Автор стихотворений Эстер-Виктория Застер

В издании соблюдено написание слова “Б-г” согласно религиозной традиции, принятой у русскоязычных евреев.

Эта книга-исповедь принадлежит перу Юрия Саркисяна, а рассказывает она о несгибаемом мужестве и о большой любви… О том, как Человек в любых условиях может найти в себе силы и направить свою душу к Б-гу.

Автор уже более 22 лет находится в заключении, потому что был осужден в Армении к смертной казни, замененной впоследствии на пожизненный срок. И пишет в книге он о себе самом. Узнав о таком авторе (а теперь он стал еще и редактором, помогающим мне в работе издательства), люди иногда удивляются. И никак я не могу понять, что, собственно, их так волнует и неужели они не знают не только расхожих истин типа «от тюрьмы и сумы…», но и не чувствуют, что мир на самом деле един, что жизнь одна, что так же, как нет для эмигранта или репатрианта разделения на «в той» и «в этой» жизни, так же и нет, увы, в человеческом обществе разделения на тюрьму и волю… Для меня общение с любым человеком, в том числе и заключенным, естественно. Любая религия (да и просто здравый смысл) говорит нам — каждый человек может стать праведником. А порой бывает и так, что чем страшнее ошибки, которые совершил человек, тем короче его путь к вере в Б-га и праведности. Хотя, конечно, конца у этого пути нет и не может быть…

Я познакомилась с женой автора и героя этой книги в интернете. Она размещала просьбы о помощи (касающейся условно-досрочного освобождения мужа). Ей никто не отвечал. Размещала она их в группах, куда заходят вполне интеллигентные и грамотные люди… Но отчего посты Эстер-Виктории сопровождало гробовое молчание читателей? Люди не верят, не хотят сочувствовать? Виктория просила о материальной помощи, которая могла бы помочь ее мужу выйти на свободу. Однако столь же остро, как в деньгах, она и ее муж нуждались и нуждаются и в моральной поддержке, в понимании, в общении… Что сказать на это? Повторять сентенции на тему — «ах, наши сердца очерствели»? Это неинтересно и скучно. Вероятно, все мы живем в разных измерениях — у одних есть душа, а у других… не знаю…

Я стала общаться с этой семьей. Очень скоро я почувствовала, что они — люди настолько сильные духом, что им впору самим поддерживать других, быть маяком для заблудившихся… И тут мы переходим к следующему аспекту этой истории…

Есть понятие в иудаизме — потерянные дети. Это евреи, которые не знают, что они евреи, или в силу разных обстоятельств (холокост, гонения, запреты на еврейскую традицию и пр.) не имеют ни одного подтверждения своего еврейства у кроме сердца и души, которые тянутся к традиции и вере предков. Герой и автор этой книги и его жена вернулись к еврейской традиции, стали, как принято говорить в религиозных кругах, «соблюдающими». Сразу отвечаю завистникам и недоброжелателям: автор находится в Армении, в заключении, жена автора — живет в Украине. С огромным трудом она приезжает к мужу на свидания. Никаких дивидендов, никаких выгод от еврейства ни она, ни он не получают и не ждут…

В местной еврейской общине Эстер-Викторию хотя и принимают, но иные к ней относятся настороженно — не «опозорит» ли их компанию присутствие жены заключенного? А она, чистая добрая натура, всё равно стремится помогать людям, даже работала как волонтер — преподавала иврит…

Виктория является автором стихов, включенных в эту книгу. Но она стала соавтором не только книги, но и духовного возрождения своего любимого человека. Многие люди, не столкнувшиеся с тюремным заключением, даже не подозревают, сколько духовных сил нужно вкладывать ежедневно в общение с близким человеком, попавшим в беду, чтобы сохранить его психическое здоровье, помочь не потерять веру в людей и добро….

Одним словом, я горжусь, что познакомилась с такими людьми. Я даже им завидую!.. Ведь счастье — это когда тебя понимают, а они не просто понимают — они любят друг друга. И еще счастье — это когда ты нашел свое место — свой народ, свою Веру, свой путь к Б-гу… Виктория и Юрий всё это нашли.

И, наконец, третий аспект этой истории. Люди, заключенные пожизненно, имеют право на условно-досрочное освобождение (через 20 лет…). Юрий Саркисян тоже имеет такое право. Но перед такими осужденными в Армении (а их 96 человек) стоит глухая стена. Никто из должностных лиц их освобождением не занимается и заниматься не хочет. Люди просто находятся за решеткой — и ждут, ждут… Может быть, книга, написанная автором в тюремной камере, поможет сделать хотя бы один шаг на волю?

Зовут меня Азриэль. Это имя и книга родились в неволе. Лишь благодаря моей жене Эстер-Виктории Застер и поэтессе Эвелине Ракитской произведение обрело свободу. В нём рассказывается о реальных людях, событиях, судьбах. Поэтому большинство имен и названий изменено. Центральной фигурой повествования является человек. Преступником он становится в двух случаях: когда бывает достаточно высокого мнения о себе, либо — слишком низкого о других. Тогда появляется государство и укладывает его в «прокрустово ложе» Закона. Вся дальнейшая жизнь регулируется уже разбойничьей методой. Бережёного Б-г бережет, а небережёного…

В жизни всё переплетено. Очень сложно распознать, где заканчивается личность и начинается Оно… Сперва просто говоришь себе: «Было бы неплохо поступить иначе…» Затем хочется повторить приобретенный опыт. Потом ещё, и ещё… Так ненавязчиво автор проекта внедряется в тебя, закрепляется. А дальше уже не твоя жизнь, неизвестный путь, чужой вымысел. Гоняешься за мечтой, за каждым пролетающим мотыльком, даже не задумываясь о последствиях таких энтомологических увлечений. И уже после, далеко в будущем, сработает эффект бабочки. Но это всё равно что на другой планете, в ином измерении, так что беспокоиться незачем, да и поздновато. Мысли — те же бабочки в коконе. И чем они содержательнее, тем разрушительнее будут освобожденные крылатые фурии. Всё это — действительность, произошедшая когда-то, и преобразующая настоящее время. В буквальном и переносном смысле. Великий шёлковый путь, вымощенный трупами и политый человеческой кровью. Вопрос виновности бабочки шелкопряда никогда не ставился. Человек опутан коконом чужеродных идей. Какой след оставит в мироздании взмах его будущих крыльев, — неизвестно. Тех, кто их имеет, называют Б-жьими посланниками. А весть, несомую ими, — благой.

Порой кажется, будто события разделены непреодолимой преградой и не могут быть вписаны в причинно-следственный ряд. Но на деле, все они — звенья одной цепи. А бывает и так, что человек представляет свою судьбу как череду логически предопределяющих друг друга явлений. Но вдруг происходит нечто непредвиденное и… Всё летит кувырком! Да так быстро, что не успевает «затормозить». Это как стихийное бедствие, несущее страх, крах и сомнительный опыт. Схожих ситуаций не бывает, потому что каждая обусловлена уникальностью требований. Человек не видит дальше собственного носа. Но охотно суёт его всюду, куда не просят. И творит мир иллюзий, подменяя реальный.

Людям важно мнение тех, в чьих глазах они отражаются. Тратят массу слов и энергии, часто срываются на крик, даже находясь вблизи. Но редко бывают услышаны. Почему? Потому что нет никаких жизненных линий — параллельных, пересекающихся или соприкасающихся. Жизнь — это спираль! Бесконечный крутой поворот. А человек за баранкой «крутого» авто. Вспышки вопроса «А что я делаю за рулем?» так и гаснут, не прозвучав.

Ничего не помнит! Никого не узнаёт! Кто, когда и зачем посадил в машину? Движение осознаёт уже на трассе. И вот он «летит». Только и беспокойства, чтобы выйти в лидеры, не сойти с дистанции, не разбиться, не разлететься на части. Где уж тут докричаться друг до друга? Кусочки, фрагменты потом, конечно, собирает. А толку-то? Катастрофа лишь отдаляет от правды, от себя родного. Навязанные переживания из-за краха чужих идей заставляют сродниться с потерей. И вспоминаются последствия изгнания из рая — «В поте лица твоего есть будешь хлеб». Человек лишается частички чужой жизни. Но ему кажется, что это свои куски, своя плоть и кровь, брызги своего шампанского! И некому крикнуть:

— Да ты вспомни! Ведь даже не знаешь, как оказался участником чужой гонки! Где твоя собственная жизнь? Не придуманная кем-то. И не навязанная амнезией. Так кто ты? Ну, давай, вспоминай! Те первые неуверенные шажки. И неуклюжий, захватывающий дух, бег навстречу материнским рукам. Вот то было твоё, родное! А сейчас… Разве это дело, — жить, всё время оправдываясь? Мол «этого не успел», «того не доделал», «Простите», «Извините», «Ваша правда», «Больше не повторится». Вечная погоня за чужим мнением! Существуешь в тени другого и ещё удивляешься отсутствию собственной! А ведь только призраки не отбрасывают тени. Вывод, конечно, очевиден.

Ждать от жизни слишком многого значило бы — прожить её в вечном недовольстве. Люди имеют то, что имеют. И этого достаточно. Единственная преграда, разделяющая свободных и рабов, — это решётка и колючая проволока, засевшая в мозгах последних. Годы изоляции делают узника человеком. Тогда как по ту сторону «запретен» люди смотрят на подобных себе волком. Возможно, что многолетнее ожидание смертной казни побудило его впитать жизнь во всей изысканности. Как бы там ни было, а человека не расстреляли. Находится на другой параллели, в ином измерении, но — живой. Времена года там погоды не делают. Атмосфера ненависти и неестественности давит так, что не продохнуть. Сердце и душа захлебывается в тоске, как в болоте. Но люди выживают. И больше благодаря тому, что частично мертвы. Умирают лишь тогда, когда пытаются оживить воспоминания, несовместимые с неволей. Жизнь словно замерла. И время уступило свою власть вечности. Дни кажутся нескончаемо длинными. Но проходят годы, — десять, двадцать лет… Для узника это — будто вчерашний день. В двух словах не расскажешь…

Сознание встрепенулось сразу, с первым звуком тревоги. Ресницы дрогнули и человек открыл глаза. Рычание бросилось от окна к забору. И дальше, — к входу. Животная ярость вцепилась в железо, закружила в бессилии по двору. Лай овчарки разорвал предрассветную тьму. Там что-то происходило. Собака буквально захлебывалась от злости. Часы показывали пять утра.

«Надо бы успокоить, может с кошкой сцепился», — неуверенно мелькнуло в голове.

Тихо встал, стараясь не потревожить спящую жену. Одеваясь, услышал шаги отца в прихожей.

«Отлично! Можно ещё поспать», — зевнул парень, откладывая одежду.

Незнакомые мужские голоса и раздражённые нотки в ответе родного человека насторожили. А требовательный стук в дверь не оставил сомнений. Сон улетучился моментально. Быстро застегнул куртку и разбудил жену отрывистым:

— Марин, проснись… За мной пришли!

Затем кинулся к балкону. Однако, уйти садами, как прежде, не удалось. На этот раз споткнулся об угрожающие окрики и клацанье оружейных затворов. Они неслись отовсюду, — из-за деревьев, соседского забора, от калитки. Поняв, что обложен, захлопнул эту дверь и побежал к входной. Её тоже запер на замок. Мозг лихорадочно искал решение. Человек действовал машинально и, не видя выхода, перекрывал входы. Он прекрасно понимал, что жалкая пара досок никого не остановит. Несмотря на решетку, врезанную в окна второго этажа, его дом далеко не крепость. Сравнение с тюрьмой обожгло мозг… Наивные черепашьи манёвры здесь не помогут. Осторожно приподняв занавеску, увидел отца. Тот тщетно преграждал чужакам дорогу. Но сына спасать надо было раньше, — пятнадцать, двадцать лет назад.

«Сейчас…», — взгляд обогнал мысль.

Они уже повсюду. Двое в гражданском приставили пистолеты к груди пожилого мужчины. Ещё один навел оружие на собаку. Хозяину ничего не оставалось, как взять пса за ошейник и поместить в вольер. Там животное и продолжало разъярённо метаться.

Через мгновенье двор заполнили люди в чёрном, — однообразные безликие фигуры… Одни взяли под прицел окна дома и балкон. Другие обыскали гараж, туалет… Всё освещалась неяркими фонарями, вынуждая незваных гостей держаться в тени. О преступнике не было достоверной информации, — ни родственники, ни соседи толком ничего не знали. Полгода безрезультатной слежки за домом, в конце концов, привели к успеху. Столичным оперативникам удалось завербовать соседа, — бывшего главу охраны опального экс-президента Грузии. Пригрозили суровой расправой в случае отказа сотрудничать и не оставили бедняге выбора. Забрав двоих малышей, жену и тёщу, тот уехал в село, на дачу. Что и послужило сигналом для спецслужб.

Осаждённый насчитал не менее пятнадцати человек в обозримом пространстве. Скрытых неизвестностью было наверняка не меньше. Насыщенные мгновения требовали решимости:

«Туда? Сюда? Или головой в бездну?».

Безумство желало войны, — разум её отвергал. Руки до боли сжали опасную сталь… Отчётливо слышалось взволнованное дыхание близких. Воин отодвинул диван и положил автомат в тайник. Земля как будто провалилась под ногами. Он понял, что проиграл. Решение пробилось каплями холодного пота. Мир стремительно менял свои очертания. Усмешка исказила гордые губы:

«Что ж, не всем помирать с музыкой».

Мысль о сдаче казалась предательской. Месяцы бегства так ни к чему и не привели. Он окинул комнату взглядом. Дверь в спальню была закрыта, в детскую — тоже. Не слышно ничьих голосов или плача. Захотелось увидеть Вику и сына. Но их не было. Его настоящая семья находилась слишком далеко. А те, кто вблизи, теперь и вовсе недосягаемы:

«Бедные! Спрятались, поди, от страха? Или за страхом…».

На секунду закрыл глаза. Тишина была осязаемой. Отчаяние и безысходность правили бал. Взор снова скользнул по стенам. Одиночество, загнанное в угол, стало невыносимым. Всей грудью втянул в себя запахи родного дома, ставшего западней. Потом открыл створку окна и громко выдохнул наружу:

— Эй! В доме женщины и дети. Спрячьте оружие и я сдамся.

Ультиматум завис над землёй. По меньшей мере, всеобщее внимание парень себе обеспечил. Тени зашевелились, предвкушая развязку. Мир недолго держал молодого человека на «мушке». Волна облегчения сотрясла воздух и угасла. В основе многих решений лежит жизнь. Сегодняшнее — не исключение. Маски не скрыли радости. И, в какой-то мере, испытали благодарность к преступнику. Они демонстративно защелкали предохранителями, опуская руки.

Дверной замок открылся и парень отступил назад. Победители входили без суеты. Обращались подчеркнуто вежливо. Уточнили имя, фамилию. Почему-то не глядя в глаза, предъявили ордер на арест и сами зачитали обвинение. Двое в масках, молча, подошли, взяли под руки. Третий стянул запястья задержанного одноразовыми наручниками. Замершая, с окаменевшим взглядом, жена на мгновение ожила в попытке набросить тёплую куртку на плечи мужа. Но одеться и попрощаться не дали. Окружив, провели через освещенный двор на улицу и посадили в легковой автомобиль. Пленник чувствовал взгляды соседей из оконной темноты. Об их участии в этой облаве не думал. Эскорт из трех «легковушек» и одного микроавтобуса тронулся в путь. Сын навсегда покидал отчий дом…

На улицах города было пустынно и серо. Молодой человек бездумно смотрел на мелькающие за стеклом дома, деревья. Лишь при виде родной школы взгляд арестанта оживился. Но, то была лишь искра. Ведь поклялся, что живым его никогда не возьмут. Повторял это много раз. И точно знал, что соображения здравого смысла продиктованы трусостью. Она и сейчас убеждала смотреть на ситуацию с позиции слабости, а не силы. Гордость не была уязвлена. Такое малодушие случалось и раньше, — в Афгане. Смерть детей и женщин, расстрелянных на его глазах, мучила до сих пор. Но если первый случай перевернул всю душу, то в этот раз даже не было стыдно. Единственное беспокойство, — чтобы другие не догадались. Человек никогда не меняется. Но проявляется как личность в каждом миге.

Кортеж опасного преступника спустился с гор Метростроя на набережную Куры. Центр древней столицы уже пробудился, зевая и потягиваясь. Станции метрополитена приветствовали ранних пришельцев. На остановках зябко переговаривались курильщики. Встречный свет автомобильных фар мелькал всё чаще и чаще. Когда пересекли мост Бараташвили, соединяющий сердце Тбилиси с армянскими городскими кварталами, арестованный оглянулся. Конвоиры тут же насторожились. Но поняв, что парень просто прощается с родными местами, — успокоились. Сидящий на переднем сидении офицер хмуро произнес:

— Тебе, бичё, надо было почаще вперед смотреть, думать о последствиях, — тогда и оглядываться не пришлось бы.

Пленник, не оборачиваясь, кивнул:

— Ну да. Если бы знал, где упаду, — соломки б подстелил… Тем, кто без оглядки живут, тоже не сладко приходиться. Да им, наверное, и оглянуться то не на что…

— Ну, смотри, смотри. Последнее время что-то на философов везет, — ты уже пятый будешь.

Пленник отвернулся от прошлого:

— А вот мне первый раз такое счастье привалило, — с ментами.

— Угу, шутник, блин. Да ещё и счастливый на всю катушку. Поздравляю, кацо!

Впереди идущий автомобиль требовательно засигналил, сворачивая к какому-то зданию. Разговор прервался. Кортеж проехал мимо будки охранника к входу в Управление МВД Грузии. Выйдя из машины, пленник посмотрел в унылое ноябрьское небо, надеясь увидеть начало рассвета. Но оно было по-прежнему мертвенно-серым. Арестованного препроводили в кабинет начальника отдела уголовного розыска. Там собрались все участники операции по задержанию. Грузины были настроены благодушно. В глубине души каждый благодарил судьбу за успешный исход. В ожидании армянских коллег, задавали подозреваемому вопросы о причастности к преступлениям, в которых того обвиняют. Без масок ребята выглядели вполне обычно. Весёлый, ненавязчивый тон располагал к ответу. Одному из офицеров видать понравился пёс арестанта:

— Хорошая овчарка у тебя, биче! А ведь могли пристрелить.

Пленник насмешливо бросил:

— А собака-то что сделала? Не жалко такого породистого пса убивать?..

Начальник отдела резко встал с кресла:

— Ну, ты наглец, парень! Людей, значит, убивать можно. А собаку — жалко! Да я тебя только за одни эти слова собственноручно бы прист…

Телефонный звонок помешал завершить угрозы. По всей видимости, он получил распоряжение относительно арестованного. И, бросив короткий ответ в трубку, приказал снять с подозреваемого наручники и увести в камеру. Одноразовые путы срезали ножом. Потом тщательно обыскали. Оформили бумаги. И повели вниз, в подвальный этаж министерства. Там находился специзолятор Управления. Пленник усмехнулся, хотя на душе было невыносимо тяжко:

— Сегодня всё время скатываюсь вниз. Сперва — к реке. Теперь — в подвал. И как долго это продолжится?

Сопровождающие надзиратели понимающе улыбнулись. Седовласый прапорщик глубокомысленно заметил:

— Это тебе решать! Можно скатиться на самое дно. Но, если не захочешь, то останешься человеком. И это независимо от местонахождения… В камере тебе это популярно объяснят, — будь спокоен. Ты ведь не судимый, верно? Повезло, что попал к порядочным людям. Хотя за пару часов мало чему научишься…

Арестованный удивлённо перебил:

— А порядочных-то в тюрьму за что?

В ответ загремела отпираемая решетка. Потом следующая. Перед задержанным протянулся длинный коридор с несколькими десятками черных дверей. Возле третьей справа они остановились. Человек понял, что стоит на пороге, от которого всегда зарекался…

После недолгой и непонятной возни с замками и цепью, дверь неохотно отворилась. В нос ударил неприятный запах из смеси человеческого пота, мочи и ещё чего-то специфического. Коридорный свет, проникший через это отверстие, упал в кромешную тьму. Новый узник нерешительно вступил на эту дорожку, которая тут же исчезла. Грохот захлопнувшейся двери заставил вздрогнуть. Ключ с пронизывающим скрежетом провернулся, казалось, прямо в мозгу. Тогда он ещё не знал о мнении специалистов, считающих, что, именно, с этого звука у заключенного начинается тюремный психоз. Не догадывался и о других разрушительных последствиях неволи. Но жизнь полна перемен и необратимых почти не бывает. Узник зажмурился и снова открыл глаза, привыкая к мраку. Теперь он видел, что очутился в тюремной камере с тремя неизвестными. Они тоже смотрели в его сторону, ожидая какого-то продолжения. Произнеся грузинское «Тамарджобат!» (Здравствуйте!), узник прошёл вперёд и сел на настил из досок, напоминающий небольшую сцену.

В голове всё ещё проворачивался тюремный ключ:

«Одна неопределенность сменилась другой и уравнение не из простых. Всего мгновение назад я спал в собственной кровати и вот — здесь. Слишком быстро, чтобы проснуться. Но… давно пора. Сколько ж часов прошло?»

Ощущение нереальности, — какой-то пространственно-временной сдвиг:

«Вроде бы понимаю, — где я. А вот… твердой уверенности нет».

О чём-то спросили. Потом ещё… На вопросы «сидельцев» парень отвечал машинально. Пытался собрать себя, растянутого в этом утре. Участливая тяжесть очередного вопроса легла на плечо рукой одного из арестантов:

— Всё никак не очухаешься, сынок?

Он присел рядом:

— Ты не тушуйся. У них на тебя ничего, кроме подозрений. Пока доказательства ищут, давай-ка лучше чайком побалуемся.

Горячий чай, и дружеская атмосфера вывели из ступора. Разговорились. Познакомились. Собеседник назвался «Дедом»:

— Имя своё я уже подзабыл, сынок… Все так кличут, — «Дед» да «Дед». Вроде сроднился. О том, из прошлого, не вспоминаю… А твоё имя?

Парень задумался вспоминая. Собственное имя осталось где-то там, рядом с девушкой и пятилетним малышом. Оно прозвучало как чужое:

— Юрий.

Второго — двухметрового громилу — звали «Бароном». Оба представляли элиту преступного мира. Последним из сокамерников был молодой паренек, племянник Барона, — Тела. Глаза привыкли к темноте.

Новичок огляделся. Помещение небольшое. Вдоль задней стены общие деревянные нары. В боковой перегородке вмонтирован огромный, как и всё советское, кондиционер. Над дверью, в нише, забранной металлической сеткой, — неприметно ютились лампочка и микрофон. Слева умывальник и «параша». Ни окон. Ни стола. Ни стульев. У подножия нар раскаленная электроплита и горящая свеча. Вокруг этого импровизированного очага все и сидели. Кто на корточках. Кто — на нарах… И только Барон нервно ходил взад-вперед перед дверью, ругая Шеварнадзе на его родном языке. Гостю вкратце объяснили причину безответной страсти великана к маме президента Грузии. Барона обвиняли в организации убийства брата главы Аджарии. И Шеварнадзе теперь из шкуры вон лезет, чтобы угодить лидеру вассального государства. Информацию о политических интригах, предстоящих выборах, необходимости обеспечить голоса и тому подобное, Юрий пропустил мимо ушей. Про Гелу узнал, что того взяли за компанию, как заложника. Гела этим не тяготился. Он мечтал стать вором и ради дяди был готов на многое. Но великан не одобрял его притязаний.

Племянник спросил о причине, резонно добавив:

— Ты ведь меня с пелёнок знаешь! Нянчил, когда я ещё ползать не умел.

Барон недовольно обрубил:

— Вот именно! Ползать-то, конечно, научился. А вот прямо ходить… Молод ты, бичё! Что я твоей матери скажу?

Старик согласился:

— Такие вот — «воры» лишь до «Белого лебедя». Они как наши мандарины, — скороспелые и быстропортящиеся. А брось в печь, — один шлак и останется…

Из рассказа о Соликамской пересыльной Юрий услышал лишь начало. Какая-то тюрьма строгого режима. «Белый лебедь» что ли? Странное слово — «пресс-зона». Там «ломали» так называемых блатных, — даже авторитетных воров. И намёк на Гелу, — …не то, что каких-то «мандаринов». Дальше слушал отрешённо. Не мог забыть бледные лица родных, жену с её неуверенной заботой. Огромные глаза Виктории, наполненные слезами. И Максюша… Что-то весело щебетавший, — взъерошенный, светленький как мама. Мальчик будто предчувствовал долгую разлуку. А может просто чувствовал тревогу родителей. Он обнимал материнские коленки, прижимался… Юрий вздохнул:

«Не надо было уезжать! Дался мне этот развод… Зря не послушал тебя, родная!».

И он вновь увидел любимые глаза цвета лесных орешков. Из них буквально выплескивалось:

«Не уезжай! Не уезжай!! Не уезжай!!!».

Вслух сказать этого она не могла — знала, что он все равно поступит по-своему. Поспешное прощание. Объятия сыночка. Торопливое обещание купить «настаясява» робота, увиденного в какой-то витрине. День рождения малыша через две недели. И подарок готов, — в камере хранения тбилисского аэропорта… Отец никогда не должен разочаровывать ребёнка! Теперь навряд ли успеет. Память оставила их в постоянном месте встреч, — возле барка «Товарищ». Трехмачтовое судно со спущенными парусами покачивалось на волнах. Паруса символизировали скорую встречу. Вот только наполнятся ли они когда-нибудь ветром, — одному Б-гу известно!

«Бррр…», — парня охватил нервный озноб.

Только сейчас он почувствовал, что находится в промозглом сыром подвале. К тому же, — в тапочках на босу ногу. Взглянул на товарищей по несчастью. Дед одет просто, но добротно. Мягкие коричневые ботинки, черные шерстяные брюки, свитер и «душегрейка» из дублёной кожи. Невысокий. Суховатый. Умные проницательные глаза. Короткие седые волосы. Гладко выбрит. На вид лет пятидесяти. В отличие от него, Барон был в расцвете лет. Чёрная щетина лишь подчёркивала серьёзность ситуации. Небрежно-богатый «прикид». Смокинг, пальто из шелкового драпа, матово-лаковые штиблеты.

«Поди взяли с какой-то вечеринки», — мелькнуло в голове.

Племянник тоже «упакован» не хуже. Один Юрий — в лёгкой спортивке и домашних шлепанцах.

Внезапно подвальная идиллия нарушилась. Загремела отпираемая дверь и ограничительная цепь. Жизнь встрепенулась и снова рухнула в сумасшествие. Сначала в кандалах увели Деда. Затем чёрные «браслеты» защелкнулись на запястьях Юрия. Какой — то опер в звании майора. Странная игра в шахматы в неподобающее время, в неподходящем для этого месте и со странным соперником. Его «ход конем». Попытка вербовки… Офицер рассудительно убеждал взять на себя пару нераскрытых убийств. Обещал оставить в стране и «скостить» срок:

— Ты хороший парень! Армяне от тебя не отстанут, — всех собак повесят. Подумай, — время ещё есть. Если что, — дай знать через надзирателя.

Молодой гордец самоуверенно заявил:

— Не понимаю ни армян, ни вас, грузин! Ничего не знаю ни о каких преступлениях! Убийствах! Ни о «шахматах» ваших! Уведите меня в камеру!

Майор усмехнулся:

— Да ты что! Решил под дурака закосить? Ну-ну… Только мой тебе совет! Всех остальных за идиотов не держи! Невиновный не требует «в камеру». А только — на свободу! В общем, разговор не окончен. Ты подумай! Хорошо? Смотри, парень, «романтика больших дорог» требует кое-каких жертв. Ты уверен, что готов? Я дело твое видел. Ты же в юридический поступал. Для сокамерников твоих это — как красная тряпка для быка. А сейчас иди!

Парня увели. Спустили обратно, — в сырость, в отрицание. Сняли наручники. Барон выслушал его жалобу. Назвал «стандартной процедурой» и ободряюще просветил:

— Не бери в голову. Обычные ментовские «ломки». Всех мерят одной меркой.

Но молодой арестант ещё не осознавал подобных стандартов. Снова цепь, ключ в ржавом замке. Это был Дед. Его принесли на руках. Босоногого. Без сознания. Отдельно — ботинки. Ноги — в крови и синяках. Грузинская брань эхом отозвалась в подземелье. Барон снял с себя пальто. Свернув его, осторожно подложил под голову Деда. Потом переговоры с соседними камерами. Вскоре фундамент министерства, буквально, задрожал от негодующих криков, ругани и грохота посуды об стены.

В специзоляторе МВД Грузии начался бунт!

Протест человека против любого произвола справедлив и оправдан. Узник дорого расплачивается за собственные грехи. Поэтому его нетерпимость к тем, кто совершает преступления безнаказанно, принимает крайние формы. Взбунтовавшиеся заключенные ломали всё, что ломалось. Вооружались всем, что могло служить оружием. Баррикадировали двери камер, чем попало. Сваливали в кучу матрасы, намереваясь их поджечь при необходимости. Тюрьма готовилась к отражению штурма спецназа. Это была настоящая война угнетаемых с угнетателями. Она никогда не прекращалась. Заключались временные соглашения, но — ненадолго. Нарушался негласный договор исключительно властями, — их очередной попыткой беспредела. Как случилось и на этот раз…

Новичок, распалённый общим негодованием, без раздумий включился в борьбу. Деревянные нары пошли на баррикаду. Поверх досок навалили лишнюю одежду, матрасы. Тела затачивал края алюминиевых мисок. Шла подготовка к бою, привычная для бывшего афганца.

Дед пришел в себя. Узнав о бунте, одобрил все действия Барона. Они недолго поговорили друг с другом. Затем Барон передал слово Деда соседям, вызвав их стуком в стену. Те «прогнали» по всем камерам, чтобы держались изо всех сил, а то менты вконец «оборзеют». Через глазок в двери виднелись ряды спецназа, — в масках, с дубинками и щитами. Откуда-то из глубины подвальной тюрьмы послышался звук открываемой двери. Угрожающие крики перешли в шум борьбы. Стены с новой силой затряслись от ударов металла и гневных криков узников. Затем наступило затишье…

Дед подозвал Барона. Потом вызвали надзирателя. Разговор шел на грузинском. Юрий разобрал несколько слов. Понял, что воры требуют начальника. Через пять минут дверь в камеру отворили. По ту сторону крепостного вала стояли три офицера. Выслушали Деда. Начальник кивнул головой. Что-то ответил на грузинском. И удалился.

Гела, наблюдающий через глазок за спецназовцами, сообщил, что те покидают зону. Потом дверь снова открылась и Барон с Белой вышли в коридор. Новичок вопросительно посмотрел на Деда. Вор объяснил:

— Всё, сынок! Мы своё сказали. И продолжать дальше, — себе во вред. Менты пока поостерегутся беспредельничать. Чуток ослабят режим. Большего сейчас добиться не в силах.

Юрий согласно кивнул. И стал укладывать доски обратно на нары. Вернулись дядя с племянником. Великан был взбешен:

— Нодар Сочинский в «больничке»! Суки попытались ворваться в «хату». Он запалил матрасы. Но бляди его схватили и вытащили из «хаты». Нодар зубами разгрыз вены. Сейчас у них.

Раскаленная спираль грела воздух. Она вернула иллюзию постоянства. Свеча облизывала вязкую тьму. Язычки пламени множились и вновь соединялись. Часов не было. Хотя, судя по всему, там наверху солнце уже закатилось за горизонт. Правда, для многих узников министерского подвала оно даже не всходило. Бунт показал ментам настоящих хозяев в тюрьме. Долго извинялись. Нагнали бригаду врачей. Грозились разобраться со следователем. Хотя и дураку понятно, что это не более чем временные уступки.

И вот — вечер! Это всегда нечто большее, чем порог нового дня. Тот самый переход от мира формы к миру содержания. Племянник и дядя крепко спали. Двое других арестантов пили чай. Одного угнетали годы и боль в ногах. Другого — отсутствие опыта и нежелание с этим мириться. Чужие мысли считают «потемками», часто их путают с интуицией. Готовые образы, подаренные зрением и слухом, как «сыр в мышеловке». И с такими же печальными последствиями. Зато совсем необременительно для совести и ума. Но за гранью осознаваемого всё получается само собой. Юрий больше ничему не удивлялся. События сменяли друг друга в мгновенье ока. Глупо что-либо загадывать наперед. Он учился у жизни. И она была настойчива. Новые мысли. Незнакомые смыслы. Непредсказуемые ситуации. Старался всё заметить, запомнить. Взглянул на Деда. Парню вдруг показалось, что слышит думы старого вора. И воспользовался случаем пообщаться без слов.

«Молодец наш Гела! Знатный чаек сварганил. Знаешь, почему мы его «Кроликом» кличем?», — и Дед поведал о давних проказах Гелы, шашлыках из ворованных длинноухих зверьков:

«А самое смешное, что звучит слишком серьезно! «Кроликами» мы простых людей обзываем. Всех же остальных державных прихвостней — «овцами». Ты пей-пей, пока не остыл… И — слушай».

Лицо полуночного мыслителя вдруг побледнело. Едва не выронив кружку, он схватился за сердце:

«Старость, сынок! Ты на мой вид не смотри, — восьмой десяток размениваю. В нашем мире люди гибнут не за презренный металл. Мы и жизнью и кошельком поступаемся во имя иных ценностей. Словами не объяснить. Законов державных не нарушаем по той простой причине, что никогда их не признаём. Все эти сучьи ярлыки: «подозреваемый», «обвиняемый», — не про нас. Вор — арестант по жизни, а не в силу прокурорской санкции. И вор никогда не кричит о свободе. Это забава рабов, не знающих вкуса вольной волюшки. Для таких мы всегда будем вызовом».

Дед потянулся за кружкой:

«Недавно брата схоронил, — младшенького. Спортсменом был, — гонщиком. Гонка-то родимого и доконала. Только не та, на трассе, а другая. Ведь они не живут, а гонятся за жизнью. Куда им! Она всегда тю-тю…всегда лидирует. А оглядки ихние, — так это не на жизнь, сынок. Пустота…ад на пятки наступает. Вечный закон: не догонишь ты, — догонят тебя. Да и самого быстрого пустыня ждет, — один на один с людской завистью. Мир хочет учиться на чьих угодно ошибках, только не на собственных. Но чужой опыт — плохой советчик. Как, впрочем, и свой. Ничто в этой жизни не повторяется. С годами даже нужду справлять затруднительно. Здесь-то уж все — профессора! На каждом шагу дерьмо. Возьми сегодняшнего прокурора. Про таких говорят, что с них всё, как с гуся вода. Вот кто птица высокого полета. Ты, поди, думал, — «орлы-соколы»? Нет, сынок, — обычные гуси. Эверест перелетают, клюва не отморозив. Потом грифы, стервятники разные. Голуби высоко летают. А вот мы… Орлы и соколы, сынок, чемпионы разве что в падении. За пикированием сапсана глазом не уследишь».

Старик, отхлебнув глоток, взглянул на Юрия:

«Значит, еврей, говоришь?».

Парень пожал плечами:

«Наполовину, — по матери. Отец — армянин».

«Не бывает ничего «наполовину», сынок. Ты каждой клеточкой организма еврей. Мама — это святое! Сколько она носила тебя в себе? А сколько вынесла от тебя после? И первый глоток воздуха! Свет твоих глаз! Вкус пищи! Первое нравоучение! Первая любовь и первое огорчение! Всё это — мама! А ты говоришь «наполовину»… Тебе-то уж точно Б-г выбора не оставил, еврей!»

Молчание остановило время. Свеча светила ровно, бездымно. Юрий взглянул на Деда. Его глаза полыхали огнём и какой-то неуверенностью. Тот думал так, словно проверял прочность собственных мыслей:

«Я к чему спросил-то… Ты вот долю оплакиваешь. А зря! Она у твоего народа — одна на всех. Беды, сынок, даже не начинались. Изгнание из рая — процесс длительный. Братоубийство, потоп, вавилонское столпотворение, Б-г… он требует жертвовать самым дорогим. Тем, чему ты поклоняешься. Ради твоей свободы. Откажись от того, что имеешь и обретёшь большее. Всё это испытания. Твое место там, за Иорданом, на святой земле.

Жизнь еврея как вспышка. Тьма. Потом — свет. И снова, — тьма. Пока не ощутишь источник. Ты — еврей. И у тебя один Господин. Всё остальное человечество имеет выбор. По крайней мере, нам позволено так думать».

Мудрец как-то странно взглянул на Юрия:

«Все люди — братья, парень! Тогда почему Б-г выбрал тебя? А роль «Каина» нам оставил?»

Он отвернулся. В его глазах бушевали огни инквизиции, крематориев Дахау, Аушвица, Белжеца. Пылающая пелена вдруг спала, и он понимающе взглянул на молодого собеседника:

«Ты всё увидел, сынок? Значит, твоей маме не о чём беспокоится. То была минутная слабость… Правда, в масштабе человечества она оборачивается «Хрустальной ночью» Бухареста, миллионами ваших жизней. А ведь увиденное тобою даже не горящая свеча! Всего лишь уменьшенное её отражение. Лучше понять всё сейчас, чем когда окажешься в Египте».

«В Армении», — поправил Юрий.

«Что «в Армении», сынок?».

«Меня везут в Ереван, а не в Египет».

Старик ободряюще сжал плечо:

«Эх, сынок! Для тебя, еврей, любая страна, кроме Израиля, — Египет! Прочти Библию, узнаешь».

В его зрачках заплясали язычки пламени. Юрий отвел взгляд:

«Никогда не верил в эти сказки».

Дед улыбнулся;

«А в Б-га?»

Пламя свечи заметалось, оживляя взор молодого:

«Ну а вы, с вашей верой и опытом, — почему здесь?».

«Это не вера, сынок, а знания. Когда-то я был монахом. Преподавал в семинарии. Пока не намекнули, что нужно и кесарю послужить. А нам двум господам никак нельзя. Сослали в Сибирь. Потом другие лагеря. Вот так и прошёл весь крестный путь от тбилисского Мейдана до Магадана…».

Старик устало потушил пылающие глаза:

«Оставь Всевышнему свои заботы, Божий ты человек! Что бы ты там не натворил, — не приписывай своей воле. Будь по нашему хотению, — сидели бы не здесь…».

«Но убийство…».

«А что «убийство»? Ты думаешь, оно — твоя беда? Это всего лишь громкое слово, отрубленная голова медузы — горгоны в руках закона… Жутковатая, конечно. Но стоит ей вглядеться в собственное отражение и… Громкое слово замолчит. Буквы рассыпятся. А пресловутый «меч правосудия» превратится в миф, камень».

Умудренная годами старость и облагороженная её близостью молодость проходили извилистый лабиринт. Они словно находились на островке, посреди океана ненужных штампов. Пламя, срывающееся с фитиля, оживляло воображение. Эти двое встретились впервые. Но их объединило желание увидеть солнце. И узники заслонились этой мечтой от могильной сырости.

В мрачной беспросветности заскрипели нары. Барон тенью скользнул по стене в сторону «параши». Живой огонек заколебался. Тень потянулась к микрофону над дверью. Ритуальное:

«Шеварнадзе, шени дэда…» (Шеварнадзе! Твою мать…) шевельнуло мглу и пропало.

Призрак снова исчез в храпе великана.

Безмолвие срывало покровы. Оно упорно обрушивалось на тайны, постигая суть. Каждый думал о своём, — самом разном, главном и сокровенном. О благородном молчании, толкающем людей на отчаянные поступки. Низменных порывах, насмешливо упрекающих в благочестии. Дед молчал о запретном плоде, срываемом снова и снова. Миллиарды раз совершенный грех захлёбывался оправданием. Об этом писано и переписано. Но человек носит лишь то, что ему соответствует. Древние предания текут в жилах молоком матери. Ошибки прошлого как каменное надгробье. Их не принято поминать лихом. И люди охотно делают новые.

Парень искоса посмотрел на Деда. Взор старика грелся свечою. Длинные, белые пальцы рук покоились на коленях. Он больше не рассматривал заманчивых предложений. Да и вряд ли они имелись. Жизнь вора исчерпала свои ресурсы. Недосказанность фраз обусловлена временем. И лишь над мыслью оно не властно. Время словно умолкает и течёт по иным законам. Мысль гораздо содержательнее слов. И хотя заносчивость не чужда человеку, но лицемерие разум отрицает полностью. Мозг просто не способен лгать! Юрию захотелось открыть то, в чем ещё никому не признавался:

«Мамы я не помню. Ни глаз. Ни лица. Ничего. Отец забрал меня, но не мои воспоминания. Наверное, у родителей была причина. Вот только знать её я не желаю. Ребенок — не игрушка. И осколки детства довольно болезненны. Я пытался не думать. Пробовал жить без утраченного. Не выходит! Боюсь, что запертый в настоящем, я стал зверем. Тех ребят не обязательно было убивать. Но я это сделал. А ведь я прошел Афган. Бывал на волосок от смерти. И умею ценить жизнь. Те ребята забрали у моих друзей деньги, но не жизнь. Иногда, кажется, что так я отомстил родителям. А самое страшное, что сейчас не испытываю никаких эмоций. Ни угрызений совести. Ничего».

Он закрыл лицо руками. В глазах старика отразились эти пальцы, отгородившиеся от реальности:

«Сынок, не надо так усложнять! Ты не на исповеди. Говоришь же, — сами напросились. Да и не всякая кровь взывает к отмщению. Убийство — древнейший способ улаживания проблем. А что естественно, то… — сам знаешь. Вот насильники, маньяки, педофилы и прочие… — это неестественно. Не по-людски. Разве ты подвесил жизнь на паутинке?»

Похлопав Юрия по плечу, он снял нагар с фитиля. Парень задумался:

«Вы же сами сказали о нежелании играть роль Ка…»

Рука Деда сдавила запястье парня, как тисками:

«Слушай, сынок! Убийство убийству рознь! Братья любили друг друга. Но Отца ещё больше! И ревновали соответственно. Каин убил из-за любви к Отцу. А не в претензиях к брату. Слепо устранил препятствие, которое, как ему казалось, стояло между ним и Б-гом. Осуждают не за убийство. Оно — то как раз и является основным аргументом в политике стран и народов. На засеянных смертью полях войны пожинают горы трупов. И всё это с благословения церкви и чиновников. В любом случае, — не надо приписывать волю Небес собственным прихотям».

Во взгляде Деда заметались всполохи битв. Он медленно разжал пальцы, и кровь в венах парня облегченно вздохнула. На этот раз молчание старого вора обличало. Кричало о других убийствах, протянутых к Небу руках матерей, глазах, иссохших от горя…

«А голод! Он как косой косит человечество. Десятки миллионов жизней ежегодно! Ты представляешь, сынок, пламя миллиарда свечей? Жарче и ярче солнца! И вдруг — голод! Одно могучее дыхание и… наступает мрак. Думаешь, кто-то от этого страдает бессонницей? Здесь каждое утро выбрасывают уйму хлеба, — пайковые полбуханки. А где-то на планете в это время гибнет ребенок. Из-за этой вот полбуханки, так ему необходимой».

Пламя свечи помутнело, заблестело и потекло слезой по морщинистым щекам. Молчание юноши стало более сдержанным. Шёпот порой бывает убедительнее крика. Старость и молодость понимали друг друга без слов. Мрак и тишина остались за мерцающим кругом. Однажды не увидев рассвета, люди нашли его отголосок в ночи. Ведь она никогда не бывает кромешной.

Храп Барона шуршал тараканами по стенам. Всхлипывающее дыхание Кролика бежало за ним, вприпрыжку. Иногда свеча издавала треск. На мгновенье появлялся чёрный дым. Но это всего лишь миг… Жизнь человека трещит и коптит куда чаще! Дед отклонил предложенный чай:

«Ни о чём не жалей, сынок. В этом мире всё происходит по Его воле. Не бери греха на душу, полагая, что нам дано что-либо испортить. Б-г дал! И никто не в силах этого изменить. Воля Его может быть непонятной, пугающей. Всё просто, сынок, — если можешь, то будь благодарен. Тебе, наверняка, придется лгать. Люди любят, ждут чужого раскаяния. И ты его им дашь, но оно не приходит по заказу. Только не занимайся самообманом. Тебе сейчас больно. Видишь свою жизнь, мечты, отношения, — в руинах. Поверь, что это не так. Кажется, война проиграна. Но… Кто знает наверняка!»

Дед устало закрыл глаза. Пламя свечи заметалось, всполошилось. Он знал и это. Сжалившись над пылающим нарциссом, старик вновь показал свою душу:

«Видишь, сынок! Пламя и то хочет красоваться в глазах другого. Так и мы! Из шкуры вон лезем ради мнения окружающих… А ведь человек — это свеча Всевышнего! И только Его Глаза должны быть нашим зеркалом…»

Мрак сомкнулся над оплавленным кусочком воска. Ночь вступила в свои права, навевая сон. Там, за сомкнутыми ресницами, происходят чудеса всех цветов радуги. Появляется свет. Сотворяется мир. Рождается человек. И… умирает. Когда Юрий проснулся, дверь камеры была открыта настежь. Люди в белых халатах и форме. Отдельно — в чёрном. Барон, Тела и ещё трое из соседних «хат». Врачи шептались с ментами. Заключенные молчали. Все смотрели в правый угол, где «спал» Дед, обретший долгожданную свободу. Руки старого вора навечно соединились с сердцем.

Молодой еврей вспомнил о рассвете… Наверху, по-видимому, уже светит солнце. Смерть в тюрьме для такого человека как Дед, казалась естественной. Юрий помнил каждое слово ночной беседы. Он мог бы поклясться, что в его сознании думы старика раскрывались словами. Может так не бывает? Не могут люди слышать мысли и — всё тут! Но он готов был поклясться. И это навязчиво восходящее солнце… Восхитительное зрелище! Вот горизонт на востоке медленно озаряется. Поначалу как отблеск большого костра. Затем всё светлее, светлее… И вдруг брызги золота! Огненный шар такой величественный, что хочется хлопать в ладоши как фокуснику. Да! Рассвет — это восторг ребенка. Иное дело — закат. Парень вспомнил глаза Деда. В них была какая-то усталость. Уход солнца — это печаль, утрата. Пытаешься взглядом задержать его исчезновение. Оттянуть прощание. Однако, не человек установил пределы. Закат всегда содержательнее начала дня. И романтичней. Утром всё неопределенно, в хаосе фантазий. В конце же — итоги подведены. Время истекло. Мечты осуществились. Худшие опасения — не сбылись. Закат уносит в себе людскую благодарность. И — беспокойство. Не факт, что завтра всё повторится. Как и нет вообще никаких гарантий. И всё же, парень не мог свыкнуться с мыслью, что Деда больше нет. Как вчера не хотел верить в его реальность. Умерший вызывает какое-то необъяснимое почтение. Живые поневоле снижают голоса. Стараются не шуметь и держаться от покойного на расстоянии. Смерть незримо присутствует на торжестве в её честь. И люди это чувствуют. Человек думал о бренности жизни. О том, что однажды всё прекратится. Мысль оборвется в гаснущем сознании. Сердце остановится. Лёгкие жадно вберут последний глоток воздуха и… Ему не раз приходилось видеть такой закат. Горечи утраты не бывает. О прощании тоже не думаешь. Просто смотришь, как «кредитор» собирает долги. Парень спрашивал себя:

«Можно ли к этому подготовиться?».

Сейчас Дед ответил и на этот вопрос. Нужно ко всему быть готовым. Так будет честнее. Люди — смертны. Игнорировать это глупо. Молодому человеку трудно представить, что может умереть через секунду. В худшем случае, это случится завтра. Но «завтра» — как горизонт. Оно постоянно удаляется в следующий день. Смерть же, наоборот, приближается. Её можно ускорить. Замедлить. Или подождать. Но избежать — невозможно. Еврей посмотрел на скрещённые руки и отвернулся. С минуты на минуту за ним должны прийти. В ушах невольно слышалось слово «Египет». Вот только при чём здесь евреи? Когда-нибудь он узнает и это. Сейчас… Мысль о предстоящем пути ТУДА не давала покоя. Он не знал, каким маршрутом и транспортом его повезут, — этапируют. Мрачно усмехнулся:

«Ещё одно новое слово с запахом ржавых цепей, дорожной пылью, униженной и измученной плотью».

Узников вывели. Камера временно перестала быть тюрьмой. А для кого-то и навсегда. Барона и Гелу завели в соседнюю. Прощаясь, они обняли еврея. Пожелали удачи. Великан задержал его руку в своей:

— Будь самим собой, парень! И не соглашайся на компромиссы. Помни всегда, что ничего наполовину не бывает. А в человеке — тем более. Сам видел. Ты либо есть, либо — нет. Над первым даже смерть не властна. Не давай тюрьме выдавить из тебя человека! Нахомдис, дзмао! Каргат ихавэ!(Прощай, брат, — будь здоров!)

И бывшие сокамерники скрылись за железной дверью. Лестница вывела Юрия наверх. Знакомый майор встретил ухмылкой:

— Ну, как, бичё, — не передумал? Выйдешь за дверь, и я уже не смогу помочь.

«Бичё» поёжился:

— Нет, спасибо! Обойдусь как-нибудь. Лучше поеду в Египет.

Майор непонимающе сморщился:

— Чего? Какой такой «ягипет», бичё? Ты чё, обкурился, что ли?

И опер махнул конвоирам, чтоб увели. Массивные резные двери выпустили узника наружу. Солнце ослепляюще полыхнуло и он зажмурился. Ненадолго. Истосковавшийся взгляд устремился навстречу свету. Внизу были люди, машины. К одной из них он и спустился. Охранник насмешливо пошутил:

— Дорога открыта, — можешь рискнуть. Только не обессудь!

И он коснулся стального затвора. Из толпы полетели смешки. Отделились трое, — явно не местных. Один сел за руль. Другой открыл дверцу «семёрки». Это было особое приглашение. И узник согласился. Салон просторнее недавнего подвала. Есть окна. День. Земля и небо.

Сопровождающих он даже не заметил. Те распрощались с новыми друзьями и сели рядом. Автомобиль тронулся с места и выехал на дорогу. Не было традиционного банкета. Прощальных тостов. Тёплых пожеланий. Армяне просто делали работу.

Суетность центра мелькающе исчезала. Одни спешили жить. Другие им мешали. Потоки тротуаров зажали слой асфальта. Люди пытались убежать от выхлопной отравы. Машины не пускали. Над ними нависли здания, реклама, светофоры. Вот показался мост. Десятки рыбаков опирались о перила. Ранний улов ждал своих покупателей. Белая «семёрка» свернула в район Авлабара. Старый Тбилиси был великолепен. Солнце ласкало черепицу крыш и зарывалось в кружево листвы. Волшебство осени никого не оставляло равнодушным. «Когда-то я любил бывать в гостях у сказки. Теперь стал взрослым…», — парень осмотрелся. Машина остановилась на булыжной мостовой поселка Элиа. Из багряно-золотистого облака показалась девушка. Аромат юной прелести заполнил всё вокруг. Водитель обнял сестру и усадил рядом. Её звали Луизой. Училась на юрфаке в армянском столичном универе.

Пока машина выруливала на набережную, Юрий узнал имена остальных. Лидера охотников за головами звали «Вовой». Он перекрывал левый выход. Русской внешностью обязан, скорее всего, одному из родителей. Второй представился как «капитан Авакян». Брат девушки отзывался на имя «Вардан». Сестра что-то весело рассказывала ему. Миндалевидные чёрные глаза смешинками скользили по лицам спутников. Она проверяла своё обаяние. Каштановые волосы перекатывались с одного плечика на другое, едва поспевая за увлеченной говоруньей. Невзирая на ноябрьскую прохладу было тепло. Порывы ветра не проникали в салон. Невольника этой честной компании разморило, хотелось спать. Сказалось напряжение последних дней. Хорошо, что удалось сомкнуть глаза за час-полтора до… Нет. Он не знает, когда умер Дед. Это случилось раньше пробуждения:

«Час-полтора… Приблизительно столько же осталось до границы с Египтом, то есть — Арменией. Спать сейчас он просто не имеет права!».

Юрий оценивающе скосился на правого опера:

«Высокий, крепкий».

Этот смуглый, остроносый парень тридцати лет был неопасен. Он спокойный и самоуверенный. А значит, возни с ним не будет. Пленник и предположить не мог, что его самого уже взвесили и измерили. Иначе, понял бы причину напускной беспечности. Но молодость не самокритична. И он продолжил тешиться «аналитикой». Брат говоруньи тоже не боец. Вардану на вид не больше двадцати двух. Это возраст рефлексов, а не мастерства. Паренек казался довольно наивным. Но выглядеть перед девушкой серьёзным мешала улыбка в тридцать два зуба. Сестра и брат были похожи, только волосы парня намного короче и «ёжиком». Невысокий, но широкоплечий. Костяшки пальцев сбиты до черноты. Юрий решил, что с этими операми справится без проблем. Но вот как быть с третьим? Здесь «Шерлок Холмс» пасовал. Его опыта явно не хватало. Старший группы принадлежал к типу людей под грифом «Секретно!». Внешность ничего не говорила. Голос, жесты, — тоже. А отсутствие представления о противнике не способствует победе. Но риск считался благородным делом и героя это заводило. Длинные каштановые локоны перелетали с одного гнездышка на другое. С домашних тем она перешла на студенческие. Юрий прислушался. Неужели эти эмоции смогут когда-либо расследовать, обвинять, судить? Воображение отказывалось видеть в девушке будущую суровую беспристрастность. Размышления воображалы бесцеремонно прервали. «Секретный» Вова и «капитан Авакян» проинструктировали арестованного:

— Значит так! Пока обойдешься без наручников. Если не возражаешь, конечно! Четыре — пять часов дороги. Мы тебе не враги. Поэтому, давай жить дружно! С твоим отцом обо всём договорились. Он классный мужик и чача у него тоже отличная. Целый день провели у вас. Семья твоя просила, чтобы ты не делал поспешных выводов. И они правы. Нерешаемых проблем не бывает. В багажнике сумка с твоими вещами, — жена передала. Мы поняли друг друга?

Вова вопросительно смотрел на арестанта. Юрий согласно кивнул:

— Не тупой. А как всё сложится, — будет видно.

Мозг лихорадочно искал лазейку. Эту трассу он знал, как свои пять пальцев:

«Если без задержек, то скоро граница. За ней будет труднее. Как там сказал Юлий Цезарь, — «Сейчас или никогда!».

Неудачное сравнение заставило поморщиться:

«И почему люди возвеличивают тех, кого предают друзья? Поступок Брута, Сальери, Иуды и других братьев Иосифа должен иметь иное объяснение. Возможно, это — кара. Как и в моём случае. Не соседи же нарушили обязательства. Это я вынудил их разорвать договор…»

«Беспечные» ребята моментально догадались о сомнениях, терзающих подопечного. «Капитан Авакян» заинтересовано повернулся к пленнику. Вова тоже напомнил о себе. Он положил руку на плечо арестованного и участливо спросил:

— Ты чем-то встревожен? Или беспокоиться нужно нам? Послушай, парень! Отец тебя в беде не оставит. Так что, подумай, — как бы ни накликать новую! Проблем у тебя и так хватает. Но все решаемы. До определенного момента.

Он убрал свою руку и отвернулся. «Капитан» снова увлёкся грузинским пейзажем. Эти двое были профессионалами и умели убеждать. Арестант задумался. Он, конечно, понимал причину такого снисхождения. Наверняка получили аванс от отца. В родительских способностях сын не сомневался. Однако детский опыт советовал не верить. Хотелось развязать «Гордиев узел» одним ударом. И всё же парень размышляет, колеблется…

Вскоре черта города осталась позади. Юрий так и не оглянулся. Тбилиси навсегда останется в его памяти багряно-золотистым облаком с гортанным говором своих обитателей и гостеприимной преданностью друзей. Это было незабываемое мгновение юности, гордости и вина. Одно из многих незабываемых… Впереди ждал перевал.

Горная дорога, спустилась к виноградникам, извиваясь змейкой. И поползла мимо сверкая фарами, шурша колесами и сигналя клаксонами. Сквозь людей и селения, оставляя след. Жизнь в горах Грузии отличается своей патриархальностью, преданностью традициям, живописными обычаями. Взор углубился в невидимое. Натянутая на барабан кожа отозвалась музыкой. Началась чидаоба — национальная борьба. Еженедельно, в каком-нибудь из сёл, собирались лучшие бойцы всей окрестности. И праздник расцветал. Зрители рассаживались по кругу. И под аккомпанемент свирели и дхола (грузинского барабана) начинался бой. Его открывали самые маленькие борцы. Трёх — пятилетние малыши забавлялись с серьёзным видом. Взрослые — наоборот. Профессионалы международного класса выступали в конце. Выходил чемпион предыдущих игр и бросал клич. Судья перечислял его достижения. Затем заслуги принявшего вызов. Борцы разных стилей сходились в горной схватке и зачастую проигрывали. Лишь самбистам улыбалась удача. Да и то изредка. Сельские горцы воодушевлённо укладывали титулы на лопатки. Победитель уносил домой ягненка или приз покрупнее. Ни второго, ни третьего места. Как, впрочем, и в жизни…

Воровское напутствие не имело акцента. Всё чётко и логично. Оживлённые детали соединились вечностью. «Не бывает ничего наполовину…». Человек — это то, что вокруг. Он никогда не проходит мимо и ничего не теряет. Проникается миром. Пробирается внутрь. Сегодня богаче, чем вчера. На мысль, чувство, явление, эмоцию… Часть его осталась здесь, — в этих горах, людях, деревьях. И так повсюду, где когда-то был, с кем соприкасался. Одни исчезают в многообразии. Другие становятся многогранней. Но остаются все остальные. У зависающих над пропастью нет шансов. Узник искал точку опоры. Остатки самоуверенности сгорели в ночном пламени. Он был растерян, хотя и старался этого не показывать. Мысль Деда о неразрывности судеб, о связи части с целым, звучала убедительно. Детские воспоминания были размыты, и вся дальнейшая жизнь строилась на этой туманной основе. Парню нечего возразить тающей дымке. Она исчезла с первыми лучами восходящего солнца. Испарилась вместе с призраками, порожденными слепой фантазией. Как найти себя? Он посмотрел на дорогу. Подъем становился всё круче и круче. Тот, кто не дождался рассвета, сравнивал судьбу еврея со вспышкой во мраке, — чередой света и тьмы. Еврей же увидел свою жизнь как проторенный в горах путь, непрестанно ведущий вверх. Пока человек жив, он способен на поступки. А тот, кто умирает перед каждым препятствием, навряд ли достигнет цели. Обходной путь ведёт другим маршрутом. И совсем не туда. Живой огонёк заполыхал в глазах Деда с новой силой, — «ничего не бывает наполовину». Без корней. Без рода и племени. В чужой стране. Собственной тюрьме. Его просто не существует. Неудивительно, что жизнь превратилась в черно-белую:

«А было ли когда-то иначе? Что-то не слышу своего детского смеха. Не вижу рук отца, подбрасывающего меня в воздух… Но ведь я был ребенком! Или нет? Что бы ни таилось в провалах памяти, оно не должно оставаться во мраке и затягивать туда всю мою жизнь…»

Машину сильно тряхнуло. Потом ещё раз. Водитель притормозил. Двухметровая змея билась в агонии. Дружбе хладнокровной рептилии и асфальтного тепла пришёл конец. Роковой час для обоих. Столкновение не взволновало убийц. Пресмыкающаяся жизнь оправдывала всё. Так было всегда. Вардан лихо газанул, красуясь в чёрных глазах восхищения. Клубы дыма скрыли очередную жертву. Люди весело болтали. Узник не понимал ни слова. Тбилисский диалект отличался от звучащей речи. Да и не только язык. Вдруг он увидел в руках старшего группы знакомую книгу. Вова листал роман Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Заметив взгляд подопечного, он кивнул на книгу:

— Твои передали, — о чём она?

Парень усмехнулся:

— Да так, — ерунда. Утопия. Писатель утверждает, что жизнь вокруг и внутри зависит, исключительно, от наших вздохов. По его мнению, несчастье любого из нас — это общая беда. Он создал довольно странные вещи, требующие от вчерашних обезьян абсолютной человечности. Хотя, кто знает?.. Этот мир, вообще, помешан на противоречиях. При хроническом безверии, все дружно кричат, что он отдан на забаву чертям. А когда оказываются лицом к лицу с серьезными фактами, то и их приписывают дьявольским козням, мол, «Чем черт не шутит!». Следуя такой логике, звонить в колокол скоро станет некому. Он так считает. Но сегодня, благодаря «доблестной» милиции, я узнал, что — слава Б-гу! — есть Б-г. Вова с удивлением повертел книгу:

— И он всерьез об этом пишет?

Юрий отрешенно ответил:

— Ну чем черт не шутит…

Луиза заинтересованно спросила:

— А кто автор?

Вова прочитал на обложке фамилию и имя американца. Девушка «загорелась». Попросив у Вовы книгу, она погрузилась в чтение. Наступила тишина. Проехали Марнеули. Армяне остановились возле небольшого базара. С десяток сельских торговцев. Фрукты, овощи. Рыбаки подростки расхваливали мелкий улов, — храмули. Без этой рыбки не обходилось ни одно приличное застолье. Оперативники покинули салон. Остались девушка, Хемингуэй и арестант. Грунтовая дорога поманила вглубь азербайджанского села. И парень соблазнился. Дверца мягко шикнула. Громкий шёпот тут же отозвался:

— Они наблюдают. И будут стрелять, если побежишь. Девичий голос стих. Узник замер:

— Спасибо!

Чтица повернулась:

— Не надо отчаиваться.

— Это и попытался сделать.

Чёрные глаза улыбнулись и опустились в книгу. Через минуту все захрустели пирожками с мясом. Зашипела пепси. Неудачник смалодушничал и здесь, сославшись на отсутствие аппетита. Боль мыслью колола изнутри: «Армяне не рискнули бы стрелять. Среди мусульман, да ещё в чужой стране. Вряд ли! А если б и так? Наверняка бы промазали».

Что его расслабило? Договор с отцом? Мягкое обхождение ментов? Девушка? Или всё вместе взятое? Неужели он примирился с действительностью? Захотелось услышать совет старого вора, свалить ответственность на другого. Мысленное общение с ушедшим другом входило в привычку. Лицо сокамерника. Его умные с прищуром глаза. Участливая рука. Всё это мелькало на фоне ускользающей Грузии. Очередная родина провожала еврея в неизвестность. Там, за багряно золотой чертой изобилия, его ждал «Египет».

Грузинские пограничники участливо смотрели на арестанта. Долго придирались к документам. Куда-то звонили из-за наличия у армян оружия. Процедура заняла не менее часа. На армянском посту, наоборот, обошлось без задержек. Сама природа отделила одно государство от другого. Прямо от шлагбаума начиналось какое-то голое предгорье с разбросанными по нему огромными валунами. Ни травинки. Ни деревца. Другое название Армении — Карастан — «Страна камней». Они и приветствовали «всяк сюда входящего». Невероятное упорство человека превращало их в плодородную землю. Хлеб горцев добывался по определению свыше, — «в поте лица своего». И это не могло не сказаться на всём укладе их жизни.

Девушка читала. Взгляд её брата скучал на дороге. Остальные словно окаменели. Второй день последнего осеннего месяца сумеречно улыбнулся. Солнце покорило какую-то вершину. Земля и небо лучисто соприкоснулись. Обезображенное трагедией подножие напомнило пленнику о дружбе. Закалённая Афганом, она привела их сюда. Усатый грузин и безусый еврей разделили горе армян. Горы содрогнулись криком ужаса, выбив из-под ног почву. Одно мгновенье вместило тысячи жизней. Пролилось рекой слёз. И покрылось множеством надгробий. Седьмого декабря солдаты были в пути. Девятого — в Тбилиси. Столица носила траур. И не только из-за соседей. Масштаб потрясений разрывал воображение. Незыблемость стала мифом и люди потянулись к Небесам. Стереотипы, вера, здания развеялись пылью. Рушилось всё, созданное энтузиазмом. Если за этим не следовало прозрение, то наступала фрустрация. Страшное слово и лучше не знать всех последствий такой катастрофы. Человек разваливался, буквально, на глазах, обманутый в ожиданиях. Мозг отказывался воспринимать «лопнувшие пузыри». Можно обвинить бабочку, взмахнувшую прекрасным крылом на далёком континенте. Но откуда ей было знать, порхающей с цветка на цветок, сколько смертей принесет её мимолетная жизнь? Буря, поднятая нежными крыльями, снесла целые города, селения, судьбы. И продолжала нестись через время, круша империю, строй, идеи. За три года планета кардинально преобразилась. Страшные разломы покрывали не только землю. Они витали в воздухе. В душах, сердцах и умах людей некогда огромной страны. Окружающий мир ждал своей очереди. Но, по-видимому, ураганам не знаком принцип бумеранга. Либо он всё же сработает через какое-то время. Бабочка давно отложила яйца и умерла. Земля и люди залечили раны. Рудименты прошлого воспринимаются как нечто неестественное. История в очередной раз была переписана набело. В эксгумированные факты влили свежую кровь. И события ожили кошмарной жизнью призраков. Им предоставили слово, — мертвых против живых. Призванных обвинять, расследовать, осуждать и казнить. Охота на ведьм не потеряла актуальности. Репрессии снова вошли в моду. И большая семья разделилась на друзей и врагов народа. Вернувшись домой, друзья увидели одни страдания. И отправились искать остатки и останки людей под руинами стен Спитака. Потом были ещё развалины, другие люди, разные судьбы. Нужно было как-то жить, не мешая остальным и сохраняя кусочек неба над головой.

Каменная обездоленность зашевелилась лесом. Живописные ущелья пещерно зазывали в гости. По дну струились бурные потоки, омывая раны Армении. Роскошные декорации украсили фронтоны тюрьмы. Дорога змеёй поползла вверх, к её порогу. Перевалив через него, зашуршала вниз, в долину Арарата. Машина остановилась. Скалы отвесно уносились ввысь. Слева зияла бездна. Торговцы поджидали гостей. Рядом дымились мангалы. Воздух пах шашлыком и люля-кебабом. Из камня пробивалась вода. Она встала между девушкой и Хемингуэем. Живительная влага коснулась уст и лица Луизы. Мужчины вышли следом. Смыв усталость, узник поинтересовался туалетом. И вся компания заспешила к обрыву. Внизу белело каменное строение с противолежащими входами. Узкая тропинка дробно осыпалась. Девушка насмешливо бросила:

— Мальчики, как всегда, налево!

И они пошли. Сперва Юрий. Потом брат Луизы. Узник приготовился. И вот тот самый миг!

— Даже не думай!

Фраза упёрлась в затылок стволом пистолета. На запястьях сомкнулись наручники. И Вова жестко довершил:

— Лафа закончилась! Ещё шаг и ты покойник. Колокол по тебе точно звонить не будет. Лучше не дёргайся! Давай в машину, — живо!

Человек в кандалах, девушка и вооружённая троица окунулись в пучину славы. Толпа молча ждала продолжения. Но это был конец. Поспешно опустив занавес, «семёрка» скрылась за поворотом. Больше никто не проронил ни слова. Мысли зверем бились в замкнутом пространстве. Пленник чувствовал себя разбитым и опустошенным. Он слепо реагировал на мелькание встречного света. Глаза Виктории стали единственным маяком в разбушевавшейся стихии. Он не осмелился оглянуться. Не мог сказать банальное «прости…». И лишь сейчас, из мрака салона, рискнул посмотреть. Высокая, стройная девушка на фоне большого парусника. Она застыла у края пропасти, которая всё увеличивалась и увеличивалась. Одной рукой прикрывала губы, сдерживая крик. Другой прижимала сына, обнявшего её. Сердце мужчины разрывалось на части. Сколько себя помнит, он жил ради этой любви. Сначала её. Потом ради них двоих. Радостями, улыбками, смехом любимой, звучащем как хрустальный колокольчик.

«И что теперь? Как они проживут без меня? Смогут ли пережить очередной удар?», — навязчивая мысль вспыхивала снова и снова.

Если бы удалось бежать… Шесть месяцев он находился в этом «удалось» и мог бы сгладить трения с законом. Тогда остался бы с сыном и его матерью. Но время упущено. А это ещё один упрёк себе — «разумному».

В вечерних сумерках компания осчастливила столицу. Нравы армян упали в глубочайший кризис. Страна никогда не умела выбирать врагов и друзей. Но упорно, раз за разом, наступала на любимые грабли. Объявив о политической независимости, впала в другую. Центральный банк сменился на все остальные. Восток и Запад вонзили зубы в этот отрезанный ломоть. Правительство выкручивалось, как могло. Хлебная пайка, веерная подача воды, газа и тока, вошли в привычку. Зарплаты не было. Собственного законодательства тоже. Правила исчезнувшей системы работали наполовину. «Семёрка» мчалась по неосвещенным улицам. Мимо тротуаров и парков, украшенных пнями. Зрелище не из весёлых. Показался знакомый квартал. В доме сестры горела свеча. Он потёр затёкшие руки. «Браслеты» зазвенели. Автомобиль повернул направо и через минут пять остановился у входа в участок. Там была куча народу. И всем не терпелось взглянуть на добычу. За парнем безуспешно охотились целых полгода. Молодой опер обрадовался как родному:

— Эс инкна, инкэ… Это он, он!..

И уверенно спросил:

— Это ведь ты был в Аштараке на светло-голубой «девятке»? В прошлом месяце.

Юрий его огорчил:

— Точно не я. В вашей стране не был с мая. А месяц назад я отдыхал у друзей на даче. О-о-очень далеко отсюда…

Опер не сдавался:

— Ты, давай, не юли! Я тебя узнал. Причёска, усы.

Узник потрогал щетину:

— Ты им льстишь! Этой растительности без году неделя. Не доросли до усов.

Упёртый опер чуть не заплакал:

— Слушай, ты, урод! Столько гоняюсь за тобой! И в Аштараке тебя видел…

Узник побледнел. Чётко, но тихо уточнил:

— Урод — это ты! Со своими фантазиями не ко мне, а к психиатру сходи.

Опер подскочил к арестованному и замахнулся. Вова остановил коллегу. что-то резко сказал и тот вышел. Пришел начальник. Это был седовласый армянин, лет шестидесяти, с хитро прищуренными глазами. Он взглянул на «гостя». На чистом русском приказал всем уйти. Потом спросил:

— Может ты голоден? Они тебя в дороге хоть кормили?

Задержанный отрицательно мотнул головой:

— Да нет. Не до этого. Меня отсюда куда?

Начальник спокойно достал пачку сигарет. Предложил пленнику. Тот отказался:

— Не курю. Скажите, что меня ждёт?

Ответ всё прояснил:

— Сперва — тюрьма. Потом в зависимости от обстоятельств. Завтра приедет твой отец и мы решим. До этого никто и не о чём спрашивать не будет. Но скажу, что обвинение серьёзное, а вот доказательств никаких. Так что, пока тебе везёт. Только здесь держать тебя не можем, — слишком опасно. Зря ты пытался сбежать на перевале и… до. Угу. Девушка всё рассказала.

Потом оформил какие-то бумаги и вызвал Вову. Тот забрал документы и кивнул подопечному на выход. За дверью поджидали Вардан и «капитан Авакян». Ночь звёздно подмигнула узнику. Он отозвался:

— Красивое небо! В отличие от земли.

кто-то из оперов парировал:

— Мрази слишком много развелось. Через полчаса одной меньше станет и на земле чуть лучше…

Белый автомобиль выехал на финишную прямую. Ереванский Централ затерялся в самом конце города, в районе кладбища и свалки. Места были знакомые. Но узник не мог предположить, что там же находятся и людские «отбросы». Для себя он уже всё решил. Если отец не поможет, то он покончит с собой. Решение зрело с момента ареста. Исполнение откладывалось до приезда отца.

«Семёрка» свернула на какую-то разбитую дорогу и завиляла между выбоинами. Дорога к тюрьме никогда не бывает гладкой. Человек оглянулся на луну, которая, возможно, в этот момент отражается в глазах любимой женщины.

Рождается человек задолго до появления на свет. Из глубины веков — фантазиями предков. В детских играх будущих родителей. В их шутках, мечтах, воображении. Во вздохах влюбленных. И только там, в ритме биения двух сердец, зарождается новая жизнь. Первый импульс маленького сердечка, и вот… Она полилась. Потекла по венам. Полетела мерцающей мыслью! Ребенок приходит в этот мир тем же путем, каким появилась вся воспринимаемая реальность. Точно так же! От мрака к свету. Из хаоса в упорядоченность. Отделением вод — к жизненному пространству. Первое, что видит малыш, — это глаза матери, наполненные любовью. Позже многообразие красок отвлечёт его внимание от счастливой улыбки. Солнце и луна станут отсчитывать дни, прежде умещающиеся в мгновенье. В миг между кормлением и убаюкиванием, поцелуями и лаской. Биография новорождённого начинается раньше его зачатия и простирается далеко в вечность, мерно перекатываясь в этом безбрежном океане и время от времени обрушиваясь на какие-то вехи истории. Тогда мёртвое для человечества возрождается снова. Чтобы завершить начатое. И дать начало следующему.

Море стало колыбелью многих любовных историй. Их отголоски прибивало волнами к подножию Кавказа с незапамятных времён. Там, на земле древней Колхиды, судьба свела и родителей Юрия. Для его матери это была первая самостоятельная поездка в такую даль. Валерия радовалась, как девочка, принимающая облака за белые паруса. В день восемнадцатилетия мама подарила ей путёвку в санаторий на Чёрном море:

— Лерочка, доченька! Поезжай, отдохни. К родне наведайся. До начала занятий ещё два месяца. А ты всё из книжек не вылезаешь. Развейся в горах, позагорай. Я вот тётке таёжных гостинцев собрала. О приезде твоём сообщила. Сама встретит.

Валерия, высокая сероглазая девушка, радостно подбежала к матери. Обняла и звонко чмокнула. Встряхнув тяжелой каштановой косой, она засмеялась:

— Мамусь, да сделаю я всё. Не волнуйся! И к тете Клаве заеду. И дядю Юру навещу. Мы с Настюхой собираемся ещё в Гагры и Новый Афон съездить. Там такие красивые пещеры! И на озеро Рида. Я тебя очень люблю, мамусь!

Поезд прибыл в Сочи на шестые сутки. Девушек встретили. Повезли в санаторий, расположенный в районе Бытхи. Рядом с пляжем. По дороге они знакомились с местными красотами. Им рассказали о недавнем шторме, обрушившемся на побережье. Лера и Настя заворожено слушали. Смотрели на город. Вдыхали изумительный аромат моря и солнца. Любовались пляжами и лазурной гладью до горизонта. Единственное море, которое они видели прежде, это священный Байкал. Но там всё свое, родное, таежное. А здесь — необыкновенное, экзотика. Дни летели незаметно, как это обычно бывает в молодости. Родня не хотела отпускать редких гостей, уговаривали остаться. Но подруг манили новые открытия, знакомства, ощущения. Молодость была чиста, наивна и беззаботна. Они веселились, смеялись, щебетали, как птички. И порхали по побережью от одной диковинки к другой. Тогда-то, в Новоафонской пещере, они и повстречались. Бравый армянин пригласил девушек прокатиться на прогулочном катере. И подруги согласились. Потом эта солёная качка на волнах. Брызги лазури, чудесно оживляющие лицо. И стая дельфинов, показавших молодёжи свои лучшие акробатические номера. Красивое имя откуда-то из древнегреческой мифологии — Татевос. Он был среднего роста. Большой прямой нос, как у греков. Шевелюра тёмно-каштановых кудрей. И настоящие усы джигита. Остроумный балагур покорил сердце Валерии. И она наслаждалась, словно сбылась мечта о принце.

Днём Татевос развлекал подружек, сопровождая в походах. А вечером гуляли вдвоём — мужчина и женщина. По пустынному пляжу. Под музыку волн. Шептали слова любви. И наслаждались счастьем уединения… Неизбежная разлука протянула нити взаимных клятв и обещаний. Прощальные объятия и долгий поцелуй поставили многоточие ещё в одном курортном романе.

Валерия училась в финансовом техникуме. О своей любви никому не сказала, даже матери. Но время шло. В её лоне зрела новая жизнь. Вскоре это стало невозможно скрывать. Мать обозвала дочь последними словами, грозилась выгнать из дома. Но буря улеглась. И её мама, любимая «мамусь», уже строила планы относительно внука или внучки — неважно, кто будет! А Лера ждала принца, своего древнегреческого героя. И тот появился. Как и следовало ожидать — на коне и при параде. Армянин приехал на новеньком мотоцикле «Урал». С коляской, забитой армянским коньяком, шампанским и сладостями. Оказалось, что предприимчивый кавказец взял строительный подряд на постройку элеватора в соседнем Агинском округе. Лера была счастлива и горда за своего избранника. Ведь он ради неё предпочёл суровый край благодатному югу. «Принц» был счастлив, узнав о беременности. И с каждым приездом привозил то детскую кроватку, то коляску, то пеленки и распашонки светло-голубого и синего цвета. Уверенный, что родится сын, даже слушать о дочери не желал. Заметив усмешку будущей бабушки, он с улыбкой говорил:

— Вот увидите, Сара Макаровна! Родится настоящий богатырь. И мы такой пир устроим!

Она укоризненно качала головой:

— Вы бы поженились по-человечески! А то перед людьми срам — без мужа, а с пузом.

Татевос успокаивал:

— Успеем ещё свадьбу сыграть! Ну, куда сейчас, в таком положении?

Новорожденный оправдал ожидания. И пир был, как говорится, «на весь мир». Однако на этом всё. Уже через два дня Валерия со слезами провожала «принца» в непредвиденный путь домой, в Тбилиси. Свадьба не состоялась. Не было больше встреч, разлук. Татевос имел семью — жену и дочь. Нити клятв и обещаний были разорваны. Как и сердце несчастной девушки. Валерия перестала смеяться и заплетать волосы тяжёлой каштановой косой. Девятнадцатилетняя женщина испытала первое разочарование, её сердце было разбито. На следующее утро предстала перед матерью коротко остриженной. И заявила о своём решении продолжить учебу, если мама позаботится о внуке. Она не назвала мальчика сыном. И никогда не называла:

— Мамусь, молока у меня всё равно нет. А кормить из бутылочки и Танька сможет. Я на каникулах наведаюсь к твоему внуку. Привезу, что нужно будет. Мамусь, извини! Ну, не могу я его сейчас видеть! Больно мне! Мамусь, родная, отпусти, а?

Бабушка малыша плакала:

— Это я виновата! Отправила тебя в этот санаторий. Девочка моя, прости меня, пожалуйста! Езжай, учись! Я обо всём позабочусь. Не думай! Выращу, поставлю на ноги. Вас вон, пятерых, взрастила. Да тебя не уберегла, доченька моя любимая!

Валерия покинула отчий дом с намерением никогда не возвращаться. Всё, во что она поверила, все принцы и мифические герои, лунная дорожка на поверхности моря и… Всё это оказалось сказкой, туманом. Но если прошлое — сказка, то будущее всё ещё её ждет. И она уехала.

Мальчик рос сиротой при живых родителях. Никакая любовь бабушки не могла их заменить. Через полгода Лера вернулась домой уже с женихом. На этот раз всё произошло, как хотела бабушка: «по-человечески». Молодожены сыграли свадьбу в узком кругу. Расписались в ЗАГСе. И спустя несколько дней уехали в Ростов-на-Дону. Мальчика забрали с собой. Так началась самостоятельная жизнь маленького Юры. Имя получил в честь деда — первого мужа бабы Сары.

Память ребенка запечатлела краткий фрагмент того времени. Ходить он ещё не умел. Да и говорить тоже. Мальчик воспользовался разгаром гулянки. Выполз из комнаты, где взрослые развлекались. В прихожей стояло несколько пар мужской и женской обуви. Малыш нашел баночку с ваксой и размазал ее по этой разноцветной обувной палитре. Всё одним цветом. Что происходило тогда в мозгу ребёнка? Сам он этого не помнит. Но хлопот доставлял немало.

Следующая вспышка воспоминаний уже в трёхлетием возрасте. Или чуть раньше. В кроватке мирно посапывал новорожденный. Родители поднялись к соседям, на этаж выше. Может, мальчику стало скучно, и он разбудил братишку. Или тот сам проснулся? Юра помнит только плач малыша. И, чтобы успокоить плаксу, он дал тому большую карамельную конфету. Сперва всё было нормально. Братик зачмокал губами, вкушая сладость. И вдруг стал задыхаться. Покраснел. Посинел. Юра испугался. Побежал за мамой. Маленького Игорька спасли. И всё бы обошлось одним испугом. Но… Случилась другая беда. Отчим, убедившись, что с родным сыном всё в порядке, бросился к пасынку. Сильно, с размаху, ударил его. Мальчик упал. Вместе с деревянной лошадкой, на которой сидел. Мать вступилась за первенца. Встала между сыном и взбешенным супругом. В его руках сверкнул топор. Через минуту лошадка превратилась в щепки. С подаренной им же игрушкой было покончено. Настала очередь мальчика. В расширенных глазах ребёнка отразилась блестящая сталь. Но вмешалась мать, попробовала успокоить мужа. Лезвие коснулось её шеи, и хлынула кровь. Безумец опомнился, выронил оружие, схватился за лекарство. Но было поздно. Шрам на шее стал очередным рубцом в судьбе женщины. Забрав сыновей, она уехала от мужа навсегда. В Забайкалье братья расстались. Младший остался с мамой. В бараках, на руднике. Старшего взяла бабушка. Валерия не смогла простить трёхлетнему ребёнку развода. И осудила на всю жизнь.

Бабушка посвятила образованию внука всё свободное время. И к пяти годам мальчик бегло читал и писал. В школе также делал успехи. Мама вышла замуж и снизошла до сына. Теперь они жили вместе. В собственном доме. Отчим совмещал неприятное с вредным. Был музыкантом на похоронах. И пьяницей с той же радости. Но пасынков не обижал. Поначалу. С рождением Серёжки изменилось и это. Все «пряники» стали перепадать новорожденному. А тумаки — братьям. Кому «повезёт». Юра оказался «счастливее» Игоря. И непримиримей. Убегал от произвола. И попал на заметку ментам. А поскольку не хотел провоцировать развод, о причине молчал. Слава трудного подростка ребёнка не волновала. Одна бабушка знала правду. Но уважала решение внука. Учёба и книги помогали сохранить краски жизни. Отрицательные персонажи ассоциировались с отчимом. В роли положительных героев мальчик видел себя. В играх с ровесниками он всегда был на стороне «наших».

Запомнились скалы. В нагромождении каменных глыб было много пещер. Там ребятня играла в «войнушку». У подножия сопки простирался детский «рай». Огромная земляничная поляна. Чуть дальше начинались жилые постройки. Между ними и лесом лежала пустошь. На случай пожара. Мальчишки гоняли в футбол. Взрослые играли на ней в баскетбол и волейбол. Имелась и «парашютная» вышка. Дети взбирались на макушку берёзки, а затем «парашютировали» вниз. Крепко хватались за деревце и отбрасывали тело в сторону. Берёзка плавно сгибалась, опуская ребёнка на землю. Именно здесь мальчик столкнулся с детской жестокостью. С ужасом видел, как сгибали два противостоящих деревца. Привязывали к верхушкам щенка или котенка за лапы и отпускали. Разорванные тушки животных склёвывали птицы. И тоже гибли под прицельным «огнём» юных садистов. Рогатки довершали картину. Юра знал о боли не понаслышке в свои восемь лет. И не желал страданий другим.

Почему человек жесток? Что такое эта самая «жестокость»? Откуда она в таком нежном возрасте? Радикальное любопытство как склонность к причинению боли другому существу заложено в природе всего живого. Но у людей оно вознесено на уровень разума. В некую категорию гуманности. Ребёнок, не задумываясь, ломает игрушку. Или отрывает кузнечику ножку. Это в порядке вещей. Так люди познают мир! Иногда мир также испытывает человека. Ломает. Уродует. Калечит. Радикальное любопытство продиктовано желанием узнать степень возможности самореализации. Ценой жизни другого. Последствия кровавых экспериментов волнуют людей в той мере, в какой они сами могут оказаться в сходной ситуации. Вопросы нравственного характера отступают на задний план. Юридическая составляющая вовсе не рассматривается. Подумаешь, детские шалости! Даже Б-г сказал, что «помысел сердца человека зол от молодости его». Но «шалости» взрослеют вместе с человеком! Меняются правила игры, её масштабы. Лишь мотив остаётся тем же! Сделай ты, пока не сделали тебя. И семи-восьмилетние мальчишки убивают. Сначала из любопытства. Потом — бравада. Дальше — больше. Вначале со страхом. Затем — чтобы вызвать страх у других. Так рождается агрессор. И заканчивается мирное сосуществование. Игры сменяются драками. Неравенство сил навязывает поиск союзников. Их возрастающая численность порождает разноречивость мнений. И возникает потребность в «третейском судье». Некой авторитетной личности, чьё мнение — Закон. И — всё! Желая властвовать, человек попадает в полную зависимость от средств исполнения собственной прихоти. В итоге оказывается во власти жестких требований всеобщей войны.

Юра учился выживать с самого детства. Как мог. Убегая от боли и собственных обид. Мальчик умел радоваться жизни, несмотря ни на что. Она отвечала тем же. Рука судьбы всегда была простерта навстречу ребёнку. Как и случилось однажды весной. Ручейки весело обгоняли друг друга. Капель наигрывала радостную симфонию. Девятилетний мальчик мчался по улице на велосипеде, прямо по лужам. Во все стороны летели брызги. Река была покрыта льдом. Но его голубизна местами темнела проталинами. Не сбавляя хода, велосипедист съехал по пологому берегу. И помчался вперёд, лихо объезжая полыньи. До водонасосной станции оставалось метров сорок-пятьдесят. Вдруг лёд провалился. Велосипед утонул сразу. А мальчик оказался в ледяной воде. И ни одной живой души вокруг. Пытаясь выбраться, он хватался за лёд. Края обламывались. Начал кричать. Звать на помощь. Весна, призывающая мир к жизни, была упряма. Ребёнка спасли. Работники станции, услышав детский крик, поспешили на помощь. Взрослые ползком добрались до полыньи, толкая перед собой широкую доску, на которую и втащили мальчика, обвязав под мышками верёвкой. И поволокли к берегу. Лиц и имён спасителей Юра не помнил. События молниями разрывали грозовое небо детской памяти и замирали в глубине, складываясь в сложную мозаику человеческой жизни. Годы летят незаметно, подгоняемые растущим любопытством. Первые четыре класса был круглым отличником. Удостоился награды — бесплатной путёвки в международный лагерь Артек. Солнечный Крым подарил мальчику самое дорогое сокровище на Земле — любовь всей его жизни! И это была первая счастливая пора детства ребёнка, повзрослевшего в атмосфере суровости и разочарований.

Её искорка замерцала через десять месяцев после рождения Юрия. По другую сторону Кавказских гор, у подножия двуглавого Арарата. Женщина, в лоне которой прорастала новая жизнь, носила красивое имя — Неолина. О ребёнке мечтала всегда. Но лишь в тридцать лет всерьёз об этом задумалась. Не о замужестве. Нет. Печальная судьба матери ещё была свежа в памяти. Измену отца и предательство сводной сестры матери восприняла как личное оскорбление. Как осквернение святости родственных уз. Опасаясь повторения истории, Нелла в каждом потенциальном женихе видела предателя. И всё же желание стать матерью оказалось сильнее. И молодой женщине оставалось разглядеть достойного. Из бесчисленного количества коллег по работе никто не отвечал её критериям. Она всегда говорила:

— Всё или ничего!

«Всё» не приходило. «Ничего» не хотелось. Неолина была ведущим инженером на автомобильном заводе и часто ездила по командировкам. В таких бесконечных разъездах они и встретились. На строительстве нового автомобильного завода в Ереване. Он был весёлый. Вечно окруженный «свитой» из помощников и… дам. Разведённый. Обеспеченный. Видный мужчина. Прекрасный специалист. Умница. Но он был… рыжий. Точно не в её вкусе. Несколько лет с лёгким юмором наблюдала за его балагурством. Слушала «вполуха» своеобразные шуточки. Нередко с удивлением и осуждением. Вроде взрослый, а ведёт себя как ребёнок. Они полюбили друг друга сразу. С первого взгляда. И только привычка одиночества не желала мириться с этим чувством. Стали встречаться под разными предлогами. Гуляли по горной столице, взявшись за руки. Посещали лучшие рестораны. Танцевали под прекрасную музыку Востока. Любовь подарила им себя. И влюблённые были благодарны! Чувство росло. Расцветало. И уже совсем скоро принесло плоды. Вернее, единственный. Прекрасный. Солнечно-рыжий. Смеющийся. Это была девочка. К тому времени счастливая пара навсегда покинула столицу Армении. Построили и уехали. Туда, где их ум и руки были востребованы. На Украине и явилась на свет эта солнечная принцесса. Дочка была ангелочком с золотыми кудряшками, большими красивыми глазами и тонкими чертами лица. Назвали Викторией. Красиво. Победно. И многообещающе. Родители окружили девочку любовью. Баловали. Ни в чём не отказывали. Но и не попустительствовали. Первые слова принцесса произнесла в полтора годика. Они жили рядом с Днепром. Нередко ходили на пляж. В тот день, оказавшись на берегу, малышка Витуся, неожиданно для всех с восторгом закричала:

— Море, мамочка, море!

Мама удивилась:

— Почему «море»?

Маленькая Вика так же как и Юра, рано научилась читать и писать. Огромную книжку «нянчила» гораздо чаще, чем куклу. Книги родители привозили из каждой поездки. Смех малышки хрустальным колокольчиком разносился по дому. Отзывался теплом в сердцах родителей, бабушки, дяди с тётей, не имеющих собственных детей. Витуся обнимала маму и спрашивала:

— Я ведь похожа на принцессу, мамочка?

Мама смеясь, прижимала дочурку к себе. Нежно целовала. И, заглянув в глаза, уже серьёзно говорила:

— Конечно, радость моя! Ты самая лучшая и солнечная принцесса на свете!

Вика недоверчиво шептала, надув губки:

— Правда-правда?

И, не дожидаясь ответа, радостно хлопала в ладоши. И заливалась колокольчиком.

Лео вскоре уехал в Москву. А потом в Набережные Челны. На должность начальника управления оборудования КаМАЗа. Семья оставалась в Запорожье. Неолина часто ездила к мужу. И всякий раз привозила из столицы подарки для Вики. Малышка радовалась каждой новой забаве. Желая разделить радость с другими детьми, выносила игрушки во двор. Там-то, в детской песочнице, ангелочку впервые пришлось спуститься с небес на землю. Мир оказался вовсе не таким гостеприимным и доброжелательным, как в её ранимом сердечке. Дети завидовали красивой одежде и дорогим игрушкам солнечной девочки. Обижали малышку. Исподтишка кололи колючками. Отбирали игрушки. Бросали песок в глаза.

Пачкали грязью её одежду. Малышка никогда не плакала. Никому не жаловалась. Лишь стояла в растерянности, опустив ручонки ладошками вниз. И только маленькие кисти непроизвольно поднимались параллельно земле. Словно подбитые крылышки птички. Неолина догадалась обо всём после очередного похода дочурки по её грустному виду. Усадила малышку к себе на колени и спросила, ласково заглядывая в огромные с грустинкой глаза:

— Ну что, ангелочек? Мир оказался не таким, как в твоих книжках? И тебе больно и обидно, да?

Девочка заплакала. Рыдала так же, как и смеялась. С переливами, перехватами, захлебываясь слезами. Неолина прижала кудрявую головушку к груди:

— Они твои друзья и подруги. Только пока не знают об этом. Помоги им уважать себя. Если обижают, то давай сдачи. Увидишь, как обижают других, — заступись. А эта твоя роскошная одежда не для песочницы.

Назавтра ангелочек появилась во дворе уже в брючном костюме. И в кепочке «а-ля Гаврош». Малышню её вид насторожил. Какойто мальчишка попытался стянуть кепку с головы Вики. Да не тут-то было. На плач задиры прибежала его мамаша. Не разобравшись, хотела схватить девочку за ушко. Но остановилась как вкопанная. Рука ангелочка в кепке сжимала огромный камень. Разъярённая женщина процедила сквозь зубы:

— От скаженна дытына!..

Дети не сразу примирились с новой реальностью. Всякие попытки обидеть девочку заканчивались одинаково. Забияки с плачем бежали к родителям. Те — к Неолине. Она неизменно отвечала:

— Ваши детки научили её быть такой. Теперь не жалуйтесь!

Но дети есть дети! Они вскоре поняли, что Вика не только себя не даст в обиду, но и других тоже. Её стали побаиваться. И уважать. Так ангелочек стала общепризнанным лидером детворы. На новом месте снова всё повторялось. А переездов было много. Бесконечные родительские командировки. Иные города. Новые знакомства. Характер девочки закалился. В её глазах светились ум и уверенность. И какое-то потаённое превосходство. Ровесники чувствовали себя не очень уютно рядом с ней. И в то же время что-то сплачивало их вокруг этой солнечной девочки. В школе Виктория была одной из самых успешных учениц. Но и самых своенравных и сложных.

Время летело. Дети взрослели. Росло и их чувство. У Юры ломался голос, а с ним и стереотипы. Прикасаясь к девичьей руке, испытывал непривычное волнение. Сладкую дрожь. И нежный голос ласкал уже не только слух. Он мог просто смотреть в её прекрасные глаза. На упругие губы. Изгибы красивой фигуры. И полностью растворяться в этом блеске, желании, аромате. Девушка всё замечала. Встречи становились более продолжительными. Расставания затягивались. Никто не произносил заветных слов. Не было страстных объятий, поцелуев, слёз. Дружба не переходила границ, всего лишь взволнованно дышала. Если в лагере они с радостью удивились схожести запаха собственных тел, то сейчас он за секунду до её появления улавливал необыкновенный и ни с чем не сравнимый аромат нежной кожи. И уезжал, окутанный им. Туда, где о девушке даже не подозревали. Почему дружба оставалась тайной? Молодые люди об этом не задумывались. Всё произошло как бы само собой. Они не планировали своих отношений. Ну, разве что обещание Вики, данное самой себе: обязательно сделать Юру своим рыцарем. Всё же остальное получалось спонтанно, вдруг. Так дети познакомились. И таковыми же были все их последующие встречи. Узнав о романтическом увлечении рыцаря киркой и лопатой, Вика презрительно хмыкнула:

— Хм! И что здесь хорошего? Всей радости — пара мозолей. Да полный кошелёк. Фи! Тебе учиться надо. Подниматься на другой уровень.

— А толку‑то? Ну, стану, как твой папа, с места на место. Словно перекати‑поле. Ты же не собираешься в инженеры?

— Ещё как собираюсь! Я стану ученым, физиком. Знаешь, как это интересно!

— Ну да. Ты мне рассказывала. Только я хочу вообще школу бросать. Пойду в армию. Добровольцем. Границу охранять.

Вика хрустально рассмеялась:

— Кому в армии ты, недоучка, нужен! Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. А где ты видел генерала без высшего образования? И в рыцари ты тоже не сгодишься.

Юра удивился:

— Какие ещё рыцари?

Вика загадочно улыбнулась…

Юрий так никогда и не узнал, что подразумевала его подруга, говоря о рыцарстве. У неё были родственники в Москве и Грузии. Иногда она их навещала. И дарила своему рыцарю счастливые мгновения. Встречи длились несколько дней. Они открыли юноше и девушке много нового. Когда Вика предпочла центру Тбилиси его окраину, Юрий не удивился. Но и в последующие дни девушка пожелала встречаться на тбилисском море. Он решил всё выяснить:

— Знаешь, Вик, ты — мой друг. Твоё желание — закон. Но очень странно, что старательно избегаешь центра города. Не хочешь, чтобы встречал тебя у метро. Рядом с домом твоей родни. Уже не говорю о том, что ни разу не пригласила к вам домой. Или к этой твоей родне. Заметь! Я никогда не спрашивал. Просто подумал, может, пора и это обсудить.

Вика отошла к краю берега. Волны почти касались ног. Долго молчала. Смотрела куда‑то вдаль. На чаек или сквозь них. Потом резко повернулась:

— Да. Ты прав. Об этом пришлось бы говорить, рано или поздно. Понимаешь, все родные и мои друзья — они из другого круга. Ты мне нравишься. И твоя семья. Всё, чем ты живёшь, занимаешься. Но они не поймут. А может, и поймут. Только надо как‑то их подготовить, что ли.

Сказано это было твёрдым голосом. Девушка смотрела прямо в глаза. Юрий побледнел:

— Выходит, ты меня просто‑напросто стыдишься! У меня что — рога на голове или копыта? Что не так в моей семье? Кругу? Ты извини, но я не понимаю.

Вика подошла. Дотронулась до его руки. Обидчиво надула губки. Проказница знала, что это безотказно сработает:

— А сам‑то! Ни разу не пригласил к себе! Я ведь тоже не спрашивала! Понимаю — ты стесняешься, что я не армянка. И воспитана по‑другому. Но раз мы друг друга люб… ценим и стали друзьями, то со временем наши это примут. Нашей дружбы я не стесняюсь. Наоборот, горжусь. Поэтому и здесь, с тобой. Но мне будет стыдно, если родители или родственники этого не поймут. Поэтому и пока так несуразно получается. Не обижайся, пожалуйста!

От этой её манеры изъясняться он всегда млел. И пасовал. Посмотрел в красивые глаза. Невольно улыбнулся. Вика захлопала в ладоши. Засмеялась — радостно и искристо. Да. На горизонте небосклона этой пары не было ни облачка. И ничего их не предвещало. Всё прояснилось. От этого отношения друзей только выиграли.

Юрий не забросил учёбу. Обрадовал отца желанием поступать в институт. Татевос не догадывался, что благодарить за это нужно юную красавицу из чужого мира. И не знал о промежуточном этапе в плане образования сына. По окончании школы Юрий всерьёз задумался о службе в погранвойсках. Забрал с собой в Киренск полугодовалую восточно‑европейскую овчарку Герду. Намеревался завершить дрессировку. Отцу сказал, что собаку не с кем было оставить. К началу осени овчарка стала идеальной служебной собакой. Но хозяин хотел проверить привитые навыки в полевых условиях. Попросил отца договориться с промысловиками, чтобы те взяли его с Гердой на охоту. Татевос выполнил и эту прихоть. Вскоре Юрий оказался в тайге. За триста километров от ближайшего человеческого жилья. Вертолёт сел на песчаной отмели, в устье таёжной реки Россохи. Четверо охотников выгрузили снаряжение. Распрощались с «вертушкой» и цивилизацией. На земле лежали мешки с провиантом, бочки с горючим для моторки. Рыскала свора лаек и овчарка. Требовалось перенести весь груз в зимовье неподалёку. Юрию всё было внове. Щёлкал своим «Зенитом» направо и налево. Взяв часть поклажи, парень двинулся вслед за всеми, вглубь девственных зарослей. Огромные листья каких‑то растений покрывали землю. Ориентировались в основном по затёсам на коре деревьев. Перешли изумительной прозрачности глубокий и широкий ручей. Он буквально кишел рыбой. Мостом служили два лиственничных ствола. Они были надёжно скреплены вместе и привязаны к кольям, вбитым в берега ручья. Впереди виднелся просвет. Метров через сто вышли на просторную поляну. В центре стоял охотничий домик. Собаки кинулись вперёд, яростно лая. Герда осталась рядом с хозяином. Шерсть на её загривке вздыбилась. Зубы обнажились в оскале. Раздалось глухое рычание. Юрий не понял причину тревоги. Сделал несколько кадров. Поляна напоминала мусорную свалку. Повсюду валялись обломки разной утвари: кастрюли, чайник, вёдра и многое другое. Словно кто‑то вволю похулиганил. Справа, на трёх столбах пятиметровой высоты, стоял лабаз для хранения съестных запасов. Внизу лежала сломанная лестница. Слева была печь для копчения. И до десятка деревянных бочек для засолки рыбы и икры. Их тоже не обошло внимание таинственного «хулигана». Охотники остановились и взяли карабины наизготовку. Ждать пришлось недолго. Откуда‑то сбоку, из‑под зимовья, выскочил огромный бурый медведь и кинулся на людей. От лаек отмахнулся лапой. Юрий чуть не выронил фотоаппарат. Машинально щёлкнул зверя, окруженного разъяренными собаками. Никто не стрелял, опасаясь поранить четвероногих помощников. В нескольких метрах от людей мишка остановился. Встал на задние лапы и шагнул навстречу смерти. Гром выстрела тревогой разнёсся по тайге, и зверь рухнул к ногам человека. Без единого звука. Эта встреча и убийство не входили в планы. По всей видимости, медведь готовился к спячке. Просто не в том месте и не в то время. Берлогу под зимовьём засыпали. Всё вокруг прибрали. Стали заготавливать брёвна для баньки. Шум бензопилы и звон топоров заглушили голос природы. Стены возводили «в лапу»: вырубали в брёвнах выемки и соединяли. Сруб ставили рядом с ручьём. Небольшой предбанник, парилка. Щели между брёвнами законопатили мхом. Окна‑отдушины завесили целлофаном, двери — брезентом. Установили «буржуйку», духовку наполнили камнями. И баня готова. Опробовали её уже под вечер. А утром двое отбыли на свой участок.

Жизнь в тайге интересна, в первую очередь своей обособленностью. Без привычного шума механизмов, гула голосов, нагромождения строений. И хотя у охотников есть транзисторный приёмник, рация, современное оружие, всё равно чувствуешь себя первобытным, зависящим от собственных успехов или промахов. Единственной неприятностью был гнус. От мошкары не спасали ни москитная сетка‑накомарник, ни мази. Лицо и руки добровольца распухли до неузнаваемости. Глаза превратились в маленькие щёлки. Мошка забивалась под одежду, лезла в уши, рот, нос.

Бывалый охотник успокоил:

— Терпи, терпи. Это с непривычки так. Скоро пройдёт. Да и холода на носу.

Юрий, конечно, терпел. Что ещё оставалось делать, сам напросился. Прогноз дяди Васи подтвердился. Мошкара вскоре исчезла. А лицо вновь стало узнаваемым. Пока реку не сковало льдом, занялись рыбалкой. Сети растягивали вдоль берега, у входа в тихую заводь. Вечером ставили, утром выбирали. Рыбы было много. Через недели две бочки заполнились засоленной рыбой и красной икрой. Особенно вкусным был ломовой хариус. Ловили его у плотины, из‑под поваленных стихией деревьев. С одной стороны расставляли сеть, с другой выпускали под «лом» сигнальную ракету. Живность в панике бросалась прочь и попадала в заготовленную ловушку. Охотились и на водоплавающих. Самой лёгкой добычей оказались крохали. Крупные утки не могли взлететь сразу. Их легко можно было догнать на лодке и пристукнуть веслом. Такую птицу даже совестно убивать. Чаще стреляли рябчиков, наполняющих прибрежные заросли. Встречался и сохатый. Отстрел лося был ограничен из‑за малочисленности. Доход промысловика составляла пушнина — мягкое золото. Сезон охоты на соболя, белку и других наступал зимой. Угодья дяди Васи занимали большую территорию. От одного зимовья до другого было километров пятнадцать. С охотой это расстояние проходили за четыре‑пять часов. Зимовий было четыре. Дальнее находилось в сутках ходьбы. Поначалу дядя Вася не отпускал своего гостя одного в тайгу. Но со временем тот научился ориентироваться на охотничьих тропах и рискнул отправиться в самостоятельное путешествие к ближайшему зимовью.

Выслушав напутствие, юноша вышел на тропу охоты. Оделся в костюм цвета хаки. На голове — ушанка. На ногах — болотные сапоги. За плечами — рюкзак. Соль и спички в непромокаемом коробке. На поясе патронташ, нож и топор. Через плечо неизменный «Зенит». В руках — ружьё «Белка». Карабин не взял. На случай встречи с хищником нижний ствол зарядил пулей тридцать второго калибра. Сопровождали его четыре лайки и овчарка. Восемь километров преодолел за три часа и без приключений. Они поджидали в конце пути. Уже показалось зимовье на краю утёса, нависшего над рекой. Краем глаза заметил какую‑то тень на склоне сопки, среди деревьев. Принял за лося. И лишь когда собаки с лаем кинулись туда, он насторожился. Зверь бежал в его сторону, задрав морду и смешно выбрасывая лапы. Человек оцепенел от страха, забыв об оружии и бегстве. Овчарка испугалась не меньше, поджав хвост и прижав уши. С визгом кинулась к ногам хозяина, чуть не сбив с ног. Медведь галопом мчался по склону, разбрасывая камни и глину. Лайки еле поспевали за ним. Человек очнулся, понимая необходимость что‑то делать. Обезумевшая от страха Герда жалась к нему. И он не нашёл лучшего применения оружию, как бить по стволу дерева и кричать. Шум озадачил косолапого, заставив притормозить. Лайки не замедлили этим воспользоваться. Окружили и погнали обратно в тайгу. Возможно, собак удивила неадекватная реакция человека, и они пришли на помощь. Юноша нашёл в себе силы добраться до зимовья, подальше от собственного страха.

Этот домик был намного просторнее того, где они с дядей Васей обитали сейчас. Но обстановка такая же. Справа от входа стояли деревянные просторные нары.

Чуть дальше — полки с разной утварью и боеприпасами. Слева в углу приткнулась «буржуйка». В полуметре от неё, под небольшим окошком, ютился грубо сколоченный стол и пара таких же табуреток. В зимовье было всё, что может пригодиться заблудившемуся туристу или охотнику. Юрий разжёг огонь в печи, поставил чайник с водой и вышел проверить собак. Лайки отдыхали у входа, закрыв глаза. Герда беспокойно ходила кругами, обнюхивая землю. Парень выпотрошил рябчиков и отдал требуху четвероногим спасителям. Поужинав, он лёг спать. О своём страхе перед медведем старался не думать. Стыда не было, лишь желание сохранить этот позор в тайне. Проснувшись утром, Юрий прибрал за собой. Взял две коробки с патронами, о которых просил дядя Вася, и отправился в обратный путь. На дальний участок наведались уже вдвоём. Шли с ночёвкой. Спали на «перине» из еловых веток. Спину прикрывал плотный навес из тех же веток. А в лицо дышал жаром большой костёр. На ужин ели сытный бульон из глухаря, подстреленного в пути.

Незаметно пролетел месяц, и наступила зима. Снег поставил охотников на короткие и широкие лыжи. Снизу они подбивались полосой из шкуры какого‑то животного и смазывались жиром. Жёсткие шерстинки способствовали подъёму. Насладиться всеми прелестями зимней охоты парень не успел. Вертолёт поторопил распрощаться с дядей Васей, лайками, природой и тайными страхами.

В мире людей незадачливого охотника ожидал сюрприз. Татевос довольно своеобразно воспринял желание сына учиться. Он обеспечил через свои связи место на юрфаке Иркутского универа. Родительский диктат разозлил упрямца. Но война с отцом уже надоела, и он подчинился. Просто из чистого любопытства. Неинтересный эксперимент довольно быстро надоел. И парень подал заявление в деканат и военкомат. Отец, конечно, был взбешён его очередным сумасбродством. Успокоившись, решил взять это дело под свой контроль. Мол, раз хочет сорванец, то пусть служит, но в престижных войсках. На призывном пункте тбилисского военкомата всё было «схвачено», и отец радостно прощался с сыном:

— Ты правильно сделал, сынок, что предпочел армию. Станешь мужчиной, научишься самостоятельности. А вот и наш друг идет!

Он указал на бравого капитана в форме десантных войск. Они дружески обнялись:

— Ну, что, Резо, куда моего мальчика определил? Капитан самодовольно ухмыльнулся:

— Как договорились, кацо! Со мной в Москву поедет. Отец будущего солдата гордо расправил плечи:

— В самой столице будет служить, да? Молодец, генацвале, спасибо, дорогой ты мой!

Резо смущенно поправил:

— Ну, не в самой Белокаменной, а немного восточнее. Зато после учебки прямо в Кремль попадёт. Клянусь мамой, кацо!

Новобранцев погрузили на поезд. Двое суток до столицы. С вокзала прямо в аэропорт. И самолетом отправили «немного восточнее» Москвы. С гор тёплой Грузии молодые кавказцы спустились по трапу самолета в снежный буран. Это был военный аэродром Иркутска. Дальше полетели военно‑транспортным — в Забайкалье. Где их там высадили — неизвестно. Ночевали в каких‑то палатках, переполненных замерзшими юнцами. Грязная, вонючая столовая, несъедобная бурда. Утром более сорока человек увезли в закрытых военных грузовиках. Так Юрий очутился в отдельном 281‑м отряде спецназа. Место дислокации красиво называлось — «Ясная». Подразделение формировалось по «афганскому» штату. Насчитывало сотен пять солдат, около двух десятков офицеров и столько же прапорщиков. Командовал отрядом полковник Кузьмин. Но в Афганистане отряд никогда не был, лишь отдельные группы. В одну из таких групп и попал искатель приключений через пять месяцев десантской учебки. Начались военные приключения, о которых даже не мечтал. С Артека грезил о службе в погранвойсках. Готовился стать кинологом, дрессировал собаку. Но попал в «учебку» ВДВ. Оттуда командировали в Афганистан исполнять интернациональный долг. А может, погрязать в долгах более высоких.

В Кабуле приземлились затемно. Но и без дневного света стало ясно, что Афган — это далеко не та романтика, о которой мечтали в песнях. Каменным недружелюбием дышала каждая пядь исстрадавшейся земли. Люди выглядели затравленными, напуганными. Подразделение из двадцати трёх солдат направили в северо‑восточную часть, в провинцию Нангархар, охранять гидроэлектростанцию в Даруйте, недалеко от Джелалабада. В низине протекал Кабул, а вокруг были самые настоящие джунгли. В знойную местность, окруженную горами, — люди и ветры проникали через узкую щель — Гиндукушский перевал. Когда‑то эта естественная цитадель являлась главной крепостью талибов, но революция «вымела» всех подчистую. Построили электростанцию с многоводными каскадами. Долина процветала. И, казалось бы, служить здесь будет не так уж трудно. Но Афган есть Афган! Это странное государство всегда было непредсказуемым и ненавидело всех пришельцев, как врагов, так и друзей. И те и другие меняли оскал на улыбку так часто, что перестали замечать разницу между ними. Зато местные жители видели лишь окровавленное лицо убийцы.

О войне на этой земле пуштунов можно говорить только с сожалением и стыдом. Отряды спецназа именовали особыми мотострелковыми. К таким мотострелкам и прикомандировали новую группу. Глядя на мрачные лица местных жителей, Юрий спрашивал себя: «А что я здесь делаю? Это чужая страна, куда меня не приглашали».

Семь месяцев они обеспечивали охрану сооружений, собственной чести, своего права смотреть в глаза людям. Но безуспешно. Каждый день пребывания здесь покрывал солдат позором. Многие ребята гибли просто из‑за того, что не считали себя вправе жить после устроенной бойни. «Моджахеды» воевали с «шурави», а не с предателями собственного народа. Они защищали свою культуру, традиции, образ жизни, отличные от западного и советского. Юрий видел, как прямой наводкой из «Града» выжигали целые кишлаки, не щадя женщин и детей. Летающие «Крокодилы» охотились за теми, кто уходил из‑под обстрела. Во время одной такой операции он попытался помочь раненой афганской девочке. Малышка плакала от боли и страха, прижимаясь к убитой матери. Солдат поднял её на руки и понес в санчасть. Из резко затормозившего «УАЗика» выскочил незнакомый майор:

— Стоять, солдат! Что это ещё за пособничество врагу? Я тебя спрашиваю! А ну, опусти это!

И он указал на плачущего ребёнка. Юрий тихо, сквозь зубы, выдавил:

— Она истекает кровью, товарищ майор! Срочно нужен врач.

Офицер ухмыльнулся:

— Ты чё, солдат, в парке погулять вышел, что ли? Да ты сам у меня щас кровью харкать будешь! А ну, сдать оружие!

И сорвал с плеча Юрия автомат. Парень даже не успел заслонить малышку. Короткая очередь снесла ей полголовы. Он стоял и смотрел обезумевшими глазами на окровавленное тельце, на собственные в крови руки. Майор зло швырнул автомат и скрылся за клубами пыли. Юноша не помнит, сколько он так простоял и кто забрал из его рук мёртвую девочку. Но кровь ребёнка на руках останется надолго.

Нет, это была не их война! Сама природа поднялась против советских надругателей. Тропические болезни выводили из строя треть контингента. Ядовитые пауки, индийские кобры, климат, настроение — всё гневно кричало: «Убирайтесь из нашего дома!»

И они убрались, подгоняемые миллионами проклятий, оставляя после себя страх, смерть изменникам, попранные святыни. Взвод из Забайкалья включили в состав армейской группы «А» для охраны вывозимых грузов и документации. Потом будущий рыцарь Виктории переводится во взвод охраны ЗКП ЗабВО, а ещё через какое‑то время — в учебный центр ПВО того же округа. Он регулярно получал от своей девушки длиннющие письма. И аккуратно отвечал на каждое. Но никогда не рассказывал о тех безумствах, которыми больно человечество.

Чёрная весть о страшном землетрясении в Армении накрыла тенью всю Страну Советов. Разваливался «союз нерушимый», и никого больше не убаюкивала колыбельная о светлом будущем. Незадолго до Спитакских событий громовые раскаты прокатились по Нагорному Карабаху, подняв народное восстание против тирании Азербайджана. Те же раскаты молнией поразили советский интернационализм в Афганистане и срикошетили в Берлинскую стену. Люди не верили ни во что, но надеялись, что всё к лучшему. Хотя и понятия не имели об этом самом «лучшем». Но знала партия, которой они доверяли, — не могли не доверять. Она вела народ к победе коммунизма. По пути расправились с царизмом и фашизмом. Маркс, Энгельс, Ленин и, конечно, «дорогой Леонид Ильич» — они знали всё и за себя, и за народ. Стихийное бедствие многие восприняли как злую волю партии, её карающую десницу. Армяне обвиняли М. Горбачёва в организации направленного взрыва. Возможно, доля правды в этом имелась.

На непроторенных дорожках разное случается: свернёшь не туда и… Хаос надежд сменился отчаянием, предрекающим конец света, межнациональные конфликты. Народная армия утопила в крови её породивших. Исчезли партия, гарантии, облигации 3 %‑ного государственного займа. Брежнев стал прахом. Но они, вечно живые, — Маркс, Энгельс, Ленин — всё ещё взирали со своих пьедесталов на царящий беспредел. Тогда люди набросились на холодные статуи. Сбросили, растоптали, растёрли в порошок, развеяли по ветру. Действительность не сделалась более определённой. Разве что народ перестал оглядываться на мёртвых идолов. Однако «свято место пусто не бывает», и тысячи претендентов на роль кумира толпы кинулись в азарт аудиторий. Со всех сторон неслось евангельское: «Я — Спаситель!»

Вернувшихся с войны солдат встречал совсем не тот мир, который их туда отправил.

Дружба, проверенная в боях, сделала братьями многих воинов. Юрий и Коба уважали друг друга за порядочность. Они были ровесниками, оба побывали за «речкой», и теперь возмужавшие и закаленные жизнью и смертью ребята возвращались домой. В Гагре друзья навестили родителей раненого товарища. Утешили, как могли, вестью о его скором возвращении из госпиталя. Под вечер рейсовый автобус доставил их в село Агара, где их ожидало широкое застолье. Отец Кобы погиб в автокатастрофе несколько лет назад. Мама Тамара растила детей в одиночестве — сына и двух дочерей. Проводила в армию ребенка, а теперь плакала на груди у высокого усатого солдата. Около двухсот гостей и музыканты встречали её единственного сына. Наутро ребятам удалось сбежать. А к обеду их такси миновало знаменитый монастырь, воспетый М. Лермонтовым в поэме «Мцыри». Впереди «сливался, шумели струи Арагвы и Куры».

Тбилиси встретил зимней прохладой и какой‑то настороженностью. Ещё через полчаса рука Юрия коснулась двери отцовского дома. На звонок вышла Полина. Услышав родной голос, открыла дверь и бросилась на шею брату. Нехотя уступила родителям, продолжая держать за руку, словно боялась, что снова уедет. Все прошли в дом, и Юрий представил друга. Пока готовили ужин и накрывали на стол, Поля рассказала о землетрясении. Обе их сестры находились в Ереване, который тоже изрядно «потрясло». Телефон и телеграф не работали, и оттуда не было никаких вестей. В тот же день друг уехал обратно в Гори, чтобы встать на учёт и забрать паспорт. Договорились встретиться на следующий день в Болниси. Утром Юрий поспешил в военкомат. Седой подполковник предложил службу в местном отделе КГБ. Парень вежливо отказался, объяснив намерением участвовать в спасении жертв землетрясения. Военком одобряюще кивнул. А во дворе уже ждал Коба.

Спустя час автобус пересёк границу Армении. Неиссякаемый автомобильный поток медленно продвигался вглубь зоны бедствия. Гуманитарная помощь поступала со всего мира. Команды спасателей пытались вырвать из пасти смерти живых, но обезумевших людей. Каждая секунда была дорога, любые промедления, нерешительность стоили кому‑то жизни. Военные явились первой и наиболее организованной «армией спасения». Вторым эшелоном шли медики, милиция и многочисленные добровольцы из разных стран. Всё ещё не опомнившиеся от нагрянувшей беды местные были скорее помехой. Без раздумий и соблюдения мер предосторожности кидались на каждый стон развалин и становились жертвой собственных эмоций. В первые часы после затишья люди продолжали гибнуть сами и становились причиной смерти других. Друзья присоединились к одному из воинских подразделений, работающих на руинах города Спитака — эпицентра трагедии. Поздним вечером Юрий, предупредив друга и командира их группы, уехал в Ереван, к сёстрам. Радость встречи на фоне всеобщего несчастья была сдержанной. Убедившись, что с девушками всё в порядке, Юрий вернулся в Спитак.

Последующие события проходили как в кошмарном сне. Спасатели трудились без устали. Из‑под развалин выносили живых и мёртвых. Соотношение было, к сожалению, не в пользу первых. Вдоль дорог стеной чернели тысячи гробов. Палаточный госпиталь Красного Креста не справлялся с огромным количеством исковерканных болью людей. Выживших после катастрофы ещё требовалось спасти, вернуть к жизни, к осознанию реальности. Многих так и не удалось. Однажды пережитой страх закреплялся на уровне инстинктов — бедняжки боялись закрытых помещений, городских улиц с нависшими домами, тротуаров. При малейшем шуме впадали в панику, порывались бежать. Извлечённые из‑под завалов останки срочно предавали земле. А то, что ещё осталось от живых существ, отправляли в международные реабилитационные центры.

Вскоре появились и неизлечимо «больные» — группы мародёров, без нравственных и моральных ограничений. Жажда наживы двигала падальщиками, и всё человеческое было им чуждо. Для борьбы с этим явлением и охраны различных ценностей формировались отряды добровольцев. Друзья‑афганцы тут же присоединились к защитникам элементарных человеческих качеств. Спитак стал испытательным полигоном для многих людей.

Одни выжили. Другие потеряли этот шанс навсегда. Нужна огромная сила воли, чтобы не стать очередным убийцей и причиной страданий.

Группа окружила участок земли с провалившимся домом. На поверхности виднелась только крыша. Из глубины доносились плач и хриплые голоса. Со стороны сада внутрь развалин вёл свежевырытый лаз, откуда и слышались живые звуки. Оба друга и один из местных пролезли в отверстие и оказались на верхнем этаже. Плач пробивался снизу полосками света. Сквозь большую дыру в полу соседней комнаты увидели двоих мародёров, угрожающих женщине ножом. Армянин перевёл друзьям, что подонки выпытывают у несчастной жертвы о месте хранения ценностей. Скоординировать свои действия спасатели не успели. Не дослушав перевода, Коба спрыгнул вниз и вырубил гада с ножом. От второго его оттащили товарищи. Преступников увели, а женщину доставили в госпиталь.

Ограбленных и убитых оказалось много. Трупы, найденные на пятые и последующие сутки, были обобраны до нитки. Вырывали зубы, кольца и серьги отрезали вместе с плотью. Банды стервятников слетелись со всех концов планеты. Маскируясь под спасателей, они грабили всё, до чего могли добраться, от банковских хранилищ до зубных коронок заживо погребённых. Горе народа обогатило не одного подонка «по‑жизни». Взирающие на происходящее с высоты служебного положения мародёрствовали не меньше. Гуманитарная помощь уходила «налево» и разнообразила торговый ассортимент кавказских и других рынков. Но товар и деньги не пахнут. Огромные суммы из благотворительных средств исчезали в бездонных карманах ненасытных чиновников. За короткое время в разных местах страны выросли роскошные особняки. Никто не собирался компенсировать ущерб выжившим после землетрясения. Во многих случаях это было просто невозможно. Подземные толчки, разорвавшие армянскую землю зияющими провалами седьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, продолжали разрушать веру, сердца и умы её жителей. Больше ничто не могло убедить армян в твёрдости почвы под ногами.

Из Спитака автобус выехал задолго до рассвета. В Тбилиси добрались к полудню. Прощально светило солнце этого года. Приближался новый, полный хороших и не очень сюрпризов. Но молодые люди были готовы ко всему. Проведённое вдали от дома время пошло на пользу. Хотя кое‑что юноши предпочли бы не знать. Но раз судьба сочла иначе, значит, вскоре и этот опыт может понадобиться. Юрий предложил зайти в ресторан, развеяться:

— Неохота со всем этим идти домой. Да и обсудить надо кое‑что насчёт… Короче, есть одна идейка! Но это после праздников. Надо сперва в Херсон наведаться по делу. А у тебя какие планы?

Коба устало сказал:

— Давай, выпьем сначала, а там видно будет. Всё ещё не могу прийти в себя.

Небольшой ресторан рядом с метро «Исани» казался подходящим для «развеяться». Заказали фрукты и бутылку шампанского. Сели за столик в тени, у стены. Первый тост выпили за тех, кто сам этого делать не в состоянии. Потом был тост за дружбу, родителей, любовь. Пили небольшими глотками, и опьянение пришло — лёгкое, туманящее мозги. Вдруг раздалась пальба. За соседним столиком какой‑то пьяный палил из пистолета в белый свет. Почти в центре города, напротив ментовской конторы. Никто не препятствовал, не паниковал. Здоровый молодой официант стоял перед хулиганом навытяжку. Юрию не хотелось вмешиваться, но Коба, как всегда, не раздумывал. Быстро подошел к буяну и выхватил из руки оружие:

— Слушай, дух! Здесь люди отдыхают, радуются. Ты что‑то против имеешь?

Пока хулиган пытался сообразить, его собутыльники кинулись к Кобе. Первый наткнулся на Юрия и как‑то неловко плюхнулся обратно на своё место. Двое других корчились от боли у ног усатого грузина. Друзья расплатились по счёту и вышли. Уже за порогом их догнал официант и, извинившись, вернул деньги:

— Аршак просит прощения за то, что помешал вашему отдыху, и будет рад, если присоединитесь к нему. Он хотел бы поговорить.

И они вернулись в зал. Аршак оказался хозяином заведения и неглупым человеком. Он правильно оценил ситуацию:

— Я малость перебрал сегодня. Спасибо, что вовремя вмешались. Ствол оставьте себе, если хотите. Присаживайтесь, поговорим, познакомимся. Может, чем и пригожусь. Вы ведь после армии? Нам такие нужны — хорошие люди в большом дефиците нынче. Давайте‑ка, мужики, выпьем за знакомство, за нас с вами!

Подняли бокалы, выпили со всей компанией. Друзьям не хотелось никуда идти, а новые знакомые могли оказаться полезными. Вопрос Юрия им явно не понравился:

— За нас‑то хорошо. А вы в курсе, что недалеко отсюда люди завалы разбирают, живым помогают? Среди вас и армяне вроде есть.

Не глядя на него, Аршак медленно выговорил:

— Лозунги не всегда уместны, парень. Не надо агитировать. Я же не объясняю тебе прелести воровской жизни. Взрослые люди сами выбирают. А нация значения не имеет. Помогают не армянину, грузину или негру, а человеку. «Недалеко отсюда» уже не спасают, а наживаются за счёт и мертвых, и живых. В этом участвовать западло, — ты уж извини за прямоту, братан.

Повисло неловкое молчание. Юрий чувствовал правоту слов Аршака. Хотелось что‑то сказать, возразить горькой правде. Но не мог. Как всегда, выручил друг. Расправив усы, грузин поднял бокал с вином:

— Давай, братва, выпьем за справедливость и уважение — этого всем хочется. По этой же причине мы и здесь сейчас.

Просидели до вечера. Расстались друзьями. Коба вернул Аршаку оружие. Попрощались со всей компанией и договорились встретиться снова. Домой поднялись пешком — всего пять километров вымощенной булыжниками дороги. Город был предпразднично оживлён. И хотя огромная страна трещала по швам, люди старались настроить себя на радостные мысли, памятуя о том, что «как встретишь новый год, так его и проведешь». Дома царила та же атмосфера — улыбка сквозь слёзы. Из Еревана вернулись Людмила и Анна. Но старшая с детьми уехала к родителям мужа. Брат помог сёстрам нарядить ёлку и украсить по‑новогоднему дом. Отец был где‑то в городе, закупал недостающее для праздника. Его жена занималась стряпней. Вечером, после ужина, Юрий проводил друга до автовокзала. Договорились встретиться в январе, и автобус увёз Кобу в Гори. Восьмидесятые годы вышли на финишную прямую.

Двадцать лет — это жизненный период, жаждущий независимости. И любая привязка к «соске» воспринимается в штыки. Назревает внутренний конфликт, грозящий перерасти в полномасштабную войну, если у парня не появится шанс проявить себя. На грани двух десятилетий впервые пробуждается ответственность за другого человека. Осознаётся необходимость создания собственного гнёздышка на двоих. Вчерашний ребёнок по‑прежнему обожает родителей, братьев, сестёр и всех прочих родственников. Но отныне не они его цель в жизни.

Такова природа всего живого. Выживает не сильнейший, а наиболее приспособленный к переменам. С возрастом человека покидают стремление и сила. К самостоятельности готовятся заранее. Если не сделать этого в двадцать лет, то более зрелое дитя отнять от «груди» не получится. Оно даже не заметит, что сосёт уже не молоко, а кровь. В старину мама с папой сами отправляли молодца «мир повидать да себя показать». Сейчас поступают в точности до наоборот. Возможно, от неуверенности в правильности воспитания питомцев и боязни, что это откроется широкой общественности. Может, поэтому максимум усилий затрачивается на поиски виноватых, а не для решения возникающих проблем. Как поступают люди в семье, так проявляют себя и вне нее, это тоже известная закономерность.

Зима на юге Украины была совсем не южной. Друзья мёрзли в ожидании на набережной Херсона, на правом берегу Днепра. Волны играли песком, шлифуя гальку. Великая река поёживалась от холода, не желая покрываться льдом. Юрий нетерпеливо оглядывался в поисках Виктории. Они условились встретиться у парусника ещё два часа назад, а её всё нет. Коба предложил подождать в пивном баре. Юрий отказался — пиво он не пил, а Вика может прийти в любой момент. Друг убежал греться, а он стоял и смотрел на тёмную воду. И тут почувствовал её присутствие — совсем близко, прямо за спиной. Всё ещё не веря, оглянулся. Девушка сильно изменилась: стала выше, стройнее и как‑то увереннее. Тонкие черты красивого лица по‑прежнему выражали лёгкое упрямство и избалованность. Прекрасные глаза сверкали обидой, нежные упругие губы капризно надуты, копна рыжих кудряшек обрамляла разгневанный облик богини. Волосы, шарф вокруг ворота и полы светлого пальто развевались на ветру. Руки юноши потянулись навстречу, коснулись хрупких плеч, мягкого золота у щеки. Она позволила поцеловать:

— Ты уехал не попрощавшись. Даже не предупредил! Так нечестно! И сейчас! Ты ведь ещё в прошлом году вернулся — почему не приезжал, не писал? Мы же договаривались в детстве совсем о другом! Правильно говорят, что все мужчины — обманщики.

Виктория была верна своему имени — лучший козырь победы в нападении. Вот только он подзабыл её манеру общения и пытался вспомнить, что же будет дальше. Но фактор неожиданности был следующим в её арсенале. Не дав опомниться, девушка сама обняла Юрия и поцеловала, обжигая ухо шёпотом:

— Я знала‑знала‑знала! Мне сон приснился, что ты именно сегодня приедешь. И я всегда была уверена, что ты ко мне вернёшься! Как все рыцари.

И смех хрустально зазвенел на морозе. Парень весело сдался:

— Я тут с другом. Он в баре отогревается. Сейчас вас познакомлю. Ему пора идти по делам. А мы немного прогуляемся, если не возражаешь.

Коба давно заметил девушку, но не хотел мешать встрече. Юрий представил друга. Тот взглянул на часы и виновато улыбнулся:

— Очень приятно было познакомиться! Но, к сожалению, есть срочные дела. Надеюсь, мы ещё не раз встретимся! До свидания! Желаю вам приятно провести время!

Виктория тоже вежливо улыбнулась:

— И мне приятно пообщаться с друзьями моего друга!

Они остались вдвоём. Девушка рассказала о себе — о том, что срезалась на вступительных, потом год в ПТУ, теперь учится в институте. Юрий поведал о своих достижениях, разочарованиях, трагедии Спитака и нежелании возвращаться на юрфак. Молодые люди продрогли, и Юрий предложил зайти в гостиницу, в свой номер.

Они долгие годы тщательно скрывали свои чувства, с большим трудом сдерживаясь, чтобы не слиться в поцелуе, объятиях друг друга. На этот раз всё было по‑другому. Открывая дверь номера, он ощутил её близость, аромат моря и цветов, упругость губ… Затем всё смешалось во времени и пространстве. Мужчина и женщина просто стали одной мыслью, поцелуем, плотью. Это была любовь! Ни первая, ни вторая, а та самая — с первого взгляда и на всю жизнь. Его ласки наполняли тело Вики истомой. Её поцелуи будили чувство вины. Только через несколько часов, провожая девушку домой, Юрий рассказал о своей измене:

— Родная! Девочка моя! Ты должна знать, что люблю я тебя одну. То, что случилось в армии, было ошибкой. Я встречался с одной пару раз. Не знаю, зачем это делал. Но ты должна быть в курсе, и она не может стоять между нами. Ты меня прости, пожалуйста!

Вика побледнела:

— За что простить? Я просто ждала тебя. Но ты ничего не обещал. А эта девочка, кто она? Как зовут?

— Ну, какая разница, Вик! Допустим, Катей звали, и что с того?

Подруга детства негодующе воскликнула:

— Значит, ты считаешь, что о девушку, как о половую тряпку, можно вытереть ноги и забыть! Извини, но я не думала, что ты способен на подлость. У твоей Кати может родиться ребёнок от тебя. О нём тоже забудешь? А дальше кто на очереди? Это же низко, по меньшей мере!

Юрий раздраженно пожал плечами:

— Я что, жениться на ней должен, по‑твоему? Это же случайная встреча, ошибка! Семья не может быть построена на ошибках. Да и мои не согласятся на русскую невестку. И вообще, почему мы из‑за этого должны ссориться? Я рассказал, потому что люблю тебя и не хочу ничего скрывать. Давай прекратим, а?

Виктория отвернулась к реке и долго так стояла, вслушиваясь в гул тёмной бездны. Девушке было обидно, но она уже не сердилась. И всё же решила помучить его немного, чтоб неповадно было. А ещё она подумала о том, что предположила у далёкой Кати, — о ребёнке. Девушка мысленно улыбнулась:

— Ты поступил подло и гадко. Я ненавижу предателей и не хочу видеть тебя. Не желаю! Уезжай сейчас же. Я не могу дружить с таким негодяем.

Они расстались чуть ли не злейшими врагами. Он был возмущен её манерой смешивать прошлое с настоящим и недоумевал:

— Сейчас‑то какая разница? Хотя ты права — я поступил непорядочно. А что мне делать? Я уже говорил, что не смог бы на ней жениться. Отец настаивает на армянке, я люблю только тебя.

Они поссорились. Он даже не стал её провожать. Вика злилась и на себя, и на него. Юрий чувствовал себя не лучше. Он никогда не понимал женщин, а свою подругу детства тем более. То она жизнерадостная, как солнышко, то с надутыми губками — пойди и пойми! Юрий решил не заморачиваться этим, надеясь, что в будущем всё наладится, хотя и не такой развязки ждал сегодня. Но завтра предстоит важная деловая встреча, и личные неурядицы только помешают.

Рассвет встретили уже на трассе, по пути во Львов. Друзья спешили. Водитель — двоюродный брат Кобы — заверил, что к вечеру прибудут на место:

— Всего девятьсот километров, кацо (парень), за двенадцать часов домчу. Птичка моя старенькая, и бандиты на неё внимания не обращают. Во Львове начальник угрозыска азербот, так он там азербайджанскую мафию крышует, а может, и возглавляет, кто их разберёт? Эти беспредельщики всю трассу контролируют.

Юрий заинтересовался:

— Что значит «крышует»? Милиция преступников покрывает, что ли? А кто тогда народ защищает?

Гурам насмешливо посмотрел на это «чудо в кепке»:

— Дзмао (брат), ты с луны свалился, что ли? Какой народ! Какие законы! Сейчас не те времена, кацо. Мишка с Райкой по Америкам гуляют, а наша Белая Лиса страну разваливает. Этот Шеварнадзе Афганистан твой сдал и сейчас Германию готовит, переговоры ведутся о сдаче фашистам. Скажи мне, за что мой дед воевал, а? Эх, дзмао, был бы жив Сталин, всех этих предателей к стенке поставил.

Гурам зло нажал на газ, и «копейка» жалобно заскулила. Юрий поправил кепку и, откинув голову на подголовник, надвинул козырек на глаза:

— Деды не за это воевали, а за нас, наших родителей и бабушек. А чужая земля должна быть возвращена. Но вот беспредел — это уже проблема. Ладно, со временем разберёмся и с этим.

Коба внимательно слушал, глядя в окно автомобиля. Он больше молчал, иногда спрашивал о чём‑нибудь. Коба привык во всём доверять своему другу еврею‑армянину. Вот и сейчас он уверенно кивнул головой, соглашаясь, что «со временем разберемся и с этим». Парень думал о необходимости ремонта дома, о маме. Они везли с собой около пяти килограммов золотого лома в виде обручальных колец. Намеревались продать с выгодой и у поляков закупить импортные шмотки для перепродажи в Тбилиси. Начальный капитал дал отец Юрия, а как его приумножить, это уже их забота, а точнее только его — еврея и армянина в одном лице.

Первая сделка прошла успешно. Сдали золото, получили доллары, закупили шмотки и погрузили в их допотопный транспорт. Менты и рэкетиры даже не косились в сторону «птички» Гурама. Немного побродив по старинному городу, новоявленные бизнесмены убрались из Львова восвояси. Уж очень не понравилась перспектива встречи с азербайджанской мафией. И лишь спустя сутки, оказавшись за Сурамским перевалом, в восточной Грузии, ребята могли поздравить себя с почином. А раз «первый блин не комом», то и в дальнейшем всё пойдет как по маслу. Уверенные в своей удаче друзья вовлеклись в челночный бизнес.

Охлажденные горбачёвской перестройкой, юношеские мечты облеклись во вполне материальные формы. Ребята покупали и продавали — без особых проблем и острых ощущений. Ресторан «Колхиду», бывший местом встречи, пришлось сменить на «Красный бар» тбилисского фуникулера. Общение с Аршаком принесло свои дивиденды. Но дальнейшая дружба попахивала не очень приятно. Разговор состоялся через неделю после удачного рейса во Львов. Аршак не хотел ограничиваться одним разом:

— Юра, мы взрослые люди и знаем, что рука руку моет. Я вам помог с «рыжьём». Теперь ваша очередь возвращать должок. В новой партии товара гораздо больше и отдают дешевле предыдущей. Люди доверяют мне, я — вам. Условия прежние. Что не устраивает?

— Аршак, мы на такое не подписывались. За твою помощь мы с тобой рассчитались. В наши дальнейшие планы продажа краденого не входит.

— Братан, так дела не делаются. Здесь интересы больших людей затронуты. Ты же не думаешь, что «рыжьё» в моих карманах растёт? Соскочить так просто не удастся.

Юрий переглянулся с другом. Коба наполнил бокалы вином и встал:

— Давайте выпьем за наших мам, за нас и за это вино! Пусть на месте наших встреч льются «слёзы земли», а не кровь! Да не коснётся печаль сердца матери! Ни твоей, Аршак, и ни чьей из присутствующих здесь. За нас, братва!

Все встали и молча выпили. Юрий протянул Аршаку руку:

— Повторяться не буду, брат. На дружбу нашу можешь всегда рассчитывать. А всё остальное — как Б‑г рассудит! Был рад знакомству!

Аршак задержал его руку в своей:

— И всё же ты подумай о выгоде. Там же шестизначные цифры. Я тоже рад был с вами поработать и надеюсь продолжить! Всего доброго и успехов!

Друзья попрощались. Отныне местом отдыха станет бар на горе Мтацминда, возвышающейся над столицей Грузии. А для деловых встреч арендовали домик на берегу Куры.

До наступления весенних оттепелей успели вторично посетить Львов и несколько раз — город Сочи. Юрий помирился с Викторией, хотя пришлось чуть ли не на коленях умолять девушку о прощении. Парню было невдомёк, что его искусно подвели к этому. Мужчинам не нравится, когда их отталкивают или бросают, тем более те, кого любят. Ссора с подругой детства мучила и влияла на всё, чем он занимался. Теперь Юрий радовался жизни всем сердцем. Правда, Вика взяла обещание подумать о получении высшего образования, но оно того стоило! Девушка с нетерпением ждала своего рыцаря, и эти короткие встречи сближали их всё сильнее. Однажды его оглушила неизбежность. Влюбленная пара смотрела на белый трехмачтовый барк, представляя себя на его борту совершающими «кругосветку». Юрий попытался обнять девушку, но она вдруг отстранилась, повернулась к нему, положив руки на грудь. И как‑то странно посмотрела в глаза:

— Ты будешь отцом.

Он отвел взгляд от парусника, пытаясь найти связь в разорвавшемся мгновении, и озадаченно брякнул:

— Как? Когда?..

Девушка обидчиво надула губки, глядя в растерянные глаза. Он коснулся её руки:

— Родная, мы же сами ещё дети! Ну, какой ребёнок? Зачем? А твои родители? Ты же не хотела даже отцу говорить о моём существовании?

Прекрасные глаза гневно сверкнули:

— Это наш с тобой! Ребёнок уже есть! Что значит «зачем»? И причём здесь родители?..

Он снова попытался обнять, но она упрямо не поддавалась.

— Ты зря так! Я же ничего. Просто сказал, как думаю. Сейчас я спешу, но мы обязательно вернёмся к этому, хорошо? Да улыбнись же, Солнышка, а то какой‑то тучей сегодня.

Девушка громко разрыдалась, каждая слезинка обжигала сердце мужчины упрёком:

— Так нечестно! Мы всегда были вместе, вдвоём. И решали всё вместе. Ты просто умываешь руки, сбегаешь. Как какой‑то предатель! Как с той юной девочкой в армии.

Юрий не умел противостоять женской слабости. Терялся, не знал, что говорить, делать. Обоим нужно было подумать, проанализировать ситуацию, обсудить ещё раз вдвоём. Но молодость не знает компромиссов и не умеет ждать. Она требует всего и сразу. И так же, в один миг, всё теряет. Он оказался в тупике и свернул на бездорожье — сбежал от ответственности, слёз, укоров и собственной совести. Выход, выбранный Викторией, был продиктован обидой.

Тысячи образов — они живут в человеке призрачно и неуверенно. Но это реальные люди. Или, по крайней мере, были такими когда‑то. Жили, общались, говорили. Просто люди непостоянны — меняются, исчезают и вновь появляются. Порой кажется, что рядом человек, и это навсегда, надежно, свято. Привыкаешь, срастаешься, пускаешь корни. И вдруг почва уходит из‑под ног, корни рвутся, ветви ломаются и… Рядом больше никого, никакого человека. Вопросы‑слёзы, выламывание рук, ломка стереотипов, переоценка ценностей. Потом другой человек, пятый, десятый… История повторяется, но не люди. Они на две третьих состоят из воды, вот и струятся потоком, спадают каскадом, низвергаются водопадом, бурлят, клокочут. Могут ошпарить. Или охладить. Человек непредсказуем, его жизнь лишена логики.

Неисповедимы пути Господни, и человек — наглядное тому подтверждение. Следующий миг его жизни известен лишь Б‑ту.

В полумраке «Красного бара» за столом, напротив широкого окна с видом на город сидели четверо молодых парней. Юрий держал в руке надкушенное яблоко, о котором забыл. Он смотрел вдаль невидящим взором и вспоминал Вику. Мысли о будущем ребёнке не давали покоя. Понимал, что повёл себя необдуманно, и реакция подруги была адекватной. Но для того, чтобы создавать семью, нужны твёрдый источник дохода и крыша над головой, чего на данный момент он не имел. Собственное детство многому научило, и он не желал повторения в судьбе детей. Нужно было всё это объяснить девушке, а то получается, что он вроде как не доволен зарождением их ребёнка. Но слово не воробей. Юрий глубоко вздохнул: «Ладно. Вот организую бизнес, куплю дом, а уж потом и к Солнышку с повинной».

Возня с «барахлом» порядком наскучила, да и перспектив никаких. Другое дело российский рынок — там можно развернуться по‑настоящему. Он прислушался к грузинской речи товарищей. Коба в чём‑то убеждал своих родственников — Гелу и Дато. Те владели кооперативом по изготовлению швейных и ковровых изделий и давно мечтали о новом рынке сбыта. Но ехать в Россию не решались из‑за разгула преступности. Юрий и Коба обещали помочь преодолеть этот барьер и гарантировали безопасность бизнеса. Взамен хотели поручительства, чтобы взять у других «цеховиков» продукцию на реализацию без предоплаты. В Тбилиси уже «отоварились» на сходных условиях. Столько же ожидали и от западной Грузии. Юрий говорил о новом проекте твёрдо и ясно. Хотя о ситуации в России ничего не знал. Это была авантюра чистой воды.

Шасси грузового самолета ИЛ‑76 коснулось взлётно‑посадочной полосы московского аэропорта Внуково. Один из пилотов, спустившись вниз, сообщил метеосводку о погоде в столице. Сопровождающие груз поблагодарили любезного летчика за полет и мягкую посадку парой бутылок коньяка. Добраться отсюда до другого аэропорта оказалось не таким простым делом. Все грузовые автоперевозки контролировала мафия. Вопрос был не столько в заоблачных ценах, сколько в принципе. Платить бандитам друзья не собирались. В поисках выхода набрели на диспетчерскую автобусного парка. Арендовали четыре «Икаруса», заплатив в кассу. И по бутылочке «Столичной» каждому водителю. В итоге уложились в сумму вчетверо меньше бандитских расценок. Перед въездом на территорию грузовых складов стояли несколько десятков бортовых и легковых автомобилей. И везде кучками толпились бритоголовые крепкие парни. Никто не преградил путь неуместным здесь автобусам. Быстро организовали погрузку, и скоро транспорт был забит до отказа — и багажное отделение, и салон. Приготовились к отправке, когда возникла ожидаемая заминка. Бритоголовые качки приближались явно не с дружеским визитом.

Юрий завершал свои дела с кладовщиком, рассчитался с грузчиками. Краем глаза уловил движение около водителей. Банда вернулась в белый «РАФ». Подвигав мускулами, бандиты заявили о компенсации за простой грузовиков. В противном случае обещали позаботиться об «Икарусах». Арендаторам и водилам ничего не грозило. Родственники Кобы запаниковали и, отчаянно жестикулируя, убеждали друзей заплатить рэкетирам. Ситуация выглядела тупиковой. Подобный грабёж средь бела дня наверняка согласован с милицией. Юрий понимал, что проблему нужно решить как можно быстрее, и поспешил в здание аэровокзала. Через диспетчера вышел на сотрудников КГБ. Вкратце обрисовал положение и свою принципиальную позицию. Те молча выслушали бывшего афганца, решившего стать бизнесменом. Куда‑то позвонили, на кого‑то накричали и беспомощно развели руками:

— Там договаривайтесь сами, ребята. Мы готовы оказать любую поддержку на территории, кроме района грузовых складов. Извини, друг, времена нынче такие.

Юрий тут же сориентировался:

— Отлично! Раз нельзя выехать, тогда подъеду с грузом обратно к самолету. А вы обеспечьте выезд в город и сопроводите до Домодедовского аэропорта. Все расходы будут оплачены. Это возможно?

Сообразительность оценили по достоинству:

— Это выльется в копеечку. Но хозяин — барин. Давай, действуй!

Через полчаса колонна из четырёх автобусов в сопровождении чёрной «Волги» миновала дипломатический выход и двинулась в направлении Домодедова. Там тоже обошлось без задержек. Юрий договорился со спасителями о будущем взаимодействии на тех же условиях. Распрощавшись с Москвой, друзья улетели покорять Сибирь, окрылённые удачей.

В Иркутске управились за неделю. Товар сдали в городской потребсоюз, взяли «наличкой» предоплату и заключили договор о следующих поставках. С тем же успехом навестили других монополистов. Гела с Дато от радости сплясали лезгинку. Обратно в Тбилиси вернулись уже с идеей расширения производства. Карусель закружилась без продыха. Отсыпались в воздухе, во время перелёта. Схема оттачивалась до тех пор, пока механизм не заработал безотказно.

Но жизнь не любит монотонности серых будней. Ей подавай краски, переливы. Один из таких дней заставил Юрия пересмотреть планы и мечты. Была поздняя осень, когда они встретились. Настало время обзаводиться семьёй, и он приехал обсудить это с ней и ребёнком. И похвастаться успехами. Вика была какой‑то напряжённой, холодной. Она взяла сына на руки, словно отгораживаясь от Юрия. Препирательство со своенравной подругой не отвечало важности момента. Подошёл и молча взял ребёнка из её рук:

— Мальчик или девочка?

Ответ ускользнул от его внимания. И сам уже увидел, что это мальчик. Незнакомое чувство нежности и гордости переполняло парня:

— Поехали. Отец требует жениться. Уважим старика! Сразу и дедом станет.

Она молчала. Что‑то происходило с девушкой — что‑то непонятное. Счастливый отец поднял сына над головой и с любовью посмотрел на неё:

— Похож, а?

Она колебалась. Нужны были слова, а их‑то как раз и не находила. Мысленно попыталась сделать его виноватым. И это спасительное «отец требует» предрешило ответ:

— Я замужем. Ребёнок не твой. Уходи!

Фраза оглушила почище грома среди ясного неба, больно и неожиданно. Он поцеловал сына и осторожно положил малыша в коляску, сосредоточив на нём всё внимание. Старался не смотреть в её сторону. Перед глазами какой‑то туман, в голове гудит. Говорить не хотелось, звук голоса мог наделать беды, оборвать все нити. Лучше уйти, притвориться, что ничего не было: сюда не приезжал, никого не видел. Ушёл, так и ни взглянув на неё. Будто кто‑то вдруг выключил свет, и парень оказался в тёмной комнате, без окон и дверей. Его Виктория, такая милая, неповторимая и никогда не повторяющаяся, уже больше не его. Понял, что в ней одной был весь смысл его существования. Ради этого единственного сердечка готов на всё. Она стала его роковой женщиной, его Еленой Прекрасной. Жизнь мужчины — это история троянской войны. Исключительно ради них были сотворены Земля и Вселенная. «Шерше ля фам» в каждой искре во тьме, в мысли, открытиях, завоеваниях. Вся эта болтовня о мире, управляемом мужчинами, — всего лишь миф, придуманный женщинами. Это они заправляют балом, где «белым», по сути, является каждый танец. И на сей раз Юрий явно остался в одиночестве.

Жизнь научила скрывать чувства и слабости. Никто из окружения не догадался о причине его внезапной гиперактивности. Дома почти не бывал, занимая мозг и тело работой. Доход без остатка пускал в оборот. Стал придатком хорошо отлаженного механизма. Для себя решил, что дело нужно сворачивать. Хотел организовать это без ущерба для компаньонов. Время слегка поторопило события. И после очередного нового года всё разрешилось само собой. Затаившуюся любовь сменила жажда острых ощущений. И бизнесмен превратился в преступника. Да и могло ли быть иначе? Ведь прихорашивается человек лишь перед зеркалом, а когда наедине с собой, то сойдёт как есть. Вика была для него всем, в её глазах хотелось выглядеть идеально. Теперь это не важно. Юрий был человеком долга. Долг аннулировали, отобрав любовь и сына. Но оставался другой, требующий расплатиться по обязательствам. Друг полностью согласился с переменой рода деятельности:

— Ремонт дома закончил, мама осталась довольна. Из этого дела мы уже достаточно взяли. Нас рано или поздно зацепят — те ребята никогда не оставят в покое. С ними договоримся — объявятся другие. Либо мы, либо нас.

Юрий согласился:

— Да, позиция незавидная. И охотником быть предпочтительнее, чем жертвой.

В очередной раз друзей потянуло на опасную авантюру. Решили, что «открытое море лучше прибрежных скал и камней»…

Рейс стал последним в короткой бизнес‑карьере армейских друзей. ИЛ‑76 набирал высоту. Чрево самолета было забито до отказа. Юрий взял с собой нескольких кооператоров, чтобы в дальнейшем те смогли работать с заказчиками без посредника. Познакомил их с нужными людьми, рассказал, на какие «кнопки» надо нажать в случае необходимости. В Иркутске распрощались с теперь уже бывшими компаньонами и сели на самолет, следующий в северные районы области. Под крылом АН‑24 расстилалась заснеженная тайга. Зима выдалась трескучей. На стыке восьмидесятых и девяностых экономический кризис кусался довольно ощутимо. Государство больше не обременяло себя заботой о всеобщем благе. И эту миссию охотно выполняли «великие комбинаторы». Проказой расцвела спекуляция. В условиях свободного рынка нажива за счёт людей, оказавшихся в тупике, была делом обычным. Предприятия перешли на хозрасчёт, позволив народу пробовать, кто во что горазд. Но никто ничего не умел. После семидесяти лет муштры и ослепления человеку вдруг развязали руки и отпустили на все четыре стороны и… Естественно — он растерялся. Аферисты заработали на этом кучу денег, да ещё и гордились, что облапошили слепого. Такой цинизм не мог остаться безнаказанным. Там, где попирается нравственность, найдется место для тех, кто хочет её отстоять.

Аэропорт Киренска находился на большой земле, в отличие от города. Тот обособленно возвышался над окрестностями и современностью. Реки Лена и Киренга сжимали остров в ледяных объятиях. Друзья спустились по трапу и через взлётное поле заспешили в небольшое кафе, подгоняемые морозом. Здесь они были своими — встречные узнавали и приветствовали. По тропинке, проложенной в сугробах, вышли к самому входу уютного одноэтажного домика. На пороге стоял Васо — хозяин заведения. Вокруг — около двух десятков молодых парней. Увидев Юрия, тот обрадовано замахал рукой:

— Ты, как всегда, вовремя. С приехалом вас, ребята!

Затем повернулся к столпившейся ораве:

— Всё, парни. Это сын хозяина, с ним и решайте. Я тут не при делах.

Нельзя сказать, чтобы встреча озадачила друзей. Сейчас она выглядела вполне закономерной. Переглянулись, как бы говоря:

«Что ж, от судьбы не уйдешь».

Юрий посмотрел на толпу, пытаясь вычислить вожака:

— Здорово, мужики! У вас ко мне какие‑то дела?

Один, постарше возрастом, подошёл вплотную и резко приставил к его груди стальной шампур:

— Мужики на лесоповале, фраер. У нас к тебе, ара, не дела, а предъява. Вы с паханом наш район уже лет тридцать «доите» и ни с кем не делитесь. Это надо исправлять. Платите, либо «петушка» подпустим и в кафешку, и в общагу. Понял, фраер?

Он самодовольно обернулся к своей банде. Послышались смешки, грубая ругань. Юрий аккуратно отстранил острый конец шампура от своей куртки и тихо произнес:

— Конечно, мы заплатим. Только не сейчас — завтра или в любой другой день. Сам видишь, я прямиком с самолёта. Скажи, куда доставить «бабки», и я принесу. Твоё лицо мне знакомо… Мы встречались?

Вожак презрительно хмыкнул:

— Так‑то оно лучше, ара. Я здесь, в РСУ, работаю. Завтра же приходи, только без фокусов, мы цирк не любим.

И громко переговариваясь, «нелюбители цирка» ушли к автостоянке. Кавалькада из трёх японских тачек лихо развернулась перед кафе и скрылась за снежной пылью. Стряхнув снег с одежды, друзья прошли внутрь помещения.

Зал был полон народу, и Васо подгонял четырёх молоденьких официанток. Притворился занятым по уши, лишь бы не встречаться глазами с Юрием. Они приходились друг другу родственниками, и ему было стыдно за своё малодушие. Даже не взглянув в его сторону, друзья прошли в подсобку. Родной брат хозяина кафешки зашёл следом. Сергей дружил с Юрием уже лет восемь и год — с Кобой. Они обнялись. Сергей коротко рассказал о недавнем «атамане» всё, что знал:

— Тренирует тут шантрапу в местном клубе. Об истинных масштабах его влияния я не знаю. Слышал, что город и район поделён между «братвой» Володи Цыгана и этим Олегом с его спортсменами. Здесь часто шашлыки брал, но сегодня, видать, аппетита не было.

Схема знакомая, и друзья знали, что произойдет дальше. Если, конечно, позволить. Выбор оружия всегда диктуется врагом. Действовать нужно решительно и быстро. План был довольно прост. Обсуждение деталей заняло несколько минут. И вскоре они мирно спали в тёплом гостиничном номере.

Скромная должность начальника отдела кадров в городском ремонтно‑строительном управлении служила неплохой ширмой. У «атамана «был свой кабинет, что позволяло беседовать без свидетелей. Юрий пришёл утром, не заставляя себя ждать. При дневном свете и в официальной обстановке бандит выглядел вполне респектабельно. На вид не дашь и тридцати. Русые волосы и голубые глаза. Непримечательная славянская внешность. Он не спешил, наслаждаясь моментом. Предложил закурить, выпить. Юрий отказался:

— Давай ближе к делу! Сколько мы будем платить и за что?

Олег подошёл к окну и закурил. Выпуская в форточку кольца дыма, расслабленно произнёс:

— Куда так спешишь, ара? Я ведь не какой‑то грабитель — Афган прошёл и дважды ранен был. С батей твоим лет десять работаю и знаю, как он «бабки» загребает. Да и забегаловка ваша левой продукцией торгует. Так что поверь, я честно заработанное никогда не возьму. Ты платишь за то, чтобы не было проблем. А я это гарантирую. Как любил говорить твой отец: «Рука руку моет, а две руки — лицо».

Юрий улыбнулся знакомой фразе:

— Ну, это только одна сторона медали. Руки ещё много чего делают. И есть вещи, от которых не отмоешься. Так ты что гарантируешь? Проблемы, что ли?

— Ну, это когда как! В данном случае — их отсутствие.

— Хорошо. Я и мой друг‑грузин тоже служили в Афгане. Да и в других переделках побывали. Отца в этом городе все знают и уважают. Платить буду лично, но чтоб никто не догадался. Это можешь гарантировать? Больше ничего от тебя не нужно.

Олег повернулся и внимательно посмотрел на парня:

— Вообще‑то, условия здесь я ставлю. Но раз для тебя это так важно, то без проблем. А в Афгане где служил?

Юрий улыбнулся:

— Значит, договорились! Подъезжай завтра к кафе, рассчитаемся. Лучше вечерком. Служил в Джелалабаде, в 66‑й мотострелковой, связистом при штабе.

Олег удовлетворенно воскликнул:

— А я что говорю! Вы, армяшки, везде пристроитесь! Сколько штабных крыс ни встречал — все чурки. Ты не обижайся, но, будь моя воля, всех бы пинком под зад из России. Ладно, завтра вечером буду. Давай!

Пожал «армяшке» руку. И они расстались, довольные собой.

Друзья провозились на набережной Лены до вечера. Вагончик очистили от всего лишнего, запасли две канистры с соляркой. Тысячи жестяных порожних бочек из‑под битума были горой свалены рядом с асфальтозаводом. Никто не найдет труп в одной из них. А солярка уничтожит все следы. Можно было бы и поджечь. Но это вызовет подозрение, понаедут пожарные, менты. Бандитский ультиматум не оставлял выбора. За эти сутки Юрий разузнал, что «спортсмены‑рэкетмены» обложили данью всех кооператоров. А «крышевал» всю эту компанию тесть Олега — важная шишка в обкоме партии. Блатные довольствовались небольшим процентом, отстегиваемым Олегом в общак, и наряжали мелких рыночных торговцев. Утренний разговор с мафиозиком показал, что вся схема замыкается на нём одном. А раз так, то ликвидация ключевой фигуры решала возникшую проблему. Вот только сделать надо всё чисто. Сергей был с друзьями заодно. В правомерности своих действий никто не сомневался. И даже не задумались о последствиях. Всё, что происходило вокруг, было направлено против людей и делалось с одобрения или попустительства властей. Благородные идеи высоких трибун были пустым звуком. Нарушители спокойствия необходимы государству для оправдания затрат на армию, милицию и тюрьмы. Если бы враги и преступники вдруг куда‑то исчезли, то их бы создали искусственно. К тому же это неиссякаемый источник дохода. Афган и Спитак многому научили друзей. Но Юрий понимал, что устранением заносчивого нациста проблема не исчерпается. Робкий шаг за черту закона должен стать твёрдой поступью. Морозная ночь прокралась сном в его думы, и они потекли в ином направлении.

Всё было готово к приёму «гостя». Коба и Сергей ожидали в вагончике на набережной. Юрий скучал в кафе, просматривая газеты. Уже смеркалось, когда на автостоянку возле гостиницы въехал знакомый «Ниссан Патруль». Он вышел и зашагал в противоположную сторону по дороге, ведущей к реке. Краем глаза видел, что джип тронулся следом. Завернув за угол здания аэровокзала, парень остановился. «Японец» притормозил рядом. Олег в машине был один и явно под хмельком. Он насмешливо покосился на «армяшку», занявшего соседнее сиденье:

— Здорово, конспиратор! Ну что, приволок должок?

— Здорово. Ты для начала всё‑таки определись с суммой. А сейчас едем на наш завод, там рассчитаемся. Всё, как договорились и главное, без свидетелей.

Олег пьяно засмеялся:

— Выходит, я те чё, даже суммы не назвал? Не боись, связист, солдат ребёнка не обидит. Короче, пять — неустойка и по штуке с ваших объектов ежемесячно. Меньше не могу, а то твои земляки в городе обидятся.

«Связист» понимающе кивнул:

— Да нормально всё. Только чтоб ни одна живая душа…

Олег покровительственно хлопнул его по плечу:

— За базаром следи, фраер! Ещё ни у кого не было повода усомниться в моих словах. Сегодня прощаю, но на будущее заруби себе на носу, что в нашем мире слово дорогого стоит. Живее будешь!

Юрий сдержанно повёл плечом, сбрасывая руку:

— Я запомню.

Замаячили огни метеостанции. За ней темнел пристройками асфальтозавод. Олег подрулил к небольшому вагончику возле камнедробилки. Заглушив двигатель, потянулся к бардачку и достал оттуда нож с изогнутым лезвием:

— Вот он, мой красавчик! Я со своим «ятаганом» никогда не расстаюсь. Трофейный, ещё с Афгана. Ну, веди, связист, в свою хибару.

Глаза «связиста» округлились от восхищения:

— Ух, ты! Не видал таких! А можно взглянуть?

Олег поёжился от озноба:

— Оно и понятно. Ты, поди, и живого «духа» не видел. Ну и мороз!

Он протянул оружие и хлопнул дверцей. Юрий тихо возразил:

— Доводилось. А насчёт связиста я пошутил, чтобы тебя повеселить.

Холод отрезвил «атамана»:

— Я что‑то не догоняю, фраер? Ты клоун, что ли? «Клоун» открыл дверь сторожки и вошёл, включив свет. Олег поспешил следом, в тепло. Реакция у него была отличная. Левая рука грузина сжала воздух. Вправой остался клок волос. Юрий даже не обернулся. От удара локтем в лицо Олег рухнул на пол. Сергей схватил ноги, а Коба выкрутил руку и наступил на горло. «Клоун» склонился над врагом с «ятаганом» в руках. Рванул полушубок и приставил острие к груди. Сердце десантника бешено колотилось. Он пытался осознать случившееся. Почувствовав нож, отчаянно прохрипел:

— Ребята, не убивайте! У меня дети, семья! Только не так! Пожалейте! Я же Афган прошёл! Всё, что хотите, отдам. В Иркутске у меня дом, машины, дача… Деньги! Я заплачу сколько надо! Только не убивайте! Вечным должником буду! Не трогайте, парни! Ну, пожалуйста, простите, не убивайте!

Спешил выговориться. Боялся, что не успеет, умрёт. Из разбитого рта с хрипом вырывалась кровь. И Юрий понял, что не сможет убить человека — не этого и не сегодня. Было противно и стыдно. Лиц друзей не видел, но знал, что те тоже сожалеют об этой идиотской затее. Нельзя вот так вот унижать другого. Вынуждая говорить такие вещи, имена родных, выкуп… Он тихо произнёс: — Слушай внимательно! Ты сам довёл до этого. Ничего не нужно, кроме информации. Ответишь — будешь жить. А нет, так пеняй на себя.

Для пущей убедительности слегка надавил ножом. Поверженный заторопился:

— Да я жизнью обязан буду! Что за вопрос! Всё что угодно! Не обижайся, братан, это не со зла, так получилось. Я на войне выжил и вдруг такое! Думал, заколете, как собаку.

Коба убрал ногу, помог подняться. Все молчали. Прятали взгляд. Человек всё же существо разумное. И когда поступает не по‑людски, то стыдится такой низости.

Олег был не в состоянии вести машину, и за руль сел Сергей. Через двадцать минут распивали армянский коньяк в кафе. Алкоголь разрядил обстановку. Юрий заговорил первым:

— Ладно, что было, то было. Думаю, в общих интересах, чтобы всё осталось между нами. Дни выдались напряжённые, так что давайте отдыхать. Олега домой я провожу.

Тот долго тряс руки Сергея и Кобы. Благодарил, клялся. От былой спесивости не осталось и следа. Затем сел за руль джипа. У дамбы остановились, спустились к проруби. Ледяная вода смыла остаток неприятностей. Дотронувшись до разбитой губы, Олег пошутил:

— Издержки профессии!

— Но домашние‑то навряд ли догадываются о ней.

— Знают, что пацанов тренирую. Я все царапины этим объясняю.

Достал из багажника сумку, переоделся. И снова превратился в респектабельного мафиози.

Человек — это плотно упакованный подарок, обвязанный ленточкой. Стоит потянуть за неё, и… Две прелестные дочурки чуть не сбили отца с ног восторженными объятиями. Сразу забылись все переживания, его руки подхватили малышек. Выбежала молодая красивая женщина, бросившись к мужу с не меньшей радостью. Заметив постороннего, смутилась, покраснела. Как‑то не по‑русски потупила глаза:

— Ой, извините! Проходите, пожалуйста!

Олег весело присоединился к жене:

— Это наш друг, Иринушка! Юр, ты проходи, проходи, дорогой!

Ирина взяла из рук гостя куртку и шапку. Повесив в шкаф, указала в сторону комнаты:

— Сюда, пожалуйста! Нет‑нет, обувь не надо снимать…

И не закончив фразу, смущённо замолчала. Муж нежно поцеловал супругу. Та вспыхнула, убежала на кухню. Олег прижал детишек к груди:

— Стеснительная она у меня. Тоже из ваших краёв — из Осетии. Ну, пошли, что ли! Посидим, выпьем, закусим, а там и на вопросы твои полный расклад дам.

Ирина накрыла стол, забрала дочек с рук мужа и вышла, прикрыв дверь. Юрий с улыбкой напомнил хозяину: — А ты вроде всех нерусских собирался из Расеи‑матушки выгонять. А как же жена?

Разоблачённый «шовинист» ухмыльнулся:

— Кто старое помянет… Страна большая, живите, сколько влезет. Это у меня приёмчик такой — коммерческий, чтобы платили, но всё равно оставались должниками. Ладно, дорогой, давай выпьем!

Выпили чисто символически — предстояла серьёзная работа. Олег рассказал о своих бедах‑победах на криминальном поприще. О богатствах, протекающих через Киренский район. Якутские алмазы, бодайбинское золото, пушнина, нефть, лес — всё это уходило по левым накладным, перепродавалось втридорога. А заправляли бизнесом приезжие воротилы. Олег хотел наладить полный контроль, но местные не потянули такой уровень, и с идеей пришлось расстаться. В его словах слышались отголоски недавних событий:

— Рано или поздно должен был появиться кто‑то вроде тебя. Так уж получилось. А ведь сегодня этого разговора могло не быть…

— Не думаю. Я бы не смог. Хотя выхода ты нам не оставил. Я благодарен судьбе, что всё обошлось.

— Я тоже.

Проговорили до утра, нового для них обоих. Теперь планы Юрия определились более чётко. Родилась идея о создании организации, в которой будут задействованы все ресурсы, официальные и неформальные. Это смахивало на утопию, но при должном подходе могло стать реальностью. Целый регион без коррупции и преступлений — своеобразный оазис безмятежности в этом неспокойном мире. Лишь бы удалось договориться с остальными и убедить в преимуществе взаимодействия. К осуществлению задумки приступил в тот же день.

В райкоме обрадовались возможности пополнить бюджет. Многие дружили с отцом Юрия и не особенно вдавались в детали предприятия. Прокуратура и милиция восприняли затею скептически, но поддержку обещали. Проблема возникла там, где чужим не доверяют. Через человека Олега назначили встречу с братвой. С появлением звёзд к кафе начали съезжаться тачки. Блатные прибыли на четырёх одинаковых белых «Нивах». Всё было подчеркнуто сдержанно. Прикид вполне приличный для провинции. Короткие волосы, небритые лица да наколки на руках выдавали «романтиков с большой дороги». Рассаживались, угощались чаем с сушками. Люди согрелись, задвигались. Цыган первый нарушил молчание:

— Спасибо! Чай в такую холодрыгу самое то! А теперь давай по теме! Зачем этот сходняк устроил? От нас, конкретно, чего нужно?

Невысокий, смуглолицый, черноглазый вожак говорил твёрдым голосом. Даже не взглянул в сторону хозяина застолья. Окидывая взглядом своих людей, он как бы выразил желание большинства. Юрий не спеша допил. Отставил блюдечко с чашкой и опёрся о стол руками. Все они были молоды — от двадцати до двадцати пяти лет. На их лицах застыл один и тот же вопрос:

— Сходняк? Слышал о вас и благодарен за согласие встретиться. Если очень коротко, то предлагаю жить по понятиям, но в масштабе всего региона. Это реализуемо, необходима лишь ваша поддержка. Мне изложить детали?

Теперь Цыган смотрел прямо в глаза:

— Ты, Юра, давай попроще. Без лозунгов, которых сам не понимаешь. Понятия — это образ жизни, а не способ выжить. За тебя замолвили словечко, и вот мы здесь. Так что давай ближе к делу! Но оставайся в рамках.

Упрёк был молча проглочен. Юрий понимал, что нельзя необдуманно бросаться словами. Постарался в доступной форме рассказать о своей идее, перспективах и прочем. В глазах блатных появилась заинтересованность. Цыган призадумался. Не дожидаясь завершения, закурил и вышел в коридор, к телефону. Через пять минут он вернулся:

— Ладно, Юра. Базар закрыт! Красиво всё излагаешь, но мы вне твоей темы.

Юрий удивился:

— А что не так, Володя? Поступления увеличатся, и в общак тоже.

— Да за одни такие разговоры по башке могут настучать. Здесь всё Андрюша решает — вор. Хочешь говорить, то только с ним. Могу подвезти!

Ни Олег, ни прокуратура об Андрюше ничего не сказали. Это было упущение. И делу точно повредит. Но встретиться со смотрящим необходимо:

— Идёт! Давай тогда завтра.

Восточная окраина города обрывисто падала в реку. Ледяное дыхание Киренги обжигающе щипалось. Высоко над горизонтом белело солнце, искрясь в каждой снежинке. У самой кромки обрыва приютился дом вора. Над крышей, из трубы, стлался дым. На лай вышел сам хозяин. Гости продрогли, ожидая, пока Андрюша утихомирит голубоглазую лайку и отопрёт калитку. Кивком головы пригласил войти. Окоченевшие от холода, они поспешили в тепло. Единственная жилая комната утопала в солнечном свете. Из окон открывался красивый вид на русло реки и бескрайнее море тайги. Между окнами приткнулся к стене небольшой стол, накрытый потертой клеёнкой. По бокам — четыре табурета. Третье окно, рядом с входной дверью, смотрело во двор. Справа находился шкаф для посуды. Чуть дальше, у той же стены, под ковром, стояла железная кровать. Напротив входа топилась русская печь, которую кочегарил молодой паренёк. За ним виднелась комнатка поменьше, деревянная скамья — по‑видимому, там была баня. Сбросив телогрейку и валенки, хозяин прошёл к столу. Гости последовали его примеру. На потёртой клеёнке стоял самовар с заварочным чайником на крышке, горка обжаренных сухарей в стеклянной вазе и колотый кусковый сахар. «Кочегар» принёс граненые стаканы и поставил на стол, кивнув ребятам в знак приветствия. С таким миром безмолвия, скромного угощения и незатейливого обихода Юрию ещё не доводилось сталкиваться. Он посмотрел на Андрюшу, макающего в чай сухари.

«И о чём можно с ним говорить? Тем более что все аргументы голословны».

Хозяин словно услышал:

— Ну что, Юра, оклемался от наших морозов? Рассказывают, что ты мастер народ баламутить. Только избавь меня от своих сказочек, паря. Я знаю, что за тобой никого нет. И про Олежку слышал. Но там — это ваши проблемы. А вот слухи нехорошие о нас распускать не стоило, придётся ответить.

— Какие слухи? Я о вас вообще ни с кем не разговаривал!

Хозяин встал. Взял с подоконника пачку «Беломора», достал одну папиросу, размял её и как‑то фигурно сдавил картонный мундштук. Подойдя к печи, открыл дверцу и выхватил из огня тлеющий уголёк. Прикурив, бросил уголёк обратно и вернулся. Затянувшись, вор прищурился от удовольствия и взглянул на Юрия:

— Видишь, паря! Так я вру, по‑твоему? Ты даже не знаешь, о чём говорят собственные слова. А что ты вообще знаешь? О чём думал, когда рассуждал, что мы не умеем вести дела и не контролируем положение в должной мере? Предлагаешь жить по понятиям, а сам о них толком ничего не знаешь. Рассусоливаешь о больших деньгах, но что ты об этом знаешь? Ты что — финансист, экономист? Кто ты такой вообще? Сперва с властями договариваешься, а после блатным стрелку забиваешь. Совсем рамсы попутал, паря?

«Паря» пробовал оправдаться, но ему и слова не дали вставить. Сердито дымя папиросой, хозяин оборвал на полуслове:

— Ты, паря, молчи и слушай! Все твои ответы я знаю. А говорю для твоей же пользы. Преступный мир — не только этот город или область. Мы не разбойники, а честные воры. Если через нас идёт груз, значит, где‑то его ждут. Мы лишь обеспечиваем сохранность. Также и наш груз дойдёт из любой точки земли. Это — понятия. В основе лежит порядочность. Она и есть наша гарантия. От таких, как ты, от продажности, рабства. Ты парень смекалистый, но не умный. Мой тебе совет — не лезь туда, куда голова не лезет. А ещё лучше — иди и учись. Хорошенько запомни, что средство должно быть всегда достойно цели, а не порочить её. На первый раз тебя прощаю. Второго шанса не будет.

Юрий пытался уловить незнакомый смысл в привычных словах. Понимал, что сегодня ему подарили жизнь, но не заставили об этом просить, умолять. Вспомнил Олега, светловолосых малышек, их маму. Детский смех, взрослое смущение. Он был благодарен вору за то, что тот по достоинству ценил простые истины. На краю обрыва воцарилось безмолвие. Цыган кивнул в сторону двери, давая понять, что пора уходить. Юрий задержался на пороге, хотел что‑то сказать, объяснить… Но прозвучало только одно слово:

— Спасибо!

Его уделом опять стали «скалы и камни у берега». Открытое море подразумевает не только наличие корабля, но и знание навигации. Без этого обречён барахтаться на мелководье. Или попусту тратить время.

Отметить неудачу решили шампанским. Юрий пил, чтобы забыть обо всех неприятностях последних месяцев. Но вспоминал их всё сильнее и сильнее. Музыка, танцующие пары пробуждали поблёкшие картины прошлого. Тут ещё какая‑то девушка подошла и дотронулась до его волос:

— А ты, красавчик, почему здесь один скучаешь?

Он грубо отбросил её руку и, еле держась на ногах, вышел из зала. Мысли о сыне и Виктории, их последней встрече не давали покоя. Знал, что она обиделась. Из‑за этого могла выйти и замуж. Наверняка и тогда произнёс слова, о значении которых не задумывался. Ему казалось, что девушка всегда будет рядом. Привык и уже не беспокоился о необходимости беречь любовь. Жизнь реальна настолько, насколько человек в ней присутствует. Нельзя абстрагироваться от ситуаций, уходить от ответственности. Человек творит внутри себя и снаружи в любом случае. Нищий под забором лежит там не по своей воле, а в силу желания проходящих мимо. Солнце восходит не согласно законам природы, но ради того, кто в нём нуждается. Для него был сотворён мир, от мельчайшей букашки до полярного сияния. Воспринимая это иначе, люди просто оказываются на задворках жизни. Инерция мышления ведёт от убеждения к предубеждению. Люди становятся невосприимчивыми к проявлению необыкновенного. То, что однажды поразило воображение как чудо, при многократном повторении становится обыденностью. Объяснимая на первый взгляд закономерность как бы низводит явления с недосягаемых высот до уровня сознания. И вот рождение всего живого и неживого, безграничность их проявлений в мире, обиды, природные катаклизмы, многое «разгаданное» и неизведанное стало лишь полем научных изысканий. Человек уподобился белке в колесе. Круговорот событий — история всё время повторяется. Открытие сменяется опровержением, очарование — своей противоположностью. Плоды цивилизации несут смерть, куда более масштабную, чем невежество прошлого. Человек врывается в непостижимость, не задумываясь о том, что это очередной «ящик Пандоры». «Нечто», величественное и страшное в своей непредсказуемости, больше не возвратится в небытие, в то «Ничто», которое разбудили. «Блага» на самом деле не являются таковыми. Всё, что преподносят на блюдечке сильные мира сего, — это сыр в мышеловке, способ связать человека по рукам и ногам, посадить на иглу зависимости. Власть предполагает осуществление тотального контроля, любой ценой и всеми средствами. На это же запрограммирован каждый человек с момента появления на свет. Но людям не суждено властвовать над себе подобными. Отсюда недопонимания, обиды, ссоры. Вселенная расширяется, увеличивая расстояние между явлениями и объектами. Но даже в условиях прогрессирующего отчуждения люди всё ещё могут пойти навстречу друг другу и сделать тот единственный, решающий шаг вперёд.

Днепр встретил их, против обыкновения, холодно. Друзья устроились в гостинице и сошли на набережную. Юрий целый час проторчал в телефонной будке, безуспешно набирая заученные цифры. На следующий день, утром, наконец‑то удалось дозвониться. Незнакомый женский голос ответил:

— Виктории нет, молодой человек. Она с мужем сейчас в Запорожье. А вы, простите, кем ей приходитесь?

«Значит, всё‑таки замужем. И про ребёнка, скорее всего, не соврала», — подумал Юрий. Назвался однокашником Вики и, извинившись за беспокойство, повесил трубку. В Тбилиси отправились поездом — Юрию хотелось подумать, да и Коба не торопил, понимая состояние друга. Вечером в вагоне‑ресторане повстречали Анзора — двоюродного брата Кобы. Титулованный спортсмен теперь увлекался не столь почётным занятием. После очередной бутылки вина чемпион рассказал о своих приключениях на новом поприще. Друзья заинтересовались, стали задавать вопросы. И пьяная беседа завершилась вполне трезвым решением. Анзор обещал замолвить за них словечко перед своим одноклассником Мишей Минаго — главарём одной из бандитских группировок Приморья. Уговор скрепили новой партией алкоголя. Прокутили до станции Агара. Там Юрий распрощался с грузинскими друзьями, и через два часа поезд въехал в столицу их благодатной родины.

Дома всё было по‑прежнему. Две сестры находились в Ереване. Поля полдня училась, а остальное время помогала матери. Отец тоже был постоянно чем‑то занят. Брат с сестрой были довольно близки. Полина всегда делилась новостями и впечатлениями. Но сейчас вела себя как‑то странно. Вроде хотела что‑то сказать, но не решалась. И брат пригласил её на прогулку. Несмотря на холод и промозглый ветер, девушка с радостью согласилась. Они вновь окунулись в детство, комнату смеха, головокружительные карусели. Любуясь вечерним Тбилиси с высоты колеса обозрения, Юрий заметил в её глазах знакомую тревогу. Зашли в ресторан, выпили шампанское, потанцевали. Но он так и не спросил о причине грусти. И уже дома, перед сном, позвал её:

— Сестренка, у тебя какие‑то неприятности? Может, поделишься?

Девушка погрустнела, отвела глаза в сторону и долго молчала. Потом села рядом, обняла:

— Не знаю, что сказать. Лучше проводи меня завтра и сам всё увидишь. Спокойной ночи!

Поцеловала и убежала к себе, озадачив брата. Утром он не вспомнил этого разговора. И только когда сестра не вернулась из института, её тихая просьба кольнула мозг. Вспомнил колебания с ответом, печаль в глазах. Девушке нужна была помощь, но не решилась довериться вспыльчивому характеру брата. А он не видел, что девочка выросла, стала другой. Теперь поздно упрекать себя в эгоизме, в том, что был поглощён собственными проблемами и оказался плохим старшим братом. Сестрёнка пропала по его вине. Скорее всего её похитили, и, учитывая вчерашнее настроение, это сделали против воли. Для Кавказа такой дикий обычай являлся нормой и никогда не рассматривался как преступление. Чаще девушек похищали по обоюдному согласию, когда родители одной из сторон по каким‑либо причинам не одобряли брак. Или свадьба была не по карману. И по иным соображениям подобного рода. Но редко без согласия невесты. В любом случае девушка не могла вернуться домой без ущерба для собственной репутации. Вынужденно становилась женой насильника. В теории всё выглядит не так страшно. Но когда насилие касается тебя лично, это — трагедия. Юрий не находил себе места, переполошил всех родственников и друзей. Милиция не вмешивалась, зная, чем завершаются такие истории. Выяснилось, что похититель — деверь двоюродной сестры девушки. Родственники на этом успокоились, но не брат. Узнал адреса родных похитителя и выехал с друзьями на поиски сестры. В далёкий Лагодехский район добрались ещё затемно. Беспрепятственно обыскали несколько домов, но ничего не обнаружили. Родственники обещали всё разузнать и уговорить виновника привезти жертву в Тбилиси. Друзья тоже принялись убеждать Юрия не горячиться без толку. В конце концов здравый смысл возобладал над гневом, и они вернулись. А через три дня возвратились и виновники переполоха. Первыми навестили дочь родители. С брата взяли обещание вести себя сдержанно, и он поклялся, что сделает так, как пожелает сестра. Спустя полчаса они встретились. Поля всегда была скромной, тихой, домашней девочкой. Никогда не проявляла лишних эмоций. Если обижали, то скрытно плакала. Никогда ни на кого не таила зла, считая, что не стоит тратить время на такие мелочи. Юрий не переступил порога дома, готовый разнести его по кирпичикам. Подождал Полю на террасе, нависающей над оврагом. Она подошла и сразу спрятала голову у него на груди. Еле слышно прошептала:

— Я этого не хотела. Но домой вернуться уже не могу… Прости!

Брат ласково погладил её по голове:

— Это ты меня прости, что не услышал вовремя твои слова.

Испытания градом сыпались на парня. Казалось, им не будет конца и края. Но он знал, что жизнь полна непредвиденных сюрпризов. Представлял её как песню. Если какой‑то напев, начатый с воодушевлением, вдруг обрывался, то парень на этом не зацикливался. Оглядываться назад не любил, не желая видеть обрывки собственных грёз. Терял родных, друзей, идеи. Но так и не обрёл того единственного, истинного смысла, который определяет весь путь до самого конца. Слова «мама» и «папа» так и не выпорхнули из сердца сына. Любимая девушка выбрала в мужья другого. Родную сестру позволил забрать насильно. Юрий никогда ни с кем и ни с чем не церемонился. Судьба отвечала тем же. Жить по принципу «кто кого» — всё равно что переходить бурную реку, прыгая с камня на камень: обязательно поскользнешься и грохнешься в воду. Хорошо, если не смертельно… О втором варианте в молодости не задумываются.

Очередной вехой на узкой тропинке авантюризма стал Владивосток. Крупный город с разномастным населением встретил друзей промозгло. У трапа самолёта ожидала Тойота Land Cruiser. Сперва прокатились в ночной клуб «Леон». На втором этаже заведения, в роскошном кабинете, гостей ждали хозяева местной жизни. Грузины радостно обнялись с рыжим, коренастым парнем и представили Юрия:

— Познакомься, Миша, вот тот парень, за которого мы говорили, тоже бывший «афганец».

Коренастый пожал руку гостю. Повернувшись к высокому, светловолосому громиле тридцати лет, спросил:

— Ну, чё, Макар, берём ребят на испытательный срок? Думаю, пока со мной поработают, а дальше будем посмотреть.

«Макар» являлся хозяином клуба и ещё много чего другого. Почти не раскрывая рта, процедил:

— Как скажешь, Миха. Надёжные люди всегда нужны. Вы, мужики, проходите, располагайтесь, поговорим.

Приглашающе указал на кресла вокруг какого‑то макета. Руки он так и не подал. Непринужденный допрос вернул друзей в прошлое. Каждый ответ Макар коротко резюмировал: «Ну, ясно, понятно, — угу!» Пару раз вмешался Миша. Интересовала до— и послеармейская деятельность бандитов‑новобранцев. Рассказ породил букет эмоций. Обоих мафиози рассмешила попытка улаживать проблемы через комитетчиков. Зато решение оставить легальный бизнес и заняться более мужской работой дружно одобрили. Но вот трения с братвой вызвали бурю негодования:

— Эти урки вконец оборзели, всё под себя гребут! И всё им мало! Сюда тоже понаехало блатных, не продохнуть. Ты, Миха, введи людей в курс дела, и пущай осваиваются. Ну, а проблемы, вопросы какие возникнут, приходите, разберёмся.

Жизнь в Приморье бурлила вовсю. Квартиру сняли в районе морпорта, рядом с новым местом работы — автостоянкой и спортзалом. Около трёх десятков бойцов группы — это бывшие спортсмены, выходцы из Грузии и Осетии. Промышляли в основном скупкой и перепродажей иномарок. В аморальные сферы бизнеса друзья не вовлекались. Какое‑то время всё шло гладко и спокойно. Но незваные гости из блатных расхозяйничались настолько, что нарвались на неприятность. У ресторана «Дары моря» застрелили авторитетного вора. Смерть Ватулика положила начало криминальной войне, где нет ни фронта, ни тыла, ни мирного населения. Хозяева города были организованнее. Кровавый отпор блатным не понравился, и они отступили. Вслед за ними уехали и наиболее активные бойцы обороны, подальше от любопытных сотрудников отдела по борьбе с оргпреступностью. Авантюристы из Грузии покинули тихоокеанское побережье без сожаления. И только в самолёте, над заснеженными вершинами Кавказа, друзья поняли, что остались живы.

Тбилиси пахнуло в лицо теплом, вином и хлебом. Здесь ничего не изменилось, и сразу забылся страх выстрела из‑за угла. Анзор с Кобой уехали в Гори, а Юрий вернулся домой. Встретила его Поля. Она готовилась стать мамой и в период беременности жила с родителями. Не желая терять времени даром, Юрий решил жениться. Жизнь улыбнулась счастливыми глазами сестры, и парню вдруг захотелось обзавестись семьёй. Казалось, что, изменив ситуацию, поменяет судьбу. Забудет о Виктории, её замужестве. Поля с радостью поддержала брата и тут же рекомендовала сокурсницу. Фотографию кандидатки принесла на следующий день. Та не блистала неотразимостью, но жениху хотелось скорее покончить с формальностями. Узнал имя, место жительства, а большей информации ему не требовалось. Нашёл свах и повёз в дом к девушке. Выяснилось, что родители против замужества дочери до окончания института. Жениха это не устраивало, и пришлось отправляться на поиски невесты в Ереван. Живое участие сестёр упрощало дело. Смотрины начались чуть ли не с порога. Сокурсница Анны понравилась сразу. Высокой, смуглолицей армянке нездешний парень тоже не был противен. Но у её родителей маячил пунктик по поводу образования будущего зятя. Претендент и сам не прочь стать образованнее, но потакать кому бы то ни было не в его характере. Следующей невесте не повезло, потому что училась в ЕрМИ. А к девушкам‑медикам Юрий относился с предубеждением. Потом были ещё девушки. У одной оказались некрасивые руки, другая носила очки, пятая была слишком болтливой, и так далее. Такая привередливость объяснялась просто — он искал противоположность Виктории. Но разве могла другая вызвать в его душе симпатию! Жениться же без какого‑либо чувства парень не мог. Страну невезения пришлось оставить. Коба пытался сосватать другу грузинку, но и та не заменила подругу детства. Пустую затею отложили до лучших времён. А друзья занялись насущной проблемой.

Жизнь не раз убеждала, что без определённых знаний и навыков легко остаться «за бортом». Заполнить пробел в образовании требовалось быстро и гарантированно. Годами сидеть за партой не имело смысла. Отец давно советовал один престижный вуз, где имелись друзья и связи. Этим Новосибирский ИИВТ был удобнее остальных, позволяя учиться без отрыва от «производства». Отправив документы на факультет «Экономика и управление на транспорте», Юрий с друзьями отбыли в Приморье. Там шла борьба за существование, появились новые формирования, подминающие под себя конкурентов. В городе заправляли братья Захаровы, создавшие группировку из уголовников и бывших спецназовцев. Им противостояли чеченцы. Сюда же приехали попытать счастья прибалты. Морская торговля со странами Азиатско‑Тихоокеанского региона привлекала в Приморье многих любителей лёгкой наживы. Наиболее доходным был наркобизнес. Но группа Мишы Минаго на это не претендовала и потихоньку занималась авторэкетом. Работа не пыльная и бескровная. Простые моряки оставались довольны. А спекулянты с удовольствием переплачивали. Друзья приобрели по спортивному японскому автомобилю и в августе месяце отправились в Грузию уже на собственных колёсах. На пару недель задержались в Новосибирске, отметили поступление в институт и укатили в Москву. Машины сбыли на «южном рынке» и там же, в «Узбечке», встретили бывших сослуживцев‑чеченцев. После Афгана ребят направили в столичный гарнизон. А по окончании службы земляки предложили выгодный бизнес. Этот разговор подарил Юрию новую идею, и он договорился с чеченцами о сотрудничестве.

Ресторан «Узбекистан» стал колыбелью очередной авантюры, проводив друзей в недобрый путь.

На берегу Куры стоял молодой парень, кутаясь в длинный плащ. Хозяин небольшого домика, пожилой усатый грузин, объяснял гостю премудрости рыбной ловли. Он спешил поймать свой завтрак до пробуждения города. Слушатель вникал в рассуждения рыбака, думая о предстоящей работе. Воодушевлённый старик продолжал:

— Терпение, батоно, терпение… Оно и на трон возведёт. И чуть повыше. Это — кому как! Аппетит‑то не у всех одинаков. Я вот мелкой рыбёшкой довольствуюсь. Стар стал за крупной‑то бегать… Вишь, заплясал танцор!

Он указал на поплавок:

— Бывало, и без улова оставался. Так я не горюю. Дал Б‑г зубы, — даст и хлеба! Снасти у меня самые что ни на есть подходящие. На энтой вот, — «мормышка». Для мелочи всякой. А тут чуток покрупнее крючочек. И сига, и окуня выдержит. Приманкой‑то у меня саранча цветнокрылая. Дак она любого гурмана соблазнит. Так‑то, батоно! Приманка — это главное! И — терпение! Да и ворон на рыбалке считать нельзя. А то упустишь момент, — обдерут как липку. Гляди! Гляди! Как теребит краснопёрый! Стянуть норовит. Но терпеть надо, батоно! Ждать, пока ухватиться и топить начнёт. Вот тут‑то и подсекай! Только сразу не выдёргивай, дай заглотить, потрепыхаться. Рыба‑то, она себя сама ловит. Тебе лишь вываживать остаётся. Дёрнется — ослабь леску‑то. Успокоится — опять тяни…

Парень задумался, вслушиваясь в простые выкладки старого грузина, пропитанного рекой и рыбой. Ему вспомнилась история о других рыбаках и иных уловах. Тысячелетняя сказка из уст деда ожила в воображении красочными образами. Поверхность реки играла седыми барашками. Туман сгустился ещё сильнее. С берега послышался шум осыпающейся гальки. Едва различимые тени удалились в сторону домика. Рассвет был не за горами, пора готовить свои удочки‑приманки. Юрий благодарно дотронулся до плеча старика и поспешил к друзьям.

«Пора красных яблок» — это время сбора урожая, помолвок и свадеб. Проведать бабушку Софью и остальных родственников поехали всей семьёй. Как всегда, будет встреча многочисленной родни за обильным и шумным застольем. Татевоса почитали как благодетеля. Чуть ли не каждый родич обязан ему своим достатком. Юрий никогда не задумывался об искренности этих простых людей. Знал, что отец заслужил их уважение, а не лицемерие. Татевос заботился обо всех дальних и близких родственниках. Находил тех, с кем давно не было связи, и восстанавливал её. Несколько раз в году собирал всю родню вместе. Ни одна свадьба не обходилась без его участия, а невеста — без золотых часов и бриллиантовых украшений. И на этот раз всех объединил благодарный голос крови, а не личная выгода. По крайней мере, так это выглядело. По возвращении домой жена Татевоса против обыкновения, села на переднее сиденье. И Юрию ничего не оставалось, как занять заднее. Увидев досаду на лице сына, отец заговорчески подмигнул. По дороге взяли женщину с девочкой лет шестнадцати, что ещё больше разозлило парня, который не любил ездить в тесноте. До Тбилиси доехали через час, и всё это время девчонка, не умолкая, отвечала на вопросы Татевоса и его жены. Юрий плохо понимал по‑армянски и не прислушивался к беседе. Только дома узнал, что этого ребёнка прочат ему в жёны. Естественно, что Юрий наотрез отказался. Отец, недолго думая, предложил жениться на дочери соседей — Марине. Эта идея также наткнулась на отказ. На следующий день приехала Поля, и Марина пришла её проведать. Юрий попросил сестру оставить его с гостьей наедине. Сел напротив и прямо спросил:

— Хочу тебе кое‑что сказать, только пообещай не обижаться.

Девушка усмехнулась:

— Говори, я не обижусь.

Он встал и отошёл к окну:

— Марин, мы в детстве часто ссорились, но сейчас выросли. И ты мне нравишься. Выходи за меня!

Девушка отрицательно качнула головой:

— Нет! Нет и нет!

Он подошёл:

— Ты три раза повторила «нет». Даю три дня на размышленье. Не передумаешь — будем считать тему закрытой.

И вышел из комнаты. По истечении указанного срока дочь соседей опять посетила подругу. Юрий сделал знак сестре, чтобы та покинула собеседницу. Оставшись наедине с ней, спросил:

— Ну как, Марина, не передумала?

Девушка улыбнулась:

— Пусть это обсудят наши родители.

— Так «да» или «нет»?

Марина опустила глаза:

— Да.

Вечером Татевос с женой отправились к соседям обговаривать детали помолвки. А ещё через три дня состоялось обручение. Свадьбу назначили на конец года, дав молодым испытательный срок в три месяца. Те могли встречаться днём, при свидетелях, ходить куда‑нибудь. Но союз двух сердец невозможен мимоходом. Ему просто не на что опереться. Оба старались, но характер не переможешь. И разорвать помолвку тоже не решались. Юрий думал, что всё разрешится само собой, но у них не было шанса. Сославшись на учёбу, парень отправился с друзьями в Россию. Лабиринт становился всё запутаннее и запутаннее. Но он ни о чём не сожалел, считая, что любой узел при необходимости можно «разрубить» одним ударом. Обручение завершилось женитьбой. Годы шли, но теперь дом стал ненавистным. Жена провожала и встречала притворной улыбкой, а в сердце каждый раз проклинала. Детей не было, как и любви. Большую часть времени Юрий проводил в Новосибирске. Учился кое‑как, полностью отдаваясь новой работе.

Августовский путч девяносто первого и последующий развал Союза внесли некоторую сумятицу в дела. Затем всё наладилось. Создали мобильные группы, обеспечивающие гарантированный бизнес в Новосибирской и Иркутской областях. Никто из посторонних не догадывался о взаимодействии групп. Каждая в отдельности не вызывала опасения у конкурентов и не привлекала к себе внимания. Промышленные и торговые предприятия, отдельные бизнесмены, ознакомившись с перечнем услуг, охотно подписывали соглашения с новой организацией. Возникающие по ходу дел недоразумения улаживали совместными усилиями, не давая перерасти в крупный конфликт. Неожиданное появление в одном месте большого количества вооруженных людей и их последующее внезапное исчезновение вызывало разные толки, местные газетчики окрестили явление «гастролями артистов». Но поскольку инциденты не повторялись, то о криминальной стороне их деятельности вскоре забывали. Демонстрация силы и бряцание оружием помогали избегать кровавых разборок. В общении с партнёрами по бизнесу действовали более дипломатично. Обычно сделки заключал сам Юрий. И этим гарантировал неукоснительное выполнение условий договора. Но бывало, происходили накладки. Ни личный авторитет, ни разумные доводы не убеждали зарвавшегося дельца пойти на взаимовыгодные уступки. В таких случаях вызывали группу «переводчиков». Она доводила до сознания клиента необходимость предельной честности в деловых отношениях. «Переводчики» оттачивали своё искусство в Афгане и находили общий язык даже с религиозными фанатиками, добиваясь отказа от злых намерений. Важен был не технический, а осознанный результат. И профессионалы его получали.

В девяносто втором на организацию вышла группа московских дельцов, возглавляемая человеком, которого все называли «Профессор». Им требовалось посредничество для сделки с предприятием «Якут Алмаз». По завершении Профессор обратился к Юрию с предложением о сотрудничестве и привёл ряд интересных доводов. Ещё раньше Юрий навёл справки об этих дельцах и узнал, что их называют «акулами» и мошенниками. Но он был уверен в своей способности управлять ситуацией, хотя и без особых оснований. И всё же на этот раз колебался, понимая, что в той сфере бизнеса, куда его приглашают, он — профан. Привык иметь дело с живыми людьми, конкретными цифрами, чёткими ситуациями, а биржа, акции и всё с этим связанное было не для него. Но, посоветовавшись с друзьями, он решился. Из общака были выделены деньги на покупку акций терминала морского порта города Поти и других перспективных предприятий в республиках бывшего Союза. Профессор клялся, что через некоторое время их можно будет с большой выгодой продать. И не обманул. Навар, действительно, был нехилый. Часть денег опять вложили в акции, а другая пошла на покупку земли на одном из пяти континентов. Планы у Профессора были грандиозные, но они не сбылись. Сперва в Москве застрелили старшего брата, возглавлявшего какой‑то российско‑французский концерн. Затем началась охота на самого Профессора и его троих компаньонов, что заставило «акул» скрыться в глубинах неизвестности. Связь с ними была утрачена, как и инвестиции со всеми составляющими.

Друзья продолжили бизнес, но без прежнего энтузиазма. Они чувствовали, что их «развели», как последних лохов, и «кинули». Вот только вслух этого никто сказать не решался, поскольку исчезновение компаньонов обусловлено слишком явной необходимостью. Анзор первым запросил «отпуск» и улетел во Владивосток к Мише Минаго. Коба держался до последнего, не желая огорчать друга. Они пришли к Юрию вчетвером — все, кто координировал деятельность групп по Иркутской области. Натянутые улыбки, жёсткие слова, бегающие глаза и заверения в дружбе говорили о недоверии к лидеру, потерявшему общие деньги. Возражать не хотелось. Да и что‑то кому‑то доказывать — тоже. Уважения всё равно силой не вернёшь. И он позволил людям думать, что провели его. Было лишь желание уехать в Тбилиси, подышать свежим воздухом, окунуться в аромат садов. Почувствовал, что задыхается в этой атмосфере. Домой парень летел через Сочи. В приморском городке было душно. Прогуливаясь по рынку, заметил помёт снежно‑белых щенков венгерского волкодава. Малыши были такими забавными, что не смог пройти мимо. Выбрав самца и самочку, Юрий посадил их в плетеный короб и повёз в аэропорт. «Снежки» проспали весь полёт и всю дорогу. Шумно позёвывать стали лишь у самого дома. Росли щенята быстро и почти не болели. В память о прошлом их назвали Каем и Гердой. Развлекали «венгры» всех, кроме Марины. Она жаловалась, что собаки портят полы и пачкают ковры. Кроме Юрия, возиться с собачками было некому. И они попали в клуб собаководства.

Утро тепло коснулась спины. Он повернул голову и увидел сестру. Полина улыбнулась:

— Привет! А у тебя гостья! Мне надо кое‑что сделать, посмотришь за ней?

И убежала, не дожидаясь ответа. Нянь скосился назад. Малышка беззубо зафыркала, усердно задышала и поползла по дяде к его голове, соблазнительным волосам. Так было всегда: стоило Юрию появиться в поле зрения маленькой Кристины, она тут же тянулась к нему ручонками. Но не он сам вызывал интерес ребёнка, а светлые волосы. В отцовском доме малышки все были смуглыми, темноволосыми, вот девочка и стремилась к противоположности. Наконец‑то добралась до головы и стала играть, усевшись на дядину шею. Тот боялся пошевелиться, изображая послушную игрушку Слишком активные движения карапуза могли привести к мокрым последствиям. И Юрий осторожно приподнял проказницу и встал. С трудом освободившись из её цепких пальчиков, он оделся и вышел, взяв малышку на руки. Девочка была без ползунков, и дядя нёс смеющуюся шалунью на вытянутых руках. Её мама сидела на кухне с бабушкой и попивала кофе. Он подошёл к двери, подняв малышку перед собой:

— Поль, по‑моему, Кристине на горшок надо. Мне пора в город, возьми ребёнка!

И в это время сверху полилась тонкая струйка. Прямо на рубашку, брюки… А ручонки жадно потянулись к заветным волосам… Он застыл, растерявшись от неожиданности. Женщины весело хохотали. Виновница ещё усердней задвигала ручками и ножками, тоже беззвучно смеясь над дядей. Сестра утешила:

— Это она так тебя одарила, любя…

Облагодетельствованный парень спешно ушел переодеваться.

Марина, перенеся несколько операций, перестала доверять грузинским врачам и попросила Юрия отвезти её в Ереван. Молодая женщина чувствовала себя ущербной из‑за бездетности. А врачи умело наживались на этом. Юрий знал, что в Армении история повторится, но отвёз жену к старшей сестре и вернулся обратно. Но, подумав, что дом Людмилы слишком маленький для ещё одной гостьи, вынужден был снова ехать в Ереван, арендовать квартиру и обставлять её. Зато теперь в ней вместе с Мариной могла жить и Анна. Юрий тоже решил остаться на некоторое время в Армении. Шёл сентябрь девяносто третьего. Профессор так и не появился, от Кобы и Анзора также не было вестей. О Виктории старался не вспоминать. Хотя не думать о своей солнечной принцессе не мог, даже короткое время. Образ любимой сопровождал юношу во всех злоключениях и не раз удерживал от отчаяния. Парень цеплялся за это «старание не вспоминать», как за спасительную соломинку, каждый раз, когда попадал в затруднительную ситуацию. Вот и сейчас её прекрасные глаза ободряюще смотрели, говоря: «Я верю в тебя, любимый! У нас всё получится!» И он верил. Да и как можно не верить любимой девушке! Ничто не предвещало грядущих неприятностей, против которых его любовь к Виктории окажется бессильной…

Армения — это в первую очередь горы: они повсюду. Потом появляются люди, каждый на своём бугорке. Они громко говорят, пытаясь докричаться друг до друга, точно зная, что это бесполезно. И отчаянная жестикуляция только усложняет общение. Армяне смотрят на весь мир свысока: с вершины Арарата, древности происхождения, великих завоеваний и разного другого. Кичатся собственной прошлой помпезностью, даже стоя по колено в навозе. Но история их страны, вопреки обыкновению, не повторяется. То, что кануло в Лету, камнем ушло на дно. Однако сверху данный факт выглядит несколько иначе. Армяне — народ необъяснимой слепой веры. Иногда фанатичность поднимает кого‑нибудь до уровня национальных иллюзий, подпитывая веру в их реализацию. Подобное безумие страшно тем, что подталкивает к самоутверждению за счёт других людей или народов. Есть, конечно, и положительная сторона, когда величие древности обязывает ей соответствовать. Всегда смешило задирание носов, тяготеющих к отвисанию. Но Юрий не пытался кого‑то переубеждать. Зачем? Считает себя умнее, выше — ну и на здоровье! Делу‑то это только на пользу. Откуда было знать, что именно завышенная самооценка армян станет причиной многих бед.

Зима в горах была покруче сибирской. Там морозы хоть и крепче горных, но не такие сырые. Центрального отопления не было. Воду и электричество включали на пару часов утром и вечером. От электроаппаратного завода напротив протянул левую фазу, и обогрев одной из двух комнат был обеспечен. В ней спали, ели, смотрели телевизор. Там же студентка готовила уроки, домашняя хозяйка — пищу. Девушки спали на раздвижном диване, а Юрию досталась раскладушка. Было немного скучновато, пока не купили забаву — щенка немецкой овчарки. Это был довольно знатный малыш. Фотографии родителей украшали страницы многих каталогов по собаководству. Кличку‑«имя» щенку дали соответствующее — Зигфрид фон Рой. Домашним позволялось звать его ласково — Рой. Теперь зимние вечера проходили весело и разнообразно. Малыш рано стал проявлять смышленость, и пришлось определять его в школу для щенков. Возиться с умным «немцем» — одно удовольствие. Но надо было ещё и работать. В стране, помимо всего прочего, была острая нехватка горючего. И Юрий договорился с бензоколонками о поставке топлива из Северной Осетии. Друзья в Орджоникидзе и Тбилиси быстро организовали транспортировку. И дело пошло. Но щенок капризно требовал внимания и часто притворялся больным, чтобы с ним нянчились. Ему нравилось кататься с хозяином в машине, и он захватил весь задний отсек седана. Так они и колесили вместе по горной столице. Проблем не возникало. Все звенья щедро смазывались и не скрипели. Родные не знали, чем Юрий занимался, ни сейчас, ни прежде. Сестра как‑то увидела пистолет, но не забеспокоилась, а взяла поиграть. Так же отнеслась она и к автоматам, которые брат держал в нише дивана. Анна не задавала лишних вопросов, и Люда тоже ни о чём не спрашивала, хотя многое замечала. Марина, может, и хотела бы спросить, но предпочитала оставаться в неведении. Так и жили. Когда жена прошла полное обследование, её положили в больницу, на операцию. А на Новый год она и обе сестры Юрия уехали в Тбилиси. Мужское население квартиры, наконец‑то, вольно вздохнуло. Правда, через полмесяца всё вернулось «на круги своя». Тот вечер приёма гостей ничем не отличался от остальных. Юрий обрадовался армейскому другу, несмотря на недавние разногласия. Коба приехал вместе с двоюродным братом. Дальше как в сказке — их напоили, накормили и спать уложили. Разговоры отложили на утро. Тёплую комнату уступили гостям, а хозяева легли в другой, непротопленной и сырой. За завтраком братья рассказали Юрию о деле, которое привело их в Ереван, и попросили помочь. Двоюродный брат Кобы работал с неким банком города Уфа, который взялся обменять любое количество вышедших из употребления советских денег на новые русские банкноты по курсу один к одному. Теперь они ездят по республикам бывшего Союза и скупают денежный мусор. Юрий свёл их с местными дельцами чёрного валютного рынка и уехал, выполнив миссию. Чем она завершилась, узнал лишь спустя восемь дней.

Голос на другом конце провода срывался от волнения:

— Выручай, брат! Мы влетели по‑крупному! За пятьдесят шесть штук баксов они нам тонну макулатуры подсунули. Ты хату обеспечь, остальное сделаем сами. Через пару дней с пацанами будем у тебя.

Войны рядом с домом допускать нельзя. Этого принципа никогда не нарушали. Но армейский друг уже наплевал на многие обязательства, поэтому рассчитывать на его порядочность сейчас было бы неразумно. И Юрий решился:

— Сделай одолжение и мне, и себе: не дёргайся раньше времени! Здесь моя семья, и я сам всё улажу, идёт?

Тишину в проводах разрывали лишь потрескивания электрических разрядов. Коба переваривал услышанное. Потом раздался голос:

— Хорошо! Я всё понял. Но если мои пацаны понадобятся, то мы готовы. Давай, пока! Буду ждать твоего звонка.

Юрий молча повесил трубку. Рой сидел у его ног и внимательно слушал, забавно склоняя голову с большими острыми ушами то к правому, то к левому плечу. Хозяин ласково потрепал умного щенка по широкой груди. Тот в ответ положил лапу на его руку. Щенок словно чувствовал приближение беды. В отличие от собаки, человек таким чутьём не обладал. Юрий ощущал лёгкую досаду, да и ту торопился отогнать, так как, кроме помех, она ничего не давала. В конце концов, улаживание подобного рода недоразумений было частью его работы на протяжении последних лет. И он начал готовиться. К утру знал о дельцах всё. «Крышевали» валютный бизнес местные блатные, и наверняка поучаствовали в «кидалове». На всякий пожарный узнал и имена воров, стоящих за всей этой пляской. Дальше дело техники. Договорился с дельцами о встрече в людном месте.

В полдень к гостинице «Двин» подошёл молодой парень — не старше двадцати шести, высокий, светловолосый, спортивного телосложения. Одет в чёрную кожаную куртку, того же цвета шерстяные брюки, перчатки и полусапожки. Привлекал внимание большой прозрачный полиэтиленовый пакет, набитый аппетитными пончиками. В фойе ожидали двое мужчин приблизительно сорока и тридцати лет. Это и были чёрные кураторы валютных махинаций — Арут и Хачик. Поначалу установилось взаимопонимание. Дельцы клялись, что произошло недоразумение, которое будут рады исправить. Сперва Юрия повезли домой к старшему куратору. Пока жена Арута варила кофе, сам хозяин куда‑то звонил, якобы затем, чтобы собрать нужную сумму. Потом принёс что‑то около двух тысяч долларов и аппарат, определяющий подлинность купюр. Сказал, что его помощник договорился о кредите в требуемом размере и вся сумма будет готова в течение часа. Помощник Хачик вскоре к ним присоединился, и все трое сели в белый «Мерседес». Кредитор жил недалеко от центра города, в серой пятиэтажке. Ехали молча, кроме них троих, в салоне находились ещё двое — водитель и телохранитель. Высадив Юрия с дельцами у подъезда, «Мерседес» свернул на стоянку. Арут первым открыл дверь в темноту:

— Освещения нет, так что на пятый своим ходом.

Юрий шагнул следом, но как‑то получилось, что очутился впереди дельцов. Минуя третий этаж, услышал армянскую речь. До сих пор эти двое общались на русском. Говорил молодой:

— Ари има, кани бан чи джокел… (Давай сейчас, пока он не сообразил…)

Арут шикнул в ответ:

— Шшш… Тох ира вотов гна герезманэ. (Шшш…Пусть своими ногами идёт к могиле.)

Горькая усмешка показалась и исчезла. Юрий был готов и к этому, но до последнего момента надеялся, что всё обойдется. Сделав вид, что заправляет штанину, пропустил дельцов вперёд. Когда вновь поднял голову, то в тусклом свете, пробившемся сквозь грязные окна, увидел блеск направленного на него оружия. Цепкий взгляд бывшего солдата успел заметить всё. Рука, держащая пистолет, мелко дрожала, а палец тщетно жал на спусковой крючок… Выстрела не последовало. Арут волновался, и это мешало думать. Их было двое, что позволило предположить качественное превосходство. Юрий оказался быстрее, армейские рефлексы сработали безотказно. Что бы ни было причиной осечки, она спасла ему жизнь. Другого шанса может не быть. Всё остальное произошло как авария, нравственная катастрофа… Парень не успел себя остановить. Левой рукой ударил по запястью Арута, выбив оружие, а правой выхватил собственное и выстрелил в висок дельца. Дальше — как в замедленном фильме. Падение тела, ожог на виске, и только спустя какое‑то время появилась тонкая струйка крови… Теперь повернулся к другому. Хачик стоял на коленях — успел расстегнуть пальто, но оружие так и осталось за поясом. Полумрак подъезда не мог скрыть страха, исказившего это лицо. Руки безвольно висели, и лишь губы что‑то пытались сказать. Слух Юрия поразили слова:

— Прошу! Не надо! Не делай этого! Не убивай меня! У меня трое детей…

Но фразы не достигли цели. Холодный ствол прижался к потному лбу:

— Не я это затеял. Мы все чьи‑то дети.

Хачик зажмурился. Ни выстрела, ни звука падающего тела Юрий уже не слышал.

Чтобы выстрелить в другого, приходится сперва расстаться с человеком внутри себя, иначе никак. Хладнокровных, бесчувственных убийц не бывает. Это целая буря чувств и эмоций, внезапным смерчем налетевшая на убийцу, круша и ломая всё на своём пути: жизненные устои, ценности, всё человеческое… Другого человека убивает уже не человек! Потом наступает гробовое затишье. Юрий слышал собственное сердцебиение — громко, отчётливо… Оно повсюду: в висках, глазах, ушах, груди, в самом воздухе. Затишье после бури — это ужас человека, на мгновение пришедшего в себя. Ужас и отрицание: «Нет! Нет! Нет! Я не мог этого сделать! Это не я! Я не виноват». Аффект? Да. Убийство совершается лишь в таком нездоровом состоянии.

Юрий быстро спускался вниз, перепрыгивая через ступеньки. Пакет с пончиками каким‑то образом снова оказался в руках, хотя, заправляя штанину, ставил его на ступеньку. Парень на ходу снял куртку и прикрыл оружие. На лестничной площадке, между третьим и четвёртым этажами, остались лежать не два трупа — там был убит и Юрий. Там в неподвижности застыл весь мир, оцепенев от ужаса и омерзения. Там же, в руинах, лежали мечты, планы, любовь, семья и все те связи, которыми держатся люди друг за друга, и что объединяет всех в одно целое — в человечество.

Из тёмного дверного проёма подъезда вышел убийца. Был час пик. Стояла ясная солнечная погода. Щебет птиц сливался с людскими голосами, наполняя воздух. Шумели дети, играя в свои игры. Взрослые, хотя и более сдержанно, поигрывали в свои. Весело переговариваясь, две молодые мамы везли в колясках очаровательных малышей. Вот они поравнялись с бледным существом, только что отнявшим жизнь. Женский взгляд скользнул по пакету с пончиками и вернулся к детям. Окружающий мир радовался вечному солнцу, теплу и свету. Все, кроме убийцы. Он нуждался сейчас во тьме, чтобы скрыться, убежать, исчезнуть. Дверь белого «Мерседеса» была открыта. Водитель грыз семечки, свесив ногу на асфальт, и чуть не подавился, увидев своего пассажира. Метнулся вперёд, пытаясь его остановить, но был отброшен выстрелом из‑под куртки. Сидевший рядом телохранитель выскочил и бросился прочь с криком:

— Огнэээцеэк! (Помогииитееэ!)

Юрий мигом настиг его и сбил с ног:

— Не ори! Твой друг ранен — беги, помоги!

И указал пистолетом в сторону машины. А сам поспешил в подворотню. Солнце, земля, люди остались прежними. И жизнь не прервалась в этой цепи закономерностей. Но для убийцы мир изменился. Да и он сам стал иным, перестав быть человеком для людей, света и себя самого. Поглотившая тьма была всеобъемлющей и непроницаемой. Что ему оставалось? Помутился не только рассудок. Все его составляющие — тело, дух, ум, энергия, опыт, образование, предпочтения и склонности — подчинились единственному инстинктивному позыву — бежать! Из законов физики известно, что бури продолжаются до предотвращения дисбаланса, вызвавшего их.

Но распространяется ли это правило на душевные бури? Убийца будет заложником своих опасений долгое время. Ему остаётся одно — бежать. Подальше от места преступления, где каждая капля пролитой крови взывает о мщении. Миллионный, миллиардный раз на этой планете человек разрушает свою сущность, попираются Божьи законы, благословению предпочитают проклятие. Каждый камень на Земле вопиет о людской неблагодарности! Убийца спешил укрыться. Обходя многолюдные места и широкие улицы, он сворачивал в узкие проходы между зданиями и безлюдные переулки. Многоэтажки обходил сзади, частные дома — садами. Каждый встречный вызывал подозрение. От человеческого голоса вздрагивал. Окружающая вселенная стала враждебной. Чувства и мысли обострились. Инстинкт самосохранения творил собственный мир, где всё зависит от интуиции, которая часто подводит.

В течение трёх часов убийца плутал по городу, как заяц, запутывая следы. От переживаний дыхание перехватывало, во рту пересохло. Хотел было купить минералку в небольшом магазине, но с порога повернул обратно. Показалось, что люди в очереди и продавец как‑то подозрительно косились на него. Парень остановился в тени дерева и взглянул на небо. Солнце близилось к горизонту, поторапливая мир в его хлопотах. Утренняя бодрость улыбок потускнела усталостью, мечтающей о тепле семейного очага. Он вышел из тени. Протянул куртку и перчатки старику, рывшемуся в мусорных баках. Ему же отдал пакет с пончиками. Потом остановил такси и назвал метро рядом с домом. На железнодорожном мосту опустил боковое стекло и выбросил пистолет. Открывая входную дверь, услышал радостный лай Роя. Дома всё было как обычно. Готовились к ужину, и Юрия отправили за хлебом. Вернувшись с двумя «матнакашами», парень отказался от ужина и вышел с собакой на балкон. Рой тихо лёг у ног хозяина, почувствовав, что сегодня не до игр. Смеркалось. День подходил к концу, и человеку нужно было решить, сможет ли он жить дальше так же, как прежде?

Юрий хотел как‑то определить границы произошедшего, предсказать возможные последствия. Но трагедия не поддавалась анализу. Это не было паранойей. Рассветы и закаты будут сменять друг друга, мелькая во времени. И только для убийцы оно остановилось в пространстве между этажами девятнадцатого марта девяносто четвертого года.

Со дня убийства минуло почти два месяца. Виновник продолжал жить в том же городе. Правда, в другом месте — доме Людмилы. Больше не поставлял горючее из Осетии, чтобы не «светиться» на таможне. Но парень «засветился» по другой части, предположив, что в его беде виноваты те, кто наживается на обмане других. И возомнил себя невесть кем, решив бороться с мошенниками своим способом. Первой целью стали наркоторговцы. Вышел на двоих санитаров из психиатрической больницы, снабжавших столичный рынок морфием и разными психотропными препаратами. Тридцатилетние упитанные здоровяки бахвалились своей предприимчивостью, увидев в Юрии потенциального клиента:

— Друг! У нас лучший товар в Армении — высшего качества и государственного производства. Можем достать любое количество. Слушай, пациентами психушки являются всякие подонки и отморозки, по которым тюрьма плачет. Этим уродам лекарства всё равно не помогут.

«Друг» согласился:

— Вы правильно делаете, мужики. Думаю, обо всём договоримся. Давайте, сейчас возьму то, что есть, но надо съездить в Ареш за бабками.

Здоровяки переглянулись. Они сидели впереди в салоне автомобиля «Жигули» девятой модели, а Юрий находился на заднем сидении. Водитель засмеялся:

— Так ты, значит, впервые у нас, да? Оно и видно.

Прежде чем встречаться с тобой, мы узнали, где и с кем ты живёшь. И то не Ареш. А вот этот район как раз тот, что ты назвал.

И оба засмеялись, довольные собой. Юрий посмотрел в темноту за стеклом автомобиля:

— Да, я не из Еревана. Но мне не нравится то, как вы относитесь к местным, отравляя их жизнь наркотой.

Водитель едва не поперхнулся собственным смехом:

— Да кто ты такой, парень! Нам плевать на твои вкусы! «Нравится — не нравится». Тоже мне, моралист. Ты потратил наше время, а оно денег стоит. Так что плати! Или ты решил, что можешь нам условия ставить?

И он всем корпусом повернулся к «моралисту», целясь в голову никелированным пистолетом. Дважды за два месяца оказаться под прицелом — это уже слишком! Но Юрий твёрдо знал, что не станет больше убивать. Противник был в довольно неудобной позиции и получил ранение. Сам спустил курок, когда его кисть была заломлена в запястье и локте. Пуля задела шею и прошла навылет сквозь щёку. Второй санитар вырубился от удара рукоятью того же пистолета в затылок, так и не разобрав, что произошло. Взяв оружие и спортивную сумку, которую держал на коленях оглушенный санитар, Юрий вышел из машины. Хотел предупредить сестру об опасности, но дома застал только Анну с племянниками — детьми Люси. И тут послышался шум автомобилей. Потом визг тормозов… Дальше не слушал. Крикнув сестре, что стрелял в человека, он попытался забраться на крышу. Но уйти через соседний дом не удалось. Край шифера обломился под его тяжестью. Не раздумывая, поднял крышку погреба, сбросил вниз сумку и спрыгнул следом, закрыв за собой вход. Над ним послышались угрожающие окрики, знакомое клацанье оружейных затворов и учащённое дыхание преследователей. Загнанный зверь ждал своей участи, держа пистолет наготове. В тот день, одиннадцатого мая, он поклялся себе, что никогда не сдастся живым и ни за что не сядет в тюрьму.

Неожиданно для себя убеждённый атеист стал набожным. Хотя прежде упоминал имя Всевышнего разве что всуе. Убийца молил Б‑га о помощи и получил желаемое. Смотрел вверх с замиранием сердца, ожидая чуда. И оно произошло. Около двух десятков сыскарей шарили по дому, заглядывая во все уголки. Будто слепые, топтались над головой преступника, запинаясь о неплотно прикрытую крышку люка. Возбуждённые азартом охоты на человека, оперативники буквально принюхивались к воздуху, чувствуя близость жертвы. Убежище могли обнаружить в любой миг, и тогда темнота взорвалась бы вспышками смерти. Но этого не случилось. Преследователи оставили засаду в доме и наружное наблюдение. Остальное — согласно инструкции. Допрос родных подозреваемого и опрос соседей также ничего не дали. Всё это время пленник напряжённо вслушивался в каждый шорох. Только в предутренние часы удавалось забыться чутким сном. Но и тогда рука твёрдо сжимала холодную сталь пистолета.

Неудачная попытка брата забраться на крышу испугала Анну. Она в ужасе отводила взор, когда кто‑либо из милиционеров приближался к укрытию. Но ничего не сказала домашним, до утра не сомкнув глаз. Едва забрезжил рассвет, занялась уборкой. Под этим предлогом переставила все вещи в пристройке. Незаметно передала воду, бутерброды. Опустив крышку люка, замаскировала горшочками с комнатными цветами и детскими игрушками. Вскоре помещение осветило солнце, и растения потянулись навстречу. Девушка мысленно пожелала брату удачи. Она его любила и доверяла. Он, конечно, бывал временами несносным, упрямым и своенравным. Иногда напускал на себя смешную суровость. Но это не мешало быть дружелюбным со всеми. Страшное признание и эта облава никак не вписывались в образ родного человека. Чтобы быть рядом, она оставалась дома. Садилась на корточки перед цветами, делая вид, что ухаживает за ними. А Юрий слушал тихий голос, посвящающий в детали последних событий. Иногда присоединялись детские голосочки. Десятилетняя племянница Рипсимэ, напуганная агрессивным нашествием грубых дядек, спрашивала о причине. Арменчик был немного старше и старался её успокоить. Им и невдомёк, что виновник скрывается под самым носом. Анна рассказала, что ночью дети проснулись от собственных криков.

Вскоре засаду сняли, оставив «наружку». Дети с родителями смогли переехать к соседям. Анна не хотела оставлять брата, но это вызвало бы подозрение. Она и Марина покинули дом. В тот вечер узник поднялся наверх. Долго вслушивался во тьму, чуть сдвинув в сторону крышку с цветами. Затем осторожно подтянулся и тут же присел рядом с люком. На цыпочках обошёл двор. И первым делом умылся. Потом долго стоял в тени пристройки, глядя на звёзды. Прямо над ним вдруг раздались шаги, — тихо, крадучись… «Зверь» вскинулся, чтобы исчезнуть. Но услышал, как кто‑то зовёт:

— Брат! Это я, Артур. Не беспокойся, брат!

Показалась лестница, гулко ударившаяся о бетон. Две тени быстро скользнули вниз и вошли под навес. Обняв Юрия, стали бегло шептать, дополняя друг друга:

— Машины ментов припаркованы с обоих концов улицы.

— Но за крышами никто не наблюдает.

— Ты давай, бери всё, что нужно, и айда к нам.

— Да, Юра. Поторопись! Завтра отвезём туда, где искать не станут.

Юрий растерянно слушал, не понимая, как они узнали о его укрытии и почему помогают. Не раз слышал от сестры их имена, часто видел и Артура, и его зятя Сергея. Но никогда не общался, даже не здоровался. Не снимая руки с пистолета, спросил:

— Подожди, брат! Что происходит? Как вы узнали?

Гости сверху сдержанно засмеялись. Артур успокоил:

— Да нормально всё, брат! Нас мама послала! Наказала помочь. А откуда ей известно, мы не знаем. Твоя сестра у неё часто бывает. Парадом у нас командует мама! Так что, пошли, давай!

Против этого аргумента возразить было нечего, и он подчинился. Да и загадочная «главнокомандующая» заинтриговала. Захватил сумку, с содержимым которой так и не ознакомился, и последовал за Артуром и Сергеем на крышу. Уже произошло так много необъяснимого, что приготовился к самому невероятному развитию событий. Он снова взглянул на небо — что там оно приготовило?

Казалось, не было выстрела, крови, погони. Душ смыл все тревоги, волнения, страхи. Рука не немела судорожно на рукояти. Пистолет лежал рядом, на стуле. Но сон не шёл. Юрий думал об этих людях, посланных Б‑гом. У Артура была замечательная семья. Отец умер до переезда в Ереван. В то время они жили на Авлабаре, в Тбилиси. Тётя Ханна с грустью вспомнила о муже — боль утраты опять вызвала слёзы. Дочь подошла, обняла. И мать потянулась к ребёнку. Дети — это всё, что у неё осталось. Да ещё пятилетний внук. Зятем и невесткой тоже была довольна. О чём ещё может мечтать мать? Она улыбнулась. Потом спохватилась, засуетилась. Заставила гостя хорошо поесть перед дорогой. Приготовила ванну, дала одежду сына. Перед сном рассказала, как найти в Краснодаре её родного брата:

— До границы дети проведут. А там уж сам постарайся, сынок. Мой ребёнок — умный мальчик! Покажет, где безопаснее переходить.

Она с нежностью посмотрела на «ребёнка», который был старше Юрия. Спать гостя уложили в отдельной комнате. Перед тем как туда уйти, Юрий всё же спросил:

— Тёть Ханна, а кто рассказал о моей ситуации?

— Сейчас не это важно! А то, что в тебя верят и любят. Узнать могла и от Сергея, он ведь в прокуратуре служит. А о том, где скрываешься, догадаться нетрудно. Спокойной ночи сынок!

Понял, что расспрашивать тётю Ханну бесполезно — получишь всё тот же еврейский ответ. Ну, может, со временем раскроется и эта тайна. Уходили до рассвета. Трое мужчин показались на улице, негромко переговариваясь. Автомобильные фары тут же ударили в лицо ярким светом и через секунду погасли. Они прошли до конца переулка, затем по небольшому мостику — через канал. И затерялись среди высоток соседнего микрорайона. Солнце встретило их уже на трассе. «Нива» мчалась прочь от грузинской границы, милицейских кордонов, плана «Перехват».

Новое убежище располагалось высоко в горах — в доме с автономным электропитанием, бассейном и прочими удобствами. Целый месяц беглец провёл в одиночестве. Лазил по скалам с двустволкой в руках, так и не произведя ни одного выстрела. Еды хватало, а привлекать лишнее внимание было ни к чему. Рядом с домом протекала небольшая речушка, где парень удил рыбу. А в середине июня за ним приехали. Артур и Сергей радостно приветствовали пленника гор, обнялись, ободряюще похлопывая по плечам. Теперь, когда облавы на дорогах в сторону Грузии прекратились, можно было ехать к границе — через молоканское село Привольное и «Волчьи ворота». Беглец получил в подарок военную экипировку: маскхалат, новенький АКСУ с четырьмя полными рожками, сапёрную лопатку, нож, аптечку, сухпаёк и тысяча триста долларов США. Пытался отказаться от денег, но волшебные слова «это от мамы» означали «это — приказ!». И он подчинился всем сердцем. Потом более трёхсот километров на служебном автомобиле главного прокурора страны. Встречные гаишники вытягивались в струнку, отдавая честь «вооружённому и опасному» преступнику. К месту перехода добрались, когда стемнело. Перед армянским КПП трое пассажиров вышли из машины и обошли пост по горе. Прокурорский автомобиль, миновав шлагбаум, ожидал их внизу, на трассе.

«Волчьи ворота» — это проход в горах на границе двух государств. Иногда там можно проехать на внедорожнике. Но в сезон обильных осадков — только на своих двоих. Артур, Сергей и водитель Арагац попрощались с Юрием, без напутствий и громких слов. Арагац вручил коробку с трассирующими патронами для «Тульского Токарева», и ребята уехали. Взгляд человека проводил друзей до очередного витка горного серпантина. Ночь сгустилась, и он вошёл под сень заповедного леса. Буйная растительность почти скрывала глубокую колею — его единственный ориентир. Природа вокруг жила собственной непонятной жизнью, крича, воя, лая, смеясь, ухая, шурша, шипя… Поначалу вздрагивал от любого странного звука. Но вскоре привык. Ощущение такое, будто тебя окружают невидимые существа. Воображение, как всегда, всё преувеличивало: чудились змеи, тени каких‑то зверей и тому подобное. Чужак в маскхалате, вооружённый до зубов, бодро шагал под уклон. Армянское нагорье оставалось высоко позади. А внизу ждала земная суета.

Перебравшись через бурный поток на дне оврага, человек заметил зеленые огоньки. Они двигались параллельно ему во мраке горного склона.

«Волки!», — мелькнула пугающая мысль.

И усмехнулся внезапному страху:

«Не могу же я умереть так глупо после того, как вырвался из западни!»

Зарядил обойму трассирующими патронами и ускорил шаг. Огоньки не отставали, их стало гораздо больше. Беглец запаниковал. В горах хищники всегда голодают, становясь реальной проблемой. Он пустил в их сторону автоматную очередь. Потом ещё одну. На какое‑то мгновенье огни исчезли. Затем вновь появились, быстро приближаясь. Лихорадочно разрядил обойму по прыгающим теням — смертельные трассеры засверкали в ночи. И человек рванулся. Бежал не оглядываясь. Нога коснулась накатанной твёрдости дороги. Но надеяться, что в это время суток здесь кто‑то проедет, глупо. Побежал дальше, взмолившись Б‑гу о помощи. Вдруг слева от дороги увидел белеющее каменное строение. Это было спасение! Задыхаясь от волнения, преследуемый серыми убийцами, человек поднялся по лестнице и вбежал в дом. Те метнулись к захлопнувшейся двери, царапая её когтями. Беглец упал на колени, благодаря Всевышнего. Обещал пожертвовать барана в церкви Сион, рядом с домом дедушки. Парень не понимал тогда ни значения этого обязательства, ни последствий его невыполнения.

Снаружи еще какое‑то время слышалось учащённое дыхание, затем всё стихло. Наверное, голод погнал зверей дальше. Беглец осмотрел убежище. По всей видимости, это жилище лесничего. Узкие нары с охапкой соломы вместо матраса. Грубо сколоченный стол, такие же полки над ним. В углу железная бочка, приспособленная под печь. Он достал спички, зажёг, оглядываясь в поисках чего‑то на растопку. И вспомнил о сумке. Расстегнув молнию, осветил содержимое. Внутри лежали какие‑то бумаги, два паспорта с фотографиями знакомых наркоторговцев, техпаспорт автомобиля, две полные обоймы от «ТТ», ампулы с морфием и тонкая пачка стодолларовых купюр. Бумаги сразу пошли на растопку и вскоре сухие поленья трескуче запылали. В каменном домике запахло дымом, теплом и человеком. Он примостился на нарах, подстелив под себя соломку, и залюбовался пламенем. Решил дождаться рассвета и лишь потом двигаться дальше. Найденные документы и ампулы с морфием бросил в огонь. Обоймы и деньги положил в карман. План дальнейших действий у него имелся, но для этого нужно пересечь границу с Россией. Юрий давно уяснил, что жизненный путь — это своеобразная охотничья тропа. Лишь подойдя к очередному затёсу на стволе дерева, ты увидишь следующий. И так, пока не достигнешь цели. Поэтому он никогда не загадывал наперёд — время и место расставят все точки над «i»…

Утро медленно разгоняло тени в ожидании ослепляющего шествия. Пение жаворонка коснулось горизонта, озарённого золотистыми бликами. Горное эхо отозвалось радостными трелями. Природа снова запела, зашумела, зашелестела и вспыхнула солнечным светом. Беглец открыл дверь и вышел на крыльцо. Внизу, метрах в десяти от домика, перекатывала воды река Храми. Он спустился к воде, разулся, разделся до пояса и стал умываться. Звук лошадиных копыт застал врасплох. Всадник остановился над грудой одежды и оружия. Это был лесной объездчик. И, приняв парня за солдата из дислоцирующейся неподалёку воинской части, окликнул:

— Здорово, служивый! Ты чего это ни свет ни заря встал?

«Служивый» поднял в приветствии руку:

— Доброе утро! Ну, у нас как обычно, пост сдал — пост принял.

Егерь засмеялся:

— Вах‑вах‑вах! Хорошего дня тебе, генацвале!

— И вам того же, уважаемый!

Юрий облегчённо вздохнул: «Пронесло!»

Кому, как не ему, знать о последствиях утраты бдительности! Быстро вытерся носовым платком, оделся. Забросив рюкзак за одно плечо, автомат — на другое, отправился в дорогу. Последние километры преодолел короткими перебежками. Такой марш‑бросок взбодрил, наполнил свежими силами, новыми надеждами. Миновав дедушкин виноградник, он увидел Сион парящим над окрестностью. Храм стоял на возвышенности, окружённый туманом испарений. Подножие омывала всё та же река Храми. А по ту её сторону утопало в садах большое армянское село. Вскоре радостно обнимал сестру и племянников.

Людмила с мужем и детьми уехали из Еревана сразу после начала каникул. О расследовании она ничего не знала либо не желала затрагивать эту тему. Радовалась, что брат жив и здоров. Затем пожаловали и другие родственники. Дядя Георгий долго не выпускал племянника из своих объятий. Старик испереживался и теперь плакал от радости, что всё обошлось. Каждый норовил дотронуться до парня, приобщиться к чудесному избавлению.

В своём родовом гнезде Юрий провёл около двух месяцев. Дом был построен более века назад. Стена со стороны улицы была без окон и дверей. В боковой имелись два узких, как амбразуры, окошка. Зато фасад состоял полностью из стекла, отражающего оранжево‑красные всполохи восходящего солнца. Весь нижний этаж разделялся на четыре отсека: винный погреб, чулан, хлев и курятник. В пристройке стояла старая отцовская «Волга». Рядом громоздились связки хвороста и поленница дров. А впереди, до самого оврага, метров на сто раскинулся фруктовый сад.

Первое время беглец спал настороженно — обутый, одетый, под подушкой пистолет, правая рука на автомате. Как‑то ему послышались глухие голоса среди деревьев. Потом замелькали огни сигарет. Мысль о милиции была единственной, всколыхнувшей сознание. Успокоился, когда оттуда донёсся тихий смех и треск ломаемых веток. Это были деревенские подростки, любители полакомиться чужой черешней. Юрий не стал им мешать, но с этого дня спал гораздо безмятежней.

Вынужденное безделье наскучило довольно быстро. Потянуло к людям, заботам, приключениям. И он отважился на очередное предприятие. Ещё год назад была договорённость с неким казачьим атаманом в Краснодарском крае о поставке оружия — сейчас самое время сдержать слово. Об обещании, данном Всевышнему, Юрий даже не вспомнил. Благодаря репутации его мнение не рисковали игнорировать. В короткие сроки нашли людей и технику. Поддоны четырёх «Нив» забили «лимонками», «калашами» и боеприпасами. Точечная сварка и слой «бесшумки» надёжно скрыли груз от взора любопытных. Чтобы обеспечить максимальную скорость, у советских внедорожников отключили переднюю раздатку. До Казбекского перевала контрабандистов провожали грузинские менты. Дальше «прикрыли» кгбэшники из Орджоникидзе. А на развилке, недалеко от Ставрополья, долгожданных гостей встретили конные станичники. Атаман Василий был офицером и умел держать слово. Он щедро рассчитался за товар и даже хотел авансировать будущие поставки. Но Юрий не мог дать гарантий и не желал злоупотреблять доверием казака. Расстались друзьями, в надежде на скорое сотрудничество. Но жизнь рассудила по‑своему, направив устремление преступника к логическому завершению.

Неуверенность в завтрашнем дне заставляла беглеца совершать ошибки. Хотелось всё успеть, навести порядок там, где возможно. Для начала отправился в Сочи. Оттуда позвонил в Херсон, условился с Викой о встрече. Скорее всего девушка услышала в его голосе тревожные нотки, поэтому согласилась на свидание. В запасе была целая неделя, и он вылетел в Тбилиси. Для преступника, объявленного в розыск, парень вёл себя опрометчиво, путешествуя под собственным именем. До сих пор ему везло, и азарт безнаказанности ударил в голову. Правда, домой его звал долг брата, обязанного быть рядом с сестрой в день её рождения. Анна, как и жена, не ожидала его приезда. Отец со своей половинкой уехали в Ереван. Семейное торжество отметили скромно, но именинница осталась довольна. А утром следующего дня Юрий простился со всеми и вылетел на Украину. Днепр взволновал душу романтика сладостными воспоминаниями.

Приближение девушки он не увидел, а почувствовал. Виктория держала за руку мальчика, как две капли воды похожего на детские фотографии Юрия. Одной рукой отец подхватил сына, другой обнял его мать. Этот миг перечеркнул все неприятности, произошедшие с ними за годы разлуки. Вика уткнулась носиком в шею любимого и доверчиво прижалась всем телом. Так они и стояли, прильнув друг к другу, не произнося ни слова. Когда набережная стала оживать людскими голосами, они очнулись. Тот день сделал их одной семьёй и положил начало воссоединению.

Два месяца пролетели незаметно. Встречи и расставания, объятия и поцелуи, нежные объяснения в любви и хрустальный счастливый смех суженой осветили тёмные уголки души беглеца. Он не рассказал девушке о своих проблемах, но намекнул, что у него не всё ладно. К тому же в паспорте всё ещё стоял штамп регистрации брака, и этот вопрос тоже нужно было решить. Юрий обнял Вику и сына, поцеловал, обещая скоро вернуться. Мака дёрнул отца за волосы и прижался лобиком к его лбу. Потом смешно прокартавил:

— Пливези мне бальсова лобота, — самого настаясява.

Отец потрепал малыша по головке:

— Обязательно, сынок! Береги нашу маму!

И он уехал. В Адлере купил сыну робота на батарейках и первым же рейсом вылетел в Грузию. Оставив игрушку в камере хранения тбилисского аэропорта, отправился навстречу судьбе.

Октябрь уже шагнул за порог, задержавшись на выходе. Бледная желтизна робко проредила зелёную шевелюру сада. Парень смотрел на эти струйки осени, вспоминая Херсон, где наверняка выпал снег. Подумал о своей любимой и, открыв крышку часов, улыбнулся милому лику. Золотисто‑рыжие завитки волос девушки были словно вкраплены в серебряную полость брегета.

«Сколько же мы не виделись? Странно! Всё измеряем годами, не замечая дней. Но наступает время, когда каждый миг становится вечностью».

Образ Виктории снова скрылся за гранью благородного металла. Завтра он уедет к ней и сыну. Марина не желала об этом слышать, назвала бредом. Хотя и согласилась, что в свете произошедшего развод с убийцей более чем оправдан. Солнце излучало вечернюю прохладу, прощаясь с миром. Через мгновение оно исчезнет из этого отрезка бытия, напоминая о зыбкости убеждений. Сияющий диск замер у горизонта, остановленный взором романтика. Человек ждал. Сердце отозвалось непонятной тоской. Птицы с тревожными криками рассекали воздух, почти касаясь лица.

«Что же останется? Ведь не может оно исчезнуть навсегда! Тогда почему нет уверенности — у меня, у птиц?»

Парень облокотился о перила балкона. В этом доме он расстался с иллюзиями детства, так и не повзрослев. Без какой‑либо определённости, твёрдости почвы под ногами его мир обречён висеть в облаках грёз и мечтаний. Врождённое мальчишеское упрямство восставало против диктата чужих мнений. Собственный же взгляд на жизнь не заживал от бесчисленных ссадин и царапин. Юрий знал, что за видимой жестокостью всегда скрыто чьё‑то стремление быть счастливым. И наоборот — сопротивление такому усердию, возможно, и есть наибольшая жестокость. Но как объяснить себе и другим абсурдность обеих позиций? И как научиться балансировать на компромиссах? Да и стоит ли?.. Солнце в глазах философа вспыхнуло в предсмертных конвульсиях и… погасло. Лунное зеркало сохранит его свет до следующего всплеска природы, и так — бесконечно. С этим ритмом навряд ли поспоришь.

Рой торопливо ел сытную похлёбку, поглядывая на хозяина. Он тоже чувствовал разлуку, но не мог выразить своё несогласие. Собачье мнение никого не волнует. С них требуют — они подчиняются. Их преданность вознаграждается, промахи наказываются. Редкий человек задумается о чувствах, переполняющих сердце четвероного друга. А ведь существование всего живого обусловлено одними и теми же законами. Животные, конечно, умеют притворяться. Но чаще бывают искренни, а порой их эмоции зашкаливают. Беда в том, что у людей нет лозунга «Собака — это звучит гордо!». Братья меньшие только на последнем месте, всего лишь как «друг человека» или… отделочный материал. Юрий сочувственно кивнул Рою:

— Ничего, малыш! Вот устроюсь на новом месте и тебя заберу. Твоему новому хозяину всего пять годиков, и ты ему очень нужен.

Рой поднял умную голову, склонив к правому плечу, и слушал человека. Тот ласково погладил овчарку по груди. Пёс как‑то по‑щенячьи тявкнул в ответ, лизнул руку и завилял хвостом. Луна заиграла в густой шерсти белыми бликами. Звёзды мерцающе одобрили прикосновение душ, и ночь окутала все сумеречным мраком.

Юрий побрился, оставив полоску щетины над верхней губой. Вспомнил, как Вика говорила, что усы бы ему подошли. Приняв душ, он поднялся в спальню. Спал парень чутко. В какой‑то момент сквозь толщу каменных стен просочилась армянская речь. Слов не разобрать, но это было настолько явным, что заставило встать и одеться. В смежном доме жили грузины, которые уехали в деревню сутки назад. Тогда кто? Подошёл к стене и прислушался. Затаившаяся тишина насторожила ещё больше. Выходя во двор, взглянул на будильник: два часа. Рой обеспокоенно кружил вокруг дома. Хозяин кликнул овчарку и вышел на улицу. Припаркованный неподалеку светлый фургон подозрений не вызвал. Собака обнюхала соседние подворотни и вернулась, виновато опустив хвост. Постояв минут пять, Юрий запер железную калитку и поднялся к себе. Шум разбудил Марину, и, узнав о причине, она предложила пойти к её родителям, жившим напротив. Но парень остался. То ли из чистого упрямства, то ли… Кто знает? Дирижёрская палочка взлетала и опускалась, совершая невероятные виражи и создавая гармонию. Однако держащая её рука не была человеческой. Мотивацию людских поступков вряд ли объяснишь играми разума. Скорее это разум набирается «ума» путём проб и ошибок, впадая в зависимость от них. Так или иначе, человек выбирает не дорогу, а проводника. Всё остальное — уже его рук дело. Любовь ведёт по одним неведомым дорожкам, ненависть — по другим. Люди видят форму, не понимая, чем она обусловлена. И теряются перед её содержанием. Правила есть у всего. Однако инструкциям нужно следовать, а не просто читать на досуге. В противном случае нарушителя не поймут…

Ноябрьское утро распахнуло дверь в другую «жизнь», названную так лишь весьма условно. Там нет ни восходов, ни закатов, ни эмоциональных приливов и отливов, ни делений на годы, дни, часы… Это была планета грёз и мечтаний, где сон предпочтительнее пробуждения. В древности тюрьмы называли ямами. Там они и находились — ниже поверхности, по которой ступала нога человека. Сегодня ситуация не изменилась. Угнетающе мрачные строения взирают на людей сверху вниз, раздражая небо. Но человек, попав за решётку, погружается всё в ту же зловонную древнюю яму… Пространство и время сузились до режима и срока. Общение с внешним миром сводилось к минимуму. Юрий не хотел ничего этого знать. Но пришлось сдаться, позволить надеть на себя наручники. Его обложили, как зверя, со всех сторон, не оставив пути к отступлению. И вот — тюрьма! Их было несколько, но суть одна и та же. Специзолятор МВД Грузии сменился Ереванским централом, где он провёл один день кошмара. Потом увезли на расправу следователям. Первое время те выжидали. Отец должен был собрать крупную сумму денег на его выкуп, и он её собрал.

Но по иронии судьбы старика ограбили в московском аэропорту «Внуково» другие преступники. Отец лёг в больницу с инфарктом, а сына живьём замуровали в могилу Перед железными воротами тюрьмы парень прощально взглянул на солнце, отражённое в глазах его любимой. Было ли это игрой воображения или она действительно смотрела на него с небес? Не важно. Главное, что он в это поверил…

Жизнь и смерть в застенках наиболее обсуждаемы. Но иногда человек зависает между этими реалиями. Так и произошло с одним сельским парнем вскоре после смертного приговора. Гамлет родился не в Дании и не принцем. Разве что умопомешательством схож с известным тёзкой. «Малолетка» возвела его в авторитет. Но воровские понятия не для среды смертников. Администрации не нравилось ни то, ни другое. Приговорённого к расстрелу попытались обломать в «пресс‑хате». Звуки расправы ударяли всю ночь и к утру стихли. Не стало ни человека, ни проблемы. Он исчез. Потерял память, зрение, ощущение реальности. Заключённые не рвались в свидетели. А тюремщики не настаивали. Родные даже не догадывались. Они навещали его. Полная отрешённость слепого, обтянутого кожей скелета разрывала сердца родителей. Но в психиатрической лечебнице требовали денег, и парень остался в тюрьме, общей камере. Это самое идеальное убийство. Ни трупа, ни улик, ни доказательств, ни жалоб. Гамлет просто молчит. Альтернативная жизнь дала то, чего не доставало в прежней. Но долго ли он так протянет? Неконтролируемым позывам организма ещё подчиняется. А вот о сне, пище, умывании приходится напоминать. От постоянного сидения со скрещенными ногами конечности почти атрофировались. День и ночь обезличенная фигура монотонно раскачивается. Чёрный рукав от водолазки натянут на голову до плеч. Надзиратели во время проверки подтрунивают:

— Сними скафандр, Гамлет! Посмотрим, ты ли это?

Обезумевший стаскивает рукав с головы. Окидывает невидящим взором пространство:

— Я не Гамлет, а его брат. Нас одиннадцать братьев (Хотя брат у него только один). Про вас знаю от брата, но всё равно не вижу.

Его мозг отказался воспринимать действительность. Глаза — видеть. Лишь тени… Смутные тени прошлого он ещё различает. В его мире нет тюрем. Там он — важная персона. Командующий флотилией. Со спутника отражает лучи зла, угрожающие Земле из чёрного космоса. Об этом рассказывает по секрету в свободное «от работы» время. В отношении таких, как Гамлет, достаточно быть немножко людьми. И чуть‑чуть милосерднее. Такое осуждённым тоже под силу. Тихо помешанный — это своеобразный сигнал SOS: Спасите Наши Души! Думать о людях с живой судьбой трудно. Не думать — невозможно. Их, пусть и номинальное, существование — вполне реальная жизнь. Статус этих людей служит им надёжной защитой. Но в людях они нуждаются или хотя бы в одном человеке. Их стараются не замечать. Не обсуждать. Не касаться. Отводят глаза и сердца, словно опасаясь упрёка. И не без оснований. Когда мир без людей становится для кого‑то более человечным, то в этом повинны все. Оборонительная война, она обязательно кем‑то навязана. Чем‑то спровоцирована. Как‑то допущена. Тот самый стон соседа за стеной, который всякий раз игнорируется.

Остаться человеком — это всегда вопрос принципа! Особенно здесь, где на узника напяливают личину зверя и убеждают, что эта и есть его истинное лицо. Изо дня в день! Тюрьма на болоте сама по себе — гиблое место. Окружающая неприязнь загоняет в угол. Человек скалится, огрызается, кусается, косясь на всех снизу вверх. «Ни любви, ни тоски, ни жалости — не верь, не бойся, не проси». А клеймом — взгляд исподлобья. До конца дней. И узник уподобляется пауку. Здесь паутина везде — стены, окна, мысли, слова, дела…

Свет в конце туннеля — это миф, фантом, заблуждение. В него верят лишь дезориентированные и одураченные люди. Впервые попав в тюрьму, человек ведёт себя, словно пассажир на промежуточной станции. Потом она превращается в тупик, пока не станет для многих последним пристанищем. Всё, что Юрий знал о преступниках до ареста, оказалось ложью. То была корыстная попытка обелить либо очернить их. Мотивы не важны. Главное — результат. Разглагольствования «за жизнь» аж слезу прошибают! Почти как в песенке про остров невезения, «где живут несчастные люди‑дикари, на лицо ужасные, добрые внутри». Узник распрямился, посмотрев на сокамерников, азартно стучащих костяшками домино. Усмешка тронула уголки губ.

«Однако это не про нас, ребята! Мы не одни из тех, там на воле. И даже близко к этому не стоим. Некоторым хотелось бы верить в такую возможность. Но это исключено! Волк в овечьей шкуре или баран в волчьей — одинаково нелепы».

Мысль о Б‑те не давала покоя.

«Преступник хочет остаться безнаказанным. И цель здесь оправдывает средства. Мораторий на смертную казнь далеко не повод расслабляться. Небесная кара неотвратима — око за око. Как бы разителен не был контраст между упованием на Божью волю и ожесточённым неприятием таковой, приходится мириться с тем, что нашим миром правим не мы».

Узник не знал о Верховном Правителе ничего, кроме фактов неизбежной расплаты. В камере где‑то завалялось потрёпанное Евангелие. Юрий разыскал его, очистил от пыли и стал читать. Он не обращал внимания на отдельные несоответствия в выводах христианских теологов, вникая лишь в упоминания о Боге. Из этих крупиц истины проросла вера — небольшой росток, ставший единственной надеждой смертника. Судебный приговор — всего лишь направление туда, где вершится настоящее Правосудие. Все участники этого процесса сводятся вместе, осуждают друг друга, исполняют приговор. Они не подозревают, что вершат собственную судьбу. Её не обманешь. Свет должен гореть в душах, а иначе пресловутый тоннель не закончится. Томительные годы осыпались пожухлыми листьями. Несбывшиеся мечты сиротливо съёжились в лабиринте времени. Узник ждал напрасно. Она не приехала. Послания с эмблемой Красного Креста жгли руки. Они означали, что он её не увидит в ближайшие месяцы, а то и годы. Лёня рос здоровым и весёлым. Но у мамы Виктории случился инфаркт. После скоропостижной смерти отца в 1995 году женщинам пришлось учиться выживать без защитника — самим. Юрию нелегко было читать эти строки. Любимая женщина нуждалась в нём. Она всё время стремилась приехать, но дети и больная мать нуждались в заботе. Потом нахлынул экономический кризис, и далёкие путешествия стали не по карману. А он всё ещё надеялся, приговоренный человечностью к медленному умиранию.

Юрий подошёл к окну, перекрытому по двухметровой глубине рядами стальной паутины. Глаза не сразу адаптируются к яркому свету. Облака и редкие птицы кажутся расплывчатыми. Узник зажмуривается, вдыхая прохладный, чистый воздух. Боже! Какой он живой! Любое следующее мгновение всегда свежо, уникально, неповторимо. И оно эксклюзивно. Никто другой не узнает его таким. Но человеку иногда приходится сталкиваться с тем, чего хотелось бы избежать. Эти явления не имеют к внутреннему миру никакого отношения. Не мешают дышать. Не стесняют жизненное пространство. Не влияют на свободу. Не лезут в душу. Но, хотя они и не стоят между человеком и солнцем, жизнью, любовью, эти зримые неприглядности каким‑то образом заслоняют Солнце, отравляют воздух, чувства, портят отношение к себе, близким, окружающим…

Зрение всегда в той или иной мере творит атмосферу зависти, ненависти, войны… Визуальный мир ослепляет. Обманывает. Разочаровывает. Хочется от всего отдохнуть. Сесть в тени дерева и предаться медитации. Ощутить пустоту. Отгородиться от людей тонкой завесой ресниц. Можно создать иллюзию одиночества, находясь в окружении семи миллиардов себе подобных. Ведь фантазия безгранична. И всё же она не вечна! Невозможно без людей прожить и дня! Даже час осознания того, что человек остался один и нет другой живой души, сведёт с ума, лишит смысла существования. Потому что человек без человечества — ничто! Подобный самообман допустим лишь как забава, некая игра. Человек прекрасно осознаёт, что никогда один не будет. Стоит лишь разомкнуть ресницы, как увидит родные лица. Ощутит заботу, беспокойство и любовь. В тюрьме этого нет. Четыре стены подпирает всё человечество. Даже с закрытыми глазами узник чувствует их враждебность. Иногда удаётся пробить в укреплении брешь. И он цепляется за эту соломинку, держит из последних сил…

Дни тянулись подобно тени. Никогда нет уверенности во времени — прошёл месяц, год или больше… В одной из книг Юрий прочёл, что «долголетие не сводится к календарной сумме прожитых лет. В зачёт человеческой жизни идёт лишь время, наполненное смыслом». Справедливые слова еврейского мудреца, отрицающие понятие «жизнь» за жалким тюремным существованием. До двухтысячного года смертники были лишены многого, в том числе прогулок и естественного освещения. Сперва, с легкой руки «доброго полицейского», появился свет. С небольших окон полностью сняли жалюзи. Это было событие! Узники радовались, как дети, разноцветным оттенкам предметов обихода. А двадцать седьмого октября девяносто девятого года разрешили прогулки. Из многолетнего мрака они неуверенно вышли на солнце. Кого‑то стошнило. Несколько человек потеряли сознание. Землисто‑бледные лица с тёмными провалами глазных впадин напоминали выходцев с того света. Сущие исчадия ада… Просветы появились во многом, но ни один из них не решал вопроса освобождения в обозримом будущем.

Двадцатый век завершал кровавую эпопею, унеся миллионы жизней и неисчислимое множество исковерканных судеб. Всплеск агрессии породил шквал возмущений и стимулировал научную революцию. Обездоленные люди безропотно хлопали в ладоши, приветствуя очередную Вавилонскую башню. Это столетие новой эры стало самой аморальной эпохой в истории человечества. В погоне за стеклянными бусами люди теряли истинные ценности и при этом впадали в эйфорию. Мерзкие поступки никого не шокировали, даже наоборот. Отрезвление приходило поздно или никогда. Оглянуться назад боялся каждый. Проснувшаяся совесть искала оправданий. Так стадный инстинкт превратили в «козла отпущения». А человека — всё в тот же бесформенный ком глины. Прощальные фейерверки осветили пустоту и тьму над бездною. Двадцать первый век неуверенно ступил на порог… Тюрьма замерла в ожидании чуда. Прошлое затаилось, искоса поглядывая на третье тысячелетие. Все говорили о большой амнистии. Но чаяния не сбылись. Хотя «добрый полицейский» утвердил право узника на час ежедневной прогулки, наличие радио и телевизора. Установил таксофоны для связи с родными — целых сорок минут в месяц. Заключённые могли отовариваться в тюремном ларьке — без гарантии качества продукта. На этом фоне ропот смертников вызывал недоумение — мол, живёте как у Б‑га за пазухой, и чем‑то ещё недовольны! А «зондер‑команда» наглядно демонстрирует, что произойдёт, если узники не смирятся. В такой ситуации нюансы этапа становления человека, возвращения в себя полностью зависят от самого узника.

Юрий старался не зацикливаться на негативе. Теснота стен не мешала расширять кругозор, заглядывать за горизонт. Не замыкаясь в какой‑то одной идее, он интересовался всем и вся. Заново учился чувствовать музыку, поэзию, ища причину Божьего гнева в допущенных упущениях. Читал, пробовал сочинять… На любые темы, в разных жанрах. Здоровый образ жизни и мысли помог сохранить сердце и душу — пока жива надежда…

Долгое время наблюдал за бурным развитием «служебного романа» заключённого и журналистки. Женщина заинтересовалась Артаком, прочитав газетную статью. А увидев на суде, влюбилась. Многолетняя попытка докричаться до общества в конце концов дала результат. Она создала блог в интернете в защиту избранника. И убедила видных людей из интеллигенции в его невиновности. Подключилась радиостанция «Ван», открыв свой сайт для публикаций из «мест не столь отдалённых». А недавно вышла телевизионная передача на эту тему. Юрий, конечно, невиновным себя не считал. Но обоснованно полагал, что проблема гораздо шире судебных ошибок. Отдельный человек их совершает сплошь и рядом. И, естественно, имеет право на искупление. Посоветовавшись с Викторией, решил поднять вопрос и тех, кто виноват. Сказал Артаку. Тот попросил свою журналистку. Так предложение узника дошло до Шушаник Аревшатян, хозяйки радиостанции. Бизнесвумен согласилась. Во второй половине августа было опубликовано первое письмо. Оно не было анонимным. Но узник не хотел афишировать своё имя. Полагал, что это причинит боль родным погибших. Модератор сайта Арман Сулейманян придумал автору имя — Prisoner. Затея на каждом шагу спотыкалась о пренебрежительное «Так уж и быть…». Через Артака передали, что опубликуют, если кто‑нибудь наберёт текст на компьютере и в электронном виде передаст модератору сайта.

Родственников в Ереване было много. И все избегали общения с опасным сородичем. Лишь сын Людмилы регулярно навещал дядю. Армен несколько лет служил контрактником в российских погранвойсках и только недавно уволился. Узнав о письме, забрал конверт у журналистки и сделал, что требовалось. По‑видимому, никто не ожидал исповеди. Реакция была какая‑то заторможенная. Но люди читали, интересовались. В тюрьме об этом тоже узнали. Вызвали, расспрашивали. Наверное, решили, что сейчас все пожизненники бросятся записываться в блоггеры. Однако ничего такого не случилось. Вскоре радио «Ван» отказалось поддерживать Артака. И блог теперь вёл только узник‑еврей. Не обошлось и без попытки давления. «Доброжелательно» потребовали отказаться от блога. Обещали работу на другом сайте. Но быстро сообразили, что еврей не играет под диктовку. Так началось подведение итогов — духовных, нравственных. Каждый раз, редактируя статью, узник словно исправлял что‑то в себе. Восхождение было не из лёгких. Но творить человека всегда приятно.

По сути, любое творчество, слово, действие является автопортретом. Говоря о ком‑то или о чём‑то, человек рассказывает самого себя, свою точку зрения, перипетии. Даже если это маска, она — индивидуальна. Всё, что он показывает, делает это способом, свойственным только ему. Но учитывается ли этот аспект в суете повседневности? Отнюдь нет. Старый вор открыл эту странность семнадцать лет назад: «Из шкуры вон лезем ради мнения окружающих». Люди манипулируют друг другом, как клоуны в цирке. С одним важным отличием — зала и зрителя не существует. Танцуют все! Эта особенность интернета сразу бросается в глаза. Информация никого не интересует. Каждому не терпится покривляться на подиуме. Попавший в беду находит в соцсетях не сочувствие, а «лайки» и комментарии. Привлечь внимание к проблеме в атмосфере всеобщего самолюбования невозможно. Остаётся надеяться на чудо… А пока идёт подготовка, узник продолжил развлекать народ. Писал о разном. Диктовал текст по телефону. Модератор постоянно ворчал на многословность. И собственную тяжёлую долю. Бывший смертник учился урезать фразы, расточать симпатию. И «соглашаться», что жизнь на воле хуже тюремной. В благодарность модератор Арман прислал диски с еврейскими песнями и аудиоуроками иврита. Теперь узник мог слышать язык Писания и чуть‑чуть прикоснуться к его поэзии. Изучая историю сынов Исраэля, он осознал, что политика отдельных стран и народов давно перестала быть национальной. Мир не желал оставаться в тени богоизбранности евреев. Все претендовали на первородство и благословение. И претворяли в жизнь политику одного народа, одной нации, одной идеи. Этого можно не замечать, игнорировать. Но избежать — невозможно. Настоящие сыны Завета рассеялись по свету и растворились во тьме. Они стали презренным меньшинством, гонимым и унижаемым. Речь идёт о людях, сменивших родину на чужбину. Но считающих, что в них самих кардинально ничего не изменилось. Наивное заблуждение! Одно то, что из народа, нации они превратились в «меньшинства» — уже оскорбление человеческого достоинства. А в свете вышеупомянутых тонкостей и нацменьшинства всегда оказываются «снизу». И, что ещё унизительнее, всё происходит без согласования с несчастными эмигрантами…

С насилием всё просто, если смотреть с позиции уголовного права. В первую очередь воображение рисует агрессивное вторжение «инородного» в родную стихию.

По большому счёту всё те же убийства и грабежи. Но только в иной сфере. Ассимиляция — вот коварнейшая форма духовного и физического насилия! Отнимают душу, трансформируют сознание. И от эмигранта остаются «рожки да ножки». Хотя и это далеко не самое худшее… Впервые Юрий узнал о существовании общины в октябре одиннадцатого года. Журналисты предоставили имена людей, номера телефонов. И вот тот самый миг, когда с замиранием сердца еврей ждёт до боли родного, незнакомого голоса. Узник робко назвался. Последующие мгновения совсем не походили на родственные объятия.

— А что это вы вдруг о нас вспомнили? — интеллигентно спросила женщина.

Узник опешил. Хотелось сказать, что вовсе не их вспомнил, а себя. И тому подобное. Вместо этого промямлил в оправдание:

— Только пару дней назад узнал о вас. Публиковал письма на радио «Ване», где указал национальность и…

Договорить не успел.

— Ну зачем! Зачем вы это сделали! — простонала интеллигентная трубка.

— А по‑вашему, следовало скрыть? — промямлил обвиняемый. Повисло минутное молчание:

— Да, вы правы! Я всё идеализирую. Хочется, чтобы евреи выглядели безупречно. Но — увы! — у нас тоже есть негодяи, подонки… А вас за что осудили?

И так целых полчаса под плевками и пощечинами. Первое романтическое знакомство с руководительницей еврейского меньшинства состоялось. Правда, возглавляла Римма Петровна так называемую светскую общину. Полная чушь, доказывающая отмирание духовных корней. О раввине отозвалась язвительно. Но уступила настоянию узника. Спустя десять минут раздался звонок, и зычный, мужской голос радушно приветствовал:

— Шалом! Мне тут одна дамочка позвонила. Вы хотели поговорить?

— Здравствуйте, рав Герш! Да. Я наполовину еврей, и хотелось бы узнать побольше об этом.

— Не бывает еврея наполовину. У Вас кто еврей — мать или отец?

— Мама.

Раввин упрекнул за долгое молчание:

— Почему же столько времени молчали? Мы бы всё сделали, чтобы вам там не было так скучно.

И пообещал скрасить тюремное однообразие и разное подобное прочее. Узник копался в лексиконе. Собеседником был еврей, к тому же — раввин. Хотелось найти какие‑то особые слова. Прикоснуться ими к душе этого человека. Ощутить контакт. А они оказались самыми обычными:

— Мы можем встретиться? У меня много вопросов. О Б‑ге. Об Израиле. Думаю, что удобнее в личной беседе.

— Да. И даже желательно! У вас есть какое‑то подтверждение еврейства? Чтобы я мог сослаться и попросить о встрече.

— Точно не знаю. Возможно, в деле и есть о национальности мамы… А так здесь всем известно, что исповедую иудаизм. Нужно написать заявление в Управление. Вы дайте ваши данные!

— Хорошо. Сброшу смс‑кой. А ваша фамилия, Юрий?

Попрощались тепло. На следующий день оба подали заявление. И вскоре встречу разрешили. Подполковник юстиции Офелия Чарчян таинственно сообщила:

— Скажи вашему католикосу, что разрешение получено. Нужно только о днях посещения условиться. Я евреев уважаю — умный народ…

Юрист по образованию, преподаватель полицейской академии, она работала социологом. И всё же назвала главного раввина «католикосом». Подобное неуважение к ценностям другого народа характеризует весь христианский мир. Непримиримый крестовый поход на инакомыслящих. Это уже не религия, а некая психологическая установка — зомбирование. Светские нехристи остаются таковыми лишь в силу своей национальности. Справляют рождество, новый год и воскресение. Но слывут евреями. Иудаизм время от времени, конечно, «примеряют», отдавая дань моде. Но не Б‑гу. И получают по морде. Меньшинства боятся всего, что может быть истолковано не в их пользу. В общинной газете сплошная лесть, подлизывания, реверансы. Даже возмущение какое‑то заискивающее. Однако такой жизнью «на цыпочках» ещё и гордятся! Было бы смешно, если бы не было так грустно…

У любого народа, нации есть некая миссия, определенная свыше. Каждый должен способствовать её осуществлению. В случае еврея это — Б‑г, Святая земля, Йерушалаим, Бейт‑а‑Микдаш. Осквернение святынь и разрушение Храма происходило и прежде. Один раз святилище восстало из руин. Но разрушенный римлянами в шестьдесят восьмом году христианской эры Храм до сих пор не восстановлен! Между тем Израиль изволит «процветать и благоухать». Еврейские же общины в странах изгнания заботит лишь собственное «безупречное» прозябание. Хотя идолопоклонство запрещено под страхом смерти. Мемориалы, Холокост и Стена плача — далеко не весь список предметов поклонения. Столько душевных и материальных усилий тратится на увековечение памяти о грехах. И не одного камешка в фундамент своей славы. Зато в унисон воспевают себя «изгнанниками и пленниками», имея неограниченную свободу передвижения. Сегодня евреи — самые популярные туристы в собственном доме! Это не просто глумление над верой. Но безумное надругательство над высшим смыслом существования Божьего народа. Отсюда погромы, «хрустальная» ночь, Катастрофа… О Ковчеге Завета, ставшем военным трофеем, известно всем. Беды, постигшие филистимлян, прекратились после возвращения святыни. Но мало кто задумывается, что таким Ковчегом является каждый еврей. Каменные Скрижали хранятся в генах сынов Завета. Они текут кровью в их венах. Это ни в коем случае не оправдывает погромщиков. Но и слепоглухо‑немохромоту «изгнанников» — тоже. Вначале фиговый лист сомнения, стыда и самооправдания был лишь пятнышком на репутации человека. Сегодня «одежды» покрывают изгнанника с ног до головы.

В годовщину творческой деятельности Prisoner‑a задумали сделать репортаж с таинственным блоггером. Но как к нему подобраться? Охрана никого близко не подпускает. На официальный запрос ответили отказом. И тогда решились на диверсию. Роль журналиста под прикрытием взял на себя доблестный Арман. Прикинулся родственником узника. И проник на запрещённую территорию. Вместо обычной видеокамеры пронёс скрытую, замаскированную под авторучку. Встреча «двоюродных братьев» состоялась в печально известной комнате свиданий. Грязные стёкла. Тусклый свет. Испорченные телефоны. Голос записать не удалось. Это сделали после, по таксофону. И наложили на видео. Арман написал статью об этой встрече со ссылкой на запись в Youtube. Конечно, то не было полноценным репортажем. Но в любом деле самое трудное — первый шаг. Летом попробовали закрепить приобретённый опыт. Диверсант снова встретился с преступником. На сей раз подготовились более тщательно. Взяли длительное свидание в двухкомнатном номере «отеля». Журналист явился с женой‑красавицей. И скрытой камерой. Вроде все во всё поверили. Однако некоторые странности свидетельствовали об обратном. Надзиратель демонстративно запер дверь спальни, якобы из‑за присутствующей женщины. И запретил включать телевизор. Мол, что‑то в нём коротит. Заговорщиков это не насторожило. Акция продлилась несколько часов. Но окончилась провалом. Встретились и распрощались по‑родственному. Заключённого увели. А Армана и жену задержали. Авторучку изъяли. Запись стёрли. Супругов застращали. О герое репортажа наговорили гадостей. Пригрозили журналисту уголовной ответственностью. Узнику эти подробности стали известны вечером. Арман был напуган. Просил не звонить какое‑то время. Его жена тоже поддалась панике. Юрий успокоил обоих. Во всём винил себя. Надо же было так лохануться! Менты его просто развели, как последнего фраера. Наверняка видели запись в Youtube. И захотели выяснить цель общения. Спальню заперли, потому что там находился «слухач». А телевизор — чтобы звук не мешал подслушивать. Система опять оказалась сильнее.

И всё же связь с Арманом прервалась на целый месяц. Человек он был не из пугливых. Но с властями предпочитал «здоровкаться за ручку». К виновнику собственного испуга стал более требователен. Prisoner называл его Продюсером. Арман все уши «прожужжал»:

— Хоть кровь из носу, нужна история конкретного человека.

— Ты чё, думаешь, Продюсер, здесь как на воле, что ли? Нет, брат. Ты, мил человек, хоть и продюсер, а по ходу не догоняешь. У конкретных людей историй не бывает.

— Как так! А что бывает?

— У них легенда, брат. В этом единственное сходство власть имущих с теми, кто хочет эту власть поиметь. История, брат, это — прецедент. А наша власть, она — беспрецедентна. Вот о ком писать надо. И в стихах, а не в прозе! А то человечек, со своей жалкой судьбой — кто он? Ну, ткни пальцем, к примеру, в того, кого Гор Давтян спас от избиения. Помнишь, я те рассказывал? При всей наивной честности и безупречности глупости‑то ему не занимать. Прикинь, фраерок! Его тридцать подельников давно «откинулись», вместе с главарем — Вааном Ованнесяном. Тот ещё гусь! То во власти греется, то в оппозиции прозябает. Короче, только наш лопух за всех отдувается. Ну не курам на смех, — скажи, пожалуйста! Да ты погоди, он еще и яйца рассмешит!

— Чё‑та не помню эту историю.

— Ну, ты, журналюга, даёшь! После «свиданки» память отшибло?

— Ничего не отшибло. А «юга» обязательно было добавлять?

— Ну, так это ж просто — журналист с юга. Значит, — журналюга.

— Ладно. Чё там с тем парнем?

— В общем, этот дурак из ложных понятий солдатской чести полез командира защищать. Генерала Манвела какого‑то. И выстрелил из РПК под ноги ментам, пытавшимся арестовать генерала. Дуракам, как известно, везёт. Ну и наш не исключение. Пули срикошетили в ментов. А его самого рикошетом аж сюда забросило. Теперь «чалится» бессрочно, второй десяток лет.

— Ну, вот! Давай про это напишем.

— Это он‑то конкретный, что ли? Ну, ты и юморист, Продюсер! Вот вляпался этот солдафон уж точно, конкретно.

— Нормальный пост выйдет. Пиши!

— Да не унывай ты, Продюсер! Плюнь на все эти «отбросы общества» вроде нас. Смотри на мир сквозь розовые очки. Вокруг столько легендарностей! А мне пора, брат, — родина ждёт. Пока!

— Издеваешься!

— Да нет. Шутка!

На самом деле узник подтрунивал. Находил, что поступаться убеждениями ради выгоды непорядочно. И этим рассказом намекал Арману на толстые обстоятельства. Но Продюсер не понял. А этот разговор с блоггером так и опубликовал. Формат у радио всё равно развлекательный. Всё начиналось с высоких идеалов и громких слов: «Вернуть доверие общества»; «Моральная и этическая опора»; «Право голоса»… Какая чушь! К кому и чему он апеллировал! Целый год коту под хвост. С каждой новой публикацией из зоны мысленно успокаивал себя:

«Сегодня цель не достигнута. Но, может быть, завтра?»

Нет. Не может! Ни завтра. Ни через год. Ни когда бы то ни было. И дело не в якобы порочной системе, а в людях. С тюрьмами и остальным как раз без проблем. В любое время. Но народ! Это самая большая беда. Со всей их непоследовательностью и двойными стандартами. Хотя общепринято считать, что в этом‑то и повинны власти. На самом деле обычные люди понятия не имеют о недостатках системы. По той причине, что сами являются крупнейшим из них. Зато у них есть чёткое представление о собственных изъянах. Их‑то и приписывают воображаемому врагу, то бишь власти. Реабилитация, интеграция, общество — не более чем модные слова. Время пастухов и стад ещё не прошло. На уровне подкорки у людей сохраняется стадный инстинкт. А общества — гражданского, человеческого общества — не существует! В Армении есть группы сообществ, кланов, племён, обитающих на одной территории. Но у них нет лояльности ни по отношению к своей земле, ни к собственному государству. Соседу за стеной. Родным детям. Личному достоинству. Национальности. О нации говорить не стоит. Как таковой её не существует. Это прямо. Некорректно. Горько. Печально. Но это — факт! О нём‑то и писал Prisoner в своём блоге. Просил уличить в неправоте. Доказать, что армяне не враги сами себе. Семье. Родине. Он бы очень хотел оказаться неправым. Но… Спрятались за масками, лозунгами, ложными принципами. Никто не показал собственного лица, души. Не могло сердце армянина не обливаться кровью. Может, за это Б‑г и полюбил людей? За их сердце и душу, которые не лгут и не лицемерят…

Цель наказания — в исправлении осуждённого и в возвращении его в общество. Но никому в голову не приходит спросить заключённого, хочет ли он вернуться в «общество»? Никто не интересуется, почему вне тюрьмы он не чувствует себя свободным? Многим просто наплевать на то, что предлагаемому «изобилию» человек предпочитает украденный кусок хлеба. И ещё сотни таких «почему»! А ответ один. Толпа не может быть обществом. Пугающей массой зомбированных существ — ещё куда ни шло. Но это — пустота! Их не существует. Реабилитация необходима не отдельным личностям, сидящим взаперти, а тем, кто не оставил им выбора.

В первых строках публичного обращения, год назад, узник чётко определил своё отношение к убийству. Существуют некие правила общежития, которые никто не имеет права игнорировать. Он их нарушил. И получил по заслугам. Слава Б‑гу! И аплодисменты правосудию! Но принцип «Не нарушай правила!» одинаков для всех. Однако не последовало всеобщего возмущения властями, нарушающими сей принцип. Получилось другое. Читатели принялись сочувствовать убийце в лице блоггера. Оправдывать гнусное деяние. Чуть ли не в соучастники набивались. И находили эту реакцию нормальной. О погибших узник не писал ничего. Светлая им память! И о том, что могло произойти, если бы он не выстрелил, тоже — ничего. Это уже область догадок и фантазий. Неоспоримым фактом остаётся одно. Человек отнял у других жизнь! Это можно только осуждать. Система тоже покушается на жизнь заключённых. И опять народ поддерживает её. Оправдывает какими‑то недостатками, пороками. То, что у заживо похороненных кислород на исходе, мало кого волнует. А он — кто? Просто зэка, цепляющийся за пену. Да. Пока ещё зэка. И цепляется за жизнь. Именно так. За всё, чем раньше пренебрегал. За человечность в людях. И что? Кому‑то это не по душе? Но автор отнюдь не жаждет быть одним из зомби. Упаси Боже задохнуться в таких объятиях! В письмах узника нет восторга укладом мыслей и жизни на воле. Он, конечно, соболезнует повальной слепоглухонемохромоте. Но не хочет стать инвалидом, одним из многих. Этот мир необходимо менять в нужную сторону. А не пить его желчь общагом. Prisoner не согласен видеть человека ниже, чем определено свыше. Выйдет из тюрьмы, из тени — с Божьей помощью. И — даст Б‑г! — увидит свет вместе со всеми.

Когда‑то узник не имел представления об Армении. Ещё в Грузии стал интересоваться. Читал литературу о родине предков отца. Взрослым посещал суровый край. Знакомился с людьми. Ожидание увидеть горные скалы и гордых горцев оправдалось наполовину. Захватывающая дух красота гор омрачалась духовной нищетой обитателей. Только и слышны сожаления о потере когда‑то существующей Великой Армении. И сомнения в том, что Западная и Восточная части страны соединятся. Недавно сотни юристов‑правозащитников оказались беззащитными перед произволом властей. Миллион людей стали очевидцами факта узурпации закона кучкой преступников. Беспредел царит на всех уровнях. Конечно, суды — это последняя инстанция, где народ мог бы найти справедливость. А для заключённых, осужденных — это вообще единственная надежда на правосудие. И кнут беззакония бьет их больнее всех. Но проблема вовсе не в этом. Рыба‑то гниёт с головы. Где же тот великий армянин, чья фанатичная любовь создавала империю? Да и все эти пересмешники‑пародисты не лучше тех, которые бегут из страны. Выставляя словесное чучело чиновников на всеобщее осмеяние, эти балагуры тем самым примиряют людей с горькой правдой. Как будто возможность высмеять недостатки системы компенсирует причиняемый ею вред. Нужно брать пример с акции юристов правозащитников, но масштабнее, потому что это касается всего народа. А иначе Армения станет одной большой Зоной.

Тюрьмы, оковы, цепи. Всё это — атрибуты ушедших эпох. Анахронизмы современности, рудименты гуманизма. Разве можно представить викинга с мечом и топором в руках на арене нынешних баталий? Да от него шарахаться будут! Не так поймут и неверно среагируют вначале. Цивилизованные методы войны отвергают средневековые орудия мясника. Тем не менее массовые сражения последних столетий превосходят кровавые бойни прошлого. Инструктора армейского спецназа внушали основное правило рукопашного боя: деморализуй противника! Не важно, как. Но это должно быть неожиданно, ошеломляюще, дико. К примеру, откуси нос или засунь рукоять ножа в не предназначенное для этого отверстие. Такое наблюдается и в драках. Парню откусывают ухо, и он тут же бросается к зеркалу. Он не был готов к такому варварству. И проиграл. То, что творит правосудие сегодня, — тоже из серии «деморализуй противника». Народ полагает, что Б‑га и закона все боятся. Слепо верят в нерушимые правила жизни. И их всегда вероломно разочаровывают. Человечество стоит перед фактом оков и цепей. Сегодня достаточно знать об их наличии, чтобы быть рабом. Условные рефлексы стали характером и судьбой человека.

Служитель Фемиды «нарисовался» в хате бывших смертников. Его чуткое ухо задрожало в предвкушении грома аплодисментов и улюлюканья толпы. Но перед глазками, заплывшими жиром, стояли лишь серые арестантские робы. Запачкав руки узников своей лапой, прокурор разместился на скамье у стены. Держать всех в поле зрения способствовало осуществлению надзора. Свита расположилась рядом. А «робы» примостились на своих шконках. С Юрием главный надзиратель встретился впервые. Хотя преступный мир — родная стихия прокурора по надзору. Поинтересовался тематикой книг, лежащих на тумбочке. Юрий ответил, что предпочитает религиозные и научные.

— Ааа… Фантастику, значит, — глубокомысленно заключил толстяк.

Стало понятно, что чуда не произойдёт. По крайней мере, не на сей раз. Любые разумные доводы сочтут фантазией. Несмотря на двадцать первый век, система правосудия из пещер вылезать не собиралась. На недавнем брифинге по «Армньюз» подтвердилась непоколебимость официальной политики Армении. И касается это не только тюрем.

Тень мрачных времен не спешила к полудню. С момента начала публикаций минуло два года, но толпа не кинулась на штурм Бастилии. Мир за это мгновение перевернулся с ног на голову. В соседних странах все ещё кувыркаются. А здесь, в Армении, по‑прежнему избивают и убивают добропорядочных и не очень граждан. Но никому нет дела до наплевательского диктата властей. Все в унисон твердят, что это «божья роса».

Еврейский мудрец сказал, что «Долголетие не сводится к календарной сумме прожитых лет. В зачёт человеческой жизни идёт лишь время, наполненное смыслом». Справедливые слова, отрицающие понятие «жизнь» за жалким тюремным существованием. Вопросы о нынешних условиях содержания некорректны. И узников они не интересуют. Юрий как‑то спросил Армана:

— А кому они вообще нужны, эти условия?

Ответ оказался предсказуем:

— Это необходимо обществу и вашим родным. Чтобы чувствовать себя спокойней…

В этом‑то и весь абсурд! При подходящих условиях содержания, как в блестящей упаковке, можно скормить и лагеря смерти, и все что угодно. Для заключённых же неизменное положение: это — ТЮРЬМА. Большими чёрными буквами. Можно позолотить это слово или осыпать бриллиантами. Суть всё та же — мрачная, кровавая, бесчеловечная… Поэтому тех, кто уже попал в неё, волнуют только условия освобождения. В этом — и человечность, и залог духовного прогресса, и свет в конце туннеля. Без компромиссов с Б‑гом и собственной совестью. Но — увы! — механизм освобождения для пожизненников ещё не придуман. Просматривая старые записи конференций на больную тему, узник заметил, что все они протекали в неконструктивном русле. Журналисты, общественные организации, правозащитники обвиняют власти, суды и прокуратуру в излишней жестокости. Те же в свою очередь оправдываются наличием жёстких рамок закона. И всё заканчивается пустой болтовней или комической ситуацией, вроде той, где еврейка self‑made woman пытается втолковать вспотевшему прокурору необходимость улучшения качества жизни заключенных. Ну и уморно выглядела морда этого служаки, обремененного излишком ума! Шушаник Аревшатян несколько раз, на русском и армянском, повторила слова «качество жизни». Но прокурор лишь молча и потно смотрел на неё из глубины своей пещеры. И непонимающе пожимал плечами. Узник чуть было не крикнул:

— Дорогая леди! Да кому вы говорите о качестве жизни! Это понятие с прокурором несовместимо!

Но всё равно бы никто не услышал…

Отец болел. Тот злополучный грабитель в аэропорту забрал не только деньги, но и надежду на освобождение сына. Он украл огонь души старика. И нависла депрессия. Она штормом обрушилась на семью Татевоса. Тюрьма, казалось, навсегда поглотила сына. Жену поразил инсульт. Страшные волнения разбросали сестёр узника по пустыне страданий. И неунывающий армянин закрылся от жизни. Младшая дочь ухаживала за обездвиженными родителями. Её трое детей переживали вместе с матерью нахлынувшее несчастье.

Узник чувствовал боль близких, и самого родного ему человека. Понимал, что творится с его отцом, сёстрами, их детьми. Жена никогда не жаловалась, но сыновья и дочь выросли вовсе не в атмосфере семейного счастья. И винили в своих проблемах ту, которая подарила им жизнь… Вместо отца чужой человек, заменивший ласку, воспитание, тычками и подзатыльниками. Теперь и дети знают причину. Реакция ребёнка всегда адекватна. Да, не об этом мечтали Юрий и Виктория в молодости. Девушка хотела стать ученым, но оставила аспирантуру, интересные исследования, науку… Его арест послужил толчком к переменам в судьбах разных людей. Ещё раньше преступление внесло коррективы во всё, с чем убийца когда‑либо соприкасался. Минуло двадцать два года, целая жизнь… Непрожитая, непрочувствованная. В забытом детстве воображение уносило его на крыльях мечты в запредельные дали. Каждый планирует своё светлое будущее с пеленок. Девственное сознание одних покоряет вершины, других — глубины. Космос не привлекал Юрия. Грезил о море, путешествиях, приключениях. Быть живым придатком ракеты не хотелось. Не понимал, как можно лететь по заданной траектории и зависеть от центра управления. Повзрослев, обо всём забыл. Так и не побывав в море, оказался на мели. Многие детские грёзы постигает та же участь. Ребёнку всегда нужен проводник, наставник. Не видя примера для подражания, дети импровизируют. Либо подпадают под дурное влияние улиц. А иногда просто перестают мечтать, смеяться. Но невыносимым душевным страданиям предшествует бездна детских переживаний, — от легкой грусти до уныния отнюдь не один шаг. То, что вначале ещё можно было узнать, исправить, превращается в нечто неопределённое, в хаос желаний, мыслей, эмоций и чувств. Дети самые нежные существа на свете, — с легко ранимой психикой и душой. Вначале с восторгом тянутся к взрослым, пытаются встать на ноги, делают неуверенные шаги… Чаще всего это оборачивается неудачей. А ведь первое впечатление самое сильное. Дальше всё строится на этой основе. Как отозвалась бы скрипка Страдивари на удары барабанщика, молотящего по ней что есть мочи? От уникального инструмента останется одно воспоминание: лопнут струны, полетят щепки… Человек гораздо восприимчивей. Папа и мама — это не только будущее детей, но и собственный завтрашний день. Вложение в потомство возвращается с лихвой и самой мелкой монетой. Трепетное отношение к ребёнку в первые годы жизни почему‑то исчезает по мере взросления. И ребёнок просыпается, сталкивается с реальностью, первым обманом, лицемерием, вероломством. Всё, что ценил, чему верил, учился, радовался, — низвергается со своих высот. Идеальный мир распадается, трещит, расползается по швам, уходит почва из‑под ног… Малыш просто теряет равновесие, спотыкается, падает. Первое разочарование в жизни — самое устойчивое. Потом будут другие, но это уже не важно. Ребёнок «научается жить», а вернее, выживать, — без ласки и жалости. Он больше не подражает, а мстит за попранные мечты. Каждый по‑своему. Дети заставляют родителей почувствовать то, что испытали сами. Так незамеченная боль души взрывается криком. Это уже не стон соседа за стеной, а собственная кровоточащая рана. Дети не заболевают, но пытаются оградить себя от заразы, царящей вокруг, отнимающей краски жизни. Это очень страшно, когда мир без людей становится для ребёнка более человечным… И, пока родители не переубедят детей в обратном, не продемонстрируют личным примером, тьма над бездною не осветится. Но что узник может сделать?..

Весна шестнадцого года не стала исключением. В условно‑досрочном освобождении отказали. Режим содержания тоже смягчить не пожелали. Никаких вразумительных объяснений, голословных надежд. Узники выгодны государству только как заключённые. Суд вообще отказывается трактовать возникший казус. Двадцать второй год заключения вышел на финишную прямую. Но в этой войне побеждает сильнейший. И до сих пор им было государство. В ночь с первого на второе апреля, в день рождения узника, азербайджанцы напали на армян. Сотни убитых и раненых с обеих сторон. Юрий сразу ухватился за эту возможность вырваться из могилы. Написал заявление о зачислении в ряды добровольцев. Воевать он умел и уже мечтал завоевать помилование. Но «война» была прекращена на четвертый день. Временно. Из министерства пришел ответ, что просьбу приняли к сведению. Нескольким пожизненникам повезло больше. Крытый режим заменили полузакрытым, отправили на зону. Земля под ногами, растения, голуби… Чистое, без решётки, небо. Но это всё. Сперва полузакрытый. Затем — полуоткрытый. Дальше механизм клинит. Освобождение не светит. Если заикаются об условно‑досрочном, нарываются на угрозу возвратить в тюрьму. Юрий решил пока не биться головой о стену, поберечь мозги, завершить книгу. Чуть ли не полвека с момента рождения. Двадцать два года, восемь с лихвой тысяч дней, с момента убийства. Узник понял, что жизнь отдельной личности не так уж разительно отличается от судьбы собственного народа. Человек живёт в мире совместимых несовместимостей. Некоторые уживаются с этим легко. А многие — не очень. Но, по‑видимому, критическая масса пока не достигла предела. И люди далеки от кардинальных перемен в глобальном масштабе. Исход из египетского рабства ждёт каждого. Моше непрестанно будет убеждать в подлинности верительных грамот. Фараон — подвергать сомнению. При сильном желании вырвать из тюрьмы человека ещё под силу. Но чтобы освободить от цепей и оков душу — об этом можно только молить. Это была всё та же «война нации с гражданином», описанная Чезаре Беккариа. С той разницей, что заключенные не решались на ответный удар, позволяя избивать и убивать себя.

Величайшие завоеватели всех времен и народов ценили мир более, чем кто — либо. Потому что знали, с какими невосполнимыми потерями сопряжена любая битва. Но избегая конфликтов, давали повод врагу заподозрить в противнике неуверенность… В итоге, всё разрешалось войной и завершалось поражением самоуверенного инициатора. Знаменитый упрек Чингисхана звучит так: «Ты хочешь войну! Ты её получишь!»…

Человек рождается в борьбе. Умирает, но не сдается. Он постигает искусство побеждать всю сознательную жизнь. Засыпает с мыслями о предстоящих трудностях. Просыпается в предвкушении победы. Результат оказывается плачевным, потому‑что жизнь приготовила людям сюрприз — Мирное Сосуществование! Это единственное, к чему человек не готов. И гибнет человечество, не отстаивая мир, а борясь против него!..

Сунь‑Цзы, живший задолго до Чингисхана, был не менее известным полководцем. Даже сегодня, в наш сверхцивилизованный век, его философия всё еще покоряет умы. Он утверждал, что «Война — это путь обмана».

Мир готовых ответов обречён на поражение. Как белка в колесе, её бег — это путь в никуда, иллюзия движения. И людей убедили, что это самая настоящая жизнь. По расписанию, определённым маршрутом, из пункта «А» — в пункт «Б». Мышеловка с бесплатным сыром и искренней признательностью мышей. Любой ропот карается законом. Единственное требование предъявляется только к качеству сыра.

Пощечина, плевок в душу, пинок под зад стали вполне привычными. Их не замечают. Не узнавая, приветствуют. Ещё чаще, — выпрашивают! Как? Да такими вот вопросами, или любыми нравоучениями. «Как?..» — это не любезность, а оскорбление. Но люди ведь воспитанны и не воспримут коварный вопрос как подзатыльник. Почему? Вот и еще один вопрос к услугам любопытных.