Ардашев допил чай, и, глядя на отрывной настенный календарь, вспомнил, что не исполнил ежеутренний ритуал. Он поднялся из-за стола и оторвал лист за 22 мая. На обороте красовалась реклама Русского Общества Пароходства и Торговли. На палубе стояла элегантная пара. Дама в длинном пальто с меховым воротником, пытаясь совладать с ветром, двумя руками придерживала шляпу, поля которой были отделаны опушкой. Полы пальто развивались на ветру. Рядом с ней находился джентльмен в клетчатом кепи, пальто и виднеющимся тёмном галстуке на фоне светлой сорочки. Он носил ботики с лаковыми носами и подвёрнутые, по последней моде, полосатые брюки. У ног покоился вместительный саквояж с биркой. Казалось, что пара либо только села на пароход, либо собралась его покинуть. Их взор был устремлён вдаль, на Египетские пирамиды.

«Какая несуразица, — мысленно усмехнулся Ардашев. — Во-первых, зимние круизы по Чёрному и Средиземному морям РОПиТ не делает. Это опасно из-за штормов. Во-вторых, если представить невозможное, то всё равно пирамиды невозможно рассмотреть с моря, пусть даже зайдя в Александрию. В-третьих, айсбергами эти пирамиды никак быть не могут, поскольку пароходы РОПиТа не ходят через Атлантику, и РОПиТ, в данном случае, афиширует свой конёк — Черноморские круизы, Константинополь, порта Персидского залива до Басры и линию Петербург — Либава. И, в-четвёртых, если ветер грозит унести шляпку дамы, то надобно было изобразить и волны. Вероятно, художник никуда дальше мастерской не выбирался и моря не видывал. …А с другой стороны, много ли людей заметят эти ошибки? Думаю, нет».

За окном стояла дождливая майская весна. Из открытой форточки доносилось счастливое щебетание птиц, крик молочницы и шум одинокого автомобильного мотора, вызывавшего, судя по лошадиному ржанию, ужас у встречных экипажей.

Он повернулся к жене и сказал:

— А не махнуть ли нам к Чёрному морю, Вероника? Там сейчас цветёт чёрная магнолия. Говорят, это безумно красиво. В позапрошлом году мы с доктором Нижегородцевым так и не успели её увидеть[3]. У меня как раз сейчас нет новых дел, а старые я закончил. Поедем?

— В Крым? В Ялту? С радостью! — Вероника Альбертовна просияла.

— В Туапсе, — улыбнулся Ардашев. — Магнолии есть и там. Профессор Поссе, мой знакомец, оттуда. Давно не виделись.

— Я согласна ехать куда угодно, лишь бы выбраться из этой провинциальной ды… — она вдруг осеклась и добавила: — Прости, я опять чуть тебя не обидела.

Клим Пантелеевич, отмахнулся:

— Я уже привык к тому, что Ставрополь для тебя — провинциальная дыра. Но давай не будем ссориться. Я куплю билеты на поезд до Новороссийска. Там мы сядем на пароход и доберёмся до Туапсе. Морское путешествие гораздо приятнее тряски в экипаже по пыльному Сухумскому шоссе.

— Ты хочешь повторить наше прошлогоднее путешествие в Сочи[4]?

— Да, с той лишь разницей, что из Новороссийска до Туапсе плыть не так долго, как до Сочи. Завтра и отправимся. Не возражаешь?

— О, нет! — Вероника Альбертовна поднялась. — Не буду терять время, пойду собирать чемоданы.

— А я на вокзал…

Вагон тронулся. Купе первого класса стоило тридцать рублей. Дорога из Ставрополя в Новороссийск Ардашевым была хорошо знакома.

Локомотив тянул состав через южнорусские просторы. Степь колыхалась волнами бескрайних трав до самого горизонта. Но через приоткрытое окно в купе проникал запах разнотравья, смешанный с угольной гарью. Вскоре земли Ставропольской губернии закончились, и поезд, подрагивая на стрелках, наконец, остановился. Послышался звон станционного колокола, и, где-то совсем рядом, на запасных путях, надрывно застонали паровозы.

— Станция «Кавказская». Стоянка один час. Извольте обедать, — провещал проводник.

И обед на станции «Кавказской» не изменился. Негромко играл патефон, но только вместо меццо-сопрано Анастасии Вяльцевой теперь слышался высокий бас Шаляпина. Официанты, облачённые в длинные фартуки, точно почётный караул, выстроились в шеренгу, приветствуя пассажиров.

На столах, как и положено, блестели латунные таблички с надписями: «I–II класс» и «III класс». Судя по всему, шеф-повар был тот же, что и два года тому назад. Для вояжёров первого и второго класса в меню различия почти не было. А вот третий класс должен был довольствоваться лишь супом из осетровой головы, курицей под соусом с лимоном, мясной солянкой, картофельным пюре и гренками с селёдкой. Вместо «Моэт» — «Цимлянское» и «Барсак». Другое дело первый и второй класс: борщ зелёный, утка с яблоками или индейка с салатом из маринованных вишен, щука, фаршированная под соусом, говяжьи отбивные с картофельными крокетами и солёные маслята. Водка «Смирновская» и пиво «Калинкин» присутствовали на всех столах. Правда, первый и второй класс мог ещё вкусить кизлярского коньяка «Тамазова» и «Шато-Лафит». На приставном столике гордо блестел самовар. Желающим подавали кофе, а в корзине — пряники и вафли, на блюде — эклеры, а в вазочке — мармелад.

Четвёртый класс проводил время в буфете. На привокзальной площади можно было попить домашнего квасу или купить пирожок на любой вкус.

Основательно подкрепившись, вояжёры вновь разошлись по вагонам. Поезд тронулся.

Клим Пантелеевич коротал время за исторической повестью Даниила Мордовцева «Авантюристы», купленной ещё на вокзале в Ставрополе. Вероника Альбертовна себе не изменяла, и на этот раз её внимание было приковано к судьбе юной лондонской модистки, обманутой сластолюбивым графом в любовном романе английской писательницы Барбары Картленд.

С кинематографической скоростью за окнами пролетали станции: Тихорецкая, Станичная, Екатеринодар, Крымская и Гейдук. Когда на небе уже показался сырная полуголовка месяца, состав подкатил к вокзалу Новороссийска. Как всегда, пахло пропиткой шпал, машинным маслом и угольной пылью.

Ардашевы вышли на перрон, и перед ними возник носильщик. Загрузив багаж, он покатил тележку к извозчичьей бирже, располагавшейся у центрального входа вокзала. Клим Пантелеевич поднял голову. Сверху, сказочным замком, нависал самый большой в Европе механический элеватор. Именно отсюда ежегодно отправлялось за рубеж сто миллионов пудов первоклассного зерна из Ставропольской, Екатеринодарской и Ростовской губерний. Вдалеке, за полторы-две версты, в облака устремилась кирпичная труба цементного завода. Напротив, уходящими в море молами, словно щупальцами гигантского осьминога, обозначился порт. У пристани, в строгом порядке, стояли русские и иностранные пароходы.

Извозчика ждать не пришлось. Возница намётанным взглядом определил состоятельную пару и, выхватывая у артельщика чемоданы, принялся их грузить на задок фаэтона. Закончив, осведомился:

— Куда прикажете, барин?

— В «Метрополь».

Кучер кивнул и тронул лошадку. Коляска побежала по булыжной мостовой из Нового в Старый город.

Надо сказать, Ардашев заранее выбрал отель. Если в позапрошлом году они останавливались в «Европе», то на этот раз хотелось слегка разнообразить впечатления. Обе гостиницы соперничали между собой и, как следовало из «Иллюстрированного практического путеводителя по Кавказу» Москвича, находились на главной улице Старого города — Серебряковской.

Из того же самого путеводителя Клим Пантелеевич узнал, что Новороссийск — «столица» Черноморской губернии, образованная только в 1896 году, — имел население всего-навсего около семидесяти тысяч человек, то есть почти как Ставрополь. Только в отличие от Ставрополя, Новороссийск состоял из двух частей — Нового города и Старого. Новый, застроенный большими зданиями с широкими улицами, вымощенный речным булыжником, стал своеобразной витриной современного и быстро развивающегося промышленного, транспортного и торгового центра. Именно здесь размещалось Новороссийское общественное собрание — лучшее клубное здание на всём Черноморском побережье. Однако и Старый город был не плох. Чего стоила одна Серебряковская улица! Две самых дорогих гостиницы «Европа» и «Метрополь» были именно там. Почта, телеграф, Присутственные места, кинематограф, полиция и даже сыскное отделение, расположенное в арендованном городскими властями пятикомнатном доме архитектора Калистратова, тоже находилось в Старом городе. В народе эта провинциальная часть Новороссийска славилась, прежде всего, своими кофейнями. В них собирались не только для того, чтобы за чашкой ароматного турецкого кофе обсудить газетные новости или поиграть в кости, но и совершить торговые сделки. Купцы знали друг друга в лицо, дорожили своей репутацией и обманы случались редко.

Коляска миновала бухту, пересекла железнодорожные пути, реку Цемес и въехала на Серебряковскую улицу. Разнообразные вывески напоминали собой цветные театральные афиши: «Русский для Внешней Торговли банк», «Книги и Бумага бр. Борисовых», «Мануфактура бр. Бобович», «Музыкальные инструменты «Северная Лира», «Колониальные товары Хаджаева», кинематограф «Вулкан», «Фотографические аппараты», «Пистолеты и ружья», «Пишущие машинки “Ундервуд”», «Персидско-Кавказский ювелирный салон», «Зуботехническая лаборатория — мастерская д-ра Лукина» и галантерейные магазины.

Отель «Метрополь» выделялся своей помпезностью. Как следовало из рекламного буклета, двухэтажное здание, занимавшее два земельных участка, построенное ещё в 1886 году азовским мещанином Морозовым, теперь поменяло хозяев и принадлежало Товариществу «Кузнецова и Репникова». В каждом из двадцати пяти номеров имелось паровое отопление, электрическое освещение, ванная комната и душ. К услугам деловых людей были переводчики, комиссионеры и междугородняя телефонная связь.

Клим Пантелеевич расплатился с извозчиком. Дорога обошлась в полтинник. На фамилию Ардашевых портье заказал два билета на завтрашний пароход до Туапсе и выдал семейной паре ключ. Коридорный тотчас же потащил чемоданы на второй этаж. Сутки проживания в номере из двух комнат стоили четыре рубля.

Окна номера выходили прямо на Серебряковскую улицу. Оставив вещи, Ардашевы спустились в ресторан, расположенный на первом этаже. Это был большой зал, украшенный тропическими растениями. Наклеенное у входа объявление гласило, что играет салонный оркестр под управлением известного скрипача Валериана Семёнова.

Остаток вечера Клим Пантелеевич и Вероника Альбертовна провели в прогулке по Новороссийску, напоминавшему скорее Константинополь, нежели европейский город. Хотя по улицам иногда проносились редкие автомобили, пугавшие встречных фаэтонных лошадок.

По дороге в гостиницу Ардашев купил свежий номер «Черноморской газеты». Среди прочего, на последней странице поместилось крохотное объявление Правления «Общества Армавиро-Туапсинской железной дороги» о том, что с пятнадцатого июня во всех отделениях банков («Северо-Кавказский коммерческий банк», «Русско-Азиатский банк», «Азово-Донской коммерческий банк», «Петербургский Международный коммерческий банк») начнутся годовые выплаты процентов по облигациям «Армавиро-Туапсинской железной дороги» за 1913 год. «Ну вот, — вздохнул Клим Пантелеевич, — всё-таки надо было ещё прикупить облигаций. Общество регулярно выплачивает проценты. Интересно, успел ли профессор вложить два первых лотерейных выигрыша в них или не стал рисковать?»

Двухпалубный пароход «Сокол», принадлежавший «Русскому Обществу Пароходства» и Торговли, отошёл от причала в три пополудни. Он возил грузы и пассажиров на линии Новороссийск — Батум. За рубеж не ходил и эксплуатировался только на Крымско-Кавказской линии.

В глазах вояжёров город постепенно превратился в тонкую полоску берега едва заметную с корабельной палубы. Клим Пантелеевич и Вероника Альбертовна расположились в шезлонгах, дегустировали местные высокие сорта вин — сотерн (семильон), каберне и рислинг.

«Сокол» плавно скользил по гладкой поверхности моря, оставляя за собой бирюзовый след. Матросы в форме РОПиТа — с красными кушаками и буквами «Р.О.П.Т.» выполняли работу со знанием дела, без суеты. Капитан корабля в белом мундире, с тремя звёздочками на воротнике, с белым чехлом на тулье фуражки важно прохаживался по палубе.

Ближе к вечеру подул ветер, и началась небольшая качка. Судно теперь держалось ближе к берегу и стали различимы вершины гор. Миновали Геленджик, Джубгу, Новомихайловскую, Ольгинскую и Небугскую. Луна хоть и висела в небе, но едва выглядывала из-за туч. Зажгли огни, и пароход обрёл очертания.

Туапсе показался неожиданно. Косые рычаги портовых кранов и землечерпалок замерли, ожидая утра. Издалека доносился паровозный гудок прибывшего в порт товарного состава.

«Сокол» пришвартовался к пристани и на берег спустили трап. Несколько экипажей уже ожидали пассажиров.

Извозчик разместил чемоданы на положенном месте и справился:

— Куда прикажете?

— Сначала на Мещанскую, а потом в «Европу».

— Мещанская большая. Какой дом нужен, барин?

— Дом под нумером 24.

— Это где профессор живёт?

— Да.

— Знаю, возил его.

— Давно?

— Почитай, месяца два тому назад.

Кучер тронул лошадок, и пара гнедых послушно потащила за собой фаэтон.

— А разве мы сразу не в гостиницу едем? — недоумённо поинтересовалась Вероника Альбертовна.

— Я говорил тебе о нём. Он мой партнёр в шахматной игре по переписке. Я как-то консультировал его.

— Ах, да, прости, запамятовала.

— А скажи, любезный, дом профессора далеко от «Европы»? — поинтересовался у кучера Ардашев.

— Нет, Мещанская начинается с Петра Первого и тянется далече. Но профессор живёт почти посередине Мещанской. От вашей гостиницы до его дома пять минут пешком.

— Тогда, пожалуй, давай сначала в гостиницу. А на Мещанскую я сам схожу.

Вероника Альбертовна повернулась к мужу, спросила:

— И бросишь меня одну в номере? А как же ужин?

— Хорошо-хорошо, дорогая. Я наведаюсь к профессору после ужина.

Тем временем фаэтон проехал Базарную площадь, свернул на Поперечную улицу и оказался на Петра Первого. «Европа» — лучший отель города — сверкал вывеской, подсвеченной электрическими лампами. Экипаж остановился.

Носильщик, завидев коляску, выскочил на улицу и принял багаж у извозчика.

— Что с меня? — спросил Ардашев возницу.

— Сорок копеек.

Клим Пантелеевич молча протянул рубль и сказал:

— Возьми. Сдачи не надо.

— Премного благодарен, барин, — поклонился кучер, залез на козлы и взмахнул вожжами.

Ардашевы прошли внутрь. Фойе гостиницы мало чем отличалось от роскошного убранства новороссийского «Метрополя». Персидские ковры, люстра из хрусталя с электрическими лампами и дорогая мягкая мебель — непременные атрибуты всех отелей подобного класса.

Метрдотель — немного суетливый мужчина лет тридцати пяти с бакенбардами и густыми нафиксатуаренными усами — зарегистрировал постояльцев и протянул ключи. Клим Пантелеевич скупил все газеты за последние дни. В Туапсе свежая пресса приходила на два дня позже своего появления в столице. Уходя, адвокат заметил, что служащий гостиницы пристально смотрел ему вслед.

Через полчаса Ардашевы спустились в ресторан. Поужинав, Клим Пантелеевич проводил супругу в номер, а сам отправился к дому профессора на Мещанскую 24.

Город спал. Если на проспекте Петра Первого стояли электрические фонари, то уже Мещанскую, лежащую перпендикулярно проспекту, освещали керосинокалильные. Дневная жара спала, и с моря дул бриз.

Одноэтажный дом профессора особыми изысками не отличался. В таких, обычно пятикомнатных, в Ставрополе живут мещане, учителя и небогатые адвокаты. Портьеры на окнах были задёрнуты, но сквозь узкие щели пробивался тусклый свет. Было видно, как профессор расхаживает по комнате. Его тёмный силуэт скользил по внутренней стороне штор. Лёгкий морской ветер болтал табличку на ручке двери с грозным требованием «Не беспокоить!».

Клим Пантелеевич стал под фонарём и щёлкнул крышкой золотого Мозера — без четверти десять. «Что ж, пожалуй, не стоит тревожить Поликарпа Осиповича в столь поздний час. Главное, с ним всё в порядке. Лучше загляну к нему завтра».

Утром, едва только Ардашевы покинули после завтрака ресторан и удобно расположились в креслах фойе, им навстречу устремился господин средних лет с бритым подбородком и завитыми кверху усами. Если бы не очки, он бы запросто сошёл за хлыща, изображённого на пачке папиросных гильз «Викторсон».

— Прошу прощения. Позвольте представиться: Африкан Ростиславович Бельский, служу письмоводителем в конторе «Общества Туапсинской железной дороги» и одновременно местный чичероне. В прошлом году встречал в порту императорскую яхту «Штандарт», императора видел, как вас.

— Большая честь! — воскликнула Вероника Альбертовна. — Присаживайтесь.

— О да! Благодарю вас, мадам.

— Э… запамятовал, простите, как вас…, — Клим Пантелеевич, вынул коробочку ландрина и отправил в рот жёлтую конфетку.

— Африкан Ростиславович, если вам будет угодно.

— Да-да… Так вот, а не в начале июля это было?

— Точно! Седьмого июля. Государь тогда принимал делегацию «Общества Армавиро-Туапсинской железной дороги» и приказал выделить из казны девяносто две тысячи рублей на реконструкцию старого и строительства нового порта.

— Помню-помню, облигации общества тогда взлетели в цене аж на пятнадцать процентов, — глядя куда-то сквозь собеседника немигающим взглядом, вымолвил присяжный поверенный, закрыл монпансье и убрал в карман.

Бельский невольно вздрогнул, точно его укололи цыганской иглой. Ему отчего-то явственно представилось, что он умер, и потому этот самодовольный господин просто его не замечает. Он закашлялся, судорожно вынул несвежий носовой платок, вытер рот и, боясь встретиться взглядом с Ардашевым, поднял глаза на Веронику Альбертовну и пролепетал:

— Готов помочь вам окунуться в волны впечатлений от окружающих красот. Если у вас есть пара свободных минут, я кратко обрисую местные достопримечательности.

— Мы не против, — за двоих ответила Вероника Альбертовна.

— Благодарю. Итак, у нас множество интересных мест. В урочище Кадоши имеется действующий старый маяк. Можно посмотреть, как он устроен. А если вы интересуетесь историей, то на шестой версте по Майкопскому шоссе, на горе, находится дольмен. Возможно, вам не доводилось бывать в горных аулах. Такая возможность у нас есть — Карповский аул на реке Агой. Кроме того, у нас немало интересных имений, и хозяева всегда рады гостям. Имение Квитко и барона Штейнгеля, «Каменка» Сахновского и «Клод`Аше» Голубева. На даче художника Киселёва, чьим именем названа у нас скала, гостили Чехов и Горький. А в восемнадцати верстах от города — женский монастырь. Вы надолго?

— Думаю, дней пять пробудем. Вода ещё не прогрелась для купания, но возможность подышать морским воздухом и оценить красоты побережья вдохновила нас на приезд, — пояснил присяжный поверенный и добавил: — Мы готовы воспользоваться вашими услугами, Африкан Ростиславович. Хотелось бы начать со старого маяка. Нам не придётся пробираться по лесной чаще, чтобы до него добраться?

— Нет-нет, доедем в коляске прямо до места.

— Вот и прекрасно. Тогда нам не нужно подниматься в номер.

— Я готов. Экипаж у гостиницы. Можем отправляться прямо сейчас.

— Вперёд!

Фаэтон на дутых шинах покатил по булыжной мостовой к горе Паук, что за старым портом. Когда дорога превратилась в серпантин, проводник начал свой рассказ:

— Сам маяк строили французы целых пять лет: с 1874 по 1879 год. Это самый старый маяк на побережье. Вообще же, французы получили подряд на строительстве нескольких маяков: здесь, в Сочи, Батуми, Поти и Сухуми. Но это не только маяк — это ещё и метеостанция. Понятное дело, что на ней удобно вести наблюдения за погодой, ведь высота горы над уровнем моря двадцать пять саженей[5], а сам маяк — шесть. Здесь определяют не только температуру и влажность воздуха, но и направление, и силу ветра, облачность и дальность видимости. Для этого метеостанция оснащена необходимым оборудованием.

Коляска подъехала к одноэтажному оштукатуренному белому зданию, сложенному, судя по всему, из пиленого камня. Здесь жила семья смотрителя, который и показался на пороге. А за ним выскочил босоногий мальчуган лет шести и уставился на гостей. Клим Пантелеевич вынул из кармана коробочку ландрина и протянул сорванцу. Тот выхватил её из руки Ардашева и убежал в дом.

— Вы уж простите проказника, малой ещё, — виновато вымолвил отец.

— Совершенно не стоит извиняться, — улыбнулся гость и спросил: — А можно будет взглянуть на саму лампу?

— Конечно-конечно, — ответил за смотрителя Бельский. — Прошу подниматься.

Ардашевы, проводник и смотритель преодолели все три поворота винтовой лестницы с деревянными перилами и оказались в главном помещении. Проводник был прав: круговой обзор позволял великолепно осматривать окрестности.

— Как видите, лампа керосиновая. Пока к нам ещё не протянули электрические провода, а корабельные аккумуляторные банки, во-первых, тяжелы, а во-вторых, их придётся слишком часто менять. Но тут главное линза. От простой сферической она отличается тем, что состоит из концентрических колец, каждое из которых представляет собой участок конической поверхности с криволинейным профилем и является элементом поверхности сплошной линзы. Как видите, у неё весьма приличный диаметр — более двух аршинов[6].

— Линза Френеля, — кивнул Ардашев.

— Совершенно верно. Замечу только, что вращается она с помощью вот этого специального механизма, который требует приличной мускульной силы.

— А за сколько миль виден свет маяка? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— За пятнадцать морских миль[7]. Это почти тридцать вёрст.

— Да, действительно, впечатляет, — вымолвила Вероника Альбертовна.

Спускаться по лестнице вниз было гораздо проще, чем подниматься.

Увидев колодец, Клим Пантелеевич попросил напиться. Хозяин достал из колодца ведро, вскоре зачерпнул медной кружкой воду и протянул гостю.

Утолив жажду, Ардашев спросил:

— Вода вполне пригодна для питья, хотя, конечно, не родниковая. Очищаете серебром?

— На дне находятся серебряные сетчатые пластины весом в один пуд. Собственность казны. Я отвечаю за их сохранность. — Смотритель смущённо спросил: — Простите, а как вы догадались?

Клим Пантелеевич пожал плечами и сказал:

— Если учесть, что маяк стоит на скале, то колодец с пресной водой должен быть пробит в камне и уйти в землю, по крайней мере, саженей на пять глубже, чем высота скалы, а это, всё вместе, не меньше тридцати саженей. А цепь у вас на ведре короткая, да и с крыши дома, как я заметил, отливы сходятся в одном месте, откуда уже по общей трубе вода поступает в бассейн. Что касается серебра — то это просто моё предположение.

— Совершенно точно могу сказать, что вы первый и единственный гость, обративший внимание на все перечисленные вами детали. До вас многие пили воду из колодца и вопросов никто не задавал, — признался смотритель.

Обратная дорога не заняла бы много времени, если бы Ардашев не попросил изменить маршрут так, чтобы попасть на проспект Петра Первого через Мещанскую улицу. Эта просьба несколько озадачила проводника, однако он не отважился спросить о причине такого решения. Солнце припекало, и Клим Пантелеевич ослабил узел галстука.

Когда фаэтон проезжал мимо дома профессора, присяжный поверенный заметил почтальона, бросавшего в прорезь дверной щели почтового ящика, несколько газет и конвертов. А в окне дома любимый кот хозяина рассматривал улицу и грелся на солнце. У входной двери стояли две молочных бутылки с бугельными пробками. Портьеры в комнатах были открыты.

Ардашев попросил кучера остановиться. Ничего не объясняя, он подошёл к входной двери и стал звонить в механический звонок. Кот тут же спрыгнул с окна и, судя по его громкому крику, подошёл к двери передней. Адвокат вновь повернул ручку звонка, опять послышался кошачий крик. И на третий звонок всё повторилось вновь. Клим Пантелеевич ещё раз бросил взгляд на окна и забрался в фаэтон.

— Простите, Клим Пантелеевич, вы ищите профессора Поссе? — спросил Бельский.

— Да, это мой старый знакомый. Хотел навестить, да всё никак не могу застать.

— Наверное, вышел куда-то, — предположил проводник и добавил: — После того, как в газетах написали о двух его выигрышах в лотерею, многие стали к нему относится не только с завистью, но и с подозрением. Профессор это почувствовал и замкнулся в себе. Вернее, замкнул себя в четырёх стенах и редко появляется на людях. В основном, сидит дома, а сегодня — надо же! — видно, решил погулять.

— Давай зайдём к нему вечером, — предложила Вероника Альбертовна.

— Обязательно.

У гостиницы Ардашев расплатился с возницей и щедро отблагодарил Бельского за поездку на маяк. Завтрашней экскурсией была выбрана прогулка в Карповский аул. Чичероне обещал в девять утра ожидать Ардашевых в фойе отеля.

Вечером, после ужина, когда на улице уже стемнело, Клим Пантелеевич вместе с Вероникой Альбертовной отправились вновь навестить профессора.

В доме горел свет. Форточки были закрыты. И опять сквозь задёрнутые шторы был виден силуэт человека, двигавшегося по комнате. Ардашев стал у фонаря, достал часы и то и дело поглядывал, то на циферблат, то на окна. Потом повернулся к жене и сказал:

— Вероника, не сочти за труд, покрути звонок на входной двери.

— Хорошо, — ответила супруга и тут же исполнила просьбу, а присяжный поверенный, тем временем, всё продолжал смотреть и на окна, и на циферблат золотого Мозера. Затем подошёл к входной двери, приложил ухо, потом нагнулся, оторвал травинку и приладил её в дверную щель в районе верхней петли.

— Послушай, а тебе не кажется странным, такое поведение твоего знакомого? — с некоторым беспокойством в голосе выговорила супружница.

— Поликарп Осипович — гений. А гении не похожи на простых смертных. Завтра загляну к нему ещё раз. Как говорят англичане «Tomorrow is another day». Утро вечера мудренее.

— Мог бы и не переводить. По английскому в гимназии я имела «превосходно».

— Не сомневался ни на йоту. Прогуляемся по набережной?

— С удовольствием.

После завтрака за кофе, который супруги решили выпить в фойе, Ардашев внимательно просмотрел газеты и сказал:

— Подожди меня в номере. Я наведаюсь к профессору.

— А как же экскурсия в аул? Африкан Ростиславович вот-вот явится.

— Ты можешь сказать ему, где я. А там пусть сам решает, дожидаться меня здесь или нет. — Клим Пантелеевич улыбнулся. — Не беспокойся. Такие щедрые туристы, как мы у него встречаются не часто.

Ардашев поднялся и вышел на улицу. Экипаж стоял рядом. Уже подъезжая к дому Поссе, он увидел молочника, меняющего у входа бутылки с молоком.

— Послушайте, любезный, а где профессор? — осведомился присяжный поверенный. — Приехал, знаете ли, к нему в гости, а он из дома не выходит.

— Не моё это дело, — пожал плечами усатый мужчина лет сорока пяти в картузе, рубахе на выпуск, жилетке, тёмных брюках и штиблетах. На плече у него висела полотняная сумка.

— Постойте! Я ведь с вами разговариваю! Это не учтиво, в конце концов! — выкрикнул вслед адвокат, но незнакомец ускорил шаг и скрылся в подворотне.

Клим Пантелеевич внимательно осмотрел окнаи дверь — травинка была на том же месте (следовательно, из дома никто не выходил), а потом взял бутылку, открыл и понюхал. Усмехнулся. Укупорил её, окликнул проезжающего мимо извозчика и прихватил с собой. Усаживаясь в фаэтон, изрёк:

— Дворянская 6.

— Это мы мигом. Тут недалече. Раз-два и приехали, — пробалагурил возница.

Через пять минут коляска уже подкатила к дому Игнатьева.

— Постой, подожди, — велел Ардашев.

— Как прикажете.

В этот момент отворилась дверь, и появился хозяин дома — высокий господин лет сорока пяти с аккуратными усами, в тройке и шляпе, с уже заметным брюшком, которое придавало ему солидности, точно так же, как и очки в роговой оправе.

— Родион Спиридонович, добрый день!

— Клим Пантелеевич! Рад вас видеть! Какими судьбами? Приехали отдохнуть?

— Не совсем. Я почти уверен в том, что с Поликарпом Осиповичем стряслась беда.

— Да что вы такое говорите?

— Возможно, его нет в живых.

— Не может быть? — Игнатьев попятился.

— К сожалению, многое указывает именно на это. Нам надо поторопиться. Вы сильно заняты? Может быть, у вас судебное заседание или ещё какие-то важные дела?

— Ничего срочного нет. Собрался, правда, купить билеты в цирк Михайлова. Дочь просила сходить вечером, но, если подтвердятся ваши слова, то будет не до развлечений. Какие шаги вы собираетесь предпринять?

— Надо попасть в дом профессора. Без полиции это невозможно. Я даже не знаю, где в вашем городе находится полицейский пристав, и потому прошу вас привести его на Мещанскую 24. В качестве доказательства моих слов возьмите вот это, — Ардашев протянул молочную бутылку.

— Что это?

— Судя по характерному запаху — это вода, разведённая с белой краской, имитирующая молоко. Злоумышленник ставит утром две такие бутылки перед входной дверью профессора, а потом, проходя мимо, просто меняет их на пустые. Но вчера он не смог сделать это вовремя. И две бутылки с «молоком» простояли до позднего вечера. Я проезжал мимо и обратил внимание, что они даже не превратились в простоквашу. Представляете! Это при такой-то жаре? А четверть часа назад я случайно застал «молочника», оставляющего на крыльце две полные бутылки. Окликнул его, но он шмыгнул в подворотню. На тот момент я не знал, что в бутылке вместо молока налита смесь краски и воды и потому у меня не было оснований его преследовать.

— То есть вы хотите сказать, что какой-то человек, проходя мимо, под видом молока выставляет две бутылки с краской и водой перед дверью профессора, а потом вечером их меняет на пустые? — вопросил Игнатьев.

— Нет разницы, когда именно он поменяет бутылки. Главное, чередовать их перед дверью. Никто из прохожих не будет специально обращать на это внимания. Он просто носит с собой в сумке четыре бутылки — две полные и две пустые. И меняет, когда ему удобно.

— А почтальон? Я видел, как он приносил почту. Почтовый ящик стоит на внутренней стороне двери. Но его ведь тоже надо освобождать от корреспонденции?

— Вы правы, Родион Спиридонович. Кто-то это делает. Либо другой вариант: с внутренней части двери ящик снят и почта сыплется на пол.

— А табличка из гостиницы «Не беспокоить!»?

Ардашев пожал плечами.

— Её мог повесить, кто угодно.

— Она взята из дома профессора. Я видел её и в прошлом году, — вспомнил Игнатьев.

— Это неудивительно. Поликарп Осипович большой оригинал.

— Постойте, Клим Пантелеевич, — Игнатьев удивлённо приподнял брови, — но я же писал вам, что видел, как вечером горел свет в его доме, и он ходил по комнате.

— Вчера я наблюдал тоже самое явление. И потому нам надо обязательно попасть внутрь. Был бы вам очень признателен, если бы вы привели полицейского, и мы бы вскрыли входную дверь. Возьмите мой экипаж. А я найду другой и отправлюсь на Мещанскую.

— Хорошо.

— Жду вас там.

Присяжный поверенный прохаживался рядом с домом профессора, когда прямо к нему подъехала коляска. Из неё выпрыгнул полицейский пристав с каким-то человеком с сумкой и в простой одежде, а уже за ними следовал адвокат Игнатьев и городовой.

— Пристав Добраго, Пров Нилович, — представился полицейский. Это был высокий, статный мужчина с офицерской выправкой, с густыми усами, широченными бакенбардами и бритым подбородком.

— Ардашев Клим Пантелеевич, присяжный поверенный Ставропольского Окружного суда.

— Родион Спиридонович мне объяснил ситуацию, и я привёз с собой… ну, в общем, теперь он слесарь. Хотелось бы надеяться, что мировой судья нам не понадобится[8].

Полицейский покрутил ручку механического звонка. Никто не ответил. Только где-то внутри послышалось кошачье мяуканье.

— Как видите, на окнах все форточки закрыты и крик кота слышен приглушённо, а не у самой двери, стало быть, и вторая дверь передней тоже закрыта. Вряд ли бы профессор её затворил, находясь дома. В такую жару сидеть взаперти, без глотка свежего воздуха невозможно. Да и зачем запираться днём на две двери? Только для одного: чтобы не так был слышен жалобный крик кота. Скорее всего, это сделал тот, кому выгодно создавать видимость, что профессор в доме, — предположил Ардашев.

— А кто же тогда расхаживает по комнатам вечером, призрак? — робко предположил Игнатьев.

— Мы это узнаем, как только зайдём внутрь, — выговорил Клим Пантелеевич.

Пристав кивнул и распорядился:

— Давай, Чалый, бери вертун[9], помаду[10] и поехали.

— Без вертуна обойдусь, тут и помады хватит, — хмыкнул слесарь. — Серёжка[11] еле держится.

— Тебе виднее, ты скачок[12] известный.

— Был когда-то «известным», а теперь отбегался. Хочу пожить спокойно.

— И, слава Богу, что ума набрался.

Слесарь ничего не ответил. Он достал инструмент — несколько ударов и замок в дверном косяке обнажился. В ход пошла фомка[13]. Она вырвала жало замка с первой попытки. Входная дверь распахнулась, будто чья-то неведомая сила внутри дома сама её отворила.

На полу валялся оторванный от внутренней части двери почтовый ящик, и вся корреспонденция, как и предвидел Ардашев, падала прямо на пол, устланный «Черноморской газетой», «Биржевыми ведомостями» и «Математическим вестником». Теперь стало понятно, почему почтовый ящик не надо было освобождать от корреспонденции.

Послышалось жалобное мяуканье. Пристав указал рукой на дверь передней, и слесарь ловко вскрыл вторые двери. В нос ударил запах животных испражнений.

Навстречу выбежал английский кот, представлявший собой жалкое зрелище. Сквозь шерсть животного проступали рёбра.

— Бедный мой, сколько же ты просидел взаперти? — выговорил Игнатьев.

— Ему надо дать воды. Миска на полу совсем сухая, — заметил Ардашев.

— Да-да, конечно, — согласился коллега. — Он открыл кладовую, зачерпнул из ведра железным ковшиком воды и налил коту. Тот с наслаждением стал лакать воду. Закончив пить, он потёрся о ногу адвоката и с готовностью пошёл на руки.

— А теперь, Михалыч, давай старый входной замок восстанавливать. Казённых средств на новый у меня не отпущено, — приказал Добраго.

Слесарь вздохнул и сказал:

— Да есть у меня один в запасе. Пойду принесу?

— А это уж тебе решать.

Ардашев вошёл в гостиную. Портьеры были открыты. На полу лежал старый персидский ковёр, который всё ещё прекрасно смотрелся. Справа возвышался буфет, слева — турецкий диван, а рядом — небольшая книжная полка с несколькими томами книг в дорогих переплётах; они лежали стопкой.

На столе, придвинутом к окну, покоилось странное устройство: на большом металлическом подносе, примерно, на вершок[14] друг от друга, стояли четыре бронзовых подсвечника с огарками. Посередине между ними была сооружена тренога из тонкой проволоки с уходящим вверх стержнем, к которому был прикреплён проволочный каркас. На нём держался абажур из папиросной бумаги, имевший в верхней своей части три прорези в виде загнутых вверх лопастей, а по бокам были наклеены чёрные человеческие силуэты. Чуть поодаль, в двух аршинах, на подставке для цветов был установлен уже потухший керосиновый фонарь «Летучая мышь». Клим Пантелеевич поднял его и потряс. Фонарь был пуст.

Тем временем городовой обошёл все комнаты, вернулся в гостиную и доложил:

— В доме никого нет, подвал и чердак осмотрены.

— Однако, господа, это отнюдь не означает, что профессор мёртв, — заключил пристав.

— А как тогда вы объясните наличие вот этого механизма? — указывая на странное сооружение на столе, осведомился Клим Пантелеевич.

— Для начала хотелось бы понять, что это за чертовщина, — задумчиво выговорил полицейский.

— Это самодельный проектор. Тепло от четырёх свечей, поднимается вверх и приводит в круговое движение абажур с чёрными силуэтами людей, а стоящий поодаль фонарь, — Ардашев указал на «Летучую мышь», — проецирует уже увеличенные образы на окна. И с улицы, глядя на не полностью задёрнутые шторы, кажется, что кто-то двигается по комнате и занимает определённые позы, хотя на самом деле в доме никого нет. Я догадался о существовании этого прибора, когда заметил, что одно и то же изображение появляется каждые двадцать шесть секунд.

— Тогда получается, что надобно каждый вечер вставлять свечи в подсвечники и наливать в лампу ровно столько керосина, сколько необходимо, чтобы сгорели все четыре свечи? — вопросил Игнатьев.

— Обычная восковая свеча горит почти пять часов. Но, судя по огаркам, здесь парафиновые. Больше трёх часов они не живут. Но, если насыпать вокруг фитиля соли, то дотянут почти до четырёх. Здесь именно такие. А полного резервуара «Летучей мыши» хватает на тридцать часов. В данном случае его стоит наполнять лишь частично, — пояснил Клим Пантелеевич. — Но, даже если фонарь будет гореть в то время, когда свечи погаснут, — ничего страшного. Тусклый свет лампы создаст впечатление, что хозяин работает даже ночью. Совершенно ясно, что злоумышленник заинтересован в том, чтобы об исчезновении профессора, как можно дольше, никто не знал. Теперь становится совершенно понятно, почему Поликарп Осипович вдруг вместо писем стал слать телеграммы. Очевидно, к тому времени его уже не было в живых, либо его похитили, и он находился в неволе.

— Простите? — не понял пристав.

— Я играл с профессором в шахматы по переписке. Поссе — сильный игрок. Партия начиналась обычным дебютом, и я был уверен, что только в миттельшпиле[15] развернётся сражение. Я играл чёрными и сделал четвёртый ход. Двадцатого апреля получил письмо от профессора, в котором он, очевидно по рассеянности, забыл в конце написать ответный ход белых. По правилам, за эту оплошность соперник расплачивается телеграммой, где указывается пропущенный ход. А потом снова идёт переписка письмами. Так и произошло. Телеграмма пришла, но пятый ход был указан неверный. Шестой — тоже. И седьмой. Замечу, что мне слали не рукописные письма, а телеграммы. На седьмом ходу я поставил профессору мат. Но он ли играл со мной? А, может, это кто-то другой посылал телеграммы? Я пригласил Поликарпа Осиповича погостить у меня в Ставрополе. Он не ответил. Не отреагировать на приглашение — верх неуважения. Уж он-то, наверняка, не смог бы так поступить. Тогда, семнадцатого мая, я написал письмо своему коллеге и попросил навестить профессора, — Ардашев повернулся к Игнатьеву и добавил: — Может, вы сами продолжите, Родион Спиридонович?

— Да, конечно. Тем же вечером, как я достал из почтового ящика ваше письмо я отправился сюда. Звонил в дверь. Дом оказался запертым. Шторы были открыты. На двери висела та же самая табличка, что и сейчас. Две пустые молочные бутылки стояли у двери. Вечером я вновь пришёл. Горел свет, шторы были почти задёрнуты, и мне показалось, что профессор ходил по комнате, хотя, на самом деле, как я теперь вижу, кто-то привёл в действие этот механизм, — адвокат указал на абажур с вырезанными силуэтами. — Откуда мне было знать, что это чьи-то фокусы? Я и написал ответное письмо, что всё хорошо и нет оснований для беспокойства.

— Когда вы отправили это письмо? — глядя на Игнатьева, спросил Добраго.

— Где-то в двадцатых числах.

— Оно датировано двадцатым мая, — уточнил Ардашев.

— Клим Пантелеевич, вся эта корреспонденция находится у вас? — осведомился пристав.

— Да, в номере.

— Она понадобиться мировому судье для возбуждения уголовного дела по факту предумышленного смертоубийства по статье 1454 Уложения о наказаниях.

— Готов передать вам.

— Хорошо.

— Позволите пройти в другие комнаты?

— Если угодно, не возражаю.

Глядя на городового, Добраго приказал:

— Извести немедленно мирового судью первого участка Семивзорова. Скажи, что пахнет смертоубийством профессора Поссе и придётся составлять протокол осмотра места происшествия.

Полицейский кивнул и тут же исчез за дверью.

— Добрый день, господа, позволите войти? — раздался чей-то голос в передней.

Пристав обернулся. В дверях стоял господин лет тридцати пяти с рыженькими усиками-растопырками, как у кота.

— Что вам угодно, Гавриил Парфентьевич?

— Хотелось бы знать, что стряслось с профессором.

— Послушайте, любезный, потрудитесь освободить помещение. Здесь проходит следственное действие.

— Городовой мне сказал, что тела не нашли, это правда?

— Я прошу вас удалиться.

— Его убили?

— Вы разве не слышали, что я сказал?

— Говорят, сам адвокат Ардашев взялся за расследование. Это так?

— Я могу вас арестовать за неповиновение полиции.

— Ну да-ну да, — заискивающим голосом выговорил вошедший. — Но, я, как вам известно, являюсь репортёром газеты «Туапсинские отклики», и общественность должна знать, что случилось в городе. И потому прошу вас поведать… В конце концов, вы обязаны…

— Что? Да как вы смеете, господин Озерецкий! — глаза пристава расширились, рука невольно потянулась к шашке, на скулах заходили желваки и он шагнул к незваному гостю: — Вон! Я приказываю, вон!

Корреспондент исчез, точно унесённый смерчем.

Добраго вынул из портсигара папиросу, чиркнул спичкой, сделал пару затяжек и выговорил грустно:

— Что за люди, а? Говоришь вежливо — не понимают. А стоит топнуть ногой — мигом слушаются. Не любят русские люди закон. Ох, как не любят. О справедливости поговорить, о правде — всегда пожалуйста. Только правда у всех разная! У купца — одна, у крестьянина — другая, у студента — третья. Объединить всех может только закон. Вот он должен быть единым: и для Государя, и для Великого князя, и для вот этого господина репортёра. А если нет, то разброд и шатание. Так и до новых бунтов недалеко. Мой долг — требовать от каждого горожанина неукоснительного выполнения законности.

— Правовая культура, согласен с вами, у нашего народа хромает, — поглаживая кота, проговорил Игнатьев. — Для воспитания полного законопослушания, думаю, ещё лет пятнадцать-двадцать надобно. Виной всему недисциплинированность русского мужика, разгильдяйство.

— А разгильдяйство у него откуда, Родион Спиридонович? — поинтересовался Ардашев, осматривая подоконник. Не получив ответа, он изрек: — От власти, от нас дворян, от помещиков, кои держали его бедного с испокон веков, как скотину. Отбили крестьянину всякую охоту к заработку, к инициативе и бережливости. А потом, поездив по заграницам, мы восхищаемся: «Ах, какие немецкие крестьяне экономные, трудолюбивые, опрятные и законопослушные!» Да, они законопослушные, потому что этот самый закон уже не одну сотню лет охраняет самое главное — их свободу, а значит, и семьи, и имущество, и благосостояние. Вот они и привыкли соблюдать закон. Им это выгодно. Возможно, если бы в России отменили крепостное право сразу после победы над Наполеоном, то жизнь бы у нас давно наладилась. И иностранцы восхищались бы русским мужиком не только, как отважным воином, но и как крепким хозяином своей земли и законопослушным собственником. А то ведь чуть что — горят помещичьи усадьбы. «Петуха» запустили!

— Эх, жаль не дали анархисты Петру Аркадьевичу закончить его начинания! — вмешался в разговор пристав. — Смотрю, его аграрная реформа затормозилась.

— Вы правы, Пров Нилович. К тому же Столыпин, если я не ошибаюсь, стал самым молодым нашим премьер-министром, в сорок четыре года! Случай для России небывалый! — лаская кота, сказал Игнатьев.

— А Котофей Котофеевич вас полюбил, — заметил пристав. — Мурлыкает от удовольствия.

— Мне кажется, он голодный. Позволите, я его заберу? Ведь пропадёт, бедолага. Комнатный. Такие на улице редко выживают.

— Сделайте доброе дело, Родион Спиридонович, Господь отблагодарит. Кстати, надо ему имя придумать.

— А что тут изобретать? Котофеем пусть и будет.

— Правильно!

— Тогда, пожалуй, господа, я вас оставлю. Понесу этого «парня» домой. Покормлю.

— Конечно. Спасибо, что вызвали меня, — поблагодарил Добраго.

Уже у самой двери Игнатьев сказал:

— Если позволите, Клим Пантелеевич, я вас позже навещу.

— Всегда рад, — проговорил Ардашев. — Только кота зовут Лагранж.

Услышав своё имя, кот замяукал.

— Лагранж? Откуда вам это известно? — изумился Родион Спиридонович.

— На подоконнике у крайне правого окна лежит кошачий ошейник, на нём написано: «Лагранж, Мещанская 24». Форточка там не закрывается на поворотную щеколду из-за того, что, будучи всегда открытой, древесина от влаги разбухла. А отворена она была постоянно, потому что Поликарп Осипович разрешал коту ходить через форточку на улицу и справлять нужду. Соответственно, и ошейник с именем и адресом нужен был для того, чтобы в случае невозвращения домой Лагранжа, его могли вернуть хозяину за вознаграждение. В доме, как вы заметили, кошачий ящик с опилками отсутствует, от того здесь и запахи. Преступник, пытаясь создать впечатление нахождения в доме профессора, кота не выпускал и форточку закрыл.

Клим Пантелеевич подошёл к окну и распахнул форточку. Кот мгновенно выскочил из рук Игнатьева, запрыгнул на подоконник и растворился в пространстве открытого прямоугольника. Присяжный поверенный растерянно развёл руками и пробормотал:

— Где же теперь я его найду?

— Не беспокойтесь, Родион Спиридонович. Ещё вернётся в дом.

— Лагранж — странная кличка, — изрёк пристав и усмехнулся: — А, впрочем. Стоит ли удивляться? Профессору чудачеств было не занимать.

— Это фамилия известного французского математика XVIII века, внёсшего много нового в теорию чисел и теорию вероятностей. Это как раз то, чем занимался Поссе, пытаясь соединить математический анализ и хорарную астрологию. Я полагаю, ему это удалось. С помощью сего симбиоза, как следует из его писем, он научился выигрывать в любую лотерею, то есть почти на сто процентов угадывать выигрышные номера.

— Помилуйте, Клим Пантелеевич, да разве такое возможно? — вымолвил полицейский, медленно проводя пальцами по бакенбардам.

— В своём последнем письме Поликарп Осипович поведал, что ему удалось вывести некоторые математические величины и он на пути открытия идеальной формулы, позволяющей угадывать номера «счастливых» лотерейных билетов, практически, безошибочно. Он ждал розыгрыша лотереи «Тюльпан», билеты купил в столице, заполнил и отправил. Вернулся в Туапсе и продолжил работать над уточнением формулы.

— Тогда, выходит, любой человек, имеющий под рукой формулу профессора Поссе, мог выиграть в лотерею? — высказал мысль Игнатьев.

— Да, если только профессор написал итоговую формулу с пояснениями, доступными для простого смертного.

— Что ж, господа, давайте осмотрим кабинет, — проговорил пристав и шагнул в соседнюю комнату.

Книги от пола до потолка занимали три стены кабинета. Сквозь оконное стекло солнечный луч падал на письменный стол и упирался в спинку деревянного кресла, рядом с которым стоял венский стул. Поверхность стола занимал письменный прибор, каменный стакан с карандашами и счетный цилиндр Нестлера[16], настольный календарь, «Отчёт Общества Армавиро-Туапсинской железной дороги за 1913 год» и совсем небольшая шахматная доска с расставленными фигурами.

— Клим Пантелеевич, это ваша партия? — осведомился пристав.

— Да.

— А вот и ваши письма, даже с конвертами, — указывая на картонную коробку, заключил полицейский. Он взял одно, прочёл и спросил: — Вы сказали, что профессор прислал вам последнее письмо, датированные двадцатым апреля?

— Именно. А ответ я отправил двадцать третьего, в день получения.

— Вот оно и есть, — пристав потряс конвертом. — И прежние ваши послания тоже здесь… Учитывая, что календарь остался открытым на дате «27 мая — вторник», можно предположить, что профессор находился дома ещё вчера вечером.

— Кстати, господа, я нигде не вижу очков хозяина. Он всегда был в них, — промолвил Игнатьев.

Ардашев полистал календарь, осмотрел шахматную доску, затем открыл несколько ящиков письменного стола и остановился у книжных полок. Оглядывая их, сказал:

— Несомненно, преступник пытается нас убедить, что Поликарп Осипович совсем недавно находился дома и куда-то ушёл. Календарь открыт на вчерашней дате, шахматная партия на столе. Но это не так. Если вам, уважаемый Пров Нилович, недостаточно молочной бутылки с краской, устройства, имитирующего наличие людей в комнате, замученного и исхудавшего кота, вынужденного справлять нужду, где придётся, то обратите более пристальное внимание на тот же настольный календарь. Оборотная часть испещрена какими-то математическими расчётами, включая двадцать второе апреля. Исчез листок за двадцать третье апреля. Дальше нет ни одной пометки. Очевидно, профессор привык использовать календарь, как своего рода, блокнот. Что там за вычисления, я не знаю. Хорошо бы показать их специалисту и получить заключение. Но, согласитесь, странно, что с двадцать второго апреля по двадцать седьмое мая нет ни одной заметки. Всё это красноречиво свидетельствует об отсутствии профессора в течение продолжительного времени. Я вам скажу больше: преступник что-то искал в кабинете. И это были какие-то записи или небольшой клочок бумаги, потому что он скрупулёзно осмотрел каждую книгу библиотеки. Сначала он брал по одной, листал и возвращал обратно, затем, это ему надоело, и он начал снимать их целыми стопками, проверять и ставить на полку в произвольном порядке.

— Как вы это определили? — удивился Добраго.

— Поликарп Осипович, как и любой другой книголюб, для которого библиотека — не собрание бесполезной, но престижной литературы, а справочник по многим темам. Он располагал книги, согласно областям знаний или литературным направлениям: полка по географии, другая по истории, математике, физике, половина полки — лёгкие романы, потом — приключения и прочее. Но это правило соблюдается только вначале. А, начиная с середины, — книги стоят уже не в таком порядке, как раньше. Нет-нет, да и промелькнёт, то тут, то там, явное несоответствие тематики соседним книгам. Ближе к концу — полный беспорядок. Очевидно, злоумышленник очень торопился. — Ардашев достал коробочку ландрина, повертел её в руках, убрал в карман и продолжил: — А шахматная доска, покрытая слоем пыли? Если представить, что мой соперник, опытный шахматист, так бездарно играл, то он уж точно не стал бы оставлять шахматную доску в позиции, где ему был поставлен мат. Человек так устроен, что он старается поскорее забыть свои неудачи и промахи. А тут целый месяц перед глазами маячит проигранная партия. Зачем? Почему? Ответ прост: чтобы убедить нас в том, что Поликарп Осипович только что покинул дом.

— Откровенно говоря, ваши рассуждения выглядят не слишком логично, — раздался чей-то голос.

Все обернулись. В дверях стоял невысокий, явно злоупотребляющий излишествами, грузный человек лет пятидесяти пяти с заметной проплешиной, обвислыми щеками и усами подковой. Если в молодости люди сначала стремятся вверх, то у незнакомца уже давно начался обратной рост — к земле.

— А! Прибыли! — воскликнул пристав. — Это наш мировой судья первого участка Архип Андреевич Семивзоров. Я попрошу вас, Архип Андреевич, пройти со мной в соседнюю комнату. Надобно кое-что обсудить.

Мировой судья благосклонно кивнул и проследовал за полицейским.

Ардашев, тем временем, взял в руки логарифмическую линейку в виде туба на деревянной подставке и принялся её внимательно осматривать. На её нижней части была выцарапана, скорее всего, циркулем едва заметная формула. Клим Пантелеевич вынул из кармана складную цейсовскую лупу и стал её рассматривать. Затем выставил на линейке какие-то цифры и раздался характерный щелчок — круглая дверца открылась. Адвокат повернул цилиндр и прямо ему в ладонь выпал свёрнутый втрое календарный лист за двадцать третье апреля, испещрённый квадратными корнями, степенями, логарифмами и русскими буквами.

Как раз в этот момент в комнату вернулись пристав и мировой судья.

— Что это? — изумился Добраго.

— Возможно, это и есть формула, позволяющая точно угадывать «счастливые» лотерейные билеты, но точно сказать не могу. Однако можно догадаться, что д. р. — это день рождения, м. р. — месяц рождения, а г. р. — год рождения. Но всё равно следует обратиться к человеку, разбирающемуся в математике.

— Хотите сказать, преступник, искал именно её?

— Пока я ничего не хочу сказать, кроме того, что на торце логарифмической линейки был выбит пример, с помощью которого этот секретный замочек и открывается. Я слышал о таких сюрпризах, но не встречал. Для того чтобы ларчик открылся, следовало логарифмировать обе части равенства. Слава Богу, я ещё помню, как обращаться с линейкой и не забыл способы решения подобных задач. И потайной замочек сработал. А этот лист лежал внутри.

— Так вот, господа, — проговорил судья Семивзоров, — я не удивлюсь, если окажется, что все эти фокусы затеял сам Поссе. Сбежал, небось, со всеми выигранными денежками, а чтобы никто на них не покусился, устроил в доме шапито.

— Позвольте, — усмехнулся Ардашев, — вы считаете, что и вчера профессор был здесь и зажигал свечи и фонарь?

— Ну, если не он, так кто-то из его подручных, друзей-однодельников, — буркнул Семивзоров.

— Каких ещё однодельников? — присяжный поверенный окинул судью холодным взглядом. — Извольте, сударь, выбирать выражения. Насколько мне известно, профессор Поссе никогда не был судим. И вы не вправе использовать в отношении его словечки, применимые к ворам и убийцам. Или вы ко мне адресуетесь?

— Милостивый государь, я прошу вас покинуть этот дом. Вы мешаете нам работать. К тому же все ваши рассуждения носят предположительный характер, и потому я не вижу оснований, как для составления протокола осмотра места происшествий, так и для возбуждения уголовного дела о предумышленном смертоубийстве, — сквозь зубы, процедил судья.

— В этом разе, Архип Андреевич, позволю с вами не согласиться, — возразил Добраго. — В конечном итоге, именно прокурор первого участка будет решать вопрос о возбуждении уголовного дела. А составить протокол осмотра места происшествия вы обязаны. Иначе все эти улики могут исчезнуть, даже если мы поставим замок за казённый счёт. Отмечу так же, что если бы господа Ардашев и Игнатьев не забили тревогу, то по сей день создавалось бы впечатление, что профессор дома и пьёт «молоко» из краски. А кто отыскал все эти записи, в том числе и спрятанные в логарифмической линейке? Разве не адвокат Ардашев? Но, если вы настаиваете, присяжные поверенные покинут помещение. Не правда ли господа?

— Не смею мешать, — Клим Пантелеевич сухо поклонился и удалился.

Возникло неловкое молчание. Его нарушил Игнатьев:

— Присяжный поверенный Ардашев весьма знаменит своими частными расследованиями, и мог бы оказать весьма значительную помощь следствию.

— Смею заметить, что частный сыск в России запрещён, — нервно подёргивая животом, ответил судья. — И я не позволю нарушать закон.

— К вашему сведению, его клиентами являются только те, в чьей невиновности он абсолютно уверен. И Ардашев находит настоящего преступника ещё до вынесения приговора его подзащитному, тем самым, оправдывая последнего. Всех благ, господа, — выпалил Игнатьев и покинул комнату.

— Напрасно вы так, Архип Андреевич, — махнул рукой пристав. — Пока вы будете всё описывать, я успею съездить на почтамт и узнать, кто отправлял адвокату Ардашеву телеграммы. Скоро вернусь. Нам многое надобно обсудить.

Добраго зашагал к выходу, оставив в судью в одиночестве.

После ужина, сидя в фойе отеля и попивая кофе по-турецки, Клим Пантелеевич держал в руках вечерний номер «Туапсинских откликов» и досадно морщился. Заголовок, напечатанный огромными буквами, по мысли редактора, должен был, вероятно, скрыть нехватку материала на целый номер. «Таинственное исчезновение профессора Поссе расследует знаменитый адвокат Ардашев».

Присяжный поверенный положил газету на столик и отхлебнул кофе. Взгляд Вероники Альбертовны невольно скользнул по статье. Она взяла свежий номер и, пробежав глазами по статье, спросила растерянно:

— Так вот почему мы ни с того ни с сего приехали в Туапсе?

— Не совсем так. Профессор Поссе играл со мной в шахматы по переписке и вдруг начал делать глупые ходы. И если сначала я получал от него письма, то затем он слал мне телеграммы. Это выглядело очень странно. Естественно, довольно быстро я поставил ему мат. На моё письмо он никак не отреагировал. Тогда я написал своему коллеге, он живёт здесь в Туапсе, и попросил навестить профессора. Он пришёл к дому, позвонил в дверь, но так же, как и нам с тобой, никто не ответил. Сегодня дом Поссе вскрыли вместе с полицией. Как выяснилось, его там давно не было. Следовательно, кто-то создавал впечатление, что профессор жив-здоров, но просто никуда не выходит.

— Ты будешь до самого конца расследовать это дело?

— Пока ничего определённого сказать не могу, но это не должно помешать нашему отдыху. Пора, пожалуй, в номер. Утром, думаю, многое прояснится или, наоборот, ещё более запутается.

Клим Пантелеевич оказался прав: новый день начался со стука в дверь номера. Присяжный поверенный накинул халат и вышел в коридор. Перед ним стоял мировой судья Семивзоров и полицейский пристав Добраго.

— Что случилось, господа?

— Прошу вас одеться и проехать с нами в участок. Вы будете допрошены, пока в качестве свидетеля, а там посмотрим, — сухо выговорил Семивзоров.

— В связи с чем?

— Там и узнаете.

— Откровенно говоря, Архип Андреевич, позволю с вами не согласиться — вторгся в разговор пристав, — допросить Клима Пантелеевича можно было бы и в фойе. К тому же, он обещал добровольно выдать всю переписку с профессором. Так что позвольте я сам объясню причину нашего появления.

Пристав посмотрел на Ардашева и сказал:

— Дело в том, что неподалёку от гостиницы, в переулке, обнаружен труп метрдотеля; убит двумя ударами ножа, приблизительно, три-четыре часа тому назад. До этого его пытали. В кармане брюк мы нашли записку. В ней всего лишь одно слово — «Ардашев». Именно он заселял вас по приезде. Как вы это можете объяснить?

— Только одним: преступник, расправившийся с профессором, вероятно, предполагал, исходя из нашей с Поссе переписки, что я могу приехать в Туапсе. «Европа» — лучшая гостиница в городе. Думаю, он попросил служащего, теперь уже убитого, предупредить о моём приезде, что тот и сделал. Не исключаю и то, что теперь уже покойный метрдотель или его убийца, могли справляться у своих коллег из других отелей, относительно меня, ещё до моего приезда. При желании вы это легко можете проверить.

— Мы это уже сделали. Никто о вас не слыхал, — сообщил Добраго.

— Вы раньше знали этого метрдотеля? — спросил судья.

— Нет, никогда.

— Господа, а вы не пробовали снять отпечатки пальцев с этой записки? — поинтересовался Ардашев.

— Вы о нас уж очень плохо думаете, — вздохнул Семивзоров. — Наш специалист это уже сделал. Они принадлежат покойному… Ладно. Я внесу в протокол всё, что вы сказали, и вам останется только его подписать. Не забудьте передать нам всю переписку. Мы будем внизу.

— Хорошо.

Ардашев не заставил себя долго ждать. Не прошло и десяти минут, как он спустился в фойе. Подписав протокол и передав корреспонденцию мировому судье, Клим Пантелеевич осведомился у Добраго:

— Вы ничего не узнали относительно вычислений, сделанных на календаре и на календарном листке, спрятанном в логарифмическую линейку?

Пристав кивнул:

— На листках календаря считали плотность бетонных кубов определённого размера в совокупности со стойкостью к коррозии стали, погруженной в воду с определённым содержанием морской соли. Там много разных расчётов. Суть их сводится к определению количества дней, по истечении которых произойдёт разрушение стали и бетона. А касаемо того листочка за двадцать третье апреля, обнаруженного в логарифмической линейке, — это, видимо, и есть пресловутая формула «счастливых чисел».

— По нашим соображениям, — добавил судья, — именно её и искали. Только она не полная. Там есть непонятная постоянная величина, константа. Вероятно, некий коэффициент «счастья». Но, как нам объяснил учитель местной гимназии, константа имеет цифровое значение, а не буквенное. Профессор же зашифровал её латинской буквой «z». Только одному ему и ведомо, какая это цифра.

— Позвольте, господа, но ведь могли искать и корешок лотерейного билета, уже заполненного профессором? — вопросил Ардашев. — Не зря же вытряхивалась каждая книга в библиотеке.

— Не исключено, — согласился Добраго. — Много непонятного. Я допускаю, что исчезновение профессора и убийство метрдотеля не связаны между собой. Бумажник покойного, уже пустой, валялся неподалёку. Возможно, банальное ограбление. Но мы проверяем и эту гипотезу. Знаете, я пытался выяснить на почтамте, кто отправлял телеграммы в Ставрополь, но — тщетно. Вразумительного ответа так и не получил.

Неожиданно в фойе появился почтальон. Он подошёл к стойке метрдотеля, спросил что-то и направился прямиком в сторону присяжного поверенного. — Прошу прощения, господа. У меня телеграмма для господина Ардашева, — он протянул конверт, выудил из кармана форменной куртки бланк, карандаш и сказал: — Соблаговолите расписаться, сударь.

Ардашев поставил закорючку и передал бланк. Затем вскрыл конверт, пробежал глазами и протянул приставу. Тот прочёл:

— Буду через неделю. Уезжайте. Вы в опасности. П. Поссе. — Отправлено из Новороссийска час назад.

— Он что в Новороссийске, что ли? — недоумённо поднял брови судья.

— Сомневаюсь, что телеграмма отправлена лично Поссе, — предположил пристав. — Кому-то очень хочется, чтобы вы уехали, Клим Пантелеевич. Видимо, вас пытаются напугать. Но ведь это глупо. Уголовное дело возбуждено по факту убийства служащего гостиницы «Европа» Панкратова Сидора Сидоровича и исчезновение профессора Поссе мы расследуем теперь именно в совокупности с этим убийством. И связующим звеном является записка с вашей фамилией. И вся корреспонденция, присланная вам, — это составная часть всего расследования.

— На мой взгляд, преступник, устранив профессора, заранее продумал свои действия на все случаи. Только вот убийство метрдотеля выбивается из общей линии, — задумчиво проговорил Ардашев, достал коробочку ландрина, покрутил в руках и вновь убрал в карман.

— Милостивый государь, вы настойчиво пытаетесь убедить меня и Прова Ниловича, что профессор умерщвлён. Тогда потрудитесь назвать мотив убийства? Ради чего злодей решил устранить Поссе? И что он искал в его книгах? — судья вперил в Ардашева немигающий взгляд.

— На этот вопрос пока у меня нет точного ответа, — признался адвокат.

— У меня есть предположение, что преступник хотел, чтобы профессор помог ему составить формулу для выигрыша в лотерею. Профессор отказывался. Он его запер в собственном доме и держал какое-то время. А потом, получив формулу, — расправился, — высказался пристав.

— А зачем тогда надо было делать вид, что профессор находится дома? — судья скривил рот. — Узнал формулу, убил, получил выигрыш.

— А что, если Поссе умышленно написал неверную формулу и «счастливые» номера пролетят мимо, и злодей это заподозрил? Тогда выход один: держать профессора заложником до получения выигрыша, — предположил полицейский.

— Господа, позволю напомнить вам, что Поликарп Осипович, как следует из его письма ко мне, самолично заполнил билет ещё в столице. И именно сегодня в газетах будут названы счастливые номера. Розыгрыш уже состоялся позавчера, но столичную печать в Туапсе, как вы знаете, привозят на два дня позже.

— Если есть счастливчик, угадавший шесть из сорока четырёх цифр, и это не профессор, то, выходит, его надобно проверять либо на причастность к убийству Поссе, либо на насильственное удержание последнего в неволе, так? — спросил судья.

— Не совсем, — поглаживая бакенбарды, возразил Добраго. — Для этого подозрения мы должны иметь веские основания. Но связаться с нашими коллегами в столице мы обязаны.

— Пров Нилович, мы совсем забыли о полученной телеграмме, — встрепенулся судья. — Если считать, что её отправил преступник, то, выходит, его в данный момент в Туапсе нет. А если он решит вернуться назад, то будет среди вновь прибывших. Согласны?

— Прибывших, как и уехавших, мы не сможем отследить. Список пассажиров на пароходах от Новороссийска до Туапсе не составляется.

— Если допустить, что исчезновение профессора, убийство метрдотеля и сегодняшняя телеграмма связаны, то в таком случае, мы имеем дело не с одним человеком, а, по крайней мере, с двумя, — вымолвил Ардашев.

— Простите? — не понял судья.

— Как следует из ваших слов, убийство метрдотеля произошло сегодня ночью. Телеграмма отправлена час назад из Новороссийска. Таким образом, преступник должен был после убийства служащего гостиницы успеть добраться в Новороссийск и отбить мне телеграмму. Ночной пароход, насколько мне известно, не ходит. Остаётся только Сухумское шоссе и только автомобиль. Преодолеть ночью все сто восемьдесят вёрст по каменистой дороге с крутыми и опасными поворотами за три часа — невозможно. Слишком большой риск улететь в пропасть.

— Не пойму, к чему вы клоните, господин присяжный поверенный, — Семивзоров достал платок и вытер пот со лба.

— А вспомните молочника, менявшего бутылки у дома профессора. Не говорит ли его существование о том, что в городе остался подручный преступника, который и «убрал» метрдотеля по указанию главного злодея?

— Нет, Клим Пантелеевич, это маловероятно, — покачал головой пристав. — В Туапсе нет телефона, ночью почта закрыта. Как мог убийца получить указание на «устранение» Панкратова из Новороссийска?

— Разве что почтовыми голубями? — усмехнулся судья. — Это уж совсем немыслимо.

— Мне кажется, господа, — Ардашев поднялся с кресла, — что какое-то известие или событие вынудило метрдотеля на определённые шаги, в результате которых его пытали, а потом и убили. А другой преступник срочно выехал в Новороссийск. Если мы сумеем понять, о каком событии идёт речь, то отыщем мотив главного злодеяния, сиречь убийства Поссе (я уверен, что его давно нет в живых). Здесь, как вы заметили, я иду против логики: сначала ищу мотив и только от него перехожу к поискам подозреваемого. Не спорю, возможно, это тупиковый путь. Мотивы могут быть разные, но правильный только один. К сожалению, другого способа раскрыть исчезновение профессора я пока не вижу.

— Но ведь могло быть и совсем иначе, любезный Клим Пантелеевич, — Семивзоров прокашлялся и продолжил: — Допустим, я и есть преступник. У меня в Новороссийске живёт знакомец, который получив вечером телеграмму от меня из Туапсе с условным знаком (словом или цифрой), утром следующего дня шлёт телеграмму в Туапсе с уже известным текстом на адрес гостиницы «Европа» для господина Ардашева якобы от имени профессора Поссе. Просто так, за какую-то небольшую плату и согласно прежней договорённости. Он даже и знать не будет, кто такой Ардашев и для чего нужна такая телеграмма. В таком случае, я уже расправился с Поссе и спрятал труп, либо держу Поссе взаперти, как заложника, до получения выигрыша в лотерею. Потом я убиваю метрдотеля (мотив пока нам неясен) а, чтобы всех сбить с толку, из Новороссийска пришла сегодняшняя телеграмма. В результате: я никуда не уезжал, Поссе убит или взаперти, я могу контролировать ситуацию и наблюдать за вами. Я везде, и я невидим. И каждый из них, — он показал пальцем на постояльцев и портье, — может оказаться преступником. — Семивзоров повернулся к приставу: — Как вам такой вариант, Пров Нилович?

— Не исключено, — кивнул Добраго.

— Прошу прошения, господа. Привезли почту, и прямо сейчас станет ясно, добился ли злодей своей цели или нет, — сказал Ардашев и направился к стойке. Купил несколько газет и вернулся. Раскрыв одну из них, прочитал:

— Ну вот, прямым текстом: сенсационный выигрыш в большую благотворительную, с Высочайшего соизволения, лотерею «Тюльпан». Счастливец угадал шесть номеров из сорока четырёх! Небывалый результат! Победитель уже протелефонировал нам! Ждём будущего обладателя пятидесяти тысяч рублей в конторе по нижеуказанному адресу…

— Неужели, профессор, всё-таки жив? — пристав вскочил от удивления и замер, став похожим на один большой вопросительный знак.

— Уверен, что нет, раз вторая часть билета в руках у преступника, — ответил Ардашев.

— Допустим, но как он мог так быстро добраться из Новороссийска в Санкт-Петербург? — спросил судья.

— Новороссийск — не Туапсе. Мог протелефонировать и в столицу — предположил пристав. — Надобно срочно связаться с полицией Санкт-Петербурга и, в случае появления получателя выигрыша, задержать последнего до выяснения всех обстоятельств получения лотерейного билета.

— Если ко мне нет больше вопросов, разрешите откланяться, — проговорил Ардашев.

— Вы свободны. Тем не менее, Клим Пантелеевич, мы надеемся, что вы будете согласовывать с нами любые действия по расследованию этого дела, — пытаясь придать голосу официально холодный оттенок, выговорил Семивзоров.

— Безусловно. Честь имею, — изрёк присяжный поверенный и удалился.

День, начавшийся с неприятного стука в дверь, ничего хорошего не принёс чете Ардашевых и дальше. Дождь лил не останавливаясь. Море штормило. Солнце, время от времени, делало робкие попытки выглянуть из-за туч, но тут же исчезало. Непогода точно решила отыграться на горожанах за все их грехи. Оставалось лишь находиться в номере и читать книги.

За ужином Клим Пантелеевич заказал бутылку «Цинандали» князя Андронникова. Официант, мастер своего дела, возникал из ниоткуда. Он разливал вино по бокалам и опять исчезал. Казалось, он где-то рядом, но, в действительности, у стола его не было. Появившись так же неожиданно в очередной раз, он произнёс:

— Сударь, вам письмо. Пришло ещё днём, но вот только сейчас вспомнили. Приносим искренние извинения.

— Благодарю.

Обратного адреса не было. Почтовый штемпель погасил марку вчерашним числом. Письмо было отправлено из Туапсе. Адрес был выполнен машинописью: «Г-ца «Европа». П.п. Ардашеву К.П. Лично». Клим Пантелеевич взял с подноса канцелярский ножи вскрыл брюхо конверта. Текст, набранный на печатной машинке, гласил: «Сегодня в 10 пополудни на пересечении Крепостной и Набережной. Получите сведения о профессоре Поссе за 500 рублей. Приходите».

Клим Пантелеевич щёлкнул крышкой золотого Мозера. До назначенной встречи оставалось всего три четверти часа. Он убрал лист в конверт и спрятал в карман.

— Что это, Клим? От кого?

— Не знаю. Обещают пролить свет на исчезновение профессора.

— А это не опасно? — Вероника Альбертовна тревожно забегала глазами.

— Не волнуйся. Встреча пройдёт в людном месте.

— Там же дождь.

— Он почти закончился. Найму извозчика. Всё будет хорошо, дорогая. Не беспокойся. Ложись спать и не жди меня. Разговор может затянуться.

Супруги поднялись в номер, но через пять минут Клим Пантелеевич уже спускался вниз, на выход.

Слежку за собой присяжный поверенный заметил сразу и потому щедро расплатился с извозчиком вперёд и объяснил, каков будет маршрут. Фаэтон, шедший позади, не отставал. Саженей за двести до назначенного места, перед поворотом с Ольшевской улицы на Крепостную, Ардашев велел кучеру перейти на шаг. Быстро спрыгнув с пролётки, он прижался к дверям дома так, что свет от фонаря на него не падал. Коляска продолжила двигаться дальше. За ней простучал колёсами другой фаэтон. Ардашев, ускоряя шаг, проследовал за ним. Скрываться не было нужды, потому что полог впереди идущего экипажа закрывал пассажиру задний обзор. Повернув на Крепостную, адвокат увидел, как нанятый им фаэтон остановился в уговоренном месте на Набережной. Саженей за двадцать стала и вторая коляска. Очевидно, преследователь раздумывал, как поступить. Когда Ардашеву оставалось дойти не более пяти саженей до последней коляски, из неё вышел человек в брезентовом плаще с капюшоном. Кучера он отпустил.

Клим Пантелеевич раскрутил трость так, чтобы можно было вынуть кинжал одним движением.

— Мил человек! Не меня ли ищешь? — крикнул присяжный поверенный, приближаясь к незнакомцу.

Тот обернулся и выставил нож. Ардашев шёл прямо на него. Расстояние уменьшалось. В этот момент адвокат сделал последний поворот ручкой трости, и в руке сверкнул длинный клинок. Противник в нерешительности остановился, но было поздно. Фехтовальный выпад Ардашева застал его врасплох. Остриё ударило нападавшему в горло. Он выронил нож, припал на колено и замертво повалился на землю. Кровь хлестала фонтаном, растекаясь на небольшие ручейки, смешанные с бежавшей по мостовой дождевой водой.

Извозчик Ардашева, видевший схватку, от страха взмахнул вожжами и понёсся по Набережной. Просить его остановиться было бесполезно.

Клим Пантелеевич осмотрел труп. Покойнику было лет сорок. В карманах оказалось всего пять рублей, колода дешёвых карт, пачка папирос да спички. Он вытер клинок об одежду убитого и закрутил в ножны.

Неожиданно показалась чья-то пролётка. Возница был один.

— Послушай любезный! — крикнул адвокат. — А смотай-ка на Перцовскую горку, привези полицейского. Скажи, мол, убийство здесь. А я пока труп покараулю.

— Я мигом, вашество! — отозвался кучер и стеганул лошадей.

Трёхэтажное здание Управления Туапсинским округом по фасаду имело шестнадцать окон. Начальник округа, податной инспектор, акцизные чины, отделение Екатеринодарского Окружного суда, управление порта, нотариус и мировой судья — все располагались здесь. В доме горело лишь окно мирового судьи. Пристав Добраго, поднятый посыльным городовым, молча курил и рассматривал текст письма, переданного присяжным поверенным. Судья Семивзоров отхлёбывал чай из стакана и ждал, пока Ардашев ознакомится с протоколом допроса.

— Всё верно, господа. Замечаний и дополнений не имею, — адвокат расписался и положил перо на подставку.

— Это ваше счастье, Клим Пантелеевич, что у вас имеется разрешение на ношение трости со скрытым кинжалом, — резюмировал судья. — И правильно, что при себе сей документ держите. А то бы беды не избежали. И свидетелем не зря обзавелись. Кучер, хоть и струхнул и дал дёру, но подтвердил, что убитый первый бросился на вас с ножом. Необходимая личная оборона. Статья 101 Уложения о наказаниях.

Ардашев усмехнулся и процитировал:

— «Нанесение нападавшему увечий или даже самой смерти не вменяется в вину оборонявшемуся, если при отражении нападения, он не имел возможности прибегнуть к защите местного или ближайшего начальства».

Семивзоров посмотрел на адвоката, покачал головой и сказал:

— Одно плохо: слово своё вы не сдержали. Обещали не предпринимать никаких самостоятельных шагов — ан нет, не послушались. Нешто жизнь не дорога?

— Ещё как дорога, Архип Андреевич. Вы же понимаете, что я не мог не отправиться на встречу. Мы бы тогда вообще не вышли на сообщника убийцы профессора.

— А что толку, что вышли? Вы же его и порешили. Вот если бы он живой остался, тогда другое дело. Мы бы его смогли допросить.

Ардашев вынул коробочку монпансье, положил в рот синюю конфетку и сказал:

— Жаль, конечно. Но, видно, так Господу угодно. Хочу заметить, что убитый мною преступник и есть тот самый человек, которой менял «молочные» бутылки у двери дома профессора.

— Вы уверены? — наморщив лоб, спросил судья.

— Абсолютно. Мне ещё показалось, что на руке нападавшего я видел татуировку.

— На это счёт мы запросим Новороссийское сыскное агентство. Возможно, на него что-то есть в картотеке, — предположил пристав.

— Мне кажется, стоит проверить схожесть отпечатков пальцев на записке убитого Панкратова, где была указана моя фамилия, и на этом письме. А вдруг папиллярные узоры совпадут?

— Неужто вы думаете, мы бы и сами не догадались? Сдаем, как велено, вельможный пан. А утром примчимся к вам на доклад, — недовольно пробурчал Семивзоров.

— Утром мы с супругой собирались посетить несостоявшуюся ранее экскурсию в черкесский аул, — не замечая иронию собеседника, парировал Ардашев. — А к обеду — к вашим услугам… Я могу быть свободен?

Судья посмотрел на пристава. Тот кивнул и сказал:

— Полицейская пролётка доставит вас в «Европу». Я распоряжусь, пойдёмте.

Приморский город прекрасен не только днём, но и ночью. И хоть в мае ещё нет того специфического морского запаха, которым водоросли наполняют воздух, но шум волн, бодрящая свежесть воздуха и аромат цветущих магнолий дарят ощущение счастья любому отдыхающему, приехавшему к Чёрному морю. В особенности, если он прибыл из бескрайних, тонущих за горизонтом ставропольских степей с палящим солнцем, серебристыми волнами полыни и клубами пыли, неотступно следующими за экипажами.

Ардашев вздохнул полной грудью.

— Как дышится! Отчего-то всегда тянуло к морю. Жюль Верн — любимый писатель детства.

— Так и оставайтесь у нас, — простодушно проговорил Добраго. — Народу, правда, не много. Тысяч двадцать пять, да и то, если с приезжими считать. Для присяжного поверенного вашего уровня — доход мизерный. Другое дело наведываться сюда на дачу. Если хотите, могу порекомендовать надёжных комиссионеров. Подскажут, не обманут. Уж поверьте. Они у меня вот где, — он потряс кулаком, и усмехнулся в усы, вероятно, что-то припоминая.

— Спасибо. Над этим предложением стоит подумать.

— Доброй ночи!

Полицейский возница, задремавший в коляске, услышав голоса, проснулся и выпрямился на облучке.

Присяжный поверенный забрался в коляску и только теперь почувствовал усталость, накопившуюся за несколько дней отдыха.

Отправившись на экскурсию в черкесский аул, Ардашевы слушали неспешный монолог Бельского об ушедших временах, когда в 1830 году на побережье высадился первый русский морской десант и изгнал из здешних мест черкесов. Позже, Вельяминовская крепость, теперь город Туапсе, стала одной из семнадцати крепостей Черноморской береговой линии.

Дорога в селение Карповка проходила по правому берегу реки Агой и начиналась за железным мостом. Так называемая Агойская щель представляла собой долину, сдавленную с боков горами. Но по мере течения реки она расширялась, превращаясь в живописное и уютное для проживания место. Сам аул состоял из одной улицы, каменной мечети и начального училища с единственным здесь русским человеком — учителем.

Со слов Бельского в прежние времена черкесы промышляли в этих местах не только разбоем на дорогах, грабя путников, но и своеобразным морским пиратством. Ночью, они разжигали костёр на скале Кадош, чтобы суда контрабандистов приняли его за свет маяка, и, напоровшись на скалы, потерпели крушение. А утром черкесы собирали прибитое волнами к берегу чужое добро. В этих местах дно усеяно остатками разбитых фелюг. Сей преступный промысел процветал вплоть до конца прошлого века, пока его не пресекла таможня и полиция.

Со стороны могло показаться, что Ардашев внимательно слушал Бельского, который страдал от жары, то и дело, вытирал платком пот с лица, но, на самом деле, присяжный поверенный был занят мыслями об исчезновении профессора Поссе, и потому искренне обрадовался, когда, подъезжая к гостинице, увидел пристава Добраго. Адвокат расплатился с возницей и Бельским, что-то сказал жене, и она вместе в проводником скрылась за входной дверью отеля.

— Клим Пантелеевич, не уделите пару минут? — выговорил полицейский.

— С удовольствием, Пров Нилович. Какие новости?

— Насчёт отпечатков пальцев вы были правы. На конверте и записке — папиллярные узоры принадлежат покойному метрдотелю.

— Исходя из этого, можно сделать вывод, что он был связан с теми, кто вчера организовал на меня нападение. По всей видимости, убитый пытался их шантажировать. Возможно, даже ему заплатили какие-то деньги (об этом свидетельствует выброшенный преступником портмоне покойного), но ему захотелось ещё и нажиться за мой счёт, и он отправил письмо по почте в гостиницу, где и служил.

— Но зачем? — пристав пожал плечами. — Мог бы просто принести его и оставить на стойке.

— Так меньше подозрений.

— Но откуда Кузьма Сафронов или его сообщник могли знать, когда состоится ваша с ним встреча?

— От самого метрдотеля. Вы же сами сказали, что его пытали.

— Помнится, вы высказывали мнение, что какое-то известие или событие вынудило метрдотеля на определённые шаги, в результате которых он был и убит. У вас уже есть соображение на этот счёт?

— Да. Это вечерний выход статьи в газете «Туапсинские отклики» об исчезновении профессора и моём приезде в Туапсе. Считаю, что убийца профессора использовал метрдотеля «втёмную». Его попросили лишь сообщить о моём прибытии в гостиницу, что он и сделал бесплатно или за какие-то совсем небольшие деньги. А тут — газетная статья. Панкратов сразу понял, кто может иметь отношение к бесследному исчезновению Поссе. Видимо, этот человек не вызывал у него ни страха, ни опасений за свою жизнь, и он решил его шантажировать. Шантаж удался, деньги метрдотель получил. Но этого ему показалось мало. Он решил заработать ещё пятьсот рублей и отправил письмо в «Европу» на моё имя. Попал, очевидно, в западню и под пытками рассказал о содержании письма, затем его просто зарезали и выбросили на улицу.

— Думаете, он переценил себя?

— Совершенно верно. А нет ли сведений насчёт нападавшего?

— Это Кузьма Сафронов. В прошлом отбывал на каторге восьмилетний срок за грабёж. Освободился пять лет тому назад. Мы считаем, что убийство метрдотеля — дело его рук.

— Резонно. А чем он занимался в последнее время? Где работал?

— В порту. Дорос до старшего артельщика. Заливал бетонные кубы на строительстве нового мола.

— Старший артельщик? — Ардашев открыл жестяную коробочку с надписью «Георг Ландрин» и положил в рот красную конфетку.

— Да, а что?

— Тогда надобно ехать в порт.

— Зачем?

— Хотелось бы взглянуть на его рабочие табели за апрель.

— Кажется, я начинаю догадываться…

— Вот и прекрасно, — проговорил Ардашев и махнул тростью проезжающему мимо свободному извозчику.

Строительная контора «Общества Армавиро-Туапсинской железной дороги», ведавшая строительством порта, помещалась в небольшом одноэтажном здании неподалёку от южного мола.

Главный инженер, познакомившись в Ардашевым, не преминул указать на большую фотографию в рамке, висевшую над его столом. На ней была запечатлена палуба судна «Штандарт» с Императором, нанесшим визит в порт Туапсе в прошлом году:

— Позвольте узнать, а кто эти люди рядом с Государем, — осведомился адвокат.

— Это члены делегации: Певцов Пётр Николаевич, основатель нашего общества, его брат Николай Николаевич (жаль скоропостижно скончался через месяц), его сводный брат, купцы, начальник округа и ваш слуга покорный.

— Интересно-интересно, — выговорил присяжный поверенный и отправил в рот жёлтую конфетку из коробочки монпансье.

Главный инженер провёл Ардашева и Добраго в другой кабинет, а сам, сославшись на неотложные дела, удалился.

Следующие две четверти часа адвокат и полицейский были вынуждены находиться в компании малоприятного человека, то и дело высказывавшего разного рода недовольства.

— Господа, откровенно говоря, я не совсем понимаю, для чего должен присутствовать при ознакомлении вас с рабочими табелями. Я, если угодно, не какой-нибудь там письмоводитель или счетовод, а товарищ[17] главного инженера порта. У меня много дел. Я должен присутствовать при строительстве мола, а не носить вам кипы бумаг, — выговорил долговязый, похожий на потрёпанную осину человек в очках с оправой из черепашьего панциря. Его клиновидная бородка и тараканьи усы совсем не сочетались с мундиром железнодорожного инженера.

Ни Ардашев, ни Добраго никак не реагировали на стенания. И это обстоятельство вывело из себя хозяина кабинета:

— Это возмутительно! Я всё-таки надворный советник и попрошу меня уважать!

— Ага, нашёл! — воскликнул адвокат, указывая на отпечатанный типографским способом лист, заполненный красным карандашом. — Вот, двадцать третье апреля. Заливка куба № 42, 8-й блок. А двадцать первого и двадцать четвёртого — другие работы. Видите, Пров Нилович?

— Да-да.

— Так вот, — присяжный поверенный посмотрел на инженера, — господин Мосин, придётся этот восьмой блок отрезать, вытащить на берег и разбить на части.

— Но это невозможно! Каждый блок — это ячейка куба. Их несколько десятков. Они связаны между собой. Это титанический труд! И кто понесёт затраты? Кто покроет обществу издержки?

— Это не моё дело, Павел Петрович. Потом разберёмся. А пока велите начать работы, — ответил полицейский.

— Без письменного указания я и пальцем не пошевелю, — неожиданно выкрикнул надворный советник, и, испугавшись собственной смелости, опустил глаза в пол.

Пристав оторвался от табеля и уставился на инженера, как учитель на провинившегося гимназиста.

— Что? Вы отказываетесь выполнять указание полицейского начальства? Неповиновение власти? Потворствуете преступникам?

— Господа, вы меня неправильно поняли, — дрожащим голосом проронил Мосин. — Хорошо. Мы попытаемся разделить его на части, применим газосварку (благо блок не в центре куба, а с краю). С помощью водолазов зацепим, отбуксируем и вытащим на берег. Но как мы его разобьём? Это железобетон!

— Придумаете, что-нибудь, Павел Петрович. На то вы и инженер, — Добраго усмехнулся, — и надворный советник. — Соблаговолите приступить немедленно.

— Ладно. Даст Бог, к вечеру управимся.

А вечером пошёл дождь.

Казалось, сама природа оплакивала профессора Поссе, найденного в середине железобетонного блока. Первичный осмотр трупа показал, что смертельный удар был нанесён чем-то тяжёлым сзади по голове. Затем, к ногам покойника привязали гирю и поставили вертикально в блок куба, который тут же залили бетоном и опустили на дно. У приехавшего на осмотр трупа судебного медика, создалось впечатление, что профессор не сразу умер. Вполне вероятно, он пришёл в себя, когда на него лился раствор и принял мученическую смерть.

При наружном осмотре в нагрудном кармане пиджака были обнаружены очки в роговой оправе, те самые, без которых учёный никуда не выходил. Они лежали в чехле-коробке и потому совсем не пострадали.

Ардашев внимательно их осмотрел и спросил Добраго:

— А как найти в Туапсе окулиста?

— Проще простого. Напротив вашей гостиницы находится кабинет частнопрактикующего доктора Фонберга. А зачем он вам?

— Нужно подтвердить или опровергнуть одну догадку. Правда, для этого мне придётся прихватить с собой очки профессора. Не возражаете?

Пристав и судья переглянулись. В глазах обоих представителей власти читалось недоумение.

— Смею предположить, что ваша догадка связана с раскрытием данного убийства. Назовёте имя убийцы? — предположил пристав.

— Я вам покажу его.

— То есть как? Разве он не отправился в столицу за выигрышем?

— Смогу ответить на этот вопрос только после беседы с врачом.

— Тогда я поеду с вами.

— Отлично.

Соприкоснувшись с воздухом, труп стал быстро чернеть и его увезли в морг.

Он смотрел на снующих по перрону Новороссийска пассажиров и вновь возвращался к недавним событиям.

О том, что надо бежать, он понял сегодня, когда увидел, как из бетонной могилы вызволяли тело его жертвы, — профессора Поссе. А ведь как всё прекрасно складывалось! После смерти сводного брата, заболевшего тяжёлой формой чахотки, немалая часть облигаций «Общества Армавиро-Туапсинской железной дороги», согласно духовному завещанию последнего, перешла к нему. И первая серьёзная выплата процентов по облигациям за прошедший год должна была состояться пятнадцатого июня. «Всего через пол-апреля, май и половину июня, то есть через два месяца, моя жизнь должна была измениться до неузнаваемости, и я покинул бы этот неумытый городишко с покосившимися заборами Полтавской улицы, вечными вымоинами Казачьей, свалками мусора на Тенгинской и бесконечными грязными кабаками на Екатерининской, — мысленно рассуждал он. — Для начала я бы женился, а потом купил бы себе уже не облигации, а пакет акций «Общества Армавиро-Туапсинской железной дороги» и переехал бы с молодой женой в меблированные комнаты на Невском проспекте. А позже, к сентябрю, когда закончилась бы постройка южного мола и волнолома, а на месте нынешнего пассажирского порта появилась бы пристань с двумя складами и железнодорожными путями, мои акции поднялись бы в цене, как минимум, раза в два. В декабре года вышел бы новый отчёт общества и ценные бумаги вновь бы поднялись в цене процентов на тридцать-сорок. Хороший гешефт! Разве это не достойная награда человеку, годами сносившему унижения от своего старшего сводного братца? Иногда казалось, что уже не вытерпеть, но Господь смилостивился и вразумил больного передать мне часть облигаций. А сколько пришлось умолять, просить, стоя на коленях перед ложем умирающего и клясться, что после смерти его жена и дети не останутся без родственного присмотра? Поверил. Часть облигаций отписал, но деньги на счетах, недвижимость и остальные ценные бумаги оставил жене и детям. Справедливо? Нет! Но даже и этим вполне скромным мечтам не суждено было бы сбыться, если бы чокнутый профессор передал газетчикам расчёты, из которых явствовало, что постройка нового порта ведётся из негодных материалов. По его словам, в строительстве допущена чудовищная ошибка и через два года, мол, начнёт рассыпаться и уходить под воду. А потом и пристань. Узнай об этом заёмщики — всё, крах! Облигации бы обесценились, а там и до банкротства недалеко. И прощай, мечта. Прощай молодая жена и комнаты на главной столичной улице. Слава Создателю, что Поссе проговорился. Убедить его выбраться вечером на, мол, якобы для того, чтобы привести доводы на месте труда не составило. Нет, я не пачкал руки злодейством и не брал грех на душу. Смертоубийство совершил другой. Для этого пришлось расстаться со ста рублями. Сумма двухмесячного жалования… В последний момент, обречённо глядя на волны, профессор почувствовал неладное и сказал, что оставил у нотариуса три письма, которые в случае его смерти должны будут отосланы в три газеты: одно — в «Туапсинские отклики», другое — в «Черноморскую газету» Новороссийска, а третье — в Санкт-Петербургские «Биржевые ведомости». Но деньги были заплачены, и саван смерти уже висел над его головой. Потому и пришлось придумывать весь этот цирк с «молочником», свечами, «Летучей мышью» и абажуром. Но зря. Оказалось, что профессор блефовал. Никаких писем никому не оставлял. А метрдотеля совсем не жалко. Жаден оказался братец и глуп. Да и Кузьме давно пора было сгинуть. Рвань каторжная. Заплечных дел мастер. Как таких супостатов только земля носит? А с Ардашевым справиться не смог. Слабак. Надобно было порешить ставропольского гостя ещё в первый вечер, как только он появился. Этого я не додумал. Жаль, что моя поездка в Новороссийск для отправления телеграммы якобы от имени Поссе и срочное возвращение обратно оказались бесполезными. Одно радует — выигрыш в лотерею. Пятьдесят тысяч — сумма немалая. Сумел-таки профессор разгадать тайну «счастливых чисел», сумел! Масоны бились, розенкрейцеры ломали копья, но всё напрасно, а у него получилось. Жаль формулу не удалось найти. Остался лишь выигрышный билетик. Правда, пришлось попотеть, прежде чем его отыскал. Это ж надо было додуматься вставить крохотную бумажку в альбом для фотокарточек!.. Только вот с очками неувязка вышла. Мои пропали. Неужто профессор по ошибке забрал мои, а я его? Это могло произойти только в последний вечер, когда он в своём кабинете мне формулы писал про коррозию металла и разрушение бетона. Точно помню, что я доставал очки. И он… А потом я уговорил его поехать на мол. К нам подошёл Кузьма. Профессор заподозрил неладное и стал говорить про нотариуса, письма, газеты, но было поздно… Кузьма ударил его по голове молотком, потом обыскал бездыханное тело и сказал, что кроме очков ничего нет. И я поверил. Футляры! Вот в чём беда! Они у нас одинаковые… А когда Кузьма опустил труп и включил бетонный шланг, профессор вдруг ожил. Я был не в силах на это смотреть и отвернулся… Скорей бы поезд тронулся».

— Добрый день, Африкан Ростиславович! А мы вам очёчки ваши привезли. Насилу успели. Как же вы без них-то в столицу собрались? — усмехнулся пристав и протянул очки. — Ваши?

— Пров Нилович? Клим Пантелеевич? Здравствуйте! Простите, не пойму о чём вы, господа. О каких очках идёт речь? Это розыгрыш? Мои вот, — Бельский вынул из внутреннего кармана чехол и раскрыл его: в нём лежали очки.

— Всё правильно. Эти тоже ваши, — объяснил Ардашев. — Только вы их купили в начале мая, потому что старые тогда ещё живой профессор по рассеянности сунул в свой карман в день предстоящего убийства, то есть двадцать третьего апреля. Чехлы у вас были одинаковые, вот он и перепутал. Вы этого сразу не заметили, а когда хватились, было поздно: труп уже залили бетоном, и блок опустился на дно. Вам ничего не оставалось, как вновь обратится к своему офтальмологу, чтобы он заказал вам новые очки. Вы их получили, но не сразу, а только через некоторое время, которое понадобилось для заказа столь редких линз. Дело в том, что, как объяснил доктор Фонберг, вы страдаете редкой формой глазного заболевания — смешанным астигматизмом. Данный дефект компенсируется очками с цилиндрическими линзами, имеющими не только различную кривизну по горизонтали и вертикали, но и определённый градус. Такие линзы весьма необычны, их непросто подобрать и привыкание к ним занимает определённое время. Чаще всего, чтобы получить нормальную переносимость коррекции, приходится жертвовать остротой зрения. И каждый раз при выборе новых очков необходимо посещать офтальмолога и проводить тщательное исследование. По словам доктора Фонберга, из всего двадцати пяти тысячного населения города только два человека носят линзы с подобными характеристиками кривизны.

— Помилуйте, господа, но это же полнейшая чушь! Фонберг не единственный офтальмолог и не может знать всех пациентов, страдающих этим недугом.

— Не спорю, — согласился пристав. — Но мы посетили всех окулистов города, включая и тех, кто работает в четырёх больницах: городской, окружной, больнице Черноморской железной дороги и Армавиро-Туапсинской. Никто из них, кроме доктора Фонберга, не встречал в Туапсе пациентов с астигматизмом. Кстати, мы даже успели опросить второго больного страдающего этой редкой болезнью. Им оказался директор Варваринского училища садоводства и виноделия Леонид Петрович Рыбкин. Последний раз он менял очки пять лет назад, — выговорил Добраго и щёлкнув крышкой карманных часов, сказал: — Поезд вот-вот отправится. Извольте освободить купе и пройти с нами в комнату жандармского офицера.

— Для чего?

— Для задержания, личного обыска и допроса, сударь. Прошу.

Бельский повиновался. Его трясло от волнения и он, точно сомнамбула, брёл за полицейским.

…Письмоводитель сидел на стуле в одном исподнем. Корешок лотерейного билета был найден зашитым в воротнике сорочки. Отмеченные цифры совпали с теми, что указал профессор в письме, отправленном Ардашеву из Санкт-Петербурга 7 апреля.

Пристав заканчивал заполнять протокол задержания.

Ардашев сидел с женой за столиком ресторана у самого моря. Вино было выпито, и душа профессора Поссе помянута. Теперь, после отпевания и похорон, она витала где-то в другом измерении, недоступном для человеческого разума. А здесь, на грешной земле, всё было по-прежнему: кричали чайки, волны пересчитывали камешки у самого берега, и вдали виднелся пароход. Из его белой трубы, дымной ниткой вверх, тянулся чёрный след, пачкавший горизонт. До начала Великой войны оставалось всего два месяца.

Е.В.Б. — Его Высокоблагородию (сокр.). Данное обращение использовалось в отношении VI, VII и VIII класса «Табеля о Рангах» (прим. авт.).

П. п. — (сокр.) присяжный поверенный (прим. авт.).

Об этом читайте в романе «Чёрная магнолия» («Секрет Распутина») (прим. авт.).

Об этом приключении и расследовании читайте в романе «Черновик Беса» (прим. авт.).

Сажень — 2,13 метра (прим. авт.).

Аршин — 71,12 см (прим. авт.).

Морская миля — 1,74 версты (верста — 1,06 км.; прим. авт.).

Согласно Уставу Уголовного Судопроизводства, в уездных городах, подобных Туапсе, обязанности судебных следователей по делам подсудным Окружному суду возлагались на участковых мировых судей. В особых случаях могли прислать судебного следователя из Новороссийска — столицы Черноморской губернии. Кроме того, начальник сыскного отделения города Новороссийска мог по просьбе полицейского пристава из г. Туапсе послать специалиста по сыску. Такие случаи были, хотя и весьма редко. Начальник сыскного отделения г. Новороссийска в описываемый период пытался наладить взаимоотношения с полицейскими властями всей Черноморской губернии, так как это способствовало раскрытию преступлений.

Вертун — коловорот, ручная дрель (жарг., уст., воровск., прим. авт.).

Помада — долото (жарг., уст., воровск., прим. авт.).

Серёжка — замок (жарг., уст., воровск., прим. авт.).

Скачок — взломщик (жарг., уст., воровск., прим. авт.).

Фомка — маленький ломик (жарг., уст., воровск., прим. авт.).

1 вершок = 4,445 см = 44,45 мм (прим. авт.).

Миттельшпиль — следующая за дебютом стадия шахматной партии (прим. авт.).

Логарифмическая линейка в виде цилиндра — аналоговый математический прибор, Дата создания 1891–1900. Германия, фирма «ALBERT NESTLER» (Альберт Нестлер) (прим. авт.).

Товарищ — заместитель (прим. авт.).