Смерть уже простерла свою длань над Долиной.

Скрывалась в каждом углу, в каждом шепоте.

Подкрадывалась незамеченной.

1 июня 2017 года

Сначала я проживала здесь одна, без соседей, в доме без номера.

Никогда не мечтала жить на выселках в одиночестве! Просто так сложились обстоятельства. Купить дом в центре, близко к центру и даже вдалеке от центра мне было не по карману. Я работала детским логопедом в департаменте здравоохранения и получала вполне приличную зарплату, но, увы, не настолько приличную.

Родительский дом я выкупить тоже не могла, поэтому в один прекрасный день 1988 года села в машину и отправилась за мост, в дивные леса — красу и гордость родного графства.

На опушке, перед полями, где начинались владения Джона Берри, стоял одинокий домик. Владелец умер несколько месяцев назад, а его сын, на тот момент нелегальный иммигрант в Штатах, домой, по слухам, не стремился. Зачем нужен дом, когда в округе нет работы, хоть тресни? Да и вообще, попав в Америку, оттуда мало кто возвращается.

Оставалось только позвонить агенту по недвижимости и сообщить, что нашлись желающие избавить его от этой обузы. Дом достался мне за символическую плату, плюс обещание выслать почтой вещи.

— Пустая Долина? — переспросила мать с ужасом. — Что ты там потеряла, что за бред?

— Не потеряла, а нашла! — рассмеялась я в ответ. — Все остальное мне не по средствам.

Мои родители слыхали про Долину — известная в здешних местах история. В начале двадцатого века некий фермер, не иначе как в приступе пьяного энтузиазма, решил полностью искоренить вредителей на своей земле и опрыскал всю территорию мышьяком. Результат несколько превзошел ожидания: все живое на полях увяло и погибло.

— Это ж черт знает где, — возмутилась мать. — А как мы тут будем одни, без тебя?

— Всего несколько минут на машине, — ответила я. — К тому же мне уже двадцать шесть, сколько можно жить с родителями!

На самом деле, переезжай хоть на Луну, все равно пришлось ежедневно по дороге с работы заглядывать к родителям до тех пор, пока они оба не умерли, что произошло через десять лет, в течение одного года.

Немного погоревав, я осознала, как чудно ехать с работы прямо домой, нигде не задерживаясь. Одинокая жизнь на отшибе поначалу меня вполне устраивала, особенно после изматывающей суеты с больными родителями. Заходишь после работы в свой уютный чистый дом, прихватив по дороге ужин, диск с фильмом и бутылку вина. Ни забот, ни хлопот, чего еще желать? Меня это радовало, ну, не знаю, как минимум год.

Но, как говорится, к хорошему быстро привыкаешь, и в конце концов такая жизнь начала приедаться. Становилось одиноко.

У меня нет ни братьев, ни сестер, ни близких друзей, оставаться старой девой я никогда не мечтала. Меня вовсе не распирало от радости по поводу того, как замечательно складывается жизнь и как прекрасно мне живется самой по себе. Если на то пошло, я с детства представляла себе свою cемейную жизнь вполне обычной, как у всех нормальных людей.

Я не блистаю красотой и элегантностью, но далеко не уродина и никогда не испытывала недостатка внимания со стороны противоположного пола. Но, увы, мне так и не встретился тот, с кем или для кого хотелось бы жить. Что ж, стало быть, такая судьба.

Тем не менее я никогда не чуждалась общения.

Так что, когда в 2001 году Джон Берри огорошил меня известием, что земля под моим домиком на самом деле принадлежит ему и он продает ее под застройку, я обеспокоилась исключительно о неприкосновенности своего жилища.

— Какие разговоры! — заверил он. — У тебя нет полных прав собственности на землю, но дом принадлежит тебе, ты же его купила. Застройщику пришлось бы его у тебя выкупать, но он это делать не собирается — будет строить вокруг. К тому же он особо не безумствует. Всего несколько домов, а дальше как пойдет. Хочет построить элитный поселок — большие навороченные дома для серьезных состоятельных парней, которые не любят, чтобы их беспокоили. Пустая Долина, совсем рядом с Марвудом, городок в двух шагах. Раскупят сразу.

— Неужели он и правда не собирается менять название? — с изумлением переспросила я. На рубеже столетия по всей стране там и сям возникали подобные проекты, копии американских предместий для привилегированного меньшинства. Им непременно давали названия из лос-анжелесского телефонного справочника: Холмы, Высоты, У озера.

— Нет, не собирается, — ответил Берри. — Он в полном восторге, ему кажется, что это придает уникальный шарм. Рассчитывает заткнуть за пояс всю округу своими ценами.

Дома росли на моих глазах, один за другим: все как один огромные, но не одинаковые. Благодаря их непохожести мой скромный маленький домик не так уж сильно бросался в глаза. А потом застройщик пригласил ландшафтных дизайнеров, и те устроили вокруг всех домов живую изгородь, точно такую же, как вокруг моего. Он решил таким образом сохранить исторический облик Долины.

Увы, на этом застройщик, видимо, перенапрягся, и вкус ему изменил. Вместо первоначального замысла он решил устроить «закрытый» поселок и обнес все забором, а перед въездом повесил огромную кованую вывеску, на случай если кто заблудится в поисках Пустой Долины — единственного населенного пункта между Марвудом и следующей деревней на другой стороне леса.

Вот так мой скромный одинокий домик на выселках нечаянно оказался членом элитного клуба.

Я искренне обрадовалась, что у меня наконец-то появятся соседи. Дома пронумеровали от одного до семи, и мой домик, после некоторых сомнений застройщика относительно его места на участке, стал номером четыре. В самой середине.

Одни приехали и обосновались надолго, другие не задерживались, соседи менялись. Но для меня все они были новенькими.

Я старалась дружить со всеми. Надеюсь, они это помнят — я действительно очень старалась.

Полицейские, которые суетятся сейчас вокруг моего трупа, не знают обо мне ровно ничего. Да и вообще еще ничегошеньки не поняли. Последние двадцать четыре часа у них ушли главным образом на борьбу с оккупировавшими дом насекомыми и не столь заметными, но оставившими зримые следы своего присутствия грызунами. Об их деятельности красноречиво свидетельствовали мои обгрызенные пальцы на руках и ногах. Удивительно, как от меня вообще хоть что-то осталось.

Это все жара виновата. Благодаря необычно холодным весне и началу лета поначалу мои дела шли не так плохо — сидела себе в кресле и не спеша разлагалась. В том самом кресле, к которому в вечер моей смерти Рон из №7 пригнул меня и три с половиной минуты предавался бурной страсти, а потом ушел, засунув в карман мои скомканные трусики.

Надеюсь — его же пользы ради, — он уже успел от них избавиться.

Но вот наступил конец мая, и погода встала с ног на голову: началась жара, и у меня в гостиной стало оживленно.

Потрясающе, как долго никто не обращал на это внимания — ох уж эти соседи. Никто, ни один не зашел проведать. Даже Рон. А Крисси удосужилась позвонить в полицию, только когда мой домик уже стал напоминать улей.

Неужели они меня так ненавидели?

Бедные детективы, мне их даже немного жаль. Ни в жизнь не докопаются, кто меня убил.

Фрэнк Бразил никогда не бравировал отсутствием брезгливости и уж тем более не собирался начинать сейчас, перед этим трупом, точнее, тем, что от него осталось. Всякий раз как взгляд падал на бурую оплывшую массу, желчь угрожающе вздымалась из желудка по пищеводу.

Даже Эмма, его напарница, выглядела чуть менее румяной, чем обычно, — сегодня ее кожа казалась на несколько оттенков бледнее, несмотря на толстый слой косметики.

— Омерзительно, дальше некуда, — решительно постановила она. Она не умолкала с момента прибытия на место. Фрэнк гордился своими передовыми взглядами: он придерживался мнения, что между мужчинами и женщинами нет никакой разницы и что представительницы слабого пола ни в чем не уступают мужчинам, даже напротив, превосходят их практически во всем. В этом мнении его сначала укрепляла мать, а потом любимая жена Мона.

Но боже… Эмма. Как же с ней тяжело. Вроде совсем еще молода, откуда столько занудства и морализаторства.

— Бедная женщина. До чего ж мы докатились? Как соседи могли не заметить ее отсутствия? Хоть бы один постучался, побеспокоился. Ты бы видел, что пишут про них в социальных сетях. И где, спрашивается, ее родственники?

Фрэнк пожал плечами. Не то чтобы ему хотелось спорить. Сам он жил в старом комплексе социального жилья для малоимущих, ныне облагороженном, где, несмотря на обилие студентов и молодых специалистов, соседские отношения сохранялись до сих пор. Вот, только на прошлой неделе на поляне между домами спонтанно организовался футбольный матч. Папаши, офисный планктон, студенты и дети — участвовали все.

Умри кто из соседей, все тут же заметят потерю бойца, хотя домов в комплексе далеко не семь.

— Это просто никуда не годится, когда пожилых бросают вот так, на произвол судьбы, — не унималась Эмма. — Надеюсь, правительство снова запустит социальную рекламу, пора напомнить, что надо навещать одиноких пенсионеров. Уж теперь-то придется.

— Пожилых? Эмма, ей было пятьдесят пять! Всего на два года старше меня.

— Так и что, Фрэнк, ты же сам уходишь со службы через три месяца, — ответила Эмма. Фрэнк схватился за голову: как объяснить двадцативосьмилетней, что пятьдесят три — еще не старость? Что причины его ухода — усталость, депрессия и равнодушие. Он проработал больше лет, чем она прожила, и слишком многого насмотрелся за это время. Пропало сострадание. А когда кончается сострадание, пора уходить — это понимает любой вменяемый полицейский.

Отвернувшись от Эммы, он устремил взгляд в окно. Кто-то поднял жалюзи, чтобы впустить в комнату свет. Благодаря воротам на въезде изолировать место преступления оказалось несложно, и пресса на дворе не толпилась, на территорию заехали только полиция и машины спасательных служб. Соседи, до сих пор так и не высовывавшие носа из своих домов, проснулись сегодня в центре грандиозной движухи.

Криминалисты уже провели предварительный анализ следов ДНК с места преступления. Их оказалось очень много — целая коллекция. Если не подтвердится несчастный случай или самоубийство, если окажется, что Оливию Коллинз убили, им придется попотеть, перебирая всех, кто здесь «наследил». Мало того, по словам криминалистов, на полу рядом с телом обнаружились еще и остатки засохшей спермы.

— Наверняка у нее был мужик, — произнес он вслух, ни к кому не обращаясь.

— Думаешь? — переспросила Эмма. Она натянула перчатки и взяла с комода фото в рамке. Криминалисты уже закончили в гостиной — все поверхности опылены и протерты, каждый дюйм сфотографирован, — но следователи не снимали бахил и синих резиновых перчаток. Фото запечатлело еще совсем юную Оливию в блузе с широким воротником и в полосатом джемпере, как носили где-то года до 1985-го, стриженную под горшок. — Не очень-то она симпатичная. И потом, она… — Эмма замолчала, словно передумала договаривать следующую фразу.

Он пожал плечами.

— Если она была не прочь… Большинству мужиков этого вполне достаточно. В любом случае я бы не стал судить по фото тридцатилетней давности. В восьмидесятые абсолютно все выглядели как придурки. Я уже не говорю про это вот, в кресле. Давай поищем фото посвежее.

В коридоре появился помощник патологоанатома.

— Мы готовы перенести тело.

За его спиной стояла главная эксперт-криминалист, всегда приветливая и спокойная Амира Лунд. Фрэнк ее считал очень симпатичной, хотя, как он пытался убедить себя, вовсе не из-за внешности — огромные карие глаза, смуглая кожа, роскошные длинные черные волосы (которые, правду сказать, удавалось увидеть редко, потому что на работе она убирала их под капюшон белого комбинезона).

— Фрэнк, есть минутка? — спросила она.

— Они собираются переносить тело, — ответила Эмма.

— Да уж конечно, найдется! — с готовностью отозвался Фрэнк. Ни за что на свете он не хотел оставаться в комнате, когда тело Оливии Коллинз начнут перекладывать из кресла в труповозный мешок. Кто знает, что там под этой осевшей кучей. От одной мысли дурно делается.

— Остаешься за главную, — объявил он Эмме, которая с трудом сдержала восторг, пока до нее не дошло, что именно ей предстоит увидеть. Ее улыбка тут же погасла.

Фрэнк, вслед за Амирой, нагнувшись под низкой притолокой, вышел из комнаты в коридор между гостиной и кухней. Он уже знал, что двери из коридора вели в две спальни и ванную. Коттедж был одноэтажный, но достаточно просторный.

— Давай сюда, — сказала она, направившись в кухню. Фрэнк отошел в сторону, пропуская одного из ее подчиненных, тащившего пакеты с вещдоками.

— Есть откровения от Бога? — кивнула Амира в сторону гостиной.

— Когда я приехал, он изрек, что тело в таком состоянии, что установить что-либо сложно — охренеть, какая мудрость, — однако огнестрельные и ножевые раны отсутствуют, пятна крови тоже. Да ты и сама уже знаешь. От чего бы она ни умерла, следов насилия не видно. Может, сердечный приступ. А то просто наглоталась таблеток и сидела перед теликом, пока не отчалила. Ребята, которые ее нашли, говорят, что телевизор сам выключился, но можно включить пультом.

Амира покачала головой.

— Это вряд ли.

Фрэнк вздохнул. Случаи внезапной смерти всегда расследовались как подозрительные. Теперь придется изучить все версии, расставить все точки над «и». Для полиции в конечном итоге все сводилось к заполнению бумажек. Тоннам и тоннам бумажек.

Утром он с готовностью поехал на этот вызов, поскольку не ожидал от него ничего кроме рутины. Это Эмма рвалась расследовать сложные резонансные дела: многочасовые допросы, сенсационные судебные процессы. Молодость, энергии хоть отбавляй. Что ж, раз ей не лень каждый день вставать ни свет ни заря, чтоб наштукатуриться перед работой, стало быть, сил не занимать.

Фрэнку же хотелось только одного: отработать свою восьмичасовую смену без происшествий, вернуться домой к замороженной пицце и Дэвиду Аттенборо по телевизору и спокойно спать всю ночь без кошмаров.

— А что так? — осторожно спросил он.

— Мы нашли утечку угарного газа из котла.

Фрэнк наклонил голову и начал теребить рыжеватую растительность на верхней губе.

— Ну что ж, значит, несчастный случай, отравление ядовитым газом. Очень печально. Давно пора сделать датчики угарного газа обязательными.

Амира снова качнула головой.

— Нет. Не несчастный случай. Подойди-ка сюда.

Фрэнк обреченно поплелся за ней к кухонной двери, шаркая ногами. Амира взобралась на стул и провела пальцами в синих перчатках по вентиляционной отдушине над дверью.

— Ты видишь, что это такое? — спросила она.

Он сменил ее на стуле.

— Лента… — протянул он, и под ложечкой у него неприятно похолодело.

— Клейкая лента, — подтвердила она. — На всех отдушинах. А на дверях и окнах хорошая теплоизоляция, там заделывать было не нужно.

— А что насчет входной двери? Вроде бы соседи упоминали, что почтовый ящик заклеен?

— Это просто прорезь в двери, и она заклеена белой малярной лентой, непрозрачной. На ней есть отпечатки пальцев двух человек. Одни, наверное, соседки, которая нашла тело. А вторые, рискну предположить, самой потерпевшей. У нее почтовый ящик висит изнутри, судя по всему, она просто не хотела, чтобы почту пропихивали сквозь дверь.

Фрэнк, чувствуя, как из-под ног уходит почва, судорожно заметался, ища за что зацепиться.

— Что ж, или Оливия Коллинз страдала аллергией на свежий воздух, или же сама организовала свою смерть. Сама и заклеила. Наверное, знала, что из котла есть утечка, или заткнула трубу. Котел старый?

— Нет, довольно новый. Он в этом шкафу в стене у тебя за спиной. Судя по наклейке, совсем недавно проходил обслуживание. Но кто-то отвинтил крышку и забил трубу картоном.

— Ну, что ж. Стало быть, самоубийство. Заклеила лентой все отдушины. Странно, что каминную трубу не закупорила. Потому ведь соседка и заметила — из-за мух.

— Каминная труба открыта, — согласилась Амира. — Но это не важно. Труба слишком узкая, чтобы вытягивать угарный газ. Вдобавок, перед камином стояла ширма. В очаге остался пепел, похоже, она сжигала там иногда бумаги, но настоящий огонь не развести.

— Амира, извини, но в чем дело? Что тут такого подозрительного?

— Я тебе скажу, что не так, Фрэнк. В доме полно следов ДНК. Она одиноко пролежала мертвой в собственной гостиной почти три месяца, но перед этим у нее, похоже, кто только ни побывал. Единственное место, где мы не нашли отпечатков пальцев, — лента, которой заклеены отдушины. И трубы, подходящие к котлу. Их протерли.

— Черт.

— Вот-вот.

— Но, постой, все равно, скорее всего, это она сама. Как можно заклеить все отдушины незаметно от хозяйки дома?

— Это не так уж долго, Фрэнк. И, как видишь, лента прозрачная. Я и сама не заметила, пока мы не проверили котел и не присмотрелись.

— Ну, не знаю, Амира. Уж больно замысловато для убийства. Я бы даже сказал, уж слишком тонко для нашего времени.

Амира пожала плечами.

— Не все любят ножи и пистолеты, Фрэнк, и не у каждого достаточно сил и решимости кого-то задушить, что бы там ни показывали в кино. — Она замялась. — Есть кое-что еще.

— Ты меня огорчаешь, — вздохнул Фрэнк.

— Подожди. Когда мы приехали, телефон лежал рядом с ней. Мы набрали последний номер. Она вызывала полицию.

Фрэнк побелел.

— Нет.

— Да. Я уже все проверила за тебя. Она позвонила в участок третьего марта в семь вечера. А теперь тебе, наверное, лучше присесть.

— Пожалуй, я так и сделаю. — Фрэнк извлек из-под кухонного стола коричневый, обитый дерматином стул и тяжело плюхнулся на него.

— Звонок зарегистрирован как экстренный вызов. Послали двух полицейских. Они приехали в поселок и постучали к ней в дверь.

— Они стучали в дверь? — Фрэнк чувствовал себя как Алиса, проваливающаяся в кроличью нору.

— Жалюзи были закрыты, на стук никто не ответил. Снаружи ничего необычного. Они собирались обойти дом вокруг, но тут подъехал сосед, и полицейские с ним пообщались. Тот объяснил, что не видел и не слышал ничего необычного, а если жалюзи закрыты, то, значит, скорее всего, хозяйка куда-то уехала. Ну, они и зарегистрировали ложный вызов, и вернулись в участок. А жалюзи так и оставались закрытыми все эти три месяца до нашего приезда. Вот тебе еще ценная информация — в тот вечер показывали матч Лиги чемпионов. Игра началась в 7:45 вечера. Как думаешь, парням хотелось посмотреть?

Фрэнк невольно нервно рассмеялся.

— Никогда так не радовался, что ухожу, — сказал он. — «Полиция графства в очередной раз облажалась». Вот тебе готовый заголовок. Что она говорила по телефону?

— Очень возбужденным голосом она сказала, цитирую: «Кажется, что-то пошло не так». И сразу же повесила трубку.

— Конечно, дело ясное, ложный вызов. Идиоты.

— Ну да, — подтвердила Амира. Она опустилась на стул рядом с ним. — Ты попал, да? Извини, если бы я раньше узнала, позвонила бы и предупредила, чтобы ты взял больничный. Может, потом выпьем? Я угощаю. — Фрэнк покачал головой. Этим делу не поможешь. Три месяца. Оставалось всего три месяца. Теперь Эмма закусит удила. Соберут группу особого назначения, устроят пресс-конференцию, впереди недели опросов, неоплачиваемые сверхурочные.

Разве что…

Оставалась единственная надежда на то, что начальству не захочется сразу же открывать дело об убийстве. Ресурсы ограничены, нужно выдавать показатели, а отсутствие отпечатков пальцев еще не абсолютное доказательство преступного умысла. Они с Эммой могут провести пару дней, изучая биографию покойницы, беседуя с соседями и тому подобное в ожидании результатов вскрытия и патологоанатомической экспертизы. Попытаются найти кого-то с мотивом для убийства. Если им повезет, покойница окажется абсолютно чиста и коронер признает смерть самоубийством.

Хотя Фрэнку и самому казались смешными эти нелепые упования.

Вулф Соланке снова копошился на участке Джорджа Ричмонда. Его африканская шевелюра то всплывала, то погружалась в растительность над грядкой, где он с утра предавался садоводческим экспериментам.

В прошлом году на Рождество Лили подарила близнецам наборы юного огородника. Но Джордж знал, что отец Вулфа, Дэвид, с маниакальной ревностью оберегал свою лужайку. Участок за домом Соланке на первый взгляд казался воплощением запущенности и хаоса, однако хаос этот тщательно культивировался. Дэвид нипочем бы не допустил туда детей с их маленькими лопатками и совками.

Вот Вулф и приходил покопаться в земле на безумно дорогие дизайнерские клумбы Джорджа, благо тот плевать на них хотел. Садовники приходили, делали свое дело, он вежливо благодарил, а дальнейшее его мало волновало.

Зато приятно, что хоть иногда кто-то появляется на участке, пусть даже восьмилетний ребенок.

Он неспешно прошел по лужайке к Вулфу, который так старательно орудовал своими маленькими граблями, что не заметил приближавшегося Джорджа.

— Жарко сегодня, правда? — сказал Джордж.

Вулф вздрогнул.

Он взглянул снизу вверх на Джорджа своими большими карими глазами и тут же отвернулся, скребя грязными ногтями темную щеку.

— Да, очень тепло, — согласился Вулф. — По радио сказали, что в полдень будет двадцать восемь градусов.

— Ого. Аномальная жара.

— Нет, не аномальная, — отозвался Вулф.

— Ну, формально, конечно, нет… — Джордж замолчал. Он уже знал, что спорить с этим мальчишкой о деталях нет никакого смысла.

— Может, пить хочешь?

— Нет, спасибо, мистер Ричмонд, а вот вам нужно обязательно что-то сделать с этими бегониями. Их слизняки пожрут.

Джордж, впечатленный заботой Вулфа о зеленых насаждениях, лишь пожал плечами.

— Это жизнь, приятель. Слизняки имеют такое же право питаться, как ты и я.

Парнишка возмутился.

— Но вы же останетесь без цветов.

— Скажу садовнику, чтобы посадил что-то не столь интересное слизнякам. Хотя, конечно, тогда может появиться кто-то другой. Я, в общем-то, ничего не имею против слизняков. Вот белокрылки, говорят, прямо как саранча. Жрут все подряд. Отвратные твари насекомые, да?

Тут Джордж заметил, что на глазах у Вулфа выступили слезы.

Он опустился на корточки, чтобы стать вровень с ребенком.

— Эй, приятель, что случилось?

Тот ничего не ответил. Только с досадой вытер глаза, взял свой инструмент и зашагал прочь из сада, пока не исчез в просвете живой изгороди, через который обычно пробирался с участка на участок.

Джордж стоял, озадаченно почесывая в затылке.

Снова оставшись один, он вернулся к дому и поднялся по ступенькам, направившись к окну на лестничной площадке, откуда открывался самый широкий обзор.

В Долине, обычно мирной и сонной, никогда ничего не происходило. Во всяком случае, ничего заслуживающего обсуждения. Сегодня же здесь творился самый настоящий бедлам. На дороге перед домом Джордж не видел ни одного знакомого лица. Одни полицейские, целая толпа.

Он уперся лбом в прохладное стекло, так что толстая тюлевая занавеска вдавилась в кожу, оставляя на ней рифленый отпечаток, и закрыл глаза. Подступало знакомое чувство тревоги, и он знал только один способ унять его.

Снаружи хлопнула дверь, и Джордж открыл глаза, как раз вовремя, чтобы не пропустить внезапную суету у дома №4 — оттуда выносили тело.

Он покачал головой. Это она. И вправду она. У него на глазах труп соседки выкатывали из дома на носилках, и что же он чувствовал по этому поводу?

Ровно ничего.

С другой стороны, Джордж никогда не отличался умением испытывать нужные эмоции в подобающий момент.

Именно в этом упрекал его отец, когда Джордж остался без работы — его уволили из газеты. Только благодаря влиянию великого Стю Ричмонда скандал замяли, а сын не выказал ни малейших признаков расстройства или благодарности по этому поводу. О чем Стю ему и заявил.

Стю был недалек от истины — Джордж тогда испытывал главным образом облегчение. Не потому, что его спасли, а потому что стало не нужно врать и притворяться.

Любой из его «друзей»-журналистов охотно предал бы историю гласности, заметил отец Джорджа. И снова наверняка был прав.

К счастью, начальство слишком пугала перспектива испортить отношения с самим Стю Ричмондом. Отец Джорджа — один из крупнейших заправил музыкальной индустрии страны, своего рода ирландский Саймон Коуэлл[2], с немалым влиянием в Штатах. Что, если его подопечные артисты начнут бойкотировать раздел развлечений газеты… Начальство решило, что Джордж и так уже достаточно наказан увольнением.

Отец сделал ему это одолжение, после чего более-менее умыл руки. Если, конечно, не считать предоставления этого дома и ежемесячных чеков.

— Никогда больше не ставь меня в неловкое положение, — предупредил он.

Джордж старался. После увольнения он обратился к психологу, пытаясь докопаться до причин, разобраться, что именно с ним не так. Он неделями не выходил из дома, не отвлекался на компьютер и телевизор, даже занимался медитацией, только бы излечиться.

Одно время он даже подумывал установить на телефон приложение для знакомств и попытаться найти подругу. Тридцать пять еще не возраст, а выглядел он вполне презентабельно. Да и психолог настойчиво рекомендовал не избегать интимных отношений. Еще оставалось время отойти от края пропасти.

Однако, что бы он ни предпринимал, ничего не помогало.

Джордж считал, что его проблемы хуже зависимости от крэка. Другим этого не понять.

Суета за окном стала казаться ему невыносимой.

Оливия, блин, Коллинз!

Знакомые чувства охватили Джорджа. Стресс, безнадежность. Других мыслей в голове не оставалось, только нестерпимое желание. Немедленно, здесь и сейчас.

Он потянулся к коробке влажных салфеток на подоконнике.

Баба с возу — кобыле легче, думал он, протирая гладкое дерево.

Когда Стю Ричмонд въехал в дом номер один, все очень взбудоражились. Стю сиял яркой звездой среди прочих знаменитостей страны: ведь он добился всего в Штатах. Этот человек дал старт многим карьерам, заработав по ходу дела миллионы. Его известность превосходила популярность большинства раскрученных им групп, чему, вероятно, способствовал тот факт, что группы эти имели свойство со скандалом разваливаться, раздираемые непомерными амбициями участников.

Я обращалась к нему не иначе как «мистер Ричмонд». Отчасти из-за того, что это звучит старомодно, но, если честно, больше чтобы его позлить. Он из той категории людей, которые пробуждают в окружающих дух противоречия. «Стю», безусловно, больше соответствовало избранному им имиджу — имиджу человека, не смотревшегося нелепо рядом с подружкой моложе своего взрослого сына; человека с красным «порше» у дома; человека, регулярно летавшего «в Штаты»; и, прости господи, с личным тренером и пересаженными волосами.

Подружка свалила первой. А за ней и сам мистер Ричмонд отбыл к себе в Америку. Милые деревенские виды Пустой Долины далеко не столь милы, когда наступает промозглая зима.

Вот и наступила очередь Джорджа поселиться в мини-дворце.

Джордж оказался гораздо нелюдимее отца. Самый настоящий одинокий волк, можно даже сказать, отшельник. Серьезная потеря для нашего маленького кружка.

Сперва я решила, что он гей и поэтому немного стесняется. Да, это, конечно, стереотип: молодой симпатичный мужчина содержит дом в идеальной чистоте, а девушек не видно, никто к нему не ходит.

Тем летом я наклеила на окно гостиной радужный флажок, демонстрируя свою солидарность. Вдруг он только и ждет, чтобы кто-то проявил инициативу.

Я наблюдала за его домом, ожидая, что он ответит взаимностью. Но он так и не ответил.

Как выяснилось, Джордж вовсе не гей.

С Джорджем совсем другая история.

Ей даже думать не хотелось о том, что происходило за окнами. Не было сил.

Лили Соланке совершенно вымоталась, как всегда бывало к концу последней четверти. Занимать учеников и поддерживать относительный порядок в классе эти последние несколько недель — когда программа уже пройдена, за окном сияет солнышко, а терпение и у детей, и у учителей подошло к концу — требовало колоссальных затрат энергии.

Даже пальцы, и те устали перебирать стопку отчетов, дожидавшихся подписи на кухонном столе. Она уже сдала отчеты по всем ученикам своего класса, но как завучу ей предстояло подписать еще и отчеты мистера Делаханта. Ее взгляд упал на один из них, где говорилось, что ученица успевает ниже среднего по всем темам английского языка: чтение, письмо, правописание и дикция. В графе замечаний коллега нацарапал: «Дельсии надо быть старательнее», и еще несколько строгих фраз, явно не от доброго сердца.

Лили очень захотелось подписать снизу: «Мистеру Делаханту надо быть старательнее».

Дельсия, десятилетняя девочка из Малави, пришла к ним в школу только в начале прошлого года. Очаровательная малютка, веселая и приветливая, несмотря на все то, что ей пришлось перенести по дороге в Ирландию. Лили отметила для себя, что в сентябре нужно будет подать заявку на дополнительные занятия с ней по английскому.

Она отодвинула отчет. Ей хотелось позвонить мистеру Делаханту и высказать ему все, что она думает по поводу его тупых и бестактных замечаний. Поговорить дипломатично, но жестко. Но она знала, что не позвонит — ведь разве могут чернокожие объективно рассуждать о проблемах расизма.

Лили прочили в директора школы. Оставалось только сидеть тихо и не раскачивать лодку, но и это уже дается нелегко из-за усталости и истрепанности нервов к концу учебного года.

Каждый год, когда приближался июнь, Лили в очередной раз задумывалась: не перейти ли в школу второй ступени, к детям от двенадцати до восемнадцати. В течение учебного года уроков больше, зато каникулы начинаются уже в конце мая. Подумать только — целых три месяца отпуска летом.

Но переучиваться не хотелось. Она любила малышей, восхищалась необузданным воображением семилетних. Чудные маленькие человечки — непосредственные, наивные и открытые. Ну его, этот лишний месяц отпуска!

Работа исключала и переезды. Когда они поженились, Дэвид часто в шутку предлагал построить дворец в своей родной деревне Калабар в Нигерии и купить ей хоть полсотни школ, чтобы она руководила ими в свое удовольствие, как заблагорассудится.

— Все будет легко и просто, — говорил он. — Мы богатые, а по тамошним меркам — безумно богатые, все остальное не имеет никакого значения. Тебе не придется ничего никому доказывать, в Нигерии же нет цветных. Мы там норма, а не исключение.

Она всю жизнь жила в стране белого большинства, где цвет кожи определял ее естественную непохожесть на других, но подобные речи ее не волновали.

Как бы там ни было, она не воспринимала эти мечты о переезде всерьез. Дэвид бежал из Нигерии после участия отца в неудачном военном перевороте, когда над всей семьей нависла опасность расправы. Он был старшим сыном в семье и отправился на заработки, чтобы помочь родным, эмигрировав по студенческой визе. И более чем преуспел: ему удалось преодолеть предубеждения и пробить себе дорогу к богатству и респектабельности.

Семье давно ничего не угрожало, но прошлое уже не вернешь. Дэвид еженедельно переводил отцу деньги — вполне достаточно на жизнь, но из-за этой материальной зависимости их отношения стали натянутыми.

Нигерия канула в прошлое, стала романтической мечтой. Вряд ли Лили когда-нибудь доведется там побывать, но ее это совершенно не огорчало. Ее жизнь распределялась между работой и детьми. Они занимали время полностью, не оставляя места для других переживаний.

Услыхав про дом №4, она взяла отгул, но и дома приходилось работать, дела запускать нельзя.

Отгул она взяла исключительно из-за Вулфа. Сегодня она нужна сыну. Лили знала, что делать в ситуациях, когда она нужна детям.

«Я знаю, что нужно делать», — повторяла она про себя.

Зазвонил телефон.

— Соседи собираются на улице.

Эмма обнаружила Фрэнка в одной из спален, судя по всему, хозяйской. Туалетный столик завален парфюмом, кремами, лаком для ногтей: Anais Anais, Pond's, бледно-розовый Rimmel. На тумбочке у кровати лежала открытая книга — «Лунный камень». Одна из любимых книг Эммы.

— Тело унесли. Соседи, конечно, все видели. Господи, ну и жесть, опять пришлось вызывать энтомолога.

— Только без подробностей. — Фрэнк перебирал вешалки в гардеробе. — Мужских вещей нет, — констатировал он.

— Откуда ж здесь возьмутся мужские вещи? — удивилась Эмма.

— Сперма. Если у нее постоянный бойфренд, что-нибудь бы да нашлось: рубашка, пара трусов, вторая зубная щетка в ванной. Но ничего нет.

— Может, так, любовь на одну ночь? — предположила Эмма.

— В ее-то возрасте? — переспросил Фрэнк.

Он взял что-то со столика и принялся внимательно рассматривать; казалось, любой невинный предмет таил скрытый смысл, ведомый одному только Фрэнку.

— В гардеробе коробка старых писем и документов, — сказал он. — Нужно все это упаковать и забрать в участок. И прочитать. Точнее, тщательно изучить. Разъясни это нашим. Нужно выяснить все о ее жизни: опросить соседей, разыскать родственников, узнать, не было ли врагов, обиженных любовников…

Он что-то невнятно забубнил под нос.

Эмма почувствовала, как кровь приливает к щекам. Ее бесило, когда он вот так погружался в свои мысли, забывая обо всем. Эмму прикрепили к нему в конце прошлого года: вроде как препоручили заботам опытного наставника, чтобы перенять у него богатый опыт и знания, прежде чем он уйдет на покой.

В свое время Фрэнк Бразил слыл хорошим детективом, каким бы нелепым он ни казался сейчас, со своими дурацкими усами и односложными замечаниями. Но вместо того, чтобы передавать опыт и натаскивать Эмму, он чаще всего бормотал что-то, как будто общаясь сам с собой. Ей оставалось только постоянно переспрашивать «что-что?», отчего она выглядела полной идиоткой.

Фрэнк, увы, пробуждал в Эмме не самые лучшие чувства. Конечно, это глупость — карьера зависит прежде всего от собственных способностей, но ей все же очень хотелось заслужить его похвалу, хотелось, чтобы он сказал ей, что она молодец. Чтобы он забыл о ее возрасте и внешности и относился к ней если не как к равной, то хотя бы как к ученице.

И еще ей хотелось честно и откровенно поговорить с ним об этом.

Однако откровенного разговора никак не получалось. Сколько раз она мысленно пыталась подобрать слова, чтобы не показаться назойливой дурой, и всякий раз без толку.

Из-за этих накипевших обид в присутствии Фрэнка она вечно раздражалась, злилась и путалась.

— А что сказала Амира Лунд? — спросила она.

Фрэнк что-то невнятно пробурчал.

— Что?

— Господи, Эмма. Она. Сказала. Что. Возможно. Смерть. Произошла. При. Подозрительных. Обстоятельствах.

Эмма раздраженно бросила:

— Ну конечно. Я тоже так думаю.

Фрэнк приостановился и взглянул на нее.

— Да неужели? Типичный несчастный случай или самоубийство, а ты сразу учуяла убийство?

— Все дело в том, как она одета.

Фрэнк удивленно смотрел на нее.

— И как же она одета?

— Ну, как. Она одета так, будто собиралась лечь спать. Пижама, тапочки, никаких украшений, на кресле пульт от телевизора, телефон под рукой, на столе чашка, с высохшим чаем, похоже. Если бы я надумала покончить с собой, то оделась бы поприличнее и накрасилась. Улеглась бы на кровать, или в ванну, какой уж тут чайник и телевизор. И позаботилась бы о том, чтобы меня нашли.

— Эмма, ты только не обижайся, но далеко не все думают так, как ты. Кого волнует, в какой одежде найдут твой труп?

— Никто об этом и не думает, во всяком случае, осознанно. Но для женщины в такой ситуации вполне естественно желание принарядиться.

Фрэнк фыркнул.

— Ну да, ну да. Что ж, если однажды вечером вдруг заметишь, что выбираешь платье понаряднее и красишь губы, хотя идти некуда и встречаться не с кем, позвони мне, сделай милость, хорошо?

Эмма закусила губу, помолчала, а затем продолжила:

— Еще довольно странно, что все отдушины в доме заклеены прозрачной лентой; пожалуй, это меня в первую очередь и насторожило. Наверное, такие вещи замечаешь, только если как следует присмотреться. Ну ладно, наверное, уже пора идти с соседями общаться?

Эмма развернулась, не дожидаясь реакции Фрэнка. Если бы она помедлила, то увидела бы, как у него отвисла челюсть.

Теперь, когда вынесли тело, это будет вполне естественно. Выйти на улицу и поинтересоваться, известно ли что-то полиции.

Джордж изо всех сил старался выглядеть естественно. Продемонстрировать озабоченность, посплетничать с соседями. Вести себя как все, а не так, будто ему есть что скрывать.

Он позвонил Лили, и Соланке тоже вышли на улицу. Джордж приветливо улыбнулся соседке. За последние недели они и словом не перекинулись, и Джорджу не хватало ее общества. В эти дни ему много чего не хватало.

Лили стояла со скучающим, если не раздраженным, видом, словно ей очень не хотелось никуда выходить, и только сильная рука Дэвида, обнимавшая за талию, вытащила ее из дома. Из-под платка выбивались непокорные волосы, и она раздраженно отбрасывала их от лица, словно они стали последней каплей, переполнившей чашу терпения под конец полного неприятностей дня.

Дэвид же держался совершенно расслабленно, и вот это как раз удивляло. Постоянно напряженному, как сжатая пружина, Дэвиду не удавалось скрыть в себе хищника, даже когда снимал деловой костюм и мирно растил экологически чистые овощи у себя на огороде. Типичный альфа-самец, и Джордж признавал, что ему неуютно в его обществе. Джордж не любил и не умел самоутверждаться.

Вулф и Лили-Мэй не показывались.

Хорошо бы, Вулф успокоился. До него дошло наконец, почему Вулф расплакался у него на участке. Не стоило заводить речь о насекомых, когда все знали, что мухи пировали на трупе Оливии последние пару месяцев.

Господи, даже думать об этом не хочется. Бедный Вулф.

Элисон и Холли Дэли приближались к соседям с некоторой опаской. Элисон обнимала дочь, но со стороны казалось, что это та поддерживает ее, несмотря на то что сегодня, в обрезанных на четверть джинсах и белой футболке без рисунка, с заплетенными в скромную косичку длинными темными волосами, Холли выглядела совсем юной.

При первой встрече Джордж оценил Холли на девятнадцать-двадцать. К его изумлению, ей оказалось всего пятнадцать. Справедливости ради, она тогда и одевалась более по-взрослому, но и помимо этого ощущалось в ней нечто недетское.

Однако со временем это прошло — то ли она решила задержаться в юности, то ли вернуться в нее. Одно из двух.

Элисон подняла глаза и встретилась с Джорджем взглядом. Тот сразу отвернулся и покраснел.

Дверь дома Оливии Коллинз распахнулась, и из нее показались двое детективов. Мужчина и женщина: он средних лет, массивный, как танк, рыжая щетка волос и усы; напарница — молодая крашеная блондинка, на лице такой слой штукатурки, что хватит на пару домов с запасом. В этот момент появился и Рон Райан из №7.

Крисси и Мэтт Хеннесси из №5 сидели дома. Крисси еще не отошла от шока, как сообщил Дэвид, — он заходил к ним вчера с пакетиками травяного чая, утешениями и извинениями: ах, какой ужас, что именно вам пришлось вызывать полицию, как же это никто раньше не заметил… Ну конечно, зеленый чай сразу успокоит нервы, мало ли что по соседству мухи только что поедали разложившийся труп.

Ведь именно Крисси и Кэм первыми заметили неладное.

Если бы это был не Кэм, а любой другой одиннадцатилетний мальчишка, Джордж задумался бы о возможных последствиях подобной психологической травмы. Но за этого парня он не беспокоился. Как-то раз Джордж застал его притаившимся на стволе упавшего дерева у себя за домом с пластмассовым автоматом «узи», нацеленным на Лили-Мэй на соседнем участке.

— Ты что делаешь, Кэм? — спросил Джордж.

— Тихо. Спугнешь.

А Джорджу-то казалось, что это у него проблемы.

— Леди и джентльмены, — произнес полицейский постарше. Все взгляды обратились на него.

— Я детектив Фрэнк Бразил, а это моя коллега, детектив Эмма Чайлд. Спасибо, что пришли, мы хорошо понимаем ваше беспокойство в связи с тем, что случилось с мисс Коллинз.

Джордж приподнял бровь. Детектив явно проявлял снисходительность — несколько месяцев про Оливию никто и не вспоминал.

— Понимаю, это серьезное потрясение для всех и в первую очередь для вас, соседей. Мы в курсе, что наше здесь присутствие тоже создает определенные неудобства, к тому же вам еще придется иметь дело с прессой, которая уже ждет своего часа за воротами. Мы знаем, что некоторые взяли отгулы на работе. Принимая во внимание все эти осложнения, постараемся завершить расследование как можно быстрее.

«Что ж он теперь скажет? — заинтересовался Джордж. — С Оливией произошел несчастный случай? Или это самоубийство?»

— Я не могу в данный момент обсуждать обстоятельства смерти мисс Коллинз, но довожу до вашего сведения, что начато расследование. Мы хотели бы переговорить с каждым из вас отдельно, поэтому обойдем все дома по очереди. Постараемся завершить всё сегодня, чтобы вы могли поскорее вернуться к нормальной жизни. Если у кого-то неотложные дела, прошу сообщить — можно перенести беседу на вечер или на выходные. Тем не менее прошу всех напрячь память и мысленно вернуться на три месяца назад, а точнее — в третье марта. Проверьте свои ежедневники, телефоны, записи в социальных сетях и тому подобное. Если вы в тот день находились дома, возможно, вы видели или слышали что-то необычное? Может быть, кто-то заходил к мисс Коллинз, или на дороге стояли незнакомые машины, или еще что-то подобное.

— Минуточку, — прервал Дэвид. — Вы хотите сказать, что произошло что-то противозаконное? Разве она не своей смертью умерла?

«Противозаконное» — ну и сказанул, нахмурился Джордж. Детектив, скорее всего, уже составил мнение о жителях Долины, исходя из размеров домов. Как ни глупо, Джорджу не хотелось, чтобы этот коп, которого он никогда раньше и в глаза не видел, считал его придурком, баловнем судьбы. К нему, сыну самого Стю Ричмонда, относились так всю жизнь. Джордж, мелко перебирая ногами, переместился подальше от Дэвида Соланке, поближе к Рону, который прямо-таки искрил от нервного напряжения.

— Я уже сказал, что пока не могу обсуждать обстоятельства смерти мисс Коллинз. Итак, может, кто-то знает, остались ли у мисс Коллинз родственники? Миссис Хеннесси из дома №5, которая вчера обнаружила тело, слишком нервничала и не смогла сообщить, с кем нам следует связаться.

— Никого у нее не было, — проговорила Элисон. Бледная, с настороженным взглядом, — копия своей дочери, только постарше, элегантно и строго одетая, безупречная прическа и макияж. — Она была единственным ребенком, родители умерли.

Джордж обратил внимание, что Лили передернуло. Подруга явно не в своей тарелке.

Элисон тоже нервничает, но за ней такое и раньше водилось. Эта постоянная нервозность не гармонировала с ее образом успешной бизнес-леди, да и с кукольной внешностью тоже. Одно с другим как-то не вязалось.

Джордж подозревал, что ей есть что скрывать. Но сейчас Элисон, похоже, совсем расклеилась.

— Понятно, — сказал полицейский. — Что ж, спасибо за ценную информацию. Итак, господа, предлагаю всем разойтись по домам, а мы приступим к опросам. Может быть, мисс?..

Он вопросительно посмотрел на Элисон.

— Элисон. Элисон Дэли.

— Может быть, с вас и начнем, если не возражаете, мисс Дэли?

Элисон неохотно кивнула.

— Я живу в доме №3.

И они стали расходиться по домам.

Всех остальных сверлила мысль: а когда моя очередь?

— Давай уже решим, что скажем детям.

Как только они вернулись домой, Дэвид немедленно продолжил прерванное звонком Джорджа занятие — отмывать надерганную на огороде морковку от жирного чернозема. Лили совершенно не хотела выходить из дома, но Дэвид сказал, что важно продемонстрировать соседскую солидарность… хотя бы постфактум.

А теперь выясняется, что полиция собирается всех опросить.

Лили разнервничалась не на шутку.

— …может, она упала, и у нее случился разрыв аневризмы, или типа того? — продолжал Дэвид. — Не удивлюсь, от этой дуры всего можно было ожидать.

Лили сжимала и разжимала кулаки, пытаясь сбросить напряжение. Она молча принялась собирать стопки отчетов со стола, надеясь, что муж почувствует ее нежелание продолжать разговор. На любую тему, а о смерти тем более.

Дэвиду никогда в жизни не приходилось переживать потери. Его родители, как и все многочисленные братья и сестры в Нигерии, пребывали в добром здравии. С точки зрения невестки, иногда казалось, что даже в слишком добром, хотя благодаря расстоянию общение сводилось к телефонным разговорам, электронной почте и периодическим мучительно неловким сеансам связи по Skype.

А вот Лили приходилось.

Впервые это случилось в семилетием возрасте, когда родители вывезли ее на море, купили мороженое и сообщили, что она им не родная дочь.

Лили всегда понимала, что не такая, как все, с того самого момента, как осознала, что девочка в зеркале — черноглазая, чернокожая, кучерявая, ничуть не похожая на белокожих голубоглазых прямоволосых подружек — это она. Да, сколько она себя помнила, Лили ощущала себя иной.

Еще ребенком она донимала родителей вопросами, почему у них кожа другого цвета и почему она ни на кого не похожа. Когда ей исполнилось семь, они наконец решили объясниться, хотя Лили уже и сама начала догадываться, в чем дело.

— То есть, — спросила она их тогда, — моя мама от меня отказалась?

— Я твоя мама! — тут же возмутилась мать, что еще больше осложнило и без того непростой разговор.

В тот день в ней умерла наивная девочка.

Пережив первый шок, она припомнила все мелкие детали обмана. Удивительно, как старательно все вокруг поддерживали ложь, окружавшую ее приемную семью. Все эти тетушки, повторявшие: «Ах, прямо копия отец!» Или соседи, авторитетно заявлявшие: «Вся в мать».

Сначала, по наивности, Лили предполагала, что все знают ее настоящих родителей и имеют в виду ее кровную наследственность.

Уже потом до нее дошло, что взрослые ничуть не менее убедительно рассказывали и о Санта-Клаусе, и о зубной фее, и о Боге. Они отлично умели обманывать детей, даже в том, что касалось самого главного в жизни. Этот обман возмущал Лили еще многие годы.

Тем не менее после периода фантазий о богатой и знаменитой матери, вынужденной бросить свою дочку из-за происков врагов, и нескольких лет мрачных подозрений, что приемные родители выкрали ее из нищей африканской деревни, Лили осознала, что не могла желать ничего лучшего, чем ее вторые мать и отец.

В конце концов она выяснила историю своих настоящих родителей, которая оказалась вполне тривиальной. Отец Лили, врач-иммигрант, переспал с местной медсестрой, а потом сбежал в больницу в Лондон, как только понял, что несколько свиданий и одна ночь любви грозят перерасти в пожизненные обязательства. А медсестра отказалась от Лили в роддоме, поскольку перспектива в одиночку растить дочь-мулатку в провинциальном городке, среди не отличающихся широтой взглядов соседей, вовсе ее не прельщала.

Лили попыталась установить с ней отношения, но, когда это не удалось, не слишком расстроилась. Она любила своих приемных родителей. Их никогда не смущал цвет ее кожи, наоборот, они постоянно культивировали ее уверенность в себе, утверждая, что она особенная.

Им прекрасно жилось втроем.

От этого было еще больнее потерять их, одного за другим. Оба умерли от рака. Она так и не смогла простить отца, сразу закурившего у церкви после отпевания матери, которая только что умерла от рака легких у него на руках.

— Мне нужен хотя бы один из вас, — взмолилась она, но отец, хоть и сочувствовал, остался глух к этой мольбе и, докурив сигарету, тут же прикурил от нее следующую.

— Нервы расшалились, малыш, — ответил он. — Вот только одну еще. За мамочку.

Лили похоронила маму в восемнадцать, а отца в двадцать четыре и почувствовала, что ее понесло по течению, без якоря семьи и родительского дома. В итоге она погрузилась с головой в работу, надеясь обрести в ней стабильность и уверенность. Как в тряпичную куклу, она запихивала в себя взгляды и идеи и лепила для них соответствующую оболочку.

Ей хватало ума не заниматься самообманом: она прекрасно понимала, что старательно вживается в самостоятельно придуманный образ.

Поэтому когда Дэвид, которого она полюбила именно за несхожесть их взглядов и полное отсутствие комплексов, начал копировать ее, ей стало неуютно. Получается, что ему тоже не хватает уверенности в себе, хотя, выходя за него замуж, она искала в нем именно этого.

Эти овощи на огороде — какого черта? Садоводство — это ее фишка. До свадьбы она не сомневалась, что Дэвид из тех мужиков, которые готовы весь участок замостить плиткой, чтобы сделать больше места для субботнего барбекю. И совершенно ничего не имела против этого. Они дополняли бы друг друга, как инь и янь.

— Слышишь, Лили? Я сказал, нам надо договориться…

— Я тебя слышала!

И тут же пожалела о своей невольной резкости.

Дэвид оглянулся. На лице его было написано смущение. Отложив морковку и вытерев руки полотенцем, он шагнул к ней, включив на ходу чайник одним плавным движением.

— Прости, дорогая, ну что я за идиот, даже не догадался спросить — как ты себя чувствуешь. Я тоже потрясен смертью Оливии, но ты-то с ней больше общалась. Я только о Вулфе беспокоюсь, знаешь. Прости меня.

Он обнял ее за плечи и поцеловал в макушку. Руки его еще пахли чесноком после готовки вчерашнего ужина.

— Заварю тебе мятный чай, — сказал он. — Любовь моя, запомни, твоей вины тут нет. У нас такая безумная жизнь, совсем не так, как в патриархальные времена. Не до того, чтобы каждые пять минут бегать к соседям. Не стоит терзаться, это жизнь.

— Может, настоящего чаю выпьем? — спросила она, и Дэвид вздрогнул. А речь шла всего-то о чае. Немного кофеина. Как бы он отреагировал, если бы поднялся вчера вечером в ее комнату и застал ее с бутылочкой водки, спрятанной в ящике с бельем!

Она и сама не понимала, что с ней творится. Не в ее характере запираться в комнате и травиться всякой дрянью, чтобы успокоиться. Другое дело — пробежаться, сходить на пилатес или просто посидеть у моря и подышать.

И все же, за последние пару лет с Лили что-то произошло. Чем «экологичнее» становился Дэвид, тем сильнее тянуло ее на темную сторону.

Внешне это никак не проявлялось: она носила те же длинные цветастые платья, не распрямляла волосы, разве что убирала их под платок, чтобы не пугать коллег (после прошлогодних дредов ее грива казалась особенно огромной). Она работала в школе, улыбалась, готовилась, помогала детям делать уроки, ответственно выбирала покупки, в общем, вела себя прилично.

Она не смогла бы объяснить, зачем украла водку из мини-бара отеля на прошлогодней рождественской вечеринке, зачем купила себе две пары дырявых джинсов, зачем тайком ходила в ресторан и пихала в себя жирное и вредное, или зачем… Ну да ладно.

Об этом лучше не думать.

— И непременно чаю, настоящего чаю, — сказал Дэвид голосом врача скорой помощи, одна из последних его придумок. — Может, еще и сахарку подсыпать, а? Чтобы снять шок.

Лили глубоко вздохнула.

Шок? Да ей вообще до лампочки смерть Оливии Коллинз.

Да, совсем плохи дела у Лили Соланке…

Потом в дом №2 въехали Соланке.

Городской пижон и учительница. Через несколько лет у них родились близнецы. Сначала восхитительные младенцы, потом милые малыши, а теперь уже дети с характером. Я очень полюбила их Вулфа.

Ему просто не повезло, что он оказался замешан в этом деле, его вины тут нет.

Появлению близнецов радовались все, но больше всего отец, который, судя по всему, давно начал готовиться к родительским обязанностям. Как-то раз он упомянул, что до переезда в Долину они снимали квартиру в городе, но в квартире с детьми опасно. Особенно на восьмом этаже с балконом. И это, заметьте, еще задолго до беременности Лили.

Правда, тогда Дэвид поспешил добавить, что они переехали не только ради будущих детей — Лили не любила городскую жизнь. Она любит волю, сказал он. Ей нужны сады, деревья и широкие просторы.

У меня сложилось стойкое впечатление, что в один прекрасный день Лили пришла с работы и обнаружила, что все их пожитки сложены в грузовик, а рядом стоит Дэвид со связкой ключей. Сюрприз-сюрприз!

Соланке не стали устраивать новоселья, чтобы познакомиться с соседями, но я все равно зашла с подарочной корзинкой, и они приняли меня очень приветливо.

Тем не менее, несмотря на приветливость, они сохраняли дистанцию.

Но я так просто не сдаюсь.

Я старалась никого не судить. Такие, как Лили, мне не особенно нравились — альтернативная культура, хиппи, мешковатые платья и платки ручной работы, йога по вечерам и киноа[3] на завтрак — вся эта идеология никогда меня не впечатляла. Тем не менее Лили была образованна, умна и вполне симпатична как человек.

Даже слишком.

Самое смешное, что я догадалась о секретах Лили по ее детям. Посудите сами: ну кто назовет ребенка своим именем? Разве что человека распирает от тщеславия. Лили-Мэй — на всю жизнь лишь производная от своей матери, лишенная собственной идентичности. Чья-то дочь и двойняшка, навсегда лишь часть целого.

Раскусить Дэвида оказалось не так просто: всегда такой жизнерадостный, приветливый. Иногда заходил ко мне, чтобы поделиться вегетарианскими рецептами и овощами с собственного огорода, и всегда болтал без остановки.

Очень нетипично, сообщил он мне как-то, для нигерийца отказаться от мяса.

— Когда приезжаю домой, братья надо мной смеются, — сказал он. — А ведь у нас большинство национальных блюд — бобы, овощи и рис. Вот, может, когда выйду на пенсию, вернусь туда и открою вегетарианский ресторан для таких же репатриантов. Наверняка дело пойдет. Будете скучать по мне, Оливия, а?

— Буду скучать по халявным овощам, — отвечала я, и он раскатисто расхохотался.

Очень красивый мужчина, да еще и заботливый отец. По субботам он регулярно отправлялся с детьми в город пешком — прогуляться по главной улице, посмотреть кино, — высокий, в белой льняной рубашке и легких бежевых брюках. Всегда аккуратно постриженный, пахнущий пряностями. Двойник Идриса Эльбы[4], практически в соседнем доме.

Каково же было мое изумление, когда выяснилось, что он работает в хедж-фонде.

В хедж-фонде, мать вашу!

Его работа заключалась в том, чтобы ставить против лохов, которых собираются облапошить, и делать на их несчастье деньги. После этого он ассоциировался у меня уже только с героем Майкла Дугласа в фильме «Уолл-стрит» и его пафосной речью о пользе алчности.

Когда я только познакомилась с Соланке, мне казалось, что вот на этих-то людей надо постараться произвести впечатление. Мне хотелось показать им, что я слежу за культурной жизнью и международным положением, что я не какая-то стареющая деревенская дура.

Но вскоре до меня дошло, что они довольно скучные люди, да еще и с комплексами. Если вы не прочь выпить бокал мерло или любите посмотреть мыльную оперу под бургер с жареной картошкой, то быстро достает, когда кто-то непрестанно тычет тебе в глаза своим здоровым и экологичным образом жизни.

Я бы вообще с ними не общалась, если бы не одно замечательное и драгоценное исключение.

Вулф.

Иногда Холли хотелось поместить мать в футляр, проложенный ватой.

Она понимала, что все должно быть наоборот, что это мать должна вечно о ней беспокоиться. Но у них получалось по-другому, и Холли уже привыкла.

— Мама, хватит. Сядь. Я все сделаю.

Элисон, как одержимая, перекладывала подушки в гостиной. Наводить красоту — вот ее главное умение. Сделать красиво. Один неровный уголок — и двое полицейских, которые вот-вот войдут в дом, непременно арестуют ее на месте.

Холли подвела мать к мягкому креслу и усадила.

— Как представлю, что она там разлагалась… — с бледным от волнения лицом бормотала Элисон. — Неужели это правда? Как думаешь, она звала на помощь? О боже. А теперь еще эта полиция…

На глазах у Элисон выступили слезы.

— Мама, прекрати! — сказала Холли. — Тушь потечет.

Элисон моргнула и взглянула на Холли, будто видела ее впервые.

— Не думаю, что тушь…

— Эти двое детективов уже скоро придут. Соберись. Смотри, — Холли понизила голос. — Она могла бы надрывать глотку сколько угодно, но мы бы все равно не услышали. Да и какая разница. Радоваться надо, что эта гадина сдохла.

— Холли! Нельзя так говорить. Когда кто-то умер…

— Это зависит от того, кто именно. Мама, ну не смотри на меня так. Я поставлю чайник, о’кей?

Когда Холли вошла в кухню, полицейские уже стучались в парадную дверь. Вздохнув, она бросила в заварной чайник горсть пакетиков, поставила на поднос несколько чашек и достала из холодильника молоко.

— Не стоило беспокоиться, — сказал полицейский, когда Холли вынесла поднос. — Но все равно спасибо. Холли, правильно? Твоя мама говорит, у тебя только что начались каникулы. Будет о чем рассказать, когда вернешься на занятия в сентябре. Ведь на следующий год у тебя выпускные экзамены?

Холли взглянула на мать, потом молча кивнула полицейскому.

Школа? Господи, мать и на пять секунд нельзя одну оставить.

Холли попыталась «просканировать» его. С мужчинами постарше, как правило, проще. Она обычно догадывалась, что им нравится, и в зависимости от этого или держалась серьезно, по-взрослому, или теребила волосы, как невинная школьница. С этим типом явно не пройдет ни то, ни другое. Он, похоже, из тех, кто видит каждого насквозь. И каждого подозревает.

— Так значит, вы управляющая в D-Style? — Женщина-полицейская лишь окинула Холли взглядом, дав понять, что заметила ее присутствие.

Элисон кивнула.

— Это мой магазин. Я открыла первый магазин в 2015 году, теперь их у меня три. Я заведую тем, что у причала. Заходите, подберу вам что-нибудь симпатичное.

Холли стиснула зубы. Зачем она всем это предлагает? Как синдром Туретта, только вместо брани навязчивая щедрость. К счастью для дела, большинство из тех, кому это предлагалось, из деликатности не воспринимали ее предложение всерьез.

Большинство.

— Спасибо, спасибо, — ответила полицейская, несколько занервничав. — Боюсь, мы не имеем права принимать подарки от граждан. Моя мама иногда туда ходит. Это ведь больше для женщин в возрасте одежда, правда?

— Нет, не совсем, — вежливо возразила Элисон. — Я создаю стильную одежду, которая отлично смотрится на всех, независимо от возраста.

— Вы успели заглянуть в ежедневник? — мужчина-полицейский решил перейти к делу.

Фрэнк — так, кажется, его зовут? А фамилия звучит как название страны? Холли безуспешно пыталась припомнить, она вечно забывала имена. Зато память на лица никогда ее не подводила. К счастью.

Элисон покачала головой.

— Извините, — сказал он. — Конечно, мы же сразу к вам, как тут успеть. Может быть, прямо сейчас заглянете?

— Не напомните дату?

— Третье марта.

Элисон взяла телефон и открыла календарь.

— В тот вечер я летала в Лондон. О! — Она прижала руку к груди. — Прямо камень с души. Я уж боялась, что Оливия звала на помощь, а я не слышала. Никогда бы себе не простила… Кстати, а что же все-таки произошло, детектив Бразил? Вы… вы обнаружили в доме что-то подозрительное?

— Я уже говорил, — ответил Фрэнк, — пока мы не имеем права ничего вам сообщать. Во сколько вылетал ваш самолет в тот вечер?

— М-м-м, около семи? Думаю, я поехала в аэропорт к пяти. Хотя нет, постойте, вспомнила. Я поехала в аэропорт прямо из магазина в Уиклоу и встала в пробке. Приехала ближе к шести, уже немного в панике. Но я зарегистрировалась на рейс через интернет, так что сразу прошла на посадку и в итоге все же успела.

— Ясно. И вы весь день находились дома, так?

— Ну, сначала дома, а где-то к двенадцати подъехала в магазин. Как обычно. А что?

— Вы ничего не заметили у соседних домов? Может, кто-то входил или выходил?

— Нет. У нас в Долине всегда очень тихо, и когда кто-то незнакомый появляется или что-то происходит, это сразу бросается в глаза. У почтальона есть код от замка на воротах, ну и у полиции, скорой, электриков и так далее. Поэтому обычно приезжают одни и те же люди. К Оливии никогда никто не приезжал. Если бы кто-то появился или незнакомая машина стояла перед домом, я бы точно запомнила. Если бы видела, конечно.

— А ты, Холли? — Фрэнк повернулся к ней. — Когда мама уехала, ты оставалась дома одна или с папой? Извините, — он оглянулся на мать. — Папа присутствует?

Элисон покачала головой.

— Одна, — сказала Холли.

— А братья, сестры?

— Это только на одну ночь, — перебила Элисон. Она нервно сжимала руки, и Холли заметила, что у матери заблестел лоб от выступившего пота. Холли прекрасно понимала ход ее мыслей — не арестуют ли ее за то, что она оставила несовершеннолетнюю дочь дома одну на всю ночь? Холли была уверена, что нет, но все равно ощутила укол страха. Лучше бы заранее договорились, что отвечать, вместо того чтобы взбивать подушки и заваривать чай.

— Я вернулась на следующий день вечером, — продолжала мать. — Обычно я беру Холли с собой, но тогда ей нездоровилось. Я сразу ей позвонила, как только приземлились, и на следующий день рано утром, правда?

Холли кивнула.

— Мама звонила мне через FaceTime, проверяла, нет ли у меня гостей. — Она улыбнулась. Все нормально. Все должно выглядеть нормально.

— А почему тебе нездоровилось? — поинтересовалась женщина-детектив.

— Мигрень.

— И ты не позвала в гости подружку, для компании? В свое время, если мама оставляла меня дома одну…

— С мигренью? — удивилась Холли, подняв брови. — Мне и по телефону говорить было тяжело; ответила только потому, что иначе бы мама помчалась обратно.

— А если бы голова не болела, устроила бы вечеринку? — улыбнулся Фрэнк.

— Зачем же, — сказала Холли. — С мамой бы полетела. Лондон! Шопинг!

— Ну да, конечно. Прошу простить мое невежество. Ты слышала или видела что-нибудь необычное, пока была одна?

— Ага. В ушах звенело, а перед глазами мелькали белые точки.

Фрэнк взглянул на Элисон, которая умоляюще смотрела на Холли. Не выделывайся, беззвучно молила она. Пусть уйдут поскорее и забудут о нас.

— Извините, — сказала Холли. — Я не пытаюсь острить, просто я весь день провалялась в постели, встала уже ближе к полуночи, сделала тосты и ушла к себе смотреть телик. Шторы были закрыты, и, честно говоря, этот дом такой большой, что мне и маму-то не слышно сверху, какие уж там соседи.

Фрэнк кивнул.

— Остроумно, да. Вижу, ты девочка умная, Холли. Что думаешь про вашу соседку, Оливию? Как вообще к ней относились в Долине?

«Будь добрее, будь добрее», — подсказывала Холли интуиция.

Но что толку-то? Полицейские же не идиоты. Не всех умерших при жизни любили. Уж они-то знают.

— Что я о ней думаю? Самая настоящая старая п…да.

Холли тут же пожалела, что позволила вырваться подобным словам. Женщина поперхнулась своим чаем, а у Фрэнка округлились глаза.

Мать пару секунд не могла прийти в себя.

— Холли! Да что с тобой такое? Я дико извиняюсь, я…

Детектив поднял руку, прервав извинения Элисон.

— Ничего страшного, мисс Дэли. Грубая откровенность даже освежает. А поподробнее можно, Холли? Почему она тебе казалась такой… неприятной?

— Ой, да почему неприятной, ну, в самом деле, — перебила Элисон. — Просто она иногда не понимала. Я не…

— Мисс Дэли, пожалуйста, пусть Холли расскажет.

— Ой. Извините.

Холли пожала плечами.

— Сколько у вас времени?

— Глупость какая-то, — сказала Эмма.

Фрэнк ее даже не слышал. Он, как всегда, ушел вперед, широко шагая в задумчивости, а она семенила сзади.

— Предлагаю опросить остальных по порядку, с первого по седьмой, — сказал он, указывая на ближайший к въезду в Долину дом. Еще одна громадина, спален на семь, не меньше. Характерно для этого места. Все дома, за единственным исключением домика умершей, выглядели несуразно огромными.

Фрэнк жил в доме с тремя спальнями и террасой. Когда они с женой, оба из рабочих семей, где детей было примерно вчетверо больше, чем родителей, купили дом, он показался им гигантским. Столько места, и это все для двоих!

Они с Моной планировали завести двоих детей — каждому по спальне — и вести счастливую семейную жизнь вчетвером.

Но детей, увы, не случилось.

— Я понимаю, ничего необычного. Но чтобы шантажировать, нужен какой-то компромат. — Эмма никак не могла успокоиться.

— Что? — Фрэнк остановился и повернулся к ней.

— Да то, что рассказала Холли Дэли. Как Оливия Коллинз могла шантажировать ее мать, если матери нечего скрывать? Или мать врет? Может, Холли чего-то не поняла? Ты же слышал — едва мы переступили порог, Элисон тут же стала предлагать мне вещи из своего магазина. Может, она просто предложила то же самое Оливии Коллинз, а та и решила воспользоваться. Да и вообще, кому придет в голову вымогать одежду?

— Думаешь, Холли неправильно поняла ситуацию, потому что не доросла? Ты сама-то ненамного старше — думал, примешь ее сторону. Это я, по идее, должен считать Холли глупой девчонкой.

Эмма нахмурилась.

— Я не считаю ее глупой и не отмахиваюсь от нее, потому что она еще ребенок…

— Но ты поверила ее матери, когда та сказала, что ей нечего скрывать. Это бред. Если Оливия Коллинз ее действительно шантажировала, Элисон Дэли вряд ли расскажет нам, чем именно. Она благодарит небеса за то, что Оливии не стало и ее секреты в безопасности. И, вынужден констатировать, теперь у нас есть подозреваемые и мотив для убийства Оливии.

— Но Элисон Дэли улетела в Лондон в тот вечер, когда Оливия умерла, если верить нашим экспертам.

— Даже если Элисон говорит правду, она улетела только вечером. Могла испортить Оливии котел с утра пораньше. Что — между прочим — объясняет и способ убийства. Убийце не нужно алиби на конкретный промежуток времени.

— Статистически, большинство убийц…

Фрэнк фыркнул, перебив Эмму.

— Не надо мне приводить цифры. Сам знаю, что большинство — мужчины. Зато если женщине случится кого-то убить, ей проще уйти от ответа, поскольку все знатоки статистики сразу закричат: «Ищите мужчину с окровавленным ножом, оставьте бедную женщину в покое!» Это убийство без применения силы, Эмма, а значит, гораздо больше вероятность того, что убивала женщина.

— Ну хорошо, тогда скажи, разве Элисон Дэли похожа на хладнокровную убийцу? — возразила Эмма. — На меня она произвела впечатление тихой женщины, совершенно уничтоженной всей этой историей с трупом по соседству.

— Все же не настолько тихой, чтобы не зайти поинтересоваться, все ли в порядке у соседки. Конечно, дома стоят не впритык, но, черт возьми, не рвами же крепостными окружены! И, извини за очевидность, Эмма, но если Оливию кто-то намеренно убил, ты что, ожидаешь, что убийца будет выглядеть виноватым? Думаешь, у того, кто бросил ее гнить три месяца в доме, проснется совесть?

— Господи, неужели ты и правда думаешь, что кто-то из соседей убил ее и оставил труп разлагаться? — просила Эмма. — Это уже не просто преступление, а настоящая психопатия.

— Если ее убили, убийца вполне мог быть со стороны или, допустим, кто-то из старых знакомых. Но мы пока зашли только в один дом и уже выяснили, что родственников у нее не было и гостей, видимо, тоже не бывало. Если живешь рядом с таким человеком и вдруг видишь, что у дома стоит машина, кто-то приехал или уезжает, разве такое не запомнится? Эмма, будь уверена, если бы кто-то посторонний приехал в этот закрытый клуб, чтобы убить владелицу дома №4, это бы заметили.

Эмма нахмурилась.

— Вот и я говорю, — сказал Фрэнк, поставив в споре точку. — Так что, идем в №2 или как?

Эмма надула губы и зашагала вперед.

Он быстро ее нагнал.

— А еще ты пропустила одну важную вещь, — сказал он.

— Неужели, что-то еще?

— Да, есть кое-что. Неважно, насколько правдива история Холли Дэли. Да и вообще неважно, что они с матерью нам наговорили. Важно то, о чем они умалчивают. А они что-то скрывают. Не знаю, что именно, но мне хватило и пяти минут, чтобы понять, что это нечто очень и очень серьезное.

Эмма смотрела прямо перед собой. Она терпеть не могла, когда он оказывался прав.

Дэли въехали в дом №3 всего пару лет назад. До них в этом доме жил симпатичный иранец с женой и сыном, вроде как врач, хирург. Жену я практически не видела. Она держалась особняком, но когда выходила из дома, то всегда выглядела, как будто собралась на бал. Длинные блестящие волосы, прическа, смуглая кожа, настоящие драгоценности, дизайнерская одежда. Немного надменная, но как же я ей завидовала!

А вот сын у них был странный. Иногда я замечала на себе его презрительно-высокомерный взгляд. Возможно, из-за того, что я женщина, независимая, ну и, конечно, белая. Скажем так: я опасалась, что, помимо увлечений рэпом и скейтбордингом, он тайный воин джихада. Тем не менее, если заговоришь с ним, всегда отвечал очень вежливо. Хорошее воспитание.

Когда приехали Дэли, я очень обрадовалась появлению в Долине еще одной женщины. Я подружилась с Амелией Миллер из №6, но с Лили и Крисси ничего не получалось, и, честно говоря, всеобщая обособленность меня сильно огорчала. Никто не проявлял особого желания общаться. Все по-разному представляли себе добрососедские отношения, и тот факт, что мы все жили вместе за одной общей оградой, ничего особенно не менял.

Элисон и Холли сначала показались мне необщительными, но вскоре после их переезда я предложила устроить вечеринку, чтобы познакомить со всеми, а потом Элисон зашла ко мне поблагодарить.

Мы откупорили бутылку вина и сели на лужайке перед домом, наслаждаясь запахом осенних цветов. Я рассказала ей, что давно живу здесь и как все успело измениться.

— Тебе, наверное, жилось очень одиноко, — сказала она.

— Да, пожалуй, — согласилась я. — Я и сама не сразу поняла. Работала тогда полную неделю, а теперь только два дня, на следующий год выхожу на пенсию. Раньше приходилось ездить из столицы, да еще к родителям заезжать каждый вечер, так что пять дней в неделю приезжала домой очень поздно. Испытываешь такое облегчение, когда доберешься наконец до дома, что даже не замечаешь одиночества, знаешь, как это бывает? Когда вокруг начали строить дома, мне показалось… ну, не знаю. Обрадовалась, наверное, что рядом появятся люди. Будет с кем иногда выпить.

Мы чокнулись и улыбнулись друг другу.

— Да, — согласилась она. — Рутина затягивает, перестаешь понимать, что на самом деле несчастлив.

— Я так рада, что вы приехали, — ответила я. — До вас тут жила семья, очень симпатичные люди, но держались особняком. Она — прямо супермодель, потрясающе красивая, но необщительная. Немного напоминает Лили.

— Я с ней не встречалась, — ответила Элисон. — В смысле с женой. Только мужа видела у юристов, когда оформляли сделку.

— Ну да, они же иранцы. Очень патриархальное общество. Думаю, он вел все дела. Симпатичные люди, но… Хорошо, хоть жена у него паранджу не носила, потому что волосы у нее роскошные.

— Хм, Оливия, разве в Иране носят паранджу?

— Да я так, шучу, — ответила я. — Просто так.

Она укоризненно поцокала языком, и мы еще посидели молча, довольные друг другом.

— А где вы раньше жили? — спросила я.

Элисон поджала губы и посмотрела на улицу. Там как раз зажглись фонари, и вокруг них в самоубийственном танце роились мотыльки.

— В городе, недалеко от центра, — сказала она.

Мне показалась несколько странной такая уклончивость. Я работала в столице и хорошо там ориентировалась.

— А отец Холли? Извини, если лезу не в свои дела.

Элисон натянуто улыбнулась и покачала головой.

— Да нет, все нормально. Обычный вопрос. Но я, пожалуй, в другой раз об этом, когда будет время. Мне, наверное, уже пора, Холли не любит оставаться дома одна, когда стемнеет.

— Но ей же тебя видно в окно. Может, еще по бокальчику, хорошо сидим?

— Нет, не стоит. Большое тебе спасибо. Может, еще как-нибудь посидим, на днях?

Я с энтузиазмом согласилась.

Вскоре мы и правда посидели еще раз, и она немного разговорилась.

Элисон и Холли пробуждали во мне желание защитить их. Обхватить руками и не давать никому в обиду.

Удивительно, как легко можно человеку запудрить мозги. Даже мне, а ведь я всегда считала, что хорошо разбираюсь в людях.

В доме №1, со всеми его многочисленными комнатами, жил один человек. Фрэнк пожал Джорджу Ричмонду руку и с изумлением отметил, что Эмма прямо-таки разомлела. Что ж, этот Джордж, конечно, парень видный.

Он пригласил детективов войти и предложил сесть, но ничем угощать не стал. Фрэнк оглядел холл. Типичное холостяцкое обиталище. Диваны, обитые черной кожей, сорокадюймовый телевизор с плоским экраном, подключенный к игровой приставке, ноутбук последней модели на столе в углу. Рядом с ним на столе почему-то пакет влажных салфеток для детей.

Повернут на чистоте, предположил Фрэнк. А может, у него ребенок, который приезжает по выходным, или вроде того. Сейчас здесь детей явно не было. Слишком все упорядочено и стерильно.

— Хороший дом, — сказал он. — Сразу видно, что у вас в конторе по-настоящему ценят сотрудников. Не советую идти работать в полицию, Джордж.

Молодой человек улыбнулся в ответ, но улыбка скорее напоминала гримасу. Он нервничал, но Фрэнк не придал этому значения. Присутствие полиции в гостиной наверняка напомнило Джорджу Ричмонду о неоплаченном штрафе за превышение скорости, о визите к проститутке в Праге, о неточностях в налоговой декларации. Все люди одинаковы.

— На самом деле, я сейчас не работаю, — сказал он. — Ну, то есть не работаю постоянно. Я работал графическим дизайнером, а сейчас фрилансер.

— Потеряли работу?

Джордж пожал плечами.

— Вроде того. Небольшой конфликт с работодателем. Как бы там ни было, это дом моего отца, мне просто повезло.

— Вот как. — Фрэнк обратил внимание, что энтузиазм у Эммы пропал. Уволили, живет на деньги папочки. Пусть этот Джордж и писаный красавец, но в остальном — типичный тридцатипятилетний неудачник. — Стало быть, папа при деньгах?

— Можно и так сказать. Мой отец Стю Ричмонд.

Джордж замялся, будто ждал реакции.

Фрэнк покачал головой. Это имя ему ни о чем не говорило, но, видимо, кто-то известный.

— Неужели! — воскликнула Эмма. — Так вы сын Стю Ричмонда?

— Ну да.

— Ух ты. Это же… — Она глянула на Фрэнка, который поднял руки вверх, давая понять, что он не в теме.

— Наш ирландский Саймон Коуэлл? — спросила она, повышая от удивления голос. — Менеджер «Сиквенс», «Мисси-Би» и «Дабл-ю-Сквад»?

— Как насчет «Битлз»? «Флитвуд»? «Роллинг Стоунз»?

Джордж улыбнулся, а Эмма только с досадой покачала головой.

— Ну да, — сказал Джордж. — Я их тоже больше люблю. Но мой папаша специализируется на попсе. Крутится там, где деньги. Теперь он ищет таланты для крупных лейблов.

— Ясно. Впрочем, мы здесь не затем, чтобы обсуждать музыку. Нас интересует ваша соседка, Оливия. — Фрэнку пришлось продолжать разговор самостоятельно. У Эммы был такой вид, будто она вот-вот рванет домой за старыми номерами «Биллборда», чтобы попросить автограф. — Вы хорошо ее знали?

— Не особенно. Я предпочитаю одиночество. Да и как может быть иначе в таком изолированном месте? Улыбайся, поддерживай разговор, но забор повыше и дверь на замок. Одно время пытались — вечеринки на улице, посиделки на Новый год и тому подобное, — но постепенно все сошло на нет. Оливия, пожалуй, больше других старалась, бедняга. Раз зашла ко мне, что-то спрашивала, потом попросила взять ключ от ее дома, на случай если она свой забудет. Мне показалось это лишним. Здесь у нас можно просто оставить ключ под половиком. Но ей, понимаете, хотелось настоящих добрососедских отношений.

— Так у вас, значит, есть ключ от ее дома? — оживился Фрэнк. — А в доме у нее вы бывали?

Джордж моргнул.

— Нет, ни разу. И сильно сомневаюсь, что я единственный обладатель ключа. Я ей тоже дал ключ от своего. Кстати говоря, нельзя ли мне его вернуть? Ведь она умерла.

— Конечно, можно, мы этим еще займемся. Но сейчас расскажите поподробнее про тот ключ, что у вас.

Джордж открыл было рот, собираясь что-то сказать, но осекся. Щеки его покраснели.

— О, — сказал он. — Понимаю. Клянусь, я даже не прикасался к нему. Я никогда не заходил к ней, ни разу. Ключ висит у меня в прихожей, вы мимо него прошли. А что все-таки с ней могло случиться, как вы думаете?

Фрэнк заерзал в кресле, скрипя кожаной обивкой. День становился все теплее и теплее. И соседи Оливии тоже.

— У вас были какие-то особые отношения с мисс Коллинз? Похоже, не всем жителям она… ну, скажем так, по крайней мере, с одной семьей в Долине она, видимо, не ладила.

— Дэли? — спросил Джордж.

— Вы об этом знаете?

— Нет. Но вы ведь ни к кому больше не заходили. Фрэнк наклонил голову. Тут Джордж его поймал.

— Не могу вдаваться в подробности, — ответил Фрэнк.

— Понимаю. — Джордж кивнул. — Просто все эти расспросы и обход домов — выглядит так, что есть подозрения, что с ней случилось что-то нехорошее.

Фрэнк поджал губы.

Джордж подождал, но потом сдался.

— Я с ней вполне ладил. Не скажу про других соседей, но я с ней никогда не ссорился.

— А третьего марта вы находились…

— Здесь. Я последнее время мало где бываю, работаю из дома. То есть я мог куда-то отлучиться, в магазин, например, но никуда не уезжал, не сидел весь день на совещании, ничего такого. И, сразу отвечу на следующий вопрос, ничего необычного я не заметил.

— Хорошо, — сказал Фрэнк. Вопросы у него кончились. Но ему пока не хотелось уходить. Хотелось посидеть еще с Джорджем Ричмондом и посмотреть, не скажет ли он еще чего.

Фрэнк очень не любил, когда дразнили его любопытство.

Когда Крисси и Мэтт Хеннесси въехали в дом №5, почти двенадцать лет назад, Крисси, будучи уже на большом сроке беременности, первым делом устроила прием для новых соседей.

Она прочла все книжки о воспитании детей. В них говорилось, что ребенку необходимо общение, а Крисси в здешних местах никого не знала. Мэтт не вылезал с работы. А семья Крисси состояла из отца и двух братьев, от которых толку как от козла молока. Она всю жизнь прожила в городе, все ее друзья остались там и не горели желанием приезжать погостить в деревню.

Когда они с Мэттом переезжали, она разузнала, что в Пустой Долине есть несколько женщин. Но без маленьких детей, что ее несколько беспокоило. Разве что в №2 жила молодая чернокожая пара, и муж, Дэвид, сказал, что они хотят ребенка.

У миссис Каземи, ближневосточного вида женщины из №3, был сын-подросток, что означало хотя бы наличие опыта общения с детьми. Оливия Коллинз из соседнего дома, бездетная и постарше, вела себя очень приветливо и надолго заболталась с ними, когда они приезжали смотреть дом. Амелия Миллер, еще одна бездетная соседка с другой стороны, тоже казалась симпатичной.

Как знать, может, соседки будут рады посидеть с ее ребенком? Крисси твердо решила завязать со всеми дружбу и потихоньку втянуть их в воспитательный процесс. Ее терзал жуткий страх, что одна, без посторонней помощи, она не справится. Чего скрывать, ее собственная мать, бросившая детей с отцом, служила не лучшим примером для подражания.

Под горестные вздохи и стоны Мэтта о финансовых затруднениях Крисси заказала на сайте супермаркета целое пиршество (ее живот к тому времени вырос настолько, что в магазине она могла запросто опрокинуться в тележку). Кулинарные навыки Крисси ограничивались размораживанием вафель из морозилки и лапшой-карри быстрого приготовления, но она решила, что даже ей по силам приготовить достаточно презентабельные мини-маффины. Инстинкт подсказывал, что нужно организовать пафосный прием, чтобы вписаться в местное общество: бутылками с сидром и пакетиками чипсов не обойдешься. Поэтому, в придачу к нескольким ящикам пива, она заказала еще и ящик шампанского (у Мэтта чуть не случилась истерика). Вуаля. Вот вам фуршет с доставкой на дом.

После визита профессиональной службы уборки и ее оформления дом выглядел потрясающе. Приближался Хэллоуин, и Крисси понаставила повсюду головы из тыкв с фонариками и декоративные светильники. Вокруг тарелок с едой притаились пластиковые пауки, она даже развесила искусственную паутину.

Самой Крисси результат очень понравился, и даже на Мэтта ее усилия произвели впечатление, несмотря на затраты.

— Как же мне повезло, а? — сказал он, обняв ее сзади, осторожно охватывая руками живот. — Жена, хозяюшка, да еще и красавица, прямо-таки сексуальная богиня плодородия.

Крисси рассмеялась.

— Мэтт, не дави мне на живот, я от этого пукаю. Сексуальная — это сильно сказано, наверное. А если ребенок пошевелится, мой мочевой пузырь не выдержит, и я написаю тебе в ботинок.

— Разве ж это не сексуально, когда Крисси немного описается?

Тогда между ними было вот так — нежная любовь и гармония.

Предстоял чудесный вечер. И соседи вроде на него настроились.

Оливия Коллинз заявилась раньше времени с двумя бутылками вина и принялась восторженно расхваливать дизайнерские способности Крисси.

Крисси всегда предпочитала водку с тоником, но на сей раз налила себе бокал шампанского, чтобы расслабиться перед приходом гостей. Шестьсот фунтов потрачено на шесть бутылок, не грех и пригубить бокал, хотя бы попробовать.

Но все-таки она созналась Оливии, что не уверена, как посмотрят на будущую мать с бокалом вина, и по тому решила выпить до прихода гостей.

— Глупости, — отмахнулась Оливия. — Это же твоя вечеринка. И на дворе 2005 год, в конце-то концов. Всем известно, бокал-другой ребенку не повредят. По правде говоря, моя мамаша, когда меня носила, каждый вечер выпивала по стакану портвейна. Этим, видимо, и объясняется мое косоглазие.

— Ну и шуточки у тебя! — засмеялась Крисси.

Она решила последовать совету Оливии. Мэтта тоже не смущало, что она изредка выпивает. Мэтту нравилось все, что нравилось Крисси.

Когда собрались гости, она налила себе второй бокал и присоединилась к тосту. Потом она изо всех сил старалась угодить всем, переходя от гостя к гостю, предлагая размороженные деликатесы из супермаркета и наполняя бокалы.

Несмотря на все благие намерения и их с Мэттом усилия, атмосфера оставалась напряженной. Общего веселья не получалось. Крисси с детства привыкла к тому, что посиделки заканчиваются или общим пением в гостиной, или, если не повезет, дракой, битьем стекол и приездом полиции.

Первая взрослая вечеринка Крисси с треском провалилась. Каземи из №3 держались вежливо, но обособленно. Стю Ричмонд прислал извинения и корзину фруктов (кому нужны фрукты на пьянке?). Лили и Дэвида явно смутило обилие мясных блюд — откуда Крисси было знать, что они вегетарианцы. Но, в конце концов, могли бы закусывать сыром и чипсами, не говоря уже о фруктах. Миллеры большую часть вечера о чем-то разговаривали между собой или с Оливией и больше ни с кем не общались. Сама Оливия, правда, вовсю старалась поддерживать разговор и постоянно предлагала свою помощь. Один только Рон из №7 искренне веселился и флиртовал.

К концу вечера у Крисси возникло неприятное ощущение, что она не вписывается в общество этих людей, а ведь она надеялась на их помощь с ребенком. Она даже уже сомневалась, что хоть один из них пришлет открытку поздравить с новорожденным, не говоря уже о домашних обедах в судках и предложениях прибраться, пока она поспит. В умных книжках все это описывалось как должное, и авторы настаивали на том, что молодой маме ни в коем случае не следует отказываться ни от какой помощи. А Крисси абсолютно ничего не имела против помощи.

Крисси налила себе напоследок еще полбокала шампанского — она весь вечер ела как не в себя, а предыдущий выпила несколько часов назад — и начала подбивать итоги вечеринки.

Оливия. Вот единственная надежда приобрести новую подругу, готовую помочь. С этой мыслью Крисси направилась к стоявшим в сторонке Оливии, Дэвиду и Лили Соланке.

Они не заметили ее приближения, и она услышала весь приглушенный разговор без купюр.

— Ну, думаю, нет ничего особенно страшного, выпить иногда во время беременности. Впрочем, не мне судить, у меня нет опыта. Но, согласна, выглядит странновато.

Это сказала Оливия.

— Знаю, знаю, нехорошо осуждать, но все же мне удивительно, что муж ничего ей не говорит. На вид он хороший, простой мужик. Я не говорю, что сам возражал бы против бокала вина — Лили, когда ты будешь в положении, иногда можно, ты же взрослая женщина. Но три-четыре — это уже явный перебор.

Это выступил Дэвид.

— Вообще-то, я не пью и уж точно не стала бы пить во время беременности. Но не вижу в этом ничего особенного. Что меня беспокоит по поводу судьбы будущего ребенка, так это отсутствие книг в этом доме. На телевизор не поскупились, но почему ни одной книжной полки? Даже не помню, видела ли я где такое. Не могу себе представить, как можно лишить ребенка чтения.

Это Лили добавила свои две копейки.

Крисси развернулась на 180 градусов, ее лицо горело.

Рон Райан заметил, что она уходит, покрасневшая и со слезами на глазах, и поинтересовался, все ли в порядке.

— Гормоны, — пискнула она и, подавленная, ретировалась наверх.

Прежняя Крисси, до беременности, скорее всего, подошла бы к этой компании и высказала бы им все, что думает по поводу их злословия. Да еще у нее в гостях, в ее собственном доме. Крисси умела за себя постоять и выросла в районе, где слабость не прощалась. Но беременная Крисси ощущала себя беззащитной, одинокой и униженной.

Обдумывая услышанное в течение следующих нескольких дней (а она посвятила этому немало времени), она решила, что Оливия пыталась произвести впечатление на Соланке, которые, если честно, показались Крисси надутыми индюками. Удивительное двуличие — сначала подначивать на выпивку, а потом распинаться, как это нехорошо.

Крисси, конечно, и самой приходилось попадать в ситуации, когда она соглашалась с общим мнением, даже если сама так не думала. Иногда иначе никак. Но все равно, этой лицемерной твари доверять нельзя. Крисси ценила в людях надежность и искренность.

Мэтт поднялся в спальню только после ухода гостей и поинтересовался, почему она исчезла, ни с кем не попрощавшись.

— А мне не понравилось, — сказала она. — Зря я все это затеяла. Не уверена, что довольна нашими новыми соседями. К тому же устала, гормоны кипят, и вообще… чувствую себя не в своей тарелке.

— Что ж, мы ведь сюда потому и переехали, что здесь больше личного пространства, — сказал Мэтт. — Если не хочешь ни с кем общаться, так и не общайся.

С этими словами он повернулся набок и заснул.

Крисси слушала его храп, а в голове роились мысли. Зачем ей это личное пространство? Она не хотела запираться от соседей.

Но выбора, похоже, не предвиделось.

Дом Соланке словно выдернули с корнями из пригорода Сиднея и пересадили в Ирландию. Такому дому место у моря, а не среди северных полей. Летом еще ничего, а что зимой? Слишком много стекла, слишком мало горячих батарей.

Так думала Эмма, сидя в просторной светлой кухне у Лили и Дэвида. Вся задняя стена была застекленной, так что кухня как бы продолжалась дальше во двор. Солнце играло на деревянном столе под старину и тиковых полах. Подоконник над раковиной ломился от цветов и растений в разноцветных горшках. Напротив распахнутых в патио дверей с потолка свисала «музыка ветра», едва уловимо позванивая подвешенными трубочками.

Эмма взглянула на Фрэнка и быстро кивнула, а тот в ответ сжал губы и нахмурился.

Она только что вошла, переговорив по телефону с айтишниками из полицейского участка. Первый поиск по Оливии Коллинз не дал ничего — никаких намеков на возможных врагов или недоброжелателей. Ни конфликтов с бывшими коллегами по работе, ни заслуживающих упоминания родственников (что они и так уже выяснили), ни нарушений общественного порядка… Вообще ничего. Оливия Коллинз чиста как младенец, даже в социальных сетях, которые она, к счастью для полиции, оставила открытыми у себя на компьютере, — и там никакого общения ни с кем, кроме соседей и каких-то старых знакомых, которые, похоже, жили в основном за границей.

Если у этой женщины и были тайны, она умела их хранить. А что касается подозреваемых в убийстве, их придется искать ближе к дому.

Дэвид пригласил полицейских за стол, украшенный горшками с жасмином. Принес чай с бергамотом и тарелку домашних пирожных. Без глютена и молока — как он особо подчеркнул.

А заодно и без вкуса, подумала Эмма, попробовав: она едва не подавилась напоминающей прессованный картон массой и запоздало поняла, что без пары чашек чая такое угощение не осилить.

Фрэнк сидел весь красный, отходя от парфюмерного вкуса неосторожно проглоченного напитка.

В этой семейке как раз Лили Соланке больше бы подошли веганские пирожные и травяные чаи. Ее гладкая кожа и здоровый цвет лица намекали, что она не злоупотребляет вкусовыми добавками. Эмма легко бы поверила, что Лили ежедневно встает на рассвете и пробегает марафонскую дистанцию.

Однако сейчас она сидела перед ними словно аршин проглотив, явно ощущая себя неуютно.

Время подходило к трем, Эмма и Фрэнк пропустили обед, торопясь опросить всех соседей. Они позвонили в отделение, и начальница разрешила не участвовать в ежедневной планерке, пока они здесь все до конца не выяснят. В общем, предоставила Фрэнку свободу вести расследование по собственному усмотрению и одновременно экономила ресурсы.

Еще один дом после этого, решили они, и на этом всё — хватит на сегодня. На ароматизированном чае и бутафорских пирожных долго не протянешь.

— Стало быть, вы не заметили ничего необычного у дома соседки, перед тем как она пропала? — перешла в наступление Эмма, незаметно отложив пирожное на чайное блюдце.

— Вообще ничего, — сказал Дэвид. — Хотя я немного рассеянный, говоря по правде. Работаю всю неделю в городе, а в выходные обычно с детьми занимаюсь. Единственный из соседей, кого я постоянно вижу на неделе, — это Мэтт Хеннесси, который через дорогу живет. Мы оба в центре работаем, поэтому иногда ездим на одной машине. Хоть и не так часто, как хотелось бы. По мне, так все, кто ездит на работу, должны объединяться, чтобы поменьше воздух загрязнять. Но Мэтт слишком рано встает, даже для меня. Просто трудоголик! Не знаю ни одного другого бухгалтера, который столько бы вкалывал. Если когда-нибудь соберемся вернуться в Нигерию, обязательно возьму его на работу директором. В общем, иногда я просто еду до станции, а дальше в город на поезде. Я работаю в Международном финансовом центре.

— Кем же вы работаете? — поинтересовалась Эмма. Она немного удивилась, когда выяснилось, что офис у этого новоявленного хиппи расположен в финансовом центре. Разве что он дизайнер или вроде того. Это, пожалуй, ему бы вполне подошло. Художник, только в современном, компьютерном смысле.

— О, это очень скучно, я просто работаю с цифрами.

Детективы терпеливо ждали.

— Он управляющий хедж-фонда, — сказала Лили. Дэвид натянуто улыбнулся.

Ну ни фига себе, подумала Эмма. Интересно, снимает мистер Соланке свои бусы с фенечками, когда идет на работу, или надевает деловой костюм прямо поверх? Или он один из суперсовременных капиталистов типа Марка Цукерберга? Смотрите все: у меня миллионы, я разоряю целые страны, зато хожу на работу в кроссовках! Я клевый хипповый финансовый стервятник!

— Э… Ну да. Надо же, как это… интересно. А вы, Лили? Где вы работаете?

— Я учительница в начальной школе.

— Ну конечно, — сказала Эмма, поскольку теперь все сходилось. В этом семействе все с ног на голову.

— Так вы, наверное, чаще видели соседку, чем ваш муж? — спросил Фрэнк. — Думаю, вы приходите с работы раньше.

— Да. Я определенно видела ее чаще.

— Но не в эти последние месяцы?

Лили покачала головой, не поднимая глаз.

— Мы все просто потрясены, — сказал Дэвид, взяв жену за руку, и снова повернулся к Эмме и Фрэнку.

— Я думала, может, Оливия уехала куда-то в отпуск или вроде того, — робко сказала Лили, понимая, что нужно что-то сказать в свое оправдание. — Эд и Амелия — которые через дорогу живут — постоянно ездят в эти длинные круизы, по месяцу. Оливия как-то мне рассказывала, что досрочно ушла на пенсию из департамента здравоохранения, когда государство стало предлагать эти огромные разовые выплаты без налогов, так что денег ей хватало.

— А что, у нее правда почти не бывало гостей? — спросил Фрэнк. — В смысле, кроме соседей?

Лили и Дэвид переглянулись и пожали плечами.

— Да, правда. У нее, пожалуй, вообще никто никогда не бывал, — сказал Дэвид. — Сколько мы здесь живем, по-моему, ни разу никто к ней не приходил.

— Вы с ней дружили? — спросила Эмма.

— Да какая там особо дружба, — сказала Лили. Она ежилась под пристальным взглядом полицейских. — Не могу сказать, что дружили. Иначе я все же хоть раз зашла бы к ней за эти три месяца.

— А мы с ней всегда очень мило общались, — несколько оправдывающимся тоном вставил Дэвид. — Не так уж часто ее видел, но при каждой встрече мы обменивались теплыми словами.

Лили нахмурилась, а потом рассмеялась от удивления.

— Дэвид, да ты за все эти десять лет не проговорил с ней и часа, в общей сложности.

По лицу Дэвида промелькнула мрачная тень. Лишь на миг, но Эмма успела заметить, и Лили, судя по всему, тоже. Она приоткрыла рот от изумления. Что-то проскользнуло и тут же исчезло. Дэвид явно отлично владел своими эмоциями.

Так вот ты где, управляющий хедж-фонда, подумала про себя Эмма.

— Хорошо, значит, вы не дружили, — сказал Фрэнк. — Это понятно. А дальше этого не заходило? Случались у вас конфликты с Оливией Коллинз? Миссис Соланке?

— Я…

На секунду показалось, что Лили не собирается отвечать правдиво. Но только на секунду.

Но потом она еле заметно кивнула.

— Я бы не назвала это конфликтом, скорее разногласия.

— Ничего же не произошло, — перебил Дэвид.

— Позвольте, — сказал Фрэнк.

Лили неуверенно посмотрела на мужа, потом снова на Фрэнка.

— Она… э… она дала Вулфу мясо.

И Эмма, и Фрэнк нахмурились, но Дэвид улыбнулся и шутливо закатил глаза — ну не о чем же говорить.

— Я знаю, — сказала Лили, и кровь прилила клицу. — Звучит глупо. Но это случалось несколько раз. А мы же вегетарианцы, понимаете…

— Минуточку, минуточку, — сказала Эмма. — Вулф — это кто? Ваша собака?

Лили и Дэвид в ужасе уставились на Эмму.

— Это наш сын, — сказал Дэвид.

— Вот как. — Эмма почувствовала, как шею и уши заливает краска стыда. — Извините меня, я просто… — закончить фразу не получилось.

— И что произошло после этого? — спросил Фрэнк, продолжая разговор. — Вы думаете, она делала это — то есть давала Вулфу мясо — специально, чтобы вам досадить, или вроде того? Поскольку, думаю, если один раз произошло недоразумение, вы бы сказали ей об этом, она бы прекратила, и все продолжали бы жить мирно дальше, без обид.

— Да как сказать… — произнесла Лили. — Сомневаюсь в невинности ее намерений.

— Да брось, Лили, она вовсе не хотела с нами ссориться, — вмешался ее муж. — Да, мы расстроились, но это не значит, что она намеренно добивалась этого. Оливия Коллинз жила одиноко. Вулф к ней привязался, и ей тоже нравилось, что он заходит. Одно время он постоянно к ней ходил. Мы не возражали. А она его иногда кормила. В конце концов, Вулфу тоже неплохо бы взять на себя какую-то ответственность.

— Дэвид, ему же всего восемь!

— Мистер и миссис Соланке, — к облегчению Эммы, перебил Фрэнк. — Давайте постараемся не отвлекаться от сути. Что произошло? У вас состоялся серьезный разговор?

— Это выглядит сейчас так глупо… — сказала Лили.

— Не так уж глупо. Вам казалось, что она сознательно использует вашего ребенка против вас. Уверен, лично я бы на вашем месте разозлился, да и большинство людей, думаю, тоже. Как вы отреагировали?

Лили молчала. Эмма видела, что она замыкается в себе, скорее всего жалея, что вообще подняла эту тему. Но все же подняла, что обнадеживало: стало быть, Лили Соланке не любит врать.

— Так и отреагировала — пришла к ней и сказала, чтобы она больше никогда не давала Вулфу мясо, — Лили говорила твердо, включив профессиональный учительский тон. Эмма почувствовала, что ей хочется подчиниться, хотя давно распрощалась со школой.

— Значит, это не привело к полному разрыву, но все же отношения охладели, так, что ли? — настаивал Фрэнк.

Лили покраснела. Дэвид явно чувствовал себя неловко.

Фрэнк подался вперед на стуле.

— В моей работе такие случаи сплошь и рядом. Обычно, когда между взрослыми возникают конфликты из-за детей, они могут переругаться, но потом обычно все забывается, потому что на самом деле они понимают, что нет серьезного повода для ссоры. Но иногда ситуация накаляется. И никто не может ничего сделать, никто не понимает, почему все так повернулось. Возможно, тут иные причины, может, люди просто изначально испытывали неприязнь друг к другу, и вдруг у них появился повод выплеснуть все, что накипело.

Фрэнк сделал паузу, чтобы до них дошел смысл его слов.

— Что еще произошло между вами и Оливией?

Соланке одновременно покачали головами.

— Боже, да конечно ничего. И мы не ругались с ней после этого. Все так, как вы сказали. Просто я… сказала, что она перешла черту, и дала ей понять, что она не права.

— Но зачем она перешла черту?

Лили заволновалась. Она всплеснула руками, пожала плечами, не в состоянии ничего ответить.

— Думаю, мы отходим от темы, — сказал Дэвид сухо. Он взял жену за руку и пристально посмотрел на детективов. — Какое это имеет значение, да хоть бы мы и публично скандалили с Оливией на улице? Если вы не утверждаете, что произошло нечто…

— А Вулф здесь? — вступила в разговор Эмма.

— А что? — спросила Лили.

— Мы бы хотели с ним побеседовать, — сказал Фрэнк.

Соланке переглянулись.

— Прямо сейчас? — сказала Лили.

— Да.

— Боюсь, об этом не может быть и речи, — сказал Дэвид. — Вулф очень чувствительный мальчик. Мы еще не говорили детям о том, что произошло.

— Сколько лет, вы сказали, вашим детям? — спросила Эмма. До нее только что дошло, что детей совсем не слышно. Может, их вообще нет дома?

— Обоим по восемь.

— Близнецы?

— Да.

— И где же они?

— Они здесь. Они наверху, читают.

— Читают? — сказала Эмма. — Чудесные дети, должно быть, и умные. Думаю, они согласятся пару минут поговорить с нами.

— Прошу прощения, но я вынужден настаивать, — сказал Дэвид. — Вулфу будет очень тяжело все это воспринять. Надо немного подождать. Для ребенка очень важно, как он узнает подобные новости, след остается на всю жизнь.

Эмма не могла не заметить, что Лили при этих словах слегка передернуло.

— Ну, хорошо, тогда мы вернемся завтра. Даем вам времени до завтра. Нам нужно поговорить с мальчиком, так? С обоими детьми, точнее.

Родители кивнули.

Дэвид, отметила Эмма, с некоторым безразличием. А вот Лили выглядела напуганной.

У меня и в мыслях не было обижать Соланке.

Может быть, кому-то покажется, будто я делала это намеренно, но нет, это не так. Я не безгрешна, но никогда не стала бы манипулировать ребенком. Тем, кто использует детей, падать дальше некуда, так я считаю.

Вся эта история началась летом прошлого года. Я раскладывала на участке таблетки в стратегических местах вокруг далий, чтобы потравить слизняков (эти мелкие гады все жрали их и жрали, пока цветы не дорастали до шести дюймов в высоту), и вдруг на грядку, где я трудилась, упала тень. Я подняла голову и увидела близнецов, которые смотрели на меня, перевесившись через низкую живую изгородь у ворот.

Мне и раньше приходилось с ними общаться, но разговоры сводились к глупой болтовне, как обычно с детьми, ничего серьезного. «А почему у тебя такой маленький дом? Ты больше собак любишь или кошек? Сколько тебе лет? Какая ты старая!» Примерно так.

— Что ты делаешь? — спросил Вулф.

— Яд раскладываю, слизняков травить, — ответила я. — А то они съедят мои цветы.

— Ой, ужас какой, — пискнула Лили-Мэй, тряхнув головой, и бусинки у нее на косичках возмущенно звякнули.

— Не бойтесь, эти голубые таблетки убьют всех вредителей, — ответила я. — Только смотрите, ни в коем случае не берите их и не кладите в рот, это очень опасно.

Лили-Мэй выкатила свои большие карие глаза.

— Но… но я хочу сказать, что эти голубые таблетки просто ужас. Наш папа говорит, что надо с землей обращаться бережно, уважать ее. Как-то раз один глупый человек разбросал здесь яд, и потом долго-долго в долине вообще ничего не росло.

Я присела на корточки. Пришлось прикусить язык: сложно не поддаться искушению ответить, что ее папаша, при его-то работе, похоже, больше печется о земле, чем о людях.

— Я знаю эту историю про яд, Лили-Мэй. Но от этих таблеток земле вреда нет, они только против слизняков, которые портят мои цветы. Ведь цветы очень красивые. Что, по-твоему, нужно делать, чтобы слизняки не съели их все?

— Разве ты не можешь их собрать?

— Цветы?

— Нет, слизняков.

Я сдержала смех. Какая чувствительная маленькая девочка. Чувствительная и немного туповатая.

— Или, — сказал Вулф, — можно их солью засыпать. Чтоб они засохли и передохли все.

— Вулф! — жалобно вскричала Лили-Мэй.

— Ну а что, ты же сама сказала, что яд тебе не нравится, — пожал он плечами. — Не может же она стоять тут всю ночь и собирать этих слизняков. — Он кивнул в мою сторону.

Я улыбнулась. Мне понравился ход его мыслей, несмотря на неосуществимость предлагаемого решения.

— Боюсь, у меня на кухне не хватит соли, чтобы сделать как ты предлагаешь, Вулф.

Он снова пожал плечами.

— А печенюшки у тебя есть?

— Вполне возможно.

— Угостишь нас?

— Ты всегда такой непосредственный?

— Не попросишь — не получишь.

Лили-Мэй, которая стояла рядом с Вулфом, занервничала.

— Наверное, не стоит… — сказала она. — Ты же знаешь. Мамочка может рассердиться.

— Вам что, нельзя есть печенье? — спросила я.

Видите? Я действительно спросила. Я знаю, многие родители очень переживают насчет сахара. Глупость, конечно, но за свою жизнь мне приходилось сталкиваться с самыми странными родителями.

— Нам можно, — сказал Вулф. — Лили-Мэй думает, что наша мама может расстроиться, потому что я попросил у тебя что-то, не дожидаясь, пока мне предложат. Это очень невежливо. Ну, мама так говорит.

— А, понятно. Что ж, мне не кажется, что это так уж невежливо. Думаю, ты прав: не попросишь — не получишь. Пойдемте, найду для вас что-нибудь.

Они пошли за мной, и я дала им тарелку шоколадного печенья и по стакану молока. В то время я не держала в доме соков. Зачем они, если я живу одна. Это потом уже стала затариваться.

Я включила им телевизор. Просто чтобы они почувствовали себя как дома. Раз уж мать отпускает их одних гулять на улицу, то она не будет возражать, если они посидят у меня в гостиной. Я же видела, что они постоянно пасутся у Крисси по соседству.

Я только неделю как ушла на пенсию из департамента здравоохранения и все еще находилась в процессе сдачи дел. Неожиданно выяснилось, что я совершенно незаменимый сотрудник, как я подозревала и раньше, хотя благодарности особой не видела. Пока дети смотрели телевизор, я сидела у компьютера и отвечала на многочисленные письма своей преемницы по электронной почте (главным образом, пытаясь ей втолковать, что я уже там не работаю и ее бесконечные вопросы не по адресу). Закончив это занятие, я немного полистала Фейсбук и Твиттер под музыкальное сопровождение мультфильмов из телевизора.

Окно в гостиной было открыто; если бы мать позвала детей, я бы услышала.

Близнецы просидели у меня целый час, практически молча, полностью поглощенные мультиками.

Потом Вулф спросил, сколько времени, и сказал, что им пора домой — и они ушли. Уходя, он поблагодарил меня. Какой вежливый мальчик! Всегда все точно и правильно. Я столько лет учила детей, как говорить точно и правильно, поэтому он мне сразу понравился.

Так сложился наш обычный распорядок в то лето. И Лили Соланке ни разу не приходила их разыскивать.

Увы, мне с самого начала не понравилась Лили-Мэй. Она слишком много говорила и при этом норовила все критиковать и делать высокомерные замечания. Вулф совсем другое дело — сообразительный. И умел шутить, хотя часто это получалось ненамеренно. Иногда скажет что-нибудь, а я потом вспоминаю и хохочу до слез.

Шутки всегда состояли из двух фраз: «Почему курица перешла через дорогу? Потому что зеленый человечек». Нарочно не придумаешь.

Лили знала, что я работала с детьми, видимо, поэтому ее не особенно беспокоило, что дети бывают у меня дома. Она рассердилась только из-за телевизора.

Вот видите, как я могла знать?

Это, конечно, Лили-Мэй настучала. Вулф уж точно не сказал бы ни слова. Я вообще сомневаюсь, что он охотно приводил с собой сестру, но, поскольку они близнецы, их родителям хотелось, чтобы они всегда играли вместе. У Вулфа с сестрой было меньше общего, чем у Лили-Мэй с Холли Дэли, вдвое старше ее.

В тот первый раз, когда она пришла ко мне, ничего особенного не произошло.

— Оливия, хм… ты разрешала моим детям смотреть телевизор? — спросила Лили, когда я провела ее в дом.

— Я… Да, разрешала. Насколько я понимаю, ты же знала, где они?

— О, конечно. Мы стараемся давать Вулфу и Лили-Мэй побольше свободы. Очень важно, чтобы они почувствовали самостоятельность и научились вести себя ответственно. Потом, в Долине безопасно, и мы знаем, что им ничего не угрожает.

Я обратила внимание, что она все время говорила «мы». Как будто она и Дэвид составляли одно целое. Интересно, она сама-то это замечала?

— Мы не против, если они зайдут к кому-то в гости или иногда съедят что-то сладкое, если это никого не раздражает, конечно, — продолжала она. — Но, Оливия, телевизор им разрешается смотреть только в определенное время, один час в день. А они сначала смотрят час дома, а потом идут к тебе и часами смотрят дальше.

— Ноя…

— Разве тебе не показалось странным, что они приходят и просто сидят и смотрят телевизор? Обычно дети хотят, чтобы взрослые с ними поговорили. Разве не подозрительно, что они молча просиживают по нескольку часов?

— Честно говоря, я не задумывалась на эту тему, — ответила я. — Они ничего не говорили. Думала, им просто нравится здесь, потому что я угощаю их печеньем и соком.

Меня насторожил ужас, промелькнувший на лице Лили, когда я упомянула про сок. Можно подумать, что я сказала «кола и Макдоналдс», такую мину она состроила.

— Извини, им что, и сок нельзя давать?

— Я… нет, думаю, иногда можно, ничего страшного, зубы сразу не выпадут. Просто когда работаешь в школе, постоянно получаешь эти циркуляры о том, что из еды детям рекомендуется, а что нет. Пугают, что от этих разбавленных концентратов один вред. — Лили улыбнулась, дескать, ничего страшного, но я-то видела, что она действительно всполошилась.

В тот день Лили застала меня врасплох. Я не собиралась с ней ссориться. Мне нравилось, что Вулф заходит ко мне, и не хотелось, чтобы мать ему это запретила. Так что я сочувственно покивала и пообещала, что не буду больше разрешать им смотреть телевизор, однако всегда буду рада, если дети зайдут просто поговорить.

— Что ж, на следующей неделе опять начинаются занятия, а потом начнет рано темнеть, и им в любом случае не удастся так подолгу гулять, — сказала она.

Я постаралась не выдать разочарования, но она, видимо, заметила что-то на моем лице.

— Оливия, я знаю, что ты не нарочно. Правда. Я не собираюсь запрещать им приходить к тебе иногда, но не хочу, чтобы они торчали тут каждый день и пытались получить то, что дома им не разрешается. Дети, они же хитрые, понимаешь? — Она снова улыбнулась.

Мне эта снисходительность показалась обидной. Она же знала, что я тоже профессионально работала с детьми и разбираюсь в их поведении. Впрочем, вслух я ничего не сказала, просто улыбнулась в ответ, так сильно прикусив язык, что чуть не пошла кровь.

Может, ей и казалось, что она контролирует детей во всем, но на Вулфа этот контроль не распространялся. Он пришел уже на следующий же день. На этот раз один, без Лили-Мэй. Наконец-то до него дошло, и от этого он мне понравился еще больше.

— Извини, Вулф, не могу включить тебе телевизор, — ответила я. — Вчера приходила твоя мама, она была немного недовольна. Ты бы мог и сам сказать, что вам не разрешают его подолгу смотреть.

Он пожал плечами.

— Я не рассказывал ей, что мы тут делаем. Это Лили-Мэй. И я прихожу не для того, чтобы телевизор смотреть, а потому что ты хорошая тетя. Можно мне что-нибудь поесть?

— А мама знает, что ты здесь?

— Она сказала, что нам нельзя ходить сюда каждый день смотреть мультфильмы.

Я вгляделась в его лицо в поисках намеков. Готова была поспорить, что Лили сказала близнецам обходить мой дом стороной. Наверняка прочитала им длинную нотацию, но Вулф, очевидно, услышал только то, что его устраивало.

— Одну минуту, — ответила я.

Я позвонила Лили.

— А, привет, Лили. Просто на всякий случай — Вулф у меня, хочу убедиться, что ты не против. Меня лично это не напрягает. Дам ему краски и бумагу, он сможет порисовать. Телевизор включать не буду.

На этот раз уже я застала ее врасплох.

— Хм, да, конечно, — сказала она, отвечая вежливостью на вежливость. — Просто скажи ему, чтоб вернулся домой через час.

Я повесила трубку и улыбнулась Вулфу.

— Можешь оставаться, — ответила я.

— А поесть? — спросил он, глядя своими большими глазами снизу вверх.

— Может, на этот раз не печенье и сок, — ответила я. — Как насчет сэндвича?

— Спасибо, — сказал он.

И я сделала ему сэндвич с ветчиной.

С тем же успехом я могла обвязать его динамитными шашками, такой вышел скандал.

Холли отправилась в лес за домами.

То есть не совсем так. Холли углубилась в лес ровно настолько, чтобы ее мать, если той вдруг приспичит выглянуть в окно спальни на задней стороне дома, ее не видела.

Она запустила руку в дупло под корнями дерева, где прятала пачку сигарет. Они не отсырели, и Холли возблагодарила за это небеса. Усевшись на самый толстый корень, она устроилась поудобнее, прислонившись к дереву. Сквозь деревья просвечивала стена дома Оливии. У нее по спине пробежал холодок.

Она вытащила зажигалку, закурила сигарету и вздохнула.

Холли забавляло, что мать ни разу не спросила ее, зачем она носит зажигалку в кармане своих узких джинсов. Возможных причин только две: или Холли тайком курит, или она пироман-поджигатель, и в обоих случаях у Элисон есть повод для беспокойства. Но кто знает, что творится у матери в голове? Они столько всего перенесли вместе, но иногда она все равно терялась в догадках.

Как тот случай, когда Элисон случайно зацепила чью-то машину в городе.

Совершенно непреднамеренно. Узкая дорога, внезапный удар, полная неожиданность для них обеих.

— Наверное, просто царапина, — спокойно проговорила Элисон, но в ее голосе зазвенели панические нотки. Холли не стала предлагать выйти и посмотреть. Она предпочла просто согласиться с матерью.

А потом хозяин зашел в кафе, где Элисон и Холли обедали, и спросил, не видел ли кто машину, которая снесла ему боковое зеркало.

Холли ожидала, что Элисон со стыдом сознается и начнет многословно объясняться и извиняться. Элисон была из тех, кто сам первый просит прощения, когда его кто-то толкнет на улице. Но мать лишь опустила голову, уставившись в свой капучино, и промолчала. Странно, подумала Холли.

По дороге домой она спросила мать, почему та не созналась. Элисон пожала плечами, продолжая смотреть вперед на дорогу, не встречаясь взглядом с дочерью.

— Не знаю, моя хорошая. Иногда кажется, что лучше просто все отрицать до последнего. Если никто не видел, что ты и вправду это сделала…

Холли и понимала, и не понимала. Точно поняла только одно: ее мать умеет лгать, если захочет.

Холли глубоко затянулась сигаретой.

Совершенно точно, мать сейчас опять лжет.

Крисси Хеннесси уже и не помнила, когда последний раз чувствовала себя так умиротворенно. Возможно, это успокаивающее подействовало.

Она улыбнулась и отпила кофе, потом откусила от бублика, густо намазанного ореховой пастой, изо всех сил стараясь не думать о…

Вчера был тяжелый день. Гудящий рой мух…

От этого образа сразу накатила дурнота.

Мухи откладывали опарышей. А опарыши питались…

Крисси почувствовала, что бублик вот-вот попросится обратно. Никогда не думайте о трупах во время еды.

— Марш домой, — сказала она Кэму, когда увидела мух.

Но он бросился бежать к домику Оливии, и что ей оставалось делать? Пришлось бежать вдогонку, как вышла, босиком.

— Черт возьми, немедленно вернись! — кричала она, бормоча про себя «ах ты засранец». Когда к нему успело прилипнуть это прозвище? Куда подевались «мамочкин котик» и «мой милый мальчик»?

Их дом стоял под углом к улице, и Кэм выбежал к коттеджу Оливии со стороны фасада. Он перебрался через низкий заборчик между живой изгородью вокруг дома и стеной.

Крисси сильно расцарапала ногу, спеша за ним. Она догнала его только у входной двери, где Кэм уже пытался заглянуть внутрь через щель для писем.

— Тут лентой заклеено, не могу… — сказал он, тыкая в щель пальцами. В этот момент Крисси заметила, что из переполненного почтового ящика, висящего на стене, торчат уже не помещающиеся в него конверты. И почему почтальон не обратил внимания…

— Ну-ка, подожди, — дернула она Кэма за плечо как раз в тот момент, когда ему удалось пропихнуть пальцы сквозь малярную ленту с другой стороны двери.

Ее сын отпрянул от волны смрада и упал навзничь, но ей показалось, что это она его так сильно дернула, и ей тут же стало стыдно.

— Ой, Кэм, прости, — сказала она. Но тут ей в нос ударил смрад, и ее чуть не вывернуло.

— Фу, мерзость, — прохрипел Кэм, зажимая нос. Он вскочил и понесся обратно к их дому.

Мать с трудом поспевала за ним. Она машинально шла через лужайку перед домом, едва переставляя ноги. Ей сразу стало ясно, какой сейчас начнется переполох.

Она вошла в дом и сразу позвонила в полицию.

Вчера вечером Крисси сказала полицейским, что слишком потрясена и не в состоянии с ними говорить. На самом деле она просто пыталась переварить тот факт, что теперь все станет по-другому, гораздо проще.

Полицейские проявили чуткость и не возражали. Порекомендовали крепкий сладкий чай и как следует выспаться.

Крисси всю ночь не сомкнула глаз, все думала и думала. Она представляла себя в объятиях любовника, представляла, как кладет голову на мягкие волосы у него на груди и слушает, как бьется сердце. Теперь можно встречаться без опаски. Угроза миновала.

Но муж решил остаться сегодня дома. И это Мэтт, который обычно уходил на работу в понедельник утром и пропадал там до самого вечера пятницы, словно жил где-то в другом месте всю неделю!

Сегодня утром глава семейства, проснувшись, объявил, что возьмет отгул, потому что он нужен Крисси и Кэму, и что к ним, скорее всего, нагрянет полиция.

«Это ты-то нужен? — удивленно подумала Крисси. — Да ты нахрен не нужен уже много лет».

Когда-то давно, да, она нуждалась в нем и хотела его. Но в итоге пришлось научиться рассчитывать только на себя. Постепенно. Как рак в кастрюле с медленно нагревающейся водой.

Через две недели после рождения Кэма Мэтт вышел на работу. До появления ребенка они работали вместе, так что подразумевалось, что она поймет, насколько он загружен. Настолько, что не сможет отсутствовать на работе дольше, чем положенные две недели отпуска.

Можно подумать, стоило Мэтту задержаться еще на секунду дома с женой и новорожденным ребенком, и весь стройный мир финансового учета рухнет. Мэтт Хеннесси, бухгалтер-спецназовец, всегда готов десантироваться к вам в компанию и по-быстрому разобраться с дебетом и кредитом.

Пока длился ее отпуск по уходу за ребенком, Мэтт развернул агитационную кампанию. Он не хочет, чтобы его сын ходил в ясли. Его вполне устраивает, что она сидит дома. И она согласилась, полностью взяв ребенка на себя. Даже сейчас она не могла понять, что творилось тогда в ее голове. Конечно, бухгалтерия — это не работа ее мечты, но она столько сил положила, чтобы стать бухгалтером. Почти все ее школьные подруги сидели дома с детьми, работали на низкооплачиваемых работах или же получали пособие. Работа давала ей социальный статус. Она перенесла роды, да, но не лоботомию.

Так она стала матерью и домохозяйкой, и Кэм, один только Кэм, полностью заполнил все ее время. Оказалось, что Мэтт, хоть и не хотел, чтобы сына воспитывали посторонние люди, сам тоже не собирался принимать в этом деле особого участия.

В три года Кэм заболел менингитом. Это стало испытанием для них обоих, а для нее — последней каплей.

Мэтт, конечно, беспокоился и переживал. Ничто человеческое ему не чуждо. Но переживал он совсем не так, как она. У нее чуть сердце не остановилось, когда врачи сказали им о своих подозрениях.

Крисси убедила себя, что излишне волнуется из-за небольшой красноты и напоминающих грипп симптомов, и не сомневалась, что в отделении скорой помощи над ней посмеются и отправят домой. Но она пришла туда как раз вовремя.

Через пару дней после того, как Кэма положили в больницу, Мэтт заявил, что ему нужно идти на работу. Возмущенная Крисси устроила скандал. Подумаешь, копится работа или Мэтт потеряет клиента, да пропади оно все пропадом. Их сын болен!

Но он оставался совершенно спокойным и практичным. Каждый день он отправлялся на работу и приходил в инфекционное отделение только поздно вечером. Он ночевал там каждую вторую ночь, исключительно для очистки совести, как решила для себя Крисси.

Сама она целыми днями неотрывно сидела у кровати Кэма в маленькой больничной палате.

Она держала его ручонку в своей, казалось, неделями, пока врачи накачивали маленькое тельце препаратами и болеутоляющими. Она едва позволяла себе выйти в туалет, не говоря уже о том чтобы есть и пить или делать что-то еще, помимо того, чтобы дышать.

Ее родственники никак себя не проявили: один брат тогда уехал в Австралию, а от второго, Питера, никогда не было толку. Папаша заявился в больницу с гигантским плюшевым мишкой и тут же объявил, что собирается на турнир по дартс. Дартс, мать его! Никогда в жизни она так не жалела, что у нее нет нормальной матери.

Крисси не на кого было опереться.

Когда через несколько недель она не выдержала и сделала Мэтту строгий выговор за то, что он ее бросил, тот повел себя отвратительно. Он обвинил ее в том, что она чрезмерно все драматизирует, и не постеснялся напомнить, что именно он оплачивает счета за больницу. Прежде чем она нашлась что ответить, он вышел из дома.

Да, Мэтт отличался гадкой манерой исчезать в сложных ситуациях.

Ее чувства по отношению к нему постепенно трансформировались из расстройства в грусть, из грусти в смятение, из смятения в равнодушие и, наконец, в гнев. Она превратилась в молодую депрессивную мать-одиночку, запертую в одном доме со стареющим мужчиной, который обращал на нее все меньше и меньше внимания.

Любовника она завела не только поэтому, но, безусловно, это тоже сыграло свою роль.

Впрочем, эти последние несколько месяцев ее муж вел себя очень странно.

Похоже, у него началось что-то вроде кризиса среднего возраста. Он постоянно возвращался с работы в неурочное время или звонил ей днем поинтересоваться, как у нее дела, что совершенно не в его характере.

А теперь это необъяснимое решение не выходить на работу. Может быть, он на грани нервного срыва, или вроде того. Он ведь действительно очень много работал. Может, и так.

Крисси шумно выдохнула. «О Рон. Как мне тебя сейчас не хватает», — беззвучно прошептала она в пустой кухне.

Крисси не считала себя идеальной. Она знала, что слаба. Недостатки есть у многих. Ее недостаток заключался в том, что она нуждалась в любви. И шла на все, чтобы получить ее.

Оливия, блин, Коллинз!

Крисси поняла, что кофе уже остыл.

Пора уже перестать думать об этой мерзкой бабе. Ее уже нет.

Когда Крисси Хеннесси въехала в дом №5, вся из себя такая беременная — прям-таки чихни, и ребенок пробкой вылетит из пуза, — она просто из кожи вон лезла, чтобы со всеми подружиться.

Закатила вечеринку вскоре после переезда, очень забавную — видно, совершенно не умеет готовить, хоть расстреляй, зато, смотрите-ка, заказала в супермаркете гору деликатесов и дорогое шампанское. Сама явно из социальных низов — честно говоря, это как-то освежило обстановку, все немного повеселились. Да и с вечеринкой она действительно расстаралась, народ оценил.

А потом у нее родился Кэм, и она просто исчезла.

Где-то в первую неделю после родов я зашла к ним с подарками для малыша, и она открыла дверь с огромными мешками под глазами, с таким видом, словно готова убить меня за то, что я постучалась. Откуда ж мне знать, что у нее ребенок спит. А если ей так уж хотелось немного поспать, могла бы и попросить, я бы немного посидела с малышом.

Но она не хотела ни с кем знаться.

Точнее, ни с кем, кроме одного.

Никогда не могла понять, что мой Рон в ней нашел.

Она красивая, не спорю. Эдакий эльфийский шарм: вьющиеся светлые локоны, большие синие глаза с отсутствующим выражением. Мужики на таких падки, девический тип, даже если уже катит коляску с ребеночком. И все же такая неинтересная, без амбиций кем-то стать или приобрести хоть какую-то независимость.

Понимаете, если бы Рон просто с ней переспал, отряхнулся и пошел, я бы, пожалуй, с этим смирилась. Но он ходил и ходил к ней. И это меня задевало, и очень больно.

Самое неприятное, что, когда у меня сработал рефлекс и я оттолкнула Рона, он стал ходить к ней еще чаще. Я просто освободила место, и она тут же радостно его заняла.

Всегда ведь найдется такая, правда? Вот все у бабы есть, а ей мало, подавай ей чужое.

Всегда найдется.

В разгаре беседы с Хеннесси Фрэнк вдруг почувствовал нестерпимое желание немедленно закончить рабочий день и поехать домой. Ботинки сдавливали опухшие от жары ноги, а от рубашки начинал исходить совершенно непрофессиональный запах.

Они сидели в холле, комфортабельной комнате, уставленной дорогой современной мебелью в стиле семидесятых годов. На окнах висели занавески с рисунком, а не простые жалюзи, как в домах у большинства соседей. Ковер с изображением каких-то животных. На диванах покрывала из искусственного меха. Деньги есть, а со вкусом не очень.

Крисси напомнила Фрэнку его жену. Красавица — большие синие глаза, светлые локоны, ямочки на щеках, появляющиеся, когда она улыбается и хмурится, — таким никогда не удается принять суровый вид, даже когда по-настоящему рассердятся.

— Итак. Мы уже установили, что здесь между соседями нет особой дружбы, — сказал Фрэнк.

Мэтт пожал плечами.

— Наверное, логично предположить, что это нормально, учитывая наш образ жизни.

Муж взялся говорить за них обоих.

Жена казалась чересчур шикарной для него. Он выглядел как школьный зубрила-отличник рядом с королевой красоты. На голову ниже Крисси, Мэтт уже начал лысеть с макушки, хотя до сорока ему еще далеко. «Деньги», — подумал Фрэнк.

— Вам может показаться, что в закрытом поселке мы живем одной большой дружной семьей, отгородившись от внешнего мира. Ничего подобного. Все, конечно, знакомы с соседями. Даже пытаемся иногда устраивать совместные мероприятия. В каком это году мы вместе выпивали, а, Крисси? Некоторые более общительны, чем другие, но в целом мало кто селится в таком месте за забором, чтобы обрести близких друзей.

— Во всяком случае, нам этого точно не надо, — продолжал Мэтт. — В таком месте живут, чтобы никто лишний раз не побеспокоил. Если Оливии Коллинз не хотелось выходить в сад или прогуливаться по Долине — это ее личное дело. Мы не обязаны за ней присматривать. Эд и Амелия из соседнего дома уехали на несколько месяцев и не просили никого поливать цветы, или забирать почту, или еще что. Я вот знаю, что они уехали, только потому, что я бухгалтер Эда.

— Понимаю, — сказал Фрэнк, хотя на самом деле ничего не понимал.

— А ваш сын? — сказала Эмма. — Он не играл в мяч у нее на участке, не пытался подсматривать, что происходит в доме? У меня два младших брата, так они в этом возрасте умерли бы от любопытства, если бы в нашем квартале вдруг опустел дом. Они бы непременно туда проникли. Да и я сама тоже, если честно. — Она улыбнулась. — Я бы возглавила расследование.

— Кэм и близко не подходил к ее дому, — сказала Крисси. Неожиданно для Фрэнка выговор у нее оказался самый что ни на есть рабоче-крестьянский, с характерными интонациями, выдававшими не самый благополучный район. — Вчера он был очень потрясен, да и я сама тоже. Надеюсь, вы не собираетесь снова с ним говорить. Ваши коллеги уже беседовали с ним вчера вечером.

— Ну… — начал Фрэнк.

— Нет, извините, — Мэтт перебил. — Я вас прерву. Мои жена и сын сильно травмированы этими событиями.

Фрэнк глянул на Крисси. Она не выглядела особенно травмированной.

— Они уже рассказали вам все, что знают, — продолжил он, — а я уже рассказал, где был третьего марта. Весь день встречи с клиентами. Никто из нас не видел и не слышал ничего необычного в доме №4. Знаете, с кем вам следует пообщаться, детектив?

Фрэнк поднял брови в ожидании. Вот оно, начинается, подумал он.

— С Роном Райаном из №7. Он частенько захаживал к Оливии Коллинз. С заднего хода, если понимаете, о чем я.

Крисси широко распахнула глаза, а ее рот приоткрылся, как маленькая «о».

— А вы об этом не знали, миссис Хеннесси? — спросил Фрэнк. — Чаще именно тот из супругов, кто занимается домом, замечает такие вещи за соседями.

Крисси покачала головой, не произнеся ни слова. Очень странно, подумал Фрэнк. Казалось, ее больше шокировал тот факт, что она о чем-то не знала, чем тот, что ее соседка пролежала мертвой три месяца.

— Сам удивляюсь, что заметил, — сказал Мэтт, — учитывая, как мало я провожу времени дома. Но как-то раз я увидел, что он зашел к ней, и мне показалось, что он ведет себя как-то странно. А потом, как часто бывает в таких случаях: стоит один раз заметить, а потом все время бросается в глаза. Достаточно проявить наблюдательность.

Теперь Фрэнк уже начал волноваться за Крисси Хеннесси. Ее, похоже, вот-вот стошнит на это великолепие из искусственных мехов.

— Хорошо, мистер Хеннесси, последний вопрос. В тот вечер, когда мисс Коллинз умерла, она звонила в полицию. Выехал наряд, двое полицейских. Им никто не открыл. Они хотели обойти дом, попробовать войти с другой стороны, но тут подъехали вы. И вы им сказали, что не видели и не слышали ничего необычного, а вот теперь вы говорите, что весь день отсутствовали.

— А что, я же не видел. И в предыдущие дни тоже. Все выглядело абсолютно нормально.

— А еще вы сказали полицейским, что она, возможно, уехала. Почему вы так решили?

— Дом казался пустым, жалюзи опущены. Горел свет, но у всех в Долине есть автоматические таймеры, которые ночью включают освещение.

— Ты никогда мне об этом не рассказывал, — перебила Крисси.

— Да, черт возьми, Крисси. Мы ведь с тобой не все друг другу рассказываем, правда? В общем, я сказал полицейским, что мы здесь живем обособленно, но я не сомневаюсь, что все в порядке, и обещал на следующий день проверить.

— Но в итоге так и не проверили.

— Забыл напрочь. Да и ваши ребята тоже особо не настаивали. По правде говоря, в тот вечер был матч, никому не хотелось пропускать начало. Я не видел ее ни на следующий день, ни через день, а потом все это начисто вылетело у меня из головы. Мы с ней не дружили, так что никто не скучал. То есть я разве обязан о ней беспокоиться? Если даже полиция не обеспокоилась… Могли бы еще раз заехать, но не заехали.

— Ну ладно, пока на этом и остановимся, — сказал Фрэнк. Эти обывательские рассуждения его мало интересовали. Что касается тех двух парней, которые в тот вечер наплевали на свои обязанности, то к ним скоро придет известный полярный зверек.

Мэтт проводил детективов к выходу, но в прихожей Фрэнк остановился.

— А ваши соседи в №6 — Эд…

— И Амелия. Миллер их фамилия.

— Вы сказали, они несколько месяцев как уехали.

— Да. Они немолодые уже; ездят в круизы, арендуют виллы в Испании и подобное. Наслаждаются жизнью.

— А вам это известно, как их бухгалтеру?

Мэтт улыбнулся.

— Ну да. Мы-то знаем, у кого какие скелеты в шкафу.

Не успев закрыть рот, он уже понял двусмысленность сказанного.

— То есть я это, конечно, фигурально, я не имел в виду…

— Ну конечно же нет, — сказал Фрэнк. — Может, вы еще чью-то бухгалтерию ведете, из тех, кто в Долине живет?

— Нет, я партнер в фирме «Коул, Литтл и Хеннесси». Мы главным образом с корпоративными клиентами работаем. Просто Эд сам ко мне подошел и предложил заплатить больше, чем мы обычно берем, вот я и согласился.

— Стало быть, с деньгами у них все хорошо?

Мэтт принужденно улыбнулся.

— Я же вроде священника, не могу разглашать тайну исповеди. Но вам, детектив, могу сказать одно: в Долине никто не бедствует. Даже у Оливии, и у той было припасено кое-что на черный день.

— Хорошо. А не знаете, когда соседи вернутся из путешествия?

— Нет. Думаю, у них нет конкретной даты. С другой стороны, они уже почти три месяца как отсутствуют.

— Три месяца? — нахмурился Фрэнк.

— Да.

Фрэнк с Эммой переглянулись.

— То есть вы хотите сказать, они уехали в начале марта? — сказала Эмма.

Мэтт задумчиво пожевал губами и кивнул.

— Да. Полагаю, что да.

Кадис, Испания

Вечером на Пустую Долину опустилась неестественная тишина.

Полицейские машины разъехались, а дом Оливии Коллинз окружили символическим ограждением: желтая лента у входной двери и еще одна у ворот, при въезде на участок.

Фиолетовые и белые левкои в ее саду по-прежнему наполняли воздух благоуханием, и казалось, ничего не изменилось. Но только на первый взгляд.

Джордж посмотрел через окно на дом напротив и вздрогнул.

Неужели он тоже когда-нибудь умрет в одиночестве, как Оливия? Внезапный разрыв аневризмы или падение и удар затылком о стеклянную столешницу, а потом труп будет одиноко валяться в этом доме несколько месяцев, пока не приедет полиция отскребать от пола шевелящуюся массу червей?

От отца он ничего не слышал уже… когда же он последний раз что-то слышал от великого Стю Ричмонда? Может, приходила открытка на Рождество?

Между ними никогда не было особой близости. Мать свою Джордж толком не помнил, она слишком рано умерла от рака легких, поэтому он тосковал не столько о реальном человеке, а, скорее, о некой общей идее матери.

Лили, когда он по-соседски поделился с ней своими переживаниями, посочувствовала, ведь ее родители тоже умерли от рака, но он не находил особенного сходства с ее потерей. Она действительно испытывала настоящую, искреннюю боль. А Джордж просто играл предписанную ему роль скорбящего сына, маленького мальчика, в четыре года оставшегося без мамы.

Его отец, на которого легли обязанности обоих родителей, решил эту проблему точно так же, как решал все остальные, — деньгами. Увы, единственной подходящей на роль воспитательницы женщиной на тот момент оказалась их домработница, и в результате Джордж оказался под опекой самой несклонной к материнству женщины на планете.

Джордж окончательно понял всю бесполезность Сьюзен, когда ему исполнилось десять.

Она (скорее всего, в точности исполняя указания Стю) организовала праздник в местном детском игровом центре и купила подарок Джорджу, как бы от отца — тот уехал в Амстердам, где его музыканты играли на каком-то уличном фестивале.

То ли ее по ошибке отправили не в тот отдел в магазине игрушек, то ли произошла случайность, но она удивительным образом купила Джорджу самый лучший и желанный подарок — тамагочи. Друзья охали и ахали, а преисполненный благодарности Джордж бросился обнимать Сьюзен.

Она оцепенела как столб, а потом неловко отлепила от себя его руки.

— Очень рада, что тебе понравилось, — сказала она. — Твой отец сказал, чтобы я не экономила. А ты беги, играй, мне еще надо разложить куриные наггетсы.

Ни унции теплоты, ни малейшего намека хотя бы на понимание. Она позволила обнять себя только потому, что он застал ее врасплох, и даже в этот момент умудрилась сделать ему больно.

Психотерапевт сказал бы (и он действительно так сказал), что именно отсутствие женщин в жизни Джорджа стало причиной его проблем. Клише, обвалянное в стереотипах.

Джордж вздохнул. Скорее всего, так и есть. Не будет никакого потрясающего психоаналитического прорыва. Его мозг уныл и банален.

Стук в дверь отвлек его от грустных размышлений.

Джордж смутился. Как же кто-то смог подкрасться незамеченным? Он же смотрел в окно. Какой из него после этого местный вуайерист?

На этом сюрпризы не закончились — на крыльце стоял Рон Райан из дома №7.

— Эй, — сказал он, когда Джордж открыл дверь. — Может, пивка?

Джордж быстро прикинул в уме. У него были свои планы на вечер. Что хочет Рон — выпить по бутылке пива, или же он из тех, для кого «пивка» означает «давай нажремся как следует»?

Не говоря о том, что он даже не позаботился о том, чтобы хотя бы принести пива.

И все же день сегодня необычный. Может, Джорджу стоит просто смириться с этим. Кто знает, что может рассказать Рон?

— Конечно, — сказал он. — Заходи.

Удивительным образом Рон, хотя никогда раньше не бывал у него, направился прямиком на кухню, опередив Джорджа.

— В холодильнике, кажется, есть пиво, — сказал Джордж.

— Ну, бля, ваще. — Рон его даже не слушал. — У меня тоже неплохо, но, мужик, у тебя тут телки сами, наверное, из трусов выскакивают.

Джордж оглядел кухню. Кухня действительно впечатляла, в характерном для отца стиле.

Дорогостоящий минимализм — убранные в стены шкафы, большой кухонный островок с отдельной раковиной и разделочным столом, свисающие с потолка светильники арт-деко. Зато несложно поддерживать в чистоте.

— Э-э, ну да, — промямлил он.

Джордж никогда раньше толком не общался с Роном, и тот казался ему странным. Как минимум лет на десять старше Джорджа, он начинал разговор так, будто они играют в одной студенческой футбольной команде, на соответствующие темы — «между нами, мальчиками». Все это сильно напоминало профессиональные приемы агента по продажам, однако Рон явно облагородил свое резюме, и там значилось «топ-менеджер по комиссионным» или другая подобная ахинея.

Рон был откровенный бабник. Одевался как бабник. Разговаривал как бабник. Даже пах как бабник. Джордж представлял себе, что, когда другие мальчики мечтали вырасти похожими на Индиану Джонса, Марадону или Акселя Роуза, маленький Рон сызмальства решил лепить себя по образу Хулио Иглесиаса.

— Ездил куда-то, Рон? — Джордж вручил ему бутылку пива, кивая на покрытые коричневым загаром руки. Всего пару недель назад стояли холода, ни намека на приближение лета.

Рон с непонимающим видом опустил глаза, потом до него дошло.

— Это? Да нет, какое там. Это из солярия. Ты, кстати, сам попробуй, мужик, а то ты что-то бледный. Надо же еще, чтобы они пришли сюда, а уж потом, как это все увидят… — Он широким жестом обвел рукой роскошную современную кухню. — Хотя, наверное, папочкины денежки и так способствуют.

Джордж наблюдал, как Рои опрокинул в себя полбутылки пива, купленного на папочкины денежки. Обычные подколки с оттенком зависти, как всегда.

Сегодня, впрочем, Рои нервничал. Хотя все сегодня нервничали, разве нет?

— С этой Оливией-то, — начал Рон и глотнул еще нива. — Чертовщина, а?

Джордж кивнул.

Рои провел рукой по своим темным волосам, основательно их взъерошив.

— Они тебе что-нибудь сказали? — спросил он. — В смысле копы?

— Они заходили, — сказал Джордж. — Но не сказали ничего нового, кроме того, что уже говорили раньше. А к тебе что, не заходили?

— Нет, заходил полицейский в форме. Взял отпечатки пальцев, ну чтобы исключить их, и тому подобное дерьмо. То есть я же бывал у нее в доме. Ясное дело. Все же бывали? В общем, он сказал только, что детективы придут завтра. Мне-то что? В том смысле, что все равно суббота. Не брать же мне снова отгул. У меня работа, сам понимаешь.

— Конечно, — сказал Джордж и отхлебнул из бутылки. Все как у нормальных людей: пиво, трепотня о работе и планах на выходные.

На самом деле Джорджа последнее время интересовали только две цифры — сумма, которую отец ежемесячно переводил ему на счет, и пропускная способность интернет-канала, который связывал его с внешним миром.

— А у тебя тоже отпечатки взяли? — спросил Рон.

— Ну да.

— А, хорошо. Стало быть, не только у меня! Значит, так до сих пор и непонятно, что они думают насчет ее смерти?

Джордж пожал плечами.

— Вроде нет никаких признаков, что с ней стряслось что-то необычное. По-моему, полиция просто отрабатывает инструкцию, как положено. А что такое? Чего ты волнуешься?

Рон потер подбородок и снова глотнул пива. Ему не сиделось на месте, и это нервировало. До сегодняшнего дня, если бы Джорджа попросили дать Рону определение одним словом, он сказал бы «обходительный». Пошловатый, конечно, но все равно обходительный. Гладкий, как плавленый сырок.

— Да вот, я подумал, что если с ней все-таки что-то случилось, то, получается, мы тогда как бы… подозреваемые.

— Подозреваемые?

— Ну да. Потому что мы оба холостяки.

Джордж покачал головой.

— Не уверен, что для полиции это достаточный повод для подозрений. «Ищите холостяка». Извини, Рон, но ты уж слишком дергаешься.

Рон поставил бутылку и положил руки на мраморную стойку.

— Согласен. Есть немного. — Он поднял голову. Джордж продолжал стоять у холодильника, опираясь на стойку, готовый в случае чего достать еще пива.

— Я с ней спал.

Джордж моргнул.

— Что?

— Занимался сексом, вступал в половые сношения.

Джордж нервно хохотнул.

— Ведь ей же было уже за пятьдесят или типа того?

Рон пожал плечами и ухмыльнулся, щеки его покраснели.

— Пятьдесят пять. Брось эти предубеждения, друг. Сексуальная жизнь в полтинник не заканчивается. Она была еще в форме. Знаешь, Джордж, в какой-то момент начинаешь ценить баб в возрасте. А с ней весело было. Безо всяких обязательств, просто любила позабавиться. По крайней мере поначалу.

Джорджу пришлось глотнуть пива, чтобы преодолеть приступ тошноты. Секс с Оливией? Перед ним промелькнул образ одиноко разлагающегося тела. Боже…

Потом Джордж посмотрел на Рона и нахмурился. Рон явно старался сохранять небрежный вид, но ему это плохо удавалось, он был сильно встревожен.

Рон и Оливия. Кто б мог подумать.

— Э… ну, соболезную, — сказал Джордж, стараясь сохранять спокойствие.

— Да нет, дело не в этом. Я о другом, ведь у нас накануне ее смерти был секс. Если, конечно, она умерла третьего марта. А секс был второго числа.

— О, — приостановился Джордж. — Вот черт!

— Вот именно. Не нравится мне это.

— Да ладно, не волнуйся, что здесь такого. То есть… ты что, убил ее?

Рон сморщил лицо и потряс головой, натянуто рассмеявшись.

— Ну, бля, конечно, я не убивал. Какой из меня преступник? Сижу здесь с тобой и обсуждаю свои проблемы за пивом.

— А может, это двойной блеф, — отхлебнул пива Джордж. Его бутылка почти опустела. — Еще открыть?

Рон странно смотрел на него.

— Нет-нет, не стоит, пожалуй. Просто хотел узнать, не сказали ли они тебе чего. — Он поглядел на свою бутылку. — Э-э, надо нам почаще собираться. Нам, мужикам, ну, сам понимаешь. Живем-то рядом.

Джордж улыбнулся и кивнул. Из этого ничего не выйдет, в этом он не сомневался.

— Да нет, правда, — сказал Рон. — Иногда так замотаешься с делами, знаешь? Хорошо, когда можно зайти к приятелю. К тому же ты мне напоминаешь… Ну ладно, это я так…

Джордж пристально смотрел на Рона, удивляясь его необычной искренности.

— Я тебя провожу, — сказал Джордж, заканчивая разговор. У него возникла навязчивая паранойя по поводу посторонних в доме, он не мог оставлять их без присмотра. Он всегда все прятал, но мало ли что.

Они вышли из дома и пошли по тропинке к выходу с участка.

Холли Дэли, которая жила через два дома, стояла на тротуаре, держась рукой за мусорный бак, который она вышла забрать. Она стояла и смотрела на коттедж Оливии.

Рон поднял руку и помахал Холли.

— Привет! Как вы с мамой, все в порядке?

Холли повернулась в их сторону, и задумчивая сосредоточенность на ее лице мгновенно сменилась пустым скучающим выражением.

Она едва взглянула на мужчин, развернулась на месте и ушла, волоча за собой мусорный бак.

Джордж смотрел, как Рон провожает взглядом соседку, которая удалялась от них по дорожке к своему дому. Рон ничего не сказал. И так все ясно.

Он не особенно искренне похлопал Джорджа по спине и пошел дальше.

Джордж направился обратно домой.

Рон Райан спал с Оливией Коллинз и, скорее всего, еще с дюжиной женщин одновременно. Он не стесняясь пялился на задницу Холли Дэли, зная, что ей всего семнадцать.

И при всем при этом это Джорджа называли грязным извращенцем.

Джордж Ричмонд.

Милый, застенчивый, вежливый и остроумный Джордж Ричмонд.

Мужчина, насчет которого никто не заподозрил бы ничего дурного.

Знаете, что делал Джордж, когда узнал, что полиция обнаружила мое разлагающееся тело?

Он мастурбировал.

Знаете, что он делал, когда мое тело выносили из дома в последний путь?

Он мастурбировал.

Удивительное свойство Джорджа заключается в том, что он прибегает к мастурбации как другие к чашке чая или бокалу вина. Снимает таким образом стресс.

Сначала я решила, что он только на девочек-подростков реагирует, но, как выяснилось, извращение Джорджа не знало границ.

В тот день, когда произошло это открытие, я красила калитку, изнывая от боли в коленях, хоть и подложила под них большую мягкую подушку.

Я встала, чтобы немного отдохнуть, и огляделась по сторонам.

Стоял прекрасный теплый день, без какого-либо намека на дождь. Рон из №7 косил свою лужайку, в облегающей футболке и таких же шортах хаки. Один из детей, кажется Кэм из соседнего дома, собирался устроить генеральное сражение на дорожке перед домом. Он дал игрушечным солдатикам приказ устроить геноцид красных лесных клопов.

В соседнем саду, за живой изгородью, на одеяле лежала Холли с открытой книжкой, в желтом верхе от бикини и белых джинсовых шортах. Она не читала, а дремала.

Несмотря на мою дружбу с ее матерью, Холли меня сторонилась. Но мне это не мешало, она все равно мне нравилась. Скромная девочка, несмотря на потрясающие внешние данные, о которых она, без сомнения, хорошо знала. В то время она сильно красилась и носила едва прикрывающую тело одежду, которую юные девушки, видимо, считают выражением феминистских взглядов.

Со временем Холли вышла из этого образа. Она стала выглядеть естественнее и даже еще красивее. Но тем летом она олицетворяла собой преждевременно наступившую девичью независимость, следуя предписаниям очередной модной блогерки, влогерки, или как там эти самоуверенные девицы себя именуют.

Потом я перевела взгляд дальше вдоль Долины.

Мое внимание привлекло движение.

Ветер отодвинул занавески, и я увидела Джорджа, стоящего в окне верхнего этажа с отсутствующим, ничего не выражающим лицом. Он смотрел на лужайку Дэли, вытянувшись по струнке, и только рука ходила вверх и вниз.

Никогда не жаловалась на зрение. Я мгновенно поняла, чем он там занимается.

Я хорошо видела его, но он меня не замечал. Поэтому никак не отреагировала. Во всяком случае тогда. Уж слишком все неожиданно обнаружилось.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы переварить увиденное.

Через несколько дней я надела свое самое нарядное платье, красное, с большими белыми ромашками, и зашла к Джорджу спросить, нет ли у него муки.

— Муки? — переспросил он таким тоном, будто у него попросили грамм кокаина. Я стояла на крыльце, ожидая, что он пригласит меня войти, но он преграждал мне путь, как человек, которому есть что скрывать.

— Ну да, муки, — я рассмеялась. — Из которой пекут.

Естественно, он удивился — почему я зашла именно к нему, а не к кому-нибудь из соседок. Но вежливость не позволяла ему спросить об этом.

— Не думаю… — сказал он, покачав головой. — Может, я поищу?

— Вот здорово. — Я заулыбалась и захлопала в ладоши, как девочка. — Если найдется, не обещаю, что верну, но испеку лишний противень булочек, специально для тебя. — Я подмигнула, настолько кокетливо, насколько мне это позволяло чувство собственного достоинства.

Вот так мне удалось войти в дом. Я завела разговор о том, как приятно иметь хороших соседей, о дружеской атмосфере в Долине, что мы здесь как одна большая семья и заботимся друг о друге, а он открывал шкаф за шкафом, не глядя мне в глаза, нервничая, аж пот на лбу выступил. Потом я извинилась, что не захожу чаще, и спросила, не возьмет ли он ключ от моего дома на случай, если я захлопну дверь. И выразила полную готовность сделать ответное одолжение.

— Это же запасные? — ответила я, беря ключи с гладким брелоком с полки в коридоре, уходя без муки. Я покачала связку на мизинце и прикусила нижнюю губу. — Боже, жара-то какая, а? — Я провела рукой вниз по шее к вырезу платья и потерла там ладонью, чтобы груди заколыхались. Он не отводил глаз от моей руки.

— Да, — сказал он рассеянно, очевидно стараясь запечатлеть картину в мозгу на потом. Хоть веревки из него вей. Скорее всего, до него дошло, что я взяла ключи, лишь позже, когда я уже ушла. Всегда считала себя превосходной актрисой. Что ж, видимо, я себя не обманывала.

Пусть это и дурацкая затея, но мне хотелось попасть в дом Джорджа Ричмонда в его отсутствие. Я хотела убедиться, что он ничего не скрывает.

Застройщик обнес наш поселок оградой с воротами, чтобы защитить от внешних опасностей. Но если взрослый мужчина стоит у окна и дрочит на пятнадцатилетнюю девочку, загорающую на лужайке перед собственным домом, может, опасность грозит не снаружи, а изнутри?

Холли захлопнула входную дверь с такой силой, что на телефонном столике упала рамка с фотографией ее первого причастия. Она поставила фото на место, попутно оглядев себя в зеркале.

Несмотря на отсутствие особых возможностей и желания демонстрировать свою внешность, Холли знала, что она очень красива. Она могла часами без устали разглядывать свое отражение, заправляя волосы за уши или зачесывая их пышной копной, надувая свои безупречные губы; смотреть на себя в профиль, радуясь своему дерзкому носику; втягивать щеки, подчеркивая высокие и изящные, без угловатости, скулы; примерять разные выражения лица: радость, грусть, гнев — все одинаково ей шли. Любая девочка-подросток даст Нарциссу сто очков вперед.

Да, она красавица. Холли знала, что красота — это сила. Сила, которой она иногда любила поиграть, раздвигая ее границы, прощупывая, насколько далеко они простираются. Силы никогда не бывает слишком много, это она уже усвоила.

Однако красота привлекает к тебе ненужное внимание.

Взять Джорджа Ричмонда. Что с ним не так? Симпатичный, хотя уже и не первой молодости. К тому же богатый. Почему у него нет подружки? Совершенно точно не голубой. Она же видела, как он на нее пялится. И Рон Райан тоже.

И это только мужчины в Долине. Когда она пыталась общаться с мальчиками своего возраста, все получалось гораздо хуже.

Холли не могла в точности вспомнить, когда именно осознала себя лесбиянкой. Ясно только, что слишком рано, когда она еще не готова была это принять. Она продолжала строить из себя кого-то другого, как делают все подростки. Ей не хотелось выделяться.

К счастью, она наделала не так уж много ошибок в процессе. Немного, но серьезных.

Чудовищных, на самом деле.

Тогда она еще не вполне понимала концепцию причины и следствия. Ее окружали точно такие же девчонки, как она сама. Уже потом, что-то осознав, она немного поумнела, и выпендривающиеся одноклассницы, державшиеся так, будто у них все под контролем, стали казаться ей жалкими. Они думали, что весь мир у них в кармане и с ними ничего никогда не случится.

Когда они переехали в Пустую Долину, она очень старалась подружиться с девочками в новой школе, словно стоит вернуться к прежней жизни, как все снова станет на свои места. Она часами тусовалась с ними по магазинам, пробуя новые губные помады и примеряя обтягивающие, не по возрасту, платья, сидя в кофейнях, разговаривая с псевдоамериканским акцентом.

Однажды она сходила с ними на дискотеку — одного раза оказалось достаточно.

В такси, по дороге в недавно открывшееся в городе заведение «Мезонин», они рассказали ей про игру «в снежки».

— В «Мезе» все это делают, — втолковывали они ей, как деревенской дурочке.

— Что-что? — переспросила она. — Ну-ка еще раз. Сначала секс с парнем и…

Тереза непреклонно помотала головой, тряхнув гривой роскошных рыжих волос, и в такси распространился запах медового шампуня и лака для волос.

— Господи, Холли. Ну сколько можно повторять одно и то же? Никакого секса. Только минет. А потом целуешь другую девочку.

— С его спермой во рту?

— Ну да. Как игра в снежки — понятно? Целуешь девчонку, она целует другую. Парни от этого тащатся.

— Да, блин, уж конечно. Спасибо, как-нибудь без меня. Уж лучше просто секс.

— Не будь дурой. Сейчас никто не трахается. Надо уважать свое тело.

Холли молча покачала головой, а остальные девицы захохотали вслед за заводилой. В шестнадцать лет им казалось, что устраивать парням такое домашнее порно очень весело и круто. Они еще не избавились от иллюзии, что красота — это суперспособность. О невинность!

— Холли? Что ты здесь делаешь? Грохот стоит на весь дом.

Из кухни вышла Элисон, даже не сняв рукавички-прихватки.

— Фотография упала, — ответила Холли.

— Иди на кухню, поешь пиццы, только что достала из духовки.

Холли прошла за матерью в кухню и села у стойки, глядя, как мать нарезает пиццу с толстыми кружками пеперони роликовым ножом.

Элисон налила себе большой бокал вина и поставила открытую бутылку на стойку. Холли взяла бутылку и налила себе на два пальца вина в предназначенный для колы стакан.

— Холли, — укоризненно произнесла Элисон.

— Тяжелый день, — ответила дочь и поднесла стакан к губам, дразня мать.

Элисон вздохнула, но не возразила, и Холли отпила вина.

Холли искоса смотрела на мать, не зная, как начать разговор. Наконец, она выпалила все сразу.

— Мама, ну что ж ты — школа? Зачем ты сказала полицейским про школу? О чем ты думала?

— Мне надо было что-то сказать. Они спросили, не едем ли мы куда-то на каникулы, а я… ну я и сказала. Если бы ты до сих пор ходила в школу, то вчера бы как раз закончила.

— А что, если они проверят? Почему не сказать правду? Мы не нарушаем никаких законов, просто я учусь дома. А ты им наврала, и теперь у них появятся подозрения.

— Они не будут проверять такие вещи, Холли. И потом, домашнее обучение — это необычно. Зачем нам выделяться? Все должно выглядеть как у всех.

Холли отпила еще вина и почувствовала, как оно вяжет рот. Слишком сухое. Ей больше нравились сладкие, как то десертное вино в глубине шкафа, которым она баловалась, когда мать оставляла ее на ночь одну. Если Элисон вдруг решит откупорить свой сотерн, то удивится.

Мать пододвинула к ней тарелку с куском пиццы.

— А может, Холли, тебе лучше вернуться обратно в школу?

Фраза зависла в воздухе, как неразорвавшаяся бомба.

— Я не могу вернуться, — тихо сказала Холли.

— Только выпускной класс. Чтобы сдать экзамены. Сколько можно скрываться…

— Я не могу вернуться! — Холли закрыла глаза и глубоко вздохнула. — Так он в прошлый раз нас нашел, — сказала она, уже спокойнее.

Ее мать покачала головой.

— Такое больше не повторится.

— Нет, повторится. Мама, не могу же я поступить в школу и не зарегистрироваться. И под чужим именем не могу зарегистрироваться. Бог знает, сколько школ он обзвонил, но в итоге эта тупая секретарша сказала ему: «Да, у нас числится Ева Бейкер».

Ее мать смотрела на стойку и рисовала пальцем круги, не в силах посмотреть в глаза Холли. Сегодня она вела себя очень странно.

— Можно рассказать все в школе, Холли. Объяснить.

Холли решительно помотала головой.

— Мама, ну ты разве не понимаешь? Представь себе, сколько на это ушло времени? Сколько хитрости и упорства? Обзванивать одну школу за другой, а потом, наверное, снова и снова, пока не попадешь на какую-нибудь дуру, которая проговорится. А кто-нибудь обязательно проговорится. Нельзя так рисковать.

Элисон поставила бокал и протянула руку к дочери. Она взяла ее пальцы в свои, поднесла к губам и нежно поцеловала.

— Он больше тебя не обидит, — сказала она с такой уверенностью и грустью, что Холли почувствовала, что в горле возник комок.

— Надеюсь, — сказала Холли, мягко отнимая руку, и взяла кусок пиццы. — Поэтому нам надо придумать, что сказать полицейским, если они спросят, в какой школе я якобы учусь.

Ее мать поджала губы.

— Что? — сказала Холли.

— Это не самое сложное сейчас, Холли. Зачем ты рассказала им, что Оливия Коллинз меня шантажировала?

— Но она же действительно тебя шантажировала!

— Она меня не шантажировала.

Холли покачала головой.

— Хорошо, а почему тогда ты постоянно дарила ей одежду? По доброте душевной? Мама, я понимаю, что у тебя хорошо идут дела, но все же это не Zara.

— Холли. — Элисон подняла руку. — Хватит.

Холли опустила кусок пиццы, аппетит пропал.

— Чтобы кого-то шантажировать, надо что-то знать, чем шантажировать. Оливия тебя слишком раздражала, и ты начинаешь говорить, не думая. Я понимаю, что тебе хотелось высказать полицейским все свои обиды. Но разве ты не понимаешь, что теперь мы выглядим подозрительно? Что теперь они меня начнут подозревать? А что, если они выяснят, что я им наврала?

— А о чем ты им наврала?

Ее мать моргнула и отвела взгляд. Холли ошарашенно смотрела на нее. Что же она скрывает? Но, когда Элисон подняла взгляд на Холли, она уже овладела собой.

— Ни о чем. Ну, просто о нашей ситуации. Надо поосторожнее быть, котенок.

Холли почувствовала, что на глаза набегают слезы. Ей казалось, что она поступала правильно, что она раскусила этого полицейского. Глупо притворяться, что дружили с соседкой, если за три месяца ни разу даже не подошли к ее дому. Но, ляпнув про шантаж, она мгновенно раскаялась.

Холли вдруг увидела все происходящее словно со стороны. Она уже привыкла быть взрослой, главой семьи, и говорить матери, что им нужно делать. Элисон так долго казалась слишком хрупкой. Но что-то поменялось.

Теперь мать смотрела так, будто это Холли накосячила и теперь придется за ней разгребать.

Холли опять покачала головой. Вот это новость.

Помнится, я как раз смотрела какую-то мыльную оперу, когда раздался звонок в дверь. Нажав на паузу и отставив кофе, я пошла открывать.

Новый 2017 год я встретила в гордом одиночестве, поэтому обрадовалась, когда, открыв дверь, обнаружила на пороге Холли Дэли.

Она дрожала от холода, и я первым делом впустила ее в дом, чтобы она согрелась. Я даже не успела удивиться ее приходу, пока не обратила внимания на ее решительный вид, который свидетельствовал о том, что она намерена со мной о чем-то поговорить. Знаете, как бывает, когда вы заготовили речь и вас уже ничто не остановит? Вот такой у нее был вид.

В этот момент мне казалось, что я знаю, зачем она явилась.

Элисон уже довольно давно ко мне не заходила, вот у меня и возникла мысль, что дочь пришла со мной помириться, может быть, даже извиниться от имени матери за долгое отсутствие, и ей хотелось побыстрее все это сказать и бежать домой, смотреть свой Netflix дальше. Конечно, немного странно, что Элисон решила послать Холли, но Элисон уже тогда начала казаться мне дамой со странностями.

Я провела Холли в гостиную с намерением решить этот взрослый политический вопрос безболезненно и как можно быстрее.

— Прекратите ходить в магазин к моей матери, — выпалила она, прежде чем я успела предложить поставить чайник.

— Что?

— Моя мама не занимается благотворительностью. Ей не по карману раздавать бесплатную одежду направо и налево.

— О чем это ты? — нервно рассмеялась я. Мне не понравилось такое начало разговора, и я оторопела от неожиданности, чувствуя себя от этого еще более неловко.

— Вы ходите в магазин и берете вещи…

— Я ничего не брала…

— Вот и нечего ходить туда, если не собираетесь платить.

— Холли, постой. Это какое-то недоразумение. Ты имеешь в виду вещи, которые мне дарит твоя мать? Что значит — беру вещи? Это же подарки.

— Вранье.

— Холли!

— Вранье. Вы прекрасно знаете, почему она все время дает вам вещи — потому что вы постоянно там отираетесь. Мы прекрасно знаем зачем. Моя мама слишком вежливая, она не может вам отказать, а вы пользуетесь ее хорошим воспитанием.

Невозможно описать испытанное мной в тот момент потрясение. Ты настроилась на определенный разговор, а все оборачивается совершенно наоборот… в такой ситуации просто невозможно сохранить самообладание. Во всяком случае, мне это не удалось. Адреналин ударил в голову, и я вспылила, не стесняясь в выражениях.

— Хорошим воспитанием? — ответила я. — Являешься ко мне в дом, несешь какой-то бред и еще говоришь о хорошем воспитании? Я тебе так скажу: если считаешь, что твою мать кто-то обкрадывает, так давай полицию вызовем, а? Привлечем органы правопорядка?

Она побледнела.

Мне сразу же стало стыдно за свои слова. Дэли меньше всего на свете хотели связываться с полицией.

На несколько секунд наступила тишина. Я смягчила выражение лица. Мне совершенно не хотелось вступать в перепалку с этой девчонкой. Она не соображала, что я ей друг, а не враг. Знала бы она, что выделывает Джордж Ричмонд!

Я успокоилась. Холли явно расхрабрилась не по годам. В своем роде это даже умиляло, что она вот так решила заступиться за мать.

— Давай так, — сказала я. — По-моему, это просто недоразумение. Ты заходи, если что, я тебе всегда рада. Мы же соседи. Но мои отношения с твоей мамой тебя совершенно не касаются. Ты не все знаешь.

Но она оказалась решительнее, чем я ожидала.

— Очень даже касаются, — прошипела она. — Если вам кажется, что вы можете шантажировать мою маму…

— Шантажировать! Что? Что еще за новости!

— А что же это, по-вашему? Я видела ее отчетность — вы присвоили четверть ее прибыли от магазина в Уиклоу на Рождество, набрали платьев, пальто, других вещей. Если вы думаете, что все вам сойдет, потому что она…

Она не могла произнести это вслух. И Элисон не могла. Это незримо висело над ними обеими, как дамоклов меч.

Но Холли была не права. Я никогда ничего не просила у Элисон. Она сама давала, по своей инициативе. «О, дай-ка я что-нибудь тебе подберу», — говорила она, нервно потирая руки в своей обычной манере. Может быть, она и считала это сделкой, но если и так, то я-то здесь при чем?

Элисон еще при первом знакомстве пригласила меня как-нибудь зайти в магазин. Ну, я и зашла, через несколько дней. Я купила миленькое платье, а она добавила к нему красивый платок и ожерелье. Она настаивала, чтобы я приняла эти вещи в подарок.

После этого я часто к ней наведывалась и всегда покупала что-нибудь по мелочи, но она сама добавляла что-нибудь к моим покупкам. Что же мне оставалось делать — возвращать ей подарки, что ли?

На самом-то деле я заходила больше ради того, чтобы с ней повидаться. Затем она по непонятной причине резко прервала нашу дружбу, и я не могла понять — почему. Я никогда у нее ничего не просила.

Я была готова простить Холли ее обвинения и агрессию. Мы все еще можем остаться друзьями. Можно поговорить с Элисон. Если она действительно не хочет, чтобы я заходила в магазин, или не хочет общаться со мной, так пусть сама об этом и скажет. Но это нужно обсуждать с ней, а не с ее дочерью.

Я отошла в сторону и указала на дверь.

— По-моему, тебе пора, Холли, — ответила я. — Давай забудем об этом разговоре.

Но тогда Холли подошла ко мне вплотную, так что я почувствовала запахи мяты у нее изо рта и клубничной помады на губах.

— Еще раз придешь к матери в магазин — убью, тварь! — процедила она.

Может быть, не стоило заходить к Джорджу.

Рон затянулся сигаретой, глядя на языки огня, лизавшие края камина.

Ему хотелось узнать, что говорят соседи. Выяснить, в курсе ли кто его отношений с Оливией. Кого ж еще спрашивать, как не Джорджа — он больше всех похож на того, кто замечает подобные вещи. Однако его аж передернуло, когда он услышал про Рона и Оливию, будто такое и в голову ему не могло прийти.

Рон объявил об этой истории как о самом наиестественнейшем деле, где нечего стесняться и нечего скрывать. Казалось, все продумано правильно… но, похоже, он все же перемудрил. В очередной раз.

Когда молодой полицейский постучался к нему в дверь и спросил, будет ли он дома на следующий день для беседы с детективами, это оказалось для него неожиданностью. Хотя Рон видел, что они обходят все дома в Долине, и ожидал их визита с минуты на минуту. От нервного ожидания его прослабило, так что пришлось бежать в туалет и опорожнить кишечник, вися на специально привинченных к стене поручнях.

Судя по всему, они не сказали Джорджу ничего такого, что указывало бы на имеющиеся у них подозрения в том, что Оливия убита. Обычная формальная проверка, уверял себя Рон, стряхивая пепел в огонь и сотрясаясь от нервного озноба.

Боже, как же он радовался, когда Оливия наконец сгинула. Хотя бы три месяца мира и покоя, уже не так мало.

Поначалу он не испытывал ничего, кроме удовлетворения, по поводу своего поступка. Но время шло, и, чего тут скрывать, начало постепенно появляться раскаяние.

Надо было просто порвать с ней, да и все. Но нет, он этим не ограничился. Поступил мерзко, покуражился. Порядочные люди так не поступают. С другой стороны, разве она не сама виновата? Сама поставила себя в такое положение. Возможно, он поступил так, потому что испытывал к ней сильные чувства, а она его оскорбила.

Рон снова затянулся сигаретой.

А что, если она оставила записку? Что, если она записала его слова, написала о том, что он сделал?

От табачного дыма и страха у Рона кружилась голова.

Стоило ли все это того? Все эти проблемы, и только ради секса?

Последнее время он задумывался об этом все чаще и чаще. Обо всех женщинах, не только о тех, что жили по соседству. Казалось, он сам ищет себе проблемы, нарочно ведет себя с бабами как говнюк, чтобы они ответили тем же. Может быть, ему хочется боли.

Ведь он знал, что поступает омерзительно, что ему это не свойственно.

Казалось, хотя бы после истории с Оливией можно уже усвоить, что не стоит гадить прямо под себя. Одно время это казалось забавным, ходить туда-сюда из №4 в №5 и обратно.

Оливия ему нравилась больше. Настоящая грязная развратница. Всегда так — на вид ни за что не скажешь. Он обожал это в ней.

Крисси, с другой стороны, искала себе прекрасного принца или, на худой конец, пожарного, чтобы спас ее. Ей хотелось поговорить, пообниматься, поплакаться о том, что муженек ее разлюбил.

Что может быть хуже женских слез после секса!

Нет, от Крисси давно пора избавиться, ситуация чревата массой неприятностей. Но это пока потерпит. Для начала нужно правильно поговорить с полицейскими.

Рон разжал кулак. Он так сильно стиснул руку, что на ладони остались следы от ногтей.

Он посмотрел на трусики Оливии.

Как-то раз она позволила ему запихать трусики ей в рот. Крисси бы ни за что не допустила ничего подобного. С Крисси проходила только миссионерская поза, нежные объятия.

Оливия была женщиной его мечты.

Пока не…

Рон швырнул свой трофей в огонь, и тот мгновенно вспыхнул.

— Прощай, Оливия, — прошептал он. — Повеселились, и хватит.

Рон. Мой милый.

Когда же все пошло не так?

Конечно, сама знаю когда. Но почему?

Неужели ему не хватало меня?

Рон очаровал меня с первого взгляда. Веселый, игривый, уверенный в себе — он подходил мне по всем пунктам. Никогда мне не нравились мужики, с которыми нужно подолгу возиться; молчаливые, якобы глубокомысленные на вид, хотя какие там у них мысли. После многих разочарований я поняла, что молчаливые мужчины вовсе не глубокие натуры. Просто им нечего сказать.

Рон же показывал товар лицом.

Я не сразу поняла, что он действительно за мной приударил. Рон нашел подход ко всем женщинам в Долине. Он сверкал своей особенной улыбкой, подмигивал, похабно шутил, а мы, девчонки, краснели, улыбались и хлопали глазками.

Безобидный флирт.

Однажды вечером он зашел ко мне, дескать, услышал, что я жаловалась Эду на свой котел — что он сломался и пора его менять.

Близился конец лета, но вечер был теплым, и миленькое летнее платье выгодно подчеркивало мою фигуру. Я много гуляла и оставалась достаточно стройной, даже в свои пятьдесят три.

— Думаю, может, мне на него глянуть, — сказал он. — Посмотреть, что и как. Раз уж больше некому помочь одинокой даме.

— А, понимаю, — ответила я. — Пришел мои трубы проверить, да?

Он рассмеялся.

— Точно. Проверим все досконально.

— Прямо-таки истинный джентльмен. Ну что ж, заходи, раз пришел!

Мы пошли на кухню, и он залез в стенной шкаф и стал обследовать котел со всех сторон, что-то бормоча и хмыкая.

— Ничего, если я рубашку сниму, пока работаю? — спросил он.

— Ну, так просто ты меня свои вещи стирать не заставишь, — засмеялась я.

Он фыркнул и снова нырнул в шкаф: дергал за какие-то штуковины и с умным видом рассматривал трубы.

— Ну что ж, вот мой диагноз: котел не работает, — объявил он. — Придется вызвать мастера, чтобы починил. Предложишь чашечку чая за услуги?

— Ну надо же, какой нахал, — притворно возмутилась я. — У тебя заварка кончилась, что ли? Для того все это представление и затеял?

Он только многозначительно ухмыльнулся в ответ.

Не помню точно, как именно это произошло — то ли я как-то посмотрела на него, то ли он на меня, но вдруг — мы стояли на кухне у стойки и весело язвили по поводу очередных достижений Дэвида Соланке в деле выращивания огурцов — он наклонился ко мне и поцеловал.

— Ты такая красивая, когда смеешься, — сказал он, и я буквально расплавилась от этих слов.

И вот мы уже слились, языками, всеми десятью руками, которые ласкали меня под блузкой, нашаривали застежку лифчика, забирались под юбку и в чулки.

Первый раз все прошло бурно, чувственно и с удовлетворением, которого я никогда в жизни не испытывала. Возможно, просто от неожиданности. Я планировала выпить чашечку чая, почитать книжку и лечь пораньше спать. Вместо этого Рон Райан нагнул меня на кухонный стол, и мы пыхтели и потели, как животные.

Его возраст, конечно, сильно способствовал. Рон моложе меня минимум лет на десять, да еще такой красавец. Темноволосый, загорелый, крепкий. И этот вот мужчина счел привлекательной меня, бедную старушку.

Скажу сразу: меня вполне устраивало, что наши отношения не будут афишироваться. К тому времени я решила, что уже старовата для ухаживаний — прогулок по городу под ручку и подобного. И мне совершенно не хотелось, чтобы все в Долине судачили о моей личной жизни. Рон тоже так считал.

Более того, общая тайна придавала нашей связи особую прелесть. Никогда не знаешь, когда он постучится с заднего хода и что произойдет дальше — это возбуждало. Иногда, правда, крайне редко (у него был пунктик никого не пускать в свою берлогу), я заходила к нему, якобы попросить о чем-то, и объявляла, что забыла надеть трусы, а он брал меня сразу, прямо в коридоре, едва успев притворить входную дверь.

У меня не было ни обязательств, ни предубеждений. Жизнь коротка, и хотелось наслаждаться ей на всю катушку. Эта любовь стала для меня пробуждением.

Мы никогда не говорили о любви. Никогда никуда не ходили вдвоем. Никаких уверений во взаимной верности. Я постоянно напоминала себе, что это ненадолго, что Рон еще найдет себе девицу раза в два моложе себя. Будет водить ее по ресторанам, держа за руку. А там, глядишь, свадьба, дети. Я помнила и принимала это, даже когда он, бывало, засыпал в моей постели, а я смотрела на его темные ресницы, гладила по волосам и думала: «Ты только мой».

И вот как-то раз я увидела, как он идет к Крисси Хеннесси, когда Мэтта не было дома.

Это произошло утром, когда Кэм уже ушел в школу, а Рон, я знала, на той неделе взял отпуск. Я видела в окно, как он вышел из своего дома и направился вдоль Долины с голодным выражением лица. Я решила, что он направляется ко мне, и невольно расплылась в улыбке. Утром он особенно хорош, всегда полон энергии.

Отвернувшись, я побрызгала шею и запястья духами, но, когда повернулась назад, он уже исчез. Заинтригованная, я вышла на улицу, как раз вовремя, чтобы заметить, как он шмыгнул в соседний дом.

Стоя в пустой гостиной, я наблюдала сквозь тюлевые занавески, казалось, целую вечность.

Ровно через два часа он вышел, весь потный, с так хорошо знакомым мне удовлетворенным видом. С опаской оглядевшись вокруг и слегка задержав взгляд на моем домике, он потрусил к себе.

Этот похотливый ублюдок трахался с нами обеими.

— Одна дойдешь, провожать не надо?

Фрэнк не смог сдержаться. Въевшиеся старомодные джентльменские предрассудки восторжествовали над ценностями феминизма.

Комплекс многоквартирных зданий, где обитала Эмма Чайлд, выглядел вполне цивильно. Дорогое жилье, вылизанное, с видом на бухту. В то же время от него веяло духом анонимности и одиночества, и Фрэнк невольно озаботился: как же она пойдет одна, мало ли кто притаился на лестнице?

Удивительно, что сегодня он впервые подвез ее до дома, обычно они прощались в участке. Однако до Пустой Долины путь не близок, и они единогласно решили отправиться по домам не заезжая на работу. Фрэнк ухитрился скинуть большую часть бюрократической работы на других; завтра предстоит еще один тяжелый день.

— М-м-м, да я уж как-нибудь сама, — сказала Эмма, открывая дверь машины. — Спасибо, что подвез.

Она вышла и зашагала ко входу в комплекс.

— До завтра, — крикнул Фрэнк ей вслед через окно, разворачивая машину. Она уже пропала из виду.

У него вокруг дома кипела жизнь. Кучка подростков пинала на газоне мяч, соорудив ворота из своих худи. Несколько девчонок сидело на соседской ограде, делая вид, что совершенно не интересуются игрой, взвизгивая, хихикая и теребя волосы. Все жесты стратегически просчитаны.

А вот мальчишки и правда не обращали на них внимания, увлеченные игрой.

Сосед Фрэнка намывал машину в неверном свете мерцавших в наступающих сумерках лампочек на солнечных батарейках.

— Только вернулся? — жизнерадостно констатировал сосед, когда Фрэнк запарковал задним ходом машину у дома. — А мы завтра уезжаем на две недели, покатим во Францию на пароме. Вот, решил машину привести в божеский вид. Присмотришь за домом, пока нас нет? Когда будет время, конечно.

Фрэнк подошел к стене между их участками.

— Без проблем. С детьми едете?

— Не тебе же их оставлять.

Фрэнк улыбнулся.

— Придется везти засранцев с собой. Когда уже придумают для них камеры хранения? Едем в кемпинг в Нормандии, там бассейны, детские площадки, увеселения для детей и все такое. А сами тем временем по красному вину и блинчикам, но строго с десяти утра до часу дня. Загрузимся винищем на обратном пути, если, конечно, моя не забьет всю машину барахлом. Весь день пакуется, уже четыре чемодана напихала! Я ей говорю — это ж, блин, машина, а не космический корабль!

Сосед приостановился в раздумье.

— Хм-м-м. Ведь можно же бросить там полотенца и белье, правда? Хоть немного места освободится. У нас такая куча полотенец, она и не заметит. — Он задумчиво прищурил глаза и вопросительно посмотрел на Фрэнка.

— Полотенца могут пригодиться вино завернуть на обратном пути, — сказал Фрэнк. — А то еще растрясет.

— Тоже верно. Привезу тебе бутылку красного. И, кстати, постой-ка, не уходи.

Сосед бросил губку в ведро с мыльной водой, нырнул в дом и вскоре появился с пластиковым пакетом и тарелкой, завернутой в фольгу.

— Ивонна для тебя приготовила. Сделала целую кастрюлю карри, а то в холодильнике оставалось полно курицы. Там в пакете хлеб и карри. Мы утром на пароме позавтракаем. Не пропадать же добру.

— Это точно, — сказал Фрэнк, принимая передачу.

Он вставил ключ в замочную скважину под первые звуки вечернего хора матерей, сзывающих детей по домам ужинать.

Дом встретил тишиной и прохладой. Несколько лет назад Фрэнк установил стеклопакеты. Тогда он работал в ночную смену, отсыпаться приходилось днем. Не заставишь же соседей весь день соблюдать тишину, пока он не выспится! Уж лучше принять превентивные меры, чем возненавидеть род человеческий.

Он прошел на кухню и разобрал оставленные ему продукты: полбуханки хлеба, яблоки, литр молока, упаковка ветчины, четыре детских йогурта.

— Йогурты, ну нихера себе! — произнес Фрэнк и тут же добавил: — Извини, Мона.

Ивонна, видимо, просто прикололась.

Зато карри у нее что надо. Умеет женщина готовить, не поспоришь. Он развернул фольгу, засунул посудину в микроволновку и направился в гостиную за ноутбуком. В коридоре он остановился у фотографии Моны в день свадьбы и, благо руки освободились, приложил пальцы к губам, а потом коснулся ее лица. Этот ритуал он повторял каждый день, уходя из дома и возвращаясь. Временами он разговаривал с ней, просто чтобы нарушить тишину.

Странный сегодня день, — сказал он. — И жаркий. Удивительно, как у Эммы штукатурка на лице не расплавилась.

Он нашел ноутбук на журнальном столике рядом с недопитой чашкой утреннего кофе. У Фрэнка все всегда находилось там, где он это оставил.

За исключением жены, которую он оставил дома в постели тем утром и больше никогда не видел живой. Поздним вечером, на пути домой с двенадцатичасовой смены в больнице, где она работала медсестрой, Мона повстречалась с пьяным водителем. Когда опрокинутую машину вытащили из заполненной водой канавы и поставили на колеса, тело с трудом можно было опознать.

Он потерял свою Мону пятнадцать лет назад.

Фрэнк решил поужинать карри на кухне. Мона не любила, когда они ели в гостиной, поставив тарелки на колени. Слишком неопрятно, говорила она, именно с этого начинается распад брака.

— Думаешь, мы в конце концов разведемся, если будем есть перед теликом? — смеялся Фрэнк. — Неужели у нас так все хрупко?

— Во-первых, мы смотрим за едой телевизор, вместо того чтобы разговаривать. Потом начнем сидеть на отдельных креслах, а не рядом в обнимку. Потом засыпать с книжкой, вместо секса. Потом раздельные постели. Дальше отдельные спальни, потому что мне невыносим твой храп, и мы уже все равно не спим вместе. Затем у кого-то из нас начнется кризис среднего возраста, и захочется человеческого тепла, которого нет в браке. Начнутся измены. И вот уже он ужинает со мной и разговаривает. И мне придется бросить тебя и уйти к нему.

— Постой, почему это у тебя появляется любовник? Вот ты какая, изменщица!

— Сядь за стол, дорогой, и не придется волноваться в будущем о моей добродетели.

Фрэнк достал пиво из холодильника, и тут же звякнула микроволновка. Он вытащил контейнер, присел к столу и принялся радостно поедать курицу с рисом, одновременно открывая веб-сайт с сегодняшними ставками.

Только он устроился, как зажужжал мобильный телефон. Звонила Амира из отдела криминалистики. Судя по окружающему шуму, она разговаривала с ним, стоя на улице у паба.

— Тебе патологоанатом еще не звонил? — спросила она.

Она говорила медленно, язык заплетался, поди, приняла три джин-тоника, а то и четыре.

— Пока глухо, — сказал Фрэнк.

— Я тут в баре.

— Я уже вывел это методом дедукции.

— Пьянствую с Беном из патологоанатомии.

— Вот как? — заинтересовался Фрэнк. — И что ж он говорит?

— Я так понимаю, завтра его божественность самолично отправит тебе отчет. Надеюсь, он не растерзает Бена, за слив информации.

— Надеюсь, Бен сливает только тебе, а то я сам его замочу, без участия начальства.

— Ну да, ну да. Если тебе интересно, то это был инфаркт. Спровоцированный вдыханием угарного газа. Но произошло все очень быстро. Бен говорит, яда в организме было столько же, как обычно бывает при смерти от отравления. Оказывается, у нее был недиагностированный порок сердца, поэтому оно сразу остановилось. Иначе сначала началась бы головная боль, тошнота, дурнота, и, возможно, она бы поняла, что творится неладное. Скорее всего, когда она звонила в полицию, у нее уже случился инфаркт, а утечку она так и не заметила.

— Понятно, — сказал Фрэнк. Он потер подбородок, переваривая услышанное. — Стало быть, если ей не диагностировали проблемы с сердцем, никто не мог о них знать.

— Очевидно. А что? Думаешь, кто-то поковырялся у нее в котле, но не собирался ее убивать? Надеялся, что она поймет, что происходит, и отделается легким недомоганием?

— Если кто-то, кроме самой Оливии, ковырялся в этом котле.

— Да брось ты, Фрэнк, ты все еще на что-то надеешься? Зачем ей нам звонить, если она собиралась покончить с собой?

— Может, передумала?

Амира фыркнула.

— Давай-давай. Мечтать не вредно. Ладно, сам-то чем занимаешься? Не хочешь присоединиться?

— Я работаю, — сказал Фрэнк.

— А я что делаю, по-твоему?

— Приятного вечера, дорогая. Бену привет.

Он сбросил звонок.

— Мы просто друзья, — заверил он Мону, проходя мимо фотографии по дороге в туалет. — Просто друзья.

Они уложили детей спать.

Сегодня так им ничего и не рассказали. Дэвид выдвинул странную теорию: утром, на ясном солнышке, все пройдет спокойнее и легче. Они тянули время, оба, и Лили с радостью согласилась на такой вариант. Она почти не сомневалась, что дети и так уже все знают. Но когда они им расскажут, особенно Вулфу, догадки станут реальностью, а пока можно поиграть в неопределенность.

Она стояла у плиты, рассеянно помешивая и приправляя суп, в который покрошила выращенную Дэвидом морковку. Готовила она без всякого интереса, совершенно механически.

Дэвид подошел к ней сзади и обнял за талию.

— Ты где витаешь, любимая?

Лили нахмурилась.

— Что?

— Проснись, красавица. Ты только что в суп сахара сыпанула.

— Разве? — Лили посмотрела на кастрюлю. — Неужели?

Дэвид развернул ее лицом к себе.

— Брось свою стряпню. Как мне тебя развеселить?

Лили пожала плечами. Она действительно слишком заморочена последнее время: работа, семья, соседи.

Дэвид внимательно посмотрел на нее, а потом направился к музыкальному центру с айподом. Пока она недоумевающе смотрела на него, он включил нигерийскую музыку, в плавном ритме сальсы, и задвигался в танце, направляясь к ней.

Лили не выдержала и рассмеялась.

— Неужели я так смешно кривляюсь?

Лили улыбнулась и кивнула. Муж обнял ее и увлек в танец, кружа и снова заключая в объятия.

— Давай просто танцевать, — прошептал он ей в ухо. — Мы сегодня свободны, нам никто не нужен, и не о чем волноваться и грустить.

Лили отдалась ритму танца, но на душе оставалась тяжесть.

Не о чем волноваться? Да прямо! После всего, что случилось?

Он снова закружил ее, но улыбка исчезла с лица Лили.

Чему же, ну чему так радуется Дэвид?

Мэтт говорил и говорил не переставая. Он ходил из комнаты в комнату, рассуждая о событиях дня, о реакции соседей: кто что сказал, кто что сделал. Нескончаемая трепотня. Крисси много лет не видела его таким разговорчивым. Ей хотелось только одного: чтобы он наконец заткнулся. Голова пухнет, пусть хоть пять минут помолчит, чтобы собраться с мыслями.

Он вернулся из кухни и встал между Крисси и телевизором, и ей волей-неволей пришлось посмотреть на него.

— «Британия ищет таланты» идет, — сказала она, не поднимая голову с подушки. Телевизор работал без звука, но он, похоже, не замечал. — Последний полуфинал. Ты мне загораживаешь.

— Ты что, серьезно? Я же с тобой разговариваю.

— Это не разговор. Это твой монолог.

— Что с тобой происходит? Как полиция ушла, так и лежишь на диване.

— Это шок, — сказала Крисси.

Мэтт сказал им, чтобы они поговорили с Роном. И что у Рона с Оливией — Рон и Оливия! — была интрижка.

Можно ли назвать это интрижкой? Если оба одинокие? Ведь это у нее с ним интрижка, разве нет?

Не ей судить Рона, это она понимала. Ведь это она замужем. И все равно, ее будто ударили под дых.

Первый раз у них с Роном все произошло прямо здесь, на этом диване.

Мэтт уехал на выходные, а Кэм спал наверху. В тот вечер задул шквальный ветер, и Рон зашел узнать, не пропал ли у нее спутниковый сигнал на телевизоре. Он действительно пропал. Она зажгла свечи и открыла бутылку вина, просто чтобы убить время. Она редко выпивала в одиночку, да и не любила это, но в те выходные настроение было поганое по очевидным причинам.

Она пригласила его войти, в итоге они стали пить вино и разболтались. У них нашлось так много общего. И он казался таким симпатичным. Он слушал ее, смеялся ее шуткам. Такой обаяшка, но не пошлый. Довольно умный на самом деле. И чуткий.

Рон рассказал, что у него есть младший брат, полный инвалид, который живет в специальном интернате. Несмотря на показное молодечество — якобы ему все равно, — Крисси увидела, что он по-настоящему переживает за брата. Рон потратил кучу денег, перестраивая дом, чтобы брат мог жить с ним, но этого так и не произошло. Родители и администрация интерната решили, что брату нужен постоянный уход; Рон предлагал оплачивать медсестру на дому, но этого оказалось недостаточно.

Рона никто не видел с этой стороны. До этого Крисси знала его по всегдашней роли дамского угодника, но теперь чувствовала, что ему самому нравилось демонстрировать ей свое уязвимое место, эту мягкость.

Когда Рон наклонился и попытался ее поцеловать, это оказалось полной неожиданностью. Он вел себя как настоящий джентльмен, дескать, она сразу же понравилась ему, еще с первой встречи, но ведь она замужем. Этот его взгляд, молящий о поцелуе, решил дело. Когда Мэтт смотрел на нее так последний раз? Она поставила свой бокал и привлекла его к себе. Он спросил, уверена ли она, а она ответила, что увереннее не бывает. Он мягко опустил ее на диван и начал раздевать, повторяя, какая она красивая, как он ее хочет. Она немного поплакала.

В своей глупой детской наивности она воображала, что между ними все по-особенному. А все это время…

Зато теперь ясно, почему Оливия так злобно тогда на нее набросилась.

— Алло? Крисси, прием!

Мэтт размахивал руками у нее перед лицом, как уличный регулировщик.

— Я говорю, какой еще шок? Ты даже не видела тела.

— Полиции ты пел другие песни, — сказала Крисси.

— При чем тут они, мы же не с ними сейчас разговариваем. По-моему, тебе пора уже забыть об этом. Брось, можно подумать, что вы дружили.

— Ты все еще загораживаешь телевизор, — холодно произнесла Крисси.

Мэтт сжал губы.

— Знаешь что, Крисси? — сказал он. — Пошло оно к черту. Давай поговорим про Оливию. И о том, почему ты можешь порадоваться ее смерти.

У Крисси екнуло сердце.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что ты, скорее всего, радуешься, что ее больше нет.

Крисси приподнялась на диване.

— Ты это о чем?

— Я знаю, что она тебе угрожала.

— Я… я… Откуда ты знаешь?

Крисси побледнела и почувствовала, как у нее немеют лицо и тело, как будто перекрыли кран. У нее словно наступил внезапный паралич.

— Я все знаю, — сказал Мэтт, и от его взгляда у нее побежали мурашки по спине.

Дверь гостиной открылась, и на пороге появился Кэм.

— Вы что, ругаетесь? — поинтересовался он.

На нем была пижама с рисунком из «Звездных войн», брюки чуть ниже колен. Они купили ее, когда Кэму исполнилось девять, но и в одиннадцать, поношенная, линялая и уже слишком короткая, она оставалась у него любимой.

— Ты почему не спишь? — спросила Крисси.

Мэтт посмотрел на них обоих, покачал головой и вышел из комнаты.

Крисси почувствовала, как тело облегченно расслабилось. Молодец, Кэм, вовремя.

— Мне не заснуть, — сказал Кэм, присаживаясь к ней на диван.

Крисси вгляделась в лицо сына.

Она уже привыкла, что общение с сыном не обходилось без крика, визга, уговоров и выпрашиваний. Кэм стал явлением природы, с которым приходилось как-то жить. Иногда от одной мысли о нем ей становилось дурно.

Последнее время Крисси очень редко смотрела на него. Она смотрела за ним. Она смотрела сквозь него. Но не на него самого.

Сейчас она обратила на него внимание. Да, он злится, он встал без разрешения, но она не видела непослушания или наглости. Перед ней был расстроенный и испуганный мальчик.

Она протянула руку и коснулась его щеки, покрытой веснушками и расцарапанной во время очередного приключения, но такой нежной. У него еще оставалось в лице что-то совсем детское, легчайший намек на того вечно взъерошенного белоголового карапуза с большими голубыми глазами, который так радовался ей когда-то.

У нее перехватило дыхание и стиснуло грудь от нахлынувшей любви к сыну. Все это время, которое она провела одна с Кэмом, пока он был маленький, останется с ними навсегда. У Мэтта не было такой близости с сыном.

— Будешь смотреть со мной «Британия ищет таланты»? — спросила она.

Кэм удивился, но кивнул. Он ждал, что на него накричат, заставят идти обратно спать, пригрозят наказанием.

Крисси вытянула руку, вместе с пледом, который лежал у нее на плечах, и Кэм забрался к ней под бок. Он взглянул на мать, потом на телевизор — она снова включила звук, хор на экране собирался петь «Иерусалим».

Крисси поцеловала его в макушку, пахнущую шампунем, озоном и чем-то сладким. Сейчас ей просто хотелось побыть с сыном и не думать о том, что сказал Мэтт.

— Хорошо поют, — сказал он.

— Да, хорошо.

— Можно мне колу?

— Не наглей.

Она почувствовала, что он улыбается, и прижала сына к себе.

— Кэм?

— Ага?

— Прости за вчерашнее. Ты, наверное, очень испугался… всего этого. А потом еще я на тебя набросилась. Я… я, кажется, сама была немного в шоке. Мне нужно было с тобой поговорить. Все же мисс Коллинз наша соседка. Я даже не спросила тебя, как ты себя чувствуешь.

— Все нормально.

— Если у тебя потрясение, это вполне естественно.

— Да нет, все в порядке. Мне наплевать, что она умерла.

Крисси застыла.

— Ты это о чем, сынок?

Кэм поднял на нее глаза. Взгляд у него был грустно-озабоченный, как будто он скрывал какую-то жуткую тайну. У Крисси часто забилось сердце.

— Мам, она была плохая тетя, — сказал он.

Я подловила Крисси Хеннесси, когда она развешивала стираное белье на сушилке у себя в патио с таким отрешенным выражением лица, будто унеслась куда-то за тридевять земель от вольно развевающихся на веревке мужниных трусов.

Она даже не замечала меня, пока я не засунула руку в стоявшую перед ней корзину и не подала ей рубашку — тут она схватилась за грудь и ахнула.

— Господи, Оливия, как же ты меня напугала.

И рассмеялась, своим нежным радостным смехом.

— Ну, извини. Может, помочь?

Я взяла одну из рубашек и повесила ее на веревку, а она стояла и в удивлении смотрела на меня.

— Мэтт сегодня дома?

— Угу.

Прозвучало это многозначительно, словно она хотела от него избавиться. Что ж, это я понимала.

— Вот здорово. Очень много он работает, правда?

Она взяла полотенце и принялась расправлять его, двигаясь вдоль веревки в противоположную от меня сторону. Кивнула. Вот и вся благодарность мужу, который всем ее обеспечивает.

— Тебе так повезло с мужиком, Крисси. Думаю, многие готовы на убийство, лишь бы оказаться на твоем месте.

Она подозрительно посмотрела на меня. Я рассмеялась.

— Ну, нет, не я. Оставь себе. Господи, ну какая из меня разлучница!

— В этом я не сомневалась, Оливия.

Она улыбнулась. Боже мой, какая самоуверенность. Она могла изменять Мэтту сколько угодно, но он-то после нее и не посмотрит ни на кого.

— Я просто надеюсь, что ты его ценишь. Иногда тем, кто рано женится, приходится трудно. Некоторым кажется, что угодили в клетку. Все же, поверь моему опыту, там, где нас нет, не обязательно так уж хорошо.

Я вытащила из корзины еще одну майку, теперь уже ее.

— Слушай, в самом деле, я и сама прекрасно справлюсь, — сказала она, чуточку нервно. — Не стоит.

— А, да мне просто хочется пообщаться. Мы так редко видимся тут у нас, в Долине.

— Угу.

Я расправила складки на шелковом жилете.

— Ты ведь, кажется, с Роном встречаешься?

— Что?

Ее рука застыла на полпути к корзине.

Я пожала плечами, как будто не сказала ничего особенного.

— Не понимаю, о чем это ты, — сказала она.

Я подняла брови.

— А мне кажется, что понимаешь.

Она сузила глаза и посмотрела на меня как на нечто гадкое, внезапно обнаружившееся на подошве.

— Я не в том смысле, что это меня как-то касается или что я против. Просто, думаю, тебе лучше быть в курсе, что я это заметила. А если я заметила, могли заметить и другие.

Крисси так резко развернулась к своему дому, что сбила ногой и перевернула корзину. Она вскрикнула, присела на корточки и схватилась за мокрые тряпки, лицо и шея густо покраснели.

Когда она встала, ее выражение лица стало другим. Первый шок миновал, и она превратилась в загнанную в угол крысу. А их поведение всем известно.

— Ты что, угрожаешь мне, Оливия? Предупреждаю, на всякий случай, — это здесь, в Долине, мы все такие белые и пушистые, но выросла-то я совсем в другом месте, где за базар и ответить можно.

Я затрясла головой в изумлении.

— Да что ты, Крисси. Подумай сама, я ведь тебя предупреждаю по-дружески, ты пойми.

Она продолжала сверлить меня взглядом, видимо, до нее наконец начало доходить, что она меня недооценивала.

Я продолжала излучать спокойствие и дружелюбие.

— Научись не совать свой нос в чужие дела, а то как бы не пожалеть потом, — выговорила она и повернулась ко мне спиной.

Только в этот момент я поняла, что это я ее недооценивала.

Эмма любила свою квартиру.

Еще в тот самый день, когда они с Грэмом пришли ее смотреть, она решила для себя, что если они разойдутся, то квартира останется за ней.

Вот и напророчила.

Грэм устроил скандал, когда она его послала. Ведь это он первый узнал об этой квартире с видом на гавань, когда ее еще не выставили на продажу. Он зарабатывал больше, чем она, и мог легко выкупить ее долю ипотеки.

Но у нее были аргументы посильнее: во-первых, это ее родители одолжили им денег на первый взнос при покупке, а во-вторых, это она застала его в постели с другой.

Эмме не очень хотелось вовлекать своих родственников, но она знала, что Грэм панически боится ее отца. А ее папа очень-очень не любил, когда обижают его дочь.

— Тебе придется поговорить с моим отцом, договориться, как отдать ему деньги, — сказала она тогда. — Не забудь рассказать, почему мы расстаемся.

Этого оказалось вполне достаточно.

Грэм забрал остатки своего барахла в конце той же недели. Вызванные ею грузчики вынесли матрас, пока он тщательно складывал свои трусы (от этого она и раньше была не в восторге), причитая о том, что придется менять имена на счетах.

Оно того стоило, подумала Эмма, намазывая тост маслом, глядя на покачивающиеся в гавани яхты и отблески первых солнечных лучей просыпающегося дня на воде.

Может быть, когда-нибудь найдется кто-то, от кого ей захочется родить детей и сменить шестой этаж и лифт, в который не влезет ни одна коляска, на лужайку и садик. Когда-нибудь. Но не сейчас.

Дожевывая тост, Эмма придвинула поближе к окну зеркало и косметичку. Она предпочитала готовиться к выходу на улицу при ярком свете.

Если при таком освещении шрам незаметен, при любом другом его уж точно не разглядят.

Грэм допустил чудовищную гнусность, попытавшись оправдать свои похождения тем, что после нападения она полностью ушла в себя. Самый отвратительный и жестокий перевод стрелок на жертву. Хорошо, что это вылезло наружу, пока не стало слишком поздно, пока они не успели пожениться и связать себя узами, разорвать которые уже сложнее.

Эмма действительно получила психологическую травму. У нее ушли месяцы на то, чтобы пережить случившееся, она и до сих пор еще не вполне восстановилась.

Тогда ей казалось, что она умрет. Да, действительно, она была сама не своя.

Однако это не оправдывало измену Грэма.

Глядя в зеркало, она провела пальцем вдоль серповидного шрама, который начинался на щеке и тянулся вниз на шею.

Порывшись в косметичке, она извлекла крем-основу. Начнем с нее, потом маскирующий крем, потом тональный крем, затем слой пудры.

Было восемь утра. Фрэнк собирался заехать за ней в девять.

Времени только-только.

Вулф отсиживался в своем логове.

Так Лили называла про себя это сооружение. Дэвид называл его крепостью; наверное, Вулф и воображал себе крепость, когда отгородил угол своей комнаты большими мягкими игрушками и пластмассовыми кубиками, накрыв сооружение сверху одеялом.

Она называла это логовом по той причине, что даже теперь, восемь лет спустя, еще не смирилась с тем, что ее сына зовут Вулф.

Все почему-то считали, что это она придумала близнецам имена. Ведь тогда это она всегда была в тренде, а Дэвид еще не совсем определился в своем выборе стиля жизни.

Когда Лили забеременела, все изменилось, причем для них обоих. Она знала, что Дэвиду хочется детей, но не могла себе представить, насколько серьезно он будет к ним готовиться. Дэвид накупил пособий для будущих родителей, чтобы они читали их вместе. У нее просто мозги текли из ушей от одного взгляда на эти книжки. Она и так каждый день с утра до вечера работала с детьми, поэтому не испытывала потребности в теоретической подготовке. И тем более не имела желания изучать физиологические подробности — как долго ей придется выдавливать из себя близнецов.

Она подозревала, что Дэвид изо всех сил старается стать полной противоположностью своему отцу, а также всем многочисленным предкам по мужской линии. Впрочем, отчасти ее радовало, что она вышла замуж за мужчину, который проявляет столь деятельное участие в будущих детях. Ее папе наверняка бы это понравилось.

Вскоре Дэвид начал включать музыку для беременных и полюбил лежать головой у нее на коленях, слушая, как близнецы бултыхаются в околоплодных водах. Он поклонялся ее пузу, как идолу, с поистине религиозным пылом. Она чувствовала себя как яйцо Фаберже. Яйцом Фаберже, которому хотелось, чтобы муж взял его сзади, потому что оно исходило от похоти. Однако муж боялся, что это может повредить детям. Ему было достаточно слушать их.

С одной стороны, она понимала, что все это очень мило и трогательно. Но с другой, эта чересчур активная забота утомляла. Бывало, совершенно обессиленная, она волей-неволей слушала его пространные речи о том, что, несмотря на двойню, они все равно будут вскармливать их грудью. Они будут вскармливать? Это уже слишком! Можно подумать, что Дэвид тоже собирался их кормить.

Всю беременность Лили чувствовала себя омерзительно и жутко уставала. Она уже совсем было решила, что она самая нерадивая беременная женщина в мире, когда врачи протянули ей руку помощи. Ей поставили диагноз: преэклампсия.

С таким диагнозом полагался полный покой, соответственно, их планы чудесных долгих прогулок по полям и лугам, чтобы Лили поддерживала форму и готовилась к родам, накрылись медным тазом. А потом, лежа в постели, Лили поняла, что ей настолько хочется мяса, что она готова отгрызть Дэвиду руку, только бы не есть постылые протертые овощи и кашки, которыми он бесконечно пичкал ее для поддержания сил.

Конечно, в счастливом неведении беременности, в те редкие моменты, когда не хотелось рыдать от изнеможения, Лили рисовала себе идиллические картины будущего материнства. Младенцы висят на ней в вязаных слингах из органического волокна и припадают к груди, когда им только заблагорассудится. Она столько лет проработала с большими группами детей, а тут всего двое.

Реальность внесла свои коррективы.

На тридцать седьмой неделе ей сделали кесарево, перечеркнув все любовно составленные Дэвидом по науке планы родов. Лили получила по полной: эпидуральная анестезия, морфин и весь ассортимент обезболивающих из больничных запасов — до, во время и после. Поэтому вместо здорового, вырабатывающего иммунитет молозива, о котором столько читал Дэвид в своих умных книжках, дети получили бутылочки смеси. Потом она попыталась начать кормить их грудью, но все тоже пошло вкривь и вкось. У нее кровоточили соски, началось воспаление, и в конце концов она наорала на Дэвида, чтобы он сам, б...дь, давал молоко, если ему так хочется грудного вскармливания.

Это Дэвид вписал в регистрационную форму имена близнецов. Он утверждал, что они их обсуждали. Лили не могла вспомнить ничего подобного. Ей постоянно мучительно хотелось спать. После родов ее продержали в больнице четырнадцать дней. Дэвид уезжал на ночь домой, а Лили оставалась наедине с двумя двухкилограммовыми младенцами, которые хотели есть примерно каждый час. Сестры помогали по мере возможности, но персональной сиделки у нее не было. Когда Дэвид, прекрасно выспавшийся, утром вплывал в палату с розовыми и голубыми шариками, ей хотелось убить его на месте.

Лили смутно припоминала разговор с Дэвидом о том, что хочет назвать близнецов в память своих приемных родителей: Мэй и Уильям. Каким образом «Мэй и Уильям» превратились в «Лили-Мэй и Вулф» — осталось загадкой.

Дэвид, однако, утверждал, что они так договорились. А она знала, что он не станет ей врать. Он был гораздо честнее ее, несмотря на свою профессию.

— Благодаря тебе мне хочется быть лучше, — как-то признался он.

Последнее время она часто задавала себе вопрос — что с ней творится, почему ей, наоборот, хочется делать всякие гадости.

Все это промелькнуло у Лили в голове, пока она забиралась в логово Вулфа.

Ее сын с грустным и сосредоточенным выражением лица читал последнюю книжку из серии «Дневник слабака», без обычной улыбки, которую у него всегда вызывали неловкие ситуации и школьные неудачи Грега.

— Эй, — сказала Лили, притиснувшись поближе к сыну и обняв его за плечи.

Вулф не отреагировал. Он был весь в поту, темные волосы прилипли к влажному лбу.

Утром они рассказали детям о смерти Оливии.

Лили-Мэй отреагировала в точности как ожидала Лили. Драматично. Она завыла в голос, а когда Дэвид засуетился и предложил угостить их мороженым, чтобы снять шок, еще прибавила громкости. Странный у него пунктик насчет сахара и шока.

Вулф просто поскреб нос пальцем и молча ушел наверх.

Дэвид поспешил объяснить, что Вулфу нужно побыть одному. Лили пренебрегла его педагогической мудростью и отправилась вслед за сыном. Ей необходимо с ним поговорить.

— Как дела? — спросила Лили.

Вулф пожал плечами.

— Ты, наверное, очень расстроен, — продолжала Лили. — Я знаю, ты любил мисс Коллинз.

— Она была добрая, — сказал Вулф.

Лили поджала губы.

— Хм-м.

Вулф перевернул страницу, но Лили не смутилась. Она знала, что он ее слушает. Вулф умный мальчик. И очень чувствительный. Гораздо чувствительнее Лили-Мэй, та обычно притворялась, что переживает обо всем на свете, но на самом деле явно склонялась к социопатии.

— Полицейские хотят с тобой поговорить, — сказала Лили.

Вулф кивнул.

— Вы уже говорили.

— Я знаю, что говорили. Просто… — Лили сглотнула. Господи, как же все сложно. И пособий на этот случай нет. С детьми всегда так, приходится импровизировать на ходу.

— Мне кажется, не стоит им рассказывать, что произошло между мной и мисс Коллинз.

Вулф положил книгу на колени и посмотрел на нее. Грустный, потерянный мальчик. Ее убивал этот его взгляд.

— Почему?

— Они не поймут. Это произошло нечаянно. Я не хотела…

— Я не дурак.

— Конечно, я знаю. Ты умный мальчик. Поэтому я и считаю, что нам нужно поговорить.

— Мне ее будет не хватать.

Лили поправила ему волосы.

Вулф отдернул голову.

— Она ко мне очень хорошо относилась.

Лили вздохнула.

— Я знаю, что тебе так кажется, Вулф.

— Нет, не кажется, она вправду была хорошая. Если бы ты с ней дружила, я бы мог все время ходить к ней в гости.

— Милый, я знаю, что ты нравился мисс Коллинз. Разве может быть иначе? Но она не всегда вела себя с тобой правильно. У мисс Коллинз не было своих детей, в некоторых случаях это важно.

— Нет, не важно. Она хорошая! Хорошая!!!

Вулф затрясся. У него начиналась истерика.

У Лили все сжалось внутри, и она лихорадочно искала нужные слова, думая, как его утихомирить.

Врач советовал Лили в таких случаях проявлять к Вулфу сочувствие и понимание, уважать его чувства. Важно избегать снисходительности и нравоучений, попытаться понять, что у него на душе, даже если он сам не может внятно это выразить.

Она знала, что у него какая-то форма аутизма. Врач собирался отправить его на тестирование, но уверял ее, что у Вулфа легкий случай.

Все это можно и нужно было сделать уже давно.

Виноват Дэвид. Лили давно поняла, что Вулф не совсем обычный ребенок. Он позволял Лили-Мэй везде ходить за ним, но никогда с ней не играл. Он предпочитал одиночество, и сестре, конечно, приходилось нелегко. И он всегда говорил то, что думал, без всякого вызова, просто сухо констатировал факты. Лили-Мэй могла сказать что-то, чтобы посмотреть на реакцию родителей, постоянно прощупывая границы дозволенного, пытаясь понять, как ее воспринимают окружающие. Вулф — никогда.

На фоне этой замкнутости особенно дикими выглядели истерики. Иногда Вулф пребывал в своем личном мирке целыми неделями, мирно, спокойно и тихо. Невозможно было предугадать, что вызовет очередной взрыв. Причина могла быть совершенно ничтожной: например, масло, положенное на вареную картофелину сверху, а не рядом на тарелку.

Пока он был совсем маленький, от этого еще можно было отмахиваться. Маленькие дети скандалят, ничего особенного. Но как учительница Лили знала, что ему уже давно пора это перерасти. Поэтому, наперекор Дэвиду, который упорно настаивал, что Вулф абсолютно нормальный ребенок, она отвела сына к семейному врачу. Муж в очередной раз пытался продавить свое мнение в вопросе, в котором она разбиралась лучше его. Да, они оба родители, но только у нее есть опыт работы с детьми.

И она оказалась права.

У Лили на глазах выступили слезы.

Этим должны заниматься оба родителя, одной ей не справиться. Дэвиду пора повзрослеть и принять тот факт, что у сына проблемы, с которыми им нужно разбираться вдвоем.

Вулф пристально смотрел на нее.

— Ты поступила плохо, — сказал он.

И в этот момент гнев, бурливший в Лили все эти дни, прорвался наружу.

— Я взрослый человек, — рявкнула она. — Поступаю, как считаю нужным, и не смей со мной разговаривать в таком тоне.

Вулф моргнул, и у него на глазах тоже выступили слезы.

У Лили часто забилось сердце, она знала, что нужно успокоиться и взять себя в руки. Нужно попытаться исправить ситуацию, вести себя как взрослый человек. Но она не успела: Вулф сжал руку в кулак и со всей силы ударил ее по лицу.

Лили не успела отреагировать, как Вулф оттолкнул ее и выскользнул из своего логова.

От боли из глаз брызнули слезы. Потрясенная, она только беззвучно шевелила дрожащими губами. Наконец, пришла в себя и встала в логове в полный рост, как Гулливер в стране лилипутов, отбросив в сторону одеяло и раскидав кубики.

— Вернись сейчас же, засранец! — закричала она.

Не самый достойный момент в ее жизни.

Первый раз, когда я дала Вулфу сэндвич с ветчиной, я не придала этому никакого значения.

В следующий раз он пришел и попросил сэндвич с курицей.

Шли дни и недели, и круг его запросов расширялся. Нет ли у меня булочек с колбасой? Сосисок? Острых куриных крылышек?

Так мой дом превратился в ресторан «У Оливии».

Наша дружба не сводилась к еде. Мы с Вулфом часами просто читали вместе или болтали. Он помогал мне в саду. Мы вместе разобрали книжные полки и стойки для компакт-дисков, упорядочив все строго по алфавиту. С ним всегда было хорошо. Легко. Без задних мыслей.

Глядя на Вулфа, я жалела, что так и не завела детей.

Но он был не мой ребенок.

Конечно, когда я первый раз нечаянно разозлила Лили Соланке, я никак не могла знать, что ее детям строго воспрещается смотреть мультики. Однако не могу сказать, что после выговора, который я от нее получила, я не понимала, насколько Вулф хитрый.

Знала ли я, что он вегетарианец?

Ну как, не совсем. Но да, иногда у меня мелькала мысль, что дело нечисто. Однажды после обеда я предложила ему булочку с вареньем, и его прямо передернуло от отвращения.

— А бекона у тебя нет? — спросил он.

Возможно, нам удалось бы сохранить наш маленький секрет, если бы — ну, тут нет особой интриги — не его тупая сестрица.

Как-то раз она пришла позвать его домой, а он не успел доесть свою свиную отбивную. Лили-Мэй пробежала мимо меня и вошла в кухню, когда он еще доедал последний кусок мяса, весь перемазанный соком. Она так и засияла от злобной радости, предвкушая, какая трепка ему достанется. Он месяцами игнорировал ее и зависал у меня всякий раз, когда удавалось сбежать из дому. Теперь ей представилась возможность отыграться.

Она вылетела из кухни и побежала прямиком к родителям.

У меня дрогнуло сердце — вряд ли на сей раз мне удастся сыграть невинную дурочку.

Вулф попытался оттереть капли жира, попавшие на свитер, и молча удалился, понимая, что дома его ждет грандиозная выволочка.

Я ждала.

Интересно, придет ли со мной разбираться Дэвид. Управляющий хедж-фонда, без сомнения, умеет навести ужас на окружающих, если захочет. Я видела, как он ведет себя с Лили: манипуляция и контроль. Хотя она этого и не замечала.

Все же пришла Лили, примерно через час после ухода Вулфа.

На этот раз она явилась явно не с миротворческой миссией.

— Что ты себе позволяешь? — спросила она. — Неужели ты столь наивна? Или нарочно делаешь гадости?

Она не на шутку разъярилась. У меня успела мелькнуть мысль: «Ну-ка, ну-ка. В тихом омуте…», а она все разорялась.

— Мы вегетарианцы! — выкрикнула она. И далее по всем пунктам: про диету, про питание по режиму, про то, что они дают Вулфу самое лучшее, и не мое дело подсовывать всякую дрянь ее сыну, тем более она меня уже один раз предупреждала.

— Кто это вегетарианцы? — тихо спросила я, перебив ее гневный монолог.

— Что?

— Кто вегетарианцы? Ты и твой муж? Или только дети? Дети сами решили, или это вы решили за них? Или это Дэвид решил? Это он у вас за всех решает?

Она дрогнула.

— Это не твое дело.

— Ты пришла ко мне в дом, орешь тут на меня, так что, я бы сказала, теперь это и мое дело. Ты разрешила Вулфу ходить ко мне в гости, и я несколько раз спрашивала у тебя, не против ли ты. Просила меня не давать ему сок — сока я ему не давала. Раз так, составила бы список. Вулф мне никогда не говорил, что он вегетарианец. И, если тебе интересно мое мнение, я бы на твоем месте поговорила с ним, поинтересовалась, как он относится к вегетарианству. Могу тебе сказать, что он очень даже любит мясо. Если ему дать бутерброд с сыром, он только что не плюется. Может быть, у него организм требует мяса, он же мальчик, растет.

— Да откуда тебе знать, что нужно или не нужно моему мальчику? Что ты себе позволяешь!

— А ты как смеешь приходить в мой дом и набрасываться на меня! — Я уже начала злиться и попыталась успокоиться, но безуспешно. Уже второй выговор от нее, сколько можно. — Господи, о чем вообще весь этот бред? Кому придет в голову назвать сына Вулф, а потом запретить ему есть мясо? Да он к шестнадцати годам будет его на завтрак сырым лопать.

Она прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Немного успокоившись, она снова открыла их и взглянула на меня, как будто я ребенок с задержкой развития, которому надо все объяснять очень медленно.

— Оливия, — сказала она. — Не имеет значения, какого ты мнения о том, хорошая я мать или нет. Дело в другом: Вулф мой сын, и я устанавливаю правила, а ты их нарушаешь. Я уже запретила ему сюда приходить и попросила бы тебя, со своей стороны, сохранять вежливую дистанцию.

Это меня убило, я даже не могла ничего ответить.

Лили вздохнула и продолжала.

— Я знаю, ты любишь Вулфа. Но, боюсь, с моей стороны было бы лицемерием делать вид, что между нами ничего не произошло. Я бы предпочла признать, что мы расходимся во мнениях, и прекратить общение.

— Лицемерием? — ответила я. Я не могла больше сдерживаться. В прошлый раз у нее были все козыри. Но теперь стол опрокинут, карты разбросаны. Терять больше нечего.

— Лицемерие — это приходить сюда и заявлять, что я нарушаю какие-то правила, которые ты сама-то не очень соблюдаешь.

— В смысле?

— Я тебя видела, — ответила я. — В городе, в ресторанчике на берегу. Где ты жадно пожирала гамбургер.

Последние слова я подчеркнула, жестами изобразив это зрелище. В этот момент я заметила краем глаза какое-то движение. Это был Вулф. Он вернулся, то ли позвать домой мать, то ли попытаться защитить меня. Милый мальчик, он так запутался и перепугался.

Я знала, что разозлила ее. Кому понравится, когда уличили во лжи.

И все же это никак не оправдывает то, что она сделала.

Джорджа разбудил какой-то грохот по соседству. Перед сном он открыл окно, желая впустить немного воздуха в удушающе жаркую спальню. Такой тяжелой, давящей жары он здесь не помнил.

Грохот сменился криками, и он догадался, что это резвятся Лили и Вулф.

Он закрыл глаза, надеясь снова заснуть, но сквозь неплотно сдвинутые занавески уже просачивались лучики света.

Сколько же времени? Джордж потянулся к телефону, валявшемуся на полу рядом с постелью.

10:30.

Он заснул только после четырех утра. Все сидел перед компьютером, без конца щелкая мышью.

Сколько бы он ни смотрел, ему никогда не хватало, и приходилось искать снова и снова. Иногда он открывал несколько окон, с разными видеороликами, и весь монитор заполнялся извивающимися, стонущими, совокупляющимися телами. И все равно проходили часы, и никак не удавалось достичь удовлетворения.

Передозировка порнухой. Мозг слишком пресытился, и она перестала действовать. Если бы он употреблял кокаин, уже давно бы сдох. Но от порно не умирают. В этом и ужас — невозможно дойти до ручки.

В какой-то момент Джордж отчаялся.

До инцидента с Оливией он проходил курс психотерапии. Личные визиты, ходил в кабинет к психотерапевту. Слушал. Хотел, чтобы ему помогли.

Психотерапевта звали Адам, он был новый и, судя по всему, ведущий специалист по порнозависимости, один из лучших в стране. У них установилось взаимопонимание, впервые за всю историю общения Джорджа с психотерапевтами. Что бы ни говорил Джордж, это не шокировало и не пугало Адама; Адам умел разговаривать так, будто видел мозг Джорджа как на ладони.

Адам не говорил глупостей, вроде все мужики смотрят порнуху (как один раз сказал Джорджу его семейный врач), и не считал, что это обычная зависимость, как любая другая. По его словам, особая разрушительность порнозависимости заключается в том, что она разрушает контакты с людьми. А когда контакт потерян, больному приходится бороться в одиночку.

Но самая серьезная опасность — это потеря страха перед крайностями. Границы расплываются, искажается понятие нормы.

— Но что же мне с этим делать? — взмолился Джордж. — Я хочу бросить. Мне нужно бросить.

— И ты можешь, — отвечал Адам. — Хочешь верь, хочешь не верь, но порнозависимость излечивается точно так же, как любая другая зависимость. Сначала нужно найти исходную причину. А она внутри тебя. Когда причина выяснена, остается лишь найти способ бороться с позывами. К примеру, курильщикам помогают никотиновые пластыри. Мы можем тебе это дать. Но сначала надо разобраться в истоках.

И Адам достал свою тарелочку с камушками. Джордж глянул на камушки, видимо собранные где-то на пляже, а потом посмотрел на Адама как на ненормального.

Адам рассмеялся и попросил Джорджа набраться терпения.

— Возьми из тарелки камушек, который, как тебе кажется, больше всех похож на тебя, — сказал он.

Джордж подчинился и, покопавшись в тарелке, выбрал самый, как ему казалось, подходящий.

— А теперь выбери камушек для меня, — сказал Адам.

Джордж снова начал рыться в тарелке.

Когда он закончил, Адам взял оба камушка в руки.

— Почему ты выбрал для себя именно этот? — спросил он Джорджа.

Он держал в руке маленький серый камушек в черную крапинку.

Джордж покраснел. Он не предполагал, что ему придется объяснить свой выбор. А ведь следовало ожидать.

— Не стесняйся, — сказал Адам. — Расскажи, что ты думал.

— Но это же я, разве нет? — ответил Джордж. — Серый. Мрачный. С примесью грязи. Прошу прощения за клише.

Адам покачал головой.

— Ничего страшного, продолжим. Давай я попробую угадать, почему ты выбрал этот камушек для меня — он одноцветный, чистый. Тебе кажется, что у меня нет никаких недостатков.

Джордж подавленно пожал плечами. Что вообще происходит? Двое взрослых мужчин ведут беседу о камушках и о том, как они соотносятся с чувствами? У него появилось ощущение, что его разводят.

— Видишь, Джордж, в этом и проблема, — сказал Адам. — Тебе кажется, что все остальные лишены недостатков. Но это не так. Каждый несет свой крест. Как ты думаешь, почему я стал психотерапевтом?

Джордж пожал плечами.

— Умеешь слушать.

— Это да. Но слушать недостаточно, нужно сопереживать. В психотерапию идут в основном те, кто сам пережил кризис. Те, кому удалось его преодолеть, и те, кто чувствует в себе силы помочь другим в подобной ситуации. Разве тебе не казалось странным, что я так хорошо понимаю твои проблемы и могу тебе помочь в них разобраться? Важно всегда помнить об этом, если работаешь с психотерапевтом, Джордж. Тот, кто сам был в твоем положении, поможет скорее, чем тот, кто знает о нем из учебников и способен только сочувствовать.

— У тебя была порнозависимость?

— Да, Джордж, была. Я был как ты, только еще хуже. Я потерял жену, детей, семью и работу. Я не только порнуху смотрел, я и по проституткам ходил. В итоге я заразился венерической болезнью. А потом я заразил свою беременную жену, только представь себе. Думаешь, у тебя ситуация хуже? Разве ты заразил свою беременную жену болезнью, подхваченной у проститутки?

Джордж разинул рот.

— Зависимость пожирает тебя только тогда, когда ты держишь ее в тайне, — продолжал Адам. — Я это понял, и мне удалось от нее избавиться. Прошло десять лет с тех пор, как я решил действовать. Сейчас у меня есть подруга, прекрасная женщина, и она все обо мне знает. Иногда, если я ловлю себя на том, что засмотрелся на женщину на улице или слишком увлекаюсь чем-то по телевизору, я ей рассказываю. И она помогает мне справиться.

Потому что я всегда с ней честен. Я сам был таким камушком, Джордж.

Адам взял первый камень, грязно-серый.

— И ты прав. Теперь я стал больше похож на второй. Но только благодаря тому, что работал над собой. У всех людей есть что-то общее с первым камушком, Джордж. У всех есть проблемы, ты не одинок.

Джорджу хотелось плакать. И он действительно заплакал, по щекам покатились слезы. Одиночество, мучившее его столько лет, вдруг отступило.

В тот вечер он вышел с сеанса окрыленный, с позитивным настроем.

А на следующий день к нему зашла Оливия Коллинз.

— Что ж, тут есть о чем подумать.

Фрэнк и Эмма стояли на краю участка Рона Райана. Они только что распрощались, посадив его на заднее сиденье полицейской машины, на которой его повезли в участок, чтобы снять показания под протокол. Все прошло очень неформально. Нет нужды нанимать адвоката. Он просто помогает следствию.

— Что ты думаешь про этого Казанову? Отводит подозрения, переводит стрелки на соседей? Может, он скрывает что-то еще?

Эмма замешкалась с ответом.

— Не знаю. Элисон Дэли сказала, что поехала из магазина прямо в аэропорт, так что или он лжет, или она. В любом случае это любопытно. Мэтт Хеннесси, ну, он мог просто проходить мимо калитки Оливии. Это еще ничего не значит. И мы еще не познакомились с этим Миллером. Но здесь что-то не сходится. Почему тот, кто испортил ее котел, не вернулся и не содрал ленту с отдушин?

Фрэнк задумчиво надул губы.

— Возможно, чтобы не засветиться рядом с ее домом. Может быть, надеялись, что мы спишем это на самоубийство, не зная, что Оливия успела позвонить в полицию. А может, просто решили, что все как-нибудь само рассосется, если пройдет достаточно времени.

— Хм-м. Ну и с кем же теперь будем разговаривать?

Не успела она договорить, как из-за своего дома показалась Лили Соланке. Женщина выбежала из дома в панике, босая, ее юбка развевалась от бега.

— Все в порядке, миссис Соланке? — крикнул Фрэнк.

Заметив его, Лили резко остановилась, на лице ее была написана целая гамма эмоций.

— Гм, да, это просто Вулф.

Она подошла к ним.

— Мы сегодня утром рассказали ему про Оливию. Он очень расстроился и убежал из дома.

— Вам помочь его найти? — спросил Фрэнк.

— Нет-нет. Я знаю, где он прячется. Шалаш на дереве у Хеннесси, в смысле шалаш Кэма. Вулф любит такие укромные места, когда он… когда не в духе.

— Понятно. Ну что ж, если понадобится помощь — зовите.

Фрэнк заметил боковым зрением, что из №3 вышла Элисон Дэли. Он подтолкнул Эмму, та кивнула.

— Мы еще зайдем к вам позже, — сказал он Лили Соланке, которая безуспешно пыталась скрыть беспокойство.

Фрэнк помахал Элисон, которая стояла у входной двери и смотрела на разыгрывающуюся на дороге сцену, видимо теряясь в догадках о том, что происходит.

Фрэнк и Эмма подошли к ней.

— Доброе утро, мисс Дэли, — сказал Фрэнк. — Не уделите ли нам пять минут?

— Гм, конечно, — ответила она. — Мне скоро уходить, но, думаю, мы еще успеем выпить по чашечке чая.

Она улыбалась, излучая приветливость. Фрэнку это показалось особенно подозрительным.

Дочь, Холли, лежала на диване в наушниках, на экране ноутбука мельтешил какой-то видеоролик.

— Доброе утро, Холли, — сказал Фрэнк, и девушка вынула наушники из ушей. Она села прямо. — Что слушаешь?

— Фаррела, — ответила Эмма за Холли, указывая пальцем на экран компьютера. — Ваш сосед, наверное, может его сюда пригласить, раз у него папаша Стю Ричмонд.

— Угу, — отозвалась Холли.

Элисон так и стояла у двери.

— Чай или кофе? — спросила она, переводя взгляд с полицейских на дочь и обратно.

— Честно говоря, не стоит, — сказал Фрэнк. — Мы только хотим кое-что быстро уточнить. Сядьте, пожалуйста, мисс Дэли.

— Можете называть меня Элисон.

Элисон присела на краешек дивана рядом с дочерью.

Фрэнк остался стоять.

— Это по поводу того, что ты, Холли, рассказывала вчера. Насчет того, что Оливия Коллинз шантажировала твою маму. У нас постепенно проясняется ситуация вокруг вашей соседки, и мы знаем лучше многих других, какие сложные отношения бывают между соседями. Если люди живут по соседству, совершенно не значит, что они лучшие друзья. Мне даже как-то приходилось вести дело — мужчина попытался убить своего соседа только из-за того, что тот все время загораживал ему проезд к дому своей машиной.

Он видел, что Холли внимательно слушает. И ее мать тоже. Они украдкой переглядывались, и Фрэнк это отметил.

— Создается впечатление, что Оливию не особенно здесь любили, а некоторые откровенно терпеть ее не могли. Конечно, все эти трения между Оливией и соседями совершенно не означают, что кто-то из них желал ее смерти. Тем не менее расследование все же продвинулось. И теперь мы хотим услышать всю правду. Итак. — Фрэнк повернулся к матери Холли. — Элисон, Оливия Коллинз вас шантажировала?

Элисон сглотнула и приоткрыла рот. Но, не дав ей сказать ни слова, в разговор встряла дочь.

— Нет, не шантажировала. Это я наврала. Я все придумала.

Фрэнк глубоко вздохнул.

— И зачем же ты это сделала?

— Я же тинейджер, мы такие.

— В самом деле?

— Ну да.

Фрэнк покачал головой.

— Я тебе не верю, Холли. По-моему, ты слишком умная, чтобы играть в такие игры.

Холли напряглась. Она явно занервничала.

— Ну, ладно, — сказала она. — Я терпеть ее не могла, о’кей? Она была мерзкая баба. Мама слишком мягкая, когда речь идет о магазине, и Оливия стала этим пользоваться. Я сказала, что это шантаж, но на самом деле это был самый натуральный грабеж.

Фрэнк посмотрел Элисон в глаза.

— Это правда? — спросил он.

Она, немного поколебавшись, кивнула. Совсем немного.

— Пожалуй, что так. Наверное, экономика у нас на подъеме, раз мне удается так скверно вести дела и не разоряться. — Она с натугой рассмеялась. — Оливия вела себя немного… невежливо. Мне следовало ее одернуть. Но это было бы неловко, ведь я сама ей предложила. Ведь не ожидаешь, что человек так и станет пользоваться. Всегда думаешь, люди должны знать меру. По-моему, оттого у Оливии и возникли проблемы. По-моему, она просто не понимала, где проходит граница.

Фрэнк промолчал. Он хотел дать им возможность выговориться.

— Вы говорите, следствие продвинулось? Что вы имеете в виду? — спросила Холли. Она с любопытством смотрела на него, нервно постукивая пальцами по коленям.

— Мы рассматриваем все версии. Мы не исключаем непредумышленное убийство мисс Коллинз.

— Так ее кто-то убил? — У Элисон перехватило дыхание. — Но как? Вы что-то видели, что-то нашли в доме? А вчера, когда мы разговаривали, вы уже об этом знали?

На этот раз Фрэнк просто пожал плечами.

— Иногда так получается. Нам приходится ждать, пока не подтвердятся факты. В этом деле пока не все факты установлены. Вот и приходится снова с вами беседовать. Может быть, вы что-то вспомнили уже после вчерашнего разговора? Например, вы сюда, случаем, не заезжали перед тем, как ехать в аэропорт?

С лица Элисон начал сползать румянец.

Но Элисон смотрела не на Фрэнка, она смотрела на свою дочь, пытаясь понять, как Холли отреагирует на то, что сказал Фрэнк.

Холли вопросительно взглянула на мать.

— Я — да, теперь припоминаю, кажется, заезжала. Я забыла паспорт дома.

— А к мисс Коллинз вы не заходили?

Холли оживилась и уставилась на мать. Похоже, все это оказалось для нее такой же новостью, как и для Фрэнка с Эммой.

Элисон покачала головой.

— Нет, к ней уж точно не заходила. — Она обвела всех взглядом. — Если вам кто-то сказал, что заходила, то это ложь.

Фрэнк и Эмма переглянулись.

Элисон Дэли говорила очень убедительно. И как теперь относиться к словам Рона Райана?

Снаружи доносился стрекот газонокосилки. Судя по всему, с участка Соланке. У них дома жужжала стиральная машина — кто ж это затеял стирку? Мэтт?

Крисси ходила по дому как в тумане. Кэма не было ни видно и ни слышно. Он, видимо, еще отсыпался после вчерашнего вечера.

Она нашла Мэтта на кухне. Там кипела работа — сковородки на плите, тарелки вытащены из шкафов, крутится потолочный вентилятор. Увидев эту картину, Крисси подумала, не померещилось ли ей.

— Давай поговорим? — предложила она.

Мэтт посмотрел на нее. И Крисси убедилась, что ей не мерещится. Он смотрел на нее так же, как вчерашним вечером, после разговора насчет Оливии.

Крисси уже вторую ночь проводила без сна, глядя в потолок, но сегодняшняя ночь сильно отличалась от предыдущей.

— Поговорим о чем? — буркнул Мэтт.

— О нашем сыне. По-моему, с ним что-то происходит. Кажется, смерть Оливии ударила по нему сильнее, чем он хочет показать.

Мэтт приостановился у дверцы холодильника.

— Он еще ребенок. У детей все быстро проходит. Ведь он ее даже толком не знал, разве не так? Да и ты, в общем, тоже.

Крисси вздохнула. Опять он говорит загадками. Она слишком устала, чтобы играть в эти игры.

— Господи, Мэтт, ну наконец, скажи уж прямо. Откуда ты знаешь, что мы с ней переругались?

Мэтт скрылся за открытой дверцей холодильника и вынырнул с упаковкой яиц и пакетом бекона.

— Я тебя видел, — сказал он.

У Крисси дрогнуло сердце. Ей казалось, что оно бьется так, что слышно на всю кухню.

— Где видел? — спросила она.

Мэтт поставил сковородку на плиту.

— С твоим любовником. Ну, то есть не совсем так. Я не видел, как ты была с ним. Но видел, как он выходил из нашего дома, заправляя рубашку в штаны, с поганой ухмылкой на роже. Этого козла из №7, Рона.

Он выдержал многозначительную паузу.

— Я знаю, Крисси, принято считать, что у бухгалтеров с воображением не очень, зато мы хорошо умеем складывать два и два.

Это напоминало кошмар. Крисси потерла виски, голова так разболелась, что, казалось, вот-вот взорвется. Почему же она оказалась совершенно не готова к такому повороту событий, к тому, что обо всем узнает муж? Она столько раз представляла себе, как все ему расскажет… Может быть, в этом дело — она уверяла себя, что в конце концов все расскажет сама. А он, как оказалось, уже знает.

— Когда? — спросила она.

— Когда что?

— Когда ты его видел?

— Тебе это так важно? Даже не собираешься отрицать?

Крисси смотрела на Мэтта.

— А смысл?

Он презрительно фыркнул. Однако промелькнувшее на лице мужа выражение удивило Крисси.

Он казался уязвленным.

— Думаю, теперь смысла действительно никакого, — сказал он. — Это было несколько месяцев назад. И я не единственный, кто заметил. Я запарковался напротив дома Оливии. Помнишь, у нас тогда ремонтировали подъезд к дому? Я прошел вдоль ограды, чтобы не наступать на цемент, и как раз вовремя — увидел, как Райан выходит через заднюю дверь и идет через участок Миллеров. А потом я огляделся и заметил Оливию Коллинз, она смотрела из окна. Она меня не видела, зато я ее прекрасно разглядел. Ну и вид же у нее был, — Мэтт задумчиво смотрел вдаль. — Убитый, совершенно растоптанный.

Мэтт возобновил свою бурную деятельность, а Крисси почувствовала, что пол уходиту нее из-под ног. Она тупо смотрела, как он переворачивает шипящий бекон на сковородке. Он вел себя так, будто ничего не случилось, совершенно спокойно.

И это пугало.

— Я не могу такое есть, — сказала она.

— Это не тебе. Это для того самого ребенка, о котором ты так переживаешь. Ему же надо что-то есть иногда?

Крисси не отреагировала. Воскресным утром Мэтт всегда уезжал играть в гольф, а они с Кэмом — по крайней мере, до недавних пор — обычно довольствовались сухим завтраком из рисовых хлопьев и смотрели фильмы на дисках. В субботу она отдыхала от плиты и чада. Мэтт этого не знал, да и откуда ему знать. Он же вечно отсутствовал.

— Стало быть, ты не знала, что он спал еще и с Оливией? — сказал Мэтт. — Вы с ней не договаривались, случаем, как его поделить?

Крисси покачала головой. Она не знала. Да и до сих пор не укладывалось в голове. Из-за этого она и не спала ночь.

Однако… что ж тут невероятного. Если подумать, все вполне логично. Рон же не стеснялся грязно флиртовать с ней, несмотря на то, что она замужем. Она, правда, отвечала тем же, но у нее-то это из-за несчастного брака — отчаяние, безысходность, готовность пуститься во все тяжкие. Ну а он к чему стремился? В самом деле воспылал такой страстью, что забыл о ее муже и ребенке?

Но, если так, почему он никогда, ни единого разу, не предлагал ей бросить мужа и уйти к нему?

Ему был нужен только секс, немного поразвлечься. Это все, чего хотел Рон, — и с ней, и с кем угодно еще.

Ее жег стыд.

— Я после этого начал следить за вами, — продолжал Мэтт. Он раскладывал бекон на тарелке, разбивал яйца о край сковородки, и эти рутинные манипуляции смотрелись особенно дико. — Ты, он, она. Моя маленькая персональная мыльная опера. Потом я видел, как Оливия разговаривала с тобой на заднем дворе. У тебя был характерный вид застигнутой на месте преступления: якобы тебе плевать на нее, а сама мучительно пыталась найти выход из ситуации. Ты ведь знала, что я дома, и она, думаю, тоже знала. Что же она тебе тогда сказала? Отвали, или расскажу все мужу?

Крисси ничего не ответила. Ее глаза наполнились слезами.

— Ты тогда так завелась, стало быть, переживала. Видимо, испугалась, что я о вас узнаю, и поэтому попросила его больше не приходить, ведь верно? Ну, по крайней мере, какое-то время. А потом он снова появился. Где вы с ним резвились, Крисси? Где? В нашей постели? На этом столе? На кушетке?

У Крисси закружилась голова.

И вдруг в мозгу Крисси вспыхнула одна четкая мысль.

— Постой-ка, — сказала она. — Последнее время ты постоянно приходил с работы раньше, заставал меня врасплох. Ты же знал? Ты…

— Играл с тобой? — Мэтт повернулся к ней. — Да. Играл. Неприятно, правда? Узнать, что тобой манипулировали?

— Но почему же ты ничего мне не сказал? — прошептала Крисси. — Почему ты сразу же не стал выяснять отношения? А?

Она остановилась и тихо засмеялась, оценив иронию ситуации.

— Ты надо мной издевался. Тебе нравилось смотреть, как я паникую при каждом твоем неожиданном появлении. Отличный ход, Мэтт. Я и понятия не имела, что ты способен на такое коварство. Что ж, два сапога — пара. Видимо, тебя не особенно напрягали мои измены, раз ты ничего не пытался сделать.

Он повернулся к ней спиной.

Она сверлила его взглядом. Она изменяла, ладно, но кто таков ее муж — психопат или что похуже? На что еще он способен?

— Ты думаешь? — сказал он тихо. — Думаешь, мне все это нравилось? — Мэтт покачал головой. — Нет, Крисси. Я тебе не говорил ничего, потому что не мог. Не мог произнести это вслух, сказать, что знаю, чем ты занимаешься, потому что тогда это стало бы реальностью. А я не хотел, чтобы это стало реальностью. Я кого угодно могу ненавидеть, но не тебя. Только не тебя.

И Мэтт заплакал.

Крисси потрясенно молчала.

Через несколько дней после моего разговора с Крисси о Роне я поняла, что вся ее крутизна только напоказ. Она явно приняла мои слова всерьез: прошло несколько недель, и я ни разу не видела, чтобы Рон хотя бы приблизился к дому Хеннесси. И она, конечно, ничего не сказала ему о нашем разговоре, потому что, лишившись доступа к ее телу, он стал захаживать ко мне почаще.

Я бы вполне удовлетворилась достигнутым, если бы не настал момент, где-то через пару месяцев, когда Крисси Хеннесси, видимо, решила, что не может жить без Рона, а он, потаскун бесхребетный, снова начал к ней бегать, и я целыми неделями оставалась ни с чем.

Конечно, не в моих правилах обвинять во всем женщину. Тут дело не только в Крисси. Это все он виноват.

Но как же мне его наказать?

Если рассказать Мэтту о делишках жены, жизнь, конечно, станет намного интересней, но Рон узнает о моем вмешательстве и наверняка прекратит со мной встречаться.

Мне хотелось не только преподать ему урок, но и привязать к себе — подставить жилетку в трудную минуту, чтобы он понял, что есть женщина, которая всегда на его стороне, которой нужен только он, он один. Не то что некоторым, которые ищут развлечений на стороне.

Я начала разрабатывать план мести.

И кто бы мог подумать, что Кэм Хеннесси ввяжется в мою кампанию против его матери и Рона.

Кэм — забавный мальчишка. Он рос на моих глазах (я могла только наблюдать со стороны, Крисси полностью игнорировала соседей). Помню его чудесным ребенком: играл на лужайке с пожарной машиной, пинал мячик, спотыкаясь и падая на толстеньких ножках, и непрестанно всем улыбался.

А потом подрос. К десяти годам Кэм превратился в тощего нескладного мальчишку, почти догнав мать. И не только ростом. Озлобленный вырос ребенок: недобрый взгляд, вечно сжатые губы.

Я его жалела. Без братьев и сестер детям приходится нелегко, я знала это по собственному опыту. Когда ребенок один, родители должны сами постараться, чтобы ребенку было с кем общаться. Мои родители в свое время этим занимались. Элисон Дэли явно пыталась делать то же самое для Холли.

А у Крисси Хеннесси слишком много времени уходило на личную жизнь. Она не заслуживала такого ребенка, как Кэм, точно так же, как не заслуживала своего мужа.

В тот осенний день, когда Кэм зашел ко мне, я обрадовалась, хотя мы с ним никогда раньше не разговаривали. Думала, что он решил последовать примеру Вулфа, который не вылезал из моего дома, и посмотреть, не удастся ли раскрутить меня на плитку шоколада или колу. Я даже улыбнулась, представив себя эдакой доброй тетушкой Долины, у которой всегда найдется что-то вкусненькое и минутка поболтать с детьми.

— Ты расстроила маму, — сказал он, почесывая свой веснушчатый нос. Сразу к делу, без предисловий.

— Не поняла?

— Ты расстроила маму. Я видел.

— Ничего подобного.

— Подобного. Когда она развешивала вещи сушиться. Я сидел у себя в шалаше на дереве.

Я открыла и закрыла рот, не зная, что ответить, заинтригованная — что же он еще скажет.

— Я кое-что знаю, что не знает она.

Пренебрегая осторожностью, я не выдержала и спросила: — И что же такое она не знает?

— Она не знает, что мистер Райан с тобой тоже дружит. Я видел, он к тебе ходит. Только он один заходит к тебе через задний двор.

— Да что ты понимаешь, — засмеялась я. Смех прозвучал нервно, даже для меня самой. Но как можно такое ожидать. Я-то думала, что это я за всеми приглядываю, а тут выясняется, что приглядывают и за мной. — Ну да, мы немного поспорили с твоей мамой, но мистер Райан тут совершенно ни при чем.

— Я знаю, о чем говорю. — Этот мальчишка не терял присутствия духа. Потрясающая самоуверенность у этого ребенка так разговаривать с взрослым человеком. Я в его возрасте тряслась бы от страха. Опасная самоуверенность. — Я знаю, ты что-то ей сказала про мистера Райана, потому что он часто ходил к нам, а потом перестал. И я слышал, как мама говорила ему по телефону, чтобы он пока к ней не приходил. Сразу после того, как вы с ней поругались.

— Уверена, тут дело совершенно в другом, — ответила я. — Просто так случайно совпало, Кэм.

— Сомневаюсь, что мой папа и мистер Райан обрадуются, если я расскажу им, как ты мою маму довела до слез.

Я поперхнулась. Уж этого мне совершенно точно не хотелось.

Я улыбалась изо всех сил, едва не вывихнула челюсть.

— По-моему, ты что-то путаешь, — ответила я. — Мы с мистером Райаном друзья. И я знаю, что он дружит с твоей мамой. У нас, у взрослых, свои дела. Все это глупости.

Он улыбнулся мне в ответ.

— Я хочу планшет, — сказал он.

— Что?

— Планшет. Такой типа маленький компьютер. А мама мне не покупает.

Я знала, что такое планшет.

Я подняла брови. Неужели? Так вот что он замыслил?

— Так попроси у Санта-Клауса.

— Сейчас октябрь. Санта когда еще придет.

— Ну, тогда на день рождения.

— Слишком долго ждать.

Я пожала плечами.

Он повернулся к выходу.

— Ты куда? — ответила я, замирая сердцем.

— К мистеру Райану.

Я дождалась, пока он дойдет до калитки.

— Эй, — позвала я. — Может быть, угостить тебя печеньем с колой?

Он повернулся ко мне. А потом улыбнулся и принял предложение.

Полицейские пошли к Дэли, Джордж видел их в окно. Похоже, последнее время у него с этим перебор — вечно торчит у окон. Пора остановиться.

Из-за этого уже случались неприятности.

Когда Оливия зашла к нему в тот день… Господи. Он и понятия не имел, к чему она гнет.

Она обошлась без преамбулы, сразу взяла быка за рога.

— Я знаю про тебя все.

Он разговаривал с Оливией по-настоящему только раз в жизни, в тот раз, когда она зашла чего-то попросить и в итоге битый час проторчала у него на кухне. Она никогда ему не нравилась. Когда он только въехал в дом, Лили предупредила, чтобы он вел себя с ней поосторожнее.

— Она жуткая сплетница, — сказала Лили. — И очень высокомерная. Самое смешное, что я почти уверена — ей кажется, что это у меня комплекс превосходства.

Джорджу нравилась Лили. Ей он доверял и поэтому старался держаться от Оливии подальше.

Откуда она могла что-то знать о нем, уму непостижимо.

Тем не менее она завела речь о его постыдных секретах и о том, что в его возрасте пора бы уже повзрослеть.

Джордж прервал ее в самом начале.

— О чем этот разговор? — спросил он. — Откуда ты что-то обо мне знаешь?

Она немного смутилась.

— Я как-то раз зашла к тебе, — сказала она. — Тебя не было дома, и почтальон оставил посылку у двери. Я занесла ее в…

— Что? — Джорджу стало дурно. Оливия, похоже, несколько дней готовилась к этому разговору, обдумывая, что сказать. Какая посылка, о чем она говорит? Та книга, которую он заказал? Он тогда обнаружил ее на половике в прихожей, войдя в дом. Еще мелькнула смутная мысль — как же почтальон ее пропихнул в щель для писем в двери, — но он тут же отвлекся и забыл.

— Ну, ведь ты же сам дал мне ключ, — сказала она. Она покраснела и заговорила слишком быстро, очевидно нервничая и стараясь удержать преимущество. Можно подумать, цель оправдывает средства. — Вот я и занесла ее в гостиную, а твой компьютер был включен. Я случайно смахнула клавиатуру.

Джордж тупо смотрел на нее.

Она заходила к нему в дом, копалась в его вещах. На ноутбуке у Джорджа был пароль, но только имя и дата рождения. К чему усложнять, если живешь один. Кто угодно мог подобрать.

И кое-кто подобрал.

В тот день он в спешке убежал из дома. Включил с утра компьютер, автоматически полез на порносайты, но тут вспомнил, что говорил Адам: иногда надо просто уйти от искушения. В итоге Джордж прыгнул в машину и поехал в горы. Бросив машину у начала пешеходной тропы, он шел и шел, втягивая в себя свежий воздух с ароматами мха и хвои, чувствуя, как оживает, потому что впервые за долгое время нашел в себе силы сказать нет.

Когда он вернулся домой, там его уже ждала книга, которую Адам рекомендовал ему купить.

В книге описывались этапы избавления от зависимости, и Джордж читал ее всю ночь.

Это уже что-то, пусть немного, но главное начать.

И вот Оливия облила его надежды бензином и бросила спичку.

— Да ты кто такая вообще? — рыкнул он.

Она примирительно подняла ладонь.

— Я не собираюсь здесь с тобой спорить, — сказала она. — Я пришла тебя предупредить, ведь я знаю, что ты такое, Джордж Ричмонд. Ты извращенец.

— Что? Ты это серьезно? Что ты себе позволяешь? Залезла ко мне в дом, подобрала пароль к моему компьютеру, увидела какую-то порнуху и что… с ума, что ли, сошла? Как ты будешь объясняться с полицией, когда я их вызову? Думаешь, они закроют глаза на твое поведение, раз ты корчишь из себя Мэри Уайтхауз[5]?

Джордж рассмеялся, настолько это звучало нелепо.

Оливия поджала губы.

— Что ж, можешь говорить что угодно. А я вот видела, как ты подглядывал за Холли Дэли через окно прошлым летом. И дергал себя за одно место. С тех пор я за тобой и наблюдаю. Она еще ребенок, а ты взрослый мужик. Омерзительный причем. Предупреждаю: не смей приближаться к детям. Держись подальше, или я всем расскажу, каков ты есть.

Джордж почувствовал, что падает в пропасть. В свое время, узнав, сколько Холли лет, он не находил себе места от стыда. Возбуждаться на подростков — даже для него это уже слишком. Именно после того случая он начал всерьез искать психотерапевта.

Он даже не нашелся что возразить Оливии. Та постояла в ожидании, но, увидев, что ему нечего сказать, развернулась на месте и с торжествующим видом покинула дом через парадную дверь.

Джорджу хотелось умереть от унижения.

Да, у него есть проблема. Но он же не… не опасен. И, господи, уж точно не опасен детям. Любой мужчина посмотрел бы на Холли Дэли точно так же. Они с Элисон только что приехали, откуда ему было знать, что Холли всего пятнадцать. Просто юная сексуальная девица. Вот и Рон Райан вчера вечером говорил примерно то же самое.

Он поклялся, что не позволит какой-то соседке отравить себе жизнь. Однако на той неделе он пропустил встречу с психотерапевтом и постепенно вернулся к своей зависимости, как и следовало ожидать. Ведь ему просто нужно немного расслабиться! Хотя умом он прекрасно понимал, что дело — дрянь.

При этом он продолжал размышлять над поступком Оливии. Все-таки в этой истории гораздо более неприглядно выглядит она. Мало ли, что у нее был ключ? Не говоря о том, что заполучила она его довольно сомнительным способом. Она проникла в чужой дом, шарила в его личных вещах!

Оливия не ангел. Далеко не ангел! Вот кому полагается самый грязный камушек.

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Ведь так говорят?

Моя мама часто повторяла, что нечего совать свой нос в чужие дела. Однажды я попыталась ей возразить.

— Что же будет, — сказала я, если все будут заниматься своими делами и не будут вмешиваться, если увидят несправедливость?

— Оливия, котик, но когда посторонние вмешиваются, от этого только хуже.

— Нет, мама, я так не думаю. Помнишь, как бабуля не хотела идти к доктору Нили и как ты ее заставила. А если бы не заставила, у нее бы не нашли рак и бабуля бы так и умерла как-нибудь ночью, ничего не узнав. А так ее лечили в больнице, ухаживали.

От этих моих слов мать расплакалась.

Да разве мне надо лезть в чью-то жизнь? Конечно, нет, без особой необходимости. И уж тем более не хочется ничего никому портить. Но кто мог поступить иначе, увидев, чем занимался Джордж Ричмонд в тот день у окна?

Даже заполучив ключи от его дома, я смогла проникнуть туда только через несколько месяцев. Он практически не выходил из дома, а если и выходил, то когда меня тоже не было. Наверное, я нервничала, потому и тянула. Нет у меня опыта вламываться в чужие дома.

Но вот однажды я увидела, как Джордж выскочил из дома и запрыгнул в машину, будто его травят собаками.

Только он успел выехать за ворота, как появился почтальон. Шел дождь, и тот мялся у дома Джорджа с посылкой в руках, пытаясь сообразить, как с ней поступить. Я поспешила к нему.

— Вам помочь? Я из номера четыре.

Почтальон знал меня в лицо и с облегчением улыбнулся.

— Вот, посылка, — сказал он. — Она не помещается в почтовый ящик, а дома никого нет. Не хочу оставлять ее перед дверью под дождем.

— Я могу взять, если хотите. У меня есть ключ от дома, могу занести в прихожую.

Волшебные слова у меня есть ключ сработали.

Через две минуты я стояла на крыльце дома Джорджа, обмирая от страха. Если я зайду в дом и услышу, как он подъезжает, придется бросить книжку на стол, выбежать в прихожую, выйти ему навстречу и заявить, что я просто занесла в дом посылку.

Если он меня поймает.

Ноутбук Джорджа, открытый, лежал на диване. Защищенный паролем.

Наверное, здесь я уже переступила грань, а после этого стало уже все равно.

Я сделала несколько попыток, и, будь он осмотрительнее, у меня бы ничего не получилось. Я знала год его рождения. Его отец как-то упомянул, что, несмотря на свой юный вид, у него есть сын, который родился в 1982 году.

Я решила попытать счастья и впечатала дату его рождения. Потом фамилию и дату рождения. Потом имя и дату рождения — и вот вам, пожалуйста.

Какая грязь! Тонны грязи!

После этого я отправилась наверх. Не удивилась бы, найдя там женщину в наручниках и мазохиста в латексе в стенном шкафу.

Компьютера ему не хватало, в комнате на втором этаже полки ломились от порнухи. И к тому же не вполне нормальной — ну, с моей точки зрения, конечно.

Однако видели бы вы, что за дрянь он смотрел в интернете!

Боже мой, я сама не девочка, но это уже откровенные извращения. Садомазо, насилие, фантазии на тему групповых изнасилований, снафф[6] и тому подобное. Но больше всего меня насторожила открытая страница, где взрослые мужчины развлекались с девочками «едва достигшими законного возраста», как там заявлялось.

Я знаю, девицы в этих видеороликах обычно совершеннолетние, просто гримируются, чтобы казаться моложе. По крайней мере, это предполагается. Однако после той сцены с участием Джорджа и Холли Дэли я уже не могла бросить дело на самотек.

Я не могла обратиться в полицию и рассказать им все, потому что пришлось бы объяснять, откуда у меня такая информация. Выбора не оставалось: придется серьезно поговорить с Джорджем. Кто его знает, вдруг он решит в следующий раз надругаться над Холли? Говорят, растлители малолетних часто знакомы со своими жертвами.

А еще говорят, что насильником всегда оказывается тот, кого меньше всего подозревали.

Холли вытащила наушники.

Она лежала в постели, глядя вверх на звезды, которые она сама наклеила на потолок после переезда. В комнате гремела музыка. Слова песен означали все или ничего, в зависимости от настроения. Сегодня слова проходили мимо. Просто шум, чтобы заглушить все остальное.

Эти звездочки покупались не для Холли. Но они все равно оказались в ее сумке, когда мать второпях собирала вещи. Неизвестно, заметила ли Элисон эти звездочки на потолке. Если и заметила, то ничего не сказала.

Будто услышав ее мысли, Элисон возникла в дверном проеме.

— Можно чуть потише сделать? — крикнула она.

Холли со вздохом дотянулась до пульта и несколько раз надавила на кнопку громкости.

— Ты же вроде собиралась в магазин? — спросила она мать и снова уставилась в потолок.

— Планы поменялись, — ответила Элисон. Постель неожиданно прогнулась, и Холли поняла, что мать присела рядом. Не остановившись на этом, она проскользнула дальше, ближе к дочери, и улеглась рядом, закинув руку за голову, в той же позе, что и Холли.

— Вроде ты сама говорила, что надо делать вид, что у нас все нормально?

— Неужели? К черту нормальность.

Холли искоса глянула на мать. Неужели у нее опять началось? Она не выдержит, если Элисон опять оставит ее одну. Ей вполне хватило прошлого раза, хотя это продолжалось всего несколько дней.

Пока мать лежала в больнице, было еще терпимо. Зато, когда ее выписали, Холли в ужасе ходила вокруг нее на цыпочках. Однако Элисон, судя по всему, относилась к ситуации философски. Она даже отпускала шуточки на эту тему, когда делала какую-то глупость или что-то забывала — дескать, пора обратно в дурдом.

— Пока рановато, мама, — отвечала Холли, а Элисон поджимала губы и кивала с извиняющимся видом.

Однако по поводу самого нервного срыва они никогда не шутили. Элисон, всегда тихая, спокойная и вежливая, тогда в конце концов сорвалась — и это было страшно. Крики, вопли, битье посуды. Холли совершенно не хотелось переживать подобное еще раз.

Элисон повернула голову и посмотрела на дочь.

— Что это за новости, которые ты рассказала полиции? — сказала Холли. — Я и не подозревала, что ты в тот день возвращалась домой.

— Ничего интересного. Ты лежала у себя наверху. А я только зашла в дом, схватила паспорт и сразу убежала. Совершенно забыла об этом.

— А ты подходила к дому Оливии?

— Да нет, с какой стати?!

— Почему же ты постоянно спрашиваешь, что они у нее нашли? — настаивала Холли.

Элисон раздраженно взмахнула руками.

— Мне же интересно! Я знаю, они считают, что ее кто-то убил. Мне просто интересно, каким образом.

— Правда? Мама, ты как? Ты же не… Может быть, тебе что-то нужно?

— Холли, я прекрасно себя чувствую. А вот насчет тебя я не уверена.

— Меня? — нахмурилась Холли. — С чего это ты обо мне беспокоишься?

— Доченька, по-моему, нам надо рассказать полицейским, как мы здесь оказались. Пока Долина никого не интересовала, мы могли сидеть тихо сколько угодно. Но сейчас наше поведение выглядит подозрительным. Они могут предположить, что мы что-то скрываем, потому что причастны к смерти Оливии. Откуда им знать? Если мы честно все расскажем, они поймут, что мы тут ни при чем. Что нам нечего скрывать.

Холли стиснула зубы.

— Тебе просто хочется кому-то излить душу, — сказала она. — Поэтому ты и разоткровенничалась тогда с Оливией. Зачем, мама? Неужели ты и вправду думала, что ей можно доверять?

— Да, Холли. Да, я так думала.

— Но почему?

— Она ведь тоже женщина. Независимая, сильная, как мне тогда показалось. Она проявила сочувствие. И мне действительно хотелось кому-то довериться.

— Но у тебя же есть я! — к своему огорчению, предательски тоненьким голоском взвизгнула Холли. Она уже далеко не ребенок, не в том возрасте, чтобы ныть.

— Конечно, я знаю. У меня есть ты. Но есть такие вещи, которые тебе еще рано брать на себя, дочь. Тебе уже и так досталось. Более чем. То, что он сделал — с нами, со мной, — этого нельзя было допустить. Не нужен тебе такой опыт. Включая то, что после этого происходило со мной.

Холли долго молчала. У нее перехватило горло. Ей пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем она смогла заговорить, не рискуя всхлипывать.

— Я понимаю, — тихо сказала она. — Я понимаю, тебе хотелось поделиться с кем-то из ровесников. То есть не ровесников, конечно. Ну, ты понимаешь. Откуда ж тебе было знать, что Оливия такая сволочь.

Элисон глубоко вздохнула.

— Холли, послушай. Прекрати так говорить. Оливия не могла себе представить, через что мы прошли. Я могла попытаться объяснить ей, но одно дело выслушать, а совсем другое дело — понять. Те, кто сам такого не переживал, никогда не поймут, почему нам приходится скрываться. И, справедливости ради, я не особенно и старалась объяснить ей так, чтобы она поняла.

— В каком смысле?

— Я даже не пыталась рассказать ей все от начала до конца, Холли. Я рассказала ей, что мы в бегах, рассказала, от кого мы скрываемся. Совершенно не хотелось посвящать ее во все детали. Мне казалось, она сама должна понять меня как женщина. Но она не поняла. Сделала совсем другие выводы. До меня слишком поздно дошло, что она, как бы сказать, не вполне типичная женщина. Не знаю, кто в итоге оказался глупее, я или она. Надо было давно ей сказать, чтобы она прекратила таскаться в магазин. Стало ясно, что она собой представляет, когда она ко мне зачастила. Меня уже тошнило от одного ее вида. Да и она прекрасно понимала, что делает, даже если и не хотела себе в этом признаться. Мне надо было быть тверже. У меня же с этим проблемы, правда? Пугаюсь собственной тени.

Холли не ответила, только крепче сжала руку матери. Холли одна понимала, что матери приходится ежесекундно бороться со своей застенчивостью.

— Красиво, — сказала Элисон.

— Что?

— Звездочки.

Холли проследила за взглядом матери.

— Я… я наклеила их, когда мы переехали сюда, — сказала она. У нее прерывалось дыхание. Что скажет Элисон? Как отреагирует? Снова расплачется?

Но Элисон лишь вздохнула. Долгий горестный вздох. Без слез.

— Всегда помню о ней, — сказала она, сжимая руку Холли в ответ.

Холли прикрыла глаза, потом снова взглянула на звездочки.

— И я.

Они еще полежали немного вместе в тишине, нарушаемой лишь приглушенными звуками музыки.

— Мама? — сказала Холли.

— Да?

— Я кое-что сделала.

Элисон вздохнула.

— Я знаю, милая.

Они зашли к Соланке в №2, но оказалось, что Лили все еще искала Вулфа.

— Он, наверное, в шалаше на дереве, — сказал им Дэвид. — Лили отправилась за ним туда.

— Мы пойдем, проконтролируем ситуацию, — сказала Эмма.

Они вышли за забор, и Фрэнк укоризненно поцокал языком.

— Буря в стакане воды, — сказал он Эмме. — Мне это только кажется, или нынешние родители действительно превращают воспитание детей в какую-то тяжелую работу? Столько размышлений, разговоров, сложная внутрисемейная политика. Эта парочка испортит своих детей, сколько бы они вокруг них ни плясали. Как и все остальные родители.

Эмма мрачно улыбнулась.

— А у тебя разве есть дети, Фрэнк? — спросила она.

Тот ощетинился.

— Нет. Но я не понимаю, почему у меня не может быть своего мнения на этот счет.

— Я этого не говорила, — сказала Эмма. Но поздно, он уже понесся вперед широкими шагами, зная, что она не сможет за ним угнаться.

Ну что за мужик! Можно подумать, что Фрэнк поставил целью жизни все время понимать ее неправильно.

Пройдя вдоль дома, они оказались на заднем дворе Хеннесси. Лили стояла на лужайке под огромным деревом — опущенные вниз руки сжаты в кулаки — и кричала что-то наверх, в гущу ветвей.

Они направились к ней, и Эмма вдруг почувствовала, что наступила на что-то мягкое. Она посмотрела под ноги.

— Фу! Господи, да что ж, блин, такое!

Фрэнк, который шел рядом, так и подскочил на месте. Даже Лили повернула голову.

— Что такое?

Эмма указала себе под ноги на мертвую птицу, на которую она наступила, выдавив на траву кишащие червями внутренности.

Фрэнк, к его чести, воздержался от шуточек.

— Я принесу пакет, — сказал он. — Надо это убрать. Тебе, наверное, нужно отчистить туфлю?

Эмма позеленела, представив себе, что сейчас прилипло к подошве.

Она сунула руку в свою сумку и достала пару тоненьких балеток, которыми пользовалась для вождения.

— Знаешь что? — спросила она. — Принеси два пакета.

Держась за его руку, она выскользнула из туфель на блочных каблуках и надела балетки.

— Я так племянницу свою вожу в танцевальный кружок на репетиции, — пошутил Фрэнк.

— Не такая уж я молоденькая, — сказала Эмма. — И вообще, непонятно, если мне нельзя напоминать тебе о возрасте — почему тебе можно шутить насчет моего.

Фрэнка это явно озадачило, но он ничего не сказал. Вместо этого он направился к задней двери дома Хеннесси и громко постучал.

Эмма оставила свои туфли на каблуках в траве и продолжила путь в сторону Лили. Подойдя к дереву, она разглядела деревянное сооружение на ветках высоко над землей.

— Что там такое? — спросила Лили.

— Мертвая птица.

Лили наморщила нос.

— Ваш сын там, наверху? — спросила Эмма.

— Да. Он не хочет спускаться. А я не хочу подниматься к нему. Он иногда… — Лили всплеснула руками.

Эмма смотрела на красный след на щеке Лили. До этого она его не заметила, может быть потому, что темная кожа Лили еще больше потемнела от бега.

— Что это у вас?

— Что? — Лили закрыла щеку ладонью.

— Это Вулф вас так?

— Нечаянно ударилась.

Эмма кивнула.

— Что, если я на дерево залезу, поговорю с ним? Все же тетя из полиции — это не мама.

Лили собралась было возразить, но мгновенно передумала.

— Надо, чтобы он спустился, — сказала она, признавая поражение. — Я боюсь высоты, и ему это прекрасно известно.

Фрэнк уже вернулся к мертвой птице с двумя пластиковыми пакетами из супермаркета в руках. В один пакет он сгреб ее туфли.

Эмма зацепилась за нижнюю ветку дерева и полезла дальше.

Она уже и забыла, как это здорово — лазить по деревьям. У нее это всегда прекрасно получалось. Ее маленькие ноги с высоким подъемом, обутые в мягкие балетки, легко находили удобные зацепки и трещины в коре, и она вмиг взобралась на самый верх, к шалашу.

Она позволила себе немного передохнуть и погордиться своим достижением.

Вулф сидел на полу шалаша и плел нечто вроде корзинки из соломы, которую брал из кучи на полу. То ли солома уже лежала здесь раньше, то ли он притащил ее с собой, непонятно.

Он даже не взглянул на Эмму, которая забралась внутрь и уселась на доски рядом с ним, но движения пальцев и ритм дыхания немного замедлились.

Эмма села, скрестив ноги. Она взяла три длинные соломины и начала заплетать их в косичку.

— Меня зовут Эмма, — сказала она.

Вулф промолчал.

— Я из полиции. Детектив. Как по телевизору показывают.

Тишина.

— У тебя здорово получается. Я вот не умею делать такие вещи. У меня лучше получается разбирать на части, чем собирать. Может быть, детективу это как раз и нужно. Уметь все разобрать.

Вулф не спеша трудился над своей поделкой. Эмма разглядела, что он плетет не как попало, а сооружает замысловатый узор. Получалось очень симпатично.

— Там внизу твоя мама, — продолжала Эмма. — Она немного за тебя волнуется. Наверное, ты и сам понимаешь. Слышал, что она тебя зовет. Она не хочет сюда лезть, не хочет тебя расстраивать. И потом, она боится высоты.

Вулф пожал плечами.

Эмма доплела свою косичку.

— Пригодится тебе? — спросила она и предложила ее ему.

Он глянул на косичку.

— Хорошая, — сказал он, встретившись с ней взглядом, но тут же отвел глаза.

Классические симптомы, подумала Эмма. Но в мягкой форме.

— Я раньше часто плела всякие вещи со своим братом, — сказала она. — Он уже большой. Учится, хочет стать ученым. Он очень умный. Мне кажется, ты тоже очень умный. Я не ошиблась?

Вулф снова пожал плечами.

— Родители говорят, что да. Моя сестра считает, что нет.

— Твоя сестра, Лили-Мэй? Вы же близнецы, да?

— Ну да.

— Когда была маленькая, всегда хотелось сестру или брата-двойняшку.

— Ничего хорошего.

— Правда?

— Правда. Она вечно ходит за мной. Хочет все делать вместе. Я один раз прочел статью в журнале. Наверное, родители забыли спрятать. Там писали, что ребенок съел своего близнеца в утробе.

— Лили-Мэй повезло, что ты ее не съел.

— Это мне повезло, что она меня не съела.

— Иногда хочется побыть одному, это нормально. Я сейчас живу одна. Никогда не думала, что мне это понравится, но, оказывается, очень даже здорово. Никто не занимает туалет, когда мне туда хочется. Никто не выпьет мое молоко, не съест мои котлеты. И всегда можно принять ванну, не опасаясь, что кто-то другой слил всю горячую воду.

— Ага. Мы раньше вместе купались, но теперь уже слишком большие. Мне нравится самому по себе, но…

— Да?

— Хочется иметь друзей. Лили-Мэй мне не друг, она моя сестра. Я бы в друзья ее не выбрал.

— Это понятно. Меня бы тоже бесило, если бы кто-то постоянно таскался за мной, хочу я этого или нет. Наверное, мисс Коллинз тоже это понимала, она же жила сама по себе. Могла понять, что иногда просто хочется побыть одному. Ну и ей с тобой веселее.

Вулф собирался было кивнуть головой, но остановился, словно задумался, не пытается ли она его провести.

— Ты можешь ничего мне не рассказывать, если не хочешь, — сказала Эмма. — Просто я работаю в полиции, а мисс Коллинз умерла, и теперь мы разговариваем со всеми, кто ее знал. Чтобы проверить, все ли в порядке. Мы сегодня, так или иначе, собирались с тобой поговорить.

Руки Вулфа замерли на плетении. Он задумался.

— У вас там все нормально? — донесся сквозь листья голос Лили.

Эмма выругалась про себя. На этом конец. Не следовало ей заводить этот разговор с Вулфом, даже неофициально, но… в конце концов, мать дала ей разрешение подняться на дерево, чтобы забрать его.

— Я хочу с тобой поговорить, — прошептал Вулф. — Но мама говорит, что нельзя.

— О, — сказала Эмма. — Понятно.

У нее чаще забилось сердце.

— Уже идем, — крикнула она вниз Лили.

— Мне очень стыдно, — сказал Вулф.

— Почему?

— Надо было зайти к ней. Может быть, я бы ее спас.

— О, Вулф. Ты бы не смог. Она умерла очень быстро, зашел бы ты или нет, это уже ничего бы не изменило.

— Но тогда она хотя бы не осталась там лежать. Как она выглядела, когда вы ее нашли? Вся в бинтах?

— Что?

— Как в «Мумии». Папа сказал, что она, наверное, мумифицировалась, но потом мама сказала, что, наверное, она выглядела жутко из-за насекомых.

Эмма покачала головой.

— Нет. Она выглядела, как будто заснула. Заснула счастливым сном.

— О…

Вулф не то чтобы улыбнулся, но немного успокоился.

— Мне нравится твоя корзинка, очень симпатичная, — сказала Эмма. — Можешь мне такую сделать?

— Зачем?

— Пригодится.

— Для чего?

— Для всяких мелких безделушек.

— А. Ну, тогда эта не подойдет. Слишком редкая, все будет проваливаться.

— Вот и я думаю.

— Сделаю тебе другую, поплотнее.

Эмма улыбнулась.

— Спасибо. Я тогда слезу и скажу твоей маме, что ты для меня делаешь работу. А мы с ней пойдем к вам в дом, хорошо? Спускайся, когда будет готово.

Вулф кивнул. Больше он ничего не сказал, он уже с деловым видом начал выбирать на полу подходящие соломины.

Эмме хотелось спуститься с дерева так же грациозно, как поднялась, но из-за непрошеной помощи силы тяжести спуск получился неумелым и неуклюжим; она ушибла ноги и ободрала костяшки рук.

Выпрямившись, она встретила вопросительный взгляд Лили.

— У него там все хорошо, — сказала она. — Он скоро спустится. А вот нам с вами, по-моему, надо поговорить.

Лили болезненно сморщилась.

На радостях они купили билеты на самолет домой тем же утром, несмотря на безумные цены.

Договор на квартиру, так или иначе, истекал на следующей неделе, а потом Эду пришлось бы вести длительные переговоры с хозяином. Скорее всего, им пришлось бы куда-нибудь переехать: приближалось лето, и цены на жилье в Испании росли день ото дня.

Амелия уже нацелилась на очередной круиз в июле. Она остановилась на маршруте через Дубровник на острова Греции. Эд предвкушал, как попробует знаменитый хиосский ликер — мастику. Он не собирался спорить с женой.

Теперь можно вернуться домой, проветрить дом, снова привести его в жилой вид, может быть, даже сдать в аренду и где-нибудь в июле улететь на три недели на Средиземное море. После этого надо будет решать, что делать дальше. Их коттедж в Пустой Долине можно продать с неплохой прибылью и купить небольшой домик где-нибудь в Португалии, где цены не такие высокие и где уже сложилась целая колония английских и ирландских экспатов, в которую можно влиться. Или, может быть, стоит подождать: что, если из-за Брекзита всем этим британцам придется продавать недвижимость, и тогда можно будет купить что-то совсем задешево. Если сложить сбережения с капиталом, вырученным за недвижимость, можно будет позволить себе очень комфортную жизнь.

«Весь мир у нас в кармане», — как любил частенько повторять Эд.

Первое подозрение, что они, возможно, поторопились, появилось уже в тот момент, когда такси подвезло их к дому и Эд увидел Лили Соланке, которая шла к своему дому на другой стороне дороги в сопровождении двух незнакомых людей. Его обеспокоил не столько сам факт появления незнакомых ему мужчины и женщины, сколько походка мужчины — ссутуленная спина и решительный шаг профессионала на задании. Профессионала, который пришел задавать вопросы.

Рассмотрев его как следует, Эд перевел взгляд на полоскавшийся на ветру кусок желтой ленты, оторвавшийся от калитки дома Оливии Коллинз.

Мужчина остановился и уставился на Эда и Амелию, которые ждали, пока водитель такси достанет чемоданы из багажника, чтобы с ним расплатиться.

В его взгляде читалось: у меня есть к вам вопросы. Эд хорошо знал этот взгляд, потому что на него уже так смотрели. Другой детектив, в другом месте.

Амелия достала из сумочки деньги и расплатилась с водителем, прежде чем Эд успел сказать ей, что передумал и что они едут обратно в аэропорт. Она даже не заметила полицейского, который остановился на полпути к дому Соланке и теперь направлялся к ним.

— Мистер и миссис Миллер, не так ли? — крикнул он.

Амелия чуть не выронила сумочку.

— Они самые, — ответил Эд подозрительным тоном, как и подобает человеку, когда незнакомец окликает его по имени у собственного дома.

— Я детектив Фрэнк Бразил. А там, с вашей соседкой, — это моя коллега, Эмма Чайлд. Извините, что так вот на вас набросился. Не знаю, слыхали вы или нет, у вас тут по соседству человек умер.

Эд кивнул. На вранье его не поймают. Как знать, может, Мэтт связался с ними не по собственной инициативе, а его попросили.

— Да, увы, знаем. Наш сосед, Мэтт, мне уже сообщил. Скверные новости. Мы, так или иначе, уже планировали возвращаться, но теперь, по крайней мере, успеем попрощаться с покойной.

— Ну да. В общем, мы опрашиваем всех соседей. Нам хотелось бы побеседовать с вами о мисс Коллинз. Можно зайти к вам, когда закончим с миссис Соланке?

— Мы же только что вернулись, — сказала Амелия. — В доме шаром покати, ни молока, ни чая, все покрыто пылью.

Детектив отмел ее возражения, энергично помотав головой.

— О, пожалуйста, не утруждайтесь. Просто поговорим по-быстрому. Мы не ожидаем какого-то особого приема. Совсем ненадолго, еще успеете разобрать чемоданы.

Амелия, видимо, хотела еще возразить, но в разговор вступил Эд.

— Никаких проблем, детектив. Извините, просто мы оба очень устали. Длинный перелет.

— Конечно, конечно, понимаю. Мы скоро придем. Может быть, соседи одолжат пинту молока, чтобы выпить чашечку чая и расслабиться. Вам явно не помешает.

Эд улыбнулся. Когда детектив отошел, он повернулся к Амелии.

— Оставь здесь, — сказал он, указывая на чемоданы. — Я их сейчас занесу, только забегу к Мэтту, одолжу несколько пакетиков, хоть чай заварить.

Амелия кивнула.

Эд подошел к дому Хеннесси, поднялся по ступеням к парадной двери и дважды позвонил, а потом начал стучать в дверь кулаком.

Дверь открылась, и появился Мэтт с таким видом, будто готов убить незваного гостя.

— О, Мэтт. Привет. А мы вернулись.

Мэтт выглядел удивленным и растерянным.

— Да, замечательно. Очень рад тебя видеть, Эд. Я сейчас немного занят. Тебе что-то нужно?

— Разве так встречают соседей, которых не было три месяца?

Эд расплылся в снисходительной улыбке: мол, ничего страшного, мы же друзья.

Мэтт натянуто улыбнулся в ответ.

— Извини. Нет, конечно. Я просто замотался. Сейчас небольшой аврал, знаешь, как бывает. Не ожидал тебя увидеть, разве вы уже собирались возвращаться? Ты же вчера ничего не ответил на мое письмо.

— Поэтому я и зашел. Мы уже купили билеты, и я увидел твое письмо только перед вылетом. Какая трагедия. Полицейский зацепил меня, как только я вышел из такси. Хотят поговорить. Что же с ней случилось-то? С Оливией?

Мэтт пожал плечами.

— Я же писал. Они пока не знают. А может, и знают, но ничего не говорят.

— Но разве это не естественная смерть? Из твоего письма я так понял. Зачем им понадобилось всех опрашивать?

Мэтт уже терял терпение. Эд заметил, что на верхней губе у него выступили капельки пота. Видимо, действительно замотался. И волосы поредели с тех пор, как Эд видел его последний раз. Надо бы ему следить за собой, Крисси-то у него красавица. Такой, как она, вряд ли понравится быть замужем за старым пнем, облысевшим к сорока годам.

— Ну, ведь у них же работа такая, разве нет? — сказал Мэтт. — Извини, Эд, я тут действительно совсем зашиваюсь. Мне надо…

Эд кивнул. Он развернулся и направился обратно к дому.

Работа такая, как же! Полиция никогда ничего не делает просто так.

Кому-кому, а Эду это известно доподлинно.

Ох уж этот Эд!

Мой старый друг, бедняга.

Когда Эд и Амелия въехали в свой дом, я решила, что обрела наконец настоящих друзей. Они были на десять лет старше, но гораздо ближе мне, чем все остальные, кто переехал в Долину. Эд и Амелия много путешествовали. Эд умный, очень любит читать, а это для меня однозначный плюс. Когда кто-то сообщает мне, что не читает книг, я обычно улыбаюсь, киваю и мысленно снижаю уровень умственного развития баллов на тридцать.

Эд и я одно время обменивались книжками. Мы не пользовались электронными книгами и потому могли не только посоветовать друг другу хороший роман, но и дать почитать.

Амелия отличалась тихим характером, она обычно возилась на кухне, присоединяясь к нам с Эдом за кофе или вином, после того как мы уставали обсуждать достоинства и недостатки литературных жанров и стилей. Она не очень любила читать, но все равно была умной, интересной собеседницей.

Это Миллеры уговорили меня отправиться в мою первую групповую турпоездку. Убедили меня, что вполне можно ездить и одной. Так часто путешествуют одинокие люди, которым хочется посмотреть мир, но не хватает решимости ездить в одиночку. Питание организованное, люди общаются, болтают, но всегда есть отдельный номер, если захочется спокойно отдохнуть в тишине.

Я как-то раз уже ездила. Единственный раз отдыхала за пределами Ирландии — поехала на две недели в компании других женщин, коллег по работе, на курорт в Тенерифе. Мне такой отдых не понравился. Они целыми днями спали у бассейна, изо всех сил стараясь загореть, а всю ночь пили дешевые тинто де верано, от которых у меня изжога. Мне хотелось осмотреть окрестности, насладиться видами. Хотелось пить вино, от которого не заработаешь язву желудка, и обойтись без солнечных ожогов.

Эд и Амелия порекомендовали мне купить тур в Альпы, который начинался в Зальцбурге и заканчивался в Шамони. В юные годы я зачитывалась книгами из серии «Школа в шале», о чем уже совершенно успела забыть. Увидеть своими глазами заснеженные пики, эдельвейсы, выпить глинтвейна с жареными каштанами на рождественском рынке — от одной мысли взыграло сердце.

Все сложилось замечательно, как и уверяли Миллеры. Ну почти. Люди в группе были очень милыми и дружелюбными, но намного старше меня. Намного. Не как Миллеры, а уже пенсионного возраста. Они дружно меня опекали — большое им за это спасибо, — но все же я бы предпочла общаться с кем-то ближе по возрасту.

Тем не менее после этого мы еще больше сдружились с Эдом и Амелией. Мы долго, во всех подробностях обсуждали мою поездку, а потом принялись строить планы своих путешествий на будущее.

Под эти разговоры мы выпили немало бутылок бордо.

Все шло прекрасно до того рокового дня.

Какой же это шок, когда выясняется, что человек, которого, кажется, знаешь как родного, оказывается наглым лжецом. И не просто лжецом по мелочи.

Да, я понимаю, почему Эд нервничает по поводу предстоящего разговора с полицией.

Джордж сбежал из Долины. Ну, чисто формально. На самом деле, просто оторвался от компьютера. Вынужденное бегство.

Он уже как-то заходил в паб «Лошадь и борзая» — раз он случайно столкнулся в деревне с Лили, и они зашли выпить по чашке кофе.

Однако Джордж не относился к категории мужчин, имеющих обыкновение ходить в бар и распивать пиво в одиночку. Он даже не знал толком, как себя следует вести в таких случаях. Может быть, нужно купить газету? Или смотреть спортивный канал на гигантском экране? Прилично ли заказать виски во время обеда, или на него посмотрят как на алкоголика? Ха! Уж лучше так, чем узнают, что с ним на самом деле.

Поддавшись спонтанному порыву уйти из дома, теперь, оказавшись в городке, он мучительно обдумывал каждый свой следующий шаг. Он раз пять открывал и снова закрывал дверцу машины, прежде чем наконец решился.

В конце концов он зашел в книжный магазин через несколько домов от паба и вынул из большой кучи на столе у двери свежеизданную книгу. Он пришел к выводу, что мало кто постесняется оторвать его от чтения газеты, но человека, погруженного в чтение книги, не побеспокоят.

— Читаете? И как вам книжка?

Бармен был довольно молод, наверное, еще нет и тридцати.

Джордж оглянулся, чтобы убедиться, что вопрос действительно адресован ему.

В пабе были другие посетители (судя по обилию красных футболок, предстояла трансляция какого-то матча), но в этом углу у стойки Джордж сидел один.

— Я ее, если честно, только что купил, — замявшись, ответил он.

Бармен сострадательно покачал головой.

— Подарил эту книжку матери на день рождения. Она потом сказала, что после такого чтения хочется вены вскрыть. Она, правда, большая поклонница Ли Чайлда, так что это я, наверное, ошибся в выборе.

Джордж перевернул книгу и зачитал вслух одну из аннотаций.

— «Одиночное погружение в самые сокровенные мысли и чувства, через десятилетия, классовые преграды, города и веси — экзистенциальный анализ человеческого сознания». Ага. Ну да, несколько отличается от Джека Ричера. Я, наверное, соглашусь здесь с вашей мамой.

Бармен рассмеялся.

— Повторить?

Он указал на почти опустевший стакан виски с водой перед Джорджем. Когда это он успел?

— Э-э. Да. Спасибо.

Джордж огляделся, пока бармен наполнял его стакан. Несколько пар, семья с детьми, еще одна, но в основном в баре сидели мужчины, многие из них в одиночку. Стало быть, он не один такой. От этого у него внутри потеплело. Хотя, возможно, просто подействовал виски.

Бармен подал полный стакан и таблоид.

— Не столь возвышенные размышления для простых смертных, — улыбнулся он.

Джордж ухмыльнулся в ответ и придвинул к себе газету.

Первую страницу занимали две статьи. Одна посвящалась расследованию махинаций сотрудников полиции, которые удаляли штрафные баллы за нарушения правил дорожного движения родственникам и друзьям.

Вторая посвящалась Оливии.

Джордж почувствовал приближение изжоги. Неужели никуда не деться от этой бабы? Он перевернул газету и сделал вид, что внимательно изучает состав команд предстоящего футбольного матча.

Через несколько минут он сдался и принялся разглядывать посетителей.

Мужчины у него за спиной обсуждали некую Сару, которая, судя по разговору, в то или иное время переспала с каждым из них. А женщины-то уверены, что мужчины никогда их не обсуждают. Эти ребята знали особые приметы Сариной груди, талии и бедер практически наизусть.

Джордж быстро отключился от этого разговора и сосредоточил внимание на пожилом мужчине у стойки, который вслух рассуждал, кто же, скорее всего, первым нажмет на кнопку: Трамп или Ким Чен Ын, пока бармен наливал ему очередную пинту.

Бармен хмуро взглянул на стакан с пивом, который он наполнял под эту болтовню. Глянул и Джордж. Пиво не пенилось. Газ кончился.

— Черт. — Бармен поставил на стойку стакан и критически его осмотрел.

Пожилой мужчина уставился на предложенный напиток.

— Где Бобби?

Джордж догадался — по выражению, с которым произносилось это имя, — что Бобби — это босс.

Бармен, видимо запаниковав, взглянул на часы, потом на дверь.

— Поехал к оптовикам. Вернется не раньше чем через полчаса.

Вдруг мир повернулся к Джорджу лицом.

— Давайте я поменяю баллон с газом, — предложил он.

Мужчины повернулись в его сторону.

— А вы умеете? — спросил бармен.

— Он, наверное, не предлагал бы, если б не умел, сынок, — сказал пожилой.

Джордж кивнул.

— Да, я в студенческие годы работал в баре.

Бармен смотрел на Джорджа как на спасителя.

И тут Джордж понял, что вне дома жизнь не заканчивается. Зачем сидеть дома у компьютера, тем более, если такая работа ему не нравится. Надо найти какое-то простое занятие, где можно забыться, ни о чем и ни о ком не думая. Ведь у него всегда хорошо получалось работать руками.

— Где Вулф?

Дэвид Соланке встретил их троих у парадной двери: Фрэнка, Эмму и Лили.

— Ваш сын у Хеннесси, — сказала Эмма. — Я дала ему одно задание. Он кое-что для меня делает. Очень креативный мальчик.

Дэвид просиял.

— Да, этого не отнять. Сделать вам чаю?

— А вас не затруднит сделать кофе? — сказал Фрэнк. Пить ту бурду, которую им предложили в прошлый раз, у него не было ни малейшего желания.

— О, разумеется. У меня есть где-то молотый. Кажется, был.

Лили вошла в кухню и тут же тяжело опустилась на стул. Дэвид молча последовал за женой, полицейские — за ними.

Фрэнк и Эмма даже не успели усесться, как она заговорила.

— Я нечаянно, — сказала она. — Клянусь, сама не знаю, что на меня нашло. Она издевалась, пыталась меня вывести из себя. Я не нарочно.

Фрэнк и Эмма переглянулись. Дэвид застыл у раковины с чайником в руках.

— Миссис Соланке, наверное, лучше начать с самого начала, — прервал ее излияния Фрэнк. — Вы сейчас говорите о споре, который произошел у вас с соседкой из-за сына, верно?

Лили кивнула.

— Когда вы узнали, что мисс Коллинз кормит его мясом?

— Да. Когда я поняла, что она снова пытается подорвать мой авторитет в глазах сына. Наш авторитет. Я попросила Дэвида сходить к ней и объясниться.

Она искоса взглянула на мужа.

— Я просто решил, что это не так уж серьезно, — сказал он, улыбаясь. — Думал, тут и женщины сами как-нибудь разберутся между собой.

И Лили, и Эмма, подняв брови, посмотрели на него.

Остановись, тебя несет не туда. Фрэнк многозначительно посмотрел на Дэвида, пытаясь предостеречь: в нем заговорила мужская солидарность.

— То есть я хочу сказать, — продолжал он, почувствовав напряженность, — дело, конечно, серьезное, но я подумал, что не стоит мне туда ходить. Придет здоровый мужик, рассерженный папаша, перепугает одинокую женщину. Мне приходится это учитывать, с моими-то габаритами. Нам еще тут жить и жить. Вот я и решил, что у Лили лучше получится урегулировать эти разногласия, спокойно, без скандала.

— Это ты решил, — тихо сказала Лили.

Дэвид непонимающе смотрел на нее.

— Это твоя идея, чтобы наши дети были вегетарианцами. Ты так решил. Я не решала.

Дэвид нахмурился и смущенно посмотрел на гостей.

— Что за ерунда, — нервно произнес он. — Как они могут есть мясо, если мы его не покупаем? Как мы можем позволить им стать мясоедами? Зная, какой вред потреблением мяса мы наносим нашему организму и всей планете.

Фрэнк кашлянул, чтобы напомнить Соланке о том, что они с Эммой тоже здесь. Пусть обсуждают свои проблемы после их ухода. На данный момент его интересовала исключительно Оливия Коллинз и ее отношения с Лили.

— Давайте все же пропустим дискуссию о пользе вегетарианства и вернемся к тому, что произошло между вами и вашей соседкой, миссис Соланке?

Озадаченно взглянув на Лили, ее муж принялся рыться в кухонных шкафах в поисках кофе.

— Как сказать, детектив. Тот факт, что наши дети вегетарианцы, имеет большое значение. Ведь именно поэтому я отправилась к Оливии с шашкой наголо. Я пошла, намереваясь сказать ей, что если она не уважает выбор, который мы сделали для наших детей, то мы запретим детям проводить время в ее обществе. А она…

— Что она?

— Она обвинила меня в лицемерии.

Дэвид прервал свои поиски.

— Ты мне об этом не говорила, — сказал он.

Лили пожала плечами.

— Я же сказала тебе, мы с ней поругались.

— Да, но ты не говорила, что она обвиняла тебя в лицемерии. Ты сказала, что она тебе нагрубила. И с какой стати тут лицемерие?

Лили замялась, покусывая нижнюю губу.

— Она видела меня в городе, когда я ела гамбургер.

Фрэнк и Эмма удивленно переглянулись. Будь это их первый визит к Соланке, им, возможно, стало бы просто смешно. Но теперь они были в курсе, как серьезно относились к еде в этой семье.

Дэвид застыл в изумлении. И вдруг рассмеялся.

— Ты? Ты ела гамбургер?

Лили смотрела в стол.

— Да. Ела. Роял. С сыром, луком, маринованными огурцами и кетчупом. Восхитительно. И сейчас бы с удовольствием такой съела.

У Фрэнка забурлило в желудке. И появилось неприятное предчувствие, что кофе ему здесь сегодня так и не нальют.

Дэвид смотрел на жену во все глаза.

— Вот это да! Ну, ладно. У меня просто не укладывается в голове, Лили. В смысле, ведь я же именно из-за тебя стал вегетарианцем. Знаешь, все, что ты говоришь сейчас насчет детей, — я не совсем понимаю, к чему ты клонишь. Хорошо, пусть я принял решение за них. Пусть ты не имеешь никакого отношения к тому, что наши дети стали вегетарианцами. Может быть, теперь скажешь, что я и тебя тоже заставил отказаться от мяса? Ведь я помню, как на нашем первом свидании я заказал стейк и как ты смотрела в сторону, пока я его ел. Помнишь?

Лили втянула щеки. Фрэнк уже начинал беспокоиться. Похоже, она с трудом пыталась успокоить дыхание. Вот-вот произойдет взрыв.

— Нет. Конечно же, ты не заставлял меня становиться вегетарианкой.

— Ну так, может, объяснишь тогда, что происходит?

— Еще раз, — перебил Фрэнк. — Давайте все же ограничимся вашим разговором с мисс Коллинз?

Лили поежилась. Фрэнк уже догадался, что между ней и Оливией произошла какая-то глупая и постыдная сцена.

— Она сама нарывалась, — сказала Лили. — Она была не права. Уперлась, и нет чтобы признать это — набросилась на меня. В конце концов… да хоть бы я голая висела на люстре и грызла баранью ногу — какое она имеет право указывать, как мне воспитывать наших детей!

Она взглянула на Дэвида, ища поддержки. Фрэнк не мог понять, что творится с ее мужем. На его лице одновременно отражались замешательство, гнев, подозрение, но, что самое важное, он явно хотел сказать жене, чтобы та замолчала. И вот это уже по-настоящему заинтересовало Фрэнка.

— И… я сама не знаю, как это случилось, но я ударила ее по лицу.

Дэвид фыркнул, но тут же осекся.

— Ты ее ударила? Ты?

— Да. Я способна, черт возьми, ударить человека. Я не святая.

Дэвид поднял руку, перебивая ее. Он уже не мог сдерживаться, видел Фрэнк. Еще секунда, и он буквально заткнет рот жене.

— Скажите, пожалуйста, детектив, какое отношение всё это имеет к делу? С Оливией действительно что-то случилось, на нее кто-то напал?

Фрэнк откинулся на спинку стула.

— С момента обнаружения трупа прошло примерно тридцать шесть часов, — сказал он. — Пока еще рано что-то утверждать. Мы рассматриваем все версии, в том числе ту, что мисс Коллинз стала жертвой преступного умысла.

У Лили приоткрылся рот.

— Да ладно. Вы что, думаете, если я съела бургер и кого-то ударила, то способна и на убийство? — Она рассмеялась. — Да, я ее ударила. А после того, что произошло потом, еще и пожалела, что слабовато врезала. И все же, хотите верьте, хотите нет, я ее не убивала!

— Что же она сделала, после того как вы ее ударили? — спросила Эмма.

Лили посмотрела на свои руки.

— Сказала, что сообщит обо мне в полицию и в школу. Какая низость. Могла бы, в конце концов, ответить тем же. Но тут вошел Вулф…

— Вулф это видел? — оторопел Дэвид.

— Да. Я еще подумала тогда, что из-за этого она и не дала мне сдачи, но теперь мне кажется, что на самом деле она прекрасно понимала, что делает. Оливия Коллинз знала, чем я рискую, если она на меня заявит. Я работаю с младшими детьми в небольшой школе, и меня хотят сделать директрисой. Мы знаем родителей всех детей, а родители знают нас. Моя репутация должна быть безупречной, какие могут быть драки с соседями. Плюс ко мне еще особые требования, по понятным причинам.

Она горько рассмеялась.

— Тогда я ответила ей — давай-давай, докладывай, — но самой стало жутко. Она легко могла меня уничтожить.

Эмма повернулась к Дэвиду.

— А вы заметили, что ваша жена так сильно расстроена?

Хороший вопрос, отметил Фрэнк.

Дэвид взглянул на Эмму, его лицо оставалось непроницаемым.

— Она сказала мне, что Оливия повела себя отвратительно, — больше я ничего не знаю. Я постарался успокоить Лили, ведь так, дорогая? Но мне показалось, что эта история вскоре забудется.

— Когда именно это произошло? — спросил Фрэнк Лили. — Когда она угрожала вам?

Лили посмотрела ему прямо в глаза.

— За неделю до ее смерти, — ответила она. Фрэнк заметил, что Дэвид вздрогнул.

Он перегнулся через стол и взял жену за руку.

— Лили была здесь, вместе со мной и с детьми, весь вечер третьего марта, — сказал он. — Я проверил по ежедневнику. Я пришел с работы раньше обычного. Для меня это редкость. Погода стояла отличная, и я спросил, не хочет ли она прогуляться вместе с детьми. Но ты мастерила эту штуку для Пасхи, помнишь? Здоровенное яйцо для детей.

Лили наморщила лоб, припоминая, потом с облегчением кивнула.

— Да, помню.

Дэвид повернулся обратно к полицейским.

— Послушайте, господа, Лили очень ответственная мать. И она всегда очень переживает за Вулфа. Вы же сами понимаете. Вулф он… не такой, как все.

Эмма кивнула.

— У меня брат такой же, — сказала она. — Тоже в аутистическом спектре. Обостряется в стрессовых ситуациях. Наверное, именно поэтому Вулф вас и ударил сегодня, Лили. Он просто повторил то, что видел раньше.

— Нет, наш сын не аутист, — начал Дэвид. — Постой, он тебя ударил?

Лили кивнула.

— Да. Сегодня. И да, он аутист, Дэвид.

— Он сложный ребенок, Лили, всякое бывает, но с чего ты взяла, что это аутизм?

— Я водила его к врачу на тестирование, — ответила она.

Дэвид пристально смотрел на жену. Потом он медленно убрал руку и плотно сжал губы.

Он в ярости, понял Фрэнк. Внешне спокойный и уравновешенный, Дэвид Соланке кипел от гнева. «Что еще она мне не рассказала?» — явно думал он.

Фрэнку тоже очень хотелось бы узнать.

Как и то, на что еще способен Дэвид Соланке.

В свое отсутствие они аккуратно продолжали оплачивать все счета.

Wi-Fi прекрасно работал.

Эд впечатал в поиск Aer Lingus[7] и начал просматривать варианты.

Он не заметил, как из кухни в комнату вошла Амелия. Она сварила черный кофе и начала составлять для него список, что купить в магазинах. Амелия не врала полиции, дома действительно хоть шаром покати.

— Ты отнесешь чемоданы наверх? — спросила она его, включив телевизор и рассеянно переключая каналы.

Он не ответил. Нашелся рейс в Копенгаген на завтрашнее утро, два свободных места.

— Эд? Мы будем распаковывать чемоданы или нет?

Эд оторвался от компьютера.

— Может, и нет, дорогая.

Амелия присела к нему на диван.

— Копенгаген? Никогда там не была. Вроде не самое лучшее место для отдыха.

— Там есть сад Тиволи, — откликнулся Эд. — Статуя русалочки. Не все ли равно, неважно куда.

— Ты действительно беспокоишься? — спросила Амелия.

Эд кивнул.

— Сам не знаю почему. Предчувствие. Прям пробирает.

Он положил руку себе на живот.

Она покачала головой.

— По-моему, у тебя слишком буйное воображение, Эд. Мы можем уехать, если ты нервничаешь, но, если честно, не думаю, что это нужно. Мы не сделали ничего незаконного.

Он не успел ответить. В дверь позвонили.

— Я открою, — сказал Эд.

Жена полностью успокоилась после первого шока от встречи с полицейскими на улице. Невозмутима, как удав. Вот и хорошо. Именно такое впечатление и нужно произвести. Им абсолютно нечего скрывать.

Он впустил полицейских в дом, не пытаясь завязать вежливый разговор. Важно дать им понять, насколько мешает Эду и Амелии их присутствие.

Один полицейский когда-то рассказал Эду, что, когда копы хватают четверых подозреваемых в преступлении, но знают, что виноват только один, есть простой прием, чтобы распознать виновного: оставить всех на ночь в участке. И, как говорил полицейский, виновный ночью будет спать. Он знает, что совершил, и спит, чтобы сберечь силы для вранья на следующий день.

А вот остальные не могут заснуть. Невиновные, естественно, нервничают, потому что их несправедливо обвиняют.

Поэтому Эд старался выглядеть нервным, пока вел детективов в гостиную, где уже убрал ноутбук с расписанием самолетов.

— Вернулись из длинного отпуска? — задал вопрос мужчина, Бразил.

— И да, и нет, — ответил Эд. — Мы много путешествуем. Оба на пенсии. Детей и обязательств у нас нет. Хочется посмотреть мир, хотя последнее время ездим все больше в теплые края. Нам нравится более расслабленный образ жизни — Испания, Италия, в таком роде.

— Я уж и не помню, когда последний раз ездил отдыхать за границу, — сказал Фрэнк. — У меня сестра живет недалеко от пляжа Курракло. Знаете, где это? Там снимали «Спасение рядового Райана». Я туда езжу летом примерно раз в два года.

— Неплохое место, — сказал Эд. — Хорошие пабы. И кормят прилично.

Он пригласил полицейских сесть.

— Может быть, принести вам воды? — спросила Амелия.

— О нет, мы действительно только на минутку, — ответила женщина. — Итак. Вы были хорошо знакомы с Оливией Коллинз?

Эд и Амелия кивнули.

— Очень даже хорошо, — сказал Эд. — Она часто у нас тут сидела по вечерам, а мы у нее. У нас были общие интересы, хотя она не так часто путешествовала, как мы. Наверное, можно сказать, что ей нравилось жить нашей жизнью. Ей никогда не надоедало разглядывать наши фотографии из поездок или слушать мои скучные рассказы о блюдах местной кухни. Прошу прощения, надеюсь, можно спросить — что же все-таки с ней случилось? Ей же было только немного за пятьдесят, вроде ничем не болела.

Бразил наклонил голову, словно взвешивая варианты ответов.

— Экспертиза установила, что она умерла от сердечного приступа, — сказал он.

Эд постарался сдержать вздох облегчения. Сердечный приступ. Ну, слава богу, тут сложно кого-то обвинить.

Но его облегчение продлилось недолго.

— Тем не менее приступ произошел при подозрительных обстоятельствах.

— Не совсем понимаю. Что может быть подозрительного в сердечном приступе?

Детектив покачал головой.

— Именно это мы и пытаемся выяснить. Вы, случаем, не заходили к Оливии, перед тем как отправиться в свое путешествие?

Эд покачал головой.

— К сожалению, нет. Мы собирались, приводили все в порядок.

— А вы, миссис Миллер?

Амелия покачала головой.

— Но вы же близкие друзья, — не сдавался Бразил. — Уезжали на несколько месяцев и даже не зашли попрощаться?

Эд пожал плечами.

— Ужасно получилось, да. Если бы мы знали…

— Когда вы последний раз ее видели?

— Гм, кажется, где-то за день до отъезда? Вроде бы она забегала вернуть книги, да, Амелия?

— Да, Эд, она заходила. Я помню. Мы еще тогда сказали ей, что скоро уезжаем, правда? — Она повернулась к Фрэнку. — Мне кажется, я обещала ей зайти попрощаться перед отъездом, но в суете вылетело из головы. Знаете, как бывает.

Детектив кивнул.

Эд, уже без всякой связи со своей подготовкой, действительно начал немного нервничать.

Неужели кто-то видел, как он заходил к Оливии перед отъездом? С чего все эти расспросы? Он старался соблюдать осторожность, но вдруг кто-то заметил его в окно?

— Стало быть, вы с Оливией не ссорились? Прекрасные дружеские отношения?

— Да. Конечно.

— А когда именно вы уехали, какого числа?

— Третьего марта, — с улыбкой ответила Амелия. — Я специально посмотрела. Подумала, вы наверняка захотите проверить.

— Да, — сказал Бразил. — Ваши соседи так нам примерно и сказали. Удивительное совпадение.

— В каком смысле? — поинтересовался Эд.

— Оливия Коллинз умерла третьего марта.

Эд нервно глотнул. Амелия покраснела.

— Вы уверены, что она умерла именно в тот день? — спросила она. — В смысле, если она так долго пролежала в доме, как можно точно определить дату?

— В тот вечер она звонила в полицию, — ответила женщина-детектив. — И никто из ваших соседей после этого ее не видел.

— О… — Амелия не нашлась что добавить.

— Кстати, — добавил Бразил. — Может быть, помочь вам занести в дом чемоданы из прихожей? Отнести их наверх?

Эд покачал головой.

— Нет, спасибо, не стоит. Я потом отнесу.

— Ну, ладно. Вы понимаете, это просто бюрократические формальности, но сообщите нам, пожалуйста, если вдруг снова куда-то соберетесь, хорошо? Чтобы все было по форме.

Эд молча кивнул.

Зачем, ну зачем их понесло домой?!

Я узнала об их предстоящей поездке, только когда Эд зашел ко мне утром третьего марта. Он уверял, что они собирались уже давно, но, держу пари, они купили билеты не раньше чем за неделю.

Как быстро кончилась наша дружба!

Все произошло само собой. Не окажись я здесь, когда появился его брат, думаю, ничего бы не изменилось. Между нами все бы осталось по-прежнему. Друзья не разлей вода.

Я направлялась к ним, чтобы уточнить насчет завтрашнего ужина, и тут услышала крики. Мы собирались сходить втроем в новый ресторан в городе, пафосный, с кухней в стиле «азиатский фьюжн», где гостям якобы подавали бесплатный коктейль прямо в дверях.

Естественно, когда я услышала ругань, я сразу бросилась на помощь Эду и Амелии. На полпути к дому слов было не разобрать, но ясно различался гневный голос Эда и голос второго мужчины, с которым он препирался, очень похожий на его. Тот же певучий выговор графства Корк.

Ускорив шаг, я подошла ближе и услышала их разговор через открытое окно.

Я успела услышать, как Эд сказал: «Да как же ты нас разыскал, черт возьми?» — и постучала в дверь, чтобы заявить о своем приходе.

Больше я ничего не слышала. Я не подслушивала.

Дверь открыла Амелия, растрепанная и расстроенная.

— Что стряслось? — сочувственно поинтересовалась я. — Помощь нужна?

Вместо того чтобы пригласить меня в дом или поблагодарить за готовность прийти на помощь, Амелия встала в дверях, загораживая от меня прихожую.

— Нам сейчас неудобно, Оливия, — сказала она неприветливым, незнакомым мне тоном.

Я так и осела.

— Амелия, если что-то случилось… — продолжала я.

— Я же сказала, сейчас неудобно, — резко оборвала она.

— А, — ответила я. — Ну ладно.

Я вернулась домой и уселась у окна, наблюдая за домом Миллеров.

Был темный январский вечер, но у них прямо перед домом горел яркий фонарь, под которым незнакомец и оставил свою машину. Я ее хорошо разглядела, как и его самого, когда он вышел от них минут через двадцать.

Если бы этот неприятный вечер на этом и закончился, все осталось бы без последствий.

Я, конечно, обиделась на Амелию, которая дала мне от ворот поворот. И я не видела ни ее, ни Эда ни тем вечером, ни на следующий день, после чего все стало окончательно ясно. Ни он, ни она так и не вспомнили про забронированный столик в азиатском ресторане, хотя я послала обоим по несколько эсэмэсок.

Дружба дружбой, но, как мне дали понять, у нее есть четкие границы.

Через несколько дней зашла Амелия. Она совершенно переменилась. Переменилась в том смысле, что опять вела себя как обычно, совсем не так, как в тот вечер, всего несколько дней назад.

Я предложила ей кофе, хотя было уже шесть вечера, самое подходящее время для бокала вина. Раз они решили держать дистанцию, отплачу им той же монетой.

Она просидела у меня на кухне битых полчаса, болтая о всяких пустяках, старательно избегая разговора о той неловкой сцене, которая произошла при последней встрече.

В конце концов мое терпение лопнуло.

— А тот мужчина, который устроил у вас скандал пару дней назад, — сменила я тему, стараясь держаться непринужденно, — надеюсь, он больше не появлялся?

Амелия отпила из чашки, где оставалась одна кофейная гуща, сама ее напряженная поза выражала раздражение.

Так вот зачем ты пришла, догадалась я. Прощупать меня. Посмотреть, вернусь я к этой теме или нет. Вот я и вернулась.

— А, этот… — протянула она. — Он когда-то работал у Эда и недоволен тем, как они расстались. У него на Эда зуб, потому что Эд отказывается давать ему рекомендации. Честное слово, Оливия, не поверишь. Только этого нам и не хватало на старости лет.

— Это уж точно, — ответила я. — Ну, я уже говорила, если нужна моя помощь в такой ситуации, не стесняйтесь. В этот раз, я так понимаю, вы и сами справились, но мало ли что.

Она кивнула, с бессмысленной натянутой улыбкой.

— Пожалуй, пойду, — сказала она. — Оставила Эда присматривать за курицей в духовке. Бог знает, что там творится.

— Как, уже ужинать пора? А у меня-то шаром покати, — ответила я.

— Увидимся на неделе, — улыбнулась Амелия, поставив свою чашку у раковины.

И она вышла на улицу, пока я тихо кипела от злости.

Так вот, значит, как!

Не могу понять, почему у меня все время одно и то же. Пытаешься с людьми по-хорошему, а в итоге они тебя кинут.

Мэтт валялся в кресле и тыкал пальцем в пульт телевизора. Ему никак не удавалось включить его. Включить телевизор и отключить реальность.

За последние несколько часов он не произнес ни слова. Излияния чувств у Мэтта были строго дозированными по времени, и после них наступало эмоциональное опустошение. Его молчание действовало Крисси на нервы. Когда он набросился на нее с упреками, было лучше. Хотя бы стало ясно, что у него на уме.

Это оказалось для нее неожиданным откровением.

Мэтт поверг ее в шок, разрыдавшись после разговора на кухне. Она так растерялась, что оцепенела и не знала, что говорить и что делать. Ее потрясло, что он, оказывается, по-настоящему переживает из-за ее измены.

Все-таки нужно его разговорить. Кто знает, что с ним сейчас творится? Странно, что он не убежал из дома после такой сцены. Просто не укладывается в голове. Как и тот факт, что он знал о ее связи все это время. Ее презрение к мужу сменилось недоумением.

— Мэтт. Ну пожалуйста, давай поговорим?

Ее муж посмотрел на нее так, словно его тошнило от одного ее вида. Еще одна новость: вот, оказывается, как он умеет на нее смотреть.

— Неужели ты меня так ненавидишь, Крисси? За все эти годы я ни единого раза даже не поцеловал никого. А возможностей было сколько угодно. Я хожу с клиентами в ночные клубы, в такие заведения, где женщины бросаются на любого, кто хоть немного при деньгах. У меня никогда и мысли не возникало.

Крисси поежилась.

Разве она в глубине души не подозревала Мэтта в неверности? Его задержки допоздна на работе. Его длительные отсутствия. И эта его вечная скаредность — если он столько работает, почему все время не хватает денег?

Может, сказать ему сейчас, что да, она подозревала его в измене, или будет еще хуже?

— Ты думала, я с другими развлекаюсь, так ведь? — сказал Мэтт сдавленным голосом. — Просто даже не верится. И поэтому ты с ним связалась? А не приходило в голову хотя бы спросить, не изменяю ли я, прежде чем приступать к мщению?

— Я не из мести, Мэтт. Просто я чувствовала себя несчастной. Одинокой. Мне был нужен кто-нибудь. Вот почему я… Ты ни при чем. Дело во мне.

— Крисси, если тебе так плохо, что ты бросаешься к другому мужику, то здесь дело во мне.

— Ну конечно. Дело в тебе. Весь мир вращается вокруг тебя. А я только мелкий спутник в твоей вселенной.

— Ох, только, ради бога, брось эти театральные позы!

Крисси разозлилась. Стоит ей проявить эмоции, сразу же начинаются обвинения в театральности.

— Хорошо, Мэтт, а что мне тогда тебе сказать? Что, может быть, если бы ты не отсутствовал постоянно дома, у меня не нашлось бы времени на связи на стороне?

— Вот и договорились. Ну разумеется, это я во всем виноват.

Крисси почувствовала, как в ней вскипает ярость.

— Подожди, Мэтт. Давай подумаем вместе. Когда я решила, что несчастна? Может, тогда, когда мы переехали сюда, за этот забор, ко всем этим людям, которые всегда будут смотреть на меня свысока?

— То есть я занял кучу денег, чтобы купить нам роскошный дом, где моя жена и сын будут жить в полной безопасности, и тем самым сделал тебя несчастной?

— Что? Может, тебе здесь и спокойно и безопасно, а для меня это тюрьма. Мэтт, я даже не умела водить машину, когда мы сюда переехали! А ты и не думал об этом. Я даже в магазин сходить не могла. Сиди одна в этом доме. Ни родни, ни друзей. Потом родился Кэм, а ты куда делся? Где ты был? Когда это мы решили, что мне надо бросить работу? А, ну конечно! Этот вопрос даже не обсуждался. Само собой разумеется. Ты же сказал, что не хочешь отдавать своего ребенка в ясли, но ты же не предлагал с ним посидеть. У этой Матери-Земли через дорогу, черт бы ее побрал, близнецы, она и то работает!

Крисси вскочила на ноги, совершенно забыв о головной боли. Она была в ярости. Все наболевшее и невысказанное в несостоявшихся ссорах вырвалось наконец наружу, словно вскрылся воспаленный нарыв.

— Конечно, я хотела детей. Но я на такое не подписывалась. Я не знала, что у нас будет средневековый брак, где я буду хранительницей домашнего очага, всегда готовой приветливо встретить мужа, а тот приходит и уходит, когда ему заблагорассудится.

Она разошлась не на шутку и уже не могла остановиться.

— И да, Мэтт, другой мужчина, живой человек, вдруг обратил на меня внимание, захотел со мной поговорить. Настоящий человеческий разговор, а не только хмыкания, кивки, офисные сплетни и нытье по поводу неоплаченных счетов. И он меня хотел, а мне вообще было плевать, кто он такой, как он выглядит. Я думала об одном: господи, неужели, в конце концов, кто-то заметил, что я вообще существую.

Крисси перевела дух. Кажется, первый раз за всю свою тираду. Так ей показалось.

Стены прекратили вращение.

Она смотрела на Мэтта, который окаменел, словно олень, ослепленный автомобильными фарами.

— Да, — сказала она, садясь обратно на диван. — Пожалуй, ты тут тоже сыграл какую-то роль, Мэтт.

Наступила тишина.

Из комнаты Кэма на втором этаже не доносилось ни звука. Он якобы играл в компьютерные игры на своем планшете, но, скорее всего, смотрел похабные ролики на YouTube.

За окном, как всегда, стояла тишина — ни газонокосилок, сражающихся с вечнорастущей травой, ни прогреваемой перед выездом машины.

Весь мир съежился до размеров комнаты, в которой, казалось, еще звучало эхо ее горьких слов.

Крисси ждала. Что он теперь сделает — выгонит ее из дома? Она никуда не пойдет без Кэма. И, черт возьми, почему это она должна куда-то уходить? Она главный опекун ребенка. Кэм имеет право жить в своем доме. Да, его мать изменила мужу. Но это не самое страшное преступление, сколько бы Оливия Коллинз ни пыталась убедить Крисси в обратном.

— Я знал, что этим кончится. Я знал. Я тебя не достоин, Крисси.

Мэтт вдруг заговорил, неожиданно тихим голосом.

— Я еще тогда понял, когда ты влетела ко мне в кабинет, устраиваясь на работу. У тебя был такой неприступный вид. Я девушка из рабочего класса, не подходи, сожру с потрохами. Полная чушь! Никогда не встречал никого добрее тебя. И красивее. Ты потрясающая. Я влюбился в тебя с первого взгляда. Испугался тогда, что ты заметишь это по лицу и подумаешь, что я какой-нибудь извращенец из порнофильма, предлагаю тебе работу, только чтобы затащить в койку.

Мэтт рассмеялся.

Крисси затаила дыхание.

— Мне хотелось дать тебе все. Хотелось доказать, что я тебя заслуживаю. Когда я нашел этот дом, я подумал — мне такое не по карману, но Крисси наверняка понравится. Я не идиот, Крисси. Я знаю, зачем женятся на таких, как я. И вот я внес залог и начал работать по четырнадцать часов в день, чтобы платить ипотеку. Нам эти платежи не по средствам. А потом началась рецессия, на работе возникли проблемы, но я не хотел тебе рассказывать, потому что тогда Кэм болел. Мне уменьшили зарплату, я запаниковал. И… Пожалуй, меня в какой-то степени даже устраивало, что ты сидишь дома.

Он немного помолчал, затем продолжил:

— На самом деле я всегда знал, что ты уйдешь от меня. Что ты найдешь кого-то получше и уйдешь к нему. Я воображал, что, пока ты сидишь дома с ребенком, никуда не денешься. Знаю, что это бред, но что мне остается делать. Да, пусть я старомодный тупой шовинист, но, поверь, я никогда не любил никого, кроме тебя, и хотел только одного: чтобы тебе было хорошо. Я на все ради тебя готов.

Крисси зажала руками рот. Она не верила своим ушам. Неужели это правда?

— Ты что, действительно думаешь, что я вышла за тебя из-за денег?

— А разве нет?

— О, Мэтт, да я же влюбилась в тебя! Как ты мог подумать, хоть на секунду, что я настолько меркантильна? Разве не помнишь, как мы веселились вдвоем? Постоянно ржали. Что ж ты за придурок, я с тобой и в маленькой квартире была готова жить.

Муж смотрел на нее недоверчиво. Но в ее голосе звучала неподдельная искренность. Крисси говорила правду.

— Неужели с такими мыслями тебе не хотелось меня убить? — спросила она.

— Никогда. Я же люблю тебя, Крисси. Я подъезжал к дому и сидел в машине, гадал — вдруг ты сейчас с ним. Хотелось его убить, себя, но тебя я пальцем не трону. Злился на тебя, это да. Но я все же надеялся, что он в конце концов тебе надоест, и все кончится само собой. Я этого ждал.

— Потрясающе. Господи, как мы до такого дошли? Как могло так получиться?

— Понятия не имею. Наверное, бывает и хуже. Как эта, по соседству. Умерла, никто и не вспомнил, так и сгнила, сидя в кресле.

Крисси покачала головой.

— Похоже, ты ей сочувствуешь. Тем более что я и ей сделала больно.

— Нет, — ответил Мэтт. — Разве ты не понимаешь, Крисси? Что бы ты ни сделала, ты все равно моя жена, мать моего ребенка. Это мы, а это они. Если Оливия твой враг, она и мне враг. Никому не позволю угрожать моей жене безнаказанно. Вне зависимости от причин.

Крисси вздрогнула. Ей не хотелось даже вспоминать об Оливии, неважно, живой или мертвой.

Она запахнула халат и подтянула пояс. Она до сих пор была в пижаме, во вчерашних трусиках, нечесаная, с нечищеными зубами. И еще ей хотелось выпить чашку чая и что-нибудь съесть.

— Что же нам теперь делать? — спросила она.

— А чего ты сама хочешь? — в голосе Мэтта прозвучал испуг.

Стало быть, ей решать, а она-то думала, что он что-то решил. Разве не он должен решить?

— Ты хочешь развестись? — спросил он.

— А ты хочешь?

— Я не хочу даже жить раздельно без развода, Крисси. Все, что я хочу — и никогда не хотел ничего другого, — чтобы у нас все наладилось. Мне уже все равно, пусть я покажусь слабаком, но я хочу все исправить. Прошу, что бы ни случилось, не уходи к нему. Я, наверное, этого не вынесу.

— Я не собираюсь к нему уходить. — В этом Крисси была уверена точно. Теперь, вспоминая о Роне, она представляла его в постели с Оливией, и ее начинало мутить.

— Правда?

— Конечно, правда.

— Так, значит…

Мэтт встал и подошел к дивану. Он опустился перед ней на колени. Перед ней оказалась его макушка, облысевшая и напоминающая монашескую тонзуру. Последнее время это зрелище переполняло ее отвращением. Как и многое другое в муже.

Но сейчас былое раздражение казалось ей нелепым.

Он смотрел на нее с любовью — любовью, которую она давно перестала замечать. Даже теперь, после того как она предала и унизила его, он боялся, что она его бросит.

— Прости меня, — всхлипнула она.

Мэтт изменился в лице.

— Так значит, все? — спросил он.

— Да нет же, господи, нет. Прости, Мэтт, что я тебе изменяла. За все, что я сделала.

Он покачал головой.

— Я сам тебя спровоцировал. Ты все правильно сказала.

— Нет, прекрати, пожалуйста. Ты достоин лучшего. Я сама сделала выбор. Я не хочу разводиться.

— Ты хочешь попытаться снова?

Крисси кивнула. Кивнула так энергично, что чуть не свернула шею.

— Не обещаю, что все сразу получится, но давай попробуем все обсудить. Если ты готов.

Он взял ее руки в свои и уткнулся в них лицом. Это было неожиданно, но она не отстранилась.

Они посидели так несколько минут, и вдруг ей припомнились его слова.

— Мэтт?

— Да?

— Когда ты сказал, что раз Оливия мне враг, то и тебе тоже, — ты что имел в виду?

Дэн лежал тихо, без движения. Это был спокойный период между приступами, во время которых Дэн дергался, ерзал, вращал глазами, словно порывался сказать что-то крайне важное, но не мог выговорить.

Рона всегда пугали такие моменты. Ребенком он хватал Дэна за руки и кричал: «Ну что такое? Скажи мне, скажи. Я помогу». Но и родители, и медсестры втолковывали ему, что это лишь кажется, что рассудок Дэна заперт в непослушном теле и пытается найти выход: на самом деле у него нет ни мыслей, ни чувств. Исключительно мускульные рефлексы и судороги.

Рон им не верил. Как он мог им поверить? Ведь иногда Дэн улыбался. Он улыбался Рону. А ведь улыбаются, только когда радуются, разве не так?

Рон протянул руку и погладил мягкую шелковистую кожу на руке брата.

— У меня проблемы, брат, — сказал он. — Женщины. Знаешь, как оно бывает. Мое слабое место. Но на сей раз я облажался по-крупному.

Дверь в палату оставалась открытой. Мимо по коридору прошла женщина-доброволец из тех, что приходили в санаторий помогать санитаркам. Увидев, что Рон разговаривает с неподвижным телом Дэна, она подняла брови, но, ничего не сказав, пошла дальше.

— У тебя, поди, тоже случаются проблемы с девчонками, а, брат? Как тебе удается сдерживаться, когда такая вот обтирает тебя полотенцем? — подмигнул Рон. Это его утешало. У Дэна все самое лучшее. Он здесь не одинок, не заброшен.

Когда родители заявили, что Дэн уже большой, а они слишком старые и у них нет больше сил за ним ухаживать, Рон не мог их понять. Ему это показалось предельным эгоизмом. Престарелые родители ухаживают за детьми-инвалидами, в том числе и взрослыми. Почему его родители не хотят?

В глубине души он все-таки их понимал. Особенно после беседы с врачом, когда тот показал ему томограммы мозга Дэна, рассказал об ожидаемой продолжительности жизни (гораздо дольше, чем можно себе представить) и объяснил, сколько денег и ухода требуется его брату. Круглосуточно, без выходных.

Но он все равно не сдавался, потому что иначе чувствовал бы себя виноватым. Что ж, родители оказались самыми настоящими говнюками. На них рассчитывать не приходится. Что ж, раз они не хотят заботиться о младшем брате, Рон заменит Дэну родителей. Он его не оставит, будет бороться. Свободного времени достаточно, своих детей нет, да он никогда и не хотел их — зачем эта обуза?

— Не хочу в тюрьму, — выпалил он. Рука Дэна слегка шевельнулась на простыне. Рон поправил брату постель, стер с губы ниточку слюны.

— Если я сяду в тюрьму, как же мы будем видеться, а?

Веки Дэна дрогнули.

«Это ничего не значит», — сказал бы врач.

«Мне и этого достаточно», — ответил бы Рон.

Санитарка вернулась.

— Время для посещений истекло, мистер Райан.

Рон даже не взглянул на нее, ограничился кивком. У него увлажнились глаза, и он не хотел, чтобы она это заметила.

— Конечно. Я завтра снова приду. А вы тоже уже уходите?

Он почувствовал, даже не глядя, что она польщенно улыбнулась. Удивительно, учитывая его дежурный тон. Иногда такие фразы выскакивали у Рона чисто автоматически. Даже ему казалось, что прозвучало фальшиво. Но на женщин все равно действовало. Ну, не на всех. Но ему вполне хватало.

Рон сжал руку Дэна.

Живи. Это урок, который Дэн преподал брату. Живи за нас обоих. Он повернулся и подмигнул санитарке. Как бы смеялся сейчас Дэн, если бы мог!

Фрэнк сам не знал, как это случилось, но, когда они подъехали к участку и Эмма уже выходила из машины, чтобы пересесть в свою, неожиданно для себя произнес:

— Может, зайдем куда-нибудь, выпьем по стаканчику?

Эмма, уже наполовину выбравшаяся из машины, приостановилась.

— Куда?

— Все равно.

Она поджала губы.

— В комплексе, где я живу, есть бар. Я могу доехать до дома на своей машине, а потом зайдем туда, не возражаешь?

— Отлично, — сказал Фрэнк.

Одно время Фрэнк после работы частенько направлялся прямиком в бар. Друзей хватало. Коллеги любили Фрэнка Бразила. Хороший детектив, редкое сочетание: любит работу, но не интересуется внутренними интригами.

Но стоило пару раз отказаться от приглашения — «нет, пожалуй, сегодня не получится», как все закончилось. Никто его намеренно не исключал. Он сам исключил себя из компании, когда на горизонте замаячил выход в отставку. В конце концов, за вычетом работы и обязательной выпивки по окончании рабочего дня, товарищи по работе — они и есть товарищи по работе, ничего больше. Это не друзья. Уйдешь с работы, и на этом всё. К тому же всех, с кем хотелось бы продолжать общаться, можно пересчитать по пальцам одной руки.

Лучше уж постепенно урезать общение, чем, забрав вещички и пенсионные документы, внезапно осознать, что работа, на которую ты потратил жизнь, была для тебя всем, а теперь ты этого лишился.

Возможно, Эмме и показалось странным, что он внезапно, впервые за несколько месяцев совместной работы, пригласил ее выпить вместе, но она не показала вида. Фрэнк почти готов был услышать что-нибудь насчет бойфренда, который ждет дома, или срочной работы с документами. Все, кто быстро продвигался по службе, вечно торопились поработать с документами.

Наверное, ему стало одиноко. После отъезда соседей в доме воцарилась гробовая тишина: никто не бегает по лестницам, не хлопают двери, не слышно криков Ивонны. А ему в этот вечер хотелось человеческого общества.

Она засеменила в своих мягких балетках к машине, держа в руке пластиковый пакет с туфлями и прилипшими к ним останками мертвой птицы.

Фрэнк сдал машину назад.

Впервые за долгое время Эд померил давление перед сном. Высокое, намного выше нормы. Как тогда, в те тяжелые дни, когда приходилось столько волноваться.

Уж эти родственнички! Убьют и не оглянутся.

Удивительным образом, по сравнению с Эдом, Амелия отличалась завидным здоровьем. В последние годы она постоянно прибавляла в весе, несмотря на их поездки. Она отличалась хорошим аппетитом, любила выпить, а ее грушевидная фигура и замедленный обмен веществ не слишком хорошо сочетались с таким образом жизни. Но у Амелии не было проблем с кровяным давлением. С чем бы они ни сталкивались, она сохраняла спокойствие.

Оливия всегда казалась Эду привлекательной женщиной, несмотря на несколько жесткое выражение лица. Видимо, это из-за ее недоброжелательного отношения к окружающим. Оливия и сама не сознавала, насколько не любила людей. Нетерпимая. Так бы ее определил Эд.

С другой стороны, она напоминала ему Амелию. Оливия тоже умела очень эффективно добиваться своего. Эд часто задумывался, как сложилась бы жизнь, будь он с Оливией, а не с Амелией.

Однако не судьба. У них с Амелией слишком большой багаж совместного опыта.

— Опять высокое, Эд?

Амелия вышла из примыкающей к спальне ванной в бледно-голубом халате, который уже едва сходился спереди.

Эд кивнул.

— Сто сорок на девяносто, — ответил он.

Амелия цокнула языком.

— Ложись, — распорядилась она. — Помассирую тебе виски, а ты выбрось все из головы, слышишь? Особенно эту глупую, мерзкую бабу.

Эд откинулся на мягкие колени жены, и она принялась массировать ему голову и завела бесконечную тираду про Оливию Коллинз, «эту глупую, мерзкую бабу». Он старался не слушать.

Оставаться дома было невозможно.

Лили стояла у парадной двери, вбирая в легкие прохладный вечерний воздух.

Когда полицейские ушли, она рассказала Дэвиду все. Что она ела. Что она покупала.

И это еще не все. О, все гораздо хуже! Она еще и курила. После того как похоронила обоих родителей, умерших от рака легких. Как можно быть такой идиоткой?

Дэвид слушал молча, только осуждающе покачивал головой.

В конце концов она замолкла. Сама устала себя слушать. Она ханжа и лицемерка. Столько лет она тихо презирала Дэвида, считая его насквозь фальшивым, а в итоге оказалось, что это у нее отсутствуют моральные устои. Нет характера.

Особая ирония заключалась в том, что ее двойная жизнь вышла наружу благодаря смерти Оливии Коллинз. Вот бы эта интриганка порадовалась!

Сама толком не понимая почему, Лили направилась в сторону дома Элисон Дэли.

Несмотря на почти одинаковый возраст, Лили и Элисон всегда ограничивались исключительно дежурными вежливыми фразами: «Чудная погода, не правда ли? — Как ваши дети? — Как Холли? — Заходите как-нибудь ко мне в магазин».

Лили представляла себе Элисон деловой женщиной, и ей казалось, что у них не может быть ничего общего. Нелепо, учитывая профессию ее мужа.

Очередное теоретическое умозаключение, выведенное в ее комфортной башне из слоновой кости.

Может быть, именно поэтому Лили и решила зайти к Элисон, а не к Джорджу. Мазохистское стремление доказать себе, что она всегда во всем не права.

Дверь открыла Холли, жуя с набитым ртом. Семнадцатилетняя красотка с небрежно собранными в пучок волосами. От мужиков отбоя не будет, когда выйдет в свет по-настоящему.

— О, прошу прощения, вы ужинаете? — спросила Лили.

Холли не спеша дожевала и проглотила.

— Нет, просто сделала себе бутерброд. Вы к маме?

Лили кивнула. Холли смотрела на нее с подозрением. Естественно. Какого черта Лили заявилась к ним, зачем ей понадобилась Элисон?

— Мама, — прокричала Холли. — Это Лили, соседка.

Через несколько секунд появилась Элисон.

— Привет, Лили.

Холли изобразила полное равнодушие, но сама, видимо, умирала от любопытства — с чего это соседка пожаловала с визитом, ни с того ни с сего?

Элисон так удивилась, что так и стояла в дверях.

Лили неловко переминалась с ноги на ногу. Прийти-то она пришла, но сама не знала, с чего начать.

Холли подняла брови и удалилась. Уж больно все это странно.

— Да что ж это я? — ответила Элисон. — Проходи в дом.

Лили так обрадовалась приглашению, что едва не бросилась Элисон на шею.

Она прошла за хозяйкой на кухню, где Холли смотрела на компьютере сериал, доедая свой бутерброд.

— О, Лили-Мэй хотела это посмотреть, — сказала Лили, указывая на экран.

— Да ну? — удивилась Холли. — Я бы сказала, что ей такое немного рановато. Это 13 причин почему. О девушке-подростке, которая покончила с собой.

Элисон и Лили значительно переглянулись.

— А я и не знала, — сказала Элисон дочери.

— Мама, расслабься. Идея в том, чтобы предостеречь. Это не руководство к действию.

Элисон нервно рассмеялась.

— Пойду наверх. Если мимо окна пролетит тело, не нервничайте, хорошо? — сказала Холли.

— Ха-ха!

Лили улыбнулась. Этот короткий разговор между Элисон и Холли, такой естественный и непринужденный. А почему должно быть иначе? Они же мать и дочь. Почему у Лили не получается так с Лили-Мэй? Ее дочери только восемь, но Лили предчувствовала, что с ней никогда не будет просто.

— Присаживайся, — сказала Элисон. — Или будет удобнее в гостиной?

— И здесь хорошо, — сказала Лили.

Элисон по-прежнему изучающе смотрела на нее, как на только что выловленную рыбу. Лили, в свою очередь, украдкой посматривала на хозяйку. В леггинсах и открытом жилете, без макияжа, с распущенными по плечам темными волосами, Элисон выглядела совсем иначе, чем она привыкла.

Без делового костюма и косметики она сбавила лет десять, не дашь и тридцати. Вполне могла бы сойти за сестру своей дочери.

— Не знаю, как ты, но, по-моему, самое время для бокала вина, — сказала Элисон. — Гм, не знаю даже, ты пьешь?

Раньше Лили ответила бы извиняющейся улыбкой и сказала: «Я бы выпила мятного чаю, но не стоит беспокоиться».

Сегодня Лили ответила:

— Можно не заморачиваться с бокалом. Просто бутылку и соломинку.

— Тяжелый денек? — улыбнулась Элисон.

— Именно так.

— Тогда не буду спрашивать, белое или красное.

— Да хоть пополам, того и другого.

Элисон извлекла бокалы, такие огромные, что в каждый поместилась бы целая бутылка. Потом достала из холодильника открытую бутылку белого и разлила по бокалам.

— Это далеко не последняя, — сказала она.

Лили не сразу ответила. Она припала к бокалу, как бегун после марафона к бутылке воды.

— Извини, — сказала она, поставив бокал на стол. — У меня такое ощущение, что я вдруг проснулась и поняла, что всегда была алкоголичкой. И теперь пытаюсь наверстать упущенное.

Элисон фыркнула.

Она села за стол лицом к Лили.

Миниатюрная женщина. Лили казалась себе рядом с ней великаншей, несмотря на свой средний рост и стройную фигуру.

— Какая из тебя алкоголичка, — ответила Элисон. — Зато перед тобой женщина, у которой в холодильнике винный склад. Мне кажется, все из-за того, что случилось на этой неделе. Оливия, полицейские допросы. Мы все перенервничали.

— Мягко говоря, — сказала Лили и снова отпила вина.

Женщины встретились взглядами поверх бокалов с вином.

— Хотя она и была мерзкая, — сказала Лили.

Элисон смотрела на нее в изумлении.

— О, еще какая, Элисон. Я знаю, у тебя слишком мягкий характер и ты не хочешь замечать в других плохое, но, можешь мне поверить, за Оливией много чего водилось.

— Тяжелый человек, — ответила Элисон. Она отпила из бокала. — К сожалению, я не сразу это поняла. Знаешь людей, у которых я купила этот дом, — Каземи? Отец, Махмуд, меня предупредил: «Остерегайся этой расистки из соседнего дома. Я как-то сказал ей, что доктор, и после этого она вечно донимала меня рассказами о своих недугах!»

Лили рассмеялась.

— Я его помню. Они держались особняком. Он же вроде профессор, историк? Ну да, а она, конечно, решила, что раз с Ближнего Востока и доктор, то, конечно, врач. Справедливости ради, никогда не замечала с ее стороны никаких проявлений расизма в свой адрес. А ведь что касается оттенков черного…

— Я знаю, — рассмеялась Элисон. — Он и сам, честно говоря, был сноб и довольно недружелюбный. Опять же, предпочитал именоваться доктором, а не профессором, но, видимо, он почувствовал какое-то высокомерие с ее стороны. Ты бы слышала, как ее Холли назвала при полицейских.

— И как же?

— Рифмуется со словом «звезда».

— Ух ты, — сказала Лили. — Она у тебя девушка с характером. Хотя я сама рассказала полиции, что мы с Оливией особо не дружили. Кстати, кажется, ее лучшие друзья вернулись — Миллеры. Я видела сегодня утром, как они подъехали.

— Ты и вправду думаешь, что у Оливии могли быть друзья? — спросила Элисон. — Мне она казалась очень одинокой.

— Думаешь?

— Да, — Элисон нахмурилась. — Она вечно пыталась со всеми сблизиться, но у нее никогда по-настоящему не получалось, правда? Думаю, сначала она действительно хотела стать моей подругой, но, похоже, от безнадеги. Эта ее странная навязчивость. И еще любила присочинять, знаешь? Какая она незаменимая сотрудница, как все ее любят, но… ведь никто, кроме меня, к ней никогда не заходил. А у нас все-таки немаленькая разница в возрасте, семнадцать лет. С другой стороны, мне кажется, Миллеры существенно ее старше?

— Ага, но они тоже странная парочка, — сказала Лили. — Есть в них что-то неприятное.

— Неприятное! Тебе что, правда, так кажется?

— Определенно.

— Ну что ж, думаю, полицейские с ними тоже захотят пообщаться. — Элисон покрутила свой бокал с вином. — Почти уверена, они уехали в очередное путешествие как раз в тот день, когда она умерла, если верить полиции.

— Думаю, ты права. Как бы там ни было, лучше не надо про полицию. У меня такое ощущение последние пару дней, что все летит к черту. Кто-то умер на нашей улице, и в итоге мы все оказались под микроскопом. Пожалуй, уже все равно, можно и тебе рассказать — у меня было столкновение с Оливией.

— Столкновение? — отозвалась Элисон.

— Да, — Лили кивнула. — Ее лицо столкнулось с моим кулаком.

— Да брось!

— Ну да, конечно. Я же Лили, хиппи-пацифистка. Вообще-то, у меня нет склонности к насилию, можешь мне поверить. Но она умудрилась разбудить во мне зверя.

Лили почему-то хотелось оправдаться за свой поступок. Элисон теперь смотрела на нее с некоторой опаской. Как знать, может, надо уже привыкать к таким взглядам?

— Все же я была не права, — добавила она тихо. — Не стоило этого делать.

Элисон покачала головой, не соглашаясь.

— И ты об этом рассказала полицейским? — спросила она.

— Да. А что оставалось делать? Вулф нас видел.

— Ох, только не это, — изумилась Элисон. — А они что?

Лили вздохнула.

— Да ничего особенного. Решили, что у меня не все дома. А вот Дэвид… — Она взяла бокал и допила остатки вина.

Элисон встала, подошла к холодильнику и вернулась с неоткупоренной бутылкой.

— А ты, значит, не шутила насчет своих запасов, — сказала Лили.

— Вино — дело нешуточное.

Она наполнила бокал Лили и приостановилась, с бутылкой в руке.

— Почему мы никогда раньше вместе не выпивали? В смысле вот так, вдвоем, по-настоящему? Или с Крисси?

Лили покачала головой, не зная, что ответить.

— Не знаю. Я бы с удовольствием, честное слово. Я только что получила емейл от подруги. Знаешь, что она завтра планирует? Идет рано утром на рейв. Ей тридцать три, и она встает в шесть утра и вместо завтрака идет танцевать. Элисон, приготовься, сейчас скажу самое страшное. Там не будет выпивки.

Элисон расширила глаза в притворном ужасе.

— Что у тебя за знакомые такие странные? — спросила она.

Лили пожала плечами.

— Мы всю жизнь знакомы. Как и с большинством моих подруг. Я только теперь поняла, как это связывает. Невозможно измениться, когда люди тебя знают всю жизнь. Любой нехарактерный поступок, и сразу же подумают — или нервный срыв, или вообразила о себе невесть что. Словно засадили в клетку, и вот сиди теперь в ней всю жизнь. И знаешь, в чем ужас? Клетку эту сам себе строишь, еще в подростковом возрасте. Даже не подозревая, что это клетка. Начинаю понимать, почему многие эмигрируют. Новая жизнь, можно начать с нуля.

Элисон шумно выдохнула.

— Ух ты! Это… глубоко. Ты это про себя?

— Да. Я это все о себе. — Лили подняла бокал. — Привет. Меня зовут Лили Соланке, и я совершенно чокнутая.

Элисон подняла свой бокал и чокнулась с Лили.

— Думаешь, у других иначе? — спросила она.

Они неловко улыбнулись друг другу.

— А еще я хочу распрямить волосы, — поведала Лили.

Элисон фыркнула и чуть не захлебнулась вином.

— Что?

— Волосы распрямить. — Она провела руками по своей «афро» и подергала за тугие спирали волос, смазанные для блеска маслом. — С африканскими волосами так делают. Как Бейонсе. Одни заплетают косички и вплетают в них нити, а другие распрямляют волосы шампунем. Что-то вроде антиперманента. Жутко вредно для кожи головы.

В смысле, мне нравятся мои волосы, но иногда хочется их выпрямить. Просто попробовать.

Элисон нахмурилась, в смущении.

— По-моему, ты и так красивая, Лили. С твоими волосами все хорошо, можно ничего не делать. С другой стороны, если тебе хочется, почему бы и нет?

— Потому что Дэвид решит, что я стыжусь их, что я хочу выглядеть как белая и что все это ради повышения в школе. — Лили всплеснула руками. — Штука в том, что он не понимает, как я всю жизнь горжусь цветом своей кожи, хотя, судя по всему, мне-то приходилось гораздо труднее, чем ему. Это ему хочется стать немного белым. С какой стати ему приспичило становиться вегетарианцем? Его братья чуть со стульев не попадали, когда услышали.

Элисон рассмеялась.

— Мне тоже всегда казалось это странным, хотя бы учитывая его габариты. Гораздо естественнее он выглядел бы с куском мяса на тарелке.

Лили фыркнула.

— Можешь мне поверить, он таким здоровым вырос не на семенах огбоно. Знаешь, что он сегодня сказал? Что он стал вегетарианцем из-за того, что на нашем первом свидании, когда он заказал стейк, я смотрела в сторону, пока он ел. Я действительно смотрела в сторону, но не из-за стейка, а потому что он мне чертовски нравился. Серьезно.

— О как. — Элисон о чем-то задумалась. — Заходи ко мне в магазин. В понедельник. Зайдешь, я подберу тебе что-нибудь без цветочков. С глубоким вырезом, если хочешь. И короткой юбкой. На свой вкус. А потом можешь заняться прической. Лили, да стоит ли оглядываться на мужиков, мало ли что кому из них нравится. Делай, что хочешь!

Лили улыбнулась. Может быть.

— Надо чем-то заесть, — ответила Элисон, достала печенье и чипсы и высыпала их на тарелку.

Лили огляделась вокруг. Кухня была выкрашена в теплый кремовый цвет. Самая настоящая деревенская кухня, но чистая и аккуратная, везде порядок. В отличие от их кухни, заставленной горшками с пряностями и банками травяных чаев, с детскими рисунками на холодильнике, музыкальными подвесками и разноцветными подушками.

У Элисон здесь уютно, но без особых изысков. Она не пыталась что-то заявить миру о себе и своем образе жизни, обставляя дом.

На стене висели фотографии. Элисон и Холли, в основном недавние. За исключением фото эмбриона с УЗИ-обследования.

— У Дэвида целый альбом таких, с нашими близнецами, — сказала Лили, указывая на рамку. — Фото УЗИ. Браслеты из роддома. Локоны первых волос. Знаешь, я одно время чувствовала себя дико виноватой: когда они родились, мне все это было совершенно безразлично, но потом поняла, что это послеродовая депрессия. Самая настоящая депрессия, в полный рост. Сначала сложная беременность, преэклампсия, потом все планы родов и кормления полетели к чертям. Я просто не выдерживала, в этом все дело.

— У тебя была депрессия, а Дэвид альбомчики клеил?

Лили покраснела.

— Пожалуй, я даже благодарна ему за это. По крайней мере останется на память. А ты делала альбом для Холли?

Элисон посмотрела на фото в рамке. На ее лице проступила скорбь.

— Нет, — сказала она.

— Ну, что ж. Зато УЗИ ее на видном месте.

— Это не Холли, — ответила Элисон. Ее голос звучал странно, словно вдруг запершило в горле.

Лили не знала, что сказать.

— Это Роза.

Элисон взяла бокал и отпила. На груди и на лице появились яркие красные пятна.

— Извини, — сказала Лили. — Не знала, что у тебя был еще ребенок. Она… с ней что-то случилось?

Элисон внимательно разглядывала стойку между ними.

— Она не мой ребенок. Это Холли.

Лили изумленно молчала.

— Холли забеременела в четырнадцать лет. С каким-то мальчишкой. Она даже не понимала еще, что такое секс. Или понимала, но не думала, что возможны последствия. Скорее всего, ей просто хотелось быть как все. Потому что на самом деле Холли лесбиянка. Когда она объявила, что ей нравятся девочки, я, как ни смешно, заволновалась только об одном: а как же дети? Волновалась, что ей будет по жизни трудно. Пожалуй, сейчас времена другие, наверное, проще, чем раньше, но я все равно переживаю. В общем, надо мне было быть с ней внимательнее. А я… Господи! Как она тогда перепугалась. Вот мне урок на всю жизнь. Никогда больше такого не допущу. Никогда! Чего бы это ни стоило.

В ее голосе звучало столько боли, что Лили затаила дыхание.

— Она оставила ее в роддоме? — спросила она.

Элисон покачала головой.

— Мы держали все в тайне, сколько могли. Это УЗИ на двадцать четвертой неделе. Ей хотелось узнать, мальчик будет или девочка. Уже имена выбрала. Но…

— Выкидыш, — сказала Лили. — Бедный, несчастный ребенок. В таком возрасте все это пережить.

Элисон тихо заплакала.

— Нет, не выкидыш.

Лили прижала руку к груди. У нее сильно забилось сердце. Она потянулась через стойку и взяла Элисон за руку.

— У меня столько… так это наболело, — сказала Элисон. — Хочется выговориться. Даже нужно. Но Холли не хочет. Прости, Лили. Это вовсе не потому, что мне хочется держать интригу.

Лили покачала головой.

— Господи, да конечно. Не извиняйся. Мы же едва знакомы, Элисон, ты не обязана мне ничего рассказывать. Но если захочешь, я всегда готова поговорить. Если ты сама решишь. Боже мой, как верно ты заметила сегодня. У нас у всех проблемы. Иногда полезно напоминать себе об этом, что мы не одни такие.

Элисон кивнула. Она вытерла слезы и смотрела на свой бокал.

— Я пойду, — сказала Лили. — Ты звони. Днем или ночью, я всегда найду время, хорошо? Обещай, что не постесняешься!

Элисон сжала руку Лили.

— Я уже пыталась раньше кое-кому довериться. Оливии. Ничего хорошего из этого не вышло, но с тобой, думаю, может быть иначе.

— Только не сравнивай меня с Оливией.

Женщины посмотрели друг на друга.

Обе неуверенно улыбнулись.

Как знать, может, этот кризис в итоге разрешится?

Они обнаружили Кэма под одеялом, где он смотрел на планшете фильм ужасов.

— Кэм, дружище. Разве тебе разрешали? — Мэтт забрал у сына планшет. — Господи боже, что это такое? «Очищенные»! Слышала о таком, Крисси?

Крисси покачала головой: на 7-дюймовом экране мужчина зверски кромсал ножом женщину.

Оба чувствовали себя виноватыми, потому что бросили сына одного на целый день. Все оказалось еще хуже, чем они опасались.

— Боже мой, — сказала она, переводя взгляд с экрана на одиннадцатилетнего сына. — Кэм, как ты это нашел? Я же поставила на Netflix ограничения.

Сейчас их разговор внизу отступил на второй план. У Крисси и Мэтта есть сын, и, пока они выясняют отношения, он сидит в своей комнате и смотрит фильм 18+, от которого и большинство взрослых будут мучить кошмары.

Кэм смущенно смотрел на них обоих.

— Ты только мне поставила ограничения, — сказал он. — А у тебя их нет.

— Да, черт возьми. Зачем ты только купил ему эту хреновину, Мэтт, это безумие!

— Я не покупал, — сказал Мэтт.

Крисси покачала головой и выключила планшет. Она едва слышала мужа из-за истошных воплей.

Раз Кэм смотрит такие вещи, что ж, по крайней мере, понятно, откуда эта страсть убивать птиц. Это надо немедленно прекращать.

Крисси стало лучше. Она давно не чувствовала себя так хорошо. С каждым принятым решением возвращалось немного уверенности в себе.

После разговора с Мэттом она приняла душ. Потом выпила чаю с тостом, который он ей приготовил. Пока она ела, он отправил на работу письмо, предупредил, что возьмет несколько дней отгулов на следующей неделе.

Они решили не торопиться. Больше разговаривать, подыскать психотерапевта. Надо начинать искать дом. Переезжать отсюда, другого выхода нет. Но момент подходящий, их дом опять начал расти в цене. Можно продать его и переехать куда-нибудь в пригород Дублина, и еще останутся деньги, плюс ипотека поменьше.

От этой перспективы у Мэтта расправились плечи, и Крисси почувствовала себя еще более виноватой. Она и не представляла, какой груз он тащил на себе все эти годы. Зациклилась на своих проблемах, и не оставалось времени подумать о нем. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, какого напряжения ему стоило поддерживать этот, ставший привычным, уровень жизни. Как же так получилось, что они совершенно не обращали друг на друга внимания?

Родители сели рядом с Кэмом, по обе стороны от него, и он окончательно перепугался.

— Кэм, мы хотим поговорить с тобой о мисс Коллинз, которая жила рядом, — Мэтт сказал. — Почему ты сказал вчера вечером маме, что она нехорошая: она тебе что-то плохое сказала или сделала, а?

Кэм переводил взгляд с отца на мать и обратно.

— Нет. Со мной все было классно.

Крисси посмотрела на Мэтта поверх головы сына.

— Хорошо, но почему же тогда… постой, что значит «классно»? Что в ней было такого классного?

Кэм пожал плечами.

— Давала мне всякие вещи.

— Например?

Кэм молчал.

— Может быть, просто угощала печеньем и конфетами, — предположил Мэтт. — Ты это хотел сказать, сынок?

Крисси догадывалась, что печеньем там дело не ограничилось. Она знала своего сына. Он что-то явно скрывал.

— Что ты сказал, Мэтт, пару минут назад?

— Что?

— Когда ты… ты же сказал, что не покупал этот планшет? Эй, ты куда это намылился?

Кэм пытался сползти с кровати, но родители крепко взяли его за плечи.

— Я его не покупал, — ответил Мэтт. — Он сказал, что это ты.

Оба посмотрели на сына. Тот смотрел прямо перед собой, одновременно стараясь съежиться и стать невидимым.

— Это Оливия тебе подарила? — спросила Крисси, указывая на вещественное доказательство, лежащее на комоде.

— Э…

— Кэм! Почему ты мне ничего не сказал?

Мэтт покачал головой.

— Нет, Крисси. Вопрос в другом: с какой это стати такой подарок?

Крисси похолодела от ужаса, подозревая самое худшее.

Последние несколько месяцев Кэм совсем отбился от рук. А их соседка, с которой она была едва знакома, но которая, при каждом их соприкосновении, производила, мягко говоря, не самое приятное впечатление, — делала ее сыну подарки.

Плохое поведение. Подарки.

Неужели Оливия занималась с Кэмом каким-то непотребством? Крисси боялась, что у нее не выдержит сердце.

Кэм вздохнул.

— Я сказал ей, что видел ее с мистером Райаном и что я знаю, что мамочка рассердится, потому что ей тоже нравится мистер Райан. Я хотел, чтобы она от тебя отстала. А еще мне хотелось планшет.

Крисси зажала руками рот. Потом закрыла руками глаза.

Как ей теперь смотреть в глаза сыну и мужу? Ее сын, ее ребенок, знал, что у нее есть любовник. И знал, что из-за этого ей угрожают. Так вот откуда его скверное поведение! А она сразу же бросилась искать виновных на стороне.

Крисси готова была умереть со стыда.

Мэтт протянул руку, обняв Кэма, и положил ей на плечо.

— Все это правда, Кэм, — сказал он. Крисси не понимала, как ему это удалось. Он произнес это абсолютно обычным голосом. Спокойно, по-отечески. У нее бы так не получилось, прорвалось бы раздражение. Она бы вспылила.

— Твоя мама дружила с… этим дядей, но мисс Коллинз неправильно все поняла. Она нехорошо с нами поступила. Ты молодец, что хотел заступиться за маму, а вот то, что ты выпросил себе планшет, это уже плохо. Знаешь, как это называется?

Кэм скосил на них глаза.

— Э… шантаж?

Откуда он знает такие слова? Крисси готова была разрыдаться. Может быть, он слышал их разговор с Оливией?

«Не вздумай меня шантажировать».

Так Крисси сказала, когда последний раз заходила к Оливии. Она снова начала встречаться с Роном и не собиралась полагаться на ее добрую волю.

«Не смей подходить к моему дому, заходить на наш участок. Не смей лезть в мою семью. Еще раз сунешь нос в мои дела, я тебя прикончу, понимаешь ты? Прикончу».

Отвратительная сцена.

— Да, именно так это и называется, — сказал Мэтт. — И это не шутки. За такие вещи тебя может арестовать полиция.

— За мной придет полиция? — еле слышно, испуганно пискнул Кэм.

— Нет. Не придет. Но никогда больше не смей делать ничего подобного, ты понял?

— А за тобой они не придут, папа?

Крисси взглянула на Мэтта.

— Откуда такие вопросы? — спросил он.

— Я тебя видел тогда, когда вы с мисс Коллинз ругались.

Мэтт вздрогнул, и в его глазах промелькнул испуг.

— Что? — в изумлении спросила Крисси. — Ты же мне сказал, что не говорил с ней.

Мэтт со значением показал глазами на Кэма, и в его взгляде читалось: стоит ли нам обсуждать такие вещи в присутствии сына?

Крисси нахмурилась. Они уже и так зашли слишком далеко.

Мэтт вздохнул.

— Ничего особенного. Я просто не хотел забивать тебе этим голову, Крисси. Я сказал ей, чтобы она оставила нас в покое. — Он опустил взгляд на Кэма. — Просто дурацкий спор. Мне жаль, что ты это слышал. И мне жаль, что ты оказался замешан во всех этих глупых взрослых делах. Полиция к нам не придет, и мы не будем ничего им рассказывать об этих пустяках, хорошо?

— Мы будем врать?

— Нет. Когда о чем-то не говоришь, это не вранье. Это не имеет никакого отношения к тому, что мисс Коллинз умерла. Не знаю, что с ней произошло, наверное, несчастный случай. А эти вещи никак к делу не относятся.

Кэм кивнул, потом вопросительно посмотрел на мать.

Крисси тоже кивнула, хотя и несколько менее уверенно, чем муж.

Почему же Мэтт соврал ей? Ведь у них был разговор начистоту?

Кэм все еще вопросительно смотрел на них.

— Мы еще кое о чем хотим с тобой поговорить, — сказала она, решив, что остальные вопросы пока лучше отложить. До времени.

— Я их не украл. Вулф сказал, что нашел их у мамы в шкафу, и попросил меня спрятать. Он сказал, что его папа рассердится, если найдет.

Крисси и Мэтт переглянулись, в полном недоумении.

Кэм встал и подошел к своему комоду. Он открыл нижний ящик, где лежали аккуратно сложенные зимние свитера, и запустил руку вглубь. Оттуда он извлек пачку сигарет.

— Я их не курил, — сказал он. — От сигарет бывает рак легких, а потом умираешь. Там на пачке написано. Я просто их спрятал, потому что Вулф сказал, что не хочет, чтобы мама умерла.

Кэм, видимо, больше паниковал из-за пачки сигарет, чем из-за их открытия насчет происхождения планшета.

— Так-так-так, — сказал Мэтт, вставая и забирая сигареты у сына. — Похоже и у… — как ты ее назвала, Мать-Земля? — и у нее есть свои секреты, как у простых смертных.

Крисси не верила своим глазам. Ну ты даешь, Лили! Припрятанные сигареты представляли ее совсем в другом, дивном свете.

— Ну, что еще у тебя тут припрятано? — сказал Мэтт, оборачиваясь к Кэму. — Надеюсь, в шкафу трупов нет?

Кэм покачал головой.

— Ну и слава богу. — Мэтт все еще избегал смотреть Крисси в глаза, и от этого ей становилось неуютно. Все-таки когда же он успел поцапаться с Оливией?

— Да, так вот, о чем мы хотели с тобой поговорить, — продолжал ее муж. — Мы хотим переехать отсюда. В другое место, где тебе будет с кем играть. Но мы хотим быть уверены, что ты не против. Ты хотел бы? Чтобы мы переехали в другой дом?

На лице Кэма изобразился неподдельный восторг.

— Когда уезжаем? — спросил он.

Его родители улыбнулись от неожиданности.

— Скоро, — сказал Мэтт. — Как можно скорее. Давайте уедем отсюда и начнем все сначала.

Мне так и не удалось подружиться ни с Лили, ни с Элисон, ни с Крисси, но я никогда особенно не расстраивалась по этому поводу. Особенно по поводу Крисси.

В конце концов, оставались еще Миллеры.

Поэтому разрыв с Эдом и Амелией оказался особенно горьким.

В первые дни после событий я особенно не заморачивалась по поводу мужчины, который устроил у них переполох. После визита Амелии я решила выбросить незнакомца из головы, да и самих Миллеров тоже. Они того не стоят. И, как бы там ни было, мне и без них хватало забот. Рон Райан опять повадился шастать в дом по соседству, а Крисси явилась ко мне со своим ультиматумом. Это меня волновало гораздо больше.

Но через неделю после инцидента у Миллеров я поехала в деревню, в аптеку, купить таблетки от головной боли. Тогда-то я и заметила машину таинственного незнакомца, того самого, что приезжал к Миллерам, у бара «Лошадь и борзая».

«Лошадь и борзая», помимо бара, служил деревенским мини-отелем. Конечно, если этот мужчина, как и Эд, приехал из Корка, нет ничего удивительного в том, что он остановился в деревне на ночь. Но почему он до сих пор здесь?

Я зашла в бар. Время было обеденное, самое время взять хороший сэндвич с салатом и выпить кофейку. Почему бы и не здесь?

Мужчина сидел у барной стойки с пинтой пива, злой как черт.

Сперва он не хотел со мной разговаривать. Даже не ответил на несколько дежурных замечаний о погоде. Брат серьезно недооценивал скрытность Пола Миллера.

Однако к выпивке он оказался неравнодушен и немного смягчился, когда я заказала ему еще пинту, а себе послеобеденный джин-тоник.

Стоило мне обронить, что я живу в Пустой Долине, он навострил уши. В этот день мы поговорили совсем немного: он нервничал, а я не хотела показаться слишком любопытной.

Но мы друг другу понравились, что несколько упростило дело. И договорились встретиться снова.

— Ну что, ушла она? Твоя новая подружка.

Холли спустилась со второго этажа и нашла мать все еще сидящей у барной стойки, где та рассеянно грызла соломку, глядя в пространство.

Она слышала звук закрываемой входной двери и не смогла справиться с искушением спуститься и разузнать, зачем приходила Лили. Насколько она знала, только Вулф и Лили-Мэй бывали у Дэли в доме, их родители никогда здесь не появлялись.

Но главное, Холли хотелось выяснить, о чем мать успела проболтаться. Последнее время Элисон вела себя несколько странно.

— Эй, — ответила Элисон. — Иди сюда, посиди со мной.

Холли неохотно присела на табурет.

— И сколько ты уже выпила? — спросила она, глядя на бокал вина.

— Это только второй!

Холли пожала плечами:

— По-моему, мама, тебе полезно иногда как следует выпить и расслабиться.

— Очень щедро с твоей стороны.

— Ты знаешь, о чем я. Мне не нравится, что ты до сих пор не можешь отойти. После Оливии.

— Вот об этом я как раз и хотела с тобой поговорить.

— Неужели ты разговорилась и выложила все Лили? — ахнула Холли. — Ну как можно быть такой дурой, и уже второй раз?!

— Нет, Холли. Не выложила. Но с этим пора кончать: мы должны рассказать всем, что он с нами сделал.

Холли покачала головой.

— Нет, мама. Нельзя. Он нас найдет.

— Холли, — твердо сказала Элисон. Гораздо тверже, чем ожидала Холли. — А ты уверена, что не хочешь огласки, потому что его боишься? Может, ты просто не хочешь говорить об этом вслух? Может быть, ты просто не хочешь говорить о Розе?

Холли вздрогнула.

Роза. Красивое имя для красивой маленькой девочки.

Ее отец ни разу ее и пальцем не тронул. Она его принцесса, вот что он всегда говорил. И, когда Холли видела у матери синяки или слышала возню и крики, она понимала, что ей нужно быть хорошей девочкой и ни в коем случае не расстраивать папу.

Она взрослела, и ей становилось все труднее и труднее. В десять лет она уже говорила вслух, что он ей отвратителен. Только в подушку, но это тоже считается. В двенадцать она покуривала за трибунами на футбольном поле. В тринадцать выпила первую банку сидра.

Она пыталась заговаривать с матерью об отце, но Элисон каждый раз успокаивала ее, обнимала и отвечала, что это не ее крест и не ей его нести. Элисон казалось, что она защищает Холли, а Холли думала только о том, чтобы защитить мать. В тринадцать лет и восемь месяцев, пьяная после четырех банок пива, она переспала с Кевином Робинсоном. Он был на год старше, но ни один из них толком ничего не соображал в этих делах. Он спросил, можно ли ему попробовать, а ее слишком развезло, чтобы догадаться отказать, и вот уже у нее трусики ниже колен, и он что-то пихает в нее. На следующий день она уже и не помнила, что это было и было ли что-то вообще.

У нее только год как начались месячные.

Мать сразу все поняла. Она сказала врачам и социальным работникам, что в семье неблагополучная ситуация и они не могут сообщить отцу Холли о беременности. Для нее организовали специальную группу поддержки. Холли в упор отказалась рассказывать, кто отец ребенка. Она настаивала, что все произошло по взаимному согласию, но она не хочет его втягивать. Если узнают его родители, они не смогут сохранить все в секрете.

Когда отец наконец узнал о беременности — что он сказал? Что она такая же шлюха, как ее мать. Холли помнила, как он презрительно, с отвращением цедил слова. Она все время носила мешковатые свитера и платья, а живот был совсем маленький. Он ничего не замечал. Но в этот день она что-то делала, повернулась, или откинулась, или подвинулась, и он все же догадался. Он увидел, что она беременна.

И он прервал эту беременность, жестоко избив ее. Двадцать семь недель. Так близко.

Холли все же родила. Родила мертвого ребенка. Сестры дали ее Элисон, и та подержала на руках малюсенькую девочку. Подержала, казалось, всего несколько секунд, хотя прошли часы. А потом Холли, еще сама ребенок, отдала им свою новорожденную дочь, не сделавшую ни одного вздоха, и ее положили в коробку и похоронили. Навечно.

В такие моменты Холли переполняла кристально чистая ненависть к отцу. Она бы его убила. Как он убивал ее мать, ее саму и Розу, забила бы его насмерть, пока он не превратился бы в кровавую кашу.

Но она не могла ничего сделать, потому что им пришлось бежать.

Может быть, мать права. Может быть, настало время перестать прятаться и начать говорить.

Холли понимала, что сжигающая ее изнутри ярость до добра не доведет. От этой ярости у нее порой мутится в голове. Ярость находит выход в поступках.

Жалко, что у меня так и не срослось с Дэли из дома №3. Элисон мне нравилась, и я надеялась, что смогу взять Холли под крыло.

Я рассказала Элисон о себе всё. А она рассказала мне чуть-чуть о себе.

В один прекрасный вечер она разоткровенничалась за бутылкой вина. Ее, похоже, приперло, хотелось выговориться.

Элисон рассказала, что сбежала от мужа. По ее словам, брак не сложился. И рассказала, кто он по профессии. Якобы единственная возможность от него скрыться — бежать. А еще она сказала, что он до сих пор их разыскивает.

Она еще не успела договорить, но уже начала изворачиваться. Словно уже раскаивалась, что выболтала свою тайну.

Мне стало жалко мужика. Приходишь так вот домой с работы и обнаруживаешь, что женушка сбежала, прихватив единственную дочь, и все только из-за разлада в семье? Да кто угодно на моем месте отреагировал бы точно так же.

Видимо, все это было буквально написано у меня на лице, и она поджала губы и прекратила разговор.

Я пыталась продолжить общение, но она уклонялась. Мне-то казалось, что мы стали друзьями, но Элисон, видимо, из тех, кто наболтает по пьяни лишнего, а наутро стыдится и избегает смотреть в глаза.

Она раздражала меня все больше и больше. Именно поэтому я и продолжала заходить к ней в магазин. Пусть знает. Она, может, вела себя странно, но я же не делала абсолютно ничего плохого. Хотелось выяснить, что же она скрывает. Я заметила, что ни Элисон, ни Холли не зарегистрированы ни в Фейсбуке, ни в Твиттере, ни в Инстаграме — явный признак того, что с ними что-то не то, следовало сразу обратить внимание. Элисон еще ладно, но почему тинэйджер не пользуется социальными сетями?

И потом, она все продолжала давать мне вещи из своего магазина, что еще больше усилило мои подозрения. Пытается манипулировать, подкупить меня? Я преисполнилась еще большего сочувствия к ее бывшему мужу.

Однако с Дэли я ошиблась.

И очень серьезно ошиблась с Миллерами.

Через несколько дней после нашего знакомства я снова встретилась с братом Эда, Полом. Я поехала в библиотеку в деревне, чтобы поработать на компьютере общего пользования, и тут он прислал эсэмэску, сообщил, что вернулся в наши края. Он ездил взад и вперед, все пытался вызвать брата на разговор. Пока ничего не получалось. Наверное, поэтому он в итоге и открылся мне. Мы снова встретились с ним в баре.

Пол напоминал мне Рона. Такой же загорелый, красивые глаза. Черт подери, мне уже везде чудился Рон.

— Уверен, что Эд ничего о себе не рассказывает, — сказал Пол, вопросительно посмотрев на меня.

— Кофе, пожалуйста, — попросила я бармена.

— Я не очень хорошо знаю Эда, — солгала я. — Мы просто соседи.

— Его никто хорошо не знает, — сказал Пол.

И тут он начал свой рассказ, откуда у Эда столько денег. Увлекательнейшая история.

— Нас в семье семеро детей, — рассказывал Пол. — У большинства сейчас все уже наладилось. Сестры устроены. Мэри вышла замуж за какого-то биржевого финансиста и переехала в Дублин, а Джин работает в Нью-Йорке. Двое моих братьев нашли работу в Корке, уже потом. Когда до нас наконец дошло, что сделал Эд, что он действительно все распродал и свалил, нам всем пришлось искать другую работу.

Я помешала кофе деревянной палочкой.

— Вы что, работали в семейном бизнесе?

— Вроде того. Мы работали на ферме отца. Семья жила с этой фермы несколько десятилетий. Пока папа не заболел. Эд и Амелия чуть не убились, с такой скоростью они примчались из Дублина и въехали в отцовский дом. Как же мы сразу не догадались? Мы ведь Эда и не видели почти с тех пор, как он уехал; Мэри говорила, что до него невозможно дозвониться. А тут вдруг прискакали обратно в Корк! Жена его, видишь ли, работала в Дублине медсестрой, так почему бы ей не взять на себя заботу о папе. Думаю, сестры тоже могли бы смотреть за отцом, но муж Мэри тогда много работал, она сидела дома с детьми, а Джин к тому времени уже перебралась в Штаты.

Теперь, мне кажется, я начала понимать, что произошло в семье Миллеров. Довольно типичная история. Один из сыновей переселяется к родителям, и завещание неожиданно переписывается. Старо, как жадность.

— Попробую догадаться, — сказала я. — Ваш папа умер и завещал все Эду.

— Двести пятьдесят акров отличной пахотной земли. Понимаешь, никто из нас не хотел закрывать ферму и делить имущество. Мы бы с радостью стали акционерами и работали вместе. Но Эд забрал себе все и продал землю под застройку. Загреб миллионы. Там теперь все застроено домами, изуродовали так, что не узнать.

Я покачала головой.

— Ужасно. Ты, наверное, очень зол на Эда.

— О, это еще далеко не все, Оливия. Ты даже не представляешь, на что способен мой братец и эта злобная тварь, женушка его. Еще кофе?

Я кивнула.

Конечно. Куда мне еще идти?

Рон весь изнервничался.

Днем в полиции он дал показания, более или менее точно повторив все то, что уже сказал детективам утром у себя дома. Но теперь, когда он вернулся от Дэна домой и за окном стемнело, он не мог избавиться от дурного предчувствия, что вся правда выйдет наружу.

Фотографии он удалил. Трусики сжег.

Полиция уже знала, что у него с Оливией был секс. Что он с ней препирался. Но они не знали остального.

И что на него нашло?

Говоря по правде — на него действительно нашло. В этом-то и беда.

Прошла неделя с тех пор, как он выяснил, что фотографии послала Оливия. Он все это время избегал ее, не веря себе. При встрече он бы не сдержался и залепил ей по наглой роже.

Да что она о себе возомнила?

Сначала позвонила Кристал. Оставила на голосовой почте сообщение.

«Рон, это я, Кристал. Мать твоего ребенка. Вот что хочу тебе сказать: я получила твои фотографии. Очень рада, что дела у тебя идут отлично. Знаешь, Бекки нужна брекет-система. Стоматолог говорит, что это стоит четыре тысячи. Поскольку ты ни хера не даешь на ребенка, думаю, можешь хотя бы это оплатить. Жду твоего звонка с нетерпением».

Он нервно рассмеялся, прослушав сообщение. Что за безумная баба, что она несет?

А потом заявилась Абби, прямо к нему на работу. Девушка с ресепшена позвонила в самый разгар важной встречи с клиентом и посоветовала ему немедленно оторвать задницу и бежать в холл, пока говно не попало на вентилятор.

Спустившись, Рон увидел Абби, которая стояла на мраморном полу посередине парадного холла, а рядом коляска с ребенком и огромный чемодан.

— Это тебе, — сказала она и толкнула коляску к Рону.

Все уставились на них.

— Что?

— Говорю же, это тебе! Твой сын. Будешь теперь о нем заботиться. Ты же так рьяно заботишься о брате, ну а это твой собственный ребенок.

— Абби, что случилось? Что ты здесь делаешь?

— Фотографии, Рон. — Она сунула фотографии Рону в руки, и он быстро пролистал их. Они выглядели как вырезки из светской хроники глянцевого журнала о жизни богатых и знаменитых. С Роном в главной роли.

— Ты наслаждаешься жизнью в полный рост, а мне с ребенком приходится ютиться у родителей, в комнате для гостей. Ты говорил, что у тебя нет денег. Говорил, что за душой у тебя ни гроша, что все тратишь на санаторий для брата. Ну что ж, я поговорила с юристом. Я хочу получить все алименты задним числом. И не успокоюсь, пока все из тебя не вытрясу, до последнего пенни.

Она направилась к дверям, оставив коляску с ребенком и чемодан. Ребенок бессмысленно таращился на Рона.

Рон побежал за ней, и девушка с ресепшена закричала, чтобы он не забывал коляску.

— Абби, его нельзя здесь оставлять. Я же работаю. Давай все спокойно обсудим. Ребенку же нужна мать.

Тут ребенок заревел, как по команде. Она замешкалась у вращающейся двери. К счастью для Рона, Абби все же оказалась неспособна бросить свое дитя.

В отличие от него.

Все это встанет Рону в круглую сумму.

Ну да, это правда. Он не тратил все свои деньги на Дэна. Он отдавал около половины, но, помимо этого, перестройка дома тоже влетела в копейку. Оказалось — выброшенные деньги.

Что плохого в том, что ему хотелось иногда побаловать себя, что-то купить, немного пожить в свое удовольствие?

Рон дни и ночи терялся в догадках, кто же так его подставил, кто удумал такую пакость. В конце концов ему пришлось встретиться с девушками и еще раз рассмотреть фотографии.

По фотографиям Кристал все стало ясно.

На некоторых он был сфотографирован у себя дома. Только один человек достаточно часто бывал у него дома, чтобы сделать эти фото. На одном из них он даже заметил ее плащ, брошенный на спинку стула.

Он не мог взять в толк, зачем это ей понадобилось, но точно знал одно: он еще заставит ее пожалеть.

Рон несколько недель раздумывал, как ему отыграться. Наконец, однажды вечером план сложился. Отличный вариант, он даже засмеялся вслух от удовольствия.

В эту игру можно играть и вдвоем.

Она свое получит.

Увидев Эда и Амелию после той ночи с Полом, я даже смотреть на них не могла.

В итоге мы оказались с ним в постели, брат Эда и я. Привлекательный мужчина, но истинная причина — по крайней мере, для меня — несколько джин-тоников после кофе и мучительная обида на Рона. И вот я с Полом, в номере его двухзвездочного отеля со старыми полосатыми занавесками, истоптанным ковролином и грязноватым потолком. Кровать скрипела пружинами, простыни царапали кожу, а я чуть не плакала, вспоминая о своем молодом любовнике. Все бы отдала, чтобы снова быть с ним, чтобы выбросить из головы предательски рисуемые воображением эротические сцены с ним и Крисси Хеннесси в главных ролях.

Пол, как истинный джентльмен, вскипятил чайник, хоть он и грелся целую вечность, заварил чай и присел ко мне на край постели, а я продолжила расспросы, начатые еще в баре.

— У папы, конечно, был рак, он умирал. Тут не поспоришь. Но он бы еще мог прожить несколько месяцев или год. Эду бы вполне хватило времени, чтобы уговорить отца изменить завещание, но нет, ему хотелось ускорить события. Родного отца! Примчался к умирающему, сразу же изолировал его от всех родственников, чтобы он отписал все Эду, а потом — знаешь, что он сделал? — он его убил.

— Что?

Наверное, я уже ожидала услышать что-то подобное, разговор двигался в этом направлении. Но когда Пол рассказывал эту историю в баре, я предположила, что Эд и Амелия просто плохо ухаживали за больным. Что они дали старику умереть. У меня и мысли такой не возникало, что они могли помочь ему отправиться на тот свет.

Вот это шок — хоть стой, хоть падай. Эд и Амелия, мои лучшие друзья. Эд и Амелия, мои лучшие друзья — убийцы.

— Ну да. Они его убили. Полиция начала расследование, все как положено. Следователь, который вел дело, сказал мне, буквально: «Я знаю, это они». Но им ничего не удалось доказать. Не смогли найти никаких улик. Вот такие у тебя соседи, Оливия. Родного отца убили.

После его рассказа я и думать забыла про Рона. Оставалась единственная мысль: эту парочку надо наказать.

Когда Рон пришел к Оливии вечером второго марта, она встретила его холодно. Отпускала ядовитые замечания насчет того, что он исчез и избегает ее общества.

Он наговорил ей с три короба: дескать, на работе завал, чудовищный стресс. Даже упомянул, между прочим, что на личном фронте возникли проблемы — с бывшей, чтобы посмотреть, как она отреагирует.

Эта подлая корова и бровью не повела.

Рон давился ужином из ресторана, который сам же и принес, не чувствуя вкуса, вливал в себя кислое вино, расточал улыбки и изо всех сил пытался смягчить сердце хозяйки. Он полностью отключил эмоции и уламывал ее, как еще никогда никого не уламывал.

Притворяться оказалось не так легко. Теперь Оливия предстала перед ним в другом свете, и ему бросались в глаза все недостатки и изъяны, на которые он раньше не обращал внимания. Стал заметен ее возраст. Морщинки вокруг рта, дряблая кожа на шее. И злобный огонек в невыразительных глазах.

Наконец она начала расслабляться. После первой бутылки они уже вовсю смеялись. После второй перешли к поцелуям.

Ему никак не удавалось возбудиться, но он только рассмеялся и списал все на алкоголь. Тем не менее, в общем и целом, это было его лучшее в жизни выступление.

Когда он начал снимать с нее одежду, она хотела лечь на спину. Он покачал головой и цокнул языком.

— Нет-нет, давай сзади, — сказал он. — Со спины ты такая сексуальная.

Как только все кончилось, он схватил телефон и защелкал камерой.

Оливия оглянулась. Когда она увидела, чем он занят, ее улыбка погасла.

— Просто пара фоточек для семейного альбома, — пояснил он.

Она взвизгнула, развернулась и в ужасе оттолкнула его.

— Рон, ну прекрати уже, — сказала она. Она еще не вполне понимала, что происходит, надеялась, что это шутка.

Но в глубине души она уже знала, что шутки закончились. Подсказывала нечистая совесть.

— Ну вот, Оливия, это просто на всякий случай; понятия не имею, есть ли у тебя бывшие, которым я мог бы послать эти фотки, — сказал он, вставая. Он сунул телефон в один карман, ее трусики в другой и застегнул брюки. — Похоже, у тебя серьезный напряг с друзьями и любовниками. Но, в общем, не все ли равно. Предупреждаю, если еще раз пошлешь мою фотографию кому-то из моих бывших, я развешу эту фотосессию по всему интернету и выставлю твои труселя на аукцион в придачу. Да, возможно, меня потом арестуют, может быть, даже посадят. Но оно того стоит, чтобы посмотреть на твою физиономию, после того как ты предстанешь миру во всей красе.

Она тут же бросилась на него. Вцепилась в брюки, пыталась выцарапать телефон. Оливия была не робкого десятка, спору нет.

Но он оказался сильнее.

Поняв, что побеждена, она заплакала, и Рон ощутил укол совести. Он же не подонок. Конечно, он и не думал вывешивать где-то эти фото или кому-то их показывать. Не стоит того, себе дороже. Но ей-то откуда знать.

Надо ее проучить. И защититься. Главное, дать ей понять, на что он способен.

Останься она в живых, он бы сказал ей когда-нибудь, что между ними все кончено. Как знать, может быть, она объяснила бы тогда, для чего ей понадобилось рассылать эти фото. Возможно, они бы даже помирились, хотя это уже вряд ли.

В любом случае теперь все равно. Она мертва.

А ведь он предупреждал ее — оставь меня в покое. Но Оливия не умела останавливаться.

Прекрасное утро. Новый день.

Вчерашний вечер прошел на ура.

Уже сам факт, что Фрэнк пригласил ее выпить, означал, что регламент полетел к черту (неписаный регламент, который он явно установил для себя).

Видел бы он себя со стороны, когда она предложила пойти в хипстерский бар у себя в комплексе! Джейсон, бармен, предложил Фрэнку красный эль, и Эмма поняла, что Фрэнк никогда еще не опускался до экспериментов с модным крафтовым пивом. Она решила, что после первого стакана он пойдет на попятную и закажет «Гиннесс».

Но нет. События развивались совершенно иначе, чем она ожидала.

В час ночи ей пришлось вызвать такси, чтобы отправить Фрэнка домой. Они пьянствовали шесть часов подряд. Точнее, Фрэнк пьянствовал. Эмма около одиннадцати перешла на воду, помня, что завтра придется появиться на работе, несмотря на воскресенье. Она посоветовала Фрэнку последовать своему примеру, но тот предложил повысить градус.

Повысить градус!

Джейсон помог ей загрузить Фрэнка в такси. По дороге к машине Фрэнк распевал «Цепь» Флитвуд-Мак, аккомпанируя себе на губах. Они продолжали наслаждаться концертом через опущенное стекло машины, пока водитель выезжал с парковки.

Теперь Эмма ехала за ним, чтобы отвезти на работу. Несмотря на ранний час, голова была свежая, и она чувствовала себя отдохнувшей и довольной жизнью. Она вставила диск с песнями Флитвуд-Мак в проигрыватель, чтобы приободрить старшего товарища, и прибавила громкость, так что музыка заглушила гудение кондиционера.

В девять утра позвонила Элисон Дэли и сразу начала извиняться за воскресный звонок. Эмма успокоила ее — следователям не положены выходные, пока идет расследование дела (хотя она планировала на сегодня короткий день, а Фрэнк вообще вряд ли что-то планировал).

Сейчас Эмма подберет Фрэнка, и они вдвоем заедут к Дэли.

Фрэнк жил в одном из больших комплексов муниципального жилья, построенных в шестидесятые, ныне облагороженном. Вокруг дороги теснились трехэтажные дома, стоявшие уступами, с одним парковочным местом у каждого, за ними, в середине, виднелись общие зеленые зоны с детскими площадками.

Эти дома не рассчитывались на теперешнюю автомобилизацию, что в выходной день особенно бросалось в глаза: вдоль тротуара сплошь стояли машины. Мало кому теперь хватало одной парковки.

Исключение составлял Фрэнк, приехавший домой на такси. Его машина осталась стоять на улице у квартиры Эммы.

Он сел рядом, испытующе взглянув на нее, и завозился с кнопками регулировки сиденья; наконец, оно отъехало назад, и он вытянул ноги.

— Давно проснулась? — спросил он, пока она осторожно лавировала между припаркованными по обеим сторонам дороги автомобилями.

— Незадолго до звонка Элисон.

— У тебя свежий вид, несмотря на вчерашнее веселье.

Эмма глянула в зеркало заднего вида, проверить, не размазалась ли губная помада, и потерла подбородок.

— Просто приняла душ и побрилась, Фрэнк, — съязвила она. — Тебе бы тоже не помешало.

— Я еле-еле голову оторвал от подушки. Что это за дрянь мы вчера пили?

— Самбуку.

— Что?

— Ликер с лакрицей. Ты сам предложил. Выпил две стопки. А потом еще две моих.

— Боже. Можешь сделать чуть тише? Голова до сих пор гудит.

— Думала, ты любишь Флитвуд-Мак.

Фрэнк поглядел в окно.

— Разве я тебе говорил? Не помню.

— Ты много чего говорил вчера. Но насчет любви к Флитвудам я сама догадалась, по твоему репертуару.

Он хмыкнул, немного смущенно.

— «Обвал».

— Не поняла?

— Под эту песню мы с Моной танцевали на свадьбе. Стиви Никс.

Эмма грустно улыбнулась. Он вчера много рассказывал о Моне, но этот момент не упомянул. Фрэнк до сих пор был влюблен в свою жену.

Тем не менее он все же не забыл и Амиру Лунд из криминалистики.

Эмма знала ее только в лицо, она казалась ей симпатичной. Может быть, Фрэнк начнет все сначала. Как знать?

— Как думаешь, зачем мы ей понадобились? — спросила Эмма. — Элисон.

— Чистосердечное признание, будем надеяться. Она убила Оливию Коллинз. Дело закрыто.

Обходительная деловая женщина. От такой всего можно ожидать.

Эмма промолчала.

Когда зазвонил домашний телефон, вместо обычного раздражения Джордж почувствовал облегчение. Как вмешательство свыше — нашелся другой человек, который захотел поговорить с Джорджем, напомнить ему, что он еще не окончательно выпал из жизни.

Что он все еще жив.

Адам обещал записать его на сеанс терапии на неделе, но вдруг, несмотря на воскресенье, это он звонит Джорджу, чтобы сказать, что появилось окно?

Джордж готов идти на сеанс хоть сейчас. Когда угодно. Куда угодно, где бы Адам ни назначил встречу. Только бы начать говорить и вернуть ту магическую энергию, которую вливал в него Адам. Шанс снова стать нормальным.

Но звонил не Адам. Звонил Рон. Чтобы сообщить скверную новость.

— Ее совершенно точно убили, старик, — сказал он Джорджу. — Просто предупреждаю тебя, на всякий. Я тебе говорил, меня уже подозревают. Чего еще ждать от этих мудаков. Ты же… у тебя вроде не было конфликтов с Оливией, а?

Джорджа передернуло от отвращения.

— Нет, — с трудом солгал он. — Я прекрасно ладил с Оливией. И что же с ней случилось, что они говорят?

— Ничего не говорят. Но они заставили меня официально дать показания, сказали, что я последний, кто видел ее живой, и прочая хрень. Если несчастный случай, ничего такого не делается. Я уже позвонил адвокату.

Джордж повесил трубку и достал ноутбук. И немедленно приступил к мастурбации.

Амелия сидела у окна второго этажа и смотрела на дом напротив.

Эд поставил чашку чая рядом с ней на подоконник.

— Они снова здесь, — сказала она, кивая на двух полицейских, которые выходили с участка Дэли.

Эд вздохнул. Не поспоришь.

— Это ничего не значит, — сказал он. — Мы уехали в день ее смерти. Ну и что? Простое совпадение. Если бы они подозревали, что мы как-то причастны, то не болтались бы на улице и не ходили бы по соседям.

Амелия пристально посмотрела на него.

— Ты сам в это не веришь, Эд. Не больше меня. Сам же помнишь, как все было в прошлый раз.

Она, конечно, права. В прошлый раз следователи опросили всех членов семьи и только потом вызвали на допрос Эда и Амелию.

Его братья и сестры опустились в своих подозрениях дальше некуда. Но Эд и Амелия рассказали всю правду.

Отцу Эда стало хуже в выходные. В субботу вечером они вызвали врача, который приехал и осмотрел Эдварда-старшего. Уезжая, он предписал отцу Эда строгий постельный режим и сказал, что если он не сможет есть, то придется поставить ему капельницу. Врач оставил Амелии запас морфина на случай, если начнутся боли. Все это врач говорил в присутствии Эдварда-старшего.

Эд обратил внимание, что после ухода врача отец выглядел очень подавленным, несмотря на уверения врача, что в понедельник он вернется и что к понедельнику больному станет уже лучше. В больнице давали Эдварду еще месяцы, возможно, год. Быстрая смерть пока не угрожала.

Но отец уже завел разговоры о том, что не хочет никого обременять и что не хочет доживать свои дни прикованным к постели.

Они постарались успокоить старика, уверив его, что волноваться не о чем. Сами Эд и Амелия все же беспокоились, поэтому решили по очереди сидеть с ним всю ночь.

Брат Эда, Пол, действительно вечером позвонил и сказал, что хочет навестить отца. Но к этому времени тот уже забылся наконец мирным сном, и Эд предложил Полу приехать в понедельник, надеясь, что к тому времени отцу станет лучше. Пол спорил с Эдом. Отец на неделе пытался связаться с Полом и хотел его видеть.

Наконец, Пол все же согласился, что не стоит будить старика, и пообещал приехать в понедельник, когда будет врач.

Амелия сказала полиции, что заснула во время своей вахты у постели в ночь с субботы на воскресенье. Когда она проснулась, поняв, что задремала, Эдвард спал. Он лежал на боку, повернувшись лицом к стене. Она взяла книгу и стала читать при свете лампы.

Прошло еще около часа, и уже перед рассветом она решила разбудить Эдварда, чтобы покормить завтраком и померять давление.

Эд, который спал в смежной спальне, проснулся от ее вопля. Он спрыгнул с кровати и вбежал в комнату, где жена стояла на коленях у постели его отца. Из руки Эдварда-старшего торчал шприц с целой ампулой морфина. Эд и Амелия сказали полиции, что он, очевидно, воспользовался тем, что Амелия заснула, взял оставленное врачом лекарство и вколол себе смертельную дозу.

Эдвард всю жизнь страдал диабетом, и никто не усомнился, что он умеет делать себе уколы.

Но, что более важно, он оставил записку на тумбочке у изголовья, и графологическая экспертиза подтвердила подлинность почерка.

Она гласила: «Моим детям. Простите меня за этот поступок. У меня не было выбора. Пожалуйста, простите».

Эд тут же вызвал скорую и полицию, а Амелия пыталась делать искусственное дыхание и массаж сердца. Слишком поздно.

Когда началось расследование, врач, который осматривал Эдварда-старшего накануне, сказал, что в субботу пациент был в угнетенном состоянии. По его мнению, мистер Миллер уже несколько месяцев страдал глубокой депрессией. Эдвард жаловался, что заперт в четырех стенах, жаловался на свою немощь.

Все отнеслись к этой смерти как к ужасной трагедии, пока не вскрыли завещание Эдварда. Как оказалось, за две недели до смерти он изменил его. К новому завещанию прилагалась записка, где он писал, что теперь Эд и Амелия единственные, кто о нем заботится, и поэтому будет правильно и справедливо оставить дом и ферму им. Он опасался, что если завещает имущество всем детям, между ними начнутся споры о том, как им распорядиться. Эдвард решил, что Эд справится с управлением фермой, а все остальные останутся на ней работать.

Братья и сестры Эда пришли в ужас.

Двое братьев обратились в полицию. У следователя, который вел первое разбирательство по делу о самоубийстве, и так уже возникли подозрения. Он переговорил со всеми членами семьи, кроме Эда и Амелии, и каждый постарался воткнуть им нож в спину. Утверждалось, что как только Эд и Амелия вернулись в Корк, они делали все, чтобы изолировать отца от остальных. Эдвард стал менее общительный, не хотел контактировать с остальными детьми. А после того, как Амелия начала за ним ухаживать, его состояние ухудшилось.

Эд и Амелия возражали, что они взяли на себя заботу об Эдварде, в то время как остальные члены семьи отказались от своих обязанностей. Его братья и сестра Мэри жили отдельно, а Джин ни разу даже не приехала из Нью-Йорка повидать отца, до самой его смерти, считая, что достаточно разговоров по Skype. Эду и Амелии пришлось взять на себя и управление фермой, и попечение о здоровье Эдварда.

Пол утверждал, что оставленная отцом записка на самом деле начало письма, где отец извинялся перед остальными детьми за то, что изменил завещание. Он подозревал, что Эд и Амелия плохо обращались с Эдвардом и заставили его изменить завещание. Юрист, который заверял новое завещание, тем не менее подтвердил, что его клиент выглядел вполне вменяемым и даже жизнерадостным, когда приходил к нему. Это чисто практический шаг, объяснил Эдвард-старший. Он понимал, что, если поделить ферму между семью детьми, начнутся раздоры.

В конце концов, несмотря на интерес полиции к этому делу и расследование, не нашлось никаких доказательств того, что в комнате Эдварда в ту ночь произошло что-либо незаконное.

Вот так Эд унаследовал все. Он получил деньги, но потерял родственников.

А разве бывает иначе?

Сейчас они с Амелией сидели рядом на подоконнике, глядя на полицейских.

— Оливия была глупая, — сказала Амелия, нарушив молчание. — Никогда ее не любила.

— Разве? Одно время мне казалось, что с ней как-то веселее.

Амелия поджала губы. Она расправила на коленях юбку с полосками персикового цвета.

— Она тебе льстила, Эд. Флиртовала с тобой. А у меня от нее мурашки бежали по коже. Она хотела влезть в нашу жизнь. Все эти намеки, что ей приходится путешествовать одной и как хорошо было бы путешествовать в компании. Пыталась уговорить, чтобы мы ее взяли с собой. Но мы не обязаны скрашивать ее одиночество! Разве мы виноваты, что у нее никого нет? А еще она привирала постоянно.

— Это ты о чем?

— Эта поездка в отпуск, про которую она вечно рассказывала. Куда она ездила с коллегами, женщинами с работы. Якобы они несколько раз приглашали ее поехать с ними снова, но она отказывалась, потому что ей не нравится такой отдых. А если верить тому, что она сама рассказывала, она только портила всем настроение весь отпуск. Кто после этого будет куда-нибудь ее приглашать? И где эти подруги, которые якобы ее приглашали? Мы ни разу никого не видели.

Эд кивнул. Амелия видела людей насквозь. Она знала, как отреагируют его братья и сестры на смерть отца. В точности предсказала все, кто что скажет и когда, до последнего слова.

— Ты ведь ничего от меня не скрываешь, а, Эд? — спросила она. — Ты ее, случаем, не ударил, когда заходил к ней, или еще какие глупости?

— Нет. Я сказал, что мы уезжаем, спонтанная поездка, но что как только мы заселимся, я с ней свяжусь. И что Пол гнусный лжец.

— И ты сказал, что она может приехать и провести время вместе с нами.

— Да. Я же тебе уже говорил, Амелия.

Амелия покачала головой. Он знал, что она жалеет, что не сходила к Оливии сама, чтобы самой разобраться, что у той на уме.

— Ну ладно. У меня целая куча стирки. Кстати, ты уже вытащил почту из почтового ящика? Помоги мне немного, Эд. Я не могу все делать одна.

Эд вздохнул.

— Я вчера и так весь вечер ездил по магазинам, Амелия. Сегодня надо заняться машиной; разберу почту, когда будет время.

Амелия только хмыкнула. Почему она ему не доверяет?

Тем не менее Эд считал, что хорошо поговорил с Оливией. По крайней мере поначалу.

Она здорово перепугалась, когда Эд сообщил ей, что говорил с Полом и тот рассказал о ней и об их беседе.

— Могу себе представить, что он тебе наговорил, — сказал Эд. — Ничего нового, он рассказывает все это каждому встречному и поперечному. Для меня это стало тяжелым уроком, Оливия: что деньги делают с родственниками. Знаю, не мне жаловаться. В конце концов, я обеспечен до конца дней. Но при этом я лишился своих братьев и сестер. Тяжело принять, когда те, кого любил, оказывается, способны так тебя ненавидеть.

Она улыбнулась, и он решил, что сумел привлечь ее на свою сторону.

Тут она и выдала, с той же глуповатой дружелюбной улыбочкой:

— Эд, а когда ты продал ферму, тебе не пришло в голову поделиться деньгами с остальными?

Он постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Да, сначала я думал об этом, ведь именно поэтому папа и оставил мне все. Он предвидел эту ссору. Вначале я хотел все разделить, но потом отношения между нами уже испортились. Слишком много всего сказано. Обратной дороги нет.

— А, ну конечно. Я понимаю.

Ничего-то она не понимала.

Эд и Амелия как раз вовремя убрались из Пустой Долины.

Он не опасался, что опять возникнут проблемы с полицией. Дело отца закрыто. Игра кончена. Но Эду совершенно не хотелось, чтобы слухи об их прошлом дошли до их нового места жительства. Они прожили здесь уже много лет, тихо и мирно. Неясно, как Полу удалось их найти. В прошлый раз, когда он заявился к ним в Дублин, то устроил такой скандал, что Эду пришлось откупаться крупной суммой, только чтобы выставить незваного гостя из дома.

Эд знал, как бывает с шантажистами. Придется постоянно платить. Им никогда не достаточно. И с Оливией было бы точно то же самое.

Эд поступил именно так, как советовала Амелия. Кроме одного.

Он не мог рассказать об этом жене.

Она бы его убила.

— Не хочется начинать с констатации фактов, тем более что ты и сам детектив, однако ты в курсе, что сегодня, вообще-то, воскресенье?

— Я в курсе, Амира. А еще знаю, что ни в одной другой лаборатории в стране никто не ответил бы на звонок. Ты одна такая на миллион, знаешь?

Фрэнк почувствовал, что на другом конце линии Амира зарделась.

— Если сразу начинаешь с комплиментов, значит, тебе что-то понадобилось. Что я могу для тебя сделать?

— ДНК из дома в Пустой Долине. Удалось идентифицировать кого-то из соседей?

— Хотелось бы, конечно, наорать на тебя, сказать, что я дико загружена работой и что позвоню, когда будут результаты, но, на самом деле, да. Я все утро сравнивала пробы.

Фрэнк улыбнулся Эмме, которая прогуливалась у дома Соланке, ожидая, когда он закончит разговор.

— И?

— И выходит, что все соседи побывали у нее в доме в то или иное время. Лили Соланке, Дэвид Соланке, Элисон Дэли, Холли Дэли, Эд Миллер, Амелия Миллер, Рон Райан — сперма, кстати говоря, его, — Джордж Ричмонд, и… вот, кроме Хеннесси, но это ничего особенного не значит. Они могли быстро зайти и не оставить следов, если ничего не трогали. Есть и другие следы ДНК, которые мы не смогли идентифицировать. Может быть, друзья или торговые агенты, что-нибудь такое.

Появятся новые образцы — дай знать. Брошу все дела и займусь.

— Ты, Амира, похоже, ничего не упустишь. И это здорово. И это все ДНК внутри дома, так?

— На улице собирать образцы несколько затруднительно, Фрэнк.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Не с двери, не с оконных рам, в этом смысле.

— Нет. Все образцы из дома. Я сейчас приступаю к отпечаткам пальцев, поэтому может быть что-то еще. Честно говоря, мне кажется, я нашла кое-что интересное, но не буду говорить, пока не уверена.

— Любишь ты подразнить.

Фрэнк поблагодарил ее и закончил разговор. Он подергал себя за усы, переваривая полученную информацию.

— Ну и? — сказала Эмма.

— Джордж Ричмонд нам солгал. Он говорил, что никогда не заходил к ней в дом, хотя у него и есть ключ. Но, оказывается, в доме есть его ДНК.

Эмма хлопнула в ладоши.

— Отлично. Идем.

Эмма злилась на Фрэнка.

Он даже не стал делать вид, что собирается пить все-таки приготовленный ею чай.

Она решительно шагала по улице и остановилась только у своей машины.

— Что это ты себе позволяешь, Фрэнк? — выпалила она, как только он поравнялся с ней. — Чай завари? Знаешь, а ты ведь уже начинал мне нравиться.

— Начинал нравиться? А я-то воображал, что я — твой герой.

— Очень смешно. Да. Начинал. Стокгольмский синдром, так, кажется, это называется.

— И что же тебя не устраивает? — воскликнул Фрэнк.

— Что меня не устраивает? Может, это тебя что-то не устраивает? Знаешь что, давай начистоту, Фрэнк. Тебе кажется, что всем моим достижениям я обязана смазливой физиономии и молодости, что я соответствую всем методичкам по политкорректности, так? Если бы ты уважал меня, как равную себе, ты не отправил бы меня заваривать чай в присутствии подозреваемого. Но тебе ведь плевать, Фрэнк. Откуда тебе знать, что мне пришлось пережить, чем я пожертвовала ради этой работы! И вообще, я кое-что заметила в этом деле, что прошло мимо тебя. Сам ведь сказал.

— Эмма, может быть, позволишь и мне вставить слово? Слушай, садись-ка в машину, а?

— Я сяду в машину, потому что сама хочу сесть в машину, а не потому, что от тебя поступили ценные указания.

Фрэнк пожал плечами и пошел вокруг к пассажирской двери. Она расслышала, как он бормотал на ходу: «Да и черт с тобой, только сядь уже в эту гребаную машину», и разозлилась еще больше.

— Ну, так вот, — сказал он, когда они захлопнули двери.

Эмма смотрела вперед сквозь лобовое стекло, не глядя в его сторону.

Фрэнк вздохнул.

— Эмма, только не огорчай меня, не говори, что не догадалась, что он хочет поговорить со мной один на один. Он рассказал, что у него зависимость от порно. Он стеснялся сказать об этом в твоем присутствии. Да, именно потому, что ты женщина со смазливой физиономией. И, если уж быть до конца честным, у тебя есть неприятная черта — говорить не подумавши. Не исключено, стоило бы ему произнести слово «пенис», как ты бы его тут же арестовала за непристойное обнажение.

Эмма залилась краской.

— Я не говорю ничего, не подумав.

— Я тебя не обвиняю. Тем не менее мне действительно кажется, что ты не всегда отдаешь себе отчет, как звучат твои слова.

— Ну ты и загнул, мужчина прогрессивных взглядов. Думаешь, у самого чуткости хоть отбавляй? Что бы я ни сказала, ты все понимаешь ровно наоборот.

Фрэнк вздохнул.

— Наверное, мы оба хороши. Суть в том, что я вовсе не хотел тебя обижать. Если бы это был деликатный женский разговор, я бы сам встал и ушел. И, прошу заметить, не дожидаясь твоей просьбы.

Эмма минуту помолчала. Пожалуй, похоже на правду.

— А он и правда?.. — начала она и замялась.

— Что?

— Порнозависимый?

— Ну, по крайней мере, порнухи у него дома навалом. Понятия не имею, существует ли такая зависимость, но если существует, то, наверное, у Джорджа действительно она есть.

— Существует. Говорят, сейчас больше всего обращений к психотерапевтам, которые занимаются зависимостями, именно по этому поводу. Удивительно, что ты не знаешь. И удивительно, что я этого в нем не заметила.

Оба помолчали еще минуту. Наконец, Фрэнк шумно выдохнул.

— Прошу прощения, если был в чем-то неправ, — сказал он.

— Никаких если, — отрубила она. — В следующий раз сам себе чай заваривай.

— Я не только про это. Вообще. Эмма, тебе наверняка известно, что я дорабатываю последние месяцы. Я устал. Меня все достало. Ты — следующее поколение, у тебя еще много энергии. А у меня осталось только одно желание: побыстрее сделать работу, закрыть дело и уйти домой. Тебе нужны награды и продвижение по службе. Мы с тобой во всем расходимся. Я знаю, тебе нелегко с таким старым занудой, как я, но дело вовсе не в тебе.

— Откуда ты знаешь, что мне этого хочется?

— Чего?

— Поощрений, наград, продвижения.

— Ну, как. Хотя бы уже то, как ты приходишь на работу. Весь этот макияж и прочее.

Эмма фыркнула.

— Думаешь, я проделываю все это со своим лицом, чтобы ускорить свою карьеру? Или пытаюсь кого-то соблазнить?

— Про соблазнение я ничего не говорил.

Эмма протянула руку к бардачку, извлекла оттуда пакет влажных салфеток и вытащила одну.

Она принялась оттирать лицо, и брала все новые салфетки, пока у нее на коленях не выросла маленькая коричневая кучка.

Потом она повернулась к Фрэнку.

Его шок при виде шрама, пересекавшего ее щеку и уходившего вниз, к подбородку, был неподдельным.

— Господи, Эмма! Я и не подозревал.

— Разумеется, в этом и смысл. Конечно, я бы не отказалась от повышения. Знаешь, сколько крема-основы я извожу за месяц? У меня на косметику уходит почти столько же, сколько на ипотеку.

Фрэнк покачал головой.

— Что произошло? Это… Когда мы говорили с Дэли…

Эмма вздохнула.

Она откинула солнцезащитный козырек и открыла зеркало, а потом достала из сумочки косметику. Она очистила только щеку, поэтому не придется снова красить глаза и губы. Когда меняется оттенок кожи, приходится подкрашивать и все остальное, иначе будешь выглядеть так, словно у тебя нет ни бровей, ни ресниц, ни губ. Порочный круг.

Она почувствовала, что Фрэнк коснулся ее руки, и остановилась.

— Тебе вовсе не обязательно мазаться этой дрянью.

Эмма отвернулась, чтобы он не увидел выступившие на глазах слезы.

— Фрэнк, пожалуйста, — сказала она. — Не надо мне сейчас твоего сострадания. Я и так на тебя уже разозлилась.

Глядя в зеркало, она продолжала говорить, круговыми движениями нанося свежий слой грима.

— Это мой бывший бойфренд. Я рассталась с ним, когда поняла, насколько он ревнивый. Зря я с ним связалась. Я же училась в полицейском училище, уж казалось бы, кто-кто, а я могла бы раскусить его сразу. Он не любил моих друзей, редко ходил куда-нибудь с нами, а если и ходил, то всегда молчал и дулся. Но когда мы оставались вдвоем, с ним было хорошо, он действительно был очень внимательный, любящий. Сначала я решила, что он просто застенчивый. Он умел притвориться. Но потом стало хуже. Он начал возмущаться, если я шла куда-то без него. Потом стал расспрашивать, что я делала и кто там еще был. Потом — да черт с ним, какой смысл все это рассказывать! Ты и так прекрасно знаешь, как это бывает.

— Неважно, рассказывай, — сказал Фрэнк.

Она искоса глянула на него.

— Короче. В наш последний уикенд вместе мы поссорились, я перестала с ним разговаривать и пошла спать. Решила для себя, что пора нам расстаться. Думала, он ляжет на диване. Но ночью он пришел, разбудил меня и попытался, ну… ты понимаешь. Но у него не получилось со мной справиться. Врезала ему по яйцам. Он взбесился, начал орать, особенно после того, как я сказала, что если по закону, то это попытка изнасилования. Потом объявила ему, что между нами все кончено, а он разрыдался. В итоге выставила его из дома, такое наступило облегчение, когда он ушел наконец. Мне просто хотелось забыть о нем навсегда.

— Но он, конечно, никуда не делся?

— Нет. Я тогда жила на западе, куда меня распределили после училища. Он постоянно приходил ко мне, колотил в дверь, звонил мне не переставая. Начальство проявило чуткость. Меня перевели обратно домой, и я стала жить с родителями. Думала, что туда он заявиться не посмеет, и какое-то время казалось, что так и есть. Я даже начала встречаться с другим парнем. С Грэмом. В конце концов мы с ним съехались. Он в итоге оказался полным мудаком, но в тот момент мне нужен был кто-то рядом. Тем не менее, как оказалось, этот урод за мной следил все это время. Я и не подозревала. Однажды вечером он подкараулил меня у дома родителей. Они уехали, и он знал, что я осталась одна. Взломал дверь, располосовал мне лицо, угрожал убить. Избил меня до потери сознания.

Она рассказывала все это сухим деловым тоном, как научили на сеансах психотерапии. Давалось это все равно нелегко. Разве что теперь она могла спокойно, без слез, рассказать свою историю. Слезы приходили потом, когда она просыпалась среди ночи в холодном поту, ежась от страха, и приходилось вставать и проверять замки на двери спальни, на входной двери и на всех окнах, несмотря на то что квартира находилась на шестом этаже.

— Моим родителям пришлось после этого продать дом. Сказали, что больше не смогут жить там, зная, что произошло со мной в моей собственной комнате. Наш дом, где жили вместе всю жизнь. Он не только лицо мне изуродовал.

В машине наступила тишина.

Эмма подождала еще минуту, а потом посмотрела на Фрэнка.

Тот, бледный, держался руками за приборную доску.

— Так что да, я хорошо понимаю, о чем говорят Дэли.

Фрэнк покачал головой.

— Прости. Я и понятия не имел.

Эмма пожала плечами.

— Не вижу причин распространяться на эту тему. Вряд ли это прибавит мне очков. Скорее, наоборот. Что от меня толку, если я даже сама себя защитить не смогла?

— И где он теперь?

— В тюрьме. Я иногда туда заезжаю.

— Ты его навещаешь?

— С ума сошел? Разговариваю с охранниками. Без косметики.

На щеки Фрэнка начал возвращаться румянец.

— Это ты правильно, — сказал он. — Может быть, что-то…

Эмма подняла руку.

— Хватит об этом, Фрэнк, я уже больше не могу. Пусть все остается в прошлом. Я каждый день замазываю шрам, чтобы он не напоминал мне о нем. Может быть, наступит день, когда это станет не нужно, но пока он еще не наступил. Эй, смотри, что там такое?

Она подалась вперед, чтобы Фрэнк не загораживал ей окно.

Мэтт Хеннесси стоял перед домом Рона Райана и колотил кулаками в дверь, будто начался пожар.

Пока полицейские выбирались из машины, Рон уже успел открыть дверь. Пока они пересекали дорогу, начались крики, а когда подходили к дому, Мэтт уже успел ударить Рона.

— Эй! — крикнул Фрэнк и побежал к мужчинам. Мэтт зажал Рона в захват и пытался еще раз ударить в лицо. Рон выворачивался из хватки Мэтта, хватаясь за все, что попадалось под руку, в данном случае за штаны противника. Оба повалились на землю.

Эмма остановилась на полпути. Фрэнк как-нибудь и без нее разберется. Не лезть же ей в драку? В любом случае она не опасалась за здоровье Мэтта и Рона. Возможно, первый удар и был болезненным, но теперь всё переросло в свалку двух немолодых неспортивных мужчин. Вряд ли они способны нанести кому-то серьезные увечья, кроме самих себя. Рон так покраснел, словно у него открылась грыжа.

Рядом с Эммой появилась Крисси Хеннесси. Судя по домашним тапочкам, она в панике выбежала из дома, но теперь остановилась и опустила руки.

— О господи, — сказала она. — Только посмотрите на них.

Эмма изо всех сил старалась сохранять серьезность и не смеяться.

Фрэнку удалось оттащить Мэтта от Рона, который, освободившись, запрыгал на месте, выставив перед собой кулаки.

— Явился в мой дом и набросился на меня с кулаками, — крикнул он. — Я тебе покажу!

— А ты, крысеныш, к моей жене подкатывал в моем доме. Да я тебя урою!

Эмма, подняв бровь, глянула на Крисси.

— Ужас, какой стыд, — прошептала Крисси.

— Эй! — крикнул Фрэнк, ткнув Мэтта в грудь. — Отойдите. Не отойдете — арестую на месте. Доставите ему удовольствие.

— Арестуйте его, арестуйте! Он на меня напал! Теперь Фрэнк упер руку в грудь Рона.

— Как я видел, вы оба начали драку одновременно. Давайте на этом и остановимся, ладно? Нехорошо получится, вы же только что давали показания в деле об убийстве, а теперь ввязались в драку с соседом. Никто не станет разбираться, кто первым ударил.

Рон уставился на Фрэнка.

— Если он еще раз приблизится к моему дому…

— Тогда я вернусь с ордером на арест.

— Отлично. Слыхал, ты, недомерок? С ордером.

Мэтт рванулся в бой в обход Фрэнка.

— В дом! — рявкнул Фрэнк на Рона.

Рон подчинился и ретировался в дом, хлопнув дверью. Крисси подошла к мужу. Эмма затаила дыхание, когда та взяла руку мужа в свою и осмотрела разбитые костяшки пальцев.

— Настоятельно рекомендую увести вашего Ланселота домой, — сказал Фрэнк.

— Спасибо, детектив, — ответила Крисси, дергая мужа за руку.

— Прости, Крисси, но я не мог иначе. — Мэтт тяжело дышал. — Очень хотелось избить его. Это ничего, что вмешалась полиция. В следующий раз ему так не повезет.

Эмма и Фрэнк смотрели им вслед.

— Битва при Пустой Долине, — сказал Фрэнк. — Мэтт Хеннесси защищал поруганную честь супруги, растаскивали вдесятером.

Эмма улыбнулась.

— А ты, оказывается, прямо-таки оборотень в погонах, — бросила она. — Смотри, чтобы Рон не передумал и не подал заявление о нападении.

— Ну да, ну да. А Мэтт тут же вчинит Рону встречный иск о компенсации ущерба его штанам. Знаешь, что тут самое забавное?

— Что?

— Ты только что рассказала мне, что тебя несколько лет преследовал психопат; моя жена погибла в автокатастрофе — но я не думаю, что кто-то из нас готов поменяться местами с кем-нибудь из этой Долины. Не в деньгах счастье. Наглядный пример, а?

— Пожалуй, — сказала Эмма, наклонив голову.

— Подожди-ка, это еще кто?

Фрэнк достал телефон.

— Амира? — ответил он. — Хм-м. Да? Нет, не думаю. Холли, да, но ей семнадцать. Так. Сделаем. Я сейчас вызову кого-нибудь в форме. Спасибо.

Эмма дождалась, пока он закончит разговор.

— Ну и что?

— Это Амира.

— Это я уже поняла.

— Она разбирает отпечатки пальцев. Трубы у котла протерты, но на самом котле есть отпечатки. Один принадлежит Оливии. — Фрэнк замолк.

— И? — Эмма поняла, что дело серьезное.

— И она нашла фрагмент еще одного отпечатка. Сначала думала, что это тоже Оливии, но теперь уверена, что нет.

— И чей же он?

— Она не знает. Но говорит, что он маленький.

— Что это значит?.. А?

Они стояли прямо напротив дома Соланке.

Оба помолчали.

— Может быть, Кэм? — сказал Фрэнк.

Эмма кивнула. Но она так не думала. У Кэма уже должны были взять отпечатки, чтобы сопоставить с отпечатками на почтовом ящике.

Если в этом доме отыскался отпечаток пальца ребенка, скорее всего, его оставил Вулф.

— К нам полицейский пришел.

Дэвид не обратил на нее внимания. Он сидел на ступеньках крыльца и смотрел вдаль. Лили обнаружила его здесь утром, когда встала, и он, похоже, так и не двинулся с тех пор с места. Скоро пустит корни.

— Дэвид, я сказала, что пришел полицейский.

— Я тебя слышал. Что ты предлагаешь мне делать по этому поводу? Ты что, еще с кем-то подралась?

— Знаешь, Дэвид, ты можешь чувствовать моральное превосходство, потому что сказал полиции, что в тот вечер, когда умерла Оливия, мы были вместе, но не забывай, ведь я-то знаю, что оставалась дома одна. Отсюда вопрос — где же был ты? Может быть, полицейский пришел тебя об этом спросить.

Дэвид озабоченно взглянул на нее.

Лили вздохнула.

— Он хочет взять у детей отпечатки пальцев.

Дэвид вскочил.

— Что ты сказала?

Она прошла за ним по коридору к парадной двери.

— В чем дело? — спросил Дэвид.

— Просто обычная формальность, — ответил молодой полицейский. Он был в форме и держал в одной руке фуражку, а другой прижимал к боку большую коробку. — Мы уже взяли образцы ДНК и отпечатки пальцев у вас и у ваших соседей, но нам еще нужны отпечатки детей. Чтобы их исключить. У меня все с собой, ехать в участок не придется.

— Исключить их из чего? Мы уже сказали, что Вулф и Лили-Мэй бывали дома у Оливии Коллинз.

Полицейский невозмутимо смотрел на Дэвида.

— Да. Мы это знаем. Вот поэтому нам и нужно их исключить.

— Может быть, мы… — начала Лили.

Дэвид поднял руку, чтобы она замолчала. Лили пришлось податься назад. Какой же он грубый.

Внезапно словно разошлись тучи, ей все стало ясно как день. Конечно, она переживала своего рода личностный кризис. Или даже срыв, не все ли равно, как это называть. Но почему же она не могла открыться Дэвиду? Почему не могла рассказать ему о том, как ей страшно, что ей кажется, будто она сходит с ума? Вместо этого она скрытничала, как нашкодивший подросток.

Почему так получилось? Может быть, хотя бы отчасти, она не хотела признаваться Дэвиду из-за его поганого фарисейства? Она не осуждала его образ жизни, когда они познакомились. Наоборот, ей, скорее, нравилось, что они с ним такие разные.

Это его стремление во всем ее копировать исходило от него, а не от Лили. Он присвоил себе ее образ жизни, потому что ему это давало чувство превосходства над окружающими. Ну какой из него хиппи?! Смех один, настолько он от этого далек. Дэвид превратил это в хобби, в котором он непременно должен был превзойти всех вокруг, потому что такова его натура. И непременно с ней вместе, ведь он включил ее в свою команду, а его команда всегда должна побеждать. Чтобы никто и не думал с ними тягаться.

У него инстинкты убийцы.

Лили шагнула вперед.

— Извините, что мой муж так невежлив, — сказала она. — Проходите в дом. Я позову детей.

Она перестала разговаривать с матерью.

Холли не сомневалась, что теперь все покатится к чертям. Насчет женщины-полицейской непонятно — тут Холли терялась в догадках, судя по всему, она им сочувствовала, а вот полицейский постарше, тот точно — старая школа. Может, и не сдаст их намеренно, но несложно представить, что как-нибудь вечерком в пабе решит развлечь своих друзей-полицейских рассказом о двух безумных тетках, которые скрываются от кого-то из их братии.

И все, этого будет достаточно. Иногда казалось, что ее отец способен слышать даже сказанное шепотом на другом континенте, не то что в другом графстве. Просто не находилось другого объяснения.

Ее матери не было с ней в тот день, когда Холли увидела его, выйдя из школы. Он поджидал ее, затесавшись в толпу родителей младшеклассников. Причем изменил свою внешность: отпустил бороду и длинные волосы — у него оказались кудри. Он всегда был красив, ее папа: высокий, мускулистый, с правильными чертами лица. Теперь он выглядел как беглый преступник. Смешно, ведь это они от него скрывались.

Но она все же узнала его. У нее действительно был талант узнавать лица.

Он шел за ней всю дорогу до бухты. Холли шагала все дальше, зная, что он идет сзади. Она старательно обходила все места, где кто-нибудь мог узнать ее и окликнуть по имени — Холли.

В школе она зарегистрировалась под настоящим именем, Ева Бейкер, хотя учителя согласились звать ее Холли, услышав сокращенную версию их истории от Элисон. Он знал ее только как Еву, их новые имена ему не известны. Если он дознается, что они живут под фамилией Дэли, то вычислит мамин магазин, а потом и дом. Холли не знала, возможно, он уже выследил, где она живет, но надеялась, что все еще не успело зайти так далеко. Иначе он поджидал бы ее у дома, а не у школы.

Она шла не останавливаясь, пока не нашла уединенное место у моря. Там она развернулась и посмотрела на него. Ему ничего не оставалось делать, кроме как подойти к ней.

Холли его не боялась. Она никогда по-настоящему его не боялась. Юношеская безрассудность. Она боялась только за свою мать. И еще за своего ребенка. Но никогда за себя.

Но сегодня матери рядом не было, а ее ребенок погиб.

— Ева, — сказал он. — Как поживаешь?

— А ты как думаешь?

Он посмотрел себе под ноги.

— Я…

— Что тебе надо?

— Хочу сказать, что я очень виноват перед тобой. За все, что случилось. Я лечусь, хожу к психотерапевту. У меня проблемы, я знаю. Это все из-за моей работы, тебе не понять. Постоянно имеешь дело с насилием, и в итоге сам пропитываешься. Приобретаешь иммунитет. К тому же постоянный стресс. Наверное, у меня был нервный срыв. Я бы никогда тебя не тронул в здравом уме. Просто хочу, чтобы ты это знала.

— Срыв, — повторила Холли. — Срыв длиной в десять лет, так, что ли? Ведь ты все это время избивал мать?

— Это другое. Взрослые… взрослые иногда ссорятся. Мы оба тебя любим. Ты здесь ни при чем.

— А когда ты пнул меня в живот — тоже ни при чем?

— Я вышел из себя. Подумай сама, дочь. Как поведет себя отец, когда узнает, что четырнадцатилетняя дочь беременна? Я хотел убить этого мелкого ублюдка, который с тобой это сделал. Ничего не соображал.

— А. Понятно. Но теперь-то с тобой все в порядке?

— Ну конечно. Иначе я бы не пришел сюда. Я все время искал тебя после того, как она тебя увезла.

— Она?

— Ну да, твоя мать.

— И ты не злишься на нее за то, что она меня увезла?

Он глубоко вздохнул. Он изо всех сил старался сдерживать эмоции.

— Ты мой ребенок, Ева. Я злился, но теперь уже все позади. Осталась только печаль.

Холли рассмеялась тихим, злым смехом.

— Я почти тебе поверила, — сказала она. — Звучит очень убедительно. Но не верю, что тебе знакомо это чувство — печаль.

— Знакомо…

— Нет. Ты понимаешь только ненависть, злобу, гнев. Будь ты в печали, ты бы не стал меня разыскивать. Ты бы нас понял. Что ты чувствовал, когда убивал свою внучку? Ты знаешь, это была девочка, я назвала ее Роза. Я знаю, я была еще совсем девчонка и по-настоящему не понимала, что со мной происходит, но когда мне последний раз делали УЗИ, я услышала, как бьется ее маленькое сердечко. Она сосала большой палец. Мне сказали, что с ней все прекрасно. Здоровая девочка, нормальное развитие. Она бы выросла красавицей. Она и была красавица. Мне дали ее подержать, когда она родилась. Такая малютка, чуть больше моих ладоней. Вот чего ты меня лишил.

Он отпрянул. Кажется, в его глазах блеснули слезы, может быть, просто от ветра. Скорее всего, он говорил себе, что никакого ребенка и не было, ведь так проще всего. Просто его дочь с брюхом: «Смотри, папа, что я позволила с собой сделать».

— В любом случае уже все равно, — сказала она. — Теперь уже без разницы. Что ты сделал, чего хотел, чего не хотел. Я рада, что ты появился. Не сомневалась, что ты в конце концов появишься.

Он замешкался.

— Правда?

Она смаковала его замешательство.

— Да. Хотела с тобой поговорить.

Он сделал шаг вперед. С надеждой.

— Хотела сказать тебе, что если еще раз приблизишься ко мне или к моей матери, будь готов нас убить. Первый раз ты соскочил, но второй раз у тебя не получится. В следующий раз я расскажу все.

— Что расскажешь? — Его лицо скривилось. Она узнавала это столь хорошо знакомое выражение вскипающей злобы, то самое выражение, которого она боялась большую часть своих четырнадцати лет. Холли не захотела играть в возвращение блудного отца, и он взбесился.

— Скажу всем, что я забеременела от тебя. Что ты меня изнасиловал, а потом избил, чтобы избавиться от ребенка и доказательств. Я никому не говорила, кто отец ребенка. Но теперь я готова сказать.

Ее отец остолбенел от ужаса.

— Я же никогда к тебе не прикасался, — сказал он. — Ева, как ты можешь такое сказать?

— Легко, — ответила она. — Открою рот и скажу. Могу даже расплакаться для убедительности, вот смотри. — Она ненадолго закрыла глаза, а когда открыла, из них лились слезы.

— Я знала, если начну кричать, он изобьет мамочку. Сделала все, что он хотел.

— Ты… ты! — Его глаза расширились от ужаса. — Я тебя и пальцем не тронул до того самого дня. Ты сумасшедшая! Психопатка!

— Я знаю, что это ложь, и ты тоже. Но кому из нас поверят, как ты думаешь? Тебе, мужику, которого выгнали с работы, потому что он избил своих жену и дочь, или мне, милой девушке, которая, кстати, еще и лесбиянка, но каким-то образом забеременела в тринадцать лет?

Она думала, что отец убьет ее на месте. Ну и наплевать. Все равно получит свое, и, по крайней мере, мать будет в безопасности. В любом случае Холли хотелось умереть с того самого момента, когда у нее отняли Розу. Но отец только посмотрел на нее как на пришельца с другой планеты и молча побрел прочь. Для него это оказалось чересчур.

В тот день она торжествовала, но удовлетворение вскоре уступило место страху. Вызов брошен. Теперь он знает, что обратной дороги нет. А что, если он вздумает последовать ее совету и просто убьет их обеих?

В тот момент Холли не думала о будущем.

— Холли? Можно войти?

— Нет.

Мать все равно вошла в комнату.

Холли сделала вид, что погружена в чтение книги, которую держала перед собой уже битый час.

— Только что было два очень странных телефонных звонка, — сказала Элисон.

Холли не обращала на нее внимания.

— Сначала позвонила Лили. Говорит, к ним приходила полиция и сняла отпечатки пальцев близнецов. Тогда я позвонила Крисси, и та сказала, что у Кэма уже взяли отпечатки пальцев. Мэтт предложил всем соседям собраться сегодня вечером.

Холли подняла бровь.

— И где же? В воображаемом зале заседаний? Или у Хеннесси, в шалаше на дереве?

— Я предложила собраться у нас.

— Что-о-о?

Холли села.

— Совсем с ума сошла? У тебя опять крыша поехала? Мы же сюда переехали специально, чтобы нас оставили в покое. Так ведь? А в итоге ты пьешь с соседками и предлагаешь устраивать у нас дома какие-то придурочные собрания.

Элисон рассмеялась.

Она над ней смеялась.

Холли схватила мать за плечи.

— Мама, я серьезно.

И тут Холли не удержалась и разрыдалась. Она рыдала в голос, громко всхлипывая, не в силах остановиться. Она даже не успела подумать, как отреагирует мать, не начнется ли у той истерика. От нервотрепки последних дней в ней словно прорвался нарыв.

Холли ничего не видела из-за слез. Только почувствовала руки матери, которая еще крепче обняла ее и прижала к себе.

— Милая моя, — прошептала ее мать. — Я здесь. Я с тобой. Поплачь. Тебе надо поплакать.

Элисон обнимала ее, пока шумные всхлипы не стихли, и Холли наконец смогла дышать, сотрясаясь всем телом.

Когда она немного успокоилась, Элисон мягко отстранилась и посмотрела ей в глаза.

— Так не может дальше продолжаться. Это тебя убивает. Я не хочу, чтобы ты продолжала так жить, понимаешь? Поэтому я и рассказала все полиции. И по этой же причине мы должны рассказать всем соседям. Нужно, чтобы все знали, кто он такой, что он с нами сделал. Пусть знают все. Тогда такие, как Оливия Коллинз, нам больше не страшны. Когда все станет явным.

Холли кивнула.

— Я знаю. Но я боюсь. После той встречи в школе.

— Тем не менее он так и не появился. Уже больше года прошло.

— Я должна тебе рассказать, мама. Рассказать, что я сказала ему в тот день, когда он меня нашел.

Мать нахмурилась. Потом выслушала ее. А когда Холли закончила, посмотрела на нее большими изумленными глазами и снова обняла.

— Так ему и надо, — сказала Элисон в воздух над головой Холли, холодным, решительным тоном. — Не знаю, как тебе такое пришло в голову, но это, похоже, подействовало.

— Ты на меня не злишься?

— На тебя? — фыркнула Элисон. — Как я могу на тебя злиться, дочь! Иногда полезно использовать воображение. Нет, он не найдет нас и не убьет.

Я тебе обещаю. Веришь мне? Веришь, что я могу тебя защитить?

Холли немного помолчала. Потом заговорила:

— Да. Верю.

В голосе матери звучало что-то новое, давно не слыханное.

Застенчивость исчезла. В голосе Элисон звучала решимость, готовность убить любого за свою дочь, если придется.

Холли бы не дрогнула.

Она знала, что они смогут защитить друг друга.

У Рона под глазом расплылся синяк. Большой черный синячище, и пакет мороженого гороха совершенно не помог — оказалось, это очередной миф. Только пол-лица онемело, а синяк ничуть не уменьшился.

Мэтт Хеннесси. Вот от него Рон такого точно не ожидал.

Если бы его попросили определить Мэтта Хеннесси одним словом, он бы сказал: слабак. Только так он о нем и думал, после того как начал спать с его женой. Крисси роскошная женщина, но несчастнее ее он, пожалуй, никого не встречал. Что ж это за мужик — отхватил себе такую красотку и довел ее до такого состояния? Будь Рон немного везучее, не отдай он столько лет жизни Дэну, как знать, может, он тоже бы сошелся с такой женщиной, как Крисси. С женщиной, с которой ему хорошо. Мэтт Хеннесси не понимал своего счастья.

Рон и в кошмарном сне не мог представить, что Мэтт бросится на него с кулаками.

А Крисси стояла и смотрела, и это после всего, что наговорила ему про Мэтта, после всех ее причитаний: как скверно муж с ней обращается, как он исчезает, когда нужен ей больше всего. Она явно все ему выложила. Вот и верь им после этого!

Рон весь кипел от злости и унижения.

В другой жизни он бы сразу двинул к Оливии. Потому что Оливия, что ни говори (по крайней мере до тех пор, пока не заложила его старым подругам), всегда принимала сторону Рона.

Рон посмотрел на себя в зеркало. Что ж, придется признать. Ему действительно себя жалко. И это еще не все. Ему жалко Оливию. Что бы она ни творила, она не заслуживала смерти.

Зачем, ну зачем ей понадобилось все портить?

Он только сейчас осознал, что последние годы ему было хорошо только с двумя людьми. Оливией и Дэном. Ее больше нет, а Дэн…

Рон сдержал всхлип.

А был ли Дэн?

Кошмар. Он тосковал по Оливии.

Когда Лили вернулась из поездки по магазинам, Дэвид ее уже ждал.

Он сидел за кухонным столом, а перед ним стояла чашка кофе.

Что-то новенькое, подумала она.

Еще она заметила, что он переоделся. Надел рубашку. Словно собирался идти на работу.

— Холли Дэли наверху с близнецами, — сказал он, когда Лили поставила пакеты на пол. — Хочу пойти на собрание вместе с тобой, если ты не против.

— Конечно, Дэвид. — Она сунула руку в один из пакетов и вытащила две бутылки вина. — Я подготовилась. Вижу, ты тоже перешел на вредное.

— У всех свои слабости, — сощурился Дэвид.

— Действительно, — сказала Лили. — Твоя, похоже, — привирать. Может, тебе стоит рассказать полиции, что ты делал в тот вечер, когда умерла Оливия?

— Это не важно.

— Важно то, что тебя не было здесь, — парировала Лили.

— Я просто вышел прогуляться. Ты сама знаешь. Ты бы тоже пошла, если бы не возилась со своим дурацким пасхальным яйцом.

— Но я все же не пошла, Дэвид. И ты вовсе не дружил с Оливией, как ни крути. Ты знал, что она над тобой подсмеивается. Я тебя знаю. Тебя это раздражало. И, самое главное, ты по-настоящему разозлился, когда я пришла от нее в полном расстройстве.

— Ну конечно, Лили. Она надо мной подсмеивалась, вот я и решил ее убить. Серьезно? Неужели мы уже до такого докатились?

Она положила вино охлаждаться в морозилку и стала выгружать пиццы и чипсы, отметив для себя, что последний пункт он оставил без ответа.

— Понятно, — сказал он, глядя на нее. — Будем бросаться из одной крайности в другую, так, что ли? От вегетарианства сразу на меню из мороженой дряни.

— Мы тут ни при чем. Теперь я покупаю продукты для себя и детей. Можешь есть киноа и гречку сколько влезет. Вот в чем кайф взрослой жизни. Можно самому решать за себя и плевать на всех остальных с высокой колокольни. К тому же это сырные пиццы. Видишь? Ни одного кусочка пеперони.

— Но ты выбираешь и за детей.

— Пусть сами решают, — сказала она. — Для разнообразия. Разве Вулф уже и так не решал за себя? Если верить Оливии, к Рождеству он начнет питаться сырыми летучими мышами.

— Я не понимаю, что между нами происходит, — у Дэвида дрогнул голос.

Лили остановилась у стойки, спиной к мужу.

— Дэвид. Дело вот в чем. Мне совершенно ясно, что у нас с тобой серьезные проблемы, и пока мы их не решим, мы не сможем жить нормально.

— Но я даже не понимаю, что это за проблемы такие!

— Правда? — Лили вздохнула. — Ты все решаешь за нас. За меня, за детей. Я еще несколько лет назад хотела показать Вулфа врачу, но ты настоял, что не надо. Однако это не только тебе решать. И зачем ты влез во все мои увлечения: вегетарианство, огород? Ты же этим не интересовался, когда мы познакомились.

— Господи, разве это преступление, когда мужчина хочет разделять все со своей женой?

— Нет. — Она подняла руку. — Не надо. Я тоже так думала одно время. Меня мучила совесть, потому что меня раздражало это копирование. Но я ошибалась, Дэвид. Это ты так все вывернул. Просто тебе понравился тот образ жизни, который я для себя выбрала, и ты решил присвоить его себе. Не знаю почему, но тебе это доставляло удовольствие. И не надо закатывать глаза.

— Ты это все выдумываешь. Знаешь что, Лили, это какое-то безумие. Честное слово.

— Ну хорошо. Пусть будет так. Пусть я немного с придурью. Но, знаешь, если ты настаиваешь на том, что ты идеальный муж, а проблемы только у меня, ничего хорошего из этого не выйдет. И да, кстати. — Она повернулась лицом к нему. — Я думаю об этом уже несколько дней, и теперь я точно знаю, что не хотела называть моего сына Вулфом.

— Что?

— Да. Я помню. Сразу после родов ты сказал: «О, Лили, смотри, мальчик и девочка. Вулф и Лили-Мэй». А я ответила: «Вулф? Что это за имя такое — Вулф?» А теперь скажи, Дэвид, что такое произошло между тем моментом, как меня увезли в операционную, и тем, когда привезли обратно в палату, что убедило тебя в том, что я передумала?

Дэвид рассмеялся.

— Ты серьезно? Тебя же обкололи обезболивающим, это было сразу после кесарева. Ты свое-то имя не смогла бы назвать. Ты не можешь ничего помнить. Даже я не помню.

— Но я-то помню. В этом и беда. А еще я помню, что с этого у меня и началась депрессия. Сестра дала мне детей, которых только что вырезали из моего тела, но имена им дал кто-то другой. Получите. Я даже не почувствовала, что дети действительно мои.

Лили хлопнула рукой по стойке.

— У меня была послеродовая депрессия. А ты наслаждался своим успехом как отец, тебе было совершенно наплевать.

— Ты была подавлена после родов, — сказал Дэвид. — Это нормально. При чем тут послеродовая депрессия? Ты сама заполнила карточку, которую тебе дала сестра, говорила, что чувствуешь себя нормально. И вообще, что это за мания придумывать всему названия? Если грустно — это сразу депрессия. Если у ребенка причуды, он, значит, аутист. В Нигерии не бывает никакой депрессии. В Нигерии Вулфа считали бы гениальным ребенком.

Лили подошла к столу. Он вздрогнул.

— Знаешь, в чем суть твоей профессии, Дэвид? Дискредитация и пропаганда. Создание новой реальности из вранья. Вот чем занимается управляющий хедж-фонда. Только не надо это применять ко мне.

Мэтту часто приходилось председательствовать на совещаниях по долгу службы. Иногда среди партнеров начинались разногласия, и ему приходилось железной рукой наводить порядок. Как правило, ему это удавалось. Но сегодняшнее сборище у Элисон Дэли будет посложнее совещания правления.

Он пригласил всех, кроме Рона Райана, по очевидным причинам. Он сказал соседям, что поссорился с ним. Никто не проявил особого интереса. Несмотря на свой импозантный имидж, Рон, видимо, не пользовался особой популярностью в Долине.

Мэтт какое-то время раздумывал, приглашать ли Миллеров. Несмотря на рабочие отношения с Эдом, он его не любил.

Сначала Мэтт не хотел браться за дела Эда. Он знал фирму из Корка, которая раньше его обслуживала, и даже дружил с одним из ведущих бухгалтеров. Некрасиво уводить чужого клиента, тем более, если есть личные отношения. И без этого работы на всех хватит.

Но в той фирме, похоже, ничего не имели против, а деньги есть деньги. Мэтту тогда показалось это немного странным, и, встретив того самого старого знакомого на конференции через пару недель, он не преминул пригласить его на кружечку. За пивом он упомянул про Миллеров, и приятель пересказал ему слухи, которые ходили в Корке насчет Эда и Амелии и того, как им досталось их состояние.

Вести финансовые дела человека — это просто работа, так говорил себе Мэтт. Однако, честно говоря, ему не очень хотелось приглашать Эда к себе домой.

В конце концов он все-таки сообщил Миллерам про собрание, но те решили не приходить. Мэтт даже задумался, как понимать этот отказ.

Джордж Ричмонд явился с огромным букетом цветов для Элисон. Выглядело это так, будто он хочет за что-то извиниться, но Мэтт — да и Элисон тоже, судя по ее виду, — понятия не имели, за что именно.

Пришли Соланке, распространяя вокруг себя атмосферу недавней семейной ссоры. Мэтт разглядел знакомые симптомы. Лили сразу же налегла на выпивку.

Впрочем, Элисон сама откупорила бутылку вина, как только они пришли. У нее, как заметил Мэтт, тряслись руки. Похоже, все немного нервничали.

— Поверить не могу, что мы только сейчас начинаем друг с другом общаться, когда мы уже собрались переезжать, — сказала Крисси.

— Что? — ответила Элисон. — Вы переезжаете?

— Может быть, не так сразу, но да. Я хочу снова выйти на работу и… — Мэтт не расслышал конец фразы, но по странноватым сочувственным взглядам понял, что Крисси проболталась. Наверное, после его сегодняшней потасовки с Роном решила, что лучше пусть все знают.

Убить ее мало.

— Ох уж эти женщины! — рядом с Мэттом возник Дэвид Соланке, явно в скверном расположении духа.

— Ну не знаю, — встрял Джордж. «А этот-то зачем приперся?» — недоумевал Мэтт. Он ни разу не видел, чтобы Джордж разговаривал с Оливией, помимо дежурных фраз. — По-моему, вам обоим сильно повезло. И Лили, и Крисси замечательные женщины.

Мэтт даже не знал, то ли благодарить его, то ли насторожиться. Может быть, Джордж Ричмонд тоже имеет виды на его жену? Пожалуй, не лишне к нему присмотреться.

Мэтт глянул на Крисси. Из всех собравшихся здесь в этот вечер она выглядела наименее озабоченной. И очень красивой. Как раньше. Она собрала волосы в аккуратный пучок, в глазах снова появился блеск. Она определенно казалась очень несчастной последнее время. Он понял это в одну из бессонных ночей, глядя, как она спит. Видимо, ей не очень нравилось быть неверной женой. Тогда он сказал себе, что, возможно, между ними еще не все кончено. И оказался прав.

И, несмотря на ее недовольство, когда он признался, что ходил поговорить с Оливией, на нее это тоже произвело впечатление. И это, и его драка с Роном.

— Э, может быть, приступим? — Он повысил голос, чтобы перекрыть гул.

— Ого, — сказала Крисси. — Тихо, начальник пришел.

Элисон предложила всем садиться в плетеные кресла в патио, пока она наполняет бокалы.

— Можно я кое-что скажу, прежде чем ты начнешь, Мэтт? — спросила, она.

— Не обязательно спрашивать на все разрешение председателя, — засмеялась Крисси.

— Не обращайте на нее внимания, — сказал Мэтт. — Пожалуйста, Элисон.

— Хотела просто сказать, что я очень рада, что мы все собрались здесь сегодня вечером, пусть повод и не самый радостный. Мы впервые собираемся у нас, но искренне надеюсь, не в последний раз. Мы с Холли пережили тяжелые несколько лет; впрочем, нет, не так, нам всегда было нелегко, сколько я себя помню. Когда мы сюда переехали, нам стало немного легче, но мы жили замкнуто — по понятной причине… Я чуть позже расскажу. В общем, всё это время нам было очень одиноко, и теперь я понимаю, как важны отношения с соседями. Дружба. Может быть, теперь, после смерти Оливии, мы все это поняли — давайте смотреть на это как на положительный момент.

— Точно-точно, — сказала Лили.

Джордж наклонился к уху Мэтта.

— А я-то думал, что положительный момент в том, что эта сука померла.

Мэтт нахмурился.

— Так что же у вас за причина? — переспросил Дэвид.

Элисон посмотрела в свой бокал. Немного помешкав, она глубоко вздохнула и заговорила.

— Мой бывший муж очень агрессивный человек. Несколько лет назад я забрала Холли и бежала от него, но только после того, как мы обе по его вине оказались в больнице. Ей тогда было всего четырнадцать.

— О боже мой, — сказала Крисси.

Лили наклонилась и взяла руку Элисон в свою.

— Элисон, мне очень жаль, — сказал Мэтт. — Я и понятия не имел. Чем мы можем помочь?

— Ну, надеюсь, если вдруг увидите мужчину, который лезет через ворота… — Элисон робко засмеялась, но ее никто не поддержал.

Как ни странно, первым нарушил молчание Джордж.

— Если увижу мужчину, который лезет через ворота — изобью его до полусмерти, — сказал он.

— Спасибо, Джордж. — Элисон подняла бокал.

— Я тоже, — добавил Мэтт. — А твой бывший, он как, крупный мужик?

— Только не говори мне, что испугался, — прыснула Крисси. — Особенно после того, как задал Рону такую трепку.

— Что? — спросил Джордж.

— Ничего особенного, — перебил Мэтт, пока Крисси не приступила к подробностям.

— Не важно, крупный или нет, — перебил Дэвид. — Главное, мыслить стратегически. Нас трое, а он один. У него нет шансов. У нас численное превосходство. Кроме того, если он поднял руку на женщину, то он трус.

Все посмотрели на Дэвида.

— Что ж, это вдохновляет, — сказал Мэтт. — По крайней мере ты не предлагаешь закидать его органическими овощами. Пожалуй, лучше иметь на своей стороне Дэвида, управляющего хедж-фондом, чем Дэвида-садовника.

Лили покраснела. Они незаметно переглянулись с Дэвидом, но от Мэтта это не ускользнуло. Возможно, лед немного тронулся.

— Как бы там ни было, цель этого собрания не столько в том, чтобы подготовиться к ситуации, которая может произойти, а может и не произойти — извини, Элисон, я обещаю, мы еще к этому вернемся, — сколько в том, чтобы обсудить наши насущные дела, — сказал Мэтт.

— Мы занесем ваш вопрос в протокол и рассмотрим на следующем собрании, — сказала Крисси и подмигнула Мэтту. Он почувствовал, что она приняла решение. О себе и о них. Теперь она хотела сохранить брак и будет поддерживать его во всем. Безоговорочно.

— Как я уже сказал, — продолжал Мэтт, — сегодня нам надо обсудить то, что здесь происходит. Мы знаем, что сегодня полиция взяла отпечатки пальцев у детей Соланке. До того они уже взяли отпечатки Кэма и Холли. Теперь уже становится понятно зачем. Вчера я говорил с детективом, Фрэнком Бразилом, когда он зашел к нам за пластиковым пакетом. Он сказал, что Оливия умерла от сердечного приступа, но добавил, что приступ вызвало отравление угарным газом и что кто-то испортил ей котел.

— И это все, что удалось выяснить? — спросила Элисон.

— Черт, разве этого недостаточно? — сказал Джордж.

— Они пока не обвиняют никого из нас, — продолжал Мэтт, — но мы все знаем, что у Оливии никогда не бывал никто из посторонних. Я не раз открывал ворота для ваших гостей… почти для всех. — Мэтт глянул на Джорджа, которого тоже не баловали посетители.

— Но у Оливии не было друзей, — продолжал он. — И родственников тоже, как ты, Элисон, заметила. Нас все выходные опрашивали двое детективов, и я уже начинаю беспокоиться. Сколько в нашей маленькой стране случаев некомпетентности полиции? Чуть не каждую неделю очередное сообщение о факте коррупции среди полицейских. Мы все знаем, как они работают. Когда не удается найти преступника — назначают козла отпущения.

— Я боюсь, как бы они не повесили это дело на Вулфа, — выпалила Лили и всхлипнула. — Я один раз ударила Оливию по лицу, а Вулф это видел.

Он постоянно у нее ошивался. Мне кажется, теперь они скажут, что ребенок увидел проявление насилия с моей стороны и решил, что так и надо. Но Вулф не такой, да и разве мог он спланировать все это! Он на такое не способен, ему же всего восемь лет.

— Никто из детей не способен, — сказала Крисси; она перегнулась через Элисон и погладила Лили по руке. — Я знаю, Кэм тоже иногда ведет себя как самый настоящий засранец, но у него просто сложный период. А Вулфу, действительно, всего восемь. Даже полиция не настолько тупа, чтобы заподозрить его в убийстве. И, кстати, насчет Оливии — ты молодец. Она сама нарывалась.

— Я… я не знаю, — перебила Элисон. — По-моему, Мэтт прав. Мы не знаем, на какую глупость способна полиция. Я не имею в виду этих двоих, которые приходили с расспросами. Они вроде еще ничего. Но если у кого-то полицейский жетон, это совершенно не означает, что человек всегда ведет себя хорошо и правильно. Прошу прощения, если перебиваю. Просто… просто у меня есть неприятный опыт общения с полицией.

Соседи пожали плечами. Ни один из них, положа руку на сердце, не мог бы признаться в особом доверии к правоохранительным органам.

— Ну хорошо, давайте начистоту, — сказал Джордж. — После смерти этой женщины мы все как на иголках. Раз уж пришло время признаний, то скажу — я с ней тоже переругался. Тупая, злобная баба. Но ее уже нет. Может быть, пора забыть об этой старой ведьме и постараться помочь друг другу?

— Джордж прав, — согласился Мэтт. — Итак, что нам предпринять в этой ситуации? Я понимаю, куда гнут полицейские. Они стремятся перессорить нас всех между собой; мужей с женами, соседей с соседями. Честно говоря, Лили, мне тоже очень не нравится, что они взяли у наших детей отпечатки пальцев. Не знаю, может, они и не думают, что Вулф умышленно пытался убить Оливию, но что, если они обвинят его в том, что он баловался с ее котлом и нечаянно его испортил? Я даже не знаю, где этот котел — где он у нее стоит?

— В стенном шкафу на кухне, — ответила Элисон.

Все головы повернулись к ней. Она залилась краской.

— Она сама мне сказала, что у нее котел неисправен. Собиралась его ремонтировать. Рон ей помогал. Господи!

— Видите, вот наглядный пример, — сказал Мэтт. — Нам надо следить за тем, чтобы случайно не сказать полиции что-то такое, что они смогут обратить против нас. Хотя очень интересно, что именно Рон чинил ее котел.

Элисон посмотрела ему в глаза. Они оба согласно кивнули.

— Нет, по-моему, она в конце концов вызвала специалиста, — сказала Лили. — Помните, приезжал микроавтобус? Они еще ко мне заходили, спрашивали, не нужно ли нам проверить котел.

Мэтт пожал плечами.

— Итак, какой план? — спросил Джордж. — Нам нужен план. В первую очередь, чтобы защитить детей. Надо придумать что-то поумнее, чем брать вину на себя.

— Именно, — сказал Мэтт. — Нужно оградить детей.

Мэтту казалось, что у него есть план. Он собирался изложить его и получить согласие остальных.

И, пока он мысленно поздравлял себя с успехом своего замысла, он совершенно не заметил, что один из соседей пристально за ним наблюдает, тщательно анализируя все, что происходит на этом вечернем собрании.

Этот сосед знал, что, если сказать правду о чем-то важном, никто и не подумает, что ты соврал по мелочи.

Последние несколько месяцев своей жизни я была очень, очень несчастна. Но так было не всегда. У меня есть и хорошие воспоминания о жизни в Пустой Долине.

Как я любила играть в карты с Вулфом! Мы играли с ним в покер, и он медленно, но верно выигрывал у меня всю мелочь, до последнего пенни. Этот ребенок — математический гений.

— Что бы ты хотел изучать в колледже, Вулф? — как-то спросила я его. — Наверное, что-нибудь связанное с математикой. Программирование, например, сейчас ведь это очень востребованно, правда?

— Я хочу делать вещи, — сказал он.

— Что ж, писать компьютерные игры — тоже дело. И, уверена, за это очень неплохо платят.

— Нет. Я хочу делать нужные вещи.

Он снова стал выигрывать, а я подумала: «За что ты ни возьмешься, Вулф, все у тебя получится».

Однажды мы долго играли, а потом я научила его делать хот-доги. Такой умница, а в чем-то совсем ребенок.

— Сосиски разве варят? — спросил он, как будто ничего более странного никогда в жизни не видел.

— Да, варят.

— Варят? Ты уверена? Ведь обычно их жарят на гриле. Это что, другие какие-то?

— Это обычные сосиски, а не колбаски, как ты привык. Вулф, доверься моему опыту! Теперь, видишь шкурку — если начнет лопаться, значит, готовы. Ты присматривай за ними и, когда увидишь, что лопаются, сразу зови меня. А я пойду, принесу булочки. И кетчуп. Горчицу тоже принести?

— Почему нет? — Он смешно дернул плечом, давая понять, что готов попробовать все что угодно.

Ну что за милый ребенок.

Я подошла к окну в гостиной, послушать, вдруг Лили уже зовет его. Лили не было, но я заметила, что Лили-Мэй ошивается у меня за забором. Ну, сегодня-то я ее в дом не пущу, чтобы не настучала на брата.

Когда я вернулась в кухню, Вулф по очереди открывал все шкафы в поисках приправ.

— Можно мне еще кетчупа, вместо горчицы? А то папа говорит, что горчица едкая, обожжет мне рот. Только сегодня, на первый раз?

— Как ты хочешь, Вулф, — ответила я. — Но тут ты ничего не найдешь. Это котел.

Он прикоснулся к котлу, всего один раз. Внизу, где мог дотянуться.

— Блестящий такой, — сказал он. — Ой, горячий.

— Он новый. Осторожно, Вулф. Котел — опасная штука. Вот тебе кетчуп.

Мы расставили чайник и чашки на столе.

Он откусил кусок и состроил гримасу.

— Не похоже на колбаску.

— Нет, конечно. Они другие. Просто попробуй. Очень вкусно, когда распробуешь.

— Мм-хм-м. — Он откусил еще. — Пожалуй, мне нравится.

— Вот и хорошо.

— А что завтра будем есть?

— Вулф! Я не могу тебя каждый день кормить. Мне завтра надо в город съездить.

— А можно я сам приду? Я уже большой, могу сам включить плиту.

Я рассмеялась.

— Вот уж нет, дорогой мой. Обещай мне не приближаться к плите, когда рядом нет взрослых.

— Обещаю.

Сколько мы провели таких приятных вечеров вместе!

Очень много, пока родители Вулфа не запретили нам встречаться, разбив мне сердце.

С чужими детьми всегда так. Любите их сколько хотите, но в конце концов появится мамочка.

Соседи разошлись по домам, Холли вернулась от Соланке и сразу ушла спать, но Элисон не спешила с уборкой.

Вместо этого она достала из холодильника еще одну бутылку вина и вернулась на патио, завернувшись в плед, взятый с одного из кресел, и устроилась с бокалом вина, глядя на домик Оливии через дорогу.

Собрание удалось, подумала она. Давно пора впустить и других людей в их с Холли жизнь. Со временем она поняла, что ее неудача с Оливией еще не означает, что все остальные тоже настроены против них. Сегодня они договорились действовать заодно, вместе защищаться от полиции и от всех остальных. Если бывший муж вдруг заявится в Долину, она, по крайней мере, сможет позвать на помощь Дэвида, Мэтта и Джорджа.

Впрочем, она крайне сомневалась, что до этого дойдет.

Она долго не могла понять, почему ее бывший муж, после того случая, когда он подстерег Холли у школы, так и не появился у их дома. Элисон и не знала, как Холли тогда его напугала. Она не представляла себе, на что способна дочь, насколько она сильная. И насколько… отмороженная.

Все это время Элисон ждала, что в один прекрасный день на пороге появится Ли. И не потому, что он выследил Холли или ему повезло. Нет.

Она боялась, что Оливия Коллинз даст Ли Бейкеру их адрес.

Элисон по глупости проболталась Оливии, как зовут бывшего мужа. Оливия уже знала, что он полицейский, поэтому найти его не составляло особого труда.

Оливия так ей и сказала, когда зашла в магазин после угроз Холли. «Я могу с ним связаться. И сообщить ему, где вы живете».

Элисон ничего не сказала дочери. Просто не смогла. Холли сразу бы бросилась собирать вещи, но сначала нанесла бы визит Оливии и наделала бы глупостей.

Элисон обещала и Холли, и самой себе, что им не придется больше никуда убегать. Что им больше нечего бояться.

Прошло несколько дней, но Элисон никак не могла выбросить угрозы Оливии из головы. Ей пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не задушить эту бабу. Что толку: Элисон посадят в тюрьму, и Холли, несовершеннолетняя, окажется в полной власти Ли. А Холли не станет ждать, пока судьи, социальные службы или кто-то еще решат, что с ней делать, — она сбежит. Элисон знала свою дочь.

Элисон должна была решить две задачи. Во-первых, не допустить, чтобы Оливия Коллинз связалась с Ли, а во-вторых, если Ли все же объявится, чтобы он не ушел живым.

Она чуть не сорвалась, когда эта женщина-детектив спросила ее, готова ли она к встрече с Ли. Судя по ее виду, Эмма Чайлд ничуть не сомневалась, что у Элисон есть пистолет.

С того самого дня, как Элисон принесла пистолет домой, она странным образом ощущала одновременно страх и радостное возбуждение — адреналиновый допинг придавал ей уверенности и сил.

А вот с Оливией пришлось немного повозиться. Оливией, которую она одно время считала подругой. Оливия — самая тупая, эгоистичная, назойливая и мерзкая баба из всех, кого Элисон когда-либо знала.

Элисон солгала полицейским. Она солгала и Холли, но только ради ее же пользы. Элисон заходила к Оливии в тот самый день, перед тем как ехать в аэропорт. Она сама открыла дверь ключом, который Оливия когда-то ей всучила.

Элисон с самого первого дня не сомневалась, что полиция охотится именно за ней. Что она оставила отпечаток пальца или другую улику. Но нет. Видимо, ее никто ни в чем не подозревал.

Элисон подняла бокал в сторону коттеджа Оливии.

— Ты получила свое, — прошептала она.

— Ведь не может такого быть, а? — с этим вопросом Эмма открыла дверь машины Фрэнка и запрыгнула внутрь, озадаченная.

Утром он прислал эсемэску, что заедет за ней. У обоих есть машины, ездить вместе нет никакой необходимости, но Фрэнку уже казалось, что так и будет продолжаться до самого его выхода в отставку.

А еще ему казалось, что, как ни удивительно, именно с Эммой Чайлд он, скорее всего, будет общаться и после ухода, несмотря на то что с другими напарниками он проработал гораздо дольше.

Странная штука жизнь.

— Все может быть, — сказал он. — Пристегнись. Как бы там ни было, Амира уверена. Отпечатки совпадают. Нет ни одного отпечатка Кэма, и нашелся только один отпечаток Лили-Мэй, на пульте от телевизора. Вполне объяснимо, если верить словам родителей. Но она перестала туда ходить намного раньше, чем Вулф.

— Ну хорошо, он трогал котел. Это еще не означает, что он заклеил лентой отдушины, отвинтил болты и забил трубу. Он же любил у нее бывать, и она ему симпатизировала, все так говорят.

— А что, если не так? — сказал Фрэнк. — Что, если она просто использовала ребенка, чтобы досадить его матери? У меня, к примеру, детей нет, но я не уверен, что стал бы терпеть у себя в доме чужого ребенка, который целыми днями пялится в телевизор и опустошает запасы в кладовке. Тем более, если его мать дает понять, что она от этого не в восторге.

— Да, но не суди всех по себе, Фрэнк. Ты брюзга. А Оливии, судя по всему, было очень тоскливо одной. Может быть, он скрашивал ее одиночество. В это несложно поверить, гораздо проще, чем в то, что восьмилетний ребенок знает, как отравить человека угарным газом.

— Ох уж эти нынешние дети. Они даже не знают, что у женщин бывают волосы на лобке.

— ЧТО?

— Слыхал такое, — усмехнулся Фрэнк. — Я имею в виду, в интернете сейчас можно что угодно найти. Ты лазила к нему в шалаш на дерево. Не заметила склонности к психопатии?

Эмма покачала головой.

— Господи, он же еще совсем маленький. Он не способен никого убить.

— Сама знаешь, что это неправда, Эмма. Дети убивают. И вообще, что, если он и не собирался ее убивать? Может, это произошло случайно?

— А прозрачная лента?

— Ну, может, заигрался?

— Не верю. Да ты и сам не веришь. Это уже высасывание из пальца, Фрэнк.

Они приехали. Фрэнк набрал код на замке, и ворота распахнулись.

Когда Эд зашел ко мне третьего марта, я сразу поняла, что дело нечисто.

Я уже с утра была на нервах, еще не отошла от выходки Рона накануне вечером. Однако у меня хватило присутствия духа поставить цифровую камеру на камин и, услышав стук в дверь, включить запись. Я решила снимать все на камеру, на случай, если это Рон снова пожаловал ко мне с угрозами. А запись отдам в полицию. Да, я отправила матерям его детей фотографии, где он распивал шампанское и сидел за рулем своей дорогой машины, но в этом нет ничего противозаконного. А вот то, что он сделал, это уже ни в какие ворота. Мне нужны улики.

Когда Эд пришел и уселся на диван, камера уже работала.

Сначала он сказал, что говорил с Полом, своим братом, и что тот сообщил ему о разговоре со мной. А потом стал заливать мне о том, какой отъявленный лжец его братец.

Он же не знал, что и я поддерживаю контакт с Полом. А Пол написал мне, что у него появились новые доказательства обвинений, хотя мне они и без надобности. Я поверила ему сразу, при первой встрече, и согласилась ему помогать следить за Миллерами. Но Пол все равно продолжал убеждать меня. Он писал, что юрист, который изменил завещание отца Эда, сказал, что пытался снова связаться с Эдвардом-старшим, но Эд и Амелия не звали отца к телефону. Это просто установленный порядок, когда кто-то в таком возрасте изменяет завещание: позвонить потом и проверить, окончательное ли это решение. Он не говорил об этом во время следствия, потому что коронер его не спрашивал.

Еще Пол писал, что начал раскапывать историю Амелии и Эда в Дублине и нашел кое-что очень интересное. Оказалось, что бизнес Эда разорился незадолго до болезни отца, но он скрыл это от своих братьев и сестер. Однако настоящее открытие он сделал насчет Амелии. Выяснилось, что Эдвард не первый ее пациент с суицидальными наклонностями. Она ухаживала частным образом за одной пожилой дамой в Дублине, и та умерла от передозировки за несколько месяцев до того, как Эд и Амелия поженились. Старушка не изменила завещание, однако ее родственники считали, что из наличных сбережений, которые хранились дома, пропала большая сумма денег. Когда Эдвард-старший умер, полиция об этом не знала. Пол даже не был уверен, что брат знает об этой истории. Полиция вряд ли пройдет мимо такого.

Я не стала ничего говорить Эду. Письмо Пола лежало в верхнем ящике у меня в платяном шкафу. В коробке, которая до сих пор, не открытая, лежит на складе вещественных доказательств в полиции.

Я выслушала Эда и сказала, что не верю ему. Не смогла сдержаться.

«А разве ты не мог разделить наследство?» — сказала я, самым невинным тоном.

Он аж поперхнулся. Понял, что я все знаю.

А потом он повел себя уже совсем глупо. Я всегда считала Эда и Амелию друзьями. Вот такая я наивная, прости господи. Мне казалось, что мы близкие друзья, почти как родные. Так хотелось поехать с ними куда-нибудь провести вместе время.

Я совершенно не интересовалась Эдом с этой стороны.

Он все неправильно понял. Конечно, они же ничего не знали про нас с Роном.

— Оливия, я очень надеюсь, что на этот раз тебе удастся к нам приехать, — сказал он. — Ну, когда мы уже устроимся. Давно пора нам отдохнуть вместе, тем более на этот раз мы сняли квартиру, где есть еще одна комната.

Пару месяцев назад я пришла бы в восторг от такого предложения.

Эд подвинулся поближе ко мне на диване.

— А вообще-то, Оливия, может быть, нам просто сбежать куда-нибудь вдвоем. Амелия… знаешь, с Амелией не так интересно, как с тобой. — Он протянул руку и погладил меня по щеке. — Понимаешь, у нее нет особых интеллектуальных запросов. По-моему, мы с тобой и без нее прекрасно проведем время. Буду тебя баловать до невозможности. Покажу тебе мир.

Тут он наклонился и поцеловал меня.

У него изо рта пахло луком и табаком, меня чуть не стошнило. Я отпихнула его.

— О нет, Эд, — ответила я. — Кажется, ты неправильно меня понял. У меня нет к тебе таких чувств. И потом, я слишком хорошо отношусь к Амелии, чтобы так поступить. Честно говоря, я не ожидала, что ты так мало уважаешь свою жену и меня. Как ты себе это представляешь: жену оставишь дома и поедешь со мной развлекаться на выходные?

У него глаза чуть не вылезли от испуга, и он отодвинулся. За его плечом я видела красный огонек видеокамеры. Все записывалось.

— Или ты хочешь вообще ее бросить? — продолжала я. — Так что ли, Эд? Бросишь свою жену ради меня? Ужас какой! Что же будет с бедняжкой Амелией? Пожалуй, тебе лучше уйти. Прошу тебя, уходи.

Он встал, весь багровый.

Как только он ушел, я села к компьютеру и написала сообщение его брату о том, что мне очень страшно, что только что приходил Эд и практически угрожал мне, чтобы я никому не рассказывала о том, что он сделал со своим отцом. Что он пригласил меня поехать с ним и Амелией отдыхать и что у меня возникли ужасные подозрения, мне кажется, я чудом спаслась от смерти. Сбросят меня с обрыва или что-нибудь в этом роде.

Он сразу же написал ответ, и я подтвердила, что пока со мной все в порядке.

Естественно, следующие три месяца я уже не отвечала на его письма. В почтовом ящике остались шесть непрочитанных сообщений от очень обеспокоенного отправителя.

Отправив письмо Полу, я вытащила карточку памяти из цифрового видеомагнитофона и положила ее в конверт. Улучив момент, когда меня никто не видел, я прошмыгнула к дому Миллеров и бросила конверт в их почтовый ящик. Адресованный Амелии.

Всегда умела отомстить обидчикам.

Я отсутствовала дома всего несколько минут.

Но Элисон Дэли хватило и этого, чтобы забраться в мой дом. Я, правда, ее не заметила.

Последним живым существом из Долины, которое я видела, была Лили-Мэй. Наверное, она искала своего брата и не могла найти. Его не было в шалаше Кэма на дереве, это уж точно. Может быть, прятался у себя в комнате, залез под кровать, чтобы она его не нашла.

Однако ей такое в голову не пришло, и она, решив, что он снова тайком пробрался ко мне, тихо выскользнула из дома, пока родители не уложили спать.

Уже стемнело, но она все равно зашла ко мне на участок и постучала в дверь. Никто не ответил, но ее это не остановило.

Увидев опущенные жалюзи, она подошла к краю окна, потоптавшись на клумбе под подоконником. У самого края оставалась щель, через которую можно было заглянуть в дом. Если бы полицейские, которых я вызвала, подошли бы к этой щели, меня нашли бы намного раньше. По крайней мере, еще в человеческом виде.

Я сидела в своем кресле, парализованная, в агонии, умирая от обширного сердечного приступа, и наши взгляды встретились. Я обратила отчаянную беззвучную мольбу к этой сопливой девчонке, которая подглядывала в окно.

Может быть, она не поняла, что происходит. А может быть, и поняла.

Она ушла.

Маленькая Лили-Мэй не очень-то меня жаловала. Наверное, я это заслужила.

Шесть месяцев спустя

Наступает этот момент, момент твоей смерти.

И ты думаешь: «Как, и это все? И это было все?» Надежды, ожидания, переживания, усилия.

Все эти… жизненные процессы.

Радости по календарю. Дни рождения, Рождество, Новый год. И да, чуть не забыла, Валентинов день — самая жестокая шутка производителей поздравительных открыток. Не все из нас половинки. Некоторые из нас — хотите верьте, хотите нет — цельные.

И это ожидание. Бесконечное идиотское ожидание, что все, наконец, как-то славно устроится, как думалось в детстве — когда вырасту.

Жизнь. Слыхала, есть такие, кто видят ее как есть. Живут настоящим, не расстраиваются из-за своей незначительности и незаметности в этом неуютном мире, умеют видеть чудо в простом: утренний летний дождь, вечерний зимний снег.

Ну да, понимаю. Мы все должны быть благодарны за то, что живем. Но вот в чем проблема: у многих жизнь похожа на отсыревшую петарду. Вот вам, знайте. Теперь, когда все кончено, тянет пофилософствовать. Помудрствовать. И, как ни странно, я принимаю свою смерть.

Я оказалась на этом свете не по своей воле. Решение приняли мои родители, которым как-то вечером, после Рождества, слегка разгоряченным от подогретого виски, вздумалось опробовать пружины кровати в своем новом доме.

Я не просила давать мне жизнь, но в итоге это мне предстояло жить изо всех сил, разбираться, что к чему, и кривляться, как дрессированная обезьянка. Школа, работа, секс, брак, дети, жадность, щедрость, гнев, покорность, смерть. Белка в колесе ожиданий.

У меня так ничего толком и не вышло. Я так и не стала счастливой как полагается.

Тем не менее какой бы заурядной и непримечательной ни была наша жизнь, перед ее концом мы все цепляемся за нее изо всех сил. Какая дешевая ирония!

Мы страшимся смерти, нас пугает неизвестность. Но, уж поверьте, на самом деле, когда приходит смерть, наступает облегчение. В этот короткий момент думаешь: «Привет. Мы должны были встретиться, рано или поздно. И вот ты здесь».

Похоже на поездку в Нью-Йорк. Все так знакомо по телевизионным передачам и фотографиям, что кажется, будто уже не первый раз здесь.

Так же и смерть. Мы давно знакомы заочно.

В любом случае именно так произошло со мной, когда она вдруг явилась за мной.

Я вдруг поняла, что всю жизнь боялась этого момента — пока он, наконец, не наступил. Это даже немного приятно: можно больше не бояться смерти. Не о чем больше беспокоиться. Даже если это произошло слишком рано, даже если мое время еще не пришло.

Все кончено, можно веселиться по-настоящему.

Попортив кровь стольким людям, я не раз задумывалась, хватит ли у кого-нибудь в Долине пороху убить меня.

Ни у кого так и не хватило.

Даже у Элисон Дэли, которая подбросила мне пулю с запиской, — конечно же, я догадалась, что это она. Когда я пригрозила, что напишу ее мужу, она смертельно побледнела, а потом сказала: пусть только появится — получит пулю в голову.

«Не лезь в чужую жизнь, или получишь такую в голову».

Даже те же самые слова в записке. Право же, когда я отошла от первого шока, стало даже смешно.

Тем не менее из всех врагов, нажитых мной в Долине, только в отношении Дэли у меня сомнения в собственной правоте.

А еще мне не хотелось, чтобы тот факт, что я угрожала Элисон Дэли, всплыл, когда полиция начнет искать того, кто пытался меня убить. Увидев первобытный животный страх, промелькнувший на лице Элисон после моей угрозы, я поняла, как сильно в ней ошибалась.

В итоге я сожгла записку и закопала пулю.

Роковое совпадение: откуда ей было знать, что я умру именно в этот день. Не сомневаюсь, что она все это время терзалась мыслями о том, что стало с ее запиской. Вполне возможно, когда я исчезла, она убедила себя, что я насмерть перепугалась и сбежала.

Но я никуда не убегала. У меня уже был готов план, и угрозы от Элисон Дэли в него не входили. Последней каплей стал запрет Лили Соланке встречаться с ее сыном. Ну, справедливости ради, не только это одно. Замысел вызревал уже давно.

Произошло столько ужасных событий. Чего я только ни делала, чтобы нравиться людям. Дружить по-соседски. Что бы я ни делала, ничего хорошего из этого не получалось.

Мне было одиноко. Тоскливо. Возможно, это была депрессия. Я пыталась найти какой-то выход.

Нет, только не самоубийство. Дура я, что ли?

Мне уже не хотелось понравиться соседям. Пыталась с ними по-хорошему, никакого толку.

Я их проучу. Они заплатят за все.

Мой план заключался в том, чтобы представить дело так, будто кто-то из них пытался инсценировать несчастный случай со мной. Не просто сделать мне какую-то гадость, а убить меня.

Тут-то и начнется потеха! Появится полиция, начнет всех допрашивать. Начнет копаться в делах этих моих респектабельных безупречных соседей, будет расспрашивать, кто что мне говорил, кто со мной ссорился, кто угрожал мне и почему. Переворошат все их тщательно запрятанное грязное белье.

План созрел, но я пока не знала точно, когда привести его в действие.

И тут, второго марта, ко мне зашел Рон.

Мне уже было показалось, что у нас снова все наладится. Чуть не разрыдалась от облегчения. И тут он выкинул свой трюк с камерой. Он меня прямо убил, растоптал. Я хотела, чтобы он извинился. Хотела, чтобы он молил о прощении и сам простил меня.

И тут меня осенило: может, так даже лучше! Ведь если я чуть не погибну — он же не сможет по-прежнему на меня злиться? Он же тоже почувствует себя виноватым? Когда человек едва спасся от смерти, разве это не искупает все прежнее?

Я решила действовать уже на следующий день.

Визит Эда окончательно решил дело. Выяснилось, что Миллеры вечером уезжают, стало быть, откладывать дальше нельзя. Мне хотелось, чтобы именно эта парочка почувствовала себя виноватой и чтобы ими занялась полиция. Ведь это же их фишка — убить человека и обставить все так, будто это самоубийство.

Итак. Да, понимаю, я вела себя не слишком разумно. Даже, пожалуй, отчаянно.

Но попробуйте поставить себя на мое место. Что мне оставалось делать? Я заперта в поселке со всеми этими людьми, в изоляции, мне угрожают — как выйти из этой ситуации? Переезжать мне не хотелось. Я прожила здесь много лет, пока они не понаехали и не испортили все. Из-за них я возненавидела Долину, которую всегда любила.

Должно произойти что-то драматическое.

Как только Эд ушел, я заклеила лентой отдушины. Перед этим я надела перчатки, но на всякий случай все равно протерла ленту. Как поступил бы убийца. Я прочла достаточно детективных романов.

Потом я тщательно протерла котел.

Потом устроила утечку газа.

Наконец, я села перед телевизором с чашкой чая и телефоном. Жалюзи я опустила, чего обычно не делала, просто хотелось на какое-то время отгородиться от внешнего мира. И это тоже обернулось против меня — такой уж выдался день.

Я намеревалась позвонить в полицию, как только от угарного газа начнут слезиться глаза и подступит тошнота. Я изучила вопрос — в городе, конечно, а не с домашнего компьютера — и знала, какая доза угарного газа относительно безопасна.

Приедут спасатели. Скорее всего, найдут меня в полубессознательном состоянии на газоне и увезут на скорой помощи. Элисон наверняка прибежит первой.

Потом выяснится, что котел поврежден, все придут в ужас.

Полиция начнет расследование. И, пока моих соседей изучают под микроскопом, допрашивают, пока они подозревают друг друга, буду лежать себе в теплой постельке, есть виноград и смотреть телевизор.

Увы, я не знала, что у меня больное сердце.

Я не сразу поняла, что все пошло не так, в смысле настолько не так. В груди заболело, глаза заслезились — ожидаемые симптомы. Но вдруг я почувствовала, что не могу пошевелиться. Тут я и поняла, что нужно срочно звонить в полицию.

Едва я успела продиктовать адрес и выговорить: «По-моему, что-то пошло не так», как меня пронзила нестерпимая боль. Я стиснула руками телефон и подлокотник кресла, меня затрясло. Сердце, казалось, вот-вот взорвется в груди.

А Лили-Мэй смотрела на меня через окно — бестолковая злобная кукла. Как же я пожалела в тот момент, что не была к ней добрее. Хоть раз оказала бы ей предпочтение перед Вулфом! Может быть, она бы побежала к родителям, или закричала, или сделала что-то еще, а не посмотрела на меня молча и не ушла домой с мыслью: так ей и надо.

Я понятия не имела, что умру. Как я могла знать?

Все пошло прахом. Полнейший провал. Все эти люди, которых я пыталась столкнуть лбами, чтобы они помучились, — в результате они стали сильнее и нашли общий язык. А те, чьей любви я так долго добивалась, наконец поняли, что любили меня, но что мне до этого?

Когда меня хоронили, из Долины пришли все, кроме Миллеров. Рон стоял в сторонке, с одинокой розой в руке. Он подождал, пока остальные не ушли, и бросил ее на мою могилу, в глазах у него стояли слезы.

Вулф вернулся и подбежал к нему, и они еще немного постояли у могилы вдвоем.

— Тебе тоже ее не хватает? — спросил Вулф.

Рон замешкался.

— Как ни странно, да, приятель. Очень жаль, что с ней так вышло. Никогда не желал ей зла, хотя так и не успел сказать ей об этом. Ты же вроде дружил с ней?

— Она была моим лучшим другом, — ответил Вулф.

Рон положил руку Вулфу на плечо.

И они пошли прочь.

Вот и еще одна придуманная мной история стала книгой — чудной новой книгой! У меня никогда ничего бы не получилось без дельных советов и поддержки очень дорогих мне людей. Мой агент, Никола Барр. Редактор, Стеф Бьерверт. Ответственный редактор, Рейчел Нили (в конечном счете мы все только выполняем твои указания, Рейчел!). И весь дружный коллектив издательства «Кверкес — Хэтчетт» в Ирландии.

Первые читатели, которые взялись прочесть мои жуткие черновики и сказали, что удалось на отлично, но что… хотя, лучше не будем об этом. Особо хочу отметить Джейн Гоган. Джейн, спасибо тебе за участие и поддержку, за все.

Мои родственники и друзья, которые знают, что писательство целиком поглотило мою жизнь, но не оставляют меня — команда Джо. Люблю вас всех. Мне так недостает тебя, Вилли, — ты был лучший в мире отчим.

Блогеры и критики, которые поддерживают меня, особенно мои последние книги, и болеют за моих героев. Спасибо вам большое.

Крис Уитакер. Придет наш день. Спасибо, что прочел. И пусть, ради бога, кто-нибудь сделает нас богатыми и знаменитыми.

Мартин и мои четверо (растущих) малышей. Сейчас, когда я пишу эти благодарности, стоит скверная погода, даже не помню такой. Нас засыпало снегом, никуда не выехать, но куда и к кому мне от вас ехать? Некуда и не к кому.

И ты, читатель. Я прочла свою первую книжку Энид Блайтон в четыре с половиной года, и печатное слово навсегда покорило мое сердце. Это любовь всей моей жизни. Если мне удалось подарить кому-то интересную историю — до сих пор бесценный для меня дар, когда я устраиваюсь вечерком в кресле с книгой, — значит, все это не зря. Спасибо, что дали мне шанс.

Американский теннисист, известный своим скандальным и провокационным поведением во время соревнований. — Здесь и далее прим. ред.

Британский телеведущий, продюсер, основатель и руководитель фирмы Syco, в которую входят агентство по поиску новых исполнителей, студия звукозаписи и телевизионная компания. Один из крупнейших представителей британского шоубизнеса.

Злаковая культура родом из горных районов Южной Америки. Богата витаминами и минералами, не содержит глютена. С середины 2000-х годов киноа стала очень популярна среди активистов здорового питания по всему миру.

Известный британский чернокожий актер кино и телевидения.

Британская школьная учительница, которая с 1960-х годов начала кампанию против «грязи и порока» на телевидении.

Порнографические ролики, заканчивающиеся жестоким убийством главной героини.

Крупнейший авиаперевозчик Ирландии.