Церковные часы пробили два, когда она вышла из метро на улицу Вольмар-Юкскульсгатан. Она остановилась, закурила сигарету и быстро зашагала дальше, к площади Мариаторьет.

Дрожащий колокольный звон напомнил ей о безрадостных воскресных днях детства. Она родилась и выросла всего в нескольких кварталах от церкви Марии, где ее крестили и почти двенадцать лет назад конфирмовали. От всей процедуры перед конфирмацией ей запомнилось только одно: как она спросила священника, что подразумевал Стриндберг, говоря о «тоскующем дисканте» колоколов на церкви Марии[1]. Память не сохранила ответа.

Солнце пекло ей спину, и, миновав Санкт-Паульсгатан, она сбавила шаг, чтобы не вспотеть. Почувствовала вдруг, как расшалились нервы, и пожалела, что перед выходом из дома не приняла успокоительное.

Подойдя к фонтану посредине площади, она смочила в холодной воде носовой платок и села на скамейку в тени деревьев. Сняла очки, быстро вытерла лицо мокрым платком, потом протерла уголком голубой рубашки очки и снова надела их. Большие зеркальные стекла закрывали верхнюю часть лица. Сняв синюю широкополую шляпу из джинсовой ткани, она подняла длинные, до плеч, светлые волосы и вытерла шею. Снова надела шляпу, надвинула ее на лоб и замерла, сжимая платок руками.

Немного погодя она расстелила платок рядом с собой на скамейке и вытерла ладони о джинсы. Посмотрела на свои часы – двенадцать минут третьего – и дала себе еще три минуты на то, чтобы успокоиться.

Когда куранты пробили четверть, она открыла темно-зеленую парусиновую сумку с кожаным ремнем, которая лежала у нее на коленях, взяла со скамейки высохший платок и сунула, не складывая, в сумку. Встала, повесила сумку на правое плечо и зашагала к Хорнсгатан. Понемногу ей удалось справиться с нервами, и она сказала себе, что все должно получиться, как задумано.

Пятница, 30 июня, для многих уже начался летний отпуск. На Хорнсгатан царило оживление – машины, прохожие. Свернув с площади налево, она оказалась в тени домов.

Она надеялась, что верно выбрала день. Все плюсы и минусы взвешены, в крайнем случае придется отложить операцию до следующей недели. Конечно, ничего страшного, и все-таки не хочется терзать себя ожиданием.

Она пришла раньше времени и, оставаясь на теневой стороне, посмотрела через улицу на большое окно. Чистое стекло пестрело солнечными бликами, проносившиеся мимо машины тоже мешали, но она разглядела, что шторы опущены.

Она стала медленно прохаживаться по тротуару, делая вид, что ее занимают витрины. Хотя перед часовым магазином поодаль висел большой циферблат, она поминутно глядела на свои часы. И внимательно следила за дверью через улицу.

Без пяти три она направилась к переходу на углу и через четыре минуты очутилась перед дверью банка.

Прежде чем войти, она открыла замок парусиновой сумки, потом толкнула дверь.

Перед ней был длинный прямоугольник зала, в котором располагался филиал известного крупного банка. Дверь и единственное окно образовывали одну короткую сторону, справа от окна до противоположной стены тянулась стойка, часть левой стены занимали четыре конторки, дальше стоял низкий круглый стол и два табурета с обивкой в красную клетку, а в самом углу вниз уходила крутая винтовая лестница, очевидно ведущая к абонентским ящикам и сейфу.

В зале был только один клиент, он стоял перед стойкой, складывая в портфель деньги и документы.

За стойкой сидели две женщины; третий служащий, мужчина, рылся в картотеке.

Она подошла к конторке и достала из наружного кармана сумки ручку, следя уголком глаза за клиентом, который направился к выходу. Взяла бланк и принялась чертить на нем каракули. Вскоре служащий подошел к двойным дверям и захлопнул на замок наружную часть. Потом он наклонился, поднял щеколду, удерживающую внутреннюю часть, и вернулся на свое место, провожаемый тихим вздохом закрывающейся двери.

Она взяла из сумки платок, поднесла его левой рукой к носу, как будто сморкаясь, и пошла с бланком к стойке.

Дойдя до кассы, сунула бланк в сумку, достала плотную нейлоновую сетку, положила ее на стойку, выхватила пистолет, навела его на кассиршу и, не отнимая ото рта платок, сказала:

– Ограбление. Пистолет заряжен, в случае сопротивления буду стрелять. Положите все наличные деньги в эту сетку.

Испуганно глядя на нее, кассирша осторожно взяла сетку и положила перед собой. Вторая женщина, которая в это время поправляла прическу, замерла, потом робко опустила руки. Открыла рот, как будто хотела что-то сказать, но не произнесла ни слова. Мужчина, стоявший у письменного стола, сделал резкое движение, она тотчас направила пистолет на него и крикнула:

– Ни с места! И руки повыше, чтобы я их видела! – Потом опять пригрозила пистолетом остолбеневшей кассирше. – Поживее! Все кладите!

Кассирша торопливо набила пачками сетку и положила ее на стойку. Мужчина вдруг заговорил:

– Все равно у вас ничего не выйдет. Полиция…

– Молчать! – крикнула она.

Бросив платок в парусиновую сумку, она схватила сетку и ощутила в руке приятную тяжесть. Затем, продолжая угрожать служащим пистолетом, стала медленно отступать к двери.

Неожиданно кто-то метнулся к ней от лестницы в углу зала. Долговязый блондин в отутюженных белых брюках и в синем пиджаке с блестящими пуговицами и большим золотым вензелем на нагрудном кармане.

По залу раскатился грохот, ее руку дернуло вверх, блондин с вензелем качнулся назад, и она увидела, что на нем совсем новые белые туфли с красной рифленой резиновой подошвой. Лишь когда его голова с отвратительным глухим стуком ударилась о каменный пол, до нее вдруг дошло, что она его застрелила.

Она швырнула пистолет в сумку, кинула безумный взгляд на объятых ужасом служащих и бросилась к двери. Возясь с замком, успела подумать: «Спокойно, я должна идти спокойно», – но, выскочив на улицу, устремилась к переулку чуть не бегом.

Она не различала прохожих, только чувствовала, что кого-то толкает, а в ушах ее по-прежнему стоял грохот выстрела.

Завернув за угол, она побежала, крепко держа сетку в руке; парусиновая сумка колотила ее по бедру. Вот и дом, где она жила ребенком. Она рванула дверь знакомого подъезда и пробежала мимо лестницы во двор. Заставила себя умерить шаг и через подъезд флигеля прошла на следующий двор. Спустилась по крутой лестнице в подвал и села на нижней ступеньке.

Сначала она попыталась запихнуть сетку поверх пистолета в парусиновую сумку, но сетка не влезала. Тогда она сняла шляпу, очки и светлый парик и сунула их в сумку. Ее собственные волосы были темные, с короткой стрижкой. Она встала, расстегнула рубашку, сняла и тоже уложила в сумку. Под верхней рубашкой на ней была черная футболка. Она повесила сумку на левое плечо, взяла сетку и поднялась по лестнице. Пересекла двор, миновала еще несколько подворотен и дворов, перелезла через две или три ограды и наконец очутилась на улице в другом конце квартала.

Она зашла в продовольственный магазин, взяла два литра молока и вместительную хозяйственную сумку из пластика, сунула в нее свою черную сетку, а сверху положила оба пакета с молоком.

Потом направилась к станции метро Слюссен и поехала домой.

Гунвальд Ларссон прибыл на место преступления на своей сугубо личной машине. Она была красного цвета, редкой для Швеции марки «EMW»[2], и многие считали ее чересчур роскошной для обыкновенного старшего криминального ассистента, тем более когда речь шла о служебных поездках.

В этот ясный солнечный день он уже сел за руль, чтобы ехать домой, в Больмору, когда Эйнар Рённ выбежал во двор полицейского управления и разрушил его мечты о тихом вечере у себя дома. Эйнар Рённ тоже был старшим криминальным ассистентом уголовной полиции и, сверх того, пожалуй, единственным другом Гунвальда Ларссона, так что его сочувствие Гунвальду, вынужденному пожертвовать свободным вечером, было вполне искренним.

Рённ выехал на Хорнсгатан на служебной машине. Когда он добрался до банка, там уже были сотрудники ближайшего участка, а Гунвальд успел даже приступить к опросу служащих.

У дверей банка теснился народ, и, когда Рённ ступил на тротуар, один из полицейских, сверливших глазами зевак, обратился к нему:

– У меня тут есть свидетели, которые говорят, будто слышали выстрел. Как с ними быть?

– Попросите их задержаться, – ответил Рённ. – А остальным лучше разойтись.

Полицейский кивнул, и Рённ вошел в банк.

На мраморном полу между стойкой и конторками лежал убитый. Он лежал на спине, раскинув руки и согнув в колене левую ногу. Штанина задралась, ниже ее белел орлоновый носок с темно-синим якорьком и поблескивала светлыми волосками загорелая нога. Пуля попала в лицо, и от затылка по полу растеклась густая кровь с примесью мозгового вещества.

Служащие сидели за стойкой, в дальнем углу. Гунвальд Ларссон примостился перед ними на краю стола. Он записывал в блокнот показания, которые звенящим от волнения голосом давала одна из женщин.

Заметив Рённа, Гунвальд Ларссон поднял широченную правую ладонь, и женщина смолкла на полуслове. Гунвальд Ларссон встал, откинул перекладину в стойке, подошел с блокнотом к Рённу и указал кивком на убитого:

– Ишь, как его отделали. Останешься здесь? А я потолкую со свидетелями… скажем, во втором участке на Розенлундсгатан. Чтобы вы могли работать тут без помех.

Рённ кивнул.

– Говорят, это какая-то девчонка, – сказал он. – И унесла денежки. Кто-нибудь видел, куда она подалась?

– Во всяком случае, никто из служащих, – ответил Гунвальд Ларссон. – Один парень на улице заметил машину, которая рванула с места, но не обратил внимания на номер и насчет марки не уверен, так что от него мало проку. Но я потом еще потолкую с ним.

– А этот кто такой? – Рённ показал на убитого.

– Болван какой-то, вздумал разыграть героя, схватить грабителя. А она, понятное дело, с испугу взяла да выстрелила. Здешний персонал знает его, постоянный клиент. У него внизу абонентский ящик, и черт дернул его подняться именно в эту минуту. – Гунвальд Ларссон заглянул в блокнот. – Преподаватель гимнастики, фамилия – Гордон.

– Не иначе вообразил себя Гордоном-Молнией[3], – хмыкнул Рённ.

Гунвальд Ларссон пристально поглядел на него. Рённ покраснел и поспешил переменить тему:

– Ничего, мы найдем портрет грабителя в этой штуке. – Он показал на укрепленную под потолком кинокамеру.

– Если не забыли пленку зарядить и резкость навести, – скептически произнес Гунвальд Ларссон. – И если кассирша кнопку нажала.

Большинство банковских отделений теперь были оснащены кинокамерами, которые автоматически включались, когда дежурный кассир нажимал ногой кнопку в полу, – единственная мера, предписанная персоналу на случай появлений грабителей. С некоторых пор вооруженные налеты участились, и тогда начальство распорядилось, чтобы служащие не подвергали себя опасности, не пытались помешать налетчикам или задержать их, а сразу выдавали деньги. Однако было бы неверно думать, что такое решение вызвано заботой о персонале и прочими гуманными соображениями: просто опыт показал, что в конечном счете банкам и страховым обществам это выгоднее, чем выплачивать компенсацию пострадавшим, а то и пожизненное пособие семьям погибших.

Приехал судебный врач, и Рённ пошел к своей машине за оперативной сумкой. Он работал по старинке, но нередко с успехом. Гунвальд Ларссон отправился в полицейский участок на Розенлундсгатан, захватив с собой троих служащих и еще четверых свидетелей, которые вызвались дать показания.

Ему отвели помещение, он снял замшевую куртку, повесил ее на спинку стула и приступил к предварительному опросу.

Показания троих служащих банка совпадали, зато остальные четыре свидетельства сильно расходились.

Первым из четырех был мужчина сорока двух лет, который находился в подъезде метрах в пяти от банка, когда прозвучал выстрел. Он видел, как по улице пробежала девушка в черной шляпе и зеркальных очках. А когда он примерно через полминуты выглянул из подъезда, метрах в пятнадцати от него рванула с места зеленая легковая машина, как ему показалось, «опель». Машина умчалась в сторону Хорнсплан, и вроде бы девушка в черной шляпе сидела на заднем сиденье. Номер он не рассмотрел, а буквы, кажется, «АВ».

Следующая свидетельница, владелица небольшого магазина рядом с банком, стояла в дверях своей лавки и вдруг услышала громкий хлопок. Сперва ей почудилось, что хлопнуло в кухоньке за торговым помещением, и она побежала туда: думала, газ взорвался. Убедившись, что плита в порядке, она вернулась к двери. Выглянула на улицу и увидела, как большая синяя машина развернулась посреди улицы, только шины завизжали. В ту же минуту из банка выбежала женщина и закричала, что человека застрелили. Свидетельница не видела, кто сидел в машине, номера не запомнила, в марках машин не разбиралась. Что-то похожее на такси.

Третий свидетель, рабочий-металлист тридцати двух лет, дал более подробные показания. Он не слышал выстрела, во всяком случае, не обратил на него внимания. Шел по улице, вдруг из банка выскочила девушка. Она торопилась и, проходя мимо, толкнула его. Лица он не разглядел. Возраст – лет около тридцати. На ней были синие брюки, синяя рубашка, шляпа, в руке она держала темную сумку. Он видел, как она подошла к машине с буквой «А» и двумя тройками в номере. Машина – «Рено-16», светло-бежевая. За рулем сидел худощавый мужчина лет двадцати – двадцати пяти. У него длинные, косматые черные волосы, белая футболка, очень бледное лицо. Второй мужчина, постарше, стоял на тротуаре рядом с машиной. Он открыл девушке заднюю дверцу, потом закрыл и сел рядом с водителем. Плечистый, рост около ста восьмидесяти сантиметров, волосы пепельные, курчавые, очень пышные, румяное лицо. Одет в черные расклешенные брюки и черную рубашку из какого-то блестящего материала. Машина развернулась и ушла в сторону Слюссена[4].

Показания рабочего привели Гунвальда Ларссона в замешательство, и он прочел свою запись еще раз, прежде чем пригласить последнего свидетеля.

Это был пятидесятилетний часовщик, он сидел в своей машине перед самым банком и ждал жену, которая зашла в обувной магазин через улицу. Боковое окошко было опущено, и он слышал выстрел, но не понял, в чем дело: на Хорнсгатан большое движение, всяких шумов хватает. В пять минут четвертого из банка вышла женщина. Он обратил на нее внимание, потому что она очень спешила, толкнула пожилую даму и даже не извинилась. Он еще подумал, как это типично для стокгольмцев – вечно торопятся и до других им дела нет. Сам он из Сёдертелье[5]. Женщина была в брюках, на голове – что-то вроде ковбойской шляпы, в руке она держала черную сетку. Добежала до угла и свернула в переулок. Нет, она не садилась ни в какую машину и не останавливалась по пути, проследовала прямиком до угла и скрылась.

Гунвальд Ларссон передал по телефону в управление приметы обоих пассажиров «рено», затем поднялся, собрал свои бумаги и поглядел на часы. Уже шесть…

И скорее всего, он трудился впустую.

Данные насчет машин давно сообщены полицейскими, которые первыми прибыли на место.

К тому же в свидетельских показаниях слишком много расхождений.

Словом, все коту под хвост. Как обычно.

Может быть, еще поработать с тем свидетелем, который потолковее? Да нет, не стоит. Всем им явно не терпится поскорее отправиться домой.

По правде говоря, больше всех не терпелось уехать домой ему самому.

Да только на это теперь нечего надеяться.

Гунвальд Ларссон отпустил свидетелей, надел куртку и вернулся к банку.

Останки доблестного учителя гимнастики уже увезли, но из патрульной машины вышел молодой полицейский и доложил, что старший криминальный ассистент Рённ ждет старшего криминального ассистента Ларссона у себя в кабинете.

Гунвальд Ларссон вздохнул и пошел к своей машине.

Он открыл глаза и удивился – живой…

И в этом не было ничего нового, вот уже пятнадцать месяцев он каждое утро, проснувшись, недоуменно спрашивал себя:

«Как же я жив остался?»

И второй вопрос:

«Почему так вышло?»

Перед тем как проснуться, он видел сон. Этому сну тоже год и три месяца.

Только частности меняются, суть все та же.

Он скачет на коне. Мчится галопом, пригнувшись к холке, и холодный ветер треплет ему волосы.

Потом бежит по вокзальному перрону. Впереди – человек с пистолетом в руке. Он знает этого человека, знает, что сейчас будет. Это Шарль Гито[6], у него спортивный пистолет марки «хаммерли интернэшнл».

Гито нажимает спуск, а он в ту же секунду бросается наперехват и принимает выстрел на себя. Удар в грудь, как от кувалды… Он пожертвовал собой. И уже очевидно, что жертва была напрасной. Президент лежит навзничь, блестящий цилиндр слетел с головы и катится по земле, описывая полукруг…

Он просыпается, как всегда, в тот момент, когда в него попадает пуля. Сначала все черно, мозг опаляет волна жгучего пламени, затем он открывает глаза.

Мартин Бек лежал дома на кровати и смотрел в потолок. В комнате было светло.

Он размышлял о своем сне. Дурацкий сон, а эта версия – особенно.

И слишком много несуразицы. Взять, например, оружие: при чем тут спортивный пистолет, когда должен быть револьвер, на худой конец – «дерринджер»?[7] И почему Гарфилд оказался смертельно раненным, ведь Мартин Бек принял пулю на себя?

Он не знал, как выглядел убийца на самом деле. Может, и видел когда-нибудь портрет, но память никаких примет не сохранила. В его снах Гито чаще всего был голубоглазый блондин с гладкой прической и светлыми усиками, но сегодня он больше всего напоминал какого-то известного киноактера.

Ну конечно – Джон Кэрредин[8] в роли шулера из «Дилижанса»[9].

Одним словом, сплошная романтика.

Впрочем, пуля в груди – отнюдь не романтика. Он знал это по собственному опыту. Если пуля, пройдя правое легкое, застрянет рядом с позвоночником, она временами вызывает острую боль и вообще основательно докучает человеку.

Но были и вполне реалистичные детали в этом сне. Например, спортивный пистолет. На самом деле его держал в руке бывший полицейский, голубоглазый блондин с гладкой прической и светлыми усиками. Они встретились на крыше дома под холодным весенним небом. Весь обмен мнениями свелся к пистолетному выстрелу.

Вечером того же дня он очнулся в комнате с белыми стенами, точнее, в отделении торакальной хирургии Каролинской больницы. И хотя ему сказали, что рана не смертельная, он с удивлением спрашивал себя, как это вышло, что он остался жив.

Потом ему сказали, что рана уже не угрожает жизни, однако пуля неудачно расположена. Он понял тонкость намека, заключенного в словечке «уже», но не оценил его. Хирурги не одну неделю штудировали рентгеновские снимки, прежде чем извлекли из его груди чужеродное тело. После этого ему объявили, что теперь опасность окончательно миновала. Он совершенно оправится при условии, что будет вести спокойный, размеренный образ жизни. Да только к тому времени он перестал им верить.

Тем не менее он вел спокойный, размеренный образ жизни. Собственно, у него не было выбора.

Теперь его уверяют, что он совершенно оправился. Правда, опять с небольшим добавлением: физически.

Кроме того, ему не следует курить. Он и раньше-то не мог похвастаться хорошими бронхами, а тут еще и легкое прострелено. После заживления вокруг рубцов отмечены какие-то подозрительные тени. Ладно, пора вставать.

Мартин Бек прошел через гостиную в холл и поднял газету с коврика у двери. По пути на кухню пробежал глазами заголовки на первой странице. Погода хорошая, и метеорологи обещают, что она еще продержится. В остальном ничего отрадного, как обычно.

Он положил газету на стол, достал из холодильника пакет йогурта и выпил. М-да, вкусным его не назовешь, как всегда, отдает чем-то затхлым, ненатуральным. Должно быть, срок хранения истек еще в магазине. Давно прошли те времена, когда в Стокгольме можно было без особого труда и не слишком переплачивая купить что-нибудь свежее.

Теперь – в ванную. Умывшись и почистив зубы, он вернулся в спальню, убрал постель, снял пижамные штаны и начал одеваться.

Глаза его равнодушно скользили по комнате. Большинство стокгольмцев сказали бы, что у него не квартира – мечта. Верхний этаж дома на Чёпмангатан в Старом городе, три с лишним года, как вселился. И он хорошо помнил, как славно ему жилось вплоть до той злополучной стычки на крыше.

Теперь он чаще всего чувствует себя как в одиночке, даже когда его кто-нибудь навещает. И квартира тут, пожалуй, ни при чем – в последнее время он и на улице подчас чувствует себя как в заточении.

Что-то беспокойно на душе, сейчас бы сигарету. Правда, врачи сказали, что ему надо бросить курить, но мало ли что врачи говорят. Хуже то, что национальная табачная компания перестала выпускать его любимую марку, а папирос теперь вообще не купишь. Два-три раза пробовал другие марки – но так и не смог привыкнуть.

Сегодня Мартин Бек одевался особенно тщательно. Повязывая галстук, он безучастно разглядывал модели на полке над кроватью. Три корабля, два совсем готовые, один собран наполовину. Увлечение началось лет восемь назад, но с того апрельского дня прошлого года он ни разу не прикасался к моделям.

С тех пор они успели основательно запылиться.

Дочь много раз вызывалась протереть корабли, но он упросил ее не трогать их.

Половина восьмого, понедельник, 3 июля 1972 года.

Не простой день, особенный.

Сегодня он вновь приступает к работе.

Ведь он по-прежнему полицейский, точнее, комиссар государственной комиссии по расследованию убийств.

Мартин Бек надел пиджак и сунул газету в карман, с тем чтобы прочесть ее в метро. Еще одна частица привычного распорядка, к которому предстоит вернуться.

Идя вдоль Шеппсбрун под яркими лучами солнца, он вдыхал отравленный воздух. И чувствовал себя обессилевшим стариком.

Внешне это никак не выражалось. Напротив, он выглядел бодрым, сильным, двигался быстро и ловко. Высокий загорелый мужчина, энергичная челюсть, широкий лоб, спокойные серо-голубые глаза.

Мартину Беку исполнилось сорок девять. До пятидесятого дня рождения оставалось немного, но большинство считали, что он выглядит моложе.

Кабинет в здании на Вестберга-алле красноречиво свидетельствовал, что кто-то другой долго исполнял обязанности руководителя комиссии по расследованию убийств.

Конечно, кабинет был тщательно убран, и чья-то заботливая рука даже поставила на письменном столе вазу с васильками и ромашками, и все-таки давали себя знать отсутствие педантизма и явная склонность к милому беспорядку.

Особенно в ящиках письменного стола.

Вне всякого сомнения, кто-то совсем недавно извлек из них кучу предметов, но кое-что осталось. Например, квитанции за такси, старые билеты в кино, исписанные шариковые ручки, коробочки из-под пилюль. На канцелярских подносиках – цепочки из скрепок, круглые резинки, куски сахара, пакетики с заваркой… Две косметические салфетки, пачка бумажных носовых платков, три пустые гильзы, сломанные часы марки «Экзакта»…[10] Не говоря уже о многочисленных клочках бумаги с различными записями, сделанными крупным, четким почерком.

Мартин Бек уже обошел другие кабинеты, поздоровался с коллегами. Большинство были старые знакомые, но он увидел и немало новых лиц.

Теперь он сидел за письменным столом, изучая ручные часы. Они годились только в утиль, стекло запотело изнутри, а в корпусе, если встряхнуть, гремело так, словно весь механизм рассыпался.

В дверь постучали, и вошел Леннарт Кольберг.

– Привет, – сказал он. – Добро пожаловать.

– Спасибо. Твои часы?

– Ага, – мрачно подтвердил Кольберг. – Они побывали в стиральной машине. Забыл карманы опростать. – Он поглядел кругом и виновато добавил: – Честное слово, я начал прибирать в пятницу, но меня оторвали. Сам знаешь, как это бывает…

Мартин Бек кивнул. Кольберг чаще других навещал его в больнице и дома, поэтому никаких особых новостей сообщить друг другу они не могли.

– Худеешь?

– Еще как, – ответил Кольберг. – Утром взвешивался, уже полкило долой, было сто четыре, теперь сто три с половиной.

– Значит, на диете всего десять кило прибавил?

– Восемь с половиной, – возразил Кольберг с оскорбленным видом. Потом пожал плечами и добавил: – Черт-те что. Дурацкая затея. Гун только смеется надо мной. И Будиль тоже… А ты-то как себя чувствуешь?

– Хорошо.

Кольберг насупился, но ничего не сказал. Открыв свой портфель, он достал прозрачную папку из розового пластика. В папке лежало что-то вроде отчета, небольшого, страниц на тридцать.

– Что это у тебя?

– Считай, что подарок.

– От кого?

– Допустим, от меня. Вернее, не от меня, а от Гунвальда Ларссона и Рённа. Такие остряки, дальше ехать некуда. – Кольберг положил папку на стол. Потом добавил: – Извини, мне пора.

– Далеко?

– В ЦПУ.

Что означало: Центральное полицейское управление.

– Зачем?

– Да все эти чертовы ограбления банков.

– Но ведь этим специальная группа занимается.

– Спецгруппа нуждается в подкреплении. В пятницу опять какой-то болван на пулю нарвался.

– Знаю, читал.

– И начальник ЦПУ сразу же решил усилить спецгруппу.

– Тобой?

– Нет, – ответил Кольберг. – Тобой, насколько я понимаю. Но приказ был получен в пятницу, а тогда еще я заправлял здесь и принял самостоятельное решение.

– А именно?

– А именно: пожалеть тебя и самому отправиться в этот сумасшедший дом.

– Спасибо, Леннарт.

Мартин Бек был искренне благодарен товарищу. Работа в спецгруппе влекла за собой ежедневные столкновения с начальником ЦПУ, минимум двумя его заместителями и кучей заведующих отделами, не считая прочих важных шишек, ни черта не смыслящих в деле. И вот Кольберг добровольно принимает огонь на себя.

– Не за что, – продолжал Кольберг, – взамен ты получишь вот это.

Его толстый указательный палец уперся в папку.

– И что же это такое?

– Дело, – ответил Кольберг. – По-настоящему интересное дело, не то что ограбление банка и прочая дребедень. Жаль только…

– Что жаль?

– Что ты не читаешь детективы.

– Почему?

– Может, лучше оценил бы подарок. Рённ и Ларссон думают, что все читают детективы. Собственно, дело это по их ведомству, но они так перегружены, что только рады поделиться с желающими. Тут надо поработать головой. Сидеть на месте и думать, думать.

– Ладно, погляжу, – безучастно произнес Мартин Бек.

– В газетах ни слова не было. Ну как, завел я тебя?

– Завел, завел. Пока.

– Пока.

Выйдя из кабинета, Кольберг остановился, нахмурил брови, несколько секунд постоял около двери, потом озабоченно покачал головой и зашагал к лифту.

Мартин Бек покривил душой, когда ответил утвердительно на вопрос Леннарта Кольберга. На самом деле содержимое розовой папки его ничуть не волновало.

Почему же он погрешил против истины?

Чтобы сделать приятное товарищу? Вряд ли. Обмануть его? Ерунда.

Во-первых, незачем, во-вторых, из этого ничего не вышло бы. Они слишком хорошо и слишком давно знали друг друга, к тому же кого-кого, а Кольберга не так-то просто провести.

Сам себя обманывал? Тоже чушь.

Продолжая мусолить этот вопрос, Мартин Бек довел до конца методическое обследование своего кабинета.

После ящиков стола он принялся за мебель, переставил стулья, повернул письменный стол, пододвинул шкаф чуть ближе к двери, привинтил настольную лампу справа. Его заместитель, видимо, предпочитал держать ее слева. А может, это вышло чисто случайно. В мелочах Кольберг нередко поступал, как бог на душу положит. Зато в важных делах он был предельно основателен. Так, с женитьбой прождал до сорока двух лет, не скрывая, что ему нужна идеальная жена.

Ждал ту, единственную.

На счету Мартина Бека числилось почти двадцать лет неудачного брака с особой, которая явно не была той, единственной.

Правда, теперь он опять холостяк, но, похоже, слишком долго тянул с разводом. За последние полгода Мартин Бек не раз ловил себя на мысли, что, пожалуй, все-таки зря развелся. Может быть, нудная, сварливая жена лучше, чем никакая…

Ладно, это не самая важная из его проблем.

Он взял вазу с цветами и отнес одной из машинисток. Она как будто обрадовалась.

Мартин Бек вернулся в кабинет, сел за стол и посмотрел кругом. Порядок восстановлен.

Уж не пытается ли он внушить себе, что все осталось по-прежнему?

Праздный вопрос, лучше выкинуть его из головы. Он потянул к себе прозрачную папку, чтобы отвлечься.

Так, убийство… Что ж, порядок. Убийства как раз по его части.

Ну и где же оно произошло?

Бергсгатан, 57. Можно сказать, под носом у полицейского управления.

Вообще-то он вправе заявить, что ни он, ни его комиссия тут ни при чем, этим делом должна заниматься стокгольмская уголовная полиция. На секунду у него возникло желание позвонить на Кунгсхольмен и спросить, в чем, собственно, дело. Или еще того проще – положить бумаги в пакет и вернуть отправителю.

Позыв к закоснелому формализму был настолько силен, что Мартину Беку пришлось сделать усилие над собой, чтобы не поддаться.

Он поглядел на часы. Время ланча. А есть не хочется.

Он встал, дошел до туалета и выпил теплой воды.

Вернувшись, обратил внимание, что в кабинете душно, воздух застоялся. Тем не менее он не стал снимать пиджак, даже не расстегнул воротничок.

Сел за стол, вынул бумаги из папки и начал читать.

Двадцать восемь лет службы в полиции многому его научили, в частности как читать отчеты, отбрасывая все лишнее и второстепенное и схватывая суть. Если таковая имелась.

Меньше часа ушло у него на то, чтобы внимательно изучить все документы. Тяжелый слог, местами ничего не поймешь, а некоторые обороты просто ни в какие ворота не лезут. Это, конечно, Эйнар Рённ – сей стилист от полиции явно пошел в печально известного чинушу, который в сочиненных им правилах уличного движения утверждал, что темнота наступает, когда зажигаются уличные фонари.

Мартин Бек еще раз перелистал бумаги, останавливаясь на некоторых деталях.

Потом отодвинул отчет в сторону, поставил локти на стол и обхватил ладонями лоб.

Нахмурил брови и попробовал осмыслить, что же произошло.

Вся история распадалась на две части. Первая из них была обыденной и отталкивающей.

Две недели назад, то есть в воскресенье, 18 июня, один из жильцов дома 57 по Бергсгатан на Кунгсхольмене вызвал полицию. Вызов был принят в 14.19, но патрульная машина с двумя полицейскими прибыла на место только через два часа. Правда, от полицейского управления до указанного дома всего пять минут пешком, но задержка объяснялась просто. В стокгольмской полиции вообще не хватало людей, а тут еще отпускная пора, да к тому же воскресенье. Наконец, ничто не указывало на особую срочность дела.

Полицейские Карл Кристианссон и Кеннет Квастму вошли в дом и обратились к женщине, от которой поступил вызов. Заявительница жила на втором этаже. Она сообщила, что уже несколько дней на лестнице стоит неприятный запах, который заставил ее заподозрить неладное.

Оба полицейских тоже сразу обратили внимание на запах. Квастму определил его как запах разложения, «очень похожий на вонь от тухлого мяса». Дальнейшее определение источника запаха (сообщал тот же Квастму) привело их к дверям квартиры этажом выше. По имеющимся данным, за дверью находилась однокомнатная квартира, с некоторых пор занимаемая жильцом примерно шестидесяти лет по имени Карл Эдвин Свэрд. Фамилия установлена по сделанной от руки надписи на кусочке картона под кнопкой электрического звонка. Поскольку были основания предполагать, что в квартире может находиться тело самоубийцы, или покойника, умершего естественной смертью, или собаки (писал Квастму), а возможно, больной и беспомощный человек, было решено проникнуть внутрь. Электрический звонок явно не работал, а на стук никто не отзывался.

Попытки найти управляющего домом, дворника или кого-нибудь еще, располагающего вторым ключом, не дали результата.

Тогда полицейские обратились за инструкциями к начальству и получили приказание проникнуть в квартиру. Послали за слесарем, на это ушло еще полтора часа.

Когда прибыл слесарь, он констатировал, что дверь заперта на замок с секретом, не поддающийся никаким отмычкам, и щель для почты отсутствует. С помощью специального инструмента замок удалось вырезать, но дверь тем не менее не открылась.

Кристианссон и Квастму, дежурство которых давно кончилось, снова обратились за инструкциями и получили распоряжение выломать дверь. На вопрос, не будет ли при этом присутствовать кто-нибудь из уголовной полиции, им сухо ответили, что больше послать некого.

Слесарь уже ушел, сделав свое дело.

Около семи вечера Квастму и Кристианссону удалось снять дверь с наружных петель, сломав шплинты. Но тут возникли новые препятствия. Как выяснилось затем, дверь помимо замка запиралась двумя металлическими задвижками и железной балкой, которая утапливалась в косяк. И только еще через час полицейские смогли проникнуть в квартиру, где царила страшная духота и стоял невыносимый трупный запах.

В комнате, окно которой выходило на улицу, был обнаружен мертвец. Он лежал на спине примерно в трех метрах от окна, рядом с включенным электрокамином. Из-за жаркой погоды и тепла от камина труп раздулся «и увеличился в объеме по меньшей мере в два раза». Разложение достигло высокой степени, «в изобилии наблюдались черви».

Окно было заперто на щеколду изнутри, штора спущена.

Второе окно, на кухне, выходило во двор. Рама была заклеена бумажной лентой и, судя по всему, давно не открывалась.

Мебели было мало, обстановка убогая. Квартира «в смысле потолка, пола, стен, обоев и покраски» сильно запущена.

Число обнаруженных предметов обихода на кухне и в жилой комнате совсем незначительно.

Из найденных пенсионных документов было выяснено, что покойник – Карл Эдвин Свэрд, 62 года, бывший складской рабочий, пенсия назначена по инвалидности шесть лет назад.

После осмотра квартиры следователем Густавссоном тело было отправлено на судебно-медицинскую экспертизу.

Предварительное заключение: самоубийство или смерть, наступившая вследствие голода, болезни или иных естественных причин.

Мартин Бек порылся в карманах пиджака, тщетно пытаясь нащупать снятые с производства сигареты «Флорида».

Газеты ничего не писали о Свэрде. Слишком банальная история. Стокгольм занимает одно из первых мест в мире по числу самоубийств, но об этом стараются не говорить, а когда уж очень прижмет, выкручиваются с помощью подтасованной и лживой статистики. Обычное и самое простое объяснение – в других странах со статистикой ловчат еще больше. Правда, в последние годы даже члены правительства не решаются официально прибегать к этому трюку. Должно быть, уразумели, что люди больше доверяют собственным глазам, чем уверткам политиканов.

Ну а если это не самоубийство, то и вовсе ни к чему шум поднимать… Дело в том, что так называемое общество всеобщего благоденствия изобилует больными, нищими и одинокими людьми, которые в лучшем случае питаются собачьим кормом и чахнут без всякого ухода в крысиных норах, громко именуемых человеческим жильем.

Словом, история явно не для широкой публики. Да и полиции как будто делать нечего.

Если бы повесть о пенсионере Карле Эдвине Свэрде этим исчерпывалась. Однако у нее было продолжение.

Мартин Бек был старый служака и хорошо знал: если в отчете не сходятся концы с концами, в девяноста девяти случаях из ста причина заключается в том, что кто-то работал спустя рукава, совершил ошибку, небрежно оформил протокол, не уловил сути дела или попросту не умеет вразумительно излагать свои мысли.

Вторая часть истории о покойнике в доме на Бергсгатан была довольно туманной.

Поначалу все шло как положено. В воскресенье вечером тело увезли в морг. В понедельник в квартире произвели столь необходимую дезинфекцию, и в тот же день сотрудники полиции оформили надлежащий протокол.

Вскрытие было произведено во вторник; заключение поступило в полицейское управление на следующий день.

Исследовать старый труп отнюдь не весело, особенно когда заранее известно, что человек покончил с собой или умер естественной смертью. А если он к тому же не занимал видного места в обществе, скажем, был всего-навсего скромным пенсионером, бывшим складским рабочим, в таком деле и подавно нет ничего интересного.

Подпись на протоколе вскрытия была незнакома Мартину Беку – скорее всего, какой-нибудь временный работник… Текст пестрил учеными словами, и разобраться в нем было непросто.

Возможно, оттого и дело продвигалось не слишком быстро. Ибо в отдел насильственных преступлений, к Эйнару Рённу, документы, судя по всему, попали только через неделю. И только там, похоже, произвели надлежащее впечатление.

Мартин Бек пододвинул к себе телефон, чтобы впервые за много месяцев набрать служебный номер. Поднял трубку, положил правую руку на диск и задумался.

Он забыл номер судебно-медицинского отдела. Пришлось заглянуть в справочник.

– Ну конечно помню. – В голосе патологоанатома (это была женщина) звучало удивление. – Заключение отправлено нами две недели назад.

– Знаю.

– Там что-нибудь не ясно?

– Просто я тут кое-чего не понимаю…

– Не понимаете? Как так?

Кажется, она оскорблена?

– Согласно вашему протоколу, речь идет о самоубийстве.

– Совершенно верно.

– Каким способом он покончил с собой?

– Разве это не вытекает из заключения? Или я написала так невразумительно?..

– Что вы, что вы!

– Так чего же вы тогда не поняли?

– Честно говоря, довольно много. Но виновато, разумеется, мое собственное невежество.

– Вы подразумеваете терминологию?

– И ее тоже.

– Ну, такого рода трудности неизбежны, если у вас нет медицинского образования, – утешила она его.

Высокий, звонкий голос – должно быть, совсем молодая.

Мартин Бек промолчал. Ему следовало бы сказать: «Послушайте, милая девушка, это заключение предназначено не для патологоанатомов. Запрос поступил из полиции, значит надо писать так, чтобы любой оперативный работник мог разобраться». Но он этого не сказал. Почему?

– Алло, вы слушаете? – перебила его размышления врач.

– Да-да, слушаю.

– У вас есть какие-нибудь конкретные вопросы?

– Да. Прежде всего, хотелось бы знать, на чем основана ваша гипотеза о самоубийстве.

– Уважаемый господин комиссар, – ответила она озадаченно, – тело было доставлено нам полицией. Перед тем как произвести вскрытие, я разговаривала по телефону с сотрудником, который, насколько я понимаю, отвечал за дознание. Он сказал, что случай рядовой и ему нужен ответ только на один вопрос.

– Какой же?

– Идет ли речь о самоубийстве.

Мартин Бек сердито потер костяшками пальцев грудь. Рана до сих пор давала себя знать. Ему объяснили, что это психосоматическое явление, все пройдет, как только подсознание отключится от прошлого. Но сейчас его раздражало как раз не прошлое, а самое натуральное настоящее. И подсознание тут вовсе ни при чем.

Допущена элементарная ошибка. Вскрытие должно производиться объективно. Наводить судебного врача на версию – чуть ли не должностное преступление, особенно когда патологоанатом, как в данном случае, молод и неопытен.

– Вы запомнили фамилию сотрудника, который говорил с вами?

– Следователь Альдор Густавссон. Я поняла так, что он ведет это дело. Он произвел на меня впечатление опытного и сведущего человека.

Мартин Бек не имел никакого представления о следователе Альдоре Густавссоне и его профессиональных качествах.

– Итак, полиция дала вам определенные установки? – спросил он.

– Можно сказать и так. Во всяком случае, мне дали ясно понять, что подозревается суицид.

– Вот как.

– Разрешите напомнить, что суицид означает «самоубийство».

Мартин Бек оставил эту шпильку без ответа.

– Вскрытие было сопряжено с трудностями? – осведомился он.

– Да нет. Если не считать обширных органических изменений. Это всегда накладывает свой отпечаток.

Интересно, много ли самостоятельных вскрытий на ее счету?

– Процедура долго длилась?

– Нет, недолго. Поскольку речь шла о самоубийстве или остром заболевании, я начала со вскрытия торакса.

– Почему?

– Покойный был пожилой человек. При скоропостижной смерти естественно предположить сердечную недостаточность или инфаркт.

– Откуда вы взяли, что смерть была скоропостижной?

– Ваш сотрудник намекнул на это.

– Как намекнул?

– Довольно откровенно, помнится мне.

– Что он сказал?

– Сказал? Что старичок либо покончил с собой, либо у него был разрыв сердца. Что-то в этом роде.

Еще одна вопиющая ошибка. В деле нет никаких данных, исключающих возможность того, что Свэрд перед смертью несколько суток пролежал парализованный или в забытьи.

– Ну хорошо, вы вскрыли грудную клетку.

– Да. И почти сразу мне все стало ясно. Версия напрашивалась сама собой.

– Самоубийство?

– Вот именно.

– Каким способом?

– Покойник выстрелил себе в сердце. Пуля осталась в тораксе.

– Он попал в самое сердце?

– Почти. А точнее, в аорту. – Она помолчала. Потом спросила не без яда: – Я выражаюсь достаточно понятно?

– Да.

Мартин Бек постарался возможно тщательнее сформулировать следующий вопрос:

– У вас большой опыт работы с огнестрельными ранами?

– Полагаю, вполне достаточный. К тому же данный случай представляется не таким уж сложным.

Сколько убитых огнестрельным оружием довелось ей вскрывать? Троих? Двоих? А может быть, всего лишь одного?

Словно угадав его невысказанные сомнения, она дала справку:

– Я работала в Иордании во время гражданской войны два года назад. Там хватало огнестрельных ран.

– Но вряд ли было много самоубийств.

– Это верно.

– Так вот, самоубийцы редко целят в сердце, – объяснил Мартин Бек. – Большинство стреляют себе в рот, некоторые – в висок.

– Не спорю. Но все равно он далеко не первый. В курсе психологии сказано, что самоубийцам как раз присуще побуждение направлять оружие в сердце. Особенно это касается лиц, которым самоубийство представляется романтичным. А таких, похоже, достаточно много.

– Как по-вашему, сколько мог прожить Свэрд с таким ранением?

– Очень мало. Минуту, от силы две или три. Внутреннее кровоизлияние было обширным. Я бы сказала – минуту, но это только предположение. Однако вариантов – раз-два и обчелся. Это играет какую-нибудь роль?

– Может быть, и не играет. Но меня интересует еще один вопрос. Вы исследовали останки двадцатого июня.

– Да, двадцатого.

– Как вы считаете, сколько дней прошло тогда с его смерти?

– Ну, как вам сказать…

– В заключении этот пункт сформулирован не совсем четко.

– Это довольно затруднительный вопрос. Возможно, более опытный патологоанатом смог бы ответить точнее.

– А вы-то как считаете?

– Не меньше двух месяцев, но…

– Но?

– Все зависит от условий в помещении. Температура и влажность воздуха играют большую роль. Например, если было жарко, срок мог быть и меньше. С другой стороны, как я уже говорила, процесс разложения зашел достаточно далеко…

– Что вы скажете о входном отверстии?

– На этот вопрос трудно ответить по той же причине.

– Выстрел произведен в упор?

– По-моему, нет. Но учтите, что я могу ошибаться.

– И все-таки, вы как считаете?

– По-моему, он застрелился вторым способом. Если не ошибаюсь, основных способов известно два?

– Совершенно верно, – подтвердил Мартин Бек.

– Либо дуло приставляют вплотную к телу и спускают курок. Либо держат пистолет или другое оружие в вытянутой руке, дулом к себе. В этом случае, насколько я понимаю, курок спускают большим пальцем?

– Верно. И вы склоняетесь к этой версии?

– Да. Правда, это не окончательный вывод. Когда налицо такие изменения в тканях, трудно определить, произведен ли выстрел в упор.

– Понятно.

– Выходит, одна я такая непонятливая, – небрежно произнесла девушка. – К чему столько вопросов? Неужели вам так важно знать, как именно он застрелился?

– Похоже, что да. Свэрда обнаружили мертвым в его квартире, окна и двери были заперты изнутри, он лежал рядом с электрокамином.

– Вот вам и причина разложения, – оживилась она. – Тогда достаточно было и месяца.

– Правда?

– Ну да. Оттого и трудно определить, был ли выстрел произведен в упор.

– Ясно, – сказал Мартин Бек. – Благодарю за помощь.

– Что вы, не за что. Звоните, если что-нибудь еще будет непонятно.

– До свидания.

Он положил трубку.

Здорово она все объясняет. Скоро лишь один вопрос останется невыясненным.

Правда, вопрос весьма заковыристый.

Свэрд не мог покончить с собой.

Как-никак, чтобы застрелиться, надо иметь чем.

А в квартире на Бергсгатан не было обнаружено огнестрельного оружия.

Мартин Бек снова взялся за телефонную трубку.

Он хотел разыскать полицейских из патрульной машины, которая выезжала на Бергсгатан, но их не было на дежурстве. Немало времени ушло на то, чтобы выяснить, что один из них в отпуске, а другого вызвали в суд свидетелем по какому-то делу.

Гунвальд Ларссон где-то заседал, Эйнар Рённ ушел по делам.

В конце концов Мартин Бек нашел сотрудника, который переправил дело из участка в городскую уголовную полицию. Однако долго же он раскачивался – только в понедельник двадцать седьмого оформил отправку… Мартин Бек счел нужным осведомиться:

– Это верно, что заключение судмедэксперта поступило к вам еще в среду?

– Ей-богу, точно не знаю. – В голосе сотрудника сквозила неуверенность. – Во всяком случае, я прочитал его только в пятницу. – И так как Мартин Бек молча ждал объяснения, он продолжил: – В нашем участке только половина людей на месте. Еле-еле управляемся с самыми неотложными делами. А бумаги все копятся, что ни день – только хуже.

– Значит, до пятницы никто не знакомился с протоколом вскрытия?

– Почему же, начальник оперативного отдела смотрел. В пятницу утром он и спросил меня, у кого пистолет.

– Какой пистолет?

– Которым застрелился Свэрд. Я ни о каком пистолете не знал, но решил, что кто-то из полицейских, которые первыми приехали по вызову, обнаружил оружие.

– Передо мной лежит их донесение, – сказал Мартин Бек. – Если в квартире находилось огнестрельное оружие, они обязаны были упомянуть об этом.

– Я не вижу никаких ошибок в действиях нашего патруля, – отрезал голос в телефоне.

Старается выгородить своих людей… Что ж, его нетрудно понять. За последние годы полицию критикуют все острее, отношения с общественностью резко ухудшились, а нагрузка почти удвоилась. В итоге люди пачками увольняются из полиции, причем уходят, как правило, лучшие. И хотя в стране растет безработица, полноценную замену найти невозможно, да и условия работы становятся все хуже. А кто остался, горой стоят друг за друга.

– Допустим, – сказал Мартин Бек.

– Ребята действовали правильно. Как только они проникли в квартиру и обнаружили покойника, они вызвали следователя.

– Вы имеете в виду Густавссона?

– Совершенно верно. Он из уголовной полиции, ему положено делать выводы и докладывать обо всем, что замечено. Я решил, что они обратили его внимание на пистолет и он его забрал.

– И умолчал об этом в своем донесении?

– Всякое бывает, – сухо заметил сотрудник.

– Так вот, похоже, что в комнате вовсе не было оружия.

– Да, похоже. Но я узнал об этом только в прошлый понедельник, когда разговаривал с Кристианссоном и Квастму. И сразу переслал все бумаги на Кунгсхольмсгатан.

Полицейский участок и уголовная полиция находились в одном и том же квартале, и Мартин Бек позволил себе заметить:

– Не такое уж большое расстояние.

– Мы действовали, как положено, – отпарировал сотрудник.

– По правде говоря, меня больше интересует вопрос о Свэрде, чем о промахах той или иной стороны.

– Если кто-нибудь допустил промах, то уж во всяком случае не служба охраны порядка.

Намек был достаточно прозрачный, и Мартин Бек предпочел закруглить разговор.

– Благодарю за помощь, – сказал он. – Всего доброго.

Следующим его собеседником был следователь Густавссон, основательно замотанный, судя по голосу.

– Ах, это дело, – вспомнил он. – Да, непонятная история. Что поделаешь, бывает.

– Что бывает?

– Непонятные случаи, загадки, которые просто нельзя решить. Безнадежное дело, сразу видно.

– Я попрошу вас прибыть сюда.

– Сейчас? На Вестберга?

– Вот именно.

– К сожалению, это невозможно.

– В самом деле? – Мартин Бек посмотрел на часы. – Скажем, к половине четвертого.

– Но я никак не могу…

– К половине четвертого, – повторил Мартин Бек и положил трубку.

Он встал и начал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину.

Все правильно. Так уж повелось последние пять лет, все чаще приходится для начала выяснять, как действовала полиция. И нередко это оказывается потруднее, чем разобраться в самом деле.

Альдор Густавссон явился в пять минут пятого.

Фамилия Густавссон ничего не сказала Мартину Беку, но лицо было знакомо. Худощавый брюнет лет тридцати, манеры развязные и вызывающие.

Мартин Бек вспомнил, что ему случалось видеть его в дежурке городской уголовной полиции и в других, не столь достославных местах.

– Прошу сесть.

Густавссон опустился в самое удобное кресло, положил ногу на ногу и достал сигару. Закурил и сказал:

– Муторное дельце, верно? Ну, какие будут вопросы?

Мартин Бек покрутил между пальцами шариковую ручку, потом спросил:

– Когда вы прибыли на Бергсгатан?

– Вечером, что-нибудь около десяти.

– И что вы увидели?

– Жуть. Жирные белые черви. И запах паскудный. Одного из полицейских вырвало в прихожей.

– Где находились полицейские?

– Один стоял на посту у дверей. Второй сидел в патрульной машине.

– Они все время держали дверь под наблюдением?

– Сказали, что все время.

– Ну и что вы… что ты предпринял?

– Как что? Вошел и посмотрел. Картина, как я сказал, была жуткая. Но ведь проверить-то надо, вдруг дело нечистое.

– Однако ты пришел к другому выводу?

– Ну да. Дело ясное, как апельсин. Дверь была заперта изнутри на кучу замков и задвижек. Ребята еле-еле взломали ее. И окно заперто, и штора опущена.

– Окно по-прежнему было закрыто?

– Нет. Они сразу открыли его, как вошли. А иначе пришлось бы противогаз надевать.

– Сколько ты там пробыл?

– Недолго. Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы убедиться, что уголовной полиции тут делать нечего. Картина четкая: либо самоубийство, либо естественная смерть, а этим местный участок занимается.

Мартин Бек полистал донесение.

– Я не вижу описи изъятых предметов.

– Правда? Выходит, забыли. Да только что там описывать? Барахла-то почти не было. Стол, стул, кровать, да в кухонной нише разная дребедень, вот и все.

– Но ты произвел осмотр?

– Конечно. Все осмотрел, только потом дал разрешение.

– Какое?

– Чего – какое? Не понял.

– Какое разрешение ты дал?

– Останки увозить, какое же еще. Старичка ведь надо было вскрывать. Даже если он своей смертью помер, все равно, есть такое правило.

– Ты можешь изложить свои наблюдения?

– Запросто. Труп лежал в трех метрах от окна. Примерно.

– Примерно?

– Я не взял с собой рулетки. Месяца два пролежал, должно быть, совсем сгнил. В комнате было два стула, стол и кровать.

– Два стула?

– Ага.

– Ты только что сказал – один.

– Правда? Нет, кажется, все-таки два. Так, еще полка с книгами и старыми газетами. Ну и на кухне две-три кастрюли, кофейник и все такое прочее.

– Все такое прочее?

– Ножи там, вилки, консервный нож, мусорное ведро…

– Понятно. На полу что-нибудь лежало?

– Ничего, не считая покойника. Полицейские тоже ничего не нашли, я спрашивал.

– В квартиру еще кто-нибудь заходил?

– Нет, ребята сказали, что никто не заходил. Только я да они. Потом приехали мужики с фургоном и увезли труп в полиэтиленовом мешке.

– И причина смерти Свэрда уже установлена.

– Ага, вот именно. Застрелился. Уму непостижимо! Куда же он пушку-то дел?

– У тебя есть какие-нибудь предположения на этот счет?

– Ноль целых. Дурацкий случай. Этого дела не раскрыть, я точно говорю. Редко, но бывает, верно?

– А полицейские что сказали?

– Да ничего. Что они могут сказать – обнаружили труп, убедились, что все было заперто, и точка. Если бы в квартире пушка была, неужели мы ее не нашли бы? Да и где ей быть, если не на полу рядом с покойничком.

– Ты выяснил личность покойника?

– А как же. Фамилия – Свэрд, на двери написано. С одного взгляда видно, что он был за человек.

– Ну-ну?

– Обычный алкаш, надо думать. Клиент для органов социальной опеки. Такие частенько кончают с собой. Или упиваются до смерти, или с инфарктом на тот свет отправляются.

– Больше ничего существенного не добавишь?

– У меня все. В общем, головоломка… Загадочный случай. Тут и ты не справишься, помяни мое слово. Да и будто нету дел поважнее.

– Возможно.

– Как пить дать. Мне можно сматываться?

– Погоди, – ответил Мартин Бек.

– У меня все. – Альдор Густавссон ткнул сигару в пепельницу.

Мартин Бек встал и подошел к окну.

– Зато у меня не все, – заметил он, стоя спиной к собеседнику.

– А что такое?

– Сейчас услышишь. Например, на прошлой неделе на место происшествия выезжал криминалист. Большинство следов было уничтожено, но на коврике он сразу обнаружил пятна крови, одно большое и два поменьше. Ты видел пятна крови?

– Нет. Да я их и не искал.

– Это чувствуется. А чего же ты искал?

– Да ничего. Ведь все и так было ясно.

– Если ты не заметил крови, мог и другое пропустить.

– Во всяком случае, огнестрельного оружия там не было.

– Ты обратил внимание, как был одет покойный?

– Не так чтобы очень. И ведь труп-то сгнил уже. Что на нем могло быть, тряпье какое-нибудь. И вообще, я не вижу, чтобы это играло какую-нибудь роль.

– Но ты сразу определил, что покойный был бедняк и жил одиноко. Не какая-нибудь приметная личность.

– Точно. Насмотришься, как я, на всяких алкашей и прочую шушеру…

– И что же?

– А то, что я свою публику знаю.

– Ну а если бы покойник занимал более высокое положение в обществе? Тогда, надо понимать, ты работал бы тщательнее?

– Само собой, тут приходится все учитывать. Нам ведь тоже достается дай боже. – Альдор Густавссон обвел взглядом кабинет. – Вам тут, может, и невдомек, но у нас работы выше головы. Охота была изображать Шерлока Холмса каждый раз, как тебе попадется мертвый босяк. Ты еще что-нибудь хочешь сказать?

– Да. Хочу отметить, что это дело ты вел из рук вон плохо.

– Что?

Густавссон встал. Похоже, до него только теперь дошло, что Мартин Бек вполне может испортить ему карьеру.

– Погоди, – пробормотал он. – Только потому, что я не заметил кровавых пятен и несуществующего пистолета…

– Эти упущения еще не самое главное, – сказал Мартин Бек. – Хотя тоже грех непростительный. Хуже то, что ты позвонил судебному врачу и дал указания, которые основывались на предвзятых и неверных суждениях. Кроме того, заморочил голову полицейским, и они поверили, что дело элементарное, тебе, мол, достаточно войти в комнату и окинуть ее взглядом, и все станет ясно. Заявил им, что никаких специалистов вызывать не нужно, потом велел забирать тело и даже не позаботился о том, чтобы были сделаны снимки.

– Господи, – произнес Густавссон. – Но ведь старикашка сам покончил с собой.

Мартин Бек повернулся и молча посмотрел на него.

– Эти замечания… надо понимать как официальный выговор?

– Вот именно, строгий выговор. Всего хорошего.

– Погоди, зачем же так, я постараюсь исправить…

Мартин Бек отрицательно покачал головой. Следователь встал и направился к выходу. Он был явно озабочен, но, прежде чем дверь затворилась, Мартин Бек услышал, как он произнес:

– Черт старый.

По правде говоря, такому, как Альдор Густавссон, не место в уголовной полиции и вообще в полиции. Бездарный тип, заносчивый, развязный и совсем неверно понимает свою службу.

Прежде в городскую уголовную полицию привлекали лучших сотрудников. Да и теперь, наверное, к этому стремятся.

Если такого человека сочли достойным два года назад, что же будет дальше?

Ладно, первый рабочий день окончен. Завтра надо будет пойти и посмотреть на эту запертую комнату. А сегодня вечером? Поест, что дома найдется, потом посидит и полистает книги, которые следует прочесть. Будет лежать в постели и ждать, когда придет сон. Один-одинешенек.

В собственной запертой комнате.

Эйнар Рённ любил природу, он и в полицейские пошел потому, что работа живая, много времени проводишь на воздухе. Но с годами, поднимаясь по служебной лестнице, он все больше превращался в кабинетного работника и на свежем воздухе – если это выражение применимо к Стокгольму – бывал все реже. Для него стало жизненной потребностью проводить отпуск в родных горах у Полярного круга. Стокгольм он, по чести говоря, крепко невзлюбил и уже в сорок пять начал мечтать о том, как уйдет на пенсию и навсегда вернется в Арьеплуг.

Близился очередной отпуск, но Эйнар Рённ опасался, как бы его не попросили повременить с отдыхом, пока не будет раскрыто это дело с ограблением банка.

И, стремясь хоть как-то ускорить расследование, он в понедельник вечером, вместо того чтобы ехать в Веллингбю, где его дома ждала жена, решил отправиться в Соллентуну и побеседовать с одним свидетелем.

Мало того что Эйнар Рённ добровольно взялся посетить свидетеля, которого вполне можно было вызвать обычным порядком, он проявил при этом такое рвение, что Гунвальд Ларссон, не подозревая об эгоистических мотивах товарища, спросил его, уж не поссорился ли он с Ундой.

– Ага, не поссорился, – ответил Рённ с обычным для него презрением к логике фразы.

Свидетель, которого собрался проведать Эйнар Рённ, был тот самый тридцатидвухлетний рабочий, который давал показания Гунвальду Ларссону о виденном возле банка на Хорнсгатан.

Звали его Стен Шёгрен, он жил один в типовом домике на Сонгарвеген. Когда Рённ вышел из машины, Шёгрен стоял в садике перед домом и поливал розовый куст, но при виде гостя поставил лейку и отворил калитку. Вытер ладони о брюки, поздоровался, потом поднялся на крыльцо и предложил Рённу войти.

Домик был маленький, на первом этаже, кроме прихожей и кухни, всего одна комната. Дверь в комнату была приоткрыта. Пусто… Хозяин перехватил взгляд Рённа.

– Только что развелся с женой, – объяснил он. – Она забрала часть мебели, так что здесь сейчас не очень-то уютно. Пошли лучше наверх.

На втором этаже находилась довольно просторная комната с камином, перед которым стоял низкий белый столик и несколько разномастных кресел. Рённ сел, но хозяин остался стоять.

– Хотите пить? – спросил он. – Могу сварить кофе, а еще в холодильнике должно быть пиво.

– Спасибо, мне то же, что и вам, – ответил Рённ.

– Значит, пиво.

Он сбежал вниз по лестнице и загремел посудой на кухне.

Эйнар Рённ осмотрелся кругом. Мебели не густо, зато музыкальный центр и довольно много книг. В газетнице у камина – газеты и журналы: «Дагенс нюхетер», «Ви», «Ню даг», «Металларбетарен»[11].

Стен Шёгрен вернулся со стаканами и двумя банками пива и поставил их на белый столик. Он был жилистый и худощавый. Косматые рыжие волосы нормальной, на взгляд Рённа, длины. Лицо в веснушках, веселая искренняя улыбка. Открыв банки и наполнив стаканы, он сел напротив гостя, приветственно поднял свой стакан и выпил. Рённ глотнул пива и сказал:

– Мне хотелось бы услышать, что вы видели в пятницу на Хорнсгатан. Лучше не откладывать, пока воспоминание не слишком потускнело.

«Кажется, складно получилось», – удовлетворенно подумал он.

Стен Шёгрен кивнул и отставил бокал.

– Да знать бы, что там было ограбление и убийство, я получше пригляделся бы и к девчонке, и к тем мужикам, и к машине.

– Во всяком случае, вы пока наш лучший свидетель, – поощрительно сказал Рённ. – Итак, вы шли по Хорнсгатан. В какую сторону?

– Я шел от Слюссена в сторону Рингвеген. А эта девчонка выскочила у меня из-за спины и побежала дальше да еще толкнула меня.

– Вы можете описать ее?

– Боюсь, не очень хорошо. Ведь я видел ее со спины да сбоку мельком, когда она садилась в машину. Ростом поменьше меня, сантиметров на десять. Во мне метр семьдесят восемь. Возраст точно не скажу, но, по-моему, не моложе двадцати пяти и не старше тридцати пяти, что-нибудь около тридцати. Одета в джинсы, синие такие, обыкновенные, и голубая блузка или рубашка, навыпуск. На обувь я не обратил внимания, а на голове – шляпа, тоже из джинсовой материи, с широкими полями. Волосы светлые, прямые и не такие длинные, какие сейчас носят многие девчонки. В общем, средней длины. На плече сумка висела, зеленая, такого, знаете, американского военного фасона.

Он достал из грудного кармашка своей рубашки цвета хаки пачку сигарет и предложил Рённу, но тот отрицательно мотнул головой и спросил:

– Вы не заметили, у нее было что-нибудь в руках?

Хозяин встал, взял с камина спички и закурил.

– Не знаю, не уверен. Может, и было.

– А сложение? Худая, полная?..

– В меру, я бы сказал. Не худая и не толстая. В общем, нормальная.

– А лица, значит, совсем не видели?

– Только одну секунду, когда она в машину садилась. Но ведь на ней эта шляпа была, да и очки большие…

– Узнаете, если она вам где-нибудь попадется?

– По лицу не узнаю. И в другой одежде, в платье скажем, тоже вряд ли.

Рённ задумчиво пососал пиво. Потом спросил:

– Вы абсолютно уверены, что это была женщина?

Хозяин удивленно посмотрел на него, насупил брови и нерешительно произнес:

– Не знаю, мне показалось, что женщина… Но теперь… теперь я начинаю сомневаться. Просто я ее так воспринял, ведь обычно сразу чувствуешь, кто перед тобой – парень или девчонка, хотя по виду и не всегда разберешь. Но побожиться я не могу, спросите, какая грудь у нее, – не приметил. – Он поглядел на Рённа сквозь сигаретный дым, потом медленно продолжил: – Да, это вы верно говорите. Почему непременно девчонка, мог быть и парень. Так больше на правду похоже, мне что-то не приходилось слышать, чтобы девчонки грабили банки и убивали людей.

– Значит, вы допускаете, что это мог быть мужчина, – сказал Рённ.

– Да, после того, что вы сказали… Ясное дело, парень, а как же.

– А остальные двое? Вы можете их описать? И машину?

Шёгрен затянулся в последний раз и бросил окурок в камин, где уже лежала куча окурков и обгорелых спичек.

– Машина – «рено-16», это точно. Светло-серая или бежевая – не знаю, как цвет называется, в общем, почти белая. Номер весь не скажу, но мне запомнилась буква «А» и две тройки. Или три… во всяком случае, не меньше двух, и, по-моему, они стояли рядом, где-то посередине.

– Вы уверены, что «А»? Может, «АА» или «АВ»?

– Нет, только «А», точно помню. У меня зрительная память на редкость.

– Это очень кстати, – заметил Рённ. – Нам бы всегда таких очевидцев.

– Вот именно. I am a camera[12]. Читали? Ишервуд[13] написал.

– Не читал, – ответил Рённ.

Он не стал говорить, что смотрел одноименный фильм. Пошел на него только ради своей любимой актрисы Джули Харрис, а фамилия Ишервуд ему ничего не говорила, он и не подозревал, что фильм снят по книге.

– Но фильм-то вы, конечно, видели, – сказал Шёгрен. – Так всегда с хорошими книгами, которые экранизируют, люди фильм посмотрят и за книгу уже не возьмутся. А вообще-то, картина отличная, только название дурацкое – «Бурные ночи в Берлине», надо же!

– М-да. – Рённ мог поклясться, что, когда он смотрел эту картину, она называлась «Я – камера». – М-да, название неудачное.

Смеркалось, Стен Шёгрен встал и включил торшер, который стоял за креслом Рённа.

– Ну что ж, продолжим, – сказал Рённ, когда он снова сел. – Вы собирались описать людей в машине.

– Ага, впрочем, сидел в машине только один.

– А второй?

– Второй стоял на тротуаре и ждал, придерживал заднюю дверцу. Рослый, повыше меня, верзила. Не то чтобы толстый, а крепкий такой, сильный на вид. Моего возраста, примерно лет тридцати – тридцати пяти, кучерявый, как артист этот, Харпо Маркс[14], только потемнее. Брюки черные, в обтяжку, расклешенные, и рубашка тоже черная, блестящая такая, на груди расстегнутая, и, по-моему, цепочка на шее, с какой-то серебряной штучкой. Рожа довольно загорелая или просто красная. Когда эта девица подбежала – если это была девица, конечно, – он распахнул дверцу, чтобы она могла вскочить, захлопнул дверцу, сам сел впереди, и машина рванула со страшной скоростью.

– В какую сторону? – спросил Рённ.

– Они развернулись посреди улицы и понеслись к Марияторьет.

– Так. Ясно… А второй? Второй мужчина?

– Он же сидел за рулем, так что его я не рассмотрел как следует. Но он показался мне моложе, лет двадцати с небольшим. И худой такой, бледный. Белая тенниска, руки тощие-тощие. Волосы черные, довольно длинные и грязные, я бы сказал. Сальные космы. И тоже в темных очках. Еще я припоминаю на левой руке у него широкий черный ремешок – часы, значит.

Шёгрен откинулся назад, держа в руке стакан.

– Как будто все рассказал, все, что помню, – закончил он. – А может, забыл что-нибудь?

– Чего не знаю, того не знаю, – сказал Рённ. – Если еще что-нибудь вспомните, свяжитесь с нами. Вы никуда не уезжаете?

– К сожалению. Вообще-то, у меня сейчас отпуск, да денег – ни гроша, куда тут поедешь. Буду дома болтаться.

Рённ допил пиво и встал.

– Вот и хорошо. Возможно, нам опять понадобится ваша помощь.

Шёгрен тоже встал, и они спустились на первый этаж.

– Это что же, снова рассказывать? – спросил он. – Записали бы лучше на магнитофон, и делу конец.

Он отворил наружную дверь, и Рённ вышел на крыльцо.

– Да нет, скорее вы можете нам понадобиться, чтобы опознать этих молодчиков, когда мы их схватим. Или же мы пригласим вас посмотреть кое-какие фотографии. – Они обменялись рукопожатием, и Рённ добавил: – В общем, там будет видно. Может, и не придется вас больше беспокоить. Спасибо за пиво.

– Ну что вы. Если надо еще помочь, я – пожалуйста.

Пока Рённ шел к машине, Стен Шёгрен стоял на крыльце и приветливо махал ему рукой.

Если не считать четвероногих ищеек, то профессиональные борцы с преступностью, за редким исключением, такие же люди, как все. И даже при выполнении серьезных и ответственных заданий они подчас способны на обычные человеческие чувства. Скажем, волнуются и переживают, когда предстоит ознакомиться с доказательствами первостепенной важности.

Члены спецгруппы по борьбе с грабителями банков не составляли исключения. Они и их высокопоставленные самозваные гости сидели затаив дыхание. Свет в зале был притушен, и все смотрели на экран. Вот-вот на нем оживет картина ограбления на Хорнсгатан. Собравшиеся собственными глазами увидят вооруженный налет на банк, убийство и персону, которую недремлющая вечерняя пресса с присущей ей находчивостью уже успела окрестить «смертоносной секс-бомбой» и «белокурой красавицей в темных очках, с пистолетом в руках». По этим и другим, столь же свежим эпитетам было видно, что репортеры, за неимением собственной фантазии, черпали вдохновение у других авторов – попросту говоря, сдирали.

Предыдущая «секс-бомба», арестованная за ограбление банка, была угреватая плоскостопая особа сорока пяти лет, с роскошным тройным подбородком; вес, по достоверным сведениям, восемьдесят семь килограммов. Но даже после того, как она на суде уронила вставную челюсть, пресса продолжала расписывать ее внешность в самых лирических тонах, и легковерный читатель навсегда остался в убеждении, что на скамье подсудимых сидела писаная красавица с лучистыми очами – то ли стюардесса американской авиалинии, то ли претендентка на титул «Мисс Вселенная».

Так уж повелось: на страницах вечерней прессы женщины, замешанные в крупных преступлениях, неизменно выглядели так, будто они закончили модельную школу Ингер Мальмруус.

Просмотр заветных кадров мог бы состояться и раньше, но техника, как всегда, подвела: в кассете что-то заело, и сотрудникам лаборатории пришлось основательно повозиться, чтобы не повредить пленку. В конце концов удалось извлечь ее и проявить, не повредив перфорацию.

Судя по плотности позитива, на этот раз обошлось без недодержки, и вообще пленка, по мнению техников, удалась на славу.

– Интересно, – сказал Гунвальд Ларссон, – уж не Дональда Дака ли нам покажут?

– Лучше «Розовую пантеру», – отозвался Кольберг.

– Конечно, кое-кто предпочел бы «Партайтаг в Нюрнберге»[15], – заметил Гунвальд Ларссон.

Они сидели впереди и разговаривали достаточно громко, но в задних рядах царила тишина. Присутствующие тузы во главе с начальником полицейского управления и интендантом Мальмом молчали.

«Интересно, о чем они задумались?» – спросил себя Кольберг.

Должно быть, прикидывают, как укоротить хвост строптивым подчиненным. Мысленно переносятся в прошлое, когда кругом царил полный порядок и делегаты шведской полиции не моргнув глазом голосовали за избрание Гейдриха[16] президентом Интерпола. Вспоминают, насколько лучше обстояли дела всего год назад, когда еще никто не смел оспаривать разумность решения, по которому подготовка полицейских снова была доверена реакционерам из вооруженных сил.

Один только Бульдозер Ульссон хихикнул, слушая острословов.

Прежде Кольберг и Гунвальд Ларссон не очень-то симпатизировали друг другу. Но за последние годы им довелось многое пережить вместе, и отношения изменились. Друзьями они не стали и вне службы вовсе не общались, однако все чаще ощущали некое родство душ. А в спецгруппе и подавно чувствовали себя союзниками.

Механик закончил приготовления.

Напряжение в зале достигло предела.

– Что ж, поглядим, – произнес Бульдозер Ульссон, потирая руки. – Если кадры и впрямь так удались, как нам тут говорят, сегодня же вечером покажем их в «Новостях» по телевидению и в два счета накроем всю компанию.

– Стройные ножки тоже неплохо, – не унимался Гунвальд Ларссон.

– А шведский стриптиз? – подхватил Кольберг. – Представляешь, я еще ни разу не смотрел порнографического фильма. Девочка Луиза, семнадцать лет, раздевается и все такое прочее.

– Эй вы, помолчите! – прорычал начальник ЦПУ.

Пошли кадры, резкость была отменная, никто из присутствующих и припомнить не мог ничего подобного. Обычно на таких просмотрах вместо людей на экране мелькали какие-то расплывчатые пятна, то ли клецки, то ли тефтели. Но на сей раз изображение было на диво четким.

Камера была хитро установлена вверху за кассой, и благодаря специальной высокочувствительной пленке можно было хорошо рассмотреть человека, находящегося перед стойкой.

Правда, сперва там было пусто. Но уже через полминуты в кадр вошел человек. Остановился, посмотрел направо, потом налево. И наконец уставился прямо в объектив, словно для того, чтобы его получше запечатлели анфас.

Отчетливо было видно одежду: замшевая куртка и стильная рубашка с отложным воротником.

Энергичное суровое лицо, зачесанные назад светлые волосы, недовольный взгляд из-под густых бровей… Вот он поднял большую волосатую руку, выдернул из ноздри волосок и стал внимательно рассматривать его.

Лицо на экране было хорошо знакомо присутствующим.

Гунвальд Ларссон.

Вспыхнул свет.

Спецгруппа безмолвствовала.

Наконец заговорил начальник ЦПУ:

– Об этом никому ни слова.

Разумеется, как же иначе.

Никому ни слова.

Пронзительный голос Мальма повторил:

– Никому ни слова. Вы отвечаете за это.

Кольберг расхохотался.

– Как это могло получиться? – спросил Бульдозер Ульссон. Похоже было, что даже он слегка озадачен.

– Э-э… – отозвался киноэксперт. – С точки зрения техники это нетрудно объяснить. Скажем, заело спуск, и камера начала работать с опозданием. Что поделаешь, деликатное устройство.

– Если хоть одно слово просочится в печать, – рокотал начальник ЦПУ, – то…

– …министерству придется новый ковер заказывать, – сказал Гунвальд Ларссон. – Может, бывают такие, со вкусом малины.

– Это же надо, как она замаскировалась, – ликовал Кольберг.

Начальник ЦПУ рванулся к двери, Мальм затрусил следом.

Кольберг задыхался от смеха.

– Ну что тут скажешь, – сокрушался Бульдозер Ульссон.

– Лично я сказал бы, что фильм совсем неплохой, – скромно подвел итог Гунвальд Ларссон.

Отдышавшись, Кольберг обратил испытующий взгляд на человека, которому он был временно подчинен.

Бульдозер Ульссон был главной движущей силой спецгруппы. Он прямо-таки обожал ограбления банков и за последний год, когда число их неимоверно возросло, расцвел пуще прежнего. Генератор идей и концентрат энергии, он мог неделями трудиться по восемнадцать часов в сутки – и хоть бы что, никаких жалоб, никакого намека на уныние и усталость. Порой его вконец измотанные сотрудники спрашивали себя, уж не он ли директор пресловутого акционерного общества «Шведские преступления»[17].

Бульдозер Ульссон явно считал полицейскую работу самым интересным и увлекательным делом на свете.

Скорее всего, потому, что сам он был не полицейский.

Ульссон работал в прокуратуре и отвечал за расследование вооруженных налетов на банки. Таких налетов совершалось несметное количество. Некоторые из этих дел раскрывали, правда не до конца, кого-то задерживали, кого-то сажали в тюрьму, но налеты только учащались, что ни неделя – три или четыре случая, и всем было ясно, что многие из них каким-то образом связаны между собой. Но каким?

Конечно, грабили не только банки. Нападений на частных лиц было неизмеримо больше, не проходило часа, чтобы кого-нибудь не ограбили. На улице, на площади, в магазине, в метро, в собственной квартире – нигде нельзя было чувствовать себя в безопасности. Но банкам придавалось особое значение. Покушаться на банки было все равно что посягать на основы общества.

Система государственного устройства на каждом шагу демонстрировала свою несостоятельность, лишь с величайшей натяжкой можно было назвать ее сколько-нибудь дееспособной. Что же до полиции, то она и на такую оценку не тянула. В одном Стокгольме за последние два года 220 тысяч правонарушений остались нерасследованными из-за бессилия полиции. Из более серьезных преступлений, которые были известны блюстителям порядка и которые, в общем-то, составляли лишь небольшую часть от истинного количества, удавалось раскрыть только каждое четвертое.

Высшие чины лишь озабоченно качали головой, изображая недоумение. Издавна повелось кивать друг на друга, но теперь больше не на кого было кивать. И никто не мог придумать ничего дельного. Было выдвинуто лишь одно конструктивное предложение – запретить людям пить пиво, но если учесть, что Швеция занимает далеко не первое место по его потреблению, нетрудно было уразуметь, сколь далеки от действительности умозаключения иных деятелей руководящих государственных органов, если тут вообще можно говорить об умозаключениях.

Одно было совершенно ясно: полиция во многом сама виновата. После реорганизации 1965 года, когда управление всеми полицейскими силами было централизовано и передано в одни руки, сразу же стало очевидно, что руки, мягко выражаясь, не те.

Многие исследователи и социологи давно уже задавались вопросом, какими соображениями руководствуется в своих действиях Центральное полицейское управление. Вопрос этот, понятное дело, оставался без ответа. Ревностно оберегая свою кухню от чужого взгляда, начальник ЦПУ принципиально не давал никаких разъяснений. Зато он обожал произносить речи, которые чаще всего не представляли даже риторического интереса.

Не так давно кто-то из полицейских чинов придумал нехитрый, но вполне надежный способ подавать статистику преступности так, что она, формально оставаясь верной, сбивала людей с толку. Все началось с того, что в верхах решили сделать полицию более монолитной и боеспособной, щедрее оснастить ее техникой вообще и оружием в частности. Чтобы получить на это средства, требовалось преувеличить опасности, которым подвергались сотрудники. Словеса помочь не могли, и началась подтасовка статистики.

Очень кстати пришлись тут политические манифестации второй половины шестидесятых годов. Демонстранты выступали за мир – их разгоняли силой. Они были вооружены лозунгами и верой в свою правоту – против них применяли слезоточивый газ, водометы и резиновые дубинки. Чуть не каждая антивоенная манифестация заканчивалась потасовкой. Тех, кто пробовал обороняться, избивали и арестовывали. Потом их привлекали к ответственности за «нападение на представителей власти» или «буйное сопротивление», и независимо от того, кончалось дело судом или нет, все такие случаи включали в статистику. Этот прием срабатывал безошибочно. Каждый раз, когда на демонстрантов натравливали сотню-другую полицейских, число «нападений на блюстителей порядка» резко возрастало.

Полицейских призывали «не снимать ежовых рукавиц», и многие, надо не надо, с охотой внимали этому призыву по любому поводу. Ударь, например, пьянчужку дубинкой – он, скорее всего, даст сдачи. Простая истина, любой усвоит.

Хитроумные тактики добились своего. Полицию вооружили до зубов. На дела, с которыми раньше справлялся один человек, вооруженный простым карандашом и толикой здравого смысла, теперь посылали полный автобус полицейских с автоматами и в пуленепробиваемых жилетах.

Правда, в конечном счете вышло не так, как было задумано. Насилие рождает не только антипатию и ненависть, оно сеет тревогу и страх.

Дошло до того, что люди и впрямь стали бояться друг друга. Стокгольм превратился в город, где десятки тысяч граждан познали страх, а испуганный человек опасен.

Из шестисот полицейских, которые ни с того ни с сего оставили службу, многие на самом деле уволились со страху. Хотя, как уже говорилось, их вооружили до зубов, и они чаще всего сидели в патрульных машинах.

Конечно, были и другие причины: кто-то вообще скверно чувствовал себя в Стокгольме, кому-то противно было нести службу так, как его заставляли.

Словом, налицо был явный провал нового курса. Истоки же его терялись во мраке. И кое-кто улавливал в этом мраке коричневые оттенки.

Можно было найти и другие примеры манипуляции со статистикой, отдающие подчас подлинным цинизмом. Год назад было решено положить конец махинациям с чеками. Кое-кто выписывал чеки, забывая о том, сколько на самом деле числится на его счету, другие присваивали чужие бланки, и количество нераскрытых мелких мошенничеств бросало тень на органы власти. Они не желали с этим мириться, и Центральное полицейское управление потребовало, чтобы магазины не принимали чеки в уплату за товар. Всем было ясно, к чему это приведет: как только людям придется носить при себе крупные суммы, участятся грабежи на улицах. Так и вышло. Конечно, мошенничества с чеками прекратились, полицейские власти могли похвастать успехом в кавычках. А то, что в городе ежедневно подвергались нападению десятки граждан, было не так уж важно.

И даже кстати: еще один повод требовать пополнения полиции хорошо вооруженными кадрами.

Правда, возникал вопрос: откуда их взять?

Официальная статистика за первое полугодие прозвучала как ликующие фанфары. Преступность сократилась на два процента! Хотя всем было известно, что она намного выросла. Все объяснялось просто. Меньше полицейских – меньше выявленных преступлений… К тому же каждый случай махинации с чековой книжкой учитывался отдельно, а теперь их не стало.

Когда политической полиции запретили подслушивать частные телефонные разговоры, опять же поспешили на помощь теоретики ЦПУ. Они наговорили столько ужасов, что убедили риксдаг принять закон, разрешающий тайное подслушивание телефонных разговоров, – для борьбы против торговли наркотиками. После чего упомянутая торговля расцвела пуще прежнего, зато антикоммунисты спокойно могли продолжать подслушивание.

«Да, не очень-то приятно быть полицейским», – говорил себе Леннарт Кольберг.

Что делать, когда у тебя на глазах твоя организация заживо разлагается? Когда слышишь, как за стеной копошатся крысы фашизма? А ведь все твои сознательные годы отданы этой организации…

Как поступить?

Сказать все, что думаешь, – уволят.

Ничего хорошего.

Должны быть какие-то более конструктивные средства.

И ведь не один он так рассуждает, многие сослуживцы разделяют его взгляды. Кто именно и сколько их?

Совесть Бульдозера Ульссона не была обременена такими проблемами.

Ему превосходно жилось на свете, и все было ясно как апельсин.

– Одного только не пойму, – сказал он.

– В самом деле? – удивился Гунвальд Ларссон. – Чего же?

– Куда машина подевалась? Ведь сигнальные установки были в порядке?

– Вроде бы да.

– Значит, мосты были сразу взяты под контроль.

Сёдермальм – остров, к нему подходят шесть мостов, и спецгруппа давно разработала подробные инструкции, как возможно быстрее блокировать центральные районы Стокгольма.

– Точно, – подтвердил Гунвальд Ларссон. – Я запрашивал службу охраны порядка. Похоже, на этот раз механизм не подвел.

– А что за телега? – спросил Кольберг. Он еще не успел ознакомиться с деталями.

– «Рено-16», светло-серый или бежевый. С буквой «А» и двумя тройками в номере.

– Номер, конечно, фальшивый, – сказал Гунвальд Ларссон.

– Конечно, но я еще ни разу не слышал, чтобы можно было перекраситься по пути от Марияторьет до Слюссена. А если они поменяли машину…

– Ну?

– Куда же делась первая?

Бульдозер Ульссон быстро ходил по комнате и хлопал себя ладонями по лбу. Ему было лет сорок, рост ниже среднего, полный, румяный, все время в движении, ни ногам, ни мозгам не дает покоя.

Сейчас он рассуждал:

– Они загоняют машину в какой-нибудь гараж поблизости от метро или автобусной остановки. Один сразу же увозит деньги, другой меняет номер на машине и тоже сматывается. В субботу приходит механик и перекрашивает кузов. И уже вчера утром можно было перегонять телегу в другое место. Но…

– Что – но? – спросил Кольберг.

– Мои люди вчера до часа ночи проверяли каждый «рено», который шел из Сёдермальма.

– Стало быть, либо машина проскользнула в первый же день, либо она еще на острове, – заключил Кольберг.

Гунвальд Ларссон молчал. Он брезгливо созерцал одеяние Бульдозера Ульссона. Мятый голубой костюм, розовая рубашка, широкий цветастый галстук. Черные носки, остроносые, коричневые полуботинки с узором, давно не чищенные.

– А про какого механика ты толкуешь?

– Они сами не возятся с машинами, нанимают человека, часто совсем из другого города, из Мальмё или там из Гётеборга. Он пригоняет машину в условленное место, и он же забирает ее. С транспортом у них все точно рассчитано.

– У них? Ты о ком говоришь? – недоумевал Кольберг.

– О Мальмстрёме и Мурене, о ком же еще.

– Кто это – Мальмстрём и Мурен?

Бульдозер Ульссон озадаченно поглядел на него, но тут же взгляд его прояснился.

– А, ну да. Ты ведь у нас в группе новенький. Мальмстрём и Мурен – налетчики, специалисты по банкам. Уже четыре месяца они на свободе, и за это время это их четвертая операция. Они удрали из Кумлы[18] в конце февраля.

– Но ведь оттуда, говорят, невозможно убежать.

– А они и не бежали. Их отпустили домой на субботу и воскресенье. Понятно, они не вернулись. По нашим данным, до конца апреля они ничего не затевали. Скорее всего, отдыхали где-нибудь – скажем, на Канарских островах или в Гамбии. Взяли двухнедельные туристские путевки – и укатили.

– А потом?

– Потом начали добывать снаряжение. Оружие и все такое прочее. Обычно они разживаются в Италии или Испании.

– Но этот налет, в пятницу, совершила женщина, – возразил Кольберг.

– Маскировка, – наставительно произнес Бульдозер Ульссон. – Светлый парик, накладной бюст. Готов побиться об заклад, это работа Мальмстрёма и Мурена. Только они способны на такое нахальство. Ставка на неожиданность, тонкий ход! Чувствуешь, какое интересное дело нам поручено? Шик-блеск! Тут не заскучаешь! Все равно что…

– …играть с гроссмейстером в шахматы по переписке, – вяло договорил за него Гунвальд Ларссон. – Кстати, о наших гроссмейстерах: не забудь, что и у Мальмстрёма, и у Мурена сложение бычье. Вес девяносто пять килограммов, обувь сорок шестой размер, ладони – лопаты. У Мурена объем груди сто восемнадцать – на пятнадцать сантиметров больше, чем был у Аниты Экберг[19] в ее лучшие дни. Я не очень-то представляю себе его в платье и с накладным бюстом.

– Между прочим, эта женщина, если не ошибаюсь, была в брюках? – вставил Кольберг. – И небольшого роста?

– Мало ли кого они могли взять с собой, – спокойно отпарировал Бульдозер Ульссон. – Обычный прием.

Он подбежал к письменному столу и схватил какую-то бумагу.

– Сколько же у них всего денег сейчас? – задумчиво спросил он. – Пятьдесят тысяч загребли в Буросе, сорок тысяч в Губбенгене, двадцать шесть в Мерсте и теперь вот еще девяносто… Итого, двести с лишним. Значит, скоро пойдут…

– Куда? – поинтересовался Кольберг.

– На большое дело. Дело с большой буквы. Все остальное – подготовка, чтобы главную операцию финансировать. Да, теперь жди, вот-вот грянет.

Он снова забегал по комнате, обуреваемый радостным предвкушением.

– Но где? Где, господа? Сейчас… давайте подумаем. Какой ход сделал бы я на месте Вернера Рууса? На каком фланге повел бы атаку на короля? А вы?.. И когда?

– Кто этот Вернер Руус, черт возьми? – спросил Кольберг.

– Старший стюард. В авиакомпании работает, – объяснил Гунвальд Ларссон.

– Прежде всего он преступник! – воскликнул Бульдозер Ульссон. – Вернер Руус – гений в своем роде. Это он им планы разрабатывает, без него Мальмстрём и Мурен были бы простые пешки. Он умственную работу делает, все до мелочей предусматривает. Сколько ворюг ходили бы без работы, если бы не Руус. Король преступного мира! Или, если хотите, профессор…

– Не надрывайся, – вмешался Гунвальд Ларссон. – Ты не на судебном заседании.

– А мы вот что сделаем: схватим его! – Бульдозер Ульссон явно был восхищен своей гениальной идеей. – Прямо сейчас и возьмем.

– А завтра отпустим, – бросил Гунвальд Ларссон.

– Ничего. Важно сделать неожиданный ход. Может, собьем его с толку.

– Ты уверен? В этом году его уже четыре раза задерживали.

– Ну и что?

Бульдозер Ульссон ринулся к двери. Его настоящее имя было Стен. Но об этом никто не помнил, разве что жена. Зато она, должно быть, забыла, как он выглядит.

– Похоже, я чего-то не понимаю, – заметил Кольберг.

– Насчет Рууса Бульдозер, пожалуй что, прав, – сказал Гунвальд Ларссон. – Редкостный пройдоха, и всегда у него алиби. Фантастическое алиби. Как до дела доходит – он либо в Сингапуре, либо в Сан-Франциско, либо в Токио, либо еще где-нибудь.

– Но откуда Бульдозеру известно, что Мальмстрём и Мурен причастны именно к этому налету?

– Шестое чувство, интуиция… – Гунвальд Ларссон пожал плечами и продолжал: – Ты мне другое объясни. Мальмстрём и Мурен – отпетые гангстеры. Их сто раз задерживали, они каждый раз выкручивались, но все же под конец угодили в Кумлу. И вдруг этих молодчиков отпускают домой на побывку.

– Нельзя же вечно держать людей взаперти наедине с телевизором.

– Конечно-конечно, – согласился Гунвальд Ларссон.

Они помолчали.

Оба думали об одном. Государство не один миллион ухлопало на тюрьму Кумла, все было сделано, чтобы физически изолировать правонарушителей от общества. Иностранные знатоки учреждений такого рода говорили, что камеры Кумлы, пожалуй, угнетают и обезличивают человека, как ни один другой застенок в мире.

Отсутствие клопов в матрацах и червей в пище не может возместить полное отсутствие человеческих контактов.

– Кстати, насчет этого убийства на Хорнсгатан, – заговорил Кольберг.

– Какое там убийство! Скорее, несчастный случай. Она выстрелила нечаянно. Наверное, даже не знала, что пистолет заряжен.

– Ты все-таки уверен, что это была девушка?

– Конечно.

– А как же насчет Мальмстрёма и Мурена?

– Как – взяли да послали на дело девчонку.

– А отпечатки пальцев есть? Ведь она, кажется, была без перчаток.

– Отпечатки были. На дверной ручке. Но кто-то из служащих банка хватался за эту ручку до того, как мы подоспели. Так что все смазано.

– Баллистическая экспертиза?

– Будь спокоен. Эксперты получили и пулю, и гильзу. Сорок пятый калибр, скорее всего, «лама».

– Изрядный калибр… Особенно для девушки.

– Да уж. Бульдозер говорит, оружие тоже указывает на эту компанию – Мальмстрём, Мурен и Руус. Они всегда пользуются крупным калибром, страх нагоняют. Но…

– Что – но?

– Мальмстрём и Мурен не стреляют в людей. Во всяком случае, до сих пор не стреляли. Если кто-нибудь артачится, пустят пулю в потолок, и сразу полный порядок.

– Какой же смысл брать этого Рууса?

– Не знаю, может быть, Бульдозер рассуждает так: если у Рууса неопровержимое алиби – скажем, в пятницу он был в Иокогаме, – можно биться об заклад, что план операции разработан им. Если же он находился в Стокгольме, тогда дело сомнительное.

– А как ведет себя в таких случаях Руус? Не поднимает бучу?

– Никогда. Он подтверждает: дескать, Мальмстрём и Мурен – его старые друзья, это верно, и ах, как жаль, что они пошли по кривой дорожке. В прошлый раз даже спросил, не может ли он чем-нибудь помочь своим корешам. Интендант Мальм был при этом. Как услышал эти слова, чуть не околел от злости.

– А Ульссон?

– Бульдозер только заржал. Вот это умора, сказал.

– На что же он рассчитывает?

– Сам слышал – ждет следующего хода. Считает, что Руус замыслил большое дело для Мальмстрёма и Мурена. Видно, приятели надумали загрести такой куш, чтобы потом можно было смотать за границу и жить до самой смерти на ренту.

– Обязательно банк пощупают?

– Бульдозер только банками занимается, на все остальное ему плевать, – сказал Гунвальд Ларссон. – Должно быть, так ему велено.

– А свидетель что же?

– К которому Эйнар ездил?

– Ну да.

– Был тут сегодня утром, смотрел фотографии. Никого не опознал.

– А насчет машины он уверен?

– Железно.

Гунвальд Ларссон долго молчал, дергая пальцы до хруста в суставах, наконец произнес:

– С этой машиной что-то не так.

День обещал быть жарким, и Мартин Бек достал из шкафа самый легкий костюм, голубой. Он купил его месяц назад и надевал всего один раз. Натягивая брюки, увидел на правой штанине шоколадное пятно и вспомнил, что в компании с двумя детьми Кольберга тогда было съедено энное количество сладостей.

Мартин Бек снял брюки, пошел на кухню, намочил горячей водой уголок полотенца и потер пятно, отчего оно еще больше расплылось. Но он не сдался и, продолжая упорно сражаться с брюками, подумал, чего же стоил их брак с Ингой, если ему только в таких вот случаях недостает ее… Уже половина брючины мокрая, зато пятно – ага, почти исчезло. Он пригладил складку большим и указательным пальцем и повесил брюки на спинку стула у открытого окна, чтобы солнце подсушило.

Еще только восемь, но он проснулся давно, несколько часов назад. Накануне неожиданно для себя заснул рано и спал на диво спокойно, без снов. Первый после долгого перерыва рабочий день был не таким уж напряженным, а все-таки утомил его.

Мартин Бек открыл холодильник, поглядел на пакет с молоком, на масло, на одинокую бутылку минералки: вечером по пути домой надо будет зайти в магазин. Взять пива и йогурта. Или бросить пить йогурт по утрам, уж больно невкусно… Но тогда нужно придумать на завтрак что-нибудь другое, врач сказал, что необходимо восстановить хотя бы те килограммы, которые он потерял после выписки из больницы, а лучше всего прихватить еще немного.

Зазвонил телефон в спальне.

Мартин Бек захлопнул холодильник, подошел к аппарату и снял трубку.

Звонила медсестра Биргит из дома для престарелых.

– Фру Бек стало хуже, – сообщила она. – Сегодня с утра высокая температура, тридцать девять с лишним. Я решила вам об этом сообщить.

– Ну конечно, спасибо. Она сейчас не спит?

– Пять минут назад не спала. Но она очень слаба.

– Еду, – сказал Мартин Бек.

– Нам пришлось перевести ее в другую палату, там удобнее наблюдать за ней, – объяснила медсестра. – Так что вы сперва зайдите ко мне в канцелярию.

Матери Мартина Бека исполнилось восемьдесят два года, и она уже третий год находилась в клиническом отделении дома для престарелых. Болезнь развивалась медленно, сначала легкие приступы головокружения, потом припадки участились и стали тяжелее. Кончилось это частичным параличом, ноги отнялись, пришлось ей обзавестись инвалидным креслом, а с конца апреля она и вовсе не вставала с постели.

Пользуясь вынужденным отдыхом, Мартин Бек часто навещал мать, хоть и мучительно было смотреть, как она медленно угасает, как годы и болезнь омрачают ее рассудок. Последние несколько раз она принимала его за своего мужа, отца Мартина, скончавшегося двадцать два года назад.

Тяжко было смотреть и на то, как она одинока в своей палате, отрезана от всего света. До начала приступов она часто ездила в город, ходила по магазинам, была на людях, навещала немногих оставшихся в живых друзей. Ездила к Инге и Рольфу в Багармуссен, к внучке Ингрид в Стоксунд. Конечно, в приюте ей и до болезни бывало порой тоскливо и одиноко, но тогда она еще не была обречена видеть вокруг себя одних только немощных стариков. Читала газеты, смотрела телевизор, слушала радио, иногда посещала концерты или кино. Ее продолжало интересовать все, что происходило в мире.

Вынужденная изоляция очень скоро отразилась на психике.

На глазах Мартина у нее развился маразм, мать утратила интерес к происходящему вне стен палаты, а потом и вовсе отключилась от реальности.

Как будто сработал защитный механизм, и ее сознание, не находя ничего отрадного в настоящем, целиком замкнулось на прошлом.

Когда мать еще сидела в инвалидном кресле и радовалась посещениям сына, его охватывал ужас при мысли о том, как протекают ее дни.

В семь утра ее умывали, одевали, сажали в кресло и приносили завтрак. Потом она сидела в своей комнате одна, радио не слушала – слух уже не тот, читать не было сил, и ослабевшие пальцы не справлялись ни с каким рукоделием. В двенадцать – обед, а в три, когда кончался рабочий день санитарок, они раздевали ее и укладывали в постель. Потом легкий ужин, который мать из-за плохого аппетита далеко не всегда съедала. Рассказывая о том, что ее журят за это, она не жаловалась: пусть бранят, только бы совсем не забывали!

Мартин Бек знал, что в доме для престарелых не хватает обслуживающего персонала, особенно трудно найти сестер и санитарок в клиническое отделение. Знал он также, что люди там славные, заботливые, пекутся о стариках, несмотря на мизерное жалованье и неудобные часы работы. Он долго ломал себе голову, как скрасить матери существование, – может быть, перевезти в частную клинику, где ей смогут уделять больше времени и внимания? Но потом понял, что вряд ли в частной клинике будет намного лучше, главное – почаще навещать ее. Изыскивая возможности улучшить ее положение, он убедился, что многим старикам приходится куда хуже.

Что такое одинокая нищая старость? После полноценной трудовой жизни ты обречен на жалкое прозябание и полную утрату человеческого достоинства. И если ты к тому же не в силах сам вести хозяйство, остается лишь дожидаться кончины в приюте вместе с другими, такими же отверженными, несчастными стариками.

Правда, слово «приют» вышло из обихода, как и название «дом для престарелых», – теперь говорили «дом для пенсионеров», даже «отель для пенсионеров», маскируя тот факт, что на самом деле большинство стариков попадали туда отнюдь не по своей воле, а по приговору так называемого процветающего общества, которое списало их в расход.

Да, суровый приговор ожидает тех, кто достиг чересчур преклонного возраста. Изношенному колесику место на свалке…

Мартин Бек понимал, что его матери еще посчастливилось. Она долго откладывала деньги впрок, чтобы на старости лет никому не быть в тягость. Правда, инфляция сильно обесценила деньги, но все же сбережения позволяли ей рассчитывать на уход и приличный стол, у нее была большая, светлая палата, где ее окружали привычные, дорогие сердцу вещицы…

Брюки быстро высохли на солнце, и пятна почти не видно. Мартин Бек оделся и вызвал по телефону такси.

Дом для престарелых был окружен большим зеленым парком – высокие деревья, прохладные тенистые дорожки, беседки, клумбы, террасы. До болезни мать Мартина любила гулять здесь под руку с сыном.

Он прошел в канцелярию, но никого не застал. В коридоре ему встретилась женщина, которая несла поднос с термосами. На вопрос, где найти сестру Биргит, она с певучим финским акцентом ответила, что сестра занята с пациентом. Тогда он спросил, в какую палату перевели фру Бек. Женщина кивком указала в конец коридора и пошла дальше.

Мартин Бек тихо отворил дверь. Палата была меньше прежней и больше отдавала больницей. Все бело, только на столике у окна красные тюльпаны, которые он привез два дня назад.

Мать лежала в постели, глядя в потолок. Казалось, от посещения к посещению глаза ее становятся больше. Исхудалые пальцы теребили покрывало. Он подошел к кровати и взял ее за руку. Она медленно перевела взгляд на него.

– Приехал, в такую даль… – чуть слышно прошептала она.

– Тебе не следует говорить, мама, это тебя утомляет, – сказал Мартин Бек и сел на стул, не выпуская ее руки.

Это маленькое измученное лицо… И блестящие от жара глаза…

– Как ты себя чувствуешь, мама?

Она долго молча смотрела на него, раз-другой моргнула – медленно, с усилием, словно веки стали очень тяжелыми.

– Мне холодно, – услышал он наконец.

Мартин Бек осмотрелся кругом. На табуретке у изножья лежало одеяло; он накрыл ее им.

– Спасибо, милый, – прошептала она.

Он снова сел возле нее. Не зная, что говорить, просто держал в своей руке ее тонкие холодные пальцы.

В горле у нее что-то сипело. Постепенно дыхание успокоилось, она закрыла глаза.

Мартин Бек продолжал сидеть неподвижно. Тихо… Только дрозд поет за окном.

Он осторожно выпустил ее руку и встал.

Погладил сухую горячую щеку.

Шагнул было к двери, и в эту минуту мать открыла глаза и посмотрела на него.

– Надень синюю шапочку, на улице холодно, – прошептала она и опять закрыла глаза.

Он постоял, нагнулся, поцеловал ее в лоб и вышел.

Кеннет Квастму, один из двух полицейских, которые обнаружили тело Свэрда, опять ушел в суд давать показания. Мартин Бек разыскал его в коридоре городского суда и до того, как Квастму пригласили в зал, успел задать два самых важных для себя вопроса.

Выйдя из здания суда, Мартин Бек направился к дому, где жил Свэрд; идти было недалеко, всего два квартала. По пути он миновал две строительные площадки. У южного торца полицейского управления прокладывалась новая линия метро до Йервафельтет[20], а повыше на той же улице строители бурили и взрывали скалу для подземных этажей нового полицейского штаба, куда предстояло перебираться и Мартину Беку. Экскаваторы, грузовики, пневматические буры… Какое счастье, что его кабинет сейчас помещается на Вестберга-алле! Гул моторов на Сёдертельевеген – просто тихий шелест по сравнению со здешним грохотом.

Дверь квартиры на втором этаже была отремонтирована и опечатана. Мартин Бек снял печать, прошел в комнату и сразу же ощутил слабый трупный запах, приставший к стенам и убогой обстановке.

Он подошел к закрытому окну и внимательно осмотрел его. Оно было старой конструкции, открывалось наружу, а запиралось щеколдой с кольцом, которое надевалось на крючок в раме. Собственно, щеколд было две, но нижний крючок отсутствовал. Краска вся облезла, рама внизу потрескалась. Должно быть, в щель над подоконником и ветер дул, и дождь просачивался.

Мартин Бек опустил основательно выцветшую синюю роликовую штору. Потом отошел к двери и посмотрел оттуда на комнату. Если верить донесению Квастму, когда полицейские проникли в квартиру, все так и было. Он снова подошел к окну, дернул за шнур, и штора медленно, со скрипом свернулась. Мартин Бек распахнул окно и выглянул наружу.

Справа простиралась строительная площадка, где царил такой грохот, дальше высилось полицейское управление, он даже различил окна уголовной полиции в той части здания, которая выходила на Кунгсхольмсгатан. Слева видно пожарное депо и конец Бергсгатан. Коротенький переулок соединял ее с Хантверкаргатан. Постой, что же это за переулок? Надо будет пройти там, когда он закончит осмотр квартиры.

Прямо напротив окна раскинулся Крунубергский парк, разбитый, как и многие парки Стокгольма, на естественной возвышенности. Когда Мартин Бек работал в округе Кристинеберг, он обычно проходил через этот парк, от каменной лестницы в углу около Польхемсгатан до старого еврейского кладбища в другом конце. На самом гребне иногда присаживался на скамейке под липами выкурить сигарету.

Потянуло курить, и он полез в карман, хотя знал, что сигарет там нет. Мартин Бек вздохнул. Перейти на жевательную резинку или мятные лепешки? Или жевать зубочистки по примеру коллеги Монссона из Мальмё?

Он прошел на кухоньку. Здесь оконная рама рассохлась еще сильнее, но щели были заклеены бумагой.

В этой квартире и обои, и потолки, и скудная обстановка – все было запущено. С тяжелым сердцем он продолжил осмотр, проверил ящики, шкафы. Не густо, только самое необходимое…

Выйдя в тесный коридорчик, заглянул в уборную. Ни ванны, ни душа в квартире не было.

Потом он проверил наружную дверь и убедился, что все те замки и запоры, которые были перечислены в донесениях, налицо. И они явно все были заперты, когда дверь взломали.

Чудеса, да и только. Дверь и оба окна были закрыты. Квастму утверждает, что они с Кристианссоном не видели никакого оружия. И что квартира все время была под наблюдением, никто не мог проникнуть в нее и что-либо вынести.

Мартин Бек еще раз внимательно оглядел комнату. Напротив двери стояла кровать, рядом с кроватью – полка. Сверху на полке – лампа с желтым плиссированным абажуром, треснутая пепельница зеленого стекла, большой спичечный коробок; внутри – несколько зачитанных журналов и три книги. У стены направо – стул с грязным сиденьем в зеленую и белую полоску, налево – крашенные коричневой краской стол и венский стул. От электрокамина к розетке тянулся черный провод; вилка была выдернута. Еще в комнате был коврик, но его отправили в лабораторию. Среди множества всяких пятен на нем оказалось три кровавых, причем группа крови была та же, что и у Свэрда.

В стенном шкафу валялись три старых носка, грязная фланелевая рубашка неопределенного цвета и пустая, сильно потертая холщовая сумка. На плечиках висел сравнительно новый поплиновый плащ, на крючках в стене – вязаный зеленый джемпер, серая нижняя рубашка с длинными рукавами и серые фланелевые брюки. Карманы брюк были пусты.

И все.

Патологоанатом начисто исключала возможность того, что Свэрд был ранен где-то еще, вошел в квартиру, запер дверь на все замки, потом лег и помер. И хотя Мартин Бек не был специалистом в медицине, опыт подсказывал ему, что она права.

Но как же это произошло?

Каким образом был застрелен Свэрд, если, кроме него, в квартире никого не было, а ему самому нечем было стрелять?

Когда Мартин Бек еще только начал знакомиться с делом и увидел, как небрежно оно велось, он решил, что и эта головоломка – плод чьей-то небрежности. Однако теперь он стал склоняться к мысли, что в комнате и впрямь не было никакого оружия и что Свэрд самолично запер двери и окна. Но как же тогда объяснить эту смерть?

Он снова осмотрел всю квартиру, тщательнее прежнего, но не нашел ничего, что могло бы пролить свет на загадку. В конце концов он решил пойти и спросить других жильцов.

Истратив еще сорок пять минут, Мартин Бек почувствовал, что топчется на месте. Бывший складской рабочий Карл Эдвин Свэрд явно не отличался общительностью. Большинство жильцов даже и не знали о его существовании, хотя он поселился в доме больше трех месяцев назад. К нему никто не приходил, он ни с кем из соседей словом не перемолвился. Его ни разу не видели пьяным, и никто не жаловался на шум в его квартире, оттуда вообще не доносилось ни звука.

Мартин Бек вышел из подъезда и остановился. Через улицу высилась горка с тенистым парком. Пойти посидеть под липами? Но тут он вспомнил, что хотел познакомиться с переулком, и повернул налево.

Улоф Йодингсгатан.

Много лет назад он где-то читал, что в восемнадцатом веке в школе на Кунгсхольмене был преподаватель Улоф Йодинг. И сейчас на Хантверкаргатан есть школа – уж не та ли самая?

Не доходя до Польхемсгатан, Мартин Бек заметил табачную лавку. Вошел и купил себе пачку сигарет с фильтром.

Свернул в сторону Кунгсхольмсгатан, достал сигарету, закурил. Отвратительный вкус… Он думал о Карле Эдвине Свэрде, и ему было не по себе.

Во вторник, когда в аэропорту Арланда приземлился самолет из Амстердама, Вернера Рууса в пассажирском зале ждали два агента в штатском. Им было приказано действовать тактично, не привлекать внимания, и, когда стюард наконец показался на летном поле в обществе стюардессы, они отступили от дверей вглубь зала.

Вернер Руус сразу заметил их. И то ли узнал в лицо, то ли нюхом угадал полицейских – так или иначе он смекнул, что они явились по его душу, остановился и сказал что-то стюардессе. Она кивнула, попрощалась и пошла к выходу.

А Вернер Руус решительно направился к полицейским.

Он был высокого роста, плечистый, загорелый. Одет в синюю форму, в одной руке – фуражка, в другой – черная кожаная сумка с широким ремнем. Светлый чуб, длинные баки, грозно нахмуренные густые брови, из-под которых холодно смотрели голубые глаза.

– По какому случаю столь торжественная встреча? – осведомился он, вызывающе вскинув голову.

– Прокурор Ульссон хочет побеседовать с вами, – сказал один из агентов. – Так что будьте любезны проследовать с нами на Кунгсхольмсгатан.

– Он что, спятил? Я же был там две недели назад, и ничего нового за это время не прибавилось.

– Ладно-ладно, – сказал агент постарше. – Вы уж сами с ним объяснитесь, наше дело выполнить приказ.

Руус досадливо пожал плечами и зашагал к выходу. Когда они подошли к машине, он сказал:

– Только сперва вы отвезете меня домой в Мерсту, чтобы я мог переодеться, ясно? Адрес знаете.

Он плюхнулся на заднее сиденье и мрачно скрестил руки на груди. Младший из агентов, который вел машину, вспылил, дескать, он не таксист, но коллега унял его и объяснил, куда ехать.

Они поднялись вместе с Руусом в его квартиру и подождали в прихожей, пока он сменил форму на светло-серые брюки, водолазку и замшевую куртку.

После этого они отвезли его в полицейское управление на Кунгсхольмсгатан и проводили в кабинет, где ждал Бульдозер Ульссон.

Как только отворилась дверь, Бульдозер вскочил с кресла, жестом отпустил обоих агентов и предложил Вернеру Руусу сесть. Потом вернулся на свое место за письменным столом и радостно произнес:

– Кто бы мог подумать, господин Руус, что мы так скоро свидимся опять.

– Вот именно, кто! – подхватил Руус. – Во всяком случае, не я. Нельзя ли узнать, для чего вам понадобилось задерживать меня на этот раз?

– Бросьте, зачем же так официально. Просто мне захотелось расспросить вас кое о чем. А там будет видно.

– И вообще, совсем необязательно было вашим подручным увозить меня с работы. А если мне сейчас опять идти в рейс? Что тогда – терять место только потому, что вам приспичило почесать язык?

– Ну что вы, что вы! Я отлично знаю, что у вас впереди двое суток свободных – верно? Так что времени у нас хватит, ничего страшного.

– Вы не имеете права держать меня здесь больше шести часов, – сказал Вернер Руус и поглядел на свои часы.

– Двенадцать, господин Руус. А понадобится – так и больше.

– В таком случае не соизволит ли господин прокурор изложить, в чем меня подозревают, – вызывающе произнес Вернер Руус.

Бульдозер протянул ему пачку «Принца», но Руус презрительно мотнул головой и достал из кармана «Бенсон энд Хеджез»[21]. Прикурив от золоченой зажигалки «Данхилл»[22], он молча смотрел, как Бульдозер Ульссон чиркает спичкой и закуривает свою сигарету.

– А разве я сказал, что подозреваю вас в чем-либо? – Бульдозер пододвинул стюарду пепельницу. – Просто нам с вами надо бы потолковать об ограблении в пятницу.

– О каком еще ограблении? – с удивленным выражением лица спросил Руус.

– Я говорю про банк на Хорнсгатан, – сухо ответил Бульдозер Ульссон. – Удачная операция, девяносто тысяч на полу не валяются, вот только не повезло клиенту, который при этом был убит.

Вернер Руус озадаченно поглядел на него и покачал головой.

– Что-то вас не туда занесло… В пятницу, говорите?

– Вот именно, – сказал Бульдозер. – Разумеется, господин Руус в тот день находился в рейсе. И куда же вас занесло в пятницу?

Бульдозер Ульссон откинулся назад с самодовольным видом.

– Не знаю, где был господин Ульссон, а я в пятницу был в Лиссабоне. Можете проверить в авиакомпании. По расписанию посадка в Лиссабоне в четырнадцать сорок пять, мы опоздали на десять минут. В субботу утром вылетели в девять десять, сели в Арланде в пятнадцать тридцать. В пятницу я обедал в отеле «Тиволи» и там же ночевал, это также можно проверить.

Вернер Руус тоже откинулся назад и торжествующе посмотрел на собеседника. Бульдозер сиял от удовольствия.

– Прекрасно, отличное алиби.

Он наклонился, смял сигарету в пепельнице и язвительно продолжал:

– Но ведь господ Мальмстрёма и Мурена в Лиссабоне не было?

– А с какой стати им-то быть в Лиссабоне? И вообще, следить за Мальмстрёмом и Муреном не моя обязанность.

– В самом деле?

– В самом деле, и я вам об этом сто раз говорил. А что касается ограбления в пятницу, так я в последние дни не брал в руки шведских газет и ни о каких ограблениях не знаю.

– Тогда разрешите проинформировать вас, что некто, переодетый женщиной, вошел в банк перед самым закрытием, присвоил девяносто тысяч крон ассигнациями, потом застрелил клиента того же банка, после чего бежал на машине марки «рено». Полагаю, вы сами понимаете, что убийство – это уже совсем другая статья.

– Я другого не понимаю – при чем тут я, – отпарировал Руус.

– Когда вы последний раз виделись со своими приятелями Мальмстрёмом и Муреном?

– Я уже ответил вам на этот вопрос в прошлый раз. Больше мы не встречались.

– И вам неизвестно, где их можно найти?

– Мне известно только то, что я слышал от вас. Я не видел их с тех пор, как они угодили в Кумлу.

Бульдозер пристально посмотрел на Вернера Рууса, потом записал что-то в блокноте, захлопнул его и встал.

– Что ж, – небрежно произнес он. – Это нетрудно проверить.

Он подошел к окну и опустил жалюзи для защиты от солнца.

Вернер Руус подождал, когда он сядет, потом сказал:

– Одно мне совершенно ясно – Мальмстрём и Мурен тут ни при чем. Убийство – нет, они не такие дураки.

– Я допускаю, что ни Мальмстрём, ни Мурен не станут стрелять в человека, но это еще не исключает их соучастия. Предположим, они сидели и ждали в машине. Что вы на это скажете?

Руус пожал плечами и хмуро уставился в пол.

– Представим себе, что у них был сообщник или сообщница, – увлеченно продолжал Бульдозер. – С такой возможностью тоже ведь надо считаться. Если не ошибаюсь, в том деле, на котором они погорели в последний раз, участвовала подружка Мальмстрёма? – Он прищелкнул пальцами, вспоминая. – Точно: Гунилла Бергстрём… И заработала на этом полтора года, так что ее найти нетрудно.

Руус глянул на него исподлобья.

– Да-да, ведь она еще не сбежала, – пояснил Бульдозер. – Но, кроме нее, есть на свете и другие девушки, а упомянутые господа, похоже, не против женской помощи. Или я ошибаюсь?

Вернер Руус снова пожал плечами и выпрямился.

– Откуда мне знать, – безучастно произнес он. – Меня это не касается.

– Ну конечно, – кивнул Бульдозер. Он задумчиво поглядел на Рууса, потом наклонился и положил ладони на стол. – Итак, вы утверждаете, что последние полгода не встречались с Мальмстрёмом и Муреном и они не давали о себе знать?

– Да, утверждаю, – сказал Вернер Руус. – И еще раз повторяю, что я не могу отвечать за их поступки. Да, мы знакомы со школьной скамьи, я этого никогда не отрицал. И то, что мы потом встречались, тоже признаю. Но это не значит, что мы неразлучные друзья и они посвящают меня во все свои дела и затеи. Меня безумно огорчает, что они пошли по кривой дорожке, но я не имею ровным счетом никакого отношения к преступной деятельности, в которой их обвиняют. Я уже говорил, что с удовольствием помог бы направить их на верный путь. Но мы давным-давно не встречались.

– Надеюсь, вы понимаете, что эти слова могут сильно повредить вам, если выяснится, что вы все-таки общались с названными лицами, – на вас тоже может пасть подозрение.

– Нет, не понимаю.

Бульдозер дружелюбно улыбнулся:

– Так уж и не понимаете… – Он хлопнул ладонями по столу и встал. – Вы извините меня, но мне надо кое-что выяснить. Придется на несколько минут прервать нашу беседу, потом продолжим.

Бульдозер быстро направился к двери. На пороге внезапно обернулся и внимательно посмотрел на Вернера Рууса.

У стюарда было весьма озабоченное лицо. Бульдозер торжествующе потер руки и затрусил по коридору.

Как только дверь захлопнулась, Вернер Руус встал, неторопливо проследовал к окну и остановился, разглядывая улицу через щели жалюзи. Постоял так, тихо насвистывая, потом кинул взгляд на свой «Ролекс», нахмурил брови, быстро подошел к столу и сел в кресло Бульдозера. Пододвинул к себе телефон, поднял трубку, соединился с городом и набрал номер. В ожидании ответа он один за другим выдвигал ящики и штудировал их содержимое. Наконец заговорил:

– Привет, крошка, это я. Слушай, может, встретимся немного попозже? Мне тут надо потолковать с одним мужиком, это часа на два.

Он взял из ящика ручку с клеймом «Казенное имущество» и поковырял в свободном ухе.

– Ну конечно, потом куда-нибудь сходим и перекусим. Я голодный как черт.

Он покрутил ручку перед глазами, швырнул ее обратно в ящик и закрыл его.

– Нет, не из кабака, здесь что-то вроде гостиницы, но жратва паршивая, так что я потерплю до нашей встречи. Семь устраивает? Ладно, значит, в семь я за тобой заеду. Ну все.

Он положил трубку, встал, сунул руки в карманы и заходил по кабинету, продолжая насвистывать.

Бульдозер отыскал Гунвальда Ларссона.

– Руус сейчас у меня, – сообщил он.

– Ну и где же он обретался в пятницу? В Куала-Лумпуре или Сингапуре?

– В Лиссабоне, – торжествующе ответил Бульдозер. – Это ж надо, какую работенку себе отхватил – идеальная ширма для гангстера. Каждый раз такое роскошное алиби – любой позавидует.

– А еще что он говорит?

– Да ничего. Изображает полное неведение. О налетах на банки понятия не имеет, Мальмстрёма и Мурена сто лет не видел. Скользкий как угорь, хитрый как лиса, брешет как собака.

– Словом, ходячий зверинец, а не человек, – подвел итог Гунвальд Ларссон. – И что же ты думаешь с ним делать?

Бульдозер Ульссон сел в кресло напротив Ларссона.

– Думаю отпустить его. И наладить слежку. У тебя есть человек, которого Руус не знает?

– А докуда за ним следить? Если до Гонолулу, я сам возьмусь.

– Нет, серьезно.

Гунвальд Ларссон вздохнул.

– Ладно, что-нибудь придумаем. Когда начинать?

– Сейчас, – сказал Бульдозер. – Сейчас я вернусь к себе и отпущу его. У него отгул до четверга, за это время он наведет нас на Мальмстрёма и Мурена, надо только следить в оба.

– До четверга… Тогда одним человеком не обойтись, нужен второй на смену.

– И чтобы люди были первый сорт, – подчеркнул Бульдозер. – Если он почует слежку, все пропало.

– Дай мне четверть часа, – ответил Гунвальд Ларссон. – Как позвоню, значит готово.

Когда Вернер Руус двадцать минут спустя остановил такси на Кунгсхольмсгатан, через ветровое стекло серого «вольво» за ним наблюдал инспектор Руне Эк.

Руне Эк, тучный седой мужчина в очках, пятидесяти пяти лет, страдал язвой желудка, по причине каковой врач недавно прописал ему строжайшую диету. Вот почему он без особой радости провел четыре часа в «Оперном погребке»[23], пока Вернер Руус и его рыжеволосая партнерша ели и пили за милую душу, сидя за столиком на веранде.

Всю долгую, светлую летнюю ночь со вторника на среду Эк хоронился в ольховой роще в Хэссельбю на берегу Меларена, любуясь исподтишка бюстом рыжеволосой, качавшимся на волнах, меж тем как Вернер Руус рассекал кролем воды озера, словно какой-нибудь Тарзан.

Когда утреннее солнце подрумянило макушки деревьев, Руне Эк продолжил свою сугубо секретную деятельность, прячась в кустах перед одноэтажной виллой в коттеджном поселке Хэссельбю. Убедившись, что парочка одна в доме и к тому же крепко спит после купания, он вернулся к своей машине и ближайшие полчаса очищал волосы и одежду от клещей.

Еще через час его сменили, а Вернер Руус по-прежнему пребывал на вилле. Похоже было, что он вовсе не спешит вырваться из объятий рыжеволосой красотки и нанести визит своим друзьям Мальмстрёму и Мурену.

Получи кто-нибудь возможность сравнить силы полицейской спецгруппы и шайки, которая грабила банки, он убедился бы, что во многом они почти равны. Спецгруппа располагала огромными техническими ресурсами, зато у противника был большой оборотный капитал и ему принадлежала инициатива.

Из Мальмстрёма и Мурена, наверное, вышли бы хорошие полицейские – физические данные блестящие, да и с интеллектом, в общем, обстояло не так уж плохо. Да только поди убеди их посвятить себя столь сомнительной профессии.

Оба они в жизни ничем, кроме преступлений, не занимались, и теперь, когда одному исполнилось тридцать три, а другому – тридцать пять, они вполне заслуживали звания квалифицированных специалистов. Но поскольку их основное занятие далеко не всеми признается почтенным, Мальмстрём и Мурен обзавелись и другими профессиями. В паспортах, водительских удостоверениях и прочих документах они именовались: один – инженером, другой – управляющим. Совсем не глупо, если учесть, что страна буквально кишела инженерами и управляющими. Естественно, все документы были поддельные и выписаны на другие фамилии, тем не менее и на первый, и на второй взгляд они производили солидное впечатление. Паспорта, например, выдержали уже не одно испытание на пограничных пунктах Швеции и ряда других стран.

Да и сами господа Мальмстрём и Мурен выглядели очень даже положительно. Лица приятные, пышущие здоровьем, взгляд открытый. Четыре месяца свободы отразились на их облике: оба отлично загорели, Мальмстрём отрастил бороду, Мурен – усы и баки.

Причем загорали не где-то там на Мальорке или Канарских островах – нет, они провели три недели в Восточной Африке, совершили так называемое фотосафари. Хорошенько отдохнули. А затем последовали деловые поездки, одна – в Италию, чтобы пополнить свое снаряжение, другая – во Франкфурт, чтобы нанять толковых ассистентов.

На родине они слегка пощупали несколько банков и ограбили двух частных дисконтёров, которые предпочли не обращаться в полицию, чтобы не привлекать к себе внимания налоговых инспекторов.

Эта деятельность принесла им неплохой валовой доход, но издержки тоже были немалые, да и в ближайшем будущем предстояли довольно большие расходы.

Известно, однако, что дивиденды прямо пропорциональны капиталовложениям; живя в обществе «смешанной экономики», они хорошо усвоили эту истину. А цель, которую они себе поставили, была достаточно амбициозной.

Мальмстрём и Мурен работали во имя идеи, которую новой отнюдь не назовешь, но от этого она нисколько не проигрывала.

Они собирались еще разок как следует потрудиться, а затем уйти на покой.

Осуществить наконец действительно большую операцию.

Приготовления были в основном завершены, проблема финансирования решена, план почти полностью разработан.

Они не знали еще где и когда, зато знали самое главное: как.

До заветной цели оставалось совсем немного.

Хотя Мальмстрём и Мурен, как уже говорилось, были профессионалы с изрядным опытом, до настоящих воротил они не доросли.

Настоящие воротилы не попадаются.

Настоящие воротилы банков не грабят. Они сидят в конторах и управлениях и нажимают кнопки. Они ничем не рискуют. Они не посягают на священных коров общества, а занимаются легализованным присвоением, стригут шерсть с рядовых граждан.

Они наживаются на всем. Отравляют природу и людей – потом «исцеляют» недуги негодными лекарствами. Намеренно запускают целые городские районы, обрекая их на снос, – потом строят другие дома, которые заведомо хуже старых.

Но главное – они не попадаются.

А Мальмстрём и Мурен попадались, их словно преследовал злой рок. Но теперь, кажется, они разобрались, в чем их ошибка: разменивались на мелочи.

– Знаешь, о чем я думал там, под душем? – спросил Мальмстрём.

Он только что вышел из ванной и теперь тщательно расстилал на полу купальную простыню; второй простыней он обернул бедра, третья лежала на плечах.

Мальмстрём был болезненно чистоплотен. В этот день он с утра уже четыре раза принял душ.

– Знаю, – ответил Мурен. – О бабах.

– Как ты угадал?

Мурен, в шортах и белой сорочке, сидел у окна и обозревал Стокгольм, приставив к глазам морской бинокль.

Квартира, в которой они пребывали, помещалась в многоэтажном доме в квартале Данвиксклиппан[24], на высоком берегу залива, и из окна открывался недурственный вид.

– Нельзя смешивать баб и работу, – сказал Мурен. – Сам убедился, к чему это приводит.

– А я ничего и не смешиваю, – обиженно возразил Мальмстрём. – Уж и подумать нельзя, да?

– Почему же, – великодушно уступил Мурен. – Думай на здоровье.

Он следил за белым пароходом, который шел к проливу Стрёммен.

– Гляди-ка, «Норршер»[25], – сказал он. – Подумать только, жив еще.

– Кто жив?

– Тебе не интересно. А ты о ком именно думал?

– О девицах в Найроби. Секс-бомбы, правда? Я всегда говорил: негры – это что-то особенное.

– Не негры, а африканцы, – наставительно возразил Мурен. – А в данном случае африканки. Женский род, а не мужской.

Мальмстрём побрызгал дезодорантом под мышками и в других местах.

– Все-то ты знаешь, – сказал он.

– К тому же ничего особенного в них нет. Просто тебе так показалось после долгого сексуального поста.

– Да уж точно. Кстати, а у твоей на лобке тоже волос было до черта?

– Ага, – кивнул Мурен. – Сейчас припоминаю – прямо лес густой. И к тому же жесткий, как щетка. Гадость.

– А сиськи?

– Черные. Чуть обвислые.

– Моя вроде бы сказала, что она содержанка. Или служанка. Может такое быть?

– Она сказала, что официантка. Твой английский, похоже, чуток заржавел. Кстати, тебя она приняла за машиниста локомотива.

– В любом случае похотлива донельзя. А твоя кто?

– Перфораторщица.

– Гмм.

Мальмстрём достал новое белье и носки, разорвал полиэтиленовую упаковку и начал одеваться.

– Этак ты все свое состояние на трусы растратишь, – заметил Мурен. – Непонятная страсть, ей-богу.

– Да, цены растут – кошмар.

– Инфляция, – сказал Мурен. – И виноваты мы сами.

– Мы? Ты что, столько лет в кутузке…

– Мы кучу денег выбрасываем на ветер. Все ворюги – жуткие моты.

– Уж только не ты.

– Так ведь я редкое исключение. Кстати, у меня немало уходит на еду.

– Ты жмот, в Африке даже на девочек не хотел раскошелиться. По твоей милости мы три дня так ходили, пока даровых не нашли.

– Мной руководили не только финансовые соображения, – сказал Мурен. – И уж во всяком случае не опасение вызвать инфляцию в Кении. А вообще-то, деньги теряют цену там, где жулье заправляет. Уж если кому сидеть в Кумле, так это нашему правительству.

– Гмм.

– И заправилам из компаний. Кстати, недавно мне попался интересный пример, отчего бывает инфляция.

– Ну?

– Когда англичане в октябре девятьсот восемнадцатого захватили Дамаск, они ворвались в государственный банк и прикарманили всю наличность. Но солдаты ни черта не смыслили в тамошних деньгах. Один австралийский кавалерист дал полмиллиона мальчишке, который держал его коня, пока он мочился.

– А разве, когда конь мочится, его надо держать?

– Цены выросли стократ, уже через несколько часов рулон туалетной бумаги стоил тыщу тамошних крон.

– Разве в Австралии тогда уже была туалетная бумага?

Мурен тяжело вздохнул. С таким собеседником, как Мальмстрём, недолго и самому поглупеть…

– Дамаск – это в Аравии, – мрачно объяснил он. – Еще точнее – в Сирии.

– Надо же.

Мальмстрём наконец оделся и теперь изучал себя в зеркале. Ворча что-то себе под нос, распушил бороду, щелчком стряхнул с клубного пиджака незримую пушинку. Потом расстелил на полу еще две купальные простыни рядом с первой, подошел к гардеробу и достал оттуда оружие. Аккуратно разложил его на простынях, принес ветошь и банку «пистоля».

Мурен рассеянно поглядел на весь этот арсенал.

– Тебе еще не надоело? – сказал он. – Они же новенькие, чуть не с завода.

– Порядок есть порядок, – ответил Мальмстрём. – Оружие требует ухода.

Можно было подумать, что они готовятся к небольшой войне или по меньшей мере к государственному перевороту: на простынях лежали два пистолета, револьвер, два автомата и три дробовика с укороченными стволами.

Автоматы – обычного шведского армейского образца; на пистолетах и обрезах стояли иностранные клейма.

Тут был девятимиллиметровый испанский парабеллум «файрберд» и пистолет «Ллама 9-А» сорок пятого калибра. Револьвер «Астра Кадикс» сорок пятого калибра и дробовик «Марица» – тоже испанские. Еще два ружья – из других уголков европейского континента: бельгийское «континенталь супра де люкс» и австрийское «ферлах» с романтическим названием «Forever Yours»[26].

Управившись с пистолетами, Мальмстрём взялся за бельгийское ружье.

– Тому, кто обрезал этот ствол, самому всадить бы заряд дроби в задницу, – проворчал он.

– Может быть, ему это ружье досталось не таким путем, как нам.

– Чего? Не усек.

– Я хочу сказать, что он добыл его не честным путем, – серьезно объяснил Мурен. – Скорее всего, украл. – Он опять приставил к глазам бинокль и немного спустя сказал: – А все-таки Стокгольм смотрится, честное слово.

– Это как понимать?

– Только им надо любоваться издали. Собственно, даже хорошо, что мы редко бываем на улице.

– Боишься, как бы тебя не обчистили в метро?

– Бывает и хуже. Например, стилет в спину. Или топором по черепу. А попасть под копыта истеричной полицейской лошади – думаешь, лучше? Ей-богу, жаль мне людей.

– Каких еще людей?

Мурен взмахнул рукой.

– Да тех, которые там, внизу, ходят. Представь себе, что ты все жилы из себя выматываешь, чтобы внести очередной взнос за машину и дачу, а твои дети в это время наркотиками накачиваются. Если жена после шести вечера выйдет на улицу – того и гляди изнасилуют. На вечернее богослужение соберешься – сто раз подумаешь и дома останешься.

– На богослужение?!

– Это я так, к примеру. Положи в карман больше десятки – непременно ограбят. А если меньше десятки – шпана со зла пырнет тебя ножом. На днях я прочел в газете, что фараоны боятся по одному ходить. Мол, на улицах почти не видно полицейских и поддерживать порядок в городе становится все труднее. Какой-то чин из Министерства юстиции высказался. Да, хорошо будет уехать отсюда и больше никогда не возвращаться.

– И никогда больше матчи «Хаммарбю»[27] не увидим, – уныло пробурчал Мальмстрём.

– Что за вульгарные пристрастия, – укоризненно произнес Мурен.

И деловито добавил:

– Кстати, в Кумле их тоже не показывают.

– По телевизору иногда кусочки гоняют.

– Не напоминай мне об этом отвратительном сокамернике, – мрачно произнес Мурен.

Он встал, открыл окно, взмахнул руками и откинул голову назад, словно обращаясь к массам.

– Эй, вы там, внизу! – крикнул он. И пояснил: – Как сказал Линдон Джонсон[28], когда держал предвыборную речь с вертолета.

– Кто-кто? – спросил Мальмстрём.

Раздался звонок в дверь. Друзья внимательно слушали комбинацию условных сигналов.

– Похоже, Мауритссон. – Мурен глянул на часы. – Смотри-ка, даже не опоздал.

– Не доверяю я этому фрукту, – заметил Мальмстрём. – Лучше не рисковать.

Он зарядил один из автоматов.

– Держи. – Протянул автомат Мурену, сам взял «Астру» и пошел к двери.

Держа револьвер в левой руке – он был левша, – Мальмстрём правой снял несколько цепочек. Мурен стоял метрах в двух позади него.

Мальмстрём рывком распахнул дверь. Гость был готов к такому приему.

– Привет, – поздоровался он, опасливо глядя на револьвер.

– Здорово, – сказал Мальмстрём.

– Входи, входи, – пропел Мурен. – Привет тебе, милое создание.

Гость был весь обвешан сумками и пакетами. Складывая их на стол, он покосился на разложенное на полу оружие.

– Переворот замышляете?

– Всю жизнь только этим и занимаемся, – подтвердил Мурен. – Но в данный момент ситуация не революционная. Раков достал?

– Откуда вам раки четвертого июля?

– А за что мы тебе платим? – грозно произнес Мальмстрём.

– Справедливый вопрос, – подхватил Мурен. – Мне тоже непонятно, почему ты не можешь снабдить нас тем, что мы тебе заказываем.

– Имейте совесть, – сказал Мауритссон. – Я вам все обеспечил, черт дери: квартиры, машины, пушки, билеты, паспорта. Но раки! В июле даже сам король раков не смог бы достать.

– Так то король, – возразил Мурен. – А как по-твоему, чем они занимаются там, в Харпсунде?[29] Пальме[30], Гейер[31], Калле П.[32] и прочие боссы? Сидят небось и обжираются раками! Нет уж, придумай оправдание получше.

– И вашего лосьона для бритья тоже нигде нет, – поспешно продолжал Мауритссон. – Я весь город обегал, словно ошпаренная крыса, – уже который год продавать перестали.

Мальмстрём насупился.

– Зато все остальное принес. А вот почта. – Мауритссон протянул гладкий коричневый конверт Мурену; тот с безразличным видом сунул его в задний карман.

Мауритссон внешне совсем не походил на своих работодателей. Деликатного сложения, рост ниже среднего, возраст – около сорока. Гладко выбритое лицо, короткие светлые волосы. Большинство, особенно женщины, находили его симпатичным. Одевался он неярко, вел себя скромно, в глаза не бросался. Словом, весьма распространенный тип людей с незапоминающейся внешностью. Это было ему только на руку, его уже много лет не сажали в тюрьму, не держали под наблюдением и не разыскивали. Подвизался Мауритссон на трех рентабельных поприщах: наркотики, порнография и добывание дефицита. Во всех этих сферах он действовал умело, энергично и четко.

До странности снисходительное законодательство позволяло вполне легально производить и продавать в Швеции порнографию всех мыслимых видов и в неограниченных количествах. И практически неограниченное количество такой продукции требовалось Мауритссону для экспорта, бо́льшая часть которого направлялась в Италию и Испанию, принося недурную прибыль. Импортировал он преимущественно амфетамин и морфий, но принимал заказы и на другой товар, например на оружие.

Среди посвященных Мауритссон слыл человеком, который может достать все на свете. Говаривали даже, будто ему удалось ввезти контрабандой двух слонов, полученных от одного арабского шейха в уплату за двух юных финских девственниц и ящик прикольных презервативов. Причем девственницы были поддельные, с пластиковыми плевами на клею, а слоны – белые. Правда, история эта была выдумкой.

– Новые кобуры? – спросил Мальмстрём.

– Есть, лежат в сумке под продуктами. Скажите, а чем вас не устраивают прежние?

– Дрянь, – сказал Мальмстрём.

– Никуда не годятся, – подтвердил Мурен. – Откуда ты их взял?

– С главного склада полиции. Зато новые – итальянские.

– Это уже лучше, – сказал Мальмстрём.

– Будут еще заказы?

– Да, вот тебе список.

Мауритссон взял бумажку и затараторил:

– Дюжина трусов, пятнадцать пар нейлоновых носков, шесть маек в сетку, полкило черной икры, четыре резиновые маски с Дональдом Даком, две коробки патронов девятого калибра, шесть пар резиновых перчаток, выдержанный сыр аппенцеллер, банка маринованного лука, пиво «Эланд», ветошь, астролябия… – это еще что за диковина?

– Инструмент для измерения высоты звезд, – объяснил Мурен. – Поищи в антикварных лавках.

– Ладно. Я постараюсь.

– Да уж, постарайся, – сказал Мальмстрём.

– Больше ничего не нужно?

Мурен покачал головой, но Мальмстрём, поразмыслив, добавил:

– Дезодорант для ног.

– Какой именно?

– Самый дорогой.

– Хорошо. Как насчет девочек?

Друзья промолчали, и Мауритссон понял, что они колеблются.

– Есть на любой вкус. А то ведь сидите тут все вечера и киснете. Две резвушки живо помогут вам наладить обмен веществ.

– У меня с обменом все в порядке, – сказал Мурен. – К тому же дамы – народ ненадежный. А от пластиковых плев меня уволь.

– Да ну, чего там, я могу подобрать дурочек…

– Знаешь что, попрошу не оскорблять меня, – повысил голос Мурен. – Сказано – нет.

Мальмстрём все еще колебался.

– Хотя…

– Что?

– Эта твоя, ассистентка так называемая, она вроде верняк.

Мауритссон замахал руками:

– Монита? Не годится. Не на что смотреть. Заурядная девчонка. У меня вкусы самые простые. Пресная она.

– Ну, если так… – разочарованно протянул Мальмстрём.

– К тому же она уехала. К сестре в гости.

– Кончили об этом, – сказал Мурен. – Всему свое время, настанет пора…

– Что за пора? – спросил Мальмстрём.

– Когда мы опять сможем сами выбирать партнерш и удовлетворять свои страсти достойным образом. Заседание объявляется закрытым. Следующая встреча завтра в то же время.

– О’кей, – сказал Мауритссон. – Выпускайте меня.

– Еще один вопрос.

– Какой?

– Как тебя теперь называть?

– Как обычно: Леннарт Хольм.

– Если что-нибудь случится и надо будет срочно тебя найти?

– Адрес известен.

– Жду раков.

Мауритссон безнадежно пожал плечами и вышел.

– Подонок, – сказал Мальмстрём.

– Неужели? Тебе не по вкусу наш добрый друг?

– От него воняет потом, – сурово произнес Мальмстрём.

– Мауритссон – негодяй, – сказал Мурен. – Я осуждаю его деятельность. Конечно, в том, что он помогает нам, ничего дурного нет. Но сбывать наркотики школьникам и порнографические открытки неграмотным католикам… Это… это недостойно.

– Я ему не доверяю, – проворчал Мальмстрём.

Мурен вынул из кармана коричневый конверт и внимательно осмотрел его.

– И правильно делаешь, друг мой, – произнес он. – Он полезный человек, но честным его не назовешь. Смотри, опять вскрывал письмо. Интересно, каким способом. Должно быть, какой-нибудь фокус с паром. Если бы Руус не подкладывал волосинку, мы бы и не заметили. Нехорошо, нехорошо при таком гонораре, какой он у нас получает. И почему он так любопытен?

– Пройдоха он, в этом все дело.

– Возможно.

– Сколько он получил с тех пор, как на нас работает?

– Тысчонок сто пятьдесят. Так ведь и расходы у него немалые. Оружие, автомашины, разъезды и прочее. И без риска не обходится.

– Ни черта он не рискует, – возразил Мальмстрём. – Никто, кроме Рууса, не знает, что мы с ним знакомы.

– А эта женщина с благозвучным именем?

– Подумать только, как он пытался навязать мне свою кикимору, – негодующе произнес Мальмстрём. – Да она небось и трахаться как следует не умеет, и моется через день.

– Объективно ты не совсем справедлив, – возразил Мурен. – Фактум эст[33], он честно описал ее качества.

– Эст?

– А что касается гигиены, ты сначала мог бы ее продезинфицировать.

– Еще чего!

Мурен достал из конверта три листка бумаги и разложил их перед собой на столе.

– Эврика! – воскликнул он.

– Чего?

– То самое, чего мы ждали, старина. Посмотри.

– Только схожу под душ сперва.

Когда он через десять минут вернулся, Мурен все еще потирал руки от удовольствия.

– Ну? – сказал Мальмстрём.

– Похоже, все в порядке. Видишь – вот чертеж. Отменный. А вот тут время расписано. Буквально до минуты.

– А что слышно насчет Хаузера и Хоффа?

– Завтра приезжают. Вот, читай.

Мальмстрём взял письмо.

Мурен вдруг громко рассмеялся.

– Над чем ты ржешь?

– Над кодами. Например: «У Жана длинные усы». Знаешь, откуда он это взял и что это означает?

– Понятия не имею.

– Тогда неважно.

– Постой, два с половиной – это миллионы?

– Несомненно.

– Чистый доход?

– Ну конечно. Издержки мы уже покрыли.

– Но двадцать пять процентов Руусу?

– Совершенно верно. Нам с тобой по миллиону.

– Этот хорек Мауритссон что-нибудь мог тут разобрать?

– Кое-что. Например, срок исполнения.

– А когда срок?

– Пятница, четырнадцать сорок пять. Но какая пятница, не сказано.

– Зато улицы названы, – продолжал Мальмстрём.

– Да плевать нам на Мауритссона, – спокойно ответил Мурен. – Видишь, что тут внизу написано?

– Ага.

– А что это означает – помнишь?

– Как же! А-а – ну конечно. Это меняет дело.

– То-то и оно, – подтвердил Мурен. – Черт, до чего же раков хочется!

Хофф и Хаузер – так звали немецких гангстеров, которых Мальмстрём и Мурен наняли во время своей деловой поездки во Франкфурте-на-Майне. У обоих были отличные рекомендации, так что при желании вполне можно было обо всем договориться по почте. Но если Руус отличался осторожностью, то Мальмстрём и Мурен славились разборчивостью, и одним из мотивов их путешествия было желание посмотреть на своих будущих помощников.

Встреча состоялась в первых числах июня. Было условлено, что сначала в баре «Магнолия» устанавливается контакт с Хаузером, а уже он сведет шведов с Хоффом.

Бар «Магнолия» – маленький, сумрачный – помещался в центре города. Скрытые светильники источали оранжевое сияние, стены и ковер были фиолетовые, низкие кресла у круглых столиков из плексигласа – розовые. Латунная стойка изогнулась блестящим полукругом, музыка звучала негромко, декольте у грудастых блондинок за стойкой было очень низкое, цены на напитки – очень высокие.

Мальмстрём и Мурен сели за единственный свободный столик; хотя в зале было человек двадцать, не больше, казалось, что бар битком набит. Все посетители были мужчины, слабый пол представляли только девушки за стойкой.

Одна из блондинок подошла к их столу и наклонилась так, что они увидели ее большие розовые соски и ощутили малоприятный запах – пота и духов. Получив свои напитки – Мальмстрём заказал «буравчик», а Мурен виски «Шивас» безо льда, – они попытались определить, кто же тут Хаузер. Они понятия не имели, как он выглядит, знали только, что он натуральный бандюга.

Мальмстрём первым его заметил.

Он стоял у другого конца стойки, одетый в замшевый костюм песочного цвета. В уголке рта – тонкая сигара, в руке – стаканчик виски. Высокий, стройный, плечистый, густые баки, темные волосы, вьющиеся на затылке, редеющие на макушке. Вылитый Шон Коннери… Опираясь на стойку, он небрежно бросил что-то девушке, которая заговорила с ним, пользуясь свободной минуткой. Она восторженно глядела на него и игриво хихикала. Поднесла руку к его сигаре и легонько стукнула по ней пальцем, так что длинный столбик пепла упал ей на ладонь. Он и виду не подал, что заметил ее жест. Постоял, опрокинул стаканчик и взял другой. Каменное лицо, холодный взгляд серых глаз устремлен в пространство над локонами химической блондинки… Ее он просто не замечал. Не человек – кремень. Даже Мурен смотрел на него с легким почтением.

Они ждали, когда он обратит на них внимание.

В это время к ним подсел коренастый коротыш в мешковатом сером костюме и белой нейлоновой рубашке с бордовым галстуком. У него было круглое, гладко выбритое румяное лицо, короткие волнистые волосы с косым пробором, за толстыми очками без оправы поблескивали голубые, словно фарфоровые, глаза.

Мальмстрём и Мурен равнодушно глянули на него и снова уставились на Джеймса Бонда у стойки.

Коротыш тихо сказал что-то мягким голосом, однако они не сразу осознали, что он обращается к ним, и прошло еще какое-то время, пока друзья уразумели, что именно этот херувим, а не хват у стойки – Густав Хаузер.

Через несколько минут они покинули бар «Магнолия» и направились к Хоффу.

Хаузер, в мятой шляпе и длинном, до земли, темно-зеленом кожаном пальто, решительно вышагивал впереди; Мальмстрём и Мурен смущенно следовали за ним.

Хофф, весельчак лет тридцати, принял гостей в кругу семьи, состоявшей из жены, двух детей и таксы. Позднее четверо мужчин пошли в ресторан, чтобы за изысканным ужином потолковать о своих делах. Оказалось, что Хофф и Хаузер – стреляные воробьи и обладают полезными специальными познаниями. К тому же оба после длительного тюремного заключения истосковались по работе.

Проведя три дня с новыми компаньонами, Мальмстрём и Мурен уехали домой, чтобы продолжить подготовку к операции. Немцы обещали не подкачать и явиться своевременно.

В четверг, шестого июля, будут в условленном месте. Они прибыли в Швецию в среду.

Утренний паром из Драгёра[34] доставил Хаузера с его машиной в порт Лимхамн[35]. В двенадцать часов он должен был встретить на пристани Шеппсбрун Хоффа, который плыл на пароходе Эресундской компании «Авессалом».

Хофф никогда не бывал в Швеции. Он не видел шведских полицейских; может быть, поэтому его прибытие носило несколько сумбурный характер.

Сойдя по трапу на пристань, он увидел шагающего ему навстречу человека в форме. «Полицейский!» – пронеслось у него в голове. Операция провалилась, сейчас его схватят… Что делать?

В эту минуту он увидел сидящего за рулем машины Хаузера, молниеносно выхватил пистолет и направил его на озадаченного таможенника, который шел на «Авессалом» проведать свою подружку, работающую там в кафетерии. Прежде чем кто-либо осознал, что происходит, Хофф перемахнул через изгородь, отделяющую пристань от тротуара, юркнул между двумя такси, одолел прыжком еще одну изгородь, вильнул за тяжелый грузовик и нырнул в машину Хаузера, все еще держа наготове пистолет.

Хаузер уже распахнул дверцу и включил скорость. Как только Хофф плюхнулся на сиденье, он выжал до отказа газ, и машина скрылась за углом так стремительно, что никто даже не успел приметить ее номер.

Хаузер остановился лишь после того, как убедился, что их не преследуют.

Известно: где одному повезет, другого подчас ждет осечка, так что в итоге удача и неудача уравновешиваются.

Мауритссон зигзагов не любил и предпочитал ничего не оставлять на волю случая. Во всех своих предприятиях он тщательно страховался, и благодаря разработанной им системе нужно было прямо-таки невероятное стечение неблагоприятных обстоятельств, чтобы сорвать его планы.

Конечно, совсем без неудач не обходилось, но при этом страдал только его карман. Так, несколько недель назад один на редкость неподкупный лейтенант итальянской пограничной службы наложил арест на целый грузовик с порнографической продукцией, однако никакие следователи не смогли бы превратить этот грузовик в улику против Мауритссона.

Правда, месяца два назад с ним произошел один непостижимый случай. Но и тут все обошлось благополучно, и Мауритссон не сомневался, что на много лет застрахован от повторения таких неприятностей. Он по праву считал, что шансов угодить в кутузку у него не больше, чем надежды угадать тринадцать номеров в спортивном тотализаторе.

Мауритссон не жаловал праздности, и на среду у него была намечена достаточно насыщенная программа. Сначала надо было получить на Центральном вокзале посылку с наркотиками и доставить ее в один из боксов камеры хранения на станции метро Эстермальмсторг. Потом передать ключ от бокса некоему лицу в обмен на конверт с ассигнациями. После этого наведаться по адресу, куда поступали таинственные письма для Мальмстрёма и Мурена; его несколько раздражало, что он никак не может распознать отправителя. Затем – поход в магазины за трусами и прочими заказами. Последним пунктом программы значился очередной визит в дом на скале Данвик.

Наркотики – амфетамин и гашиш – были искусно запрятаны внутри сдобной булки и куска сыра, которые лежали в обычном пакете вместе с другими, абсолютно невинными продуктами.

Мауритссон уже забрал товар на вокзале и стоял у перехода – ординарный человечек с располагающей внешностью и с бумажным пакетом в руке.

Рядом с ним в толпе стояли: с одной стороны пожилая женщина, с другой – девушка в зеленой форме – волонтер-дежурный. Метрах в пяти от перехода на тротуаре томились два полицейских – руки за спину, на лице тупая важность.

Машины шли, как всегда, сплошным потоком, насыщая воздух выхлопными газами, так что нечем было дышать.

Наконец загорелся зеленый свет, и все ринулись вперед как угорелые, беззастенчиво орудуя локтями, чтобы хоть на сотую долю секунды опередить других.

Кто-то толкнул пожилую даму; испуганно озираясь по сторонам, она спросила:

– Я плохо вижу без очков, что – уже зеленый свет?

– Да-да, – приветливо подтвердил Мауритссон. – Позвольте, я помогу вам перейти.

Он знал по опыту, что учтивость нередко вознаграждается.

– Большое спасибо, – сказала дама. – А то ведь до нас, стариков, сейчас никому нет дела. Что верно, то верно…

– Мне спешить некуда, – сказал Мауритссон и, бережно взяв даму под руку, повел ее через улицу.

Не успели они дойти до противоположного тротуара, как дама качнулась от нового толчка и едва не упала, но Мауритссон вовремя поддержал ее. В эту минуту раздался крик:

– Эй, вы!

Обернувшись, он увидел, что девушка в зеленом указывает на него обличительным жестом.

– Полиция! Полиция! – вопила она.

Пожилая дама растерянно оглянулась.

– Держи вора! – надсаживалась волонтерша.

– В чем дело? – произнесла дама. – Что случилось?

Мауритссон нахмурился, но достоинство ему не изменило.

– В чем дело? – допытывалась пожилая дама. – Что случилось?

Потом вдруг тоже запищала:

– Вор! Вор!

Притопали полицейские.

– В чем дело? – властно вопросил один.

– В чем дело? – не столь властно подхватил другой. Врожденная гнусавость не позволяла ему производить грозные, грубые звуки, положенные на службе.

– Вор! – надрывалась волонтерша, показывая на Мауритссона. – Он хотел вырвать сумочку у этой женщины!

Мауритссон посмотрел на нее и сказал про себя: «Да заткнись ты, стерва проклятая». Вслух он произнес:

– Извините, это какая-то ошибка.

Однако волонтерша, двадцатипятилетняя блондинка, успешно уродующая свою и без того непрезентабельную внешность гримом и губной помадой, не унималась:

– Я сама видела!

– Что? – волновалась пожилая дама. – Где вор?

– В чем дело? – наперебой бубнили полицейские.

Мауритссон сохранял полное спокойствие.

– Это явное недоразумение, – повторил он.

– Этот господин помог мне перейти улицу, – объяснила дама.

– Как же, как же! – кипятилась блондинка. – Они помогут! Да он так дернул сумочку, что эта ба… что эта дама чуть не грохнулась.

– Вы все перепутали, – терпеливо объяснил Мауритссон. – На самом деле даму нечаянно толкнул другой человек. А я только поддержал ее, чтобы она не упала и не ушиблась.

– Брось, не заливай, – отпарировала блондинка.

Блюстители порядка вопросительно посмотрели друг на друга. Суровый явно был более опытным и энергичным. Подумав, он вспомнил магическую реплику:

– Попрошу вас следовать за мной. – Помолчал и добавил: – Все трое. Подозреваемый, свидетельница и истица.

Пожилая дама опешила; волонтерша сразу остыла. Мауритссон был сама кротость.

– Это явное недоразумение, – твердил он. – А вообще-то, ничего удивительного, как подумаешь, сколько подозрительных личностей шныряет по улицам. Я охотно последую за вами.

– Как это? – растерялась дама. – Куда идти?

– В участок, – ответил суровый полицейский.

– В участок?

– Да, в полицейский участок.

Процессия двинулась вперед, вызывая живой интерес у прохожих.

– Может, я ошиблась, – заколебалась блондинка. Она привыкла записывать номера автомашин и фамилии людей, а тут как бы самой не попасть в протокол…

– Ничего страшного, – утешил ее Мауритссон. – В таких оживленных местах особенно нужен глаз да глаз.

Участок помещался в здании вокзала и служил разным целям; в частности, полицейские заходили сюда выпить кофе и приводили задержанных. Началась замысловатая процедура. Сначала записали имя, фамилию, адрес свидетельницы и мнимой жертвы.

– Нет, правда я ошиблась, – нервничала свидетельница. – Я пойду, у меня дежурство.

– Мы обязаны выяснить все до конца, – неумолимо ответил суровый. – Проверь его карманы, Кеннет.

Гнусавый извлек из карманов Мауритссона ряд вполне безобидных предметов. Одновременно продолжался допрос:

– Ваше имя, фамилия?

– Арне Леннарт Хольм, – сказал Мауритссон. – Или просто Леннарт Хольм.

– Адрес?

– Викергатан, шесть.

– Имя и фамилию он правильно сказал, – подтвердил гнусавый. – Вот его водительское удостоверение, тут так и написано – Арне Леннарт Хольм. Все, как он говорит.

Первый полицейский обратился к пожилой даме:

– У вас что-нибудь пропало?

– Нет.

– Зато у меня скоро пропадет терпение, – злилась блондинка. – Как ваша фамилия?

– Это не имеет отношения к делу, – отпарировал полицейский.

– Да не волнуйтесь вы так, – мягко сказал Мауритссон.

– У вас что-нибудь пропало? – снова спросил полицейский.

– Нет, вы же только что спрашивали, – ответила дама.

– Какие ценности у вас были при себе?

– Шесть крон и тридцать пять эре в кошельке. Кроме того, проездной билет и пенсионное удостоверение.

– Все на месте?

– Да.

Полицейский захлопнул записную книжку, посмотрел на задержанных и сказал:

– Так, вопрос ясен. Вы двое можете идти. Хольм останется.

Мауритссон рассовал по карманам свое имущество.

Бумажный пакет стоял на полу около двери, из него торчал длинный огурец и шесть стеблей ревеня.

– Что у вас там в пакете? – спросил полицейский.

– Продукты.

– Продукты? А ну-ка, Кеннет, проверь.

Гнусавый принялся выкладывать продукты на скамейку возле двери, куда его коллеги обычно бросали свои фуражки и портупеи, когда заходили в участок передохнуть.

Мауритссон невозмутимо наблюдал за его действиями.

– Так, – говорил Кеннет, – все точно, тут продукты, как показал Хольм, вот хлеб… масло… сыр… ревень… кофе – да, все так, как показал Хольм.

– Ясно, – подытожил суровый. – Вопрос исчерпан. Клади продукты обратно, Кеннет.

Он ненадолго задумался, потом обратился к Мауритссону:

– Так вот, господин Хольм. Вышло недоразумение. Но вы сами понимаете, такая у нас служба. Мы сожалеем, что на вас пало подозрение в преступлении. Надеемся, вы на нас не в претензии.

– Что вы, что вы! – сказал Мауритссон. – Вы только исполняли свой долг.

– Всего доброго, господин Хольм.

– Всего доброго, всего доброго.

Дверь отворилась, вошел еще один полицейский, одетый в серо-голубой комбинезон. Он вел на поводке овчарку, а в свободной руке держал бутылку фанты.

– Фу, жарища! – вздохнул он, бросая фуражку на скамейку. – Сидеть, Джек. – Сорвал с бутылки колпачок и поднес ее ко рту. Повернулся к собаке и сердито повторил: – Сидеть, Джек!

Пес послушался, но тотчас встал опять и принялся обнюхивать пакет Мауритссона.

Мауритссон пошел к двери.

– Всего вам доброго, господин Хольм, – сказал Кеннет.

– Всего доброго, всего доброго, – отозвался Мауритссон.

Пес уже всю голову засунул в сумку.

Мауритссон отворил дверь левой рукой, а правую протянул за сумкой. Пес зарычал.

– Минутку, – сказал полицейский в комбинезоне.

Коллеги вопросительно посмотрели на него. Мауритссон оттолкнул голову собаки и поднял пакет с пола.

– Ни с места! – Полицейский поставил бутылку на скамью.

– Простите?.. – озадаченно произнес Мауритссон.

– Эта собака натаскана на наркотики, – сказал полицейский, поднося руку к кобуре.

Начальник отдела по борьбе с наркотиками, Хенрик Якобссон, занимал эту должность почти десять лет, и десять лет он не ведал, что такое покой. Другой на его месте давно заработал бы себе язву желудка или расстройство моторных центров или жевал бы занавески. Но организм Хенрика Якобссона все выдержал, а теперь его и вовсе трудно было чем-нибудь удивить.

Сейчас он невозмутимо созерцал разрезанный сыр, выпотрошенную булку, конвертики с гашишем, капсулы с амфетамином и сотрудника, который полосовал ревень.

Перед ним сидел Мауритссон, внешне спокойный, а на деле сам не свой. Двойная страховка подвела, и как подвела – самым невероятным, дурацким образом. Это что-то непостижимое. Ну ладно, один раз – еще куда ни шло, так ведь один просчет уже был у него совсем недавно. Два прокола подряд!.. Того и жди окажется, что он угадал тринадцать номеров в очередном розыгрыше спортивного тотализатора.

Он уже сказал все, что положено говорить в таких случаях. Что злополучная сумка – не его, ему вручил ее неизвестный человек на Центральном вокзале и попросил передать другому неизвестному на Марияторьет, и, конечно, он сразу заподозрил неладное, но не смог устоять против соблазна, когда неизвестный предложил ему сто крон.

Якобссон выслушал его молча, не перебивая и не комментируя. И скорее всего, не поверил ни единому слову. Наконец он сказал:

– Что ж, Хольм, могу только повторить тебе то, что я уже говорил: мы тебя задержим. Ордер будет подписан завтра утром. Можешь воспользоваться телефоном при условии, что это не помешает следствию.

– Неужели дело такое серьезное? – смиренно осведомился Мауритссон.

– Смотря что считать серьезным. Посмотрим еще, что мы найдем при домашнем обыске.

Мауритссон отлично знал, что они найдут в однокомнатной квартире на Викергатан: плохонькую мебель и старую одежду. Тут ему бояться нечего. Неизбежный вопрос – к каким замкам подходят прочие ключи – Мауритссона тоже не тревожил, ибо он не собирался отвечать. Так что, скорее всего, его вторая квартира, на Армфельтсгатан в районе Гердет, не будет осквернена ни двуногими, ни четвероногими ищейками.

– Неужели штраф платить придется? – спросил он еще более смиренно.

– Никак нет, старина, – ответил Якобссон. – Штрафом ты не отделаешься, тут тюрьмой пахнет. Да, Хольм, здорово ты влип. Кстати, кофе не желаешь?

– Спасибо, лучше чаю, если не трудно.

Мауритссон лихорадочно соображал.

Что верно, то верно – влип, и похлеще, чем думает Якобссон. Ведь у него взяли отпечатки пальцев, а это значит, что компьютер в два счета выдаст карточку, на которой написано не Арне Леннарт Хольм, а нечто совсем другое. И пойдут неприятные вопросы…

Они выпили чаю и кофе и съели полбатона; тем временем сотрудник сосредоточенно, словно именитый хирург, оперирующий больного, вскрывал скальпелем огурец.

– Здесь ничего нет, – подвел он итог.

– Ясно, – флегматично кивнул Якобссон, дожевывая бутерброд. Посмотрел на Мауритссона и добавил: – С тебя и найденного хватит.

В душе Мауритссона зрело решение. Он в нокдауне, но до нокаута еще далеко. Надо встать на ноги – встать прежде, чем прозвучит роковое «аут», а оно прозвучит, как только на стол Якобссона ляжет справка из картотеки. И уж тогда, с какого козыря ни ходи, ему никто не поверит. Он поставил на стол картонный стаканчик, выпрямился и заговорил совсем другим голосом:

– Ладно, я открываюсь. Не буду больше темнить.

– Премного благодарен, – невозмутимо произнес Якобссон.

– Моя фамилия не Хольм.

– В самом деле?

– Ну да, в документах написано Хольм, но это не настоящая фамилия.

– А как же тебя величать?

– Филип Верный Мауритссон.

– Ты что же, стыдишься своего настоящего имени?

– Откровенно говоря, несколько лет назад я пару раз угодил в кутузку. Ну а там, сам понимаешь, раз посидел, за тобой уже слава идет.

– Понимаю.

– Кто-нибудь непременно пронюхает, глядишь, уже легавые идут проверять… Прости, я хотел сказать, полиция идет.

– Ничего, я не обидчивый, – отозвался Якобссон. Он ничего не добавил, и Мауритссон беспокойно поглядел на стенные часы.

– Да и посадили-то меня за ерунду, – продолжал он. – Сбыт краденого, незаконное хранение оружия – в общем, мелочи. Была еще кража со взломом, но с тех пор уже десять лет прошло.

– А все эти годы, значит, вел себя паинькой? Исправленному верить? Или стал тоньше работать?

Мауритссон криво усмехнулся, но ответной улыбки не дождался.

– Ну и куда же ты гнешь? – осведомился Якобссон.

– В тюрьму не хочется.

– Поздно, раньше надо было думать. Да и чего тут особенного. Не ты первый, не ты последний. Дня не проходит, чтобы кто-нибудь не сел. Отдохнешь два-три месяца – чем плохо?

Однако Мауритссон подозревал, что краткосрочным отпуском дело не ограничится. Глядя на свои испорченные продукты, он прикидывал, что, если его арестуют, легавые начнут копать всерьез, и могут выявиться малоприятные для него вещи. С другой стороны, у него хранится в иностранных банках приличная сумма. Так что главное сейчас – выйти отсюда. И сразу уехать из города. Лучше всего за границу махнуть, а там все наладится. Тем более что он давно задумал бросить старое ремесло. Хватит возиться с наркотиками и порнографией, и роль мальчика на побегушках у таких, как Мальмстрём и Мурен, как бы хорошо ни платили, ему тоже не к лицу. Лучше уж переключиться на молочные продукты: можно отлично заработать на контрабанде датского масла в Италию. Занятие почти легальное, и никакого риска – разве что мафия с тобой расправится. М-да… Так или иначе, мешкать нельзя, надо принимать экстренные меры.

– Кто занимается ограблениями банков? – спросил Мауритссон.

– Бульдо… – вырвалось у Якобссона.

– Бульдозер Ульссон, – живо договорил Мауритссон.

– Прокурор Ульссон, – поправил его Якобссон. – Стучать собираешься?

– Я мог бы кое о чем осведомить его.

– А ты осведоми меня.

– Речь идет о секретных сведениях, – ответил Мауритссон. – Неужели трудно позвонить ему?

Якобссон задумался. Он прекрасно помнил, как начальник ЦПУ и его подручные говорили, что важнее всего ограбления банков. Только одно преступление считалось еще страшнее – забрасывать яйцами посла Соединенных Штатов.

Он пододвинул к себе телефон и набрал номер штаба спецгруппы. Бульдозер тотчас взял трубку.

– Ульссон слушает.

– Это Хенрик Якобссон говорит. Мы тут задержали одного за наркотики, уверяет, будто ему что-то известно.

– Насчет банков?

– По-видимому.

– Сейчас буду, – ответил Бульдозер.

Он вломился в кабинет, горя от нетерпения.

Диалог был недолгим.

– Так о чем вы хотели нам поведать?

– Господина прокурора интересуют двое по фамилии Мальмстрём и Мурен?

Бульдозер даже облизнулся.

– Очень, очень интересуют! И что же именно вам известно, господин Мауритссон?

– Мне известно, где находятся Мальмстрём и Мурен.

– Сейчас находятся?

– Да.

Бульдозер возбужденно потер руки. Потом как бы спохватился:

– Надо думать, господин Мауритссон собирается предложить какие-то условия?

– Мне хотелось бы обсудить этот вопрос в более уютном месте.

– Гмм. Мой кабинет на Кунгсхольмсгатан вас устроит?

– Вполне, – ответил Мауритссон. – Насколько я понимаю, господину прокурору теперь нужно переговорить с этим господином?

Лицо Якобссона ничего не выражало.

– Совершенно верно, – горячо подтвердил Бульдозер. – Посовещаемся, Якобссон? Без посторонних.

Якобссон кивнул, покоряясь судьбе.

Якобссон был человек практичный. Зачем понапрасну трепать себе нервы?

Он не был близко знаком с Бульдозером Ульссоном, но достаточно наслышан о нем и понимал, что сражаться нет смысла, все равно исход боя предрешен.

Помещение было очень скромное – голые стены, письменный стол, два стула, шкаф для папок. И все, даже ковра не было.

Якобссон спокойно сидел за столом.

Бульдозер метался по комнате, заложив руки за спину и наклонив голову.

– Только один сугубо технический вопрос, – сказал он. – Мауритссон арестован?

– Нет. Еще нет.

– Отлично. Превосходно. Тогда, собственно, и совещаться не о чем.

– Возможно.

– Хочешь, позвоним начальнику ЦПУ. Интенданту, начальнику управления.

Якобссон покачал головой. Он хорошо знал названных боссов.

– Тогда заметано?

Якобссон промолчал.

– И ты внакладе не останешься. Теперь ты знаешь этого субчика и будешь держать его на примете. Пригодится.

– Ладно, я поговорю с ним.

– Вот и прекрасно.

Якобссон вернулся к Мауритссону, смерил его взглядом и сказал:

– Так вот, Мауритссон, я тут поразмыслил… Ты получил пакет от неизвестного лица для передачи другому неизвестному лицу. Всякое бывает. Доказать, что ты говоришь неправду, будет нелегко. Короче, мы воздерживаемся от ареста.

– Ясно.

– Товар мы, конечно, конфискуем. Но ведь ты мог и не знать, что передаешь.

– Меня отпустят?

– Отпустят, отпустят. При условии, что ты переходишь в распоряжение Бульд… в распоряжение прокурора Ульссона.

Бульдозер, должно быть, слушал за дверью – она распахнулась, и он ворвался в кабинет.

– Давай, поехали!

– Прямо сейчас?

– Потолкуем у меня.

– Конечно-конечно, – сказал Мауритссон. – С удовольствием.

– Да уж не иначе, – пообещал Бульдозер. – Привет, Якобссон.

Якобссон молча проводил их безучастным взглядом. Он ко всему привык.

В четверг, 6 июля 1972 года, специальная группа по борьбе с ограблениями банков собралась утром в своем штабе. Члены группы сидели бледные, но подтянутые, царила строгая тишина.

Мысль о вчерашних событиях никого не располагала к веселью. А Гунвальда Ларссона меньше всех.

В кино, может быть, и уморительно, когда человек вываливается из окна и болтается над землей на высоте пятого этажа. В жизни это отнюдь не смешно. Изрезанные руки и порванный костюм тоже не потеха.

Пожалуй, больше всего Гунвальд Ларссон расстраивался из-за костюма. Он был очень разборчив, и на одежду уходила немалая часть его жалованья. И вот опять, в который раз, один из лучших костюмов, можно сказать, погиб при исполнении служебных обязанностей.

Эйнар Рённ тоже пригорюнился, и даже Кольберг не мог и не желал оценить очевидный комизм ситуации. Слишком хорошо он помнил, как у него сосало под ложечкой, когда ему казалось, что всего пять секунд отделяют его и Гунвальда Ларссона от верной смерти. К тому же он не верил в Бога и не представлял себе на небесах полицейского управления с крылатыми сыщиками.

Битва на скале Данвик подверглась придирчивому разбору. Тем не менее объяснительная записка была весьма туманна и пестрила уклончивыми оборотами. Составлял ее Кольберг.

Но потери нельзя было скрыть.

Троих пришлось отвезти в больницу. Правда, ни смерть, ни инвалидность им не грозила. У «газовщика» – ранение мягких тканей плеча. У Цакриссона – ожоги на лице. Кроме того, врачи утверждали, что у него шок, что он производит «странное» впечатление и не в состоянии толково ответить на простейшие вопросы. Но это, скорее всего, объяснялось тем, что они не знали Цакриссона и переоценивали его умственные способности. Возможность недооценки в этом случае начисто исключалась. Не одну неделю предстояло провести на бюллетене полицейскому, которого искусала собака: разорванные мышцы и жилы не скоро заживают.

Хуже всего пришлось самой собаке. Из хирургического отделения Ветеринарного института сообщили, что, хотя пулю удалось извлечь, вопрос об усыплении не снимается с повестки дня, ибо не исключена возможность инфекции. Правда, в заключении отмечалось, что Бой – молодая и крепкая собака, ее общее состояние – удовлетворительное.

Для посвященных все это звучало малоутешительно.

Члены спецгруппы тоже не могли похвастаться своим самочувствием.

Рённ сидел с пластырем на лбу; его красный от природы нос подчеркивал живописность двух отменных синяков.

Гунвальду Ларссону, по чести говоря, было место не на службе, а дома – вряд ли можно считать трудоспособным человека, у которого правая рука и правое колено туго перевязаны бинтами. К тому же изрядная шишка украшала его голову.

Кольберг выглядел лучше, но у него голова раскалывалась от боли, которую он приписывал загрязненной атмосфере на поле боя. Специальное лечение – коньяк, аспирин и супружеская ласка (любящая жена постаралась) – помогло только отчасти.

Поскольку противник в битве не участвовал, его потери были минимальными. Правда, в квартире обнаружили и конфисковали кое-какое имущество, но даже Бульдозер Ульссон не решился бы всерьез утверждать, что утрата рулона туалетной бумаги, картона с ветошью, двух банок брусничного варенья и горы использованного белья может сколько-нибудь огорчить Мальмстрёма и Мурена или затруднить их дальнейшие действия.

Без двух минут девять в кабинет ворвался и сам Бульдозер Ульссон. Он уже успел с утра пораньше посетить два важных совещания – в ЦПУ и в отделе по борьбе с мошенничеством – и был, что называется, полон боевого задора.

– Доброе утро, привет, – благодушно поздоровался он. – Ну, как самочувствие, ребята?

Ребята сегодня, как никогда, ощущали свои уже немолодые годы, и он не дождался ответа.

– Что ж, вчера Руус сделал ловкий контрход, но не будем из-за этого вешать нос. Скажем так, мы проиграли пешку-другую и потеряли темп.

– По-моему, это скорее похоже на детский мат, – возразил любитель шахмат Кольберг.

– Но теперь наш ход, – продолжал Бульдозер. – Тащите сюда Мауритссона, мы его прощупаем! Он кое-что держит про запас. И он трусит, уважаемые господа, еще как трусит! Знает, что теперь Мальмстрём и Мурен не дадут ему спуску. Освободить его сейчас – значит оказать ему медвежью услугу. И он это понимает.

Рённ, Кольберг и Гунвальд Ларссон смотрели воспаленными глазами на своего вождя. Перспектива снова что-то затевать по указке Мауритссона им нисколько не улыбалась.

Бульдозер критически оглядел их; его глаза тоже были воспалены, веки опухли.

– Знаете, ребята, о чем я подумал сегодня ночью? Не лучше ли впредь для таких операций, вроде вчерашней, использовать более свежие и молодые силы? Как по-вашему? – Помолчав, он добавил: – А то ведь как-то нехорошо получается, когда пожилые, солидные люди, ответственные работники бегают, палят из пистолетов, куролесят…

Гунвальд Ларссон глубоко вздохнул и поник, словно ему вонзили нож в спину.

«А что, – подумал Кольберг, – все правильно».

Но тут же возмутился.

«Как он сказал? Пожилые?.. Солидные?..»

Рённ что-то пробормотал.

– Что ты говоришь, Эйнар? – ласково спросил Бульдозер.

– Да нет, я только хотел сказать, что не мы стреляли.

– Возможно, – согласился Бульдозер. – Возможно. Ну все, хватит киснуть. Мауритссона сюда!

Мауритссон провел ночь в камере, правда с бо́льшим комфортом, чем рядовые арестанты. Ему выделили персональную парашу, он даже одеяло получил, и надзиратель предложил ему стакан воды.

Все это его вполне устраивало, и спал он, по словам того же надзирателя, спокойно. Хотя, когда ему накануне сообщили, что Мальмстрём и Мурен не присутствовали при своем задержании, он был заметно удивлен и озабочен.

Криминалистическое исследование квартиры показало, что птички улетели совсем недавно. Это подтверждали, в частности, обнаруженные в большом количестве отпечатки пальцев; причем на одной из банок остались следы большого и указательного пальца правой руки Мауритссона.

– Вам не нужно объяснять, что из этого следует, – выразительно произнес Бульдозер.

– Что Мауритссон уличен банкой с брусничным вареньем, – отозвался Гунвальд Ларссон.

– Вот-вот, совершенно верно, – радостно подхватил Бульдозер. – Он уличен! Никакой суд не подкопается. Но я, собственно, не об этом думал.

– О чем же ты думал?

– О том, что Мауритссон явно говорил правду. И вероятно, он нам еще кое-что выложит.

– Ну да, о Мальмстрёме и Мурене.

– То есть как раз то, что нас сейчас больше всего интересует. Разве не так?

И вот Мауритссон снова сидит в окружении детективов. Сидит тихий, скромный человечек с располагающей внешностью.

– Вот так, дорогой господин Мауритссон, – ласково произнес Бульдозер. – Не сбылось то, что мы с вами задумали.

– Странно, – покачал головой Мауритссон. – Я ничего не понимаю. Может быть, у них чутье, шестое чувство?

– Шестое чувство… – задумчиво произнес Бульдозер. – Иной раз и впрямь начинаешь верить в шестое чувство. Если только Руус…

– Какой еще Руус?

– Нет-нет, господин Мауритссон, ничего. Это я так, про себя. Меня беспокоит другое. Ведь у нас с вами дебет-кредит не сходится! Как-никак я оказал господину Мауритссону немалую услугу. А он, выходит, все еще в долгу передо мной.

Мауритссон задумался.

– Другими словами, господин прокурор, я еще не свободен? – спросил он наконец.

– Как вам сказать. И да и нет. Что ни говори, махинация с наркотиками – серьезное преступление. Дойди дело до суда, можно получить… – Он посчитал по пальцам. – Да, пожалуй, восемь месяцев. И уж никак не меньше шести.

Мауритссон смотрел на него совершенно спокойно.

– Но, – голос Бульдозера потеплел, – с другой стороны, я посулил на сей раз господину Мауритссону отпущение грехов. Если получу что-то взамен. – Он выпрямился, хлопком соединил ладони перед лицом и жестко сказал: – Другими словами, если ты сию минуту не выложишь все, что тебе известно о Мальмстрёме и Мурене, мы арестуем тебя как соучастника. В квартире найдены твои отпечатки пальцев. А потом передадим тебя опять Якобссону. Да еще позаботимся о том, чтобы тебя хорошенько вздули.

Гунвальд Ларссон одобрительно посмотрел на начальника спецгруппы и произнес:

– Лично я с удовольствием…

Мауритссон и бровью не повел.

– Ладно, – сказал он. – Есть у меня кое-что… Вы накроете и Мальмстрёма, и Мурена, и не только их.

– Это уже интересно, господин Мауритссон, – расплылся в улыбке Бульдозер Ульссон. – И что же вы хотите нам предложить?

Мауритссон покосился на Гунвальда Ларссона и продолжал:

– Элементарное дело, котенок справится.

– Котенок?

– Да, и вы уж не валите на меня, если опять дадите маху.

– Ну что вы, дорогой Мауритссон, зачем же так грубо. Вы не меньше нашего заинтересованы в том, чтобы их накрыли. Так что у вас там припасено?

– План их следующей операции, – бесстрастно произнес Мауритссон. – Время, место и все такое прочее.

Глаза прокурора Ульссона чуть не выскочили из орбит. Он трижды обежал вокруг кресла Мауритссона, крича словно одержимый:

– Говорите, господин Мауритссон! Всё говорите! Считайте, что вы уже свободны! Если хотите, обеспечим вам охрану. Только рассказывайте, дорогой Мауритссон, все рассказывайте!

Его порыв заразил и остальных, члены спецгруппы нетерпеливо окружили доносчика.

– Ладно, – решительно начал Мауритссон, – слушайте. Я взялся немного помочь Мальмстрёму и Мурену – ходил для них в магазин и все такое прочее. Сами они предпочитали не выходить на улицу. Ну вот, и в том числе я каждый день должен был справляться в табачной лавке в Биркастане насчет почты для Мурена.

– Чья лавка? – живо спросил Кольберг.

– Пожалуйста, я скажу, да только вам это ничего не даст, я уже сам проверял. Лавка принадлежит одной старухе, а письма приносили пенсионеры, каждый раз другие.

– Дальше! – поторопил его Бульдозер. – Письма? Какие письма? Сколько их было?

– За все время было только три письма, – ответил Мауритссон.

– И вы передали их?

– Да, но сперва я их вскрывал.

– Мурен ничего не заметил?

– Нет. Я умею вскрывать письма, такой способ знаю, что никто не заметит. Химия.

– Ну и что же было в этих письмах? – Бульдозеру не стоялось на месте, он перебирал ногами и приплясывал, будто раскормленный петух на противне.

– В первых двух ничего интересного не было, речь шла о каких-то X и X, которые должны были приехать в пункт Y, и так далее. Совсем короткие записки, и все кодом. Просмотрел, снова заклеил и отнес Мурену.

– А в третьем что?

– Третье пришло позавчера. Очень интересное письмо. План очередного ограбления во всех подробностях.

– И эту бумагу вы передали Мурену?

– Не бумагу, а бумаги. Там было три листка. Да, я отнес их Мурену. Но сперва снял копии на ксероксе и спрятал в надежном месте.

– Дорогой господин Мауритссон, – у Бульдозера даже дыхание перехватило, – что это за место? Сколько времени нужно вам, чтобы забрать копии?

– Сами забирайте, меня что-то не тянет.

– Когда?

– Как только я скажу, где они.

– Так где же они?

– Спокойно, не жмите на педали, – сказал Мауритссон. – Товар натуральный, никакого подвоха. Но сперва я должен кое-что получить от вас.

– Что именно?

– Во-первых, бумагу за подписью Якобссона, она лежит у вас в кармане. Та самая, в которой сказано, что подозрение в махинациях с наркотиками с меня снято, предварительное следствие прекращено за отсутствием доказательств и так далее.

– Вот она. – Бульдозер полез во внутренний карман.

– И еще одну бумагу, с вашей подписью, это уже насчет моего соучастия в делах Мальмстрёма и Мурена. Дескать, дело выяснено, я ни в чем преступном не замешан и так далее.

Бульдозер Ульссон ринулся к пишущей машинке. Меньше чем за две минуты бумага была готова. Мауритссон получил оба документа, внимательно прочитал их и сказал:

– Порядок. Конверт с фотокопиями находится в «Шератоне».

– В отеле?

– Ага. Я послал его туда по почте, получите у портье, до востребования.

– На чье имя?

– На имя графа Филипа фон Бранденбурга, – скромно ответил Мауритссон.

Члены спецгруппы удивленно посмотрели на него.

Наконец Бульдозер опомнился:

– Замечательно, дорогой господин Мауритссон, замечательно. Может быть, вы пока посидите в другой комнате, совсем недолго, выпьете чашечку кофе со сдобой?

– Лучше чаю, – сказал Мауритссон.

– Чаю… – рассеянно произнес Бульдозер. – Эйнар, позаботься о том, чтобы господину Мауритссону принесли чаю со сдобой… и чтобы кто-нибудь составил ему компанию.

Рённ проводил Мауритссона и тут же вернулся.

– Что дальше делаем? – спросил Кольберг.

– Забираем письмо, – ответил Бульдозер. – Сейчас же. Проще всего будет, если кто-нибудь из вас отправится туда, назовется графом фон Бранденбургом и востребует свою почту. Хотя бы ты, Гунвальд.

Гунвальд Ларссон холодно уставился на него своими ярко-голубыми глазами.

– Я? Ни за что на свете. Лучше сразу подам заявление об уходе.

– Тогда придется тебе это сделать, Эйнар. Если сказать все как есть, еще заартачатся, дескать, то-сё, не имеем права выдавать почту графа. И мы потеряем драгоценное время.

– Так, – сказал Рённ. – Филип фон Бранденбург, граф, вот у меня тут визитная карточка, Мауритссон дал. Они у него в бумажнике лежат, в потайном отделении. Благородство-то какое!

Он показал им: мелкие буквы пепельного цвета, серебряная монограмма в уголке…

– Ладно, двигай! – нетерпеливо распорядился Бульдозер. – Живей!

Рённ вышел.

– Подумать только, – сказал Кольберг. – Если я зайду в лавку, где уже десять лет покупаю продукты, и попрошу пол-литра молока в долг, мне шиш покажут. А этакий Мауритссон удостоит визитом самый роскошный ювелирный магазин в городе, назовется герцогом Малександерским[36], и ему тут же выдадут два ящика бриллиантовых колец и десять жемчужных ожерелий для ознакомления.

– Что поделаешь, – отозвался Гунвальд Ларссон. – Классовое общество…

Бульдозер Ульссон кивнул с отсутствующим видом. Вопросы общественного устройства его не интересовали.

Окно кабинета Эйнара Рённа в штабе уголовной полиции на Кунгсхольмсгатан выходило во двор, открывая хозяину вид на огромный котлован. Постепенно из этой ямины вырастет, заслоняя вид, новое роскошное здание ЦПУ. От ультрасовременного колосса в сердце Стокгольма полиция протянет свои щупальца во все стороны и крепко стиснет ими незадачливых граждан. Ведь не все же могут уехать за границу, и не каждый способен покончить с собой.

Выбор места и гипертрофированные размеры нового полицейского штаба вызвали горячую критику, но в конце концов полиция настояла на своем.

Заветной целью полиции, вернее, некоторых ее руководящих деятелей была власть. Именно стремление к власти прежде всего определяло действия полиции в последние годы. А поскольку полиция до сих пор никогда не выступала в шведской политике как самостоятельная сила, лишь немногие осознали, чем это пахнет, большинству же ее непрекращающаяся активность казалась непонятной и противоречивой.

Новое здание должно служить олицетворением новой силы и власти. Облегчить централизованное управление в тоталитарном духе, а заодно стать крепостью, закрытой для посторонних глаз твердыней. Роль посторонних отводилась в этом случае всему народу.

И еще один важный мотив: над шведской полицией в последнее время много смеялись. Слишком много. Теперь смеху будет положен конец, полагали в соответствующих кругах.

Впрочем, все это пока не выходило за пределы сокровенных чаяний, лелеемых кучкой людей. И то, что при благоприятных политических зигзагах могло трансформироваться в министерство ужаса и кошмара, пока что было всего лишь огромной яминой в каменистой почве острова Кунгсхольмен.

И по-прежнему из окна Рённа можно было свободно обозреть верхнюю часть Бергсгатан и пышную зелень Крунубергского парка.

Мартин Бек встал с кресла и подошел к окну. Ему было видно окно той самой квартиры, где Карл Эдвин Свэрд месяца два пролежал мертвый и всеми забытый.

– Прежде чем стать специалистом по ограблениям банков, ты расследовал один смертный случай. Фамилия покойного – Свэрд.

– Специалистом… Не сглазь! – смущенно хихикнул Рённ.

Рённ был человек как человек, но в характере – ничего общего с Мартином Беком, поэтому сотрудничество у них никогда не ладилось.

– Но насчет Свэрда ты прав, – продолжал он. – Я как раз занимался этим делом, когда меня отрядили в распоряжение специальной группы.

– Отрядили в распоряжение?

– Ну да, направили в спецгруппу.

Мартин Бек поморщился. Сам того не замечая, Рённ сбивается на военный жаргон… Два года назад в его речи не было словечек вроде «отрядили в распоряжение».

– Так, и к какому же выводу ты пришел?

Рённ помял свой красный нос и пробурчал:

– Я не успел копнуть как следует. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что это дело, как известно, поручили мне. Своего рода трудовая терапия.

– Угу… Дурацкое дело. Прямо как начало детективного романа. Убитый старик в комнате, которая заперта изнутри. А тут еще…

Он умолк, словно чего-то устыдился. Еще одна несносная привычка, его поминутно надо подстегивать. Скажем, так.

– Ну, что еще?

– Да нет, просто Гунвальд сказал, что мне следовало бы тотчас арестовать самого себя.

– Это почему же?

– В качестве подозреваемого. Да ты погляди – видишь? Дескать, я мог сам застрелить его отсюда, из окна моего кабинета.

Мартин Бек не ответил, и Рённ окончательно смешался.

– Да нет, это он пошутил, конечно. И ведь окно Свэрда было закрыто изнутри. И штора опущена, и стекло целое. К тому же…

– Что к тому же?

– К тому же я никудышный стрелок. Один раз с восьми метров промахнулся по лосю. После этого отец не давал мне ружья. Только термос доверял, водку да бутерброды. Так что…

– Что?

– Да ведь тут двести пятьдесят метров. Если я с восьми метров из ружья по лосю промазал, так из пистолета вообще в тот дом не попаду! Ох, ты извини меня, ради бога… Я просто не подумал…

– Что не подумал?

– Да нет, я все время говорю про пистолеты, про стрельбу, а ведь тебе это должно быть неприятно.

– Ничуть. Ну и что же ты все-таки успел сделать?

– Да почти ничего, как я сказал. Провели криминалистическое исследование, но к тому времени там уже столько натоптали… Еще я позвонил в химическую лабораторию, спросил, проверяли ли руки Свэрда на следы пороха или нет. Оказалось, не проверяли. И в довершение всего…

– Ну, что?

– Да то, что трупа уже не было. Кремировали. Хорошенькая история. Дознание, называется.

– А биографией Свэрда ты занимался?

– Да нет, не успел. Но я задумал было одно дело.

– Какое же?

– Сам понимаешь, если человек убит из пистолета, должна быть пуля. А баллистической экспертизы не провели. Ну я и позвонил патологоанатому – между прочим, оказалась женщина, – и она сказала, что положила пулю в конверт, а конверт этот куда-то засунула. Словом, халатность на каждом шагу.

– А дальше?

– А дальше она никак не могла найти его, конверт этот. Я ей велел, чтобы непременно разыскала и отправила пулю на баллистическую экспертизу. Ну а потом дело у меня забрали.

Глядя на дома вдали на Бергсгатан, Мартин Бек задумчиво потер переносицу большим и указательным пальцем.

– Послушай, Эйнар, – сказал он, – а что ты лично думаешь об этом случае? Твое частное мнение?

В полиции личное и частное мнение о следственных делах обсуждается только между близкими друзьями.

Мартин Бек и Рённ никогда не были ни друзьями, ни недругами.

Рённ примолк, неприятно озадаченный вопросом Мартина Бека. Наконец он заговорил:

– По-моему, в квартире был револьвер, когда туда вломились полицейские.

Почему именно револьвер? Очень просто: гильзу не нашли. Стало, быть, Рённ все же кое-что соображает. В самом деле, на полу – скажем, под трупом – лежал револьвер. Потом кто-то его забрал.

– Но ведь тогда выходит, кто-то из полицейских врет?

Рённ уныло мотнул головой.

– Угу… То есть я сказал бы по-другому – просто они дали маху, а потом решили покрывать друг друга. Допустим, Свэрд покончил с собой и револьвер лежал под трупом. Тогда ни полицейские, ни Густавссон, которого они вызвали, не могли увидеть его, пока тело оставалось на месте. А когда труп увезли, у них, вернее всего, опять же руки не дошли пол проверить.

– Ты знаешь Альдора Густавссона?

– Знаю.

Рённ поежился, но Мартин Бек воздержался от неприятных вопросов. Вместо этого он сказал:

– Еще одно важное дело, Эйнар.

– Какое?

– Ты разговаривал с Кристианссоном и Квастму? Когда я вышел на работу в понедельник, только один из них был на месте, а теперь ни одного застать не могу – первый в отпуске, у второго выходной.

– Ну как же, я обоих вызывал сюда.

– И что они показали?

– То же самое, что написали в донесении, ясное дело. Что с той минуты, когда они взломали дверь и пока не ушли, в квартире побывали только пятеро.

– То есть они сами, Густавссон и двое, которые увезли тело?

– Точно так.

– Ты, конечно, спросил, смотрели ли они под трупом?

– Угу. Квастму сказал, что смотрел. А Кристианссона несколько раз рвало, поэтому он держался в основном подальше.

Мартин Бек продолжал нажимать.

– И по-твоему, Квастму соврал?

Рённ почему-то замялся.

«Сказал ведь „а“, – подумал Мартин Бек, – так не тяни, говори „б“!»

Рённ потрогал пластырь на лбу.

– Недаром мне говорили, что не дай бог попасть к тебе на допрос.

– А что?

– Да ничего, только похоже, что верно говорили.

– Извини, но, может быть, ты все-таки ответишь на мой вопрос?

– Я не специалист по свидетельской психологии, – сказал Рённ. – Но мне показалось, что Квастму говорил правду.

– У тебя концы с концами не сходятся, – холодно заметил Мартин Бек. – С одной стороны, ты допускаешь, что в комнате был револьвер, с другой стороны, считаешь, что полицейские говорили правду.

– А если другого объяснения нет, тогда что?

– Ладно, Эйнар, я ведь тоже верю Квастму.

– Но ты же с ним не разговаривал, сам сказал, – удивился Рённ.

– Ничего подобного я не говорил. Я беседовал с Квастму во вторник. Но у меня – в отличие от тебя – не было случая расспросить его по-человечески, в спокойной обстановке.

– Нет, с тобой и вправду тяжело, – надулся Рённ. Он выдвинул ящик стола и достал блокнот. Полистал его, вырвал листок и протянул Мартину Беку. – Вот еще данные. Может, тебе пригодятся. Ведь Свэрд совсем недавно переехал сюда, на Кунгсхольмен. Я выяснил, где он жил прежде. Но тут дело ушло от меня, на том все и кончилось. Держи адрес, прошу.

Мартин Бек поглядел на листок. Фамилия, номер дома, название улицы – Тулегатан. В том районе города, который в свое время, не без основания, окрестили Сибирью[40]. Он сложил листок и сунул его в карман.

– Спасибо, Эйнар.

Рённ промолчал.

– Пока.

Рённ едва кивнул.

Их отношения никогда не отличались сердечностью, а сегодня, похоже, между ними пробежала еще одна черная кошка.

Мартин Бек покинул кабинет Рённа и вышел из здания уголовной полиции. Быстро шагая по Кунгсхольмсгатан, он дошел до моста Кунгсбрун, пересек пролив, по Кунгсгатан вышел на Свеавеген и повернул на север.

Улучшить отношения с Рённом было бы совсем нетрудно: сказать ему доброе слово, похвалить.

Тем более что основания для этого были. С самого начала расследование смерти Свэрда велось кое-как, и лишь после того, как дело поручили Рённу, установился надлежащий порядок.

Рённ тотчас уразумел, что под трупом мог лежать револьвер – обстоятельство крайне существенное. Точно ли Квастму осмотрел пол после того, как увезли тело? Строго говоря, если он этого не сделал, какой с него спрос? Рядовой полицейский, а тут появляется Густавссон, он старше чином, он криминалист, так что его категорические выводы в большой мере снимали ответственность с полицейских.

А если Квастму не осмотрел пол, это в корне меняет всю картину. После того как тело увезли, полицейские опечатали квартиру и уехали. Но что означало в данном случае «опечатать квартиру»?

Ведь для того, чтобы проникнуть внутрь, пришлось снять дверь с петель, причем еще до этого над ней крепко поработали. В итоге опечатывание свелось к тому, что полицейские протянули веревочку от косяка до косяка и повесили стандартную бумажку, возвещающую, что вход воспрещен согласно такому-то параграфу. Пустая формальность, при желании кто угодно в любой день мог без труда проникнуть внутрь. И унести что-нибудь, например огнестрельное оружие.

Но тут возникают два вопроса. Во-первых, получается, что Квастму намеренно солгал, и притом так искусно, что убедил не только Рённа, но и самого Мартина Бека. А ведь Рённ и Мартин Бек стреляные воробьи, им не так-то просто заморочить голову.

Во-вторых, если Свэрд застрелился сам, зачем кому-то понадобилось выкрадывать оружие?

Явный абсурд.

Как и то, что покойник лежал в комнате, которая была надежно заперта изнутри и в которой к тому же явно не было никакого оружия.

Судя по всему, у Свэрда не было близких родственников. Известно также, что он ни с кем не водил компании.

Но если его никто не знал, кому тогда на руку его смерть?

В общем, надо выяснить целый ряд вопросов.

В частности, Мартин Бек решил проверить еще одну деталь, связанную с событиями, которые происходили в воскресенье, 18 июня.

Но прежде всего необходимо побольше узнать о Карле Эдвине Свэрде.

На листке, полученном от Рённа, помимо адреса в «Сибири», была записана фамилия.

«Квартиросдатчик: Рея Нильсен».

Кстати, вот и нужный ему дом. Взглянув на доску с перечнем жильцов, он убедился, что хозяйка дома сама проживает тут же. Необычно… Что ж, может, хоть здесь повезет?

Мартин Бек поднялся на третий этаж и позвонил.

Серый фургон, никаких особых примет, если не считать номерных знаков… Люди, работающие на этом фургоне, были одеты в комбинезоны примерно такого же цвета, как машина, и ничто в их внешности не выдавало их занятия. То ли слесари-ремонтники, то ли работники одной из муниципальных служб. В данном случае справедливо было второе.

Скоро шесть вечера, и, если в ближайшие четверть часа не случится ничего чрезвычайного, они после конца рабочего дня отправятся по домам – часок посвятят детишкам, после чего предадутся созерцанию вполне серьезной, несмотря на свою внешнюю безобидность, телевизионной программы.

Мартин Бек не застал хозяйку дома на Тулегатан, зато тут ему больше повезло. Два труженика в серых комбинезонах сидели подле своего «фольксвагена» и тянули пиво, не обращая внимания на едкий запах дезинфекции и на еще один аромат, которого никакая химия на свете не может истребить.

Задние дверцы машины были, естественно, открыты, поскольку кузов старались проветривать при каждом удобном случае.

В этом прекрасном городе двое в комбинезонах исполняли специфическую и весьма важную функцию. Их повседневная работа заключалась в том, чтобы переправлять самоубийц и иных малопочтенных покойников из домашней обстановки в другую, более подходящую.

Кое-кто – например, пожарные, полицейские, некоторые репортеры и другие посвященные лица – тотчас узнавал эту серую машину на улице и понимал, что знаменует ее появление. Но для подавляющего большинства это был обыкновенный, заурядный фургон. Что и требовалось – зачем сеять уныние и страх среди людей, которые и без того достаточно запуганы и подавлены.

Подобно многим другим, кому приходится исполнять не самые приятные обязанности, водитель фургона и его напарник относились к своей работе с философским спокойствием и нисколько не драматизировали свою роль в механизме так называемого процветающего общества. О делах службы толковали преимущественно между собой, ибо давно убедились, что большинство слушателей воспринимают эту тему весьма и весьма негативно, особенно когда соберутся веселые собутыльники или подруги жизни пригласят одна другую на чашку кофе.

С сотрудниками полиции они общались каждый день, однако все больше с рядовыми. Так что внимание комиссара полиции, который к тому же удосужился сам прийти, было для них даже отчасти лестным.

Тот, который был побойчее, вытер губы рукой и сказал:

– Ну как же, помню. Бергсгатан – точно?

– Совершенно верно.

– Вот только фамилия мне ничего не говорит. Как вы сказали – Скат?

– Свэрд.

– Мимо. Нам ведь фамилии ни к чему.

– Понятно.

– К тому же это было в воскресенье, а по воскресеньям нам особенно жарко приходится.

– Ну а полицейского, которого я назвал, не помните? Кеннет Квастму?

– Мимо. Фамилии для меня звук пустой. А вообще-то, фараон там стоял, все наблюдал за нами.

– Это когда вы тело забирали?

– Во-во, когда забирали, – кивнул собеседник Мартина Бека. – Мы еще решили, что этот, видно, матерый.

– В каком смысле?

– Так ведь фараоны бывают двух родов. Одних тошнит, другим хоть бы хны. Этот даже нос не зажал.

– Значит, он стоял там все время?

– Ну да, я же говорю. Небось следил, насколько добросовестно мы исполняем свои обязанности…

Его товарищ усмехнулся и хлебнул пива.

– Еще один вопрос, последний.

– Валяйте.

– Когда вы поднимали тело, ничего не заметили? Под ним ничего не лежало?

– А что там могло лежать?

– Пистолет, скажем. Или револьвер.

– Пистолет или револьвер. – Мужчина засмеялся. – Кстати, в чем разница?

– У револьвера вращающийся барабан.

– А-а, это такая пушка, как у ковбоев в кино?

– Совершенно верно. Но дело не в этом, мне важно знать вообще, не было ли на полу под покойником какого-нибудь оружия.

– Видите ли, комиссар, этот клиент был не первой свежести.

– Не первой свежести?

– Ну да, он месяца два пролежал.

Мартин Бек кивнул.

– Мы перенесли его на полиэтилен, и, пока я запаивал края, Арне собрал с пола червей. У нас для них есть особый пакет с какой-то дрянью, от которой им сразу каюк.

– Ну?

– Ну так если бы Арне вместе с червями попалась пушка, уж, наверное, он бы заметил! Да, Арне?

Арне кивнул и захихикал, но подавился пивом и закашлялся.

– Как пить дать заметил бы, – произнес он наконец.

– Значит, ничего не лежало?

– Ничегошеньки. И ведь полицейский тут же стоял, глаз не сводил. Кстати, он еще оставался там, когда мы уложили клиента в цинковый ящик и отчалили. Точно, Арне?

– Как в аптеке.

– Вы абсолютно уверены?

– Сто пятьдесят процентов. Под этим клиентом ничего не лежало, кроме отборной коллекции циномия мортуорум.

– Это еще что такое?

– Трупные черви.

– Значит, уверены?

– Чтоб мне провалиться.

– Спасибо, – сказал Мартин Бек. И ушел.

После его ухода разговор еще некоторое время продолжался.

– Здорово ты его умыл, – заметил Арне.

– Чем?

– Да этим греческим названием. А то ведь эти шишки думают, что все остальные только на то и годятся, что тухлых жмуриков возить.

Зазвонил телефон. Арне взял трубку, буркнул что-то и положил ее на место.

– Черт, – сказал он. – Опять висельник.

– Что поделаешь, – скорбно вздохнул его коллега. – Се ля ви.

– Не люблю висельников, честное слово. Что ты там еще загнул?

– Да ничего, поехали.

За письменным столом Гунвальда Ларссона друг против друга сидели двое – хозяин стола и Кольберг. У обоих был задумчивый вид.

На календаре по-прежнему четверг, шестое июля, они только что покинули кабинет Бульдозера Ульссона, предоставив начальнику спецгруппы в одиночестве мечтать о счастливом дне, когда он наконец посадит за решетку Вернера Рууса.

– Не пойму я этого Бульдозера, – сказал Гунвальд Ларссон. – Неужели он и впрямь думает отпустить Мауритссона?

– Похоже на то, – пожал плечами Кольберг.

– Хоть бы слежку организовал, честное слово, – продолжал Гунвальд Ларссон. – Прямой смысл… Или, по-твоему, у Бульдозера припасена какая-нибудь другая гениальная идея?

Кольберг в раздумье покачал головой:

– Нет, по-моему, тут вот что: Бульдозер решил пожертвовать тем, что ему может дать слежка за Мауритссоном, в расчете на что-то более важное.

– Например? – Гунвальд Ларссон нахмурил брови. – Разве Бульдозеру не важнее всего накрыть эту шайку?

– Это верно. Но ты задумывался над тем, что никто из нас не располагает такими надежными источниками информации, как Бульдозер? Он знает кучу воров и бандитов, и они ему всецело доверяют, потому что он их никогда не подводит, всегда держит слово. Они ему верят, знают, что понапрасну он не станет ничего обещать. Осведомители – главная опора Бульдозера.

– По-твоему, ему не будет ни доверия, ни надежной информации, как только они проведают, что он устроил слежку за стукачом?

– Вот именно, – ответил Кольберг.

– Все равно, я считаю, что упускать такой шанс – глупее глупого, – сказал Гунвальд Ларссон. – Если незаметно проследить, куда направится Мауритссон, и выяснить, что у него на уме, Бульдозеру это не повредит.

Он вопросительно посмотрел на Кольберга.

– Ладно, – отозвался тот. – Я и сам не прочь разузнать, что собирается предпринять господин Верный Мауритссон. Кстати, Верный – это имя или у него двойная фамилия?

– Собачья кличка, – объяснил Гунвальд Ларссон. – Может, он иногда под видом собаки орудует? Но нам надо поторапливаться, его могут отпустить с минуты на минуту. Кто начинает?

Кольберг посмотрел на свои новые часы, такие же, как те, которые побывали в стиральной машине. Он уже часа два не ел и успел проголодаться. В какой-то книжке он прочел, что одно из правил диеты для тучных – есть понемногу, но часто, и усердно выполнял вторую половину этого правила.

– Начни ты, – предложил он. – А я буду у телефона, как только тебе понадобится помощь или смена – звони. Да, возьми лучше мою машину, она не такая приметная, как твоя.

Он отдал Гунвальду Ларссону ключи.

– Идет. – Гунвальд Ларссон встал и застегнул пиджак. В дверях он обернулся: – Если Бульдозер будет меня искать, придумай что-нибудь. Привет, жди звонка.

Кольберг выдержал пару минут, потом спустился в столовую, чтобы расправиться с очередным «диетическим» блюдом.

Гунвальду Ларссону не пришлось долго ждать. Через несколько минут на крыльце появился Мауритссон. Подумав немного, он взял курс на Агнегатан. Свернул направо, дошел до Хантверкаргатан и повернул налево. У автобусной остановки на площади Кунгсхольмсторг остановился.

Гунвальд Ларссон притаился в подъезде неподалеку. Он отлично понимал, что перед ним – нелегкая задача. При его росте и массе даже в толпе трудно оставаться незамеченным, и Мауритссон узнает его с первого взгляда. Так что ехать с ним в одном автобусе нельзя, сразу увидит. На стоянке такси через улицу была одна свободная машина. Только бы ее не увели у него из-под носа! Гунвальд Ларссон решил обойтись без машины Кольберга.

Подошел шестьдесят второй автобус, и Мауритссон сел в него.

Гунвальд Ларссон дал автобусу отойти подальше, чтобы Мауритссон не увидел его из окна, и поспешил к такси.

За рулем сидела молодая женщина с копной светлых волос и живыми карими глазами. Гунвальд Ларссон показал свое удостоверение и попросил ее следовать за автобусом.

– Как интересно! – загорелась она. – Наверное, за каким-нибудь опасным гангстером гонитесь?

Гунвальд Ларссон промолчал.

– Понимаю, секрет. Не беспокойтесь, я умею держать язык за зубами.

Но этого она как раз и не умела.

– Поедем потише, чтобы не обгонять автобус на остановках, – предложила она тут же.

– Вот именно, – процедил Гунвальд Ларссон. – Только не сокращайте интервал.

– Ясно, чтобы он вас не заметил. Да вы опустите щиток от солнца, и сверху вас никто не разглядит.

Гунвальд Ларссон послушался. Она поглядела на него с видом заговорщика, увидела перевязанную руку и воскликнула:

– Ой, что это у вас? Наверное, с бандитами схватились?

Гунвальд Ларссон только крякнул в ответ.

– Да, полицейская служба опасная, – не унималась она. – Но зато и жутко увлекательная! Я сама до того, как за руль сесть, собиралась в полицейские пойти. Лучше всего – в детективы, но муж был против.

Гунвальд Ларссон молчал.

– Да и на такси тоже бывает интересно. Вот как сейчас, например.

Гунвальд Ларссон криво усмехнулся в ответ на ее сияющую улыбку.

Она старательно выдерживала нужную дистанцию до автобуса и вообще на редкость хорошо вела машину, за это можно было простить ей болтливость.

Как ни отмалчивался Гунвальд Ларссон, она успела наговориться всласть, прежде чем Мауритссон наконец сошел с автобуса на Эрик Дальбергсгатан. Кроме него, никто не вышел, и, пока Гунвальд Ларссон искал деньги, кареглазая блондинка с любопытством рассматривала Мауритссона.

– Нисколько не похож на бандита, – разочарованно произнесла она. Получила деньги и быстро выписала квитанцию. – Все равно, желаю удачи!

Машина медленно отъехала от тротуара, тем временем Мауритссон пересек улицу и свернул на Армфельтсгатан. Как только он исчез за углом, Гунвальд Ларссон поспешил вдогонку и увидел, как Мауритссон входит в подъезд неподалеку.

Подождав немного, Гунвальд Ларссон вошел следом. Где-то щелкнул замок. Он остановился перед доской с перечнем жильцов.

Фамилия «Мауритссон» сразу бросилась ему в глаза, и он удивленно поднял брови. Так, значит, Филип Верный Мауритссон живет здесь под своей настоящей фамилией. А на допросах указывал адрес на Викергатан, где он известен как Леннарт Хольм. Удобно устроился… В эту минуту заработал лифт, и Гунвальд Ларссон поспешил выйти из подъезда.

Переходить через улицу было рискованно – еще увидит из окна, – и Гунвальд Ларссон, прижимаясь к стене, вернулся на угол Эрик Дальбергсгатан, чтобы оттуда продолжать наблюдение.

Вскоре начал саднить порез под коленом. Но звонить Кольбергу было рано, к тому же он не решался покинуть свой пост, чтобы не прозевать Мауритссона.

Он протомился на углу не меньше сорока пяти минут, когда из подъезда вдруг вышел Мауритссон и направился в его сторону. В последнюю секунду Гунвальд Ларссон отпрянул за угол и добежал, прихрамывая, до ближайшего подъезда. Кажется, не заметил?..

Мауритссон прошел мимо него быстрыми шагами, глядя прямо перед собой. Он был в другом костюме и нес в руке черный чемоданчик.

Гунвальд Ларссон подождал и, когда тот пересек Валхаллавеген, осторожно двинулся следом, стараясь не отпускать его слишком далеко.

Мауритссон шел к площади Карлаплан. Дважды он нервно озирался; в первый раз Гунвальд Ларссон успел спрятаться за стоящим у тротуара фургоном, во второй – нырнул в подворотню.

Нетрудно было сообразить, что Мауритссон направляется к метро. На перроне было мало людей, не так-то просто укрыться, но вроде бы все обошлось благополучно. Мауритссон сел на поезд, идущий к центру, и Гунвальд Ларссон вскочил в следующий вагон.

У Хёторьет они вышли, и Мауритссон исчез в толпе.

Гунвальд Ларссон весь перрон обрыскал – Мауритссон как сквозь землю провалился! И на лестницах не видно. Он поднялся на эскалаторе, обошел все пять выходов – пустой номер. В конце концов остановился перед витриной магазина «Стрёмс», кляня себя за невнимательность. Неужели Мауритссон все-таки заметил его? В таком случае ничто не мешало ему перебежать через перрон и сесть на поезд, идущий в противоположную сторону.

Гунвальд Ларссон мрачно посмотрел на итальянские замшевые туфли, которые охотно приобрел бы, будь в магазине его размер; о них он уже справлялся здесь несколько дней назад.

Только он повернулся, чтобы выйти из метро и сесть на автобус, идущий на Кунгсхольмен, как в другом конце подземного зала показался Мауритссон. Он направлялся к выходу на Свеавеген; к черному чемоданчику прибавился сверток с нарядной розеткой. Гунвальд Ларссон дал ему подняться по лестнице и двинулся следом.

Дойдя по Свеавеген до авиакасс, Мауритссон вошел в зал. Гунвальд Ларссон продолжал наблюдение, укрывшись за товарным фургоном на Лестмакаргатан.

Через большие окна было видно, как Мауритссон подошел к стойке и обратился к высокой блондинке в синей форме.

Интересно, куда это он собрался? На юг, надо думать, к Средиземному морю. А то и подальше, теперь многие в Африке отдыхают. Стокгольм его, понятно, сейчас не устраивает. Как только Мальмстрём и Мурен смекнут, что он их продал, ему несдобровать.

Мауритссон открыл чемоданчик, положил в него свой сверток – конфеты, что ли? – получил билет и сунул его в карман пиджака.

Выйдя на улицу, он не спеша направился в сторону Сергельсторг. Гунвальд Ларссон проводил его взглядом и вошел в кассовый зал.

Девушка, которая обслуживала Мауритссона, искала что-то в картотеке.

– Слушаю вас, – обратилась она к Гунвальду Ларссону, продолжая перебирать карточки.

– К вам сейчас подходил господин, мне нужно узнать, купил он билет? И если купил – куда?

– Простите, но я не обязана отвечать на такие вопросы, – сказала блондинка. – А зачем это вам?

Гунвальд Ларссон положил на стойку свой документ. Девушка поглядела на удостоверение, потом на Гунвальда Ларссона и сказала:

– Насколько я понимаю, вас интересует граф фон Бранденбург? Он взял билет до Йёнчёпинга на самолет, который вылетает в пятнадцать сорок. В аэропорт, вероятно, поедет на автобусе, он спрашивал расписание. Автобус отходит в сторону Сергельсторг без пяти три. А что, граф…

– Спасибо, больше вопросов нет, – сказал Гунвальд Ларссон. – Всего доброго.

Идя к выходу, он соображал, с чего это Мауритссона вдруг потянуло в Йёнчёпинг. Потом вспомнил его анкетные данные: ну конечно, ведь он там родился, и там по-прежнему живет его мать.

Ясно, Мауритссон решил спрятаться у мамочки…

Гунвальд Ларссон вышел на Свеавеген.

Он поглядел в сторону Сергельсторг – вдали, наслаждаясь солнышком, не спеша шагал Филип Верный Мауритссон Хольм фон Бранденбург.

Гунвальд Ларссон взял курс в противоположную сторону. Ему нужен был телефон-автомат, чтобы созвониться с Кольбергом.

Леннарт Кольберг явился на свидание с Гунвальдом Ларссоном, вооруженный всевозможными отмычками, чтобы открыть дверь квартиры на Армфельтсгатан. Правда, не мешало бы, кроме того, запастись ордером на обыск за подписью прокурора Ульссона. Однако их ничуть не тревожил тот факт, что они нарушают порядок. Расчет был прост: если в квартире Мауритссона найдется что-нибудь для Бульдозера, тот на радостях не станет придираться. А не найдут ничего – ему необязательно знать о нарушении.

И вообще, о каком нарушении можно говорить, сама служба уже была нарушением.

К этому времени Мауритссон уже должен был вылететь из Стокгольма на юг – не в Африку, конечно, но все же достаточно далеко, чтобы они могли работать без помех.

Все двери в этом доме были снабжены стандартными замками. Квартира Мауритссона не представляла исключения, и Кольберг за несколько минут справился с замком. Правда, дверь еще запиралась двумя цепочками и задвижкой, но только изнутри. Очевидно, хозяин опасался гостей поназойливее, чем простые побирушки и разносчики, от которых его ограждала строгая надпись на эмалированной табличке, привинченной к дверному косяку.

Квартира состояла из трех комнат, кухни, прихожей, ванной и производила шикарное впечатление. Обстановка довольно дорогая, но с налетом безвкусицы. Они вошли в гостиную. Прямо перед ними стояла стенка из тика: книжные полки, шкаф, встроенный секретер. Одну полку занимали дешевые книжонки, на других стояли всякие безделушки – сувениры, фарфоровые фигурки, вазочки, блюдечки. На стенах висели олеографии и репродукции, какие можно приобрести в третьеразрядных магазинчиках.

Мебель, гардины, ковры – все это, несомненно, стоило немалых денег, однако подбор был случайный, материал, цвет, узоры плохо сочетались.

В одном углу стоял небольшой бар. На него достаточно было взглянуть, не надо даже принюхиваться к бутылкам за зеркальными дверцами, чтобы уже стало дурно. Лицевая сторона обтянута материей с каким-то странным узором: на черном фоне желтые, зеленые, розовые фигуры, не то инфузории, не то сперматозоиды, увиденные в микроскоп. Тот же узор, только масштабом поменьше, повторялся на пластике столика.

Подойдя к бару, Кольберг отворил дверцы. Початая бутылка ликера «Парфе д’Амур», остатки шведского десертного, нетронутая поллитровка пунша и порожняя бутылка из-под джина «Бифитер». Он поежился, закрыл дверцы и прошел в следующую комнату.

Судя по тому, что ее соединяла с гостиной открытая арка на двух колоннах, она, вероятно, была задумана как небольшая столовая. Окно-фонарь выходило на улицу. У стены стояло пианино, в углу – приемник и проигрыватель.

– Прошу, музыкальный кабинет, – взмахнул он рукой.

– Что-то мне трудно представить себе, чтобы эта тварь сидела тут и играла «Лунную сонату», – сказал Гунвальд Ларссон.

Он подошел к инструменту, поднял крышку и заглянул внутрь.

– Во всяком случае, трупов здесь нет.

Когда общий осмотр закончился, Кольберг снял пиджак, и они взялись за работу всерьез. Начали со спальни. Пока Гунвальд Ларссон хозяйничал в стенном шкафу, Кольберг изучал ящики письменного стола. Какое-то время они трудились молча, наконец Кольберг нарушил тишину:

– Слышь, Гунвальд.

Из шкафа донесся какой-то невнятный звук.

– Слежка за Руусом ничего не дала, – продолжал Кольберг. – Два часа назад он вылетел из Арланды. Как раз перед моим уходом Бульдозеру позвонили и доложили. Он жутко расстроился.

Гунвальд Ларссон, кряхтя, высунул голову и сказал:

– Он бы поменьше загадывал да предвкушал победу, не приходилось бы так часто расстраиваться. Впрочем, Бульдозер подолгу не унывает, сам знаешь. Ну и как Руус провел дни своего отгула?

Он опять скрылся в гардеробе.

Кольберг задвинул нижний ящик стола и выпрямился.

– Не оправдал он надежд Бульдозера. Не навел его на Мальмстрёма и Мурена, – ответил он. – В первый вечер, это, значит, позавчера, ходил с девицей в кабак, потом они купались ночью нагишом.

– Это я уже слышал. А дальше что было?

– А дальше он пробыл у этой девицы почти до вечера, потом поехал в город и слонялся по улицам один, по видимости без определенной цели. Попозже отправился в другой кабак, с другой девицей, но в озере больше не купался, а повез ее к себе в Мерсту. Сегодня утром подбросил ее на такси до Оденплан, там они расстались. Потом опять шлялся один, зашел в несколько магазинов, вернулся в Мерсту, переоделся и поехал в аэропорт. Словом, ничего захватывающего и уж во всяком случае ничего криминального.

– А купание нагишом? То, что Эк видел из кустов? Ему бы взять да составить протокол о нарушении приличий.

Гунвальд Ларссон выбрался из гардероба и затворил дверь.

– Ничего, – сообщил он. – Если не считать кучи отвратительнейшего тряпья.

С этими словами он направился в ванную, а Кольберг тем временем занялся зеленой тумбочкой, которая служила ночным столиком.

В двух верхних ящиках лежало всевозможное барахло: бумажные носовые платки, запонки, пустые спичечные коробки, половина шоколадки, несколько булавок, градусник, мятные таблетки, ресторанные счета и магазинные чеки, нераспечатанная пачка черных презервативов, шариковые ручки, открытка из Щецина с текстом: «Водка, женщины, постель – что еще надо. Ниссе», сломанная зажигалка и тупая финка без чехла.

Сверху на тумбочке валялась книжонка; на обложке ковбой – ноги широко расставлены, в каждой руке по дымящемуся револьверу. «Перестрелка в Черном ущелье»…

Кольберг полистал книжку; из нее на пол выпала цветная фотография, любительский снимок – на лодочной пристани сидит молодая женщина в шортах и белой тенниске. Темные волосы, заурядное лицо. На обороте вверху было написано карандашом: «Мёя[44], 1969». Пониже – синими чернилами и другим почерком – «Монита».

Он сунул фотографию обратно в книгу. Потом выдвинул нижний ящик – он был глубже двух других – и позвал Гунвальда Ларссона.

– Нашел тоже место, где держать точило, – сказал он. – Или это вовсе не точило, а какое-нибудь новейшее приспособление для массажа?

– Интересно, зачем оно ему понадобилось? – произнес Гунвальд Ларссон. – Вот уж кто не похож на любителя деревянных поделок. А может, просто стащил где-нибудь? Или получил в уплату за наркотики?

Он вернулся в ванную.

Через час с небольшим осмотр квартиры и мебели был завершен. Ничего особенного они не нашли – ни ловко спрятанных денег, ни уличительных писем, ни оружия; самые сильнодействующие медикаменты – таблетки от головной боли да «Алка-Зельтцер».

Напоследок они осмотрели кухню, обшарили все ящики и шкафы. Холодильник был включен и полон продуктов – видимо, Мауритссон уехал ненадолго. Измученного диетой, вечно голодного Кольберга больше всего смущал копченый угорь, даже в животе забурчало. Но он совладал с собой и решительно повернулся спиной к холодильнику с его соблазнами.

За кухонной дверью на крючке висело кольцо с двумя ключами.

– От чердака, – сказал Кольберг, показывая на них.

Гунвальд Ларссон подошел, снял кольцо с крючка, осмотрел ключи и добавил:

– Или от подвала. Давай проверим.

К чердаку ключи не подошли. Тогда они спустились на лифте до первого этажа и протопали по лестнице в подвал.

Большой ключ подошел к патентованному замку огнеупорной двери, за которой начинался короткий проход с двумя дверьми по сторонам. Открыв правую, они увидели выход шахты мусоропровода и подвешенный на каркасной тележке большой мешок из желтого пластика. Около стены – еще три тележки; два мешка – пустые, третий до краев наполнен мусором. В одном углу стоял совок и веник.

Дверь напротив была заперта; за ней, судя по надписи, помещалась домовая прачечная.

Проход упирался в длинный поперечный коридор, разделявший два ряда нумерованных дверей с висячими замками всех родов.

Кольберг и Гунвальд Ларссон довольно скоро нашли замок, к которому подходил меньший ключ.

В чулане Мауритссона хранилось только два предмета – старый пылесос без шланга и большой чемодан. Гунвальд Ларссон заглянул внутрь пылесоса.

– Пусто, – сообщил он.

– Зато здесь не пусто, смотри, – ответил Кольберг, который в это время расковырял замочек чемодана.

Он поднял крышку, и Гунвальд Ларссон увидел четырнадцать больших бутылок шестидесятипятиградусной польской водки, четыре кассетных магнитофона, электрический фен и шесть электробритв в заводской упаковке.

– Контрабанда, – сказал Гунвальд Ларссон. – Или же скупка краденого.

– А по-моему, вознаграждение за наркотики, – возразил Кольберг. – Конечно, не худо бы конфисковать водку, но лучше оставить все, как было.

Он запер чемодан, и они вышли в коридор.

– Что ж, не совсем зря трудились, – подвел итог Кольберг. – Правда, Бульдозера порадовать нечем. Осталось только повесить ключи на место, и можно сматываться. Здесь больше делать нечего.

– Осторожный жук этот Мауритссон, – отозвался Гунвальд Ларссон. – Может быть, у него есть еще квартиры…

Не договорив, он указал кивком на дверь в конце коридора. На двери красной краской было выведено: «БОМБОУБЕЖИЩЕ».

– Поглядим, если открыто, – предложил Гунвальд Ларссон. – Заодно уж…

Дверь была открыта. Бомбоубежище явно служило велосипедным гаражом и складом для всякого хлама. Они увидели несколько велосипедов, разобранный мопед, две детские коляски, финские сани и старомодные санки с рулем. У стены – верстак, под ним на полу – пустые оконные рамы. Слева от двери – лом, две метлы, лопата для снега и два заступа.

– Мне всегда не по себе в таких помещениях, – произнес Кольберг. – В войну, когда устраивали учебные тревоги, я все представлял себе, что будет, если в самом деле разбомбят дом и бомбоубежище завалит. Кошмар…

Он обвел глазами закуток. В углу за верстаком стоял старый деревянный ларь с полустершейся надписью: «ПЕСОК». На крышке ларя поблескивало цинковое ведро.

– Гляди-ка, – сказал Кольберг, – ларь с песком, еще с войны стоит.

Он подошел, снял ведро и поднял крышку.

– Даже песок остался.

– Слава богу, не понадобился, – заметил Гунвальд Ларссон. – Во всяком случае, не для борьбы с зажигательными бомбами. А это что у тебя?

Он смотрел на предмет, который Кольберг только что извлек из недр ящика и положил на верстак.

Зеленая парусиновая сумка образца американской армии.

Кольберг открыл сумку и выложил на верстак содержимое.

Скомканная голубая рубашка.

Светлый парик.

Синяя джинсовая шляпа с широкими полями.

Темные очки.

И пистолет – «Ллама автомат» сорок пятого калибра.

В тот летний день три года назад, когда молодую женщину по имени Монита сфотографировали на пристани Мёи, она еще не была знакома с Филипом Верным Мауритссоном.

Это было последнее лето ее шестилетнего брака с Петером: осенью он познакомился с другой женщиной и сразу после Рождества оставил Мониту с пятилетней дочерью Моной. Идя навстречу его желанию, она подала в суд заявление о срочном разводе по причине измены – он спешил расписаться с новой женой, которая была уже на пятом месяце, когда ему оформили развод. Моните осталась двухкомнатная квартира в Хёкарэнгене, и Петер вовсе не претендовал на ребенка. Он отказался даже от права регулярно общаться с дочерью; вскоре выяснилось, что он устранился и от обязанности платить алименты.

Развод тяжело отразился не только на материальном положении Мониты – больше всего в этой печальной истории ее огорчило то, что пришлось бросить курсы, на которые она недавно поступила.

Она уже давно почувствовала, как ее сковывает недостаточное образование, и ведь ее вины тут не было, просто не представилось возможности учиться в высшей школе или хотя бы получить специальность. После обязательных девяти классов она решила год отдохнуть от учебников. В конце этого года Монита познакомилась с Петером, вышла замуж, и мысль об учебе пришлось отложить. На следующий год родилась дочь. Петер тем временем поступил на вечерние курсы, и только когда он их окончил, за год до развода, наступила ее очередь. Но после его ухода ей и вовсе стало не до учения, ведь няню найти было невозможно, а и найдешь – где денег взять?

Первые два года после рождения ребенка Монита сидела дома, но как только удалось пристроить дочь на день к частной воспитательнице, пошла на работу. Она и раньше – то есть после школы и почти до самых родов – служила в разных местах; за неполных два года успела поработать и в канцелярии, и кассиршей в магазине самообслуживания, и продавщицей, и упаковщицей на фабрике, и официанткой. Такая уж у нее была беспокойная натура: как только становилось неинтересно, хотелось чего-то нового, она меняла работу.

Но когда Монита после невольного двухлетнего перерыва опять начала искать место, оказалось, что с работой в стране стало хуже, возможностей выбора куда меньше. Без специальности и полезных знакомств она могла рассчитывать лишь на самую нудную работу, с невысоким жалованьем. Надоест на одном месте – уже не так-то просто найти другое. Правда, как только она опять начала учиться и появилась перспектива, стало легче переносить убийственное однообразие конвейера.

Три года Монита работала на химико-технологической фабрике в южном пригороде Стокгольма, но после развода, когда она осталась одна с дочерью и пришлось перейти на укороченный рабочий день с меньшей оплатой, она почувствовала, что попала в западню и в приступе отчаяния уволилась, хотя и не представляла себе, что будет дальше.

А безработица все росла, теперь даже опытные специалисты и люди с высшим образованием соперничали из-за низкооплачиваемых мест, далеко не отвечавших их квалификации.

Некоторое время Монита тянула на скудное пособие по безработице. На душе становилось все тяжелее. Только и думай о том, как свести концы с концами: квартплата, еда и одежда для дочери поглощали все, что удавалось наскрести. О том, чтобы самой одеться, она уже и не мечтала, бросила курить, но кипа неоплаченных счетов продолжала расти. В конце концов она поступилась самолюбием и обратилась к Петеру – как-никак он задолжал ей алименты. Петер заявил, что ему надо о своей семье думать, но все же дал ей пятьсот крон, которые сразу ушли на оплату самых неотложных долгов.

Если не считать трех недель временной работы на коммутаторе и двух недель сортировщицей в большой пекарне, Монита всю осень 1970 года слонялась без дела. Вообще-то ей такой образ жизни не был противен – разве плохо утром подольше поспать, а днем заниматься с Моной? Не будь денежных забот, она вовсе не рвалась бы на службу. Стремление учиться поумерилось: зачем тратить силы и время, залезать в долги, когда единственная награда – никчемное свидетельство да мысль о том, что ты приобрела какие-то там знания? К тому же Монита начала догадываться, что высокого заработка и хороших условий труда еще не достаточно, чтобы получать радость от участия в общественном производстве.

Под Рождество она вместе с Моной поехала к старшей сестре в Осло. Родители погибли в автомобильной катастрофе пять лет назад, кроме сестры, у нее никого не осталось, и с тех пор у них вошло в обычай встречать Рождество вместе. Чтобы купить билет, Монита отнесла в ломбард обручальные кольца родителей и еще кое-какие безделушки, полученные в наследство. Провела в Осло две недели, прибавила за это время три килограмма и вернулась после Нового года в Стокгольм совсем в другом настроении.

В феврале 1971 года Моните исполнилось двадцать пять лет.

С тех пор как Петер оставил ее, прошел год. У нее было ощущение, что за этот год она переменилась больше, чем за все годы брака. Прибавилось жизненного опыта и уверенности в себе – это хорошо. Правда, она к тому же ожесточилась и стала грубее, а это ее радовало меньше.

И она очень тяготилась одиночеством.

Мать-одиночка с шестилетним ребенком, требующим постоянного внимания, живущая в большом доме, где каждый замыкался в своей скорлупе, без работы, без денег – что она могла сделать, чтобы вырваться из вынужденной изоляции?

Прежние друзья и знакомые перестали наведываться, самой по гостям ходить недосуг – нельзя оставлять дочку одну, да и не очень-то поразвлекаешься, когда в кошельке пусто. Первое время после развода подруги еще навещали ее, но ведь Хёкарэнген – край города, ехать далеко… К тому же она нередко хандрила и, вероятно, наводила на них такую тоску, что в конце концов отбила охоту поддерживать с ней отношения.

Монита ходила гулять с дочкой, брала в библиотеке кучу книг, которые читала в часы полного уединения, когда Мона спала. Телефон звонил редко, самой звонить некому, и, когда его отключили за неуплату, она этого почти и не заметила. Она чувствовала себя в своей квартире как в тюрьме, но постепенно заточение стало для нее залогом покоя, а жизнь за стенами ее унылой квартирки казалась все более чуждой и нереальной.

По ночам, когда Монита бесцельно бродила по комнатам, не в силах читать от усталости и не в силах уснуть от душевной смуты, ей иногда казалось, что она сейчас сойдет с ума. Только поддайся чуть-чуть, уступи, и безумие прорвет последние барьеры.

Она подумывала о самоубийстве, все чаще чувство безнадежности и тревоги достигало такой силы, что только мысль о ребенке удерживала ее от последнего шага.

Будущее дочери сильно тревожило Мониту, нередко она даже плакала от горечи и бессилия. Ей хотелось, чтобы Мона росла в человеческих условиях, окруженная заботой и теплом, а не в такой среде, где погоня за деньгами и социальным престижем, стремление возвыситься над другими делают людей врагами, где слова «приобретать» и «иметь» соединяют знаком равенства со словом «счастье». Хотелось, чтобы дочь могла развиваться свободно и естественно, чтобы ее не втискивали в одну из заготовленных государственных ячеек. Хотелось, чтобы ее ребенок узнал радость труда и общения, жил без тревог, уважая себя.

Казалось бы, все это – элементарные предпосылки для человеческого существования. Однако Монита отлично сознавала, что в Швеции ни о чем таком мечтать не приходится.

Но как добыть денег, чтобы покинуть страну?.. И на смену отчаянию и тоске приходила апатия и полная отрешенность.

Вернувшись домой из Осло, она решила взять себя в руки и что-то предпринять.

Прежде всего, надо было пристроить Мону: самой станет посвободнее, и дочь не будет все одна да одна. Монита в десятый раз обратилась в детский сад поблизости от своего дома, и ей вдруг повезло – Мону приняли.

После этого она без особого энтузиазма принялась искать работу по объявлениям.

И все время мозг ее сверлила одна мысль: как раздобыть денег? Чтобы в корне изменить свою жизнь, денег потребуется немало. Монита решила во что бы то ни стало уехать, ей было невмоготу в Швеции, в душе зрела ненависть к обществу, которое кичилось процветанием, тогда как на самом деле процветали малочисленные привилегированные слои, а на долю подавляющего большинства выпала лишь одна привилегия: крутить маховик, приводящий в движение весь механизм.

Она перебирала в уме разные способы добыть нужные средства, но не видела подходящего решения.

Накопить деньги честным трудом? Исключено. До сих пор того, что оставалось после уплаты налогов, ей хватало только на квартиру и питание.

Выиграть в тотализаторе? Маловероятно. И все-таки она каждую неделю заполняла бланки спортивного лото: хоть какая-то надежда.

Ждать крупного наследства неоткуда. Где найдешь смертельно больного миллионера, который попросит ее руки и прикажет долго жить в свадебную ночь…

Некоторые девушки – она сама знала таких – хорошо зарабатывали проституцией. Теперь не обязательно промышлять на улице, назовись «моделью» и открой «ателье», или поступи в «институт массажа», или запишись в какой-нибудь роскошный «секс-клуб». Но ей сама мысль об этом была глубоко отвратительна.

Остается украсть. Но как и где? Да и не выйдет у нее ничего, она слишком порядочна.

Ладно, для начала хоть бы на стоящую работу устроиться.

Моните и тут посчастливилось, ее взяли официанткой в популярный ресторан в деловом центре Стокгольма. Удобные рабочие часы, и можно рассчитывать на приличные чаевые.

Среди тех, кто отдавал предпочтение этому ресторану, был Филип Верный Мауритссон.

Так вышло, что за один из столиков Мониты однажды сел аккуратно одетый человек с ординарной внешностью, который заказал свиные ножки с брюквенным пюре. Рассчитываясь, он сказал ей какой-то шутливый комплимент, но особого впечатления на нее не произвел.

Правда, и Монита не привлекла его внимания, во всяком случае в тот раз.

Она не могла похвастаться броской внешностью, в чем давно уже убедилась, поскольку люди, с которыми она виделась раз или два, редко узнавали ее при повторной встрече. Темные волосы, серо-голубые глаза, ровные зубы, правильные черты лица. Средний рост (метр шестьдесят пять), нормальное сложение, вес – шестьдесят килограммов.

Некоторые мужчины считали ее красивой, но только те, у кого был случай как следует приглядеться к ней.

Когда Мауритссон в третий раз за неделю сел за столик Мониты, она узнала его и угадала, что он попросит: шкварки с тушеным картофелем – в этот день это блюдо представляло в меню крестьянскую кухню. В прошлый раз он ел блины.

Мауритссон заказал шкварки и молоко и, когда она принесла ему заказ, сказал:

– А вы, должно быть, новенькая?

Монита кивнула. Он не впервые обращался к ней, но она привыкла чувствовать себя безликой, и одежда официантки не прибавляла ей своеобразия.

Когда она принесла счет, он не поскупился на чаевые и заметил:

– Надеюсь, вы здесь приживетесь, как я прижился. В этом ресторане вкусно кормят, так что берегите фигуру.

На прощание он дружески подмигнул ей.

В последующие недели Монита приметила, что аккуратный маленький человек, который всегда ест крестьянские блюда и пьет только молоко, намеренно выбирает один из ее столиков. Постоит у двери, посмотрит, где она обслуживает, и садится там. Ей это было не совсем понятно, но чуточку лестно.

Монита считала себя плохой официанткой, она не умела сдерживать себя, когда нетерпеливый клиент начинал брюзжать, на грубость отвечала грубостью. К тому же, поглощенная своими мыслями, часто бывала забывчива и невнимательна. Но вообще-то работала быстро и ловко и с теми, кто, на ее взгляд, того заслуживал, держалась приветливо, однако без заигрывания и кокетства, в отличие от некоторых других девушек.

Мауритссон неизменно перекидывался с ней парой слов, и она стала воспринимать его как старого знакомого. Моните нравилась его несколько старомодная учтивость, пусть даже она не вязалась с его взглядами на разные стороны жизни, которые он иногда кратко и выразительно излагал.

Нельзя сказать, чтобы Монита была в восторге от своей новой работы, но, в общем-то, ничего, и она успевала забрать Мону из детского сада до закрытия. Она уже не чувствовала себя такой безнадежно одинокой, как прежде, однако продолжала всей душой мечтать о возможности перебраться в более радушные края.

У Моны появилось много подруг, и по утрам она буквально рвалась в детский сад. Ее лучшая подруга жила в том же доме, Монита познакомилась с родителями – славной молодой четой – и, когда им надо было освободить себе вечер, оставляла их дочь ночевать у себя. В свою очередь и Монита дважды воспользовалась возможностью вечером сходить в кино в центре. Других развлечений она не могла придумать, но все-таки теперь уже не чувствовала себя такой связанной. А позже дружба с соседями ей еще больше пригодилась.

В один апрельский день – шел третий месяц ее работы в ресторане, – когда Монита стояла и о чем-то грезила, Мауритссон подозвал ее к своему столику. Она подошла, кивнула на тарелку с гороховым супом и спросила:

– Невкусно?

– Превосходно – как всегда. Но мне сейчас пришла в голову одна мысль. Я тут каждый день сижу, ем за милую душу, а вы все на ногах, все трудитесь. Вот я и подумал – можно мне вас пригласить куда-нибудь поесть? Вечером, конечно, когда вы свободны. Скажем, завтра?

Монита недолго колебалась. Она давно уже вынесла свое суждение о нем: человек честный, благонравный, непьющий, правда чудаковат, но вполне безобидный и симпатичный. К тому же его приглашение не было для нее неожиданностью, и она приготовила ответ.

– Ну что ж, – сказала Монита, – можно и завтра.

Посетив в пятницу ресторан вместе с Мауритссоном, она только по двум пунктам пересмотрела свое суждение о нем: во-первых, он не трезвенник, во-вторых, не похоже, чтобы он был таким уж благонравным. Впрочем, он от этого не стал ей менее симпатичен. Больше того, ей с ним было очень интересно.

В ту весну они еще несколько раз ходили в ресторан, при этом Монита мягко, но бесповоротно отклоняла попытки Мауритссона зазвать ее вечером к себе на стаканчик грога или напроситься в гости к ней.

В начале лета он куда-то пропал, а в июле она сама ездила на две недели в отпуск к сестре в Норвегию.

Возвратившись из отпуска, Монита в первый же день увидела его за своим столиком, и вечером они встретились. На этот раз она поехала с ним на Армфельтсгатан, впервые осталась у него ночевать и не пожалела об этом.

Обе стороны были довольны тем, как складывались их отношения. Мауритссон не навязывался, и они встречались, только когда ей этого хотелось – один-два раза в неделю. Он относился к ней заботливо, тактично, им было хорошо вместе.

В свою очередь, и она вела себя деликатно. К примеру, Мауритссон избегал говорить о том, чем он занимается и откуда берет деньги. И хотя этот вопрос интересовал Мониту, она не давала воли своему любопытству. Ей ведь не хотелось, чтобы он чрезмерно вторгался в ее жизнь, особенно она берегла Мону, а потому избегала вмешиваться в его дела. Она его не ревновала, он ее тоже – то ли чувствовал, что у нее больше никого нет, то ли не придавал этому значения. И о прошлом опыте не расспрашивал.

Осенью они все реже ходили куда-то, а больше сидели у него дома – приготовят что-нибудь вкусное, немного выпьют и в постель.

Время от времени Мауритссон уезжал по делам, но куда и зачем – не рассказывал. Монита была не так уж глупа и быстро уразумела, что он занимается чем-то противозаконным, но, так как Мауритссон был ей симпатичен, она считала, что в глубине души он порядочный человек, так сказать благородный жулик. Если даже и крадет, то только у богатых, чтобы помочь бедным, как Робин Гуд. И уж во всяком случае, он не торгует белыми рабынями и не сбывает наркотики детям. При случае она, надеясь заставить Мауритссона проговориться, осторожно давала ему понять, что не видит ничего аморального в правонарушениях, направленных против ростовщиков, спекулянтов и эксплуататорского общества в целом.

Под Рождество Мауритссон поневоле приоткрыл завесу над своей деятельностью. Рождество и для жуликов хлопотное время, и, боясь хоть что-то упустить, он пожадничал, набрал столько поручений, что одному справиться было физически невозможно. В самом деле, как поспеть 26 декабря в Гамбург для весьма замысловатой сделки, требующей его личного присутствия, и в тот же день доставить заказ в аэропорт Форнебю[45] в Осло? А тут Монита, как обычно, собралась в Осло встречать Рождество, и он не устоял против соблазна, попросил ее быть его заместителем и курьером. От нее не требовалось никаких смелых действий, но процедура передачи его посылки была обставлена столь хитрыми предосторожностями, что нелепо было делать вид, будто речь идет о заурядном рождественском подарке. Мауритссон тщательно проинструктировал ее и, зная отношение Мониты к наркотикам, внушил ей, что речь идет о фальшивых бланках для махинаций с почтовыми переводами.

Монита не стала возражать и успешно справилась с заданием. Он оплатил ей проезд да еще добавил несколько сот крон.

Казалось бы, она должна войти во вкус – деньги дались легко и пришлись очень кстати, – однако, поразмыслив, Монита решила впредь поосторожнее относиться к таким поручениям.

Конечно, деньги нужны, но если уж рисковать арестом, а то и тюрьмой, надо хоть знать за что. Жаль, что не проверила сверток: кажется, Мауритссон все-таки обманул ее… И она решила больше не выступать в роли его посланца. Что за радость таскать таинственные свертки, в которых может быть все, что угодно, – от опиума до бомбы с часовым механизмом!

Видно, Мауритссон чутьем угадал настроение Мониты, потому что он больше не просил ее выручить его. Но хотя он относился к ней по-прежнему, она стала открывать в нем такие черты, которых прежде не замечала. Так, он часто лгал ей, притом без всякой нужды, ведь она его никогда не спрашивала, чем он занимается, когда на время исчезает, и не пыталась припереть к стенке. К тому же Монита начала подозревать, что он вовсе не благородный жулик, а скорее этакий «чегоизволите», ради денег способный на любые мелкие преступления.

После Нового года они встречались реже, и не столько из-за прозрения Мониты, сколько из-за того, что Мауритссон чаще обычного уезжал по своим делам.

Судя по тому, что каждый свободный вечер он стремился провести с ней, она вряд ли ему наскучила. Как-то в начале марта при ней к нему зашли гости, некие Мурен и Мальмстрём; как видно, деловое знакомство. Они были чуть помоложе Мауритссона, один из них ей даже приглянулся, но больше они не появлялись.

Зима 1972 года оказалась для Мониты несчастливой. Ресторан, где она служила, перешел к другому владельцу, тот открыл пивной бар, старых клиентов растерял, а новых не приобрел, в конце концов уволил весь персонал и оборудовал игровой зал. Опять Монита оказалась без работы, и она острее прежнего ощущала одиночество, ведь Мона будни проводила в детском саду, а в субботу и воскресенье играла с подружками.

Ее злило, что она не может порвать с Мауритссоном. Впрочем, злилась она тогда, когда его не было, а вместе с ним Моните было хорошо, и ей льстила его откровенная влюбленность. К тому же, кроме Моны, он был единственный, кому она была нужна.

Томясь без дела, Монита стала иногда заходить в квартиру на Армфельтсгатан, когда хозяин отсутствовал. Ей нравилось посидеть там, почитать, послушать пластинки, а то и побродить по комнатам среди вещей, с которыми она никак не могла свыкнуться, хотя видела их десятки раз. Кроме двух-трех книг и нескольких пластинок, у Мауритссона не было ничего, что она стала бы держать в своей квартире, и все же ей почему-то было здесь уютно.

Он не давал Моните ключ, она сама заказала, когда Мауритссон однажды оставил ей свою связку. Это было ее единственное покушение на его независимость, и несколько дней она мучилась угрызениями совести.

Монита заботилась о том, чтобы после ее визитов не оставалось никаких следов, и ходила на Армфельтсгатан лишь тогда, когда была уверена, что Мауритссона нет в городе. Интересно, как он поступит, если проведает?.. Конечно, она иногда рылась в его вещах, но пока ей не попалось ничего особенно криминального. И ведь она вовсе не для этого обзавелась ключом, просто ей почему-то был нужен такой вот тайный уголок. Разумеется, ее никто не разыскивал, и вообще никому не было дела до Мониты, но ей нравилось чувствовать себя недосягаемой и независимой – как в детстве, когда во время игры в прятки удавалось найти такое местечко, где никто на свете не смог бы ее найти. Возможно, он и сам дал бы ей ключ, если бы она попросила, но это испортило бы всю игру.

В один апрельский день, когда Монита буквально не находила себе места, она отправилась на Армфельтсгатан. Посидит в самом безобразном и самом удобном кресле Мауритссона, послушает Вивальди – глядишь, душа обретет покой, почерпнутый в этом своеобразном чувстве неприкосновенности.

Мауритссон уехал в Испанию, она ждала его только на следующий день.

Монита повесила пальто и сумку в прихожей, взяла из сумки сигареты, спички и прошла в гостиную. Все как обычно, чистота и порядок. Мауритссон сам занимался уборкой. В начале их знакомства она как-то спросила его, почему он не наймет уборщицу. Он ответил, что ему нравится убирать и он никому не хочет уступать это удовольствие.

Положив сигареты и спички на широкий подлокотник, она вышла в соседнюю комнату и включила проигрыватель. Отыскала «Времена года», под звуки «Весны» сходила на кухню за блюдцем, потом села в кресло, поджав ноги, и поставила блюдце на подлокотник.

Монита думала о Мауритссоне, о том, какой у них убогий роман. Уже год знакомы, а их взаимоотношения ничем не обогатились, не стали полноценнее, скорее напротив. Она не могла даже припомнить, о чем они разговаривали при встречах, – очевидно, потому, что разговаривали о пустяках. Сидя в его любимом кресле и глядя на полку с рядами дурацких безделушек, она говорила себе, что он, по сути дела, ничтожество, фитюлька. Почему, спрашивала она себя в сотый раз, да, почему она до сих пор не бросила его и не завела себе настоящего мужчину?..

Монита закурила, пустила струйку дыма к потолку и решила, что хватит думать об этом хлюсте, только вконец настроение себе испортишь. Она села поудобнее и закрыла глаза, медленно помахивая рукой в такт музыке и стараясь ни о чем не думать. Посреди ларго рука задела блюдце, оно слетело на пол и разбилось вдребезги.

– А, чтоб тебя! – вырвалось у нее.

Она встала, вышла на кухню, открыла дверцу под раковиной и протянула руку за веником, который обычно стоял справа от мешка для мусора. Веника на месте не оказалось, тогда Монита присела на корточки и заглянула внутрь шкафчика. Веник лежал на полу, и, потянувшись за ним, она увидела за мусорным мешком портфель. Старый, потертый коричневый портфель, который до сих пор не попадался ей на глаза. Должно быть, Мауритссон поставил его здесь, собираясь отнести вниз, в мусорный контейнер, потому что для мусоропровода он был слишком велик.

Но тут она заметила, что портфель надежно обмотан крепкой бечевкой и бечевка завязана несколькими узлами.

Монита вытащила портфель и поставила на пол. Тяжелый…

Любопытство взяло верх, и она принялась осторожно развязывать узлы, стараясь запомнить их последовательность. Потом размотала бечевку и открыла портфель.

Камни, плоские плитки черного шифера; где-то совсем недавно она видела такие же.

Монита озадаченно нахмурилась, выпрямилась и бросила окурок в раковину, не отрывая глаз от портфеля.

Зачем понадобилось Мауритссону набивать камнями старый портфель, обвязывать его бечевкой и ставить под раковину?

Настоящая кожа – наверное, была когда-то роскошная вещь… И достаточно дорогая. Она поглядела на клапан с внутренней стороны – имени владельца нет. Постой, а это что: все четыре угла внизу обрезаны, то ли острым ножом, то ли лезвием. Причем сделано это недавно, срез совсем свежий.

Вдруг ее осенило. Ну конечно, он задумал утопить портфель в море! Ну не в море, так в проливе Стрёммен. Но зачем?

Монита нагнулась и принялась вынимать из портфеля шифер. Складывая плитки горкой на полу, она вспомнила, где их видела. В подъезде внизу, около двери, выходящей во двор. Очевидно, двор собираются заново мостить; там он их и взял.

Когда же они кончатся?.. Внезапно ее пальцы коснулись какого-то другого предмета. Он был гладкий, холодный и твердый. Монита вынула его из портфеля. И замерла, а в душе ее постепенно обретала четкие формы мысль, которая давно уже шевелилась в подсознании.

А что, может быть, это и есть решение. Может быть, этот блестящий металлический предмет – залог свободы, о которой она столько мечтала.

Длиной около двадцати сантиметров, широкое дуло, тяжелая рукоятка. На блестящей сизой плоскости над скобой выгравировано название: «Ллама».

Она взвесила его на ладони. Тяжелый.

Монита вышла в прихожую и сунула пистолет в свою сумку. Потом вернулась на кухню, положила камни обратно в портфель, обмотала его бечевкой, постаралась точно воспроизвести все узлы и поставила портфель туда, где нашла его.

Взяла веник, подмела в гостиной, вынесла осколки в прихожую и высыпала в мусоропровод. Потом выключила проигрыватель, убрала на место пластинку, вышла на кухню, достала окурок из раковины, бросила его в унитаз и спустила воду. Надела пальто, застегнула сумку, повесила ее на плечо и напоследок еще раз прошла по всем комнатам, проверяя, все ли так, как было. Пощупала в кармане, на месте ли ключ, захлопнула дверь и побежала вниз по лестнице.

Придет домой – все как следует продумает.

В пятницу, седьмого июля, Гунвальд Ларссон поднялся очень рано. Правда, не вместе с солнцем, это было бы чересчур – согласно календарю, в этот день солнце взошло в Стокгольме без одиннадцати минут три.

К половине седьмого он принял душ, управился с завтраком и оделся, а еще через полчаса уже стоял на крыльце того самого типового домика на Сонгарвеген в Соллентуне, в который четырьмя днями раньше наведывался Эйнар Рённ.

Пятница эта обещала быть напряженной, предстояло новое свидание Мауритссона с Бульдозером Ульссоном – надо полагать, не столь теплое, как предыдущее. И возможно, удастся наконец изловить Мальмстрёма и Мурена и сорвать их грандиозную операцию.

Но прежде, чем спецгруппа засучит рукава и примется за работу, Гунвальду Ларссону хотелось решить один маленький ребус, который всю неделю не давал ему покоя. Вообще-то, пустяк, соринка в глазу, но лучше от нее избавиться, а заодно доказать самому себе, что он верно рассуждал и сделал правильный вывод.

Стен Шёгрен явно не поднимался вместе с солнцем. Не одна минута прошла, прежде чем он отворил, позевывая и путаясь в завязках махрового халата.

Гунвальд Ларссон сразу взял быка за рога.

– Вы солгали полиции, – мягко произнес он.

– Я солгал?

– На прошлой неделе вы дважды описали приметы налетчика, будто бы похожего на женщину. Кроме того, вы подробно описали машину марки «Рено-16», которой налетчик якобы воспользовался для бегства, и двоих мужчин, которые были в той же машине.

– Верно.

– В понедельник вы слово в слово повторили свою версию следователю, который приезжал сюда, чтобы побеседовать с вами.

– Тоже верно.

– Верно и то, что почти все рассказанное вами – чистейшая ложь.

– Я точно описал налетчика, что видел, то и сказал.

– Конечно, потому что другие тоже его видели. И к тому же вы сообразили, что в нашем распоряжении, вероятно, будет пленка из кинокамеры в банке.

– Но я по-прежнему уверен, что это была женщина.

– Почему?

– Не знаю. По-моему, девчонку можно чутьем угадать.

– На этот раз чутье вас обмануло. Но меня привела сюда другая причина. Мне нужно получить от вас подтверждение, что история про машину и двоих мужчин – ваша выдумка.

– А зачем это вам?

– Мои мотивы вас не касаются. Тем более что они чисто личные.

Сонное выражение покинуло лицо Шёгрена. Он испытующе поглядел на Гунвальда Ларссона и медленно произнес:

– Насколько мне известно, неполные или неверные показания не считаются преступлением, если они не даны под присягой.

– Совершенно верно.

– В таком случае я не вижу смысла в нашем разговоре.

– Зато я вижу. Мне важно разобраться в этом деле. Предположим, я пришел к какому-то выводу и хочу его проверить.

– И что же это за вывод?

– Что вы морочили голову полиции не из корыстных побуждений.

– В нашем обществе хватает таких, у которых только своя корысть на уме.

– Но ты не такой?

– Стараюсь… Правда, не все меня понимают. Например, жена не могла понять. Оттого у меня теперь нет жены.

– По-твоему, грабить банки – хорошо и полиция – прирожденный враг народа?

– Что-то в этом роде. Только не так упрощенно.

– Ограбить банк и убить преподавателя гимнастики – отнюдь не политическая акция.

– В данном случае – нет. Но вообще надо учитывать идейные мотивы. А также историческую перспективу. Иногда ограбление банков вызвано чисто политическими причинами. Взять, например, революцию в Ирландии. Кроме того, бывает еще и неосознанный протест.

– Ты предлагаешь рассматривать уголовных преступников как своего рода революционеров?

– Что ж, это идея, – сказал Шёгрен. – Да только видные сторонники социализма отвергают ее. Ты читаешь Артура Лундквиста?[46]

– Нет.

Гунвальд Ларссон предпочитал довоенные детективные романы Юлиуса Региса[47] и подобных авторов. Сейчас настала очередь С. А. Дусе[48]. Но это к делу не относилось. Его выбор определялся потребностью в развлечении, а не в самообразовании.

– Лундквист получил международную Ленинскую премию[49], – сообщил Стен Шёгрен. – В сборнике, который называется «Человек социализма», он говорит примерно следующее, цитирую по памяти: «Порой доходит до того, что явных преступников изображают как носителей сознательного протеста против язв общества, чуть ли не как революционеров… в социалистической стране такое невозможно».

– Продолжай, – сказал Гунвальд Ларссон.

– Конец цитаты, – ответил Шёгрен. – Я считаю, что Лундквист рассуждает примитивно. Во-первых, необязательно быть идейным, чтобы восставать против общественных пороков, если тебя доведут. А во-вторых, социалистические страны тут вообще ни при чем – с какой стати людям грабить самих себя?

После долгого молчания Гунвальд Ларссон спросил:

– Значит, никакого бежевого «рено» не было?

– Не было.

– И никакого бледного шофера в белой футболке, никакого парня в черном, похожего на Харпо Маркса?

– Нет.

Гунвальд Ларссон кивнул, думая о своем. Потом продолжил:

– Дело в том, что грабитель, похоже, попался. И никакой он не стихийный революционер, а паршивая крыса, которая паразитировала на капитализме, кормилась перепродажей наркотиков и порнографии и ни о чем, кроме барыша, не думала. Одна корысть на уме. И он сразу начал закладывать своих приятелей, торопился спасти собственную шкуру.

Шёгрен пожал плечами:

– Таких тоже немало… Но все равно человек, который ограбил этот банк, он, как бы тебе объяснить, – горемыка. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, понимаю.

– Слушай, а откуда у тебя вообще такие мысли?

– Угадай, – ответил Гунвальд Ларссон. – Попробуй поставить себя на мое место.

– Тогда кой черт тебя понес в полицию?

– Случайность. Вообще-то, я моряк. К тому же это было давно, когда мне многое представлялось не так. Но это к делу не относится. Я выяснил то, что хотел.

– Значит, все?

– Вот именно. Привет.

– Привет, – отозвался Шёгрен. – Всего доброго.

Лицо его выражало полное недоумение. Но Гунвальд Ларссон этого не видел, потому что уже ушел. Не слышал он и последних слов Шёгрена:

– Все равно я уверен, что это была девчонка.

Мартин Бек снова скакал верхом. Пригнувшись над гривой, он во весь опор мчался через поле, в одном строю с конниками в регланах. Впереди стояла русская артиллерия, и между мешками с песком на него смотрело в упор пушечное дуло. Знакомый черный глаз смерти. Вот навстречу ему вылетело ядро. Больше, больше… уже заполнило все поле зрения… И все почернело. Это, надо понимать, Балаклавский бой[51].

А в следующую секунду он стоял на мостике «Лайона». Только что «Неутомимый» и «Куин Мэри» взорвались и ушли под воду. Подбежал гонец: «Принцесса Ройял» взлетела на воздух! Битти наклонился и спокойно сказал громким голосом, перекрывшим неистовый грохот битвы: «Бек, что-то неладно сегодня с нашими кораблями, черт бы их побрал. Два румба ближе к противнику!»[52]

Затем последовала обычная сцена с Гарфилдом и Гито, Мартин Бек соскочил с коня, пробежал через здание вокзала и принял пулю на себя. В ту самую секунду, когда он испускал последний вздох, подошел начальник ЦПУ, нацепил на его простреленную грудь медаль, развернул что-то вроде пергаментного свитка и проскрипел: «Ты назначен начальником управления, жалованье по классу Б-три».

Президент лежал ничком, цилиндр катился по перрону. Нахлынула волна жгучей боли, и Мартин Бек открыл глаза.

Он лежал мокрый от пота. Сплошные штампы, один банальнее другого… Гито сегодня опять был похож на бывшего полицейского Эрикссона[53], Джеймс Гарфилд – на элегантного пожилого джентльмена, начальник ЦПУ – на начальника ЦПУ, а Битти – на свой портрет, запечатленный на мемориальной кружке в честь Версальского мира[54]: этакий надутый господин в обрамлении лаврового венка. А вообще сон и на этот раз был полон нелепостей и неверных цитат.

Дэвид Битти никогда не командовал: «Два румба ближе к противнику!»

Согласно всем доступным источникам, он сказал: «Четфилд[55], что-то неладно сегодня с нашими кораблями, черт бы их побрал. Два румба влево!»

Правда, суть от этого не менялась, ведь два румба влево в этом случае было все равно что два румба ближе к противнику.

И еще: когда Гито приснился ему в облике Кэрредина, он стрелял из пистолета «хаммерли интернэшнл». Теперь же, когда он походил на Эрикссона, у него в руке был «дерринджер».

Не говоря уже о том, что в Балаклавском бою один только Фицрой Джеймс Генри Сомерсет был в реглане[56].

В этих снах все шиворот-навыворот.

Мартин Бек поднялся, снял пижаму и принял душ.

Ежась под холодными струями, он думал о Рее.

По пути к метро он думал о своем странном поведении накануне вечером.

Сидя за письменным столом в кабинете на Вестберга-алле, он ощутил вдруг острый приступ одиночества.

Вошел Кольберг, спросил, как он поживает. Затруднительный вопрос. Мартин Бек отделался коротким:

– Ничего.

У Кольберга был совсем задерганный вид, и он почти сразу ушел. В дверях он обернулся:

– Кстати, дело на Хорнсгатан как будто выяснено. И у нас есть все шансы схватить Мальмстрёма и Мурена с поличным. Правда, не раньше следующей пятницы. А как твоя запертая комната?

– Неплохо. Во всяком случае, лучше, чем я ожидал.

– В самом деле? – Кольберг помешкал еще несколько секунд. – По-моему, сегодня ты выглядишь уже бодрее. Ну, всего.

– Всего.

Снова оставшись в одиночестве, Мартин Бек принялся размышлять о Свэрде.

Одновременно он думал о Рее.

Он получил от нее гораздо больше, чем рассчитывал, – как следователь, естественно. Целых три нити. А то и четыре.

Свэрд был болезненно скуп.

Свэрд всегда – ну, не всегда, так много лет – запирался на сто замков, хотя не держал в квартире ничего ценного.

Незадолго перед смертью Свэрд тяжело болел, даже лежал в онкологической клинике.

Может быть, у него были припрятаны деньги? Если да, то где?

Может быть, Свэрд чего-то боялся? Если да, то чего? Что, кроме собственной жизни, оберегал он, запираясь в своей конуре?

Что за болезнь была у Свэрда? Судя по обращению в онкологическую клинику – рак. Но если он был обречен, то к чему такие меры защиты?

Может быть, он кого-то остерегался? Если да, то кого?

И почему он переехал на другую квартиру, которая была и хуже, и дороже? Это при его-то скупости.

Вопросы.

Непростые, но вряд ли неразрешимые.

За два-три часа с ними не справишься, понадобятся дни. Может быть, недели, месяцы. А то и годы. Если вообще справишься.

Что же все-таки показала баллистическая экспертиза?

Пожалуй, с этого следует начать.

Мартин Бек взялся за телефон. Но сегодня у него что-то не ладилось: шесть раз он набирал нужный номер и четыре раза слышал в ответ: «Минуточку!» – после чего наступала гробовая тишина. В конце концов он все-таки разыскал девушку, которая семнадцать дней назад вскрывала грудную клетку Свэрда.

– Да-да, – сказала она, – теперь припоминаю. Звонил тут один из полиции насчет этой пули, всю голову мне продолбил.

– Старший инспектор Рённ.

– Возможно, не помню. Во всяком случае, не тот, который сначала вел это дело, не Альдор Густавссон. Явно не такой опытный и все время мямлит «угу» да «угу».

– Ну и что же?

– Ведь я уже говорила вам в прошлый раз, полиция поначалу довольно равнодушно подошла к этому делу. Пока не позвонил этот ваш мямля, никто и не заикался о баллистической экспертизе. Я даже не знала толком, как поступить с этой пулей. Но…

– Да?

– В общем, я решила, что выбрасывать не годится, и положила ее в конверт. Туда же положила свое заключение, по всем правилам. Так, как у нас заведено, когда речь идет о настоящем убийстве. Правда, в лабораторию не стала посылать, я же знаю, как они там перегружены.

– А потом?

– Потом куда-то засунула конверт и, когда позвонили, не могла сразу найти его. Я ведь тут внештатно, у меня даже своего шкафа нет. Но в конце концов я его все-таки отыскала и отправила.

– На исследование?

– У меня нет таких прав. Но если в лабораторию поступает пуля, они, надо думать, исследуют ее, хотя бы речь шла о самоубийстве.

– Самоубийстве?

– Ну да. Я написала так в заключении. Ведь полиция сразу сказала, что речь идет о суициде.

– Ясно, буду искать дальше, – сказал Мартин Бек. – Но сперва у меня к вам будет еще один вопрос.

– Какой?

– При вскрытии вы ничего особенного не заметили?

– Как же, заметила, что он застрелился. Об этом сказано в моем заключении.

– Да нет, я, собственно, о другом. Вы не обнаружили признаков какого-нибудь серьезного заболевания?

– Нет. Никаких органических изменений не было. Правда…

– Что?

– Я ведь не очень тщательно его исследовала. Определила причину смерти, и все. Только грудную клетку и смотрела.

– Точнее?

– Прежде всего сердце и легкие. Никаких дефектов – если не считать, что он был мертв.

– Значит, в остальном возможность болезни не исключается?

– Конечно. Все, что угодно, – от подагры до рака печени. Скажите, а почему вы так копаетесь? Рядовой случай, ничего особенного…

– В моих вопросах тоже нет ничего особенного.

Мартин Бек закруглился и попробовал разыскать кого-нибудь из сотрудников баллистической лаборатории. Ничего не добился и в конце концов вынужден был позвонить самому начальнику отдела, Оскару Йельму, который пользовался славой выдающегося специалиста по криминалистической технике и малоприятного собеседника.

– А, это ты, – пробурчал Йельм. – Я-то думал, тебя сделали начальником управления… Видно, не оправдались мои надежды.

– А тебе-то что от этого?

– Начальники управлений сидят и думают о своей карьере. Кроме тех случаев, когда играют в гольф и мелют вздор по телевидению. Уж во всяком случае, они не звонят сюда и не задают пустых вопросов. Ну, что тебе нужно?

– Ничего особенного, баллистическая экспертиза.

– Ничего особенного? А поточнее можно? Нам ведь каждый недоумок какую-нибудь дрянь шлет. Горы предметов ждут исследования, а работать некому. На днях Меландер прислал бак из уборной с садового участка – определите, мол, сколько людей в него испражнялось. А бак полный до краев, его, наверное два года не чистили.

– Да уж, неприятная история.

Фредрик Меландер прежде занимался убийствами, много лет был одним из лучших сотрудников Мартина Бека. Но недавно его перевели в отдел краж – видимо, надеясь, что он поможет разобраться в царящем там кавардаке.

– Точно, – сказал Йельм. – В нашей работе приятного мало. Если бы кто-нибудь это понимал. Начальник ЦПУ сто лет к нам не заглядывал, а когда я весной попросился к нему на прием, он велел передать, что в обозримом будущем у него все расписано. В обозримом будущем, а?

– Знаю, знаю, что у вас хоть волком вой.

– Это еще мягко сказано. – Голос Йельма звучал несколько приветливее. – Ты просто не представляешь себе, что творится. И хоть бы кто посочувствовал нам, добрым словом поддержал. Черта с два.

Оскар Йельм был неисправимый брюзга, зато хороший специалист. И он был восприимчив к лести.

– Просто диво, как вы со всем управляетесь, – сказал Мартин Бек.

– Диво? – повторил Йельм совсем уже добродушно. – Это не диво, это чудо. Ну так что у тебя за вопрос по баллистической экспертизе?

– Да я насчет пули, которую извлекли из одного покойника. Фамилия убитого Свэрд. Карл Эдвин Свэрд.

– Ясно, помню. Типичная история. Диагноз – самоубийство. Патологоанатом прислал пулю нам, а что с ней делать, не сказал. Может, позолотить и отправить в криминалистический музей? Или это послание надо понимать как намек: дескать, отправляйся на тот свет сам, пока не пришили?

– А какая пуля?

– Пистолетная. Пистолет у тебя?

– Нет.

– Откуда же взяли, что это самоубийство?

Хороший вопрос. Мартин Бек сделал отметку в своем блокноте.

– Какие-нибудь данные можешь сообщить?

– Конечно. Судя по всему, сорок пятый калибр, род оружия – автоматический пистолет. Правда, такие пистолеты разные фирмы делают, но если ты пришлешь гильзу, определим поточнее.

– Я не нашел гильзы.

– Не нашел? А что, собственно, делал этот Свэрд после того, как застрелился?

– Не знаю.

– Вообще-то, с такой пулей в груди особую прыть не разовьешь, – заметил Йельм. – Ложись да помирай, вот и весь сказ.

– Понятно, – сказал Мартин Бек. – Спасибо.

– За что?

– За помощь. И желаю успеха.

– Попрошу без этих шуточек. – Йельм положил трубку.

Что ж, один вопрос выяснен. Кто бы ни стрелял, сам Свэрд или кто-то другой, он действовал наверняка. Сорок пятый калибр гарантирует успех, даже если не попадешь точно в сердце.

Это ясно, а в целом – много ли дал ему этот разговор?

Пуля – это еще далеко не улика, если нет оружия или хотя бы гильзы.

Правда, выяснилась одна важная деталь. Йельм сказал, что пуля от автоматического пистолета сорок пятого калибра, а на его слова можно положиться. Итак, Свэрд убит из автоматического пистолета.

А в остальном все непонятно по-прежнему.

Свэрд не мог покончить с собой, и никто другой не мог его убить.

Мартин Бек продолжил поиск.

Он начал с банков, зная по опыту, что на них уйдет уйма времени. Правда, в Швеции не ахти как строго с тайной вкладов, но очень уж много финансовых учреждений, к тому же годовой процент невысок и мелкие вкладчики предпочитают банки соседних стран, особенно Дании.

Мартин Бек не давал передышки телефону.

Говорят из полиции. По поводу такого-то, проживающего по адресу такому-то или такому-то… личный индекс… Просим сообщить, не открывал ли он у вас личный счет, не было ли у него абонентского ящика.

Вопрос сам по себе несложный, но пока всех обзвонишь… А тут еще пятница и конец рабочего дня. Раньше понедельника-вторника ответов не жди.

Кроме того, надо бы позвонить в больницу, где лежал Свэрд, но это дело Мартин Бек сразу отложил на понедельник.

Его рабочий день тоже подходил к концу.

В Стокгольме в это время царил полный хаос, полиция была в истерике, многочисленные толпы – в панике.

Но Мартин Бек об этом не подозревал. В его окно из всей Северной Венеции[57] было видно только дышащее миазмами шоссе да промышленные комплексы. Словом, вид не более отвратительный и отталкивающий, чем всегда.

В семь часов он все еще сидел в своем кабинете, хотя рабочий день кончился два часа назад и сегодня он больше ничего не мог сделать для следствия.

Наиболее осязаемым итогом дня была метина на указательном пальце правой руки от усердного вращения телефонного диска.

Завершая служебные дела, он поискал в телефонной книге Рею Нильсен. Нашел и уже хотел набрать ее номер, но поймал себя на том, что не знает, о чем ее спросить, во всяком случае по поводу Свэрда.

И нечего себя обманывать: служба тут ни при чем.

Просто он хотел убедиться, дома ли Peя, и задать ей только один незатейливый вопрос.

Можно зайти?

Мартин Бек снял руку с аппарата и поставил телефонные книги на место.

Потом навел порядок на столе, выбросил ненужные бумажки, аккуратно сложил карандаши.

Все это он делал тщательно, не спеша и ухитрился растянуть уборку чуть ли не на полчаса. И еще полчаса возился с испорченной шариковой ручкой, прежде чем решил, что ее уже не починишь, и выбросил в корзину.

Здание еще не опустело, он слышал, как по соседству двое коллег спорят о чем-то на повышенных тонах.

Его не интересовало, о чем они спорят.

Выйдя на улицу, Мартин Бек зашагал к метро Мидсоммаркрансен. Ему пришлось довольно долго ждать, прежде чем подошли зеленые вагоны, снаружи очень аккуратные, а внутри изуродованные хулиганами – сиденья изрезаны, ручки оторваны или отвинчены.

На станции Старый город он сошел и направился к своему дому.

Дома, надев пижаму, поискал пива в холодильнике и вина в шкафу, хотя знал, что ни того ни другого нет.

Открыл банку русских крабов и сделал два бутерброда. Откупорил бутылку минеральной воды. Поел. Ужин как ужин, совсем даже неплохой, но уж больно тоскливо сидеть и жевать в одиночестве… Правда, позавчера было точно так же тоскливо, но тогда его это почему-то меньше трогало.

Чтобы чем-то заняться, Мартин Бек взял с полки одну из многих еще не прочитанных книг. Это оказалась беллетризованная история битвы в Яванском море, автор Рэй Паркин[58]. Лежа в постели, он быстро ее одолел и заключил, что книжка плохая. И зачем только ее переводили на шведский? Кстати, какое издательство? «Норстедт»[59] – странно.

Сэмюэл Элиот Морисон[60] в своей «Войне на двух океанах» на девяти страницах сумел о том же написать куда толковее и ярче, чем Паркин на двухстах пятидесяти семи.

Засыпая, Мартин Бек думал о спагетти с мясным соусом. И поймал себя на том, что ждет завтрашнего дня с чувством, смахивающим на предвкушение.

А так как чувство это было ничем не оправдано, бессодержательность субботы и воскресенья показалась ему особенно невыносимой. Впервые за несколько лет одиночество превратилось в нестерпимую муку. Дома не сиделось, и в воскресенье он даже совершил прогулку на пароходике до Мариефреда[61], но это не помогло. Он и на вольном воздухе чувствовал себя словно взаперти. Что-то в его жизни крепко не ладилось, и он не хотел больше с этим мириться, как мирился прежде. Глядя на других людей, Мартин Бек догадывался, что многие из них пребывают в таком же тупике, но то ли не осознают этого, то ли не хотят осознавать.

В понедельник утром во сне он опять скакал верхом. Гито был похож на Кэрредина и держал в руке автоматический пистолет сорок пятого калибра. А когда Мартин Бек выполнил свой жертвенный ритуал, к нему подошла Peя Нильсен и спросила: «Ты ничего лучшего не мог придумать?»

Придя в свой кабинет на Вестберга-алле, он снова взялся за телефон.

Начал с онкологической клиники. И с великим трудом добился ответа, из которого мало что можно было извлечь.

Свэрд был госпитализирован в понедельник шестого марта. Но уже на другой день его направили в инфекционное отделение Южной больницы.

Почему?

– На этот вопрос теперь не так-то легко ответить, – сказала секретарша, отыскав наконец в регистрационных книгах фамилию Свэрда. – Очевидно, случай не по нашему профилю. Истории болезни нет, есть только пометка, что он поступил с направлением от частного врача.

– А что за врач?

– Некий доктор Берглунд, терапевт. Кстати, вот и направление, только разобрать ничего нельзя, вы же знаете, как врачи пишут. Вдобавок ксерокопия плохая.

– Адрес тоже не разобрать?

– Адрес врача? Оденгатан, тридцать.

– Ну вот видите, что-то все же разобрали.

– Штемпель, – лаконично ответила секретарша.

У доктора Берглунда автоматический ответчик сообщил, что прием временно прекращен, до пятнадцатого августа.

Ну конечно, доктор в отпуске.

Но Мартина Бека никак не устраивало ждать больше месяца, чтобы узнать, чем болел Свэрд.

Он набрал один из номеров Южной больницы. Больница эта большая, ее телефоны вечно заняты, и он потратил почти два часа, прежде чем выяснил, что Карл Эдвин Свэрд действительно находился в инфекционном отделении в марте, а именно со вторника, седьмого числа, по субботу, восемнадцатого, после чего, судя по всему, отбыл домой.

Но с каким заключением его выписали – здоров?.. Смертельно болен?..

На этот вопрос он никак не мог добиться ответа: заведующий отделением занят, не может подойти к телефону.

Придется опять самому трогаться в путь…

Мартин Бек доехал на такси до больницы и, поблуждав немного, отыскал нужный коридор.

Еще через десять минут он сидел в кабинете человека, коему положено было знать все о состоянии здоровья Свэрда.

Это был мужчина лет сорока, небольшого роста, волосы темные, глаза неопределенного цвета – серо-голубые с зелеными и светло-коричневыми искорками. Пока Мартин Бек искал в карманах несуществующие сигареты, врач, надев очки в роговой оправе, углубился в бумаги. Десять минут прошло в полном молчании, наконец он сдвинул очки на лоб и посмотрел на посетителя.

– Ну, так. Что же вы хотели узнать?

– Чем болел Свэрд?

– Ничем.

С минуту Мартин Бек осмысливал это несколько неожиданное заявление. Потом спросил:

– Почему же он пролежал тут почти две недели?

– Точнее, одиннадцать суток. Мы провели тщательное обследование. Были некоторые симптомы, было направление от частного врача.

– Доктора Берглунда?

– Совершенно верно. Пациент считал себя тяжелобольным. Во-первых, у него были две шишки на шее, во-вторых, в области живота слева – опухоль. Она легко прощупывалась, и, как часто бывает в таких случаях, пациент решил, что у него рак. Обратился к частному врачу, тот нашел симптомы тревожными. Но ведь частные врачи обычно не располагают необходимым оборудованием, чтобы диагностировать такие случаи. Да и не всегда квалификация достаточная. В этом случае был поставлен неверный диагноз, и пациента скоропалительно направили в онкологическую клинику. А там сразу выяснилось, что пациент не прошел обследования, и его перевели к нам. Ну а обследование – дело серьезное, надо было взять не один анализ.

– И вывод гласил, что Свэрд здоров?

– Практически здоров. Насчет шишек на шее мы сразу его успокоили – обыкновенные жировики, ничего опасного. Опухоль в области живота потребовала более серьезного исследования. Мы, в частности, произвели общую аортографию, рентген всего пищеварительного тракта. А также биопсию печени…

– Это что такое?

– Биопсия печени? Попросту выражаясь, в бок пациента вводят трубочку и отделяют кусочек печени. Кстати, это исследование я сам проводил. Затем взятый образец направили в лабораторию и проверили на раковые клетки. Так вот, ничего похожего мы не нашли. Опухоль оказалась изолированной кистой на колон…

– Простите, как вы сказали?

– На кишке. Словом, киста. Ничего серьезного. Ее можно было удалить хирургическим путем, но мы посчитали, что в таком вмешательстве нет нужды. Пациент не испытывал никаких неудобств. Правда, он утверждал, что у него прежде были сильные боли, но они явно носили психосоматический характер.

Врач остановился, посмотрел на Мартина Бека, как глядят на детей и малограмотных, и пояснил:

– Попросту говоря, самовнушение.

– Вы лично общались со Свэрдом?

– Конечно. Я каждый день с ним разговаривал, и перед его выпиской у нас состоялась долгая беседа.

– Как он держался?

– Первое время все его поведение определялось мыслями о мнимой болезни. Он был уверен, что у него неизлечимый рак и дни его сочтены. Думал, что ему осталось жить от силы месяц.

– Что ж, он угадал, – вставил Мартин Бек.

– В самом деле? Попал под машину?

– Застрелен. Возможно, покончил с собой.

Врач снял очки и задумчиво протер их уголком халата.

– Второе предположение кажется мне совсем невероятным.

– Почему?

– Как я уже сказал, перед выпиской Свэрда у меня была с ним долгая беседа. Когда он убедился, что здоров, у него словно гора с плеч свалилась. Прежде он был страшно подавленный, а тут совсем переменился, сразу повеселел. Еще до этого мы установили, что его боли исчезают от самых простых средств. От таких таблеток, которые, между нами говоря, вовсе не являются болеутоляющими.

– Значит, по-вашему, он не мог покончить с собой?

– Не такая натура.

– А какая у него была натура?

– Я не психиатр, но на меня он произвел впечатление человека сурового и замкнутого. Персонал жаловался на него – придирается, брюзжит… Но это все проявилось уже в последние дни, после того как он понял, что у него нет ничего опасного.

Подумав, Мартин Бек спросил:

– Вы не знаете, его здесь никто не навещал?

– Чего не знаю, того не знаю. Вообще-то, он говорил мне, что у него нет друзей.

Мартин Бек встал:

– Спасибо. Тогда, пожалуй, все. До свидания.

Он был уже в дверях, когда врач вдруг сказал:

– Кстати, насчет друзей и посещений…

– Да?

– Понимаете, какой-то родственник Свэрда – племянник его – звонил как-то во время моего дежурства и справлялся о здоровье дяди.

– И что вы ответили?

– Он позвонил как раз, когда мы закончили обследование. И я сразу обрадовал его, ответил, что Свэрд здоров, проживет еще много лет.

– Ну и как он реагировал?

– Судя по голосу, удивился. Очевидно, Свэрд не только себя, но и его убедил, что тяжело болен и не выйдет живым из больницы.

– Этот племянник как-то назвался?

– Наверное, но я не запомнил фамилию.

– Я сейчас вот о чем подумал, – сказал Мартин Бек. – Разве не заведено, чтобы пациент сообщал фамилию и адрес кого-нибудь из родных или знакомых на случай…

Он не договорил.

– Совершенно верно. – Врач надел очки. – Сейчас поглядим… Тут должно быть написано. Точно, есть.

– Кто же это?

– Peя Нильсен.

Мальмстрём и Мурен совершили налет в пятницу, четырнадцатого июля. Ровно без четверти три они вошли в банк – в оранжевых комбинезонах, масках Дональда Дака и резиновых перчатках.

Они держали в руках свои крупнокалиберные пистолеты, и Мурен первым делом пустил пулю в потолок. Чтобы присутствующим было понятно, о чем идет речь, он затем крикнул на ломаном шведском языке:

– Ограбление!

Хаузер и Хофф были в обычных костюмах, только лицо скрывал черный капюшон с прорезями для глаз. Хаузер был вооружен автоматом, Хофф – куцым дробовиком «Марица». Они стояли в дверях, прикрывая пути отхода к машинам.

Хофф поводил стволом обреза, чтобы не совались посторонние; Хаузер, как предусматривал план, занял тактически выгодную позицию, которая позволяла ему держать под прицелом и прилегающую часть тротуара, и кассовый зал.

Тем временем Мальмстрём и Мурен методично опорожняли кассы.

Все шло по плану с изумительной точностью. Пятью минутами раньше в южной части города возле гаража на Розенлундсгатан взорвался какой-то старый рыдван. Сразу после взрыва послышались беспорядочные выстрелы и загорелась постройка по соседству. Виновник всей этой суматохи, подрядчик А, вышел проходными дворами на другую улицу, сел в свою машину и покатил домой.

Ровно через минуту после взрыва в подворотню полицейского управления въехал задним ходом мебельный фургон, причем въехал наискось и плотно застрял. Из фургона высыпались коробки с ветошью, которая была пропитана горючей смесью и тотчас вспыхнула ярким пламенем.

А подрядчик Б в это время невозмутимо шагал по тротуару, удаляясь от места происшествия, словно его ничуть не касался этот сумбур.

Словом, все шло как по писаному. Предусмотренные планом акции выполнялись досконально и точно по расписанию.

С точки зрения полиции, события в общем и целом тоже развивались так, как было предусмотрено, это относилось и к последовательности акций, и к срокам.

Если не считать одной небольшой закавыки.

Мальмстрём и Мурен провели налет не в Стокгольме.

Они ограбили банк в Мальмё.

В пятницу Мартин Бек явился в дом на Тулегатан в четверть шестого с пакетом из винного магазина в руке и мозаикой под мышкой. На первом этаже ему встретилась Peя. Одетая только в длинный лиловый балахон, она громыхала по ступенькам красными сабо, держа в руках по сумке с мусором.

– Привет, – поздоровалась она. – Хорошо, что ты пришел. Я тебе кое-что покажу.

– Давай я возьму сумки, – предложил он.

– Зачем, это мусор. Да у тебя и без того руки заняты. Это и есть та мозаика?

– Ага.

– Очень хорошо. Откроешь мне?

Мартин Бек распахнул дверь на двор, и Peя направилась к мусорным контейнерам. Он провожал ее взглядом. Ноги, как и фигура, – крепкие, мускулистые, ладные. Хлопнув крышкой контейнера, она сразу повернулась и побежала обратно. Бежала по-спортивному, слегка наклонив голову, уверенно и легко.

И по лестнице она поднималась почти бегом, он еле поспевал за ней.

На кухне за чашкой чая сидели двое – девушка по имени Ингела и другая, которой он еще не видел.

– Ну, что ты мне хотела показать?

– Сию минуту, – сказала Peя. – Пошли.

Мартин Бек пошел за ней.

Она показала на одну из дверей, выходящих в прихожую.

– Вот, прошу. Запертая комната.

– Детская?

– Точно. В ней никого нет, и заперто изнутри.

Он пристально поглядел на нее. Какая она сегодня бодрая и веселая…

Рея рассмеялась; у нее был чуть хрипловатый сердечный смех.

– Дверь запирается изнутри на крючок. Я сама его привинтила. Чтобы ребята могли уединиться, когда захотят.

– Но ведь их дома нет.

– Фу, дурачок! Я там убиралась, пылесосила, а когда кончила уборку, захлопнула дверь – и перестаралась. Крючок подскочил и упал в петлю. Теперь не откроешь.

Он подергал дверь. Правда не поддается.

– Сам крючок – на двери, – объяснила она, – а петля на косяке. Крепко привинчены.

– Ну и как же теперь открыть?

Она пожала плечами:

– Видно, силу применить придется. Действуй. Как говорится, для таких вещей и держат мужчину в доме.

Наверное, у него был на редкость глупый вид, потому что она опять рассмеялась. Потом быстро погладила его по щеке и сказала:

– Ладно, бог с ней. Сама справлюсь. Но как бы то ни было, вот перед тобой запертая комната. Не знаю только, какой вариант.

– А нельзя что-нибудь в щель просунуть?

– Щели-то нет. Я же тебе говорю, сама крючок ставила. Сработано на совесть.

Она была права, дверь решительно не поддавалась.

Рея взялась за ручку, сбросила правый башмак и уперлась в косяк ступней.

– Нет уж, постой, – вмешался он. – Лучше я.

– Давай, – уступила она и пошла на кухню к своим гостям.

Мартин Бек некоторое время присматривался к двери. Потом поступил так же, как Peя, – уперся ногой в косяк и взялся за ручку. Она была старая, добротная и производила вполне надежное впечатление.

В самом деле, другого способа нет. Разве что выбить шплинты из петель.

Сначала он дернул вполсилы, но во второй раз рванул уже как следует. Только на пятый раз его усилия увенчались успехом – винты поддались с жалобным скрипом, и дверь распахнулась.

Не выдержали шурупы, крепившие крючок, а петля сидела на месте, словно впаянная в косяк. Она была отлита заодно с опорной пластиной; в пластине – четыре дырки для шурупов.

Крючок даже не выскочил из петли – широкий, несгибаемый, видно стальной.

Мартин Бек осмотрелся в детской. Комната пуста, окно заперто…

Теперь, чтобы действовал запор, надо передвинуть крючок и петлю на несколько сантиметров. Вокруг старых дырок вся древесина измочалена.

Он прошел на кухню, там оживленно беседовали о геноциде во Вьетнаме.

– Peя, – сказал Мартин Бек, – где инструмент?

– Вон там, в сундучке.

Ее руки были заняты – Peя делилась с гостьей секретами вязания, – и она показала ногой.

Он разыскал отвертку и шило, но она остановила его:

– Это не срочно. Возьми себе чашку и садись с нами. Погляди, каких булочек Анна напекла.

Он сел и принялся за свежую булочку, рассеянно слушая их беседу, но затем в мозгу его будто включился магнитофон, который воспроизводил совсем другой разговор, происходивший одиннадцать дней назад.

Разговор в одном из коридоров Стокгольмского городского суда состоялся во вторник, 4 июля 1972 года.

В понедельник утром Мартин Бек явился на работу, напевая какую-то песенку, чем немало поразил встретившегося ему в коридоре служащего. Он отлично себя чувствовал оба выходных дня, хотя и провел их в одиночестве. Давно у него не было так хорошо на душе, сразу и не припомнишь когда. Разве что в канун Иванова дня в 1968 году.

Неужели, вторгаясь в запертую комнату Свэрда, он в то же время вырывается на волю из своего собственного заточения?

Он положил перед собой выписки из амбарных книг, отметил галочками фамилии, которые по датам подходили больше всего, и взялся за телефон.

Перед страховыми компаниями стоит ответственная задача, а именно зашибить возможно больше денег, посему люди у них трудятся как каторжные. И по той же причине они содержат документацию в образцовом порядке, а то ведь, чего доброго, надует кто-нибудь, оставит без барыша.

Вообще-то, спешка и гонка в наши дни стала чуть ли не самоцелью.

«Это невозможно, у нас нет времени».

Против этого есть разные приемы. Например, тот, к которому он прибег в пятницу в криминалистической лаборатории. Или другой: сделать вид, что твое дело – самое спешное. Такой трюк сходит, когда ты представляешь государственное учреждение. Правда, в пределах своего ведомства это сложнее, но есть люди, на которых слово «полиция» производит впечатление.

«Это невозможно, у нас нет времени. А вам срочно?»

«Чрезвычайно срочно. Вы обязаны сделать это».

«Но у нас нет времени».

«Кто ваш непосредственный начальник?»

И так далее.

Добившись ответа на очередной вопрос, он делал пометку в блокноте. Возмещение выплачено. Дело урегулировано. Держатель страховки скончался прежде, чем был произведен расчет.

Мартин Бек продолжал звонить и выспрашивать. Конечно, не везде ему сопутствовала удача, но все же на полях блокнота появилось уже довольно много пометок.

При восьмом разговоре его вдруг осенило:

– А что происходит с поврежденным грузом, после того как компания выплатит страховку?

– Его проверяют, разумеется. Если товар не совсем испорчен, наши служащие могут приобрести его со скидкой.

Ну конечно. На этом тоже можно что-то выгадать.

Неожиданно ему вспомнилось кое-что из собственного опыта. Двадцать два года назад, в бытность молодоженом, он жил далеко не богато. Инга, его жена, до того как родилась причина брака, служила в страховой компании. И однажды купила там со скидкой уйму поврежденных при транспортировке банок на редкость отвратительного бульона. Эти банки выручали их несколько месяцев; с тех самых пор ему противно глядеть на бульон. Вполне возможно, что Калле Свэрд или какой-нибудь другой эксперт дегустировал сей мерзопакостный продукт и признал его непригодным в пищу.

Девятый номер ему не пришлось набирать.

Телефон вдруг зазвонил сам. Кому-то понадобился Мартин Бек.

Неужели?..

Нет, не угадал.

– Бек слушает.

– Это Йельм говорит.

– Привет, молодец, что позвонил.

– Что верно, то верно. Но ты, говорят, вел себя здесь вполне пристойно, и, кроме того, я решил оказать тебе услугу напоследок.

– Напоследок?

– Ну да, пока тебя не сделали начальником управления. Я вижу, ты нашел свою гильзу.

– Вы ее исследовали?

– А зачем, ты думаешь, я звоню, – едко произнес Йельм. – Нам тут некогда заниматься пустой болтовней.

«Кажется, у него припасен какой-то сюрприз», – подумал Мартин Бек. Йельм звонил сам, когда мог чем-нибудь блеснуть. Во всех других случаях приходилось терпеливо ждать письменного заключения.

– Считай, что я твой должник, – сказал он.

– Вот именно, – ответил Йельм. – Так вот, насчет твоей гильзы – и досталось же ей. С таким материалом работать – не сахар.

– Понимаю.

– Что ты там понимаешь… Но ты, очевидно, хочешь знать, связана ли гильза с пулей, которую нашли в теле самоубийцы?

– Да.

Молчание.

– Да, – повторил Мартин Бек. – Очень хочу знать.

– Связана, – сказал Йельм.

– Это точно?

– Разве я тебе не говорил, что мы тут не занимаемся гаданием?

– Извини. Значит, гильза от той пули.

– От нее. А пистолета у тебя, случайно, нет?

– Нет. Я не знаю, где он может быть.

– Зато я знаю, – сухо произнес Йельм. – В эту минуту он лежит на моем столе.

Дело Мауритссона рассматривалось в Стокгольмском районном суде. Он обвинялся в убийстве, вооруженном ограблении, махинациях с наркотиками и иных правонарушениях.

Обвиняемый все отрицал. На все вопросы отвечал, что ничего не знает, что полиция сделала его козлом отпущения и сфабриковала улики.

Бульдозер Ульссон был в ударе, и ответчику пришлось жарко. В ходе судебного разбирательства прокурор даже изменил формулировку «непреднамеренное убийство» на «преднамеренное».

Уже на третий день суд вынес решение.

Мауритссона приговорили к пожизненным принудительным работам за убийство Гордона и ограбление банка на Хорнсгатан. Кроме того, его признали виновным по целому ряду других статей, в том числе как соучастника налетов шайки Мурена.

А вот обвинение в убийстве Карла Эдвина Свэрда суд отверг. Адвокат, который поначалу не проявил особой прыти, здесь вдруг оживился и раскритиковал вещественные доказательства. В частности, он организовал новую экспертизу, которая подвергла сомнению результаты баллистического исследования, справедливо указывая, что гильза слишком сильно пострадала от внешних факторов, чтобы ее с полной уверенностью можно было привязать к пистолету Мауритссона.

Показания Мартина Бека были сочтены недостаточно обоснованными, а кое в чем и попросту произвольными.

Конечно, с точки зрения так называемой справедливости это большой роли не играло. Какая разница, судить ли Мауритссона за одно или за два убийства. Пожизненное заключение – высшая мера, предусмотренная шведским законодательством.

Мауритссон выслушал приговор с кривой усмешкой. Вообще, он на процессе производил довольно странное впечатление.

Когда председатель спросил, понятен ли ответчику приговор, Мауритссон покачал головой.

– Коротко говоря, вы признаны виновным в ограблении банка на Хорнсгатан и в убийстве господина Гордона. Однако суд не признал вас виновным в убийстве Карла Эдвина Свэрда. Вы приговорены по совокупности к пожизненному заключению и будете содержаться в камере предварительного заключения, пока приговор не вступит в силу.

Когда Мауритссона уводили из зала суда, он смеялся. Люди, видевшие это, пришли к выводу, что только закоренелый преступник и редкостный негодяй, совершенно не способный к раскаянию, может проявлять такое неуважение к закону и суду.

Она пришла на остановку заблаговременно. Автобус будет не раньше чем через полчаса. Тридцать минут в жизни человека – не так уж много. К тому же она привыкла ждать. Она думала о том, что приготовить на обед. И о своей внешности. Она старалась следить за собой.

Но ей не суждено было дождаться автобуса. Ей осталось жить только двадцать семь минут.

Что сказать о ее внешности? Стоит на обочине женщина лет сорока, довольно высокая, крепкая, прямые ноги, широкие бедра; полнеющая, что она всячески старается скрыть. Одежда диктовалась модой даже в ущерб удобству. В этот ветреный осенний день на ней было длинное, расклешенное ярко-зеленое пальто, нейлоновые чулки, коричневые лакированные сапожки на платформе. На левом плече висела квадратная сумочка с большим латунным замком – тоже коричневая, как и замшевые перчатки. Светлые волосы опрыснуты лаком, на лицо умело наложена косметика.

Перед многоквартирным домом на Росундавеген в Сольне стояла машина, черный «крайслер» с белыми крыльями и крупной белой надписью «Полиция» на дверцах, капоте и багажнике.

Хотя на часах было всего половина девятого и ясный, звездный октябрьский вечер был не таким уж холодным, длинная улица казалась почти безлюдной.

Редкие прохожие с любопытством смотрели на полицейскую машину, но интерес их тотчас угасал, так как вокруг нее ничего интересного не происходило. Двое полицейских сидят и дремлют, только и всего.

Однако, если присмотреться к ним поближе, можно было сделать вывод, что они не очень-то похожи на обычных полицейских. Форма в полном порядке, портупея, дубинка, пистолет – все на месте. А отличие заключалось в том, что водителю, тучному мужчине с добродушным лицом и пытливыми глазами, как и его более стройному товарищу, который подпирал плечом стекло дверцы, было лет под пятьдесят. Нижние чины полиции обычно молодые спортивные парни. Если же встречаются исключения, то старшего сопровождает коллега помоложе.

Двое в черно-белом «крайслере» надели форму патрулей для маскировки, в машине сидел не кто иной, как руководитель комиссии по расследованию убийств Мартин Бек и его ближайший коллега Леннарт Кольберг.

Идея принадлежала Кольбергу. Он исходил из того, что ему было известно о человеке, за которым они охотились. Фамилия этого человека была Линдберг, прозвище – Батон, занятие – вор, специальность – кражи со взломом.

Три недели назад Батон пришел в ювелирный магазин в центре Уппсалы и, грозя владельцу револьвером, заставил его отдать ювелирные изделия, часы и наличные, всего на сумму около двухсот тысяч крон. Все шло гладко, и Батон мог бы благополучно скрыться с добычей, но тут появился кто-то из служащих магазина. Со страху Батон нажал на курок, пуля попала сотруднице в лоб и уложила на месте. Батону удалось бежать, и когда стокгольмская полиция через два часа разыскала его на квартире невесты в Мидсоммаркрансен, он лежал в постели. Невеста клялась, что он простужен и последние сутки вообще не выходил на улицу. Обыск ничего не дал – ни брошей, ни часов, ни денег. Линдберга допросили, устроили очную ставку с владельцем магазина, однако тот колебался, потому что грабитель был в маске. Зато полиция не колебалась. Во-первых, Батон после долгой отсидки, естественно, был без денег, а от одного доносчика стало известно, что Батон сам говорил о намечаемом деле в другом городе, во-вторых, нашелся свидетель, который за два дня до налета видел, как Линдберг прохаживался по улице, где находился ювелирный магазин. Но Батон упорно твердил, что никогда не бывал в Уппсале, и в конце концов пришлось отпустить его за недостатком улик.

Вот уже три недели Линдберга держали под наблюдением, полагая, что рано или поздно должен же он направиться туда, где спрятана добыча. Однако Батон явно учуял слежку. Раза два он даже приветливо махал следившим за ним сотрудникам в штатском.

В конце концов Мартин Бек решил сам взяться за это дело, а Кольбергу пришла в голову блестящая мысль – нарядиться патрульными. Ведь Батон издалека распознавал полицейских в любом штатском одеянии, а на мундиры смотрел с презрительным равнодушием. Значит, в этом случае форма – лучшая маскировка. Так рассуждал Кольберг, и Мартин Бек, правда после некоторого колебания, согласился.

Ни тот ни другой не рассчитывали на быстрый успех, тем приятнее они были удивлены, когда Батон, решив, что слежка прекращена, сел в такси и отправился на Росундавеген. Они не сомневались, что назревает что-то важное. Удалось бы взять с добычей, да еще с орудием убийства – уж тогда он не отвертится, – и задача их будет выполнена.

Прошло полтора часа, как Батон вошел в дом через улицу.

– Что у тебя в кобуре? – неожиданно спросил Мартин Бек.

Кольберг расстегнул кобуру и протянул ему свое оружие. Игрушечный пистолет итальянского производства, очень похожий на настоящий и почти такой же тяжелый, как «вальтер» Мартина Бека, но стрелять из него можно было только пробками.

– Отличная штука, – сказал Мартин Бек. – Мечта мальчишки.

Все в управлении знали, что Леннарт Кольберг отказывается носить оружие. Большинство думало, что это связано с пацифистскими убеждениями, ведь Кольберг все время выступал за то, чтобы не брать с собой оружия на обычные дежурства.

Но это была только половина истины. Мало кто, кроме Мартина Бека, знал подлинную причину отказа Кольберга носить оружие.

Однажды Леннарт Кольберг застрелил человека. С тех пор прошло больше двадцати лет, но он не мог забыть тот случай и уже давно брал с собой оружие только на самые серьезные и опасные задания.

Случилось это в августе пятьдесят второго, Кольберг тогда служил во втором участке округа Сёдер в южной части Стокгольма.

Поздно вечером был принят сигнал тревоги из Лонгхольменской тюрьмы – три вооруженных человека пытались вызволить одного заключенного, в перестрелке был ранен охранник. К тому времени, когда машина, в которой сидел Кольберг, подоспела к тюрьме, преступники, обратившись в бегство, уже успели разбить свою машину об ограду моста Вестербрун, и одного из них схватили.

Двое ускользнули в парк Лонгхольмен. Кольберг считался хорошим стрелком, и его отрядили вместе с другими окружать беглецов.

С пистолетом в руке он спустился к воде и пошел вдоль берега, удаляясь от фонарей на мосту.

Он всматривался во тьму, прислушивался, наконец остановился на омываемой волнами плоской плите. Наклонился, окунул руку в ласковую, теплую воду залива Риддарфьорден, а когда выпрямился, прозвучал выстрел. Пуля задела его рукав, прежде чем шлепнулась в воду. Стрелявший укрылся где-то в кустах на темном склоне наверху. Кольберг бросился на землю и заполз в ближайший куст. Потом все так же ползком двинулся к скале, которая возвышалась над тем местом, откуда, как ему показалось, прозвучал выстрел.

Добравшись до скалы, он и впрямь увидел человека на фоне светлого залива. До него было шагов двадцать пять, он стоял боком к Кольбергу, держа в руке пистолет, и медленно поворачивал голову то влево, то вправо. За ним крутой откос спадал к воде.

Кольберг тщательно прицелился ему в правую руку. В ту самую секунду, когда палец нажал спусковой крючок, кто-то выскочил из-за спины преступника, намереваясь схватить его за правую руку, ту самую, в которую целился Кольберг. И так же неожиданно он упал, покатился вниз по откосу. Кольберг не сразу понял, что произошло. Преступник бросился бежать. Кольберг выстрелил второй раз и попал ему в колено. Потом спустился на откос и посмотрел вниз.

У самой воды лежал человек, которого он убил. Молодой полицейский из одного отделения с ним.

Историю эту замяли. Но Кольберг так и не пришел в себя от шока.

Вот почему уже много лет вместо настоящего пистолета он носил игрушечные.

Впрочем, ни Кольберг, ни Мартин Бек не думали об этом, сидя в патрульной машине и ожидая, когда покажется Батон.

С тех пор как Мартин Бек возглавил комиссию по расследованию убийств, ему вовсе не обязательно было заниматься такими делами, как наблюдение и слежка. И все же он нередко сам брался за подобные задания. Ему не хотелось совсем порывать с практической работой.

Мартин Бек не любил бюрократии, заседаний и начальника управления. Зато он очень любил Кольберга и не представлял себе, как будет работать без него.

Кольберг уже давно поговаривал о том, что бросит полицейскую службу, и в последнее время похоже было, что он готов вот-вот перейти от слов к делу. Мартин Бек знал, что Кольберг не разделяет господствующих в полиции взглядов и все больше воюет с собственной совестью.

…Половина десятого. Кондитерская закрылась, в окнах домов начали гаснуть огни.

Внезапно дверь подъезда отворилась, на тротуар вышел Батон. Руки в карманах, во рту сигарета.

– Ни портфеля, ни сумки, – заметил Кольберг.

– А карманы на что, – ответил Мартин Бек. – Или все уже сплавил. Надо проверить, у кого он был.

Батон сделал последнюю затяжку и щелчком послал окурок в сторону. Затем поднял воротник, снова сунул руки в карманы и пошел через улицу к полицейской машине.

– Сюда идет, – сказал Мартин Бек. – Черт… Что будем делать? Возьмем его?

– Возьмем, – поддержал Кольберг.

Батон медленно приблизился, наклонился, заглянул внутрь, увидел Кольберга и засмеялся. Обошел машину сзади, открыл дверцу, у которой сидел Мартин Бек, и сложился пополам от хохота.

– Что, разжаловали вас все-таки? Или это маскировка?

Мартин Бек вздохнул и вышел на тротуар. Открыл заднюю дверцу.

– Давай, Линдберг, садись. Подвезем до Вестберга.

– Вот здорово, – добродушно отозвался Батон. – Оттуда домой рукой подать.

По пути в Южное управление Батон успел рассказать, что навещал своего брата; его слова вскоре подтвердил высланный на Росундавеген патруль. Ни оружия, ни денег, ни краденого имущества в квартире не обнаружили. При себе у Линдберга было двадцать семь крон.

Без четверти двенадцать пришла пора отпускать его. Ничего, это можно пережить. Все равно Батон скоро попадется, уж так ему на роду написано. А Мартину Беку и Кольбергу предстояло вскоре заняться совсем другими проблемами.

Вся страна бранила этот аэропорт, и он того заслуживал[66]. На сам полет из Арланды ушло только пятьдесят минут, но теперь самолет вот уже полтора часа кружил над крайним югом страны.

Лаконичное объяснение гласило: туман. Как и следовало ожидать. Местность, где построили аэродром, предварительно выселив людей, была известна своими туманами. Сверх того, он помещался как раз на пути перелетных птиц и чрезмерно далеко от города. Заодно пострадал уголок природы, который следовало бы охранять законом.

В конце концов пилоту надоело кружить, и он решил садиться, невзирая на туман.

Горстка бледных, покрытых испариной пассажиров добрела до здания вокзала.

Краска внутри – серая и шафраново-желтая – словно подчеркивала атмосферу коррупции и мошенничества.

Кто-то нагрел руки на сделке, добавив несколько миллионов на свои счета в швейцарских банках. Некто столь высокопоставленный, что рядовые граждане со стыдом думали, сколь мизерно на самом деле их чисто формальное участие в шведской псевдодемократии, обреченной на скорый и полный крах.

Зал для пассажиров нельзя было даже назвать неуютным – он был чудовищным, угнетающим, рядом с ним самая пыльная автостанция показалась бы приветливой и гостеприимной.

Мартин Бек, кажется, целую вечность ждал свой чемодан, наконец получил его и вышел в осенний туман.

Никто не подошел к Мартину Беку, никто им не интересовался.

Нет, он вовсе не думал, что в зале будет стоять полицейский оркестр. Или что сам начальник полиции Мальмё встретит его на белом коне. Но чтобы о нем совсем забыли…

Из тумана вырвался сноп света.

К шафраново-желтому ящику аэровокзала подъехала черно-белая патрульная машина. Боковое окошко открылось, на Мартина Бека холодно уставился рыжий субъект с редкими баками.

Мартин Бек молчал.

Примерно через минуту рыжий поднял руку и поманил его к себе указательным пальцем. Он подошел.

– Вы чего тут торчите?

– Жду, чтобы меня подвезли.

– Ждешь, чтобы подвезли? В самом деле?

– Может быть, вы мне поможете?

Полицейский оторопел.

– Документы есть?

Мартин Бек поднес руку к заднему карману, но передумал. И опустил руку.

– Есть. Но мне что-то не хочется их предъявлять.

Он повернулся к машине спиной и возвратился к своему чемодану.

– Нет, ты слышал? Ему не хочется. Пыжится, воображает себя хватом. Как, по-твоему, похож он на хвата? – Полицейский не скупился на иронию.

– Плюнь, на кой он тебе сдался, – сказал водитель. – Хватит на сегодня или тебе мало?

Рыжий продолжал пристально смотреть на Мартина Бека. Долго смотрел. Потом сказал что-то вполголоса, и машина покатила дальше. Отъехала метров на двадцать и снова остановилась, чтобы полицейские могли следить за ним в зеркальце заднего обзора.

Хотя Бек немного прибавил в весе, он и в пятьдесят один год сохранил фигуру, разве что чуть ссутулился. И одевался проще, чем прежде, однако не молодился. Сандалии, джинсы, водолазка, синий дралоновый пиджак. Не совсем обычный костюм для комиссара полиции.

Двое в патрульной машине явно не одобряли его вида. И они все еще продолжали взвешивать ситуацию, когда к зданию аэропорта подъехал «опель-аскона» томатного цвета. Водитель вышел, обогнул машину и сказал:

– Рад.

– Бек.

– Обычно все скалят зубы, когда я говорю «рад». Дурацкая фамилия для полицейского. Херрготт Рад. Я потому всегда и представляюсь вопросительным тоном. Рад? Сначала люди теряются.

Он засунул чемодан Мартина Бека в багажник.

– Да, опоздал я немного… Никто не знал, где сядет самолет. Думал – в Копенгагене, как обычно. И был уже в Лимхамне, когда мне сообщили, что он все-таки здесь сел. Виноват…

Он нерешительно щурился, словно проверяя, в каком настроении пребывает высокий гость.

Мартин Бек пожал плечами:

– Да ничего. Мне спешить некуда.

Рад глянул на патрульную машину, она стояла на том же месте с включенным мотором.

– Не мой участок, – ухмыльнулся он. – Эта тачка из Мальмё. Поедем лучше, пока нас не сцапали.

Он явно любил посмеяться.

Мартин Бек сохранял серьезность. Во-первых, он не видел особого повода для смеха, во-вторых, присматривался к Раду. Мысленно составлял описание примет.

Кривоногий коротышка; обычно в полиции служат люди ростом повыше. Зеленые резиновые сапоги со шнуровкой, буроватый диагоналевый костюм, сдвинутая на затылок выцветшая охотничья шляпа – богатый фермер. Или хотя бы владелец лесной дачи. Лицо загорелое, обострившееся, живые карие глаза окружены улыбчивыми морщинками. И тем не менее довольно типичный представитель определенной категории деревенских полицейских. Плохо согласующийся с новым стандартизованным типом, а потому постепенно исчезающий.

– Я здесь скоро двадцать пять лет. Но это для меня что-то новое. Отдел по расследованию убийств… Сотрудник из Стокгольма. Надо же. – Рад покачал головой.

– Ничего, все будет в порядке, – сказал Мартин Бек.

– Или…

«Или же все полетит к чертям», – мысленно договорил он.

– Ну конечно, – подхватил Рад. – Для вас это привычное дело.

«Вы» говорит… По привычке, от неуверенности? Или подразумевает множественное число? Леннарт Кольберг, ближайший сотрудник Мартина Бека, выехал из Стокгольма на машине, его прибытие ожидалось завтра.

– Того и жди газеты раззвонят, – продолжал Рад. – Я приметил сегодня в поселке несколько типов… Похожи на газетчиков. – Он покачал головой. – Непривычно это для нас… Внимание такого рода.

– Пропал человек, – сказал Мартин Бек.

Чувствовалось, что Рад ездил здесь сотни раз и знает каждую извилину. Он вел машину ровно, почти не глядя на дорогу.

Впереди показались огни селения.

– Как говорится, приехали, – доложил Рад. – Это Андерслёв.

Рад затормозил, показал на низкое желтое кирпичное здание:

– Полицейский участок. Сейчас-то, конечно, заперто. Гостиница за углом. Но ресторан в это время уже не работает. Хочешь, заедем ко мне, есть пиво, бутерброды.

Мартин Бек не хотел есть. Путешествие на самолете отбило у него всякий аппетит.

Мартин Бек открыл глаза, и сна как не бывало. Несмотря на спартанскую обстановку, номер был уютный. Две кровати, окно на север. Кровати стояли параллельно, в метре друг от друга; на одной лежал его чемодан, на другой он сам, на полу – книга, в которой он прочел полстраницы и текст к двум иллюстрациям, прежде чем заснул. Роскошное издание из серии «Знаменитые лайнеры прошлого»: «Французский четырехвинтовой турбоэлектроход „Нормандия“»[67].

Он поглядел на часы. Половина восьмого. С улицы доносились разные звуки: гул моторов, голоса.

Мартин Бек встал, подошел к окну, выглянул наружу. Погода была хорошая, солнце озаряло лужайку в садике во дворе гостиницы.

Он живо привел себя в порядок, оделся и вышел на мощенную булыжником площадь. Миновал государственный винный магазин – он еще был закрыт, обогнул два угла и очутился перед зданием полицейского участка. По-видимому, добровольная пожарная дружина размещалась по соседству, потому что у входа в участок стояла красная машина с лестницей. Мартину Беку пришлось пробираться прямо под перекладинами. Парень в замасленном комбинезоне ковырялся в машине.

Дверь участка была заперта; на стекле – прикрепленный липкой лентой кусок картона и написанное шариковой ручкой объявление: «Часы работы: 08:30–12:00 и 13:00–14:30. По четвергам, кроме того, 18:00–19:00. Суббота выходной».

О воскресенье ничего не сказано. Очевидно, в воскресенье ничего преступного не происходит. Может, на этот счет особый приказ действует?

Мартин Бек задумчиво смотрел на объявление. Человеку, приехавшему из Стокгольма, трудно было представить себе такие порядки.

– Херрготт сейчас будет, – сказал парень в комбинезоне. – Он повел собаку гулять десять минут назад.

Мартин Бек кивнул.

– Это вы и есть тот знаменитый сыщик?

Спрошено не без ехидства. Что ответить? Парень продолжал ковыряться в машине и, не поднимая головы, добавил:

– Ты не обижайся. Просто тут говорили, что в гостинице остановился знаменитый детектив. А я вижу – незнакомое лицо.

– Наверное, это я и есть, – нерешительно ответил Мартин Бек.

– Значит, Фольке не миновать кутузки.

– Почему ты так думаешь?

– Да ведь это все уже знают.

– В самом деле?

– А жаль… Уж больно хороша у него копчушка.

Разговор кончился тем, что парень забрался под машину.

Мартин Бек задумчиво почесал затылок.

Минуты через две по ту сторону пожарной машины показался Херрготт Рад. Все та же охотничья шляпа на затылке, фланелевая ковбойка, форменные брюки, замшевые полуботинки. Серая с белым шведская лайка нетерпеливо тянула поводок. Они протиснулись под пожарной лестницей, пес тотчас поднялся на задние лапы, передними уперся в грудь Мартина Бека и принялся лизать ему лицо.

– К ноге, Тимми, – скомандовал Рад. – Кому сказано – к ноге! Что за безобразие!

Пес был тяжелый, и Мартин Бек слегка попятился.

– К ноге, Тимми, – твердил Рад.

Пес покружил, наконец неохотно сел и уставился на хозяина, насторожив уши.

– Привет, Херрготт, – отозвался глухой голос из-под пожарной машины.

– Здорово. Слышь, Йенс, обязательно надо было ставить свою колымагу перед полицейским управлением?

– Так ведь у тебя еще закрыто, – ответил Йенс.

– Сейчас открываю.

Рад загремел ключами, пес тотчас вскочил на ноги.

Рад отпер и, блеснув карими глазами, возвестил:

– Добро пожаловать в участок Андерслёв отделения Треллеборг. Мы находимся в здании муниципалитета. Здесь размещаются больничная касса[68], полицейский участок, библиотека. Я живу наверху. Все новенькое, шик-блеск, как говорится. Камеры роскошные. За последний год использовались всего пару раз. А это мой кабинет.

Кабинет выглядел достаточно уютно. Письменный стол, два кресла для посетителей. Большое окно смотрело во внутренний дворик. Пес улегся под столом.

– Из Треллеборга уже звонили, – сообщил Рад. – Интендант. И начальник полиции тоже. Похоже, недовольны, что ты здесь обосновался.

Он сел за письменный стол и вытряхнул сигарету из пачки. Мартин Бек устроился в кресле.

Рад порылся на столе.

– Вот бумаги по делу. Посмотришь?

Мартин Бек поразмыслил, потом сказал:

– Может, лучше устно?

– С великим удовольствием.

Мартин Бек отдыхал. Рад пришелся ему по душе. Он не сомневался, что они поладят.

– Сколько у тебя людей?

– Пять. Секретарь, хорошая девушка. Три констебля – когда штат полный. Патрульная машина. Кстати, ты позавтракал?

– Нет.

– Хочешь перекусить?

– Было бы неплохо.

– Гм… – сказал Рад. – Как мы поступим? Пойдем ко мне наверх. Бритта придет в половине девятого и откроет. Если что-нибудь срочное, она позвонит мне и скажет. Могу предложить тебе кофе, чай, хлеб, сыр, конфитюр, яйца. Там разберемся. Кофе хочешь?

– Лучше чай.

– Я и сам больше чай люблю. Значит, беру с собой отчет по делу и поднимаемся на второй этаж. Идет?

Квартира была удобная, хорошо, со вкусом обставленная, но не приспособленная для семейной жизни. Сразу видно, что хозяин холостяк, давно холостяк, а может, и всегда им был. На стене висели два охотничьих ружья и старая полицейская сабля. Личное оружие Рада, «вальтер» калибра 7,65 миллиметра, лежало в разобранном виде на клеенке на обеденном столе.

Судя по всему, хозяин был неравнодушен к оружию.

– Люблю пострелять, – сообщил он. Рассмеялся и добавил: – Только не в людей. Никогда в людей не стрелял.

Сам Мартин Бек стрелял скверно. Тем не менее ему приходилось целиться и стрелять в людей. Правда, он никого не убил. И то хорошо.

– Могу убрать со стола, – сказал Рад без особого воодушевления. – Так-то я обычно ем на кухне.

– Я тоже.

– Тоже холостяк?

– Более или менее.

– Ясно.

Его эта тема явно не занимала.

Мартин Бек был разведен, отец двух взрослых детей, дочери двадцать два, сыну восемнадцать. Правда, вот уже больше года назад у него появилась подруга. Звали ее Рея Нильсен; похоже было, что он ее любит. Присутствие Реи явно изменило его дом к лучшему. Но это не касалось Рада, да его, похоже, ничуть не интересовала личная жизнь начальника государственной комиссии по расследованию убийств.

Кухня была обставлена с толком, со всеми современными удобствами.

Рад поставил на плиту кастрюльку, достал из холодильника четыре яйца, приготовил чай.

Они поели. Вымыли посуду. Вернулись в гостиную. Рад достал из заднего кармана отчет.

– Бумаги, – сказал он. – До чего же они мне осточертели. Да мне и не надо в них заглядывать. Факты предельно простые. Пропавшую даму зовут Сигбрит Морд. Тридцать восемь лет, работает в Треллеборге, в кондитерской. Разведена, бездетная, живет одна в маленьком доме в Думме. Это поселок в сторону Мальмё. В тот день у нее был выходной. Ее машина была на профилактике, поэтому она поехала в Андерслёв на автобусе. По делам. Зашла в банк, на почту. Потом исчезла. На автобус больше не садилась. Шофер опознавал фотографию, утверждает, что Сигбрит в автобусе не было. С тех пор ее никто не видел. Это было семнадцатого октября. Из почты она вышла около часа. Ее «фольксваген» так и стоит в мастерской. В машине ничего. Я ее сам осматривал. Исследования на отпечатки и другие следы производились в Хельсингборге. Результат – ноль. Никаких путеводных нитей, как говорится.

– Ты ее знаешь? Лично?

– Конечно. Пока не началось увлечение природой, я на своем участке всех до единого знал. Теперь-то посложнее стало. Люди вселяются в избы на заброшенные хутора. И не прописываются. Пока туда доберешься – глядишь, уже куда-нибудь переехали, а на их место въехал кто-то другой. От прежних жильцов только коза да огород остались.

– А Сигбрит Морд, значит, не из этих?

– Никак нет, она тут больше двадцати лет живет. Приехала из Треллеборга. Уравновешенная особа. К работе всегда добросовестно относилась. Абсолютно нормально все у нее. Разве что слегка в жизни разочарована.

– Значит, она могла просто-напросто уехать куда-нибудь?

Рад наклонился, почесал пса за ухом.

– Могла, – произнес он наконец. – Это не исключено. Только я в это не верю. У нас не принято вот так вдруг уезжать, совсем незаметно. И чтобы дома никаких признаков. Я весь дом осмотрел вместе с ребятами из Треллеборга. Все на месте – бумаги, личные вещи. Брошки, всякая мелочь. Кофейник и чашка стояли на столе. Словом, все так, как будто она вышла на короткое время и собиралась скоро вернуться.

– Ну и что же ты думаешь?

Рад помешкал с ответом. Он держал сигарету левой рукой, правую игриво покусывал пес.

– Я думаю, что ее нет в живых, – сказал он наконец.

– А что насчет Бенгтсона? – спросил Мартин Бек.

– Тебе его лучше знать…

– Это еще неизвестно. Мы уличили его в убийстве на сексуальной почве больше десяти лет назад. Не так-то это было просто. Странный человек, с причудами. Что с ним было потом, не знаю.

– Я знаю, – ответил Рад. – Все здешние знают. Его признали психически нормальным, он семь с половиной лет отсидел в тюрьме. Потом как-то попал сюда, купил домик. Видно, у него где-то были отложены деньги. Он обзавелся лодкой, старым грузовичком. Живет тем, что коптит и продает рыбу. Часть сам ловит, часть скупает у тех, кто занимается рыбной ловлей от случая к случаю. Разъезжает на своем грузовике, продает копченую сельдь и яйца. Покупатели по большей части постоянные. На Фольке здесь смотрят как на вполне приличного человека, он никого не задевает, говорит мало, держится особняком. Замкнутый тип. Когда я с ним сталкивался, у него каждый раз был такой вид, будто он просит прощения за то, что существует на свете. Но…

– Ну?

– Но ведь все знают, что он убийца. Уличен, приговорен. И убийство-то было отвратительное, отправил на тот свет ни в чем не повинную иностранку.

– Ее звали Розанна Макгроу. Убийство и правда было отвратительное. Садистское. Но его спровоцировали. Так ему казалось. Нам тоже пришлось пойти на провокацию, чтобы уличить его. Не понимаю только, как его могли признать нормальным.

– Чего там, – фыркнул Рад, и вокруг глаз его разбежались улыбчивые морщинки. – Я тоже бывал в Стокгольме. Проходил курс судебной медицины. Половина врачей еще большие психи, чем пациенты.

– На мой взгляд, Фольке Бенгтсон был явно помешанный. Какая-то смесь садизма и женоненавистничества. Он знает Сигбрит Морд?

– Как не знать. Он живет в двухстах шагах от нее. Ближайший сосед. Она одна из его постоянных покупательниц. Но дело не только в этом.

– Так-так?

– Дело в том, что он в одно время с ней был на почте. Свидетели видели, как они разговаривали. Его машина стояла на площади. Он стоял в очереди за ней и вышел из почты минут через пять после нее.

Они помолчали.

– Ты ведь знаешь Фольке Бенгтсона, – сказал Рад.

– Знаю.

– Он вполне мог…

– Да, – подтвердил Мартин Бек.

– Хочешь знать правду – а я всегда правду говорю, – так Сигбрит нет в живых, и положение Фольке незавидное, – сказал Рад. – Не верю я в случайные совпадения.

– Ты говорил о разводе.

– Точно, был муж. Капитан торгового флота, только слишком пристрастился к алкоголю. Шесть лет назад у него что-то с печенью произошло, его отправили домой из Эквадора. Уволить не уволили, но и здоровым не признают, поэтому он больше не плавает. Приехал сюда, продолжал пить, кончилось тем, что они развелись. Теперь он в Мальмё живет.

– Ты его знаешь?

– Знаю. К сожалению. Даже слишком хорошо. Если мягко выражаться. Понимаешь, на развод она подала. Он был против. Ни за что не хотел разводиться. Понятно, она настояла на своем.

– А теперь?

– А теперь так: напьется как следует и приезжает выяснять отношения. Да ведь выяснять уже нечего. И чаще всего кончается встрепкой.

– Встрепкой?

Рад рассмеялся.

– Это у нас так принято говорить. А как вы говорите в Стокгольме? Рукоприкладством? Домашнее насилие, выражаясь полицейским языком. Слова-то какие: домашнее насилие. Так или иначе, мне раза два приходилось к ним выезжать. В первый раз удалось его утихомирить. Во второй раз дело было сложнее. Пришлось надавать ему по морде и отвезти в наши роскошные камеры. На Сигбрит было жутко смотреть – огромные синяки, следы от пальцев на шее.

Рад теребил свою шляпу.

– Так что уж я-то знаю Бертиля Морда… Запойный. А вообще-то он лучше, чем кажется. Видно, ее любит. И ревнует. Хотя я не вижу, чтобы у него был особый повод ревновать. Мне ее личная жизнь неизвестна. Да и есть ли у нее личная жизнь?

– А что сам Морд говорит?

– Его допрашивали в Мальмё. На семнадцатое число у него алиби. Говорит, в тот день он был в Копенгагене. Ездил на пароме «Мальмёхус», да…

– Тебе известно, кто его допрашивал?

– Известно. Старший инспектор по фамилии Монссон.

Мартин Бек не один год знал Пера Монссона и вполне ему доверял. Он прокашлялся:

– Выходит, и у Морда не все чисто.

Рад задумался. Почесал пса за ухом, потом сказал:

– Пожалуй. Но у Фольке Бенгтсона положение куда хуже.

– Если и впрямь что-то произошло.

– Она пропала. С меня и этого достаточно. Никто из знакомых не может найти этому разумное объяснение.

– А как она выглядит?

Рад сунул руку в задний карман и достал две фотографии: на иностранный паспорт и цветную, сложенную пополам. Бросил взгляд на них, потом протянул Мартину Беку. Прокомментировал:

– Карточки удачные обе. Я бы сказал, что у нее обычная внешность. Как у большинства. Довольно симпатичная.

Мартин Бек долго рассматривал фотографии.

Довольно симпатичная… Какое там. Сигбрит Морд была довольно уродлива и нескладна. Остроносая, черты лица неправильные, выражение кислое.

Цветная фотография была любительская, отпечатана старательно, с применением ретуши. Сигбрит Морд стояла на пристани, на фоне двухтрубного пассажирского парохода. Манерно щурилась на солнце, приняв позу, которая должна была, как ей казалось, украсить ее.

– Совсем свежая фотография, – сказал Рад. – Летом сделана.

– Откуда у тебя этот снимок?

– Забрал в доме у нее, когда мы делали обыск. На стенку прилепила. Должно быть, понравилась. – Он наклонил голову, приглядываясь к фотокарточке. – И правда, карточка хорошая, – продолжал он. – Вот такая она и есть. Славная баба.

– Ты никогда не был женат? – неожиданно спросил Мартин Бек.

Рад сразу повеселел.

– Что, теперь меня решил допросить? – рассмеялся он. – Основательно работаешь.

– Извини – глупый вопрос, конечно. К делу не относится. – Мартин Бек покривил душой. Его вопрос непосредственно относился к делу.

– Да ничего, отвечу. Крутил я когда-то с одной девчонкой из Аббекоса. Даже помолвка была. Ну прямо скажу, нарвался я… Через три месяца я уже был сыт по горло, а она и через полгода еще не насытилась. С тех пор я предпочитаю собак. Она потом еще троим жизнь отравила. Правда, теперь-то уж давно бабушка. – Он помолчал, потом добавил: – Конечно, тоскливо совсем без детей. Иногда. А иногда думаешь, что это даже к лучшему. У нас-то здесь еще жить вроде бы можно, а в целом что-то с нашим обществом вроде неладно. Не хотел бы я в нашей стране детей воспитывать. Еще неизвестно, что из этого вышло бы.

Мартин Бек молчал.

Его собственный опыт воспитателя сводился в основном к тому, чтобы поменьше ворчать на детей и предоставить им развиваться, так сказать, естественным путем. Результат можно было назвать удачным только наполовину. Дочь славная, самостоятельная и, судя по всему, привязана к нему. А вот сына он никак не мог понять. По чести говоря, сын ему откровенно не нравился. Всегда что-то крутит, врет, в последние годы относится к отцу с явным презрением.

Продолжая ласкать пса, Рад спросил с легкой улыбкой:

– Можно мне задать контрвопрос? Почему ты меня спросил, был ли я женат?

– Сглупил.

Впервые с тех пор, как они встретились, Мартин Бек увидел на его посерьезневшем лице намек на обиду.

– Неправда. Сдается мне, я знаю, почему ты спросил.

– Почему?

– Потому, что считаешь, что я не смыслю в женщинах.

Мартин Бек отложил фотографии. С тех пор как он познакомился с Реей, он не так боялся откровенности.

– Ладно, – сказал он. – Ты угадал.

– Это хорошо. – Рад рассеянно закурил новую сигарету. – Очень хорошо. Спасибо тебе. Может быть, ты и прав. В моей личной жизни не было женщин. Если не считать матери, конечно, и той рыбачки из Аббекоса.

Зазвонил телефон. Рад взял трубку и почти сразу передал Беку.

– Привет, Бек, это Рагнарссон. Мы, наверно, в сто мест звонили, тебя разыскивали. Что там происходит?

Начальнику комиссии по расследованию убийств приходится мириться еще и с тем, что ведущие газеты следят, куда и зачем он выезжает. Для этого у них есть платные осведомители среди сотрудников управления. Противно, да ничего не поделаешь.

Мартин Бек знал Рагнарссона как относительно честного и порядочного журналиста, чего не мог сказать о представляемой им газете.

– Что молчишь? – сказал Рагнарссон.

– Пропал человек, – ответил Мартин Бек.

– Пропал? Люди каждый день пропадают без того, чтобы тебя привлекали к расследованию. Между прочим, я слышал, что Кольберг тоже выехал. Значит, что-то стряслось.

– Может быть, да, может быть, нет.

– Мы высылаем двух человечков. Так и знай. Я затем и позвонил. Сам понимаешь, не хочется действовать без твоего ведома. Мне ты можешь доверять. Ну, привет.

– Привет.

Рад явно был озабочен.

– Пресса?

– Она.

– Из Стокгольма?

– Да.

– Теперь раззвонят.

– Еще как.

– Что будем делать дальше?

– Тебе решать, – ответил Мартин Бек. – Ты здесь все знаешь.

– Участок Андерслёв – еще бы не знать. Познакомить тебя с окрестностями? На машине? Только не на патрульной. Моя лучше.

– Как пожелаешь.

В машине они коснулись трех вопросов.

Сначала Рад поделился наблюдением, о котором до тех пор почему-то молчал.

– Вот это почта, а сейчас мы проезжаем автобусную остановку. Примерно здесь Сигбрит видели в последний раз. – Он сбавил скорость и остановил машину. – Есть еще одно свидетельское показание.

– Какое именно?

– Одна свидетельница видела Фольке Бенгтсона. Он проезжал на своем грузовике, а около Сигбрит остановился. Вполне естественно. Он возвращался домой, они соседи, знали друг друга. Он видит, что она ждет автобуса, и предлагает подвезти.

– Что за свидетель?

Рад барабанил пальцами по рулю.

– Одна здешняя дама, пожилая. Сигне Перссон. Как услышала, что Сигбрит пропала, пришла к нам и рассказала. Мол, шла по другой стороне улицы, увидела Сигбрит, и в эту самую минуту навстречу подъехал Бенгтсон и остановился. Показания записала Бритта, она в это время была одна здесь. Сказала свидетельнице, чтобы та пришла еще раз и рассказала все мне. Сигне пришла на следующий день, мы с ней потолковали. Она повторила прежние показания, мол, видела Сигбрит и как Фольке остановился. Я тогда спросил, видела ли она своими глазами, что Сигбрит села в кабину.

– А она что?

– Мол, не хотела оборачиваться, чтобы не показаться любопытной. Дурацкий ответ, ведь более любопытной бабы во всем районе не сыщешь. Я поднажал, тогда она сказала, что немного спустя оглянулась, но ни Сигбрит, ни грузовика уже не было. Мы потолковали еще, тогда она сказала, что не уверена в этом. Мол, не желает чернить людей. А на следующий день встретила одного из моих парней и решительно утверждала, дескать, видела, как Бенгтсон остановился и Сигбрит села в машину. Если она будет настаивать на этих показаниях, Фольке Бенгтсону не отвертеться.

– А сам Бенгтсон что говорит?

– Не знаю. Я с ним не разговаривал. Два сотрудника из Треллеборга искали его, да не застали дома. Потом было решено вас вызвать, и мне дали понять, чтобы я ничего не предпринимал. Не опережал, так сказать, события.

Рад включил скорость и поглядел в зеркальце заднего обзора.

– За нами кто-то следит. Двое в зеленом «фиате». Мы остановились, и они тоже. Познакомим их с окрестностями?

– Пожалуйста.

– Интересно быть предметом слежки, – заметил Рад. – Со мной это в первый раз.

Он ехал со скоростью около тридцати километров в час, но вторая машина и не собиралась его обгонять.

– Вот те дома направо – это и есть Думме, где живут Сигбрит Морд и Фольке Бенгтсон. Хочешь заехать туда?

– Сейчас не стоит. Криминалистическое исследование проведено как следует?

– У Сигбрит? Я бы не сказал. Мы приехали, все осмотрели, я взял фотографию со стены над ее кроватью. И мы оставили там свои отпечатки пальцев.

– Если бы она была мертва…

Мартин Бек остановился. Не очень-то удачно он формулирует вопрос.

– …и я был убийцей – как бы я поступил с телом? – подхватил Рад. – Я уже думал об этом. Очень уж много возможностей… Кругом тьма всяких карьеров и заброшенных развалюх, всевозможные сараи, вдоль всего балтийского побережья – пустующие дачи. Лес, бурелом, кустарники и все такое прочее.

– Лес?

– Ну да, около озера Бёрринге. После бури шестьдесят восьмого там даже на гусеничном тракторе не проедешь. Сто лет надо, чтобы весь бурелом разобрать. К тому же… Кстати, в ящике перед тобой лежит карта.

Мартин Бек достал карту и развернул ее.

– Мы сейчас в Альстаде, шоссе сто один, едем в сторону Мальмё. Дальше сам сориентируешься.

– Так что ты хотел сказать? Что «к тому же»?

– Да, к тому же у всех такое впечатление, что Сигбрит Морд подобрала какая-то машина. Даже свидетель есть. Если ты посмотришь на карту, увидишь, что через мой участок проходят три шоссе. Кроме того, у нас такая сеть малых дорог, какой, наверно, больше нигде в стране не найдется.

– Я уже заметил это, – сказал Мартин Бек.

Как обычно, его укачало в машине. Это не помешало ему внимательно изучать окружающий ландшафт. Волнистый рельеф южных равнин ласкает глаз. Это не просто густо населенная, идиллическая сельская местность. Краю присуща своя, особая гармония.

Ему вдруг вспомнились кое-какие из множества критических замечаний о том, как плохо становится жить в Швеции. «Паршивая страна, – сказал кто-то, – правда, жутко красивая».

Рад продолжал рассказывать:

– У нашего участка есть свои особенности. Когда мы не возимся с бумагами, по большей части разъезжаем. За год патрульная машина проходит восемьдесят тысяч километров. В поселке около тысячи жителей, а всего на нашей территории не больше десяти тысяч. Но к нам относится кусок побережья в двадцать пять километров, и летом число жителей превышает тридцать тысяч. Можешь представить себе, сколько домов пустует в это время года. Притом я говорю о людях, которых мы знаем и можем отыскать. Добавь к этому пять-шесть тысяч человек, которые остаются вне нашего поля зрения. Живут в списанных развалюхах, в автоприцепах, все время переезжают с места на место…

Они выехали на приморское шоссе и направились к востоку. Море было гладкое, свинцово-серое, вдоль горизонта тянулись грузовые суда.

– Словом, если Сигбрит мертва, тело искать можно в сотне мест. А если она села в машину к Фольке или еще к кому-нибудь, то, скорее всего, ее надо искать за пределами участка. Тут уже вариантов будет тысяча.

Поселки следовали один за другим: Беддингестранд, Скатехольм. Рыбачьи деревушки, отчасти превращенные в курорты, но со вкусом. Никаких высотных зданий и роскошных отелей.

– Скатехольм – здесь конец моего участка, – доложил Рад. – Дальше начинается отделение Истад. Доедем до Аббекоса. А это Дюбек. Грязь, болото. Самый неприятный участок на всем берегу. Может, она лежит тут в трясине… Ну вот и Аббекос.

Рад сбавил скорость.

– Да, вот здесь она и жила, та лапушка, которая научила меня трезво смотреть на женщин. Хочешь на гавань посмотреть?

Мартин Бек молча кивнул.

Они вышли из машины и сели каждый на свою сваю. Над молом кричали чайки.

Зеленый «фиат» остановился в двадцати метрах. Его пассажиры остались сидеть в машине.

– Знакомые? – спросил Мартин Бек.

– Нет. Молодежь… Если им что надо, подошли бы, поговорили. Не скучно им так сидеть и таращиться…

Мартин Бек молчал. Он становился все старше, журналисты – все моложе. С каждым годом контакт все хуже.

– Так почему тебя интересовало мое отношение к женщинам? – спросил Рад.

– Сдается мне, что нам очень мало известно о Сигбрит Морд. Мы знаем, как она выглядела, где работала, знаем, что держалась скромно. Разведена, бездетна. Вот почти и все. А ты задумывался над тем, что она была в том возрасте, когда многими женщинами овладевает отчаяние? Особенно если нет детей, нет родных, нет никаких интересов… Считают себя полными неудачницами, в том числе и в личной жизни. И часто совершают глупости. Идут на необдуманные связи.

– Благодарю за лекцию, – сказал Рад.

Поднял с земли дощечку и швырнул в воду. Пес тотчас прыгнул в море.

– Молодец, – вздохнул Рад. – Теперь он мне совсем загадит заднее сиденье. Значит, ты хочешь сказать, что у Сигбрит была тайная любовь или что-то в этом роде.

– Во всяком случае, не исключено.

Рад наклонил голову и ухмыльнулся:

– Никак не укладывается все это в голове. У тебя есть какие-нибудь планы? Или я не должен спрашивать?

– Дождусь, когда приедет Леннарт. Потом стоит потолковать просто так с Фольке Бенгтсоном и Бертилем Мордом.

– Можешь на меня рассчитывать.

– Я так и думал.

Рад рассмеялся. Потом встал, подошел к зеленому «фиату», постучал в стекло. Водитель, молодой человек с рыжей бородой, опустил его и вопросительно посмотрел на Рада.

– Мы возвращаемся в Андерслёв, – сказал Рад. – Но я поеду через Челльсторп, надо у брата яиц взять. Газета сэкономит деньги, если вы поедете через Шиварп.

«Фиат» последовал за ними и ждал, пока Рад ходил за яйцами.

– Сразу видно, не верят они полицейским, – заметил Рад.

– Всяких хамов повидал я на своем веку, – сказал Пер Монссон. – Но таких, как Бертиль Морд, надо поискать.

Они сидели на балконе в доме Монссона на Регементсгатан и наслаждались жизнью.

Мартин Бек приехал в Мальмё на автобусе. Он попытался расспросить водителя, но без особого успеха. В тот злополучный день за рулем сидел другой шофер.

Монссон был рослый, добродушный мужчина, он отличался спокойным нравом и редко прибегал к сильным выражениям. Но тут и он не выдержал:

– Нет, правда, хулиган какой-то.

– С капитанами это бывает, – сказал Мартин Бек. – Они часто очень одиноки, а если у такого человека к тому же деспотические замашки, он легко становится наглым и самовластным. Или, как ты выразился, хамом. Чем он теперь занимается?

– Владелец пивнушки в Лимхамне. Ты ведь знаешь его биографию? Доконал себе печень спиртным то ли в Эквадоре, то ли в Венесуэле. Лежал в больнице. Теперь врачи не разрешают ему выходить в плавание. Обосновался дома в Андерслёве, но из этого ничего хорошего не вышло. Пил, колотил жену. Она подала на развод. Он был против. Но развод ей дали. Без всяких.

– Рад говорит, у него алиби на семнадцатое число.

– Относительное… Говорит, смотался на пароме в Копенгаген, чтобы гульнуть. Да только алиби это с душком. На мой взгляд. Говорит, дескать, сидел в носовом салоне. Паром отходит без четверти двенадцать, раньше отчаливал ровно в двенадцать. И будто он сидел в салоне один и от официанта несло перегаром. Кто-то из команды развлекался у игрового автомата. Я сам часто по этому маршруту езжу. Официант – его зовут Стуре – всегда под мухой, всегда у него мешки под глазами. И всегда один и тот же член команды пичкает кронами игровой автомат. По-моему, тебе стоит самому потолковать с Бертилем Мордом, – сказал Монссон.

Мартин Бек кивнул.

– Свидетели признали его, – продолжал Монссон. – Да его и не трудно узнать. Беда только в том, что там каждый день одно и то же. Паром отходит по расписанию, и большинство пассажиров те же. Как тут положиться на память свидетелей? Человека опознают две недели спустя, можно ошибиться в дне.

– Значит, ты его уже допросил?

– Допросил, и не очень-то он убедил меня.

– У него есть машина?

– Есть. Он живет в западной части города, отсюда рукой подать, если рука длинная. Местер-Йохансгатан, двадцать три. До Андерслёва полчаса езды. Примерно.

– Почему это так важно?

– Да потому, что он туда ездил. Иногда.

Мартин Бек не стал больше допытываться.

Третье ноября, суббота, на дворе все еще почти лето. Несмотря на праздник – День всех святых, – Мартин Бек намеревался потревожить покой капитана Морда. К тому же капитан вряд ли верующий.

– Пожалуй, я пойду, – сказал Мартин Бек.

– Давай. Я как раз хотел сказать, что самое время, если ты хочешь застать Морда трезвым. Вызвать тебе такси?

– Да нет, лучше пройдусь.

Мартин Бек часто бывал в Мальмё и неплохо ориентировался, во всяком случае в центре города.

К тому же стояла хорошая погода, и ему хотелось проветрить мозги перед встречей с Бертилем Мордом.

Ведь вот и Монссон подбросил ему явно предвзятое суждение.

Предвзятые суждения – это плохо. Поддаваться им опасно, но столь же опасно ими пренебрегать. Всегда следует помнить, что и предвзятое суждение может оказаться верным.

Беку не терпелось составить собственное мнение о Морде. Ничего, они вот-вот окажутся лицом к лицу.

Пивнушка в праздник была закрыта, поэтому заботливый Монссон отправил полицейского-стажера наблюдать за домом на Местер-Йохансгатан и наказал ему немедленно поднять тревогу, если Морд попытается уйти.

Стажер этот мог бы весьма успешно выступить в театре или на телевидении, исполняя пародию на человека, который изо всех сил делает вид, что не следит за домом. К тому же дом был маленький, а соседние здания снесены.

Стажер стоял на другой стороне улицы, сплетя пальцы за спиной, с отсутствующим видом, однако то и дело косился на дверь, за которой надлежало пребывать жертве его наблюдений.

Мартин Бек и пальца не успел оторвать от кнопки, как Бертиль Морд распахнул дверь.

На нем были черные форменные брюки, а кроме брюк – майка и деревянные башмаки. От него разило перегаром, но к перегару примешивался запах одеколона, и неспроста – огромная ручища сжимала флакон «Флориды» и опасную бритву. Указывая бритвой на своего караульщика, он заорал:

– Это еще что за чертов клоун битых два часа стоит и таращится на мой дом?

– Ничего подобного, – сказал Мартин Бек, входя и закрывая за собой дверь. – Ничего подобного…

– Что «ничего подобного»? – кипятился Морд. – В чем дело, черт возьми?

– Спокойно, спокойно…

– Спокойно? Так оставьте меня в покое! И не подсылайте переодетую шантрапу, чтобы шпионила за мной. Я привык быть сам себе хозяин. А ты-то кто, черт бы тебя побрал? Главная ищейка?

– Вот именно, – сказал Мартин Бек.

Он прошел мимо Морда и стал осматривать полутемную комнату.

Запах стоял такой, словно здесь спали пятьдесят индивидов, притом отнюдь не человеческого рода. Окна завешены старыми ватными одеялами со множеством дыр и жирных пятен: впрочем, если отогнуть угол внизу, можно выглянуть наружу. У одной стены стояла кровать, которую не убирали неделями, а то и месяцами. Обстановку дополняли четыре стула, стол и здоровенный гардероб. На столе – стакан и две бутылки русской контрабандной водки: одна совсем пустая, другая наполовину.

В углу валялась гора грязного белья, через открытую дверь в другом конце комнаты было видно кухню, где творилось нечто неописуемое.

– Я побывал в ста восьми странах, – кричал Морд, – и нигде не видел ничего подобного! Ищейки тебя донимают. Больничная касса тебя донимает. Налоговый инспектор, социальный работник, инспектор из комиссии трезвости и прочая шваль. Энергетическая компания, таможня, переписчики, комитет здравоохранения. Даже почта покоя не дает, хотя мне никакая почта не нужна.

Мартин Бек перевел взгляд на Морда. Не мужчина – медведь, рост не меньше метра девяносто, вес – добрых сто двадцать пять килограммов. Черные волосы, темные злые глаза.

– Откуда ты взял эти сто восемь стран? – спросил он.

– Не говорите мне «ты». Я не желаю, чтобы всякая сволочь ко мне на «ты» обращалась. Говорите «сэр» или хотя бы «господин». Откуда взял? Дурацкий вопрос, я же сам счет вел. Сто восьмая – Верхняя Вольта. И провалиться мне на этом месте – хуже нашей нет. Я лежал в больницах Северной Кореи, и Гондураса, и Макао, и Доминиканской Республики, и Пакистана, и Эквадора. И нигде не видел такого безобразия, как здесь, в Мальмё, этим летом. Сунули в палату, которую строили еще в прошлом веке.

Морд посмотрел по сторонам.

– Здесь не убрано, – продолжал он. – Я не мастер убирать, не обучен.

Он взял пустую бутылку и отнес на кухню.

– Ну так с этим все. А теперь позвольте задать один вопрос. Что тут такое происходит, черт возьми? Почему, когда я бреюсь, какой-то идиот скребется в мою дверь? Я бреюсь два раза в день, утром в шесть часов, потом в три. Сам бреюсь. Опасной бритвой. Так лучше.

Мартин Бек молчал.

– Я задал вам вопрос. Не слышу ответа. Вот вы – кто вы такой? За каким чертом пришли в мой дом?

– Меня зовут Мартин Бек, я служу в полиции. Комиссар уголовной полиции, если быть точным, начальник государственной комиссии по расследованию убийств.

– Год и месяц рождения?

– Двадцать пятое сентября тысяча девятьсот двадцать второго года.

– Ясно. То ли дело, когда сам вопросы задаешь. Что вам угодно?

– Ваша бывшая жена пропала семнадцатого октября.

– Ну и что?

– Нам хотелось бы знать, куда она могла деться.

– Хотелось бы… Но я же говорил, сто тысяч чертей, что ничего не знаю. Семнадцатого числа я как раз сидел на пароме «Мальмёхус», опрокинул стаканчик. Ну хорошо, не стаканчик.

– Вы, кажется, держите что-то вроде ресторана?

– Держу. У меня там две бабы работают. И полная чистота, черт возьми, вся медь сверкает, а не то я их в два счета выставлю. Я проверяю. Захожу, когда меня никто не ждет.

– Понятно.

– Вы там что-то насчет убийства намекали?

– Да, такая возможность не исключена. Похоже, кто-то ее похитил. А ваше алиби не очень-то надежно.

– Мое алиби в полном порядке. Я сидел на «Мальмёхусе». А вот рядом с ней псих живет, извращенец. Если он Сигбрит хоть пальцем тронул, я ее собственными руками задушу.

Мартин Бек посмотрел на его руки. Страшные руки. Не только человека – медведя задушит.

– Вы сказали «ее». «Задушу ее».

– Я оговорился. Я люблю Сигбрит.

Так, вот и прояснилось кое-что. Бертиль Морд – опасный человек, он не владеет собой. За много лет привык командовать другими. Возможно, он неплохой моряк, но на суше ему не по себе. От него можно ждать всего, в том числе самого худшего.

– Вся беда моя в том, что я родился на свет в этом проклятом Треллеборге, – говорил Морд. – Стал, так сказать, гражданином, а на черта мне это надо. В стране, которую я могу выносить месяц, от силы два. И все бы еще ничего, все шло хорошо, пока я не заболел. Я полюбил Сигбрит, почти каждый год к ней приезжал. Нам было хорошо вместе. Потом я снова уходил в море. Пока не началась эта волынка. Печень забастовала, и теперь мне не дают справку. – Он помолчал. – А сейчас уходите, – вдруг произнес он. – Не то я разозлюсь и врежу по морде.

– Ладно, – ответил Мартин Бек. – Если приду снова, то, скорее всего, с ордером на арест.

– Катитесь к черту.

– Что вы можете сказать о вашей жене? Что она за человек?

– Не ваше дело. Вон отсюда.

Мартин Бек шагнул к двери.

– Всего доброго, капитан Морд, – сказал он.

– Постойте, – вдруг остановил его Морд.

Он поставил на стол одеколон, положил бритву.

– Я передумал. Сам не знаю почему.

Он сел и налил себе стакан водки.

– Пьете?

– Пью, – ответил Мартин Бек. – Но не сейчас и не теплую водку.

– И я не пил бы теплую, неразбавленную. Будь у меня стюард или слуга, который по первому знаку бегом приносит лед и лимонный сок. А что, в самом деле, продать пивнушку, уехать да наняться на пароход в Панаме или Либерии…

Мартин Бек сел к столу.

– Вот только одна загвоздка. Меня не возьмут капитаном. От силы первым помощником у какого-нибудь типа вроде меня самого. И уж я не стерпел бы. Задушил бы гада.

Мартин Бек молча слушал.

– Ну хоть упиться насмерть в море можно мне или нет? Много ли мне надо? Сигбрит и пароход. Теперь ни того ни другого. И околеть спокойно не дают, всякий черт сует свой нос. – Он обвел взглядом комнату. – Думаете, мне нравится так жить? Нравится в дерьме сидеть?

Он хлопнул ладонью по столу так, что стакан едва не опрокинулся.

– Знаю, знаю, что вы думаете! – орал он. – Вы думаете, я Сигбрит угробил. Да только не было этого. Неужели не ясно? Э, да знаю я цену вам, ищейкам шведским и всем прочим. Полицейские – крысы портовые. Только на то и годятся, чтобы приходить на борт и разживаться выпивкой и сигаретами, а не дашь – пожалеешь. Помню паразита одного в Милуолле[70], когда мы туда ходили. Этакий бобби. Как пришвартуемся – стоит, будто статуя, и козыряет. «Yes, sir»[71] да «Glad to see you, captain»[72]. Потом набьет карманы табачком и бутылками так, что еле ползет по сходням. И у нас то же самое.

– Мне не нужно от вас ни водки, ни табака.

– А что же вам нужно, черт возьми?

– Мне нужно знать, что случилось с вашей бывшей женой. Поэтому спрашиваю, что вы можете о ней сказать, что она за человек.

– Человек? Она хороший человек. Чего вы от меня добиваетесь? Я ее люблю. А вам надо меня подловить. Слышали от этого полицейского в Андерслёве, что я ее поколачивал. А вам известно, что он сам мне однажды по морде съездил? Никогда не думал, что у него духу хватит. Это мне-то – меня всего один раз в жизни били, да и то четверо против одного. В Антверпене. Но в Андерслёве он был прав, а я не прав, вот и смирился.

Мартин Бек задумчиво посмотрел на Морда.

Похоже, старается изобразить, что он не так уж плох…

– Вы долго были женаты? – спросил Мартин Бек.

– Да. Сигбрит было всего восемнадцать, когда мы сошлись. Через два месяца я ушел в плавание. И после все время был в море, только на месяц-другой приезжал домой каждый год, и все было очень здорово.

– Вы говорите об интимных отношениях?

– Ну да. Я ей нравился.

– А остальные десять месяцев?

– Она говорила, что верна мне, и у меня не было никаких доказательств обратного.

– А вы сами?

– Сам-то я в каждом порту душу отводил.

– А что вы говорили дома?

– Кому, Сигбрит? Что говорил – мол, ни разу не изменял, только и ждал отпуска. И теперь ничего не сказал бы, если бы не такие дела. Теперь-то все равно.

– Вы хотите сказать, потому что Сигбрит мертва?

Если Мартин Бек ждал, что его собеседник вспылит, то он ошибался. Морд отхлебнул из стакана, и рука его не дрожала.

– Так и стараетесь меня в ловушку заманить, – спокойно сказал он. – Не выйдет. Во-первых, я в этот день был на пароме, а во-вторых, не верю, что Сигбрит мертва.

– А что же вы думаете по этому поводу?

– Не знаю. Зато я знаю кое-что другое, что вам и в голову не приходило.

– Например?

– У Сигбрит есть свое маленькое тщеславие. Ей жутко нравилось быть женой капитана и хозяйкой маленького домика. Пока мы были вместе, нашего заработка вполне хватало. Да у меня еще кое-что для себя оставалось. Потом мы разошлись. Разошлись и разошлись, что тут поделаешь, но с какой стати мне платить ей за то, что она от меня избавилась. Так что никакого пособия или другой помощи она от меня не получала. И после развода ей уже шиковать не приходилось.

– Почему же вы разошлись?

– Невмоготу мне было торчать в этой деревне и ничего не делать. Вот и ударился в запой, орал на нее, а ей это не по нраву было. И ничего удивительного. Потом-то я себя сколько раз за это ругал. И сейчас сижу здесь и кляну себя. За это и за то, что пятнадцать лет выпивал в день по две бутылки. Поехали!

Морд залпом выпил весь стакан. Двести граммов водки – словно воду, даже не крякнул.

– Хотелось бы выяснить еще одну вещь, – сказал Мартин Бек.

– Ну?

– После развода ваша связь продолжалась?

– Было дело. Приезжал к ней, отводил душу. Но это уже давно было. Последний раз года полтора назад… Я-то все еще надеялся, что мы снова поладим, но теперь уж поздно.

– Почему?

– Причин много. Хотя бы моя болезнь. Да и зачем восстанавливать отношения, которые во многом строились на лжи и обмане? Пусть даже я один врал. И все-таки я ее люблю.

Мартин Бек поразмыслил, потом сказал:

– Капитан Морд, судя по вашим словам, вы неплохо женщин изучили.

– Что ж, можно сказать и так. А что?

– Ваша жена – можно назвать ее привлекательной женщиной, волнующей?

– Еще как! Что вы думаете, я просто так каждый год по месяцу и больше стоял на якоре в Андерслёве?

Мартин Бек почувствовал, что зашел в тупик. Чем дальше, тем труднее становилось ему определить свое мнение. И Морд уже не вызывал у него такого отпора, как в начале беседы.

– Сто восемь стран – это же надо… Как только вы все помните.

Морд сунул руку в задний карман брюк и достал записную книжку в кожаном переплете, чуть ли не с молитвенник толщиной.

– «Помните, помните…» Я же говорил вам, учет веду. Вот глядите.

Он полистал книжку. Страницы в мелкую черную линейку были почти все исписаны.

– Вот, – продолжал Морд. – Тут у меня все. Начинается со Швеции, Финляндии, Польши, Дании и кончается такими странами, как Мальта, Южный Йемен и Верхняя Вольта. Конечно, на Мальте я и раньше бывал, но в перечень записал только после того, как она стала независимой. Мировая книжечка. Я купил ее в Сингапуре более двадцати лет назад и с тех пор ни разу не видел ничего подобного. – Он засунул ее обратно в карман. – Так сказать, судовой журнал моей жизни. Вся жизнь человека в такую маленькую книжечку укладывается… А большинству и того много.

Мартин Бек встал.

Морд сорвался со стула и вытянул перед собой свои ручищи.

– А если кто Сигбрит какую гадость подстроил, предоставьте его мне. Да только никто не посмеет ее тронуть. Она моя. – Его темные глаза сверкали. – Разорву в клочья, – бушевал он. – Мне не впервой.

Мартин Бек посмотрел на его руки.

– Вам не мешало бы хорошенько вспомнить, что вы делали семнадцатого числа, капитан Морд. Ваше алиби не очень убедительно.

– Алиби, – фыркнул Морд. – По какому это случаю?

В два шага он очутился у двери и распахнул ее.

– А теперь катитесь к черту. Да поживее, пока я еще добрый.

– Всего хорошего, капитан Морд, – вежливо попрощался Мартин Бек.

В ярком свете из двери он рассмотрел, что у Морда желтые белки.

– Крыса портовая! – проревел Морд и с грохотом захлопнул за ним дверь.

Мартин Бек отшагал метров сто в сторону центра.

Потом повернулся и направился к гавани. Возле «Савоя»[73] остановился и вошел в бар.

– А, здравствуйте, – приветствовал его бармен.

Мартин Бек кивнул и сказал:

– Виски.

– Как обычно, с ледяной водой?

Мартин Бек снова кивнул.

Прошлый раз он заходил сюда больше четырех лет назад. Да, вот это память. Он долго сидел, размышляя. Поди тут разберись. У него было такое чувство, словно Морд в чем-то провел его. Что это, бесшабашная откровенность или изощренная хитрость? Во всяком случае, Морд что-то очень уж легко говорит об убийствах.

Он заказал еще стаканчик виски.

Потом рассчитался и вышел. Пересек по мостику канал и направился к шеренге такси перед вокзалом. Путь до Андерслёва занял ровно двадцать девять минут.

Кольберг появился в Андерслёве только под вечер в воскресенье, и задержка объяснялась вполне уважительными причинами. В субботу приятель, у которого он гостил, угощал его не только раками. К ним подали изрядное количество аквавита[74]. Похмелье пришлось изгонять с помощью бани и морских ванн. И только тогда Леннарт со спокойной совестью мог сесть за руль автомашины.

Вечером они помогли Раду приготовить обед. Как Мартин Бек и ожидал, Рад и Кольберг сразу же подружились.

В понедельник утром Рад снова с удовольствием выступил в роли гида, и Кольберг не скрывал восхищения от его рассказа и чудных окрестностей.

В Думме они подъехали к дому Фольке Бенгтсона. Грузовик отсутствовал, и на стук в дверь никто не отозвался.

– Рыбу ловить отправился, – заключил Рад. – Или объезжает своих клиентов. Вечером должен быть дома.

Они расстались около полицейского участка. Рада ждали текущие дела, а Мартин Бек и Кольберг не спеша побрели в сторону шоссе. Воздух был чистый, свежий, пригревало солнце.

От здания супермаркета отъехал желтый фургончик с красной надписью «КВЕЛЛЬСПОСТЕН»[75]. Пока он поднимался в гору, из газетного киоска вышел киоскер и повесил на видном месте рекламный листок. Половину его занимали огромные буквы: «УБИЙСТВО ЖЕНЩИНЫ», а ниже мелким курсивом – «в Андерслёве?».

Кольберг взял Мартина Бека под руку, собираясь переходить улицу, но Мартин Бек указал кивком на фургончик, который теперь остановился возле аптеки, напротив гостиницы.

– Я обычно покупаю газеты в табачной лавке на площади, – сказал он.

– Обычно? У тебя здесь успели выработаться привычки?

– Как тебе сказать, просто лавка уютная.

Хозяйка магазина стояла за прилавком, держа в руке рекламный листок.

– Я вижу, вы уже нашли Сигбрит, – сказала она.

Мартин Бек успел стать известным в поселке.

– Бедняжка, – продолжала женщина.

– Не всему верьте, что в газетах пишут, – сказал Кольберг. – Еще ничего не известно. Кстати, там вопросительный знак стоит, правда совсем маленький.

– Что верно, то верно, – подхватила женщина. – Нынешние газеты и продавать-то не хочется. Сплошной обман, и грязь, и ужасы.

Купив газеты, они зашли в гостиницу и проследовали в столовую. Время ланча, многие столики были заняты. Они сели в углу возле веранды и развернули газеты.

«Треллеборгс Аллеханда»[76] оповещала об исчезновении Сигбрит Морд в небольшой заметке на первой странице. Текст деловой, спокойный, выдержанный в том же духе, что и высказывания Рада. Упоминались только три фамилии: пропавшей женщины, Рада и Мартина Бека. Репортер отнюдь не умалчивал о том, что к поискам привлечен отдел по расследованию убийств, однако не навязывал читателю никаких предвзятых мнений. Слово «убийство» больше не упоминалось. Газета напечатала фотографию Сигбрит Морд, снятую для паспорта, и просила всех, кто видел пропавшую после семнадцатого числа, сообщить об этом.

«Квелльспостен» размахнулась куда шире. На первой полосе – снимок на две колонки: двадцатилетняя Сигбрит Морд с конским хвостом и большими белыми клипсами. Внутри – еще фотографии. Дом Сигбрит Морд, дом Фольке Бенгтсона, «известного по убийству Розанны», автобусная остановка, где пропавшую видели в последний раз, испуганный Фольке Бенгтсон в полицейской машине – фото восьмилетней давности, наконец, Мартин Бек с разинутым ртом и взлохмаченными волосами. В тексте делался упор на то, что ближайший сосед Сигбрит Морд отбывал срок за убийство; отдельная заметка излагала основные моменты дела Розанны. Два местных жителя делились своим мнением о пропавшей: «Славная, милая женщина, всегда приветливая, улыбающаяся». И о Фольке Бенгтсоне: «Странный, диковатый человек, затворник, ни с кем не ладил». Фру Сигне Перссон, «возможно, предпоследний человек, видевший фру Морд живой», очень ярко описывала, как она видела Сигбрит Морд на автобусной остановке и как та, «по-видимому», села в машину Бенгтсона.

Особое внимание было уделено «грозе убийц, шефу комиссии по расследованию убийств Мартину Беку», но, когда Мартин Бек дошел до слов «шведский Мегрэ», он швырнул газету на соседний стул.

– Тьфу, – сказал он с чувством и поискал глазами официантку.

– Может, еще не раз придется это говорить, – сказал Кольберг. – У нас еще есть «Экспрессен»[77], и «Афтонбладет»[78], и целая куча помимо них, и все они набросятся на тебя, требуя заявлений.

– Пока что я не собираюсь высказываться. А потом, наверное, придется устроить небольшую пресс-конференцию, – сказал Бек, глянув на Кольберга.

Подошла официантка, они заказали рагу из говядины по-сконски[79] со свеклой и маринованными огурчиками.

Ели молча. Кольберг управился первым, как всегда. Вытер пот и обвел взглядом зал; почти все посетители уже разошлись.

Кроме Кольберга и Мартина Бека, остался всего один клиент, он сидел за столиком возле двери на кухню. Перед ним стояла бутылка минеральной воды и стакан. Он курил трубку и листал газету, время от времени поглядывая в их сторону. Лицо его кого-то напоминало Кольбергу, и он, словно невзначай, присмотрелся к нему. Лет около сорока, густые светлые волосы длинными прядями спускались на воротник светло-коричневой замшевой куртки. Очки в металлической оправе, курчавые баки, подбородок гладко выбрит. Лицо худое, с выступающими скулами, около рта – горькие складки. Нахмурив брови, он выскребал из трубки пепел в пепельницу.

Пальцы длинные, жилистые.

Вдруг клиент поднял голову и встретил взгляд Кольберга. Синие глаза его смотрели спокойно, уверенно. Кольберг не успел отвести свой взгляд, и несколько секунд они словно изучали друг друга.

Мартин Бек отодвинул тарелку и допил пиво.

В ту минуту, когда он поставил бокал, человек с трубкой сложил свою газету, встал и подошел к их столику.

– Вы меня не узнаете?

Мартин Бек внимательно посмотрел на него и покачал головой.

Кольберг ждал.

– Оке Гуннарссон. Правда, теперь моя фамилия Буман.

Они сразу вспомнили. Шесть лет назад он в драке убил своего сверстника и коллегу журналиста Альфа Матссона. Оба были под крепкой мухой, Матссон первый затеял драку, убийство было непреднамеренным. Когда Гуннарссон опомнился, он взял себя в руки и очень толково постарался замести следы. Дело было поручено Мартину Беку, ему пришлось даже на неделю выехать в Будапешт, но в конце концов он выследил Гуннарссона. Кольберг присутствовал при аресте, но победа не доставила им удовлетворения, они успели проникнуться симпатией к Гуннарссону и видели в нем скорее жертву обстоятельств, чем хладнокровного убийцу.

В то время Гуннарссон носил бороду, стригся коротко и был куда тучнее.

– Садись, – пригласил Мартин Бек, убирая со стула газету.

– Спасибо. – Оке сел.

– А ты изменился, – сказал Кольберг. – И вес сбросил.

– Я не старался. А вообще-то, нарочно изменил внешность. И не так уж плохо, если вы не узнали меня сразу.

– Почему Буман? – спросил Кольберг.

– Девичья фамилия матери. Самое простое. И теперь я так привык, что старую свою фамилию почти и не вспоминаю. Буду вам признателен, если вы тоже ее забудете.

– Ладно, Буман, – сказал Кольберг.

– Что ты делаешь в Андерслёве? – спросил Бек. – Ты здесь живешь?

– Нет, – ответил Оке Буман. – Приехал, чтобы попробовать взять у вас интервью. Я живу в Треллеборге. Работаю в «Треллеборгс Аллеханда». Это мой материал на первой полосе вы только что читали.

– Ты же совсем по другим темам специализировался, – заметил Кольберг.

– Верно. Да только в провинциальной газете приходится быть мастером на все руки. Мне еще повезло, что устроился на работу. Мой опекун помог.

– Давно ты в этой газете? – спросил Мартин Бек.

– Уже полтора года. Мне шесть лет дали – помните небось. Непредумышленное убийство. Три года отсидел, остальные сбросили и выпустили условно. Первое время на воле я себя жутко чувствовал. Чуть не хуже, чем в тюрьме, а там ведь ой как несладко. Я не знал, куда деться. Главное было – держаться подальше от Стокгольма. В конце концов взяли меня в авторемонтную мастерскую в Треллеборге. И назначили опекуна – мировая баба. Она уговорила меня, чтобы я снова начал писать. Вот и попал в газету. Только главный редактор да еще два-три человека в городе знают… В общем, мне чертовски повезло.

По лицу его нельзя было сказать, что он очень счастлив.

Принесли кофе, некоторое время царило молчание.

Журналист посасывал трубку, нерешительно глядя на Мартина Бека.

– Меня ведь газета прислала, чтобы я расспросил вас об этом исчезновении, – сказал он извиняющимся тоном. – А я тут сижу и все про свои дела говорю.

– Да нам ведь, в общем-то, и нечего добавить к тому, что ты уже написал, – ответил Мартин Бек. – Ты ведь беседовал с Херрготтом Радом?

– Говорил, конечно, – подтвердил Оке Буман. – Но если вы оба сюда явились, значит что-то подозреваете. Только по-честному – вы допускаете, что Фольке Бенгтсон убил ее?

– Мы пока ничего не допускаем. С Бенгтсоном даже и не говорили еще. Нам известно только одно: что Сигбрит Морд с семнадцатого октября не бывала дома и никто, похоже, не знает, где она.

– Но ведь вы читали «Вечерку».

– За их догадки мы не отвечаем, – сказал Кольберг. – А вот твоя газета производит вполне пристойное впечатление.

– Мы думаем вскоре созвать пресс-конференцию, – объяснил Мартин Бек. – Сейчас в этом нет смысла, нам просто нечего сказать. Но если ты наберешься терпения, я позвоню и скажу, как только выяснится что-нибудь новое. Идет?

– Идет, – ответил Оке Буман.

У Мартина Бека и Кольберга было такое чувство, словно они перед ним в долгу. И они сами не смогли бы объяснить почему.

Мартин Бек снова и снова вспоминал руки Бертиля Морда, и после ланча ему вдруг пришло в голову съездить в Треллеборг и послать по телексу запрос в Париж, в Интерпол, по поводу этого Морда.

Большинство людей, в том числе многие сотрудники полиции, считают Интерпол никчемной организацией. Дескать, она тяжела на подъем, сплошная бюрократия, а в общем одна только видимость.

В данном случае эта характеристика себя не оправдала. Ответ пришел через шесть часов. Бек и Кольберг устроились в доме у Рада и не без удовольствия принялись изучать присланный документ.

Полиция Тринидада и Тобаго сообщала, что Бертиль Морд был задержан шестого февраля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года за убийство смазчика, бразильца по национальности. В тот же день полиция рассмотрела его дело и нашла Бертиля Морда виновным в нарушении общественного порядка, а также в «justifiable homicide»[80], что в Тринидаде и Тобаго считалось ненаказуемым. За нарушение общественного порядка его присудили к штрафу в размере четырех фунтов. Смазчик пристал к женщине, находившейся в обществе Морда, и, следовательно, сам был виноват в том, что произошло. Морд покинул страну уже на следующий день.

– Пятьдесят крон, – сказал Кольберг. – Не так уж дорого за то, чтобы отправить на тот свет человека.

– Justifiable homicide, – произнес Рад. – Это как же по-нашему будет? Шведский закон предусматривает право на самозащиту… Но как же все-таки перевести?

– Непереводимая формулировка, – сказал Мартин Бек.

– Несуществующее понятие, – подхватил Кольберг.

– Ну нет, – рассмеялся Рад. – В Штатах оно очень даже существующее. Стоит полиции кого-нибудь убить – justifiable homicide! Дословно – оправданное убийство. Там без этого дня не проходит.

Наступила мертвая тишина.

Кольберг с отвращением отодвинул тарелку с недоеденным бутербродом. Потом он жадно глотнул пива и вытер рот рукой.

– Так на чем мы остановились? У Морда тухлое алиби, а то и вовсе никакого. А он известный буян. А как с мотивами?

– Ревность, – сказал Мартин Бек.

– К кому ревновать?

– Бертиль Морд способен ревновать к коту, – заметил Рад и невесело усмехнулся. – Потому они и не держали кота.

– Не густо, – сказал Кольберг.

– Перейдем к Фольке… – начал Рад.

– У Фольке Бенгтсона, – подхватил Кольберг, – нет никакого алиби и есть судимость за убийство. Но есть ли у него мотивы?

– Он ненормальный – чем не мотив, – сказал Рад.

– Если говорить об убийстве Розанны Макгроу, – возразил Мартин Бек, – то там был мотив. Правда, достаточно сложный.

– Чепуха, Мартин, – вмешался Кольберг. – Есть одна вещь, о которой мы с тобой никогда не говорили, но я об этом думал много раз. Ты убежден, что Фольке Бенгтсон был виновен в убийстве… Я тоже в этом убежден… А доказательства? Конечно, он тебе признался – после того, как мы подстроили ему провокацию, а я сломал ему руку. На суде-то он отпирался. Что же было доказано? Только то, что он пытался изнасиловать или, возможно, – повторяю: возможно! – убить сотрудницу полиции, которой мы поручили заманить и соблазнить его и которая была почти раздета, когда он пришел к ней на квартиру. И вот тебе мое мнение: в правовом государстве Фольке Бенгтсон не был бы осужден за убийство Розанны Макгроу. Доказательства слишком слабы. Не говоря уже о том, что у него психика не в порядке, а его вместо больницы заперли в тюрьму.

– Как бы то ни было, завтра надо допросить Фольке Бенгтсона, – сказал Мартин Бек, уходя от неприятной темы.

– Да, – согласился Рад. – Пора уже.

– По-моему, надо еще устроить и пресс-конференцию, – заметил Кольберг. – Хоть и противно.

Мартин Бек мрачно кивнул.

По лицу Рада было видно, что он предвкушает интересный, даже увлекательный день.

Мартин Бек и Кольберг смотрели на дело иначе.

Это была роскошная процессия.

Ровно в час дня шестого ноября тысяча девятьсот семьдесят третьего года они вышли из андерслёвского полицейского участка; впереди выступал констебль в форме.

Следом за Мартином Беком шагал Кольберг, сопровождаемый по пятам псом Тимми. Замыкал шествие Рад, как всегда в зеленых резиновых сапогах и охотничьей шапке на затылке; рука его держала туго натянутый поводок.

Кольберг и Мартин Бек сели в патрульную машину, а Рад затолкал своего пса в томатного цвета «аскону» и сел за руль, чтобы возглавить выезд.

Двигались медленно, и когда Кольберг оглянулся, чтобы рассмотреть церковь, которую они только что проехали, то заметил не менее десяти автомобилей, вытянувшихся в линию вслед за ними. Он подозревал, что все они принадлежат представителям «четвертой власти»[81].

В кортеже не хватало только одной машины – зеленого «зингера» Оке Бумана. Объяснялось это очень просто. Верный вчерашнему обещанию, Кольберг позвонил в Треллеборг и заранее известил Бумана, что намечено на этот день.

На полпути к Думме Рад затормозил, съехал на край дороги и остановился. Вылез из машины, перепрыгнул канаву и исчез в сарайчике. Через минуту он появился, спокойно застегивая ширинку на виду у всех. При этом в рядах репортеров было заметно движение, как будто они боролись с желанием последовать за представителем закона.

С невозмутимым видом Рад подошел к патрульной машине и наклонился к окну.

– Тактический ход, – сказал, ухмыляясь, Рад, – чтобы убедиться, что никто не отстал.

Он обвел кортеж серьезным взглядом, затем вернулся к своей машине и поехал дальше.

– Завидую Херрготту, – сказал Кольберг. – Веселая душа.

– Это верно, – сказал вдруг водитель. – Такого весельчака поискать надо. Работать с ним сплошное удовольствие, я рад, что Рад – мой начальник, извините за каламбур. Да он никогда и не строит из себя начальника. Чином куда старше меня, но ни разу не дал мне это почувствовать.

– Давно в полиции служишь? – спросил Мартин Бек.

– Шесть лет. Больше никуда не смог устроиться. Не знаю, как вам нравятся мои слова, но начинал я службу в Мальмё и чувствовал себя так паршиво, что дальше некуда. Люди смотрели на меня как на зверя, да я и сам чувствовал, что со мной что-то неладное творится. В шестьдесят девятом послали нас разгонять демонстрацию – как пошли мы колошматить народ дубинками! Я сам девчонку одну ударил, лет семнадцати, не больше, да еще с ней ребенок маленький был.

Мартин Бек посмотрел на Эверта Юханссона. Молодой парень, открытый, искренний взгляд.

Кольберг вздохнул, но промолчал.

– Потом я сам себя увидел в телевизоре. Прямо хоть иди вешайся. В тот же вечер решил бросить эту службу, но…

– Давай, давай.

– Ну, просто у меня жена молодец. Это она придумала, чтобы я попросился в провинцию. И мне повезло. Попал сюда. Иначе не носил бы я сегодня эту форму.

Рад свернул направо, и вскоре они оказались у цели.

Дом небольшой, старый, но не запущенный. Недалеко от калитки стояла машина Оке Бумана; сам владелец сидел впереди с книгой в руках.

Фольке Бенгтсон орудовал лопатой около курятника. Он был в комбинезоне, в кожаных сапогах, на голове клетчатая кепка.

Рад подошел к багажнику своей «асконы» и достал пакет с эмблемой супермаркета.

– Присмотри, пожалуйста, за псом, Эверт, – попросил Рад. – Знаю, знаю, задание нелегкое, но и наше не намного лучше. И постарайся не пускать на участок компанию репортеров.

Он вошел в калитку, Мартин Бек и Кольберг последовали за ним. Кольберг аккуратно закрыл за собой калитку.

Фольке Бенгтсон отставил лопату в сторону и встретил их на крыльце.

– Привет, Фольке, – поздоровался Рад.

– Привет, – сказал Фольке Бенгтсон.

– Мы можем зайти и поговорить?

– Поговорить?

– Да, – подтвердил Рад. – У нас есть все необходимые бумаги и тому подобное. Ты же меня знаешь, без надобности я бы не пришел.

– Да, ну ладно, тогда заходите.

– Спасибо, – сказал Мартин Бек.

Кольберг промолчал.

Войдя в дом, Рад достал из сумки ботинки и переобулся. Мартин Бек слегка опешил. Он корил себя за плохое знание деревенских обычаев и нравов. А ведь все логично: отправляешься в гости в сапогах – захвати ботинки.

Фольке Бенгтсон тоже снял сапоги.

– Пойдем в гостиную, что ли, – произнес он бесцветным голосом.

Мартин Бек быстро осмотрел комнату. Обставлена скромно, но аккуратно. Единственные предметы роскоши – большой аквариум и телевизор.

Снаружи доносился шум тормозящих машин, его сменил нестройный галдеж.

Бенгтсон почти не изменился за девять лет. Если тюрьма и наложила свою печать, то в глаза это не бросалось.

Мартину Беку вспомнилось лето шестьдесят четвертого.

Бенгтсону было тогда тридцать восемь лет, он производил впечатление спокойного, сильного, здорового человека. Синие глаза, волосы чуть тронуты сединой. Высокий, плечистый, симпатичный. Аккуратная, располагающая внешность.

Теперь ему сорок семь, седины прибавилось.

В остальном никакой разницы.

Мартин Бек провел по лицу ладонью. Ему вдруг отчетливо представилось, как трудно было одолеть сопротивление этого человека, заставить его раскрыться, проговориться, хоть в чем-то признаться.

– Ну так, – начал Рад. – Вообще-то не мне вести допрос, но я полагаю, ты понимаешь, о чем речь.

Фольке Бенгтсон кивнул. Или не кивнул. Во всяком случае, дернул головой.

– Очевидно, тебе знакомы эти господа.

– Как же, – ответил Бенгтсон. – Я сразу узнал старшего ассистента Бека и ассистента Кольберга. Добрый день.

– Теперь они уже комиссары полиции, – поправил его Рад. – Ну да это большой роли не играет.

– Гм, – вступил Кольберг. – Строго говоря, я только исполняющий обязанности комиссара. А настоящая должность – старший криминальный ассистент. Но, как сказал Херрготт, это роли не играет. Кстати, может, перейдем на «ты»?

– Пожалуйста, – согласился Бенгтсон. – Тем более что здешние вообще не церемонятся. Я заметил, что дети даже пастору говорят «ты». В тюрьме тоже обходились без церемоний.

– Неприятно тюрьму вспоминать? – спросил Мартин Бек.

– Почему же неприятно. Я там превосходно чувствовал себя. Полный порядок, правильный образ жизни. Куда лучше, чем дома. Ничего плохого сказать не могу. Мне жилось хорошо, никаких осложнений, как говорится…

Кольберг сел на один из стульев у круглого обеденного стола и закрыл лицо руками. «Этот человек безумен, – подумал он. – И теперь этот кошмар начнется снова».

– Может, присядем? – сказал Бенгтсон.

Мартин Бек сел, Рад тоже.

Никто из них не подумал о том, что стульев только три.

– Речь пойдет о Сигбрит Морд, – сказал Мартин Бек.

– Ясно.

– Вы… ты ведь ее знаешь?

– Конечно. Она живет в двухстах шагах отсюда, через дорогу.

– Она исчезла.

– Я слышал об этом.

– Последний раз ее видели около часу дня, семнадцатого числа прошлого месяца. В среду, значит.

– Ну да, мне точно так и говорили.

– Она заходила на почту в Андерслёве. Оттуда должна была ехать на автобусе до здешней развилки.

– И это я тоже слышал.

– Свидетели утверждают, что ты с ней разговаривал на почте.

– Правильно, разговаривал.

– И о чем же вы говорили?

– Она хотела купить яиц, спросила, будет ли что-нибудь в пятницу.

– Так.

– Я сказал, что найдется десяток.

– Ну!

– Ее это устраивало. Сказала, что десятка хватит.

– А еще что она сказала?

– Спасибо сказала. Или что-то в этом роде. Точно не помню.

– Сигбрит Морд в тот день была без машины.

– Да, мне об этом тоже говорили.

– Вот я и хочу спросить: ты знал, что она без машины? Знал, когда вы встретились на почте?

Фольке Бенгтсон долго молчал, наконец ответил:

– Знал.

– Откуда тебе это было известно?

– Так ведь соседи, хочешь не хочешь – такие вещи примечаешь.

– А ты приехал в Андерслёв на своем грузовике?

– Ну да, он на площади стоял.

Рад вытащил из кармана пиджака старые карманные часы и щелкнул крышкой.

– Как раз в это время Сигбрит Морд должна была стоять на автобусной остановке, – заметил он. – Если только ее не подобрала попутная машина.

Фольке Бенгтсон посмотрел на свои наручные часы.

– Точно. Все правильно. И мне так говорили.

– И в газетах так написано, – вставил Мартин Бек.

– Я не читаю газет и журналов, – ответил Фольке Бенгтсон.

– Даже развлекательных вроде «Лектюр»?[82] Даже спортивных?

– «Лектюр» стал не тот, что прежде, одни пошлости. Спортивных журналов совсем не осталось. И вообще еженедельники слишком дорого стоят…

– Раз уж вы встретились на почте и у нее не было машины, почему бы тебе было не подвезти ее на своем грузовике? Вам ведь было по пути?

Его вопрос опять заставил Бенгтсона задуматься.

– Верно, – произнес он наконец. – Кажется, почему бы не подвезти? Но это только кажется.

– Она просила подвезти ее?

На сей раз Бенгтсон так долго медлил с ответом, что Мартин Бек счел нужным повторить вопрос:

– Сигбрит Морд просила вас подвезти ее на грузовике?

– Честное слово, не припомню.

– Но допускаете такую возможность?

– Не знаю. Это все, что я могу сказать.

Мартин Бек посмотрел на Рада. Тот поднял брови и пожал плечами.

– Может быть, дело было наоборот? Вы сами вызвались подвезти ее?

– Ни в коем случае, – немедленно ответил Бенгтсон.

Голос его звучал уверенно.

– Значит, на этот счет у тебя нет никаких сомнений?

– Никаких. Я никогда никого не подвожу. Если кто и едет со мной, так это в связи с моей работой. Да и это бывает очень редко.

– Вы говорите правду?

– Конечно.

– Значит, исключено?

– Абсолютно. Совершенно немыслимо.

– Почему же так – даже немыслимо?

– Видно, такая у меня натура.

Да, натура у Фольке Бенгтсона замысловатая. Есть о чем поразмыслить.

– Это как понимать? – сказал Мартин Бек.

– А так, что я привык по распорядку жить. Любой из моих клиентов может подтвердить, что я не люблю опаздывать. Если меня что-нибудь и задержит, потом спешу нагнать.

Мартин Бек поглядел на Рада, который изобразил гримасу. Ее следовало понимать: мол, приверженность Бенгтсона к пунктуальности не подлежит сомнению.

– Меня выводит из себя все, что нарушает обычное течение моей жизни. Кстати, и наша беседа выбивает меня из колеи. Не то чтобы меня лично, но из-за нее у меня куча дел останется невыполненной.

– Понятно.

– И могу повторить, что я никого не подвожу. Тем более женщин.

Кольберг поднял голову.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему ты сказал: «Тем более женщин»?

Лицо Бенгтсона изменилось, посуровело. И взгляд его был уже не безразличным. Но что он выражал? Ненависть? Отвращение? Страсть? Осуждение? Возможно, безумие.

– Отвечай, – сказал Кольберг.

– У меня было много неприятностей из-за женщин.

– Это нам известно. Но ведь больше половины человечества составляют женщины, от этого никуда не денешься.

– Женщина женщине рознь, – возразил Бенгтсон. – Мне почти одни скверные попадались.

– Скверные?

– Вот именно. Скверные люди. Недостойные представительницы своего пола.

Кольберг безнадежно уставился на окно. Псих, да и только. Но что это доказывает? Вот на груше в двадцати шагах от дома повис, словно обезьяна, фотограф из газеты – можно считать его нормальным? Наверно, можно.

Кольберг глубоко вздохнул и обмяк.

Мартин Бек с присущей ему методичностью продолжал:

– Оставим пока эту тему.

– Оставим, – согласился Фольке Бенгтсон.

– Не будем заниматься общими рассуждениями, обратимся к фактам. Вы вышли из почты всего через несколько минут после нее, так? Что было дальше?

– Я сел в машину и поехал домой.

– Прямо сюда?

– Прямо сюда.

– Теперь следующий вопрос.

– Слушаю.

Мартин Бек был недоволен собой. Почему он никак не может заставить себя говорить «ты»? Кольберг смог, и у Рада это звучало вполне естественно.

– Машина должна была проехать мимо Сигбрит Морд либо когда она стояла на остановке, либо в непосредственной близости от нее.

Фольке Бенгтсон молчал.

Мартин Бек услышал свой собственный голос:

– Фру Морд при этом было видно?

– Вопрос-то простой, Фольке, проще некуда, – сказал Рад. – Видел ты Сигбрит или не видел?

Бенгтсон подумал еще, наконец вымолвил:

– Я ее видел.

– Чуть громче, пожалуйста, – попросил Мартин Бек.

– Я ее видел.

– Где именно?

– На автобусной остановке. Может быть, несколько шагов не доходя остановки.

– Один свидетель утверждает, что машина притормозила около остановки, может быть, даже остановилась.

Убегали секунды. Время шло. Все стали на минуту старше. Наконец Бенгтсон тихо произнес:

– Я видел ее и, возможно, сбавил ход. Она шла вдоль правой обочины. Я всегда стараюсь ехать осторожно и притормаживаю, когда обгоняю пешехода. Может быть, так было и на этот раз, я не помню.

– Машина шла так тихо, что совсем остановилась?

– Нет, я не останавливался.

– А со стороны могло показаться, что машина остановилась?

– Не знаю. Честное слово, не знаю. Знаю только, что я не останавливался.

Мартин Бек повернулся к Раду:

– Кажется, он только что говорил, что старается ехать быстрее, когда запаздывает?

– Говорил, точно.

Мартин Бек снова обратился к убийце. Черт возьми, он в самом деле уже думал о нем как об убийце.

– Посещение почты не было задержкой, которая потом вынуждала бы поторапливаться?

– Я всегда захожу на почту по средам, – спокойно ответил Фольке Бенгтсон. – Во-первых, отправляю письмо матери в Сёдертелье. Ну и еще дела бывают.

– Сигбрит Морд садилась в машину?

– Нет. Честное слово, не садилась.

Вопрос был наводящий, но в обратном смысле.

– Или Сигбрит Морд все же села в машину?

– Нет, не села. Я не останавливался.

– Еще вопрос. Может быть, Сигбрит Морд помахала рукой или сделала еще какой-нибудь знак?

Снова воцарилась мучительная, непонятная пауза.

Бенгтсон молчал.

Смотрел в глаза Мартину Беку и молчал.

– Сигбрит Морд сделала какой-нибудь знак, когда увидела машину?

Еще кусок жизни ушел в небытие. Мартин Бек думал о женщинах и о том, на что можно было потратить это время.

Снова на выручку пришел Рад. Он рассмеялся и сказал:

– Ну что ты молчишь, Фольке? Махала тебе Сигбрит или нет?

– Не знаю, – ответил Бенгтсон.

Так тихо, что они едва расслышали.

– Не знаете? – повторил Мартин Бек.

– Да, не знаю.

– Почему ты не хочешь говорить ему «ты»? Уж больно вычурно получается, – сказал Рад.

– Не могу, – ответил Мартин Бек.

Это была правда. Он не мог. Хорошо хоть хватает духу быть честным.

– Ладно, не можешь так не можешь, – вздохнул Рад.

– Кто за правду горой, тот и герой. Всяк правду хвалит, да не всяк ее сказывает.

Кольберг слегка опешил.

– Народная мудрость, – объяснил Рад, смеясь.

Фольке Бенгтсон не смеялся.

– Итак, вы знакомы с Сигбрит Морд. Не может быть, чтобы вы никогда не думали о ней как о женщине. Я задам вопрос и хочу услышать честный ответ. Какого вы мнения о ней? Как о женщине…

Молчание.

– Отвечай, – сказал Рад. – Фольке, ты должен ответить. Только по-честному.

– Иногда я думаю о ней как о женщине. Изредка.

– Ну и? – поторопил его Мартин Бек.

– По-моему, она…

– Что она?

Фольке Бенгтсон и Мартин Бек смотрели друг другу в глаза. У Бенгтсона – голубые. У Мартина Бека (ему ли об этом не знать) – серо-голубые.

– Отвратительная, – сказал Фольке Бенгтсон. – Безнравственная. Животное. От нее разит. Но я вижусь с ней часто. А думал вот так только два или три раза. Вы это хотели от меня услышать? – спросил он.

– Ты отнес ей яйца в пятницу?

– Нет, я же знал, что ее нет.

Ее нет.

Они помолчали.

– Вы меня мучаете, – сказал Фольке Бенгтсон. – Но я на вас не в обиде. Такая уж у вас работа. Моя работа – торговать рыбой и яйцами.

– Верно, – мрачно произнес Кольберг. – Мы мучили тебя раньше и теперь мучаем. Я в тот раз сломал тебе руку. Ни за что ни про что.

– Ничего, она быстро срослась. Совсем зажила, честное слово. Вы приехали, чтобы забрать меня?

Мартина Бека вдруг осенило.

– Ты видел бывшего мужа Сигбрит Морд?

– Видел. Два раза. Он приезжал на бежевой «вольво».

Рад изобразил лицом нечто загадочное, но вслух ничего не сказал.

– Может быть, на сегодня хватит? – спросил Кольберг.

Мартин Бек встал.

Рад снял ботинки и убрал их в сумку. Надел сапоги. Он один догадался сказать:

– Всего хорошего, Фольке. Извини.

– Всего, – сказал Кольберг.

Мартин Бек промолчал.

– Небось еще приедете, – сказал Фольке Бенгтсон.

– Там будет видно, – ответил Рад.

За калиткой их встретило щелканье фотокамер.

Кто-то, сидя в машине, говорил в микрофон передатчика:

– Шеф комиссии по расследованию убийств в эту минуту выходит со своим ближайшим сотрудником из дома убийцы Розанны. Дом находится под наблюдением местной полиции и служебных собак. Убийца, по-видимому, не арестован.

Рад прокашлялся и громко объявил:

– Пресс-конференция откладывается на полчаса. Сбор в здании муниципалитета. Лучше всего в библиотеке.

До начала пресс-конференции было полчаса, и они воспользовались передышкой, желая разобраться, что же, собственно, сказал Фольке Бенгтсон. Или чего он не сказал.

– Он ведет себя в точности как в прошлый раз, – заметил Мартин Бек. – Ясно и однозначно отвечает на все, что можно проверить.

– Он чокнутый, – мрачно произнес Кольберг.

– Вдруг перестает отвечать… – сказал Рад. – Ты это подразумеваешь?

– Более или менее. Он начинает вести себя странно и уклоняется от ответа, как только дело доходит до ключевых вопросов.

– Мое впечатление вполне согласуется с тем, что мне известно о Бенгтсоне, – продолжил Мартин Бек. – Он настораживается, как только заходит речь о разговоре на почте и о том, что было на автобусной остановке. Знает, есть свидетели, которые могли слышать их разговор и видеть, как она сделала ему знак.

– Но зачем же ему врать, коли она просила подвезти ее? – спросил Рад. – Тем более если он не остановился.

– Не забудь, что он не видел ничего хорошего от полиции и правосудия, – сказал Кольберг. – Но пока у нас нет трупа, нет и убийства и не в чем обвинять Бенгтсона.

Мартин Бек потер переносицу указательным и большим пальцем правой руки.

Рад вынул из кармана часы и посмотрел на циферблат.

– Что, пора? – спросил Кольберг.

– Еще есть несколько минут. Я только хотел обратить внимание на одну деталь, которую вы могли упустить.

– Давай выкладывай… – Кольберг понурился.

– Так вот. Фольке заявил, что знает Бертиля Морда в лицо и два раза видел его на бежевой «вольво». Это расходится с моими данными. Морд уже давно здесь не показывается. Он развелся с Сигбрит еще до того, как Фольке приехал и купил старый дом по соседству.

– Верно, – подтвердил Мартин Бек. – Я тоже об этом думал. Морд сам сказал мне, что иногда наведывался к ней, но в последний раз был у нее года полтора назад.

– Выходит, твой капитан врет, – сказал Кольберг.

– В нашей беседе с ним было много такого, что заставляло меня сомневаться в его правдивости.

– А теперь пора спускаться вниз, – сообщил Рад. – Будем что-нибудь говорить о Морде?

– По-моему, не стоит, – сказал Мартин Бек.

Если газетные сообщения в понедельник и вторник вызвали некоторый переполох в Андерслёве, то все же их можно было назвать легким бризом перед тем циклоном, который обрушился на поселок в среду.

Телефоны звонили непрерывно как дома у Херрготта Рада, так и внизу, в его служебном кабинете. Не говоря уже о полицейском управлении в Треллеборге.

Сигбрит Морд видели в Абиску[83] и Сканёр-Фальстербу[84], на Мальорке, Родосе и на Канарских островах. А кто-то сообщил по телефону, что она накануне вечером выступала в стриптизе в одном из злачных мест Осло.

Сообщали, что она ехала на пароме из Истада в Польшу, из Треллеборга в Засниц[85]. По нескольку сообщений поступило из Мальмё, Стокгольма, Гётеборга и Копенгагена. Особенно настойчиво утверждалось, что она была в залах ожидания аэропортов Каструп[86] и Стуруп.

Только в Андерслёве ее никто не видел.

Семь свидетелей приметили ее вместе с Фольке Бенгтсоном в самых невероятных местах, но никто не мог описать, во что она была одета.

Около трех часов дня Мартин Бек сидел дома у Рада, мучаясь головной болью. Только что он, неотступно сопровождаемый репортерами, побывал в аптеке и купил аспирин. И мысленно уже представлял себе заголовки в завтрашних газетах. Например: «ГОЛОВНАЯ БОЛЬ В АНДЕРСЛЁВЕ». Ему очень хотелось заодно зайти и в винную лавку купить виски, но мысль о том, какие последуют комментарии, вынудила его воздержаться.

«ПОХМЕЛЬЕ В АНДЕРСЛЁВЕ»?

Опять зазвонил телефон.

Чтоб ему было пусто.

Рад прикрыл микрофон ладонью и сообщил:

– Интендант Мальм из Центрального полицейского управления. Хочешь поговорить с ним?

«Господи», – подумал Мартин Бек, хотя никогда не верил в Бога. Мальм был для него все равно что пресловутая красная тряпка для быка. Тем не менее он сказал:

– Ладно, поговорю.

Что еще остается несчастному государственному служащему?

– Бек слушает.

– Привет, Мартин. Как дела?

– Пока что очень скверно.

Из голоса Мальма сразу пропали приятельские нотки.

– Вот что, Мартин, назревает настоящий скандал. Я только что разговаривал с начальником полиции.

Скорее всего, он находится в одном помещении с начальником Центрального управления. Известно было, что тот избегает говорить с людьми, которые способны задавать вопросы и даже прекословить.

Особенно не любил он разговаривать с Мартином Беком, который с годами завоевал очень уж большой авторитет.

К тому же начальник полиции страдал манией преследования в тяжелой форме. Уже давно он внушал себе, что растущая непопулярность полиции – следствие нелюбви «определенных элементов» к нему лично. Причем считал: такие элементы засели и в его собственном ведомстве.

– Ты арестовал убийцу?

– Нет.

– Ты хочешь, чтобы полиция стала посмешищем?

«Стала?» – подумал Бек.

– Дело поручено нашим лучшим сотрудникам. И никакого движения. Убийца разгуливает на свободе, дает интервью, а полиция лебезит перед ним. В газетах есть снимок места, где захоронен труп.

Все свои сведения о деле Мальм почерпнул в вечерних газетах, все познания о практике полицейского следствия – из кинофильмов.

Мартин Бек услышал в трубке какой-то хриплый шепот.

– А? – заговорил Мальм. – Да-да. Учти, управление считает, что сделало все от него зависящее. Мы считаем тебя нашим самым искусным следователем после Херберта Сёдерстрёма.

– Херберта Сёдерстрёма?[87]

– Ну да, а как правильно?

Мальм, очевидно, подразумевал Харри Сёдермана, знаменитого шведского криминолога, который под конец жизни был начальником полиции в Танжере, а в годы Второй мировой войны однажды вызвался застрелить Гитлера[88].

Снова какой-то шепот, Мальм тихо кому-то ответил, потом громко сказал в трубку:

– Полицию поднимут на смех. Убийца рассказывает газетчикам свою биографию. Скоро он напишет книгу о том, как обманул государственную комиссию по расследованию убийств. У нас и без того хватает неприятностей.

Что правда, то правда – у полиции хватало неприятностей.

Трудности начались около шестьдесят пятого года, когда полиция была подчинена государственным властям. И постепенно развилось государство в государстве, ненавистное для граждан. Недавние исследования показали, что отношение полицейских к гражданам становилось все более нетерпимым и реакционным.

Полиция получила власть, какой не располагала за всю историю страны. И обходилась государству дороже, чем полиция любой иной страны.

И все равно преступность росла, насилие принимало все более широкий размах. В Центральном полицейском управлении явно не отдавали себе отчета в весьма простой истине: насилие рождает насилие, и зачинщиком фактически выступила полиция.

– Ты слушаешь? – спросил Мальм.

– Слушаю, слушаю.

– Так вот, разыщи этого Бенгтсона и арестуй его.

– У нас нет никаких доказательств.

– Доказательства найдутся.

– Я в этом не так уж уверен, – ответил Мартин Бек.

– Если не считать прошлогоднюю неудачу на Бергсгатан, у тебя превосходный процент раскрытых преступлений. И дело ведь яснее ясного.

– Он что, смеется?

Голос начальника донесся вполне отчетливо. Очевидно, стоявшее за спиной Мальма высшее руководство начало терять терпение. С ним это нередко случалось.

– Ты смеешься? – спросил Мальм.

– Что ты, что ты. Это на линии какие-то шумы. Может быть, твои разговоры подслушивают?

Еще один щекотливый предмет, которого не следовало касаться.

И Мальм реагировал надлежащим образом:

– Сейчас не время для шуток. Пора наносить удар. Немедленно.

Мартин Бек промолчал, тогда Мальм продолжил уже не так воинственно:

– Ты ведь знаешь: если тебе нужно подкрепление, за нами дело не станет. Новый принцип концентрации сил предусматривает…

Мартин Бек знал, что предусматривал принцип концентрации. А именно: меньше чем за час в поселок могут нагрянуть три полицейских автобуса. Принцип концентрации предусматривал также автоматы, снайперов, бомбы со слезоточивым газом, вертолеты, бронированные щиты и пуленепробиваемые жилеты.

– Нет, – сказал он, – подкрепления мне совсем не нужно.

– Можно из этого заключить, что ты задержишь его сегодня же?

– Нет, я не собираюсь его задерживать.

Снова неразборчивые переговоры. Наконец Мальм произнес:

– Ты отдаешь себе отчет в том, что мы можем прибегнуть к другим средствам?

Мартин Бек не ответил.

– Если ты будешь артачиться… – добавил Мальм.

Мартин Бек слишком хорошо представлял себе, что будет предпринято. Достаточно начальнику полиции позвонить главному прокурору. И даже не обязательно говорить самому, можно поручить это Мальму.

– Я считаю, что сейчас нет оснований задерживать Бенгтсона, – настаивал Мартин Бек. – Мы должны положить конец газетной писанине. С доказательствами жидковато.

– Похоже, нам все-таки придется тебя поторопить.

– Лучше не надо.

В стокгольмском кабинете кто-то хлопнул дверью. Телефон донес этот звук до Мартина Бека.

– Не я решаю, – виновато сказал Мальм. – Тебе же лучше будет, если ты позаботишься о задержании Бенгтсона.

– Я не собираюсь этого делать.

– Что ж, пеняй на себя, – небрежно произнес Мальм. – А что касается доказательств, уверен, ты не подкачаешь. Желаю успеха.

– Взаимно, – сказал Мартин Бек.

И на этом разговор окончился.

Не прошло и получаса после разговора Мартина Бека с Мальмом, как поступило распоряжение: немедленно задержать Фольке Бенгтсона.

Кольберг, который вот уже некоторое время пытался решить шахматную задачу из воскресной газеты, в сердцах бросил ручку.

– Я не поеду, – заявил он.

– Ты освобожден, – сказал Мартин Бек.

Вдвоем с Радом они отправились к дому подозреваемого на патрульной машине. За ними следовали несколько репортеров. Часть газетчиков дежурила прямо у домика. Не обошлось и без обычных любопытствующих, прибывших поглазеть на задержание.

Впрочем, смотреть-то было особо не на что.

Сумерки, маленький домик, дощатый курятник, гараж из рифленого железа. И хозяин дома, который невозмутимо забрасывал компост ботвой.

Фольке Бенгтсон был одет точно так же, как в прошлый раз.

Их появление его не удивило, не испугало, не встревожило и не возмутило.

– Привет, Фольке, – поздоровался Рад.

– Здорово, – отозвался Фольке Бенгтсон.

– Придется тебе ехать с нами. Время пришло. Но торопиться некуда. Можешь переодеться, если хочешь, и собрать вещи. Что там тебе потребуется… Можешь взять у меня сумку, если надо.

– Спасибо, у меня есть портфель.

Рад помолчал и добавил:

– Нет, ты правда не спеши. Мы с Мартином пока посидим поиграем в камень-ножницы-бумагу.

Мартин Бек не знал этой благородной игры, для которой не требуется никаких подсобных средств.

Обучение заняло полторы минуты. Два растопыренных пальца – ножницы. Открытая ладонь – бумага. Сжатый кулак – камень. Ножницы разрезают бумагу. Бумага накрывает камень. Камень ломает ножницы.

– Одиннадцать – три, – объявил через некоторое время Рад. – У тебя слишком быстрая реакция. Оттого и проигрываешь. Надо показывать одновременно.

Наконец Фольке Бенгтсон собрался.

И на его лице впервые появилось что-то похожее на тревогу.

– Ты чем озабочен, Фольке? – спросил Рад.

– Рыбок надо кормить. И кур тоже. Чистить аквариум.

– Будет сделано, – заверил Рад. – Честное слово. – Смущенно улыбнулся и добавил: – Наверно, ты расстроишься, но все равно скажу. Завтра утром сюда придут люди, будут копать в саду.

– Это зачем?

– Труп искать…

– Астры жаль, – лаконично заметил Фольке Бенгтсон.

– Постараемся не очень безобразничать. Ты не волнуйся.

– Допрашивать меня, наверно, будет комиссар?

– Да, – подтвердил Мартин Бек. – Но не сегодня. И завтра тоже вряд ли. Если только управлению в Треллеборге не к спеху. Думаю, что они подождут.

– Вот и ладушки, – сказал Рад. – А сейчас заедем сперва ко мне в Андерслёв. На чашку чаю и бутерброд. Или ты предпочитаешь кофе?

– Неплохо бы.

– Возьмем в кафе рядом с супермаркетом. У них там и булочки с корицей есть. Ты готов?

– Готов.

Что-то еще беспокоило Фольке Бенгтсона. Он сказал:

– А с яйцами как же?

– И это тоже беру на себя, – ответил Херрготт Рад. И добавил со смехом: – Честное слово.

– Ну и хорошо, – сказал Бенгтсон. – Хороший ты человек, Херрготт.

Судя по лицу Рада, он был приятно удивлен.

– Стараюсь.

На Фольке Бенгтсона нашла какая-то апатия. Он запер наружную дверь и отдал ключ Раду.

– Пусть у тебя побудет. На случай, если дело затянется. И не забудь рыбок.

Рад сунул ключ в карман.

Уже стемнело, и в полицейскую машину они садились под огнем фотовспышек. По пути в поселок ничего не было сказано.

Рад зашел в кафе рядом с лавкой, взял кофе и горячие булочки. Сам он, как всегда, пил чай.

Кольберг был занят своей шахматной задачей.

Мартин Бек тоже молчал. Им навязали ситуацию, которая их ничуть не устраивала. И свобода выбирать подход к делу стала резко ограничена.

Рад подвинул задержанному кофе и сказал:

– Угощайся, Фольке. Здесь ты можешь еще считать себя свободным человеком. – Он усмехнулся.

– Относительно, разумеется. Если попробуешь бежать, нам придется помешать этому, – буркнул Кольберг.

Он слишком хорошо помнил случай, когда Бенгтсон пытался бежать. Тогда именно ему, Леннарту Кольбергу, бывшему десантнику и специалисту по рукопашному бою, пришлось помешать этому и сломать Фольке руку.

Зазвонил телефон. Рад взял трубку.

– Нет, никто ни в чем не сознавался. Да, мы задержали одного человека. Это все, что я могу сказать.

Он положил трубку, поглядел на свои карманные часы.

– У нас мало времени, Фольке, – сказал он. – Если ты знаешь что-нибудь о Сигбрит Морд, лучше докладывай сейчас. Чтобы не тянуть волынку.

– Так ведь я ничего не знаю, – ответил Фольке Бенгтсон.

Когда Мартин Бек и Кольберг рано утром в четверг вышли из гостиницы, их не подстерегали никакие бдительные репортеры. Воздух был сырой и холодный, булыжник на площади еще поблескивал инеем.

Они сели в машину Кольберга и поехали в сторону Думме. Рад дал им ключ от дома Сигбрит Морд.

После правого поворота, проезжая мимо дома Фольке Бенгтсона, они увидели, что туда уже прибыл технический автобус треллеборгской полиции. Должно быть, он только что явился, задние двери были открыты, и двое в резиновых сапогах и серо-голубых комбинезонах выгружали ломы и лопаты.

Третий стоял на дворе и чесал в затылке, изучая обстановку.

Еще двести метров, и Кольберг притормозил. Мартин Бек вышел и открыл ворота на участок Сигбрит Морд.

Прежде чем входить в дом, они осмотрели двор. Затем Мартин Бек и Кольберг вернулись к главному входу. Осматривая комнату, Мартин Бек понял, что подразумевал Бертиль Морд, говоря о тщеславии своей жены.

Тот, кто обставлял гостиную, думал не об удобстве, а о том, чтобы произвести впечатление. На полу – восточные ковры, возможно настоящие; люстра – из хрусталя; кушетка и кресла обтянуты бордовым плюшем; темный овальный столик перед кушеткой – из благородного полированного дерева.

На стенах несколько небольших картин, писанных маслом, два китайских фарфоровых блюда с ручной росписью, большое зеркало в широкой резной раме.

За стеклянными дверцами шкафа красного дерева стояли безделушки и сувениры, очевидно привезенные Бертилем Мордом из многочисленных рейсов.

Потом Мартин Бек прошел в маленькую комнату с окном, обращенным в сад позади дома. Судя по всему, именно здесь Сигбрит Морд проводила свободные вечера.

В одном углу стоял телевизор, перед ним разместились удобное кресло, столик с пепельницей, журналами и латунной папиросницей. Библиотека в книжном шкафу у стены не впечатляла: десятка три дешевых изданий, десяток популярных брошюр, черная школьная Библия, атлас мира и несколько кулинарных книг.

Спальня была такая же аккуратная, как и остальные комнаты. На туалетном столике – богатый набор всевозможных бутылочек, тюбиков, баночек. Видимо, Сигбрит Морд немало занималась своей внешностью, об этом красноречиво говорил внушительный запас косметики. В шкатулке из красной кожи лежало множество браслетов, колец, брошей, серег и амулетов. На деревянных крючках возле зеркала висели цепочки, бусы, ожерелья – дешевая бижутерия.

Мартин Бек заглянул в стенной шкаф, набитый платьями, блузками, юбками, костюмами; некоторые из них висели в полиэтиленовых мешках для защиты от моли.

Под одеждой выстроились в ряд туфли. На полке вверху лежала черная меховая шапочка, яркая летняя шляпка, стояла коробка из-под обуви.

Мартин Бек взял коробку, развязал крепкий шпагат и поднял крышку. Коробка была плотно набита письмами и открытками. Он поглядел на почтовые штемпели. Все в хронологическом порядке. Все четырнадцать лет супружества и плаваний Бертиль Морд слал письма домой.

Мартин Бек не стал читать, к тому же почерк был весьма неразборчивым. Он снова обвязал коробку шпагатом и отправил на полку.

Послышались тяжелые шаги Кольберга. Поднявшись из подвала, он отыскал Мартина Бека и доложил:

– Там почти одно старье. Инструмент, старый велосипед, тачка и все такое прочее.

Кольберг пошел в ванную.

Мартин Бек слышал, как он открыл шкафчик над раковиной.

– Чертова туча косметики, бигуди и все в том же духе, – заключил Кольберг. – И никаких лекарств. Только аспирин и «Алка-Зельцер». Странно. Большинство людей в наше время имеют дома успокоительное или снотворное.

Мартин Бек подошел к тумбочке и заглянул в верхнее отделение.

И здесь не было лекарств, зато он нашел среди прочего записную книжку. Он стал ее просматривать. Преобладали заметки для памяти вроде: «парикмахерская», «прачечная», «зубной врач». Последняя запись от 16 октября – «машину на профилактику». Сверх того только маленькие крестики и периодически повторяющаяся буква «К».

Мартин Бек изучал страницу за страницей. В январе и феврале каждый четверг был помечен буквой «К». В марте тоже. Но во второй неделе марта – еще и пятница, а в последней неделе – среда и четверг. В апреле один четверг был пропущен, в мае тоже, зато буква «К» фигурировала три субботы подряд. Июнь-июль ни одной «К»; в августе – три-четыре на неделе. В сентябре и октябре – опять одни четверги, вплоть до одиннадцатого октября.

Мартин Бек задумчиво сунул в карман записную книжку и продолжал изучение тумбочки. Под баночкой ночного крема лежали сложенные пополам квитанции о зарплате и неоплаченные счета с недавними числами.

Две бумажки в самом низу были совсем иного рода. Два коротких письма или просто записки. Написаны от руки на тонкой голубой бумаге в линейку.

Первая записка:

Дул слабый южный ветерок, и вода заливчика была зеркально гладкая, но вдали от берега по поверхности озера пробегали быстрые морщинистые тени.

Одиннадцатое ноября, воскресенье, небо чистое, голубое, ни облачка. На часах половина второго, солнце будет пригревать еще часа два, прежде чем сумерки и вечерняя прохлада возьмут верх.

Вдоль юго-западного берега шла группа людей. Шесть женщин, пятеро мужчин и двое мальчишек лет восьми – десяти. У всех брюки были заправлены в резиновые сапоги; на спине у большинства рюкзаки или ранцы. Потом они свернули на тропу и пошли вдоль ограды из гнилых жердей и ржавой колючей проволоки. За оградой простиралось поле под паром. К полю примыкали густые посадки ели. Туда туристы пришли через четверть часа.

По другую сторону ельника туристы стали присматривать удобное место для привала. На солнечной прогалине между штабелем буковых бревен и буреломом они сбросили рюкзаки и ранцы.

Вскоре разгорелся костер. Туристы расположились вокруг него. Появились термосы, бутерброды, фляги, но трапеза не мешала оживленной беседе. Говорили о том о сем, царила веселая, непринужденная атмосфера.

В группе нашелся досужий грибник: он пошел к ельнику попытать счастья. В кармане штормовки уже лежало несколько горстей лисичек. Неподалеку от опушки он высмотрел нечто похожее на большой прекрасный гриб-зонтик и стал протискиваться между елками. Двумя руками отгибая в сторону еловые лапы, он старался не потерять из виду гриб.

Вдруг он наступил на клок сочного мха, и правая нога почти по колено погрузилась в топь.

«Странно, – подумал он. – Откуда в ельнике топь?»

Он вытащил из жижи правую ногу, чуть не оставшись без сапога, потом оттолкнулся левой и прыжком выбрался на твердую почву.

Забыв про гриб, он обернулся и увидел заполняемый черной грязью след от своих ног.

Потом заметил, как что-то медленно всплывает над илом, между мхом и еловыми лапами, примерно в метре от того места, где стояла его левая нога.

Он застыл, соображая, что бы это могло быть.

Выше, выше… Какая-то доля секунды, и он понял наконец, что видит человеческую руку.

Тут он закричал.

В понедельник двенадцатого ноября все переменилось.

Сигбрит Морд уже не числилась пропавшей. Она нашлась – изрядно изуродованный труп. Все знали, где она: там, где ее, по мнению многих, и следовало искать – по ту сторону жизни.

Фольке Бенгтсону предъявили ордер на арест. Он ни в чем не сознавался, но его поведение и расплывчатые показания производили не лучшее впечатление, хотя его адвокат оспорил ордер. Это был скорее пустой жест, нежели серьезное заявление.

И ведь адвокат был неплохой, хотя профессия и наложила на него свой отпечаток. В Швеции редко считаются с мнением адвокатов. Случается, члены суда дописывают приговор, не ожидая конца защитительной речи. Оттого-то у многих защитников такой унылый вид.

Мартин Бек повидался с адвокатом, и они обменялись несколькими репликами. Не очень содержательная беседа, но, во всяком случае, защитник высказал мнение, которое Мартин Бек всецело разделял. Оно звучало так:

– Не понимаю я его.

Фольке Бенгтсона и впрямь нелегко было понять. Мартин Бек беседовал с ним в пятницу – три часа утром и столько же после обеда. Беседы ровным счетом ничего не дали, обе стороны сплошь и рядом повторяли фразы, произнесенные несколько минут назад.

В субботу настала очередь Кольберга. Он взялся за дело с еще меньшим воодушевлением, чем Мартин Бек, и результат был соответствующий.

А именно – никакой.

Вся беда в том, что не было надежных свидетелей.

Рад опросил всех, кто тогда находился на почте. Четыре человека подтвердили, что Сигбрит Морд и Фольке Бенгтсон разговаривали друг с другом, но никто из них не слышал, что было сказано.

Не лучше обстояло дело и со злополучной Сигне Перссон – что она видела и чего не видела, когда встретила грузовик Бенгтсона.

Одно не подлежало сомнению. Сигбрит Морд мертва, и ее убийца не пожалел труда, чтобы спрятать тело.

– Она могла бы тут всю зиму пролежать, – сказал Рад. – И никто бы ее не нашел, если бы не эти чудаки, которые бродят вокруг озер.

Они стояли у места преступления, если преступление и впрямь было совершено здесь, и смотрели на сотрудников, которые искали и фиксировали следы на участке, огороженном веревкой.

Мартин Бек глубоко вздохнул, и Рад вопросительно поглядел на него своими живыми карими глазами.

Сегодня была очередь Кольберга продолжать однообразный диалог с Фольке Бенгтсоном, и Мартин Бек забыл, что его старого товарища нет рядом с ним. Кольберг обычно понимал вздохи Мартина Бека. Они столько лет проработали вместе, что мыслили одинаково. Чаще всего. И понимали друг друга без слов. Разумеется, не всегда.

И разве можно было требовать от Рада, чтобы он понимал, почему Мартин Бек вздыхает.

– Ты чего вздыхаешь? – спросил Рад.

Мартин Бек не ответил.

– Место преступления тебе не по душе? Если это место преступления. Скорее всего, оно.

– После вскрытия будем точно знать.

Если спросить себя, случайно ли было выбрано место, ответ мог быть только один: нет. Более или менее хорошо этот уголок знал только владелец да периодически работавшие здесь люди. Ближайшая постройка – дача, которая пустовала с конца сентября.

Место глухое, настоящий медвежий угол. Заехать сюда мог только человек, твердо уверенный, что он благополучно выберется обратно на дорогу.

Если кто и знал это место, то, скорее всего, кто-нибудь из живущих поблизости.

Фольке Бенгтсон и Сигбрит Морд жили недалеко, и если исходить из того, что Бенгтсон виновен – а многие так считали, и пока никто не взялся бы доказать обратное, – то место преступления только усиливало подозрения против него. Будь дорога в хорошем состоянии, он мог бы добраться сюда из Андерслёва за десять минут. И ведь именно в этом направлении он, по его собственным словам, ехал.

Прислонясь к высокому штабелю распиленных стволов, Мартин Бек смотрел на ельник за буреломом.

– Как, по-твоему, Херрготт? Можно было проехать сюда на обычной машине семнадцатого октября?

Рад почесал затылок, так что шляпа сдвинулась набекрень.

– По-моему, да. До штабеля можно было доехать. Сквозь бурелом этот даже на танке не пробиться. Сидеть, Тимми, слышишь! Вот так, славный пес.

Криминалисты, изучавшие место преступления, привезли с собой овчарку – опытную ищейку, и Тимми никак не мог усидеть спокойно, ему непременно хотелось выяснить, что происходит.

– Отпусти его, – сказал Мартин Бек и невольно зевнул. – Вдруг найдет что-нибудь.

– Еще подерутся.

– Там будет видно.

Рад спустил Тимми с поводка, и пес тотчас принялся обнюхивать землю.

– Только Тимми нам еще не хватало, – послышался через минуту голос Эверта Юханссона, помогавшего криминалистам.

– Если он что найдет, присмотрись как следует, – отозвался Рад.

Вскоре Юханссон подошел к ним. Одетый в комбинезон и резиновые сапоги, он тяжело топал по сучьям бурелома.

– Вид у нее жуткий, – сказал он.

Мартин Бек кивнул. Вообще-то, он слишком часто видел такие вещи, они уже перестали производить на него впечатление. Останки Сигбрит Морд выглядели далеко не привлекательно, но ему случалось наблюдать кое-что похуже.

– Можете увозить, как только будут сделаны снимки, – заметил Мартин Бек. – Потом поглядим, что псы приволокут.

– Тимми тут подобрал что-то непонятное. – Эверт Юханссон держал в руке полиэтиленовый мешочек.

– Забирайте все посторонние предметы, – сказал Мартин Бек.

– Тут какая-то ветошь лежит, – сообщил Рад, ковыряя землю носком сапога.

– Бери и ветошь тоже.

Обогнув штабель бревен, они приблизились к веревочной ограде, за которой дежурили неутомимые газетчики.

– Одно мне ясно, – заметил Рад, – на старом грузовике Фольке я не взялся бы сюда проехать. Даже в сухую погоду.

– А на своей машине?

– Моя прошла бы. До того, как тут поколесила целая армия.

– А тебе не приходило в голову, что Бертиль Морд тоже должен знать эти места?

– Приходило, приходило…

Они перебрались через ограждение. Вместе с газетчиками стоял один из подчиненных Рада.

Репортеры вели себя смирно.

– Ты не ходил, не смотрел? – спросил констебля один из репортеров.

– Не дай бог.

Мартин Бек усмехнулся. Смесь трагедии с деревенской идиллией. Он больше привык к атмосфере злобной подозрительности, чреватой ударами полицейских дубинок.

– Она голая? – обратился репортер к Мартину Беку.

– Не совсем, насколько я могу судить.

– Но это убийство?

– Да, похоже на то. – Окинув взглядом представителей прессы, одетых явно не по погоде, он продолжал: – До результатов вскрытия не сможем сообщить вам ничего существенного. Найден мертвый человек. Судя по всему, это Сигбрит Морд, она почти раздета, и речь идет о насильственной смерти. Если вы еще постоите и померзнете здесь, увидите, как мы пронесем мимо вас носилки, накрытые брезентом. Только и всего.

– Спасибо, – ответил один из репортеров и, стуча зубами, направился к машинам, которые стояли поодаль.

После криминалистического исследования состоялось вскрытие.

Находок было сделано мало.

Честь самой неожиданной принадлежала Тимми: он подобрал кусок гусиной грудки, но грудку, скорее всего, оставили туристы. Особенно удивило Мартина Бека то, что Тимми не съел свою находку.

Ветошь, которая неизвестно кому принадлежала.

Сама Сигбрит Морд, ее одежда и сумочка.

Наручные часы были с календарем, они остановились в четыре часа шестнадцать минут двадцать три секунды в ночь на восемнадцатое – завод кончился.

Сигбрит Морд была задушена и подвергнута избиению. Врач обнаружил повреждение лобковой кости, как от очень сильного удара.

Некоторый интерес представляло состояние одежды.

Пальто и блузка лежали рядом с телом. Юбка и белье разорваны, нижняя часть тела обнажена, бюстгальтер разорван.

Мартин Бек остался в Андерслёве, хотя допросы производились в Треллеборге.

Он размышлял над заключениями экспертов. Разумеется, их можно было толковать по-разному. Но одно обстоятельство представлялось очевидным.

Пальто и блузка целы. Значит, она сняла их сама. Из чего можно заключить – она добровольно поехала к месту своей предстоящей гибели.

Где именно состоялось убийство, установить не удалось. Очевидно, поблизости от ямы с водой, но это была лишь догадка. В сумочке ничего необычного.

Все указывало на то, что сразу после посещения почты она вместе с кем-то приехала в глухой уголок и была там убита.

И ничто не говорило в пользу Фольке Бенгтсона.

Примерно так же умерла Розанна Макгроу больше девяти лет назад.

А Бенгтсон продолжал запираться, на вопросы отвечал вяло, не проявляя ни малейшей готовности помогать следствию.

Еще немного, и расследование зайдет в тупик.

Улики были невеские, но общественное мнение против Бенгтсона, так что, скорее всего, он будет осужден.

Мартин Бек был недоволен собой. Что-то тут не так. Что именно?

Может быть, все дело в Бертиле Морде?

Мартин Бек частенько вспоминал о нем и о его записной книжке. В самом деле, отличная книжка. Все ли он в ней записывал? Например, смерть бразильского смазчика в Тринидаде и Тобаго?

Мартин Бек чувствовал сильное желание поговорить с Мордом еще раз. По меньшей мере.

Еще он вспоминал банальное содержание сумочки Сигбрит Морд, думал о календарике в записной книжке и о записках, которые нашел в ее доме. И среди ее ключей оказался такой, который не подходил ни к одному из замков в доме.

Похоже, Морд далеко не все рассказал. Мартин Бек решил съездить в Мальмё и попытаться застать его трезвым.

У Бертиля Морда все было как в прошлый раз. Тот же запах перегара и грязного постельного белья. Тот же полумрак в запущенной лачуге. Морд был даже одет так же: майка и старые форменные брюки.

Единственное, что прибавилось, – старый керосиновый обогреватель, который нещадно коптил, усугубляя впечатление запущенности и грязи.

Правда, Морд был трезв.

– Доброе утро, капитан Морд, – вежливо поздоровался Мартин Бек.

– Доброе утро.

Белки его глаз, обращенных на посетителя, отливали нездоровой желтизной. Взгляд вызывающ и злобен.

– Что надо?

– Поговорить с вами.

– У меня нет никакого желания разговаривать.

Мартин Бек не торопился. Он сел на стул, ожидая услышать какую-нибудь грубость, но Морд только тяжело вздохнул и тоже сел.

– Выпьете?

Мартин Бек покачал головой. Как и в прошлый раз, на столе стояла контрабандная русская водка. Правда, всего одна бутылка, да и та неоткупоренная.

– Не хотите, значит?

– Полагаю, вам известно, что мы нашли вашу бывшую жену?

– Да, – ответил Морд. – Известие дошло до меня.

Привычным движением он сорвал с бутылки колпачок и швырнул его на пол.

Налил полстакана и долго разглядывал, словно живое существо или язык пламени.

– Самое удивительное, что я пью-то через силу. – Он сделал маленький глоток. – К тому же боли зверские. Черт, нельзя уже без боли упиться до смерти. Знать, такова доля алкоголика.

– Вы переживаете?

– Что?

– Переживаете? Горюете?

Морд медленно покачал головой.

– Нет, – произнес он наконец. – Разве можно горевать по тому, что давным-давно потерял. Вот только…

– Что?

– Странно как-то, что ее больше нет на свете. Вот уж никогда не думал, что Сигбрит раньше меня отдаст концы. – Он угрюмо посмотрел на Мартина Бека. – Еще не один год протяну. Не один… А сколько – черт знает. Протяну еще в этом аду.

Он яростно опустошил стакан.

– Шведское государство для народа… Аж за границей звон идет. А вернешься домой, поглядишь на все эти дерьмовые порядки… И как только они ухитряются своей пропагандой всем голову морочить. – Он снова наполнил стакан.

Мартин Бек не знал, как поступить. Ему нужен хотя бы относительно трезвый Морд. Но и не слишком злой.

– Пили бы поменьше, – осторожно заметил он.

– Что? – Морд явно опешил. – Что вы себе позволяете, черт бы вас побрал! В моем собственном доме.

– Я сказал, чтобы вы поменьше пили. Добрый совет, от чистого сердца. Кроме того, мне надо с вами поговорить и услышать от вас толковые ответы.

– Толковые ответы? Откуда взяться толку, когда в дерьме сидишь? Бывало, напьюсь – сразу веселее на душе. Раньше. В этом вся суть. Раньше так бывало! Лихо! Да только не здесь, в других местах.

– Например, в Тринидаде и Тобаго?

Морд совершенно спокойно воспринял реплику Мартина Бека.

– Вот как. Докопались. Чисто сработано. Никогда бы не подумал, что у вас на это хватит ума.

– Стараемся, докапываемся до правды, – сказал Мартин Бек. – Чаще всего успешно.

– А посмотреть на легавых на улицах города – никогда бы этого не подумал. Сколько раз я себя спрашивал, зачем нам легавые – живые люди. В Копенгагене в парке Тиволи есть механический мужик, брось монету – он выхватит пистолет и стреляет. Добавь еще пару колесиков, будет и другую ручищу поднимать и бить тебя дубинкой. А в башку ему – магнитофон, чтобы спрашивать вас: «Ну как?»

Мартин Бек рассмеялся, представив, как начальник ЦПУ воспринял бы предложение Бертиля Морда о реорганизации шведской полиции.

Правда, вслух он об этом не сказал.

– Мне тогда повезло, – продолжал Морд. – Штраф четыре фунта за убийство гада. В каком-нибудь другом месте меня могли повесить.

– Возможно.

– У нас-то нет. Зато у нас шайка бандитов может спокойно отравлять существование всему народу. И никакого штрафа не платят, а назначаются губернаторами, бесплатно летают в свои банки в Лихтенштейне и Кувейте. Нет, я не могу ничего дурного сказать о Лихтенштейне и Кувейте… Но вы, кажется, хотели потолковать о Сигбрит. Значит, ее убил тот псих, что рядом живет. И теперь вы его взяли и засадили туда, где ему положено сидеть. А если бы вы его не взяли, я сам поехал бы туда и пришиб его. Вы избавили меня от этой необходимости. Так о чем же тут еще толковать?

– О вашей поездке в Копенгаген.

– Но ведь вы уже схватили убийцу, черт возьми.

– Что вы делали в Копенгагене?

– Переходил из кабака в кабак, упился как свинья. Не помню даже, как домой добрался.

– Послушайте, капитан Морд. Вы говорили, что сидели в салоне на носу – там, где прежде была курительная первого класса.

– Ну да. За столиком посередине салона. Как раз за судовым колоколом.

– Я сам сиживал за этим столиком. Отличный вид.

– Точно, почти как на мостике. Наверно, мне оттого и нравится там сидеть.

– Вы старый моряк, у вас наметанный глаз. Что-нибудь произошло во время этого рейса?

– На море всегда что-нибудь происходит. Да только не вашего ума это дело.

– Вы так уверены?

Морд сунул руку в задний карман и достал свою потрепанную записную книжку в кожаном переплете.

– Как-никак морской рейс, – объяснил он. – Хоть меня и везли, словно тюк какой-нибудь. Значит, и запись есть. Все, что годно для судового журнала, сюда заношу. Когда я не пьян в стельку.

Он открыл нужный раздел.

– Так… Железнодорожный паром «Мальмёхус». Встречные суда записаны.

– В самом деле?

– А как же, все как положено.

– Минутку, – сказал Мартин Бек, доставая бумагу и карандаш – предметы, которыми он редко пользовался вне своего кабинета.

– Одиннадцать пятьдесят пять, теплоход «Эресунн», курсом на порт Мальмё.

– Ну, этот каждый день ходит.

– Еще бы. Регулярные рейсы… Двенадцать тридцать семь, теплоход «Грипен». То же самое, регулярный рейс. После названия я написал «голубая лента». К «Голубой ленте Атлантики»[89] не имеет никакого отношения.

– А что же это?

– А то, что вдоль борта идет голубая полоса.

– И что же здесь удивительного?

– Раньше полоса была зеленая. Видно, судоходная компания поменяла цвета. В двенадцать пятьдесят пять встреча поинтереснее: сухогруз под названием «Рунаткиндар». Фарерский флаг.

– Фарерский?

– Вот именно, редкость. Потом нас в тринадцать ноль пять и тринадцать ноль шесть обогнали «Ласточка» и «Царица волн» – обе на подводных крыльях. Дальше записано, что у Лангелиние стоял итальянский эскадренный миноносец. Два небольших немецких сухогруза в Фрихавне[90]. Все.

– Я запишу себе названия. Можно заглянуть в вашу книжечку?

– Нельзя, я прочту по буквам.

Он прочел по буквам название судна под фарерским флагом.

Мартин Бек сказал себе, что надо будет поручить Бенни Скакке проверить. Но в глубине души он уже не сомневался: у Бертиля Морда надежное алиби.

Предстояло уточнить еще кое-какие вещи.

– Простите, если я вам надоедаю. Но откуда вам известно, что сосед вашей бывшей жены Фольке Бенгтсон?

– Она сама об этом говорила.

– Вы рассказывали, что последний раз навещали ее больше полутора лет назад. Тогда Бенгтсон еще не переехал туда.

– А кто вам сказал, что я об этом там услышал? Сигбрит приезжала сюда, хотела вытянуть из меня деньги. Я ей дал немного. Ведь она мне нравилась. Ну и душу отвел. Вот тут, на полу. Тогда и рассказала мне про этого психа. Это была наша последняя встреча.

Морд уставился на пол.

– Значит, он ее задушил, скот проклятый? А где вы его держите?

– Это к делу не относится.

– О чем же нам тогда толковать? Вы что-то спрашивали насчет домов терпимости. Адреса нужны?

– Спасибо, не надо.

Бертиль Морд опять застонал. Вдавил кулак в правое подреберье. Налил себе еще водки и выпил.

Выждав немного, Мартин Бек сказал:

– Похоже, в одном пункте вы неправду говорите, капитан Морд.

– Провалиться мне на этом месте, если я вам сегодня хоть что-нибудь соврал. Кстати, что сегодня за день?

– Пятница, шестнадцатое ноября.

– Прямо хоть в журнал заноси. День без единой лжи. Правда, до вечера еще далеко.

– Из ваших собственных слов выходит, что Бенгтсон поселился в Думме уже после того, как вы совсем оттуда уехали. А между тем он видел вас там два раза.

– Наглая ложь. Я там ни разу не появлялся.

Мартин Бек задумался. Потер лоб. Потом спросил:

– Вам известно, что у вашей жены была связь с неким Каем?

– Как вы сказали? С Каем? Имя-то какое. В первый раз слышу. Да я бы никогда не допустил, чтобы Сигбрит путалась с кем-то. Правда, дурацкое имя.

– Не понимаю, зачем Бенгтсону выдумывать такую вещь. Он решительно утверждает, что два раза видел вас около ее дома.

– Он же псих. Двух баб задушил. А вы, комиссар полиции, сидите тут и удивляетесь: зачем бы это ему понадобилось врать?

Мартина Бека вдруг осенило:

– А что у вас за машина, капитан Морд?

– «Сааб». Старый зеленый рыдван. Шесть лет как купил. Стоит где-нибудь около дома с извещением о штрафе на ветровом стекле. Дескать, переведите по почте тридцать пять крон. Я редко трезвый бываю, чтобы за руль садиться.

Мартин Бек внимательно смотрел на Морда.

Морд молчал.

Наконец Мартин Бек снова заговорил:

– Ладно, пойду. И скорее всего, вы меня больше не увидите. Хотите совет от души?

– Валяйте, может, пригодится.

– Продайте вы свой ресторан и прочее имущество, какое есть. И уезжайте куда-нибудь с тем, что выручите. Улетайте в Панаму там или в Гондурас, наймитесь на судно. Пусть даже помощником капитана.

Морд уставился на него своими угрюмыми карими глазами, в которых приступы бешенства так легко чередовались с полным спокойствием.

– А что, это идея, – сказал он.

Мартин Бек закрыл за собой дверь.

Фольке Бенгтсон дважды видел в Думме человека в бежевой «вольво».

И человек этот не Бертиль Морд.

Вернувшись в Андерслёв, Мартин Бек зашел в полицейский участок, чтобы побеседовать с Херрготтом Радом, но не застал его. Тогда Бек отправился в Треллеборг на такси.

Водитель попался необычный: молчаливый.

Он вел машину, а Мартин Бек думал. Пытался собрать воедино все, что знал о человеке, который был возлюбленным Сигбрит Морд.

Его зовут Кай. Он писал ей на листках, как будто вырванных из записной книжки. Как она получала эти записки? Во всяком случае, не по почте. Он, по-видимому, женат на женщине, которую называет Сисси и у которой есть брат. Он встречался с Сигбрит по четвергам. Иногда встречи происходили в другие дни недели, но по четвергам непременно. Не считая церковных праздников и летних недель. В июне-июле у него, возможно, был отпуск. В августе они встречались особенно часто. Может быть, он оставался дома один, а Сисси уезжала в деревню?

У него, по-видимому, бежевая «вольво».

Он называл Сигбрит Морд – Сигге.

Не густо…

Мартин Бек думал о ключе в сумке Сигбрит Морд, том самом ключе, который не подходил к замкам в ее доме. Херрготт уже выяснил, что на работе ей не нужны были ключи. Откуда же этот ключ? От квартиры Кая или от какого-нибудь уютного гнездышка?

Вопросов много, догадок тьма, а располагал он только двумя записками и пометками – буквой «К» в календарике Сигбрит.

Возможно, буква означает что-нибудь совсем другое? Не имя, а, например, К – курсы.

Мартин Бек попросил водителя остановиться на Стурторьет и пошел к месту работы Сигбрит Морд.

Кондитерская явно пользовалась успехом, у прилавка полно людей, все столики заняты.

Хозяйкой кондитерской оказалась дама лет пятидесяти, полная, веселая, добродушная. Наверно, от нее и дома пахнет свежим хлебом, безе и ванильным кремом. Она пригласила его в маленький кабинет за кухней.

– У меня слов не хватает, такой ужас, такой ужас, – говорила хозяйка. – Конечно, я забеспокоилась, когда Сигбрит вдруг исчезла, но чтобы такое приключилось, непостижимо.

Столь же охотно и многословно хозяйка кондитерской отвечала и на другие вопросы Мартина Бека. Оказалось, что Сигбрит Морд особо оговорила, чтобы по четвергам вечерами быть свободной. Однако хозяйка кондитерской знать не знала ни о каком Кае, и никто никогда не звонил Сигбрит на работу и не заезжал за ней на бежевой «вольво».

То же самое сказали Мартину Беку и остальные служащие.

Выйдя из кондитерской, Мартин Бек медленно побрел к полицейскому управлению. В следственной тюрьме Мартину Беку предоставили кабинет с видом на гавань, и, пока ходили за Бенгтсоном, он смотрел в окно.

Фольке Бенгтсон держался спокойно, невозмутимо, поздоровался с Мартином Беком, потом сел перед письменным столом.

– Инспектор Кольберг приходил утром, допрашивал меня, – сказал он. – Не знаю, что еще вы хотите от меня услышать. Честное слово, я ее не убивал, и больше мне нечего сказать.

– Мне надо выяснить один вопрос, – ответил Мартин Бек. – Речь идет об одной детали, которую вы сообщили, когда мы разговаривали в вашем доме десять дней назад. Тогда вы сказали, что два раза видели бывшего супруга фру Морд. Верно?

– Верно. Я видел его два раза.

– Расскажите, пожалуйста, подробней, – попросил Мартин Бек. – Вы можете припомнить, как это было?

Фольке Бенгтсон помолчал, вспоминая. Наконец заговорил:

– Первый раз – весной этого года. Последнее воскресенье мая. Точно помню, потому что это был День матери. Я ездил в поселок и звонил своей матери в Сёдертелье. Я ей всегда звоню в этот день и в день ее рождения.

Он призадумался. Мартин Бек подождал, потом спросил:

– Ну? И в этот день вы видели Морда? Как это было?

– Значит, так. Я приехал домой, завел машину в гараж и пошел закрывать ворота. В это время на дороге показалась бежевая «вольво», она ехала медленно, и я подумал, что это ко мне. Я никого не ждал, ведь это было воскресенье. Только иногда в этот день ко мне заезжают люди, чтобы купить рыбы или яиц.

– Откуда шла машина?

– Со стороны Мальмё.

– Вы видели, кто ее вел?

– Ну да, за рулем ее муж сидел.

Мартин Бек внимательно посмотрел на Фольке Бенгтсона:

– Опишите его внешность.

Бенгтсон опять примолк, потом ответил:

– Ну, я слышал, будто он капитан торгового флота. Но я бы не сказал, что он похож на моряка. Загорелый, правда, но худой и довольно хилый. Щуплый. Волосы очень светлые, волнистые. Очки.

– И вы все это разглядели? Даже если машина ехала медленно, когда же вы успели его рассмотреть?

– Нет, тогда я, пожалуй, еще не рассмотрел его. Я его видел потом еще раз.

– Когда именно?

– Точно не помню, но не так давно. Что-нибудь в начале сентября.

– Он опять ехал на машине?

– Нет, машина стояла перед домом Сигбрит. Я ходил на луг, смотрел, нет ли шампиньонов. Но шампиньонов не было. Я их там часто нахожу, соберешь несколько килограммов и продашь, покупатели охотно берут грибы, особенно шампиньоны.

– И вы при этом проходили мимо дома Сигбрит Морд?

– Ну да. И тут он вышел на крыльцо, потом сел в машину. Вот тогда-то я и подумал, что для моряка он очень уж хилый и щуплый.

Он помолчал и добавил:

– Моряки обычно сильный народ. Но я слышал, что он хворал.

– И фру Морд вы тоже видели в этот раз?

– Нет, не видел. Только самого Морда. Он постоял на крыльце, застегнул пальто, потом сел в машину. И проехал у меня перед носом, я как раз к своему дому подходил.

– В какую сторону он свернул, куда выехал на шоссе?

– В сторону Мальмё. Он ведь там живет, помнится мне.

– Как он был одет?

– Я только пальто помню. Такая коричневая дубленка. Новенькая, роскошная, но слишком жаркая для того дня, как тогда. На голове у него ничего не было. – Он перевел взгляд на Мартина Бека. – Я точно помню, день стоял очень теплый.

– Больше ничего о нем не можете сказать?

Фольке Бенгтсон покачал головой:

– Нет, это все.

– Вы не заметили номер машины?

– Нет, не заметил. Как-то в голову не пришло.

– Если номер был старого образца, может быть, буквы запомнили?

Шведская автоинспекция в то время как раз вводила новые номера.

– Нет, не помню.

Фольке Бенгтсон возвратился в камеру, а Мартина Бека довезли на полицейской машине в Андерслёв.

Кольберг еще не вернулся, но Рад сидел в своем кабинете. Мартин Бек рассказал о своей поездке в Треллеборг, и Рад задумчиво произнес:

– Видно, этот самый Кай и сидел за рулем бежевой «вольво». Я расспрошу народ в поселке, может быть, еще кто-нибудь видел его или машину. Да только вряд ли. Если бы кто-нибудь его знал, это уже выяснилось бы, пока шли розыски Сигбрит.

Они помолчали. Потом Рад сказал:

– В таком случае Фольке – единственный свидетель, которому известно о существовании Кая.

Машина была так себе. Слишком броская, чтобы на ней незаметно улизнуть. Большой светло-зеленый «шевроле», три семерки в номере, много хрома и бездна фонарей и фар. Но фары не горели.

К тому же ее заметили, и какой-то ретивый сосед с дачи рядом уже позвонил в полицию.

Раннее утро, сыро и холодно. Влажное дыхание земли сливалось с лениво плывущими прядями морского тумана. Неверный свет серого утра скрадывал все очертания.

На заднем сиденье зеленой машины лежали два скатанных трубой ковра, телевизор, транзистор, пять бутылок спиртного. И чемодан, а в нем несколько картин, статуэтка сомнительного происхождения и прочее барахло.

Впереди сидели два вора. Молодые, нервные, они наделали кучу ошибок. Оба знали, что их видели, и вообще им не везло. Все началось плохо, а впереди их ожидали еще большие неприятности.

У полицейской машины вид был донельзя обыденный: черно-белый «вэлиант» с прожектором и двумя синими мигалками наверху. Не обознаешься… На всякий случай дверцы, капот и багажник украшала бросающаяся в глаза надпись «ПОЛИЦИЯ». В составе этого патруля были трое: Элофссон, Борглунд и Гектор.

Элофссон и Борглунд давно работали вместе: внешность как у большинства немолодых полицейских. Гектор помоложе и побойчее. Его участие в этом патруле было, мягко говоря, необязательным, но он любил сверхурочные и еще – сильные ощущения.

Толстый, ленивый Борглунд спал с открытым ртом на заднем сиденье. Элофссон попивал кофе из термоса и посасывал сигарету. Гектор не одобрял курения и демонстративно опустил боковое стекло. Положив руки на баранку, он молча, с кислой рожей смотрел в окно и скучал. На всех троих были стального цвета комбинезоны и портупеи с пистолетами и дубинками в белых чехлах.

Машина стояла у развилки. Мотор работал на холостом ходу.

Гектор прижал большим пальцем к рулю листок с радиокодом, на котором написано: от 01 – пьяное буйство – до 68 – связь кончаем.

– Доброе утро, доброе утро, доброе утро, дорогие коллеги на улицах и дорогах, – послышался по радио голос дежурного. – У нас есть для вас кое-какие новости. Гулянка на Бьёркгатан в Софиелунде. Шум, гам, видно, вино льется рекой. Ближайшему патрулю явиться по указанному адресу и принять меры. Что? Да-да, играют и поют. Бьёркгатан, двадцать три… Подозрительная машина перед пустой дачей в Юнгхусене. Синий «крайслер» в два оттенка, на номере буква «А» и три шестерки. Ближайшему патрулю принять меры. Адрес – Сульбаксвеген. Возможна связь с ограблением дачи. Замечены молодой человек и две девушки. Проверить.

– Это в нашем районе, – заметил Гектор.

– Что? – спросил Элофссон.

Борглунд лишь недовольно всхрапнул.

– Коллегам в указанном районе быть начеку, – продолжал голос. – Меры обычные. Не рисковать. Проверить машину, если появится. Направление движения неизвестно. Действуйте без лишнего шума. Выследите тачку, не кипятитесь. Обычная проверка, больше ничего пока. Всего!

– Совсем близко, – сказал Гектор.

– Береги силенки, парень, – отозвался Элофссон, роясь в кульке с булочками. Извлек одну и впился в нее зубами.

– Совсем близко, – твердил Гектор. – Поехали туда.

– Спокойно, парень. Ложная тревога. А если не ложная, найдутся полицейские и кроме нас.

Гектор покраснел:

– Я тебя не понимаю.

Элофссон жевал сдобу.

Борглунд глубоко вздохнул и заскулил во сне.

Они стояли в каких-нибудь двадцати метрах от проулка, из которого на шоссе вырулил светло-зеленый «шевроле».

– А вот и они, – объяснил Гектор.

– Ты так думаешь? – пробурчал Элофссон с полным ртом.

– Сейчас мы их возьмем, – сказал Гектор и включил скорость. Машина рванулась.

– Что там? – невнятно пробормотал Борглунд.

– Воры, – ответил Гектор.

– Возможно, – вставил Элофссон.

– Как-как? – начал оживляться Борглунд. – Что тут происходит?

Юнцы в зеленой машине увидели полицейских лишь тогда, когда те поравнялись с ними.

Гектор еще прибавил скорость, свернул и круто затормозил. Колеса проскользили несколько метров по росе. Зеленая машина потеснилась вправо и остановилась у самой канавы. Гектор первым выскочил из кабины. На ходу он расстегнул кобуру и выхватил свой «Вальтер» калибра 7,65 миллиметра.

Элофссон выбрался из машины с другой стороны.

Последним вылез Борглунд, растерянно сопя.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Фары выключены, – резко произнес Гектор. – Нарушение правил. А ну выходите из машины, шпана чертова.

Он держал пистолет наготове в правой руке.

– Кому сказано! Что, вас до завтра ждать? Выходите!

– Не горячись, – сказал Элофссон.

– И без фокусов, – не унимался Гектор.

Двое вышли из зеленой машины.

– Обыкновенная проверка, – сказал Элофссон.

Он стоял ближе Гектора к зеленой машине, но за пистолет пока не брался.

– Только спокойно, – сказал он.

Гектор стоял позади него, справа, указательный палец лежал на спусковом крючке.

– Мы ничего такого не сделали.

Совсем юный голос. Почти девичий.

– Все так говорят, – отрезал Гектор. – А фары не включены – это, по-вашему, ничего? Загляни-ка внутрь, Эмиль.

С трех-четырех метров Элофссон разглядел, что подозреваемые – молодые ребята. Оба в кожаных куртках, джинсах и кедах, но на этом сходство кончалось. Один рослый, коротко стрижен, брюнет; другой ниже среднего роста, с длинными, до плеч, русыми волосами. Оба – моложе двадцати.

Элофссон подошел к высокому, держа руку на кобуре. Потом достал из кармана фонарик и посветил на заднее сиденье. Убрал фонарик обратно в карман.

– Гммм, – промычал он.

Круто повернулся и схватил высокого за отвороты куртки.

– Что тут происходит? – повторил Борглунд.

Его реплика словно послужила сигналом.

Элофссон действовал привычно. Двумя руками он крепко держал парня за куртку. Оставалось только рвануть его на себя и правым коленом сильно ударить между ног. Отработанный прием. И все в порядке. И не надо применять оружие.

Но на этот раз прием не удался. Стриженый навсегда отучил Эмиля Элофссона от жестокой расправы. Правая рука его лежала на поясе, левая засунута в карман. За поясом у него был заткнут револьвер, и парень явно умел с ним обращаться. Он выхватил оружие и открыл огонь.

Револьвер был рассчитан для стрельбы на короткое расстояние – никелированный кольт-«кобра» 32-го калибра, шесть патронов в барабане. Первые две пули поразили Элофссона в подреберье, третья и четвертая пролетели под его левой рукой и попали Гектору в левое бедро. Шатаясь, Гектор попятился через шоссе и упал плашмя затылком на колючую проволоку ограды, что тянулась вдоль обочины.

Пятая и шестая пули никого не поразили. Они, очевидно, предназначались Борглунду, но ему было присуще распространенное человеческое качество – он боялся выстрелов и, как только услышал стрельбу, бросился в канаву. Канава была глубокая, сырая, и его туша тяжело шлепнулась на дно. Лежа на животе в грязи и не смея поднять голову, он ощутил жгучую боль в шее справа.

Эмиль Элофссон упал на правый бок – щека на бетоне, правая рука прижата телом, как и пистолет в застегнутой кобуре.

В свете туманного утра он отчетливо видел, как парень с револьвером отошел назад и принялся спокойно заряжать барабан патронами, которые, очевидно, лежали у него в кармане куртки.

Элофссону было очень больно, комбинезон намок и стал липким от крови. Он не мог ни говорить, ни двигаться, только наблюдать. Безнадежная ситуация. И все же он испытывал скорее удивление, чем страх. Как же так? Двадцать лет он проявлял свою власть, орал, толкал, пинал, колотил дубинкой или плашмя саблей. Он всегда был сильнее, всегда брал верх, вооруженный против безоружных, правый против бесправных, могущественный против сильных. И вот он повержен.

Двадцать шагов отделяло его от парня с револьвером. Стало светлее, Элофссон увидел, как высокий поворачивает голову, услышал, как он кричит:

– В машину, Каспер!

После чего стриженый поднял согнутую левую руку, положил ствол револьвера на локоть и тщательно прицелился. Пуля высекла искры из бетона не дальше чем в полуметре от лица Элофссона. Одновременно сзади послышался звук другого выстрела. Что, и второй гад стреляет? Или это Борглунд? Да нет, какое там. Если Борглунд еще не мертв, он лежит и притворяется мертвым.

Парень стоял, широко расставив ноги, и снова целился.

Элофссон закрыл глаза. Он чувствовал, как толчками из раны вытекает кровь. Но не вспоминал всю свою жизнь, а просто подумал: умираю.

Гектор же, падая, не выронил пистолет. Теперь он лежал на спине, голова подперта проволокой, и тоже смотрел на стриженого брюнета с револьвером. В отличие от своего товарища Гектор не был особенно удивлен. Сам молодой парень, он примерно так себе и представлял полицейскую службу. Правая рука работала нормально, но левая слушалась плохо, потребовалось большое усилие, чтобы достать патрон. Ведь, согласно инструкции, все патроны находились в магазине. Гектор скрипел зубами. Рука и весь левый бок болели так, что темнело в глазах. Первый выстрел он сделал почти рефлекторно, и пуля пошла слишком высоко. Гектор снова нажал спусковой крючок. И потерял сознание. Пистолет выпал из его руки.

Но Элофссон еще держался. Он снова открыл глаза, когда позади него опять послышался выстрел.

И… Чудо из чудес: парень с револьвером дернулся и вскинул руки вверх. Револьвер улетел куда-то в сторону. А стрелок весь обмяк, словно из него вынули кости, и шлепнулся на дорогу. И застыл недвижимо, молча.

Гектор целился очень тщательно. Но и везение тоже сыграло свою роль. Пуля попала парню в плечо и вдоль ключицы скользнула прямо в спинной мозг. Брюнет с револьвером умер мгновенно, умер стоя.

Элофссон услышал рокот рванувшей с места машины. И наступила тишина, полная тишина.

Прошло много-много времени, а может, всего несколько минут или секунд, и к нему подполз на четвереньках Борглунд. Он охал, светил туда и сюда карманным фонариком. Просунул руку под Элофссона, вздрогнул, выдернул ее обратно. Уставился на кровь.

– Господи, Эмиль, – выдохнул он.

Элофссон чувствовал, как последние силы оставляют его. Он по-прежнему не мог ни говорить, ни двигаться.

Борглунд, громко сопя, тяжело взгромоздился на ноги.

Элофссон услышал, как он протопал к машине и включил аварийную частоту.

– Алло, алло, шоссе номер сто, Сульбаксвеген в Юнгхусен. Двое коллег ранены. Сам получил травму. Перестрелка. Стрельба. Помогите!

Ему ответили далекие металлические голоса:

– Здесь Треллеборг. Едем.

– Участок Лунд. На пути к вам.

И дежурный в Мальмё:

– Доброе утро. Помощь выехала. Через четверть часа будут на месте. От силы двадцать минут.

Все это происходило утром восемнадцатого ноября 1973 года на самой окраине полицейского округа Мальмё. На самой окраине Швеции. Неподалеку от берега Балтийского моря.

Понедельник, девятнадцатое ноября.

Воздух прозрачный. Ясное небо, холодно, ветрено.

По церковному календарю день Елизаветы; сегодня Кольбергу полагалось допрашивать Фольке Бенгтсона.

Но многое успело измениться к этому дню. Казалось, Андерслёв вдруг исчез с карты мира. Органы массовой информации переключили свое внимание на другое.

Что такое удушенная разведенная жена перед двумя застреленными полицейскими? Да еще один травмирован – как и почему, никому толком не известно. Один злоумышленник убит, другой в бегах, укрывается от правосудия.

Мартин Бек и Кольберг знали, что вообще-то полицейская служба не так уж опасна, хотя и высокое начальство, и многие рядовые полицейские не прочь сгустить краски. Слов нет, полицейские не обходятся без травм; число несчастных случаев в полицейских тирах и на полигонах очень велико, но их всегда замалчивают. В остальном же работа эта не сопряжена с физической опасностью. Разве что спина заболит от чрезмерного сидения в автомашине. Множество специальностей куда более рискованны. И не только в Швеции.

Так, в Англии с 1947 года в шахтах погибло 7768 рабочих, а полицейских было убито чуть больше десятка.

Возможно, пример нетипичный, но Леннарт Кольберг обычно ссылался на него, когда заходила речь о том, надо ли полицейскому носить при себе оружие. Ведь в Англии, Шотландии и Уэльсе полицейские, как известно, не вооружены. И должно же быть какое-то объяснение, почему это в маленькой Швеции случаев ранения полицейских гораздо больше.

С утра пораньше Мартина Бека настиг первый телефонный звонок, притом от человека, с которым он меньше всего желал общаться.

Звонил Стиг Мальм.

– Ну что, с твоим делом все ясно, – сказал Мальм.

– Как сказать.

– Разве нет? Насколько я понимаю, задача решена. Убийца сидит за решеткой. И сел даже раньше, чем был обнаружен труп. Хотя твоей заслуги в этом нет. Ну, так что ты скажешь?

– Я не могу сказать, что дело закрыто.

– Что ты имеешь в виду?

– Есть разные обстоятельства… Невыясненные детали.

– Но вы же взяли убийцу.

– Я в этом далеко не убежден, – сказал Мартин Бек. – Хотя такая возможность не исключена.

– Не исключена? Все ясно как дважды два, куда уж проще.

– В том-то и дело, – убежденно произнес Мартин Бек. – Все может оказаться намного проще.

Кольберг вопросительно посмотрел на него. Они сидели в кабинете Рада. Сам Рад пошел прогуливать пса.

Мартин Бек покачал головой.

– Ладно, вообще-то я не за этим звоню, – сказал Мальм. – Можешь держать про себя свои загадочные соображения. Тут есть дело поважнее.

– Какое же?

– Ты еще спрашиваешь! Гангстеры скосили троих полицейских. И один головорез все еще находится на свободе.

– С этим делом я незнаком.

– Странно, странно. Ты что, не читаешь газет?

Мартин Бек не удержался:

– Читаю, но я не могу основывать свое суждение о нашей работе на газетных сообщениях. Мало ли какой вздор напишут, так уж всему и верить?

Но Мальм не вспылил.

– Эпизод просто возмутительный, – говорил Мальм. – Шеф, разумеется, страшно сердит. Ты ведь знаешь, как близко он принимает к сердцу каждый случай, когда страдает кто-нибудь из наших людей.

Очевидно, на этот раз начальника ЦПУ не было в кабинете Мальма. Конечно, сам по себе эпизод был ужасный. И показательный. Да только в передаче Мальма он сильно смахивал на один из трех выдуманных случаев, которыми в последнее время пичкали сотрудников в пропагандистских целях.

– Следует ожидать, что будет объявлен государственный розыск, – продолжал Мальм. – Пока что даже машина не обнаружена.

– Ну а как там на самом деле с нашими ребятами? – спросил Бек.

– Состояние двоих остается по-прежнему критическим. О третьем врачи говорят, что у него есть все шансы выжить. Но в строй, конечно, вернется не скоро.

– Ясно.

– Итак, мы должны считаться с возможностью того, что розыски придется распространить на всю страну, – повторил Мальм. – Этого бандита надо схватить непременно и возможно скорее.

– Я уже говорил, что не в курсе дела, – ответил Мартин Бек.

– Я потому и звоню. Принято решение, чтобы я лично возглавил розыск, – сообщил Мальм. – На меня возложено руководство оперативным штабом.

Мартин Бек улыбнулся. Приятная новость и для него, и для разыскиваемого.

Бек избавлен от задания, которое вынудило бы его то и дело слушать осточертевший голос начальника ЦПУ. А у преступника теперь есть все шансы благополучно улизнуть. Так что же, в конце концов, нужно Мальму?

Мальм прокашлялся и многозначительно сказал:

– Разумеется, ты продолжаешь доводить до конца порученное тебе задание. Но сейчас как раз в Мальмё создается местная оперативная группа. Кроме того, у нас тут с утра прошло оперативное совещание.

Мартин Бек посмотрел на часы. Еще и восьми нет. Да, сегодня рабочий день в ЦПУ начался рано…

– И?..

– Было решено немедленно подключить к этой группе Леннарта Кольберга. Зачем такому выдающемуся работнику заниматься делом, которое практически завершено.

– Минутку, – сказал Мартин Бек. – Ты можешь сам с ним переговорить.

– В этом нет необходимости, – отрезал Мальм. – Достаточно, если ты его известишь. Он должен немедленно выехать в Мальмё. Там розыскную группу возглавит старший инспектор уголовного розыска Монссон. Значит, ты передашь Кольбергу приказ… гм, известишь его?

– Я поговорю с ним.

– Отлично. Привет.

– Всего хорошего, – отозвался Мартин Бек.

И положил трубку.

– Ну, что этому типу надо? – тотчас спросил Кольберг.

Мартин Бек задумчиво смотрел на него.

– По-своему хорошая новость, – сказал он.

– А именно?

– Ты будешь избавлен от Фольке Бенгтсона.

Кольберг еще больше насторожился.

– А чем она плоха?

– Вчера утром около Фальстербу ранены двое полицейских. Третий тоже получил какую-то травму.

– Слышал.

– Ты должен явиться в Мальмё. Там организуют оперативную группу. Координирует действия Монссон.

– И то хорошо.

– К сожалению, есть в этом ложка дегтя.

– Начальник ЦПУ… – На круглом лице Кольберга отразилось нечто вроде ужаса.

– Чуть лучше.

– А именно?

– Мальм.

– Господи!

– Он во главе оперативного штаба.

– Оперативного штаба? Что это еще за штука – оперативный штаб?

– Вроде что-то военное. Полиция превращается в жандармерию.

Кольберг нахмурился.

– Когда-то мне моя служба нравилась. Но это было очень давно. Что-нибудь еще?

– Да нет, вроде бы все. Тебе следует незамедлительно отправиться в Мальмё.

Кольберг покачал головой:

– Ну Мальм, ну кретин. Ранены сотрудники… И этого клоуна поставили во главе оперативного штаба. Великолепно.

– Твое мнение о Фольке Бенгтсоне? Личное.

– По чести говоря, он не виновен, – сказал Кольберг. – Пусть он псих, но на этот раз он ни при чем.

На прощание Мартин Бек сказал:

– Смотри только, чтобы хандра тебя в гроб не загнала.

– Постараюсь, – ответил Кольберг.

Сидя в одиночестве, Мартин Бек пытался разобраться в своих мыслях.

На суждение Кольберга он полагался как на свое. Кольберг не верит, что Фольке Бенгтсон задушил Сигбрит Морд. Мартин Бек тоже в это мало верил. Но полной уверенности у него не было. Очень уж Бенгтсон странен.

Впрочем, в одном Мартин Бек был совершенно уверен: Бертиль Морд к убийству не причастен. Бенни Скакке проверил данные о кораблях из записной книжки Морда. Перечень подтвердился. Решающей деталью было судно под фарерским флагом.

Вошел Рад, бросил шляпу на письменный стол, сел в кресло. Тимми поднялся на задние лапы и принялся лизать лицо Мартину Беку. Тот оттолкнул пса и спросил:

– Херрготт, ты совершенно уверен, что не знаешь никого по имени Кай и чтобы жену его звали Сисси? Невысокий, хилый, но загорелый? Светлые волнистые волосы, темные очки?

– На территории андерслёвского участка таких нет, – ответил Рад. – Ты думаешь, это он прикончил Сигбрит?

– Да. Похоже, что так.

– Что ж, это даже к лучшему, если Бенгтсон не причастен. Похоже, людям не хватает его и его копчушки. И вообще, я предпочел бы, чтобы убийца был не из здешних.

Он гнал машину все воскресенье и вечером очутился в местечке под названием Малександер[91].

Он избегал больших магистралей. Ему надо было на север, и он ориентировался по дорожным указателям, но без карты и с его знанием географии то и дело путался.

Каспер, как называли парня, не отличался высоким ростом и крепким телосложением, а спадающие на плечи светлые волнистые волосы делали его лицо совсем мягким, детским. Когда он водил машину, у него часто спрашивали права, не веря, что ему уже исполнилось восемнадцать. Его это всегда злило. С правами у него все в порядке, они лежали в заднем кармане джинсов, выписанные на его собственное имя: Ронни Касперссон, родился 16.IX.1954.

Он спрашивал себя, что случилось с его товарищем. Он даже не знал, что тот вооружен. Может, он не убит и сейчас «стучит» легавым. А что он может им сказать, ему даже не известно настоящее имя Каспера. Да и сам Каспер едва успел с ним познакомиться.

Они встретились в Мальмё в пятницу вечером. Каспер приехал туда утром из Копенгагена. Собственно, он направлялся домой, в Стокгольм, но деньги кончились. В конце концов он в каком-то парке познакомился с ребятами, которые угостили его пивом. Одного из них звали Кристер.

Остальные ушли, а Кристер и Каспер остались. Посидели на скамейке, допили пиво. У Кристера тоже не было денег, зато была машина. Каспер не понял, собственная или нет, но Кристер показал ему ключи. Он жил в Мальмё, знал дачи, в которых можно поживиться.

В ночь на субботу они рыскали на машине в пригородах. Первая попытка ограбить дачу не удалась, но затем они нашли другую дачу, заколоченную на зиму. Поели консервов, поспали часика два. Ничего ценного не нашлось, но они захватили две картины и гипсовую фигуру, которая стояла на пьедестале.

Затем вернулись в Мальмё, здесь Кристеру удалось украсть в магазине несколько музыкальных пластинок. Кристер живо сбыл их знакомым. На вырученные деньги они купили пива и вина. До самого вечера то сидели в парке, то катались на машине.

– Сегодня махнем в район, где живут одни богатеи, – сказал Кристер.

Район этот назывался Юнгхусен, и по домам сразу было видно, что здесь обосновались люди состоятельные. Они проникли в два дома и забрали вещи, которые рассчитывали без труда сбыть. Телевизор, транзистор, два ковра – Кристер уверял, что настоящие, ручной работы. Взломали бар, взяли несколько бутылок спиртного. Им попались даже наличные: разбив копилку, они насчитали три десятка новеньких монет по пять крон.

Словом, ночь выдалась удачная. И вдруг неведомо откуда эта полицейская машина.

Каспер в который раз проиграл в уме все, что произошло. Сперва появился молодой легаш с пистолетом в руке, потом второй, постарше, который схватил Кристера, потом раздались выстрелы, и Каспер подумал, что стреляет первый полицейский. Потом он увидел, как один полицейский падает, за ним второй, и понял, что стрелял Кристер. Дальше все шло очень быстро, Каспер перепугался и уехал, не выяснив, мертв его приятель или только ранен.

Сначала он погнал в Мальмё той же дорогой, но, добравшись до шоссе, решил поехать окольным путем. Он сообразил, что тревога наверняка уже объявлена и патрули и «скорые» уже мчатся по шоссе из города.

И тут у Каспера кончился бензин. Съехав с горки с выключенным мотором, он свернул за какие-то ветхие сараи и здесь оставил машину вместе со всеми украденными вещами. Потом пошел на дорогу дальше и вскоре добрался до маленького поселка. Услышал далекий вой полицейских сирен и опять перепугался насмерть. Он лихорадочно искал машину, которую можно было бы угнать, и наконец попалась подходящая. Она стояла в открытом гараже рядом с большой дачей, и дверцы оказались не заперты.

Каспер понимал, что рискует, – владелец мог неожиданно выйти из дому. Машина завелась легко, и он поехал дальше. Курсом на север. Домой. В Стокгольм.

Все свои девятнадцать лет Каспер прожил в Стокгольме. Строго говоря, не в самом Стокгольме – он родился и вырос в пригороде, там ходил в школу, там жил вместе с родителями до недавнего времени. Три года назад стал искать работу, правда без особого рвения. Родители решили переехать, приобрели себе стандартный домик за городом, а он не захотел жить с ними и повел довольно беспорядочный образ жизни в столице. Он кормился пособиями и ютился либо у приятелей, либо у приятельниц – молодых разведенных жен, деливших с ним постель.

Мало-помалу попал в компанию, где жили, руководствуясь принципом, что преступление себя оправдывает, не надо только зарываться и делать глупости, чтобы тебя не схватили. Участвовал в кражах со взломом, угонял машины, перепродавал краденое. Месяца два его кормила девчонка, которая приводила клиентов; пока она их обслуживала, он сидел на кухне и пил водку с фруктовым соком. В своей преступной деятельности он руководствовался двумя правилами: не торговать наркотиками и не носить оружия. Он был привлечен к ответственности только один раз.

Каспер не корил себя за свой образ жизни. Как и многие другие молодые, он не мог считать своим общественный строй, в котором ценность индивида измерялась только материальным благополучием и должностью и который вместе с тем не мог обеспечить молодежь сколько-нибудь осмысленной, порядочной работой.

Неподалеку от Катринехольма пришло время заправиться бензином. Он рассчитался блестящими пятикроновыми монетами. Заправщик повертел их в руках, разглядывая, потом положил в особое отделение в кассе и спросил:

– И не жалко с ними расставаться?

Каспер поразмыслил, что бы такое придумать, но ограничился тем, что пожал плечами.

Проехав еще часть пути, он остановился около киоска, чтобы купить сигареты, жвачку и газету. Идя к машине, пробежал глазами заголовки на первой странице.

Кристер убит, все трое полицейских живы. Полиция разыскивает Каспера по всей стране. Газета называла его «гангстером», «бандитом», «убийцей полицейских». Почему же вдруг «убийца»? Ведь он даже безоружен.

Он внимательно дочитал до конца репортаж. Ни Кристера, ни его не опознали и машину не нашли. Полиция все еще разыскивает большой американский «шевроле», но ведь он уж не так надежно спрятан, его скоро найдут. Он отложил газету и долго сидел, пытаясь собраться с мыслями. Отступивший было страх снова овладел им. Он старался думать спокойно, последовательно.

В чем он виновен? Две кражи и угон машины. Стрелял не он. Даже если его задержат, это нетрудно доказать, а наказание за его собственные преступления будет не таким уж строгим. Каспер смял газету, бросил в канаву и поехал дальше.

Он принял решение.

В первом же большом магазине он купил все необходимое для номеров старого типа. Выехал за город, свернул в лес, снял прежние номера и закопал в землю, заменил их другими и направился в сторону Сёдертелье.

Доехал до дома родителей, поставил машину в гараж. Если повезет и дальше, машина простоит тут несколько дней: отец Каспера работал разъездным агентом торговой фирмы, его подолгу не бывало дома.

Так и вышло. Он застал дома мать, отец же уехал до конца недели. Матери Каспер сказал, что одолжил машину у хорошего друга. Мать очень обрадовалась сыну. Радость ее стала еще большей, когда он сказал, что думает побыть дома дня два.

Вечером он получил свои любимые блюда: бифштекс с луком и жареным картофелем и яблочный пирог с ванильной подливкой.

Он рано лег и, засыпая на кровати отца, чувствовал себя почти в полной безопасности.

Утром двадцать первого ноября Густав Борглунд умер в инфекционном боксе Центральной больницы города Мальмё. Его доставили слишком поздно, и врачи ничего уже не могли сделать.

Зато Эмиль Элофссон и Давид Гектор выкарабкались во многом благодаря искусству хирургов. Конечно, обоим досталось, особенно опасным было положение Элофссона: одна пуля прошла сквозь печень, другая – рядом с поджелудочной железой.

Элофссон и Гектор были не в состоянии давать показания ни в понедельник, ни во вторник, а Борглунд ничего не знал – даже того, что его подстерегает смерть.

Успехи оперативного штаба ЦПУ были на уровне ожидаемого. Машина не найдена, убитый не опознан.

Борглунд увенчал свою долгую карьеру, состоявшую из сравнительно безобидных промахов, тем, что испустил последний вздох в среду, в четыре часа утра. Весть о его кончине за несколько часов дошла до ЦПУ. Она вызвала бурю чувств и длинную очередь телефонных переговоров между Стигом Мальмом и начальником полиции Мальмё. ЦПУ требовало активных действий.

Под активными действиями ЦПУ подразумевало отправку во все концы автобусов с полицейскими в пуленепробиваемых жилетах и шлемах с плексигласовыми щитками перед лицом. Далее подразумевалось использование снайперов, автоматического оружия и бомб со слезоточивым газом; всем этим полицию охотно снабжала армия.

Леннарт Кольберг подразумевал под активными действиями разговор с людьми. Весь понедельник и весь вторник он пассивно наблюдал поток молодых людей, произвольно задержанных ревностными полицейскими. Кольберг был достаточно опытным сыщиком и знал, что человек, который полгода не ходил в парикмахерскую, далеко еще не кандидат в убийцы. К тому же, насколько он понимал, об убийстве не было речи. Но после кончины Борглунда все вошли в такой раж, что кто-нибудь должен был предпринять что-нибудь дельное. Поэтому Кольберг зашел за своей машиной в гараж при гостинице «Санкт-Йорген», где обычно останавливались высокие полицейские чины, и отправился в Центральную больницу Мальмё. Он собирался переговорить с Элофссоном и Гектором.

Кольберг был человек закаленный, и все же его потрясло то, что он увидел в палате. Он еще раз поглядел на бумажку с адресом, который ему написал Пер Монссон. Все правильно. А что он находился в Швеции, ему и без бумажки известно.

Здание было выстроено в девятнадцатом веке, и в палате стояло три десятка коек. Запах невыносимый, и вся картина сильно смахивала на перевязочный пункт во время Крымской войны. Не больница, а сплошной позор.

Он показал свое удостоверение медсестре.

– Вы ошиблись, – сказала она. – Они не в общей палате, им отвели отдельную, у нас их четыре. Каждая на две койки. Вы можете сейчас поговорить с ранеными, – продолжала она. – Только не слишком долго. Элофссону больше досталось, но Гектор, пожалуй, дольше пролежит.

– Я постараюсь не засиживаться.

Войдя к коллегам, Кольберг убедился, что начальство позаботилось о своих раненых подчиненных. Цветы, шоколад, фрукты… Радио и цветной телевизор.

Гектор держался бодрее, хотя левая рука и обе ноги у него были подвешены.

Над Элофссоном висело сразу четыре капельницы, одна с кровью, другие с жидкостями разного цвета.

– Небось несладко здесь валяться, – сказал Кольберг.

– Наш час еще не пробил, – отозвался Гектор.

– Парень, который в вас стрелял, убит.

– Да, это надо же, я его все-таки хлопнул, – оживился Гектор. – Сам лежал с двумя пулями, темно, да еще коллега упал как раз между нами.

– Вспомнил имя, – вдруг сказал Элофссон. – Каспер.

– Каспер?

– Точно. «В машину, живо, Каспер», – сказал тот, который стрелял в меня. Точно, Каспер.

– Ты совершенно уверен?

– Абсолютно. Я же говорю, странное имя. Каспер – я никого не знаю с таким именем.

– Я тоже, – сказал Кольберг.

– И не «крайслер», а «шевроле». Светло-зеленая, а не синяя машина, нам неправильно сообщили.

– Так, – протянул Кольберг. – Понятно.

– Вот, а еще номер, – продолжал Гектор. – Они сказали, что буква «А». То есть понимай – стокгольмская машина со старыми номерами. И сказали – три шестерки. А на самом деле буква была «Б» и номер начинался двумя семерками. Потом еще какая-то цифра, а после нее, кажется, еще одна семерка.

– Я на этот счет ничего не могу сказать, – заметил Элофссон.

– Это очень важно, – сказал Кольберг. – Значит, зеленый «шевроле» зарегистрирован в лене Стокгольм, в номере две или три семерки?

– Вот именно, – подтвердил Гектор. – Я всегда стараюсь все примечать и редко ошибаюсь.

– Что верно, то верно, – согласился Элофссон. – Коллега всегда начеку.

– Ну и как же был одет этот Каспер?

– Темная куртка и джинсы, – ответил Гектор. – Маленький, волосы светлые. И длинные.

– Теперь все так одеты, – заметил Элофссон.

Вошла младшая медсестра, она катила тележку с множеством пробирок. Пока она занималась Элофссоном, Кольберг отодвинулся в сторонку.

– Можешь еще говорить? – спросил он Гектора.

– Сколько угодно. О чем ты хотел спросить?

– Да как все происходило… Вы останавливаете их, выходите из машины. Перед этим ты успел заметить марку машины, цвет и номер.

– Все верно.

– А они что?

– Они тоже вышли. Коллега Эмиль посветил фонариком внутрь их машины. Потом схватил того парня, что стоял ближе. А тот начал стрелять.

– Тебя сразу ранило?

– Почти сразу. По-моему, первые пули коллега принял на себя. Все это так быстро произошло… А потом и мне досталось.

– Но ведь ты тоже мог выхватить пистолет?

– Он у меня был в руке.

– Значит, ты шел к машине с пистолетом в руке?

– Ну да, у меня было словно предчувствие.

– А парни в машине, по-твоему, видели твой пистолет?

– Должны были видеть. Но патрон не дослан. Не положено. Надо было дослать, прежде чем отстреливаться.

Кольберг бросил взгляд на Элофссона – тому стало совсем плохо. Исследование показало, что у Элоффссона и Борглунда патроны были досланы. Но ни тот ни другой не стреляли, а Элофссон даже не расстегнул кобуру, это точно установлено.

– Слушай, – окликнул Кольберга Гектор. – Тут поговаривают, будто Густав Борглунд убит. Это правда?

– Правда, – сказал Кольберг. – Умер сегодня утром.

Кольберг видел, что Элофссон совсем обессилел, но требовалось задать еще несколько вопросов.

– Вы заметили, они оба в вас стреляли?

– Мне казалось, второй тоже стрелял, – ответил Элофссон. – В тот момент, когда все это происходило, я был уверен, что оба стреляют. Потому что за спиной у меня звучали выстрелы. Но теперь получается, что это коллега стрелял.

Кольберг снова повернулся к Гектору:

– А ты что скажешь?

– Уверенно могу сказать только, что длинный брюнет стрелял в Эмиля и меня, когда мы на земле лежали. Затем я услышал, как машина сперва развернулась, потом рванула с места.

– Значит, никто из вас не берется точно сказать, что светловолосый стрелял? Может, у него и оружия не было?

– По-моему, нет, – сказал Гектор. – Я ничего такого не видел.

Элофссон промолчал. Похоже было, что он дремлет.

Кольберг смотрел на Гектора. В уме у него вертелся один вопрос: «У тебя всегда бывают такие предчувствия? Что ты сперва выхватываешь пистолет, а потом задаешь вопросы?» Но сейчас не время выяснять такие вещи.

– Ладно, ребята, я пошел, – сказал он. – Поправляйтесь.

Беседу с ранеными он расценил как полезную и поучительную.

В полицейском управлении Мальмё Пер Монссон перекусил пополам зубочистку, швырнул в мусорную корзину и сказал:

– Вот это номер. Трое суток разыскиваем по всей стране не ту машину. Не та марка, не тот цвет, не та буква, не те цифры. Полный набор.

– Отчего умер Борглунд? – спросил Кольберг.

– Убит в связи с перестрелкой, – произнес Монссон с каменным лицом. – Так будет написано в газетах.

Он достал из нагрудного кармашка новую зубочистку, не спеша снял с нее целлофан.

– Вот, у меня тут все точно записано во избежание недоразумений.

Он протянул Кольбергу листок, и тот прочел: «Полицейский Густав Борглунд, 37 лет, скончался сегодня утром вследствие травм, полученных им в связи с перестрелкой между полицией и двумя вооруженными головорезами в Юнгхусене. Еще двое полицейских были тяжело ранены в той же перестрелке. Однако их состояние можно считать удовлетворительным».

Кольберг положил листок на стол.

– Отчего он умер на самом деле?

Монссон невозмутимо уставился в окно и сказал:

– Его ужалила оса.

Монссону и Кольбергу пришлось жарко. Стиг Мальм всю среду не давал им покоя; одно утешение – начальник оперативного штаба сидел в Стокгольме и выматывал душу из подчиненных по телефону: «Что новенького?», «Машина найдена?», «Убийца опознан?»

– Теперь у нас появились кое-какие данные, – сказал Монссон. И немного погодя: – Нет, не стоит… Гораздо лучше, чтобы розыск велся централизованно, чтобы все нити сходились в одни руки… Да-да, мы позвоним… – Монссон положил трубку. – Грозится приехать сюда. Если будет летная погода, может за два часа до нас добраться.

– Только не это, – с тоской произнес Кольберг.

– Не принимай всерьез все, что он говорит, – ответил Монссон. – К тому же скоро дело пойдет. И вообще, он не любит летать, я это давно заметил.

Монссон оказался прав. Мальм не прилетел, а в четверг утром дело сдвинулось с мертвой точки.

Кольберг провел беспокойную ночь, но после завтрака – двойная порция яиц и ветчины – настроение немного поднялось. На душе у Кольберга было уже веселее, когда он поднялся на второй этаж полицейского управления, чтобы услышать от Монссона утренние новости. По пути он заметил на рекламных листках всех газет набранные огромными буквами слова: «УБИЙСТВО ПОЛИЦЕЙСКОГО».

– Привет, – сказал Монссон. – Нам теперь известно, кто стрелял в Гектора и Элофссона.

– Кто?

– Покойника звали Кристер Паульссон. В центральной картотеке отпечатков пальцев нашли наконец сведения. В задержке, как всегда, виновата электронная машина.

Электронная машина. Кольберг вздохнул.

– Кроме того, мы нашли «шевроле». Он стоял за старым сараем на участке одного фермера в районе Веллинге. Хозяин участка говорит, что машина появилась там еще в воскресенье, но он думал, что просто кто-то захотел избавиться от старого рыдвана. Он читал в газете объявление о розыске, но ведь там, черт возьми, все неверно указано – номер, цвет, марка машины. Бенни отправился туда, скоро доставит ее.

Кольберг хмыкнул в ответ и спросил:

– А что нам известно про этого Кристера Паульссона?

– Довольно много. Только что вышел из заключения. Всего двадцать четыре года, а на счету уже не одна судимость. Уроженец центра страны, но некоторое время жил в наших краях.

– И умер…

– Да. Гектор застрелил его. То, что называется самообороной. Пожалуй, и все. Есть заключение психиатра, он считался неврастеником… – Монссон заглянул в какую-то бумагу: – Вот. Антиобщественные наклонности. Бунтарь. Без специального образования, нигде не работал. Но актов насилия не совершал, хотя у него и раньше находили оружие. Еще он был наркоманом.

Кольберг снова вздохнул. В «государстве всеобщего благосостояния» развелось столько людей именно такого рода, что всех и не сочтешь. Но что еще хуже: никто не знал, как с ними быть.

Полицейские решали проблему очень просто – били дубинками по голове, а потом еще добавляли кулаками в участке.

– Интересно, стал бы он стрелять, если бы Гектор не размахивал своим пистолетом? – произнес Кольберг.

– Что ты сказал?

– Ничего. Просто размышляю вслух.

Помолчав, Монссон снова заговорил:

– Я ведь слышал. Я и сам об этом думал. Думал, да бросил. Ведь ответа все равно не получишь.

– Тебе приходилось в кого-нибудь стрелять?

– Приходилось. Один раз. Корова улизнула с бойни и убежала в город. Тогда еще трамваи ходили, и эта животинка напала на грузовой трамвай[92] на мосту. Этакий бой быков… Нет, теперь я никогда пистолет с собой не беру. Тут лежит. – Он пнул ногой ящик письменного стола. – К тому же у меня зрение паршивое.

– А про Каспера нам по-прежнему ничего не известно, – заметил Кольберг.

– Ничего. Но у нас есть две хорошие зацепки. Во-первых, потолкуем с приятелями этого Кристера Паульссона. Если только это даст что-нибудь. Нынче молодые какие-то странные пошли.

– Зависит от того, кто с ними говорит, – возразил Кольберг.

– Во-вторых, в машине должны быть отпечатки его пальцев. А может, и еще что-нибудь.

Монссон забарабанил пальцами по столу.

– Этот Кристер Паульссон явился сюда из Стокгольма, – продолжал он. – Типично. В столице жизнь до того невыносимая, что даже отбросы бегут. Бегут и безобразничают тут, у нас.

Монссон, пожалуй, кое в чем был прав. Но Кольберг ограничился тем, что пожал плечами.

Зазвонил телефон.

Монссон сделал красноречивый жест рукой:

– Прошу, твоя очередь.

Кольберг с унылой гримасой взял трубку.

Но на сей раз звонил не Мальм, а Бенни Скакке.

– Привет, – поздоровался он. – Я еще в Веллинге, жду эвакуатор. Похоже, бензобаки пусты, но машина та самая, никакого сомнения. В ней лежит краденое.

– Ты там поосторожнее, не насажай своих отпечатков, – предупредил Кольберг.

– Не бойся, не насажаю. Тут еще одно дело, я хотел сообщить…

– Валяй, парень, выкладывай, – подбодрил его Кольберг. – Что там у тебя?

– Понимаешь, хотя Веллинге и входит в округ Мальмё, на самом деле это что-то вроде старой деревни, где люди знают все друг о друге.

– И что же ты узнал?

– В воскресенье у здешнего жителя угнали машину. А заявил он об этом только вчера. Собственно, даже не он, а его жена.

– Отлично, Бенни. Говори номер и прочие данные, объявим розыск.

Кольберг записал данные и отдал на телекс.

– Что ж, тут очевидная связь, – сказал Монссон.

– Гмм, – отозвался Кольберг. – Да, связь намечается.

– Итак, – произнес Монссон, – Кристер Паульссон и этот Каспер вместе совершают кражу. Их замечают. В это время поблизости оказывается патрульная машина, в которой сидят Элофссон, Борглунд и Гектор. Они останавливают машину с ворами. Кристер Паульссон ранит Гектора и Элофссона, но Гектору удается выхватить пистолет…

– Гектор держал пистолет наготове, – вмешался Кольберг.

– Ладно, будь по-твоему. Так или иначе, он убивает Кристера Паульссона. Одержимый страхом Каспер прыгает в машину и уезжает. Ему удается незамеченным проскочить единственное опасное для него место – мост у Хёлльвикснеса[93]. Дальше в его распоряжении множество дорог местного значения, за которыми мы не в состоянии надежно проследить, не говоря уже о том, чтобы перекрыть их.

Кольберг не мог похвастаться хорошим знанием Сконе, но он знал, что Юнгхусен расположен на мысу, который отделен от материка каналом Фальстербу, и что в поселок ведет одна-единственная дорога.

– Он успевает выскользнуть до прибытия первой полицейской машины?

– Шутя. Там всего несколько минут езды. Юнгхусен находится у самого канала. Сам понимаешь, в то утро там царило некоторое замешательство. Наших в том районе было предостаточно, но большинство развлекалось гонками на новой магистрали между Мальмё и Веллинге. Кстати, две полицейские машины столкнулись. А наш друг Каспер добрался до Веллинге, там у него кончился бензин, он свернул с дороги, украл другую машину и дал ходу.

– Куда?

– К черту на рога. У нас искать его бесполезно. Но теперь есть данные о второй машине. Надо выследить.

– Надо… – рассеянно подтвердил Кольберг, думая о своем. – Если только владелец сообщил верный номер, верную марку и верный цвет.

– Я тебя вот о чем хочу спросить, – сказал Кольберг. – Пусть даже мой вопрос будет тебе против шерсти. Не для того, чтобы опровергнуть официальную версию, просто мне лично важно знать, что именно произошло.

– Давай, не стесняйся.

– Что произошло на самом деле с Борглундом?

– Я могу сказать только, как это мне представляется.

– Ну и что же тебе представляется?

– По-моему, Борглунд сидел сзади и спал, когда задержали машину с ворами. Когда он выбрался из машины, заваруха уже началась. Кристер Паульссон, а возможно, и Каспер открыли огонь, и Гектор стал отстреливаться – результат известен. Борглунд залег в укрытие, а попросту говоря, шлепнулся в канаву. И видимо, попал прямо в осиное гнездо. Оса ужалила его в сонную артерию. В воскресенье он явился на дежурство, но почувствовал себя плохо, и его отпустили домой. В понедельник угодил в больницу. Он уже был без сознания, да так и не пришел в себя.

– Несчастный случай, – пробурчал Кольберг.

– Да. Но не первый в своем роде. Насколько мне известно, такие вещи случались и раньше.

– Ты разговаривал с ним до того, как он попал в больницу?

– Говорил. И ничего толком не узнал. Дескать, остановили какую-то машину и кто-то из этой машины открыл огонь. Тогда он залег в укрытие. Понятное дело, перетрусил.

– Теперь мне известно, что говорят все участники происшествия, кроме Каспера, – сказал Кольберг. – Никто не утверждает положительно, что Каспер стрелял или хотя бы поднял руку на кого-либо. И все эти разговоры об убийстве Борглунда – сплошное лицемерие.

– Так ведь прямо никто ничего не утверждает. Сказано только, что он скончался от повреждений, полученных в связи с перестрелкой. А это на самом деле так. Ты куда, собственно, клонишь? – Монссон озабоченно посмотрел на Кольберга.

– Я думаю о парне, на которого охотимся, – ответил Кольберг. – Пока мы не знаем, кто он, но скоро выясним. За ним гонятся – от такой облавы хоть кто голову потеряет. А на самом деле может оказаться, что он повинен всего-навсего в краже. Не нравится мне это.

– Еще бы. А что в нашей работе может нравиться человеку?

Снова зазвонил телефон.

Мальм.

Что нового? Что сделано?

Кольберг передал трубку Монссону.

– Он лучше меня в курсе дела, – покривил Леннарт душой.

Монссон невозмутимо изложил по порядку все новости.

– Что он сказал? – спросил Кольберг, когда разговор окончился.

– «Прекрасно!» И еще сказал, чтобы мы двигались дальше на всех парах.

Через час явился Бенни Скакке: привел злополучную машину.

Эксперты зафиксировали отпечатки пальцев, затем начался осмотр.

– Ну и старье, – заметил Монссон. – Так, краденое имущество… Старый телевизор… ковры… статуэтка какая-то, если это можно назвать статуэткой. Спиртное… Разное барахло. И несколько монет из копилки.

– Плюс двое убитых и столько же раненых – вероятно, пожизненных инвалидов.

– Вот уж действительно неоправданные жертвы, – заметил Монссон.

– Остается позаботиться о том, чтобы их не прибавилось, – заключил Кольберг.

Они тщательно обыскали старый «шевроле». У обоих был немалый опыт в таких делах, а Монссон вполне заслуживал звания эксперта по обнаружению вещей, которые ускользали от внимания других.

И на этот раз ему повезло.

Между спинкой и сиденьем кресла, что рядом с водительским, попала сложенная несколько раз тонкая бумажка. Обивка разлезлась, и бумажка застряла под ней. Кольберг был почти уверен, что он ни за что не нашел бы этот клочок.

Они возвратились в кабинет Монссона.

Кольберг развернул бумажку, Монссон вооружился лупой.

– Что это такое? – спросил Кольберг.

– Валютная квитанция, выдана каким-то датским банком, – объяснил Монссон. – Точнее, копия квитанции. Одна из тех бумажек, которые либо выбрасывают сразу, либо складывают и суют в карман. И теряют потом, когда из того же кармана достают носовой платок.

– И на ней положено расписываться?

– Как правило, – сказал Монссон. – Но не всегда. Зависит от правил данного банка. Здесь роспись есть.

– Ну и почерк! – сердито заметил Кольберг.

– А кто из молодых людей в наше время пишет лучше? Что там?

– Похоже, Ронни. Дальше К. И маленькая «а», и какие-то закорючки.

– Кажется, Ронни Касперссон, – заключил Монссон. – Или Каспарссон. Но это лишь догадка.

– Ронни – совершенно точно.

– Что ж, проверим, может быть, и обнаружится какой-нибудь Ронни Касперссон.

Вошел Бенни Скакке. Постоял, переминаясь с ноги на ногу. Кольберг посмотрел на него:

– Что там у тебя?

– Да вот, привел несколько человек, знакомых Кристера Паульссона. Девушка и два парня. Будете говорить с ними?

– Я поговорю, – ответил Кольберг.

Во внешности молодых людей не было ничего необычного. Впрочем, семь-восемь лет назад они сразу же привлекли бы к себе внимание: длинные кожаные куртки с вышивкой, на парнях джинсы, тоже украшенные вышивками, на девушке длинная юбка то ли индийского, то ли марокканского типа. Все трое в кожаных сапогах на высоком каблуке. Волосы до плеч.

Они смотрели на Кольберга с тупым безразличием, которое в любую минуту могло смениться враждебностью.

– Привет, – поздоровался Кольберг. – Есть будете? Кофе, бутерброды?

Ребята пробурчали нечто утвердительное, а девушка тряхнула головой, убирая волосы с лица, и звонко отчеканила:

– Накачиваться кофе да объедаться белым хлебом – только себе вредить. Хочешь быть здоровым – ешь натуральные продукты, пока еще можно хоть что-то найти. Избегай мяса и всяких суррогатов.

– Ясно, – сказал Кольберг.

И повернулся к стоявшему у двери стажеру.

– Принеси три чашки кофе и побольше бутербродов, – распорядился Кольберг. – Зайди в овощную лавку на углу и купи здоровенную морковку, чтобы было побольше витаминов.

Стажер вышел. Ребята заржали, девушка сидела прямо и сурово молчала.

Стажер вернулся с кофе, морковиной и розовым от усердия лицом.

Теперь рассмеялись все трое. Кольберг мог бы и сам усмехнуться, но ему не стоило большого труда сдержаться. К сожалению.

– Ну так, – заговорил он. – Спасибо, что пришли. Вам известно, о чем речь идет?

– Кристер, – ответил один из парней.

– Вот именно.

– По сути дела, Кристер был вовсе не плохим человеком, – сказала девушка. – Да только общество испортило его, и за это он ненавидел общество. А теперь легаши его убили.

– Он и сам ранил двоих, – вставил Кольберг.

– Ну и что? Меня это не удивляет.

– Почему?

После долгого молчания один из парней ответил:

– Он всегда ходил с оружием. Когда шпалер, когда стилет, когда еще что-нибудь. Говорил, что в наше время иначе нельзя. Как будто он был доведен до отчаяния – так, кажется, говорят?

– Моя служба заключается в том, чтобы разбираться в таких делах, – сообщил Кольберг. – Противное занятие – и отнюдь не благодарное.

– А наша весьма противная и неблагодарная задача – жить дальше в этом прогнившем обществе, которое не мы довели до такого состояния, – сказала девушка. – Жить и каким-то образом вернуть ему человеческий облик.

– Кристер не любил полицейских? – спросил Кольберг.

– Все мы ненавидим легавых, – ответила девушка. – И за что нам их любить? Они ведь ненавидят нас.

– Вот уж правда, – подхватил один из парней. – Нигде в покое не оставляют, ничего не разрешают делать. Сядешь на скамейку или на траву – легавый тут как тут. А представится случай – так подкинут…

– Или издеваются, – вставила девушка. – Еще неизвестно, что хуже.

– Кто-нибудь из вас видел парня, который поехал с Кристером в Юнгхусен?

– Каспера-то? – заговорил второй парень. – Я видел. Совсем немного. Посидели вместе, потом пиво кончилось, и я ушел.

– И как он тебе показался?

– Славный парень. Безобидный, такой же, как и мы все.

– Значит, тебе известно, что его звали Каспер?

– Ну да. Но вообще-то у него другое имя. Он что-то бормотал вроде Робин или Ронни…

– Что вы думаете об этом случае?

– Все как положено, – ответил первый парень. – Иначе и быть не могло. Нас все ненавидят, особенно легавые. И когда кто-то из нас от отчаяния становится на дыбы, выходит то, что вышло. Еще удивительно, что ребята поголовно не обзаводятся оружием. Почему все шишки должны только на нас валиться?

Кольберг поразмыслил, потом спросил:

– Если бы вам представилась возможность выбирать, кем бы вы стали?

– Я стал бы космонавтом и махнул в межпланетное пространство, – ответил один из парней.

– А я уехала бы в деревню, – сказала девушка. – Вела бы здоровый образ жизни. Завела бы всякую живность, нарожала детей и постаралась уберечь их от всякой отравы, чтобы выросли настоящими людьми.

– Отведи мне грядку в твоем огороде, я гашиш разведу, – усмехнулся второй парень.

Кольберг не услышал больше ничего существенного и вскоре вернулся к Монссону и Скакке.

На этот раз картотека сработала без задержки.

Она подтвердила существование Ронни Касперссона, он уже привлекался к ответственности, и отпечатки пальцев совпадали с найденными на баранке и приборной доске.

В пятницу о Ронни Касперссоне было известно следующее: когда он родился, где живут его родители, где его видели последний раз.

В итоге дознание переносилось далеко за пределы полицейской сферы города Мальмё. Центр тяжести в охоте на убийцу полицейских переместился в другие районы страны.

– Оперативная группа Мальмё распускается, – по-военному отчеканил Мальм. – Тебе надлежит немедленно явиться ко мне в Стокгольм.

Уложив чемодан и выйдя на улицу, Кольберг почувствовал, что его терпению приходит конец.

В среду вечером Ронни Касперссон услышал, что один из полицейских, участников драматической перестрелки в Юнгхусене, скончался.

Это дикторша так сказала: драматическая перестрелка в Юнгхусене.

Сидя вместе с мамой на диване, он смотрел на экран телевизора и слушал, как перечисляются его приметы. Полиция объявила государственный розыск, разыскиваемому около двадцати лет, он ниже среднего роста, у него длинные светлые волосы, одет в джинсы и темную поплиновую куртку.

Ронни глянул на мать. Она была занята своим вязанием – брови нахмурены, губы шевелятся, должно быть, считает петли.

Описание было довольно поверхностное и далеко не точное.

Верно, ему недавно исполнилось девятнадцать лет, но он уже привык к тому, что его часто принимают за шестнадцатилетнего. А куртка на нем была черная, кожаная. К тому же накануне вечером он, поломавшись для вида, дал матери остричь ему волосы.

Кроме того, дикторша сообщила, что он, вероятно, разъезжает на светло-зеленом «шевроле» с тремя семерками в номере.

Странно, что полиция не нашла машину. Он ведь не старался ее спрятать. В любую минуту могут найти.

– Я завтра уеду, мама, – сказал он.

Она оторвала взгляд от вязанья.

– Почему, Ронни? Дождался бы папы! Он очень огорчится, когда узнает, что ты был и не мог его подождать.

– Мне надо возвращать машину. Парню, у которого я ее одолжил, она нужна завтра. Но я скоро вернусь.

Мать вздохнула.

– Ну да, ты всегда так говоришь, – грустно произнесла она, – а сам пропадаешь на целый год.

На другое утро он поехал в город.

Он еще не знал, куда деться, но не хотел сидеть дома у матери и ждать, когда его схватят, если полиции удастся установить его личность. В Стокгольме легче скрыться.

Денег было совсем мало, только две пятикроновые монеты, да мать дала ему две десятки. Бензин его не волновал: он отрезал кусок садового шланга в родительском гараже, и оставалось лишь дождаться темноты, чтобы решить проблему заправки.

Хуже обстояло дело с жильем. Он быстро добрался до Стокгольма. В баке оставались считаные литры, а ему не хотелось тратить последние кроны на бензин, который вечером можно добыть бесплатно. Ему посчастливилось найти свободное место на стоянке у пристани Шеппсбрун. Каспер решил, что с фальшивыми номерными знаками машиной можно без особого риска пользоваться и дальше.

Ронни бродил по Старому городу, размышляя, как поступить.

Две недели не был он в Стокгольме, а казалось, вечность прошла. Две недели назад у него было немного денег, и он в компании с двумя ребятами поехал в Копенгаген, а когда деньги кончились, перебрался в Мальмё и на беду познакомился с Кристером.

Его тянуло с кем-нибудь поговорить, встретить приятелей, вернуться к старому, привычному образу жизни и убедиться, что ничего не изменилось, все по-прежнему.

Но нет, какое там по-прежнему. Правда, ему и раньше случалось бывать в бегах, да разве прошлое можно сравнить с нынешним случаем! Сейчас дело серьезное, по телевидению объявили, что его по всей стране разыскивают.

Идти к приятелям опасно, они собираются там, где полиция в первую очередь будет его искать, – Хумлегорден, Королевский сад, Сергельсторг.

Он остановился на Медборгарплатсен, его внимание привлекли листки на газетном киоске около парка Бьёрнс-трэдгорд. Крупным жирным шрифтом: УБИЙСТВО ПОЛИЦЕЙСКОГО… РАНЕНЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ СКОНЧАЛСЯ. Каспер перевел взгляд на подзаголовки. «Погоня за бандитом по всей стране…» Другая вечерняя газета лаконично констатировала: «Убийца на свободе».

Он знал, что речь идет о нем, и все же ему было непонятно, почему его называют бандитом и убийцей. Его, который в жизни не держал в руках пистолета. Да если бы и держал, ни за что не выстрелил бы в человека, как бы туго ни пришлось.

Он думал о зеленой машине с украденным добром и с отпечатками его пальцев на баранке… Да и не только на баранке… Как только найдут машину, по отпечаткам сразу выяснят, за кем гонятся.

Каспер слишком хорошо помнил тот единственный случай полтора года назад, когда он попался. Помнил штемпельную подушечку и карточку, к которой прижимали его пальцы. Все десять, один за другим.

И он не стал покупать газет, а пошел дальше. Улица за улицей, улица за улицей, не сознавая толком, где находится, все мысли сосредоточены на одном: как укрыться?

Дома у родителей – исключено, полиция нагрянет туда, как только установит его личность. Скорее всего, уже установила. Жаль маму.

Надо было рассказать ей, как все было на самом деле, что он ни в кого не стрелял. Может, написать ей письмо, если найдется укрытие?

В четыре начало темнеть, и Каспер немного успокоился. Ведь он же никого не убивал, это чистое недоразумение, не станут же его карать за то, в чем он неповинен. Или станут?

Вот именно. Принято говорить, что Швеция – правовое государство, но Каспер в этом сомневался. Скольким невиновным выносят строгие приговоры, тогда как подлинные преступники – те, что выжимают из сограждан деньги, рабочую силу и жизненную энергию, – пребывают на свободе, потому что их действия оправдываются законом.

Каспер озяб. Под кожаной курткой на нем была только тонкая водолазка. Заношенные джинсы тоже не больно-то грели. Больше всего мерзли ноги в парусиновых туфлях на резине.

На Рингвеген он зашел в кондитерскую, в которой прежде не бывал ни разу. Взял кофе, два бутерброда с сыром и сел за столик поближе к батарее отопления.

Только поднес к губам чашку, вдруг сзади его окликнули:

– Каспер, ты? Оболванился так, что сразу и не узнать.

Он поставил чашку и обернулся.

Видно, у него было испуганное лицо, потому что девушка, сидевшая за соседним столиком, сказала:

– Ты чего это дрейфишь так? Это же я, Магган. Ну, вспомнил?

Конечно вспомнил. Магган несколько лет гуляла с его лучшим другом, он познакомился с ней в первый же день, когда приехал в Стокгольм почти три года назад. Не так давно она разошлась с его другом, тот ушел в плавание, и с тех пор Каспер не видел Магган.

Магган пересела за его столик, они потолковали о былом, и Каспер решился посвятить ее в свои проблемы. Рассказал все, как было. Магган читала газеты и сразу уразумела, в какой он попал переплет. Выслушав его, она сказала:

– Бедняжка. Вот это влип! Наверно, правильнее всего было бы посоветовать тебе – иди, мол, в полицию и скажи все как есть. Но я воздержусь – не доверяю легавым.

Она призадумалась, Каспер молча ждал. Но вот она заговорила снова:

– Поживешь у меня. Обзавелась берлогой в Мидсоммаркрансене. Конечно, мой тебе не обрадуется, но он и сам не в ладах с легавыми, поймет. И вообще он добрый. В глубине души.

У Каспера не хватало слов, чтобы выразить свое облегчение и благодарность, но он сказал:

– Ты мировая девушка, Магган, я всегда это говорил.

Она заплатила за него в кондитерской, потом проводила до Шеппсбрун, где он оставил машину.

– Чего доброго, на штраф нарвешься, – сказала она. – Тебе это сейчас совсем ни к чему. Гроши на заправку у меня найдутся, так что не волнуйся.

Она сама села за руль, и всю дорогу Каспер горланил песни.

Херрготт Рад прищелкнул большим пальцем за правым ухом так, что шляпа подскочила и съехала на левую бровь, и стал похож на Гекльберри Финна, только лет на тридцать пять старше.

– Сегодня пойдем и подстрелим фазана. Потом съедим его. Таких кулинаров, как я, поискать надо. В этом одно из преимуществ холостяцкой жизни – поневоле научишься готовить.

Мартин Бек буркнул что-то неразборчивое.

Сам он абсолютно не годился в кулинары. Может быть, потому, что поздно стал холостяком.

– А где стрелять будем? Ты владеешь лесными угодьями?

– А друзья на что, – сказал Рад. – Считай, что нас пригласили на охоту. Сапоги возьмешь мои. Ружье тоже, у меня их два.

Он усмехнулся, перебирая лежащие на столе бумаги.

– Конечно, если ты предпочитаешь отвести душу разговором с Фольке, то…

Мартин Бек поежился. Допрос Фольке Бенгтсона окончательно зашел в тупик. Нечто вроде шахматной партии, когда у противников осталось, кроме королей, по одному коню.

– Одна сегодняшняя новость касается осмотра места происшествия, – сообщил Рад. – Точнее, ветоши, которую лично я обнаружил поблизости от трупа, когда мы там работали. По правде говоря, я успел про нее забыть. – Он расхохотался.

– Ну и что с ней? – спросил Мартин Бек.

– Подверглась криминалистической экспертизе. Вот заключение. Хлопчатобумажное волокно, частицы гравия, грязь, глина, жир, смазочное масло, никелевая стружка. Гравий, грязь, глина по составу точно соответствуют пробам грунта, которые мы взяли в яме, где лежала Сигбрит. А там, где я подобрал ветошь, состав уже другой. Значит, можно предположить, что убийца вытирал ветошью свои сапоги. Скорее всего, сапоги, в другой обуви там было не пройти.

– Никелевая стружка, – сказал Мартин Бек. – Не совсем обычная вещь.

– По-моему, тоже. Во всяком случае, ничто из этого не может быть обращено против Фольке Бенгтсона.

«И все-таки он будет осужден, – подумал Мартин Бек. – Если только…»

– Ну все, теперь поехали на охоту, – заключил Рад.

Мартин Бек никогда не ходил на охоту, и все было для него необычно. В сапогах Рада, джинсах, теплой куртке и вязаной шапочке он шагал по кочкам рядом с Херрготтом и Тимми на поводке. Дробовик он нес в левой руке, зажав приклад под мышкой так, как это делали охотники в кинофильмах.

– Тебе стрелять первым, – сказал Рад. – Как-никак гость. Потом я.

Мягкие кочки пружинили под ногами, высокая трава серебрилась инеем после холодной ночи. Какие-то упрямые цветки бросали вызов наступающей зиме; местами попадались выстроенные кольцом синеватые грибы.

– Рядовка, – объяснил Рад. – Вполне съедобные. На обратном пути можно собрать для гарнира.

Шляпки грибов подмерзли, а вообще-то день был на редкость хороший для этого времени года. Мартин Бек помалкивал – он слышал, что охотникам положено соблюдать тишину в лесу. И он старался совсем не думать об удушенных разведенных женах, об отсидевших срок сексуальных маньяках, о ключах, которые ни к чему не подходят, и о ветоши с никелевой стружкой.

Воздух был чистый, прозрачный, небо высокое, голубое, с редкими клочьями облаков.

Вдруг перед Мартином Беком вверх взметнулась птица. Застигнутый врасплох, он вздрогнул, выстрелил, а птица стрелой унеслась прочь.

– Господи, – усмехнулся Рад. – Не хотел бы я стрелять в одной команде с тобой. Спасибо, не попал в Тимми или в меня.

Мартин Бек тоже посмеялся. И ведь он с самого начала предупредил, что его охотничий опыт равен нулю.

Следующего фазана они подняли минут через сорок, и Рад подстрелил его с этакой элегантной небрежностью, словно походя.

На обратном пути Мартин Бек занялся собиранием грибов.

– С грибами оно проще, – заметил Рад. – Они на месте стоят.

Когда они вернулись к томатной машине Рада, Мартин Бек сказал:

– Никелевые стружки… Откуда?

– С какого-нибудь завода, где изготовляют специальные детали. Да мало ли откуда!

– Это может оказаться важным.

– Возможно, – согласился Рад.

Похоже было, что сейчас у него только обед на уме.

И обед удался на славу. Мартину Беку давно не доводилось так вкусно поесть. Хотя Рея Нильсен и часто, и охотно готовила вкусную еду.

Оказалось, что у Рада в холодильнике хранится всякая всячина. Например, сморчки, которые он сам собрал. И бесподобная смесь из черники, ежевики и дикой малины. Получился отличный десерт, тем более что к ягодам были поданы взбитые сливки «собственного производства», как выразился Рад.

Только они вытерли рот, как зазвонил телефон.

– Рад?.. Нет, правда?.. Ну молодец, честное слово, молодец! Рассказывай… Как? По почте? Я передам. Завтра постараемся выбраться… Если и дальше так пойдет, жди повышения, возьму тебя в Андерслёв… Не хочешь? Ну и дурень… Ясно, привет.

Рад положил трубку и хитро посмотрел на Мартина Бека.

– Кто это?

– Один парень из Треллеборга. Он нашел квартиру, к которой подходит ключ из сумки Сигбрит.

Мартин Бек был поражен и не скрывал этого.

– Черт возьми, это как же он ухитрился?

– У нас в деревне говорят: чем крестьянин глупее, тем свекла крупнее. Может, и к этому случаю подходит? Ан нет, не подходит! – Рад продолжал говорить, убирая со стола: – А дело в том, что несколько ребят в Треллеборге решили во что бы то ни стало найти эту проклятую дверь, если только она и впрямь в городе находится. Сделали кучу аналогичных ключей и потратили уйму сверхурочных часов.

Он сделал вынужденную передышку – его одолел смех. Мартин Бек уже опомнился и стал помогать с посудой.

– Ну и еще один фактор, смею сказать немаловажный. Есть в Треллеборге неплохие ребята. Ведь шеф может позволить себе основательно подойти к подбору кадров и не обязан всякую шваль принимать на работу, как в Мальмё там или в Стокгольме.

Так вот, ребята решили доказать шишкам из Стокгольма, и тебе в первую очередь, что мы тут, в южной провинции, тоже не лыком шиты. Вот и искали, пока не нашли нужную дверь. Как раз сегодня. А не нашли бы сегодня, так продолжали бы поиски, пока не смогли бы поклясться, что во всем Треллеборге нет замка к этому ключу.

– Какие-нибудь подробности?

– Как же, есть и подробности. Адрес, например. Еще кое-что. Они ничего не трогали, только взглянули. Маленькая однокомнатная квартира, скромная обстановка. Сигбрит снимала ее на свою девичью фамилию – Йёнссон. Плата вносилась наличными по почте, в белом конверте, первого числа каждого месяца, на протяжении трех с половиной лет, адрес писался на машинке. И за этот месяц уплачено, хотя Сигбрит уже погибла и никак не могла этого сделать. Значит, кто-то другой заплатил.

– Кай.

– Возможно. На обороте конверта каждый раз написано два слова и одна буква: «Квартплата С. Ёнссон».

– Что ж, завтра надо поехать посмотреть.

– С удовольствием. Дверь опечатана.

– Кай, – повторил Мартин Бек, словно про себя. – Вряд ли Фольке Бенгтсон.

– Почему?

– Он слишком скупой.

– Квартплата не такая уж высокая. Владелец говорит, что всегда платили точно, не больше и не меньше.

Мартин Бек покачал головой:

– Нет, не Бенгтсон. Не его поступок.

– Не его? – сказал Рад.

– Фольке – человек с твердыми привычками. Весь вопрос в его отношении к женщинам. Он иначе смотрит на так называемый противоположный пол.

– Противоположный пол, – повторил Рад. – Недурное определение. Я рассказывал тебе про мадам из Аббекоса? Про это хищное растение?

Мартин Бек кивнул.

– А вот этот Кай и впрямь таинственная фигура, – продолжал Рад. – На территории нашего участка не проживает. Ручаюсь на девяносто девять процентов. И мне известно, что треллеборгские ребята основательно потрудились, искали этого Кая по известным нам приметам и прочим данным. Они считают, что во всем округе нет такого человека.

– Гмм, – промычал Мартин Бек.

– Можно еще предположить, что Фольке все придумал, придумал машину и человека в машине, чтобы отвлечь внимание от себя.

– Возможно, – сказал Мартин Бек.

Однако он так не думал.

На другой день они отправились в Треллеборг изучать обстановку на месте.

Квартира помещалась в маленькой постройке во дворе старого наемного дома – старого, но не запущенного. Дом стоял в тихом переулке.

Тайное убежище Сигбрит Морд находилось на втором этаже.

Мартин Бек предоставил Раду срывать печать, чувствуя, что ему это доставит удовольствие.

Квартирка и впрямь была убогая.

Воздух затхлый, комната, наверно, больше месяца не проветривалась.

В маленькой темной прихожей на полу у двери лежала почта – реклама разного рода.

Фамилия на двери была составлена из отдельных белых пластмассовых букв: С. ЙЁНССОН.

Справа от прихожей – совмещенный санузел с полочкой для туалетных принадлежностей.

В комнате – стол и два стула. У одной стены лежал на полу стандартный поролоновый матрац, покрытый яркой дешевой тряпкой.

Поверх тряпки лежала подушка в голубой наволочке.

Возле стола стоял электрокамин.

Они заглянули в ящики стола. Пусто, если не считать нескольких чистых листков бумаги и блокнот с тонкой бумагой в голубую линейку.

«Знакомая линейка», – сказал себе Мартин Бек.

На кухне они обнаружили кофейник, две чашки, две рюмки, банку «Нескафе», непочатую бутылку белого вина, неполную бутылку хорошего виски «Шивас Ригал», четыре банки пива «Карлсберг» и еще какой-то напиток неизвестного происхождения.

Две пепельницы, одна на кухне, другая в комнате, обе вымыты.

– Не очень-то приглядное гнездышко, – сказал Херрготт Рад.

Мартин Бек ничего не сказал. Рад был хорошо осведомлен во многих областях. Но в любви, похоже, ничего не смыслил.

Лампочки голые, без абажуров. И всюду полная чистота. В чуланчике на кухне хранились щетка, совок, тряпка.

Мартин Бек присел на корточки, рассматривая подушку. Волосы – двух родов: длинные русые и короткие, почти белые.

– Надо провести криминалистическое исследование. Притом очень тщательное.

Рад кивнул.

– Квартира та самая, – продолжал Мартин Бек. – Никакого сомнения. Честь и слава треллеборгской полиции. – Посмотрел на Рада: – Есть чем дверь снова опечатать?

– Конечно, – ответил Рад с необычной для него вялостью.

Они вышли.

Вскоре им встретился констебль, который нашел квартиру. Он дежурил на главной улице, его рыжие волосы бросались в глаза издалека.

– Молодец, – сказал Мартин Бек.

– Спасибо.

– Соседей опрашивал?

– Опрашивал, но ничего не узнал. Почти все пожилые люди. Они приметили, что иногда в квартире вечером кто-то появлялся, но сами почти все рано ложатся, часов в семь. Мужчину никто не видел, только женщину. И тетка, которая ее видела, предположила, что это могла быть одна из девушек, что в кондитерской работают. Но предположила уже после того, как я на это намекнул. Зато несколько человек видели в окно машину бежевого цвета. Кажется, марки «вольво».

Мартин Бек кивнул. Картина постепенно прояснялась.

– Хорошо поработали, – сказал он и поймал себя на том, что повторяется.

– Чего там, нам самим интересно было, – ответил сотрудник. – Жаль только, до этого Кая не добрались.

– Если только он существует на самом деле, – заметил Рад.

– Существует, – сказал Мартин Бек, направляясь к полицейскому управлению. – Можешь не сомневаться.

Откуда было Ронни Касперссону знать, что он попадет в ловушку, расставленную не для него. Новым парнем Магган оказался не кто иной, как Батон Линдберг, и квартира находилась под наблюдением. Это продолжалось с тех пор, когда еще Мартин Бек и Кольберг пытались задержать Батона по подозрению в убийстве и ограблении ювелирного магазина.

Правда, наблюдение велось на редкость вяло. Во-первых, сотрудники угрозыска старались держаться подальше от дома, чтобы не стать предметом насмешек Линдберга, во-вторых, у них в этом деле просто-напросто не хватало опыта.

Но Батон все равно учуял их присутствие, и когда Магган привела Ронни Касперссона, он покачал головой и сказал:

– Неудачное место ты выбрал, Каспер.

А куда деваться Ронни Касперссону? И хотя Батон был негодяем, но злодеем он не был, а потому тут же добавил:

– Ладно, Каспер, оставайся, у меня еще есть в запасе отличное местечко, уйдем туда, если они попытаются взять нас здесь. Да и с такой прической тебя никто не узнает.

– Ты думаешь?

Страх и уныние владели Ронни Касперссоном.

– Да брось ты, не вешай носа, – сказал Батон. – Подумаешь, застрелил легавого. А я уложил тетку, которая явилась невесть откуда. Конь о четырех ногах и тот спотыкается.

– Но ведь я-то никого не застрелил.

– А им все равно, так что брось ты об этом думать. Тем более я же говорю, что тебя никто не узнает.

Линдберг много раз разыскивался полицией, он и сейчас подозревал, что находится под наблюдением, но относился к этому спокойно и, пожалуй, даже с юмором.

– Они уже приходили сюда с обыском, – продолжал он. – Два раза приходили, теперь можно рассчитывать на передышку. Одно паршиво: придется Магган и тебя кормить. Мало того, что я у нее на шее сижу.

– Ничего, – отозвалась Магган. – Как-нибудь перебьемся. Посидите на ливерной колбасе и вермишели, только и всего.

– Как только я смогу без риска наведаться в домик в Сёдертёрне, будет тебе и гусиный паштет, и шампанское, – сказал Батон. – Положись на меня. Теперь уже недолго ждать.

Батон обнял Ронни одной рукой. Он был на двадцать лет старше Каспера, и тот довольно скоро стал воспринимать его чуть ли не как отца – во всяком случае, как человека, способного его понять. А такие ему встречались редко. Родители? Люди каменного века. Завели себе хороший домик, машину – в рассрочку – и сидят, бедняги, таращатся в цветной телевизор. Думают только о том, как свести концы с концами и как им не повезло с сыном.

Общество для Ронни было чем-то абстрактным и враждебным, и управлялось оно кучкой самодовольных пешек, которые, в общем-то, лишь ненавидели его и его товарищей за то, что они есть на свете.

А Батон сумел все это переварить и не отчаяться, хотя отлично понимал, что заправляет в стране горстка богатых семейств и примерно столько же ни на что не пригодных продажных политиканов, которые выезжают на набившей оскомину лжи – скажем, о том, что все равны и всем хорошо.

Ронни Касперссон был отнюдь не глупым молодым человеком, он понимал, что жизнь основательно обманула его еще до того, как он начал жить по-настоящему, понимал и то, что многие его реакции наивны, причем к числу таких реакций относится общение с Кристером и многими другими, в том числе с Линдбергом. Он всегда легко поддавался влиянию волевых людей.

Что-то очень рано сломило Каспера. Может быть, пропасть, отделявшая его от родителей, – хотя они по-своему были ему дороги. Может быть, школа со всеми ее реформами, которые чуть не сразу же подвергались пересмотру, и либо все шло по-старому, либо утверждалось нечто новое и непостижимое. Скажем, так называемая новая математика. От нее он только терялся, глупел, и пропадало всякое желание учиться дальше.

Он посмотрел в зеркало и убедился, что выглядит как тысячи других молодых парней.

Наверно, Магган и Батон правы. Никто его не узнает.

И уже в пятницу он вышел на улицу. Доехал на метро до центра, совершил привычный обход, избегая, однако, таких мест, как Хумлегорден, где полиция удовольствия ради устраивала бесконечные облавы.

И в субботу, и в воскресенье он выходил из дома на несколько часов. Он знал, что все газеты поместили его фотографию, что полиция побывала у его родителей, что состоялось множество облав в клубах и в домах, где жили его приятели. Знал он и о том, что его изображают чуть ли не врагом общества номер один. Убийца – и все тут, человек, который убил полицейского, человек, которого любой ценой надо обезвредить.

Беда заключалась в том, что Каспер был слишком безынициативным, дальше сегодняшнего дня не думал. Он сам отдавал себе отчет в этих недостатках, но ничего не мог с ними поделать. Порой спрашивал себя, откуда это и почему многие из его сверстников в этом на него похожи.

Может, строй виноват – совершенно нелепый строй, с его точки зрения. Может, старшее поколение, которое без конца планирует свое материальное благополучие и рвет на себе волосы, изучая налоговые бланки и прочие непонятные документы, которыми бомбят их власти. Люди ночи не спят, размышляют, как рассчитаться за все покупки в кредит, и живут в постоянном страхе безработицы, и каждый день пичкают себя стимулирующими средствами, чтобы быть в состоянии работать, а потом глотают успокаивающие средства, чтобы спокойно посидеть вечером перед телевизором, перед тем как принять снотворные таблетки и лечь…

Батон был более уравновешен, чем Каспер, но и то его уже начало томить бездействие.

И в воскресенье вечером, когда они смотрели телевизор, он сказал:

– Если легаши тебя выследят и попробуют схватить, смотаем удочки. Да-да, и я с тобой. У меня задуман мировой план, но вдвоем его даже легче выполнить.

– Ты про тот домик в лесу?

– Вот именно.

Магган ничего не сказала. Только подумала: «Скоро вас схватят, ребятки. Повеселились – и будет».

В понедельник Каспера опознали.

Опознал его пожилой инспектор уголовного розыска, который решил проверить сотрудников, ведущих наблюдение за Линдбергом, – не то, чего доброго, совсем в ротозеев превратятся.

Звали инспектора Фредрик Меландер, прежде он был одним из самых надежных помощников Мартина Бека, но несколько лет назад его перевели в отдел, занимающийся кражами. Изо всех участков работы стокгольмской полиции этот был чуть ли не самый безнадежный. Кражи, взломы, ограбления совершались в нарастающем темпе, и справиться с этим бедствием было невозможно. Но Меландер был человек стоический, он не знал, что такое неврозы или депрессии. К тому же он обладал самой надежной памятью изо всех сотрудников угрозыска и мог дать сто очков вперед непрерывно тикающим электронным машинам.

Остановив свою машину по соседству с домом в Мидсоммаркрансене, он сразу же приметил Ронни Касперссона, который возвращался домой после небольшой прогулки. Последовав за ним, Меландер убедился, что парень вошел в ту самую квартиру, где обитал со своей подружкой Батон.

На то, чтобы найти сотрудника, который в эти часы должен был вести наблюдение, ушло гораздо больше времени. Потому что дежурил известный своей нерадивостью Бу Цакриссон. Если можно говорить «дежурил» о человеке, который крепко спал в своей машине в двух шагах от порученного ему объекта.

О Цакриссоне можно было почти с полной уверенностью сказать, что он не заметил бы ни Линдберга, ни Каспера, даже если бы они вывели на улицу стадо слонов. Сколько Меландер знал его, он ни одно задание толком не выполнил, зато причинил коллегам немало хлопот своей способностью поступать наперекор элементарной логике.

Меландер очутился в затруднительном положении. Многолетний опыт и здравый смысл подсказывали ему, что единственное разумное решение сейчас – взять с собой Цакриссона (предварительно надев на него наручники, чтоб не мешал), войти в дом и арестовать Линдберга и Каспера, пока они не успели ничего придумать. Для этого ему достаточно шариковой ручки и блокнота – принадлежностей, с которыми он никогда не расставался.

Но с другой стороны, Меландеру было известно, что существует строгий приказ – как надлежит действовать сотруднику, обнаружившему Ронни Касперссона. А именно: незамедлительно доложить об этом начальнику оперативного штаба Мальму, который и будет руководить задержанием.

И Меландер ограничился тем, что сообщил о своем наблюдении по радио, воспользовавшись установкой в машине Цакриссона, после чего спокойно возвратился к своей машине и поехал домой есть баранину с капустой.

Тем временем аппарат заработал на полную катушку.

У оперативной группы Мальма такой случай был предусмотрен и все расписано наперед. Необходимая численность группы задержания определена в пятьдесят человек, из них половина оснащена шлемами, прозрачными масками, автоматами и пуленепробиваемыми жилетами. Доставка на место – на семи автобусах; группе придаются две служебные собаки и четыре специалиста по применению слезоточивого газа, а также один аквалангист – все это на случай, если злоумышленники предпримут какой-нибудь неожиданный ответный ход. Кроме того, стоял наготове вертолет; о его назначении знал только один Мальм.

Стиг Мальм вообще был неравнодушен к вертолетам, и, поскольку в распоряжении полиции их целых двенадцать штук, они, естественно, должны участвовать в деле, которым руководило высшее начальство.

В оперативную группу входили также четыре эксперта по слежке и наблюдению, им надлежало в переодетом виде первыми прибыть на место и удерживать позиции, пока подоспеют главные силы.

Каспер и Батон сидели на кухне и ели кукурузные хлопья с малиной и молоком. Вошла Магган и сказала:

– Что-то будет. Возле дома стоят две машины, и, по-моему, в них сидят переодетые легаши.

Батон подошел к окну и выглянул.

– Точно, – сказал он. – Они.

Один сотрудник под видом монтера сидел за рулем оранжевой машины управления телефонной сети. Другой, в белом халате, прикатил на списанной карете «скорой помощи». И тоже сидел тихо, как мышь.

– Что ж, пора уходить, – заключил Батон. – Ты примешь их, Магган?

Она кивнула, но тут же возразила:

– А тебе-то зачем уходить? Они же на Каспера охотятся, ты тут при чем?

– Возможно, – ответил Батон. – Просто мне надоело, что они с утра до вечера таскаются за мной по пятам. Ну пошли, Каспер.

Он обнял Магган и поцеловал ее в нос.

– Только не зарывайся, – сказал он. – Я не хочу, чтобы ты при этом пострадала. Не вздумай оказывать сопротивление властям.

Если не считать хлебного ножа, в квартире не было ничего, что можно назвать оружием.

Батон и Каспер поднялись на чердак, открыли люк на скате, обращенном во двор, выбрались на крышу и проследовали на соседний дом, где тоже нашелся открытый люк. Пройдя таким способом через пяток чердаков, они спустились вниз, вышли через черный ход, перелезли через два забора и очутились на улочке, где стояла машина, предназначенная для побега.

Старое черное такси с фальшивыми номерными знаками; Батон даже припас форменный пиджак и фуражку, чтобы сойти за таксиста.

Выезжая на проспект, они услышали где-то позади сирены машин группы задержания.

Грандиозная полицейская акция не заладилась с самого начала.

Оцепление квартала завершилось лишь через четверть часа после того, как Батон и Каспер покинули этот район города.

Прибыв на штабной машине, Мальм первым делом задавил одну из служебных собак.

Под жалобный вой пострадавшей Мальм вышел из кабины и погладил по голове раненую коллегу. Не иначе, подражал какому-нибудь высокому чину американской полиции из кинофильма. Жест эффектный, и он оглянулся, проверяя – где фоторепортеры. Однако они еще не подоспели… И слава богу, потому что собака в ответ цапнула Мальма за руку. Очевидно, не научилась различать преступников и начальников из ЦПУ.

– Правильно, Грим, так и надо, – сказал проводник. Он явно любил свою собаку. – Молодец, – добавил он.

Мальм удивленно посмотрел на проводника, обернул кровоточащую рану носовым платком и приказал тем, кто стоял поблизости:

– Позаботьтесь о перевязке. В остальном акция продолжается по плану.

План был достаточно замысловатым. Сперва полицейские с автоматами входят в дом и эвакуируют жильцов из соседних квартир в подвал. Затем снайперы меткими выстрелами разбивают стекла в окнах квартиры, где укрылись преступники, после чего в разбитые окна можно бросать гранаты со слезоточивым газом.

Если бандиты и тут не сдадутся, квартиру штурмуют пятеро полицейских в противогазах, поддержанные проводниками с собаками. Правда, теперь одна ищейка вышла из строя. Когда все это будет сделано, кто-нибудь из участников штурмовой группы подаст сигнал из окна, и сам Мальм войдет в дом в сопровождении двух других высокопоставленных чинов полиции. Тем временем сотрудники на вертолете следят с воздуха, на случай, если преступники попытаются покинуть здание.

Все шло как по писаному. Испуганных соседей загнали в подвал, снайперы разбили окна.

Единственная осечка свелась к тому, что гранатометчикам удалось забросить в окна только одну гранату, да и та не сработала. Магган стояла на кухне и мыла посуду, когда началась стрельба. Перепуганная насмерть, она решила сдаться и побежала к двери.

Только Магган шагнула в прихожую, как незапертая дверь распахнулась под натиском пяти вооруженных до зубов полицейских и одной собаки, которая тут же бросилась на женщину, сбила ее с ног и укусила за левое бедро.

Быстро убедившись, что ни Батона, ни Каспера в квартире нет, полицейские еще раз науськали собаку на Магган.

– Не зря же санитарную машину пригнали, – заметил один из них – доморощенный «юморист».

Инспектор Гунвальд Ларссон и Кольберг подоспели к самому началу акции и никак не могли повлиять на ее ход. Они остались в машине, ограничившись ролью наблюдателей.

Они видели происшествие с первой собакой, как Мальм получил травму и как его затем перевязали. Видели также, как к подъезду подъехала санитарная машина и из дома вынесли Магган.

Ни тот ни другой не вымолвили ни слова, только Кольберг мрачно покачал головой.

Когда акция, судя по всему, закончилась, они выбрались из машины и подошли к Стигу Мальму. Гунвальд Ларссон спросил:

– Что, дома никого не оказалось?

– Только эта девушка.

– Как это вышло, что она пострадала?

Мальм посмотрел на свою перевязанную руку и сказал:

– Похоже, ее укусила собака.

Мальму было уже под пятьдесят, тем не менее он сохранил стройную фигуру и щегольски одевался. Он обладал располагающей улыбкой и для тех, кто не знал, что он полицейский (а впрочем, какой из него полицейский!), вполне мог сойти за кинопродюсера или преуспевающего бизнесмена. Мальм пригладил свои кудри и продолжал:

– Ронни Касперссон и Линдберг. Теперь нам предстоит охотиться сразу за двумя бандитами. И оба не остановятся перед тем, чтобы пустить в ход пистолет.

– Ты уверен? – сказал Кольберг.

Мальм пропустил его реплику мимо ушей.

– В следующий раз придется привлечь больше людей. Вдвое больше людей. И нужна быстрая концентрация сил. В остальном план себя оправдал. Все шло так, как я задумал.

– Ха, – сказал Гунвальд Ларссон. – Читал я этот дурацкий план. Хочешь знать, так это все на грани полного идиотизма. Неужели ты до того туп, что в самом деле думаешь, будто такой прожженный тип, как Батон, не опознает двух переодетых сотрудников, даже если они засели в машине телефонного управления и в «скорой помощи»?

– Меня всегда возмущали твои выражения, – обиделся Стиг Мальм.

– Еще бы. Потому что я говорю то, что думаю. Откуда ты взял эту идею концентрации сил? Пустил бы нас с Леннартом, мы одни уже взяли бы и Каспера, и Линдберга.

Мальм вздохнул:

– Что-то шеф теперь скажет…

– А ты пошли собаку, которая тебя укусила, потом спроси ее, – предложил Гунвальд Ларссон, – коли сам боишься.

– Ларссон, ты вульгарен, – сказал Мальм. – Мне это претит.

– А что тебе не претит? Давить служебных собак?

– Принцип концентрации сил – отличный принцип. – Мальм снова пригладил свои красивые кудри. – Сокрушить можно только превосходящими силами.

– Сомневаюсь.

– А мы верим в этот принцип, – настаивал Мальм.

– Я вижу…

– Что-то скажет о происшедшем начальник ЦПУ, – произнес Мальм опять, почти по-человечески.

– Вряд ли он обрадуется. Будет пузыри пускать.

– Хорошо тебе острить, – мрачно сказал Мальм. – А мне отдуваться.

– В следующий раз не уйдут.

– Ты так думаешь? – неуверенно произнес Мальм.

Кольберг стоял молча, словно погрузился в размышления.

– Ты о чем это задумался, Леннарт? – спросил Гунвальд Ларссон.

– О Каспере. Он у меня из головы не идет. За ним гонятся, как за зверем, ему страшно. А ведь он, скорее всего, ничего такого не натворил.

– Об этом нам не известно. Или ты знаешь что-нибудь?

– Да нет, просто интуиция, как говорится.

– Ф-фу, – выдохнул Мальм. – Ну ладно, мне надо ехать в ЦПУ. Привет.

Он сел в штабную машину и покатил прочь. Но напоследок они еще раз услышали его голос:

– Постарайтесь, чтобы никто ничего не пронюхал, никому ни слова!

Кольберг сочувственно пожал плечами:

– Выходит, и интендантом быть не так уж сладко.

Они помолчали.

– Как самочувствие, Леннарт?

– Паршиво. Мне кажется, я что-то нащупал. Посмотрим. Но с какими людьми приходится работать!

– Да уж. Ну и мерзкая у нас работенка! – согласился Гунвальд Ларссон.

Во вторник утром Леннарт Кольберг поднялся рано, надел халат, побрился, пошел на кухню и сварил себе чашку кофе. На этот раз он встал раньше детей, в комнате Будиль и Иоакима было тихо. Гун тоже спала, всего-то час назад уснула.

Накануне, после неудавшейся акции, он вечером никак не мог заснуть. Лежа на спине, пальцы сплетены на затылке, он смотрел в темноту и думал. Рядом тихо дышала Гун.

От станции метро доносился гул поездов, которые то останавливались, то снова набирали ход.

Не первую ночь в этом году лежал он так, обдумывая одну и ту же проблему, но сегодня принял окончательное решение.

Около трех он вышел на кухню, достал банку пива, сделал себе бутерброд, и тут же следом за ним вышла Гун. Потом они снова легли. И он поделился с нею своим решением, которое не было неожиданностью для Гун. Они много раз обсуждали этот вопрос, и жена всецело это поддерживала. После возвращения из Сконе Кольберг ходил нервный, напряженный, и она чувствовала, что дело идет к развязке.

Часа два длился ночной разговор, наконец Гун уснула, положив ему голову на плечо.

Когда проснулись Будиль и Иоаким, он приготовил завтрак, покормил их, потом отправил обратно в детскую, строго-настрого велев не будить маму. Он не очень рассчитывал на силу своего запрета, дети слушались только Гун, но надо же ей еще немного поспать.

Получив два поцелуя – от сына и дочери, Кольберг отправился на работу.

В коридоре, на пути к своему кабинету, проходя мимо пустующей комнаты Мартина Бека, он, как и много раз до этого, подумал, что сотрудничество со старым другом – единственное, чего ему будет недоставать.

Повесил пиджак на спинку стула, сел, поставил перед собой пишущую машинку. Вставил в нее лист бумаги и отстучал:

Подпер ладонью подбородок и уставился в окно. Как всегда в это время дня, магистраль была полна машин, которые в три ряда катили к центру. Глядя на кажущийся нескончаемым поток сверкающих легковых машин, Кольберг подумал, что, наверно, ни в одной стране владельцы не трясутся так над своими машинами, как в Швеции. То моют, то полируют; малейшая царапина или вмятина – целая катастрофа, скорей-скорей исправлять! Автомобиль стал важнейшим символом общественного положения, и, чтобы быть на уровне требований, многие без всякой нужды меняли старую модель на новую, даже если им это не по карману.

Внезапно Леннарта осенила какая-то мысль, он выдернул бумагу из машинки, разорвал на мелкие клочки и бросил в корзину. Живо надел пиджак и поспешил к лифту. Нажал кнопку с надписью «Гараж» – там стояла его машина, купленная семь лет назад, вся во вмятинах, – но передумал и вышел на первом этаже.

До Мидсоммаркрансена было недалеко; если бы окна его кабинета не выходили на Кунгсхольмсгатан, он мог бы, сидя за письменным столом, видеть район вчерашней неудавшейся операции.

За домом, где жила Магган, он увидел бежевую «вольво». Правда, номер не тот, который ему сообщил Скакке. Однако номерной знак старого образца нетрудно было поменять, и Кольберг не сомневался, что машина та самая.

Он записал номер и вернулся в здание полицейского управления.

Вошел в свой кабинет, сел за письменный стол, отодвинул пишущую машинку и взялся за телефон.

Автоинспекция не заставила его долго ждать ответа: названного номера в картотеке нет и никогда не было. Рядом с буквами, присвоенными Стокгольму, стояли слишком высокие цифры, до каких на деле еще не дошло. И не могло дойти, поскольку стокгольмские машины снабжались теперь новыми номерными знаками, с другим кодом.

– Спасибо, – озадаченно произнес Кольберг.

Он не ожидал так быстро получить подтверждение, что знак на «вольво» фальшивый, – электронные машины не внушали ему доверия.

Ободренный успехом, он снова взял трубку, соединился с полицейским управлением Мальмё и попросил пригласить к телефону Бенни Скакке.

– Инспектор Скакке слушает, – тотчас ответил задорный голос.

Скакке еще не свыкся с новым званием и с явным удовольствием произносил слово «инспектор».

– Привет, Бенни, – поздоровался Кольберг. – Небось сидишь и в носу ковыряешь. У меня для тебя задание есть.

– Вообще-то, я составляю рапорт. Но это не срочно. А в чем дело?

Голос его звучал уже не так задорно.

– Можешь сказать мне заводской номер той «вольво», что угнали в Веллинге?

– Конечно. Сейчас скажу. Подожди минутку.

В трубке было слышно, как Скакке ищет в письменном столе. Стук ящиков, шелест бумаги, какое-то бормотание, наконец голос Скакке:

– Нашел. Прочесть?

– Конечно, черт возьми! Зачем же я тебе звоню!

Он записал номер, потом спросил:

– Ты будешь на месте в ближайший час?

– Ну да, мне же надо рапорт дописать. До обеда провожусь. А что?

– Я позвоню попозже, – объяснил Кольберг. – Мне надо задать тебе еще несколько вопросов, но сейчас некогда. Пока.

На этот раз Кольберг не стал класть трубку, а только нажал рычаг, дождался гудка и набрал нужный номер.

В этот день все сидели на месте и несли службу исправно. Шеф государственной криминалистической лаборатории сразу взял трубку.

– Криминалистическая лаборатория, Йельм.

– Кольберг. Привет.

– Привет, привет. Ну что тебе опять?

По его тону можно было подумать, что Кольберг только и делает, что звонит и отрывает его от дела и вообще отравляет ему жизнь, хотя на самом деле Кольберг больше месяца с ним не разговаривал.

– Речь идет о машине.

– Ясно, – вздохнул Йельм. – В каком она состоянии? Расплющенная, обгоревшая, затонувшая…

– Ни то, ни другое, ни третье. Обыкновенная, нормальная машина, находится на стоянке в Мидсоммаркрансене.

– И что ты хочешь, чтобы я с ней сделал?

– Бежевая «вольво». Адрес и номер известны, а также есть заводской номер. Ручка есть?

– Есть ручка, есть, – нетерпеливо ответил Йельм. – И бумага тоже есть. Говори.

Кольберг сообщил ему данные, подождал, пока Йельм все записал, и продолжал:

– Можешь ты послать кого-нибудь из твоих ребят, чтобы проверили, совпадают ли номера? Если заводской номер тот самый, пусть заберет машину в Сольну. Если не тот – пусть оставит ее на месте и немедленно доложит мне.

Йельм ответил не сразу, и голос у него был недовольный:

– А почему ты сам не поедешь или не пошлешь кого-нибудь из своих? От вас рукой подать. Если машина не та, наш человек только даром проделает весь путь из Сольны. Будто у нас и без того дел не хватает…

Кольберг прервал тираду:

– Во-первых, я уверен, что это та машина, во-вторых, мне некого послать, в-третьих, криминалистическое исследование машин – ваше дело. – Он перевел дух, потом продолжал уже мягче: – И к тому же ваши люди лучше знают, как тут действовать. Мы только все испортим: насажаем свои отпечатки пальцев, уничтожим важные следы. Пусть уж с самого начала эксперты за дело берутся.

Собственный голос казался Кольбергу каким-то фальшивым.

– Ладно, пошлю человека, – ответил Йельм. – А что именно вам надо знать? Какие специальные исследования проводить?

– Пусть пока постоит у вас. Мартин Бек потом позвонит и скажет, что ему нужно.

– Ясно. Сейчас распоряжусь. Хотя, по правде говоря, у меня каждый человек на счету. И еще не известно, куда машину ставить. У нас тут пять машин ждут исследования. И в лаборатории лежит гора всевозможного хлама. Знаешь, что нам вчера подсунули?

– Нет, – уныло протянул Кольберг.

– Две бочки сельди. Каждая рыба разрезана и снова зашита, а внутри – по пластиковому мешочку с наркотиком. Как, по-твоему, пахнет от человека, который целую ночь копался в рассоле и чистил селедку?

– Не знаю, но могу представить себе. – Кольберг рассмеялся. – А что вы потом сделали с селедкой? Жареная сельдь в луковом соусе – чудо. Могу научить, как приготовить.

– Тебе хорошо шутить, – обиделся Йельм.

И положил трубку, не дожидаясь ответа; Кольберг все еще смеялся.

При одной мысли о жареной сельди он почувствовал голод, хотя недавно позавтракал.

Несколько минут Кольберг рисовал в блокноте черточки, соображая, как действовать дальше, потом снова взялся за телефон.

– Инспектор уголовного розыска Скакке.

– Привет, это снова я. Ну как, дописал рапорт?

– Не совсем. Так о чем ты хотел меня спросить?

– Да все насчет той «вольво», которую Касперссон украл в Веллинге. Заявление о краже у тебя близко?

– Тут, в ящике лежит, – ответил Скакке. – Подожди минутку.

Он даже не стал класть трубку на стол и уже через полминуты достал нужную бумагу.

– Есть, – сказал он. – Вот оно.

– Отлично. Фамилия, имя владельца.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Бенни Скакке нашел нужные данные.

– Кай Эверт Сундстрём.

«Все правильно», – подумал Кольберг.

Он даже не удивился, только ощутил удовлетворение от того, что его догадка оправдалась.

– Леннарт? – спросил Скакке.

– Да, да, я слышу. Кай Эверт Сундстрём. Но ведь заявление не он сделал?

– Его жена. Цецилия Сундстрём.

– Кажется, ты был у них в Веллинге?

– Был. У них свой домик. Машина стояла в открытом гараже. Вор мог ее видеть с улицы.

– Ты с обоими говорил? – продолжал расспрашивать Кольберг.

– Главным образом с ней. Он больше помалкивал.

– Как он выглядит?

– Возраст – около пятидесяти. Рост – примерно метр семьдесят. Худой, причем худоба, я бы сказал, болезненная. Волосы светлые, с проседью. Почти белые. Очки в темной оправе.

– Профессия?

– Фабрикант.

– Что он производит?

– Вот этого я не знаю, – ответил Скакке. – Жена, когда заявила, назвала его фабрикантом.

– Он как-нибудь объяснил, почему не заявил сам?

– Нет, но жена сказала, что собиралась обратиться в полицию уже в понедельник утром. А он возразил, что машина, может быть, еще найдется, незачем спешить.

– Припомни, о чем еще шла речь. Что они говорили друг другу?

– Да нет, только о машине и говорили. Я спросил: заметили они что-нибудь в воскресенье утром? Нет, не заметили. Собственно, я только с женой разговаривал, она дверь открыла, потом мы стояли в прихожей. Он вышел на минуту-другую, сказал, что обнаружил пропажу уже пополудни, и все.

Кольберг посмотрел на черточки, которые нарисовал в своем блокноте. Они должны были изображать карту Сконе, точками обозначены Веллинге, Андерслёв, Мальмё и Треллеборг.

– Тебе известно, где находится его фабрика? – Он соединил чертой Веллинге и Андерслёв.

– У меня сложилось такое впечатление, что он работает в Треллеборге, – нерешительно произнес Скакке. – Со слов жены.

Кольберг соединил линиями Андерслёв и Треллеборг, Треллеборг и Веллинге. Получился треугольник с вершиной в Треллеборге; основанием служила линия Веллинге – Андерслёв на севере.

– Здорово, Скакке, – сказал Кольберг. – Отлично.

– А что, вы нашли машину? Я слышал, что Касперу удалось уйти?

– Ушел, – сухо подтвердил Кольберг. – А машину мы, кажется, нашли. Ты давно говорил с Мартином?

– Да уж порядком. Он все еще в Андерслёве?

– Вот именно, – сказал Кольберг. – И как только я положу трубку, ты созвонись с Мартином и расскажи все, что ты только что рассказал мне. Про этого Кая Эверта Сундстрёма, его внешность и все такое прочее. И пусть Мартин позвонит в криминалистическую лабораторию Йельму и проверит, забрали они машину или нет. Не откладывай.

– Будет сделано, – ответил Скакке. – А что с этим Сундстрёмом? Он что-нибудь натворил?

– Там будет видно. Твое дело только сообщить Мартину, а уж он решит, как быть. Ясно? Потом можешь дописывать свой рапорт. Если что, я еще некоторое время буду у себя в кабинете. Мне тут тоже надо кое-что написать. Передай привет Мартину. Пока.

– Пока.

Кольберг больше не стал никуда звонить. Он отодвинул телефон, засунул в ящик стола блокнот, пододвинул к себе пишущую машинку, вставил лист бумаги и снова отстучал:

Леннарт Кольберг печатал медленно, двумя указательными пальцами. Он понимал, что письмо, над которым он столько размышлял, должно носить официальный характер, но ему не хотелось, чтобы оно вышло очень нудным, и старался избегать слишком уж сухих формулировок.

Домик в Ханингских лесах неподалеку от Даларё служил надежным укрытием. Кругом такая глушь, что случайные гости исключены. И запасы Линдберга говорили о том, что на дополнительное снабжение он не рассчитывает. В доме были продукты и напитки, оружие и боеприпасы, горючее и одежда, сигареты и кипы старых журналов – словом, все или почти все необходимое на случай, если придется долго отсиживаться. И даже выдержать не очень настойчивую осаду. Но конечно, лучше обойтись без этого.

Батон и Каспер ушли легко, даже очень легко, когда полиция штурмовала квартиру, а вот из домика в лесу уходить, пожалуй, было некуда.

Если их выследят, останется одно из двух – либо сдаваться, либо сражаться.

Третий вариант – снова бежать – начисто исключался. Обстановка для бегства неблагоприятная: пешком, через лес, да еще зима на носу. К тому же придется бросить изрядные запасы награбленного добра.

Батон Линдберг не был королем преступного мира и рассчитывал предельно просто. Драгоценности и деньги зарыл под полом и около дома; вся надежда на то, что полиция угомонится и можно будет опять вернуться в Стокгольм. Там они живо реализуют добычу, добудут фальшивые документы и улизнут за границу.

Ронни Касперссон и вовсе ничего не планировал, он знал только, что полиция всеми силами старается схватить его за преступление, которого он не совершал. В обществе Линдберга он, во всяком случае, не одинок, к тому же Батон смотрел на жизнь оптимистически и без затей. Он вполне искренне считал, что у них неплохие шансы вывернуться, и Каспер ему верил. И если Линдберг еще раньше не укрылся в лесном домике, то лишь потому, что его не манило одиночество.

Теперь их двое, а вдвоем куда веселее. Оба уповали на то, что выпадет же им немножко везения и все будет в порядке. За последние годы немало опытных рецидивистов ухитрялись после удачного дела выбраться за рубеж и раствориться в мире западной цивилизации без ущерба для кармана и здоровья.

Убежище Линдберга обладало многими достоинствами. Дом стоял на поляне, вид открыт во все стороны. Подсобных построек всего две – уборная и ветхий сарай, в который они загнали машину Линдберга.

Жилое строение еще совсем хорошее. Кухня, спальня и большая гостиная. Единственная дорога вела через двор к маленькой веранде.

В первый же день Батон тщательно проверил оружие. Два армейских автомата, три пистолета разных марок. Боеприпасов – навалом, в том числе два ящика патронов к автоматам.

– Полиция нынче такая пошла, – объяснил Батон, – что, если нас вопреки всем ожиданиям выследят и окружат, нам останется только одно.

– Что именно?

– Пробиваться с боем! Подстрелим одного-другого, от этого нам все равно хуже уже не будет. Не так-то просто нас взять, разве что дом подожгут. А против слезоточивого газа у меня в сундуке противогазы припасены.

– Не представляю себе, как эта штука стреляет, – сказал Каспер, вертя в руках автомат.

– Научиться недолго, и десяти минут хватит, – ответил Батон.

Он оказался прав. Каспер быстро освоил технику стрельбы из автомата. На другой день они произвели пристрелку оружия и остались довольны результатом. В этой глуши можно было не опасаться, что их услышат.

– Остается ждать, – заключил Батон. – Зададим им жару, если явятся. Да только вряд ли. Где будем Рождество отмечать? На Мальорке? Или ты предпочитаешь Африку?

Ронни Касперссон так далеко не загадывал. До Рождества еще не одна неделя. А вот насчет стрельбы… Впрочем, эти кровожадные гады вполне заслужили пулю-другую. Он видел полицейских во время облав и уличных беспорядков и давно перестал воспринимать их как людей.

Отсиживаясь в лесном домике, они слушали радио. Ничего нового не передали. Охота на убийцу полицейских продолжалась с неослабевающей энергией. По всем данным, он должен был находиться где-то в Стокгольме, и оперативный штаб полагал, что преступник вот-вот будет схвачен.

Увы, всего не предусмотришь.

Их подвела Магган.

Конечно, если бы не раны, все обошлось бы, потому что Магган – надежная девчонка, умела молчать как рыба.

Но ее искусала собака, и Магган попала в больницу.

Раны были далеко не смертельные, но, по словам врачей, достаточно серьезные.

Магган сделали операцию, после чего у нее поднялась температура, она лежала в бреду.

Она не представляла себе, где находится, но ей казалось, что она разговаривает с кем-то знакомым или, во всяком случае, с человеком, который к ней расположен.

У изголовья и впрямь сидел человек, к тому же оснащенный магнитофоном.

Звали этого человека Эйнар Рённ.

Он не задавал никаких вопросов, только слушал и записывал слова Магган на пленку.

Ему сразу стало ясно, что некоторые сведения представляют интерес, и он позвонил Гунвальду Ларссону.

– Ларссон слушает. В чем дело?

По сварливому, нелюбезному голосу сразу можно было догадаться, что Гунвальд Ларссон не один в своем кабинете на Кунгсхольмсгатан.

– Понимаешь, девчонка эта бредит. Она только что рассказала, где находятся Батон и Каспер. В лесу, в районе Даларё.

– А подробнее?

– Она всю дорогу описала. Притащи карту, и я точно покажу на ней, где дом стоит.

Гунвальд Ларссон помолчал, потом сказал нарочито громко:

– Это очень сложный технический вопрос. Ты вооружен?

Снова пауза.

– Может быть, надо доложить Мальму? – спросил наконец Рённ.

– Непременно, – ответил Гунвальд Ларссон. – Сделай это обязательно. – Подождал и добавил вполголоса: – Как только увидишь, что я подъехал к больнице. Тут уж не мешкай.

– Понял, – сказал Рённ.

Он спустился в вестибюль больницы и сел около телефона-автомата.

Не прошло и десяти минут, как перед входом остановилась машина Гунвальда Ларссона. Рённ немедленно соединился с Кунгсхольмсгатан и разыскал Мальма. Изложил ему все, что сказала Магган.

– Отлично, – отчеканил Мальм. – Теперь возвращайся на свой пост.

Рённ вышел из больницы. Гунвальд Ларссон открыл ему дверцу машины.

– Карта и пистолет тут, – сообщил он.

Поразмыслив, Рённ засунул пистолет за пояс. Потом посмотрел на карту и сказал:

– Ну да. Вот здесь этот дом.

Гунвальд Ларссон изучил дороги, посмотрел на часы и заключил:

– У нас в запасе будет около часа. Затем появится Мальм со своими главными силами. У его штаба все предусмотрено на случай такой ситуации. Сто человек, два вертолета, десять собак… Да он еще припас двадцать щитов из бронированного стекла. Бой будет что надо.

– Думаешь, эти парни станут сопротивляться?

– Уверен. Линдбергу терять нечего, а Касперссон от такой погони, наверно, себя не помнит.

– Н-да, – философически произнес Рённ и потрогал пистолет.

Он не был сторонником насилия.

– Вообще-то, меня меньше всего волнует, что будет с Линдбергом, – продолжал Гунвальд Ларссон. – Профессиональный преступник, да еще свежее убийство на совести. Меня паренек беспокоит. Он не стрелял, никого не ранил, но если все пойдет, как задумано у Мальма, бьюсь об заклад, что либо Касперссона убьют, либо он сам пришьет кого-нибудь из полицейских. Значит, нам надо быть на месте первыми и действовать быстро.

Гунвальд Ларссон был спец по быстрым действиям.

Они ехали на юг, миновали Ханден и новый район уродливой застройки Брандберген.

Через десять минут свернули с шоссе, еще через десять увидели избушку. Гунвальд Ларссон остановил машину прямо на дороге, метрах в пятидесяти от дома.

Оценил обстановку и сказал:

– Нелегко придется, да ничего не поделаешь. Выходим здесь, идем вперед, слева от дороги. Откроют огонь – укрываемся за уборной, вон там. Я сразу же двигаю дальше, попытаюсь зайти с тыла. Ты останешься в укрытии и обстреливаешь крышу или карниз левее веранды.

– Я плохой стрелок, – пробормотал Рённ.

– Но в дом-то попадешь?

– Попаду. Постараюсь.

– Слышь, Эйнар?

– Да?

– Только не рисковать. Если наш маневр не удастся, оставайся в укрытии и жди вторжения главных сил.

Батон и Каспер услышали шум мотора еще до того, как показалась машина. И оба подошли к окну.

– Странная машина, – сказал Батон. – Никогда еще такой не видел.

– Может, туристы заблудились? – предположил Каспер.

– Возможно, – сухо отозвался Батон.

Он взял автомат и подал другой Касперу.

Рённ и Гунвальд Ларссон вышли из машины и направились к дому.

Батон присмотрелся к ним, потом со вздохом сообщил:

– Легаши. Узнаю обоих. Из стокгольмской уголовки. Ничего, сейчас мы их.

Он разбил локтем стекло, прицелился и открыл огонь.

Звук разбитого стекла послужил сигналом для Рённа и Гунвальда Ларссона. Оба реагировали мгновенно – метнулись в сторону и упали на землю за уборной.

Впрочем, первая очередь была неопасной, Батон еще не стрелял на такое расстояние и взял слишком высоко. Однако он не пал духом.

– Теперь они никуда не денутся. Только прикрывай меня сзади, Каспер.

Гунвальд Ларссон всего несколько секунд пролежал за уборной и пополз дальше под прикрытием кустов ежевики.

Рённ был надежно защищен каменным фундаментом. Высунув руку из-за угла, он два раза выстрелил по крыше. Тотчас раздались ответные выстрелы. На этот раз стрелявший прицелился более тщательно, лицо Рённа обдало градом песчинок.

Он выстрелил еще раз – скорее всего, даже не попал в дом, но это не играло существенной роли.

Гунвальд Ларссон уже добрался до дома. Быстро прополз вдоль задней стены, завернул за угол и очутился под торцовым окном. Встал на колени и выхватил свой «Смит-энд-Вессон», который висел у него на правом бедре. Поднялся на ноги и с пистолетом наготове заглянул внутрь.

Пустая кухня. В трех метрах от окна – приоткрытая дверь. Очевидно, Каспер и Линдберг находятся в соседней комнате.

Гунвальд Ларссон разбежался и прыгнул в окно, прикрыв руками лицо, защищаясь от осколков разбитых стекол.

Упал на пол. Моментально перевернулся, вскочил на ноги, распахнул дверь и ворвался в комнату.

Линдберг, отступив на шаг от окна, перезаряжал автомат. Рядом в углу стоял Ронни Касперссон, тоже с автоматом в руках.

– Стреляй, Каспер! – крикнул Батон. – Стреляй, черт бы тебя побрал! Их всего двое. Пришей его!

– Ну хватит, Линдберг, – сказал Гунвальд Ларссон.

Шагнул вперед, поднял левую руку и с маху ударил Линдберга по ключице у самой шеи.

Батон выронил оружие и упал как подкошенный.

Гунвальд Ларссон перевел взгляд на Ронни Касперссона. Тот бросил свой автомат и закрыл руками лицо.

«Вот так, – произнес Гунвальд Ларссон про себя. – Вот именно».

Открыл наружную дверь и крикнул:

– Можешь входить, Эйнар.

Рённ вошел.

– На этого лучше надеть наручники, – сказал Гунвальд Ларссон, касаясь Линдберга носком ботинка.

Потом посмотрел на Ронни:

– Ну а ты обойдешься без наручников?

Ронни Касперссон кивнул, не отнимая рук от лица.

Четверть часа спустя машина въехала во двор домика на поляне, чтобы развернуться. Арестованные сидели сзади, Линдберг уже пришел в себя и явно не собирался унывать.

В эту минуту во двор вбежал человек в тренировочном костюме. Держа в руке компас, он тупо переводил взгляд с машины на дом.

– Господи, – сказал Батон Линдберг. – Легаш, переодетый спортсменом. Но уж если решил изображать ориентировщика, где его карта? – И он громко расхохотался.

Гунвальд Ларссон опустил боковое стекло:

– Пойди-ка сюда!

Человек в тренировочном костюме подошел к машине.

– Передатчик есть?

– Есть.

– Так сообщи Мальму, чтобы отменил маневры. Достаточно прислать нескольких человек, пусть обыщут дом.

Мнимый спортсмен долго возился с передатчиком, наконец сказал:

– Задержанных сдать на командном пункте и интенданту Мальму, две тысячи метров к востоку от Е2 в Эстерханинге.

– Будет сделано, – ответил Гунвальд Ларссон, поднимая стекло…

Мальм в окружении подчиненных встретил прибывших с довольным видом.

– Быстро управился, Ларссон, – сказал он. – Ничего не скажешь. А почему Касперссон без браслетов?

– Обойдется.

– Чепуха, надень на него наручники.

– Откуда я их возьму? – ответил Гунвальд Ларссон.

Через минуту он и Рённ поехали дальше.

– Хоть бы парню попался хороший адвокат, – сказал Гунвальд Ларссон, когда они проехали несколько десятков километров.

– Слышь, Гунвальд, – ответил на это Рённ. – У тебя пиджак порван. Живого места не осталось.

– Да уж чего хорошего, – уныло процедил Гунвальд Ларссон.

После того как Бенни Скакке поговорил по телефону с Мартином Беком, события развивались достаточно быстро.

Предварительный осмотр бежевой «вольво» в криминалистической лаборатории в Сольне позволил установить, что в багажнике наряду с другими предметами обнаружена ветошь. Лабораторный анализ показал присутствие на ней никелевой стружки – точно такой, какая была на ветоши, подобранной на месте преступления.

В тот же день была проведена проверка на подчиненной Каю Сундстрёму фабрике по производству деталей машин, специального инструмента и точных приборов. Никель играл важную роль в производстве, и частицы металла обнаружили во всех цехах в большом количестве. Наконец, в помещении, где обычно стояла машина фабриканта, в углу находилась картонная коробка с ветошью, обсыпанной никелевой стружкой.

Графологическая экспертиза, как и следовало ожидать, показала, что обе записки, обнаруженные на тумбочке Сигбрит Морд, написаны рукой Сундстрёма.

В письменном столе владельца фабрики лежала пачка конвертов такого же типа, в каком поступала плата за однокомнатную квартиру. Пишущая машинка, на которой были написаны слова «Квартплата С. Йёнссон», стояла на полке рядом с письменным столом.

Криминалисты из Хельсингборга хорошо потрудились в квартире, служившей гнездышком для влюбленных; были, в частности, обнаружены отпечатки пальцев.

Тем самым улики позволяли обвинить Кая Эверта Сундстрёма в убийстве Сигбрит Морд.

Фабрика находилась в Треллеборге, но фирма перешла к Цецилии Сундстрём по наследству от отца и по-прежнему значилась под его именем; этим объяснялось, почему старательным треллеборгским сотрудникам не удалось выйти на Кая Сундстрёма. Фактически он служил директором в фирме собственной супруги.

Во вторник, когда на фабрике шла проверка, директора не было в его кабинете в административном крыле; он приболел и перед обеденным перерывом уехал домой на такси.

«В самом деле приболел, – спрашивал себя Мартин Бек, – или предчувствовал, что надвигается?» Еще до того, как Каю Сундстрёму могли сообщить о решении произвести обыск в цехах, Монссон поручил двум сотрудникам незаметно взять под наблюдение его виллу в Веллинге.

Настал вечер, когда поступили результаты всех экспертиз и улики были сочтены достаточно вескими, чтобы выдать ордер на арест.

Мартин Бек и Бенни Скакке направились по новому шоссе в Веллинге и около восьми прибыли на место. Для начала они отыскали сотрудников, которые следили за домом из своей машины, найдя укромный уголок на соседней улочке.

– Он дома, – доложил один из сотрудников, как только Мартин Бек подошел к ним.

– Жена ходила в магазин около пяти, – добавил другой. – После этого никто не выходил. Девочки пришли домой с час назад.

У Сундстрёмов были две дочери, двенадцати и четырнадцати лет.

– Хорошо, – сказал Мартин Бек. – Оставайтесь пока здесь.

Он вернулся к Скакке.

– Подъезжай к воротам и подожди в машине, – попросил он. – Я войду один, но ты будь наготове, мало ли что.

Скакке подъехал к воротам, и Мартин Бек вошел на участок, открыв тяжелую чугунную калитку. От калитки к дому вела дорожка, обсаженная розовыми кустами; перед дверью лежала половина мельничного жернова – ступенька.

Мартин Бек нажал кнопку и сквозь дверь услышал слабую трель.

Открыла женщина. Она была почти такого же роста, как Мартин Бек, стройная, скорее даже худая и костлявая. Как будто под бледной кожей совсем не было плоти. Спинка носа тонкая, чуть изогнутая, высокие выступающие скулы, лицо усеяно веснушками. Каштановые с проседью волосы – густые, волнистые. Насколько он мог судить, она не пользовалась косметикой – губы бледные, тонкие, с горькими складками в уголках. Подняв дуги бровей, она вопросительно смотрела на него из-под тяжелых век красивыми серо-зелеными глазами.

– Комиссар уголовного розыска Бек, – представился он. – Мне нужно видеть фабриканта Сундстрёма.

– Мужу нездоровится, он отдыхает, – сообщила она. – А в чем дело?

– Извините, что беспокою в такое время, но ничего не поделаешь. Дело срочное, и если он в состоянии…

– Что-нибудь связанное с фабрикой? – спросила она.

– Как вам сказать… – ответил Мартин Бек.

Он не любил такие ситуации. Что он знает об этой женщине? Может быть, она не так уж и счастлива, но это не мешает ей вести спокойный, нормальный образ жизни. Теперь ей предстоит узнать, что она замужем за человеком, который убил свою любовницу.

«Хоть бы эти убийцы семей не заводили», – подумал Мартин Бек и сказал:

– Мне нужно обсудить с вашим мужем кое-какие вопросы…

– Это настолько важно, что нельзя подождать до завтра?

– Да, важно.

Она впустила его в прихожую.

– Подождите здесь, я ему передам.

Прошло почти пять минут, прежде чем появился Кай Сундстрём.

Он был одет в темно-синие фланелевые брюки и такого же цвета свитер. Под свитером голубая рубашка с расстегнутым воротом.

Следом за ним спустилась жена. Когда они остановились перед Мартином Беком, он увидел, что она на голову выше мужа.

– Пойди к девочкам, Сисси, – сказал Кай Сундстрём.

Она посмотрела на него испытующе, с легкой тревогой, но послушалась.

Внешность Кая Сундстрёма отвечала тому описанию, которое дали Фольке Бенгтсон и Скакке, но Мартина Бека поразило усталое, отрешенное выражение его лица.

– Я вас слушаю, – сказал он. – В чем дело?

В глазах за очками был страх.

– Вы знаете, в чем дело, – сказал Мартин Бек.

Фабрикант покачал головой, но на верхней губе и на лбу у волос выступили капельки пота.

– Сигбрит Морд… – сказал Мартин Бек.

Кай Сундстрём повернулся, подошел к наружной двери и сказал, стоя спиной к Мартину Беку:

– Может быть, выйдем во двор? Мне не хватает воздуха.

– Пожалуйста.

Мартин Бек подождал, пока хозяин надевал дубленку. Они вышли, и Кай Сундстрём медленно направился к калитке, сунув руки в карманы. На полпути остановился и посмотрел на небо. Там мерцали звезды. Он молчал. Мартин Бек подошел к нему.

– У нас есть доказательства, что вы ее убили. Мы были в квартире в Треллеборге. У меня в кармане ордер на арест.

Кай Сундстрём словно окаменел. Наконец он вымолвил:

– Доказательства? Откуда доказательства?

– Например, ветошь с вашей фабрики. Почему вы ее убили?

– Я был вынужден.

Он говорил глухо, через силу.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Мартин Бек.

– Скверно.

– Может быть, вы последуете с нами в Мальмё и мы там поговорим?

– Жена…

Он как-то жутко всхлипнул, взялся за сердце, качнулся и внезапно упал головой в розовый куст.

Мартин Бек озадаченно смотрел на него.

Подбежал Бенни Скакке, вместе они повернули Кая Сундстрёма на спину.

– Пойду вызову «скорую помощь», – сказал Скакке и бегом вернулся к машине. Мартин Бек услышал, как он говорит что-то в микрофон передатчика.

Из дома выбежала жена хозяина, следом за ней обе дочери. Она явно видела все из окна. Решительно толкнула в сторону Мартина Бека, опустилась на колени возле мужа и велела девочкам идти в дом. Они послушались.

Через семь минут приехала «скорая помощь».

Бенни Скакке вместе с Беком не отставал от нее на своей машине и одновременно остановился перед приемным покоем больницы в Мальмё.

Мартин Бек видел, как санитары торопливо внесли носилки с больным в здание. Цецилия Сундстрём поспешила следом, и, когда дверь за ней закрылась, Скакке спросил:

– Ты не пойдешь?

– Пойду, – ответил Мартин Бек.

– Но спешить некуда. Сейчас начнется реанимация – электрический шок, массаж, искусственное дыхание…

– Может быть, он скоро придет в себя и врачи разрешат мне поговорить с ним. Хорошо бы запастись магнитофоном.

Скакке повернул ключ зажигания.

– Сейчас привезу.

Мартин Бек кивнул, и Скакке уехал.

Подойдя к дверям реанимационной палаты, Мартин Бек сквозь стекло увидел жену Кая Сундстрёма. Она неподвижно стояла у окна.

Он сел ждать в коридоре. Через некоторое время послышался стук деревянных башмачков. Женщина в белом халате и джинсах проследовала мимо него и вошла в кабинет по соседству. Надпись на дощечке гласила: «Дежурный врач».

Бек постучался и открыл дверь, не дожидаясь приглашения.

Женщина вопросительно посмотрела на Мартина Бека. Он показал удостоверение, затем изложил свою просьбу.

– Сейчас ничего не могу сказать, – ответила она. – Ему делают массаж. Вы можете пока посидеть здесь, в кабинете.

Молодая, живые карие глаза, темно-русые волосы заплетены в толстую косу.

– Вас известят, – сказала она, быстро выходя из кабинета.

На стене висел какой-то маленький аппарат с экраном, по которому слева направо металась светящаяся зеленая точка. Посреди экрана точка подскакивала, и звучал короткий писк. Зеленая точка рисовала ровную кривую, писк раздавался через равные промежутки времени. Чье-то сердце билось нормально.

«Вряд ли это кардиограмма Кая Сундстрёма», – подумал Мартин Бек.

Через четверть часа он увидел в окно, как возвращается машина Скакке. Вышел, забрал магнитофон и сказал Скакке, что тот может ехать домой.

В половине одиннадцатого в кабинет вошла женщина – дежурный врач.

Кризис миновал, Сундстрём пришел в сознание, состояние сравнительно приличное. Он разговаривал с женой, затем та ушла. Теперь он спит, и его нельзя беспокоить.

– Приходите утром, тогда посмотрим, – заключила она.

Мартин Бек объяснил ей положение, и в конце концов она неохотно согласилась разрешить ему переговорить с Каем Сундстрёмом, как только тот проснется. И проводила его в другой свободный кабинет.

Мартин Бек увидел лежак с зеленой клеенкой, табуретку и этажерку с тремя зачитанными религиозными журналами. Поставил магнитофон на табурет, устроился на лежаке и уставился в потолок.

Он думал о Кае Сундстрёме и его жене. Сильная женщина. Сильный характер. Потом он подумал о Фольке Бенгтсоне, потом о Рее и наконец уснул.

Дежурный врач разбудила его в половине шестого.

– Он проснулся, – сообщила она. – Постарайтесь не утомлять его чрезмерно.

Кай Сундстрём лежал на спине, глядя на дверь.

На полке над изголовьем стоял такой же аппарат, какой Мартин Бек видел в кабинете дежурного.

Тремя проводами разного цвета он соединялся с маленькими круглыми электродами, прикрепленными пластырем к груди Кая Сундстрёма. Зеленая точка плыла по экрану, но писк звучал совсем слабо.

– Как самочувствие? – спросил Мартин Бек.

Кай Сундстрём теребил простыню.

– Ничего. Не знаю толком. Не помню, что произошло.

Без очков лицо его казалось моложе и мягче.

– А меня помните?

– Помню, что вы приехали и мы вышли во двор. Больше ничего.

Мартин Бек вытащил из-под кровати длинную скамеечку, поставил на нее магнитофон, прицепил микрофон к краю постели. Пододвинул стул и сел.

– Вы припоминаете, о чем мы говорили?

Кай Сундстрём кивнул.

– Сигбрит Морд, – продолжал Мартин Бек. – Почему вы ее убили?

Больной полежал с закрытыми глазами, потом открыл их и заговорил:

– Я болен. Мне не хочется об этом говорить.

– Как познакомились с ней?

– В кондитерской, где она работала. В то время я, бывало, заходил туда выпить чашку кофе.

– Когда это было?

– Три-четыре года назад.

– Так, дальше.

– Один раз я увидел ее на улице и предложил ее подвезти. Она согласилась, объяснив, что оставила свою машину в мастерской. Я отвез ее домой. Потом она рассказала, что нарочно все придумала, потому что хотела узнать меня ближе.

– Вы отвезли ее и вошли в дом? – спросил Мартин Бек.

– Да, и тогда же началась наша близость. Вас ведь это интересует?

Кай Сундстрём посмотрел на Мартина Бека, потом отвернулся к окну.

– Вы продолжали встречаться у нее дома?

– Несколько раз. Но это было слишком рискованно. Я женат, a она хоть и разведена, но от сплетен спасу нет. Я нашел небольшую квартирку в Треллеборге, где мы могли встречаться.

– Вы ее любили?

Кай Сундстрём фыркнул:

– Какая там любовь. Просто влечение. Жена-то давно остыла. И никогда особым жаром не отличалась. Я чувствовал себя вправе завести любовницу. Но если бы жена об этом узнала – взбесилась бы. Потребовала бы развода.

– А Сигбрит Морд вас любила?

– Наверно. Сначала я решил, что у нее просто влечение, как у меня, но потом она начала говорить о том, чтобы я переехал к ней.

– Когда она начала об этом говорить?

– Весной. Все шло хорошо, мы встречались раз в неделю на квартире, которую я снял. Вдруг она стала говорить, что надо нам пожениться, она хочет ребенка. Ее смущало, что я женат, что у меня дети. Мол, разводись, и все тут.

– А вы не хотели разводиться?

– Ни в коем случае. Во-первых, мы с женой и детьми неплохо ладим. А во-вторых, взять развод для меня означало разориться. Дом, где я живу, принадлежит жене, фабрика тоже, хотя все дела веду я. Развестись – значит остаться без денег и без работы. А мне пятьдесят два года. Я трудился как вол на этой фабрике. Неужели я стал бы бросать все ради Сигбрит. К тому же она рассчитывала на мои деньги. – Кай Сундстрём порозовел, и глаза его немного ожили. – Да и поднадоела она мне. Я еще зимой начал подумывать, как бы покончить с этим делом, чтобы ее не обидеть.

«И придумал способ…» – сказал себе Мартин Бек.

– А что случилось? – спросил он. – Она вела себя назойливо?

– Угрожать начала! Сказала, что пойдет к моей жене. Пришлось обещать, что я сам поговорю о разводе. На самом-то деле у меня ничего такого в мыслях не было. А как поступить? Ночами не спал, все думал…

Он смолк, закрыл глаза рукой.

– А рассказать жене?

– Исключено. Она мне никогда не простила бы. Она за строгую мораль, в таких делах от своих принципов ни на шаг не отступит. К тому же страшно боится людской молвы, дорожит приличиями. Нет, у меня был… никакого выхода не было.

Мартин Бек помолчал, потом сказал:

– Все же вы придумали выход. Правда, не очень хороший.

– Я думал, думал, чуть с ума не сошел. Наконец дошел до точки. Хотел только избавиться от нее, от всего этого нытья и угроз. Все способы перебрал. Потом узнал, что сосед ее – сексуальный маньяк. И решил подстроить убийство так, чтобы на него подумали. – Он быстро глянул на Мартина Бека и добавил чуть ли не с торжеством: – Вы ведь так и подумали?

– А вы не подумали о том, что за ваше преступление могут осудить невиновного?

– Тоже мне невиновный. Он же убил человека. Ему вообще не место на воле.

– И что же вы сделали?

– Подобрал ее на машине, когда она ждала автобуса. Я знал, что ее машина на профилактике. И отвез ее в одно место, которое присмотрел заранее. Она решила, что у меня любовь на уме. Мы летом иногда ездили в лес.

Внезапно глаза его, обращенные на Мартина Бека, стали стеклянными. Он изменился в лице, рот открылся, губы натянулись, из горла вырвался хрип. Мартин Бек глянул на экран аппарата – зеленая светящаяся точка медленно ползла по прямой. И звучал тихий непрерывный писк.

Мартин Бек нажал кнопку звонка и выскочил в коридор.

Через минуту палату заполнили люди в белых халатах.

Мартин Бек ждал в коридоре.

Немного погодя дверь отворилась, и ему протянули микрофон.

Он открыл рот, но человек в белом халате опередил его:

– Боюсь, на этот раз ему не выкарабкаться.

Дверь закрылась. Мартин Бек обмотал микрофон проводом и сунул в карман, где лежал выписанный по всем правилам ордер на арест.

Ордер так и не пригодился. Через три четверти часа вышел врач и сообщил Беку, что жизнь Кая Сундстрёма спасти не удалось.

Мартин Бек поехал в полицейское управление, отдал Перу Монссону пленку с записью и поручил ему закончить дело.

Потом отправился на такси в Андерслёв.

В поле лежал густой серебристый туман.

Видимость всего несколько метров, по бокам различались только канавы с пожелтевшей сухой травой и клочками снега.

Рад сидел за столом в своем кабинете и пил чай, листая какие-то циркуляры.

Тимми лежал у него в ногах.

Мартин Бек опустился в кресло, и Тимми восторженно приветствовал его. Мартин Бек оттолкнул пса и вытер лицо платком. Рад отложил бумаги и посмотрел на него:

– Устал?

– Да.

– Чаю?

– Спасибо.

Рад вышел на кухню, принес фарфоровую чашечку, налил в нее чай.

– Сразу домой поедешь? – спросил он.

Мартин Бек кивнул:

– Самолет через два часа. Если только взлетит в такой туман.

– А мы через час позвоним и справимся. Может, разойдется. Комната в гостинице за тобой?

– Да. Я прямо сюда проехал.

– Тогда пойди и поспи. Я разбужу тебя, когда надо будет выезжать.

Мартин Бек кивнул. Он и впрямь сильно устал. Собрав свои вещи, он прилег и почти сразу уснул. Успел только подумать: надо позвонить Рее.

Проснулся он от стука. Вошел Херрготт Рад. Бросив взгляд на часы, Мартин Бек с удивлением обнаружил, что спал больше трех часов.

– Туман расходится, – сообщил Рад. – Я не хотел тебя зря беспокоить, но теперь пора.

В машине, на пути к аэропорту, Рад сказал:

– Фольке уже дома. Я проезжал мимо Думме полчаса назад, он полным ходом курятник ремонтирует.

Солнце пробилось сквозь туман, на аэродроме их заверили, что самолет скоро вылетит. Мартин Бек сдал багаж и проводил Рада обратно к машине. Почесал за ухом Тимми, который лежал на заднем сиденье. Потом хлопнул по спине Рада:

– Ну, спасибо тебе.

– Надеюсь, приедешь еще, – отозвался Рад.

– Только не по делам службы.

– Больше в моем участке убийств не должно быть. Приезжай в отпуск.

– Посмотрим, – ответил Мартин Бек. – Ну, пока.

Рад сел в машину.

– Поохотимся на фазанов, – подмигнул он.

Мартин Бек проводил взглядом красную машину. Потом вошел в здание аэропорта и позвонил Рее Нильсен.

– Я буду дома часа через два, – сказал он.

– Тогда я сейчас поеду к тебе, – ответила она. – Приготовлю обед. Пообедаешь?

– Конечно.

– Я новое блюдо освоила. И по дороге вина куплю.

– Отлично. Я соскучился.

– Я тоже. Не задерживайся.

И вот Мартин Бек в воздухе.

Самолет сделал широкий вираж, внизу простиралась залитая солнцем равнина, а еще дальше переливалось блестками море.

Потом все пропало, самолет вошел в облако и взял курс на север.

Мартин Бек возвращался домой.

И дома его ждали.

Начальник Центрального полицейского управления улыбался.

Эта улыбка, мальчишеская и обаятельная, обычно предназначалась для прессы и телевидения, и лишь изредка ее сияние озаряло ближайших сотрудников – таких как интендант ЦПУ Стиг Мальм, шеф службы государственной безопасности Эрик Мёллер и руководитель комиссии по расследованию убийств комиссар Мартин Бек.

Только один из этой тройки ответил на улыбку начальника.

У Стига Мальма были красивые белые зубы, и он охотно улыбался. Сам того не подозревая, он на службе обзавелся целым набором различных улыбок. Та, к которой он прибег сейчас, могла быть определена лишь как заискивающая и подхалимская.

Шеф службы госбезопасности подавил зевок, Мартин Бек высморкался.

Часы показывали половину восьмого. Начальник ЦПУ любил созывать экстренные совещания с утра пораньше, хотя из этого отнюдь не следовало, что у него было заведено всегда являться в этот час в управление. Частенько он прибывал уже ближе к полудню, да и то оставался недоступным даже для ближайших сотрудников. «Мой кабинет – моя крепость» – такой девиз был бы вполне уместен на его двери, и кабинет был в самом деле неприступной крепостью, охраняемой вышколенной секретаршей, которую не зря прозвали Драконом.

В это утро начальник ЦПУ выступал в роли радушного хозяина. Он даже распорядился принести кофе в термосе и фарфоровые чашки вместо обычных пластмассовых стаканчиков.

Стиг Мальм встал и разлил кофе по чашкам.

Мартин Бек наперед знал, что он, садясь, аккуратно поддернет брюки, потом осторожно пригладит ладонью волнистую шевелюру.

Стиг Мальм был его непосредственным начальником, и Мартин Бек не испытывал к нему ни малейшего почтения. Самодовольное кокетство Мальма и манера лебезить перед высоким руководством давно перестали злить Мартина Бека, считавшего эти черты просто смехотворными. Но у Мальма были другие качества, которые раздражали Мартина Бека и частенько затрудняли ему работу: косность и полное отсутствие самокритичности, особенно пагубное в человеке, бывшем абсолютным профаном во всем, что касалось оперативной работы. И если Стиг Мальм тем не менее занял высокий пост, то исключительно благодаря своему карьеризму, политическому приспособленчеству и толике организаторских способностей.

Шеф службы госбезопасности положил себе в кофе четыре куска сахару, размешал и стал шумно прихлебывать.

Мальм пил кофе без сахара, он берег свою стройную фигуру.

Мартина Бека поташнивало, и его не манил кофе в столь ранний час.

Начальник ЦПУ положил сахару, налил сливок и оттопырил мизинец, поднимая чашку. Выпил ее одним духом, отставил в сторону и пододвинул к себе тонкую зеленую папку, лежавшую на углу полированного стола.

– Вот так, – сказал он и опять улыбнулся. – Сначала кофе, а потом можно и за дела приниматься.

Мартин Бек тоскливо поглядел на свою чашку и подумал, что сейчас неплохо было бы выпить стакан холодного молока.

– Что-то ты скверно выглядишь, – заметил начальник ЦПУ с деланым участием. – Уж не собираешься ли снова заболеть? Сам понимаешь, нам без тебя зарез.

Мартин Бек не собирался заболеть, его просто мутило. Естественно выглядеть скверно после того, как ты до половины четвертого утра сидел и пил вино вместе с двадцатидвухлетней дочерью и ее женихом. Однако он не был настроен обсуждать свое похмелье с начальством. К тому же это «снова» он никак не заслужил. В начале весны Мартин Бек три дня пролежал дома с гриппом, с высокой температурой, а теперь, слава богу, седьмое мая.

– Да нет, – ответил он. – Все в порядке. Так, простыл немного.

– А ты и правда паршиво выглядишь, – вмешался Стиг Мальм. В его голосе не было даже деланого участия, только укоризна. – Совсем паршиво, честное слово.

Он испытующе поглядел на Мартина Бека, и тот с нарастающим раздражением отрезал:

– Благодарю за внимание, но я чувствую себя хорошо. И вообще, насколько я понимаю, мы собрались здесь не за тем, чтобы обсуждать мой вид или мое здоровье.

– Вот именно, – сказал начальник ЦПУ. – Приступим.

Он открыл зеленую папку. Судя по ее содержимому – всего три-четыре листа стандартного формата, – можно было надеяться, что совещание не слишком затянется.

Сверху лежало письмо на бланке, с большой зеленой печатью под размашистой подписью. Расстояние не позволяло Мартину Беку разобрать типографский текст вверху бланка.

– Как вы, очевидно, помните, мы уже обсуждали наш не слишком богатый опыт по организации охраны и мер безопасности в связи с официальными визитами и подобными щекотливыми ситуациями. – Начальник ЦПУ автоматически перешел на напыщенный стиль, присущий его публичным выступлениям. – Такими ситуациями, когда можно ожидать особенно агрессивных демонстраций и более или менее тщательно подготовленных террористических актов.

Стиг Мальм поддакнул, Мартин Бек промолчал, а Эрик Мёллер возразил:

– Ну не такие уж мы и зеленые. Самые важные официальные визиты последнего десятилетия прошли на уровне и с точки зрения организации, и с точки зрения безопасности. Или возьмем свежий пример – конференцию по вопросам охраны среды.

– Конечно-конечно, но на этот раз перед нами стоит проблема посложнее. Я подразумеваю намеченный на конец ноября визит сенатора из Соединенных Штатов. Этот визит может оказаться для нас, если можно так выразиться, серьезным испытанием. До сих пор мы не сталкивались с проблемами, сопряженными с приемом высокопоставленных американских деятелей, а теперь вот придется столкнуться. Вопрос этот уже решенный, я получил кое-какие инструкции. Мы должны подготовиться заблаговременно и возможно более тщательно. Необходимо все предусмотреть. Прежде всего, вероятность агрессивных действий со стороны левых экстремистов и патологических фанатиков, которые помешались на вьетнамской войне. Но следует также помнить и про иностранные террористические группы.

На лице начальника ЦПУ не осталось и намека на улыбку.

– На сей раз можно ожидать кое-чего посерьезнее, чем бросание яиц, – сурово заметил он. – Учти это, Эрик.

– Мы примем превентивные меры, – отозвался Мёллер.

Начальник ЦПУ пожал плечами:

– Конечно. Но мы не можем выловить, арестовать и интернировать всех, кто способен учинить безобразие, и ты это знаешь не хуже меня. Словом, я получил свои указания, и ты получишь свои.

«И я – свои», – мрачно подумал Мартин Бек.

Он все еще силился прочесть большие типографские буквы в верхней части письма в зеленой папке. Не то POLICE, не то POLICIA. Веки его горели, во рту пересохло, и язык уподобился наждачной бумаге. Он с отвращением отпил несколько глотков горького кофе.

– Но это все – потом, – продолжал начальник ЦПУ. – А сегодня я хотел обсудить с вами вот это письмо. Он постучал указательным пальцем по листку с зеленой печатью. – Оно имеет прямое отношение к нашей проблеме.

Начальник ЦПУ передал письмо Стигу Мальму, чтобы тот показал его остальным, и продолжал:

– Как видите, это приглашение. Оно получено в ответ на нашу просьбу, чтобы нам разрешили прислать наблюдателя в связи с предстоящим в скором времени официальным визитом. Там ожидается приезд президента соседнего государства, который в данной стране не особенно популярен, поэтому будут приняты все возможные меры для его охраны. Как и во многих других латиноамериканских странах, у них было немало покушений и на своих, и на зарубежных политиков. Так что опыта им не занимать, я даже готов считать тамошнюю полицию и службу безопасности самой квалифицированной в этом деле. Не сомневаюсь, что нам будет очень полезно изучить их методы и ресурсы.

Мартин Бек пробежал письмо, написанное по-английски в весьма официальных и учтивых оборотах. Визит президента был намечен на пятое июня, то есть оставалось меньше месяца, и представителю шведского полицейского ведомства предлагалось прибыть за две недели, чтобы детально ознакомиться с важнейшими этапами подготовительной работы. Затейливая подпись была совершенно неразборчива, но тут же расшифрована машинописью. Фамилия испанская, длинная, с налетом благородства и аристократизма.

Когда письмо вернулось в зеленую папку, начальник ЦПУ объявил:

– Теперь спрашивается, кого мы туда пошлем.

Стиг Мальм задумчиво уставился в потолок, но ничего не сказал.

Мартин Бек опасался, как бы не выдвинули его кандидатуру. Пять лет назад, до того как он расторг свой неудачный брак, Мартин Бек охотно взялся бы за это дело, только бы уехать на время из дому. Теперь ему вовсе не хотелось уезжать, и он поспешил сказать:

– Это скорее по части службы госбезопасности.

– Мне нельзя уезжать, – вступил Мёллер. – Во-первых, я не могу оставить отдел, потому что у нас возникли проблемы с реорганизацией, которые надо срочно решать. Во-вторых, наш отдел достаточно осведомлен о делах такого рода, пусть лучше поедет человек, которому надо пополнить свои знания в вопросах безопасности. Скажем, кто-нибудь из уголовного розыска или из охраны порядка. Все равно ведь он, когда вернется, поделится с нами своими наблюдениями, труд его пойдет на пользу всем.

Начальник ЦПУ кивнул:

– Пожалуй, ты прав, Эрик. И как ты сам сказал, тебя мы сейчас отпустить не можем. Тебя тоже, Мартин.

Мартин Бек облегченно вздохнул.

– К тому же я не говорю по-испански, – добавил шеф службы госбезопасности.

– А кто говорит-то, – сказал Мальм с компанейской улыбкой.

Он знал, что начальник ЦПУ тоже не владеет кастильским наречием.

– Я знаю человека, который говорит по-испански, – заметил Мартин Бек.

Мальм наморщил лоб:

– Это кто же? Из уголовной полиции?

– Оттуда. Гунвальд Ларссон.

Мальм еще больше наморщил лоб. Потом недоверчиво улыбнулся и сказал:

– Но ведь его нельзя посылать.

– Почему? – возразил Мартин Бек. – По-моему, он вполне подходит.

Он поймал себя на том, что говорит с вызовом.

Ратовать за Гунвальда Ларссона не было в правилах Мартина Бека, но его задел тон Мальма. К тому же он привык, что его мнение почти никогда не сходится со взглядами Стига Мальма, и привык возражать ему.

– Этот медведь недостоин представлять наше ведомство, – настаивал Мальм.

– Он в самом деле говорит по-испански? – недоверчиво произнес начальник ЦПУ. – Где же это он научился?

– Когда служил на флоте, побывал в странах, где говорят по-испански, – ответил Мартин Бек. – И в этом городе, наверно, бывал, там ведь большой порт. Кстати, он еще свободно изъясняется по-английски, по-французски и по-немецки. Знает немножко русский. Можешь проверить по его личному делу.

– Все равно он медведь, – твердил Стиг Мальм.

Начальник ЦПУ задумался.

– Я проверю его личное дело, – сказал он. – Я и сам о нем подумывал. Конечно, он иногда бывает грубоват и очень уж недисциплинирован. В то же время он, несомненно, один из наших лучших следователей, хоть и не любит подчиняться приказам и следовать уставу. – Он повернулся к шефу службы госбезопасности: – Что ты скажешь, Эрик? Годится он, по-твоему?

– Ну, особой симпатии я к нему не испытываю, но возразить как-то нечего. Тут нужен человек опытный и наблюдательный. У Гунвальда Ларссона есть опыт, а самостоятельность и напористость в этом случае только кстати. Знание языка и страны тоже говорит в его пользу.

Мальм насупился.

– По-моему, его никак нельзя посылать. Да он своей неотесанностью всю шведскую полицию опозорит. Ведет себя по-хамски, а выражается скорее как грузчик, чем как бывший офицер флота.

– Может быть, на испанском языке он выражается учтивее, – заметил Мартин Бек. – Бывает грубоват, это верно, но знает меру.

Мартин Бек слегка покривил душой. Он сам слышал, как Гунвальд Ларссон в присутствии Мальма довольно крепко прошелся по его адресу, но тот, к счастью, не уразумел, что речь идет о нем.

Начальник ЦПУ явно пропустил мимо ушей возражения Мальма.

– А что, и впрямь не такое уж плохое предложение, – задумчиво произнес он. – Думаю, в данном случае можно не опасаться, что он станет вести себя подчеркнуто грубо. При желании он умеет быть вежливым. И биография у него получше, чем у многих других. Он из культурной, обеспеченной семьи, следовательно, получил самое лучшее образование и воспитан соответственно, умеет вести себя в любой ситуации. Такие вещи входят в плоть и кровь на всю жизнь, хотя он всячески старается скрыть свою интеллигентность.

– Что верно, то верно, – пробормотал Мальм.

Мартин Бек догадывался, что Стиг Мальм не прочь поехать сам и обиделся, когда о нем даже не вспомнили. Еще он подумал, что неплохо будет малость отдохнуть от Гунвальда Ларссона: коллеги недолюбливали его за редкостное умение осложнять людям жизнь и портить им настроение.

Казалось, собственные доводы не до конца убедили начальника ЦПУ, и Мартин Бек поспешил добавить:

– По-моему, надо послать Гунвальда. У него есть все данные, нужные в этом случае.

– Я заметил, что он следит за своей внешностью, – сказал начальник ЦПУ. – Сразу видно, что у человека есть вкус, он умеет одеваться. Это производит хорошее впечатление.

– Вот именно, – подхватил Мартин Бек. – Это важная деталь.

О самом Мартине Беке – и он это знал – никто не сказал бы, что он одевается со вкусом. Брюки неотглаженные, мешковатые, ворот водолазки после многочисленных стирок растянулся, на поношенной куртке не хватает пуговицы.

– В уголовной полиции людей достаточно, обойдутся без Ларссона неделю-другую, – сказал начальник ЦПУ. – Или есть еще предложения?

Все отрицательно покачали головой.

Даже Мальм явно сообразил, что для него же лучше, если Гунвальд Ларссон хотя бы на время уберется подальше, а Эрик Мёллер снова зевнул и был явно рад, что совещание близится к концу.

Начальник ЦПУ встал и захлопнул папку.

– Прекрасно, – заключил он. – Значит, договорились. Я сам извещу Ларссона о нашем решении.

Представитель службы безопасности был чуть выше локтя Гунвальда Ларссона, зато плечистый, и он выглядел весьма элегантно в голубом костюме с безупречно отутюженными расклешенными брюками. Кроме того, на нем была розовая сорочка, темно-лиловый шелковый галстук и блестящие черные длинноносые полуботинки. Портрет щеголя нарушался только оттопыривающейся у левой подмышки кобурой. Представителя звали Франсиско Бахамонде Кассаветес-и-Ларриньяга. Волосы у него были почти черные, кожа – светло-кофейного цвета, глаза – оливковые. Он происходил из чрезвычайно знатной семьи и занимал высокий пост. Гунвальд Ларссон тоже принадлежал к знатному роду, хоть и не любил в этом признаваться. Сто двенадцать килограммов, несомненно, придавали ему скорее грубый и тяжеловесный, чем утонченный вид.

Франсиско Бахамонде Кассаветес-и-Ларриньяга расстелил на балюстраде план мероприятий по обеспечению безопасности, но Гунвальд Ларссон смотрел на свой костюм. Портной местного полицейского ведомства неделю трудился и достиг отменного результата, ибо в этой стране портняжное искусство все еще стояло на высоком уровне. Единственное разногласие возникло, когда дело дошло до припуска на кобуру под мышкой. Портной считал его обязательным, но Гунвальд Ларссон никогда не носил оружие под мышкой. Он пристегивал свой пистолет к поясному ремню. К тому же здесь, в заграничной командировке, он, естественно, вообще был без оружия, а костюм ему пригодится и в Стокгольме. Спор продолжался недолго, и Ларссон, разумеется, настоял на своем. Иначе и быть не могло. С глубоким удовлетворением он обозрел свою элегантно одетую фигуру, блаженно вздохнул и перевел взгляд на окружающее.

Они стояли на восьмом этаже отеля, в специально выбранной точке. Кортеж должен был проследовать под балконом и остановиться в одном квартале, у местного дворца. Гунвальд Ларссон вежливо глянул на план, но без особого интереса, так как успел запомнить его во всех подробностях. Он знал, что всякое движение в гавани было прекращено с пяти утра и гражданский аэропорт закрыт с момента приземления президентского самолета.

Прямо перед ними простирались гавань и лазурное море. На внешнем рейде стояло несколько больших пассажирских и грузовых судов. В движении находились только один сторожевой корабль да несколько полицейских катеров внутри гавани.

Улицу под балконом окаймляли пальмы и акации. Напротив отеля располагалась стоянка такси, а рядом с ней – живописные конные экипажи. Все они, как и автомашины, были тщательно проверены.

Собравшийся люд, не считая цепочки военной полиции и жандармов по обе стороны улицы, прошел через металлодетекторы того типа, которым теперь оснащены крупные аэропорты.

Жандармы были в зеленых мундирах, военная полиция – в серо-голубых. Первые обуты в сапоги, вторые – в ботинки.

Гунвальд Ларссон подавил зевок: рано утром он участвовал в репетиции. Все было совсем как взаправду, не хватало только самого президента.

Вот как выглядел кортеж: впереди на мотороллерах – пятнадцать прошедших специальную подготовку сотрудников службы безопасности. За ними – столько же обычных полицейских на мотоциклах и две машины, битком набитые охранниками. Далее следовал предназначенный для президента черный «кадиллак» с голубыми пулестойкими стеклами.

Гунвальду Ларссону была оказана великая честь: он сидел на заднем сиденье «кадиллака», изображая президента.

За «кадиллаком» следовала открытая машина с охранниками на боковых сиденьях, на американский лад.

Замыкали кортеж полицейские мотоциклы, автобус радиовещания и машины аккредитованных журналистов.

Кроме того, на всем пути от аэропорта были размещены агенты в штатском.

Одна деталь врезалась в память шведского гостя.

На всех столбах висели портреты президента. Путь был достаточно долгим, и Гунвальду Ларссону осточертели массивная голова на бычьей шее, одутловатое лицо и очки в черной металлической оправе.

Помимо наземной охраны в воздухе курсировали военные вертолеты в три яруса, по три машины в каждом ярусе.

Сверх того, небо над вертолетами бороздила эскадрилья «Старфайтеров»[96].

Словом, все отработано до такой степени, что возможность неприятных сюрпризов была как будто исключена.

Во второй половине дня стало очень душно. Гунвальд Ларссон слегка вспотел.

Он не предвидел никаких осечек. Визиту предшествовала тщательная, обстоятельная подготовка, планы разрабатывались на месяцы вперед. Особая группа специально проверяла планы в поисках возможных пробелов. Были внесены незначительные поправки. И ведь ни одно из многочисленных покушений в этой стране не удалось. Пожалуй, начальник ЦПУ был прав, когда говорил, что здешние специалисты – самые квалифицированные в своей области.

Без четверти три Франсиско Бахамонде Кассаветес-и-Ларриньяга глянул на часы и сказал:

– Twenty one minutes to go I presume[97].

Стокгольм вполне мог послать человека, не владеющего испанским. Кассаветес-и-Ларриньяга изъяснялся на аристократическом английском языке, принятом в наиболее изысканных клубах Белгравии[98].

Гунвальд Ларссон посмотрел на свой хронометр и кивнул.

Часы показывали без тринадцати минут и тридцати пяти секунд три в среду пятого июня тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.

Сторожевой корабль остановился у входа в гавань, чтобы выполнить единственное возложенное на него задание: произвести приветственный салют.

Высоко над улицей восемь истребителей выписывали белые зигзаги в ярко-голубом небе.

Гунвальд Ларссон огляделся по сторонам. Улица упиралась в огромную круглую арену для боя быков, окаймленную кирпичной стеной с красно-белыми арками. В другом конце улицы как раз в эту минуту заработал высокий фонтан с подкрашенными струями. Год выдался на редкость засушливый, и фонтаны – их в городе было много – включали только по особо торжественным случаям.

Несмотря на бездну различий, эта страна, как и Швеция, представляла собой мнимую демократию с господством капиталистической экономики и циничных политиков-профессионалов, которые всячески старались создать видимость некоего, именно некоего, социализма.

Из различий особенно бросались в глаза разница часовых поясов, другая религия и тот факт, что здесь монархию давно сменил республиканский строй.

Послышался стрекот вертолетов и вой мотоциклетных сирен.

Гунвальд Ларссон снова поглядел на часы – кортеж явно обгонял график. Он обвел гавань своими голубыми глазами, убедился, что теперь уже все полицейские катера находятся в движении. Портовые сооружения мало изменились с той поры, когда он бывал здесь в качестве морского офицера, зато суда на рейде выглядели совсем иначе. Супертанкеры, контейнеровозы, саморазгружающиеся плавучие ящики, большие паромы, с которых автомашины чуть ли не вытеснили людей, – ничего этого не было, когда он служил на флоте.

Понятно, не один Гунвальд Ларссон заметил, что события опережают утвержденный график.

Кассаветес-и-Ларриньяга что-то быстро, но спокойно и четко сказал в микрофон своего портативного передатчика, и на сторожевом корабле развернулась усиленная активность.

Гунвальду Ларссону подумалось, во-первых, что он таки успел подзабыть испанский язык, во-вторых, что Швеция, не говоря уже о дорогостоящем полицейском аппарате, занимает четвертое место в мире по военным расходам на душу населения.

Закончив говорить в микрофон, Кассаветес-и-Ларриньяга улыбнулся своему белокурому гостю и перевел взгляд на разноцветный фонтан: в той стороне между рядами жандармов в зеленом показались первые мотороллеры со специальными агентами.

Гунвальд Ларссон посмотрел вниз. Прямо под балконом шагал по улице охранник с сигарой в зубах. Видимо, он проверял готовность снайперов, размещенных на окружающих крышах. За цепочкой жандармов стояли черные с голубой продольной полоской такси и желто-черная пролетка. Одеяние извозчика тоже было выдержано в желтых и черных тонах, желто-черный плюмаж украшал лошадиный лоб.

Дальше выстроились пальмы, акации и ряды зевак. Несколько человек держали единственный разрешенный властями плакат. А именно: изображение массивной головы на бычьей шее, одутловатого лица и очков в черной оправе. Президент явно не пользовался особой популярностью.

Все знали об этом. Надо думать, и сам гость тоже знал.

Кортеж передвигался очень быстро.

Первая машина с охранниками уже поравнялась с балконом.

Кассаветес-и-Ларриньяга улыбнулся Гунвальду Ларссону, ободряюще кивнул и принялся складывать свои бумаги.

В эту минуту земля разверзлась прямо под бронированным «кадиллаком».

Взрывная волна отбросила стоявших на балконе назад, но уж чего-чего, а силы у Гунвальда Ларссона хватало. Он вцепился обеими руками в балюстраду и посмотрел вверх.

Казалось, посреди мостовой родился вулкан. Из него на полсотни метров ввысь взмыл ревущий столб огня.

На верху столба качались различные предметы.

Бросались в глаза: задняя половина бронированного «кадиллака», опрокинутое черное такси с голубой полосой, половина лошади с черно-желтым плюмажем на лбу, нога в черном сапоге и обрывке зеленого мундира и рука с зажатой в пальцах длинной сигарой.

Гунвальд Ларссон отвернулся, когда на него посыпались различные горящие предметы. Он с тревогой подумал о своем новом костюме. В это время что-то тяжелое с силой ударило его в грудь и отбросило навзничь на мраморную плитку балкона.

Он ушибся, правда не очень сильно.

Гул от взрыва быстро стих, послышались стоны, отчаянные призывы о помощи, кто-то плакал, кто-то истерически изрыгал проклятия, потом все прочие звуки потонули в вое санитарных и пожарных машин.

Гунвальд Ларссон встал и увидел, что за предмет сбил его с ног.

Предмет лежал рядом.

Бычья шея, одутловатое лицо – и даже очки в черной металлической оправе, как ни странно, были на месте.

Эксперт по вопросам безопасности поднялся на ноги, целый и невредимый, хотя уже не такой щеголеватый, как прежде.

Он оторопело воззрился на голову и перекрестился.

Гунвальд Ларссон обозрел свой костюм. Вернее, то, что прежде было костюмом.

– Черт, – сказал он. Снова перевел взгляд на лежащую у его ног голову. – Может, захватить с собой, – пробормотал он про себя. – В качестве сувенира.

Франсиско Бахамонде Кассаветес-и-Ларриньяга вопросительно уставился на своего гостя. Слово «сувенир» он понял. Может быть, эти шведы – охотники за черепами?

– Катастрофа, – сказал он.

– Похоже на то, – подтвердил Гунвальд Ларссон.

У Франсиско Бахамонде Кассаветес-и-Ларриньяги был такой несчастный вид, что он счел нужным добавить:

– Но вы-то тут ни при чем. К тому же он был урод, каких мало.

В тот самый день, когда Гунвальд Ларссон попал в столь необычный переплет на балконе с красивым видом, в Стокгольмском городском суде слушалось дело девушки по имени Ребекка Линд, обвиняемой в вооруженном ограблении банка.

Ей было восемнадцать лет, и она не имела ни малейшего представления о вещах, к которым в эти минуты был причастен Гунвальд Ларссон. Она в жизни не слышала о городе, где он пребывал, ничего не знала о стране, где находился этот город, и о теряющих голову высокопоставленных деятелях ей было известно так же мало, как и о том, что фамилия президента США Никсон[99].

Она знала многое другое, но это в данном случае не принималось в расчет.

Обвинителем по ее делу выступал Бульдозер Ульссон, не первый год числившийся экспертом по вооруженным налетам на банки, которые превратились в форменную эпидемию.

Бульдозер Ульссон был чрезвычайно занятой человек и домой заглядывал так редко, что прошло три недели, прежде чем он обнаружил, что жена покинула его навсегда, оставив взамен коротенькую записочку на подушке. Большой роли в его жизни это не сыграло, так как Бульдозер Ульссон с присущей ему оперативностью в три дня обзавелся другой женой. Новой спутницей жизни стала одна из его секретарш, которая восхищалась им беспредельно и безоговорочно. Недаром с той поры его костюмы стали выглядеть не такими мятыми.

Но как бы занят он ни был, Бульдозер Ульссон всегда являлся в очередное присутственное место, как ему казалось, заблаговременно. Вот и на этот раз он, запыхавшись, прибыл в суд за две минуты до начала разбирательства. Тучный, но подвижный, жизнерадостный коротышка, он постоянно ходил в розовых рубашках и таких безвкусных галстуках, что они доводили Гунвальда Ларссона до исступления, когда тот числился в спецгруппе Бульдозера. Вместе с Ларссоном в ней состояли также Эйнар Рённ и Леннарт Кольберг, но с тех пор прошло много лет. Кольберг успел вообще уйти из полиции. Бульдозер считал, что штат надо обновлять почаще, вливать в него, так сказать, свежую кровь.

Осмотревшись в голом и скверно отапливаемом коридоре, он обнаружил шесть человек, в том числе своих свидетелей и одно лицо, чье присутствие его крайне поразило.

А именно руководителя комиссии по расследованию убийств.

– Ты-то что здесь делаешь? – спросил он Мартина Бека.

– Вызван свидетелем.

– Кто тебя вызвал?

– Защита.

– Защита. А кто защитник?

– Адвокат Роксен, – ответил Мартин Бек. – Очевидно, жребий пал на него.

– Рокотун? – ужаснулся Бульдозер. – Я сегодня уже три совещания провел, да еще два содержания под стражей продлевали. А теперь вот сиди тут до конца дня и слушай Рокотуна.

– Разве ты не следишь, кого назначают защитником? И что ты делал, когда решался вопрос о мере пресечения?

– По таким делам этот вопрос решается элементарно, – ответил Бульдозер. – В три минуты уложились, и защита не была представлена. Обошлись.

Он подбежал к одному из своих свидетелей и начал лихорадочно рыться в портфеле. Нужная бумага явно куда-то запропастилась.

Мартин Бек подумал, что Бульдозер и Рокотун в одном совершенно одинаковы. Говоришь с ними – и вдруг нет их. Правда, Бульдозер исчезал в буквальном смысле, например неожиданно юркнув в какую-нибудь дверь, Рокотун же отключался мысленно, словно переносился в другой мир.

Прокурор оборвал на полуслове свой разговор со свидетелем и вернулся к Мартину Беку.

– Что тебе известно об этом деле? – спросил он.

– Не так уж много, но Роксен меня убедил, что стоит прийти. К тому же у меня сейчас нет никаких неотложных дел.

– Ваша комиссия по расследованию убийств не знает, что такое настоящая работа, – заявил Бульдозер Ульссон. – У меня вот тридцать девять дел в работе и еще столько же ждут своей очереди. Пришел бы к нам – понял бы, что это такое.

– Нет уж, – ответил Мартин Бек. – Я работы не боюсь, но придется вам обойтись без меня.

– Жаль, – сказал Бульдозер. – Иной раз мне кажется, что на мою долю выпала самая лучшая должность в системе нашего правосудия. Жутко интересно и увлекательно. Что ни день – какие-нибудь неожиданности и…

Он осекся, потом добавил:

– Например, предстоящая схватка с Рокотуном.

Бульдозер Ульссон редко проигрывал дело. Правда, этот факт свидетельствовал, мягко говоря, отнюдь не в пользу правосудия.

Но об этом предпочитали не задумываться.

– Зато сегодня ты развлечешься, – продолжал Ульссон, – Рокотуна не так-то просто одолеть.

– Я сюда не развлекаться пришел, – отпарировал Мартин Бек.

Разговор был прерван объявлением о начале слушания, и действующие лица, за одним важным исключением, проследовали в зал заседаний, едва ли не самое мрачное помещение во всем здании суда. Окна были большие и величественные: очевидно, это объясняло, хотя ни в коей мере не оправдывало, тот факт, что их давно не мыли.

Судья, помощник судьи и семеро присяжных важно созерцали зал, сидя за длинным столом на возвышении.

Легкое голубое облачко среди пылинок в прорвавшихся с улицы лучах солнечного света свидетельствовало о том, что кто-то из них только что загасил сигарету.

Через маленькую боковую дверь ввели обвиняемую. Ее сопровождала суровая женщина лет пятидесяти в форменном платье. Обвиняемая – девушка с русыми волосами до плеч, обиженно поджатыми губами и невидящими карими глазами – была одета в длинное вышитое светло-зеленое платье из какой-то легкой ткани и черные сабо.

Члены суда снова сели, остальные продолжали стоять.

Судья монотонно произнес вступительную формулу, затем обратился к девушке, которая находилась от него слева:

– Ответчиком по делу является Ребекка Линд. Вы Ребекка Линд?

– Да.

– Я попросил бы ответчицу говорить погромче.

– Да.

Судья сверился со своими бумагами, наконец спросил:

– Других имен у вас нет?

– Нет.

– Вы родились третьего января тысяча девятьсот пятьдесят шестого года?

– Да.

– Прошу ответчицу говорить громче.

Он произнес эти слова так, будто выполнял обязательный для судебных заседаний ритуал. Впрочем, так оно и было, безотносительно к отвратительной акустике в зале. К тому же ответчики, как правило, не привыкли выступать перед публикой, а мрачная и враждебная обстановка и вовсе их угнетала. Судья продолжал:

– Обвинение представляет старший прокурор Стен Роберт Ульссон.

Бульдозер никак не реагировал, продолжая сосредоточенно листать свои бумаги.

– Старший прокурор Стен Роберт Ульссон здесь? – спросил судья бесцветным голосом, хотя отлично знал его в лицо.

Бульдозер подскочил.

– Да-да, – торопливо произнес он, – я здесь, здесь.

– Кто представляет истца?

– По данному делу не предъявлено иска, – сказал Бульдозер.

– Защиту осуществляет адвокат Гедобальд Роксен.

Наступила тишина. Все озирались кругом. Судебный пристав выглянул в коридор. Рокотун не появлялся.

– Адвокат Роксен, очевидно, опаздывает, – заключил наконец помощник судьи.

Он посовещался вполголоса с судьей, и тот объявил:

– Проверим пока наличие свидетелей. Обвинитель вызвал двух свидетелей, кассиршу Черстин Франсен и констебля Кеннета Квастму.

Оба свидетеля подтвердили свое присутствие.

– Защита вызвала следующих лиц: комиссара уголовной полиции Мартина Бека, констебля Карла Кристианссона, директора банка Румфорда Бундессона и учительницу домоводства Хеди-Марию Вирен.

Все названные подтвердили свое присутствие.

Помолчав, судья объявил:

– Защитник вызвал также в качестве свидетеля продюсера Вальтера Петруса, но таковой заявил, что занят и к тому же не имеет никакого отношения к данному делу.

Кто-то из присяжных хихикнул.

– Свидетелям предлагается покинуть зал.

Подчиняясь распоряжению судьи, оба полицейских, одетые, как всегда в таких случаях, в форменные брюки, черные ботинки и малоприглядные штатские куртки, Мартин Бек, директор банка, учительница и кассирша вышли в коридор.

В зале, кроме членов суда, остались ответчица, охранница и публика в количестве одного человека.

Бульдозер Ульссон минуты две прилежно изучал свои бумаги, потом с любопытством воззрился на единственную слушательницу.

Она держала в руках блокнот для стенографирования. Бульдозер прикинул, что ей лет тридцать пять. Рост ниже среднего, метр шестьдесят, не больше, волосы белокурые, прямые, не очень длинные. Одета в застиранные джинсы и рубашку неопределенного цвета. На широких загорелых ступнях с прямыми пальцами – босоножки; под тонкой тканью рубашки угадывались плоские груди с большими сосками.

Самым примечательным в ее облике было скуластое лицо с крупным носом и внимательные голубые глаза, которые поочередно останавливались на присутствующих. Особенно долго рассматривала она ответчицу и Бульдозера Ульссона. Последнего она буквально сверлила взглядом так, что он встал, взял стакан воды и сел позади нее. Слушательница тотчас обернулась и перехватила его взгляд.

Она отнюдь не отвечала его идеалу женщины, если у него вообще был такой идеал, но его терзало любопытство, кто она, собственно, такая. Глядя на нее со спины, он отметил крепкое телосложение без намека на полноту.

Не выдержав ее взгляда, прокурор вспомнил, что ему надо срочно позвонить по телефону, и попросил разрешения выйти. И удалился вприпрыжку, изнемогая от растущего любопытства.

Спроси он Мартина Бека, который томился ожиданием в углу коридора, возможно, и узнал бы кое-что.

Например, что ей не тридцать пять лет, а тридцать девять, что у нее основательная подготовка в области социологии и что сейчас она работает в системе социального обеспечения.

Мартин Бек знал о ней очень много, но вряд ли стал бы вдаваться в подробности, так как они по большей части носили личный характер.

Возможно, на вопрос о ее имени он ответил бы, что ее зовут Рея Нильсен.

Бульдозер управился со своими важными телефонными разговорами меньше чем за пять минут. Судя по жестикуляции, он преимущественно отдавал распоряжения.

Вернувшись в зал, он озабоченно прошелся взад-вперед. Сел. Полистал свои бумаги. Женщина с пронизывающим взглядом теперь смотрела только на ответчицу.

Любопытство Бульдозера достигло предела. В ближайшие десять минут он раз шесть вставал с места и торопливо описывал круг по залу. Один раз достал огромный носовой платок и вытер вспотевший лоб. Все остальные спокойно сидели на своих местах.

С опозданием на двадцать две минуты Рокотун распахнул дверь и вошел в зал. В одной руке он держал дымящуюся сигару, в другой – свои бумаги. Сел и сразу же флегматично углубился в изучение бумаг, так что судье пришлось трижды многозначительно прокашляться, прежде чем адвокат рассеянно передал сигару приставу, чтобы тот вынес ее из помещения.

– Адвокат Роксен прибыл, – ядовито произнес судья. – Позвольте осведомиться, есть ли какие-нибудь препятствия, которые мешают нам приступить к разбирательству?

Бульдозер мотнул головой:

– Нет-нет, с моей стороны – никаких.

Рокотун не реагировал. Он был погружен в изучение документов по делу. Наконец сдвинул на лоб очки и сказал:

– По пути сюда, в суд, я вдруг подумал о том, что мы с прокурором давние знакомые. Да-да, он сидел у меня на коленях ровно двадцать пять лет назад. Кстати, это было в Буросе. Отец прокурора работал там адвокатом, а я проходил практику. В ту пору я возлагал большие надежды на свою профессию. Не могу, однако, утверждать, чтобы эти надежды оправдались. Если посмотреть, как развивается правосудие в других странах, нам нечем особенно хвастаться. О Буросе у меня остались самые мерзкие воспоминания, но наш прокурор был живым и славным мальчуганом. Однако больше всего мне запомнилась городская гостиница, кажется, она так и называлась – «Городская». В ресторане – обычные столики, пыльные пальмы. Ограничения на спиртное, талоны на еду, да и те отоваривали в исключительных случаях. Причем подавали такое, что у гиены шерсть встала бы дыбом. Сегодня даже пенсионеры не признали бы этого съедобным. На завтрак, обед и ужин одно и то же: рыба на раковинах. Однажды я обнаружил в своей порции окурок сигары. Впрочем, это, кажется, было в Йёнчёпинге. Между прочим, известно ли вам, что в Йёнчёпинге лучшая в Швеции питьевая вода? Об этом мало кто знает. Нужно обладать редкостной силой воли, чтобы вырасти здесь, в столице, и не стать алкоголиком или наркоманом.

– Есть ли препятствия к разбирательству? – терпеливо повторил судья.

Рокотун встал и прошел в середину зала.

– Разумеется, я и мои родные принадлежали именно к такой категории людей.

Роксен был намного старше большинства присутствующих, могучего роста, с большим животом. Одет он был в весьма скверный костюм старомодного покроя, и не очень разборчивая кошка вполне могла бы позавтракать его жилетом. Несколько минут он пристально смотрел на Бульдозера, потом заключил:

– Если не считать, что эту девочку вообще не было оснований привлекать к суду, никаких препятствий нет. В чисто техническом смысле.

– Протестую! – крикнул Бульдозер.

– Адвокат Роксен может приберечь свои комментарии на будущее, – сказал судья. – Слово предоставляется обвинителю.

Бульдозер вскочил со стула и, наклонив голову, затрусил вокруг стола, на котором были разложены его бумаги.

– Я утверждаю, что Ребекка Линд в среду двадцать второго мая сего года совершила вооруженное ограбление отделения ПK банка[100] в районе Мидсоммаркрансен, после чего совершила еще одно преступление, оказав сопротивление полицейским, которые прибыли на место, чтобы задержать ее.

– Что говорит на это ответчица?

– Ответчица невиновна, – сказал Рокотун. – А потому мой долг отрицать всю эту… галиматью. – Он повернулся к Бульдозеру и печально произнес: – И не совестно тебе преследовать невинных людей? Мое представление о тебе, каким ты был в детстве, никак не вяжется с твоей, как бы это сказать, нынешней деятельностью.

Бульдозер ликовал. Подлетев к Рокотуну, он сказал:

– Я тоже помню те времена в Буросе. Особенно хорошо запомнилось мне, что от тогдашнего практиканта Роксена всегда разило табаком и дешевым коньяком.

– Господа, – вмешался судья, – здесь не место и не время для личных воспоминаний. Итак, адвокат Роксен отрицает утверждения обвинения.

– Если запах коньяка – не плод прокурорского воображения, то он исходил от его отца, – отозвался Рокотун. – Кроме того, ответчица невиновна. И вообще я последний раз применяю термин «ответчица». Эта юная девушка…

Он вернулся к своему столу и начал рыться в бумагах.

– Ее зовут Ребекка Линд, – услужливо подсказал Бульдозер.

– Спасибо, мальчик, – сказал Рокотун. – Ребекка Люнд…

– Линд, – поправил Бульдозер.

– Ребекка так же невиновна, – продолжал Рокотун, – как морковки полевые.

Необычное сравнение явно заставило всех призадуматься. Наконец судья произнес:

– Если не ошибаюсь, этот вопрос предстоит решить суду.

– К сожалению, – ответил Рокотун.

– Как понимать это замечание господина адвоката? – довольно резко осведомился судья.

– К сожалению, я не могу здесь дать исчерпывающее объяснение, – сказал Рокотун. – Не то разбирательство рискует затянуться на несколько лет.

Присутствующие были заметно потрясены такой перспективой.

– Вообще-то, предложение судьи, чтобы я написал свои мемуары, представляет интерес, – добавил Рокотун.

– Разве я предлагал что-либо подобное? – удивился совершенно замороченный судья.

– За долгие годы, проведенные в залах, где якобы вершится правосудие, мною накоплен немалый опыт, – говорил Рокотун. – Кроме того, в молодости я некоторое время жил в Южной Америке, где работал на молокозаводе. Моя мать – старушка еще жива – считает, что за всю жизнь я только там, в Буэнос-Айресе, занимался честным трудом. Кстати, я слышал на днях, что и отец прокурора, несмотря на преклонный возраст и растущее пристрастие к спиртному, ежедневно совершает короткие прогулки вдоль речки в Эребру, куда все семейство, очевидно, переехало где-то в сороковых годах. От Буэнос-Айреса при нынешних средствах передвижения рукой подать до новых государств Африки. Мое внимание недавно привлекла интереснейшая книга о Заире…

– Мемуары адвоката Роксена, хотя они еще не написаны, несомненно, представляют интерес, – с ухмылкой перебил его Бульдозер. – Но вряд ли мы собрались здесь за тем, чтобы слушать их.

– Прокурор прав, – сказал судья. – Прошу господина Ульссона продолжать.

Бульдозер посмотрел на слушательницу, но она ответила таким прямым и смелым взглядом, что он, скользнув глазами по Рокотуну, судье, помощнику судьи и присяжным, снова уставился на обвиняемую. Ребекка Линд смотрела куда-то в пространство, словно для нее не существовали ни нудные бюрократы, ни зло, ни добро.

Бульдозер сложил руки за спиной и заходил взад-вперед.

– Так-то, Ребекка, – приветливо произнес он. – То, что случилось с тобой, к сожалению, случается со многими молодыми людьми в наше время. Вместе мы постараемся тебе помочь. Кстати, ты не против того, чтобы я обращался к тебе на «ты»?

Девушка как будто не слышала вопроса, если это вообще можно было считать вопросом.

– С чисто юридической точки зрения перед нами простой и совершенно очевидный случай, так что особенно дискутировать тут нечего. Уже когда решался вопрос о мере пресечения, выяснилось…

Рокотун явно был погружен в размышления о Заире или еще о чем-то в этом роде, но тут он вдруг выхватил из внутреннего кармана пиджака большую сигару, прицелился ею в грудь Бульдозера и воскликнул:

– Протестую! Ни я, ни какой-либо иной адвокат не присутствовали, когда выносилось постановление о взятии под стражу. Этой девушке, Камилле Люнд, говорили тогда, что она имеет право на защиту?

– Ребекке Линд, – поправил его помощник судьи.

– Да, да, – нетерпеливо произнес Рокотун. – Следовательно, заключение под стражу было незаконным.

– Ничего подобного, – возразил Бульдозер. – Ребекку спросили, и она ответила, что это не играет роли. Правильно ответила. Потому что, как я сейчас покажу, дело яснее ясного.

– Итак, уже заключение под стражу было незаконным, – решительно заключил Рокотун. – Требую занести мой протест в протокол.

– Хорошо, будет сделано, – сказал помощник.

Он играл в основном секретарскую роль, так как некоторые судебные залы в старых зданиях не были оснащены магнитофоном.

Бульдозер исполнил перед присяжными маленький пируэт, не преминув поглядеть каждому из них в глаза.

– Может быть, теперь мне будет позволено продолжить изложение дела, – сказал он, улыбаясь.

Рокотун рассеянно созерцал свою сигару.

– Итак, Ребекка, – продолжал Бульдозер с подкупающей улыбкой, которую охотно пускал в ход, – давай-ка теперь попытаемся правдиво и четко разобраться, что произошло с тобой двадцать второго мая и почему. Ты ограбила банк, несомненно, по недомыслию и в приливе отчаяния, и ты применила насилие против полицейского.

– Я возражаю против оборотов, употребляемых прокурором, – вмешался Рокотун. – Кстати, об оборотах. У меня был учитель немецкого языка, так он…

Его мысли явно витали где-то далеко.

– Если защитник молча предастся своим воспоминаниям, – сказал Бульдозер, – мы, по крайней мере, сбережем немного времени.

Несколько присяжных рассмеялись, но Рокотун важно произнес:

– Я протестую против позиции, которую господин прокурор занял по отношению ко мне и этой девушке. И вообще, мои мысли и духовная жизнь его не касаются. Господину прокурору не мешает быть поскромнее. Он не какой-нибудь Уинстон Черчилль, который мог позволить себе сказать о политическом противнике: «Мистер Эттли[101] – скромный человек, и у него есть все основания для этого».

Реплика адвоката на мгновение озадачила судью, но затем он кивком предложил Бульдозеру продолжать.

Прокурор рассчитывал потратить на изложение дела минут десять, от силы пятнадцать, но Рокотун, невзирая на замечания судьи, перебил его целых сорок два раза, причем большинство его комментариев казались совершенно непонятными.

Например:

– Я заметил, что господин прокурор с вожделением поглядывает на мою сигару. Это напоминает мне одну историю, будто бы на Кубе девушки на табачных фабриках из-за сильной жары сидят голые и скручивают сигары на собственном бедре. И будто бы так делаются наиболее изысканные сигары. Скорее всего, это выдумка.

– Это имеет отношение к рассматриваемому делу? – устало справился судья.

– Как сказать, – ответил Рокотун, уподобляясь оракулу.

– Что вы подразумеваете?

– Мне кажется, что прокурор, мягко выражаясь, не всегда придерживается существа вопроса.

Бульдозер, который никогда не курил, на миг был сбит с толку. Однако он тотчас обрел равновесие и как ни в чем не бывало, жестикулируя и ухмыляясь, довел до конца изложение сути дела.

Вкратце оно сводилось к следующему. Около двух часов двадцать второго мая Ребекка Линд вошла в помещение ПК банка в районе Мидсоммаркрансен и направилась к одной из касс. На плече у нее висела большая сумка, которую она положила на стойку, после чего потребовала денег. Кассирша заметила, что девушка вооружена большим кинжалом, и нажала ногой кнопку вызова полиции. Одновременно она принялась укладывать в сумку пачки ассигнаций, всего на сумму пять тысяч шведских крон. Прежде чем Ребекка Линд успела покинуть помещение со своей добычей, прибыла первая из патрульных машин, направленная к месту происшествия полицейским штабом. Патруль в составе двух полицейских ворвался с оружием наготове в помещение банка и обезоружил грабительницу. Во время возникшей потасовки деньги высыпались из сумки на пол. Полиция схватила грабительницу и доставила ее на Кунгсхольмен. При этом задержанная оказала отчаянное сопротивление и повредила мундир одного из полицейских. Потасовка продолжалась и во время перевозки задержанной. Грабительницу, оказавшуюся восемнадцатилетней Ребеккой Линд, сначала сдали дежурному, оттуда перевели в специальный отдел, занимающийся банками. Ей тотчас объявили, что она задержана по вескому подозрению в вооруженном ограблении банка и сопротивлении властям. На другой день, после скоропалительного разбирательства в городском суде, ее взяли под стражу.

Бульдозер Ульссон признал, что при этом были обойдены некоторые юридические формальности, но подчеркнул, что чисто технически это не играло никакой роли. Ребекка Линд сама безучастно отнеслась к предложению вызвать адвоката, к тому же она сразу призналась, что пришла в банк за деньгами.

Рокотун презрительно фыркнул и объявил, что у Ребекки Линд не было никаких средств к существованию.

Все начали посматривать на часы, но Бульдозер Ульссон не любил перерывов и поспешил вызвать своего первого свидетеля, кассиршу Черстин Франсен.

Допрос продлился недолго и в основном подтвердил то, что уже говорилось.

– Когда вы поняли, что речь идет об ограблении? – спросил Бульдозер.

– Как только она положила сумку на стойку и потребовала денег. Потом я увидела нож. Страшный такой нож, вроде кинжала.

– Почему вы положили ей деньги в сумку?

– У нас есть указание, чтобы мы в таких случаях не оказывали сопротивление, а выполняли требование грабителя.

Все верно. Банки не желали рисковать, что придется платить пожизненную ренту и крупные суммы в возмещение ущерба пострадавшим служащим.

Казалось, громовой раскат сотряс почтенный зал. Но это просто рыгнул Гедобальд Роксен. С ним это нередко случалось и послужило одной из причин его прозвища.

– Есть ли вопросы у защиты?

Рокотун отрицательно покачал головой. Он старательно выводил на листе бумаги какие-то буквы.

Бульдозер Ульссон пригласил следующего свидетеля.

Вошел Кеннет Квастму и с натугой повторил слова присяги. В Швеции недостаточно просто поднять руку и сказать «клянусь».

Некоторое время ушло на то, чтобы выяснить, что свидетель – констебль, родился в Арвике в тысяча девятьсот сорок втором году, служил на патрульной машине сперва в Сольне, потом в Стокгольме.

Дальше все было проще. Бульдозер опрометчиво предложил свидетелю:

– Рассказывай своими словами.

– Что рассказывать?

– Все, что произошло.

Рокотун снова громко рыгнул. Одновременно он уронил на пол листок, на котором писал. Прописными буквами на бумаге было выведено: РЕБЕККА ЛИНД. Адвокат явно решил в дальнейшем точно выговаривать имя клиентки.

– Ну вот, – начал Квастму. – Я ее увидел, убийцу эту. То есть она никого так и не успела убить. Калле, как всегда, ничего не стал предпринимать, и тогда я набросился на нее, как пантера.

Неудачный образ: Квастму был неуклюжий верзила с толстым задом, бычьей шеей и мясистым лицом.

– Только она хотела выхватить нож, тут я поймал ее за правую руку и объявил, что она задержана, и сразу сгреб ее. Пришлось нести ее в машину, и там она оказала сопротивление представителю власти, к насилию, значит, прибегла, так что у меня один погон почти оторвался, и жена страх как взбеленилась, когда надо было его пришивать, потому что в это время по телевидению что-то такое показывали, ей хотелось посмотреть, да еще одна пуговица на куртке болталась, а у нее не нашлось синих ниток, у Анны-Греты, у жены моей, значит. И когда мы перед тем, значит, принимали меры по поводу этого ограбления, Калле привел машину в уголовку, а там дежурил один мой знакомый, его зовут Альдор Густавссон, и он жутко надулся, потому что как раз собрался идти домой есть лапшевник, и назвал нас последними идиотами. Это он-то, который прошляпил убийство на Бергсгатан, но эти сыщики всегда важничают, нас, из охраны порядка, за людей не считают. Ну и все, если не считать, что она меня хреном обозвала, но ведь это нельзя назвать оскорблением представителя власти. Хрен – что тут унизительного или непочтительного по отношению к полиции в целом или к ее отдельному представителю, то есть ко мне в данном случае, как сотруднику охраны порядка. Потом я хотел принять меры к двум бандитам, которых мы еще раньше видели в парке на скамейке, но у Калле было с собой сливочное полено, и он сказал, мол, давай перекусим, и мы перекусили. Она самая меня и обозвала.

Квастму показал на Ребекку Линд.

Пока свидетель демонстрировал свой талант рассказчика, Бульдозер наблюдал за единственной слушательницей. Перед тем она что-то прилежно записывала, теперь же, подперев ладонями подбородок, внимательно смотрела то на Рокотуна, то на Ребекку Линд. Лицо ее выражало озабоченность или, скорее, глубокую тревогу. Вот она наклонилась и принялась одной рукой чесать лодыжку, одновременно отрывая зубами заусеницу на пальце другой руки. Потом опять посмотрела на Рокотуна, и в ее прищуренных голубых глазах отразилось отчаяние пополам с робкой надеждой.

Гедобальд Роксен сидел с отсутствующим видом. Можно было подумать, что он просто не слышал показаний свидетеля.

– У меня нет вопросов, – произнес он.

Бульдозер Ульссон был доволен. Дело представлялось ему совершенно ясным, как он и сказал сразу. Вот только очень уж затянулось.

Когда судья предложил устроить часовой перерыв, он энергично кивнул и вприпрыжку помчался к двери.

Мартин Бек и Рея Нильсен воспользовались перерывом, чтобы сходить в «Амарант»[102]. К бутербродам и пиву они добавили кофе с коньяком.

Часы до перерыва прошли для Мартина Бека достаточно скучно. Зная Рокотуна, он предвидел, что на скорое окончание дела не приходится рассчитывать. В то же время ему нисколько не улыбалось торчать в унылом коридоре в обществе Кристианссона и Квастму, спесивого директора и двух женщин, явно ошеломленных тем, что их вызвали свидетельницами по такому громкому делу, чуть ли не убийству, о котором сообщалось и в «Афтонбладет», и в «Экспрессен»[103].

Мартин Бек зашел в уголовную полицию, потолковал без особого удовольствия с Рённом и Стрёмгреном. Стрёмгрена он никогда не любил, а отношения с Рённом у него были довольно сложные. Попросту говоря, в городском полицейском управлении на Кунгсхольмсгатан у него совсем не осталось друзей. Здесь, как и в ЦПУ, одни восхищались им, другие ненавидели его, а третьи, их было большинство, откровенно завидовали ему.

В здании на Вестберга-алле, где размещалась его группа, у него тоже не было друзей после того, как Леннарт Кольберг ушел из полиции. На место Кольберга, с одобрения Мартина Бека, приняли Бенни Скакке. Отношения у них сложились неплохие, но до настоящего контакта еще было далеко. Случалось, Мартин Бек сидел, глядя в пространство, и тосковал по Кольбергу.

Если быть честным – а он теперь предпочитал не лгать самому себе, – Мартин Бек тосковал по Леннарту, как тоскуют по ребенку или любимой.

Итак, он посидел у Рённа, поговорил о том о сем. Но Рённ не был интересным собеседником, к тому же у него хватало дел. Работа в стокгольмской уголовной полиции была отнюдь не синекурой, а еще Рённ жаловался на то, что вид из его окна стал совсем не тот. В самом деле, окно кабинета смотрело прямо на уже достигшее внушительной высоты огромное новое здание штаба полиции. Через год-другой строительство будет закончено, и все переедут туда, однако мысль об этом отнюдь не наполняла их души ликованием.

– Интересно, как там Гунвальд, – говорил Рённ. – Я бы не прочь с ним поменяться. Бой быков, пальмы, приемы, а?

Рённ обладал редкой способностью внушать Мартину Беку угрызения совести. В самом деле, почему эта увеселительная поездка досталась не ему, ведь он больше других нуждался в поощрении?

Истина, не подлежавшая разглашению, заключалась в том, что Рённ подвергался дискриминации. Не сочли возможным посылать в такую командировку красноносого провинциала с далеко не представительной внешностью, который к тому же с большим трудом изъяснялся по-английски.

А ведь Рённ был хороший следователь.

Вначале он не подавал больших надежд, теперь же считался одним из китов уголовной полиции.

Мартин Бек попытался найти какие-нибудь ободряющие слова, но, как всегда, безуспешно.

Ограничился коротким «пока!» и ушел.

Зато теперь он сидел в кафе с Реей, а это было совсем, совсем другое дело.

Правда, у Реи был мрачный вид.

– Этот суд, – говорила она, – до чего унылая картина. Какие типы распоряжаются судьбами людей. Прокурор этот – он же чистый клоун. А как таращился на меня, словно впервые в жизни женщину увидел.

– Бульдозер, – подхватил Мартин Бек. – Он много женщин повидал, к тому же ты не в его вкусе. Но он любопытен, как омар.

– Разве омары любопытны?

– Не знаю. Я где-то слышал это выражение. Кажется, финские шведы придумали.

– А защитник не знает даже, как зовут клиента. Только и делает, что рыгает да вставляет бессмысленные реплики. У девчонки никаких надежд.

– До конца еще далеко. Бульдозер выигрывает почти все свои дела, но Роксена еще ни разу не одолел. Помнишь историю со Свэрдом?

– Еще бы, – отозвалась Рея и хрипло рассмеялась. – Это когда ты в первый раз пришел ко мне на Тулегатан. Дело о запертой комнате. Без малого два года тому назад. Как тут забыть.

Она заметно повеселела.

Глядя на нее, и он повеселел. Чудесно прошли эти два года – разговоры, ревность, дружеские перебранки, но главное – близость, доверие, общность. Хотя Мартину Беку перевалило за пятьдесят и он накопил изрядный жизненный опыт, он много почерпнул от нее.

Он надеялся, что и она что-то от него получила.

Надеялся, но не был совсем уверен: как личность она была сильнее и мыслила смелее, наверно, и остротой ума его превосходила, во всяком случае быстрее соображала. У нее была тьма недостатков. Так, она частенько кисла и раздражалась, но он любил и ее недостатки. Возможно, это звучало глупо или чересчур романтично, однако он не мог придумать лучшего выражения.

Глядя на Рею Нильсен, Мартин Бек подумал о том, что перестал ревновать. Сквозь тонкую ткань небрежно застегнутой рубашки просвечивали крупные соски, она сбросила босоножки и терла друг о друга ступни под столом. Иногда нагибалась и чесала лодыжки. Она принадлежала сама себе, а не ему, и, пожалуй, это было в ней самое лучшее.

Между тем неправильное лицо Реи опять омрачилось тревогой и недовольством.

– Я не очень разбираюсь в юридических тонкостях, – покривила она душой. – Но это дело, на мой взгляд, проиграно. Твои показания могут что-нибудь изменить?

– Вряд ли. Я даже не знаю, что ему, собственно, надо от меня.

– И остальные свидетели защиты не внушают оптимизма. Директор банка, учительница домоводства, полицейский. Хоть кто-нибудь из них был там в тот момент?

– Кристианссон был. Он вел патрульную машину.

– Такой же тупой, как второй фараон?

– Такой же.

– И непохоже, чтобы защитительная речь могла спасти положение. С таким адвокатом.

Мартин Бек улыбнулся. Мог бы знать наперед, что Рея примет это дело близко к сердцу.

– Верно, непохоже. Но ты уверена, что по справедливости должен бы выиграть защитник? Уверена, что Ребекка невиновна?

– С таким дознанием не в суд, а на помойку идти. По-настоящему это дело надо бы вернуть в полицию. Они же ничего толком не выяснили. Вот за что я ненавижу фараонов, впрочем, и за рукоприкладство и все остальное тоже. Они передают в суд дела, по которым надо бы еще работать и работать. Потом прокурор пыжится, словно петух на мусорной куче, а суд состоит из болванов, которых посадили на это место только потому, что в политике им нет применения и ни на что другое они не годятся.

В основном она была права. Присяжных набирали на помойках политических партий, они нередко были в приятельских отношениях с обвинителем или же шли на поводу у властных судей, которые в душе их презирали. Обычно они не смели перечить юридическим авторитетам и слишком часто представляли шведское молчаливое большинство, которое стоит за законность и порядок вообще, а в частности не вдается.

Попадались прогрессивные судьи, но очень редко. Большинство защитников давно смирились с существующим положением и только сожалели, что не занялись более доходной практикой в мире бизнеса, где можно рассчитывать на крупные куши и на то, чтобы попасть в программу «События недели».

– Может, это звучит странно, – сказал Мартин Бек, – но мне сдается, что ты недооцениваешь Роксена.

По пути в зал суда Рея вдруг взяла его за руку. Это бывало не часто и только в тех случаях, когда ее что-то тревожило или она была сильно возбуждена. Рука, как и сама Рея, была крепкой и доверчивой.

Бульдозер вошел в коридор одновременно с ними, за минуту до конца перерыва.

– С ограблением банка на Вазагатан разобрались, – выпалил он, запыхавшись. – Но на нас свалились два новых. В одном из них угадывается рука Вернера Рууса.

Заметил Квастму и подбежал к нему, даже не договорив.

– Можешь идти домой, – сказал он констеблю. – Или заступать на дежурство. Этим ты сделаешь мне личное одолжение.

К таким словам Бульдозер прибегал, когда хотел отругать человека.

– Чего? – не понял Квастму.

– Можешь заступать на дежурство, – повторил Бульдозер. – Каждый должен быть на своем посту.

– А что, здорово я пригвоздил эту бандитку, – сказал Квастму. – Недаром все детали назубок знал. Не придерешься.

– Да-да, – отозвался Бульдозер. – Ты выступил блестяще.

Квастму удалился, чтобы продолжить борьбу против бандитизма.

Перерыв кончился, разбирательство возобновилось.

Рокотун пригласил своего первого свидетеля, директора банка Румфорда Бундессона, подождал, пока тот принесет присягу, и взял слово:

– Не всем дано уразуметь те принципы или, вернее, ту беспринципность, которая составляет основу капиталистического общества. Большинство слышало о выгребных ямах, а также о таком явлении, как всеобщие выборы, когда социал-демократы и другие буржуазные и капиталистические партии, я бы сказал – так называемые партии, вымогают у народа огромные деньги, чтобы провести формально добровольное голосование за политику, которая на руку привилегированным слоям, а именно капиталистическим дельцам, партийным бюрократам и профсоюзным боссам, объединенным общими интересами – проще говоря, жаждой наживы. И чтобы люди санкционировали названную политику независимо от того, за какую из социал-буржуазных партий они проголосуют.

Бульдозер Ульссон был погружен в изучение какого-то документа, но тут он очнулся и объявил, взмахнув руками:

– Протестую, у нас судебное разбирательство, а не предвыборный митинг.

– В школе нам толковали про Иону в чреве рыбы-кита, – невозмутимо продолжал Рокотун. – Позже выяснилось, что кит никакая не рыба. А просто-напросто кит, млекопитающее. Но лично я китов не видел, разве что на картинках. И у одного клиента в тюремной камере, по телевизору конечно. Сам-то я дома телевизора не держу, он только препятствует полету мысли. Зато у меня есть дочь одних лет с… – Он заглянул в свои бумаги: – Одних лет с Ребеккой Линд, хотя сам я довольно пожилой. Кстати, одна из ее подруг состоит в родстве с каменщиком, которого зовут Лексер Оберг, но он не имеет никакого отношения к артисту Обергу, тому самому, который снял фильм про Эльвиру Мадиган, то есть он-то играл не Эльвиру Мадиган, а лейтенанта Спарре и сам же был режиссером[104]. Он ему такой же родственник, как мастер по художественному выпиливанию Эрнст Йёнссон из Треллеборга родственник артиста Эдварда Перссона[105].

– А зачем им состоять в родстве? – спросил судья, несколько сбитый с толку.

– На это не так-то просто ответить, – сказал Рокотун.

– Разговаривать с адвокатом Роксеном – все равно что толковать с муравейником, – сообщил Бульдозер.

И снова обратился к своим бумагам, время от времени делая заметки или всплескивая руками. Он не поднял головы, даже когда председательствующий вдруг спросил:

– А какое отношение это имеет к рассматриваемому делу?

– Я бы, пожалуй, сказал, что и на этот вопрос непросто ответить, – отозвался Роксен. После чего внезапно указал незажженной сигарой на свидетеля и инквизиторским тоном спросил: – Вы встречали Ребекку Линд?

– Да.

– Когда?

– Примерно с месяц назад. Эта молодая женщина приходила в главную контору банка. Кстати, она была одета так же, как сейчас, но у нее на руках был грудной ребенок, вернее не на руках, а на каких-то ремнях.

– Вы ее приняли?

– Да, у меня как раз было несколько свободных минут, и к тому же меня интересует современная молодежь.

– Особенно ее женская половина?

– А хоть бы и так?

– Сколько вам лет, господин Бундессон?

– Пятьдесят девять.

– Зачем приходила Ребекка Линд?

– Занять денег. Она явно не разбиралась даже в простейших финансовых вопросах. Кто-то сказал ей, что банки дают деньги взаймы, вот она и пошла в ближайший крупный банк и попросила, чтобы ее принял директор.

– Что же вы ответили?

– Что банки – коммерческие предприятия, дают деньги в долг только под проценты и под надежное обеспечение. Она ответила, что у нее есть коза и три кошки.

– Зачем ей понадобились деньги?

– Чтобы поехать в Америку. Куда именно, она не знала, не знала также, что будет делать, когда приедет туда. Но у нее, по ее словам, был записан один адрес.

– О чем еще она спрашивала?

– Есть ли другие банки, не такие коммерческие, как остальные. Чтобы они принадлежали народу и простые люди могли обратиться туда за деньгами. Я сказал – больше в шутку, – что Кредитный банк, или ПК банк, формально принадлежит государству, то есть народу. Ее как будто устроил этот ответ.

Рокотун подошел вплотную к свидетелю, приставил кончик сигары к его груди и спросил:

– Вы говорили еще о чем-нибудь?

Директор Бундессон промолчал. Наконец судья напомнил ему:

– Вы принесли присягу, господин Бундессон. Но вы не обязаны отвечать на вопросы, которые уличали бы вас в преступных действиях.

– Говорили, – неохотно произнес Бундессон. – Молодые девушки симпатизируют мне, и я им симпатизирую. Я вызвался помочь ей разрешить самые неотложные проблемы.

Он оглянулся на присутствующих и зафиксировал уничтожающий взгляд Реи Нильсен и лоснящуюся плешь углубленного в свои бумаги Бульдозера Ульссона.

– И что же ответила Ребекка Линд?

– Не помню. Да мы с ней все равно не договорились.

Рокотун тем временем возвратился к своему столу и, порывшись в бумагах, сообщил:

– На допросе в полиции Ребекка показала, что ответила следующим образом: «Плевала я на старых похабников». И еще: «На вас тошно глядеть». – Он громко повторил: – Старых похабников. – И сделал сигарой жест, означающий, что допрос окончен.

– Совершенно не понимаю, какое это имеет отношение к делу, – заметил Бульдозер, не поднимая головы.

Рокотун пересек зал, наклонился над столиком Бульдозера и сказал:

– Судя по всему – и да будет всем известно, – после перерыва господин прокурор занялся изучением досье, которое посвящено некоему Вернеру Руусу. У меня вопрос к председательствующему: какое это имеет отношение к рассматриваемому делу?

– Интересно, что господин адвокат заговорил о Вернере Руусе, – воскликнул Бульдозер, вскакивая на ноги. И, вперив взгляд в Рокотуна, звонко произнес: – Что вам известно о Вернере Руусе?

– Я попросил бы стороны сосредоточиться на рассматриваемом деле, – сказал судья.

Свидетель удалился с обиженным видом.

Затем наступила очередь Мартина Бека. Вступительные формальности были те же, но, когда защитник приступил к допросу, Бульдозер явно настроился слушать более внимательно.

– Увидев сегодня голубей на лестнице здания суда… – начал Рокотун.

Однако терпение судьи было исчерпано, и он перебил его:

– Зоологические наблюдения адвоката Роксена уместны в других аудиториях. К тому же я уверен, что господин комиссар ограничен во времени.

– В таком случае, – отозвался Рокотун, – буду краток. Вчера до меня дошло, не посредством голубиной почты, а более прозаическим и медленным путем, а именно с простой почтой, что Верховный суд отказал некоему Филипу Верному Мауритссону в пересмотре его дела. Возможно, господин комиссар помнит, что года этак полтора назад Мауритссон был осужден за убийство в связи с вооруженным налетом на банк. Обвинителем по делу был мой, я бы сказал, не такой уж ученый друг Стен Роберт Ульссон, который тогда носил звание простого прокурора. На мою долю, как это бывает подчас с людьми моей профессии, выпала неблагодарная и морально обременительная задача защищать Мауритссона, который, несомненно, представлял собой то, что в обыденной речи принято именовать преступником. Теперь я хочу задать один-единственный вопрос: считает ли комиссар Бек, что Мауритссон был виновен в ограблении банка и связанном с этим убийстве и что проведенное прокурором Ульссоном расследование было удовлетворительным?

– Нет, – ответил Мартин Бек.

Хотя щеки Бульдозера внезапно порозовели в тон сорочке, еще больше оттенив чудовищный галстук с золотистыми русалками и пляшущими таитянками, он весело улыбнулся и сказал:

– Я тоже хотел бы задать один вопрос. Комиссар Бек принимал какое-либо участие в расследовании убийства в банке?

– Нет.

Бульдозер Ульссон хлопнул в ладоши и самодовольно кивнул.

Мартин Бек покинул свидетельское место, сел рядом с Реей и взъерошил ее белокурые волосы, на что она ответила ему кислым взглядом.

– Я ожидала большего, – сказала Рея Нильсен.

– А я – нет, – отозвался Мартин Бек.

Глаза Бульдозера Ульссона чуть не выскочили из орбит от любопытства.

Рокотун, казалось, ничего не замечал. Слегка прихрамывая, он подошел к окну за спиной Бульдозера и написал пальцем на пыльном стекле: ИДИОТ. Потом сказал:

– В качестве следующего свидетеля я вынужден пригласить полицейского.

– Констебля, – поправил его помощник судьи.

– Полицейского Карла Кристианссона, – невозмутимо продолжал Рокотун.

Вошел Кристианссон, нерешительный малый, который в последние годы пришел к выводу, что полицейское ведомство – особого рода классовое общество, где поведение начальства диктуется не эксплуататорскими соображениями, а просто желанием поизмываться над подчиненными.

Выдержав долгую паузу, Рокотун повернулся и принялся ходить взад-вперед по залу. Бульдозер последовал его примеру, хотя двигался совсем в другом темпе. Ни дать ни взять, этакие не совсем обычные часовые. Наконец Рокотун глубоко вздохнул и начал:

– По имеющимся данным, вы служите в полиции пятнадцать лет.

– Так точно.

– Ваши начальники характеризуют вас как ленивого и бездарного, но честного и, в принципе, такого же квалифицированного – или неквалифицированного – сотрудника, как все ваши коллеги в стокгольмской полиции.

– Протестую! – вскричал Бульдозер. – Защитник оскорбляет свидетеля.

– В самом деле? – сказал Рокотун. – Если я скажу о господине старшем прокуроре, что он, наряду с цеппелином и воздушным шаром, представляет собой одну из наиболее занимательных и речистых пустот в нашей стране – да что там, в целом мире, – вряд ли в этом высказывании будет что-то унизительное для него. Но я этого не скажу, что же касается свидетеля, я только подчеркиваю, что он опытный полицейский, столь же способный и интеллигентный, как остальные полицейские, украшающие наш город.

– Если бы господин адвокат когда-нибудь потратил несколько часов на то, чтобы послушать запись своих речей и сопутствующих звуковых эффектов, я уверен, он был бы так же испуган и шокирован, как все мы, служители правосудия, – сказал Бульдозер Ульссон.

– Если бы господин прокурор появился с таким галстуком в стране, где безвкусица карается законом, – отозвался Рокотун, – его, наверно, приговорили бы к смертной казни. Кстати, откуда у вас эта контрабанда?

– Господин адвокат перед лицом суда обвиняет меня в преступлении, – относительно спокойно произнес Бульдозер.

Он не воспользовался случаем вспылить только потому, что и в самом деле ввез тайком изрядное количество галстуков, конкретно – из Ирана, куда его командировали, чтобы он изучил пути контрабанды наркотиков. Правда, в данном случае на нем был галстук, присланный прокуратурой Андорры, причем на бандероли по совету Бульдозера было написано: «Образец. Без цены».

– Чтобы спасти эту бедную девушку… – Бульдозер величественно взмахнул рукой.

Его тотчас перебил Рокотун, который вскинул руку еще более величественно и сказал:

– Слова летят, в покое мысли пребывают[106].

Бульдозер хотел перейти в контратаку, но судья, опережая его, прокашлялся и объявил:

– Мне представляется, что господа предались частной дискуссии, которую скорее надлежит продолжить с глазу на глаз или перед другой аудиторией.

– Я пытаюсь только воздать должное незаурядным данным и рассудительности свидетеля, – невинно отозвался Рокотун.

Рея Нильсен громко рассмеялась. Мартин Бек накрыл правой ладонью ее левую руку. Рея засмеялась еще громче. Судья призвал публику соблюдать тишину и снова раздраженно воззрился на участников процесса. Бульдозер так пристально уставился на Рею, что пропустил несколько реплик в допросе свидетеля.

Между тем Рокотун, сохраняя полное бесстрастие, спросил:

– Вы первым вошли в помещение банка?

– Нет.

– Вы задержали эту девочку, Ребекку Ульссон?

– Нет.

– Я хотел сказать: Ребекку Линд, – поправился Рокотун, помешкав.

– Нет.

– А что же вы делали?

– Я схватил вторую.

– Выходит, там были две девочки?

– Да.

– И вы, значит, схватили вторую?

– Да.

– Зачем?

Кристианссон задумался.

– Чтобы она не упала.

– Сколько же лет было этой второй девочке?

– Что-нибудь около четырех месяцев.

– Следовательно, Ребекку Линд схватил Квастму?

– Да.

– Верно ли будет сказать, что он при этом применил насилие или излишнюю силу?

– Мне совершенно непонятно, что подразумевает и куда клонит защитник, – насмешливо заметил Бульдозер.

– Я клоню к тому, что Квастму, которого мы все видели здесь сегодня…

Рокотун порылся в своих бумагах.

– Ага, вот, – продолжил он наконец. – Квастму весит сто два килограмма. Он владеет приемами карате и занимается вольной борьбой. Начальство отзывается о нем как о прилежном и старательном сотруднике. Но при этом полицейский инспектор Норман Ханссон, который подписал характеристику, отмечает, что Квастму слишком часто проявляет на службе чрезмерное усердие и многие задержанные жалуются на рукоприкладство с его стороны. В характеристике сказано также, что Кеннет Квастму не раз получал взыскания и что его умение изъясняться оставляет желать лучшего. – Рокотун отложил документ и спросил: – Так как, свидетель, применил Квастму насилие или нет?

– Применил, – сказал Кристианссон. – Что было, то было.

Опыт научил его, что лучше не лгать в делах, связанных со службой, во всяком случае лгать в меру и не слишком часто. К тому же он недолюбливал Квастму.

– А вы взяли ребенка?

– Ну да, пришлось. Он у нее на каких-то ремнях висел, и, когда Квастму стал отбирать нож, она чуть не уронила ребенка.

– Ребекка сопротивлялась?

– Нет.

– Совсем не сопротивлялась?

– Совсем. Только сказала, когда я взял ребенка: «Поосторожнее, пожалуйста, не уроните ее».

– Этот вопрос как будто ясен, – заключил Рокотун. – К насилию я потом еще вернусь. А сейчас хотел бы поговорить с вами о другом.

– Слушаю, – сказал Кристианссон.

– Поскольку сотрудники из специального отдела, которому поручено охранять банки, не прибыли на место… – Рокотун остановился, устремив надменный взор на прокурора.

– Мы работаем день и ночь, – отозвался Бульдозер. – А этот случай был оценен как незначительный, один из многих.

– Однако господин Ульссон вряд ли не спит по ночам, думая обо всех тех невинных людях, которых он обрекает на тюрьму или исправительное заведение своими ошибочными и необоснованными обвинениями.

Рокотун на минуту сбился, фыркнул, произнес «м-да, да-да», наконец зацепился взглядом за Карла Кристианссона, который выглядел совершенным пентюхом в своей белой куртке с голубыми вязаными манжетами, стилизованным львом на груди слева и нашитыми на спине голубыми матерчатыми буквами THE LIONS. В остальном он был одет вполне по форме.

– Стало быть, первоначальное дознание вели полицейские из патруля, – произнес в конце концов Рокотун. – Кто разговаривал с кассиршей?

– Я.

– И что она сообщила?

– Что девушка подошла к стойке с ребенком на руках и положила свою сумку на мраморную столешницу. Кассирша сразу увидела нож и принялась укладывать деньги в сумку.

– Ребекка держала нож в руках?

– Нет. Он висел у нее на поясе. Сзади.

– Как же кассирша его увидела?

– Не знаю. Хотя вспомнил: она увидела его потом, когда Ребекка повернулась спиной. И закричала: «Нож, нож, у нее нож!»

– Это была финка или стилет?

– Да нет, что-то вроде небольшого кухонного ножа. Какие дома в хозяйстве держат.

– Что сказала Ребекка кассирше?

– Ничего. То есть сначала ничего. Потом, по словам кассирши, засмеялась и сказала: «Вот не думала, что так легко будет получить деньги взаймы». И добавила: «Наверно, я должна какую-нибудь квитанцию заполнить?»

– Деньги очутились на полу, – продолжал Рокотун. – Как это вышло?

– Это я могу объяснить. Квастму стоял и держал девушку, пока мы ждали подкрепления. В это время кассирша принялась пересчитывать деньги, проверяла, все ли в наличии. Тут Кеннет мне крикнул: «Стой, это против закона».

– А потом?

– Потом он еще крикнул: «Калле, тебе следить, чтобы никто не прикасался к добыче!» У меня ведь на руках был ребенок, так что я сумку только за одну ручку ухватил, вот они и высыпались. Все больше мелкие бумажки, оттого и разлетелись в разные стороны. Ну а тут подошла еще одна патрульная машина. Мы отдали им ребенка, а сами повезли задержанную в уголовку на Кунгсхольмен. Я вел машину, а Кеннет сидел сзади с девушкой этой.

– В машине что-нибудь произошло?

– Да, было дело. Сперва она заплакала и спросила, куда мы дели ребенка. Потом совсем расплакалась, и Квастму решил надеть на нее наручники.

– А вы что-нибудь сказали по этому поводу?

– Сказал, что можно обойтись без наручников. Во-первых, Квастму вдвое больше ее, во-вторых, она не оказывала сопротивления.

– Вы говорили еще что-нибудь в машине?

Кристианссон примолк на несколько минут. Рокотун безмолвно ждал. Он даже не рыгал, не повторял вопрос и не талдычил насчет лжесвидетельства и обязанности говорить правду, как это принято у адвокатов.

– Я сказал: «Не бей ее, Кеннет».

Дальше все было просто. Рокотун встал и подошел к Кристианссону.

– А что, разве у Кеннета Квастму заведено бить задержанных?

– Случается.

– Вы видели его погон и болтающуюся пуговицу?

– Видел. Он сам про них сказал. Дескать, жена не следит за его формой.

– Когда это было?

– Накануне.

– Прошу, господин прокурор, – кротко произнес Рокотун.

Бульдозер поймал взгляд Кристианссона и долго смотрел ему в глаза. Сколько дел проиграно из-за безмозглых полицейских? И сколько выиграно благодаря им? Пожалуй, последних все-таки больше. Как бы то ни было, эти констебли – неизбежное зло и для преступников, и для тех, кто борется с преступностью…

– Нет вопросов, – бросил Бульдозер. И добавил как бы вскользь: – Обвинение в сопротивлении представителю власти снимается.

После этого Рокотун попросил объявить перерыв. В перерыве он сперва закурил сигару, потом удалился в уборную. Выйдя оттуда, затеял в коридоре беседу с Реей Нильсен.

– Ну и женщины у тебя, – сказал Бульдозер Ульссон Мартину Беку. – Сначала она на глазах у суда смеется надо мной, теперь вот стоит и беседует с Рокотуном. Всем известно, что от его дыхания орангутаны падают в обморок за пятьдесят метров.

– Хорошие женщины, – ответил Мартин Бек. – Точнее, хорошая женщина.

– Значит, новую жену завел. Я тоже. Все как-то веселее жить.

Рея подошла к ним.

– Рея, – обратился к ней Мартин Бек, – познакомься – старший прокурор Ульссон.

– Я уже догадалась.

– Все зовут его Бульдозер, – добавил Мартин Бек. – По-моему, у обвинения дела плохи.

– Да, половина обвинительного заключения рухнула, – согласился Бульдозер. – Но вторая половина прочно стоит. Бьемся об заклад на бутылку виски?

Рея поскребла в затылке и хитро глянула на Мартина Бека, но тот отрицательно покачал головой.

– Бутылка виски, – продолжал соблазнять Бульдозер.

– Нет, – ответил Мартин Бек.

Рея наклонила голову набок, словно собираясь что-то сказать. Но в эту минуту было объявлено, что судебное заседание возобновляется, и Бульдозер Ульссон побежал в зал.

Защитник пригласил своего последнего свидетеля, учительницу домоводства Хеди-Марию Вирен, загорелую женщину лет пятидесяти. Странно было видеть такой загар в краю, где даже погода, казалось, участвовала в заговоре против несчастных аборигенов. И Рокотун первым делом спросил:

– Откуда у вас такой загар?

– Канарские острова, – последовал лаконичный ответ.

– Из личной характеристики, с которой всем вам еще предстоит ознакомиться, явствует, что Ребекка Люнд – знаю, знаю, что она Линд, но я страдаю недугом, который никогда не поражал и, уверен, не поразит обвинителя. А именно, фантазией и способностью проникать в мир заветных чувств и мыслей другого человека.

– Это что же, проявление фантазии – говорить Люнд вместо Линд? – осведомился Бульдозер, обмахиваясь галстуком. – Или признак умения проникать в мир заветных чувств другого человека?

– Лучше уж я задам прокурору один вопрос, – откликнулся Рокотун. – Известно ли господину Ульссону, где сейчас находится четырехмесячная дочь Ребекки Линд?

– Откуда мне знать, – ответил Бульдозер. – Для этого у нас есть комиссия по охране детей.

– Молодые родители обычно называют её комиссией по отраве детей.

Рокотун рассеянно закурил сигару.

Одиннадцать раз с нарастающей укоризной прокашлялся судья, прежде чем адвокат осознал свой проступок. Был вызван судебный пристав, приняты меры.

– Кто-нибудь в этом зале знает, где в данную минуту находится дитя Камилла Линд-Косгрейв?

Воцарилась мертвая тишина.

– Есть такой человек, – продолжал Рокотун. – Это я.

– Камилла, где она? – всхлипнула Ребекка.

– Всему свое время, – ответил Рокотун.

– Позвольте напомнить, что сейчас здесь ведется – во всяком случае, должен вестись – допрос свидетельницы, – сказал судья.

Лицо Рокотуна выразило полное недоумение, и судья уточнил:

– Адвокат Роксен вызвал эту женщину в качестве свидетельницы.

– А-а, – спохватился Рокотун. – Совсем забыл. Невежество прокурора перебило ход моих мыслей. – Он порылся в бумагах, нашел нужную и продолжал: – Ребекка Линд плохо училась в школе. Ее оценки после восьмого класса никак не позволяли ей продолжать учение. Она одинаково плохо успевала по всем предметам.

– Мой предмет она хорошо знала, – вмешалась свидетельница. – Одна из лучших учениц за все время, что я преподаю. У Ребекки было много интересных соображений, особенно это касалось овощей и других природных продуктов. Она понимала, что наше питание сейчас никуда не годится, большинство продуктов в супермаркетах так или иначе отравлены.

– Вы тоже так считаете?

– Да. Разумеется.

– Выходит, бифштексы с гарниром и виски с содовой, которыми, к примеру, мы с прокурором поддерживаем свое бренное существование, никуда не годятся?

– Вот именно, – подтвердила свидетельница. – Никуда не годятся. Такие продукты вредят не только телу, но и духу, лишают человека способности ясно мыслить. Точно так же вредит мозгу курение табака, от него люди попросту глупеют. А вот Ребекка очень рано поняла, как важно вести здоровый образ жизни. Завела себе огород и всегда стремилась пользоваться тем, что дает нам сама природа. Потому и садовый нож с собой носила. Я часто беседовала с Ребеккой.

– О биодинамической брюкве? – Рокотун зевнул.

– О брюкве тоже. Но я хочу подчеркнуть, что Ребекка – здравомыслящая девушка. Может быть, не очень начитанная, но это у нее вполне сознательно. Она не желает загружать голову всякой ерундой. По-настоящему ее интересует только один вопрос – как спасти природу от полного уничтожения. Ее политические представления сводятся к тому, что нынешнее общество устроено совершенно непонятным образом и его руководители, должно быть, либо преступники, либо психопаты.

– Больше вопросов нет, – сказал Рокотун.

По его лицу можно было подумать, что ему очень скучно и он мечтает уйти домой.

– Меня интересует этот нож. – Бульдозер вдруг вскочил с места, подошел к столу судьи и взял нож в руки.

– Обыкновенный садовый нож, – сообщила Хеди-Мария Вирен. – Он у нее давно. Всякий может убедиться, что ручка потертая и лезвие сточено.

– Тем не менее его можно считать опасным оружием, – заявил Бульдозер.

– Я не могу с этим согласиться. Таким ножом воробья не зарежешь. И к тому же Ребекка крайне отрицательно относится к насилию. Оно ей совершенно чуждо, она даже не способна дать человеку пощечину.

– А я настаиваю, что это опасное оружие, – твердил Бульдозер, размахивая садовым ножом.

Однако голос его звучал не очень убедительно, и, как ни улыбался Бульдозер свидетельнице, ему пришлось мобилизовать всю свою выдержку, чтобы отнестись к ее следующей реплике со своим пресловутым дружелюбием.

– Вы говорите это либо по злобе, либо просто по глупости, – сказала свидетельница. – Вы курите? Пьете спиртное?

– Вопросов больше нет, – отрубил Бульдозер.

– Допрос свидетелей закончен, – подытожил судья. – Будут ли еще какие-нибудь вопросы, прежде чем мы заслушаем личную характеристику и заключительные речи?

Адвокат Роксен встал, цокая языком, и медленно проковылял к судейскому столу.

– Личные характеристики, – сказал он, – как правило, представляют собой всего-навсего дежурные сочинения, составленные ради того, чтобы их автор мог получить свои полсотни крон или сколько ему там положено. Поэтому я – и надеюсь, моему примеру последуют другие серьезные люди – хотел бы задать несколько вопросов самой Ребекке Линд.

Он впервые обратился к ответчице:

– Как зовут короля Швеции?

Даже Бульдозер не сумел скрыть своего удивления.

– Не знаю, – ответила Ребекка Линд. – А это обязательно знать?

– Нет, – сказал Рокотун. – Не обязательно. Вам известна фамилия премьер-министра?

– Нет. А кто это?

– Глава правительства и высший политический руководитель страны.

– В таком случае он негодяй, – заявила Ребекка Линд. – Я знаю, что Швеция соорудила атомную электростанцию в Барсебеке, в каких-нибудь двадцати пяти километрах от центра Копенгагена[107]. Говорят еще, что правительство виновато в загрязнении среды.

– Ребекка, – приветливо произнес Бульдозер Ульссон. – Откуда вам известно про атомные электростанции, если вы даже не знаете фамилии премьер-министра?

– Мои друзья обсуждают такие вещи, а политика их не интересует.

Рокотун подождал, давая время всем переварить ее ответ, потом сказал:

– До того как вы пришли к этому директору банка, фамилию которого я, простите, прочно забыл, приходилось вам бывать в каких-нибудь банках?

– Нет, никогда.

– Почему?

– А что мне там делать? Банки существуют для богатых. Я и мои друзья никогда в такие заведения не ходим.

– Но вот вы все-таки пошли. Почему же?

– Потому что мне понадобились деньги. Одна моя знакомая сказала, что в банке можно получить деньги взаймы. И когда этот поганый директор сказал, что есть народные банки, я подумала, что, может быть, там мне дадут деньги.

– Значит, вы пошли в тот банк, потому что верили, что там вам дадут деньги взаймы?

– Ну да. Только я удивилась, как все оказалось просто. Я даже не успела сказать, сколько мне надо.

Бульдозер, смекнув, куда клонит защита, поспешил вмешаться.

– Ребекка, – заговорил он, улыбаясь всем лицом, – есть вещи, которые мне кажутся непостижимыми. Как это можно при нынешних средствах массовой информации не знать элементарных фактов о своем обществе?

– Это ваше общество, не мое, – ответила Ребекка Линд.

– Вот и неправильно, – возразил Бульдозер. – Мы живем вместе в этой стране и вместе отвечаем за хорошее и плохое. Но мне хотелось спросить, как это можно не слышать того, о чем говорят по радио и телевидению, не знать того, о чем пишут газеты?

– У меня нет ни радио, ни телевизора, а в газетах я читаю только гороскопы.

– Но ведь вы девять лет учились в школе?

– В школе нам талдычили всякую ерунду. Я почти и не слушала.

– Но деньги, – продолжал Бульдозер, – деньги всех интересуют.

– Меня не интересуют.

– Где вы получали средства к существованию?

– В социальной конторе. Да мне совсем немного надо было. До последних дней.

Судья монотонно зачитал личную характеристику, которая, вопреки мнению адвоката Роксена, оказалась небезынтересной.

Ребекка Линд родилась 3 января 1956 года в семье, принадлежащей к низшим слоям среднего сословия. Ее отец заведовал канцелярией в мелкой строительной фирме. Семья была вполне обеспеченная, но Ребекка рано ополчилась против родителей, и конфликт особенно обострился, когда ей исполнилось шестнадцать лет. В школе она занималась кое-как, после девятого класса бросила учебу. Преподаватели оценивали ее познания ужасающе низко; она не была совсем лишена способностей, но они приняли своеобразное и далекое от действительности направление. Ребекка не смогла устроиться на работу, да и не очень к этому стремилась. В шестнадцать лет противоречия в семье достигли такой степени, что она ушла из дома. Отец заявил, что так было лучше для обеих сторон, поскольку в семье росли другие дети, которые в большей мере отвечали чаяниям родителей. Первое время Ребекка жила в домике на садовом участке, принадлежащем ее знакомым, и она сохранила возможность пользоваться участком после того, как ей удалось получить маленькую квартирку в старом доме в районе Сёдермальм. В начале 1973 года она познакомилась с американским дезертиром из натовских войск, и они стали жить вместе. Его звали Джим Косгрейв. Вскоре Ребекка забеременела, она мечтала о ребенке, и в январе семьдесят четвертого у нее родилась дочка Камилла. В это время у маленькой семьи начались затруднения. Косгрейв хотел работать, но его никуда не брали, потому что он был иностранец, да еще и длинноволосый. За все годы, проведенные в Швеции, он только две недели работал уборщиком на пароме, возившем пьянчужек через Ботнический залив. К тому же он тосковал по США. У него была хорошая специальность, он рассчитывал, что вполне сможет обеспечить себя и семью, только бы вернуться на родину. В начале февраля связался с американским посольством и заявил, что готов добровольно вернуться, если ему дадут необходимые гарантии. Стремясь залучить его на родину, ему обещали, что наказание будет чисто формальным. Кроме того, разъяснили, что его охраняет соглашение, подписанное со шведским государством. Двенадцатого февраля он вылетел в США. Ребекка рассчитывала выехать следом в марте, поскольку родители Джима обещали помочь деньгами. Но шли месяцы, а от Косгрейва – ни слуху ни духу. Она пошла в социальную контору, там ей ответили, что ничего не могут поделать, так как Косгрейв иностранный подданный. Тогда Ребекка решила сама поехать в США, чтобы выяснить, что же произошло. Обратилась в банк за деньгами. Чем это кончилось – известно.

Характеристика в целом была положительной. Ее составитель отмечал, что Ребекка хорошо заботилась о ребенке, не предавалась никаким порокам и не проявляла преступных наклонностей. Ей присуща исключительная честность, но она несколько не от мира сего и во многом чересчур легковерна.

Вкратце был охарактеризован и Косгрейв. По словам знакомых, он был целеустремленным молодым человеком, отнюдь не склонным пренебрегать своим долгом и нерушимо верившим в счастливое будущее для себя и своей семьи в США.

Пока зачитывалась характеристика, Бульдозер Ульссон пристально изучал одну из своих папок и красноречиво поглядывал на часы.

Наконец он встал, чтобы произнести заключительную речь.

Рея, прищурясь, наблюдала за ним.

Если отвлечься от нелепого одеяния, этот человек излучал невероятную самоуверенность и жадный интерес к своему делу.

Бульдозер угадал, как будет построена защита, однако не собирался менять свою тактику. Решил ясно и коротко высказаться в том плане, который намечал заранее. Выпятив грудь – вернее, живот, – он уставился на свои нечищеные коричневые туфли и начал бархатным голосом:

– В своей заключительной речи я ограничусь повторением доказанных фактов. Ребекка Линд вошла в банк, вооруженная ножом и с вместительной сумкой, предназначенной для добычи. Долгий опыт расследования мелких налетов на банки, а таковых только за последний год зарегистрировано сотни, убеждает меня, что Ребекка действовала по заранее обдуманному плану. Из-за своей неискушенности в таких делах она сразу попалась. Лично мне скорее жаль ответчицу, которая в юные годы поддалась соблазну совершить столь серьезное преступление, и все же забота о правопорядке вынуждает меня настаивать на тюремном заключении. Улики, как показало настоящее долгое разбирательство, неопровержимы. Никакие аргументы не могут их поколебать.

Бульдозер покрутил пальцами галстук и заключил:

– Прошу теперь суд вынести свое определение по делу.

– Готов ли адвокат Гедобальд Роксен произнести заключительную речь защиты? – спросил судья.

Со стороны могло показаться, что Рокотун отнюдь не готов. Он сгреб в кучу свои бумаги, внимательно рассмотрел сигару, сунул ее в карман. Потом обвел взглядом зал суда так, словно впервые здесь очутился. С интересом поглядел на каждого из присутствующих, как будто никогда прежде их не видел.

Наконец встал и начал расхаживать, прихрамывая, перед судейским столом.

Знающие Рокотуна замерли: он мог растянуть защитительную речь на несколько часов, мог уложиться и в пять минут.

Бульдозер Ульссон демонстративно поглядел на часы.

Проходя мимо присяжных и судьи, Рокотун строго посматривал на них. Незаметная поначалу хромота, казалось, усиливалась с каждой минутой.

Наконец он заговорил:

– Как я сказал еще в самом начале, молодая женщина, которую поместили на скамью – вернее, на стул подсудимых, – невинна, и в защитительной речи, собственно, нет никакой надобности. Все же я скажу несколько слов.

Присутствующие с тревогой спросили себя, что подразумевает Рокотун, говоря о «нескольких словах».

Однако тревога оказалась напрасной. Рокотун расстегнул пиджак, облегченно крякнул, выпятил живот и прислонился к возвышению.

– Как указал обвинитель, – начал он, – в этой стране весьма участились ограбления банков. Шумиха вокруг налетов и широковещательные полицейские акции не только способствовали известности господина прокурора – даже его галстуки описываются в прессе, – но и вызвали истерию. Стоит обыкновенному человеку войти в банк, как в нем тотчас видят грабителя или еще какого-нибудь злоумышленника.

Рокотун замолк и уставился в пол, очевидно собираясь с мыслями. Потом снова заговорил:

– Ребекка Линд не видела от общества ни радости, ни особой помощи. Школа, родители, другие люди старшего поколения не поддержали, не подбодрили ее. Где уж тут укорять ее тем, что она не интересовалась нашим общественным устройством. Когда она, не в пример многим другим молодым, ищет работу, ей отвечают, что работы нет. Надо бы, конечно, остановиться на вопросе, почему нет работы для подрастающего поколения, но я воздержусь. Очутившись в затруднительном положении, она идет в банк. Она ничего не знает о деятельности банков, и ей внушают ошибочное представление, будто Кредитный банк менее капиталистический, чем другие, чуть ли не народный. При виде Ребекки кассирша сразу заключает, что она пришла грабить банк. С одной стороны, ей невдомек, с какой стати такая девушка вообще может обращаться в банк, с другой – она взвинчена бесчисленными директивами, которые за последние годы сыплются на головы банковских служащих. Кассирша нажимает сигнал тревоги и начинает укладывать деньги в сумку, которую девушка положила на стойку. Что же происходит дальше? А вот что. Вместо пресловутых сыщиков господина старшего прокурора, которым некогда заниматься такими мелочами, являются на патрульной машине двое полицейских. Пока один, по его собственным словам, бросается, как пантера, на девушку, второй ухитряется рассыпать деньги по полу. Сверх этого подвига он допрашивает кассиршу. Из допроса явствует, что Ребекка отнюдь не угрожала служащим и не требовала денег. Произошло самое настоящее недоразумение. Девушка вела себя наивно, но это, как известно, не является преступлением.

Рокотун проковылял к своему столику, полистал бумаги и, стоя спиной к судье и присяжным, заключил:

– Я требую, чтобы Ребекка Линд была оправдана и обвинение отвергнуто. О каких-либо альтернативных предложениях не может быть речи, поскольку всякому разумному человеку должно быть ясно, что она ни в чем не виновна и, следовательно, ни о каком наказании говорить не приходится.

Суд совещался недолго, меньше получаса. Затем было зачитано постановление.

Ребекка Линд была оправдана, с освобождением из-под стражи в зале суда. Однако обвинение не было отвергнуто. Пятеро присяжных голосовали за оправдание, двое – против. Судья требовал осуждения обвиняемой.

В коридоре Бульдозер Ульссон подошел к Мартину Беку:

– Вот видишь. Зря ты растерялся, выиграл бы бутылку виски.

– Думаешь обжаловать приговор?

– Нет. Неужели у меня не найдется других дел, кроме как сидеть целый день в апелляционном суде и препираться с Рокотуном? Да еще по такому поводу?

И он заспешил к выходу.

Подошел Рокотун. Его хромота еще больше усилилась.

– Спасибо, что поддержал, – сказал он. – Не каждый на это способен.

– Мне показалось, что я уловил суть твоих мыслей.

– В том-то и вся беда, – отозвался Рокотун, – многие улавливают суть, да мало кто готов за нее постоять.

Рокотун задумчиво поглядел на Рею, откусывая кончик сигары.

– В перерыве у меня состоялась интересная и полезная беседа с этой девушкой, женщиной, дамой.

– Ее фамилия Нильсен, – сообщил Мартин Бек. – Рея Нильсен.

– Благодарю, – тепло произнес Роксен. – Иногда мне сдается, что я проигрываю некоторые дела из-за фамилий. Как бы то ни было, госпоже Нильсен следовало бы пойти в юристы. В десять минут она проанализировала все дело и сделала резюме, на которое прокурору понадобилось бы несколько месяцев, будь он вообще на это способен.

– Гмм, – произнес Мартин Бек. – Обжалуй он приговор, в апелляционном суде вряд ли проиграл бы.

– Что ж, – ответил Рокотун, – надо учитывать психологию противника. Он не станет обжаловать приговор после проигрыша в первой инстанции.

– Почему это? – спросила Рея.

– Ему важнее, чтобы о нем думали как о человеке, который настолько занят, что у него ни на что не хватает времени. Будь все прокуроры такими, как Бульдозер, скоро половина населения страны очутилась бы в тюрьме.

Рея сделала гримасу.

– В общем, спасибо, – заключил Рокотун и заковылял восвояси.

В подъезде он остановился и закурил свою сигару. И так как он одновременно рыгнул, то покинул Дворец правосудия окутанный огромным облаком дыма.

Мартин Бек проводил адвоката задумчивым взглядом. Потом спросил:

– Куда пойдешь?

– Домой.

– К себе или ко мне?

– К тебе. Давно уже не была у тебя.

В данном случае это «давно» измерялось четырьмя днями.

Мартин Бек жил в Старом городе, на улице Чёпмангатан, в самом центре Стокгольма. Дом был вполне приличный, даже с лифтом. Любой, кроме закоренелых снобов, владеющих виллами, парками и плавательными бассейнами в аристократических пригородах – Сальтшёбаден, Юрсхольм, – сказал бы, что у него не квартира, а мечта. Ему и впрямь здорово повезло, и самое поразительное, что он получил эту квартиру без жульничества, взяток и закулисных махинаций, с помощью которых работники полицейского ведомства обычно добивались всяких благ. После чего он даже собрался с духом и разорвал длившийся восемнадцать лет весьма неудачный брак.

Потом ему опять не повезло, один психопат прострелил ему грудь, он год пролежал в больнице и, когда выписался, чувствовал себя не в своей тарелке. Служба ему осточертела, и он с ужасом думал о перспективе провести оставшиеся до пенсии годы в кресле интенданта, в кабинете с ворсистым ковром на полу и картинами признанных живописцев на стенах.

Правда, теперь этот риск свелся к минимуму: боссы в ЦПУ пришли к выводу, что с этим сумасшедшим – ну почти сумасшедшим – невозможно сотрудничать.

И Мартин Бек по-прежнему занимал пост руководителя комиссии по расследованию убийств, на котором ему явно суждено было оставаться, пока сие престарелое, но весьма эффективное подразделение не ликвидируют.

Поговаривали даже, что у его группы чересчур высок процент расследованных дел. И, дескать, это потому, что в ней сосредоточены сильные кадры, а работы сравнительно мало, сотрудники могут позволить себе долго копаться.

Сверх того, как уже говорилось, кое-кто из высоких начальников лично недолюбливал Мартина Бека. Один из них даже намекал, будто Мартин Бек не совсем честными способами вынудил Леннарта Кольберга, одного из лучших следователей страны, покинуть уголовный розыск и стать смотрителем зала ручного огнестрельного оружия в Музее вооруженных сил, так что все бремя содержания семейства легло на плечи его несчастной супруги.

Мартин Бек редко приходил в ярость, но, когда до него дошла эта сплетня, он еле удержался от того, чтобы пойти и дать автору по морде.

На самом деле все только выиграли от ухода Кольберга. Он сам, поскольку избавился от опостылевшей ему работы и мог больше времени проводить с семьей. Жена и дети, которые скучали без него. Бенни Скакке, который занял место Кольберга и получил возможность копить новые заслуги на пути к своей желанной цели – стать начальником полиции. И наконец, выиграли те деятели из ЦПУ, которые, признавая заслуги Кольберга как следователя, тем не менее не уставали жаловаться, что «с ним трудно иметь дело» и «он любитель создавать осложнения».

Если уж на то пошло, только один человек сожалел, что комиссия по расследованию убийств, влачившая относительно мирное существование в доме на Вестберга-алле, лишилась Кольберга. И этим человеком был Мартин Бек.

Когда он два с лишним года назад вышел из больницы, его ожидали также проблемы более личного характера.

Он почувствовал себя, как никогда ранее, одиноким и неприкаянным. Дело, которое ему поручили для терапии, было уникальным. Оно казалось прямо-таки заимствованным из арсенала детективных романов. Это и было то самое дело о запертой комнате. Расследование подвигалось со скрипом, и разгадка не принесла ему удовлетворения. Много раз у Мартина Бека возникало ощущение, будто он сам, а не труп какого-то ничем не примечательного и никому не нужного старика очутился в запертой комнате.

И вдруг ему опять повезло. Нет, не с расследованием, хотя он нашел убийцу. При последующем судебном разбирательстве Бульдозер Ульссон предпочел повернуть дело так, что обвиняемого осудили за убийство в связи с ограблением банка, к которому он был совсем непричастен. Кстати, именно об этом случае Рокотун вспомнил в этот день в суде. С той поры Мартин Бек испытывал неприязнь к Бульдозеру, уж очень грубо он подтасовывал факты. А впрочем, до открытой вражды не дошло. Мартин Бек не был злопамятным и охотно разговаривал с Бульдозером, хотя и не прочь был вставить палки в колеса старшему прокурору, как, например, сегодня.

А повезло ему с Реей Нильсен. Уже через десять минут после знакомства он понял, что встретил ту самую женщину, которая ему нужна. Да и она не скрывала своего интереса к нему.

Поначалу для него, пожалуй, важнее всего был человеческий контакт: она понимала его с полуслова, да и он безошибочно угадывал ее желания и невысказанные вопросы.

Все началось с этого. Они встречались часто, но только у нее. Рея Нильсен сдавала квартиры в своем доме на Тулегатан и, хотя в последнее время роль домовладелицы ей приелась, сумела сколотить там нечто вроде коммуны.

Не одна неделя минула, прежде чем она пришла к нему на Чёпмангатан. Сама приготовила ужин – Рея Нильсен очень любила поесть и умела вкусно готовить. Как показал тот вечер, любила и умела она не только это, причем у них обнаружилась полная гармония.

Хороший был вечер. Едва ли не лучший в жизни Мартина Бека.

Утром они вместе позавтракали. Мартин Бек накрывал на стол и смотрел при этом, как Рея одевается.

Он уже видел ее обнаженной, но у него было сильное подозрение, что не скоро насмотрится.

Рея Нильсен была крепкая, статная. Она могла показаться коренастой, но с таким же основанием можно было охарактеризовать ее телосложение как на редкость целесообразное и гармоничное. И лицо ее можно было назвать неправильным, а можно – волевым и нестандартным.

Больше всего ему нравились в ней строгие голубые глаза, круглые груди, светло-коричневые соски, светлый пушок на животе и ступни.

Рея Нильсен хрипло рассмеялась:

– Гляди, гляди. Мне это даже очень приятно.

Потом они позавтракали – выпили чаю, съели поджаренного хлеба с конфитюром.

Рея сидела задумчивая и озабоченная.

Мартин Бек знал почему. Он и сам был озабочен.

Сразу после завтрака она ушла, сказав на прощание:

– Спасибо за чудесную ночь.

– Тебе спасибо.

– Я позвоню. Если соскучишься раньше, сам позвони. – Постояла в раздумье, потом сунула ноги в свои красные сабо и заключила: – Пока. Еще раз спасибо.

Мартин Бек в тот день был выходной. Проводив Рею, он пошел в ванную и принял душ. Растерся мохнатым полотенцем. Надел домашний халат и лег.

Но мысли не давали ему покоя, он встал и подошел к зеркалу. На вид не дашь сорока девяти, да ведь от правды не уйдешь. Вроде бы он не очень изменился за последние годы. Высокий, стройный, чуть желтоватая кожа, широкий подбородок. Ни одного седого волоса, никакого намека на лысину.

Или все это самообман? Потому что ему так хочется?

Мартин Бек вернулся к кровати и лег, заложив руки за голову.

Несомненно, эти часы, проведенные с ней, были лучшими в его жизни.

В то же время возникла неразрешимая по всем признакам проблема.

Ему с ней было чертовски хорошо. Ну а вообще – какая она? Он затруднялся ответить. И все-таки…

Припомнились слова, сказанные о Рее кем-то из жильцов ее дома на Тулегатан.

Наполовину девчонка, наполовину кремень.

Дурацкое выражение, но что-то в этом есть.

Что можно сказать о прошедшей ночи?

Лучшая в его жизни. Правда, Мартин Бек не мог похвастаться богатым опытом.

Какая она? Надо ответить себе на этот вопрос. Прежде чем переходить к самой сути.

Вроде бы ей с ним не скучно. Иногда смеется. Несколько раз ему казалось, что она плачет.

Как будто все хорошо. Как будто.

Ничего из этого не выйдет.

Слишком многое говорит против.

Я на тринадцать лет старше. Мы оба разведены.

У обоих дети, но если мои взрослые – Рольфу девятнадцать, Ингрид скоро двадцать один, – то ее совсем еще малыши.

Когда мне исполнится шестьдесят и я созрею для пенсии, ей будет всего сорок семь. Не годится.

Мартин Бек не стал звонить. Шли дни, миновало больше недели после той чудесной ночи, и однажды в половине восьмого утра зазвонил телефон.

– Привет, – сказал голос Реи.

– Привет. Спасибо за прошлую встречу.

– Взаимно. Ты очень занят?

– Отнюдь.

– Как бы наша полиция не надорвалась. Когда вы, собственно, работаете?

– У нашей группы выдалась спокойная полоса. Но выйди в город и посмотри. Ты увидишь другую картину.

– Спасибо, я знаю, что творится на улицах. – Она помолчала, прокашлялась, потом продолжала: – Не пора ли нам поговорить?

– Пожалуй.

– Ладно, я готова в любую минуту. Лучше дома у тебя.

– Потом пойдем куда-нибудь, поужинаем, – сказал Мартин Бек.

– Что ж… Можно. А в сабо пускают в кафе?

– Конечно.

– Значит, приду в семь. Думаю, наше совещание не затянется.

Разговор был важный для обоих, но, как и предсказывала Рея Нильсен, совещание не затянулось.

Да Мартин Бек и не ожидал долгого разговора. Он привык к тому, что они мыслят примерно одинаково, и не видел причин полагать, что на этот раз получится иначе. Скорее всего, оба пришли к единому мнению по достаточно серьезному для них вопросу.

Рея явилась ровно в семь. Сбросила красные сабо и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его. Потом спросила:

– Почему ты не звонил?

Мартин Бек промолчал.

– Потому что все обдумал, – заключила она, – и остался недоволен итогом?

– Примерно так.

– Примерно?

– Именно так.

– Решил, что мы не можем поселиться вместе, или жениться, или заводить еще детей, или затеять еще какую-нибудь ерунду. Потому что тогда все запутается и осложнится и наши хорошие отношения окажутся под угрозой. Мы набьем оскомину и осточертеем друг другу.

– Да, – ответил он. – Наверно, ты права. Как бы мне ни хотелось поспорить.

Она поймала его взгляд своими пытливыми ярко-голубыми глазами.

– А тебе очень хочется поспорить?

– Очень. Но я воздержусь.

На мгновение она как будто растерялась. Подошла к окну, отодвинула занавеску и произнесла что-то так невнятно, что он не разобрал слов. Подождала и, не оборачиваясь, громко сказала:

– Я говорю, что люблю тебя. Люблю и уверена, что это надолго.

Мартин Бек опешил. Потом подошел и обнял ее.

Подняв голову от его груди, она добавила:

– Я хочу сказать, что делаю ставку на тебя, и так будет до тех пор, пока это взаимно. Ясно?

– Ясно, – ответил Мартин Бек. – Пошли теперь поужинаем?

Они отправились в дорогой ресторан, где красные сабо Реи были встречены презрительными взглядами. Вообще-то, они редко ходили в рестораны, потому что готовить Рея любила и могла хоть кого поучить.

Потом они вернулись к нему, и она осталась у него на ночь, хотя днем они об этом и не думали.

С той поры прошло почти два года. Рея Нильсен множество раз навещала дом на Чёпмангатан, и, естественно, теперь квартира в какой-то мере носила отпечаток ее личности. Заметнее всего он был на кухне, которая стала просто неузнаваемой.

А над кроватью она зачем-то повесила плакат с портретом Мао Цзэдуна. Мартин Бек никогда не говорил о политике, промолчал он и в этом случае. Но Рея поддела его:

– Если кто-нибудь надумает делать репортаж «Дома у комиссара полиции», можешь снять его. Если испугаешься…

Мартин Бек не ответил, но при мысли о том, какой переполох это изображение вызвало бы в определенных кругах, решил нарочно не снимать плакат.

Когда они вечером 5 июня 1974 года вошли в квартиру Мартина Бека, Рея первым делом сбросила босоножки.

– Чертовы ремни трут, – посетовала она. – Ничего, скоро разносятся.

Разувшись, она облегченно вздохнула.

Всю дорогу домой Рея говорила почти без передышки. Ход судебного разбирательства, случайность приговора, небрежно проведенное полицейское дознание потрясли ее.

– Можно мне теперь слово вставить? – начал Мартин Бек.

– Конечно. Ты ведь знаешь, я слишком много болтаю. Но сам же уверял, что не считаешь это недостатком.

– Конечно. А теперь я и вовсе привык – даже начал считать словоохотливость достоинством, во всяком случае если человеку есть что сказать.

– Словоохотливость – учтиво звучит, – рассмеялась она.

– Я заметил, что в одном из перерывов у тебя с Роксеном была весьма оживленная беседа, – продолжал Мартин Бек. – Меня даже заело любопытство: о чем это они говорят?

– Любопытство тоже положительное качество, – заметила Рея. – Ну просто я обратила внимание на такие стороны дела, которых, как мне показалось, он не учел. Потом-то я убедилась, что он все учел. А еще…

– Да, что еще?

– Еще мы толковали с ним о том же, о чем говорили с тобой сейчас по пути сюда. Дескать, у нас самая дорогостоящая в мире полиция, и, несмотря на это, она проводит дознание так скверно, что заключение не годится для суда. В настоящем правовом государстве суд отверг бы такие материалы и заставил бы полицию их доработать.

– И что же сказал на это Рокотун?

– Сказал, что правовым государством у нас и не пахнет, а дорогостоящая полиция предназначена для охраны режима и определенных привилегированных классов и групп.

– Он мог бы добавить, что уровень преступности в нашей стране чрезвычайно высок.

– А вторая часть вопроса? Почему такой мощный полицейский аппарат не в силах провести обыкновенное дознание? Я и то справилась бы лучше. Ведь речь идет о судьбах, даже о жизни людей! Прошу ответить.

– Ресурсы полиции за последние десять лет возросли неимоверно, это точно. Но изрядную часть этих ресурсов держат в запасе для особых задач. Каких именно, даже не знаю.

– Твой ответ совпадает с тем, что сказал Роксен.

Мартин Бек промолчал.

– Но ты сегодня сделал доброе дело, – продолжала Рея, – много ли сотрудников полиции согласились бы отвечать на такие вопросы?

Мартин Бек по-прежнему молчал.

– Ни один, – сказала Рея. – А твои ответы изменили весь ход дела. Я это сразу почувствовала. Будь у меня время, я бы чаще ходила в суд. Это полезно: обостряет восприимчивость. Там сразу улавливаешь, как люди реагируют и меняют свою точку зрения.

С чем с чем, а с восприимчивостью у Реи Нильсен было все в порядке, но Мартин Бек не стал этого подчеркивать. Она поглядела на свои ноги:

– Красивые босоножки, но до чего же трут, черт возьми. Какое счастье их сбросить.

– Сбрасывай остальное, если есть желание, – сказал Мартин Бек.

Он достаточно долго знал эту женщину, чтобы предвидеть, что будет дальше.

Либо она сразу последует его совету, либо переведет разговор на что-нибудь другое.

Рея поглядела на него. Он подумал, что иногда глаза ее словно светятся. Она открыла рот, как бы собираясь что-то сказать, но тут же закрыла его.

Вместо этого она живо сняла рубашку и джинсы, и не успел Мартин Бек расстегнуть пиджак, как одежда Реи уже лежала на полу, а сама она – на кровати.

– Черт, как ты медленно раздеваешься, – сказала она и прыснула.

К ней вдруг вернулось хорошее настроение. Это выразилось и в том, как она его обнимала. Они одновременно испытали острое наслаждение и решили, что на сегодня хватит.

Порывшись в шкафу, Рея Нильсен достала длинный лиловый балахон, который особенно любила и которым дорожила не меньше, чем своей самостоятельностью. Одеваясь, она заговорила о еде.

– Горячий бутерброд, или три, или пять, что ты на это скажешь? Я накупила всякой вкуснятины, ветчину и паштет, какого ты в жизни не пробовал.

– Верю, верю, – отозвался Мартин Бек.

Он стоял у окна, слушая волчий вой полицейских машин, который доходил даже до его квартиры на тихой улице.

– Через пять минут будет готово, – сказала Рея.

– Верю.

Так было каждый раз, у нее тотчас развивался страшный аппетит, она была способна голая бежать на кухню и приниматься за стряпню. И непременно подавай ей горячее.

Мартин Бек не знал таких проблем, скорее наоборот. Правда, расставшись с женой, он перестал жаловаться на пищеварение. То ли она скверно готовила, то ли тут играли роль психосоматические причины. Но и теперь, особенно когда Мартин Бек был загружен работой или рядом не было Реи, он вполне мог удовлетворить свою потребность в калориях парой вчерашних бутербродов с сыром и стаканом-другим гомогенизированного молока.

Но против горячих бутербродов Реи было трудно устоять.

Подобно тому как Бульдозер Ульссон почти всегда выигрывал свои дела, ей почти всегда удавались бутерброды.

Мартин Бек съел три штуки и выпил две бутылочки пива. Рея проглотила семь бутербродов, опустошила полбутылки красного вина и все-таки через четверть часа снова полезла в холодильник.

– Останешься? – спросил Мартин Бек.

– Ага, – отозвалась она. – Такой уж день выдался.

– Какой такой день?

– Подходящий для нас, какой же еще.

– Понятно.

– Завтра устроим праздник. Отметим День шведского флага. И королевские именины[108]. Придумаем что-нибудь оригинальное, когда проснемся.

– Что ж, давай.

Рея забралась в кресло. Наверно, большинству она показалась бы потешной в этой позе и диковинном балахоне.

Мартин Бек не считал ее потешной. Только он решил, что Рея задремала, вдруг она произнесла:

– Я вспомнила, что хотела тебе сказать, когда ты набросился на меня.

– В самом деле? И что же?

– Эта девушка, Ребекка Линд, что с ней теперь станется?

– Ничего. Ее ведь оправдали.

– Ты иногда возьмешь да скажешь глупость. Я знаю, что ее оправдали. Меня другое волнует: что станется с ней чисто психологически? Способна она позаботиться о себе?

– Мне кажется, способна. Она вроде не такая пассивная и апатичная, как многие ее сверстники. А что до судебного разбирательства…

– Вот именно, разбирательство. Что она из него вынесла? Скорее всего, что полиция может схватить ни в чем не повинного человека и заключить под стражу и вдобавок его еще могут в тюрьму упечь. – Рея нахмурилась. – Тревожно мне за эту девушку. Трудно пробиться в одиночку в обществе, которого не понимаешь. При чуждой тебе системе.

– Судя по всему, американец этот был хороший парень, в самом деле хотел о ней позаботиться.

– Может быть, это не в его власти, – покачала головой Рея.

Мартин Бек молча посмотрел на нее, потом сказал:

– Хотелось бы возразить, но ведь у меня тоже было тревожно на душе, когда я увидел эту девушку. Да только что мы можем для нее сделать? То есть в частном порядке можно подбросить ей денег, но, во-первых, вряд ли она примет такую помощь, во-вторых, нет у меня лишних денег.

Рея поскребла в затылке:

– Ты прав. Пожалуй, она и впрямь не примет помощь, которая отдает благотворительностью. И в бюро социального обеспечения по доброй воле не пойдет. Может, попытается работу искать, так ведь не найдет.

Мартин Бек поежился и впервые за много лет высказал суждение, которое можно было назвать политическим:

– Мы явно нуждаемся в помощи. Кто нам ее окажет? Уж не он ли – тот, что на плакате?

– Все, у меня туман в голове, – произнесла Рея. – Одно мне ясно: Ребекке Линд не суждено стать сколько-нибудь заметным членом общества всеобщего благоденствия.

Сказала и тут же уснула, не подозревая, как ошибалась.

Мартин Бек вышел на кухню, вымыл и убрал посуду. Между тем Рея явно проснулась, потому что в комнате заговорил телевизор. Дома у себя она не завела телевизора, вероятно из-за детей, но у него иногда смотрела какую-нибудь программу. Мартин Бек услышал, как она что-то крикнула, и вернулся в комнату.

– Экстренное сообщение, – объяснила Рея.

Начало он пропустил, но и без того было ясно, о чем идет речь.

Диктор говорил сурово и торжественно:

– …Покушение состоялось недалеко от дворца. Мощный заряд взорвался под мостовой в ту самую минуту, когда в этом месте проезжал кортеж. Президент и другие лица, сидевшие в бронированной машине, были убиты на месте, тела их сильно искалечены. Машину забросило на близлежащее здание. Имеются и другие жертвы, в основном охранники, но есть среди них и гражданские лица. По данным полицеймейстера города, погибло шестнадцать человек, но окончательная цифра может оказаться значительно выше. Он подчеркивает также, что никогда еще в стране не принимались столь основательные меры безопасности по случаю официального визита. Сразу после покушения некая радиостанция сообщила на французском языке, что ответственность за взрыв взяла на себя международная террористическая группа БРЕН.

Диктор взял телефонную трубку и прислушался. Потом продолжил:

– Только что через спутник получены кадры, заснятые американской телевизионной компанией в связи с этим официальным визитом, который окончился так трагически.

Не говоря уже о плохом качестве, кадры сами по себе были настолько отвратительными, что их вообще не следовало показывать.

Сначала они увидели прибытие самолета, потом самого президента, который довольно вяло помахал встречающим. Гость без особого интереса обозрел почетный караул и поздоровался с хозяевами, изображая улыбку. После этого показали кортеж. Охрана производила весьма надежное впечатление. Дальше последовало самое главное. Оператору телевидения явно повезло. Окажись он на полсотни метров ближе, вряд ли остался бы жив. С другой стороны, будь он на полсотни метров дальше, не снял бы такие кадры. Все произошло мгновенно. На экране возник огромный столб огня, высоко в воздух взлетели машины, животные, люди. Растерзанные тела пропали в облаке дыма, напоминающем атомный гриб. Затем последовала панорама окружающей территории. Красивый вид: фонтан, широкая улица в обрамлении пальм. И омерзительный завершающий кадр: половина лошади билась в судорогах подле груды металла, которая, вероятно, была машиной, и бесформенного обрубка, который только что был живым человеком.

Репортер комментировал взахлеб, и в голосе его звучало упоение, которое так типично для американских журналистов. Казалось, перед его восхищенным взором только что наступил конец света.

– Жуть. – Рея уткнулась лицом в спинку кресла. – В каком ужасном мире мы живем.

Но Мартина Бека ждала еще одна тягостная новость.

На экране снова появился диктор:

– Поступило сообщение, что на месте происшествия находился специальный наблюдатель шведской полиции, старший криминальный ассистент из стокгольмской уголовной полиции Гунвальд Ларссон.

Экран заполнила фотография Гунвальда Ларссона. У него был туповатый вид, и фамилию, как всегда, переврали.

Диктор продолжал:

– К сожалению, нам не удалось получить сведений о судьбе старшего криминального ассистента Ларссона. А теперь слушайте текущие новости.

– Черт, – сказал Мартин Бек. – Что за дьявольщина.

– Ты что это? – спросила Рея.

– Да я насчет Гунвальда. Всегда-то он в самом пекле оказывается.

– Я думала, он тебе не по душе.

– В том-то и дело, что по душе. Хоть я и не говорил об этом вслух.

– Не надо таить свои мысли, – сказала Рея. – Давай-ка ляжем спать.

Двадцать минут спустя он крепко спал, положив голову на ее плечо.

Плечо скоро онемело, за ним и рука. Но она не двигалась. Лежала в темноте и лелеяла свою нежность к нему.

Последняя ночная электричка из Стокгольма остановилась в Рутебру. Из нее вышел один-единственный пассажир. Он был одет в темно-синий джинсовый костюм и черные кеды.

Быстро пройдя вдоль перрона, он спустился по лестнице, но, как только осталась позади ярко освещенная территория станции, замедлил шаг и не торопясь двинулся через старую часть дачного поселка, мимо штакетников, низких каменных стен и аккуратно подстриженных живых изгородей, за которыми цвели сады. Воздух был тихий, прохладный, насыщенный благоуханием.

Было самое темное время суток, но до летнего солнцестояния оставалось всего две недели, и июньское небо простерлось серо-голубым куполом над одиноким пешеходом.

Дачи по бокам безмолвно смотрели темными окнами, и единственным звуком были его собственные мягкие шаги по тротуару.

В поезде он нервничал, волновался, теперь же совершенно успокоился, сбросил напряжение.

Вспомнилось стихотворение Эльмера Диктониуса[109], и он забормотал в такт шагам:

Он и сам иногда пробовал сочинять, но без особого успеха, зато охотно читал стихи и знал наизусть многие произведения любимых поэтов.

Пальцы его правой руки сжимали конец железного прута полуметровой длины, засунутого в рукав джинсовой куртки.

Миновав улицу Хольмбудавеген и очутившись среди стандартных домов, он пошел еще осторожнее, озираясь по сторонам. До сих пор ему никто не встретился, и он надеялся, что на коротком отрезке, оставшемся до цели, фортуна ему не изменит.

Здесь его легче могли заметить: сады располагались за строениями, а цветы и кусты на узкой полоске земли, отделяющей фасады от тротуаров, были слишком низкими, чтобы скрывать прохожего.

С одной стороны тянулись желтые дома, с другой – темно-красные. И вся разница, во всяком случае снаружи. Одинаковые двухэтажные деревянные постройки с мансардой. Между торцами – низкие гаражи или сарайчики, словно нарочно втиснутые, чтобы соединять и в то же время разделять дома.

Человек в джинсовом костюме направлялся к крайнему дому. Дальше застройка кончалась, тянулись поля и луга.

Быстро и бесшумно он прокрался к гаражу намеченного дома, на ходу прощупывая взглядом улицу и фасады домов. Нигде не было видно ни души.

Открытый гараж был пуст, если не считать прислоненного к стене у входа дамского велосипеда.

Напротив велосипеда стоял мусорный контейнер, а в глубине гаража, у задней стены, – два высоких упаковочных ящика. Слава богу, их не убрали. Он присмотрел это укрытие заранее, и было бы непросто найти взамен равноценное.

Просвет между ящиками и стеной невелик, но вполне можно поместиться.

Ящики были сколочены на совесть из шершавых сосновых досок и напоминали формой и величиной гробы.

Он протиснулся в щель, убедился, что надежно скрыт ящиками, и вытащил из рукава железный прут. Длина, толщина и тяжесть прута вполне подходили для того, что он задумал.

Оставалось только ждать, пока на смену светлой летней ночи придет утро.

Цементный пол был твердый, холодный, сыроватый, и он немного мерз, лежа на животе и уткнув лицо в сгиб левой руки. Правая рука держала прут, сохраняющий тепло его тела.

Его разбудил птичий щебет. Он поднялся на колени и поглядел на часы. Скоро половина третьего. Солнце уже всходило, осталось ждать еще четыре часа.

Около шести из дома донеслись какие-то звуки. Они были слабые, неразборчивые, и человека за ящиками подмывало прижаться ухом к боковой стене. Однако он не решился, ведь для этого пришлось бы высунуться из укрытия.

В узкую щель между ящиками он видел отрезок дороги и дом напротив. Промелькнула машина, потом совсем близко заработал мотор и проехала еще одна машина.

В половине седьмого за стеной послышались шаги. Судя по стуку, кто-то ходил в сабо. Звук удалился, снова приблизился, так повторилось несколько раз, наконец он явственно услышал низкий женский голос:

– Ну пока. Я поехала. Вечером позвонишь?

Ответа он не уловил, но слышно было, как открывается и закрывается наружная дверь. Он стоял неподвижно, не отрывая глаза от щели.

Женщина в сабо вошла в гараж. Он не рассмотрел ее, но услышал щелчок, когда она отпирала замок велосипеда, и шаги по гравию, направляющиеся к дороге.

Когда она проезжала мимо участка, он разглядел только белые брюки и длинные темные волосы.

После этого он сосредоточил взгляд на доме напротив. Жалюзи плотно закрывали окно, находившееся в его поле зрения.

Прижимая локтем железный прут к левому боку под курткой, он выбрался из-за ящика, прокрался к боковой стене и припал к ней ухом, не спуская глаз с дороги.

Сначала он ничего не услышал, потом уловил звук шагов: кто-то поднимался по лестнице.

Дорога была пуста.

Где-то далеко лаяла собака, глухо гудел дизельный мотор, но в непосредственной близости к дому царила тишина.

Он натянул лежавшие в карманах куртки перчатки, быстро выскользнул из гаража, шмыгнул за угол и нажал ручку наружной двери.

Как он и думал, она была не заперта.

Он приоткрыл дверь, услышал шаги на втором этаже, убедился, что на дороге по-прежнему никого нет, и юркнул внутрь.

Ступенькой выше каменных плит тамбура начинался паркет прихожей. Он замер, глядя направо через прихожую в просторную гостиную.

Расположение комнат ему было известно.

В правой стене – три двери. Средняя, которая вела на кухню, была открыта. За дверью в левой стене – ванная. Дальше – лестница на второй этаж. Она частично заслоняла гостиную, обращенную окнами в сад за домом.

На вешалке слева от него висела верхняя одежда. Под ней на каменном полу стояли сапожки, туфли и сандалии. Прямо напротив входной двери в тамбур выходила еще одна дверь. Он отворил ее, вошел и беззвучно закрыл за собой.

Он очутился в подсобном помещении, которое служило вместе прачечной и кладовой. Здесь же помещался котел центрального отопления. За ним вдоль стены выстроились стиральная машина, сушильный шкаф и центрифуга. У другой стены – два больших шкафа и верстак.

Он заглянул в шкафы. В одном висел лыжный костюм, дубленка и прочая одежда, которая редко употребляется или в которой вовсе нет надобности летом. В другом стояли длинные рулоны плотной бумаги и пятилитровая банка с белой краской.

Звуки наверху стихли.

Зажав в правой руке железный прут, он левой приоткрыл дверь и прислушался.

Внезапно на лестнице послышались шаги, и он поспешил закрыть дверь, но прижал ухо к щели.

Шаги звучали не очень отчетливо, очевидно человек был в одних носках или босиком.

Что-то грохнуло на кухне, словно упала на пол кастрюля.

Тишина…

Потом шаги стали приближаться, и он покрепче взялся за прут.

Слышно было, как открывается дверь в ванную, потом – шум спускаемой воды в унитазе. Он снова приоткрыл дверь и выглянул.

Сквозь журчанье воды до него донесся своеобразный звук, какой бывает, когда кто-то чистит зубы и в то же время пытается петь. Потом человек в ванной стал полоскать рот, откашлялся, сплюнул и снова запел, уже отчетливее и громче.

Несмотря на страшно фальшивое исполнение, он узнал песню, хотя не слышал ее лет двадцать пять. Название, кажется, «Марсельская девчонка».

Одновременно зашумел душ.

Он вышел в тамбур и прокрался на цыпочках к полуоткрытой двери в ванную. Журчанье воды не заглушало песни, которая теперь перемежалась блаженным фырканьем.

Держа наготове прут, он заглянул в ванную.

Перед ним была порозовевшая блестящая спина с двумя валиками жира между подушками лопаток и тем местом, где у людей обычно находится талия.

Дряблые ягодицы тряслись над бледными бугристыми ляжками; в складках под коленями синели расширенные вены; икры были покрыты бугорками.

Он смотрел на жирную шею и розовую лысину под тонкими прядками черных волос.

Покрывая несколько шагов, отделявших его от человека в ванне, он ощутил гадливость и омерзение, поднял свое оружие и одним ударом, в который вложил всю свою ненависть, раскроил череп толстяка.

Ноги убитого скользнули по гладкой эмали, и он упал ничком. Голова глухо стукнула о край ванны, тело с чмоканьем распласталось под струями душа.

Убийца наклонился, завернул краны. Кровь и мозговое вещество смешались с водой и устремились в отверстие стока, наполовину закупоренное большим пальцем ноги мертвеца.

С гримасой отвращения убийца схватил мохнатое полотенце, вытер свое оружие, бросил полотенце на голову покойника и сунул железный прут в намокший рукав куртки.

Закрыл дверь ванной, вышел в гостиную и отворил стеклянные двери в сад, газон которого граничил с прилегающим к поселку полем.

Ему предстояло пройти изрядный кусок по открытой местности до лесной опушки. Через поле наискось шла натоптанная тропа, и он зашагал по ней. Земля кругом была вспахана, зеленели всходы.

Он не оборачивался, но уголком левого глаза видел длинный ряд домов с мансардами и блестящими слуховыми окнами. Каждое окно было словно глаз, холодно смотрящий на него.

Подойдя к небольшой роще на бугре, он свернул с тропы.

Перед тем как пробиться через колючий терновник на опушке, он отпустил железный прут так, что тот выскользнул из рукава и пропал в густой траве.

В окончательном заключении патологоанатома значилось, что смерть Вальтера Петруса наступила между шестью и девятью утра. Не было никаких причин подвергать сомнению слова Мод Лундин, что он был жив, когда она уходила из дому около половины седьмого. Ни Оса Турелль, ни Мартин Бек не считали ее причастной к убийству.

Конечно, тот факт, что наружная дверь была отперта, помог убийце войти в дом и застичь Петруса врасплох в ванной, но самым загадочным было, как он вообще мог подобраться к дому незамеченным. Приехал ли он на машине – вероятнее всего – или поездом, все равно казалось странным, что никто из соседей не видел его.

В дачном поселке, где все знают друг друга, во всяком случае знают ближайших соседей и их машины, именно утром, от половины седьмого до девяти, больше всего шансов быть увиденным. В это время все на ногах, мужчины отправляются на службу, дети идут в школу, домашние хозяйки заняты уборкой или работают в саду.

Несколько дней продолжался обход той части Рутебру, которая прилегала к дому Мод Лундин, и, когда были опрошены практически все, оставалось только заключить, что никто не заметил ничего подозрительного. Перссон и его сотрудники, преимущественно Оса Турелль, разрабатывали версию, по которой убийца жил по соседству, однако пока не нашли никого, кто знал бы Петруса или имел причины убивать его.

Мартин Бек и Скакке изучали личную жизнь, деятельность и материальное положение Вальтера Петруса.

Это было не так-то просто, особенно в части материального положения. Петрус явно набил руку на обмане налоговых органов, свою продукцию он сбывал за границей и, надо думать, держал немалые деньги в швейцарских банках. Не приходилось сомневаться, что он занижал свои доходы и пользовался консультацией опытных юристов. Мартин Бек в этих делах не разбирался и охотно предоставил экспертам распутывать клубок.

Акционерное общество «Петрус-фильм» помещалось в старом доме на Нюбругатан, занимая капитально переоборудованную квартиру из шести комнат и кухни. У каждого из трех постоянных сотрудников был отдельный кабинет. Правда, современная конторская мебель плохо вязалась с кафельными печами, дубовыми панелями и лепными карнизами. Сам Вальтер Петрус при жизни восседал за огромным письменным столом из дорогого дерева в красивой, просторной угловой комнате с высокими окнами. Одна комната служила просмотровым залом на десять мест, еще одна – складом и архивом.

Мартин Бек и Скакке провели два утренних часа в просмотровом зале, чтобы составить себе представление о кинопродукции Вальтера Петруса. Они посмотрели один фильм целиком и отрывки еще из семи фильмов, один гнуснее другого.

Скакке поначалу смущенно ерзал в кресле, потом начал зевать. Технически все фильмы были очень слабые, и называть их, как это сделала Мод Лундин, высокохудожественными было даже не преувеличением, а явной ложью. Мартин Бек заключил, что тут она покривила душой – или же совершенно не разбирается в этом предмете.

Актеры – если вообще можно было называть так представленных на экране исполнителей – выступали преимущественно нагишом. Расходы на костюмы явно были минимальными. Если кто-то и появлялся одетым, то лишь для того, чтобы поскорее раздеться.

Во всех фильмах фигурировали три юные девушки, когда порознь, когда вместе. Одна из них заметно смущалась и неуверенно косилась на объектив, по чьей-то команде высовывая язык, вращая глазами и извиваясь всем телом. Молодые люди, за исключением одного негра, были все рослыми блондинами. Реквизит – весьма скудный, бо́льшая часть действия происходила на одной и той же старой кушетке, только покрывало менялось.

Лишь один из фильмов можно было назвать сюжетным – тот самый, который упоминала Мод Лундин: «Любовь при полуночном солнце».

Судя по всему, он был снят в стокгольмских шхерах. Героиня, пятнадцатилетняя девочка, отправилась на байдарке на остров, чтобы отпраздновать Иванов день на шведский лад. В корзине у нее лежали бутылка водки, бокал, тарелка, вилка и нож, буханка хлеба, салат и белая полотняная скатерть. Вынеся на берег корзину и спиннинг, она принялась неторопливо раздеваться, сопровождая этот процесс нелепыми ужимками, томными гримасами и непристойными жестами. Мотнув головой и издав глухой стон, героиня забросила блесну и сразу же извлекла из воды здоровенного дохлого лосося. Обрадованная уловом, она прыгала по камню, вскидывала ноги, вращала бедрами и выпячивала груди. Потом живо развела огромный костер из очень кстати очутившейся на берегу кучи плавника и поджарила на нем рыбу. Разостлала скатерть и налила себе водки в бокал, из какого обычно пьют шампанское. Едва она осушила бокал, как из моря появился юный голый блондин. Она пригласила его разделить с ней трапезу, они пили водку из одного бокала и закусывали лососем, который вдруг оказался копченым и аккуратно нарезанным, словно его купили в супермаркете. Наступила ночь, хотя июньское солнце стояло высоко в небе, и юная пара исполнила вокруг костра нечто вроде ритуальной пляски. После чего, взявшись за руки, отправилась на зеленый луг, подыскала подходящий стог и четверть часа предавалась любви в различных позах. В заключение молодые вместе вошли в переливающееся солнечными бликами море. Конец.

– Господи, – простонал Скакке. – Подумать только, что на таких вещах можно заработать миллионы. Как, по-твоему, во сколько обошлась Петрусу эта макулатура?

– Немногим больше того, что ушло на пленку, проявление и размножение, – ответил Мартин Бек. – Студия не нужна, реквизит минимальный, режиссуру, если можно говорить о таковой, он осуществлял сам. Оператору, конечно, заплатил и подбросил немного денег так называемым актерам.

– Лосось, понятно, дороговат, – заметил Скакке. – Могла бы и сосиски поджарить.

Заведующий сбытом акционерного общества «Петрус-фильм» предложил показать еще какой-нибудь кассовый фильм из той же серии, например «Любовь и вожделение в Швеции» или «Три ночи со шведской Евой», но Мартин Бек и Скакке были сыты по горло и вежливо отказались. Им объяснили, что «Любовь при полуночном солнце» – один из хитов фирмы – продан в восемь стран.

Исполнительница главной роли теперь находилась в одной из этих стран, кажется в Италии, продолжая делать карьеру. Другой девушке директор Петрус устроил контракт с западногерманской фирмой. По мнению заведующего сбытом, девчонки тем самым были щедро вознаграждены сверх тысячи крон, которые обычно получала героиня.

Мартин Бек предоставил Скакке рыться дальше в грязном белье фирмы «Петрус-фильм», а сам решил, что пора уже навестить ближайших родственников покойного. Он еще в пятницу звонил на дачу в Юрсхольме, но взявший трубку врач тоном, не допускающим возражений, сухо ответил, что госпожа Петрус не в состоянии принимать посетителей, тем более из полиции. И дал понять, что было бы возмутительной бесцеремонностью помешать несчастной вдове хотя бы в субботу и воскресенье немного отдохнуть.

Теперь настал понедельник, десятое июня, и солнце ярко светило, когда Мартин Бек вышел на улицу из конторы Петруса. Близились каникулы и отпуска, и тротуары были заполнены более или менее озабоченным людом.

Мартин Бек направился в сторону Эстермальмсторг. Поравнявшись с новым помещением седьмого полицейского участка, он зашел туда, чтобы позвонить по телефону.

Трубку на даче Петруса взяла женщина. Она попросила подождать, после долгого перерыва вернулась и сообщила, что госпожа Петрус готова принять его при условии, что визит будет коротким. Он обещал не засиживаться.

Потом вызвал такси.

Дачу в Юрсхольме окружал большой сад, чуть ли не парк. Вдоль дороги, ведущей к дому, стояли высокие тополя. Железные ворота были распахнуты, и водитель приготовился въехать на участок, но Мартин Бек попросил его остановиться у ворот, расплатился и вышел из машины.

Идя по хрустящей разровненным гравием аллее, он разглядывал дачу и сад. Со стороны улицы участок окаймляла искусно подстриженная, плотная живая изгородь в рост человека. Дорога разветвлялась, и правая ветвь оканчивалась у большого гаража. Огромный сад был прекрасно ухожен, идеально ровная линия разделяла газоны и узкие дорожки, которые извивались между декоративными кустами и клумбами. Судя по высоте тополей и возрасту фруктовых деревьев, сад был заложен очень давно.

К такому обрамлению подошел бы старинный дом, каких было немало в этом аристократическом дачном поселке. Но перед Мартином Беком стояло современное строение в два этажа, с плоской крышей и огромными окнами.

Пожилая женщина в черном платье и белом переднике открыла дверь раньше, чем он успел нажать кнопку звонка. Она молча провела его через просторный холл, мимо широкой лестницы, ведущей на второй этаж, еще через две комнаты и остановилась в сводчатом проеме у входа в большую солнечную гостиную, противоположная стена которой была сплошь застеклена. Светлый пол из сосновых досок блестел от лака.

Мартин Бек не заметил ступеньку и чуть не упал, входя в гостиную, в углу которой около стеклянной стены возлежала на шезлонге вдова Петруса. На террасе за стеной стояли еще шезлонги, словно на палубе пассажирского парохода.

– Гопля, – сочувственно произнесла госпожа Петрус, отпуская в то же время женщину в черном таким движением руки, будто прогоняла муху.

Та повернулась, чтобы уходить, однако хозяйка остановила ее:

– Хотя нет, погодите, госпожа Петтерссон. – А затем обратилась к Мартину Беку: – Может быть, господин комиссар хочет пить? Кофе, чай, пиво или что-нибудь спиртное? Лично я предпочитаю бокал хереса.

– Спасибо, – сказал Мартин Бек. – С удовольствием выпью пива.

– Пива и бокал хереса, – распорядилась хозяйка. – И принесите голландского печенья с сыром.

Мартин Бек подумал о том, что у вдовы Вальтера Петруса Петтерссона такая же фамилия, как у ее домашней работницы. Кажется, так называют представительниц этой, слава богу, все более редкой профессии. И возраст у них примерно одинаковый.

Он заранее навел справки и знал, в частности, что фамилия хозяйки и до замужества была Петтерссон, что звать ее Кристина-Эльвира, хотя она предпочитает называться Крис, что ей пятьдесят семь лет и она состояла в браке с Петрусом двадцать восемь лет. В молодости служила в конторе и перед женитьбой была секретаршей в фирме, которой тогда заправлял Петрус. Продюсер Уолтер Петрус появился сравнительно недавно. Много лет он был известен как Вальтер Петтерссон и торговал слегка подновленными старыми автомашинами. Занятие доходное, но не очень честное. Строгие законы и усилившийся контроль вынудили его перейти в другую отрасль.

Стоя посреди гостиной, Мартин Бек продолжал рассматривать женщину в шезлонге.

Крашеная блондинка с модными мелкими кудряшками. Под гримом угадывался загар. Одета в черную чесучовую блузу и элегантные черные полотняные брюки. Очень худая. Изможденное, болезненное лицо.

Он подошел к ней, и она милостиво подала ему тонкую морщинистую руку. В привычных выражениях, которые он, наверно, сто раз употреблял в подобных ситуациях, Мартин Бек выразил свое сочувствие и попросил извинить за навязчивость.

Он не знал, куда себя деть. Кроме шезлонга хозяйки, в этом углу не на что было сесть, но она наконец встала и прошла к огромным кожаным диванам, которые стояли в центре гостиной по обе стороны длинного стола с мраморной столешницей. Госпожа Петрус села на один диван, Мартин Бек – на другой.

За стеклянной стеной с раздвижными дверями простиралась каменная терраса, ниже поблескивал плавательный бассейн. От бассейна широкий зеленый откос спускался к шеренге высоких прямых берез метрах в пятидесяти от дома. Сквозь кружевную зелень берез просвечивало голубое зеркало морского залива.

– Что верно, то верно, вид у нас красивый, – сказала Крис Петрус, проследив взгляд Мартина Бека. – Жаль, прибрежный участок не наш. Я велела бы срубить березы, чтобы лучше было видно воду.

– Березы тоже хороши, – заметил Мартин Бек.

Вошла госпожа Петтерссон, поставила на стол поднос, подала Мартину Беку пиво, а госпоже Петрус – бокал с хересом и вазу с печеньем. Забрала поднос и, не говоря ни слова, вышла.

Хозяйка подняла свой бокал и кивнула Мартину Беку. Сделав глоток, поставила бокал и сказала:

– Мы тут так уютно устроились. Когда купили участок шесть лет назад, здесь стояла какая-то жуткая старая развалюха, но мы ее снесли и построили взамен этот дом. Проект делал один из знакомых Уолтера, архитектор.

Мартин Бек подумал, что старая развалюха, несомненно, была уютнее. Помещения, которые он пока что видел, выглядели холодно и неприветливо, а сверхсовременная и, несомненно, весьма дорогая обстановка была рассчитана скорее на то, чтобы производить впечатление, чем на то, чтобы обеспечить тепло и уют.

– Вы не мерзнете зимой с такими большими окнами? – спросил он учтиво.

– Нет, что вы, у нас отопление в потолке и под полом. На террасе тоже. К тому же зимой мы здесь мало бываем. Уезжаем в более теплые края. В Грецию, Португалию, Африку…

Эта женщина явно еще не осознала, что в ее жизни наступила серьезная перемена. А может быть, перемена и не такая уж серьезная. Она потеряла мужа, но у нее остались его деньги.

Возможно, она даже желала его смерти. За деньги можно купить все, даже убийство.

– Какие отношения были у вас с мужем? – спросил он.

Она озадаченно посмотрела на него, как будто полагала, что он пришел исключительно за тем, чтобы потолковать о доме, о виде из окна, о заграничных поездках. Наконец ответила:

– Очень хорошие. Мы были женаты двадцать восемь лет, у нас трое детей. Этого достаточно для прочного брака.

– Но это еще не значит, что брак был счастливый, – заметил Мартин Бек. – Что вы скажете об этом?

– За много лет привыкаешь друг к другу, приспосабливаешься, на недостатки смотришь сквозь пальцы. А вы верите в настоящие счастливые браки? Во всяком случае, мы не ссорились и не помышляли о разводе.

– Вы были посвящены в занятия мужа?

– Нисколько. Его фирма меня совсем не интересовала, я вообще не вмешивалась в его дела.

– Что вы думаете о фильмах, которые выпускала фирма вашего мужа?

– Я их никогда не смотрела. Конечно, мне известно, какого рода фильмы это были, но я свободна от предрассудков и воздержусь от оценок. Валле работал, не жалея сил, всячески старался обеспечить мне и детям сносное существование.

Слово «сносное» вряд ли правильно характеризовало существование семейства Петрусов, но Мартин Бек воздержался от комментариев.

– Кстати, о детях, – сказал он. – Они, должно быть, уже взрослые. По-прежнему живут с вами?

Крис Петрус подняла бокал, повертела его в пальцах. Сделала глоток, поставила бокал на стол, потом ответила:

– И да, и нет. Старшему сыну двадцать шесть, он военный моряк. Живет у нас, когда бывает в Стокгольме, но по большей части он находится в плавании или в Карлскруне. Пьеру двадцать два, его привлекает искусство. Тоже хотел в кино работать, но эта отрасль переживает трудные времена, и он пока разъезжает, собирает впечатления, налаживает контакты. А вообще-то у него есть комната на втором этаже, так что и он тут живет, когда возвращается из поездок. Я отправила телеграмму на его последний адрес в Испании, но пока ответа нет. Не знаю даже, дошло ли до него известие о смерти отца.

Она взяла сигарету из большой серебряной сигаретницы на столе и прикурила от огромной, тоже серебряной, зажигалки.

– Ну и наконец Титти. Ей всего девятнадцать, но она уже неплохо зарабатывает, позируя фотографам. Живет когда у нас, когда в маленькой квартирке в Старом городе. Сейчас ее нет дома, а то бы я вас познакомила. Очень милая девочка.

– Не сомневаюсь, – учтиво заметил Мартин Бек и подумал, что в таком случае дочь явно пошла не в отца.

– Но даже если вы не интересовались делами мужа, все-таки, наверно, встречались с его знакомыми, – продолжал он.

Крис Петрус расправила пальцами свои кудри.

– Ну как же, встречалась. Мы часто устраивали дома обеды для разных лиц, причастных к миру кино. Кроме того, Валле должен был посещать всевозможные приемы. Правда, в последние годы я редко ходила с ним.

– Почему?

Хозяйка посмотрела в окно.

– Не хотелось. Там всегда столько незнакомых людей, да еще куча молодежи, с которой у тебя мало общего. Да и Валле не очень настаивал. У меня есть свои друзья, мне с ними лучше.

Другими словами, Уолтер Петрус предпочитал не брать пятидесятисемилетнюю жену на вечеринки, на которых профессия и деньги позволяли ему волочиться за девчонками, не достигшими двадцатилетнего возраста. В шестьдесят два года он был жирный, уродливый импотент с подмоченной профессиональной репутацией, но в определенных кругах по-прежнему котировался высоко как создатель серьезного, высокохудожественного фильма, получившего приз на фестивале. Притягательная сила кино настолько велика, что многие юные девушки идут на любые жертвы и унижения, лишь бы пробиться в этот мир. И конечно, Уолтер Петрус без колебания этим пользовался.

– Полагаю, у вас было время поразмыслить, кто мог убить вашего мужа, – сказал Мартин Бек.

– По-моему, это мог сделать только умалишенный. Страшно подумать о том, что он все еще ходит на свободе.

– В окружении вашего мужа не было никого, кому бы он дал повод…

Она перебила его, и впервые в ее голосе зазвучало волнение.

– Повод для такого поступка мог возникнуть только у сумасшедшего. Среди наших знакомых сумасшедших нет. И вообще, господин комиссар, что бы люди ни думали о моем муже, во всяком случае, никто не мог его настолько ненавидеть.

– Я вовсе не намеревался критиковать вашего мужа или его знакомых, – отозвался Мартин Бек. – Но может быть, он кого-то опасался или кто-то чувствовал себя обиженным…

Она снова перебила:

– Валле никого не обижал. Он был добрый человек, всегда заботился обо всех своих сотрудниках. Конечно, в мире кино царит жестокая борьба, иногда приходится идти напролом, чтобы тебя не затоптали, он сам об этом говорил. Но чтобы он кого-нибудь настолько задел, это просто немыслимо.

Она допила свой херес и снова закурила. Мартин Бек подождал, давая ей успокоиться.

Через газон за стеклянной стеной шел человек в синем рабочем костюме.

– Кто-то идет, – произнес Мартин Бек.

Она поглядела в сад.

– Это наш садовник Хелльстрём.

Около плавательного бассейна садовник свернул вправо и пропал из поля зрения.

– У вас еще кто-нибудь здесь работает, кроме госпожи Петтерссон и садовника?

– Больше никого. Госпожа Петтерссон занимается хозяйством, два раза в неделю приходит уборщица. Когда мы устраиваем обед, понятно, нанимаем еще людей. Кстати, Хелльстрём не только нашим садом занимается. И живет не у нас, а в домике на соседнем участке.

– За машиной тоже он следит?

Она кивнула.

– За машинами. У Валле «бентли», у меня маленький «ягуар». Хелльстрём содержит их в порядке, иногда он отвозил мужа в город. Валле сам не любил водить, так что Хелльстрём был еще и шофером. Конечно, иногда совпадало так, что мы с Валле ехали в город вместе, но, вообще-то, я предпочитаю свою машину, а Валле больше любил «бентли».

– Ваш муж совсем не водил машину?

– Редко. Только при крайней необходимости. – Она покрутила бокал, посмотрела на дверь. Потом встала: – Я только позову госпожу Петтерссон. Единственный недостаток этого дома – нет звонка на кухню.

Хозяйка вышла, и он услышал, как она кричит госпоже Петтерссон, чтобы та принесла графин с хересом. Вернулась и снова села на диван.

Мартин Бек подождал со следующим вопросом, пока госпожа Петтерссон не принесла графин и не удалилась. Глотнул пива, которое успело стать теплым, и сказал:

– Вам было известно о связях вашего мужа с другими женщинами?

Она ответила немедленно, глядя ему в глаза:

– Конечно, я знала про женщину, у которой он находился, когда его убили. Эта связь началась года два назад. Других у него, по-моему, не было, разве что какие-нибудь случайные, и ведь он был уже не юноша. Повторяю, я свободна от предрассудков и не мешала Валле жить, как ему удобно.

– Вы встречали Мод Лундин?

– Нет. И не желаю с ней встречаться. Валле тянуло к женщинам второго сорта, и я полагаю, что госпожа Лундин именно такова.

– У вас были связи с другими мужчинами?

Она ответила не сразу:

– По-моему, это к делу не относится.

– Относится, иначе я не спросил бы.

– Если вы полагаете, что у меня есть любовник, который убил Валле из ревности, могу вас заверить, что вы ошибаетесь. Правда, много лет назад у меня был любовник, но это был друг Валле, и муж не возражал, пока это оставалось между нами. Я не собираюсь говорить вам, как его звали.

– Пожалуй, это и не нужно, – сказал Мартин Бек.

Крис Петрус провела рукой по лбу и зажмурилась. Ее жест показался ему театральным. Он заметил, что у нее наклеенные ресницы.

– А теперь я вынуждена попросить вас, чтобы вы оставили меня в покое, – произнесла она. – Право же, мне отнюдь не приятно сидеть здесь и обсуждать нашу с Валле личную жизнь с абсолютно чужим человеком.

– Сожалею, но это моя работа, я пытаюсь найти убийцу вашего мужа. Вот и приходится задавать нескромные вопросы, чтобы составить себе представление, что могло послужить причиной убийства.

– Вы обещали по телефону, что разговор будет коротким, – пожаловалась она.

– Не буду сейчас больше мучить вас вопросами, – заверил Мартин Бек. – Но может быть, мне еще придется побеспокоить вас. Или прислать кого-нибудь из моих сотрудников. В таком случае я вам позвоню.

– Конечно, конечно, – нетерпеливо произнесла хозяйка.

Он встал, и она снова милостиво протянула руку на прощание.

Выходя из гостиной – на этот раз он не споткнулся, – Мартин Бек услышал, как булькает наливаемое в бокал вино.

Госпожа Петтерссон явно была наверху. Оттуда доносились ее шаги и гул пылесоса.

Садовник тоже не показывался. Ворота гаража были закрыты.

Покидая участок, Мартин Бек заметил на столбах калитки фотоэлементы, очевидно связанные с сигнальным устройством в доме. Вот почему госпожа Петтерссон впустила его, не дожидаясь звонка.

Идя мимо соседнего участка, он увидел сквозь железную решетку садовника, который незадолго перед тем пересек газон за домом Петруса, а теперь стоял, нагнувшись, и возился с чем-то в траве. Зайти поговорить с ним? Но в эту минуту садовник выпрямился и быстро зашагал прочь. С шипением заработала дождевальная установка, и размашистые струи оросили брызгами сочную зелень.

Мартин Бек пошел дальше, направляясь к станции.

Он думал о Рее, о том, как при встрече опишет ей быт и нравы семейства Петрусов.

Он точно знал, как она будет реагировать.

Двадцать пятого июня в полицейский участок Мерста явился молодой человек и вручил дежурному продолговатый тяжелый предмет, завернутый в газету.

После убийства в Рутебру прошло девятнадцать дней, а расследование почти не сдвинулось с места. Криминалистические исследования ничего существенного и интересного не дали. Все отпечатки пальцев принадлежали самому Петрусу, Мод Лундин, ее знакомым и другим, так сказать, легальным посетителям. Только неясный след ноги за дверью, ведущей в сад, мог быть приписан злоумышленнику.

Копились папки с бесчисленными допросами соседей, членов семьи, сотрудников, друзей и знакомых, и все яснее вырисовывался портрет Уолтера Петруса. Личина щедрости и добродушия скрывала человека жестокого и беспардонного, который ни перед чем не останавливался, добиваясь своих целей. Беззастенчивостью в делах Петрус нажил много врагов, однако те люди в его окружении, у которых могли быть достаточно сильные мотивы для убийства, располагали надежным алиби. Кроме жены и детей, его смерть никому не сулила материальных выгод.

Дежурный передал сверток комиссару Перссону, тот развернул его и пригласил молодого человека в свой кабинет.

Показывая на железный прут, который был завернут в газету, он спросил:

– Что это за вещь и почему вы принесли ее сюда?

– Я нашел ее в Рутебру, – ответил тот. – И подумал, вдруг она имеет отношение к убийству Петруса. В газетах было написано, что орудие преступления не обнаружено. Один мой товарищ живет как раз напротив того дома, где это произошло, а я сегодня ночевал у него. Понятно, мы говорили про убийство, и когда я утром нашел эту штуку, то подумал, может быть, она и есть орудие преступления. Вот и решил отнести ее в полицию. – Он взволнованно поглядел на Перссона и неуверенно добавил: – На всякий случай. Мало ли что.

Перссон кивнул.

Несколько дней назад одна женщина прислала по почте разводной ключ и письмо, обвиняя в убийстве Петруса своего соседа. Ключ она нашла в его гараже, и, поскольку на металле явно были следы крови, а сосед уже совершил одно убийство, сообщала она, полиции остается только приехать и забрать его. Перссон немедленно расследовал заявление. Выяснилось, что автор письма – параноидная неврастеничка, убежденная, что сосед убил ее кошку, пропавшую три месяца назад, а «кровь» на ключе оказалась красной краской.

– Где вы нашли эту железину? – спросил Перссон.

– Собственно, ее нашел Эмиль, – ответил юноша.

– Эмиль?

– Мой пес. Мы гуляли в поле, и на опушке поводок Эмиля зацепился за куст. Когда я стал его отцеплять, увидел железину.

Перссон снова кивнул. Заметив нерешительность на лице юноши, он приветливо сказал:

– Хорошо, что пришли. Вы сможете показать нам место находки, если это понадобится?

– Конечно. Я там воткнул сучок в землю. На всякий случай.

– Отлично, – сказал Перссон. – Очень разумно. Оставьте дежурному свой номер телефона, имя и фамилию, мы позвоним, если что.

– Конечно, мало ли старых железок кругом валяется, но ведь в газетах часто называют общественность Великим Сыщиком, – заключил юноша, выходя из кабинета.

Через час сверток лежал на столе Мартина Бека. Он осмотрел железный прут, изучил увеличенные снимки повреждений на черепе убитого. Потом взял телефонную трубку и позвонил в Государственную криминалистическую лабораторию в Сольне. Попросил соединить его с начальником отдела ГКЛ Оскаром Йельмом.

В голосе Йельма звучало раздражение, но к этому все привыкли.

– Ну что там опять?

– Железный прут, – ответил Мартин Бек. – Насколько я понимаю, очень может быть тот самый, которым убили Вальтера Петруса. У тебя, конечно, дел невпроворот, но все равно, будь другом, обработай его возможно скорее.

– Возможно скорее. У нас тут дел до Рождества хватит, и каждому надо возможно скорее. Ладно, присылай. Нужна какая-нибудь специальная обработка?

– Нет, обычное исследование. Проверь, подходит ли прут к ране, ну и все такое прочее. Он довольно долго пролежал в лесу, так что, скорее всего, будет трудно обнаружить что-нибудь, но ты уж постарайся.

– Мы всегда стараемся, – обиженно ответил Йельм.

– Знаю, знаю, – поспешно заверил его Мартин Бек. – Так я посылаю его сейчас же.

– Я позвоню, когда управлюсь, – сказал Йельм и положил трубку.

Через четыре часа, когда Мартин Бек уже наводил порядок в бумагах, собираясь уходить домой, позвонил Йельм.

– Говорит Йельм. Так вот, подходит в самый раз. Сохранились минимальные следы крови и мозгового вещества, но мне удалось определить группу крови. Она совпадает.

– Отлично, Йельм, – сказал Мартин Бек. – Что-нибудь еще?

– Несколько хлопчатобумажных волокон. Даже двух видов. Белые – очевидно, от махрового полотенца, которым стирали кровь. И темно-синие – возможно, от одежды.

– Молодец, Оскар, – похвалил Мартин Бек. – Еще что-нибудь?

– Земля и ржавчина. Длина прута четыреста двадцать два миллиметра, диаметр – тридцать три, он восьмиугольный, из ковкого железа. Судя по коррозии, довольно долго был подвержен ветру и влаге. Возможно, много лет подряд. Кован вручную, на обоих концах следы пайки.

– А к чему он мог быть припаян? Для чего служил?

– Прут старый, ему лет шестьдесят – семьдесят. Возможно, от какой-нибудь ограды.

– Ты совершенно уверен, что Петрус был убит этим орудием?

– Да. Совершенно. К сожалению, поверхность слишком неровная, отпечатки пальцев не зафиксируешь.

– Ничего, сойдет, – сказал Мартин Бек.

Он поблагодарил, Йельм что-то буркнул в ответ и положил трубку.

Мартин Бек позвонил в Мерсту Перссону и передал ему заключение Йельма.

– В таком случае мы сделали шаг вперед, – сказал Перссон. – Пошлю-ка я несколько сотрудников, чтобы прочесали местность. Вряд ли будет толк, слишком много времени прошло, но все-таки.

– Тебе известно, где именно лежала эта железина? – спросил Мартин Бек.

– Парень, который ее нашел, пометил место. Я сейчас позвоню ему. Присоединишься?

– Ладно. Сообщи, когда будешь трогаться, я приеду.

Мартин Бек продолжал перекладывать бумаги и папки, пока не навел на столе относительный порядок. После чего откинулся в кресле и раскрыл папку, которую занесла утром Оса Турелль.

В папке лежал составленный ею протокол допроса двух девушек, знавших Вальтера Петруса. Судя по всему, Оса встречала одну из них раньше, когда работала в полиции нравов.

Показания девушек в общем и целом совпадали. Их высказывания о Петрусе характеризовали его отнюдь не с лучшей стороны, и ни одна из них не горевала о его кончине. Обе сходились в определении одного из его качеств: он был страшный сквалыга.

Так, он ни разу не пригласил их пообедать или выпить, не подарил хотя бы пачку сигарет, плитку шоколада. Раз взял одну из них с собой в кино, да и то у него были бесплатные билеты.

Время от времени он звонил и вызывал их к себе в контору, непременно вечером, когда все сотрудники уже ушли, однако мужчина он был никудышный. Обычно у него вообще ничего не получалось, и эти неудачные так называемые любовные встречи не делали его щедрее. Иногда он давал им денег на такси, после того как они тщетно пытались его ублажить, но чаще всего просто выпроваживал, злой и надутый.

Одной из причин, почему девушки все-таки не порывали с ним, было то, что он не скупился на спиртное и наркотики. Тут его никто не назвал бы жадным. Сам Петрус избегал крепких напитков и лишь изредка выкуривал сигарету с марихуаной, но домашний бар его ломился от бутылок, и у него всегда были в запасе марихуана или гашиш.

Вторая причина – он без конца обещал им ведущие роли в будущих фильмах, сулил поездки, фестивали, Канны, жизнь в роскоши и славе.

Одна из девушек перестала встречаться с ним полгода назад, другая была у него за несколько дней до его смерти.

Она признала, что поначалу у нее хватило дурости верить в его посулы, но потом ей стало ясно, для чего она ему нужна. Последний раз у нее было так гадко на душе, он до того ей опротивел, что она решила, когда он опять позвонит, сказать ему пару ласковых и бросить трубку. Теперь она избавлена от такой необходимости.

Надгробное слово этой девушки отнюдь не свидетельствовало о теплых чувствах к Уолтеру Петрусу. Оса даже процитировала ее: «Запишите, что я охотно сплясала бы на его могиле, если только кто-нибудь потрудился похоронить эту падаль».

К протоколу была приколота записка Осы. Мартин Бек отцепил записку и прочитал:

Начальник ЦПУ улыбался Гунвальду Ларссону, однако улыбка эта не была ни мальчишеской, ни обаятельной, он попросту оскалил два ряда острых зубов в попытке скрыть неприязнь к посетителю. Стиг Мальм был на своем месте, а именно стоял позади шефа, чуть сбоку, с таким видом, будто все происходящее пока что его не касается.

Мальм выдвинулся на свой пост благодаря, как говорится, незаурядному умению делать карьеру, а проще – потому, что умел лизать задницы. Он знал, сколь опасно перечить высокому начальству, но знал также, что не менее рискованно чересчур помыкать подчиненными. Ведь может настать день, когда они окажутся наверху.

Поэтому он пока держался нейтрально.

Начальник ЦПУ оторвал ладони от стола и снова опустил их на столешницу.

– Что ж, Ларссон, – начал он. – Нужно ли говорить, как искренне мы рады, что ты вышел из этой ужасной истории практически невредимым.

Гунвальд Ларссон посмотрел на Мальма, лицо которого не выражало ни малейшей радости.

Заметив его взгляд, Мальм поспешил изобразить широкую улыбку и сказал:

– Да уж, Гунвальд, заставил ты нас поволноваться.

Начальник ЦПУ повернул голову и холодно поглядел на своего ближайшего помощника.

Видимо, Мальм хватил через край. Он поспешил убрать с лица улыбку. Опустил глаза. Тоскливо подумал: «Что ни делай, все не так».

У него были причины для мрачности. Если он сам или начальник ЦПУ допускали какую-нибудь промашку, на которую могли накинуться вечерние газеты, все шишки валились на Мальма. Оплошает кто-нибудь из подчиненных – опять же Мальму отдуваться. Все могло быть иначе, обладай он толикой гражданского мужества, но до таких высот Стиг Мальм никогда не поднимался.

Выдержав паузу, начальник ЦПУ (он почему-то полагал, что долгие паузы укрепляют его авторитет) сказал:

– Но вот что странно: ты оставался там одиннадцать дней после покушения, хотя место в самолете было забронировано на следующий день. Другими словами, ты должен был вылететь шестого июня, а вернулся домой только восемнадцатого. Как ты это объяснишь?

У Гунвальда Ларссона было два ответа на этот вопрос. Он избрал тот, который больше отвечал его нраву.

– Я заказал новый костюм.

– Неужели на пошив костюма нужно одиннадцать дней? – удивился начальник ЦПУ.

– Нужно, если хочешь, чтобы костюм был приличный. Конечно, можно и быстрее управиться, но тогда спешка тебе же выйдет боком.

– Гмм, – раздраженно промычал начальник ЦПУ. – Не забывай о ревизорах. По какой статье бюджета прикажешь проводить твой костюм? И вообще, почему ты не мог купить его здесь?

– Я не покупаю готовых костюмов, – ответил Гунвальд Ларссон. – Я шью на заказ. А во всей Европе вряд ли найдется портной, который справился бы с задачей так, как мне надо.

– Мог бы все-таки подумать о расходах и ревизорах, – вставил Мальм.

Он был убежден, что нашел правильные и безопасные слова, но начальник ЦПУ вдруг утратил интерес к гардеробу Гунвальда Ларссона.

– Своеобразный ты человек, Ларссон, но с годами у нас сложилось о тебе впечатление как о хорошем следователе.

– Да, – подхватил Мальм, – впечатление сложилось.

– Уже сказано, – раздраженно произнес начальник ЦПУ. – Но все же ты странный человек.

– И строптивый, – добавил Мальм.

Начальник ЦПУ повернулся к Мальму и отчеканил, явно распаляясь:

– Я не выношу ни строптивости, ни суетливости. Пора бы тебе, Стиг, уразуметь это.

Мальм явно очутился на линии огня, и было очевидно, что теперь ему надо думать, как поскорее убраться с нее. Он лихорадочно искал выход.

Гунвальд Ларссон подмигнул ему.

Мальм был поражен, ведь их никак нельзя было назвать друзьями. Напротив, до сих пор, когда им приходилось сотрудничать, дело неизменно кончалось серьезным конфликтом.

– Стигу известно, что эти одиннадцать дней я провел не только у портного, – беззаботно произнес Гунвальд Ларссон.

На самом деле Мальм не имел ни малейшего представления, чем занимался Гунвальд Ларссон в командировке. Типично для высшего начальства ЦПУ, что никто не удосужился до этого дня побеседовать с Гунвальдом Ларссоном, хотя он вернулся больше полутора месяцев назад. Да и то главной причиной вызова явно был его финансовый отчет.

Так или иначе, начальник ЦПУ перестал терзать Мальма.

Небрежно бросив: «Это хорошо, Стиг. Хорошо, что ты успеваешь следить за работой наших сотрудников», – он с любопытством обратился к Гунвальду Ларссону:

– И чем же ты был занят?

– Ну, во-первых, разумеется, борделями. Я всегда считал, что нам следует произвести широкое обследование всех борделей мира в интересах наших моряков и других шведов, выезжающих за границу.

Гунвальд Ларссон посетил однажды публичный дом, когда ему было двадцать два года, и тогда же решил, что это посещение останется первым и последним.

Мальм ждал, что начальник ЦПУ запустит в Гунвальда Ларссона пресс-папье или забьется в эпилептическом припадке, однако сей важный сановник совершенно неожиданно закатился смехом.

– Ну ты силен, Ларссон, – выдохнул он через несколько минут. – Ей-богу, не помню, когда я последний раз так смеялся.

Гунвальд Ларссон подумал, что не мешало бы кому-нибудь подготовить исследование на тему о чувстве юмора у начальника Центрального полицейского управления. Вслух он произнес:

– Ну и раз уж я там очутился и все равно надо было ждать костюма, я заодно воспользовался случаем выяснить, что же произошло.

– А какой смысл, – сказал начальник ЦПУ. – Тамошняя полиция провела тщательнейшее расследование. Кстати, мы получили все данные. Еще когда ты там был, так что с таким же успехом могли передать их с тобой. Но ты, наверно, был занят борделями…

И он снова расхохотался.