Броненосец «Потемкин» и Афанасий Матюшенко… Имя одного из славных буревестников первой русской революции и название легендарного корабля навсегда вошли в историю нашей Родины.

Отнюдь не случайно восемьсот восставших матросов-потемкинцев избрали Афанасия Матюшенко председателем своей судовой комиссии — по существу революционного комитета.

Напомним события, предшествовавшие восстанию. Матросы отказались есть борщ, сваренный из червивого мяса. Командир броненосца капитан первого ранга Голиков, казнокрад и зверь в образе человека, злобно кричал матросам:

— Я не раз уже говорил, что делают с вашим братом за неповиновение… Я с вами расправлюсь!..

Указывая на мачты, он грозил непокорным виселицей. Потом скомандовал:

— Кто хочет повиноваться, выходи из рядов к башне!..

Никто не двинулся с места, кроме нескольких унтер-офицеров.

— Ах, так!.. Я вам покажу! Вызвать караул!

Матросы начали переходить от борта к башне. Среди них были и руководители революционного подполья, не желавшие обострять конфликт до намеченного в Севастополе срока общего восстания эскадры.

Но когда у борта еще оставалось около тридцати матросов, старший офицер корабля капитан второго ранга Гиляровский преградил им дорогу:

— Хватит! Оставаться на месте! Принести брезент!..

А брезент — это саван, это расстрел тридцати обреченных на расправу, чтобы запугать остальных.

— Стрелять! — хрипло скомандовал караулу Гиляровский. Но караульные матросы не шевельнулись. Гиляровский выхватил револьвер. К нему бросился Вакуленчук, чтобы отнять оружие. Прогремели два выстрела, и матрос-большевик упал смертельно раненный.

И тогда раздался громовой призыв Матюшенко:

— К оружию, братцы! Довольно быть рабами!..

Восстание вспыхнуло, как взрыв, и победило. Впервые в истории русского флота над одним из самых мощных и новейших кораблей взвился красный флаг революции.

…Сын сапожника из села Деркачи, что неподалеку от Харькова, Опанас Матюшенко до военной службы прошел немалый трудовой путь рабочего и моряка. Еще до флота он познакомился с революционным движением. Его обуревали гнев и ненависть против царизма, но он умел таить их Он вел революционную агитацию и слыл примерным моряком.

На «Потемкине» Матюшенко служил минно-машинным квартирмейстером — в первом унтер-офицерском чине. Он получил его за отличную службу и глубокое знание специальности. Репутация служаки помогала революционной конспирации.

Среднего роста, крепыш, с приятным, немного скуластым лицом, светлоглазый, всегда подтянутый, строгий на вид унтер пользовался доверием офицеров и уважением товарищей. Строгость не мешала веселой смешинке всегда таиться в его глазах. Для сослуживцев она часто раскрывалась свойственным украинцам юмором, шуткой, доброй улыбкой.

Летом 1903 года в Севастополь приехал царь Николай II. Среди других наиболее надежных матросов Матюшенко назначили в охрану царской яхты «Полярная звезда». Будучи в карауле, он ухитрился подбросить революционную прокламацию в каюту самого царя.

— Пусть, дурак, почитает хоть одну умную вещь, — заявил потом Матюшенко товарищам под общий хохот.

А в прокламации той разъяснялась непримиримость интересов рабочих, матросов и солдат с интересами самодержавия и неизбежность его свержения. Заканчивалась она словами: «Не криком «ура», а криком «это злодей и кровопийца» встречает их (царя и его министров. — Ред.) русский народ, где бы они ни показались. Долой самодержавие! Довольно самоуправства!»[2]

3 ноября 1904 года во время волнений во флотских казармах Матюшенко дежурил по экипажу. Увидев, что творится во дворе, он сказал надежным товарищам, чтобы они направили матросов к нему за оружием. Незаметно снял замок с козел, на которых хранились винтовки. Матросы вооружились и начали обстреливать офицерский флигель, куда скрылся стрелявший в них из револьвера дежурный офицер.

Когда волнения были подавлены, для разбора дела и ареста «зачинщиков» явился контр-адмирал Писаревский с группой офицеров. Матюшенко молодцевато доложил:

— По экипажу все спокойно, за исключением срыва замка с козел и захвата винтовок взбунтовавшимися матросами разных экипажей. Личностей не мог заметить…

…Двенадцать дней развевался красный флаг революции над восставшим броненосцем «Потемкин». Дважды прорезал он строй правительственной эскадры, направленной против мятежного корабля с требованием захватить или потопить его. При первой встрече эскадрой командовал контр-адмирал Вишневский, при второй — вице-адмирал Кригер. Под командованием Кригера был почти весь боевой состав флота: пять броненосцев, минный крейсер и семь миноносцев. Но царские адмиралы не решились открыть огонь. Тем более, что на сторону потемкинцев перешел второй броненосец — «Георгий Победоносец».

К сожалению, во время восстания не проявили необходимой решительности и потемкинцы. Но они не сдались на милость царского правительства — ушли в Румынию и высадились там как политические эмигранты.

Царское правительство всячески стремилось заполучить в свои руки Матюшенко. Оно настойчиво требовало от Румынии выдачи его русской полиции как якобы уголовного преступника. Однако румынское правительство отклонило это требование.

В Румынии Матюшенко продолжал свою революционную деятельность. Он вошел в объединенный матросский комитет, который ставил своей задачей объединить потемкинцев, рассеявшихся по Румынии, в организацию взаимопомощи, проводить политико-просветительную работу, сохранить и подготовить славный отряд потемкинцев для будущих революционных боев в России.

Намечалось также перебросить часть товарищей для нелегальной работы в Россию. Поэтому было решено установить связь с Центральным Комитетом РСДРП, В. И. Лениным и Г. В. Плехановым, находившимися тогда в Женеве (Швейцария). Это ответственное поручение было дано Афанасию Николаевичу Матюшенко.

В Женеве Матюшенко неоднократно встречался с Владимиром Ильичем. К сожалению, подробных сведений об этих встречах и происходивших беседах не сохранилось. Однако из воспоминаний Н. К. Крупской известно, что Ленин очень радушно и внимательно отнесся к герою-потемкинцу и подробно с ним беседовал у себя на квартире. Владимира Ильича глубоко интересовали все обстоятельства восстания, особенно связи восставших матросов с рабочими и Одесской партийной организацией.

Как известно, с самого начала восстания Ленин придавал ему огромное значение. По его предложению ЦК РСДРП послал в Одессу своим уполномоченным видного большевика М. И. Васильева-Южина. Напутствуя его, Ленин говорил:

— Постарайтесь во что бы то ни стало попасть на броненосец, убедите матросов действовать решительно и быстро. Добейтесь, чтобы немедленно был сделан десант. В крайнем случае не останавливайтесь перед бомбардировкой правительственных учреждений. Город нужно захватить в наши руки. Затем немедленно вооружите рабочих и самым решительным образом агитируйте среди крестьян. На эту работу бросьте возможно больше наличных сил одесской организации. В прокламациях и устно зовите крестьян захватывать помещичьи земли и соединяться с рабочими для общей борьбы. Союзу рабочих и крестьян в начавшейся борьбе я придаю огромное, исключительное значение.

Необходимо сделать все, чтобы захватить в наши руки остальной флот… Нужно только действовать решительно, смело и быстро.

Владимир Ильич готов был сам выехать на Черное море, чтобы лично руководить восстанием:

— Тогда немедленно посылайте за мной миноносец, — сказал он в заключение Васильеву-Южину. — Я выеду в Румынию[3].

Однако посланцу Ленина не удалось попасть на броненосец. Он приехал в Одессу с опозданием, когда «Потемкин» уже ушел в Румынию.

В беседах с Матюшенко Ленин выразил сожаление по поводу нерешительных действий судовой комиссии броненосца и подчеркнул, что «Потемкин» имел реальную возможность высадить в Одессе десант и совместно с поднявшимися на борьбу одесскими рабочими захватить в свои руки город. Это позволило бы расширить восстание на юге страны.

Н. К. Крупская пишет в своих воспоминаниях, что, в частности, беседы с Матюшенко помогли Ильичу пересмотреть очень важный вопрос программы партии, имеющий большое значение для установления и развития союза рабочего класса и крестьянства, а тем самым и для успешного хода революции в России.

Речь шла о поддержке партией, рабочим классом борьбы крестьян за землю. В свое время, при обсуждении программы партии ко II съезду РСДРП, Ленин выдвинул лозунг о возвращении крестьянам «отрезков», то есть земель, отрезанных у крестьян помещиками во время реформы 1861 года.

«Пятый год, — указывает Надежда Константиновна, — заставил Ильича пересмотреть этот вопрос. Беседы с Гапоном — крестьянином по происхождению, сохранившим связь с деревней; беседы с Матюшенко — матросом с «Потемкина», с рядом рабочих, приезжавших из России и близко знавших, что делается в деревне, показали Ильичу, что лозунг об отрезках уже недостаточен, что нужно выдвинуть более широкий лозунг — конфискации помещичьих, удельных и церковных земель»[4].

Из Женевы в Бухарест Матюшенко вернулся полным бодрости, вдохновленный беседами с Владимиром Ильичем и надеждами на победоносное продолжение революции в России. Он писал матросам в другие города Румынии, а также на родину пламенные бодрые письма. В одном из них после ознакомления с западной «свободой» Матюшенко писал:

«Я тоже думаю, даже много думаю о счастье народа и никогда не перестану думать о том. Но я теперь думаю, неужели же за ту кровь, которая льется в России, русский народ получит то, что получил в Западной Европе и Америке? Если да, то я заранее умываю руки. Такая свобода для меня не нужна».

Обращение «Всем рабочим и солдатам», приведенное в начале, осталось незаконченным.

По свидетельству потемкинца-большевика А. В. Макарова, письма Матюшенко находили среди матросов горячий отклик. Так, 18 ноября 1905 года Макаров сообщал Матюшенко: «Прочитавши письмо, ребята очень оживились, так, что я не могу сказать даже. Некоторые провозглашали громким голосом: «Долой царя! Долой самодержавие! Да здравствует народное управление! Да здравствует крестьянский и рабочий союз!» Так что ребята говорят: «Почему к нам не придет «Потемкин» или же «Очаков» и не заберет всех нас?»

Матюшенко сам рвался на родину. Несмотря на предостережения товарищей, он в мае 1907 года пробрался в Россию. В Одессе его опознал агент царской охранки. Вскоре он был арестован в Николаеве и 20 октября казнен в Севастополе на Корабельной стороне, во дворе флотского арестного дома.

Царская виселица оборвала замечательную и яркую жизнь героя-потемкинца. До последнего дыхания она была отдана великому делу революции, служению своему народу.

Народ никогда не забудет своего верного и бесстрашного сына. Священные реликвии о нем бережно хранятся в музеях не только Севастополя, но и всего Крыма, Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Харькова и других городов. Свято чтят память о нем и моряки-черноморцы. Имя Матюшенко носят один из районов Севастополя и одна из его бухт. Именем бесстрашного буревестника революции называются корабли. О нем говорится в десятках книг, а кинофильм о революционном подвиге потемкинцев стал шедевром мировой кинематографии.

«Красным адмиралом» вошел в историю первой русской революции лейтенант в отставке Петр Петрович Шмидт. Вся его сознательная жизнь — подвиг. Он — один иа первых офицеров русского военного флота, который сердцем поверил в светлое социалистическое будущее России и до конца остался верен высоким идеалам.

В минуты испытаний он мог сказать на суде: «Да, отрекаюсь», мог лишь кивнуть головой: «Согласен на побег», мог, наконец, солгать: «Да, я болен». И был бы жив. Он страстно любил жизнь — запах прибоя, улыбку друга, краски восхода, звуки виолончели. Совсем немного надо было сказать на суде. И он ответил, спокойно и твердо:

— Я знаю, что столб, у которого встану я принять смерть, будет водружен на грани двух разных исторических эпох нашей родины… Позади за спиной у меня останутся народные страдания и потрясения тяжелых лет, а впереди я буду видеть молодую, обновленную, счастливую Россию.

Автограф П. П. Шмидта.

«Утром 14 ноября 1905 года, — писалось в обвинительном акте по делу П. П. Шмидта, С. П. Частника, А. И. Гладкова, Н. Г. Антоненко и других, — офицеры с флаг-капитаном снова приехали к «Очакову», причем флаг-капитан поднялся на крейсер и опять уговаривал команду отдать ударники и ружья, но команда не согласилась. Тогда офицеры уехали, а следом за ними съехали и кондукторы, кроме Частника. Последний еще до отъезда кондукторов сказал Чураеву и Гладкову, что после съезда всех кондукторов он им что-то расскажет. Вслед за этим Частник спустился вниз, на палубу, собрал там команду и стал говорить ей речь. В этой речи Частник объяснил, что он уже около 10 лет «поклонник идеи свободы», близко знает это дело, и предложил команде свое руководство, на что команда ответила полным согласием…»

Действительно, когда восстал «Очаков», Сергей Петрович Частник — старший баталер крейсера — стал близким помощником Шмидта.

Старше других — ему был в то время 31 год, — Частник отличался большой эрудицией и начитанностью. Он родился в крестьянской семье на Херсонщине. С малых лет познал тяжкий труд хлебороба, на каждом шагу встречался с нищетой, бесправием народа.

Наделенный от природы недюжинным умом и сообразительностью, он жадно искал в книгах ответ на вопрос: «Почему существует несправедливость?».

Частника призвали служить на Черноморский флот. Он пристально следил за пробуждением революционного самосознания матросских масс, изучал их настроение. Острый ум и способности к морским наукам способствовали росту его авторитета. Начальство его уважало за смекалку, хотя и относило к разряду «либералов», матросы — за человеческое отношение к ним, заботу. Но даже близкие товарищи не догадывались, какими стремительными темпами росла в Частнике ненависть к гнилому царскому режиму в обстановке революционного подъема на флоте.

«Старший баталер Частник, — читаем в том же обвинительном акте, — после отъезда с крейсера всех офицеров и кондукторов взял на себя управление судном и говорил команде речь, возбуждающую ее к продолжению бунта; когда Шмидт и другие мятежники привезли на «Очаков» арестованных офицеров, он, Частник, встречал их у трапа и объявлял от имени команды, что при покушении на жизнь Шмидта они будут наказаны смертью, делал распоряжения об обыске офицеров и указывал каюты, в которые они должны быть заключены под стражу; после подавления мятежа, будучи снят с «Очакова» на подошедшую шлюпку, держал себя крайне дерзко по отношению к находившемуся на этой шлюпке мичману Холодовскому, обращаясь к которому говорил: «Теперь вы нас убиваете и судите, а потом мы будем делать с вами то же, да еще и похуже; не я, так другие найдутся, которые за нас отомстят…»

Казенные и сухие слова обвинительного акта. Но даже в них чувствуется признание уверенности этого волевого человека в правильности избранного пути.

На «Очакове» Частник до конца выполнил свой долг. Если Шмидт возглавил восставшую эскадру, то он фактически руководил экипажем крейсера, вдохновлял его личным примером. Он покинул горевший корабль в числе последних.

Во время суда Частник держался гордо и мужественно. Больше думал об арестованных товарищах, чем о своей судьбе. Ни долгие дни, проведенные под арестом, ни яростная клевета царских наймитов, ни сознание, что его ожидает смертный приговор, не могли поколебать революционные убеждения этого человека.

Все, кто видел и слышал Частника во время процесса, отмечали собранность и самообладание Сергея Петровича.

«Особое внимание обращал на себя Частник, — вспоминала друг Шмидта, — высокого роста, худой, с необыкновенно энергичным лицом. По тому, как он шел, как держал поднятую голову, чувствовалось, что это человек большой воли. Казалось, он весь был вылит точно из стали…»

В прощальном письме, которое писалось накануне казни, командир восставшего крейсера думает не о себе, а о будущем России. «Продолжайте наше дело! Боритесь за священную свободу!» — завещал он матросам.

Нестройный ружейный залп оборвал его прекрасную жизнь на острове Березань. В лицо палачам он гневно бросил:

— За нас отомстят! Нас никогда не забудут!..

В пламени и грохоте еще неслыханных в мире классовых битв шагал по стране тысяча девятьсот пятый год. Бурные события потрясли знаменитый Севастополь. Его ратная слава дополнялась славой революционной.

Еще не затихли раскаты восстания моряков броненосца «Потемкин», оставшегося, по выражению Ленина, «непобежденной территорией революции», броненосца «Георгий Победоносец» и учебного корабля «Прут», как спустя четыре месяца грянул новый, еще более могучий революционный взрыв, заблистало новое созвездие бессмертных имен народных героев: Петра Шмидта, Александра Гладкова, Никиты Антоненко, Сергея Частника.

«Саша-бунтарь» — так матросы называли между собой Александра Ивановича Гладкова.

Родился Гладков 25 марта 1882 года в бедной крестьянской семье в Пензенской губернии. Саша рано познал тяжелый труд. С четырнадцати лет работал по найму, потом стал слесарем в железнодорожном депо. Здесь он связал свою судьбу с Российской социал-демократической рабочей партией.

На Черноморский флот, в Севастополь, прибыл в октябре 1903 года и был зачислен в 32-й флотский экипаж, в большинстве состоявший из матросов еще строившегося крейсера «Очаков». Вместе с другими матросами-специалистами участвовал в достройке корабля, где были заняты сотни рабочих, в том числе и с Сормовского завода, уже имевшего всероссийскую революционную славу. Общение с сормовичами, занятыми на установке и монтаже машин, еще больше укрепило революционные убеждения Гладкова, помогло глубже познать искусство большевистской пропаганды и тайны конспирации.

Очень спокойный, взыскательный к себе и другим, задушевный товарищ, скупой на слова, но вместе с тем пламенный оратор — таким рисуют его образ соратники по революционной работе и товарищи по службе.

Гладков стал одним из самых грамотных политически и умелых руководителей военной организации РСДРП Черноморского флота. В короткое время он сплотил вокруг себя значительную группу матросов крейсера.

Это была наиболее крепкая и сплоченная социал-демократическая организация флота и города.

«Матросская централка»[9] готовила общефлотское восстание еще летом. Однажды Гладков вернулся с тайного собрания, где обсуждался план восстания, и в ту же ночь ознакомил с ним ближайших товарищей. А через два дня, получив увольнение на берег, группа очаковцев на одной из рабочих квартир на Северной стороне наметила подробный план восстания на крейсере «Очаков».

Однако летом общее восстание не получилось. Преждевременное выступление потемкинцев, героическое само по себе, помешало осуществить план «Матросской централки».

Царские палачи жестоко расправились с героями восстания. Гладков сказал тогда:

— Этот дракон Чухнин (командующий флотом, известный реакционер. — Ред.) вместе с главным драконом Николашкой (царем) готовы всех социал-демократов сглотать. Чуют, гады, кто их смертельный враг.

В конце августа Гладков собрал сходку революционных матросов и выступил на ней с горячей речью, посвященной памяти казненных руководителей восстания на учебном корабле «Прут».

— Наши боевые товарищи отдали свои жизни за свободу и счастье народа, и народ не забудет их. Пролитая ими кровь зовет нас на бой с самодержавием. — Показывая на стоявшую в бухте плавучую тюрьму, он говорил: — Сухопутных тюрем уже не хватает, завели плавучую. Там страдают наши товарищи. Сколько же она будет маячить перед нашими глазами? — Он умолк на минуту, пытливо вглядываясь в лица моряков. — До тех пор, пока мы не поднимемся все, как один, против палача Чухнина и главного палача, пролившего кровь тысяч рабочих, — Кровавого Николая. Настанет день, когда мы, сыны народа, должны с оружием в руках выступить за его свободу, поддержать рабочих и крестьян…

С большой настойчивостью готовил Гладков своих товарищей к предстоящей борьбе. Сходки удавалось проводить редко, но не было дня, чтобы он душевно не побеседовал с тем или иным матросом.

Волнения матросов на крейсере «Очаков» начались 8 ноября. По инициативе машинной команды, где влияние Гладкова было безраздельно, матросы предъявили старшему офицеру корабля Скаловскому ряд требований. Главное из них — убрать с корабля командира — капитана 2 ранга Глизяна (матросы давно уже окрестили его «обезьяной»).

О том, что представлял собой этот офицер, видно из воспоминаний одного из участников восстания, депутата Совета матроса Николая Кассесинова:

«Глизян — нервный, беспокойный барин, не терпящий около себя присутствия простого человека. Если на палубе показывался матрос, чисто одетый, он гнался вниз как «лодырь, белоручка, дармоед» и проч[ая] прелесть офицерского жаргона. Если же тот же матрос был грязен, то и того хуже, этот уже гнался как «животное», «сволочь» и т. д. тоже в этом направлении… К сожалению, у нас не один Глизян такой…»

Незадолго до волнений, а именно 27 октября, лейтенант Захарченко избил до крови матроса Степана Алексеева. Когда же, несмотря на приказание «молчать!», Алексеев вымолвил: «За что бьете?» — Захарченко приказал заткнуть Алексееву рот шваброй, что и было исполнено…

И вот матросы категорически заявили, что, пока крейсером командует Глизян, никто из них службу нести не будет.

Узнав о требованиях матросов, Глизян выбежал на палубу взбешенный, топал ногами, грозил расстрелом и виселицей. Кто-то из матросов машинной команды крикнул:

— Мы не боимся ваших угроз. Хуже нам не будет.

Вечером, поостыв, Глизян вышел к команде, построенной перед спуском флага, как ни в чем не бывало.

— Здорово, молодцы! — крикнул он.

Однако строй молчал. Глизян злобным голосом повторил приветствие, но в ответ раздались свист, крики, насмешки.

На следующий день на борт крейсера поднялся военно-морской прокурор полковник Ронжин. Матросов вновь построили. Но не успел прокурор и слова вымолвить, как из строя выступил Гладков:

— Имею претензию. Доколе нас будут кормить тухлятиной и гнилыми сухарями? Доколе будет у нас командиром зверь в образе человека — Глизян?

Полковник растерянно промямлил, что он разберется относительно претензии, но он прибыл на корабль, чтобы выяснить, почему команда нарушает устав и проводит сборища…

— Ваше высокоблагородие! — снова перебив его, как можно простодушнее ответил Гладков. — Сами знаете, какая сейчас жизнь пошла. Матросы тоже люди, интересуются царскими указами, но нам никто не рассказывает. Если господа офицеры будут все правильно говорить, нам и митингов не надо…

Не решившись на какие-либо строгие меры, прокурор сошел с корабля ни с чем.

11 ноября восстала флотская дивизия. Начались выборы в Совет. Очаковцы послали своими депутатами двух большевиков — Гладкова и Докукина. Теперь революционная агитация на корабле велась уже открыто. Офицеры предпочитали поменьше показываться на глаза матросам.

И тем не менее 12 ноября, выполняя приказание Чухнина, Скаловский попытался сформировать боевую роту для… подавления восстания во флотских казармах. Конечно, из этого ничего не вышло. Скаловский вызвал к себе Гладкова, Докукина и Чураева:

— Будут ли матросы стрелять, если им прикажут?

— Посмотрим, в кого стрелять, — ответил Гладков.

В этот день с участием Гладкова Совет выработал требования восставших: освободить всех политических заключенных, отозвать из города боевые роты и удалить казаков, отменить введенное в городе и крепости военное положение, отменить смертную казнь, уменьшить срок службы до четырех лет, отменить титулование офицеров, открыть библиотеки, установить нормы питания из расчета восьми рублей в месяц и т. д.

По настоянию большевиков были выдвинуты также требования российского пролетариата: немедленный созыв Учредительного собрания, восьмичасовой рабочий день, передача помещичьей земли крестьянам.

Депутаты вернулись из Совета поздно вечером. Сразу же был созван митинг. Они рассказали о событиях на берегу, о присоединении к восставшим новых частей и кораблей. Гладков зачитал выработанные Советом требования. Решили немедленно вручить их Скаловскому, так как Глизян не появлялся на палубе.

13 ноября Глизян был официально отстранен от командования крейсером, но это уже не могло изменить событий. Восстание разрасталось. Решимость матросов бороться до победы росла. Скаловский, называя матросов «братцами», произнес перед строем речь, пытаясь запугать их суровыми карами. В заключение он приказал:

— Кто за царя-батюшку — два шага вперед, кто против престола и за измену — пусть остается на месте…

Никто из матросов, кроме одного унтер-офицера, не двинулся с места.

Крейсер «Очаков» стал боевым штабом восстания в эскадре. Сюда 14 ноября прибыл лейтенант Шмидт, назначенный Советом командующим революционным флотом. Очаковцы встретили его с адмиральскими почестями. Вечером на крейсере состоялось совещание депутатов Совета, на котором было решено немедленно приступить к захвату кораблей и арсенала в порту.

Однако масштабы восстания далеко превзошли возможности руководства. Слишком много времени было утеряно на разговоры и уговоры, на демонстрации и митинги, на ожидание уступок со стороны командования. Роковую роль сыграли предательское поведение меньшевиков и эсеров, чрезмерно гуманное отношение к реакционному офицерству, оборонительная тактика восставших вместо тактики наступательной. Правительству удалось собрать под Севастополем крупные силы и жестоко подавить восстание.

В ходе восстания Гладков старался быть рядом со Шмидтом. Он глубоко ценил его как честного и смелого человека, первого офицера, перешедшего на сторону революции, стремился помочь ему действовать более решительно. Но время было уже упущено.

На суде в Очакове Гладков был признан одним из главных «организаторов мятежа», подстрекавшим «нижних чинов к неповиновению начальству» и произносившим «возмутительные речи». Вместе со Шмидтом, Антоненко и Частником он погиб как подлинный народный герой.

Прощаясь с кораблем, матросы в последний раз поднялись на палубу броненосца «Императрица Екатерина II». Стояла тихая, безветренная погода. Ярко светило июньское солнце. Приглушенный лязг железа, визг лебедок, плеск и людской говор сливались в привычный и дорогой сердцу моряка шум военного порта.

Матросы, как зачарованные, смотрели на красавцы корабли, среди которых резко выделялось белоснежное двухмачтовое военно-учебное судно «Прут».

— Вот он, наш новый дом, — кивнул на «Прут» Иван Черный.

— Эх, братишки, кабы всю эскадру поднять, — задумчиво произнес машинист 2 статьи Александр Петров и, увидев, как решительно напряглись лица друзей, добавил: — «Матросская централка» недавно приняла решение — начать восстание во время боевых учений в Тендровском заливе. И как ее член, заверяю: дело наше верное. Главное — действовать смело. Надо только быть еще более осторожными: дракон Чухнин что-то, безусловно, пронюхал. Не зря нас рассылают на разные корабли.

Заметив подходившего офицера, Петров тихо закончил:

— Держите связь…

Военно учебное судно «Прут», куда направили группу матросов с «Екатерины», было довольно крупным, с экипажем до восьмисот человек. И все-таки сердце у Петрова и его товарищей упало: «Прут» не был приспособлен для боевых действий. Судно не имело броневой защиты, а находившиеся на его борту восемь пушек обеспечивались лишь холостыми зарядами для салютов. Винтовки выдавались матросам только во время учений, в остальное время стояли в пирамиде, скованные одной железной цепью на замке.

Первое, что услышали вновь прибывшие на «Прут», — ругань боцмана Козлитина, избивавшего какого-то матроса. Порядки здесь были такие же драконовские, как и на других кораблях флота. Офицеры били матросов за малейшую провинность, а командир корабля Барановский вообще «не замечал» матросов.

Свободные от вахты моряки сразу же окружили Петрова и его товарищей. Каждому хотелось узнать, как живется матросам на таких крупных кораблях, как броненосец «Екатерина II».

Бывший прутовец М. Д. Потороко вспоминал позднее о своей встрече с Петровым.

«Я читал письмо от отца, когда услышал голос над ухом:

— Что хорошего пишут?..

Оглянулся. Среднего роста, плотный незнакомый матрос. Темная шапка кудрявых волос, смелый взгляд умных глаз. Уже потом я узнал, что это Петров.

— Да ничего хорошего, — отвечаю. — Неурожай, нужда… Имение помещика на родине разгромили…

— Так это же здорово! — воскликнул Петров и подсел ко мне. — А ты говоришь, ничего хорошего. Расскажи подробнее. Подходи, ребята!

Петров многое знал. Я не раз замечал: как только он появлялся на баке, его сразу же окружали матросы, торопливо расспрашивали, он отвечал сдержанно, зорко оглядывая всех.

Выяснялось, что в городах идут забастовки рабочих, а в деревнях мужики взялись за вилы, громят помещичьи усадьбы. И так по всей России.

— Смелей, моряки, — говорил Петров. — Родом вы крестьяне, а у судовой машины — рабочие. Думайте, что такое есть народ. Сознавайте, что такое матрос и кого он должен защищать…»

Петрову было что сказать. Его сестра была замужем за большевиком Стопани, которого хорошо знал В. И. Ленин. Еще до призыва Петрова на службу Стопани оказал на него сильное идейное влияние.

Один из членов «Матросской централки» И. Т. Яхновский вспоминал позднее, что через Стопани, который жил тогда в Женеве, матросы послали в газету «Искра» письмо о положении на флоте. Стопани через жену, проживавшую в России, ответил, что эту корреспонденцию читал В. И. Ленин, который передает им привет и просит писать чаще.

«Мы не заставили себя ждать, — вспоминал И. Т. Яхновский. — Наши письма шли из Севастополя к сестре Петрова, а от нее в Женеву. Обратная корреспонденция шла по тем же каналам. Из этих писем мы более достоверно узнали тогда о борьбе Ленина с меньшевиками, о ленинском плане создания марксистской партии, о стихийности и сознательности в рабочем движении…

Связь «Централки» с ЦК РСДРП не прекращалась до событий на «Потемкине» и «Пруте», и Владимир Ильич был в курсе дела революционной подпольной работы в Черноморском флоте как из письменной, так и устной информации прибывающих в Женеву товарищей».

По заданию «Матросской централки» А. М. Петров готовил вооруженное восстание на броненосце «Екатерина II», а Г. Н. Вакуленчук — на «Потемкине».

Жандармскому управлению и командованию флота стало известно о революционной организации на «Екатерине», но они не знали ее вожаков. Чтобы ликвидировать опасность, командование решило расписать команду небольшими группами на другие корабли. Тогда-то на «Пруте» и появились Петров, Черный, Титов и Адаменко.

Вскоре Петров получил от команды «Потемкина» записку о том, что подготовка восстания продолжается, в ней ставилась задача и перед матросами «Прута».

События нарастали с необыкновенной быстротой. Потемкинцы срока не выдержали: восстание начали преждевременно. «Прут» находился в это время в Николаеве. Здесь и узнали моряки о восстании на «Потемкине». Утром 17 июня 1905 года на судне была принята радиограмма: «Следовать немедленно к Одессе и присоединиться ко второй эскадре».

Вечером подошли к Тендре.

В Одесском порту лихорадочно плясали лучи прожекторов. Командир отправился на маяк. Сведения о «Потемкине» подтвердились. В эту ночь на судне не спали.

Офицеры вели себя заискивающе. Командир корабля Барановский предупредил боцмана:

— Команду не дразнить, воздержаться от грубостей и побоев.

Но было уже поздно.

В 9.30 утра, когда на юте все было готово для богослужения, на баке собралась большая группа матросов.

— Товарищи, — говорил Петров, — восстание на «Потемкине» началось. Это не бунт, а революция. Революционное движение охватило весь юг Украины. Самодержавие опостылело всем. Мы, социал-демократы, хотим свергнуть царя и устроить в России народную власть — республику. Все вопросы государственного устройства должно решать Учредительное собрание, избранное на основе всеобщего, прямого и тайного голосования. Революция началась. Назад дороги нет. К оружию, товарищи!..

Матросы бросились к винтовкам. Дмитрий Титов с криком «ура» штыком сломал замок на патронном погребе, Иван Черный и другие открывали ящики с патронами и поднимали их на палубу, Петров подбадривал нерешительных.

— Ур-ра! Свобода!.. — кричали матросы.

Корабль оказался в их руках.

Во время восстания были убиты боцман, пытавшийся вызвать караул, и вахтенный офицер, подававший тревожные гудки. Остальные офицеры, в том числе и командир, были арестованы.

Когда все было кончено, Александр Петров созвал команду на общее собрание.

— Товарищи! Офицерская тирания кончилась. Теперь все дела на корабле будет решать общее собрание, а между собраниями — судовая комиссия. Предлагайте кандидатуры.

Комиссия была избрана в составе Титова, Козуба, Чувильского и Чугунова. Общее руководство осталось за А. М. Петровым.

После выборов Петров сказал:

— На «Пруте» нет никакого оружия, одни винтовки. Любой миноносец может нас потопить. Надо искать «Потемкина», идти в Одессу.

— Идем к «Потемкину».

— В Одессу! В Одессу! — кричали матросы, бросая вверх бескозырки.

Матросов будто подменили. Все исполняли свои обязанности быстро и четко.

К вечеру показался город. Матросы высыпали на палубу, ища глазами восставший броненосец, но его не было. Запросив по семафору берег, узнали, что «Потемкин» ушел в море, а эскадра в Севастополь.

«Весь день, — вспоминает М. Д. Потороко, — мы бороздили Черное море. На мачтах посменно дежурили матросы с биноклями в руках, они всматривались в бесконечную синюю даль. Желание увидеть «Потемкина» было такое же, как у мореплавателей Колумба заметить полоску земли. Но кругом было пустынно. В бесплодных поисках прошел день. Наступила ночь, а с нею и сильный шторм… Подходили к концу запасы угля… Матросы заметно пали духом…»

А. М. Петров, созвал матросов на короткое собрание.

— Если не встретим «Потемкина», пойдем в Севастополь и там поднимем на восстание всю эскадру.

Команда после некоторых колебаний согласилась.

Но на подходе к Севастополю «Прут» был встречен миноносцами, а на берегу войсками. Прутовцев арестовали и бросили в сырые казематы Константиновской батареи.

Следствие тянулось долго. Сорок четыре «зачинщика» были отданы под военный суд. Он проходил в глухой части Севастополя, в Килен-бухте, оцепленной войсками. У входа в бухту стояли два дозорных миноносца.

«Свидетелями суда были горы, море да цепи солдатских штыков, расставленных на окружности пяти верст, 4 ряда. Все на суде держали себя непоколебимо, никаких тайн ни суд, ни следствие не могли выведать…» — писали позже в газете «Пролетарий», уцелевшие от расправы участники восстания.

Стойко и мужественно вел себя Александр Петров.

— Я убежденный социал-демократ, — сказал он судьям. — И если вы меня освободите, я все равно буду продолжать борьбу под знаменем РСДРП… А если расстреляете — что ж, на то мы и революционеры. Сегодня я погибаю, а завтра… погибнете вы, эксплуататоры!

31 июля суд вынес приговор. Александр Петров, Иван Черный, Дмитрий Титов и Иван Адаменко были приговорены к расстрелу, семнадцать человек — к различным срокам каторги, в том числе и бессрочной, остальные моряки — к тюремному заключению и дисциплинарным батальонам на разные сроки.

Царь Николай II на деле о восстании поставил резолюцию: «Принятие или непринятие жалобы и протеста, а также конфирмацию приговора предоставляю адмиралу Чухнину».

Царский сатрап рад был стараться и твердым почерком написал: «Казнь привести в исполнение немедленно. Чухнин».

Перед рассветом 24 августа 1905 года четырех смертников связали по рукам и ногам, спустили по трапу на катер и на буксирном миноносце доставили на Константиновскую батарею.

Один из очевидцев казни революционный матрос И. Г. Захарченко, сидевший в Константиновской крепости, рассказывает, что осужденных привезли в четвертом часу утра. Тишина царила неописуемая. Вдруг раздался грохот десятков барабанов. Показалась небольшая группа людей. Впереди шел корабельный поп. Сзади, в окружении сильного конвоя, шагали четыре матроса.

Проходя мимо выстроенных матросов, осужденные что-то говорили, подносили руки к горлу и понятным всем жестом завещали нам: «Давите драконов, не давайте пощады врагам!..».

Перед смертью А. Петров крикнул палачам:

— Этой казнью вы ничего не измените: на место нас встанут тысячи!..

Это были пророческие слова.

За две с половиной недели до казни А. М. Петров написал своим защитникам по суду Г. Купернику и Л. Резникову по письму. Он не верил в помилование, но своими письмами хотел ознакомить широкие массы народа с революционными событиями на Черноморском флоте.

Он до конца остался верен революции, интересы которой были ему дороже жизни.

Защитники А. М. Петрова передали эти письма его сестре и матери. Они были опубликованы в журнале «Пролетарская революция», № 12 (47) за 1925 г.

Зеленин лежал на узкой железной койке, привинченной к полу, и, прикрывшись серым армейским одеялом, торопливо писал огрызком карандаша эту записку на клочке бумаги.

Резко, со скрежетом распахнулась дверь, и подглядывавший в волчок караульный шагнул в камеру…

Товарищ прокурора Симферопольского окружного суда по Севастопольскому участку нервно ходил по кабинету. Писарь, склонив голову, старательно выводил очередное донесение господину прокурору Одесской судебной палаты.

«Брожение среди черноморских моряков, — говорилось в донесении, — возросло с весны. Тысяча девятьсот двенадцатого года, марта 16 дня в пороховых складах Сухарной балки были обнаружены стихи революционного содержания и воззвания «Долой царя», «Долой правительство» и другие, коими исписаны все стены складов…

Моряки постоянно собирались на митинги и сходки за Малаховым курганом, в Ушаковой балке, за Историческим бульваром, на Черной речке и в Инкермане…»

Далее в донесении сообщалось, что моряки установили связи с революционными партиями и те оказывают на них огромное воздействие. Возвращаясь с митингов и сходок, матросы обсуждают их решения в машинных и минных отделениях кораблей, в местах, где меньше всего появлялись офицеры.

13 и 20 мая 1912 года на митингах за Малаховым курганом, где присутствовали моряки с линкоров «Пантелеймон», «Иоанн Златоуст», «Евстафий», крейсеров «Память Меркурия», «Кагул» и других крупных кораблей флота, было принято решение поднять вооруженное восстание в ближайшее время, когда эскадра будет находиться на военных учениях в Тендровском заливе.

Начать должны были матросы линкора «Иоанн Златоуст». Руководителями восстания на линкоре были артиллерийский унтер-офицер Иван Бирюков, гальванеры Иван Зеленин, Павел Синько, электрики Тарас Силяков, Михаил Полуэктов, машинист Александр Карпишин и другие.

Особенно выделялся 25-летний Иван Зеленин. Сын бедного крестьянина, рано познавший нужду и горе, он жадно тянулся к знаниям. В первые же годы службы на флоте вошел в социал-демократическую организацию. По ночам Зеленин жадно читал нелегальную литературу. Все прочитанное он простым языком передавал матросам.

На одной из сходок моряков он так изложил программу восстания:

— Братцы! Когда выйдем в открытое море, выбросим за борт всех офицеров и кондукторов, а кто будет противиться из матросов, то и тому туда дорога. Помните об ошибках пятого года, не проявляйте слабости! Когда овладеем судами, пойдем в Одессу. Одесский гарнизон нас поддержит, даст нам все, что надо. А потом бомбардируем Ялту, высадим десант, захватим царя и устроим республику на юге России — в Севастополе, Одессе и других городах…

Восстание готовилось тщательно, моряки организовали сбор средств на оружие, разыгрывали с этой целью лотереи. На одном только крейсере «Память Меркурия» была собрана большая по тому времени сумма — 400 рублей.

Все собранные средства шли в общую кассу. На них в городе закупались револьверы, которые моряки приносили на суда в пакетах с фруктами. Во время учебных стрельб матросы экономили винтовочные патроны и прятали их в укромных уголках корабля.

Но восстание не удалось. Через провокаторов о нем стало известно охранке. В конце мая 1912 года, перед выходом эскадры на учения руководители восстания — Зеленин, Карпишин. Силяков и Полуэктов были списаны с корабля и преданы военно-морскому суду.

«С сожалением вынужден признать, — диктовал писарю товарищ прокурора Симферопольского окружного суда по Севастопольскому участку, — что подкладка готовившегося вооруженного восстания на эскадре чисто политическая, разговоры же о неудовольствии начальством, плохой пищей и тяжелыми условиями службы на эскадре являются лишь предлогом для восстания… Вчера во время внезапного обыска у отданного под суд матроса Зеленина была отобрана записка к товарищам с призывом продолжать начатое дело… Несмотря на все предпринятые меры Зеленин не открыл, кто дал ему карандаш и бумагу, кому именно предназначалась вышеозначенная записка…»

2 июля 1912 года возбужденные матросы окружили здание Севастопольского военно-морского суда, где слушалось дело по обвинению матросов линкора «Иоанн Златоуст» в подготовке восстания на Черноморском флоте. В третьем часу ночи председательствующий объявил приговор: одиннадцать человек — к расстрелу, пять — к различным срокам каторжных работ. Подсудимые встретили приговор спокойно. Начальник караула просил:

— Господин председатель, на улице возбуждение, разрешите до утра оставить заключенных в камерах здания суда.

В эту ночь осужденные провели совещание.

— Всех нас казнить не посмеют, — говорил Зеленин. — Слышите, как волнуется людское море. Побоятся палачи.

Через несколько дней стало известно: восемь моряков получили высочайшее «помилование» — бессрочную каторгу.

На рассвете 10 июля трое из приговоренных — Зеленин, Карпишин и Силяков были расстреляны.

Однако расправа над экипажем линкора «Иоанн Златоуст» не остановила моряков. Руководство восстанием перешло к экипажу крейсера «Память Меркурия». Руководитель революционной группы моряков крейсера Тимофей Доля так и сказал после суда товарищам: «Вот теперь мы должны собраться и устроить бунт».

Расправа над товарищами не запугала революционно настроенных моряков.

Уже накануне казни моряков ее возможным исполнителям матросы разослали письма. Так, командир Севастопольского флотского экипажа, куда были списаны И. Зеленин и его друзья, получил такое письмо: «Не забывайте, в каком веке вы живете. Мы вас всех начнем стрелять, которые нас душат… потому что чаша терпения переполнилась…»

На следующий же день после казни Зеленина, Карпишина и Силякова матрос Полонский совершил покушение на штабс-капитана Витковского, командовавшего расстрелом, и ранил его.

На очередной сходке моряки вновь разработали план восстания с расчетом начать его в конце июля во время стоянки эскадры в Новороссийске. К восстанию были готовы команды линкоров «Евстафий», «Пантелеймон», «Синоп», «Три святителя», крейсеров «Память Меркурия», «Кагул» и транспорта «Кронштадт», а также многие моряки Севастопольского и Одесского флотских полуэкипажей.

Однако царская охранка не дремала. Ей вновь удалось предупредить восстание. Вечером 26 июля 1912 года по доносу провокатора был арестован 21 человек. В последующие дни с судов Черноморского флота списали еще 400 человек «подозрительных».

Царское правительство жестоко расправилось с арестованными. В октябре 1912 года 139 моряков были преданы военно-морскому суду, 11 из них были расстреляны, 6 человек сосланы на вечную каторгу, остальные — на различные сроки каторжных работ.

Но революционное пламя на Черноморском флоте царизму погасить не удалось.

Записка В. А. Басенко.

Склонившись над каменным выступом и мусоля химический карандаш, Петриченко быстро писал это письмо при свете фонаря «летучая мышь». У входа в катакомбы рвались снаряды. При каждом взрыве язычок пламени подпрыгивал. Недалеко от Петриченко женщины перевязывали раненых партизан.

Партизанский отряд «Красные каски» только что вернулся с боевой операции. Уже несколько дней в жестоких схватках с белогвардейцами партизаны безуспешно пытались прорваться к колодцу с водой. Страшнее голода их мучила жажда. На детей без слез невозможно было смотреть. Бледные, исхудалые, мечась в жару, они тихо и беспрерывно шептали:

— Дядя, водички…

Враги знали о том, что партизаны ослабели, что патроны у них на исходе. Они послали в штольни ультиматум, предлагая сдаться. В ответ партизаны сделали очередную вылазку.

Петриченко закончил письмо и подозвал ближайшего партизана.

— Возьми одного коня из тех, что отбили у казаков, привяжи это письмо к гриве и пусти его.

— Рад стараться! — щелкнул боец каблуками.

— Ты бы еще добавил «ваше скородье», — пошутил Петриченко.

— Виноват, Иван Никифорович, — откликнулся старый солдат, — привычка.

Через несколько минут темно-чалый конь несся по степи в сторону белых.

Партизанский отряд «Красные каски» по заданию евпаторийских подпольных парткома и ревкома был организован большевиком Иваном Никифоровичем Петриченко, бывшим рабочим-каменоломом, осенью 1918 года. Расположился отряд в Мамайских каменоломнях, в восьми километрах от Евпатории. Извилистые тоннели подземных галерей, выбитые в желтом ракушечнике, тянутся тут на многие десятки километров. Испокон веков велась здесь выработка камня-ракушечника для постройки зданий. Так образовался подземный лабиринт — неприступная крепость, в которой могли ориентироваться лишь старые каменоломы, проработавшие под землей долгие годы. Она-то и укрыла партизан.

Партизанский отряд расположился в катакомбах основательно. В штольнях подземелья помещались оружейная мастерская, лазарет, кухня, цейхгауз, казармы, караульные помещения и даже конюшня.

Штаб находился у главного входа. Хозяйство отряда было поставлено образцово. В лазарете работали жены партизан, в том числе жена Петриченко Мария, а также сестра Софья.

С осени 1918 года и почти весь январь 1919 года евпаторийский партизанский отряд «Красные каски» был наиболее грозной силой для белогвардейцев и иностранных интервентов, хозяйничавших в Крыму.

Вначале отряд состоял из двенадцати коммунистов. Вооружение было не ахти какое: винтовка, три обреза, дробовик, три нагана и несколько штыков.

Прежде всего надо было обеспечить будущий отряд оружием. И Петриченко принимает смелое решение. Темной ночью горстка храбрецов внезапно напала на деревню немецких поселенцев и разоружила отряд самообороны. Партизаны захватили тридцать винтовок и патроны.

Затем сделали налет на кордон белых в деревне Поповка. Петриченко первым ворвался в деревню. Разгорелся короткий, но жаркий бой. Офицеры были перебиты. Вооружение отряда пополнилось десятью русскими и одной японской винтовкой с патронами. Росла и численность партизанского отряда.

После ряда таких операций отряд обеспечил себя оружием и продовольствием. Партизаны усиливали удары по врагу. Они нападали на белогвардейские гарнизоны, разоружали небольшие воинские части белых, громили имения помещиков.

Белогвардейская контрразведка Евпатории 2 января 1919 года с тревогой доносила представителю союзного командования в штабе Деникина барону Нолькену о действиях партизанского отряда: «…в последние дни собралось еще около 200 человек преступного элемента, и сегодня утром они открыто выступили, предполагая занять город и захватить учреждения, главным образом государственный банк и казначейство.

Выступлением этим руководит местный большевистский комитет. На захваченные деньги большевики предполагают усилить «пропаганду для подготовки к общему выступлению».

Перепуганные белогвардейцы выслали для борьбы с партизанами белогвардейский отряд из Симферополя. Союзники направили к Евпатории два миноносца.

Однако это не остановило партизан. 3 января они повели наступление на Евпаторию и, разбив отряд белогвардейцев, заняли деревню Богай. Белые и интервенты бросили новые подкрепления, и им удалось остановить продвижение партизан. Однако почти весь январь 1919 года белогвардейскую контрразведку лихорадило. То и дело в Симферополь шли донесения, заканчивающиеся словами: «Крайне необходимы безотлагательные действия».

На борьбу с евпаторийскими партизанами белогвардейское командование выслало крупные воинские силы: отряд кубанских казаков, офицерский отряд с батареей, карательный отряд из немцев-колонистов и сводный белогвардейский отряд. Командование интервентов отправило из Севастополя три миноносца.

После ожесточенной схватки белые и интервенты оттеснили партизан от колодца с водой и загнали их в каменоломни.

Окруженные со всех сторон, измученные жаждой партизаны не только не сдавались, но и устраивали вылазки, громили врага.

После одной такой операции и написал И. Н. Петриченко приведенное выше письмо.

«Помните, что сегодня вы в городе царите, а завтра будет в городе власть Советов, рабочих и крестьян…» Эти строки не давали покоя врагу. Совместно с иностранными захватчиками белогвардейцы повели планомерное наступление на каменоломни, вражеское кольцо вокруг каменоломен стягивалось все туже. Интервенты и белогвардейцы применили против партизан все имевшиеся в их распоряжении военно-технические средства. По каменоломням вели огонь миноносцы. Белогвардейцы, установив орудия неподалеку от входов в каменоломни, вели огонь прямой наводкой. Канонада не прекращалась круглые сутки. Ночью окрестности освещались мощными прожекторами. Однажды из передних галерей пополз щекочущий чесночный запах: взбешенные сопротивлением партизан каратели применили удушливый газ…

Артиллерийская канонада не причиняла особого вреда подземной крепости. Тогда враги решили использовать взрывчатку. Сверху стали доноситься глухие удары — белые рыли шурфы. Петриченко приказал рассредоточиться по подземелью…

Грохнул взрыв, за ним другой. Каменные глыбы рушились, заваливая проход за проходом. Стало трудно дышать.

Положение сложилось критическое, и командование отряда приняло решение прорваться сквозь кольцо блокады.

Несколько партизан во главе с Петриченко отправились на разведку. Петриченко через одну из отдушин начал наблюдать за врагом. Белые заметили партизан и забросали отдушину гранатами. Потом бросились в пролом. Они схватили израненных Петриченко и его жену Марию. Начались зверские пытки. Каратели безуспешно пытались вырвать у Петриченко сведения о количестве партизан, их вооружении и размещении в галереях.

Еле шевеля раздробленными челюстями, Иван Никифорович сказал:

— Сколько бы нас ни было сегодня, завтра нас будет втрое больше. Да здравствует власть Советов!

Белогвардейцы привязали И. Н. Петриченко к постромкам лошади и погнали ее по степи. Потом они долго кололи штыками изуродованное тело партизанского командира.

Утром 21 января 1919 года, поверив «честному слову» белогвардейского офицера, оставшиеся в живых партизаны выпустили из каменоломен мирных жителей — женщин, стариков и детей. Белогвардейцы встретили их пулеметным огнем. Тогда в едином гневном порыве еле державшиеся на ногах партизаны, собрав последние силы, бросились на врага. Большинство их пало смертью храбрых. Лишь небольшая группа партизан ушла обратно в каменоломни и через несколько дней, пробив новый ход, рассеялась по степи. Часть отряда пробралась к керченским партизанам.

Публикуемое здесь письмо приводится по памяти бывшего партизана евпаторийского отряда «Красные каски» Каркацкого.

В ночь на 4 февраля 1920 года Севастопольский большевистский комитет собрался на последнее заседание.

— Товарищи, — горячо говорил председатель комитета Владимир Макаров, — к восстанию все готово, Красная Армия стоит у Перекопа. Повсюду в белой армии чувствуется растерянность и паника. Севастопольский гарнизон невелик. Артиллерийский полк на нашей стороне. На дредноуте «Воля» также много наших сторонников. Рабочие к восстанию готовы. Надо определить день выступления.

В заключение он попросил каждого изложить свои соображения.

Подпольщики высказались за немедленное восстание. В ходе восстания предполагалось захватить государственные учреждения и штабы Добровольческой армии, арестовать командующего Черноморским флотом адмирала Нюнюкова, коменданта Севастополя генерала Субботина, начальника штаба генерала Лукьянова и других высших воинских начальников белых. А чтобы врангелевцы не могли быстро перебросить с фронта в Севастополь войска и увести суда, предполагалось взорвать железнодорожные туннели и котлы на ряде судов. Члены комитета распределили между собой обязанности.

Заседание подходило к концу, когда в помещение внезапно ворвались контрразведчики…

Белогвардейская печать с восторгом сообщала: «В ночь на 22 января чинами контрразведки захвачен городской комитет большевиков. Найдено оружие, вполне оборудованная типография с набором только что набранной прокламации «К офицерству», взрывчатые вещества, протокол заседания, печать и т. п. Арестованы В. В. Макаров (председатель комитета), А. И. Бунаков, бывший поручик И. А. Севастьянов, Л. Х. Шулькина, М. С. Киянченко, И. Ашевский, И. М. Вайнблат, М. З. Иоффе и С. С. Крючков.

Комитет был захвачен в клубе строительных рабочих и располагал еще конспиративной квартирой в д. № 7 по 2-й Цыганской улице, где проживал Киянченко. При комитете было 3 секции: военная, подрывная и контрразведывательная. Во главе первой стоял Макаров…»

Руководителю Севастопольской большевистской подпольной организации Владимиру Васильевичу Макарову шел только двадцать пятый год, но за его плечами уже была большая школа жизни и революционной работы. Еще в детстве лишившись отца, Владимир рано познал труд и горькую сиротскую долю. Юношей приобщился он к революционной деятельности. В Саратовской губернии Владимир принимал участие в распространении прокламаций и листовок. Скоро он попал на заметку полиции и вынужден был уехать в Крым.

В Севастополе, где он работал в переплетных мастерских, а затем в армии, Макаров продолжает революционную агитацию. Рабочим, солдатам, крестьянам — всем, с кем сталкивается Владимир, по душе его общительность, острый ум, бесстрашие и простота. Владимир Васильевич упорно занимается самообразованием, много читает. Он пишет в подполье целый ряд прокламаций, каждое слово которых бьет точно в цель.

О твердой вере в торжество дела партии, преданности делу революции и высокой культуре В. В. Макарова говорит и приведенное здесь письмо, которое он написал в июне 1919 года своему двоюродному брату Владимиру Асманову, красному командиру, в Казань.

Комитет был захвачен в полном составе и отправлен на плавучую тюрьму — броненосец «Корнилов». По указанию начальника особого отдела по важнейшим государственным преступлениям при ставке Деникина «благородного» князя Туманова к арестованным применили все меры физического воздействия. Трое суток их зверски мучили: ломали и вывертывали суставы, выбивали зубы, загоняли под ногти иголки, избивали шомполами и резиновыми плетками. Подпольщики держались с исключительным мужеством.

Темной ночью их, искалеченных и полуживых, с камнями на шее и связанными руками, стали сталкивать в море. Кто-то из подпольщиков крикнул:

— Палачи! Вам не уйти от расплаты. Наше дело восторжествует! Знайте, что даже крабы, которые будут есть наши тела, заразятся от нас коммунизмом…

Так геройски погибли члены Севастопольского подпольного большевистского комитета во главе с В. В. Макаровым.

Крымский подпольный большевистский комитет в ответ на расправу с ними выпустил воззвание, в котором говорилось:

«Товарищи рабочие, солдаты и крестьяне! Еще девять замученных! Совершено еще одно чудовищное преступление, нанесен еще один (надеемся последний) чувствительный удар по рабочему классу и всей бедноте. В Севастополе умерщвлены девять лучших коммунистов — представителей рабочего класса, беззаветных борцов за социализм…

Но это не может безнаказанно пройти. Пролитая кровь замученных друзей наших зовет к борьбе… К оружию!.. Смело вперед, за счастье рабочих и крестьян!..»

К середине ноября 1920 года Красная Армия сбросила врангелевские войска в море, Крым вновь стал советским, теперь уже навсегда. На багряном знамени, под которым боролись за власть Советов трудящиеся Крыма, есть частица крови и севастопольских подпольщиков.

Заседание окончилось поздно ночью. Домой Женя возвращалась кривыми переулками Симферополя: тут было легче замести следы и оторваться от шпиков.

Женя не прошла и квартала, как позади раздались выстрелы, послышался шум борьбы. Инстинктивно она рванулась вперед, но чьи-то цепкие руки схватили ее, на голову обрушилось что-то тяжелое.

Пришла она в себя уже в белой контрразведке на Севастопольской улице. Совсем недавно здесь помещалась гостиница «Ялта» для «чистой публики». Женя взглянула сквозь зарешеченное окно на распускающийся куст сирени, и сердце сжала холодная тоска. Она знала, что пощады не будет: приговор белогвардейского суда один — расстрел.

Не хотелось расставаться с жизнью на двадцать первом году жизни. Ох, как не хотелось…

На двери загремел засов:

— Жигалина! На допрос!

Женя машинально поправила черные как смоль волосы, смахнула с лица паутину и, высокая, стройная, легко шагнула в коридор.

— Це-це, — услышала она сзади, — какой смачный девочка!

Ее вежливо принял врангелевский контрразведчик в форме подполковника. Он ласково улыбнулся, предложил чаю, печенья и с укоризной сказал:

— Не понимаю я вас: такая красивая девушка… Вам бы быть женой офицера, доблестного борца за отечество. А вы…

Женя нетерпеливо взмахнула рукой, но подполковник все же договорил:

— А вы связались с этими бандитами. Прошу вас, не упрямьтесь, будьте откровенны. Скажите, где спрятано оружие?

— Какое оружие? Я ничего не знаю.

— Кто готовил восстание?

— Понятия не имею, о чем речь.

Подполковник подвинулся к Жене и мягко тронул ее за плечо.

— Девушка, не теряйте благоразумия. Нам ведь известно все, так что ваши показания нужны лишь для формы.

— А раз известно, о чем же разговор? Но повторяю, лично я ничего не знаю. Тут какая-то ошибка.

— Ну-с, пеняйте на себя, — разозлился подполковник. Он вызвал подручных.

— Этой молодой девушке, видно, надоело жить. Помогите ей. — И, обращаясь к Жене, добавил: — Повторяю, ваша жизнь — в ваших руках. Вам стоит назвать товарищей, и вы свободны.

Женя молчала. Одутловатое лицо офицера побагровело. Он вскинул шомпол, и острая боль обожгла лицо Жени.

— Говори, сука!

Женя молчала.

— Мы тебе развяжем язык!

На нее обрушился град ударов, она упала, закрыла лицо руками. Палачи били ее шомполами, пинали сапогами.

Потерявшую сознание Женю бросили в камеру.

Пытки продолжались несколько дней. Потом в камеру привели гримера, и он кое-как скрыл следы побоев на ее лице. Контрразведчики в гражданском принесли тщательно отглаженную одежду, заставили переодеться, затем сунули в руки сумочку и вывели на улицу. Она шла, чувствуя на затылке горячее дыхание своих палачей. В толпе мелькнуло знакомое лицо подпольщика. Увидев Женю, он направился к ней. Женя торопливо вытащила из сумочки платок и выплюнула на него сгусток крови. Она увидела, как остановился удивленный подпольщик и тут же заспешил в сторону. Конвоиры, к счастью, ничего не заметили.

Несколько раз ее водили как приманку по улицам города, рассчитывая выловить подпольщиков, но безуспешно. Побои возобновились…

Наконец состоялся суд.

— Тысяча девятьсот двадцатого года, апреля двадцать первого дня, — монотонно и привычно читал председатель суда, — военно-полевой суд при штабе добровольческого корпуса, рассмотрев дело об Амет Мамут оглы, он же Рефатов…

Жигалина закашлялась. В тюрьме у нее началась острая форма туберкулеза, и теперь Женя выглядела старухой. Она с трудом держала голову.

— …и Евгении Лазаревны Жигалиной, — как сквозь вату доносился до нее голос, — признал их виновными в том, что с начала 1920 года в городе Симферополе они составили сообщничество… имевшее своей целью путем вооруженного восстания против властей и войск вооруженных сил юга России изменение установленного на территории Крымского полуострова государственного строя и способствование советским властям в их враждебных против вооруженных сил юга России действиях, для чего имело в своем распоряжении пулеметы и другое оружие и вооруженные отряды… а потому… приговорил… всех к лишению всех прав состояния и к смертной казни через расстрел…

Из здания суда Женю снова отправили в контрразведку.

Вместе с Женей Жигалиной и группой коммунистов привезли для расстрела на еврейское кладбище и ее подругу по борьбе Фаню Шполянскую.

Контрразведчики до последней минуты не оставляли надежды вырвать у члена подпольного обкома партии Жени Жигалиной нужные им сведения. Женя плевала кровью. Она еле держалась на ногах. У Фани Шполянской были перебиты пальцы на руках.

Чтобы устрашить Женю и попытаться последний раз вырвать у нее признание, палачи на ее глазах начали расстреливать осужденных.

Женя решилась на отчаянный шаг.

— Дайте мне револьвер, чтобы я могла застрелиться сама, тогда я все скажу.

Ей дали револьвер, она тут же направила его себе в сердце и нажала курок. Выстрела не последовало: револьвер был не заряжен.

Озверевшие каратели стали рубить Жигалину шашками. Потом выстрелили в спину Шполянской.

За несколько дней до казни Женя, находясь в одной камере с комсомольцем Петром Васьковским, написала ему эту записку. Разговаривать запрещалось, да и сами подпольщики боялись, что их услышат.

Прочитав записку, П. С. Васьковский тут же ее уничтожил, а три года спустя привел по памяти. Его воспоминания хранятся в партархиве Крымского обкома КП Украины.

Лозинский написал эти строчки на клочке бумаги и склонился над истерзанным Воловичем.

— Зиноша, Зиновий, очнись… Написал я, подпиши.

В тюремной камере тесно, душно, темно.

Волович взял распухшими пальцами карандаш и с трудом вывел свою фамилию…

«Нет, каков подлец Ахтырский», — в который раз терзала его мысль. Ведь всего несколько дней назад он унес на плечах его, раненого Воловича, буквально из-под носа контрразведчиков. И эта встреча.

…В контрразведке Воловича пытали по всем правилам заплечных дел мастеров. Ему растравляли солью свежую рану на ноге, били шомполами, загоняли под ногти иголки…

— Нам известно, что ты состоял в партии большевиков-коммунистов. — в который раз повторял помощник начальника контрразведки Дмитриев. — Запираться бесполезно.

Волович по-прежнему молчал.

И вдруг в дверях появился Ахтырский. В форме офицера контрразведки, с блестящим пенсне и отвратительной улыбкой на толстых губах. Волович растерялся. Это не укладывалось в сознании. Член подпольного обкома и Крымревкома и — провокатор!..

Так вот почему проваливались многие операции подпольщиков Симферополя. Только теперь, в тюрьме, после этой встречи, будто какой-то луч осветил все действия Ахтырского.

— Как мы этого раньше не замечали? — с горечью говорил Волович Лозинскому. — Ведь срывались именно те операции, которыми руководил Аким.

Они помнили, как блестяще удался налет на типографию «Рекорд». Тогда Васильев, Тарханов, Васьковский, Волович и Лозинский ворвались в типографию, вывесили на дверях объявление: «По случаю смерти отца владельца типография закрыта», загнали хозяина и его посетителей в отдельную комнату, а сами вместе с рабочими отпечатали 1000 экземпляров воззвания Крымского подпольного обкома партии и Крымревкома к населению полуострова в связи с годовщиной Февральской буржуазно-демократической революции.

Памятью борцов за свободу, погибших в царских тюрьмах, именем павших на баррикадах революции братьев, в интересах семейств голодающих по воле спекулянтов листовка призывала: «Объединяйтесь, организовывайтесь, вооружайтесь и будьте готовы каждую минуту по призыву Коммунистической партии кинуться в бой против власти угнетателей и эксплуататоров. Завоюйте свою рабоче-крестьянскую власть. Долой генералов, спекулянтов, меньшевиков и правых эсеров…»

Потом комсомольцы всю ночь расклеивали ее по городу, а несколько пачек разбросали с балкона в городском театре. То-то бесились контрразведчики!

Вспомнился удачный налет на полицейский участок и освобождение политических заключенных… Квасницкий, Волович, Лозинский и другие, переодетые в белогвардейскую форму, привели 1 марта в первый полицейский участок «арестованных». Наружный часовой, привыкший к частому приему арестованных, беспрепятственно пропустил всю группу.

Во дворе комсомольцы разоружили второго часового, поставили на его место Лозинского и вошли в помещение участка. Козырнув дежурному офицеру, Волович сказал:

— Привели арестованных. Шляются без документов. — Офицер поднял от бумаг голову. Квасницкий приставил к его виску револьвер.

— Тихо. Руки вверх!

Обезоружив охрану, подпольщики открыли камеры и освободили арестованных. В самом центре города, вблизи от губернаторского дома.

Какой переполох был в стане врага!

Провели немало и других удачных операций. О них Ахтырский не знал…

Припомнили и другое. Вот они вместе с Григорьевым-Клещевским едут по шоссе Симферополь — Севастополь и на двенадцатой версте под покровом темноты закладывают динамит на железнодорожном полотне и двое суток грязные и голодные скрываются вблизи, ожидая, когда Ахтырский пришлет электробатарею и сообщит день и час, когда пройдет поезд с палачом генералом Слащевым. Но вестей от него не было, и Лозинский самовольно отправился на разведку в Симферополь. Аким накричал тогда на него за недисциплинированность, а потом предложил снять пост, так как поездка Слащева якобы отменялась и неизвестно, когда будет назначена вновь. Теперь-то ясно, кто спас палача от справедливого возмездия…

Недавно ребята сообщили, что надзиратель тюрьмы Ливоненко тоже провален, и контрразведчики таскают его на допросы. Теперь понятно, почему не удалось освободить из тюрьмы Спера.

А ведь до последней минуты все, казалось, шло гладко. В форме офицера Ольвиопольского полка Волович приехал с Катей Григорович к тюрьме. Они прошли в оранжерею напротив тюрьмы. Делая вид, что подбирают цветы, ждали Спера. Ему должен был помочь совершить побег через стену Ливоненко. Не дождались…

А Спер? Чуткий, отзывчивый товарищ, безгранично преданный делу партии коммунист, великолепный конспиратор — и вдруг такой нелепый провал. Его тоже выдал контрразведке Аким Ахтырский. Об этом стало известно, к сожалению, только сейчас.

Заскрипела дверь: в камеру привели с допроса Горелика, одного из организаторов подпольной большевистской организации.

Тяжело дыша, он опустился рядом с Воловичем.

— Моисей, — обратился к нему Волович, — не могу понять одного: зачем было Ахтырскому отстреливаться от контрразведчиков и уносить меня на спине после ранения?! Объясни.

— Думаю, захотел поправить свой авторитет, а заодно выведать твою квартиру и устроить там засаду. Целился сразу в двух зайцев, — ответил Горелик. — Скажи, — внезапно добавил он, — знал кто-нибудь, кроме Акима, о твоем выезде в Алушту?!

— Только Тоня, но…

— Ну, Тоня вне подозрений. Вот видишь, арест тебя, Лозинского и других комсомольцев — тоже дело его рук…

Утром 6 мая 1920 года в Петроградскую гостиницу на Пушкинской улице, оцепленную войсками, привели на суд из тюрьмы десять подпольщиков. Из контрразведки доставили Воловича, Ананьева, Горелика и Азорского. Вид их был страшен, но держались они бодро.

За длинным столом, блестя орденами, погонами и аксельбантами, сидело около десятка офицеров во главе с полковником.

Допрос был короток. Всем было ясно — это комедия, нужная, чтобы создать видимость законности.

— Тысяча девятьсот двадцатого года, апреля месяца, двадцать третьего дня военно-полевой суд при штабе добровольческого корпуса, рассмотрев дело о вольноопределяющемся Ольвиопольского уланского полка Зиновии Михайлове Воловиче, он же Зиновьев, Александре Георгиеве Азорском, Иване Осипове Ананьеве, Борухе Абрамове Горелике, он же Кацман, Фане Шполянской, Григории Акимове Старосельском (скрипучий голос председательствующего раздражал Воловича, и он слушал рассеянно)… признал виновными: Воловича, он же Зиновьев, в том, что, состоя членом Российской коммунистической партии, вошел в подпольные организации и… в качестве начальника штаба боевой дружины Союза коммунистической молодежи организовал и руководил боевыми пятерками последней и хранил оружие названной боевой организации; 9 апреля с. г. в местности под названием «Собачья балка» принял участие в собрании членов партии, которое при арестовании чинами контрразведывательного пункта оказало последним вооруженное сопротивление, причем он, Волович, стрелял из револьвера… и еще ранее того… принял участие в вооруженном нападении на первый участок симферопольской городской стражи, обезоружил чинов последней и освободил содержащихся там арестованных…

Кроме Воловича, к смертной казни были приговорены еще восемь человек, остальные — к каторжным работам.

Осужденных повели в тюрьму.

Волович сильно хромал и задерживал конвоиров. Те сердито ругались. Конвой медленно двигался по оцепленным войсками притихшим улицам. Вдруг среди ночной тишины зазвучал голос Зиновия:

И тут же его подхватили остальные заключенные:

— Прекратить! — защелкали затворами конвоиры.

— А то что, убьешь? — с насмешкой спросил Волович. — Хотя, впрочем, не все смертники, — добавил он тихо.

Песня оборвалась…

В тюремном коридоре смертники простились с остальными.

— Привет всем товарищам на воле!..

Под утро хлопнул выстрел: один из смертников пытался бежать.

Озверевшая охрана ворвалась в камеру. Приговоренные поняли, что ждать рассвета не будут. Они обнялись и запели гимн пролетариата Интернационал…

Трупы повешенных на фонарных столбах вблизи тюрьмы висели несколько дней. На груди каждого из них была дощечка со словами: «Так погибают за коммунию».

Записка, посланная Воловичем и Лозинским из тюрьмы, была уничтожена в целях конспирации. В 1926 году во время судебного процесса над провокатором Акимом Ахтырским текст ее привела по памяти Е. Р. Багатурьянц («Лаура»), бывшая в 1919 году председателем Симферопольского легального ревкома.

Независимо друг от друга, слово в слово привели этот текст и другие участники подполья. Остается добавить, что несовершеннолетний Лозинский принял смерть спустя месяц после Воловича. Он до конца держался мужественно.

П. ПУШКАРЕВ.

Это решение коммунисты 365-й зенитной батареи, прикрывавшей подступы к Севастополю с севера, приняли на своем коротком партийном собрании перед рассветом 31 декабря 1941 года, когда обстановка на их участке особенно усложнилась.

Измученные в многодневных боях артиллеристы готовились к отражению новых атак.

Во время второго фашистского штурма Севастополя передовая линия приблизилась к самой батарее, она проходила в трехстах метрах от ее позиций. Теперь зенитной батарее надо было не только отражать каждодневные налеты авиации, но и вести борьбу с артиллерией врага, отбивать атаки пехоты и танков, следовавшие непосредственно на позиции батареи.

Фашисты много раз пытались уничтожить эту батарею, ставшую непреодолимой преградой на их пути. Они обстреливали ее из орудий и минометов, наносили удары с воздуха, бросали на ее позиции танки. Но батарея продолжала жить и сражаться, помогая удерживать позиции и соседям — приморцам и морским пехотинцам.

Накануне гитлеровцы силами пехотного батальона с пятью танками блокировали ее с трех сторон. Командующий 11-й немецкой армией, штурмовавшей Севастополь, отдал по радио специальный приказ: «Ударом с воздуха и с земли уничтожить батарею противника на отметке 60,0».

С рассветом самолеты обрушили на небольшую высоту тонны бомб. Одновременно начали обстрел вражеские батареи. Под их прикрытием пошли в атаку танки и пехота. Орудия Стрельцова и Данича (их осталось только два) прямой наводкой открыли огонь по приближающимся танкам. Орудийный расчет Степана Данича подбил головную машину. Но тут же рядом разорвался вражеский снаряд. Упали тяжело раненные заряжающий Панченко и наводчик Николаев. Место наводчика занял коммунист Данич. Вскоре был подбит второй танк.

А невдалеке вместе с приморцами сражалась подвижная стрелковая группа батареи под командованием старшины коммуниста Антона Шкоды.

На огневой позиции 365-й батареи.

После провала ноябрьского наступления немецко-фашистское командование стало вести приготовления к новому штурму. К Севастополю подтягивались свежие дивизии, маршевыми ротами пополнялись потрепанные в боях части.

Севастопольцы тоже готовились к решающим боям.

Незадолго до начала вражеского штурма 13 декабря 1941 года в одном из дзотов на Мекензиевых горах собрались на делегатское комсомольское собрание уполномоченные представители всех дзотов первой пулеметной роты, которой командовали лейтенант М. Н. Садовников и политрук В. И. Гусев. В этот день были приняты в члены ВЛКСМ краснофлотцы Мудрик, Радченко и Четвертаков, и теперь рота полностью состояла из комсомольцев и нескольких коммунистов.

Собрание открыл секретарь комсомольской организации роты краснофлотец Луговской. Говорил он недолго. Коротко обрисовал обстановку под Севастополем, а потом сказал:

— Мы собрались перед трудными боями с фашистами. У каждого из нас это будет первый бой. Готовы ли мы выполнить свой священный долг перед Родиной? Пусть расскажут об этом представители гарнизонов дзотов.

Один за другим поднимались с нар и ящиков с боезапасом моряки, и в тесном, освещенном дымящей коптилкой-гильзой дзоте звучали их голоса. Это были клятвы молодых воинов-комсомольцев, которые решили умереть, защищая Севастополь, но не отступить перед врагом.

Клятвой было и решение комсомольского собрания.

А спустя несколько дней моряки держали экзамен на стойкость и мужество.

Свой главный удар немецко-фашистское командование нацелило через Бельбекскую долину — Мекензиевы горы на северо-восточную оконечность Северной бухты. Дзоты находились на высотах, господствующих над Бельбекской и Камышловской долинами. В первые же дни немецкого наступления линия дзотов оказалась передним краем обороны. Противник, наткнувшись на дзоты, не смог смять их. Гарнизоны этих маленьких крепостей, каждый из которых состоял всего лишь из семи человек и имел не ахти какое вооружение — пулемет «максим», гранаты да несколько винтовок, держались стойко. Они сумели на несколько дней задержать продвижение врага.

Стояли до последнего. Большинство из них погибло, но никто не отступил.

Первым остановил гитлеровцев, наступавших по Бельбекской долине, тринадцатый дзот, стоявший западнее Камышловского моста. На гарнизон дзота, которым командовал старшина 2 статьи Петр Романчук, бросилось около роты фашистов. Завязался неравный бой. Подпустив гитлеровцев метров на пятьдесят, Романчук нажал гашетку «максима». Тут же комсорг гарнизона краснофлотец Шевкопляс ударил из трофейного ручного пулемета. Зачастили винтовочные выстрелы.

Первая атака была отбита. Тогда гитлеровцы подкатили противотанковое орудие и открыли артиллерийский огонь. Упал сраженный насмерть краснофлотец Шевкопляс, потом погибли еще двое. После артналета немцы вновь пошли в атаку. И вновь их остановил меткий пулеметный огонь. К концу дня в живых остались только трое: тяжело раненный Романчук, краснофлотцы Зинченко и Деркач. Прекратилась связь с командным пунктом.

Вечером Зинченко связкой гранат подорвал вражескую пушку. Но силы были далеко не равные. «Максим» был разбит снарядом, кончились патроны к трофейному пулемету. Гитлеровцы окружили дзот. Вечерам моряки оставили свой разрушенный дзот и под покровом темноты прорвали кольцо и пробились в четырнадцатый.

И все же гитлеровцам не удалось пробиться к железнодорожному мосту, перекинутому через Камышловский овраг, к которому они так настойчиво рвались. Дорогу им преградили моряки дзота № 14.

В этот же день ожесточенный бой разгорелся и на северных склонах Бельбекской долины, где стоял дзот № 15. Несколько атак предприняли гитлеровцы и каждый раз откатывались, оставляя перед дзотом десятки убитых и раненых. Тогда бросили на дзот танки. Бой разгорелся с новой силой. Осколком снаряда был убит командир дзота краснофлотец Умрихин, затем погиб краснофлотец Гринько. Морякам удалось поджечь танк. Но тут прямым попаданием снаряда разбило дзот. Пятеро оставшихся в живых израненных комсомольцев заняли оборону вокруг дзота и продолжали сражаться. Бились до последнего, пока не погибли все.

Три дня отбивал атаки гитлеровцев, стремившихся прорваться в Камышловский овраг, гарнизон четырнадцатого дзота. Вместе с бойцами, окопавшимися рядом, он только в первый день уничтожил более пятидесяти фашистских солдат и офицеров. Ночью моряки подобрали на поле боя станковый и два ручных немецких пулемета, запаслись боезапасом к ним.

На следующий день бой возобновился с новой силой. Моряки встретили атакующих гитлеровцев разящим пулеметным огнем. Командир дзота старшина 2 статьи Пампуха вызвал огонь нашей батареи. Несколько раз бросались фашисты в атаку, и каждый раз откатывались назад, устилая трупами подходы к дзоту.

Особенно тяжелым выдался день 19 декабря. Начался он с ожесточенного артиллерийско-минометного обстрела. Потом снова атаки врага.

В этот день гитлеровцам удалось разрушить дзот и окружить его защитников. Но моряки не сдавались. Один за другим гибли они в неравном бою. Лишь одному — краснофлотцу Коваленко удалось прорваться к своим.

18 декабря вступил в бой одиннадцатый дзот. Тут тоже все были комсомольцы, и подпись каждого из них стояла под клятвой, написанной на боевом листке, который они прикрепили на простенке между амбразурами. Накануне ночью командир дзота старшина 2 статьи Сергей Раенко отправил на командный пункт роты за продуктами краснофлотцев Четвертакова и Радченко, и в дзоте осталось пятеро: Сергей Раенко, Алексей Калюжный, Василий Мудрик, Григорий Доля и Дмитрий Погорелов.

Еще не рассвело, когда вокруг дзота стали рваться снаряды: гитлеровцы начали артиллерийский обстрел. Взрывы снарядов слились в несмолкаемый гул. Но вот затихли взрывы, и тогда сквозь пелену тумана, тянувшегося из оврага, моряки увидели наступавших со стороны деревушки Камышлы гитлеровцев. Зачастил пулемет в руках Раенко, захлопали винтовочные выстрелы. Фашисты залегли, отстреливаясь, а затем не выдержали, повернули назад. И вновь задрожал дзот от близких разрывов мин и снарядов. Затем снова атака. На этот раз гитлеровцы не шли в полный рост, как вначале, а двигались, припадая к земле. И эта атака была отбита. За ней — снова обстрел. Осколками мин ранены Сергей Раенко и Алексей Калюжный, убит Василий Мудрик. А фашисты вновь идут и вновь поворачивают назад, оставляя на склоне перед дзотом неподвижные тела убитых.

Отбив очередную атаку, моряки услышали выстрелы позади дзота. Это вступили в борьбу с автоматчиками Радченко и Четвертаков, которые возвращались в дзот. Они забросали гитлеровцев, вышедших в тыл, гранатами.

В дзот пробрался посланный для восстановления прерванной телефонной связи с КП роты краснофлотец Иван Еремко, да так и остался здесь, пополнив гарнизон одиннадцатого.

Следующий день тоже начался атаками врага. Во время одной из них под прикрытием артиллерийского огня немцам удалось подойти к самому дзоту. Навстречу им полетели гранаты. После небольшого перерыва гитлеровцы, разбившись на три группы, стали обходить дзот, намереваясь атаковать его с тыла. Но маневр противника был разгадан. Погорелов и Доля, выкатив пулемет на холмик, ударили во фланг. Огонь был неожиданным, и враги бросились наутек.

Потом на дзот обрушились вражеские бомбардировщики. Противник решил стереть с лица земли упрямую огневую точку. От близких разрывов опрокидывалась земля. Ушли, опустошив бомбовые люки, самолеты, так и не попав в дзот, и вновь стали к амбразурам пять оглохших и контуженных черноморцев.

Под вечер больше роты гитлеровцев вновь стали обходить дзот с трех сторон. Моряки вызвали «Москву» — командный пункт роты:

— Просим огня! Ориентир — наш дзот.

Обстрел был удачным: снаряды рвались вокруг дзота, уничтожая фашистов. Дзот и его защитники не пострадали.

Ночью прибыло подкрепление: заместитель политрука Михаил Потапенко, краснофлотцы Петр Корж и Константин Король. Вышли на помощь восемь. Восемь коммунистов. Пробились только трое. Двое были тяжело ранены, трое погибли в схватке с фашистами недалеко от дзота.

Потапенко, Корж и Король тоже подписались под клятвой.

К утру соседние дзоты слева умолкли. Теперь основная тяжесть легла на одиннадцатый. На штурм дзота пошел целый батальон гитлеровцев. Выстояли. Но тут вновь налетели самолеты. Во время бомбежки погиб Петр Корж. На руках у товарищей умер от ран Сергей Раенко. Командование принял зам. политрука Потапенко. Он приказал Григорию Доле пробраться на командный пункт и попросить подкрепления.

Ночью фашистские автоматчики обошли полуразрушенный дзот с тыла. Черноморцы продолжали сражаться. Тяжело ранен Иван Еремко. Погиб Дмитрий Погорелов. Его сменил за пулеметом Алексей Калюжный. Вскоре он был ранен еще раз. Калюжного сменил Четвертаков. Сражались, пока один за другим не погибли все…

И все же врагу не удалось пробиться к Севастополю. Он был остановлен, а затем отброшен назад прибывшей на помощь севастопольцам бригадой морской пехоты.

Когда через несколько дней наши части отбили высоту и подошли к развалинам дзота, здесь все еще напоминало недавний ожесточенный бой. Погибших героев похоронили тут же, у развалин одиннадцатого.

В противогазной сумке была найдена записка, приведенная выше. Пламенные, наполненные безграничной любовью к Родине слова, написанные Алексеем Калюжным, вскоре стали известны всем защитникам Севастополя, их узнала вся страна.

Это было завещание комсомольцев своим боевым товарищам, стоявшим на защите Севастополя.

Сейчас на холме, что у поселка Дальний, возвышается обелиск — памятник комсомольцам одиннадцатого дзота и их боевым друзьям из других героических дзотов, которые погибли, но до конца выполнили сыновний долг перед Родиной, свою скрепленную кровью клятву.

Распечатали посылку и склонились над нею в скорбном молчании. Реликвию передали музею.

…Обычное алое полотнище, герб первого в мире социалистического государства, под ним золотом: «СССР», а вверху, через все знамя — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Красное знамя — его вручали ударникам первых пятилеток, с ним выходили люди на улицу в праздничные и торжественные дни. С такими знаменами шли воевать за Родину ополченцы Ленинграда и Одессы, Киева и Севастополя.

Знамя, перед которым долго стоят посетители Крымского краеведческого музея, вело в бой ополченцев Симферополя. Об этом говорится в письме из Германской Демократической Республики, подтверждают это и участники боев за Крым.

Неизвестным осталось только имя советского солдата, обагрившего полотнище своей кровью, солдата, у которого легче было отнять жизнь, чем это священное знамя.

Начался длительный поиск. О посылке из ГДР сообщила центральная пресса. Вскоре в адрес музея из Новосибирска пришло письмо.

Рассказ бывшего бойца 2-го Симферопольского истребительного батальона Михаила Федорова.

«В 1941 году мне было четырнадцать лет. Я учился в школе № 23 г. Симферополя. Мой отец, Федоров Яков Иванович, преподавал военное дело в нескольких школах города, в том числе и в 23-й. В июне 1941 года он добровольно вступил в ряды РККА и был назначен командиром роты 2-го истребительного батальона города Симферополя. В августе отец забрал меня к себе в роту, предварительно согласовав этот вопрос с командованием. Я поселился в казарме роты, расположенной в Доме учителя по улице Кирова (напротив Дома крестьянина и пассажа). Вместе с бойцами роты я нес сторожевую и патрульную службу сначала на Севастопольском, а затем на Феодосийском шоссе. Несколько раз наша рота выезжала на уничтожение воздушных десантов противника в районы Бахчисарая и Альмы.

Знамя, о котором идет речь в заметке, было передано истребительному батальону работницами швейной фабрики им. Крупской, которая находилась на углу улиц К. Маркса и Кирова (рядом с нашими казармами, напротив пассажа).

В октябре 1941 года наш батальон занял огневой рубеж на северо-западной окраине города между совхозом «Красный» и Феодосийским шоссе. Регулярные части, не в силах сдержать прорвавшиеся на Перекопе войска противника, отступали в глубь Крыма. Перед нашим батальоном стояла задача: пропустить отступающие части Красной Армии, сдержать противника на подступах к городу и дать возможность эвакуировать мирное население и особенно важные объекты. В ночь на 28 октября 1941 года 2-й Симферопольский истребительный батальон вступил в свой первый и последний бой. Сформированный из партийных и советских работников батальон с честью выполнил поставленную перед ним боевую задачу. Несмотря на то, что силы были далеко неравными, бойцы батальона в течение двух суток сдерживали напор фашистов. Только на участке роты моего отца бутылками с горючей смесью было уничтожено два танка, несколько мотоциклов с колясками и добрая сотня вражеских солдат. Что могли сделать мы, необстрелянные бойцы, вооруженные трофейными японскими винтовками, с комплектом в 50 патронов на ствол и бутылками с горючей смесью, против первоклассной армии того времени? Когда стало ясно, что дальнейшее сопротивление бессмысленно — мы были в кольце, — командование дало приказ: всеми наличными силами прорваться сквозь окружение, а затем малыми группами уходить на Севастополь. К этому времени в живых осталось человек 60—70.

В ночь на 31 октября 1941 года мы начали прорыв. Вот тогда и произошел этот случай. Знамя от работниц фабрики «Швейпром» получили командиры и вручили его знаменосцу. К сожалению, я не знаю его фамилии. Звали его дядя Петя. Отец рассказывал, что дядя Петя был партизаном в отряде Мокроусова еще в 1920 году, старый член партии. Это был высокий, крепкий мужчина лет 50—55.

Прорыв удался. В суматохе боя, в ночной темноте многие были убиты. А живые пробивались по узеньким улицам города к железнодорожной линии Симферополь — Севастополь. Уже приближалось утро, когда нам, наконец, удалось оторваться от преследования противника. Из всего батальона осталась в живых группа в 18 человек. Не было среди нас ни комиссара, ни дяди Пети, ни моего отца. Как погиб дядя Петя, никто из оставшихся в живых не помнит. Высказывали мнение, что он с комиссаром погибли в самом начале прорыва, при выходе из маленькой рощи, когда нас обстреляли из артиллерии. Об отце тоже ничего определенного сказать нельзя. Один боец говорил, что он с группой свернул в другую сторону и завязал бой с оккупантами.

Такова история этого знамени. Пятна крови на нем — это кровь дяди Пети, старого партизана, верного сына партии.

В заключение хочу выразить надежду, что из восемнадцати человек, с которыми мне пришлось прорваться в крымские леса, кто-либо остался в живых».

В 1962 году Украинская студия документальных фильмов приступила к съемкам фильма, рассказывающего о подвигах неизвестных солдат. В фильм было включено знамя со следами крови.

Кинооператоры выехали в Дрезден. Там они познакомились с участниками антифашистского Сопротивления, которые хранили знамя.

Позже один из них, Эрих Фридлянд, побывал в гостях в Крыму, посетил и Крымский краеведческий музей.

Вот что рассказал Эрих Фридлянд, член СЕПГ.

— Я по профессии слесарь. До прихода Гитлера часто слушал на рабочих собраниях пламенные речи Эрнста Тельмана. Вступил в Коммунистическую партию Германии в 1925 году.

Когда Гитлер пришел к власти, Коммунистическая партия Германии ушла в подполье. Это были трудные годы внутреннего напряжения и интернациональной стойкости коммунистов.

Я получил от подпольной парторганизации указание открыть мастерскую по ремонту велосипедов и принять на работу несколько коммунистов, в том числе и Ганса Приходу.

Однажды в 1942 году Ганс, придя на работу, сказал, что ему нужно поговорить со мной с глазу на глаз. Мы прошли в кухню. Ганс снял пиджак, джемпер, поднял нижнюю рубаху. Тело его было обмотано советским знаменем.

Нужно было сразу где-то найти место для его хранения. Я достал пергаментную бумагу, мы добротно упаковали в нее знамя Страны Советов и забросали его углем.

На окраине Дрездена нацисты создали концлагерь. В нем находились русские военнопленные, поляки, чехи, французы. Вместе с иностранными военнопленными в лагерь были заключены многие немецкие коммунисты. Мы, участники Сопротивления, помогали им чем только могли. Наши связники наладили доставку в лагерь даже сводок Совинформбюро. Эсэсовцы злобствовали. Участились провалы и наших групп Сопротивления.

Хранить знамя в одном месте было опасно, а сохранить его нужно было любой ценой.

Мы приняли решение передавать знамя по цепочке. Из группы в группу. Из одного города в другой. Вот тогда Ганс и пришел к Нибиозе с просьбой достать чехол. Он достал его.

Больше года знамя Страны Советов нелегально шагало по всей южной Саксонии. Его бережно хранили антифашисты.

Зимой 1945 года Ганса Приходу по тотальной мобилизации призвали в армию. Части в спешном порядке отправлялись на фронт. Он уже приближался к Берлину.

Перед отправкой на фронт Ганс выехал в южную Саксонию и в городе Цвиккау разыскал знамя. Мы договорились, что теперь знамя буду хранить я.

Ганс привез знамя в Дрезден. И ушел на фронт. Жаль было терять стойкого товарища, хорошего коммуниста. Он погиб в берлинских боях. Когда освободили Дрезден, мы, участники Сопротивления, строем прошли с советским знаменем по улицам Дрездена и передали знамя в городской партийный комитет СЕПГ.

Сейчас я руковожу профсоюзами Дрездена. Наш город возродился из руин. Я рад, что приехал в великий Советский Союз. Рад, что побывал в Симферополе, в вашем музее увидел знамя, которое мы хранили у себя в Германии.

Пусть всегда будет мир на земле. И пусть всегда дети всего мира помнят о подвиге дяди Пети, который, как и немецкий коммунист Ганс Прихода, как миллионы честных людей, отдал свою жизнь во имя разгрома фашизма.

Они решили немного отдохнуть, чтобы отдышаться, хоть немного набраться сил, а потом снова в путь — в горы, в лес к партизанам.

Вместе с истребительным батальоном они прикрывали отход наших войск. Бой. В живых остались немногие. Им повезло: какой-то местный житель показал дорогу в заповедный лес. И вот этот дом, где они укрылись. Вокруг тишина.

Изредка доносились выстрелы; в Алуште уже хозяйничали фашистские захватчики. В Изобильном неистово лаяли собаки. Видимо, и в селе было много чужаков, конечно, гитлеровцев.

А здесь, в урочище Узенбаш, тихо. Осенний лес особенно красив. Кажется, что природа целый год копила все эти неповторимые краски, чтобы вот так, разом, щедрой рукой художника выдать их всем на обозрение и сказать: любуйтесь.

Записка, найденная пионерами.

Это письмо помечено 22 июля 1942 года. Его автор, партизанский политрук Макар Халанский, не знал, что через два дня в лесу произойдет кровопролитный бой с фашистскими карателями, что он ценой жизни подтвердит искренность каждого своего слова.

В те дни для партизан Крыма создалась тяжелая обстановка. Керчь пала. После восьмимесячной обороны умолк и Севастополь. Партизанский участок фронта остался единственным на полуострове. Командующий 11-й немецкой армией фельдмаршал Манштейн бросил против партизан большую карательную экспедицию. «Ликвидация партизан — важнейшее условие полной оккупации Крыма. Это задача всей 11-й армии», — гласил его приказ.

Но патриоты не дрогнули, они решили сражаться до конца.

…Целый день шел бой. Двадцать шесть тысяч вражеских солдат окружили около пятисот партизан на лесном «пятачке» площадью в двенадцать квадратных километров. На этот «пятачок» гитлеровцы обрушили весь огонь, сюда бросили все свои силы.

К вечеру фашистам удалось расчленить партизанскую оборону. И хотя бой шел с прежним упорством, по всему было видно, что выход у партизан один: как только стемнеет, идти на прорыв, маневрировать. Дело это не простое, но и не новое. Однако что делать с ранеными и мирным населением, скрывавшимся от оккупантов в партизанском лесу? И на прорыв их не поведешь, и маневрировать с ними трудно. Как быть с ними, небоеспособными?

Над этим мучительным вопросом долго думали командир и комиссар партизанского района. Решили: раненых выводить отдельной колонной. Одна группа отрядов пойдет на прорыв в восточном секторе, другая — завяжет бой в южном, чтобы отвлечь силы врага. В это время раненые спустятся к Бурульче и пойдут к северу, в сторону горы Яманташ. Им, конечно, надо дать прикрытие и толкового командира.

Тогда и было названо имя политрука Макара Халанского. Этот проведет. Он отличается всеми качествами, необходимыми партизанскому командиру: и осторожностью, и смекалкой, и хитростью, и смелостью.

Политрук Макар Халанский прибежал на командный пункт районного штаба, как всегда, собранный, подтянутый. Весь день в бою, а форма в полном порядке.

Получив задание, он, не колеблясь, ответил:

— Есть, взять раненых и жителей! — И направился в сторону госпиталя.

Комиссары молча смотрели ему вслед. Получится ли у Макара? Силенок-то мало ему дали, лишь одну группу. А зависеть от нее в этой адской обстановке будет многое. Впрочем, Макар есть Макар. Сработает.

И все, что известно было о Халанском, всплыло в памяти.

Доброволец Красной Армии. Участник гражданской войны. На Колчака ходил, на белополяков, и на барона Врангеля. Потом сотрудник ЧК, воспитанник Дзержинского. Но сказались, видно, последствия трех ранений, полученных в гражданскую, — появился туберкулез. Медкомиссия, увольнение из органов. Доказательства, заявления, просьбы — ничто не действовало. Лечиться, отдыхать и опять лечиться — таков был приговор врачей. Пришлось подчиниться.

В первый же день Отечественной войны Халанский пошел в военкомат. Снова перед врачами.

— Лечился, помогло, хватит. Прошу отправить в Действующую армию.

Пробиться на фронт было нелегко — хватало добровольцев здоровых. И все-таки в июле 1941 года Макар Халанский уже служил на батарее береговой обороны, защищавшей город и порт Феодосию.

Когда гитлеровские войска подошли к Феодосии, артиллеристы прикрывали отход частей Красной Армии. Но сами отойти не успели. Они взорвали пушки, молчаливо, взглядами, попрощались с притихшим городом и по предложению Макара Халанского направились в лес партизанить.

Сырые и темные партизанские землянки… Крутые каменистые тропы… Холод, голод и бои, бои… Как тяжело было дышать ему, больному туберкулезом, в момент броска или при подъеме на гору, как ныли старые раны, когда шагал под дождем или лежал на снегу, — об этом знал лишь он, Макар Халанский. Но горели фашистские грузовики, уничтоженные партизанами во главе с Халанским, взлетали на воздух мосты, штабы, склады.

Сейчас он, как горьковский Данко, уводил измученных людей от гибели. Колонна двигалась медленно. Раненые бойцы, многие на костылях-рогулинах. В середине колонны — дети, женщины, старики, их надо прикрыть в минуты опасности.

Политрук Халанский шел впереди. Он то и дело менял направление, стараясь вести колонну густыми зарослями буков, меж диких скал.

— Живей, живей, товарищи!

Постепенно шум боя стал удаляться.

Вот уже видна речка Бурульча. Скоро огненное кольцо врага останется позади.

И когда до спуска осталось несколько десятков метров, когда, казалось, опасность миновала, в хвосте колонны вдруг вспыхнула перестрелка.

Крикнув на ходу Сене Парчинскому: «Веди!» — Халанский бросился к месту боя. Вместе с бойцами он сдерживал врага, метким огнем партизаны прижимали к земле вражеских солдат. Но вот Халанский заметил, что группа гитлеровцев старается их обойти. Колонна уже прошла опасный участок, но партизаны, оставшиеся в заслоне, окажутся прижатыми к отвесной скале, и тогда — конец. Погибнет не только группа боевого прикрытия, погибнут и оставшиеся беззащитными раненые, женщины и дети.

Решение пришло мгновенно: пусть остается в заслоне один, он сам, политрук Халанский. Позиция тут, в камнях, надежная.

— Отходи! Все отходите! — приказал он. Подчиняясь приказанию, бойцы стали отходить.

— Живей! Живей! — торопил их политрук, а сам переползая от камня к камню, продолжал стрелять. Партизанам казалось, что отходит и он, политрук. Но когда, обогнув нижний край отрога, остановились, заметили: гитлеровцы не преследуют их, а все еще ведут бой там, у скалы, где был Халанский. Специально ли остался он там, чтобы как можно дольше задержать врагов и дать возможность колонне оторваться, или, отходя последним, просто не успел проскочить, и ему перерезали путь — никто не знал этого. Одно потом утверждали раненые: бился политрук геройски, перестрелка слышалась долго. Несколько позднее нашли его тело. Он был ранен в плечо и шею, а след пули в правом виске и пороховой ожог говорили о том, что последнюю пулю он приберег для себя.

Подвиг политрука Халанского был повторен спустя час, когда уже при выходе из опасного района колонну обнаружил другой отряд карателей.

Первой заметила беду Нина Кострубей, врач партизанского госпиталя. На ходу стреляя, она бросилась навстречу врагу. За ней побежали бойцы из группы прикрытия.

Партизанский заслон сдержал врага, дав возможность колонне благополучно уйти. А на месте боя остались еще двое.

Партизаны вернулись сюда через несколько дней. Страшная картина предстала перед ними. Вокруг лежали трупы врагов. А там, где были позиции партизанского заслона, чернело пепелище. Ветер теребил лоскутки изорванной, слипшейся от крови гимнастерки. В застегнутом кармане оказался залитый кровью комсомольский билет молодого партизана Чубарова Леонида Васильевича. А меж недогоревших сучьев партизаны нашли маленькие, коричневого цвета сапожки Нины Кострубей.

Ценой своей жизни герои спасли людей.

Наступавшие гитлеровские войска приближались к Перекопу. На север Крыма в помощь нашим войскам командование Черноморского флота решило направить несколько артиллерийских дивизионов. Командиром одного из них был капитан В. Ф. Моздалевский.

О предстоящем отъезде он сообщил жене.

— Ну что ж, и я с тобой, — спокойно сказала Вера Петровна.

Василий Федорович пытался отговорить ее: впереди тяжелые испытания, кровопролитные бои.

— Тем нужнее я буду там, — услышал он в ответ. — Ведь я медицинский работник. Детей эвакуировали на Кавказ. Зачем же я одна останусь здесь, в Севастополе?..

Так в 120 м артдивизионе появилась военфельдшер Вера Петровна Макарычева.

Два года назад она стала женой и другом Моздалевского, а его детям — Всеволоду, Галине и Ларисе — заменила умершую мать. Внимательная и добрая, она быстро завоевала их любовь, и сама платила детям взаимностью. Публикуемое письмо, посланное старшей, шестнадцатилетней дочери Галине, оказалось последним.

Через несколько дней гитлеровцы повели наступление. На участке, занимаемом артдивизионом, как и на других, развернулись ожесточенные бои. В одном из них Моздалевский уничтожил противотанковыми гранатами фашистский танк. В гуще боя находилась все дни и военфельдшер Макарычева. Она спасла жизнь не одному раненому.

30 октября 1941 года большая часть дивизиона была окружена. Трое суток артиллеристы, к которым присоединился стрелковый батальон, отражали вражеские атаки. Они уничтожили 15 фашистских танков и много живой силы. Когда были расстреляны все снаряды, моряки уничтожили материальную часть, и отряд вырвался из окружения.

Моздалевский принял решение форсировать Сиваш и Арабатской стрелкой пройти на Феодосию или Керчь. Отряд благополучно преодолел Сиваш, но вскоре был обнаружен, к Керчи пришлось пробиваться с боями.

В одном из них и погибла Вера Петровна. Она делала перевязку раненому бойцу, когда рядом разорвался вражеский снаряд. Осколком военфельдшер была смертельно ранена. Похоронили ее в братской могиле вместе с другими погибшими командирами и бойцами. Когда батальону Моздалевского удалось пробиться к Керчи, город уже был оставлен нашими войсками. Батальон влился в отряд прикрытия переправы. Измученные тяжелым переходом бойцы вновь отбивали яростные атаки врага, стремившегося прорваться к переправе, остатки батальона переправились в числе последних.

Потом снова Севастополь, куда он стремился вернуться. И снова бои. Артиллеристам дивизиона Моздалевского приходилось по нескольку раз в день отражать атаки фашистских танков и пехоты, вести борьбу с артиллерией врага. Защищая Севастополь, они совершили множество героических подвигов.

Особенно трудно пришлось в июньских боях, при отражении третьего штурма врага. Дрались до последнего. Когда кончились снаряды, артиллеристы, взяв винтовки, шли в окопы.

30 июня гитлеровцы вплотную подошли к Малахову кургану, на котором стояла последняя из батарей дивизиона Моздалевского.

Вместе с командиром батареи капитан-лейтенантом А. П. Матюхиным В. Ф. Моздалевский организовал оборону кургана.

Весь день шел тяжелый бой. Атаки врага нередко заканчивались рукопашными схватками. Во второй половине дня кончился боезапас.

В очередную атаку пошли фашистские танки. Они все ближе и ближе. Но орудия молчали. Недавно грозные, они теперь стояли совсем беспомощные. А танки приближались. Вот уже, зло ревя, они стали карабкаться по склону кургана. Тогда, взяв бойца, навстречу им пополз Моздалевский. Танки не прошли. Одну машину уничтожил связкой гранат Моздалевский, другую — краснофлотец И. В. Костин.

С наступлением темноты оставшиеся в живых артиллеристы во главе с Моздалевским прорвали кольцо врага и пробились на мыс Херсонес.

Здесь, на последнем клочке севастопольской земли, Моздалевский и погиб.

Советская власть позаботилась о детях Моздалевского. Они получили образование, стали коммунистами и сейчас трудятся на благо любимой Родины, за счастье которой отдал свою жизнь их отец.

Это письмо старший лейтенант Евгений Лобанов, летчик прославленного 18-го авиаполка, сражавшегося в небе осажденного Севастополя, написал 17 декабря 1941 года, вскоре после того, как начальник политотдела тут же, на Херсонесском аэродроме, вручил ему книжку кандидата в члены партии.

— Я буду достойным доверия коммунистов! — сказал он тогда, взволнованный и радостный, взяв в руки партийный документ.

Доверие коммунистов, партии Евгений Лобанов оправдал о честью.

17 декабря, когда письмо еще не было отправлено, немецко-фашистские войска начали второй штурм Севастополя. Ожесточенные бои разгорелись с первого дня наступления Гитлеровцы имели значительное преимущество в силах, в том числе и в авиации. Старшему лейтенанту Лобанову, как и его боевым друзьям, приходилось все время быть в боях. По четыре-пять раз в день поднимал он в воздух свой «ИЛ», чтобы с воздуха помочь морякам и приморцам отразить яростные атаки врага или нанести удар по обнаруженным скоплениям гитлеровских войск, артиллерийским и минометным батареям.

Тринадцать дней продолжались тяжелые бои. Но и после того, как очередной штурм врага был отбит, боевые вылеты не прекращались ни на день. У Лобанова их насчитывалось уже 88. Он уничтожил 24 фашистских танка, 19 автомашин с солдатами и офицерами, несколько орудий и около трехсот фашистов.

11 марта 1942 года старшего лейтенанта Евгения Лобанова и капитана Михаила Талалаева вызвал командир полка. Герой Советского Союза подполковник А. А. Губрий:

— Батарея противника ведет обстрел доставивших пополнение кораблей. Ориентировочно, батарея находится в балке севернее Бельбека. Ваша задача: найти и уничтожить или подавить ее огонь. Действуете без прикрытия истребителей. Все. Желаю удачи!

Это был его 89 боевой вылет.

От аэродрома до передовой — рукой подать. Не успеешь набрать высоту, как окажешься над врагом. Уже через несколько минут вокруг самолетов стали вспыхивать легкие облачка — немецкие зенитки открыли сильный огонь.

Зашли с моря. Трехорудийную батарею обнаружили быстро. Тут же, развернувшись, атаковали ее. После нескольких заходов она была уничтожена. Там, где еле угадывались замаскированные орудия, пылал пожар, рвался боезапас. Пушки, исковерканные взрывами, были опрокинуты.

Можно возвращаться на аэродром. И тут Евгений услышал встревоженный голос своего командира:

— Самолет подбит… Иду на посадку. Возвращайся на аэродром!

Самолет Талалаева, резко теряя высоту, устремился к земле.

«Возвращайся на аэродром!..» Разве мог он, Евгений Лобанов, комсорг эскадрильи, бросить боевого товарища, командира в беде.

С детства он отличался смелостью, решительностью, готовностью в минуту опасности прийти людям на помощь. Эти черты воспитали в нем семья, школа, комсомол.

Еще в Москве, где он родился и вырос, Евгений спас однажды мальчика, который тонул в Москве-реке. В другой раз он вынес ребенка из горящего дома. А за спасение жизни командира во время войны с белофиннами летчик Лобанов был награжден орденом Красного Знамени…

И вот новое испытание… Развернув самолет, он следил за Талалаевым, который пытался дотянуть подбитую машину до нейтральной полосы… Нет, не удалось — слишком малой была высота.

Талалаев посадил самолет невдалеке от вражеских окопов. Выбравшись из машины, летчик побежал к своим. Но уже выскочили из окопов фашисты. Видно, они пытаются окружить летчика.

— Живым хотят взять, гады! — понял Лобанов. Он снизился и на бреющем пронесся над гитлеровцами, поливая их огнем из пулеметов.

Весь огонь зенитных орудий и пулеметов гитлеровцы направили на него. Но Лобанов снова и снова бросал свой самолет вниз, поливая фашистов свинцом, не давая им возможности подняться. Наконец он увидел, что командир уже у наших окопов и опасность миновала.

Лобанов сделал последний разворот, чтобы идти на аэродром, но тут машину внезапно сильно встряхнуло: в самолет попал снаряд. Он потерял управление и упал за второй линией вражеских окопов.

С трудом выбравшись из кабины, Лобанов отполз в воронку, что была невдалеке от самолета, и залег в ней с пистолетом в руке. Вскоре его окружили враги. Лобанов вступил в неравный бой.

По приказанию командира четвертого сектора обороны группа моряков-разведчиков была послана на помощь летчику, но не смогла пробиться. Лишь ночью им удалось добраться к месту поединка. На дне воронки разведчики нашли зверски изуродованное тело Лобанова. А вокруг воронки лежало около десятка трупов гитлеровцев.

Так до последних минут жизни сражался и погиб бесстрашный черноморский летчик Евгений Лобанов.

14 июня 1942 года ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. Именем Лобанова названы улицы в Москве и Севастополе, село в Джанкойском районе Крымской области.

Это письмо осталось недописанным. Несмотря на все старания врачей, спасти тяжело раненную Нину Онилову, командира пулеметного расчета Чапаевской дивизии, всеобщую любимицу чапаевцев, не удалось.

Вместе с ученической тетрадью, с записями и неоконченным письмом осталась еще книга Льва Толстого «Севастопольские рассказы», испещренная пометками на полях, да память о ней в сердцах тех, кто ее знал. А знали ее многие: вся Чапаевская дивизия, вся Приморская армия, весь Севастополь.

Письмо и записки раскрывают удивительный характер простой и обаятельной девушки, до легендарности смелой, готовой к самопожертвованию ради любимой Отчизны.

Жизнь у Ониловой сложилась нелегкой и до обидного малой, но вместе с тем она была яркой и героической.

Родилась Нина в 1921 году в тихом селе Ново-Николаевке, что на севере области. Горе рано постигло ее: одиннадцати лет Нина осталась сиротой. Переехала в Одессу к сестре и там еще подростком стала работать на трикотажной фабрике. Специальность свою освоила быстро, а потом поступила и в вечернюю школу. Днем работала, вечером училась. В комнате, где она жила с подругами, допоздна слышался шепот: девушки любили мечтать. Очень хотелось стать бесстрашными летчицами, такими, как Полина Осипенко, Марина Раскова, Валентина Гризодубова, о которых в то время много рассказывали газеты.

А потом посмотрели фильм «Чапаев», один раз, другой… У Нины уже не было сомнений: надо стать пулеметчицей. Такой, как чапаевская Анка. И она пошла в осоавиахимовский клуб и стала с увлечением заниматься в пулеметном кружке. Кружок окончила на «отлично». А потом пришел час, когда полученные военные знания пришлось применить на поле боя.

Началась Отечественная война, и Нина вместе с подругами пошла в военкомат. В армию не взяли. Но Онилова была из настойчивых. После долгих просьб 4 августа 1941 года она надела солдатскую шинель.

Здесь же, под Одессой, держала она солдатский экзамен. И уже в первых боях удивила своей выдержкой и храбростью. Майор Я. Я. Васьковский, хорошо знавший Онилову, рассказывает об одном из первых ее боев:

«Комбат Иван Иванович Сергиенко, наблюдавший за полем боя из щели, вдруг грозно прокричал в телефонную трубку:

— Почему молчит пулемет на левом фланге? Немедленно проверьте. Если надо — сами стреляйте!

Это было адресовано командиру роты лейтенанту Ивану Гринцову. Тот побежал по траншее на левый фланг. Положение действительно было опасным. Заметив, очевидно, что огонь здесь слабее, атакующие фашисты начали сдвигаться сюда. А пулеметный расчет был новый, только что прибыл в батальон, и командир роты не успел познакомиться с людьми перед боем.

Добежав до окопа пулеметчиков, Гринцов увидел: первый номер наклонился вперед и не двигается, а второй номер как ни в чем не бывало стоит сзади.

— Далеко еще. Немного поближе пусть подойдут, — сказал пулеметчик, не оборачиваясь, совершенно спокойным голосом.

А до вражеской цепи каких-нибудь семьдесят метров!..

Гринцов не выдержал, закричал:

— Да что ты делаешь? Они же сейчас забросают тебя гранатами! — И готов был оттолкнуть пулеметчика, чтобы самому открыть огонь.

Но в это мгновение пулемет заговорил. Солдаты противника скопились на узком участке. И первая же очередь скосила чуть не половину. Они были так близко, что и спрятаться уже негде. Последние упали метрах в тридцати от пулемета. В наших окопах кричали «ура». Такого действия пулеметного огня, кажется, еще никто в роте не видел.

— Молодчина! — воскликнул Гринцов. — Ты только посмотри, сколько там лежит фашистов! Ордена тебе мало!

Пулеметчик наконец повернулся к командиру роты, и тот увидел, что перед ним девушка — загорелая, с круглым веселым лицом, по-мальчишески коротко остриженная.

— Орден это хорошо, товарищ командир, — ответила она, улыбаясь. — Только я пришла сюда не ради этого…»

Таким был боевой почерк пулеметчицы Ониловой: подпустить врага как можно ближе и бить, бить наверняка! Бить до тех пор, пока передние ряды врага не будут уничтожены, а задние не повернут назад.

Под Одессой Нина Онилова была ранена в голову. Ранение было тяжелым и после излечения медицинская комиссия признала ее непригодной к воинской службе. Но Нина была не из тех, кто слепо отдавал себя судьбе, пасовал перед трудностями. Долго и настойчиво она добивалась возвращения на фронт, пока 11 ноября 1941 года вновь не оказалась в родной дивизии, которая теперь воевала уже под Севастополем.

Новые бои, еще более ожесточенные. 25-я Чапаевская дивизия держала оборону на Мекензиевых горах — одном из главных участков фронта, и сражения тут носили особенно ожесточенный характер. В одном из них через неделю после возвращения Онилова уничтожила до роты пехоты противника и бутылкой с зажигательной смесью подожгла фашистский танк. Нина была контужена, но поле боя не покинула до тех пор, пока не были отражены атаки врага.

За ноябрьские бои старший сержант Онилова была награждена орденом Красного Знамени. Получая боевую награду, она сказала всего несколько слов:

— Я не умею говорить речи, но с фашистскими собаками я умею хорошо разговаривать языком моего пулемета…

Да, с фашистскими захватчиками, пришедшими на нашу землю, девушка говорила особым языком: на боевом счету ее пулеметного расчета было уже около пятисот гитлеровских солдат и офицеров.

Нина очень любила свою Родину, гордилась Севастополем, стойко отражавшим удары врага, который ей довелось защищать. «Это наш родной советский город — Севастополь, — писала она. — Без малого сто лет тому назад потряс он мир своей боевой доблестью, украсил себя величавой, немеркнущей славой.

Слава русского народа — Севастополь! Храбрость русского народа — Севастополь! Севастополь — это характер русского советского человека, стиль его души. Советский Севастополь — это героическая и прекрасная поэма Великой Отечественной войны. Когда говоришь о нем, не хватает ни слов, ни воздуха для дыхания. Сюда бы Льва Толстого. Только такие русские львы и могли бы все понять. Понять и обуздать, одолеть, осилить эту бездну бурных человеческих страстей, пламенную ярость, ледяную ненависть, мужество и героизм, доблесть под градом бомб и снарядов, доблесть в вихре пуль и неистовом лязге танков. Он придет, новый наш Лев Толстой, и трижды прославит тебя, любимый, незабываемый, вечный наш Севастополь!»

Эту большую любовь к городу-герою она подкрепляла своими боевыми делами.

Ожесточенные декабрьские бои… Участок, прикрываемый пулеметным расчетом старшего сержанта Ониловой, оказался непреодолимым для фашистов. Даже бывалые бойцы удивлялись силе, мужеству и храбрости маленькой пулеметчицы. Героизм ее был отмечен вторым орденом Красного Знамени.

В тяжелые дни декабрьского штурма Севастополя Нина Онилова навсегда связала свою судьбу с ленинской партией. В заявлении в партийную организацию она писала: «Обязуюсь бить врага до последнего моего дыхания…»

Свою клятву, данную партии, Онилова сдержала.

Нина не считала себя героиней. Она делала то, что, на ее взгляд, должен был делать каждый советский человек, родную землю которого топтал враг.

«Надо понять, зачем ты жертвуешь свою жизнь, — писала она. — Если для красоты подвига и славы — это очень плохо. Только тот подвиг красив, который совершается во имя народа и Родины. Думай о том, что борешься за свою жизнь, за свою страну, — и тебе будет очень легко. Подвиг и слава сами придут к тебе».

Слава и любовь, большая солдатская любовь не только чапаевцев, но и всей Приморской армии, всего Севастополя пришли и к Нине Ониловой.

Когда после тяжелого ранения она умирала в подземном севастопольском госпитале, многие бойцы и командиры, знавшие эту веселую, приветливую и удивительно отважную девушку, плакали.

Пришел проститься с ней и командующий армией генерал И. Е. Петров. Стоял у ее постели, склонив голову, часто снимал пенсне.

— Ну дочка, повоевала ты славно, — говорил командующий, — спасибо тебе от всей армии, от всего нашего народа. Ты хорошо, дочка, храбро сражалась… Весь Севастополь знает тебя. Вся страна будет теперь знать тебя…

И страна узнала о подвигах своей славной дочери. Имя Героя Советского Союза Нины Андреевны Ониловой известно всему советскому народу.

На ее могиле (Онилова похоронена на кладбище Коммунаров в Севастополе) всегда цветы. Память о героине свято чтят севастопольцы, ее не забывают боевые друзья — бывшие приморцы и моряки морской пехоты.

Эти слова гвардии старший лейтенант Иван Пьянзин, командир 365-й зенитной батареи, прикрывавшей Севастополь с севера, передал открытым текстом на командный пункт артиллерийского дивизиона 13 июня 1942 года, когда положение на батарее стало безвыходным.

Один из тех, кто слышал взволнованный голос Пьянзина, гвардии капитан Е. А. Игнатович, вспоминает: «Мною немедленно был открыт огонь. Вдруг по радио слышим прощальные слова командира батареи: «Прощайте, товарищи!». Связь прервалась, но в 15 час. 45 мин. этого же дня опять восстановилась связь. Радость неописуема, но мы услышали только прощальные слова командира батареи Пьянзина:

«Отбиваться нечем. Личный состав весь вышел из строя. Открывайте огонь по нашей позиции! Прощайте, товарищи!».

Он хотел сказать что-то еще, но жизнь его оборвалась».

С первых дней войны Иван Пьянзин защищал небо Севастополя. Отсюда в далекое приуральское село Ольховку уходили его письма к родителям. Вот одно из последних.

В каждом из его писем — простых, немногословных — сыновняя забота и беспокойство о близких, горячая любовь к Родине, ненависть к врагу. И еще — твердая вера в нашу победу, вера, которую сохранил он до последних дней своих, ради которой, не колеблясь, отдал свою жизнь.

Боевая жизнь для Пьянзина началась в первый же день войны, когда он, командир огневого взвода 76-й зенитной батареи, открыл огонь по вражеским самолетам, появившимся над Севастополем.

А вскоре он был назначен командиром 80-й зенитной батареи. Налеты вражеской авиации учащались с каждым днем, и все напряженнее становилась боевая жизнь. Когда враг вплотную подошел к Севастополю, зенитная батарея Пьянзина, как и другие, стала универсальной: теперь приходилось отражать не только налеты фашистской авиации на город, но и поддерживать артиллерийским огнем приморцев и морских пехотинцев, вести огонь по наземным целям — танкам и пехоте врага. Зенитчики Пьянзина сражались геройски и умело: они сбили двадцать один фашистский самолет, кроме того, только в декабрьских боях при отражении второго штурма Севастополя батарея уничтожила до батальона пехоты врага.

И в этом была немалая заслуга командира батареи старшего лейтенанта И. Пьянзина.

В первые дни третьего наступления немецко-фашистских войск на Севастополь Пьянзин неожиданно получил новое назначение.

— Пойдете на 365-ю, — сказал старший начальник. — Командир батареи Воробьев тяжело ранен и отправлен на Большую землю. Обстановка там очень сложная.

Батарея оказалась на переднем крае и уже третий день отбивает атаки пехоты и танков. Надо держаться, держаться до последнего!..

Пьянзин знал: в эти дни под Севастополем было везде нелегко. Но особенно трудная обстановка сложилась на Мекензиевых горах, где враг, не считаясь с потерями, бросал в бой все новые и новые силы, стараясь пробиться к бухте. Здесь на небольшой высоте 60,0, что в полутора километрах южнее станции Мекензиевы горы, и находились позиции 365-й зенитной батареи.

10 июня 1942 года Пьянзин добрался до батареи. В этот день она была окружена гитлеровцами. Зенитчики заняли круговую оборону. Они отражали одну атаку за другой. Там, где было особенно трудно, неизменно появлялся командир батареи. Он управлял стрельбой орудий, был среди бойцов в окопах и дзотах, бросался с противотанковым ружьем навстречу идущим в атаку фашистским танкам.

13 июня, когда в живых осталась горстка артиллеристов, фашистским танкам и пехоте удалось, наконец, ворваться на позиции батареи. Пьянзин, раненный в плечо, продолжал руководить боем. Но силы были далеко не равными. Сотни вражеских солдат и офицеров сконцентрировались на батарее. Они блокировали последние очаги сопротивления. Фашистские танки в упор били по дзотам.

В неравных схватках гибли последние бойцы. И тогда командир принял решение вызвать огонь наших батарей на себя.

Вот что рассказывает о последних минутах этого боя один из немногих оставшихся в живых героев батареи командир орудия И. И. Стрельцов (его, тяжело раненного во время боя, Пьянзин перенес на командный пункт).

«Командный пункт содрогался от взрывов, отовсюду раздавались выстрелы. Пьянзин то уходил, то опять возвращался. Обращаясь ко мне, сказал:

— Ничего, сержант, мы еще повоюем! Не одного гитлеровца отправим на тот свет.

По правде сказать, я сомневался в этих словах, ибо знал, что наши возможности к сопротивлению уже исчерпаны. Старший лейтенант Пьянзин подошел к рации, настроил ее, а потом спокойно начал передавать просьбу открыть массированный огонь по нашей батарее, по командному пункту…»

Так погиб прославленный командир, коммунист Иван Семенович Пьянзин. Но его подвиг бессмертен. Его имя продолжает жить: его носят улицы городов и пионерские дружины, оно навечно занесено в списки личного состава одной из зенитных батарей. Герои навсегда остаются с нами.

В фондах исторической комиссии Севастопольского горкома КП Украины хранится необычный альбом. В нем собраны не фотографии и открытки, а письма. Письма капитан-лейтенанта Сергея Мошенского, командира плавучей зенитной батареи, одного из героев обороны Севастополя.

Их много, писем, собранных женой Мошенского Верой Степановной. Выше приведено последнее, написанное в разгар третьего гитлеровского наступления, в самый грозный период обороны города-героя.

Сын запорожского рабочего, электротехник алюминиевого завода, Сергей Мошенский прибыл служить на Черноморский флот по комсомольскому набору в 1936 году, Проходил службу на линкоре «Парижская коммуна». Потом был послан на курсы усовершенствования командного состава, которые окончил с отличием. С начала войны его назначили командиром строящейся батареи. А батарея эта была необычная — плавучая. Инициатором создания ее был капитан 1 ранга Г. А. Бутаков, внук известного русского адмирала Г. И. Бутакова.

В Севастополе находился построенный на Николаевской судоверфи огромный, водоизмещением около четырех тысяч тонн, учебный отсек. Его и решили использовать под зенитную плавбатарею, чтобы прикрывать Севастополь от налетов вражеской авиации с моря.

Оборудовали плавбатарею быстро — за семнадцать суток.

9 августа на батарее был поднят военно-морской флаг. Официально батарея получила название «Плавучая батарея № 3». 15 августа к батарее подошли два буксира, и сна стала «плавучей».

На следующий день буксиры поставили батарею у входа в Севастопольскую бухту, оградили ее противолодочными сетями. А 17 августа батарея уже встречала метким огнем фашистских стервятников, рвавшихся к Севастополю. Гитлеровские летчики, не ожидавшие встретить здесь никакого сопротивления, растерялись, сбросили мины в море и повернули назад.

Потекли полные напряжения боевые будни.

Жена эвакуировалась из Севастополя, и Сергей часто писал ей письма. В них не только его мысли, желания, мечты, в них он сам — нежный муж и отец, храбрый и преданный сын Советской Родины, стойкий коммунист.

10 ноября 1941 года батарею отбуксировали в Казачью бухту. Ежедневно батарея вела огонь по вражеским самолетам, прикрывая с моря главную базу и аэродром.

На боевом счету батареи было 6 сбитых вражеских самолетов и много подбито. За доблесть и мужество в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками 22 февраля 1942 года большая группа моряков батареи была награждена орденами и медалями. Командир батареи Сергей Мошенский был удостоен ордена Красного Знамени.

Памятным днем для него явилось 12 февраля 1942 года.

Немецкие летчики называли участок, который охраняла батарея, «квадратом смерти», а севастопольцы в шутку прозвали батарею «Не тронь меня».

В записной книжке сбитого фашистского аса было записано: «Вчера не возвратился из «квадрата смерти» мой друг Макс. Перед тем не вернулись оттуда Вилли, Пауль и другие. Мы уже потеряли в этом квадрате 10 самолетов. Столько же возвратилось подбитыми. Лететь туда — значит погибнуть. Огонь этой батареи изумительно меток, страшен, беспощаден. Что там за люди, которые с нескольких выстрелов сбивают наших лучших асов».

14 июня 1942 года фашисты решили попытаться уничтожить батарею, направив на нее 23 бомбардировщика.

Более ста бомб было сброшено на батарею, но она выстояла, хотя и получила несколько пробоин в бортах, зато фашисты потеряли два самолета. Всего за оборону батарейцы сбили 22 вражеских самолета, еще больше было подбито.

19 июня 1942 года был самым трудным днем для батарейцев и последним для их командира. Во время очередного налета вражеской авиации батарея была сильно повреждена прямым попаданием бомб. Командир батареи капитан-лейтенант С. Мошенский и комиссар Н. С. Середа были ранены. По пути в госпиталь коммунист Мошенский умер. Моряки, вместе с которыми он воевал, продолжали сражаться с врагом до последних часов обороны Севастополя.

Они мстили врагу.

Василий Азаров родился в 1919 году, являлся членом Ленинского комсомола, пал смертью храбрых при отражении третьего, самого мощного наступления фашистских войск на Севастополь в июне 1942 года.

В это время бои в районе Севастополя достигли предельного напряжения. Располагая многократным превосходством сил, противник ожесточенно и непрерывно штурмовал город с суши и с воздуха.

Отрезанные от сухопутных связей с тылом, испытывая трудности с подвозом боеприпасов и продовольствия, советские пехотинцы, моряки, жители города совершали чудеса воинской доблести и геройства.

Решительные и удивительно мужественные слова клятвы Василия Ивановича Азарова отражали настроение советских воинов при обороне родной крепости Черного моря.

В одном из стендов Центрального музея Советской Армии бережно хранятся комсомольский, билет Василия Азарова и его клятва перед боем.

Однажды у этого стенда произошло волнующее событие. Внимание пожилого мужчины привлек пробитый пулями комсомольский билет. Рассматривая фотографию, он вдруг изменился в лице, побледнел и вскрикнул: «Вася!» Его спросили, что с ним. «Это, — показал он на фотографию, — мой сын». Все окружающие прильнули к витрине, в которой находился пробитый пулями комсомольский билет участника героической обороны Севастополя Василия Ивановича Азарова.

Его отец ничего не знал о гибели сына и считал его пропавшим без вести. Вот почему фотография Василия Ивановича, ставшая экспонатом музея, потрясла его до глубины души. Судьба героя была внезапно, как при свете молнии, раскрыта перед отцом.

Клятва младшего сержанта Азарова Василия Ивановича, написанная на листке из блокнота, и его комсомольский билет находятся в Центральном музее Советской Армии.

Это письмо секретарь Крымского обкома партии по пропаганде и агитации Федор Дмитриевич Меньшиков отправил первому секретарю В. С. Булатову на Большую землю 29 июня 1942 года, в последние дни обороны, когда бои шли уже на окраинах города.

«Товарищи обо всем подробно расскажут…»

И они рассказали. Рассказали о том, как жил, работал и погиб в бою коммунист Меньшиков.

Когда гитлеровские войска ворвались в Крым и все областные организации эвакуировались, в сражающемся Севастополе была оставлена группа работников обкома партии во главе с секретарем обкома Ф. Д. Меньшиковым. Он представлял областной комитет партии в осажденном городе.

Большая и трудная задача легла на плечи секретаря обкома. Фашисты рвались к Севастополю.

Вместе с воинами на защиту родного города поднялись жители Севастополя. Был создав городской комитет обороны. На предприятиях города изготовлялось вооружение, ремонтировались танки, орудия.

Меньшиков часто выступал на митингах и собраниях в рабочих коллективах, воинских частях, на кораблях флота, посещал школы, бомбоубежища. Беседовал с женщинами и стариками в подземных мастерских, с ранеными воинами в госпиталях. Его многие знали в лицо и называли по имени и отчеству.

— Федор Дмитриевич, — спросила однажды пожилая женщина, — неужели Севастополь отдадут варварам?

— Есть приказ Севастополь не отдавать, — ответил секретарь. — Командование принимает все меры для этого. Первое наступление у гитлеровцев захлебнулось. Захлебнется и второе. И вы, женщины, должны помогать защитникам города. Вы теперь не домашние, а фронтовые хозяйки…

И фронтовые хозяйки помогали. Одни заменили мужей у станков, другие стирали белье, чинили обмундирование воинов, третьи ухаживали за ранеными, боролись с зажигательными бомбами, учили детей.

Меньшиков нередко бывал на передовой, в воинских частях, особенно часто он посещал 172-ю дивизию. Эта дивизия была сформирована в Крыму. В ее составе было много бойцов и командиров, которые еще до войны лично встречались с секретарем обкома. И каждый раз, когда он появлялся в дивизии, его сразу же окружали бойцы, и завязывалась непринужденная беседа, которая почти всегда начиналась с вопроса:

— Федор Дмитриевич, как держатся защитники города на других участках? Что нового на фронтах?

И он рассказывал о стойкости севастопольцев, свидетелем которой часто был сам. О положении на других участках фронта. Читал последние сообщения Совинформбюро, говорил о том, как помогают своим защитникам жители города.

Командир дивизии полковник Ласкин, прощаясь, как-то сказал:

— Вы не представляете, Федор Дмитриевич, какое воздействие на бойцов оказывают ваши беседы. Они вселяют в бойцов уверенность, мужество.

В свой подземный кабинет Федор Дмитриевич возвращался всегда поздно, уставшим, но радостным.

Однажды к нему прибыли посланцы от крымских партизан. Меньшиков очень обрадовался гостям.

— Рассказывайте, как живете, воюете.

Пожилой, лет пятидесяти, партизан снял шапку и стал знакомить секретаря обкома с обстановкой в лесу. Жилось партизанам не сладко, однако мужества им не занимать. Каратели устроили прочес в надежде уничтожить партизан. Но неуловимые мстители в одном месте принимали бой, а в другом уходили из-под носа гитлеровцев тайными лесными и горными тропами и сами нападали то с фланга, то с тыла.

Меньшиков слушал внимательно. Потом рассказал партизанам, как живет и сражается Севастополь.

В заключение беседы попросил:

— Вы пока отдохните, товарищи, покурите, а я напишу письмо.

Партизаны делились мнениями, а Меньшиков быстро что-то писал.

— Вот возьмите, пожалуйста. Передайте командованию. Пусть прочитают во всех отрядах. Каждый партизан должен знать, как живет и борется Севастополь. Для поддержки регулярной связи сейчас получите радиостанцию и коды…

— Мы организовали в отрядах чтение письма секретаря обкома партии Ф. Д. Меньшикова, — вспоминал позже комиссар крымских партизан С. В. Мартынов. — Оно сыграло очень большую роль в поднятии морального духа партизан.

На заводах и предприятиях развернулось движение «пятисотников» — людей, выполнявших пять норм в день. Меньшиков со своими товарищами и работниками Севастопольского горкома партии сделали все, чтобы это патриотическое движение, поднятое комсомольцами Севастополя, было подхвачено всеми коллективами. И движение пятисотников ширилось, росло.

Трудностей в осажденном городе было очень много. Здесь каждый день ставил, казалось, неразрешимые задачи.

Как-то в госпитале ему пожаловался врач:

— Федор Дмитриевич, с медикаментами плохо. Особенно спирта не хватает, даже раны порой нечем обрабатывать.

— Что ж, попробуем на месте организовать производство спирта.

Коммунист Н. К. Соболев, бывший директор комбината «Массандра», предложил использовать для получения спирта виноградные выжимки, которых было много на заводе шампанских вин. Федор Дмитриевич горячо поддержал эту инициативу.

И Севастополь получил свой спирт.

А с наступлением весны сказался недостаток витаминов — появились заболевания цингой. И вновь выход был найден: вместе с работниками горкома партии 8 февраля 1942 года было проведено совещание со специалистами и руководителями подсобных хозяйств. Участники совещания обратились ко всему населению города с призывом: «Каждому двору — огородную грядку». После совещания развернулось широкое движение овощеводов. Жители принялись за выращивание ранних овощей. Во всех дворах, на свободных клочках земли разрабатывались грядки и засевались луком, редисом, петрушкой, укропом. Люди засыпали землей стиральные корыта, деревянные ящики, выставляли их на солнечную сторону и выращивали овощи. Овощеводством занялись и подсобные хозяйства воинских частей.

Весной был получен первый урожай лука, щавеля, редиса, которые были так необходимы бойцам, жителям блокированного города и особенно раненым.

Обком партии, командование Севастопольского оборонительного района и городской комитет обороны постоянно занимались вопросами снабжения фронта вооружением и боеприпасами. На созданные специальные комбинаты Ф. Д. Меньшиков послал В. Г. Захарова и других работников обкома. Они много сделали для организации на предприятиях производства минометов, гранат, мин, зажигательных бутылок. Во время одного из массированных налетов вражеской авиации коммунист Захаров погиб.

Ф. Д. Меньшиков постоянно держал под контролем работу военных предприятий, боролся с недостатками. В одном из писем первому секретарю обкома на Большую землю 20 марта 1942 года он писал:

«Вчера проводил совещание директоров военных предприятий. Выяснилось, что достаточной борьбы за использование внутренних ресурсов не было. Наблюдались нетерпимые случаи простаивания станков и другие бюрократические отрыжки со стороны отдельных руководителей. Строго осудили штурмовщину…»

В этом же письме Федор Дмитриевич сообщал о партийно-политической работе:

«…Дело по-моему, идет хорошо. Чувствуется большое оживление. Все наши товарищи выступают с докладами… На КП открыли кино. Картины идут беспрерывно, зал переполнен всегда… Комсомольские курсы работают. На партийных курсах был некоторый перерыв, сейчас занятия возобновляем… Дело это исключительно хорошее. Начинаем проводить набор на курсы финансовых работников… Разработали программу курсов редакторов».

На всех этих курсах Меньшиков сам читал лекции по истории партии и философии. В свое время он окончил Институт красной профессуры и работал в Центральном Комитете партии помощником заведующего отделом пропаганды и агитации. Учеба и опыт работы в отделе ЦК сейчас пригодились.

Весной в связи с оставлением нашими войсками Керчи обстановка под Севастополем резко ухудшилась. 12 мая 1942 года состоялось собрание городского партийного актива совместно с командованием оборонительного района и представителями воинских частей.

Раскрывая создавшуюся обстановку, Федор Дмитриевич в своем выступлении на собрании подчеркнул:

— Роль каждого большевика сейчас повысилась неизмеримо. Готовность сражаться до конца, а если понадобится, и умереть за интересы Родины — это мы должны воспитывать в своих рядах и в массах…

В решении собрания была выражена готовность всех коммунистов с честью выдержать любые испытания и самоотверженно сражаться с врагом.

В первых числах июня немецко-фашистские войска начали третье наступление на Севастополь. Ожесточенные бои шли за каждый метр севастопольской земли.

В эти тяжелые для севастопольцев дни Ф. Д. Меньшиков делил с ними все трудности и опасности.

30 июня вечером по радио был получен приказ Ставки об оставлении Севастополя.

Меньшиков с небольшой группой партийных работников пробрался на командный пункт, который находился на 35-й батарее. Там он встретил вице-адмирала Ф. С. Октябрьского.

— Федор Дмитриевич, — сказал Октябрьский, — в ваше распоряжение выделяется транспортный самолет. Он вот-вот должен прибыть с Большой земли.

Когда Меньшиков пришел с людьми на аэродром, приближался рассвет. Над Севастополем по-прежнему стояло большое зарево. На аэродроме рвались вражеские снаряды — гитлеровцы не прекращали обстрел и ночью.

Вскоре послышался шум моторов. На аэродроме вспыхнули сигнальные огни. Самолет приземлился, и в темноте раздался голос пилота:

— Где тут обкомовцы, быстро на посадку. Товарищ Меньшиков, вы здесь?

— Да, я здесь, — ответил Федор Дмитриевич. Он стоял среди скопившихся у самолета бойцов — высокий, широкоплечий, в морской форме.

— Сажайте раненых, — приказал он, — а мы подождем следующие самолеты.

Снаряды рвались все ближе и ближе.

— Быстрее, товарищи!

Он знал, что следующего самолета уже не будет. Но он не мог оставить этих людей, сделавших все, что было в человеческих силах, и даже больше.

С ними он оставался до последних минут своей жизни. Вместе с ними бросался с винтовкой в руках в последние контратаки…

Он навсегда остался на крымской земле. Как остались здесь секретарь обкома комсомола Борис Домбровский, секретари Севастопольского горкома комсомола Саша Багрий и Надя Краевая.

Город-герой помнит своего пламенного агитатора секретаря обкома партии Федора Дмитриевича Меньшикова, который словом и личным примером в бою зажигал сердца защитников Севастополя.

«Замечательным пропагандистом был Федор Дмитриевич, — пишет в своих воспоминаниях секретарь горкома Б. А. Борисов. — Севастопольцы могли слушать его зажигательные речи без конца».

— Он был душой Севастополя, — говорят о Меньшикове его боевые соратники.

Черная зловещая громада танка приближалась к дому. Минута… Еще минута… Сейчас он врежется в дом, все сомнет, раздавит, уничтожит.

Валерик сжался в комок и забился в самый дальний угол комнаты. Но танк с грохотом проехал мимо и скрылся в темноте улицы.

И снова мертвая тишина. Будто вымерли люди в селе. Не хлопают ставни. Не скрипят ворота. Даже собаки не лают — всех перестреляли фашисты. Только луна, холодная, далекая, равнодушная, смотрит сквозь развороченную взрывом крышу. От ее взгляда еще холоднее Валерику.

— Папа… па-почка… — отчаянно всхлипывает он.

Несколько часов назад его отца убил фашист. Целую автоматную очередь выпустил прямо ему в грудь. Отец рухнул на землю, а Валерик бросился куда глаза глядят. Забрался вот в этот полуразрушенный дом, забился в угол…

Зубы выбивают мелкую дробь и никак, никак не могут остановиться. Страшно одному в темноте и холодно. Мартовский ветер гуляет по комнате.

Но что это? Шорох на улице. Будто шаги… Тихий-тихий шепот… Немцы? Может, ищут его?

— Сюда, Дика. Переждем здесь…

Нет, разговаривают по-русски.

Две тени внезапно появились в проеме окна и бесшумно спрыгнули в комнату. Луч фонарика скользнул по полу, ударил в глаза.

— Кто здесь?

— Это я, Валерик. Свой, русский…

К нему подошли двое. Один повыше, второй — совсем маленький, вроде мальчишка.

— Ты один? Что ты здесь делаешь?

— Сижу… Папку немцы убили… — всхлипнул мальчик.

Теплая, мягкая женская рука коснулась его лица.

— Ты же совсем замерз. Почему домой не идешь?

— Нет у меня дома… Мы с папкой в Черновицах жили, а мамка умерла, когда мне десять лет было… А мы сюда, в Крым, от немца бежали, хотели в Нижнем Чоргуне у дядьки жить, а он на фронт ушел воевать… — быстро-быстро говорил мальчик, будто боясь, что его не станут слушать. — Нет у меня никого. Один остался…

Возьмите меня с собой, а? Дяденька, возьмите. Вы не смотрите, что я маленький, мне уже тринадцать, я вам помогать буду! Я все умею! Буду воду носить, дрова рубить, печку топить…

— У нас, милый мой, печек нет. У другого «огонька» греемся, — промолвил хриплый бас. — И не проси, брат, не можем тебя с собой взять и точка!

— Да, Валерий, не детское это дело — с нами ходить, — добавил женский голос.

За окном снова прогрохотал танк, вдалеке хлопнули одиночные выстрелы, где-то совсем рядом послышалась гортанная немецкая речь. Все прижались к стене, женщина выхватила из кобуры пистолет, мужчина приготовил автомат.

«Партизаны они», — мелькнула у мальчика догадка.

Когда все стихло, женщина обратилась к спутнику:

— Ну что, пошли, Ибрагим?

И они двинулись к оконному проему.

— Дяденька, возьмите! Я знаю, вы — партизаны. Я с вами буду фашистов бить. Я сильный…

— Дробь, малец. Сказано нельзя, значит, нельзя и точка. Не поминай лихом, прощай!

— Хоть до конца села… можно?

— Ну, если до конца села, валяй, — махнул рукой Ибрагимов.

Осторожно выскользнув из дома, они огородами стали пробираться к лесу.

Распрощавшись с мальчиком, разведчики Илита Даурова и Ибрагим Ибрагимов скрылись в лесу. Валерик продолжал за ними идти, решив по их следам добраться до партизан. Он двигался осторожно, и ему казалось, что разведчики не замечают его. Но Ибрагимов вдруг резко обернулся:

— Ползешь?

— Ползу, дяденька Ибрагим…

— Вот чертенок… — выругался разведчик. — Мы же по-русски сказали тебе: не можем взять! Ну что еще не ясно?

— Ладно, Ибрагим, пускай остается. Ну куда он пойдет один, — заступилась разведчица.

Ибрагимов, пробормотав что-то невнятное, молча пошел вдоль берега реки. Илита и Валерик двинулись вслед за ним.

Шли они долго, забрались на какую-то высоту. Отсюда темным пятном виднелось село Старые Шули. Залегли за пригорком. Лежали долго, слушали грохот машин на шоссе, что-то отмечали на карте.

Когда спустились с холма, в лесу, как шмели, загудели трассирующие пули. Немцы «прочесывали» лес. Ползти стало опасно. Валерик, стараясь не отставать, то и дело норовил вскочить и двинуться перебежками. Хотелось, чтобы разведчики знали, что он не трус.

— Только без лихачества! — строго пригрозил Ибрагимов и вдруг как-то неестественно вскинул вверх руки и медленно стал оседать…

Могилу Ибрагимову вырыли его кинжалом (был у него фамильный кинжал, которым он очень дорожил и гордился).

— Прощай, друг…

— Прощайте, дядя Ибрагим! Мы клянемся вам, что за все отомстим фашистам!

День провели в лощинке, зарывшись в прошлогоднюю листву, крепко прижавшись друг к другу. Лежали долго, дожидаясь спасительной темноты. Слушали гулкую тишину.

— Тетя Илита, а почему Ибрагимов вас «Дикой» называл? — не выдержал тишины Валерик.

— Ибрагим — казанский татарин, а по-татарски «Дика» — значит лесная тигрица. А вообще-то Дика — начальные буквы моей фамилии, имени и отчества: Даурова Илита Кирилловна.

— Вот здорово! Вы — тигрица, а я — волк. Ведь я — Волков. Валерий Волков.

— Так уж и волк, — улыбнулась девушка. — Вот когда война кончится, поедешь со мной в Осетию, в горах настоящих волков увидишь…

Пошел мелкий, по-осеннему нудный дождь. Тонкие холодные струйки стекали за воротник, но разведчица и мальчик почти не замечали этого. Они были далеко отсюда — в горном селе Фарн, в солнечной Осетии, где выросла Илита, где стала она комсомолкой, прославленной звеньевой, депутатом Верховного Совета республики…

— А как же вы в седьмую бригаду морской пехоты попали?

— Летчицей я была, Валерик. Сбили меня фашисты над Севастополем, вот и оказалась в бригаде полковника Жидилова…

В сумерках они отправились дальше. Валерик дрожал от холода, тяжелый автомат Ибрагимова оттягивал плечо. Илита пыталась отобрать автомат у мальчика, но он упрямо твердил:

— Никому я его не отдам, сам буду бить фашистов.

Всю ночь пробирались в направлении Севастополя. На рассвете подошли к Черной речке. Теперь последний бросок — переплыть реку, и до своих рукой подать.

Первым вошел в ледяную воду Валерик. Перекинув автомат за спину, он порывисто поплыл саженками. Когда он вышел на противоположный берег, Илита стала спускаться к воде.

— Собака! — услышала она вдруг отчаянный крик я тут же почувствовала, как что-то тяжелое навалилось на спину. Острым зубы впились в одежду. Выхватив кинжал, ударила животное в бок. Собака взвыла, на секунду разжав зубы. Тогда Илита еще раз вонзила кинжал, теперь прямо в горло немецкой овчарки. Почти над головой просвистели пули, Илита нырнула и поплыла под водой.

На берегу ее ждал Валерик.

— А кто стрелял?

— Я. Когда овчарка на вас бросилась, я увидел немцев. Они только из леса вышли, я по ним сразу и дал очередь…

Илита посмотрела на берег, с которого только что перебралась. Там лежали три убитых гитлеровца. Патруль наверное…

— Один — за папку. Второй — за дядю Ибрагима. Третий за меня. Теперь всегда так будет…

История раскрывает нам все новые имена героев, стоявших на защите Севастополя в тяжелые дни 1941—1942 годов. Совсем недавно стало известно о подвиге комсомольца Георгия Мамонова — лейтенанта с Малахова кургана.

Пожелтевшие от времени фронтовые письма, фотографии, воспоминания матери воскрешают образ моряка-черноморца…

На одном из снимков застыло в строю детское «войско». На правом фланге его Георгий Мамонов — командир «батальона». Позади командира его брат Константин — комиссар.

«С детства мой сын увлекался военным делом, — пишет в своих воспоминаниях мать Георгия Наталья Софроновна. — Пятнадцатилетним юношей он организовал детский батальон численностью около двухсот пионеров и школьников, собственными руками сделал деревянные винтовки. Были у ребят деревянные пулеметы и пушки. Дисциплина была отличная. Георгий часто проводил с батальоном военные игры».

Образы Котовского, Чапаева, легендарного матроса Железнякова глубоко запали в душу юноши, возбудили и развили в нем любовь к военному делу.

Окончив среднюю школу, Георгий Мамонов поступил в военно-морское училище. Началась Великая Отечественная война, и срок учебы был сокращен. Вместе с другими сверстниками лейтенант Мамонов добровольно пошел на защиту Родины.

Севастополь… Здесь, у черноморской твердыни, он мстил врагу за горе и страдания советских людей.

«Я уже отомстил фашистам. Я их человек 50 из пулемета угробил, представится случай — еще отомщу за их бесчинства, за их бесчеловечность», — писал он брату в марте 1942 года.

Сражался лейтенант Мамонов геройски. В одном из боев он был ранен в ногу, но и раненый продолжал биться, пока враг не отошел. Подлечился — и вновь на передовую. В апреле Георгий вместе с письмом послал брату фотографию. На оборотной стороне ее написал: «Откуда б к нам ни шла невзгода — не дрогнет русский исполин».

Не дрогнул и лейтенант Мамонов, до конца своей жизни остался верен присяге.

В мае, во время подготовки к отражению третьего наступления гитлеровских войск на Севастополь, из моряков (в основном из личного состава флотского экипажа) был сформирован батальон морской пехоты во главе с командиром Сониным и комиссаром Латышовым. Первую роту батальона принял лейтенант Мамонов. Рота заняла позицию на Малаховом кургане, чтобы прикрывать находившуюся там артиллерийскую батарею.

Малахов курган! Сколько связано с ним замечательных подвигов русских воинов, обессмертивших его имя! Теперь здесь со своими боевыми друзьями довелось сражаться и лейтенанту Мамонову. Для них, как и для защитников первой обороны, приказом звучали предсмертные слова адмирала Корнилова, сверкавшие на его памятнике, что стоял тут же, у их позиций: «Отстаивайте же Севастополь!»

И советские воины, не щадя жизни, отстаивали любимый город.

Обстановка все более усложнялась, и в одном из писем Георгий написал брату:

«За советский флот и за Советское государство, если и придется умереть, то я всегда на это готов, и сердце нашего флота — Севастополь — мы, моряки, никогда не отдадим, какая бы там обстановка ни складывалась».

Стояла нестерпимая июньская жара. После ожесточенных бомбардировок и артиллерийских налетов в воздухе стояла пыль, клубы дыма закрывали солнце. Казалось, что наступило его затмение.

В последних числах июня 1942 года, прорвав оборону, немецко-фашистские войска лавиной приближались к Корабельной стороне.

Защитники Севастополя дрались отчаянно, отбивая следовавшие одну за другой вражеские атаки.

Утро 30 июня 1942 года рождалось в грохоте орудийных залпов и взрывов бомб. Малахов курган содрогался от бомбовых ударов два с половиной часа. Командир батальона майор Сонин пытался связаться с кем-либо по телефону, чтобы узнать обстановку на других участках фронта, но связь была прервана.

Едва прекратилась бомбежка и артиллерийский обстрел:

— Танки!

— Пехота!

— Приготовиться к отражению атаки!

Малахов курган молчал. Дым постепенно рассеивался, обнажая изрытую бомбами и снарядами землю.

Противник подходил все ближе.

Малахов курган молчал. А танки врага шли и шли. Автоматчики уже не прятались за броней, а двигались рядами во весь рост.

Но вдруг залпом прямо в упор ударила с кургана батарея Матюхина. Открыли дружный огонь моряки лейтенанта Мамонова и подошедшие накануне морские пехотинцы.

Упорные бои шли и на других участках фронта. Врагу удалось обойти курган. Вот бои уже на улицах Корабельной стороны. К 12 часам дня положение защитников кургана еще более ухудшилось. Немцы вклинились в нашу оборону, и положение стало критическим.

Мамонов вручил матросу Чернову пакет и приказал:

— Срочно в штаб батальона!

Чернов сунул пакет за тельняшку, поплотнее натянул на лоб бескозырку и пополз, прижимаясь к земле. Немцы заметили моряка и открыли огонь, но Чернов продолжал ползти. Пули вздымали легкую пыль вокруг его головы. Потом ударили минометы, и разрывы мин преградили смельчаку путь. Острая боль обожгла ногу. Несколько минут Чернов пролежал на земле, затем снова пополз. Его ранило вторично в плечо. Но Чернов продолжал ползти. Он слышал, совсем рядом шел бой. И, может быть, его рота уже дерется в окружении.

После третьего ранения он стал терять сознание, а очнувшись, вновь двигался вперед. Очнулся на КП. Над ним склонился командир батальона майор Сонин:

— Говори! Говори!..

Чернов молчал. Затем он с трудом открыл глаза, несколько раз показал рукой на грудь, где лежал пакет, и опять впал в забытье.

Моряки ударили с фланга, и положение было восстановлено. Самолеты противника продолжали бомбить Малахов курган.

Во второй половине дня орудия батареи Матюхина, выпустив последние снаряды, умолкли. Не считаясь с потерями, гитлеровцы стремились как можно быстрее овладеть Малаховым курганом — ключевой позицией Корабельной стороны. В этот день моряки роты лейтенанта Мамонова совместно с артиллеристами отбили более десяти вражеских атак. Склоны кургана были завалены трупами гитлеровцев. Но в бою полегло немало и наших бойцов. Кончился боезапас. Тогда черноморцы услышали слова своего бесстрашного командира:

— Вперед, моряки! Умрем в неравном бою, но не посрамим свое имя!

Моряки пошли в контратаку. Во главе оставшихся в живых шестидесяти краснофлотцев шел лейтенант Мамонов.

Фашисты не выдержали яростного штыкового натиска черноморцев и отступили. В этом последнем бою за Малахов курган комсомолец Мамонов был смертельно ранен. Он скончался на руках боевых товарищей.

Сейчас на Малаховом кургане, на месте, где героически погиб лейтенант Мамонов и многие другие герои, днем и ночью пылает огонь вечной славы тем, кто отдал самое дорогое — жизнь за свою Родину-мать.

Здесь на площади кургана, против старинной башни, молодое поколение черноморцев в торжественной обстановке принимает присягу на верность Родине, принимает от старшего поколения эстафету боевой славы и дает клятву идти дорогой отцов, дорогой героев.

Весна сорок второго года наступила рано. На склонах севастопольских гор кое-где заалели маки. Они расцвели наперекор взрывам снарядов и бомб, которые, казалось, перепахали здесь каждый метр земли.

Это была шестнадцатая весна Саши Галкина. Он родился в мае на Корабельной стороне и любил свой город, овеянный героикой прошлого.

В начале июня 1942 года немецко-фашистские войска, имевшие огромное преимущество в силе, начали третий штурм города, и многие севастопольцы, взяв в руки винтовки и автоматы, пошли на передовую.

Стал бойцом прославленной морской пехоты, защитником родного города и Саша Галкин.

Гитлеровская армия ползла к Севастополю, захлебываясь в собственной крови. Блокада сжимала Севастополь, лишала его воды, пищи, света, сжигала все, что могло гореть.

Записка Саши Галкина.

Это последнее письмо полковника А. Б. Меграбяна, заместителя начальника тыла Приморской армии, героя обороны Одессы и Севастополя, было написано 11 июня 1942 года, когда защитники Севастополя отбивали третье наступление гитлеровцев. Разрушенный город горел, тысячи авиабомб, десятки тысяч снарядов и мин ежесуточно падали на передний край обороны, на истерзанные улицы и площади Севастополя. От дыма и пыли трудно было дышать. Но севастопольцы держали свои рубежи, отстаивая каждую пядь земли.

В начале июля 1942 года, когда по приказу Главнокомандования Севастополь был оставлен нашими войсками, в Армению пришла скорбная весть: «Пропал без вести». Не знали тогда Арусяк Артемовна и сыновья Вулен и Эдуард, что их отец и муж не пропал без вести, а погиб храбро, как подобает солдату.

Война застала его на западной границе в должности заместителя начальника штаба соединения. Это было суровое время: теряя людей и боевую технику, наши войска отходили. Под Смоленском Меграбян был ранен, потом контужен… После госпиталя участвовал в ожесточенных боях на подступах к Москве.

Потом осажденная Одесса, где полковник Меграбян занимался вопросами снабжения Приморской армии. Многого не хватало: оружия, боеприпасов, пресной воды. Порой обстановка была настолько сложной, что, казалось, возникающие трудности не преодолеть. Но неутомимая энергия, высокое чувство партийной ответственности побеждали. Вместе с товарищами-снабженцами он умело находил выход. Трудности отступали, боевая деятельность полков и дивизий обеспечивалась всем необходимым.

Еще труднее пришлось в Севастополе. Но заместитель начальника тыла и начальник снабжения Приморской армии А. Б. Меграбян делал все и здесь, чтобы обеспечить боевую деятельность войск. Во время боев за Севастополь смерть не раз смотрела ему в глаза, но он всегда действовал мужественно и храбро.

…Уже несколько часов подряд противник атаковал рубежи 79-й бригады морской пехоты. Только отобьют моряки атаку, как гитлеровцы снова лезут. По траншеям вела огонь немецкая артиллерия, без передышки выли мины, трещали пулеметы. Трудно было стоять, враг остервенело рвался вперед, стремясь во что бы то ни стало захватить высоты, занимаемые морскими пехотинцами.

Командира бригады полковника А. С. Потапова особенно беспокоил 3-й батальон, который вчера понес большие потери и позиции которого гитлеровцы не переставая атаковали и сегодня.

После налета авиации в атаку пошли фашистские танки, за ними бежали солдаты.

Хотя до танков было метров четыреста, но тем не менее положение бригады становилось все более трудным. Безошибочно можно было определить, что танки идут на позиции двух соседних батальонов морских пехотинцев — второй и третий. Потапов напряженно следил за развитием боя, когда связной доложил:

— Вас срочно вызывает третий батальон. У них что-то стряслось!..

Из батальона передали: тяжело ранены командир и его заместитель… И пока обеспокоенный случившимся Потапов думал, кого из офицеров срочно послать вместо выбывшего комбата, со стороны моря показалась вторая волна вражеских самолетов. «Юнкерсы» снова стали бомбить передний край, танки приближались, а вражеская пехота накапливалась в лощине.

Командир бригады решил было на время боя послать в 3-й батальон заместителя командира из первого. Но с первым батальоном связаться не могли — где-то повреждена линия.

А бой разгорался. Танки приближались. Они были уже близко и вот-вот могли ворваться в расположение батальонов. Что же делать? Ведь без командира батальон может не выстоять, дрогнуть, и тогда…

Не знал полковник Потапов, что комбат был на месте и руководил боем. Несколько минут назад в траншеях появился среднего роста, коренастый, энергичный на вид офицер с четырьмя «шпалами» в петлицах. Подбежав по ходу сообщения к станковому пулемету, расчет которого погиб, он быстро перезарядил ленту и громким, повелительным голосом крикнул:

— Моряки!.. Слушай мою команду… За спиной у нас Севастополь, а за ним — море… Отходить некуда. Бей фашистов!..

Застрочил, задергался «максим», поливая смертоносным свинцом гитлеровцев. Огневой вихрь прижал фашистов к земле, из окопов полетели гранаты. Один танк запылал.

Матросы повеселели. Кто-то бросил связку гранат и зажег второй танк. Тут же уничтожили танкистов, пытавшихся вылезти из машины. Появившееся было сковывающее оцепенение и неуверенность прошли.

Кто был на фронте, знает: в бою бывают такие моменты, когда присутствие старшего начальника ободряет, придает уверенность. Так было и в этот раз: появление в критическую минуту среди матросов волевого и мужественного офицера возымело свое действие. В траншеях и окопах батальона произошел перелом. Меграбян продолжал руководить боем.

Бой не утихал, гитлеровцы еще продолжали рваться вперед, но теперь у них уже не было прежнего упорства.

В этом бою Меграбян был ранен. Когда атака была отбита, полковник позвонил Потапову:

— Алексей Степанович! Ставлю тебя в известность: находился поблизости, случайно узнал, что в батальоне случилось такое… Действовал по уставу. Не возражаешь, что взял на себя командование?..

Потапов обрадовался:

— Дорогой Амаяк! Сердечное спасибо тебе! От всего сердца благодарю за помощь… Если можно, побудь еще немного, пока не прибудет новый комбат.

— Хорошо, жду, — согласился Меграбян.

И раненый полковник остался в боевых порядках. Этот героический поступок стал известен всем защитникам Севастополя. Когда Меграбян вернулся в штаб, его пригласил генерал Петров.

— Спасибо за службу, товарищ Меграбян! Другого я и не ожидал от вас…

За разумную инициативу и мужество Амаяк Бейбутович был награжден орденом Красного Знамени.

Не раз было в боевой обстановке так: выполняя свой воинский долг, Меграбян лез в самое пекло, лез, когда этого не требовали его служебные обязанности. Он делал это как коммунист… Мужество и стойкость, знание дела и стремление быть полезным — характерные качества этого человека. Он был ранен, контужен, его засыпало обвалом в траншее, но он оставался в строю.

Геройской была и смерть Меграбяна. После оставления Севастополя наши войска отошли на мыс Херсонес и еще несколько суток вели неравную и героическую борьбу с фашистами. Многие погибли там. В одну из первых ночей июля раненый генерал-майор П. Г. Новиков, остававшийся старшим начальником группы прикрытия, на катере эвакуировался из Крыма. С Новиковым находилась группа офицеров и бойцов. На этом катере был и Меграбян. На рассвете на траверзе Ялты на их катер напало пять вражеских.

Завязался неравный бой. Немцы открыли огонь из орудий и крупнокалиберных пулеметов. Катер отстреливался…

Участник этого боя бывший адъютант Новикова И. П. Трофименко рассказывает:

— Краснофлотец, стрелявший из пушки катера, был тяжело ранен. Орудие умолкло. В это время по корме, с раздробленной выше колена ногой, превозмогая боль, со снарядом в руке полз полковник. За ним на палубе оставался кровавый след. Это был Меграбян… Я бросился, чтобы помочь, а он подал мне снаряд и сказал: «Стреляй!»

Амаяк Бейбутович Меграбян затонул вместе с изрешеченным снарядами и пулями катером «МО-0112».

В последние дни июня 1942 года обстановка в сражающемся Севастополе сложилась критическая. Обескровленные части защитников отбивались от лавины вражеских танков и пехоты лишь стрелковым оружием и гранатами, снарядов не было. Бились до последнего патрона, бросались в рукопашный бой.

Город пылал. Горело все, что еще могло гореть.

В небе кружились сотни фашистских самолетов, они гонялись на бреющем даже за отдельными бойцами. Фашистская артиллерия прямой наводкой вела огонь по центральной части города. И даже в эти, последние дни обороны моряки и приморцы держались по-прежнему стойко. В их рядах сражались и севастопольцы — все, кто мог держать винтовку. Враг продвигался только там, где ему удавалось уничтожить всех или почти всех защитников.

Все реже приходили корабли — пробиться через огненное кольцо врага было почти невозможно. И Багрий, руководивший эвакуацией населения, старался на каждый из них посадить как можно больше женщин и детей.

Со знакомым офицером последнего корабля он передал отцу в Новороссийск приведенную выше записку и фотокарточку, на которой написал: «Дорогой папа! Помни оборону Севастополя 1941—42 гг. Твой Саша».

Он навсегда остался на севастопольской земле, которую так любил, в городе, которому отдал всего себя…

С Сашей Багрием, вожаком севастопольских комсомольцев, я впервые встретилась в 1934 году.

На комсомольском собрании военных мастерских обсуждался вопрос о выполнении срочного боевого задания командования флота. В то время работала я секретарем парткома Главвоенпорта и по роду своей работы присутствовала на этом собрании.

После доклада попросил слова высокий, худощавый паренек. Как и многие его сверстники, он был подтянут, строен, имел почти военную выправку. Привлекло внимание его выступление — взволнованное, огненное. Он призывал ребят взять на себя повышенные социалистические обязательства и организовать контрольные комсомольские посты по их выполнению.

— Кто этот задористый молодой человек?

— Саша Багрий, наш токарь, — ответил мне начальник мастерских и добавил: — Хороший парень.

Так я впервые узнала человека, с которым потом, в тяжелые дни осады Севастополя, мне пришлось работать бок о бок до конца обороны.

После собрания мы разговорились. Саша оказался веселым, остроумным юношей. В ту пору ему, ровеснику Октября, было семнадцать лет.

Родился он в Одессе, но жизнь прошла в Севастополе, куда переехала семья Багрий.

Комсомольцы мастерской слово свое сдержали. И надо было видеть, какой радостью светились их лица, когда за отличную работу получили благодарность командования. Радовался и Саша.

— Я же говорил, что не посрамим своих отцов.

Саша очень гордился своим отцом — моряком, участником борьбы за Советскую власть.

Работая в мастерских, Саша в 1936 году без отрыва от производства закончил Севастопольский судостроительный техникум.

А вскоре при встрече он с радостью сообщил мне:

— Можете поздравить: я — студент Московского института связи.

Но закончить институт Саше не пришлось: он заболел туберкулезом и вернулся в Севастополь. Работал в редакции городской газеты, был пропагандистом, потом его избрали секретарем Корабельного райкома комсомола города Севастополя. Он очень волновался:

— Справлюсь ли, оправдаю ли доверие комсомольцев?

Его тревога была понятна: Корабельный район тогда являлся основным промышленным районом города. Сюда относились крупнейшие промышленные предприятия города — Морской завод и другие.

Багрий мужал, набирался опыта.

Перед началом Великой Отечественной войны Александр Багрий становится первым секретарем горкома комсомола.

Комсомольцы и на этот раз не ошиблись, избрав его своим вожаком.

В это тяжелое время, когда севастопольцы сдавали экзамен на мужество, комсомольцы Севастополя, воспитанные на славных боевых и революционных традициях города военных моряков, показали себя настоящими, боевыми помощниками городской партийной организации.

В дни героической обороны города в 1941—1942 годах нам приходилось жить на командном пункте городского комитета обороны под землей. Жили мы скученно восемь человек в небольшом кубрике-отсеке с двухъярусными нарами. Собирались в основном ночью, так как днем больше находились на предприятиях, работавших для фронта. Наши койки были рядом, и мы с Сашей часто подолгу, шепотом, вели разговор, стараясь не беспокоить товарищей и дать им возможность хоть немного отдохнуть.

Саша рассказывал то о том, как ему удалось, с большим трудом, правда, уговорить и отправить на Большую землю очередную группу женщин с детьми, то о находчивости ребят, которые бесстрашно тушат зажигалки, то о моряках бригады Горпищенко, у которых он только что побывал на передовой… А однажды встревоженно поделился:

— Не знаю, Антонина Алексеевна, что делать с комсомольцами спецкомбинатов. Настаивают, чтобы им разрешили уйти на передовую, дескать, новое пополнение почти не поступает, и они обязаны восполнить урон, который несут защитники… Как вы, секретарь горкома партии, думаете, правильно я поступлю, если завтра, вернее уже сегодня, вместе с секретарями Костей Гармашом и Надей Краевой доберемся в спецкомбинаты, особенно во второй, где взбудоражились девчата, и постараемся их убедить, что пока этого разрешить не можем, ведь рабочих и так не хватает, а кто же будет обеспечивать защитников боеприпасами и обмундированием, если мы уйдем на передовую?

И тут же, не дожидаясь ответа, добавил:

— А вообще, как бы я сам хотел быть на передовой и крошить эту фашистскую мразь!

О многих вопросах, которые волнуют комсомольского вожака, вели мы разговор. Часто, положив руки под голову, начинал вслух мечтать:

— Интересно, как там мой сынишка поживает? Пишут, что тяжеловато; а где сейчас легко? Вот смотрю я на наших севастопольских ребятишек — какие муки переживают они, все время в укрытиях, недоедают. А родители не хотят с ними уезжать из Севастополя… — И тут же заключает: — Вот какой патриотизм у наших советских людей, какая глубокая вера в нашу победу: никакие трудности их не пугают!.. Вот где идет проверка на мужество, преданность нашей Родине. Видишь это, и хочется жить и делать все для нашей победы…

С этими мыслями Саша засыпал, а через три-четыре часа вновь под бомбежкой и артобстрелом пробирался к своим комсомольцам.

Он горячо любил свою семью. Эта любовь в каждой строчке его писем, как и гордость за свой Севастополь, за его людей.

Сашу все мы старались оберегать: ведь условия в которых мы находились, ухудшали его и без того слабое здоровье. Он это чувствовал и страшно сердился, требуя не делать ему никаких поблажек.

За высокую идейную убежденность, страстность, честность, самоотверженность при выполнении любого задания его очень любили и уважали комсомольцы. И старались быть такими же, как он.

Основным стилем в работе горкома и райкомов комсомола было тогда ежедневное общение с людьми. На местах не только решались возникавшие вопросы, велась воспитательная работа, но и давались указания, оказывалась помощь.

Багрий старался быть всегда среди людей, на самых важных и трудных участках работы.

Он до конца обороны оставался в Севастополе. С защитниками города отошел на Херсонесский мыс, бросался в последние контратаки на врага.

«За меня ни ты, ни мама никогда не покраснеете», — писал он отцу из пылающего Севастополя за два дня до оставления города. Александром Багрием гордится не только его отец. Им гордятся все комсомольцы города-героя.

Вместе с Сашей отдали свои жизни во имя будущей победы и другие руководители севастопольских комсомольцев — секретари райкомов комсомола Костя Гармаш, Надя Краевая, Андрей Белан и многие секретари комсомольских организаций.

За героизм, проявленный в период Великой Отечественной войны, и активное участие в социалистическом строительстве комсомольская организация города-героя Севастополя награждена орденом Красного Знамени. А нынешнее поколение комсомольцев воздвигло памятник мужеству комсомольцев сражавшегося Севастополя. При открытии памятника комсомольцы поклялись быть верными славным революционным и боевым традициям ленинской партии, приумножать доблесть и славу севастопольских комсомольцев активным участием в построении коммунизма.

Группа моряков-черноморцев, взятых гитлеровцами в плен после падения Одессы и Севастополя, была заключена в одном из бараков лагеря военнопленных в городе Чистяково Донецкой области. По свидетельству очевидцев, особенно жестоко гитлеровцы пытали моряков.

Военнопленный танкист в записке, спрятанной в печи одного из бараков, писал: «Их пытали, терзали, прокалывали раскаленным железом, вывертывали руки, а они пели песни да нам говорили: смотрите, друзья, если кому удастся вырваться отсюда, не забудьте рассказать там, на воле, что моряк — это сталь и нас не согнет никакая сила. За Родину! За родную Украину!

Эти слова моряки произносили во время пыток, а пытали их на глазах у всех военнопленных, чтобы другие не думали противиться. Потом мы узнали, что моряки задушили двух немецких часовых, но убежать им не удалось…»

К сожалению, фамилии героев-черноморцев пока не установлены. Может быть, местные историки сумеют раскрыть инициалы и восстановить картину борьбы патриотов. Некоторые из надписей, оставленных героями, были опубликованы в газете «Комсомольская правда» 14 мая 1944 года.

Такими были солдаты подземного гарнизона.

Мы не все еще знаем о них. Но сквозь годы и каменные глыбы катакомб пробиваются их голоса.

Среди найденных в катакомбах реликвий беспримерной обороны — портрет Владимира Ильича Ленина, написанный маслом. Его нашли сыновья бывшего комсорга одного из батальонов подземного гарнизона Николая Дмитриевича Филиппова. Живые участники обороны рассказывают, как берегли портрет герои Аджимушкая, как вдохновлял их на подвиги образ дорогого Ильича.

Портрет В. И. Ленина, найденный в катакомбах.

Это последние строки, написанные человеком большой души, комиссаром Иваном Павловичем Парахиным. Адресованы они жене — Ирине Сергеевне, у которой письмо и хранится. Обстановка на Керченском полуострове, где сражался Парахин, была тогда трагической, и он больше не смог послать ей ни строчки…

Парахин был с частями, прикрывавшими эвакуацию наших войск через Керченский полуостров. Находился на переднем крае, в самой гуще боя, личным мужеством воодушевлял бойцов. Об этом рассказывают те, кто был тогда с ним рядом. Вот что пишет лейтенант запаса И. А. Балакин, инженер одного из московских заводов:

«С Парахиным я встретился 12 мая. Это были трудные дни и ночи… У меня произошел откровенный разговор с ним, как младшего со старшим. Комиссар убедил меня, что успех врага временный, что победа обязательно будет за нами.

На другой день дотемна продолжались танковые атаки. Стреляли орудия, пулеметы, не прекращался треск автоматов. Противник хотел сбить нас с рубежа, а мы стояли насмерть, зная, что каждый выигранный час времени помогает полкам и дивизиям переправиться через Керченский пролив. Парахин появлялся среди бойцов на самых ответственных участках обороны, где решалась судьба боя. Рискуя жизнью, он вел себя бесстрашно, чем заражал других. В этих схватках бойцы, командиры и политработники показывали чудеса храбрости. Два танка из ПТР поджег лейтенант Колесников, один подбили гранатами лейтенант Родионов и боец Фролов.

Атака была отбита. После боя Парахин подходил к нам и, обнимая почти каждого, говорил: «Спасибо…»

Когда немецко-фашистские войска прорвались к переправам, остатки обескровленных подразделений и разрозненных групп прикрытия спустились в Аджимушкайские катакомбы. Здесь было много женщин, детей и стариков, спасавшихся от бомбежек. Под землей скопилось более десяти тысяч человек. Был создан подземный гарнизон: штаб, подразделения. Его возглавили мужественные, волевые люди — начальником обороны стал полковник П. М. Ягунов, комиссаром — старший батальонный комиссар И. П. Парахин.

Началась тяжелая, мучительная жизнь подземного гарнизона. Отрезанные врагом, лишенные связи с войсками, без пищи, воды, без боеприпасов и медикаментов тысячи солдат, матросов и офицеров оказывали мужественное сопротивление врагу. Они не отсиживались в каменоломнях, они боролись: по ночам делали вылазки, нападали на немецкие гарнизоны, уничтожали оккупантов. Фашисты делали все, чтобы сломить сопротивление непокорных: входы в подземелья опутали колючей проволокой, вокруг установили пулеметы — прямой наводкой стреляли по галереям. Гитлеровцы не жалели взрывчатки, осажденных заваливали каменные глыбы.

Наконец фашисты применили отравляющий газ. Это был варварский способ уничтожения людей. Погибло несколько тысяч человек, в числе которых много детей и женщин. И все же сопротивление продолжалось, подземный гарнизон сражался. Это были верные Родине солдаты. Упорство их приводило в бешенство немецких генералов, Аджимушкай приковал к себе немалые силы врага.

В страшном напряжении проходили дни, недели. Нелегко было в подземельях поддерживать высокий моральный дух и боевую активность. Люди гибли на вылазках, умирали от ран, истощения. Бороться приходилось не только с фашистами, но и с голодом, болезнями, жаждой. Надо было не допустить, чтобы неимоверно тяжелые условия надломили души людей, чтобы в них не закрался самый страшный враг — отчаяние.

Очень трудно было это сделать. Но Парахину, Ягунову и другим коммунистам удавалось поддерживать у людей твердость духа. Душой обороны, ее идейным вдохновителем, наряду с П. М. Ягуновым, был И. П. Парахин. Опираясь на политсостав, коммунистов, Парахин цементировал гарнизон. Ни на день не замирала политическая работа среди бойцов. Проводились беседы на политические темы, совещания командного состава, партсобрания. Комиссар находил нужные, ободряющие слова, вселял уверенность в нашей победе.

— Главное — не падать духом. Наши придут обязательно, — убежденно говорил он. — Будем отсюда бить врага…

И комиссару верили.

Закончилась героическая оборона Севастополя, но смертельный поединок аджимушкайцев с врагом продолжался…

Теперь стало еще труднее. Мучила неизвестность. Казалось, надеяться не на что: всех ждет смерть — от пули врага или от голода. Какое требовалось личное мужество, чтобы не только самому не согнуться в этих условиях, не пасть духом, но и поддерживать моральные силы людей. Парахин находил в себе такие силы. Он заражал людей оптимизмом, верой в конечную победу.

Как-то комиссар, обессиленный и терзаемый голодом, пробирался по длинной галерее к «госпиталю», где лежали раненые. Он часто ходил по штольням: поговорить с людьми, подбодрить их. Вдруг неподалеку раздался истерический хриплый крик: «Конец! Конец!..»

Комиссар скорее почувствовал, чем увидел в темноте человека. Подошел, рукой нащупал голову, вздрагивающие плечи… Кто-то из бойцов сидел на каменном полу и плакал.

— Кто здесь? — спросил Парахин.

Молчание…

— Ты не узнаешь меня, товарищ?

— Узнал вас, комиссар… — ответил хриплый голос.

Теперь и Парахин узнал его. Это был дисциплинированный отважный сержант Власенко. Парахин знал: он не раз участвовал в ночных вылазках, храбро вел себя в деле, а теперь, видимо, не выдержал — сдали нервы.

— Что же дальше? Что же нас ждет?.. — спросил сержант.

— Победа! Только победа, — и в голосе комиссара слышалась такая уверенность, что Власенко притих. — Мы не одни боремся. О партизанах слышал?.. А помнишь, на прошлой неделе кто-то установил над каменоломнями красный флаг? Значит, за нашей борьбой следят. Патриоты вместе с нами. Вернутся и наши войска. Обязательно вернутся.

Обессиленный сержант постепенно успокоился.

— Как же это ты так? — спросил Парахин. — Ну ничего, вставай, дорогой, пойдем.

Сержант Власенко поднялся.

— Извините, товарищ комиссар. Нервы…

— Знаю, знаю. Это пройдет…

Признавая логику и огромную мобилизующую силу слов Парахина, его умение убедить, помочь преодолеть трудности, И. Балакин пишет:

«Спасибо Парахину за то, что он вложил в меня полезное и умное, чего я и многие мои товарищи тогда не имели. Мы были молоды и многое не знали… Парахин был такой человек, что после разговора с ним становилось легче на душе, сваливалась давившая тяжесть уныния, рассеивались нерадостные мысли».

«Парахин мог убедить каждого, мог зажечь в сердце огонек надежды. В этом была его сила», — говорит другой участник подземной обороны, Н. Д. Филиппов.

В этом главная заслуга коммуниста Ивана Парахина. Он обладал ценнейшим даром партийного работника — умением убеждать. Он был комиссаром по призванию… Парахину верили, знали: он — представитель великой партии Ленина.

Парахин принимал самое деятельное участие в боевой жизни гарнизона. Вместе с Ягуновым он подбирал и инструктировал группы, идущие в разведку и на другие задания. Он беседовал с уходящими, давал советы, подсказывал, как лучше и вернее выполнить порученное.

О его высоком чувстве долга и ответственности за людей говорит и бывший начальник главрации Ф. Ф. Казначеев.

— Во время одной из газовых атак, — рассказывает он, — когда смертоносный дым проник в забаррикадированные отсеки, люди заметались по галереям и проходам. Опасаясь, что некоторые бросятся к выходам на чистый воздух и попадут в лапы врага, комиссар незамедлительно принял решение:

— Всем коммунистам сдать партбилеты!..

Этот приказ быстро разнесся по каменоломне. Члены и кандидаты партии подходили к Парахину, сдавали партдокументы, а он при свете огарка свечи быстро записывал на листке бумаги фамилии и бережно складывал документы в сумку.

Ночью Парахин захоронил партийные документы в одном из отсеков, засыпав железный сейф с сумкой мелким ракушечником. Место это осталось неизвестным. Сумка с партбилетами еще не найдена.

Письма многих участников событий, полученные со всех концов страны, их рассказы позволяют проследить жизненный путь коммуниста Парахина до его последних дней.

Иван Павлович родился в 1903 году в семье шахтера. Восемнадцати лет стал членом партии. Окончив Коммунистический университет, он навсегда связал свою судьбу с армией. Великая Отечественная война застала его в должности комиссара группы Военно-Воздушных Сил. Затем он был инспектором Политического управления Крымского фронта. Обстоятельства заставили стать комиссаром подземного гарнизона Аджимушкая.

Героической была смерть Парахина. Когда в катакомбах осталось совсем мало людей, способных держась в руках оружие, ночью решили сделать попытку просочиться в старокрымские леса, к партизанам. Но прорыв не удался, в неравной схватке одни пали смертью храбрых, другие, в основном раненые, были схвачены врагом.

В бессознательном состоянии Иван Павлович попал в плен. Лагеря. Симферопольская тюрьма… Его избивали, морили голодом. Травили в камере-одиночке разъяренными овчарками. На казнь он уже идти не мог. Его везли на повозке, в которую впрягли таких же смертников. Когда повозка двинулась, Парахин напряг последние силы, приподнялся на локтях, потом с трудом поднял голову и, повернув окровавленное лицо к стоявшим кругом людям, крикнул:

— Да здравствует Советская власть! Смерть фашистам! Мы победим, товарищи!..

Аджимушкайская подземная оборона по праву считается крымским Брестом. Это — яркая и трагическая страница минувшей войны, а ее участники — герои. В числе героев одним из первых стоит имя комиссара Парахина.

Записку Степана Титовича Чебаненко нашли в 1944 году при раскопках пяти братских могил в катакомбах Аджимушкая, в кармане полуистлевшей гимнастерки. Она была вложена в партийный билет.

Следы поисков человека, написавшего эти мужественные строки, привели в далекий от Крыма городок южной Киргизии — Джалал-Абад, где жила семья Чебаненко: мать, сестра, жена и три дочери. Надежда Антоновна, жена Степана Титовича, несмотря на трудности и недостатки, сумела всем детям дать образование. Старшие — Надя и Рая — учительницы, Люба — фельдшер. Люба и помогла, откликнувшись на опубликованную в газете записку Чебаненко, установить, кто он и откуда, прислала фотографию отца.

Он снят в форме армейского офицера. Темная шапка волос оттеняет высокий лоб, взгляд внимательный, сосредоточенный, крепко сжатые губы не могут погасить улыбки, которая, кажется, вот-вот разбежится по лицу.

Родился Степан Чебаненко в 1914 году в селе Люблино Октябрьского района Киргизской ССР. Комсомольский вожак молодежи, он в тридцатом году становится одним из организаторов колхоза. Три года спустя его избирают председателем Дмитриевского сельсовета.

Нелегко было молодому председателю. Целыми днями мотался по хозяйству, а ночами приходилось уходить в дозор: в те годы все еще появлялись недобитые остатки басмаческих банд. Байманапские прихвостни, не без помощи некоторых империалистических подстрекателей, чем могли вредили советским людям: поджигали амбары, вырезали и уводили в горы и через границу скот, убивали активистов.

Чебаненко, с его страстной убежденностью большевика, сумел сплотить вокруг себя людей, поднять их на строительство новой жизни, донести до каждого слово партии.

Через год дмитровцам вручали переходящее Красное знамя района. Принимая его, Степан Чебаненко говорил:

— Впервые получаю я знамя. Это высокая награда, и я клянусь, что, пока не иссякнут силы, буду верен своему долгу…

— Степана очень любили и уважали и молодые и старые, — вспоминает Арсентий Ивлевич Редько, — один из тех, с кем прошла боевая молодость Чебаненко. — Был Степан на редкость душевный и чуткий человек. Не помню, чтоб прошел он когда-нибудь мимо чужой беды. Потому несли к нему люди свои радости и свои печали. Веселый и общительный был. Песни любил и сам неплохо пел…

В 1936 году Чебаненко призвали на военную службу. Провожали всем селом. Много добрых слов сказали ему тогда односельчане. Наказ их он выполнил честно.

В 1938 году Степан Чебаненко стал коммунистом. Его направляют на учебу в Бакинское военно-политическое училище. Вскоре в Баку переезжает и семья Степана Титовича. После окончания училища младший политрук С. Т. Чебаненко служит в одной из частей Бакинского гарнизона.

В начале лета 1941 года Надежда Антоновна с дочерьми поехала в Киргизию навестить родных. Поехала налегке, рассчитывая вскоре вернуться.

Но в жизнь ворвалась война. Из Баку приходили короткие, бодрые письма. Степан сетовал, что до сих пор «отсиживается» в тылу, в то время когда другие воюют, бьют ненавистного врага.

Весной сорок второго пришло письмо, ставшее последним. Степан писал:

Он пошел в бой за Керчь, за город, в котором никогда не был, но готов был отдать за него жизнь. За город, который потом ему и его товарищам поставит обелиск Славы, назовет их именами улицы и поселки, пионерские дружины и суда. Он, конечно, не думал тогда ни о славе, ни о памятниках. Задача была одна: освободить Керчь, крымскую землю от ненавистного врага.

Наши войска под ударами врага вынуждены были оставить город. Огромным факелом пылала Керчь. Основные силы переправились через пролив, а части, прикрывавшие их отход, спустились в катакомбы Аджимушкая, чтобы продолжать борьбу с врагом. Возглавил подземный гарнизон полковник П. М. Ягунов, которого С. Т. Чебаненко знал еще по Баку.

Почти полгода держались солдаты подземной крепости. Люди умирали от голода и ран, слепли без света, гибли от жажды, но не сдавались.

Особенно страшные дни пережил подземный гарнизон 24—25 мая 1942 года. Фашистские изверги, не сумев сломить стойкость советских людей, стали накачивать в катакомбы отравляющий газ. В страшных муках гибли дети, призывая на помощь своих беспомощных матерей, люди задыхались, лишались рассудка.

28 мая автор дневника, найденного позднее в катакомбах, записал: «Целый день закапывали боевых товарищей. За кровь наших людей фашисты жестоко поплатятся. В кармане гимнастерки Степана Титовича Чебаненко нашел записку…» Дальше приводится текст записки, обнаруженной в сорок четвертом году в одной из могил Аджимушкая. Значит, С. Т. Чебаненко погиб в один из этих майских дней. Погиб ли, задохнувшись от газа, спасая женщин и детей, или умер от ран, но несомненно одно: до последних минут жизни он был в первых рядах защитников Аджимушкая.

Каждый, кто прочтет записку Степана Чебаненко, поймет, какой мужественный и сильный был этот человек, сумевший в невероятно трудные минуты найти такие простые, но необычайно емкие слова, отражающие величие духа рядового партии, слова, проникнутые твердой верой в нашу победу. Там, под землей, коммунист Чебаненко помогал ковать главное оружие подземного гарнизона — его боевой дух.

Ради победы над врагом, ради торжества коммунизма он отдал самое дорогое — жизнь. И подвиг его — это завещание будущим поколениям. Память о нем священна.

До недавнего времени мы не знали его имени, откуда он родом, как выглядел внешне? Из документа было известно только то, что фамилия его Клабуков и что в звании старшего лейтенанта спустился он в недра Аджимушкая, чтобы вместе в другими разделить участь защитников подземного гарнизона малых каменоломен.

На столе лежит копия его дневника. Через годы пришли эти записки к живым, и будничным, обыкновенным языком рассказали нам еще об одном герое.

О том, в каких нечеловеческих условиях сражались солдаты Аджимушкая, писалось не раз. Дневник старшего лейтенанта Клабукова в этом отношении почти не добавляет ничего нового к уже известному. Интересен документ другим: он беспристрастно раскрывает внутренний мир автора, обнажает его душу. Перед нами встает духовный облик солдата и человека, до конца выполнившего свой долг.

Начало дневника относится к 23 июня 1942 года. Последняя запись сделана 20 августа и обрывается на середине фразы. Он не рассчитывал на посторонний глаз, зачастую был нещепетильным в выборе слов, которые выражали его чувства, его отношение к окружающему. Подчас запись сжата, как крепкий кулак, поднятый в схватке. Иногда в словах сквозит усталость и горечь, которые тут же, чуть ниже, сменяются улыбкой и иронией над минутной слабостью.

Каким же был он, старший лейтенант Клабуков, если судить по дневнику?

Шел ему сорок первый год. До войны работал на фабрике. Работу свою любил. На 7 странице читаем:

Он был женат. Жену звали Верой. Прожили они 18 лет. Имели сына. В дневнике он много раз разговаривает с семьей. Нежно, но сдержанно, по-мужски, как бы стесняясь своих чувств.

Он был истинным сыном своей земли, своего народа и хорошо сознавал свой долг перед ними. Он дрался и верил в победу. На протяжении всего дневника мы видим подтверждение этому:

В ответ на подлое предложение врага сдаться в дневнике запись:

Он стал коммунистом. Там, в подземелье. 16 июля 1942 года на собрании коммунистов гарнизона малых каменоломен его приняли кандидатом в члены партии. Для него это было большой радостью, и он не скрывал ее.

Это не поза. В такой обстановке человек не станет любоваться собой. Это переосмысление своего «я» перед лицом огромного события в жизни. Когда знаешь, в какое время и где вступал Клабуков в ряды КПСС, веришь каждому его слову. Вслух эти слова он, конечно, никогда бы не сказал.

Ему не чужды были и обычные человеческие слабости, Он совсем не был сверхжелезным. Он мог радоваться, как мальчишка, когда удавалось в редкий час между боем «забить козла» и выиграть партию, разбить «противника» с «довесками».

Он всегда в первую очередь заботился о других. Вот еще запись:

«Человек — мера всему» — гласит древнее изречение. Не будем спорить. Так оно и есть. Но сказавший впервые эти мудрые слова, наверное, никогда не испытывал тех мук, какие вынес сражавшийся гарнизон Аджимушкая. Если бы древний мудрец испытал хоть что-то близкое к этому, изречение выглядело бы примерно так: «Голод и жажда — мерило моральных качеств человека». Быть голодным до такой степени, что наяву бредить куском хлеба, что в кромешной тьме каменной могилы видеть мираж из ломящихся от яств столов, и все-таки поделиться последним сухарем с товарищами — на такое способен не каждый. А он, советский командир Клабуков, коммунист Клабуков, был таким. Он под вражеским огнем пробрался в заброшенный огород, нарвал редиски, отдал ее товарищам и радовался, что ему досталась «целая одна редиска, съел ее с таким удовольствием, все же зелень, калории. Эх, как хочется еще!».

И дальше:

Именно за эту черту в характере товарищи доверили ему святая святых гарнизона:

Впрочем, щедростью сердца обладал не один Клабуков. Таких, как он, были сотни там, в Аджимушкае.

Голодные, больные, не выпускавшие из рук оружия, они находили минуту для книг, музыки, радовались каждой удаче художника подземного гарнизона Пейчева, который оформлял стенгазету и рисовал, как свидетельствует дневник, сценки из боевых будней гарнизона.

На другой странице:

В конце дневника, уже совсем в трудные дни обороны, Клабуков остается верен себе.

Может быть, на дневниковых записях и закончилось бы наше знакомство со старшим лейтенантом Клабуковым, если бы не военно-историческая конференция по Аджимушкаю, которая проходила в Керчи в конце мая 1967 года. На ней-то и довелось нам более подробно узнать о жизни солдата. Рассказали о нем его бывший боевой товарищ по подземелью Михаил Георгиевич Поважный и жена погибшего Вера Георгиевна с сыном. Последние оказались в Керчи случайно: приехали к родственникам в гости и узнали о судьбе родного человека из газетного очерка. Прослышав, что в горкоме партии проходит конференция, мать и сын пришли на нее в надежде узнать что-нибудь новое о последних днях Клабукова.

Итак: Клабуков Александр Иванович. Родом из Вятки (ныне Киров). Сын слесаря, он быстро перенял от отца умение быть мастером на все руки и гордился своей принадлежностью к рабочему классу.

В гражданскую Клабуков стал добровольцем Красной Армии. После победы над «контрой» остался в погранвойсках, и для него по сути продолжалась закончившаяся война. Друг, служивший с ним на одной заставе, а ныне проживающий в Сакском районе в совхозе «Крымском» — Ю. Комарский, — вспоминает: «Был Шура отзывчив и добр к товарищам. Обладал необыкновенной волей, славился храбростью. Как-то нас, четверых пограничников, пытавшихся задержать контрабандистов, бандиты окружили и хотели уничтожить. Клабуков выскочил из укрытия, забросал их гранатами и дал нам возможность выйти из окружения».

В 1926 году Александр Иванович демобилизовался. Жил в Баку. Потом, по состоянию здоровья, пришлось переехать в Керчь. Тут, на Камыш-Буруне, стал начальником отдела технического снабжения. Учился на курсах. Перед войной выдвинули Клабукова на пост заместителя директора Керченской табачной фабрики.

— Жили мы хорошо с Сашей, — вспоминает его жена Вера Георгиевна. — Квартира у нас была на Боспорской площади. Сына Володю муж любил нежно, ни разу пальцем не ударил. Мягкий был, добрый. Прочла его дневниковые записки — он весь в них. В письмах с фронта тоже верил в победу и фашистов ненавидел люто. Вот последнее письмо от него. Прочтите, если интересуетесь…

Вместе с письмами в конверте лежали фотографии, сделанные фронтовым фотолюбителем на Ак-Монайских позициях. Одна из них приводится в книге. На второй Клабуков беседует с неизвестным солдатом. Во рту трубка, с которой он не расставался.

Больше писем не было. Дальше был Аджимушкай и записи в дневнике. Их дополняет рассказ командира гарнизона малых каменоломен М. Г. Поважного:

— Старший лейтенант Клабуков возглавлял у нас третий батальон. Подружились мы с ним потому, что оба оказались крымчанами. Я жил до войны в Севастополе, он в Керчи. Да и до подземелья я, как и он, командовал батальоном. Когда спустились в катакомбы, я стал старшим над ним. И он это правильно воспринимал. Только все время сам в разведку просился. Я отказывал. Ты что, говорю, в своем уме? Ты же командир. Разве вправе я такими людьми разбрасываться.

— Пусти, Миша. Душа горит. Руки доброго дела просят…

— Да ведь воюешь же и так, — отвечаю.

Каждый день начинался с этого. В августе я сдался: черт с тобой, иди! Подбери только хорошего напарника…

Прошли сутки. Нет Клабукова. Вторые… Третьи… На четвертые наши разведчики возвратились, докладывают: в лощине лежит Саша убитый. Неподалеку от каменоломни…

Он погиб в чине капитана. И не знал, что ему было присвоено это очередное звание. Не знал он и о полученном женой сообщении, извещавшем, что капитан А. И. Клабуков пропал без вести. И о том, что сын его Владимир добровольцем ушел на фронт, был дважды ранен и в составе Кантемировского танкового корпуса дошел до Польши.

Сейчас уже и у сына есть дочь Женя, которая вместе с папой и бабушкой приезжала в Керчь и положила цветы на братскую могилу аджимушкайцев. И то, что сын, внуки его счастливы, что все у них хорошо — обычное явление. Ради этого советские солдаты заслонили собой Родину, ради этого миллионы из них отдали жизнь в борьбе с фашизмом.

Сигнал бедствия, поданный из отравленного колодца, дошел до нас… через двадцать пять лет. Красные следопыты Ароматновской школы Белогорского района Крымской области нашли эту записку в феврале 1967 года.

Позеленевший от окисления патрон. И в нем — клочок полуистлевшей бумаги, на котором нечетко виднеются написанные наспех слова. Они говорят о человеческой трагедии, разыгравшейся в предгорье Крыма.

О чем же рассказывает эта записка?

Время события — февраль 1943 года. Это пора завершения разгрома немцев под Сталинградом, разгар зимнего наступления Красной Армии. Уже в то время назревала новая схватка за Крым, и на полуостров забрасывались группы воинов Красной Армии. Именно в эти февральские дни в Крым были сброшены на парашютах для действий в тылу врага несколько групп советских разведчиков и подрывников.

Записка политрука Кожура.

так говорил о себе и своих сверстниках Владимир Михайлович Апошанский, журналист, поэт, воин.

Его знали многие черноморцы. Знали не только по стихам, очеркам, статьям, печатавшимся во флотской газете. Знали по личным встречам: под Севастополем не было, пожалуй, участка, где бы не побывал он в период обороны, на Черноморском побережье почти не было крупных десантных операций, в которых он не участвовал бы.

На флот Апошанский пришел вскоре после окончания крымского педагогического института. Сбылась, наконец, давнишняя, рожденная еще в детстве мечта:

Эти строки он написал, уже будучи офицером. Ко времени, когда «прокричал плакат о призыве девятого года», и Владимир Апошанский навсегда связал свою жизнь с военно-морской службой и Черным морем, в его поэтическом багажнике были две книжки — поэма «Хлеб» и сборник стихотворений.

После окончания краткосрочных командирских курсов Апошанский служил минером. Но он по-прежнему не оставлял поэзию. Поэтическое мастерство его росло, совершенствовалось.

Романтик, грезящий морем, он посвятил ему и морякам свои лучшие стихи. Каждая строка их пронизана великой любовью поэта к советской стране. Он призывал отдавать ей «и молодость и силы», чтобы приумножать ее богатства, крепить обороноспособность.

Наряду со стихами в газете, все чаще и чаще стали появляться его корреспонденции, очерки. Апошанский стал одним из активных военкоров «Красного черноморца». А незадолго до начала Великой Отечественной войны флагманский минер Батумской военно-морской базы старший лейтенант В. М. Апошанский был переведен для прохождения дальнейшей службы в редакцию газеты «Красный черноморец».

На фронт попросился в первый же день войны.

Редактор газеты полковой комиссар П. И. Мусьяков уступил его настойчивым просьбам. Военный корреспондент Апошанский вместе с младшим политруком Николаем Земляченко уехал на Дунайскую военную флотилию, одной из первых принявшую на себя удар врага.

Теперь не лирические стихи — военные корреспонденции, лаконичные и взволнованные, насыщенные отзвуками боя, стал присылать он в редакцию.

На Дунае Апошанский получил боевое крещение.

Потом сражающаяся Одесса, Севастополь, до которого вскоре докатился огненный вал фронта. И здесь он с теми, кто на переднем крае обороны сдерживал яростные атаки фашистов, кто насмерть стоял на защите любимого города.

В редакции Апошанский появлялся лишь для того, чтобы сдать очередной материал, и снова направлялся туда, где, не утихая, гремели бои.

Его хорошо знали бойцы морской пехоты и приморцы, моряки кораблей, прорывавшихся сквозь вражескую блокаду в осажденный Севастополь. В бушлате, опоясанном пулеметными лентами, с пистолетом и гранатами за поясом, он меньше всего походил на корреспондента. Его приходу всегда были рады: жизнерадостный, находчивый и остроумный, Владимир Апошанский умел веселой шуткой, интересным рассказом или песней поднять настроение людей. А когда начинался бой, Апошанский вместе с бойцами отбивал атаки гитлеровцев, в числе первых бросался в яростные контратаки, увлекая за собой бойцов. Он писал о замечательных героях-севастопольцах и сам был таким же.

До последних дней обороны Севастополя в редакцию шли написанные здесь же, в окопах, короткие, дышащие боем корреспонденции. Его информации, заметки, очерки, часто появлявшиеся во флотской печати, привлекали внимание черноморцев. Да и невозможно было пройти мимо них — страстных, взволнованных.

Нелегко приходилось добывать материал для газеты. В очерке «Имена героев» Владимир Апошанский рассказывает об одном из обычных эпизодов своей фронтовой жизни.

…Глубокая ночь плыла над севастопольскими холмами. Вместе с попутчиком — капитаном он быстро шел по разбитому снарядами полотну железной дороги.

Внезапно послышался злой свист немецкого снаряда. И тут же взрыв прижал их к земле.

Это был очередной артиллерийский налет. Десять, пятнадцать минут, полчаса… Огненный шквал не стихал. Разрывы то и дело сотрясали воздух, но ждать было некогда, и они побежали, не разбирая дороги, не обращая внимания на препятствия, стараясь лишь уловить момент взрыва, чтобы вовремя броситься на землю.

Бежали долго. Не хватало воздуха, начали отказывать ноги. Казалось, покидают последние силы.

— Ну, добрались, — наконец произнес капитан и словно сквозь землю провалился. Командный пункт части помещался под железнодорожным виадуком. Корреспондент вынул коробку спичек.

— Вы с ума сошли! — зло произнес кто-то. — Немцы находятся всего в ста метрах!.. Выйдем на воздух, я расскажу вам все, что вас интересует о бронебойщиках.

Это был младший политрук Колосов, душа роты бронебойщиков и хороший рассказчик. Под свист пролетавших над головой снарядов он рассказал о жарких боях, о мужестве бронебойщиков, которые подпускали фашистские танки на близкое расстояние и били по ним без промаха.

— Фамилии? — спросил корреспондент и ощупью раскрыл планшет.

Но как же в этом чернильном мраке записать фамилии? Бывало, что он записывал в свою тетрадь при свете костра, при трепетном пламени спички, но так, как сейчас, на ощупь, писать ему еще не приходилось. А записать фамилии героев-бронебойщиков надо было обязательно. О них должны знать Севастополь, флот, вся наша страна.

Корреспондент вспомнил, что в детстве любил писать с закрытыми глазами. Получалось косо и криво, но все же написанное можно было разобрать. Он раскрыл посередине тетрадь и, нажимая на карандаш, крупно, через всю страницу вывел продиктованные фамилии, переспрашивая у политрука каждую сомнительную букву.

Поблагодарив Колосова и попрощавшись, он отправился в обратный путь.

И снова взрывы снарядов на пути, оглушительный грохот боя, вой авиабомб. Близким разрывом его бросило на землю, оглушило.

Наконец, корреспондент добрался до редакции. Он бережно вынул из планшета тетрадь, развернул ее и… побледнел. На густо исписанном листе походной тетради, причудливо переплетаясь с уже написанным ранее, кривились какие-то непонятные знаки, в которых совершенно невозможно было разобрать фамилии славных героев-бронебойщиков.

Корреспондент подошел к сидевшему у телефона дежурному краснофлотцу.

— Когда отваливает катер?

— Через десять минут.

— Тогда доложите. Я снова пойду на Северную…

Он опустился на стул возле стола дежурного, уронил голову на руки и сразу же забылся тяжелым сном…

Писал Апошанский только о том, что видел сам, что пережил вместе с бойцами и командирами. Не раз высаживался с десантниками, ходил в тыл противника с разведчиками.

Бывший заместитель начальника разведотдела штаба флота С. Л. Ермаш вспоминает:

— Очень трудными и опасными были рейды наших разведчиков во вражеский тыл. И мы поначалу не соглашались брать Апошанского, хотя и знали, что он хороший и смелый человек. Тогда Владимир принес письмо члена Военного совета флота Н. М. Кулакова, в котором предписывалось мне «оказывать всяческое содействие корреспонденту «Красного черноморца» капитан-лейтенанту Апошанскому В. М.».

Действовал Апошанский, как и положено разведчику, смело, решительно, находчиво.

Один из примеров. В январе 1942 года с группой моряков-разведчиков он высадился в районе Судака. Гитлеровцам удалось обнаружить храбрецов. Произошла короткая, но ожесточенная схватка. Боевое задание разведгруппа выполнила успешно.

Вернулся Апошанский с важными сведениями о противнике, собранными им лично, а через несколько дней в газете появилась и его корреспонденция «Семь героев-черноморцев». В ней рассказывалось об изумительной отваге и находчивости советских разведчиков, о подвиге политрука Гусева, который, израсходовав все патроны и гранаты, бросился в море, предпочитая смерть позорному плену.

Герои не умирают, писал Апошанский, они остаются с нами.

Мужество и отвага военного корреспондента были отмечены высокой правительственной наградой — орденом Красного Знамени.

В сражавшемся Севастополе Апошанский был до конца обороны. Он воевал и писал. О последнем, самом тяжелом и трагическом месяце обороны он написал цикл очерков «Севастополь в июне».

В один из последних дней июня Владимир Апошанский оказался в штольнях спецкомбината № 1. Немцы, захватив Северную сторону, били из орудий прямой наводкой по улицам города. С утра до вечера в воздухе стоял несмолкаемый гул фашистских самолетов. Снаряды и бомбы рвались у входа в штольни спецкомбината. Но севастопольцы все еще продолжали трудиться. Они изготовляли мины и гранаты, так необходимые защитникам города.

В подземном цехе Апошанский увидел несколько новых минометов.

— Да это же целая батарея! — обрадовался он. — А ну, товарищи, кто умеет стрелять из минометов?

К нему тут же подошли Николаенко, Ефименко, Черников и еще несколько рабочих и матросов.

— Ну вот, батарея и укомплектована…

Ночью, когда стих артобстрел, вытащили четыре тяжелых миномета из штольни и, как могли, оборудовали огневую позицию. С рассветом минометная батарея рабочих под командованием капитан-лейтенанта Апошанского открыла огонь по гитлеровцам. Несколько дней вела она интенсивную стрельбу по врагу.

Из Севастополя Апошанский уходил в числе последних.

А затем снова бои, снова там, где наиболее опасно. Был ранен. Тонул… Летал с разведчиками в тыл фашистов через перевалы Кавказских гор.

Малая земля… Теперь отсюда, с небольшого, опаленного огнем беспрерывных сражений клочка, отвоеванного у врага под Новороссийском, шли корреспонденции капитан-лейтенанта Апошанского. Они рассказывали советским людям о легендарной отваге защитников «Земли героев». Получился целый сборник очерков, который Апошанский назвал «Малая земля».

Ему предлагали ехать служить в Москву в редакцию «Красного флота». Отказался. «Принял решение прорваться на Тамань», — писал он редактору. Там готовились десанты. Близился час освобождения Крыма, всей советской земли.

Еще 7 ноября 1941 года, когда у стен Севастополя шли ожесточенные бои, Апошанский писал в праздничном номере «Красного черноморца»: «Пройдет время, и фашистская зараза будет уничтожена. Снова настанет наш октябрьский праздник, и снова мы пойдем в торжественном марше по улицам родного города».

Он знал это. Он глубоко верил в это. Но дожить до счастливых дней победы ему не довелось.

В начале октября 1942 года пришло известие о героической гибели Владимира Апошанского.

«Дорогая Евгения Михайловна, — писал жене поэта редактор «Красного черноморца» С. С. Зенушкин, — я знаю, какую боль вызовет у вас это письмо. Соберите все силы и мужественно встретьте и перенесите горе. Владимир Михайлович, наш Володя, погиб на поле боя… Мы еще не знаем всех подробностей. Известно лишь следующее: 27 сентября он пошел с десантной группой под Темрюк (на Таманском полуострове), высадился на берег вместе с отрядом. Утром 28-го был убит.

Может, это и не облегчит Вам тяжесть утраты, но смерть Володи — наше общее горе…»

Потом стало известно, что Апошанский первым бросился на берег, занятый врагом, и огнем из пулемета прокладывал десантникам путь…

Он погиб, как погибают герои. Герои, которые и после смерти продолжают жить в памяти и сердцах людей.

Редакция газеты Краснознаменного Черноморского флота «Флаг Родины» (так теперь называется «Красный черноморец») установила переходящий приз им. Владимира Апошанского за лучшую работу.

Символично, что одним из первых обладателей приза стал молодой журналист Константин Апошанский — сын героя-журналиста.

Как и отец, Костя любит жизнь беспокойную, полную напряжения и тревог. Сейчас он моряк, является первым помощником капитана одного из передовых судов Севастопольского управления океанического рыболовства, но по-прежнему не оставляет свою журналистскую деятельность.

— Есть у меня давнишняя мечта, — говорит Апошанский-младший, — подготовить и издать сборник, в который вошли бы очерки отца и мои.

Память о Владимире Апошанском — талантливом журналисте и поэте, человеке удивительной смелости и отваги будет жить.

Герои не умирают.

Текст этой листовки написан партизанкой Дорой Кравченко за несколько часов до ее ареста, за которым последовала казнь.

…Было сумрачное декабрьское утро. Робко, будто нехотя, в горы пробирался рассвет. Еще медленнее он добирался в землянку, занесенную снегом, совсем затерявшуюся в крымском лесу.

В углу землянки, на столе, сколоченном из грубых горбылей, за которым сидела Дора, колебалась желтая капля огня. В дрожащем свете каганца виднелась большая, во всю стенку, географическая карта, винтовки, прислоненные к стене, чей-то полушубок и портянки возле печки, прочие атрибуты партизанского быта. На полу, тесно прижавшись друг к другу, лежали бойцы, по-зимнему одетые, по-походному снаряженные.

Расстегнув непомерно большой ватник, она писала в блокноте листовку, предназначенную румынским солдатам: «…под Ростовом и Ленинградом лучшие немецкие дивизии обращены в паническое бегство, — быстро ложились строки. — Хваленая группа войск Гудериана наголову разбита под Москвой… В Крыму действуют славные защитники Севастополя. В тылу вам в спины бьют бесстрашные партизаны…»

Стопка листовок медленно росла.

Закончив работу, Кравченко вышла из землянки. Сразу же охватило холодом. На лес давили низко нависшие тучи. В верхушках деревьев шумел ветер. Срывался снежок. В лагерь входил новый, десятый день декабря 1941 года.

Подошел Николай Комаров, невысокий крепыш в валенках, в черном кожаном пальто:

— Управилась с агитацией, Дора Куприяновна?

— Да, товарищ дежурный. Могу доложить: сотня листовочек есть.

— Докладывай комиссару. Тот похвалит. А мне эта агитация… Мы их словцом, а они нас свинцом.

— Ошибаешься, Николай Николаевич. Слово — тоже оружие. Да еще какое! Туда долетит, куда и пуля не достанет.

Они прошли к командирской землянке. Дора вошла и доложила.

— Сто? — не поверил комиссар. — Вчера же их было два десятка.

— За ночь прибавилось, товарищ комиссар.

— Оставь одну листовочку. Пусть послужит документом, — сказал комиссар, пробегая взглядом по строчкам.

Развязывать пачку Кравченко не стала. Может, та листовка, какую хотят сделать музейной реликвией, сослужит великую службу, повернет сердце еще одного солдата на нашу сторону?

— Дайте ваш дневник, товарищ комиссар.

Она присела и быстро переписала текст листовки в комиссарский дневник. Так и дошла до нас эта листовка.

Одевшись по-городскому, Дора ушла вместе с Марией Брылевой, стойкой коммунисткой, но, как и все крымские партизаны тех дней, еще малоопытной разведчицей.

У Доры Кравченко это был тоже первый опасный рейд.

Через два часа партизанки подошли к опушке. Буран разбушевался во всю, и, надеясь, что он надежно укроет их от недобрых глаз, разведчицы, не ожидая ночи, вышли в заснеженную степь — Кравченко направилась к Карасубазару (Белогорску), а Брылева — в Симферополь.

На пути у Доры был колхозный сад. Нашла там «почтовый ящик» — потайное место связи с населением и оставила в нем половину листовок. Придет партизанский помощник, заберет листовки и распространит их среди румынских кавалеристов, что стоят в соседних селах. Оставшуюся полусотню партизанских посланий Дора несла в город.

…Полицейские вынырнули из бурана внезапно. Единственное, что успела сделать Дора — быстро наклониться, чтобы поправить чулок, и сунуть листовки в сугроб.

В камере Карасубазарской тюрьмы Кравченко и Брылева встретились — Марию тоже арестовали. Оказалось, что лес был блокирован врагами плотнее, чем думали партизаны.

Арестованными занялись гестаповцы. Разведчицы твердили одно: друг с другом не знакомы, в прилесной зоне оказались случайно — сбились с пути. Расчет на одно: может, хоть одной удастся выпутаться.

Брылевой это удалось. Одурачила-таки гестаповцев. Вырвалась. А Доре Куприяновне не повезло. Ее опознали полицейские из местных жителей. Тут же охарактеризовали ее: активная коммунистка, работница Зуйского райкома партии, вместе с другими райкомовцами ушла в партизаны.

Кравченко перевезли в Симферополь.

Вначале пробовали было посулами склонить к предательству. Не получилось. Тогда стали пытать, добиваясь, чтобы назвала тех, кто помогает партизанам.

В гарнизонах и селах передавали друг другу, зачитывали до дыр листовки, а руки, написавшие эти листовки, руки Доры Кравченко, выламывались изощренными орудиями пыток.

Но не помогли и пытки.

В марте 1942 года ее посадили в крытый грузовик и в плотном кольце автоматчиков вывезли за город. Кравченко стала у противотанкового рва, на дне которого виднелись плохо присыпанные землей тела расстрелянных.

Рассвело. На юге в дымке плыли горы. Где-то там, в лесу, партизанские костры. А с запада доносился гром артиллерийской канонады — там сражались севастопольцы…

Мужество, с каким вынесла пытки и приняла смерть маленькая женщина, потрясло даже палачей. От них узнали о мужественной смерти партизанского агитатора Доры Кравченко. По городу пошла молва. Одни утверждали, что, став у кромки рва, Кравченко гневно бросила в лицо врагов: «Стреляйте, бандиты! Всех не убьете!». Другие передавали, что партизанка умерла со словами того лозунга, каким закончила свою листовку — крикнув солдатам: «Да здравствует братский союз трудящихся всего мира!»

Абсолютно достоверно одно: Дора Кравченко погибла геройски, не выдав врагу боевых соратников.

Уже несколько часов шел мелкий холодный дождь вперемежку со снегом. Ноги совсем закоченели, но Листовничая все еще надеялась обменять что-либо из вещей на кусок хлеба и не уходила домой.

Задумавшись, Нина Михайловна не видела, как упитанный немецкий фельдфебель, криво усмехаясь, бросил к ее ногам конфету. Чернявый мальчишка с тонкой грязной шеей быстро наклонился к земле и тут же отчаянно закричал: на его руку с хрустом опустился кованый сапог. Вздрогнув, как от удара, Листовничая с такой ненавистью взглянула на фашиста, что тот невольно отступил. Она схватила мальчугана под мышки и, оттащив в подворотню, дула зачем-то на его помертвевшие пальцы, а ребенок, корчась от боли, давился криком.

Эту ночь она опять провела без сна. Карательные репрессии фашистов против мирного населения просто подавляли своей жестокостью. Грабеж, насилие и произвол стали обыденным явлением.

Надо бороться. Бороться всем: женщинам, старикам, даже детям. И им, сволочам, не давать покоя.

Много дней вынашивала Н. М. Листовничая мысль об активной борьбе с оккупантами. Однажды над городской окраиной она увидела воздушный бой. С тревогой следила она за ходом поединка советского летчика с фашистскими стервятниками. Вот краснозвездный самолет стал падать: сбили, гады. Она плакала, не скрывая слез. Оглянувшись, Нина Михайловна увидела женщину и мужчину, стоявших рядом со слезами на глазах.

Не сговариваясь, они бросились к упавшему самолету, вытащили из-под обломков тело летчика. На его груди блестела Золотая Звезда Героя. Они перенесли тело летчика в укромное место, вынули документы, сняли ордена и медали, а в следующую ночь схоронили Героя Советского Союза П. Г. Баранова.

— Мы отомстим за тебя, — дали они себе клятву.

Однажды к Нине Михайловне явился наш военный разведчик, прилетевший в тыл врага для сбора широкой информации о численности и передвижении фашистских войск.

Они беседовали долго.

Вскоре Нина Михайловна открыла в городе портновскую мастерскую. На работу пришли люди, которых она хорошо знала еще до войны, а также те двое, помогавшие хоронить советского летчика. Подпольную работу начали с небольшого. Сшили несколько фуфаек и рукавиц и отправили их в лес партизанам. Через несколько дней прямо в мастерскую ввалился какой-то «рабочий», оказавшийся уполномоченным из леса, Сизасом. Партизанский разведчик принес из леса такую горячую благодарность, что подпольщики растрогались до слез. С этого дня белье, рукавицы, шапки и фуфайки стали поступать партизанам регулярно.

Портновская мастерская явилась настоящей находкой для подпольщиков. Фашисты, а особенно полицаи, не раз прибегали к услугам мастерской мадам Листовничей. Им и в голову не могло прийти, что на их глазах шьется обмундирование для партизан.

Часто вечерами группа подпольщиц собиралась для обсуждения текущих дел под видом «посиделок». Для отвода подозрений гестапо они вязали варежки, вышивали гладью котят, собачек. Заглянув однажды к «посидельщицам», Нина Михайловна ахнула: одна из подпольщиц вышивала портрет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина. Ругать ее не стала, но поторопила с окончанием вышивки.

Связной, которому передали потом портрет для партизан, вдруг сказал:

— Нина Михайловна! Хочу вступить в партию. Поручитесь за меня?

Она страшно смутилась и долго молчала.

— Видишь ли, я ведь и сама-то… беспартийная.

— Вот-те и на, — удивился связной. — Как же это вам такое дело поручили?!

— Так вот и поручили. Я давно хотела вступить в партию, да так вышло… Работала перед войной в детяслях, какая там парторганизация?.. А в общем-то не все ли это равно?!

— Да, — согласился связной, — главное сейчас — быть патриотом.

Партизаны в те дни вели тяжелые бои с оккупантами. У них было много раненых, остро чувствовалась нехватка медикаментов и перевязочных средств. Когда-то до войны Нина Михайловна работала завхозом в женской лечебнице Красного Креста, знала в городе многих врачей и сестер. Исподволь начала привлекать их к подпольной работе. И партизаны стали получать перевязочный материал и медикаменты.

Неподалеку от Феодосии гитлеровцы создали большой лагерь военнопленных. Н. М. Листовничая направила туда «на работу» нескольких членов организации — фельдшеров.

— Делайте все возможное, чтобы спасать от расстрелов наших людей, — говорила она на прощание. — Наш проводник будет отводить их в лес. Партизанам пойдет пополнение.

И фельдшера принялись за «работу». Они знакомились с заключенными, подбирали наиболее стойких, и те скоро «заболевали». «Заболевших» переводили в лазарет, а затем «списывали» как умерших. Бежавших из лагеря укрывали, переодевали в гражданскую одежду, обеспечивали поддельными документами, а перед отправкой в лес и оружием.

Оружие доставали где только могли: покупали на черном рынке, крали у фашистов, собирали за городом, на местах боев. Постепенно в старокрымском лесу из бежавших военнопленных сформировался целый партизанский отряд в 55 человек.

В те дни перед руководителем Феодосийской подпольной организации Н. М. Листовничей встала еще одна сложная задача. Как-то из леса прибыл связной и сообщил:

— Положение отряда тяжелое. Фашисты блокировали лес, установить связь с населением окружающих сел не можем. Начался голод.

Нина Михайловна ответила:

— Передай: поможем.

Ушел связной, а она долго думала, как выполнить обещание, выручить партизан. Что делать дальше с бежавшими из плена?

Теперь бывших военнопленных подпольщики не переправляли в лес, а снабжали «липовыми» документами, некоторых даже прописывали в городе, других держали на нелегальном положении. Нина Михайловна сформировала из них новый партизанский отряд, шутя называя этих партизан «надомниками». Отряд численностью до шестидесяти человек был разделен на группы, во главе которых стояли командиры и политруки. Это была принципиально новая форма партизанской борьбы. Ночью партизаны выходили на операцию, закончив ее, прятали оружие в тайники, расходились по домам, а утром многие из них выходили на работу, проявляя свою «лояльность» к оккупационной власти. В отряде были инженеры и техники, которые по заданию военной разведки провели ряд диверсий, другие партизаны проводили продовольственные операции.

А как помочь партизанам продовольствием? На заседании руководства организации Н. М. Листовничая предложила:

— Надо послать своих людей на работу на продовольственные базы и склады.

Ее предложение было принято. Кладовщики, весовщики, заведующие складами из подпольщиков создавали у себя излишки и передавали их в лес либо обеспечивали удобные условия для проведения «продовольственной операции».

Главным в работе организации все-таки была разведка. Партизаны, а через них и главный разведывательный центр постоянно получали от подпольщиков самые подробные данные о передвижении вражеских войск в районе Феодосии, о боевой технике и т. д.

В начале 1943 года большая подпольная группа действовала и в лагере военнопленных. Фашисты использовали пленных на строительстве военных объектов. Сведения о них через лейтенанта Ашота Айрапетова поступали к Н. М. Листовничей, а затем в лес.

В марте 1943 года командование партизанского соединения направило Листовничей письмо с благодарностью за очередную помощь партизанам.

«Дорогая Нина Михайловна, — говорилось в письме. — Мы получили Ваши письма и материалы. Они представляют для нас и для Красной Армии очень большую ценность. Ваши материалы полностью использованы и переданы фронту… Ваша работа имеет очень большое значение…»

Это письмо опоздало всего на два-три дня. Вечером 20 марта 1943 года в квартиру Нины Михайловны ворвались гестаповцы.

— Портниха Нина Петровна?! Битте шон, с нами на прогулка. Што, мадам не шелает?

— Но я вовсе не Петровна, господин офицер, тут какая-то ошибка.

— Молчать! Мы все о фас знаем.

Она инстинктивно бросилась к детям. Большие, обведенные голубоватой каймой глаза младшего приемыша смотрели на нее с тоской и недетской серьезностью.

Гестаповец раздраженно махнул рукой, солдаты вывернули Нине Михайловне руки и толкнули ее в машину, несколько человек остались в доме в засаде.

В помещении гестапо фашисты сразу же стали избивать подпольщицу.

— Говори, кто давал задания, кто командир партизанского отряда? Нам все известно, говори, коммунистка!

Стараясь быть спокойной, Нина Михайловна ответила:

— Я беспартийная, до войны была заведующей яслями. А теперь содержу портновскую мастерскую. Это же всем известно. Тут какое-то недоразумение. Проверьте, пожалуйста…

— Нам все известно. Вы — руководитель феодосийских подпольщиков. Если вы расскажете, кто входил в организацию, мы обещаем вам жизнь. Отвечайте!

Она молчала.

Вскоре Листовничую с группой арестованных посадили в машину и повезли в Симферополь. «Везут, видимо, в совхоз «Красный», — подумала она. — А оттуда возврата нет». С болью в душе Нина Михайловна узнала среди арестованных тринадцать своих ближайших помощников.

— Несколько человек успели бежать из лагеря, — шепнул ей Айрапетов. — Видимо, больше никого не возьмут.

От сердца немного отлегло. Нина Михайловна знала, что в лагере еще много надежных людей и они продолжат начатое дело…

После разгрома основного ядра подпольной организации уцелевшие патриоты не опустили рук. Уже в августе 1943 года на рыбокомбинате, в рыбтресте, на рыбозаводе и в водоканале оформляются новые подпольные группы, объединенные под общим руководством во главе с И. И. Полищуком («Чапаев») и К. Ф. Богдановым.

Организация, созданная Н. М. Листовничей, продолжала жить и действовать.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 мая 1965 года за мужество и отвагу, проявленные в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны, руководитель Феодосийской подпольной организации Нина Михайловна Листовничая посмертно награждена орденом Ленина.

У самого проспекта Ленина плещется море. Проспект — это и есть набережная, самая красивая улица Феодосии, обсаженная раскидистыми тополями. То и дело над улицей, над подымающимися в горы домами реют ласточки. Быстрые, острокрылые, они то кружатся, то неожиданно пересекают улицу во всех направлениях, словно играют в какую-то ловкую, замысловатую игру. А над морем кружатся чайки.

Феодосия — это Лилин город, она родилась в нем в 1926 году. Лиля любила его, вписанный амфитеатром в полукруглые горы, увенчанный зубцами генуэзских башен.

Она любила бродить по залам картинной галереи Айвазовского, где подолгу любовалась чудесными полотнами, воспевающими море, то ласковое и спокойное, то неуемное и беснующееся…

Но то было до войны.

В войну не стало нарядной набережной, взорванные санатории обрушились грудой камней, обгоревшие тополя перестали быть пристанищем птиц. И только каменный Айвазовский по-прежнему сидел у своего дома, устремив неподвижный взгляд в морскую даль, не имевшую ни памяти, ни шрамов…

Город притих, насторожился.

По опустевшим улицам шагали гитлеровские патрули. Они опасливо озирались на руины, пытливо вглядывались в редких прохожих.

На рассвете, как только кончалось запретное время и расходились немецкие патрули, с гор спускались партизанские связные. Быстро промелькнув в узких улочках, они незаметно исчезали в дворовых калитках. Здесь их встречали надежные люди, у которых можно было оставить листовки и центральные газеты, немного отдохнуть и, забрав донесения, медикаменты, бинты, снова по знакомым тропам уйти в горы.

Таких квартир в городе было много: и в Купальном переулке, и на Карантине, и на улицах 8 Марта, Лермонтова, Сельской, да не было почти улиц в городе, где не ждали бы партизанских связных.

Идет не спеша по узкой улочке тоненькая, как тополек, девушка. У нее разлетающиеся брови и лучистые, цвета морской бирюзы глаза. Подруги называли ее Ласточкой.

На углу девушка незаметно делает знак прохожему и так же медленно направляется дальше, и прохожий тоже идет, как бы сам по себе, но именно туда, куда ведет эта девушка.

Девушке семнадцать лет, и зовут ее Лиля Журавлева.

Лиля работает в пошивочной мастерской, которую открыла Нина Михайловна Листовничая. До война Листовничая заведовала детским садом табачной фабрики. Тогда она усыновила и шестилетнего сиротку Эрика. А теперь война. Нужно же как-то кормить и себя и детей. Вот и открыла мастерскую. Лиля здесь и работает. Лиля дружит с Любой Самариной. На вид это суровая девушка, но с доброй душой.

Работают они в разные смены, в мастерской видятся редко, да оно и лучше, меньше будут бросаться в глаза недобрым людям. Мастерская маленькая, здесь и развернуться-то как следует нельзя, вот и приходится нести работу на дом, шить ночью, ничего не поделаешь — срочный заказ.

В мастерскую часто заглядывают полицаи. Нина Михайловна принимает их вне очереди, старается угодить, заказы выполняет быстро.

Уйдет полицейский, и в мастерской начинается совсем другая работа: стирают белье, штопают гимнастерки, вяжут носки.

Идут и идут в мастерскую «заказчики». Некоторые из них оставляют свертки и узлы с продуктами, медикаментами и вещи. Все это принимают Маруся Залепенко, тетя Оля и тетя Маша. Они складывают и прячут все принесенное. Часть потом понесут сами по назначению, остальное доставят другие.

Приходят в мастерскую инженер Шестсковский и заведующий хлебным бюро управы Семенов. Придут, сдадут в починку пиджаки и брюки, договорятся о цене и, вежливо простившись, уходят. А после их ухода Нина Михайловна вынимает хлебные карточки или план города, размеченный красными кружочками. Лиля знает — это военные объекты и огневые точки врага.

Конечно, Лиля не знает всего, что делает Нина Михайловна. Она знает хорошо только свою семерку. Она гуляет по городу, разносит листовки, наклеивает их, ходит по нужным адресам, провожает кого-то, сторожит у калитки, чтобы вовремя дать знать, если идет чужой.

Иногда выполняет особое задание. Это очень сложно и страшно, но ведь она давала клятву делать все, что понадобится. Принимала клятву сама Нина Михайловна Листовничая, руководитель подпольной организации. Лиля сразу полюбила эту умную, решительную женщину с такой ясной улыбкой и чистыми глазами, что все ее лицо будто светилось изнутри.

Листовничая и Журавлевы соседи. Живут в одном доме, в одном дворе по улице Лермонтова. Постучит Нина Михайловна, шепнет Лилиной матери: «Срочно нужно, Мария Павловна, придется ночь поработать». И вся семья работает: отец, мать, Лиля, даже маленькая сестренка Аллочка в постель не ложилась.

С детства Лиля любила слушать рассказы отца о его жизни. Он много знал, много пережил. До революции работал токарем в Севастопольском порту, был связан с потемкинцами, год сидел в Константиновской крепости. Потом его выслали из Севастополя, с тех пор и живет в Феодосии.

И теперь, когда вечером вся семья сидит дома с глухо завешенными окнами, Лиля снова и снова слушает рассказы отца о гражданской войне, о боях на Турецком валу, о героической смерти комсомолки Дуси Пономаревой, именем которой названа улица в городе.

Лиля часто приходит на эту улицу. Здесь она встречается с переводчиком лагеря военнопленных Леней Ашатом. Ему она передает партизанские листовки, лекарства и бинты. Сюда же для встречи с Леней приходят техник жилуправления Коля Удачин и Даниил Васильевич Самарин.

О чем они говорят с Леней, Лиля не знает. Она прохаживается у калитки, чтобы дать знать, если грозит беда…

Несчастье разразилось внезапно.

20 марта в 1943 году на квартире у Листовничей была проверена домовая книга. Полицаи ходили по двору, проверяли, кто здесь живет. Через три часа арестовали Нину Михайловну и Марусю Залепенко.

Каждый день, нет, каждый час приносил новые страшные вести. Взяли Леню Ашата, инженера Шестсковского, Семенова, врачей К. И. Шепелеву, Т. М. Пислешню, Л. И. Новикову, А. И. Богданову и многих других.

Подпольщики на улицах установили пикеты. Больше всех дежурила Лиля. Она предупреждала членов организации о засадах и арестах.

20 марта на квартире Самариных по улице 8 Марта собрались члены комитета. Было принято решение о выводе подпольщиков в старокрымские леса. Отправка в лес намечалась на 22 марта. Были названы фамилии, пароль, место сбора.

Но никто из них не пришел в лес…

21 марта были арестованы Люба Самарина и ее отец Даниил Васильевич.

Записка Лили Журавлевой на платочке.

Светало. Был сильный мороз, и по ущелью разлился густой бело-молочный туман. Его пеленой накрыло расположившееся у самых гор село Баксан, огневые позиции врага вокруг него. Ровно в семь часов утра в тумане, шипя, взлетела красная ракета. И тотчас в морозном воздухе раздался клич командира Литвиненко:

— Впере-е-е-д!

Атака началась.

Отряд Литвиненко наступал с востока, два других — с юга и запада.

Но внезапного удара все же не получилось. Гитлеровцы в окопах дежурили круглосуточно. Ударили их пулеметы, дробно застучали автоматы.

Литвиненко окинул взглядом группы. Бойцы продолжали бежать навстречу огню, пригибаясь к земле. Рядом упал замертво политрук Кузьменко, за ним — Прокопчиков. Слева, ойкнув, опустилась на землю Ольга Договор. Невдалеке от нее ползла Кривохижина. Кричит «ура!», а у самой щека в крови…

Падали партизаны. Но атака продолжалась.

Через полчаса окраина Баксана была взята. Бойцы Андрея Литвиненко, преодолевая сопротивление врага, рвались к центру села — на соединение с теми отрядами, что наступают с юга и с запада…

Литвиненко торопился. Сорванный его голос не умолкал…

— Вперед!

Но внезапно раздалось:

— Полицаи сзади!

Литвиненко остановился. В восточном секторе, за перекатом, шла перестрелка. По косогору от села отходили партизаны.

Надо было выводить отряд из окружения.

— Пулеметчик Гвоздевский ранен! — крикнул Саша Иванов, командир соседней группы.

Значит, с северо-востока путь полицаям теперь открыт. Перешли в контратаку и немцы.

Решение пришло мгновенно. Литвиненко крикнул:

— Пробивайтесь к лесу. А мы прикроем.

Сняв с себя полевую сумку, передал Иванову:

— Забери…

И бойцам:

— В заслон ложись! В заслон!..

Он залег за изгородью и открыл огонь по гитлеровцам.

Группа Литвиненко приняла удар врага на себя…

Наконец, отряд, прорвав кольцо, оторвался от врага. Партизаны потеряли пятнадцать человек. Погиб и Литвиненко. Он остался лежать на снегу с простреленной грудью.

В полевой сумке Андрея Литвиненко, пробитой пулей, вместе с другими документами лежал дневник. Вот некоторые записи из него:

Последняя запись в дневнике была сделана 21 февраля 1942 года.

В тетрадке находился еще листок, на котором записаны боевые дела отряда:

Это заявление в партийную организацию командир группы партизанских подрывников Бартоша написал незадолго до своего последнего боевого рейда.

…Коммунисты партизанского отряда сидят под скалой тесным полукругом, по привычке прижавшись друг к другу, не расставаясь с оружием. А в центре полукруга стоит Бартоша — низкорослый, коренастый, с добродушным лицом, освещенным лучистыми голубыми глазами. На голове пилотка летчика с красной партизанской ленточкой. Из-под расстегнутого ворота выцветшей гимнастерки пехотинца выглядывает полосатая матросская тельняшка. На ногах — постолы чабана. Одежду партизана дополняют брезентовые штаны, пестрящие дырами, прожженными кострами.

Боевые товарищи хорошо знают Бартошу, однако кто-то просит рассказать автобиографию — таков партийный порядок.

— Народывся у тыща девятсот шистнадцятому роци, — тихо говорит Бартоша, — на Черниговщини. Батько, Павло Марковыч — людына трудова и радянська: красногвардиець, потим колгоспнык. Маты — домашня хозяйка. Сам — учився, служив червоноармийцем та старшиною. Сим рокив працював тракторыстом, комбайнером. Зараз — тут. Воюю.

Бартоша — очень скромный человек, к тому же на редкость немногословный. Вернувшись после успешного боевого задания, он о своих, нередко героических, делах докладывал одним словом: «Выполнили» или «Ударили», а то и короче: «Вжэ!», «Всэ!».

На партийном собрании ни слова не сказал о боевом крещении под Львовом. О боях в Житомире. О ранении и тяжелом двухнедельном выходе из окружения. О трудных боях под Херсоном и вторичном окружении. Об участии в освобождении Ростова. О том, как сражался на Кавказе. О знаменитой Керченско-Феодосийской операции, о боях за Феодосию и Судак. О новом прорыве из окружения. Наконец, о полуторагодичных боевых делах в тылу врага.

Коммунисты, видно, не удовлетворены его кратким ответом.

— Вася! А сколько эшелонов на счету твоей группы?

Бартоша молчит. Потом так же тихо произносит:

— Та шисть.

Слушали Бартошу такие же, как он, ветераны партизанской войны. Многие из них — сами подрывники. Кто-кто, а они знают, что скрывается за цифрой 6. Это шесть опасных двухсоткилометровых рейдов по степи, где в любую минуту возможна встреча с врагом; минирование полотна железной дороги, зорко охраняемого патрулями, затем шесть катастроф. Вражеские переполохи. Поиски. Преследования…

Заявление В. П. Бартоши.

Клаву Юрьеву не зачислили в партизанский отряд, когда с приближением фашистских войск к Крыму стали формироваться отряды народных мстителей.

— Молода еще, трудности партизанской жизни не для тебя, — пояснил командир отряда.

Когда гитлеровцы ворвались на полуостров, отряд ушел в лес. После перехода в свой район партизаны выстроились на небольшой опушке леса. И тут командир увидел в строю Клаву:

— А ты как попала сюда?

— Обыкновенно, товарищ командир, ножками, — а лицо так и светится улыбкой. — Надеюсь, что назад, на съедение фашистам не отправите.

Посмотрел командир: короткая шубка, шапка-ушанка, брюки-галифе, щегольские офицерские сапоги, а выправка настоящего солдата. Словом, молодец молодцом. Что с такой сделаешь?

Приняли. Стала Клава партизанкой. С первого же дня не признавала никаких скидок: на пост так на пост, в бой — вместе со всеми.

Побежали партизанские дни, один другого тревожнее, труднее, опаснее.

7 ноября 1941 года, на седьмой день партизанской жизни, Клаву послали за мясом, спрятанным в зарослях молодого дубняка, недалеко от глухой дороги. Бочка с бараниной была залита жиром. Жир застыл, и Клава, наклонясь над бочкой, с усилием отковыривала его ложкой.

Вдруг совсем близко раздалось: «Хенде хох!»

Разогнулась и — обомлела: невдалеке группа немецких автоматчиков.

— Ком! Ком! — кричали немцы.

Вот она, гибель! Страшная, неотвратимая. Шаг назад — и десять автоматов брызнут свинцом.

— Ком! Ком!

Что же делать? Оцепенение постепенно проходило.

— Ком, фрейлен! Ком!

Голоса чужие, лающие, но уже меньше у них настороженности: увидели, что одна, и дула постепенно опускаются. Машут руками: иди, иди…

Девушка сделала шаг, другой и вдруг стремительно бросилась в обрыв. Автоматчики открыли огонь, но было уже поздно: лес надежно укрыл партизанку.

Ушла Клава. Десять не взяли одну…

5 января 1942 года. Партизаны подошли к автомагистрали Симферополь — Феодосия, по которой гитлеровцы перебрасывали подкрепления на Керченский полуостров, стремясь сдержать наступление советских войск, высадившихся в Керчи и Феодосии.

В Зую прибыли немецкие части. Остановились. А сколько их? Чем вооружены? Где стоят? Надолго ли расположились? Как охраняются? Разведать требуется быстро.

Направили Юрьеву. И вот идет по дороге девушка, одетая по-деревенски. Без пропуска, без паспорта, без справки, удостоверяющей личность (партизанская разведка в тот период еще не располагала ни документами, ни временем для их изготовления). Клава остерегалась встречи с немцами. И хоть с виду держалась уверенно, даже беспечно, внутренне вся напряглась. Еще издали разведчица заметила группу врагов на дороге. Свернула в сторону. Но и там стояли грузовики с пулеметами, рядом толпились солдаты с винтовками и автоматами. Скрываясь в кустарнике, подошла к речке Зуйке.

Что делать? Не возвращаться же в отряд, не выполнив задания. Идти напролом — задержат.

Клава остановилась в гущине заснеженных кустарников. Сплошной стеной стояли они вдоль берега. Другая такая стена тянулась по противоположному берегу, надежно скрыв речку, которая текла, словно в тоннеле.

А что, если речкой?..

Ступила в воду — и тотчас же ноги обожгло.

Пошла медленно, осторожно, чтоб не привлечь внимания немцев. Уже через несколько метров ноги словно одеревенели. Но она продолжала идти. Шла почти шесть километров. Три часа в январской холодной воде.

И все же Клава прошла до поселка Крымроза. Встретилась с кем надо. Послали людей в Зую, в соседние села. В течение дня она получила ценные сведения о противнике. Узнала и о страшной судьбе своей семьи: отец, мать и сестра Лида — участники подполья — расстреляны.

Возвращалась Клава тем же путем — речкой.

Шли дни. Набегали события. За девять месяцев партизанской жизни Клава стала опытнее. Комсомольцы отряда избрали ее секретарем.

В июле 1942 года фашистские войска предприняли широкий прочес партизанского леса. Несколько сот гитлеровцев окружили Зуйскую заставу. Шестьдесят партизан вторые сутки отбивали непрекращающиеся атаки. Каждый боец бился за десятерых.

— Смелее! Смелее, ребятки, — кричит комсомольский вожак.

А сама бьет из винтовки. При каждом выстреле плечо ее вздрагивает.

— Есть, гад! Еще один!

Клава осматривается по сторонам: как там? Потом ползет вдоль окопов, подбадривая бойцов, хоть и горит раненое плечо, наскоро перебинтованное.

Внезапно умолк «максим». Клава подползла к окопу пулеметчиков. Убит пулеметчик. Вместе с ней в окоп спрыгнул политрук группы Никита Бороненко.

— Давай, Никита! Я ленту направлять буду…

«Максим» в руках Бороненко бьет метко. Политрук ведет огонь короткими очередями — экономит патроны.

Все больше гитлеровцев остается лежать неподвижно перед окопом. Но вот пулемет умолк снова. Место пулеметчика занял командир. Но вскоре был убит и он. За пулемет легла Клава Юрьева. Нажимая гашетку, она, казалось, вкладывала всю свою ненависть к врагу. Фашисты еще больше усилили огонь по «максиму». Пуля обожгла шею Клавы. Превозмогая боль, она попыталась продолжать огонь.

— На прорыв! Собирайся на прорыв! — послышалась команда Колесникова, начальника штаба.

— В контратаку! За Ро-о-о-дину!..

Призыв поднял всех. Встала и Клава. Товарищи помогали ей бежать. Бежали прямо на линию немецких окопов. Прорвались!..

Поредевшая группа партизан устремилась к буковому кордону. Немцев там не видно.

До густых зарослей оставалась сотня метров, когда Клава упала…

— Клава! Клава!

Ее подхватили на руки. Но когда достигли леса, Клава уже не дышала.

На могиле Клавы Юрьевой стоит обелиск. На нем надпись: «Здесь в 1941—1942 годах геройски сражалась и в бою за Советскую Родину 24.VII.1942 г. пала смертью храбрых отважная партизанка, комсомолка Клава Юрьева».

Четырнадцатого апреля 1944 года, за день до того, как передовые части наступавших советских войск появились на дальних подступах к Севастополю, гитлеровцы после зверских пыток расстреляли группу арестованных подпольщиков. Среди них был и Василий Дмитриевич Ревякин — руководитель севастопольского подполья.

Ревякин и его боевые товарищи погибли, так и не дождавшись победы, в которую верили, ради которой боролись, которой отдали все, что могли. Они погибли непокоренными, успев сделать многое, пройдя через все испытания.

Василий Ревякин, учитель из саратовского села Данилкино, в борьбу с врагом вступил в первые дни войны. 18-й артиллерийский полк майора Богданова, в котором он служил, встретил врага на реке Прут. Потом — бои под Одессой, осажденный Севастополь. Здесь он не только снабжал бойцов продовольствием (старшина Ревякин был начальником продсклада), но и ходил в разведку, участвовал в отражении вражеских атак.

Уже после оставления Севастополя он вместе с другими бойцами отряда прикрытия еще долгих пять дней и ночей дрался с врагом на последнем клочке крымской земли — Херсонесском мысе. Без воды и пищи. Без артиллерии, минометов, почти без патронов моряки и приморцы, стиснув зубы, ходили в полный рост на захлебывающиеся пулеметы врага.

Потом — плен. Молча брел в колонне измученных, как и сам, пленных. Еле передвигал ноги. И все же мысль о побеге, зародившаяся еще в те минуты, когда фашистский автомат уперся в грудь, не покидала его.

Вечером колонна медленно обогнула Южную бухту и, извиваясь, потянулась по Лабораторному шоссе. С обеих сторон белели в сумерках домики, притулившиеся к нависшим горам.

Ревякин встрепенулся, весь напрягся: бежать! Тут каждый поворот улицы, каждый дом знакомы: здесь стояла их часть, здесь не раз встречались они с Лидой Нефедовой и вместе бродили по Лабораторке. Вот и дом тети Наты — Анастасии Павловны Лопачук, которую он хорошо знал. Воспользовавшись замешательством в колонне (женщины и дети старались передать пленным продукты, воду, а конвоиры отгоняли их), несколько пленных и в их числе Ревякин выскользнули из колонны. Вскоре Василий был уже в доме Лопачук. А утром пришла и Лида — взволнованная, обрадованная встречей. Она предложила Василию укрыться в ее комнате, чудом оставшейся целой в разрушенном доме. Здесь и поселились, на Комсомольской улице Корабельной стороны. Они стали не только мужем и женой, но и близкими боевыми товарищами. Вместе думали, как жить дальше, как продолжать борьбу с врагом, несмотря на страшный фашистский террор в городе.

«Все покрылось мраком фашистской ночи, — писал в те дни Ревякин в своем дневнике. — Нигде не видно проблеска советского солнца. Что же дальше? Рабство? Унижение и позор? Нет! Не может быть!»

Василий Ревякин начал с того, что пошел в полицию на регистрацию.

— Ревякин Александр Дмитриевич, — представился он.

На вопросы отвечал спокойно, уверенно:

— Учитель, преподавал химию… Нет, в армии не служил. Почему? Болел туберкулезом и ревматизмом. Беспартийный. Все документы сгорели. Кто может подтвердить, поручиться? Да, подтвердить могут…

И это предусмотрели Лида и Василий. Одной из поручительниц была Анастасия Павловна. Вот только вместо Василия пришлось стать Александром, но к этому привыкнуть можно. Зато получено разрешение на жительство и прописку. Устроился работать учителем в школу.

Постепенно сколачивал подпольную группу. Кроме Лиды и Толи Лопачука — четырнадцатилетнего сына Анастасии Павловны, в группу вошли бежавшие из плена Кузьма Анзин, Максим Пахомов, Михаил Балашов, Георгий Гузов, позже Михаил Шанько, Иван Пиванов и другие.

И вот в городе появилась первая листовка. Она заканчивалась словами: «Севастопольцы! Поднимайтесь на борьбу за нашу Советскую Родину, за наш родной истерзанный город!

Помогайте Красной Армии громить врага. Всеми силами ускоряйте час, когда красное знамя вновь будет развеваться над нашим городом русской славы — Севастополем!»

Размноженная листовка (ее написали от руки в двадцати пяти экземплярах на тетрадных листках) была распространена в городе. Советские люди приняли листовку, как слово партии, как ее призыв к борьбе с оккупантами.

В марте Ревякин встретился с руководителем другой подпольной группы, действовавшей в военном порту, — Сильниковым.

«17.03.43 состоялось первое совещание, на котором присутствовало всего 2 человека X и Y, — записал в дневнике Ревякин, — на котором они ближе узнали друг друга, обменялись мнениями и подробно договорились о начале работы».

А позже, в мае 1943 года, состоялась встреча и с Николаем Терещенко, который возглавлял еще одну севастопольскую группу, действовавшую в лагере военнопленных.

По инициативе Ревякина все три подпольные группы были объединены в одну — Коммунистическую подпольную организацию в тылу у немцев (КПОВТН). Численность ее впоследствии возросла до ста двадцати человек.

Организация имела свой устав. Он не только содержал организационные основы, но и служил своеобразной программой действия севастопольских подпольщиков.

Штаб подпольной организации, который возглавлял Ревякин, провел большую организационную работу. Был всесторонне разработан «План действия на случай высадки десанта Красной Армии». Из мужчин, владеющих оружием, решено было создать боевую группу для оказания помощи войскам в случае высадки десанта, вооружить ее винтовками, пистолетами, гранатами, а также обеспечить перевязочным материалом.

Организация была тщательно законспирирована. В ее состав принимались только стойкие, проверенные люди, готовые на все ради победы над фашистскими захватчиками. Нельзя без волнения читать клятвы советских патриотов, вступавших в подпольную организацию. Они шли на подвиг и были готовы к нему; они шли на смертельную опасность и знали это. Ненависть к фашистским оккупантам, уверенность в победе придавали им силы в борьбе с врагом.

«Вступая в ряды народных мстителей, — писал Василий Ревякин в своей клятве, — обязуюсь: честно и беспрекословно выполнять все поручения и задания, возлагаемые на меня и всю мою организацию в целом со стороны командования Красной Армии. Глубоко хранить тайну в работе.

Если понадобится, готов отдать жизнь за победу над злым фашизмом.

За невыполнение вышеперечисленных мною обязанностей отвечаю перед Родиной по законам военного времени…»

Все чаще и чаще на уцелевших стенах домов, на базаре, под калиткой, за закрытыми ставнями окон, а то и просто на оживленных дорогах и тропинках, проложенных среди городских развалин, находили севастопольцы листовки, подписанные уже знакомыми буквами: «К.П.О.В.Т.Н.».

КПОВТН действовала, коммунистическая подпольная организация развертывала свою полную опасности работу.

Листовки уже не удовлетворяли подпольщиков. Хотелось, чтобы громче звучало горячее слово подпольной организации, чтобы как можно больше советских людей знало о нашей великой победе под Сталинградом, о том, что хваленая гитлеровская армия под ударами советских войск отступает, что недалек час освобождения Крыма, и всем советским людям надо подниматься на борьбу с врагом. Нужна была газета.

Клятва В. Д. Ревякина.

Он шел домой под утро, оставив за спиной дымящиеся здания станции и вздыбленные взрывами рельсы. Он шел и старался представить себе дни, которые наступят вслед за минувшей ночью, и не мог увидеть тех, будущих дней и себя в этих днях. Он смотрел на занимающуюся, как обычно, зарю и впервые остался равнодушен к новому утру.

Еще вчера ему некогда было думать о себе. Один за другим уходили из Симферополя в Севастополь составы с людьми и боеприпасами, сформированные под его, Виктора Ефремова, руководством. Еще вчера все было предельно ясно и просто: он, первый заместитель начальника станции Симферополь, был нужен всем, каждую минуту ощущал, как воля его ведет борьбу с сильным и опасным врагом, пытающимся налетами авиации парализовать жизнь важного железнодорожного узла.

Надпись В. К. Ефремова на стене камеры.

Его арестовали 10 апреля 1942 года. Позади были пять с лишним месяцев тяжелой борьбы с оккупантами, впереди — допросы, пытки, казнь.

Гестаповец в очках стоял у стола. Бледное продолговатое лицо его непроницаемо.

— Вы есть подпольный комсомолец! Что можете говорить?

В его костлявой руке с длинными пальцами затряслась ученическая тетрадка. Серая обложка чуть надорвана. В месте надрыва уголок загнут. Сомнений не оставалось: да, это дневник его. Нашли, гады, во время обыска. И, конечно, успели прочитать…

Сообразив, что дневник рассказал врагам многое, Игорь твердо ответил:

— Да. Комсомолец! И горжусь этим.

Так началась схватка Игоря Носенко с гестаповцами.

Материалы допросов Игоря не сохранились. Но если представить допрос комсомольца Носенко в гестапо, используя строки его дневника, хранящегося сейчас в фондах Крымского краеведческого музея, то его можно воспроизвести так:

Г е с т а п о в е ц. Что заставило вас пойти против великой Германии и нового порядка?

И г о р ь. Я думал долго и много об отношении к сложившейся обстановке. Я беседовал с немцами, старался критически подойти к нашей программе и теории… Я пересматривал свои взгляды и убеждения, присматривался к жизни, проверяя их, эти мои убеждения, на опыте[31].

Г е с т а п о в е ц. Вы еще очень молоды. Вами руководит не разум, а чувство, распаленное большевиками.

И г о р ь. Нет. Я не желал поддаваться чувству, я отказался от личных склонностей и симпатий. Старался следовать лишь голосу разума.

Г е с т а п о в е ц. Какой разум в семнадцать лет! Вы начитались коммунистических книжек, а мы просто сжигаем их.

И г о р ь. Сжигание книг Маркса и Энгельса и расстрелы коммунистов не сокрушат марксизм-ленинизм, танки и пушки не уничтожат идею, порожденную жизнью. Кошмарному бреду дегенератов не соперничать с диалектическим материализмом, террору не задушить коммунизм!

Г е с т а п о в е ц. Довольно! За такие слова вас будем вешать.

И г о р ь. В детстве я был болен. Пять лет меня лечили в санатории. Кормили, одевали, обували. Все за счет государства. Я обязан государству и многим другим. И если потребуется, я согласен умереть за власть Советов. Пощады просить не стану.

Игоря вернули в одиночку. За спиной скрипнула и захлопнулась дверь. Что дальше? Что с матерью? Где ребята? О допросе думать не хотелось. Прочитав дневник, гестаповцы поняли, с кем имеют дело. И все-таки они, видно, надеются на незрелость своей жертвы. Разве они знают душу советского человека? Разве могут оценить силу советской школы, пионерии, комсомола? «Начитался коммунистических книжек». Нет, не начетчики мы. Но книги дали многое.

Игорь бегло перебрал в памяти: что успел прочитать?

…Учебники по истории СССР. Очерки по истории Древнего Рима. История Древней Греции. История Древнего Востока… Книги о великих людях прошлого: Александре Македонском, Ганнибале, Юлии Цезаре, Чингиз-хане, Кромвеле, Александре Невском, Дмитрии Донском, Петре Первом, Богдане Хмельницком, Суворове…

Прочитанные книги имел привычку записывать и, как-то подсчитав, приятно удивился: двести тридцать восемь книг по истории. Двадцать трудов по философии: «Анти-Дюринг» и «Диалектика природы» Ф. Энгельса, «Материализм и эмпириокритицизм» В. И. Ленина, «Марксистский философский материализм», труды Плеханова, произведения Ницше, Шопенгауэра, Гоббса, Маккиавелли…

Интересовался и военными науками. Выписывал суворовские правила побеждать. Делал заметки об организации армий России, Турции, Ирана, Франции, Англии, Японии…

Да, книги были его учителями, его лучшими друзьями.

Вечером — вновь допрос.

Тот же кабинет, но следователь другой — постарше первого, в чине полковника. Иной и разговор.

Вначале полковник пытался разузнать: не передумал ли, сидя в камере? И тут же спросил:

— Правда ли, что был членом комитета комсомола? Кто еще был в комитете?

Не получив ответа, уселся поудобнее в кресле, закурил сигарету.

— Садитесь, Игорь Носенко, — спокойно произнес полковник. — Тихо будем разговаривать. — И предложил сигарету.

Игорь остался стоять. Сигарету не взял.

— Это есть напрасно. — все также спокойно оказал полковник.

Гестаповец курил. Казалось, все его внимание сосредоточено на сигарете да на табачном дыме, что тает в воздухе. Но взгляд его прищуренных глаз следил за жертвой. Было что-то страшное в этом взгляде врага.

— Вы ни есть курящий? Или сопротивляетесь? Курить надо. Табак делает легко.

Тон, каким говорил полковник, становился все мягче.

Хитростью, видно, намерен взять.

— Я стал знакомый с вашим дневником. Вы есть парень умный. Великая Германия умеет ценить умный человек…

Только к вечеру Аня Кулякина приехала на место назначения — в маленькую, ничем не приметную деревушку Пролом, затерявшуюся в садах среди гор и леса. Кончились веселые беспечные студенческие годы. Теперь она — Анна Алексеевна, учительница. Первые самостоятельные уроки. Планы, мечты…

«Здравствуй, жизнь! Я от тебя не прячусь! Я буду шагать навстречу каждому твоему дню и принимать все, что ты дашь. Я буду честной с тобой и всем своим трудом буду завоевывать для тебя озорных мальчишек — твое будущее», — записала она в дневнике. Но недолго пришлось учить детвору. В последних числах октября Анна Алексеевна провела большой пионерский сбор, на котором объявила, что школа временно закрывается, что в Крым прорвались немецко-фашистские захватчики и настало время с оружием в руках бороться против фашистов.

— Не было и нет на свете такой силы, которая сломила бы советский народ! — страстно говорила учительница. — Весь Советский Союз поднялся на борьбу с вероломным врагом. Пионеры! Помогайте партизанам, сами уходите в партизанские отряды! Будьте бесстрашными бойцами и разведчиками!..

2 ноября в Пролом ворвались фашисты. Не сумев уйти с отступающими войсками, Аня Кулякина скрывалась у родных в селе Васильевка. Долгое время не показывалась из дому. Поделиться мыслями было не с кем, некому было рассказать о наболевшем. И только дневнику она доверяла самое сокровенное.

«Здравствуй, жизнь! Я от тебя не прячусь…»

Эти строчки в дневнике написаны в день приезда в Пролом. Всего несколько месяцев прошло с тех пор, но как изменилось все вокруг, как изменилась ее жизнь.

Тенью мечется Аня в тесной, с плотно закрытыми ставнями комнатушке, вздрагивая от каждого стука и шороха. Ей страшно, потому что каждый день безжалостно уносит чью-то жизнь. Сегодня увели ее отца гестаповцы. Раз гестапо — значит, смерть. А вчера расстреляли старика Лабонина и председателя колхоза Шириньяна.

Никогда в жизни она не забудет то страшное мгновение, когда взрыв отбросил ее в сторону, придавил к земле и высоко поднял бежавшую рядом маленькую деревенскую девочку. Когда Аня очнулась, девочка лежала мертвая. Рядом зияла воронка. На дне ее валялась игрушка — плюшевый мишка.

«Гады! Гады! Гады!» — это слово заполняет одну за другой строчки дневника, и Аня уже не может остановиться. В душе ее поднимался и рос гнев…

«Я не хочу так больше жить, не могу!»

Записка А. Кулякиной партизанам.

В 1957 году в Крымский областной музей пришла Софья Федоровна Тарабукина.

— Вот, в подвале нашла, — ставя на стол бронзовый бюст Владимира Ильича Ленина, заговорила, волнуясь, она. — Ремонт там начали. В самом углу коробку железную увидела. Это коробка Лени. Взяла ее, а руки трясутся от волнения. Открыла, развернула клеенку — бюст Ильича.

Софья Федоровне вынула из кармана скрученный в трубку маленький листок.

— А эта записка в бюсте была…

Маленький бронзовый бюст Владимира Ильича Лене подарил в день рождения дядя Миша, брат матери.

Тогда Лене исполнилось семь лет. Бегал он по двору в костюме моряка. Лене шла морская форма. Становились голубыми его серые глаза. Еще ярче алели губы. Из-под бескозырки выбивались льняные волосы.

Любил своего племянника дядя Миша. Он первым из гостей поздравил Леню с днем рождения, повел в комнату и сказал:

— Получай, племяш, подарки, — и стал развязывать сверток.

В большом было два поменьше.

— Это тебе, чтобы ты учился хорошо, — говорил дядя, передавая Лене чернильный прибор. — Учиться нам не довелось, так ты, брат, не ленись.

Ждал Леня, что же будет во втором свертке. Медленно разворачивал дядя Миша бумагу, словно испытывал терпение племянника. Чуть не задохнулся от радости мальчик, когда увидел бронзовый бюст дедушки Ленина.

— Это, чтобы жил ты по-ленински. Чтоб у тебя правильная линия в жизни была.

Поставил бюст на письменный стол. Сказал:

— Будешь уроки готовить, посматривай на Ильича. Учился он, брат, отлично.

Потом вспомнил прошлое.

— С Лениным судьба моя связана. Попал после ранения в гражданскую на лечение в Петроград. В голове сумбур был. И посчастливилось мне слышать самого Ленина. Открыл он мне, простому человеку, глаза на правду. Да и не мне одному. С тех пор он у меня здесь, в сердце. — И дядя Миша положил руку на грудь.

— Дядь Миша, а как это у тебя Ленин в сердце?

— Вырастешь, брат, сам узнаешь. Это трудно объяснить…

Рос Леня. Учился в симферопольской средней школе № 11 по улице Ушинского. Сначала был пионером, а затем комсомольцем. Мечтал Леня стать моряком, как отец. Потому и тельняшку всегда носил. И все время на столе у него стоял бронзовый бюст Ильича. Леня как бы отчитывался перед ним в своих успехах в учебе, делился с ним своими мыслями и планами.

Но вот грянула война. Осенью сорок первого она ворвалась и на Крымский полуостров. Леня оказался в оккупированном немцами городе. Что делать? Какой избрать путь? Вместе со своим школьным товарищем Левиком Силковым он выбирает единственно правильный путь — путь борьбы с гитлеровцами. Перед бюстом Ленина ребята поклялись на верность Родине. Встали рядом, как в строю.

Прощальная записка Лени Тарабукина.

…Все! Жить осталось недолго — несколько часов, может быть, считанные минуты.

Скоро послышатся их шаги в коридоре. Скрипнет и откроется тяжелая дверь с решеткой. Раздастся резкое и страшное, как гром: «Выходи!..»

Надо собрать все силы — чтоб встать и ноги не подломились; сказать: «Прощайте, товарищи!», чтоб голос прозвучал твердо. Твердым должен быть и шаг. Ведь пройти надо трудный путь во двор, к машине смерти, потом от машины ко рву смерти. Чтоб не дрогнуть. Не позволить врагам подталкивать, тащить к роковому рву. Наоборот, пусть они дрогнут, пусть почувствуют силу нашего духа.

Только двадцать. Начало жизни. Только пришла любовь. Сын… Но вот как обернулось: смерть или измена. И, чтоб не изменить, не предать, спасти других, отстоять дело, надо умереть.

Ей предлагали: «Отрекись. Выдай. Подпиши!». С гневом отвергла. Вместо подписки о сотрудничестве с врагами написала сыну: «Будь патриотом Родины…» Кровью сердца написала. На тюремной стене. Пусть заговорят камни. Передадут завещание матери. Пусть ее мальчик будет сыном патриотки, а не сыном предательницы. Пусть вырастет человеком с чистой совестью, патриотом своей Родины.

Так думала Шура Семенченко, идя на смерть. Так написала.

Первым, кто рассказал людям о подвиге Шуры Семенченко, был писатель Иван Андреевич Козлов, ее соратник по подполью, бывший в то суровое время секретарем подпольного городского комитета партии в Симферополе. Предсмертные слова Шуры, оставленные ею на стене камеры, Козлов поместил на странице своей книги «В крымском подполье».

Добрым словом вспоминают Шуру и другие ее соратники по борьбе, близкие и родные.

— Шура росла очень смелой девочкой. Отчаянная голова была. В детстве даже дралась с мальчишками. Когда училась в начальных классах, на нее жаловались — озорная. Но по натуре была Шура добрая, ласковая. И очень настойчивая.

В сентябре сорок первого в нашей семье появился маленький Женя. А через месяц в город пришли немецкие оккупанты. Шура ненавидела фашистов. Приходилось смотреть и смотреть за нею, чтобы не сцепилась с гитлеровцами. Я все уговаривала ее. У тебя, дескать, малое дитя. Если сама где попадешься, то и ребенка убьют. Эти слова вроде бы действовали на нее…

Когда наш Федя, младший сын, надумал уйти в лес, партизанить, Шура пристала к нему, чтобы он и ее забрал. Просила меня: возьми, мама, заботы о Женечке на свои плечи. А то, говорит, мне уже невмоготу сидеть дома. Я понимала: Шуре лучше быть в партизанах. Здесь же или в гестапо угодит или увезут в Германию, в рабство. Может, отпустили бы мы ее, да, как на грех, Женечка опасно заболел. А лечить некому при немцах. Да и боялись мы с дедушкой, как прокормимся? Прожить честному человеку трудно ведь было при фашистах. Увидела Шура, что мы сомневаемся, и решила уйти в лес с ребенком. Договорилась с Федей: он все разузнает в лесу и тогда заберет Шуру с сыночком. На том и порешили. А вышло все по-иному.

Стала я замечать, что она в подполье работает. Как замечала? Поначалу все больше сердцем материнским чувствовала. Бывало, увижу ее с сыном на руках, понаблюдаю, как она до исступления ласкает его, целует, прижимает к груди, и сердце мое заболит: чует, видно, что в любую минуту могут схватить. Все это я понимала, но, конечно, в душу к ней не лезла. Да и к чему было расспрашивать. Отговаривать, запрещать не будешь, и помощи моей не прибавится.

Пришло время, и Шура сама заговорила со мной. «Мама, — сказала она, когда мы остались одни, — я должна открыть тебе тайну. Надо подготовиться вам с отцом к крутой перемене. Вместо ухода в лес, я поступаю на службу к немцам. Вы должны понять: иду к фашистам потому, что так надо. Роль выпала трудная, и я, откровенно говоря, боюсь: опыта нет. И нет времени для подготовки. Самое же тяжелое — презрение, которое мне, да и вам из-за меня придется принять от людей. Им ведь не объяснишь. Наоборот, надо так вести себя, чтобы у немцев не вызвать подозрений.

Я слушала Шуру и, признаться, растерялась. Сердце мое взбунтовалось: презрение народа — это же хуже, чем гибель.

Шура поступила работать в немецкую комендатуру. Она, видать, заметила, что я очень загрустила, и однажды призналась: «Мама! Вчера я присягала. Говорила сильные слова: «Я, гражданка Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды советских партизан, торжественно клянусь…» Знаешь, мамочка! Говорила я эти слова, а сама будто росла! Такими силами наливалась! Мужество приняла!» От этих Шуриных слов и от того, с каким чувством она говорила, мне полегчало на сердце…

— Шуру Семенченко помню хорошо. Она училась у меня в пятом — восьмом классах средней школы. Не заметить ее было нельзя — хорошенькое личико, большие лучистые глаза, ласковые такие, добрые. Уже в те юные годы Шура отличалась твердым характером. Не мирилась с несправедливостью и грубостью.

Росла Шура в честной трудовой семье. Мать Шуры, Евдокия Ивановна, — женщина волевая, настойчивая и требовательная, — приучала ее к порядку, и девочка отличалась аккуратностью.

Очень увлекалась Шура чтением художественной литературы. В классном сочинении на тему «Мой любимый литературный герой» Шура написала: «Моя самая любимая книга «Как закалялась сталь» Николая Островского. Мой любимый герой — Павка Корчагин».

Семья и школа по праву гордятся Шурой Семенченко: когда настала пора суровых испытаний, Шура пошла честной дорогой, дорогой отца и матери. Она действовала так же, как и ее любимый герой — Павка Корчагин. Я горжусь своей ученицей и своей соратницей по подполью.

— Еще до того, как был создан подпольный горком и мне довелось стать заместителем секретаря, я со своей группой входила в состав подпольной организации «Муси» — Александры Андреевны Волошиновой.

Организация эта была широко разветвленная. Она состояла из восьми групп и объединяла людей разных профессий — железнодорожников (группа Усовой и Ефремова), агрономов (Иванова), врачей (Самарская), учителей… По этой причине в организации было много явочных квартир и тайников. Имелось и несколько пунктов связи с партизанским лесом. Два таких пункта мы имели в пригороде Бахчи-Эль: в доме Н. В. Семенченко на Пожарной пятнадцать и в доме Борисовых на Пожарной тринадцать.

Александра Андреевна очень интересовалась связями с лесом. Она даже сама ходила туда, в подпольный обком. Встречалась с представителями обкома и связными, которые приходили в город. Встречи эти происходил на квартирах Семенченко и Борисовых. Помню, «Муся» постоянно беспокоилась о конспирации этих явок, часто сетовала на то, что некоторые подпольщики, втянувшись в работу, потеряли чувство осторожности и стали пренебрегать элементарными правилами конспирации. А враги-то рядом!

Мы нередко думали: как все же сложна работа подпольщика! Вот та же семья Семенченко. Нестор Васильевич и Евдокия Ивановна обеспечивают явки подпольщиков, их сын Федя — связной, а дочь Шура подпольщица и работает переводчицей в немецкой комендатуре. Того и гляди за ней в дом приволокутся фашисты, а тут — пункт связи с партизанами. Словом, работать в такой обстановке очень сложно. Нужно обладать не только мастерством подпольщика, но и крепкими, очень крепкими нервами.

Как-то «Муся» рассказала мне, что Шура Семенченко сумела скопировать план немецкой карательной операции, готовившейся против партизан, и в тот же день доставила его в тайник. Потом пошла домой и занялась домашними делами. Так и жила. Будничное переплеталось с опасной работой подпольщицы. А с какими душевными муками шла Шура в комендатуру! Работать среди врагов, улыбаться, испытывая в душе страшную ненависть к ним. А еще тяжелее казаться людям прислужницей фашистов! Но ради победы над врагом Шура сознательно шла на эти муки. «Муся» говорила, что это — подвиг. Правильно говорила!

— Было это уже перед самым освобождением, в марте тысяча девятьсот сорок четвертого. Партизаны приходили все чаще и чаще. С ними к нам летели и вести с фронтов. Хорошие вести, одна радостнее другой. Войска Красной Армии подошли к Карпатам. К границе Румынии. К Одессе… Наши вот-вот должны ударить с Перекопа и Керчи. Повеселела Шура, стала жизнерадостной.

Однажды дочери не было дома два дня — ездила в Джанкой. Прибежала к вечеру, не раздеваясь, схватила на руки сынишку, прижала его и стала серьезно говорить: «Знал бы ты, сынулька, как нам сейчас трудно! Какие страхи приходится переживать, какие опасности. Каждый шаг может стать последним. И последней может быть каждая встреча с тобой, мой родной. Запомни, сынуля: может так случиться, что я не вернусь, и будешь расти ты без меня, знай, мой мальчик: твоя мать была честным человеком, настоящей советской женщиной. Есть люди, которые все знают обо мне…» Еще и еще поцеловав трехлетнего карапуза, Шура увела меня на кухню. Там и состоялся между нами последний разговор. Его я хорошо помню до сих пор.

«Сейчас мама, мне надо быть в комендатуре, — сказала Шура, — а вечером домой придет немец. Он принесет корзинку, отдаст и уйдет. Корзинку сразу разгрузи: выложи из нее яйца и подними второе донышко. Под ним будет лежать немецкая военная карта. Ее сразу же спрячь в саду, в тайник. Второе донышко сожги. За картой придет один товарищ ночью из леса. Он назовет имя Марии Ивановны и вручит вот такую дамскую пуговицу. Беспокоиться особенно не следует. В случае серьезной опасности вас предупредят и проведут в лес».

Немец с корзинкой действительно явился. И между двух донышек карта была. Развернула ее и сразу же узнала конфигурацию Перекопа и Северного Крыма, в глаза бросились всякие разноцветные ломаные полосы, различные значки. Догадалась: это карта немецкой обороны Перекопа. И на меня напал страх. С места не могу сдвинуться. Помню, что было у меня в руках три листа — то ли три экземпляра той карты, то ли ее три части. В общем, зарыла я карту в саду, в потайном ящике (там Шура держала советские листовки и мины). Корзинку, как велела Шура, привела в порядок. И стала ждать, кто заявится: партизан за картой или гестаповцы за нашими душами?

Всю ночь не спала. Но так никого и не дождалась. Поняла: раз партизан не пришел, значит, с ним что-то случилось. Может, провал? На рассвете пошла к соседке Марии Ивановне Борисовой. Она забрала ту карту и отправила ее в лес. А Шура домой так и не вернулась. На другой день явились гестаповцы. Спросили Шуру. Я сказала, что, наверное, ее опять увезли в Джанкой. Немцы увидели Шурину фотокарточку. «Это она?». Я промолчала. Взяли фотокарточку, уехали. Стало легче: значит, Шура не арестована. Может быть, она уже в лесу, а ее тут ищут. А нас партизанский разведчик Гузий увел в лес. Там нам сообщили, что при выходе из города Шуру схватили гитлеровцы. Больше Шуры мы не увидели. Что с нею и другими подпольщиками сделали фашисты, мы узнали из рассказов очевидцев и признаний тех предателей, которых поймали и судили. Рассказывать об этом трудно…

Шура Семенченко была арестована в начале марта 1944 года.

По всему было видно, что гестаповцы воспользовались услугами провокатора. Подпольщиков подвергли ужасным пыткам. Пытали и Шуру Семенченко. В течение месяца длились допросы и пытки. Требовали: предай! Шура предпочла смерть. На стене камеры она оставила завещание сыну: «Будь патриотом Родины…»

Домик на окраине города. Обыкновенный, ничем не примечательный. Таких немало в Симферополе. И жили в нем люди простые, обыкновенные. Николай Яковлевич Гейко работал на мельнице, Ульяна Петровна растила детей, вела нехитрое хозяйство. Один за другим сыновья и дочери разлетелись из отчего дома. Осталась лишь младшенькая Вера, которую с детских лет называли ласково — ясочка. Но и она быстро взрослела. Окончив семилетку, поступила в зубоврачебную школу, в сорок первом вступила в комсомол.

В начале лета на побывку домой приехали три брата. В доме допоздна раздавались песни, смех. И вдруг — война. Мать плачет тихо, беззвучно. Чует материнское сердце: не увидеть ей больше своих соколиков.

Настал час расставания. Первым поднялся отец.

— Ну, дубочки мои ридненьки, — с надрывом сказал он, — ростыв я вас по-хорошому, как деды наказувалы. Теперь ваш черед пришел бить лютого ворога. Бить по-нашенскому, как мы били эту погань в гражданскую.

Мать подбитой птицей метнулась к сыновьям, прижалась к младшему, Сашеньке, и тихо, тихо запричитала.

— Хватит! — сказал отец. — Идите, сынки мои, да возвращайтесь до хаты с победой…

Однажды вечером соседский мальчишка прибежал, испуганно крича:

— Немцы, немцы на улице!..

Город жил в тревоге. Гитлеровцы топтали его обезлюдевшие улицы. На телеграфных столбах качались тела повешенных. Оккупанты врывались в дома, уводили людей, забирали продукты, ценные вещи. Днем и ночью не прекращалась стрельба, зловещим эхом отдававшаяся в сердцах советских людей.

Но Симферополь не покорился захватчикам. Под руководством подпольного партийного центра в городе действовали патриотические организации, наносившие смелые удары по врагу.

Все чаще и чаше взрывались цистерны с горючим, летели под откос поезда с боеприпасами, боевой техникой и солдатами. Рядом с приказами гитлеровцев подпольщики расклеивали партизанские листовки, газеты со сводками Совинформбюро.

Советские патриоты установили связь с партизанами, собирали ценные разведывательные данные о противнике, снабжали партизан медикаментами.

…Вечер. Темно. Вера идет гулкими пустыми улицами, шлепает по лужам, по грязи, липкой и тягучей. Туфли давно промокли.

— Вер да? Кто идет? — раздается требовательный окрик. Вера останавливается.

— С дежурства, — отвечает она и, напрягая зрение, всматривается в темноту.

От стены дома отделяются две человеческие тени и медленно направляются к ней.

Вера знает, что двигаться нельзя. Она стоит, неслышно переступая застывшими ногами. Только сердце стучит часто и гулко.

В нескольких шагах от нее вспыхивает свет ручного фонаря. Его луч ощупывает снизу до верху. Патруль подходит вплотную. Тот же резкий, лающий голос требует:

— Удостоверение!

Вера подает.

Прямо перед ней — дуло автомата. Луч света пробегает по бумажке.

— Можете идти!

Уже второй год Вера является членом подпольной молодежной группы зубоврачебной школы, которой руководит Толя Досычев. С ним она не раз ходила в лес, бывала в партизанском штабе.

Письмо Веры Гейко на косынке.

Четыре долгих месяца его допрашивали и жестоко пытали. Потом объявили: расстрел. Бросили в одиночку.

«Все! Конец!» — проплыла в затуманенном сознании мысль.

Да, конец. Но борьба не окончена. Народ не сломлен. Ребята на свободе. Они продолжают действовать. Придет победа, и люди будут вспоминать: как боролись, сколько вынесли, как умирали. Да и как умирали! Им надо знать и то, как умер подпольщик Борис Хохлов. Но враги все скроют. А кроме них, палачей, кто ж увидит его смерть? Разве только тюремные стены! Да, они увидят, стены тюремной камеры, стены двора. Пусть же они и расскажут…

Борис стал искать гвоздь, стеклышко или какой-нибудь твердый предмет, которым можно нацарапать на стене. Но откуда ему взяться в камере?

Попробовал ногтем большого пальца — не получается. А время летит. Палачи могут нагрянуть в любую минуту.

А если пуговицей? Оторвал пуговицу, стал царапать:

«В эту камеру был засажен…»

В коридоре послышались шаги. Идут. Надо успеть…

«В эту камеру был засажен Хохлов Борис».

Палачи вошли — сам доктор Минц, начальник гестапо, узкоплечий, долговязый блондин в щегольском мундире; с ним Сашка Лукин, в гестаповской форме, смотритель тюрьмы, шкура, изменник, с лицом дегенерата.

— Хохлоф! — резко начал Минц. — Упрямый человек. Окончательно расховариваю вам: вы будете расстреляйн. Но можна спасайт жизнь. Ви подумай в этот крайний времья. Скажите ему, хосподин Лукин: согласен признавайтся, казнь будет отменен.

Борис молчал. Он не повернул к ним головы, не шелохнулся. К чему? Все ведь уже сказано. Отношения выяснены на допросах. Ни посулами, ни зверскими мучениями ничего не вырвали. Нет, палачи, не дождетесь ни слова!..

Дверь, скрипнув, захлопнулась.

Значит, время еще есть. Можно писать дальше. Рука с пуговицей задвигалась, и ниже строки, нацарапанной на стене, появились новые.

День спустя после гибели Бориса город был освобожден. Вскоре, осматривая камеры гестаповской тюрьмы на Студенческой 12, руководители симферопольского подполья Иван Андреевич Козлов, Евгения Лазаревна Лазарева и соратники Бориса по комсомольскому подполью обнаружили на стене прощальные слова Бориса.

Нелегко умирать в девятнадцать лет. Так немного прожито! Счастливое детство в Севастополе. Дружная рабочая семья. Потом Симферополь, куда переехала семья. Здесь он учился в 23-й образцово-показательной и в 14-й школах. Здесь приняли в комсомол. Мечтал стать летчиком, думал о летной школе.

А рассказы отца… О, какие это были рассказы! О революции и севастопольских моряках тысяча девятьсот пятого года! О красногвардейцах с винтовками в руках, пулеметными лентами крест-накрест через грудь. О прокламациях и листовках, которые отец, тогда еще подростком, распространял в Севастополе. Рассказывал отец и о революции в семнадцатом. О боях и походах в гражданскую. О том, как превыше всего ставили дело революции. Как боролись и умирали за революцию.

Когда в город ворвались фашисты, перед Борисом Хохловым встал вопрос: как найти свое место в борьбе? Что делать? И он подумал: а что делал бы отец в этой обстановке. Конечно, боролся бы! Он и сейчас борется в Севастополе. А севастопольцы вон как сражаются.

Как-то Борис встретил Женю Семнякова, одноклассника, соратника по комсомолу. Договорились: надо организовать молодежную подпольную группу.

Однажды встретили Колю Долетова. Его отец в партизанском лесу. Коля сообщил, что устроился работать в немецкую мастерскую, ремонтирует радиоприемники. Там слушает Москву, сводки Совинформбюро и передает знакомым. Немцы разбиты под Москвой. Остановлены под Ленинградом. А под Ростовом наши нанесли контрудар. Высажены десанты в Керчи и Феодосии. Севастополь тоже бьется.

— Ребята! — сказал Борис. — Правду о положении на фронтах должен знать весь город. Это — уже дело.

А вскоре произошли новые встречи. Оказалось, что уже начали действовать Анатолий Косухин, Вася Бабий, Лида Трофименко, Сеня Кусакин. У каждого из них есть группа из надежных ребят.

Из этих групп родилась организация. Дали ей название «СПО» — Симферопольская подпольная организация. Собрали радиоприемник. Вести с Родины стали принимать ежедневно. Из городской типографии, восстановленной немцами, натаскали шрифт. В городе регулярно стали появляться листовки.

Потом установили связь с партизанским лесом.

Прошли подробный инструктаж в обкоме. Освоили несколько маршрутов из города в лес. Овладели подрывной техникой. Принесли из леса портативную типографию: набор шрифтов и печатный станок. А вдобавок партизаны прислали два мешка газет и листовок.

Организацию перестроили. Разделили ее на группы. Во главе организации поставили командира. — Толю Косухина. Комиссаром стал он, Борис. Как у молодогвардейцев Краснодона. Ввели более строгую конспирацию. Решили всех привести к присяге. Первым поклялся Борис Хохлов, политический руководитель организации. Став перед товарищами, он торжественно говорил:

— Я, Хохлов Борис, перед лицом моей Родины, перед лицом моего народа клянусь до последнего своего дыхания быть преданным великому делу освобождения моей Родины от немецко-фашистских захватчиков, отдать этому делу все свои силы, а если потребуется, и жизнь. А если придется погибнуть от руки врага, то умру честно, не попросив у врага пощады, не выдав своих товарищей…

Когда в Симферополе стал действовать подпольный горком партии во главе с И. А. Козловым (от СПО в него вошел Косухин), дела у комсомольцев пошли еще лучше.

В организации — два радиоприемника, две типографии. Вести с Родины стали печатать большими тиражами. Гестаповцы просто взбесились. Стали выпускать фальшивки с призывом: «Смерть немецким оккупантам!», «Кровь за кровь, смерть за смерть!». И с подписью «СПО». Только советовали иное: прекратить боевые действия. Рано, дескать.

СПО ответила новой разоблачительной листовкой. И новыми диверсионными ударами. Взлетали на комсомольских минах склады горючего и боеприпасов, военные объекты. Вот боевые дела комсомольцев в этот период:

«5 ноября 1943 г. Район сельхозинститута. Геннадий Гуляев взорвал гусеничный тягач.

10 ноября. Симферопольский аэродром. Алексей Чистяков минировал немецкий самолет Ю-52. В воздухе самолет взорвался.

18 ноября. Станция Симферополь. Борис Хохлов и Григорий Бражников заминировали воинский эшелон. От взрывов сгорели 41 вагон, три цистерны с бензином (60 тонн). Сгорели и железнодорожные мастерские.

24 ноября. Станция Симферополь. Владимир Баранаев и Виктор Астахов подорвали вагон с боеприпасами.

25—30 ноября. Перегон: Симферополь — Джанкой. Борис Хохлов, Зоя Жильцова, Владимир Баранаев и Виктор Астахов минировали пять эшелонов с горючим и боеприпасами. Совершено пять катастроф».

Борис изготовлял немецкие пропуска, справки с биржи труда, делал отметки в паспортах и в домовых книгах о прописке. «Прописал» Борис и руководителя подпольного горкома И. А. Козлова, когда тот прибыл в Симферополь для подпольной работы.

Старый большевик внимательно присматривался к вожаку комсомольцев. Пришло время, и Бориса пригласили, как сказал И. А. Козлов, «для особого разговора».

В квартире «Нины» Борис застал троих: Козлова, Лазареву, Косухина.

Пили чай. Говорили о городских «мелочах». Потом Козлов, официально открыв заседание подпольного горкома, обратился к Хохлову:

— Борис! У тебя не возникала мысль о том, чтобы стать коммунистом?

Возникала ли такая мысль? Дорогой Иван Андреевич! Как же не возникала! Не мысль, а заветная мечта. От отца принятая. Из сердца в сердце переданная. Но вслух Борис взволнованно проговорил:

— Думал, конечно. Но, наверное, рано мне еще… Ведь еще не сделано такое… с чем в партию не стыдно идти…

Горкомовцы говорили о Борисе Хохлове тепло. Отметили его хорошие дела. Заявили, что дают ему партийные рекомендации.

В этот день Борис Хохлов был принят кандидатом в члены ВКП(б).

Дома радостно сообщил:

— Мамочка! Я — коммунист. Меня приняли. Поздравь меня, мамочка!

Мать обняла. Поцеловала.

— Дорожи, сынок, этим званием. Как дорожил отец.

— Как жаль, что отец не дожил до этого события…

Отца уже не было. Двести пятьдесят дней стоял он на защите Севастополя. Был ранен. Потом — отряд прикрытия на Херсонесе. Плен. Концлагерь. Гестаповская тюрьма. Побег и опять тюрьма. Пытки, пытки. И смерть. Так закончил свой путь отец.

Теперь дело Ивана Хохлова должен продолжать он, его сын, молодой коммунист Борис Хохлов.

И вновь удар за ударом по врагу. Документы рассказывают:

«3 декабря. Нефтебаза близ ст. Симферополь. Вася Бабий, Борис Хохлов, Владимир Енджияк, Толя Басс, Вася Алтухов взорвали бак с горючим (50 т).

4 декабря. Станция Симферополь. Борис Хохлов, Василий Бабий, Владимир Енджияк и Владимир Ланский разбили механизмы водокачки.

7 декабря. Двор клуба железнодорожников. Борис Хохлов, Борис Еригов взорвали бронетранспортер…»

Так били врага симферопольские комсомольцы.

Однажды вечером нагрянули фашисты.

— Хохлов? Подпольный комсомолец? Сын коммуниста, севастопольца?

Многое предъявили на допросе. Но многого враги не знали. Потому и добивались: скажи, выдай!

Значит, надо молчать. Чтоб ни слова.

Так началось самое суровое и страшное испытание.

Пытки. Пытки… Потом передышка. Снова допросы и пытки. И снова молчание.

Гестаповцы изощрялись в пытках. Его били тугими резиновыми палками. Клали на скамью с гвоздями и секли прутьями. Загоняли раскаленные гвозди под ногти. Подвешивали за руки, связанные за спиной. К пяткам прикладывали добела раскаленное железо. Допрашивали с петлей на шее, постепенно подтягивая к перекладине.

Пытались вырвать признание угрозой расстрела: дважды его вывозили в поле и ставили у рва. Открывали огонь. Потом везли обратно.

Видимо, надеясь сломить его, палачи не спешили приводить свой приговор в исполнение. Прошла неделя. Месяц. Еще месяц. И еще… Четыре месяца ждал Борис смерти. Иссох. Стал седым.

Но вот день казни, кажется, настал.

— Выходи! — зло бросил гестаповец. И, чуть помедлив, добавил: — К матери, на свидание.

Увидеть мать не позволили.

— Говори с нею, — сказал гитлеровец, стоявший рядом.

Но перед глазами — темная перегородка.

— Мама, ты здесь? Ты слышишь меня?

— Боря. Сыночек… — услышал Борис голос матери.

И тут же голос конвоира:

— Все. Свидание окончено.

Вот оно что! Даже свидание с матерью, материнское горе они обратили в орудие пытки. Изверги!..

И снова ожидание расстрела. День Два. Пять… Вечность.

И вдруг — отдаленный гром пушек. Гром фронта. Он принес надежду: может, не успеют расправиться?

Но они пришли. Те же — Минц и Лукин.

— Подпиши. Или — расстрел.

На листке несколько слов, тиснутые типографским способом: «Обязуюсь работать на благо великой Германии, исполнять задания…»

— Нет!

— Подпиши, чудак. Они отступают. Идет разгрузка тюрьмы. Подпиши. А там видно будет, — говорит Лукин.

— Уйди, гад!

— Увести! Расстрелять!..

Борис Хохлов казнен в последний день фашистской оккупации. Но он навсегда остался с нами: на страницах книг, рассказывающих о героизме крымских подпольщиков, в делах пионеров и комсомольцев. Его имя на мемориальной доске, прикрепленной к стене здания школы, в которой он учился.

Пять пуль приняло комсомольское сердце Андрея Соколова за Родину, за свободу и независимость своего народа, за мир на земле.

Ему было восемнадцать. Он шел впереди. Об этом генерал-лейтенанту рассказали однополчане Соколова… Сейчас комсомольский билет Андрея Соколова экспонируется в Крымском краеведческом музее.

В крымском селе Орлиное есть скромный памятник, установленный на могиле погибших советских воинов. К нему часто с цветами приходят люди. На доске — фамилии воинов 227-й стрелковой Краснознаменной Темрюкской дивизии, павших здесь, на подступах к Севастополю, в 1944 году. Среди них — имя Евгении Грунской.

Евгения Павловна Грунская родилась 24 декабря 1925 года. Училась в 36-й школе г. Краснодара. С начала войны она не раз открывала двери горвоенкомата и настойчиво требовала отправить ее на фронт, но всегда получала отказ.

— У вас же никакой военной специальности, — слышала в ответ Женя.

Наконец-то удалось уговорить: во-первых, подросла — уже девятнадцатый пошел. Во-вторых, специальность санинструктора приобрела — недаром все свободное время проводила со школьным врачом Александрой Ивановной Конюковой. Жаль, правда, покидать школу, ведь Женя была все годы отличницей, мечтала о высшем образовании. Но учебу пришлось отложить на послевоенное время.

Полк, в который зачислили санинструктором Женю, первое время стоял в станице Пашковской. Это совсем недалеко от дома, и Мария Николаевна часто наведывала дочь. Первое время она уговаривала Женю вернуться домой. А потом поняла — бесполезно.

— Вернусь, мамочка, обязательно, но только после победы, — каждый раз отвечала Женя.

А однажды рассердилась:

— Будешь снова уговаривать — лучше не приезжай.

Под новый, 1944 год дивизия, в которой служила Евгения Грунская, переправилась в Крым на Керченский плацдарм, откуда весной сорок четвертого начался боевой путь комсомолки Грунской по крымской земле.

Женя часто писала родным. И в каждом из ее писем — глубокая вера в победу, надежда на скорую встречу, слова любви. В одном из боев выбыл из строя командир санитарного взвода, комсомолка Женя Грунская тут же заменила его. За героизм, проявленный в боях, ее наградили орденом Отечественной войны II степени.

Враг упорно сопротивлялся. Особенно большие потери несла дивизия на подступах к городу-герою Севастополю.

В разгар ожесточенных боев на подступах к Сапун-горе бесстрашная комсомолка под ураганным огнем противника оказывала медицинскую помощь раненым. Даже раненая, она не оставила поле боя. Переползая от одного раненого к другому, она продолжала свое дело. Тяжело ранен офицер, и Женя, не обращая внимания на свистящие вокруг осколки и пули, бросилась на помощь. Она благополучно добралась до командира и, склонившись над ним, начала перевязывать. Близкий взрыв снаряда опрокинул ее. Осколок попал прямо в голову. Спасти Женю не удалось. 26 апреля 1944 года она умерла.

Над могилой Жени Грунской и других погибших героев бойцы и командиры поклялись отомстить врагу. Слово свое они сдержали.

Она ничем не выделялась среди своих сверстниц, студенток Севастопольского судостроительного техникума. Разве что веселым, жизнерадостным характером — казалось, искорки смеха навсегда поселились в ее больших карих глазах — да настойчивостью. Когда началась война, многие из нас, студентов первого курса, направились в горком комсомола, в военкомат. Ребятам военком посоветовал подождать, подрасти. А вот Женя Дерюгина и еще несколько девушек надели военную форму, да к тому же краснофлотскую — было чему позавидовать!

Первое боевое крещение Женя приняла под Одессой, куда ее направили санинструктором бригады морской пехоты. Отсюда начался ее нелегкий фронтовой путь. Многим раненым спасла она жизнь. Ходила и в разведку. Здесь получила первую боевую награду — медаль «За отвагу».

Потом — бои за Севастополь. Восемь месяцев шло сражение за крепость, то затухая, то разгораясь с новым ожесточением. И все это время Женя Дерюгина была на передовой.

Часто острой болью отзывались воспоминания о семье, о маме. Она была в Симферополе, совсем близко, в нескольких десятках километров. И в то же время непреодолимо далеко — по ту сторону линии фронта. В родном городе Жени хозяйничали фашисты, и это вызывало еще большую ненависть к ним.

Вместе с бойцами Женя ходила в атаки и тут же, на поле боя, оказывала первую помощь раненым, выносила их в безопасное место. Склонившись над раненым, она, казалось, не замечала ничего вокруг.

«Ее перевязки — верх искусства, — писала центральная газета «Красный флот» 17 октября 1942 г. — Она делает их так, что бойцы даже с самыми болезненными ранами не чувствуют прикосновения ее ласковых ловких рук».

Количество спасенных перешло уже за сотню, да она и не вела им счет. Трижды была ранена сама, но каждый раз, не долечившись, возвращалась в строй. Она знала: ее ждут бойцы, с которыми она сроднилась за время боев.

Однажды в тылу врага в лощине остался раненый политрук.

— Прошу разрешения доставить раненого, — обратилась она к командиру.

— А ты знаешь, где он находится?

Последнее письмо Жени Дерюгиной.

В первый день войны ушел на фронт старший брат Костя. Крепко прижал к груди Валину голову, сказал:

— Держись, сестренка!

Следом за Костей в последний раз окинул прощальным взглядом избу средний брат Михаил — вожак сельской молодежи, секретарь райкома комсомола.

Валю вызвали в райком партии. Ее знали как принципиальную, с твердым, решительным характером комсомолку. Из рук брата сестра приняла эстафету: теперь она секретарь комитета комсомола.

Прозвучал призыв: девушки — на трактор! Надо заменить ушедших на фронт братьев и отцов. Валя первой подала заявление на курсы трактористок. И вскоре по полям Новоуральского зерносовхоза Омской области стала водить трактор.

В один из весенних дней сорок второго явилась к райвоенкому. Поглядел военком: ясноглазая, крепкая, но на вид совсем девчонка. Долго читал заявление: «Прошу послать меня на фронт. Я хочу вместе со своими братьями Михаилом и Константином, вместе со всем советским народом защищать нашу социалистическую Родину от фашистских захватчиков. Я метко стреляю, бросаю гранаты на большое расстояние, могу оказать первую помощь раненым, сдала нормы ПВХО, ГСО, ГТО первой ступени. Свои знания, силы и, если потребуется, жизнь отдам за Родину».

Отказал военком. Но она пришла снова. Он снова отказал. А она доказывала. Не могла сидеть в тылу. То, что она делала, ей казалось никчемным по сравнению с фронтом. От Михаила нет вестей, молчит Костя, сражающийся в Крыму, погибли хорошие ребята Леня Молоканов, братья Крамаренки… С фронта идут тяжелые вести. Она должна быть там, где решается судьба ее Родины.

И добилась все-таки своего. Увидела однажды мать Федосья Трифоновна на пороге дома Валю в серой солдатской шинели, туго перетянутой ремнем, в пилотке, и забилось в тревоге материнское сердце. Кинулась к дочери.

— Не плачь, мама, — проговорила Валя. А у самой в горле застрял горячий комок. — Пойми: не могу иначе.

Ей было тогда восемнадцать.

…Возле Сталинграда они приближались к фронтовой полосе. Длинные, утомительные переходы, перебежки. И вдруг тревожный голос: «Воздух! Замаскироваться!» Это была первая встреча с войной. Откуда-то сверху застрочили автоматы. Валя прижалась к земле, замерла, потом поползла к кустарнику. А рядом ухало, скрежетало, рвалось. Она ничего не понимала. Когда бой стих, оглянулась — никого. Окликнула подруг — молчание. Невдалеке послышался гул машин. Пригляделась: танки, свои. Поднялась навстречу. Офицер-танкист, выслушав ее, сказал:

— Садись. Считай, что это было твое первое боевое крещение.

Так Валя Бархатова оказалась в танковых частях. И с этого дня началась ее героическая биография — биография механика-водителя, старшего сержанта. Танк изучила она очень быстро, на удивление всем. Возможно, потому, что любила технику, была уже опытной трактористкой. Ее танк был все время в бою под Сталинградом. Однажды девушка была ранена, но не покинула часть, осталась в строю. И как только зажили раны, снова повела свою грозную машину на окопы врага. Уже появился свой боевой счет. За храбрость и мужество ее наградили медалью.

В далекое сибирское село пришло письмо.

Порой ей и самой не верилось, что можно выдержать такое напряжение: день боев, час отдыха, и снова бой. Но у Вали было всегда бодрое настроение. Даже в самое тяжелое время, когда фашисты рвались к Волге, когда решалась судьба Сталинграда, она ничуть не сомневалась в нашей победе.

И вот Волга позади. Танк Валентины Бархатовой мчится уже по украинской земле. И летит радостное письмо к матери.

А утром снова бой.

…Конец 1943 года. Грозные машины 19-го танкового корпуса громят врага в нижнем течении Днепра. Враг еще очень силен, и ожесточенные бои не затихают и ночью. Танк Валентины Бархатовой в первых рядах атакующих. Друзья-танкисты тепло называют Валю «наш Орленок». В одном из боев девушка уничтожила из пулемета 15 гитлеровцев. А всего на ее счету к этому времени было 47 уничтоженных фашистов, два танка, несколько вражеских дотов и орудий. Пять раз она была ранена. Здесь, на Днепре, была принята в ряды Коммунистической партии. Получая партийный билет, Валя поклялась бить врага до полной победы.

Танковый корпус повернул на юг. Фашисты надеялись удержаться в Крыму. Мощные глубокоэшелонированные укрепления, сильная группировка войск. Гитлеровцы знали: позади море, отступать некуда.

…Взметая вихри пыли, советские танки рвутся вперед. Стучат по броне вражеские осколки, земля стонет от взрывов бомб и снарядов. Но из переднего танка все время слышен спокойный девичий голос — это Валя Бархатова передает по рации распоряжения командира бригады подполковника Хромченко.

101-я танковая бригада ураганным огнем орудий сметает вражеские укрепления, расчищает дорогу на крымскую землю.

Но враг рассчитывал еще на один оборонительный пояс — вокруг Севастополя.

Замерли, затаившись, танки. Готовились к штурму. Там, за холмами, лежал в руинах Севастополь. Он с нетерпением ждал своих освободителей.

А вокруг полыхала яркими красками крымская весна. Природа не желала мириться с войной.

Присев на валун, девушка писала матери:

Полк, в котором служил Николай Федорченко, ненадолго остановился на берегу Вислы в Польше. Впереди — решающие наступательные бои.

Тогда, в январе 1945 года, молодой воин и написал заявление с просьбой принять в члены ВЛКСМ. В свой последний бой он пошел с комсомольским билетом.

Николай мечтал вступить в комсомол еще в школе. Но нагрянула война, в родное крымское село Янцево (ныне Светлое) пришли фашисты. В первые же дни своего хозяйничания оккупанты закрыли школу, назначили старосту, полицейских. Молодежь и женщин, оставшихся в селе, по утрам собирали у бывшей конторы совхоза «Молодая гвардия» и под конвоем угоняли на полевые работы. Однажды Николай решил ослушаться новых «хозяев». Его отстегали плетью так, что он несколько дней пролежал в постели. На спине остались багровые рубцы.

Незадолго до своего бегства из Крыма фашисты хотели угнать Федорченко на каторжные работы в Германию, но ему удалось избежать этой участи. Когда Красная Армия освободила село, Николай сел на трактор и трудился сутками: хотелось быстрее и побольше засеять земли, чтобы Родина и фронт получили больше хлеба. После окончания весенних полевых работ Федорченко был призван в армию и направлен на фронт. Он был зачислен в 696-й Севастопольский полк 383-й стрелковой дивизии, прославившейся при освобождении города-героя в мае 1944 года. Первое боевое крещение молодой воин получил при форсировании Вислы, потом участвовал в боях за освобождение Польши.

…В начале февраля 1945 года первый батальон Севастопольского полка переправился через Одер и захватил плацдарм на западном берегу. Фашисты непрерывно бросались в контратаки, пытаясь сбросить батальон в реку, но всякий раз вынуждены были откатываться назад, оставляя на поле боя убитых и раненых.

Группа смельчаков, в которой был и комсомолец Федорченко, заняла боевую позицию в полуразрушенном каменном доме.

— Во что бы то ни стало удержать захваченный плацдарм, — таков был приказ командования.

В очередную контратаку фашисты бросились с небывалым ожесточением. По боевой позиции советских пехотинцев они открыли ураганный огонь из минометов. От разрывов мин дом дрожал, рушились стены, известковая пыль разъедала глаза, трудно было дышать.

Комсомольский билет и заявление Н. А. Федорченко.

В довоенные годы этот человек жил в Симферополе, на улице Челюскинцев. Отец был рабочим, вернее, разнорабочим. А вот сына учил. Впрочем, заставлять ходить в школу его не приходилось. Ваня учился охотно и хорошо. Потом работал в совхозе. Через год перешел на кожзавод. Там приобрел не только рабочую специальность, но и прошел первую трудовую и жизненную школу.

Работал хорошо, был ударником. Вступил в комсомол. Учился в вечерней школе. Как только закончил семилетку, предприятие послало его на учебу в Москву, в техникум легкой промышленности. Но с родным заводом юноша связи не прерывал. Бывало, приедет на каникулы — сразу же становится к станку.

Но однажды сказал родителям:

— Пойду в военное училище.

И вот Иван Рыбалко стал офицером. Началась война, и он ушел на фронт.

Родные бережно хранят единственное письмо, полученное с фронта.

Нелегкий фронтовой путь прошел этот солдат Родины. Иван Рыбалко попал в самое пекло оборонительных боев у Смоленска. Отступал, шел победным маршем на запад.

Воевал на Украине. А потом беспрерывная цепь сражений привела офицера и его роту на берег Одера.

12 января 1945 года 17-я гвардейская Краснознаменная ордена Суворова механизированная бригада, в состав которой входила рота Рыбалко, остановилась у водной преграды. Губительный артиллерийский и минометный огонь врага и его массированные бомбовые удары заставили гвардейцев зарыться в мерзлую землю. За рекою — логово фашистского зверя. Разве могли усидеть в укрытиях воины наступающих частей Советской Армии! 25 января гвардейцы, собрав свои силы в мощный кулак, форсировали реку и захватили плацдарм. Одними из первых переправились бойцы подразделения гвардии капитана Рыбалко.

Не всем удалось добраться до противоположного берега. Многих поглотила ледяная вода. Но оставшиеся в живых стремительно атаковали врага, выбросили его из траншей и, таким образом, открыли путь на запад основным силам бригады.

Но гитлеровцы продолжали сопротивление. Контратаки следовали одна за другой. И там, где казалось, что обезумевшие от отчаяния враги вот-вот сбросят советских воинов в ледяную реку, появлялся невысокий молодой офицер.

— Стоять, товарищи! — властно приказывал он. — Впереди — Берлин!

В один из жарких моментов боя вышел из строя командир батальона. Гвардии капитан Рыбалко принял командование и умело организовал оборонительные бои на плацдарме. Сильно поредевший батальон отразил тринадцать контратак противника и этим самым дал возможность переправиться основным силам бригады. А под вечер капитан передал по траншеям приказ:

— По сигналу — вперед, круши врага!

Первым поднялся комбат. За ним — все подразделение. Враг дрогнул и стал панически отступать.

Благодаря личному героизму Рыбалко и умелому руководству батальоном на левом берегу Одера был создан и удержан плацдарм. В этих боях противник понес значительные потери.

Жаль, не довелось гвардии капитану Рыбалко дойти до Берлина. На западной окраине Квебека вражеская пуля оборвала его жизнь.

Воин-гвардеец до конца исполнил свой долг перед народом, перед родной землей.

Герой Советского Союза гвардии капитан Иван Федорович Рыбалко навечно зачислен в списки части.