© Perrin, Paris, 2010

© А. А. Бряндинская, перевод, 2018

© А. А. Васильев, предисловие, фотографии из личного архива, 2018

© Палимпсест, 2018

© ООО «Издательство „Этерна“», издание на русском языке, 2018

Дорогие читатели! Перед вами книга, которая посвящена очень значимому, но по-прежнему малоизвестному в России персонажу — французской создательнице мод ХVIII–XIX века Розе Бертен. Она жила в то далекое время, когда не существовало такого понятия, как «дом моды», и творцы не оставляли грифов со своим именем на созданных ими вещах. Вот почему сегодня невозможно опознать платья, выполненные Розой Бертен, личной модисткой королевы Марии Антуанетты. К тому же с тех пор прошло более двух столетий, и ткани, с которыми работала Бертен, часто шелковые, истлели, не выдержав испытания временем. Также не стоит забывать о том, что после французской революции 1789 года весь гардероб королевы Марии Антуанетты, которая была настоящей жертвой моды, практически полностью уничтожили.

Роза Бертен была самоучкой, она никогда не училась искусству создания мод, но являлась, безусловно, женщиной хваткой, практичной и коммерчески одаренной. Эти качества помогли простой «коробейнице», занимавшейся торговлей лентами и кружевом вразнос, приблизиться сначала к придворной элите, а затем и к самой королеве. Королеве требовалась посторонняя помощь, когда речь касалась ее гардероба. У Марии Антуанетты не было возможности самой ходить по модисткам и кружевницам.

За нее это делала Роза Бертен: подбирала элементы гардероба, которые соответствовали образу, характеру и вкусу королевы, и деньги за свои услуги брала немалые. Можно поэтому смело сказать, что наша героиня стала зачинателем профессии стилиста.

Какие же предпочтения были у Марии Антуанетты? Она очень любила нежно-розовые тона, как говорили в то время, «цвет бедра испуганной нимфы». Благодаря цвету волос ей шли песочные, пшеничные и охристые оттенки. Также среди любимых цветов королевы был голубой, который так гармонировал с цветом ее глаз.

Руководствуясь предпочтениями Марии Антуанетты, Роза Бертен составляла ей гардероб, а позднее перешла к исполнению заказов, ведь самой шить платья гораздо выгоднее, чем пользоваться работой других портних. Дом моды, который создала предприимчивая модистка, находился в центре Парижа, на улице Ришелье, и был рассчитан на 60 портних. Иначе говоря, Дом моды Розы Бертен соответствовал размаху современного дома высокой моды.

В лице Розы Бертен королева обрела подругу и полностью доверилась ее вкусу. Однако в окружении Марии Антуанетты нашлись откровенные ненавистники и противники Розы. Одним из них был личный куафер королевы Леонар, изобретавший для Марии Антуанетты невероятные прически из искусственных волос, то в виде кометы, то в виде башен, то в виде корабля… Леонар терпеть не мог Розу Бертен, чье влияние на королеву было велико, и самозабвенно интриговал против своей более удачливой коллеги.

Положение королевы заметно пошатнулось после истории с бриллиантовым ожерельем, украденным авантюристкой, которая выдавала себя за некую графиню де ла Мотт. Посулив кардиналу де Рогану особую милость королевы, интриганка предложила приобрести для нее уникальное ожерелье. От имени Марии Антуанетты она назначила ему тайное свидание в Версальском парке. Стоит ли говорить, что вместо самой королевы на это свидание явилась графиня. Спрятав лицо за вуалеткой, она вручила кардиналу письменный документ якобы с подписью королевы.

Тот начал выплаты ювелиру Бомеру через графиню и через нее же передал Марии Антуанетте ожерелье. Присвоив себе и деньги, и украшение, авантюристка скрылась. Когда весть о мошенничестве распространилась по всей стране, королеву стали обвинять в легкомысленном поведении, нисколько не сомневаясь, что она запросто могла назначить тайную встречу в Версальском парке.

Кроме этого Марию Антуанетту обвиняли в чрезмерной расточительности, любви к развлечениям и оторванности от жизни ее подданных, терпевших высокие налоги, неурожаи, голод… Когда королеве сообщили, что народ требует хлеба, она ответила: «Если у них нет хлеба, пусть они едят бриоши».

Ей было невдомек, что никаких бриошей у народа тоже не было.

А Роза Бертен, знавшая обо всех народных чаяниях и драмах, за облаками кружев и шелков скрывала от Марии Антуанетты истинное положение дел.

Большинство нарядов королевы не сохранились до наших дней.

Редкие исключения находятся в Музее Гальера, в Музее моды в Аргентине, в Метрополитен-музее в США, и даже в парижском Музее Карнавале хранятся туфли-мюли из нежно-розового шелка, принадлежавшие Марии Антуанетте. В начале ХХ века их передала в музей одна болгарская княгиня, а уж как эти туфли оказались у нее — загадка.

Роза Бертен прожила очень успешную и творческую жизнь.

Сегодня трудно судить, была ли она великим создателем мод, ведь иллюстративные доказательства ее работ не сохранились. Однако неоспоримым фактом является то, что в истории моды второй половины XVIII века с ней никто не мог сравниться.

При смене французского правительства возвысилась личность другого создателя мод — Луи Ипполита Леруа, портного, одевавшего императрицу Жозефину. Впоследствии Леруа сменил англичанин Чарльз Фредерик Ворт, о котором в этой же серии «Medmoires de la mode от Александра Васильева» ранее вышла книга «Век моды». Однако имена этих двух прекрасных творцов взошли и окрепли на почве, вспаханной Розой Бертен. Ведь портнихи существовали и до нее, но именно на пути нашей героини встретилась такая клиентка, как королева Франции, обожавшая наряжаться. Все, что случилось в этот период истории моды — увлечение англоманией, Турцией, пейзанским стилем, характерным для 1780-х годов, прошло через руки Розы Бертен, талантливой модистки, чувствовавшей вибрации стиля и веяния моды.

5 марта 1779 года. Почти день в день за десятилетие до заседания Генеральных штатов[1] Людовик XVI и Мария Антуанетта въезжали в Париж. Торжественность королевских приездов в город была удвоена пышностью, обычно сопутствующей рождению принца или принцессы. Королевскую чету сопровождали двадцать восемь карет, в которых был собран весь цвет французской аристократии. Проехав по улице Сент-Оноре, процессия направилась к собору Нотр-Дам на мессу, посвященную долгожданному появлению на свет ребенка короля — Марии Терезы Шарлотты Французской.

В своей книге очерков «Картина Парижа» знаменитый свидетель той эпохи Луи Себастьян Мерсье так описывает эту атмосферу: «Королевский кортеж двигался по столице, искры летели из-под копыт коней, несущих на себе благородных воинов. Все приникли к окнам, стараясь разглядеть сидящих в сверкающей карете». Какая-то женщина свесилась через перила выходящего на улицу Сент-Оноре балкона своей мастерской, в которой работали тридцать мастериц. Еще один современник, де Бомон, в своих «Секретных мемуарах» так описал эту сцену: «Ее Величество, проезжая мимо, воскликнула: „Ах! Вон мадемуазель Бертен“, — и тут же помахала ей рукой в знак благоволения, что вынудило ту ответить глубоким реверансом.

Король встал и аплодировал ей — еще один реверанс: вся королевская семья сделала то же самое, а придворные, проезжая мимо нее, в подражание своему господину отвешивали ей поклон… Подобные знаки внимания чудесным образом еще более увеличили уважение, которым, впрочем, она уже пользовалась».

Женщина, кому улыбалась королева, перед кем встал сам король и склонился французский двор, не была ни принцессой, ни герцогиней, ни даже маркизой или графиней. Та, кому предназначались эти почести, была простолюдинкой самого низкого происхождения. В те времена высокопоставленные и очень могущественные персоны падали ниц при появлении монарха, принцессы ссорились из-за места на табурете в покоях королевы, а принцы почитали за честь держать ночной горшок короля. Как же можно объяснить подобное нарушение принятого порядка?

2 июля 1747 года кюре Эрминье дописывал своим мелким убористым почерком: «Мария Жанна родилась около девяти часов вечера…» Закрывая ведомость гражданского состояния прихода церкви Сен-Жиль, он совершенно не был взволнован.

Ничего особенного — еще одна маленькая жительница Абвиля, которая в скором времени пополнит ряды прядильщиц мануфактуры Ван Робе, как и многие другие, ей подобные. Разве мог он даже предположить, что девочка станет одной из самых значительных создательниц моды всех времен? Что История превратит ее в «королеву» костюма Франции?

Публика была немногочисленна. Немолодой Николя Бертен, простой конный полицейский, ставший отцом в шестой раз. Рядом с ним стояла мать ребенка, Мария Маргарита, у которой от первого мужа были сын Жак Антуан и дочь Мария Маргарита Барба. Крестным отцом малышки стал Жак Антуан Дюра, ее сводный старший брат, к тому времени восемнадцатилетний, а крестной матерью — Мария Жанна Готро, чьим именем, как требовал обычай, была названа новорожденная.

В квартале Сен-Жиль в Абвиле традиционно селились солдаты и полицейские конной стражи, крыши домов украшали средневековыми коньками, над ними возвышались башни здания, по виду похожего на собор, ныне известный как церковь Святого Вульфрама. На его фоне и прошло детство «малышки Бертенов», ставшей самой младшей в семье после того, как брат Жан Лоран, родившийся двумя годами позже, умрет в младенчестве.

Портреты детей. Франция, неизв. худ., 1765

Хотя Бертены не жили в нищете, семья была ограничена в средствах. Положение ухудшилось после смерти Николя 24 апреля 1754 года в возрасте шестидесяти пяти лет. Когда семья лишилась кормильца, Марии Жанне было шесть лет.

Ее матери, Марии Маргарите, пришлось одной противостоять трудностям жизни. Некоторые из старших детей к тому времени разъехались: например, Луи Николя, которому был двадцать один год, стал столяром в Амьене. А что делать с Марией Жанной? Тем не менее она получила образование, умела читать и писать.

В те времена Пикардия была текстильным краем, в ее городах процветало суконное производство, созданное Кольбером[2].

В Абвиле эта отрасль царила безраздельно, задавая ритм повседневной жизни. Мануфактуры столицы области Понтье производили тонкое сукно высокого качества, называемое абвильским дамастом[3]. Самой знаменитой была «Королевская мануфактура Рама», руководимая просвещенными капиталистами — семьей Ван Робе. На ней работали до полутора тысяч человек — значительная часть женского населения Абвиля и окружающих его деревень.

Толпы работниц каждый день переступали порог фабрики, где за ними присматривали мастерицы — голландские прядильщицы. Вполне закономерно, что Марии Жанне именно там предназначалось начать тяжелую трудовую жизнь.

Портрет женщины. Фрагмент.

Французская школа, 1765

Но все случилось иначе. Конечно, Мария Жанна стала работать в текстильном производстве, но только в области торговли, хотя проникнуть и туда бедному человеку было непросто.

Никто в этой немногочисленной семье, как с отцовской, так и материнской стороны, по-видимому, не работал в текстильной отрасли. Антуан Бертен, дед с отцовской стороны, был рабочим на ковровом производстве, а его супруга Мария Пинге, бабка по отцовской линии, — прядильщицей-надомницей, работа на дому была широко распространена в народной среде. Быть может, первой наставницей юной Бертен была двоюродная тетушка мадемуазель Барбье, продавщица женской одежды в Абвиле.

Свидетельств не сохранилось, поэтому мы можем лишь делать предположения на основе сопоставления нескольких архивных документов. Так, в письме господина Дюмона 1784 года, королевского судьи из Вимо, что в департаменте Сомма, читаем: «Я хорошо знал мадемуазель Барбье, продавщицу женской одежды в Абвиле, вышедшую впоследствии замуж за некоего г. Лежена, от которого она затем ушла, как мне рассказывали, чтобы уехать вместе с этой девицей Бертен… Я постараюсь уточнить, действительно ли они уехали»[4].

Второй документ — нотариально удостоверенный акт, в котором указано, что у мадемауазель Бертен имеется тетя по имени Виктуар Барбье, «супруга господина Франсуа Лежена, скульптора из Абвиля»[5].

Мария Антуанетта в юности. 1760-е годы

В конце 1755 года Мария Жанна в возрасте около девяти лет, как и многие ее сверстницы, стала «ученицей» — именно тогда в Хофтбурге родился пятнадцатый ребенок императрицы могущественной Австрии — будущая Мария Антуанетта.

Проходили годы. Способности Марии Жанны проявились очень быстро, и вскоре магазин Абвиля стал слишком тесным для этой одаренной девушки. Она решила покорить Париж! По свидетельству господ Амурет и Данеля, торговца бельем, «мадемуазель Бертен, умеющая искусно завивать и причесывать дам, отправилась в Париж, чтобы поселиться там и зарабатывать еще больше». Таким образом, первой профессией Марии Жанны было парикмахерское дело.

Можно предположить, что она покинула родной город около 1766 года, во времена казни известного шевалье де ла Барра, дворянина, почти ее ровестника, ставшего жертвой судебного произвола старого режима[6]. Толпа на паперти церкви Святого Вульфрама, месте ее детских игр, молчаливо взирала на казнь, когда «голос невинной крови», по выражению Вольтера, потряс погрязший в преступлениях город. Именно улица Сен-Жиль, где жила Мария Жанна, вела прочь из Абвиля. Ее мостовые с булыжниками в форме черепов, о которые все спотыкались, словно призывали абвильцев к путешествию. В справочниках того времени указывается, что в Париж, находящийся в тридцати пяти милях, кареты отъезжали каждую среду в пять часов утра. Значит, Мария Жанна, эта совсем еще молодая женщина, на заре прошла всю улицу до последнего поста почтовой станции, миновала крепостную стену, обозначающую границу города и расположенную за церковью, где ее крестили.

Париж — это целый мир! В нем многолюдно и все поражает своими размерами. Город с населением восемьсот тысяч душ рос за счет переселения жителей из соседних районов, таких как Пикардия. Самые яркие, умные, выносливые становились столичными обитателями и оставались там насовсем.

Эти переселенцы твердо верили в свою звезду, и такой была Мария Жанна.

Сразу после приезда она стала искать работу мастерицы по изготовлению женского платья. Но город щедр на развлечения и кишит опасностями, и совершенно естественно, что в нем можно повстречать самых разных людей — порядочных и бесчестных.

Зло и добро сосуществуют, нужно только уметь выбрать. А ведь именно из среды швей-мастериц и особенно свежеприбывших провинциалок пополняются ряды парижской проституции.

Такие девушки обычно разобщены, лишены всякой помощи и становятся легкой добычей. Действительно, спрос на профессии, связанные с изготовлением одежды, особенно нестабилен, и девушки могут внезапно оказаться на улице без всяких средств.

Свадебное платье. Франция, 1765. Из коллекции Института костюма Киото

Безденежье вынуждает их торговать своим телом, тем более что все они молоды, привлекательны, кокетливы и ухоженны в силу профессиональных требований. Самые хорошенькие пользуются большим спросом. По словам Бомарше, эта «беда красивых женщин из народа» стала уже притчей во языцех.

Почтенные граждане со временем спешили выдворить молодых девушек, и через несколько лет те увеличивали когорту бывших любовниц, населявших бедные кварталы.

К счастью, Мария Жанна, по-видимому, не отличалась особенной красотой, и хотя у нее были правильные черты, бледный цвет лица, высокие и румяные скулы, она не привлекала к себе внимания.

Было ли где молодой женщине остановиться в Париже? Где она поселилась? Загадка. Вполне вероятно, что она не полагалась на случай и подготовилась к поездке. Прежние соседи, друзья или родственники вполне могли бы приютить молодую девушку, покинувшую родительский дом. Также вполне вероятно, что мадемуазель Барбье дала рекомендательное письмо своей юной родственнице, и у Марии Жанны в кармане был адрес торговца тканями или какой-нибудь продавщицы женской одежды родом из Абвиля.

Фрагмент женского портрета. Франция, 1765

Известно, что наша молодая пикардийка работала на набережной Жевр. На этот счет совпадают два свидетельства: запись в «Мемуарах» эльзасской баронессы мадам д’Оберкирш («Она появилась со своей набережной Жевр, где долго пребывала в безвестности…») и несколько более пространное свидетельство Мерсье[7]: «Маленькая продавщица женского платья со скромной набережной Жевр бросила вызов своим предшественницам…» Вышеуказанная набережная была застроена невзрачными маленькими лавками.

Неважно, где Мария Жанна нашла работу в самом начале, известно лишь то, что она вела типичную жизнь барышни-модистки, талантливо описанную Мерсье. «Вы можете их увидеть с улицы через окно, сидящими в ряд за стойкой. Они прилаживают помпоны либо другие модные пустячки, которые порождает и разнообразит мода. Вы беззастенчиво смотрите на них, и они отвечают вам тем же… Вы видите лишь марлю, перья, ленты, цветы и женские чепчики. Эти женщины, сидящие в ряд у стойки с иголками в руках, без конца бросают взгляды на улицу. От них не укроется ни один прохожий. Место у стойки ближе всего к улице всегда ценится как самое выгодное, потому что проходящие мимо мужчины всегда одаривают их многообещающими взглядами. Девушку радуют все взгляды, и она представляет себе этих мужчин своими любовниками.

Французские платья, 1766.

Из коллекции Института костюма Киото

Поток прохожих разнообразен, что подогревает ее удовольствие и любопытство. И эта сидячая профессия становится весьма сносной, когда сочетается с развлечением — смотреть и быть рассматриваемой… Иногда личико столь красиво, что оно затмевает надменную физиономию богатой дамы. Маленькая продавщица в скромном платье — против роскошного туалета, в котором она не нуждается; ее прелести побеждают и затмевают все искусство богатой кокетки. Ухажер знатной дамы в тот же миг становится ей неверен; в уголке зеркала он ловит через свой лорнет отражение свежего ротика и розовых щечек малышки без роду и племени. Многим из них стоит только выбежать из магазина и вскочить в английское ландо… Только что она была барышней из лавки; через месяц она возвращается за покупками с высоко поднятой головой и торжествующим видом, и все это затем, чтобы заставить умереть от зависти бывшую хозяйку и дорогих подружек».

Роза Бертен. Париж, 1780-е годы.

Частное собрание

В последних строках описан путь, которым последовала графиня Дюбарри, урожденная Жанна Бекю, украсившая собой первую постель Франции[8]. А ведь Мария Жанна была всего на год моложе! Как и она, будущая фаворитка вышла из народа, а точнее, из семьи простой швеи. Как и наша девушка из Абвиля, она начинала с того, что завивала и причесывала дам. Как и Мария Жанна, будущая графиня затем стала работать в принадлежащем чете Лабиль магазине женского платья на улице Нев-де-Пти-Шан. Ну и что? Достаточно взглянуть на портреты той и другой. По сравнению с хрупкой красотой Жанны, лицо Марии Жанны кажется некрасивым — угадываются зачатки второго подбородка, а силуэт грубоват.

Мадам Дюбарри. Фрагмент. Худ. Э. Виже-Лебрен, 1781

«В этих лавках, — продолжает Мерсье, — попадаются и симпатичные мордочки, и некрасивые лица. Невольно приходит на ум мысль о гареме; одни подобны фавориткам султана, другие же — их надзирательницам». Не возникает никаких сомнений относительно ролей Жанны и Марии Жанны, этих двух гризеток, совершивших исключительный взлет, приведший разными путями обеих в Версаль. В начале весны 1768 года Жанна стала любовницей короля. Примерно в ту же эпоху Мария Жанна покинула набережную Жевр и перешла в роскошное торговое заведение в знаменитом средоточии французской элегантности — на улицу Сент-Оноре.

По этой широкой артерии в городе распространялось богатство, и только улица Сен-Дени, бывшая королевская дорога, по которой проезжал король, отправляясь в базилику того же имени, могла как-то с ней соперничать. Там Мария Жанна поступила на работу в заведение «Галантная линия», имевшее в то время репутацию законодателя моды. «Если вы разбираетесь лишь в тканях и пошиве одежды, покиньте Академию и станьте продавщицей в лавке „Галантная линия“ или поступите к мастеру-закройщику в районе Оперы!» — говорил Дидро наследному принцу в 1767 году[9]. Следует подчеркнуть, что документального подтверждения об этой должности в карьере Марии Жанны Бертен нет, и мы можем судить об этом лишь предположительно.

Фрагмент женского портрета. Худ. А. Р. Менгс, 1765.

Музей Прадо, Мадрид

Портрет дамы. Фрагмент картины худ. Ж.-Л. Давида, 1765

Без единого су, но руки золотые. Некрасива, но обладает чувством прекрасного. Трудолюбива, ловка, предпочитает хорошо исполненные изделия и отличается добросовестным отношением к своей работе — вот качества, которые смогли бы заинтересовать хозяйку «Галантной линии», стремившуюся нанять самых лучших работниц. Эту опытную продавщицу женской одежды звали Мария Катерина Пеклёр, в просторечии Пажель. Ее прежняя хозяйка Женевьева Элизабет Бюффо, владевшая ранее «Галантной линией», в то время как Пажель была там первой продавщицей, в марте 1766 года взяла ее в компаньонки, создав коммандитное товарищество «Пажель и К^о»[10]. Счастливый случай позволил Марии Жанне продемонстрировать свои способности — мадемуазель Пажель доверила ей заняться свадебной одеждой Луизы Марии Аделаиды де Бурбон-Пентьевр, которая выходила замуж за герцога Шартрского 5 апреля 1769 года. В подобном случае день церемонии может стать прекрасным стартом для человека, стремящегося к успеху. Стоило мадемуазель де Пентьевр появиться облаченной в очень красивое платье из тяжелой матовой серебряной ткани, по которой была проложена блестящая серебряная сетка, имя создательницы этого платья новобрачной стало передаваться из уст в уста в толпе, собравшейся на пути следования свадебной процессии.

Фрагмент веера со свадебным сюжетом, 1770.

Фонд Александра Васильева

Фрагмент парадного платья Марии Луизы Пармской на портрете худ. Лорана Пешо, 1765

Так Мария Жанна одержала при дворе свою первую победу.

Теперь клиентура требовала только ее! Мадемуазель Пажель пришлось сделать ее своей компаньонкой, что позволило Марии Жанне через некоторое время открыть собственный магазин.

Выйдя замуж за Филиппа, ставшего герцогом Орлеанским после смерти своего отца в 1785 году, кузена короля и будущего Филиппа Эгалите, дочь герцога Пентьеврского стала первой принцессой крови. Мария Жанна оказалась под ее покровительством.

Замечательный трамплин!

Судя по сохранившимся бухгалтерским книгам, в 1773 году Мария Жанна Бертен открыла собственный магазин одежды «Великий Могол» (Le Grand Mogol) на улице Сент-Оноре «напротив монастыря Сент-Оноре», в приходе Сен-Жермен-Осерруа. Там и началось ее головокружительное восхождение к славе.

С этого момента мы станем называть ее по имени, данному ей Историей, — Роза.

Это имя применительно к Марии Жанне не упоминается в письмах, мемуарах, газетах и нотариальных актах той эпохи. Ее назовут Розой в следующем веке. Разве можно было ей называться заурядной Марией Жанной? В XIX же веке предпочитают говорить о столь выдающейся модистке, называя ее более приятным, изысканным и звучным именем — возможно, в честь любви Марии Антуанетты к цветам.

Луиза Мария Аделаида, герцогиня Орлеанская. Фрагмент.

Худ. Э. Виже-Лебрен, 1789

Время, как и полагается, его утвердило[11].

Императрица Мария Терезия решила выдать замуж свою младшую дочь Марию Антуанетту за наследника французского трона и наметила свадьбу на начало ноября 1768 года. Нужно было все подготовить, и она поручила своему послу графу Мерси д’Аржанто заняться предварительными переговорами о приданом дочери. При австрийском дворе, как и при других европейских дворах, стремились следовать французской моде и поэтому наняли французских швей, чтобы невеста была на высоте.

Мария Терезия даже вызывает из Парижа специалистов по созданию внешнего облика, среди которых парикмахер по имени Ларсонёр, в чьи обязанности входило не только одевание будущей дофины, но и длительные беседы с нею. Хотя Марию Антуанетту трудно было назвать красавицей, у нее имелись другие козыри.

Она была высокого роста для своего возраста, очень тонкая, но не истощенная, с ладной пропорциональной фигурой — просто находка для портных. У нее были светлые густые волосы приятного оттенка, гордая посадка головы, как будто созданной для роскошной прически — большое удовольствие для профессионалов. С легкой походкой — это за ней признавали всю ее жизнь, — она обладала прекрасной внешностью, чтобы олицетворять собой моду, что вскоре и принесет удачу мадемуазель Бертен.

Через восемнадцать месяцев подготовительной суеты, в четверг 19 апреля 1770 года, в церкви Августинок в Вене с большой пышностью состоялось бракосочетание по доверенности[12]: молодая эрцгерцогиня появилась облаченная в платье из серебряной ткани с длинным треном.

Фрагмент портрета дофины Марии Антуанетты. Худ. Ф.-Ю. Друэ, 1770. Музей Принцев Конде, Франция

В апреле же произошел отъезд Марии Антуанетты во Францию в сопровождении французской и австрийской свит. И в обеих были люди, в обязанности которых входило следить, чтобы туалет будущей дофины был безупречен: двое дамских портных с австрийской стороны; парикмахерша, прачка, девушка при гардеробе с французской стороны. Дофина въезжает в Страсбург, где должна состояться передача. На нейтральной территории, в предусмотренном на этот случай павильоне на острове посреди Рейна, она снимает одежды, сшитые в Вене, и надевает те, что были изготовлены в Версале и Париже. Это символическое действо предписывалось обычаем: меняя свои одежды, будущая королева Франции оставляет родину, чтобы служить лишь интересам принимающей ее страны. Двери распахиваются: появляется Мария Антуанетта, одетая как француженка, в великолепном наряде, присланном из Франции.

Это свидетельство мадам д’Оберкирш, которая отнюдь не беспристрастно продолжает: «…Она показалась в тысячу раз более красивой». С этого дня австрийская эрцгерцогиня Мария Антония становилась дофиной Франции Марией Антуанеттой. Королевская семья встретила Марию Антуанетту в Компьенском лесу. Из Компьена дофина отправилась в Париж «сквозь двойной ряд карет парижских дам с каждой стороны, что произвело замечательное впечатление, свидетельствуя о величии столицы», как описывает в своем дневнике герцог де Круай. Большинство туалетов этих дам вышли из «Галантной линии» и, следовательно, отчасти являлись произведением работницы Бертен.

Декорации расставлены. В Версале гардеробом Марии Антуанетты занимается персонал, который достался ей от королевы Марии Лещинской. После смерти супруги Людовик XV решил сохранить свиту королевы, и все, кто прежде состоял в ней, возобновили свои функции при Марии Антуанетте.

Именно так при дофине оказалась герцогиня Виллар, дама, ведающая ее одеванием. Она была назначена к Марии Лещинской в 1742 году, почти тридцать лет тому назад! Иными словами, вопреки ее желанию дофина оказалась вне моды.

Мадам де Виллар выбирала модисток для Марии Антуанетты среди тех, с кем она привыкла работать. В августе 1769 года она подписывает распоряжение о создании гардероба будущей дофины. Имя мадемуазель Бертен там не упоминается — она никогда не одевала дофину. Эта обязанность перешла к Элене Елизавете Филидор, одной из модисток королевы Марии Лещинской — возможно, главной. Она держала магазин в Париже вместе со своей сестрой Марией Маргаритой и принадлежала к известному семейству Даникен-Филидоров, французских музыкантов на службе короля. Самый старший, Мишель (1600–1659), музыкант из «Большой конюшни» Людовика XIII[13], был ее прадедом; Андре (1647–1730) — библиотекарь из музыкальной библиотеки Людовика XIV, был ее отцом; и самый знаменитый, Франсуа Андре (1726–1795), известный также как шахматист и композитор музыки барокко, был ее братом.

Как же относилась Мария Антуанетта к моде, когда еще была дофиной? Ведь став королевой, по словам графини де Буань, она прониклась «страстью к моде», для нее «быть красивой и самой модной женщиной казалось самым желанным титулом»; она не могла забыть увлекшую ее роль законодательницы моды.

У ее матери были свои информаторы, австрийцы — соотечественники, бывавшие во Франции проездом, от которых она узнавала новости, впрочем, далеко не всегда приятные.

Например, мать писала дочери, что знает от «Виндихгретц, которая мне призналась, что вы не следите за собой и даже плохо чистите зубы». Таким образом, Марии Антуанетте рекомендовалось пользоваться зубной пастой, которую производил и поставлял двору Дюлак, известный парфюмер с улицы Сент-Оноре.

Ее состав был рекомендован королевским дантистом Капроном, и ею обычно пользовалась семья Людовика XV. «Это самое главное, как и талия, объем которой увеличился.

Вы переживаете период формирования. Это самый критический момент. Еще она сказала, что вы плохо одеты, и она осмелилась заметить это вашим дамам».

Раздосадованная, мать упорно возвращается к этой теме в своих письмах осенью 1770 года: «Я очень много говорю ей о жестких корсетах (с китовым усом) и о талии, сообщая ей, что является совершенной правдой, что я видела чье-то письмо из Бельгии, кто нашел, что она плохо одета и талия не в порядке».

Мария Антуанетта, дофина Франции. Фрагмент.

Худ. Ж. Дюкре, 1769

Посол Мерси признавал, что дофина «немного поправилась», словно забыв, что она еще совсем молодая девушка и фигура ее только формируется. Он находит ее «выросшей и потолстевшей» и приписывает такое состояние — что нынче удивительно — «постоянным прогулкам, совершаемым ею пешком или верхом на осликах». Граф Мерси понял, что Мария Антуанетта огорчена тем, что ее фигура расстраивает мать, и позволил себе вмешаться в сугубо женскую проблему: «Я убедил дофину, что опасения относительно ее талии не были лишены основания и что поэтому использование корсета было неизбежно. Я коснулся также других предметов одежды, гигиены, всего, что может послужить очень важным способом понравиться королю и дофину». Так стало известно, что юная дофина пытается избежать пресвятого и мучительного корсета с китовым усом. Как это всем понятно! Но не императрице Австрии, ведь на кон поставлены важные вещи: «Успокойте же меня насчет того, что вы носите корсет, я опасаюсь, вы потолстели до такой степени, что у вас талия женщины, хотя вы ею в действительности еще не стали». Брак еще не совершился, и Мария Терезия знает, что худшим позором было бы подозрение, что Мария Антуанетта беременна, хотя она просто поправилась! Несмотря на заверения дочери, Мария Терезия сомневается, что та регулярно носит чрезвычайно стеснительные французские корсеты с китовым усом. Она предлагает ей заказать корсеты у австрийских портных: «Вы мне говорили, что иногда носите одежды из вашего приданого: какие из них все еще сохранились у вас? Я подумала, если бы вы захотели прислать мне ваши точные мерки, я бы заказала здесь корсеты и прислала вам с почтой. Говорят, парижские слишком строгие».

Корсет, 1780. Фонд Александра Васильева

Корсет. Франция, 1780. Музей костюма, Лос-Анджелес, США

Всегда очень властная в отношениях с дочерью — она ведь серьезно переживала за ее успех, — Мария Терезия твердо дает советы по поводу ее внешности: «Я вас прошу, не позволяйте себе распускаться; в вашем возрасте этого не следует делать, и еще меньше в вашем положении; это повлечет за собой нечистоплотность, небрежность и даже безразличие во всех остальных действиях, и это станет вашим несчастьем; именно по этой причине я вас мучаю, и мне было бы трудно предотвращать малейшие обстоятельства, которые могли бы вас вовлечь в пороки, в которых вся Французская семья погрязла уже давно. Они добры, доблестны для себя самих, но не созданы ни в коей мере, чтобы блистать, задавать тон… Я вас прошу как друг и как ваша нежная матушка, которая знает, о чем говорит, не давайте себе проявлять ни малейшей небрежности в отношении ни вашей фигуры, ни внешнего вида. Вы пожалеете, что пренебрегали моими советами, но будет поздно. Только в этом отношении не берите пример и не слушайте советов семьи. Тон в Версале должны задавать вы…»

Вскоре Мария Антуанетта вместе с мадемуазель Бертен с лихвой воспримет этот урок, и у бедной императрицы появятся другие причины для смятения…

10 мая 1774 года, после смерти Людовика XV, Мария Антуанетта стала королевой. Ей было тогда девятнадцать лет, и в этом возрасте уже не слушаются матери. Тетушки ее мужа подхватили оспу у смертного одра короля. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы совсем молодой король в двадцать лет тоже заразился. Было решено его удалить, изолировать. В пятницу, 20 июня, королевская чета отправляется из Мюэтта в Марли.

Предполагалось, что трое внуков Людовика XV получат прививку против этой болезни и останутся там выздоравливать до первых чисел августа, когда состоится отъезд в Компьен.

В этот период некоторые из жен аристократов будут официально представлены новой королеве. Одна из этих встреч, самая определяющая для будущего государыни, прошла незаметно.

Это была встреча с Розой Бертен.

Со времени приезда в Париж Бертен сделала карьеру и создала свою собственную мастерскую и магазин под вывеской «Великий Могол». Резиденция герцогини Шартрской располагалась совсем неподалеку от магазина, напротив, в Пале-Рояль, и Роза Бертен обычно лично приносила ей ее туалеты. Однако известно, что герцогиня находила удовольствие в поощрении молодых талантов. Бьемся об заклад, что произошедшее с Розой в чем-то подобно продвижению мадам Виже-Лебрен[14].

В своих «Воспоминаниях» она рассказала следующее: «Герцогиня приказала пригласить меня к себе, чтобы я написала ее портрет у нее дома. Она поделилась со всеми, кто ее окружал, своим крайним расположением к моему молодому таланту. Поэтому я сразу же встретилась с великой и прекрасной графиней де Брионн и ее дочерью, принцессой Лотарингской, а потом и со всеми знатными дамами двора».

Возможно, нечто подобное происходило и с магазином Розы Бертен, о чем рассказывает в своих «Мемуарах» Казанова. Выйдя из Пале-Рояль, он увидел толпу народа перед бутиком с названием «Циветта» и спросил у сопровождавшего его приятеля:

Мария Антуанетта с розой. Фрагмент. Худ. Э. Виже-Лебрен, 1783

— Что здесь происходит?

— На этот раз вы посмеетесь! Все эти простаки ждут своей очереди, чтобы наполнить свои табакерки.

— А разве нет других торговцев табаком?

— Да его продают повсюду; но вот уже три недели как все желают табак исключительно из «Циветты».

— Он здесь лучше, чем в других местах?

— Может быть, он и хуже, но с тех пор, как герцогиня Шартрская ввела его в моду, никто не желает другого.

— Но как она это сделала?

— Остановила здесь свой экипаж два или три раза, чтобы наполнить табакерку, заявляя молодой продавщице, что их табак лучший в Париже. А зеваки, которые никогда не пропускают возможности собраться у дверцы кареты принца, даже если они его видели сто раз или даже если им было известно, что он страшен как обезьяна, повторяли повсюду слова герцогини. Этого было достаточно, чтобы распространить новость среди всех нюхальщиков табака столицы! Эта женщина разбогатеет, потому что она продает более чем на сто экю табака в день.

— Герцогиня, конечно, не подозревает, какое благо она ей сделала?

— Напротив, с ее стороны это военная хитрость. Герцогиня принимает участие в этой недавно вышедшей замуж женщине и желает ей добра на деликатный манер, и она придумала этот способ, который ей прекрасно удался[15].

Точно так же заказы начали поступать и к Розе Бертен, чья торговля с каждой рекомендацией все более процветала.

В замкнутом кружке торговцев украшениями для знати, которые принимали новичков с неохотой, эта модистка сделала себе имя. Роза Бертен завоевала герцогиню. Чтобы стать первой, теперь ей надо было завоевать королеву.

Тем временем, вскоре после выхода «Севильского цирюльника», Бомарше переиздал свои «Мемуары», второе издание которых разошлось с такой же быстротой, как и первое.

В них содержалась сатира на некоего господина Мартена посредством выражения «Ques-a-co?»[16], что означает «Что это такое?». Это напевно звучащее прованское выражение, присказка, так сильно понравилось юной смешливой австриячке, что она его переняла, часто повторяла, и оно стало прибауткой при дворе, замечает 26 марта 1774 года историк Башомон[17]. Затем он добавляет, что модистка придумала воспользоваться случаем, «изобрела прическу и назвала ее „Кезако“. Это был султан из перьев, который молодые женщины носили в затылочной части головы». Этой модисткой была Роза Бертен.

Мода времен Марии Антуанетты.

Прическа а-ля «Кезако», 1770-е годы

Придуманная ею игривая прическа, так же как и источник ее вдохновения, создавала шум волчка и завоевала «особое покровительство» со стороны графини Дюбарри. Не прошло и месяца, как Роза Бертен повторила свой успех, создав новое произведение, и тот же Башомон замечает 26 апреля 1774 года, что на смену «Кезако» приходит другая прическа, названная «Сентиментальный пуф». Пуф — потому что в прическу можно засунуть разнообразные предметы; сентиментальный — потому что «эти предметы должны напоминать то, что вам больше всего нравится»; он подчеркивал, что «все женщины без ума от этой смешной прически».

Карикатура. Парикмахер, делающий новую прическу молодой женщине перед надеванием головного убора, изготовленного модисткой

Прическа и головной убор, 1775

В частности, для герцогини Шартрской Роза Бертен сделала пуф, в который поместила изображения ее попугая, любимого негритенка и ее сына Луи Филиппа, грудного младенца (будущего короля Луи Филиппа).

И над всем этим царили пряди волос ее мужа герцога Шартрского, ее отца герцога Пентьевра и герцога Орлеанского, ее свекра. Вероятно, в тот день, когда герцогиня явилась в Версаль со своей «биографией» на голове, Мария Антуанетта пожалела, что не может, будучи дофиной, ничего решать в своей жизни, даже не может выбрать разбирающуюся в моде портниху, и безнадежно обречена носить вышедшие из моды и навязанные ей туалеты.

Карикатура на модную прическу «Туалетный столик», 1780-е годы

Мария Антуанетта. Фрагмент.

Худ. Э. Виже-Лебрен, 1772

Но вот она стала королевой! Момент подходящий: Марли позволил расслабиться, и новоиспеченная королева ввела некоторые изменения во внутренний распорядок своих апартаментов. Именно тогда герцогиня Шартрская наносит ей неформальный визит, свободный от дворового этикета.

Она появляется вместе с Розой Бертен в составе своей свиты, и та сознает, что на кон поставлено ее будущее. Эта сцена, точную дату которой нам установить не удалось, могла происходить между 20 июня и 30 июля, судя по переписке Марии Антуанетты. Она подтверждается мемуарами мадам Кампен, главной горничной королевы, которая припомнила, что это случилось «при первом путешествии из Марли, когда герцогиня Шартрская, с тех пор герцогиня Орлеанская, представила в покоях королевы мадемуазель Бертен, модистку, как раз в то время ставшую знаменитой благодаря полной перемене, произведенной ею в украшении французских дам».

С этого дня Роза Бертен становится штатной поставщицей королевы, а в городе к ней стали обращаться исключительно уважительно — «мадемуазель Бертен».

Наконец Мария Антуанетта могла действовать! Людовик XVI поручил ей организацию развлечений при дворе.

И она вложила в это все свои силы: каждую неделю давались два бала, из них один — костюмированный — в понедельник, и два театральных представления.

Развлечения следовали одно за другим без передышки, а за ними — ночные бодрствования, необходимые для подготовки туалетов. Дела мадемуазель Бертен пошли в гору. Мария Антуанетта увеличивает количество сеансов примерок с молодой модисткой.

Людовик XVI. Фрагмент. Худ. Ж. Дюплесси, 1775

Вначале это были обычные визиты: два дня в неделю, в назначенное время. К ним прибавились чрезвычайные встречи, в связи с необыкновенной частотой праздников. Плюс все те случаи, когда королева призывала мадемуазель Бертен для переделок в последнюю минуту. Туалет уже надет, и вдруг нужно было что-либо поправить, ведь нет предела совершенству!

По свидетельству современника, это происходило, так же как во времена тех «пасхальных воскресений, между пятью часами пополудни и семью часами вечера, когда мадемуазель Бертен посреди вороха лент и органди[18] находилась в ожидании в покоях королевы». Модистка приходила на каждое заметное событие в жизни двора, чтобы представить свою работу и получить заказы Марии Антуанетты. Графиня д’Адемар в своих воспоминаниях уточняет, что такой порядок твердо установился, за исключением нескольких первых месяцев после 6 октября[19]. Это означает пятнадцать лет (!) практически ежедневных встреч в почти интимной обстановке. Конечно, при этом с неизбежностью возникают связывающие людей узы — даже между королевой и модисткой. Государыня требовательна и всегда желает, чтобы ее обслужили незамедлительно, поэтому Роза Бертен была вынуждена переехать в Версаль. Где происходили эти встречи? Поразительно, но во внутренних покоях королевы, вопреки строгим дворцовым правилам, это запрещавшим. Никому не дозволялось вторгаться в интимную жизнь королей. Однако Мерси имел основания писать, что мадемуазель Бертен вхожа в королевский дворец и там ее приветливо встречают. Модистка проходит через охрану в покои, в которых пока еще не появилась высокопоставленная знать.

Фрагмент портрета Марии Антуанетты худ. Э. Виже-Лебрен, 1770-е годы

Там обсуждаются платья, покрои и фасоны, делаются замечания насчет прически. «Ее Величество украшало особое изящество в придачу к тому, чем одарила ее природа». Мария Антуанетта изменяет внутреннее устройство своих покоев, приказав отделить личный кабинет от всех остальных помещений. Как сообщает нам в своих мемуарах Катерина Брольо Солари, дама-компаньонка принцессы де Ламбаль[20], делает она это для того, самой, чтобы «можно было одеваться как ей угодно, вдали от всех назойливых свидетелей. Из этого отдельного кабинета, который себе устроила Мария Антуанетта и где она принимала свою модистку, она переходила, когда туалет был почти закончен, в покои, предназначенные для ее официального туалета. Все, кто хотел подать прошение, приходили туда».

Мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

Чтобы оценить пределы этой неожиданной близости между Марией Антуанеттой и мадемуазель Бертен, надо учитывать, что одевание королевы всегда происходило согласно законам этикета. Лишь дежурные придворные дамы, находящиеся под присягой и одетые в торжественные придворные туалеты, могли оставаться в комнате и служить совместно с фрейлиной и камер-фрау. Мадам Кампен свидетельствует: «Королева уничтожила весь этот церемониал. Когда она была причесана, она приветствовала дам, присутствующих в комнате, и в сопровождении только этих дам возвращалась в кабинет, где находилась мадемуазель Бертен, которая не была допущена в ее комнату. Именно в этом внутреннем кабинете она показывала свои новые и многочисленные украшения».

Графиня д’Адемар подтверждает: «Но поскольку мода наиболее серьезно занимала молодую королеву и высота причесок вынуждала надевать рубашку через ноги, она наконец захотела, чтобы при ее одевании присутствовала модистка мадемуазель Бертен, которую придворные дамы отказались допускать, дабы она делила с ними честь служить королеве. Туалет более не происходил в комнате королевы, и королева, приветствуя собравшихся, удалялась в свои покои, чтобы одеться».

В маленькой комнатке Версальского дворца, называемой «полуденной», во время реставрации были найдены застрявшие в полу булавки с позолоченными головками. Это послужило причиной поспешного заключения, что встречи королевы с модисткой происходили исключительно там.

Но эта комната была узкой, и неизбежно возникает вопрос: как судить о парадном платье и высокой прическе, если некуда отступить, чтобы увидеть себя в полный рост в зеркале? Возникает предположение, что через некоторое время мадемуазель Бертен для примерки переходила в комнату — достаточно было закрыть в ней двери. Об этом упоминает дама-компаньонка принцессы де Ламбаль: «Впервые кто-либо удостоился чести попасть в королевские покои, и много месяцев прошло, прежде чем Мария Антуанетта осмелилась принять свою модистку в своем отдельном кабинете».

Придворное платье, 1778

Для длительного отбора одежды в компании мадемуазель Бертен Мария Антуанетта упразднила древний этикет, который превращал утренний подъем королевы в ритуал для привилегированных. Дамы самого высокого ранга заходили друг за другом, приветствуя королеву и получая в ответ снисходительный кивок, и отходили в сторону, ожидая чести приблизиться к королеве, чтобы пролить тонкую струйку воды на руки своей государыни.

Именно от этого исключительного права никто не хотел отказаться. «Можно сказать, — утверждает мадам Кампен, — что допуск модистки к королеве вызвал бы неприятные последствия для Ее Величества. Искусство модистки, принимаемой во внутренних покоях, несмотря на обычай, который удалял оттуда всех без исключения представителей ее класса, упрощало для королевы возможность каждый день демонстрировать в своем туалете что-то новомодное. Если до этого момента королева проявляла лишь самый простой вкус в своем туалете, то теперь она начинала превращать моду в свое основное занятие». Мария Антуанетта спешно покидала самых знатных придворных дам, собравшихся в ее покоях для утреннего приветствия, чтобы поскорее рассмотреть образцы тканей, которые мадемуазель Бертен всегда приносила в красной папке. Она почти не уделяла внимания придворным дамам, чинно державшимся кружком и разодетым с раннего утра в роскошные придворные туалеты согласно дворцовому этикету, а убегала вместе со своей модисткой-простолюдинкой. Как станет понятно в дальнейшем, они подготавливали уничтожение этих самых сложнейших придворных туалетов, подобных гражданским доспехам.

Безусловно, им потребуются время и размышления, чтобы произвести переворот в моде. Подумаешь — что за важность этот старомодный, но покровительственный этикет? После разговоров о красоте Мария Антуанетта полна грез.

Стремление королевы сократить церемонию пробуждения на публике, чтобы ускорить утреннюю встречу со своей модисткой, по-видимому гораздо более важную в ее глазах, отражало ее волю к решительным изменениям удушающего этикета. Приглашая мадемуазель Бертен и закрываясь с ней для примерки туалетов, Мария Антуанетта демонстрировала неподчинение правилам, провоцировала нападки, ранее немыслимые в адрес королевы. Она устраняла сословные барьеры в обществе лишь для того, чтобы искать вместе с модисткой-простолюдинкой экстравагантные способы нравиться.

Мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

Такая честь, по замечанию графини д’Адемар, немного вскружила голову мадемуазель Бертен, которая взяла привычку сообщать всем, что она «держит совет» с Ее Величеством.

Министры говорят: «Я работал с королем», она же всем сообщала: «Я работала с королевой». Это было действительно так: владелица модного магазина руководила внешним видом королевы, в ее руках находились ключи к привлекательности — инструменту власти, традиционно принадлежащему женщинам.

Такая функция позволила Розе Бертен обрести свое место в коридорах власти. Во «Всеобщем альманахе торговцев, купцов и коммерсантов Франции и Европы» за 1773 год термин «мода» определяется как «название, применяемое к некоторым товарам, чьи формы и назначение в основном подчиняются высшим велениям, но изменяются в зависимости от капризов или вкусов. Это наименование применимо в основном к изделиям, предназначенным для украшения и придания приличествующего случаю вида женщинам и даже мужчинам для определенных целей». Если будет преувеличением сказать, что эти парижские изделия служили первыми законодателями моды, то их можно, по крайней мере, рассматривать как самые надежные и быстрые средства исполнения Закона Сегодняшнего Дня.

Придворный наряд времен Марии Антуанетты, 1774–1776

В Малом Трианоне[21] Мария Антуанетта обнародовала правила, удивительно озаглавленные для страны с салическим законом[22] — «Именем королевы». Тем самым она демонстрировала свою верховную власть в этом ограниченном пространстве. Мода тоже была «Именем королевы». «Декрет», «закон», «постановление» — вся лексика, которую использовали королева и ее модистка, чтобы говорить об искусстве одеваться, принадлежит коридорам власти.

Однако со стороны королевы — да, власти, но и мадемуазель Бертен ею обладала. Конечно, власть эта была ограниченной, но вполне реальной. Вместе с Розой Мария Антуанетта правила модой, но не Францией. Она не интересовалась политикой.

Вот почему аббат Мабли[23] благословлял мадемуазель Бертен, которая отвлекала королеву от государственных иностранных дел: «Нашим министрам следовало бы вместо разглагольствований о политике с иностранными державами вступать в переговоры с музыкантами, поэтами и мадемуазель Бертен. Они бы предлагали им придумывать каждый день новые праздники и новые моды, чтобы отвлекать внимание от интереса, который королева имеет к делам своего дома. Тем самым они могли бы прийти на помощь королю, которому трудно сопротивляться мольбам дорогой ему принцессы»[24].

Мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

В 1778 году двор посвятил мадемуазель Бертен в чин министра моды. Это происходило, по свидетельству Жозефа де Местра[25], так: «11 апреля. Высокопоставленная дама пришла заказать мадемуазель Бертен несколько чепчиков, чтобы отправить их в провинцию. Модистка, в элегантной кофте, полулежа в шезлонге, слега кивает этой достойной даме вместо почтительного приветствия. Она звонит, появляется молодая красивая нимфа по имени мадемуазель Аделаида. „Дайте мадам, — говорит мадемуазель Бертен, — чепчиков месячной давности“. (В те времена модели менялись чуть ли не каждый день, чепчики месячной давности считались уже залежалым товаром. — Прим. авт.) Дама замечает, что хотела бы более современные. „Это невозможно, мадам, — отвечает модистка. — Во время моего последнего совещания с королевой мы решили, что новые модели чепчиков появятся лишь через неделю“.

И с этого времени мадемуазель Бертен стали называть не иначе как министром моды». Над создательницей моды подсмеивались, когда она высказывала непреложные истины о вкусе, но прислушивались более внимательно, чем к некоторым советам короля. «Мы получили, — возмущался Тевено де Моранд[26], — еще одного министра, который ни в чем не уступал ни Калонну, ни барону де Бретейю[27] и который не терпел никаких возражений — это была важная персона в юбке!» Не считаясь с теми, кто клеветал на нее, мадемуазель Бертен была всегда права, она проявляла упорство; ее тщеславие высмеивали, но восхищались ее искусством. Графиня д’Адемар приходит к заключению: «Эта исключительная женщина питала к королеве признательность, близкую к фанатизму. Верно, что Ее Величество осыпала ее милостями, потому что Роза организовала подготовку воцарения Марии Антуанетты, именно ей было поручено создать атмосферу постоянного восхищения при каждом появлении королевы».

Мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

Став «божественной Бертен», модистка получила такие милости, которые не соответствовали ее положению. У Башомона читаем: «31 мая 1779 года. Королева продолжает с особой изысканностью оказывать честь мадемуазель Бертен.

Она приказала маршалу герцогу Дюра найти ей место на спектакле, и вельможа согласился с этим поручением с изысканностью, способной вызвать зависть других женщин». Роза Бертен также вызывает злобу у аристократок, ущемленных тем, что их не пригласили, тогда как человеческая натура прощает лишь праздники, которыми она насладилась: «Появление этой женщины во дворце было событием.

Лучшее место на спектакле было предназначено этой гризетке, которую герцог Дюра провел под руку как рыцарь»[28].

Мадемуазель Бертен была при дворе своего рода «серым кардиналом», ее устраивала репутация значительной персоны, с которой считаются и на которую рассчитывают! Двор стремился заручиться ее благосклонностью, ибо ее хорошие отношения с королевой были всем известны. Все знали, каким доверием у Ее Величества она пользуется, и зачастую просили передать прошение.

Придворный наряд эпохи Марии Антуанетты, 1770-е годы

Шевалье де Вилье в своем «Историческом эссе о моде» рассказывает: «Дружеская близость с королевой была сильной стороной мадемуазель Бертен. Однажды кто-то попросил ее передать прошение Марии Антуанетте, в котором он взывал к ней о протекции. „Оставьте его мне, — сказала ему модистка, — я передам Ее Величеству в Версале, когда поеду работать с ней“».

Пикардийцы не забыли, как добивались ее протекции, как бы трудно им ни было в это поверить. Жан Шарль Николя Дюмон писал в 1784 году своему сыну, который в то время заканчивал учебу в Париже и искал поддержку, чтобы получить место: «Мне не кажется, что мадемуазель Бертен в состоянии расширять число своих протеже. Поэтому я полагаю, что надо забыть об этой важной покровительнице»[29]. Этим молодым человеком был не Андре Дюмон, самый известный член Конвента в 1794 году, а его младший брат Шарль, именуемый Дюмоном де Ceн-Круа, будущий знаменитый зоолог.

Существует доказательство содружества мадемуазель Бертен и королевы, которое пережило свое время. Речь идет о двух уборах: один для Святой Девы, а другой для Младенца Иисуса.

Они сохранились до сих пор и находятся там, куда королева и ее модистка пожелали их поместить, — в часовне Нотр-Дам де Монфлиер, расположенной неподалеку от Абвиля в Пикардии.

В 1778 году Мария Антуанетта ждала своего первенца. В период семилетнего вынужденного целомудрия и ожидания того, когда она станет женой своего мужа, ей пришлось вынести много насмешек со стороны двора[30]. Она тем более страдала, понимая, что первая обязанность королевы Франции — это обеспечить наследника престола. Поэтому рождение ребенка было для нее чрезвычайно важным событием. Однажды во время примерки мадемуазель Бертен, почувствовав ее беспокойство, заговорила с ней о Святой Деве в часовне. С 1599 года статуя Мадонны привлекала к себе окрестных жителей, которые приписывали ей чудодейственные свойства.

Набожные бенедиктинки из аббатства Бертокур, которому принадлежала часовня, одалживали ее Ассоциации дам Абвиля, и те традиционно в первый вторник после 15 августа приходили, чтобы засвидетельствовать свое почтение Мадонне. Вслед за ними все девочки из окрестных мест отправлялись в это паломничество, так делала в прежние времена и маленькая Роза вместе со своей матерью и сестрами.

Портрет дамы с ребенком. Фрагмент. Худ. Ф. Мерсье, 1780

Возможно, когда она еще в детстве погружалась в тишине в духовное созерцание Святой Девы, всегда наряженной в подаренные ей роскошные одежды, в ней и зародилось ее грядущее призвание.

Модистка посоветовала королеве попросить для будущего ребенка покровительство Монфьерской Девы при рождении, подарив ей подарок — убор, один для Девы, другой для Младенца Иисуса. Сказано — сделано. Была выбрана золотая ткань для одного платья за 500 ливров. Мадам Мерис из Абвиля, вдова Сюзелье, дала кружево для отделки — на сегодняшний день у обоих одеяний кружева нет, поскольку очень вероятно, что речь шла о фате Девы, которая с тех пор исчезла. Размеры одеяний были 78 и 37 см, и золотое шитье ткани объясняет их сохранность. Туалет, созданный мадемуазель Бертен, был надет на Деву впервые 25 марта 1779 года, в день храмового праздника, во время благодарственного молебна по случаю появления на свет 19 декабря 1778 года Марии Терезы Шарлотты Французской. Этот ребенок, вверенный под покровительство Святой Девы, станет царственной сиротой Тампля[31], будущей герцогиней Ангулемской.

Мария Тереза Французская, 1827.

Музей Лувр, Париж

Конечно, королевские одеяния были совсем другими, но исключительная ценность этих уборов, почитаемых населением и религиозными верованиями, состоит в том, что они пережили века. Из королевских костюмов, в том числе тех, что были сшиты мадемуазель Бертен, больше ничего не сохранилось.

В очень редких случаях можно лишь строить предположения о принадлежности некоторых нарядов, но все они ненадежны.

Как же судить о моде мадемуазель Бертен? Достаточно посмотреть на портреты Марии Антуанетты во времена ее царствования: она на них практически всегда одета своей излюбленной модисткой.

Таким образом, мадемуазель Бертен затмила всех других модисток королевы. Единственной, кто частично устоял, была мадам Помпей, обосновавшаяся на улице Оранжери в Версале. Она занимала второе место после мадемуазель Бертен из поставщиков модных товаров двору, но осталась далеко позади. Цифры категоричны: в 1785, 1787 и 1788 годах расходы на гардероб королевы от мадемуазель Бертен составляли соответственно 91 947, 60 225 и 61 992 ливров, в то время как на наряды от мадам Помпей — 25 527, 25 248 и 16 691 ливров. На один туалет, который Мария Антуанетта покупала у мадам Помпей, приходились три, которые королева приобретала у Розы Бертен. И с каждым годом положение Помпей при дворе становилось все менее прочным. Модистка с улицы Сент-Оноре обладала таким современным чутьем, что делала устаревшим все, производимое на улице Оранжери.

Мария Антуанетта в платье от Розы Бертен, 1770-е годы

Со временем королева все меньше обращалась к жительнице Версаля и все чаще к парижанке, в чем обнаруживались культурные силовые линии между Двором и Городом[32].

Уточним, что определенным весом обладала еще мадам Элофф, племянница Помпей. Но она появилась слишком поздно — с приближением Революции, и объемы ее поставок для королевы были невелики. Зато главной ее заслугой было ведение записей в так называемой журнальной книге, которую опубликовал граф Рейсет[33]. Роза Бертен тоже вела подобную книгу, о которой известно, что она была переплетена в зеленую кожу. Однако она до сих пор не найдена и, по-видимому, не сохранилась.

Современниками упоминаются и несколько других поставщиков. Например, мадам Амель с улицы Руль в Париже, продавщица модных изделий и украшений, которая поставляла королеве ленты; мадам Бертело с улицы Ферронери в Париже, поставщица блондов[34] и вееров. Другие получали заказы для нужд благотворительности, как, например, господин Ренуар-младший с улицы Бург-л’Аббе в Париже. Стоимость заказов, которые были им получены, смехотворны: в среднем по 400 ливров каждый (такова была цена одного городского платья у мадемуазель Бертен). Доходы мадам Амель были побольше, но составляли максимум 5000 ливров (цена одного-единственного пасхального «парадного одеяния» у мадемуазель Бертен).

В 1788 году некоторого успеха добилась мадемуазель Госсет с улицы Сент-Оноре, которая в том же году поставила ленты для шляпы королевы на 36 ливров.

Больше всего записей в журнале относятся к мадемуазель Бертен, тем не менее она не пользовалась этим, чтобы продавать свои изделия по тройной цене. Цены у мадам Помпей близки к ценам мадемуазель Бертен, о чем свидетельствует счет, сохранившийся в Национальных архивах: за наряд для представления, который модистка из Версаля доставила 20 февраля 1785 года принцессе де Тальман, она получила 2080 ливров.

Основная же часть модного бюджета Марии Антуанетты доставалась мадемуазель Бертен прежде всего благодаря количеству заказов, которые она ей делала.

Мадемуазель Бертен сразу поняла выгоду, которую ей давало столь блестящее покровительство королевы.

На этих особых отношениях она построила свою репутацию первой модистки королевства, что распахнуло ей двери всех знатных домов. Вскоре все, кто имел вес во Франции Людовика XVI — и потомственная аристократия, и богачи, и знаменитости, — стали одеваться у мадемуазель Бертен.

Об этом свидетельствует документ, сохранившийся в Национальных архивах, озаглавленный «Список в алфавитном порядке всех лиц, которых наследники Бертен считают должниками, лиц, наследующих после м-ль Марии Жанны Бертен по неоплаченным счетам, занесенным в книгу записей и в главные книги, а также в соответствии с учетными документами». после ее кончины. Конечно, чтобы точно определить численность ее клиентуры, нужно знать количество оплаченных счетов, но и этот перечень потрясает — тысяча двести шестьдесят имен!

Есть от чего вскружиться голове! Действительно, мадемуазель Бертен была поставщицей Марии Антуанетты, но она обслуживала и других членов королевской семьи: графиню Прованскую (супругу будущего Людовика XVIII), графиню д’Артуа (супругу будущего Карла X), мадам Элизабет (сестру Людовика XVI), мадам Рояль (старшую дочь Людовика XVI), дофина и герцога Нормандии (сына Людовика XVI).

Список бывших клиентов мадемуазель Бертен, составленный в 1820 году, весьма поучителен. Интересен не тот факт, кто в нем фигурирует, но скорее кого там нет. Самые древние знатные семьи стремились попасть в круг ее клиенток — это была буквально лавина герцогинь, маркиз, графинь и виконтесс. Можно также насчитать нескольких «президентш» и «интендантш», много «маршальш» и так далее и тому подобное. Всех даже упомянуть невозможно!

Роза Бертен поставляла свои изделия примадоннам театра и балета (таким как Анселен, Арну, Дюбуа, Дюпар, Гимар, Жюли, Селен), а также танцовщику Вестрису из Оперы[35]. Среди ее клиенток были звезды из «Комеди Франсез», «Гранд-опера» и так далее.

«Великий Могол» одевал артистов как в жизни, так и для сцены. «Попросили мадемуазель Бертен изготовить драпировку для Геракла», — отмечала мадам Неккер в своих мемуарах «Мешанина».

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Когда К. Глюк писал «Армиду», эту роль он доверил мадам Сент-Юберти, первой певице из «Гранд-опера». По предложению Марии Антуанетты мадемуазель Бертен, по свидетельству дамы-компаньонки принцессы Ламбаль, получила заказ на изготовление для нее полного сценического костюма. Мария Антуанетта, вероятно, была более щедрой по отношению к этой актрисе, чем к кому-либо другому. Она часто оплачивала ее значительные долги, «исходя из того, что мадам Сент-Юберти никогда не играла на сцене королеву, не выставив напоказ в ее нарядах поистине королевское великолепие». Папиллон де ла Ферте, чья супруга тоже была клиенткой мадемуазель Бертен, отмечает в своем дневнике, что по требованию Людовика XVI наряды дам и господ, участвующих в кадрили на личном балу королевы, устроенном 22 февраля 1778 года, будут оплачены из личной казны короля. И при этом интендант вздохнул: «Наряды, изготовленные мадемуазель Бертен, были найдены не слишком восхитительными. Но тем не менее мы за них не будем платить меньше, что касается и всех других расходов на этот бал»[36].

Мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

Прославленный в то время актер Флёри, упоминая о мадемуазель Рокур[37], не менее знаменитой актрисе, вспоминает, что «известная мадемуазель Бертен не поскупилась богатством своего воображения, чтобы найти туалет, который бы напомнил империю новой богини; поскольку обычай носить перья уже прошел, она придумала элегантную прическу, которую назвала прической „а-ля Рокур“, отличающуюся красивой маленькой корзинкой с отверстиями, украшенной цветами»[38].

Театр помогал моде: 23 мая 1784 года в «Комеди Франсез» мадам Синваль в роли графини Альмавива в «Женитьбе Фигаро» Бомарше носит длинный сюртук — так называемый левит — последнее произведение Розы Бертен. Этот левит мадемуазель Синваль был столь элегантен, что определил успех одежды, носящей это название. Мода помогала театру: когда в 1786 году молодой автор Антуан Ж. Горса[39] хотел сделать рекламу для своего последнего произведения, озаглавленного «Гуляющий осел», он отправился к мадемуазель Бертен.

«Мода исключительно оттеняет новую книгу, когда она может быть названа по имени автора или какого-нибудь главного действующего лица этого произведения… Я могу сказать от имени Баларов, Бертенов, Гранше, кондитера Пале-Рояль (…), что и в Париже, а также в провинции можно встретить лишь одежду на манер Такого-то, шляпы на манер Такого-то, пуфы на манер Такого-то, вид на манер Такого-то, вплоть до меня лично»[40].

Мадемуазель Бертен изготовляла модные изделия для известных художников, в частности Грёза и мадам Виже-Лебрен[41]; для писательниц, среди них мадам д’Эпине или мадам Жанлис[42]; для жен философов, например для супруги Гельвеция[43]. Носили ее туалеты и хозяйки салонов, в частности мадам Неккер, которая заказала ей парадное платье для своей дочери Жермены, будущей мадам де Сталь, когда настал момент ее представления королеве. В тот день Жермена опаздывала и, неловко выскакивая из своей кареты, распустила швы изящной конструкции мадемуазель Бертен. Смутившись, она уже делала третий глубокий реверанс, как было принято, когда ее парадный придворный наряд разошелся по швам. Этот туалет по замыслу мадам Бертен, как насмешливо выразилась герцогиня д’Анвиль, должен был представлять наивность девушки, гений ее отца и достоинства ее матери[44].

Мадемуазель Бертен одевала женщин, однако иногда работала и для мужчин, изготовляя некоторые специальные изделия.

К ее услугам прибегали выдающиеся личности: генерал граф де Кюстин, маркиз де Лафайет, министр Вержен, герцог де Монморанси-Люксембург, основатель французской масонской ложи Великий Восток[45], и многие другие. В архивах последнего есть упоминание о том, что его дочери и невестки с большим интересом ждут, когда мадемуазель Бертен принесет ему на этой неделе образцы своих изделий.

Мужчина в широком галстуке и халате из двойной тафты с рукавом «Пагода»

Что покупали мужчины у торговцев модным товаром? Помимо приобретений «для подарка» женщинам, они покупали для себя такие изделия, как узел шпаги (широкие ленты, которыми обвязывают головку эфеса шпаги), воротнички под галстуки, шнуры для часов, сетки для волос и кошельки для денег, ленты и шнуры всех видов, пояса для священников и военных, всевозможные перчатки, темляки[46] и так далее.

Мужской сюртук.

Детали отделки мужского сюртука, 1780

Фонд Александра Васильева

Остановим наше внимание на двух известных клиентах Розы Бертен.

Часто забывают о том, что в течение пятнадцати лет мадемуазель Бертен одевала графиню Дюбарри, почти столько же, сколько Марию Антуанетту. Мадам Дюбарри в основном имела двух костюмерш: во времена своей славы фаворитки — мадемуазель Пажель и мадемуазель Бертен во времена благоразумия. Роза Бертен самым решительным образом приняла эстафету у мадам Пажель с 1777 года.

В октябре графиня попросила своего поставщика тканей передать непосредственно мадемуазель Бертен столько ткани, сколько необходимо для ее работы. Прошло немного времени, и, несомненно удовлетворенная услугами модистки, она делает ей «подарок». Счета мадемуазель Бертен графине Дюбарри не прекращаются с февраля 1778 года до 12 сентября 1792 года.

Обольстительные портреты графини, исполненные в этот период, представляют моду мадемуазель Бертен.

Известно, что Дюбарри происходила из той же среды, что и мадемуазель Бертен, и их склад ума не сильно различался.

Мадемуазель Бертен одевала также шевалье д’Эона[47] — или его двойника женского рода, ведь никому не было известно, какая из его ипостатей подлинная.

Агент секретной службы короля, работавший за границей, д’Эон в 1777 году получил от Людовика XVI разрешение вернуться во Францию.

Д’Эон потребовал, чтобы его признали женщиной и разрешили ему носить женское платье. Король был уверен, что шевалье — женщина, и попросил мадемуазель Бертен вернуть шевалье д’Эону женский облик, выделив средства на обновление его гардероба. Мария Антуанетта, необычайно возбудившись, захлопала в ладоши тому, что «веер заменил ему шпагу». 9 августа д’Эон пишет Вержену: «М-ль Бертен, состоящая в штате королевских служб, выбрала время зайти ко мне от вашего имени и повторила мне точно то, о чем вы меня предупредили: что король и вы поручили, господин граф, одеть меня с головы до ног.

Портрет мужчины. Фрагмент. Неизв. худ., Франция, 1780

И хотя это не такое простое предприятие, она сама будет иметь честь сказать вам в Версале о том, что она берется не только изготовить для меня платья в мое отсутствие, но и сделать из меня достаточно скромную и послушную девушку (…). После Небес, Короля и его министров ранее м-ль Бертен будет иметь больше всех заслуг в моем чудесном преображении. Подпись: шевалье Д’Эон, еще совсем недолго».

Действительно, Бертен спешно отправляла к шевалье девушку-сотрудницу из своего магазина с заданием усовершенствовать его женские манеры. Она пригласила его на обед и не имела возможности заниматься этим сама.

Пока Роза окутывала плечи этого загадочного персонажа вуалью, двор старался приподнять завесу тайны над его личностью. Все терялись в догадках, мужчина или женщина проводит время с мадемуазель Бертен. 7 сентября 1777 года Башомон писал: «Известно, что его снабдили двумя платьями от м-ль Бертен, модистки королевы, и что они уже ужинали вместе с этой мастерицей — один раз он был в мужском костюме, а другой в женском; в последнем он выглядел весьма нелепо. Как бы там ни было, все стараются подтвердить, что его настоящий пол — женский».

1 октября, когда вся одежда была уже готова, мадемуазель Бертен появилась вместе со своими работницами у шевалье. Сам он описывает это так: «М-ль Бертен со своим отборным войском, которое я сначала принял за группу наблюдателей, совершила форсированный ночной марш и на рассвете частично внезапностью, частично силой овладела моей персоной… М-ль Бертен, старшая фрейлина королевы по части туалета и фортификации ее гардероба, получила заказы Двора по обеспечению моих новых легких и вспомогательных войск и для снабжения предметами одежды и экипировки, в которой они нуждаются (…). Изменения во мне, произведенные м-ль Бертен, многочисленны и не имеют конца. Вначале она совершила увольнение всех видов одежды и пальто в моем гардеробе красного цвета, включая куртки и панталоны из замши, сапоги и шпоры, пистолеты, шпаги, сабли и карабины (…). Больше всего меня огорчает то, что я не могу сказать м-ль Бертен „прощайте, корзины, сбор винограда закончен“.

Шевалье де Эон (де Бомон) (1728–1810) в мужском… и в женском облике

Мне было бы досадно сделать подобный комплимент такой любезной барышне, чей ум столь же хорош, как ее сердце, и которая пользуется любым случаем передать королеве самые благоприятные свидетельства о м-ль д’Эон»[48].

Вскоре шевалье д’Эон отправился в Тонер, чтобы удалиться в свои пенаты, но прежде мадемуазель Бертен заставила его проколоть уши, и он продолжал сокрушаться: «Потеря моих панталон из замши для меня очень чувствительна, никогда шелковая юбка из золотой или серебряной ткани, хотя и сшитая м-ль Бертен, не смогут меня утешить»[49].

Наконец, верная своей малой родине, Амьену и Абвилю, Роза Бертен сохраняла в числе своих клиенток супруг местных знаменитостей и знати. Из Абвиля их было около тридцати, что много для такого городка. Некий Пекери заведовал связью, как видно из сохранившейся записки следующего содержания: «Состояние заказов, которые я сделал для м-ль де Вилер в Париже: Оплачена памятная записка у м-ль Бертен — 9 ливров, другая 10 ливров. Сделан ящик для дилижанса от м-ль Бертен в Абвиль. 8 октября 1784. Подпись: Пекери». Мадемуазель Бертен часто бывает у могущественных Ван Робе, хозяев Абвиля. Когда-то она была рядовым отпрыском семьи бедняков, но времена изменились! Андре Ван Робе стал ее клиентом, а София Ван Робе — подругой, которая присутствовала теперь на всех торжествах в семье Бертен.

За границей мадемуазель Бертен создала себе прекрасную клиентуру. Коммерческие связи между Францией и заграницей, в частности с Россией, сложились давно. Торговый договор был заключен еще между царем Федором Иоанновичем и парижскими купцами Николя Ренелем и Гийомом де ла Бистратом в 1587 году[50]. Веком позже экспорт одежды из Французского королевства значительно расширился.

В 1710 году Гэшье в своем сочинении Discours sur le progrиs de la langue francaise (Трактат о развитии французского языка) первым провозгласил французский язык единственным живым языком, способным конкурировать повсюду в Европе за право стать универсальным. Он связывал широкое распространение французского с тремя причинами: с одной стороны, совершенство французских научных и литературных произведений благодаря работе Французской академии; протестантское вероисповедание и, наконец, распространение французских нравов и моды. Впрочем, для Ривароля[51] и его предшественников Республика мод опережала Республику литературы. Это не пустяк и заслуживает более глубоких размышлений, но мы здесь ограничимся лишь определением международной сети мадемуазель Бертен.

Приходится с удивлением констатировать, что как только в 1773 году открылся «Великий Могол», у него уже была значительная заграничная клиентура, даже еще до того, как Роза Бертен стала модисткой королевы Франции. Как это объяснить? Мадемуазель Бертен увлекла за собой часть иностранной клиентуры прежней владелицы мадам Пажель, а та уже много торговала с заграницей. Но мадемуазель Бертен пошла дальше: она стала модисткой в европейском масштабе.

«Великий Могол» продает свои изделия в Англии, России, Дании, Швеции, Испании, Португалии, а также в Королевстве двух Сицилий, княжестве Рейнланд-Пфальц, Люксембурге, Нидерландах, Австрии, при маленьких итальянских и немецких дворах и так далее. Мода Розы Бертен распространилась и за пределы Европы, благодаря некоторым клиентам из Америки и Новой Франции[52]. У Мерсье вызывает восторг женская головка, в которой родилась плодотворная идея, изменившая все головные уборы Европы и покорившая «нашим чопорным чепчиком еще и земли в Америке и Азии».

Ее международная клиентура состояла прежде всего из женщин-аристократок. Послы при заграничных дворах служили посредниками и брались делать заказы. Конечно, они покупали и для себя. Среди заграничной клиентуры Розы Бертен преобладали англичанки и русские. Близость Великобритании способствовала значительному туризму англичан во французскую столицу. «Большой тур» по главным городам Европы, распространенный среди молодых английских аристократов, включал в себя обязательное посещение Парижа, куда позднее они возвращались с женщиной — сестрой или супругой. Англичане, как можно заключить из списка должников мадемуазель Бертен, останавливались в отеле «Шартр» или «Принц Уэльский», либо в отеле «Университет» и оттуда отправлялись в «Великий Могол», чтобы приобрести там последний писк моды от мадемуазель Бертен.

Русская знать особенно восхищалась французской модой и всегда покупала туалеты у знаменитой модистки на внушительные суммы. Иногда это делалось непосредственно во время их пребывания во Франции (о чем свидетельствуют, например, счета графов Разумовских — «м-ль Бертен за товары, которые я купил в Париже»[53]) либо с помощью доставки. Так, мадам Виже-Лебрен рассказывает в своих «Воспоминаниях», что свекровь графини Скавронской получала для себя из Парижа сундуки, наполненные самыми очаровательными туалетами, которые изготовляла мадемуазель Бертен. Довелось ли модной портнихе одевать Екатерину Великую? В документах о наследниках мадемуазель Бертен встречается краткое упоминание о ликвидации дела против «Ее императорского Величества Екатерины, вдовствующей великой герцогини, матери всех россиян». Бесспорно, что среди ее клиентуры была будущая российская императрица Мария Федоровна, принцесса Вюртембергская, жена великого князя Павла, сына Екатерины Великой и наследника российского престола. Она была покорена платьями Розы Бертен во время своего путешествия с мужем во Францию — эта пара путешествовала инкогнито под именем графа и графини Северских. Вернувшись в Россию, она спешит нарядиться в туалеты от мадемуазель Бертен. Мадам д’Оберкирш сообщает 11июля 1782 года: «Мы обедали при дворе и вернулись, чтобы сменить туалеты. Надо было надеть торжественный туалет.

Портрет дамы в кружевном чепце. Фрагмент

Худ. Дж. Рейнольдс, 1780

Графиня Северская была великолепна, она произвела самую большую сенсацию. Она впервые надела в тот вечер новый наряд, присланный из Парижа мадемуазель Бертен. Золотые кружева на фоне парчи с большими бархатными цветами, можно сказать, наряд феи. Одно украшение цветами было шедевром». Это навлекло на нее недовольство Екатерины Великой, которая и так уже была критически настроена к поведению своего сына и невестки. Во время своего путешествия они разрушили ее тайные намерения и проявили, как она считала, непокорность ее политическим взглядам, обнаружив полную холодность по отношению к императору в Вене, чем продемонстрировали антиавстрийские чувства и свою привязанность к королю Пруссии. Долги, которые они наделали во время своего затянувшегося пребывания за пределами России, усугубили ее плохое настроение, и императрица нашла странный способ выказать невестке свое недовольство. На этот счет мы располагаем бесценным и объективным свидетельством английского посла в России сэра Джеймса Харриса, который записал 12 ноября 1782 года: «Дамский туалет только что был подвергнут глубокой реформе. Вышивки, оборки, шелковое кружево, блонды полностью запрещены; высота прически не должна превышать два дюйма (1 дюйм равен приблизительно 28 см. — Ред.) и так далее. Огромный рост импорта предметов моды из Франции был первой причиной этой реформы, но он, по-видимому, направлен против великой княгини, которая вернулась страстно увлеченной Францией, ее модой и ее манерами и которая не только установила регулярную переписку с м-ль Бертен и другими французскими торговцами, но и заказала из Парижа две сотни сундуков, наполненных газом, помпонами и другими предметами туалета.

Она привезла с собой нового камердинера и собирается совершить революцию в прическе. Императрица не могла более чувствительно ранить Ее Императорское Высочество.

Я уверен, что, когда она получит об этом новость в Риге, она будет этим более разгневана, чем любым другим событием, которое бы затрагивало славу или благосостояние Империи»[54]. Очень пикантно констатировать, что свекровь и невестка сталкиваются из-за моды мадемуазель Бертен и императрица таким образом доводит до сведения царевича то, что считает нужным. Екатерина Великая добилась цели, великий князь и великая княгиня притворялись «скромными».

Поток модных товаров от Розы Бертен в Санкт-Петербург останавливается… на некоторое время. Мадемуазель Бертен не скрывает досады по этому поводу, и в «Литературной переписке» Мейстер замечает: «Она защитила свои оборки!»

Футляр для ароматов. Эмаль, 1780.

Фонд Александра Васильева

Мадемуазель Бертен одевала не одну королеву, а нескольких. Факт исключительный! София Маделена, королева Швеции, Ее Величество королева Богемии, Ее Величество королева Испании, Ее Величество Палатинская принцесса Цвайбрюккена[55], царствующая герцогиня Д’Аремберт и другие суверены и высочества маленьких европейских государств, чьи счета будут однажды найдены в каких-нибудь европейских архивах, заказывали свои наряды у Розы Бертен. Одна из записей в документах модистки дает представление о количестве заказов этих особ: с августа 1780 года по август 1787 года королева Швеции покупает почти на 50 000 ливров туалетов у мадемуазель Бертен — почти столько же, сколько тратила на эти цели Мария Антуанетта за год.

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Однажды утром 1785 года его превосходительство граф де Соуза, посол Португалии во Франции, захотел встретиться с мадемуазель Бертен. Он должен был ей доверить важнейшую новость. Дело нешуточное — нужен торжественный свадебный наряд для инфанты Португалии! В действительности речь шла о двойной свадьбе, объединяющей две большие королевские семьи — Португалии и Испании. Двое детей королевы Португалии Марии вступали в брак: Марианна Виктория собиралась выйти замуж за молодого брата испанского короля Карлоса III, и в то же время ее брат, принц Жоан, женился на испанской принцессе Карлоте Хоакине, старшей дочери принца Астурийского — таков официальный титул наследника испанского трона, который будет царствовать под именем Карлоса IV. Какого же уровня достигли ее авторитет и признание мастерства, если мадемуазель Бертен была призвана участвовать в торжестве двух великих наций тогдашней Европы. Это незаурядное явление в истории!

За приданое инфанты модистка запросила гигантскую сумму в 254 247 ливров[56]. Цены мадемуазель Бертен подскочили! Посол Португалии пожаловался Вержену, министру иностранных дел, и попросил его вмешаться, чтобы склонить ее уменьшить свой счет. В свою очередь Вержен обратился к лейтенанту полиции Ленуару с просьбой обсудить этот вопрос с мадемуазель Бертен: «Поскольку интересы Франции призывают нас насколько возможно предупредить от назначения слишком высокой цены иностранным дворам, которые хотели бы использовать наши моды и наши ткани, я прошу вас пойти навстречу желаниям господина посла Португалии»[57]. Как только дело было улажено, в коридорах Версаля начали судачить, что едва не произошел дипломатический конфликт. И поскольку мадемуазель Бертен чуть не стала причиной войны между державами, надо сбавить 30 000 ливров, чтобы сохранить жизнь 30 000 человек!

Высокопоставленные клиенты иностранных держав жаловались на чрезмерные цены мадемуазель Бертен, а она, в свою очередь, жаловалась на их скупость. 9 марта 1786 года она рвала и метала, требуя своего, на этот раз от испанской короны: «Мадемуазель Бертен, известная модистка, была вызвана в Испанию, где проявила свои таланты. Когда она представила докладную записку министру финансов, тот, не будучи в курсе деталей столь важного искусства, громко возмутился суммой, которую она затребовала. A сумма между тем не превышала восьми тысячи луидоров. Король, так же удивленный, как и министр, поспешил удалить модистку, дав указание своему уполномоченному в Париже оплатить счет. Мадемуазель Бертен приехала сюда и стала громко кричать, что ее счет совершенно невозможно ни на сколько уменьшить и что Испания слишком далека, чтобы ее можно было призвать к закону за то, что она оспаривает столь важную вещь. Было бы приятно увидеть, как зарождается процесс между двором Испании и мадемуазель Бертен; но утвержлают, что этого не будет, поскольку королева соизволила вмешаться в пользу модистки»[58].

В подобных случаях с участием королевских персон крайне обеспокоены были обе стороны — и наниматели, чьей задачей было доставить драгоценные туалеты из «Великого Могола», и сама мадемуазель Бертен. Она иногда указывает в своих счетах потери от «повреждения изделий» при их доставке в ту или иную страну или область. Чтобы подготовить свой экспорт, модистка обращается к сторонним профессионалам, обозначенным как «упаковщики», в частности к самому крупному среди них, господину Делорму. Эти люди размещали и подготавливали товары для отправки в провинцию или за границу.

Портрет дамы (некоторые исследователи полагают, что это может быть портрет Розы Бертен).

Фрагмент. Неизв. худ., французская школа, 1775

Для упаковки изделий Розы Бертен Делорм использует «круглые шляпные картонки» и большие коробки. Так, в некоторых из них имелись две перегородки, чтобы разместились две «главные части» и два чепца. Также описываются «большие картонки на спину осла». Прежде чем положить картонки и пакеты в солому и перевязать веревками, их заворачивали в непромокаемую ткань-клеенку, чтобы защитить от дождя, а затем пломбировали для обеспечения безопасности.

Иностранный и национальный товарообмен, впрочем, был столь интенсивным, что позволял существовать предприятиям по изготовлению клеенки.

У «Великого Могола» были свои «послы» — «модные» куклы. Эти одетые по моде маленькие фигурки назывались французскими куклами и распространились по всей Европе.

Их назначение — помогать дамам следить за новинками в мире моды и вызывать непреодолимое желание одеваться и причесываться по-французски. Все модные магазины на улице Сент-Оноре пользовались ими в качестве рекламы.

Но у модных кукол было и другое предназначение: по сути, они использовались как модели для сборки дамского туалета с указанием, как и в каком порядке надевать всевозможные части одежды, которые поставлялись отдельными элементами.

Во всех этих оборках немудрено было запутаться! «Модная» кукла помогала разобраться в хитросплетениях, капризах и требованиях моды. Благодаря такой модели дамы, например, из Санкт-Петербурга могли быть уверены, что они одеты по последней парижской моде.

Наконец, «Великий Могол» стал одевать настоящих игрушечных кукол. В 1777 году князь Гемене заказал там «большую заводную куклу с париком». Он ухаживал за придворной дамой графиней Диллон, женой генерала Артюра Диллона. Кукла была предназначена для ее дочери, которой тогда было семь лет. Будущая маркиза де Латур-дю-Пэн Гуверне была в восторге от этой игрушки. Девочка играла в модистку и могла сколько угодно одевать и причесывать куклу по своему вкусу.

Судя по размаху международной сети, созданной Бертен, можно понять, почему Мерсье констатировал, что «модистки покрыли своими ловко придуманными тряпками всю Францию и соседние страны». Все, что относится к туалетам, встречалось женщинами Европы с исступлением. Это мистификация в мировом масштабе! И только принц де Линь в Бахчисарае, в Крыму, нашел «казацких офицеров, умеющих задрапироваться с большим вкусом, чем мадемуазель Бертен…»[59].

Впрочем, случалось, что королевская модистка черпала вдохновение и в экзотических мотивах. Так, например, мадам д’Оберкирш свидетельствовала: «28 мая 1784 г. (…).

Особенно хороша была одна маленькая цыганская шапочка, сделанная с редким совершенством, по модели, данной одной молодой дамой. „Весь-Париж“ пришел в восторг. На шапочке была эгретка и позумент, как на стейнкирке[60] наших отцов; у нее был особенный и оригинальный вид». Своими одеждами в «русском» или «шведском» стиле Роза Бертен смешивает национальную роскошь с роскошью иностранной, и французская красота без колебания заимствует, например, у Голландии, манишки из фламандского гипюра.

Мадемуазель Бертен — алхимик моды. Проникнем в ее лабораторию. Речь не идет о мастерской, традиционной для портного-ремесленника того времени. Еще не превратившись в большой магазин, воспетый Золя, это увлечение уже стало «дамским счастьем»[61]! В начале 70-х годов XVIII века места торговли галантереей, которая являлась частью торговли модными товарами, больше не называют бутиками. Это уже «магазины», а самые крупные называют «большими магазинами». Именно таким и было заведение Розы Бертен.

Вывеска играет важную роль — она предлагает мечту. В 1773 году, когда Бертен выбирала название для своего магазина, даже парижским галантерейщикам было с чего брать пример.

Их вывески либо давали представление о скромности («У Ливретты», «В лесу» или «У Пажа»), либо напоминали о роскоши («У Золотого орла», «У Золотой вазы», «У Золотого грифона», «У Серебристого полумесяца» и так далее). Все в золоте и серебре, даже в большей степени, чем у продавцов серебряных и золотых изделий, ювелиров и прочих золотых дел мастеров. Наименование может содержать в себе намек или упоминание цвета — обязательно белого, черного или красного, содержать ссылку на королевство или на заграничных коронованных персон («У Короля Дании», «У Короля Польши», «У Короля Англии» или более экзотично — «У Короля Индии»).

Название определяет место магазина. Со времен моды на все турецкое, установившейся при Короле-Солнце (Людовике XIV. — Прим. ред.), некоторые парижские названия вписывались в эту моду на ориентализм, которая регулярно возвращалась.

Так произошло с самым крупным магазином золотых и серебряных шелковых тканей конца царствования Людовика XV — «У Великого Турка». Для Розы Бертен с ее большими амбициями дело выбора названия оказалось решенным. Об упоминании ее провинциального пикардийского происхождения, столь мало изысканного, вопрос не стоял; к тому же в 1773 году в Париже на улице Сен-Дени уже существовал магазин «У пикардийки», принадлежавший торговке бельем мадам Вано, поставщице короля.

С самого начала ее коммерческой деятельности Роза Бертен повесила на магазине вывеску «Великий Могол» — в ответ на «Великого Турка».

Привлекательная витрина потребовала расходов. Мадемуазель Бертен превратила витрину своего магазина в выставку восхитительных товаров, вызывающую вожделение и восхищение прохожих. Красивые, как платья разодетых дам, нижние юбки не оставляли никого равнодушными. И простолюдины, и знатные особы разглядывали чулки и манжеты. Швейцар, одетый, как описано в документах, «в большую зеленую ливрею с золотыми галунами» — зеленый цвет Роза очень ценила в обивке мебели, — открывает дверь этого волнующего заведения постоянным клиентам. Каждый, кто переступает порог ее бутика, должен осознавать, что он попал в исключительное место. Поэтому мадемуазель Бертен повесила на главном фасаде свой фирменный знак отличия: очень крупными буквами там было написано: «МОДИСТКА КОРОЛЕВЫ». В то время на вывесках было принято изображать соответствующий названию рисунок, исполненный профессиональным художником. Нам не удалось разыскать вывеску мадемуазель Бертен, но с большой долей вероятности можем предположить, что на ней был изображен индийский махараджа в национальном костюме.

Во внутреннем декоре все было направлено на то, чтобы клиентура чувствовала роскошь и эксклюзивность заведения.

Под потолком с позолоченной лепниной — зеркала в рамах и фонари, отражавшиеся в великолепном богемском стекле; в этой чрезвычайно ухоженной и утонченной обстановке все сияло, блестело и переливалось. «Великий Могол» был заполнен работницами, которые изготовляли иззысканнейшие платья из драгоценных материй. «Великий Могол» — это многолюдный дом чудес, волшебное место, феерия модной фантазии!

Сообразительная и расторопная продавщица из бутика встречает вас приветливой улыбкой. Она едва успевает отвечать одним, выслушивать других, продавать шляпы причудливых, изысканных форм…

Желая выставить напоказ свое положение любимицы сильных мира сего, мадемуазель Бертен, по свидетельству мадам д’Оберкирш, поместила там, как в храме, свой портрет рядом с портретами королевы и всех коронованных особ, которые удостоили ее своим покровительством. Когда в этом храме вкуса мадемуазель Бертен отдает приказы легким кивком головы, послушная ткань принимает сотни форм. Вот так «Великий Могол» стал главным творцом французской моды в самую активную и бурную эпоху ее истории. Там шили одежду, пробуждающую зависть, костюмы, которые вначале отражали вкус лишь самой Розы Бертен, а затем стали выразителем всеобщего вкуса. Именно через это заведение проходила граница между красивым и безобразным, шиком и вульгарностью. Несомненно, магазин мадемуазель Бертен представлял в ту эпоху все, что олицетворяло самый шик.

В 1855 году в этом районе было построено новое здание, приютившее надолго «большие магазины», которым было предназначено столь прекрасное будущее.

Роскошные магазины и аристократические отели привлекали к себе как магнитом, так создавались модные кварталы Парижа, формировавшие его облик. Торговцы и клиенты делили между собой эти места. В конце царствования Людовика XV модный центр охватывал улицу Сен-Дени, улицу Сент-Оноре и, в меньшей степени, улицу Ферроньер. В конце царствования Людовика XVI он переносится на улицу Ришелье, около прихода церкви Св. Евстафия. Именно Роза Бертен задавала тон этому «миграционному потоку».

Когда герцог Шартрский в ходе какой-то операции с недвижимостью позволил разместить торговые галереи в нижнем этаже доходных домов по всему периметру садов Пале-Рояль, Бертен очень быстро была информирована об этом его супругой во время одной из многочисленных примерок. С ее умом и чутьем, она сразу поняла, что любопытство толкнет туда ее клиентуру и несколько десятков метров вокруг Пале-Рояль в той части, что выходит на улицу Сент-Оноре одним из садов, параллельных улице Ришелье, станут чрезвычайно популярным местом. Хотя парижское население с трудом привыкало к тому, что принц крови сдавал внаем здания подобно простому смертному, мадемуазель Бертен, будучи опытной коммерсанткой, ускорила взлет этой улицы. Первого апреля 1783 года, как только началась рубка краковского дерева на большой аллее[62], Бертен обосновалась в доме № 13 по улице Ришелье, напротив пассажа Сен-Гийома, по соседству с «Театром забавных варьете», который открылся в 1785 году.

Выходя из театра, зрители продолжали свои вечерние развлечения, разглядывая последние модные новинки в витрине «Великого Могола».

Уже на следующее утро мадемуазель Бертен призывали к себе все те красавицы, кто накануне заработал у ее витрин лихорадку от страстного желания обладать новым туалетом. Вот это коммерческая сметка!

Пале-Рояль становится центром Парижа, а «Великий Могол» — действующим лицом в истории французской столицы, символом подъема производства роскоши в Париже. Саша Гитри[63] не ошибся, выдвинув Розу Бертен, которую сыграла Софи Демаре, на ведущее место рядом с королями и королевами в своем фильме «Если бы нам рассказали о Париже» (1955). Жак Деми[64] в фильме «Леди Оскар» (1978) тоже не обошел вниманием некую Розу Бертен и доверил эту выразительную роль Анжеле Торн.

Зимняя мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

Роза Бертен была больше, чем просто портниха — на самом деле ее можно назвать творцом и коммерсантом моды. Эти ипостаси соотносятся примерно так же, как профессии каменщика и архитектора. Роза Бертен не работала иголкой, она была творцом, создателем одежды. Те, кто продавал модные изделия, представляли в то время элиту профессии. Современники характеризовали их как «поэтов», «украшателей», «великих дирижеров вкуса». Гибо, торговец модными товарами (в этой профессии были и мужчины), живший в 1773 году на улице Арбр-Сек, назвал свой бутик «Божественный вкус».

Чтобы постичь, насколько важна была профессия модистки, надо знать, кто входил в сословие торговцев галантерейными товарами. Это были негоцианты, продавцы, ювелиры, торговцы ювелирными изделиями и побрякушками, а также торговцы хлопковыми тканями, кисеей, кружевом, нитками, парчой, шелками, льном и прочими самыми разнообразными товарами. В Париже существовала некая иерархия городских корпораций, на вершине которой расположились шесть главных торговых гильдий: торговля сукном, бакалеей, галантереей, пушниной, трикотажем[65], золотыми и серебряными изделиями. Нельзя не заметить, что большинство из них были связаны с обслуживанием внешнего облика людей, ведь власть тогда делала ставку на одеяние. Традиционно представители этих шести крупных сословий пользовались привилегией нести балдахин при королевских въездах, им все завидовали, и в общественном мнении их положение котировалось очень высоко. Они обладали значительным влиянием среди других сословий, и с ними консультировались по всем вопросам, представляющим коммерческий интерес. Сословие галантерейщиков составляло треть всех торговых сословий и было столь крупным, что подразделялось на двадцать разных подсекций, среди которых была и торговля модой.

В конце XVII века некоторые супруги торговцев галантерейными товарами стали называть себя торговками модными товарами, или модистками, и начали заниматься изготовлением одежды, которую непосредственно отшивали, естественно, портнихи. Эти женщины не относились ни к какой гильдии, работали в тени своих мужей, которые, чтобы обеспечить им такую свободу, должны были состоять в гильдии торговцев галантереей. Сами эти женщины называли свое занятие «талантом». Он состоял в устройстве и украшении «прически», изготовлении платьев и нижних юбок, то есть они пришивали и укладывали по повседневной моде украшения, которые дамы и они сами постоянно изобретали из газа, лент, «сеток», обрезков тканей, меха и тому подобного. Будучи галантерейщицами, они не только торговали «прикрасами» на одежду и в волосы, но становились своеобразными модельерами, прикрепляя и подгоняя их к одежде. Кроме того, они завладели по собственной инициативе правом разрабатывать и изготавливать три типа одежды полностью: короткую женскую накидку, длинную женскую верхнюю накидку и необходимую при дворе мантилью — кружевной головной шарф.

До 1675 года портные делали одежду для мужчин и женщин, но в том году Людовик XIV посчитал целесообразным предоставить самим женщинам право одевать женщин, и впоследствии портные-мужчины уже больше в это не вмешивались. При Людовике XIV была создана профессиональная корпорация «мастериц-портних», для которой он дал устав. В 1675 году портнихи, до тех пор бывшие простыми работницами, подручными портного, были эмансипированы. В 1776 году наступила очередь торговок модными товарами, до тех пор входивших в сословие галантерейщиков. Все это свидетельствует о постоянном увеличении потребления одежды в течение XVII–XVIII веков.

Портрет мадам Пуассон.

Худ. А. Лабиль-Жиар,1780. Частное собрание

Чтобы удовлетворить возросший спрос, отрасли требовалось больше рабочей силы и больше людей, способных придумывать одежду. После реорганизации, произведенной Людовиком XVI в 1776 году, было решено, что модистки образуют новое профессиональное сообщество в составе Объединения искусств и ремесел Парижа, получившее название «Сообщество мастеров моды, торговцев пухом и пером, мастеров-флористов города Парижа и его предместий».

Выражение «продавец модных изделий» появилось в 1693 году в пьесе «Модные горожанки» Данкура[66]. Появление же слова «модистка» относится к 1776 году. Именно так называли себя дамы и девушки, представшие перед генерал-лейтенантом полиции Ленуаром, который принимал их заявления после официального признания их ремесла. Они этим весьма гордились: после реформы Людовика XVI количество профессиональных корпораций в Париже сократилось наполовину, что придавало тем большее значение их вновь созданной корпорации. До тех пор немногочисленными женскими корпорациями в Париже были объединения белошвеек, держательниц лавок и портних. Несомненно, что учреждение профессии модистки указывало на решительный социальный прорыв женщин, усиление их независимости, их юридическое и экономическое обособление. Кроме того, это означало определенный перелом в семейных отношениях и в самоутверждении женщин. До этой реформы женщина не могла стать мастером в профессии продавца модными изделиями, и вообще ни в какой профессии, если она не была замужем или если мужчина не предоставлял или не продавал ей свое имя, чтобы получить эту привилегию. В 1789 году, рассуждая о правах женщин, Кондорсе удивлялся: «Весьма странно, что в огромном числе стран женщин считают неспособными ни на какие публичные функции и достойными власти; что во Франции женщина может быть регентшей и что до 1776 года она не могла быть торговкой модными изделиями в Париже»[67].

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Новое объединение словесно определялось в женском роде выражением «изготовительницы моды», и его представительство состояло исключительно из женщин. Развитию этой корпорации продавщиц модных изделий первой придала импульс мадемуазель Роза Бертен. Обычно профессиональная ассоциация объединяет учеников, компаньонов и мастеров.

Последние в ней становятся наиболее влиятельными членами, но даже на этом уровне все они не равны: настоящие мастера своего дела выделяются особо. Мадемуазель Бертен заняла свое место на вершине иерархии, став первым руководителем этого профессионального сообщества при его создании в сентябре 1776 года. Она осуществляла в нем верховное руководство и стала выразительницей интересов части торговой буржуазии перед лицом власти. Бертен создает профессиональные фонды, контролирует поступления в них и их формирование, организует и контролирует обучение. Именно поэтому Сообщество продавщиц модных изделий финансирует бесплатную светскую общественную школу рисунка, которая готовила будущих ремесленников и рабочих в области текстиля.

Ныне она носит название Национальная высшая школа декоративного искусства.

На долю Розы Бертен выпала утомительная задача создать организацию, способную обойти формализм прежних корпораций, которые ограничивали индивидуальную инициативу, заключая костюм в строгие рамки многолетних правил. Например, модистки могли делать все шляпы, кроме фетровых, остававшихся монополией шляпников; придумывать фасоны всевозможных гарнитуров, кроме тех, которые изготовлялись из того же материала, что и платье, — их должна была шить только портниха и так далее. Количества, меры, цвета — все было систематизировано и классифицировано. Бертен преступила эти законы и тем самым сделала возможным создание оригинальных костюмов наряду с костюмами, которые предписывал этикет. Она также заложила некоторые основы того, что в последующие века станет высокой парижской модой.

В магазине, торгующем модными изделиями, продавались готовые вещи: большие чепчики, пеньюары, халаты, головные уборы всех видов, шляпки из цветов и перьев, шляпы с вуалетками на английский манер, мантильи, шубы, газовые вставки в декольте, украшения, капоры из газа, воротнички и галстуки, сумки для рукоделия, украшения для шпаги, туфли, домашние туфли из ткани, вышитые золотом, серебром, шелком, воротники из лент, шнуры для часов, сетки для волос и кошельки для денег, расшитые золотом и серебром куртки и подвязки, гирлянды, украшения, ленты и шнуры всех орденов, шелковые носовые платки, ленты с бахромой, газовые и сетчатые шейные платки, чулки из материи, веера всех фасонов, пояса священников, военных и всевозможные перчатки; свадебные подарки жениха в корзинке, домино, одежда для двора и для театра и так далее и тому подобное.

Мария Антуанетта. Портрет с розой (фрагмент). Худ. Э. Виже-Лебрен, 1770-е годы

Так называемое французское платье, 1765. Музей «Метрополитен», Нью-Йорк

Расшитые туфли из шелка, 1770. Музей обуви Бата, Торонто

В то время еще не существовало торговых марок и знаков, поэтому все изделия Розы Бертен не имели ее ярлыка. Авторство тех или иных моделей сегодня установить невозможно. Однако будучи модисткой самой королевы, Бертен по сути одна формировала моду эпохи Марии Антуанетты. Ее необыкновенное профессиональное долголетие не имело себе равных. Лишь великий творец может вот так оставаться на вершине в течение четверти века

Платье эпохи Марии Антуанетты, 1776.

Отделка бального платья. Фонд Александра Васильева Фонд Александра Васильева

Прическа «Цветущий сад»

Мужской костюм по моде эпохи Марии Антуанетты

Отделка жилета, 1780. Фонд Александра Васильева

Парадное придворное платье в соответствии с этикетом. Такой наряд должен был отвечать целому ряду непреложных требований, которые Роза Бертен прекрасно знала. Даже в мелочах нельзя было допустить ни малейшей ошибки. В противном случае ее бы непременно уволили!

Модистки в основном использовали газовые ткани, кружева, ленты, цветы и перья. «Систематическая энциклопедия» уточняет, что они «отлаживали, разнообразили, смешивали эти материалы в соответствии с предназначением, определяемым обычаем и фантазией, смотря по тому, как их вдохновляет вкус и требует минутный каприз».

Если портнихе достаточно иметь лишь наперсток, иголки, нитки, ткань, ножницы и утюг, то для работы модистки нужен особый запас товаров, ведь они украшают изделия, изготовленные другими ремесленниками. Для того чтобы вести дела самостоятельно, им требуются значительные вложения и приобретение изделий сопряженных профессий.

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

В доиндустриальную эру они должны были привлекать много рабочей силы для изготовления разнообразных элементов туалета, из которых состоит мода.

У мадемуазель Бертен был персонал на твердо установленном постоянном жалованье.

Ее сотрудницы — в 1779 году их было около тридцати — работали под руководством первой продавщицы бутика, мадемуазель Элизабет Вешар. Эта девушка была доверенным лицом Розы Бертен и проживала непосредственно в «Великом Моголе» уже в 1778 году.

Бертен, как правило, нанимала «со стороны» сто десять производителей и поставщиков и время от времени «имела дела» еще с семьюстами тридцатью четырьмя. Своим клиенткам она поставляла уже полностью законченные и полностью украшенные изделия. Для этого требовалось раздобыть исходный материал у торговцев шелковыми тканями, золотом и серебром; передать для изготовления избранный фасон закройщицам, портнихам и портным; заказать его украшение вышивальщикам и вышивальщицам.

Что касается причесок, ей приходилось обращаться за арматурой к шляпникам и чулочникам, за различными другими понадобившимися ей вещами — к галантерейщикам и торговцам бельем и производителям фижм[68]. Она украшала свои произведения аксессуарами, которые заказывала у торговцев пухом и пером, у флористов и торговцев лентами и тесьмой, а также у меховщиков и торговцев кружевом, газовыми тканями, тонким батистом, бижутерией, жемчугом, а также у жестянщиков, обувщиков, перчаточников и корзинщиков.

В свою очередь, эти ремесленники закупались у фабрикантов, в мануфактурах крупных текстильных производителей, например у лионских ткачей, а также у многочисленных мелких изготовителей, работающих под заказ. Таким образом, жизнь очень многих людей зависела от модных произведений мадемуазель Бертен. Размах ее деятельности затронул и заграничное производство — она использовала французский газ, а именно «газ Шамбери», не пренебрегала и импортом «итальянского» или «английского» газа, который выписывала в Пейсли, около Глазго. В этом городе она пользовалась огромным уважением, которого «не удостаивались даже первые персоны нашей страны», как утверждал в 1784 году маркиз Бомбель. В то время он путешествовал в этом городе, население которого быстро достигло десяти тысяч жителей и где повсюду шло строительство. Затем он добавляет в своем «Дневнике», что, без сомнения, когда мадемуазель Бертен начала делать украшения из смятого газа на головах, «она и не подозревала, что ее можно было считать основательницей города в Шотландии».

Туфелька, 1770

Туфелька, 1780. Музей «Метрополитен», Нью-Йорк

Все население изготовляло для нее марлю, тонкий батист, креп, которые она сделала модными в Париже. «Входим в мастерскую, где пятьдесят ремесленников работают над пятьюдесятью разными моделями. Почему их так много? Почему такое разнообразие? Так хочет Бертен». Если мадемуазель Бертен отправляет за своими газовыми тканями в Шотландию, в то время как во Франции они лучшего качества, на то есть причина: это потому, что все производители во Франции их изготовляют прежней ширины, а в Пейсли их делают более широкими. К огромному удивлению шотландцев, простое изменение ширины французского газа по примеру того, как это делают в Пейсли, намного уменьшило объемы розничных продаж в этом месте. Таким образом, женские туалеты стали политическим фактором благодаря влиянию на внешнюю торговлю и мануфактуры.

Особенно заметно влияние мадемуазель Бертен на экономику проявилось с введением сельской моды «а-ля Трианон».

На смену солидной роскошной пышности старинных тяжелых узорных тканей пришла другая роскошь. Бертен пренебрегла богатой парчой с металлическими нитями, заменила их легкими батистами и муслинами, расшатав тем самым всю систему старой промышленности. Торговцы-изготовители обратились к королеве с жалобой, что «она превращает эту отрасль торговли и самый населенный и богатый город Франции Лион в обширную пустыню».

Оказавшись между потребителем и производителем, Роза Бертен формирует, направляет и контролирует потребительские вкусы и предпочтения и воздействует на тех, кто их удовлетворяет.

Именно ее уровень определяет взаимное влияние культуры и экономики в одежде. «Все ожидали, — говорит Мерсье, — решений модистки о производстве новых тканей. Мануфактуры оставались в бездействии, пока она не выскажется».

Что за мода была до мадемуазель Бертен? Вкратце ее можно охарактеризовать так: первое — панье[69], второе — китовый ус, третье — платье «а-ля франсез».

Больше всего в моде эпохи Людовика XV поражает объем юбок из-за панье.

Их носили городские и провинциальные дамы, а также дамы всех сословий, вплоть до ремесленниц, работниц и служанок.

Слепо следуя моде, они настойчиво продолжали их носить примерно с 1720 года, как отдаленное эхо фижм, которые использовали их предшественницы и которые, в свою очередь, вдохновят впоследствии кринолины Второй империи[70].

Мода на панье изжила свою родственницу — «крикунью». Так в конце царствования Людовика XIV называли разновидность нижней юбки, доходящей до середины ноги, сделанной из грубой непромокаемой ткани. Ее носили театральные актрисы, а вне театра, как сообщает «Меркюр де Франс» от октября 1730 года, только «самые важные дамы»[71]. Свое название она получила из-за звука, производимого ею при передвижении дамы.

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Панье, 1765. Музей костюма, Лос-Анджелес, США

К концу правления Людовика XV панье получила вид юбки из сурового полотна или грубой тафты, которая закреплялась на кольцах из китового уса, более гибких и не столь тяжелых, как маленькие ленты из косичек, сплетенных из камыша, или маленькие стальные полоски, которые использовали ранее.

Панье в течение своей довольно длительной истории (до 1780-х годов) много раз меняли размер и форму. В первой трети XVIII века женщины носили пышные круглые панье, потом так называемые панье с локотками. Овальный каркас расширял юбку с боков, при этом делая ее плоской спереди и сзади.

Во второй половине века панье как бы разделяется на две полукупольные формы (для каждого бедра отдельно), которые соединялись тесьмой на талии. Все материалы для панье продавались в конце правления Людовика XV в «Охоте на Кита» на улице Арбр-Сек в Париже у Бенара Старшего.

Там предлагался «китовый ус всякого размера и качества, который можно разрезать с самым большим совершенством, а также крашеные ткани».

Панье формирует силуэт вместе с корсетом из китового уса.

И тот, и другой предмет женского туалета по-своему истязает скелет. Корсет с китовым усом особенно жесток, он словно заточает женщину в теснейшую скорлупу. Мы имеем в виду корсет, ужесточенный китовым усом, некую разновидность сильно утягивающего корсажа, иногда укрепленного длинной металлической пластиной. Это приспособление делает талию тоньше, приподнимает грудь и отклоняет плечи назад.

Панье и корсет создавали опору для знаменитого «французского платья», обязательными признаками которого служили складки на спине, украшение вышивкой на рукавах в форме ракетки, заканчившихся узкими манжетами-«завлекалочками» (двумя или тремя воланами из кружев или тонкой ткани). Такое платье прекрасно выражало придворный стиль и являлось ежедневной одеждой женщин, вращавшихся при дворе. Для представительниц мелкой буржуазии такое платье служило в качестве церемониального наряда, в то время как некоторые элегантные служанки и продавщицы носили его, подобрав полы в карманы, чтобы не мешали во время работы. «Французское платье» принимается единодушно; у него нет конкурентов, за исключением «английского платья», которое застенчиво появляется в начале 1750-х годов, предвосхищая победу англомании в конце века.

Пытаясь отойти от этой сковывающей моды, Роза стремилась к удобству, комфорту. Все начиналось с «польского платья», появившегося около 1775 года. Новый крой — уже потрясение.

Со временем крой «французского платья» не менялся, варьировалась лишь ткань, всегда более или менее дорогая, но производились поверхностные изменения. Например, расшитые отвороты рукавов заменились на так называемое копытце, которое сжимало локоть с присобранными воланами; с 1765 года «нагрудник», богато украшенный треугольник ткани, который пришпиливался спереди, сменили так называемые приятели, то есть две полочки из ткани, образующие ложный жилет, застегивающиеся на пуговицы или пряжки. Новое «польское платье» с «турнюром»[72], подчеркивающим изгиб бедер, было очень красивым! С помощью набора поддерживающих складок платье приподнималось сзади тремя полотнищами, «хвостом» и «крыльями», закругляясь на нижней юбке.

Вышитые французские платья, 1765

От этого фасона (от фр. tournure — оборачивать, вертеть) турнюр и получил свое название. Этот турнюр из нескольких слоев сколотой ткани носили вместо более громоздкой панье. Так турнюр заменил панье, которая заменила «крикунью».

Мадемуазель Бертен говорила об этих модных новациях, которые она сама и осуществляла, что все новое — это только хорошо забытое старое.

Еще более прелестный вариант «польского платья» — «черкесское» платье с рукавами amadis[73] и с тремя одинаковыми буфами.

«Польское» и «черкесское» платья обязаны успехом своей форме, удобной для танцев, — у них нет трена, который надо приподнимать, особенно если учитывать, что той зимой, 1775 года, при дворе балы следовали один за другим.

Затем последовали туалеты, навеянные экзотикой, которые мадемуазель Бертен записывала в своих счетах под названиями «мусульманское платье», «платье а-ля султанша», «платье по-пекински», «форменное платье», «турецкое платье», «греческое платье» и так далее. Каждое из них наносило «удар» по традиционному «французскому платью».

Оно сохранялось и ограничилось своим единственным бастионом — Двором. Оно там продержится до Революции, и потребуется ни много ни мало как народное восстание, чтобы этот «памятник» исчез. А пока этот судьбоносный момент не наступил, в надежных руках Розы Бертен «французское платье» засверкает своим прощальным блеском. Это был настоящий апофеоз бриллиантов, драгоценных камней, жемчуга, кружев, лент, газа, перьев, цветов и других украшений, переплетенных, завязанных узлами, присобранных, прикрепленных, приколотых, соединенных, обвязанных, окаймленных, подобранных и приподнятых в виде «гирлянды зефиров»[74] и так далее и тому подобное…

Мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

Перед тем как уйти с исторической сцены, полностью исчезнуть, «французское платье» словно старалось стать необыкновеннее и великолепнее, чем когда-либо. Роза Бертен была автором этого великолепия, и она же предопределила его гибель.

Последний удар «французскому платью» был нанесен панье. Придворное платье стало массивным, невероятно раздутым «торжественным одеянием». Большие широкие панье — до восьми кругов из китового уса, вместо обычных пяти — делали юбку столь огромной, что она затрудняла прохождение через дверные проемы. Даже королева приходила в замешательство! 19 апреля 1778 года Мария Антуанетта записывает: «Я побывала на всех службах недели, за исключением того, что не поднималась на хоры вместе с королем, по причине торжественного одеяния».

Мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

Чем шире поверхность платья, тем больше возможностей открывается для модистки. Она может располагать на ней до бесконечности шишечки, узелки, блестки, шнуры, гирлянды, бахрому, рюши, канты, зефиры, бугорки, фестоны, петличные шнуры, сетки, галуны, косички, воланы, завитки, бордюры, оборки и другие элементы прекрасного. Мадемуазель Бертен обладала безошибочным вкусом, умела определять качество ткани на ощупь и благодаря особому взгляду и чутью придумывала, куда надо поместить то или иное украшение. Именно при ней «французское платье» достигло вершины своей роскоши.

Ношение торжественного одеяния, на которое шло нескольно метров тяжелой ткани, было настоящим испытанием. Великое искусство мадемуазель Бертен состояло в умении не только уловить в одежде вкусы и нужды эпохи, но также их и формировать. Уже давно медики высказываются против ношения полных корсетов, которые женщины безропотно терпят, — Бертен их услышала.

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Руссо и Бернарден де Сен-Пьер[75] идеализируют природу — Бертен их услышала. Мария Антуанетта хочет гулять в своих садах и дышать полной грудью вдалеке от обременительных требований Версаля — Бертен ее услышала и подчинилась.

С обоюдного согласия королевы и ее модистки родилась естественная мода, сельская, символическая мода Трианона.

«За исключением дней особо торжественных сборов при Дворе, таких как 1 января, 2 февраля, посвященных церемонии ордена Святого Духа и праздникам Пасхи, Троицына дня и Рождества, — уточняет мадам Кампен, — королева носила лишь платья из перкаля или белой флорентийской тафты.

Ее головной убор ограничивался шляпкой: она предпочитала самые простые, и бриллианты доставались из футляров только для предусмотренных этикетом одеяний по указанным ранее торжественным дням». Платье освобождалось от панье. Но китовый ус в надежде выжить перекочевал в корсет. С 1776 года Роза Бертен поставляет такие «белые платья с украшениями на римский манер», которые Мария Антуанетта и ее придворные дамы любили носить с зонтом-тростью. Никогда, как пишет Мерсье, дамы не одевались с подобной простотой. Больше нет вычурных богатых платьев с изобилием украшений, нет манжет в три ряда, нет пряжек, оборок, пуантов, сумасшедших причесок. Соломенная шляпка с лентой, платочек поверх воротника, фартук — вот и все украшения принцесс.

В 1778 году Мария Антуанетта была беременна, и мадемуазель Бертен, как сообщает Френийи[76] в своих «Воспоминаниях», создала ей платье на этот период: «Женщины (…) настолько далеко зашли в своем неглиже, что стали носить некое домашнее платье, которое тогда называлось, непонятно почему, аристотель. Начав прибавлять в весе, наша бедняжка-королева совместно со знаменитой мадемуазель Бертен придумала эту моду, которая замечательно скрывала талию». Как и многие женщины, королева страдала от отеков на ногах, и панье усугубляло плохое венозное кровообращение и обеспечивало клиентуру господину Генену с улицы Сен-Жени, продававшему утягивающие «чулки из собачьей шерсти от боли в ногах».

Постепенно установилась привычка к удобству, и комфортное самочувствие становилось потребностью.

Торжественные платья из муслина становились все популярнее. Например, в моду вошли так называемые креольские платья, навеянные одеяниями француженок в Сан-Доминго, и «рубашка по-королевски», простое летнее платье с присобранными рукавами, стягиваемое на талии широкой лентой, которое носится преимущественно с соломенной шляпкой «на манер Мальборо». Это была эпоха, когда все было «а-ля Мальборо», то есть красно-черное, причем до такой степени, что герцогиня Мальборо из Лондона обратилась к мадемуазель Бертен по этому поводу. Башомон писал: «14 августа 1783 года мадам герцогиня де Мальборо, внучка знаменитого генерала[77], (…) поручила м-ль Бертен прислать ей образцы всех вообразимых вещей „на манер Мальборо“, как для женщин, так и для мужчин». Накануне революции в обиход входит пьеро, и общее возмущение против них вскоре совершенно заглушается.

Пьеро — своего рода маленький птичий хвост, приподнятый внизу корсета, — заявлял об открытом мятеже против тренов и панье. «Женщины, — сообщает Френийи, — были в туфлях без каблука, в тесных платьях и с пьеро». Это была настоящая революция тонкого батиста.

Прически и головные уборы составляли существенную часть работы поставщиков модных изделий. Они делили ее с парикмахерами, которые занимались собственно волосами — стрижкой или особой укладкой, и теми, кто украшал шевелюру[78].

Как выглядели французские женские прически и головные уборы до Розы Бертен? Они были небольшого объема, припудренные волосы приподнимались сзади, вокруг лица располагались маленькие валики. Женщины почти всегда носили всевозможные женские чепцы, сверху их прикрывали кружевным или шелковым шарфом или капюшоном. Шляпа, надеваемая на охоту, была фасона мужской треуголки. Из плоских и скромных, какими они оставались во время всего царствования Людовика XV, в конце 1760-х годов прически и головные уборы начали расти вверх, словно уравновешивая большую юбку на китовом усе. В 1770-е годы сооружение из волос продолжает подниматься, чтобы достичь затем непомерной высоты, сравнимой разве что с высотой жестких конических женских головных уборов, с которых спускалась вуаль, распространенных в XV веке.

Графиня д’Адемар писала, что насчет обновленного средневекового женского головного убора фантазии мадемуазель Бертен принимали поистине божественные формы. Наступило время высоких причесок.

Волосы причесывались таким образом, что держались жестко вертикально, откуда и произошло название прически «под ежик».

Прически времен Марии Антуанетты.

Форма прически постоянно изменялась в зависимости от длины и объема.

Неизменным оставалась основа прически — колпак из хлопка или полотна, к которому она крепилась.

1770-е и 1780-е годы

Наверху этого сооружения прикреплялся пуф, своего рода толстая подушка, которая служила опорой для украшений. Бертен поставляла пуфы «точно пригнанные», «простые», «со складками», «с перевернутой бабочкой», в которых мастерски располагала все, что было модно, от безделушек до роскошных украшений — и выражение «вбить себе в голову» вполне могло происходить от этих головокружительных пуфов. В высоких прическах также использовалось сенсационное изобретение Бертен, которое обозначалось в ее счетах как «большой колпак» или «средний колпак»[79].

17 февраля 1779 года королева впервые после родов принимает всех своих дам. Присутствовавший там герцог де Крюи свидетельствует: «Я из любопытства отправился посмотреть на это необыкновенное зрелище. Апартаменты не были достаточно просторными для подобных церемоний. Там было более двухсот женщин — с огромными прическами в три фута высотой, с муслиновыми вуалями, и сверху казалось, что это поплавки, покачивающиеся на маленьких основаниях. Прически затмевали все. Была жуткая давка, все проходили мимо королевы, которая лежала у двери на шезлонге, и поспешно выходили на свежий воздух». Мерсье сообщает о практических устройствах, которых требуют эти прически (…). Поскольку прически больше не помещались в коляску с двумя сиденьями, придумали пружинку, которая их делала выше или ниже. Помимо искусственных волос, в прическу вставлялась огромная подушка, набитая конским волосом; куча острых шпилек длиной семь-восемь дюймов. Большое количество пудры и помады вскоре разъедало кожу, раздражало нервы из-за входящих в их состав ароматных веществ. Едва заметное потение головы затруднялось, и это могло вызвать очень опасные последствия. Если что-либо упало бы на эту прекрасную головку, то этот предмет был бы весь изрешечен и исколот многочисленными стальными жалами, которыми она была утыкана.

И было время аллегорических причесок и головных уборов, так называемых шляп настроения. Эти причудливые сооружения вписывались в не менее причудливые прически изысканных дам[80]. Среди них выделяется «сентиментальный пуф», о котором уже упоминалось в связи с герцогиней Шартрской. Он позволял демонстрировать свое происхождение, вкусы, предпочтения, чувства при помощи различных причудливых и символичных предметов. Таким образом, жена военного может сделать прическу в виде укрепления, шпаги и креста Святого Людовика, в то время как другая помещает на голову пять кукол, представляющих пятерых ее детей… Натюрморт из овощей и фруктов был самым заурядным вариантом и назывался во Франции «английский сад».

Это было время «султанов из перьев», которые императрица Мария Терезия, мать Марии Антуанетты, называла со своим австрийским произношением прической с «плюмашем».

Карикатура на высокие прически, 1770-е годы

Рукописная газета «Новости от руки» («Nouvelles á la main») от 19 апреля 1775 года удостоверяет, что поскольку «Ее Величество королева переняла обычай носить прическу, перегруженную высокими и широкими перьями, ее пример тут же был подхвачен всеми придворными дамами, что в значительной мере увеличило торговлю перьями. Все, которые находились в городе Лионе, были быстро раскуплены».

Сочетание двух «этажей» — высокой прически и аллегорического чепца, даже трех, если считать султан из перьев[81], — производило необычайное впечатление. Представлялось, что с волосами, поднятыми высоко над головой и покрытыми острыми шпильками, и с надменными пуфами, которые возвышались надо всем этим, всякая женщина, даже очень маленького роста, должна казаться необыкновенно высокой. Все это вызывало некоторое неудобство, что и нашло отражение в мемуарах того времени. Однажды королева, рассказывал Башомон в 1776 году, отправляясь на бал к герцогине Шартрской, была вынуждена немного понизить свою прическу, чтобы можно было влезть в карету. А когда она приехала в Пале-Рояль, прическу ей исправили.

И было время шляп! В царствование Розы Бертен, обладавшей неуемным воображением, наступил золотой век шляп: никогда еще женщины не носили на голове столь роскошные украшения.

Ее «большие английские шляпы» претендуют на звание самых прекрасных модных творений, которые когда-либо существовали. И всегда находилось время придумать названия головным уборам, как и платьям. Каждая шляпа имела этикетку с особым названием, и эпоха на них не скупилась: располагалась ли прядь волос справа или слева, название прически тут же изменялось.

Например, «лежащая собака справа» и «лежащая собака слева».

Мода мадемуазель Бертен с нами разговаривает. Мы ее видим и слышим. В своих счетах модистка передает нам атмосферу века Просвещения, и названия ее причесок свидетельствуют о роде занятий и личности женщины: «а-ля Жанлис», «королевское сокровище», «халат из Марли а-ля королева», «капор по-деревенски», «египетский чепчик», «чепчик молочницы», «шляпка на манер капризницы», «шляпа искательницы остроумия» и так далее.

Мода времен Марии Антуанетты, 1770-е годы

Карикатуры на высокие прически

Мания давать всему названия проявляется и в названии красок, которые применяют дамы для собственного украшения.

С помощью счетов мадемуазель Бертен мы можем узнать некоторые из них. В конце 1774 года цвет глаз Людовика XVI стал основанием для появления цвета «королевский глаз». Летом 1775 года платье Марии Антуанетты цвета «коричневато-фиолетовый» породило название «блошиный цвет». В ходу была острота Людовика XVI про это «милое насекомое», говорили «блошиный животик», «спинка блохи», «головка блохи», и лучше было появиться при дворе в одежде цвета «блошиного бедрышка», чем в наряде цвета «старой блохи» (эти два оттенка существовали на самом деле). Цвет «волосы королевы» стал так именоваться в честь ее светлых волос, и королева заказала для себя в Лионе наряды этого оттенка. Ливреи дома Конде породили цвет шамуа — оттенок светло-желтого. Рождение дофина и физиологические отправления королевского наследника породили цвет «каки дофина», «горчичный» и такого же порядка, но более простонародный — «гусиное дерьмо». Пожар зала Оперы в 1781 году вызвал к жизни названия «горелая Опера», «пожар Оперы», «дым Оперы» и «головешка». В 1783 году появляется название «отстоявшийся белый» (молочно-белый. — А.В.). Существовали также и такие названия, как «архиепископ», «шпанская мушка», «хвост канарейки», «сажа лондонских каминов», «несдержанные слезы», «жаба», «тихие вздохи», «нежная серна» — бледно-желтый, «бедро испуганной нимфы»[82], «голубиное горлышко», «кишки франта», «трубочист», «кармелитская роза» — светло-коричневый, и так далее. У каждого цвета имелось огромное количество оттенков: желтый может быть древесным, шамуа (светло-желтый), золотистым, каштановым, соломенным, оранжевым, цвета отворотов сапог, ржавым, канареечным, желтым как ноготки, оттенка живота лани, зеленоватым; зеленый может быть бледным, капустным, цвета воды, лавра, моря, яблока, попугайным, фисташковым, цвета весенней листвы, саксонского фарфора, американским, английским, бутылочным, оттенка селезня…

В царствование м-ль Бертен наступил золотой век шляп. Модное разнообразие создавалось прежде всего шляпами. Гораздо дешевле и быстрее было надеть новую шляпу, чем новое платье. Головные уборы и прически задают тон в моде

В 1785 году мадемуазель Бертен использует бахрому с крупной кистью «как у шпината» или как «брови майского жука», которую ей изготавливали на фабриках лент.

Все эти чепчики и пуфы надо было прочно прикреплять к волосам, чтобы они не падали при малейшем движении воздуха. Когда появились высокие прически, это занятие превратилось в настоящее искусство, и парикмахеры должны были долго тренироваться на девушках, которых называли «сдающие свою голову внаем».

Причесывать первую голову Франции было наивысшей честью.

Марию Антуанетту причесывали парикмахеры Леонар. Это были два брата, младший был занят ежедневно, а старший — по большим праздникам. Заодно с Розой Бертен он изобрел экстравагантные и невиданные прически с овощами. Когда его клиентка, мадам Матиньон, появилась однажды при дворе причесанной под огородницу, с салфеткой с красной полосой на голове, на которой возвышался зеленый кочан брокколи с маленьким корнишоном вместо помпона, это произвело фурор!

Несомненно, раньше не видывали ничего подобного.

Для высоких причесок надо было использовать множество длинных шпилек, причем некоторые полагали, что они приводят к облысению. «Железные шпильки могут иссушать корни волос; если же шпильки из латуни, то они обладают свойством окисляться, что разрушает корни волос».

Не одной мадемуазель Бертен сопутствовала удача. Ее конкуренты ожесточенно боролись за место под солнцем. У Розы Бертен было достаточно завистников, и, чтобы сохранить свое положение, ей приходилось ожесточенно сражаться с соперниками, к тому же и новички подсматривали за ней украдкой. Все с надеждой ожидали, когда она ошибется.

Удержаться или стать первым — таковы законы мира моды. Каждый продавец не сводит глаз со своих конкурентов.

Все смотрели друг на друга, оценивали, наблюдали. На вершине пирамиды — «жюри», состоящее из придворных дам, и их наставница — королева. Воинственная и упорная, мадемуазель Бертен умела работать локтями и внушить к себе уважение. Более смелая и изобретательная, чем ее соперники, она вызывала глубокую неприязнь у своих конкурентов.

Естественно, что мода XVIII века не формировалась одной-единственной личностью, но свою репутацию и славу великого творца Роза Бертен заслужила по праву. Конечно, и другие привносили в моду того времени кое-какие новшества, и об этом свидетельствуют несколько примеров. Насущная необходимость дамы выделиться заставляла торговцев модными изделиями придумывать самые невообразимые фасоны шляп, которые соединяли бы в себе грацию и удобство.

Но слишком широкие шляпы были неудобны на ветру, поэтому возникла потребность в особой разновидности капора из газа, охватывающего голову. В «Газете без названия» от 16 апреля 1777 года сообщалось, что мадемуазель де Сен-Квентен, торгующая модными товарами в популярном в те времена магазине «В мире прекрасного» на улице Сент-Оноре — именно в январе того года он был заново расписан Габриэлем де Сент-Обеном[83], — нашла способ преодолеть это неудобство и придумала новые шляпы. «Если вы хотите ими пользоваться только как шляпами, они сохраняют все изящество прекрасно изготовленных шляп, но при помощи банта, который можно при желании убрать, они объединяют в себе преимущества шляп и капоров из газа». В той же газете за 21 апреля было объявлено о другой новинке мадам Реньо, прическе «щетка» (сзади делали петлю из волос или ленты):

Мужская высокая прическа по моде тех лет, 1775

«Прическа под названием „щетка“ вызывает в воображении чепчики, которые сохраняют характерные черты этой прически»[84]. Подобные чепчики не могут быть весьма разнообразными. Но мадемуазель Бертен стояла как скала, и никто никогда не стал ей настоящей соперницей. Она обладала способностью предвосхищать моду и всегда опережала своих соперников. Именно поэтому она пользовалась таким авторитетом и занимала лучшее положение около королевы, хотя и имела множество конкурентов. Но не стоит забывать другое значительное имя в моде, причину ее постоянного беспокойства — ее знаменитого соперника Жана Жозефа Болара. Он был тоже лицом влиятельным, о нем герцогиня Надайак говорила, что только его работа сравнима с работой мадемуазель Бертен и что Дорб полагал, что его талант от Бога, ибо «никто не продвинул дальше него искусство изготовлять чепчики»[85].

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Болар был потомственным представителем мира моды: он в нем родился. Его родители держали магазин модных товаров, популярный в Париже уже во времена царствования Людовика XV. Жан Жозеф — старший из сыновей Болар, так и называемый Боларом Старшим, в отличие от его братьев. В самом раннем детстве его игрушками были галуны и позумент, а когда мальчик подрос, то помогал родителям в их семейном магазине. 13 октября 1775 года, спустя всего два года после открытия «Великого Могола» Розой Бертен, родители передали сыну «в качестве вознаграждения» свой модный магазин и переехали в 1776 году в квартал Лувра. Жану Жозефу Болару было двадцать три года, а Розе Бертен — двадцать восемь. Они принадлежали к одному поколению и вступили в беспощадную битву.

Уже в 1775 году Болар Старший не преминул повесить новую вывеску «Покровительница Искусств» на улице Сент-Оноре в квартале Пале-Рояль. В своем магазине он представил ассортимент вышивок золотом, серебром и шелком, и над всей роскошью под такой вывеской был подвешен портрет, по предположению, Марии Антуанетты. Болару помогала жена Мария Жанна Бенуа, на которой он женился в 1776 году.

И именно тогда он начал причинять беспокойство мадемуазель Бертен. Его магазин по размеру и организации функционировал точно так же, как магазин Розы Бертен. У него на постоянной основе работали от 20 до 30 человек, которых он кормил, предоставлял жилье, мебель и которым платил. Это были девушки-продавщицы, один счетовод (господин Блонирьего), коммивояжер (господин Лоуэо), кухарка и грузчик. Как и Бертен, он обращался к банкирам Перрего и К°, так же как и она, он пользовался услугами Делорма, чтобы паковать свои товары, он многое делал так же, как и она…

Будучи мужчиной деятельным и изобретательным, Болар делил с мадемуазель Бертен всеобщее признание. Рука об руку два гиганта моды боролись за клиенток. Для своего «праздничного одеяния для представления» королеве мадам Оберкирш в первую очередь обратилась к мадемуазель Бертен, а в отсутствие модистки — к Болару: «12 июня 1784 года.

Я купила ткань и заказала одежду у Болара, поскольку мадемуазель Бертен заставляла меня долго ждать. Наряд был из золотой парчи с живыми цветами, восхитительно красивый; я получила по этому поводу много комплиментов. На него пошло не менее двадцати трех локтей материи (27 метров. — Прим. перев.); он был очень тяжелым». Однако Болар Старший использовал все средства, чтобы не ударить в грязь лицом перед вездесущей мадемуазель Бертен. Он сетовал на «вынужденные подарки», которые должен был передавать прислуге, чтобы сохранить практику у их хозяев и преградить путь работницам мадемуазель Бертен, такие как, например, расческа с кружевом, подаренная горничной принцессы де Гемене или кошелек для швейцара мадам де Тремуй.

По смелой инициативе творца мода увидела свет. Мадам Оберкирш писала: «28 мая 1784 года. Болар имел успех со своими длинными женскими накидками: он их украшал с изысканным вкусом». Мадемуазель Бертен побледнела. Метра в своей «Тайной переписке» сообщает, что недавно приехавшая иностранка, зная репутацию Болара, пришла к нему: «Я хочу, господин Болар, элегантный чепчик. Я англичанка, вдова адмирала. Устройте мне это». Ловкий торговец прикидывает, размышляет и два дня спустя приносит даме бесподобный аллегорический чепчик с газовыми воланами, изображающими волнующееся море, на котором качается целый флот, изготовленный из скроенных лент и других безделушек, а на его кораблях развевались траурные флаги по случаю вдовства этой дамы. «Когда она появилась с этой восхитительной вещью, — рассказывала графиня д’ Aдемар, — послышались крики восторга». «Фрегат» окончательно сформировал репутацию Болара.

Другой, названный им «Старушка», ее дополнил. Старый двор не одобрял высоту современных чепчиков, и Болар изготовлял их снабженными специальной пружиной, которая позволяла по желанию делать их ниже при появлении бабушки в плохом настроении. Как только сановная старушка удалялась, нажималась пружинка, и тотчас же прическа поднималась как чертик из табакерки. Опять же по свидетельству графини д’Адемар, «все молодые женщины пожелали иметь такие же, и мадемуазель Бертен не прощала ни одной из своих клиенток мгновенной безвкусных украшений Болара».

Этот человек был изобретателен, и его оригинальные творения бросали вызов изделиям Розы Бертен. Так, например, он придумал платья, получившие название «индийские»[86] — белые драпировки в окружении газа в цветную полоску, связанные друг с другом узлами или шишечками из того же газа.

Прическа с фрегатом в честь морских экспедиций Лаперуза была очень популярна. В своих «Мемуарах» Казанова отмечает: «Примерно в это время одна из неверности, на которую они шли ради законодательниц моды, любовница графа Лаперуза, умерла, проглотив портрет своего возлюбленного. Я сочинил на трагическое событие два сонета, которыми я был, и остаюсь до сих пор, доволен».

К ним добавляют несколько веточек с индийскими плодами, которые и на самом деле используются как украшения у знатных индийских женщин. Мадемуазель Бертен плачет с досады, а также от страха потерять благосклонность королевы. Настоящий кошмар! Болар обладал даром вставлять в прическу заводные автоматы. Он был ловок и проявлял чудеса профессионального воображения. Не он ли (а может, мадемуазель Бертен?) являлся автором причудливого сооружения, которое было на голове некой царственной особы во время торжественного ужина в ее честь в Трианоне? Оно состояло из сверкающей маленькой птички из драгоценных камней, которая качалась на пружинке и махала крылышками над розой.

Мадемуазель Бертен более не могла сдерживать гнев, когда узнала, что принцесса де Ламбаль представила Болара королеве. По этому случаю он преподнес Марии Антуанетте искусственную розу, распространявшую запах нежных духов, которые продавал его брат-парфюмер. Королева с удовольствием рассматривала это чудо, а Болар обратил ее внимание на то, что в чашечке цветка есть бутон, на который надо нажать. Мария Антуанетта поднесла палец, и в тот же миг цветок, который был открыт только наполовину, внезапно полностью раскрылся, и из его сердцевинки показался ее собственный миниатюрный портрет. Узнав об этом, мадемуазель Бертен начала избегать принцессу де Ламбаль. Пришлось королеве самой взять на себя переговоры и стать третейским судьей в этом конфликте. «Мадемуазель Бертен, — вспоминала графиня д’ Адемар, — с тех пор стала заклятым врагом мадам де Ламбаль, она больше не желала ее причесывать, и королева была вынуждена примирять эти две державы, потому что принцесса, как и модистка, вела себя как ребенок и признавала шляпы и капоры только от Бертен».

Болар попытал удачи у королевы, но в целом потерпел поражение. Мадемуазель Бертен сохраняла почти полную свою монополию в области гардероба Марии Антуанетты, последняя только иногда обращалась к услугам Болара, «как бы случайно», как он записал в 1781 году. Раздосадованный успехом Бертен, он выплескивает свои критические замечания по ее поводу мадам д’Оберкирш: «28 мая 1784 года. После концерта г. д’Альбаре я отправилась к Болару, торговцу модными товарами и безделушками (…). Он задержал меня на целый час, демонстрируя свой товар и выкрикивая проклятья в адрес мадемуазель Бертен, которая якобы прикидывается герцогиней, хотя никакого отношения не имеет к буржуазии. Этими жалобами он делился со всеми вновь приходящими, пока я не избавилась от его стенаний».

Головные уборы времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Таким образом, Болару пришлось забыть о королеве, но ничего страшного, у него все еще оставались другие клиенты, а его известность за границей была почти такой же, как и у мадемуазель Бертен. Тогда Болар начал занимать пространство, которое еще не было занято Розой Бертен. По мере борьбы он развивал свое дело, открыв модный магазин в Версале на очень оживленной торговой улице Сатори, в своем собственном доме с витриной и входом с улицы, в отличие от Бертен, у которой была всего лишь квартира. Завоевывая рынок, он разрастался и обустроил бутик на углу улицы Сент-Анн, в доме 50 на улице Нев-де-Пти-Шан, в котором работает его золовка; в 1780 году Болар перекупает дело с вывеской «Английские перчатки» у своего известного конкурента Сована на улице Сент-Оноре.

Пустившись в предпринимательство, он приобретает в 1788 году мануфактуру Блетта, одного из основных фабрикантов лент того времени, находящуюся на улице Сен-Дени. Потерпев поражение у королевы, Болар попробовал завоевать Россию, основав вместе со своим младшим братом торговый дом в Москве[87].

Восхваляемые и критикуемые, Болар и Бертен вызывали большие пересуды! В апреле 1782 года состоялось представление в Итальянском театре под названием «Отомщенная публика». Автором был некий господин Прево, адвокат при парламенте. Эта пьеса не принесла ему большой славы в драматической карьере, однако своей маленькой славой он обязан сюжету: в «Отомщенной публике» он вывел мадемуазель Бертен в образе «Мадам де Костюм». В «Переписке» Мейстера говорится и о другой пьесе, где появляются оба врага: Болар под именем господина Ларбо и Роза Бертен под именем мадемуазель Бертине.

Однако во времена правления Марии Антуанетты ни один другой торговец модными товарами, помимо Болара, не вызывал серьезного беспокойства у Розы Бертен.

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Отношения между Розой Бертен и знатью были двусмысленны. Зависящая от аристократии, которая обеспечивала ее положение, она, тем не менее, с нею соперничала. Конечно, общественный статус человека зависел прежде всего от его титула, но иногда неофициальное положение определялось благосклонностью королевы. Реальное место каждого зависело сразу от двух факторов, и второй часто побеждал первый.

В глазах аристократов мадемуазель Бертен была личностью, не признающей границ, которые, по их мнению, должны соблюдаться простолюдинкой. По мере своего успеха модистка Марии Антуанетты стала держаться слишком независимо и свободно. Уверенная в королевском покровительстве, она выводила из себя тех, кто не одобрял неподчинение, которое читалось в ее взгляде. Тревено де Моранд описывал ее так: «Нет ничего равного высокомерию и нахальству этой девицы с тех пор, когда она была принята в тесный круг королевы, которой распоряжалась». Умонастроение мадемуазель Бертен свойственно тем, кто дерзко извлекает выгоду из обстоятельств, желая, чтобы другие признали их значительность. Случалось, что она решительно обрывала знатных дам, мечтавших о золоте и шелке, выказывала им презрение, будучи уверенной в том, что является самым главным авторитетом в области моды.

Роза Бертен держалась гордо, сильная своим новым превосходством, которое она делила с некоторыми другими влиятельными продавцами «внешнего облика». Итак, эта девица вызывала у соотечественников смешанные чувства. Они были поражены ее талантом, но также и ее действиями, жестами, словами. Многие гордились своим знакомством с ней, и имя мадемуазель Бертен очень часто встречается в мемуарах и переписке того времени. Всего один пример: в мемуарах мадам Неккер модистка упоминается по каждому поводу и без повода.

Мадемуазель Бертен удавалось тонко различать знатных клиентов с помощью определенного неявного кода. Она могла уделить не много времени своим все более многочисленным клиенткам. Хотя в «Великом Моголе» работа шла без передышки и до полного изнеможения, всегда существовала вероятность не выполнить заказ вовремя. 7 августа 1788 года обеспокоенный маркиз де Бомбель решительно посоветовал мадемуазель Бертен «быть точной и отправить завтра или в крайнем случае в субботу пуф, который ей заказала мадам де Бомбель, чтобы выглядеть хорошо причесанной и одетой для аудиенции с тремя индийскими представителями господина Типу», которых должны были принимать в замке.

Мария Антуанетта. Открытка XVIII века

Бертен не могла лично отправляться ко всей своей клиентуре, всех принимать, посвящать каждому свое персональное время и объявляла об этом. Она делала различие между клиентками, к которым стоит появиться лично, и теми, к кому достаточно послать работницу, будь она хоть первой продавщицей магазина. Выбор Розы Бертен при этом основывался на многочисленных признаках, указывающих на положение каждого человека на социальной лестнице. Помимо представителей самых знатных фамилий, у мадемуазель Бертен были клиентки, которых она могла либо жаловать, либо отказывать им в своих заботах, в соответствии с собственным суждением об их важности. Именно в этой обстановке разразилась позиционная война между Розой Бертен и мадемуазель Кено Старшей, бывшей актрисой, пережившей свою галантную юность поблизости от сильных мира сего. На ней тайно женился герцог Неверский. Весь Париж был в курсе этой женитьбы, весь Версаль принимал участие в этом браке.

С тех пор мадемуазель Кено завела свой салон, и, если верить графине д’Адемар, которая интересно излагала эту историю, «ей представили новобрачных, и одной достойной женщине не оказали доверия, потому что она не была представлена мадемуазель Кено Старшей». Однажды престарелой кокетке захотелось, чтобы прическу ей сделала собственноручно Роза Бертен. И тогда эти женщины скрестили шпаги. «М-ль Кено, — рассказывала графиня д’Адемар, — бесцеремонно посылает за модисткой, которая увиливает и не приходит вовсе; новое послание — и новая уловка. О, и тогда бомба разрывается. (…)

Ссора разгорается». Герцогиня, за десятилетия отвыкшая, чтобы ее так ставили на место, всполошила нескольких подруг, решив, что надменная персона должна быть наказана.

«Мадемуазель Бертен, сильная привязанностью королевы, сначала попробовала бороться с взбесившейся Кено, но к поднявшемуся визгу присоединилась целая свора, так что при ближайшей примерке в маленьком кабинете королевы в Версале Ее Величество сама посоветовала своей портнихе, что той предпочтительно смириться, пойти к мадемуазель Кено и принести извинения. Только волей королевы можно было побудить гордую Бертен к этому поступку».

Итак, неукротимая Бертен покорилась и решилась публично покаяться лишь после мягкого выговора королевы. Леонар, парикмахер королевы, вел себя подобным образом.

Он не утруждался для кого попало и соглашался снизойти лишь по особым случаям. Графиня д’Адемар рассказывала, что королева часто повторяла ему — так же, как и мадемуазель Бертен, — стихи короля Пруссии: «Ах, не ссорьте меня с нашей знатью!»

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Действительно, при дворе появлялись памфлеты против королевы, которая вовлекалась в критику модистки. «Это общество, — писал маркиз Френийи, — опьяненное самой экстравагантной модой, ненавидело королеву за то, что она любила моду, и никогда министр, развращающий короля, или кардинал Дюбуа[88] не были проклинаемы так, как мадемуазель Бертен за ее советы королеве». В одном из самых сенсационных памфлетов, направленных против Марии Антуанетты и появившихся около 1780–1781 годов, из «министра моды» мадемуазель Бертен превратилась в «министра-тетку». С 1775 года королеве ставили в вину, если верить Сулави, «тайную связь с мадемуазель Бертен, известной столичной модисткой»…[89]

Портрет дамы. Фрагмент. Миниатюра, Франция, 1770–1780-е годы.

Частное собрание

Как уже понятно, мадемуазель Бертен держалась так, словно принадлежала к более высокому рангу, чем некоторые аристократы, ежедневно посещавшие Версаль. Для нее совершенно нормально смущать совсем юного знатного провинциального юношу, покинувшего родную Бретань, чтобы стать пэром Франции. Шевалье Шатобриан в своих «Мемуарах из могилы» рассказывает, как в 1786 году, когда ему было всего 18 лет, он совершил первое путешествие в столицу вместе с модисткой Розой Бертен. Успех позволил проявиться ее очарованию: она стала почти красивой. Ее взгляд подчеркивал твердость характера, который был явно прочнее, чем ее ленты и муслины.

Но давайте послушаем Шатобриана в его смятении: «Вы оставили меня на дороге из Комбурга в Ренн: я неожиданно нагрянул в этот город к одному родственнику. Он объявил мне со счастливым видом, что у некой дамы, его знакомой, отправлявшейся в Париж, есть одно свободное место в экипаже, и постарался убедить эту даму взять меня с собой.

Я согласился, проклиная вежливость моего родственника. Он договорился и тут же представил меня моей спутнице, торговке модными товарами, развязной и бесцеремонной, которая, увидев меня, принялась смеяться. В полночь прибыли лошади, и мы отправились в путь. И вот я в почтовой карете, наедине с женщиной, глубокой ночью. Как мне, который никогда в жизни не мог посмотреть на женщину, не покраснев, спуститься с высоты моих грез к этой ужасающей действительности? Я не знал, куда деваться, и забился в угол, боясь прикоснуться к краю платья мадам Розы[90]. Когда она со мной заговаривала, я что-то бормотал, не в силах ей отвечать.

Она была вынуждена заплатить кучеру, оплатить все, потому что я был ни на что не способен. На рассвете она с изумлением смотрела на такого болвана, сожалея, что связалась с ним.

Как только характер местности начал меняться и я больше не узнавал одежду и акцент бретонских крестьян, я впал в глубокое уныние, что увеличило презрение мадам Розы ко мне.

Я заметил, какое чувство у нее вызывал, и получил от этого своего первого светского урока впечатление, которое еще полностью не стерлось. Я родился диким, но не беспардонным и обладал скромностью, свойственной моему возрасту, но не был стеснительным. Когда я догадался, что смешон из-за своих достоинств, моя дикость превратилась в непреодолимую застенчивость. Я уже не мог произнести ни слова: я чувствовал, что мне надо что-то скрывать, и это что-то было достоинство; я решил сам спрятаться, чтобы не искушать мою невинность (…). Наконец мы въехали в Париж. Я обнаружил на всех лицах насмешливое выражение: как перигорскому дворянину[91] мне казалось, что на меня смотрят, чтобы надо мной насмехаться.

Мадам Роза привезла меня в гостиницу на улицу Мэл и поспешила отделаться от такого дурака. Лишь только я вылез из кареты, она сказала портье: „Дайте комнату этому господину.

К вашим услугам“, — добавила она, делая мне реверанс. За всю свою жизнь я больше никогда не встречал мадам Розу. Она все же сжалилась над простаком и сказала, что передаст моему брату, чей адрес в Ренне у нее был, что я прибыл в Париж».

При Людовике XVI мода продолжает меняться. В Париже одна «литературная» дама вела образ жизни, обычно благоприятствующий увлечению модой; она вставала лишь к вечеру и ложилась спать с наступлением зари. Как писал Мерсье, ее называли «лампой». И далее, про Розу Бертен — «министра моды»: «Когда какое-нибудь мнение вызывалось модой, ничто не могло его искоренить, кроме нового приступа этого безумия. Авторитет, мудрость были бессильны против всеобщего безрассудства. Глупцами были служители культа моды, они следовали ей, а ее игры считали основными законами». Вместе с Фонтенелем он пришел к заключению, что не существует спасения, кроме «моды быть незаинтересованным, — но она никогда не настанет». Попав в крепкие объятия моды, некоторые женщины становились неисправимыми покупательницами и необузданными потребительницами.

Потребляли — даже себе во вред. В 1782 году продавцы стали посыпать толченым белым стеклом банты, шляпы, веера, газ и одежду, чтобы они лучше блестели. Запрет на эту вредную для здоровья торговлю был принят специальным постановлением полиции[92].

Потребляли — до изнеможения! Так, миледи Маунтстюарт, приехавшая в Париж для поправки здоровья, падает от усталости после визита в «Великий Могол».

«Она провела три часа на ногах, заказав по меньшей мере пятьдесят предметов для себя и своих дочерей. Поскольку она очень плохо говорила по-французски, она была вынуждена выучить для этого случая почти все слова для обозначения всевозможных поправок и расцветок, которые ей были нужны. Ничто от нее не ускользнуло; она по тридцать раз возвращалась к большинству предметов с точностью, которая вызвала мое крайнее удивление, она ничего не забыла, по всем пунктам отдавала распоряжения с крайней ясностью и с точностью, достойной генерала. Она так измучилась, сама даже этого не заметив, что, вернувшись туда, где жила, почувствовала себя плохо и упала в обморок»[93].

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Потребляли — измучив себя почти до смерти, как в случае супруги Пьера Кауэ де Вильера, государственного казначея королевского дома. Именно ее история в некотором роде была повторена мадам де ла Мотт в деле о колье[94]. Мадам Кауэ была заключена в тюрьму в 1777 году за подделку почерка королевы, в частности в заказах на безделушки, такого безупречного качества, что даже модистка была обманута. Королева была уведомлена об этом деле, и оно могло закончиться не тюремным заключением, а ограничиться всего лишь внушением виновной.

Но когда она продолжила злоупотреблять подделкой почерка Марии Антуанетты, ее и в самом деле отправили в Бастилию, откуда из-за ухудшающегося здоровья она была переведена в женскую общину Св. Фомы, где вскоре умерла. «Эта Бастилия, — часто повторяла она, — меня убила».

Но не будем забывать, что главная цель моды — соблазнять. Торговцы модными товарами — вот враги женатого мужчины.

Мерсье намекнул лукаво: «Все эти платья, украшения, ленты, воздушные ткани, чепчики, перья, блонды, шляпки приводят к тому, что пятнадцать тысяч девушек, достигших брачного возраста, не выйдут замуж. Всякий мужчина боится торговки модными изделиями, и перспектива жениться его пугает. Как только холостяк видит эти прически, щегольство, которому поклоняются женщины, он впадает в глубокое раздумье, прикидывает и решает так и остаться холостяком». Граф д’Аранда, посол Испании, едва приехав в Париж, категорически запретил своей молодой семнадцатилетней супруге посещать «Великой Могол», а при дворе, если верить мадам Кампен, «происходили неприятные семейные сцены, многие супружеские пары охладели друг к другу или поссорились…».

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Еще более забавный случай: в 1768 году соблазнительные модные предметы от Розы Бертен были запрещены в военном лагере маршала де Бройля. «Число прекрасных дам, проводящих там свои молодые годы, бесконечно. Маленькая г-жа де Мазарини лицедействует там, разряженная до ушей, но маршал причинил ей большое огорчение. Она накупила за большие деньги у мадемуазель Бертен самых элегантных „польских платьев“; маршал же их запретил. Как говорят, он нашел, что у него в армии это неподходящее военное одеяние. Я вовсе не шучу, но поскольку известно, что ничего не происходит без достаточных оснований, все решили, что это все для того, чтобы удалить дамское войско, которое ему весьма надоело»[95].

Женщины же придерживаются совершенно другой точки зрения. Они были зависимы от мадемуазель Бертен. Одна из светских львиц того времени, знаменитая г-жа Крюденер, радовалась собственной скромности: «В окружении роскоши и пустых удовольствий, которые меня ошеломили в Копенгагене, я оставалась простой, естественной и всегда готовой быть ближе к природе!» Вот так, влюбленная в простоту, она и покинула Копенгаген по причинам экономии. Немного времени спустя, живя в Париже, она потратила 20 000 ливров в «Великом Моголе»[96].

Обреченный следовать головокружительной моде, женский двор попадал в долги. Когда королева решает, что чепчик мадемуазель Бертен ей по вкусу, и величественно объявляет, что он великолепен, с этого дня и целый месяц каждая и повсюду носит такой же чепчик, и девушки из бутика «Великий Могол» производят их взапуски. Дамы и девушки утверждают, что королева права, что ничего лучше не может быть, но также правда и то, что трудно придумать нечто, сложнее такого чепчика в исполнении. И все единогласно признают, что только мадемуазель Бертен может гордиться тем, что она производит их в совершенстве. Точно так же подразумевается, что властью мадемуазель Бертен некое расположение складок придает слишком толстой талии правильную пропорцию, а гигантским бедрам — привлекательность, которой они на самом деле не обладают.

Таким образом, в это время все дамы — от герцогинь до самых рядовых маркиз — желали быть украшены исключительно руками мадемуазель Бертен, которая одна была в моде. Простолюдинки тоже не хотели отставать в области моды.

Костюмы жен ремесленников и горничных приближались, сколько могли, к костюмам знатных дам, за которыми они все время наблюдали, как только те попадались им на глаза. Однако богачи, порабощенные сумасшедшими расходами своих жен, всегда шли немного дальше, чем хотели, а обывательницы сражались между собой поддельными шляпками. Жена виноторговца украшена так-то и так-то: не могло было и речи, чтобы выйти на прогулку, если нет возможности надеть такую же шляпку! Мерсье огорчался: «Роскошь стала столь безумно дорога, что нет такого состояния, которое она не могла бы уничтожить. Ни один век не был столь же расточительным, как наш. Расходуются все доходы, пожираются капиталы, выставляется напоказ скандальное чрезмерное изобилие. Все хотят затмить соседа».

Достигнув столь высокого положения в обществе, мадемуазель Бертен пожелала иметь, как королева, свой «Малый Трианон».

У нее уже был собственный «второстепенный дом» в Сир-ле-Мело по дороге из Санлиса в Бове, но она хотела дом более внушительный, красивый и ближе к Парижу, поэтому решилась его продать и купить поместье, куда смогла бы приезжать чаще.

Она выбрала Эпиней-на-Сене около Сен-Дени, небольшое поселение, окруженное полями, но расположенное всего в трех лье от Парижа. 2 марта 1782 года она купила там дом у его владельцев — маркиза де Фрейнь, полномочного посла в Германии, и маркиза д’Юссон. Стоил он 13 000 ливров, которые Роза одолжила у Бриффо де ла Шарпре, адвоката верховного суда. Трехэтажное здание было оборудовано всяческими удобствами, в том числе несколькими ваннами, в нем были вестибюль, кухня, столовая, гостиная, комнаты на первом и втором этажах, кухня в подвале, погреба, кладовая для провизии, чердак. В поместье также располагались дровяной сарай, задний двор, конюшни, каретный сарай.

В XVIII веке каждый торговец предметами роскоши хотел продемонстрировать свой социальный успех. Таким внешним признаком богатства и известности, одним из признанных всеми критериев успеха, была собственность за городом. Миниатюрное поместье. Рафинированная жизнь. Торговцы селились компактно, одним из таких общих мест дачного поселения была «благословенная деревня» Эпиней-на-Сене.

Коммерсанты в области моды в своей деятельности делили одни и те же парижские улицы, а на отдыхе — одни и те же уголки природы. Привлекательная маленькая деревня Эпиней была одним из самых любимых мест отдыха коммерческой парижской буржуазии — торговцев и предпринимателей. Ближайшим соседом королевской модистки был самый известный в период царствования Людовика XV торговец шелковой одеждой Жан Батист Баффо, купивший свой дом в том же году, что и она, а также родители Болара.

Резиденция Бертен, этот «мой Эпиней», как она говорила, занимала все ее внимание. Она ездила туда всякий раз, когда появлялась возможность, чтобы развеяться и снять напряжение, вызванное постоянной лихорадкой изнуряющей работы.

На подходе к ее имению находился «маленький лесок» и «английский сад». С другой стороны территория ее парка простиралась до кромки Сены, которая омывала край владения. Поэтому она велела построить «лестницу», по сторонам которой почва понижалась «террасами» до самого берега. Ей нравилось спускаться по ней, слушая плеск воды, в окружении тишины и спокойствия, вдали от толпы. За ней шла ее собака; все остальное время та проводила в своем «деревянном гнездышке» или в корзинке из ивовых прутьев.

В большой клетке для жаворонков и в вольере мадемуазель Бертен держала птиц, которые своим щебетом оживляли окрестности дома; возможно, они были куплены у Бастри, королевского продавца птиц с набережной Межиссери.

В усадьбе также была голубятня. Владелица приказала обустроить территорию, построить «китайский павильон», очень модный в то время. В жаркое время она иногда там отдыхала, одинокая и спокойная, подобно Марии Антуанетте в ее гроте в Трианоне, продумывая идею нового чепчика, который назавтра будет принят в Версале.

Мадемуазель Бертен принимала в своем доме в Эпинее гостей и использовала его для ускорения своего подъема по социальной лестнице, создавая сеть полезных профессиональных связей или устраивая в случае необходимости своих родственников.

Там все было заведено на широкую ногу, ей прислуживали двое слуг, мужчина и женщина, причем мужчина служил кучером и постоянно проживал в поместье. Модистка принимала гостей по всем правилам светского этикета: у нее было много столового и постельного белья, а также посуды, которой хватило бы для целой гостиницы: 38 скатертей, 152 салфетки, более 200 тарелок, 45 простыней. Стены в каждой комнате были покрыты обоями разного цвета, а деревянная мебель по большей части была покрашена в темно-серый цвет, что придавало единство всему ансамблю. Гостям предлагалось на выбор занять голубую, зеленую, желтую комнаты, комнату в клетку или же индийскую комнату. Мадемуазель Бертен по сути держала салон. В Эпиней к ней приезжали и влиятельные персоны, но привычным ее окружением были несколько знатных людей, артисты, врачи и священники…

Сладкая жизнь. Фрагмент. Худ. Л. Р. Тринкэсс, 1770

Вероятно, Бертен была не чужда идея устроить в окрестности Эпинея прачечную, что и было реализовано под покровительством королевы в 1788 году в Ла Брише, поблизости от Сен-Дени. Но более вероятно, что к этому проекту был причастен и Бюффо. Прачечная была не совсем обычной, и Люк Тьерри в своем путеводителе 1789 года «Путешественник в Париже» указывает, что в ней можно было стирать до шестисот тысяч предметов в месяц. Для нее построили здание с длинными помещениями для сушильни, и там работало много рабочих. Богатые торговцы, селяясь в деревенской местности, организовывали там разные виды деятельности и рабочие места.

Роза Бертен не вышла замуж, и у нее никогда не было детей. Всю жизнь она посвятила своему ремеслу и своей семье. В возрасте между двадцатью и двадцатью тремя годами, когда девушки обычно вступают в брак, Бертен все свои силы направила не на поиски мужа, а в профессию. Этому есть причина: права женщин в XVIII веке базировались на принципе, что замужняя женщина не может предъявлять иск в суде без «четко выраженного разрешения своего супруга». Однако коммерция предполагает обширные закупки и продажи по договору, которые муж, абсолютный хозяин имущества пары, может отвергнуть. Чтобы женщина сама могла свободно и самостоятельно заниматься делами, ей нужно было иметь статус «совершеннолетней девушки» — так в ту эпоху называли незамужних девушек. Конечно, возможно было быть замужней и одновременно деловой женщиной, но отсутствие мужа значительно все упрощало. Именно поэтому случалось, что некоторые вступали в тайный брак, оставаясь официально девицами.

Личная жизнь мадемуазель Бертен в эту эпоху разврата была скромной. Однако сердечные дела модистки остаются тайной, нигде, ни в одном источнике, к которому мы обращались, не обнаружилось на это никаких намеков. Достоверно неизвестно, влюблялась ли она, испытывала ли желания, влечения, мучительные или осуществленные. Тем не менее в январе 1778 года газеты приписывали мадемуазель Бертен любовную идиллию с Анри Луи Кайном, именуемым Лекайном, которого считали самым великим трагиком XVIII века. Он был знаменит не только своим талантом, но еще и некрасивой внешностью. Вольтер писал ему: «Газеты пишут, что вы женитесь на мадемуазель Бертен, известной торговке модными изделиями, протеже королевы.

Я вас искренне поздравляю, но я не верю в этот брак, потому что вы не соизволили поставить меня в известность. Если бы это было правдой, я опасаюсь, что ночная усталость может помешать вам играть роль отшельника Леонса (…).

Подпись: Старый больной».

Актер отвечает ему: «Мой брак с мадемуазель Бертен — это одна из тех дурных шуток, которые придумывают в Париже, поскольку газетам не о чем писать.

Мода времен Марии Антуанетты, 1780-е годы

Если верить им, я уже женат на этой девушке, и только я об этом ничего не знаю; более того, я лишь знаю ее в лицо; таким образом, неудивительно, что я вам ничего не сообщил о том, чего не существует»[98]. Десять дней спустя Лекайн умер, ему было сорок девять лет.

Королевская модистка, хотя и была не замужем, жила в окружении своей семьи. Она собрала всех своих родственников из Абвиля, и прежде всего старую восьмидесятидвухлетнюю мать Марию Маргариту. Но старушке довелось прожить лишь одно лето в тени больших деревьев сада в Эпинее, в декабре 1782 года она скончалась. Мадемуазель Бертен целенаправленно делала все, чтобы ее пикардийская семья переселилась в столицу и обосновалась там. Она вела себя как глава родственного клана, матриарх. Ее уважали и слушались, она направляла жизнь каждого.

Отказавшись от брака, Роза Бертен пожертвовала материнством.

Однако не в полной мере. Ее брат-бездельник Луи Николя начал пить. Отчаявшись, Бертен попросила барона де Бретейля, королевского министра и Государственного секретаря, помочь ей. В июне 1788 года был принят королевский указ о заточении его без суда и следствия в смирительный дом Кордельеров в Нотр-Дам-де-ла-Гард в лесу Хеза около Клермон-ан-Бове «за распутство и безнравственное поведение». Таким образом, Луи Николя был отправлен в тот монастырь, который принимал «душевнобольных и требующих исправления».

Мы обнаружили в корреспонденции заключенных прошение Луи Николя об освобождении, адресованное в начале 1789 года властям, которое дает нам другую версию. В этом письме он рассказывает, что его заключили в тюрьму после того, как он поссорился со своей сестрой, «отказавшись обременять себя ребенком четырнадцати месяцев, которого она усыновила.

С этого времени она стала искать все возможные способы меня раздражать до того момента, когда раздобыла приказ об изгнании. В противном случае через семь недель она заменила бы этот приказ на указ о заточении без суда и следствия в дом под охрану, где я нахожусь уже восемнадцать месяцев. Осмеливаюсь надеяться, мой господин, что Ваше преосвященство, учитывая указанные выше причины, захочет вернуть меня в общество моей жены и моих детей, которые меня настойчиво зовут».

Итак, у мадемуазель Бертен появился приемный ребенок, которого она увезла в Эпиней, где ее брат-алкоголик отказался им заниматься, вызвав тем ее гнев. Мария Антуанетта тоже покровительствовала этому ребенку, и ничего больше о нем не известно. Несколько месяцев спустя, 2 августа 1789 года, Людовик XVI прикажет освободить Луи Николя, который больше не вернется в Эпиней, но поедет в Абвиль, где поселится на улице Сен-Жиль, как и прежде.

В XVIII веке браки заключаются внутри сословий, поэтому торговцы вступают в брак с другими торговцами, а поставщики королевского двора — с другими представителями своего социального слоя. В 1786 году племянница Розы Бертен выходит замуж за Пьера Ибера, торговца сукном в «Английском магазине» на площади Пале-Рояль. Именно Ибер первый назвал свою коммерцию «торговлей новинками», и это выражение получило распространение в XIX веке. Ибер был известным коммерсантом, поставщиком, в частности, заграничного сукна для королевы и высшей знати. Эта торжественная церемония собрала цвет парижской аристократии и деловую элиту столицы.

Многочисленные биографы Марии Антуанетты не любят мадемуазель Бертен, которую они описывают как алчную, жадную до наживы портниху, изо всех сил стремящуюся разбогатеть, даже «воровку», оказывающую развращающее влияние на государыню, «злого гения», который вводил ее в заблуждение. Они воспринимали Розу Бертен и герцогиню де Полиньяк как двух женщин, которым предназначено было сыграть роковую роль в жизни Марии Антуанетты.

По их мнению, бывшая подручная модистки несет свою долю ответственности за трагический конец королевы, поскольку пользовалась ее неопытностью, вовлекая молодую незрелую женщину в сумасшедшие расходы, которые та никогда бы и не подумала совершать и которых ей так и не простили. Но посмотрим, так ли это было на самом деле.

Будучи дофиной, Мария Антуанетта еще не делала долгов, а ее расходы были умеренными. Когда в ноябре 1774 года она стала королевой, король более чем вдвое увеличил ее «шкатулку» — персональную королевскую казну. В этом не было ничего скандального: бюджет ее был невелик, а ей бы пришлось тремя взносами выплачивать долги покойной королевы. Поэтому такой «очаровательный подарок» не имел бы последствий, тем более что она о нем не знала и не просила об этом.

Король сам захотел проявить заботу о внешнем облике жены, и это заложило начало формированию репутации королевы как расточительницы. Уже летом 1776 года весь Париж узнал, что король захотел ей помочь справиться с огромными расходами на драгоценности. По столице прошел слух о «расстроенных финансах» королевы, о бриллиантах, которые она, желая поправить положение, «продала по очень низким ценам».

С тех пор все и предполагали, что королева «сподвигает короля на ненужную щедрость». «Мне нечего сказать о подобных пустяках», — отвечала Мария Антуанетта своей матери, которая была этим озабочена.

Слухи росли и множились. Часто упрекали королеву не только за расходы на ужины, что было золотой жилой для Бертен, но и на балы, в которых та принимала участие. Это были и балы, которые она устраивала у себя для «приличных» гостей, а также балы для, например, актеров из Оперы, которые в глазах публики вовсе таковыми не являлись. В 1777 году бальные наряды, изготовленные ее модисткой, обошлись королеве в 16 869 ливров.

Людовик XVI ничего не требовал от королевы и, казалось, долгое время уступал ее капризам, платя по ее долгам из своих средств. Чтобы оплатить долги модистке, Мария Антуанетта без меры злоупотребляла таким расположением до того дня, когда Людовик XVI, «от природы очень экономный, особенно по части денег, которыми он мог распоряжаться», неизбежно положил этому конец. По свидетельству Тевено де Моранда, Мария Антуанетта призвала на помощь Калонна, что разгневало короля и привело к вежливо-резкому разговору с государственным контролером финансов. Эти экстравагантные идеи, эти наряды мадемуазель Бертен вызвали огромные расходы, которые Мария Антуанетта не смогла скрыть и которые контролировались королем и были осуждены им со всей живостью хорошего экономного мужа, мало стремящегося к тому, чтобы потратить их на газовые накидки, тюль и перья.

Королева по совету мадам де Полиньяк и принцессы де Ламбаль стояла на своем, чтобы оплатить счет мадемуазель Бертен, но это получалось не слишком гладко. В этих крупных переговорах был использован Калонн, и поскольку его преданность Марии Антуанетте была хорошо известна, король, которому он доказывал неотложность оплаты счетов Бертен, ответил ему: «Черт побери! Не заплатите ли вы сами из вашей казны? Господин контролер наших финансов, праздные подробности туалета королевы будут достойно представлены в архивах вашего министерства!»

Этот полный иронии выпад был либо плохо понят, либо намеренно неправильно интерпретирован ловким Калонном, и он тут же отдал приказ о выдаче королеве 150 000 ливров. Мадемуазель Бертен было заплачено за труды, а ее визиты в Трианон и в Версаль стали от этого более частыми.

Женская мода уже заимствует кое-что у мужской. Вид наездницы, шляпа — пользующийся успехом наряд, часто встречающийся в счетах м-ль Бертен

Генеральный контролер финансов, обладавший практичным и циничным характером, прекрасно знал о той роли, которую играла парижская торговля предметами роскоши в стимуляции экономической деятельности. Впрочем, в первые годы после своего назначения, в ноябре 1783 года, он вообще был сторонником увеличения государственных расходов и тем самым внес в это свой вклад. Любопытно отметить, что Калонн и сам был клиентом Розы Бертен. Возможно, в знак благодарности за его щедрость в 1787 году на прилавках ее магазина появилась шляпа, носящая его имя — «шляпа а-ля Калонн». Ее следовало носить «поверх развевающихся волос, завитых в локоны а-ля жена советника».

Замечания Людовика XVI были отметены. Осенью 1780 года в салоне Марли играют в игру под названием «страх», во время которой умирают и возвращаются к жизни. 4 ноября Мария Антуанетта получила шанс, которого у нее через несколько лет уже не будет: она воскресает и своими выигрышами стремится уладить самые неотложные свои долги: «Игра в Марли была убийственной… Королева выиграла семь тысяч луидоров. На следующий же день она вызывает мадемуазель Бертен, свою модистку, и оплачивает ее счет»[100].

Таким образом, казалось, ничто не может остановить Марию Антуанетту и ее дорогую мадемуазель Бертен в их приятном модном сумасшествии. Забрезжил, однако, свет надежды, когда в 1781 году Женевьева де Граммон, графиня д’Оссен, дама из свиты королевы, получила новый статус камер-фрау. По этому случаю секретарь представляет ей общую сумму расходов Марии Антуанетты на украшения с тех пор, как она стала королевой.

Документ говорит сам за себя. Секретарь, ответственный за гардероб, показал новой камер-фрау постоянное увеличение расходов на него. К 1780 году ассигнования на эти цели в четыре раза превысили бюджет 1776 года. Естественно, он не мог контролировать рост этих сумм, но, обрадовавшись внимательной слушательнице, объяснил графине, что из девяти бюджетных статей семь изменялись очень незначительно.

Это «кружева, кисея и полотно», «меха», «парфюмерия и галантерея», «чулки, туфли и шляпы» (но не те, которые поставляли торговцы модными товарами), «услуги мастеров и мастериц», «текущие расходы гардероба», «жалованье служащих». Рост произошел за счет двух статей — «шелковые и другие ткани» и «мода и украшения». Первая статья входит в компетенцию торговцев тканями и шелками, а вторая — торговцев модными изделиями. При этом расходы на моду более чем вдвое превышают расходы на ткани. По сравнению с 30 000 ливров, которые были потрачены в 1776 году на модные изделия, в 1780 году эти расходы превысили 108 000 ливров. То есть они покрыли почти всю сумму, предназначенную королеве Франции для оплаты ее гардероба, — 120 000 ливров.

Графиня д’Оссен поняла: большая часть поставок осуществляется по известным рыночным ценам, за пределы которых «торговцы не осмеливаются выйти», поскольку могут быть легко пойманы на этом. Тогда секретарь перешел к факту, который его беспокоил: «А с ценами на модные изделия дело обстоит не так. Они ни в коей мере не являются столь же известными, а крайне разнообразны, как и сами модные изделия, они не поддаются простой оценке, особенно для тех, кто, в силу своего положения, не знает текущего уровня рыночных цен на них. И именно поэтому поставщики модных изделий могут повышать свои цены, как им заблагорассудится, и некоторые не могут от этого удержаться». Секретарь не осмелился прямо указать, что мадемуазель Бертен ответственна за эти неприятности, но намекал он, конечно, на нее.

Графиня поинтересовалась, что же делать, и секретарь, только и ждавший с надеждой этого момента, предложил свое решение проблемы. По его мнению, следовало назначить некую «самую главную торговку модными изделиями». Заметив явный интерес во взгляде графини, он расхрабрился и изложил идеальный проект, результат его долгих размышлений. Она должна быть в курсе всех особенностей профессии и существующих цен, чтобы «привести их к правильному значению». Он предложил выбрать ее в Париже среди «наиболее внушающих доверие» или «попросить профессиональное объединение поставщиков модных товаров назначить ее и приглашать в Версаль четыре раза в год на несколько дней после каждого прошедшего сезона». По его мнению, все будут в выигрыше одной лишь «осмотрительностью, которую подобная инспектриса внушит торговкам модными изделиями». Вероятно, он полагал, что мадемуазель Бертен испугается и ограничит свои аппетиты.

Графиня д’Оссен удовлетворенно молчала, и он, ободренный, радостно раскрыл имя виновной: «Мадемуазель Бертен включает в общую сумму заказа, не раскрывая деталей, цены фурнитуры, которая входит в эти изделия, как она, например, сделала с ценой последнего новогоднего наряда.

Ее она посчитала коротко: 6000 ливров». Лишь другая модистка сможет судить о цене предметов от Бертен, «но, может быть, намного более удобным будет вынудить мадемуазель Бертен саму подробно описать эти предметы». Он сожалеет: «Ее об этом давно просят, но не могут заставить ее подчиниться». Можно догадаться, сколько раз он был вынужден робко, но настойчиво просить протеже королевы об этом, но — тщетно. Мадемуазель Бертен оставалась глуха и безучастна к его словам. Замечание Себастьена Мерсье: «Договориться с модисткой, которая уже получила двойную цену за свой товар, можно, только заплатив половину».

Огромная сумма без малейших объяснений — вот то, что доходит от «Великого Могола» до королевского казначея. Именно эту проблему должна решить графиня д’Оссен.

Портрет дамы эпохи Людовика XVI и Марии Антуанетты. Фрагмент.

Неизв. худ., холст, масло, 1780. Частное собрание

К счастью, мода упрощается, что, казалось, должно было бы облегчить ей поставленную задачу. Но напрасные надежды!

Да, всевозможные украшения на парадном костюме и платьях становятся проще, но графине вместе с ответственным за королевский гардероб пришлось признать очевидное: чрезмерное количество поставляемой «мелкой одежды» и «огромная дороговизна модных изделий» снова повлекли за собой увеличенные расходы.

Однако очень скоро вопрос о «самой известной торговке» модными изделиями отпал сам собой, потому что против мадемуазель Бертен началась настоящая открытая война, в результате которой идея была похоронена. Достаточно было ей шепнуть несколько слов на ушко королеве (за цену дешевле и платье — дешевка) — и она одержала победу! Казначей продолжал фиксировать астрономические суммы от «Великого Могола»; графиня д’Оссен была вынуждена просить у короля дополнительного финансирования; побежденный, Людовик XVI продолжал подписывать соответствующие распоряжения.

Но Роза Бертен почувствовала шаткость своего положения. Нападки на нее участились. Чтобы поправить катастрофическое финансовое положение монархии, если это вообще было еще возможно, в августе 1786 года Калонн уведомил короля, что необходима реформа финансов. В числе прочих мер им было предложено созвать Собрание знаменитых граждан, нотаблей[101].

Идеи экономии бюджета носились в воздухе. Все находились в этом умонастроении, вплоть до королевы, но это не устраивало мадемуазель Бертен, и торговка модными изделиями придумала военную хитрость.

В начале 1787 года распространился слух, что мадемуазель Бертен обанкротилась. Мадам Оберкирш писала: «Империя моды испытала большое потрясение. Мадемуазель Бертен, такая гордая, высокомерная, даже заносчивая, работавшая с Ее Величеством, с большой буквы Торговка модными товарами королевы, — обанкротилась. Правда, в ее банкротстве не было ничего плебейского, это было банкротство знатной дамы — два миллиона! Кое-что для торговки тряпками». Дамы были в отчаянии: к кому теперь обращаться? Кто скрутит пуф?

Кто приладит перья? Кто придумает новое облегающее платье?

Утверждали, что мадемуазель Бертен уступит слезным мольбам клиенток и продолжит свою торговлю. Говорили также, что она проявила неблагодарность к королеве, иначе Ее Величество не покинула бы ее в беде. Хотя, возможно, ей не до этого, ведь состояние здоровья ее старшего сына уже можно считать медленной агонией[102], и это происходит на глазах бессильной Марии Антуанетты.

Книготорговец Арди почуял фальшь и заподозрил, что это якобы банкротство тщательно разработано хитрой модисткой, чтобы заставить тех, кто с ней не рассчитался, вернуть долг!

В своем «Журнале» за 31 января 1787 год в статье под названием «Симулированное банкротство модистки девицы Бертен» он писал: «Сегодня мы узнали, что девица Бертен — самая успешная королевская торговка модными изделиями с улицы Сент-Оноре, только что объявила себя банкротом секретарю торгового суда в галереях Сен-Мередик. Она представила отчет о положении своих дел, по которому, если верить слухам, ее долги достигают три миллиона, из коих, по ее словам, два ей на неопределенный срок задолжала персона, которую она сможет указать только через некоторое время». Утверждали, что значительные поставки двору для мадемуазель Бертен были делом привычным, и она понимала, что может требовать их оплату; и что как раз при этих обстоятельствах она моментально получала постановление на выдачу 400 000 ливров из королевской казны.

В действительности все это были лишь слухи. Роза Бертен никогда не была банкротом, о чем свидетельствуют досье из департаментских архивов Парижа — она там не фигурирует.

Арди был прав. А как же неблагодарность, проявленная персоной, «которая ей задолжала два миллиона»? Возможно ли, чтобы Бертен рискнула жаловаться на королеву? В это трудно поверить. Известно, что поддержание своего социального положения требовало от торговцев модными изделиями отменной проницательности и самоконтроля, иначе — крах.

Тем не менее в тот же самый период, по словам Башомона, в отношениях двух женщин и в самом деле возник некоторый холодок, и слухи о разочаровании мадемуазель Бертен мгновенно распространились в кулуарах Версаля: «Министр моды мадемуазель Бертен также представила свой счет.

По слухам, он доходил до двух миллионов. В прошлое воскресенье, когда она приехала в Версаль по своим портновским делам, чтобы работать с королевой, Ее Величество, по этим же слухам не захотела ее видеть и запретила ей входить в свои апартаменты — это довершило ее поражение». Королева рассорилась со своей модисткой — это должно было многим понравиться!

Однако немилость эта была преходящей. Вновь обретенная Розой Бертен благосклонность королевы не исключала тщательного контроля ее счетов. Но начиная с переходного 1789 года расходы королевы в «Великом Моголе» неуклонно сокращались: 46 088 ливров было потрачено в 1789 году, 42 736 ливров — в 1790-м, 36 087 ливров — в 1791-м и 17 120 ливров — в 1792 году.

Королевский секретарь не мог понять, что цены мадемуазель Бертен указывали на тот факт, что мода стала постепенно превращаться из ремесла в искусство. Раньше портной, даже наделенный талантом, не считался мастером или художником.

Какая-никакая репутация, которую могла создать ему его ловкость, не заслуживала титула и ни в чем не выделяла его среди менее способных товарищей по профессии. Портниха, сумевшая стать великой, не перестает оставаться портнихой.

Но с появлением типажа торговки модными изделиями, воплощенной в Розе Бертен, пути искусства и ремесла расходятся. Поскольку невозможно объективно установить критерии прекрасного, в качестве демаркационной линии было выбрано предназначение вещей. Все предметы, предназначенные королеве, — произведения искусства, а тот, кто их производит, — Мастер! Примерно так видит себя мадемуазель Бертен. По словам мадам Неккер, она отвечает господину де Тулонжону, который пожаловался на недостаточно высокое качество своей одежды и дороговизну счетов за нее: «Ведь Верне платят всего лишь за ткань и за покраску!»

Тонкий наблюдатель нравов своего времени, Мерсье уловил смысл эволюции: «Работа по изготовлению модной одежды — это искусство, причем искусство любимое, торжествующее, которое в этом веке удостоилось почести и исключительности».

Как хорошо известно, художник не имеет цены. Путь Высокой моде был открыт, но ее наступление на время остановлено революцией. Однако в следующем веке она восторжествует.

На заре революции Роза Бертен находилась на вершине успеха. В феврале 1788 года она инвестирует свои средства в недвижимость и приобретает за 287 700 ливров два особняка, так называемые большой и малый, расположенные на улице Мэл и ранее принадлежавшие Этьену Луи Боннару, адвокату при парламенте, который занимался делами пфальцграфства[103] при французском дворе. Среди ее владений эти два особняка были самыми дорогими. Еще проживая в доме № 13 на улице Ришелье, в 1789 году она приобрела дом № 26, расположенный неподалеку, «около фонтана» — теперешнего фонтана Мольера. Это был городской особняк, принадлежавший Жану Батисту Гаспару Бошару де Сарону, первому президенту парижского парламента. Она купила у него здание, которое, как она заявляла, прекрасно знала, потому что раньше его посещала. Особняк соединялся с садами Пале-Рояль крытым проходом и находился поблизости от деревянной галереи, которая обещала стать подходящим для прогулок оживленным местом. Мадемуазель Бертен ничего не пускала на самотек. Чтобы сразу рассчитаться за зеркала, картины, панно над дверями и обширный декор дома стоимостью в 20 000 ливров, она в тот же день заключает договор о займе с господином Жаном Матиасом Паскье, парижским подрядчиком.

Она берет на себя это обязательство, потому что даже и не предполагает, какие потрясения ее ожидают в ближайшие годы.

Это неудивительно: кто в ее окружении мог это вообразить? В то время, когда по всей стране готовили наказы третьего сословия[104] депутатам Генеральных штатов, Роза Бертен готовила наряд и образ королевы для церемонии открытия Генеральных штатов: фиолетовый церемониальный туалет с белой юбкой, покрытой серебряными блестками, в волосах — перо цапли и простой венец с бриллиантами. После смерти Розы Бертен в одном из ее шкафов нашли манто из фиолетового бархата, расшитое серебряными блестками.

1 апреля 1789 года «Великий Могол» переезжал в новое помещение. Мадемуазель Бертен, преисполненная новыми проектами, заказала установить статуи на каждой площадке роскошной лестницы. Модистка располагала также квартирой на улице Вилледо, по соседству с улицей Ришелье, которую она снимала у некоего господина Бонневи.

События 14 июля 1789 года ее не слишком-то взволновали, а первые реформы Конституанты совсем не расстроили[105].

Летом 1789 года мода восхваляет Революцию, как раньше принцев. Дамы носили на голове два ряда черных кружев в виде зубцов, что напоминало Бастилию. В роялистской газетке «Апокалипсис» без обозначенной даты можно найти такую любезность по адресу Болара: «Господин Болар, один из восьми наших корреспондентов, попросил объявить, что он только что получил из Англии огромное количество модных товаров.

День взятия Бастилии 14 июля 1789 г.

Среди них колпаки „а-ля заговорщик“ или „а-ля Орлеан“, „а-ля патрон“ или „а-ля депутат“; шейные платки „а-ля торговка рыбой“, или „а-ля колючка“[106]; ленты „цвета крови“ или „а-ля Барнав“[107]; двухцветные ленты или „а-ля Клермон-Тоннер“[108]; галстуки „а-ля ростовщица“ или „а-ла Делаборд“[109]; подвязки „а-ля мандарин“ или „а-ля Мирабо“[110]; шляпы „а-ля голодающий“ или „а-ля Демулен“[111]; жилеты „а-ля людоед“ или „а-ля народ“»[112].

Зато у мадемуазель Бертен, которая проявляла излишний педантизм и брюзжала, нет ни единого платья «а-ля равенство» и ни одного шейного платка «а-ля конституция».

Изредка Бертен неохотно соглашалась поставлять кокарды или, скорее, ленты в полоску — «а-ля народ»[113]. В августе 1789 года она изготовила всего-навсего три кокарды, в 1791 году — немного больше: тогда ее строго предупредили и кокарды должны были носить все. В основном ленты были двухцветные, сине-белые или розово-белые; когда были представлены три цвета, она избегала красного, предпочитая ему розовый или фиолетовый, раз уж Французская революция не может обойтись без полосок. Да и полосатые ткани были изобретены не в 1789 году. У мадемуазель Бертен они появились с середины 1770 года, а согласно «Меркюр де Франс» за октябрь 1730 года, тем летом все дамы были одеты в полосатую тафту, по большей части блестящую, отличающуюся «крайне и необыкновенно разнообразными красками, и чем причудливее, тем моднее, особенно сочетание широких полосок контрастных цветов». Несмотря на упущенную выгоду из-за самой первой волны эмиграции, мадемуазель Бертен получила утешительную премию: Болар, который метил очень далеко и хотел все и всех перекупить, обанкротился в начале революции, 17 сентября 1789 года.

В октябре 1789 года, к большому разочарованию герцогини Девонширской, которая была проездом в Париже и сокрушалась, что «изменила мадемуазель Бертен», сама создательница моды начала бороздить Европу вслед за первыми эмигрантами. С собой она увозила ящики, полные перьев и шелковых лент, и четырех работниц. Так, граф д’Эспиншаль писал, что в Турин «мадемуазель Бертен привезла двух девушек из магазина»[114]. Вместе со своими закройщицами и примерщицами, своим «батальоном в юбках», она проявляла собственные таланты в Кобленце, где подражали прежнему французскому двору.

Летом 1790 года мадемуазель Бертен выдала замуж свою племянницу за выходца из богатой семьи судовладельцев из Ла-Рошели Жана Матюрена Шассерио, торговца шитьем из Лиона, дядю художника Теодора Шассерио. В это время во Франции дул ветер свободы, и женщины им наслаждались вволю. Так, настоящий скандал разразился из-за некой мадам де Бресси из Лиона, которая прогуливалась в Пале-Рояль, одетая в мужскую одежду — белый мундир с красными отворотами и отделкой. В сутолоке, возникшей из-за ее наряда, она обнаружила пропажу часов.

«Крупные игроки» мира моды, возбужденные политическими событиями, уступили место новому поколению, столь же скандальному, как и их предшественники. В начале мая 1791 года две соседки «Великого Могола» жестоко поссорились: Декуст, торговка модными товарами в Пале-Рояль на деревянных галереях, № 220, облила чернилами разложенные на прилавке чепцы и шляпки мадемуазель Эме, чей магазин находился на той же галерее под № 199[115].

Изделия придворной моды стало невозможно продавать в революционной столице. Еще до 1789 года Болар начал передавать вышедшие из моды нераспроданные вещи двум капитанам кораблей в Гавре, чтобы продать их в Америке.

Бертен тоже была вынуждена ездить за границу чаще, чем обычно, чтобы отделаться от устаревшей одежды, изготовленной для двора, и добиться выплаты задолженностей от своих иностранных клиентов. Все торговцы туалетами поступали так же. Пьер Ибер через двадцать пять лет написал, что он отправлялся искать «оплаты своих счетов, которую беды века сделали невозможной. Я не мог даже во время своих частых путешествий в Германию пристроить большую часть своих изделий, изготовленных для двора, которые у меня все еще оставались». Из Майнца он обеспечивал связь между Бертен и «Великим Моголом», перевозя наличные деньги и ценности.

Превост, торговец перчатками, и Жан Пьер Мессен, ювелир королевы, бывший субарендатор Розы в доме № 13 на улице Ришелье, — делали то же самое во Франкфурте.

В этот период росло количество пасквилей против королевы и ее модистки. Некоторые были относительно умеренными, как тот, что был написан неким Прюдоммом («Честным человеком»), который еще не стал одержимым хулителем Марии Антуанетты: «Нынешнее украшение весьма элегантно, с этим нельзя не согласиться; но не будучи крайне необходимым, не желая исключать изящество и хороший вкус, можно было бы пожелать большей благопристойности»[116].

В других — клеймились грядущие излишества, и мадемуазель Бертен названа «отвратительным существом, за которую Мария Антуанетта не раз платила долги»[117].

В последние месяцы 1790 года подрыв доверия к ассигнациям и дефицит наличных денег привели к тому, что луидоры, экю и су поднялись в цене и появились ростовщики, которых возненавидел народ. Распространялись буклеты, обвиняющие Бертен, а также Неккера или кардинала Роэна в членстве в ростовщическом банке: санкюлоты предполагали, что они причастны к игре на бирже, и ей было от чего зашататься.

Прюдомм ужесточил тон и снова опубликовал пасквиль, в котором встречается уже такой пассаж: «(…) нам достаточно обречь на проклятье в грядущих веках персонажей, агентов и соучастников личных преступлений жены „гражданина Капета“: …Бертен, изготовительницу модной одежды, парикмахера Леонара, Безанваля, Кампена и Балена, Бретей и Тьерри, Клюньи и Калонна… Покровительства всем этим низким лакеям достаточно, чтобы служить свидетельством нравов их хозяйки, а также указывает достаточно причин огромного дефицита, который толкнул французский народ на крайности».

Роза Бертен в этот период находилась то за границей, то в Париже. Вероятно, она из осторожности опасалась возвращаться во Францию: торговля модными изделиями в глазах революционеров олицетворяла производителей роскоши, продажных и развращающих людей. Мадемуазель Бертен была причастна в некоторой мере к транжирству общественных средств, о чем писалось в 1790 году в «Газете революций в Европе»; ее магазин «в глазах народа являлся выходным отверстием, через которое вытекает королевская казна»[118]. Она первая среди торговцев модными изделиями могла стать объектом народного гнева, поэтому ей было чего опасаться и от чего стремиться укрыться.

Однако она колебалась окончательно эмигрировать, хотя отчетливо сознавала надвигавшуюся опасность. Бертен регулярно посещала Тюильри, и королева, которая становилась все более одинокой, порой даже использовала свою модистку как политического курьера и посредника. Граф д’Антрег, глава контрреволюции на службе у графа д’Артуа[119], убежденный, что Мария Антуанетта больше всего боится того будущего, которое может принести ее кузену спасение монархии, проявляет осторожность. «Королева, — пишет он 3 августа 1791 года, — и дня не проводит (sic), чтобы не вести переговоры, заставляя свою модистку мадемуазель Бертен разносить ее маленькие записки, предложения и некоторые высказвания»[120]. Племянник мадемуазель Бертен, Николя Бертен, тоже держался поблизости от королевской четы: с 1788 года он был конным стрелком во 2-м полку, а в 1791 году стал военным в свите короля и охотно выступал в конной гвардии Людовика XVI[121]. Защищая своего короля, он был дважды ранен: первый раз в день демонстрации 20 июня 1792 года и второй — 10 августа 1792 года[122].

Летом 1792 года Мария Антуанетта в отчаянии поручила Леонару стать ее курьером к Ферзену[123], так что парикмахер передавал графу, который тогда находился в Брюсселе, письма и записки, зашифрованные или написанные симпатическими чернилами. Мария Антуанетта использовала свои шляпы, чтобы спрятать в них секретные донесения для отправки за границу.

Месье Леонар

Революция набирала силу, и королевской модистке все труднее становилось ездить за границу, несмотря на чрезвычайный закон об эмиграции, который позволял негоциантам, «заведомо известным» в этой профессии, совершать путешествия за границу по делам своей коммерции, а потом свободно возвращаться во Францию, при условии, что они оправдывали свои поездки подлинными сертификатами. 28 июня 1792 года комиссар полиции отделения Бютт-де-Мулен выдал мадемуазель Бертен паспорт № 1667 под честное слово Шарля Жана Солдато и Люка Жозефа Шарля Коррацца, которые выступали гарантами того, что она совершает путешествие исключительно по делам и ни в коем случае не с намерением эмигрировать. Солдато — бывший бакалейщик, известный апельсинами из своего сада на Мальте, виноторговец, хозяин гостиницы, кулинар и ресторатор с улицы Ришелье, ставшей улицей Закона, то есть сосед мадемуазель Бертен (он жил в доме под номером 1241, а она — в доме 1243, прежде № 26). Коррацца — владелец кафе в доме номер 12 по улице «Дом Равенства», как после революции стали называть Пале-Рояль. Его заведение превратилось в политический клуб, место сборищ монтаньяров[124]. Они встречались здесь по вечерам и обсуждали государственные проблемы, попивая пиво или пунш. Обычные смутьяны, такие как огромный маркиз Сент-Юрюж, «генералиссимус санкюлотов», громовым голосом проповедовавший мятеж в своем привилегированном квартале Пале-Рояль, чувствовали здесь себя хорошо. Впоследствии, во времена Террора, именно на выходе из кафе Коррацца сторонник Дантона Сент-Юрюж будет арестован и заключен в тюрьму, откуда, вскоре отпущенный, он тотчас же вернется в свое любимое кафе. В эти необыкновенные времена Коррацца, итальянец по происхождению, был не только хозяином кафе, но также служил секретным агентом Святого престола.

В 1792 году мадемуазель Бертен не могла найти лучшего гаранта, чем этот двойной агент, симпатизирующий революционерам.

Дом Бертен в Эпинее был опечатан, но парижский дом не тронули. Революционные власти столицы, раздираемые ненавистью к роскоши и боязнью безработицы, решили оставить «Великий Могол» в покое. Естественно, торговлю пришлось сократить, но магазин не прекращал работать на протяжении всего периода революции. Однако количество самых богатых клиентов значительно уменьшилось, что повлекло за собой застой всех фабрик и мастерских, работавших на роскошь. Конечно, это отразилось на парижской экономике, затронув рабочих и ремесленников в сфере торговли предметами роскоши. Опечатав такую мастерскую, как «Великий Могол», революционные власти Парижа взяли бы на себя непосредственную ответственность за лишение санкюлотов работы. Они не стали этого делать. И магазин Розы Бертен продолжал работать для коронованных особ Европы.

Национальные исторические архивы России хранят копию счетов «Великого Могола». Документы свидетельствуют, что за период с 1788 по 1792 год были изготовлены тридцать девять платьев для Марии Федоровны[125].

В «Великом Моголе» все еще продолжали шить для Марии Антуанетты, но «главари» народа уже начали требовать ее головы. Заказы, доставленные королеве 7 августа 1792 года, три дня спустя будут разорваны в клочья мятежниками, когда они ворвутся в Тюильри. После рождения Первой республики все счета «Великого Могола», ранее направлемые непосредственно королеве, теперь отсылаются в Парижский муниципалитет.

Когда 2 сентября 1792 года в парижских тюрьмах начались убийства и воцарился ужас[126], мадемуазель Бертен находилась в Брюсселе. 13 сентября вышел новый декрет относительно собственности эмигрантов. Он грозил тяжелыми последствиями для имущества модистки. Еще недавно настроенная вполне безмятежно, Бертен понимает, что надо готовиться к худшему.

23 сентября, через три дня после провозглашения Франции республикой, она дает доверенность своему другу в Париже продать от ее имени два ее особняка. Таким образом, Роза Бертен присоединилась ко всем тем, кто в предчувствии репрессий и неизбежной конфискации принимает в последний момент решение реализовать свою собственность.

Казнь Людовика XVI на гильотине, 1793

Декретом 25 сентября было объявлено о пожизненном изгнании французских эмигрантов и конфискации их имущества как национального достояния. На следующий же день Бертен просит революционные власти вычеркнуть ее из списка эмигрантов. С вполне понятным лицемерием она обосновывает свою просьбу тем, что «опасные миллионеры „из бывших“, без сомнения, ее должники», что эмиграция ни в коем случае не входила в ее намерения, а она стремится только «избавиться от товара, который у нее остался». Мол, это необходимо, чтобы обеспечить «занятость рабочих и ремесленников, подлинных санкюлотов, которые у нее работают в течение двадцати лет, по большей части неимущих, и почти всех обремененных семьями». В тот период экономических трудностей не могло быть лучшего способа убедить революционных уполномоченных. Арест с имения Бертен в Эпинее был немедленно снят. К тому же она приняла участие в «добровольном займе», произведя отчисления в Эпиней «на военные расходы» и «добровольные пожертвования» в виде шести новых рубах. После 10 августа 1792 года королевская семья была заключена в тюрьму Тампль. При этом она продолжала снабжаться всем необходимым. Так, 11 августа мадам Этофф, торговка галантереей, поставляет туда мелкую галантерею (нитки, пуговицы, шнурки и тому подобное) на 50 ливров, 12-го Марии Антуанетте доставляют готовую одежду от мадемуазель Бертен (на 806 ливров) и мадам Помпей (на 154 ливра). Уполномоченные комиссары в Тампле уменьшают счет для мадемуазель Бертен на 256 ливров и на 38 ливров для мадам Помпей. В течение августа Болар также поставил модные товары в Тампль, но они предназначались для мадам Элизабет, сестры Людовика XVI. Затем, в течение того же месяца, имена Этофф, Помпей и Болара исчезают из счетов Тампля. В сентябре и октябре 1792 года остается лишь Роза Бертен, которая продолжает обслуживать королеву: она изготовляет ей четыре чепца и шейный платок.

21 января 1793 года Людовик XVI был казнен. Говорят, что во время Террора комиссары правительства нанесли визит мадемуазель Бертен. Они хотели узнать точную сумму и подробности долга королевы, вероятно для того, чтобы получить обвинительные факты для будущего процесса над ней.

Но модистка уничтожила все свои бухгалтерские книги и счета и твердо заявила, что Мария Антуанетта ей ничего не должна.

Проверить это было невозможно. 23 января Генеральный совет Коммуны согласился понести расходы на траурные туалеты Марии Антуанетты. Гражданин Тизон, служащий Тампля, связался с «Великим Моголом», и через три дня вещи, которые спешно приготовила мадемуазель Бертен, пронесли в тюрьму.

В картонках были заботливо сложены два высоких вдовьих чепца, три шейных платка, одна пара длинных перчаток из белой кожи и другая из черного шелка, длинный пояс и черный веер. Принесла ли их мадемуазель Бертен собственной персоной? Удалось ли ей встретиться с королевой в последний раз? Дочь Марии Антуанетты впоследствии сообщила: «Мы увидели людей, которые принесли нам траурные одежды, но в присутствии солдат муниципальной гвардии»[127].

13 февраля снова прибыл пакет из «Великого Могола», в котором были чулки и носки. Можно предположить, что, открыв в тюрьме картонку с надписью магазина, как она часто делала в прошлом и в других условиях, Мария Антуанетта испытала некоторое волнение. Кто осмелился бы утверждать, что Роза действовала из простого финансового интереса?

Ее счета без конца урезались революционными властями, и с 12 августа до конца 1792 года мадемуазель Бертен передала королеве одежды в общей сложности на 602 ливра. Смехотворная сумма по сравнению с тем, что бывало раньше… Но Бертен настойчиво поддерживала связь с Марией Антуанеттой, насколько это было возможно.

Допустим, что в течение 20 лет находясь в ближайшем окружении королевы, мадемуазель Бертен преследовала исключительно свои личные цели. Но можно ли так сказать о 1793 годе?

Шли недели. 28 февраля в Париже Бошар де Сарон признал, что получил от Розы Бертен часть оплаты за свой старый дом, но квитанция у модистки не сохранилась — она только что покинула Францию.

10 марта в действие вступил революционный трибунал. В августе Марию Антуанетту привезли в Консьержери в чем была. Там она получила три шейных платка из тонкого батиста, взятых из ее вещей в Тампле. Конечно же, это были платки, которые мадемуазель Бертен передала ей 26 января, они и согревали ее в последние часы жизни.

Мадемуазель Бертен эмигрировала в Англию в 1793 году и обосновалась в Лондоне. Трудно сказать, владела ли она магазином или работала на дому. Эмигранты не перестали стремиться к блеску и роскоши, но утолить подобное стремление им стало сложнее. Конечно, это отразилось на делах мадемуазель Бертен. К тому же у нее появились неожиданные конкуренты в лице эмигрировавших аристократок. Всех этих маркиз и графинь нужда заставила превратиться в торговок модными товарами, и они изготовляли для других красивые детали одежды, которые в благословенные времена сами выбирали себе у модисток. Но цель Бертен состояла в том, чтобы получить прежние неоплаченные задолженности с части своей заграничной клиентуры, а также набрать новые заказы, как прежде. Из своей ссылки она поддерживала «Великий Могол», пересылая туда деньги. Кроме того, она продолжала политику расширения своей внешнеторговой сети при помощи брачного союза, выдав замуж кузину Амабль Эфросинь Барду за своего делового партнера, представителя высшей торговой буржуазии Бельгии.

В Лондоне мадемуазель Бертен снова встретилась с мадам Дюбарри, которая приехала сюда, чтобы уладить одно дело с кражей драгоценностей. Женщины расстались совсем недавно, поскольку графиня покупала одежду в «Великом Моголе» до сентября 1792 года. Приехав в Англию, мадам Дюбарри, согласно документу государственной канцелярии в Лондоне, поспешила нанести визит нашей модистке и накупила у нее за время своего пребывания в Лондоне модных товаров на 15 712 ливров — это были ее последние покупки.

Роза Бертен решительно отговаривала ее возвращаться во Францию, но бесполезно. Разодетая, по-видимому, в свои обновки, мадам Дюбарри была арестована в июне 1793 года, а в декабре казнена. В Лондоне мадемуазель Бертен регулярно обедала с другим своим знакомцем, шевалье д’Эоном, который старательно все отмечал в своей записной книжке. Напомним, что шевалье д’Эон — скандально известный французский дипломат и тайный агент, который сначала жил в образе мужчины, а потом стал женщиной. Именно Розе Бертен королева в свое время заказала его женский гардероб, выказав тем самым свое к нему расположение.

Имеются и другие свидетельства-отголоски жизни Розы Бертен в Лондоне. Она часто бывала у портретиста Данлу.

Он также жил эмигрантом в английской столице и включил ее в список гостей, «способных быть ему полезными», как он писал в своем «Дневнике»[128]. Она пришла на помощь пикардийским эмигрантам, лишенным средств к существованию, таким как шевалье де Мотор из Абвиля, который посвящает ей следующие строки благодарности: «Мне пришла хорошая мысль написать в Лондон м-ль Бертен, чтобы описать ей мое затрудненное положение. У этой девицы прекрасная и чувствительная душа (…), и она чаще обращается за советом к своему сердцу и своим способностям. В тот момент, когда она уже поддерживала нескольких соотечественников, она была столь благородна, что послала мне двадцать пять луидоров. Эта помощь помогла мне остаться на плаву и обеспечила существование еще на год»[129].

Октябрь 1793 года стал черным для Бертен, потому что вскоре после того, как королева была обезглавлена, племянница Розы Мария Луиза Бертен, в замужестве Шассерио, погибла во время восстания в Лионе.

Во Франции одежда приобрела политизированный смысл. Пуговицы вступили в войну друг с другом — ведь каждый требовал себе свободы. На них можно было встретить как выгравированную королевскую лилию с надписью по краю «жить свободным или умереть», так и рисунок шпаги с фригийским колпаком сверху и с надписью внизу «Свобода»[130].

Можно было слышать, что женская мода Старого режима — это большой заговор против мужчин: конец «крикуньям», «ловушкам» или «задкам» — образным названиям нижних юбок, панье и турнюров.

Приняв за эмблему предметы одежды — фригийский колпак, мужские штаны «санкюлота»[131], карманьолу[132], — Революция показывает, до какой степени мода при необходимости может быть политизирована.

Лишь только закончился Террор, Бертен, которая до последней минуты не собиралась уезжать в эмиграцию, сразу после 9 термидора[133] просит разрешения вернуться во Францию. В декабре следующего года с нее сняли обвинение в правонарушении, состоящем в эмиграции, на основе свидетельства девяти граждан, удостоверявших, что модистка «известна обыкновением торговать с заграницей и часто туда ездить». Среди свидетельствующих за Розу Бертен всегда фигурирует ресторатор-дипломат Коррацца, в кафе которого, как рассказывает Баррас в своих «Мемуарах», готовилось свержение Робеспьера. 6 января 1795 года Бертен была вычеркнута из списка эмигрантов и восстановлена во владении своим имуществом.

Мадемуазель Бертен покинула Лондон. Она написала княгине Голицыной: «Мне сильно не повезло с революцией», а также: «Моя жизнь — это долгая агония». По крайней мере, ей удалось сохранить жизнь. Ее знакомец, Жан Франсуа Отье, один из Леонаров, парикмахер королевы, был осужден как соучастник заговора и казнен 7 термидора II года, похоронен в Пикпюсе.

Его брат, Алексис Леонар, приятель Розы Бертен, вернулся из эмиграции в России только после Реставрации. Он был назначен лакеем старшего из братьев короля и проработал до конца своей жизни главным распорядителем похоронного бюро. Александр Дюма упомянул его в своем очерке «Людовик XV и его двор» (1849). Умер он в 1820 году и был препровожден с большой торжественностью в свой последний приют в самой красивой карете похоронной службы.

Когда в феврале 1795 года модистка королевы вернулась в Париж, эпоха опасностей миновала. В общественные места вернулись смех, праздники и балы. Вся столица нервно танцевала, чтобы освободиться от еще не изжитых страхов, и каждый осознавал свою удачу под звуки кларнетов и тамбуринов. На улице Ришелье отовсюду доносились кадрили и ригодоны[134].

Чтобы поправить свое финансовое положение, мадемуазель Бертен сдала внаем часть «Великого Могола» неаполитанскому мороженщику Гарки, который задумал превратить это помещение в «Фраскати», как в Неаполе. Общепризнанный роялист, Гарки превратил его в популярное место встреч золотой молодежи Термидора, которых называли «щеголями».

Отчасти они были выходцами из мира ее бутика: мальчики-торговцы, коммивояжеры или мелкие купцы. Эти щеголи, молодезь выссего занра, отличались своей привычкой глотать гласные и манерно сюсюкать; они считали себя героями дня, одевались невероятно неестественно, носили штаны в обтяжку, монокль, жесткий воротник и огромный «зеленый галстук», так называемый золотушный. Эта «ходячая мода», «чудо вкуса», щеголи в «сюртуке, квадратном как четыре доски», обеспокоенные тем, насколько увеличилась ширина костюма за две недели, чередой приходили к Гарки, чтобы посоветоваться друг с другом о вечернем туалете. Поскольку они считали себя умными людьми, они обменивались впечатлениями о последних увиденных театральных постановках.

В этих восхитительных одеяниях щеголи шатались в доме Розы Бертен. «Французский курьер» от 21 августа 1795 года так описывал это место: «…Радостный гомон, взрывы смеха, это золото, эти бриллианты, эти элегантные наряды, эти лица, пышущие здоровьем, продемонстрируют вам типичных представителей маленьких Крёзов. Пойдите, обязательно пойдите к мороженщику Гарки, там находится школа хорошего тона и прекрасных манер». В той же газете за 1 октября 1795 года вы найдете такой пассаж: «Кто не занял место у Гарки, тот глупец; кто не едет в Кобленц[135], тот террорист». В самом деле, эта манера одеваться очень странно, по которой безошибочно можно узнать щеголей, вначале являлась в большей степени политическим символом веры, чем фантазией моды.

Их костюм служил сигналом, политической декларацией: если на одежде семнадцать пуговиц, это напоминание о Людовике XVII, а прическа «собачьи уши», когда волосы спускались вниз вдоль висков, а сзади были приподняты под согнутый гребень, образуя шиньон, имитировала прическу осужденных, идущих на гильотину. У Гарки, между двумя стаканчиками, щеголи предавались игре в бильярд, сообщали друг другу новости и обсуждали текущие политические события.

В действительности это были подростки 1789 года, ставшие политической движущей силой и инструментом реакции, которых термидорианцы использовали для обуздания революционных якобинцев. В эти решающие для Франции годы они, при поддержке термидорианского Конвента, держали их на привилегированном положении, и в Париже часто происходили стычки между санкюлотами и щеголями, которые спорили о власти ударами свинцовых дубинок, в то время как на юге Франции свирепствовал террор, впоследствии названный белым[136]. «Золоченые животы, прекрасные ляжки» два года били «грязные задницы» под доброжелательные взгляды термидорианцев, вплоть до взрыва в прериале[137] III года, который ознаменовал поражение санкюлотов. После оттеснения якобинцев золотая молодежь стала не нужной Национальному конвенту и была сметена с политической сцены пушками Бонапарта 5 октября 1795 года во время Вандемьерского мятежа[138]. Гарки, участвовавший в мятеже, был ранен в ногу.

После поражения эти молодые люди погрязли в обычной светской жизни и заботах о туалетах. Соседство такого заведения, как кафе Гарки, было для мадемуазель Бертен большой удачей, потому что за щеголями последовала вереница щеголих, этаких «нимф и сильфид», чьи воздушные одежды прикрывали от любопытного глаза самые тайные прелести.

Розе Бертен тогда было около пятидесяти лет, и она чувствовала себя ежедневно погруженной в атмосферу, благоприятную для художественного творчества. Но сохранила ли она умение выражать модой устремления момента? И чем ей обязаны наряды щеголих?

Преобразование женского костюма, начавшееся в 1789 году, в течение 1795 года закончилось. Турнюр исчез, талия в платьях поднималась с каждым месяцем все выше, «до самого затылка», как писала газета «Французский курьер», — в действительности до основания груди под корсажем «занавесочкой». С этими туалетами прямых линий, знакомым нам по рисункам Л. Исабея[139] и К. Верне[140], под которыми часто можно было прочитать «видели в Фраскати[141]», в моде, как и в политике под воздействием Революции, ассоциировалась греко-римская античность.

И модистка удержалась на плаву. Она издавна знала мадам Терезу Тальен, которую считают связующим звеном периодов моды между Марией Антуанеттой и Жозефиной де Богарне, женой Наполеона Бонапарта, которая возглавляла merveilleuses — причудниц, щеголих и законодательниц моды.

В возрождающейся общественной жизни Парижа того времени была своя женщина-идол — Тереза Кабаррюс. Она находилась в центре всеобщего внимания, вызывая восхищение молодых людей, ее называли нимфой салонов, где встречались бывшие эмигранты и новая умеренная республиканская буржуазия. Она была любовницей Жана Тальена, комиссара Национального конвента, за которого впоследствии вышла замуж, затем — любовницей Барраса; Терезу называли Notre-Dame de Thermidor (Богиня Термидора). Именно о ней думал Бабеф[142], когда писал в газете «Народная трибуна» от 8 января 1795 года: «Французы, вы вернулись в царство шлюх. Помпадуры, Дюбарри, Антуанетты ожили, и они вами правят!»

Английская карикатура Дж. Гилрея (1806). Тереза Тальен и Жозефина Богарне танцуют голыми перед Барассом зимой 1797 года. Наполеон Бонапарт подсматривает справа

Тереза была дочерью испанского банкира, хозяйкой знаменитого салона и зачинательницей неогреческого стиля в женской моде. Она была ярчайшей поклонницей и пропагандисткой новой, смелой моды: простое платье из абсолютно прозрачного индийского муслина, надетое на голое тело. Ее ненавидели за эту провокационную манеру одеваться, за демонстративную роскошь в то время, когда простые люди выживали на грани голода.

Тереза Кабаррюс была тогда очень заметной фигурой в обществе; вокруг нее появилась новая символическая элита, которой теперь надлежало определить буржуазные каноны всего истинного, прекрасного и правильного. Мадемуазель Бертен издавна бывала в семье мадам Тальен, когда та была еще совсем молодой девушкой. Ее мать, мадам Галабер, супруга крупного финансиста Франсуа Кабаррюса, была ее подругой и клиенткой. Так, шестнадцатилетняя Тереза присутствовала на свадьбах в семье Бертен, как и другой подросток шестнадцати лет — будущий маршал империи Луи Габриэль Сюше, сопровождавший своего отца, лионского фабриканта шелком. Луи Габриэль вернется к своему делу и вместе с младшим братом еще до Революции заложит основы дома «Братья Сюше». Впоследствии он стал крупным военным деятелем, маршалом Империи, а Наполеон дал ему титул герцога Албуферского. Поэтому Тереза еще с ранней юности, когда в девочках просыпается кокетство, имела возможность «подобрать ключик» к моде, наблюдая за Розой и ее окружением.

Но несмотря на такие связи, мадемуазель Бертен не могла не утратить свой былой блеск и свою славу. Политические перемены чувствовались и в области моды. Пришел конец придворным нарядам, которые составляли значительную часть ее торговли; неподалеку у старьевшика продавались юбки королевы и манжеты короля, над которыми все издевались, если случайная прохожая вдруг выражала желание примерить эти туалеты Марии Антуанетты. Нашлись свидетели, наблюдавшие однажды вечером в Пале-Рояль, как несколько девиц легкого поведения, Красотка Софи и Элегантная Фанфан, гордо задрав подбородок, «работали» в придворных туалетах.

Тереза Тальен. Фрагмент портрета худ. Ж.-Л. Давида, 1800-е годы

Мадемуазель Бертен была вынуждена приспосабливаться к новой обстановке. При Людовике XVI мода, как и монархия, была персонифицирована в единственном человеке: одна королева и единственная модистка — ее собственная. Отныне же мастера по костюму стали многочисленными. Появилось новое поколение торговцев модными изделиями, которые сосуществовали с несколькими уцелевшими мастерами старого режима. Весной 1797 года у платьев «а-ля Флора», «а-ля Диана», «а-ля Церера», «а-ля Весталка», которые оживили Париж, не было единого создателя.

Одну из тех, кто «своими шляпами вскружил головы щеголих», звали мадемуазель Бертран. Возможно, это была одна из мастериц, которую Бертен нанимала до 1789 года.

Во всяком случае, если те, кто создавал моду в годы термидорианской реакции, и не учились в тех же мастерских, что и мадемуазель Бертен, то все они выдержали экзамен на звание мастера и создали свой «шедевр»[143]. Именно Роза Бертен по сути возглавляла свою профессиональную корпорацию.

В V год[144] открылся новый модный салон для красивых «маленьких хозяек», принадлежавший мадам де Сен-Жюльен. Наряды здесь были облегчены до прозрачности, руки обнажались полностью, а больше всего потрясали украшения — они носились на пальцах ног. Напоказ, «в отместку» Фукье-Тенвилю[145], выставляли платья с полукруглым вырезом на спине, подчеркнутым перекрещивающимися бретельками «как у жертвы». Именно здесь впервые появились красивые короткие блузки, которые вскоре у многих вызвали восхищение. Именно здесь устанавливались правила моды, и постепенно все отказались носить на голове огромные сооружения. В моду вошли небольшие укладки по утрам, а вечером — шляпа «а-ля Лисбет», увенчанная большим букетом роз.

Другой модисткой, пользовавшейся всеобщей симпатией, была «маленькая Эвлалия», кроме того, артистки театра и Оперы приписывали себе авторство некоторых творений в области одежды. Анрион, популярный драматург того времени, приводит письмо некой актрисы по прозвищу Душистый Горошек, из которого мы узнаем, что два комитета щеголих решили издавать газету о революции в моде. Эта газета, продолжавшая журнал «Мода», редактируемый Лебреном, не исчезла, по ее словам, только потому, что мода порвала со вкусом и была оживлена Александриной и танцовщицами Оперы. Прежде неизвестным торговцам модными изделиями удалось на этот раз создать себе имя. Мария Тейлар, торговка бельем, до революции державшая магазин «У Золотого павильона» в Пале-Рояль, взлетела выше звезд именно благодаря соблазнительной рекламе, которая могла бы поспорить с образцами сегодняшнего женского кокетства. Она представлялась «автором оригинальных платьев», которые «уменьшают талию, делая ее очень тонкой, и создают на спине нужные изгибы». В 1798 году она снова вышла замуж, стала гражданкой Лисфран и была представлена газетой «Месяц» как «соперница, возможно торжествующая, знаменитой в прежние времена Розы Бертен».

Многие из этих новых коммерсантов исчезнут так же быстро, как и возникли, но они, бесспорно, заложили основы будущей профессиональной репутации времен Консульства и Империи.

Так, сообщают о некой мадемуазель Деспо с улицы Граммона, и, как обычно, хроникеры того времени делают сравнения с Бертен: «И что за важность Империя, господа, лишь бы волосы лежали волнами, Гарки был открыт и продавался бы драп ярко-синего цвета! Все к лучшему в Государстве, где можно найти очки. Больше нет террора; носят одежду квадратного силуэта.

Больше не гильотинируют. Все улучшается — разве у нас нет магазина мадемуазель Деспо? Эта Деспо — редкое дарование. О, сколько разнообразия… Три разных головных убора для среды, четверга и пятницы! Это Микеланджело среди торговок модными изделиями; мадам Бертен рядом с ней была бы просто Калло»[146].

Наперекор всем невзгодам мадемуазель Бертен остается эталонным образцом: сравняться или превзойти великую модистку — вот основная цель! Но настанет время Империи, и снова будет главенствовать единственное имя — то, которое связано с императрицей.

Кто во время Директории продолжал посещать «Великий Могол»? Старые элегантные парижанки, одетые по последней моде, время от времени все еще верные прежние клиентки, которые более искали там воспоминаний об ушедших временах, чем новую моду, и уходили, приобретя какие-нибудь безделушки, чтобы не огорчать почтенную хозяйку.

Так поступала и графиня Дилон де ла Тур-дю-Пэн Гуверне, которая в этот сентябрьский день 1797 года старательно скрывала от Розы, что теперь она одевалась у мадемуазель Госсе, около Одеона.

В этой ситуации мадемуазель Бертен сосредоточилась на своей заграничной клиентуре. Даже после Революции в своих счетах она продолжала называть себя «модистка королевы», и если во Франции это звучало провокационно, то за границей было коммерчески перспективно. В 1797 году, после смерти российской императрицы Екатерины II, ее сын Павел I занял российский трон, и его супруга великая княгиня Мария Федоровна стала российской императрицей. Модистка была в восторге, ведь она одевала ее десять лет! Разумеется, это было задолго до того, как Франция гильотинировала свою королевскую чету, и Павел Петрович, постоянно опасаясь за собственную жизнь, еще не был одержим видением крови, которое заставляло его впоследствии отвергать все французское.

Мария Федоровна не могла не учитывать антипатию своего августейшего супруга, и надежды мадемуазель Бертен развеялись.

К тому же ее цены оставались чрезвычайно высокими: Роза «застряла» в прошлом, так и не изжив траур по своему положению королевской модистки, перед которой все заискивали при старом режиме. Господин Бернар, ее торговый партнер в Испании, писал ей в 1801 году: «…Я не смог продать мантильи ввиду их цен, которые всем показались чрезмерными.

Я бы продал платья в турецком стиле „мамелюки“, если бы они не были столь дорогими. Хотелось бы попросить вас это как-то уладить, иначе будет вообще невозможно что-либо продать…»

Роза проигнорировала эти тревожные сигналы, и Бернар отослал ей обратно изделия, которые не смог продать: египетское платье, греческое платье, мамелюк, итальянские и турецкие шали… Опасаясь гнева мадемуазель, он заверял ее: «Умоляю вас поверить, что я сделал все, что мог, и желал всем сердцем, чтобы дела шли лучше».

Во времена Консульства некогда могущественная модистка совсем растеряла свою былую славу в глазах французов. Однако у мадемуазель Бертен еще оставалась часть персонала: верная мадам Вешар, мадам Полин, мадам Буше-Испанка и некоторые другие мастерицы. Она также не утратила свого здравого смысла. Фани Берни, которая в течение пяти лет была молодой компаньонкой королевы Англии, пишет в 1802 году: «По приезде в Париж я отправилась к мадемуазель Бертен. Рассмотрев мою одежду, она воскликнула: „Вы ни в коем случае не можете носить это в Париже! Вас не должны видеть в таком наряде, вас сочтут диковинкой! Три нижние юбки! Никто теперь не носит больше одной. Корсет? Больше не носят даже эластичного пояса. Английская рубашка? Теперь никто больше не носит обыкновенных рубашек“. И так далее! Одним словом, мои вещи выглядели ужасно старомодными и смехотворно деревенскими, но, вынужденная отказаться (из-за отсутствия средств) от появления в самом высшем свете одетой, как парижанка, я довольствовалась тем, что выглядела как дикарка-англичанка»[147].

Платье по моде 1802 года

Платья по моде 1805 года

В марте того же года во время путешествия в Париж другая англичанка, Мэри Берри, менее скромная и находящаяся в курсе светских условностей, рассказывала, как они вместе с подругой отправились к некоему Леруа, который тогда стал, так сказать, парижской «мадемуазель Бертен»: «Он живет в нижнем этаже восхитительного особняка на улице Ришелье, теперешняя улица Закона. Леруа был очень вежлив и совсем не нахален, как нам его охарактеризовали; но если и было у него что-либо красивое, он не показал нам ничего, что я захотела бы носить, и обращался с нами как с иностранными дамами. Его вещи не были ни слишком оригинальными, ни слишком молодежными, но было в них что-то вульгарное. Миссис Деймер заказала шляпу за два луидора по модели другой шляпы, сделанной полностью из кружев стоимостью шестьдесят два луидора.

Обстановка у Леруа была крайне элегантная: пурпурные занавеси, задрапированные на античный манер, с большой оранжевой бахромой, стулья из красного дерева, такой же расцветки»[148]. Вот вам и Луи Ипполит Леруа, чье имя вскоре сравняется с «божественной Бертен», столь же талантливый, столь же изобретательный, столь же влиятельный, такой же сенсационный, создатель костюмированной памяти Жозефины, ставший для нее тем, кем была Роза Бертен для Марии Антуанетты.

Установление Империи в 1804 году ознаменовалось бесповоротным прекращением всей деятельности Розы Бертен. При приближении коронации Наполеона торговля модными изделиями в Париже испытала небывалый подъем, и туалетная комната императрицы стала целью многочисленных конкурентов подобно тому, как кабинет императора стал мишенью всех честолюбцев. Во дворце все пришло в движение, но в «Великом Моголе» царила тишина. Роза поняла, что для нее нет места, и ретировалась. Она уступила свое дело племянникам: инвалиду Клоду Шарлеманю, который «мог передвигаться только в повозке», и Николя, только что возвратившемуся из девятилетней военной кампании.

Вскоре магазин пришел полностью в упадок. Создательница моды Марии Антуанетты оказалась свидетельницей триумфа Леруа, официального поставщика модных изделий женскому двору при Наполеоне. Ирония судьбы: именно мадемуазель Бертен во времена Старого режима заметила двенадцатилетнего мальчика, работавшего парикмахером в Опере, где его отец был рабочим сцены, и таким образом стала его крестной матерью в профессии.

Начиная с Леруа, в моде стали заправлять мужчины. Именно он вышел на авансцену высокой парижской моды, той сферы, которой было предназначено большое будущее и в которой отныне станут главенствовать мужчины. Следующим крупным именем в мире моды стал англичанин Ворт, великий Ворт, который будет одевать императрицу Евгению и женский двор Наполеона III[149].

Казалось, Роза Бертен смогла бы вернуть себе прежнее влияние, а не быть просто оттесненной со сцены. Жозефина выбрала мадам Кампен, первую горничную Марии Антуанетты, в воспитательницы своей дочери Гортензии де Богарне.

Некоторым поставщикам Марии Антуанетты удалось благополучно преодолеть тяготы революции, и они продолжали работать на двор Ее Величества императрицы и самые высшие слои общества. Таковыми, например, были Ленорман, крупный торговец шелком, или мадемуазель Дюбюкуа, торговка коврами.

Портрет Жозефины Богарне. Фрагмент. Худ. Ф. Массо, ок. 1812 года

Счета Жозефины свидетельствуют, что по крайней мере один раз она переступила порог «Великого Могола», чтобы купить кое-какие безделушки, но этим все и ограничилось.

Почему Розу постига столь жалкая участь? Да потому, что она более чем кто-либо напоминала о Марии Антуанетте! Это дало повод одному из ее друзей высказаться так: «Если бы вы были менее связаны с королевой, то вам не пришлось бы спасаться от народного гнева, (…) и те из ваших собратьев, кто остался в своей стране, могли бы, видя ваше бегство, сказать своему товарищу подобно мулу из басни: „Ты был бы от беды избавлен, будь ты, как я, лишь мельника слугой“»[150].

Мадемуазель Бертен уже при жизни стала темой для пересудов.

Некий труд под названием «Разговоры, услышанные в Лондоне, послужившие эпизодом для истории великой королевы», чьим персонажем стала Роза, был опубликован в 1807 году, еще при ее жизни. Позже, в 1824 году, ей приписывались мемуары, которых она никогда не писала. Роза перестроила свою жизнь, удалилась в Эпиней и доживала там свой век. Она сохранила маленькую лошадку караковой[151] масти «неопределенного» возраста, которая возила ее в годы ее великолепия, а теперь отдыхала рядом с «маленькой коричневой арабской кобылкой». Поблизости в конюшне были убраны «старая двухколесная коляска» и «старый кабриолет на двух колесах», а также «маленький двухместный шарабан» поновее и другой, четырехместный.

В Париже у мадемуазель Бертен было всего-навсего «две старые шляпы», а в Эпинее — ни шляпы, ни чепца. Неужели эта «королева головного убора» ходила с непокрытой головой?

Бывшая модистка Марии Антуанетты теперь носила до смешного дешевые платья, всего по 6 ливров — наступала старость с ее немощами и болезнями, и Розе уже было не до кокетства. Весь ее дом в Эпинее был обвешан картинами, по большей части портретами персон прежнего двора. Около тысячи клиентов модистки, выставляя напоказ ее наряды, смотрели на гостя из позолоченных деревянных рам — выходит, мадемуазель Бертен жила в окружении своих воспоминаний.

После ее смерти нотариус не счел необходимым составить перечень картин с указанием авторов, за исключением Фонтена, художника-миниатюриста при Людовике XVI. У мадемуазель Бертен нашелся также экземпляр сборника рассказов «Памятник вещественного и нравственного костюма конца XVIII века, или Картина жизни», составленного Рестиф де Бретоном; каждый из рассказов был украшен гравюрой Жан-Мишеля Моро, так называемого Моро Младшего[152]. Надо сказать, что в картине VI «Маленькие крестные» Рестиф описал ее следующим образом: «Мадемуазель Бертен надела на большую куклу (так называли в те времена молодых девушек на выданье) великолепное платье и юбку, обшивка которой и кружева были необъятны. Наконец, в назначенный для отправления час Фелисите не была уже простой смертной — это была фея».

Последние дни жизни мадемуазель Бертен носила вышитый муслиновый клетчатый фартук и зеленую шерстяную шаль. Об этом свидетельствует составленный посмертно перечень «гардероба покойной, находящийся в стирке». В неизданном письме ее племянника Пьера Ибера сообщаются обстоятельства ее смерти[153]. 21 сентября 1813 года мадемуазель Бертен была в Сен-Клу. Что она там делала? Несомненно, она пожелала незаметно посетить места, где когда-то была счастлива.

Мария Антуанетта. Фрагмент. Худ. Э. Виже-Лебрен, 1770-е гг.

Вероятно, она отправилась туда с одним из своих племянников. Старая девица шестидесяти шести лет захотела только пройтись по саду и спешно уехать. Судьбе было угодно, чтобы в этот момент Роза увидела Марию Луизу Австрийскую, вторую супругу Наполеона I, дочь императора Франца I Австрийского и внучатую племянницу Марии Антуанетты. Потрясение, вызванное этой встречей, и волна грустных воспоминаний оказались для нее фатальными. Той же ночью настала смертельная агония. На следующий день, 22 сентября, к девяти часам утра она угасла «вследствие нервной болезни». Такое заключение сделал мировой судья кантона Сен-Дени, приехав на место происшествия.

Можно предположить, что это был приступ сердечно-сосудистой недостаточности. Он продолжает: «В спальне на первом этаже, направо от лестницы, освещенной окном в сад, мы нашли мертвое тело девицы Бертен, лежащей в своей постели». Роза Бертен умерла в красивой комнате с «занавесками с бело-голубым цветочным рисунком», «оживленной креслами, обитыми желто-белым шелком, и глубоким креслом, обитым серым шелком», на кровати «из красного дерева». Часы «работы Корналона» для нее навсегда остановились, и лежащий рядом «портфель из красного сафьяна» напоминал о том, что еще вчера была жива женщина, ставшая величайшей фигурой в истории моды.

Затем юрист опечатал серой лентой все двери дома. После смерти мадемуазель Бертен с единодушного согласия наследников «вечная» мадемуазель Вешар, которая все время проживала на улице Ришелье — эти две женщины жили по соседству тридцать пять лет! — была назначена хранительницей печатей на период улаживания дел с наследством. Смерть Розы Бертен на время оживила хроники, несколько газет посвятили ей заметку-некролог, выражая сожаление по поводу ее смерти.

Так, «Корреспонденция» Мейстера от 30 сентября 1813 года, предназначавшаяся иностранным подписчикам, объявляла о смерти во Франции мадемуазель Бертен, а в «Газете Империи» от 5 октября 1813 года писали «о потере, которую понесло искусство».

Май 1814 года: король Людовик XVIII торжественно въезжал в Париж. Рядом с ним была его племянница, дочь погибшего короля, в шляпке-токе[154] с перьями и в платье с серебряными блестками, которые знатные парижанки, объединившись в своеобразный женский совет, послали ей. (Их тайной целью было заменить ее ток, который они считали слишком английским; он был на ней в Компьене и произвел тяжелое впечатление на женщин, пришедших выразить ей свое почтение.) После возвращения во Францию герцогиня Ангулемская вознамерилась как можно скорее уладить вопросы костюма и этикета. По словам графини де Буань, это стремление вылилось в серьезнейшую проблему, почти «идею фикс».

Сразу по окончании первых приемов она решила вернуться к панье, как в былые времена в Версале. Сторонникам монархии в этот период приходилось заново отвоевывать утраченные позиции, и столь серьезная забота в подобный момент о длине бород и высоте мантилий удивляла. Нужен был главный исполнитель, чтобы изготовить этот новый придворный наряд. Возможно, поэтому Людовик XVIII и королевская семья потребовали разузнать о мадемуазель Бертен, а узнав, что она умерла уже полгода тому назад, «публично высказали свое сожаление». Герцогиня немедленно отказалась возвращать панье для придворных дам, потому что «восстание было всеобщим», и обратилась к Луи Ипполиту Леруа.

Но это уже совсем другая история.

Выражаю дружескую признательность Пьедад де Сильвьера — за помощь в работе над книгой, поддержку и советы, и Мишель Лорен, открывшую мне свои личные архивы.

Генеральные штаты во Франции (фр. États Généraux) — высшее сословно-представительское учреждение в 1302–1789 годах. С 1614 до 1789 год Генеральные штаты снова ни разу не собирались. Лишь 5 мая 1789 года в условиях острого политического кризиса накануне Великой французской революции король созвал Генеральные штаты. — Здесь и далее прим. ред.

Кольбер, Жан Батист — главный контролер (министр) финансов при Людовике XIV.

Дамаст — ткань (обычно шелковая), одно- или двухлицевая с рисунком (обычно цветочным), образованным блестящим атласным переплетением нитей, на матовом фоне полотняного переплетения.

Библиотека коммуны Абвиля, каталог рукописей, № 284, с. 173.

Государственный архив, MC, XCIII, 169, 20 декабря 1786 г.

История наделала в Европе много шума. Этот юноша, жерва религиозной нетерпимости, из озорства или юношеского максимализма демонстративно сломал распятие. Его пытали, вырвали язык, отрубили правую руку, а затем обезглавили.

Мерсье, Луи Себастьян (1740–1814) — французский писатель, мыслитель-утопист.

Дюбарри, Мари Жанна (1746–1793) — официальная фаворитка французского короля Людовика XV.

Дидро Д. Полное собрание сочинений. Т. 7. Париж: Французский книжный клуб, 1969, с. 247.

Подробнее см. работу автора «От мадемуазель Бертен к Розе Бертен: историческая судьба персонажа» в сб.: Роза Бертен, министр моды Марии Антуанетты. Париж: Французский институт моды, 2003, с. 159–168.

Мы предпочли определение couturiere (кутюрье) в оригинальном названии этой книги, стремясь более полно отразить личность Розы Бертен, потому что она предвосхищает образ великого кутюрье — и, вне всякого сомнения, является основоположницей этой профессии — но в ее время она называлась модисткой или торговкой модными изделиями.

Жениха представлял эрцгерцог Фердинанд.

Имеется в виду оркестр духовых инструментов для кавалерии короля.

Виже-Лебрен, Мари Элизабет Луиза (1755–1842) — французская художница-портретистка, популярная среди французской знати. Рисовала королеву Марию Антуанетту, которая очень высоко оценила портрет, а в 1783 году оказала, со своей стороны, определенное давление на французский художественный истеблишмент, с тем чтобы Виже-Лебрен была благополучно избрана в члены Королевской академии живописи и скульптуры.

См. Казанова Дж. Мемуары Жака Казановы де Сенгали. Париж: Полен, 1843, т. I, с. 549.

Произносится как «кезако».

Башомон, Луи Пти де (1690–1771) — французский писатель, принадлежал к компании светских людей и литераторов, собиравшихся в салоне мадам Дюбле.

Органди — очень тонкая жесткая прозрачная ткань, выработанная мелкоузорчатым переплетением. Из органди шили жабо и другие отделки.

Имеется в виду 6 октября 1789 года, когда при нападении черни на Версаль жизни Марии Антуанетты угрожала серьезная опасность.

Мария-Тереза-Луиза Савойская, принцесса де Ламбаль (1749–1792) — французская аристократка, подруга королевы Марии Антуанетты.

Малый Трианон — небольшой дворец, расположенный на землях Версальского дворца во Франции. Спроектирован Анж-Жаком Габриэлем по приказу Людовика XV для его фаворитки маркизы де Помпадур и построенв 1762–1768 годах.

Здесь — запрет женщинам наследовать престол или передавать его потомкам.

Mабли, Габриель-Бонно де (1709–1785) — аббат, французский просветитель и социальный философ, один из наиболее популярных и влиятельных французских писателей XVIII века.

Полное собрание трудов аббата де Мабли. Париж, 1785, т. 13, с. 370.

Местр, Жозеф-Мари де, граф (1753–1821) — французский (сардинский) католический философ, литератор, политик и дипломат, основоположник политического консерватизма.

Тевено де Моранд, Шарль (1748–1803) — памфлетист, проживавший долгое время в Англии, автор памфлета против фаворитки Людовика XV Дюбарри.

Калонн, Шарль Александр де (1734–1802) — генеральный контролер финансов в 1783–1787 годах, циничный казнокрад и придворный угодник; Бретей Луи Огюст Ле Тоннелье, барон де (1730–1807), французский дипломат и министр приЛюдовике XVI.

Виконтесса де Пайсак Фар-Фоссландри. Мемуары мадам виконтессы де Пайсак Фар-Фоссландри, или Воспоминания восьмидесятилетней женщины. Париж: Ледуаэн, 1830, с. 62.

См. отрывок, опубликованный Людовиком Дамасом Фруассаром в: Андре Мари Констан Дюмериль, врач и натуралист. 1774–1860. Париж: Albin Michel, 1984, с. 10.

Фактически после их бракосочетания в 1770 году брак не был осуществлен — дофин страдал от фимоза, и ему требовалась хирургическая операция обрезания, на которую Людовик долго не мог решиться. Лишь через семь лет, после того, как брат Марии Антуанетты император Иосиф специально приедетв Париж, чтобы склонить зятя к операции, Людовик даст на нее согласие.

Автор имеет в виду, что принцесса Мария Тереза провела в Тампле три года перед отправкой в изгнание.

Мария Антуанетта сделала Трианон своей резиденцией. Она удалялась туда от стесняющего ее версальского этикета с немногими избранными.

Граф де Рейсе т. Мода и обычаи во времена Марии Антуанетты. Журнальная книга мадам Элофф. Париж, 1885.

Блонды (от фр. blonde — белокурая) — очень дорогое плетеное кружево из шелка-сырца цвета слоновой кости.

Вестрис, Гаэтано (1729–1808) — знаменитый хореограф и танцор итальянского происхождения. Его успех был столь феноменальным, что его прозвали «богом танца». Был актером парижской Национальной оперы, танцмейстером и учителем танца французского короля Людовика XVI.

Дневник Дени Пьера Жана Папиллона де ла Ферте. Париж: П. Оллендорф, 1887, с. 416.

Рокур, сценическое имя Франсуазы Марии Антуанетты Сосрот (1756–1815) — знаменитой французской актрисы и куртизанки.

Жозеф Абраам Флёри. Мемуары о «Комеди Франсез», 1757–1820. Париж: А. Дюпон, с. 61.

Горса, Антуан-Жозеф (1752–1793) — деятель Французской революции, публицист; был членом Конвента, примыкал к жирондистам.

Антуан Ж. Горсас. Гуляющий осел, или Клит, которого прогуливал его осел. Пампелюн, 1786, с. 98.

Грёз, Жан-Батист (1725–1805) — знаменитый французский живописец-жанрист; Виже-Лебрен, Мари Элизабет Луиза (1755–1842) — французская художница.

Д’Эпине, Луиза (1726–1783) — французская писательница и хозяйка литературного салона эпохи Просвещения, известная своими отношениями с Жан-Жаком Руссо и дружбой с Дени Дидро; Жанлис Стефани-Фелисите Дюкре де Сент-Обен, известная главным образом как графиня де Жанлис (1746–1830) — французская писательница, автор сентиментальных романов.

Гельвеций, Клод Адриан (1715–1771) — французский литератор и философ-материалист утилитарного направления.

Отцом мадам де Сталь был видный государственный деятель Жак Неккер.

Кюстин, Адам Филипп де (1740–1793) — французский генерал, отец знаменитого путешественника в Россию Астольфа де Кюстина; маркиз де Лафайе т (1757–1834) — один из самых выдающихся французских военных государственных деятелей; Вержен, Шарль (1717–1787) — граф, французский дипломат, был министром иностранных дел в 1778–1784 годах; Фийоль, Поль, герцог де Монморанси-Люксембург, — первый христианский барон Франции.

Темляк — ремень, петля, шнур или кисть на эфесе холодного оружия или рукояти инструмента. Может быть обязательной частью военной формы, а также знаком отличия на наградном оружии.

Шевалье д’Эон (Шарль де Бомон, 1728–1810) — французский дворянин, тайный агент Людовика XV, принадлежавший к дипломатической сети «Королевского секрета», который первую половину жизни провел как мужчина, а вторую половину — как женщина (вопрос о его истинной половой принадлежности остается открытым). Термин «эонизм» долгое время использовался для обозначения трансгендерного поведения.

Кавалер д’Эон. Жизнь без конца и без начала. Неизданное письмо, приведенное Эвелин и Морисом Леве. Париж, 2009, с. 247.

Андре Франк. Д’Эон: кавалер и кавалерша. Париж: Фонд Лашер, 1953, с. 165.

Анри Омон. Коммерческий договор между царем и парижскими купцами, 1587. Bull.Soc.hist. de Paris. t. IX, 1882, p. 35 et t. XI, 1884, p. 132–133.

Ривароль, Антуан де (1753–1801) — французский писатель, остроумный и едкий памфлетист, отстаивавший возможность морали без религии.

Новая Франция — общее название французских владений в Северной Америке (1534–1763).

Васильчиков А., Брукнер А. Разумовские. Tausch et Grosse, 1894, c. 130.

Российский двор сто лет тому назад (1725–1783). Отрывки из депеш английского и французского послов. Процитировано А. И. Тургеневым. Берлин, Ф. Шнейдер, 1858, с. 379.

Цвайбрюккен в XVIII в. — княжество в земле Рейнланд-Пфальц.

Институт национальных архивов Португалии. Расходы на королевские свадьбы. 1785, № 202.

Эдме Теодор Бург Сент-Эдм. Биографии генерал-лейтенантов, министров, генеральных директоров, уполномоченных по районам, префектов полиции во Франции и их основных агентов. Париж, 1829, с. 97.

Матюрен Лекюр. Неизданная тайная переписка о Людовике XVI, Марии Антуанетте. Двор и Город с 1777 по 1792 год. Париж, 1866, т. 2, с. 21–22.

Письма принца де Линя маркизе де Куаньи. Париж: Издательство библиофилов, 1886. Письмо от 1 июня 1787 г., с. 102.

Стейнкирк — головной убор солдата конца XVII века, получивший свое название от битвы при Стейнкирке.

Имеется в виду роман известного французского писателя Эмиля Золя (1840–1902) «Дамское счастье» (1883).

Речь идет о древнем развесистом дереве, посаженном еще кардиналом Ришелье, под которым традиционно собирались и обменивались свежими новостями любители сплетен. Большинство этих сплетен были ложью, в просторечье craques (враки). Поэтому дерево стали называть краковским. В этом выразилась любовь французов к созвучиям (в данном случае с названием польского города), порой не имеющим глубокого смысла. Впоследствии дерево, давно уж расколотое бурей, было срублено.

Гитри, Саша (1885–1957) — французский писатель, актер, режиссер и продюсер.

Деми, Жак (1931–1990) — французский кинорежиссер, представитель «новой волны».

Трикотаж (франц. tricotage, от tricoter — вязать), вязаное полотно или готовое изделие.

Данкур (1661–1725) — французский драматический писатель и актер времен Людовика XIV.

«Общественная газета 1789 года» (№ V, 3 июля 1790 г.). См.: Парламентская история Французской революции, или Журнал Национальных ассамблей с 1789по 1815 год. Париж: Полен, 1834.

Фижма (или панье) — в старинной одежде каркас в виде обруча, вставлявшийся под юбку у бедер.

Панье (от фр. panier — «корзина») — каркас из ивовых или стальных прутьев или из пластин китового уса для придания пышности женской юбке. В Германии и в России подобные каркасы назывались фижмами (от нем. Fischbein — «рыбьякость, китовый ус»).

Вторая империя (фр. L’Empire des Français) — период в истории Франции с 1852 по 1870 год.

В XVIII веке повышенное внимание уделяется нижней юбке — ее шили из шелка и декорировали кружевом. При ходьбе передний край верхней юбки как бы невзначай приподнимался и демонстрировал дамскую щиколотку подизящной нижней юбкой. Кроме того, планки каркаса имели свойство скрипеть при передвижении дамы, поэтому такая юбка получила прозвище «крикунья».

Настоящий турнюр появился позднее. Турнюр (от фр. tournure — «осанка, манера держаться») — модное в конце XIX века приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре. Также турнюр мог быть в виде сборчатой накладки, располагавшейся чуть ниже талии на заднем полотнище верхней части юбки, что формировало характерный силуэт с очень выпуклой нижней частью тела. В данном контексте имеется в виду приспособление, позволяющее сделать платье сзади пышнее.

Амадис — разновидность пышного вида рукава, заканчивающегося широкой манжетой. В моду этот вид вошел с начала XIX века после очередного показа оперы Генделя «Амадис Галльский», где у героев были рубашки с моделями рукавов такого типа. — Прим. А. Васильева.

«Гирляндой зефиров» называли воздушные банты на корсаже в виде лестницы — от маленького на талии до большого у декольте, обычно 5–6 бантов один за другим. — Прим. А. Васильева.

Бернарден де Сен-Пьер, Жак-Анри (1737–1814) — французский писатель, путешественник и мыслитель XVIII века.

Френийи, Франсуа Огюст Фово (1768–1848) — французский поэт, писатель мемуаров и политический деятель; пэр Франции.

Имеется в виду Джон Черчилль, 1-й герцог Мальборо (1650–1722) — английский военный и государственный деятель, отличившийся во время Войны за Испанское наследство. Имел репутацию самого выдающегося английского полководца в истории.

Во французском языке слово coiffure используется в двух значениях: «прическа» и «головной убор», и оба эти значения отражают сферу занятий торговцев модными товарами.

Колпаком или калотом называли систему вшитых в капюшон полуобручей, которые предохраняли высокие прически из напудренных волос во время путешествий. — Прим. А. Васильева.

В эпоху классицизма, на которую приходилось время правления Людовика XVI, аллегории любви, дружбы, войны, мира играли огромную роль. Неудивительно, что Бертен придумывала модные названия своим чепчикам в угоду аристократии. — Прим. А. Васильева.

Султан из перьев — украшение на головном уборе или прическе в виде вертикально укрепленного перьевого пучка. — Прим. А. Васильева.

Цвет «бедро нимфы» — телесный, цвет «бедро испуганной нимфы» — телесный с розоватым оттенком. — Прим. А. Васильева.

Сент-Обен, Габриэль де (1724–1780) — известный французский живописец, рисовальщик и гравер.

В этой прическе волосы ставились дыбом с помощью бриллиантина. — Прим. А. Васильева.

Полное собрание сочинений Клода Жозефа Дора, Решатель, Типографское общество, 1780, т. 8.

Индийскими называли платья из тонкой хлопчатобумажной ткани. — Прим. А. Васильева.

Болар пытался наладить отношения с супругой Павла I Марией Федоровной, которая провела детство во французском городке Монбельяре. — Прим. А. Васильева.

Дюбуа, Гийом (1656–1723) — последний из трех кардиналов (после Ришелье и Мазарини), которые возглавляли французское правительство в так называемый Великий век французской истории.

Жан Луи Сулави (Старший). Исторические и политические мемуары о царствовании Людовика XVI. Париж: Треттель и Вуртц, 1801, т. 6, с. 49.

Шатобриан описывал этот эпизод, когда Мария Жанна уже несколько лет именовалась Розой.

Старинный дворянский провинциальный род.

Муниципальный архив Компьеня. Постановления полиции города Компьеня, 1782, FF 10.35.

Луи Дютан. Мемуары путешественника на отдыхе. Париж: Боссанж, 1806, т. 2, с. 202.

Мадам де ла Мотт — самая знаменитая авантюристка галантного XVIII века, провернувшая аферу с продажей бриллиантового ожерелья якобы для Марии Антуанетты.

Франсуаза Элеонор де Буфлер. Неизданная переписка графини Сабран и шевалье де Буфлер, 1778–1788 годы. Париж: Плон, 1875, с. 19, письмо от 4 сентября 1778 г.

Шарль Эйнар. Жизнь мадам де Крюденер. Париж: Шербюлье, 1849, с. 35.

Малый Трианон — небольшой дворец, расположенный на землях Версальского дворца. Спроектирован Анж-Жаком Габриэлем по приказу Людовика XV дляего фаворитки маркизы де Помпадур и построен в 1762–1768 годах.

Анри Луи Лекайн. Мемуары. Париж, Колне, Дебре, Монжи, 1801, с. 229.

Шарль Александр Калонн — генеральный контролер финансов при Марии Антуанетте.

Жак Бруно де Каженек. Письма де Каженека, бригадира телохранителей, барону Альстромеру в Готембург. Г. Шарпантье, 1884, с. 209.

Калонн посоветовал королю созвать нотаблей, из которых каждый персонально приглашался королем и на лояльность которых можно было рассчитывать. Среди них были принцы крови, герцоги, маршалы, епископы и архиепископы, президенты парламентов, интенданты, депутаты провинциальных штатов, мэры главных городов — всего 144 персоны. Отражая преобладающее мнение привилегированных сословий, нотабли выразили свое возмущение предложениями реформы избрать провинциальные ассамблеи без сословного различия, а также нападками на права духовенства. Как и следовало ожидать, они осудили прямой поземельный налог и потребовали в первую очередь изучить доклад казначейства. Пораженные услышанным в докладе состоянием финансов, они объявили самого Калонна главным виновником дефицита. В результате Людовику XVI пришлось дать отставку Калонну 8 апреля 1787 г.

Сын Марии Антуанетты дофин Луи-Джозеф, 1781 г. р., умер от туберкулеза в 1789 году, еще до революции.

Пфальцграфство буквально означает граф дворца, от нем. Pfalz — «дворец, палата» и нем. Graf — «граф». В разные периоды термин имел разное значение. В данном случае, возможно, имеется в виду, что пфальцграфом называли королевского чиновника, возглавлявшего королевский суд.

Третье сословие — подавляющая часть населения страны за исключением духовенства и дворянства.

Началом революционных действий было взятие Бастилии 14 июля 1789 года; Конституанта — Учредительное собрание во Франции в 1789–1791 годах.

Колпаки заостренной формы. — Прим. А. Васильева.

Барнав, Антуан (1761–1793) — оратор в Учредительном собрании, сторонник конституционной монархии; был обезглавлен.

Клермон-Тоннер, Станислас — глава известной семьи депутатов, был членом Генеральных штатов, голосовал за уничтожение привилегий.

Делаборд, Анри-Франсуа (1764–1833) — наполеоновский генерал.

Мирабо, Оноре Габриэль (1749–1791) — политический деятель и оратор

Демулен, Камиль (1760–1794) — адвокат и журналист, известный деятель Французской революции, был обезглавлен вместе с Дантоном в 1794 г.

Цит. по: Э. Атену. Политическая и литературная история прессы во Франции. Пуле-Маласис и де Бруаз, 1861, т. 7, с. 102.

Кокарда (от фр. cocardes, «петушиные перья») — бант, лента или розетка из лент, сложенная петлями и сборками, часто снабженная дополнительными символами. Во время Французской революции, по предложению маркиза де Лафайета, к королевскому белому цвету были добавлены синий и красный — цвета революционного Парижа. Впоследствии эти цвета стали национальными цветами Франции, а бело-сине-красная розетка на шляпе — первой национальной кокардой.

Граф Эспиншаль. Дневник эмиграции. Париж: Перрен, 1912, с. 71.

Архивы Парижа. Секция Париж, протоколы комиссаров полиции (Бютт-де-Мулэн), 10 мая 1791 г.

Преступления французских королев с начала монархии до смерти Марии Антуанетты. Париж, Лион: Прюдомм Старший, 1791.

Частная жизнь Шарля Филиппа Французского, бывшего графа д’Артуа, брата короля. Турин, 1790, с. 28.

«Газета революций в Европе». Невшатель, Типографское общество, 1790, т. 11–12, с. 130.

Будущий король Франции Карл X, кузен Людовика XVI.

Письмо графа д’Антрега к Лас Казас, процитированное Ж. Шомье. Сеть д’Антрега и контрреволюция, 1791–1793 годы. Париж: Плон, 1965, с. 73.

Историческая служба военного архива. 2YE, папка 315, досье Николя Бертена.

Эти даты ознаменовали падение монархии. 20 июня 1792 была организована демонстрация с целью оказать давление на короля. Во дворце, наводненном демонстрантами, король вынужден был надеть фригийский колпак санкюлотов и выпить за здоровье нации, но отказался утвердить декреты и вернуть министров. 10 августа 1792 года около 20 тысяч национальных гвардейцев, федератов и санкюлотов окружили королевский дворец. Штурм был недолгим, но кровопролитным. Король Людовик XVI вместе с семьей укрылся в Законодательном собрании и был низложен.

Граф Ферзен (1755–1810) — шведский дипломат и военачальник. После Французской революции и эмиграции многих членов королевской фамилии за границу Ферзен становится одним из ближайших советников Людовика XVIи Марии Антуанетты.

Монтаньяры (фр. Montagnards — люди на вершине, горцы) — политическая партия, образовавшаяся во время Великой французской революции. С открытия Законодательного собрания 1 октября 1791 года монтаньяры занимали верхние ряды левой стороны, откуда и произошло название их партии — «вершина», «гора» (фр. la montagne).

Мария Феодоровна; до перехода в православие София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская (1759–1828) — принцесса Вюртембергского дома, вторая супруга российского императора Павла I. Мать императоров Александра I и Николая I. — Прим. ред. См.: Наталья Вершинина. Роза Бертен, модистка Марии-Антуанетты, и заказы великой княгини Марии Феодоровны. Блеск двора и королевские церемонии: придворный костюм в Европе 1650–1800 годы. Париж — Версаль, 2009, с. 234–240.

Волна казней в тюрьмах позже получила название «Сентябрьские убийства», в тюрьмах было убито до 2000 человек, 1100–1400 только в Париже.

Мария Тереза Шарлотта Французская, герцогиня Ангулемская. Рассказ о событиях, происшедших в Тампле с 13 августа 1792 года до смерти дофина Людовика XVII. Одо, 1823, с. 143.

Роже Порталис. Анри-Пьер Данлу, художник-портретист, и его дневник во времена эмиграции (1753–1809). Париж: Издатель Эдуар Раир, 1910, с. 233.

Луи Франсуа Поль Тиллет де Мотор. Мемуары шевалье Мотора. Париж, 1895, с. 434.

Бюллетень исторического и археологического общества Суассона, 1893 г., 3-я серия, т. III, с. 42.

Слово происходит от выражения sans culotte, то есть «без кюлот»: в XVIII веке мужчины из богатых сословий носили кюлоты (короткие обтягивающие штаны чуть ниже колен) с чулками, а бедняки и ремесленники носили длинные брюки.

Куртка с узкими фалдами — одежда якобинцев; занесена во Францию итальянскими рабочими из города Карманьола.

Государственный переворот 27 июля 1794 года (9 термидора по республиканскому календарю), приведший к свержению якобинской диктатуры и установлению Директории (1795–1799).

Ригодон — старинный французский танец.

В Кобленце было сосредоточено большое количество эмигрантов.

Террор белый (la terreur blanche) — так называется ряд жестокостей и насилий, совершенных во Франции роялистами в 1815–1816 годах под белым знаменем Бурбонов. Со вторичным воцарением Людовика XVIII началась крайняя реакция, принявшая размеры террора, с которым правительство вследствие преступной слабости не могло справиться. Со стороны роялистов начались вспышки зверства против бонапартистов, республиканцев и протестантов, главным образом на юге Франции (в Тулузе, Марселе, Тулоне, Ниме и др.).

Прериаль (фр. prairial, от prairie — луг) — 9-й месяц (20/21 мая — 18/19 июня) французского республиканского календаря, действовавшего с октября 1793 по 1 января 1806 года.

Вандемьерский мятеж — в Париже вооруженное выступление роялистов 3–5 октября (11–13 вандемьера) 1795 года против Национального конвента, подавленное Баррасом при помощи генерала Бонапарта. Мятеж стал одним изпроявлений термидорианской реакции, восторжествовавшей после переворота(27 июля 1794 года); имел целью восстановление монархии во Франции.

Исабей, Луис (1803–1886), французский художник-пейзажист и литограф.

Верне, Клод Жозеф (1714–1789) — французский живописец. Его большие холсты приобретались для украшения дворцов по всей Европе, в настоящее время находятся во всех крупных европейских музеях.

Фраскати — город в Италии, с северной стороны Альбанских гор, в 21 км от Рима. Знаменит своим белым вином и загородными резиденциями черной (папской) знати XVI–XVII веков.

Бабеф, Франсуа-Ноэль (1760–1797) — глава коммунистического заговора во время Директории во Франции, вождь крайне левого крыла плебейских сил в Французской революции.

Это еще средневековое правило состояло в том, что ученики и подмастерья мастера должны были сдать экзамен, на котором они создавали свой так называемый шедевр, и качество их работы оценивалось специальной комиссией из членов данной ремесленной корпорации.

Французский республиканский (революционный) календарь был введен во Франции в ходе Великой французской революции декретом Национального конвента от 5 октября 1793 года, отменен Наполеоном с 1 января 1806 года.

Тенвиль, Антуан Кантен Фукье де, прозванный Фукье-Тенвиль (1746–1795) — деятель Великой французской революции, общественный обвинитель Революционного трибунала. О нем говорили, что он знал только один приговор — смерть.

Калло, Жак (1592–1635) — известный французский гравер и художник.

Цит. по «Франция при Бонапарте глазами английских гостей», Наполеон I, № 44, май — июнь 2007, с. 105.

Мэри Берри, Альбертина Ида, Гюставина Брольо. Путешествия мисс Берри в Париж. 1782–1836. Париж: Пикар, с. 42.

См.: Ж. Ф. Ворт. Век моды. М.: Этерна. 2013.

Басня Лафонтена «Два мула». Перевод О. Н. Чюминой.

Караковая масть — между вороной и гнедой.

Моро, Жан-Мишель (1741–1814), прозванный Младшим, — талантливый французский рисовальщик, гравер и живописец.

Историческая служба военного архива. 3YF, № 75408, досье Пьера Эдуара Ибера.

Тока, ток (фр. toque) — популярный европейский головной убор без полей. Вообще, ток в переводе с французского «шапочка без полей».