Как я его ни убеждала в обратном, отец твердо решил, что на мой первый прием к гинекологу он пойдет со мной. Для него это как обряд посвящения.

— Тетя Камила сходила бы со мной без проблем, — говорю я, выглядывая из окна машины. Мало того что на прием мы идем вместе, так еще и кабинет гинеколога находится слишком близко к больнице, где работает отец, а это значит, что нам непременно встретятся его пациенты. — Она такое любит. Мы бы нашли время между ее командировками.

— Ты чья дочь? Моя, — парирует он, паркуясь. — Родители только ради этого и живут.

— Что-то я сомневаюсь.

У отца черные волосы с проседью и загорелое лицо, а на носу такая впадинка, от очков. Когда он не в белом халате врача, он одевается как старпер: вязаные безрукавки, брюки цвета хаки, вот это вот все. И самое забавное, что краснею я обычно не из-за его дурного вкуса в одежде. Мы заходим внутрь, и он вытаскивает блокнот с вопросами для врача. Я готова провалиться на месте. В тесной приемной пахнет дешевым освежителем воздуха, дышать нечем.

Он откладывает блокнот в сторону и смотрит в анкету.

— Когда у тебя были последние месячные?

— Пап!

— Что? Нормальный вопрос.

— Дай сюда… — Я беру у него анкету. — Сама все заполню.

— Я все время пациентам такие вопросы задаю, и никто не стесняется.

— Да, но я твоя дочь, а не пациент.

Я быстро отвечаю на вопросы анкеты, почти все правдиво. Он уже заполнил мою историю болезни — это обычно занимает больше всего времени, — поэтому я отношу бумаги обратно на стойку регистрации. Когда я возвращаюсь на место, отец снова смотрит в свой блокнот с вопросами.

— Симона, тебе совершенно не о чем волноваться, — говорит он, похлопывая меня по ноге. Его очки постоянно съезжают на нос. Будь он моим врачом, я бы не смогла воспринимать его всерьез. — На первом приеме многие женщины волнуются.

— А я не женщина. — Я нервно трясу ногой. — Мне типа двенадцать.

— Тебе семнадцать. Большинство девушек в первый раз идут к гинекологу в пятнадцать, но это больше формальность. Ты еще даже не…

— Сексуально активна. Знаю. Мы оба знаем, что секса у меня не было и нет.

На меня уставилась беременная женщина с огромным животом. Не знаю, что ее так задело. Ей еще повезет, если ее чадо вырастет таким, как я. Дожила вот до семнадцати, не умерла, наверняка родители не ожидали.

— Ну, — спрашивает он, — и почему же ты так настаивала на приеме у гинеколога?

Я закусываю губу. По идее, никакие обследования мне не нужны. Я ни с кем не встречаюсь. И мои шансы потерять девственность никаким чудом не выросли. Но доктор Хан, мой лечащий врач-инфекционист, порекомендовала мне сходить к гинекологу, если у меня будут вопросы. Ну и вот, они у меня есть.

Конечно, я не могу сказать отцу, что есть и другая часть правды — что я хочу больше узнать о сексе из-за одного обалденного парня в школе. Между нами ничего нет, но все равно. Могу же я надеяться, правда?

— Ничего плохого в этом нет, — продолжает он, отвлекая меня от моих мыслей. — Просто любопытно, с чего вдруг такой интерес.

— Э-э. Да вот… — мямлю я. — Мне тоже любопытно и немного нервно. Хочу задать вопросы, я же говорила. Просто мне кажется, что я ничего про это не знаю, и доктор Хан сказала, что мне стоит сходить и все спросить.

— Все спросишь, обещаю, — уверяет он. — Я с доктором Уокер тысячу раз говорил. Она отличный врач. Я подумал, что на приеме у женщины-гинеколога тебе будет спокойнее.

— Симона Гарсия-Хэмптон?

Медсестра кажется приятной; она хотя бы не начинает сразу болтать с отцом. Спасибо и на этом. Я встаю и на негнущихся ногах иду к двери. Положив руку мне на спину, отец направляет меня вслед за медсестрой.

— Давно мы с вами не виделись, доктор Гарсия, — улыбаясь, говорит она отцу, пока мы заходим в кабинет. Раз мне она ничего не говорит, я просто молча забираюсь на кушетку. — Как дела в Святой Марии?

— Отлично! — с улыбкой отвечает отец. — Как малыш Джейсон?

Не пронесло меня все же с болтовней. Похоже, все медики вокруг знают отца: видели его в больнице, или ходили к нему на прием, или он принимал роды.

— Растет с каждым днем, — отвечает она, просматривая мою медкарту. — Так, Симона. Сейчас придет доктор Уокер, она посмотрит твою грудь и еще кое-что проверит. А вагинальный осмотр сегодня делать не будем.

У меня вырывается вздох облегчения:

— Фу, бл…

— Блин. — Отец делает страшные глаза. — Ты же «фу, блин» собиралась сказать, да?

— Угу, — бурчу я, убирая за ухо короткую прядь волос. По идее, отец — бывший католик, но на самом деле он гораздо религиознее, чем готов себе признаться. — Я собиралась сказать «блин». Господи, ты вообще меня знаешь?

Улыбаясь, медсестра проделывает все обычные процедуры: измеряет давление и пульс. Спрашивает о моем менструальном цикле и сексуальной активности. Я пытаюсь притвориться, что отец не стоит рядом.

— Как хорошо видеть такие близкие отношения между папой и дочкой, — говорит она, прижимая медкарту к груди. — Моя от меня ни на шаг не отходит. Хотела бы я ее оставить с отцом, да куда там.

— А у меня нет мамы. — Я пожимаю плечами. — Так что и выбора особо нет.

Папа снова делает страшные глаза, но выражение лица медсестры того стоит. Она покрывается густыми красными пятнами, будто только что нечаянно пнула щенка, и начинает отступать к двери медленными большими шагами.

— Извините, — выдавливает она, качая головой. — Вот… рубашка, переодевайся. И не забудь снять бюстгальтер. Доктор Уокер скоро придет.

— Симона, это было невежливо, — укоряет отец, как только за ней закрывается дверь. — Она не обязана знать всю нашу историю.

Это звучит так официально. Вообще, понятно, что наша семья может кого угодно запутать. Начнем с того, что я не похожа на своего отца. Хоть у него и смуглая кожа, цвета темного песка, сразу видно, что у меня — черная, на несколько оттенков темнее, чем у него. Уверена, все думают, что я похожа на маму, еще и это обручальное кольцо у него на пальце. Отец не совсем еще вышел из шкафа. Мне кажется, он и не говорит никому о папе. Пока совсем не припрет. А вот папа рассказывает всем, кто готов слушать. Этим они отличаются. Просто хочется, чтобы от отца все отстали и чтобы он не чувствовал, что ему нужно прятаться.

— Но и додумывать совсем не обязательно, — заявляю я и ухожу переодеваться за шторку. — Как там у папы любимое: пусти уши в люди, всего наслушаешься?

— Да знаю я, знаю. С каждым разом все хуже, — вздыхает он. — Какие там у тебя к врачу вопросы?

— Я спрошу, можно ли мне заниматься сексом. — Я натягиваю рубашку на голову, чтобы не видеть его неловкость. — И про разрыв девственной плевы. И еще про беременность.

— Не вижу ничего смешного, как ни странно…

— А тут ничего смешного и нет. — Я тяну рубашку вниз и, отдернув шторку, грожу ему пальцем. — Ничего смешного в сексе, особенно когда он со мной.

Его лицо смягчается:

— Симона…

— А, знаменитая Симона! — В кабинет влетает высокая белая женщина с ярко-рыжими волосами. — Твой отец столько о тебе рассказывал. Когда мы виделись в прошлый раз, ты была еще совсем малышкой, только-только научилась ходить!

Доктор Уокер меня знает, а я ее совсем не помню. Я натянуто улыбаюсь. Сдается мне, что она вовсе не такой близкий друг семьи, каким пытается казаться. Наверное, это и не важно. Я же не собираюсь стать ее лучшей подругой. Мне просто нужно, чтобы она ответила на мои вопросы.

— Ну что, Симона. — Она складывает руки на груди. — Доктор Хан направила тебя ко мне, потому что я вела и других пациентов с ВИЧ-инфекцией, у меня есть в этом опыт. Можешь задавать мне любые вопросы, и я постараюсь на них ответить.

Воу, сразу к делу! А она не из тех, кто ходит вокруг да около.

— Допустим, я хочу заняться сексом. — Подражая ей, я закидываю ногу на ногу. Больничная рубашка собирается складками. — Презерватива будет достаточно? И как быть, если секс с девушкой?

— Ну, во-первых, если речь идет о вагине, то есть фемидомы и латексные салфетки. — Она откидывается на стуле. Надо отдать ей должное, на эти вопросы она и бровью не повела. — Но нужно учитывать, что вирус передается при обмене определенными биологическими жидкостями, такими как кровь или сперма.

— Стоп, подождите, — вмешивается отец. — Симона, ты же знаешь, что лучшая профилактика ВИЧ — воздержание. Радость моя, мы же с тобой об этом говорили.

Мои щеки вспыхивают. Вот еще почему я не хотела идти вместе с ним — чтобы я могла без фильтра задать вопросы и получить ответы. И что хуже всего, я знаю, что он прав: воздержание — это единственный способ быть абсолютно уверенной, что я не передам вирус. Мне это с тринадцати лет вдалбливали в голову. Уже как рефлекс.

Но это не значит, что я не могу хотеть секса. В последнее время он постоянно у меня на уме. Не в том смысле, что я прямо выискиваю, с кем бы заняться сексом, а просто ловлю себя на мысли, что хочу. Хочу смотреть на кого-то и любить, так же как и другие.

Я хочу знать.

— Пап, я в курсе. — Я тереблю мятый подол рубашки. — Но я же не всегда буду девственницей. Я хочу знать, как мне предохраняться, потому что, скорее всего, мой партнер не будет в теме.

Отец тяжело вздыхает и качает головой. Я поворачиваюсь к доктору Уокер.

— Меня не забанили в гугле, — объясняю я. — Но он каждый раз выдает разные ответы.

Я многое знаю про ВИЧ, включая принцип «Н = Н». Если уровень ВИЧ-инфекции в крови — вирусная нагрузка — неопределяем, то вирус непередаваем. Другими словами, нельзя заразить кого-то еще. Неопределяем = Непередаваем. Но мне от этого сейчас не легче.

— Симона, я тебя прекрасно понимаю. — Доктор Уокер складывает руки на коленях. — И хочу, чтобы ты знала, что секс для тебя вполне реален. Когда ты будешь готова, хорошо? Можешь посоветоваться с другими врачами, если хочешь получить второе мнение.

Я киваю. Но вряд ли пойду спрашивать доктора Хан про секс. Я у нее с рождения наблюдаюсь. Она уже практически член семьи.

— Лучше всего начинать заниматься сексом, когда твой уровень вирусной нагрузки неопределим как минимум на протяжении шести месяцев. — Она заглядывает в мою медкарту. — Не уверена, такие ли у тебя сейчас показатели. В любом случае, крайне важно продолжать принимать препараты каждый день, по часам.

Я поджимаю губы. Доктору Хан пришлось перевести меня на другие лекарства, потому что у меня выработалась устойчивость к старым. И когда в прошлый раз я была у нее на приеме, вирус в крови был все еще определим.

— Также важно различать виды секса и риски, которые с ними связаны. Анальный секс имеет самый высокий риск передачи ВИЧ, тогда как оральный — самый низкий.

Я кошу глазами на отца, его лицо краснее некуда. Он кашляет в локоть, будто чем-то поперхнулся. Я бы его поддразнила, да не хочу, чтобы он думал, что для меня это все шутки. Хочу, чтобы он знал, что я уже все изучила. Что я не пропускаю прием таблеток и всегда закрываю ранки пластырем. Что я серьезно отношусь к своей болезни.

— Как ты и сказала, нужно использовать презервативы, но важно, чтобы они были именно из латекса или полиуретана, — продолжает она, постукивая пальцем по папке. — Пожалуй, с ВИЧ-инфицированным партнером было бы проще, но меры предосторожности надо принимать в любом случае.

— Угу, это я слышала. — Я чешу в затылке. А на уме у меня кое-кто с темной кожей и приятной улыбкой. — А что, если партнер ВИЧ-отрицателен? И уровень вирусной нагрузки определим?

— Симона, — начинает отец.

— Что? — изгибая бровь, спрашиваю я. — Ты не хочешь, чтобы я знала? Пап, мне в следующем году будет восемнадцать лет. Как ты верно заметил, мне уже больше не двенадцать.

Препараты для лечения ВИЧ довольно непредсказуемы. Иногда они дают побочные эффекты. А если слишком часто пропускать прием таблеток, через какое-то время вирус может развить устойчивость. Возможно, мне придется снова перейти на новое лекарство и начать все сначала. Возможно, у меня появится партнер, у которого нет ВИЧ. Значит ли это, что я не смогу с ним заняться сексом, пока уровень моей вирусной нагрузки снова не станет неопределимым? Или есть другие варианты?

Доктор Уокер откашливается, и я поворачиваюсь к ней. Она смотрит так ласково, будто разговаривает со зверюшками в контактном зоопарке. Наверняка у нее полно пациенток с гиперопекающими папашами. И подобный разговор тоже был, только не такой напряженный.

— В этом случае речь идет о дискордантной паре, — говорит она. — Есть препараты для профилактики, с помощью которых ВИЧ-отрицательный партнер может предотвратить передачу вируса; об этом тебе стоит поговорить с врачом-инфекционистом. Я рада, что мы все с тобой обсуждаем, но хочу отметить, что крайне важно открыть свой статус партнеру до того, как все зайдет слишком далеко.

— Знаю. — Я смотрю на свои руки. — Это я тоже слышала.

В штате Калифорния был закон, по которому я могла угодить в тюрьму за незащищенный секc, если скрыла от партнера информацию о ВИЧ-статусе. Теперь все по-другому; если мой вирус неопределим и секс с презервативом, то у меня будет защита. Вот только с законом все сразу кажется реальнее. Я сразу вспоминаю, что я не такая, как все.

Мы с папой посмеиваемся над нелепыми домыслами людей о том, как передается вирус — через поцелуй в щеку, если подержаться за руки или попить из одной бутылки. Но вот секс — это уже серьезно. Все знают, что, занимаясь сексом, можно чем-нибудь заразиться, но вряд ли кто-нибудь в моей школе думает про ВИЧ. Когда я начинаю представлять, как открываю понравившемуся парню свой статус, все всегда заканчивается тем, что он смывается.

Секс мне не нужен. Но я его хочу.

— Симона?

Я моргаю и поднимаю глаза на доктора Уокер. Она печально улыбается, словно знает, о чем я думаю. Часть меня хочет ее обнять.

— У тебя есть еще вопросы?

Я качаю головой, и она похлопывает меня по руке.

— Тогда давай-ка откидывайся назад, и начнем осмотр.

Родители давным-давно перестали возить меня в школу, скорее всего из-за того, что я просыпаюсь как можно позже и собираюсь в самый последний момент. Сегодня по-другому. Проснуться поздно значит подвести Лидию.

Непривычно слышать, как отец выводит машину из гаража и уезжает в больницу. Папа на кухне варит кофе. Похоже, я многое пропускаю, пока сплю.

— А ты сегодня рано. — Папа помешивает ложкой кофе. Он пьет только черный. — Что-то затеяли с подружками?

Я сглатываю комок в горле, стараясь проскользнуть между ним и кухонным столом. Обычно папе я могу рассказать что угодно, но, когда дело касается моих друзей, уже все не так просто. Раз Лидия не хочет, чтобы ее родители знали, куда мы собираемся, то вряд ли она захочет, чтобы мои родители были в курсе.

— Да там нужно заскочить кое-куда. — Я достаю кружку из шкафа. — После школы не получится, потому что у меня репетиция.

— И без тебя никак не обойдутся?

Я беру кофейник и, пожимая плечами, щедро наливаю себе кофе. Глаза я еще не совсем продрала, но его футболку с «Де Ла Соул» вижу отлично — он ее постоянно носит, хоть эту отсылку и понимают только ученики с черной кожей, как у него и у меня. Иногда я жалею, что учусь в другой школе, но до той, где работает папа, добираться тридцать минут. Школа Пресвятого Сердца ближе, не такая консервативная, как моя прошлая, и формы там нет. А что еще лучше, никто меня в Пресвятого Сердца не знает. Не то что в прошлой.

В школе-пансионе Матери Божией Лурдской было всего сто учениц, и мы все жили в одной общаге. То есть мы были гораздо ближе, чем обычные одноклассницы. Меня это не напрягало — пока они не узнали, что у меня ВИЧ.

— Симона. — Папа ставит свой кофе на стол. — Если вы затеваете что-то не то, ты же мне скажешь, да?

Я вздыхаю:

— Лидия не хочет говорить родителям. По крайней мере пока. Мы просто заедем в одно место.

Он чуть дольше задерживает на мне взгляд.

— Честное-пречестное, — говорю я и накрываю его руку своей. — Если бы у нее были проблемы, я бы тебе рассказала.

Он что-то ворчит себе в кружку. Я, довольная, поворачиваюсь к шкафу с лекарствами. Чтобы держать вирусную нагрузку под контролем, мне нужно каждое утро принимать гигантскую таблетку. Напоминалка на телефоне, наверное, как раз трезвонит, но теперь она мне редко нужна. Я уже на автомате пью лекарства как по часам.

Папа смотрит, как я глотаю таблетку. Раньше они с отцом дарили мне наклейку за каждый день, когда я не забывала про лекарство. Если я не пропускала ни дня целый месяц, меня ждала награда побольше. Можно сказать, что теперь моя награда — это мое здоровье. С походом в «Чаки-Чиз», конечно, не сравнится.

Раздается звонок в дверь. От неожиданности я подпрыгиваю, чуть не расплескав кофе. На крыльце — Лидия, темные волосы заправлены за уши, лицо без косметики.

— Привет, — чуть слышно говорит она, когда я открываю дверь. — Ты готова? Клавдия ждет в машине.

— Ага. — Я делаю паузу и меряю ее взглядом. — Это она тебя за мной послала?

— Нет, я сама захотела.

Я прищуриваюсь.

— Симона, ты моя лучшая подруга. — Она качает головой. — Почему бы мне не хотеть тебя видеть?

— Ты нервничаешь, да? — догадываюсь я. — Иначе бы просто ждала снаружи.

— Немного, — признается она. — Но с вами мне гораздо лучше.

Словно в подтверждение этому, она кладет руки мне на плечи и обнимает.

— Ох, Лидия, — бормочу я, уткнувшись в нее лицом. — А нам с тобой просто невыносимо.

На самом деле я ее люблю.

— Я только рюкзак возьму, — наконец говорю я, отступая назад. — Ты пока зайди.

Она кивает и идет вслед за мной. Ее рюкзак украшают разные значки: логотип нашей школы, герои «Лего Фильма» и значки «Я люблю Тайвань» из ее поездки к родственникам прошлым летом.

— Привет, Лидия, — говорит папа, пока я хватаю со стола свой рюкзак. — Как дела?

— Спасибо, хорошо, — улыбается Лидия. — К школе готова.

Я едва сдерживаю смешок. Лидии реально нравится в школе. Мне этого никогда не понять.

— Как родители?

— В порядке. — Она переминается с ноги на ногу. — Как обычно, дел невпроворот.

Родители Лидии, мистер и миссис Ву, хотят, чтобы она училась хорошо, но при этом не такие напряжные, как предки Клавдии. Они не рисовали у нее в комнате таблицы умножения на стенах и не отправляли ее в математический лагерь, зато сразу проверяют оценки, как только те появляются в табеле. Меня родители один-единственный раз спросили, нужен ли мне репетитор, да и то было это, еще когда я ходила в «пансион благородных девиц». Не могу себе представить, чтобы они следили, сколько времени я провожу за компьютером, или каждые пять минут заглядывали мне через плечо. Но каждому свое, верно?

Папа чмокает меня в щеку и машет Лидии, которая буквально тащит меня к двери.

— Удачи сегодня! — кричит он вслед. — Скинь эсэмэску, когда доберетесь до школы.

Дверь за нами захлопывается.

Клавдия ездит на старом синем «Форде Бронко», но я никогда не сажусь впереди. Я до сих пор не понимаю, как Лидия не боится там с ней ездить, а особенно сегодня. Каждый раз за рулем Клавдия то гонит в стиле «Форсажа», то ползет так, словно у нее спустило колесо.

— Поражаюсь, как это у тебя еще права не отобрали, — говорю я, усаживаясь прямо посередине заднего сиденья. — У тебя поди уже штрафов вагон и маленькая тележка.

— Ой, заткнись, — огрызается она, держа руки на руле. — Если я, по-твоему, так ужасно вожу, давай ты сядешь за руль. Уж поверь, это не так просто, как выглядит со стороны. Иди сдай экзамен по вождению, и узнаешь.

Я могла бы остроумно ответить на ее подкол, но не буду. Сегодня она старается быть особо тактичной с Лидией, ну а ее обычную язвительность же тоже надо куда-то девать. Уверена, когда мы все уладим, она успокоится.

Как только мы пристегиваемся, машина трогается с места. Плавное движение укачивает, тянет веки вниз. Несмотря на выпитый кофе, я почти засыпаю. Тишина тоже не сильно помогает.

— Ты просто купишь таблеток, — неожиданно говорит Клавдия, поворачиваясь к Лидии. — Только и всего, не переживай.

Я моргаю и открываю глаза. Мне видно выражение лица Клавдии — непривычно мягкое, полное заботы, — а лицо Лидии я не вижу. Не понимаю, чего она так волнуется.

— Просто я не люблю врать, — вздыхает она. — Видела бы ты мою маму. Она тут хотела со мной завести разговор про «чувства» и «перемены», и я ей сказала, что не занимаюсь сексом. А теперь тайком иду покупать противозачаточные. Я ужасная дочь?

— Никакая ты не ужасная, — пожимаю плечами я. — Ты что, хочешь с ней обсудить, как вы с Иэном Уотерсом чпокаетесь?

— Во-первых, фу-у. — Клавдия смотрит на меня в зеркало. — А во-вторых, разве кто-то еще говорит «чпокаетесь»?

— Я говорю.

Она прыскает со смеху.

До клиники минут пятнадцать, и дальше мы едем в молчании. Родители Лидии работают в финансах, поэтому можно не бояться встретить здесь какого-нибудь друга семьи. Все, что ей нужно сделать, — это зайти, заплатить за таблетки и выйти.

Клавдия заезжает на парковку. Там уже стоят шесть машин, хотя еще только раннее утро. Выцветшая вывеска с розовыми буквами у тяжелых железных дверей — словно кадр из фильма.

Я отстегиваю ремень безопасности и наклоняюсь вперед, чтобы мне было видно Лидию.

— Хочешь, мы зайдем с тобой? — спрашиваю я. Так странно видеть ее без привычного дымчатого макияжа. — Можем все вместе туда пойти.

Лидия мотает головой, расстегивая свой ремень безопасности.

— Нет. Меня могут и не узнать, но если мы придем все вместе, то нас узнают точно.

Скорее, узнают Лидию с Клавдией. Они дружат уже сто лет, ходят в одну школу и друг к другу в гости.

— Есть закон о конфиденциальности. — Клавдия выключает зажигание.

— Угу, — подтверждаю я. — Врачи и медперсонал не могут никому ничего рассказать без твоего разрешения. Все будет нормально.

— А что, если мы на урок опоздаем?

Я и Клавдия одновременно усмехаемся.

— Ничего страшного, — говорю я. — Если что, скажем твоим родителям, что ты мне с чем-нибудь помогала. Если хочешь, можешь им сказать, что я заболела.

Врать миссис Ву будет неудобно. Я всего раз была у них в гостях, с ночевкой в сентябре, она нас тогда на завтрак блинами накормила. Но ради Лидии я готова соврать.

— Ох. — Лидия потирает предплечья. — Снова вранье.

— А по-моему, это и есть важная составляющая подросткового бунта, — замечает Клавдия. — Ну и типа… со временем твои родители сами догадаются, что ты на противозачаточных, и не нужно будет никаких неловких разговоров. Ведь все-таки это не мои родители.

— Да знаю, — произносит Лидия. — Ладно, я быстро.

Она выбирается из машины, громко хлопая за собой дверью. Наверное, теперь я бы могла пересесть вперед, но я остаюсь на заднем сиденье, подтянув колени к груди.

— Так странно, — пронзая тишину, говорю я, — никак не ожидала, что здесь окажусь. Всегда была уверена, что мне не придется даже думать о сексе.

— Да брось! — усмехается Клавдия. — Ты о сексе думаешь больше всех, кого я знаю. О чем ты вообще говоришь?

Блин. Лидия и Клавдия — мои первые и лучшие друзья в школе Пресвятого Сердца. Часть меня, что-то в глубине души, подсказывает, что я могу открыть им свой ВИЧ-статус.

— Ну не знаю. — Я откидываю назад волосы. — Даже если я о сексе и думаю, это еще не значит, что он у меня будет.

Другую мысль я вслух не говорю: даже если я кое о ком и думаю, это не значит, что между нами что-то будет.

Она поворачивается ко мне, приподнимая темную бровь. У нее короткая стрижка, все тот же боб-каре, совсем как в первый день нашей встречи, и такая же смуглая кожа, как у моего отца.

— Хочешь мне что-то сказать, подруга?

Я поджимаю губы. Обычно я не могу хранить секреты от Клавдии Перез, но это — секрет секретов. Самый большой мой секрет. Не думаю, что Клавдия его разболтает, но наверняка-то я этого не знаю.

— Симона, — не унимается Клавдия, — что такое?

— Я просто… — Я смотрю вниз. Под ногами валяются конспекты. — Я просто не могу представить, кому захочется секса со мной.

— И почему нет? — резко возражает она. — Я бы с тобой переспала, если бы ты захотела. Ты офигенная.

Я невольно смеюсь:

— Знаешь, как это странно звучит?

— И что с того? — На ее губах играет полуулыбка. — Почему бы кому-нибудь и не захотеть тебя чпокнуть?

Я не знаю, что ответить. Лидия открывает дверь машины и проскальзывает на переднее сиденье. Лицо раскраснелось, в руках — небольшой белый пакет. Мы молчим и ждем, что она скажет.

— Такая приятная женщина, — наконец говорит Лидия, судорожно выдыхая. — Не знаю, почему я так переживала. По телефону она тоже была приятной, на все мои вопросы ответила.

Я сжимаю ее плечо:

— Я так тобой горжусь!

— О да! — Клавдия колотит руками по рулю как по барабану. — Лидия, ты просто лучшая!

Не могу понять, Лидия все еще красная от волнения или теперь уже от смущения. Клавдия выезжает с парковки и направляется в сторону школы.

— Я уже одну выпила, — говорит Лидия после минутного молчания. — Теперь нужно будет их принимать каждый день. Думаю, все будет в порядке.

— Как ты себя чувствуешь? — опережая меня, спрашивает Клавдия. — Лучше?

— Гораздо лучше, — отвечает Лидия и издает еще один вздох. — Мы с Иэном начинаем… ну, это… двигаться в этом направлении, так что я рада, что теперь готова. Правда, я думала, мне будет более совестно, что я соврала родителям.

— А по-моему, это нормально. — Я откидываюсь на спинку сиденья. Невольно вспоминается прием у доктора Уокер. Думаю, мне было бы неплохо почаще врать родителям. — Не нужно все и всегда рассказывать.

— Какие же вы классные! — восклицает Лидия. Клавдия не сводит глаз с дороги, и я ей улыбаюсь, хоть она этого и не видит. — Я вас просто обожаю. И еще так рано пришлось вставать…

— Это для Симоны проблема, — перебивает Клавдия. — Не для меня. Я всегда рано встаю.

— Молодец, а вот мне трудно просыпаться раньше девяти, — говорю я. — Я не виновата, что я ночью бодрее, чем утром. Американская ассоциация педиатров…

— …заявляет, что дети не должны так рано вставать, — со смехом заканчивает за меня Лидия. — Знаем. Ты это всего лишь каждое утро твердишь. Меня уже хоть среди ночи разбуди — все это исследование наизусть расскажу.

На парковке у школы уже много машин. Это большое кирпичное здание, в котором могла быть и пожарная часть, и женский монастырь из пятидесятых, но так уж вышло, что в нем — учебное заведение. Древний «Форд» Клавдии резко выделяется на фоне элегантных серебристых автомобилей.

— Давайте, шевелитесь, — командует она, вытаскивая ключи. — Мне еще нужно успеть до шкафчика дойти. Забрать плакат с домашкой. Лидия, ты очень ответственная, и я тебя люблю. Скажи Симоне, что у нее когда-нибудь точно будет секс.

Я показываю ей средний палец. Она озаряет меня улыбкой и уходит. Я пытаюсь идти за ней, уворачиваясь от порывов холодного осеннего ветра, но Лидия тут же цепляет меня за руку.

— Что там про секс? — Вблизи она уже не выглядит такой бледной, как раньше. — Это прикольно. Обязательно попробуй.

— Вы же с Иэном еще до этого не дошли?

— Ну, там есть разные варианты.

— Проблема не в самом сексе, — говорит Клавдия, останавливаясь у своего широкого синего шкафчика. Я прислоняюсь к стене, пока она возится с замком. — Она думает, что желающих заняться с ней сексом просто не найдется.

— Чего? — Лидия смотрит на меня с недоумением. — Почему не найдется?

— Знаешь, а я вот своим шкафчиком совсем не пользуюсь, — объявляю я, пытаясь освободить руку из ее хватки. Она не выпускает. — Серьезно, я не шучу. Все важное я ношу с собой в рюкзаке. А в шкафчике остался только информационный пакет от школы.

— Мне мой пригодился только однажды и вот еще сегодня, — говорит Клавдия, и дверца шкафчика распахивается. — Но тут другое. Ты всего сколько здесь, два месяца? А я — уже три года.

— Стойте, — вклинивается Лидия, поднимая руки. — Кого волнуют ваши шкафчики? Симона, да любой был бы счастлив заняться с тобой сексом. Это просто смешно.

Вот она, Лидия, которую я знаю.

Понятно, что они говорят правду — я довольно-таки офигенная. Два месяца назад мне и дела не было до бойфрендов, секса и всякого такого. Я только хотела влиться в коллектив на новом месте. А теперь я режиссер школьного мюзикла и могу сама найти как минимум половину своих классов.

— Наверное, это патриархат разрушает мой мозг. — Я постукиваю пальцами по бедру. — Потому что звучу я так, будто у меня нет ни грамма самоуверенности. Я офигенная сучка.

— Еще бы, — отзывается Лидия. — Это всем известно.

— Никто и не подумает обойтись с тобой как мудила. — Клавдия прижимает к груди плакат. — Но если что, ты мне скажи — я им задницу надеру.

— Тогда готовься, — говорю я. — Потому что кругом мудаки. Особенно парни нашего возраста.

— Я не согласна! — возражает Лидия. — Иэн милый и симпатичный.

Мы с Клавдией делаем круглые глаза. Лидия фыркает и складывает руки на груди.

— Ну, никто не идеален. А что насчет того парня из драмкружка, на которого ты положила глаз? — спрашивает Лидия, благоразумно отвлекая внимание от своего бойфренда.

Как можно сравнивать Иэна, президента клуба судебного моделирования, с Майлзом Остином. Для начала, я почти уверена, что Майлз — единственный во всей вселенной чернокожий игрок в лакросс. Каким-то образом ему удается не выделяться среди других членов команды с их шмотом из «Джей-Крю» и «Вайнъярд-Вайнс». Наверняка по таким друзьям можно многое сказать о нем самом. И рассказ выйдет не очень. Но меня все равно почему-то к нему тянет.

— Ну, он не придурок, — начинаю я, загибая пальцы. — Он может такие тяжести таскать, как будто это раз плюнуть. С ним интересно разговаривать. У него отличная задница.

— Как же я рада, что меня не привлекают парни, — говорит Клавдия, натягивая рюкзак на спину. Я беру ее свернутый в трубку плакат и сую под мышку. — С ними столько мороки.

— Может, все-таки стоит сделать первый шаг? — Лидия поднимает на меня глаза, до краев переполненные жалостью. — Симона, если тебе кто-то нравится, нужно ему об этом сказать.

Я сдерживаю вздох. Может, я бы и сказала, если б точно знала, что Майлзу нравятся девушки. Он подходит ко мне на каждой репетиции и начинает расспрашивать об очередном мюзикле. Я еще не встречала натуралов, которые бы этим так интересовались.

Я знаю, что то, как он одевается и как говорит, не делает его геем. Но все равно есть у меня подозрение. Может быть, это из-за мюзиклов. Или, может, потому что он всегда со всеми приветлив. А может, потому что я никогда не видела его с девушкой. Блин. Вот если бы я училась в нормальной школе, а не в «пансионе благородных девиц», я бы сейчас знала, как во всем этом разобраться.

— Ну, это не так легко. — Я понижаю голос. — Вас послушать, так все проще простого.

Когда я с Лидией и Клавдией, я чувствую себя крутой. Но этого недостаточно. Майлзу нет никакой причины со мной разговаривать, кроме как перекинуться парой слов. И по большей части меня это устраивает: я не собираюсь бегать за парнем. Вот только когда я его вижу, места себе не нахожу. Есть что-то в том, как он всех к себе притягивает на репетициях и в школе, — но что именно, я не знаю. Он просто живет, и этого достаточно. Вот бы и я так могла.

Как только раздается звонок с последнего урока, я направляюсь в актовый зал, где проходят репетиции. Не знаю, почему я так увлеклась театром: то ли из-за Лина-Мануэля Миранды, как и все вокруг, то ли потому, что мне это действительно нравится. Скорее всего, оба варианта. Если бы мне не нравилось, я бы не проводила по два часа в день, работая над этим мюзиклом.

— Так, ребята, идите все сюда, — зовет мисс Клейн.

В школе она преподает химию, так что не сказать, что она прям большой знаток театра, но я стараюсь никого не судить. Она продолжает:

— По большому счету, все у нас пока идет хорошо. «Богема» — это трудная для школьного театра постановка, и я очень горжусь, что у нас все так складно получается.

Актеры и рабочие сцены собираются возле нее каким-то странным полукругом. Рядом с ней, сложив руки на груди, стоит мистер Палумбо — невысокий лысеющий мужчина с большим животом. Хоть он и молчит, мне кажется, что все внимание зала на нем, а не на мисс Клейн. Он ловит мой взгляд и подмигивает.

Мистер Палумбо, возможно, самый крутой учитель, который у меня когда-либо был. Вообще, он ведет музыку, но с первых моих дней в этой школе он разрешал мне тусоваться в его классе и на перерывах между уроками. Прежде чем тебя выберут режиссером, чаще всего нужно долго ставить школьные спектакли, а он меня выбрал после горячего спора о возможной экранизации «Злой». И вот я здесь.

— Давайте не забывать, что наша премьера не за горами, — продолжает мисс Клейн. Она смотрит на меня, и я отвожу взгляд. В своей прошлой школе я помогала за кулисами, но режиссером ни разу не была. Мисс Клейн не единственная, кому сразу ясно, что я совсем еще новичок. — У нас осталось чуть больше пяти недель, чтобы подготовить самое лучшее шоу.

Рядом со мной стоит Лайла из выпускного класса. Она играет Мими. В первый день репетиций она меня обняла и не пялилась в мою сторону, как другие актеры, пока Палумбо не видел. Не уверена, можно ли мне выделять любимчиков, но она — точно одна из них.

— Этого более чем достаточно, чтобы довести все до ума и нанести финальные штрихи, — произносит Палумбо. — Так что не будем волноваться.

— Но нужно помнить, что зрители от нас ничего особо не ожидают, — не унимается мисс Клейн, потрясая руками. — А мы-то их хотим сразить наповал, так ведь? Мы хотим показать всем родителям, которые были против этой постановки, что вы в состоянии справиться с такой темой, способны на все возможное и невозможное.

— Только без напряга, — говорит Палумбо, поглядывая на мисс Клейн. В зале, обычно наполненном звуками музыкальных инструментов, голосами актеров и перешептыванием рабочих сцены, стоит странная тишина. — Для вас сейчас самое главное — это узнать, как устроен театральный процесс, и разобраться: хотите вы этим заниматься дальше или нет. И если не хотите, то ничего страшного. Вот я — учитель и здесь исключительно ради удовольствия. Ведь есть среди нас и те, кто просто любит театр.

Мисс Клейн бросает на него косой взгляд. Отличный сабтвитинг в реале, я считаю. Пока еще открыто она ему ничего не говорила, но я так и жду, когда у одного из них бомбанет.

Не знаю, как бы мисс Клейн отреагировала, если бы я сказала, что пришла сюда только ради удовольствия. Вполне возможно, придушила бы. Не, ну а серьезно, что она думает? Я обожаю мюзиклы, но делать из них карьеру — огромный риск. Не уверена, что у меня хватит для этого таланта.

— А еще важно попытаться взять премию на конкурсе для старшеклассников за достижения в музыкальном театре. — Мисс Клейн натянуто улыбается.

При упоминании премии по толпе пробегает тихий рокот. Все перешептываются.

Лайла чуть слышно выдыхает:

— Она реально только об этом и говорит.

— Дык, — шепчу я, наклоняясь к ее уху, — за премию ее похвалит начальство.

— Но победа — это еще не все. — Палумбо делает шаг вперед. — Я хочу, чтобы все вы помнили, что «Богема» — это по многим причинам потрясающая постановка, и одна из них — то, как откликается в нас своей глубокой человечностью каждый персонаж. Если по завершении этого действа вы запомните только одно, я хочу, чтобы вы запомнили именно это.

— Верно. — Мисс Клейн поджимает губы. — Мюзикл знаменит своей темой и особенно музыкой. Полагаю, персонажи тоже важны.

Наступает молчание. Кто-то кашляет.

— Давайте уже репетировать? — подает голос Эрик, один из ведущих актеров. Афро у него пышнее, чем у меня, — это просто возмутительно. — Мне нужно домой к пяти, я не могу постоянно опаздывать.

— Что скажет наш режиссер? Может быть, слова поддержки? — спрашивает Палумбо, указывая на меня рукой. — Симона так хорошо излагает мысли, гораздо лучше, чем я. Уверен, ей есть что сказать.

Воу, вот это без напряга так без напряга. Ну спасибо.

— Э-э, угу. — Я делаю шаг вперед, Лайла остается позади. Без нее под боком я чувствую себя обнаженной. Я всматриваюсь в лица. Трудно прочесть их все, но, кажется, я здесь не суперпопулярна. Почти все мои пометки на репетициях — это замечания, я не Палумбо, из уст которого все звучит как похвала. — Мне кажется, у нас и правда пока все отлично получается. Знаю, из-за тренировок и других кружков времени на репетиции остается все меньше, и я хочу сказать вам спасибо за то, что вы остаетесь преданными этому проекту.

Вокруг лишь пустые взгляды. Эрик наклоняется и что-то шепчет на ухо Клэр, которая поет в хоре. Та хихикает. Я кашляю.

— На первом показе не все будет идеально, — говорю я, потирая шею. — Даже на Бродвее, где идут сотни представлений, после каждого есть что исправить. Так что не стремитесь к совершенству. Просто растрогайте зрителей до слез.

В гулком зале раздаются редкие смешки. В моей прошлой школе спектакли играли в столовой. В этой — драмкружку отдан целый актовый зал. Я обожаю здесь все: ступени, ведущие на сцену, и обрамляющий ее тяжелый красный занавес; тяжелый, старинный запах нафталина и свежий запах стружки и открытых банок краски за сценой; этот простор, этот уходящий вдаль зал, словно стены не в силах его сдержать. Когда Лайла или Эрик поют, звук эхом отзывается у меня внутри.

— По-любому! — выкрикивает Рокко. Он играет Энджела. — Давайте, ребята, собрались. Вперед и с песней!

— Хорошо, десять минут актерам, чтобы повторить слова, — объявляет мисс Клейн. — Ровно десять минут. Потом мы прогоним все с начала и до конца. Пожалуйста, обратите внимание, сколько раз вы заглянете в сценарий.

Палумбо бросает на нее взгляд, но, не говоря ни слова, переключается на остальных ребят.

— Все, кто в хоре, идемте со мной в хоровую, — зовет он. — Мы пока проработаем несколько песен в начале.

Я едва сдерживаю вздох. Это значит, что я остаюсь здесь одна с мисс Клейн. Я стараюсь не выглядеть как обиженный ребенок, пока он уводит за собой бо́льшую часть труппы. Мне даже с актерами нечем заняться, раз мисс Клейн уже дала им задание. Пожалуй, посмотрю вместе с ней, как они играют, и что-нибудь им подскажу.

Пока актеры занимают места, я без объяснений кидаю папе картинку с Дорой Уиннифред из «Артура»[1]. Ему такое нравится, хоть я и не уверена, что он понимает, в чем прикол. Он не отвечает. Значит, занят чем-то важным — может, проверяет домашку своих учеников. Я заглядываю в фейсбук и инстаграм, но там ничего нового — все это я уже видела в обед. Ненавижу алгоритмы. Такое чувство, что весь день бегаешь по кругу.

Вот в твиттере иногда бывает интересно. В моей прошлой школе им почти не пользовались, а здесь чуть ли не у каждого есть аккаунт. Это отличный сайт для свежих новостей: кто с кем расстался, кто куда поступил, и просто скандалы, интриги, драма. Рабочие сцены ведут аккаунт драмкружка; за ним очень интересно следить из-за одного парня, на которого я стараюсь не смотреть.

— А нам что делать? — кричит со сцены девятиклассница по имени Лили. — Рабочие простаивают.

— Вами руководит Джесс, — отвечаю я, засовывая мобильник в карман. — Спроси у него, нужно ли ему с чем-нибудь помочь. А если не найдешь его, я что-нибудь вам организую.

Лили кивает и исчезает за кулисами. Я переключаю внимание на остальных рабочих сцены. Большинство из них красят столы и стулья, чтобы те выглядели как из одного гарнитура. Мои глаза быстро выхватывают из толпы сами знаете кого.

Майлз облокотился на здоровенный каркас, но я все вижу: выступающие вены на его руках, бугорки мышц на ногах и изгиб крепкой задницы. Знаю, знаю… наверное, лучше на него не заглядываться. Если б это было так легко… Я не привыкла видеть столько парней вокруг. В прошлой школе было по-другому. Там были толпы хорошеньких девчонок, но я их всех прекрасно знала, а потому на них не заглядывалась.

Здесь же я даже не знаю, куда смотреть. Глаза разбегаются при виде всех этих девушек и парней, еще и не в школьной форме. Полная сенсорная перегрузка. Вот на заднице Майлза я и даю глазам отдохнуть.

— Эй, Симона! Какой у нас спектакль дня?

Я моргаю. Теперь он на меня смотрит, на губах — улыбка. Может, он и не заметил, как я на него пялюсь.

— Да мюзиклы это, а не спектакли, — возмущаюсь я, скрещивая руки на груди. — Майлз, ну уже целый месяц прошел. Камон. Только не говори, что мой ликбез по мюзиклам не помогает.

— Ладно, ладно. Какой у нас мюзикл дня? — повторяет он, поворачиваясь ко мне. На миг у меня перехватывает дыхание, но только на миг, так что это не считается. — Что там было в прошлый раз? «Кошки»?

— Фу, блин! — Я карабкаюсь на сцену и плюхаюсь на пол возле него. Он усаживается рядышком. Его колено, такое большое по сравнению с моим, прижимается ко мне. Я поднимаю глаза и смотрю ему в лицо. Кажется, он не заметил. Не то чтобы меня прямо так удивило его прикосновение. Скорее тепло другого человека так близко — вот что. — Не напоминай про «Кошек». Меня от них жуть берет.

Он широко улыбается, обнажая ослепительно-белые зубы. Я быстро-быстро моргаю.

— Да ну, не верю! — Он качает головой. — Как ты можешь бояться «Кошек», когда твой любимый мюзикл — про парня, который режет людей и делает из них пирожки?

— Ну потому что это охренительный мюзикл, — закатываю глаза я. — А в «Кошках» актеры криповые, бр-р-р. Катаются по сцене в своих дурацких трико и пытаются выскочить в зал, чтобы трахнуть твою ногу. Это не мое. Держите свое актерство при себе и играйте, пожалуйста, на сцене.

— Ну не знаю. — Он пожимает плечами. Его кожа снова касается моей. Едва ощутимо, но я-то чувствую. Не могу не чувствовать. — По-моему, звучит круто. Типа ты — часть искусства.

— Нифига не круто. — Я внутренне содрогаюсь, вспоминая, как отец и папа взяли меня с собой на этот ужас. Мы ходим на бродвейские шоу каждое лето, когда навещаем моего сводного брата Дейва, но то лето, мягко говоря, нехило подкачало. — Поверь мне, если актерам так уж необходимо выходить в зал, то лучше бы они это делали как в «Короле Льве». Это в тысячу раз круче.

— Ты что, обсираешь творение самого, как его там, Уэббера? — Он картинно ахает. — Погоди, погоди. Мы что, в альтернативной вселенной?

— Ой, заткнись, — бурчу я, пока он хохочет. — Музыка в «Кошках», конечно, охренительная. Вот только я хочу следить за тем, что происходит на сцене, и не отвлекаться на взрослого мужика, трахающего мою ногу.

Он открыто разглядывает мое лицо и улыбается. Майлз улыбается чаще всех, кого я знаю. Нельзя сказать, что при виде меня его лицо озаряет улыбка, потому что он всегда сияет. Именно поэтому мне очень легко убедить себя, что я ему нравлюсь.

Будь он мудаком, возможно, было бы легче. Когда он здесь только появился, я думала, что он будет до меня докапываться, но за все это время он ничего плохого не сделал. Он ни с кем не развлекается в кладовке с реквизитом и всегда готов помочь, если что-то нужно сделать. Пожалуй, единственная проблема в том, что он ведет себя как приличный парень, а не обжимается со мной где-нибудь у стены.

— Ну так что? — Я и не заметила, как он пододвинулся ближе. Так близко, что, когда он говорит, я чувствую на щеке его дыхание. — Если мюзикл дня не «Кошки», то что?

— Ах да. — Я придвигаюсь ближе. Его губы чуть заметно подрагивают. — Ну, мне нравится «Аида». Это про нубийскую принцессу, которая попадает в рабство и потом влюбляется в Радамеса, начальника дворцовой стражи египетского фараона.

— Ничего себе. — Он моргает. — Это Уэббер?

— Нет, — говорю я. — Вообще-то Элтон Джон.

— Элтон Джон, и всё? — Он приподнимает бровь. — Ты уверена?

— Не, ну там еще Тим Райс. — Я стараюсь сдержать улыбку. — Он вместе с Уэббером работал над «Эвитой», например.

— А, ну да. — Майлз качает головой. — Ты же без ума от Уэббера.

— Это не Уэббер! — Я пихаю его в плечо. — Уэббер и Тим Райс — два совершенно разных человека!

Он усмехается и снова мотает головой, но я продолжаю:

— Так что это не считается. К тому же моего любимого «Суини Тодда» сочинил Сондхайм.

— Ну да,конечно. — Он хлопает руками по джинсам и качает головой, как старик. — Да ладно, Симона. Можешь говорить все, что хочешь, но я тебя уже хорошо знаю.

В груди что-то по-дурацки трепещет. На уме лишь одно — как я хочу его поцеловать, но не могу, если ему не нравятся девушки.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не запустить руку в свои волосы. Лидия бы точно знала, что сказать. Вот что бы она сказала?

— Слушай. — Я прочищаю горло. — Я тут подумала… Мои подруги, в общем, они сопрезидентки Альянса геев и гетеросексуалов. Ты на собрание сегодня не идешь?

— Э-э. — Он морщит лоб. — А надо?

— Не, ну в смысле… — Я замолкаю. Блин, понимание и эмпатия — та еще сложная хрень. — Я пару раз была на их собраниях. Там круто и можно пообщаться с такими же, как ты. Я просто подумала, что тебе…

— Подожди, — перебивает он. — В каком смысле «с такими же»?

О боже. Мне ему правда придется все разжевывать?

— Ну, это… — мямлю я. — Альянс геев и гетеросексуалов. Там есть и другие геи. В смысле натуралы там тоже есть, но я ручаюсь, что квиры представлены адекватным образом, и…

— Симона. — Его рука мягко опускается на мое плечо. Я смотрю ему в лицо. Похоже, он пытается скрыть улыбку… Почему он смеется? — Я… По-моему, ты ошиблась.

У меня уходит секунда, чтобы понять, что он сказал.

— Ой, — говорю я, — ты… не гей.

— Нет, — качает он головой, — я не гей.

А как же мюзиклы? Майлз постоянно о них говорит. На каждой репетиции он умудряется меня найти и каждый раз спрашивает про мюзикл дня, хочет подробностей…

Стоп! Он все время спрашивает, а сам не знает, кто сочинил «Аиду». Даже это мне пришлось объяснять. А еще пришлось рассказывать про «Богему», «Кабаре» и «Скрипача на крыше».

Ой.

Звуки вокруг смолкли. Я слышу лишь тихий смех Майлза. Мои щеки горят. Как я могла подумать, что он гей? У меня родители геи, ну или по меньшей мере квиры. Уж я-то должна в этом разбираться. Меня так раздражает, когда люди делают выводы, ничего обо мне не зная, и каким-то образом я точно так же поступила с Майлзом.

Однако это же неплохо. Это совсем неплохо. Я невольно начинаю улыбаться. И это не нормальная улыбка. А такая дурацкая, широченная, во весь рот. Я отодвигаюсь и встаю на ноги.

— Ой, — повторяю я, — это… слушай, это же здорово. Это офигеть как хорошо. В смысле, я ничего против геев не имею. Просто… я рада, что ты не такой. Не гей в смысле. Но не потому, что я гомофобка.

— Боже мой… — Майлз прыскает, закрывая лицо рукой. Его плечи трясутся от беззвучного смеха. — Боже мой, Симона.

Я крепко сжимаю губы, стараясь перестать лыбиться. Выходит не очень. Уголки моих губ так и ползут вверх, хотя щеки все еще пылают. Он точно расскажет друзьям, что я веду себя как полная дура. Если повезет, то я стану посмешищем только для них и дальше дело не пойдет.

— Ну, я просто, это… Э-э-э. — Вот засада. Терять больше нечего, так что я пру напролом. — А ты это, ну… Э-э-э… Типа на свидания ходишь?

Его смех обрывается. Теперь у него такой озабоченный вид, вроде как: а все ли у меня дома?

Боже. Я без понятия, как нормальные люди зовут на свидания, но уж наверняка не так позорно. В свое оправдание могу сказать, что я это делала в первый раз. И с таким успехом он же будет и последним.

— Так, ребята. — Мисс Клейн хлопает в ладоши. — Начинаем!

Слава богу.

Я соскакиваю со сцены и бегу на свое место. Дороги назад уже нет.

Прошло полчаса, а я все еще не могу поверить, что сделала это. Я могла бы просто извиниться за то, что решила, что он гей. Могла бы вежливо попрощаться и уйти, как нормальный человек. Блин, если уж выставлять себя полной дурой, можно было найти время получше. А так мне теперь до пяти торчать на репетиции, всячески его избегая. Удерживать внимание на чем-либо еще практически невозможно, потому что в голове я снова и снова проигрываю эту сцену.

Палумбо (а он уже вернулся из хоровой) хлопает в ладоши, вырывая меня из глубоких дум о моем позоре:

— Вот сейчас было отлично, ребята. По-моему, с предложениями Симоны эта сцена заиграла новыми красками.

— Вы уверены, что у нее больше нет замечаний? — спрашивает Эрик, приковывая меня к месту взглядом. — Они у нее обычно не кончаются.

Несколько артистов хора поворачиваются в нашу сторону. Я с трудом сдерживаю вздох. Он не мог выбрать для этого другой день?

— Эрик, ты же знаешь. Делать замечания — это ее работа. Ничего личного. — Палумбо поворачивается ко мне. — Ну так что, есть у тебя замечания?

— Э-э-э, нет. — Я изо всех сил пытаюсь не краснеть, но, по-моему, у меня не получается. Ну спасибо, Эрик. Выставил меня перед всеми дурой. — Пока нет.

Рокко спускается со сцены, следом за ним — Эрик. Я стою не очень близко, но мне все равно видно, как он закатывает глаза. И часть меня его не винит. Уверена, он заметил, что сегодня я не уделяла внимание тому, что происходит на сцене. Дожили: какой-то парень отвлекает меня от мюзикла. Нормальные люди влюбляются и не теряют головы, ну или хотя бы притворяются, что все нормально.

А у меня всегда с этим было не очень.

— Симона. — Палумбо сжимает мое плечо. — У тебя все в порядке?

— Угу, — говорю я, опуская руки. — Просто день тяжелый.

Это еще мягко сказано, но если он тоже так думает, то вслух ничего не говорит. Я как никогда рада, что мисс Клейн уже ушла.

— Ладно, ребята, — выкрикиваю я и беру свой блокнот под мышку. Несколько актеров на сцене оборачиваются посмотреть, но не все. — Давайте полностью прогоним первый акт, со сменой декораций и песнями. Рабочие сцены готовы? Я буду делать по ходу заметки, и в субботу мы их разберем.

Палумбо мне улыбается:

— Вот это Симона, которую я знаю.

— Она никуда и не исчезала.

Из-за кулис выходит Джесс; вокруг его шеи болтаются наушники. У него короткие темные волосы ежиком и смуглая кожа. На каждой репетиции он одет во все черное, подавая таким образом пример остальным. Это наш ведущий машинист сцены: он относится ко всему серьезнее, чем все остальные вместе взятые.

За ним выходит Майлз, и я замираю. Он вскользь смотрит на меня, и на секунду наши глаза встречаются. Я не могу разобрать выражение его лица. Да мне это и не нужно. Наверняка он сейчас рассказывает Джессу про наш разговор. Я отворачиваюсь, чтобы этого не видеть. Дело в том, что мне нравится работать с Джессом. Если он узнает о случившемся, то перестанет принимать меня всерьез.

Давай, Симона, напряги мозги. Я могла бы сказать Майлзу, что у меня случилась небольшая аллергическая реакция на орешки из автомата. Или можно все свалить на месячные, но это типа против правил феминизма. Кажется.

— Эй, Симона.

Я напрягаюсь и слегка поворачиваю голову. Слава богу, это всего лишь Джесс. Один. Майлза нигде не видно.

— Здесь я, — брякаю я и выдыхаю. Я рада, что это он, потому что думать о постановке — это как раз то, чем я и должна заниматься. — Не знаю, слышал ты или нет, но мы сейчас весь первый акт будем прогонять. Если у тебя сценарий с собой, советую взять карандаш и делать пометки.

Он кивает, но задерживает взгляд на моем лице.

— Что? — Я скрещиваю руки на груди.

— Ничего, — говорит он с легкой улыбкой на губах. — Просто у тебя вид какой-то напряженный.

Черт. Майлз ему рассказал. Я мешкаю секунду, потом дико машу руками в сторону сцены. Народ все еще слоняется без дела, несмотря на то что я только что объявила начало прогона. Я предпочитаю не повышать голос, но сейчас смотрю на них и понимаю, почему мисс Клейн все время кричит.

— Понятно. — Он смотрит на мои руки. — Уверена, что больше ничего? Может, напряги с парнем?

Мои щеки снова краснеют. Джесс хороший и все такое, но мы с ним обычно не разговариваем ни о чем, кроме постановки. И, по-моему, сейчас не самое подходящее время вдруг заводить дружбу.

— Блин, — вздыхаю я и запускаю руку в волосы. — Он тебе рассказал? Уже? Слушай, все не так плохо, как кажется…

— О чем? — Джесс мотает головой. — Майлз только сказал, что у тебя трудный день. А у тебя тот еще видок — явно напряги с парнем. Я-то знаю, я у себя в зеркале такой же постоянно вижу.

— Ой… — Майлз ему не рассказал. Я невольно улыбаюсь. — Парни — отстой, скажи?

— Всяко, — подтверждает Джесс. — Но они нам все равно почему-то нравятся. Такова жизнь.

Может быть, я ошибаюсь, но, кажется, его взгляд задерживается на Рокко немного дольше, чем нужно. Рокко — неплохой парень. Вот только… по-моему, они друг другу не подходят. Хотя кто знает, вот я Майлзу тоже не подхожу. Он популярный, и язык у него хорошо подвешен, а я сильна только идиотскими поступками. Приятно знать, что я не единственная, кто ничего не понимает во всех этих любовных делах.

— Таким темпом мы закончим, когда нам стукнет лет по восемьдесят, — говорит Джесс, переводя взгляд на сцену. — С каждым годом только хуже. Когда я начинал в девятом классе, все делалось как надо и было готово раньше срока.

Бо́льшая часть декораций выкрашена в темно-серый цвет, и только по краям — яркие граффити. Работы тут еще много, но все не так ужасно.

— Ой, да ладно. — Я пихаю Джесса в плечо, и он изгибает бровь. — Не так уж и плохо, че ты. Все успеете.

— Будем надеяться. — Он складывает руки на груди. — Иначе мы попали.

— Я смотрю, ты, как всегда, на позитиве, — качаю я головой, засовывая руки в карманы. — Слушай, давай как-нибудь встретимся и поболтаем. Может, за обедом? Мы с тобой единственные ученики на типа руководящих постах.

— Давай. Вместе разберем твои заметки, — соглашается он с легкой улыбкой. — Только, наверное, одного перерыва нам на все не хватит.

— Я не специально! — говорю я. Боже, надеюсь, щеки у меня не красные. — Палумбо сказал делать, как я считаю нужным, так что я записываю все мысли, а потом разгребаю тонны заметок. Конечно, я не ожидаю, что Палумбо будет со всем соглашаться. На самом деле я все жду, что в один прекрасный день он попросит меня заткнуться.

— Симона, да все нормально, — смеется Джесс, держа руками наушники. — Я просто прикалываюсь.

Может быть, но, как по мне, это не очень похоже на шутку. Джесс явно не единственный, кто заметил, что я в режиссуре новичок.

— Эй, ребята!

Мы поворачиваемся на голос. Я почти отпрыгиваю назад, когда вижу у двери Майлза. И вся напрягаюсь.

— Чего? — спрашивает Джесс. Я не могу разлепить губы.

— Симону вызывают к директору. — Он бросает на меня незаметный взгляд. — Сказали, чтобы явилась сейчас же. Видимо, что-то серьезное.

Джесс поворачивается ко мне и выжидающе смотрит. Я пожимаю плечами. У директрисы я была всего раз, и то еще до того, как сюда перевелась. Она достаточно приятная. Не представляю, зачем она меня вызывает.

— Палумбо, я сейчас вернусь, — кричу я и бегу к дверям. — Джесс, ты пока подготовь декорацию для первой сцены, хорошо?

Дверь с шумом захлопывается.

— А директриса не сказала, зачем меня вызывает? — спрашиваю я Майлза, перекладывая блокнот в другую руку. — Потому что, если это надолго, мне нужно предупредить Палумбо…

— Симона. — В его голосе слышна улыбка, и я быстро перевожу на него взгляд. Он закусывает губу, так быстро, что я не уверена, действительно ли он улыбался. — Никого никуда не вызывают. Все в порядке. Я просто хотел тебе кое-что сказать.

— Что? — В груди снова трепещет. К разговору с директором я была готова, а вот с Майлзом наедине? Как говорится, это две большие разницы. — Что случилось?

Он делает шаг вперед, и я прижимаюсь спиной к стене. Надеюсь, я не раздавила чей-нибудь арт-проект. Майлз издает тихий звук, похожий на фырканье.

— Ты сбежала.

Я сглатываю комок в горле:

— Не понимаю, о чем ты.

Я прекрасно понимаю, о чем он. Все это время я только и делала, что в мельчайших подробностях прокручивала в голове случившееся.

— Ты задала мне вопрос. — Он приподнимает пальцами мой подбородок. — И ушла, а я не успел ответить.

Он трогает мой подбородок. Его пальцы трогают мой подбородок, как в фильмах, над которыми я стебусь с друзьями. Сейчас мне совсем не смешно. У него мягкие руки, как будто он не строит декорации все свободное время и не размахивает клюшкой на лакроссе. Мое сердце выпрыгивает из груди.

— Правда? — еле выдавливаю я. Каким-то чудом я все еще могу говорить. — Я подумала… не знаю… что ты не хочешь.

— Ну как ты… — Он замолкает и нервно сглатывает. — Симона, я совершенно точно хочу.

Я или сплю, или под кайфом. Или все вместе.

Я обвиваю его шею и притягиваю к себе. Он приникает губами к моим губам.

Не опирайся я на стену — уже давно бы оказалась на полу.

Майлз меня вчера поцеловал. Майлз вчера сказал, что хочет со мной на свидание, и потом снова меня поцеловал. Майлз меня поцеловал, сказал, что хочет со мной на свидание, снова поцеловал, и теперь мы вместе идем по коридору школы. По-моему, я попала в сказку. Вот что, наверное, чувствовала Трейси из «Лака для волос», когда наконец заполучила того парня. Что-то нереальное.

Конечно, мы не держимся за руки и все такое, но мы идем так близко, что касаемся плечами. И пусть никто не знает, что мы поцеловались, — неважно. Я не могу перестать улыбаться. Мы даже не разговариваем (не знаю, что я вообще могу сказать, не улыбаясь как ненормальная), но мне все равно. Достаточно просто быть рядом.

— У меня сейчас литература. — Я замедляю шаг. — Это наверху.

Он куксится как ребенок. Я же наверняка выгляжу как криповый клоун, который не может стереть с лица улыбку.

— Не переживай. — Я хлопаю его по плечу. Боже, кто так делает? Я что, доктор Фил? — Увидимся позже на репетиции, да?

— Ага. Жду не дождусь мюзикла дня. — Он наклоняется и целует меня в щеку. Мне пора на урок, вот только он не особенно торопится. Целоваться в губы приятнее, но мне нравится, как по щеке бегут мурашки. — До скорого, Симона.

Майлз идет по коридору, а я смотрю на его задницу. Или нет. Может быть. Я смотрю до тех пор, пока он не сливается с толпой, а затем наконец поворачиваюсь к лестнице. До звонка остается всего пара минут.

В моей прошлой школе было невозможно пройти по коридору, не заметив знакомое лицо. Или пять. Здесь же встретить знакомого — редкость. Но сегодня у лестницы с кем-то разговаривает Эрик. Он поднимает на меня глаза, и я машу ему рукой. Он хмурится так сильно, что его лицо напоминает гримасу.

Я моргаю и карабкаюсь вверх по лестнице. Чувствую, Эрик всей душой ненавидит мои заметки.

— Симона, будешь грызть ногти — занесешь инфекцию. Радость моя, мы же об этом говорили.

Я выдергиваю руку изо рта, но на папу не смотрю. Наверняка он уже заметил, что со мной что-то неладно. Мы едем в больницу Святой Марии, и за все это время я на него еще ни разу не взглянула. Мне кажется, что, если я на него посмотрю, он прочитает мои мысли. Понятно, что папа не против моего увлечения парнем, но вот записка? Да они с отцом школу в клочья разнесут.

Может быть, им и правда нужно вмешаться? Ведь тот, кто подбросил записку, за мной точно следил. Иначе как бы он узнал, где мой шкафчик? Спрашивается, и сколько это уже продолжается? Пару месяцев, с тех пор как я перешла в школу Пресвятого Сердца? С тех пор как Майлз устроился рабочим сцены? Или с тех пор как мы вчера поцеловались?

А что, если все узнают? Ну уж нет. Заново это я не переживу.

Но если мои родители пойдут разбираться к директрисе, она точно не будет единственной, кто узнает о моем положительном статусе. Обязательно услышит кто-нибудь еще: секретарь, охранник, может быть, даже учитель. И ведь иногда за дополнительные баллы в офисе директора работают ученики. Что, если услышит один из них и потом расскажет куче народа? Если родители пойдут разговаривать с директрисой, мою тайну может узнать вся школа.

А что, если это всего лишь дурацкая шутка и я делаю из мухи слона? Нет, я не могу сказать родителям о записке. Придется разруливать все самой.

Я даже не знаю, что я по этому поводу чувствую. Думала, буду переживать или злиться, но я просто оцепенела. Как будто то, что случилось в пансионе Матери Божией Лурдской, происходит снова, и я никак не могу это остановить. Но что-то же я должна сделать. Если все узнают, что у меня ВИЧ, то меня ждет кое-что похуже, чем оцепенение.

— О чем задумалась? — Папа делает поворот. — Предвкушаешь встречу с друзьями?

— Они мне не друзья, — фыркаю я.

— Да брось, это неправда, — говорит он, но в глаза мне не смотрит. — Мы с отцом считаем, что тебе важно общаться с другими ребятами.

— Такими же как я.

— Ну да. — Он бросает на меня взгляд. — Ты ничем не отличаешься от других, радость моя, и ты это знаешь. Просто есть вещи, которые не могут понять Лидия и Клавдия, которые не можем понять мы с отцом. Ну, ты знаешь, что я имею в виду.

— Я почти об этом не думаю, — возражаю я и даже почти не вру. — К тому же никто там не общается. Все сидят и дают односложные ответы, пока сессия не закончится.

Папа издает гортанный звук и заезжает на парковку. Больница находится близко от дома, отцу легко добираться сюда по утрам. По крайней мере, я могу не беспокоиться, что здесь окажется кто-нибудь из моей прошлой школы: это слишком далеко и неудобно. Пока я там жила и училась, к врачу мне все равно приходилось ездить, но зато группу взаимопомощи можно было пропускать.

Никогда не думала, что здесь можно встретить кого-нибудь из моей новой школы, но, пожалуй, вариант реальный. Это бы объяснило, как кто-то узнал, что у меня ВИЧ. Эх, как бы я хотела, чтобы мне не нужно было об этом думать. Между работой отца, волонтерством папы и моей группой больница Святой Марии стала нам вторым домом. И криповому сталкеру нехрен здесь делать.

— Кто-то сегодня не в духе. — Папа бросает на меня взгляд. — Ты уверена, что не хочешь со мной поговорить?

— Уверена, — бурчу я. Но глаз не поднимаю. Вместо этого я смотрю на его рубашку. В ответ с рубашки на меня смотрит Принс во всем своем пурпурном великолепии. — Просто я ненавижу сюда ходить.

— Ох, Мони. — Он кладет руку мне на плечо. — Ну, все не так плохо.

Вообще-то все так плохо. Встречи группы взаимопомощи проводятся каждую среду в одной из переговорок в задней части здания. Наверное, здесь врачи обсуждают то, что нельзя открыто сказать в приемной. Хоть мы и далеко от основных помещений больницы, сюда все равно просачивается запах антисептика. В комнате нас примерно десять человек. Мы сидим на расставленных в круг пластиковых стульях.

Встречи ведет Джули, недавняя выпускница колледжа. Сейчас она подкатывает к нам в кресле на колесиках. У нее нет ВИЧ, так что все, что она говорит, раздражает еще больше. Потому что она не тру, ей нас не понять. Но сегодня она принесла пончики — значит, есть шанс, что я смогу ее выдержать.

— Привет, ребята, — говорит она, передавая коробку сидящему рядом парню. — Как дела?

Все отвечают одновременно, но звучит это как вялое бормотание. Я знаю, что Джули старается (почти уверена, что она купила эти шоколадные пончики на свои деньги), но душу я тут еще ни разу не изливала и сегодня этого делать не собираюсь.

Джули хлопает в ладоши:

— Отлично! Ребята, сегодня у нас в гостях моя добрая подруга.

Она показывает на сидящую рядом с ней девушку. Чернокожую, с приветливым лицом, с которого будто не сходит улыбка, и опрятными короткими кудряшками. Кого-то она мне напоминает, хотя не исключено, что я ее с кем-то путаю.

— Если вы давно ходите в группу, то, может быть, помните Алишу, — говорит Джули, похлопывая гостью по руке. — Она сюда ходила, пока не стала слишком старой.

Ребята рядом со мной вяло смеются, и я тоже. Кажется, Алише исполнилось восемнадцать, когда мне было тринадцать или четырнадцать, но я и подумать не могла, что она когда-нибудь придет сюда еще раз. Я была уверена, что после выпуска все занимаются чем-то крутым, а не продолжают ходить на встречи группы.

— Привет, — машет нам Алиша. Теперь я смотрю на нее с интересом: она и правда выглядит старше. Мешки под глазами, новые морщинки. И все же она выглядит радостной. — Просто не верится, столько знакомых лиц… и столько новых!

Она говорит о Джеке и Бри. Их я здесь вижу чаще всего; наверное, их, как и меня, заставляют ходить сюда каждую неделю. С Джеком трудно оставаться негативной, у него такие жемчужно-белые зубы и ямочки на щеках, когда он улыбается, что я стараюсь на него не смотреть. Другое дело Бри, она все время сидит, скрючившись в три погибели. Думаю, у нее специально такая длинная челка — она за нею прячется. Я знаю о них какие-то случайные факты: Бри занимается танцами, а Джек, как старикан, играет в гольф, — но мы не дружим.

— Давайте я немного расскажу вам о себе, — говорит Алиша, убирая за ухо кудряшку. — Э-э, мне двадцать два года. У меня есть муж. В прошлом году у нас родился сын, и он самый очаровательный малыш на свете. А еще я сейчас учусь на магистра педагогических наук.

Раздаются редкие аплодисменты, но я хлопаю так громко, что у меня горят руки. Может, прозвучит ужасно, но от ребят в этой группе я ничего не жду. Когда они перестают сюда ходить, я их больше не вижу и не знаю, что с ними: живы они, мертвы или еще что. Но вот Алиша жива. И, что еще интереснее, у нее есть муж… и ребенок.

Вообще, конечно, мои родители не говорили, что у меня этого никогда не будет. Я сама так решила. Интересно, могу ли я спросить Алишу, каково это, когда кто-то хочет быть с тобой так сильно, что им наплевать на вирус. Наверно, это будет крипово. Но меня так и подмывает спросить.

Не думаю, что кто-то захочет со мной встречаться, когда узнает мой статус. Наверное, было бы легче встречаться с кем-нибудь, кто тоже ВИЧ-инфицирован, но если и искать кого-то, то уж точно не здесь.

Единственный реально симпатичный парень в группе — это Ральф. Но я уже с ним сходила на одно свидание и выяснила, что он меня нереально бесит. Он объяснял мне всё — как работает Wi-Fi, как работает реклама, как работает библиотека, — как будто я с луны свалилась и не слышала про гугл. И ладно бы только это, так еще и поцелуй был такой слюнявый, будто меня облизала собака. Сегодня он сидит напротив Алиши, мрачно сложив руки на груди. Он что, думает, он тут в жюри — оценивает ее выступление? Фу, терпеть его не могу.

— Я попросила Алишу к нам прийти, чтобы показать, какой яркой может быть ваша жизнь, — наклоняясь вперед, вещает Джули своим убедительным тоном. — Я знаю, что говорю это вам каждую неделю, но ВИЧ — не смертный приговор. Просто нужно…

— Принимать лекарства, — почти в унисон произносим мы.

— Не хочу звучать как заезженная пластинка, — говорит Алиша со смехом в голосе, — но это и правда очень важно. Я даже почти об этом не думаю. Просто принимаю их каждый день в одно и то же время, как и любые другие таблетки, вот и все.

Любые другие. На ум приходят только противозачаточные Лидии.

— У меня был друг, мы познакомились в группе взаимопомощи, — продолжает она, чуть меняясь в лице. — Нам стукнуло восемнадцать, и он решил, что больше не будет принимать лекарства. Сказал, что хорошо себя чувствует и без них.

В комнате стоит тишина. Мы все знаем, что будет дальше.

— Он заболел пневмонией и не мог дышать без трубки во рту. — Она смотрит в пол перед собой. — После того как он перестал получать достаточно кислорода, у него что-то случилось с глазами. Его окружали любимые люди, но он этого уже не видел. Через восемь месяцев он умер.

Я ненавижу слушать эти истории. Знаю, что это реальная проблема, но я-то не пропускаю прием таблеток. Почему я должна каждый раз терпеть это дикое наказание?

— Иногда происходит ужасное, — говорит Алиша. — Зато удивительное и интересное происходит постоянно. Каждый день я занимаюсь любимым делом и живу с любимыми людьми. У меня есть муж, сын и любимая работа. То есть я пытаюсь сказать, что это еще не конец света. И я здесь, чтобы вам это доказать, — можете у меня спрашивать всё что хотите.

Моя рука взлетает вверх, прежде чем я вспоминаю, что собиралась сохранять спокойствие. Джули кивает в мою сторону.

— Ну, типа, — мямлю я, — может, немного странный вопрос…

— Ничего страшного, — улыбается Алиша. — Я готова к странным вопросам.

— Хорошо, — говорю я. — Э-э, вам было трудно, типа… э-э, зачать ребенка?

Ральф — единственный, кто смотрит на меня так, будто я странная. Это победа, я считаю.

— Ой, совсем не трудно. — Алиша откидывается на спинку стула. — Ты же знаешь про принцип «Н = Н», да?

Я киваю. По-моему, все здесь про это знают. Если бы еще у меня вирус был «неопределяем»…

— Ну вот, у меня получилось забеременеть естественным путем, — продолжает она. — Моя вирусная нагрузка была — да и сейчас тоже — неопределяема, и мой муж сначала хотел попробовать так.

— Подожди, — говорю я. — Серьезно? Без искусственного оплодотворения и всякого такого?

— Угу, — кивает она. — Все сразу получилось.

Воу. Я сползаю по стулу. Я всегда думала, что не смогу иметь детей без специализированной помощи. Оказывается, принцип «Н = Н» применим и здесь. Это просто взрыв мозга.

— Так, — произносит Джули, — уверена, что у вас еще много вопросов, но давайте к ним вернемся чуть-чуть попозже. По-моему, вопросы Симоны как нельзя лучше подвели к нашей сегодняшней теме: отношения.

Снова тишина. Я не могу прочитать выражение лица Бри, ее глаза скрыты челкой. Джек уставился на свои колени. Ральф хрустит костяшками пальцев. Пара тринадцатилеток смотрят на Алишу с выпученными глазами, но я не знаю, о чем они все думают. Переживают ли так, как я?

— Я хочу, чтобы вы знали, что отношения возможны, — продолжает Джули. — Просто могут возникнуть некоторые трудности. Может быть, кто-то из вас уже с этим столкнулся?

— О да! — заявляет Бри, откидывая волосы с лица. Я почти подпрыгиваю от удивления, наконец увидев ее ясные карие глаза. — Поцелуй это или секс, неважно, ты по-любому в полной жопе. А если доверишься кому-нибудь до того, как это случится, то тебя бросят и пойдут трезвонить об этом всем вокруг.

Я вздрагиваю. Она права, но... блин.

— И если тебя бросили, то начинай все заново с другим, — продолжает она, загибая пальцы. — То есть если я хочу заняться сексом с пятью парнями и каждому из них скажу, что у меня ВИЧ, это будет плюс пять парней, кто теперь в курсе о моем статусе, а я так ни с кем из них и не перепихнулась.

Я вообще ни с кем не перепихнулась, а мне уже какой-то рандомный крип подбросил в шкафчик записку.

— По-любому! — Я подпрыгиваю от голоса Джека. Он не то чтобы кричит, но я еще ни разу не слышала, чтобы он так громко говорил. — И если скажешь не сразу, а уже после, то они натравят на тебя разъяренную толпу.

Бри смеется и, будто смущаясь, прячет лицо. У Джека розовеют щеки. Ральф закатывает глаза.

— Ну, каждый имеет право реагировать так, как хочет, — осторожно замечает Джули. — Главное, чтобы партнер знал о вашем статусе до любого контакта сексуального характера, даже если вам трудно об этом говорить. Это может сбить с толку и даже шокировать. Но это нормальная реакция.

— Так не должно быть, — бурчу я, уставившись на свои колени. В руке у меня пончик, который я еще даже не попробовала. — Что в этом такого? Не они же живут с вирусом. И заразиться шанс совсем маленький.

— Но шанс все же есть, — возражает Джули. — Все не так просто.

— Да, но какой? — Я наклоняюсь вперед. — Если вирус неопределяем, то он непередаваем. Разве мы об этом не говорили буквально на прошлой неделе?

— Симона…

— Типа, вот я оказалась в ситуации, в которой у меня может случиться секс, тогда я возьму с собой пять презервативов, если им так будет спокойнее, — не унимаюсь я. — Уровень моей вирусной нагрузки неопределяем. А если и этого недостаточно, то они могут выпить те специальные таблетки.

— Ой, ладно, не драматизируй, — со скучающим видом произносит Ральф, хрустя костяшками пальцев. — Если с тобой не хотят заниматься сексом, не надо уговаривать. Это выглядит просто жалко.

— Я вообще не об этом. — Кажется, у меня дергается глаз. — Я говорю, что буду готова, если захочу заниматься сексом. Это не значит, что я собираюсь кого-то упрашивать.

Ральф щурит на меня глаза. Я могла бы сказать, что у него сегодня просто плохой день, но быть придурком — это его отличительная черта в любой день.

— Все верно, — поддакивает Бри, отвлекая меня от этой небольшой дуэли взглядов. — Мы готовы, потому что нам по-другому нельзя.

Алиша вдруг начинает смеяться.

— Как мне здесь нравится, — говорит она. — Ребята, вы просто супер. Все знаете. Хотела бы я в свое время быть как вы.

Джули откашливается. Ее лицо покраснело, но на этот раз мне не стыдно. Ничего такого я не сказала. Я откусываю пончик.

— Ладно, — произносит она ровным голосом. — Теперь давайте поговорим о безопасном сексе. Хорошо?

Я откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди. Пожалуй, на моей памяти это лучшая сессия группы, потому что Джули не доминирует в разговоре. Я рада, конечно, что она старается, но она просто не знает, каково это. А эти ребята знают. Хоть мы и не друзья, они понимают. Похоже, папа прав — только я никогда ему в этом не признаюсь.

После сессии большинство ребят сидят в телефонах и ждут родителей. Только несколько счастливчиков могут сами уехать домой.

— Тебе все еще нравятся мюзиклы или как?

Я морщусь от звука его голоса, а потом медленно оборачиваюсь. Руки Ральфа скрещены на груди, и весь вид у него такой строгий, будто он — учитель и сейчас отчитает меня за несоблюдение дресс-кода.

— Угу. — Я засовываю руки в карманы. Надеюсь, если я буду отвечать односложно, он не будет со мной разговаривать.

— Надо нам как-нибудь сходить погулять.

— Не думаю.

— Почему? — Он кривит рот. — В прошлый раз было весело.

— Болеть пневмонией было веселее, чем слушать, как ты на «Безумном Максе» болтаешь весь фильм. — Я достаю мобильный. Если родители не появятся прямо сейчас… — Ральф, без вариантов.

— Тебе обязательно быть такой стервой? — Он подступает ближе, почти прижимая меня к стене. — Я просто спросил. Глядишь, у тебя бы и с сексом заладилось, если б ты научилась вести себя поприветливее.

— Че ты вообще несешь? — огрызаюсь я. Если бы Джули все еще была здесь, она бы вмешалась, но остались только я и он, да еще несколько ребят с вытаращенными глазами. — Я такая стерва только с тобой, потому что ты нарываешься.

Мой телефон пищит. Я даже не читаю сообщения и, едва увидев имя отца на экране, резко разворачиваюсь и иду к двери.

Есть несколько секретов, которыми я не готова так просто делиться. Понятно, что один из них — это мой ВИЧ-статус. А вот другой: я не знала, как мастурбировать, пока одна подружка меня не научила. Мы зашли в комнату вместе с ней и Сарой. Заперли дверь — нарушая правила пансиона Матери Божией Лурдской, — она открыла в тамблере фотки парней из «Дневников вампира». Потом я легла на кровать, укрылась одеялом, и она мне все подробненько объяснила.

Стыдно ужасно, но блин, восьмой класс. Что вы хотите?

Сейчас я это делаю немного по-другому — в основном беру другой иллюстративный материал. Клавдия надо мной посмеялась, но вот мне нравится смотреть на фотографии белых стариканов, когда они были в самом расцвете сил. Можете говорить обо мне что угодно, а Брюс Уиллис, Харрисон Форд и Ричард Гир в молодости были очень даже ничего. Иногда в подборку добавляется Кейт Бланшетт, но Клавдия говорит, что это не считается.

— Это же Кейт Бланшетт, — категорично заявила она тогда. Это был последний раз, когда я завела с ней разговор о том, что мне нравятся девушки.

После я смотрю в потолок. Дом у нас не широкий, а скорее высокий и узкий, и моя комната располагается на самом верху. Раз я так далеко, родителям меня не слышно. Ну или, по крайней мере, я так думаю. А если и слышно, то спасибо им большое, что ни разу ничего мне про это не сказали. Обычно после того, как я кончаю, в голове наступает ясность. Совсем как сразу перед сном: никаких мыслей, никаких тревог. Сейчас же я не могу перестать думать. Может быть, это ужасно, но я завидую своим друзьям.

Клавдия асексуальна, и я знаю, что в отличие от меня она не проводит каждое утро, думая о сексе. С другой стороны, есть Лидия, которая развлекается с бойфрендом всегда, когда ее родителей нет дома. А у меня ситуация — ни то ни се.

На прошлой неделе учительница биологии долго рассказывала о том, что девушки должны в свои формирующие годы открывать себя и заводить близких друзей. Дружба, сказала она, приносит такое же удовлетворение, как и любовные отношения. Наверное, она права. Я так благодарна, что у меня есть Лидия и Клавдия. Я их люблю не могу, но не в романтическом смысле. А без них мне так одиноко, что даже трудно описать.

Я заставляю себя подняться. Сегодня суббота, а значит, через час я должна быть на репетиции, где увижу Майлза. Я думала, что после нашего поцелуя чувство одиночества уйдет, но оно лишь превратилось в другое чувство — вожделение. Теперь я знаю, что у меня есть шанс заняться с ним сексом, и от этого только хуже, потому что я не перестаю надеяться. Даже если это значит, что мне придется ему рассказать.

Большинство людей боится заразиться вирусом. Если я скажу Клавдии и Лидии, им не о чем переживать, ведь мы с ними не собираемся обмениваться «жидкостями». С Майлзом другая история.

К тому же теперь мне еще нужно выяснить, кто написал эту дурацкую записку. Я понятия не имею, с чего начать. С девятиклассников в драмкружке? Не, вряд ли у кого-то из них хватит терпения оставить записку в шкафчике и ждать, пока я ее прочитаю. Мисс Клейн? Сомневаюсь. Она невыносима, но не зловредна. Кто еще это может быть?

— Ну почему все так сложно? — вслух спрашиваю я. Лишь постер «Аиды» смотрит со стены в ответ.

Все, что я сейчас чувствую, — раздражение, сексуальное возбуждение — обостряется на репетиции. Словно зуд где-то внутри, который я никак не могу унять, он сводит с ума. «Богема» — отличный мюзикл, но, живя им каждый день, я не могу не думать про друзей моих родителей, о которых они упоминают лишь изредка, тех, кто умер до того, как я успела их узнать. Потому что никому не было дела до больных СПИДом геев.

Эпидемия — это так страшно, просто уму непостижимо. Как фильм ужасов, что надолго остается со мной липким страхом, от которого трясутся колени и сводит живот. Эпидемия кажется чем-то абсолютно невероятным. От того, что это реально, это случилось, мне хочется схватить народ на сцене и кричать: «Вы понимаете, как это серьезно? Это вам не просто мюзикл, который кто-то придумал, это чьи-то жизни».

Мало того, сегодня мисс Клейн зациклилась на отработке «Seasons of Love», а потому останавливает и начинает песню снова и снова. Мистер Палумбо безмолвно за нами наблюдает, и губы его сжаты в тонкую линию. Я решаю заглянуть за сцену. Я могла бы притвориться, что проверяю всех рабочих сцены, но это было бы пустой тратой времени. Как только я захожу за кулисы, мои глаза видят только Майлза.

На нем черная футболка и темные джинсы. Он складывает руки на груди, и на его запястьях вздуваются вены. Я сглатываю комок в горле. Если бы вокруг никого не было, я бы зацеловала его до потери пульса.

Он двигает на сцену одну из декораций, огромную, гораздо выше него. Устанавливает на место, потом берет в каждую руку по скамейке. Кусочками ярко-синей ленты на полу отмечено, куда ему нужно их поставить. Ловко уворачиваясь, народ разбегается в разные стороны. Жесткие декорации обычно не такие уж тяжелые, все же рабочие сцены сами их строят из дешевой фанеры и других облегченных материалов, но весят они все равно прилично, и передвигают их, как правило, по двое. И только Майлз — в одиночку. Это нереально горячо, но, пожалуй, мне стоит с ним об этом поговорить. Все знают о его травме. Не хватало, чтобы ему стало хуже.

Я прочищаю горло:

— Глазам не верю, как это Джесс дал тебе двигать все это одному.

Он ставит скамейки на место и смотрит на меня с улыбкой. Я хочу впиться в нее своими губами, прямо здесь, прямо сейчас, у всех на виду.

— Да все нормально, мне не тяжело, — говорит он, вытирая руки о джинсы. — Не так тяжело, как запоминать слова.

— Ну правильно. Чтобы запомнить, нужны мозги.

— Хочешь сказать, у меня их нет?

Я делаю страшные глаза. Но держусь всего пару секунд, а потом расплываюсь в улыбке.

— Я сражен. — Он хватается рукой за сердце. — Пусть у меня нет мозгов, но зато у меня дофига опыта. Знаешь, что я делал в лакроссе?

— Толкался, — пожимаю плечами я. — Ты это, по-моему, уже говорил раз или два.

— Ну да, потому что в лакроссе это важно.

Он делает шаг ко мне и встает рядом. Я смотрю вниз и больше не слышу, что он там говорит. Наши руки так близко. Он это специально, да? Мы уже целовались. Держаться за руки — это же типа ерунда по сравнению с поцелуем? Я же могу взять его за руку?

— Алло, Симона? — раздается его голос прямо над моим ухом. — Прием.

Я быстро хватаю его ладонь. Моя наверняка потная и липкая, но он руки не отдергивает. Его пальцы сплетаются с моими. Я закусываю губу, чтобы сдержать расползающуюся от уха до уха улыбку.

Это называется, я собиралась держаться от Майлза подальше. Честно говоря, не думаю, что смогу. Я поднимаю взгляд, но не на Майлза. Я оглядываюсь кругом. Кто-то подметает стружку, кто-то красит заднюю стену. Никто не обращает на нас внимания. Если бы подкинувший записку был здесь, уверена, он бы на нас сейчас смотрел. Наверное, это значит, что его здесь нет.

— Знаешь, — произносит Майлз громким сценическим шепотом, — мы пропустили мюзикл дня вчера и позавчера.

Это потому что позавчера мы целовались.

— А я все думала, насколько тебя хватит, — признаюсь я, наблюдая, как он раскачивает нашими переплетенными руками взад и вперед. Если бы я увидела кого-нибудь еще, стоящих вот так, точно бы расхохоталась. Да и сейчас меня немного подмывает засмеяться, но не только из-за нашего дурацкого вида. — Ты не то чтобы прямо увлекаешься театром.

— Ну, в смысле… — Майлз на секунду замирает. — Я не то чтобы прямо не люблю театр…

— Да ладно, Майлз, — говорю я, сжимая его ладонь. — Ты даже не знаешь, чем отличаются «Волосы» от «Лака для волос».

— Что правда, то правда. — Майлз смотрит на наши руки. — Только вот… не знаю. Я еще не встречал никого, кто бы так серьезно увлекался постановками.

Конечно, я не жду от него экспертных знаний. Он не должен хорошо разбираться в мюзиклах и спектаклях, только потому что я схожу с ума по ним и вообще всему, что происходит на сцене. Это моя стихия. Мюзиклы — как другой язык, на котором мне изъясняться легче, чем на родном английском. Единственный минус — иногда труднее общаться с немузыкальным народом.

Когда я была маленькой и все время проводила в больнице, папа и отец без конца смотрели со мной «Волшебника страны Оз», пока я не выучила наизусть все песни. А перед тем как пойти в эту школу, я всю неделю на рипите слушала «Дорогого Эвана Хансена». Мюзиклы — это то, что помогает мне собраться, когда все вокруг кажется бессмысленным. Каждому нужно что-то такое для утешения.

— Ну дык. — Я выразительно оглядываюсь по сторонам. — Добро пожаловать в драмкружок.

— Нет, в смысле, мне нравится, как ты рассказываешь о мюзиклах. — Под его пристальным взглядом я застываю на месте. — Джесс тоже любит мюзиклы, но он не говорит о них так как ты. С восторгом. У тебя прямо глаза горят и все такое. Да я чаще всего даже не знаю, о чем ты рассказываешь, но хочу тебя слушать.

Мой рот открывается, но я не издаю ни звука. А я-то думала, что он слушает просто из вежливости. Похоже, не только…

— Я что-то не то ляпнул, да? — Он облизывает губы. — Ты…

Однако не успевает закончить. Тяжелые шаги Джесса прерывают его на полуслове.

— Майлз, — выговаривает он, запыхавшись. — Нужно, чтобы ты передвинул… О, Симона! Я думал, ты в хоровой с Палумбо.

Дело в том, что на Джесса невозможно сердиться. Я никогда не слышала, чтобы он о ком-то говорил плохо, что просто нереально, потому что все мы иногда срываемся. Будь это кто-нибудь другой, я бы ляпнула что-нибудь грубое, чтобы он свалил. Вместо этого я отпускаю руку Майлза, не обращая внимания на его вопросительный взгляд.

— Угу, мы тут просто… — Я замолкаю и засовываю руки в карманы. Что мы тут просто? Разговаривали?

Майлз поворачивается к Джессу:

— Нужно снова передвинуть декорации квартиры?

— Ага, — кивает Джесс. — Это только ты можешь.

Они уходят к занавесу, а я прислоняюсь к стене. Вот это речь Майлз задвинул. Что я могу на это ответить? Мне нравится твоя задница? У него, значит, сплошные мимими и ваниль, а я только и думаю о том, как бы его поцеловать.

Я глубоко вздыхаю и бегу за ними.

Майлз в последний момент оборачивается:

— Симона? Что…

Я хватаю его за футболку. В голове прокручивается романтический поцелуй: он склоняется мне навстречу, на фоне играет музыка. Но мы же не в кино — голову он не наклоняет, и я утыкаюсь лицом ему в грудь.

— Я хотела это… — Я делаю неопределенный жест свободной рукой. — Э-э-э. Можно тебя на минутку?

Майлз опускает голову. На секунду мне кажется, что он злится, но потом я вижу, что его плечи беззвучно трясутся от смеха.

— Не смейся! — Я отпускаю его футболку и отступаю на шаг. — Я не знаю, как это делается.

— Без проблем. — Его лицо смягчается. — Если хочешь, давай позже увидимся. И не на минутку, а подольше.

Это может значить все что угодно. Я, конечно, сразу думаю о сексе и тут же вспоминаю о записке, отчего тут же сводит живот, — но отгоняю эти мысли прочь.

— Хочу, конечно, но не могу, — говорю я и делаю еще один шаг назад. — Позже я занята. Мы с друзьями пойдем… В общем, нужно там кое-что сделать. Я не гоню, честно.

Майлз, может быть, и крутой чел, но ему я точно не скажу, что собираюсь провести вечер субботы с друзьями в секс-шопе. Не хочу его спугнуть. Да и вообще было бы неплохо провести эту пару часов без него и разобраться, что мне, блин, делать с этой дурацкой запиской.

— Майлз? — зовет Джесс.

— Ну хорошо. Пожалуй, я тебе верю. — Майлз оборачивается на голос Джесса. — В другой раз?

Я улыбаюсь. Не могу удержаться:

— Договорились!

Даже в поезде, уносящем меня от забот, мне все равно трудно забыть о записке. Никак не могу перестать о ней думать. Я сижу между Лидией и Клавдией, но не обращаю внимания на их болтовню. Я смотрю в окно. Кто мог ее написать? Кто вообще мог узнать, что у меня ВИЧ? Может, меня видели в больнице? Представить не могу, что кто-то тратит свое время, чтобы за мной туда тащиться. Может быть, этот кто-то уже там был? Навещал больного родственника или типа того?

— Эй, Симона. Земля вызывает Симо-ону-у-у.

Поезд замедляет ход, и Лидия сжимает мою руку.

— Все нормально? — спрашивает она. — Ты сама не своя.

— Да она поди думает про «Сундук наслаждений», — говорит Клавдия, пихая меня в плечо. — Предвкушаешь?

— Еще бы! — Я с радостью перескакиваю на другую тему. — Слушай, если это была твоя идея, разве ты не должна мне купить все, что я захочу?

— Ага, щаз-з-з! — смеется она, пока мы выходим на станции. — Мы возьмем один вибратор для тебя и один для моей девушки, чтобы вы, две похотливые дамочки, немного угомонились.

Пансион Матери Божией Лурдской располагался в двух часах езды от Сан-Франциско, поэтому у меня особо не было возможности выбираться с друзьями в город. Я никогда не приезжала сюда надолго, чтобы хватило времени разведать все крутые места. А во время школьных каникул я обычно ездила с родителями в Нью-Йорк. Сейчас мы с подругами идем в местечко под названием «Сундук наслаждений», в самом сердце города, кажущегося мне новым миром. Я вне себя от восторга.

— А что, если я не хочу «угоманиваться»? — возражаю я. — Что, если я хочу с кем-нибудь перепихнуться?

— Ну блин. — Клавдия качает головой. — Тогда сорян, ничем не могу тебе помочь.

— Боже мой! — восклицает Лидия. — Вы двое… поверить не могу. Вы это серьезно?

— Ты о чем? — Я грозно на нее кошусь. — Мы же все время говорим о сексе.

— Угу, вот только сегодня мы идем в магазин, где продаются резиновые члены. — На Лидии зачем-то плащ, хотя на небе ни облачка. — Почему нельзя просто купить вибратор онлайн, как все нормальные люди? Ведь даже не факт, что нас туда пустят.

— А вот как раз для этого у нас есть фальшивые удостоверения, Лидия. — Я толкаю ее плечом. — Не чтобы голосовать или пить алкоголь, а чтобы покупать вибраторы своим девушкам.

Клавдия кивает:

— Применение лучше сложно придумать.

Лидия фыркает:

— С вами просто невозможно ходить по улице.

Уже почти у магазина Клавдия подносит палец к губам. Мы проходим мимо группы белых растаманов с дредами, мимо больших разноцветных домов и китайской забегаловки. В витрине «Сундука наслаждений» нет эротического белья — немного жаль, конечно, зато у входа встречают продавцы. Я всегда думала, что в секс-шопах работают только женщины, но я вижу и мужчин. Видимо, их тоже интересуют игрушки.

Я прыскаю со смеху. Лидия одаряет меня таким взглядом, будто читает мои мысли. Клавдия открывает дверь.

— Добрый день! — Перед нами вырастает жизнерадостная блондинка. — Покажите, пожалуйста, ваши документы.

Ну окей, вот этого я не ожидала. Когда Клавдия настаивала, что нам нужно взять фальшивые права, я думала, что она драматизирует. Не знаю, где она их достала, и знать не хочу. За что Клавдия ни возьмется — всегда все сделает. И как именно — не мое дело.

Лидия бросает на меня полный паники взгляд. Я хлопаю ее по карману, напоминая про удостоверение, и достаю свое.

Наступает неловкое молчание, пока блондинка проверяет и возвращает нам наши карточки, одну за другой. Если она и видит, что они поддельные, то вслух ничего не говорит. Может быть, она понимает, что у девушек моложе восемнадцати тоже есть потребности.

— Отлично! — улыбается она. — Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне — меня зовут Эшли — или к любому другому продавцу.

Лидия быстро хватает нас за руки и уводит вглубь магазина.

— Ты хоть знаешь, куда идешь? — с усмешкой спрашиваю я. Не понимаю, чего она так дергается. Здесь же не БДСМ-подвал, как в «Пятидесяти оттенках». Все выглядит как обычный магазин, например как аптека «СиВиЭс», пока не заметишь огромные дилдо, висящие на стенах. Причем самых разных цветов — желтые, зеленые, сиреневые, синие, — они развешаны радугой.

— Больше никогда сюда с вами не пойду, — шипит Лидия. — Даже не просите.

— Подумаешь, — пожимает плечами Клавдия, разглядывая полку с эротическим мылом. — Мы с Симоной и без тебя прекрасно проведем время. Симона, какого размера вибратор лучше взять, как думаешь? На аккумуляторе или на батарейках?

— По-моему, на аккумуляторе будет удобнее, — говорю я, рассматривая плакаты над головой. На них — расписание разных лекций по половому воспитанию и сексуальности. — Эй, может быть, сходим сюда на один из мастер-классов? Например, вот на этот — «Основы пятой точки: вводный курс для начинающих». У меня всегда по задницам были вопросы.

— Девчонки, — ноет Лидия, — почему нельзя просто погуглить все у меня дома?

— Ну, это не так весело, — говорю я. — Попробуй поменять отношение.

Я поворачиваюсь и иду в соседний ряд, завешанный яркими плакатами:

— Смотри! А тут написано: «Давайте, и дастся вам» — по-моему, это из Библии. Ты же не стыдишься Слова Божьего, правда, Лидия?

Клавдия хихикает и хватает меня под руку. Мы подходим к розовому столику в углу. Черный манекен облачен в костюм из красной кожи. Вокруг него веером разложено нижнее белье. Подойдя еще ближе, я вижу, что соски манекена украшены блестками. Никто ничего не говорит, и я не знаю, как на это реагировать. Представить не могу, что кто-то это реально покупает. Я бы в таком виде ни перед кем не показалась, ну разве что в шутку перед Лидией и Клавдией.

— Что мы забыли в отделе БДСМ? — спрашивает Лидия из-за моей спины. — Мы пришли за вибратором. Разве так сложно найти вибратор в секс-шопе?

— Пойдем поищем в отделе для квиров. — Клавдия хватает меня за руку и тащит в другой ряд. Я удивленно моргаю. — Охренеть, Симона, смотри. «Готовим с афродизиаками»! Может, эта книжка поможет с твоим ненаглядным?

— Но-но! — возражаю я. — Плохо готовить — это феминизм. Борьба с гендерными стереотипами и все такое.

— Ничего подобного. — Клавдия бросает на меня недоверчивый взгляд. — Это вообще никак не связано.

— Девчонки, смотрите. — Лидия держит в руках книгу под названием «Целомудренная шлюха». Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не засмеяться, особенно потому что Эшли поглядывает на нас так, будто сейчас пойдет нам помогать. — Это просто идеальный подарок для меня от Миранды Кроссланд.

— Даже не произноси при мне это имя, — отворачиваясь, бурчит Клавдия. — Не хочу думать про эту стерву.

— Зато благодаря ей мы познакомились с Симоной. — Лидия закидывает руку мне на плечо. — Да пусть она снова называет меня шлюхой, если на помощь примчишься ты.

— Ах, Лидия. — Я кладу голову ей на плечо. — Я так тронута.

— Не забывай, кто ей почти дал в нос! — доносится до нас голос Клавдии. — Я бы ей заехала.

Сомнений нет, она бы ей точно заехала. Я их почти не знала, когда Миранда Кроссланд назвала Лидию шлюхой. Столовая была набита битком, но Миранда это выкрикнула очень громко. Ладно бы она назвала ее шлюхой с глазу на глаз. Но перед всеми… Даже я понимаю, что так нельзя.

Не знаю, с чего она решила, что Лидия — шлюха. Может, потому что у нее было много парней? Мне пофиг, но я видела, что сказала она это не в шутку, не по-дружески. Она это точно сказала со зла.

До сих пор не понимаю, что заставило меня встрять. Это была моя первая неделя в школе Пресвятого Сердца, и я старалась не высовываться. Но блин, просто есть вещи, которые нельзя игнорировать. Я-то знаю, каково это, когда тебя буллят. И да, то, что я послала Миранду, ничего особо не изменило — она просто назвала меня стервой, и всё, — да наплевать. Зато я нашла двух лучших подруг.

— Зачем так много разных презервативов? — спрашивает Клавдия, отвлекая меня от мыслей. Они все разложены по прозрачным пластиковым коробочкам, совсем как ириски в магазине сладостей. — Я думала, это просто разные бренды.

Я морщу лоб:

— Нафига делать презервативы со вкусом?

— Без понятия. — Лидия пожимает плечами. — Может быть, для орального секса?

— Погоди, что? — Я резко поворачиваюсь к ней. — На них должен быть презерватив и во время минета?

— Э-э, конечно. — Хоть щеки у Лидии краснеют, у нее получается одновременно изогнуть бровь и одарить меня снисходительным родительским взглядом. — Нужно всегда использовать презервативы, даже во время орального секса.

— Да ну… — Я хмурюсь. — Никогда такого не слышала. Что-то не похоже на правду.

— Серьезно. — Она качает головой. — Симона, ты меня пугаешь.

Вот этого я точно не слышала от доктора Уокер. Как она забыла мне сказать? Вот в такие моменты я мечтаю о приеме у врача без отца, чтобы он не стоял у меня над душой.

— И мне тоже нужно? — спрашиваю я, потирая шею. — Ну… если кто-то захочет сделать это мне?

— Есть такие штуки, — говорит Клавдия, размахивая рукой. — Забыла, как они называются. Ты их прикладываешь к…

— Латексные салфетки, — перебивает Лидия. — Наверняка здесь они есть.

— Да зачем? — Клавдия начинает двигаться дальше. — Делаешь так: берешь презерватив. Отрезаешь кольцо и кончик. Разрезаешь с одной стороны по горизонтали. Вот тебе и латексная салфетка.

— Вау, Клавдия. Гениально.

— Да-да, — рассеянно бормочет она, уже разглядывая другую полку. — Мне Эмма показала, как это делается. Слушай, может, мне страпон купить?

— Я нашла вибраторы! — зову я и иду в другой отдел. — Ой, их тут столько разных.

Пока они подходят, я смотрю с открытым ртом на все это изобилие.

— «Точка G», «Для пар»… — прищуриваясь, я читаю ценники. — О, «Двойное действие». По-любому, нужно брать этот.

Клавдия поднимает его над головой. Он розового цвета и как будто блестит и переливается на свету.

— Ну? — Лидия притопывает от нетерпения. — Берешь?

— Беру! — Клавдия расплывается в улыбке. — Этот подойдет идеально. Ей точно понравится.

Для себя я решаю взять вибропулю. Она сиреневая, маленькая и недорогая. У меня в кармане две двадцатки, их должно хватить.

Клавдия поворачивается к кассам, собираясь уже пойти платить, но я хватаю ее за руку.

— Девчонки, подождите, — говорю я. — Наверное, мне не нужно вам это говорить, но пообещайте, что про это — ни слова, когда придете сегодня в гости. Хорошо? А то мои папы меня достанут.

Вряд ли они будут против, если узнают, что я купила вибратор. Ведь через мастурбацию никого не заразишь. Но я все равно не хочу с ними этим делиться. К тому же вряд ли они подумают про вибратор, когда услышат «секс-шоп». Решат, что я занимаюсь сексом, и запрут меня в комнате до конца моей жизни.

— Не переживай, — говорит Лидия, поднимая руки. — Я тоже не хочу, чтобы мои родители знали.

— Но почему? — обращаясь ко мне, спрашивает Клавдия. — Я думала, твои предки такие типа раскрепощенные… Не знаю…

Это правда. Со своими родителями я могу говорить почти обо всем. О травке? Без проблем. Об алкоголе до совершеннолетия? Тут без лекции не обойдется, ну хоть вместе посмеемся. А вот от разговоров про секс им не до смеха. Меня бесит, как они сразу сдуваются, лишь только об этом заходит речь, будто сама мысль вгоняет их в депрессию.

Слушайте, я понимаю, что большинство родителей не хотят думать о том, как их дети вступают в сексуальные отношения. Но вот то, что мои папы так открыты ко всему остальному, делает эту их неловкость по отношению к сексу только хуже. Если бы у них был другой ребенок, ребенок без ВИЧ, уверена, они бы держали презервативы в ванной. Знать, что со мной они так не могут — не будут, — это полный отстой.

— Ну да, они классные, — говорю я, почесывая в затылке. — Но все же родители.

Мой новый вибратор мал, да могуч.

Я выбрала «пулю», потому что искала что-то простое — по форме как бейсбольная бита, из силикона, без наворотов, — но я ошиблась. Здесь двадцать разных настроек. Я даже не знаю, с чего начать. Еще eсть инструкция по применению, но, когда я вижу слова типа «непористый», «многоскоростной» и «режим вибрации», мне хочется уже самой все протестировать.

Я его включаю и смотрю, как с каждым новым уровнем дрожание усиливается. Когда я дотрагиваюсь до него пальцем, ничего особенного не происходит. Хорошо, что он почти беззвучный. По крайней мере, я знаю, что родители не услышат и не застанут меня врасплох.

Ладно. Я готова. Я одна, у меня есть время, и у меня есть прибор. Мне понравится. Наверное. Нужно только управиться до того, как придут Лидия и Клавдия, примерно через час. Я делаю глубокий вдох и плюхаюсь на кровать, потом переключаю вибратор на самую низкую скорость.

— Вау! — вырывается у меня в пустой комнате. Мой голос звучит с придыханием, как у порнозвезды, а глаза выпучены, как у мультяшного героя.

Рукой совсем не так, это уж точно, так что я тут же кончаю, заглушая стоны подушкой.

— Охренеть, — невнятно бормочу я. — Слава богу за «Сундук наслаждений».

После душа я все еще порхаю как бабочка. Потом спускаюсь вниз. Уже типа два месяца, как Лидия с Клавдией приходят к нам на ужин. Готовит чаще отец, что смешно, потому что он обычно или дежурит, или работает допоздна. Сегодня он жарит странных маленьких курочек, таких милых и бесповоротно мертвых.

— Они с розмариновой корочкой, — говорит он, когда я намекаю на их не слишком аппетитный вид. — Так что будет вкусно.

— О-о-о. — Я заглядываю ему через плечо. — Какой ты молодец!

Раздается звонок в дверь. Я иду открывать, но папа меня опережает. Мы расстались всего пару часов назад, однако мои подруги уже в полной готовности: у Клавдии в руках букет цветов, за ним прячется Лидия. Родители и так рады, что у меня есть друзья, поэтому девчонкам даже не нужно ничего с собой приносить, но они все равно приносят. Хоть я и единственный ребенок в семье, я как будто с ними соревнуюсь, кто у предков любимей.

Вообще, неправильно так говорить. Мой сводный брат по-прежнему живет с родней в Нью-Йорке, а мы переехали сюда в мои лет пять или шесть. Мне нельзя так его называть, но он именно сводный брат и есть. Ни со мной, ни с отцом он почти не общается, а когда мы навещаем его на летних каникулах, он откровенно скучает.

— Надеюсь, мы не слишком поздно, — говорит Лидия, свирепо поглядывая на Клавдию. — Тут кое-кто не умеет водить.

— Лидия просто хейтер. — Уголки губ Клавдии так и ползут вверх. — А мы вот цветы принесли.

— Это от моей мамы. — Лидия заходит внутрь. — Она вас благодарит за все приглашения.

— Как это мило. — Папа смотрит на цветы и улыбается. — Передай ей от меня спасибо.

Я прислоняюсь к Клавдии. Вроде дела у нас идут на поправку после того разговора.

— Эй. — Она подталкивает меня локтем. — Ты нам так и не сказала, было ли что-нибудь интересное сегодня на репетиции или нет.

На моих губах невольно расцветает улыбка.

— Симона расскажет нам всем за столом, — говорит отец. — Я что, зря столько цыплят наготовил? Девчонки, привет.

Они машут в ответ. Я фыркаю, пряча лицо на плече у Клавдии. Я уж точно не собираюсь рассказывать про Майлза перед родителями. Отец будто догадался еще до того, как Клавдия спросила. Клянусь, у родителей какое-то чутье на парней.

Клавдия снова пихает меня локтем, пока мы идем к столу.

— У тебя отличные предки, — шепчет она. — Не знаю, чего ты жалуешься.

Я сдерживаю вздох. Нечестно, когда она так делает.

— Я не жалуюсь, — бурчу я. — Я вообще ничего не говорила.

Она пожимает плечами:

— Могло быть гораздо хуже. Например, ты бы жила в моей семье.

С родителями у нее — полный мрак, и стало особенно сурово с тех пор, как они узнали, что Клавдия — асексуальная лесбиянка. Отец ее даже в психушку отправлял, я не гоню. Хорошо, что я не хожу к ним домой, а то бы я его ударила.

Мы садимся за стол, и папа поворачивается ко мне:

— Симона, как сегодня прошла репетиция?

Я лихорадочно перебираю в уме варианты. Нужно рассказать о чем-нибудь, не связанном с Майлзом: о песне, которую мы репетировали, о новых декорациях, да о чем угодно, но я могу думать лишь об одном — как мы с Майлзом болтали руками взад и вперед, будто были одни на сцене.

Боже, надеюсь, я не краснею. Я тыкаю вилкой в курицу — точнее, цыпленка — на блюде. Наверно, можно ляпнуть что-нибудь смешное.

— Я лучше расскажу, что было в школе в пятницу. Это веселая история. На психологии, значит, нам нужно было чем-то поделиться. Не знаю, почему я до сих пор это делаю, все вокруг такие идиоты. — Я пытаюсь переложить кусок к себе на тарелку. — Один парень все спрашивал и спрашивал, как я называю родителей, раз у меня два папы. А я его игнорила, потому что это и так понятно.

— Ну, Мони, вообще-то не факт, — говорит отец, разрезая своего цыпленка. — Легко представить, что для кого-то это не так очевидно…

— В ее защиту, — вступается за меня Лидия. — Мне кажется, он гомофобничал.

— Ладно. — Отец поджимает губы. — Принимается.

Клавдия хихикает.

— Так вот, — продолжаю я. — В итоге я ему сказала: «Я называю родителей Эбеновое дерево и Слоновая кость»[2]. А он меня обвинил в расизме.

Папа прыскает со смеху, чуть не расплескав воду из кружки. Смотрит на отца:

— И как это мы сами до этого не додумались?

— Надо было видеть его лицо! — говорит Лидия. — Клавдия, жаль, ты пропустила.

— Стопудово, — подмигивает мне Клавдия. — Но уверена, что сегодня на репетиции было еще лучше.

Боже, вот она засранка. В первый раз за долгое время у меня наконец-то получилось думать о чем-то, кроме Майлза. Отец с папой обычно сразу все замечают, поэтому я хватаю стакан и пью воду, чтобы скрыть свою реакцию. Мне не нужна еще одна лекция о воздержании. Их нравоучений мне хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Ах да. — Отец переводит на меня взгляд. — Так что сегодня было на репетиции?

— Доктор Гарсия, а вы в курсе, Симона сказала, что хочет пятерых детей! — встревает Лидия, меняя тему. Господи, спасибо тебе за нее. — Это просто смешно.

— Пять? — усмехается отец. — Не знал.

— Дети — это волшебство и милота, — возражаю я. — Раз у меня не было ни братьев, ни сестер, почему бы не завести сразу ораву?

— Это так не работает, — говорит Клавдия. — Серьезно, Симона. Люди не поэтому заводят детей.

Я не обращаю на нее внимания:

— Чернокожих младенцев почти никогда не берут в приемные семьи, так что я буду как старая кошатница, только с малышами.

Мой мобильник начинает вибрировать. Мне не нужно смотреть на экран — я и так знаю, кто это. Ответить на сообщение Майлза прямо за ужином — решение так себе.

С другой стороны, не ответить будет невежливо.

— Милые черные малыши вырастают и становятся ворчливыми черными подростками, — замечает папа. — Поверь, мы-то знаем.

— Ну и пусть, — говорю я. — Я их тогда просто сдам в школу-пансион, как только им стукнет четыре.

Мобильный снова вибрирует, и я неловко ежусь. Папа изгибает бровь. Так-то я не общаюсь ни с кем, кроме Лидии и Клавдии, и они обе сейчас здесь. Я прямо слышу, как у него в голове скрипят шестеренки.

— Когда ты заводишь об этом разговор, я просто каждый раз отключаюсь, — говорит Клавдия. — Потому что ты произносишь «десять детей»…

— Пять.

— И я сразу вспоминаю, как мы ходили на новых «Мстителей»…

— Так нечестно, — протестую я. — Мне было типа пятнадцать.

— Да это было буквально месяц назад. В твои пятнадцать я тебя вообще даже не знала.

— Ах да, помню-помню! — встревает Лидия, с усмешкой в голосе. — Если ты не можешь один фильм потерпеть болтовню моего младшего брата, то я сильно сомневаюсь, что ты вытерпишь пятерых детей, которые будут каждый день носиться вокруг тебя и орать. Что станешь делать, если захочешь посмотреть фильм? Не кричать же на них, как ты кричала на Мэтта.

— У меня тогда был трудный день. — Я ковыряю своего цыпленка. — Я бы их выставила на улицу. Думаю, ничего страшного с ними за пару минут бы не случилось.

— О, напомни об этом, когда в следующий раз будешь у меня что-нибудь просить, — весело перебивает отец. — А то на курсах для молодых пап нам не говорили, что можно просто запереть входную дверь.

— Мне кажется, мои родители так бы и делали, если б могли, — говорит Лидия. — Вот только я — идеальный ребенок. Это им о втором нужно беспокоиться.

Я вытаскиваю мобильник, и на экране всплывают новые сообщения. Вообще-то у нас нет правила, запрещающего пользоваться телефоном за ужином. Но я все равно прячу его под столом, как в школе.

«Я смотрю “Суини Тодда” и не могу понять, зачем они с этим итальянцем устроили соревнование по бритью. Когда он уже начнет резать глотки?»

Я приглушаю смешок. Тим Бертон неплохо экранизировал мюзикл, но мне все еще горько, что он вырезал открывающий номер. Правда, я не знаю, зачем Майлз смотрит «Суини Тодда». Это уж точно не тот фильм, который стоит смотреть одному в субботу вечером.

— Может, всему классу расскажешь? Вместе посмеемся. — Папа меня как бы дразнит, но я-то знаю, что он допытывается.

— Да я просто вспомнила, как в школе кто-то взорвал бомбу-вонючку. — Я кладу телефон на колени. Впервые я рада, что папа не работает в моей школе. — Их уже отстранили?

— По-моему, учителя так и не узнали, кто это сделал, — говорит Клавдия, бросая на меня косой взгляд. — И надеюсь, что не узнают. Потому что тот, кто такое провернул, заслуживает свободы.

Я не глядя отправляю короткое сообщение:

«Позвоню тебе через час».

Ничего плохого, если я поговорю с ним после ужина о фильме, ведь правда? Гостей же я не игнорирую. К тому же он единственный готов обсуждать со мной «Суини Тодда».

— Так, — говорю я, глубоко вздыхая. — Что у нас на десерт?

Я еще никогда так быстро не сбегала из-за стола, но, как только Лидия и Клавдия уходят, я несусь наверх. С другой стороны, я никогда не получала тысячу сообщений от симпатичного парня.

— Блин, ну нельзя же так спамить! — Одной рукой я держу телефон, другой — захлопываю дверь в свою комнату. — Заведи блог, там, не знаю, начни постить в твиттере, как все остальные. Нельзя меня так бомбить сообщениями, а то родители догадаются.

— А что, есть о чем догадываться?

— Ну, в смысле… — говорю я. — Ты меня поцеловал и все такое.

— Угу. Это… — замирает он, — плохо? Ты меня тоже поцеловала, так что я думал…

— Нет, все нормально. Все здорово. Просто… — Я замолкаю. Что я ему скажу? Что все сложно? Это правда, но звучит как отговорка. — Слушай, тут просто много разных факторов…

— У тебя есть парень или что?

При этой мысли я чуть не прыскаю со смеху.

— Да нет, дело не в этом. — Я присаживаюсь на кровать. — Просто сейчас много всего происходит, понимаешь?

Он молчит пару секунд, и я слышу, как в трубке что-то шуршит. Я стараюсь не думать, где он сейчас — может быть, за столом после ужина или в своей комнате. Это так крипово — представлять кого-то в спальне.

— Тогда давай просто поговорим о фильме, — предлагает он. — Ты не против?

Я хочу снова его поцеловать — платонически. Ой, блин, какая-то чепуха получается.

— Мюзикл все равно лучше фильма, — говорю я, откидываясь на подушки. — Бертон там сократил уйму песен. И вышел обычный фильм, а не мюзикл. Где все веселье? Подпевать вообще нечему.

— Только не это! — восклицает он. Я представляю, как он улыбается. С ним это легко. — Просто поверить не могу, что не услышу ремикс от Симоны. Какой теперь смысл смотреть дальше?

Я усмехаюсь:

— Да фильм нормальный — много кровищи, и все умирают, как в «Игре престолов». И вообще, петь я нифига не умею. Радуйся, что ты этого не слышал.

— Не верю. Может, ты просто еще не нашла ту самую песню.

— По-моему, пение не так работает. — Я усаживаюсь поудобнее и подпираю спину подушками. — Хотя… Вот «Чикаго» у меня вроде получается неплохо.

— Надо будет нам как-нибудь его посмотреть, — говорит Майлз. — Я еще не видел.

— Я смотрела мюзикл на Бродвее, а потом фильм — миллион раз, не меньше.

— Я так и думал, что ты его знаешь наизусть. — В трубке снова что-то шуршит. — О, подожди. Он есть на нетфликсе. Давай вместе посмотрим.

— Я думала, это я здесь — большая фанатка. — Я достаю ноутбук из прикроватной тумбочки. — Погоди, ты что, после репетиции целый день только этим и занимался?

— Не совсем, — говорит он. — Я посмотрел «Бриолин», но тебе говорить не собирался, потому что он мне не понравился.

— Чего? — Я устраиваю ноутбук у себя на коленях и шарю рукой в поисках наушников. — «Бриолин» — это классика.

— А я жалею, что посмотрел. Все актеры там выглядят так, будто им под сорок. Сплошная тоска.

— Не драматизируй, — говорю я, открывая нетфликс. — Ну, давай смотреть. Но сначала уговор: ты будешь на телефоне все время. Понял?

— Так точно, — чеканит Майлз. — На счет три. Раз, два…

— Три. — Я нажимаю «воспроизвести» и слышу, как на другом конце начинается фильм и звучит джаз из заставки. — Если что-то будет непонятно, спрашивай.

— Я тебя умоляю, — усмехается он. — Ученик становится мастером.

— Ну конечно!

Майлз предложил мне выбрать место для встречи, и я выбрала парк. Все без ума от парка «Золотые ворота», а мой любимый — «Долорес». В нем есть обычные для парка теннисные корты и футбольное поле. Он такой большой, что я никогда там не сталкивалась ни с кем из школы, а еще он недалеко от дома, практически в моем районе.

Иногда, когда нам особо нечем заняться, мы приходим сюда с девчонками поглазеть на чужих собак и на то, как они носятся по парку. В южной части лучше всего, потому что оттуда открывается вид просто на все: центр города, квартал Мишн и восточный берег залива. Неплохое место для встречи с симпатичным парнем. Жаль только, что трамвая долго не было и я опоздала на пятнадцать минут.

Я быстрым шагом захожу в парк, но вижу его не сразу. Мои руки тянутся к волосам. Когда я нервничаю, я жалею, что у меня больше нет косичек. Я бы расплетала и заплетала их снова и снова, лишь бы чем-то себя занять. После короткой стрижки в сентябре теперь с волосами особо ничего не сделаешь. Хоть я их и заплетаю на ночь, у меня никогда не получаются тугие, объемные кудряшки, как у других. Ну и потом тут этот туман — от него прическа опадает в момент. Надо было взять шапку.

— Так что за ажиотаж вокруг нашей школьной постановки?

Я моргаю. Передо мной стоит Майлз в сине-белой толстовке с капюшоном. Я была уверена, что в фирменные цвета школы одеваются только в шутку, но, видимо, нет. В руке у него ванильный рожок, но вместо того чтобы облизывать мороженое, как все нормальные люди, он сосет его, как фруктовый лед на палочке. На его темно-розовых губах видны белые капельки. Майлз быстро слизывает их кончиком языка.

— В смысле? Это «Богема», ты же знаешь, — говорю я. Мы садимся на скамейку; он так близко, что я чувствую его тепло. — В общем, это про молодых людей, которые пытаются выжить в Нью-Йорке, а еще про СПИД, любовь и всякое такое. И все поют.

— Это я знаю. — Он расплывается в улыбке. — Я читал сценарий.

— Отлично. Тогда ты знаешь, что за «ажиотаж».

— Вообще-то нет. И я не понимаю, почему мисс Клейн все время на взводе.

Я поднимаю на него глаза. Теперь, когда мы так близко, мне видны волоски над его верхней губой — слабый намек на усы. Когда я смотрюсь в зеркало, то иногда замечаю на лице что-то вроде веснушек, а у Майлза ничего такого нет. Его темная кожа безупречна — ровная и гладкая, без изъянов.

— Потому что она режиссирует в первый раз, а все родители истерили о постановке, так что она хочет хорошо себя показать.

— Подожди, — не догоняет Майлз. — Что там случилось? Кто истерил?

— Да в начале учебного года поднялась целая буча, — вздыхаю я. — Куча народу в группе родительского комитета на фейсбуке была против того, что в постановке «изображена проституция» и что персонажи употребляют наркотики или типа того.

— Серьезно?

— А что тебя так удивляет? — спрашиваю я. — Родительский комитет — это полная дичь. Знаешь маму Майка Дэвидсона?

Майлз кивает:

— Угу, она председатель. Занимается сбором средств.

— Точно. Так вот она один раз заявилась на репетицию и начала читать Палумбо нотации. — Я с трудом сдерживаю гнев. — Минут двадцать ему выговаривала, как это все неприлично и каким неподобающим примером будет для учеников старшей школы.

— Но мы ставим даже не оригинальную версию, — хмурится Майлз. — Там же… Джесс говорил, там все слова изменили.

— Угу, мы даже не увидим реальный мюзикл, и все равно миссис Дэвидсон недовольна. — Я пожимаю плечами. — Короче, я думаю, поэтому мисс Клейн хочет, чтобы мы взяли премию на театральном конкурсе. Ее за это похвалят и все такое. К тому же мюзикл непростой. «Богема» — уже современная классика. Возможно, мисс Клейн переживает, что у нее не получится.

— Ты столько всего знаешь про мюзиклы. — Он пихает меня в плечо и постукивает пальцем по моему лбу. — У тебя там картотека?

— Типа того. — Я улыбаюсь. — Чем-то же надо было занять все это место.

Майлз смеется и проводит указательным пальцем по моей щеке. Такое чувство, что моя кожа сейчас загорится.

— Когда ты первый раз посмотрела «Суини Тодда»?

— Чувак, я не смотрела фильм. — Я поднимаю брови. — Я видела мюзикл на Бродвее.

— А, ну да. — Он фыркает. — Забыл, с кем говорю. Наверняка еще и в исполнении оригинального состава.

— Ну, все не так запущено. — Я откидываюсь на спинку скамейки. — Папа сводил меня на мюзикл, когда мне было лет десять или одиннадцать. Отец, кажется, немного переживал из-за всей этой кровищи, но ничего страшного там не было. Особенно учитывая, что маньяк останавливался каждые пять минут, чтобы петь.

— Погоди, погоди. — Майлз вынимает мороженое изо рта. — Это кто из них со мной сегодня говорил?

— А, это был папа. С ним не забалуешь, — спокойно говорю я, а сердце так и трепещет от его смеха. — По-моему, он не любит меня наказывать, поэтому все превращает в какие-то странные жизненные уроки. Думаю, это потому что он учитель литературы. Он везде ищет возможность для обучения.

— Твои родители тебя не наказывают? Ты вообще чернокожая?

Я его толкаю, и он перекладывает мороженое в другую руку.

— Наказания в культуру чернокожих не входят, — говорю я. — Вот другие вещи, типа стильных причесок, — да, может быть, но не наказания.

— Ну да, ну да. Мои родители хотя бы не запрещают мне говорить по телефону.

— Это потому что ты заснул, — дразню я. — Если ты отрубился, то, считай, положил трубку.

— Ты тоже заснула!

— После тебя, — говорю я, хотя на самом деле не помню. — Ты заснул первый. Да тебе родители, поди, даже не говорят, во сколько быть дома, потому что знают: в полвосьмого ты будешь уже в кроватке.

— Ой, заткнись. — Он закидывает руку мне на плечо. — Когда я ходил на лакросс, я редко ложился раньше одиннадцати.

— Одиннадцати? — Я картинно ахаю. — Как ты вообще функционировал?

Он пытается хмуриться, но уголки его губ так и ползут вверх.

— А кстати, почему лакросс? Такой грубый вид спорта. — Я поеживаюсь. — Тогда бы уж выбрал американский футбол.

— Не-а. Не-е-ет. Футбол и лакросс — совершенно разные вещи. — Он качает головой. — Обижаешь.

— В чем они разные? — Все виды спорта, где не играет Серена Уильямс, для меня одинаковы. — И там, и там парни бегают по полю, бросают мяч и толкают друг друга.

— Лакросс прикольный, — говорит Майлз так, будто это все объясняет. — И со мной в команде лучшие друзья. Мы вместе играем с третьего класса, прикинь. По-моему, это единственное, что у меня хорошо получается.

Я рассматриваю его лицо. Он сказал, что я выгляжу по-другому, когда говорю о мюзиклах, и теперь я пытаюсь определить: а как с ним? Горят ли его глаза? Вижу ли я его любовь к лакроссу? Но потом я вспоминаю, что Майлз всегда в восторге, о чем бы ни говорил. В такие моменты он начинает улыбаться и весь подается вперед, чтобы уж точно завладеть твоим вниманием.

И да, может, я не пойму, что он нашел в этом лакроссе, но я бы слушала и слушала, как он говорит о чем угодно. Да пусть хоть учебник физики читает, мне все равно интересно. Пожалуй, разница у нас в том, что он так увлеченно говорит обо всем, а я — только о мюзиклах.

— Я со спортом вообще никак, — наконец выговариваю я, запуская ладонь в волосы. Мои пальцы в них застревают, и я выдергиваю руку, пытаясь не морщиться от боли. — Мне бы, наверное, на поле каждый раз в лицо прилетало.

Он смеется, облизывая мороженое. Теперь оно капает ему на запястье.

— Каждому хоть раз прилетает на поле. В этом и прикол, Симона.

Обожаю то, как он произносит мое имя. Как будто он ни разу не слышал ничего похожего. Боже, если он не в курсе про Нину Симон, то я даже не знаю, получится ли у нас вообще что-нибудь.

— Нет уж, спасибо, я лучше как-нибудь со своими мюзиклами.

— Сколько их вообще, классических?

Я откидываюсь на спинку скамейки. Мимо пробегает женщина с синими гантелями в руках. До меня вдруг доходит, что нашу встречу можно назвать свиданием. Просто невероятно: я на самом настоящем свидании с Майлзом. Конечно, это не ужин при свечах в шикарном ресторане, как у взрослых. Но мы сейчас вместе за пределами школы. У меня перехватывает дыхание. С тех пор как я обнаружила записку, я провожу много времени с Майлзом, сначала в школе и вот теперь за ее пределами. Может, это просто пустые угрозы? Нельзя сказать наверняка, остается только надеяться.

Проще всего сейчас было бы уйти. Я могла бы сказать ему, что мне стало нехорошо, и не отвечать на звонки до понедельника. Но Майлз мне нравится. Мне нравится смотреть, как он улыбается и странно ест мороженое. Нравится, как у нас все складывается. И я не собираюсь от этого отказываться, пока совсем не припрет.

— Ну, вот «Гамильтон» скорее всего будет классикой, только обычно несколько лет надо подождать, — говорю я, складывая руки на груди. — Потом «Призрак оперы», в первый раз на Бродвее все идут именно на него. Что еще? Точно «Вестсайдская история». Это постановка 1957 года, она оказала огромное влияние на режиссуру и хореографию, да вообще на всё в мюзиклах. Еще, конечно, «Отверженные». Его без конца ставят, так что все могут посмотреть, но он правда совершенно обалденный. «Парни и куколки»! Очень смешной. А, ну и «Кордебалет» — про танцоров, которые готовятся к прослушиванию. Он до «Гамильтона» получил кучу премий «Тони». Это был просто прорыв.

Он уставился на меня, подняв брови.

— Что? — Я закусываю губу. — Нечего сказать?

Он снова нарочито медленно слизывает мороженое с рожка. Он специально делает это напоказ — в его глазах пляшут искорки смеха. Я начинаю представлять, что еще он мог бы делать этим языком.

— Да я просто думаю, — наконец говорит он, — к скольким из них приложил руку Уэббер.

— Боже мой, Майлз!

Он смеется. Я не могу удержаться и начинаю хихикать вместе с ним. Такое ощущение, что уже почти лето, в лицо светит солнце, а я болтаю с парнем о мюзиклах. Даже мои родители меня бы уже давно перебили. Никогда не думала, что смогу сидеть вот так с кем-то вроде Майлза.

Еще это мороженое… Сложно не обращать внимания на то, как он слизывает его с запястья.

— Может, салфеткой?

— И так нормально.

— Не рановато ли для мороженого?

— Получать удовольствие никогда не рано.

Не уверена, что я сейчас чувствую — то ли неловкость, то ли… Ну не могу же я хотеть его прямо в парке. Сохраню эту картинку на потом — будет чем вдохновляться у себя в комнате, кроме фотографий.

Майлз поджимает губы, как будто о чем-то размышляет. Он отводит руку с мороженым в сторону, подальше от меня. Я открываю рот, но не успеваю ничего сказать, как он меня целует.

Его губы сладкие, словно мороженое, и мягкие, такие мягкие… Если я думала, что с первыми поцелуями нам просто повезло, то ошибалась. Я хватаю его руку в свою, совсем забыв про дурацкий рожок. Вафля ломается, и по моим пальцам течет липкая жидкая масса. Я отшатываюсь, с отвращением уставившись на свою руку. У Майлза, конечно, салфеток нет. Само собой.

— Э-э, — произносит он и тоже смотрит на мою руку. — Может, и правда рановато для мороженого.

Я еле сдерживаю смех.

— Боже, Майлз! — Я тянусь за своей курткой. — Все знают, как нормально есть мороженое в рожке. Ты же практически взрослый человек.

Я начинаю вытирать пальцы о куртку. Он запускает руку в карман и вытаскивает салфетки. Я грозно прищуриваюсь.

— У тебя все это время были салфетки?!

Он молча берет мою руку в свою и, посмеиваясь, начинает нежно оттирать мороженое с пальцев.

— Мне бы не пришлось так извращаться, если бы ты не тормозила, — говорит он, не поднимая на меня глаза. — Как тебе, блин, намекнуть еще прозрачнее?

Я сглатываю комок в горле:

— Ты о чем?

— Я тебя первый целовал. Теперь твоя очередь.

— Ну, вчера на репетиции я попыталась. — Я кладу руку ему на шею, и он немного напрягается. — Вышло не очень. Что же ты раньше не сказал?

— Тебе нравится наблюдать за моим языком. — Это не вопрос. Уж слишком хитрая у него улыбка. — Не ври. Я вижу. Тебе нравится.

Мои щеки горят.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ладно, — усмехается он. — В следующий раз, когда буду есть мороженое…

— Вот ты засранец! — говорю я. — Ужасный засранец.

А потом целую, чтобы он не смог мне ответить.

По пути домой я совершаю ошибку — забираю вчерашнюю почту из ящика. На конверте красной ручкой выведены мои имя и фамилия, но моего адреса нет. И обратного тоже. Живот сводит, и я раскрываю конверт:

«Майлз не захочет с тобой общаться, если узнает правду. А он узнает».

Черт. Как он выяснил, где я живу? Я таращусь на конверт, как будто он скрывает ответ. Черт, черт, черт. Это в миллион раз хуже, чем обнаружить записку в школьном шкафчике. Тот, кто это написал, не только знает, где я живу, но и был здесь. По спине бежит холодок.

— Как все прошло, радость моя? — Я поднимаю глаза и вижу отца и папу, стоящих на крыльце. — Хорошо провели время?

Я открываю рот, но не издаю ни звука.

— Что не так? — Отец хмурится. — Он тебя обидел?

Я мотаю головой, не решаясь ответить, и быстро проскальзываю мимо них в дом. Зачем было именно сейчас брать этот конверт? Родители от меня не отстанут. Я даже не знаю, как сделать вид, что все нормально. Часть меня хочет им рассказать, чтобы они, как и раньше, все уладили, но я гоню эту мысль прочь. Если они узнают, то совершенно точно не разрешат мне остаться в этой школе. Я лучше сама разберусь, чем буду снова переводиться. Только не в одиннадцатом классе. Я совсем недавно стала режиссером мюзикла, совсем недавно подружилась с Лидией и Клавдией. Только не это.

— Симона, подожди, — окликает папа и идет за мной на кухню. — Ты нам скажи, если тебе что-то не понравилось. Иногда так бывает.

— Да нет. — Я мотаю головой. — Мне все очень понравилось.

Я поднимаю глаза и вижу, как они переглядываются. На отце белый халат, а значит, он тратит свой обеденный перерыв на этот допрос. Блин.

— Что? — не выдерживаю я. Их молчание подозрительно. Живот снова сводит. — Что-то случилось?

— У тебя что-то на шее, — говорит отец, потирая свою шею и показывая где. — И, по-моему, смыть ты это не сможешь.

Моя рука взлетает вверх, но уже поздно. Блин. Кажется, в какой-то момент Майлз целовал мне шею, но совсем недолго. Я дотрагиваюсь до пятна — вроде не болит.

— А, да, — говорю я, и мои щеки вспыхивают, — вы об этом…

Родители не произносят ни слова. Я сглатываю ком в горле и начинаю рыскать в шкафу в поисках печенья. От того, что они оба молчат, мне даже хуже, чем от нотаций. Обычно я без проблем им все рассказываю, но тут уже совсем другая история. Я не знаю, как говорить с ними про парней так, чтобы они не переживали. Черт, да я и сама нервничаю! Если они заметили засос, то его наверняка заметит и тот, кто оставил записку. Если он за мной следит. И где гарантия, что этого крипа сегодня не было в парке?

— Ну так что, ты определилась? — Отец складывает руки на груди. — Вы теперь встречаетесь?

— Не уверена, что мы прямо встречаемся, — говорю я, что, в принципе, правда. Я поворачиваюсь к родителям; они оба стоят с очень серьезным выражением лица. — Но мне нравится его целовать. И говорить с ним про мюзиклы. Мы посмотрели один вместе на нетфликсе.

Они снова переглядываются. Отец прочищает горло.

— Вы правда смотрите фильмы или…

— Правда смотрим, пап. — Я пытаюсь не закатывать глаза. — Мы же с ним не в одной комнате, так что нам больше ничего не остается, как просто смотреть.

Папа строит гримасу:

— Ну, вообще-то…

— Фу-у-у. Ой нет, не могу. — Я закрываю уши руками. — Если вы сейчас начнете откровенничать о сексе, я не стану это слушать. Я уже и так достаточно травмирована.

— Не драматизируй. — Папа делает шаг вперед и берет меня за руки. — Если ты начинаешь с кем-то встречаться, то нам нужно открыто об этом говорить, точно так же как мы говорим обо всем остальном. Секс — это ответственное решение, Симона. Особенно потому что…

— Потому что у меня ВИЧ.

— Ну… — Папа бросает взгляд на отца. — Вообще, да. Это все усложняет.

Я знаю, что будет дальше: «Когда ты ему скажешь?» И это самый трудный вопрос. Конечно, если мы будем и дальше встречаться, рано или поздно сказать придется, к тому же автор записки уже знает. Вот только как бы я хотела, чтобы мне не надо было обо всем этом переживать. Чтобы я думала только о мороженом, и о рабочих сцены, и о том, как Майлз весь светится, когда улыбается. Все это так несправедливо…

— Все, ладно, — произносит отец, нарушая молчание. Я вижу, что он старается удержаться от нотаций. — Симона, это не значит, что мы запрещаем тебе с ним видеться. Просто будь осторожней. Может быть, вам стоит поговорить о воздержании. Вообще, очень важно с ним говорить.

— Знаю. — Я барабаню пальцами по столу. — Но пока еще рано. Я… я ему не рассказала. Мы еще не… ему не нужно знать. Пока. А когда я ему скажу, вряд ли он останется на разговор о воздержании.

— Ну, пока ты ему не скажешь, ничего больше у вас быть не может, — замечает папа. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — вздыхаю я. — И ничего не случится, если я ему скажу — как должна. В общем, не надо волноваться, потому что так далеко мы не зайдем. Пока он ничего не знает и только поэтому еще не сбежал.

Я не поднимаю глаз от стола, пытаясь сдержать неожиданно навернувшиеся слезы. Я всегда помню о ВИЧ. Каждое утро на автомате пью таблетку, на автомате хожу к врачам. Но до того, как я начала думать о парнях, сексе и всяком таком, по-настоящему о ВИЧ я думала только в группе взаимопомощи.

— Доченька, милая, — потрясенно говорит отец. — Ты умная и целеустремленная, у тебя отличное чувство юмора. Ты хороший друг и замечательная дочь. Любой будет счастлив с тобой встречаться. И твоя кровь никак этого не изменит.

— Я знаю. — Я начинаю часто моргать. Нельзя плакать. — А вот другие — нет.

— Тогда найди умных людей, кто тоже знает, — говорит папа. — Как Лидия и Клавдия.

Я поднимаю глаза и смотрю на папу. Его лицо светится нежностью. Не знаю, как он догадался, что я им рассказала. По идее, этим я нарушила одно из главных наших правил. В последний раз, когда я рассказала о своем статусе, мне пришлось сменить школу. Может быть, поэтому они меня сейчас не ругают: решили, что я и так получила хороший урок.

— Знаешь, — начинает папа, — я нервничал, когда мы решили удочерить ВИЧ-инфицированную малютку.

— Пап…

— Серьезно. Я боялся, что не смогу брать тебя на руки и целовать. Не потому, что думал, что заражусь от тебя. Просто я боялся, что мне придется видеть, как ты страдаешь в одиночестве.

Такое чувство, будто у меня в горле что-то застряло. Я уже слышала эту историю миллион раз. Она утешает, как любимая старая песня, которую узнаешь с первых нот.

— По-моему, есть что-то символичное в том, что ты, ВИЧ-инфицированный ребенок, оказалась именно у нас, — тихо говорит папа. — Мы потеряли столько близких людей от СПИДа. Знаю, я тебе это уже говорил, но первым, кому я открылся, был мой лучший друг — он умер у меня на глазах. Я думал, что не смогу видеть, как через то же самое проходит мой ребенок.

— Страх обладает огромной силой, — кивает отец. — Я думаю, что именно поэтому так много людей ничего толком не знают про ВИЧ. Они боятся, что случится что-то ужасное.

— Но это не значит, что нужно проецировать свой страх на меня. — Я закрываю глаза. Трудно не думать об этих дурацких записках. Я даже не знаю, кто их написал, а вот он думает, что знает меня. — Я не… Я не пытаюсь никого убить. И это не моя вина. Сами знаете, я ничем не отличаюсь от других.

Папа сжимает мое плечо:

— Конечно, знаем.

— Мы хотели тебя удочерить еще до того, как с тобой встретились, но, когда я увидел, какая ты выносливая, я захотел еще сильнее, — говорит отец. — Ты была такой сильной малышкой. И всегда полной жизни. Каждый раз, когда мы ходили с тобой в больницу, мы видели там детей, таких же как ты, которые нормально живут и чувствуют себя прекрасно. Мы знали, что у тебя тоже может быть полноценная жизнь.

— Но…

— Мони, я знаю, почему ты расстроена, — произносит папа. — Но ты никак не можешь повлиять на невежд. Ведь все зависит от стольких разных факторов. Некоторые люди просто не понимают, а другие полны ненависти. Кто-то нетерпим к ВИЧ-положительным, потому что думает, что вирус бывает только у таких как мы.

— Как бы я хотела, чтобы их всех не было.

— Нам до них нет дела, — твердо заявляет отец. — Мы просто живем своей жизнью и продолжаем бороться. Симона, нельзя, чтобы люди управляли тобой своей ненавистью. Просто живи.

Я держу их обоих за руки. С родителями мне не нужно переживать о разглашении или о том, что кто-то меня боится или хейтит. Здесь я просто часть нашей семьи, и меня окружает только любовь.

Слушайте, я не то чтобы ненавижу каждые три месяца ездить в больницу Святой Марии. Я на эти осмотры к доктору Хан хожу почти с рождения, она для меня уже как член семьи.

Мне нравится проводить время с родителями, в больнице не так уж плохо, и можно пропустить первые уроки. Но сегодня я готова выпрыгнуть из машины, лишь бы не слушать, как отец подпевает — совершенно отвратительно — песне Боуи «Changes». Отчасти, потому что сегодня понедельник, а я ненавижу понедельники. Но есть и другая причина: я хочу поговорить с доктором Хан о сексе, пусть даже это будет очень неловко.

Как назло, отец берет особенно высокую ноту. Я болезненно морщусь.

— Пап, я бы на твоем месте рассталась с отцом, — говорю я, потирая подбородок. — Он же чудовищно фальшивит. Тебе нужен кто-то с огоньком.

Папа смотрит на меня в зеркало заднего вида и улыбается.

— Не-е-е, я никогда его не брошу. — Папа игриво поглядывает на отца. — Ни на кого не променяю. Ну, разве что на Идриса Эльбу.

Отец бросает на него потрясенный взгляд. Я прыскаю со смеху, прикрывая рот рукой.

— А как же «пока смерть не разлучит нас»? — спрашивает он. — Этого Идрис тебе пообещать не может, у него там под дверью уже целая очередь. Он не может тебя…

— Так, если сейчас начнутся интимные подробности, то, пожалуйста, без меня, хорошо? — говорю я, накручивая на палец наушник. — Мне это слушать ни к чему, я уже и так достаточно услышала.

Отец слегка краснеет, но папа лишь отмахивается.

— Не драматизируй, — усмехается он. — Это совершенно нормально, когда родители любят друг друга.

Я закатываю глаза. Мы заезжаем на огромную парковку у больницы.

— Ну ладно вам, — говорит отец, выбираясь из машины. — Пора удостоить чудесную доктора Хан нашим присутствием.

Мы заходим в больницу, как к себе домой, — честно говоря, она почти и есть мой дом.

Клиника инфекционных болезней (сокращенно КИБ) располагается на первом этаже, за серой дверью, залепленной наклейками со смайлами. Я смотрю на них и невольно начинаю улыбаться, как будто вижу постеры, которыми увешаны стены моей комнаты.

— Симона! — из-за стойки регистрации зовет медсестра Джеки. — Еще и трех месяцев не прошло, а ты уже такая большая. Куда ты растешь?!

Медсестра Джеки невысокая, но голос у нее громкий, и вообще, она просто идеальна. Когда я была маленькой, она давала мне конфеты типа M&M’s или «Майк и Айк», чтобы я научилась принимать таблетки, а еще она сказала папе, что мне можно ходить в школу с косичками. Она шлет мне открытки на день рождения, была на моем выпускном в конце восьмого класса, и именно она всегда берет у меня кровь. В шесть лет я начала звать ее тетей.

— Да Симона еще малышка. — Папа обнимает меня за плечи. — Хоть она и думает, что уже взрослая. Ты ее не подначивай.

— Как у вас дела? — Тетя Джеки кладет руку отцу на плечо и ведет нас в смотровой кабинет. — Все хорошо?

— Они завели телегу про универ, — растягиваю я слова. Мы проходим мимо медсестры по имени Пэтти и машем ей. — Не знаю, как вообще можно хотеть от меня избавиться, когда я просто лучше всех на свете.

Папа лишь усмехается, а отец треплет меня за плечо.

— Симона, образование — это дар, — говорит тетя Джеки, искоса на меня поглядывая. — И немного самостоятельной жизни пойдет тебе на пользу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я всегда говорю именно то, что и хочу сказать.

Мы заходим в кабинет, и я усаживаюсь на кушетку, болтая ногами, будто мне снова пять лет. На стенах вокруг — наклейки с супергероями и куклами Барби. Наверное, я уже взрослая для детского отделения, но мне пофиг. Я хочу ходить только сюда.

— Ну ладно, ты знаешь, что делать, — произносит тетя Джеки. Пока папа с отцом устраиваются поудобнее, она затягивает у меня на плече синий резиновый жгут. — В университете не так уж плохо, малыш. Я жалею, что не пошла учиться раньше.

— Ты это уже говорила. — Я наблюдаю, как она втыкает иглу мне в руку. Она приготовила кучу пробирок и сейчас подставляет их одну за другой. — Но это не значит, что мне от этого сильнее захочется в универ. И не значит, что родители должны так радоваться моему отъезду.

— Раз так, как только ты съедешь, мы закатим вечеринку, — заявляет отец, поправляя очки. Он держит папу за руку. Боже, какие они милашки. — А потом сменим замки.

— Не знаю, как ты можешь на это смотреть, — говорит папа. Я перевожу глаза с иглы и пробирок на него. Потупившись, он изучает свои ботинки.

— Почему? — спрашиваю я. — Из-за крови? Боишься, что я ее выпью или чего?

Тетя Джеки хихикает:

— Не груби отцу.

— Ну, на это не обязательно смотреть. — Папа потирает лицо рукой. — Просто кровь…

— У тебя тоже есть кровь. — Отец пихает его в плечо. — Сам себя боишься?

— Нет, с вами просто невозможно! — ворчит папа. — Симона, смотри, ты еще не взрослая, могу и отшлепать.

Я закатываю глаза. Он этим пугает с тех пор, как мне исполнилось лет пять, но еще ни разу меня не шлепал. По-моему, ему самому просто так говорили в детстве родители.

— Совсем скоро будет взрослой, — заявляет тетя Джеки. Она осторожно вытаскивает иглу из моей вены, прижимает марлевую салфетку и заклеивает пластырем. — Как новая школа? Мне там никому не нужно надрать зад?

— Ты уже в прошлый раз спрашивала, — напоминаю я, разворачивая подвернутые рукава обратно. — Ничего нового. Э-э, много детей из богатых семей. Не знаю. Школа как школа, тетя Джеки.

— Мне кажется, ей там очень нравится. — Отец поглядывает на меня с многозначительной улыбкой. — Она режиссер школьной постановки, и все учителя ее хвалят.

— Я ничего другого и не ожидала, — говорит тетя Джеки, широко улыбаясь. — Увидимся на премьере, договорились? Жду билетик.

Я слегка улыбаюсь. Я хочу рассказать ей про Майлза — как он посмотрел «Суини Тодда», только потому что я так много о нем говорила, как он не сводит с меня взгляда, как я порхаю, словно бабочка, после его поцелуев.

Может быть, тетя Джеки поймет, каково это, когда одновременно хочется открыть свой статус и напрочь забыть о ВИЧ.

Тетя Джеки одной из первых узнала о том, что случилось в моей прошлой школе. Она все повторяла то, что я уже слышала от нее не раз: «Тебе нечего стыдиться, но все равно держи это в тайне». Не уверена, что я могу жить так дальше.

Доктор Хан заходит, как раз когда тетя Джеки покидает кабинет. Дверь остается открытой всего несколько секунд, но до меня доносится плач ребенка.

У доктора Хан каждый раз новый хиджаб. Уверена, она их меняет для детишек, но я все равно думаю, что они крутые. Сегодня на ней красный платок с орнаментом в виде бегущих слонов. Похожий орнамент и на ее сережках, только вместо слонов там — жирафы.

— Кто это тут у нас! — Ее лицо озаряется улыбкой. Под мышкой она держит блокнот. — Как дела, Симона? Что новенького?

Она садится на медицинский стул на колесиках, на котором я гоняла по больнице, когда мне было десять лет и я болела пневмонией. Было очень весело, пока папа меня не нашел и не устроил нагоняй.

— Да так, школа. — Я пожимаю плечами. — Стараюсь выжить, когда я там, а когда не там — ничего не делаю.

— Неправда. Что-то же ты делаешь, — поправляет папа.

— Ну, я не помогаю больным СПИДом сиротам в Индии или что-нибудь еще такое крутое. — Я бросаю на доктора взгляд.

Она слегка кривит рот.

— Совсем не обязательно быть добровольцем Корпуса мира, — замечает она, постукивая ручкой по блокноту. — Есть много других способов делать что-то значимое.

Я снова пожимаю плечами.

— Ты принимаешь лекарства?

— Конечно, — отчетливо выговариваю я. — Иначе у меня будут проблемы.

Возможно, она вспоминает, как я тогда забила на лекарства. Судя по выражению лица папы, он точно об этом думает. В свою защиту скажу, что я перестала принимать их потому, что у сиропа был просто отвратительный вкус, а глотать таблетки я тогда еще не могла. Врачи сказали, что я получала только половину необходимой дозы, когда слегла с воспалением легких. Вот же маленькая бунтарка.

— Так, количество CD4-лимфоцитов — почти тысяча клеток на кубический миллиметр крови, — говорит она, поглядывая на родителей. — Как мы помним, уровень CD4 — это показатель состояния иммунной системы.

— Отлично же! — выпаливаю я, сама того не ожидая.

— Очень хорошо, — говорит доктор Хан. — Абсолютно нормальные показатели, прямо как у неинфицированных ВИЧ, так что я очень рада. И уровень твоей вирусной нагрузки неопределим.

Он впервые неопределим на нынешней комбинации препаратов. Папа хлопает в ладоши, будто я забила гол. Доктор Хан улыбается.

— Но все равно важно продолжать принимать лекарства. Иначе количество CD4-клеток сразу упадет.

— Да знаю я.

— Теперь тебе все кажется простым, но я теряла пациентов из-за того, что они прекращали принимать лекарства, — говорит доктор Хан, приковывая меня к месту взглядом. — Прекращали по многим причинам — отрицание, депрессия, иногда просто из протеста. Если ты в состоянии с этим справиться, то сможешь прожить до старости. И твоя жизнь не будет сильно отличаться от жизни кого-нибудь с хроническим заболеванием, скажем, с астмой или диабетом.

А вот это мне даже нравится. Люблю, когда напоминают, что я не так уж отличаюсь от других. Все говорят о ВИЧ, как будто это какая-то чума, однако я почти уверена, что эпидемия кори в Диснейленде была гораздо хуже [4], чем весь мой опыт с ВИЧ.

Но теперь вирус неопределим. Значит, я просто должна спросить — даже если от этого будет супернеловко. Я ерзаю на кушетке, стараясь устроиться поудобнее.

— То есть, — нервно сглатываю я, — э-э, если у меня неопределимый уровень вирусной нагрузки, значит чисто гипотетически я могу заниматься сексом, не передавая ВИЧ. Правильно?

Я чувствую, как родители взглядом прожигают дыру у меня в затылке, и прикусываю губу.

— Правильно, хотя мы рекомендуем подождать шесть месяцев, — говорит доктор Хан. — Кстати, ты сходила по моему совету к доктору Уокер? Как все прошло? Она ответила на все твои вопросы?

— Типа того, — неуверенно киваю я. — Она сказала, что есть такой препарат, который могут принимать ВИЧ-негативные люди, когда вступают в контакт с инфицированными.

— Мы это называем ДКП, доконтактная профилактика, — мягко говорит доктор Хан. — Это такая таблетка, которую ВИЧ-негативный партнер должен принимать каждый день, она снижает шанс заражения вирусом.

Как-то несправедливо просить Майлза пить таблетки, чтобы у нас был секс. Лидия начала принимать противозачаточные, потому что она встречается с Иэном, но, по-моему, это все же немного другое. Иэн ее об этом не просил. И даже если бы она не пила таблетки, наверняка они бы все равно занялись сексом. Как Майлз отнесется к такой просьбе? Я без понятия.

— Звучит круто. — Я облизываю губы. — А что, если мой партнер не будет заранее принимать эти таблетки? Что, если секс случится спонтанно?

— Не случится, — перебивает папа. Отец хмыкает в знак согласия.

Я вздыхаю. Наверное, было бы лучше, если бы я пришла одна, но на осмотры мы всегда ходим вместе. Просто в последнее время это стало невыносимо.

— Я понимаю ваше беспокойство, мистер Хэмптон, доктор Гарсия, — дипломатично говорит доктор Хан. — Но, при всем моем уважении, у Симоны совершенно нормальные вопросы. И когда речь идет о сексе, пусть лучше она будет готова к разным ситуациям, это всем пойдет на пользу: и ей, и ее будущим партнерам.

— В ее возрасте торопиться некуда, — возражает папа.

Я оборачиваюсь и смотрю на его кроссовки. На нем пара «джорданов», по виду — из восьмидесятых. Знай я, где они лежат, я бы утащила их сегодня с утра и напихала внутрь газет, чтобы они с меня не сваливались. Как-то нечестно, что он одевается круче, чем я.

— Ей даже думать об этом рано.

— Но гипотетически, — встреваю я, — что, если этой ДКП не было?

— Ну, во-первых, передача вируса от цисгендерной женщины цисгендерному мужчине менее вероятна. — Доктор Хан поворачивается ко мне. — К тому же было такое исследование, в ходе которого ВИЧ-инфицированные с неопределимым уровнем вирусной нагрузки занимались незащищенным сексом с ВИЧ-негативными партнерами. И не было зарегистрировано ни одного случая заражения. Исследование проводилось в течение шестнадцати месяцев на девятистах парах — то есть в общей сложности на шестидесяти тысячах сексуальных актов.

Дышать становится немного легче. Ладно, всего лишь одно исследование, но если пары занимались сексом шестьдесят тысяч раз и ни с кем из них ничего не случилось, это что-то да значит. Если уж доктор Хан на него ссылается, значит, видимо, верит его результатам.

— Небольшой риск все же есть, — говорит отец, будто читая мои мысли. — Так что не забывай, когда соберешься заняться с кем-нибудь сексом.

— Но с сексом всегда есть риск! — выпаливаю я. Он изгибает бровь, и я почти жалею, что огрызнулась. Почти. — Я могу заразиться герпесом, или сифилисом, или еще чем-нибудь, даже если доверяю партнеру.

— И, честно говоря, никаких проблем не должно быть, если твоя вирусная нагрузка неопределима, — добавляет доктор Хан. — А она неопределима.

Такое ощущение, что у нас тут действует какой-то негласный девичий кодекс, совсем как в прошлый раз, когда она убедила отца отвести меня к гинекологу.

— Но ты все равно должна раскрыть свой ВИЧ-статус, — говорит отец, — и все честно рассказать своему партнеру.

Ах да. Вот еще почему секс для меня так проблематичен — вдобавок к неопределимой вирусной нагрузке. Я закусываю губу.

— Симона, — доктор Хан кладет свою руку поверх моей, — ты же знаешь, я всегда готова с тобой поговорить. Можешь звонить мне в любое время.

— Да, знаю. — Я слегка улыбаюсь ей в ответ. — Спасибо вам.

Хоть я и не собиралась говорить о сексе, вышло все совсем неплохо — у меня неопределимый уровень вирусной нагрузки, и я узнала, что хотела. Похоже, доктор Хан на моей стороне.

Так как Лидия и Клавдия отказываются появляться в столовой после той перепалки со «шлюхами» и Мирандой Кроссланд, мы обычно обедаем в старом корпусе естественных наук. Последней здесь вела уроки мисс Ингол, но с тех пор, как она ушла в декрет в начале года, ее кабинет стал неофициальным местом собраний Альянса геев и гетеросексуалов.

— Не знаю, как вы еще продолжаете, — говорю я, закидывая рюкзак на плечо. Рядом со мной идет Лидия, а Клавдия — впереди. — У вас даже куратора больше нет. Что, если будут проблемы?

Клавдия оборачивается и закатывает глаза. В этой части школы свет еще горит, и она заводит нас в пустой кабинет. Нужно бы уже знать, где тут что находится, но, в отличие от Клавдии, я совершенно без понятия. Она же здесь как у себя дома.

— Куратором была мисс Ингол. — Лидия приваливается ко мне плечом. — А вот училка, которая ее замещает, вообще ничего не делает для Альянса.

— Мы и без нее неплохо справляемся. — Клавдия бросает свою сумку на лабораторный стол. — Раньше был не Альянс, а хрень какая-то. Мы только и делали, что сидели и пялились друг на друга.

— Мисс Ингол хотя бы пыталась, — возражает Лидия. — А этой просто все равно.

В кабинете нет стульев, и мы усаживаемся прямо на столы. Народ начинает потихоньку подтягиваться, и становится шумно. Кто-то пристраивается рядом с Клавдией, кто-то крепко обнимает Лидию.

Конечно, у Лидии и Клавдии есть и другие друзья, отчего на встречах Альянса я всегда чувствовала себя аутсайдером. Может, мои родители и квиры, но я-то — нет. Ну, или — возможно, нет. Не уверена.

В любом случае, думаю, они подняли бы меня на смех, если бы я назвала себя квиром после всех моих влюбленностей в звезд и всего одной — в девушку, которую я знаю лично.

Но что я все о себе да о себе. Мне нравится, что у Клавдии есть место, где она может быть самой собой. Мне нравится, что у нее с Лидией есть друзья и они говорят с ними о том, что я понять не могу. Просто мне хочется это понять. Хочется ощущать себя как квир или как натуралка, а не болтаться где-то между.

— Привет! Я не знал, что ты ходишь на собрания Альянса.

Я поднимаю глаза — передо мной стоит Джесс.

— Иногда хожу, — говорю я. Так странно видеть, как мой мир — драмкружок — пересекается с миром Лидии и Клавдии. — И как это я тебя здесь раньше не видела?

— Ага, я здесь довольно часто. — Он показывает на группу ребят за своей спиной. — Мне же нужно изливать кому-то жалобы на парней.

Я прыскаю со смеху:

— Уверена, на репетициях слушатели бы тоже нашлись.

— Наверняка, — соглашается он. — Но там это было бы не так весело, как здесь.

— А мы тут ой как веселимся. — Рядом со мной возникает Клавдия. — Джесс нам рассказывает, как ты выставляешь себя дурочкой перед своим ненаглядным.

— Блин, — вздыхаю я, откидывая назад голову. — Джесс, как ты мог?! А я тебе доверяла.

— Ну извини. — Он вскидывает руки. — Я ничего такого не рассказал, клянусь.

— Все-все он рассказал. — Клавдия невозмутима. — Да ладно, Симона. Лидию с Иэном мы все время подкалываем.

— Угу, — хмыкаю я. — Только Майлз не Иэн. Майлз реально симпатичный.

— Ясно… — усмехается Клавдия.

Я пытаюсь сделать страшные глаза, но не могу не смеяться. Это почти как обряд посвящения — когда тебя дразнят из-за объекта твоих воздыханий. Но мне не обидно, может, потому что Клавдия — одна из моих лучших подруг и, может, потому что я Майлзу тоже нравлюсь.

— Джесс, я в полном шоке! — Я поворачиваюсь к нему. — Я думала, мы команда. Команда драмкружка.

— Так и есть. — Он кладет руку мне на плечо. — Но, к сожалению, моя верность отдана гей-стороне Альянса геев и гетеросексуалов.

Клавдия хохочет вместе с ним, но я теперь издаю лишь слабый смешок. А какой стороне отдана моя верность?

— Эй! — Мимо проходит Лидия и слегка толкает меня плечом. — Хочешь, бутербродом поделюсь? А еще мама испекла шоколадных печенек, их я тебе тоже оставила.

Знает ли она, что я сейчас чувствую, или нет? У Лидии дар — читать людей как открытую книгу, и это одна из причин, почему Альянс так популярен. Клавдия, может, и не пытается быть резкой, но иногда она довольно безжалостна. А Лидия все уравновешивает.

— Конечно, я хочу печеньки, — говорю я. — Как будто я когда-то отказывалась!

Утро вторника — полный отстой. Во-первых, я поздно просыпаюсь и не успеваю поехать в школу с Лидией и Клавдией. Во-вторых, едва я выхожу за дверь, как на мне трещат штаны — приходится идти обратно и переодеваться. В-третьих, когда я наконец добираюсь до школы, то захожу не в тот кабинет. А на уроке истории мистер Томпсон устраивает нам не что-нибудь, а внеплановую контрольную по Суду Маршалла [5].

Мало того, на уроке я постоянно чувствую на себе взгляд Майлза. Я не знаю, как себя вести после этих выходных. Помахать ему? Поцеловать в коридоре? И, что хуже всего, я почти не могу ни на чем сосредоточиться, когда он на меня смотрит. Как только звенит звонок, я пулей вылетаю из класса, но слышу позади его тяжелые шаги.

— Эй, Симона. — Он возникает рядом, его пальцы касаются моих. Рука покалывает, будто я ее отлежала. — Как дела?

Я смотрю на наши пальцы и не могу отвести глаз. Не верится, что он так спокойно себя ведет, будто ничего особенного и не произошло. Все это время я старалась слишком о нем не фантазировать. В средней школе мне нравилась куча народу: знаменитости, девочки из старших классов. Но у меня и мысли не было, что из этого что-нибудь получится. В старших классах все гораздо хуже, здесь получается у всех вокруг. Парочки целуются в коридорах и держатся за руки. Встречаются, занимаются сексом и как минимум притворяются, что влюблены. Я никогда не думала, что у меня тоже может быть парень, по крайней мере не раньше университета.

Но вот она я, стою в коридоре с Майлзом, а он протягивает мне руку, словно приглашая. Одно дело — держаться за руки, но разве обязательно выставлять это напоказ? Майлз нарушает все негласные правила, те самые, что должны быть каждому известны. Возможно, ему просто плевать на условности. Вот бы мне так. Я хочу этим наслаждаться, хочу держать его за руку, но автор записки может быть где угодно. Я поднимаю глаза, оглядываюсь по сторонам, а потом как можно незаметнее беру его руку в свою. Он улыбается. Надеюсь, нас никто не видит. Я сосредоточиваюсь на том, чтобы расслабить свой напряженный живот.

— Это… сегодня матч по лакроссу. — Он прочищает горло. Я тащу его за собой, уворачиваясь от тусующихся у шкафчиков ребят и от чела, который вздумал прокатиться по коридору на скейтборде. — На нашем поле, в четыре. И репетиция сегодня заканчивается рано.

— Ага, — говорю я, приподнимая бровь. Я рада переключиться на разговор о лакроссе. — Рано.

Обычно после репетиции я встречаюсь с Лидией и Клавдией. Мы не то чтобы договорились видеться каждый день, но после нашего похода в секс-шоп прошло уже три дня, и мы с тех пор особо не общались. Я знаю, что это из-за меня. Они, правда, мне ничего не говорили, но все равно от чувства вины сосет под ложечкой. Лидия и Клавдия умудряются не только ходить на свидания, но и найти время потусоваться. Мы же с Майлзом, в общем-то, даже и не встречаемся, а у меня уже такое чувство, что я от них отдаляюсь.

Я смотрю на наши руки.

— Так что я хотел пойти посмотреть, как сыграют мои ребята. Было бы круто, если б ты пошла со мной.

— А… — Я моргаю. — В смысле, я, скорее всего, останусь после репетиции поговорить с Палумбо. Скоро ведь премьерный показ.

Премьера мюзикла назначена на начало декабря, а сейчас уже ноябрь. Не верится, как быстро летит время. Меня подташнивает от самой мысли. Такое чувство, что, когда ты за что-то отвечаешь, время идет еще быстрее.

— Ничего страшного. — Он толкает меня в плечо. — Подойдешь попозже. Главное, чтобы ты не пропустила, как мы выиграем.

— Ты так уверен в победе? — Я качаю головой. — А что, если «Спартанцы» проиграют?

— Мы всегда выигрываем.

Я закатываю глаза и легонько его пихаю.

— Откуда сомнения? — Он обнимает меня за плечи. — Я думал, ты в меня веришь.

Мы идем по коридору, мои щеки пылают. Если бы здесь сейчас была Клавдия, она бы точно над нами постебалась. При мысли о Клавдии у меня щемит в груди. Сегодня после игры я позвоню подругам и постараюсь говорить о чем угодно, кроме Майлза. Не хочу быть той самой подружкой.

А если бы здесь сейчас был автор записки… Я прогоняю эту мысль, но живот все равно сводит.

— Ну, во-первых, тебя на поле не будет, — напоминаю я. — А во-вторых, я все равно не разбираюсь в правилах. Так что я, конечно, приду, но, если они будут лажать, я даже не узнаю.

— Камон, так нечестно. — Он наклоняется ближе и почти шепчет мне в ухо: — Я не разбираюсь в мюзиклах, но все равно знаю, что у тебя хорошо получается.

— Это другое, — говорю я, пытаясь скрыть улыбку. — В мюзикле не только я. Палумбо делает кучу всего, чтобы у нас хорошо получалось.

— Ну, и у «Спартанцев» есть тренер, — усмехается Майлз. — Ясное дело, кажется, будто мне все дается без особых усилий, но…

— Ой, не надо. — Я пихаю его в бок. — Мюзикл и лакросс — совсем разные вещи. Музыка — это другое. Можно смотреть мюзикл на итальянском и все понимать, потому что музыка универсальна. Она не знает языковых преград.

— В лакроссе вообще нет языка, — замечает Майлз. Мы быстро приближаемся к моему кабинету физики, но если он это и замечает, то не подает виду. — Так что, думаю, технически победа за мной.

— Ну и ладно. — Я нехотя выпутываюсь из его рук. — Мне пора на урок.

Он бросает взгляд на кабинет, потом снова на меня.

— Звонка еще не было.

— Майлз, мне надо идти. — Я скрещиваю руки на груди, но все мое тело трепещет, до самых кончиков пальцев.

Улыбнувшись, он наклоняется, чтобы меня поцеловать. Я столько раз это представляла. Как будто все время, что я с ним провела, теперь разделено на две части: до нашего первого поцелуя на репетиции и после. До я редко думала о поцелуях, будто скрывала свои потаенные мысли, и разрешала себе мечтать только поздней ночью, перед самым сном.

А вот это уже не фантазии. Я могу целовать Майлза в коридоре, в кладовке с реквизитом на репетиции и могу тусоваться с ним после школы. Знаю, что могу, но в сердце все равно волнение и трепет. Даже у таких девчонок, как я, еще не все потеряно.

Его пальцы забираются под мою рубашку, у меня перехватывает дыхание. Скользят по животу к джинсам… Я хватаю его за запястье и отвожу руку. Майлз смотрит мне в глаза, но я не могу понять его выражение лица. Мой затылок упирается в стену.

— Таким, — тихо говорю я, — в школе не занимаются.

— Понял. — Он нервно сглатывает, уставившись на мою шею. Мои руки дрожат, и он наверняка это заметил. — Ты права. Прости.

Будь мы где угодно, а не в школе, я бы, наверное, уже скинула штаны. Серьезно. Но я ни за что не дам Майлзу щупать меня в коридоре.

— Эй. — Я провожу большим пальцем по его подбородку. Он поднимает глаза, и я замираю, пока на его губах вновь не появляется улыбка. — Это не значит, что вообще нельзя. Просто не здесь, не у всех на виду. Хорошо?

— Хорошо, — повторяет он и накрывает мою руку своей, отводя ее от подбородка. — Как скажешь. Не хочу, чтобы ты стеснялась.

— Ага, щаз, — ухмыляюсь я, выдергивая руку. — Не дождешься.

Вместо ответа он просто стоит с этой своей глупой улыбкой. Наверное, я так же выгляжу. Как будто он только что поделился со мной секретом.

Пожалуй, нужно сказать что-то еще, попрощаться, но тут я замечаю, что позади Майлза кто-то стоит. Остальные либо разбегаются по классам, либо чилятся у шкафчиков, а Эрик с Джессом просто стоят.

— Э-э, привет, — говорю я. — Я вас не заметила.

Майлз оборачивается как ни в чем не бывало, будто мы не обжимались только что в коридоре. Эрик закатывает глаза и резко сваливает. Я смотрю ему вслед.

— Что это с ним?

— Не обращай внимания, — советует Джесс. — Ты же знаешь, он иногда немного драматизирует.

— Немного?

— Да все нормально, — говорит Майлз, сжимая мою руку. — Джесс, я не знал, что у вас сейчас был перерыв на обед. Везет же. А мы на истории отдувались.

— Ой, я даже не в курсе, какое у Эрика расписание. Я шел к своему шкафчику и вот случайно его встретил. — Джесс трясет зачитанным «Гамлетом». — Ты же знаешь, что будет, если не подготовиться к уроку Бернштейна.

— О-о-о да-а, — киваю я. — Он сажает тебя у доски, перед всем классом. Это типа наказание такое.

— Серьезно? — Майлз морщит нос. — Я думал, это просто слухи.

— Никакие не слухи. — Джесс игриво шевелит бровями. — Ну, не буду вас отвлекать. Считайте, что меня здесь и не было.

Он подмигивает нам и исчезает в конце коридора.

— О боже. — Я потираю лоб. — Как неловко.

— Почему? — удивленно спрашивает Майлз. — Что такого?

— Теперь он все время будет меня этим дразнить, — говорю я. — И это уже после того, как разболтает моим подругам на собрании Альянса. Спорю на десять баксов, что, когда я их в следующий раз увижу, они будут ходить за мной и громко причмокивать.

— Да ладно тебе. — Майлз прыскает со смеху. — На то они и друзья.

Джесс — мой друг? Это мне раньше не приходило в голову, но чем больше я думаю о его подколах, тем яснее вижу, что так оно, наверное, и есть. Тут звенит звонок и перебивает мои мысли.

— А вот и звонок, — говорит Майлз, кивая на дверь кабинета. — Беги скорее, а то опять опоздаешь.

— Вот ты засранец! — откликаюсь я. — Вашему тезке Майлзу Дэвису было бы стыдно за ваши выходки, юноша.

— Ну спасибо! — кричит он. — Нина Симон гордилась бы вашим делинквентным поведением. Уверен, она ни разу не пропускала уроки, чтобы целоваться с секси-парнем.

— Майлз!

— Но ничего. — Он высовывает голову из-за угла. — Со мной она бы тоже опоздала.

Он знает Майлза Дэвиса и Нину Симон. Не уверена, что лучше сделать — снова его поцеловать или дать ему в нос за то, что я из-за него опоздала.

Обычно мне легко с головой погрузиться в процесс репетиции. В постановке столько деталей, что каждый раз что-нибудь новое требует моего внимания. Но сегодня я никак не могу сосредоточиться. Может быть, потому что мисс Клейн везде за мной ходит: и в оркестровую яму, и за сцену, — словно проверяет, не косячу ли я.

В итоге я перемещаюсь поближе к сцене и скрещиваю руки на груди, чтобы выглядеть официальнее. Один взгляд на труппу вызывает у меня приступ паники. Во-первых, все буквально стонут, когда я вытаскиваю блокнот. А во-вторых, время уходит, и обратно его не вернуть. Чем больше я делаю замечаний, тем больше у нас работы и меньше времени.

— Так, ладно, ребята, замечания, — выкрикиваю я. — Рокко, постарайся не переигрывать. Не тяни одеяло на себя. Ну раздели ты с Уайетом внимание публики. Понимаешь, о чем я?

Рокко сконфуженно улыбается, а Уайет (он играет Роджера) показывает ему язык.

— Мия, смотри в зал, — продолжаю я. Мия — десятиклассница, исполняющая роль Морин. Она говорит только на сцене. — Не стесняйся, хорошо? Зрители хотят тебя видеть.

Она моргает. Значит, наверное, услышала.

— Лайла. — Я поворачиваюсь к ней. — У тебя все отлично.

Она подмигивает мне.

— Эрик, — переключаюсь я на него, — ты толком не проговариваешь реплики. И, по-моему, пора убрать нью-йоркский акцент. С ним не получается.

Он морщится, словно от неприятного запаха.

— Лайле ты никогда замечания не делаешь. — Он скрещивает руки на груди. — Только со мной всегда проблемы. Ребята, вы это заметили?

Он оборачивается к другим актерам. Рокко незаметно уходит. Уайет хмурится. Мия уже куда-то исчезла.

— Неправда, — возмущаюсь я. — И у меня нет претензий к тебе лично. Просто над твоим исполнением еще нужно поработать, для того мы и репетируем.

— А я о чем? — бурчит Эрик. — Я играл в пяти школьных постановках. А сколько ты срежиссировала?

Я закипаю. Меня бесит, что его слова вообще на меня действуют. Все знают, что я ставлю школьный мюзикл в первый раз.

— Да брось, Эрик, — подает голос Лайла. Ее лицо пылает. — Она мне все время делает замечания.

— Какие, например? — спрашивает он. — «Улыбайся шире»?

— Ну все, хватит! — чеканю я, и в голосе звучат стальные нотки. — Не будем больше тратить на это время. Порепетируйте реплики сами, и прогоним еще раз.

Они медленно занимают свои места. Рокко и Лайла то и дело поглядывают в мою сторону. Не двигается лишь Эрик. Он уставился на меня так, словно у нас с ним поединок. Я отступаю назад и плюхаюсь на сиденье. Дышу часто-часто, лицо все еще горит. Как же меня это бесит.

Я стараюсь не выделять любимчиков, но Лайла и правда лучше всех, ей почти не о чем делать замечания. Разве я виновата, что она все так быстро схватывает? И боже мой, Эрик не мог, что ли, поговорить со мной после репетиции? Так на меня наезжает перед всеми — явно хочет показать, что я понятия не имею, что делаю.

— О чем задумалась?

Я подскакиваю и оборачиваюсь. Передо мной стоит Джесс. На шее у него, как обычно, болтаются наушники, в руке он держит блокнот. Он уже вычеркнул из своего списка половину заметок. Вот понтовщик. А у меня их всегда столько, что, видимо, я с ними и к премьере не разделаюсь.

— Да вот, думаю, сколько всего еще надо успеть. — Я обхватываю живот руками. — Доделать костюмы, выучить слова, довести до ума хореографию… Такое чувство, что время просто летит. Не успеем оглянуться, и наступит декабрь.

— Так всегда. — Джесс бросает взгляд на сцену. Мисс Клейн что-то быстро говорит Эрику и Лайле, и они внимательно слушают. Когда она им делает замечания, они хотя бы не возникают. — В следующем году покажется еще быстрее, вот увидишь.

— Наверное. — Я запускаю руку в волосы и легонько вздыхаю. — Думаешь, Лину-Мануэлю Миранде тоже так казалось перед премьерой «Гамильтона» на Бродвее?

Джесс изгибает бровь, но если он и думает, что я понтуюсь, то вслух ничего не произносит.

— Я думаю, что время для всех летит быстро. Даже для Лина-Мануэля Миранды. У него каждый вечер были представления, да? Я уверен, что к последнему ему казалось, что он только начал, а уже пора передавать роль следующему… как его?

— Ага, Хавьеру Муньосу. — Я бросаю на него взгляд. — Он отличный актер.

Джесс пожимает плечами.

— Вроде ничего.

Я удивленно вскидываю бровь. Может, я самую чуточку предвзята к Хавьеру Муньосу, потому что он ВИЧ-инфицирован, но все равно. Как Джесс может говорить, что он всего лишь ничего?

— Ты, наверное, не видел, как он играет, — говорю я. — Иначе не сказал бы про него «вроде ничего».

— Слушай, каждому свое, верно? — Он вскидывает руки вверх, как будто я на него нападаю. — Мне просто нравится оригинальное исполнение. Вот и все. Не то чтобы я прямо ненавидел этого твоего…

— Хавьера Муньоса, — повторяю я.

— Ага, — кивает Джесс, но уже снова смотрит в блокнот. — Его самого.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к сцене. Похоже, мисс Клейн привязалась к группе ребят и что-то им выговаривает, пока они силятся поднять бутафорскую телефонную будку. Раз у мисс Клейн все под контролем, я могу пойти к Палумбо и обсудить с ним свои заметки. Он умеет преподнести замечания так, чтобы его не возненавидели. Пожалуй, мне есть чему поучиться.

Обычно члены труппы тусуются с правой стороны сцены, у двери, ведущей в хоровую. Иногда Палумбо туда уходит — толкать мотивирующие речи или просто дурачиться с ребятами. Я просовываю голову в комнату и хмурюсь, потому что на этот раз его там нет.

— Вы их видели? — доносится тихий, едва уловимый шепот Клэр. Возле нее стоит Эрик и еще несколько актеров. — Да они практически занимались этим прямо в коридоре, отвечаю. Он ей язык чуть ли не в горло засунул и все такое.

Черт. Вот дрянь. А как же феминизм и солидарность?

— Ты уверена, что это она?

— Сто процентов, — встревает Эрик. — Зато, может, теперь он отвлечет ее от репетиций и заметок.

Я знаю, что, скорее всего, переборщила, но это не значит, что за моей спиной он может вести себя как мудак. А Клэр так вообще не на что жаловаться. Я и не помню, когда у меня в последний раз были к ней замечания.

Не знаю, что лучше сделать: то ли закричать на них, то ли просто промолчать. С одной стороны, если я на них накричу, то только подорву свой авторитет режиссера. С другой — вместо того чтобы репетировать, они сплетничают. И за это я могу их отчитать.

Я делаю шаг вперед.

— Симона! А я тебя ищу.

Услышав Палумбо, я замираю. Если я при нем накинусь на Эрика и Клэр, скорее всего, он пожалеет, что взял меня режиссером. Но если он услышит, о чем они болтают, мне будет стыдно до конца учебного года. Мне больше не хочется обсуждать с ним заметки, но другого выбора нет. Я со вздохом поворачиваюсь к нему.

— Мистер Палумбо, — выдавливаю я. — Что такое?

— Просто нужно с тобой поговорить. — Он подзывает меня к себе. — Не переживай, ничего серьезного. Ты все здорово делаешь.

О нет. Похоже, разговор будет в самом деле серьезный.

— Спасибо. — Я закусываю губу. — Что-то случилось?

— У тебя отличные комментарии, — говорит он. — Я считаю, у тебя прямо дар каждый раз находить слабые места и при этом без излишней критики, но…

Внизу живота затаился страх.

— Но?

— Некоторым ученикам кажется, что ты завела любимчиков, — с извиняющимся видом заканчивает он. — Не пойми меня неправильно: это совершенно естественно. У нас у всех есть любимчики. Но на будущее, может, постараешься…

— Любимчики? — повторяю я. — Мистер Палумбо, нет у меня никаких любимчиков. Я ко всем отношусь одинаково. Вы же видели.

— Ну. — Он наклоняет голову набок. — Я только что видел, как ты делала замечания Эрику. Ты все правильно подметила, но, уверен, ему было трудно выслушивать это перед другими ребятами. Обращай больше внимания на то, как ты подаешь свои комментарии. Старайся никого не выделять слишком часто.

Эрик не может быть таким неженкой. Он поди жалуется Палумбо, просто чтобы мне подгадить.

— Я не выделяю Эрика слишком часто, — возражаю я. — Он просто злится, что я вообще ему что-то говорю, и теперь ведет себя как придурок.

— Симона!

Я вскидываю взгляд. Зря я это ляпнула. Палумбо хмурится, да так, что все его лицо будто сползает вниз. Я еще никогда не видела, чтобы он был так кем-то недоволен. Я думала, Эрик мне подгадил, но я ошибалась. Я сама себе подгадила.

— Простите, — бормочу я, но извиняюсь не за то, что Эрик — идиот, а за то, что я расстроила Палумбо. — Я не хотела.

Палумбо устало потирает лоб и тяжело вздыхает. Как будто я его лет на десять состарила.

— Слушай, — говорит он, — пожалуй, тебе нужно взять перерыв и успокоиться.

— Но…

— Симона, я настаиваю. — Он жестом меня прерывает. — Иди попей водички или погуляй по школе. Просто подыши воздухом, хорошо?

Краем глаза я замечаю Эрика, прислонившегося к стене, его рука лежит на плече у Клэр. Он ловит мой взгляд на долгую секунду. Если бы не Палумбо, я бы показала ему средний палец. Эрик усмехается, будто читает мои мысли. Если я сейчас не уйду, то определенно дам ему в нос.

— Ладно, — говорю я, оборачиваясь к Палумбо. — Но я вернусь.

Прошло уже несколько часов, как я смяла записку и сунула на дно рюкзака, но слова до сих пор стоят у меня перед глазами. Папа с отцом все еще на работе, а значит, дома я совсем одна. По идее, я сейчас тоже должна быть не здесь, а на игре с Майлзом.

Я еле высидела до конца репетиции и сразу ушла. Может, мне должно быть стыдно, что я свалила, но все мои мысли только об одном — об этой дурацкой записке. Я все думаю, кто мог ее написать, и каждый раз возвращаюсь к Эрику. У него со мной стычки с самой первой репетиции, он обо мне сплетничает, и он пожаловался на меня Палумбо. Хотя, пожалуй, есть еще и Клэр, она тоже иногда судачит. Просто у нее правда нет причин меня ненавидеть. Да, в хоре она в последнем ряду, но это не из-за меня.

В этой школе я еще не проучилась и года, и Эрик — единственный, кто открыто меня ненавидит. Но почему? В голове не укладывается.

А самое страшное — я и не замечаю, что он постоянно где-то рядом. Кроме Лидии и Клавдии никто не знает, где мой шкафчик. Значит, чтобы это узнать, ему пришлось за мной следить, а шкафчиком я пользуюсь не так часто. И главное — как он узнал, что у меня ВИЧ? Либо он видел меня в больнице Святой Марии, либо читал мою историю болезни. Но как он мог получить к ней доступ? И какое вообще ему до меня дело?

Ноги несут меня в спальню, и я падаю на кровать. Тут звонит мобильный; на рингтоне — «Seasons of Love», но я не обращаю внимания. Это, скорее всего, Майлз. Я ему скинула эсэмэс после репетиции, но, может, он все равно меня ищет. Я не могу рассказать ему о записке, он ведь даже не знает про мой статус. Я хватаю подушку и нахлобучиваю ее себе на голову. «Seasons of Love» замолкают, но тут же начинаются снова.

Боже. Разве нельзя оставить меня в покое, когда мне так хочется пожалеть себя и поныть? Я переворачиваюсь на живот и вытаскиваю телефон из кармана. Вижу на экране имена Лидии и Клавдии, и у меня будто груз падает с плеч. Они наверняка знают, что делать. А даже если и не знают, то я просто с ними поговорю, и мне сразу станет лучше. Это всегда помогает.

Когда я беру трубку, они уже болтают друг с другом.

— Лидия, да ничего такого, — говорит Клавдия. — Я это сделала, просто чтобы знать.

— Подожди. — Я сажусь в кровати. — Что ты там сделала?

— Да просто неожиданно, — слышится голос Лидии на другом конце. — Вау!

— Есть асексуалы, которые могут заниматься сексом, — почти раздраженно говорит Клавдия. — Только не я. Я этого больше никогда делать не буду. Фу.

— Что? У тебя был секс? — кричу я в трубку. — Я думала, ты навсегда останешься девственницей. Что тебе это неинтересно. Не знаю. Это так странно!

— Да я как бы уже давно не девственница, — возмущается Клавдия. Я почти слышу, как она закатывает глаза. — Но на этот раз, наверное, формально уж точно? Мы и пальцами попробовали, и…

— Ясно, — говорю я. — Может, тебе поэтому и не понравилось?

— Да, — доносится голос Лидии на другом конце провода. — Мне мой первый секс вообще не понравился, но потом стало норм. Когда я сменила партнера.

— Ни за что и никогда больше, — скороговоркой выпаливает Клавдия. Я приглушаю смешок. Я знаю, что нужно сказать им о новой записке, но гораздо проще притворяться, что все нормально. — Я ее предупредила, что хочу это сделать, просто чтобы знать. Ну и вот. Я сделала. И больше об этом можно не думать.

— А что, если она снова захочет? — спрашиваю я, играя прядью волос. — Будете из-за этого каждый раз ссориться?

— Ну, если она хочет ссориться, пусть ссорится, а я не буду, — говорит Клавдия. Она так всегда и во всем уверена. Я ее за это просто обожаю. — Я не могу быть с человеком, который хочет того, чего я не могу дать, так ведь?

— Но будет же хреново, если вы расстанетесь, — возражаю я. — Ведь ты ее любишь и все такое.

— Да, я ее люблю. — В голосе Клавдии звучит нехарактерная для нее мечтательность. — Люблю ее волосы, глаза и смех. Что она все на свете знает. — Она на секунду замолкает. — И ее сиськи. Их я тоже люблю. Может, даже буду их целовать — пусть это и будет нашим сексуальным развлечением.

— О боже, — вздыхает Лидия. — Моя мама может в любой момент зайти и увидеть мое выражение лица. Давай без подробностей.

Я фыркаю от смеха. Лидия ведет себя так, будто ее мама даст дуба, если наши разговоры перейдут в категорию 18+, но я подозреваю, что Лидию саму это травмирует гораздо больше, чем миссис Ву.

— А ты молчи, и тогда она даже не узнает, о чем мы говорим, — предлагаю я, подпирая рукой подбородок. — Просто попробуй не отсвечивать.

Пока Лидия пускается в монолог о том, как собака сжевала ее менструальную чашечку, я переключаюсь на громкую связь. На кровати лежит мой блокнот с драмкружка, и я подтягиваю его к себе. Каждый раз после репетиций я прихожу домой и устраиваю мозговой штурм. Правда, в этот раз все силы брошены на игнор той дурацкой записки на дне рюкзака.

— По-моему, пора устроить еще одну ночевку, — предлагает Клавдия. — Мне уже надоело жить с моей семьей. Больше всего мне нравится у Лидии. Симона, без обид.

— А у меня дома что не так?

— Твои отцы все время вьются вокруг, — говорит она. — Они хотят разговаривать, общаться, а я иногда просто хочу поболтать между нами, девочками.

Сложно с ней не согласиться. Когда мои родители придут домой, мне придется отсиживаться в своей комнате, чтобы избежать расспросов. Меня бесит, что они всегда чувствуют, когда что-то не так. А еще меня бесит Эрик, из-за которого я оказалась в этой ситуации.

— Ну ты и фрик, Клав, — замечает Лидия. — Это еще не самый плохой вариант. Мои родители бы тебя завалили вопросами, не будь они так заняты Мэттом. Вообще, пора бы ему уже стать самостоятельным.

— Ему шесть, — говорит Клавдия. — Имей совесть.

Ну все. Игнорирование не помогает. Мне нужна их помощь.

— Девчонки, — нерешительно начинаю я. — Я нашла еще одну записку в шкафчике. Мне кажется, это Эрик.

— Какого хрена?

— О господи! Это тот мудила из драмкружка?

Их голоса звучат одновременно. Я на громкой связи, но все равно отталкиваю телефон подальше. Мой живот немного расслабляется. Теперь они знают.

— Ты рассказала родителям? — спрашивает Лидия. — Если ты знаешь, кто это сделал, то, наверное, стоит им сказать.

— Ни за что! Да у них инфаркт будет. Ничего я им не скажу.

— Да кто он вообще такой? — перебивает Клавдия. — Я тебе говорю, некоторые думают, что им любое дерьмо сойдет с рук. Если он хакнул твои школьные данные или типа того…

— Слушай, я не знаю. Может, он меня видел в больнице, — говорю я, изо всех сил пытаясь не заплакать. Но я страшно зла. — Вряд ли он узнал из моего школьного личного дела. Скорее всего, он получил доступ к моей истории болезни…

— Но зачем? — спрашивает Лидия. — Ему больше делать нечего?

— Может, это такой идиотский пранк? — предполагает Клавдия. — Парни повернуты на этой теме.

— Да просто в голове не укладывается. — Я запускаю руку в волосы. — Я знаю, он меня недолюбливает, потому что у меня всегда есть к нему замечания, но блин. Не понимаю… Не знаю, насколько надо меня ненавидеть, чтобы сделать такое.

Да, допустим, я его задолбала, но какое Эрику дело до моих отношений с Майлзом? Хотя мне сегодня показалось, что он с каким-то чуть ли не отвращением говорил о нашем поцелуе. Может, раз он знает, что у меня ВИЧ, это такая безумная попытка защитить от меня Майлза?

— Я с ним разберусь, — говорит Клавдия. — Только фамилию скажи.

— Клавдия, нельзя никого убивать. Я же тебе уже говорила. — Я рассеянно потираю лоб. — Просто помолчи секунду. Мне надо подумать.

— Да что тут думать? — возмущается она. — Мы знаем, что он — крип, родителям ты не скажешь. Я просто подожду у актового зала и наваляю ему.

— И я, пожалуй, помогу, — говорит Лидия. — Правда, в драке я не очень. Мне же первой и прилетит.

Я открываю рот, собираясь сказать что-то еще, но тут на экране телефона появляется новое сообщение. С неопределенного номера. Во рту пересыхает, сердце уходит в пятки. Я почти не дышу.

«Симона, привет. Это Джесс из драмкружка. Есть вопрос по декорациям! Ты хотела, чтобы декорации квартиры менялись в другое время. На каком месте в сцене их вытаскивать?»

В голове мгновенно проносится: откуда он взял мой номер? Потом я вспоминаю, как в самом начале репетиций мы все обменялись телефонами, и выдыхаю. С этой гребаной запиской я уже превратилась в параноика.

— Симона?

— Я не знаю, девчонки, — наконец выдавливаю я. — Не знаю. Наверное, я с ним поговорю.

— Так он тебе и скажет, — хмыкает Лидия.

— Ну а что мне тогда делать? — огрызаюсь я. — Я не собираюсь смотреть, как вас отстраняют от школы, потому что вы кому-то наваляли. И родителей расстраивать я тоже не хочу.

Мало того что отец с папой порвут директрису на части, так они еще и захотят снова меня перевести. Я сделаю все возможное, чтобы без их вмешательства это остановить.

— Можно сказать директору, — предлагает Лидия. — Или буквально любому другому взрослому.

— А они скажут родителям, и мы возвращаемся к тому, с чего начали, — вздыхаю я, роняя голову между колен. — Я просто… не хочу, чтобы все узнали. Не хочу, чтобы Майлз об этом услышал от неизвестно кого, от случайного типа в школе.

На другом конце тишина. Мое сердце сжимается, но я не собираюсь плакать. Не собираюсь.

— Так не дай Эрику это сделать, — наконец говорит Клавдия. — Скажи Майлзу первая.

В среду я впервые действительно жду разговора в группе взаимопомощи. Папа прав: здесь меня понимают, как нигде больше. Если я собираюсь сказать Майлзу, что у меня ВИЧ, то лучше всего посоветоваться с ребятами в группе.

— Ну, значит, мне нравится парень, — говорю я, стараясь сфокусироваться на одной точке на дальней стене комнаты. Такое чувство, что все глаза устремлены на меня. — Но у него нет ВИЧ — ну или, по крайней мере, я так думаю, — и я не знаю, как мне с ним говорить… ну, об этом вот всем. Я так нервничаю…

Джули сидит в середине круга, кивая, как будто я из какой-то мыльной оперы. Может, она удивлена, что я вообще могу говорить.

— У кого какие мысли? Что можно посоветовать Симоне? — спрашивает она, обращаясь к остальным. — Говорить с партнером о своем ВИЧ-статусе очень важно, и я рада, что мы сегодня затронули эту тему. Даже если пока вы об этом не думаете, рано или поздно вам это тоже предстоит.

Я нервно пожевываю губу. Руки у меня до сих пор трясутся — еще со вчера. С тех пор, как я не пошла с Майлзом на игру. Я его игнорю, хоть и видела в коридоре и на уроке истории. Теперь мы у шкафчиков не целуемся. И все из-за дурацкой записки.

Может, это и несправедливо — так его динамить, но я еще не разобралась, что мне со всем этим делать. Если я привыкну вести себя как его девушка, а потом скажу, что у меня ВИЧ, и он плохо отреагирует, то будет только хуже.

— Как ты хочешь, чтобы он отреагировал, так себя и веди, — неожиданно говорит Бри. Ее челка зачесана назад, что уже само по себе странно, потому что обычно волосы скрывают ее лицо. Она смотрит мне прямо в глаза и не отводит взгляда. — Если ты будешь нервничать, то и он психанет. А если ты будешь спокойна, то и он — тоже.

— Угу, не делай из этого ничего особенного, — кивает Джек. Они переглядываются. Не переживай я так из-за Майлза, я бы попыталась проанализировать их поведение… Чего это они? — Не извиняйся, потому что просить прощения тебе не за что, ты не виновата. Отправь ему эсэмэс, да и все.

— Нельзя такое эсэмэской! — резко обрывает Ральф. Обычно я бы его из принципа проигнорировала, но тут он прав. Бесит, что он прав. — Это… это не так легко переварить. Мы-то с этим каждый день живем, а вот остальных такая новость может ошарашить.

— Ну, скажи ему за ужином при свечах, да как угодно. — Бри закатывает глаза. Я прямо хочу ее обнять. — Смысл в том, что если он неадекват, который бросит тебя из-за ВИЧ, то ты этого в любом случае изменить не сможешь.

— Угу, и ждать дольше нет смысла, — поддакивает Джек. — Даже если ты обманом заставишь его быть с тобой, все равно ничего не выйдет.

— Я не заставляю его ничего делать обманом, — возражаю я, но мой голос звучит как-то неубедительно даже для моих ушей. — Я просто боюсь ему говорить. Поэтому все откладываю.

— И это нормально, — говорит Джули, ее успокаивающий голос разряжает обстановку. — Это совершенно нормально. Не важно, как ты решишь ему рассказать, главное, что будешь с ним честна. Отношения строятся на честности, не стоит начинать их с обмана.

Джули переходит на следующую тему, и я откидываюсь на спинку стула, переключая с нее внимание. То, что я пока выжидаю и не говорю Майлзу, не считается обманом. По крайней мере, не должно.

Я добираюсь домой на канатном трамвае и открываю дверь ключом. Дома никого нет. Папа сегодня присматривает за учениками, которых оставили в школе после уроков, а это значит, что дома его не будет еще как минимум час. Ноги сами несут меня в комнату родителей. На стенах висят репродукции картин: Фриды Кало на одной стене и Баския на другой. Вторая похожа на какие-то каракули, но папа всегда злится, когда я так говорю.

Я плюхаюсь на кровать. Последний раз я спала с ними, когда была совсем маленькая, лет в шесть или семь. Но, даже просто находясь здесь, я чувствую себя ближе к ним. Мне даже кажется, что я чуточку ближе к моей биологической маме. Тут родители хранят бумаги об удочерении: юридические документы, письма и несколько фотоальбомов. Это все, что у меня о ней есть. Раньше я об этом никогда не грузилась. Да и сейчас не то чтобы сильно гружусь. Просто очень хочется с ней поговорить.

Что она чувствовала, когда узнала, что у нее ВИЧ? А когда узнала, что беременна мной? Я никогда об этом раньше не задумывалась. Что случилось с ее парнем? Он ее бросил? Семья от нее отвернулась? А друзья? Хотелось бы думать, что вокруг мамы были люди, которые ее любили, которые помогли ей выбраться из беды. Но как было на самом деле, я просто не знаю.

Чаще всего я ненавижу о ней думать. И ненавижу саму мысль, что я не просто дочь двух отцов. Звучит ужасно, да? Просто меня злит, что я ничего не чувствую к женщине, которая меня создала и которая, скорее всего, хотела от меня избавиться.

Я закусываю губу. По идее, дети должны чувствовать связь со своей биологической матерью, чувствовать хоть что-то. Я слышала истории о том, как дети ищут этих женщин и находят в других странах, как они обнимаются и любят друг друга, даже не говоря на одном языке.

С этой женщиной меня связывают всего две вещи: она меня родила, и она передала мне ВИЧ. Я никогда раньше не хотела с ней поговорить, но сейчас мне впервые хочется, чтобы она была рядом. Она поняла бы мои тревоги лучше, чем родители. Может, даже знала бы, что делать. Будь она рядом, я бы не чувствовала себя такой одинокой.

Я прижимаю колени к груди и начинаю плакать.

Весь четверг уходит на то, чтобы собраться с духом и наконец отправить Майлзу сообщение после репетиции. Так мы снова оказываемся в парке «Долорес», где сидим на скамейке, уставившись друг на друга. Почти как в нашу прошлую встречу, но на этот раз никто из нас не произносит ни слова.

Обычно молчание меня не напрягает, но сейчас оно невыносимо. Может, потому что я знаю, что виновата. Это я с ним не разговаривала. Это я динамила его в школе. Это я собираюсь сказать ему такое, чего он никак не ждет. Боже, мне уже нехорошо.

Мы хотя бы в парке. Здесь так шумно, что со всеми этими собаками, ребятней и погруженными в свои дела и заботы прохожими мы хотя бы молчим не в полной тишине. Тумана нет, так что вечер обещает быть прекрасным. Я бы им наслаждалась, да только не сегодня.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз. Он уже не сидит так близко, как в прошлый раз. Ему бы пришлось потянуться, если бы он захотел дотронуться до моего плеча. — У тебя такой вид, как будто тебя сейчас стошнит.

Я нервно сглатываю, теребя в руках карточки. Подсказками я не пользовалась уже давно — со средней школы, когда нужно было делать презентации научных проектов. Карточки пронумерованы и все такое, на случай если я забуду, что собиралась сказать дальше. Важно ничего не забыть.

— В порядке, — говорю я, складывая карточки себе на колени. Делать это в парке довольно странно, но хотя бы здесь меня никто не знает. Здесь я в безопасности. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Хорошо.

— Ну, э-э… меня удочерили. Ты, наверно, уже и так догадался.

— Ага. — Уголки его губ ползут вверх. — Типа того.

— У моей мамы был ВИЧ, — тороплюсь выговорить я, чтобы избежать неловкого молчания. — И, наверно, она не знала, или тогда не было лекарств, а если и были, может, она не могла их достать. Не знаю.

Я беру следующую карточку, не поднимая на него глаз. Мои руки дрожат. Я могу сколько угодно говорить себе, что не надо бояться, что все зависит от того, как он решит отреагировать, но мне все равно страшно. Я не хочу, чтобы из-за ВИЧ Майлз подумал, что я — какая-то грязная потаскушка.

— Я родилась очень больной. Меня обследовали и обнаружили, что у меня тоже ВИЧ. То есть я не только что это узнала… Я всегда знала, с самого детства. Я уже целую вечность пью таблетки, и сейчас я вполне здорова и все такое.

Я осмеливаюсь поднять глаза лишь на секунду. Он медленно сглатывает, и я вижу, как двигается его кадык. Он смотрит прямо на меня. Конечно, куда еще ему смотреть. Я отвожу взгляд.

— Прости, что я не сказала тебе раньше и что игнорила тебя. Я пойму, если ты не захочешь со мной больше общаться, — продолжаю я. В горле ужасная сухость. — Просто я очень боялась. Потому что говорить об этом другим всегда так стремно, что я никому не говорю. Вообще никому. Но я хочу, чтобы ты знал, потому что ты мне нравишься, так что…

Я облизываю губы. К моему удивлению, за все это время он меня ни разу не перебил. Я снова поднимаю глаза и встречаю его взгляд.

Жду. Слышно, как копошатся белки и бросают на землю орешки, как мимо проезжают коляски. Солнце садится не спеша, будто специально мешкает, чтобы не пропустить вот эту вот жесть. Теперь, когда я ему рассказала, мы больше не сможем общаться как раньше — просто весело и без забот проводить время вместе. Я тут же хочу забрать свои слова назад.

— Э-э, — наконец произносит он, — можно я тебя обниму?

Мои брови взлетают:

— Ты хочешь до меня дотронуться?

— Ну да. — Он сдвигает брови. — Почему нет?

— Просто многие сразу пугаются. — Я недоверчиво на него поглядываю. — У тебя… Я не знаю, есть какие-нибудь вопросы? Ты никак не реагируешь. Меня это напрягает.

— Я пока думаю. — Он закусывает губу. — А как все остальные обычно реагируют?

— Э-э, не знаю. Задают много вопросов, — говорю я. У Лидии и Клавдии были вопросы. У Сары было еще больше, но я не могу сейчас о ней думать. — Я не знаю, как все реагируют. Я же не хожу и не рассказываю всем подряд. Это же… По-моему, это не очень хорошая идея.

Он кивает, не сводя глаз со своих рук. Если б я только знала, о чем он сейчас думает.

— Ты никому не расскажешь. — Это звучит скорее как утверждение, а не вопрос. — Да ведь?

— Конечно нет. — Он мотает головой, поднимая на меня глаза. — Не расскажу.

— Хорошо. — Я выдыхаю, и на душе вдруг становится легко. — Отлично.

— То есть о СПИДе тебе можно не переживать? — спрашивает он. На его лице отражается беспокойство. — Глупый вопрос, но типа ты в порядке? Полностью?

— Угу, — тихо говорю я. — Все нормально.

— То есть ты не умрешь?

— Может, лет в восемьдесят. — Я пожимаю плечами. — Когда-нибудь. Не сейчас.

— Ты злишься на маму?

На этом вопросе я запинаюсь. Если честно, я о ней не думаю как о своей маме. Возможно, будь она все еще жива, она была бы мне как тетя. Могла бы подсказать, как встречаться, когда ты ВИЧ-инфицирован, когда разглашать свой статус, а когда держать в тайне. Но это слишком личное, слишком болезненное, чтобы произносить вслух.

— Сложно на нее злиться. — Я старательно подбираю слова. — Раньше иногда злилась, потому что, наверное, она все же могла что-то сделать, чтобы не передать мне вирус. Но она же забеременела совсем молоденькая — насколько я знаю, — да еще и с ВИЧ… К тому же ей, кажется, никто не помогал. Вряд ли это было легко.

Я поглядываю на Майлза краем глаза. Он рьяно кивает. Если честно, я не знаю, как это понимать.

— А можно еще спросить?

Я киваю, чуть ли не слишком поспешно. Неуклюже пытаюсь засунуть карточки обратно в карман. Больше они мне не понадобятся.

— Много ты пьешь таблеток?

— Только одну в день.

— Ясно. — Он кладет руки себе на колени. — Это хорошо, да?

Я киваю. Мне почти хочется улыбнуться. Похоже, он нервничает не меньше меня.

— И… я от тебя не заражусь?

Сложный вопрос. Вот если бы доктор Хан сейчас была здесь, она бы на все ответила спокойно и профессионально. А Майлзу придется довольствоваться моими неловкими ответами. Хотя я, на удивление, уже не чувствую себя так неловко. Я думаю о родителях, и мне сразу становится лучше. Если они меня выбрали, захотели, то будут и другие.

Майлз прикусывает губу.

— Это дурацкий вопрос, да?

— Да нет… нормальный, — говорю я. — ВИЧ не передается бытовым путем, а если я поранилась или что-то такое, то нужно немедленно промыть рану с мылом. Единственный способ заразиться — это при обмене биологическими жидкостями, такими как кровь или грудное молоко…

— Или сперма.

Это меня снова заводит.

— Ну, как сперма, да, — говорю я. — Короче, эта жижа, которая у вас там выходит.

Он покатывается со смеху.

— Что? — Я отклоняюсь назад. — Правда.

— Ты прям как врач говорила, говорила, — усмехается он, качая головой. — А потом вдруг раз — и «жижа». Круто так сменила тон.

— Ну так если это жижа и есть.

— Ну да. — Он пожимает плечами. — Но это… знаешь…

Я не знаю и не думаю, что хочу знать. Я просто не смогу слушать, как он говорит про секс. Меня и так всю будоражит. Забавно, что с Лидией и Клавдией я болтаю об этом как ни в чем не бывало. А стоит ему сказать одно слово, и я уже краснею. Бесит просто, что мне так неловко.

— В общем, — говорю я, — ВИЧ нельзя передать, если уровень вирусной нагрузки — это типа количество вируса в крови — неопределим.

— А у тебя неопределим?

— Угу, — выдыхаю я. — Я вот в понедельник узнала. Но мой гинеколог сказала, нужно еще подождать — чтобы так было шесть месяцев подряд.

Я не смею посмотреть ему в глаза. Мы снова погружаемся в молчание. Вокруг нас выводят вечерние трели птицы, где-то вдалеке дребезжат канатные трамваи. Наверное, мне пора домой. Хочется больше… не знаю. Определенности, что ли. Но уж как есть. По крайней мере, я ему сказала. И теперь меня больше никто не опередит.

Майлз целует меня в щеку, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Это не секс, — говорит он. — Никаких биологических жидкостей, верно? Так что целоваться нам можно.

Я даже не знаю, что сказать. Он слишком прекрасен.

— Верно. — Я слегка улыбаюсь. — И через слюну он не передается. Но ты все равно подумай.

— В смысле?

— Ну, я не знаю, — тяжело вздыхаю я. — Я, типа, все еще девственница.

Он удивленно моргает.

— И?

— Ну, это не просто так, — произношу я с нажимом. — Шанс очень маленький, но он все равно есть, так что ты подумай.

Он снова моргает. Я рада, конечно, что он не назвал меня шлюхой и не сбежал или типа того, но, по-моему, до него не совсем дошло, что это серьезно.

— Нам не обязательно заниматься сексом прямо сейчас, — говорит он тоном капризного ребенка. — Симона, не всем все время нужен секс.

Я усмехаюсь:

— Уж ты захочешь ждать.

— Ты не знаешь, чего я хочу. И даже если я и хочу секса, я могу подождать.

— Ну а что, если ты решишь, что не хочешь ждать?

Он качает головой, отодвигаясь от меня подальше. Без него мне сразу становится зябко, и я набрасываю на плечи толстовку.

— Ты правда думаешь, что я не выдержу шесть месяцев без секса?

— Откуда я знаю, — огрызаюсь я и закрываю глаза, изо всех сил стараясь сдержаться. — Просто… я не хочу… Я не думаю, что что-то случится, но и не хочу, чтобы где-то в альтернативной вселенной, где это все же произошло, ты меня вечно ненавидел.

— Я бы не смог тебя ненавидеть.

— Если бы заразился от меня ВИЧ? — Я широко открываю глаза. — Майлз, от таблеток у тебя бы скорее всего начались побочные эффекты: головная боль, сыпь, тошнота. К тому же люди стали бы шарахаться от тебя как от чумы — даже, может быть, твоя семья. Большинство ничего толком не знает про вирус, они просто боятся. Я думаю, тебе было бы не все равно. Вот уж точно.

Он молчит.

— Я не говорю, что это случится, — продолжаю я, понижая голос. — Уверена, что все будет нормально. Но я все равно боюсь, что…

— Симона, я не стал относиться к тебе как-то по-другому.

Я смотрю на него.

— Что?

— Ты так говоришь, будто я перестану с тобой общаться или что-то такое, — произносит он, снова качая головой. — Но я не перестану. Сама подумай, где еще я найду человека, способного запомнить все слова к оригинальной бродвейской постановке «Призрака оперы»?

Ну все, я сейчас заплачу.

— Дурак ты! — говорю я с улыбкой. — Я знаю, что я офигенная…

— Это точно. — Он кладет руку поверх моей; я не двигаюсь. — Ты самая офигенная.

— Хорошо, но тебя начнут избегать, если узнают. — Я через силу смотрю ему прямо в глаза. — Ты ведь это понимаешь, да? Что тебя будут бояться? В смысле, мы оба знаем, каково это — быть чернокожим. И чернокожих парней просто ненавидят.

Он фыркает:

— Я в курсе.

— Ну вот, а ВИЧ ненавидят еще больше, — говорю я. — Все это вместе — да нас попытаются на Марс сослать, типа в карантин. И между делом изрядно попортят нам жизнь.

— Симона, расизм никуда не денется, если мы с тобой перестанем разговаривать, — возражает Майлз. — Мы же не можем отменить предрассудки и все такое.

— Знаю. — Я смотрю на наши руки. — Просто хочу, чтобы ты понимал, что все может обернуться плохо.

— Ты что, пытаешься убедить меня перестать с тобой общаться?

Да. Нет. Ну, может, совсем чуть-чуть. Не проще ли все остановить сейчас, прежде чем мы зайдем слишком далеко и будет еще больнее?

— Просто я удивлена, — говорю я. Что он мне понравился, а я нравлюсь ему. Что я открыла ему свой статус, а он все еще здесь, держит меня за руку — и не отпускает. — Я не ожидала, что все будет именно так.

— Ну, ты мне нравишься.

Я краснею.

— Я знаю, но, типа…

— Я с тобой общаюсь, потому что ты умная, красивая и смешная, — произносит он не торопясь. Не то что я. Словно ему не стыдно это говорить. — Если бы я не хотел тебя поцеловать, думаю, я бы тебе завидовал.

— Ты… Господи, Майлз, ты такой странный. — Я потираю лицо рукой. — Даже не знаю, что сказать.

— Не нужно ничего говорить. Ты уже и так много сказала.

— Ну… — Я поворачиваюсь к нему. — Я еще много чего могла бы сказать. Например, что ты мой самый любимый человек. Ну или один из самых любимых.

Я думаю о Лидии и Клавдии. Майлз где-то с ними рядом.

— А еще я могла бы сказать, что я тебя люблю, но типа иронически.

— Чего?

— Ну, потому что я постоянно говорю моим лучшим подругам, что я их люблю, — объясняю я, жестикулируя. — Они мои любимые люди, понимаешь? Так что если ты теперь тоже, то, получается, я и тебя люблю. Ну, не в смысле прям люблю-люблю. А как пиццу, там, или пирожные, или «Аиду», или…

— Уэббера.

— Или Сондхайма, — говорю я. — Я много чего люблю, и теперь ты тоже в этом списке.

— Ну я польщен! — смеется он. — На каком я месте — до или после пиццы?

Я не могу отвести глаз от его улыбки. Я и не знала, что мне кто-то может так сильно нравиться. Не ожидала, что кто-то мне так понравится и это будет взаимно.

— Целоваться с тобой мне нравится больше, чем ты сам, — дразню я. — Поэтому на первом месте Лидия и Клавдия, потом мюзиклы, потом поцелуи, потом пицца, а потом уже ты.

— Ладно, постараюсь запомнить. — Он наклоняется вперед. — А вот ты мне нравишься больше всего вышеперечисленного. По-моему, за это мне полагается приз.

Не знаю, что я могу ему дать. Как отблагодарить. Он ведет себя как ни в чем не бывало, именно такой и должна быть нормальная реакция, вот только до этого все было по-другому. Такое ощущение, что мое тело наполнено солнцем. Я не знаю, как передать это чувство Майлзу, но он этого заслуживает. Я хочу подарить ему солнце.

— За это я раскрою тебе секрет. — Я обвиваю руками его шею. — Ты мне нравишься больше всего на свете.

В пятницу, когда звенит звонок с последнего урока, я направляюсь в старый корпус естественных наук. Как бы я ни хотела провести время с Майлзом, я уже четыре дня не обедала с лучшими подругами, и наверняка не я одна это заметила. Вчера вечером Клавдия отправила сообщение в групповом чате: «СИМОНА! Приходи завтра в обед на собрание Альянса. Ждем!» — а за ней Лидия: «Обязательно приходи, мы скучаем!»

И вот я здесь. Я захожу в кабинет, но друзья меня не встречают. Народу полно — больше, чем в прошлый раз. Я ищу глазами Лидию и Клавдию, но сразу не нахожу. Господи, и зачем они меня сюда позвали? Я-то думала, мы просто потусуемся.

Джесс — единственный, кого я узнаю, но даже он смеется в углу с друзьями и не обращает на меня никакого внимания. Я переминаюсь с ноги на ногу. Не этого я ожидала. Совсем не этого.

Мой телефон пищит, отвлекая меня от мыслей.

«Предложение: я куплю тебе пиццу, если ты поставишь меня повыше в списке».

У меня уходит пара секунд на то, чтобы сообразить, о чем это Майлз, — список, о котором я ему рассказала в парке.

«Ты ведь уже номер один».

Он сразу отвечает:

«Симона, ну мне же надо держать позиции!!!»

Я невольно расплываюсь в улыбке. Он такой душка, я его обожаю. Да и от пиццы вместо своего бутерброда не откажусь.

Я поднимаю глаза. Лидия и Клавдия увлеченно болтают с группой ребят. До меня долетают только обрывки фраз.

— Ага, по-моему, гендерквиры могут идентифицировать себя как лесбиянки, — говорит Клавдия. — Но я точно не знаю, потому что я не гендерквир.

— Можно это, наверное, загуглить, — предлагает Лидия. — Или вот Алекс придут [6], спроси у них. Они тоже гендерквир.

Не думаю, что кто-нибудь заметит, если я уйду. Эти собрания всегда так и проходят — ребята разговаривают, а я сижу в углу и киваю, и, похоже, сегодня будет все то же самое. Уж лучше мы с Лидией и Клавдией потусуемся после школы, чем здесь.

А если они и заметят, что я ушла, то я как-нибудь выкручусь. Затаив дыхание, я выскальзываю из кабинета, прежде чем они меня окликнут.

В субботу репетиция проходит почти нормально, хоть я и поглядываю на Эрика каждые пять минут. Если он и знает, что я вчера встречалась с Майлзом, то виду не подает.

— Так, ладно, заметки, — говорю я, запуская руку в волосы и сдерживая вздох. — Эрик, как я уже говорила, убираем акцент. Хор, у вас все отлично, только не надо так бурно реагировать, это уже прям слишком пафосно. Чуть-чуть поспокойней, особенно первые ряды. Хорошо, давайте еще раз.

Все возвращаются на свои места, кроме стоящих в первом ряду. Эрик закатывает глаза. Клэр наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Он вызывающе громко смеется. Она приподнимает брови и смотрит на меня, словно подначивая что-нибудь им сказать.

А что, если Клэр знает о записках? Что тут скажешь? «Я знаю, что это вы подбросили мне криповые записки, прекратите немедленно?» Да они просто будут все отрицать. Если я их открыто обвиню, то всем сразу станет ясно, что я понятия не имею, что делаю.

Когда репетиция заканчивается, я закидываю на плечи рюкзак. Майлз одолжил мне свою толстовку, как будто мы из романтической комедии восьмидесятых. Нет, я не то чтобы жалуюсь. Она синяя с белым (это наши школьные цвета) и слишком мне велика. Мне нравится ее запах — его запах — и то, что она теплая, совсем как он.

Я попросила его подождать снаружи, чтобы Клэр с Эриком нас не увидели. Когда я думаю о том взгляде Клэр, мне вспоминается, как я открылась Саре, а она тут же разболтала о моем статусе по эсэмэс пяти подружкам. Рассказав мой секрет, Сара разрушила наши отношения. Но с Клэр я почти не общаюсь, а потому терять ей нечего, и она может спокойно меня терроризировать.

Рядом появляется Майлз и хватает меня за руку.

— Привет! — По его лбу течет пот. Сегодня мы репетировали в декорациях, и, похоже, ему достались самые тяжелые. — Ты как, готова познакомиться с ребятами?

Ах да. Точно.

Обычно я не заморачиваюсь по поводу хорошего первого впечатления. Все само собой получается. Или нет. Когда я познакомилась с Сарой, она мне показалась совершенно нормальной. Она была из тех старшеклассниц, что проводят для новеньких туры по школе. Так я ее и встретила. Не думала, что она окажется такой ужасной, но слушайте, что и требовалось доказать. Первое впечатление обманчиво.

Правда, тут друзья Майлза. А мне нравится Майлз. И я хочу, чтобы я понравилась его друзьям или, по крайней мере, чтобы я их не раздражала.

— Ты выглядишь… напуганной, — в ответ на мое молчание говорит Майлз и качает головой. — Не переживай. Все нормально, ничего такого.

— Для тебя, может, и ничего такого, — бурчу я, стягивая с себя толстовку. Это же не он будет знакомиться с новыми людьми. Если я не понравлюсь его товарищам по команде, будет ли он смотреть на меня по-другому? От силы займет минут пять; все просто — улыбаемся и машем. Я сжимаю губы и засовываю руки в карманы.

На поле уже бегают игроки. Мой взгляд привлекает номер двадцать четыре. В его движениях есть какая-то особая грация, он ловко лавирует, удерживая мяч. Но тут он врезается в другого игрока, и очарование разрушено.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то еще, но тут же его закрываю, потому что к нам подбегает один из парней. С глупой улыбкой он выхватывает у Майлза толстовку.

— О-о-о, это та самая счастливая худи? Она поди все еще ей пахнет, — поглядывая на меня, дразнит он. — Ты ей для этого дал поносить?

— Заткнись. — Майлз толкает его в плечо. — Чтобы я тебе еще что-нибудь рассказал.

Парень смотрит на меня с широкой ухмылкой, и я прыскаю со смеху. Приятно знать, что мы с подружками не сильно от них отличаемся. Майлз выхватывает обратно толстовку и поворачивается ко мне.

— Держи. — Он протягивает мне худи. — Она счастливая.

— Потому что пахнет мной? — Я хлопаю ресницами. — Как же я пахну, Майлз?

Он потирает шею, словно стесняется. Я все еще чувствую его запах на толстовке — запах дезодоранта, пота и чего-то теплого, как запах дерева.

— Эй, ребята! — зовет Майлз. Похоже, удача на моей стороне, потому что тренера не видно. Уверена, с ним было бы еще стремнее. — Это Симона.

Перед нами примерно десять парней, все в форме, наплечниках и прочей защите. Некоторые из них еще и в шлемах, но они их снимают, наверное, чтобы лучше видеть. Странно думать, что они на меня смотрят. В школе я даже не обращаю на них внимания, пока они расхаживают в форме и с огромными лакроссовскими клюшками, с которыми не протиснуться в коридоре.

— Привет! — Я машу им рукой. — Я Симона.

Они откликаются разом, кто — «привет», кто — «рад встрече», и все слова смешиваются в один гул.

— Это Райан. — Майлз показывает на белого парня, стоящего с краю, и продолжает по порядку: — Зверь, Грег, Кевин, Кальмар, Том, Дилан, Уилл и Чэд.

Том, японец, с которым я иногда разговариваю на математике, — единственный азиат. Все остальные белые. Не знаю, как Том и Майлз себя среди них чувствуют. Вообще, наша школа довольно многонациональна, и обычно я не сижу одна в кабинете, полном белых, как в прошлой школе, где я частенько была единственной чернокожей. Я начинаю напрягаться, когда попадаю в группы, где в основном белые. Там я как будто более уязвима. С другой стороны, это же друзья Майлза, а не мои. Как он не тусуется с Лидией и Клавдией, так и я не буду тусоваться с этими парнями. Я натянуто улыбаюсь и изо всех сил стараюсь молчать по поводу чуваков по имени Зверь и Кальмар.

— Ой, у Остина появилась подружка, — говорит один из парней. Я забыла его имя, потому что запомнить их всех нереально. Он снова натягивает шлем, спутывая волосы. — Смотри-ка, друзья по драмкружку. Как мило.

— Грег, заткнись, — встревает другой, отбегая задом наперед. — Симона, приятно познакомиться.

— У тебя классные волосы, — добавляет парень с веснушками. — Красивые.

— Э-э… — Я убираю за ухо прядь волос, но она тут же выбивается вновь. — Спасибо.

— Я всегда хотел попробовать встречаться с чернокожей девчонкой, — продолжает он. — Мне кажется, с вами веселее.

— Чего? — Я растерянно моргаю и наклоняю голову набок. Минуты не прошло, как уже начинается эта ерунда. — Ты о чем вообще?

— Чэд, че за херня? — взрывается Майлз. Он делает шаг вперед, словно пытается оградить меня или типа того.

Я отталкиваю его в сторону плечом, но он не двигается с места.

— Что? — возмущается Чэд, вскидывая вверх руки. — Что я такого сказал? Просто чернокожие девушки другие. Они резвее, если ты понимаешь, о чем я.

— Нет, — резко обрубает Майлз. — Не понимаю.

— Я не собираюсь быть межкультурным опытом для какого-то случайного белого чувака. — Я складываю руки на груди. — И прежде чем ты отправишься на поиски, скажу тебе по секрету: я ни одной такой чернокожей девушки не знаю.

Остальные не произносят ни слова. Не уверена, что это значит. Может, они не знают, что сказать. А может, согласны, но не хотят ввязываться. В принципе не важно, просто это еще одно напоминание, почему я не люблю находиться среди одних только белых. Я все время должна быть настороже, готовой к тому, что кто-то скажет или сделает что-нибудь дурацкое, какой бы безопасной ни казалась обстановка.

— Слушай, Остин, ну не понимаешь, и ладно. Ничего страшного. — Чэд пожимает плечами. — Как по мне, так разница огромная.

— О боже, — говорю я. — Иди ты на хер!

Я резко разворачиваюсь. Больше я это слушать не собираюсь. Уже понятно, к чему все идет: он так и будет прикидываться, что не сказал ничего такого. А раз вокруг нас одни белые, то ему это просто сойдет с рук.

Майлз меня окликает, но я не останавливаюсь. Я зла и на него тоже. Ну и что, что он не виноват? Это его команда. Уверена, они и раньше выдавали кучу подобных перлов о том, как весело развлекаться с чернокожими девушками. И что делал Майлз? Заступался или просто стоял рядом и смеялся?

Я захожу в школу, но меня догоняют его тяжелые шаги.

— Симона, прости, — говорит он. Я не оборачиваюсь. — Он придурок.

Я прислоняюсь к стене, все еще спиной к нему.

— И не он один.

— Эй. — Он встает передо мной, вынуждая меня встретиться с ним взглядом. — В смысле?

— Ой, да ладно, Майлз. — Я отхожу в сторону. — Не надо прикидываться, что он единственный, кто «всегда хотел встречаться с чернокожей девчонкой». Они и раньше такое говорили, правда ведь?

— Тебе-то откуда знать? — возмущается он. Слова вылетают слишком быстро. Я вижу, что задела его за живое. — Ты с ними не тусуешься. Ты их вообще в первый раз видишь.

— Я просто знаю. — Я пытаюсь его обойти, но он делает шаг в сторону, перекрывая мне путь. — Это… Майлз, это не только про меня. Наверняка тебе они тоже постоянно говорят всякую хрень, а ты просто отмахиваешься. Я не понимаю, почему ты так без ума от лакросса, это ведь игра белых мальчиков.

Его глаза темнеют.

— Мне нравится лакросс, — говорит он. Его руки сжимаются в кулаки, но тут же расслабляются. — И, насколько я помню, я чернокожий, так что это не только «игра белых мальчиков». А в драмкружке твоем сколько чернокожих, пять? Я это тоже все вижу, но ничего не говорю, потому что знаю, что тебе там нравится.

— Не надо переводить на меня стрелки, — огрызаюсь я. — Это не моя проблема.

— Ты о чем вообще? — Он растерянно качает головой. — Симона, проблемы сейчас только у тебя.

Я уже встречалась с похожей реакцией от белых. Они не понимают, почему меня бесит, когда кто-то трогает мои волосы. Или думают, что я преувеличиваю, когда говорю, что до меня докапываются в магазине. Но Майлз-то чернокожий, как и я. Не понимаю, как это до него не доходит.

— Ладно, проехали. — Я засовываю руки в карманы. Поймаю, наверное, Лидию с Клавдией, и сходим перекусить. — Пока.

— Не-не, подожди. — Он хватает меня за руку, но я с силой ее выдергиваю. — Давай договорим. Я не понимаю, в чем проблема.

— Не понимаешь? — Я повышаю голос. — Майлз, да увидь любой из них тебя вечером у своего дома, он бы вызвал полицию. Знаешь почему?

— Мы сейчас не о том, — возражает он. — Не все всегда должно сводиться к этому. Мы сейчас про игру.

— Я просто… — Я со вздохом затихаю. — Я бы не смогла к этому так спокойно относиться, только и всего. Тусоваться с ними, зная то, что я знаю.

— Я же не думаю об этом все время, — говорит он глухо. На секунду я чувствую себя полной дрянью. — Ты мне не веришь, но на поле легко обо всем забыть. Как на репетиции. Мы — часть одной команды. Когда мы вместе, все остальное не важно.

— Майлз, — шепчу я. — Я просто… — Я делаю глубокий вдох. Как ему это объяснить? — Не знаю, — наконец говорю я. — Не думаю, что черный цвет кожи — это что-то такое, о чем нужно стараться забыть.

— Я совсем не о том. — Он качает головой. — О чем я хочу забыть — так это не о цвете кожи, а о том, как на меня смотрят. На поле меня и должны бояться. А вот когда на улице видят здорового чернокожего парня, это уже совсем другое. Понимаешь, о чем я?

Я понимаю, о чем он. Иногда мне хочется, чтобы у меня не было ВИЧ, чтобы мне не нужно было раскрывать статус до секса, но больше всего мне хочется изменить реакцию людей. Нечестно с моей стороны злиться на Майлза только потому, что ему нравится играть с этими чуваками в лакросс. Не он же несет всякую хрень.

Я беру его ладонь в свою и провожу большим пальцем по костяшкам. Майлз сжимает мою руку — наши пальцы переплетаются.

— Ты совсем не такая, как мои родители, — задумчиво произносит он. — Они… Блин, они так напрягают. Папа не хотел, чтобы я занимался баскетболом. Наверно, еще поэтому я выбрал лакросс.

— Чего? — Я приподнимаю бровь. — Почему?

— Не хотел, чтобы я подыгрывал стереотипам. — Он закатывает глаза. — Им это важно. Слом стереотипов. Я должен достигнуть большего.

— Ох, — чуть слышно выдыхаю я. Может, папа бы и расстроился, пойди я в баскетбол, но это потому, что он вообще терпеть не может спорт. Думаю, ему не важно, чем я занимаюсь, главное, чтобы мне нравилось. — Вот жесть.

Майлз смеется. Его рука почти касается моих волос. Я наклоняюсь вперед, и он начинает накручивать одну из кудряшек себе на палец. Они уже снова отрастают.

— Согласен, — кивает он. — Иногда они перегибают палку. По-моему, расистам все равно, во что я там играю — в лакросс или баскетбол, — но мама с папой думают иначе.

— Ну понятно. Они хотят, чтобы ты был лучше всех. Как там? Сломал стереотип. — Я, не отрываясь, смотрю на наши руки. — Только ты уже и так самый лучший. Им не о чем беспокоиться.

— Осторожно, — произносит он так тихо, будто боится говорить. — Смотри, как бы я опять не начал тебе нравиться.

— А ты как бы и не переставал.

Он на долю секунды задерживает на мне взгляд. Нужно сказать что-нибудь смешное, но я не могу ничего придумать.

— Подожди, — говорит Майлз. Вдруг ни с того ни с сего он плюхается задницей на пол и задирает штанину. — Я тебе сейчас кое-что покажу.

— Ты чего? — Я смотрю на его руки, потом — на лицо, но он отводит взгляд. Если так Майлз собрался передо мной раздеться, то он не ищет легких путей. — Майлз…

И тут я вижу: огромный шрам — такой светлый, что он выглядит абсолютно не к месту. Шрам ничем не примечательной формы и даже еще не до конца заживший, не как у Гарри Поттера. Кажется, что, если до него дотронуться, пойдет кровь. Кажется, что он все еще болит. Я морщусь.

— Врачам пришлось разрезать, чтобы вправить кость, — говорит он, легонько хлопая себя по ноге выше шрама. — Когда сняли гипс, я не ожидал, что тут будет такой кошмар.

— Угу, ну хотя бы лицо выглядит получше.

Черт. Почему я не думаю, прежде чем нести всякую херню? Я в ужасе поднимаю глаза.

— Ну ты даешь. — Майлз лишь улыбается, качая головой. — Какое глубочайшее сочувствие.

— Да нормально все. — Я пожимаю плечами и пододвигаюсь к нему. — Если тебя это не напрягает, то и меня тоже. Шрамы есть у всех. Если ты понимаешь, о чем я.

— Угу. — Он закусывает губу. — Я просто решил поделиться. Это, конечно, не ВИЧ, но я хотел показать тебе что-то такое, чего еще никто не видел. Мои ребята были на поле, когда это случилось — один придурок из другой команды меня подрезал, а остальные практически затоптали, — но сам шрам они не видели.

— О… — Каким-то странным образом это даже мило, хоть и звучит кошмарно. — Ну, я рада, что ты мне показал. Такая честь, я польщена.

Это шутка, но он не улыбается. Я вдруг понимаю, что ему нужно было это услышать.

Теперь он еще ближе ко мне, и наши плечи касаются. Иногда, когда Майлз сидит рядом, мне кажется, что он такой большой, что может отгородить весь мир. И все плохое тут же перестанет существовать.

Мы молчим, прильнув друг к другу, и я вдруг осознаю всю серьезность момента. Это уже не просто мило. Так… Так иногда смотрят друг на друга мои родители или герои любовного романа, полного символизма и сердечных признаний.

Или, может, я просто воспринимаю это слишком всерьез. Я сглатываю комок в горле.

— Ну ты в курсе, да? Что не ты один знаешь про мой статус? — говорю я, нарушая молчание. — Так что это не совсем уж секрет, не как у тебя. Опять ты меня обставил!

— Эй. — Он поворачивается ко мне и смотрит в лицо. — Да ты не парься. Я просто хотел тебе показать.

Кажется, у него лучше получается вот это вот все — он всегда знает, как и что сказать. Я подношу его руку к своим губам и целую костяшки пальцев. Он смотрит на меня потемневшими глазами. Пусть у него и получается лучше, но вовсе не значит, что я не могу попробовать.

— Ладно, — говорю я и тяну его за руку. — Пойдем отсюда.

— Ты так и пользуешься шкафчиком?

— Ну да. — Я набираю комбинацию на замке. — Разве я говорила, что больше не буду?

Еще только середина ноября, но по ощущениям сезон дождей уже начался. В коридорах школы бегут ручьи с зонтов и дождевиков. Лидия умудряется целый день не снимать плащ, типа это такая заявка на модность.

Клавдии просто все равно. Сейчас она старательно избегает моего взгляда, впрочем, как и раньше — с тех пор как я сбежала с собрания Альянса.

Я думала, что она меня отловит и выскажет, какая я ужасная подруга и все такое, но нет. Она просто перестала со мной разговаривать. Время от времени Лидия на нее поглядывает, будто подначивает со мной заговорить, но безрезультатно.

Не может же она вечно меня игнорить. Да ведь?

— Просто я не думаю, что это хорошая идея. После всех этих записок… — говорит Лидия. — Как-то это неправильно. Как будто ты идешь прямо в ловушку.

— Да все нормально. — Я вытаскиваю куртку из шкафчика. Никаких записок внутри я не вижу. И вздыхаю с облегчением. — Правда. Тут ничего нет.

Лидии не о шкафчике нужно переживать, раз последняя записка объявилась у меня дома. Но она-то об этом не знает. Никто не знает. Если я ей скажу, она пойдет к директору, и тогда все секретари будут в курсе. Кто знает, как быстро разлетятся слухи в учительской…

— Серьезно. Все под контролем.

По крайней мере, я себе это твержу.

— А что насчет Майлза?

Я перевожу глаза на Клавдию. Впервые за долгое время она смотрит на меня в упор.

— Э-э… — Я тереблю лямки рюкзака. — Что насчет него?

— Он знает про записки?

— Нет.

— Может, ему стоит узнать.

— Зачем? — спрашиваю я, прищуриваясь.

— Ты их из-за него получаешь! — выпаливает она. Затем произносит тише: — И на нас забила тоже из-за него.

— Что?

Она вызывающе вздергивает бровь, будто ожидает, что я начну спорить. Я сдерживаю вздох.

Майлз не виноват, что я тогда сбежала, — это было мое решение. Еще не хватало, чтобы она его винила. Я хочу рассказать ей, как мы теперь по-настоящему встречаемся с Майлзом, как переглядываемся на уроке истории, стараясь, чтобы нас не заметили. Хочу рассказать о том, как мы по очереди передаем друг другу счастливую толстовку, как я притворяюсь, что не ношу ее дома и не смотрю в ней телевизор, вся окутанная запахом Майлза. Но я знаю, что Клавдия не захочет ничего из этого слушать.

— Господи, да ты втюрилась в него без памяти, — говорит она. Мы идем по коридору: слева — Лидия, справа — я, всё как и всегда, кроме, конечно, этого напряжения между нами. — Ты вообще о чем-нибудь другом думаешь?

— Ты сама о нем спросила! — возмущаюсь я, удерживая книги одной рукой и куртку — другой. — И вообще, знаешь, думаю я не только о нем.

— О чем же еще, например?

— Ну… о мюзиклах, — говорю я. — И о еде. Я всегда думаю о еде.

— Так вот почему ты с ним тусуешься? — Лидия насмешливо изгибает бровь. — Он тебе еду покупает?

Я недовольно вздрагиваю от звука ее голоса. Они с Клавдией дружили еще до меня. Если кто и может заставить Клавдию от меня отстать, так это Лидия. Но она никак не комментирует нашу странную перепалку. И ничего не сказала про собрание Альянса.

Она вдруг выхватывает одну из моих книг.

— Я за свое плачу, — протестую я. — И сегодня тоже заплачу.

— Да конечно, — усмехается Клавдия. — Уж придется.

— В смысле?

— Да я просто поражаюсь, как это Майлз еще не обанкротился, — говорит Клавдия, избегая моего взгляда. — Вы так часто обедаете в кафе. Он поди уже целое состояние спустил.

— Слушай, в чем проблема? — Я останавливаюсь. — Ты все еще злишься из-за пятницы? Давай наори на меня, и забудем.

Клавдия хмурится:

— Это не из-за…

— Э-э, девчонки?

В одной руке Лидия держит моего «Гамлета», а в другой — квадратный лист белой бумаги. Черт. Я спотыкаюсь, и учебники валятся из рук.

Клавдия хватает листок и читает вслух:

«До Дня благодарения уже меньше двух недель. Завязывай».

— Да кто это нахрен такой?

Живот сводит. Я начинаю судорожно сглатывать, чтобы меня не стошнило.

— Симона, какой ужас. — Лидия наклоняется, чтобы помочь. — Я думала, ты перестала получать записки.

Вот и я надеялась, что перестала. Не могу заставить себя дотронуться до учебников на полу. Как она вообще туда попала? Одно дело подбрасывать записки через щель шкафчика, другое — подсунуть в книгу…

Я думала, что если я расскажу Майлзу про ВИЧ, то меня нечем будет шантажировать, но автор записки ведь может рассказать мой секрет остальным. И все может обернуться даже хуже, чем в прошлой школе. На этот раз достанут не только меня, но и моих подруг, и Майлза.

По спине бежит холодок. Я не видела Эрика даже близко от своего шкафчика.

— Почему ты не скажешь директору? — спрашивает Лидия. — Ничем хорошим это не закончится. Я знаю, что ты не хочешь, но я не думаю, что это прямо так ужасно, если еще один человек узнает, особенно если тебе помогут во всем разобраться.

— Нет. — Я вздыхаю, хватаю книги и поднимаюсь на ноги. — Не скажу, пока у меня не будет другого выхода.

— Ну, — говорит Клавдия, — и что же ты тогда будешь делать?

— Я не знаю, — признаюсь я. — Просто без понятия.

Лидия и Клавдия переглядываются. Я не знаю никого умнее, но даже они не понимают, что делать. Сказать директору — не такая уж плохая идея, но заставить я себя не могу.

— Что тут у вас случилось?

При звуке его голоса я быстро прячу записку в кулак. Уж Майлзу это точно видеть нельзя.

— Ничего не случилось. Вот, просто учебники уронила. — Я указываю подбородком на стопку книг. — Ты же знаком с Лидией и Клавдией, да?

— Ага. — Майлз хмурится. Наверняка по нам сразу видно, что что-то не так, но это не значит, что я должна сознаться. — Как дела? Хотите с нами на обед?

— Спасибо, но нет, — говорит Клавдия. Каким-то непостижимым образом она ведет себя как ни в чем не бывало. Она это умеет. — У нас собрание Альянса геев и гетеросексуалов.

Я поднимаю глаза. Она улыбается, но я не могу ей ответить тем же.

— Я совсем забыла, — говорю я глухо. — Пойдемте с нами, раз Майлз не против.

Клавдия поджимает губы, но не произносит ни слова. Мы обе знаем, что на самом-то деле я не думаю, что она пойдет с нами обедать. Я вижу, как у нее дергается глаз и как Лидия нервно на нее поглядывает. Но разве я виновата? Не секрет, что мы теперь тусуемся не так часто, но я же их не игнорю. Блин, мне уже нельзя сходить на обед с кем-то, кроме Клавдии? Это совсем другое. И дело тут не в том, что у меня теперь есть парень.

— Можно ко мне домой, — нерешительно предлагает Майлз, словно понимает, что вмешивается в разборку. — Это недалеко, сделаем бутерброды.

— Мы пас. Нам нужно на собрание Альянса. — Лидия пихает Клавдию в бок. — Да, Клав?

— Угу, — кивает она, не сводя глаз с моего лица. Я не поняла, когда это началось и зачем надо делать это именно сейчас. — Вы идите. Отличненько вам провести время.

Я закатываю глаза и начинаю надевать куртку.

Лидия хмурится. Клавдия, не оборачиваясь, уходит по коридору прочь.

— Не дашь мне подсказку?

— Не-а. — На другом конце линии — Майлз. — Ты просто доверься. Встречаемся через час в парке «Долорес». Только стулья с собой не бери!

— Я и не собиралась.

— Хорошо, — говорит он. — Ну, тогда до встречи.

У меня закрадываются подозрения, в основном потому, что он вчера весь день слал мне странные эсэмэски («Какой твой любимый перекус?» «По шкале от 1 до 10, насколько тебе нравится Хью Джекман?») и сегодня с утра улыбался на репетиции. В смысле, он и так мне всегда улыбается, но обычно не так загадочно.

— Скинь эсэмэску, когда доберешься, — наказывает мне папа. — По субботам там полно народу, и мне не нравится вся эта секретность.

— Ну это же просто парк. — Я хватаю свой рюкзак.

— Ага. — Он щурит глаза. — «Парк» — это эвфемизм такой?

— Блин, — говорю я. — Пап, пока.

Нет ничего необычного в том, что парк «Долорес» забит под завязку, там всегда толпы. А вот что действительно необычно, так это куча народа с пледами и корзинками. Они все что, сообща решили устроить гигантский пикник? В Сан-Франциско я уже ничему не удивлюсь.

Майлз ждет меня прямо у входа. С корзинкой в руках. Я закусываю губу, чтобы скрыть улыбку.

— Тут общий пикник на весь парк, что ли?

— А? — Он морщится. — Нет. В смысле, наверно, можно и так сказать, но на самом деле не пикник. Пойдем.

Не уверена, как долго должна длиться интрига. Мы идем всего минуту или две, как вдруг перед нами появляется огромный экран. Собравшиеся вокруг него разговаривают и едят, разложившись на пледах.

— Ого! — Я глазею на экран. — Я и не знала, что тут такое есть.

— Они такое в разных парках устраивают, так что экран не всегда здесь, — говорит Майлз. Он мешкает пару секунд, и нас обгоняет парочка. — Подожди, ты правда не догадалась? Я думал, по эсэмэскам все сразу будет понятно.

— Э-э, ну конечно правда, — смеюсь я. — Камон, как бы я догадалась? «Не бери с собой стул?» Да я вообще не врубилась, о чем ты.

— Потому что тут нельзя со своими стульями! — Он показывает на устроившийся на пледах народ. — Я думал, ты сразу все поймешь.

— О господи, — прыскаю я. — Зачем мне вообще брать стул с собой в парк?

— Не знаю. — Он замолкает. — Я просто хотел, чтобы все прошло хорошо.

От его слов сжимается сердце.

— Ну, все так и будет, — говорю я тихо. — Если только тут не покажут что-нибудь ужасное типа «Кошек».

— А что, есть и фильм?

— Боже, — говорю я, — надеюсь, что нет.

Мы находим свободное место и расстилаем сине-зеленый плед Майлза. Я все еще не могу поверить, что он принес корзинку для пикника, совсем как в «Звуках музыки». Меня так и подмывает ее сфотографировать и отправить Лидии с Клавдией, но я не могу из-за нашей дурацкой ссоры. Поэтому я просто буду лыбиться, пока у меня не отвалится челюсть.

— Так, значит, у нас тут есть попкорн, — говорит Майлз, раскладывая продовольствие на пледе. — Апельсиновая газировка.

— Лучшая на свете!

— Сто процентов! — улыбается он. — Еще я сделал бутерброды с индейкой, но они, по-моему, не очень.

Бросив взгляд на завернутый в фольгу фаллический объект, я пытаюсь подавить смех.

— Как можно испортить бутерброд?

— Слушай, — фыркает он. — Вопросы из тебя сегодня так и сыплются.

Я хочу спросить кое-что еще — а именно, когда он стал это все планировать, — но тут экран начинает мерцать.

— Подожди, — говорю я. — А что мы будем смотреть?

— Симона. — Майлз кладет руку на сердце. — Ты хочешь, чтобы я испортил сюрприз?

— Ничего ты не испортишь, — возражаю я. — Мы же уже здесь.

— Не скажу. — Он закидывает в рот попкорн. Экран все еще мерцает, но в толпе уже раздаются аплодисменты и одобрительные возгласы. — Если тебе не понравится, я не хочу знать до самого конца.

— Обещаю, что понравится.

Он улыбается, и в ответ я вся расплываюсь в улыбке, словно ребенок.

— Уважаемые гости парка «Долорес»! — объявляет голос. Я поднимаю глаза и замечаю, что перед экраном кто-то стоит. — Добро пожаловать на вечер кино! Вы готовы увидеть легендарных «Отверженных»?

В толпе снова раздаются восторженные крики. Я ожидала чего-то более легкого и позитивного, типа «Мамма Mia!». Я с удивлением перевожу взгляд на Майлза.

— Не знаю, как тебе «Отверженные». — Он растягивается на пледе. — Но Хью Джекман — неплохой Жан Вальжан…

— Подожди. — Я поднимаю руку. — Ты знаешь, кто такой Жан Вальжан?

— Ну, я уж не совсем безмозглый, — говорит он со скорбной улыбкой. — Я знаю, что такое гугл.

Звучит начальная партия скрипки, и все вокруг затихают. Ну, как все? Все, кроме меня.

— Но ты сказал, что Хью Джекман неплохо играет. — Я улыбаюсь и наставляю на него указательный палец. — Ты что, смотрел мюзикл без меня?

— И не в первый раз…

— Ш-ш-ш! — шикает женщина рядом с нами. — Фильм начинается!

Майлз изображает виноватую улыбку, но я не обращаю на нее внимания.

— Ну, между «Бриолином» и «Отверженными» большая разница, Майлз. — Вроде бы пустяк, но он мне напоминает, почему я так рада с ним тусоваться. — Я тобой горжусь. Растешь в театральном мире! Так, подожди. Вопрос на засыпку.

Майлз закатывает глаза, но ждет, склонив голову набок.

Я перехожу на шепот:

— Почему Жан Вальжан попал в тюрьму?

— Потому что украл буханку хлеба.

— Украл буханку хлеба! — Я хлопаю в ладоши. Наша соседка одаривает меня негодующим взглядом. — Точно! Ладно, еще один.

— Симона…

— Какой у него был номер?

— 24601. — Майлз качает головой и берет бутерброд. — Знаешь, я уже жалею, что вообще все это затеял.

— Ой, да ладно тебе, — говорю я, растягиваясь рядом с ним на пледе. — Я еще даже про Жавера не спросила.

На самом деле это самый приятный в моей жизни сюрприз. И одного «спасибо» недостаточно, но я не знаю, что еще можно сделать. Вот если бы я просто могла смотреть фильм и ни о чем не думать. Когда я с Майлзом, мое сердце наполняется теплом. Трудно поверить, что ему со мной так же хорошо.

— Майлз?

Он не поворачивается.

— Эй, — снова окликаю я, немного громче, — Майлз!

— М? — Его глаза прикованы к экрану. — Что?

Серьезно? Хью Джекман, конечно, прекрасен и все такое, но вокал здесь просто печаль по сравнению с любым нормальным мюзиклом в театре. Вот что выходит, когда только у троих актеров из всего состава есть опыт на сцене. И при этом Майлзу так нравится… Вот нуб.

Ладно. Я наклоняюсь и целую его в щеку.

Он удивленно вскидывает брови.

— Ты чего?

— Ничего, — говорю я. — Ну… за это вот все. Мне очень приятно. Я… Ты…

Больше, чем я ожидала. Лучше, чем я ожидала. Такой хороший.

— Ты просто отличный, — наконец выдаю я. — Спасибо.

— Да не за что, — говорит он. — Я рад, что тебе нравится.

Он берет мою руку, переворачивает ладонью вниз, и наша темная кожа сливается воедино.

— Я просто не понимаю, зачем твои родители-геи отправили тебя в католическую школу-пансион. В голове не укладывается.

— Бри! — укоряет Джули, останавливаясь перед нами. — У нас тут никто никого не осуждает, забыла?

— А кто говорит, что я ее осуждаю? — Бри лениво пожимает плечами. — Я просто сказала вслух то, о чем мы все думаем.

Я, запрокинув голову, прыскаю со смеху. Джули разделила нас на небольшие группы, чтобы мы обсудили статью, которую она распечатала. Но всем явно не до этого. Сегодня в группе живее, чем обычно, скорее всего потому, что Джули принесла огроменный мешок сладостей из «Таргета». Все же есть что-то такое в конфетах, что раскрепощает народ.

— Да все нормально. — Я засовываю руку в мешок, когда снова подходит моя очередь. Каким-то образом в нашем разговоре о друзьях и школе все внимание свелось ко мне. — Я знаю, что это довольно странно звучит. Просто мой отец — католик, и он хотел «разделить со мной этот опыт» и все такое.

Джули вздыхает и, качая головой, двигается к следующей группе.

— И ты что, не боялась туда ходить? — спрашивает Джек, прилежно держа распечатку двумя руками. — Звучит напряжно.

Бри складывает свою статью в какого-то кошмарного краба, с торчащими из головы ногами. Ральф сегодня не пришел… и слава богу.

— Ну, родители мои там не появлялись, потому что школа была типа в двух часах езды от дома, — говорю я, раскладывая конфеты по цвету. Оранжевые «Старберст» — поверх статьи, а остальные, вкусные, на коленях. — Да и пошла я туда еще маленькая, мне было лет одиннадцать или двенадцать. Я думала, что все будет как в «Зоуи 101» [7].

— Я сто лет этот сериал не смотрел, — качает головой Джек. Каким-то образом ему удается делать вид, что его интересует все вокруг. — И что, так и было?

— Э-э, нет. — Я разворачиваю конфету и засовываю ее в рот. — Школа была только для девочек, с молитвенным часом и все такое. Никаких зон отдыха и крутых мотоциклов.

— Как ты вообще там училась? — Бри откладывает краба в сторону и хватает оранжевый «Старберст». Бедная заблудшая душа. — Мои родители все время пытаются затащить меня на службу, но в основном в качестве наказания. Как в тот раз, когда я почти угнала папину машину.

— Что-о-о? — Джек вскидывает брови и округляет глаза. Бри лишь снова пожимает плечами, но я вижу, как уголки ее губ ползут вверх. Пугать парней историями о краже — отличный способ пофлиртовать, отрицать не стану.

— Это как бы не было наказанием, — с конфетой за щекой выговариваю я. — Не знаю. Они у меня спросили, хочу ли я туда ходить. Отец сказал, что ему это очень важно, и я согласилась. Они же меня не заставляли.

— Ну хорошо. — Бри закатывает глаза. — И ты хочешь сказать, что все было нормально? Что ты типа отучилась там все средние классы, и никто не узнал о твоих родителях?

Я закусываю губу. В школе Матери Божией Лурдской о моих родителях не узнали, зато узнали о ВИЧ. И еще неизвестно, что хуже. Не зная, как лучше ответить, я просто начинаю разворачивать следующую конфету.

— И даже не только средние классы. — Вместо Бри я решаю смотреть на Джека. У него открытое и доброе лицо. Бри не злая, до Ральфа ей далеко, конечно, но и сочувствия от нее вряд ли дождешься. — На самом деле я только в прошлом году сменила школу. Теперь я хожу в другую.

— А, — говорит Джек.

Одновременно с ним Бри спрашивает:

— Почему?

Они встречаются взглядами. Не могу понять, то ли это такой романтический момент, то ли молчаливая перепалка. А может, и то и другое.

— Ну, я… — Я затихаю. Потому что, ну правда, что тут скажешь?

Конечно, я могла бы соврать, и они бы скорее всего поверили. Но просто я так устала от всех этих секретов. Устала в одиночку выбираться из полнейшей задницы.

— У вас когда-нибудь были проблемы в школе? — Я прочищаю горло. Вообще-то я не собиралась так близко подходить к теме, с которой начала сегодня Джули. Но, похоже, подошла. — Когда кто-то узнал, что у вас ВИЧ, или типа того?

На лице Бри появляется выражение жалости. Такого я еще не видела.

— Пипец, — говорит Джек. — Мне очень жаль.

Джек выругался. Такого я еще не слышала.

— Это просто… — Мое горло сжимается, и я хрипло выдавливаю: — Полный отстой.

Бри придвигает стул так близко, что мы касаемся плечами. Джек встает и возвращается с мешком конфет. Теперь я еле сдерживаю слезы. Как можно быть такими хорошими?

— Обо мне никто и никогда не узнавал, — говорит Бри, пока я хватаю мини-«Сникерс». — Но я могу себе представить, как это стремно. Тут на биологии нас учитель целый урок парил про то, как ВИЧ опустошает Африку и как он опасен для жизни. И, знаешь, ни слова о таблетках, с которыми можно выжить, или о том, как врачи могут предотвратить распространение вируса.

Я киваю, но мне больше не хочется говорить. Может быть, потому что я не люблю копаться в том, что случилось в школе Матери Божией Лурдской или происходит сейчас. Довольно того, что я окружена людьми, которые действительно понимают.

— Меня это так бесит, — качает головой Джек. — Всегда стараюсь поправлять учителей, когда они несут что-то не то. Только почему мы-то должны этим заниматься? Если они не собираются полностью освещать проблему, то не надо тогда вообще рассказывать про ВИЧ.

— Подожди, а представь, если бы с этим учителем поговорила доктор Хан, — выпаливает Бри. — Божечки, вот бы она надрала ему зад! Своими двенадцатью дипломами.

Я покатываюсь со смеху и чуть не давлюсь шоколадкой.

— Эй! — произносит Джек между смешками. — Не говори так при Симоне. Она же католичка. Это невежливо.

— Мне все равно. — Я трясу головой. — Серьезно.

— Да на хрен эту вежливость, — отрезает Бри. — Симоне все равно, вежливая я или нет.

— Точно. Ты, Джек, не переживай. — Я засовываю в рот еще один «Старберст». — Я с вами просто ради сладостей.

Щеки Джека покраснели от смеха. Бри пихает меня в бок своим острым локтем. Я все равно хохочу. Может быть, в группе не так уж и плохо.

На следующий день после уроков я решаю, что буду просто ходить на обед с Майлзом и перестану пытаться угодить Клавдии. Мы стоим возле его дома, прямо посреди тротуара. У меня в руке тает клубничный рожок, а в груди разливается приятное тепло.

— Эй. — Майлз подталкивает меня локтем — легонько, чтобы самому не обляпаться. — Смотри, у тебя течет.

Если слизывать с руки растаявшее мороженое, пожалуй, вся будешь в липких пятнах, но я все равно это делаю. Майлз качает головой. Вообще, встречаться — это круто по многим причинам. Например, Майлз всегда платит по счету, даже если я прикидываюсь, что против. Может, из-за этого я не настоящая феминистка, ну и ладно. Платить на наших свиданиях — для Майлза как вариант «налога на розовое» [8]. Так наши отношения автоматически более равноправны.

Но, помимо денег, самое лучшее — просто иметь возможность смотреть на него в такие моменты: живот трясется от смеха, лицо сморщилось, глаза закрыты.

Я знаю, что оттого, что я забила на обеды с подругами, становится только хуже, но что мне еще остается делать? Клавдия вообще не отвечает на мои сообщения, а Лидия отвечает так поздно, что между эсэмэсками проходит несколько часов. Может быть, ссорой это и нельзя назвать, но впервые между нами не все гладко.

— Пойдем, — говорит Майлз и тянет меня за локоть. — У меня дома руки помоешь.

А мы как раз собирались к нему зайти. Майлз вызвался прихватить сегодня на репетицию какие-то инструменты из своего гаража. Конечно, он мог управиться и без сопровождающих, но я увязалась за ним.

Я до сих пор не знаю, мы здесь, только чтобы взять инструменты или… В конце концов, «прихватить инструмент» может быть и эвфемизмом. Судя по невероятно надежному источнику — порнухе из интернета, — сексом заканчиваются самые разные ситуации: приготовление салата, репетиторство, игра в футбол… варианты бесконечны. Вопрос даже не в том, смотрит ли Майлз порно, вопрос — смотрим ли мы с ним одни и те же видео.

Его дом совсем близко, но с каждым шагом я только и делаю, что оглядываюсь. Не уверена, что я ожидаю увидеть — Эрика, снимающего нас на телефон, или кого-то из его друзей. А может, он оставляет записки, ориентируясь только на сплетни. Не знаю, что там у него в голове.

Я хочу проводить время с Майлзом, есть мороженое, смотреть мюзиклы и вместе ездить из школы домой. Но разве это важнее, чем сохранить мой секрет?

— Господи, Симона, — говорит Майлз, открывая дверь. — Ну мороженое же надо есть, а не хлебать.

На вид дом Майлза такой большой, что в нем может поместиться целая семья, — у них и гараж есть, и все такое. По сравнению с их жилищем наше больше напоминает дачный домик. Похоже, бизнесом заниматься не так уж и плохо.

— Ой, кто бы говорил. — Может, я и хлебаю растаявшее мороженое из рожка, но у самого Майлза по руке текут просто ванильные ручьи. — И почему у нас так плохо получается?

— У нас? — Он трясет головой. — Я специально, чтобы тебе было не так обидно.

Я иду следом за ним на кухню. Она вся из нержавеющей стали, как по телику. И такая чистая, мой отец бы обзавидовался. Нас в доме всего трое, но с кулинарными экспериментами отца и любовью папы к шопингу мы быстро загромождаем весь дом. Майлз кивает мне и показывает на бумажные полотенца на столе. Я дожевываю вафельный рожок и тянусь к рулону своими липкими руками.

— Когда я тебя встретил, — говорит он, слизывая стекающие по рожку капли, — я бы никогда не подумал, что ты ешь мороженое как четырехлетка.

Словно подтверждая свой возраст, я показываю ему язык. Он наклоняется вперед, чтобы меня поцеловать, но так неуклюже, что один из шариков мороженого соскальзывает с его рожка и плюхается мне прямо на бедро.

Вместо извинений он начинает хохотать во весь голос. Его счастливый заливистый смех еще долго звучит у меня в ушах. Не присоединиться к нему невозможно. Я снова тянусь к рулону на столе, но Майлз оказывается быстрее меня — он отрывает кучу салфеток и выбрасывает рожок в мусорку.

— Угробил мороженое, — говорю я.

Он нагибается, чтобы вытереть мне ногу. Даже сквозь салфетку его рука обжигает. Я что-то еще собиралась сказать, но слова замирают на губах. Все, что мне удается, это тихое:

— Я сама.

Он поднимает на меня глаза, во взгляде — хитринка. Он уже вытер почти все мороженое, но сейчас его руки, жаркие, грубые, лежат на моих бедрах.

— Нет уж, я запачкал, — произносит он шепотом, — я и почищу. Вылижу до блеска.

Вот это уже точно эвфемизм.

Его руки все еще на моих бедрах, но он уже не приседает, а стоит на коленях. Я прислоняюсь к столу и немного откидываюсь назад, чтобы лучше его видеть. Глаза разбегаются — смотреть на его губы, на длинные, ровно сложенные ноги или на то, с каким вожделением он на меня поглядывает? Когда он ловит мой взгляд, я не отвожу глаз.

Его губы касаются моего тела, пробуют на вкус, исследуют, оставляя на коже следы мокрых поцелуев. Мне почти щекотно. Он медленно расстегивает молнию у меня на шортах, я помогаю их снять трясущимися руками. Когда он снова поднимает голову, его глаза темнее, больше.

— Окей?

Я киваю и вижу, как он вытаскивает из бумажника тонкий цветной квадратик. Латексную салфетку. О боже. У меня перехватывает дыхание. Я краснею так сильно, что все лицо горит, но тут он наклоняется вперед, и все мои мысли исчезают. Я забываю про стол, впивающийся мне в спину, про то, что я у Майлза на кухне и что я забила на обед с подругами. Я забываю про все.

Мои ноги дрожат, я впиваюсь ногтями себе в бедра. Его рука тянется к моей и подталкивает ее к голове. Я хватаю его за волосы, запрокидывая свою голову назад.

По всему телу разливается жар: исходящий от меня и от него, жар глубоко внутри. Я начинаю тяжело дышать, сердце бешено колотится, гулко отдаваясь в ушах. Я знаю, что издаю всякие звуки, задыхаюсь и постанываю. Мне все равно. С Майлзом мне всегда хорошо, но это… Я еще никогда такого не чувствовала.

До премьеры осталось всего две недели, и мисс Клейн окончательно съехала с катушек. На следующий день на репетиции, что бы я ни делала, она торчит у меня над душой. Пожалуй, я могла бы ее понять, если бы мы совсем не успевали, но дела у нас идут неплохо. Декорации выкрашены, слова выучены. Я считаю, это успех.

— Давайте прогоним еще раз, — предлагает мисс Клейн, щелкая пальцами. Бедные ребята на сцене, похоже, ненавидят ее не меньше, чем Эрик — меня. — Добавьте эмоций! Даже если вы поете в хоре, добавьте мимики. Не забывайте, что на вас смотрят.

Клэр обиженно поджимает губы, отчего становится похожей на рыбу. Я хихикаю. Мисс Клейн круто оборачивается, и я тут же делаю серьезное лицо. Я уже даже вздохнуть спокойно не могу без ее испепеляющих взглядов. Уверена, что у любого другого учителя получится лучше, чем у нее.

— Симона, у тебя есть замечания? — поворачиваясь ко мне, спрашивает мистер Палумбо. — Что-то ты совсем притихла.

Это потому что я стараюсь рассмотреть и впитать каждое движение, каждую деталь. Я снова начну делать заметки, когда мы в стопятисотый раз закончим прогон. А пока мне нужно видеть представление глазами зрителей, как если бы премьера была уже завтра. Взглянуть на все с другого угла.

— Не знаю. — Я складываю руки на груди. — Пока мне вот только эта реприза не нравится, «I’ll Cover You» [9], но я не уверена, что мне дадут вставить слово.

Едва это произнеся, я делаю круглые глаза и закусываю губу. Да, мисс Клейн никто не любит, но она все же учительница. Палумбо может подумать, что я грубая засранка или типа того. Но нет, я зря себя накручиваю.

— Ну ты даешь! — говорит он, заходясь от смеха. — Что тебе не нравится в этой репризе?

Я вздыхаю и глубже засовываю руки в карманы. Часть меня все еще стесняется говорить актерам, что делать, и после той сцены с Эриком стало только хуже. Я не умею петь, не умею играть, так что я понимаю? Вообще, наверное, достаточно просто гореть сюжетом, как я, но иногда я не уверена. Быть на сцене — это, конечно, не то же самое, что наблюдать со стороны. Но с каждой точки видишь разные вещи.

Я концентрируюсь на своей. И что я вижу? Ребята, играющие Энджела и Коллинса, хорошие певцы, поэтому их и выбрали. Но для такой эмоциональной постановки они слишком зажаты. Даже когда они поют, их эмоции не считываются. А пение — это, блин, сама эмоция. Я должна кожей чувствовать горе, тоску и печаль.

— Да я просто не чувствую их эмоции, — объясняю я. — Не знаю, в чем причина. Может, они не слышали оригинальное исполнение? Оно никого не оставит равнодушным. Если они его не прочувствовали, то как я могу им объяснить? Понимаете, о чем я?

— Ну… — Палумбо вздыхает, переступая с ноги на ногу. — Я бы попытался провести понятную аналогию. Не всем в жизни довелось столкнуться со СПИДом, но каждый так или иначе испытывал горе.

— Это правда. — Я могла бы поговорить с ними о смерти. Все понимают, что такое смерть. Человеку в принципе свойственно желание ее избежать. Но мне нужно нечто большее. — Почему всё так трудно?

— Тебе трудно только потому, что ты так переживаешь, — говорит Палумбо с улыбкой. — С постановками на Бродвее тоже будет трудно, но зато представь, как здорово.

Я об этом только мечтаю, но Палумбо говорит так, будто у меня непременно получится.

— Ну, еще не факт, что я там окажусь. — Я запускаю руку в волосы. — На Бродвей попадают немногие.

— А ты попадешь. — Он не мешкает ни секунды. — Не сомневайся в себе.

— Я и не сомневаюсь, — говорю я. — Просто… Не знаю, насколько это практично. Может, я и пойду в театральный, если меня там не будут заставлять выходить на сцену, но я не уверена, стоит ли. Я могла бы стать медсестрой или вроде того.

— Медсестрой?

Я пожимаю плечами, не решаясь посмотреть ему в лицо. Хорошие, готовые поддержать учителя меня немного пугают. Постепенно они слишком много о тебе узнают. В средних классах они могут точно сказать, о чем ты думаешь, когда витаешь в облаках. А я все же хочу держать свои мысли при себе.

— Поступить в универ на трудную творческую профессию только для того, чтобы потом оказаться по уши в долгах? Не думаю. — Я складываю руки на груди. — Отец мне сказал, что он свой студенческий кредит только к тридцати годам выплатил.

Палумбо поджимает губы:

— Тут у всех по-разному. Я думаю, нужно идти учиться чему-то, что тебе нравится, или не идти вовсе. Лучше быть бедным, но заниматься любимым делом, чем быть богатым, но в депрессии.

— А что, если я буду заниматься любимым делом и в депрессии? — говорю я. — Не хотелось бы в пятьдесят лет жить в каморке и просить у родителей денег на «Доширак».

— Этого не случится. — Он качает головой. — Что бы ты ни делала — писала, режиссировала или даже пела, — у тебя все получится.

— Вы не можете знать наверняка.

Подруги думают, что у меня все будет хорошо, и родители думают так же — то есть все близкие мне люди. С мистером Палумбо мы познакомились только в этом году, и он уже во мне уверен. А я впитываю в себя его поддержку, как жаждущий воды росток.

— Всегда есть несколько учеников со всеми необходимыми данными, — говорит он, понижая голос. — Симона, ты — одна из них. Просто верь в себя.

Наверное, он прав. Если я справилась с переходом в новую школу, ВИЧ-инфекцией и этими дурацкими записками, то справлюсь с любыми сюрпризами судьбы. Вообще, «I’ll Cover You» как раз об этом: когда больше не можешь справляться с трудностями, которые преподносит нам жизнь. Герои говорят о потерях, физических и духовных, о СПИДе, и все это — когда никто не хотел их слушать. Кстати, не думаю, что с тех пор что-то сильно изменилось.

— Подождите, — говорю я Палумбо. — Кажется, у меня есть идея.

Я забираюсь на сцену; мисс Клейн все еще там.

— Только давай недолго, — бурчит она, пока я прохожу мимо. — Нам еще нужно сегодня успеть прогнать представление до конца.

Я не обращаю на нее внимания.

— Ребята! — Я машу рукой, чтобы они подошли поближе. — До меня только что дошло, как нам нужно исполнить эту песню. Уже и сейчас почти идеально выходит, но так будет еще лучше. Вы мне верите?

Они переглядываются между собой. Самым сложным для меня как режиссера оказалось завоевать доверие труппы. Но я слишком воодушевлена разговором с Палумбо, чтобы этим сейчас заморачиваться.

— Что там до тебя дошло? — поворачиваясь ко мне, спрашивает Рокко. Мне нравится, что он настроен серьезно. Наверное, поэтому я и решила, что он отлично подойдет на роль Энджела. — Выкладывай.

За ним стоят остальные члены труппы на разных стадиях готовности — все глаза на мне. Я с трудом делаю глубокий вдох.

— Мне кажется, нужно передать всю безысходность этой песни, — говорю я. Мне трудно сдержать эмоции, когда я начинаю описывать, каково, вероятно, было жить со СПИДом в восьмидесятых, когда этот диагноз звучал как смертный приговор. Трудно не думать о моих отцах и о том, что они могли умереть, о всех тех, кого они потеряли. — Это практически был геноцид. Эпидемия, которую никто не планировал и никто не создавал, но которая поразила определенную группу людей, — продолжаю я. — На нее начали немного обращать внимание только тогда, когда стали заражаться натуралы и белые. А для больных СПИДом чернокожих или гомосексуалов надежды не было вовсе, потому что всем на них было наплевать. Так что найти кого-то, кто тебя понимает и любит, а потом его потерять, потому что никому до вас нет дела… Просто ужасно. Все песни в мюзикле именно об этом, но одними словами такое не выразить. Вот почему важно прочувствовать и выразить голосом. Понимаете, о чем я?

— Хорошо, — отзывается Лайла. — Кажется, понимаем. Попробуем. Да, Эрик?

Эрик не произносит ни слова и лишь задумчиво пожевывает нижнюю губу.

— Так, мы готовы прогнать еще раз? — раздается позади нас голос мисс Клейн. — Не хочу вас торопить, но нужно двигаться дальше.

Я стискиваю зубы, но не ухожу со сцены. Я не уверена, понятно ли объяснила и вообще возможно ли это — поделиться чем-то столь сокровенным. Наверное, поэтому пение работает лучше всего — когда чувства исходят из сердца, ничего не нужно объяснять. Все сразу понятно, даже если просто словами донести этого нельзя.

— Угу, — кивает Эрик. — Погнали.

Оркестр начинает играть, и меня накрывает шквалом эмоций. В голосах я слышу все: тоску, отчаяние, страсть. Вероятно, что-то такое и раньше было, но сейчас они поют так ясно, так пронзительно. Можно подумать, что они и правда понимают. Что они сами это пережили.

— Ух ты! — выдыхает рядом со мной Джесс. — Как это красиво.

Я не могу удержаться от улыбки. Хоть я и не умею петь, как они, хоть я и не такая талантливая, все получилось с моей помощью. Я на своем месте. Здесь и сейчас. В конце концов, ведь театр — именно об этом.

Неделя до Дня благодарения пролетает быстро. Я двигаюсь на автопилоте: хожу на уроки, делаю домашку и остаюсь на репетиции. Майлз подвозит меня по утрам в школу и после занятий домой. Если отец дома, он всегда приглашает Майлза зайти, закармливает вкусняшками и засыпает вопросами про школу и лакросс. Когда папа спрашивает меня про Лидию и Клавдию, я не нахожусь, что ответить.

Я так привыкла вытаскивать телефон и писать им эсэмэски, но теперь все по-другому, будто оборвавшиеся провода отрезали меня от остального мира. У меня по-прежнему есть телефон и интернет, но без друзей это не имеет никакого значения. Думать о Лидии с Клавдией почти так же больно, как думать о Саре. Больно игнорировать каждое их сообщение.

Меня не утешает даже День благодарения. Обычно я люблю, когда вокруг много людей. У нас всего одна комната для гостей (спасибо безумным ценам на жилье в Сан-Франциско), и в дом набивается столько народу, что просто удивительно, как он не лопается.

В этом году я не думаю о бабулиных тамале и не гадаю, что расскажет тетя Камила. Все мысли — только о Лидии и Клавдии. Могли ли они и правда подкинуть мне записки? Это было бы гораздо логичнее, чем Эрик. Но бабуля не дает мне слишком надолго отвлечься. Как обычно.

— На этот раз давай ты будешь спать в своей кровати, — заявляет бабушка, бросая плащ на вешалку. — А я — на диване. Ты уже большая девочка, нечего мне занимать твою комнату.

— Она молодая. — Дедушка затаскивает внутрь чемоданы. — Ничего с ней не сделается, если она одну ночь поспит на полу.

— Как я рад вас видеть, — говорит папа и, когда они смотрят в другую сторону, показывает мне язык. — Я вам постелил в гостевой. Камила, тебя устроим в кабинете — там есть надувной матрас. А Дейв может спать в комнате Симоны.

— Я не буду спать. После перелета я еще не привыкла к разнице во времени. — В дом заходит тетя Камила. На ней тренч, наверняка из Парижа. Клянусь, она постоянно в командировках. — Мони, я расскажу тебе все-все про Англию. Тебе точно понравится Вест-Энд. Надо нам как-нибудь с тобой туда съездить.

— Может, в этом году, — говорю я, через силу улыбаясь. — Придется хорошенько их поупрашивать, но, кто знает, предки могут меня и отпустить.

В нашей семье тетя Камила — самая крутая. Ну, помимо меня. Всякий раз, когда она к нам приходит, я начинаю стесняться, как будто она — знаменитость, с которой мне наконец выпал шанс повстречаться. Она убирает за ухо прядь волос и притягивает меня к себе.

Как по команде, в дверях появляются Дейв и отец. Когда смотришь на них вот так, стоящих друг рядом с другом, они похожи на фотографии «до и после». Дейв — вылитая копия отца. Те же большие темные глаза и даже без очков тот же заумный вид. Разница лишь в том, что на лице у моего сводного брата пробивается щетина. Я не помню, как выглядит его мать — кажется, я встречалась с ней один раз, когда-то давно, — но, наверное, для нее очень странно — все время видеть перед собой образ отца.

Блин, в наших семейных отношениях сам черт запутается.

— Привет. — Я обнимаю Дейва за шею. Бабушка с дедушкой всегда бурчат, когда замечают, что мы не проводим время вместе, поэтому обычно я стараюсь много общаться с ним в начале. — Как дела?

— Хорошо, — бормочет Дейв, едва меня касаясь. — Как школа?

— Ничего так. Как универ?

— Мне нравится. — Он поглядывает на отца. — Много интеллектуалов.

Это не только мой отец, это наш отец, что всегда сбивает меня с толку. Бо́льшую часть времени мне не нужно его ни с кем делить, кроме нескольких раз в году — на летних каникулах и по праздникам.

— Вы двое прекращайте болтать и идите накрывать на стол, — кричит дедушка уже из столовой. — Я в Калифорнию не для того притащился, чтобы взять и пропустить праздничный ужин с внуками.

— А как же мой мюзикл, дедуля? — Я чмокаю его в щеку, пока расставляю тарелки. — Даже если ты не увидишь мост «Золотые ворота» и все остальное, ты просто обязан сходить на мою постановку. Ты не пожалеешь.

— Обожаю эту скромность, — замечает тетя Камила, усаживаясь за стол. — Твоя лучшая черта.

— Не зави-и-и-идуй!

Дейв бессмысленно озирается по сторонам. Я не сразу вспоминаю, что он не знает, где что находится. Я оставляю тарелки на столе и жестом прошу его их разложить. Лучше сама схожу на кухню за приборами, а то еще потеряется.

На кухне бабуля тараторит с отцом по-испански, тыкая пальцем в его тамале. Папа выставляет на стол все остальное: индейку с начинкой из чоризо, запеченный батат, тушеную капусту, макароны с сыром, рис и бобы. На решетках остывают пироги с пеканом и яблоками. Я наблюдаю, как папа открывает холодильник и достает накрытую фольгой форму. Мой любимый флан! Отец его готовит только по особым случаям. У меня текут слюнки.

— Отцовский-то флан, поди, с моим не сравнится, а, ми амор? — Бабуля притягивает меня к себе. Я вжимаюсь в ее теплые объятия, как будто мне снова пять лет. — Но мы его все равно любим, так ведь?

— Вот спасибо. — Отец закатывает глаза. — Умеешь поддержать.

— Мы скоро, — говорит папа, снимая прихватки. — Еще минуточку.

Перевожу: пожалуйста, идите отсюда. Похоже, бабуля все поняла — она тянет меня обратно в столовую.

— Ты вилки с ножами взяла? — спрашивает Дейв, стоя у стола. Все остальные уже сидят.

Я смотрю на свои пустые руки, неловко пожимаю плечами и снова иду на кухню. В коридоре слышны громкие голоса. Я замедляю шаги. Само собой, мои родители ссорятся, как и все нормальные люди, только обычно они делают это тихо. Но не сегодня. Сейчас они ругаются, ругаются громко и даже не подшучивают друг над другом. Что случилось?

— Это как бы не новость. — Я слышу голос папы. Что-то бренчит и звякает. — Хавьер, ты еще до свадьбы знал, что они не поймут и не примут. Ничего не изменится только из-за того, что наша дочь подросла.

— Я просто надеялся, — резко говорит отец. Давно я не слышала у него такого тона. — Не думал, что ты перестанешь пытаться выйти с ними на связь. Ты же знаешь, как важна семья. У Симоны есть мои родственники, но я не хочу, чтобы она видела только не похожих на себя людей.

— Она и не видит, ты же знаешь, — возражает папа. — У нее есть я, подруги, тот парень. Мы же не в глухомани ее растим. К тому же я не хочу, чтобы ее общение с чернокожими сводилось к моей семье. С них не нужно брать пример.

Я догадываюсь, о чем они говорят. Со стороны папы у меня есть дядя Омар и бабушка с дедушкой, но их я не видела с раннего детства. Помню только, как сидела в углу, пока другие дети бегали босиком по свежей траве. Когда они сжалились и позвали меня играть, взрослые их тут же от меня увели.

Вот по этому я не скучаю, но мне бы хотелось, чтобы папа общался со своей семьей, как отец. Да у отца, блин, здесь даже сын от первого брака. Каким-то образом он сохранил все связи, а вот папа взял и сжег мосты.

— Тук-тук, — говорю я, просовывая в дверь голову. — А не пора ли нам за стол?

— Сейчас. — Отец бледнеет и поворачивается к папе. — Пол, пора нести угощение.

Папа молча разворачивается к индейке.

После того как Джесс вешает трубку, я бросаюсь проверять сообщения в телефоне. Подозрительно, что нет новых уведомлений. Хотя, наверное, ничего удивительного, я ведь не разговариваю с Лидией и Клавдией, а Майлз — у меня в гостиной. Но все равно жутковато, будто я в какой-то цифровой изоляции.

Давай, Симона, думай. Как бы ты на месте Джесса всем сразу рассказала? Когда Сара узнала, что у меня ВИЧ, она отправила эсэмэс всем своим знакомым, но, кажется, это не совсем в стиле Джесса.

Я пролистываю приложения в телефоне. Инстаграм? Нет, там все отображается не по порядку. Так что сразу много людей этого не увидят. Можно было, конечно, запостить в снэпчат, но, когда я его открываю, там только видео семейных застолий и подростков, горланящих на вечеринках.

Куда еще можно написать, чтобы известить сразу кучу народа?

Черт! Я нажимаю иконку твиттера, но голубая заставка исчезает не сразу. Никогда так долго не грузилось. Я тыкаю большим пальцем в экран. Давай, давай, дава…

В самом верху моей ленты — твит с аккаунта драмкружка школы Пресвятого Сердца.

«Наш новый режиссер, Симона Гарсия-Хэмптон, ВИЧ-инфицирована. Это правда, потому что я видел, как она ходит на лечение в больницу Святой Марии. Считайте, что вас предупредили».

Под этим твитом тянутся сотни упоминаний.

«@MattlegQuagga: [гифка с брезгливой гримасой Стива Карелла]»

«@Purebob7777: О господи, мне теперь что, сдавать анализы?????»

«@TinyAngel: Может это и слух но я даже не знаю»

«@Heydayfix_97: Ой-ой-ой!! Нам должно быть не все равно, что она наделала ошибок?»

«@Bellswas: вот что получается если спать с кем попало да мы даже не знаем откуда она взялась»

Телефон дрожит в руках, слезы застилают глаза. Я все убеждала себя, что до этого не дойдет, и вот это случилось. Я думала, что смогу это остановить, если буду… Что? Гордиться собой, потому что поцеловала парня? Боже, какая же я идиотка.

Ноги сами несут меня в гостиную. Не могу ни на кого смотреть. Я не могу себя выдать. Еще не хватало расплакаться при бабушке, чтобы она держала меня в объятиях, пока не закончатся слезы.

— Симона? — Майлз протягивает ко мне руку, но я отшатываюсь. Не знаю, как ему объяснить. Да он и не поймет. И остальные тоже. Даже я не понимаю.

Дейв все еще ругается с отцом в другой комнате. Я слышу, как кто-то пытается мне что-то сказать, но не могу разобрать слова. Будто мир вывернулся наизнанку. Ноги выносят меня на улицу, в вечернюю прохладу. Я обхватываю себя руками, изо всех сил пытаясь не разрыдаться. Уже щиплет глаза; по щекам текут слезы.

Какая же я дура. Дура, дура, дура. Все будет в точности как в пансионе Матери Божией Лурдской, и я ничего не смогу с этим сделать. И куда мне теперь? Наверное, придется закончить одиннадцатый класс здесь, потому что переводиться уже поздно. А на следующий год… Какие еще есть варианты?

— Симона! — раздается раздраженный голос папы. Должно быть, он шел за мной. — У нас уже и так тут напряженная ситуация с Дейвом. Теперь еще ты закатываешь истерику.

Закатываю истерику? Часть меня хочет огрызнуться в ответ, но другая — бо́льшая часть — слишком устала.

Я разворачиваюсь и вижу, как он держится одной рукой за лоб, а вторую упер в бок. Я молча утираю рукавом глаза. Я не могу с ним говорить, особенно когда он на взводе. Только не сейчас. Ума не приложу, что мне делать. Как Джесс мог так ужасно со мной поступить? И все потому, что мне понравился Майлз — как я посмела…

— Пап, — говорю я, шмыгая носом. — Они знают.

— Они? Кто — они? — Его взгляд становится жестче. — И что именно знают?

— Я… Один парень, из драмкружка. — В горле ужасно пересохло. — Он… Он написал обо мне в твиттере. Про меня. Теперь все знают, что у меня ВИЧ, и думают, что я омерзительна.

Сквозь слезы я с трудом рассказываю ему все с самого начала. Стоя на улице в одной футболке, я чувствую себя совсем маленькой. ВИЧ мог меня убить, но ему не удалось. Я сильнее его — но не могу вынести какие-то твиты от неизвестно кого.

На долю секунды лицо папы теряет всякое выражение. Затем:

— Я звоню в эту гребаную школу!

Не дожидаясь меня, он устремляется обратно в дом.

Может, несколько лет назад я бы поверила, что он сможет все исправить. Когда я была маленькой, я верила, что папа может все на свете. Среди воспоминаний, надежд и страхов моего детства одну лишь эту веру я хотела сохранить, но не смогла. Может, сохрани я ее, мне бы сейчас не казалось, что рушится весь мир.

Что и говорить, в этом году День благодарения выдался необычным. По словам дедушки, Майлз еще долго не уходил после того, как мы с папой исчезли наверху. Бо́льшую часть выходных папа провел в разговорах по телефону и шушуканьях с отцом внизу. Такое чувство, что все хотели со мной поговорить — тетя Камила, дедуля, бабуля, — но никто не знал, что сказать. Хоть тетя Камила и пожаловалась на твит, ей не удалось заставить твиттер его удалить. Да это бы и не помогло. Уверена, что по рукам уже ходит куча скриншотов, как жвачка на скучном уроке.

Я подумываю отключить телефон. Его разрывают сообщения от ребят из драмкружка и знакомых, у кого я списывала домашку, — дурацких типа «Мне провериться на ВИЧ?», но и странным образом приятных типа «Я за тебя молюсь <3». Даже Палумбо прислал: «Звони, если хочешь поговорить».

Я отворачиваюсь каждый раз, когда вижу эсэмэс от Майлза. В голове только мысли о том, как на День благодарения я плакала в ванной, пока дедушка просил Майлза уйти, объясняя, что мне нехорошо. Как же, блин, стыдно.

Не хочу знать, что он об этом думает. Не хочу, чтобы он снова был ко мне бесконечно добр. Особенно теперь, ведь я знаю, что, когда мы вернемся после праздников в школу, к нему будут относиться по-другому. Не хочу, чтобы он оказался в изоляции, как я.

Я подглядываю в одно из его сообщений, почти надеясь увидеть что-нибудь отвратительное, чтобы мне стало проще. Но первое, что я вижу, — это значок сердца. Я швыряю телефон в ящик тумбочки.

Даже не знаю, что хуже: сообщения от него или от Лидии с Клавдией, которые предложили меня навестить. Как будто перед праздниками я на них совсем не орала. В любом случае больше никаких эсэмэсок я читать не буду. Думать о подругах — это примерно как тыкать в открытую рану. Она еще даже не затянулась, так что с ней лучше поаккуратнее, а то будет только хуже.

К моему удивлению, Дейв помогает мне вернуться к обычной жизни. Отец разрешает нам взять еду в их спальню, и мы, сидя с ним на огромной кровати, вместе смотрим «Лак для волос», «Mamma Mia!» и «Билли Эллиота». Сомневаюсь, что Дейву нравится, но, по крайней мере, он ничего не говорит. Иногда меня вдруг тянет плакать, как во время месячных. Дейв же просто ставит следующий фильм: «Вестсайдскую историю», «Поющих под дождем» и даже «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Он стоит перед кроватью и, размахивая во все стороны руками и ногами, так чудовищно танцует под «The Time Warp» [11], что я хохочу до слез.

— Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, — говорит он, прыгая обратно на кровать, — я буду все отрицать, и тебе никто не поверит.

Когда я забрасываю руки ему на шею, он напрягается, но все же обнимает меня в ответ. Наверняка ему трудно здесь находиться, особенно сейчас, но после Дня благодарения он больше не ругается с отцом. В кои-то веки мы не просто «брат и сестра по праздникам».

В воскресенье мне наносят неожиданный визит.

— Ребята, вы что тут делаете? — спрашиваю я, поворачиваясь к Ральфу, Бри и Джеку, которые стоят у двери в спальню родителей. Предки, наверное, сильно за меня переживают, раз пускают сюда первых встречных. — Откуда у вас вообще мой адрес?

— Твиттер, — поясняет Бри, запрыгивая на кровать. — А адрес дала Джули. Скорее всего, это против правил или вроде того.

То, что Джули дала им мой адрес, должно меня расстроить, но чувства просто проваливаются в яму внизу живота — с пометкой «проанализировать позже». Со мной сейчас столько всего происходит, что я уже почти истратила весь свой запас эмоций.

— Мы подумали, что компания тебе не помешает. — Джек кидает на кровать пластиковый мешок и вытаскивает из него пакет «Доритос» и упаковку двойных печений «Орео». — Мы тут кое-что тебе захватили.

Как тинейджер может быть таким заботливым? По-моему, Джек просто мутант или типа того. (И Майлз тоже.) Я приподнимаюсь и подтягиваю к себе вкусняшки. Бри хлопает рукой по кровати рядом с собой, но Джек прыгает к ней на колени. Оба неудержимо хихикают.

На моих губах на мгновение появляется улыбка, но тут я снова вспоминаю о Майлзе. Как мы с ним смеялись над лицом Эдди Редмэйна в «Отверженных» и подкалывали друг друга за то, что не можем нормально съесть мороженое. Мое сердце наполняется теплом, когда он рядом. Меня пронзает острая боль. Невыносимо об этом думать.

Пора переключить внимание на «Доритос».

— Я свой ноут взяла, — говорит Бри, все еще посмеиваясь. — Так что можем посмотреть, что захочешь, только не какой-нибудь треш.

— Тогда это уже не «что захочешь», — замечает Джек. — И тебе вечно все не нравится.

— Не все.

О боже. Меня сейчас от них стошнит.

Ральф проявил порядочность и не полез ко мне в постель. Но он так жалко выглядит, скромно стоя в углу, что я вздыхаю и хлопаю рукой по кровати рядом с собой. Да, он вредный придурок, но он сюда пришел, и я не заметила никакого злорадства. Это уже больше, чем я могла от него ожидать.

Сегодня от мюзиклов у меня передоз, поэтому я прошу Бри поставить «Другой мир».

— Это что? — спрашивает Джек, заглядывая ей через плечо.

— Не знаю, — отмахивается она. — И мне все равно. Главное, чтобы мне понравилось.

— Погодите, погодите. — Я поднимаю руку. — Вы что, хотите сказать, что не видели «Другой мир»? Эту классику телесериалов, которую в два клика можно полностью посмотреть онлайн?

— Странно ожидать, что все знают твои реликвии, — пожимает плечами Ральф.

Я грозно на него зыркаю, и он замолкает.

— Просто не верится. — Я запрокидываю голову. — Мне нужно больше дружить с чернокожими.

— Симона, очнись! Мы еще даже не родились, когда его показывали! — Бри закатывает глаза и открывает сериал на своем ноуте. — К великому сожалению, не все обладают таким исчерпывающим знанием культуры восьмидесятых.

— Это девяностые! — Я хлопаю себя по коленям. — И для чернокожих это классика. Хотя бы один сериал вы уж точно видели. Скорее всего, «Принца из Беверли-Хиллз» или типа того.

— Ну, это не то же самое, — замечает Ральф. — «Принца» где только не показывали.

«Другой мир» тоже где только не показывали. Наверное.

— И вообще, — Джек нервно поглядывает на Бри, — если это классика для чернокожих, тогда понятно, почему мы не…

— Боже мой! — фыркаю я. — Да это для всех классика. «Друзей» же вы видели, а их тоже показывали до нашего рождения.

— Это нечестно, — говорит Джек. — «Друзей» все время крутят по телику.

— И начались они всего за несколько лет до того, как мы родились, — добавляет Клавдия. — Так что это не считается.

Ральф кивает:

— Это ложная равнозначность.

— «Друзья» — полнейший отстой. — Я складываю руки на груди. — Как они за все эти годы в Нью-Йорке умудрились встретить всего одного чернокожего? Это стопудово был самый белый сериал. И Росс там такой козел… Рэйчел надо было мутить с Джоуи, вот он к ней хорошо относился.

Молчание. На лице Ральфа застыло удивление — брови вскинуты, лоб наморщен, — но со мной он не спорит. Джек таращит глаза.

— А вот тут, — Бри тыкает в меня пальцем, — ты права.

— Это не значит, что мы не хотим смотреть твой сериал. — Джек тянется к пакету с «Доритос». — Мы просто не знаем, про что он.

— Это спин-офф «Шоу Косби», — говорю я. — Там типа дочь Косби поступает в женский колледж, Хиллман, но в сериале ее играла Лиза Боне, и она забеременела Зои Кравиц, и они от нее избавились и весь сюжет перевели на Дуэйна и Уитли, и…

— Подожди. Косби? — морщит нос Бри. — Он же отвратителен и…

— Да знаю я, знаю, — вздыхаю я. — Его самого в сериале нет, к тому же сейчас у всех наших любимчиков проблемы [12].

Ральф изгибает бровь:

— Он твой любимый актер?

— Нет-нет. — Я мотаю головой. — Сериал мой любимый, но ясно-понятно, что с ним тоже не все в порядке. Со всем на свете не все в порядке. Давай включай уже первую серию.

Мы кучкуемся у экрана, передавая друг другу чипсы и печенье. Ральф жалуется, что нет салфеток. Бри восхищается Лизой Боне (само собой, я тоже). Где-то на третьей серии начинает дребезжать мой мобильник. Уже почти все перестали мне названивать, поэтому я хватаю его и хмурюсь, когда вижу имя. Лидия.

Я прячу телефон в тумбочку, и Джек вопросительно поворачивает ко мне голову.

— Все нормально? — шепчет он. Я киваю и беру еще одно «Орео». У меня ушло столько времени на то, чтобы хоть немного обо всем забыть, ну или, по крайней мере, отвлечься. Не хватало, чтобы Лидия все испортила.

Вся фишка в том, что Лидия решила взять меня измором. Я не шучу: она звонит каждые двадцать минут. Я выгребаю телефон из тумбочки и таращусь на дурацкий экран. Он на секунду гаснет и тут же загорается вновь. Даже от одного взгляда на ее фотографию у меня сжимается сердце. Часть меня хочет ей ответить, но другая — думает лишь о том, как она промолчала, когда на меня орала Клавдия.

Хрен с ним. Я принимаю звонок и подношу телефон к уху.

— Симона? — На фоне какой-то шум, как будто она в столовой или ресторане. — Симона, ты как? Нормально?

От звука ее голоса у меня наворачиваются слезы. Я, конечно, по ней скучала, но не думала, что расплачусь еще до того, как снова ее увижу. Я скучала по ее голосу и объятиям, по ее нахмуренным в беспокойстве бровям. Все, что случилось, уже готово лавиной прорваться наружу, но я, еле сдерживаясь, бегу в ванную и закрываю за собой дверь.

— Угу, нормально, — говорю я в трубку дрожащим голосом. — Я просто… много всего случилось.

И это еще мягко сказано.

— Надеюсь, все в порядке. Мы так переживали. Клавдия… — Она откашливается. — Можешь где-нибудь с нами встретиться? И поговорим?

— Э-э… — Я закусываю губу. Вообще-то я тут очень неплохо общаюсь с ребятами из группы взаимопомощи. Кто бы мог подумать? — У меня тут сейчас кое-кто в гостях, так что не могу. Но в этом-то и проблема, да?

— В смысле?

— Ну, мы начали ссориться из-за того, что я вас динамила. — Я запускаю руку в волосы. — А потом еще и с обвинениями набросилась. Прости, что была такой стервой.

— Ты не стерва, — возражает она. И я знаю, что она правда так думает. — Слушай, мы все были расстроены. Мы думали, ты из-за Майлза нас игноришь, но на тебя столько всего навалилось. А сейчас и подавно… И я не хочу топтаться на твоих чувствах. Просто… было очень обидно, что ты подумала, будто это мы писали тебе записки.

— Знаю. — Я прислоняюсь к раковине. — Просто, когда Сара всем рассказала, я этого тоже совсем не ожидала… — Я сглатываю подступающие к горлу слезы.

— Ты ей доверяла, — мягко говорит она. — Она была у тебя первой.

— Угу. — Я судорожно сглатываю. — Наверно, я просто… решила, что если она могла так поступить, то, может, и вы тоже. Не знаю. Это…

— Это тяжело, — тихо произносит она. — Я тебя понимаю.

— Угу, — киваю я, забыв, что она меня не видит. — Но ты права. Нам нужно поговорить. Заходи ко мне, если хочешь.

— А с Клавдией можно?

Я замолкаю. В голове только одно — как Клавдия заявляет, что я притворяюсь.

— Она очень хочет извиниться. — Лидия будто читает мои мысли. — Но если ты против, я приду без нее.

— Нет, я не против, — говорю я. Здесь вся моя семья, а еще Бри и Джек, уткнувшиеся в сериал. Пожалуй, Ральф тоже считается. Если Клавдия начнет наезжать, меня есть кому защитить. — Приходите вдвоем.

— А? Хорошо. Отлично! — Я слышу, как она улыбается. — До скорого, ладно?

— Угу. — Мой голос предательски дрожит. — Я вам открою.

Когда через пятнадцать минут раздается звонок, я ожидаю увидеть их обеих, но открываю дверь и вижу на пороге лишь Клавдию. Мы встречаемся взглядами. Она нервно сглатывает. Я тоже нервничаю и вытираю о джинсы потные ладони. Она оборачивается — наверное, на Лидию, сидящую в машине, — прежде чем снова посмотреть на меня.

— Почему ты разрешила мне прийти? — спрашивает она, засовывая руки в карманы. — Я не ожидала.

Я пялюсь на ее волосы. Она коротко подстриглась, почти как Энн Хэтэуэй в «Отверженных». Похоже, недавно. Родители, поди, задали ей жару, когда увидели. От этой мысли щемит в груди, но я заставляю себя не отводить взгляда.

— Честно? Я даже не знаю. — Я пожимаю плечами. — Не ожидала, что ты придешь.

Клавдия выжидающе смотрит. Если она думает, что я еще что-нибудь скажу, то глубоко ошибается.

— Я по тебе так скучала, — наконец хрипло выдавливает она. — Просто не верится, что я так стремно с тобой обошлась, когда ты пыталась мне сказать что-то важное. Я же знаю, как трудно в первый раз делать каминг-аут. Зря я так на тебя набросилась. Я поступила дерьмово и не жду, что ты меня простишь. Но все равно… прости, пожалуйста.

По лицу видно, что она переживает. Значит, по крайней мере, она думала об этом — и обо мне. Я тоже о ней думала. Я открываю дверь шире и выхожу на крыльцо.

— Я хотела сказать тебе раньше, — говорю я, прикусывая щеку. — Но я типа подумала…

— Что я так и отреагирую, — вздыхает она, хватая себя за волосы. — Вот я отстой.

Мое лицо смягчается.

— Но не полный, — дразню я, обхватывая ее одной рукой за плечи. Она удивленно моргает. — Ну и к тому же я не уверена, что меня можно считать би.

— Можно, конечно, — авторитетно заявляет она. Я изгибаю бровь, и она на секунду замолкает. — В смысле… Я знаю, что вела себя просто как стерва, но если ты так себя ощущаешь, то тебя совершенно точно можно считать би. Лидии тоже непросто было в первый раз открыться. Может, вам стоит об этом поговорить.

Мне трудно представить, как Лидия испытывает кризис сексуальной идентичности. Она рассказывала о парнях, с которыми встречалась, — особенно о некоем Кевине в девятом классе, которого я не застала. Но она же и постоянно болтает о девушках, на которых западает.

Может, отчасти поэтому мы так быстро и подружились. Они здесь, они квиры, и они не парятся. Этим Лидия с Клавдией напоминают мне моих отцов. Наверное, даже еще до того, как речь зашла о бисексуальности, я уже знала, что у нас есть что-то общее.

— Мне очень жаль, — снова говорит Клавдия. — Я пойму, если ты все еще на меня сердишься, но рада, что ты разрешила мне прийти.

Я шутливо пихаю ее плечом. На моей памяти она вообще впервые за что-то извинилась. По крайней мере, передо мной. Ладно, принимается.

— Пойдем? — предлагаю я, указывая головой на дверь. — А то, если мы так будем говорить и дальше, я могу и расплакаться.

Она смеется. Но я не шучу.

Клавдия машет в сторону машины, откуда тут же выскакивает Лидия. Она подлетает ко мне и бросается на шею. Свободной рукой я прижимаю ее к себе. Если бы в горле не стояли слезы, я бы обязательно сказала, как сильно по ним соскучилась.

В ночь на понедельник я почти не сомкнула глаз со всеми хождениями и перепалками родственников в доме. Отец с Дейвом больше не кричат друг на друга, но зато возникают новые ссоры: отец с папой ругаются из-за меня, к ним присоединяются бабушка с дедушкой, а тетя Камила просит всех замолчать. И все-таки, даже если бы их здесь не было, вряд ли бы я смогла спокойно спать.

Забрать сегодняшнюю домашку до встречи с директором было моей идеей. Я решила, что так будет проще всего — лучше остаться дома и зайти в школу после уроков, чтобы секретари в учительской не судачили. Само собой, я сильно ошибалась.

Я быстро захожу в школу, но даже за эти пару минут на меня устремляются миллионы глаз. Воцаряется тишина, пока я иду по коридору, Лидия с Клавдией как телохранители — по бокам. Обычно на меня никто не смотрит. Обычно все болтают и смеются и никому до меня нет дела. Сегодня все не как обычно.

— Может, тебе не стоит ходить к шкафчику? — спрашивает Клавдия и переглядывается с Лидией. — Там, наверно, еще больше народу. Мы принесем тебе твои вещи.

— Да нормально. Я быстро все возьму и свалю, — качаю я головой. Не хочу туда возвращаться. Я уверена, что уже есть родители, которые жаждут, чтобы я ушла из школы. Так я и сделаю.

Моя догадка только подтверждается, когда мы подходим к шкафчику. На нем ярко-красным маркером выведено: «НАША ШКОЛА НЕ ДЛЯ ШЛЮХ». Не знаю, то ли мне закричать, то ли заплакать, но ни то, ни другое не выходит. Я просто стою и глупо моргаю. Честно говоря, ничего неожиданного. Я это уже все видела в твиттере.

— Симона, — подает голос Лидия, — может…

Я лишь трясу головой и резко разворачиваюсь. Прийти в школу было дурацкой идеей. Может, отчасти я думала, что все не так плохо, как я себе представляла. Что не будет такой бурной реакции. А может, думала, что твит просто примут за выдумку. Как же я ошибалась.

Я иду мимо актового зала и вижу, что его двери открыты. Репетиции. Я совсем забыла. Ведь премьера уже на этих выходных. Я заглядываю внутрь. На сцене мисс Клейн, толкает речь. Позади нее стоит Палумбо, руки скрещены на груди. Рабочих сцены не видно. По идее, мне от этого должно быть легче, но в груди все равно холодеет. Я захожу в зал на автомате, не сводя глаз с актеров на сцене.

Мисс Клейн оборачивается и замирает, уставившись так, словно я — привидение.

— Симона, — мягко говорит она, — могу я с тобой поговорить… наедине?

Все тут же поворачиваются ко мне, кто-то начинает шептаться. Если бы она ничего не сказала, я бы просто тихо ушла и никто бы вообще меня не заметил.

Мисс Клейн спускается со сцены и идет к выходу. Я семеню за ней. Всю эту «дорогу стыда» ко мне прикованы десятки глаз.

— Слушай, — произносит она в коридоре, — я понимаю, что тебе сейчас, наверное, очень тяжело. Хочу, чтобы ты знала: мы удалили те твиты и закрыли аккаунт.

— Окей. — Я не знаю, что сказать. Сейчас это уже не особо важно, но она за весь год не была ко мне так добра. — Спасибо.

— Ты не одна. — Она кладет руку мне на плечо. — Мы все с тобой.

Я выдавливаю из себя жалкую улыбку.

— Но, — продолжает мисс Клейн, — может, и неплохо, что так получилось.

— Простите? — Не пойму, то ли я не расслышала, то ли она пытается философствовать. — Я даже не знаю, как это может…

— Уверена, многие бы тебя пожалели, если б узнали, что произошло. — Она понижает голос до шепота, будто по секрету рассказывает о подарке на день рождения: — И особенно члены жюри конкурса школьных театров.

Я моргаю. На секунду я просто теряю дар речи.

— Знаете что? — выпаливаю я. — Идите вы…

Вот это наглость. Она делает вид, что я ее оскорбила:

— Симона!

— Мисс Клейн, — гремит голос Палумбо. Мы поворачиваемся к нему. Он стоит перед нами, загораживая проем так, что меня больше никому не видно. Должно быть, он вышел следом за нами. — Я попрошу вас покинуть на сегодня репетицию. У нас тут ко всем относятся с уважением — ко всем без исключения.

— Вы мне не начальник, — заявляет мисс Клейн. Ее шея и щеки заливаются краской. — И мне еще многое нужно доделать. Попрошу вас не разговаривать со мной как со школьницей.

— Если вам угодно, можем продолжить этот разговор у директора, — произносит Палумбо. Из зала раздаются тихие возгласы. Даже отсюда один его взгляд сразу заставляет всех притихнуть. — Я тогда отменю репетицию.

— Хорошо, давайте у директора, — отрезает мисс Клейн и шагает прочь. Палумбо начинает идти за ней, но останавливается рядом со мной.

— Симона, ты очень храбрая, — говорит он.

И уходит, прежде чем я успеваю ответить. Все вокруг смотрят на меня. Словно я — золотая рыбка в аквариуме. Но на золотых рыбок не пялится столько народу. Несколько ребят спрыгивают со сцены и подходят ближе. Боже, я прям как одна из Кардашьян.

— Симона, — начинает Эрик, — ничего не нужно…

— Просто… — Я замолкаю. Что я им всем скажу? Как мне с ними об этом говорить, когда я сама не знаю, что и думать? — Мне нужно немного побыть одной.

Я бреду по коридору. Но уже через пару секунд за спиной раздаются шаги; я ускоряюсь. Слышу размеренную поступь Лидии и топот Клавдии. Нечего было и думать, что они оставят меня одну дольше чем на пять минут.

Я сворачиваю в туалет. Здесь пахнет духами, лаком для волос и дезодорантом, но, кажется, никого больше нет. На всякий случай я запираюсь в кабинке. Тут удобнее плакать. Реветь в туалете — это просто классика старших классов в любой школе.

По-моему, я еще никогда не чувствовала себя так глупо. Колени упираются в подбородок. Я сижу на унитазе на корточках, пытаясь не свалиться в воду.

Серьезно, как с травлей справлялись во время первой волны эпидемии СПИДа? Когда люди реально умирали и никто вокруг не обращал внимания? Я зажмуриваюсь. Вот Райан Уайт стал национальным символом в борьбе против ВИЧ и СПИДа, а ведь у него вирус диагностировали еще в восьмидесятых. Из-за стигмы ему пришлось бороться с системой, чтобы получить разрешение ходить в школу. Его маме приходилось объяснять, что она не боится дотрагиваться до собственного ребенка. Тогда даже нельзя было скрыть, что у тебя ВИЧ, потому что не было лекарств, которые держали бы вирус под контролем. Наверное, глупо на моем месте так расстраиваться, ведь то, что со мной случилось, не идет ни в какое сравнение с тем, что было раньше.

— Симона? Ты здесь?

Майлз. Я закрываю глаза рукой. Такое чувство, что я не видела его целую вечность.

— Ты что здесь делаешь? — Я кашляю, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Это женский туалет. Кто-нибудь увидит тебя и нажалуется.

— Твои подруги сказали, что ты здесь, — тихо произносит он. — Я пообещал с тобой поговорить.

Ну естественно.

— Я… Я думал, ты сегодня не придешь. На истории тебя не было.

— Мне нужно было забрать вещи.

— Из туалета?

Я со вздохом поднимаюсь и распахиваю дверь. Его лицо выглядит бледным, но, может, это из-за освещения. Солнечный свет сюда почти не проникает, а под потолком мигают тусклые лампы.

— Похоже, это было не очень хорошей идеей, — говорю я тихо. — Но я не хочу пока выходить. Сегодня позже еще встреча с директором. Ты идешь?

— Родители сказали идти. — Он держит руки в карманах. — Директриса думает, что это я все начал.

— Что-о-о? — Я поднимаю глаза. — Я им скажу, что это не ты.

— Не в том дело. — Он поджимает губы. — Симона, мне ужасно жаль, что все так вышло. Ничего бы не было, если б ты не тусовалась со мной.

— Неправда. — Я запускаю руку в волосы. Не хочу, чтобы он извинялся, он совсем не виноват. — Рано или поздно это бы все равно случилось. Тот, кто всем рассказал, меня ненавидит.

Скорее, не лично меня, а то, что мы с Майлзом можем быть вместе.

— Ты знаешь, кто это? — Он подступает ближе. — Кто?

Я не хочу говорить. Он с самого начала года работал с Джессом, и если я ему скажу, то, боюсь, придется иметь дело со взрывом эмоций: злостью, разочарованием, шоком. Блин, да я так вымотана, что не могу справиться с собственными эмоциями.

И все же теперь он здесь, и я не хочу, чтобы он уходил. Я и не догадывалась, как сильно по нему соскучилась. Совсем как с Лидией и Клавдией.

— Не хочу об этом говорить. — Я пожимаю плечами. — Просто придется как-то все разруливать.

— Как?

— Наверное, снова сменить школу. — Я смотрю в пол. И замечаю, что на Майлзе бутсы. Я в шоке поднимаю глаза. — Ты играл в лакросс?

— Да так, побегал немного. — Он мотает головой. — В смысле, сменить школу?

— В моей прошлой школе уже было что-то похожее, — говорю я, все еще уставившись на его ноги. Я пытаюсь представить, как он смотрится на поле. Время, конечно, не самое подходящее, но… — Потому я сюда и перевелась. Но год уже почти закончился, так что, может, я просто раньше начну подавать документы в универ.

— То есть так все разрулишь? Просто сбежишь?

Если я пойду в университет покрупнее, там будет много разного народу, может, даже другие ВИЧ-положительные. Каким-то же образом они существуют в реальном мире. Выжили в старших классах, ходят на работу, заводят семьи.

Это как тот актер, который играл в «Гамильтоне» и которого Джесс так ненавидит, — Хавьер Муньос. Не понимаю, как он рассказывал всем, что у него ВИЧ, и не самовозгорался. Народ продолжал ходить на мюзикл, выстраивался в длиннющие очереди, чтобы с ним встретиться — пожать руку, дотронуться до него, — потому что они знали, как он талантлив. Я пытаюсь сдержать слезы.

Вот только те, кто шел смотреть на Хавьера Муньоса на Бродвее, — это совсем не Джесс и толпа в моей школе. Надеюсь, так бывает только в старших классах, в зданиях, набитых зацикленными на себе подростками. Надеюсь, дальше будет легче. Но наверняка не знаю.

Может быть, я смогу уехать в Нью-Йорк и сбросить все это с себя как грязное пальто. Как папа. Он переехал из Северной Каролины — где никто из его друзей и семьи не принимал его гомосексуальность — туда, где никто и глазом не моргнет при виде двух целующихся на улице парней. Я бы не стала рассказывать всем, что у меня ВИЧ, но, может, мне хотя бы не придется прятаться. Я не сбегаю. Это другое.

— Ты не понимаешь. — Я делаю шаг назад. — Ты вообще не знаешь, что это такое.

— Ну хорошо. — Он качает головой. — Я просто говорю, что не надо сдаваться только потому, что люди отвратительны.

— Конечно, тебе легко говорить. — Я закатываю глаза и иду к двери.

— Стой. — Он хватает меня за руку. — Подожди. Давай договорим.

— Я не сдаюсь. — Я смотрю ему прямо в глаза. — А просто стараюсь себя защитить. Ты мой шкафчик видел? Они не хотят, чтобы я с ними училась в одной школе, и я не собираюсь здесь оставаться. Чтобы на меня все пялились как на изгоя. Я не…

В горле встает ком, и я зажмуриваюсь.

— Если бы ты там был… — говорю я. Я столько времени пыталась засунуть воспоминания куда подальше, но сейчас они снова всплывают перед глазами. — После… после того как в прошлой школе все узнали, я целый день пряталась в туалете. Родители одноклассниц запустили петицию, чтобы я занималась отдельно от остальных. Со мной перестали разговаривать. И я осталась совсем одна.

Я не Райан Уайт и не Хавьер Муньос. Я — это я. Я просто хочу быть нормальной.

— Я… Я даже не знаю, что сказать. — Он поднимает руки, словно хочет до меня дотронуться. И опускает мне на плечи. — Я их порву.

— Всех?

— Всех, — кивает он. — Всех до одного. Я… Не знаю… Я с ними разберусь. Не переживай. Я все улажу.

— Нельзя… — Я выдавливаю слабую улыбку. — Ты не можешь просто взять и изменить их отношение.

— Я, может, и нет. Зато ты — можешь! — Он всматривается мне в лицо. — Они бы не смогли тебя ненавидеть, если бы узнали получше.

Ну блин. Я сейчас точно заплачу.

— Майлз…

— Можно я тебя обниму?

Не успевает он закончить, как я кладу голову ему на грудь. От него пахнет потом и стиральным порошком. Его руки обвиваются вокруг моей талии, все ближе притягивая меня к себе.

— Мне очень жаль, — говорит он. — Если б я только знал, что делать.

— Мне тоже жаль.

Не знаю, сколько мы так стоим, — мой пульс замедляется, дыхание выравнивается… Вдруг тишину разрывает громкий голос:

— Симону Гарсия-Хэмптон вызывают в кабинет директора. Вызывают в кабинет директора.

Я напрягаюсь. Объявлять-то это зачем?

— Не волнуйся. Пойдем вместе. — Он сильнее прижимает меня к себе. — Я еще возьму из шкафчика толстовку — на удачу. Все будет хорошо. Обещаю.

Я изо всех сил пытаюсь в это поверить.

Вместе с Майлзом мы заходим в кабинет директора. Мои руки утопают в рукавах счастливой толстовки. Вместо того чтобы заставить ждать в приемной, секретарь ведет нас прямиком в зал совещаний. Наверное, здесь учителя собираются и обсуждают проблемных учеников или планируют лекции о вреде наркотиков. А теперь я — проблема общешкольного уровня. Подумать только.

Бо́льшую часть комнаты занимает овальный стол из дерева. Своих родителей я вижу первыми — они сидят прямо у входа, взявшись за руки. По другую сторону стола сидят родители Майлза. Они-то что здесь делают?.. Меня начинает подташнивать.

Они выглядят в точности как он (вернее, Майлз — как они), но и между собой они тоже похожи. У всех троих темные волосы и карие глаза. Родители сидят с прямыми спинами; мать сцепила руки в замок, лицо отца застыло в хмуром ожидании.

— Привет, родная, — говорит мой отец и хлопает по свободному стулу рядом с собой. — Садись сюда.

Во главе стола — директриса Декер. На ней голубая рубашка, на носу — очки.

— Как вам известно, преподаватели школы Пресвятого Сердца нацелены на создание благоприятной среды обучения для всех наших учеников, — начинает она. — Я вызвала вас сегодня, так как у нас в школе произошел неприемлемый инцидент, ставящий под удар возможность таких учеников, как мисс Гарсия-Хэмптон, полностью раскрыть свой потенциал. — Она сцепляет пальцы в замок и водружает руки на стол. — Мистер и миссис Остин, я не уверена, в курсе ли вы, но, боюсь, ваш сын может быть к этому причастен.

Просто не верится, что она втянула в это Майлза, хотя на самом деле мы должны обсуждать наказание для Джесса.

— Подождите, — хрипло выговариваю я. Мать Майлза разворачивается в мою сторону, и впервые наши взгляды встречаются. А вот отец и глазом не ведет. — Сколько человек знает? И почему они здесь?

Не так я себе представляла первую встречу с его родителями. С другой стороны, какая теперь разница, если я все равно собираюсь переезжать.

— Симона, — мягко произносит отец. — Директор сказала, что скриншоты твитов были размещены в фейсбуке, в группе для родителей и учеников. Она считает, что Майлз может быть в этом как-то замешан.

— Никак он в этом не замешан, — твердо заявляю я.

— Могу вас заверить, что мой сын никогда бы не сделал ничего подобного, — перебивает меня мистер Остин звучным голосом спортивного комментатора. — В нем нет такой…

— Мерзости, — заканчивает за него миссис Остин. — Не понимаю, как можно было такое выдумать.

Папа закусывает губу. Переглядывается с отцом.

— Это не выдумка, — брякаю я. Раз я все равно здесь не останусь… сваливать, так с музыкой! — У меня правда ВИЧ. И рассказал не Майлз. Я знаю кто.

Миссис Остин удивленно моргает. Майлз таращит глаза так, словно усилием воли заставляет ее посмотреть на него, но что сказать, он, похоже, не знает. У нее такой вид, будто я только что сообщила, что ворую детей. Это она еще не знает, что мы делали у нее на кухне. Я прямо вижу, как она привязывает Майлза к кровати, чтобы он ко мне и близко не подходил, точно мамаша Пенни в «Лаке для волос».

— Симона, — встревает директриса, — ты говоришь, что знаешь, кто опубликовал этот твит?

— Ну, в смысле, я думаю, что знаю. — Я нервно потираю руки. — Одному парню стало известно, что я ВИЧ-положительна. Он начал угрожать мне, что всем об этом расскажет, если я… если мы с Майлзом не перестанем встречаться. Сказал, что со мной опасно.

— Стоп, — прерывает мистер Остин, поднимая руку. — Ты ВИЧ-инфицирована и встречалась с моим сыном? Майлз, как ты мог быть таким безответственным?

Ударь он меня, и то было бы не так больно.

— Что-что? — Мой отец подскакивает, в его голосе слышна едва сдерживаемая ярость. — Слушай, приятель. А не пойти бы тебе…

— Доктор Гарсия, мистер Остин, — чеканит директриса. — В своем кабинете я такого поведения не потерплю. Хочу вас успокоить, мистер Остин: Симона никоим образом не может заразить других учеников…

— А что, если у нее пойдет кровь? — перебивает миссис Остин. — Дети падают. И ранятся. Она же так кого угодно заразит.

— Я не хожу и не размазываю кровь по школе, — старательно выговариваю я. — И если я поранюсь, то сама все промою. Если вы не в курсе, мыло инактивирует вирус.

— Ну а секс? — Мистер Остин бросает взгляд на отца. — Они же подростки.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать половую жизнь нашей дочери, — обрубает папа. — А для того чтобы выяснить, кто, если не ваш сын, распространил эту чрезвычайно личную информацию в интернете.

— Пап, это не он…

— Зачем мне это делать? — подает голос Майлз. Так странно слышать, как он похож на отца, особенно когда повышает тон. — Я не… я бы никогда так с ней не поступил.

Я прикусываю губу. Не могу просто сидеть и смотреть, как Майлза ругают за то, чего он не совершал, особенно раз я здесь единственная, кто знает правду.

— Это не он, — повторяю я, надеясь, что меня слышно. — Это Джесс Харрис из драмкружка. Он сказал, что видел меня в больнице, и вот уже несколько недель присылает мне записки с угрозами.

— Почему ты нам не сказала? — спрашивает отец. — Симона, почему?..

— Потому что я не ожидала, что он правда это сделает! — взрываюсь я. — Он велел мне держаться подальше от Майлза, и я подумала, что он только ему и расскажет… Я и представить не могла, что он окажется таким бессердечным.

В комнате повисает тишина. Вот почему я никогда не стану актрисой: терпеть не могу, когда на меня смотрят.

— Джесс? — наконец повторяет Майлз. — В смысле… Джесс, мой сосед?

— Угу, — говорю я. — Он самый.

Директриса быстро строчит в своем блокноте.

— Джесс Харрис? — Миссис Остин качает головой. — Он на такое не способен. Он хороший мальчик.

— Симона не будет врать, — заступается за меня папа. — Если она говорит, что он ей угрожал, значит, так оно и есть.

— Но она никому об этом не сказала, — возражает мистер Остин. — Почему? Кто докажет, что она не врет? Конечно, Майлз виноват, что не сообщил нам об этой ситуации…

— Ситуации? — повторяю я. Мои глаза устремляются на Майлза, но он не смотрит в мою сторону.

— Ну же, Майлз, — тихо говорит ему мать. Она так близко к нему склоняется, словно кроме них здесь никого больше нет. — Знаешь, какого труда нам стоило выбиться в люди? Уж ты-то должен соображать.

Я не жду, что Майлз вскочит на стол и задвинет речь в мою защиту. Не жду, что он начнет кричать на отца с матерью. Но меня все равно поражает его молчание — как он тихо сидит между родителями, пока они говорят просто ужасные вещи. Я сглатываю, пытаясь избавиться от кома в горле.

— Соображать? — рявкает отец. Я вздрагиваю. По-моему, я четвертый раз за всю мою жизнь слышу, как он орет. — Мы так далеко продвинулись в лечении ВИЧ, но общественное мнение ничуть не изменилось. А знаете, в чем причина? Слепое невежество. И такие, как вы.

— Папа, ну пожалуйста, перестань! Я никому не сказала, потому что не хотела, чтобы именно вот так и было! — восклицаю я. — Я не хотела, чтобы другие узнали. Чтобы из-за меня ругались.

— И поэтому ты решила соврать? — Миссис Остин обращает на меня свой суровый взгляд. — Решила подвергнуть риску здоровье моего сына?

— Мы здесь вообще не из-за Майлза, — говорю я. Голос у меня не такой громкий, как у нее, но в тишине он звучит отчетливо. Директриса не перебивает, хотя, наверное, она не ожидала, что разговор пойдет в таком русле. — Майлз мне очень дорог, и я бы ни за что не стала рисковать его здоровьем. Потому я и рассказала ему, что у меня ВИЧ. Но сегодня мы здесь из-за того, что случилось со мной. Мы здесь из-за Джесса.

В комнате висит удушающее молчание. Я украдкой смотрю на Майлза. Он отвечает слабой улыбкой. Я отвожу глаза. Теперь его родители уставились на него так, что по сравнению с этими испепеляющими взглядами их крики кажутся детским лепетом.

— Могу вас уверить, что наш коллектив серьезно относится к здоровью и безопасности Симоны, — говорит директриса. — Мы свяжемся с Джессом Харрисом и во всем разберемся. Мистер и миссис Остин, спасибо, что пришли.

Родители Майлза уже поднимаются из-за стола, но сам он мешкает. Какая-то часть меня хочет, чтобы он остался, другая — хочет на него наорать. Я за него заступилась. Рассказала, кто подбрасывал записки. А он за меня — нет, в итоге не заступился. Уставившись в стол, я краем глаза вижу, как его джинсы ушаркивают за дверь.

— Ну, — с блокнотом и ручкой наготове произносит директриса, — Симона, почему бы тебе не рассказать все с самого начала?

Я глубоко вздыхаю.

Вернувшись домой, я могу думать лишь об одном — что моя комната нисколько не изменилась с тех пор, как я начала общаться с Майлзом. Уже, наверное, прошло два месяца, а я так ни разу и не убиралась. Если бы не все случившееся за последнее время, папа бы уже давно сюда приперся и устроил мне нагоняй.

Честно говоря, очень странно, что меня не наказали. Как правило, за подобную выходку (а скрыть от родителей записки с угрозами — это вам не в секс-шоп сгонять) неминуемо ждет наказание. Как только мы вышли из школы и сели в машину, я расплакалась. Думаю, это повлияло. Это и еще то, что вся семья по-прежнему в сборе.

Дейв, кажется, снова разговаривает с отцом, а бабуля жарит плантаны с тетей Камилой. Даже со второго этажа мне слышно, как они весело хихикают. Мне будет их так не хватать, когда они уедут. Но я все равно не могу заставить себя к ним спуститься. Сразу испорчу уютную атмосферу, потому что все притихнут, не зная, как себя со мной вести.

Кажется, лучший вариант — просто не выходить из комнаты.

Я просматриваю переписку в групповом чате с подругами. Они предложили зайти ко мне после уроков, но тогда им придется пропустить занятия в кружках, а это нечестно.

Отправляю сообщение: «Вы все еще идете на представление в пятницу?»

Клавдия тут же отвечает: «Вопрос — идешь ли ТЫ?»

Я постукиваю пальцами по экрану телефона. Если я совру, она сразу поймет. Поэтому я и избегала их видеочатов в гугле. Я отключила уведомления на всех приложениях, в основном потому, что Майлз все время слал мне свои дурацкие извинения. Не хочу о нем думать. И все равно — сижу и думаю.

Не знаю, как это делается. Если я просто буду его игнорировать, считается, что мы расстались? Или придется все же с ним поговорить? Может, я просто переведусь в другую школу и мне не придется со всем этим разбираться?

Я вздыхаю, уткнувшись в подушку. Расстаться — звучит так окончательно и бесповоротно. Конечно, будут и другие, но такого, как Майлз, не будет никогда. Дейв мне рассказывал о подругах, с которыми встречался, но он говорил про них так, как взрослые вспоминают о своих девушках в старших классах: зная, что с ними они просто убивали время.

Я не хочу, чтобы Майлз стал одним из… Не хочу забывать его улыбку, или то, как он спамит мне эсэмэсками про мюзиклы, или его дурацкую любовь к лакроссу. Я буду скучать по тому, с каким серьезным лицом он смотрит фильмы, и по тому, как он говорит. Но каждый раз, когда я про него думаю, в сердце колет. Он так спокойно отреагировал, когда я рассказала ему о своем статусе. Как будто и ничего особенного. А вот едва вмешались родители, его словно подменили. Как будто он даже не мог говорить. А может, просто не хотел. Может, в итоге он решил, что я того не стою.

— У тебя все нормально?

Я замираю и оборачиваюсь. У двери стоит папа. С отцом — странно. Должно быть, он договорился, чтобы его подменили на работе, а для этого ему пришлось пустить в ход связи.

— Угу. — Я указываю на мобильник. — Вот, смешное видео смотрела.

— Значит, — говорит папа, делая шаг внутрь, — Джесс Харрис.

— Ага. — Я ковыряю ногти. — Он самый.

— Он тебе написал письмо с извинениями. — Папа протягивает конверт. — Директор Декер посоветовала.

— Подожди, то есть она с ним поговорила? — спрашиваю я. — Как он вообще узнал? Наврал про больницу?

— Ну, — говорит отец, — об этом он тоже написал.

— А. — Я моргаю, уставившись на покрывало. — О… вау.

Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого.

— По-моему, не стоит пытаться объяснить это все логически. — Папа садится ко мне на кровать. — Похоже, у него большие проблемы.

Джессу нравится Майлз. Может, не будь он таким чудовищем, я бы ему посочувствовала. Наверное, я могла бы сказать Майлзу, но так я себе только хуже сделаю. Как минимум это очень странно. А еще… не знаю. Личное, что ли. Все же нельзя такое рассказывать.

— Угу. — Я провожу указательным пальцем по покрывалу. — Похоже на то.

— Это правда. — Отец устраивается рядом с папой. — Эмоционально здоровые люди так не поступают.

Родители, как обычно, со своим научным, уравновешенным прагматизмом. Не помню, что они мне говорили про Сару, — по-моему, отец сказал, что она мне завидовала, но этим сделал только хуже. Я только и думала, что ничего бы не было, если б я держала язык за зубами.

В этой же ситуации я не знаю, что могла сделать по-другому. Пожалуй, лучше всего было бы пойти к директору после первой же записки и все рассказать. Ну и еще я бы не стала обзывать своих лучших подруг вероломными предательницами.

— Ты не переживай, хотя я знаю, что это непросто, — говорит папа, пододвигая письмо ближе ко мне. — Его отстранили от школы до конца учебного года, ну а потом директриса посмотрит, брать его дальше или нет.

— Вот и хорошо. — Я не свожу глаз с конверта. На следующий год в январе я уже буду знать, куда поступила. — Эм-м… будет слишком странно, если в универе я захочу изучать театральное искусство?

Просто не верится, что я это спросила. Причем именно сейчас.

— Ну конечно нет! — с удивлением в голосе говорит папа. — Почему это должно быть странно?

— Я просто… — Я сама не знаю, как объяснить. И правда, почему? — Потому что тогда я встану на путь, где нет явного старта, а у вас обоих такие хорошие работы, и в Сан-Франциско все так дорого… Да и в Нью-Йорке тоже…

— Родная, — произносит отец. И замолкает. Я перевожу на него взгляд. Кажется, в глазах у него стоят слезы. Блин, ненавижу, когда они при мне плачут. — Знаешь, я ведь не сразу собирался стать врачом.

— Правда? — Я прикусываю губу. — Я думала, ты решил стать доктором, когда тетя Камила чуть не забеременела. Она мне так рассказывала.

— Что? — Он хмурит брови. — Нет. Я… В общем, я собирался быть подрядчиком. Твой дедушка хотел, чтобы я работал с ним. И я с самого детства знал, что должен пойти по стопам отца. Но, когда я начал работать, я кое-что заметил. Дела не всегда шли хорошо. Мы много занимали, только чтобы остаться на плаву.

— Ну да. Правильно, — говорю я. — Ничто не может все время идти хорошо.

— Вот именно! — Он берет меня за руку. — В тот момент я и понял, что могу провалиться в том, чем мне даже не нравится заниматься. Куда лучше потерпеть неудачу в любимом деле, чем в ненавистном.

Это до того логично, что у меня наворачиваются слезы. Я смотрю на свои колени. Неужели все так просто? Кажется, большинство взрослых ходят на ненавистную работу и от этого несчастны. Проводят всю свою жизнь в мечтах о чем-то другом. Но почему не может быть иначе? Вот доктор Хан, например, не выглядит несчастной. И мистер Палумбо, и тетя Джеки.

— Симона, — говорит папа. — Я не знаю никого сильнее тебя. А это что-то да значит, ведь я служил в армии.

Я прыскаю со смеху.

— И… — добавляет отец. Он мешкает, поглядывая на папу. — Твоя мама тоже гордилась бы тобой. Очень жаль, что мы так мало о ней знаем.

— Но мы знаем, что она тебя любила, — говорит папа. — Это было сразу понятно. Мы пытались поддерживать контакт, насколько могли.

— Я помню, как вы о ней рассказывали. — Я перебираю смутные воспоминания. — Ей понравилось имя Симона, да? Когда вы ей сказали, она сразу подумала о…

— …о Нине Симон, — вдвоем заканчивают за меня они. Жутковато даже. Они снова переглядываются, отец сглатывает.

— Мы очень тобой гордимся. — Он сжимает мою руку. — Ты же знаешь, да? Мы тебе это не так часто говорим, но ты должна знать.

Я не отрываясь смотрю на них — на двух не похожих на меня людей, которые любят меня, которые меня вырастили и научили чувствовать.

— Знаю, — говорю я со слабой улыбкой. — Я вас люблю.

Я жду, пока они выйдут, потом начинаю читать письмо.

«Здравствуй, Симона.

Не знаю, что тут можно сказать, чтобы все исправить, но мне говорят, что я должен написать тебе письмо. Поэтому… Слушай, прости меня. Я не хотел причинить тебе боль. А если честно, вообще-то я хотел, чтобы тебе было немного больно. Мой отец умер в прошлом году, но я ходил с ним на все его приемы к врачам. И тебя постоянно видел в больнице. Когда в первый день репетиций Палумбо тебя представил, я вспомнил, что уже откуда-то тебя знаю. Я все время гулял по больнице, пока ждал отца, и много раз тебя видел. Не знаю, почему меня так злило, что ты смеешься и шутишь с другими. Но я очень злился.

Не знаю. Когда отец сказал мне, что у него ВИЧ, я не думал, что он умрет, но он так и не стал принимать таблетки. Все случилось очень быстро. С тех пор как он умер, наступила черная полоса. Мама на двух работах, и дом без отца опустел. Все изменилось, как бы я ни старался делать вид, что это не так.

Наверное, я просто думал, что ты притворяешься. Я видел тебя в коридоре с друзьями, или кто они тебе, и думал, как это несправедливо, что ты ведешь себя так по-обычному, так нормально. Ну, типа ВИЧ-инфицированные же больны. И должны вести себя как полагается больным. И все они несчастны — по крайней мере, мой папа был очень несчастным, потому я и думал, что ты тоже должна грустить.

Это было просто несправедливо. Не знаю, как еще описать.

С Майлзом я знаком уже давно. Он живет в соседнем доме, но узнать его получше я смог только в этом году. Ну и еще совсем не легче от того, что, как ты знаешь, мне нравятся парни, а ему — нет. Говорят, я должен написать, что ты не виновата. Я согласен. Наверное, ты тут ни при чем. Не знаю даже, зачем я тебе все это рассказываю; наверное, потому что должен объяснить.

Как я уже написал, я правда не знаю, что сказать. Для тебя все так хреново обернулось, и ничего уже не исправить… Прости. Не могу сказать, что не знал, как все получится, ведь на самом-то деле я даже об этом не думал. Я просто… не мог поверить. Вот ты ВИЧ-положительная, и все у тебя так хорошо… в отличие от моего отца. Это просто несправедливо.

Ладно, неважно. Меня выгоняют из школы, а ты, скорее всего, переведешься. Прямо трагический финал “Гамлета” — помнишь, мы с тобой на литературе обсуждали.

Прости еще раз,

Джесс».

Наступает пятница, и я не готова. Я три месяца представляла, что буду чувствовать на премьере. Знаю, что это не Бродвей, но мне в первый раз доверили срежиссировать целый мюзикл. По крайней мере, так я себе говорю по пути в школу.

Я делаю глубокий вдох и закидываю рюкзак на плечо. Участники постановки должны заходить в актовый зал через боковую дверь школы. Я подхожу ближе и замедляю шаг. У главного входа собралась огромная толпа. Я еще далеко, и мне не видно всех лиц, но там явно не только родители, слишком много народа.

— Просто не верится, что они все же показывают этот мюзикл, — заявляет какая-то женщина. Она практически кричит — так громко, что ее голос разносится над гулом толпы. — «Богема» с самого начала была совершенно неподходящим выбором, но теперь еще и ВИЧ-инфицированный режиссер. Они нам хотят что-то сказать?

Живот сводит. Нет. Я не могу. Этого не должно происходить. Не в наше время, не в этой школе.

Я залетаю в боковую дверь и, не поднимая головы, пробираюсь в конец коридора. Лучше всего спрятаться в кладовке с реквизитом. Все, что нам нужно, уже на сцене, так что там меня никто не потревожит. Я стрелой мчусь к кладовке, приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь.

Мимо торопливо кто-то шаркает, и я затаиваюсь еще глубже внутри. Дверь не запирается, но здесь достаточно места, чтобы укрыться от любопытных глаз.

— Там некоторые возмущаются по поводу Симоны, — звучит голос совсем близко. Кажется, это Кэти, новая ведущая машинистка сцены. — Не знаю, стоит ли кому-нибудь из нас встать к дверям и проверять билеты. Они там совсем с ума посходили.

— Хотя бы не дерутся? — Это Палумбо. Его низкий, мягкий голос всегда напоминает мне мистера Фини из сериала «Парень познает мир», но сейчас в нем слышны нотки беспокойства. Представить не могу, как он со всем этим справляется, особенно с тех пор, как перестал разговаривать с мисс Клейн.

— По-моему, нет, — отвечает Кэти. — Это было бы уж слишком.

— Я еще никогда ничего подобного не видел, — признается Палумбо. Потом спохватывается. — Слушай, иди найди мисс Клейн и скажи ей, чтобы она попросила учителей-волонтеров встать у дверей и раздавать брошюры. А я постараюсь успокоить толпу.

— Хорошо, — говорит Кэти. — Мы как там, успеваем начать вовремя?

— Должны успеть, — подтверждает он. — Ты Симону видела?

Я крепко сжимаю ручку двери. Говорить сейчас с Палумбо я точно не смогу. Прошлый раз дался мне тяжело, причем это едва ли можно было назвать разговором.

Я вздыхаю, оглядываясь по сторонам. В кладовке полно разных шляп. Ближе всего ко мне висят свадебная фата и ковбойская шляпа, розовая и блестящая. Оставшееся пространство заполняют груды полуоткрытых коробок.

— Пойду поищу ее, — говорит Палумбо. — Если придется, начнем без нее, хотя это, конечно, будет неправильно. Ты точно видела, как она зашла?

— Точно, точно, — отвечает Кэти. — Она прям мимо меня прошла и ничего не сказала.

Черт. Видимо, не так уж незаметно я пробралась.

— Хорошо, — говорит Палумбо. — Пойду посмотрю.

Знаю, я его подвожу. Палумбо выбрал меня режиссером, потому что поверил в меня. Ребята часами зубрили слова и разучивали песни, красили декорации и запоминали, куда раскладывать реквизит, пока на сцене гаснет свет. Эта постановка — результат упорного труда огромного количества разных людей, включая Палумбо. Я просто не могу его бросить.

А еще не могу подвести себя, девчонку, которая хотела когда-нибудь поставить «Короля Льва» или «Призрака оперы», чьей самой заветной мечтой было срежиссировать постановку «Гамильтона». Я никогда этого не добьюсь, если буду прятаться. Я даже не могу избавиться от мысли, которой так долго и успешно избегала, — что моя мама бы во мне разочаровалась. Она не успела меня узнать, но почему-то мне кажется, что она бы во мне разочаровалась, если бы узнала, что я отсиживаюсь в кладовке.

Я бы сама в себе разочаровалась.

Кто-то стучит в дверь. Я замираю. Значит, думают, что тут кто-то есть. Иначе зачем стучать? Это же гребаная кладовка.

— Симона? — слышится голос Майлза. — Ты там?

Я прикусываю губу. По ту сторону двери повисает молчание. Если не отвечать и сидеть тихо, он может и уйти.

— Твои ботинки видно, — через несколько секунд произносит он. — Я знаю, что ты там.

— Может, я не хочу разговаривать.

Нет ответа. Вместо этого дверь приоткрывается. Он одет во все черное, сверху лакроссовская футболка. Так странно видеть его неловкость. Я и раньше замечала, как он нервничает, но еще ни разу — чтобы так сильно.

— Ты что, плачешь? — Он понижает голос до шепота.

— Нет. — Словно в доказательство, я вытираю щеку. Может, я и правда немного расчувствовалась, но слез точно не было. — Просто не хочу никого видеть. Вот и все.

Он медленно кивает, засовывая руки в карманы.

Теперь он больше не может мне просто нравиться, как когда мы вместе смотрели нетфликс или болтали на скамейке в парке. Или у него на кухне, хотя… тогда все уже запуталось. Но теперь окружающие вмешиваются в то, что должно было остаться между нами.

— Слушай, — говорит он и делает шаг внутрь. Я не двигаюсь с места, но ему все равно удается протиснуться между полок. — Я пойму, если ты больше не хочешь со мной общаться. Но я должен был тебя увидеть.

— Меня? Изгоя? — хмыкаю я. — Все меня ненавидят, хотя даже не знают, и твои родители тоже. Даже ты за меня не заступился.

— Это несправедливо. — Он закусывает губу. — Я пытался.

— Несправедливо? — Я мотаю головой. — Знаешь, что правда несправедливо? То, что мне сейчас приходится разгребать, — тебе такое и не снилось. Это как… такая пропасть, где с одной стороны — я, моя семья и еще несколько людей, которые нас понимают, а с другой — все остальные. Я думала, ты на моей стороне. Мне нужно больше людей на моей стороне. Сейчас мне тяжело, но одной — в разы тяжелее, и когда ты там сидел и ничего не говорил, я чувствовала себя ужасно одинокой.

— Симона, блин, я… — Он беззвучно открывает и закрывает рот. — Я правда не хотел. Это было не… Наверное, сейчас уже не важно, но я не… Я просто затупил. Я не привык ругаться с родителями.

Я таращусь на свои колени. Не знаю, что тут сказать.

— Но поругался, — добавляет он. — Как только мы вышли на улицу. Я сказал им, что они наговорили полнейшей херни и что ты вела себя в миллион раз лучше них, хотя ты всего лишь подросток.

Я поднимаю на него глаза.

— Ты так и сказал?

— Угу. И еще пару слов добавил. Они, конечно, не оценили — и я теперь наказан, — зато это чистая правда. Надо было мне сказать при всех. Прости.

Не могу представить, как он произносит слово «херня» при родителях. Из-за меня.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Как благородно с твоей стороны.

Он глядит на меня еще пару секунд, будто чего-то ждет, но я лишь смотрю в ответ. Меня впечатлил его поступок, но это не значит, что я сейчас брошусь с ним целоваться.

— Ты так и будешь здесь сидеть? — спрашивает Майлз, меняя тему. — Не пойдешь смотреть офигенный мюзикл, на который ты потратила столько времени? Зачем ты тогда вообще пришла?

Он прав. Я пришла, потому что хотела посмотреть. И мюзикл точно офигенный. Я хотела гордиться своей командой перед семьей, друзьями и перед публикой в зале. Хотела увидеть лица, с которыми зрители будут смотреть на ребят, поющих о том, что многие из нас даже не в состоянии понять, хотя любовь, страх и смерть понятны всем. Но это слишком длинный ответ.

— Не знаю… — Я смотрю на дверь. — Я хотела увидеть постановку, но… Они все разозлились из-за меня, а не из-за кого-то еще. И они злятся на то, что я никак не могу изменить.

— Но это не твоя вина, — настаивает он. — Не дай… Я знаю, что это непросто, но ты столько труда вложила в этот мюзикл… Не дай им все под конец испортить.

— Ну а что мне тогда делать? — Я поворачиваюсь к нему. — Не обращать на них внимания? А если меня увидят? Что, если они помешают представлению? Тогда получится, что я всем испортила премьеру.

— Но тебе же не обязательно идти туда одной, — убеждает он. — Я как раз это и пытаюсь сказать. Мы с тобой: я, твои учителя, твои друзья, твоя семья. Ты не одна. Если кто-то начнет на тебя наезжать, ему придется иметь дело со мной.

— Ты это серьезно?

— Вполне. — Он придвигается ближе. — Серьезней некуда. Больше я тебя не подведу. К тому же теперь я, кажется, понял, что люблю тебя.

Я ошарашенно поднимаю глаза. Он мягко улыбается.

Ну нельзя же так. Нельзя это именно сейчас на меня вываливать.

Я открываю рот. Но не издаю ни звука. Часть меня хочет сказать ему, что никого он не любит, ему всего лишь семнадцать и он понятия не имеет о настоящей любви. Но я знаю, что это несправедливо, ведь мне тоже семнадцать, и я люблю много кого и много чего. Другая часть меня — комок нервов. «Я тебя люблю» — одно из самых страшных предложений. Как будто ты протягиваешь кому-то свое сердце и просишь его не ранить.

Но Майлз был первым. Это он протягивает мне свое сердце.

— Ох, Майлз, — выдыхаю я.

Он улыбается. Он так близко; мне даже не нужно тянуться, чтобы его поцеловать. Будто читая мои мысли, он чуть отклоняется назад.

— Представление скоро начнется, — произносит он. — Ты идешь?

На секунду я жалею, что сегодня я не в счастливой толстовке. Но зато я с Майлзом, бок о бок, и он готов выйти со мной к толпе. Подумать только, а ведь я боялась, что он от меня сбежит.

Я откидываю голову и всматриваюсь в коридор сквозь щель под дверью. Она настолько широкая, что мне видно несколько стоящих снаружи людей и слышно, как они друг друга перекрикивают. Как будто они в другом мире. Но это мой мир, и мне решать, что в нем будет дальше.

— Хорошо. — Я хватаю его за руку и крепко ее сжимаю. — Пойдем.

Народ не сразу замечает, что я стою рядом.

— Но согласитесь, это же будет аутентичное изображение жизни больных СПИДом, — говорит похожий на профессора мужчина в круглых очках и коричневом вельветовом пиджаке поверх голубой рубашки. — Безусловно, поделившись своим опытом, режиссер с ВИЧ может просветить и нас, и учеников.

— Ни за что! — перебивает белая женщина средних лет. — Я с самого начала была против, еще когда Майк принес из школы информацию о мюзикле. Это же школьная постановка, но со всей этой мерзостью так и не скажешь. Я жаловалась еще до того, как все узнали про эту девчонку.

О, значит, вот она, мать Майка Дэвидсона. Прямо злобный коммент в человеческом обличье. Я даже не догадывалась, что кто-то реально может такое говорить.

Я делаю шаг ближе. Меня начинают узнавать, и толпа постепенно стихает.

Миссис Дэвидсон удивленно открывает рот. Интересно, она что-то прочитала о ВИЧ или злится просто потому, что это ее естественное состояние? Отсюда мне не видно всю толпу, но, кажется, людей тут столько, что можно заполнить весь зал — если народ все еще собирается заходить внутрь, конечно.

— Симона, — начинает мистер Палумбо, положив руку мне на плечо, — тебе не обязательно здесь находиться. Пойдем внутрь. Это не твоя проблема.

Мои отцы, наверное, где-то рядом, и тетя Камила, хоть я их и не вижу. И бабуля с дедулей тоже, готовые надрать кому-нибудь зад, как Лидия с Клавдией тогда обещали. Может, даже Дейв решил прийти. Я с трудом делаю глубокий вдох и сжимаю руку Майлза. Я не одна.

— Всем привет, — говорю я, повышая голос. Будто отвечаю на уроке. — Я решила к вам выйти и поговорить, потому что знаю, что вы расстроены.

Я думала, что народ снова начнет шуметь, но повисает тишина. Многие в первых рядах избегают моего взгляда, одни уставились в пол, другие смотрят поверх моей головы. Конечно, раз я теперь здесь, про меня больше никто не говорит. Даже профессор не поднимает на меня глаз.

— И я не собираюсь притворяться, что не знаю, из-за чего вы расстроены, — продолжаю я. Майлз крепче сжимает мою руку. — Так что сейчас я вам кое-что скажу. Мне кажется, это важно. Во-первых, меня удочерили. Родители не боялись взять ребенка с ВИЧ, потому что дружили со многими гомосексуалами, которые потом умерли от СПИДа. Возможно, вы помните этот период нашей истории.

Снова тишина. В глаза бьет свет фар заезжающих на парковку машин, но я смотрю прямо перед собой — на миссис Дэвидсон. Она избегает моего взгляда. Но я все равно на нее смотрю.

— Если вдруг кто-то здесь не в курсе, ВИЧ — это вирус, который поражает кровь. — Я задираю подбородок. — Его нельзя увидеть на моей коже или волосах, нельзя увидеть в глазах. На вид я ничем не отличаюсь от других.

На меня смотрит все больше и больше людей, некоторые — с очень серьезными лицами. Не похоже, что они готовы устраивать разборки, по крайней мере пока. Я делаю еще один глубокий вдох.

— Я живу благодаря лекарствам, — говорю я. — Они поддерживают мое здоровье всю мою жизнь, благодаря им я могу ставить этот мюзикл. Лекарства снижают уровень вируса в моей крови до тех пор, пока его становится невозможно определить.

Майлз снова сжимает мою руку, но я не разрешаю себе на него посмотреть. Иначе собьюсь с мысли.

— И даже когда моя вирусная нагрузка неопределима, я по-прежнему живу с ВИЧ. Просто не могу никого заразить.

Стоит абсолютная тишина. Не слышно ни шелеста листьев, ни щебета птиц. Палумбо пока не произнес ни слова, наверное, тоже внимательно слушает.

— На самом деле вас это вообще никак не касается, — говорю я, пытаясь сдержать горечь, но получается у меня не очень. — Вы бы могли все это и сами узнать, если бы захотели. Мой ВИЧ для вас не угроза, а вот ваше незнание для меня — да. Меня травили, притесняли, говорили, что мне в этой школе не место. Знаете, почему мы не открываем свой ВИЧ-статус? Потому что это опасно. За такое людей калечат и даже убивают. Только я должна решать, разглашать мне его или нет. Меня этого выбора лишили. Но я не намерена лишиться и мюзикла. Я заслужила здесь быть.

Я замолкаю и перевожу взгляд на Палумбо. Он улыбается.

— Все наши актеры, рабочие сцены, а также кураторы и персонал вложили кучу сил и труда в эту постановку, — все увереннее продолжаю я. — И я невероятно горжусь результатом.

Я замолкаю. Не знаю, что еще можно сказать. Тут главное — не сорваться. Теперь все смотрят на меня так, словно я выступаю с лекцией TED. Наверное, не стоит сейчас говорить, как я зла; может быть, в другой раз.

— Если вам и правда важно, чтобы ваши дети росли в благоприятной среде и имели перед собой положительные примеры, начните с себя, — говорю я. — Не стоит из-за незнания пропускать шоу, над которым мы так долго трудились, и портить представление себе и другим. Если уж на то пошло, каждый, кто работал над мюзиклом, — часть одной команды, и было бы неплохо нас всех поддержать.

Тишина действует мне на нервы. Я ее в принципе не люблю, а сейчас это совсем невыносимо. Не знаю, что дальше делать: пригласить их в зал или просто самой зайти внутрь, подавая пример. Кажется, мне больше нечего сказать. В конце концов, я не собираюсь извиняться.

— Молодец, — наклоняясь к моему уху, говорит Майлз. Он почти шепчет, как будто делится секретом. — Правда. Отлично сказала.

Я бы могла, конечно, подождать, пока кто-нибудь из них не извинится, но что-то мне подсказывает, что я не дождусь. Вместо этого я целую Майлза. Мягко и быстро, но этого достаточно, чтобы по толпе прокатился вздох удивления.

Он убедил меня к ним выйти, и я больше не боюсь. Теперь меня не волнует, что кто-то узнает. Я даже хочу, чтобы все знали, что мы с Майлзом целуемся. И не только чтобы доказать, что это нормально, а еще и потому, что это Майлз. Мне хочется зацеловать его с ног до головы, прямо у всех на виду.

Никто не произносит ни слова. Наверное, они молчат, потому что им стыдно, потому что знают, как ужасно со мной обошлись. Мне хочется, чтобы они сами на себя злились. Ведь они все вместе по-мудачески себя вели, а теперь типа никто в этом не признаётся, все лишь неловко переглядываются.

Палумбо откашливается. Подмигивая Майлзу, я отступаю назад. У него такая ухмылка, что мне хочется снова его поцеловать. Как можно на него смотреть и не хотеть заняться с ним сексом? В груди бурлит невероятный коктейль чувств. Я и представить себе не могла, что все будет именно так.

— Сейчас мы начнем запускать всех в зал, — объявляет Палумбо. — Рабочие сцены, они в черном, помогут с рассадкой. Если вы все же решили отказаться от просмотра, вынужден сообщить, что мы не сможем вернуть деньги за билеты.

Стоили они по пятнадцать долларов каждый. Мне хочется крепко обнять Палумбо, аж до хруста костей.

Продираясь сквозь толпу, вперед выбирается девушка. За собой она тащит кого-то еще. Не понимаю, почему никто не расступился. Ведь в зал все равно пока не спешат заходить. Как только я вижу эти карие глаза, я ее узнаю. Бри!

— А-а-а, боже мой! — Я почти визжу. — Вы пришли?

Позади нее Джек — они держатся за руки, как полные ботаны, ну и ладно, — а Джек еще и с цветами. Я с трудом сдерживаю слезы.

— Конечно, пришли! — Я еще никогда не была так рада улыбке Джека. — Надеюсь, билеты еще есть. Мы тут типа друзей привели.

Он машет рукой назад. За ним стоит Ральф, одетый в строгую рубашку, как будто пришел в оперу, и Джули, она что-то говорит незнакомым ребятам. А рядом с ними — Алиша с маленьким ребенком на руках. Встретившись со мной взглядом, она подмигивает мне.

— Ой, ребята, — говорю я сдавленным голосом. — Спасибо вам большое — за все. Ну зачем это… цветы. Правда, спасибо!

— Это тебе спасибо. — Бри хватает меня под руку. — Ты никому ничего не должна, но ты все равно пришла. Ты крутая!

Черт, вот теперь я плачу. Бри с Джеком направляются к входу в зал, остальные идут следом. Джули и Алиша меня обнимают, обещая снова встретиться после шоу. Палумбо отворяет двери. Ребята громко смеются и переговариваются, словно рады здесь быть. Я вижу, как к ним наперегонки бросаются рабочие сцены, чтобы первыми всучить брошюрку.

— Хорошо сказано, — раздается позади меня хриплый голос.

Я оборачиваюсь и вижу мистера Остина. Он стоит слишком близко. Я делаю шаг назад и поднимаю на него глаза. Он высокий, даже выше Майлза. Так странно видеть его не в деловом костюме! Сегодня на нем школьная футболка. Он одет в точности как Майлз, будто они специально сговорились. Привет из «Сумеречной зоны».

— Спасибо. — Я невольно кривлю рот. — Я не знала, что вы придете.

Он открыто переглядывается с Майлзом.

— А. — Я моргаю. — Понятно.

Не говоря больше ни слова, мистер Остин заходит в зал. Не знаю, чего я ожидала, но только не этого. Интересно, скольких еще людей Майлз попросил прийти? По крайней мере, его папа вот согласился.

— Я не думал, что он опять будет таким… — поглядывая назад, извиняется Майлз. — Я просто попросил его прийти.

Я собираюсь что-то ответить, но тут у входа появляется еще больше людей. Здесь даже тетя Джеки — она заключает меня в свои крепкие объятья. Правда, внутрь заходят не все — я вижу, как некоторые идут обратно к своим машинам, — но меня это даже не волнует. Пусть они хоть тухлыми помидорами меня закидывают, теперь мне абсолютно все равно.

Все больше и больше людей заходят в зал, одни — неловко меня приветствуя, другие — делая вид, что меня здесь нет. Не знаю, то ли на них повлияли мои слова, то ли деньги, потраченные на билеты.

— Они так и будут делать вид, что типа не требовали, чтобы меня исключили из школы? — спрашиваю я, поворачиваясь к Палумбо. — Мне же не приснилось, да? Они просто решили это замять.

— Никто не любит признавать свои ошибки. — Он сжимает губы в тонкую линию. — Когда исключить тебя из школы казалось правильным решением, многие его поддержали. А теперь правильным кажется это.

— Потому что ты им открытым текстом объяснила, какие они козлы и идиоты, — вклинивается Майлз. — Если бы они начали на тебя наезжать, это выглядело бы еще хуже. Вот они и решили не возникать.

— Думаете, кто-нибудь вообще меня услышал? — спрашиваю я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не запустить руку в волосы. — Я так хорошо все сказала.

— Даже если хоть один человек что-нибудь узнал, это уже победа, — говорит Палумбо. — Я, например, узнал много нового. Теперь мы будем смотреть мюзикл совсем другими глазами.

— Я тоже, — говорит Майлз. — В смысле, я и так уже многое знал, потому что ты мне раньше говорила. И потому что у меня есть гугл.

— Ну ты даешь, Симона! — Я не успеваю ответить, как папа обвивает меня руками. — Я тебя везде искал. Где ты была?

— Я пряталась в кладовке, — говорю я, уткнувшись лицом ему в грудь. — Типа в шкафу. Уж тебе-то это знакомо.

Я жду, что он начнет читать нотации, дабы сохранить лицо перед другими родителями, но он лишь смеется и отрывает меня от земли. Я тут же вспоминаю о его больной спине. Как бы он ее не надорвал.

— По-моему, я еще никогда так сильно тобой не гордился. — Из-за папы появляется отец. — Мони, мне очень важно, чтобы ты это знала.

— Я знаю. — Я с трудом сдерживаю слезы. Папа ставит меня обратно на землю, и я указываю рукой позади себя. — Это мистер Палумбо. Я здесь сегодня из-за него.

Они пожимают руки. Майлз меня снова пихает.

— Можно мне с тобой за кулисы?

Если он сядет со мной за кулисами, то мы уже не будем ничего смотреть, и он это знает. Я закатываю глаза.

— Пойдем. — Я тяну родителей за руки. — Вы должны увидеть представление.

— Если еще остались места, — улыбается папа.

Церемония награждения победителей конкурса школьных театров не идет ни в какое сравнение с нашей премьерой.

— Думаешь, все папы делают миллион снимков?

— Скорее всего, — говорит Лидия. — Мой так точно. Только я думала, он это мне назло.

— Да ладно вам, девчонки. — Отец смотрит на нас поверх фотоаппарата. — Не усложняйте. Разве плохо, что я хочу запечатлеть такой важный вечер? Давайте, еще несколько кадров.

Я громко вздыхаю. Сегодня я на каблуках, уже где-то с полчаса, и у меня отваливаются ноги. После я выскажу все тете Камиле — это была ее идея.

— А я даже рада, что отец не обращает на меня внимания, — бурчит Клавдия, двигаясь ко мне поближе. — И мне не надо вот это вот все терпеть.

— Улыбаемся!

Я нарочно моргаю.

— Будете так много щелкать — всю память забьете, — замечает Лидия, моя всегда готовая прийти на помощь подруга. Как обычно, она выглядит лучше меня: в своем красном платье и с собранными в пучок волосами она похожа на принцессу. — Доктор Гарсия, вы тогда не сможете фотографировать саму церемонию.

— Не подсказывай, — ворчу я, разглаживая руками платье. Я чувствую себя неуютно, потому что платьев не носила с восьмого класса. — Я надеялась, он тут поснимает, и всё.

— Ну уж нет! — из соседней комнаты отзывается папа. — Вы возьмете все премии, а мы задокументируем каждое мгновение.

— Тогда не забудь скинуть фотки на комп, — говорю я, спускаясь по лестнице к отцу. — А то я тебя знаю, вот так встретим Лина-Мануэля Миранду, и ты не сможешь нас с ним сфотографировать, потому что карта памяти забита.

В этом году мы проведем в Нью-Йорке все лето. Как я давно этого ждала… Мы едем «навестить родственников», но я уверена, что смогу уболтать Дейва сводить меня, куда я захочу. Жду не дождусь, как затащу его на Бродвей.

— Очень смешно, — хмурится отец. — Тогда я на телефон сфотографирую.

— Но разве твой телефон сможет «задокументировать» всё в хорошем качестве?

— Симона, — говорит Клавдия. На ней блуза, похожая на смокинг, и брюки. Я почти жалею, что не последовала ее примеру. — Твой папа же терпит все твои причуды, вот и ты отстань от него.

— Спасибо, Клавдия. — Отец делает паузу. — Причуды?

Звенит звонок, отдаваясь эхом по всему дому. Отец идет к двери, но я хватаю его за руку и улыбаюсь.

— Я открою, пап, — говорю я. — А ты еще сделай парочку фотографий Лидии с Клавдией.

— Отлично! — кричит мне вслед Клавдия. — Уже нас бросаешь.

— Ничего подобного, — возражаю я, открывая дверь. На пороге стоит Майлз, снова в своей лакроссовской футболке. — Чувак, если б я знала, что ты придешь в этом, я бы так не выряжалась.

— Вообще-то я собирался переодеться. — На его губах снова появляется дурацкая ухмылка. Он дергает за лямку у себя на плече, и я замечаю огромную сумку у него за спиной. — Мадам режиссер не против?

— Валяй. — Я закатываю глаза и, когда отец на нас не смотрит, чмокаю Майлза в щеку. — Можешь переодеться в моей комнате. У меня как раз для тебя кое-что есть.

— Подожди, у вас что, нет правил по поводу мальчиков в гостях? — спрашивает Лидия, складывая руки на груди. — По-моему, вас нельзя оставлять одних.

— Я тебя ненавижу, — проходя мимо, шиплю я. — Надо будет напомнить твоему папе, чтобы он тебя пофотографировал на выпускном. Мы ему позвоним.

— Не вздумай! — Она испепеляет меня взглядом.

— Правильно, Лидия. — Отец вскидывает бровь. — Симона, дверь не закрывай.

— Пап, он же будет переодеваться!

— Ну тогда и нечего тебе там делать.

Я вздыхаю и тащу Майлза за собой вверх по лестнице. Он смеется, когда я заталкиваю его в свою комнату и оставляю дверь чуть-чуть приоткрытой.

— Ну так что, мне переодеваться? — спрашивает он. — А то я могу устроить тебе небольшое шоу, если хочешь.

Я стараюсь не краснеть — наверняка без толку — и скрещиваю руки на груди.

— Угу, в этом на церемонию награждения ты точно не пойдешь. — Я шарю в шкафу, пытаясь найти приготовленный для него подарок. — Отец, наверно, появится здесь с минуты на минуту.

— Подожди, а это что такое?

Я разворачиваюсь и вижу, что он держит в руке мой вибратор. Я таращу глаза от удивления. Я его обычно держу под подушкой. Подумать даже не могла, что он туда полезет. Вот теперь мои щеки точно пылают.

— Майлз! — Я пытаюсь выхватить вибратор, но Майлз лишь задирает руку еще выше. — Это не для тебя. Это личное.

— Ну еще бы. — Он с ухмылкой его рассматривает. — Сколько тут разных режимов?

— Ах ты! — Я ударяю руками по бедрам. — Я собиралась тебе кое-что подарить, пока не зашли родители, а теперь хрен.

— Подарок? — Его брови ползут вверх, но он по-прежнему держит вибратор высоко над головой. — За что?

— Не знаю. — Я отступаю назад и снова поворачиваюсь к шкафу. — По-моему, сегодня особый день.

— Правда? Кажется, я забыл.

Я смотрю на него в упор. Он ухмыляется.

— Ну не хочешь подарок, и ладно. Проехали, — отворачиваюсь я. — Юбилеи все равно для старперов, да и прошло-то всего три месяца.

— Да я шучу. — Он прижимается к моей спине. — Ты красивая.

— Спасибо, — говорю я, вытаскивая коробку. — Ты тоже иногда ничего.

Он плюхается на кровать и бросает вибратор на подушку. Это так странно. Сколько раз я здесь сидела и разговаривала с Майлзом, думала о нем…

— Э-э, может, не надо на моей кровати-то сидеть? Я тут… кое-чем занимаюсь.

— О да? — фыркает он. — С вибратором?

— Я не обязана тебе все рассказывать.

— Подожди. — Он открывает сумку. — У меня для тебя тоже кое-что есть. Хоть юбилеи и для старперов. Это тебе на удачу.

Он бросает мне темно-бордовый сверток, и моя коробка валится из рук на пол. Я испепеляю его взглядом, но он и глазом не ведет.

— Ну ты и жопа, — бурчу я, разворачивая сверток. Внутри черная толстовка с золотым логотипом «Гамильтона» по центру. — Ладно, честно говоря, мне очень нравится. Теперь у меня будет своя счастливая худи, и какая же она крутая!

Я натягиваю ее через голову и застреваю на полпути.

— Блин, — бормочу я, — теперь прическу испортила.

— Да все нормально, — утешает он. — Ты всегда хорошо выглядишь.

— А ты романтик, — говорю я, хотя сама не лучше.

— Возможно, — парирует он. — Чего ты там уронила?

Я смотрю на коробку. И прыскаю со смеху.

— Ты чего?

— Ничего, — говорю я. — Там презервативы. Я купила четыре вида: обычные из латекса, светящиеся в темноте, со вкусом черники и с многообещающим названием «Яркий оргазм».

Он удивленно таращит глаза. На мгновение мне кажется, что сейчас будет супернеловко, но тут он начинает смеяться. И не просто смеяться, а ухохатываться, как, наверное, ухохатывались над Эдди Мерфи, когда он еще работал на «Субботнем вечере в прямом эфире».

— Слушай, я тут не шутки шучу. — Я сажусь рядом с ним и одергиваю толстовку. — В смысле… ну ты знаешь. Осталось еще три месяца… Я это серьезно.

— Я не… Я не над тобой смеюсь. — Он поворачивается ко мне. — Ну ладно, может, совсем чуть-чуть.

— Так, никаких тебе презервативов! — Я тянусь к коробке. — Они для тех, кто хорошо ко мне относится, понял?

Он целует меня. Я собиралась сказать что-то про команду лакросса в Нью-Йорке, но думать, когда я целуюсь с Майлзом, определенно невозможно. Тут что-то прилетает мне в щеку. Я отталкиваю Майлза, и он начинает хихикать.

— Ты сейчас что, бросил мне в лицо презерватив?

— Возможно. — Боже, мне так нравится его улыбка. — Не обижайся. Просто я раздаю презервативы симпатичным девчонкам, которые ведут себя как занозы в заднице.

Я зачерпываю несколько из коробки и швыряю ему в лицо.

— Тогда это все для тебя, — ухмыляюсь я. — Потому что ты — самая большая заноза в заднице.

— Ах так… — Он бросается к коробке, а я соскакиваю с кровати. Так как все боеприпасы у него, он продолжает кидать презервативы мне в лицо. Я пытаюсь перехватить коробку, сгибаясь пополам от смеха, но он ловко уворачивается.

— Ну теперь-то ты жалеешь, что не играешь в лакросс? — Он делает еще один бросок. — Потому что у меня больше выносливости.

— Кому нужна твоя выносливость? — Я хватаю горсть презервативов с пола. — Я зато вот что купила.

— Презики со вкусом черники? Гениально.

— Ах ты!

Презервативы летят в него. Он поднимает вверх руки и смеется, но я загоняю его в угол. Презервативами завален весь пол. Их так много, что кажется, будто сейчас в моей комнате начнется огромная оргия.

— Ну?! — кричу я. — Это все, на что ты способен?

— Ой, заткнись! — Он бросает мне в лицо презерватив со вкусом черники.

— Готовься встретить свою судьбу! — Я разрываю одну упаковку, потом вторую. — Что ты скажешь мне напоследок?

— Ты обо мне думаешь, когда мастурбируешь, — напевает он. — И я никогда этого не забуду.

— Вот зря ты это сказал! — Я бросаю их ему в лицо. — Чувак, если тебе когда-нибудь будут угрожать оружием, для тебя все плачевно закончится.

— Симона? — Дверь распахивается, и я замираю. — Нам пора, а то опоздаем. Майлз готов?

На пороге стоят отец с папой. Я вижу, как они переводят взгляд с вибратора на кровати на презервативы у меня в руке и на полу. Майлз приподнимается, его футболка вся усыпана синими презервативами. Вот что получается, если оставить меня наедине с парнем.

— Воу! — влетая в комнату, вскрикивает Клавдия. — Это все мальчики-натуралы так делают? Это типа такой брачный зов?

— Не думаю, — прищуриваясь, произносит Лидия. — У нас с Итаном никогда такого не было.

— Какой нахрен Итан? — Я изгибаю бровь. — Ты же встречаешься с Иэном.

— Симона, у меня и другие парни были.

— Я просто… — Папа замолкает. Он трет виски и смотрит на отца. — Почему нам не достался нормальный ребенок? У всех остальных дети как дети.

— Это не секс. — Я выпускаю из руки презервативы. — Клянусь.

— Это точно не секс, — подтверждает Майлз. — Мы… э-э…

— Я не хочу знать, — вздыхает отец. — Совершенно точно не хочу. Просто сделайте мне одолжение и собирайтесь быстрее. И сними, пожалуйста, эту толстовку. Ты же не пойдешь в ней на церемонию.

— Помните, как вы сказали, что гордитесь мной? — говорю я, улыбаясь. — Что я получу все награды? Куда подевалась ваша гордость?

— Ну, тогда у тебя в волосах не было презерватива. — Отец складывает руки на груди. — Но, пожалуй, я все равно тобой горжусь.

— Блин. — Я ощупываю голову. — Ладно вам.

Майлз выпутывает презерватив из моих волос. Я закусываю губу, чтобы удержаться от смеха. Как смешно было бы использовать именно этот презерватив.

— Симона, я всегда тобой гордился. — Отец сжимает ручку двери. — И всегда буду.

Я улыбаюсь. Он это и раньше говорил, но, кажется, впервые я тоже собой горжусь. Я пережила постановку и то, что вся школа узнала о моем ВИЧ-статусе. Пережила каминг-аут как бисексуалка перед лучшими подругами. И я еще много чего смогу пережить.

— То есть ты гордишься, что я купила презервативы?

Папа бросает грозный взгляд:

— Не наглей.

Майлз хихикает мне в плечо.

— Я всегда тебя люблю, — шепчет он. — Особенно когда ты покупаешь презервативы.

Я замираю, не в состоянии скрыть улыбку. Он сжимает мою руку, и я подношу ее ближе к сердцу.

— Я передумала, — говорю я, приваливаясь к нему плечом. — Кажется, я тебя прямо люблю-люблю. Если ты не против.

— Совсем не против. — Он целует меня в шею. — Может, попозже я тебе покажу, что я очень даже за.

— Фу, блин, меня сейчас стошнит. — Клавдия закатывает глаза. — Как вам не противно?

— Ой, да ладно тебе. — Я протягиваю руку подругам. — Вас я тоже люблю-люблю. На веки вечные.

Мы все стоим кучкой — я в окружении своих любимых людей. Даже если я не получу сегодня премию за лучшую режиссуру, что с того? Зачем мне одобрение какого-то рандомного жюри, если у меня есть горы презервативов и замечательные люди рядом.

Когда мы едем на мой второй прием к гинекологу, отец ставит Арету Франклин, и вскоре папа начинает распевать «(You Make Me Feel Like a) Natural Woman» так громко, что только чудом не останавливает все движение.

На самом деле я обожаю такие моменты.

Вот только к врачу я бы лучше сходила одна.

— Это… — Я постукиваю пальцами по колену, пока отец заезжает на парковку. — А что вы скажете, если я попрошу вас со мной не заходить?

Они замолкают и переглядываются. С заднего сиденья мне не видно, что у них на уме. На фоне по-прежнему звучит Арета.

— В смысле, я вас люблю, и все такое, — говорю я, закусывая губу. — Просто… мне уже скоро восемнадцать. Вы, конечно, родители, но я сама за себя несу ответственность, особенно когда дело касается… Ну, вы поняли. Секса и типа того.

Блин, когда я проигрывала это в голове, все звучало не так неловко.

— Давай обсудим все снаружи. — Папа откашливается. — По-моему, так будет проще.

Я с трудом сдерживаю вздох облегчения и, отстегнув ремень безопасности, выбираюсь из машины. Отец и папа стоят рядом. Прямо как в мой первый день в пансионе Матери Божией Лурдской, когда они меня туда привезли и мы прощались. Отец все не выпускал меня из объятий, а папа заставил взять с собой одеяло с их кровати. Оно пахло свежестью и мятой, совсем как они.

Черт. Вот только заплакать мне еще не хватало. Это важно.

— Я уже достаточно взрослая, чтобы ходить к гинекологу одна, — тараторю я, чтобы они не могли меня перебить. — Я понимаю, что вы переживаете и все такое, но вам не нужно со мной нянчиться или впадать в панику из-за секса. Я собрала информацию, поговорила с людьми и сделаю правильный выбор. Мне нужно, чтобы вы мне доверяли.

Отец улыбается:

— Мы знаем.

— Да, я все равно ваш ребенок, но…

Стоп. Я закрываю рот. Он правда это сказал или мне послышалось?

— Мы знаем, что ты понимаешь, к чему может привести секс, — тяжело вздыхая, произносит папа. — И ты сама должна разбираться со своей половой жизнью.

— Правда? — Я вскидываю бровь и складываю руки на груди. — Вы серьезно?

— А что такого удивительного? — спрашивает отец, облокачиваясь на машину. Папа прислоняется к нему, а я — к папе. Мы так и стоим втроем, будто позируем для автомобильного журнала. — Ты очень ответственная молодая девушка.

— Это правда, — с неохотой кивает папа. — Ты уже не маленькая.

— Но мы хотим остаться для поддержки. — Отец обнимает меня за плечи. — И подождать тебя здесь или в приемной.

— Лучше в приемной, — встревает папа. Я усмехаюсь, но он продолжает: — Твой отец просто пытается сказать, что мы понимаем. Да, ты готова и сама все можешь, но тебе вовсе не обязательно действовать в одиночку. Мы всегда рядом.

Черт. Я сейчас расплачусь. А если заплачу я, то следом заплачет и один из них. И будет тут целый потоп.

— Мы хотим помочь. — Отец притягивает меня к себе. — Ты только скажи.

Я судорожно вздыхаю, пытаясь сдержать подступающие слезы. Так странно думать, что я теперь за главную, а они только группа поддержки. У меня всегда было достаточно свободы — в пансионе Матери Божией Лурдской и в школе Пресвятого Сердца. Но это новый шаг. Большой и важный. И хоть я и готова его сделать, я рада, что они все равно будут рядом.

— Тогда, может, зайдете? — предлагаю я. — И, типа, там подождете?

Отец улыбается:

— Конечно, родная!

— Ты иди впереди, Симона. — Папа подталкивает меня плечом. — А мы за тобой.

Мой интерес к ВИЧ и СПИДу возник задолго до того, как появилась Симона. На уроках биологии в старшей школе эту тему почти не затрагивали, и по-настоящему я в нее погрузилась, только читая блоги родителей ВИЧ-положительных детей. Именно в процессе изучения этой проблемы и родился персонаж Симоны.

Когда у меня сформировался основной образ персонажа, я начала более подробно собирать материал, чтобы в деталях разработать сюжет. Я пользовалась несколькими источниками: смотрела фильмы и читала блоги, показывала первые черновики рукописи читателям с ВИЧ и следила за публикациями в социальных сетях. Сначала я просто хотела узнать, как живется ВИЧ-инфицированным подросткам, но довольно быстро заинтересовалась эпидемией СПИДа в США и тем, как разные группы людей на нее реагировали и с ней справлялись. Я до сих пор в шоке, что мы не проходили этого в школе.

Ниже я привожу полезные источники, с помощью которых я не только смогла создать правдивую историю Симоны, но и узнала огромное количество информации. Я всегда узнаю что-то новое и не собираюсь останавливаться и дальше. Надеюсь, эти ресурсы пригодятся и вам.

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ФИЛЬМЫ

«Кровные братья», Blood Brother, реж. Джон Пог (2018)

«Как пережить чуму»,How to Survive a Plague, реж. Дэвид Фрэнс (2012)

«Мы здесь были», We Were Here, реж. Дэвид Вайсман (2011)

The Battle of amfAR, реж. Роб Эпштейн и Джеффри Фридман (2013)

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ФИЛЬМЫ

«Ангелы в Америке», реж. Майк Николс (2003)

«120 ударов в минуту», реж. Робен Кампийо (2017)

«Богема», реж. Крис Коламбус (2005)

КНИГИ

Angels in America: A Gay Fantasy on National Themes by Tony Kushner, 2013

The Great Believers by Rebecca Makkai, 2018

How to Write an Autobiographical Novel by Alexander Chee, 2018

The Normal Heart by Larry Kramer, 1985

Reports from the Holocaust: The Making of an AIDS Activist by Larry Kramer, 1989

СТАТЬИ

“American Woman Who Adopted HIV-Positive Child Tells Parents There Is ‘Nothing to Be Afraid Of,’” by Lizzie Dearden, 2014

“HIV Did Not Stop Me from Having a Biological Child,” by Ben Banks, 2014

“I Feel Blessed to Be HIV+ in the Age of PrEP and TasP,” by Jeff Leavell, 2018

“Odd Blood: Serodiscordancy, or, Life with an HIV-Positive Partner,” by John Fram, 2012

“Telling JJ: A year after learning she has HIV, an 11-year-old has a breakthrough,” by John Woodrow Cox, 2016

САЙТЫ

AdvocatesForYouth.org

«Защитники молодежи» — это НКО, сотрудничающая с молодежью и другими организациями и охраняющая сексуальное здоровье и права молодых людей. Они осуществляют множество программ, включая ECHO (Engaging Communities around HIV Organizing) — программу, которая обучает ВИЧ-инфицированную молодежь, как стать лидерами движения и бороться со стигмой и дискриминацией, связанными с ВИЧ и СПИДом. Также они координируют проведение Национального дня осведомленности о ВИЧ и СПИДе среди молодежи и онлайн-проект под хештегом #MyStoryOutLoud, где публикуются истории ВИЧ-положительной молодежи и темнокожих ЛГБТК+ подростков.

HIV.gov

Это официальный сайт правительства США. Здесь вы найдете самые свежие факты и актуальную информацию о ВИЧ.

PedAIDS.org

Это сайт благотворительного фонда Элизабет Глейзер для лечения детей, больных СПИДом. Миссией фонда является предотвращение распространения ВИЧ и СПИДа в мире, особенно среди детей.

POZ.com

Интернет-журнал для людей, живущих с ВИЧ/СПИДом, и для тех, кого коснулась эта проблема. Журнал содержит множество различной информации на тему: статьи, рубрики и рассказы от первого лица. Я много раз обращалась к этому сайту, пока писала книгу. Из его материалов можно почерпнуть реальный и разнообразный опыт жизни с ВИЧ, а также понять, насколько разными могут быть сами ВИЧ-положительные люди.

UNAIDS.org

Объединенная программа ООН по ВИЧ и СПИДу была создана для всесторонней скоординированной борьбы с эпидемией ВИЧ и СПИДа в глобальном масштабе. Их сайт содержит данные по разным странам мира и полезные ресурсы.

Хоть я и думаю о Симоне как о реальном человеке, на самом деле она выдуманный персонаж. Но все ее замечательные качества — целеустремленность, упорство, терпение и все остальное — взяты мной у активистов, которыми я восхищаюсь и вдохновляюсь. Ниже я привожу пять активистов — все они живут с ВИЧ и выступают в защиту прав ВИЧ-положительных. Вы можете почитать их статьи и книги, послушать выступления или подписаться на них в соцсетях. (Я рекомендую сделать все вышеперечисленное.)

АКТИВИСТЫ

Эшли Мерфи — молодая девушка, которая родилась с ВИЧ. Она выступает с лекциями о своем опыте и ведет рубрики в нескольких журналах. Подписывайтесь на ее аккаунт в твиттере @TheAshleyRose__ или посмотрите ее лекцию TED «Как быть выдающейся» (Ashley Murphy, “How to Be Extraordinary” (2015)).

Бен Бэнкс много говорит и пишет о том, как, несмотря на свой ВИЧ-положительный статус, он смог завести детей (об этом переживает Симона). Его эссе были опубликованы в журнале «Тайм», а президент США Барак Обама выразил ему особую благодарность за его просветительскую работу.

Шон Декер и его девушка Гвенн — дискордантная пара. Они публично говорят о своих отношениях и о важности сексуального здоровья. Заходите на их сайт shawnandgwenn.com или подписывайтесь в соцсетях @shawndecker.

Джордж М. Джонсон — чернокожий квир-мужчина с ВИЧ. Он пишет о своем опыте, включая свежий янг-эдалт мемуар All Boys Aren’t Blue (2020). Заходите на его сайт iamgmjohnson.com или подписывайтесь в соцсетях @iamgmjohnson.

Рей Льюис-Торнтон — чернокожая женщина, которая уже более тридцати лет живет с ВИЧ. Она пишет о своем опыте в блоге на сайте raelewisthornton.com. Вы также можете найти ее в твиттере @raelt.

Мой путь к изданию книги начался, когда мне было тринадцать лет, поэтому список благодарностей получился очень длинным и мелодраматичным. За что я заранее прошу прощения.

Прежде всего я хочу сказать спасибо своей маме, потому что без нее этой книги бы не было. Мам, я прочитала тебе вслух посвящение, но ты не поняла. Так что объясняю: «И, конечно, моей маме» значит, что у меня все получилось только благодаря тебе. Твоей любви, поддержке и всему, чем ты пожертвовала. Спасибо, что никогда во мне не сомневалась, в то время как я это делаю постоянно. Люблю тебя больше всего на свете, хоть ты и не читаешь.

Бри, я даже не знаю, с чего начать. Спасибо, что заметила мою рукопись в самотеке и что-то в ней увидела. Что решила дать мне шанс. Что научила меня писательству — я и не думала, что можно столькому научиться на одной книге. Спасибо за твой редакторский взгляд, деловой подход и то, что ты всегда стоишь на своем. За твою честность. За все ответы на мои рандомные письма и за мозговые штурмы. Спасибо, что придумала ту сцену в секс-шопе. Что смеялась над моими шутками. Что воплотила мои мечты в реальность. Ты лучший агент.

Элли, я просто хочу понаставить кучу восклицательных знаков, но так будет нечестно. Спасибо тебе, что отвечала на мои письма со странными вопросами и помогала всякий раз, когда я начинала паниковать (довольно часто). Что выслушивала мои рассказы об учебе. Что вместе со мной влюбилась в обложку этой книги. Спасибо за твои комментарии, твое внимание, твой труд. И за поддержку. Ты лучшая.

Спасибо Кэтрин за сумасшедшее предложение опубликовать книгу — на второй же день — и за мой приступ астмы. За воодушевление, вовлеченность и видение проекта. За то, что поверила в Симону. И поверила в меня. За то, что воплотила мои мечты в реальность. Спасибо всей команде издательства, особенно Мелани Нолан, Керри Джонсон, Джанет Ренард, Джазмин Уокер, Сильвии Аль-Матин, Арти Беннету, Джейку Элдреду, Мэри Маккью, Андрее Комерфорд и Эмили Дюваль. Мне было очень приятно с вами работать.

Спасибо Теодору Сэмюэлу, Резе Смит, Джен Хойер и Элисон Импи за обложку мечты, а также Стефани Мосс за прекрасный дизайн. Я всегда фантазировала, что мою книгу издадут, но даже представить не могла, как это будет выглядеть на самом деле. А теперь я смотрю на нее и каждый раз думаю, что я самый счастливый писатель на свете. Спасибо за ваш труд — и роскошный результат.

Спасибо всей команде издательства в Великобритании, включая Наоми Колтурст, Аманду Пунтер, Саймона Армстронга, Рут Ноулз, Бена Хорслена, Эми Уилкерсон, Франческу Доу и Майкла Бедо. Спасибо за ваш энтузиазм в ходе работы над книгой. За комментарии, положительный настрой и брошюру, которую вы для меня приготовили перед подписанием контракта (она у меня до сих пор на рабочем столе). Мне очень понравилось с вами работать. Отдельное спасибо Эмме Джонс — ты просто лучшая.

Спасибо папе за все часы, проведенные в книжном. За то, что никогда не отказывался покупать мне еще книги, даже если изначально мы собирались взять только две. За те часы, что я провела рядом с тобой в офисе, печатая на компьютере записи в своем дневнике. За твой старый компьютер. За все воспоминания.

Джейден, вряд ли ты это прочитаешь, но спасибо за то, что ты есть, сестра.

Спасибо тете Джессике за то, что всегда поддерживала любые мои начинания. Спасибо, что никогда не говорила мне сбавить обороты. Спасибо за то, что ты вообще самая крутая.

Марк, спасибо, что иногда ты был в большем восторге от книги, чем я. Что запостил в твиттере ссылку на мой гудридс, читал мои черновики и присылал мемы. За твою дружбу, даже когда я веду себя как полная задница. Спасибо, что делишься собой и своими словами. Что ты — это ты. Я тебя люблю и твои черные ботинки тоже.

Спасибо…

…Майклу: однажды ты сказал, что «лучшие друзья» — это полная ерунда, но так как ты и есть один из моих лучших друзей, то тебе придется с этим смириться. Мне кажется, мы с тобой вместе выросли, хоть и живем далеко друг от друга. Я очень благодарна, что ты у меня есть. Благодарна за «Подростки тоже могут писать!», потому что именно там я поверила, что могу быть писателем. Благодарна за каждую выслушанную тобой жалобу, за каждый раз, когда ты мне помог и меня поддержал. Спасибо, что сделал все, чтобы мне казалось, будто ты в соседней комнате, хотя на самом деле ты был гораздо дальше. Что поверил в меня и так мягко направлял. А еще за твое безжалостное чувство юмора. Спасибо за все. Ты замечательный, и я тебя люблю.

…Аише, что выслеживала меня в твиттере, — благодаря тебе мы начали дружить. Спасибо, что прочитала историю Дрю и так в нее поверила, хоть ничего из нее и не вышло. Что показала мне, что есть и другие точки зрения, а еще за твои дурацкие шутки.

…Малихе — что сфотографировала, как я подписываю договор. Что пришла в школу и сказала, что тебе нравится моя юбка; за фотографию в рамочке, где я драматично смотрю в окно, — она до сих пор стоит у меня на тумбочке возле кровати. Что шипперила со мной Стаки. Что назвала Рена, хоть книга и не вышла в свет. Спасибо за дружбу.

…Наталии, Гэби и Эби — благодаря вам в старшей школе было не так ужасно. Спасибо вам за это. Спасибо, что с вами я могла говорить буквально обо всем. Что вы отвечали на все мои странные вопросы о сексе — за обедами и в групповом чате. Именно с вас я списала Симону, Лидию и Клавдию. Вы — первые подруги, с которыми я была особенно близка. Обожаю ваши макияжные скиллы и художественный талант. Обожаю то, что вы понятия не имеете, что делаете. Что вы одновременно знаете все и ничего. Что хотя бы одна из вас никогда не спит в два часа ночи. Обожаю ваши мемы с тамблера и придуманных вами персонажей. Спасибо, что выслушиваете мои рассказы о воображаемых людях. Что любите меня такой, какая я есть. Я вас люблю.

…Шей, спасибо, потому что, если б я тебя сюда не включила, ты бы меня, наверно, замучила. Спасибо, что ты стала одной из моих первых подруг в университете. Мне не терпится увидеть, что мы вместе с тобой сотворим.

…мисс Калтер, спасибо, спасибо, спасибо! Вы так за меня обрадовались, когда я сама еще ничего не понимала. За это я вас просто обожаю. Спасибо, что так мною гордились, так радовались и вообще были такой суперской, даже еще до того, как мне поступило предложение от издательства. Что показали мне разные формы сторителлинга. Что выслушивали мою болтовню в школе с утра пораньше и во время случайных перемен. Спасибо за все.

...всем моим учителям литературы. Что разрешали тусоваться у вас в кабинетах и обсуждать книги, даже когда я должна была быть на другом уроке. Отдельное спасибо профессору Джонсону за то, что не молчал и помогал другим чернокожим ученикам не остаться незамеченными.

…Дженни Уолш — за то, что ты мой первый настоящий критик. За то, что прочитала мою писанину, каким-то чудом даже до конца, и дала ценные комментарии. Я их учла в работе над следующими книгами. За твою мысль, что можно не торопиться, что мне не обязательно в шестнадцать лет иметь изданную книгу. За все твои советы.

…Швете — за твою теплоту. За то, что выслушивала, как я жалуюсь по поводу писательства и всего с ним связанного, что меня выводило из себя. Что делилась со мной знаниями и опытом. Спасибо за твои слова и участие. За то, что ты просто хороший человек.

…Лане Вуд Джонсон, сказавшей: «Ты никогда не станешь Опрой дневного эфира. Или Шондой вечернего прайма. Ты станешь Кэмрин…» С тех пор я постоянно об этом думаю и еще долго буду думать после выхода книги. Спасибо тебе за эти слова.

…моим дорогим леди Ваканды: Адриенне, Элле, Энджи и Каре. Спасибо за доверительную атмосферу, в которой я могла спокойно жаловаться о только вам понятных вещах. За все советы — вы мои почетные тетушки. Спасибо, что проложили мне путь.

…Мэйсону, Коди и Аве — что с вами я могла восторгаться каждой стадией процесса. Что прочитали книгу и она вам понравилась. Коди, спасибо, что придумал название. Спасибо за воодушевление и моральную поддержку. За твои советы. За дружбу.

…Кортни Милан — за твою щедрость. За то, что делилась со мной советами по поводу того, в чем больше никто из моих знакомых не разбирается. Что решила мне помогать так, как никто бы от тебя и не ожидал (буквально ни один человек на свете). Что посмотрела на меня, увидела, что мне нужна помощь, и сказала: «Я сделаю это сама». За то, что я всегда могла обратиться к тебе с вопросами. И в целом за твою ленту в твиттере. Спасибо.

…Ните — за то, что ты один из лучших моих критиков. Что выслушивала все мои причитания по поводу книжной индустрии. Что поделилась любовными историями своих дочек. За твой мягкий, лиричный слог. И за дружбу.

…Кэй — за твое дружелюбие. Твои улыбки и доброту было видно в твитах, даже когда они вмещали всего сто сорок символов. Спасибо, что поддерживала и воодушевляла. Что поверила в меня. Спасибо, что ты всегда такая хорошая. Ты просто лучшая.

…Кейсену Каллендеру — за ответ на заявку о публикации столь важной для меня книги, в котором ты предложил внести в нее правки и прислать повторно. Рукопись была не готова, но я ее обожала (до сих пор обожаю) и, думаю, ты — тоже. По крайней мере, она тебе понравилась. Спасибо за тот шанс. Спасибо, что со мной работал и учил меня. Что показал, что мне есть куда расти.

...Ребекке Подос — за милый отказ/предложение. После него я вооружилась настроем рассылать заявки и дальше. А также Александре Машинист, приславшей самый приятный отказ в публикации за всю издательскую историю. Он у меня до сих пор лежит в «Избранном». И очень для меня важен — как тогда, когда я его в первый раз прочитала, так и сейчас.

…Нику Стоуну — за то, что прочитал одну из моих предыдущих рукописей и поделился комментариями. За твою помощь, даже когда я не совсем была к ней готова. За то, что проложил путь своими работами.

...Бекки Альберталли — за то, что ты просто удивительная и невозможно добрая.

...Джастине Айрланд — за то, что показала, что мне можно высказываться на важные темы. За твою нереальную крутизну. За то, что так радушно меня встретила, когда я присоединилась к сообществу в пятнадцать лет. Спасибо за вдохновение.

...Уэнди Сюй — за то, что в твиттере ты моя заботливая тетушка. За разговор о том, что такое успех и что его не обязательно иметь в раннем возрасте. Мне нужно было это услышать.

…Сиерре Элмор и Филу Стэмперу — за то, что остались в групповом чате, хоть вас никто и не заставлял. Что выслушивали мою болтовню о том, кто мне в очередной раз понравился, и отвечали на мои нескромные вопросы. Я не говорю спасибо за все те разы, когда вы надо мной прикалывались, но вот когда слушали — за это спасибо.

…Далии Адлер — за все, что ты делаешь для янг-эдалт-сообщества в целом, но особенно для квир-книг. Я тобой восхищаюсь. Ты показала мне, что янг-эдалт-фанфик существует, хоть я и думала, что нет. Спасибо за рекомендации отличных книг. За картинки Фигги, когда я грустила. Ты лучшая.

…Рейчел Стролл — за все, что ты делаешь для янг-эдалт-сообщества. За тот маленький макет обложки к анонсу книги. За твое воодушевление. Ты лучшая.

…Тейлору и Лиз — за то, что вы первыми опубликовали меня в интернете. За сообщество, созданное вами при «Хаффпост Тин». За то, что поддерживали связь и после того, как все закончилось. За ваши твиты, вашу помощь и за каждое поздравление. За то, что остаетесь молодыми, хипповыми и крутыми. Что помогали мне, хотя и не должны были. Благодаря вам мои тексты появились в нескольких изданиях, где мой голос имел значение.

…всей моей честной «Хаффпост Тин»-компании: Бекке, Лео, Сэму, Эрин, Лорен, Тейлору и Эмме (мы и не заметили, как ты к нам пробралась). Вы были клевыми старшими товарищами, и я хотела стать такими, как вы. Именно поэтому я и начала писать книги. (Ну ладно, не только поэтому.)

…всем, с кем я писала для «MTV Фаундерс». Спасибо журналу «Руки» и особенно Тэви Гевинсон, Даймонд Шарп и Дерике Шилдс. Это был мой первый (и пока единственный) опыт, когда меня редактировали только чернокожие женщины. Мне невероятно понравилось, и я очень гордилась, что публикуюсь в вашем журнале.

...Джули Цейлингер за ее работу над проектом «Женский медиацентр Ф-бомба» и за предоставленную возможность покритиковать «Очень странные дела» и взять интервью о герпесе.

Отдельное спасибо конкурсу маленьких репортеров детского отделения журнала «Тайм», который стал моим первым шагом на пути к изданию книги. Меня редактировал настоящий редактор, и я брала интервью у людей, которые писали книги и снимались в кино. Первый раз в жизни я не слишком сильно стеснялась. Первый раз в жизни я подумала, что мои слова могут привести меня к чему-то большему. Спасибо за этот опыт. Я всегда буду его ценить.

Большое спасибо Шону Декеру, Сахиле Мойо, Вику Вела, Нине Мартинез и Нику Кейди за экспертные советы, которые помогли сделать эту книгу как можно более реалистичной. Спасибо за ваше время и ваши знания.

Также должна поблагодарить тех, кто подписан и поддерживает меня в твиттере с моих пятнадцати лет, в том числе Молли, Леа, Касю, Гэйб, Сабу, Саммер, Келли, Энн, Кэтрин, Ханну, Джастин, Гвенду, Брендона, Телор, Марике, Мэган, Эллен, Джули, Ребекку, Энджи М., Назифу, Самиру, Джесси, Эми, Алиссу, Сару, Кэти. Спасибо всем моим подписчикам — вам приходится выслушивать мои излияния в любое время дня и ночи. Тем, кто вступает со мной в разговоры на всевозможные темы и учит меня чему-то новому. За то, что с вами мой твиттер похож на дружное сообщество, а не ужасную помойку в огне, как весь остальной сайт. Отдельное спасибо тинейджерам в твиттере. Кто-то из вас еще здесь остался, а кто-то уже сменил ники. Спасибо за все ваши мысли. За то, что вы требовательны к янг-эдалт-сообществу и заставляете нас быть лучше. За ваш труд. И просто за то, что вы есть.

А еще — мой респект квир-сообществу, особенно квир-сообществу чернокожих. По вам сильнее всего ударила проблема ВИЧ и СПИДа, но сообщество выжило. Спасибо старшим и тем, кто хранит память об ушедших. Спасибо всем, кто в разгар эпидемии СПИДа вышел на улицы протестовать и требовать. Спасибо таким группам, как «СПИД-коалиция для мобилизации сил ACT UP», за борьбу — непрерывную борьбу. Меня тогда еще не было, но у меня все равно такое чувство, что я перед вами в долгу. Спасибо вам. Я так рада, что это сообщество существует, и бесконечно благодарна быть его частью.

И, наконец, спасибо тебе, дорогой читатель, что выбрал эту книгу. Что дочитал до конца, даже если иногда и перелистывал. Ведь не все книги подходят каждому. Но спасибо, что дал мне шанс.

spid.center — научно-популярный просветительский проект фонда «СПИДЦЕНТР».

evanetwork.ru — Е. В. А. — это сетевая организация, созданная для улучшения качества жизни женщин с ВИЧ, вирусными гепатитами и другими социально значимыми заболеваниями.

o-spide.ru — официальный интернет-портал Минздрава России о профилактике ВИЧ и СПИДа.

aidsjournal.ru — региональная общественная организация «СПИД, статистика, здоровье».

mirplus.info — первая международная общественная сеть для ВИЧ-положительных.

Серия американских детских книг и мультипликационный сериал о приключениях трубкозуба по имени Артур. — Здесь и далее примеч. пер.

«Ebony and Ivory» — песня в исполнении дуэта Пола Маккартни и Стиви Уандера, посвященная идее мирного и гармоничного сосуществования людей разных рас.

Персонажи мюзикла «Злая».

В декабре 2014 года в калифорнийском парке аттракционов Диснейленд была зарегистрирована вспышка кори. Вирус поразил детей и молодых людей и распространился в четырех штатах США.

Верховный суд США в период с 1801 по 1835 год, когда должность Главного судьи США занимал Джон Маршалл.

Новая форма употребления местоимения they — они (англ.) при обращении к небинарному человеку.

Американский телесериал про девочку-подростка в школе-пансионе.

Pink tax — наценка, которую вводят на женские товары, аналогичные мужским. Например, розовый самокат или шлем для девочки может стоить вдвое дороже, чем такой же предмет другого цвета для мальчика.

«Я тебя прикрою» (англ.).

Американский телесериал о подростках, начальные титры которого представляют собой нарезку архивных домашних видео.

Песня и одноименный танец из мюзикла «Шоу ужасов Рокки Хоррора».

После начала интернет-кампании против сексуальных домогательств и насилия #MeToo американский актер Билл Косби стал первой знаменитостью, приговоренной к тюрьме за сексуальное насилие.