не фантазия и не сон — пазл все равно не сходился.

Вся эта ситуация, особенно сцена с Нойко в округе Осьминога, была какой-то «слишком». Слишком это было странно. Слишком удобно.

Именно что удобно. Обуздать цесаревича и его безумные идеи можно было лишь выбив почву у него из-под ног. Для этого всего лишь нужно было знать о Гарпии больше, чем он. И разумеется, кто мог знать о Люцифере все? Абсолютно все! Только девочка, для которой Люцифера была идеалом, кумиром детства. Девочка, которой ее любимая Гарпия рассказывала истории, любые, какие попросит. А еще Хоорс, возлюбленный девочки, который воспитал Люциферу. И Лион, с которым она прошла войну бок о бок. И Алиса, Ящерица, будто веревочкой привязанная к своей драгоценной Гарпии. Архивы, любые записи. Все, что угодно. Одного щелчка пальцев для херувима достаточно, чтобы самые сокровенные тайны Люциферы ей принесли на блюдечке. А дальше оставалось только грамотно сыграть. Выдать себя за кумира, сочинить какую-то кошачью чушь с ритуалами. Все-все подтвердят ее слова, потому что единственный, кто знает правду — мертв. И, о совпадение, крылья ему сломал Лион, а голову отрубила Алиса раньше всяких допросов. Удобно. Очень. А разыграть получилось аж двоих — и Нойко, и самого Рауна.

А может, и всех? Вот совсем всех. Одна большая игра. Фарс. Обман и полнейшая ложь, настолько наглая и самоуверенная, что дыхание перехватывало.

Может, даже Лион был уверен, что на троне Люцифера. Он ведь был в нее влюблен. Война сплотила их, да и потом, после ее побега, он вел себя не как генерал, а как поддавшийся чувствам глупец. Но таким человеком, как Лион, сложно манипулировать. Разве что он не будет слеп, опьяненный своим фальшивым счастьем быть рядом с любимой Гарпией.

И даже Алиса. Особенно Алиса! В первую очередь именно она. Глупая ящерица, готовая пожертвовать всем, выплачивая долг своей спасенной жизни.

А вот Кирана точно не знала этой версии, уж она не могла вести такую двойную игру. Это просто не в ее правилах, особенно учитывая то, что именно Люция убила Хильду. Ей точно сказали, что на троне — Изабель.

Но что знали шисаи? Если учитывать, что они были врагами, а потом сдружились, то логично предположить, что и для них Изабель притворялась Люциферой. Вот только никто не знал, что между ними происходило, кроме них самих. Спросить не у кого, кроме паучонки Евы. Тоже весьма удачно. А девочка за императрицей ходила буквально по пятам, души не чая в своей «Фурии». Удобно? Именно. За маленькой деталью — обмануть шисаи, опытных обманщиков и просто кошек, жизнь которых измеряется столетиями, сложно. Поэтому она отправила их на край света, чтобы сочинять ложь приходилось только несколько раз в год, не чаще.

Но была ли женщина, сидящая на троне, действительно той самой крошкой Бель? Лебеденком, боготворившим свою драгоценную фурию?

Вряд ли.

Она больше не убивала кошек и как будто даже простила их. Исчезла ее жестокость, взрощенная из жажды мести, из шкафов пропали наряды из кошачьих шкур, кожаные корсеты больше не шились из диких львов и львиц.

Она забыла о Хоорсе, словно вычеркнула его из памяти и даже из жизни. Так, почтила прошлое, увековечив его сердце в песочных часах, и оставила пылиться в ногах у Люциферы. Она вышла замуж, наплевав на все правила и заставив совет покориться ее желанию. Она сделала не херувима императором, и никто не посмел ей перечить.

Она стала много времени уделять тренировкам. Совсем как Люция — и с ангелами, и с охотницами.

Она многие годы посвятила переустройству округов и улаживанию конфликтов, особенно между Кошками и Волками. Она умудрилась их помирить! Она уравняла охотниц и ангелов в правах. Разобралась с ресурсами для каждого округа. С вассалами, советниками. Она привела к порядку практически все, что разрушила война и она сама в годы своего юного правления.

И даже во взгляде иногда мелькали колючие искорки хищной птицы. Совсем не лебеденка.

И в речи ее часто проскакивали странные оттенки, познания, мысли и идеи. Совсем иные.

Раун поднял руки перед собой и внимательно их осмотрел, будто видел в первый раз. Черные рукава, заколотые золотыми запонками, несильно болтались на запястьях. От нервного потрясения и обдумывания всего и вся он изрядно похудел. Сказалось нервное напряжение и, пожалуй, то, что заставить себя есть он не мог.

Повернул запястья, рассматривая четырехкрылые запонки — символ вверяемой власти.

Кому он служил все эти годы?

Эта женщина не была похожа на Люциферу. Нет, он запомнил Гарпию совсем иной. Та была жестче, и ее он не мог простить за все, что она сделала после побега, за все, что она делала на войне — никого более чудовищного в своей беспощадности он не знал.

Эта женщина не была похожа и на Изабель. Она была куда взрослее лебеденка, куда мудрее, смелее, сильнее. Может, крошка Бель просто выросла? Но даже так разница была колоссальна, будто ее подменили.

Он как будто служил какой-то третьей женщине. И она нравилась ему больше них двоих. Она вызывала уважение, и все, что она делала, он считал правильным. А то, что она прислушивалась к его советам, грело душу.

— Раун?! — мысли оборвал резкий голос генерала Алисы. И тут же — топот ног по ступеням. — Императрица ждет тебя, — она спустилась в самый низ и замерла.

— Ты будешь меня досматривать и допрашивать перед аудиенцией? — тихо спросил он, прячась в пологе крыльев.

— Нет, она запретила мне это делать, — Алиса посторонилась, оставляя ему проход к лестнице.

— Хорошо.

— Кто вы?!

Изабель, стоявшая у трона, развернулась и искоса глянула на него. Не проронив и слова, она поправила кринолин платья, немного топорщившийся у одного бока из-за того, что с другого его подпирал меч в ножнах. Медленно надела диадему, поправила распущенные волосы и опустила руки. Крылья сложились как по солдатскому уставу ангелов.

Она спокойно смотрела фактотуму в глаза, а он все пытался найти в ней хоть что-то, показывающее ее состояние. Но нет. Изумрудное колье выдавало мерное дыхание. Глаза — что-то сродни равнодушию и вместе с тем хищному выжиданию. Она как будто не разобрала его слов. Или просто ждала, пока он скажет что-нибудь еще. И вот тогда она решит, что делать. Вынимать ли меч из ножен. Лишать ли полномочий. Выносить ли смертный приговор.

— Кто вы? — повторил он, подходя ближе.

Изабель развела руками.

— Кем я кажусь тебе, мой дорогой фактотум? — тихо спросила она.

— Это я и пытаюсь понять, — он пристально смотрел ей в глаза и стискивал рукоять кинжала под крыльями.

— Чем я могу помочь тебе? — она заметила его заведенную за спину руку, но не подала виду.

— Ответьте, почему с моим заступлением на пост фактотума ваша политика так изменилась? Почему вдруг вы приняли решение поменять в империи все изнутри? Упорядочить, узаконить, примирить?

— Вдруг? — она удивленно вскинула брови. — Не было никакого «вдруг», Раун. Ты должен помнить то, первое, совещание представителей всех округов. Именно тогда я изложила все по пунктам, и…

— … и положения нового порядка вы зачитывали из старых архивных документов, — закончил за нее он. — Чьи это были идеи?

— Скажи, помнишь ли ты проект, написанный одной очень известной троицей? В свое время он наделал много шума, но это ни к чему не привело, — она смотрела чуть в сторону, но не теряла из виду руки Рауна.

— Помню. Маршал, генерал и глава Охотниц составили его, но вы и совет отказались от его выполнения, посчитав. что усилия не оправдаются. Вы передумали? — осторожно спросил он, взглянув ей в глаза.

Повисшее молчание выдавало его тревогу в шорохе нервно подрагивающих крыльев, исхудавшее тело пробил болезненный озноб. От ее ответа зависело все.

— Нет, — усмехнулась она, поняв подвох.

— Я помню вас, Люцифера, другой, — отозвался он и опустил руку. — А еще я помню ваши лекции. Я помню, как вы говорили, что врагов надо прощать, но если не можешь простить — нужно убить.

— Поэтому ты принес кинжал Химари? — кивнула она на оружие. — Противоядия нет даже у самой лучшей отравительницы империи.

— Да. Я не мог простить вам лжи. И я все думал, что, кем бы вы ни были, вы все равно меня обманули. Я думал, что смогу убить.

— Я все еще жива, — губы Изабель тронула грустная улыбка.

— Я вдруг вспомнил еще одну вашу фразу, — Раун опустил кинжал, но не убрал его в ножны. — «Добро всегда побеждает. Кто победил — нарекает проигравшего злом».

Она усмехнулась и покачала головой.

— Пожалуй, впервые в жизни я соглашусь. Считать вас злом я не могу, слишком долго я вам служил, слишком много о вас знаю. Слишком разной я вас видел. И в минуты силы, и в мгновения слабости. Вы не та Люцифера, которую я считал и считаю до сих пор безумным чудовищем, — медленно говорил он, тщательно подбирая слова.

Она внимательно смотрела него, ожидая продолжения.

— Вы не та Изабель, что я помнил, которую все звали крошкой Бель. Вы не девочка в платье из кошки, замученной до смерти.

— Кто же я?

— Я не знаю, — пожал он плечами и опустил глаза в пол. — Но получается, что Люцифера. А своим выводам я привык доверять.

— Я ошиблась в тебе, мой дорогой фактотум, — вздохнула она. — Я должна была рассказать тебе правду раньше. Ты служишь мне верно, как Лион и Алиса. И, пожалуй, как Кирана. Ты ни разу меня не подвел и не предал. Даже в мелочи. Я всегда могла на тебя положиться. Ты ответственный и мудрый. Грамотный, внимательный, честный. Но я боялась, что ты оставишь меня, что не простишь, что уйдешь в тот самый момент, когда я буду больше всего в тебе нуждаться. Я должна была закончить начатое, сделать все, что в моих силах, все, что я писала в тех старых бумагах сразу после войны. А еще я не хотела, чтобы хоть кто-то знал правду кроме тех, кто при этом присутствовал.

— А я ведь часто говорил при вас, что считаю Люциферу чудовищем, фурией и дикой обезумевшей гарпией, — скривился он.

— Но ведь так оно и есть, — горько усмехнулась она. — Все это — я.

Он оказался перед ней в считанные мгновения. Изумрудное платье качнулось, поднятое порывом, локоны прически скользнули за плечи. Навершие кинжала уперлось в изумруд ожерелья.

— Возьмите, — дрогнувшим голосом произнес он. — Я хотел убить императрицу. Это покушение. Но по закону карать меня должна Алиса, как палач, но я бы хотел, чтобы это были вы. Так мне кажется честнее. Уж лучше я умру от вашей руки. Такие сомнения в своем правителе недопустимы. Я позволил себе лишнее. Я обязан служить, а не мучиться нормами морали и воспоминаниями, — тараторил он, словно обезумев.

— Ты имеешь полное право на свои мысли и сомнения, — Люцифера даже не потянулась к кинжалу, продолжая смотреть на Рауна в упор. — Есть ли еще что-то, что терзает тебя?

— Нет, — смятенно прошептал он. — Я знаю, что вы Люцифера. Теперь у меня нет сомнений. Но в моей голове Люцифер две. Та, которая учила меня. И та, которой я служу.

Раун разжал пальцы, и кинжал выпал.

Императрица подхватила его и опустила у бедра.

— Тогда все остается по-старому.

Губы ворона тронула горькая усмешка.

— Нет, моя императрица, — выдохнул он и покачал головой, — Люцифера, по-старому уже не будет никогда. Простите.

— Как понимать твои слова? — она нахмурилась, наклонила голову к плечу.

— Разве вы не станете меня карать за покушение?

— Нет. Я понимаю твою боль. Но следующего раза не будет. Такое прощают лишь однажды.

— Я понимаю. И благодарю вас, — он дождался ее кивка и, развернувшись, медленно побрел к выходу из тронного зала. Крылья черным шлейфом волочились за ним. — Мне нужно время, чтобы все обдумать и разобраться в себе, если позволите.

— Я буду ждать твоего возвращения, — она подняла кинжал перед собой и провела по клинку пальцем. Маслянистый яд оставил на перчатке темный след. — Ты нужен мне. Ты, Лион, Алиса, Кирана, Химари и Хайме. Без вас я не выдержу — я не железная.

Когда Раун вышел, из-за колонны показался император.

— Без меня, говоришь, не выдержишь? А я — выдержу?! — рявкнул он. — Я тут чуть с ума не сошел с твоими фокусами!

Она молча стояла, сильно зажмурив глаза, и покачивала кинжал в опущенной руке.

— А если бы и впрямь убил?! — продолжал Лион. — Ты думаешь, я бы успел?!

Императрица повернула голову к окну, будто не слышала.

— Подпускать его так близко, да еще и с этим кумовым кинжалом Химари! — кричал он, подходя к ней. — Ты в своем уме, Люция?!

Люцифера поморщилась — прекрасно знала, что Раун не убьет. Не сможет. Опыт никогда не врал. Но вместо объяснений, она только ответила:

— Ты бы успел, это же ты.

Лион забрал кинжал из ее рук и положил у ножек трона.

— Хорошо, что разговор так закончился, — успокоившись, отозвался он и, подумав, снял с нее и перчатки в пятнах яда. — Твой фактотум наверное чуть с ума не сошел, когда все это обдумывал. А может и сошел.

Императрица тяжело вздохнула. Лион поправил ее волосы и выбившиеся из крыльев перья.

— Я бы на его месте точно обезумел, если бы так сомневался в том, кто передо мной.

— Я Люцифера, — просипела она, опуская голову. — А вы меня с ума сводите тем, что я могу быть Бель.

— Я знаю, Люлю, — он обнял ее, прижав к себе. — Твой кошмар не стал реальностью, не думай об этом.

Но она все равно думала.

— Я боюсь, что я на самом деле — она. И не было никакого ритуала. Ничего этого не было, а я просто так любила свою Люциферу, свою дикую гарпию, что окончательно тронулась умом и в приступе очередной безумной истерики решила, что я — это она, — пробормотала она, сжимая в кулаках его рыжие перья.

— Но у тебя есть воспоминания, их не подделаешь.

— У меня есть воспоминания и о жизни Изабель и о жизни Люциферы. Одновременно, — смятенно прошептала она, прижимаясь щекой к плечу Лиона. — Я как будто помню себя и той, и другой. Осознаю себя Люциферой, но воспоминания принадлежат обеим.

— Не важно, как тебя зовут на самом деле. Не важно, кем ты себя считаешь и что из воспоминаний принимаешь за истину твоей собственной жизни. Важно то, что ты делаешь, — он гладил ее по волосам, успокаивая. — Что для тебя хорошо, а что плохо. К чему ты идешь. Чего добиваешься. Что для тебя ценно. Ты — императрица, моя супруга, мать Нойко.

— Я так устала, я не гожусь на эту роль, — простонала она, снимая диадему об его плечо. Та соскользнула и упала. Отскочила от пола и покатилась к окну.

Император и императрица проводили ее взглядом.

— Ты знаешь, — задумчиво протянул Лион, — если ты действительно больше не можешь, то стоит кое-что попробовать.

Отстранившись, она непонимающе посмотрела на него.

— Среди ангелов есть одна интересная девушка, талантливая, умная, смелая — такая как раз нужна империи, — кивал он, пряча от нее глаза. — Давай отдадим ее ангелам Имагинем Деи?

— Зачем? — смятенно пробормотала она.

— Они сделают все, чтобы вырастить ей вторую пару крыльев. Она станет херувимом и сможет занять твое место, — серьезно глянул на нее Лион.

— Не смешно! — она ударила его в колено.

Лион расхохотался и прижал ее к себе, игнорируя сильную боль в ноге и трепыхающиеся крылья Люции.

— Я пошутил, ну что ты! Мы не будем повторять за Хоорсом и Бель, мы с тобой ведь знаем, чем это закончилось.

Она недовольно выдохнула и он прижал ее сильнее, обнимая.

— Но идей у меня больше нет, значит, ты со всем справишься.

Императрица простонала и, положив подбородок Лиону на плечо, бессильно повисла на нем.

— Если дашь слабину — мы подхватим. И никогда тебя не бросим, даже если уже однажды все мы сделали так. Этого не повторится, доверься нам. Ведь мы верим тебе и верим в тебя.

— Я попробую, — пробормотала она, отстраняясь и выпутываясь из объятий. — Кто-то же должен со всем этим справиться.

Она подошла к укатившейся диадеме и снова надела ее на голову.

— Кто, если не Люцифера? — горько прошептала она самой себе.

Алиса опустила зачитанный доклад Кираны и встала навытяжку, дожидаясь решения Люциферы и Лиона. Как она и предполагала, глупый побег Аньель и Нойко принес с собой только боль. Принудительная голодовка сменилась воспитательными плетьми, молитвами Самсавеилу без сна и отдыха, и вышиванием приданого. Кирана писала по регламенту, строго и коротко, но сквозь строки было понятно, что ей неприятно ее задание. Как Магистр, выучивший не одно поколение охотниц и ангелов, она была искренне возмущена происходящим и просила либо отдать новый приказ, либо вернуть ее с задания. Алиса прекрасно понимала, почему на самом деле главе охотниц было так больно — Аньель внешне была почти точная копия маленькой Хильды, но особенно — голос, поразительное сходство, даже слишком. Она была немыслимо похожа, не считая теперь безжизненных глаз и отчаянных слез, которые травили душу Киры больше всего на свете.

— Я не хотела, чтобы Кирана встречалась с Аньель, — выдохнула, наконец, императрица. — Я рассчитывала, что она просто отправит охотниц, но не пойдет сама. Та коза как Хильда, да? Я почти ее не помню.

— Хуже, — поморщилась Алиса. — Я как-то забирала ящик с аптечками для своего отряда. После ночной тренировки. И я слышала, как Аньель плачет.

— И?

— Мы с Кирой и Хильдой были в Имагинем Деи вместе. Я знаю их не только как охотниц, но больше как тех девчонок, воющих от боли и отчаяния. Я помню наши крики, я помню наши слезы.

— Настолько похожи? Аньель коза, Кира с Хильдой были из оленей, внешне разница есть, еще какая. Охотницы от остальных вообще разительно отличаются — ни тебе копыт, ни второй пары ушей, ни рогов, — Люцифера задумчиво закусила губу.

— Настолько, Люция, настолько. Я думала, мне снится, когда впервые услышала. Я действительно решила, что это Хильда. И только когда дошла до палаты — поняла, что ошиблась. У них очень похожая мимика, жесты. Но голос — вне всяких сомнений, — Алиса покачала головой.

Лион горько усмехнулся:

— И теперь Кира, слыша, как плачет Аньель, не может отделаться от чувства, что это плачет ее Хильда. Это рвет ей сердце.

— Я думала, ее сердце давно мертво, — угрюмо прошептала императрица. — Лет тринадцать как — с тех пор, как я убила Хильду.

Лион, прищурившись, посмотрела на Люцию.

— А ты представь, что слышишь голос Евы. Видишь ее улыбку, смеющиеся глаза, — тихо прошептал он, не сводя с нее глаз. — Но это не твоя любимая Ева, а просто кто-то, очень на нее похожий. Так сильно, что если закрыть глаза и просто слушать — тебе будет казаться, что это она и есть.

Императрица опустила лицо в ладони.

— Я поняла, — пробормотала она. — Возвращай Киру немедленно.

— А задание? — мгновенно отозвалась Алиса, поняв, что обращаются к ней.

— Продолжается, но уже без нее. Никакого рукоприкладства и голодовок, если эти два пункта будут нарушены — я разрешаю моим именем приказать главе клана принять меры. Иначе меры приму уже я, — глянув поверх пальцев, отчеканила слова императрица.

Алиса поклонилась.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — сложила документ и прижала к себе. — Прошу уточнения — этот приказ охотницам должна озвучить я лично?

— Нет, этот приказ отдает Кирана, — мотнула головой императрица. — Аньель из дома не забирать, но я не для этого столько ее лечила в госпитале, чтобы какие-то идиоты угрожали ее здоровью.

— Поняла, — кивнула Алиса и, развернувшись на пятках, поспешила на выход.

Когда дверь за ней закрылась, Лион негромко цокнул под нос.

— Это не сможет продлиться долго. Ты влезаешь в порядки всего клана.

— И что? — недовольно насупилась Люцифера.

— Безусловно, ты херувим и императрица, ты повелеваешь всем. Но это личные дела, семейные, — поморщился он. — Понимаешь? Это очень деликатный вопрос, а ты как топором рубишь, — повел он рукой, пытаясь передать свои опасения.

— Я понимаю, — грустно вздохнув, отозвалась она. — Поэтому я бы хотела узнать мнение того из нас всех, кто провел с этой Аньель больше времени.

— Он не станет с тобой говорить, — Лион махнул рукой, показывая, что это неоспоримый факт. — Ни за что, не сейчас точно, не тешь себя иллюзией.

— У императоров длинные руки, — прищурившись, ответила она.

— Я нужен? — хмыкнул он.

— Ты всегда мне нужен, — тепло улыбнулась она. — Но здесь остается Раун, и он все еще не пришел в себя окончательно. К тому же вернется Кирана, состояние которой из-за задания с Аньель тоже не из лучших.

— Понял — проследить, чтобы не случилось катастрофы, — кивнул Лион. — Ты одна?

— Возьму Алису, а там еще будут Кот с Кошкой, не пропаду.

— Буду ждать возвращения, — Лион отстранился от подоконника и, пройдя мимо императрицы, ненадолго взял ее за руку. — Ты — моя гавань.

— Ты — моя пристань, — кивнула она и грустно поджала губы. — Я что-нибудь придумаю с этой Аньель. Я не могу ее оставить. Хильда или нет, мне она напомнила меня и мои многочисленные побеги.

— Только ты была сильнее.

— Отнюдь. Мне просто было, к кому бежать, зачем или ради чего. Ваше спасение, победа в войне или месть — сильные стимулы. У нее их нет. Ничего нет.

— Ты опять?! — гневно воскликнула Луана и, поднырнув, мигом оказалась возле пирса.

Нойко не отозвался, а только закрылся от нее крыльями, да поплотнее.

— Давай выкидывай эту твою Аньель из головы, достал уже! — девушка принялась колотить по перьям снаружи. — Если так неймется — крылья в руки и деру отсюда! — кричала она. — Переживает он, видите ли!

Нойко только сильнее наклонял голову, закрывал руками уши, лишь бы не слышать пронзительного голоса сестры.

— Ты невыносим! — рявкнула она и, внезапно для Нойко, ухватила его щупальцем за лодыжку и дернула с пирса в море.

Оттолкнувшись ногами от дна, он выплыл и, положив руки на бортик пирса, попытался забраться обратно. Но Луана была настырна — схватила щупальцем за крыло и потянула на себя.

— Сдался тебе пирс! Сдалась тебе эта коза! Про Люциферу еще свою кумову вспомни! — шипела она, оттягивая его с крепко сколоченных досок уже четырьмя щупальцами.

Сопротивляться осьминожихе у цесаревича не было сил — руки и так соскальзывали с пирса, да и крылья ныли — она запросто могла их сломать, так усердствуя.

— Тебе что, море вдруг не нравится?! — фыркнула она, щупальцами отлепляя его пальцы. Нойко ухнул в воду, но она подхватила и не дала пойти ко дну.

— Нравится, — выдавил из себя Нойко, отплевывая соленую воду. — Но я не умею плавать!

Луану было этим не унять, она с упрямством ослицы схватила его щупальцами у оснований крыльев и потащила за собой в открытое море.

— Не умеет он! — негодовала она, с трудом держась на плаву — слишком тяжел был цесаревич, слишком неуклюж в воде. Да и за прошедшие часы — слишком невыносим.

— Не отпускай! — закричал Нойко, поняв, что щупальца отцепляются от крыльев. Обратно их было не прилепить никак — Луана контролировала их сама.

— Ишь чего! Так ты не научишься плавать! — фыркнула она и, резко нырнув, отплыла.

Пока Нойко барахтался в воде, пытаясь хоть ногами, хоть крыльями достать до дна, она плавала вокруг него, но так, чтобы он не дотянулся.

— Ты осьминог, Ной! Ты должен уметь плавать! Это твоя стихия!

Где-то на грани осознания Нойко понимал, что она права. Море вызывало у него необъяснимый восторг. Он готов был сидеть возле него сутками напролет и ни о чем не думать. Пытаться ни о чем не думать.

Море было разным. И безмерно спокойным, утешающе тихим — словно ласковый зверь. Лизало руки, щекотало пятки, танцевало на берегу. И тоскливым, особенно по вечерам, растворяя в себе солнце. Оно путалось соленым ветром в волосах, задувало в голову печальные мысли об Аньель и Люцифере. Отрезвляло, бросая в лицо соленые брызги. Оно озверело рычало и сбивало с ног. Колючими брызгами царапало руки, будто огрызалось.

Шумело.

Бурлило.

Трещало и громыхало.

Звало.

Будто родное, самое близкое. Травило раны и зализывало их. Манило к себе и отталкивало ветром в крылья. Но неизменно оно овладевало его душой все сильнее с каждым днем.

А сейчас — и телом. Крылья бессильно бились по волнам, Нойко захлебывался, пытаясь дышать.

Его злила собственная беспомощность. Ах эти кумовы крылья! Не будь их, он был бы свободен!

В первый раз мысль отрубить их показалась заманчивой — ведь Люцифера смогла! И он по привычке принялся обдумывать это, памятуя, что он ее сын. Но реальность напомнила, что пережить такую боль у него нет шансов, в отличие от нее. И четыре крыла — не два, такая потеря крови наверняка станет фатальной.

Вот только это были не щупальца Луаны — плавать с ними было невозможно, они не промокали насквозь, и, полные воздуха, тянулись к поверхности, переворачивая цесаревича в воду лицом.

— Ты безнадежен! — поняв, что еще немного, и Нойко захлебнется, Луана выпрямила его, придержав в воде ровно. Это стоило ей многих усилий, и она не стала об этом молчать. — Надоел! Я вымоталась с тобой, а толку никакого.

— Просто ты не учишь! — огрызнулся Нойко.

— Нет, проблема только в тебе. Меня еще дитем в море со скалы скинули. И я доплыла домой! А ты… — она недовольно поморщилась и потянула брата за крыло к берегу.

— Это ты плохой учитель, — хмыкнул Нойко.

Луана обернулась и погрозила щупальцем.

— Будешь много вякать — и тебя со скалы сброшу!

— Я полечу, — едва не рассмеявшись, ответил Нойко.

Луана глубоко вздохнула. Щупальца налились черно-алым от гнева.

— Я тебе крылышки переломаю и свяжу к Самсавеиловой бабушке! — зашипела она и, поднырнув, поплыла к морю, оставив Нойко. Обернулась только, — Плыви давай, умник!

Но Нойко не плыл, снова захлебываясь в волнах.

Ему было до слез обидно. Когда он учился летать, с ним была только Изабель. Люцифера. И какой бы ужасной она ни была, изо дня в день она летала с ним снова и снова. Прикладывала кучу усилий, показывая ему одно и то же, помогая управлять всеми крыльями, заставляя уметь пользоваться четырьмя, а не верхними двумя. Она была резкой, то терпеливой. Усложняла тренировки, летала наперегонки по самым тяжелым воздушным путям. Даже если сдавался он, решив, что ничего не выйдет — не сдавалась она.

Сейчас он был уверен, что и плавать она бы его научила.

— Бесишь! — раздалось у самого уха. И Нойко понял, что уже не барахтается.

Луана поволокла его за собой за одно из крыльев.

— Какой же ты никчемный! — бурчала она.

— Прекращай, Лу! А то я тебя со скалы на землю скину и буду ждать, когда ты полетишь! — огрызнулся он. И рассчитывал было продолжить перебранку, но осьминожиха замолчала и дотолкала его к берегу.

Когда он забрался на пирс и, лежа на нем, смог перевести дух, Луана подошла с полотенцем.

— Давай сушись и пойдем домой, — спокойно произнесла она.

— Лу? Тебя будто подменили, — Нойко забрал полотенце и вытер им волосы и лицо. Вещи все равно менять.

— Ты прав, пожалуй, — приобняв себя за плечи, шмыгнула она носом. — Это у тебя крылья, а у меня щупальца. Тебе — небо, мне — море. Ты в воде не поплывешь. Я в небе не полетаю. Все правильно. А я почему-то решила, что ты научишься. Но ты не осьминог уже много лет как. Извини.

— Все хорошо, Лу, — Нойко улыбнулся и, подвинувшись, уступил ей место возле себя.

Она села рядом, распластав полноватые щупальца.

— В воде казались меньше, — заметил цесаревич.

Луана похлопала по ним рукой. Они, будто желе, затряслись.

— Внутри вода, мне же на суше ходить долго, я без нее умру, — грустно улыбнулась она.

— Прям внутри? — удивленно отозвался Нойко, поднимая одно из щупалец к себе на колени. Тяжелое.

— Ну не прям, там под воду специальное место есть, много, — пожала она плечами.

— Здорово, — кивнул он, возвращая щупальце. — Я бы наверно смешно с ними смотрелся.

Луана, прищурившись, оглядела его с ног до крыльев, прикидывая образ. Коротко прихрюкнула.

— Ага!

— Мне — крылья и небо, тебе — щупальца и море, — кивнул он.

— О, я бы хотела полететь! — Луана подняла голову, подставляя лицо морскому ветру и сладко улыбнулась. — Ветер прекрасен! Небо великолепно.

— Покатать? — Нойко толкнул ее локтем в бок. — Как высохну — куда хочешь донесу по небу, ты только воды с собой возьми побольше.

— Правда? — она с надеждой посмотрела на него.

— Ага, хоть завтра.

— Отлично! Всегда мечтала, — прихрюкнула от смеха Луана. — Я так люблю небо. Как ты — море, наверное.

— Только ты меня уже по нему покатала, хватит, — поморщился Нойко. — Я как-нибудь обойдусь, — и отвернулся, пряча от нее глаза.

— Не обойдешься, — Лу тронула его за руку, притянула щупальцем и, взяв вторую руку, положила обе себе на колени. — Ты ведь хочешь в море, оно тебе нравится, оно зовет тебя.

— И что с того?

— Я дорогая путана, — Луана пожала плечами. — И еще у меня есть немного сбережений. Все равно тут тратить почти не на что, у меня все есть.

— К чему ты клонишь, Лу? — Нойко подозрительно прищурился.

— Я куплю тебе лодку! И покажу море!

— Ты не обязана, — смятенно пробормотал он. — Да и я херувим, я бы мог сам…

— Я хочу купить тебе лодку! — насупилась Луана. — Это подарок, с ними не спорят, а покорно принимают! А ты вот начинаешь нести бред. Нет бы кинуться мне на шею! Ах, Лу! Как же ты прекрасна и изумительна! Ах, спасибо, Лу! Я тебе по часы жизни обязан! — театрально приложив свернутое щупальце к груди, воскликнула она. — А ты!

Нойко засмеялся.

— Ну-ка падай ниц! — фыркнула она.

— В воду?!

— А то! Я — твоя Лу! Самая лучшая сестра на свете! Цени это.

Насмеявшись вдоволь, Нойко столкнул Луану в воду. И когда она скрылась под волной, его смех пропал. Иногда она напоминала ему Аньель. Хотелось бесить ее побольше, чтобы снова слышать знакомое возмущение. Но для Лу такое поведение было скорее исключением, редким проявлением негодования и обиды — от безуспешных попыток Нойко плавать, от невозможности показать какие-то особенные красивые места в море, под водой. Для Аньель же в этом и состоял ее характер, по крайней мере, ему так казалось.

— Опять о ней думаешь? — вынырнув ему на колени, спросила Луана. На лице больше не было самодовольной улыбки. — Может, слетаем? Где там она должна быть?

— Алиса прислала письмо, что она дома, — Нойко повел крылом.

— Ну так в чем дело? Это очень далеко, что ли? Слетай без меня, — Лу положила голову ему на ногу.

— Ей там будет лучше, не стоит, я не полечу, — он замотал головой.

— Тогда пошли сушиться. А завтра ты пообещал меня покатать по небу.

— Да, Лу, обязательно, — улыбнулся он и погладил ее по мокрым волосам, убирая их с лица.

— Сидишь? — окликнула Луана Нойко. — Весла держишь крепко?

— Да! — отозвался он, вертя головой, но осьминожиху было не видно.

— Тогда вперед! — отозвалась она, толкая лодочку между других таких же. — В открытое море доведу, дальше сам.

Нойко послушно кивал, прижимая весла к себе — потерять боялся.

Луана, ловко маневрируя щупальцами, в несколько толчков вынесла лодочку подальше от скопища рыбацких суденышек, уже вернувшихся в утреннего улова, и оставила.

— Так, Ной, грести у тебя получается, так что плыви за мной, — кивнула она, похлопав щупальцем по боку лодки.

— Только ты плаваешь быстрее, не торопись так, — хмыкнул Нойко, опуская весла в воду.

— Тю! У нас полно времени. Еще закат на ступеньках кошачьего храма встречать! — фыркнула она и, поднырнув, оказалась перед носом лодки. — Сперва давай кладбище покажу, это красиво!

Нойко передернуло при мысли, что он снова увидит Люциферу, но отказаться он не мог. Не хотел даже, решив, что должен это принять, обязан смириться.

И он поплыл за ней, налегая на весла. Угнаться действительно было сложно, он и не пытался. Она толчками выплывала то возле одного борта, то возле другого, зигзагами петляя перед ним и под лодкой.

Полуденное солнце не по-весеннему припекало, Нойко тяжело было привыкнуть, что лето здесь наступало гораздо раньше, чем в горах ангелов. Теплая вода и палящие лучи сбивали с толку. Укрыв голову крыльями, он старался ухватить взглядом как можно больше.

Изредка, когда он уставал, Луана подтягивала его за собой, ухватив щупальцем нос лодки. Но неизменно вела из бухты за пределы круга острова. С правого боку показался кошачий храм Самсавеила высоко-высоко на горе, лиловые крыши засверкали на солнце.

— Вот-вот! Слева! — Луана остановила лодочку и, дернув Нойко за крыло, указала на скалу, возвышавшуюся над другим берегом.

Прямо в горе были высечены фигуры. Шестикрылый ангел обнимал девушку, баюкающую крылатое дитя. У их ног ровными рядами на вырубленных в скале полках стояли песочные часы. Море билось о скалу, как будто стремясь накрыть высеченные статуи с головой, с крыльями, поглотив в себе.

— Это… — пробормотал Нойко, как завороженный разглядывая их.

— Самсавеил и его возлюбленная. Никто не знает, как ее зовут. Я даже ангелов спрашивала — они не говорят, кто с ним, — пожала плечами Луана и, взобравшись на бортик лодки, села, сложив ногу на ногу.

— Я знаю, — прошептал Нойко. — Это Ева.

— А ребенок? — Лу подняла голову, пытаясь отыскать ответ в глазах цесаревича.

— Не знаю, первый ангел? — предположил он. — Правда не знаю, я не спрашивал.

— Жаль, — осьминожиха разочарованно вздохнула. — Но кто-то наверняка знает, как звали этого мальчика или девочку, — кивнула она, накручивая на щупальце белую прядь волос. — Может, когда-нибудь и я узнаю.

— Может, — медленно кивнул Нойко, не сводя взгляда с фигур. — Море так бьется, — пробормотал он, смотря, как волны набегают и поднимаются как можно выше по скале.

— Плачет по ним, — протянула Луана.

— Да ну…

— За столько веков оно должно было размыть их и каменные часы вместе с ними. Мы ставим мертвых снова и снова, а море не смывает ни миллиметра, — пожала она плечами.

— Странно как-то, — недоверчиво поморщился Ной. Но спорить не мог — море кидалось на статуи, а они были будто только вчера высечены в камне.

Он все разглядывал их и пурпурные часы, на которые море старательно нагоняло волны. И боялся даже пошевелиться.

Наконец, встрепенувшись, он бросил взгляд на лиловый, как песок в часах смерти, огонек чуть поодаль от высеченного кладбища.

— Это у вас там кого отдельно так похоронили? Да еще далеко так, — спросил он, хватаясь за весла.

— Стой! — неожиданно закричала Луана и схватила его за руку. — Не плыви туда!

— Это еще почему? — недоумевающе обратился он к ней, но весла не выпустил.

— Не надо, там опасно, — едва не заикаясь, пробормотала она.

— Ты просто можешь сказать, что там?! Я вижу только как будто пламя лиловое, это что? — спросил он, перехватывая щупальца с запястий.

— Да был тут у нас один… — поморщившись, отозвалась Луана. — Там, в общем, к скале труп одной русалки прибило.

— И вы решили так ее похоронить? — Нойко наклонился, недоверчиво заглядывая Лу в глаза.

— Да ничего мы не решили! — огрызнулась она. — Да и было кого хоронить, путана какая-то!

— Сама путана.

— Да я и в часы-то не хочу, — хмыкнула она. — За такую выслугу почета никакого.

— А с этой путаной-то что? — Нойко указал рукой на лиловый огонь, призывая к ответу.

— А это Лигейя. Любил ее тут один, — поморщившись, бросила Луана. — Кому-то это не нравилась. Да ладно, многим не нравилось. Ее убили, ему супа из нее налили.

— Жестоко, — пробормотал Ной.

— Чушь. Он за этот супец весь бордель к кумо Самсавеиловым спалил, мама восстанавливала, она тогда еще вассалом была. А ее из-за этого с поста сняли, — Лу едва не плакала, только сильнее сжимая щупальцами бортик лодочки. — Из-за какой-то рыбы! Убить столько людей! Он монстр, просто чудовище без сердца. Знаешь, сколько там девчонок сгорело живьем?! Ни за что!

— А лиловое почему? И вообще кумо пойми где? — не понимал Нойко.

— А он ее потом нашел — кишки ее на камень намотались где-то там, — махнула рукой Лу в сторону огонька. — Он ее сжег, как и бордель; пепел от нее там лежит, будет гореть, пока он не умрет.

— Лу, оно лиловое, — смятенно пробормотал Нойко.

— Он шисаи, потому и лиловое. И не тухнет ни кумо, и ничем этот пепел оттуда не смахнешь — все горит. Даже близко не подойдешь — волны бьют, пламя это на всех кидается, будто живое.

— А ты взбеленилась, — Ной покачал головой. — Потеряла подруг?

— Я не всегда была путаной, Ной, — отозвалась Лу. — И подруг у меня нет.

— Я не подумал, прости.

— Брось, мне нравится моя работа, — махнула она рукой. — Я же больше как красивое дополнение, как эти вот, ну гейши, что у клана кошек раньше были. Наверное, поэтому девочки со мной не дружат, так только, поддруживают.

— Тогда чего тебя бесит? Ну русалка и русалка, — хмыкнул он, вспоминая Химари и ее старые рассказы. Она так редко с ним говорила, но почему-то истории про то, как она прикидывалась гейшей ради убийства, всплывали в памяти отчетливо.

— Ну в какой-то мере завидно. Я же лучше нее, но никто меня так не любит, никому я так не нужна. Никто ради меня не спалит дотла никакой бордель и труп мой вылавливать не станет, — протянула она, подпирая щупальцами подбородок. — Вспоминая эту историю, я все надеюсь, что будет кто-нибудь, кому будет все равно, путана я или кто. А таких нет. Один только он и был, походу, да и того уже давно не видно.

— Скучаешь? — прищурившись, хмыкнул Ной.

— Нет, он слишком грубый и неразговорчивый, я не смогла с ним общаться. Да и он хирургом был, многие девочки к нему бегали, чтобы он помог, — пожала она плечами.

— А ты?

— А я осторожная и со своей головой на плечах, — фыркнула Лу. — Но я не хочу обо всем этом говорить. Смени тему.

— Ну хорошо, — Нойко задумчиво пожевал губами. — Что еще ты мне показать тут хотела?

— Давай в открытое море, а? Это нужно видеть, там все совсем иначе, — улыбнулась она, охотно сменяя тему. — Довезешь меня?

— Я тебя всю ночь и все утро по небу катал, теперь еще и по морю? — усмехнулся он, налегая на весла.

— Оно того стоит! Там море без конца и края, волшебно, Ной! Я бы хотела уплыть еще дальше, но куда там плыть… везде этот океан, и нет ему ни конца, ни края, — завалившись на дно лодки, сладко протянула она. Ноги остались висеть снаружи.

— Там далеко есть целый мир, — кивнул Ной. — Другой мир, как наш, только гораздо больше.

— Думаешь? — она недоверчиво посмотрела на него снизу вверх.

— Знаю.

— Было бы здорово его посмотреть, — кивнула она.

— И показать другим. Все должны увидеть, как прекрасен мир снаружи.

— А он прекрасен? — наклонив голову, она смотрела на Нойко, щупальцами поглаживая по рукам.

— Я уверен, что да.

— Многие бы захотели уплыть с тобой, — кивнула Лу, смотря в небо из лодки. — Я бы точно уплыла, но только если с тобой. Правда я, хоть и выносливая, никогда не могла очень далеко уплыть сама. Лодка?

— Только побольше, раз уж я поплыву не один.

— А ты поплывешь? Ты правда этого хочешь? — она приподнялась на щупальцах и заглянула ему в глаза.

— Хочу? Нет. Я намерен это сделать. Я решил — и я поплыву, — он отпустил весла, когда лодочка выплыла в океан.

Остров остался позади, и все поле зрения занимала только вода и проплывающие над головой облака.

— Как же хорошо, что ты вернулся домой, Ной, — расплылась в улыбке Лу.

— У меня никогда не было дома. Я не чувствовал себя дома в замке — это был дом императрицы, но не мой собственный. Да и твой дом не является домом мне, это как временное пристанище, мне в нем неуютно, — повел он крылом. — Мой дом — там, Лу, — указал он рукой в безграничный океан, бесконечное небо. — И я его найду.

Соленый ветер трепал волосы, неласково касался лица, резал веки и губы. Толкал в крылья, подальше от обрыва. И даже умудрялся покачивать подвязанную к поясу императорскую диадему.

На самой вершине горы, на плато, удерживающим кошачий храм, было так холодно, что Люцифера по достоинству оценила высокий факел, воткнутый на самом краю скалы. Лиловое пламя, оставленное Химари, грело замерзшие пальцы и не тухло от сильных порывов ветра.

— Ваше! Императорское! Величество! — донесся заглушаемый ветром крик.

Люция обернулась.

У самых ворот кошачьего храма стоял пегас. Утыкался мордой в плечо Алисы, прятал ее одним крылом, едва заметно дрожал и переступал с копыта на копыто. А между ним и императрицей стояла осьминожиха и куталась в черную с жемчугом шаль.

Императрица кивнула, вытащила факел и, продолжая держать его перед собой, направилась к ней. Ветер бил в спину, крылья невольно расползались, но она подбирала их снова и снова, прижимая покрепче к спине, плечам, друг другу.

Когда она поравнялась с осьминожихой, та поклонилась в пояс, и черные щупальца раскрылись пышной юбкой.

— Доброго дня, Морана, — отозвалась Люция и двинулась к воротам, поманив гостью за собой.

— Доброго дня, Ваше Императорское Величество, — сипло произнесла осьминожиха и, накинув шаль на голову, поспешила следом. Голос, видимо, охрип оттого, что кричать до этого ей пришлось долго. А подойти к обрыву мешал извечный страх почти всех морских перед высотой.

За воротами ветер был куда тише. Морана огляделась, ожидая увидеть если не Верховного шисаи с женой, то хотя бы их детей. Но внутренний двор был совершенно пуст. Тонкий слой мелкого песка порывами ветра швыряло по полигону, то обнажая, то полностью скрывая черные полосы, оставленные священным огнем. Манекены были новыми, даже не покалеченными, их только трепало и кренило, но не более того. Два длинных здания, увитых девичьим виноградом, тянулись от ворот, создавая проход к храму. Между ними вела тропа из черных камушков. Она разветвлялась, одна широкая доходила до самых дверей кошачьего храма, вторая, поуже, вела к полуоткрытой комнате одного из зданий, с широкой глубокой ванной. Ее никогда не использовали, и девичий виноград оплел ее целиком, а летом и осенью нельзя было и догадаться, что там что-то есть.

— Как Нойко? — императрица остановилась у проема и, опершись на него плечом, увела крылья, будто пряча их. Воткнула факел в землю рядом, сложила руки на груди и тяжело вздохнула.

— Хорошо, — выдохнула Морана, вставая перед ней.

Люция махнула рукой, призывая продолжить ответ:

— Чем живет мой сын? Как себя чувствует? Тревожит ли его что-нибудь? Хочет ли он чего-нибудь? — она внимательно смотрела осьминожихе в глаза.

— Он был не очень здоров, когда пришел ко мне, но лекарств госпожи Химари и ваших подарков в виде Конфитеора оказалось достаточно, сейчас все хорошо, — кивнула Морана, деликатно не уточняя, что Конфитеора было с избытком, наверняка Изабель прекрасно это знала.

— Я видела его сегодня в море, — Люцифера перевела взгляд на ворота, скрывающие за собой вид на безбрежный океан.

— Да, он очень любит плавать, — осьминожиха качнула головой, прикидывая, стоит ли упоминать, что он пытался плавать самостоятельно, но не сумел. — Ему здесь нравится, он хотел бы остаться. Если вы не против, Ваше Императорское Величество, — поклонилась она, раскрыв щупальца в легком книксене.

Люция поморщилась и тяжело выдохнула. Она была против, но не хотела пока давить на него, опасаясь сделать только хуже.

— Остаться, говоришь? И что он будет здесь делать? Грести веслами от скалы к скале? — фыркнула она и передернула плечами. — Или заведовать борделем, как ты?

— Прошу прощения, но у меня не…

— Бордель, Морана. Дом с осьминожьими путанами, хоть как ты это назови, — махнула рукой императрица.

— Мое заведение…

— Твое «заведение» лишило тебя титула вассала и всех привилегий, — перебила ее Люция снова.

— Вы были против моего смещения, Изабель, — Морана выпрямилась и с тревогой глянула императрице в глаза.

— Понимаешь, о чем я? Нет у меня наследника, кроме него. Некому больше становиться императором. Некому. А если святейший херувим будет заниматься тем, что и вассалу не простили, совет взбунтуется, — цокнула императрица. — Он должен быть безупречен.

— А не плавать по морю с Луаной, которую в городе знает каждый, — протянула Морана и тяжело вздохнула. Полноватые щупальца опустились на землю, словно ей тяжело стало их держать.

— Дело не в твоей дочери, а в том, что он будущий император, он должен соответствовать.

— А если, — черные щупальца покрылись хаотичными алыми пятнами, — если, — Морана сжала кулаки, — если, — и выпалила на одном дыхании, — а если он не хочет быть императором?!

Люцифера вскинула брови и, помедлив, опустила руки.

— Да как будто я хотела. Как будто меня кто-то спрашивал. Как будто мне давали выбор, — отчеканила она и положила руку на диадему. — Это не вассалом быть, от этого нельзя отказаться ради какого-то борделя.

— Но это ведь вы его мать! Я родила, вы — воспитали! Нет?! — вспыхнула Морана, и щупальца вмиг окрасились алым целиком. — Но почему тогда я хочу, чтобы мой мальчик был счастлив, а вы — нет?

Люция, опешив, удивленно посмотрела на нее. Морана продолжала.

— Если вы понимаете и знаете, как тяжела ноша херувима; если вы сами на своей шкуре испытали эту несвободу, то как вы можете желать ему того же? — говорила шепотом, всерьез опасаясь гнева императрицы, уж смотрела она слишком хищно.

— Да, конечно, пусть будет счастлив один маленький крылатый осьминожик, а после моей смерти гори оно лиловым пламенем — нет больше херувимов, — прошипела сквозь зубы Люцифера.

— Может, Самсавеил услышит молитвы, и будет еще херувим, — взяв себя в руки, отозвалась Морана. Щупальца начали бледнеть.

— Не будет, — мотнула головой императрица. — Хоть сутками ему молись.

— И потому, что вы — последняя четырехкрылая императрица, вы заберете у сына мечту? — прошептала Морана, опуская голову. Грустно вздохнула, обняла себя за плечи.

— Императорам мечты не доступны, — горько прошептала Люцифера.

— Вы сказали, что херувимов не будет, тогда последним четырехкрылым императором будет Нойко, а не вы, — осторожно начала осьминожиха. — Вы взвалите эту ношу на него? Ведь это катастрофа, Изабель. Он не справится.

Императрица отвернулась, отстегнула диадему с пояса и покрутила в руке.

— Может, как императрица — вы и правы, — примиряюще проговорила Морана, понимая, что переступила черту, за которую заходить было нельзя ни по этикету, ни по правилам, ни по принципам. — Но как мать ведь вы хотите, чтобы он был счастлив.

Губы Люции тронула усмешка.

— И чего же ему нужно «для счастья»? — язвительно бросила она, крепко сжимая в кулаке диадему.

— Очень мало, я думаю. Ему нравится море, но лодка у него есть. Луана говорит, что он скучает по какой-то девочке.

— В ваш бордель ее привести?! Исключено, — фыркнула императрица. — Хватит твоей Луаны.

— Моя дочь сделала такой выбор осознанно, — нахмурилась Морана, — мы не бедствовали.

— Мне не интересно, — махнула рукой Люцифера. — Кроме Аньель что-то еще?

— Пока нет, но я спрошу у него, чего он хочет, в чем нуждается, — развела щупальцами Морана.

— Если для его мечты потребуются деньги — напиши мне, я дам столько тенши, сколько нужно, — кивнула Люция.

— Да, Ваше Императорское Величество, — поклонилась Морана. — Премного благодарна.

— Ты вроде водишь дружбу с госпожой Химари. Передавай через нее письма, так будет быстрее всего, — императрица кивнула в сторону Алисы, ожидающей у ворот.

— Еще раз благодарю. До свидания, Ваше Императорское Величество, — Морана поклонилась еще раз и, дождавшись разрешающего кивка Люции, направилась к генералу.

— Аргрх! Вот если бы тебе представился выбор — заставить своего ребенка быть Верховным шисаи или следовать за своей мечтой, что бы ты выбрала?! — едва не выкрикнула Люцифера, кидая в угол комнаты пояс Химари, тяжелый от спрятанных в нем игл.

— У меня так-то трое детей, — не обращая внимания на поднятый голос, отозвалась Химари.

— Да брось! Вы с Хайме старые кошки, жизни у вас последние. Кто займет этот пост, после смерти Хайме? Ты? А если ты умрешь первая? Или если после него Верховной станешь ты, то кто после тебя? — императрица размахивала ритуальным ножиком перед собой, пристально следя за лиловыми бликами на лезвии. — Как вообще у вас это устроено? Тридцать три шисаи дерутся, пока не останется один, который потом щедро всех воскресит?!

— Не делай так, — Химари ловко отобрала нож и вернула в ножны, что лежали на столе. — Это священная вещь.

— Прости, — поморщилась Люция. — Дай мне что-то другое, руки чешутся.

— Держи, — кошка протянула ей коробку с нитками. — Распутывай и сматывай по клубочкам все это безобразие.

— Поверить не могу, что у тебя такой бардак, — Люция подобрала ноги и поставила коробку между ними.

— Это Хайме брал, — пожала плечами кошка и положила на колени несколько выстиранных и аккуратно свернутыхх вещей.

— Хаори украшаешь? Для Кота или сыновей? — императрица сложила крылья поудобнее и вытащила из коробки первый попавшийся клубочек. Нитка от него была плотно переплетена с другими и тут же потянула за собой целый разноцветный ком.

— Для Торы, — Химари мелком намечала узор на полах хаори.

— Понятно, — буркнула Люция, сматывая клубочки. Перепутавшиеся нитки порядком раздражали, но вместе с тем отвлекали.

— Раз уж она не носит кимоно, как все нормальные девушки, пусть хоть в мужских не позорится, — насупившись, пробормотала кошка и подняла вещь на уровень глаз, прикидывая, как должно выйти.

— Странные у вас порядки, — Люция потянулась было за ножом, но передумала, решив, что сможет распутать. — И я спросила про верховенство шисаи. Кто после вас?

— Нет никаких драк за первенство, мы не безмозглые Волки. Мы можем договориться. А что касается Верховенства шисаи — я люблю всех троих своих котят, если ты об этом.

— Не об этом, — повела плечом императрица. — Я в раздумьях, как быть с Нойко.

— Я слушала и слышала тебя, — Химари пряднула львиными ушами. — И глупо лукавить — я знаю, кто будет Верховным шисаи после Хайме.

— Тайгон? — вспомнила Люция единственного из кошкиных отпрысков, кто обладал хоть в кой-то мере покладистым характером. В этой семье это было сродни чуду.

— Тай очень спокойный и уравновешенный, да, — кивнула кошка, выуживая из коробки моточки ниток и прикладывая к темно-багряной ткани. — Он прекрасный помощник, отзывчивый, внимательный. Он хороший котенок.

— Звучит так, будто ты сейчас скажешь «но», — хмыкнула императрица.

— Скажу. Но Тай не имеет мечты, а его собственные цели равны его же потребностям. А его потребности донельзя аскетичны, был бы кров и еда.

— Нет амбиций? Ты говорила, что он очень талантлив, его легче всех было учить — впитывал, как губка, — припоминая письма, недоверчиво бросила Люцифера.

— Так и есть. Он может многое, очень многое. Он потенциально может больше, чем Тора и Райга, но ему это не нужно, — пожала плечами кошка. — Не интересно даже совершенствовать свое мастерство.

— А что ему интересно?

— Райга и Тора, — улыбнулась Химари. — Он всегда готов помочь им во всем, что они решат. Всегда так было. У Торы возникнет какая-нибудь очередная бредовая идея, она подговорит Райгу — не мытьем, так катаньем — Райга создаст план, а выполнит все Тай. Выполнит в лучшем виде, на ходу исправит ошибки плана Райги, перевыполнит задание Торы. С импровизацией, с полной отдачей. Безупречно. Почти всегда безупречно — если что-то угрожает брату или сестре, Тай становится абсолютно уязвим.

— Все для других? Расточительно, — поморщилась Люция.

— Для тебя — да. Тебе такое не понять. А для него брат и сестра — это вся его жизнь. Их цели — это его цели.

— По мне, так он не подходит на роль Верховного шисаи, — скептически бросила императрица, укладывая смотанные клубочки рядом с собой.

— Так и есть, — кивнула Химари.

— А Тора? Ты ведь очень ее любишь, — Люция скосила глаза на хаори, который кошка разрисовывала мелом с какой-то особенной любовью и нежностью.

— И что с того, что я ее люблю? — прыснула смехом кошка. — Она девушка очень вспыльчивая. Чувства выше разума. Я пыталась научить ее самоконтролю, но, похоже, ей было сложно воспринимать меня как учителя, — улыбка исчезла с ее лица. — В итоге мы с Хайме научили Райгу и Тая контролировать ее силой, — она с грустью посмотрела на свернутую перевязь ритуальных ножей. — И самое ужасное — что это работает. Только это и работает.

— Это — это что? Я не понимаю этих ваших фокусов, — вздохнула Люция.

— Они могут ее подавить. Усмирить. Зови как хочешь.

— Как животное.

— Хуже — как шисаи. За всю мою жизнь я лишь несколько раз использовала методы, которым обучила сыновей — когда охотилась на шисаи-предателей. А им приходится применять их против сестры, — Химари ласково провела рукой по грубой ткани хаори, смазывая рисунок. — Но иначе она чудовищно опасна. Она еще не понимает, да и не знает, но таким потенциалом не обладала даже Ясинэ. Просто немыслимо. Жаль только, Самсавеил не одарил ее мозгами, как у бабки.

— Это же отлично, вы ведь цените… таких, — кивнула Люция и улыбнулась было, но осеклась, почувствовав на себе тяжелый взгляд Химари.

— Она не может управлять даже половиной, даже четвертью, одной десятой. Она не контролирует свои действия, не контролирует силу Самсавеила. И это я не говорю о том, чтобы контролировать длинный язык и мысли. Она разрушительна — и для других, и для себя.

— Дура?

— Не дура, иначе было бы даже проще, — цокнула Химари под нос. — Если Тай руководствуется разумом, то она — интуицией. Зачастую это работает лучше. На проколы у нее случаются, и притом совсем не в пользу ее репутации.

— То есть, потенциально она может быть Верховной шисаи?..

— Где там… — махнула рукой кошка. — Если найдется кто-то, кто сможет направить ее в одно русло, или если она сама направит себя в одно русло — она снесет все. Это восхитительно, если речь идет о сильной шисаи, такая боевая единица стоит многих — она не использует накопленную энергию Самсавеила, она черпает ее из окружающего мира, из земли, воды, воздуха, чего угодно, кого угодно. Но это совсем не то, что нужно, чтобы возглавлять всех шисаи. Она самодурка — неуправляемая, горячая, упрямая.

— Раз твой младший сын слушает голос разума, твоя дочь — голос интуиции, то Райга…

— И то, и другое, — кивнула Химари. — У него живой ум. Добавь к этому усидчивость, внимательность к деталям, хирургическую точность во всем. С точки зрения силы Самсавеила он слабее Торы во много раз, просто потому, что не умеет черпать силу из окружающего пространства. Чувствует, видит, но взять не может. Зато уровень его контроля превосходит мыслимые пределы, я так когда-то могла, когда меня Ясинэ специально натаскивала, а он такой всегда. С тем, что может впитать, пропустить через себя, он управляется эффективнее, чем Тора с практически бесконечным запасом. Тайгон не может придумать план — только идеально исполнить чужой. Райга может. И придумать, и воплотить, если постарается.

— Звучит так, будто он идеальный кандидат на роль Верховного шисаи, — насупилась Люция и, перестав распутывать клубочки ниток, повернулась в пол-оборота к Кошке.

— Так и есть, — кивнула она. — Но не потому, что он идеален. Он не идеален.

— И какие кумо прячутся в его тени?

— Сложные, — кошка принялась прикладывать клубочки один за другим, подбирая цвета для будущей вышивки.

— Не объяснила, — хмыкнула Люция, возвращаясь к своему маленькому заданию.

— Он… он как ты до Евы, — прищурилась Химари. — Жесткий, но без жестокости. Ему никто не нужен и никто не важен, кроме брата с сестрой, меня и Хайме.

Императрица повела плечом и усмехнулась:

— Не вижу минусов, я стала слабее. Не встреться тогда Ева на моем жизненном пути, было бы лучше.

— Ой ли?!

— Но ты все равно видишь Райгу Верховным шисаи, — фыркнула Люция, не желая предаваться воспоминаниям.

— А только он и сможет удержать весь сброд шисаи и выучить их, как должно, — махнула кошка рукой и отбросила неподошедшие к ткани нитки. — Вот только это будут не жрецы и жрицы, как раньше, а воины, бойцы, убийцы. Вот в чем вся проблема его характера, он не мыслит мирно.

— Это плохо?

— Очень плохо. Твою власть он не станет оспаривать, питая к тебе уважение. Но кто будет после тебя? — Химари опустила руки и тревожно посмотрела на императрицу. — Люцифера, ты извини, но белый голубь лигру не соперник, а мелкая дичь. Проглотит и не подавится.

— Намекаешь, что я подставлю Нойко под удар, если заставлю сесть на трон после меня? — прищурилась Люция.

— Как минимум.

— Как максимум?

— Как максимум ты покалечишь сыну судьбу, уничтожишь его мечты.

— Твои-то дети о чем мечтают? — фыркнула императрица, но над поданными мыслями задумалась.

— Ну с Райгой все просто. Он не мечтает. Он намерен стать Верховным шисаи, восстановить всю систему. И ему не так важно, что шисаи в первую очередь слуги бога, Самсавеила. Для него это самые сильные воины, а что он будет делать, когда обучит их — одному Самсавеилу известно.

Люция тревожно нахмурилась и опустила руки в коробку со спутавшимися нитками.

— Обеспокоена? — понимающе хмыкнула Химари. — Это будет не на твоем веку. И ты, и я давно будем мертвы к тому времени.

— Возвращаясь к моему вопросу, если Райга не захочет быть Верховным шисаи, что ты сделаешь?

— Ничего, — пожала плечами. — Не захочет — вместо него будет Тайгон. Это не важно, Люлю. Не захочет Тай — найдется кто-нибудь еще, не суть. Главное, чтобы мои дети нашли себя, вот и все. Им еще много столетий жить с этим выбором. Это вам кажется, что можно прожить всю жизнь, делая нелюбимую работу, отдавая себя нелюбимым людям. Хотя ваш век крайне короток. У кошек по девять жизней, и нам понятно, что столько веков страдать — ужасно. Так что мои дети сами решат, как быть с их мечтами, целями, и сами разберутся с долгом.

Люция кивнула, не столько понимая, сколько запоминая ответ.

— То есть ты предлагаешь не заставлять Нойко, а дать ему выбрать самому? — уточнила императрица.

— Я ничего не предлагаю, это не мой ребенок, советов тут быть не может. Думай сама, — отмахнулась кошка. — Я всего лишь шисаи, старая кошка, и мне глубоко плевать, что будет после моей смерти. Но ты, — она посмотрела Люции в глаза. — Ты императрица, ты отвечаешь за империю. По логике, ребенка у тебя два.

— И либо Нойко будет воплощать свои мечты, а империя без императора умрет. Либо Нойко сядет на трон, и империя будет его заботой и долгом, — медленно проговорила Люция и тут же вспылила. — Чушь какая-то! Он балбес, ему империю дать — все равно что проклясть ее! А без него может быть…

— А может не быть, — усмехнулась Химари.

— Я подумаю, — простонала Люцифера. — В печенках уже вся эта империя. Вся эта жизнь. Как вы вообще столько живете?!

Химари только пожала плечами, сочтя вопрос исключительно риторическим.

— Сдохнуть бы поскорее, но этому телу почти сорок, и лет двадцать протянет точно, — скривилась императрица. — А до этого времени с ангелами разберись, с охотницами все продумай, Имагинем Деи переделай, лепру вылечи, Конфитеор новый придумай. Аргрх!

— Ты всерьез задалась целью вылечить лепру? — удивленно вскинула капельки-брови кошка.

— Да, но мой Верховный Магистр, который мог это сделать, повесился, идей больше нет, — махнула рукой Люцифера.

— Моя дочь тоже хочет избавить империю от лепры.

Люция медленно обернулась и посмотрела Химари в глаза.

— Новый Конфитеор?

— Без понятия. Она говорит, что дело в источнике, и вроде как пошла к Райскому саду, — пожала плечами кошка и раскрыла мешочек со швейными иголками. — Может, вам договориться? Тай писал, что ей нужны будут архивы под храмом.

— И наверняка доступ к лабораториям Имагинем Деи. И деньги заодно, — понимающе протянула императрица.

— Пожалуй, — кивнула Химари, подбирая иголку по ушку к черной нитке.

— Предоставлю все, что ей будет нужно. Она ведь справится, верно?

— Это ее мечта, а она — моя дочь и Хайме. Справится, но я не знаю, как быстро.

— Где я могу ее найти? — серьезно отозвалась Люцифера.

— На пути к Райскому саду. Думаю, твоя знаменитая ищейка такую задачу вполне осилит, — краем губ слабо улыбнулась кошка.

— Хоть какие-то обнадеживающие новости за сегодня.

— Будь ты проклята, Люцифера! — закричала Кирана, как только дверь за Рауном закрылась, а шорох крыльев стих. — Будь ты проклята!

В несколько широких шагов охотница подошла к статуе в углу комнаты и замерла. Руки тряслись, тело было будто не родное. Но перед статуей невольно перехватывало дыхание. Они не виделись вживую и не говорили лет тридцать. По крайней мере, Кирана так думала. Раньше. И в глубине ее души Люция всегда оставалась дикой гарпией, отдающей приказы. Недосягаемой, непонятной, удивительной. Крылатая хищная птица, отказавшаяся от крыльев ради мести и свободы. Это было бы впечатляюще, не будь так чудовищно — за эту ее свободу Хильда заплатила жизнью. И если бы только она.

Кирана стянула перчатку и осторожно коснулась спутавшихся волос Люции. Лиловый кристалл на ощупь был прохладен, тонкие грани локонов неприятно вдавливались в пальцы, едва не царапая до крови. Она провела ладонью по щеке статуи, стянула вторую перчатку и двумя руками обхватила лицо. Большими пальцами провела по векам, острому носу.

— Как же я тебя ненавижу, — бессильно прошептала она. — За все тебя ненавижу.

Отступив, она обрушила статую на пол. Пронзительный звон эхом отозвался в ушах.

Крупные осколки расшвыряло по кабинету. А Кирана посмотрела на них и закусила губу.

— Мы все отдали за тебя, — прошептала она, поднимая ближайший кусок двумя руками. — Во имя тебя.

Разжала пальцы, и кристалл, рухнув, разлетелся на мелкие кусочки.

— Мы пожертвовали всем ради твоей мечты, — даже не заметив, как осколки расцарапали сапоги, она подошла к следующему крупному куску и с трудом подняла его. — Мы уничтожили свои мечты ради твоего счастья, — второй разлетелся точно так же. И третий. И четвертый. Но Кирана, не замечая ничего, прошлась по осколкам к последнему. — А ты нас использовала.

Пятый осколок смотрел на нее пустыми глазами. Локоны разлетелись еще при падении, но руки, сжимавшие горло, остались — по запястья.

— Ты уничтожила нас, — рухнув на колени, охотница притянула голову статуи к себе и положила на ноги. — За что ты так с нами? — пробормотала она, кладя свои руки поверх ее. Сомкнуть бы на горле, задушить, удавить. Стереть в порошок.

Слезы невольно покатились градом по лицу. Горячие, безумно соленые на губах. Закапали на осколок статуи. Утекли по запястьям и пальцам в кристальные волосы.

— Ты причинила столько боли, а мы все идем за тобой. Как слепцы — на шорох твоих крыльев. Мы холим в сердцах твои подачки, твое признание нас как будто равными. Мы верим, что важны и нужны тебе. Наивно верим, — она подняла осколок и замахнулась им двумя руками. — Ты чудовище.

Осколки брызнули от стола в стороны. Кирана подскочила и, хватая оставшиеся, принялась разбивать под ноги один за другим. Она швыряла их в стены, топтала сапогами, пыталась ломать в кулаках. Била и била, яростно крича от нахлынувшей глубоко внутри боли. Старой, вечно ноющей раны, терзающей и мучающей долгие-долгие годы.

Она не успокоилась, пока пол в кабинете не покрылся мелкими осколками полностью.

— Я ненавижу тебя, — сквозь слезы проскулила Кирана и подняла к глазам руки. Изрезанные кристаллами, они сочились кровью. — Я себя ненавижу! — взвыла она, падая на колени. — Ненавижу себя за то, что служу тебе, зная, что ты сделала с Хильдой, — простонала она, обнимая себя за ноги и утыкаясь в пол лбом.

Песочные часы на столе остановились. Кристальная пыль в них замерла, пересыпавшись лишь на треть.

— Так не должно быть, — всхлипывала Кирана, дрожа всем телом. — Это неправильно.

Хотелось смеяться, и вместе с тем боль изнутри позволяла только плакать.

В голове отчетливо вспыхнул откровенный, но вместе с тем абсолютно серьезный вопрос цесаревича.

— Будешь ли ты служить Люцифере, когда я верну ее? — повторила Кира по памяти. И, всхлипнув, провыла, — Бу-у-ду-у.

Тогда это казалось просто вопросом. А ответ — просто ответом. Понарошку. Тогда не виделось ни шанса на то, что все окажется правдой. Настолько ужасающей правдой.

И хуже того, ответ на вопрос Нойко у Кираны был все тот же.

Когда слезы закончились и высохли, изрезанные руки и колени перестали кровоточить, а кровь со лба стекать по бровям, Кира поднялась и оглядела комнату.

Все было усыпано мелкими осколками, лиловым ковром устилающими пол, часть полок шкафа, стол.

— Помнишь, Люция, я говорила, что ты поплатишься за то, что убила Хильду? — хмыкнула Кирана и вытерла рукавом лицо, только сильнее расцарапав его. — Я думала, ты отплатишь своей кровью, своей жизнью. И ты отплатила, — она постучала носком сапога об пол, сбивая с него лиловую пыль. — Я так думала, — другой ногой. — Но вместо тебя за жизнь Хильды заплатила крошка Бель. И этого мне мало!

Подойдя к столу, Кира перевернула песочные часы, и лиловый песок сердца Хильды заструился в застенках снова.

— Милая моя, — ласково прошептала она, водя пальцем по стеклу. Алый след остался, к нему добавился новый. И еще. — Милая моя Хильда, — улыбнулась Кирана. — Мы с тобой обе знаем, какая она. Но мы ведь никому не скажем. Никому-никому. И никто не узнает, что мы с ней сделаем, — она подняла часы и прижала их к груди, крепко обнимая. — Я обязательно что-нибудь придумаю.

Морана притворила за собой дверь и негромко кашлянула в кулак, привлекая внимание. Но любимый крылатый осьминожик был занят.

Сидя за дубовым столом у самого окна, поближе к свету, он корпел над работой. На подоконнике снаружи сидела жирная чайка и настойчиво била клювом в стекло, как будто признав в Нойко сородича и требуя накормить ее по этому случаю.

Вздохнув, Морана подошла ближе и заглянула через крыло.

— Как же хорошо ты рисуешь, Нойко, — похвалила она.

— Я не рисую, а черчу! — фыркнул он, отмахиваясь.

Морана покачала головой. Рисует, чертит — все равно непонятно что. Вроде красиво, смутно знакомо, но ерунда какая-то.

— А что ты «чертишь»? — добродушно спросила она, щупальцами опуская крылья пониже, чтобы было лучше видно.

— Ну неужели не видно, мама? — поморщился Нойко, поднимая руки. В одной — деревянная линейка, в другой — карандаш, неумело заточенный будто коготь какой-то. А на широком листе с половину стола — рисунок, чертеж.

Морана усиленно вглядывалась в тонкие линии, пытаясь понять, что изображенное напоминает. Блюдо, чаша, но странные какие-то.

— Я не понимаю в этом, Ной, — сдалась она и покачала головой.

— Я говорил с плотниками и лодочниками, — как бы намекая, протянул он в ответ. — Они сказали, что построить огромную-огромную лодку вполне возможно, но им нужно много всего.

— Всего — чего? — Морана погладила его по голове, прижимая к себе.

— Чертеж, например. Чтобы все понятно было, и не развалилось потом, — пожал он плечами и, выпутавшись из объятий, снова склонился над рисунком. — Расчеты особенно.

— Как ты их уговорил? — скептически хмыкнула Морана, уперев руки в бока.

— Взял немного твоих запасов из погреба, — махнул он линейкой и, положив ее на стол, принялся высматривать в работе возможные ошибки.

— А разрешение?! — воскликнула осьминожиха в праведном гневе.

— Можно, мама? — закатив глаза, спросил Нойко.

— Можно, — буркнула Морана, отворачиваясь. И как ему откажешь.

— В общем, я закончу все и отнесу им. Мне хватит знаний рассчитать количество материалов на такую большую посудину и прикинуть, как все лучше сделать, чтобы оно не развалилось. Да и чертеж я сделаю понятным, не сложно, — хмурясь, рассуждал он.

— И кто же тебя всему этому научил? — покачала головой Морана.

— Эта, как ее, Изабель, — пренебрежительно махнул он рукой.

Морана поджала губы и тяжело выдохнула.

— Понятно, — тихо ответила она, когда сын обернулся. — Ты говорил, что тебе что-то нужно.

— Да, — Нойко повел плечом. — Я могу придумать и начертить то, что я хочу получить. Могу рассчитать. Но столько материалов сложно достать в короткие сроки, не то что…

Перед ним на стол опустился увесистый кошель, полный тенши. Следом за ним второй. Третий.

— Откуда? — удивленно воскликнул он, поворачиваясь к ней полностью.

Морану так и подмывало язвительно ответить — «От этой, как ее, Изабель!», но она лишь улыбнулась.

— Накопила, когда была вассалом этого округа.

— И ты отдаешь их мне?! — прошептал он, не веря своим глазам.

— Это не все, что у меня есть. Если будет нужно больше — скажи. Но да, это для твоей мечты, — она ласково погладила сына по волосам и нежно чмокнула щупальцем в лоб. Полоса кружочков тут же окрасилась розовым.

— Спасибо, мам, — рассмеялся он и, подскочив, крепко ее обнял. — Ты самая лучшая!

Осьминожиха зажмурилась и закусила язык. Самая лучшая — ага, как же. Ребенка не берегла, не растила, не заботилась, не любила. А все равно — «мама». Зато императрица, выучившая, вырастившая, переживающая и по первому зову расчехляющая казну ради чужого ребенка — какая-то там Изабель, не более того.

На душе было мерзковато, крабы скреблись. Так и хотелось надавать крылатому осьминожику по ушам и сказать, как есть, все, что на уме. Но императрица взяла обещание, что все разговоры с ней будут абсолютной тайной. Особенно правда насчет денег. Более того, зная, как Нойко относится ко лжи, Морана прекрасно понимала, что внезапное признание сделает только хуже, и она в его глазах упадет с пьедестала «мама» и станет «этой, как ее, Мораной». Просто потому, что врала, врет сейчас и будет врать. Ложь во благо ничего хорошего с собой не приносила, кроме надежды, что у Нойко все будет замечательно.

Костер приятно грел, выплясывая в темноте ночи. Рыжие языки пламени дрожали, непослушно то ускользали, то бросались поближе. Тора смотрела как будто сквозь него, пытаясь привыкнуть. Странный огонь, неприрученный как будто. Не то что у Райги; тот, лиловый, всегда горел смирно, его можно было оставить, совсем на заботясь, что он потухнет или, наоборот, перекинется на что-нибудь. Тора скучала. Подбрасывала в костерок все новые веточки и, наблюдая, как тот их пожирает, тяжело вздыхала.

— Слышишь? — прошептал Тай, перебирая ритуальные ножи.

— Чую, — кивнула она и втянула носом воздух снова.

— Крылья, копыта, сапоги, — Тайгон кивнул в сторону леса. — Конь не один. Четыре, кажется. Но все стоят. И шагов я больше не слышу.

— Приближается, — Тора обернулась в сторону доносившегося знакомого запаха. Подхватила с земли бо Ясинэ и, опершись на него, встала.

— Не предвещает ничего хорошо, — скривившись, он вернул ножи в перевязь и на пояс.

— Посмотрим, — лигрица, похлопав брата по плечу, двинулась в темноту. Она сделала несколько шагов и замерла, дожидаясь гостью. По запаху это была ученица Химари. Не кошка, что вообще редкость. Кроме нее Химари выучила только своих приемных дочерей-волчиц, и как она согласилась обучить еще и ящерицу — загадка.

— Ждешь? — к ней вышла Алиса и, соблюдая заведенный среди шисаи ритуал, поклонилась.

Тора поклонилась в ответ.

— Мы что-то нарушили, генерал? — опасливо уточнила она, глядя ящерице в глаза. — Это запретная территория?

Алиса мотнула головой:

— Я пришла поговорить.

Тора прищурилась и, коротко фыркнув, приглашающе указала рукой на костер.

— Императрица знает? Или ты разглядела, что творится в ее вотчине, и хочешь сделать лучше? — лигрица опустила бо и двинулась следом за ней.

— Я по ее приказу, — Алиса коротким кивком поприветствовала Тайгона и села у огня. Подобрала ноги, извитый меч положила на колени и обернулась в пол-оборота к кошкам.

Лигры переглянулись, Тора поджала губы.

Не дождавшись ответа, Алиса продолжила:

— Госпожа Химари рассказала, что ты занята поисками или созданием нового Конфитеора, и тебе нужна помощь и поддержка.

Тора громко фыркнула и едва слышно пробурчала под нос:

— Спасибо, Химари, и сюда умудрилась влезть без мыла.

— Это нужно Люцифере, и она хотела бы помочь тебе, — генерал перевела взгляд с лигрицы на Тая, надеясь на его всегда более разумную реакцию. Но он как будто тоже ждал ответа Торы, не желая вмешиваться.

— Уж лучше бы она с Имагинем Деи разобралась! — презрительно бросила Тора и глянула Алисе в глаза.

Та отшатнулась было, заметив налившуюся лиловым радужку глаз, в последнюю их встречу такого не было, но взяла себя в руки.

— Имагинем Деи уже не та организация, — спокойным голосом ответила она и, наклонив голову к плечу, искоса глянула лигрице в глаза.

— Нынче детей не отпускают, пока четыре крыла не вырастет? — взрыкнула Тора.

Тай успокаивающе взял ее за руку, погладил по плечу.

— Имагинем Деи больше не занимается созданием крылатых. Осенний призыв только закончат, чтобы дать этим детям шанс выжить, обратного пути для них нет, — нахмурившись, отозвалась Алиса и повернулась к костру.

— А весенний? — лигрица недоверчиво глянула на гостью.

— Проходит первую ступень, врачи лечат их. Но после выздоровления никто не продолжит терапию, — генерал подняла с земли сухую веточку и бросила в огонь.

Тора медлила с ответом. Переглядывалась с братом, кусала губы и хмурилась, что-то обдумывая.

Пока она была занята осмыслением, Тайгон держал ее за руку, второй поправляя ритуальные ножи в перевязи. На Алису он даже не смотрел, полностью поглощенный бессмысленным занятием и выжиданием.

Тем временем Алиса, закрыв глаза, вслушивалась в шепот леса. Ей казалось странным, что дети Химари не в полном составе, видеть их раздельно было необычно. Ровно настолько необычно, что она ожидала, что вот-вот к костру подойдет Райга, до этого занятый охотой или разведкой. Но этого не происходило, да и обычный огонь был подтверждением тому, что опасениям не суждено оправдаться. Если бы она не стала все делать сама, а доверила бы разведку ангелам, может, знала бы это заранее, но с этим было сопряжено слишком много рисков.

— Разве Люция не боится, что ангелов больше не будет? Она понимает, что естественным образом род ангелов не продолжится, а кланы птиц не возродятся уже никогда? — наконец произнесла Тора и глянула на Алису. Та обернулась, почувствовав на себе ее взгляд и посмотрела в глаза в ответ.

— Может, сама у нее спросишь? — проведя раздвоенным языком по губам, отозвалась Алиса. — Я лишь сказала о решении, но не мне это обсуждать, не мне о нем судить.

Тора фыркнула и отвернулась.

— Значит, ей нужен Конфитеор? — уточнила лигрица и, уперев бо в землю, прижала его к щеке. — А Химари сказала ей, что я могу помочь.

— Что ты хочешь и можешь это сделать, — поправила ее Алиса.

Тора скривилась.

— Это не совсем так, — повела она плечом. — В первую очередь мне нужен Райский сад. И от того, что я там узнаю, зависит вообще возможность создания нового лекарства от лепры. Я не знаю, что я там найду. Не знаю, что мне следует искать. Не знаю, что делать с тем, что я там найду и если я это найду.

Алиса понимающе кивала, разглядывая лигрицу. Отсветы костра мягко очерчивали черты ее лица, играли бликами на волосах, выделяя лиловые пряди, как у Химари. Она все больше и больше походила на мать, вот только вряд ли сама это замечала. Зато Алиса видела это явно. Раньше разница между матерью и дочерью была куда более заметной, теперь же что-то изменилось. Не только в глазах, окрасившихся из серых в пурпурные, не только в выжженных силой Самсавеила прядках волос. Но и в чем-то еще, внутренне.

— Значит, аудиенция назначается в Райском саду, — кивнула Алиса и указала рукой на лес. — Со мной еще два пегаса, так что…

— Нет, — резко оборвала ее Тора. — Мы доберемся сами. Мне кое-что нужно обдумать.

— Когда? — Алиса, поняв, что разговор окончен, поднялась.

— Мы оповестим за сутки, — переглянувшись с братом, отозвалась Тора.

Кивнув, Алиса присвистнула.

За деревьями тут же послышалось недовольное фырканье.

— До встречи, — махнула она рукой и, перехватив меч, ушла вместе с ним. Тай проводил ее взглядом, а Тора, задумчиво рассматривающая невыстиравшиеся кровавые пятна на штанах, только кивнула.

Изабель медленно прохаживалась перед троном, сцепив под крыльями пальцы. То и дело останавливалась, что-то осмысливая, и продолжала.

Перед ней навытяжку стояла Кирана и каждый раз, видя спину императрицы, сжимала кулаки, сдерживаясь, что было сил. Ненависть переполняла ее, но вместе с тем охотница осознавала, что месть следует подавать холодной. Позже.

А сейчас — только терпеть, ничем не выказывая недовольства, не выдавая бури внутри. И что бы ни сделала императрица, какую бы мерзость не задумала, нужно выполнять, как будто ничего не произошло, как будто она не знает.

— Значит, ты говоришь, что клан Коз занят приготовлениями к свадьбе, да? — медленно произнесла Изабель, повернув голову.

Кирана кивнула:

— Да, но до нее почти год. Впрочем, таковы порядки этого округа, — развела она руками и едва заметно насупилась. Что императрица задумала?

— И ты писала, что Аньель, — императрица прищелкнула пальцами, подбирая слова, — обижают.

— Да, — тихо отозвалась Кира, с опаской глядя на Изабель исподлобья.

— Ее психическое здоровье…

— Подорвано, — севшим голосом закончила за нее Кирана, продолжая неотрывно следить за каждым шагом Бель.

— А физическое?

— После вашего приказа должно было стать лучше, но детальных отчетов я еще не получала, — отозвалась Кира, всерьез надеясь, что она права.

— Как отнесся клан к побегу? — императрица подошла к трону и, сев на него, закинула ногу на ногу.

— Это уже не первый раз, — выдохнув, Кирана снова вытянулась по струнке, стараясь смотреть не на Изабель, а поверх нее. Лишь бы не пересечься взглядом.

— Но с Нойко она еще не сбегала, — усмехнулась императрица, подперев подбородок рукой.

— Я писала в отчете, что… — осторожно начала охотница, надеясь, что повторять свои доклады ей не придется. Неужели Бель их не читала?! Так на нее похоже!

— Я знаю. Но я приносила свои извинения письменно лично главе клана. Это что-нибудь дало?

Кирана пожала плечами.

— Разве что моральное удовлетворение. Полагаю, они ждут от вас и материальной отдачи помимо того Конфитеора, что вы передали, — с некоторым облегчением ответила Кира. В конце концов, ей не придется снова воспроизводить в памяти все, за чем ей пришлось следить, не имея права вмешиваться.

— И свадебные приготовления — отличный повод, — задумчиво протянула Бель, постукивая ногтем по подлокотнику трона.

— Повод для чего? — встрепенулась охотница и непонимающе уставилась на императрицу.

— А мои швеи давно надоедают мне вопросами о новом платье, — продолжала она, как будто не услышав вопрос. — И нагрузка врачей Имагинем Деи спала, как только некоторые дети выздоровели полностью.

— О чем вы, Ваше Императорское Величество? — обеспокоенно спросила Кирана.

— О планах, — повела та рукой. — Я отправлю письмо главе клана Коз, и когда он даст свое согласие — а в этом я не сомневаюсь — ты отправишься в округ Быка.

— Позвольте уточнить, о каком письме речь? — с трудом улавливая суть, уточнила охотница.

— Если все пройдет гладко, ты заберешь Аньель.

— Украду?

— Заберешь на основании моего приказа. Ей нужно лечение. И платье. Думаю, императорские швеи могут создать шедевр, а от такого подарка ни один Козел не откажется, — императрица с прищуром глянула на Киру.

— А потом? — не веря, спросила Кирана.

— Понятия не имею, — Бель отвернулась. — Потом я спрошу у нее.

Глава Охотниц медленно поклонилась ей в пояс.

— Я буду ждать вашего приказа.

— Аудиенция окончена, — кивнула императрица.

Выпрямившись, Кирана растерянно поправила волосы и, развернувшись, в смятенных чувствах побрела к выходу.

И что теперь делать? Нет, что теперь думать?

— Вечно мне так фартит! — бурчала воспитанница Имагинем Деи, вышагивая по лесу к месту назначения.

Вещмешок волочился следом, собирая собой пыль, грязь и старые перегнившие еще с осени листья. Уже даже невозможно было понять, какого цвета ткань была изначально, а единственный чистый кусочек ремешка, за который девушка его тянула, казался скорее пятном грязи.

— Что там у нас? — остановилась она и подняла перед собой потрепанную измятую карту. Перепроверила отметки, едва не носом уткнувшись в нее, хмыкнула и снова смяла гармошкой в кулаке. — Одна радость — в этой дыре и проверок особо не будет. Ни-ко-го! — и расплылась в улыбке.

Дойдя до конечного пункта — маленького и скромного поста лучницы, она остановилась и огляделась. Проверила окружение, как положено. Кусты как кусты, деревья как деревья, пожухлая трава — как пожухлая трава. Рассветные птички что-то голосили наперебой, но зверей видно не было. Ерунда — просто почуяли ее, потом привыкнут и выползут.

— Ну вот, — кивнула она сама себе и глубоко вздохнула, положив руки на бедра. — До заката проторчать, смениться, до утра продежурить — и Кирана практику засчитает! — она хлопнула в ладони и, вернувшись к вещмешку, сложила рядом с ним лук и колчан с плеча. Заправила длинную рыжую челку за уши и, развязав веревочки на мешке, принялась в нем копаться.

Почувствовав на себе взгляд, выпрямилась, обернулась, машинально вынув с бедра нож, огляделась, стараясь подметить любую изменившуюся деталь, даже самое крохотное отличие.

Но все было точно таким же, как и пять минут назад.

Коротко хмыкнув, она медленно вернулась к своим поискам, но нож на всякий случай положила на ногу. Выудив бумажный квадратный сверток размером с ладонь, она села под дерево и огляделась снова.

Никого. Вот только чувство, что за ней следят, не покидало ни на секунду. Будущая охотница даже задрала голову, проверяя пост на дереве, но и там было совершенно пусто.

Кажется?

Она села у самого дерева, прислонившись к нему спиной, вытянула уставшие ноги, постучала сапогами друг о друга, стряхивая пыль.

Может и кажется.

Развернула сверток и вынула одну из галет. Еще раз стрельнула глазами по кустам и надкусила ее.

А если нет? Кирана учила доверять интуиции.

Ощущение чьего-то присутствия не исчезало. Девушка снова вернулась к ножу, хотела было положить его еще ближе, но, передумав, зажала в кулаке.

По идее, задачей последней практики в этом учебном году была проверка навыков. В конце концов, осенью экзамены. Но суть этой проверки никто не объяснил. Кирана просто выдала инструкции.

Помешкав, воспитанница Имагинем Деи достала записи из нагрудного кармашка. Развернула на бедре, придержала мизинцем. Добраться до пункта назначения к рассвету. Выполнено. Проверить местность — ну почти. Заступить на пост. Девушка задрала голову — после маленького перекуса так запросто. А дальше шла какая-то чушь вроде обычного дежурства. К вечеру сменить пост, заменив другую такую же ученицу в километре к северу. К ночи заступить на следующий пост.

Это все, конечно, замечательно, но кто-то же должен проверять выполнение задания, верно? И наверняка кто-то будет провоцировать. Как сейчас?

А если и будет проверка, то что их будет волновать в первую очередь? Девушка оглядела ноги — сапоги в пыли, кожа расцарапана, местами подрана — ну не было времени ими заняться. Штаны в выцветших пятнах, стиранные-перестиранные. Куртка наверняка не лучше, за вещмешок вообще выговор будет. Из всего, что есть, чистые, пожалуй, только колчан, стрелы, лук и галеты. Все. А нет, еще нож.

Но к внешнему виду обычно придирались другие Магистры, а никак не Кирана. Главе охотниц были важны навыки и умения ее подопечных. И она скорее спровоцирует боем, чтобы их проверить. Наверняка!

Где-то за спиной, за деревом, послышался шорох.

Мгновенно подскочив, девушка схватила лук, пару стрел, сколько успела, и отбежала на несколько метров. Дерганно огляделась, выискивая взглядом врага.

Стрелы, две из трех, — в голенище сапога, одну на лук. Большим пальцем поддела тетиву, остальными сжав рукоять ножа.

Где же. Где же?

Задержала дыхание, вслушиваясь в звуки.

Тихо.

Где же?!

Не могло показаться. Медленно, крадучись, она обошла дерево по большой дуге.

Вдруг что-то потревожило старую листву, лучница вскинула лук, целясь. Но глаза упорно не видели ничего необычного. Только интуиция твердила, что что-то не так.

Девушка сделала еще несколько шагов, продолжая целиться. Ей уже начало казаться, что это просто дурацкая зверушка — еж или белка. Но все внутри было напряжено до предела, и она прекрасно знала, что даже если это окажется зайка, она пробьет ему стрелой глаз. А потом зажарит и съест хоть вместе со шкурой.

За спиной шевельнулись облезлые за зиму кусты. Не успела она обернуться, как в спину толкнули. Стрела, сорвавшись, вонзилась в землю.

Наотмашь вспоров из ниоткуда возникшего противника, она отскочила к дереву и вынула с голенища еще стрелу. Вложила ее, снова натянула лук и только тогда посмотрела на противника.

Сердце ушло в пятки. Медведь! Черный огроменный медведь!

Выстрел.

Даже не отследив полет стрелы, уже достала следующую.

Выстрел.

Добежала до колчана — еще стрел в голенище, одну наизготовку.

— Я не враг! Стой!

Выстрел!

Она отбежала еще, прицелилась.

Выстрел!

Отбежав еще, она вдруг замерла.

— Я не желаю тебе зла, не стреляй! — зверь стоял, подняв лапы.

И не зверь даже. Мужчина. Косматый, чернобородый, кареглазый.

Она все равно уложила стрелу на полочку лука и вставила хвостовиком. Подцепила под ней тетиву большим пальцем, но поднимать лук не стала.

Человек. Не зверь. Огромный, широкоплечий. Облаченный в шкуру, а поверх нее — в плащ, отливающий лиловым. И не лапы у него, а большие кожаные перчатки черного цвета. А за спиной — явно секира.

Вот только он был цел и невредим. Его не задело. Совсем. Абсолютно.

В это не верилось, уж дичь она убивала выстрелом в глаз, а тут.

— Мне просто нужна твоя помощь.

Будущая охотница медленно подняла лук и растянула, целясь. Сперва нужно обеспечить собственную безопасность, а потом говорить. Скажем, со стрелой в плече любой собеседник, особенно человек клана Медведя, сможет разговаривать.

— Я не причиню тебя зла.

Как наивно.

Выстрел!

Стрела летела точно в левое плечо, и увернуться от нее было просто невозможно. Никак. Не с такого расстояния.

В полуметре от медведя стрела щелкнула и, вдруг возникнув позади него, вонзилась в дерево. Как будто врага вовсе и не существовало. Девушка сделала шаг вбок, под перья вытянула еще одну стрелу из голенища. Наклонила голову, заглядывая за спину незнакомцу.

И точно.

Предыдущие стрелы тоже были в деревьях. Аккурат за ним.

Сглотнув, она прицелилась снова. Медведь тяжело вздохнул и, опустив руки, перевалился с лапы на лапу.

Он спокойно смотрел ей глаза, словно ждал, когда же, наконец, она поймет и сдастся.

Выстрел.

Тук — очередная стрела пробила сухую кору за его головой.

Девушка хмыкнула и опустила лук.

— Ножи тебя тоже не берут? — крикнула она.

— Зубы волков не берут. Стало быть, и ножи тоже, — он медленно кивнул.

— Ты настоящий вообще? — она подозрительно прищурилась.

Он улыбнулся и снова кивнул.

— Но убить я тебя не могу, — девушка медленно подошла к вещмешку, не переставая следить за медведем. — Впрочем, твоя смерть не обязательна, — она бережно положила лук, отодвинула выпавшие и раскрошившиеся галеты и забрала с ремешка веревку.

— Ты, конечно, можешь рискнуть, но я бы не советовал, — он снял с плеча секиру и поставил ее рядом с собой. — Ты не ранишь меня, а вот я тебя — вполне.

Будущая охотница скептически цокнула под нос. И это — тоже решаемо.

— Я ищу свою дочь. Ангелы Имагинем Деи забрали ее у меня, — честно признался он.

— Это не я, — фыркнула девушка, доставая перевязь метательных ножей, на всякий случай — со стрелами-то все было и так понятно.

— Знаю, что не ты, — кивнул он. — Берси младше. И ты не наша, ты не из Медведей.

— Из клана Куниц, — цокнула она и, помедлив, махнула рукой. — Хотя кого это теперь волнует.

— Ты поможешь мне?

Она повернулась лицом и смерила его ошарашенным взглядом.

— Дядюшка, вы в своем уме? — прыснула она смехом. — Я вам кто? Охотница? Шпионка? Предательница? Да я сейчас вам под ноги воку разобью, и быстрее, чем за час, здесь окажутся настоящие охотницы. А если повезет — и сама Кирана. И тогда вам уже никто не поможет, — она сложила руки на груди, все еще не выпуская ни ножа, ни веревки, и покачала головой. — Тайно вас куда-то проводить я не стану. Рассказывать, как пробраться в Имагинем Деи — тоже. И даже если вы сейчас уйдете — я вас выслежу и выдам. Решите убить — если буду проигрывать, сбегу, и вы не догоните, зато по моему следу найдут легко вас. Если у меня получится вас связать — я позову охотниц. Но все это легко проверить.

Прежде, чем она сорвалась с места, он успел крикнуть:

— Что такое вока?

Девушка остановилась и показала пальцами что-то небольшого размера.

— Вот такой кристалл. С чем-то внутри. Если разбить, будет очень громко, светло и дымно. Над лесом с первого поста отлично видно. Что, уже не хочется просить о помощи? — усмехнулась она.

— Бей. И если здесь появится Кирана, значит, мне сегодня очень везет, — выдохнул он.

Будущая охотница опасливо посмотрела на него в упор, чувствуя подвох. Слишком странно. Просто перебор. Это тест такой? Проверка? Экзамен? Это зачем вообще? Что происходит?

— Ты можешь связать меня, если так тебе будет проще, — кивнул он, бережно, как младенца, укладывая секиру у дерева. — Я не буду сопротивляться. От веревки этот плащ наверняка не помогает. А вот от ножа и стрелы — да.

— Плащ? — прищурилась девушка, разматывая веревку.

— Снять все равно не сможешь, так что, — он поднял руки, всем своим видом показывая, что не будет сопротивляться.

— Во что я только ввязываюсь? — поморщилась она, опасливо подходя. В любую секунду она готова была отскочить, а если не успеет — нож был наготове.

— В то, что ты поймала и связала опасного человека и мудро позвала старших, — улыбнулся он.

— Вы так и планировали? — хмыкнула она, накидывая веревку ему на шею.

— Нет, я не знал о вашей «воке», это импровизация. И сдаваться не собирался.

— А я знатно сымпровизирую, если задушу вас, — вторая петля обхватила шею и затянулась.

Он не успел даже отреагировать, как она дернула концы веревки в разные стороны. Но петля осталась лежать вокруг его шеи, отказываясь затягиваться сильнее.

— И веревка не берет, — одновременно произнесли оба.

— Бред какой-то, — девушка, словно и не пыталась до этого задушить медведя, обошла его, перекинула концы веревки, еще несколько раз обмотала ее вокруг его тела.

Медведь покорно сел у дерева, аккурат под стрелами. Она привязала его к нему, огляделась. Отобрала секиру и отнесла подальше, оценивающе посмотрела на поляну. Стрелы есть? Есть, врага загоняла. Но следов боя нет, а связанный враг — есть. Не сам же он привязался. Пофыркав, она вернулась к вещмешку. Может, никто не обратит на это внимание.

— Я буду говорить, что поймала вас, это понятно? — вока куда-то запропастилась. — И что они будут делать дальше — мне все равно. Это тоже понятно?

— Спасибо за помощь, девочка из клана Куниц, — кивнул он.

— Я Нэм, и я буду Охотницей. Не обольщайтесь — я не помогаю вам, — она вытащила из кармашка круглый кристалл и подбросила его на ладони.

— Но я буду помнить.

— Надеюсь, что нет, — она размахнулась и со всей силы кинула воку в дерево над его головой.

Девочки беззвучно переговаривались жестами, опустив луки. Кто-то стоял, прислонившись плечом к дереву, кто-то сидел у корней. Кто-то ходил кругом. На самом посту одна стояла, по пояс свесившись к остальным, и смотрела, «подслушивая» разговоры. Кирана недовольно фыркнула и коротко свистнула, привлекая к себе внимание.

— Кто всех собрал? — вслух спросила она, проходя мимо охотниц, полукругом стоящих под постом лучницы.

Ей под руку тут же выбежала девочка.

— Нэм, одиннадцатая группа, — бойко отчеканила она, отдав рукой честь.

Кира кивнула и, насупившись, оглядела посланный на выручку Нэм отряд Охотниц. Девушки стояли вкруг добычи, но только следили за ней, как будто и не готовясь убить в случае чего. Стояли и смотрели, обсуждая между собой, что происходящее похоже на сон, нелепую небылицу. И разрешить эту проблему может только глава Охотниц, иначе бы ее не выдернули экстренно с аудиенции.

Глава Охотниц вышла перед ними и, осмотревшись, передумала устраивать девочкам выговор за халатность.

У дерева спокойно и даже вальяжно сидел мужчина. То, что он так сидит не по своей воле, выдавала разве что веревка вокруг него.

И стрелы.

Очень много стрел, прячущих в своем оперении кору старых деревьев и кусты.

Просто неслыханно.

Кирана глянула через плечо, уточняя комплектацию отряда. Три лучшие лучницы среди охотниц, в довесок очень меткая Нэм. И ни одного попадания. Не могли же они разом руки переломать и ослепнуть. Определенно — нет.

Но не это смущало главу охотниц, отнюдь не это.

— Что за цирк? — фыркнула Кирана, подходя к добыче ближе. Глянула через плечо и поманила ученицу Имагинем Деи пальцем. Нэм стрельнула глазами по старшим, надеясь, что это не ей, но потом послушно встала рядом.

Медведь устало смотрел главе Охотниц в глаза, думая о чем-то своем.

Узнавание пришло весьма быстро, и Кирана подозрительно прищурилась.

— Берингард из клана Медведя, — протянула она, опуская руку к перевязи метательных ножей на бедре. — Кузнец.

— Мы знакомы лично? — удивленно спросил он. Охрипший голос грубоват.

— Лично? Нет. Но мне докладывали, ведь вы работали с охотницами много лет. Как и докладывали, что потом вы исчезли, и пришлось искать нового кузнеца, — она достала парочку ножей.

— А вы Кирана, глава Охотниц и Магистр Имагинем Деи, верно?

Она кивнула, подкинула на ладони один из ножей, пытаясь решить, как быть.

— И все же — что за цирк? — хмыкнула она. — Для мужчины вашей комплекции и вашей физической силы такая веревка — просто чушь.

Нэм за ее спиной медленно попятилась, но Кирана цепко схватила ее за ворот.

— А с тобой мы позже поговорим, — и отпустила. Через секунду на поляне Нэм уже не было.

Медведь в отчет только пожал плечами, насколько веревка позволила.

Небрежно и как будто даже играючи, Кирана опустила нож. Хмыкнула и, примерившись, метнула в Берингарда.

Щелк — нож вспахал листву за деревом, к которому был привязан медведь, и зарылся в нее.

Второй? Остался в следующем дереве позади добычи.

Третий? По касательной вспорол кору у его головы и отскочил.

Уж в своей меткости Кира не сомневалась никогда. Кроме этого раза.

— Вы не шисаи, — прищурилась она, медленно подходя ближе. — Тогда что происходит?

— Я ищу дочь.

Кирана махнула рукой, пресекая рассказ.

— Мне не интересно. Почему я промазала? Почему промазали мои лучницы?

Берингард поправил рукой край тончайшего плаща. Лиловые нити паутины едва различимо серебрились на свету.

— Это все из-за него, — честно признался он.

В несколько шагов Кирана оказалась рядом и мазнула пальцами по серебряному пауку, лапами соединяющего края плаща на горле. Но пальцы прошли сквозь брошь и ткань. Снова. И снова.

— Не снимается, — усмехнувшись, пожал плечами медведь.

Охотница пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, есть ли хоть малейший шанс.

— Сам сними, — наконец отозвалась она, поднимаясь.

— Я похож на идиота? — бросил он и поправил плечом сползавшую под плащом шкуру.

— О да! — кивнула Кира, обходя его. Глянула на россыпь оперений стрел позади и скривила губы. — Зайти на территорию ангелов без предварительного уведомления и даже разрешения. Причем явно не с благими намерениями.

Берингард посмотрел ей в глаза, когда она вернулась.

— Мне было предсказано, что я найду свою дочь на кладбище Ангелов, в ногах у Люциферы, — тихо произнес он, не сводя глаз с Кираны. — Просто дайте мне забрать ее часы.

— И что потом? — глава охотниц встала перед ним и сложила руки на груди.

— Согласно предсказанию, я должен буду оставить там этот плащ.

Кирана встрепенулась, забегала глазами по фигурам девочек, ожидающих приказов и хоть какого-то ее решения.

— Свободны, дальше я сама. Командира жду вечером, — бросила она им и, присев на корточки возле добычи, оглядела веревку. Для медведя, кузнеца, она была до бесполезного тонка — не держала даже, так, будто случайно намоталась.

Когда охотницы удалились, Кирана снова обратилась к медведю.

— Правильно ли я понимаю, тебе просто нужны часы покойной дочери, которая умерла от терапии Имагинем Деи? — медведь в ответ кивнул. — И взамен на это предсказание ты получил этот плащ, а потом должен будешь его оставить там, где найдешь часы дочери? — он кивнул снова. — А потом?

— А потом я, пожалуй, уйду.

— Угу, — охотница подперла подбородок кулаком. Значит, после этого она сможет забрать этот удивительный плащ, и тогда у Люции против нее не будет и шанса.

— Мне просто нужно добраться до вашего кладбища на горе, — кивнул Берингард. — И больше ничего.

— Но как ты найдешь ее? — Кирана обошла дерево в поисках узла веревки. — Детям меняют имена сразу после начала терапии.

Медведь побледнел.

— Это нигде не записано?

— Записано. В архивах Имагинем Деи.

— Ты можешь меня пустить в эти архивы? — он обернулся было, но за деревом ее совсем не видел. — Я должен найти дочь.

Кирана прикусила губу. Раун, в беспамятстве переживающий откровение Люциферы-Изабель, разложил все документы Имагинем Деи по полочкам общего архива в особом отсеке. Найти будет несложно, это точно.

— И дата смерти там будет тоже? — тихо прошептал он, чувствуя, что веревка ослабла.

— Будет, — Кира села перед ним и потянула на себя концы веревки, что были вкруг дерева. — Но у меня условие.

— Я понимаю, что ты это делаешь не просто так, — кивнул Берингард.

— Что я за это хочу, я скажу потом, когда мы найдем твою дочь. А сейчас мне нужно тебя провести, — она показала рукой, чтобы он встал и отошел. И когда он это сделал, она сзади крепко связала ему руки. — Значит, ты мой пленник.

— Я могу тебе верить? — спросил он, обернувшись.

— Конечно же нет. Как и я не могу верить тебе.

Ни у кого не было к Киране никаких вопросов. Ни куда она идет, ни что за пленник с ней. Для всех любое ее действие было правильным, никому и в голову не могло прийти, что что-то не так. Зато в голове самой Кираны мысли копошились, как голодные мыши. Чувствовала ли Алиса то же самое, спасая шкуру Люции? Ощущала ли она это, предавая империю ради чужой выгоды? Одно их отличало, Ящерица делала это ради Люциферы. А Кирана — ради себя.

Да и ради себя ли? Ради Хильды. Пытаясь заполнить боль от потери — местью. Она не знала, приглушит ли это ее, зальет ли гниющую рану, так похожую на лепру. Но не где-то снаружи, на коже, в плоти, а где-то глубоко-глубоко, что и не достать. Лепра отчаяния и невыносимой утраты поразила ее больнее всего на свете. Безысходно. Безвозвратно. И унять ее можно было лишь кровью Люции. Не смыть даже, просто сделать ее терпимой.

Значит, их с Алисой не отличало ровно ничего, кроме загубленных жизней. Кирана не собиралась убивать девочек. Ни за что на свете. Никогда. Но ради Хильды? Ответ на этот вопрос она боялась дать самой себе.

Архивариус подозрительно посмотрел на медведя, связанного по рукам, недовольно тряхнул крыльями, набравшими книжной пыли, но ключик положил на стол перед Кираной.

— Секция И-Дэ-одиннадцать. Как закончите, оставьте все, что вы брали, стопкой на полу — я запишу и верну по местам. Только не путайте папки, — строго наказал он, покачав пальцем.

— Да, хорошо, — Кирана стянула маленький ключик по столешнице и сжала его в кулаке.

— Никаких пометок, — нахмурив брови, продолжал крылатый.

Кира кивнула и, пропустив Берингарда перед собой, скомандовала ему, в какую сторону лабиринта книг и бумаг идти.

— И не пачкать! — бросил ей вдогонку архивариус. — Корешки не заламывать!

Они прошли мимо нескольких рядов до коридора с ковровой дорожкой и, свернув на нее, поспешили прямо.

— Страницы не вырывать! — доносило эхо.

Начались закрытые секции, Берингард, остановившись, кивнул на них Киране, но она замотала головой — не те, эти старые, а нужна новая.

— Выносить за пределы секции ничего нельзя!

Медведь пропустил главу охотниц первой, предложив ей искать нужную, и она бодро зашагала по коридору, что-то отсчитывая под нос. Ключик вертелся на пальце, не останавливаясь.

— И ведите себя тихо!

В самом углу громадного помещения стояли совсем новые шкафы, но решетки, скрывающие их, были старые, хоть и протертые дочиста.

Кирана прищурилась, разглядывая указатель. И-Дэ-Одиннадцать. Оно.

И ключик подошел.

Сняв со стены фонарь, она зашла внутрь.

— Нам нужно перебрать их все? — прошептал Берингард, обводя взглядом бесконечный коридор меж двух стелажей.

— Нет, только пять шкафов, — Кирана бегала глазами по корешкам папок и увесистых фолиантов, выискивая нужные. — Сперва эти три, — она остановилась возле первого нужного шкафа.

Берингард подошел почти вплотную и, задрав голову, принялся читать корешки.

— Здесь учет по призыву. Кого и откуда забрали, какое имя дали, какой номер присвоили, — указала она рукой и отсчитала нужные шкафы. — А там учет по смертности. Дата, причина.

Медведь сглотнул и медленно отвернулся.

— Мы сперва найдем, как ее назвали и каким номером записали, а потом уточним по другой книге учета? — спросил он, хмурясь.

— Верно. Найди все папки по году, когда ее забрали, потом ищи по округу, потом по клану, потом по имени, если вдруг таких будет несколько — по возрасту, — кивнула Кирана, ставя фонарь медведю под ноги. Обошла его, вернулась к решеткам, захлопнула их и, с трудом просунув руки, замкнула.

Когда она вернулась, Берингард, присев на корточки, разглядывал фонарь. Яркие лиловые кристаллы светились изнутри, едва различимо пульсировали, мягко опутывая светом все вокруг.

— Изящно, — буркнул он, заметив, что охотница вернулась. Она распутала веревку у запястий и, намотав ее по локтю, заправила в шлевку штанов.

Берингард, выпрямившись, потянулся к документам. Кира, расценив, что ее помощь тут бессмысленна, села на одну из ступенек высокой приставной лестницы и вытянула ноги.

Вопреки ее опасениям, медведь не предпринял ни одной попытки сбежать. Он с особой тщательностью пролистывал подходящие книги. Изредка словно сжимался, переставая дышать, водил пальцем по строкам, а потом, облегченно выдохнув, листал дальше. Кира не вмешивалась, равнодушно поглядывая на разноцветные корешки и приклеенные бумажки, на которых неровным почерком Рауна, будто курица лапой, были начерканы важные детали.

— Эсперанса, — наконец, нарушил тишину Берингард и, словно доказывая свои слова, протянул Киране увесистый том, исписанный бисерным почерком. — Они назвали ее Эсперансой.

Охотница указала на следующие шкафы.

— Книги умерших тоже по дате. По номеру возле имени теперь найди в списках мертвых, там будет точная дата смерти. А по ней мы найдем часы, — кивнула она и сгорбилась, подперев ладонью подбородок.

Медведь, понуро опустив голову, подошел к шкафу и начал искать нужный том.

Он стоял у шкафов пару часов, пролистывая одну из книг. Снова и снова. По кругу. Кирана с сомнением косилась на него, сверля взглядом в спину. Наконец, он не выдержал и с этим единственным фолиантом подошел к ней.

— Может, ты найдешь? Я не могу, — прошептал он.

— В глазах рябит? — фыркнула она, принципиально не беря в руки книгу.

— Нет. Ее там просто нет, я не нашел, — пожал он плечами.

— По новому имени искал? — медведь кивнул. — По номеру? — тоже кивнул.

— Может, я пропустил? — предпринял он еще одну попытку.

— Хм, может, среди живых? Охотница или крылатая, — предположила Кирана, закидывая ногу на ногу. Фолиант она упорно игнорировала.

— Мне было предсказано…

— Я помню, что тебе предсказали ее смерть, — возведя глаза к потолку, отозвалась охотница. — Но вдруг она умерла уже при обучении? Имя я такое встречала, даже три Эсперансы только среди учениц, одна охотница и две ангелицы. Минимум, моя память не совершенна, — пожала она плечами. — Но они разного возраста, когда у тебя забрали дочь?

— Этой весной, — отозвался Берингард, хмурясь.

Кирана обвела взглядом кипы бумаг из Имагинем Деи и нервно усмехнулась.

— А ты уверен, что она мертва? — тихо спросила она, припоминая всех набранных из клана медведя. Всех тех, кого не коснулась терапия Имагинем Деи. Всех, кого набрали именно этой весной.

— Мне было предсказано, что я найду ее…

— Да-да, — Кирана махнула рукой, останавливая тираду. Это она уже раз десять слышала. С другой стороны, некоторые дети умерли в процессе лечения, без всякой терапии. Промедление и неразбериха в прекращении работы Имагинем Деи для многих стали критичными.

— Что мне делать?

Кирана закусила губу, думая. Какие бы имена ни дали детям ангелы, они не прижились.

— Как зовут твою дочь?

— Вот же — Эсперанса, — кивнул он на разложенную у шкафа книгу.

— Нет, как ты назвал ее при рождении? — фыркнула Кира.

— Берси.

Кирана встрепенулась и едва не расхохоталась.

— Она еще говорит так, — прищелкнула пальцами, припоминая, — «я Бэ-эси, мишка»?

Берингард кивнул и ошарашенно посмотрел Охотнице в глаза. Она едва не смеялась. Но затем, вдруг осознав его слова о предсказании, осунулась.

— Что-то не так? — он наклонился к ней, прижимая закрытую книгу мертвых к груди.

— Не знаю, — протянула она, вставая. — Берси в госпитале, и насколько я помню — почти здорова. Но меня не было некоторое время, я улетала в округ Быка, — насупившись, она медленно побрела в сторону выхода, вытаскивая ключик.

— Магистр Кирана, я вас очень прошу, придите после вечерней смены, и я покажу вам медкарту Аньель, — взмолилась крылатая медсестра, уворачиваясь от Кираны и убегая дальше по коридору.

— Мне нужна Берси! — крикнула вдогонку охотница и поджала губы, про себя отмечая, что на медкарту ей глубоко плевать. Утром было важно, но сейчас — уже нет. После смерти Люции она заберет Аньель подальше отсюда, как можно дальше. В безопасное место. И ни за что не даст ее в обиду.

— Процедуры кончились час назад! — отозвалась медсестра и исчезла за поворотом.

Остановившись, охотница выругалась под нос. Развернулась на пятках и побежала обратно к техническому кабинету, где ее ждал Берингард.

Он поднялся, как только она распахнула дверь, зверем глянул на нее. Шагнул, а когда она отскочила, выглянул в коридор. Пусто.

— Умерла? — севшим голос спросил он.

— Нет, час назад была вполне живехонькая. Пошли! — схватила его за руку и повела за собой.

— Где же она? — Берингард шагал медленно, но меж тем едва не наступая ей на пятки.

— Играет с другими детьми, обедает или уже спит, — отозвалась она, останавливаясь.

Подбежала к золотому подоконнику, глянула на солнечные часы, прикидывая расписание.

— Еще рано для обеда, она где-то на полигонах или опять прибилась к обучающимся лекции послушать, — Кирана закусила нижнюю губу.

— Она что? — Берингард с удивлением на нее посмотрел.

— Ей все любопытно и она умудрилась достать уже всех, — пожала плечами охотница. — Общительная больно. И все ей нужно знать, мы разрешили ей посещать занятия охотниц и ангелов, раз так интересно.

— Вот значит как, — протянул он, хмуря брови.

— Времени мало, — Кирана сняла с пояса веревку и, обойдя медведя, снова связала ему руки. — Цыц. Мы идем на занятия.

На лекциях Берси не было. Ни в одном из кабинетов ее не видели — не приходила, даже мимо не пробегала.

Ни один из Магистров не знал, где она. Утром была, да, послушно сидела и слушала. Но потом ее забрали врачи, а куда она делать после — одному Самсавеилу известно.

Не было ее и в казармах девочек. Ни ангелицы, ни будущие охотницы ничего не знали. Кто-то что-то видел, но утром, вовсе не час назад.

Кирана начала уже было думать, что Берси могла быть в палате, а медсестра это проворонила, но одна из старших охотниц, взмыленная и едва волочащая ноги, честно призналась, что ее умотали дети. И да, Берси там была. Уточнив номер полигона, Кира сорвалась вместе с Берингардом на поиски.

Но на том самом полигоне мишки не было.

— Кто Берси видел?! — рявкнула Кирана, запрыгивая на камни повыше, чтобы всех видеть, и чтобы все видели ее.

— Императрица забрала! — бросил кто-то из детей.

— Когда? — Кира спрыгнула и подошла к ребенку.

— Да вот совсем недавно, — вжав голову в плечи, проблеял ребятенок из клана Барана.

Кира кивнула. Спрашивать «куда?» было явно бессмысленно.

Когда она вернулась к медведю, он нервно вздохнул. А заметив, что она совершенно одна, опустил голову.

— Берси у императрицы, — отозвалась Кирана. — И дальше я с тобой не пойду. Для меня это смертный приговор.

Берингард побледнел.

— Что она там делает?

— Откуда мне знать? — Кирана пожала плечами. — Это не мое дело.

— В моем предсказании Берси мертва.

— Провидица могла интерпретировать неправильно, — хмыкнула Кира, припоминая, как они пытались пользоваться их услугами. Проще было с завязанными глазами кидать монетки и, куда покатятся — туда и идти.

— Боюсь, что не эта, — медведь коснулся паучьей броши у горла. — Она знала мое имя, знала о Берси. Она вообще все знала. Такие, как она, не ошибаются.

Кирана закусила губу и отвернулась, думая, что делать и как быть. Самым простым решением было бы оставить пленника в кабинете Хильды, а самой наведаться к императрице. И если Берси там — забрать. Но никак не пойти вместе с ним.

А что потом? Вернуть ее Медведю, получить взамен плащ, вернуться к императрице и закончить начатое? Забрать Аньель и бежать, бежать, бежать…

Но что, если Берингард абсолютно прав в своем предсказании от якобы не ошибающейся провидицы? Что, если сейчас мишка Берси умирает? Подавилась яблоком. Выпала из окошка тронного зала. Императрица посадила ее на пегаса, и девочка сорвалась.

Раздумья прервал сам Берингард, схвативший Киру за локоть. Он притянул ее к себе и заглянул в глаза.

— Ты никогда не теряла самого важного для тебя человека? Никогда?

Кира молчала, стараясь не смотреть на него.

— Неужели не было у тебя никого, дороже всего на свете, дороже тебя самой, твоей жизни, твоей смерти?

Она зажмурилась, стиснула кулаки.

— Если да, то ты понимаешь меня.

— Понимаю, — тихо отозвалась она, отворачиваясь. — Понимаю.

— Что бы ты сделала?

— Убила, — она резко обернулась и посмотрела медведю в глаза. В таком свете не было видно зрачка в радужке — сплошные черные бездны. — Я бы убила того, кто забрал у меня ее. И я убью.

— И я, — выдохнул он, ослабляя хватку.

— Если ты прав, если твоя дочь мертва, если в ее смерти виновата императрица, что ты будешь делать? — осторожно спросила Кирана, высвобождая руку.

— Значит, я убью императрицу.

Кирана кивнула и, задумавшись, обняла себя за плечи. Месть чужими руками — тоже месть?

— Помоги мне, — почти что беззвучно взмолился он.

Глубоко вздохнув, так, чтобы успокоилось сердце, Кирана кивнула. Медленно, словно сама не верила, что делает это.

— А если… — начала она снова, не веря, что мишка может быть мертва. Вот ведь совсем недавно была жива и здорова. Меньше часа назад.

— Ева сказала, что… — обреченно прошептал медведь.

— Ева вернулась?! — глаза Кираны округлились, руки дрогнули. Если это действительно сказала Ева, иного варианта просто не может быть. Ева не ошибается никогда. — Бегом! — рявкнула она, хватая Берингарда за веревку между связанных рук. Если Берси мертва, то что с Аньель?!

— Милая госпожа, стойте смирно, — просила паучиха-швея, закалывая вытачку на груди Аньель. Две другие швеи распределяли подол пышного платья, то поднимая его, то опуская.

— Так, милая госпожа? — спрашивали они на два голоса, пока козочка, глядя в зеркало, выбирала, подходит ли длина. — Так?

Аньель устало смотрела в свое отражение, совсем утомившись от бесконечной примерки. Белокурые волосы были высоко собраны в пучок и заколоты двумя длинными шпильками. На щеке красовался пластырь с вонючей мазью — свежий шрам лечить. Но все остальное иначе как «ворохом тканей» язык назвать не поворачивался. Большую часть вопросов швей про удобства и высоту того или иного элемента она даже не понимала. Они что-то делали, на восемнадцать рук подшивали, наметывали, закалывали иголками, отмечали и поправляли. И как только не путались и не мешали друг другу — загадка.

Козочка наклонила голову, заглядывая за зеркало. На ступеньках перед троном сидела императрица и играла с мишкой в кошачью колыбель. Берси широко-широко держала ладони, которые веревочка опутывала в сложном узоре. От пальцев к пальцам, практически симметрично. Изабель, склонившись над ней, размышляла, изредка тянулась мизинцами или указательными пальцами, пытаясь поддеть веревочку, но не могла придумать, где и как потом перетянуть узор на свои пальцы. Обычный вариант игры ей давно приелся, но отказать неугомонной мишке было сложно.

Берси хихикала, непрерывно ерзая на месте. Поджимала и выпрямляла пальцы на ногах, лапы уже обросли, будто и не начиналась никогда терапия Имагинем Деи.

— Ну-ну? — лукаво щурилась и едва не подскакивала на месте от гордости. Задала загадку императрице! Научила играть в кошачью колыбель!

Коротко хмыкнув, Изабель поддела на мизинцы две перекрестные ниточки, просунула пальцы и потянула узор наверх. Берси выпутала руки и с интересом глянула, что получилось у Бель. Кошачья колыбель из ниток была сложена идеально, вот прям сейчас клади котеночка, и…

Дверь распахнулась, и в тронный зал медленно вошел мужчина. Черная шкура в цвет волос едва не волочилась за ним. Густая спутавшаяся борода и выбившиеся пряди волос прятали лицо, делая его похожим на зверя. Выдавала разве что секира, которой дикий медведь обладать не мог.

Первой отреагировала генерал Алиса, в мгновение ока оказавшись перед незнакомцем. Извитый меч палача уперся острием ему в грудь.

Второй отреагировала императрица, поднявшись со ступенек и закрыв собой Берси.

Третьей — Аньель. Лиловое кружево вспыхнуло на ее шее, едва не ослепляя. Сглотнув, она медленно спустилась с лесенки и попятилась сперва за зеркало, но, сочтя его плохой защитой, поспешила за трон. Ворох ткани и тончайших кружев шлейфом заклубился за ней.

Швеи, прикрывая рты руками, убежали в ближайший угол и, забившись в него, словно подвальные паучишки, что-то запричитали.

— Бэи? — первой закричала мишка, смело выглядывая из-за платья императрицы. — Бэи! — увереннее, громче.

— Ты уверена? — Изабель крепко держала ее за руку, не доверяя детской интуиции.

— Пахнет! — девочка прижала ладонь к медвежьему носу и широко улыбнулась.

— Алиса, пропусти его, — громко и отчетливо проговорила императрица, не сводя взгляда с медведя.

— Он вооружен, — хмыкнула Алиса и мазнула синим языком по губам. — Куда только Кирана смотрит?

— Пусти. Это отец Берси, — Изабель спустилась со ступеней, ведя за собой мишку.

Алиса поджала губы и медленно подняла меч, отнимая его от груди незваного гостя.

— Ты точно уверена? — наклонившись, уточнила Бель у мишки. Та закивала. — Хорошо, иди.

Когда императрица разжала пальцы, Берси сорвалась с места и кинулась к Берингарду. Резво перепрыгнула через лесенку, на которой стояла для примерки платья Аньель, обогнула сложенные друг на друга рулоны дорогих тканей и с разбегу бросилась в объятья отца.

Берингард подхватил ее и крепко прижал обеими руками. Мишка приятно пахла медом, казалась, вся она — в меду. Чистые волосы, туго заплетенные в две косы. Нежная кожа, одежда, босые лапы. Выкупанная, приодетая, здоровая.

— Берси, — прошептал он, гладя ее по волосам. Она что-то по-медвежьи урчала, зарывшись мордочкой в шкуру и волосы. Живая. Невредимая.

Мишка плакала, сильно-сильно обнимая его за шею, вжимаясь всем телом. Бессвязно, как звереныш. Маленький, совершенно счастливый медвежонок.

Берингард поднял голову и встретился взглядом с глазами Изабель цвета синего льда.

— Могу ли я уйти? — тихо спросил он, прижимая дочь к себе одной рукой.

— Нет, — мотнула она головой и холодно посмотрела за него, — не можешь.

Двери тронного зала замкнулись на ключ, а медведь почувствовал за спиной присутствие палача империи.

— Клянусь, я никого не убил. Я никому не причинил зла. Я просто хочу забрать свою дочь.

Императрица повела плечом.

— Я вижу, что ты пришел за Берси. Но отпустить не могу.

— Казните? — прошептал он, прижимая одно ухо Берси к плечу, а другое накрыв ладонью.

Изабель медленно кивнула.

— Ты дошел аж до меня, минуя всю охрану, что у меня есть. Как? Кто тебе помог?

— Я могу выкупить свободу? — медведь тяжело вздохнул, опасаясь, что придется прорываться из замка ангелов боем. Не хотелось рисковать Берси, только не ею.

— Ее свобода стоит твоего ответа. А твоя свобода стоит еще больше, — императрица усмехнулась и с вызовом глянула медведю в глаза.

— Кирана, — тихо выдохнул Берингард, отворачиваясь.

Изабель что-то передала генералу на языке жестов. Что-то увидела в ответ. Жестами уточнила приказ.

Через мгновение извитый меч генерала пролетел над медведем, императрица поймала его за рукоять и опустила острием в пол. Ключ провернулся, ощущение присутствия генерала исчезло, дверь закрылась обратно и замкнулась на два оборота.

— Сколько стоит моя свобода? — угрюмо спросил Берингард, косясь на меч палача. Искусная работа, аккуратная, изящная и в то же время ужасающая.

— Таких, как твоя дочь, у меня сейчас несколько сотен, — медленно начала императрица, сжимая в свободной руке диадему, спутавшаяся ниточка от кошачьей колыбели повисла на запястье. — Этих детей забрали из семей во время призыва Имагинем Деи. Но ангелов больше никто не создаст.

Берингард с удивлением воззрился на нее. Хотел было спросить, почему, но понял, что его вопросы лишние.

— Они уже почти все здоровы. Некоторым здесь нравится. Им нравятся ангелы, им нравятся будущие охотницы, которые больше на них похожи. Они говорят, здесь им лучше. Они очень хотят остаться, и я дам им эту возможность.

Медведь погладил притихшую мишку по спине. Интересно, было ли ей здесь лучше, чем дома? Наверняка, было. Тепло, сыто, чисто.

— Но многие дети хотят вернуться к своим близким, они скучают и страдают без них, — Изабель поджала губы. — Их нужно вернуть домой. И этим займешься ты.

— Ваше Императорское… — начал было Берингард, склонив голову, но Изабель его перебила.

— Мне все равно, хочешь ты заняться этим или нет. Это мой приказ, и твой выбор — смерть или исполнение моей воли. Если ты выбираешь повиновение — я зову моего фактотума, и он в деталях объясняет тебе все. Если нет, — императрица подняла меч и острие его направила в сторону медведя. — Я просто тебя казню.

— Я согласен, — поклонился Берингард, крепко прижимая дочь к себе. Хоть императрица и не знала, что не сумеет в действительности убить незваного гостя, его решение было основано совсем не на страхе смерти. А на желании помочь таким, как дочь. Детям, которых забрали ангелы Имагинем Деи. Только у мишки был отец, готовый пожертвовать ради нее всем, а у них — наверняка нет.

Изабель опустила оружие и коротко кивнула.

Медведь поставил Берси рядом с собой и взял за руку. Выходит, провидица ошиблась. Она говорила, что он найдет свою дочь в ногах у Люциферы. Однако… Однако, она не говорила прямым текстом, что Берси будет мертва. Но тогда весь смысл предсказания терялся, эти слова вообще не имели никакого смысла. По крайней мере, Берингард его не понимал.

Насупившись, он потянулся свободной рукой к броши паука.

— Мне было предсказано, что я найду свою дочь в ногах у Люциферы, — смятенно пробормотал он, глядя в пол. Не заметил даже, как вытянулось лицо императрицы, и как сильно она сжала диадему в кулаке. — Но за предсказание я должен был оставить этот плащ там, где найду дочь. Я нашел ее здесь, значит, правильно будет сделать так.

Серебряный паук, будто живой, поджал четыре лапы, высвобождая край ткани. Лиловый плащ скользнул на пол. Берингард подхватил его, накинул на руку, сложив пополам, и положил у ног Изабель.

— Кто тебе предсказал это? — севшим голосом прошептала императрица.

— Ева.

Солнце едва только встало из-за гор, дотянулось лучами до горизонта и замерло в ожидании. День просыпался. Тихо, несмело.

Императрица стояла у подоконника в тронном зале и тоскливо смотрела вдаль. Ветер так и норовил влететь в распахнутое окно, потрепать волосы, крылья, погулять меж колонн, позавывать у дверей сквозняком. Люция пряталась в крыльях от его холода, но закрывать ставни не спешила. Даже не думала о них, погрузившись в свои размышления.

И не заметила, как сильный порыв хлопнул по крыльям и сквозняком унесся в открытые двери.

Не услышала мягкой поступи. Не сразу поняла, что с ней говорят.

— Изабель! — настойчиво. — Вы звали меня.

Императрица медленно обернулась и, заметив генерала, кивнула.

— Ты рано, — насупившись, отозвалась она и потянулась закрыть окно. Защелкнула щеколды, но отходить от подоконника не стала.

— Вы просили перед утренней планеркой. Пять утра, и вот я здесь, — пожала плечами Алиса.

Императрица опустила глаза на солнечные часы, в предрассветной дымке они не показывали время. Изабель выдохнула и покачала головой — хотелось бы немного дольше побыть одной.

Алиса молчала, с некоторой тревогой поглядывая на императрицу, пытаясь в малейших изменениях мимики понять переживания. Высунула язык, ловя им смутные запахи, недоступные носу.

Она не знала, зачем ее звали, но два распечатанных письма и свернутая вокруг пальца императрицы записка явно были тому причиной. Как и сложенные на троне бумаги. Быть может, даже плащ, перекинутый через подлокотник. Должна же быть причина такого раннего приглашения. Пусть это и оказалось несколько не вовремя.

— Мне прийти позже? — уточнила она, сжимая руки в кулаки. Как же они чесались. Нервное.

— Нет, — махнула рукой Изабель, отстраняясь от окна.

— Вас что-то тревожит? — осторожно спросила Алиса, пятясь и пропуская императрицу к трону.

— Тревожит? Нет. Терзает, — поджала она губы. — Какое-то непонятное чувство одиночества, пустоты.

— Мне позвать императора? — генерал уже прикинула, где он должен быть. Лион, как самая ранняя пташка, после пробуждения уходил в архивы. Для него эти мгновения зарождавшегося утра были как будто сакральны. Но Люцифера была важнее всего на свете.

— Он не поможет, это просто надо пережить. Нужно время, которого у меня нет, — горько усмехнувшись, отозвалась она.

— У вас есть я, — твердо бросила генерал, глядя императрице вслед.

— Ты не поняла. Мне нужно время, а не кто-то.

— Против одиночества есть Лион, я, даже Раун, — пожала она плечами и подошла к трону. Изабель подняла бумаги и присела. — Мы всегда выслушаем и поможем.

Императрица глянула ей в глаза и рассмеялась.

— Любопытная ящерица? — с прищуром бросила она и махнула рукой. — Берингард забирает детей и возвращает в семьи одного за другим. Берси теперь только с ним, пока не станет постарше и не поступит к нам обучаться на Охотницу. Ей вдруг этого очень захотелось. Без нее замок как-то опустел и будто даже умер.

— Это ненадолго, — только и нашла, что ответить, Алиса. — К тому же, Берингард ее не оставит. Еще один хороший кузнец для охотниц и ангелов. Прекрасно же.

— Еще я отправила Аньель. И, пожалуй, за нее я волнуюсь больше, чем за мишку, — императрица подперла подбородок кулаком. — Не знаю, правильно ли я поступила. Имела ли я право так поступать с ее жизнью. Стоило ли вообще ей помогать, может, я сделала только хуже.

— Люция, ты сама на себя не…

— Нет, — перебила ее императрица. — Я не жалею. И если отмотать время вспять, я поступила бы так же. Но к чему приведет решение, которое мое сердце считает верным и правильным, я не знаю.

Алиса кивнула. Так — да, так Люция оставалась Люцией.

— Без козы и мишки очень тихо, — согласилась Алиса и слабо улыбнулась, предаваясь мимолетной грусти. Тихо было и без цесаревича, но эту мысль генерал побоялась озвучить.

— Морана пристала письмо, — Люцифера подняла перед глазами один из конвертов.

— Опять по поводу денег? — скривившись, уточнила генерал.

— На сей раз — нет. Нойко достроил свой «корабль» и сегодня, нет — сейчас, должен отплывать, — она хмыкнула и кинула письмо на пол.

— Почему тогда вы здесь? — непонимающе уставилась на нее Алиса. — Вас не позвали?

— Нет. Меня вежливо попросили даже на горизонте не показываться, — взрыкнула она, смяв в кулаке другое письмо. — Мол, он видеть меня не желает, я все испорчу.

— А второе письмо? — поспешила переменить тему Алиса, всерьез опасаясь, что без Лиона она не сладит с такой бурей.

— На, если хочешь — читай! — хмыкнула императрица и кинула смятое письмо Алисе. — От Киры.

— Из тюрьмы писала? — генерал распрямила его, разгладила, приводя в приличный вид.

— Да. Клялась в верности, говорила, что все поняла и простила. Мол, ненавижу тебя до плача, но ты такая замечательная, что я тебе до смерти служить буду, моя императрица! — едва не шипя от злобы, пересказала Люция.

— И ты ее казнила, да? — осторожно спросила Алиса, вертя в руках письмо, читать уже было без надобности.

— Нет.

— Простила?! — удивленно воскликнула генерал, не веря своим ушам. — Да она же потом опять решит, что Хильда не отомщена и еще чего удумает.

— Нет, не простила, — фыркнула Люция, отворачиваясь. — Я ее подальше отправила. Вместе с ее любимой Хильдой.

— Вернется еще, — прошептала Алиса, но императрица как-то особенно хитро усмехнулась.

— Не вернется, — с полной уверенностью в своей правоте.

Генерал кивнула, в конце концов, не спорить же, что оторвать оленихе голову было бы самым разумным решением. И желательно бы оторвать эту голову лет так пятнадцать назад.

Императрица повертела на пальцах записку.

— Да и есть еще одна причина, почему я осталась. Химарина дочь прибудет завтра, — она растянула бумажку и отпустила, чтобы та, спружинив, свернулась обратно.

— Поэтому я здесь? — сообразила Алиса, но к ее удивлению императрица мотнула головой.

— С кошками я сама справлюсь, а для тебя у меня два приказа в связи с тем, что произошло, — она выбросила записку за трон и подняла аккуратные бумаги уже с подписью и печатью.

Алиса с опаской глянула на них, но прочесть не смогла и слова. Нервно облизнула губы и спрятала чешущиеся руки за спину.

— Во-первых, беглых ангелов надо найти и доходчиво им объяснить, что предателями они больше не считаются, они вольны остаться в своих округах, если согласны при этом служить мне. Никто не заберет их от семей, никто не заставит служить на другом конце империи. Остальным нужно тоже дать это право и грамотно всех распределить, — хмыкнула она и потрясла одним из договоров. — Это твое назначение на должность Верховного Магистра Имагинем Деи. И ангелы, и охотницы отныне — твои подчиненные, а вектор с веры я смещаю на охрану порядка в моей империи и обучение всех и каждого.

Генерал открыла было рот, чтобы сказать, что такой чести она наверняка не заслуживает. Да и такая ответственность, такие обязанности. Но только облизнула раздвоенным языком губы и тяжело сглотнула. Запахи тут же, будто нарочно, облизали глотку. Едва уловимый, но знакомый — запах дикой хищной птицы, он как будто впитался в лебединые крылья Изабель с сосуществованием с Люциферой; запахи бумаги, свежих чернил, ткани, тела, волос, влажных крыльев; резковатый и густой запах Рауна, даже терпкий — самую малость, от документов; мягкий, дурманящий, родной — паучишки Евы, ее волос, ее рук, кожи, паутины — от плаща.

Выдохнула она уже с трудом. Уставилась на пол, пытаясь подавить эти ощущения, спрятать язык, свернуть его, закусить, да хоть проглотить.

Императрица, словно ничего и не заметив, продолжала:

— Во-вторых, ящерицы не живут столько, сколько прожила ты, — скептически подняв одну бровь, произнесла императрица.

Генерал, опешив, даже не знала, что на это сказать. Пожалуй, единственной причиной столь долгой жизни было обучение у шисаи. Целый комплекс лечения не лепры даже, а всего организма. Яды, не убивающие, лишь стимулирующие. Тренировки-тренировки-тренировки, поддерживающие силы. Практики кошек, воды Самсавеила. А кроме всего этого — лишь воля к жизни, лишенная страха смерти.

Алиса только развела руками, не придумав ответа. Императрица продолжала.

— Я найду тебе замену среди молодого поколения, ты и сама можешь найти преемника или преемницу и обучить тому, что сочтешь нужным. Заодно это объединит ангелов и охотниц в одно целое, важность крыльев переоценена.

— А я — куда? — смятенно пробормотала Алиса и почесала руки через перчатки.

— Отдыхать. Как сочтешь нужным, я не стану ставить условий. Никаких. Просто отдыхать, ты заслужила, — пожала плечами императрица и положила оба назначения на колени.

Не выдержав, генерал зубами стянула перчатки, бросила их на пол и принялась чесать руки. Спиленные когти царапали маленькие незаметные чешуйки на тыльной стороне ладоней, но от этого было не сильно легче.

— Прежде, чем ты дашь ответ, я хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь, — императрица встала с трона и медленно спустилась к Алисе. — Я хотела бы дать тебе то, чего ты действительно хочешь, в чем по-настоящему нуждаешься. Если служение твоим подопечным сделает тебя счастливой, по-настоящему счастливой — служи им до самой смерти, я буду благодарна. Если ты хочешь как Химари спокойно и тихо дожить эту жизнь — живи без служения, я не обижусь и буду только рада за тебя.

— Люция, — прошептала Алиса и до крови закусила губу. Склонила голову, едва не сгорбилась вся, пытаясь совладать с собой.

— Что ты выберешь? — Люцифера подошла ближе и, протянув назначения, попыталась заглянуть генералу в глаза. Та отворачивалась, едва не пятилась. — Тебе дать время?

— Можно я просто останусь? — выдавила из себя Алиса. — Не прогоняй меня. Можно я просто буду рядом с тобой? — голос дрожал, руки едва не горели. — Просто ходить за тобой, просто смотреть на тебя, просто быть с тобой. Пока не умру. Ты позволишь? — губы дрожали, зубы стучали. — Мне не нужно ничего. Я просто, просто… я просто…

Крылья сомкнулись над ее головой, пряча в пологе.

— Можно.

Прохладные руки легли на плечи, притянули к себе, погладили по волосам, собранным в косу.

Алиса послушно шагнула, под сапогами смялись документы. Положила голову Люцифере на плечо, обняла за спину, скользнув пальцами в пух на спине и маленькие перышки. Их странная легкость и нежность так сильно контрастировала с жесткими ребрами корсажа, сдавливающего крылья.

Несмело облизнула губы. Люция, как всегда, пахла пряными травами. И даже от этого запаха становилось тепло. От самого ее присутствия — спокойно. От мерного дыхания на ухо — легко и умиротворенно. Не отпускать. Никогда и ни за что.

— Я люблю тебя, — прошептала Алиса, вжимаясь всем телом, словно боялась, что оттолкнут, прогонят. Тихо-тихо, словно боялась, что услышат.

Когда за бортом корабля хлопнули две пары крыльев, Нойко почувствовал, как сердце рухнуло в пятки. Тревога и волнение перед предстоящим путешествием сменились нечеловеческим ужасом и ненавистью. Куда бежать? Как прятаться? Что делать? Или выйти и порвать с этим раз и навсегда?

В голове вдруг стало абсолютно чисто. Нойко на подкошенных ногах рухнул на палубу и, задрав голову, посмотрел на небо. Нежное, персикового цвета в предрассветных лучах солнца. Сонные рваные облака проплывали где-то высоко, и хотелось взлететь с места к ним. Глотнуть влажного воздуха, надышаться их свежестью, легкостью, свободой.

— Но-о-ой! Ной! — тень легла на лицо, знакомый силуэт закрыл небо. — Там тебя просят спуститься.

Луана стояла, уперев руки в бока, где начинались щупальца, и покачивала бедрами из стороны в сторону.

— Но-о-ой! — повторила она и, сложив губы, смешно сдула челку со лба.

— Кто? — насилу смог он выдавить из себя.

Луана скривила губы в презрительной ухмылке и, наклонившись, коварно прищурилась.

— Не твоя императрица, не бледней, как медуза, — фыркнула она и подала щупальце. — Пошли давай, чего расселся.

У самых досок, ведущих с кораблика на пирс, осьминожиха убрала щупальце. Задумчиво посмотрела на незнакомок и, что-то пробурчав себе под нос, удалилась. Но совсем недалеко. В нескольких метрах от брата она свесилась с бортика и, зацепившись щупальцами, осталась лежать на деревянном краю и болтать в воздухе ногами. Но куда больше ее занимао то, что творилось на берегу.

Главу охотниц без формы было не узнать. Из привычного обмундирования остались только удобные сапоги, посох и нож на поясе. Плотные каштановые штаны и кожаная куртка шли ей куда больше серой формы охотниц, но для Нойко казались непривычными. Как будто чужими. Хотелось накинуть на плечи Киры старый плащ, подбитый оленьим мехом, и закутать ее в него, спрятать.

Она оставила пегаса, навьюченного не хуже осла. Забрала только лиловые часы Хильды и, зажав их подмышкой, осторожно подошла к цесаревичу. Поклонилась и, выждав паузу, посмотрела ему в глаза. Открыла было рот, но не смогла сказать ни слова.

— Она приказывает мне вернуться домой?! — сквозь зубы прошипел Нойко. — Как это мерзко с ее стороны — посылать тебя. Неужели она не понимает, что никто меня не переубедит?!

Кирана медленно мотнула головой из стороны в сторону.

— Что, может быть еще более бредовый приказ? — едва не прорычал он, сверля охотницу взглядом.

— Она меня выгнала, — пробормотала Кира и прижала к груди часы. — Меня и Хильду. Не смерть — так изгнание.

Лицо Нойко вытянулось, он подошел ближе и с сомнением посмотрел ей в глаза.

— Что значит — «выгнала»? — спросил он.

Кира несколько раз открывала рот, чтобы ответить, но нужные слова на ум не приходили. В конце концов она сдалась и, опустив голову, просто повторила:

— Выгнала.

Нойко растерянно посмотрел на пегаса, на котором прибыла уже бывшая глава охотниц.

— А это? В дорогу? — хмыкнул он, указывая на седельные сумки, набитые доверху так, что едва по швам не трещали.

— Она сказала, либо ты возьмешь меня с собой, либо она мне горло вскроет осколком часов Хильды, — прошептала Кирана, прижимая часы к груди двумя руками. — Пожалуйста, забери меня. У меня больше никого не осталось.

— Я… Да, конечно, — выдохнул Нойко и во внезапном порыве обнял старую наставницу. — Как я могу тебя бросить, Кир?

— Как все? Как все и всегда? — шмыгнула она оленьим носом.

— Никак! — он неловко похлопал ее по спине и, отстранившись, насилу улыбнулся. — Ты меня никогда не бросала, никогда не предавала, и я тебя не оставлю.

В глубине души он подозревал, что многие вещи, так сплотившие их, Кирана делала по приказу Изабель, но думать об этом он не хотел совершенно. В конце концов, она действительно ему во многом помогла, а он искренне хотел помочь ей.

— Там на моем корабле Луана, моя сестра, она все тебе объяснит, хорошо? — он убрал руки и кивнул через плечо.

— Да, хорошо, — отозвалась Кира и, помедлив, выпалила: — Только я не одна.

Нойко удивленно посмотрел ей в глаза, а потом туда, куда она указала пальцем.

Возле второго пегаса стояла Аньель. Совсем на себя не похожая, но, все-таки это была именно она.

Белые кудри были собраны в тугую косу, обнажая лоб. Вместо привычной куртки и штанов — платье. Тончайшее, будто невесомое — из паучьих кружев. Белоснежное, пышное, едва ниже колен. На тонких руках такие же кружевные перчатки. Вся она была словно высеченная из белого мрамора.

Выдавали руки, крепко стиснутые в кулаки. Ослепительное лиловое кружево на шее. Неуклюже поставленные копытца, сведенные в коленях.

Аньель, почувствовав на себе взгляд Нойко, разрыдалась.

— Я ничего не говорила! — оправдываясь, пробормотала она. — Они все не так поняли!

Отпустив Кирану на корабль, Нойко поманил козочку рукой. Она шмыгнула носом, оставила пегаса и несмело зашагала к нему, опустив голову.

— Я правда ничего не говорила, — бормотала она, прижав кулаки к груди. Кружево пульсировало. — Клянусь, я не знаю, почему они так решили.

Нойко непонимающе нахмурился, пытаясь понять, о чем она. Хотел было спросить у Кираны, но когда обернулся, ее уже не было видно.

— Это все как-то неправильно, я не думала, что так получится. Я не специально. Я не просила! — она подняла на него глаза, поджала губы.

— О чем ты? — смятенно пробормотал он. Как-то совсем не так он себе представлял это. И вообще даже не надеялся ее увидеть — сам летал в округ Быка, но не нашел ее. Да ее не был готов видеть в таком виде. В этом платье, будто свадебном, с навьюченным пегасом.

Аньель молча раскрыла перед ним кулаки. Два черных матовых кольца лежали на ладонях и скрадывали любые блики.

Ной невольно отшатнулся. А когда сопоставил кольца, извинения и платье, отшатнулся еще.

— Я не просила, правда, — всхлипнула она.

— Я верю, — нервно кивнул он, на самом деле не понимая, верит или нет.

Она сжала кулаки обратно, спрятав кольца.

— И вообще ты мне не нужен, — бросила она, вскидывая рожки в привычном и таком знакомом жесте. Будто боднула. — Зачем вообще сдался? Мозги у тебя голубиные, сам ты — кошмарный дурак, бестолковый сизарь!

Нойко расхохотался, не в силах сдерживаться. Из глаз едва слезы не брызнули. Он прижал руку ко рту, пряча смех, и закивал.

— Как вообще Изабель могло прийти в голову этот бред? — она топнула копытом и уперла кулаки в бока. — Да я бы ни за что по своей воле замуж не пошла за такого, как ты! Даже если бы она мне всю казну пообещала.

Цесаревич кивал, едва сдерживая смех. Хотелось схватить ее в охапку и хохотать во все горло.

— Так что я хочу, чтобы ты знал, я вообще-то против, и этого даже не просила. Это все они там придумали. Нарядили меня как куклу, всякой ерунды в дорогу дали. К тому же я…

Нойко молча развернулся на пятках и пошел по деревянному настилу на корабль. Аньель замолчала и недоуменно посмотрела на него.

Она проводила его взглядом до корабля, смятенно прижав уши к голове и крепко-крепко стиснув кольца. Непонимающе насупилась. А когда он поднялся, опустила голову и уставилась под ноги.

Между старыми досками пирса было видно сине-зеленые волны, накатывающие на берег. Казалось бы, они должны были убаюкивать, но они только делали больнее.

— Эй, егоза! — донеслось до козьих ушей. — У тебя что, копыта к пирсу приросли?!

Аньель вскинула голову и удивленно посмотрела на цесаревича.

— Ты же поплывешь со мной, да? Я хотел тебя украсть у отца, но тебя там не было, — фыркнул он, опираясь локтями на борт корабля.

Аньель медленно кивнула и прижала ладонь к горлу. Пальцы обожгло лиловым кружевом, но мысли были совершенно ясны и почти что спокойны. Мысли. Но не колотящееся сердце.

— Ну и отлично, — Нойко похлопал рукой по бортику. — Поднимайся. Луана даст тебе нормальные вещи на смену этому платью.

Собравшись с духом, козочка наступила на доски деревянного трапа, качающегося от волн.

— И это, — вдогонку бросил Нойко, едва не смеясь, — мне плевать, что там решила Изабель. Она мне не указ. И тебе не указ. Так что раз ты действительно всего этого не хочешь — выкинь кольца в море и не морочь себе голову.

Аньель с облегчением выдохнула и улыбнулась.

— Поднимайся, егоза, я расскажу тебе, что всех нас ждет, — он махнул рукой, приглашая ее, а сам отстранился от бортика и ушел.

На середине трапа Аньель остановилась и замахнулась.

Всего лишь выкинуть кольца и больше об этом никогда не думать.

Она ведь всего этого не хотела. Ее заставили надеть свадебное платье, заставили взять кольца, заставили прилететь сюда. Она же не хотела, правда?

Нужно просто выкинуть кольца.

Вышвырнуть.

И забыть об этом. Не морочить себе и ему голову. Она ведь в глубине души не хотела, верно?

Аньель медленно опустила руку и раскрыла ладонь перед собой. Фыркнула козьим носом, провела пальцем по шершавым граням. У всех в империи кольца сперва были такие, а со временем стирались, становясь гладкими. Наверное, это что-то значило, но она понятия не имела, что именно.

Прислушавшись к своим мыслям, козочка спрятала оба кольца в поясе платья.

Всезнающий и всемогущий очнулся, почувствовав прикосновение рук на шее. Не открывая глаз, ощутил весь мир целиком и себя в нем. Глубокую ночь, летний теплый ветер, молодую траву. Ноги, сжимающие ребра. Бедра, давящие на грудь. Руки, смыкающиеся на шее.

— Зачем ты душишь меня, радость моя? — тихо произнес он, открывая глаза.

Она не ответила. Только приподнялась, сильнее надавив на руки.

— Я могу говорить, не используя голосовые связки, — голос его звучал отовсюду, казалось, из самого воздуха, от неба, пространства, плоти. — И ты знаешь об этом.

В ее глазах, казалось, было больше звезд, чем на небе. Но взгляд был совершенно незнакомый. Проблески его он видел лишь иногда и не придавал им значения.

— Зачем ты душишь меня? — спокойно повторил он. — Я не могу умереть, радость моя.

Она молча смотрела ему в глаза, наклонив голову к плечу. Выбившаяся из кос прядь упала на лицо, испортив образ. Самсавеил поднял руку и аккуратно убрал ее за ухо. Так его Ева снова была прекрасна.

— Ты злишься, радость моя, — понял он, прикоснувшись к ее щеке. — Ты боишься.

Ева не ответила и на это, продолжала держать его за горло и пристально смотреть в глаза, не моргая.

— Это потому, что я понял, как сделать тебя бессмертной? — он положил руки поверх ее, погладил по грубому панцирю перчаток. — Мне всего лишь нужна одна вещь из моего Райского сада.

Длинные пальцы впились в плоть, сжали глотку, перекрывая воздух. Но всемогущему не требовалось дышать.

— Обещаю, я никогда тебя не обижу, — он успокаивающе гладил ее по рукам, пытаясь понять, что творится в ее голове. Проникать в мысли опасался, зная, нутром чуя — почувствует и не простит.

— Ты никогда не поймешь, что такое настоящее бессмертие в вечности. Ты никогда его не познаешь. Ты вне его, — твердо произнесла она.

— Но я не могу умереть, так уж вышло, — он болезненно улыбнулся и нарочно поднял голову повыше, чтобы душить его было удобнее.

— Так вышло? — она вскинула брови. — Ты не можешь умереть лишь потому, что я разделила с тобой проклятие бессмертия.

— Ты знаешь? Ты помнишь?! — он переменился в лице. От удивления побледнела кожа, округлились глаза, зрачок в черных глазах расширился, заполнив собой радужку.

— Я все помню. С того самого дня, как Люция привела меня к тебе, — горько усмехнулась она.

— Это невозможно. Ты не можешь помнить все. Свои жизни, но не более того, — хмыкнул он и снова расслабился, уверенный в своей правоте. Он же сам все контролировал, перекрывая фрагменты ее памяти.

Она нависла над ним, упершись руками в шею. Волосы соскользнули с плеч, оттянулся ворот плаща и платья, обнажая белоснежные ключицы и шею в черных прожилках вен.

— Ты правда так думаешь? Я помню, как ты призвал меня к ответу. Я помню, как забрала тебя из жизни в свое ничто. Я помню, как ты кричал, что колесо судьбы ломает жизни, а я — чудовище и монстр, не умеющий любить людей, — тихо-тихо говорила она. Медленно-медленно. Подрагивала кожа у спиленных хелицер, билась вена на шее.

— Ты не можешь, — он покачал головой, насколько позволили ее руки.

— Я помню, как ты поменялись местами, — она прищурилась. — Я помню, как ты стал Богом моего мира вместо меня.

— Мы не менялись! — Самсавеил презрительно скривил губы. — Мы никогда не менялись! Я сказал, что люди не заслуживают стольких страданий. Все мы спицы твоего колеса мучений, все мы узники твоего ада. Я не хотел этого. Не хотел страдать сам, не хотел, чтобы страдали другие. Я просил тебя любить нас. А что ты? Что сделал ты? А ты бросил мне свой мир и махнул рукой — правь, как считаешь нужным сам. Ты бросил меня! Ты проклял меня и ушел жить в своем мире женщиной.

— А ты влюбился!

— А я не мог иначе! Почему повелевая адом, ты мучила нас, почему? Почему, спустившись сюда, ты любила нас, почему? Почему нельзя было сразу нас любить? Почему ты оставила ненависть мне? Знаешь, как я был зол?!

Она отпустила его шею и положила едва теплые ладони на щеки, провела пальцами по носу, скулам.

— Знаю, — улыбнулась она. — Но ты ничего не понял. Ты думал, я прокляла тебя, поменявшись с тобой местами. Бросила тебя, предала. Ты думал, я всех-всех прокляла колесом судьбы. Ты думал, я всех ненавидела и мучила. Ты думал, я делала это назло.

Он смотрел ей в глаза и крепко сжимал губы. Все в нем бушевало бурей и готово было высвободиться в любое мгновение. Останавливали только блестящие от слез глаза и горькая улыбка.

— Я просто разделила с вами свое проклятие. Я поделилась своей болью и отчаянием, своим одиночеством, своей пустотой. Ты никогда не поймешь истинного бессмертия в вечности. Тебе не дано его познать, — она покачала головой, и слезы закапали на его лицо. Растеклись к волосам, вискам, ушам. — Мой круг бесконечен, вечен.

Он не понимал. Пытался, но совсем не мог.

— Ты есть все сущее, — задумчиво протянул он и, подняв руки, аккуратно вытер ее слезы, смахнув со щек. — Мы тебе на что?

— Познать все сущее, — отозвалась она, прижимаясь щекой к его ладони.

— От неба до земли, — вздохнул он. — От края до края.

— От ненависти до любви, — выдохнула она. — От боли до радости. От горя до счастья. От отчаяния до надежды. От предательства до верности. От лжи до истины.

Он внимательно слушал ее. Впитывал. Осознавал.

— И все мы лишь для того, чтобы ты знала все возможные чувства и эмоции? — поняв, все равно спросил он. Она подняла голову и, отвернувшись, посмотрела куда-то в сторону. — Радость моя?

— От уродин до красавиц. От калек до совершенных. От изгоев до кумиров. От исчадий ада до святых.

— Все мы — твои лица, — он нахмурился, разглядывая ее. — Ты хочешь познать все возможные жизни?

— От трагедий до счастливого конца. От войн до мира. От мира до войн. От потерь до побед. От ада до рая, — продолжала она, закрыв глаза. Налетевший ветер гладил ее по лицу, трепал волосы, вытирал слезы.

— Все судьбы.

— Я хочу познать все, абсолютно все, что существует, все, что можно познать. Увидеть все, что можно увидеть. Услышать все, что можно услышать. Почувствовать все, — она вдохнула полной грудью и грустно улыбнулась. — Понимаешь, Сэм?

— Как Ева? — насупился он.

— Ева — лишь часть этого мира. Ева — это только я. И я не должна была возрождаться, это ты так решил, не вынеся одиночества. Но вас, всех вас, чьи жизни потом станут моим опытом в вечности, гораздо больше, — она повела плечом и, опустившись ему на грудь, положила руки перед собой. — Ева не может познать все. А вы — можете. И познаете.

— Что будет, когда это произойдет? — бессмертный задумчиво посмотрел на небо. Если возможно все, значит, однажды придет время и этим звездам погаснуть, а миру — быть уничтоженным. Если для познания сущего нужно по обе стороны всех возможных событий, значит, мир умрет много-много тысяч раз. Каждый раз по-своему. И воскреснет столько же раз. Каждый раз по-своему. Чтобы охватить все, что можно вообразить, чтобы познать все, что можно познать.

— Я не знаю, — слепая паучиха взирала умиротворенно. Зрение никогда к ней не возвращалось, и осколки души, брызнувшие при встрече с кумо, были похожи на звезды. Такие же звезды, как на небе над головой. Она видела без зрения, и гораздо лучше, чем могли бы глаза.

— Я все равно запутался, — Самсавеил взял ее за руки, погладил пальцами плотный гладкий панцирь. — Лион как-то сказал мне, что Бог кидает кости людских судеб. Но я не бог. И ты не бог. Мы ведь не кидаем кости всех людских судеб. Они сами это делают, а приписывают, как правило, мне. Хотя страдают они по-настоящему. И мы. Мы ведь с тобой несчастны тоже. Разве нет? Иначе бы ты не душила меня сейчас.

Ева молчала.

— Миллионы агоний — это чудовищно, Ев, — выдохнул он и покачал головой. — Я потому и призвал тебя тогда к ответу. Я думал, если скажу тебе, ты все исправишь, а ты просто меня на свое место поставила. Я думал, ты, спустившись в свой мир, все изменишь, но ты почти ничего не изменила, все осталось по-старому. Маленьким адом, которым я почти не умел управлять, даже не знал, что делать. Я просто оставил, как есть. Я выбрал свое счастье, отказавшись исправлять твои ошибки, я выбрал быть с тобой. Но ведь мир остался прежним. Страдания ужасны. Мир, в котором есть боль — отвратителен. Так не должно быть, это неправильно.

— Не относись к этому, как к чему-то плохому. Агонии прекрасны — они делают картину мира полной. Без боли нет радости. Без горя нет счастья, — пожала она плечами, игнорируя многое из сказанного им. — Не окрашивай все в черное и белое. Оно не имеет цвета.

Вместо ответа Самсавеил ущипнул ее за бедро. Ева вскрикнула от боли и дернулась, вставая.

— Чего ты кричишь? Радуйся. Без боли нет радости, — нахмурившись, процедил сквозь зубы Самсавеил. — Агонии прекрасны, — повторил он и провел рукой по ее ноге. Плоть разошлась кровавой раной до кости, от крика Евы заложило уши. Он провел рукой обратно, закрывая порез и унимая боль.

Ева дрожала всем телом, до крови вцепившись в его плечо. Слезы лились, дышала она только урывками.

— А теперь повтори, что ты сказала, — холодно бросил Сэм, разжимая ее пальцы и закрывая раны на порезанном плече. Ева пыталась дышать, пот лился по вискам. Молчала. — И не говори после этого, что так должно быть.

— Никто не хочет чувствовать боль, — прохрипела она и провела ладонями по лицу, успокаиваясь. — Никто не хочет страдать, умирать от голода, ран, болезней, горя. Никто. Но это не значит, что нужно отказаться от этих чувств. Они ужасны, но они нужны.

— Мне повторить? — он занес руку над ее ногой и пристально посмотрел ей в глаза. Выжидающе.

— Тебе мало жизней и судеб, которые ты уничтожил, пытаясь обладать мной? — ухмыльнулась она. — Мало? Хочешь сделать больно и мне? Уничтожить меня?

— Но это было нужно. Без их судеб я бы не добрался до тебя, я бы не смог тебя любить. Это было необходимо, — он протянул руку, желая погладить ее по лицу, но Ева расхохоталась и отстранилась.

— Лицемер. Миллионы агоний — чудовищны. И чтобы быть любимым самому, ты пожертвовал очень многими. Ради одной меня, ради тринадцати лет счастья ты заставил страдать тысячи людей, — она с усмешкой смотрела ему в глаза и цедила слова, которые буквально обжигали. — Ты обвинял меня в том, что я не умею любить людей. А умеешь ли ты?

— Но я же делал это ради тебя, — опешив, повторил он.

— Ради себя. Ты никогда не спрашивал, нужно ли оно мне. Ты хотел быть любимым сам. Ты хотел, чтобы кто-то, например, бог, любил людей. Чтобы я любила людей. Не важно. Но у тебя есть возможность их любить. Я дала тебе ее. А что делаешь ты? Ради какой-то женщины причиняешь боль миллионам.

— Ты — не какая-то женщина! — воскликнул он, хватая ее за руки.

— Какая-то, Сэм, какая-то. Ты ненавидишь всех их, ты заставляешь их страдать, ты делаешь им больно, — она качала головой и грустно смотрела на него. — Но ведь забрал у меня мой же мир, чтобы из колеса мучений сделать его раем без страданий. И где этот рай? Где? Его здесь нет, Сэм. Потому что ты их совсем не любишь.

— Ты просто не знаешь, как я могу ненавидеть. Как я могу заставить страдать. И какую боль я могу причинить, — процедил он сквозь зубы. — Ты просто не знаешь. Показать?!

— Я верю тебе, — она медленно кивнула и наклонилась к его лицу. — И я люблю тебя, — нежно поцеловала, погладила по щекам. — Но, пожалуйста, не люби меня больше.

Сэм непонимающе посмотрел на нее, покачал головой. Такой перемены он совсем не ожидал.

— Ты причиняешь им всем боль, когда любишь меня. В следующей жизни, я молю тебя, не люби меня. Лучше ненавидь! Только не люби.

— Ты о чем?! — побледнев, тихо спросил он. Она слабо улыбнулась и повторила свои слова. — Ева! Не смей! — он резко сел, и она оказалась на земле между его ног.

— Не люби меня, — она встала на колени и обняла его за шею. — Не люби меня в следующей жизни.

— Почему ты говоришь о следующей?!

— Не люби меня в следующей жизни. Так я хочу. Так велю. Вместо довода будь моя воля.

В мгновение ока мир погрузился в кромешную тьму.

— Ты не можешь знать эти слова, — дрожащим голосом произнес он. — Ты не можешь.

— Я помню все, — она поцеловала его в шею, запуталась пальцами в волосах, прижала к себе. — И я всегда буду любить тебя. Всех. Если ты не можешь.

Он хотел было ответить ей тем же, но слова застряли в горле. С ее повелением, которому противиться он не мог, как закону мироздания, клятвы вечной любви стали невозможными.

— А я люблю тебя, радость моя. Сейчас. Эту жизнь, и в следующую я тебя не отпущу! — он крепко стиснул ее под ребра, закрыл крыльями, будто запирая в темницу. — Смерти я тебя не отдам. Никому не отдам.

Она рассмеялась и рассыпалась на тысячи осколков.

Лиловые кристаллы упали в землю, осыпалась лиловая пыль. А смех ее все еще звучал.

Самсавеил растерянно посмотрел на свои руки, сжимавшие пустоту; на гору кристаллов, когда-то бывших ее плотью и кровью.

Распахнул крылья, встал.

На небе ярко сияли звезды. Мрак исчез. Поднялся ветер и подхватил кристальную пыль.

— Я же сказал — никому, — вздохнул всемогущий и повел рукой, повелевая. Все, что унес ветер, вернулось. — Думаешь, ты самая умная? — раздраженно хмыкнул он на осколки насыщенно лиловых кристаллов. — Поиграем, радость моя!

Он обвел рукой кристаллы и закрутил их пальцем. Они зашевелились, подчиняясь ему, принялись складываться по сколам. Через несколько минут перед всемогущим на коленях стояла Ева. Статуя ее, обнимающая пустоту. Горькая улыбка застыла на ее губах, взгляд паучьих глаз казался умиротворенным.

Но она не оживала. Да и осколки едва держались все вместе, опусти Самсавеил руку — рассыпались бы снова.

— Что ж, — хмыкнул он в пустоту и потряс головой. Смех как будто не исчезал. — Не первый раз ты меня проклинаешь, радость моя, я уже разобрался. Важно каждое слово твоего проклятия, но ты всего лишь Ева, богом ты станешь только когда умрем мы все, и даже бессмертный я. Ты не можешь предусмотреть все. И я найду лазейку. У меня в запасе вечность, но я справлюсь быстрее.

Он разжал кулак, и статуя, удерживаемая воедино его волей, рассыпалась на осколки снова.

— Но сперва — я не дам тебе родиться в новом теле. Посиди пока в безвременье, — он улыбнулся и, вопреки обыкновению, не призвал ее душу обратно. Наоборот, он не стал даже обрубать нить, связывающую ее с паучьим телом. — Пусть оно будет твоей тюрьмой, моя радость.

Возле кристаллов из ниоткуда возник черный мешок. Расползлись завязки, раскрывая его широко. Повинуясь воле всемогущего, кристаллы медленно переплыли в свою новую обитель один за другим, а лиловая пыль осыпала их сверху.

Лиловая полоса света в кромешной тьме не освещала абсолютно ничего. Только разрывала мрак подземелья в сердце горы будто стеной. Тора провела рукой, ощущая на коже теплое прикосновение. Свет был осязаем, но это и все, что о нем можно было понять.

Тайгон, убедившись, что дверь открыта и никаких ограничивающих защитных символов и печатей не высечено на ребре стальных дверей, поманил сестру рукой.

В первом зале Райского сада было пусто, кошки переглянулись. Они никогда не видели его вживую — открытым не застали, но знали, как все устроено. Первый зал когда-то служил пристанищем паломникам, жаждущим услышать Самсавеила, когда тот еще не был прикован в своем саду. Площадка грота уже давно поросла кристаллами, будто травой или кустами, осталась лишь тропа из мельчайших камушков, петляющая и уводящая в следующий зал — само сердце горы.

В самом центре Райского сада плескалось озеро, у дальней стены уходя водопадом по древнейшим каналам до самых кошачьих храмов. Ступени вкруг него разрушились и теперь только щерились огромными глыбами. Цепи наверху обросли кристаллами и были почти не видны. Яблони тихо покачивались без ветра, цвели и берегли в ветвях яблоки, которых, созрев, разбивались в их корнях на мелкие осколки.

У самой кромки воды, на обломке ступени сидела императрица. Волосы были собраны в хвост и косу, диадема покоилась на висках. Вместо платья — белоснежная, парадная, форма ангелов. Даже сапоги — из белой пегасьей кожи.

Но когда Тора и Тайгон подошли ближе, то заметили, что в озере отражается совсем не она. Резкие черты лица — нос, скулы, как у статуи очерченные губы. Глаза, как летняя трава. Светлые, почти полностью поседевшие волосы до поясницы собраны в косу. Темная форма. Бело-бурые крылья, но только два. Отражение к тому же казалось крупнее образа. И даже немного моложе.

— Сад Самсавеила помнит меня такой, хотя пришла я сюда в первый раз лет на пятнадцать старше и совсем без крыльев, — услышав немой вопрос, отозвалась императрица.

Кошки переглянулись и синхронно пожали плечами. Осторожно глянули на гладь озера, ловя свои отражения.

Тайгон был все тем же, только серо-голубые глаза все-таки сияли лиловым.

Тора же в отражении узнала мать и, шикнув, кинула в озеро подвернувшийся под лапу кристалл. Отражение расплылось. А затем собралось. На лигрицу с усмешкой смотрела женщина, и единственным сходством были белые уши и черты лица. Исчезла грива смоляных волос, и все тело покрывали лиловые письмена, будто древние татуировки. Взгляд же был совершенно не знаком. Тора в испуге отпрянула, и отражение исчезло.

— Почему вы выбрали Райский сад местом встречи? — Люцифера поднялась со ступени и внимательно посмотрела на детей Химари.

— Потому что для лечения лепры мне нужен источник силы Самсавеила, — тряхнула головой Тора, прогоняя наваждение. Нет, она ни за что не станет такой уродиной. Ни за что. — Не вижу смысла тянуть, — шисаи стянула хаори, расстегнула наручи и принялась зубами развязывать обвязки на предплечьях.

— Все? Целиком? — непонимающе нахмурилась императрица.

— Не совсем, — Тайгон невидяще смотрел сквозь нее куда-то вглубь озера. — Воды же откуда-то берут начало.

— Разве оно не само? — Люцифера наблюдала, как лигрица снимает обвязки с рук и ног и стягивает одежду. Ей почему-то думалось, что они хотя бы поговорят, обсудят то, что происходит, что им нужно, какие планы. Но дети Кошки не спешили делиться мыслями. Все в родителей.

— Не само, — Тайгон подошел к воде и тронул ее. — На самом дне как будто вихрь, там оно… хм, не знаю, говорит ли вам что-то слово «концентрированнее»?

Люцифера кивнула.

— Вот, — Тай повел рукой, примерно указывая, где начинается вихрь. — Что-то служит началом. Может, там просто трещина и лиловые воды идут оттуда. Может, там начерчены неизвестные нам символы и печати, способные на такое. Может, там что-то лежит на самом дне.

— Ты не можешь разглядеть? — Тора ступила в воду и медленно зашла по колено, балансируя на острых кристаллах дна.

— Нет, оно плотное, — пожал он плечами и, встав, отряхнул руку.

— Собственно, вы даже не знаете, что там, — произнесла императрица, подперев подбородок рукой. — Но возлагаете такие надежды на это нечто.

Тора, не слушая ее, нырнула в озеро, проплыла несколько метров, оказавшись почти на середине и, вынырнул, помахала рукой брату.

— Здесь? Прямо подо мной? — она умыла лицо, пригладила волосы назад.

Тайгон прищурился, примеряясь, и, помедлив, кивнул. Лигрица тут же ушла под воду.

— Возвращаясь к Вашей претензии, Ваше Императорское Величество, — Тайгон коротко поклонился, скорее просто соблюдая формальность, и обвел рукой другой край озера, переходящий в водопад. — Воды Самсавеила крайне важны для империи, они питают весь наш остров.

— Что это дает? — императрица повела рукой, предлагая коту присесть, он послушно сел на берегу, проигнорировав расколовшиеся ступени.

— Ничего и, вместе с тем — все. Гипотетически, если источник остановить, мы не умрем и не исчезнем, — он внимательно следил за сестрой, не столько видя ее, сколько ощущая, где именно она находится. — По крайней мере, сегодня мы воспользовались вашим допуском в молельни, где расположен архив кошек. Так вот, там есть информация о том, что источник уже останавливался несколько раз, катастрофы не произошло.

— Как? Как именно он останавливался? — Люцифера сложила руки на груди и скептически нахмурилась.

— Самсавеил останавливал сам, как именно — не написано нигде. Или я не нашел, что тоже вполне реально, — пожал плечами Тайгон.

— Я могу попросить Рауна внимательно перебрать, — предложила императрица.

— Во-первых, они написаны на древнем языке, которым в совершенстве из всех живущих ныне владею только я и сам Самсавеил, — усмехнулся кот, явно довольный собой. — Чуть похуже — Химари, Хайме, Райга, Тора и может быть Лион, и то не все. А во-вторых, никто, кроме кошек, не сможет открыть ни одну ячейку архива. Разве что если Самсавеил не позволит. Но его, как видите, здесь нет.

— То есть, мы действуем вслепую? Как котята? — фыркнула Люция.

— Не совсем. Тора считает, что то, что служит источником, может вылечить лепру. Если это природное явление, значит, для Конфитеора нужны воды прямо из озера, а не те, что уходят к храмам. Если это древние печати — их можно повторить. Предмет — изучить.

— Если это будет что-то, не поддающееся вашим предположениям?

Тайгон указал рукой на яблони.

— Тогда мы возьмем их, Тора сказала, они могут быть пригодны тоже, ведь их питают воды Самсавеила, самые чистые, самые сильные, — пожал он плечами и встал, обеспокоенно подняв уши.

Гладь озера колыхнулась, и лигрица вынырнула посередине.

— Ну? — крикнул он.

Тора молча подплыла к самому берегу и мотнула головой, отбрасывая мокрые волосы.

— Я не доныриваю. Меняемся?

— Что-то увидела? — Тайгон снял с себя хаори и принялся за кимоно.

— Да, сундук такой небольшой, — она показала руками что-то размером со стопку кошачьих фолиантов. — Ларец. На самом дне. Ты донырнешь, если воспользуешься силой Самсавеила и покоришь себе воду.

Тайгон замер и в замешательстве огляделся.

— Я умру, — хмыкнул он. — Точнее, вероятность этого крайне высока. Если бы я пытался подчинить себе воду, стоя на кристаллах — наверняка бы стал статуей. Что будет, если я буду приручать сами воды такой концентрации — я не знаю.

Тора нахмурилась и почесала саму себя за ухом.

— И что же делать? Там правда глубоко, ты тоже вряд ли просто так донырнешь, — она указала рукой за спину. — И там сильное течение, против него очень тяжело, чем ближе к ларцу, тем сложнее плыть. Будто оно все густое. Если бы ты… а, забудь…

— Если бы что? — вмешалась Люцифера, внимательно слушавшая лигров. — Я правильно помню со слов Химари? Тайгону подчиняется вода, Райге — пламя, тебе — и то, и другое, но несколько своеобразно?

— И? — на два голоса.

— И подчинять все это вы можете лишь при условии, что кристаллы вас не касаются?

— И?

— Я могу взять Тайгона на руки, он подчинит себе воду, поднимет ее, например, а ты донырнешь?

— Есть одна деталь, — Тай потрогал лапой кристаллы на берегу. — Вы, даже держа меня на руках, будете их касаться. И тогда в статуи из кристалла обратимся мы вдвоем.

Императрица молча распахнула крылья. Тайгон обвел взглядом ее фигуру, затем грот, прикидывая размеры. Люцифера помещалась спокойно, пространства хватало для размаха крыльев более чем.

— Давай попробуем! — кивнул Тайгон Торе и, накинув хаори обратно на плечи, подошел к императрице. — Я не то чтобы легкий. Удержите?

— Ты не выглядишь тяжелее твоего отца — справлюсь, — Люция пожала плечами.

— А как мне?.. — не успел он закончить вопрос, как императрица подхватила его под мышки и, оттолкнувшись, взмыла в воздух.

Крылья мазнули по сводам, Люцифера выровнялась посредине грота, хлопая всеми четырьмя крыльями.

Тайгон, опершись о ее руки, крепко сжимавшие ребра, попытался принять как можно более удобное положение.

— Очень прошу, нет, умоляю просто, не касайтесь стен сада, — он поводил рукой перед собой, вода в озере сделала оборот.

— Места много, — отозвалась Люция на ухо.

— Только вот качает.

— Тут нет воздушного потока, я не могу планировать ровно, так что только так, — усмехнулась она. Крылья хлопали поочередно — верхние раскрывались, нижние смыкались. И оттого получалось, что императрица то опускалась, то поднималась.

— Ладно, — буркнул Тай, удовлетворившись и этим. В конце концов, стен грота она не касалась, сохраняя положение примерно посередине. — Ныряй! — крикнул Торе и позвал воды Самсавеила рукой.

Верхний слой воды по спирали поднялся в воздух, но чем ближе была вода к ларцу, тем тягучее и гуще она становилась. Вязкой и как будто даже своенравной.

Тора с удивлением обнаружила себя глубоко на дне, отсюда не было видно даже яблонь на берегу. Нет, своими силами не доплыла бы точно, и Тай бы не доплыл.

А до источника оставались какие-то метры. И эти метры воды не поддавались повелению Тайгона, дрожали, чувствуя его, но не поднимались в воздух, как остальная вода. На ощупь как густой кисель, не плыть — а продираться. Тора задержала дыхание и с усилием ушла под воду. Попытки плыть были больше похожи на потуги лягушки пробраться сквозь замерзающий поток.

Изо всех сил лигрица вытянулась. Не достала. Оттолкнулась ногами от выступов кристаллов, покрывающих все дно. Лапа отозвалась резкой болью — порезалась. Но ногти царапнули крышку. Еще!

Сверху что-то доносилось, но густой поток скрадывал звуки, делая их неразличимыми. Еще! Ухватившись за ручки, Тора дернула ларец на себя.

В то же мгновение поток воды Самсавеила перестал быть густым. Насилу вытащив ларец, Тора оттолкнулась лапами ото дна, оставалось чуть-чуть-то.

Чуть-чуть выплыть.

Чуть-чуть воздуха.

Поток воды обрушился сверху, придавив всем своим весом. И взмыл снова, подхватив и вышвырнув на берег.

— Ты меня чуть не убил! — прохрипела Тора, вставая на четвереньки и подтягивая к себе заветный ларец. Попыталась отдышаться.

Хлопнули крылья совсем близко, Тайгон подлетел и, обняв, едва не задушил.

— Она перестала слушаться, я пытался, — словно извиняясь, Тай погладил сестру по спине и распутавшимся волосам.

— Все-таки предмет, — первой обратила внимание на находку императрица.

Тайгон отпрянул, Тора села и поставила ларец на колени.

Попыталась было открыть, но он не поддавался. Попробовал Тайгон, но с какой стороны он ни дергал крышку, та держалась намертво.

Из праздного любопытства попыталась открыть и Люцифера. Ее ларец послушался — что-то щелкнуло внутри, и крышка приоткрылась.

Внутри в маленьком детском черепе лежало сердце.

Переход сквозь пространство вызвал резкую и нестерпимую боль. Все кости будто разом вырвали, а потом кое-как вернули на место, мозги в голове перетряхнули, желудок едва не вывернуло, мышцы загудели.

Но Райга не подал и виду, только медленно выдохнул и, подмахнув хвостом, не дал себе упасть.

— Присаживайся, — донесся до ушей бархатный голос Самсавеила, и Райга открыл глаза.

Вместо поляны посреди леса и спящих диких кошек он увидел море и лодку под ногами. Берег был далеко, скалы — тоже. Всезнающий сидел на одном краю лодки, удерживая за веревки большой черный мешок, и ждал. Шисаи присел на короткую скамеечку поперек и с интересом посмотрел на всемогущего. Зачем-то же понадобилось искать его, а найдя — переносить в море.

— Не было на свете шисаи, способного так провести ритуал воскрешения, — медленно проговорил Самсавеил, глядя Райге в глаза.

— Это случайность, — пожал он плечами.

— Я ничего не говорил об удаче, — усмехнулся всезнающий и наклонил голову к плечу. — Я сказал о способностях.

— Полагаю, просьба касается этой «способности», — скрыв беспокойство, отозвался Райга.

— Именно, — всемогущий перекинул ему веревки.

Шисаи подтянул к себе мешок и, развязав, заглянул внутрь. Зачерпнул рукой кристаллы и поднял поближе к глазам. Лицо его вытянулось, левая бровь изогнулась.

— Ева, — хмыкнул он. — Это никак нельзя исправить.

— Отчего же? — Самсавеил прищурился.

— Хорошо, я понимаю, меня ваш запрет на воскрешение после кристальной смерти не коснется, если такова будет ваша воля, — Райга понимающе кивнул. — Но это не просто запрет, это констатация невозможного.

Он высыпал кристаллы обратно.

— Отчего же? — повторил свой вопрос Самсавеил.

— Одно дело обычное тело, история помнит не-кошек, живших по две жизни. Если успеть провести ритуал в течение сорока дней — за три жертвы умерший воскреснет, — Райга зачерпнул еще осколков и потряс в руке, высыпая пыль в мешок. — Но кристальная смерть не дает этого права, никаких сорока дней, вообще ни дня, душа отсоединяется сразу же, и одному богу известно, куда она уходит.

Всезнающий согласно кивнул, а Райга прищурился. Ну да, богу-то и известно.

— Впрочем, если бы вы могли вернуть Еву в конкретное тело, вы бы так и делали. Но так ни разу не было, значит, это невозможно. Как вы ее вернете в это тело?

Самсавеил очертил пальцем круг, и все осколки в мгновение ока собрались в статую.

Райга невольно отпрянул. Статуя собралась прямо перед его носом, и паучиха Ева обняла воздух. Прищурившись, шисаи опустился на колени перед ней и с любопытством оглядел, поднырнув под руки. Она не была похожа на все остальные посмертные статуи. И дело было даже не в позе — уж каких только надгробий он не навидался в кошачьих храмах. И не в выражении лица — оно было слишком умиротворенным. Странным было то, что плетение самой сути осталось нетронутым. Это был не след его, не воспоминания тела о Еве, а само ее присутствие в нем.

— Как вам удалось запереть и душу? — с толикой восхищения спросил он, присаживаясь обратно на лавочку.

— Всемогущество на это способно, — коротко склонил голову Самсавеил, принимая искренний комплимент. — Но оно не может удержать саму форму, — вздохнул он, и в то же мгновение статуя Евы рассыпалась на осколки. — Звучит, наверное, забавно.

— Цена непомерно велика, — просчитав все в уме, вынес вердикт Райга.

— Когда меня это волновало?

Райга презрительно усмехнулся. Действительно — когда?

— Шисаи всего пять, — продолжил кот. — Этого не хватит совсем и никак.

— А как ты думаешь, почему ты ищешь их всех? — слабо улыбнулся Самсавеил и отвернулся, глядя на синее-синее небо, сливающееся с морем вдалеке.

— Вы нас всех на смерть обречете? Моими руками?! — ощерился Райга. Думать о том, что его искреннее желание возродить шисаи — часть игры Самсавеила, он даже не собирался. Нет. Это было его решение, и только его. Но никак не чье-то повеление.

— О, я уверен, ты найдешь способ не погубить всех доверившихся тебе кошек, — кивнул всезнающий.

— За сорок дней?!

— Бессмертного не могут волновать сроки. А удержать Еву в этих осколках я смогу дольше сорока дней. Гораздо дольше. Твоей жизни как раз хватит, — Самсавеил с интересом наблюдал за Райгой, не скрывая своего удовольствия.

— А почему я? Опыта у моих родителей куда больше, — фыркнул он, кивая на кошачий храм наверху скалы.

— Способности важнее опыта, — великодушно пояснил всемогущий.

— Я не желаю. Я не обязан, — выдохнул Райга и сложил руки на груди. — А ты — не всемогущ.

— Да? — Самсавеил улыбнулся и прищурился. — Как звучит наставление для шисаи, которое вы должны помнить всю жизнь? Не просто помнить, а еще и осознавать.

— Слушай сердце, слушай душу, именно их голосом говорит с тобой Самсавеил. Твой священный долг — служить ему, его воле. Ты шисаи, а значит, нет у него другой опоры, кроме тебя; нет иных рук, кроме твоих; нет иных глаз, кроме твоих; нет иных ушей, кроме твоих; нет иного голоса, кроме твоего, — по памяти повторил Райга и, осмыслив, заключил. — Ты всемогущ только в союзе с нами. Только благодаря нам.

— Верно, — кивнул Самсавеил. — И вы поможете мне.

— Найди кого-нибудь другого, — резко бросил Райга, вставая.

— Тору? Тайгона? — рассмеявшись, отозвался всезнающий. — Мне нужен именно ты.

— Я. Не. Намерен. Воскрешать. Еву. Жертвуя. Шисаи, — медленно повторил Райга и огляделся. До берега далековато плыть.

— Я не требую, я предлагаю обмен, — Самсавеил обернулся, цепляясь взглядом за одиноко горящий огонь недалеко от кладбища Осьминогов. Прищелкнул пальцами. — Верни мою возлюбленную, а я верну твою.

Не успел Райга ответить, как борта лодочки коснулись женские руки в золотых чешуйках и плавниках на локтях. Он замер, не веря своим глазам.

Лодка качнулась, и русалка поднялась над водой по пояс. Золотые в лучах солнца волосы скользнули по плечам, груди, утопая в волнах. Голубые глаза смотрели лукаво. На пухлых губах отчего-то был синий оттенок. Будто она безумно замерзла.

— Райга! — воскликнула она и потянулась к нему рукой. — Ра-а-айга! — ласково прошептала, когда он наклонился ближе. — Райга, — промурлыкала, как обычно погладив его по ежику волос.

Голос был абсолютно тем же, и сомнения сразу отпали.

Он с опаской коснулся ладонью ее щеки, и с удивление обнаружил, что кожа теплая, сердце бьется. Живая. Действительно живая, настоящая. Лигейя, сама прекрасная русалка на свете. Золотая рыбка, исполняющая желания. Любую прихоть, любой каприз.

— Ты согласен? — с усмешкой бросил Самсавеил.

Лигейя вскрикнула, будто не ожидала его услышать и до этого будто не видела вовсе. Что-то судорожно прошептала и вцепилась в руку Райги, прячась за ним.

Шисаи перевел взгляд с него на нее, пытаясь понять, что чувствует в глубине души. Разум метался, пытаясь сложить произошедшее в понятную картину.

Да, Самсавеил мог вернуть Лигейю к жизни, нарушив клятву, которую сам себе дал Райга. Для него не важно было, что жизнь русалки будет стоить дорого.

И в какой-то мере это было даже правильно. Сжигая в пепелище одно из заведений, Райга не беспокоился об умерших от его рук. Совсем. И с этой точки зрения отказ воскресить Лигейю ценой чужих жизней был скорее лицемерием.

Но на это лицемерие Самсавеилу было плевать.

На всех.

Если его Ева стоила хоть тысячи жизней, он не повел бы и бровью. А тут всего лишь еще парочка мертвых для жизни русалки. И именно это пугало всерьез.

Кот наклонился и погладил тыльной стороной ладони Лигейю по щеке.

— Ты давно умерла, милая, — прошептал он и сомкнул пальцы на ее горле. — И ты должна быть мертва, таково течение жизни.

Лигриный коготь легко вошел в плоть, и Райга одним резким движением вскрыл горло. Лигейя даже не вскрикнула. Райга тут же опустил русалку за плечи под воду. И она медленно разжала пальцы с бортика лодки.

На глазах у Самсавеила золотая рыбка умерла. Райга до последнего держал ее за руку. А после тяжело вздохнул, начисто вымыл руки в морской воде и сел на свое место.

— Я не желаю воскрешать Еву. И тебе больше не на что меня купить, тебе больше нечем мною манипулировать, — спокойно сказал он, с некоторой тоской смотря на заветное место в скале возле кладбища Осьминогов.

Самсавеил рассмеялся и медленно кивнул, с уважением принимая такой ответ.

— Тогда я отправлю тебя назад.

— Сперва отвези меня на берег, я хочу ухи, — попросил Райга.

Спрыгнув с пегаса посреди леса в округе Оленя, Тайгон огляделся. Первым слоем видны были зеленые деревья с густыми пышными кронами, кусты, полные ягод, на пролесках — разнотравье. Пегас опустил голову и принялся ощипывать вкусные и сочные побеги, а Тай не стал ему мешать, только подвязал поводья к седлу. Где-то недалеко шумела горная река, сбивая воды о пороги. Место почти что то самое.

Вторым слоем было видно, как уходили под землей лиловые воды Самсавеила. И это поражало больше всего. Поток от Райского сада больше не шел. Но здесь под землей отчего-то все горело лиловым, где-то определенно черпая силы и сами воды. И шисаи, оставив пегаса на опушке, медленно побрел в сторону усиления этого потока, надеясь среди пульсирующих сердец паучьих детей отыскать Еву или хотя бы источник.

Грот, служивший одним из входов в паучье убежище, Тайгон узнал сразу. Озарило словно вспышкой в голове. Но он знал, что внутрь убежища не пробраться без разрешения. К тому же где-то рядом было что-то еще, по силе сравнимое с источником, но отдельно. И оно вне всяких сомнений приближалось.

Камни, словно иллюзорные, исчезли, и по высеченным ступеням из грота поднялся Самсавеил. На руках он бережно держал младенца и покачивал, баюкая и успокаивая.

Тайгон поклонился в пояс.

— Ева просила меня помочь ей, — растерянно сказал он, не зная, что и делать. Уж Самсавеила он никак не ожидал встретить.

— Я знаю. И потому тебя и жду, — шестикрылый отошел от прохода и кивнул на ступени. — Собственно, помощь нужна уже скорее мне.

— Повинуюсь воле твоей, Самсавеил, — шисаи с тревогой проследил за нитями, питающими сердца. Бегло пересчитал их, на тридцать шесть стало меньше. Отыскал источник — огромную нишу, полную лиловых вод. В Райском саду самим источником служило сердце Евы, а здесь было что-то совсем иное, хотя ее плетение чувствовалось нутром, но не было видимым.

— Я вернусь к ночи, — всезнающий аккуратно сложил крылышки ребенка.

— А Ева?

— Умерла, — прошептал Самсавеил и взмыл в воздух.

Тайгон с минуту простоял, ошарашенный новостью, но после, взяв себя в руки, двинулся к гроту. Его не пугало, что тридцать пять крылатых паучат уже родились и явно нуждались в заботе и внимании. Как и не пугало, что жизнь остальных нужно будет поддерживать, питая из источника, оставленного всемогущим. Больше всего его настораживал тот факт, что с отлетом Самсавеила присутствие Евы осталось, но действительно живой он ее не ощущал. Это было словно скоплением осколков, когда бывших ею, а теперь просто покоящихся на дне грота, питая своих детей.

Раун не сразу нашел императрицу. В храме кошек ее не оказалось, госпожа Химари была занята тренировками своей конэко, и не знала, куда пошла Изабель. Верховный шисаи уверил, что она спустилась в город.

Но и в городе все согласно кивали, что видели ее. Еще бы, любой крылатый тут запоминался, чего уж говорить о херувиме. Но никто не знал, куда она пошла, все только указывали абсолютно разные направления.

Наконец, изрядно побегав по всем улицам и не найдя ее, Раун заглянул к Моране, родной матери Нойко. Осьминожиха, хоть и была изрядно опечалена отплытием и сына, и дочери, но принимала гостей. Заведение кишмя кишело самым разнообразным людом, и потеря одной из путан осталась незаметной. Однако именно Морана знала, куда ушла Изабель. По крайней мере, у нее одной были догадки.

Узнав, что императрица попросила лодочку сына и уплыла в море, Раун без промедления поспешил к берегу, надеясь застать ее до сумерек.

Простояв у пирса, он долго разглядывал море, пытаясь ее найти. И ему это даже удалось, когда он услышал за спиной шорох крыльев. Обернувшись, обомлел.

Всемогущий, всеслышащий и всезнающий, запрокинув голову, смотрел на небо.

Раун едва не сорвался, чтобы спросить у него, как жить дальше, но остановился, осекшись. Он не хотел знать ответ. И сюда прилетел лишь затем, чтобы сказать Изабель о своем выборе. О решении остаться ее фактотумом, а своей жизнью распоряжаться по праву. Так, как считает правильным сам. Ему казалось, это должно ее порадовать. И он представить не мог, что этот выбор у него отберут, а решение перестанет быть таковым. Он не мог этого позволить, не хотел даже слышать, даже думать об этом.

Самсавеил медленно прошел мимо него по пирсу, коротко огляделся, будто тоже искал Изабель, и, найдя ее, взмыл в небо. А Раун вздохнул с облегчением.

— Как ты? Где ты? — шептала Люцифера в море, и теплый ветер уносил ее слова в океан, будто обещая передать и принести потом ответ.

Лодочка мерно покачивалась на волнах, удаляясь от берега. Чернота за бортом становилась все гуще, алый закат кис в небе, теплыми лучами скользя по деревянным доскам, темной форме и сложенным лебединым крыльям. Императрица нежилась в них, подставляла лицо, сквозь веки чувствуя ласковое и теплое прикосновение.

Она скучала. По Нойко, с которым не могла даже попрощаться. По Еве, на которую в глубине души была обижена. О паучонке знали все. Какой-то кузнец, какая-то коза, дети Химари. Все они знали, что она вернулась, где она. Они видели ее своими глазами, говорили с ней. Но к своей любимой фурии таракань так и не пришла. И к любимым кошкам — тоже. Она не дала знать, когда вернулась. И теперь где-то жила, где-то была, но снова пряталась. Люция чувствовала себя абсолютно ненужной, абсолютно пустой.

На нос лодочки приземлился крылатый. Лодку качнуло, борта хлебнули воды и замерли. Императрица недовольно поморщилась и открыла глаза. Самсавеил стоял к ней боком, что-то пряча на руках и в крыльях.

— Нойко ушел, — первой нарушила повисшую тишину Люцифера.

Самсавеил кивнул, зная об этом и без нее.

— А я вот, — она приподняла череп, что до этого крепко держала на коленях, — нашла это.

Всемогущий бегло посмотрел на ее находку, затем с некоторой тоской перевел взгляд на кладбище края Осьминогов. Тяжело вздохнул, но не проронил ни слова.

— Что я значу для тебя? — горько прошептала Люцифера и стиснула черепушку в руках.

Он в ответ пожал плечами, не зная, что ей ответить.

— Я хочу честный ответ, я не боюсь его, — она подняла на него глаза.

— Ты — единственная ниточка, связывающая меня и Еву, — медленно произнес он.

— Я — твое дитя.

— Меня это не волнует, — честно признался он, отворачиваясь. — Меня волнует лишь то, что ты можешь ее вернуть. А я не могу.

Люцифера горько усмехнулась и, нянча черепушку, без слез заплакала. Белоснежные крылья затряслись, осыпая нежный пух и старые перья.

— Я никогда ничего не значила для всех, кто смел именовать себя моими родными, — прошептала она. — Мой клан даже не кинулся меня спасать во время пожара. Мерур меня спас. Спас и, назвавшись вторым отцом, продал ангелам. Я не нужна была Хоорсу. А тебе, — она посмотрела на него и покачала головой, — тебе и подавно.

— Ты ждешь от меня извинений? — резко бросил он.

— Нет, ничего я не жду — надоело. Просто признаю, что я никому не была нужна. Чужим — да. Родным — нет.

— Я не чувствую в этом своей вины. Если бы у тебя было…

— Я знаю, — перебила она его и шмыгнула носом, успокоившись. — Я знаю, что без этого я была бы не я и Еву бы к тебе не привела.

— Вот видишь, — кивнул он и слабо улыбнулся.

— Тогда зачем ты здесь? Почему ты прилетел? — Люцифера искоса глянула на него, ожидая объяснений.

Самсавеил спустился с носа лодки и, подойдя к Люции вплотную, наконец показал свое сокровище. Бережно передал в руки, не говоря ни слова.

Младенец спал, сладко посапывая в собственных крыльях. Таких маленьких херувимов Люция не видела никогда в жизни. Даже ангелов в таком возрасте не существовало. Четыре крыла, все в нежнейшем пуху, и то лишь местами, будто ощипанные, смотрелись скорее нелепо. Россыпь паучьих глаз и закованные в черную броню кисти рук и стопы напоминали о самой Еве.

— А где его мать? — с тревогой спросила Люция, укладывая крылья и прижимая спящего младенца к себе.

— Ева умерла, — коротко отозвался Самсавеил.

— А от меня ты чего хочешь? — нервный смех выдал шок. — Чтобы я забрала к себе твоего ребенка?

— Да, именно за этим я и пришел, — всемогущий выпрямился и обернулся к солнцу, последними лучами едва касающемуся его. Перевел взгляд на скалу у кладбища в поисках одного отдельного огонечка в память о русалке. Но там больше ничего не горело, и он усмехнулся своим мыслям. — И раз ты согласна, то я скоро доставлю их тебе.

— Их? Сколько паучьих херувимов? — насупилась Люция.

— Сто восемь, — отозвался Самсавеил.

И Люцифера расхохоталась.

Когда всезнающий, всемогущий и всевидящий улетел, младенец проснулся, будто очнулся от наваждения. И тут же заплакал.

— Тш-ш-ш, — Люцифера прижала его, пряча от холода, и стала качать, баюкая. — Для тебя это горе — потерять родителей. Но поверь мне, это не так ужасно, как ты боишься. Я же справилась. А еще ты не одинок — у тебя есть я. Всегда буду, до самой моей смерти, — тихо шептала она, скорее даже себе, прекрасно зная, что младенец ее слов не понимает.

Она еще долго шептала сквозь его пронзительный крик, искренне жалея, что не умеет баюкать мурчанием, как кошка. И, когда вопли перестали резать уши, даже с удивлением глянула на дитя. Ребенок смотрел на нее, с интересом разглядывал восемью паучьими глазами, лишенными белка. Черные любопытные бездны. Знакомый взгляд. Она погладила херувима пальцем по щеке, обратив внимание на сжатые кулачки. И руки знакомые тоже.

Откинувшись на скамеечке, Люцифера подняла глаза к небу. Лиловые звезды горели посреди бескрайней тьмы. И так хотелось, чтобы все было по-другому. Как-то лучше, легче, счастливее. Хмыкнув, Люция опустила глаза на свернутый плащ, что лежал под скамеечкой. Потянулась к нему и, выудив, подняла перед собой.

А ведь все действительно можно было изменить. Отмотать время вспять. И там, в пожаре, пожирающем небо и самого Мерура с его семьей, не забрать с собой Еву. Оставить таракань умирать. И тогда всего этого бы не было!

Если бы только уничтожить это прошлое. Забыть паучьи глазенки и то, как она смотрела зверенышем, даже не смея умолять о помощи. Уйти. Бросить ее на съедение огню. И никогда не сожалеть. И никогда не вспоминать. Не думать даже.

И тогда… тогда бы всего этого бы не было. Не было бы боли, предательства, обмана. Или — были бы? Были. Всю жизнь до этого они были. Но со смертью Евы Люция никогда бы не узнала, что роль ее столь ничтожна и сродни роли жалкой марионетки. Какая мерзость.

Если бы Евы не было, то и эти сто восемь херувимов не родились бы никогда. И ничего бы не заботило. Ничего бы не было важным. Ничего бы не было!

Ни Имагинем Деи!

Ни Самсавеила!

Ни черепушки треклятой!

Ни Лиона.

Ни Нойко.

Ни Химари.

Ни Алисы.

Ни Рауна.

Ни самой таракани.

Люцифера разжала пальцы, и плащ скользнул ей на запястье.

— Я сама, — твердо произнесла она, понимая, что в глубине души она не хочет менять прошлое. И не жалеет ни о чем. Как никогда не жалела.

Левое запястье обожгло, она тут же скинула плащ на дно лодки и, прижав к себе младенца, поднесла руку к глазам.

Горячие слезы закапали на кожу. И плач Люции, смешиваясь со смехом, разлетелся с ветром.

Старое клеймо свежими полосами оплавленной плоти прорисовывалось на запястье.

Сто восемь.

Всемогущий, всезнающий, всевидящий и всеслышащий сидел на скале у моря и гладил белую львицу. И не было у него иных глаз, кроме ее. Иных ушей, кроме ее. Иного голоса, кроме ее. Иных рук, кроме ее лап.

Теплый ветер трепал длинные волосы и сложенные крылья, доносил терпкий запах моря.

А белая львица играла с лиловой бабочкой, сотканной из энергии. Когтями ловила, щелкала зубами, хватая ее. И непрерывно урчала, наслаждаясь беззаботным баловством. В ее глазах, насыщенно сверкающим пурпуром, не было и тени человеческого сознания.

Самсавеил, улыбнувшись, погладил ее по морде, потрепал у основания челюсти. И она, встрепенувшись, лизнула его руки и громко-громко заурчала.

— Почему ты делаешь это? — грустно вздохнув, спросил он ее.

Взгляд львицы стал осмысленным, человеческим.

— Почему ты ласкова со мной? — спросил он снова, убирая руку. Львица поднялась и, повернув голову, посмотрела в глаза. Лиловая бабочка села ей на нос и исчезла, будто ее и не было. — Я уничтожил твою жизнь, Химари, я всю ее изувечил, превратив в настоящий ад. А ты лижешь мне руки. Разве не чудовищно? Разве так должно быть?

Белоснежная шкура осыпалась багряным кимоно. Шисаи села, свесив львиные лапы со скалы, и глубоко вздохнула.

— Ты действительно считаешь мою жизнь никчемной? — спросила она и закусила губу.

— Я сделал ее такой, — кивнул Самсавеил. — Это по моей воле твой отец изгнал тебя. По моей воле Ясинэ так обращалась с тобой. Война кошек и ангелов была моим повелением. Смерть твоих дочерей, как и их появление — тоже. Это я сделал так, что ты решила, что дети твои и муж мертвы. Это я заточил тебя в клетке. Я уничтожил твою жизнь, — честно признался он.

— Наверное, я бы очень хотела убить тебя за это. Хотя бы заставить страдать бессмертного. Чтобы искупить твою вину в своих глазах, — согласно отозвалась Химари.

— Но?

— Но ты же на моем пути поставил одну дикую фурию, сумасбродную девчонку, которая, казалось бы, ничему не может меня научить, — она широко улыбнулась, обнажив львиные клыки.

Самсавеил непонимающе нахмурился, не желая заглядывать в ее мысли.

— Моя жизнь из-за тебя — сама ужасная из всех, самая чудовищная, полная боли и потерь, — грустно вздохнула кошка. — И она же — самая прекрасная из всех. Потому что иной у меня нет.

— Это ее слова, — поморщившись, отозвался Всезнающий.

— Именно так. Я не виню тебя в моей судьбе, хоть и большая часть ее — твоих рук дело, твоей воли, — она сложила руки на коленях, вспоминая все, что пережила. Остановило ее только ощущение жалости к самой себе — непозволительная роскошь.

— Но почему же ты так заботишься обо мне? — вернулся он к своему вопросу.

— Потому что, — она набрала в грудь побольше воздуха, словно ответ был для нее непростым, — потому что ты самый несчастный человек на свете.

Самсавеил вздрогнул, а Химари продолжила.

— Твоя бесконечная судьба, пожалуй, самая трагичная из всех, — она осторожно протянула руку, заметив, как он сгорбился, словно ее слова легли ему на плечи и придавили к земле. — А все несчастные души нуждаются в любви и ищут ее изо всех своих сил, — она провела пальцами по его длинным черным волосам, словно расчесывая их. — Вот, почему я делаю это.

— Из жалости? — просипел он, сжимая виски руками.

— Из понимания твоей боли и принятия тебя. Ты не чудовище, — она встала на колени и бережно обняла его, прижав к своей груди, — ты самый несчастный из людей. Ты тот, кто от слабости стал всемогущим.

Он молча уткнулся в ее плечо, чувствуя жар звериного тела, подпитываясь ее теплом, и закрыл глаза. Перетянул ее, хрупкую и маленькую, на свои колени и крепко обнял.

Львица что-то убаюкивающе мурчала, ласково гладила по волосам и крыльям, покачивалась вместе с ним. И Самсавеил впервые за тысячелетия уснул.

— Это правда он? — с сомнением спросил Верховный шисаи, отдавая бо Ясинэ Самсавеилу.

Всемогущий кивнул и, положив ладонь на россыпь кристаллов, о чем-то задумался. Прозрачные камни почернели, будто разом впитав тьму — ни блика, ни отсвета. Самсавеил провернул их и медленно извлек из бо клинок.

Ослепляюще яркий свет заставил присутствующих Хайме и Химари отвернуться и, зажмурившись, закрыть глаза руками.

— Это именно он, — удовлетворенно хмыкнул серафим и вернул меч в ножны бо. — Один из артефактов Евы.

— Я никогда не видел его таким, — Хайме тер глаза, пытаясь вернуть зрение, но способность видеть возвращалась очень медленно. — Сколько я себя помню, он считался ритуальным, но никак не боевым.

Самсавеил усмехнулся и, перекинув перевязь под него через плечо, спрятал бо под крыльями.

— У него свои особенности и тайны.

— Я видел на фресках, искал даже, — усмехнулся кот и обернулся к Химари, с тревогой заглядывая в глаза — цела ли? — Но никогда не думал, что он всегда был у меня под носом.

— Потому и был, чтобы вы его сохранили, не используя, — кивнул всезнающий. — Теперь сердце.

Хайме остался в арсенале, а Химари, поманив Самсавеила рукой, поспешила к храму.

Сердце Евы, запертое в ларце, служило источником для самого храма, подпитывая его изнутри. И глубоко в недрах гор оно иногда замирало, когда в нем не было необходимости, и ждало своего часа.

Вот и теперь, когда Самсавеил пришел к нему, оно не давало и капли священных вод. Сложные путы из лиловой энергии крепко держали ларец, контролируя, а сами тянулись куда-то наверх, на поверхность, и непрерывно шевелились. Самсавеил проследил за ними и нашел конэко Тору, увлеченно избивающую манекен из соломы. Не проблема.

— Береги глаза, — только и произнес всемогущий.

Химари послушно зажмурилась и отвернулась. Меч сверкнул белой сталью, и лиловые путы опали. Не успел поток хлынуть по горной породе, как Самсавеил подхватил ларец, прижал к себе, и все прекратилось. Он медленно вернул меч в ножны бо и закинул на спину.

— Что теперь будет? — тихо спросила Химари, пропуская его обратно к выходу.

— Ты не хочешь знать ответ, — покачал он головой.

И она больше ничего не стала спрашивать.

На вершине горы, что, возвышаясь над кошачьим храмом, прятала его, Самсавеил решил остановиться. Место было, определенно, подходящим.

Он положил бо у камня, поставил рядом ларец и, раскрыв его, достал Евино сердце. Крепко стиснул в пальцах, едва не ломая, и поднялся.

— Радость моя, — выдохнул он, погладив сердце большими пальцами. — Мне не нужен мир, в котором нет тебя. Если я уничтожу тебя — умру и сам. Но раз ты так жаловалась, что колесо судьбы бесконечно, я сломаю его, я прерву круг твоей жизни. И круг своей — тоже.

Медленно проговорив это, он занес руку над головой.

Ветер ее голосом зашептал:

— Может ли всемогущий бог создать сердце, которое невозможно разбить? А может ли всемогущий бог разбить сердце, которое невозможно разбить?

— Только он и может! — закричал Самсавеил и швырнул сердце на острые камни под ногами.

Оно брызнуло мириадой осколков. А сердце Самсавеила пропустило несколько ударов. Он побледнел и, не веря, опустился на колени.

Сомнений быть не могло, полупрозрачные осколки серебрились на сколах, и солнце играло в них тысячами лучей.

Неясное предчувствие обеспокоило всезнающего, и он, медленно и с опаской подойдя, заглянул в ларец.

Евино сердце покоилось на дне.

Он взял его в руки и поднес к осколкам. Закрутил пальцем разбитое сердце, и оно сложилось в точно такое же. А потом снова рассыпалось.

— Радость моя! — взвыл он, вставая и замахиваясь снова.

Второе сердце разлетелось брызгами кристаллов.

И третье.

И четвертое.

И пятое.

И шестое.

— Зачем ты меня в это втянула?! — кричал он, разбивая их себе под ноги одно за другим. — Я в этом не участвую! Я не хочу в этом участвовать! Слышишь?!

И девятое.

И десятое.

С одиннадцатым он рухнул на колени в осколки и, сгорбившись, прижал его к себе изо всех сил.

— Но в этом аду я тебя не оставлю, радость моя. Я никогда тебя не покину. Я разделю это вместе с тобой, — прошептал он, закрываясь крыльями.

У протоптанной дорожки, ведущей наверх, всезнающий почувствовал чужое присутствие. Вскинул голову и, узнав дочь Химари, поднялся. Она заметила его тоже и, когда он кивнул ей, позволяя подойти ближе, ускорила шаг.

Девушка остановилась возле осколков, перевела взгляд на пустой ларец и коротко хмыкнула, все сопоставив.

— Как ты нашла меня? — хмуро обведя ее взглядом, спросил Самсавеил. Ее черные, как смоль, волосы были собраны в хвост петлей, такая же темная форма в потертостях была прикрыта алым хаори с изящными узорами на полах.

— Вы оборвали мои нити, я пошла по их следу, — пожала она плечами.

— Ах это, — кивнул он, понимая. — Ловкий ход с путами, так ты могла контролировать сердце.

— Это папина идея, — усмехнулась она и пряднула ушами. Это новое слово будто резало слух. — И я не контролировала, я просила. Не заставляла, не требовала, не подчиняла.

Самсавеил посмотрел на свои руки, сжимавшие Евино сердце.

— Попросила?

— Да, оно же слушается, — закивала лигрица.

Всезнающий непонимающе насупился, посмотрел под ноги и мысленно ослабил контроль.

По камням растеклись багряные ручьи, и только на просвет они казались пурпурными, а так — будто кровь. Девушка стала собирать осколки, но, бросив их, кинулась за ларцом.

— У меня не получается, — честно признался всемогущий, пытающийся попросить разбитые сердца не кровоточить.

Тора коротко глянула на него исподлобья и провела рукой над осколками. Все впиталось в землю до последней капли, и она принялась собирать разбитые сердца в ларец. Самсавеил удивленно следил за ней, пытаясь понять, зачем она это делает. Наконец, изрядно изрезав пальцы, она собрала их все и закрыла сундучок.

— Вы можете подтвердить мою идею или опровергнуть? — подняв на Самсавеила глаза, спросила Тора.

— Да?

— Из этих осколков получится лекарство от лепры? Которое правда вылечит, — она закусила губы и вскинула брови.

Всезнающий задумался, погрузив свое внимание в будущее и, помедлив, кивнул.

— Спасибо, — она прижала ларец к груди и поклонилась Самсавеилу в пояс. — Тогда я могу их взять?

— Бери, — хмыкнул он отсутствию логики в очередности ее просьб и вопросов.

— Ну тогда я пошла просить Хайме снова их запутать, — грустно вздохнула она и развернулась на лапах.

— Ты не умеешь? — спросил он он. Девушка замотала головой. Тогда он коснулся пальцами ее шеи меж позвонков. — Чувствуешь? — она осторожно кивнула, и он убрал руку. — Тяни, раз чувствуешь.

Она завела руку за голову и, коснувшись тех же мест, с удивлением ощутила, что кончики пальцев липнут. Потянула за собой нити от хребта и обмотала их вокруг ларца, запирая его. А когда закончила, обернулась.

— Кажется, поняла, — улыбнулась она. — А как вы… — и осеклась, вспомнив, что это именно он обучил самых первых шисаи. Тех самых, которые испокон веков служили ему и помогали в поисках Евы.

— Что? — спросил он, заметив ее замешательство.

— Я знаю, что Ева умерла, — вжав голову в плечи, тихо спросила Тора вместо ответа.

— Так и есть.

— И что теперь? — воскликнула она, заглядывая ему в глаза. — Опять по кругу?

— По кругу.

Она на секунду задумалась и, посмотрев на горизонт, вздохнула.

— А если я не хочу? Если я не…

— Умрешь, — перебил он ее. — А я найду более послушную шисаи на твое место.

Тора отступила, медленно сглотнула подступивший к горлу ком.

— Я поняла, — прошептала она. — И еще мне писали братья. Вы отпустили Тая, и он теперь восстанавливает один из храмов. И вообще Райга рассказал, что вы пытались им манипулировать.

Самсавеил прищурился, выжидая продолжение.

— Может, я и боюсь. Но они — никогда. Они вам не по зубам, — вздернув нос, бросила она ему в лицо.

— Меня это не волнует. Я найду способ заставить вас сделать так, как я хочу. Я сделаю так, что вы сами этого захотите. А на Райгу я найду управу, — улыбнувшись, Самсавеил похлопал ее по плечу. — Не бунтуйте, и я не причиню вам боли.

— Вот поэтому Ева и умерла. И поэтому сердце ее не слышит ваших просьб, — сверкнув глазами, произнесла Тора. — Она не простит вам наши уничтоженные судьбы.

Одиннадцатое сердце разбилось осколками ей под ноги.

Люция накинула плащ Самсавеилу поверх крыльев и застегнула брошь-паука у шеи.

— Ну? — спросила она, глядя ему в глаза.

Плащ почернел, расплывшись лиловыми разводами. И остался таким.

— Ничего, — усмехнулся серафим и пожал плечами. — Оно правда повинуется лишь тебе, и даже несмотря на то, что ты мое дитя, мне не подчиняется ни капли. Но попробовать стоило.

Императрица с сомнением пожала плечами и, отстранившись от него, огляделась. Судьба снова и снова приводила ее в Райский сад, будто именно он был центром всей ее жизни.

— И что теперь? — спросила она и, вздохнув, подошла к берегу озера, заглянула в него. Вода стояла и без ветра больше походила на огромное зеркало.

— То, что ты прекрасно умеешь, — улыбнулся он и кинул ей бо.

— Это что же?

— Рубить крылья.

Она испуганно обернулась и, прижав бо к себе, замотала головой.

— Не твои, а мои, — утешил он ее, но это Люцию и не волновало. — Только четыре. Справишься? Больше некому.

Императрица поморщилась, но кивнула.

Самсавеил положил на камень темные вещи, аккуратно свернул Евин плащ и принялся снимать форму ангелов. Люцифера искоса наблюдала, про себя удивленно вопрошая, как так вышло, что его идеально сложенное тело не менялось с годами совсем. Красивые черты лица, вечно мягкие волосы, мускулистое тело. Оно вообще не подчинялось законам времени.

— Верхние две пары, — уточнил он, нагим подходя и поворачиваясь к ней полубоком.

— Сейчас, — Люция забралась на старые ступени и поманила Самсавеила рукой, поставив так, чтобы было удобнее. На две головы ниже себя.

— Ну-ка, — он забрал из ее рук бо и провернул по рукояти. — Береги глаза.

Вняв предупреждению, Люцифера вслепую обнажила меч и занесла над головой, за спину. И только тогда открыла глаза и примерилась. Самсавеил предусмотрительно закрылся нижними крыльями и крепко держал их руками, чтобы она не могла их отсечь.

Коротко выдохнув, Люция обрушила меч на крылья. Хрустнули кости, но белоснежный клинок слизал их со спины, будто масло.

Оставшись стоять, императрица нашарила в ногах ножны бо и вернула в них меч, и только после этого взглянула на Самсавеила. Он затянул свежие раны, и они стали просто едва заметными рубцами. Повел рукой над обрубками крыльев и, подняв их в воздух, оставил под самым потолком. С треском освободились от кристаллов старые цепи из ангельской стали и крепко-накрепко замотали крылья.

— Что ты будешь делать? — спросила Люция, спрыгивая со ступеней.

— Я сделаю так, что тридцать три шисаи однажды вернут к жизни мою Еву, — честно сказал он, вытаскивая из своих вещей ее сердце.

— И что ты будешь с ней делать? — вздохнула она.

— Я еще не решил. Но сперва я должен вернуть ее, вот и все, — он медленно вошел в ледяную воду с сердцем Евы и нырнул.

Люцифера осталась ждать его на берегу, задумчиво поглаживая череп в мешочке на бедре. Проследила, как крылатый доплыл до середины озера и ушел под воду.

Через несколько минут вода пришла в движение. Тихо зашептал водопад на другом краю грота. Зашелестели, будто вздохнули, яблони. И словно сам сад ожил, встрепенулся ото сна. Заискрил лиловым, заиграл тысячами бликов.

А она все ждала и ждала, высматривая всемогущего и всезнающего. И когда он наконец вынырнул у самого берега, едва не отшатнулась, не узнав сразу.

Крыльев за спиной больше не было. Только черный хвост ходил из стороны в сторону, кошачьи уши дергались, а тонкие лапы, черные без единого пятнышка, топорщились мокрым мехом.

— Зачем?! — непонимающе прошептала она, когда он прошел мимо нее.

— Я ведь уже ответил на твой вопрос, — усмехнулся он и, высушив свое тело, принялся одеваться. — Бо и плащ я оставлю тебе. Ты, если хочешь, можешь отдать их Химари, я все равно возьму, когда они потребуются. И за сердцем вернусь. Но ты тогда уже умрешь. А это — из меня самый талантливый шисаи на свете.

— Гхм, есть один нюанс. Даже два, — она склонилась над ним, искоса наблюдая, как он одевается в самую обычную одежду.

— Ну?

— Ты прекрасно выглядишь. Просто божественно, — кивнула она и сжала губы, пряча улыбку.

— Спасибо, — непонимающе отозвался Самсавеил, но, почуяв подвох, посмотрел ей в глаза. — Что ты имеешь в виду?

— Ну настолько красивых мужчин я не встречала. Слишком правильные черты лица. Уникальные. Узнаваемые.

Он провел рукой по лицу, меняя его. Глаза цвета свежескошенной травы теперь глядели лукаво, тонкие губы и нос, резко очерченный подбородок меняли его до неузнаваемости. Люция обратила внимание на руки и голый торс. Полностью исчезли шрамы, огрубели пальцы и ладони.

— Так лучше?

— Да, — кивнула она. — Но я не хочу врать детям Химари, а ведь ты собираешься обмануть их.

Самсавеил прыснул смехом.

— Я уйду из Райского сада, и ты все действительно забудешь, не бойся. Скажешь всем, что я вернул сердце, оставил две пары своих крыльев тут и улетел. Наверное, самоубийца, на двух крыльях еще никто никуда не долетал.

Люцифера вздохнула и покачала головой.

— Будь умницей, не плачь, — одевшись, он поднялся на лапы и, поманив ее к себе, приобнял. — Мы еще встретимся, я верну тебя после смерти, мне нужна гарантия, что все получится.

Она глубоко вздохнула и похлопала его по спине. А когда он отстранился и направился к выходу, отвернулась и села у самого берега.

У самой расщелины Самсавеил обернулся и, оглядев ее сгорбившуюся фигуру, закусил губу.

— Прости меня за все. За все что я сделал, и за все, что я сделаю, — прошептал он, не рассчитывая, что она услышит. Ему просто было важно это сказать. Озвучить. Чтобы понять, чувствует ли он это на самом деле. Но он ничего не почувствовал.

А она услышала. И крепко сжала в ладони нос и рот, заставляя себя не плакать. Клеймо оплавленной плоти горело, едва не пульсировало, напоминая о себе. Она прекрасно знала, что он не чувствовал себя виноватым, и не желал ее прощения. Ничье прощение ему не было нужно. Никогда.

Берси стояла посреди открытого полигона и размахивала руками, пританцовывая на лапах. Заметив краем глаза крылья, она завизжала и принялась, подпрыгивая, трясти флажками, привлекая внимание.

— Финиш-финиш! — заверещала она, оборачиваясь вокруг себя.

И лиловая лента, натянутая поперек полигона, треснула над ее головой. Крылатый детеныш по косой приземлился в песок и по инерции кубарем прокатился еще несколько метров. Следом за ним едва вписались еще несколько и, свалившись гурьбой друг на друга, принялись хохотать.

Берси, выкинув флажки, подбежала к ним и принялась выдергивать за крылья по одному, выкрикивая:

— Отда-а-айте мне победителя! Нет, не ты, я видела!

Пока наконец не извлекла из кучи мальчишку и, взяв его за ухо, не потянула к себе.

— Алиса, я нашла! — крикнула она, отмахиваясь от крыльев. Интуитивно глянула наверх, отпустила ухо и рванула со всех лап от новой порции крылатых.

Хохот снова разлетелся по полигону и обиженные выкрики мишки утонули в нем вовсе.

Ящерица, судорожно записывающая всех прилетевших по очереди, кинулась ее искать, боясь, что херувимы ненароком затопчут. Но когда поняла, что они и за друг друга в сумбуре соревнования не особо волнуются, оглушительно свистнула.

Все тут же притихли и замерли. Синхронно повернули головы к Алисе и, пробормотав извинения, разошлись, как по команде.

Мишка сидела на песке, прикрыв голову руками и по-медвежьи взрыкивала под нос.

— И это я еще неуклюжая?! Ну-ну! — фыркнула она, заметив, что все успокоились. Поднялась, отряхнулась. — Вот уйду я от вас! Попрошу императрицу больше меня к вам не звать! И Алису заберу! Вот вы у меня попрыгаете, птенчики!

Дети, обступив ее, отчаянно замотали головами. А она погрозила кулаком.

— Вот прям сейчас пойду к Изабель и Лиону, поняли?! — и указала рукой на стоявших чуть поодаль императрицу и императора.

Изабель улыбнулась и, полуобернувшись к Лиону, покачала головой. Но Берси уже разошлась, припоминая маленьким херувимам все подряд. И пять лет она с ними возится, ни стыда, ни совести, занятия ради них прогуливает, а они совсем не ценят. Еще с десяток ангелят, прилетев, принялись непонимающе спрашивать у остальных, что происходит, кто-то подходил к Алисе, уточняя результаты и прогресс по скорости.

— Забавно смотреть, как мишка взрослеет, — тихо проговорил император.

— Мне бы знать, как повзрослел мой сын, — вздохнула Изабель и качнула в руках лавровую ветвь.

— Думаешь, не повзрослел? А как же «Я люблю тебя, мама. Спасибо за все, что ты для меня сделала»? — он толкнул ее локтем в бок и кивнул на сложенную в кулаке записку.

— Это просто письмо, я бы хотела вживую, — грустно улыбнулась она. — Но это разве что у Самсавеила выйдет, если он уже добрался до Нойко.

Вместо ответа император обнял ее за плечо и поцеловал в лоб.

— Ты — моя гавань, — отозвалась она.

— Ты — моя пристань, — кивнул он.

Крылатая паучишка, приземлившись возле них, протянула каждому по цветочку. Улыбнулась в ответ на благодарность и убежала с другим цветком к Алисе, чтобы порадовать и ее.

— Она похожа на таракань, — грустно выдохнула Изабель, когда девочка уже не могла ничего услышать.

— Она же дитя Евы, — пожал плечами Лион и заправил цветок в петлицу камзола. — Все мы чьи-то дети.

— Иногда мы дети нас самих, — императрица приложила подарок к лавровой ветви и опустила. — И это нам пожинать плоды наших трудов.