Пыль на пристани стояла неимоверная. Просто не продохнуть. С севера по реке подошла старая баржа с ржавыми и мятыми бортами. На барже техника, ящики, люди. Она долго маневрировала, вставала против течения и, наконец, упёрлась в пирс. Пришвартовалась намертво, встала, и с неё на забитую до отказа площадку порта стал сгружаться ещё один армейский батальон.

На берег задом и медленно съехала первая БМП с характерным знаком на борту — скрещенными топорами с лепестком пламени между ними.

— Штурмовиков привезли, — говорит Карачевский.

Все промолчали.

Пластуны и штурмовики испытывают друг к другу большое уважение. И те, и другие — главная ударная сила. Самая медленная и самая тяжёлая пехота. У Володьки Карачевского на щите такой же девиз, как и у армейских штурмовиков: «Мы не бегаем».

— Только вот куда они будут сгружаться? — Спрашивает Ерёменко.

Места на пирсах и вправду уже нет.

— Вот есть у них мозг или нет? — Весело заговорил Юрка Червоненко. — Гляжу на это всё и умиляюсь. Восхищаюсь их умением организовать логистику.

Это он имел ввиду командование. На площадке перед пирсами всё забито людьми, ящиками со снаряжением и боеприпасами. Грузятся машины. Юрка глядел на всю эту суету и время от времени делал едкие, смешные комментарии. Сам он развалился, полулежал на ящике с гранатами для ПТУРа под навесом из брезента. Лоб от пыли белый, ресницы тоже. Он на секунду стягивал респиратор, чтобы сделать затяжку, а дым уже выпускал через маску.

Помимо их Второго Пластунского Казачьего Полка вокруг пирсов скопилось ещё пару армейских батальонов, как положено, с БМП и с грузовиками. И две казачьи сотни с десятками единиц своей техники. Да ещё артиллерийский полк с кучей тягачей. И ещё всякие мелкие части: роты радиоразведки и электронной борьбы, штаб автобата, автоцистерны. Всюду, где только можно, стояли ящики со снарядами, штабеля с продовольствием, бочки с горючим, цистерны с водой, и между всем этим пытались ездить десятки огромных грузовиков. Они-то и поднимают главную пыль. Время только шесть утра, а под навесом, где расположились пластуны, уже тридцать.

Саблин молчит. Глядит на бестолковую сутолоку на пристани и соглашается с другом молча. Это хорошо, что Юра шутит, хоть кто-то ещё не потерял чувства юмора. Остальные уже либо устали, либо раздражены. Пластуны выгрузились ещё вчера до полудня и до сих пор сидят в этой пыли потому, что в штабе никак не могут принять решения, куда их направить. Казачий полк, что выгружался вместе с ними, ещё вчера ушёл на север, выше по Енисею. А они всё сидят. Одуревают от жары и пыли. Скоро сутки будут, как они тут жарятся.

Один из грузовиков, под крышу набитый снарядными ящиками, недалеко от казаков, метрах в десяти, стал разворачиваться, поднимая пыль, сдавал медленно, «задом». И катился задними колёсами к пыльной яме у небольшого бархана. Сдавал неспеша, наверное, не видел яму водитель.

Кто-то из казаков ему закричал, а Юра так и вовсе оттянул респиратор и звонко свистнул. Но было поздно, задний мост грузовика уже соскользнул в яму и закопался до оси в пыль. Водила еще, не осознавая, что влип, стал сдуру жать на «газ», пытаясь вырваться из ловушки. Колёса послушно вертелись, но только выкидывали мелкий песок да добавляли пыли в воздух, и всё. Пыль полетела тяжёлыми клубами прямо на пластунов, что располагались на ящиках со своим снаряжением.

— Хорош, — орал водителю Юрка, — заканчивай это.

— Вот дурак, а! — Усмехался Лёша Еременко, отворачиваясь от надвигавшейся пылевой тучи.

Он служил с Акимом Саблиным в штурмовой группе. Как и Саша Карачевский, который сидел слева от Акима. Только Юрка Червоненко был не из штурмовиков. Он был минёром. Но всегда находился рядом с Саблиным. С детства.

Все штурмовики держались вместе, не то чтобы обособленно от остальных бойцов взвода, но всё-таки чуть более дружно. Этакая семья в семье. Так было всегда, взаимопонимание у штурмовиков — важная составляющая их взаимодействия. У тех, кто первыми встаёт под пули в атаке, идёт затыкать ДОТ или пробивать проход в минном поле под огнём противника, взаимопонимание — это залог выживания. Ни больше и ни меньше. И теперь штурмовики все вместе морщились от пыли и молчали, а минёр Юрка Червоненко орал на водителя грузовика:

— Что ж ты творишь, балда, взрослый человек, а выкаблучиваешь как первогодок. Без тебя нам пыли мало, что ли?

Он даже вскочил с ящиков и вылез на солнце из-под навеса.

Водитель выпрыгнул из кабины, чуть не бегом оббежал свою машину и встал у ямы, руки развёл в отчаянии. Стоит, на пыль пялится. Понимает, что грузовик сел намертво.

Пластуны смотрят на него, кто понимающе, а кто и осуждающе. Водитель, немолодой мужик, наконец, вздыхает и идёт к ящикам, где под брезентовыми навесами, расположись четвёртый взвод. Лицо его также в пыли, и респиратора у него нет. Он останавливается у самой большой группы казаков, просит заискивающе:

— Господа казаки, может, подсобите малость, там яма-то небольшая, чуть упрётесь, а я на малой передаче вытащусь.

— Иди ты, дядя, — орёт ему Юрка, — смотреть нужно было, куда едешь!

— Да я смотрел, пылища же, камеры заднего вида хоть каждую минуту протирай, все одно — хрен, что видно. — Объясняет водитель.

— Иди, ищи тягач, — не соглашается Юрка, — у нас и без тебя тут невесело.

Водитель понимающе кивает, собирается уже уходить, но тут заговорил старый казак во взводе, замком взвода урядник Носов:

— Хватит, Юрка, трепаться, казаки, давайте подсобим человеку.

Он обращается к водителю:

— Вы, товарищ, лезьте в кабину, мы толкнём, попробуем, а нашего Юрку не слушайте, он не злой, просто балабол.

Все встают, отставляют оружие, кое-кто скидывает пыльник, идут к грузовику. Червоненко тоже идёт, хотя и не замолкает:

— Да не вытолкнем мы его, разгружать его придётся.

— Посмотрим, — говорит урядник, сурово глянув на него, — пошли, попробуем.

Саблин вот за это Юрку не любит, вернее, ругает по мере сил. Вечно Червоненко лезет на рожон, вечно он приказы обсуждает или ставит их под сомнение. Вечно у него с командованием какие-то противоречия. Причём возникают они на ровном месте, из ничего, не по делу.

И это с Юркой с девства. Со школы. Уже тогда он лаялся с учителями. Уже тогда его Аким осаживал, уговаривал. И всё впустую, как был спорщиком, так и через двадцать лет им остался. Вроде, в жизни и не дурак, а кое-где и вовсе хитрец, но как до службы, так вечные проблемы у него.

А шофер, увидав, что полтора десятка казаков идут ему на выручку, так с места одним прыжком залетел в высокую кабину грузовика, от радости, видимо.

Крепкие, мужские, заскорузлые от долгой войны и тяжёлой работы руки упирались в борта машины. Большие противоминные башмаки утопали в песке и пыли, привода в «локтях», «коленях», «плечах» заскрипели привычно. На высоких оборотах запищали сервомоторы.

— Не филонь, Юрка, — задорно кирнул Саша Каштенков, первый номер пулемётного расчёта, — не отлынивай.

— Когда это я отлынивал? — Зло и серьёзно отозвался Червоненко, так же, как и все, упираясь в борт грузовика.

Шофёр сначала помалу, а потом и как следует дал «газа». Из-под задних колёс полетел песок с пылью, и машина понемногу поползла из ямы.

— Давай, казаки, навались, — гудел басом урядник Носов. — Ещё немного.

Люди упёрлись, и машина нехотя выползла из ямы, обдав напоследок всех, кто был сзади, песком и пылью. Больше всех досталось именно Червоненко. Прямо в лицо попало, сверху насыпало на голову, и много песка засыпалось ему в откинутый за спину шлем, в кирасу через горжет тоже немало.

— Да чтоб тебя, вот увалень, — ругался Юрка, отряхиваясь. — Броню чистить придётся из-за этого дурака.

Шофёр выскочил из машины, хотел казаков благодарить, но Червоненко заорал на него, скинув респиратор:

— Езжай ты уже отсюда, рыба ты стеклянная.

Шофёр быстро сказал что-то негромко и залез в машину. А Юрка стал вытряхивать песок из шлема и приговаривал:

— Ну не урод, а? Не было, как говориться, печали…

Казаки шли к своим ящикам, посмеивались, Саблин тоже ухмылялся, он остановился рядом с другом и сказал:

— Снимай кирасу, там песка у тебя килограмм, чистить надо, иначе плечевые привода запорешь

— Да знаю, — говорит Червоненко.

Ну, теперь им было, чем заняться. Они пошли к ящикам.

Они снова сели под навес. Юра снял кирасу и «плечи», вытряхнул песок. Аким ему помогал. Немного. И тут мимо прошла, поднимая тучи пыли своими четырьмя мостами, БМП с номером «43» и с топорами штурмовиков на борту. Дремавший рядом с ними командир штурмовой группы урядник Коровин оживился:

— Так это что, сорок третий батальон выгружается?

Он стал всматриваться в сторону пришвартовавшейся баржи.

— Вроде так, — сказал Ерёменко. — А что, знаешь кого оттуда?

— А то как же, воевали рядышком пару раз. — Отвечал урядник, вставая. — Крепкий батальон, хорошие бойцы, пойду поздороваюсь. Может, кто из стариков ещё служит.

Он ушёл, а Червоненко, Саблин, Ерёменко и Карачевский снова завалились на ящики.

— Быстрей бы уже завтрак, — сказал Ерёменко. — Может, сходим к кошевому?

— Час ещё, — ответил Карачевский Володька.

— А может, уже готов завтрак, со вчерашнего дня сидим, — не сдавался Ерёменко. — Может, повара с рассвета что-нибудь сварганили уже.

— Идите, сходите, — ехидно соглашается Юрка, — ротный кошевой старший прапорщик Оленичев большой мастер посылать таких вот торопыг в самые отдалённые уголки вселенной. Идите, узнайте, куда он вас направит на этот раз.

— Слышь, Саблин, а чего этот минёр всё время тут около нас ошивается, — с наигранным удивлением говорит Ерёменко. — Он, вроде, не боец штурмовой группы. Что ему тут? Чего он с минёрами не дружит?

— О, вот оно, полезло из героев их геройство. — Скалиться Червоненко. — Простой минёр, значит, герою-штурмовику не товарищ! Дожили. Вот вам и полковое, казачье, пластунское братство.

— А как ты думал? — Спрашивает Ерёменко.

— А думал я, что это у тебя твоя спесь заиграла, вот как я думал. — Отвечает Юра.

Аким даже не слушал этот разговор. Обычный трёп, сто раз уже такое было. Всё время штурмовиков упрекают по поводу их спеси. Мол, геройством своим сильно они гордятся, заносчивы. Но все знают, что это не так. Все остальные бойцы всех воинских специальностей бойцов штурмовых групп ценят и уважают. Так что всё это пустая болтовня. Саблин закрывает глаза и думает о доме.

А Ерёменко и Червоненко так и перебрёхиваются беззлобно, «от нечего делать».

А пыль всё гуще заволакивала пристань, пирсы и всю местность вокруг. Машин стало больше. Солнце вставало всё выше и палило всё беспощадней. Вода в реке, казалось, не течёт, а просто замерла бурым стеклом, бросающим яркие блики, такие яркие, что смотреть невмоготу. Время и вправду шло к завтраку. Аким всё ещё дремал, как вдруг резкий звук разорвал привычный гул пристани. Треск доносился, кажется, с баржи. Он был до боли знаком казакам.

Так трещит издали «Т-10-20». Десятимиллиметровая двадцати зарядная винтовка. Попросту «тэшка».

— Чего они там дуркуют? — Насторожённо спросил Володька Карачевский, глядя на звук выстрелов.

— Да хрен их знает, — отвечал Юрка.

И он и Ерёменко тоже глядели в сторону баржи.

Аким тоже привстал на локтях и тоже глянул туда же. А потом снова улёгся на ящики и успокоил товарищей:

— Бегемот всплыл, вот горожане и лупят по нему.

Для горожан с севера бегемот редкость, там, ближе к морю, такие твари не водятся. Зря патроны тратят, убить ленточного червя весом в тонну из «тэшки» не получится, а большой барже вреда он причинить не может, чай не лодка. Так что патроны просто выкинули в воду. Солдаты собрались на краю баржи, все глядят в воду. Один из них поднял винтовку и снова полоснул очередью по воде.

— Дураки, — говорит Юрка.

И все на этот раз с ним соглашаются.

Пришёл урядник Коровин, запыхался, видно, быстро шёл:

— Собирайтесь, — говорит, — нас на помывку приглашают.

— Чего? — Не понял Ерёменко.

— Кто? — Спрашивает Червоненко.

Саблин садится на ящиках, внимательно слушает своего старшего.

— Ребята из сорок третьего мыться зовут. — Продолжает Коровин. — Они шесть дней в пути, им помывка положена. А у них первая рота уже погрузилась, уходит на юг, мыться не будет, а вода лишняя осталась, им на каждого по сто литров выделили. Ребята, которых я лет сто знаю ещё с Сургута, говорят: «Приходи со своими, мы водой поделимся».

— Ну, пойдём, — обрадовался Юрка и начал оглядываться, искать свой ранец.

— Слышь, командир, — задумчиво произнёс Ерёменко, оборачиваясь на Коровина, — а твои друзья из штурмового батальона штурмовиков приглашали или всяких минёров тоже?

Карачевский смеётся, Саблин и сам невольно улыбается, поднимая свой рюкзак.

— Вот чего ты опять начал? Зачем? — Злиться Юрка. — Плохой ты человек, Ерёменко.

— Плохой, — передразнил его Ерёменко.

— Хватит, — говорит урядник, — собирайтесь быстрее, а то завтрак скоро. На завтрак хочется поспеть и помыться тоже.

— А этого минёра, — Карачевский кивает на Червоненко, — берём с собой? Или пусть тут сидит?

— Да, берём, — говорит Аким, закидывая рюкзак на плечо. — А то он пованивает уже.

— Чего, — возмущается Юрка, — кто пованивает?

Тоже встаёт:

— Наши онучи ваших не вонючей.

Все смеются, и Коровин в том числе, идут быстро к реке, туда, где расположилась баннопрачечная часть.

Они пошли так быстро и дружно, что другие казаки из их сотни окликали их:

— Господа штурмовики, а куда это вы?

— На кудыкину гору. — Озорно орал им Юрка. — Раскудыкивать кудыку.

— Да куда вы?

— К завтраку вернёмся, — обещал урядник Коровин, посмеиваясь.

Двое суток, без остановок, полк шёл на запад по Енисейскому тракту. Двадцать две машины с людьми и более тридцати машин со снаряжением: БМП, штабные машины, машины электронной борьбы и многие, многие другие растянулись на несколько километров. Встречные и попутные машины сворачивали в кювет, уступали колонне дорогу. Колонна вставала только заправиться. Ели люди в машинах.

Люди в машинах были мрачны, неразговорчивы. Все чувствовали, что это спешка неспроста. Если командование так гонит колонну, значить затыкать дыру. А это значило, что происходило что-то нехорошее. Корее всего, прорыв фронта.

Все разговоры сводились только к одному вопросу: Куда? Офицеры ничего не говорили, скорее всего, и сами толком не знали. Младшие офицеры, командиры взводов, отвечали казакам со смирением: Куда надо, туда и поедем. Это и так всем было понятно. Некоторые говорили, что тащат их на Уренгой, но там фронт стоял крепко. Большинство считало, что на Сидоровск. Но и те и другие ошибались. У станицы Берёзовская колонна остановилась на несколько часов. Заправка, мелкий ремонт. Тут она получает приказ.

Пришёл нач. штаба полка подполковник Никитин и коротко бросил казакам:

— Направление «юг». Станица Ниженка.

И ушёл, больше ничего не сказав.

— Куда нас? — Переспрашивали молодые казаки.

Старые казаки ужа начинали понимать:

— Ниженка, Аэропорт, Советская Речка.

— Так там же наши.

— Наверное, в помощь пойдём.

Это всех немного успокаивало. В помощь, это всё-таки не дыры затыкать.

Саблин, Ерёменко, Карачевский и командир штурмовой группы урядник Коровин — вот и все атакующие силы четвёртого взвода.

По штатному расписанию должно быть семеро: шесть бойцов и командир. Но это во взводе, в котором по расписанию тридцать бойцов. А таких взводов не бывает. Двадцать максимум. Да и то Аким не мог вспомнить, когда их было двадцать. Всегда меньше.

Вышли на исходные. Там, привалившись к ещё негорячему бархану, расположились снайпера. Снайпер Петя Чагылысов и его второй номер Толя Серёгин.

— Петька, ну что, видал их? — Улёгся рядом с ним Коровин.

— Нет, Женя, не видать, прячутся, — привычной скороговоркой отвечает снайпер. — Бруствер первого ряда окопов вижу, больше ничего, нет движения.

— Неужто нас не заметили? — Говорит Коровин, вглядываясь в сторону станицы.

— Шутишь, Женя? — Смеётся Чагылысов. — Мы тут БТРами на всю степь ревём, степняки вон там, западнее прошли по барханам, пылищу подняли, а они не заметили? Безглазые они, да?

— Значит, затаились?

— Ага, затаились. Я бы затаился, пока бы соотношение сил не понял.

— Верно ты, Петя, говоришь, — соглашается Коровин, всё ещё глядя на станицу, которую придётся брать.

Но лежа и таращась на цель, боевую задачу не выполнишь, он оглядывается на своих людей:

— Ну что, господа пластуны, пойдём потихоньку?

— Пошли, чего тянуть, — говорит Ерёменко.

Саблин сжал кулаки, кажется, опять задрожали пальцы. Это от волнения перед боем, с ним всегда так.

— Тогда ты первый, — говорит урядник, — Саблин второй, я за ним, Володька за мной. Идём, не высовываемся, в станицу не лезем, обойдём её с запада, как взводный и сказал. Соблюдаем режим радиомолчания.

У Ерёменко, он в штурмовики переведён из минёров, как и у всех хороших минёров на мины чутьё, поэтому Коровин оставил его первым, хотя какие в барханах мины, мины будут перед позициями противника, а до них ещё добраться нужно. Саблин если не первый, то всегда второй, он самый опытный из всех, ну, кроме самого Коровина, а замыкает группу Карачевский, он тащит на себе дополнительный запас гранат и «брикет». Брикет — это десять килограммовых тротиловых шашек, связанных вместе и обмотанных толстой алюминиевой фольгой. Их можно использовать по отдельности, а можно взорвать и все сразу.

Когда Ерёменко вылез на бархан и спустился с него вниз, Саблин уже хотел идти за ним, как снайпер толкнул его в плечевой щиток и показал сжатый кулак. В «кольчужной» перчатке с защитной крагой кулак выглядит весомо, внушительно. И означает он «держись, брат». Снайпер сказал:

— Я пригляжу за вами, хлопцы.

Саблин кивнул, закрыл забрало шлема и полез на бархан. Вслед уходящему вперёд Ерёменко.

Привычно вспыхнула панорам на внутренней стороне забрала, пред глазами побежали цифры, цифры. Аккумулятор, хладоген, моторы, приводы, герметичность — всё в порядке. Все три камеры работают отлично, дают обзор триста шестьдесят градусов. Микрофоны в порядке, он даже слышит, как скрепит песок у Ерёменко под башмаками. Сразу стало спокойнее, от волнения и следа не осталось, теперь работа. Простая воинская работа — идти в атаку.

Щит на ремне висит, на шее, левая рука его только придерживает, пятизарядный армейский дробовик «Барсук» под мышкой правой руки. Камеры чуть выше среза щита. Он всё видит, противник видит только щит и ноги. Так и пошли. Ерёменко в десяти шагах впереди него, Саблин идёт след в след, конечно, мин тут нет, но таковы правила, так записано в уставе, а со временем ещё и привычка. Там, где могут быть мины, след в след. Там, где мин нет, в шахматном порядке.

Первый раз за утро в костюме заработала вентиляция. Аким и не заметил, как внутренняя температура доползла до тридцати. Тридцать — предел, нужно охлаждение. При тридцати трёх возможен тепловой удар. Вентиляция охладила его до двадцати восьми, вполне комфортная температура. Днём, когда на солнце она уйдёт за пятьдесят, вентиляции хватить не будет, и тогда придётся расходовать хладоген — смесь сжиженных газов, позволяющих быстро понизить температуру внутри брони до приемлемой. А пока и вентиляции хватает.

Саблин идёт на юг за Ерёменко с бархана на бархан, всё на юг и на юг, но сам всё время смотрит на восток, в станицу. Если начнут бить, то, скорее всего, оттуда. Он выкручивает зум камер на максимум, но ничего подозрительного не видит. Никакого движения. Надолбы из прессованного песка, плиты, что защищают станицу от гуляющих от ветра барханов. Крепкие дома степных казаков, сплошь покрытые солнечными панелями. Хорошие дома, большие. У каждого дома ветряки и водосборники. Зажиточные в Нижинке живут казаки.

Но почему нет никого? Где китайцы? Вот, что мучает Акима: почему не открывают огня? Хотят подпустить ближе, в упор бить? Хорошо, что Петя Чагылысов обещал за ними присмотреть, так ему, конечно, спокойнее.

Ерёменко залез на бархан и неожиданно остановился. Поднял руку. Это значит «стоять».

Говорить нельзя, режим радиомолчания. Сказать что-нибудь в эфир — это всё равно, что залезть на бархан и начать размахивать флагом. Сразу заметят. Любые радиоволны разлетятся на десятки тысяч шагов. Даже самый ленивый радист, не говоря уже об опытном радиоэлектронщике, сразу запеленгует источник радиоволн и до метра вычислит координаты, моментально сбросив их миномётному расчёту. Или, не дай Бог, артиллеристам. Так что, пока не начался бой, разговоры в эфире допустимы только по двум причинам. Причина первая — мины, причина вторая — засада. Так что приходится как в старину смотреть за впереди идущим и следить за знаками, что он посылает.

Саблин сначала остановился, а потом быстро подошёл к Ерёменко.

Они открыли забрала, и Аким спросил:

— Чего встал?

— Так всё, дошли, если дальше пойдём, так станицу обойдём с юга. Что дальше делаем?

Саблин тоже не знал. Они позвали Коровина и Карачевского.

Собрались все возле высокого бархана:

— Ну, что делаем? — Спросил Ерёменко. — Идём дальше на юг или поворачиваем в станицу?

— Да, непонятно, — сказал Коровин и выглянул из-за верхушки песчаного холма. — Кто-нибудь китайцев видел?

Все ответили отрицательно и ждали решения командира.

А он мялся, всё ещё разглядывая станицу, рассуждал:

— Смысла нет пёхать на юг… Эх, нам бы в эфир выйти… Ладно, давайте пойдём в станицу. Тихонечко дойдём околицы, до вон тех плит, остановимся, приглядимся, одни входить не будем, будем ждать общей атаки. Саблин, теперь ты первый. И смотри за минами.

— Есть, — ответил Аким, захлопнул забрало, взял щит и полез на бархан.

И тут на всю сотню радостный крик в коммутаторе:

— Хлопцы, свинья! Вторая сотня, тут свинья по станице бегает.

— Бей, — сразу отзываются голоса.

— Нельзя, чужая. — Кричит кто-то.

— На китайцев спишем, бей.

— Негоже так.

Но это всё голоса не офицеров, офицеры молчат, хотя и слышат эти разговоры, а значит, свинье конец.

Саблину, честно говоря, поднадоел войсковой рацион, жареная свинина была бы кстати. Так и случилось. Хлопает одинокий выстрел вдалеке.

— Всё, — кричит кто-то, — вторая сотня, на обед свинина.

— Да сколько там той свинины будет с одной свиньи на целую сотню, — бубнит кто-то, — по кусочку на брата, так, ерунда, только аппетит разкучерявить.

Но Саблину было всё равно, он не завтракал, по кусочку — так по кусочку,

Минёры проверили траншеи, ничего не нашли, видно, китайцы уходили в спешке, фугасов поставить нигде не успели. И после этого старший прапорщик Оленичев, кошевой второй сотни, пошёл считать трофеи.

Коровин смотрел на то, как кошевой лазит по траншеям, смотрел и сказал:

— Взводный, ты бы шёл с ним, а то там, гляди, этот хитрец из второго взвода уже кружится. А трофеи-то наши. Пусть кошевой нашему взводу их запишет, мы первые в траншею вошли.

И вправду, командир второго взвода, прапорщик Луковиниский ходил за кошевым, не отставая.

— И то верно, — оживился прапорщик Михеенко. — Этот проныра Луковинский опять хочет наш трофей поделить.

Он ушёл и, тут же поднимая тучи пыли по бездорожью, въехал в станицу штабной БТР, остановился рядом с бойцами четвёртого взвода. Из открывшейся броне-двери вышел сам командир Второго полка, полковник Ковалевский, а за ним начштаба подполковник Никитин и сотник Короткович. Они подошли к казакам, поздоровались. Казаки поднялись, потянулись, недружно ответили на приветствие.

Ковалевский бросил беглый взгляд на окопы и на прапорщиков, что считают там трофеи, и спросил, поворачиваясь к четвёртому взводу:

— Значит, противника не было?

— Никак нет, — ответил замком взвода урядник Носов. — Мы вошли, траншеи пустые были.

— Кто вошёл первый? — Продолжал полковник.

Носов обернулся к штурмовикам:

— Хлопцы, кто первый был?

— Казак Саблин, — ответил командир штурмовой группы Коровин.

— Товарищ Никитин, запишите в Журнал Боевых Действий, что первый в траншеи противника вошёл казак Саблин.

— Есть, — сказал начштаба.

— Так, там противника не было, — негромко, и неуверенно произнёс Аким, ему было как-то даже неудобно, что за такую ерунду, его вписывают в ЖБД.

Сказал он негромко, но полковник услышал и, сделав шаг к нему, спросил:

— А что, если бы противник был, не вошли бы?

— Вошёл бы, — ответил Саблин.

— Ну, тогда ничего не меняем, запишите казака, товарищ Никитин.

— Есть, — повторил начштаба полка, и командиры направились к штабному бронетранспортёру.

— Ишь ты, — сказал Юрка Жданок, взводный радиоэлектронщик, — тебе теперь, Акимка, никак медаль дадут.

— Никакую медаль ему не дадут, — произнёс урядник Коровин, — а вот в личное дело занесут.

— Надо было мне первому идти, — с досадой сказал Ерёменко.

— Так и шёл бы, я сначала тебя первым посылал, — произнёс урядник Коровин. — Отпихнул бы Саблина да сам первый пошёл бы.

— Ишь как Лёшка Ерёмекно расстроился, — язвил пулемётчик Вася Каратаев, — упустил запись в личное дело, на ровном месте упустил.

Казаки посмеялись, кто-то ткнул кулаком Саблина в плечо. Поздравил.

Хоть и не медаль, но хорошая запись в личном деле тоже не помешает. Но Саблин всё равно чувствовал себя неловко, награда была какая-то незаслуженная.

А в станицу с севера в клубах пыли уже вползали грузовики, их Второй Пластунский Казачий Полк был в голове колоны, а за ним пехотные части, казачьи, артиллерия. Бесконечный караван выплывал из моря пыли. Какие-то машины останавливались в станице, а некоторые проскакивали её, шли дальше и дальше на юг. Четвертый взвод, расположился под навесом у большого дома.

Восьми нет, а на термометре уже тридцать шесть. Пластуны смотрят на колонну, щурятся, ждут завтрака.

— Куда теперь их? — Лениво интересуется Стёпа Тренчюк, глядя на машины, что проезжают станицу, не останавливаюсь.

— На Аэропорт, — отвечает урядник Коровин.

— Евгений, а ты ведь был в этом Аэропорту? — Спросил радист Зайцев.

— Ага, — ответил замком взвода, — лет десять назад… Нет, девять по-моему.

— И что? — Продолжал интересоваться Зайцев.

— Тяжко было. Там нам так надавали китайцы, что вспоминать не хочется.

— А как там было-то? — Тоже заинтересовался гранатомётчик Хайруллин.

— Да создали перевес они солидный, нагнали аж две дивизии своих, артиллерии собрали немало. Первым делом по степи обошли, фланги обрезали, а потом и на центр навалились, головы поднять не давали — их артиллерия всё сметала, — урядник достал сигареты, закурил, — не поднять головы… Мы выскочили последние, едва успели, чуть в котёл нас не взяли. Выходили ночью через барханы, по дороге никак, они вплотную к ней подошли уже. «Санитарок» целых не было, раненых уйма, всех на руках тащили, столько снаряги бросили — горы. Пулемёты, мины… Горы всего.

Он курит, а все молчат, слушают, ждут. И урядник продолжает:

— А потом четыре месяца их оттуда выбивали. Четыре месяца беспрерывных боёв. По три атаки за ночь бывало. Подойдем, мины снимем, постреляем, получим малость — откатимся, снова идем, а они новые мины успели поставить, и так по три раза за ночь. Люди с ума сходили, оружие бросали… Отказывались в атаку идти. Судили их, расстреливали. Народу там полегло…

— Много? — Спросил Червоненко.

— Сотни. — Ответил урядник. — Только раненых по двадцать «санитарок» поутру отъезжало. Так и ехали, «санитарки» на север, а свежие части им на встречу.

— А что это за Аэропорт, что там? — Спрашивает Червоненко. — Станица такая древняя?

— Да нет, это огромная открытая площадь, вся в бетоне. Не жил там никто, хотя здания есть. Площадь огороженная, но всё равно её барханами замело. С севера и востока камень, скалы. Ничего особенного.

— Аэропорт — это что-то вроде парка, для летающих машин, они туда прилетали и стояли там, — вставил Саблин.

— Вот, — сказал Коровин, — именно. Бетонное поле с барханами да десять бетонных зданий.

— А чего ж мы с китайцами так за него загасились? — Удивился Червоненко.

— Резервуары там под полем огромные. — Ответил урядник. — Для воды, для топлива.

Теперь всё стало на свои места. Теперь все сразу всё поняли. Резервуары для воды и топлива с сухой раскалённой пустыне — это плацдарм для наступления. Таскать цистерны с топливом и водой на сотни километров можно, конечно, только так ни за что не обеспечить наступления. Удобнее найти базу в степи, натаскать туда воды и масла для двигателей, собрать воска и с этой базы начать компанию. Тем более что от Аэропорта до болот, где уже начинаются пластунские станицы, чуть больше двухсот километров.

Один переход. Один переход, и китайцы на болотах. На их родных ботах.

Казаки приумолкли, задумались, курят сидят. Но тут их раздумья прервал радостным сообщением вернувшийся взводный:

— Спите? Не спите, там третий взвод вышку водонапорную нашёл, там двадцать кубометров воды. Мы командованию ещё не доложили, идите мыться, пока обед не готов, всей второй сотне помыться можно.

Задумчивости как не бывало. Солдату и казаку удобнее жить одним днём, днём сегодняшним. Аэропорт далеко, что о нём думать, може, т и не пошлют его брать, может, обойдётся, может, другим не повезёт, а вода вот она, рядом. Вода — это большое удовольствие на войне. Четвёртый взвод быстро собрался и пошёл искать водонапорную башню, пока командованию не доложили о таком количестве бесхозной воды.

— Штуромовые, вы тут? — Орёт кто-то из темноты. Стоит на пороге дома, внутрь не заходит, но орёт так, что во всех комнатах слышно.

— Тут мы, чего? — Спрашивает сонный Ерёменко.

— Тревога! Подъём! Какого хрена у вас у всех коммутаторы отключены. Пол часа вас ищу!

Повторять не нужно все вскакивают, быстро натягивают «кольчуги».

— Два ночи. — Замечает Карачевский. — Доспех сняли, аккумуляторы бережём.

— Давайте быстрее, — говорит пришедший из темноты. — БТРы уже на погрузку подали.

— Что, китайцы? — Спрашивает Червоненко пришедшего, пока тот не ушёл. Сам Юрка уже влез в «кольчугу» нацепил кирасу и крепит раковину. Он быстро экипируется. Этого у него не отнять.

— Кажись, первый взвод размотали, взвод уже час не выходит на связь, а до этого сообщил, что ведёт бой с двумя ротами НОАК и что потери есть, — говорит казак и уходит.

Ночь, двадцать пять градусов, звёзды. Удивительно, как хорошо бывает в степи. Ни пыльцы тебе, ни мошки, ни зноя. Саблин отключил электрику и скинул шлем, который болтался на затылке. Респиратор тоже стащил с лица, дышал полной грудью, этим замечательным прохладным воздухом. Только саранча стрекочет вокруг, летает в свете фар БТРа, её так много, что стрёкот множества крыльев сливается в нудный, непрерывный гул. Она летит к дороге вместе со степным пухом, со всех окрестных пыльных барханов, привлекаемая тучами пыли и шелестом электроприводов. Если бы не саранча, можно было бы думать, что ты в раю. Впрочем, Саблин так и думал, сидя на броне, облокотившись на ствол двадцатимиллиметрового орудия и покачиваясь в такт неровной дороге. Под ребристыми колесами скрипят пыльные наносы, маленькие барханчики, что за ночь собрал на дороге ветерок. Безмятежность. Мерное покачивание и звуки убаюкивают. Так можно и заснуть, но спать нельзя, свалишься с брони. Такое бывало. Не с ним, конечно.

И вдруг зашелестели колёса, инерция качнула его вперёд, бронетранспортёр встал. Сразу сзади его догнала пелена мелкой пыли. Саблин натянул респиратор.

И секунды не прошло, как остановились, а со второго БТРа уже кричат:

— Аким, чего встали-то? Приехали?

— Сейчас, — кричит Саблин в ответ и стучит прикладом по броне. — Вася, чего стоим?

— Пост, — орёт водитель из кабины через открытый люк.

— Пост, — кричит Саблин назад в пыль.

— Сотника на пост просят, — тут же орёт в открытый люк мехвод Вася из БТРа.

— Сотника на пост, — кричит Саблин назад.

«Сотника на пост, — отзываются дальше, и ещё дальше, и ещё, — сотника на пост».

А из темноты в свет фар выходит солдат в пыльнике, с винтовкой, в шлеме, открыто подходит к БТРу и говорит, задрав голову:

— Товарищи сапёры, у вас сигаретки не будет, второй караул без сигарет.

Солдат молодой, вроде, совсем, и Юра ему отвечает с брони:

— А где ты, балда, тут сапёров увидал?

— А, так вы казаки, — солдат приглядывается к эмблеме на броне, — товарищи казаки, дайте сигаретку.

— А где ты, балда, тут казаков увидел, — кричит Зайцев.

Все на броне смеются, солдат стоит растерянный, светит фонариком на броню, а там и вправду две эмблемы казачья и саперная, смотрит молодой солдат на них и не понимает, с кем говорит.

Юра лезет в карман пыльника, достаёт смятую, почти пустую пачку сигарет, протягивает её солдату:

— На, и запомни, мы не просто казаки, пластуны мы.

— Спасибо, пластуны, — говорит солдат, заглядывает в пачку, — что, все мне?

— Бери-кури, до боя не помри, — говорит Юра.

Все опять смеются. Юрка балагур.

— Зря, Юрка, ты его балуешь, — говорит старый казак замком взвода урядник Носов.

У Носова это двадцатый призыв, он всё знает:

— Сигареты у него офицер отобрал, чтобы в карауле не курил.

— Да ладно, пусть покурит, — говорит Юра. — Сам по молодости в караулах мучился без сигарет.

Тут из клубов оседающей пыли в свет фар выходит подсотник Колышев. Идёт, разминая шею и плечи на ходу, подходит к солдату.

И вдруг далеко на юго-западе небо осветил всполох. Далёкий, но яркий. А потом ещё один. И ещё. И через шелест саранчи докатилось тяжкое: У-у-м-м-м. У-у-у-у-м-м. У-у-у-у-у-м-м-м-м.

— Двести десятые, — говорит Зайцев, с каким-то неопытным злорадством.

Все смотрят в ту сторону.

Все на броне знают, что это значит. Так при взрыве освещают небо тяжёлые двухсот десятимиллиметровые снаряды.

— Они, «чемоданы». Век бы их не слышать. — Говорит Юра, он встал на броне, смотрит на юго-запад, туда, где всполох за всполохом взрывы освещает небо.

— Вот туда и поедем, — говорит он, наконец.

— Ну, а то куда же, — подтверждает его слова урядник Носов. — На Аэропорт пойдём.

Все молчат, всё веселье сразу как-то кончилось. Надеялись казаки, что может ещё куда, в заслоны на фланги, может даже в резерв, но теперь всем стало уже очевидно: пункт назначения Аэропорт. Все только и смотрят туда, на юго-запад. Кто смиренно, а кто и со злостью. Но тут взрывы прекратились.

Здоровенная, в полтора пальца саранча со шлепком плюхнулась на шею Саблину, едва в панцирь не упала, он тут же прихлопнул её и с хрустом прокрутил между шеей и ладонью, скинул её вниз с омерзением. Потрогал шею, нет, вроде, цапнуть не успела.

Подсотенный с солдатом стоят и разглядывают что-то в планшете, и солдат рукой машет как раз на юго-запад. Офицер понимающе кивает, и они расходятся.

— Господин подсотник, куда нас? На Аэропорт? — Спрашивает Юра. Он так и стоит на броне, не сел ещё.

— На Аэропорт, — сухо отвечает Колышев и уходит к грузовикам, в конец колоны.

— Эх, жизнь казачья, — Юра усаживается на своё место.

Солдатик так и стоит, курит у обочины, как БТР тронулся, он стал махать им рукой, но тут же пропал в темноте, как только выпал из света фар.

Колона сворачивает на юго-запад. Идёт туда, где опять в чёрное небо рвутся огромные оранжевые всполохи. Колонна идёт на Аэропорт.

— Четвёртый взвод, кто воду не взял — берите, — орёт старший прапорщик Оленичев.

— Я тебе взял, — говорит Юра, протягивая двухлитровую баклажку. — Мало ли, может, до солнца провозимся.

БТР зашуршал моторами и поехал обратно на север, поднимая пыль.

Не хотелось бы до солнца. Тут, в степи, на солнце сорок пять будет. Никакого хладогена не хватит. Саблин берёт баклажку, закидывает её себе в ранец. Ещё два кило нагрузки. А у него в левом «колене» сервомотор не докручивает. А может, и привод не дожимает. Со стороны, кажется, что он на левую ногу припадает. Как бы в бою не отказало. Он относил неделю назад «колено» к полковому механику, тот час копался, ничего не нашёл. При Акиме на стенде включал-выключал, сгиб-разгиб работал штатно. А как броню наденешь, так начинает заедать на разгибе. Но пока, вроде, работает.

Тут пришёл прапорщик Михеенко, взводный. Они с урядником Носовым перекинулись парой слов, потом прапорщик собрал людей и сказал:

— Приказ пришёл, солдаты на гряду пойдут, мы с ними.

— Ну, нетрудно было догадаться, — замечает Юрка.

У Юрки всегда есть, что сказать. Остальные казаки молчат, слушают, что ещё скажет взводный.

— Молите Бога, чтобы не нашему взводу пришлось в лоб по склону идти. Я карту глянул — жуть, там просто каша будет. Ни барханов, ни камней, открытый стол. Стреляй — не хочу.

— Молишь Бога? — Тихо спрашивает Юра. — Или опять спишь?

— Угу, — отвечает Аким.

— Что «угу»? — Не унимается друг. — Не понял, ты спишь или молишься?

Иногда Юрка его раздражает своей болтливостью. Сейчас бы послушать взводного, а он языком чешет.

И тут в коммутаторе голос, чёткий и твёрдый:

— Вторая сотня, прибыть в расположение штаба.

Сотник. Их зовёт.

— Ну, пошли, ребята, — говорит прапорщик Михеенко, — кажись, наше время.

Вся сотня собралась у штаба, с сотником и подсотенными, с вестовыми, всего больше семидесяти человек. Кто сел наземь, кто стоял.

Сотник Короткович, что называется, из молодых да ранних. Он, может, чуть старше Саблина. Всегда строг, собран, серьёзен. Он из линейных казаков пришёл, по сути, пластунам если не чужой, то уж точно не свой. Его не очень жаловали, но уважали. Казак он был опытный, хоть и из степняков. Случилось так, что с Акимом он был знаком ещё по Тарко-Сале, их участки фронта были рядом. Тогда ещё старший прапорщик Короткович даже пару раз заходил к Саблину в блиндаж. Но то когда было. Теперь, когда его назначили в сотню Саблина, он и виду не казал, что они когда-то были знакомы. Сначала это Акима задевало. Как так можно — даже не кивнул знакомцу, даже виду не показал сотник, что они знакомы. А потом Саблин и сам забыл про знакомство. Не так и хотелось.

В свете фар грузовика они собрались полукругом. Для наглядности из штаба принесли большой планшет, установили так, что бы всем было видно карту, и были ясны задачи.

— Задача поставлена нашей сотне такая, — чеканит голосом сотник Короткович, — поддержать наступление армейцев и с ними сбросить китайцев с высоты сто сорок ноль шесть. Это первая линия их обороны перед Аэропортом. Эта каменная гряда, что перегораживает сухую долину. Против нас действует сто тридцать первая дивизия НОАК. Кажется, Девятый их батальон. Бойцы опытные. Поддерживает их дивизион двухсот десяти миллиметровых орудий. Но есть сведения, что в рабочем стоянии у них только два орудия. Ещё у них есть дивизион самоходных миномётов сто двадцать два миллиметра. Все вы знаете, снаряды и мины они вообще не привыкли экономить. У них их горы. Так что лёгкой прогулки не будет.

Это он мог бы не говорить, все и так это знали, а вот что действительно всех волновало, так это то, как пойдёт атака. Кто пойдёт первый под двухсот десяти миллиметровые «чемоданы». Все ждали, семьдесят с лишним человек напряжённо молчали, ожидая своей участи, и сотник продолжил:

— Первый взвод, при мне в резерве.

По рядам прошло едва заметное движение, народ из первого взвода перевёл дух, слегка зашевелился. Отлегло.

— В первом взводе большой некомплект, их неделю назад сильно потрепало.

Так всё и было, в боях у сухой балки, в ста километрах на север отсюда, китайцы серьёзно контратаковали, силами двух рот или небольшого батальона пытались выйти к дороге, прирезать её. Смяли два взвода линейных казаков из Двадцатого полка, что прикрывал фланг и дорогу. И как следует придавили их первый взвод. Но пластуны, в отличие от линейных, не отошли, не успели, потеряли транспорт и рацию. Они уже окопались на каменной гряде, обложились минами, зацепились за камни и уперлись. Их накрывали миномётами и ПТУРами. С двух флангов по ним били пулемёты. Но за четыре часа боя китайцы так и не смогли сдвинуть их с места, хотя к утру пластуны бились уже в полном окружении. Сначала второй и третий взводы пошли к ним на выручку на броне, а потом и четвёртый пошёл пешком. Но пять километров по степи быстро не пройти. На рассвете второй и третий взводы деблокировали своих товарищей. Принесли боеприпасы, воду и хладоген. Этот бой первого взвода на всю ночь связал китайцев, дал время перегруппироваться подтянуть весь Второй полк, остановить контрнаступление и отогнать китайцев от дороги обратно в степь. Утром из двадцати двух человек первого взвода в строю осталось лишь тринадцать. Два казака погибли, остальные были ранены. Сам взводный тоже ранен. Теперь первый взвод имел полное право остаться в резерве.

С первым взводом всё было ясно, но главный вопрос всё ещё интересовал казаков. Все ждали. И сотник продолжил, не делая трагических и интригующих пауз:

— С армейцами на высоту сто сорок ноль шесть пойдёт второй взвод прапорщика Луковинского. Он самый укомплектованный. Задача: обнаружить минные поля, проложить в них проходы, уничтожить доты, дзоты, турели, поддержать огнём пехоту. Обеспечить продвижение пехоты на высоту. Задача ясна?

— Так точно, — недружно отвечает второй взвод.

— Оно понятно, армейцы атакуют, а мы им, вроде как, ковровую дорожку расстилаем. — Сказал кто-то. — Атакуйте по мягкому.

Сотник глянул строго на говоруна и сказал:

— Так на то мы и пластуны.

Это он зря так сказал. Все знали, что он из линейных, по рядам прошёлся ропот, а Юрка так и вовсе не постеснялся спросить:

— Значит, вы тоже из пластунов, господин сотник?

Аким ткнул его бронированным локтем в кирасу, мол, чего ты лезешь, дурень? А сотник пригляделся, кто это там вопросы задаёт, и ответил Юрке лично:

— Теперь да.

И продолжил, даже не переменив лица:

— Для усиления второго взвода из четвёртого и третьего добавим по человеку. Из третьего Барабанов. Из четвёртого Червоненко.

Аким опять ткнул Юру в бок и прошипел зло:

— Ну, наговорился?

— Да ладно… — Юра махнул рукой. — Ничего, схожу со вторым взводом.

— Так же со вторым взводом идёт старший прапорщик Оленичев. — Продолжал сотник. — Ну, люди вы все опытные, учить мне вас нечему. Сами всё знаете.

— Это точно, — опять заметил Юрка.

Короткович опять глянул на него. Задержал на Юрке взгляд.

— Да замолчишь ты сегодня? — Злился Аким. — Чего ты его бесишь?

— А чего он?.. — Смеялся Червоненко.

Как ребёнок, честное слово, Саблин злится. Также и в школе на уроках себя вёл. Дурак:

— Балда ты. Доиграешься, он тебя точно сошлёт куда-нибудь, откуда не вернёшься.

— Третий взвод, — говорил сотник далее, показывая на планшете направление, — пойдёте с линейными казаками через барханы на левом фланге. Задача: обнаружить позицию противника в песках, поддержать огнём атаку линейных взводов.

— Через барханы с линейными? — Удивились пластуны, у них всех только что забрали в полк все бронетранспортёры. — Нешто мы за ними угонимся пешие, они-то на колёсах пойдут?

Сотник их не слушал:

— Есть приказ — чего не ясно?

А это значит, третьему взводу придётся тащиться по колено в пыли и песке.

Короткович сам всё понимает и продолжает:

— Да, поддержите линейных. Не убивайтесь, жилы не рвите, идите по мере сил.

— Ну, как всегда, — всё равно бубнят невесело пластуны.

Линейные казачьи части на броне поедут, они полностью механизированы, там, где броня не пройдёт, там они и встанут. А случись что, так прыгнут на броню и уедут. А пластунам не уехать, удар придётся принять, так как в бой они пойдут пешие. А пешими да с оружием и снарягой много по барханам не набегаешь.

Казаки третьего взвода побурчали, конечно, но приказ есть приказ. А вот четвёртому, кажется, везло.

— Четвёртый взвод, у вас всё просто, — сотник указал на карте точку, — ветряной овраг, тысяча двести метров, вход на севере, выход на юге. Выходите к самой каменной гряде, от выхода из оврага до камней всего восемь сотен метров. Армейцы говорят, что до оврага мин нет. В самом овраге не проверяли. Задача: пройти по оврагу, снять мины, если есть, сбить заслон, если имеется, ликвидировать турели, две штуки за минной полосой, они слева были зафиксированы, но, естественно, будут перемещаться, а может, их и больше. Где они — не знаем, замаскированы. Найти уничтожить. Из оврага поддержать атаку огнём, сообщать координаты огневых точек противника миномётчикам. Всё.

— А кому роботов дадут? — Интересуется Ерёменко, вопрос не праздный. Робот — вещь полезная. Все видели, что их сгружали.

— У нас их всего два осталось. — Говорит сотник. — Один пойдёт со вторым взводом, второй с третьим.

— Ну, понятно, — с укором продолжает Ерёменко. — Нам робот не положен.

— Во-первых, он в овраге не пройдёт, — терпеливо объясняет командир, — вы с ним только до оврага доедите. А во-вторых, мобильная платформа второму взводу может пригодиться для вывоза раненых, надеюсь, что этого удастся избежать, но второй взвод идёт и атакует противника в лоб. А третий взвод идёт в барханы, там им передвижная платформа будет нужнее. Им в пыли по колено на себе тащить всё тяжело будет.

— Ну, понятно, а мы как обычно едем, горбом и паром. — Резюмировал Ерёменко негромко. Так, чтобы сотник не слышал. А то отправишься ещё на усиление второго взвода.

— Ну, что ж, хорошо. — Говорит командир четвёртого взвода прапорщик Михеенко. — Слыхали, казаки? В овраг идём.

— Второй и третий взводы готовятся и выдвигаются на соединения с армейцами и линейными казаками по готовности. Четвёртый — выступать немедленно.

Саблин толкает Юру в локоть:

— Ты там не геройствуй сильно.

— А когда я геройствовал? — Отвечает тот.

— Да всегда. Вечно лезешь на рожон, всё лихость свою показываешь, особенно перед чужими.

Юра промолчал. Он набивает в подсумок лишние, не влезающие туда магазины.

— Гранаты про запас брать не будешь? — Спрашивает Саблин.

— Да на кой они, — беззаботно отвечает Червоненко, утрясая подсумок, — нас близко к окопам не подпустят. Патронов возьму, полежу там, постреляю малость.

Поднимается ветер, саранча уже не кружит в воздухе, зато с востока летит клубами пыль из степи. И пух. Закрывая звёзды и горизонт, летит море пуха.

— Колючка зацвела что-то рано в этом году, — говорит Юра.

Саблин слышал это ещё неделю назад.

— Чего рано, нормально, — Аким надевает шлем.

Он протягивает Юрке руку.

— Да чего ты прощаешься-то, устроил тут проводы героя, прощается он! — Злится тот, но руку жмёт. — Утром увидимся.

— Увидимся. — Говорит Саблин. — И ты это, не геройствуй там.

— Да, ладно. — Небрежно бросает Червоненко через плечо. — Ты сам там не геройствуй. А то я тебя знаю, за медальку в огонь полезешь. — Он обернулся и погрозил Акиму пальцем. — И всё это потому, что ты жадный как чёрт.

— Я не жадный, — усмехается Саблин.

Червоненко забрали на усиление. Итого во взводе осталось шестнадцать человек вместе с командиром взвода. Командир взвода по уставу ничего не тащит, только свой планшет и оружие. На то он и командир. Ничего не несут и два его ближайших помощника — радист и оператор станции электронной борьбы. В просторечии радиоэлектронщик. Ничего не несёт снайпер и его второй номер. У них тяжёлая винтовка и тяжёлый боекомплект. Ничего не несёт и пулемётный расчёт, а их трое. У них пулемёт, и патроны к нему ещё тяжелее, чем у снайперов. Расчёт ПТУРа и так загружен, оператор несёт пусковой стол, второй и третий номер несут блок управления и две гранаты. Также ничего не несёт медик. Белая кость, похлеще радиста. Но его сейчас во взводе нет. Саблин за медика. Остаётся четыре человека, которые понесут на себе все, что нужно нести. Обычно это штурмовая группа. Но из них ещё нужно выделить двух людей на разведку и разминирование. Они пойдут впереди, и им там лишний вес ни к чему.

Прапорщик осматривает своих людей невесело и говорит:

— Саблин, Ерёменко, возьмите по гранате. — Он вздыхает. Надо бы взять воды, мин, ручных гранат. Но придётся взять только две гранаты для ПТУРа. — Кумулятивные берите, нам турели сбивать придётся.

Кумулятивная боевая часть гранаты легче фугасной, весит всего около семи килограммов, а вот маршевая часть у всех гранат одна и та же, она весит одиннадцать кило. Молоденький солдат с грузовика выдаёт им гранаты в разобранном виде. Так их легче нести. Саблин и Ерёменко помогают друг другу закинуть гранаты в ранцы.

«Лишь бы «коленка» левая не подвела», — думает Аким, чувствуя, как новая тяжесть пригибает его к земле.

— Пошли, казаки. — Командует прапорщик.

Всё, двинулись.

Он идёт замыкающим, идти до оврага им не так уж и близко, почти два километра. Хорошо, что тут твёрдый грунт, а не пыль или песок. А впереди, ближе к оврагу и прямо в нём, начинают хлопать разрывы. Мины. Их противник для профилактики кидает, или пристреливается. Мина вещь неприятная, но пока это далеко. Но мины подожгли пух. В овраге, видно, его много собралось. Заполыхало ярко, и по краям оврага тоже полыхало.

Аким шёл последний, он ещё не закрыл забрало и видел чёрные фигуры на фоне пламени. Шли они в плащах-пыльниках и круглых шлемах, перегруженные тяжёлым железом. Шли, как положено по уставу — противоминной цепью след в след, один за другим. И с дистанцией, как по уставу, восемь шагов. И шли они прямо туда, в полыхающий вдали огонь.

— Забрала закрыть, режим радиомолчания, предать по цепи. — Слышит Аким из начала строя.

— Забрала закрыть, режим радиомолчания, предать по цепи. — Кричат уже ближе.

— Забрала закрыть, режим радиомолчания, предать по цепи. — Весело орёт Ерёменко, идущий пред Саблиным.

Саблин последний, ему кричать некому.

Аким ещё раз поглядел, как четвёртый взвод второй сотни идёт в сторону полыхающего огня, и закрыл забрало.

Сразу включилась «панорама», теперь все подсвечивалось привычным зелёным светом. На «панораме», как положено, грузятся после запуска индикаторы: справа — заряд батарей, сервомоторы, приводы, рация, радар; слева — температура внутри брони, запас хладогена, вентиляция, фильтры, целостность «кольчуги»; по центру — дальномер, рамка прицела. Всё на месте. Всё в порядке. Всё штатно. Всё как всегда. Четвёртый взвод шёл в бой.

Больше никому ничего говорить не нужно, расчёт гранатомёта скидывает ношу на землю, первый номер лезет наверх к Ерёменко смотреть турель. Двое других собирают пусковой стол. Все остальные казаки тоже не бездельничают, сбрасывают ранцы, берутся за лопаты. Все знают, что будет после. Как только они уничтожат турель, они себя демаскируют и получат ответный удар.

Хорошо, если мины, а может, что и потяжелее прилетит. Ну, на то они и пластуны. Саблин копает в стене оврага нору, но неглубокую, чтобы, если ударят двухсот десятимиллиметровым, не завалило. Затем тут же рядом ещё одну для кого-нибудь из гранатомётчиков. Им самим окопы для себя копать некогда. Они как экскаваторы роют там, на верху, на краю обрыва, площадку для пускового стола. Только земля летит сверху. К прапорщику прибегает радист, он тоже с лопатой в руках. Видно, оторвали его от дела, он тоже копал. А раз прибежал, значит, новая радиограмма. Так и есть, радист суёт планшет Михеенко. Прапорщик читает, лицо его освещает зеленоватый свет панорамы, что падет из открытого забрала. Даже при таком скудном освещении видно, как ему не нравится текст.

— Взводный, ну чего там? — Спрашивает Тимофей Хайруллин, собирая кумулятивную гранату.

— Торопят, сотник говорит, что через десять минут армейцы начнут уже атаку, спрашивает, что с турелями?

— Сейчас одну собьём, — обещает Хайруллин и, закинув гранату себе на плечо, лезет вверх по склону оврага. Туда, где два других гранатомётчика уже ставят пусковой стол. Песок и пыль под его ботинками осыпается, но он упрямо лезет вверх. Но не очень успешно. Саблин воткнул лопатку в грунт, пошёл ему помочь. Взял у Хайруллина гранату, она снаряженная, длинной метр тридцать. Хайруллин забрался повыше, Аким передал ему гранату, а уже у него гранату забрал Теренчук и положил её на ложе.

Первый номер расчёта Кужаев припал к прицелу, смотрел несколько секунд и, оторвавшись, сказал прапорщику:

— Турелька, вроде как, за камнями… — он помолчал, ещё раз заглянул в прицел, — но её край мне видно, думаю, собью первой гранатой.

— Уж постарайся, — говорит прапорщик и кричит: — Приготовиться, всем в укрытие.

— Все в укрытие, — несётся по оврагу.

— Всем в укрытие!

Все, кто не успел соорудить себе окопчик, ускоряются.

Ерёменко роет рядом, только земля летит. Аким вырыл два окопа, теперь заваливается на бок в один из них, закрывает забрало.

Дробовик, ранец, лопатка — всё с ним. Ничего оставлять сверху нельзя, а после обстрела тут будет всё засыпано песком и пылью, если что забудешь — пиши пропало, не найдёшь.

Бойцам штурмовой группы по уставу положены щиты. Щит сам по себе не лёгок. Пеноалюминивый лист, армированный карбитотитановой сеткой и обтянутый ультракарбоном. Вещь крепкая. Пуля в двенадцать миллиметров, конечно, с двухсот и даже с трёхсот метров его пробивает, но вот мелкий или средний осколок щит держит хорошо. Он накрывается им, чуть шевелит его, чтобы щит ушёл в грунт. Всё. Накрывшись таким, в окопе Саблин чувствует себя в относительной безопасности.

— Стреляй по готовности, — говорит прапорщик Кужаеву и сам приседает возле окопа, что выкопал ему Ерёменко. Ждёт выстрела.

Пластуны залегли. Тихо стало, у пускового стола остались первый и второй номера расчёта. Из окопчика Акима их видно, только глаза подними.

Где-то на западе звонко хлопают «125-е» мины. А здесь, в овраге, их разрывы кажутся тихими, безобидными. Казаки быстро догоняют ушедший вперед взвод. Раненых забрали медики, теперь Саблин за них не волнуется. Теперь выживут.

Враг не унимается, ни на минуту не прекращается огонь. Обрабатывает первую полосу, где сейчас Юрка должен быть.

Думать об этом не охота даже.

А взвод снова залёг, завалились казаки на стенки оврага, ждут, когда минёры новый фугас обезвредят. Аким уже не помнит, какой это по счёту. Нашёл свой ранец, а гранаты в нём нет, он и вспомнить не может, куда её, тяжеленную, дел. И ладно.

Коровин и Карачевский сняли фугас, двинулись дальше. Два часа ночи, а на западе всё только начинается. Понеслись тяжко ухать «чемоданы». Вроде, далеко рвутся, а дрожь до оврага докатывается, со стен песок сыпется. Мины бьют, тихо-тихо работают вдали пулемёты. Точно началось. Видать, атака пошла.

И тут же, перекрывая весь шум боя, заскрежетало с визгом, долго и противно. Турель. Саблин даже поморщился, как представил бесконечные рваные светящиеся полосы двадцатимиллиметровых снарядов, что со скрежетом рвут воздух и несутся вдаль, чтобы убивать его товарищей. Турель — страшная вещь. Скорострельная. Мощная. Точная. Хорошо, что замаскировать её нельзя. Разве такое замаскируешь? Это ж огонь потоком.

— Ерёменко, давай наверх, — бежит в хвост строя взводный, протягивает Ерёменко ПНВ, — засекай турели.

Повторять не нужно, Лёшка сбрасывает ранец с торчащей из него гранатой, отдаёт Акиму «Барсука», штатный армейский дробовик, лезет по обваливающемуся грунту наверх. Аким его поддерживает, помогает снизу. Все ждут. Ждать приходится недолго, вскоре Ерёменко кричит вниз оврага:

— Турель, тысяча восемьсот двенадцать метров на юго-запад.

Он ещё не закончил, а гранатомётчики, как муравьи, уже волокут в гору, на стену оврага, пусковой стол. Им теперь труднее, их двое осталось. Но скидок на это не будет.

Остальные казаки снова роют в песке окопы. Крепкие руки, крепкие солдатские руки, как сотни и сотни лет назад, сейчас выбросят наверх десятки кубометров земли, чтобы спрятаться в вырытых норах. И выжить, у кого это получится. А потом уйти ковырять землю дальше.

Саблин капает окоп для себя, хорошо, что грунт мягкий, и ещё окоп для кого-нибудь. Может, для взводного, а может, для кого-нибудь из расчёта гранатомёта.

Всё как обычно, всё как всегда: война.

— Есть, вижу, — сообщает второй номер расчёта гранатомёта Теренчук, после ранения Кужаева он теперь старший.

Он не отрывается от резинки уплотнителя для прицела, кричит третьему номеру Хайруллину Тимофею:

— Гранату на стол.

— Есть, — отвечает тот, быстро заряжая гранатомёт. Уложив полутораметровый цилиндр в ложе, кричит: — Гранта на столе.

— Давайте, хлопцы, — говорит им снизу взводный, — не промахнитесь.

Говорит негромко, они его сейчас не слышат. Он и не для них говорит, для себя.

А казаки роют окопы, роют быстро, умело, сколько таких за жизнь любой из них выкопал уже. Тысячу, наверное. Роют молча, только сервомоторы в суставах жужжат. А там, наверху, вдалеке где-то, заливается скрежетом турель. Изрыгает белые полосы вниз по склону.

— Давайте, хлопцы, давайте, — заклинает командир взвода Михеенко гранатомётчиков, — а то эта зараза народа побьёт.

У Саблина уже второй окоп готов, а выстрела нет, он садится на край своего окопа, открывает забрало. Пока не пальнули, пока не полетела «ответка», думает покурить. К нему тут же подсаживается радиоэлектронщик Юра Жданок:

— Дай огня, Аким.

Прикуривают, ждут.

И трёх затяжек не сделали, а Теренчук орёт сверху:

— Товсь!

— Есть, товсь! — Кричит третий номер и добавляет, оглядываясь вниз: — От струи.

Это для порядка, никто из казаков, конечно, под струю залезть не может.

— Пуск! — Орёт Теренчук.

Хлопок, визг. Ракета ушла.

Саблин и Жданок делают большие затяжки. Взводный подходит к ним, толкает Жданка в локоть, мол, дай затянуться.

Жданок отдаёт ему сигарету.

— Есть! Накрытие! — Орёт сверху Тимофей Хайруллин.

Но взводный ему не верит, вернее, хочет, чтобы старший сказал, он за оптикой сидит.

— Накрытие? — Переспрашивает он.

— Накрытие, — кричит Теренчук.

— Молодцы, — радуется командир, — спускайтесь оттуда.

Но вместо этого первый номер расчёта снова припадает к оптике.

— Теренчук, глухой, что ли, — кричит взводный, — снимайте стол, спускайтесь. Сейчас бить начнут.

— Вторую вижу, — на секунду Теренчук оторвался от прицела. И снова склоняется к нему. — Вторую! Косит наших с правого фланга. Две тысячи двести сорок шесть метров.

Все молчат, взводному бы сказать, но он молчит вместе со всеми.

— Гранату, — орёт Теренчук, снова оглядываясь вниз, — чего ждём? Время идёт! Гранату давайте.

Взводному бы отдать команду, чтобы спускались, прятались, но секунды идут, а команды нет.

Лёша Ерёменко выскакивает из своего окопа, лезет в свой ранец, достаёт две части гранты, Саблин бежит к нему.

— Ну чего вы там, — орёт Теренчук, — давайте, пока её видно, пока дымом не заволокло.

Аким и Ерёменко быстро скручивают между собой ходовую и головную часть гранаты, Лёша лезет наверх, к гранатомётчикам, поднимает гранату над собой:

— Тимоха, лови.

Хайруллин хватает гранату, тут же закидывает её на стол, докладывает:

— Граната на столе.

— Вижу, — не отрывается от прицела Теренчук. И через секунду глядит на своего второго номера и зачем-то орёт, хотя тот в полуметре от него:

— В укрытие!

— Целься ты давай, — отвечает Хайруллин, даже и не пошевелившись.

Быть такого не может, что их по пуску первой гранаты не засекли, но мины в ответ не летят, всё летит на склон, к армейцам и их второму взводу. Там, в полутора тысячах метра от оврага, каждые пару секунд вспыхивает разрыв. И туда же бьёт сволочная турель, ни на секунду не затыкаясь. Полосует и полосует страшными белыми линиями подходы к склону.

— В укрытие, все, кто не нужен, — наконец командует взводный.

Но сам стоит, задрав голову, прямо под гранатомётчиками.

Аким отходит к своему окопу. Тяжко вот так ждать. А этот чёртов Теренчук словно прирос к прицелу или умер на нём. Не шевелиться. Сгорбился и сидит.

Все замерли опять, ждут, Саблин снова тянет сигарету из пыльника, закуривает. Только закурил, взводный тут же забирает у него сигарету. Аким вздыхает, тянет следующую.

А Теренчук так и не шевелится.

— Помер он там, что ли? Хайруллин, он там жив? — Кричит урядник Носов.

Аким видит, как на фоне зарева, там, высоко на краю оврага, Хайруллин машет на него рукой, мол, не мешай.

А секунды идут.

Тягостно это всё, тягостно. Ждать удара, так хуже ничего нет. «Ответка» прилетит, все это знают и ждут. Быстрее бы уже. Саблин накурился, хотел кинуть окурок, так кто-то из казаков его забрал.

И тут:

— Товсь! — Орёт Теренчук, так и не отлипнув от прицела.

— От струи! — В след ему орёт Хайруллин.

И сразу за этим:

Пах…

Над оврагом вспышка, все стало видно на долю секунды как днем, и снова темнота.

В-с-с-с-ш-ш-ш…

Звук быстро становится свистом. И стихает.

Все замерли, все ждут, задрав головы, смотрят на Тренчука. А он так и сидит, скрючившись у прицела. Так и не отлипает от него.

Теренчук и Хайруллин словно прилипли там, наверху, к пусковому столу. Сидят. Ждут. Чего ждут?

Саблин вздыхает, граната уже должна долететь, а они молчат. Попали — не попали, не ясно.

И тут на весь овраг заорал Жданок. Он по штатному расписанию боец радиоэлектронной защиты.

— Коптер!

Сидел он рядом с Саблиным, Аким даже вздрогнул от неожиданности.

— Дрон-наблюдатель, — он замолкает, глядит в монитор, что у него на животе, и снова орёт, — юг, один-тридцать. Шестьсот семьдесят метров. Высота семьсот двадцать. Идёт к нам.

Саблин не шевелится, нет смысла. Он штурмовик, у него все подствольные гранаты либо осколочные, либо фугасные. А все стрелки, у кого винтовки «Т-20-10», засуетились, снаряжают под стволы «самонаводящиеся». Такой можно сбить коптер.

— Пятьсот семьдесят, — орёт Жданок.

А эти проклятые гранатомётчики всё сидят, как приросли, заразы, вот чего они там высматривают? Нет, не приросли, Теренчук наконец отрывается от прицела и орёт вниз не тише Жданка:

— Промах! Гранту на стол.

— Гранту! — Орёт за ним Хайруллин.

Саблин и Ерёменко снова скручивают новую гаранту, Лёшка снова лезет на стену оврага, предаёт гранату Хайруллину:

— Последняя, больше нет, вроде.

Тот молча забирает у него гранату, укладывает на то место, где ей положено лежать, докладывает:

— Граната на столе.

Теренчук его не слушает, он опять прилипает к прицелу.

— Коптер — четыреста, — орёт Жданок. — Идёт к нам.

— Кто первый по дрону стреляет? — Кричит взводный. — Носов, давай ты.

— Есть, — коротко отвечает урядник и лезет вверх.

— Серёгин, ты второй бьёшь, если Алексей не попадёт. — Продолжает взводный.

— Есть, — казак лезет по стене за Носовым.

Саблин садится снова на край своего окопа. Снова тянет сигарету.

И курить не хочется, да разве не закуришь тут. Дрон по их душу послали, к ним летит. Первый раз их мелкими минами вслепую засыпали, а теперь будут бить прицельно. И не «восьмидесяткой», теперь врежут как следует. Жди «стодвадцаток».

— Триста сорок, — орёт Жданок, идёт с набором высоты, уже за тысячу перевалил.

Пах-х.

Негромко хлопнул «подствольник», и небольшая ракетка полетела навстречу вражескому коптеру.

И не долетела ещё, а Жданок, глядя на свой монитор, орёт:

— Мимо, давай вторую. Высота тысяча, до цели двести восемьдесят.

Пах-х.

Теперь стреляет Серёгин.

Пара секунд, ещё пара, ещё…

— Есть! Накрытие, — сообщает Жданок.

— Интересно, видел он нас? — Спрашивает взводный.

— А то нет? — С каким-то радостным раздражением отвечает электронщик. — Ложимся в могилки, ждём гостинцев.

Все уже позабыли про гранатомётчиков, а они, кажется, и не знали про коптер, так и сидят за пусковым столом. И Теренчук кричит:

— Товсь!

— От струи! — Орёт следом за ним Хайруллин.

Снова шипящая вспышка озарила овраг.

Граната ушла.

— Всё! — Орёт на весь овраг взводный. — Гранат больше нет. Отходим. Сейчас по нам жахнут.

Казаки начинают собираться быстро, бегом идут обратно, Саблин тоже встал, кому охота под удар попадать. А гранатомётчики сидят. Теренчук ведёт гранату.

Это ни с чем не спутать. Его уже накрывало один раз таким. Кажется, что земля уходит из-под ног. И кажется, ветер какой-то неслыханной силы. И пыль с песком такая, что только глаза береги. Он валится на землю, в падении, как успел — сам не понял, захлопывая забрало. Упал, накрылся щитом. И тут же по щиту забарабанили камни и куски сухого грунта. Снаряд, который летит в тебя, ты никогда не услышишь.

И становится тихо.

Только в коммутаторе голос взводного:

— Раненые?

— Наверху бахнул, — Аким узнаёт голос Серёгина. — К нам в овраг не залетел.

Аким ждёт ответа, слава Богу, никто не отвечает, пронесло, но это только начало. Значит, Серёгин прав, раненых нет.

— Уходим, — кричит в коммутаторе командир, — все… все уходим, бегом, казаки.

Саблин вскакивает, случайно поднимает голову, и камеры выносят ему на панораму картину: оседает пыль, ещё песок летит с неба, с мелкими комками замели, а гранатомётчики так и сидят у пускового стола. Первый номер не отрывается от прицела.

Казаки уже бегут прочь по оврагу, Саблин тоже пошёл, но оборачивается, смотрит на них.

И тут новый удар. Аким опять падает, но на этот раз снаряд попал чуть дальше оврага.

— Уходим, — уже с надрывом орёт прапорщик Михеенко, — Теренчук, Хайруллин, бросайте всё, убегайте.

Казаки бегут на север,

— Есть, — вдруг радостно сообщает Теренчук, разгибаясь, наконец, у пускового стола. — Накрытие!

Они с Хайруллином начинают снимать стол, но взводный орёт на них:

— Бросьте его, прыгайте оттуда, бегом… Бегом…

— Бегите, дураки, — орёт урядник Носов. — Вилка! Сейчас накроют.

Аким сам уже бежит, но у него опять заедает левое «колено», бежит, хромает. Да скорее идёт быстро, разве с неисправным «коленом» побегаешь.

И опять удар, взрывная волна догоняет его, щит у него висит на спине, так его она толкает в щит, он летит вперёд, дробовик теряет, мимо него, в пыли и песке, пролетают казаки.

— Живы? — Орёт взводный.

— Жив, — отзывается Хайруллин.

— Живы-живы, — отзывается Теренчук.

Саблин чувствует себя нормально. Говорит в коммутатор:

— Жив.

Снова встаёт и ищет оружие. А дробовик песком присыпало, в темноте попробуй, найди. Его быстро догоняют гранатомётчики:

— Чего ты? — Орёт на него Теренчук. — Беги.

— Сейчас, — отзывается Аким. Шарит руками в пыли.

Не было такого, что бы он оружие терял.

— Уходите. — Уже едва ли не с истерикой кричит взводный. — Быстрее.

Саблин оружие находит, вскакивает, бежит-хромает вслед убегающим, изо всех сил бежит. А за спиной снова ухает взрыв, но далеко. Только горячий воздух его догоняет с песком. Он не останавливается. Снова бьёт в землю снаряд. Уже ближе, но волна не сбивает его с ног, большой осколок, зло шурша, пролетает мимо, глухо впивается в песчаную стену оврага. Близко пролетел. Он продолжает бежать вслед своим сослуживцам.

А за спиной опять поднимается фонтан из грунта. И опять. Пристрелялись артиллеристы. Каждый новый снаряд точно залетает в овраг. Но это всё уже — там, далеко за спиной.

Когда сил бежать уже нет, он переходит на шаг. Он идёт последний, все его ждут, привалившись к стенам оврага, только взводный стоит.

— Ранен? — Спрашивает он.

— Да нет, вроде…

— А какого хрена копался там в песке? Чего дожидался?

— Дробовик уронил, — говорит Саблин.

— Дурень, — невесело вздыхает урядник Носов.

— А чего хромал? — Продолжает прапорщик.

— «Колено» барахлит, — говорит Аким, понимая, как глупо это звучит, он решает объяснить, — ходил к технику, вроде всё нормально, а как нагрузку дашь, так мотор не тянет.

— Ох и дурак ты, Саблин, — говорит взводный, но без злобы.

А взрывы всё рвут и рвут землю в овраге. Прапорщик смотрит в ту сторону и командует:

— Поднимаемся, казаки, вал к нам идёт. На север отойдём. К нашим.

Взвод отступает к своим, все целы, кроме двух, что были ранены в самом начале дела. Для взводного это главное. А взрывы всё рвут и рвут овраг за их спинами. Но это уже далеко, даже если и долетит осколок какой, так уже на излёте будет. Брони ему не пробить.

Вроде всё, бой попритих. На подъёме, на западе, далеко хлопают одиночные взрывы мин, но это так, больше для острастки. На самом деле китайские миномётчики пристреливаются к новым точкам.

Тихо стало. Ночь. Не жарко. Едва заметен ветерок. Можно не закрывать забрало, воздух почти без пыли. От простого дыхания можно получать удовольствие. Просто дышишь и всё, ночью в болоте такое невозможно. Мошка за минуты сгрызёт кожу. А тут дыши — не хочу… Вот только пух мешает. Сначала его было немного, но ветер чуть окреп и…

Это самое время для цветения колючки, от неё по степи летят тучи пуха, пуха вдруг стало столько, что через него видно плохо.

В лучах фонарей это смотрится на удивление красиво. Но людям не до красоты сейчас. Они заняты делом.

Все понимают, что ничего ещё не закончилось. Ещё три часа до солнца. И значит, что до рассвета будет ещё одна атака. Как минимум одна.

И НОАК, и русские готовятся.

Китайцы не волнуются, они знают, что русских мало. Едва ли их больше, чем самих китайцев, а говорить о снарядах и минах и вовсе не приходится, у русских их всегда в обрез.

Первые две атака Девятый батальон Тридцать Первой дивизии НОАК отбила почти играючи, правда, благодаря действиям пластунов, потеряла во время одной из атака две ценные турели, но это просто автоматы, а среди личного состава потерь не было, и позиции НОАКовцы удержали во всех точках, даже не позволив атакующим приблизиться к ним.

Тем не менее сводный батальон русских из трёх армейских рот, одной казачьей сотни и одной пластунской не собирался ждать ни рассвета, ни подкреплений. Командиру батальона майору Уварову была поставлена задача: к двенадцати часам дня взять первую полосу обороны противника и закрепиться там. Для этого он имел почти четыреста бойцов, чуть больше, чем в Девятом батальоне китайцев. Ещё сверхточные самоходки «гиацинты» и шестнадцать снарядов к ним. Также ему выделили более двух сотен мин разных калибров, так что, по мнению командования, средств у него было более чем достаточно. И он собирался оправдать оказанное ему доверие. Да, в первых атаках он потерял четыре человека убитыми и более тридцати ранеными, но он выяснил конфигурацию обороны противника, засёк позиции артиллерии и миномётных батарей, и теперь знал, что надо делать дальше. Его частям нужно было время на подготовку новой атаки. Но время ещё было, поэтому он не торопил своих офицеров, путь подготовятся как следует.

Голос летит издалека, но всё равно такой звонкий, как будто взводный орёт прямо над ухом. Мозг на голодном кислородном пайке не сразу включается. А только через пару секунд. Ах, да… Точно…

Медик — это он. Да, это его зовут. Саблин встаёт в своём окопе, с него сыпется, грунт, камни. Всего этого тут много, хоть по новой окоп капай. Он ищет на дне окопа дробовик, без оружия ни шагу. Температура шестьдесят градусов, но это уже допустимая температура, он открывает клапан, запускает вентиляцию, заливает себе в «кольчугу» сразу три кубика хладогена, пытается дышать, глубоко вздохнуть. Это получается, но в маске всего десять процентов кислорода, это половина от необходимого. А ему нужно выбираться из окопа и идти, тратить кислород ещё и на работу мышц. Компрессор гудит, работает на полную мощность, прогоняя через камеру воздух, оставляя драгоценные молекулы кислорода в маске и выгоняя из неё углекислоту. Аким начинает вылезать из окопа, ведь медик — это он.

— Есть медик, — говорит он, вставая во весь рост над окопом, — кому нужен медик?

— Саблин, сюда, — орёт ему обычно спокойный казак Петя Чагалысов, взводный снайпер, и машет ему рукой. — Быстрее, брат.

Аким спешит к нему, чуть не падая, его ещё пошатывает и тошнит, но кислорода уже двенадцать процентов, глубокие вздохи прочищают голову.

Он подбегает к снайперу, там ещё два казака сидят на корточках, а между ними на спине лежит ещё один. Вот ему-то он и нужен.

— Что с ним? — Кричит Саблин, ещё не подойдя и уже из кармана доставая диагноз-панель.

— Не знаю, Аким, — говорит Чагылысов, а сам едва не плачет, голос срывается, значит, речь идёт о его лучшем друге, о его втором номере, о Серёгине, — застонал он после взрыва. А потом не отвечал. Я зову, а он не отвечает.

Саблин удивился, у снайпера открыто забрало, так и есть, ветер перемешал воздух, на панораме кислорода двадцать процентов, Аким и сам открывает забрало. Садиться к раненому, у того тоже забрало уже открыто:

— Так что с ним? — Он открывает Серёгину глаз, светит туда фонарём из диагноз-панели. Белка в глазу нет, вкруг зрачка сплошная краснота, кровь в глазу. Зрачок на свет не реагирует.

— Кажись, клапан на маске сорвало, — предполагает Ерёменко.

— Аким, скажи, жив он, а? — Суетится вокруг него снайпер.

Саблин ищет пульс, слава Богу, пульс есть:

— Радист, — орёт Аким, — вызывай медбот.

— Принято, — кричит Зайцев.

— Жив, жив, — повторяют казаки, говорят это с заметным облегчением, Серегин ведь до сих пор признаков жизни не подавал.

— А что с ним, Аким, а? — Спрашивает Чагылысов жалобно и пытается заглянуть вместе с Саблиным в диагноз-панель.

А Саблин сам не знает, что с Серёгиным, а Чагылысов его раздражает и мешает ему. Этот уже немолодой казак, терпеливый и молчаливый, с заметными монголоидными чертами в лице ему всегда нравился, но не сейчас:

— Уйди, — Аким толкает его в шлем. — Не лезь.

— Не мешай ему, Петя, — говорит снайперу кто-то из казаков.

Чагылысов послушно отстраняется немного. Замолкает.

Ну, отодвинулся Чагылысов, а дальше что? Саблин не знает, что делать. Он беситься, но про себя, так, чтобы никто больше не видел его ярости. Да как так, ведь он не медик, он курс медицины проходил вместе со всеми в учебке. Вместе с ними со всеми. Почему он должен сейчас спасать Серёгина, почему он должен отвечать за его жизнь? Ведь он такой же, как и они. А эти дурни стоят и ждут от него чуда. Он с трудом взял себя в руки и ещё раз заглянул диагноз-панель. Ладно. Надо думать, надо думать.

Сорвало клапан на маске, значит, под давлением в маску мог попасть раскалённый воздух, и он мог его вдохнуть. Ожёг дыхательных и лёгких. Саблин открывает рот, заглядывает туда — нет. Кровь есть, навалом крови, ожога, вроде, не видно. Что ещё? Кровь во рту, красные белки глаз, низкое давление, едва живой пульс. И что ему со всем этим делать? Уж лучше брюшную полость навыворот, он бы знал, что делать, а это…

Он не знает, но кричит:

— Ранец мой сюда!

Казаки кидаются по окопам искать его ранец, а он всё ещё думает, что-то ещё смотрит на панели. Наконец, ранец его ему принесли, и он достаёт оттуда коробку медика. Достаёт шприцы. У него нет представления о том, что надо делать. У него только логика и небольшой опыт. Он достаёт три шприца. Один понижающий давление, на всякий случай антибиотик, а третий для введения человека в медицинскую кому. Саблин и понятия не имеет, можно ли сейчас колоть раненому эти препараты. Ведь он не медик, он боец штурмовой группы. Аким снимает колпачок с иглы первого шприца. Это вещество понизит давление и остановит внутренние кровотечения. Судя по всему, они есть. Он очень надеется, что до прихода медбота второй номер снайперского расчёта Серёгин будет жить. А первый номер снайпер Чагылысов сидит рядом, в метре от него, и внимательно следит за каждым его движением.

У него лицо расстроенного ребёнка, а ещё он, кажется, боится. Этот взрослый человек очень раздражает Акима, так и хочется рявкнуть на него, но он сдерживается, отворачивается и находит место для первого укола.

На войне полно всякого, что было ему не по душе: и изматывающие переходы при двукратном перегрузе, и беспрерывное ковыряние в земле, от которого потом нужно как следует чистить броню, иногда даже разбирая привода, и ожидание артиллерийского удара, перед которым ты улёгся в окоп-могилу и лежишь, ждёшь, прилетит — не прилетит. А ещё многое-многое другое. Но одну вещь он не любил особенно горячо, избегал ее как мог, даже ходил к руководству писать рапорт. Но это не помогло. Ему не нравилось быть взводным медиком. И не потому, что это были дополнительные обязанности. Просто всё время боялся сделать ошибку. Каждый раз, когда звали медика, Аким немного выжидал, надеясь, что вызовется хоть кто-нибудь, кто первый подойдёт к раненому. Но такого никогда не случалось. Медик во взводе так и не появился до конца призыва. Саблин так и оставался медиком, пока взвод не ушёл на годовой отдых. Все единодушно считали, что только он может им быть, так как только он, по мнению всех сослуживцев, был умным и обладал достаточными знаниями.

— Нехай, Аким будет, — говорили казаки, словно ему на зло, — у него ума палата. Он знает, какие уколы колоть.

Так и не удалось ему подыскать себе замену.

— Вот, господа казаки, — нравоучительно говорил взводный, — это вам пример, держите амуницию в порядке, вот не доглядел он, и видите, как вышло?

Никто ему не ответил. Кому он это говорил, тут первогодков не было, все и так всё понимали. А клапана на шлеме разве без оружейника проверишь? Да никогда.

Серёгина уложили на носилки, четыре казака потащили носилки по кучам песка, Саблин шёл рядом, то и дело прикасаясь к горлу раненого диагноз-панелью. Больше всего он сейчас волновался, что у Серёгина начнёт падать давление ниже нормы, или начнёт расти пульс, или ещё что-нибудь случится. Он не знал, правильно ли колол ему препараты. Как не хотелось бы ему быть сейчас ответственным за жизнь этого хорошего человека. Ну не медик он был, не медик, он был бойцом штурмовой группы.

Медбот прошёл по оврагу, по песчаным кучам, что остались после обстрела, достаточно далеко, так что тащить раненого до начала оврага не пришлось. Серёгин был жив, когда два настоящих медика его забирали и укладывали на площадку бота. Они проверили его состояние, и старший спросил:

— Не пойму, а что с ним?

— ТББ, в маске клапан вырвало. — Отвечал Аким, он ожидал, что специалист ему что-нибудь сейчас выскажет, мол, почему не сделал то и то.

Но медик только записал что-то в планшете и ничего больше не сказал.

Саблин это посчитал большой похвалой. Как он был рад, что товарищ дожил до бота. И теперь за его жизнь отвечали те, кто в медицине что-то понимают.

Пулемёт стучит не переставая. Аким «выкручивая» камеры до упора всматривается в ту сторону, куда летят пули. Но, почти, ничего не видит, пыль, темнота. Камеры на его шлеме ни в какое сравнение не идут с той камерой, что стоит на пулемёте. А вот у снайпера камера на винтовке не хуже:

— Саня, — говорит Пётр Чагылысов, снайпер взвода, — правее сорок, ноль семь- ноль девять. Высовывается, стреляет.

— Ага. Вижу, — отзывается пулемётчик, — спасибо, Петя.

Снова стучит короткими очередями пулемёт.

Солдаты и казаки, что идут по склону, всё ближе подходят к позициям противника. А противник огонь ведёт вяло. Выжидают китайцы. И это плохо. Ни пулемёты, ни дзоты не показывают, подпускают на смертоносную дистанцию, с которой будут сметать наступающих плотным огнём, не позволяя себя быстро подавить.

Саблин как чувствовал это. Уж слишком хорошо шли русские по подъёму. Мин нет, артиллерия молчит, стрелкового огня мало.

Тут взводный и говорит:

— Радиограмма. Поставлена новая задача: Провести разведку боем. Обозначить движение от нас на юго-запад, триста метров до первой траншеи противника. Хлопцы, штурмовые, ваше дело.

То, что это их дело, Саблин знал уже после первого слова прапорщика. Да, это их дело. Он скатился со стены обрыва, откуда наблюдал за боем, и пошёл к взводному. Почти побежал.

Около Михеенко уже собрались все бойцы штурмовой группы.

Старший группы урядник Коровин. Когда Саблин пришёл во взвод, у Коровина усы были уже почти седые. Володька Карачевский, непонятно как, со своими ста семидесятью сантиметрами, попавший в штурмовики. Когда он шёл впереди, закинув за спину щит, идущему сзади его шлема видно не было. Ноги идут и щит.

И ещё Лёха Ерёменко, почти ровесник Акима, немного суетной, но хороший товарищ и неплохой боец. Вот и вся группа, четверо, вместо десяти положенных по боевому расписанию полноценного взвода. Да где теперь найдёшь полноценные взводы, где по штату тридцать человек. Давно нет таких взводов у пластунов. Во всём полку, на восемь сотен, всего чуть больше пятисот человек, это всего, а строевых и того меньше.

— Значит, так, — говорит прапорщик, — триста метров отсюда, первые окопы, хрен его знает, есть кто там или нет. Выходите, идёте, главное, чтобы они обозначились, если проявятся… Как только начнёт пулемёт какой хлестать, сразу откатываетесь в овраг. Если в окопах кто есть, и «стрелковка» будет, Сашка вас подержит пулемётом, а вы опять в овраг уходите. Если нет, то бегите до первых окопов, и зацепитесь там, я сразу вам помощь пошлю. Главное, чтобы они обозначились, понять нужно, сколько их и где у них пулемёты. Задание поняли?

— Так точно, — за всех отвечает Коровин.

— Ну, тогда с Богом, хлопцы. — Говорит прапорщик Михеенко.

Курил, кажется, только что, но теперь нужно покурить ещё раз, обязательно. Обязательно. Он достаёт сигареты, отворачивается ото всех, чтобы не видели, что руки, пальцы подрагивают, и прикуривает. Тот самый неприятный момент, он его больше всего на войне не любит. Минута до начала дела. Всё внутри сжимается, скукоживается. Кажется, что воздуха не хватает. По молодости он ещё и говорить в эту минуту боялся, боялся, что сослуживцы заметят, что голос у него дрожит, или вдруг заикаться начнет. Тоже приятного мало. Тогда он и стал закуривать перед самым делом.

По уставу в бой замыкающим идёт командир группы. Но то устав, а то реальный бой:

— Я встану первым, — говорит Коровин, он всегда был таким, сколько Саблин его помнил, — прохожу тридцать метров, если огонь не плотный, за мной встаёт, — он указывает пальцем, на Ерёменко, — ты. Десять метров правее меня пойдёшь. Дальше, — он опять указывает пальцем, на этот раз на Акима, — ты, идёшь сзади него. Володька, — говорит Коровин Карачевскому, — «сундук»— твоя забота, ты встаёшь, как только Аким пройдёт тридцать метров.

«Сундуком» штурмовики называют общий ранец. Главное оружие штурмовых групп, это гранаты и взрывчатка. У каждого бойца по «разгрузкам» распихано столько гранат, сколько только смогло влезть, но как доходит до дела, их всегда мало. Поэтому, часть гранат и подствольных, и ручных, и тяжёлых, еще и мин, и взрывчатку, они складывают в свой «сундук». Весит он килограммов десять и несёт его всегда замыкающий.

— Вопросы есть? — Спрашивает Коровин.

Никто ему не отвечает, ни у кого вопросов нет.

— Тогда пошли.

Цепью идут штурмовики по оврагу, все остальные их провожают взглядами, как правило, им никто ничего не говорит, и не желает им удачи. Только на этот раз кто-то хватает Акима за руку. Сжимает в рукопожатии, которого тот не ожидал.

Саблин с трудом различает слегка подсвеченное панорамой лицо, это снайпер Чагылысов:

— Акимка, друг, я за тобой буду следить.

— Спасибо, Петя, — растерянно говорит Саблин и уходит за своими.

Вскоре они, забравшись на стену обрыва, замирают, закрывают забрала, высовывают головы. Смотрят в ту сторону, где находится их цель, одиночные окопы противника. Противника с этой позиции не видно, китайцы умеют маскировать свои огневые точки. Далеко на западе, в тысяче метров от них, трещит россыпями винтовочная стрельба. Но пулемётов не слышно, китайцы держат паузу.

— Ну, казаки, — говорит Коровин, — наше время. Пошли потихоньку.

Под его ботинками осыпался песок, и Ерёменко подсаживает его плечом, помогая вылезти командиру. Тот вылазит, и чуть согнувшись, закинув дробовик за спину и выставив вперёд щит, уходит вперед. Хорошо, что ещё темно, иначе все, кто был рядом, могли заметить, как дрожат у Саблина пальцы. Аким хватает дробовик покрепче, чтобы прижать к стали эти свои пальцы. Надоели своею дрожью. Уходит и Ерёменко. А он ждёт, считает метры или секунды, сам толком не понимает. Быстрее бы уже, быстрее бы. Ерёменко отошёл ещё не так далеко, а он уже стал вылезать из оврага, вылез, встал на колено и замер.

Вовка Карачевский толкнул его в руку. Протягивает кулак, он так всегда делает. Саблин как положено своим кулаком касается его кулака.

Всё. Время. Вот и начинается работа бойца штурмовой группы. Он встаёт с колена и отправляется вслед за своим командиром.

В один из самых тяжёлых боёв в своей жизни.

Нет, рассвета ждать не пришлось, всё началось как-то сразу. Впереди затрещали выстрелы, россыпью и сразу, как по команде. Одна из первых же пуль чиркнула Саблину по шлему. И под ноги одна ударила. Пластуны снова останавливаются.

— Справ от меня на тринадцать, — орёт Ерёменко, — двое в окопе. Лупят оттуда по мне.

— Вижу, — отзывается пулемётчик Каштенков.

И короткими раскатами издалека послышался пулемётный стук.

— От меня на двенадцать, первая линия окопов, четыре стрелка, — сообщает Коровин.

— Принято, — говорит Каштенков.

Он не видит их и не слышит, Аким просто знает, что сейчас над его головой, может правее, может левее, но летят в сторону окопов пулемётные пули. А пока пулемёт не подавил сопротивление противника, Аким улёгся за щит.

Пулемёт бьёт в бруствер, поднимая волны тучи пыли над окопами, в клочья рвёт мешки с песком, но китайцы не снижают интенсивности огня. Прячутся и снова стреляют, прячутся и стреляют. То и дело их пули прилетают к Саблину. Одна снова попала в шит, а другая, хоть и рикошетом, но ударила его в ботинок.

Аким достаёт лучшую подругу пластуна. Саперная лопата всегда под рукой, справа на поясе. Он начинает окапываться. Он делает это со знанием, быстро. С этим делом лучше не тянуть. Нельзя всё время надеяться на щит, на броню, на удачу, лучше окопаться. Пока пулемёт бодается с китайцами в копах, он копает. Грунт каменистый, но за пару минут, и под огнём, Саблин выкапывает себе окопчик. Ну не окоп конечно, яма. Но ему хватит. Он заваливается в неё в полный рост. Успевает ещё насыпать перед собой бруствер. Тем и сильны пластуны и саперы. Было поле, он шёл по нему, а чуть стрельни в него, так он отроет себе окоп. Сразу, быстро. А потом попробуй его из него выбей. Щит вперёд на бруствер бросил. Всё, теперь только ранец над землёй торчит. Попробуй, попади. И тут же пуля прилетает ему как раз в ранец.

Там и гранаты, и вода, и хладоген, и аккумулятор запасной.

— Зараза, — злится он.

— Саблин, ранен? — Тут же слышит он в наушниках голос взводного.

— Нет, в ранец попало, — говорит Аким.

И тут же удар в щит. Земли из-под него вылетело, лопат на десять. Сильный удар, щит над землёй аж подлетел. Упал на место и в углу щита ровная дыра. Палец указательный пролезет.

Всё, теперь всё всерьёз:

— Снайпер, — орёт Саблин.

Он точно не может сказать, откуда ведётся огонь, но приблизительно он на камнях ровно перед ним:

— От меня на двенадцать, на камнях, наверное.

— Ищу его, — сразу отзывается Чагылысов.

Это Саблина не успокаивает. Снайпер — верная смерть или увечье. Аким тут же берётся опять за лопату, начинает набрасывать себе на бруствер под щит ещё земли, больше земли. Не дай Бог, пуля пройдёт через грунт и щит.

— Не замирай, двигайся Аким, — советует взволнованный взводный. — Отползи, поищи, где пыли побольше.

— Я окопался уже, — говорит Саблин.

— Вот, молодец, — восхищается прапорщик Михеенко. — Учитесь у Саблина, казаки.

Сам же Саблин роет, не останавливается. Лёжа на боку копать он давно научился. А теперь рекорд ставит, выбрасывая грунт из своего окопа. Закопаться, закопаться в землю и как можно быстрее. И дожидаться приказа отойти. Дальше их не погонят, уж больно огонь плотный.

И тут снова удар. Снова в щит, щит подпрыгивает над землёй на полметра. Хорошо, что снайпер думает, что он под щитом. Видно китаец издалека и за пылью рассмотреть не может, что Саблин уже закопался вот и лупит по щиту в надежде, что пробив его, убьёт и его хозяина.

Сам Аким уже почти спокоен. Пусть лучше ему щит уродует, чем по его товарищам стреляет.

— Не вижу его, Аким, — говорит Чагылысов. — Видно, хорошо замаскировался. Можешь уточнить?

— Да откуда, он сверху бьёт, с камней я внизу. — Говорит Аким, продолжая орудовать лопатой.

С востока наползает рассвет, вроде бы и заканчивать пора, но бой только разгорается. Почти ни на секунду не замолкает пулемёт, у Каштенкова с китайскими солдатами игра. Я высунусь и стрельну, а ты попробуй в меня попади. Они то и дело высовываются из окопа и стреляют в пластунов, а Сашка пытается их поймать. Упредить. Бьёт короткими очередями по всей цепи окопов. Но это дело бестолковое, ни он в китайцев, ни китайцы в штурмовиков так никогда не попадут. Волноваться стоит только из-за снайпера. Но снайпер больше не стреляет. Наверное, с его позиции видно только щит Саблина, а других казаков или пулемётчика Сашку он не видит. Ну а Саблина он, скорее всего, считает убитым.

Аким вжимается в землю, голову не поднимет, только переговоры слушает. Голову поднимать смысла нет, пылища вокруг, ни черта не видно. Опасно тут очень, он ждёт приказа на отход. Но пулемёты китайцев не проявляют себя, молчат, не дают себя засечь, а значит, и приказа не будет. А ему главное не шевелиться, не дай Бог снайпер им опять заинтересуется.

Он прислушивается к разговорам взводного:

— Я в семидесяти метрах от первого копа, — говорит ему Коровин. — Если Сашка прижмёт их, я добегу.

«Рехнулся урядник что ли. — Думает Саблин с опаской, — тут даже не встать, утро уже, огонь зверский, снайпер на камнях: как бы уйти целыми. А он собрался до окопов добежать?»

— Да не получится, он и так по ним молотит, а они всё равно огрызаются, — отвечает ему взодный.

— Делать нечего. Нужно пулемёт найти. — Бубнит Коровин. — Да и в первом окопе их всего шесть человек. Не больше. Нельзя ждать, пока они сюда ещё людей перебросят.

— Нельзя, — соглашается взводный.

«Рехнулись они что ли?»

— Меньше их там, — говорит снайпер Чагылысов, — Сашка одному руку оторвал. Он сбежал, однако.

Он врать не будет, глаз у него что надо, но всё равно, эта затея урядника не нравится Акиму.

— Встану, — говорит Коровин. — Бойцы, слушай мою команду, я поднимаюсь. За мной Ерёменко, Саблин и Карачевский поддержите огнём, киньте им по паре подствольных гранат, и потом встаёте сами. И бегом ко мне.

— Ладно, давай Женя, — нехотя соглашается взводный. — Пулемёт, снайпер, поддержите штурмовых.

— Есть, — говорит пулемётчик.

— Принято, — говорит снайпер.

— Урядник, по мне снайпер бьёт, я сидеть на месте не буду, одну гранату кину, и за тобой, а то он прицелится. — Кричит Аким Коровину.

— Ладно, Аким, — соглашается урядник Коровин, — давай так. — И добавляет Карачевскому, — Володька, ты тогда тоже не сиди, иди за нами.

— Принято, — говорит Карачевский.

Вот и всё, полежать больше не удастся. Саблин подтягивает дробовик, проверяет «подствольник» на месте ли граната. Всё в порядке, осколочнофугасная на месте, как и положено. Он ставит взрыватель её на «контакт». И считает секунды. Вставать и вылезать из такого удобного, ставшего родным окопчика, ой, как не хочется. Один выстрел, всего одна пуля — и всё. А это урод сидит сейчас на камнях и ждёт, когда Аким покажется. Ждёт, значит нужно всё сделать быстро.

— Я пошёл, — говорит Коровин.

И трескотня винтовочная усилилась, пыли стало сразу ещё больше. Но это хорошо, труднее противнику будет в него целиться.

Саблин встал тоже, схватил щит и накинул его себе на левую руку, сделал всё это одним привычным движением, и сразу пошел влево боком, боком, боком. Так мерзкий болотный краб ходит. По диагонали приближаясь к окопам противника. Как учили в учебке, прошёл десяток шагов и сразу в обратную сторону, так же, боком. Пять шагов и снова влево. «Так двигаясь, ты не даёшь снайперу времени зафиксировать себя в прицеле, вычислить упреждение, и уменьшаешь, таким образом, вероятность точного выстрела». — Говорил старый инструктор в учебке, и тут же добавлял. — Но это касается только молодых и не опытных снайперов».

«Хрен ты сейчас найдёшь их, неопытных», — думает Саблин, снова резко меняя направление движения.

До окопов дальномер показывает «сто двадцать три». Это с учётом поправки на пыль. Один рывок. Он видит, как из окопа появляется голова, верхушка шлема. Целится сволочь. Коровин идёт левее, много левее, точно, китаец целится в него. Аким вскидывает дробовик. Не останавливаясь, не прицеливаясь, нажимает спуск подствольного гранатомёта.

Эх, надо было ставить взрыватель не на «контакт», а на «ноль». Граната чиркнула о грунт в двух метрах от китайца и взорвалась сразу. Поставь он на ноль, взорвалась бы у врага почти перед носом.

А так только пыль подняла. И напугала его на секунду.

Мотаясь из стороны в сторону, не забывая про снайпера, Аким, на бегу, тянет из-под сумки ещё одну гранату, вставляет её в подствольные.

А китаец целится и стреляет. Первая же пуля пробивает щит. Но деформируется, и оставляет в кирасе только вмятину. Вторая бьёт левее и выше щита. И пять точно. Пуля отрывает ему бронепластину с левого «плеча» обнажая механизм. Хорошо, что не в шлем. Третья снова в щит. Снова на вылет пробивает. Сволочь, ты хоть раз промахнёшься?

Надо остановиться и прицелиться. Хоть на секунду. Иначе… Только вот останавливаться нельзя, остановишься, снайпер сделает выстрел. Тогда дырой в щите ты не отделаешься.

А этот урод китайский снова попадает. Пуля рассекает внутреннюю часть щитка, что на левой голени. Задевает ткани. Нога подогнулась. Едва устоял. Боль. И только одна мысль в голове. Упаду — конец.

Хорошо, что у китайца закончился магазин в винтовке. Спрятался — меняет. И нога хоть и болела, но сломана не была. Индикатор целостности кольчуги показывал, что всё в порядке. Аким ускоряет движение, то и дело, гладя на дальномер. Пятьдесят метров до окопа, дистанция, на которой стандартная китайская пуля пробивает тяжёлую броню штурмовика. Он ждёт, когда китаец вылезет. И тот появляется.

И как только он высунулся, над его головой взрывается граната. Но это не Саблина граната. На секунду, он оборачивается: левее него, сзади тридцать шагов Володька Карачевский, встаёт с колена, на ходу заряжая подствольник. Молодец он. Вот человек! Почти никогда не мажет.

Китаец снова прячется в окопе. А Аким, что было сил кидается вперёд. Зараза, опять это проклятущее левое «колено» проседает. Перекосит, не дай Бог, или заклинит. Вот так вот застрянешь в тридцати метрах от вражеского окопа, и погибнешь по дурости. А нужно бежать, быстрее бежать, быстрее, пока у него не восстановилась работа электроники, пока он не пришёл в себя. Саблин снимет дробовик с предохранителя, он уже не думает о снайпере, теперь нужно запрыгнуть в окоп, чтобы не быть мишенью, а там уже будет видно у кого рука твёрже и броня крепче. Он уже поднимает дробовик, если китаец появится, то сразу получит пригоршню стальных пятнадцатимиллиметровых шариков в шлем. С двадцати метров столько стали в голову — верная потеря сознания, никакая броня от такого не защитит.

И когда до окопа было уже метров двадцать, резкий, как выстрел окрик, догнал их, кричал их снайпер Чагылысов:

— Хлопцы! Пулемёт!

Эти слова вернули его в общую картину. Теперь не только он, китайский снайпер и китаец в окопе существовали в это мире. Теперь тут был ещё и пулемёт.

— Женя, — продолжает орать Чагылысов уряднику, — на одиннадцать, сто метров от тебя. Спрятан был, ложись, Женя!

— Пулемёт вижу, — бесстрастно и даже как-то холодно говорит знакомый голос, это гранатомётчик Теренчук, Аким узнаёт его. — Граната!

— Граната на столе! — Отзывается третий номер расчёта Хайруллин.

Но всё это медленно. Страшно медленно.

Тяжело и гулко откуда-то слева заработал китайский пулемёт.

— Женя… — Надрывно заорал взводный. И тут же продолжает зло и резко. — Снайпер! Ну!

А пулемёт бьёт так громко, кажется совсем рядом, метров десять. Саблин уже прыгает в окоп, рискуя сломать привода в «коленях». Лишь бы побыстрее, лишь бы не попасть под пулемёт.

— Да не видно мне его. — Орёт Чагылысов. — Камера не берёт, пылища.

— Теренчук, — продолжает орать взводный, — давай!

— Работаю, — раздражённо отвечает гранатомётчик.

А в траншее стрелять не в кого, Саблин оглядывается — нет никого, китаец ушёл. Тут же, почти на него, валится в траншею и Володька Карачевский и сразу спрашивает оглядываясь:

— Убил его?

— Нет, сбежал.

И тут приходит гул, по окопу проходит воздушная волна, поднимая пыль. А на востоке от них, над траншеей, заворачиваясь в себя, поднимается алый шар.

— Фугас, — произносит Володька Карачевский, задирая в небо шлем. — Теренчук пулемёт хлопнул.

Сразу после этого они видят Ерёменко, пригибаясь, он быстро идёт к ним. Садится рядом и открывает забрало шлема. Смотрит на Саблина, потом на Карачевского, и говорит спокойно:

— Коровин убит.

Когда Аким пришёл во взвод, Евгений Коровин уже был урядником. Опытным казаком. Непререкаемым авторитетом среди всех штурмовиков Второй сотни. Как бы плохо не шёл бой, если Коровин рядом, Саблин знал, что ничего не потеряно. Смолоду, с первых своих призывов он это чувствовал. Он был старше Акима лет на пятнадцать, не отец конечно, но как минимум старший брат.

Это был командир, который себя берёг меньше, чем своих подчинённых.

Саблин быстро шёл по окопу на восток, за ним Ерёменко, за ним Карачевский. Он ни о чем не думал, он даже ничего не слышал. Он не слышал как их то и дело взывает взводный. Не слышал, как Ерёменко отвечает ему за него. Он просто шёл туда, где лежал его командир.

В конце траншеи, там, где китайские пулемётчики устроили секрет, Саблин остановился. На дне окопа, вповалку лежало три китайца. Тут же, на бруствере, ещё дымился искорёженный взрывом пулемёт.

— Китайцы твои? — Спросил Карачевский у Ерёменко.

— Не-е, Теренчук их гранатой бахнул, я только добил.

— Где он? — Спросил Саблин.

— Да вон, — указал Ерёменко в самый конец траншеи.

Переступая через мертвых врагов, Аким прошёл десяток шагов, и присел около тела Коровина, открыл забрало. Ерёменко положил его и накрыл щитом. Так и не поймешь, кто там лежит, если только не буквы и цифры на рукаве пыльника. Это были те же самые цифры и буквы, что были у Саблина на рукаве, и у Лёхи Ерёменко на рукаве, и у Володьки Карачевского. 2 ПКП. 2ст. 4вз. А под ними два скрещенных топора и лепестки пламени между ними. Это значило Второй Пластунский Казачий Полк, Вторая сотня, Четвёртый взвод. А топоры и пламя — символ штурмовых групп.

— Саблин, Ерёменко, — звенело в ушах, — слышите меня? Карачевский!

Аким не слышал, он не отрываясь смотрел на рукав с цифрами и буквами.

— Так точно, слышим, — за всех говорил Ерёменко.

— Забирайте урядника и возвращайтесь. — Приказывал взводный. Он знал, Коровин убит, датчик личного состава, на его планшете, сразу показал ему это. Голос взводного мрачный. — Давайте, казаки, мы вас прикроем. Приём.

— Есть, возвращаться. — Отвечает ему Ерёменко.

И в эту же секунду, в двадцати метрах от них движение! В окопе появляется серое пятно. Накидки китайских солдат всегда серые. Казаки все дружно поворачивают головы и видят китайского солдата. Он один и, так же как и они на него, он смотрит на них.

Мгновение, меньшее секунды, но никто из этих четырех людей ни чего не делают. Просто смотрят. Саблин реагирует первый, захлопнув забрало шлема, вкидывает дробовик. Но ему закрыл обзор Ерёменко, и первым стреляет китаец. Короткая очередь вдоль окопа. В ответ ему стреляет Карачевский. Китаец ещё раз стреляет, Аким пытается встать с колена, но на него валится Ерёменко, а Володька: раз, два и три — отправляет картечь в сторону китайца.

И тут все стихло сразу, так же как и началось. Аким, не без труда, вылезет из-под товарища:

— Целы?

— Зацепило меня, — сдавленно говорит Ерёменко.

— Займись им, Аким, — забивая пенал дробовика патронами, произносит Карачевский. — А я за этим схожу, гляну, куда он делся. Я, вроде, зацепил его пару раз.

— Чего там у вас? — Орёт в наушниках взводный. — Ерёменко, рапортуй.

— Ведём бой, — отвечает Сабли, — Ерёменко ранен.

Он наклоняется к товарищу, у того разбито и вмято забрало. Большая вмятина в горжете.

— Лёха, слышишь меня? — Говорит Саблин, выдирая деформированное забрало из пазов.

На лице Ерёменко крови нет. И гематом нет.

— Слышу. — Отвечает тот.

— Куда тебя?

— Рука. — Он протягивает Акиму левую руку.

Недалеко хлопает выстрел — дробовик Володьки. Тут же короткой очередью огрызается китайская винтовка. Снова выстрел дробовика. И через секунду знакомый резкий хлопок. Так разрывает воздух граната «единица».

Всё время что-то спрашивает взводный, но Аким ни на разрывы, ни на взводного внимания не обращает. Он осматривает изуродованную руку товарища.

Ультрокарбоновая «кольчуга» вещь очень крепкая, но даже она не выдержит попадания стандартной десятимиллиметровой пули.

Пуля залетела под бронированную крагу, и кольчужная перчатка, естественно, защитить руку не смогла. Пуля как бритвой срезала Лёшке по две фаланги с указательного и среднего пальца, там теперь только косточки белые торчали, изуродовала ладонь и переломала оставшиеся пальцы. Умная «кольчуга» «почувствовав» избыточную влагу, кровь, сразу стянулась, пережав сосуды и уменьшив кровотечение. И теперь из обрубленных пальцев кровь почти не шла.

— Как ты? — Спрашивает Аким и у Ерёменко, помня, что с раненым по возможности нужно разговаривать.

Он достаёт из ранца «аптечку».

— Саблин, зараза, отвечай, что там у вас? — Надрывается прапорщик Михеенко. Злится старик.

— Ведём бой, — коротко говорит Аким, — Володька воюет, я оказываю помощь раненому.

— Закругляйтесь, Карачевский, отходите, забирайте раненого и Коровина, и отходите к оврагу. Прием.

— Есть, — послушно говорит Володька.

Саблин не говорит ничего. Он колит нейроблокатор — обезболивает, заливает рану биогелем, затягивает её повязкой, потом быстро обкалывает антибиотиками и стимуляторами.

Возвращается Карачевский.

— Убил? — Спрашивает Саблин, заканчивая работать с раной.

— Не-а, — беззаботно сообщает Карачевский, — убёг. Я за ним не пошёл, там, в траншее, столько ходов, сзади зайти могут.

— Саблин, — орёт взводный, — ну что там у вас?

— Володя, давай-ка бери Лёху, и отходи к оврагу, — говорит Аким. — А то вон как взводный разоряется, как бы удара у старика не случилось.

— А ты? — Удивлённо спрашивает Володька.

Аким молчит, заканчивая с раной Ерёменко.

— Ну? — Не успокаивается Карачевский.

— Пройдусь по траншеям. — Спокойно, но твёрдо говорит Саблин.

— Я тебе пройдусь! — Переходит на крик взводный, который их видно слушал. — Немедленно в овраг. Бегом все сюда. Саблин, слышишь?

— Да слышу, слышу, — отвечает Аким взводному и спрашивает у Ерёменко. — Лёха, сам идти можешь?

— Да мне ж не ногу оторвало, — говорит Ерёменко, он на стимуляторе, вроде, как даже бодр, — слышь, Аким, ты что задумал-то?

Аким ему не отвечает, встаёт, и говорит Карачаевскому:

— Сундук мне оставь.

Но Карачевский не снимает большого ранца со спины. И говорит:

— Да я с тобой.

— Верно, Володька, иди с ним, а то он весь белый от злости, — вдруг поддержал Карачевского Ерёменко, — он сейчас не видит ничего, сгинет ни за грош. А за меня не волнуйтесь, я тут вас подожду.

— Я вам запрещаю. — Свирепеет взводный. — Саблин, слышишь, немедленно вернуться в расположение взвода. Что ж ты делаешь, подлец, мало Коровина потеряли, так ты всех погубить хочешь, быстро сюда. Это приказ.

— Идите, — говорит Ерёменко, подтягивая к себе дробовик здоровой рукой. — За меня не волнуйтесь. Врежьте им за командира.

— Всех под суд отправлю, — холодно говорит Михеенко. — Слышишь, Саблин, тебя в первую очередь, молчун, зараза. Упрямый как… не знаю кто.

Но Аким его и не слышал даже, он поднял свой щит. Встряхнул его, чтобы он удобней повис на руке. Он себя, конечно, со стороны не видел, весь белый от пыли. Бронещитка на левом «плече» нет. Механизм наружу. На шлеме вмятина. Огромные вмятины на щите, которые оставил снайпер. Да ещё там же и пять дыр. Левая «голень» рассечена, треснула. Но он всё равно собирался идти в бой.

— Вовка, готов? — Спросил он, скидывая застёжку с подсумка с грантами.

— Готов, — отвечал товарищ, загоняя патрон в пенал карабина и передёргивая затвор.

— На грантах пойдём.

— Да уж как водится. — Кивнул тот и захлопнул забрало. — Очистим окоп.

— Врежьте им, хлопцы, за нашего Коровина. — Пытался встать с земли Ерёменко. — Как следует врежьте. Жаль, с вами не могу.

— Ну, заразы… Ну я вас… — злился вдалеке взводный, слушая их разговор.

Китайцы, видно, поняли, что зря взялись играть со штурмовиками игру в гранаты. Когда песок от последнего взрыва ещё не улёгся, Саблин резко выскочил из-за угла, готовый стрелять, но стрелять было не в кого. Он увидел, как один из врагов, ловко вскарабкался на стену окопа. Всё, что успел сделать Аким, это выстрелить ему вслед. Почти в воздух. Китаец из окопа сбежал, бросив оружие. Винтовка валялась на дне окопа.

— Володя, второй где?

— Налево пошёл, — отозвался Карачевский, — по ходу сообщения. Иду за ним.

Саблин сразу повернул за товарищем. И тут коротко полоснула очередь.

— Попал? — Сразу спросил Саблин, волнуясь за товарища.

— Не-а, пугает.

Аким нашёл Карачевского у развилки траншеи, тот встал на колено и острожное выглядывал из-за угла.

— Ну, — спросил Аким, — чего?

— Он в блиндаж ушёл.

Аким высунулся, прикрываясь щитом, тут же длинная очередь из винтовки стала выбивать грунт из стенки окопа рядом с ним. Саблин отпрянул, но китаец ещё стрелял, он, наверное, пол обоймы расстрелял.

— Психует, — констатировал Карачевский.

— Ага, в блиндаже сидит.

— Что делать будем?

— Кинь ко входу ему «единицу», как она хлопнет, пыль ему обзор закроет, я выйду и из подствольного ему туда закину.

— Принято, — сказал Володя, вытягивая из ранца очередную гранату.

Саблин выставил взрыватель подствольной гранаты на «контакт» и сказал:

— Давай.

Карачевский швырнул гранату по траншее, не высовываясь из-за угла. До блиндажа было метров пятнадцать, граната не долетела пары метров, упала на песок и взорвалась почти сразу. Конечно, никакого вреда человеку в блиндаже она причинить не могла. Но как только она хлопнула, пока не осел песок, Саблин сделал шаг, присел на колено и выстрелил из «подсвольника» точно в темный проём укрытия.

Он думал, что граната, взорвавшись в блиндаже, оглушит противника, вырубит ему электронику, и, пока он будет беспомощен, Саблин ему в блиндаж закинет ещё и ручную гранту, она более мощная, чем граната для подствольного гранатомёта. А после он зайдёт и добьёт врага из дробовика. Но ничего не вышло. Удар огромной силы просто откинул его назад, к стенке окопа, лавина песка и пыли завалила его.

— Саблин, Карачевский! Что там у вас? — Слышал Аким в наушниках голос прапорщика Михеенко. — Отвечайте. Приём!

Володька откапывал Акима из-под песка и отвечал взводному:

— Склад в блиндаже рванул.

— Эх, дураки, — с сожалением говорил взводный, — зачем трофеи взрываете?

— Китаец там был, упрямствовал. Да и не знали мы, что там склад. — Пояснил Володька.

— Сами целы, а то тут было слышно, как бахнуло?

— Я цел, — сказал Карачевский, помогая Саблину сесть.

— Я тоже, — прохрипел тот.

Он нашёл себе хорошее местечко, прямо под скалой. Если китайцы и залезут на скалу, сверху им стрельнуть не удастся, а гранатой ещё попробуй попасть. Попробуй закинуть. Он достал лопату и стал быстро готовить для себя позицию, выкапывая в грунте себе место, чтобы прилечь, облокотиться можно было, а не стоять. И чтобы патроны и гранаты под рукой были. Володька поставил мины, он ставил их правее, чем Саблин, и дальше.

— Нормально, Аким? — Спрашивал Карачевский, согласовывая место для мины.

— Володь, метров пять правее, — отвечал ему Саблин.

Карачевский отошёл левее и стал копать.

Аким посмотрел пару секунд по сторонам, прикинул, откуда противник сможет пойти. Да, правильно мины поставили. Так нормально. Слева от них будет скала, там Аким поставил три мины. Там и один боец у стены может целое отделение остановить, китайцам придётся справа идти, забирая правее и правее, а там как раз будет их ждать пулемёт. Место для него самое оптимальное.

— Наши, — говорил Карачевский, спускаясь к нему в траншею.

Саблин в камеру обзора тыла видел, как по траншее быстро идёт к ним взводный. Он один, остальные казаки расходились по траншеям, искали себе места для боя, а в том, что он будет, никто не сомневался.

— Ну, сейчас начнётся, — обещал Карачевский негромко.

А взводный всё слышал через коммутатор, голос у него злой, злее и не бывал, кажется. Подходит поближе и начал:

— Саблин, Карачевский, а ну, забрала открыли оба.

Это чтобы лишние уши не слышали. Теперь через коммутатор их разговор не будет транслироваться на весь взвод. Казаки выполнили приказ, открыли забрала, и сам Михеенко открыл забрало и зарычал:

— Это вы, что? Приказы не выполнять? А?

Он замолк, ожидая ответа, но Карачевский сразу начал коситься на Саблина, отвечай, мол, ты, а тот молчал, нечего ему ответить. Да, не выполнил приказ, было такое.

— Саблин, ну, отвечай! Как ты осмелился мой приказ игнорировать? Не слышал, что ли? Говори! — Продолжал прапорщик. — Я приказал вам отходить, слышал меня?

Он заглядывать Акиму под забрало, глаза его видеть хочет.

— Слышал, — нехотя ответил Аким.

— И что?

Тут Акиму ответить нечего.

— Командира убили, так ты удила закусил? Решил один воевать, жизнями товарищей рисковать надумал?

Саблин не знал, что значит «удила закусил», у стариков всяких приговорок было много, особенно у прапорщика-взводного, Аким догадывался, что это что-то про невыполнение приказов. Опять не ответил, а что тут сказать можно было?

А Михеенко не успокаивался:

— Отвечай, кто тебе право дал жизнями товарищей рисковать, а? Ты будешь похоронки потом писать? Ты будешь по хатам ходить, бабьи слёзы слушать? Выражать соболезнования?

— Я никого не звал с собой, — нехотя говорит Аким, — я один хотел пойти.

— Один? — Ещё больше злился Михеенко. — Ты что, не из нашей станицы, а? Ты что, не знаешь, что одного бы тебя товарищи никогда не отпустили бы? Никогда не бросили бы тебя оного во вражеском окопе? Чего врёшь мне? Один он пошёл бы! Не пошёл ты один, вон, Карачевского за собой повёл. Ослушник! — Он повернулся к Володьке. — А ты?

— Что? — Спросил тот.

— Почему не одёрнул его, не остановил почему?

— Я?

— Ты!

— Так, я это… — Мямлил Карачевский.

— Что ты «это»?! Что ты «это»?! — Зло повторял прапорщик.

Карачевский молчал.

Михеенко тряс пальцем то у носа Саблина, то у носа Володи и говорил:

— Всё будет в рапорте, я такое замалчивать не буду, всё будет у ротного, не надейтесь, что ваше невыполнение приказа вам не отольётся, или думаете, что герои вы? Обещаю, оба попадёте под взыскание.

Он не дал им времени на ответ, повернулся и пошёл.

Володька сплюнул от расстройства и сказал:

— Всё, не видать нам наград за взятый окоп и уничтоженный склад противника.

Акиму было немного жаль товарища:

— Да ладно, добудем.

— Думаешь?

— Конечно, воевать и воевать ещё, что-нибудь да подвернётся.

Карачевский ничего не ответил, достал из-за спины лопату, стал готовить себе место для следующего боя.

А у Саблина всё уже было готово, он сполз по стене окопа вниз, достал сигареты.

Казаки быстро обживали вражеский окоп, метрах в пятидесяти от скалы пулемётчики выкапывали гнездо для своего агрегата.

Пришёл снайпер Петя Чагылысов, сел рядом. Винтовку свою в коробе бережно положил на дно окопа. Снайпера с этими своими винтовками носятся как дурни с писаными торбами. Чагылысов всегда её в коробке держит. Ходит с ней как с большим, длинным чемоданом. Казаки над ним посмеиваются, но он всё равно из коробки винтовку лишний раз не достаёт. Петя человек был тактичный, посидел немного молча, сначала покурил и только потом спросил:

— Что, ругался взводный?

— Ругался, — ответил Саблин.

Чагылысов помолчал понимающе и продолжил:

— Взводный сказал мне, что Володю у тебя могу забрать, говорит, что в штурмовой группе никого не осталось, бери, говорит, Карачевского себе вторым номером.

— Ну, забирай, — ответил Саблин.

— Сам понимаешь, Аким, мне без второго номера никак, — объясняет снайпер, — я ж поля не вижу. Только то, что на мониторе. А что вокруг…

Аким машет рукой.

— Понимаю, Петя, бери Володьку, он глазастый. Только объясни ему, что делать. — Говорит Саблин.

Где-то высоко в небе привычно уже свистит мина. По звуку понятно, восемьдесят вторая, китайская. Хлопает на скале.

— Ну, начали, кажется, — сказал Чагылысов и протянул руку Саблину. — Давай, пойду я.

Аким жмёт руку, через ультракарбоновую перчатку не чувствуешь человеческого тепла, но вот твёрдость рукопожатия всегда почувствовать можно.

— Давай, Петя, — говорит Аким и закрывает забрало шлема.

Он уходит к Карачевскому, Саблин остаётся один.

Тут же наверху, прямо над ним, на скале, хлопает ещё одна мина. Эта уже близко. Так близко, что на него сыпется песок и кусочки породы. Саблин поднимает голову, смотрит вверх. Нет, скорее всего, к нему мины не прилетят, он слишком близко к каменной стене. Они буду либо цеплять скалу, либо улетать правее.

Он хотел уже порадоваться удачному месту, как услышал в коммутаторе голос их взводного радиоэлектронщика Юры Жданка:

— Передовая! — Это как раз Жданок говорил ему, так как Аким был выдвинут вперёд, на запад, дальше всех.

— Внимание! Высокая электромагнитная активность на западе.

Аким уже знал, что дальше скажет Жданок, Саблин машинально щёлкнул предохранителем на дробовике.

— Множественный сигнал от земли, повторяю, сигнал от земли.

Хорошо, что Карачевский ещё не ушёл со снайпером, он стоит с Петей невдалеке и говорит Саблину:

— Аким, никак «крабы»?

— Похоже на то, — отвечает Саблин.

«Краб» — простой, дешёвый и быстрый механизм, раза в два больше ладони. По сути это четыреста грамм тратила на шести ловких ногах. Вещь опасная, бежит быстро, норовит найти любую движущуюся цель и взорваться под ней. Если их немного, отбиться можно, а если много, то дело дрянь. Мало того, они отвлекают от атаки людей, что идут за ними и демаскируют к тому же. Так как противник сразу засекает, откуда ведётся по «крабам» огонь. А что хуже всего, так это то, что они замыкают на себя детонаторы мин. По сути пробивают проходы в минных полях. «Крабы» — это не признак возможной атаки, хотя и такое бывало, «крабы» — это её начало, это первая волна.

— «Крабы», — донесся чей-то крик, и тут же послышался первый выстрел.

У Саблина в пенале помимо картечи был один жакан. Для «краба» лучше картечи нет ничего, но передёргивать затвор и менять жакан на картечь уже нет времени.

Он «выкручивал» разрешение камер на максимум, пытаясь разглядеть быстрых, мелких гадов, сразу подняв дробовик к плечу.

Но ни на песке, ни между камней они не мелькали, вдоль скалы ни одного из них не было видно. Зато вовсю трещали выстрелы правее него. То и дело хлопали негромкие взрывы. Иногда «крабы» просто разлетались на пластиковые куски, а иногда и детонировали. И тут он увидал, как одна за другой встают из дальних вражеских траншей фигуры. Вылезают на песок, Закрываются щитами и идут к нему. Пока далеко, идут не спеша, в полный рост. Пять, семь, десть, двенадцать, семнадцать, много… Дальше он не считает. Много их. Вот и атака. Это уже не крабы. Никто не сомневался, что китайцы попытаются их отсюда выбить. Не могут они допустить, что в цепи их обороны разорвано одно звено.

Это звено — угроза всей их обороне. Вот и погнали отцы-командиры китайцев в контратаку. В бой поднялся полноценный китайский взвод. К казакам шло не меньше тридцати человек. Первый ряд — все со щитами, а второй ряд прячется за первым.

— Радист, — орёт взводный, — проси миномётов по квадратам сорок и сорок «а». Проси мин штук пятьдесят, не меньше, скажи, что тут взвод противника, да ещё с «крабами», и всё это на открытой местности. И сразу кричи ротному, что, если дойдут до нас, мы их не сдержим.

— Есть, — отвечает радист Семён Зайцев.

Тут на камень метрах в пятидесяти от Акима выскакивает первый краб, замирает, ориентируясь, или просто застревает лапой. Аким выстрелил. Картечь разнесла «краба» на части, пластиковые лапы разлетелись по песку. И тут же ещё один выпрыгнул из-за камня, уже не задерживаясь, кинулся строго по прямой к траншее, к Карачевскому и Чагылысову. Снайпер в это время сидел на дне траншеи и настраивал свою драгоценную винтовку, а Володька не видел «краба», что бежал к нему слева. Затвор выстрел. Ещё один механизм разлетелся на части. Карачевский стрелял и стрелял, у него там этих машинок много бегало. Аким помогает ему, когда Володя перезаряжает дробовик. Разбивает ещё двух «крабов».

А снайпер уже распаковал и настроил винтовку. Ставит её бережно на край окопа, смотрит по сторонам, не торопится, словно «крабы» не к нему бегут. И бурчит недовольно:

— Плохое место, нужно было назад уйти. А тут мы как на ладони.

Но ни Володя, ни Аким ему не отвечают, не до того им. Только успевают стрелять и заряжаться.

Саблин расстрелял весь пенал дробовика, заряжается, а сам смотрит на приближающихся солдат противника. Двести пятьдесят метров. Уже можно начинать и солдат бить, но крабы всё бегут, их не становится меньше. Саблин разбил ещё одного. Механизмы добегают всё ближе, очень ему не хочется, что бы он дошли до мин, которые они успели поставить с Володькой. Мины — они как последняя стена, последняя линия перед их окопом.

Саблин почти не промахивается. Он расстрелял ещё один магазин. Рука машинально тянет из подсумка пять патронов, он не считает их, просто знает, как в руке умещаются пять тяжёлых пластиковых цилиндров. Раз, два, три, четыре, затвор, один в ствол, пять.

Он снова готов стрелять, ищет «краба», в это мгновение:

Бах-х-х-х.

Раскатывается выстрел. Саблин видит, как один из солдат противника, что шёл один из первых, заваливается на бок. Падает, роняя на песок щит. Его оббежал быстрый «краб» и побежал к траншеям.

Всё, что было до сих пор, можно считать знакомством, прелюдией. А теперь, когда снайпер себя обозначил, бой только и начинается.

Аким выстрелил, не дав очередной машинке добежать до мины, что он поставил. Началось.

И тут же чуть правее, как раз между ним и Володей Карачевским, вылетели из грунта, из края траншеи, два здоровенных, песчаных фонтана в человеческий рост. Такие фонтаны может выбить только пулемётная пуля.

Пулемёт бьёт точно, значит, траншея у них пристреляна, значит нужно опасаться. Сразу правее на казачьих позициях звонко хлопнула граната, выходя с пускового стола, это их казаки-гранатомётчики Теренчук или Хайруллин засекли китайский пулемёт и ответили ему гранатой.

Вот теперь бой и начался.

То, чего все бойцы в траншеях ожидали, наконец, произошло. Редкие хлопки дробовиков, и короткие винтовочные очереди в бою звучат неубедительно, по-сиротски скудно. Казаки ведут огонь, но все понимают, что таким огнём взвод противника не остановить. Такого огня только на «крабов» и хватает. А первая цепь врагов уже в ста пятидесяти метрах. Саблин уже видит, как быстрые машинки, чуть не из под тяжёлых ботинок у китайцев выскакивают. Бегут к их траншеям, пока солдаты противника спокойно движутся вперёд. И тут:

Ба-ба-бамм… Ба-ба-бамм…

Ну, наконец-то. Начал работать пулемёт. Всего две кротких очереди и валится ещё один из вражеских солдат. Всё напряжение, что было, сразу отступает, когда Саблин слышит знакомый звук пулемёта. Теперь и врагам уже не так спокойно шагается. Сейчас они начнут падать, отлёживаться, вставать и двигаться перебежками, лежать постреливать. И офицеру придётся их пинками поднимать. Так будет продолжаться до тех пор, пока они не заткнут наш пулемёт. То не говори: хорошо у казака на душе в бою, когда работает пулемёт.

В секторе обороны Саблин «крабов» не видел. Он, тщательно целясь, расстрелял целый пенал по двум китайским солдатам, что были ближе всего к нему. Конечно, до них было не близко, картечь разлеталась, но кое-что до врага долетело, один за другим китайцы падали на землю, прикрываясь щитами, начинали выглядывать из-под них, пытаясь определить, откуда он стреляет. Аким быстро заряжал дробовик, на сей раз загнал в магазин и два жакана.

Он уже передёрнул затвор, взведя ударный механизм, как в пятидесяти метрах правее, в трёх метрах от земли, вырос белый шар. Чтобы избежать травм слухового аппарата, электроника штатно вырубила внешние микрофоны, стало очень тихо. Так тихо, что слышно как работает вентиляция в маске. Граната противника, целились в пулемёт. Недолёт метров десять. Когда компьютер включил микрофоны, бой продолжался, а вот пулемёт молчал.

«Быстро они нас заткнули». — Подумал Саблин, всё-таки надеясь, что ни пулемет, ни пулемётчики серьёзно не пострадали.

Он вскинул дробовик, и успел сделать всего один выстрел, разнёс на куски «краба» что бежал прямо на него. И…

Удар, монитор стал белым, так что пришлось жмуриться даже. И снова тишина, снова электроника выключила микрофоны. Его опрокинуло, он потерял дробовик. Чтобы понять, что происходит, он открыл забрало, хотя нужно было немного подождать. А над ним пламя, горит воздух. Длинные языки вместе с чёрным дымом, завиваясь и закручиваясь, улетают в небо. Ему в забрало сыпется песок. И темно. Воздух горячий — не вздохнуть. Заработала электроника. Он закрыл забрало. Отдышался, звон в ушах оказывается у него стоял. Стал отступать. Теперь, главное, найти оружие. Где может быть его дробовик? Саблин шарит по дну траншеи, видно плохо, нужно протереть камеры. Протёр, стало немногим лучше. Падает песок сверху. Всё как в песчаном буране. Наконец, нащупал он своё оружие. И тут хлопок. Знакомый до боли.

Любой пластун знает этот звук ещё с учебки. Так разрывается простая противопехотная мина. Он вскакивает к брустверу, и видит как четыре, нет, пять, крабов подбежали к его окопу совсем близко, один уже добежал до мин, и ещё один приближается к его минам.

Он стреляет и стреляет. Торопится. Ещё и жаканы вставил, вместо картечи, промахивается два раза. Магазин пуст. И один из «крабов» добегает до его очередной мины. Хлопок. И ещё одной мины нет. Жалко, хоть ори. Он спешит, заряжает дробовик. И кое- как, опять промахиваясь и вбивая картечь в песок, всё-таки добивает всех «крабов», что успели близко подобраться.

Заработал коммутатор:

— Раненые, раненые есть? — Доносится до него голос взводного.

Он не знает, Саблин, на ходу загоняя новые патроны в пенал, идёт по траншее, туда, где были Карачевский и Чагылысов. Там взрывом смело бруствер. Это у них так рвануло, что даже Акиму не поздоровилось. Он находит их обоих, завалены песком, начинает откапывать. Сам то и дело, выглядывая из окопа. «Крабов» слава Богу, нет, но вот в семидесяти метрах от траншеи расположились три китайца. Лежат, не встают. Видно, боятся идти дальше, боятся мин. Ждут следующую волну «крабов». А уж потом встанут, пойдут, можно в этом не сомневаться.

— Раненые есть? — В какой раз повторяет взводный.

— Есть, — отвечает Саблин быстро раскапывая товарища.

— Я не ранен, — слышится хриплый голос Карачевского, — прибило волной малость, системы перегружались.

Саблин вытаскивает его из кучи песка, у Карачевского сгорели камеры на шлеме, одна так вовсе оплавилась, Аким тут же достаёт свою, меняет ему её, чтобы хоть чуть-чуть он видел. Уже хотел взяться за снайпера, а тот уже сам вылезает из кучи песка. И тут же начинает копать вокруг себя:

— Винтовка, винтовка где, моя?

У него тоже, кажется, камеры сгорели.

Но у Саблина осталось всего одна, последнюю отдавать нельзя по уставу. Да это и не нужно, Петя сам себе меняет камеры.

— Живы? — Кричит прапорщик.

— Вроде, — отвечает ему Саблин.

— Опытные люди, — с упрёком говорит Михеенко, — сколько раз говорено, в бою в кучи не собираться, чтобы одной гранатой двоих не накрывало, а они всё тоже… И, главное, снайпер туда же лезет…

Ему уже никто не отвечает. Аким быстро вернулся в свой угол траншеи. Его сейчас волновали те китайцы, что завалились в семидесяти метрах от его окопа. Слава Богу, пулемет снова работает. И слышатся слова гранатомётчиков:

— Граната на столе.

— Есть.

Значит всё, пока, идет, как положено. Он вернулся к себе, и сразу занялся китайцами. Стал выцеливать самого ближнего. Тот прячется за щитом. А ещё двое за ним, чуть подальше. И все не просто лежат, они пострелять желают, и всё попасть норовят. Пониматься и идти вперёд у них желания нет. Но и отползать они не собираются. Саблин делает три выстрела навскидку, чтобы попугать, чтобы с прицела их сбить, заставить спрятаться за щиты. И замирает на секунду, целится, как следует. Если первые выстрелы поднимали песок вокруг врагов, то последний он укладывает не хуже снайпера. Точно, чуть выше среза щита, прямо в камеры шлема. Отлично выстрелил, учитывая, что стрелял картечью с семидесяти метров, сел в траншею заражать дробовик. Пусть картечь не сломала китайцу шлем, всё равно, получить в голову гроздь картечи, это так же, как получить по шлему кувалдой со всего размаху. Уж мало не покажется ему.

А бой разгорался всё яростнее, всё чаще у траншей рвались тяжелые гранаты, а гранты из подствольников залетали в окопы и взрывались совсем рядом. Всё чаще и точнее били в брустверы окопов пулемёты китайцев. Так хорошо били, что уже поднимать голову над окопом казакам было опасно. Сюда, в угол траншеи пулемёты из-за скалы не доставали. И поэтому Саблин бил и бил из дробовика по залёгшим китайцам. Они как могли, отвечали, но не поднимались в атаку. Ждали.

— Сто процентов, они ждут новую волну «крабов», — говорил Володька Карачевский, заряжая дробовик.

Аким тоже был в этом уверен. А Петя Чагылысов сидел на дне окопа и пытался наладить свою винтовку. Взрывом ей сорвало камеру. Вырвало с проводами, он достал из ранца новую. Сидел, крутил, что-то там в ней отвёрткой. А Саблин всё стрелял. Он думал, что чем больше врагов выведет из строя, чем больше нанесёт им поломок и травм, тем меньше их встанет в атаку, когда придёт время. И теперь он загонял в пенал жаканы. У них меньше масса, чем у картечи, но зато ими легче работать на дистанции, и предельность выше, и разлёт отсутствует.

У китайца из-за щита видно ногу, колено. Там сложный механизм.

Нужно только попасть. Просто попасть в крышку, что его прикрывает. Поднял оружие, замер. Дальномер вывел на монитор расстояние, трассификатор нарисовал точку. Всё просто. Выдохнул, прицелился, выстрелил. Точно в колено врага. Отлично, от души пожелал Саблин, чтобы не только механизму, но и колену китайца пришёл конец.

Он передёрнул затвор, снова поднял ствол…

Песок взлетел перед ним фонтаном, закрыв обзор. Что-то вырвало из руки оружие, сильно ударило в шлем с правой стороны. Так сильно, что чуть шлем с головы не сорвало. Аким машинально присел на дно траншеи, поднял оружие. Цевьё дробовика как плазмой распорото сначала, а под конец скомкано, словно это не сталь, а бумага. Он встряхнул оружие, и сразу из помпы вылетела возвратная пружина и выпал патрон. Всё, оружию конец. Как ему только пальцы с руки не оторвало, непонятно. А ещё пуля разорвала пыльник на плече, и вырвало защитную пластину из гаржета. Он знал, что ему крупно повезло. Только одна вещь, кроме пулемёта, могла так врезать. Это снайперская винтовка.

Но сидеть и ждать времени не было.

— Волна! — Крикнул радиоэлектронщик Жданок. — «Крабы».

— Есть у кого оружие лишнее? — Спросил Саблин. — Мне бы дробовик.

— А с твоим что? — Отозвался прапорщик.

— Разбито.

— Могу винтовку дать, — отвечал ему гранатомётчик Хайруллин, — иди сюда.

Саблин встал, пошёл по траншее к гранатомётчикам.

— Казаки, — тем временем говорил прапорщик, — значит так, как китайцы до траншеи доходят, тут драться не будем, мы всё бросаем, и пулемёт и гранатомёт, и отходим в восточную часть, отходим группами, с гранатами, нам главное до подхода пехоты удержать восточную часть траншеи. Там и упрёмся. Здесь под пулемётами нет смысла. Потом, как пехота подойдет, отобьём у них всё обратно. А пока не надрываемся, без потерь чтобы. Главное, без потерь.

Хайруллин протянул ему винтовку и подсумок с магазинами.

— А ты как? — Спросил у него Саблин.

— У меня есть, — сказал гранатомётчик. — Это не моя, это Кужаева.

Аким взял винтовку и пошёл к себе, на ходу загоняя в неё новый магазин. Да, это конечно не его дробовик. Но ничего и с ней повоюет.

Только вот слова командира его немного напрягали. Нет, конечно он и сам понимал, что китайцы выдавят их из первой линии окопов, уже и количественно их в три раза с лишим больше и в «огневой» поддержке в разы у них превосходство. Но он надеялся, что помощь придёт. Что пехотинцы подоспеют. Но видно командир знал больше, чем он. Значит, будем отступать. Хотя, так не хочется потом опять «на гранатах» очищать траншеи от противника.

Он вернулся к себе в свой угол. Там Карачевский уже начал отстреливать «крабов», а Петя-снайпер всё ещё ковырялся со своей драгоценной винтовкой.

Аким тоже стал постреливать в бегущие к нему механизмы. Непривычно. Одиночными не сразу попадёшь, а очередями бить, так расход патронов огромный. Да ещё расстреляешь все магазины, потом их набивать нужно будет. Время много на это уходит. Нет, дробовик лучше.

Он уже менял второй магазин, когда услышал высокое и звонкое:

Паммм…

Он высунулся из траншеи. А над китайцами, над песком плывёт большое, серое облако.

И тут же ещё раз:

Паммм…

Он даже поверить не мог, в кои веки такое происходило. Это их миномёты начали бить по китайской атаке.

Паммм… Паммм… Паммм…

Разрывы один за другим. И так хорошо, точно ложатся. Осколки от мин разлетаются, над самым песком стелятся. И всё больше и больше черных, дымно-пыльных облаков медленно плывут над равниной, по которой только что наступали китайские солдаты. Они накрывают всё пространство перед траншеями и в этой мгле то и дело всполохами рвутся и рвутся в небо красные цветы новых разрывов.

Саблин добил двух последних крабов и спрятался в траншею, осколочки-то и до него долетали. Сел, и, чтобы не терять времени, стал набивать пустой магазин патронами. А сам слушает, и радуется каждому новому взрыву. Когда пустых магазинов у него уже не осталось, взрывы прекратились. Он высунул голову из окопа, так, чтобы только камеры наружу торчали. А там не видать ничего, только серая пыль сплошной стеной. И тихо стало. Ни единого выстрела. Ни с той, ни с другой стороны. Навоевались.

Аким, наконец, тихонько, помня про снайпера, высовывается над траншеей. Китайцев нет. Последние из них совсем далеко, тащат своих раненых уже около своих окопов. Вернее, живых нет. На поле, на песке, четыре трупа. Один из тех, кого убил Петя Чагылысов. Ещё один убит пулемётчиками. Этих Аким помнил. Кто убил остальных, он не знал. Может и миномётами их поубивало.

Но почему-то Саблин был уверен, что это не последняя атака на сегодня. Он знал, что они тут китайцам как кость в горле. Сейчас подтянут ещё пулемётов и гранатомётов, и пошлют сюда два взвода, а не один. Они не успокоятся.

А в коммутаторе знакомый и радостный голос.

— Казаки, наши идут.

Акиму из-за скалы не видать ничего, он спрашивает у Карачевского:

— Володя, кто там?

Тот оборачивается, чуть не вылезает из копа, смотрит на восток и сообщает:

— Пехота, к нам идут. Не спешат.

— Ага, — говорит пулемётчик Каштенков, — как на прогулке идут.

Аким слышит в их голосах радость. Он и сам очень рад этим пехотинцам.

— А сколько их? — Спрашивает он.

— Человек сорок. — Говорит радист.

— Ага, а обещали роту. — Вспоминает пулемётчик.

— Такие теперь роты, — говорит взводный и тем разговор заканчивает. — Казаки, пока окапывайтесь, запасные позиции готовьте. Не думаю, что успокоятся китайцы сегодня. Пойду встречать братов. Погляжу, что у них за офицер.

Саблин пошёл к Карачевскому и Чагылысову, они достали сигареты. Закурили, стали глядеть, как приближаются пехотинцы. То, что к ним подошла пехота, это сильно улучшает их настроение.

— Ещё бы пожрать, — говорит Володька.

— Да-а, — говорит снайпер. — Хотя бы паштета с хлебом.

Саблин ничего не говорит, чего тут говорить, и так всем понятно. Он лезет в ранец и достаёт оттуда последний кусок сала. И хлеб.

Это всё очень кстати.

Когда они взяли те траншеи и когда подошла пехота им на помощь, китайцы предприняли ещё две атаки после первой неудавшейся. Вечером атаковали и ночью. Вечерняя атака больше походила на разведку боем, затяжную перестрелку с малыми попытками придвинуться вперед. А вот ночью всё было иначе.

Ночная атака была хорошо подготовлена, людей и боеприпасов китайцы собрали немало. Атака длилась долго и была крайне упорна. Но командование русских прекрасно понимало важность этих траншей и тоже не жалело боеприпасов, на протяжении атаки противника миномёты не умолкали. Мины не давали китайцам возможности свободно маневрировать и концентрировать силы на поле, подавляли огневые средства, к тому же наносили заметный урон. Китайцы так и не подошли ближе ста метров к траншеям, а волны «крабов» пехотинцы и казаки успешно отбивали. Но под конец атаки в траншею к обороняющимся залетела тяжёлая граната. Замком взвода Носов, радиоэлектронщик Жданок — оба были тяжело ранены. Ещё был ранен один пехотинец. Но ему большим осколком вмяло панцирь, переломало рёбра, так что ничего страшного с ним не случилось.

А вот казакам не повезло. Жданку взрывной волной чуть не оторвало голову вместе со шлемом, сломало шею, чудом жив остался, а уряднику большой осколок попал в стык бедренных пластин, прошёл в щель, сломал кость и порвал бедренную артерию. Как хорошо, что в обеих пехотных ротах были настоящие медики, не такие, как Аким. Старый урядник мог у него кровью изойти, а у этих ребят он жив остался. Один из них тут же распорол бедро скальпелем, ковыряясь в разрезе, заливаясь кровью, всё-таки нашёл разрыв и смог завязать его. Саблин зауважал мужиков. Они знали, что делали, всё умели, всё могли. Он молча смотрел на их работу из-за плеча, учился. Аким знал, что другого медика, кроме него, во взводе не будет до конца компании. Хоть пиши рапорты, хоть не пиши. Это его должность, и всё тут. За ночь он больше был при раненых, чем стрелял. Не потому, что ему хотелось, а потому, что взводный его к каждому раненому гонял.

Злился взводный, что ослушался его приказа днём. Мстил таким образом.

Всего за ночную атаку было девять раненых, всем удалось сохранить жизнь и эвакуировать. За всю ночь ни одни из защитников траншей не погиб.

Машины идут на юг, пыль от них в воздухе стоит круглосуточно. Снаряды, мины, снаряды, мины: огромные ящики навалены выше бортов. Патроны в пластиковых коробках, гранаты. Цистерны с водой белые, цистерны с топливом голубые. Фуры с провиантом. Много «санитарок», это грузовики специфические, там баки с биораствором для тяжелораненых, одна машина рассчитана на двенадцать человек.

Машины идут без конца, интервал пять минут, пыль осесть не успевает. Идут днём и ночью.

— Да, — говорит Юрка задумчиво, глядя на бесконечную пыль у дороги, — у кого-нибудь ещё есть сомнения, что Аэропорт нам придётся брать?

Казаки сидят под брезентовым навесом за кривоногим столом. Это их столовая. Смотрят на дорогу.

Если сомнения и есть, их никто не озвучивает. Карачевский, Саблин молчат, курят. Только что пообедали, сил нет болтать.

Их Вторую сотню выставили в боевое охранение. Стережёт она дорогу. Все понимают, что это так, для вида. Китайцам сейчас не до таких дальних рейдов. Просто сотня понесла очень большие потери за прошедшую неделю. Сотня уменьшилась больше, чем на четверть, вот её и вывели в охранение. Передохнуть.

Их палатки стоят на каменной возвышенности, вдоль дороги, чуть западнее, подальше от дороги метров на двести, казаки вырыли окопы, как и положено с минными полями, вынесенными вперёд детекторами движение и огневыми точками. Там дежурят повзводно. А пока один взвод сидит в окопах, три остальных взвода отдыхают.

Пришёл пулемётчик Каштенков:

— Ну, чего у вас тут? Опять машинками любуетесь?

Он садится на лавку рядом с Карачевским, тот предлагает ему сигарету, но пулемётчик отмахивается:

— Видеть их уже не могу. Вы мне вот скажите лучше, нас пополнять будут?

Вопрос этот всем покоя не даёт. Взвод потерял семь человек. Из пулемётного расчёта в три человек осталось два. Из гранатометного расчёта — то же самое. Снайпер остался без второго номера. Радиоэлектронщика нет. Из четырёх штурмовиков осталось двое. Взвод даже нужное снаряжение и боеприпасы нести не может. Ясное дело, что пополнение необходимо.

— Будут, — говорит Червоненко. — Кто ж за тобой твои ящики будет носить?

Ящики с упакованными в пластик пулемётными лентами страшно тяжёлые. Пулемётчикам всегда нужна помощь. Сами они, расчёт из трёх человек, могут только пулемёт и один ящик патронов нести. А одного ящика патронов, если не экономить, хватит на десять минут боя.

— Да лучше бы попозже, — вздыхает Володя Карачевский.

Все с ним согласны. Все видят этот бесконечный поток машин, что идёт на юг. Все понимают, что там будет. И чем дальше они будут стоять тут, в охранении, и ждать пополнения, тем меньше у них шансов угодить в кровавую кашу, что готовится там, на юге.

— Не надейтесь, — вдруг рушит их надежды Юрка, — вот увидите, нас в самое пекло пошлют.

— А чего нас? — Не согласен с ним Володя Карачевский.

— Да не знаю, — отвечает Червоненко, — просто попомни мои слова.

— Нет, нам и так досталось мало, что ли? — Не соглашается с ним и Каштенков. — Мы уже своё отгеройствовали.

— Вот! Вот поэтому нас в самую кашу и пошлют, — оживился Юрка, — скажут, этим героям всё по плечу. У них получиться. Пусть идут.

— Да брось, — машет на него рукой пулемётчик. — Ну тебя к чёрту с такими пророчествами. Вечно ты, Юрка, каркаешь. Балабол.

— Вот тебе и брось, — говорит Юрка, доставая сигареты. Сигареты него хорошие, офицерские. — Вспомнишь потом мои слова.

— Ладно, ладно, — Каштенков тянет руку к пачке. — Дай-ка офицерскую покурить.

— Вот за «балабола» кури ка свои, а не офицерские.

Юрка скалиться и прячет пачку в карман.

— Вот жмот ты, Червоненко. — Смеётся Каштенков и говорит Саблину: — Чего ты с этим жмотом водишься?

— Со школы к нему привык, — отвечает Аким.

Казаки смеются, а Юрка достаёт из кармана пачку офицерских сигарет и выдаёт всем по одной, в последнюю очередь даёт сигарету пулемётчику:

— На, только за то даю, что ты человек отчаянный, глупый, но отчаянный.

Грузились дольше, чем ехали. Проехали километров пять и встали на площадке, забитой транспортом. Дальше никак. Дальше всё своё пришлось тащить на себе. Боеприпасы и тяжёлое оружие по песку повезли на БТРах. У жёлтых утёсов, рядом с артиллерийским полком, их ждал пехотой офицер в звании майора.

— Второй полк? — Спросил он, встав на сиденье багги, чтобы лучше видеть пришедших казаков.

— Так точно, вторя сотня второго Пластунского полка. — Сказал Короткович. — Сотник Короткович.

Майор спрыгнул на песок, протянул сотнику руку для рукопожатия:

— Комбат Малышев. А что так долго? Мы вас ещё позавчера ждали.

— Мы после боёв на подъёме понесли большие потери, ждали пополнения, — говорил сотник, пожимая ему руку. — Стояли в охранении.

— И что, получили пополнение?

— Никак нет. — Сказал сотник.

— Здравствуйте, господа казаки! — Крикнул майор.

— Здра-а-а… Жела…. — недружно отвечали казаки.

Тем временем пара солдат ставила у его багги большой планшет, но резкий ветер, порывами поднимая тучи песка, чуть не свалил его.

— Сколько у вас людей, сотник?

— Пятьдесят два в строю.

— Ну, хоть что-то. — Сказал майор, разглядывая казаков. — Господа казаки, решением командования вы направляетесь в моё распоряжение. Мой батальон и ваша сотня сводятся в ударную бригаду. В моём батальоне две роты, Девятая Отдельная штурмовая и Тридцатая сапёрная. И ещё вы. Нам поставлена задача, мы должны прорвать оборону, вот тут, — он показал на планшете место, постучал пальцем по планшету. — Снять мины, пройти две траншеи с дотами, занимаемы противником, снова снять мины и выйти вот сюда. — Он остановил палец на точку. — КДП — вот эта бетонная башня, Контрольно Диспетчерский Пункт. Наша задача — выйти к этому пункту и подняться на утёсы, что находятся сразу за ним. Скинуть противника с этих утёсов. А там у них два дота ещё. Мы должны скинуть противника оттуда и дать двум пехотным полкам начать наступление.

— А, ну понятно, — раздался голос из строя казаков, — мины, траншеи с дотами, мины, утёсы с дотами — всё взять, всё порвать, всех убить, как обычно. Плёвое дело.

Аким даже и не задумывался, кто это всё может говорить. Ему даже голос не нужно было узнавать.

— Червоненко, разговоры в строю! — Рявкнул Подсотенный Колышев.

— Нет, — прервал его майор, — говорите, товарищ казак, у вас есть вопросы?

— Всего один. — Отозвался Юрка.

— Задавайте.

— Мы на подъёме, считай, двадцать человек оставили убитыми и ранеными, а ещё в охранении за неделю до этого десяток потеряли. И опять нас в самую кашу кидают. Вот у нас с казаками вопрос, мы что, на этой войне самые красивые? Больше нас никого нет, что ли? Как какое месиво — так Второй полк Вторая сотня.

— Вопрос ясен, — сказал майор, — значит так, мне поставлена задача прорвать оборону противника. Одного моего батальона для этого не хватит, я просил придать мне самую боеспособную часть, что есть в наличие из тяжёлой пехоты, мне была придана ваша часть. Командование считает, что ваша сотня самая опытная и проверенная. Вот ответ на ваш вопрос, вам всё понятно?

— Так точно, мы догадывались, что мы лучшие, просто хотели это услышать, — заявил Червоненко с заметным сарказмом.

Майор сарказм его игнорировал и продолжил:

— Хорошо, что вы спросили, вовремя. Я хочу, что бы вы поняли, насколько трудная и важная задача стоит пред нами. Да, всё верно, ряды траншей, сплошные минные поля, утёсы и доты с дзотами. И всё это предстоит проломить нам. Да, всё проламывать нам. И нас буду контратаковать во фланги, и артиллерия нас будет утюжить без перерыва, но без нас успеха операции не будет. Мы не возьмём КДП — не возьмём Аэропорт, не возьмём Аэропорт — через три месяца китайцы выйдут к вашим болотам. Вот и всё, что я хотел вам сказать.

— А из хорошего есть, что вам сказать? — Невесело спросил кто-то из казаков.

— Есть, — сказал майор, — во-первых, для пролома первой линии нам предадут танк, а во-вторых, синоптики сговорят, что к нам идёт буран.

По рядам казаков прошёл говор. Казаки явно были рады услышанному. Танк — это серьёзная помощь. Да и буран им был на руку, буран — это всегда минус для артиллерии, связь во время пыльно-песчаного шторма тоже почти не работает. Взаимодействие соединений противника понижается.

— Товарищ майор, а когда начнётся шторм? — Спросил старший прапорщик Аленичев.

— Да уже начинается, — отвечал тот, указывая на ветер, что норовил всё время опрокинуть планшет. — Так что времени мало, господа казаки. Готовьтесь, раскачиваться не будем, как только пыль полетит, так и начнём.

— Пулемёт и гранатомёт не берём, — говорит Колышев. — Стрелковка, ручные гранаты, гранаты для подсвольников, взрывчатка — всё.

Прилетела первая мина, хлопнула метров в ста от выгружающихся из БТРов казаков. Никто не обратил на такую мелочь внимания. Разве что повернулись к разрыву спинами, отвернулись от него, чтобы осколок какой в забрало не залетел. Никто, кроме Юрки:

— Вот вам и первое «зарасте». Не успели высадиться, как по нам уж лупят. Они что, знают, что мы тут?

— Сигнала передачи нет, — заверяет его Каховский, молодой радиоэлектронщик из первого взвода.

— Не нагнетай, Юрка, — кричит ему Каштенков, — площади кроют, мин у них вагоны, вот и пугают, думают, а вдруг у казаков какой трусоватый имеется. Вдруг восьмидесятипятку испугается.

— Ну, понесло, — говорит Юрка, вытягивая из БТРа свой тяжёлый ранец и закидывая его себе на плечи. — Вечно у нас пулемётчики самые храбрые.

— А что, не храбрые? — Кричит ему Васин, пулемётчик из перового взвода.

— Да уж не храбрей штурмовых, — отвечает Червоненко, чуть подпрыгивая, чтобы ранец сел получше.

— Я бы поспорил, — говорит Васин, тоже закидывая ранец, — штурмовые они, конечно, хлопцы бедовые, но в атаку ты один раз поднимаешься, а за пулемётом ты всё время сидишь. Сидишь и гранату от противника ждёшь или пулю от снайпера.

— А ты, Червоненко, никак себя к штурмовым приписываешь? — Ерничает Каштенков. — Ты ж минёр, твоё дело — песок ковырять!

— А я, может, рапорт напишу, чтобы в штурмовые перевестись.

— Да, мы всё ждём, ты уже сколько лет служишь, и всё в минёрах, видно, ручку никак не найдёшь, чтобы рапорт писать.

Казаки смеются.

— Ой, да ну вас, — отмахивается Юра.

Но все опять смеются над ним. Он совсем не обижается, но Саблину даже его жаль немного. Аким подходит к другу поближе, проверяет его ранец, застёгнут ли. А Колышев в разговор не лезет, молча стоит у БТРа и почему-то держит штурмовой щит. Неужто сам в атаки подниматься будет? Саблин такого никогда не видел, не ходят офицеры в атаку, не потому что бояться, а потому что броня у них в два раза легче, чем у штурмовиков.

— Ладно, казаки, — наконец говорит подсотенный, он оглядывает замолчавших и посерьёзневших стразу казаков. Они все молча ждут, что он скажет.

Крепчающий ветер треплет полы их пыльников и кидает им в забрало первые поднятые им песчинки. Но они не отворачиваются, смотрят на офицера.

— Идём тремя колоннами. Нашей колонне, к сожалению, танков не досталось, они будут наступать не флангах.

Аким ждёт, что Юрка сейчас что-нибудь ляпнет про везение и про то, что как всегда четвёртому взводу всё придётся делать самим, а другим танки выдали, но Червоненко на удивление молчалив, стоит, слушает вместе со всеми.

— Мы центральная, мы идём вторым темпом, — продолжает Колышев, видя, что все его слушают, — впереди нас взвод сапёров, они снимут первую полосу мин, дойдут до траншеи, дальше мы. Наша задача — очистить первый ряд траншей, если сапёры найдут доты или пулемётные гнёзда, собьют их сами, если нет, то искать их придётся нам. Потом снова сапёры, снова снимут мины перед вторым рядом траншей, а потом опять мы, снова чистим траншеи. Наша задача — открыть дорогу штурмовому взводу, который идёт за нами, они уже будут брать непосредственно и КДП, и утёс. Но до КДП они должны дойти свежие и без потерь. Вопросы?

Конечно, у Червоненко были вопросы, теперь он не удержался:

— Сдаётся мне, господин подсотенный, что эта кутерьма надолго, а сухпай нам не выдали, или, может, нам ужин привезут?

Первый раз Саблин увидел Колышева не таким, каким он был всегда. Обычно это был едкий и неприятный человек, что следит в сотне за дисциплиной, что изводит казаков уставом, а тут он вдруг другим стал, мягким каким-то, это было непривычно. И плохо. И все это чувствовала. И слова его были для всех удивительны:

— Ужин — это вряд ли, но я очень надеюсь, казак Червоненко, что завтра за завтраком мы с вами увидимся.

Это было сказано так, что даже балабол Юрка не нашелся, что и ответить.

— Товарищи, — продолжил подсотенный, — бой будет тяжёлый, очень надеюсь, что буран нам поможет.

Казаки молчали, а ветер всё яростнее трепал полы их пыльников. Буран и вправду надвигался. И грозился быть нешуточным.

Вот только теперь и начался настоящий пыльный буран. Такой, что тяжёлого пехотинца порывами ветра с ног пытался валить. Рвал на нём пыльник, ревел в наушниках, если микрофоны не выкрутить. Да ещё и темень: он совсем заслонил остатки вечернего солнца. Саблин едва различал сгорбленную фигуру, что шла перед ним, он даже не знал, кто это. Только движущееся пятно на тёмно-сером фоне. Фонари на шлеме почти ничем не помогали.

Они шли цепью на юг ровно. И вдруг из серой, непроглядной темноты выплыло здание. Там, с западной подветренной стороны, собрались казаки, чтобы немного оглядеться.

Это оказалось никакое не здание, с подветренной стороны Аким разглядел сальные траки и катки, это был танк.

Его кто- то постучал по шлему. Он нехотя открыл забрало. Сразу всё внутренне уютное пространство брони заполнилось низким, тяжёлым воем. Стала залетать пыль, дышать приходилось через нос.

— Какого хрена тут танк делает? — Орал урядник Райков замком первого взвода. — Мы что, сбились?

— Саблин, ты? — Перекрикивая вой ветра, кричал Колышев.

— Я, — орал Аким ему в ответ.

— Узнай, что за танк, чьей группы, почему он тут, где его пехота?

— Есть.

Не без труда тяжёлые пехотинец залез на броню, нашёл люк и стал бить по нему прикладом. Бил, пока тот не открылся. Вернее, приоткрылся. Танкист показал лицо, вместе со стволом оружия. В щель задувал ветер, в лицо ему летел песок, он явно не был рад гостям.

— Чего? — Проорал он.

— Какая группа?

— Что? — Не слышал танкист.

— Группа какая?

— Третья, восточная.

— Почему здесь?

— А я почём знаю, шёл за передовым взводом, как начался буран, я встал, могу в этой темени наехать на кого-нибудь, нам невидно ни черта, приборов не включаю, чтобы китайцы не засекли, а сапёры, что первыми шли, пропали, я связь не отключаю, жду приказов. А вы кто?

— Мы центральная группа.

— Кто-то из нас сбился, — орёт танкист.

Это и так было ясно, Саблин секунду подумал и спросил, пытаясь перекричать ветер:

— Ну, ты не знаешь, мины впереди нас сапёры сняли?

— Ни хрена не знаю, говорю же, потерял своих, они на связь не выходят. Ни авангарда не слышу, ни тех, что сзади шли. Эфир пустой.

Аким показал ему жестом, что разговор закончен и аккуратно спрыгнул с брони.

— Что там? — Спрашивал его Колышев, когда он присел рядом с ним.

— Восточная группа, — отвечал Аким. — Где его пехота, он не знает. Говорит, что потерялись и на связь не выходят.

— Восточная? — Удивлялся урядник Райков. — Неужто мы сбились?

— Они сбились, восточная группа сбилась, — твёрдо проорал Колышев. — Или танк, сейчас подождём, пока вернутся минёры, и пойдём. Нам сапёров надо вытащить.

Оказывается, пока Саблин разговаривал с танкистом, Колышев отправил минёров посмотреть мины. Он не был уверен, что именно тут прошли перед ними сапёры.

И ждать долго не пришлось. Вскоре пришёл Юра Червоненко и минёр Коломиец из первого взвода, Юрка присел рядом и заорал, что есть силы:

— Мин впереди от нас нет, чистый бетон, если и были, их ветром посдувало вместе с песком. Или они детонировали. Пока бетон под ногой, идти можно спокойно.

— Ну, значит, пойдём, — сказал Колышев. — Саблин, Тарасов, вы первые, будьте внимательны, Червоненко с вами идёт, смотрит за минами. Идёте на юг ровно.

— Не свалитесь в их траншею. Смотрите в оба.

— Уж тут в этой темени насмотришь, — отвечал Червоненко. — Увидишь траншею, когда сам там будешь.

— В их траншею нам и нужно попасть, тем более что их сейчас все занесло уже, а вот выскочить на пулемёт нельзя, так что будьте осторожны.

— Принято, есть, — отвечали казаки.

— Вот только сдаётся мне, что сапёры наши западнее, на час надо на запад брать. Или на два. — Сказал Райков. — И траншеи китайские там же.

— Может, и так, но пройдём чуть на юг ровно, если там чисто и мин нет, свернём на запад.

Взяв щит покрепче, чтобы не вырвало ветром, Саблин пошёл на юг, за ним, на шаг левее, шёл Тарасов, а за ним Червоненко. Они пошли по отличному бетону, с которого ветер напрочь сдул песок.

Аким согласен с прапорщиком, нужно отходить, шансов никаких нет. Снова залезть под пулемёты и, пока не стих буран, снять мины?

А дальше что? Уничтожить пулемёты и прыгать в траншею? Ну, допустим, они её возьмут, с потерями, но возьмут, пока пыль да песок несёт ветер. Даже и без штурмового взвода. А что дальше?

Сколько их останется в строю? А перед ними снова будут минные поля, новые пулемёты и новые траншеи, кем их брать? Некем будет их брать, останется только дождаться контратаки и погибнуть всем в эти только что взятых траншеях. Полечь там, как в братской могиле.

Нет, нужно отходить и перегруппироваться, взять подкрепление и снова сюда прийти. Аким это прекрасно понимал и был согласен с прапорщиком, когда тот начал говорить, вернее, орать:

— Казаки и бойцы, думаю, что нужно будет отойти к танку и попытаться найти взвод тяжёлой пехоты, что шёл за нами. Радист попытается их вызвать.

— Нет, — орёт Селиванов, радист первого взвода. — Нельзя, выйдем в эфир — сразу накроют, сигнал спрятать негде, ни скалы, ни оврага, сразу запеленгуют, мы тут как на ладони. Надо отходить к БТРам, на исходные, оттуда можно будет выйти на связь. Там экран от скал.

— Да, наверное, так и сделаем, — кричит прапорщик. — Если наш подсотенный не вернётся. Аким, куда они ушли?

— На восток. — Саблин указывает рукой.

— Если через пять минут не появятся, отходим. — Командует Михеенко. — Нужно будет за ними группу отправить. Поискать их с Юркой.

Аким понимает, что это неправильно, не должны они отходить, но сидеть тут, глотать пыль и ждать, что одна из пулемётных пуль рано или поздно прилетит в тебя, ему точно не хотелось. Ну, а раз есть приказ — значит, он его выполнит.

— Охотники пойти искать Колышева и Червоненко есть? — Продолжает кричать прапорщик, а сам, даже не скрываясь, смотрит на Саблина.

Конечно, Аким пойдёт искать их, но не столько подсотенного, сколько бестолкового и болтливого своего дружка Червоненко.

— Я пойду, — говорит он.

— Ну и я тогда, — говорит Сашка Карачевский.

Саблин ему благодарен, хотя и не говорит о том.

— Хорошо, тогда лучше сейчас начинайте, а то буран закончится ещё. Тогда под пулемётами придётся искать их.

Только вот искать казачьего офицера и минёра Червоненко им не пришлось.

Они пришли не с востока, а с юга, Колышев был собран и доловит:

— Мы всё нашли, всё зафиксировали, — он говорил так, что все надежды казаков и солдат на отступление сразу улетучились. — Саблин!

— Тут, — откликнулся Саблин.

— Идёшь к своему другу.

— Это к какому ещё другу? — Удивлялся Аким.

— К танкисту, он тебя уже знает, будешь моим связным, я буду давать тебе данные, ты передавать их танкисту, он будет стрелять. Я на связь выхожу, ты — нет, предаёшь координаты вживую. — Орал подсотенный. — Первая цель — пулемёт на востоке. Там просто огневая точка, как глушим её, сержант, слышите меня?

Минёр его слышит:

— Так точно.

— Как только подавим пулемёт на востоке, вы со своими людьми идёте и снимаете мины, сразу по моей команде идёте, ясно?

— Есть, по команде снимать мины. — Отвечает сержант.

— Саблин, а вы с танкистом и со мной занимаемся дотом, на юге дот, нам надо будет заткнуть его быстро и дать сапёрам работать.

— Есть, — ответил Саблин.

— Казаки, идёте с интервалом в тридцать метров за сапёрами, как только они снимают мины, идёте в траншеи, я надеюсь, что пойду туда с вами. Сразу рывком, пока танк будет бить, доходите до траншей и сразу в гранты. Как умеете. Вопросы?

Под конец этой речи он уже охрип от крика, и на последнем слове голос у него уже сорвался.

— Господин подсотенный, — начал прапорщик Михеенко. — Может, радиста отправим огонь корректировать?

— Нет, — пытается орать офицер, — меня учили корректировать огонь, а радиста нет. Он сейчас в буране и не найдёт места для наблюдения, а я там только что был. Нет, сам пойду, один.

Одни он пойдёт. Никогда за Колышевым такого не водилось. Никогда не стремился он на передовую, а тут сам на рожон лезет на опасное дело. Как выйдет в эфир, так по нему сразу начнут миномёты бить. Ну, допустим, поначалу на ветер надежда есть, что мину точно при таком ветре не бросить миномётчикам, но если он так и будет в эфире висеть, они прицелятся, найдут его, возьмут с коррекцией и накроют. А он всё равно сам хочет идти и один.

Отчего это. Почему так готов рисковать, неужели дела у нас так плохи? Неужели и вправду так нужен этот Аэропорт, что этот нелюбимый в сотне офицер готов лезть в самое опасное место?

Аким, честно говоря, этого не понимал. Но и ему, Саблину, Колышев тоже не самое безопасное задание дал. Как только танк начнёт работать, так его тоже засекут. И через тридцать секунд, ну, через шестьдесят, танку ответят, и прилетят ему не мины, нет, в танк полетят «двухсот десятые чемоданы».

— Вопросов нет, полагаю, что задача ясна. — Орёт Колышев, он подходит к Акиму и вдруг кладёт ему руку на плечи, как лучшему другу, и говорит негромко, так что Аким едва слышит: — Я на вас надеюсь, товарищ Саблин, жизнь людей будет завесить от нас с вами.

— Принято, — говорит Аким.

Ему это всё не нравиться, но разве тут откажешься?

— Я буду на месте через семнадцать минут, вы тоже должны быть у танка через семнадцать минут, ваш позывной будет «броня». Не опаздывайте. Мне после выхода в эфир лежать там будет неуютно.

— Принято, — ответил Саблин.

А Колышев вдруг нашёл его руку в темноте и сжал. Лучше бы не делал так, сразу видно, что не знает правил человек, не знает, что пред атакой или пред каким другим опасным делом казаки не прощаются. Плохая это примета.

Он успел добежать до танка за отведённые ему семнадцать минут, даже быстрее на две минуты. Танк так и стоял на том же месте, с востока заметённый песком до башни.

Он забрался на него, стал опять стучать по броне прикладом дробовика. На это раз ему не открывали, тогда он спрыгнул и стал ходить пред курсовыми камерами, махать перед ними руками, чтобы хоть так привлечь к себе внимание. Только после этого в башенке открылся люк.

— Пехота, чего тебе? — Проорали сверху танкист.

— Спите вы там, что ли? — Недружелюбно отвечал ему Саблин.

— Нужно чего тебе? — Так же недружелюбно спросили сверху.

Аким залез на броню и сказал:

— Друг, нужно огнём поддержать, наши сейчас атаку готовят, пулемёты сбить нужно.

— Твой код и позывной, — коротко спросил его танкист.

— Слушай, — Аким подошёл к нему поближе, — слушай друг, я не знаю кода, и позывного у меня нет.

— Офицерский код, код приказа должен быть, и позывной должен, я без этого не могу огонь открывать. Не могу тратить боекомплект и не могу демаскироваться.

— Да я знаю, но нету у меня кода.

— А ты хоть из какой группы? Из восточной? — Орёт танкист.

— Нет, мы из центральной, — отвечает ему Аким.

— О нет, прости, друг, так не пойдёт, — танкист качает шлемом.

А тут как раз и Колышев вышел на позицию.

— «Броня», «броня», я на месте, готов вести передачу. — Звучит в наушниках шлема Саблина.

Всё, отсчёт пошёл, сколько секунд нужно, чтобы китайский боец радиоэлектронной борьбы, засёк выход в эфир. Сколько секунд нужно, чтобы он вычислил точку передачи сигнала? Сколько секунд нужно, чтобы передать данные миномётчикам? Сколько секунд нужно, чтобы расчёты кинулись к своим миномётам и приготовили мины?

А танкист продолжает говорить:

— Вам и танк не полагался, извини, но мы приданы восточной группе.

Он начинает спускаться вниз, вроде как закончив разговор. У них внутри танка светло, и тут свет снизу попал на танкиста, Аким разглядел его немолодое лицо.

— Да стой ты, товарищ, — он схватил его за комбинезон. Крепко схватил. — Надо атаку поддержать, пулемёты не заткнуть без вас.

— Чего ты? — Стал злиться танкист, вырывая комбинезон из руки Саблина. — Отпусти.

Аким держит его и в это же время слышит, как Колышев снова говорит в наушниках:

— «Броня», я готов, дай пристрелочный на «тридцать, двенадцать», азимут восемьдесят, по планшету «тридцать, двенадцать». Жду пристрелочный.

Тут своему сослуживцу на помощь ещё один танкист пришёл, стал орать снизу из освещённого нутра танка, пытаясь снизу разглядеть Акима:

— Отвали, казак, не дуркуй, чего не понимаешь, не можем мы снаряды тебе отдать, придёт сейчас приказ восточную группу поддержать, а у нас снарядов нет, и что нам делать, под трибунал идти?

Аким не знает, что им делать, если им приказ придёт, может и под, трибунал идти, но сейчас ему нужна поддержка, ему нужен огонь.

А в коммутаторе голос уже удивлённый, Колышев не помает, отчего молчит танк. Ему там плевать, что их группе танк не придан, его скоро миномёты утюжить начнут, а он даже пулемёта не накрыл.

— «Броня», ну что там у тебя, давай пристрелочный. Обозначься.

Саблина так и подмывает ответить, но он только трясёт танкиста.

— Мужики, дайте поддержку, нужна поддержка.

А танкист изловчился и вырвался, норовил в люк нырнуть и захлопнуть его, да Саблин успел приклад дробовика под люк подсунуть. Не дал ему закрыться, а свободной рукой в ранец полез, на ощупь выхватил гранату. Дымовую для подствольного и просунул её в щель, и орёт туда же:

— Сейчас кину вам, вылетите оттуда все, залезу и сам буду стрелять.

Врёт, конечно, он в броне, в пыльнике да ещё с ранцем и в два таких люка не пролезет.

— Не дуркуй, — орёт танкист, а сам тянет люк вниз и пытается вытолкнуть приклад дробовика из проёма, чтобы запечататься в броне, — рапорт напишу. Убери приклад, дай люк закрыть! И слезь с брони.

Аким не слазит, орёт им в танк:

— Танкисты, вам сюда недавно пол взвода сапёров приносили убитых и раненых, так вот, я вам сюда вторую половину принесу через час. Им сейчас как раз в атаку подниматься. А вы экономьте свои снаряды. Закройтесь и экономьте.

Тут люк открылся, танкист, что вылезал уже к нему, снова показался над башней, он зло скинул приклад дробовика и крикнул вниз:

— Ладно, Вася, заводи шарманку.

— Стрелять будем? — Кричит наводчик.

— Будем.

— Алексеич, натянут нас за это. — Кричит Вася.

— Заводи, по мою ответственность.

Сразу вздрогнула броня под ногами, прошла мелкая дрожь — заработал генератор. Что-то звонко щёлкнуло в танке, и в башне запищали приборы. Замигали лампочки.

— Фугас? Осколочный? — Кричит наводчик.

— Пристрелочный, — говорит Аким.

— Пристрелочный, — кричит вниз танкист Алексеич.

Механизм с лязгом загнал в стол снаряд, а за ним и длиннющую гильзу, на станине орудия загорелась зелёная лампочка, даже Саблину её было видно.

— Прицел? — Орёт Вася.

— Азимут восемьдесят, по планшету «тридцать, двенадцать». — Говорит Аким.

— Тридцать, двенадцать, — командует танкист.

Башня чуть дёрнулась и ствол орудия поехал в сторону востока.

— Пристрелочный. Прицел «тридцать, двенадцать» готов, — кричит наводчик.

— Ты, казак, маску закрой и звук скрути, сейчас жахнет, — говорит танкист и сам зажимает «уши» шлемофона руками.

А в коммутаторе Аким опять слышит голос Колышева:

— «Броня», как там дела? Огонь будет? Прицел «тридцать двенадцать» пристрелочный, жду.

И как только он это договорил, из башни танка донеслось:

— Выстрел!

И сразу ста пятидесяти двух миллиметровые орудие танка «жахнуло». Да так, что Аким равновесие потерял, весь танк назад шатнуло, не схватись он за открытый люк, так упал бы.

— «Броня» вижу поподание, отлично, — продолжал Колышев, — корректирую, право шесть, низ два, осколочный давай.

— Право шесть, низ два, осколочный, — прокричал Аким.

— Право шесть, низ два, осколочный, — повторил Алексеич.

— Право шесть, низ два, осколочный, принял, — кричал из башни наводчик.

И механизм заряжания снова с лязгом толкал огромный снаряд в ствол.

— Выстрел!

Прилетел «двухсот десятый», бахнул на двести метров севернее танка. Перелёт.

— Это уже нам, — крикнул танкист, сразу спускаясь в люк.

У таксистов брони нет, комбинезоны, любой осколок даже с двух сотен метров убьёт. Осколки у «чемоданов» знатные. Теперь даже Акиму в его сверхтяжёлом костюме на броне стало неуютно. Он присел, но продолжал кричать команды, которые передавал ему Колышев:

— Право два, ноль, два осколочных.

— Право два, ноль, два осколочных, — громко повторил Алексеевич.

Снова увеличивал обороты генератор в танке, снова лязга механизм заряжания.

— Выстрел!

И снова работает механизм, и снова кричит наводчик:

— Цель прежняя, второй осколочный. Выстрел!

Снова содрогается весь танк.

Наконец, он слышит в наушниках то, что очень хотел услышать.

— «Броня» накрытие, молодцы.

Аким повернул голову на юго-запад, туда, где сейчас должен быть Колышев, и сразу увидел вспышки. Даже через черное марево бурана, он видит вспышки. Один всполох, потом ещё один. Звука, конечно, он не слышит, но он и так знает, что это значит. Это по подсотенному Колышеву бьют миномёты.

«Ничего, он теперь оттуда уйдёт, он пойдёт к доту, туда мины пока не летят». — Думал Саблин, понимая, что совсем не знал этого человека, хотя не один год служил с ним в одной сотне.

Прилетает второй «двухсот десятый». Сто метров восточнее танка.

Звонко лязгнули два осколка о броню. Очень неприятный звук, тяжёлый, видно, что осколочки немаленькие.

— Казак, — орет, не показывая головы из люка Алексеич, — пристреливаются сволочи, нужно позицию менять. Держись.

— Бери на юго-запад, двести метров, там мин нет, мы проверяли, — орёт ему Саблин.

— Принято, — доноситься из башни и люк закрывается.

По броне прошла крупная дрожь, выхлоп с рокотом добавил черноты в буран, и танк тронулся на малых оборотах вперёд.

Аким понимал, о чём он говорит. Буран заметно сдавал, порывы ветра слабели, а значит, и пыли с песком в воздухе становилось всё меньше. И видимость к утру, наверное, стала бы нормальной. Они с Володькой Карачевским сели в одном закутке в траншее, невдалеке от трёх солдат сапёров, доставали еду из ранцев, острое сало с кукурузными сухарями и гороховыми галетами, поделились ею с сапёрами. Дали немного, так, для разнообразия стола. Те были благодарны, сух пай у них был так себе, всё та же саранча да тыква в банках. Сапёры дали им настоящего чая из шиповника, крепкого и сладкого. Стали есть, почти не разговаривая. Все были голодные и очень уставшие. И не мудрено, был уже пятый час ночи.

И тут на правом фланге треск выстрелов, не очень близко, но даже через буран их было слышно. Били винтовки россыпями. Очередями. Значит, бой шёл на малой дистанции. Пряча недоеденное, казаки и солдаты хватали оружие и спешили по траншеям к месту стрельбы. Саблин шёл быстро, пока не упёрся в спину Тарасова.

— Что там? — Спросил он у него.

— Не знаю, может, контратака, — говорит опытный казак, приседая за щит и осторожно выглядывая из-за него, — сапёры стреляют от души. Дима пошёл узнать, чего они…

Дима Семёнов вскоре вернулся и позвал остальных.

У стенки восточной траншеи собрались сапёры и казаки, смотрели на юг:

— Вон они, левее бархана оба. — Кричал один из сапёров.

Саблин высунул голову, там едва различимые в пыльной мгле лежали два тела с большими ранцами за плечами.

— Атака была? — Спросил Тарасов.

— Да нет, разведка, наверное, — кричал ему в ответ сапёр.

— Нет, не разведка, — не соглашался с ним другой.

Пришёл Колышев с сержантом, командиром сапёров, он держал свою растерзанную руку, как мать держит ребёнка, видно, боль не давала ему покоя, но он старался не показывать вида. Аким знал, почему он не дал колоть себе обезболивающее. Оно, конечно, полностью исключает боль, но и трезвость рассудка от него падает заметно, с этим препаратом приходит безмятежность и… тупость. Подсотенный сразу спросил у сапёра:

— Почему думаете, что это не разведка?

— В рост шли, я первому полмагазина всадил, пока он не упал.

— Двое их было?

— Двое.

— Нет, трое, один ушёл, — прокричал другой сапёр, — эти просто первыми шли.

Тут как раз пришёл Юрка, Колышев, как увидал его, так поманил рукой:

— Червоненко, нужно китайцев осмотреть, выяснить, кто они и зачем шли сюда. Ты и Тарасов, пойдёте, ты первый, смотри, там мины могут быть.

— Вот спасибо, господин подсотенный, — сразу начал Червоненко, — не знаю, как Тарасов, а я прямо спасть не могу, как люблю ближе к утру пару трупов китайских обыскать.

— Ну, так выполняйте, — без тени веселья сказал Колышев, — и побыстрее.

— Есть, — сказал Тарасов.

А Юрка еще что-то хотел сказать, но Тарасов дёрнул его за рукав пыльника:

— Да пошли уже, говорун. Говорит он всё, никак не наговориться.

Они вылезли за бруствер и, согнувшись и укрывшись щитом Тарасова, пошли к у битым китайцам.

Саблин, как и многие в окопе, стал смотреть за ними. Хоть камеры и работали на самом высоком разрешении, но видно ему было плохо из-за того же бурана. Только тени различал едва.

А тут Колышев даже смотреть не стал, обнял сою руку и сполз по стене траншеи на землю. Так и замер.

А тут и радист вернулся. С хорошими вестями. Ну, как он считал. Он присел рядом с Колышевым и сказал:

— Связался с майором, он сказал, что мы молодцы, говорит, посылает нам роту в помощь. Говорит, они бегом к нам побегут, будут через час-полтора тут.

— Через час-полтора? — Переспросил Колышев, подняв голову.

— Так точно, — продолжал Селиванов. — А ещё я нашёл наших штурмовиков, ну, тот штурмовой взвод, что был нам придан. Они, оказывается, в буране сбились и пришли к восточной штурмовой группе, в трёх километрах от нас сейчас, тоже сюда идут, но им минные поля нужно обойти.

— Значит, тоже часа два к нам идти будут. — Невесело произнёс подсотенный.

— Ну, наверное, — согласился Селиванов.

— Хорошо, Селиванов, свободны.

Через десять, ну, через пятнадцать минут по левую руку над степью, над утёсами, появятся красные лучи солнца. Времени совсем мало, а буран-то и вправду стихает. Пыли в воздухе уже заметно меньше, а песка и вовсе нет. Аким, подняв щит, идёт в десяти шагах за Колышевым, тот тоже со щитом, несёт его правильно, как будто в штурмовых служил. Они уже подходят, Колышев говорил, что до следующей траншеи противника метров сто пятьдесят, сто они уже точно прошли. Саблин бросает дробовик, оружие повисает на ремне. Он лезет в ранец, берёт в ладонь «единицу». Большой палец привычно находит кольцо чеки, одно движение пальца и граната взведена, пять секунд и взрыв. Но он пока не срывает его, вдруг удастся спрыгнуть в траншею врага до того, как он их обнаружит. Хоть буран и стихает, но видимость ещё такая, что это может получиться. Уж там, в траншее, у них с китайцами будут равные шансы, даже у казаков шансы повыше будут. И броня у пластунов покрепче, и опыта побольше.

Но не вышло, видно, китайцы поставили датчики движения в проходах. Наверное, метров пятнадцать оставалось до траншей, когда в них полетели пули. Длинная очередь, слава Богу, из винтовки, и всё в Колышева, что шёл первым. Он хоть и со щитом был, но щит держал в левой руке, а стреляли с правой стороны, он упал. Саблин развернулся левым боком вперёд, чтобы пули летели в щит, большой палец руки разогнул рывком. Кольцо с чекой улетело в темноту. А граната тут же полетела в то место, где только что сверкали во тьме выстрелы. Он не знал, что с Колышевым, и не мог узнать, останавливаться нельзя, остановишься в десяти метрах от траншеи — мишень, смерть сразу. Он буквально преступил через своего командира и кинулся вперёд.

Хлопок в траншее, короткое пламя освещает место на долю секунды, и Аким тут же прыгает вниз. Камеры на максимуме светочувствительности. Он видит копошащуюся на земле тень.

Выстрел — затвор. Выстрел — затвор. Выстрел — затвор. Картечь разнесла китайцу шлем. Перезарядиться нет времени, слева, из тёмного угла траншеи, очередь, всё ему. Правда, всё в щит, но щит они пробивали, расстояние-то десять шагов. Аким стреляет на вспышки: раз, два. Всё, пенал пуст.

Хорошо, что Володька спрыгнул в траншею, двумя выстрелами доделал дело.

Кажется, всё цело, хотя удары он чувствовал, он быстро закидывает патроны в пенал дробовика:

— Всё, готов, — говорит он уже в эфир, — работаем, Володя.

Всё больше бойцов спрыгивало в траншею. Эфир напенился командами и отчётами, это было привычно и внушало уверенность.

Да, уверенность. Там, на открытой площади, он был беззащитен перед снайпером или пулемётчиком. Он для них был мишень, цель. Теперь же всё было как раз наоборот. Щит, броня, гранаты, дробовик! Он для просто вооружённых и слабо бронированных китайских солдат был неминуемой смертью.

— Готов?

— Идём, — отвечает Карачевский, вставая за спиной Акима и почти упираясь ему в ранец.

Только пошли, только прошли один поворот, как метрах в тридцати дальше по траншее заработал пулемёт. Бьёт по полю. По тем последним сапёрам, что ещё идут к окопам. Его выхлоп и звук, хорошо видны и слышны.

— Володя, докинешь?

— Кидаю.

— Две.

— Принято, две.

Одна за другой две гранаты летят к пулемёту. Хлопок, пулемёт замолк, ещё один хлопок.

Володька хорошо работает с ручными гранатами. Они быстро идут по траншее, на ходу влепили выскочившему на них случайно китайцу две порции картечи. Не убили, он упал на землю, выронил оружие и быстро пополз в узкий ход сообщения, догонять его не стали, нужно было решить дело с пулемётом.

А с пулемётом дело решать не пришлось, они немного завязли у ближайшего блиндажа, пришлось выкуривать из него одного упрямого китайского солдата, а пулемёт так и не заработал, когда они до него добрались, высинилось, что его электроника разбита взрывом гранаты, а пулемётчики ушли. Вскоре бой перешёл короткие на стычки с не успевшими сбежать китайцами. И когда солнце выплыло из-за барханов и утёсов полностью. Траншея была взята. С потерями, но взята.

Они с Володькой осматривали нехитрые вещи китайских солдат в самом западном блиндаже, в конце траншеи. С ними были Тарасов и Чагылысов, когда пришёл Кульчий и сказал:

— Саблин, тебя Колышев ищет, ступай к нему.

Карачевский пошёл с ним. Броня офицера совсем не так крепка, как броня штурмовика. Какого чёрта Колышев попёрся первым: из глупой бравады или чтобы воодушевить бойцов? Не понятно. Но вот то, что он получил две пули в грудь — это был факт. И щит у него, вроде, был, и знал он, как им пользоваться, а две дыры в кирасе и груди заработал.

Медики, сапёр и Карпович стащили его в траншею, уже разбирали броню, чтобы добраться до ран, подбородок у него в крови, а он всё не мог успокоиться:

— Саблин, Сергеев, — говорил он, делая паузы между словами, — у нас всё вышло, видите.

Он замолчал, сделал пару вздохов и продолжил:

— Всё получилось, только вот останавливаться нам никак нельзя, понимаете.

Снова пауза.

— Сейчас китайцы очухаются, нагонят солдат на утёс, часа не пройдет, как там их целая рота будет.

Он жестом поманил Акима к себе и сказал негромко:

— Саблин, надо брать КДП.

Аким опешил.

— Да не смотри ты на меня так, — вдруг зло и на «ты» произнёс Колышев. — Пойми, у них в штабе сейчас сумбур, неразбериха, они не знают, сколько нас, где мы, что будем делать дальше. Как разберутся, так всё, сразу погонят на утёс солдат, а может, и контратакуют. И ждать подкрепления времени нет. Когда оно подойдет, мы отсюда сдвинуться не сможем. Из траншеи не вылезем. Саблин, надо брать КДП сейчас, с теми людьми, что есть. Хотя бы попытаться. Слышишь?

Он говорил негромко, с последними его словами изо рта у него стали вылетать маленькие розовые капли. Оставаться на губе, на подбородке. Он тяжело дышал, ему мешали медики, которые снимали с него горжет и наплечники, но он продолжал говорить:

— Райков ранен в ногу, вы с сапёром последние командиры. Собери последних штурмовиков, попытаетесь дойти до КДП. Слышишь?

Нужно его взять, взять утёс. Если сегодня не сможем, Аэропорта нам больше не видать. А от него до твоих любимых болот рукой подать, полгода не пройдет, как ты китайцев на своих болотах увидишь.

Аким смотрел, как медики стягивают с Колышева «кольчугу», как начинают обрабатывать его раны, но не знал, чего бы ему больше хотелось: что бы этот человек выжил или умер прямо сейчас.

— У нас и гранат-то почти не осталось, — это всё, что нашёлся сказать в ответ.

— Соберите всё, что есть, по блиндажам, у китайцев мёртвых посмотрите, всё соберите, осмотритесь и начинайте, не тяните, у нас нет времени на раскачку. — Сипел Колышев, а крови на его подбородке было всё больше.

— Есть, — только и смог сказать Аким.

Они с серженом Сергеевым пошли собираться людей.

Из штурмовых осталось в строю четверо. Он, Карачевский, Кульчий и Тарасов. Семенов получил контузию и, кажется, нелегкую. Пока все остальные, под руководством сержанта, собирали гаранты, какие только могли найти, штурмовики собрались у западного конца траншей. Выглядывали из неё, смотрели на этот чёртов КДП, который им предстояло брать.

— Ну, что скажите? — Спросил Саблин.

Контрольно Диспетчерский Пункт аэропорта — бетонный блок без окон. Если раньше тут и была дверь, так её, наверное, заделали. Из блока поднимается двадцатиметровая вышка, на самом верху которой находились большие окна. Наверное, только по этой башне можно подняться на песчаный утёс. Вся остальная скала — сплошная отвесная стена. А в нижнем блоке прорублены две длинных пулемётных амбразуры. Но они расположены строго на запад и строго на юг, из траншеи, с северо-востока, можно было бы спокойно подойти, если бы не четыре прорубленные в бетонной стене бойницы. С востока блок был защищён двумя рядами траншей, которые казаки с сапёрами уже взяли.

— А дверь-то где? — Спросил Володя Карачевский, спускаясь вниз.

— Нету, — сказал Кульчий сидя внизу и докуривая сигаретку.

Он уже всё отсмотрел раньше.

— В «сундуке» у тебя, — сказал Тарасов, намекая на брикет взрывчатки, тоже прячась в окоп.

Долго голову над траншеей они не держали, на башне мог быть снайпер.

— А, ясно. И что нам нужно: подойти к этой КДП, взорвать стену, войти внутрь, подняться вверх, на утёс, и скинуть с утёса китайцев? — Спрашивает Карачевский.

— А что нам, ошалелым, не по плечу, что ли? Разве не сможем? — Говорит Кульчий.

— А, то! Конечно, сможем, у меня после двух ночных атак только кровь разыгралась, мне ещё атаку подавай. — Говорит Тарасов.

Казаки невесело смеются. Саблин усмехается вместе с ними.

Пришёл сержант Сергеев, два сапёра тащат за ним ящик с китайскими гранатами. В основном это были мелкие шарообразные гранатки, так — ерунда, хлопушки, но и кое-что приличное тут было.

Плоские и не очень удобные «двойки» — это гранаты с замысловатым иероглифом и цифрой «два». Достаточно мощное оружие.

— Вроде, всё собрали, — говорит сержант.

Штурмовики подходили к ящику, брали гранаты, забивали ими свои ранцы. Но все забирать не стали, оставили другим казакам и сапёрам.

— Ну, ты, Аким, теперь, вроде как, за старшего? — Спросили Кульчий, утрясая ранец, старый казак, кажется, уже был готов начать. — Тебе, теперь решать, что будем делать.

Сержант сапёров Сергеев демонстративно промолчал, показывая этим, что он отстраняется от принятия решений. И правильно делал, он не мог командовать атакой штурмовиков. Собравшиеся, все до единого, а было в траншее, вокруг Саблина, человек двадцать, всё ждали его слов, а он растерялся и молчал. Посмотрит то на Кульчего, то на сержанта.

— Ну, Аким? Чего молчишь? Идём в атаку? — Не отставал от него казаки Кульчий.

— А вы что, приказа не слышали? — Наконец произнёс Саблин. Вроде как не он тут решает. — Вам же подсотенный сказал всё.

Но не вышло у него.

— Подсотенный без сознания уже, — произнёс снайпер Чагылысов.

— Ну, так будем помогу ждать или сами пойдём? — Спрашивал Тарасов, он стоял метрах в десяти от Саблина, покуривая и опираясь на щит. Все слышали его вопрос.

Аким думал, он видел, как все стоявшие и сидевшие, привалившись к стенам траншеи, люди, курят, смотрят на него и ждут его решения. Ни один из них не хотел идти в третью по счёту атаку за сутки. Ни один не хотел вылезать из этого безопасного окопа под пули и снаряды. И он их прекрасно понимал. Ещё два часа назад он сидел бы среди них и так же молча бы курил. Необщительные, с неприязнью думающие о командире солдаты.

Но теперь Саблин вспомнил все слова, что совсем недавно говорил ему человек, которого он ещё совсем недавно ненавидел и который сейчас уже лежит без сознания. Он вспомнил его слова и только сейчас понял, что каждое слово офицера верно. Каждое слово, сказанное им — практически истина. И нет ни единой отговорки, чтобы не следовать его словам. Ни единой.

Аким ещё раз оглядел этих уставших людей и сказал:

— Колышев прав. Атакуем. Времени ждать нету.

Ни один из них не пошевелился, ни один из них не издал ни звука. Так стояли и сидели в тишине пока, Юрка Червоненко не сказал:

— Ну, чего застыли-то? Давайте готовиться.

Подойти к КДП можно было с востока, вдоль отвесной стены песчаного утёса, но с той стороны бойницы в стене.

Сапёров и часть казаков разместили в трагее так, что бы они могли вести огонь по бойницам и затрудняли ведение огня противнику, пока штурмовые дойдут до стены, а единственному снайперу, Пете Чагылысову, приказано было следить за «верхом», за краем утёса и окнами на самом верху башни.

Все заняли свои места. Штурмовые собрались вместе. Курили. Делали глубокие затяжки, перед боем не накуришься. Опять наступало их время.

— Ну, кто вылезает первым? — Спросил Кульчий.

Как обычно перед началом атаки это решали штурмовики.

Вопрос непростой, тот, кто вылезал первым, тот первым и шёл, собирая большинство вражеских пуль себе в щит и в доспех.

— Да кто угодно, лишь бы артиллерия не начла по нам работать. — Сказал Карачевский.

— Не начнёт, утёс мешает, — сказал Тарасов.

— Ну, Аким, кто? — Не унимался Кульчий. — Говори.

— Давай ты, Макар, — ответил ему Саблин, — потом я, потом Карачевский, потом Андрей Кульчий.

Но Кульчий не согласился:

— Нет, не так, сначала пусть Тарасов идёт, потом я, потом Володька, потом ты, ты всё же командир.

Все с ним согласились. Молча, без слов. Саблин, конечно, тоже.

— Сержант, как до стены дойдём, так пошли двоих людей из своих, чтобы нам «сундук» притащили и помогли стену взорвать. — Сказал Саблин.

— Есть, — отвечал Сержант.

— Ну, казаки, с Богом. — Произнёс Тарасов, выложил щит и за ним сам полез на бруствер.

— Давай, брат, удачи тебе. — Негромко сказал ему вслед Кульчий.

Сапёры дело своё знали, быстро повесили белые колбасы пластида под амбразурой, четырёх килограмм хватило, чтобы выбить в стене проход, в которой с трудом, но протиснулся бы человек в тяжёлой броне и с ранцем. Первым в проход шагнул Володя Карачевский, противника там, конечно, не было, он пошёл к лестнице, а вот там, на широких лестничных пролётах, начался нудный и тяжелый бой.

Аким входил после Кульчева, в помещении валялся искорёженный пулемёт, коробки с патронами, гранты, которые очень пригодились, и один мёртвый китайский солдат — всё это было засыпано пылью и бетонной крошкой. Он хотел остановиться, хотел, что бы этот непрекращающийся бой закончился, чтобы можно было выйти отсюда, сесть на песок, открыть забрало и закурить. Но там, вверху, над головой, на лестнице, звонко хлопнула граната, послышались короткие, отрывистые выстрелы дробовика, винтовочные очереди и снова хлопки гранат, кроткие фразы только по делу. И много ругани. Там шёл бой.

Пролёт за пролётом пластуны брали этот проклятый КДП.

Мимо него в проход проходили другие казаки и сапёры, они что-то несли наверх, шли за штурмовой группой. Аким постоял ещё минуту и пошёл к лестнице.

Последнюю стальную дверь, что вела уже непосредственно в КДП, китайцы закрыли, казаки отошли на пролёт вниз, и сапёры быстро её взорвали, там никого не было. И ход на утёс был отрыт.

Недлинная траншея и небольшой блиндаж были пусты. В блиндаже были сложены штабелями ящики с патронами и гранаты. Противник оставил даже пулемёт, ни камеры не снял, ни затвора — садись и стреляй. Оставил даже рацию.

С утёса на юг уходил пологий и длинный песчаный спуск. По нему они и ушли.

Саблин стоял у выхода с КДП, он, наконец, открыл забрало и закурил, но не испытывал особой радости. Он устал. А из траншеи вышел Кульчий, за ним и Володька. Они подошли к нему прикуривали от его сигареты.

— Ты в штаб сообщил? — Спросил у Саблина Кульчий.

— Нет, — ответил Аким.

— Радист! — Крикнул Кульчий, оглядываясь вокруг. Он увидал радиста и позвал его. — Иди-ка сюда, брат. Давай штаб!

— Что говорить? — Спросил радист, он был из сапёров.

— Скажи, КДП взят. Утёс взят.

Радист присел на колено и тут же передал данный в штаб.

Пару секунд ждал, а потом поднял глаза на Кульчева.

— Просят код.

— Чего? — Не понял Кульчий.

— Офицерский код просят, — повторил радист. — Не верят.

— Вот дураки, — усмехнулся Кульчий.

— Они спрашивают, кто взял КДП.

— Как твоя фамилия? — Спросил Кульчий у сержанта сапёров, который как раз подошёл к ним.

— Сергеев, — ответил тот.

— Скажи, что КДП взят, утёс взят, передал сообщение сержант Сергеев и казак Саблин.

Аким даже поморщился, не он взял этот утёс, будь его воля, так он бы до сих пор сидел ещё в первой траншее.

А тут ещё пришёл Петя Чагылысов, присел рядом с Акимом, положил на песок футляр со своей драгоценной винтовкой, закурил не спеша и сказал негромко:

— Колышев умер.

Саблин скинул ранец, бросил на землю дробовик, бросил небрежно, словно безделицу, сел рядом со снайпером. И не знал, что сказать. Не было у него ни одного слова, чтобы хоть что-нибудь вымолвить в ответ, хоть как-то ответить на это сообщение. И ни у кого не было. Казаки и сапёры молчали.