Сборник повестей и рассказов питерского писателя Андрея Неклюдова «Звезда по имени Алголь» — это истории о первой любви, взрослении, взаимоотношениях подростков друг с другом и миром взрослых, написанные со знанием жизни, с юмором и большим уважением автора к своим героям.
1.0
Оказывается, знаменитым можно стать за один час! За один урок.
Когда географичка в шестом «А» начинала рассказывать про оболочки Земли и про космос, Димка Калганов ещё носил прозвище Калган и был не слишком заметным в классе.
— Какие звёзды вы знаете?
— Полярная.
— А ещё?
Даже завзятые отличники медлили с ответом. И вот тут-то Калган решительно поднял руку.
— Молодец, достаточно, — пыталась остановить его учительница после того, как он выпалил с десяток названий. Но Димка уже перешёл на галактические туманности, «чёрные дыры» и взрывы «сверхновых».
— Да у нас завёлся Галилей! — насмешливо выкрикнул с задней парты Мишка Лихов, главный хохмач и задира в классе.
Учительница улыбнулась. И всё же прервала Калганова, иначе он проговорил бы целый урок. Видно было, что она сама удивлена астрономическими познаниями шестиклассника, и после звонка, выходя из класса, задумчиво покачала головой: «Ну и ну»!
После урока, когда Димку почтительно окружили ребята, его уже называли Галилеем. А Димка, блестя глазами, всё рассказывал о космосе и звёздах. Он особенно старался, потому что среди слушателей находилась Оля, самая симпатичная, по мнению Димки, девочка в классе, имя которой он произносил про себя, как долгий выдох: «О-о-оля!».
Оля слушала его внимательно и даже задала вопрос.
— В одной фантастической книжке, — сказала она, — мне встречалось красивое название звезды — Алголь. Скажи, есть ли такая звезда?
Димка на секунду задумался.
— Есть, — ответил он. — Это — переменная звезда из созвездия Персея.
— А что значит «переменная»? — спросили одноклассники.
— У неё перемены, как у нас, вот она и переменная, — с притворно важным видом заявил Мишка Лихов.
Димка стал рассказывать про переменные звёзды, про то, как они периодически меняют свою яркость, и Оля смотрела на него с восхищением.
Когда же они вышли из школы — Димка и ещё пять или шесть ребят (и среди них Оля), — все невольно посмотрели на небо. Стояли сумерки, и в промежутках между фонарями проглядывали первые звёздочки.
— Ну и где там твой Люголь? — с ухмылкой повернулся к Калганову Мишка Лихов. — Или Глаголь?
— Алголь, — поправил его Димка.
— Правда, Дим, покажи, — попросила Оля, коснувшись Димкиной руки.
— Хорошо, — кивнул Галилей, хотя он помнил, что в это время года и суток созвездие Персея едва приподнимается над горизонтом. — Надо только найти открытое место.
— Знаю я одно местечко, — заявил Мишка. — Айда за мной!
Шли они долго, пока не очутились на окраине городка, у пустыря. Было уже довольно темно, прохладно и тихо.
— Боже, сколько звёзд! — прошептала Оля, запрокинув голову.
Даже Димке показалось, что звёзд сегодня больше, чем всегда. Небо здесь было просторным, чистым, и каждая звёздочка сияла изо всех сил, словно стараясь обратить на себя внимание.
Шурша травой, они обошли старый нежилой пятиэтажный дом с тёмными окнами. Димка остановился, повернулся в одну, в другую сторону и наконец уставился в одну точку. Одноклассники почтительно ждали.
— Господин Галилео Галилей, — прервал общее молчание Мишка Лихов, — не изволите ли взглянуть в телескоп? — и, давясь от смеха, он пнул носком ботинка обрезок водопроводной трубы, валяющийся под стеной дома.
— Кончай, — шикнули на него другие, но чувствовалось, что им тоже смешно.
— Деревья мешают. Видна только гамма Персея, — проговорил Димка и снова прицелился взглядом в дальний край пустыря.
Оля стояла с ним рядом, так что он слышал её дыхание.
— Синьор Галилей! — опять раздался возглас Лихова.
Все обернулись и разглядели Мишку, болтающегося на нижней перекладине прикреплённой к стене пожарной лестницы.
— Синьор Галилей! Почему бы вам не взобраться на крышу? Оттуда самый лучший обзор! И мощно раскачавшись, Мишка спрыгнул на землю метров на пять вперёд.
— Ну что? — энергично дыша, проговорил он. — Слабо на крышу влезть?
Димка посмотрел на лестницу, уходящую как будто в самое небо, и ничего не ответил.
— А тебе не слабо? — спросил Мишку кто-то из ребят.
— Мне?! А мне-то зачем? Нужен мне этот ваш Алкоголь! — И довольный своей шуткой, Мишка громко захохотал.
Глядя на него, Димка вдруг ощутил себя «белым карликом» (есть такие звёзды), рядом с которым сиял «красный гигант».
Звезду они так и не увидели. Оля сказала, что уже поздно и ей пора домой. Мишка продолжал зубоскалить. Другие тоже посмеивались, уже не питая к Галилею прежнего уважения. А самому Димке впервые в жизни небо показалось однообразным и скучным.
С того дня звёздные каталоги, книги с планетами и туманностями на обложках лежали на Димкином столе неоткрываемыми. «Чего стоят все мои познания, — с горечью думал Димка, — если я не способен залезть на крышу, чтобы найти звезду Алголь?..»
Всякий раз, проходя по улицам, он стыдливо, как бы исподтишка, присматривался к тем домам, что были оснащены пожарными лестницами. Неизменно вид этих лестниц вызывал у него лёгкое головокружение.
Как-то, возвращаясь из школы (занятия в тот день окончились рано), он остановился под одной из таких лестниц и с чувством, похожим на зависть, наблюдал, как по верхней перекладине беспечно расхаживают два голубя, боком наступая один на другого. «Ну и что? — проворчал Димка про себя, отправляясь дальше. — Им-то чего бояться? У них крылья!..»
«А как же пожарники? — продолжал он разговор с самим собой. — Они же лазят по этим лестницам, хотя они и без крыльев». (Димка полагал, что пожарные лестницы придуманы для пожарных, чтобы те взбирались по ним на крышу с брандспойтом во время пожара.)
Так, размышляя и оглядывая дома, он зашёл довольно далеко и спохватился, лишь когда взгляд его, перескочив с одной стены на другую, обнаружил вместо окон чёрные пустые проёмы. Перед ним был старый пятиэтажный дом на краю пустыря — тот самый, на пожарной лестнице которого висел когда-то Мишка Лихов. А вон, на серой торцевой стене, и сама лестница… Димка издали рассматривал её, точно ненавистного врага.
Отчего-то, быть может из-за слабого освещения, эта лестница выглядела мрачнее всех других. Лишь самая её верхушка, задетая последними лучами солнца, была не тёмно-коричневой, а ржаво-красной. Возможно, за все годы, сколько она здесь ржавеет, по ней не пролез ни один человек. «Может, она и держится уже еле-еле?» — предположил Димка. А скорее всего, никто вообще не лазит по этим лестницам. Наверное, и пожарные отказываются лазить по ним, потому и перестали в новых домах делать пожарные лестницы.
От этих доводов Димка почувствовал некоторое облегчение.
«Попробую хотя бы допрыгнуть до неё, как Мишка», — решил он.
Подойдя к стене, он бросил на землю сумку с учебниками, полуприсел, растопырил пальцы и на счёт «три» прыгнул вверх.
Болтаясь в воздухе, чёркая ботинками по штукатурке, он перехватил руками несколько поперечин, пока не достал нижнюю ногой. Отдышался.
«Ну вот, я уже здесь. Выше, чем Мишка», — подумал он с удовлетворением.
Постояв так какое-то время, словно привыкая, Димка оглянулся через плечо. Кусты теперь находились заметно ниже, а стена дома напротив вроде как приблизилась и смотрела на него в упор пустыми глазницами окон.
«А что, если немножечко пролезть?» — подзадорил он себя.
Сдерживая волнение, он глубоко вздохнул и, не выпуская воздуха, поднялся на несколько ступенек. Медленно выдохнул. Хотя и было страшновато, но ничего особенно ужасного не произошло: не разжались пальцы, не помутилось в голове. Он испытывал даже какой-то азарт, как на соревнованиях.
Тогда, не давая пройти этому состоянию, он одним махом преодолел ещё отрезок пути. И осторожно глянул вниз. Вот когда стало страшно: кусты под ним слились с землёй, а свою сумку он не сразу и разглядел среди травы и мусора. Тут он вспомнил, что уже довольно поздно и его ждут дома. «Ничего не поделаешь, нужно спускаться», — строго сказал он себе и двинулся вниз, старательно нащупывая каждую перекладину. И с каждой перекладиной ему становилось всё легче, и сделалось совсем легко, когда он очутился на твёрдой земле. «О как это, оказывается, здорово — просто стоять на земле!».
Когда же он подобрал сумку, чтобы уйти, ему почудилось, будто из дома напротив следит за ним Оля. Конечно, её там не было. Но, если бы она там была, скользнула у Димки мысль, в её глазах он не выглядел бы героем. Димка попытался прогнать эту мысль, однако настроение испортилось. «Если бы было не так поздно, я долез бы до самой крыши, — уверял он себя по дороге домой. — Мишка и столько не пролез бы…» Но у самого дома подумалось: «А если бы и вправду там была Оля?..» И ему стало вдруг так горько и тяжело, что он остановился… и повернул обратно.
Минут через десять Димка снова находился под стеной. К этому времени небо над пустырём заметно поблёкло, а на вершине лестницы исчез след солнца.
На этот раз всё получалось труднее. Уже с первых ступенек закружилась голова и стена закачалась. «Четвёртая… пятая… шестая…» — как в бреду, считал он поперечины, переставляя тяжёлые, непослушные ноги. Холодные рубчатые прутья врезались в ладони. «Пока всё хорошо. Силы есть. Я даже ничуть не устал», — убеждал он себя. «Четырнадцать, пятнадцать…» Бежали вниз ряды кирпичей. «Двадцать три, двадцать четыре…» Порой ему чудилось, будто он ползёт уже несколько часов и конца этой лестнице не будет. «Главное, не останавливаться, — твердил он. — И не смотреть вниз. Сорок одна, сорок две…»
На сорок восьмой ступени он не выдержал и опустил глаза. Этого оказалось достаточно. Руки мёртвой хваткой стиснули перекладину, тело напряглось и оцепенело.
Время шло, а Димка торчал на одном месте и с ужасом ждал, что будет дальше. Наверное, пальцы обессилят и тогда… Нет! Надо что-то делать! Он осторожно покосился по сторонам. Справа и слева простиралась лишь голая кирпичная стена. Тогда он поднял глаза вверх и прямо над собой увидел чёрный козырёк крыши. Совсем рядом. Всего-то надо преодолеть последние шесть-семь ступеней. Димка устремил взгляд ещё выше, где в серо-сиреневом небе желтела искорка — звёздочка. В её тёплом, чуть дрожащем свечении Димке читалась поддержка. Звезда как будто звала его: сюда, сюда, Галилей!
Потребовалось невероятное усилие, чтобы сдвинуть с места и приподнять правую ногу. Опершись ею о перекладину, он переместил выше тело вместе с левой ногой. Теперь рука… Вторая… Снова нога… Вот уже перед лицом железный бортик края крыши. Уже различим запах сухой ржавчины, шифера и голубиного помёта. Ещё ступень… Показалось покатое поле шифера, накренившаяся набок антенна. Лестница здесь надламывалась буквой «Г» и переходила в узкую, сваренную из арматуры площадку, соединяющуюся с крышей. Ещё ступень… Димка налёг грудью на арматурные прутья. Тут на него опять навалилась слабость, и подумалось, что забраться целиком уже не хватит сил. Он отчаянно тянулся вперёд, а бездна словно тащила его за ноги вниз. Как долго это продолжалось и как ему удалось вползти, Димка не смог бы сказать. Он вдруг увидел себя уже стоящим на площадке. Перебирая руками железные поручни, он отошёл от края. Неужели всё?!
Ещё не веря до конца, что он наверху, Димка с удивлением огляделся. Крыша была огромной, широкой, с какими-то выступами, похожими на шалаши, и трубами величиной со шкаф. Шифер слабо отсвечивал в темноте. Напротив виднелись крыши соседних домов, как будто повисшие на тёмных кронах деревьев.
— Я на крыше, — прошептал Димка.
Он отпустил поручни и сделал несколько шагов по наклонному скрипучему шиферу. Соседние крыши спрятались за край, и теперь всё пространство вокруг заполнило чёрное, густо усеянное звёздами небо. Звёзды здесь казались ближе, ярче и крупнее. Вон прямо впереди четырёхугольник созвездия Пегас. Над ним, в светящейся пыльце Млечного Пути, расправил крылья Орёл с яркой голубоватой звездой Альтаир.
«Привет, Альтаир! — мысленно выкрикнул Димка. — И тебе привет, Вега! И тебе, Денеб!».
Он стоял, запрокинув голову, с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. У него было такое чувство, будто крыша плывёт вместе с ним, словно космический корабль, направляющийся прямо к звёздам.
— А где же моя звезда Алголь?
По откосу похрустывающего под ногами шифера Димка взбежал на конёк. Он взбежал так легко, как если бы за спиной у него были крылья. Как будто и не было перед этим долгого мучительного подъёма, не было дрожи в коленках и холодных липких ладоней. И он готов был поверить, что он не влез, а взлетел сюда. Жаль только, что не видят его сейчас ребята и… Оля.
Димка повернулся лицом к востоку, и весь гигантский купол неба произвёл стремительный, как в танце, разворот. На нижнем его крае среди крупных рассеянных звёзд Димка угадал знакомый рисунок — три цепочки звёзд, как будто с узелком посредине. Узелок — это альфа Персея, звезда Мирфак, а вон та, вторая снизу, на короткой цепочке, и есть Алголь, бета Персея.
— Алголь, — прошептал Димка.
Какая чудесная звезда! Чистая, как снежинка, далёкая (ведь до неё — страшно подумать! — почти сто двадцать миллионов световых лет), но всё же дотянувшаяся до него своим лучом.
— Ал-го-о-оль! — прокричал Димка в эту мерцающую, переполненную звёздами черноту.
И над тёмными крышами разнеслось долгое, как выдох: «О-о-о-оль!»
Мать Коли Сечкина попросила мужа проверить, как их сын подготовился к природоведению.
— Тема — «горизонт», — вполголоса предупредила она супруга и, наклонившись к его креслу, шепнула: — Сам-то ты знаешь этот вопрос?
— Ну а как же! — отозвался тот. — Помню ещё со школьных лет.
— Коленька! — окликнула мать сына и ушла на кухню.
Борис Семёнович сложил газету и повернулся к дверям комнаты, где уже появился, не переставая нажимать на кнопочки электронной игры, Сечкин-младший.
— Что ж, ответь мне, пожалуйста, что такое горизонт, — обратился Борис Семёнович к сыну.
Коля вскинул голову и бойко произнёс:
— Горизонт — это видимое вокруг нас пространство!
Отец задумался.
— Неверно, — сказал он после паузы.
— Так в учебнике написано! — возмутился мальчишка.
— Прости, но такое не могли написать. Ты сам посуди: видимое вокруг нас пространство — это и вот эта комната, и небо за окном, и двор. Двор — это горизонт?
— Не знаю, — хмуро ответил Коля. — Может, и горизонт.
— Вот так знания! — рассмеялся отец. — Двор стал горизонтом! Коля, — уже серьёзно проговорил он, — ты же видел горизонт. Горизонт — это линия. Линия, а не пространство!
— Линия, — повторил мальчишка и, полагая, что вопрос решён, сделал шаг к дверям.
— Погоди, это не всё. Линий всяких много. Горизонт — линия особая. Вот ты и подумай, в чём же её особенность?
Коля не понимал, чего добивается от него отец. Похоже, он просто вздумал его помучить.
— Что это за линия?
— Это линия неба, — ляпнул Коля наугад.
— То есть эта линия проходит по небу? Над нашими головами? Коля, ты не думаешь! Ты ленишься думать. Ведь так?
Коля и вправду не думал, однако признаваться в этом ему не хотелось, и он принялся усиленно тереть лоб.
— Может, линия атмосферы?
Борис Семёнович отрицательно покачал головой.
— Я не знаю, чего ты от меня хочешь! — Коля готов был разреветься. — Нас в школе так не спрашивают. Нас не заставляют придумывать то, что и так есть в учебнике.
— А зря, — сказал отец. — Зря вас не учат размышлять. Ладно, давай размышлять вместе. Представь себе, что ты стоишь посреди ровного поля. Где, по-твоему, будет проходить эта линия — линия горизонта?
— По земле, — буркнул Коля, не глядя на отца и чувствуя себя незаслуженно наказанным.
— Скорее, по краю Земли, — уточнил отец. — А есть ли вообще у Земли край?
— Нету.
— А нам кажется, что есть. Ведь так?
— Так.
— Значит, горизонт — это край Земли, который нам только кажется. Верно? Или: горизонт — это линия, которая словно бы разделяет небо и землю. Сложно?
— Нет, — признался Коля, заметно повеселев.
— Ну теперь ты сможешь объяснить, что такое горизонт?
— Горизонт — это линия Земли… то есть, это линия края Земли.
— Ладно, хоть так, — согласился отец.
Мальчишка убежал, но через минуту вернулся и положил отцу на колени раскрытый учебник.
«Видимое вокруг нас пространство называют горизонтом», — прочёл Борис Семёнович выделенную жирным шрифтом строчку.
— Странно, — пробормотал он и взглянул на обложку. — «Природоведение. Учебник для третьего — пятого классов… Издательство «Просвещение», девяносто второй год». Да не может быть! — воскликнул он, снова заглянув внутрь книги.
Коля с интересом наблюдал за родителем.
— Коля, — проговорил наконец Борис Семёнович. — Вот тебе пример, что ничего нельзя принимать бездумно. Это неудачное определение. Ты сам убедился в этом. Мы с тобой нашли более точное и понятное определение. Ты согласен?
Коля утвердительно кивнул, тем более что ему приятно было сознавать, что он участвовал в выведении правила — не такого, как в книжке, а даже лучшего. То-то он завтра удивит одноклассников и учительницу. И он лёг спать с этой задорной мыслью.
Борису Семёновичу снилось в эту ночь, будто он школьник и должен ответить, что такое горизонт.
— Горизонт — это… — повторял он в десятый раз, стоя перед классом. — Горизонт — это…
Он помнил во сне, что знал верное определение, однако на языке крутилась лишь всякая чепуха, вроде: «горизонт — это линия атмосферы».
— Так что же такое горизонт? — послышался грозный голос, и Борис Семёнович увидел, что за учительским столом сидит его сын Коля.
— Это… — вновь безнадёжно промямлил он во сне и неожиданно для себя вдруг выпалил: — Это видимое вокруг нас пространство!
— То-то же, — погрозил пальцем Коля-учитель.
Утром, собираясь на работу, Борис Семёнович имел такой вид, будто он всю ночь учил уроки.
А Коля, прекрасно выспавшись, отправился в школу, и, когда на уроке природоведения учительница спросила «Кто ответит, что такое горизонт?», он смело вытянул руку и, вскочив с места, отчётливо произнёс:
— Горизонт — это край Земли, который нам кажется!
Никто не захлопал в ладоши, и даже учительница не ахнула от радостного изумления.
— Как-то не очень… — поморщилась она. — Лучше послушай, как будет правильно: «Горизонт — это видимое вокруг нас пространство». Повтори, пожалуйста.
— Горизонт — это видимое вокруг нас пространство, — повторил Коля и задумчиво посмотрел в окно — в пространство пустого школьного двора.
«Выходит, двор — это всё-таки горизонт», — подумал он.
В 4-м «Б» писали сочинение на тему «Как я провел лето». Серёжка Шихов раскрыл тетрадь, закрепил в пальцах новенькую, красную с белым, ручку и записал: «Летом я с отцом был на ночёвке». Тут он остановился и прикрыл глаза, словно обдумывая следующую строку или прислушиваясь к чему-то.
В классе шуршали, шушукались, шелестели страницами. Сливаясь, эти звуки навевали что-то знакомое, приятно волнующее… Постепенно до Серёжки дошло, что это шорох камышей. Затем он уловил запах реки, сырой, свежий, смешанный с ароматом прибрежных трав. Он весь потянулся за этим запахом — и воображение с готовностью подхватило его и вынесло из класса.
Глазам стало просторно, блеснула впереди река, тёмной стеной стал за рекой лес, заслоняя собой гаснущее солнце. Всей кожей Серёжка ощутил прохладу Ещё бы! Ведь он только что выбрел из воды. Он нетвёрдо ступает по охладевшей траве. После долгого купания земля колышется и плывёт под ногами. Он опускается на корточки у костра, зябко прижимая к бокам локти. В мокрых ресницах вспыхивают рыжие огоньки. Раскалённые, пульсирующие угли завораживают взгляд. Костёр, ещё недавно такой беспокойный, похожий на бьющуюся Жар-птицу, к вечеру присмирел и лишь сонно пошевеливает своими огненными перьями. Как странно и хорошо — сидеть вот так и смотреть на огонь, забыв обо всём.
Становится горячо лицу. Серёжка отворачивается — и снова видит костёр. Нет, то не костёр — неподвижное широкое зарево простёрлось над лесом, там, где ещё недавно садилось солнце. Жарко пламенеет река. На её огнистом фоне резко отпечаталась человеческая фигура без ног. Там, забредя в воду, рыбачит отец. Но сейчас это картина. Такие краски, по Серёжкиному представлению, бывают только на картинах. Вот бы запомнить, запечатлеть в уме все эти цвета и оттенки, все детали увиденного!
Внезапно картина нарушается: дрогнула фигура рыбака, удилище прянуло вверх, изогнувшись на кончике. Со звонким причмоком в воздух взмывает рыбёшка, вся в золотых блёстках. Запрокинув голову, рыбак водит вытянутой рукой, а добыча упархивает по-птичьи на невидимой леске. Отец оборачивается, что-то произносит вполголоса. Слов не разобрать и не разглядеть лица, тёмного против заката, но чувствуется, что он улыбается. Неожиданно взмахивает рукой — и рыба летит к костру.
Приблизившись к ней, Серёжка осматривает её со всех сторон, затем осторожно берёт. Приходится притискивать её второй рукой. Рыба пружинистая. Она скользкая и чуть тёплая, как вода в реке. В её круглом глазу горит, отражаясь, крохотный костерок. Широкий губастый рот открывается, и кажется, это из него доносится тихий плеск воды.
Час спустя, лёжа на боку, спиной к спине с отцом, Серёжка наблюдает догорающий костёр. Временами там что-то происходит: вдруг красноватым сиянием озаряется воздух, плывущий у воды туман, ближайший куст, отцовские сапоги, похожие на человеческие ноги без туловища. Но вот опять смыкается тьма, остаётся лишь слабое розовое пятнышко. И тогда откуда-то из глубин ночи набегает ветерок и вкрадчиво, словно слепец, ощупывает прохладными пальцами Серёжкино лицо. Серёжка лежит не шевелясь. Ему не то чтобы страшно, а как-то слишком всё непривычно и странно…
Внезапно что-то громко взбултыхивает в реке. Похоже, что-то крупное. Накануне он слышал от отца, что, кроме рыб, в реке живут выдры. Скорей всего, это выдра. Серёжкино воображение рисует выдру. Получается зверь величиной с собаку, с маленькими хищными глазками, мерцающими, как угольки. Конечно же, Серёжка понимает, что это всего лишь фантазия, но в то же время ему ясно слышатся звуки, напоминающие шлёпанье тяжёлых мокрых лап по песку. Вот уже где-то рядом шуршит трава… Вывернув руку, Серёжка ощупью торопится убедиться, что отец рядом, хотя отчётливо слышит его ровное, безмятежное дыхание. Отец рядом, всё хорошо. Серёжка облегчённо закрывает глаза.
А вокруг продолжается невидимая ночная жизнь. Доносится, казалось бы, не слышимый до этого плеск воды (словно кто-то тихо шлёпает губами). Что-то шуршит, пощёлкивает; у самого лица тонко звенит комар, и от его крыльев ощущается ветерок. И где-то далеко повторяется время от времени протяжный звук, похожий на печальный стон. Серёжка теснее прижимается к отцовской спине, тёплой, большой, надёжной. Повернувшись на спину, он приоткрывает глаза — и с этой минуты забывает о ночных звуках, о комарах, о баснословной выдре. Над ним, вместо привычного близкого потолка его комнаты с хорошо знакомыми шероховатостями и уютной полоской света от уличного фонаря, — тёмная впадина неба. Как из пропасти, оттуда тянет холодком. Тысячи звёзд-искринок застыли в каком-то глубоком согласном молчании. И как от костра, от них не отвести взгляд.
Серёжка так долго смотрит на звёзды, что ему начинает мерещиться, будто то не звёзды, а далёкие рассеянные в пространстве костры. Постепенно они удаляются, словно погружаются под воду, и оттуда, из-под воды, глядят на него круглые немигающие глаза рыбы. В недоумении он разлепляет веки и опять видит ясные, чёткие звёзды. Однако скоро они расплываются снова, и снова на их месте появляются то костры, то огромные глаза рыбы.
Тёплый розовый свет касается Серёжкиных век. Он пробует открыть глаза — и сейчас же сквозь ресницы врывается слепящий поток света. Где он?! В одно мгновение в голове проносятся закатное небо, фигура отца, костёр, звёзды… И необъяснимый восторг врывается в него вместе с солнцем. Он ночевал на берегу реки!
Он пытается встать, но не тут-то было: целый ворох вещей навален на него сверху. Вдруг, одним махом сбросив с себя одеяла и куртки, он вскакивает в страшном испуге. Отца рядом нет! Отец, несомненно, давно удит, а он, Серёжка, проспал утренний клёв! Хотя, пожалуй, он больше разыгрывает испуг. Ведь раз отца нет, значит, клёв ещё не кончился.
На тусклой от росы траве лежит удочка. Она мокрая и холодная на ощупь. Рядом — консервная банка с червями, заботливо оставленная ему отцом. От нетерпения Серёжка путается в свитере, мотает головой, наконец высвободившись, бежит с удочкой к воде. Справа, за ближним семейством камышей, он успевает заметить плечи и голову отца и плавно изогнутую линию удилища. И снова непонятная буря радости обрушивается на него. Ему почему-то хочется громко захохотать или крикнуть что-нибудь отцу. Но он знает, что на рыбалке не полагается шуметь, и потому лишь подпрыгивает на бегу, да так высоко, что это почти похоже на полёт.
После того как непослушный червяк наконец нанизан на вопросительный знак крючка (по всем правилам, как учил отец), и наживка после третьей попытки заброшена на нужное расстояние от берега, и поплавок успокоился, после того как Серёжка истоптал песок у кромки воды — у него вдруг клюнуло! Впервые в жизни!
Сперва он даже не понял, что произошло: поплавок исчез… Лишь мелкие колечки разбегались на его месте по дремотной, чуть туманной поверхности воды. Он даже рассердился: что за шутки?! — недоуменно потянул и тотчас ощутил сопротивление! Что-то живое, сильное двигалось на том конце снасти. Оно так упорно тащило лесу к себе, что Серёжка одной ногой угодил в воду. Удочка изогнулась ещё сильнее и дёргалась, как живая. «Есть!» — огнём полыхнуло по Серёжкиным щекам. Сердце забилось так сильно, что, казалось, это от его ударов вздрагивает удочка. Стиснув удилище обеими руками, задыхаясь, Серёжка шарахнулся к берегу. На поверхности реки возник тёмный бугорок и пошёл зигзагами, затем погрузился снова. «Ушла?!» — вытаращив глаза, Серёжка изо всех сил рванул удочку. В воздухе блеснуло — и сейчас же удилище облегчённо отскочило назад, а добыча полетела самостоятельно, прямо над Серёжкиной головой и шлёпнулась на истоптанную им кромку берега. В каком-то странном оцепенении он стоял и смотрел, как рыба с каждым прыжком приближается к воде. Но внезапно, точно пробудившись, кинулся вперёд, споткнулся обо что-то, рухнул на мокрый песок и вытянутой рукой успел схватить готовую улизнуть, облепленную песком рыбёху.
Над ним что-то говорил, смеясь, неизвестно когда подошедший отец. Но до Серёжки не доходил смысл его слов. В руках его трепетала рыба, перед глазами, искрясь и позванивая, набегали на — мелкие волны, а у него самого было чувство, будто такие же щекочущие волны пробегают по всему его телу и отзываются восторгом в каждой клеточке…
— До окончания урока пятнадцать минут, — откуда-то издалека, словно из другого, чужого мира, проник в Серёжкино сознание монотонный голос. Растерянно моргая, он огляделся по сторонам. Одноклассники, склонив головы, все как один что-то писали в тетрадях.
Окончательно придя в себя, Серёжка тоже схватил ручку и торопливо, пока ничего не забылось, пустился записывать только что повторно пережитые впечатления. Минут пять он строчил, как под диктовку. Затем дело пошло медленнее. Наконец он приостановился, добавил ещё несколько фраз, поставил точку и огляделся.
Некоторые уже тоже закончили и скучая заглядывали в тетради соседей, потягивались. Серёжка перевёл дыхание и робко взглянул на своё творение.
На половине страницы было написано следующее: «Летом я с отцом был на ночёвке. Мы развели костёр. Там было очень красиво, и красивее всего небо. А ещё река и лес. Потом небо покрылось звёздами. Это было ночью, и я не спал. А потом мы рыбачили. Я сам поймал восемь рыб».
Какое-то время Серёжка тупо глядел в тетрадь, не иначе, пытаясь взять в толк, куда всё подевалось — жаркий костёр, краешек солнца над лесом, речная сырость и полная звуков ночь, и удочка, рвущаяся из рук, и многое-многое, что теснилось в памяти и, казалось, само просилось на бумагу. Он принялся читать ещё раз: «Летом я с отцом был на ночёвке. Мы развели костёр. Там было очень красиво, и красивее всего небо. А ещё река и лес. Потом небо покрылось звёздами. Это было ночью, и я не спал. А потом мы рыбачили. Я сам поймал восемь рыб».
«Я сам поймал восемь рыб», — медленно повторил он про себя. Что же это такое?! Неужели это и есть та самая ночёвка? На берегу реки?.. С отцом?..
— Сдаём тетради, — бесстрастно прозвучало рядом. — Шихов, я жду.
Бесчувственной рукой Серёжка вложил свою тетрадь в протянутую руку учительницы.
Давно прозвенел звонок. Давно все сдали тетради. Давно ученики, забыв про сочинение, носились друг за другом по классу или рассказывали один другому какой-нибудь вчерашний фильм, или жевали что-либо. Один Серёжка Шихов всё сидел неподвижно за своей партой, вертя в пальцах ручку, похожую на поплавок.
«Неужели, — думал он, — неужели всё то, что я видел, что я пережил тогда, в ту ночёвку… и что я только что снова перечувствовал… неужели это невозможно передать словами?!».
Григорий Тимофеевич, учитель литературы, выходил из дверей классной комнаты, когда путь ему преградила маленькая мальчишеская фигура.
— Чего тебе, Веретёнкин?
— В-вот… — Веретёнкин теребил в руках несколько помятых листов бумаги.
— Ну? И что это у тебя? — качнул подбородком учитель.
Мальчишка посмотрел на листки.
— Это? — спросил он и замялся, как будто подбирая нужное слово. — Рукопись, — вымолвил он наконец.
— РУКОПИСЬ?! — уже другим, уважительно-заинтересованным тоном переспросил Григорий Тимофеевич, присматриваясь к потрёпанным и словно пожелтевшим от времени листочкам. — Хм, любопытно. Давай отойдём в сторонку. Что за рукопись? Как она к тебе попала? Старинная?
— Н… не очень, — слабым голосом отозвался ученик.
— Кого-то из известных?
Веретёнкин промычал что-то неразборчивое.
— Чья же?
Веретёнкин приблизился к учителю вплотную и почти в самое его ухо прошептал:
— Моя.
Раздалось громкое шипение (Веретёнкин даже испугался.) Это Григорий Тимофеевич с шумом тянул носом воздух.
— Тво-я ру-ко-пись?! — протянул он дрожащим не то от гнева, не то от сдерживаемого смеха голосом. — Я надеялся, что это рукопись кого-то из великих. Льва Толстого, например. Или Чехова. Не-ет, это ещё более бесценное творение! Самого Ивана Веретёнкина! Ну что, великий ты мой? — уже более благодушно похлопал он школьника по плечу. — Хочешь, чтобы я это прочёл? — Григорий Тимофеевич взглянул на часы и после некоторого колебания взял у ученика листы. В пустом классе он бросил листы на стол и сел. Веретёнкин замер в дверях.
— Р-рукопись, — хмыкнул учитель. — Ну, братец, насмеши-и-ил!
Он приподнял за уголок верхний лист и с пафосом, точно со сцены, прочитал:
— «Рассказ»! Что ни слово — то и подарок! Ты бы уж, Веретёнкин, прямо с романа начинал, чего мелочиться! Глядишь, к окончанию школы собрание сочинений выпустил бы. А если говорить серьёзно, сколько раз ты, Веретёнкин, переписывал своё творение? Мне просто интересно знать.
— Три, — с надеждой в голосе ответил тот.
— Три-и, — с подчёркнутой грустью повторил Григорий Тимофеевич. — Три-и… А знаешь ли ты, Веретёнкин, что Гоголь — Николай Васильевич — переделывал свои рассказы до восьми раз. Хемингуэй… тридцать девять раз переписывал окончание романа «Прощай, оружие!». А Веретёнкин — три. Да тебе, Веретёнкин, и пятьдесят три не повредит! Но даже тогда не известно, получится ли что-либо стоящее. А ты уж с ходу — «Рукопись»! Рукопись, дружище, это когда она хранится веками.
Наконец он принялся читать. Веретёнкин почти не дыша следил за выражением его лица. Однако по лицу учителя ничего нельзя было понять.
Но вот он пробежал глазами последнюю страницу, распрямился и, ни слова не говоря, уставился в окно. Веретёнкин стоял ни жив ни мёртв, ожидая приговора.
— Вот что, мой драгоценный Веретёнкин, — с расстановкой произнёс учитель, поднимаясь из-за стола. — Что я тебе посоветую? Снеси-ка ты эту свою рукопись в «Костёр».
Веретёнкин остолбенел:
— В костёр?..
— Да-да, в «Костёр». Смело неси в «Костёр», — хладнокровно подтвердил учитель, направляясь к выходу.
— Григорий Тимофеевич…
— В «Костёр», голубчик, неси в «Костёр»! — донеслось уже из глубины коридора.
В школьном дворе пахло горьковатым дымком: дворничиха тётя Клава жгла опавшие листья.
Прислонясь спиной к шершавому стволу дерева, Веретёнкин глядел на дымную кучу с вырывающимися из неё редкими, как будто пыльными, язычками пламени. Когда листья разгорелись сильнее, он приблизился и остановился у огня в нерешительности.
«Бросить? Или не бросать? — мысленно спрашивал он, словно обращаясь к костру. — Я ведь так переживал над этим рассказом… Но Григорий Тимофеевич всё же лучше знает».
Костёр обдавал его едким, слезоточивым дымом и волнами жара, точно отгоняя от себя. Но Веретёнкин не уходил. Зажмурясь, он вдруг быстро наклонился и положил на самую вершину пылающего холма пачечку бумаги. Тотчас от неё повалил дым, белый по краям и горчично-жёлтый в середине. Края листов стали быстро чернеть, коробиться. Верхний лист шевельнулся и вспыхнул, свернувшись в трубочку. Вслед за ним свернулся и вспыхнул второй, третий… Охваченные пламенем страницы быстро скатывались, обугливались и рассыпались. Могло показаться, будто огонь перелистывает рукопись, будучи её последним читателем.
— Ты что там, Веретёнкин? — прокричала от соседнего костра дворничиха. — Никак дневник спалил? С двойками?
Веретёнкин повернулся и побрёл прочь.
Пятиклассники Петька, Ванька и Стёпка удрали с уроков. До завтрашнего дня, когда придётся объясняться с учителями, было ещё далеко и можно наслаждаться свободой в заснеженном парке.
— Играем в царя! — выкрикнул Петька, самый рослый из троих.
Снег хорошо лепился, и из него сделали трон. Кто в борьбе захватит трон — тот и царь. Почти всегда царём оказывался Петька, иногда Ванька, а Стёпка — ни разу. В конце концов трон развалился, и Петька с Ванькой соорудили новый, двойной, и оба стали царями.
— Я царь Пётр Первый! — провозгласил Петька.
— А я — Иван Грозный! — подхватил Ванька.
— А ты будешь Стенькой Разиным, бунтовщиком! — объявили они Стёпке. — Поднимай восстание и свергай нас!
Степан Разин поднял восстание и попытался свергнуть Ивана Грозного, но тот ухватился за Петра Первого, и двоих их не удавалось сдвинуть ни на сантиметр. Бунтовщик остановился, не зная, что делать дальше.
— Ну нападай же! — поощрял его Пётр Первый.
— Не хочу.
— Ну тогда мы тебя изловим, разбойника, и отсечём голову! — закричали самодержцы. В считанные минуты они поймали неуклюжего в пухлом пальто Разина и казнили — так хватили сумкой по шее, что развязавшаяся ушанка отлетела на несколько метров. Степан кое-как нахлобучил её, подхватил допотопный портфельчик и решительно зашагал прочь.
— Стёпка, погоди, — догнали его ребята. — Ну стой же! Вот псих.
— Слышь, Стёп. Ну хочешь, поиграем во что-нибудь другое? — миролюбиво предложил Петька. — О! Придумал! — обрадовался он. — Играем в Ледовое побоище!
Неподалёку находилась припорошенная снегом большая лужа, которая вполне могла сойти за озеро.
— Я Пётр Великий, а вы немецкие рыцари на конях! — крикнул Петька, выламывая в кустарнике палку-копьё.
— Не Пётр, а Алексей Невский, — неуверенно поправил Стёпка.
— Тогда лучше — Пётр Великий-Невский! — Разогнавшись, Петька проехал по крякнувшему от такой дерзости ледку.
— Эй, вы, чучелы! Нападайте! — потряс он оружием с другого берега.
Тевтонец Ванька взобрался на загривок коня Стёпки и ступил на лёд Чудского озера.
Лёд испустил ещё более изумлённый стон, затем прогнулся… и с печальным треском конь провалился по колено в тёмную болотистую воду.
— Ха-ха-а-а! — захохотал Невский (он же Пётр) и снова проскользил через озерцо, на ходу ткнув незадачливого рыцаря копьём в бок.
Конь вместе с всадником кое-как доковылял до берега. Но тут вновь вихрем налетел владимирский князь и чем-то похожим на булаву гулко огрел тевтонца по спине. Рыцарь, всхлипнув, кинулся вдогонку. Окрестности озера огласились ударами мечей, хрустом копий и стонами — прямо как в настоящем сражении.
Степан Разин (он же конь) ощупывал в это время свои грязные и мокрые, постепенно твердеющие штанины.
На другой день Петька явился в школу с перебинтованной рукой, Ванька — с подбитым глазом, а Стёпка — простуженно хлюпая носом и прихрамывая.
— Вы прямо как после побоища, — усмехнулся их виду вошедший в класс учитель истории. — А мы как раз разбирали вчера без вас эпоху Александра Невского и говорили о Ледовом побоище. Ну, значит, вам троим и отвечать.
Когда мы с моим другом Барчиком — Серёжкой Барчаниновым — учились в пятом классе, мы соперничали между собой в умении рисовать. Серёжка лучше меня работал красками, по всем правилам (отец у него художник), и кисточки у него были замечательные — горностаевые, колонковые; и ещё имелись краски в тридцать шесть цветов и оттенков, восхитительно пахнувшие. Зато у меня точнее выходил карандашный рисунок. Предметы в моём изображении получались такими объёмными, что хотелось протянуть руку и потрогать их.
На уроках рисования учитель, бывало, демонстрировал наши рисунки всему классу, подробно разбирая достоинства и слабые стороны каждого.
— Главное же, — сказал он однажды, — в этих рисунках присутствует то, что мы называем чувством и без чего нет настоящего художника.
Иногда он пускал наши произведения по рядам, и все головы по очереди поворачивались к нам с Барчиком. Это были особенно волнующие минуты, потому что неизбежно рисунки добирались до Наташки. И Наташка тоже оглядывалась, как будто желая убедиться, что мы с Барчиком всё те же, живые и улыбающиеся, а не висим в солидных рамах где-нибудь на стене.
Когда нам задавали рисовать на вольную тему, я выбирал такой сюжет, какой мог бы, на мой взгляд, понравиться Наташке. Как-то раз я увидел у неё открытку-календарик с изображением грибов. Я стал рисовать грибы. В основном это были белые, как на том календарике. У меня они выглядывали из травы, иной раз с прилипшим к шляпке сухим листом, или лежали, срезанные, чуть повёрнутые изнанкой, с аппетитными овальными выемками, оставленными слизняками, или наполняли горкой плетёную корзину (тут уже были разные сорта).
Многие в классе просили меня нарисовать грибы для них, по заказу. И был счастливый день, когда и Наташка попросила сделать ей такую «грибную картинку».
Правда, не все признавали наши с Барчиком художественные достижения. Колька Оседловский, например, утверждал, что его рисунки не хуже наших, просто не всем дано понять абстрактное искусство. Но, если случалось, что урок рисования по какой-то причине отменяли, абстракционист Колька радовался, что можно ничего не делать, а мне весь школьный день казался пустым и скучным.
Но однажды всё переменилось. Нашего учителя рисования забрали на военные сборы. А вместо него появилась Елена Ивановна.
— Сегодня мы будем учиться рисовать лист клёна, — объявила она на первом своём уроке. И показала всему классу приколотый к бумаге, словно распятый, жёлто-бардовый кленовый лист.
Мы с Барчиком, как всегда, рьяно взялись за дело. Я изобразил лист лежащим на шляпке гриба, оставляющим на её краях замысловатую тень, с каплей росы в серёдке. Потом добавил паутинную нить и несколько хвоинок. Мой друг, я видел, рисовал лист, летящий в голубом воздухе, чуть свернувшийся, так что сразу чувствовалось, какой он сухой и лёгкий.
Учительница прошлась между рядами и собрала все рисунки в стопку. И унесла… Без всякого обсуждения. Но ещё больше все изумились, когда на следующем уроке она раздала работы и обнаружилось, что у Серёжки стоит «четыре», а у меня — «четыре с минусом»…
— Мы учимся изображать лист. Форму листа. А у вас какие-то фантазии, — сердито ответила Елена Ивановна на вопрос, за что снижены оценки.
Вслед за кленовым листом пошли бесконечные узоры. На каждом уроке — узор. С бумажкой-образцом в руке Елена Ивановна выводила узор мелом на доске, а весь класс срисовывал. Узоры эти напоминали мне ковры или завитушки обоев, а один был точь-в-точь как на этикетке маминого крема.
Я терпеть не мог узоры. Разве это живопись? И Барчик их недолюбливал. Но всё же мы старались. Серёжка не жалел красок. Я делал извивы линий такими причудливыми, что им позавидовал бы среднеазиатский минарет. И что? За первый же узор мы получили по «тройке».
— Надо рисовать, как на доске, — было сказано нам. — Всё у вас, не как у других.
Зато те, кто раньше не особо блистали на уроках рисования, стали получать «хорошо» и «отлично». Даже Колька Оседловский получил «четыре». Это было уже чересчур! Мы с Барчиком стали назло рисовать не то, что на доске, а своё, на вольную тему. Мы расписывали целые картины и неизменно получали за них «два».
И как-то незаметно одноклассники перестали считать нас художниками. Ведь большинство сами теперь имели по рисованию «пятёрку» (а раньше эту отметку заработать было очень нелегко). Некоторые поговаривали, будто они всегда рисовали замечательно, но прежний учитель занижал им оценки.
— Просто вы с Барчиком были его любимчиками, — заявил нам Колька Оседловский.
К урокам рисования, которые я до этого так любил и ждал с нетерпением целую неделю, я стал относиться, как Колька. И если, к примеру, урок отменяли, я замечал, что радуюсь, как он.
Барчик же, чтобы не испортить себе оценку за год, стал срисовывать с доски. А ещё он помогал Наташке раскрашивать её узоры, так что скоро и Наташка сделалась отличницей по рисованию.
А я скучал и почти ничего не делал. Я и для себя перестал рисовать. И все мои прежние рисунки постепенно порастерялись. И только в десятом классе я обнаружил, что один из них всё же сохранился, мой рисунок с грибами. Он висит у Наташки дома, над её письменным столом.
Шестиклассник Семён Никаков утёр рукавом вспотевший лоб. «Кажется, я на пороге великого открытия», — подумал он с нарастающим внутренним трепетом. Он даже зажмурился на несколько секунд, точно ужаснувшись самих этих слов «ВЕЛИКОЕ ОТКРЫТИЕ».
Немного успокоившись, он покосился на сидящую с ним за одной партой Светку Мямлину. Пишет, усмехнулся он, и не подозревает, что рядом с ней совершилось событие огромной научной важности. Трудно даже представить, какой важности! Ну, может, не такой важности, как открытия Ньютона или Пифагора… А может, и такой.
И уже не в силах ждать окончания урока, Семён лихорадочно заёрзал на сидении.
Едва грянул звонок, Никаков первым вскочил на ноги.
— Внимание! — выкрикнул он. — Научное открытие! Определение гениальности человека по размеру лба!
Через минуту он уже находился в плотном окружении одноклассников.
— Ты что же, Никаков, вот так просто по лбу можешь узнать, кто гений? — недоверчиво спросил Филькин, известный в классе придира.
— С большой точностью, — подтвердил Семён. — Я рассчитал специальную формулу. Вот она: «икс», то есть коэффициент гениальности, равняется: «а» на «бэ», то есть высоту лба делим на ширину, а затем умножаем на синус одной второй угла, который образуют две линии, если их провести от середины лба до центров бровей, — Семён перевёл дух. — Я обследовал десяток лбов великих людей — Юлия Цезаря, Геродота, Ньютона… По их портретам, разумеется.
— И что тебе сказали их лбы? — снова спросил Филькин.
— А то. Если коэффициент гениальности больше ноля целых пяти десятых, то это и есть гений. Если же он хоть чуточку меньше, то это просто умный человек. А если меньше ноль-четырёх, то это человек малоумный, или, по-научному говоря, примат.
Было заметно, что речь Семёна произвела впечатление. Ученики молча, с почтением глядели на исписанные цифрами листы, разложенные у Никакова на парте.
— А почему синус, а не косинус? — спросил зануда Вознюк, который даже учителей изводил своими бесконечными вопросами. — Почему именно синус? — занудно повторил он.
— Всякое открытие — это озарение, — твёрдо отвечал Семён. — На меня тоже нашло озарение. Оно и подсказало, что нужно брать синус.
После столь убедительного ответа никто не стал возражать против синуса, тем более что никто и не представлял себе толком, что это такое.
— Ну? С кого начнём?
Самым решительным оказался верзила Дубасин. Растолкав всех, он выдвинулся вперёд и пригнул голову:
— Меряй!
Семён кое-как приладил к неудобно бугристому первобытному лбу Дубасина пластмассовую линейку, которую пришлось даже изогнуть в особо неровных местах.
— Та-а-ак… центр лба… Расстояние… — бормотал Никаков. — Теперь угол, — он протянул ладонь, и ему, как в руку хирурга скальпель, вложили транспортир. — Есть угол. — Семён уселся за парту и взял калькулятор. — Остаётся математическая обработка данных. Значит, так. Сто сорок два… Одна вторая… Синус. Ноль девяносто четыре. Высота лба… Делим. Ноль тридцать восемь. Умножаем. Ноль триста пятьдесят семь. Берём среднее. Ноль тридцать шесть. Итак, твой коэффициент — ноль целых тридцать шесть сотых!
— Гений? — спросил Дубасин, потирая кулаком лоб.
— «Гений»! — фыркнул Семён. — Держи карман шире! Ноль тридцать шесть — это самый что ни на есть примат!
— Примат? — раздул ноздри Дубасин. — А ну давай на локтях, — и он с громким стуком поставил на парту локоть, приглашая Никакова помериться силой. — Посмотрим, кто из нас примат.
— Мы не физическую силу меряем, а силу ума, — с расстановкой произнёс Семён. По улыбкам и смешкам одноклассников он почувствовал, как стремительно падает авторитет Дубасина, а его, Семёна, так же стремительно возрастает.
— Следующий! — командным тоном выкрикнул он и с ощущением своего могущества оглядел одноклассников.
Скоро почти все лбы были обмерены и рассчитаны по «формуле Никакова». Гениев не обнаружилось. Просто умных оказалось шесть человек. Остальные угодили в приматы.
Когда Семён снимал мерку со Светкиного аккуратного лобика, ему подумалось, что хорошо бы потрудиться и вывести формулу красоты. Чтобы определять её не на глазок, а точно по науке, в цифрах.
— Всё это чушь! — заявил вдруг Филькин, у которого коэффициент гениальности оказался самым низким. — Говорила же нам Броня Андреевна, что у первобытного человека лоб был маленький, а мозг — почти такой же, как у нас, только неразвитый.
— Точно! — поддакнул Дубасин.
— Когда это Броня Андреевна говорила такое? — насторожился Семён.
— Как это «когда»?! Только что на уроке она рассказывала нам про первобытного человека. Ты где был?
— Разве была история? По расписанию же математика…
— Проснулся! — засмеялись вокруг. — Урок заменили, ты что, с неба свалился? А ещё гений!
— Какой он гений?! С чего вдруг? — выкрикнул Филькин. — Его же не обмеряли!
— Надо обмерить, обязательно надо обмерить, — забеспокоился Дубасин.
Однако в эту самую минуту раздался звонок.
— Ладно, — решили все, — после урока обмерим.
Семён Никаков сидел, склонившись над партой. От недавнего ощущения собственного величия и торжества мало чего осталось. Он украдкой ощупывал свой лоб, и ему воображалось, какой поднимется хохот, если его коэффициент гениальности получится меньше ноля целых четырёх десятых. И ещё ему было странно, как это целый урок истории выпал у него из головы…
Тут он почувствовал толчок в бок. Светка Мямлина с округлёнными глазами знаками показывала ему в сторону доски. Ничего не понимая, Семён повернул голову и увидел, что учитель математики Геннадий Сергеевич смотрит на него в упор.
— Ну? — сказал учитель.
— Что? — спросил Семён.
— Отвечай на вопрос.
Возникла пауза. В классе послышались смешки.
— Да-а, Никаков, — вздохнул Геннадий Сергеевич, — у тебя, я вижу, хроническая рассеянность, прямо как у гениев. Садись.
Под общий смех Семён сел, но тотчас же хлопнул себя ладонью по лбу. «Рассеянность! — едва не закричал он. — Вот показатель гениальности! Нужна поправка на рассеянность!» Он схватил листок бумаги, калькулятор, ручку и, словно боясь упустить момент озарения, принялся торопливо нажимать на клавиши и записывать цифры.
— «Аш», то есть фактор гениальности, — едва слышно бормотал он, — равняется: к «иксу» (коэффициенту гениальности) прибавить «икс», умноженный на «цэ», где «цэ» — отношение времени пребывания человека в рассеянном состоянии… к времени его пребывания в состоянии бодрствования…»
Разумеется, он ничего не слышал и не видел из того, что происходило на уроке. Да и какое это имело значение! Ведь он, Семён Никаков, выводил новую, теперь уже окончательно верную формулу человеческой гениальности!
Часто на уроках ОБЖ (кто не знает, это обеспечение безопасности жизнедеятельности) нам говорили, что мы живём в тревожный век катастроф, аварий и несчастных случаев. Учительница рассказывала, как надо в этих случаях действовать, как спасаться самому и спасать других. Я сидел и думал о том, кого бы я стал спасать. Первым делом, конечно же, моего друга Кудрика — Вальку Кудряшова. Я представлял себе, как буду тащить его на спине, раненого. Его ноги будут безжизненно волочиться по земле (я не раз видел такое в кинофильмах). А вокруг — огонь, взрывы! Я задыхаюсь от дыма, но тащу! Я сочинил про это целую историю и пересказывал её Кудрику несколько уроков подряд, так что Тина Николаевна нас рассадила.
— Хватит, друзья, — сказала она. — Моё терпение лопнуло, — и пересадила меня на свободную парту. Но мы надеялись, что за хорошее поведение нам разрешат опять сесть вдвоём.
А потом появилась эта новенькая — Вика, и её посадили с Кудриком.
— Теперь уж нам вряд ли вместе сидеть, — уныло проронил Валька на перемене, накручивая на палец чуб, который у него вечно топорщился.
— Надо что-то придумать, — сказал я.
Мы оба задумались и замолчали на целых минут пять.
— Придумал! — воскликнул я наконец и хлопнул Кудрика по плечу. — Ты её заболтаешь!
— Как это? — уставился на меня приятель.
— Ты станешь с ней болтать! Ещё больше, чем со мной. И тебя от неё пересадят опять ко мне, потому что других мест нету!
Кудрик в порыве восторга запрыгнул мне на спину, и я побежал с ним через весь класс, как будто он был раненый.
— А если её пересадят к тебе? — спросил Валька, когда я сгрузил его в санитарную машину (то есть на парту). — Ничего ж не изменится.
— Хм, — потупился я, но тут же смекнул:
— Тогда я стану с ней болтать!
Так и решили. На следующем уроке я приготовился и стал ждать: сейчас Кудрик начнёт! Ждал, ждал — не начинает. Сидит, слюнявит палец и приглаживает им чуб.
— Ты что?! — набросился я на друга после звонка. — Почему не болтаешь?
— Почему-почему… — проворчал Валька. — Потому. Про что мне с ней болтать? С тобой — понятное дело, обо всём можно, а с ней?
— Про что угодно! — сказал я сердито. — Мели всякую чепуху.
Начался следующий урок, а Валька опять молчит, точно онемел. Тогда я кинул в него резинкой, чтобы он повернулся, и давай ему знаки всякие делать. Тычу пальцем в окно и изображаю двумя руками круг — мол, говори про солнце, про погоду. Потом попрыгал пальцами по парте, изобразив птичек. Ну давай действуй!
Кудрик шмыгнул носом, поёрзал на сиденье, наконец повернулся к новенькой и, кивнув на окно, что-то промямлил. Та посмотрела на него не то удивлёнными, не то испуганными глазами.
— Ну что? — подошёл я к другу после урока.
— Сказал ей, что, если в нашей школе террористы взорвут бомбу, нам придётся прыгать из окон на клумбу.
— И что она?
— Сказала, что не допрыгнет.
Назавтра дело пошло лучше. Валька шептал громко (как договаривались), так что я даже слышал некоторые слова:
— …а Мишка — р-раз! А оно как шарахнет! А мы бежать! А Мишка…
Молодец!
В тот день Кудряшов заработал три замечания в дневник, и Тина Николаевна сказала, чтобы он пригласил в школу кого-нибудь из родителей.
— Ещё немного, и меня из школы выпрут, — пожаловался он мне. — А ей хоть бы хны!
— Балбес, ты один болтаешь. А ты к ней приставай, спрашивай чего-нибудь, чтобы она тоже болтала, — поучал я.
Дни стояли весенние. Валька с Викой сидели против окна, и когда солнце озаряло их головы, то казалось, волосы на них вот-вот вспыхнут и мне придётся их тушить.
Кудрик шептался теперь с соседкой постоянно, у него это получалось совершенно натурально. Уже и Вика получила несколько замечаний, и я ждал: ещё малость — и их рассадят.
Как-то в эту пору я взял у Вальки тетрадку по русскому языку, чтобы сверить домашнее задание. Я листал тетрадь друга, с удовольствием отмечая, что его почерк очень похож на мой, как вдруг изнутри выскользнула на парту фотография. Из тёмной глянцевой глубины, чуть склонённое набок, на меня глядело девчоночье лицо. Лицо Валькиной соседки! Какое-то время я смотрел на изображение, пока мне не показалось, что стыдно так пристально рассматривать человека, даже на фотоснимке. Я прикрыл фотографию ладонью, но сквозь пальцы выглядывал лукавый, как мне чудилось, глаз.
И тут до меня дошло: Кудрик в опасности! Я слышал, что мужчина, влюблённый в женщину, становится сам не свой, ему тогда и на друзей, и на всё на свете наплевать. Я вспомнил, что Валька давно уже не спрашивает меня, о чём ему говорить с напарницей. Да и вообще он стал какой-то не такой…
Я покосился в их сторону. Из-за Кудрика был виден лишь краешек Викиного лица и уголок глаза. И в этом уголке как будто искрилась насмешка и торжество.
Шёл урок ОБЖ. Тина Николаевна развесила плакаты. Люди на плакатах были похожи на розовых пластмассовых кукол с лицами, которые не меняют выражения, даже если поблизости что-то горит или взрывается. Я по старой привычке повернулся в сторону Кудрика, чтобы вместе посмеяться над этими плакатами. Но…
Валька, как всегда, о чём-то оживлённо шептал соседке. Вика тихо смеялась, опустив голову и прикрывая ладонью рот. Потом она принялась что-то писать и один раз блеснула глазами в мою сторону. Валька сложил её листочек и бросил мне.
Аккуратным, похожим на взрослый, почерком на кусочке бумаги было написано: «Валентин говорит, что в случае опасности ты его спасёшь. А меня?».
Она что, издевается? Мне захотелось пожевать эту записку и залепить ею Кудрику в лоб: зачем он, дурак, рассказывает девчонке о наших делах? Я рассерженно скомкал бумажку и бросил под парту.
Но потом мне всё вспоминалась эта записка. В самом ли деле Вика желала, чтоб я её спасал?
С того дня я стал следить за Валькиной соседкой. Делая вид, будто смотрю в окно, я украдкой приглядывался к ней, объясняя себе это тем, что хочу узнать, чем она так подействовала на моего друга. Вроде бы ничего в ней особенного: всё, как у всех. И всё-таки было что-то такое, отчего она казалась лучше других…
Нет, говорил я себе, хватит думать о ней. Пора подумать о друге. Но почему-то о друге как-то не думалось. Я пробовал, как раньше, вообразить, будто спасаю Кудрика во время землетрясения или пожара, но вместо Вальки мне представлялась Вика. Я нёс её на руках сквозь дым и огонь, сам израненный, а она прижималась ко мне со страхом и благодарностью. Замечтавшись, я видел всё новые и новые катастрофы: чудовищное наводнение, такое, что вода достигает окон второго этажа и обрушивается водопадом прямо в класс; или извержение вулкана рядом со школой, так что потоки лавы перекрывают все пути к отступлению. Или нападение террористов, чем нас не раз пугали учителя. И неизменно, проявляя невероятную ловкость и силу, я, точно герой фильмов-боевиков, выносил на руках Вику.
В тёплую и сухую погоду уроки физкультуры проходили у нас на улице, на площадке за школой. В тот день мы сдавали прыжки в высоту. Мальчишки сдали первыми (я, между прочим, взял метр двадцать), и теперь настала очередь девчонок. Прыгнула одна, другая, третья… Вот и Вика, такая необычная в чёрном трико, разбежалась, оттолкнулась от земли и уже почти взяла высоту, но зацепилась ногой за планку и как-то неуклюже упала на песок. Попробовала встать, но сморщила лицо. Её окружили подружки.
— Что случилось? Нога? — наклонился над ней преподаватель. — Где больно? Здесь? — (Вика слегка ойкнула). — Похоже, растяжение. Надо к врачу.
Мне было досадно, что именно Вика, с которой я столько раз оказывался мысленно в грозных и опаснейших ситуациях, из которых мы едва выходили живыми, так неловко прыгнула и теперь сидит на земле перед всем классом, перепачканная песком.
— Ребята, кто-нибудь помогите однокласснице дойти до медпункта, — проговорил физрук.
Разве это тот случай, о каком я столько мечтал, подумалось мне. В ту же минуту я почувствовал грубый толчок, и мимо меня прошёл Кудрик. Он протиснулся между девчонками и нагнулся над Викой. Она обхватила рукой его шею, привстала, и он повёл её к школе. Она скакала рядом с ним на одной ноге.
Ну и что, угрюмо думал я, бредя следом вместе с остальными. Подумаешь! Что тут особенного? Вот если бы случилось что-нибудь этакое… Рванула бы где-то поблизости цистерна с бензином или упал огромный метеорит — я, не задумываясь, подхватил бы Вику на руки… У неё были бы опалены волосы, а на мне дымилась одежда, и я, сам раненый, истекая кровью, всё равно нёс бы её… А за спиной гремели бы взрывы и летели осколки, и я прикрывал бы её своим телом…
Но ничего такого не случалось, а впереди Кудрик поднимался по ступенькам школьной лестницы с Викой на руках.
— Проклятье идёт! — выкрикнул кто-то, и все мы бросились к своим местам. И вытянулись, как примерные.
В класс вошёл учитель географии Георгий Иванович, по прозвищу Проклятье. Вид у него, как всегда, был свирепый: чёрные с сединой брови с торчащими в разные стороны волосинами насуплены, рот сжат, глаза… о, в них страшно было смотреть — они так и сыпали искрами. Грязно-серого цвета костюм на нём был измят, а из нагрудного кармана вместо платочка торчала пачка папирос.
Как-то так сложилось, что на уроках географии мы считали своей первейшей задачей вывести Проклятье из себя. Для нас это было чем-то вроде шоу. И ни дикий, суровый вид учителя, ни угроза наказания нас не останавливали. Тем более что вывести его из себя было не так уж трудно. Он и без нашей помощи часто взрывался. Глобус ли со стола уронит, карту случайно проткнёт указкой или классный журнал забудет принести — страшно сердится, даже ногами топает. Или колотит в гневе стулом об пол.
— Проклятье! — кричит.
А мы и рады представлению.
Бывает, разозлённый, он обрушится на первого попавшегося под руку ученика — огреет по спине указкой или из класса вышвырнет. А бывает, что и виноватого помилует. Но одно мы знали твёрдо: ни директору, ни родителям он не пожалуется. Не в его это правилах.
А ещё мы с Вовчиком, моим приятелем, забавлялись тем, что подсказывали Георгию Ивановичу урок. Да-да, натурально подсказывали. Мы специально, поменявшись местами с девчонками, усаживались за переднюю парту, чтобы быть к учителю поближе. А Проклятье имел манеру, объясняя что-то, тянуть «э-э-э…». Рассказывает, например, про Антарктиду:
— Антарктида расположена в пределах Северного полярного э-э-э…
— Круга, — подсказываем мы.
— Верно, — соглашается учитель, — полярного круга. Материк почти полностью покрыт э-э-э…
— Льдом, — подсказываем мы с Вовчиком.
— Ледяным, правильно, чехлом.
В этом состояла наша хитрость: несколько раз мы подсказываем правильно (по учебнику следим), а потом возьмём да и ввернём что-нибудь несуразное.
— Антарктиду, — продолжает, к примеру, Георгий Иванович, — вместе с ближайшими островами и прилегающим океаном называют э-э-э…
— Арктикой, — подсказываем мы.
— Арктикой, — повторяет за нами учитель. — Проклятье! — топает он ногой. — Никакой не Арктикой! Молчите лучше, раз не знаете, олухи! Арктика на севере, а на юге — Антарктика!
Класс давится от хохота. В гневе Проклятье хоть и страшный, но одновременно и смешной.
Говорили, он потому такой злобный, что от него сбежала жена. Хотя мне думается, жена могла сбежать именно оттого, что он такой злобный: попробуй проживи среди сплошных проклятий. А ещё ходили слухи, будто у него сын попал под машину и из-за этого он обозлился на весь свет. По правде же говоря, мы ничего про него толком не знали.
Сейчас, едва войдя в класс, он тотчас же пришёл в ярость.
— Проклятье! — рявкнул он, глянув на пустую стену. — Где карта? Дежурные, марш за картой!
Дежурные с испуганными лицами, а на самом деле довольные возможностью прогуляться, побежали за картой полушарий в кабинет географии.
Не дожидаясь их возвращения, Проклятье подошёл к доске, взял мел.
— Тема сегодняшнего урока… — начал он.
Я видел, как склонились над столами головы моих одноклассников, как надулись их щёки.
Проклятье собрался, по своему обыкновению, вывести на доске название темы и вопросы по ней. Однако мел скользил по коричневой поверхности, не оставляя на ней ни малейших следов. Учитель давил сильнее, мел крошился, но толку всё равно не было.
По классу пролетели первые сдавленные смешки.
— Проклятье! — взорвался наконец географ и зашвырнул мел в угол. — Дежурные! Где дежурные?!
— Георгий Иванович, дежурных вы отправили за картой, — любезно подсказал Вовчик.
Весь класс уже трясся от смеха. А заодно и от страха, ожидая ещё большей бури.
Учитель снова повернулся к доске, поскреб её ногтем, потёр пальцы, понюхал, затем шагнул к столу и грохнул стулом об пол.
— Я не стану выяснять, кто намазал доску парафином! — прорычал он. — Да вы наверняка и не сознаетесь. Поэтому: всем достать дневники! Пишем замечание для родителей. Все пишем. А я потом распишусь.
— А что писать? — спросил кто-то, хотя все и так знали что.
— Пишем как обычно: «Я такой-то… плохо вёл себя… на уроке географии. Прошу заняться… моим воспитанием». Или: «Прошу меня наказать». Кому как нравится.
Это была тоже одна из оригинальных особенностей нашего учителя. Случается, опоздаешь на урок, а он: «Пиши себе в дневник замечание, а я распишусь». А ещё в конце четверти он раздаёт всем кусочки бумаги, и мы уже знаем, что на этом листочке каждый должен написать свою фамилию и сам себе поставить оценку (то есть как он оценивает свои знания по географии). Собрав все листочки, Георгий Иванович проводит выборочный опрос. Если ты ответил на ту оценку, какую себе поставил, или даже лучше, то получишь то, что написал на листочке, а если ответил хуже, то тебе гарантирована «двойка». Все оценки с бумажек (или кому-то двойки вместо них) он выставлял после этого в журнал.
На этот раз все с готовностью писали замечания в свои дневники.
Я знал, что у многих из нашего класса родители не воспринимают всерьёз эти странные записи, сделанные ученической рукой. Но моя мама болезненно реагировала на любые замечания, на любые плохие отметки. Поэтому я не стал ничего писать, хотя это и было опасно. А глядя на меня, и Вовчик ничего не написал.
Проклятье прошёлся по рядам, расписываясь в дневниках под замечаниями. Дойдя до нас с Вовчиком, он посмотрел в наши дневники, потом пристально посмотрел на нас, грозно шевеля бровями.
— Хорошо, — мрачно проговорил он. — Можете не писать. Но тогда марш к завхозу за щёткой, порошком и водой — будете отмывать доску!
В общем, пока Георгий Иванович вёл урок, мы скоблили доску на потеху всему классу. Вовчик ещё и специально смешил всех, строя рожи учительской спине. Под конец он так осмелел, что, когда Проклятье привстал, что-то объясняя, Вовчик сунул ему на крышку стула мыльную тряпку, которой тёр перед этим доску.
Надо ли говорить, что произошло, когда наш грозный учитель обнаружил под собой сюрприз. После целого шквала криков и проклятий мы с Вовчиком были оба схвачены за ухо (очень даже больно) и грубо вытолканы из класса.
«Проклятье!» — хотелось крикнуть мне от обиды. Это нас, семиклассников, вывести за ухо, точно каких-нибудь пятилетних шкетов!.. На глазах у девчонок!..
И где справедливость? Я не участвовал в натирании доски парафином, но мне пришлось её отмывать. Я не подкладывал тряпку на стул географа, но был так унизительно наказан. А все эти замечания в дневник под диктовку, все эти ругательства!.. Короче, я решил Проклятью отомстить. Осталось лишь дождаться подходящего момента.
И вот однажды, уходя из класса, Проклятье был до того сердит, что забыл на столе глобус и классный журнал. Я понял, что лучший способ расквитаться вряд ли представится. Быстро подскочив к столу, я открыл журнал на странице «география» и внизу на свободном поле написал «замечание».
«Я плохо вёл урок географии. Прошу меня наказать», — вывел я, подделываясь под почерк Георгия Ивановича.
Однако не успел я захлопнуть журнал, как услышал возле самого своего уха:
— Это что ещё такое?!
Оказывается, я так увлёкся, что не заметил, как в класс заглянула наша классная руководительница Жанна Аркадьевна, по прозвищу Жанна д'Арк. Она стояла рядом со мной, вытаращив глаза, и не находила от возмущения слов.
— Да это… Да как ты смел?! Да это ЧП! Шамахов, да ты хоть понимаешь, что ты сотворил?! Это — криминал!
Да, я уже начал это сознавать. Но было поздно.
— Так, Шамахов. Сразу же после уроков — в учительскую, будешь отвечать перед всем педсоветом. А завтра в школу — вместе с родителями.
И Жанна д'Арк удалилась вместе с проклятым журналом.
Стоит ли говорить, в каком невесёлом состоянии духа я плёлся к учительской. Что теперь будет? Ясно, что влепят «двойку» по поведению, позвонят родителям… А может, и вообще из школы выгонят? Моя мама этого не перенесёт.
Медленно приблизившись к учительской, я остановился в нерешительности. И вдруг услышал из-за закрытой двери громоподобный голос учителя географии:
— Проклятье! Кто вас просил?! Я сам оставил журнал! И я сам разберусь с этим делом!
После этого послышался недовольный многоголосый гомон, но слов было не разобрать. Затем опять раздался рёв Проклятья:
— Это не преступление! Да, озорники, на то они и мальчишки! А вы сразу: исключать! Вспомните себя в их возрасте! Я разберусь сам! Без вас и без родителей!
В следующую секунду дверь распахнулась, и передо мной возникла высокая нескладная фигура Георгия Ивановича. Волосы его были ещё сильнее, чем обычно, всклокочены, костюм ещё заметнее помят, а глаза сверкали адским гневом.
Я втянул голову в плечи, ожидая, что сейчас мне достанется по первое число. Но учитель, подойдя, подложил на мою виноватую голову свою большую твёрдую ладонь и проговорил хотя и сурово, но как будто немного по-дружески:
— Шагай домой, брат. И не переживай. — Он грубовато подтолкнул меня в затылок. — И учи климат Евразии. Буду спрашивать. Поблажки не жди!
Ничего особенно не изменилось с того дня. Проклятье по-прежнему свирепствует и колотит стулом об пол. Мои одноклассники по-прежнему побаиваются его, но всё равно подстраивают ему всякие каверзы, от которых он ещё сильнее бушует.
Вот только я перестал садиться за первую парту и подсказывать Георгию Ивановичу. Да и вообще перестал называть его Проклятьем.
Сколько помню, дома у нас держали только кошек (по одной, естественно). Но я всегда хотел собаку — верного друга.
Ничейных псов в нашем маленьком посёлке было-о-о!.. Не сосчитать! Целые своры. Но домой их приводить мне не разрешалось. Вообще-то некоторые из них и так были нашими. Мы, мальчишки, знали их по именам, знали их характеры: какой из них добродушен, а какого лучше не злить, какой ленив и предпочитает валяться в пыли на солнышке, а какой всегда готов отправиться с нами в поход. Все они были обыкновенные дворняги.
Обитали они прямо во дворе. Или в подвале. А некоторые даже в подъезде. Взять хотя бы Рекса. Рекс прожил в нашем подъезде почти половину зимы. У него имелась своя миска, подстилка. И вёл он себя поначалу тихо и скромно. Но потом решил, видать, отблагодарить жильцов за их доброту и взял на себя охрану подъезда. После того как он до полусмерти напугал двух сантехников, его лишили крыши над головой.
Наша мальчишечья жизнь протекала неотделимо от четвероногих приятелей. Летом они сопровождали нас в походах в лес и на речку, плыли с нами куда-нибудь в похищенной лодке, спасались вместе с нами бегством от хозяина этой самой лодки, купались с нами и грели нас в непогоду. Зимой мы впрягали их в санки.
Они терпеливо сносили наши неумеренные ласки и грубые шутки. Гришка, например, любил класть на спину какому-нибудь барбосу яблочные огрызки и потом хохотать, наблюдая, как тот подёргивает шкурой, сбрасывая их.
Мы валялись с ними в обнимку на траве за домом, целовали их в морду, выискивали на животе блох, ощупывали клыки, пробовали кататься у них на спине, делали им «улыбку», оттягивая к затылку рот, так что выворачивалась чёрная и мокрая с какими-то пупырышками губа. Мы трогали их носы, чтобы убедиться, что они холодные и влажные, и лечили раствором марганцовки, когда нос какого-нибудь бедолаги оказывался сухим и горячим (что, правду сказать, случалось нечасто). Бывало, мы сбрасывали их с лодки в качестве десанта, и они без обид плыли следом, старательно вытягивая вверх морду и усердно работая под водой лапами. Мы раскачивали их на качелях, тянули за хвост, засовывали им в пасть фантики от конфет. Но что бы мы с ними ни вытворяли, они смотрели на нас с неизменной преданностью.
Казалось, они едва дожидались утра, чтобы встретить нас восторженным лаем и скорее вступить в какую-нибудь игру. Команды «лежать», «к ноге», «голос» и другие они выполняли просто блестяще. Думаю, без нас их жизнь была бы намного скучнее, так же как и наша — без них.
И само собой, мы делились с ними и куском хлеба, и пряником, и даже мороженым.
— От тебя постоянно несёт псиной, — сердилась мама.
Конечно, наши косматые друзья не пользовались одеколоном и дезодорантами, но мы привыкли к их запаху, и он нам не казался таким уж неприятным. Наверное, к концу дня мы с ними пахли одинаково.
Когда старая и опытная сучка Муха приносила в очередной раз щенят, мы тотчас об этом узнавали. Прибегал ко мне, к примеру, запыхавшийся Пашка и, возбуждённо тараща глаза, сообщал, что нашёл в подвале Муху со щенками. И мы лезли в темноте с тусклым фонариком в вонючую пыльную нору под лестницей, ведущей из подъезда в подвал. И там, в самом дальнем углу, на каком-то прелом тряпье находили Муху. Под брюхом у неё копошились мокрые чёрные кряхтящие комочки. Сама мамаша дико, тревожно и испытующе глядела на нас горящими в луче фонарика глазами и сперва негромко предупредительно рычала. Не рычала даже, а как бы клокотала внутренностями. Она сдерживалась от настоящего рычания, боясь настроить нас против себя и своих детёнышей. Потом, пока мы поочерёдно брали в руки щенят, разглядывали, определяя мальчиков и девочек, примеряли к ним разные имена и распределяли, кто какого возьмёт на воспитание, она подобострастно старалась лизнуть наши руки. Мы прекрасно понимали этот язык жестов, который говорил нам: вы свои, я знаю, я доверяю вам, видите, я вся перед вами, я в вашей воле, и детишки мои беззащитны, но вы же ничего не сделаете им худого, я знаю.
Потом щенки подрастали и вступали в нашу компанию, и каждому находилось в ней место.
Одно нас огорчало: время от времени какая-нибудь из собак, а то и сразу несколько исчезали и уже не появлялись никогда. Так исчезли из нашей жизни Джек и Рекс. От взрослых мы слышали, что бездомных собак по ночам отстреливают. Убивают наших друзей!.. Это было так чудовищно, так не по-человечески, что верить в это не хотелось. Правда, стараниями Мухи ряды наших четвероногих братьев постоянно пополнялись.
Из всех наших затей мы особенно любили игру в пограничников и шпионов. Мы делились на две команды и делили между командами собак. Таким образом, были собаки пограничные и собаки шпионские. Первые бежали на поводке из бельевой верёвки впереди «пограничников», помогая тем отыскивать засевших в кустах или в подвале «шпионов». Вторые переносили спрятанные в самодельных ошейниках шпионские донесения. Правила игры все псы усваивали быстро. Только один барбос был на редкость бестолковым и совершенно не управляемым. Мы его не любили.
Это был длинномордый подросток, светлый, с тёмной полосой вдоль спины и короткой шерстью. Несмотря на небольшие размеры, в нём заключалась энергия десяти собак. А вот ума не хватило бы и на одну мышь. Он вечно путался под ногами, крутился юлой, задирался к другим собакам, носился взад-вперёд, как безумный. За это и кличку он получил соответствующую — Вьюн. Особенно нас сердило, что он приставал ко всем сучкам, не исключая Мухи, которая была его родной матерью. За что ему нередко от нас доставалось. Но это его не исправляло.
В играх он ничего не понимал и даже не пытался понять. Он всё делал не так, и мы с удовольствием прогнали бы его, если бы это было так просто сделать.
Один только Пашка всегда защищал его.
Как-то раз мы играли в пограничников и шпионов. Пашка был шпионом и прятался в подвале с Вьюном. Переживая за своего подопечного (как бы тот не оплошал) и сдерживая его буйную энергию, Паша сидел в засаде, навалившись на пса всем телом. Пальцами он сжал ему челюсти, чтобы собачья энергия не выплеснулась в виде громкого лая.
А в это время пограничники — я и Гришка — шли в темноте с фонарём и своими верными «пограничными овчарками». «Овчарки» вдруг насторожились и натянули поводки-верёвки. Да и сами мы с Грихой услышали какой-то слабый скулёж. Мы припустили вперёд, да так бы и проскочили мимо, как вдруг сбоку от нас распахнулись дверцы колодца-отдушины. Оттуда светлым комком выскочил Вьюн, волоча за собой вцепившегося в него Пашку. И пока мы скручивали и вязали руки шпиону, его пёс весело скакал вокруг нас и лизал морды нашим почтенным «овчаркам».
— Эх, ты, предатель! — выкрикнул Пашка чуть ли не со слезами.
С того дня Пашка перестал защищать Вьюна. И все его называли теперь «предательский пёс». Его награждали пинками, старались при делёжке дать меньший кусок, чем остальным (хотя он, разбойник, успевал урвать пайку у какой-нибудь нерасторопной собаки). Но как мы ни гоняли его, он всё равно не отставал от нашей весёлой компании. И всем давно хотелось как-нибудь проучить этого предателя по-настоящему…
Однажды мы отправились на карьер.
Это был средних размеров водоём с подозрительно зелёной водой (хотя мы в ней всё равно купались), с длинными мокрыми языками намытого песка и жёлтыми песчаными холмами по берегам.
Мы кидали друг в друга кусочками глины, а сопровождающая нас собачья братия носилась вокруг, грызясь игриво между собой и полаивая. Вьюн, как всегда, мелькал и тут и там. Хватал зубами какого-нибудь соплеменника и мчался в сторону, призывая догонять его. Скоро вся свора оказалась на другом берегу озера. Они как будто совсем забыли про нас.
А из-за горы в это время вышли два охотника с ружьями за спиной. Один был пожилой и хмурый, другой молодой, с весёлыми, озорными глазами.
— Ваши собаки? — спросил у нас молодой.
— Да, наши, — твёрдо ответили мы.
— Ну, раз они ваши… — протянул охотник как будто с сожалением.
— Ладно тебе, — проворчал пожилой.
— …А то бы мы стрельнули какую-нибудь, — договорил молодой.
Мы переглянулись и… прочли в глазах друг друга одну и ту же осторожную, подпольную мысль. Потом мы глянули на Пашу. Он молчал… И тогда Гриша сказал:
— А вон тот светлый, самый шустрый — не наш.
Да, это был удобный случай рассчитаться с Вьюном за всё, за все неудобства, что он нам доставлял. Проучить его за вечную глупость, приставучесть, за предательскую натуру…
Но, по правде сказать, мы не до конца верили в возможность такого сурового наказания. Ведь собаки были далеко. А сам Вьюн носился так, что легче, наверное, было попасть в муху, чем в него. Ну бабахнут, попугают псов. А мы посмеёмся.
Охотник снял с плеча и вскинул ружьё (может, он всё-таки шутит?). И вдруг, как по команде, наши собаки бросились врассыпную. Но больше всего меня поразил бестолковый Вьюн. Он всё понял. Понял, что опасность грозит именно ему. И припустил прочь от водоёма с невероятной скоростью, жалобно при этом повизгивая.
И мы уже начали понимать, что совершаем что-то ужасное.
— Вьюн! Дяденька-а-а! — одновременно крикнули Гришка и Паша.
Но в ту же секунду громыхнул выстрел. Он почти оглушил нас, эхом отразился от песчаных холмов. Звон в ушах слился с пронзительным собачьим визгом, похожим на отчаянный плач. Вьюн на всей скорости перекувырнулся через голову и замер.
Охотники переглянулись (молодой — с торжеством, пожилой — с укоризной) и отправились своей дорогой. А мы побежали по берегу, огибая озеро.
Вьюн лежал бездыханный, с прикушенным оскаленными зубами вывалившимся белым языком.
Потрясённые, мы сгрудились вокруг, не решаясь взглянуть друг на друга и не желая выдавать друг другу свои чувства.
— Что, доигрался? — не то хмыкнул, не то всхлипнул Гришка.
Я же не мог отвести взгляд от этого непривычно белого, прокушенного, с сине-бордовыми дырками языка, от вытаращенного глаза. Глаза, что ещё минуту назад был живым, блестящим, чёрным, хулиганским, а теперь стал голубовато-мутным, точно холодец. Я не удержался — присел и опасливо потрогал одеревенелые лапы — те, что не знали прежде покоя… И во мне мелькнуло подозрение, что как раз это мы и хотели увидеть — увидеть, как живое становится неживым. Что ради этого мы пожертвовали Вьюном. И это превращение живого в неживое оказалось таким простым!.. Был живым, носился, лез лизаться, неприлично подёргивался… И вот один миг — и он уже никогда не будет ни бегать, ни лизаться, ни вертеть хвостом, ни тащить за собой из засады «шпиона» Пашку.
И в то же время за этой видимой простотой я смутно ощущал что-то такое, что не умещалось в моей голове — какую-то непостижимую космическую тайну. Тайну смерти, от которой ничто живое на земле не убежит, как бы быстро ни бегал, и не спрячется, как бы умело ни прятался.
Лежащая сейчас перед нами окоченевшая тушка с оскаленными зубами, с кусочками ещё влажной глины на когтях лишь отдалённо напоминала нашего нелюбимого всеми Вьюна. А где же он сам?..
Нет, наверное, я всё-таки не думал ни о чём таком. Скорее, все эти полумысли-полуощущения пришли ко мне позже. А тогда я весь был переполнен горечью. Это как если разобьёшь по неловкости, по глупости, из дурацкого любопытства, какую-нибудь фарфоровую или стеклянную фигурку — и никогда уже не сложить из бесформенных осколков прежнюю вещицу. И не вернуться назад по времени, чтобы удержать себя от неосторожного действия.
Я смотрел на тусклый глаз-студень, глаз-желе, и мне было особенно горько оттого, что это сделал я. Не охотники, не картечина, а именно я, моя злая воля. Нет, хуже: моё предательство…
Помню, что остальные собаки, опять собравшись вместе, обошли стороной место убийства и до самого дома держались от нас особняком. Они как будто перестали доверять нам, будучи свидетелями нашего предательства.
Но конечно, очень скоро они простили нам это, как вообще прощали всё.
Мы же никогда больше не вспоминали вслух Вьюна, даже не произносили его имени, как будто его и не было. Знаю только, что Пашка на другой день сходил на карьер и похоронил убитого. Я тоже почему-то там оказался и видел из-за холма, как он копал ямку куском доски, оглядываясь по сторонам, точно злоумышленник.
И всё же из всех наших собак тот, самый нелюбимый, пёс запомнился мне больше других. Я думаю, запомнился на всю жизнь.
Эта история приключилась, когда мне было двенадцать лет.
Во дворе нашего дома строители оставили смолу. Кучу чёрной блестящей пахучей смолы. Её ещё называют гудроном. В общем, то ли забыли про неё, то ли она оказалась лишней, не известно.
Это были большие угловатые куски. Лето выдалось жарким, и они стали плавиться, точнее, размягчаться и медленно, незаметно для глаза расползаться по двору. Я читал, что с такой скоростью, медленнее улитки, движется ледник. Только ледник белый, а смола чёрная. И к леднику не прилипнешь…
Первым в эту чёрную вязкую гущу залетел пёс по кличке Кулёк. И не удивительно: он был самым глупым псом во дворе. Залетел он весело, с разгону, но скоро настроение его изменилось. Когда пёс понял, что его лапы прилипли, он заскулил, а потом и вовсе завыл. Но всё же сумел вырваться, хотя и перепачкался гудроном. Он зубами выгрызал смолу между когтей, так что и морда у него тоже стала чёрной. Кулёк — пёс, хоть и глупый, но очень общительный. Он, по обыкновению, лез ко всем выражать своё дружелюбие. И не мог взять в толк, почему его прогоняют.
Следующей жертвой смолы оказался выпивший мужичок из соседнего дома. Он возвращался поздно вечером домой и в сумерках угодил в смолу. А так как выбраться из неё не смог, то и прилёг на неё. А утром проснулся — не встать. Даже пошевелиться не может. Точно Гулливер, пленённый лилипутами.
Хорошо ещё, что прилёг он с краю. Моя мама с другими женщинами ходила его вызволять. Им пришлось ножницами отстричь ему часть волос, иначе он никогда не оторвал бы головы от этой липучки. В общем с грехом пополам его вызволили. Освободившись от вязкого плена, он побрёл домой, а мы, мальчишки, толпой провожали его, хихикая и пугаясь одновременно: он напоминал персонажа из фильма ужасов.
После этого случая мама и другие жильцы нашего дома начали звонить в коммунальные службы, чтобы смолу во дворе убрали. Но работники жилищной конторы были, наверное, заняты более важными делами. А может, сами боялись прилипнуть.
Прошла неделя. И вот как-то утром ко мне домой прибежал Стас:
— Вовка, выходи скорее! Там Кисель влип. Вот потеха!
— Ну и что в этом такого? — пожал я плечами. — Кисель вечно куда-то влипает.
— Сейчас он влип натурально. В смолу! Вот пентюх!
Я сразу всё понял и поспешил за Стасом.
Возле растёкшейся смолы стояла кучка зрителей — наших дружков. Колька по прозвищу Кисель торчал почти на средине широкого чёрного пятна и весь изгибался, корчился, дёргался. При этом ступни его ног оставались совершенно неподвижными. Но, в отличие от Кулька, он сохранял бодрость духа.
Есть, видимо, люди, которые радуются, оказавшись в экстремальной ситуации. Колька из таких — всё время куда-то «влипал». Возомнил себя естествоиспытателем и проверял, на что человек способен. То подпалит пачку газет и дымовую завесу в ванной устроит. И сам в дыму сидит — смотрит, сколько сможет выдержать. То сиганёт со второго этажа на кучу картонных коробок, которые мы специально собираем для него полдня по помойкам. Он якобы видел похожий прыжок в кино. Только в кинофильме с героем ничегошеньки не случилось, а Колька хряпнулся подбородком о свои же коленки и выбил зуб. Всякий раз за эти эксперименты ему влетало.
Колькин отец постоянно пропадал где-то на заработках. Воспитывала сына одна мать. Причём орудием воспитания служила пластмассовая хлопушка, какой выбивают из ковров пыль.
— Я из тебя выколочу дурь! — приговаривала мать.
А Колька издавал такие вопли, что собаки во дворе начинали подвывать. Но на другой же день он опять чего-нибудь отчебучивал.
Так и с этой смолой. Всем нам родители наказывали, чтобы к смоле и близко не приближались. Мы и не подходили к ней. Ну швырнём, бывало, кирпич и наблюдаем, как смола его постепенно затягивает. Или пробуем поджечь. Но чтобы залезть добровольно в эту дрянь!..
А вот Колька взял да и влез. И не потому, что хотел досадить матери, а просто из любопытства. Наверное, интересно стало: сможет ли выбраться?
Но выбраться ему никак не удавалось. Когда он пытался поднять ногу, за ней тянулся чёрный столб. И столб этот был, видимо, такой вязкий и густой, что оторвать от него ногу нечего было и надеяться.
Мы уже устали хохотать и просто сидели поблизости, наблюдая Колькины потуги.
В конце концов Киселю надоело торчать в смоле и он крикнул:
— Теперь давайте меня вытаскивать!
— А как? — поинтересовался Стас. — Подойти к тебе мы не можем. А по воздуху не летаем.
— Вам и не надо летать. Бросьте мне верёвку или палку подайте длинную и тяните всей гурьбой!
Притащили мы длинную ветку, подали Кольке конец. Сами взялись покрепче да как дёрнули!..
Но Колька из смолы не выскочил. Зато у него выскочила из рук ветка, и мы все повалились кучей. Сам же Кисель оказался на четвереньках. Руки у него тоже увязли в смоле. Так что и палку ему уже не подашь.
Колька попробовал освободить хотя бы одну руку — за ней потянулись, точно жвачка, космы гудрона. Иногда ему удавалось даже оторвать облепленную смолой пятерню, но вторая рука в это время увязала ещё глубже. И всё же Колька не унывал и продолжал бороться со смолой.
К нам подошли двое прохожих, постояли, полюбовались на старания и сказали, что надо вызывать пожарных. Мол, те наклонят над пленником лестницу и выдернут его. Но мы побоялись, что нам и самому Кольке от пожарных влетит.
Кисель, который не переставал нас смешить, дёргаясь теперь только туловищем и головой, вдруг задвигался с ускорением. К гудроновой лепёхе спортивным шагом приближалась Колькина мать. И конечно же, с хлопушкой в руке.
На всякий случай мы отбежали на безопасное расстояние. А Колька, до этого такой жизнерадостный, теперь стал жалобно скулить, как Кулёк. Однако через минуту он совершенно успокоился, так как понял, что находится вне досягаемости грозного орудия воспитания. Мать бегала вдоль края смолы, наклонялась вперёд, махала изо всех сил хлопушкой, но Кольку достать не могла. А самой лезть в смолу ей, понятное дело, не хотелось. Наконец, отчаявшись добраться до сына, она удалилась.
Стоя на четвереньках, Кисель с интересом ждал, что будет дальше. Вдруг он снова принялся подвывать, когда мать вернулась, волоча за собой длинную широкую доску, которую она шлёпнула, точно мост, на смолу и добралась по ней до хнычущего Кольки. А он не мог ни удрать, ни помешать ей заняться его воспитанием. Его поза оказалась очень для этого удобной. Выполнив обязательную программу, мать ухватила Киселя своими сильными руками и вырвала, словно сорняк из грядки. Свисавшие с ладоней и ступней нити смолы действительно смотрелись, как корни растения.
Оказавшись на твёрдой земле, Колька неожиданно вывернулся из рук родительницы и пустился бежать. Бежал он, широко расставляя ноги. На ступни толстыми пластами налипали веточки, камешки, окурки и прочий мусор. В конце концов он рухнул, точно узник с гирями на ногах.
Мать подняла его за шиворот и потащила, едва переставляющего ноги, домой. Но на полпути она остановилась, подумала и повернула в другую сторону. Как мы узнали немного позже — в жилконтору.
Говорили, что Колькина мать водила своё детище по всем кабинетам и заставляла его показывать косматые, как у лешего, облепленные смолой и мусором ноги. А для пущей убедительности колотила хлопушкой по столам.
Чёрные гудроновые следы коммунальщики отскребали потом всем коллективом. А Колькины ноги очищали чуть ли не всем домом. Женщины осторожно неострыми ножами срезали слоями ужасные лепёхи на ногах Киселя, а потом отмывали его вонючей соляркой.
Тем же вечером во двор к нам въехал экскаватор и небольшой грузовик. Гудроновый «пирог» собрали ковшом, загрузили в кузов и увезли.
На другой день после этого происшествия моя мама пекла пирожки. Я ходил вокруг, глотая слюнки. Доставая последнюю порцию из духовки, мама повернулась ко мне:
— Сбегай, позови Колю Киселёва. Я хочу его угостить: благодаря ему мы избавились от безобразной чёрной лужи в нашем красивом дворе.
Колькина мать никогда ничего не печёт. Кисель уплетал пирожки так, словно испытывал на вместимость свой желудок.
Когда Колька наконец наелся, он, довольный, наклонился ко мне и прошептал:
— В соседнем дворе вырыли канаву для труб. Давай завтра меня в этой канаве закопаем — так, чтобы одна голова торчала. Посмотрим, сколько времени я выдержу.
С тех пор прошли годы. Мы стали взрослыми. Я теперь сам работаю в жилкомсервисе, слежу, чтобы во дворах не оставляли гудрон и засыпали вовремя траншеи.
А Колька Киселёв стал испытателем новых самолётов.
Трёхмачтовая каравелла «Санта-Мария» сушила паруса у тропических берегов Центральной Америки. Солнце жгло прямо по-центральноамерикански. Команде ничего не оставалось, как забраться по шейку в воду, а провиант и бочонки с питьевой водой перенести на берег в тень джунглей.
Море пенилось и переливалось всеми оттенками морской синевы. Оно кишело акулами, а у берега, само собой, подстерегали своих жертв ненасытные крокодилы.
— Вижу крокодила! — первым заметил опасность Христофор Колумб. У Колумба имелось ещё второе имя — Юрка, но он запретил конквистадорам так его называть. Так могла звать его только оставшаяся в далёкой Испании старушка-мать, при воспоминании о которой Христофору делалось немного совестно, поскольку одинокая старушка слёзно просила его остаться дома и не отправляться в это далёкое и опасное плавание.
Он тотчас же прогнал непрошеные воспоминания. Как глава экспедиции он должен был сохранять стойкость и не поддаваться даже минутным слабостям.
Сейчас по его приказу моряки вооружились дротиками и пиками и окружили корягу, на которую заползло зелёное чудовище. Чудовище кровожадно таращило на них выпученные глаза и вдруг как бултыхнётся! А боцман как взвоет! Потому что в ту же секунду конквистадоры разом метнули свои дротики и, возможно, какой-то из них угодил боцману в ногу. Но могло быть и так, что его укусил крокодил.
— Его укусил крокодил! — догадался Колумб. — Скорее на берег его, пока он не истёк кровью!
Боцмана, которого на родине звали Вовиком, ухватили за руки и за ноги и потащили из воды. Боцман был не худенький, и матросы Сашка и Мишка едва передвигали ноги и поминутно охали. А ещё они то и дело роняли пострадавшего, так что тот выразил желание дойти самостоятельно. Но глава экспедиции не разрешил.
— Раненых всегда тащат на себе их товарищи, — авторитетно заявил он.
Он взвалил боцмана себе на спину и понёс, удивляясь, каким дьявольски тяжёлым тот оказался. Через десяток шагов Христофор готов был уже рухнуть под тяжестью ноши. Но тут он случайно взглянул вперёд.
— Тревога! Аборигены! — протрубил он и, забыв про усталость, помчался к берегу с боцманом на спине.
Оказалось, пока они охотились на крокодила, на их стоянку напали индейцы.
Налётчики были чёрные, длинноносые, низкорослые и чрезвычайно коварные. За короткое время они успели расхитить всю провизию путешественников. На песке остались лишь рваные пакеты, бумажки и бесчисленные отпечатки четырёхпалых аборигенских ног.
Один из грабителей замешкался. Он пытался унести половинку батона. Убегая, он суматошно подпрыгивал и снова плюхался на землю.
— Окружай его! — кричал Колумб.
Матросы Сашка и Мишка окружили налётчика, кинулись разом на него и наверняка поймали бы, если бы не столкнулись лбами.
Батон всё же удалось отбить. Он здорово пострадал — весь был ощипан, вывалян в песке и состоял, собственно, из одной корки, что делало его похожим на морскую раковину. Есть его было затруднительно, поскольку на зубах неприятно хрустел морской песок.
— Лучше я умру с голоду! — провозгласил боцман, отплёвываясь.
Команда фрегата слонялась по берегу открытого ею материка. Её мучил голод, и вот-вот могла начаться цинга.
— Поднять паруса, черти драные! — внезапно услышали они хриплый окрик.
Оглядевшись, они обнаружили, что Колумба среди них нет. Зато перед ними стоял, оскалив зубы, капитан Флинт, гроза всех морей и океанов. Сами они неожиданно превратились в пиратов.
— Пусть меня проглотит кашалот, если мы не раздобудем пропитания! — рявкнул Флинт.
— Йо-хо-хо и бутылка рому! — горланили пираты, гребя длинными палкообразными вёслами, ибо царил штиль и паруса болтались, точно старые тряпки.
Капитан Джон Флинт стоял на носу шхуны и криво ухмылялся. Его не пугало, что на родине его ждал эшафот. Ведь ему строго-настрого было запрещено покидать пределы своей страны, а тем более заниматься разбойным промыслом. Но разве настоящего пирата остановят какие бы то ни было угрозы?
— Эй, Одноногий Джек! — крикнул капитан круглоголовому упитанному пирату, которого иногда ещё звали Вовиком. — Вглядись-ка получше вперёд.
Одноногий Джек вгляделся и увидел тёмную полоску суши.
— Земля! — запрыгал он на здоровой ноге так, что едва не опрокинул судно.
— Пусть мне отрубят башку, если это не Гаити! — воскликнул Флинт.
Пираты загалдели.
— Пусть отрубят вторую ногу Одноногому Джеку, если на Гаити нет плантаций бобов! — воскликнул Флинт.
Пираты загалдели ещё громче.
— Не быть мне Флинтом, если мы не устроим набег!
Пираты перестали галдеть и устроили набег.
Бобы росли почему-то в земле и оказались мелковатыми, но зато их было много. Флинт решительно стащил с себя пиратскую майку.
— Что жалеть это тряпьё! — воскликнул он презрительно.
Майку завязали снизу узлом, и получился очень даже отличный мешок с ручками.
— Клянусь нашей дырявой шхуной, если… — начал было капитан, но так и недоговорил.
— Полундра! — заорали в тот же миг пираты Сашка и Мишка.
Со стороны гаитянского селения к ним спешил хозяин плантации. Ничто не выдавало в нём дружественных намерений.
— Варвары! Разбойники! Ну я вам задам! — слышалось издалека.
Пираты бегали быстро, если не считать Одноногого Джека. Джек скакал, как тот абориген с батоном. Впереди него мелькали пятки друзей-пиратов, а сзади сопел землевладелец.
Чтобы хоть немного задобрить плантатора, пираты решили отказаться от бобов. Они бросили их вместе с замечательным мешком, который прежде был не менее замечательной пиратской майкой. Однако на преследователя эта жертва не произвела ни малейшего впечатления. Пнув мешок с бобами, он продолжил погоню. Тогда Флинт кинул ему свой великолепный перочинный кинжал, а пираты Сашка и Мишка — свои любимые очки для ныряния на глубину. Любой другой был бы счастлив от таких даров, но этот даже не взглянул на свои трофеи.
Беглецы достигли наконец бухты, и через минуту пиратское судно готово было отчалить. Однако капитан Флинт приказал стоять.
— Пусть лучше нам всем отрубят головы, чем мы бросим в беде Одноногого Джека! — отважно постановил он.
Джек сумел спастись. Еле живого, его подобрала проходившая мимо двухмачтовая яхта «Алкион» знаменитого исследователя океанов Кусто. Сам Жак-Ив Кусто, лицом немного похожий на Флинта, но гораздо менее свирепый, можно даже сказать, добродушный, назначил спасённого старшим аквалангистом. Капитан Кусто был решительным и бесстрашным исследователем, хотя временами он вспоминал своих почтенных родителей, которые не одобряли его рискованное увлечение. Ничего удивительного: все родители таковы.
Судно шло освобождать запутавшихся в браконьерских сетях морских котиков.
Браконьерские сети были поставлены возле зарослей тростника. Капитан нырнул с борта яхты и увидел под водой печальные глаза застрявших в сетях котиков. Они были некрупные, эти котики, почти детёныши, и всем им грозила неминуемая гибель. Вынырнув, Кусто махнул своей команде, и все они, набрав побольше воздуху, стали нырять и выпутывать несчастных животных. Спасая котиков, ныряльщики Сашка и Мишка сами едва не запутались в коварных сетях.
Несколько морских существ не удалось спасти: они были так замучены, что всплывали кверху брюхом. Старший аквалангист предложил пустить их на прокорм команде. Не акулам же их оставлять. Судно взяло курс к берегу, чтобы развести там костёр, но в этот момент воздух потряс яростный крик:
— Вон они! Вон кто чистит наши сети! Ну погодите!
Разрезая носом волны, к ним мчался вооружённый катер браконьеров.
— Вот я вас, вредители! — грозил кулаком главный браконьер. — Стойте, вам говорят!
Он требовал, чтобы спасатели морских животных сдались без боя. В ответ мотористы «Алкиона» так раскочегарили двигатели, что судно буквально зарывалось в волны. Пока совсем не зарылось. Его команда сидела в нём, точно в ванне с водой. Но скорее всего, их просто-напросто подбили…
Капитан Кусто и его команда оказались во власти волн. Во власти волн оказалась и вся их экипировка. А их обувь ушла на дно. На дно пошло и их чудесное судно, которое они сами соорудили из старой брошенной баржи.
Потерпевших крушение моряков долго носило разными океанскими течениями.
— Держитесь, — героически подбадривал своих соратников Кусто. — Мы бесстрашные исследователи и не должны сдаваться.
Хотя его самого временами беспокоила мысль: как он объяснит своим почтенным родителям пропажу обуви?
В конце концов их выбросило на незнакомый пустынный берег. Совершенно обессиленные, они повалились на песок у самой кромки воды. Они лежали, раскинув руки и ноги, точно старые черепахи.
Однако насладиться заслуженным отдыхом им не довелось.
— По коням! — прозвучал приказ.
Капитана Кусто среди них не было, а над ними возвышался одетый в кольчугу, с громадным копьём в руке воевода Евпатий Коловрат.
— Вставайте, мои верные дружинники! Не время отдыхать. Хан Батый осадил Рязань. Вперёд, на подмогу нашим братьям! — и он потряс своим внушительным оружием.
Через минуту по степной равнине в вихрях пыли мчалась на боевых конях, в кольчугах и шлемах, с копьями наперевес, русская дружина. Впереди виднелась полуразрушенная осаждённая крепость. Там ратников ждала жестокая, кровопролитная, но славная сеча. Они непременно должны были победить. И тогда, может быть, родители боярина Евпатия простят его за то, что он отправился на войну без их отеческого благословения.
…Поздним вечером воротившийся из долгих странствий путешественник Юрка, утомлённый и ужасно голодный, попытался пробраться на цыпочках в кухню, откуда тянуло чем-то восхитительно вкусным. Ему не хотелось беспокоить и так слишком беспокоящихся о нём родных.
Но родные, оказывается, не спали, а продолжали вовсю беспокоиться. И они сразу же кинулись к вернувшемуся, по которому, видимо, ужасно соскучились.
— Где ты пропадал, негодник?! — звенел женский голос.
— Босяк! — вторил ему голос мужской.
Обладатель мужского голоса, точно дикий индеец, настиг и схватил в охапку беззащитного странника, явно намереваясь содрать с него скальп. Но для начала его решили допросить.
— Где сандалии? — пытали несчастного. — Где майка? Отвечай! Только перестань врать. Про Гаити и морских котиков мы уже слышали. Вечно выдумываешь небылицы! Выкладывай начистоту: зачем вы забрались в чужой огород? У нас что, картошки дома нет? Как вы посмели вытаскивать рыбу из чьих-то сетей? Нам всё известно! Нам только что звонила Сашки-Мишкина мать. Это же уму непостижимо! Целый день ты пробезобразничал, а завтра первое сентября! Ты сделал то, что вам задали на каникулы? По географии, по истории и литературе? Ничего подобного! Вместо этого ты всё лето бездельничал…
Пленник Юрка поднял голову и обомлел. Перед ним колебались два странных полупрозрачных существа. Они смешно жестикулировали, двигали полупрозрачными губами и издавали какие-то непонятные булькающие звуки.
«Так и есть, — смекнул Юрка. — Я угодил на инопланетный космический корабль, и теперь он уносит меня в чужую галактику».
В большой квадратный иллюминатор был виден удаляющийся голубой шарик Земли. Юрка чувствовал себя одиноко.
Однако огорчался он недолго, поскольку заметил, что похитившие его инопланетяне не такие уж страшные, как кажутся на первый взгляд. Возможно, они не станут делать из него чучело и не поместят в межпланетный зоопарк. Возможно, даже наоборот — будут заботиться о нём и не давать никому в обиду. И точно: после того, как он оттёр от земных следов пол их звездолёта, они щедро накормили его и напоили чаем с неслыханно вкусным пирогом. В знак благодарности Юрка вызвался помыть после трапезы их космическую посуду. Эти два инопланетянина совсем смягчились и даже разрешили ему перед сном немного почитать.
В специальном отсеке их космического жилища, к великой радости Юрки, обнаружилась целая коллекция трофейных земных книг. Тут были Жюль Верн и Александр Беляев, Майн Рид и Василий Ян, Джеральд Даррелл и Кир Булычев; были книги про экспедиции Кусто, про Христофора Колумба и про капитана Флинта и про других любимых Юркиных героев.
…Юрка не заметил, как книжка выпала у него из рук и он мертвецки заснул. В своих снах он вновь плыл на каравелле «Санта-Мария» открывать неведомые земли, сражался с ханской ордой за русские города, спасал морских животных, погружался на подлодке «Наутилус» в пучину океана и летел на космическом корабле «Полюс» к далёким сверкающим галактикам.
Папуасами именовало себя немногочисленное, но грозное мальчишеское племя из маленького тихого городка на реке Ирше.
Река тоже была тихая, густо заросшая по берегам ольховником, а по заводям — осокой, камышами, оранжево-жёлтыми кувшинками и водорослями. Особую таинственность и живописность придавали ей бессчётные необитаемые острова, островки и протоки, порой узкие, хорошо замаскированные и известные, пожалуй, одним папуасам.
Большую часть времени племя проводило в дальних плаваниях по Ирше на своём двухвёсельном судне или в разбоях. На реке они охотились на водоплавающую дичь, в изобилии водившуюся вблизи раскинутых по берегам сёл, а в сухопутных разбойничьих вылазках добывали всякое иное продовольствие.
Перед очередной вылазкой вождь папуасов Слава Козякин проверял боевую готовность команды. Он усаживался обычно на спинке дворовой скамейки, водрузив ноги на сиденье, где располагались его приближённые — загорелый, как мулат, крепыш Вовка Дран и толстый, со складками на боках папуас Валерка по прозвищу Фигля. Перед скамьёй сидели или возлежали на травке ещё два соплеменника — братья Тетери — разные по возрасту, но в одинаково грязных майках, шортах и с одинаково остриженными затылками.
На этот раз по соседству с Тетерями устроился щуплый веснушчатый паренёк Алёшка Вершев. Алёшка не так давно переехал с родителями в это местечко, и здешняя ребятня ещё не признавала его своим.
Вождь придирчиво оглядел племя.
— Вот ты, Тетерь, — кивнул он на Тетеря-старшего, — своровал бы ты картошку у злой бабки?
— Своровал бы, — чистосердечно признался тот.
— А у доброй?
— Не своровал бы.
— Плохо. А ты? — указал вождь на Тетеря-младшего.
— Я своровал бы у доброй. А то злая уши надерёт.
— А ты? — толкнул командир коленом толстяка Фиглю.
— Жрать захотел — украл бы у любой, — пробубнил тот.
— А я, у какой приказано, у той и своровал бы! — отчеканил Дран и хмыкнул: — Даже у Фигли украл бы, если б надо было.
— Дран — настоящий папуас! — похвалил Вовку Славик. — Эй, Лопух, а ты что скажешь?
Алёшка Вершев встрепенулся. Он давно мечтал быть принятым в папуасы и понимал, что ему лучше было бы ответить, как Дран, но вместо этого, робко глядя на могущественного вождя, он промямлил:
— Мне папа говорил, что красть нехорошо…
Папуасы захихикали (им даже стыдно было слышать такую глупость), и все посмотрели на Славика. Вождь сохранял положенную вождям степенность.
— Это твоему папе красть нехорошо, — поучительно изрёк он. — А для нас, папуасов, грабежи и налёты — главное дело жизни.
— И для завтрашнего плавания нужен провиант, — добавил Фигля.
— Я бы мог принести картошки из дому, — нетвёрдо предложил Алёшка.
— Из дому! — передразнил его Вовка. — Ты ещё папу из дому возьми и маму заодно!
Толстый Фигля мелко затрясся в притворном смехе, тыча в Алёшку пальцем, но мигом присмирел, получив от вождя щелчок.
— Сегодня, как стемнеет, — вполголоса молвил Славик и огляделся по сторонам, — у нас налёт. На огород той бабки, что в прошлый раз малому Тетере надрала уши.
— Она надрала уши, а мы надерём у неё картошки! — схохмил Вовка Дран.
— … Каждый должен знать свою задачу… — продолжал Славик.
— Чур я на стрёме! — выпалил Дран.
— Я на стрёме, — спокойно возразил вождь. — А ты, Дран, будешь в разведке.
— А кому картошку красть? — спросил Тетерь-младший.
Славик слегка повёл глазами на Алёшку.
— Пошлём Лопушину! — сию же секунду подхватил Вовка. — Ему надо привыкать. Пусть тренируется.
— На фига он нам? — проворчал Валерка Фигля. — Только всё дело испортит. Знаю я этого Лопуха.
— Вот и будет ему проверка. Испортит — не видать ему плавания, — небрежно бросил Козякин.
Алёшку в плавание не брали ещё ни разу, и ему казалось, что нет на свете ничего более замечательного, чем путешествовать по реке на лодке.
— Лопуха, значит, вперёд, — окончательно постановил вождь, — а Тетерей и Фиглю — в подкрепление.
Темнота стояла разбойничья. Папуасы совершили лихой марш-бросок через рощицу, показавшуюся Алёшке настоящими джунглями. Главной его задачей было не отстать. Тем более что в шуме их бега ему неотвязно слышался топот по меньшей мере ещё десятка чьих-то ног (или лап).
Он слегка обрадовался, когда они очутились на открытом пространстве и над головой заблистали звёзды. Но тут папуасы разом плюхнулись на землю и поползли на животах по влажной щетинистой траве.
Алёшка не понимал, почему они ползут, а не идут ногами, когда в округе ни души. Но решил, что папуасам, видимо, иначе нельзя. Порой среди бурьяна попадалась крапива, однако он не замечал её жгучих прикосновений. У него и так было ощущение, словно всё его тело горит в огне. Дело в том, что он ещё никогда в жизни не воровал. И хотя ему лестно было сознавать, что папуасы взяли его с собой в такое опасное предприятие, всё же его не оставляла мысль, что дело, в котором он сейчас участвует, — дурное. Трудно было даже представить, как он сможет смотреть в глаза родителям, сестре, если им станет об этом известно. А что скажет он в своё оправдание, когда вернётся сегодня домой так поздно?..
Впереди Лопуха полз Фигля, сопя и покряхтывая, точно трактор, вспахивающий целину. Позади двигался Дран.
— Давай-давай пошевеливайся, — то и дело тыкал он Алёшку хворостиной в голые пятки.
— Что, Лопух, страшновато? — прошептал, приостановившись, Валерка. — Небось поджилки трясутся и скелеты кругом мерещатся?
Алёшка замер и осторожно покосился по сторонам. Местность вокруг была с трудом различима и неузнаваема, точно они попали в какой-то другой мир, может быть даже в подземный. Или, скорее, в пропасть, потому что вверху видны звёзды…
В следующий миг Вовка Дран больно кольнул его хворостиной:
— Ползи не тормози!
Фигля и Алёшка поползли дальше.
— А мне хоть бы хны, — возобновил прерванный разговор Валерка, обращаясь к новенькому, — нисколечки не страшно. Привычен. Не то, что ты.
— Молчал бы, — прошипел сзади Вовка. — Кто в прошлый раз первый драпал?
— А ты не драпал? — огрызнулся Валерка. — Все драпали.
Впереди послышалась тихая ругань. Потянуло гнилью. Как оказалось, это вождь заполз в мусорную яму.
Наконец добрались до места. В темноте различим был забор из провисшей металлической сетки. Дальше, за купой кустов, высился тёмный угловатый силуэт дома.
— Разведка, вперёд, — последовал негромкий приказ.
Братья Тетери, слившиеся во мраке в одно двухголовое существо, привстав на колени, отогнули нижний край сетки, и разведчик Дран пролез под неё. Просунувшись наполовину, он полежал так какое-то время и попятился назад:
— Всё спокойно, — доложил он.
— Лопух, готовься, — распорядился вождь.
— Ну, Лопух, давай. Не подведи, — нащупал Алёшку и хлопнул его по заду Вовка.
Алёшке было не по себе. Он с радостью убежал бы отсюда, от этой тьмы и опасности домой, где так светло и уютно, где в эти минуты вся семья, наверное, собралась за столом пить чай и ждут его. Но он боялся прослыть трусом, маминым сынком и потому, обречённо вздохнув, вслед за братьями Тетерями полез на огороженную территорию.
Стараясь не глядеть по сторонам, Алёшка торопливо рылся в ещё тёплой и сухой, как порошок, земле. Он ждал, что вот сейчас или в следующую секунду его схватят за руку: «Попался, воришка! А ну пойдём к родителям!» — и поволокут, точно разбойника, через весь городок. Но пока лишь звёзды на небе являлись свидетелями его преступления, глядящими на него с холодным укором.
Верно, срок собирать урожай ещё не пришёл: из попадавшихся клубней самые крупные были размером с конский каштан.
— Мелочь одна, — недовольно проворчал Славик Козякин, когда ему доставили добычу. — Надо попробовать на соседнем участке.
— Там свет горит. И собака у них, — предупредил Валерка.
— Это Фигля специально говорит, чтобы тебя, Лопух, напугать, — объяснил вождь. — Свет они из хитрости оставляют. А собака та не бодрее моей покойной бабушки.
— Я знаю, какая у неё кличка, — подал голос Тетерь-младший.
— У кого? У бабушки? — хмыкнул Дран, но тотчас прикусил язык.
— У собаки. Её звать Грот. Она и лает так: «Грот-грот-грот». Своё имя вылаивает.
— Хорош трепаться. Мы зачем сюда пришли? — напомнил вождь.
— За картошкой.
— Может, хватит того, что набрали? — со слабой надеждой пролепетал Алёшка. — Мне вообще-то домой пора…
— Я же говорил! — презрительно процедил Фигля. — Дать ему по шеям, и пусть проваливает.
— Дать всегда успеем, — заверил Славик.
— Не бойся, Лопух, вместе полезем, — подбадривал Тетерь-старший. — Дело же плёвое: раз-два — и готово!
— Папуасы не дрейфят. Ты же хочешь стать папуасом…
Алёшка обречённо опустил голову.
В заборе соседнего участка Валерка оторвал узкую деревянную рейку, и Алёшка боком протиснулся в образовавшуюся щель.
Огород густо и сочно пахнул всевозможной зеленью — стручковым луком, картофельной и морковной ботвой, петрушкой, сельдереем… Перемещаясь на четвереньках, Алёшка шарил одной рукой по грядкам, пытаясь угадать, где высажена картошка. По мере того как он двигался, слева то появлялось, то исчезало за тёмными кронами деревьев пятно света. Складывалось впечатление, будто свет загорается и гаснет, подавая какие-то зашифрованные предупредительные сигналы.
— Лезь дальше, — подгонял его сзади нетерпеливый шёпот. — Там огурцы. Дери огурцы! И картошки побольше!
«Мы надерём картошки, а нам надерут уши», — вспомнились Алёшке слова Драна, но только уже в другом порядке. «Хватит с меня», — твёрдо решил он и попятился назад. И в ту же минуту почувствовал, будто одна из штанин зацепилась за что-то. Он легонько поддёрнул ногу. В настороженной тишине раздалось громкое металлическое бренчание. И почти сразу, точно по сигналу, прозвучало басисто: «Грот-грот-грот».
«Точно, имя вылаивает», — успел подумать Алёшка.
В доме хлопнула дверь, послышались голоса. Алёшка обернулся назад, но услыхал лишь быстро удаляющийся шорох, хруст и дрожащие подвывания маленького Тетеря:
— Толян, ты де-е-е? То-о-оли-и-ик!..
— Опять шпана огород вытаптывает! — донеслось со стороны дома. — Ну я им задам! — и дальше негромко: — Васька, беги наперерез, а я в обход, за рощу.
Алёшка лежал между грядок, уткнувшись лицом в ладони, вдыхал сухой картофельный запах земли и с тоской в сердце ожидал расправы.
Между тем голоса взрослых сперва звучали почти рядом, затем где-то сбоку, а потом уже далеко за забором, в той стороне, куда побежали папуасы.
Алёшка, наподобие колорадского жука, что, поджав лапки, притворяется мёртвым, пролежал без движения ещё какое-то время. Затем, переборов страх, приподнял голову и прислушался. Было тихо. Осторожно он освободился от вцепившейся в штаны колючей проволоки и почти беззвучно, замирая при малейшем шорохе, выбрался из чужого огорода.
На другой день Алёшка сидел на корме пустой железной лодки, соединённой цепью с берегом. Он знал, что скоро здесь появятся папуасы, чтобы отправиться в путешествие по реке. Алёшка горестно вздохнул. После вчерашней истории на огородах вряд ли стоило надеяться, что его возьмут в плавание… А может, всё-таки возьмут?
Но постепенно он забыл и про вчерашнюю неудачу, и про папуасов. Блики от мелких волн чередой пробегали по его щекам, веснушчатому носу, по оттопыренным, обгорелым на солнце ушам. Река частыми складочками набегала на лодку, а мальчишке чудилось: это лодка скользит вперёд кормой и тянет за собой на цепи весь берег.
Если вообразить, что речная рябь — это не рябь, а широкие морские волны, то лодка вполне сойдёт за эсминец или линейный крейсер. И вот уже звучит команда капитана (капитан, само собой, Алёшка): «Пр-раво руля!» — «Есть право руля», — отвечает штурман (в роли штурмана также Алёшка). — «Лево руля!» — «Есть лево руля!».
Лодка будто и вправду слегка повернула влево и закачалась с борта на борт, как на океанских волнах.
«Полный вперёд!».
В это мгновение лодка на самом деле дёрнулась вперёд, да так, что он едва не рухнул на ржавое днище.
— Попался, Лопух? — загоготали сзади. — Не ждал?!
Алёшка обернулся: лодка была полна мальчишек. Некоторые ещё не впрыгнули и висели на бортах, полоща ноги в воде. Это были папуасы.
— Ага-а-а! Ха-ха-ха! — непонятно чему радовались они.
На середине лодки, удерживая равновесие, стоял Слава Козякин. Видно, неспроста он был вождём: на шее у него на длинном кожаном шнурке болтался ключ от отцовской лодки — той самой, на какой они все теперь находились. Славик единовластно решал, кого взять в плавание, а кого нет. Как бы в напоминание об этом он время от времени крутил ключ на пальце, как пропеллер, задевая порой головы своих подчинённых.
Сейчас вождь приставил к нижней губе трубчатую ножку ключа, пронзительно свистнул и кивнул на растерянного Алёшку:
— В плен его.
— В плен! В плен! — обрадованно подхватило племя. — Будет знать, как огурцы красть!
— Из-за него малому Тетерю опять уши надрали.
— В плен Лопуха!
Братья Тетери, оба в одинаковых чёрных трусах, живо приладили вёсла. Между лодкой и сушей быстро расширялась зыбкая полоса воды.
Глядя на удаляющийся берег, Алёшка не знал, радоваться ему или огорчаться: он вроде бы участвовал в плавании, но участвовал не как папуас, а как пленник.
Тетери гребли, как на состязаниях. Младший вскакивал вместе с веслом, затем снова падал на скамью и откидывался на спину, так что казалось, это не он двигает веслом, а весло таскает его за собой. Лодка раскачивалась, визжали уключины. За кормой бурлило, и даже брызги взлетали фонтаном. Оказалось, это Вовка Дран плыл сзади и подпихивал лодку.
— Что, Лопух, не ндравится? — высунулась над кормой его мокрая черноволосая голова. Минутой позже Вовка набрал в рот воды и пустил её тоненькой струйкой в Тетеря-младшего.
— Што-о-орм! — заорал он и принялся так усердно раскачивать судно, что даже капитан присел и схватился за борта.
Славик нахмурился — Вовка сразу перестал дурачиться и полез в лодку, шумно отдуваясь и тряся головой, в результате чего обрызгал Тетерей, Алёшку и сваленную на корме одежду.
— Дран, теперь ты греби, — сказал Тетерь-старший, вытирая красное лицо, и при этом осторожно покосился на Славика.
— Какое «греби»?! Не видишь — пленного стерегу! — И Дран для убедительности поставил на скамью рядом с Алёшкой загорелую в царапинах ногу, перепачканную ниже колена голубовато-серым вонючим илом.
— На фига нам эти пленные? — промычал с носа корабля толстяк Фигля (он держал на коленях большущую закоптелую кастрюлю с мелкой, наворованной вчера картошкой). — Ещё и корми потом этих пленных дармоедов.
— Ничего ты, бамбук, не смыслишь, — повернулся к нему вождь. — Пленные нужны для работы.
— На работу его! На вёсла! — гаркнул догадливый Дран.
Алёшка почувствовал на своих плечах множество рук. В следующую минуту он уже сидел на гребной скамье вместо братьев Тетерей. В ладони ему вставили рукоятки вёсел. Со всех сторон раздались крики:
— Пошёл! Давай! Живей!
Высунув от напряжения язык и облизывая трещинку на губе, Алёшка грёб, подаваясь вперёд и откидываясь назад, почти как Тетерь-младший, и ещё громче, чем тот, скрипел уключинами.
— Лопух, пр-раво руля, — цедил сквозь зубы Славик, вращая воображаемый штурвал.
Гребец усиленно соображал, каким веслом ему работать, чтобы было «право».
— Не тем! — тыкал его в спину Дран.
— Правым работай, левым табань, — учительски наставлял Тетерь-старший.
— Вот как — смотри! — подсказывал Тетерь-младший, двигая перед собой кулачонками.
— Давай-давай! Вперёд! — перекрывал других горластый Дран.
— Тоже мне гребец, — елозил на носу лодки Валерка. — Корми его потом…
— Вперёд! Разом!
— Так держать!
— Лево руля!
— Нажми!!!
У Алёшки в ушах все эти команды слились в общий гам, и он уже не разбирал отдельных слов. Глаза его следили, как вёсла, закручивая струи, колеблют и искажают отражённые в воде облака. Он поднимал голову — и там стояли, словно в ясной голубой реке острова, пухлые белые облака. Если не замечать тенистых зелёных берегов, то можно решить, будто река и небо сливаются где-то впереди, и если хорошенько взмахнуть вёслами — лодка приблизится к облакам.
Алёшка и впрямь гребнул что было сил — и тотчас упал на спину: судно врезалось носом в кусты. Посыпались листья и всякая мелкая шелуха, а Славику на шею шлёпнулась и скатилась на дно лодки жирная изумрудная гусеница.
— Тоже мне нашли гребца, — проворчал из-под веток Фигля. — Сто раз ему кричали «стоп».
Вовка Дран двумя пальцами бережно подобрал гусеницу и, оттянув резинку, кинул Алёшке в трусы.
Вся команда заухмылялась, даже вождь слегка искривил губы, показывая своё одобрение.
— Швартуемся, — распорядился он.
Алёшка устало опустил руки, намереваясь отдохнуть.
— Не рассиживайся! — хлопнул его по спине Дран. — Пойдёшь рыбу добывать.
— Какой из Лопуха рыбак? — презрительно скривился Валерка. — Он и плавать-то не умеет.
— Это кто же плавать не умеет? — с оскорблённым видом оглядел всех вожак.
— Лопух не умеет.
— Лопух, ты ПЛАВАТЬ не умеешь?! — выкатил глаза Вовка, будто слышал об этом впервые. — Мы тебя сейчас в два счёта научим! — и он как-то особенно посмотрел на Славика.
— Что ж, можно и научить, — кивнул тот.
— Не трусь, Лопух, — ободряли пленного братья Тетери.
Дран дружески подмигивал. Даже Фигля бубнил что-то миролюбивое, и Алёшка доверчиво улыбнулся в ответ.
— Согласен! — крикнул за него Дран.
Лодка закачалась. Это папуасы вскочили со своих мест. Алёшка ничего не успел сообразить, как его ухватили за руки, за ноги, вскинули и давай раскачивать. Кусты, река, небо сорвались с места и понеслись! В одну сторону… замерли, опрокинутые… Понеслись в обратную! Снова. Всё быстрее, быстрее!
— Ну… хватит, — с трудом выдавил из себя Алёшка. Он всё ещё принимал происходящее за шутку, пробовал улыбаться, как вдруг…
Ему вдруг сделалось легко и невесомо. Всё поле зрения заполнило небо. Однако через секунду мир перевернулся, и вместо неба перед глазами встала шершавая, отвердевшая река. Она оглушительно лопнула, рассыпалась, острые осколки вонзились в ноздри…
За внезапно наступившей тишиной и прохладой последовало шипение и звон, словно кто-то ссыпал рядом пригоршни битого стекла. Медленно перевернувшись через голову, Лопух погружался куда-то вниз, всё ниже, сквозь бело-зелёное кипящее облако. Рой золотистых блёсток клубился у него перед глазами и уносился вверх. А Алёшка проваливался всё дальше в пучину. Искрящийся вихрь сменила равномерная зелень. В какой-то миг он увидел свою ногу, почему-то бледно-зелёную, расплывшуюся, и у него мелькнуло подозрение, что его утопили.
Но вот мало-помалу его повлекло наверх. Вместе с говорливыми пузырьками воздуха он проткнул какую-то плёнку и зажмурился от яркого солнца. В ушах хлопнуло, и в ту же секунду в них проник голос Драна:
— Лопух, да ты брехун! Ты лучше меня плаваешь!
— Настоящий спортсмен! — вторил ему Тетерь, подтягивая пловца веслом. И Алёшке подумалось, что, быть может, он действительно сейчас плавал, а не тонул.
…С берега донёсся резкий металлический свист. Подталкивая друг друга, ломая ветки, племя ринулось на зов вождя.
— Марш-марш! — подгонял Вовка рядовых папуасов.
В лодке остался один мокрый Алёшка. Из-за кустов до него долетали отдельные выкрики.
— Чур я ищу место для костра! — гремел голос Драна.
— Нет, я найду место для костра, — поправил его вождь. — А ты наберёшь воду в котелок.
— А пленный где? — вспомнил кто-то.
Послышались неразборчивые приказания Славика и тихое ворчание Валерки. Вскоре ветки кустарника зашуршали, потом зашевелились, потом заходили ходуном, и, наконец, показалась недовольная физиономия Фигли.
— За мной, — вяло мотнулась его голова.
— Как ловить, знаешь? — лениво справлялся Валерка дорогой.
Папуасы промышляли без удочек. На то они и дикари. Мысленно Алёшка представлял себе, как это делается. Подбираешься тихонько к подводному камню или бревну и медленно, погружаясь иногда по самый нос, а то и с головой, подводишь под него растопыренные напряжённые пальцы. Каждый палец ждёт холодного скользкого прикосновения. Вдруг словно током пронзает — разом смыкаешь руки! Рыба зажата в развилках коряги. Вздрагивает. Запускаешь палац под крышечку жабр, и тут уж она твоя. Правда, у самого Алёшки так никогда не получалось, хотя в одиночку он не раз пробовал. В последний миг добыча выскальзывала, и самое большее, что ему удавалось, — это схватить одной рукой другую…
— Ты, главное, держи за жабру, чтоб не удрала, — поучал мимоходом Валерка. — Я — другое дело. Я, когда ловлю, могу пальцем пробить рыбу насквозь, — похвастал он. — Раз я один словил сорок штук. А налим попался — во! — И он хлопнул себя ладонью по пухлой ляжке.
— Трепло! — раздался из-за кустов голос Драна. — Никогда ты столько не ловил.
Дран, расплёскивая, тащил кастрюлю с водой. Дождавшись, когда он протопает мимо, Валерка с небрежным видом уточнил:
— Это когда Драна не было, я наловил столько рыбы. Дран не видел. Столько, сколько я могу наловить, тебе сроду не споймать.
Но вот кусты впереди расступились, и за ними широкой плоскостью блеснула река с разбрызганным по ней солнцем. Только сейчас Алёшка сообразил, что они на острове. Друг за дружкой носились над водой стрижи, отодвинулась в сторону и снова зависла в воздухе полупрозрачная стрекоза.
— Лови здесь, — указал Валерка. — Только на глубину не лезь. А то ещё утонешь, отвечай потом за тебя, — и он отправился дальше.
Алёшка осмотрелся. Место было тихое, с торчащей из воды сочной осокой и, наверное, с множеством подводных камней и коряг, где, как известно, любит днём отсиживаться рыба. Алёшка зримо вообразил, как она стоит сейчас там, в глубине, сонно пошевеливая плавниками и глядя немигающими глазами.
Он уже забыл, что он пленник. А вдруг повезёт? Он забрёл в мелкую воду и запустил пальцы в гущу травы и водорослей.
— Стой! Получишь у меня! — прозвучало где-то неподалёку.
Алёшка остановился, думая, что это относится к нему. За травянистым мыском он разглядел братьев Тетерей. Старший сидел по горло в воде, почти прижавшись щекой к здоровенной чёрной колоде. Младший, плавая рядышком, то и дело надувал щёки и нырял. И как только он скрывался под водой, старший отчаянно ругался:
— Отстань! Уйди, я сказал! Получишь сейчас! Куда полез?! Спугнёшь! Спугнёшь, дурында!
Алёшка снова нагнулся, но в это время уже в противоположной стороне, у камышей, что-то громко и увесисто бултыхнулось. Быстрые круги смешались с речной рябью. Прошло с полминуты, и над водой показался ворсистый бугорок. «Ондатра», — решил было Алёшка. Однако бугорок высунулся больше и превратился в целый шар, который оказался головой Валерки. Голова держалась на поверхности, точно надутая.
— Держу-у-у! — внезапно завопил Валерка. Затем примолк, и лицо его сделалось задумчивым и напряжённым, как если бы он подкладывал мину. В следующее мгновение мина взорвалась у него в руках, Фигля подскочил с тучей брызг, и на берег полетело что-то серебристое.
— Есть! Ура-а-а!!! — истошно завопил рыбак. — Лопух, ты видел?! Видел?!! Как я её, а?!
— Где? Где? Покажь! — неслись по берегу мокрые братья Тетери. Они на двоих поймали уже с десяток рыб, но, обеспокоенные победным криком Фигли, бежали, опасаясь, что тот одним рывком опередил их. С трудом они отыскали в траве корчившуюся рыбёшку с указательный палец величиной.
— Это разве рыба? Червяк какой-то, — успокоившись, братья снова поспешили на своё место.
Алёшка принялся энергично бродить взад-вперёд, прощупывая пятками дно. Попадались пока что одни только ветки да мелкие скользкие камешки. Постепенно он отходил всё дальше и дальше от берега. Дно сделалось вязким. Вода уже достигла плеч, когда он ударился ногами обо что-то твёрдое и большое. Что это? Бревно? А может, затонувшая лодка? Наверняка там полно рыбы! С этой мыслью он набрал побольше воздуху и опрокинулся вниз головой.
И вновь, как в тот раз, когда его бросили с лодки, плотная вода заложила уши и всё пространство заполнил жёлто-зелёный сумрак. Лопух видел свои руки с нечёткими, похожими на тени пальцами. Дальше краска густела. И из этой зелёной гущи внезапно выплыло что-то тёмное, ветвистое… Осьминог!
В одно мгновение Алёшка очутился на поверхности. Конечно, он понимал, что осьминоги в речке не водятся. «Да это всего лишь коряга», — убеждал он себя. Однако нырять ему расхотелось. К тому же он слышал от кого-то, что бывают такие коряги, которые хватают людей…
— Держу-у-у! — донёсся тем временем знакомый вопль.
«Опять Фигля что-то поймал», — подумал Лопух. Он поскрёб пальцами мокрую спину, облизал болячку на губе и снова нырнул.
В зелёном сумраке перед глазами предстал пень с корнями. Тёмный, разлапистый, он раскорячился на дне, словно властелин подводного мира. Ныряльщик обхватил его руками, чтобы не всплыть, и повис в невесомости.
В глубине коряги затаилась тень. Алёшка простёр туда руки, стараясь не касаться корней. Ещё на расстоянии пальцы уловили подозрительные движения воды. Вдруг что-то ударилось в них и забилось. «Рыба! Много!» Сердце как будто выскочило из Алёшкиной груди и стучало где-то возле самого уха. Он пускал пузыри и хватал растопыренными пальцами мечущиеся рыбьи тельца. Он напрочь забыл все правила и хватал как придётся. Только бы скорее! Хоть глоточек воздуху!.. Всё. Наверх!
Когда он нырнул в третий раз, под корягой уже было пусто. Рассеянно клубилась муть и блёстки рыбьей чешуи. Странно: теперь пень не пугал его. Мальчишка осмотрел его со всех сторон и даже заглянул под брюхо. Он увидел то, что видела рыба, прячась здесь: масляные лоскутки света, пронизанные солнцем, между чёрными извилистыми столбами. Уже кончался воздух. Лопух подался вверх… Но что это? Щупальца сомкнулись! Лопух дёрнулся — нет. Дёрнулся сильнее. Нет! Голова не проходила, она застряла внутри коряги…
Твёрдые и слизкие щупальца крепче и крепче стискивали шею. Зелёные пятна света сузились и бесовски заплясали перед глазами. Руки пленника словно отделились от тела и мыкались сами по себе, как потерянные, хватаясь за всё подряд — за корни, за ил. Странный мелодичный звон заполнил уши. Алёшка уже готов был открыть рот и набрать полную грудь этих музыкальных звуков, как вдруг пень разжал объятия. Как это вышло, Алёшка не понял. Скорее всего, он случайно сунулся ниже, где проход между корнями расширялся. Освобождённый, он пулей вылетел из-под воды и принялся взахлёб глотать воздух. Вода плюхала у него под мышками, а он всё дышал, дышал и не мог надышаться.
Наконец он медленно, словно во сне, побрёл к призрачному берегу острова. И не сразу обратил внимание, что левая рука, опущенная в воду, странно отяжелела. Алёшка приблизил кисть к поверхности. Какое-то многоногое существо впилось в палец. Да это же рак! Настоящий живой рак болтался у него на мизинце.
Через несколько минут Алёшка стоял на берегу, окружённый дикарями.
— Дай-ка его сюда, — протянул руку Вовка Дран.
Зря он это сделал: рак тотчас повис у него на пальце.
— Ай! — Вовка мотнул рукой, и обидчик улетел в кусты, так что его не сразу и отыскали.
Теперь Дран уже держал зверя за бока. Собственно, это был даже не рак, а рачок-подросток. Он поджал хвост, согнулся крючком. Воинственно, но безуспешно водил в воздухе клешнями.
— Что, не ндравится? — гнусавил Дран, вытаращив на рака глаза, как бы передразнивая его.
— Хорошо, что взяли Лопуха, — значительным тоном проговорил Славик. — Раки на Лопухов клюют, как на тухлятину.
Папуасы захохотали. Дран так хохотал и раскачивался от смеха, что стукнулся головой с Фиглей. А Тетерь-младший, не совсем понимая, отчего такое веселье, носился кругами и визжал.
Славик поднёс к губам ключ и свистнул. Все мгновенно смолкли.
— В лодке литровая банка, — указал вождь. — В банку его!
— Пленного в банку! — рявкнул Дран.
Алёшка съёжился: ему почему-то взбрело в голову, что это его, а не рака-пленника хотят посадить в банку.
Рака погрузили в стеклянную банку с водой, поставили её на открытое место, и все улеглись вокруг рассматривать страшное животное. Сквозь стекло оно казалось увеличенным в размерах, а усы не помещались и торчали наружу, точно две длинные проволочки.
— Пустите, пустите! — верещал маленький Тетерь. Прижимая локтями сползавшие мокрые трусы, он скользким холодным налимом протискивался то между братом и Валеркой, то между Валеркой и Вовкой. Дран и тут не оставлял рака в покое.
— Ишь ты! Ишь какой! — тыкал он его соломинкой. — Смотри-смотри: почти перекусил! Вот это да! Прям кусачки. Мне б такие! Хотел бы? — пихнул он локтем соседа Фиглю.
— Чего?
— Клешни иметь, чего. Был бы раком! — И Вовка затрясся, видимо, вообразив Фиглю с клешнями и хвостом.
— Вот ещё, на дне сидеть… — обиделся Валерка.
— Тогда рыбой. Окунем или каким-нибудь лещом! — При слове «лещом» Вовка звонко шлёпнул соседа по мокрому толстому заду.
— Не-е, — не согласился тот. — Споймают. На удочку или на сеть.
— А ты не клюй.
— Да, не клюй! Это я сейчас знаю, что не надо клевать, а буду рыбой, я же не соображу.
— А я бы хотел! — вскричал Тетерь-младший. — А ещё бы я хотел быть дельфином и жить в море!
— А я бы лучше акулой, — заявил Дран.
— Акул тоже, бывает, едят, — вставил Валерка.
— Пусть попробуют. Сразу голову откушу!
Наконец банку перенесли под кусты в тень и занялись ухой. Алёшку отправили чистить улов. Сквозь лиственную завесу к нему пробивались голоса:
— … рака… Когда рака?
— Рака в последнюю очередь.
Потрескивали сучья, кто-то шумно дул в костёр.
— А говорили, раки в нашей Ирше перевелись, — продолжался разговор у костра. — Они, правда, вкусные?
— О-о-о! — протянул Славик. — Объедение! Особенно хвост!
— Говорят, и клешни.
— Они же костяные! — воскликнул кто-то, похоже Тетерь-старший.
— Дурак — «костяные»?! Это только сверху костяные. Внутри они нежные. Нежные и сочные! Пальчики оближешь!
— Чур мне одну клешню!
— А мне вторую!
— А мне хвост!
Папуасы, как заворожённые, столпились у костра. В закоптелой кастрюле побулькивало. Сверху в ней кружили угольки, зола, разомлевший ольховый лист, зато глубже угадывалась богатая рыбная и картофельная гуща. Фигля беспрестанно туда заглядывал и втягивал ноздрями ароматный пар.
— Ух пожрём! — потрясал он ладонями живот. — Слав, одну ложечку, а?..
— Слав, и мне!
— А веслом по горбу? — спросил Славик, невозмутимо помешивая варево скрюченной алюминиевой ложкой.
Тетерь-младший, улучив момент, сунул в кастрюлю веточку и обсосал.
— Вот троглодиты! Не готово же, — ворчал для порядка вождь, однако дал-таки всем по ложке.
— Вкуснятина-а-а! — пропел Тетерь-старший.
Фигля с блаженной улыбкой закатил от удовольствия глаза:
— Жир по жилам растекается!
Когда очередь дошла до Алёшки, ему под дружный хохот поднесли в ложке варёный ольховый лист.
Провожаемый смешками, Алёшка отошёл и опустился на прохладную траву под кустами. Рядом покоилась банка с раком. Словно две травинки, из неё торчали усы. Одна травинка-ус была надломлена. Тёмное членистое существо словно окаменело. Лопух легонько постучал по стеклу. Усы дрогнули, задвигались лапы, но хвост упёрся в стенку.
«Наверное, ему тут неудобно и тесно», — подумал Алёшка. Он вспомнил, как сам час назад застрял в корнях под водой и как это было страшно… Наверное, и раку сейчас так же.
Животное приблизило к стеклу заострённую панцирную голову, и мальчишка увидел его глаза. Чёрные бусинки на стебельках. Они глядели прямо на него. Это было странно. Рыба никогда не глядит на человека, даже когда он ей, ещё живой, вспарывает брюхо. Она смотрит куда-то вбок, в небо, вообще никуда. Рак же уставился прямо в глаза Алёшки…
— Рака не пора варить? — долетело от костра.
Алёшке почудилось, будто животное в банке вздрогнуло. Нет, это, скорей всего, качнулась ветка, и по банке скакнуло пятнышко света.
«А ведь и я мог бы родиться раком», — поразила Алёшку неожиданная мысль. Он как будто даже ощутил на себе твёрдый панцирь, тяжёлые зазубренные клешни вместо рук, длинные усы-антенны…
— Рака! Рака сюда!
Алёшка испуганно уставился на машущих руками мальчишек. Невидимый панцирь свалился с него, и он снова стал человеком.
— Лопух, ты что, оглох?! Рака тащи, тебе говорят!
Алёшка снова заглянул в банку. Оттуда по-прежнему всё так же выразительно глядели на него чёрные бусинки глаз.
Прошла минута, другая… Ожидавшие потеряли терпение.
— Лопух!!! — взревели они.
Алёшка обвёл их каким-то обалделым взглядом и замедленно, словно на казнь, двинулся к костру. Обеими руками он крепко сжимал посудину с раком. Так, не отводя глаз от банки, он проследовал, точно слепец, мимо костра, мимо кастрюли, мимо возлегающих на траве папуасов.
— Стой! Куда?! — нагнал его свирепый окрик Драна.
Алёшка почувствовал, как ноги понесли его быстрее. В банке встревоженно копошился рак. Совсем по-человечьи он высовывал из воды то одну, то другую клешню, не иначе, указывая: туда! туда! к реке!
— Эй! Оставь рака! — неслось сзади.
Отшвыривая плечами ветки, не замечая острых сучков, Алёшка уже нёсся во весь опор.
— Держи-и-и!.. — настиг его визгливый крик вождя папуасов.
— Стой, тебе говорят! Получишь!
Всё ближе плеск реки.
— Держи-и-и его!!!
Забежав в воду, Алёшка быстро опустил банку и осторожно перевернул.
Сквозь прозрачный слой воды хорошо было видно, как свалившийся на дно рак поводит усами и стебельками глаз, вроде бы ища кого-то (может быть, своего спасителя, чтобы поблагодарить его?). Вот он слегка попятился. Затем отделился от дна и, словно маленький подводный аппарат, юркнул в глубину…
За спиной Алёшки Вершева, подобно крепкому ливню, приближался шум — трепетание кустов, хруст веток, шлёпанье босых ног.
Выскочив на берег, папуасы разом остановились и, тяжело дыша, уставились на пустую банку в руках Алёшки.
— Выпустил… гад… — порывисто хватая ртом воздух, проговорил Слава Козякин. — Не послушался… Ну берегись. В воду его! — приказал он. — Ракам на корм.
— В воду его, — повторил Дран.
Папуасы не двигались. Тетерь-младший присел на корточки у кромки воды и стал внимательно всматриваться в глубину, как будто надеялся увидеть там освобождённого рака. Было слышно, как поплёскивает прибрежная волна и с бумажным шорохом летают стрекозы.
— Дран! Фигля! — гневно выкрикнул вождь. — Всыпьте ему!
Папуасы вяло, как бы нехотя, двинулись к Алёшке…
С раннего детства Ромка знал эту сосну, растущую во дворе их дома возле врытого в землю деревянного стола. Раскидистая, с толстыми надёжными сучьями, она как будто специально была предназначена для лазания по ней. Пахнувший смолой золотисто-коричневый ствол сделался гладким, а сучки и толстые ветки были прямо-таки отполированы мальчишескими ладонями и штанами.
Когда Ромка и его друзья играли в морское путешествие или в пиратов, стол становился палубой фрегата, а сосна, соответственно, мачтой. Ромка на правах капитана устраивался на верхней палубе с подзорной трубой — свернутой в трубочку картонкой. Матросы Боча и Коврига располагались на нижней, коей служили скамейки, юнга Колесик — на корме с удочкой-хворостиной, а штурман Макапка, ловкий и цепкий, как обезьянка, забирался на мачту. И если день выдавался ветреный, сосна шумела и трепетала, точно настоящие паруса, а капитан хриплым голосом выкрикивал команды, тогда и притоптанная трава вокруг, и асфальт перед домом становились бурлящей поверхностью океана, а дом и соседнее здание чуть дальше — торчащими из пучины скалами. И только глухой не услышал бы при этом грохот прибоя о камни, крики чаек и плеск волн под бортом корабля. Тогда впереди мальчишек ждали самые невероятные приключения…
Бывало, они затаскивали на борт судна, подталкивая сзади и маня куском булки спереди, длинноногую дворовую собаку Мумбу, и она, прижавшись брюхом к столу-палубе, героически сносила тяготы долгого путешествия. Лишь бровями подёргивала да косила настороженно глазами по сторонам.
А ещё Ромкина команда любила просто сидеть на толстых ветках сосны, подобно птицам. По замыслу Ромки, между двумя самыми мощными ветками приколотили четыре доски, и получилось что-то вроде наблюдательного пункта, который при желании легко превращался в кабину самолёта.
Если это был самолёт, то Ромка подробно расписывал остальному экипажу, где они сейчас летят и что под ними, и, когда надо, давал команду сбрасывать бомбы — сосновые шишки. А если их подбивали, то приходилось прыгать с парашютами с километровой высоты. После чего, уже на вражеской территории, они действовали под Ромкиным командованием как диверсанты.
Ромку слушались. Мальчишки безоговорочно признавали в нём вожака. За что? — об этом они вряд ли задумывались. Возможно, за его силу и храбрость. Он мог, например, спрыгнуть на землю с половины высоты сосны, что никто другой повторить не решался. Если же случалась схватка с шайкой пацанов из другого района, Ромка первым, несмотря на количество противников, бросался в драку.
Но скорее всего, его признавали главным за его замечательную способность: чуть ли не каждую минуту в его голове рождались десятки идей и фантазий. Он постоянно придумывал новые игры. Силой воображения он переносил приятелей то в Арктику на дрейфующую льдину, то в пустыню, а то и вовсе на другую планету.
Когда требовалось, он был решительным и даже суровым. Но, как и полагается истинному командиру, он заботился о своих подчинённых, следил, чтобы они не ссорились, чтобы Боча, например, не задирал более слабого Макапку.
— Губки кра-а-асные, личико не-е-еж-ное, ручки бе-е-елые, — противным голосом тянул, бывало, Боча, дразня симпатичного Вадика. — Девица-раскрасавица!
Для Макапки не было ничего обиднее такого сравнения. У него даже слёзы выступали на глазах от жгучей обиды. Иногда он не выдерживал и бросался на оскорбителя с кулаками, зная, что ему самому достанется.
Макапка (Вадька Макапьев) был из интеллигентной семьи и действительно отличался ладным сложением и красивым, почти девчоночьим, лицом. Но характер у него был совсем недевчоночий. А ещё он всегда первым подхватывал новые идеи Ромки, потому что тоже был выдумщиком и мечтателем. Предложит, например, Ромка играть в альпинистов, покоряющих Джомолунгму, которой временно становился один из расположенных поблизости гаражей, Макапка тут же подхватит: мол, надо образовать связку, то есть всем привязаться к одной верёвке. Связка — это когда все отвечают за каждого. И кто-то непременно должен сорваться с кручи, а остальные — удерживать его над пропастью, как это принято у альпинистов. И ещё обязательно водрузить на снежном пике флаг.
Как и Ромка, Вадька любил читать, но больше читал всякую заумную литературу: энциклопедии, справочники, тогда как Ромка предпочитал книжки о путешествиях. Остальные вообще ничего не читали. Да и телевизор почти не смотрели, потому как большую часть времени носились во дворе.
У Макапки была сестра Лиля, на год младше его и ещё более красивая. Всякий раз, когда Ромка видел, как она, тоненькая, будто невесомая, со скрипкой в чёрном футляре, направляется в музыкальную школу, он забывал, что он суровый командир, и в душе у него рождалась нежная и немного печальная мелодия, какую, должно быть, исполняла на своей скрипке Лиля.
Глядя на Макапку, он всякий раз дивился, замечая в лице приятеля милые черты его сестрицы. Особенно в улыбке: улыбался Вадька, точь-в-точь как Лиля.
Может быть, из-за этого сходства Ромка всегда брал его под свою защиту.
— Заткнись, Боча! На себя посмотри! — обрывал он задиру, когда тот чересчур донимал ранимого Макапку.
— А чё мне на себя смотреть? Я на девчонку не похож, — ухмылялся тот.
Надо признать: на девчонку он походил меньше всего. Ушастый, лобастый, с носом-картошкой, от загара почти лиловый, как баклажан, он, скорее, смахивал на отпетого хулигана. Таковым он и слыл во дворе. Но Ромка считал его не хуже и не лучше других.
Бочей его прозвали из-за брата, так как его старший брат тоже был Боча. А тот, скорее всего, получил это прозвище оттого, что часто засиживался в пивном баре и выпивал по восемь кружек пива за один присест. Старший Боча успел уже и в армии послужить, и в зоне год отсидеть. От него Боча-младший нахватался всяких блатных словечек и друзей своих называл не иначе как «кореши». Или ещё — «корешки». Но Ромку он уважал и обычно слушался.
Был у Бочи ещё и младший, пятилетний брат Коля, или Колесик, которого иногда звали Бочиком. Боча его, несмотря на свой грубый нрав, всячески опекал. Не приведи бес кому-нибудь дать Бочику хотя бы щелбан. Боча налетал на того, как разъярённая медведица.
Четвёртым в компании (если не считать Бочика) был Вовка Ковригин, или попросту Коврига. Он был невысокий, упитанный, круглолицый и веснушчатый. Коврига был знаменит тем, что однажды в школе, дежуря в столовой, слопал в одиночку шесть порций котлет с картофельным пюре. Когда учителя допытывались у него, думал ли он о своих товарищах, которым не достанется еды, Коврига надувал губы и часто моргал — только и всего.
Понятное дело, что у Ромки в команде он бы так ни за что не поступил — не оставил бы друзей без котлет или чего-то ещё. Знал: тут с ним цацкаться не станут.
Поутру, выскочив из дому, мальчишки обычно первым делом бежали к сосне, взбирались на неё и, уже сидя среди душистой, чуть влажной от росы хвои, дожидались остальных и решали, с чего начать этот день: сыграть ли в футик (футбол), или в «минус пять», или в «ножную собачку», или в «города», или в «пекаря», или… Всех вариантов и не перебрать!
Но однажды, вот так же прибежав утром к столу, они застыли, ошарашенные, и лишь моргали ресницами, как Коврига после шести порций котлет. Вместо их красавицы-сосны, ставшей им совсем родной, торчал безобразный обрубок — без вершины, вообще без единой ветки. Просто неровный, покрытый корой столб, утыканный сучками — старыми и свежими…
Говорили: дерево мешало электропроводам, что тянулись от фонарного столба возле дома к гаражам.
Тогда-то впервые Ромка подумал, что взрослые способны натворить больше вреда, чем самые хулиганистые из мальчишек.
А после случая с Мумбой он убедился, что взрослые бывают не только вредными, но… и очень опасными.
Мумба, бездомная дворняга, давно прижилась в их дворе. Это была сучка жёлто-коричневого, как ствол их сосны, окраса, короткошёрстая, с длинным хвостом и длинными лапами и умной тупоносой мордой. Поначалу она обитала под тем же деревянным столом, служившим ей крышей. Но потом по предложению Ромки мальчишки устроили Мумбе жилище — рядом с гаражами из обломков досок сколотили конуру. Плоскую крышу покрыли куском рубероида, добытым на стройке, а внутрь настелили всяких тряпок. Макапка притащил из дому миску для еды. Такую красивую, что на другой же день её кто-то украл, так что пришлось ограничиться пластиковой банкой из-под селёдки.
В общем, Мумба счастливо в этом домике зажила. И даже пыталась в знак благодарности служить: лаяла на всех незнакомых. То есть, можно сказать, охраняла их пятиэтажный дом. И это её погубило…
В один из майских дней, под вечер, когда Ромка сидел дома за уроками, вдруг за окном громыхнуло. Затем послышались крики. Выглянув, Ромка обнаружил, что возле построенной ими будки толпится ребятня.
«Что-то случилось с Мумбой, — тревожно стучало у него в груди, пока он сбегал по лестнице подъезда. — Что-то с Мумбой…»
То, что он увидел, когда подбежал и растолкал столпившихся, было похоже на фильм ужасов.
Мумба сидела в своей конуре, с трудом держась на передних лапах, и крупно дрожала всем телом, и… Нет, такое лучше не видеть, особенно детям.
Но собравшиеся, словно околдованные, безмолвно смотрели на умирающее животное.
Ромка тоже не мог произнести ни звука, зато внутри у него всё как будто кричало до хрипоты. Вовка Коврига, которого обычно мало что трогало, размазывал по грязным щекам слёзы. А у девчонок так широко были раскрыты глаза, что Ромке подумалось, что бедняжки вот-вот сойдут с ума. Если только уже не сошли.
Затем Ромка наткнулся взглядом на Макапку. Тот сидел, скорчившись за конурой, обхватив руками колени, и трясся почти так же, как Мумба.
— Бедная миленькая Мумба, — тихо нашёптывал он. — Что с тобой сделали…
Ромке рассказали, что Мумбу застрелил милиционер из соседнего дома.
В тот ужасный вечер он проходил мимо будки, когда собака выскочила и стала его облаивать. Натренированным движением милиционер выхватил из кобуры свой служебный пистолет и выстрелил…
В тот вечер, уже после того как собаку похоронили, Ромка приплёлся домой, упал на кровать не раздеваясь да так и пролежал до темноты, сглатывая непослушные слёзы. Родители, желая утешить его, пообещали купить щенка, о чём он давно их просил. Но Ромка отказался.
— Мы должны отомстить за нашу Мумбу! — объявил он своей команде на следующий день.
Как они это сделают, мальчишки пока не знали, но готовы были на самые отчаянные поступки.
Отомстить, однако, им не привелось: милиционера того вскоре посадили за решётку. Но не за Мумбу, а за какое-то другое преступление.
«Если бы его посадили раньше — за убийство Мумбы, — думал Ромка, — то он ничего дурного больше не совершил бы».
Но кого волнует жизнь собаки, особенно если она считается ничьей? За Мумбу никто из взрослых особо не переживал и уж, конечно, никого из-за неё не посадили бы в тюрьму.
А ещё через какое-то время все позабыли и того милиционера, и уж тем более — Мумбу.
А вот Ромка и его друзья не забыли…
Как не могли они забыть и того, что взрослые отобрали у них каток.
Во дворе соседнего дома (где проживал тот безумный милиционер) была площадка, которую зимой заливали водой, и получался каток. Конечно, всё это было уже далеко не новое: низенький дощатый заборчик кое-где был сломан, асфальт на площадке растрескался. Зато зимой это было и хоккейное поле, и арена, по которой можно было просто носиться на коньках.
Иной раз, возвращаясь из школы, мальчишки, бросив сумки, мчались к пустующему ледяному полю, падали на него животом и скользили лёжа, точно тюлени, распластав руки и ноги и крича: «Золото! Золото!». Почему «золото» — они сами не смогли бы объяснить. Но всем отчего-то было весело.
А ещё на этом катке иногда по вечерам кружила на своих «фигурках» Макапкина сестра. И хотя на льду было полно ребятни, Ромке в такие минуты чудилось, будто Лиля катается одна в свободном пространстве, и не катается даже, а парит в нём лёгкой птицей.
Но вот как-то среди лета на эту площадку, пустующую в ожидании зимы и льда, поросшую по краям бурьяном, въехали экскаватор, трактор и два грузовика. Заборчик окончательно сломали, рабочие раздолбили отбойными молотками старенький асфальт и вырыли на этом месте котлован, сломав попутно две большие плакучие ивы (видать, не зря они были плакучими…). И стали что-то строить. Ходили слухи, что построят крытый каток, хоть и платный, зато лёд там будет зимой и летом.
— А на кой чёрт нам лёд летом? — пожимал загорелыми плечами Боча. — Прикольно, конечно, но летом лучше в речке купаться да рыбу под корягами ловить.
Но оказалось, что на месте прежнего катка будет никакой не крытый каток, а кафе с бильярдом на втором этаже. Это сказал Макапке его отец.
Ромка с приятелями даже пожалели, что того милиционера посадили не вовремя. Может быть, он со своим пистолетом не разрешил бы ничего строить в своём дворе. Хотя вряд ли, скорее всего, он сам бы в этом заведении и посиживал. Наверное, кафе пришлось бы ему больше по вкусу, чем каток, на котором он никогда не катался.
— Придётся на речку зимой ходить, — заметил Вадька. — А что? Там даже интереснее: можно устраивать походы на коньках. Точно, Ром?
— Можно, конечно, — согласился Ромка в задумчивости. — Мы-то на речке можем, а вот где теперь твоя сестра будет кататься? — неожиданно спросил он.
— Где-где… Нигде! — по-обезьяньи выпятил губу Макапка.
Имелось у Ромкиной команды одно излюбленное место, где можно было играть во всякое время года. Место одновременно мрачное и притягательное. Это — подвал. Запутанный подземный лабиринт, который вполне мог сойти и за пещеру, и за подземный бункер — тёмный, таинственный, с тяжёлым, пещерным воздухом, отдающим гнилой картошкой. Даже в самый летний солнцепёк здесь было зябко.
…Как колотится и замирает сердце, когда крадёшься в полутьме вдоль дощатой стены сараев с пистолетом в руке, ожидая, что сейчас из-за угла или из бокового хода выскочит кто-нибудь из вражеского отряда и со злорадным криком разрядит в тебя целую обойму. И тогда придётся стоять дураком на одном месте и считать до пятидесяти (хотя трупы, по идее, не способны считать). Противник же за это время, отобрав твоё оружие, скроется в дальних закоулках подвала.
Эти правила придумал Ромка: «убитый» не выбывает из игры, иначе игра быстро кончится, а становится на время как бы парализованным и лишается оружия. После этого ему остаётся или выпросить что-то стреляющее у своих, или добыть себе вооружение, вступив в схватку с противником врукопашную. В последнем случае нужно действовать с осторожностью и ловкостью дикого зверя.
Не раз случалось, что Ромка или Боча, оставшись с голыми руками, в конце игры выходили из подвала, с головы до ног обвешанные всевозможными автоматами, пистолетами, саблями.
Ромка и его «кореша» (как сказал бы Боча) облазили все самые потаённые уголки этого подземелья. И тем не менее Макапка однажды сообщил, что он, прячась в одном местечке, обнаружил там неизвестный им тайный ход.
— Может, тебе примерещилось со страху? — предположил Боча.
— Я спичками подсветил — он уходит куда-то далеко.
— Отлично! — воодушевился Ромка. — Нам необходимо его исследовать.
Вооружившись фонариком, они втроём — Ромка, Макапка и Боча — спустились в подвал.
Пока Ромка не включил фонарь, они почти ничего не различали, словно разом ослепли. Впрочем, ребята прекрасно ориентировались тут и вслепую.
Макапка провёл друзей через узкий проход под наклонный лестничный марш, ведущий из подвала в подъезд. Дальше им пришлось пробираться на четвереньках.
— Здесь, — проговорил Макапка почему-то шёпотом.
Рыжеватый луч фонарика обозначил чёрную пробоину в низу стены, из которой выходили две трубы. Трубы были облеплены чем-то похожим на штукатурку и обмотаны проволокой.
— Ну и где твой подземный ход? — спросил Боча.
— Вот, — кивнул Вадька на пробоину.
— И это ты называешь ходом? Если это подземный ход, то наш фонарик — прожектор!
— А что тогда это, по-твоему?
— По-моему, просто дыра.
Ромка между тем улёгся животом на холодный, усеянный каменной крошкой и пылью цементный пол и просунул руку с фонариком и голову в эту просто дыру.
Узкий, почти прямой тоннель терялся где-то в бесконечной дали.
— Куда, интересно, он ведёт? — прошептал над ним Макапка.
— Куда-то ведёт, — ответил, высвободив голову, Ромка. — Может быть, в подвал другого дома.
— А может, в магазин? — предположил Боча. — В наш гастроном. Туда, где хранятся коробки с мороженым. Ну тогда я готов.
— Ром, как думаешь, обратно мы сможем выбраться? — спросил Макапка вполголоса.
— Кто-то выберется, а кто-то, может, и нет, — ответил вместо Ромки Боча. — А ещё там очень грязно, — скорчил он брезгливую гримасу, — можно испачкать белое личико.
— Кончай! — пресёк его Ромка. — Ну что, спелеологи, вперёд!
И он первым протиснулся в нору, так что снаружи остались торчать одни ноги в кроссовках. Но затем и они уползли, словно кто-то сидящий в норе втащил Ромку за шиворот.
— Ром, ну что там? — осторожно просунул голову Макапка.
— Трубы, — донёсся невнятный голос предводителя.
— Трупы? — прошептал впечатлительный Вадька.
— Сам ты труп, — подтолкнул его Боча. — Лезь давай или меня пропусти.
Юркий Макапка легко проскользнул вслед за Ромкой.
— Хорошо, Ковригу не взяли, — хмыкнул Боча, с трудом протискиваясь в узкую брешь, — он бы тут точно не пролез. Застрял бы, как пробка, и нас бы закупорил навеки.
…Двигаться ползком по трубам было очень неудобно, тем более что одна рука у Ромки была занята фонариком. Дышалось тут тяжело. Как будто не хватало воздуху, да ещё от шарканья локтями и коленками по обмотке труб в ноздри набивалась сухая едкая пыль, из-за которой нестерпимо хотелось чихать. Пахло извёсткой и ржавчиной.
Постепенно ход сделался чуть шире, и стало возможным продвигаться на четвереньках.
Стенки и потолок тоннеля были бетонными, кое-где из них торчала проволока арматуры.
Ромка слегка вздрогнул, когда сзади раздался неприятный треск.
— Что это? — остановился он.
— Да так… штаны порвал, — не сразу ответил Макапка. — За проволоку зацепился.
— Вот чучело! — не удержался ползущий последним Боча.
— Не поранился? — спросил Ромка.
— Так, ерунда… Маленько поцарапался…
— Двигай тогда, — проворчал Боча.
Поползли снова. Но чем дальше они забирались, тем тревожнее становилось Ромке. Что, если они и вправду застрянут тут? Здесь их сроду никто не найдёт.
— Надо было рубоном затариться, — прогудел сзади Боча. — Может, эта нора на десять километров.
Ромка не отвечал. Он уже заметно утомился, спина и шея затекли, хотелось встать и выпрямиться, но сверху прямо над головой нависал и как будто давил бетонный свод. Ромка уже начал жалеть, что они это затеяли. Если бы сейчас кто-либо из его спутников предложил повернуть обратно, он охотно согласился бы. Но первым предложить такое он не мог. Остальные тоже молчали, видимо, опасаясь показаться трусами…
От тревожных размышлений Ромку отвлёк странный гул, доносящийся откуда-то спереди. К этому времени фонарик ослабел, стал помигивать, поэтому дальше пяти метров ничего различить не удавалось.
Проползли ещё немного, и Ромке показалось, будто воздух стал сырым. И точно: лицо и руки повлажнели, а на бетонном своде висели, поблёскивая в слабом свете фонарика, набухшие капли воды, иногда неприятно шлепаясь на спину. Пахло теперь сыростью и как будто распаренными тряпками. Влажный воздух шёл волнами. Чудилось, будто кто-то огромный (какой-нибудь подземный дракон) дышит паром, раскрыв им навстречу пасть. А они, не видя, ползут прямо в неё.
Гул вскоре стал похож на искажённые человеческие голоса, как если бы говорили в пустую железную бочку. Слов было не разобрать. Всё это сопровождалось шипением и металлическим позвякиванием.
— Кто это, подземные жители? — опасливо поинтересовался Макапка.
— Нам повезло, кореша: это верняк гастроном! — не слыша Макапки, пробасил сзади Боча.
Ещё через десяток метров нора неожиданно расширилась, образуя высокую камеру. Трубы здесь, надломившись коленом, резко уходили вверх.
Тут было совсем сыро, сверху капало, и вода захлюпала под ногами, когда «исследователи» слезли с труб. Гул голосов и звяканье звучали тут громче. А сверху через узкие прорези в стене шёл свет. В веере этого света клубился пар.
— Нагнись-ка, — приказал Ромка Боче, и, когда тот присел, он взгромоздился ему на плечи.
— Тебя не увидят? — обеспокоенно спросил Макапка.
— Кто?
— Те, кто там наверху.
Но Боча уже выпрямился, Ромка схватился руками за чугунную решётку размером не больше двух ладоней и подтянулся к ней лицом.
Не без опаски заглянул он в узкие вертикальные прорези. Он ожидал увидеть каких-нибудь невероятных подземных обитателей, ну если не сказочных гномов, то хотя бы каких-то заговорщиков, тайно собравшихся в специальном бункере и громко обсуждающих свои секретные дела, будучи уверенными, что никто их не слышит.
Однако то, что он увидел, потрясло его сильнее, чем если бы это были заговорщики. Сперва почти перед самым своим носом он увидел розовую босую ступню, стоящую на белом кафельном полу. Ступню с вишнёво-красными ногтями!..
Когда нога отодвинулась, чуть дальше в белёсом тумане перед ним предстала боком женская фигура — совершенно голая! — с шапкой белоснежной пены на голове. Тёплый пар вырывался из щелей решётки, обдавая Ромку душными запахами мыла, шампуня, мочалок, берёзовых листьев. И как будто сам этот пар звучал женским смехом и гулкими голосами…
Да это же баня! Они едва не угодили в баню! В женское отделение!
— Ром, ты что там прилип? — проворчал Боча. — Затомило тебя держать. Дай и мне позырить!
В эту минуту женщина с намыленной головой повернулась животом в Ромкину сторону. Он отпрянул и едва не свалился с Бочиных плеч.
— Ну что там? — подступили к нему приятели, когда он очутился внизу.
— Ничего не видно, всё в пару, — соврал почему-то Ромка. — Наверное, это котельная или кочегарка.
— Я слышал бабский смех, — возразил Боча.
— Ладно, — сдался Ромка. — Там баня и голые тётки. Теперь поверили?
— Голые? — переспросил Макапка потрясённо. — Совсем?
— Голее не бывает.
— Не зря лезли, — заключил Боча. — Давайте скорее поднимайте меня! Моя очередь глазеть.
— Нечего там глазеть, — сказал Ромка. — Ты что, голых баб не видел?
— Вблизи — нет, — признался Боча. — Разве что Макапку, — хихикнул он.
В ту же секунду Макапка, точно хищный зверёк, вцепился в насмешника, и они повалились в сумраке прямо в воду, хрипя и брызгаясь. В тесноте чуть не сбили с ног командира.
— Ссоритесь — я ухожу! — громко провозгласил тот и полез обратно в тоннель.
Дерущиеся поднялись на ноги и стояли в нерешительности. Ясно было, что ни Боча не станет держать на плечах Макапку, ни Макапка — Бочу, а значит, заглянуть в банное отделение не удастся.
Переругиваясь, они полезли вслед за вожаком, так и не увидев голых женщин.
Подвал наверняка таил в себе ещё немало других тайн, не говоря уже о бессчётных возможностях для игр. Но настал день, когда деревянные двери, ведущие из подъездов в подвал, заменили на железные, с крепкими замками, так что без ключа открыть их было невозможно.
Объясняли это тем, что, мол, пацаны балуют в подвале с огнём и не ровён час — спалят весь дом.
Если уж говорить честно, то мальчишки действительно разок-другой устраивали там «дымовуху». Но во-первых, совсем неопасную, а во-вторых: как без дымовухи выкуривать засевших в подземелье диверсантов?..
Лишившись доступа в подвал, Ромкина команда взялась осваивать чердак.
О, чердак — это особый мир! Совсем неземной. Почти небесный! Птичий.
В полукруглых слуховых окошках, в которых сидят, поглядывая наружу, по два-три голубя, видны плывущие облака. Совсем рядом. Земля же где-то далеко внизу. И нетрудно представить себе, будто ты в огромном летательном аппарате, плывущем вместе с облаками…
Всякий раз, проникнув на чердак, мальчишки осторожно озирались в сумраке, словно чердак мог измениться, пока их тут не было. Но всё здесь оставалось прежним. Шеренгой стояли, теряясь вдали, накренённые в разные стороны толстенные деревянные балки, подпирающие крышу. Сухой, как будто шершавый запах пыли перемешивался с известковым запахом птичьего помёта и перьев.
На самом верху, на поперечных брусьях, неподвижно, точно чучела, сидели рядами голуби. Но стоило только ухнуть или махнуть резко рукой, как ближние чучела мигом оживали, срывались с насеста, стуча крыльями по шиферу, пугали других, и через секунду весь чердак наполнялся шумом, треском, упругими хлопками крыльев. Птицы носились во всех направлениях, роняя перо и пух, которые кружили в воздухе в вихрях пыли.
Но обычно мальчишки старались двигаться осторожно, по крайней мере поначалу. Они гуськом ступали по шуршащему рыхлому шлаку, которым был засыпан пол, перешагивали через высокие кучи окаменевшего голубиного помёта. Этот крепкий как цемент материал образовывал порой столбики едва не по колено высотой. Они напоминали Ромке пещерные сталагмиты, какие он видел на фотографиях в книгах о спелеологах.
Одинокий лучик света, пробившийся через щель или дырочку в крыше, тянулся от самого верха до пола и весь был заполнен клубящимися блестящими пылинками, так что казалось, будто в нём-то и сосредоточена вся пыль, а остальной воздух чист.
Широкая прямоугольная колонна с отвалившейся местами штукатуркой показывалась ещё издали. Эти печные трубы стояли тут с доисторических времён, когда дом отапливался углём и дровами.
За трубой команда останавливалась. Боча с Ковригой опрокидывали лежащий на шлаке и также облепленный птичьим помётом и пухом щит из побелённых досок. Под щитом находился оружейный склад.
Ромка опоясывался ремнём с подвязанной к нему шпагой из толстой закалённой проволоки с заострённым концом, совал за пояс самострел — деревянный пистолет с желобком и тугой резинкой, стреляющий металлическими скобками. После него разбирали своё вооружение остальные: кто — дубинку, кто — пику из обколоченного электрода с оперением из голубиных перьев, кто — обыкновенный с виду железный пистолет, но залитый свинцом и потому тяжёлый, как настоящий (наверное, даже тяжелее, чем настоящий).
Порой возникали перепалки.
— Макапка, куда прёшь! — отпихивал Вадьку Боча. — В обезьяннике у себя будешь толкаться.
Обвешанные оружием мальчишки напускали на себя грозный вид, хмурили брови и проверяли свою меткость, кидая в деревянную стойку пики с оперением.
Огромное пространство чердака они считали с некоторого времени своей территорией. Тут они чувствовали себя вольготно. Хотя и не в полной безопасности: был у них один, но очень коварный враг…
— К амбразурам! — командовал Ромка, и вся орда наперегонки устремлялась к слуховому окошку. Толкаясь, вскакивали на подвешенную на проволоке, облепленную асбестом трубу парового отопления. Решётчатые деревянные створки оконца отскакивали в стороны, и целая гроздь голов вклинивалась разом в полукруглый проём, щурясь от солнечного света.
— Пустите! — пищал сзади маленький Бочик, пытаясь втиснуть в тесный ряд башмаков и сандалий на трубе свой драный кед.
— Хорош царапаться! — отбрыкивались от него.
Но старший Боча заботливо подхватывал братца под мышки и сажал на край окна.
Скоро вся братия выбиралась по очереди наружу, рассаживалась на прогретом солнцем волнистом шифере, упираясь ступнями в оградку из бурого железного прута, идущую по кромке крыши. Вернее, упирались в неё ступнями Ромка и Боча, а остальные предпочитали сидеть чуть повыше на откосе. Коврига часто вообще не вылезал, а торчал в окошке, оправдываясь тем, что на солнце ему потно.
Для Ромки это были одни из самых приятных минут в жизни. Перед ними — выше и ниже — парили птицы, вершины гигантских тополей волновались почти у самых ног, а внизу по крошечным аллейкам двигались уменьшенные человечки. Мир расстилался под мальчишками, как будто покорённый, маленький, а они были такие большие, храбрые и сильные.
Неторопливо обсуждали дела.
— Клёво мы придумали — люк среднего подъезда завалить кирпичами, — радовался Боча. — Туловище захочет нас погонять, полезет, а люк — ха-ха — не открыть!
— Лучше бы вообще все люки завалить, — добавил из окошка Коврига.
— А сами как? — спросил Ромка. — По пожарке?
— Не, лучше один хотя бы люк оставить…
— Там-то нас Туловище и заловит.
— Нам надо иметь запасы провизии на случай осады.
— А ещё нам нужны женщины, — авторитетно заявил Боча.
— Зачем они? — покривился Коврига.
— Как зачем? Ты что, кино не смотрел? В любой мафии обязательно должны быть женщины. Чтобы плакали, если кого-нибудь из нас замочат.
— Мы же не мафия. И зачем нам чужие женщины, когда у нас есть своя? — подыгрывая Боче, ехидно усмехнулся Коврига и выразительно скосил глаза на Макапку.
Макапка раздувал ноздри и начинал пыхтеть, как обычно перед дракой.
— Хватит! — останавливал их командир.
А в следующую минуту веснушчатое лицо Ковриги вдруг искривлялось гримасой ужаса — и в мгновение ока он исчезал в темноте чердака.
— A-а, бандюги! — доносился оттуда страшный рёв. — Опять за своё?! Ну я вас проучу!
— Туловище! — вопили мальчишки и бросались врассыпную по грохочущему под их ногами шиферу крыши.
Как-то раз во время такого бегства маленький Колесик поскользнулся на откосе и покатился вниз.
Никто не успел ничего сообразить, как он очутился у края пропасти. Но в ту же секунду Боча, который находился почти у конька, в три громадных прыжка настиг брата. К счастью, оградка выдержала их обоих, лишь слегка погнулась, когда Боча врезался в неё ногами, поймав братца за рубаху. Конечно, может быть, Колесик, катясь, и остановился бы у оградки, но, может, на скорости и перелетел бы через неё, если бы не старший брат.
А всё из-за Туловища…
Туловищем ребята прозвали жильца с последнего этажа среднего подъезда, плотного коротконогого пенсионера, совсем лысого, с лицом лилового цвета. Повсюду, даже на улице он ходил в домашних тапках. Наверное, чтобы легче было догонять.
Оттрепав хорошенько пойманного, он обычно затаивался на чердаке, поэтому приходилось спускаться по пожарной лестнице. Коврига побаивался пожарной лестницы, но всё же лез вслед за другими, так как Туловища он боялся ещё больше.
Это был не лучший путь, поскольку прямо напротив лестницы стояла во дворе садовая скамейка и на ней бессменно дежурили старушки. И было почти невозможно спуститься и остаться при этом незамеченными.
— Смотрите-ка! — поднимали они кудахтанье. — Что вытворяют сорванцы-то эти! Чей это впереди лезет? Никак Тамары Егоровны сынок? Вот я ей сегодня же доложу! А другие чьи же? А, знаю-знаю!
И в тот же день родители обо всем узнавали, и следовали неприятные разбирательства. Ведь лазить по пожарной лестнице не разрешалось.
— Вот бы устроить какое-нибудь укрытие, чтобы от Туловища прятаться, — размечтался однажды Макапка, когда они в очередной раз пробрались на чердак.
— Где тут спрячешься? — лениво отозвался Коврига. — Хоть и темновато, но таких закоулков, как в подвале, нет. Ром, как думаешь?
Ромка не отвечал. Он внимательно разглядывал горизонтальные деревянные брусья под самым коньком крыши, которые держались на высоких наклонных стойках.
— Идея! — через минуту воскликнул он.
Все сразу оживились:
— Ну?! Скажи!
— Мы соорудим такое убежище, где никакой Туловище нас сроду не достанет. Значит, так. Нам нужны доски, ножовка, молоток, а лучше два, гвозди, верёвка.
— А у меня дома как раз есть книга по строительству! — обрадованно тряхнул кудрями Вадька. — Мой отец по ней дачу строил.
На стройке, которая развернулась на месте их бывшего катка, добыли доски. Попросту говоря, отодрали их от забора, окружающего серое бетонное строение. Через люк на последнем этаже Ромкиного подъезда втащили доски на чердак. Кто-то принёс из дому ножовку, кто-то — молоток и гвозди. Из Макапкиной книги узнали, между прочим, что наклонные опоры называются подкосами, а горизонтальные брусья, соединяющие вверху два подкоса, — ригелями. Подкосы и ригели подпирают стоящие шалашиком стропила, а на стропилах лежит уже сама крыша. Если мысленно убрать подкосы, то стропила и ригели образуют подобие буквы «А».
Работа закипела.
Макапка ловко вскарабкался по наклонному подкосу наверх с засунутым за пояс молотком и гвоздями в кармане и сверху бросил остальным верёвку, перекинутую через ригель. К одному её концу привязали первую доску. Боча потянул второй конец, и доска поплыла под конёк крыши, где в сумерках поджидал её Вадька. Когда он, балансируя на узких брусьях, прибил четыре доски, наверху стало возможно работать уже двоим.
Скоро весь пролёт между двумя ригелями был застелен досками. Получился настил, почти как на той опиленной сосне, только гораздо лучше. А по длине — в полтора Ковриги, как выразился Боча.
Ромке пришла мысль, что можно сделать ещё и стенки — переднюю и заднюю, — прибивая доски нижними концами к ригелю, а верхними — к стропилам. Боча с Ковригой снова отправились за стройматериалом.
В результате двухдневных трудов на чердаке, на высоте почти в два человеческих роста, появился не просто настил, а настоящая хижина, главное, совсем незаметная снизу. Крышей и боковыми стенками ей служила общая крыша, полом — настил между ригелями. Спереди и сзади она была плотно обшита досками, за исключением маленькой дверцы, прикреплённой на двух кусках резины (в качестве петель).
— Настоящий донжон! — восхитился Макапка.
— Это ещё что? — не понял Боча.
— Донжон — это самая защищённая, самая недоступная башня в крепости.
Так и есть: попасть в их донжон было непросто. Для этого надо знать, что на соседнем верхнем брусе лежит свёрнутая верёвочная лестница (перекладины на ней — обструганные ножичком палки) и что распустить её можно, потянув незаметный, лежащий на подкосе шнурок.
А внутри был маленький рай! Висящий на гвозде фонарик освещал уютное пространство — оббитый старым покрывалом пол, кучу одеял на нём, притащенных из дому, термос с чаем, сидящих по кругу Ромку, Бочу, Ковригу, Макапку и Колесика.
Чуть ли не до середины ночи рассказывали друг другу всякие истории, в основном почему-то страшные, прихлёбывали чай, грызли яблоки. При желании можно было полюбоваться усыпанным звёздами небом. Для этого достаточно было сдвинуть вниз лист шифера. Гвозди, которыми он был прибит к обрешётке, распилили пилкой по металлу. А чтобы лист не сорвало ветром, его каждый раз уходя крепко прикручивали проволокой.
Высунувшись наружу, можно было глотнуть прохладного ночного воздуху, обозреть, как будто через люк всплывшей из морских глубин подлодки окружающее пространство.
Если стоять во весь рост, то из люка торчали только голова и плечи. Но можно было и вообще выбраться наверх и полазить по крыше, которая выглядела куда таинственнее и опаснее, чем днём. А затем с удовольствием нырнуть в люк, светящийся изнутри желтоватым светом, точно рубка корабля, затерявшегося в безбрежном ночном океане. К приятелям, беззаботно о чём-то болтающим, приятелям, без которых не представить свою жизнь. Как не представить её и без этой огромной крыши, и без мигающего огоньками городка, и всего-всего вокруг…
А как здорово проснуться не дома, в обыкновенной квадратной комнате, а под самой крышей, почти у неба, да ещё и рядом со своими дружками! Подшутить над кем-то из них, завязав узлом штанину брошенных в углу спортивок или сунув кому-нибудь под одеяло пойманного жука-короеда.
А как замечательно лежать и слушать, как барабанит по крыше дождь! Как будто сотня голубей слетелась и топчется над головой, стуча по шиферу своими коготками.
Когда же случалась ночная гроза, Ромка с приятелями, приоткрыв люк, наблюдали яркие фиолетовые вспышки, озаряющие фантастическим светом крыши домов и вершины деревьев, и даже дальнюю полосу леса. И пытались предугадать, в каком месте рассечёт чёрное небо следующая молния. Пока начавшийся дождь и порывы сырого ветра не заставляли их, задраив люк, спрятаться в уютном сухом убежище. Сидя в нём, они мечтали: вот бы построить такой же домишко где-нибудь на берегу реки. И чтобы у них была лодка, а лучше — небольшое парусное судно, на котором можно отправляться в путешествия. Не воображаемые, как на том деревянном столе у сосны, а настоящие.
Порой Ромке надоедало болтать, и он, завернувшись в одеяло, укладывался спать посреди их логова. А друзья продолжали говорить и спорить. И от избытка чувств хлопали иногда его по животу или по спине. Но Ромке это было даже приятно.
Если укладывались спать все одновременно, то как-то так получалось, что Ромка всегда оказывался лежащим рядом с Макапкой. Девчоночье белое лицо, ярко-красные губы и чёрные кудри того напоминали Ромке Лилю, и, засыпая, он как бы в дрёме, как бы не соображая, клал на Макапку руку. И сквозь полусон ему рисовалось, будто рядом с ним лежит не Макапка, а его сестра, и это её он приобнял.
Когда же им окончательно овладевал сон, то во сне в этом укромном домишке находились только он и Лиля. Вот они выбираются на крышу и садятся на самом её краешке, не боясь нисколечко высоты, лишь держась за руки. Дом в Ромкином сновидении оказывался намного выше настоящего. Но, несмотря на это, они с Лилей вдруг, не расцепляя рук, берут и спрыгивают с крыши вниз. Но не падают (он знал заранее, что не упадут), а парят, как птицы, всё так же держась за руки.
И какое же это счастье — парить вот так над городом и чувствовать в своей ладони тёплую нежную девчоночью руку!
Когда он просыпался, никакой Лили рядом не было. А держал он, оказывается, руку Макапки.
«Кореша» его дрыхли, и лица их были смешные, совсем детские.
Страшно было подумать, что когда-нибудь они станут взрослыми. Строителями, милиционерами, начальниками, а потом… и пенсионерами, как Туловище. Не может быть! Нет, пусть лучше они всегда останутся такими, как сейчас.
Ромка глядел на друзей, сопящих, постанывающих, подрагивающих ресницами во сне, и улыбался.
Хотя слишком уж разнеживаться он себе не позволял и через минуту-другую ударял по шиферу свинцовым пистолетом и хохотал от души, видя, как испуганно таращат глаза, ничего не соображая, его подопечные.
Почему-то всё хорошее быстро кончается…
Однажды, играя во дворе, мальчишки увидели, что на крыше орудуют незнакомые люди и сбрасывают вниз какой-то мусор — обломки досок, обрывки тряпок, одеял, разорванные журналы…
Да это же остатки их донжона!
— Хулиганы на чердаке притон устроили, — обсуждали событие всезнающие бабули на скамейке. — Слава богу, рабочих из жилконторы прислали — наведут наконец порядок.
Вскоре на люках в подъездах были наварены замки. Правда, оставалась ещё пожарная лестница, по которой мальчишки могли проникнуть на чердак. Но, когда сломали их хижину, лазить туда стало как-то неинтересно. Даже грустно…
— Это всё Туловище подстроил… выследил нас. Ну мы ему покажем! — мстительно щурились мальчишки.
Перебрав разные варианты мести, они выбрали самый простой — сбросили на балкон своего врага самый здоровенный, какой только удалось найти на чердаке, кусок слежавшегося голубиного помёта.
Но потом, из разговоров родителей, Ромка понял, что обнаружил их тайную обитель и сообщил в милицию и жилконтору не Туловище, а другой, совсем мирный жилец из крайнего подъезда. И он подумал, что их месть была несправедливой… Но своим приятелям ничего говорить не стал.
В те невесёлые дни, одиноко бродя по окраинам городка, Ромка остановился как-то возле новой строительной площадки. Строители спилили ещё недавно росшие здесь сосны и дубы, и на их месте экскаватор вырыл котлован. Безобразной кучей лежали, растопырив корни, вывороченные пни. Ромка помнил те деревья, почти каждое из них, и поляну под ними, где не раз собирал с друзьями первую землянику. Не раз наблюдал он за дятлом, обитающим в дупле высокого дуба, сыплющего осенью желудями. Где он теперь, этот дятел? Улетел искать другое убежище или погиб, когда повалили дерево?.. Ромке пришла в голову мысль, что никто из этих взрослых, строящих дом (и тех, кто этот дом чертил на бумаге и кто командовал строительством), скорее всего, не думал о судьбе этого дятла, об этих дубах и соснах, и уж тем более о землянике. Для них это ерунда, мелочи. А ведь в траве и земле, которую перерыл экскаватор и остатки которой покроют асфальтом, — сколько в ней обитало всякой мелкой живности! Божьи коровки, муравьи, кузнечики, всякие жучки, улитки, дождевые черви, сороконожки, разные личинки и пауки. О них никто, конечно, никогда не думает.
И точно так же никто из взрослых не думает о них, мальчишках, когда на месте их катка сооружают кафе, а домик на чердаке превращают в кучу мусора. Для взрослых они как те жучки да козявки.
Надо уходить, решил Ромка. Переселяться на дальние земли. Подальше от взрослых. Уходить, как уходят звери и улетают птицы от наступающих на их вольный мир городов.
Ромка и его команда хорошо знали окрестности городка — речку Иршу, участки леса между полями. Знали они и озеро за рекой, мало кем посещаемое, можно даже сказать, необитаемое.
С одной его стороны прямо к воде спускался песчаный холм, рассечённый глубокими промоинами и поросший молодыми сосенками. А по остальным — плоским — берегам густо рос ольховник, так что можно было пройти рядом и не догадаться, что за зарослями таится озеро.
Имело оно не круглую, а какую-то замысловатую форму, с небольшими заводями и мысками. И хотя вода в нём была прозрачной, само озеро казалось сумрачным — то ли потому, что с трёх сторон его тесно обступали кусты и деревца, то ли потому, что дно у него было илистое, да ещё и выстлано почерневшими, палыми листьями.
За тёмную воду и скрытость от посторонних глаз мальчишки прозвали озеро Ночным.
Попасть на Ночное можно было либо через мост ниже посёлка, но тогда приходилось делать немалый крюк, либо через брод, что получалось и ближе и интереснее.
Вот это озерцо Ромка с друзьями и решили обжить — сделать его своим пристанищем.
Озеро приняло пришельцев не сразу. В первый день оно как будто намерилось прогнать их.
Только они осмотрели его со всех сторон, как из-за высоких сосен за холмом выползла тёмно-синяя туча. Сердито, с нескрываемой угрозой пророкотал гром. И внезапно как шандарахнул прямо над их головами! И тотчас с порывом ветра ударили о землю, зашлёпали по воде крупные капли.
— Чёрт! — выругался Ромка.
Он быстро огляделся по сторонам. Прятаться было негде. Они стояли у подножия холма.
— Делаем вот что, — распорядился командир, — раздеваемся, одежду и вещи закапываем в песок… и сами тоже закапываемся!
Так и сделали. Едва зарылись, как хлынул ливень. У всех пятерых торчали снаружи только правые руки и головы. Конечно, не очень приятно, когда по лицу градом бьёт дождь, зато остальное тело спрятано.
Туча прошла. Мальчишки выскочили из песка, облепленные им по самые уши и похожие на восставших из могил духов. Искупались и оделись в сухое. Только Макапка продолжал бегать голым. Он перерыл почти весь холм, пока отыскал свою одежду. Вернее, она нашлась после того, как Ромка, догадавшись, в чём дело, погрозил Боче кулаком.
Это маленькое приключение с грозой ничуть не смутило путешественников. Наоборот, Ромке захотелось немедленно начать осваивать новую территорию.
— Мы — первопоселенцы на этих землях! — объявил он. — Первое испытание мы выдержали. А чтобы всегда чувствовать себя в безопасности, мы построим здесь форт.
За песчаным холмом высился старый сосновый лес. Там «первопоселенцы» отыскали высоченную голую сухостоину и почти полдня подрубали её маленьким тупым топориком. Потом, когда она рухнула, ещё полдня разрубали её на куски, которые тащили по двое на плечах через горку, качаясь под их тяжестью.
Одну из промоин расчистили, расширили, вбили по сторонам колья, чтобы стенки не обрушивались, а сверху выложили в ряд брёвна и присыпали их слоем песка. Получилась настоящая землянка, в которой все могли поместиться. В ней было немного сумрачно (как и положено землянкам), пахло сырым песком, а в ярком квадрате входа как на ладони лежало озеро. При этом само убежище было незаметно со стороны.
В соседней промоине (где вряд ли кто чужой догадается копаться) устроили продуктовый склад. Им стала залепленная снаружи песком нора, в глубине которой должны были храниться котелок, спички в полиэтилене, несколько картошек и луковиц, соль в пластмассовой баночке, заварка и сахар (тоже в банке). С такими запасами они спокойно смогут продержаться в осаде два-три дня, если к тому же ловить рыбу и варить уху. Кто станет их тут осаждать, они пока не знали, но лучше всё-таки заранее подготовиться.
Был оборудован и очаг — две вбитые в песок рогатины и поперечная палка с крючком из проволоки, чтобы подвешивать котелок (как они уважительно называли закоптелую алюминиевую кастрюлю с помятыми боками).
Ещё один сухостой свалили для трамплина, который сооружали весь следующий день. Теперь, разбежавшись по откосу холма и пробежав по двум скреплённым поперечинами брёвнам, нависающим над водой, можно было сигануть чуть ли не на середину озера. Ну, если и не на середину, то всё равно далеко.
Всем сразу же захотелось нырять.
Ныряли без передыху Едва бултыхнётся один, другой уже летит следом, за ним — третий, так что первому надо скорее отгребаться под водой в сторону.
— Давай попробуем прыгнуть сразу друг за другом и схватиться в воздухе за руки! — кричал в восторге Макапка.
— Глядите, я в полёте сложу ноги по-турецки! — вопил Коврига, разбегаясь.
Боча умудрился даже прыгнуть с Бочиком на плечах.
У Ромки под конец разболелись от хохота мышцы живота.
«Интересно, — подумал он, когда они отдыхали на берегу, — умеет ли прыгать с трамплина Лиля? Макапка говорит, она ходила в бассейн, значит, должна уметь…»
В общем, новые земли быстро и успешно обживались. Не хватало только судна, на котором можно было бы бороздить просторы этого уединённого водного бассейна. Но когда чего-то сильно желаешь, то в конце концов обретёшь.
На речке два года — до прошлого лета — действовала лодочная станция. Имелся дощатый, покрашенный синей краской причал, вдоль которого тянулась шеренга деревянных шлюпок, чёрных снаружи и салатно-зелёных изнутри. Их давали в прокат за умеренную плату. Но потом почему-то всё это хозяйство забросили — то ли оказалось невыгодным, то ли организаторы нашли себе другое, более прибыльное дело. И все лодки тоже были брошены. Но для чего-то (может, просто из вредности) их все затопили, пробив у каждой в днище дыру.
Теперь они лежали рядком на дне, почти у самого причала, и сквозь желтоватую воду казались гигантскими серо-зелёными мёртвыми рыбинами.
Про них-то Ромка и вспомнил.
— Макапка, ты как самый шустрый будешь нырять и прощупывать дыры в днищах, — распорядился он. — Найди такую, где пробоина самая небольшая.
Когда такая лодка нашлась, её сначала попытались вытащить за цепь, прикреплённую к носу. Но в результате только ладони у всех окрасились ярко-жёлтой охрой ржавчины.
— Вытащить можно, — проговорил Коврига и, сделав паузу, прибавил: — Трактором.
— Трактора нет, поэтому трактором назначим тебя, — съязвил Боча.
— Все станем тракторами, — пообещал Ромка. — Причём подводными.
В итоге, Макапка с Колесиком тянули лодку с берега за цепь, а остальные, нырнув и упершись ногами в песчано-глинистое дно, толкали утопленницу туда, где не было причала и берег был совсем пологий.
Дырка оказалась даже полезной, так как через неё уходила вода и лодка, уже торчащая над поверхностью, постепенно становилась легче.
Наконец выволокли. Разом навалившись, перевернули кверху дном, деловито осмотрели пробоину.
— Ерунда, — заключил Ромка. — Всего-то две дощечки пробиты в одном месте, а так всё целое. Даже сиденья. Надо раздобыть несколько реек, которыми залатаем дырку, пеньку, чтобы законопатить щели, и смолы. А пока мы её снова затопим рядом с берегом, чтобы кто-нибудь не увёл или не доломал.
Через два дня вся компания уже плыла по реке на своём собственном судне. Из двух длинных палок, прибив к их концам по куску фанеры, смастерили примитивные вёсла.
Просмолить дно не хватило терпения, да и гудрона не успели раздобыть. И скоро выявился главный недостаток их фрегата: он тёк по всем швам. Так что Колесику не приходилось скучать: он едва успевал вычерпывать пластмассовой банкой из-под майонеза бодро прибывающую воду.
— Ничего, просмолим лодку на месте. И покрасим заодно, а на борту напишем название! — вдохновлял команду Ромка.
— А какое дадим название? — поинтересовался Макапка.
— Назовем её «Утопленница», — предложил Боча. — Мы же её со дна вытащили.
— Тогда уж лучше «Муму», — пошутил Макапка.
— Почему «Муму»? — не понял не читающий книжек Коврига. — Она что, корова?
— Ну, Муму ведь тоже утопили, и была она собакой, а не коровой.
— Это идея! — воскликнул Ромка. — Молодец Макапка! Только не «Муму», а «Мумба». В память о нашей любимице Мумбе, которую застрелили.
Напротив того места, где находилось в глубине берега Ночное, причалили.
— Теперь нам придётся стать бурлаками, — объявил Ромка.
— «Бурлаки на Волге»! — подхватил Макапка.
— На Ирше, — уточнил Коврига.
— Нет, мы будем бурлаки на суше, — поправил Ромка.
Да, все уже знали, что их ждёт нелёгкая работёнка — тащить судно по земле до самого озера.
День выдался жарким. Поэтому после первого десятка метров у всех по лицам потёк пот. Коврига же вообще превратился в мокрую ковригу.
— На фиг нам эта лодка? — бурчал он. — Куда на ней по озеру уплывёшь? Только зря пупы надрываем.
— У нас на озере уже есть форт, — твёрдо сказал Ромка. — И по всем правилам при форте должен быть флот… Ну хотя бы один боевой корабль. Мы на нём ещё и палубу соорудим, и трюм, где у нас будут бочки с ромом… я хотел сказать: запасы пресной воды и провизии. А ещё поставим парус и будем ходить под парусом!
Вдохновлённые такой заманчивой картиной, поселенцы с новой энергией поволокли посудину по траве и кустарнику, потом по земле, потом по песку и мелкому щебню, время от времени падая от усталости рядом с лодкой.
Макапка, по обыкновению, тащил спереди за цепь, Боча и Коврига — с боков, ухватившись за борта, а Ромка толкал сзади, что было тяжелее всего. Позади них оставалась пропаханная полоса и глубокие следы ног, особенно в песке. По этой полосе брёл Бочик с веткой ивы и лениво отгонял от брата и его приятелей слепней.
— Зато её у нас вряд ли с озера сопрут, — заметил, отдуваясь, Боча. — Кому захочется таранить этот гроб обратно до реки?
— Это точно, — фыркнул Коврига. — Больше таких дураков не найдётся! Давайте передохнём! — взмолился он через минуту. — А то окочуримся к чёрту.
— Не бойся, не окочуримся, — возразил Макапка.
— Конечно, тебе-то от чего окочуриться? — проворчал Боча. — Тебе небось самую лёгкую работу дали.
— Лёгкую?! — вскричал Макапка. — Давай меняться! — и, бросив цепь, подскочил к борту лодки.
— Ладно, привал, — согласился Ромка, чувствуя общее раздражение.
Все повалились на землю, как будто сражённые индейскими стрелами.
Отдохнув, поволокли дальше. Солнце жгло плечи и спины. Все давно разделись до трусов, а одежда беспорядочной кучей ехала в лодке. Колесик тоже попробовал, было, прокатиться в лодке по праву младшего, но его тотчас же из неё прогнали с позором.
— А как через чащу протащим? — поинтересовался Макапка.
— Тебя вперёд пустим кусты рубить, — сказал Боча.
— Чем? Топор же сломался, когда колы для трамплина вбивали в дно.
— Тогда ты будешь выдёргивать кусты с корнями! — заржал насмешник.
Но выход нашёлся: в озеро впадал небольшой ручеёк-родник и по его глинистому руслу удалось протащить лодку через полосу ольховника.
Зато как радостно лодка плюхнулась наконец в просторные воды! Как задорно, как весело закачалась, сразу сделавшись лёгкой, послушной! Как заскользила по гладкой водной поверхности, словно пёрышко!
Измотанные «переселенцы» лежали в ней вповалку, некоторые даже друг на дружке, устало дыша, прикрыв глаза… но при этом блаженно улыбаясь.
Над озером носились, с сухим свистом рассекая воздух, стрижи. В зарослях кустов оживлённо щебетали какие-то птахи. Трепетная стрекоза села на борт лодки, с любопытством глядя на лежащих в ней незнакомых существ своими радужными мозаичными глазами. Солнце, отражаясь от воды, яркими складками струилось по чёрному боку лодки.
Первым пришёл в себя Боча. Наверное, его привела в чувство просачивающаяся сквозь щели вода.
— Пить! — заорал он на всю округу, так что даже птицы в ольховнике удивлённо примолкли. — Пить, а то помру!
Он перегнулся через борт и принялся тянуть воду прямо из озера, шумно глотая, точно какой-нибудь дикий зверь или первобытный человек. Он хлебал с таким смаком (даже в животе у него побулькивало), что остальные не выдержали — тоже вскочили и последовали его примеру.
Боча тем временем, напившись, увидел выставленные над бортами зады своих соратников, облепленные мокрым песком и мусором со дна лодки и, недолго думая, толкнул самый толстый из них. Им оказался зад Ковриги. Словно глубинная бомба, тот громко бултыхнулся в воду, да так, что волны пошли по всему озеру и лодка закачалась.
Не успел всплывший на поверхность Коврига заорать от возмущения, как остальные, сталкивая друг друга, с визгом и хохотом также полетели за борт.
Пока они плескались, забытый всеми Колесик, не желая утонуть, безостановочно вычерпывал из лодки набирающуюся воду.
Как когда-то, распластавшись на льду катка, они кричали «Золото! Золото!», так и сейчас, с таким же удовольствием и столь же бессмысленно мальчишки орали: «Вода! Вода!».
— Здесь нас никакой Туловище не достанет! — прокричал, отдуваясь, Ромка.
— И никакая жилконтора!
— Свобода, корешки! — завопил Боча.
— Свобода! Ур-р-ра-а-а!!! — подхватили остальные.
Купались до посинения губ. Ныряли ко дну, где вода была как из холодильника и, захватив там горсть холоднющего ила, вынырнув, обстреливали друг друга этой чёрной жидкой грязью. Кто-то успевал вовремя погрузиться, и шлепки ила очередью проходили над его головой, взмучивая воду, кому-то заряд попадал в физиономию, вызывая общий хохот.
Потом решили разделиться на две команды. Одна — Ромка, Макапка и маленький Бочик — были переселенцами и, следовательно, владели фортом и кораблём. Другая — Коврига и Боча, изрисовав друг друга илом, сделались индейцами. Индейцы постоянно скрывались в джунглях и время от времени нападали на переселенцев. Краснокожие обстреливали плывущих на корабле бледнолицых стрелами — надранными в соседнем болотце пиками рогоза с коричневыми набалдашниками, которые при ударе о лодку или спину переселенца взрывались облаком пуха. Экипаж судна отстреливался картечью — комочками вишнёво-красной глины, которую неустанно добывал на песчаном холме недалеко от форта Колесик. Хоть он и нарыл её целую кучу, но в самом фрегате боеприпасы быстро иссякли. Индейцы же совсем осмелели и не давали морякам даже высунуться из-за борта.
— Бросаем судно и плывём к берегу! — скомандовал Ромка, давая событиям новый поворот. — Укроемся в крепости.
После этого корабль перешёл в руки краснокожих. Но зато теперь у переселенцев снарядов было хоть отбавляй, и они устроили грандиозную канонаду.
— По корыту с индейцами — огонь! — издевательски выкрикивал Ромка, и они одновременно давали залп из трёх орудий (у одного, правда, постоянно случался недолёт).
— Огонь! — и индейцы приседали, скорчившись на дне лодки, прикрывая ладонями головы.
Ромка пулял не целясь. Потому что если бы он бил прицельно, головы индейцев давно были бы в шишках. Но и так вскоре над озером раздались крики о пощаде. На этом сражение закончилось. Индейцы удалились в лесную чащу, а переселенцы (их снова было пятеро), усевшись на песке возле своего форта, развели огонь в очаге и повесили над ним кастрюлеобразный котелок с водой и картошкой.
Пока солнце садилось где-то за дальним лесом, а озеро сделалось зеркально-неподвижным, приятели с жадностью уплетали горячую, дымящуюся картошку с луком и поджаренным на палочках салом. Потом пили чай, сделанный в том же котелке. И мечтали вслух о своей дальнейшей сказочной жизни на Ночном.
— Законопатим и просмолим как следует судно, — планировал Ромка, — а после хорошо бы сделать пляж. Вон на том голом мысочке. На нём солнце сегодня почти не переводилось.
— Там же грязюка! — скривился Коврига.
— Ну и что! Там грязюка, а здесь на горке полно песка. Будем в лодке возить песок на мыс и там рассыпать. С пляжем ведь намного красивее.
На самом же деле не столько стремление к красоте подталкивало Ромку: он тайно надеялся, что когда-нибудь здесь появится и Макапкина сестра Лиля, и тогда ей будет где загорать.
— А ещё здорово бы флаг повесить над фортом, — мечтательно разулыбался Макапка. — На длинном шесте. Чтобы как в кино можно было поднимать и опускать.
— Это просто сделать, — заявил Боча. — Макапка будет с флагом на шест залезать, как макака на пальму, и вешать, а вечером снимать.
— Нет, это ты станешь шест сгибать и вешать, — нашёлся Вадик. — Ты же у нас силач.
— А ещё родник бы расчистить, по которому лодку тащили через кусты, — вспомнил Коврига. — Будет чистая питьевая вода.
— Вода и в озере кайфовая, — возразил Боча.
— Но лучше, чтобы родник был. На всякий случай. Вдруг воду в озере кто-нибудь отравит.
— Ну ты и скажешь! Кому это надо?
— Мало ли… Мумбу убили — и озеро отравят.
В дальнем заливе запела лягушка. К ней присоединилась ещё одна. По гладкой поверхности воды тут и там пошли беззвучные круги. Это рыбёшка хватала липнувшую к воде мошкару.
— Вот бы заночевать здесь, — вздохнул Боча, которому явно не хотелось топать домой.
— Заночуем ещё и не раз, — заверил Ромка.
— А отпустят? — приподнял чёрные брови Макапка.
— На чердак ночевать отпускали — и сюда отпустят. Уговорим.
Дня три ушло на уговаривание родителей. Особенно тяжело пришлось Макапке, родители которого опасались простуд и маньяков. Кое-как уломали.
В путь отправились с утра пораньше. Рюкзаки получились тяжёлые — с запасами провизии, одеялами и всякими тёплыми вещами, без которых родители просто отказывались отпускать.
Речку переходили вброд с одеждой и рюкзаками на головах. У Ромки за спиной вдобавок, обвив руками его шею, болтался, бултыхая в воде ногами, маленький Бочик. Своими ладошками он то и дело нечаянно закрывал Ромке то глаза, то рот. Из-за этого Ромка слегка сместился от нужной линии (да ещё и течение подталкивало) и скоро шёл уже не просто по горло в воде, а еле двигался на цыпочках, запрокинув голову, так как уровень воды доходил уже до его носа. А Колесик в это время весело и беззаботно колотил ногами, не подозревая, какая опасность нависла над ними обоими. Ещё несколько шагов вслепую (детские ладошки опять закрыли ему видимость) — и Ромка, задержав дыхание, погрузился по самые глаза. Он чувствовал: ещё немного, и он начнёт тонуть по-настоящему. Но сбросить с себя малыша, так простодушно доверившего ему свою жизнь, он не мог. А чтобы выдержать, он усиленно представлял себе, будто не Колесика, а Лилю переправляет через реку и от него сейчас зависит её жизнь. И это прибавляло ему сил.
К счастью, дно стало медленно повышаться, и Ромка смог наконец вздохнуть. А ещё метров через десять — освободиться от беспокойного пассажира.
Всю первую половину дня смолили и конопатили лодку, заранее вытащенную на берег и перевёрнутую кверху дном. Когда гудрон подсох, белой краской на чёрном боку вывели название: «Мумба». Это ответственное дело поручили Макапке как самому аккуратному. Написал он ровно, без клякс, зато сам перепачкался в краске.
Когда надпись подсохла на солнышке, судно торжественно спустили на воду. И приступили к устройству пляжа. Оказалось, чтобы пляж стал по-настоящему песчаным, а не песчано-грязевым, с песчаным, а не илистым дном возле него, надо было привезти не пять, не десять лодок песка, как думалось сначала, а, наверное, не меньше ста.
Когда делали двадцать шестую ходку с очередной порцией груза, которого навалили, пожадничав, едва не до верха бортов, судно затонуло. И случилось это почти на средине озера. Хорошо, Колесика не было в лодке: он подгребал к воде для погрузки новые кучи песка.
— Тонем! СОС! — орали «переселенцы» сперва весело. Но потом, приплыв к берегу без лодки, с одними вёслами, взгрустнули.
— Это ты, Боча, виноват! — не выдержал Коврига. — «Давай грузи больше!» — передразнил он дружка.
— Да это всё из-за тебя! — обрушился на Вовку Боча. — Если бы не твой вес, мы бы, не фиг делать, доплыли.
— Доплыли, если бы Макапка не возился, как жук-навозник. Из-за него лодка раскачалась.
— Короче, — остановил перепалку командир, — болтовнёй лодку не поднимем. Вытаскивать придётся руками.
— Да ты что?! — уставились на него подчинённые. — Она же на самой глубине.
— И с песком. Полная!
— Значит, будем разгружать, — оставался непоколебимым Ромка.
— Под водой?
— Под водой. Помните, были бурлаками? Теперь будем водолазами. Представим, что это древняя затонувшая шхуна с золотом. Если вытащим — всё золото наше!
Передохнули, и начались подводные работы.
Перед тем как совершить погружение, глубоко и часто дышали, плавая над местом потопления. Потом, набрав побольше воздуху в лёгкие, разом погружались и гребли ко дну. А там, насколько хватало сил и кислорода, выталкивали из посудины руками и ногами «накопившийся донный осадок». Когда его осталось меньше четверти, решили попробовать транспортировать утопленницу к берегу.
Ромка заранее распределил, кто где будет. Кое-какой опыт уже имелся, правда, условия на этот раз были гораздо более глубоководными. Донырнув до шхуны, хватались за борта и, упираясь ногами в вязкое дно, толкали. Ромка теперь трудился спереди: перекинув цепь через плечо, тянул лодку за собой, точно настоящий водолаз. И она медленно, но всё же двигалась.
Макапку скоро пришлось освободить, так как он едва не захлебнулся на третьем погружении.
В общем, к вечеру судно с муками было доставлено к почти готовому пляжу. Когда борта показались наконец над водой, банкой и просто ладонями вычерпали большую часть воды, и лодка сама обрадованно оторвалась от дна и закачалась на волнах.
— Теперь мы можем считаться настоящими мореходами, испытавшими кораблекрушение, но спасшими своё судно, — сказал Ромка, когда они, уставшие, трясущиеся от холода, с красными от ныряния глазами, сгрудились возле костра. — Ладно, с пляжем хорош, — решил он. — Теперь главная на очереди задача…
— Флаг? — попытался догадаться Макапка.
— Флаг тоже сделаем. Я про сегодня. Надо устраивать ночлег.
— А рубон? — возмутился Боча. — Хряпать что будем? А то я сейчас Ковригу слопаю, — и он с рычанием куснул шутливо Вовку в плечо.
— Я под сосенками маслят видел, — сообщил Бочик.
— Отлично! Молодец! — похвалил Ромка. — Значит, варим грибной супешник. Макапка и Колесик, вы варите, а остальные айда за мной! Будем очищать заливы от тины. А то наше озеро кое-где напоминает болото.
В Ромке, похоже, пробудилось чувство хозяина, ему не терпелось всё привести в порядок.
Тину собирали прямо руками, выбрасывая на берег слизистые изумрудно-зелёные комья. Вода взмутилась от растревоженного на дне ила.
— Ничего, — уверял Ромка, — к утру отстоится и будет как слеза!
Между тем над очагом побулькивал густой ароматный суп. В землянке толстым слоем были настелены ольховые и сосновые ветки, а на них — одеяла и куртки.
Пока болтали, а затем ели, Ромка поглядывал время от времени на притихшее потемневшее озеро, и у него так хорошо делалось на душе при мысли, что они останутся тут ночевать. На своём озере!
— Завтра пораньше встанем и попробуем порыбачить, — улыбнулся он в предвкушении.
До наступления темноты по призыву Ромки насобирали ежевики, кусты которой длинными колючими плетями свисали по краям промоин, и Ромка сварил из неё целую кастрюлю изумительного киселя, высыпав туда для густоты пакет магазинного концентрата. Наелись от пуза, ещё и осталось.
Ромка проснулся первым — от холода. Остальные, тесно прижавшись друг к другу, укрывшись всем чем можно, продолжали посапывать. Ромка накинул на друзей своё покрывало и выбрался наружу.
Солнце ещё не вставало. Озеро выглядело молочно-белым из-за плывущего по нему пара, который струился по поверхности длинными прядями, точно волосы. На миг Ромке вспомнились волнистые локоны Лили (хотя они у неё и были тёмные). И очень захотелось, чтобы и она сейчас вместе с ним полюбовалась этой таинственной красотой пробуждающейся природы. Может, когда-нибудь она и вправду придёт с ним сюда, на Ночное… О, тогда Ромка стал бы самым счастливым человеком на земле!
Из кустов на том берегу выползал туман и стоял зыбкими колеблющимися фигурами.
В полной тишине по белёсому, слегка зарумяненному небу медленно двигались нежно-розовые, синеватые сверху и чуть позолоченные снизу барашки облаков. Воздух был влажным и как будто дремотным, и сильнее, чем днём, пахнул осокой и горьковатыми ольховыми листьями.
Поёживаясь, шмыгая захолодевшим носом, Ромка беззвучно подошёл к воде, взял приготовленную с вечера мокрую от росы удочку. Проследовав по берегу до зарослей ольхи, перевернул несколько холодных влажных деревяшек, нашёл под одной из них сонного жирного червя. Насадил его, ожившего вдруг и заупрямившегося. Потом крадучись пробрался по присыпанному ветками и прошлогодней листвой, поросшему осокой, чередой и мятой берегу к чашеобразному заливу. Глубина в заливе была как раз в его рост (он промерял накануне), а ближе к берегу росли жёлтые кубышки. Но сейчас они ещё спали, нераскрывшиеся.
Когда он закидывал свою немудрёную снасть, ему показалось, будто в сумеречной таинственной глубине что-то живое блеснуло латунным отблеском.
Ромка присел на корточки, чтобы не быть заметным из-под воды, и принялся терпеливо следить за поплавком, замершим возле широкого глянцевого листа кувшинки.
Туман почти рассеялся, поверхность воды прояснилась, словно кто-то невидимый протёр её большой влажной салфеткой. Озеро просветлело.
Поплавок оставался недвижимым, и Ромка начал даже слегка задрёмывать. Но в какой-то момент встрепенулся: ему почудилось, будто кто-то смотрит на него. Он отвёл взгляд от поплавка, покосился по сторонам, глянул вверх. Никого. Опять опустил взгляд. И вдруг понял, что на него смотрит озеро…
И хотя через минуту он сообразил, что это два облачка, отражаясь от поверхности воды, создают иллюзию глаз, ощущение, что озеро смотрело на него, осталось. Даже больше — как будто оно смотрело на него по-дружески.
…Минут через пятнадцать поплавок почти незаметно шевельнулся. Его движение выдали лёгкие круги на поверхности. «Давай!.. Пожалуйста!» — мысленно упрашивал Ромка рыбу. А может, и не рыбу, а само озеро.
Поплавок медленно и тяжело погрузился. Вскочив на ноги, рыбак упруго подсёк, а затем плавно потянул. Удилище изогнулось. Он потянул сильнее — леска напряглась и стала уходить в сторону, разрезая воду. Тогда Ромка, пятясь, пробиваясь спиной сквозь кусты, буквально волоком вытащил на берег золотистого с зеленоватым отливом линя. Слизкий, с налипшими на бока травинками и коричневыми прошлогодними листочками, он не давался в руки, пока мальчишка не схватил его под жабры.
— Красавец! — с восхищением произнёс он, подняв рыбу над головой.
Ему подумалось, что это подарок от Ночного за то, что он с друзьями очистил его от противной болотистой тины, а на топком месте устроил чистый песчаный пляж.
Соратники ещё спали. Желая сделать им сюрприз, Ромка тихо развёл костёр, выпотрошил линя и запёк на веточке над углями.
— Бр-р-р, дубак! — послышался из землянки голос Бочи. — Макапка, вставай кипяти нам чай.
— Почему я? — сонно ворчал Вадька.
— Потому что ты всю ночь дрых, а мы не спали от холода.
— Кто не спал, так это я! — заявил Коврига. — Из-за того, что ты, Боча, целую ночь меня толкал.
— Правильно. Толкал, потому что ты, боров, всю ночь с меня одеяло стаскивал.
— А ну кто хочет линя попробовать? — прервал перебранку Ромка.
Последовала шумная возня, и в мгновение ока его окружили оголодавшие «переселенцы».
— Ну ты даёшь! Когда ты успел его словить?!
Мелкая припечённая чешуя легко снялась вместе со шкурой. Дымящееся нежное мясо проглатывали почти не жуя, без соли: никому не хотелось её сейчас искать. И всё равно оно показалось необыкновенно вкусным.
— Так что рыба тут есть, — заключил Ромка, когда от линя остался один хребет (голову всю высосал и прожевал Коврига). — Может быть, немного, потому что ей мало корма. Мы сегодня насадим в заливах камышей. Это и озеру хорошо: камыш очищает воду; и рыбе корм.
Когда взошло солнце, вся команда уже плескалась голышом в озере. Вода была хоть и прохладная, но такая ласковая, буквально обнимающая тело своими струями. Ромка нырял с маской и исследовал подводную растительность. Ему открылся необыкновенный мир: целый лес водорослей, а на них, словно бусины, нанизаны мелкие, похожие на улиток ракушки.
Накупавшись, вспомнили про вчерашний ежевичный кисель.
Коврига вытащил закоптелый котелок из холодной землянки и наклонил его над кружкой. Но из него ничего не вылилось. Нет, никто ночью не слопал кисель, просто от ночной прохлады он затвердел и превратился в желе.
На вершине холма, уже согретой солнцем, расстелили покрывало, расселись на нём и принялись есть кисель ложками, закусывая батоном.
Когда на дне кастрюли не осталось ничего, Макапка, оглядевшись, вскочил на ноги и решительно объявил, что уходит домой, так как его красивое узорчатое покрывало заляпали киселём и перепачкали сажей.
Боча с Ковригой, естественно, принялись ржать, а Ромке подумалось, что на этом покрывале, наверное, будет сидеть Лиля. И тогда он сам простирал покрывало в озере и повесил на кусты сушиться. Он не был любителем стирки, но сейчас он проделал это даже с удовольствием.
После завтрака занялись посадкой камышей, которые выкапывали с корнями в соседнем болотце и затем втыкали в ил по краям заводей водоёма. Ромке было радостно сознавать, что они преобразуют озеро, что камыши будут расти тут не сами собой, а по их замыслу.
Потом ловили в реке котелком мальков и запускали в Ночное. Чтобы в нём развелось побольше рыбы. Очищали берега от мусора — консервных банок, полиэтиленовых и стеклянных бутылок, которых было немного, но они заметно портили вид.
Когда солнце приопустилось и на озеро легла тень, мальчишки снова развели костёр и вывалили на разостланную газету все съестные остатки. Через несколько секунд от них ничего не осталось.
За чаем Ромка, с удовольствием оглядывая озеро — желтеющий на том берегу пляж, торчащие по заливам свежепосаженные камыши, трамплин, лодку, привязанную к вбитому в берег колу, — сообщил, что в следующий раз их ждёт особенно важное дело.
— Флаг? — поспешил угадать Макапка.
— Опять ты со своим флагом! — рыкнул на него Боча.
— Флаг тоже обязательно сделаем, но сначала — парус для нашего корабля! — объявил Ромка.
— Где ж мы его возьмём? — поморгал озадаченно Коврига. — Не из простыни же?
— Из Макапкиного покрывала, — предложил, посмеиваясь, Боча.
— Нужна парусина, — вставил начитанный Макапка.
— У моего бати в гараже, — почему-то вполголоса заговорил Боча, — лежит свёрток тонкого брезента. Уж он-то точняк подойдёт.
— И что? Как ты его возьмёшь? — поинтересовался Коврига.
— Как… Очень просто: отрежем сколько надо — и все дела.
— А отец узнает — что тогда?
— Ну отмутузит разок, — равнодушно пожал плечами Боча. — Ради такого дела и своих корешей можно и пострадать.
— Лучше попробуй с ним договориться, — предложил Ромка. — Может, мы как-нибудь отработаем. Всего-то нам надо… — Он вычертил на песке трапецию нужного размера.
— А как мы его приладим к лодке? — недоумевал Коврига.
— Я уже мозговал над этим, — поделился Ромка. — Кажется, придумал. Внутри, к самому дну, приколачиваем небольшую доску с дыркой посредине. А выше, между бортами, — вторую, тоже с дыркой. В эти дырки вставляем мачту так, чтобы она вращалась. Верхнюю перекладину крепим к мачте вместе с парусом намертво, а нижняя будет двигаться вверх-вниз, чтобы можно было парус сворачивать.
— А Макапка на что? — притворно удивился Боча. — Пусть лезет на мачту и сворачивает.
— Между прочим, эти перекладины называются реями, — проговорил Макапка, отвернувшись от Бочи, — верхний рей и нижний. А дырка для мачты — степс.
— Выходит, я правильно придумал насчёт дырок, — порадовался Ромка и продолжил: — А ещё нужны верёвки для укрепления мачты…
— Ванты, — вставил Макапка.
— И для того, чтобы её поворачивать…
— Шкоты, — уточнил Вадька.
— По-русски базарь! — в шутку прикрикнул на него Боча.
— Шкоты как раз нужны, чтобы управлять парусом.
Разговор продолжался и по дороге к дому, уже в первых бледных сумерках.
— Попозже устроим нормальную пристань, — развивал тему Ромка. — А в землянке сделаем дверь, как в нашей халабуде на чердаке, чтобы и зимой сюда можно было приходить и от мороза прятаться.
— И печурку бы! — подхватил Коврига.
— Может, тебе и диван туда притащить? А? — толкнул его в бок Боча.
— Хорошо бы ещё, чтобы это наше место никто не обнаружил, — вздохнул Макапка.
— Кто-нибудь да обязательно надыбает, — уверенно заявил Боча. — Не одни же мы на свете. Припрётся пацанва какая-нибудь, а тут — и трамплин, и лодка, и жильё…
— А может, и ничего? — выразил надежду Ромка. — Может, поныряют с трамплина, поплавают в лодке, а ломать не станут…
Бочин отец согласился дать кусок брезента, но за это Ромкина команда должна была навести порядок в его гараже: утащить на помойку всякий хлам — ржавые железяки, банки со старой краской, окаменевший цемент, пустые ящики и тому подобное; прибить отвалившуюся полку и разложить на ней инструменты, подмести пол. На это ушёл целый день. Потом ещё несколько дней кроили брезент, обшивали его края, чтобы не растрёпывались. К одному краю сразу подвязали верхний рей (ещё недавно служивший ручкой швабры у Макапки в кухне), а на другом крае сделали петли, чтобы вдевать нижний рей. Обзавелись отличной капроновой верёвкой, которая совершенно бесполезно валялась в ящике комода у Ромки дома.
Но что радовало Ромку больше всего, даже больше, чем брезент для паруса, — так это то, что Макапкина сестра вызвалась сшить флаг для их корабля. И когда Вадик передал Ромке небольшой свёрток, тот разворачивал его с необыкновенным волнением.
— Вот это да! — восхищённо произнёс он.
Флаг был ярко-синим, как небо северных морей, со светло-коричневым силуэтом посредине. Это было вышитое изображение собаки Мумбы, имя которой носила шхуна.
Даже Боча оценил это произведение искусства.
— Ништяк! — присвистнул он, но тут же принял свой обычный насмешливый вид. — Только сдаётся мне, что это Макапка сам шил. А втирает нам про сеструху. Макапка, а ты чем вышиваешь — крючком или иголкой?
— А ты чем? Языком? — разозлился Вадька.
— Супер, — одобрил изделие и Коврига. — Только вот Мумба не похожа.
— Она похожа на обезьяну. Это Макапка сам себя вышил! — заржал Боча.
— Передай Лиле… лично от меня… — попросил Ромка Вадика и неожиданно смутился. — В общем, передай «спасибо» от нас всех.
За этими хлопотами и волнениями пролетела неделя. И вдруг оказалось, что уже наступило первое сентября и надо топать в школу (совсем забыли про её существование). Так что пришлось ждать ещё неделю до выходного.
Все эти дни Ромка только и думал, что о Ночном. Он грезил о нём на уроках, получая в дневник замечания за невнимательность. Оно снилось ему по ночам.
В одном таком сне озеро представилось ему большим, глубоким и имело выход в океан. Их форт привиделся как настоящее береговое укрепление, с подземными ходами, один из которых вёл прямо в подвал их дома. Ромка во сне и попал на Ночное, ползя по этому длинному тесному тоннелю. На средине озера красовался корабль под множеством парусов, с друзьями на борту. Но что это? Фрегат медленно уходил в открытое море. Без него!.. Ромка решительно прыгнул в воду, чтобы доплыть до парусника, но его снова поджидала неприятность: вода не принимала его. Она была странной — хоть и прозрачной, так что даже видно было у самого дна рыб и лягушек, но густой, вязкой, как желе, как их ежевичный кисель после ночного холода. Ромка двигался по ней на четвереньках, лишь слегка погружаясь. А парусник между тем всё удалялся. Потом этот «кисель» и вовсе затвердел, и стало понятно, что это лёд, а значит, наступила зима. Ни приятелей, ни парусника уже не было. Оставался только сам Ромка да скованное льдом озеро, которое опять стало маленьким. И вдруг как будто всё вокруг озарилось праздничным, весёлым светом: по льду легко, словно мотылёк, закружилась на белых фигурных коньках Лиля.
В ближайший выходной не было погоды, да и Бочик простыл.
Пропустив ещё неделю, «переселенцы» отправились наконец на «свои земли» (без Колесика, который всё ещё кашлял).
День выдался бодряще прохладный, ветреный. Солнце пряталось в высоких слоистых облаках. Несмотря на прохладу, решили идти напрямик, через брод.
Макапка с Бочей несли на плечах парус, накрученный на рей, Коврига тащил рюкзак с провизией. У Ромки в руках были две доски с продолбленными в них дырками-степсами и ещё в рюкзаке — ножовка (чтобы доски поточнее опилить на месте), гвозди, молоток, моток шнура и… Лилин флаг, который станет украшением фрегата.
В своём воображении Ромка отчётливо видел их судно в «парусном вооружении», как называл это Вадька, — с туго надутым парусом и задорно трепещущим на ветру флагом. И сам он едва не трепетал от радости. Но больше всего он радовался, прямо-таки ликовал вот от чего: Лиля передала через Макапку, что она хотела бы взглянуть на их форт и судно. И если у них всё получится — она даже не прочь пройтись по озеру под парусом. И Ромке живо представлялось, как они поплывут вдвоём — он и Лиля. Неужели такое когда-нибудь случится?! И даже совсем скоро?..
Раньше он и не знал, как подступиться к этой красивой и гордой девочке. Не пригласишь же её в подвал или на чердак. Или на сосне посидеть… А вот пройтись по озеру под парусом — это совсем другое дело! Думая об этом, Ромка шагал и невольно улыбался.
Макапка в это время что-то весело насвистывал. Коврига аппетитно грыз семечки. Даже Боча сегодня был миролюбивым, лишь иногда для общего веселья подпрыгивал, так что конец палки с парусом выскакивал у Макапки из рук. Давненько им не было так хорошо.
— Как придём на место, сначала искупаемся, — расписывал предстоящий день Ромка. — Потом подкрепимся. И за дело! Надо ведь ещё мачту и нижний рей сделать. Я думаю, сегодня к вечеру уже будем бороздить под парусом просторы нашего пресноводного океана.
— Надо ещё научиться управлять, — заметил Коврига, — всеми этими шкотами и вандами.
— Вантами, — поправил Макапка снисходительно.
— Научимся! Ветер сегодня вон какой бодрый! Ого как понесёмся! — засмеялся от переполнявших его чувств Ромка.
При переходе речки вброд слегка намочили парус, но это не страшно: на ветру просохнет мигом.
Вода в Ирше была уже не такой тёплой, как летом, поэтому, выбравшись на сушу, сразу оделись. Двинулись со своей поклажей дальше.
— Интересно, прижились ли камыши? — размышлял вслух Ромка. — И как там наш трамплин? И пляж…
Шагающий впереди Макапка внезапно остановился.
— Топай! — подтолкнул его свёрнутым парусом Боча.
Но тут остановились и остальные. Ещё у реки они слышали какой-то непонятный рокот. Можно было подумать, что по просёлочной дороге, пролегающей между песчаным холмом и участком высоких сосен, проезжает какая-то техника. Но сейчас им стало ясно: эта техника не проезжает мимо — она на самом озере. И там происходит что-то…
И что-то непоправимое уже произошло: хорошо им знакомый ландшафт изменился. Изменился катастрофически! Во-первых, не было ольховых зарослей перед озером. Пройдя ещё немного, мальчишки разглядели кучи поваленных кустов и деревьев. Во-вторых, не существовало больше и песчаного холма. На его месте по разрытому песку елозил, рыча и пуская из трубы белёсый дым, грязный бульдозер. В стороне от него стоял неработающий экскаватор с поджатым к брюху ковшом.
Ночное озеро оголилось, потеряло всякую таинственность и выглядело, как выглядит, должно быть, умирающий человек.
Ромкина команда, совершенно потерянная, уставилась на своего командира. А Ромка стоял и не мог вымолвить ни слова, как тогда перед будкой Мумбы.
Все мечты о паруснике, о пристани, о развевающемся на ветру Лилином флаге, и тем более о плавании под парусом с самой Лилей, в один момент рухнули.
Его команда смотрела на него с отчаянной надеждой, словно ожидая какого-то чуда. Как будто в Ромкиных силах было вернуть озеру прежний вид.
Он был неплохим командиром, но он не был волшебником…
Ромка ещё не знал, что они станут делать, но дерзкая решимость действовать уже напрягла все его мышцы.
— Вперёд! — сухо скомандовал он.
Подхватив свою ношу, команда двинулась к обезображенному озеру. Не доходя до него метров тридцати, они обнаружили шеренгу чёрных железных столбиков, видимо, предназначенных для будущей ограды. Здесь Ромка подобрал берёзовую жердь и привязал к ней уголками флаг с изображением Мумбы.
Обогнув озеро слева и ступив на проутюженный бульдозером песок, мальчишки увидели, что часть грунта навалена в воду. А на том месте, где находился их форт, теперь была ровная площадка, заляпанная машинным маслом. Лишь у воды из нагромождённой кучи грунта торчали расщеплённые концы двух брёвен. От трамплина вообще не осталось ни следа. Лодки также нигде не было видно. Только неподалёку от берега сиротливо плавало весло.
«Нашу «Мумбу» убили второй раз», — подумалось Ромке.
На выровненной площадке, где стоял экскаватор и железный строительный вагончик, высился конус гранитного щебня.
В эти минуты бульдозер двигался им навстречу, толкая перед собой груду песка, из которой показывались, точно руки утопленника, и вновь исчезали зелёные лапы сосенок.
Не сводя глаз с рычащей, лязгающей гусеницами махины, Ромка бросил доски, скинул с плеч рюкзак и скорым шагом подошёл к куче щебня. Нагнувшись, он взял в руки по камню.
— По трактору-у… — негромко произнёс он.
Сквозь рокот мотора его вряд ли расслышали, но, несомненно, поняли его бойцы. Побросав поклажу, они подлетели к куче и тоже схватили камни.
— По тра-актору-у!.. — возвысил голос командир.
Все четверо, будто в единой связке, стояли поперёк пути наступающего на них чудовища, и было видно, что они не отойдут, даже если он станет их давить. Рядом с ними, воткнутый в землю, словно боевое знамя, развевался флаг.
В одно короткое мгновение Ромка вдруг ясно увидел, что произойдёт дальше.
— Огонь! — выкрикнет он, и в медленно ползущего монстра полетят камни.
— Огонь!
Камни звонко застучат по железу, треснет лобовое стекло.
Бульдозер остановится, и из него бешеным чёртом выскочит водитель с зажатой в руке монтировкой. И будет он как две капли воды похож на Туловище — такой же коротконогий, лысый, с лиловой физиономией. И тоже в тапках.
— Бандюги! — заорёт он. — Да я вас сейчас проучу, выродки!
И он грозно побежит на своих врагов, явно ожидая, что хулиганы бросятся наутёк, готовый догнать хоть одного из них.
— Огонь! — рявкнет Ромка, и лицо его перекосится от ярости.
И яростные полетят в рабочего камни.
— За «Мумбу» — огонь! — будет не переставая кричать Ромка. — За наш форт — огонь! За фрегат! За донжон! За Ночное! Получай!
Ромка на секунду пришёл в ужас от этой картины, но тотчас же, тряхнув головой, решительно замахнулся.
— Рома! — внезапно донёсся до его слуха отдалённый голос.
Ромкина рука дрогнула. Дрогнуло Ромкино сердце. И тотчас же всё поплыло у него перед глазами. Это был голос Лили. Он не спутал бы его ни с каким другим. Вдоль реки к ним спешила тоненькая девичья фигурка. Не может быть! Как она сюда попала? Если через мост, то как она их нашла? И зачем?
Бульдозер между тем сдал назад, и снова пополз на мальчишек, толкая перед собой ещё большую гору грунта.
Лиля подбежала к ним раньше, чем подъехал трактор, и раньше, чем Ромка обрёл способность соображать. Её глаза тревожно блестели, на щеках проступил румянец, чёрные локоны прилипли ко лбу. Ветер раздувал на ней синюю, как их флаг, лёгкую курточку.
— Рома, — коснулась она Ромкиного плеча, затем повернулась к брату: — Что у вас тут такое?! Вы что надумали? Бросьте сейчас же камни! Опомнитесь!
Но Ромка продолжал стоять на месте, глядя на неё во все глаза, как будто всё ещё не веря, что это Лиля. И вся его недавняя злость, отчаяние, все его накопившиеся обиды на взрослых, на несправедливость мира таяли с каждой секундой.
Бульдозер притормозил метрах в пяти от них. Из отворившейся дверцы высунулась взлохмаченная голова.
— Эй, камикадзе! — прокричала голова беззлобно. — Дорогу дяде Толе! — и лохматая голова скрылась.
Ромка подобрал с земли рюкзак.
— Уходим, — негромко приказал он своим.
Бульдозер загудел им вслед, не то прогоняя их поскорее, не то торжествуя, но Ромка его не слышал. Он слышал и видел сейчас только Лилю.
— Как ты смогла найти нас? — спросил он, когда они уже шагали по дороге к далёкому мосту.
— Это я рассказал ей, как выйти на озеро, — покраснев, признался Макапка.
— Вот болтун! — озлился Боча.
— Вадик так расписывал это место, что мне захотелось самой взглянуть на него. Посмотреть, как вы будете плавать под парусом на вашем судне.
— А судно-то тю-тю, — дурашливо развёл руками Боча. — Зря мы всё-таки не обстреляли тот трактор.
— А вот и не зря! — сказала Лиля. — Вы что, хотите попасть в тюрьму?
— Ничего. Построим другое судно, ещё лучшее, — твёрдо пообещал Ромка. — Теперь мы знаем, как это делается, и парус с флагом у нас есть. И отправимся в плавание по Ирше. Поплывёшь с нами? — осторожно спросил он у Лили.
Макапкина сестра улыбнулась своими яркими, как у брата, губами:
— Посмотрим на ваше поведение. Вон вы, оказалось, какие воинственные. С трактором собрались воевать.
— Мы не всегда такие, — нахмурился Ромка, снова вспомнив про озеро.
Между слоями облаков тем временем пробилось солнце, осветив полосу дальнего леса, а также Лилино лицо. От реки дул ветер — качал деревья и шевелил Лилины волосы. Ромка вдруг набрался отваги (такой уж сегодня складывался невероятный день) и взял Лилю за руку. Она сейчас же высвободилась, блеснув на него чёрными глазами. Но потом, видя его расстроенную физиономию, сама взяла его руку. И тогда Ромка расправил грудь и вздохнул, как вздыхает только очень счастливый человек. И ещё ему подумалось: не случись этой беды с озером, он, наверное, не шёл бы сейчас рядом с Лилей. Выходит, озеро посодействовало ему, само страдая…
Ромка ощущал в своей огрубевшей за лето крепкой ладони тонкие нежные пальчики. Ему вдруг вспомнился сон, в котором они с Лилей летали вдвоём, вот так же держась за руки. И у него возникло ощущение, будто и сейчас они летят. Да, они не шагают по земле, а парят, вдвоём над лугами и лесом, над знакомыми крышами домов с их антеннами и трубами, и полукруглыми слуховыми окошками, над стройками, над его верными друзьями, бредущими по дороге к мосту, над могилкой Мумбы, над любимой речкой, над Ночным озером и крошечным трактором возле него. Они летят, поглядывая вниз и друг на друга и ни на миг не расцепляя рук.
Сборник повестей и рассказов питерского писателя Андрея Неклюдова «Звезда по имени Алголь» — это истории о первой любви, взрослении, взаимоотношениях подростков друг с другом и миром взрослых, написанные со знанием жизни, с юмором и большим уважением автора к своим героям.
Андрей Неклюдов — член Союза писателей России, лауреат Международного конкурса детской и юношеской художественной литературы им. А. Н. Толстого, редактор петербургского издательства аудиокниг.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Горизонт (от греч. ограничивающий) — линия, по которой небо кажется граничащим с земной поверхностью.