Элтон Джон

Я – Элтон Джон. Вечеринка длиной в жизнь

Elton John

ME

Copyright © 2019, Elton John

All rights reserved

© Мария Литвинова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

«Самое интересное в книге – даже не моменты триумфа, а периоды борьбы с внутренними демонами на рубеже 80–90-х. Честная автобиография, без нарочитой драматургии и виньеток».

Николай Овчинников, редактор раздела «Музыка»

Афиша Daily

Стоя на сцене клуба «Латино» в Южном Шилдсе, я вдруг отчетливо понял: все, с меня хватит.

Таких «клубов для ужина» в шестидесятые-семидесятые по всей Великобритании было пруд пруди. И все примерно одинаковые, вроде этого «Латино». Праздные посетители в костюмах и платьях сидят за столиками, едят жареных цыплят из картонных ведерок, запивая вином в оплетенных бутылках; везде абажуры с бахромой, на стенах – тканевые обои; на эстраде идет программа в духе кабаре с конферансье в галстуке-бабочке. Будто из замшелого прошлого. А на дворе зима 1967 года, и звезды рок-музыки загораются так стремительно, что голова идет кругом: «Битлз» с их Magical Mystery Tour[1], The Mothers of Invention[2], группа The Who с альбомом Sell Out[3], Джими Хендрикс и его Axis: Bold As Love[4], Доктор Джон[5] и John Wesley Harding[6] Боба Дилана. Здесь же, в «Латино», единственная примета «свингующих шестидесятых» – разве что мой кафтан да цепь с колокольчиками на шее. И все это мне категорически не идет: я выгляжу как финалист конкурса на самого нелепого из британских «детей цветов».

Кафтан и колокольчики – это была идея Джона Болдри[7], иначе Долговязого Джона. Я тогда играл на клавишных в его бэк-группе под названием «Блюзология». Джон недавно обнаружил, что все остальные команды стиля ритм-энд-блюз внезапно ударились в психоделику – на прошлой неделе Zoot Money’s Big Roll Band[8] еще выступала с репертуаром Джеймса Брауна[9], а теперь они вдруг называют себя «Колесница Данталиана[10]», выходят на сцену в белых хламидах и жалобно поют о том, что «вот придет Третья мировая и уничтожит на корню все цветочки». Джон решил, что мы должны следовать примеру коллег, хотя бы в отношении моды, вот нас и нарядили соответствующим образом. Музыкантов и бэк-вокал – в дешевые кафтаны, самому же Джону сшили эксклюзивные одеяния в Take Six на Карнаби-стрит. По крайней мере, он так думал. Но однажды, прямо во время выступления, заметил среди публики кого-то точно в таком же кафтане. Тогда он оборвал песню прямо посередине и начал орать: «Ты где взял эту рубаху? Это же моя рубаха, блин!» Такой выпад несколько противоречил образу человека, чей кафтан призван символизировать мир, любовь и всеобщее братство.

Элвиса Пресли я открыл для себя благодаря матери. Каждую пятницу после работы она получала недельную зарплату, по дороге домой заходила в «Сиверс», магазин электротоваров, где продавали еще и диски, и всегда покупала новую пластинку на семьдесят восемь оборотов. Для меня это был самый любимый день недели, и я с нетерпением ждал, что же она принесет на этот раз. Мама любила танцевать, ей нравились оркестры Билли Мэя и Теда Хита, а еще американские певцы: Джонни Рэй, Фрэнки Лейн, Нэт Кинг Коул и Гай Митчелл с его хитом «На ней папуасская юбка и ярко-красные перья». Но однажды мама принесла нечто совсем особенное. Сказала, что никогда прежде не слышала ничего похожего, но это так необычно, что не купить диск она не могла. Как только она произнесла имя – Элвис Пресли, – я вспомнил этого человека. В прошлые выходные, сидя в местной парикмахерской в ожидании своей очереди, я листал журналы и вдруг увидел фото самого феерического парня из всех, что попадались мне на глаза. Все в нем поражало: одежда, прическа, даже поза. В сравнении с народом, шагающим по улице лондонского пригорода Пиннер, он казался инопланетянином – с таким же успехом он мог быть зеленокожим и с антеннами на голове. Я был настолько ошарашен его видом, что не удосужился прочитать статью, и к возвращению домой имя напрочь вылетело у меня из памяти. Теперь я услышал его снова: Элвис Пресли.

Мама поставила пластинку, и сразу стало ясно: поет Элвис так же, как и выглядит, – инопланетно. Если сравнивать с тем, что обычно слушали мои родители, его Heartbreak Hotel вообще не следовало считать музыкой – такое мнение высказал мой отец и придерживался его долгие годы. Я уже успел открыть для себя рок-н-ролл – Rock Around the Clock стала хитом в 1956 году, но Heartbreak Hotel оказалась совсем из другой оперы. Грубоватая, с замедлениями, даже слегка жутковатая. И это странное эхо… Трудно было разобрать слова – я понял только, что его оставила любимая девушка, а дальше смысл ускользнул. Кто такой dess clurk? И что это за Bidder Sir Lonely?[24]

Хотя не важно, что именно он произносил. Главное, когда он пел, с тобой происходило что-то непонятное почти на физическом уровне. Ты словно напитывался удивительной энергетикой его голоса, заражался ею, как будто бациллы из динамика проигрывателя проникают прямиком в твое тело. Я тогда уже считал себя помешанным на музыке, и у меня даже была собственная небольшая коллекция пластинок, оплаченная талонами и сертификатами, подаренными на дни рождения и Рождество. Прежде моим кумиром была Уинифред Атвелл, большая и невероятно жизнерадостная дама из Тринидада. Она выступала с двумя инструментами – маленьким изящным роялем, на котором играла легкие классические мелодии, и старым видавшим виды пианино для исполнения «ресторанных» песен и композиций в стиле рэгтайм. Мне нравилось ее искрометное веселье и театрально-восторженная манера, с которой она объявляла залу: «А теперь я иду к моему другому инструменту»; я обожал смотреть, как она подается вперед, к зрителям, с сияющей улыбкой на лице, и играет с таким упоением, будто в этот миг она счастлива как никогда. Я считал Уинифред Атвелл грандиозной певицей, но под ее музыку никогда не испытывал такого, как сейчас, когда слушал Heartbreak Hotel. Да и вообще никогда в жизни я ничего подобного не испытывал. Казалось, что-то бесповоротно меняется, и мир уже никогда не будет прежним. Время показало, что именно так и вышло: мир изменился.

И слава богу, потому что мир жаждал перемен. Я вырос в Великобритании пятидесятых годов, и до Элвиса, до рок-н-ролла, наша страна была довольно унылым местечком. Жизнь в Пиннере меня не раздражала – я не из тех звезд, чьей мотивацией было жгучее желание сбежать из пригорода. Если честно, мне даже нравилось там жить. А вот страна в целом производила удручающее впечатление. Все что-то скрывали, чего-то страшились, кого-то осуждали или, напротив, боялись осуждения. Я рос в мире, чьи обитатели с мрачным выражением лица подглядывали за соседями из-за оконных штор, где девушек отсылали в деревню, потому что они «попали в беду». Думая о Британии пятидесятых, я часто вспоминаю, как сидел на крыльце нашего дома и слушал разглагольствования маминого брата, дядюшки Реджа, который уговаривал ее не разводиться с моим отцом: «Развод – это же немыслимо! Что подумают люди?» Помнится, он еще произнес фразу: «И что скажут соседи?» Я ни в чем не виню дядю Реджа. В то время считалось, что гораздо важнее создавать видимость благополучного брака, чем просто быть счастливым.

Впрочем, совместную жизнь моих родителей сложно назвать браком. Я родился в 1947 году, но был из тех, кого называют «дитя войны». По всей видимости, меня зачали, когда отец демобилизовался из Королевских Военно-воздушных сил. В армию он вступил в 1942-м, в самый разгар Второй мировой войны, а после ее окончания ему предложили остаться в войсках. Родители были парой военного времени, их история на первый взгляд кажется романтичной. Познакомились они в день поступления отца в армию – ему было тогда семнадцать, он работал в Риксмансворте на верфи, которая специализировалась на строительстве узких лодок для прохождения каналов. Шестнадцатилетняя мама, в девичестве Харрис, возила молоко в «Юнайтед Дэйрис» на телеге, запряженной лошадью, – такую работу до войны женщины никогда не выполняли. Отец увлекался игрой на трубе и однажды в увольнительной, выступая с группой в отеле «Норт Харроу», заметил среди зрителей маму.

Но на самом деле в браке Стэнли и Шейлы Дуайт ничего романтичного не было. Совместная жизнь сразу не задалась. Оба упрямые и вспыльчивые – эти качества мне «повезло» получить по наследству. Не уверен, что когда-то родители любили друг друга по-настоящему. В военное время люди торопились вступить в брак: никто не знал, что будет завтра, и даже в январе 1945-го, когда они поженились, эта неуверенность в собственном будущем сохранялась, так что приходилось ловить момент. Возможно, именно так сошлись мои мать и отец. Наверное, в самом начале они любили друг друга или, по крайней мере, им так казалось. Но со временем им все труднее стало общаться, и они постоянно скандалили.

Затишье наступало, когда отец уезжал – а это случалось часто. Его повысили до лейтенанта и постоянно отправляли за границу, в Ирак или Аден, так что я рос в доме, где, казалось, обитают одни женщины. Мы жили с моей бабушкой по материнской линии, Айви, в доме 55 по Пиннер Хилл Роуд – там же, где я родился, в одном из муниципальных домиков, заполонивших всю Британию в двадцатые и тридцатые годы: на две квартиры, с тремя спальнями, первый этаж – из красного кирпича, второй в белой штукатурке. На самом деле с нами жил еще один представитель мужского пола, но его присутствие было почти незаметно. Мой дед умер молодым от рака, и бабуля снова вышла замуж за парня, потерявшего ногу во время Первой мировой. Его звали Хорэс Сьюэлл, и он был человек с золотым сердцем, но компании не любил и почти все время проводил вне дома. Работал он в местном цветочном рассаднике «Вудманс», а на досуге копался в саду, выращивая для нас овощи и цветы.

Должно быть, в саду он прятался от моей матери – за что я его нисколько не осуждаю. У мамы был ужасный характер, и даже отсутствие отца в доме не исправляло положение. Вспоминаю резкие перепады ее настроения. Жуткое, мрачное, гнетущее молчание внезапно обрушивалось на дом, и тогда приходилось ходить на цыпочках и тщательно подбирать слова, чтобы, боже упаси, не вывести ее из себя и не получить тумака. В хорошем расположении духа она бывала ласковой, жизнерадостной и обаятельной, но все равно почему-то постоянно искала поводы для раздражения и скандалов, и последнее слово всегда оставалось за ней. Помню знаменитую фразу дяди Реджа: «Шейла способна затеять склоку даже в пустой комнате». Долгие годы я считал, что все это по моей вине, что она, возможно, никогда по-настоящему не хотела становиться матерью. Она родила меня рано, в двадцать один год, увязла по уши в браке, который явно не удался, и вынуждена была жить с матерью из-за нехватки денег. Но потом сестра мамы, моя тетя Уин, рассказала, что она всегда была такой – уже в ранние годы с появлением Шейлы Харрис вокруг словно сгущались тучи. Другие дети боялись ее, и казалось, что ей это даже нравилось.

У мамы были чрезвычайно странные представления о воспитании. В те времена детей муштровали, в ходу были физические наказания, и, по общему мнению, непослушному сорванцу полагалось наподдать так, чтоб искры полетели из глаз. Этой философии моя мать следовала со всей страстью, что меня пугало и унижало, особенно если она распускала руки в людном месте. Ни с чем не сравнимое ощущение – бегать от нее по местному универмагу «Сэйнсбери» на глазах явно заинтригованных зевак и чувствовать, как твоя самооценка стремительно приближается к нулю.

Некоторые мамины методы воспитания казались чудовищными даже для той эпохи. Многие годы спустя я узнал, что она специфическим способом приучала меня ходить на горшок: била проволочной посудной мочалкой, пока не начинала идти кровь. Обнаружив это, бабуля, естественно, пришла в ярость, и в итоге несколько недель они не разговаривали. Еще один приступ бешенства случился у бабушки, когда она увидела, как мать лечит меня от запора: укладывает на сушильную доску на кухне и засовывает в задний проход кусочек карболового мыла. В общем, если мама и впрямь любила пугать людей, то в случае со мной она полностью удовлетворила эту свою страсть: я боялся ее до чертиков. Конечно, я все равно любил ее, ведь она была моей матерью. Но все детство провел в состоянии тревожного напряжения, отчаянно стараясь не вывести ее из себя. Если она была спокойна и весела, я тоже был счастлив, пусть и временно.

С бабулей таких проблем не возникало, ей я доверял всецело. Душа семьи, она единственная не ходила на службу; мама уже не развозила молоко, как во время войны, но работала продавщицей то в одном, то в другом магазине. Бабушка была настоящим матриархом, одной из легендарных представительниц старого рабочего класса: умная, но без причуд, привыкшая к тяжелому труду, добросердечная и жизнерадостная. Я ее обожал. Она потрясающе готовила, умело выращивала цветы, овощи и зелень, любила иногда пропустить стаканчик спиртного и перекинуться в карты. Судьба не баловала ее с пеленок – отец оставил ее мать беременной, так что бабуля появилась на свет в приюте. Она никогда не говорила об этом, но, похоже, тяжкая жизнь привила ей спокойное и терпеливое отношение ко всему. Однажды я, малыш, завывая, спустился к ней со второго этажа за помощью – прищемил кожицу на своих мужских причиндалах молнией от штанов. Она вздохнула и принялась за дело так, будто всю жизнь занималась вызволением маленьких пенисов из капканов молний.

В доме у бабули пахло вкусной едой и дымком угольной печи. И всегда кто-то заходил в гости: тетя Уин или дядя Редж, мой двоюродный брат Джон или кузина Кэтрин, арендодатель или работник местной прачечной «Уотфорд Стрим», или человек, доставлявший уголь для печи. И еще в доме постоянно звучала музыка. Радиоприемник играл музыкальные программы: Two-Way Family Favourites, Housewives’ Choice, Music While You Work, The Billy Cotton Band Show. А если радио молчало, тогда включали проигрыватель – в основном джаз, иногда классику.

Я часами рассматривал эти пластинки, изучал названия и логотипы звукозаписывающих лейблов. Синий Deccas, красный Parlophones, ярко-желтые MGMs, HMVs и RCAs – на двух последних по непонятной причине изобразили собаку, глазеющую на граммофон. Мне все это казалось волшебным: иголка опускается на пластинку, и рождается звук – разве не чудо? Помню, как однажды спустился вниз и обнаружил, что меня ждет подарок – большая коробка в обертке. Развернул – и какое же разочарование! Мне подарили конструктор «Мекано»!

Правда, у нас было пианино – бабушкино; на нем играла тетя Уин, а иногда упражнялся я. Существует множество семейных легенд о моем рано раскрывшемся великом таланте пианиста – чаще всего повторяется рассказ о том, как тетя усадила себе на колени трехлетнего меня, и я немедленно подобрал по слуху мелодию «Вальса конькобежцев»[25]. Понятия не имею, правда это или нет, но играть на пианино я начал очень рано, наверное, когда поступил в свою первую школу – Реддифорд. Подбирал мелодию «Все яркое, красивое» и другие религиозные гимны, которые пели на собраниях в церкви. Я родился с абсолютным слухом, как другие рождаются, например, с фотографической памятью, – услышав мелодию, садился за пианино и повторял ее более-менее точно. В семь лет я начал заниматься музыкой с дамой, которую звали миссис Джонс. Вскоре родители стали водить меня с собой на семейные сборы, праздники и свадьбы, чтобы я там играл My Old Man Said Follow the Van или Roll Out the Barrel. Старые английские песни моя семья любила больше всего.

Пианино оказывалось очень кстати, когда отец приезжал на побывку. Он был типичный англичанин образца пятидесятых годов, обычно не выказывающий никаких эмоций, кроме гнева, – свидетельство неизбывной слабости характера. Он никогда не обнимал меня, не говорил, что любит. Но музыка ему нравилась, и в награду за игру я получал сдержанное «неплохо» или даже короткое одобрительное пожатие плеча в знак того, что он горд моими достижениями. На время я становился для него «хорошим парнем». Отца я не боялся так панически, как мать, но, наверное, лишь потому, что он редко бывал дома. Однажды, когда мне было шесть, мать решила покинуть Пиннер, оставить все свое семейство и отправиться с отцом в Уилтшир – его перевели в Линхем, неподалеку от Суиндона. Мало что помню о тамошней жизни. Вроде бы мне нравилось играть во дворе, но из-за смены обстановки я постоянно чувствовал себя не в своей тарелке и в итоге начал отставать в учебе. Мы пробыли там недолго – мама быстро поняла, что совершила ошибку. После возвращения в Пиннер стало окончательно ясно, что отец скорее наносит визиты, чем живет с нами.

Но когда эти визиты случались, все менялось. Внезапно появлялись новые правила. Я получал нагоняй не только за то, что, играя в мяч на лужайке, случайно попал в клумбу, но и за то, например, что неправильно ел сельдерей. А есть его правильно, если вас интересует, значит, не хрустеть, откусывая стебель. Однажды отец дал мне затрещину из-за того, что я неправильно снимал школьный пиджак; к сожалению, теперь я уже не помню, какой способ снятия пиджака он считал правильным, хотя в ту пору это знание казалось мне жизненно важным. Эпизод с пиджаком страшно расстроил мою тетю Уин, и она в слезах помчалась жаловаться бабуле. Очевидно, наученная горьким опытом приучения меня к горшку и маминой борьбой с моими запорами, бабушка велела тете не вмешиваться.

Почему это все происходило? Честно, я не знаю. Представления не имею, почему так вел себя отец, почему так поступала мать. Возможно, в случае с отцом сыграла роль служба в ВВС, где вся жизнь была подчинена определенным правилам. Может быть, он немного ревновал, чувствовал, что из-за постоянных отъездов будто отрезан от семьи, и желание ввести свои правила было для него своеобразным способом утвердить свое место главы семейства. Возможно, дело и в воспитании, хотя его родители – мой дедушка Эдвин и бабушка Эллен – не казались слишком уж суровыми людьми. А может, и моя мать, и отец попросту не знали, как вести себя с ребенком? Ведь у них совсем не было такого опыта. Не знаю. Знаю только, что отец вспыхивал как спичка и, похоже, слабо представлял, как надо пользоваться словами. Никаких разговоров по душам или даже предложений вроде: «А теперь иди сюда, давай это обсудим», – нет, он просто взрывался как бомба. Знаменитый семейный темперамент Дуайтов, проклятие моего детства, а затем и всей жизни, – эту «взрывоопасность» я получил в наследство. Я или генетически предрасположен к бесконтрольным вспышкам гнева, или же пример отца прочно укоренился где-то в подсознании. В любом случае в детские годы мне это обеспечило постоянную жгучую боль в ягодицах, а позже – и для меня самого, и для моего окружения – стало вечной занозой в заднице.

Если бы не мать с отцом, все было бы вполне нормально, несмотря на скучные детские развлечения пятидесятых годов: «Мул Маффин»[26] по телевизору, утренники по субботам в мэрии в Северном Харроу; Goons[27] по радио, чай с бутербродами воскресными вечерами. Вне дома я вообще чувствовал себя совершенно счастливым. В одиннадцать я перешел в среднюю школу округа Пиннер и стал совершенно обычным среднестатистическим учеником. Надо мной не издевались, и я никого не обижал, я не был ни зубрилой, ни, в отличие от моего друга Джона Гейтса, отъявленным хулиганом. Джон был из тех, кого всегда оставляют после уроков или заставляют просиживать часами в предбаннике кабинета директора – впрочем, никакие наказания никоим образом не влияли на его поведение. Я был полноват, но хорошо показывал себя на уроках физкультуры, не рискуя при этом превратиться в школьную звезду спорта. Играл в теннис, футбол – да во все что угодно, кроме регби: из-за моих объемов, меня бы обязательно выпускали на поле во время схватки, и там я бы постоянно получал промеж ног от «столбов»[28] противника. Нет уж, спасибо.

Моего лучшего друга звали Кит Фрэнсис, но вообще круг друзей у меня был широкий – и мальчики, и девочки. С ними я встречаюсь до сих пор, а иногда устраиваю встречи выпускников у себя дома. Перед первой такой встречей сильно волновался: прошло пятьдесят лет, я знаменитость, что они обо мне подумают? Но их это не волновало. Мы провели время так, будто на дворе 1959 год. Никто особенно сильно не изменился, у Джона Гейтса по-прежнему был огонек в глазах, из чего следовало, что он так и остался бедовым парнем.

Годами я жил жизнью, в которой ничего особенного не происходило. Самым ярким впечатлением стала поездка со школой в Аннеси – там мы встретились с французскими друзьями по переписке и, затаив дыхание, смотрели на «Ситроены 2CV» – такой машины я никогда не видел, сиденья в ней выглядели прямо как шезлонги! Вспоминаю еще пасхальные каникулы – по причинам, теперь уже покрытым мраком забвения, мы с Барри Уолденом и Китом решили совершить велосипедную прогулку из Пиннера в Борнмут. Идея начала казаться мне сомнительной, когда я осознал, что на их велосипедах стоят переключатели скоростей, а на моем – нет. Стараясь не отстать от друзей, я ужасно мучился, крутя педали на подъемах.

Никаких рискованных ситуаций в моей жизни не случалось. Единственная опасность, которая меня подстерегала, – что кто-то из моих друзей умрет со скуки во время моих разглагольствований на тему пластинок. Коллекционированием их я не ограничивался. Каждый раз, покупая новый диск, я делал записи в блокноте: перечислял все композиции на стороне А, потом на стороне Б и переписывал всю остальную информацию: кто сочинил музыку и слова, какой лейбл, кто был продюсером. Память у меня тогда была отличная, так что я превратился в ходячую музыкальную энциклопедию. Невинный вопрос вроде: «А почему на песне Little Darlin группы The Diamonds игла перескакивает?» – приводил к длиннейшей тираде с моей стороны. Я объяснял, что Little Darlin записывала «Меркьюри Рекордз», чей дистрибьютор на территории Великобритании – компания «Пай Рекордз», единственный лейбл, который выпускает пластинки из новомодного винила, а не старого шеллака. А иглы из шеллака на виниле иногда ведут себя непредсказуемо.

Но я вовсе не жалуюсь на скучную жизнь в Пиннере, мне она правда нравилась. Дома порой происходили такие потрясения, что размеренное существование за его дверью казалось манной небесной: особенно когда родители снова попытались постоянно жить вместе – это было после того, как я перешел в среднюю школу. Отца перевели в подразделение ВВС Медменхэм в Бекингемшире, и мы все переехали в Нортвуд, минутах в десяти езды от Пиннера, в дом 111 по Поттер-стрит. Прожили там три года, и этого хватило, чтобы понять: супружеской жизни не получается. Боже, это был сущий ад: постоянные скандалы, редко прерываемые ледяным молчанием. Невозможно вздохнуть спокойно. Когда твои дни проходят в ожидании очередной вспышки материнского гнева, а отец при этом беспрерывно попрекает нарушением бесконечных правил, ты в итоге теряешься и не знаешь, что делать. Непонятно, чего ожидать, и эта неопределенность переполняет страхом. Я как будто все время ходил по краю обрыва и боялся собственной тени. В довершение ко всему, я считал себя ответственным за крах родительского брака, ведь большинство скандалов происходило именно из-за меня. Отец чего-то требовал, мать вмешивалась, и мгновенно вспыхивала грандиозная перебранка на тему моего воспитания. Все это явно не шло на пользу моей самооценке и привело к неуверенности в себе, от которой я долго не мог избавиться уже будучи взрослым. Мне даже не хотелось смотреть на себя в зеркало. Ненавидел свое отражение: толстый коротышка, лицо нелепое, волосы непослушные, распадаются прямо в процессе укладки. И еще я всячески избегал конфликтов, пугаясь их до смерти. И это тоже продолжалось десятилетиями. Деловые отношения, как и личные, у меня складывались со скрипом, потому что я всегда старался уйти от любого противостояния.

Не в силах терпеть родительские крики и скандалы, я обычно взбегал по лестнице наверх в свою комнату и запирал дверь. Там у меня царил идеальный порядок. Я собирал не только пластинки, но еще комиксы, книги, журналы, и был страшно дотошным: информацию о своих новых пластинках заносил в блокнот, выписывал детальные сведения о всех синглах и чартах из журналов «Мелоди Мейкер», «Нью Мьюзикал Экспресс», «Рекорд Миррор» и «Диск», потом сравнивал рейтинги и составлял из журнальных чартов собственный чарт. Я всегда был помешан на статистике. Даже сейчас мне каждый день присылают полные выкладки по всем чартам не только по стране, но и с американских радиостанций, рейтинги кинофильмов и бродвейских спектаклей. Многие артисты не следят за своими рейтингами, им просто не интересно. Во время наших разговоров иногда выясняется, что я знаю о том, как дела у их нового сингла, лучше, чем они сами. Безумие! Официальная причина такова: я хочу быть в курсе всего, что происходит, потому что сейчас мне принадлежит компания, которая снимает кино и ведет дела разных актеров. Но на самом деле я просто не могу иначе; статистику я собираю с дотошностью банковского работника. Это что-то вроде одержимости.

Наверное, психолог бы объяснил, что, будучи ребенком, я пытался внести ощущение упорядоченности в окружающий меня хаос – приезды и отъезды отца, бесконечные ссоры родителей. Их я не мог контролировать, как и перепады материнского настроения. Но я полностью контролировал все, что происходит в моей комнате. Находящиеся там предметы не могли причинить мне вреда – наоборот, они успокаивали. Я разговаривал с ними, обращался так, будто у них есть чувства. Если что-то ломалось, я страшно переживал, словно убил живое существо. Как-то во время особенно яростной склоки мать бросила в отца пластинку, и та разлетелась на бог знает сколько кусков. Это была The Robin’s Return Долорес Вентуры, австралийской пианистки, работающей в стиле регтайм. Помню, я тогда ужасался молча: «Как же ты могла? Как ты могла уничтожить эту прекрасную вещь?»

С появлением рок-н-ролла моя коллекция засияла новыми гранями. Вокруг происходили и другие волнующие события, говорящие о том, что серый послевоенный мир меняется и жизнь движется вперед даже здесь, в северо-западном пригороде Лондона. Например, у нас в доме появились телевизор и стиральная машина, на Пиннер Хай-стрит открыли кофе-бар, казавшийся чем-то невероятно экзотическим до тех пор, пока неподалеку от Харроу не начал работать китайский ресторан. Но эти новшества приходили к нам медленно, постепенно, с перерывами в несколько лет. С рок-н-роллом было иначе. Он явился как будто ниоткуда, так стремительно и внезапно, что сложно было осознать, какой переворот он совершил буквально во всем. Вчера еще все слушали старого доброго Гая Митчелла с его Where Will the Dimple Be? и Макса Байгрейвса[29], распевающего про зубные щетки. Легкая, сладенькая музыка, рассчитанная на родителей, которые не хотят слышать ничего шокирующего или слишком волнующего: потрясений им хватило во время войны. Как вдруг появляются Джерри Ли Льюис и Литл Ричард, которые поют так неразборчиво, будто у них во рту пена. И родители их ненавидят. Даже моя мама, страстная поклонница Элвиса, терпеть не могла Литл Ричарда, и Tutti Frutti казалась ей невыносимой какофонией.

Рок-н-ролл был как бомба с продолженным действием: серия взрывов, грохочущих, мощных, быстрых, неостановимых – никто толком не понимал, что происходит. Фантастические композиции выходили одна за другой: Hound Dog, Blue Suede Shoes, Whole Lotta Shakin’ Goin’ On, Long Tall Sally, That’ll Be the Day, Roll Over Beethoven, Reet Petite. Чтобы покупать пластинки, мне пришлось задуматься о субботней подработке. На счастье, мистер Мегсон, хозяин магазина «Виктория Уайн», как раз подыскивал помощника для работы на заднем дворе – собирать пустые бутылки в ящики, а ящики складывать в штабеля. Я решил, что это отличная идея, но не отдавал себе отчета, что она изначально обречена на провал: «Виктория Уайн» находился точно по соседству с магазином пластинок «Сиверс». Десять фунтов моей платы мистер Мегсон мог прямиком отдавать в кассу «Сиверса», минуя мои руки. Это раннее проявление того, что позже станет моим извечным отношением к покупкам: деньги не задерживаются у меня в кармане, особенно если очень хочется что-то купить.

Сегодня, шестьдесят лет спустя, сложно объяснить, какой грандиозный эффект произвело появление рок-н-ролла. Это был глобальный переворот, мировая революция. Не только в музыке – в культуре в целом: в моде, кинематографе, общем мировоззрении. Казалось, что-то впервые принадлежит только нам, тинейджерам, что-то придумано исключительно для нас. Это дало нам возможность чувствовать себя другими, не похожими на родителей, и заставляло верить в то, что мы способны чего-то достичь. Очень трудно рассказать и о том, насколько сильно старшее поколение противостояло рок-н-роллу. Представьте себе приступы паники, вызванные появлением панков и гангста-рэпа, «модов», рокеров и «металлистов», а затем сложите их вместе и умножьте на два: вот примерно такой ужас наши «предки» испытывали перед рок-н-роллом. Черт, да они просто ненавидели его! И мой отец – сильнее всех. Ему вообще не нравилась музыка – кроме, пожалуй, Фрэнка Синатры. Но особенно его раздражало аморальное, по его мнению, влияние музыки на общество: «Посмотрите, как они одеваются, как себя ведут, как качают бедрами и выставляют напоказ свои причиндалы. Ты не должен иметь к этому никакого отношения!» А если бы я вдруг стал иметь к этому отношение, то в глазах отца превратился бы в «промышлялу» – в Британии так называли мелких жуликов, готовых урвать хоть что-то на любом сомнительном дельце. Отец и без того был уверен, что ничего путного из меня не выйдет – ведь я неправильно ем сельдерей. А рок-н-ролл уж точно приведет меня к полной деградации. При одном лишь упоминании об Элвисе или Литл Ричарде он разражался гневной тирадой, основной темой которой было мое неминуемое превращение в «промышлялу». То есть сейчас я с упоением слушаю Good Golly Miss Molly, а через пять минут уже прячу под кровать краденые нейлоновые чулки и бегу на улицу, чтобы в темных закоулках Пиннера зазывать честной народ на игру в наперстки.

Конечно, ничего подобного со мной не могло случиться – в подростковом возрасте я был невинней монаха-бенедиктинца. Но отец не хотел рисковать. В 1958 году, когда я начал учиться в средней школе округа Пиннер, уже было заметно, как меняется мода. Люди стали одеваться по-другому – но только не я. Мне категорически запретили носить все, что хоть как-то ассоциировалось с рок-н-роллом. Кит Фрэнсис рассекал в остроносых туфлях – носы у них были длиннейшие, казалось, они появляются в классе на несколько минут раньше самого Кита. Я же одевался по-прежнему, как отец в миниатюре, и туфли мои, как ни печально, в длину точно равнялись ступне. Единственным намеком на рок-н-рольное бунтарство были очки, выписанные доктором, – а точнее, то, как я их носил. По назначению врача мне полагалось надевать их, только когда я смотрю на доску, сидя в классе. Я же, ошибочно воображая, что в очках похож на Бадди Холли[30], носил их не снимая и тем самым планомерно разрушал себе зрение. И в итоге мне пришлось-таки носить их постоянно, но уже по предписанию доктора.

Слабое зрение подкинуло мне проблему, когда дело дошло до открытий сексуального плана. Точно не помню обстоятельств, при которых отец застал меня за мастурбацией. Думаю, я пытался скрыть последствия, а не занимался, собственно, самим делом. Но я точно не напугался до смерти, как можно предположить, и в основном потому, что не понимал сути своих действий. Нет, правда. В сексе я очень поздняя пташка. Интерес к нему у меня пробудился на третьем десятке, хотя потом я сделал все, чтобы с лихвой наверстать упущенное. Но в школе похвальбы друзей приводили меня в искреннее недоумение: «Ага, братан. Ну, пригласил я ее в кино. И там малость помацал». Помацал? Что это вообще значит? Зачем все это?

Я думал, что всего лишь пробую вызвать у себя некие приятные ощущения, у меня и в мыслях не было, что это пробуждается моя сексуальность. Тем не менее, поймав меня на месте преступления, отец поведал мне расхожую байку о том, что если я буду делать это, то непременно ослепну.

Ясно, что множество мальчишек по всей стране слышали от родителей точно такую же страшилку, понимали, что это полный бред, и напрочь о ней забывали. Но мне отцовские слова крепко засели в голову. А что, если это правда? Я уже «посадил» себе зрение в дурацких попытках походить на Бадди Холли. Возможно, делая это, я вовсе перестану видеть? Я решил не рисковать. Многие музыканты рассказывают, что Бадди Холли очень сильно повлиял на их жизнь. Но я – единственный, кто из-за него перестал мастурбировать. Хотя самого Холли его приятель Биг Боппер[31] однажды застукал за этим занятием – во время гастролей или еще какой-то поездки.

Несмотря на жесткие правила насчет одежды и предупреждения о неминуемом падении в пучину криминала, разлучать меня с рок-н-роллом было уже слишком поздно. Я увяз по самое горло. Посмотрел в кино «Любить тебя»[32] и «Эта девушка не может иначе»[33]. Начал ходить на концерты и шоу. Каждую неделю шумная толпа школьников направлялась в театр «Гранада» в Харроу: я, Кит, Кей Мидлейн, Барри Уолден и Джанет Ричи – самые преданные поклонники. И еще парень по имени Майкл Джонсон – наверное, единственный из всей компании, настолько же одержимый музыкой. Он даже знал некоторые вещи, о которых я сам не имел представления. Пару лет спустя именно он явился в школу, размахивая пластинкой «Битлз» Love Me Do[34], и заявил, что эти ребята станут самыми знаменитыми музыкантами после Элвиса. Я подумал, что Майкл малость преувеличивает, но потом послушал сингл и понял, что он, скорее всего, прав. Так у меня появилась еще одна одержимость.

Билет в «Гранаду» стоил два фунта и шесть пенсов, а на лучшие места в зале – пять фунтов. Цена адекватная, если учесть, что в одном шоу выступали и группы, и отдельные певцы. За вечер можно было послушать десять артистов: каждый исполнял по две песни на разогреве у гвоздя программы, который пел четыре или пять композиций. В зале «Гранады» в то или иное время отметились все – Литл Ричард, Джин Винсент, Джерри Ли Льюис, Эдди Кокран[35], Johnny&The Hurricanes[36]. А если кто-то по какой-то причине не мог украсить зал своим присутствием, мы мчались в Лондон: именно там, в «Палладиуме», я впервые увидел Клиффа Ричардса и «Дрифтерс» – его команда тогда еще не поменяла название на «Шэдоус». А тем временем в пригородах известные группы начали выступать и в небольших залах – в «Британском легионе» в Харроу и в «Кентонском клубе консерваторов».

Если хватало денег, можно было попасть на два, а то и три концерта в неделю. Смешно, но я не помню, чтобы хоть один не понравился мне или чтобы я пришел домой разочарованный, хотя некоторые шоу наверняка были чудовищными и с отвратительным звуком. Уверен, в «Британском легионе» в южном Харроу не имелось акустической системы, способной в полной мере передать бунтарскую мощь рок-н-ролла.

Когда отца не было дома, я наигрывал на пианино композиции Литл Ричарда и Джерри Ли Льюиса – моих кумиров. Меня восхищал не только их стиль исполнения, сам по себе невероятный: они играли напористо, агрессивно, будто собирались душу вышибить из клавиш. Больше всего изумляло другое – как они вскакивают во время исполнения, пинают ногой табуретку, вспрыгивают на крышку инструмента. Игру на фортепиано они сделали такой же зрелищной, захватывающей и даже сексуальной, как игру на гитаре или выступление вокалиста экстра-класса. Я и представить себе не мог, что такое возможно.

В общем, я настолько ими вдохновился, что и сам несколько раз попробовал выступить в местных молодежных клубах с группой под названием «Корветы». Ничего серьезного, все остальные участники тоже еще учились в средней школе в Нортвуде. Это продолжалось всего несколько месяцев, и платили нам в основном кока-колой, но внезапно я осознал, чем именно хочу заниматься в жизни. И мое желание никак не совпадало с планами отца насчет моего будущего, которое, по его мнению, следовало связать с Королевскими ВВС или работой в банке. Пусть запихнет себе в задницу и банк, и армию, решил я, хотя никогда бы не осмелился произнести такое вслух. Но эта крамольная мысль явно свидетельствовала о том, что рок-н-ролл все же сделал из меня бунтаря – чего и опасался отец.

Наверное, у нас с ним никогда не было общих интересов, кроме, пожалуй, футбола. Самые приятные воспоминания детства у него были связаны с этим спортом – отец вырос в семье футбольных фанатов. Два его племянника, Рой Дуайт и Джон Эшен, стали профессиональными футболистами и играли за команду «Фулхэм» из юго-западного Лондона. В качестве поощрения он водил меня на стадион «Крейвен Коттедж», и мы наблюдали за игрой с боковой линии. В те дни правым инсайдом был Джимми Хилл[37], а больше всего голов забивал Бедфорд Джеззард[38]. Но даже за пределами футбольного поля Рой и Джон казались мне грандиозными личностями; встречаясь с ними, я всегда испытывал восторженный трепет. Закончив футбольную карьеру, Джон стал весьма удачливым бизнесменом, торговал американскими автомобилями и, навещая нас в Пиннере с женой Бет, парковал на улице «Кадиллаки» и «Шевроле» фантастического вида. Рой же, правый нападающий, просто был потрясающий игрок. Позже он перешел в «Ноттингем Форрест» и выступал за них в финале Кубка Англии. Этот матч я смотрел дома по телевизору, запихивая в рот шоколадные яйца, сбереженные с Пасхи специально для этого знаменательного события. Причем я не столько ел шоколад, сколько заталкивал его в рот в состоянии, близком к истерии. На экране происходило невероятное. На десятой минуте матча Рой забил первый гол. Его уже сватали в сборную, и гол, казалось, решил его судьбу: мой двоюродный брат – мой кровный родственник – будет играть за Англию! Это еще фантастичнее, чем американские тачки Джона! Но через пятнадцать минут Роя унесли с поля на носилках. Не гол, а перелом решил его судьбу – футбольная карьера закончилась. Нет, он пытался играть, но достичь прежнего уровня уже не мог. И в итоге стал учителем физкультуры в школе для мальчиков в южном Лондоне.

Команда, за которую болел мой отец, была далеко не такой сильной и внушающей страх соперникам – «Уотфорд». Первый раз он взял меня посмотреть игру, когда мне было шесть лет. Команда плелась где-то в самом хвосте так называемого «Третьего южного дивизиона» – рейтинг на грани вылета из футбольной лиги. На самом деле, незадолго до того, как я начал ходить на матчи «Уотфорда», команда сыграла так плохо, что ее действительно выкинули из лиги; но позже, после подачи заявки на повторное вступление, все-таки вернули обратно. Одного взгляда на их стадион на Викерейдж-роуд хватало, чтобы составить о команде полное впечатление: всего две крытые трибуны, очень обшарпанные и маленькие – не стадион, а какая-то арена для собачьих бегов. Если бы я тогда хоть что-то соображал, я бы мгновенно оценил и этот стадион, и потенциал «Уотфорда». Начал бы болеть за команду, которая действительно умеет играть в футбол, и тем самым я бы избавил себя от почти двадцати лет безысходных страданий. Но в футболе все по-другому или, по крайней мере, должно быть по-другому. Это как зов крови: «Уотфорд» – команда моего отца, а значит, и моя команда.

Да и вообще, для меня не имели значения ни обшарпанность стадиона, ни безнадежная бездарность команды, ни холод, ни пронизывающий ветер. Я с ходу влюбился в футбол. Впервые – живая игра, радостное волнение из-за поездки на поезде в Уотфорд, из-за прогулки по городу до стадиона! Восторг! Продавцы газет подходят каждые полчаса и сообщают счет в другом матче. Мы всегда стояли на одном и том же месте на трибуне Шродделлс – эта зона называлась «Изгиб». Попасть туда впервые – все равно как принять наркотик, вызывающий немедленное привыкание. Я заразился футболом так же, как музыкой: составляя собственный «чарт чартов» у себя в спальне, вырезал из журналов списки команд в футбольных лигах, прикреплял их к стене и постоянно обновлял счет матчей. От этой зависимости я так и не избавился, да и не хотел избавляться – ведь она перешла мне от отца по наследству.

В одиннадцать лет преподавательница музыки отправила меня поступать в Королевскую Музыкальную академию в центральном Лондоне. Я успешно сдал вступительные экзамены. И следующие пять лет по субботам с утра ходил на занятия классической музыкой, а вечером – на футбол в Уотфорд. Вечернее мероприятие, конечно, нравилось мне больше, а вот академия почему-то нагоняла страх. Все казалось пугающим: величественное здание в эдвардианском стиле на Мэрилбоун-роуд, славная история академии – сколько людей училось здесь, а потом они стали знаменитыми композиторами и дирижерами! Все, кроме классической музыки, было под строгим запретом. Сегодня, конечно, все по-другому – каждый раз, оказываясь в академии, я ощущаю, какое это позитивное место; учеников поощряют заниматься тем, что им нравится, будь то поп, джаз или стиль, который они выдумали сами; плюс всем дают классическое музыкальное образование. Но в мои времена одно лишь упоминание рок-н-ролла было кощунством – все равно что прийти в церковь и завести с викарием разговор о том, что вы всерьез заинтересованы сатанизмом.

Но иногда бывало весело. Я учился у замечательной преподавательницы по имени Хелен Пиена, любил петь в хоре. Получал огромное удовольствие, играя Моцарта, Баха, Бетховена и Шопена, их мелодичную музыку. Но во всем остальном тормозил по полной программе, был типичным лентяем. Мог неделями забывать про домашние задания, прогуливать занятия. Звонил из дома, хриплым голосом говорил, что заболел, а потом, чтобы мама меня не вычислила, садился в электричку и ехал до станции «Бейкер-стрит». Там пересаживался в метро и часа три с половиной кругами ездил по кольцевой линии, читая The Pan Book of Horror Stories[39] вместо того, чтобы разучивать Бартока. Я знал, что не стану классическим музыкантом. Во-первых, мне не хватало физических данных – пальцы короткие. Если вы посмотрите на фото концертирующих пианистов, сразу заметите, какие длинные у них пальцы: руки как тарантулы. К тому же не того я хотел от музыки. Делать все по правилам, играть точные ноты в предписанное время с определенным настроением и без всякой импровизации? Нет. Еще в детстве я понял, что это не для меня.

По иронии, годы спустя Королевская академия присвоила мне звание Доктора и ее Почетного члена – и это при том, что, будучи учеником, я не получал никаких значительных наград. Хотя почему по иронии? Никогда не считал, что учеба в академии была для меня пустой тратой времени. На самом деле я горжусь тем, что там учился. Я провел несколько благотворительных выступлений, чтобы собрать им деньги на новый орган; я ездил в концертные туры по Англии и Америке с Симфоническим оркестром академии и учредил там пять ежегодных стипендий. В академии учились люди, с которым годы спустя я работал, будучи уже Элтоном Джоном: продюсер Крис Томас, аранжировщик Пол Бакмастер, арфистка Скайла Канга, ударник Рэй Купер. То, что я усвоил на субботних утренних занятиях, органично вошло в мою музыку: как выстраивать гармоническую структуру, как работать совместно с другими музыкантами, как сводить воедино все детали. Именно благодаря учебе в академии у меня возник интерес к написанию музыки, в исполнении которой участвуют более трех или четырех струнных инструментов. Если вы слушали альбом Elton John – а возможно, и все остальные мои альбомы, – вы наверняка ощутили влияние классической музыки и всего того, что мне дала академия.

Как раз во время моей учебы родители наконец развелись. Надо отдать им должное: несмотря на то что оба едва выносили друг друга, они долго старались сохранить брак – подозреваю, ради моего спокойствия. Это было неправильно, но они делали все возможное. В 1960 году отца отправили в командировку в Йоркшир, в Харрогейт, и мама встретила другого мужчину. Это и положило конец мучениям. Мы с матерью переехали к ее новому кавалеру – его звали Фред, он был художник и декоратор.

Наступили времена безденежья. Фред тоже пережил развод, у него росли четверо детей от предыдущего брака, так что финансово было очень и очень туго. Мы жили в Кроксли Грин, в чудовищной квартире с плесенью и отклеивающимися обоями. Фред подрабатывал мойщиком окон, брался за любую работу, лишь бы хватало на еду. И ему, и маме пришлось несладко. Дядя Редж оказался прав – в ту эпоху разведенные как будто несли на себе клеймо неудачников.

Но я несказанно радовался разводу родителей. Больше никаких мучительных усилий оставаться вместе любой ценой. Мама получила то, что хотела: избавилась от отца. И это – по крайней мере, на какое это время – изменило ее. Она была счастлива, что отражалось на моей жизни: в мой адрес стало меньше критики, меньше истерик. И еще мне очень нравился Фред – компанейский, великодушный, щедрый. Помню, он накопил денег и подарил мне велосипед с регулируемым рулем. Я как-то произнес его имя наоборот – Дерф, ему это показалось забавным, и прозвище прижилось. Никто больше не запрещал мне надевать то, что я хочу. Я начал называть Дерфа отчимом задолго до того, как они с матерью официально расписались.

Но главное – Дерф любил рок-н-ролл. Они с матерью поддерживали мое стремление сделать карьеру музыканта. Думаю, у мамы был дополнительный стимул: она знала, что это страшно злит моего отца. Но, по крайней мере на некоторое время, она стала моим самым преданным фанатом. А Дерф устроил мне первые платные выступления – в отеле «Нортвуд Хиллз», который на самом деле был никакой не отель, а типичный паб. Дерф как-то потягивал там пиво, услышал от владельца, что прежний пианист уволился, и предложил мою кандидатуру. Чего только я там не играл: песни Джима Ривза[40], Джонни Рея[41], Элвиса Пресли, Whole Lotta Shakin’ Goin’ On[42]. Кое-что из Эла Джолсона[43]: публика его любила. Конечно, не так сильно, как старые британские застольные, которые можно петь хором: Down at the Old Bull And Bush, Any Old Iron, My Old Man – все то, что затягивала моя семья после пары стаканов. Я неплохо зарабатывал. Платили всего по фунту за вечер, я играл трижды в неделю, но Дерф приходил со мной, расхаживал по залу с полулитровой кружкой и собирал для меня чаевые. Иногда выходило пятнадцать фунтов в неделю – очень прилично для пятнадцатилетнего парня в начале шестидесятых. Я даже сумел накопить на электропианино «Хонер Пианетт» и на микрофон, чтобы в шумном пабе меня было лучше слышно.

Игра в пабе не только давала заработать. Что очень важно, она научила меня бесстрашию перед публикой: отель «Нортвуд Хиллз» не назовешь самым мирным и благопристойным заведением Британии. Я играл в общественном баре, а не в заведении повыше классом по соседству, и почти каждый вечер после того, как посетители как следует нагружались спиртным, начиналась битва. Нет, не словесная перебранка, а самая настоящая старая добрая драка – когда в воздухе летают стаканы и с грохотом переворачиваются столы. В этой ситуации я действовал так. Сначала пытался стоически продолжать играть в надежде, что музыка утихомирит драчунов. Если же Bye Bye Blackbird[44] не производила магического эффекта, я обращался за помощью к группе цыган, которые наведывались в паб почти каждый вечер. Я даже подружился с дочерью одного из них, и она приглашала меня к ним в фургон на ужин. Цыгане следили за моей безопасностью, а если в какой-то вечер их не оказывалось в зале, я прибегал к последнему способу – вылезал на улицу через ближайшее окно и возвращался, только когда драка заканчивалась. Было жутковато, но в итоге я приобрел ценное качество – отсутствие страха перед живыми выступлениями. Некоторых артистов полностью деморализуют неудачные выступления перед неадекватной публикой. Со мной, как и со всеми, такое случалось, но относился я к этому в целом спокойно. А вот если бы в ранней юности не привык, спасая жизнь, посреди песни лезть в окно, я бы тоже впадал в отчаяние, и пришлось бы над этим работать.

Отец в Йоркшире познакомился с женщиной по имени Эдна. Они поженились, переехали в Эссекс и открыли там газетный киоск. Должно быть, он стал счастливее – у них родилось четверо сыновей, которые его обожали. Но ко мне своего отношения он так и не изменил. Он как будто не видел способа вести себя иначе – всегда отстраненный, суровый, он все так же горевал по поводу тлетворного влияния рок-н-ролла и страдал из-за того, что я непременно стану «промышлялой» и покрою несмываемым позором честное имя Дуайтов. Поездки к нему в Эссекс на автобусе «Грин Лайн», безусловно, были самым унылым событием недели. На стадион «Уотфорд» вместе мы больше не ходили: я подрос и вполне мог стоять на «Изгибе» в одиночку.

Отец, очевидно, пришел в ярость, когда узнал, что я собираюсь оставить учебу, не проходя уровня «А»[45], и найти работу где-то в музыкальной сфере. Он не верил, что такая карьера – подходящий вариант для выпускника средней школы. Ситуацию усугубляло то, что работу мне нашел его собственный племянник, мой двоюродный брат Рой, тот самый, что забил первый гол в матче на кубок Англии. После развода родителей он сохранил добрые отношения с мамой. Футболисты почему-то всегда связаны с музыкальной индустрией, вот и Рой дружил с парнем по имени Тони Хиллер, директором нотоиздательской компании «Миллз Мьюзик» с офисом на Денмарк-стрит[46], британском варианте манхэттенской улицы Тин-Пэн-Элли[47]. Мне предстояло трудиться в отделе корреспонденции – не бог весть что, и зарплата всего четыре фунта в неделю. Тем не менее это приближало меня к миру музыкальной индустрии. К тому же я понимал, что уровень «А» в любом случае не пройду. Королевская академия, упражнения на фортепиано в духе Джерри Ли Льюиса, регулярные прыжки из окна в отеле «Нортвуд Хиллз» – в этот график никак не вписывалась еще и школьная подготовка к университету.

Я написал «очевидно, отец пришел в ярость», потому что, если честно, не помню его реакции. Знаю, он писал маме и требовал остановить меня. Можете себе представить, как она это восприняла: пришла в восторг. На самом деле все, кроме отца, радовались за меня – мама и Дерф, даже, как ни удивительно, мой школьный наставник. Мистер Вестгейт-Смит был человек сдержанный, прямой и строгий. Перед разговором о том, что собираюсь бросить учебу ради работы, я страшно нервничал, если не сказать, трясся от ужаса. Но он повел себя удивительно. Сказал, что знает про академию и о том, как сильно я люблю музыку; так что он отпускает меня с миром, если только я пообещаю трудиться на совесть и отдавать всего себя любимому делу. Я слушал его с изумлением, но он говорил абсолютно искренне, хотя запросто мог бы мне отказать. Я бы все равно ушел, но остался бы неприятный осадок. Он же безоговорочно поддержал меня. Годы спустя, когда я уже стал известным, он писал мне, что гордится мною и всем, что я делаю.

Но странным образом именно отношение отца помогло мне чего-то добиться в жизни. Он не изменил мнения по поводу моего выбора профессии. И ни разу не похвалил меня. Не так давно его жена Эдна написала мне, что он по-своему гордился мной, но не в его привычке было открыто выражать такие чувства. И я понял, что именно эта его отстраненность пробудила во мне желание доказать ему, что мое решение – правильное. Это стало моей мотивацией. Чем большего успеха я добивался, тем больше давал ему доказательств, и не важно, знал он об этом или нет. Даже сейчас иногда я ловлю себя на мысли, что снова что-то доказываю отцу. Хочу показать ему, какой я на самом деле. А ведь он умер в 1991 году.

Я вышел на свою первую «настоящую» работу в самое подходящее время: Денмарк-стрит только что вступила в эпоху стремительного и необратимого упадка. Десять лет назад она считалась центром британской музыкальной индустрии – здесь авторы продавали издателям свои тексты, а издатели затем продавали их артистам. С приходом «Битлз» и Боба Дилана все изменилось. Им не требовались профессиональные авторы песен, они писали сами. Появлялось все больше групп, сочинявших собственные композиции, – The Kinks, The Who, «Роллинг Стоунз». И всем было очевидно, что эта тенденция укоренилась навсегда. Тем не менее на Денмарк-стрит пока хватало работы: не каждая группа могла сама создавать свой материал, к тому же существовала целая армия певцов и эстрадных исполнителей, которые привыкли добывать песни старым проверенным способом. Но все знали: это ненадолго.

Моя новая работа в «Миллз Мьюзик» казалась чем-то из прошлой эпохи. Ничего общего с поп-культурой. Обязанности заключались в том, чтобы упаковывать в конверты ноты для духовых оркестров и доставлять корреспонденцию в почтовое отделение напротив Театра Шафтсберри. Даже сидел я не в главном здании: отдел корреспонденции находился где-то во дворе. Насколько там было «антигламурно», можно судить по одному забавному случаю. Внезапно в мою конуру ворвался знаменитый полузащитник Терри Венейблз с компанией приятелей. Их преследовали папарацци – в то время как раз гремел скандал по поводу того, что футболисты, невзирая на запрет менеджера, пьют спиртное после матча. Естественно, лучшего места, чтобы спрятаться, парни не нашли. Они были из «футбольных друзей» компании, наподобие моего двоюродного брата Роя, прекрасно знали «Миллз Мьюзик» и понимали, что контора письмоносца – это последнее место, где их будут искать.

Но я чувствовал себя счастливым. Я уже стоял на пороге мира музыкальной индустрии. И, несмотря на начинающийся упадок, Денмарк-стрит для меня обладала особой магией. Здесь все еще царил блеск, пусть и тускнеющий. Здесь располагались магазины гитар и звукозаписывающие студии. Приятно было пообедать в кофе-баре «Джоконда» или в «Ланкастер-гриль» на Чаринг Кросс Роуд. Знаменитости сюда не заглядывали, сюда ходил народ, который пока не мог позволить себе чего-нибудь пошикарнее. Но посетители распространяли вокруг себя живую энергетику будущего: полные надежд и планов, преодолевающие препятствия, мечтающие о славе. В общем, такие же, как я сам.

Тем временем в Пиннере мы с мамой и Дерфом покинули Кроксли Грин – переехали из съемной квартиры с плесенью и отваливающимися обоями в новое жилье в нескольких километрах от Нортвуд Хиллз, как раз неподалеку от того паба, из окна которого я регулярно выпрыгивал. Снаружи Фроум Корт – наш новый дом – выглядел как обычный пригородный таунхаус, но внутри был разделен на три квартиры с двумя спальнями в каждой. Мы въехали в квартиру 3A и наконец почувствовали себя дома – не то что в предыдущей «резиденции», которая скорее являла собой наказание «разведенцам» маме и Дерфу: вы поступили плохо, аморально, вот теперь и живите в этой дыре.

И еще я начал играть на собственном, купленном на вырученные в пабе деньги электропианино в новой группе, созданной Стюартом А. Брауном, еще одним экс-участником «Корветов». «Блюзология» – это было куда серьезней всего, чем я занимался прежде. У нас имелись амбиции: Стюарт, по-настоящему красивый парень, не сомневался, что станет звездой. У нас были свой саксофонист и собственная программа, составленная из малоизвестных композиций классиков блюза Димми Уизерспуна и Дж. Б. Ленуара. Мы репетировали сеты в Нортвудском пабе под названием «Гейт». У нас даже был менеджер, ювелир из Сохо Арнольд Тендлер – у него работал наш ударник Мик Инкпен. Арнольд, милый маленький человечек, мечтал внедриться в музыкальный бизнес – и, на горе себе, решил выбрать «Блюзологию» в качестве главной инвестиции после того, как Мик убедил его прийти и послушать наше выступление. Он вложил деньги в наше оборудование и одежду для сцены – одинаковые рубашки-поло, юбки и туфли – и не получил никаких дивидендов, кроме наших постоянных жалоб на то, что все идет не так, как надо.

Мы начали выступать по всему Лондону, и Арнольд оплатил нам демозапись в передвижной студии в Рикмансворте. Каким-то чудом ему удалось подсунуть это демо лейблу «Фонтана Рекордз», и, что еще чудеснее, они выпустили сингл: песню моего сочинения, точнее, единственную сочиненную мною песню под названием «Вернись, беби». Это не дало нам ничего. Пару раз песню прокрутили по радио, как я подозреваю, на малоизвестных пиратских радиостанциях, готовых ставить в эфир что угодно, лишь бы лейблы хоть что-то им заплатили. Потом прошел слух, что наша песня будет в Juke Box Jury[48], и мы добросовестно в назначенное время собрались у телевизора. В передачу песню не включили. Потом мы выпустили еще один сингл, тоже написанный мной, под названием «Странный мистер». На этот раз про Juke Box Jury даже никаких слухов не ходило. Песня просто канула в Лету.

В конце 1965 года мы начали сотрудничать с Роем Темпестом – агентом, который возил на гастроли в Англию американских чернокожих артистов. В кабинете у него стоял огромный аквариум с пираньями, и дела он вел тоже как пиранья. Если ему не удавалось заполучить The Temptations[49] или The Drifters[50] в Америке, он находил команду никому не известных чернокожих певцов в Лондоне, одевал их в костюмы и отправлял в турне по ночным клубам, предварительно назвав их The Temptin’ Temptations или The Fabulous Drifters. И когда после концерта все начинали жаловаться на обман, он отвечал как ни в чем не бывало: «Конечно, это не The Temptations! Это The Temptin’ Temptations! Совершенно другая группа!» Можно сказать, Рой Темпест изобрел растиражированный ныне способ использования знаменитых имен.

В некотором смысле сотрудничество с ним «Блюзологии» складывалось успешно. По крайне мере, мы работали бэк-группой у очень приличных артистов, таких как Мэйджор Лэнс[51], Патти Лабелль[52] и ее группа The Bluebelles, Фонтелла Басс[53], Ли Дорси[54]. Я оставил работу с корреспонденцией духовых оркестров и начал зарабатывать на хлеб как профессиональный музыкант. На самом деле у меня не было другого выбора. Невозможно сочетать дневную работу в офисе и вечерние выступления при той безумной загрузке, которую обеспечивал нам Темпест. Правда, платили очень мало. «Блюзология» зарабатывала пятнадцать фунтов в неделю, ими надо было оплачивать бензин, еду, а иногда и ночлег: если мы выступали далеко от Лондона, приходилось останавливаться в гостиницах, где постель и завтрак стоили пять фунтов. И я уверен, что звезды блюза, с которым мы аккомпанировали, получали немногим больше. А вот нагрузки были нечеловеческие – бесконечные разъезды по стране, и так вечер за вечером. Мы играли в крупных региональных клубах – «Оазис» в Манчестере, «Моджо» в Шеффилде, «Плейс» в Хэнли, «Гоу-гоу» в Ньюкасле, «Клаудс» в Дерби. Выступали и в крутых лондонских клубах: «Сибилла», «Скотч оф Сент Джеймс», где любили выпить виски с колой «Битлз» и «Роллинги»; «Кромвелиан», где за стойкой стоял удивительный бармен Гарри Харт, почти такой же знаменитый, как поп-звезды, которых он обслуживал.

Гарри был гей, очень женственный, разговаривал на «полари» – лондонском арго гомосексуалистов, и на стойке у него стояла загадочная чаша с прозрачной жидкостью. Тайна раскрывалась, когда вы предлагали ему купить для себя напиток: «Джин с тоником, пожалуйста, и один для тебя, Гарри». Тогда он говорил: «О… спасибо, любовь моя, аха-ха, всего одну малышку в мою копилку», – затем отмерял дозу джина, выливал в свою чашу и отхлебывал из нее в перерывах между обслуживанием гостей. Изумляло то, как человек, который выпивает за вечер немаленький сосуд чистого джина, умудряется сохранять вертикальное положение.

Но нам доводилось выступать и в очень странных заведениях. Помню, например, одно место в Харлсдене, которое явно было не клубом, а чьей-то гостиной; и еще одно в Спиталфилдсе – по причине, до сих пор мне не ясной, вместо сцены там был боксерский ринг. Мы часто играли в клубах чернокожих, что, возможно, могло кого-то испугать – кучка белых парней из пригородов Лондона пытается играть черную музыку перед чернокожей аудиторией. Но почему-то все проходило отлично. Для начала, музыка аудитории нравилась. И к тому же, если ты подростком трижды в неделю наяривал Roll Out the Barrel перед завсегдатаями паба в «Нортвуд Хиллз», пока они методично колошматили друг друга, тебя так просто не испугать.

Говоря по правде, лишь однажды мне стало не по себе – в Баллоке, неподалеку от Глазго. Оказавшись на месте, мы обнаружили сцену трехметровой высоты. Быстро выяснилось, что это ради безопасности, иначе зрители попытаются залезть наверх и укокошить музыкантов. Поскольку этого удовольствия их лишили, им оставалось только яростно колошматить друг друга. Ввалившись в зал, они сразу выстроились в две линии. Наша первая нота, очевидно, была явно согласованным сигналом к началу развлечения: в воздух немедленно полетели полулитровые пивные кружки, и началась потасовка. В общем, это был не концерт, а битва под аккомпанемент рок-энд-блюза. Субботний вечер в «Нортвуд Хиллз» по сравнению с этим побоищем больше напоминал открытие сессии британского парламента.

Мы играли по два концерта за вечер почти каждый день, а иногда и больше, если пытались подработать собственными выступлениями. Однажды в субботу по графику Роя мы выступали в два часа дня в Клубе американских услуг в Ланкастер-Гейт, потом погрузились в фургон и рванули в Бирмингем, где отыграли два концерта в «Ритц» и «Плаза». Потом опять фургон, возвращение в Лондон и выступление в клубе Каунта Сакла[55] «Кью» в Паддингтоне. Это был очень продвинутый клуб для чернокожих, где играли соул и ска; одно из первых заведений Лондона, куда приезжали артисты не только из Штатов, но и с островов Вест-Индии. Но, по правде говоря, в ту ночь мне больше всего запомнился не феерический коктейль из американской и ямайской музыки, а стойка с едой и фантастически вкусной корнишской выпечкой. Даже у самого преданного фаната музыки приоритеты меняются, когда на улице шесть утра и ты умираешь от голода.

Иногда Рой Темпест совершал катастрофические ошибки. Например, привез The Ink Spots, очевидно, пребывая в уверенности, что раз это чернокожие американцы, то поют они соул. Но эта группа была из абсолютно иной эпохи, до рок-н-ролльной, и работала она в стиле многоголосья. Они спели «Шепот травы», потом начали «Назад, во двор у дома» – и зрители просто испарились. Песни сами по себе чудесные, но парни в соул-клубе ждали совсем иного. Невыносимо было смотреть, как публика покидает зал. К счастью, в Манчестере, в «Твистед Уил», выступление прошло совсем по-другому – там зрители оказались настоящими меломанами, действительно разбирались в истории черной музыки, и группу приняли на ура – даже притащили пластинки родителей, чтобы музыканты на них расписались. А после концерта подняли участников группы на руки и совершили вокруг клуба несколько кругов почета. Можно много говорить о крутизне «свингующего Лондона» в середине шестидесятых, но эти ребята в «Твистед Уил» оказались куда более чуткими, знающими и чувствующими музыку – и, на мой взгляд, самыми крутыми в этой стране.

По правде говоря, меня нисколько не расстраивали ни низкая плата, ни огромная нагрузка, ни неудачные выступления. Главное – моя мечта сбылась. Я играл с музыкантами, чьи записи коллекционировал. Больше всех мне нравился Билли Стюарт, потрясающий парень из Вашингтона. Он работал с лейблом «Чесс Рекордз» и был замечательным певцом. Лишний вес Билли превратил в своего рода «фишку» – смысл его песен обычно сводился к одной идее: «она говорит, я самый прекрасный, что в толстого парня она влюблена». О его взрывном темпераменте слагали легенды – ходили слухи, что, когда однажды секретарша в «Чесс» слишком долго мариновала его в приемной, Билли в ярости выхватил пистолет и отстрелил дверную ручку. Мочевой пузырь у него тоже был легендарный, в чем мы очень скоро убедились. Если Билли требовалось справить малую нужду и он просил остановить фургон, можно было сразу отменять все планы на вечер, потому что ждать его приходилось часами. Звуки из кустов доносились невероятные: как будто кто-то наполняет плавательный бассейн из пожарного шланга.

Выступать с этими людьми было жутковато не только потому, что некоторые из них, по слухам, в горячке хватались за пистолет. Большой талант всегда вызывает нечто вроде благоговейного ужаса. Для меня это была великая школа. И дело не только в удивительных вокальных данных – эти люди обладали фантастическим умением зажигать публику. То, как они двигались, что говорили между исполнением песен, как владели вниманием аудитории, как одевались – во всем был неповторимый стиль и размах. Иногда это проявлялось в своеобразных причудах – например, Патти Лабелль почему-то всегда настаивала, чтобы на каждом концерте исполнялась одна из версии композиции «Дэнни Бой». Один час наблюдения за их поведением на сцене становился уроком актерского мастерства. И я поверить не мог, как относятся у нас к этим культовым личностям. У них были грандиозные американские хиты. И британские белые поп-звезды крали у них песни, делали каверы, после чего неизбежно становились более знаменитыми. Самыми активными «воришками» были Уэйн Фонтана[56] и его бэк-группа The Mindbenders – они перепели Um Um Um Um Um Um Мэйджора Лэнса и A Groovy Kind of Love Патти Лабелль и заработали на этом куда больше денег, чем первые исполнители. Песня Билли Стюарта Sitting in the Park провалилась, а Джорджи Фэйм[57] сделал из нее хит. Это, по понятным причинам, сильно расстраивало тех, кто писал песни и пел их первым. И насколько сильно, я понял после одного случая. В клубе «Рики-Тик» в Уиндзоре, когда Билли Стюарт исполнял Sitting in the Park, кто-то из «модов» издевательским тоном выкрикнул: «Хотим Джорджи Фэйма!» Никогда прежде не видел, чтобы человек с таким весом, как у Билли, двигался настолько быстро – он спрыгнул со сцены и бросился к обидчику. Бедный парнишка бежал из зала в страхе за свою жизнь. Еще бы! Каждый перепугается, если на него внезапно попрет соул-певец весом двести сорок килограммов, к тому же любитель пострелять.

В марте 1966 года «Блюзология» выдвинулась в Гамбург – сначала на пароме, затем на поезде. Нам предстояло выступать в клубе «Топ Тен» на улице Репербан. Легендарный клуб, один из тех, где играли «Битлз» еще до того, как стали знаменитыми. Они жили в мансарде над клубом и выпустили тогда свой первый сингл с Тони Шериданом[58]. Это было пять лет назад, и с тех пор ничего не изменилось. Музыкантов по-прежнему размещали в мансарде, на Репербан все так же работали публичные дома с девочками в витринах, играть в клубе полагалось пять часов, меняясь с другой группой – час мы, час они; посетители тем временем заходили, уходили, приходили другие. Легко было представить, что «Битлз» вели здесь точно такую же жизнь, там более что простыни в мансарде выглядели так, будто их не меняли со времен Джона и Пола.

Мы выступали и отдельно, как «Блюзология», и как бэк-группа шотландской певицы Изабель Бонд, которая переехала в Германию из Глазго. Это была забавная миловидная темноволосая девушка, которая материлась как сапожник – впервые я слышал такое от женщины. Она пела обычные песни, но меняла в них слова на непристойные. И на моей памяти она единственная, кому удавалось с легкостью заменить «Хочу называть тебя милым моим» на «Хочешь, мы вместе поонанируем».

Я же был невинен как дитя. Редко пробовал спиртное и по-прежнему не интересовался сексом, в основном потому, что умудрился дожить до девятнадцати лет без каких бы то ни было о нем представлений. Кроме сомнительного отцовского предупреждения, что от мастурбации я ослепну, никто и ничего не рассказывал мне о физической любви, не объяснял, как себя вести и что делать. Я не знал, как происходит половой акт и что такое оральный секс. Наверное, я единственный музыкант-англичанин шестидесятых, который работал на улице Репербан, при этом оставаясь девственником, – и это в одном из знаменитых злачных мест Европы, куда народ приезжает, чтобы удовлетворить самые дикие сексуальные желания. Но самая большая вольность, какую я себе позволил, – купил в местном универмаге пару расклешенных брюк. Меня интересовали только выступления и походы в немецкие музыкальные магазины. Я был одержим музыкой и страшно амбициозен.

В глубине души я понимал, что «Блюзология» – не вариант. Очевидно было, что мы недостаточно хороши. От малоизвестных блюзов мы перешли к композициям в стиле соул, которые в середине шестидесятых исполняли почти все английские рок-энд-блюз-группы – In the Midnight Hour, Hold On I’m Coming. Но The Alan Bown Set[59] или Mike Cotton Sound[60] играли их лучше нас. Были вокалисты лучше Стюарта и, уж конечно, клавишники лучше, чем я. Как пианист я хотел стучать по клавишам в стиле Литл Ричарда, но, если вытворить такое на электрооргане, считай, весь день испорчен. Мне не хватало технических знаний для того, чтобы играть на органе правильно. Сложнее всего было с «Хаммондом B-12», который громоздился на сцене в клубе «Фламинго» на Уордор-стрит, – огромное деревянное сооружение наподобие комода, все в переключателях, рычагах, ручках и педалях. Конечно, Стив Уинвуд[61] или Манфред Мэнн заставили бы этого монстра стонать, кричать и петь сложные арии. Я же боялся к нему прикасаться, потому как понятия не имел, что с ним делать. Даже маленький «Вокс Континентал», на котором я играл, технически для меня представлял собой минное поле. Одна клавиша у него имела обыкновение залипать, и однажды это случилось прямо во время выступления в клубе «Скотч оф Сент Джеймс». Я играл Land of a Thousand Dances, и вдруг мой электроорган разразился диким воем – как будто люфтваффе вернулось из прошлого и решило дать еще один шанс операции «Блиц». Группа, дабы не пасть в грязь лицом, бодро продолжала «танцевать в аллее с милой Лорелеей» и «кружиться в пляске с Люси из племени Ватуси». Я же истерически пытался исправить положение и уже собирался звонить в службу спасения. Но тут на сцену поднялся Эрик Берден, вокалист группы «Энималс». Технических знаний у него явно было куда больше, чем у меня, – их клавишник Алан Прайс гениально играл на «Вокс Континентал». Эрик шарахнул кулаком по органу, и клавиша вернулась на место. «У Алана такая фигня постоянно случается», – объяснил он и спрыгнул вниз.

В общем, мы явно проигрывали другим группам нашего стиля, а они, в свою очередь, проигрывали тем, кто пишет и исполняет собственные песни. Помню, у «Блюзологии» был запланирован концерт в клубе «Седар» в Бирмингеме. Мы приехали раньше времени и попали на репетицию местной группы The Move, которая явно стояла на пороге взлета. Парни потрясающе держались на сцене, у них был очень активный менеджер с даром убеждения, а их гитарист Рой Вуд умел писать песни. Их выступление не только захватывало, но песни Роя Вуда звучали лучше, чем каверы, которые они пели. Только психически ненормальный человек мог бы сказать нечто подобное о горстке композиций, которые сочинил я для «Блюзологии». Говоря по правде, я написал их потому, что иначе было нельзя. Мне пришлось. Мы ожидали записи на студии, что случалось крайне редко, и должны были показать хоть какой-то собственный материал. Я не вкладывал в эти сочинения душу и сердце, и это сразу чувствовалось. И вот теперь я смотрел репетицию The Move, и на меня сошло озарение. Вот оно. Вот как нужно работать. Только так можно двигаться вперед. Именно этим я должен заниматься.

Я бы ушел из «Блюзологии» раньше, если б на горизонте не нарисовался Лонг Джон Болдри. Работу с ним мы получили, потому что оказались в нужном месте в нужное время. «Блюзология» как раз гастролировала на юге Франции, и так вышло, что именно там Долговязый Джон остался без бэк-группы, причем прямо перед концертом в клубе «Папагайо» в Сен-Тропе. Вначале он хотел собрать новую команду наподобие распавшейся Steampacket, в нее бы вошли Стюарт Браун, он сам, парень по имени Алан Уокер – думаю, потому что Болдри положил на него глаз, – и вокалистка Марша Хант, которая только что прилетела в Лондон из Штатов. «Блюзологии» же предстояло стать бэк-группой – после того как Джон немного обновил состав. Пару ребят он быстренько уволил и заменил другими, на его взгляд более подходящими.

Это было не совсем то, чем я хотел заниматься. И я считал, что такой состав команды для Джона – шаг назад. Джули Дрисколл и Род были замечательными артистами. Еще школьником я ходил на концерт в Кентонский Клуб Консерваторов, где Род и Джон выступали вместе, группа тогда называлась The Hoochie Coochie Men, и они потрясли меня до глубины души. И Брайан Огер был супер-клавишник: уж точно не из тех, ради кого солист группы «Энималс» полезет на сцену, чтобы помочь справиться с аппаратурой в разгар выступления.

В общем, у меня были сомнения. Сотрудничество с Алланом Уокером и Маршей Хант продлилось недолго: Марша, роскошная высокая чернокожая девушка, к сожалению, пела не блестяще. Но, несмотря ни на что, должен признать, что с появлением Долговязого Джона жить мне стало куда интереснее. Если вам все наскучило и превратилось в рутину, искренне рекомендую поездить по гастролям в компании эксцентричного блюзового певца-гея ростом под два метра и с тяжелой алкогольной зависимостью. Сразу почувствуете необычайное оживление!

Мне нравилось общаться с Джоном. В своем фургоне с включенным магнитофоном он обычно подбирал меня возле Фроум Корт, высовываясь из окна и возвещая о своем приближении оглушительными криками: «РЕДЖИ!!!» Жизнь его, казалось, вся состоит из необычных происшествий, часто связанных с пьянством, которое, как я очень быстро понял, разрушало его; однажды мы выступали в Кромере в «Линкс Павильон», и после концерта он так нагрузился, что упал с прибрежного обрыва вниз прямо в белом костюме. В ту пору я не осознавал, что он гей, и сейчас, в ретроспективе, это может показаться странным. Человек называл себя «Ада», про других мужчин говорил «она» и постоянно делился подробностями своих сексуальных похождений: «У меня сейчас новый бойфренд, Оззи, – и знаешь, дорогуша, он носится с моим членом, как с писаной торбой!»

Но, опять же, я был невероятно наивен. Вообще не понимал, о чем талдычит этот парень, и, конечно, не мог поверить, что обращение «дорогуша» относится ко мне. Я просто сидел и думал: «Что? Он носится с твоим членом? Как? Зачем? О чем ты вообще говоришь?»

Все это было весело, не спорю, но не отменяло того факта, что я не хотел быть органистом, не хотел играть ни в бэк-группе, ни в «Блюзологии». По этой причине я и явился в новое здание «Либерти Рекордз» неподалеку от Пикадилли и перед прослушиванием долго изливал душу: о том, как «Блюзология» зашла в тупик, о бесконечном сумасшедшем круговороте кабаре-выступлений и о том, какую трагическую роль сыграл магнитофон в легендарном провале «живого» исполнения Let the Heartaches Begin.

Напротив меня за столом сидел Рэй Уильямс и сочувственно кивал. Светлый блондин, он был очень красивый, превосходно одетый и невероятно молодой. Настолько молодой, что, как выяснилось, подписывать контракты с кем бы то ни было не имел права. Все решало его начальство. И, возможно, решило бы в мою пользу, если б я не выбрал для прослушивания песню Джима Ривза He’ll Have To Go. Логика у меня была такая: должно быть, все будут петь что-то типа My Girl или нечто из арсенала лейбла «Мотаун», а я пойду другим путем и выделюсь из толпы. К тому же мне действительно нравилась He’ll Have To Go, и, исполняя ее, я чувствовал себя уверенно: в пабе в «Нортвуд Хиллз» ее всегда принимали на ура. Если бы я хорошенько подумал, то понял: люди, которые стараются сделать свой лейбл прогрессивным и с акцентом на рок, ожидают от претендентов большего. «Либерти» подписали контракт с The Bonzo Dog Doo Dah Band[62], The Groundhogs[63] и The Idle Race, психоделической командой с фронтменом Джеффом Линном, который позже основал группу Electric Light Orchestra[64]. Джим Ривз пиннеровского разлива их не заинтересовал.

С другой стороны, возможно, я поступил правильно. Ведь если бы я тогда успешно прошел прослушивание, Рэй, скорее всего, не дал бы мне конверт со стихами Берни. И тогда вообще не знаю, что было бы дальше, хотя я очень много думал на эту тему. Мне совершенно ясно, что это был судьбоносный поворот в моей жизни. В кабинете у Рэя царил чудовищный беспорядок. Повсюду громоздились стопки катушек с пленками, груды конвертов – Рэй занимался не только всеми перспективными музыкантами и текстовиками Британии, но и каждым графоманом, который, как и я, прочитал рекламное объявление «Либерти» о поиске талантов. Мой конверт он как будто случайно вытянул из вороха других, просто чтобы одарить чем-то напоследок, чтобы я не чувствовал себя окончательно проигравшим, – по-моему, конверт этот он даже не распечатывал, ни при мне, ни до моего прихода. Тем не менее его содержимое предопределило мою судьбу и все, что произошло со мной дальше. Начнешь думать о таком совпадении, и голова идет кругом.

Кто знает? Наверное, я встретил бы другого текстовика, или стал бы участником какой-нибудь группы, или прокладывал бы путь в музыкальной индустрии в одиночку. Но мои жизнь и карьера были бы другими, и, скорее всего, не такими замечательными. Вряд ли кто станет возражать, что в итоге все сложилось наилучшим образом. Иначе вы бы попросту не читали эту книгу.

Теоретически, мы с Берни вернулись в Фроум Корт на время, пока не подыщем что-то свое. Но нет ничего более постоянного, чем временное: переезд пока не предвиделся. Мы не могли себе позволить снять квартиру. Наши песни не продавались – английские певцы и группы не хотели их покупать. Иногда до нас доходил слух, что чей-то продюсер или менеджер интересовался той или иной нашей композицией. Надежда вспыхивала, но быстро гасла. На нас сыпались отказы. «Простите, но Клифф говорит «нет». «Мои извинения, но Силла считает, что это не совсем в ее стиле». «Нет, «Октопусу» это не подходит». «Октопус»? Это еще что? Группа? Тогда единственное, что я о ней знаю, – что им не нравятся наши песни. В общем, нам отказывали исполнители, о которых я даже не слышал.

Время остановились, ничего не происходило. Как уж тут не упасть духом. Правда, у жизни в Фроум Корт было одно весомое преимущество – а именно мама с ее проверенным средством против моих депрессий, речью на тему того, что надо забыть о карьере музыканта и найти работу в местном торговом центре: «Ты же знаешь, у тебя есть выбор. В прачечной самообслуживания как раз освободилось местечко». В прачечной, говорите? Хм. Заманчиво. Сидеть и слушать, как гудят стиралки и сушильные машины. Нет уж, я, пожалуй, попробую написать еще несколько песен.

Вместо переезда мы попытались придать спальне с двухъярусной кроватью вид помещения, более-менее подходящего для двоих взрослых мужчин. Я вступил в книжный клуб «Ридерз Дайджест» и постепенно начал заполнять полки изданиями в кожаных переплетах – «Моби Дик», «Давид Копперфильд». В каталоге «Литлвудз» мы выбрали стереопроигрыватель и две пары наушников – их продавали в рассрочку, так что это мы могли себе позволить. На Оксфорд-стрит купили постер – «Афину» Мана Рэя[77], а рядом, в магазинчике индийских товаров, набор ароматических палочек. Дома мы включали какую-нибудь новинку из «Мьюзикленда», надевали наушники, ложились на пол и в комнате, наполненной ароматным дымом, немедленно превращались в авангардных артистов, представителей контркультуры, ведущих богемное существование. Впрочем, магия быстро развеивалась: мама начинала стучать в дверь. «Что там у вас за страшная вонь? – спрашивала она. – И, кстати, что приготовить на ужин?»

Я зарабатывал чуть больше, чем Берни. Тони Кинг, пользуясь связями со студиями AIR и Abbey Road, постоянно подбрасывал мне подработку студийным музыкантом. В Abbey Road платили три фунта в час наличными, сессии полагалось длиться три часа. Лишняя минута – и тогда, по правилам профсоюза музыкальных работников, нам выплачивали надбавку как за полторы сессии, что не могло не радовать: около пятнадцати фунтов, – столько же, сколько мне платили в неделю в DJM. А дополнительный бонус я получал, если сталкивался с Ширли Бернс и Кэрол Уэстон, секретаршами из Air Studios, – эти чудесные женщины, переполненные разными слухами и сплетнями, всегда с готовностью предлагали мою кандидатуру в случае какой-нибудь подработки. Очевидно, что-то во мне пробуждало их материнский инстинкт, и они даже отдавали мне свои талоны на питание. Так что я еще и ел бесплатно – рай, да и только.

Но не в деньгах дело: студийная, она же сессионная работа, – всегда замечательный опыт. Здесь музыкант не может позволить себе капризы, он берется за любой предложенный вариант, играет то, что требуется. При этом ты должен не тормозить и быстро входить в курс дела, потому что некоторые из тех, с кем ты играешь, – лучшие музыканты страны. Да, страх – не то слово, которое ассоциируется с вокальной группой Майка Саммса, работавшей тогда на подпевке буквально у всех. Тем более что выглядели они как дяди и тети средних лет, явившиеся в студию прямиком с танцевальной вечеринки в гольф-клубе. Но если ты пел и играл рядом с ними, на тебя внезапно снисходил Страх Божий, потому что эти люди делали свое дело суперпрофессионально.

Студийный музыкант должен уметь адаптироваться, потому что исполнять нужно музыку в самых разных стилях. Сегодня ты работаешь на бэк-вокале у Тома Джонса, завтра – на комедийной записи с The Scaffold[78], или делаешь фортепианную аранжировку с The Hollies[79], или пытаешься создать рок-версию основной темы «Грека Зорбы» для The Bread and Beer Band, еще одного так и не раскрутившегося проекта Тони Кинга. Ты постоянно знакомишься с новыми людьми, завязываешь контакты с исполнителями, продюсерами, аранжировщиками, сотрудниками звукозаписывающих фирм. Помню, однажды я работал в студии с The Barron Knights[80], и внезапно вошел Пол Маккартни. Он немного посидел в звукорежиссерской, послушал; потом подошел к фортепиано, объявил, что сейчас покажет, чем занимается в студии по соседству, и минут восемь играл Hey Jude. И то, над чем корпели мы с The Barron Knights – а именно над новой записью выступления Деса О’Коннора[81] на Олимпийских играх, – показалось просто игрой в бирюльки.

Иногда сессия проходила отлично, потому что мы играли потрясающую музыку, а иногда просто прекрасно, потому что мы играли бог знает что. Я работал над множеством кавер-альбомов для лейбла «Марбл Арк»: мы записывали сборники сляпанных на скорую руку версий разных хитов, альбомы потом называли Top of the Pops, Hit Parade и Chartbusters и продавали в супермаркетах по очень низкой цене. Каждый раз, как всплывает эта история, все начинают охать и ахать: мол, это же самое дно его карьеры, бедный непризнанный артист вынужден был анонимно петь чужие песни ради куска хлеба! Думаю, с оглядкой на прошлое можно выразиться и так, но в то время я ничего подобного не чувствовал – сессии, на которых мы записывали эти несчастные каверы, всегда проходили в чуть ли не истерическом веселье.

Продюсер Алан Кэдди выдавал нам фантастические инструкции – одна безумнее другой. «А можешь спеть «Молодой, талантливый, черный?» Ну… эта песня, скажем прямо, мало подходит белому парню из Пиннера – но я ее все-таки спел. «Следующая у нас Back Home[82] – и нужно, чтобы это звучало так, будто поет английская футбольная сборная на Кубке мира!» Окей. У нас здесь всего три вокалиста, причем один из них – женщина, так что абсолютного сходства вряд ли добьешься… но споем, конечно. Вы же босс. Однажды он велел мне петь голосом Робина Гибба из «Би Джиз» – потрясающего певца с уникальным вокалом, который можно описать как неземное, слегка дрожащее носовое вибрато. Конечно, повторить такое невозможно, но я нашел выход: в буквальном смысле взял себя за горло и дергал его во время пения, создавая эффект вибрации. На мой взгляд, прорывная идея, но у моих коллег-музыкантов она вызвала бурю эмоций. Я стоял и завывал, вцепившись пальцами в горло, и старался не смотреть за стекло, где другие студийные певцы, Дэвид Бирон и Дейна Гиллеспи, поддерживая друг друга, едва не валились на пол от хохота.

Вот так я от души развлекался на кавер-сессиях во время этих предположительно самых позорных моментов моей профессиональной жизни. На самом деле, один такой кавер я записал и после начала своей сольной карьеры – нет, я не шучу. Уже была написана Your Song, уже вышел альбом Elton John, я уже успел засветиться в Top of the Pops[83] и собирался лететь в Америку в свой первый тур – именно как раз тогда я вернулся в студию и с превеликим удовольствием спел усеченные версии In the Summertime и Let’s Work Together для какого-то чудовищного альбома, который потом продавали в супермаркете по полтора фунта за штуку. Как обычно, запись прошла очень весело.

Но студийная работа занимала далеко не главное место в моих отношениях с Тони Кингом. У него было много друзей, нечто вроде небольшой «банды» – в основном мужчины-геи из музыкальной индустрии: продюсеры, сотрудники Би-би-си, рекламщики, промоутеры, и среди них – шотландец Джон Рид, молодой, амбициозный, очень уверенный в себе и очень забавный. Карьеру он делал стремительно. В конце концов его назначили местным представителем американского лейбла «Тамла Мотаун», где он работал с The Supremes[84], The Temptations и Смоки Робинсоном[85]. Это была престижная должность, о чем Тони Кинг никому не давал забыть, с пиететом называя Джона «Памелой Мотаун».

Компания Тони не совершала странных выходок, не вела себя вызывающе; они не прочесывали лондонские гей-клубы, а просто ходили вместе в пабы и рестораны или устраивали домашние ужины. Мне нравилось проводить с ними время. Утонченные, прекрасно образованные, умные и чрезвычайно забавные – меня восхищал их сленг, их особенное чувство юмора. Чем больше я думал, тем яснее понимал странную вещь: с ними я как будто дома. По натуре я не одиночка, и всегда у меня хватало друзей – что в школе, что во времена «Блюзологии» и на Денмарк-стрит. Но с ними все было иначе – я ощущал себя своим среди своих. Я чувствовал себя ребенком из книжки про Мэри Поппинс, перед которым внезапно открылся новый волшебный мир. Год назад пьяный Джон Болдри во всеуслышание объявил меня геем. И теперь я понял, что он прав.

Словно в подтверждение этому неожиданно дало о себе знать мое либидо – так гость спешит на вечеринку, которая должна была состояться десять лет назад. В двадцать один год я переживал нечто вроде запоздавшего подросткового гормонального взрыва. Внезапно я почувствовал влечение к некоторым мужчинам. И я понимал, что в Джоне Риде, например, меня очаровывает не только чувство юмора и даже не глубокие знания американского стиля соул. Но, конечно, я не пытался заводить отношения – просто потому что не знал, с чего начать.

Я никогда ни с кем не флиртовал. Ни разу не был в гей-клубе. И понятия не имел, как происходит «съём». Что я скажу? «Не хочешь ли сходить со мной в кино, а позже, возможно, раздеться?» Память мало что сохранила о процессе пробуждения моей сексуальности. Не помню, чтобы я тревожился или страдал. Но я точно хотел заняться сексом, хотя не представлял, как это бывает, и потому опасался что-то сделать не так. Я даже не признался Тони в том, что я гей.

К тому же в то время меня больше интересовали другие вещи. Как-то утром в DJM нас вызвали на ковер к Стиву Брауну, который заменил Калеба на посту главного менеджера студии. Стив сообщил, что послушал наши записи и пришел к выводу, что мы попусту тратим время.

– Этой бессмыслице надо положить конец. У вас ничего не получается. На самом деле, – он тряхнул головой, явно взволнованный темой разговора, – вы безнадежны. Вам никогда не стать авторами песен.

Я едва не упал со стула. Ну вот. Замечательно. На горизонте замаячила прачечная в Нортвуд Хиллз. Хотя нет: у меня, по крайней мере, есть студийная работа. Но как же Берни? Бедняга вернется в Оумби-бай-Спитал, будет волочить тележку с куриными тушками, а свидетельством его неудавшейся музыкальной карьеры останется сингл с песней, слова которой сочинил не он, да еще письмо с отказом от некоего мифического «Октопуса». А мы ведь даже не успели выплатить деньги за стереопроигрыватель…

Все эти мысли стремительно пронеслись у меня в голове, но потом я осознал, что Стив Браун все еще в кабинете и продолжает говорить. Он упомянул Lady What’s Tomorrow, одну из тех песен, которые мы даже не пытались кому-то продать. Она была написана под влиянием Леонарда Коэна и, естественно, показалась бы Силле Блэк неинтересной. А вот Стиву Брауну – наоборот.

– Вы должны писать как можно больше именно таких песен, – говорил он. – Должны делать то, что хотите, а не то, что продается. Я поговорю с Диком. Думаю, мы попробуем выпустить ваш альбом.

Позже мы с Берни сидели в пабе, пытаясь переварить услышанное. С одной стороны, у меня не было никаких амбиций насчет сольной карьеры певца. С другой, перспектива не вымучивать слезливые баллады и бабблгам-попсу казалась чрезвычайно заманчивой. От такого отказываться нельзя. И мы по-прежнему верили, что записи Элтона Джона – неплохой способ продвинуть те песни, которые нам действительно нравятся. Чем больше людей услышат Элтона, тем выше шансы, что другой артист, знаменитый, захочет спеть одну из наших композиций.

Но имелась одна проблема – контракт с «Филипс». Они настаивали на продолжении выпуска синглов наподобие I’ve Been Loving You, и альбом их не интересовал. Тогда Стив Браун самолично записал новую песню, которую мы сочинили, строго следуя его инструкциям: работать не в коммерческих целях, а по зову души. Песня называлась «Леди Саманта», и это был прорыв. Во-первых, я слушал себя без отвращения – невероятный факт на том этапе моей карьеры. К тому же «Леди Саманта» – действительно неплохая песня, совсем не похожая на I’ve Been Loving You: более стильная, уверенная, значительная. Сингл выпустили в январе 1969 года, и он стал тем, что принято называть «поворотный хит» – на языке музыкальной индустрии это вежливый способ сказать, что песню постоянно крутят на радио, но при этом она не продается.

После провала «Леди Саманты» мы обнаружили, что «Филипс» не заинтересован в обновлении контракта: компания решительно не желала финансировать альбом певца, который принес ей одни убытки. Дик Джеймс как-то вскользь заметил, что стоило бы выпустить альбом под собственным лейблом вместо того, чтобы отдавать лицензию другим звукозаписывающим компаниям. Но его куда больше волновало участие в конкурсе «Евровидение». К вящей радости Дика, одну из наших сугубо «коммерческих» песен, о которой мы почти забыли, номинировали на участие в этом конкурсе. Лулу[86] должна была спеть шесть песен в своем ТВ-шоу, после чего британским зрителям предстояло выбрать ту, что поедет на «Евро». Сказать, что Берни воспринял эти новости холодно, было бы сильным преуменьшением. На самом деле он пришел в ужас.

В то время «Евровидение» еще не превратилось в нынешнюю постыдную оргию, но «Пинк Флоид» или The Soft Machine[87] явно не рвались в нем участвовать. Что еще хуже, Берни не имел к номинированной песне никакого отношения, хоть и числился автором слов. На самом деле текст склепал я, и это была еще одна вариация на тему I’ve Been Loving You. Внезапно мы вернулись туда, откуда начинали.

Опасения Берни подтвердились. Мы смотрели программу Лулу по телевизору в Фроум Корт. Наша песня – моя песня – была абсолютно неприметной и незапоминающейся, чем сильно отличалась от остальных номинированных: казалось, авторы каждой из них разродились столь ужасающими идеями, что забыть их представлялось невозможным при всем желании. Одна песня четко ассоциировалась с пьяными немцами, громко хлопающими по коленкам в каком-нибудь баварском пивном зале. Другая являла собой жуткое сочетание биг-бэнда и бузуки. Третья называлась March, но не имела никакого отношения к месяцу марту. Это в буквальном смысле был марш – с участием военного духового оркестра для полной ясности. Стив Браун не ошибся: мы действительно не могли сочинять такое, и голосование зрителей это подтвердило – мы заняли последнее место. Выиграли же «пьяные немцы» – кстати, песня-победитель называлась Boom Bang-A-Bang.

На следующий день мы пришли на работу в DJM и обнаружили, что «Дейли Экспресс» опубликовала заметку, в которой доходчиво объяснялось, почему наша песня проиграла: да потому, что она очевидно худшая из всех. Дик без особого энтузиазма объявил, что хватит тратить зря общее время – пора заняться работой над альбомом. Если «Филипс» откажется его выпускать, он наймет команду пиарщиков и запустит собственный звукозаписывающий лейбл.

Нас посадили в небольшую студию, Стив Браун стал продюсером альбома, а звукозаписью занимался Клайв Фрэнкс – кстати, именно он записал ту самую скандальную The Troggs Tape. Через много лет он стал сопродюсером нескольких моих альбомов, он и сейчас сотрудничает со мной в качестве звукорежиссера на живых концертах. Объединившись, мы вкладывали все, что могли, в создание новых песен. Психоделические звуковые эффекты, клавесины, обратные гитарные соло – благодаря мастерству Калеба, флейты, барабаны бонго, панорамное стерео, джазовые импровизации, хитроумные окончания песен – звук затихает, а потом внезапно возвращается, свистки Клайва. Если хорошенько прислушаться, можно даже услышать, как в студию втаскивают кухонную раковину. Возможно, понимай мы тогда, что больше звуков – не всегда лучше, получилось бы более профессионально, но, записывая свой первый альбом, о таком не думаешь. В голове у тебя как будто звучит тихий голос: «А вдруг твой первый альбом станет последним? Значит, надо перепробовать все, пока есть возможность». Но, господи, как же это было здорово, как захватывающе! Альбом получил название Empty Sky и вышел под новым лейблом Дика DJM шестого июня 1969 года. Помню, как снова и снова прокручивал заглавный трек и думал: это лучшее, что я слышал в моей жизни.

Empty Sky не стал хитовым альбомом – продалось всего несколько тысяч дисков. Но что-то сдвинулось с места. Начались перемены, пусть и очень постепенные. Отзывы в прессе были хоть и не восторженные, но обещающие нам перспективу – явный шаг вперед после заметки в «Дейли Экспресс», где нам отказывали даже в способности написать такую замечательную песню, как Boom Bang-A-Bang. Сразу после выхода Empty Sky нам позвонили и сказали, что Three Dog Night записали кавер «Леди Саманты» для своего нового альбома. Three Dog Night! Американцы. Настоящая американская рок-группа спела одну из наших песен. Не эстрадный певец в субботнем вечернем концерте на «Би-би-си уан» и не участник «Евровидения», а стильная и успешная американская рок-группа. Наше с Берни творение звучало в альбоме, попавшем в американскую топ-двадцатку.

Empty Sky обеспечил меня материалом, то есть теперь я мог выступать вживую. Поначалу было тяжеловато – я выступал на небольших стихийно возникающих шоу и играл с теми музыкантами, которых на тот момент мог найти, – обычно с Калебом и его новой группой Hookfoot. Я нервничал: в последний раз я стоял на сцене, когда Долговязый Джон пел под фанеру, а я в дурацком кафтане мечтал провалиться сквозь землю. Но чем свободнее и спокойнее я себя чувствовал, тем лучше проходили концерты, и окончательно все наладилось, когда я собрал собственную группу. С Найджелом Олссоном и Ди Мюрреем мы познакомились в DJM. Найджел играл в группе Plastic Penny, выпустившей в 1968 году громкий хит, – и, кстати, именно эта группа купила одну из тех песен, которые в прошлом году мы с Берни пытались продать. В некотором смысле это символизировало наше тогдашнее везение, потому что альбом с этой песней вышел как раз в тот момент, когда удача оставила Plastic Penny’s и ее карьера покатилась под откос. Ди тем временем работал в The Mirage, психоделической команде, которая годами выпускала синглы без всякого намека на признание. А между тем оба были прекрасные музыканты, и мы сразу ухватились за Ди – фантастического басиста. Найджел работал в стиле Кита Муна[88] и Джинджера Бейкера[89] и был настоящим шоуменом – его аппаратура занимала почти все нашу репетиционную комнату, а на двух басовых барабанах красовалось его имя. И Найджел, и Ди к тому же умели петь. Гитарист нам не требовался, мы и втроем добивались достаточно мощного и наполненного звучания.

К тому же, играя втроем, ты получаешь полную свободу для экспромта. Не имело значения, что мы не могли повторить сложные студийные аранжировки – зато мы импровизировали, удлиняли композиции, исполняли сольные партии, делали попурри из разных песен, позволяли себе сыграть кавер какой-нибудь из песен Элвиса или вариант Give Peace a Chance[90].

Я начал задумываться о том, как выгляжу на сцене. Безусловно, я хотел быть фронтменом – но я же сидел за фортепиано, а значит, не мог разгуливать туда-сюда, как Мик Джаггер, или картинно разбивать инструмент, как Джими Хендрикс или Пит Таунсенд. Горький опыт научил меня: в попытке залихватски расколошматить рояль, а именно столкнуть его со сцены, артист скорее напоминает уставшего грузчика, чем рокера-небожителя, которому все дозволено. Поэтому я начал думать о пианистах, которыми восхищался в детстве: им ведь удавалось зажигать публику, будучи прикованными к старому трехметровому гробу, как ласково я его называл. Я вспомнил, как Джерри Ли Льюис пинал свой стул и вспрыгивал на клавиатуру, как Литл Ричард вставал или наклонялся назад во время игры, даже как Уинифред Атвелл поворачивалась лицом к зрителям и улыбалась. Все они сильно повлияли на мою манеру выступления. Оказалось, играть стоя, как Литл Ричард, – чертовски тяжело физически, особенно если руки короткие, как у меня, но я не оставлял стараний. Наша музыка отличалась от всех, теперь и на сцене мы выглядели абсолютно оригинально. Что бы ни происходило на границе шестидесятых и семидесятых, я точно знал: нет больше такого трио, где фронтмен-клавишник пытается соединить агрессивный напор раннего рок-н-ролла с приветливым благодушием Уинифред Атвелл.

Мы разъезжали по колледжам, выступали на площадках, где собирались хиппи, наши концерты становились все интереснее, а музыка – все лучше. Особенно когда мы начали исполнять свои новые песни. Должен признаться, я не всегда лучший судья собственного творчества. В конце концов, это я во всеуслышание объявил, что Don’t Let the Sun Go Down on Me – чудовищная песня, и я никогда ее не выпущу (об этом позже). Но тогда даже я мог сказать, что наш новый материал – уже другая лига. Это было лучше, чем все, что мы делали раньше. Новые песни писались легко – Берни сочинил текст Your Song однажды утром за завтраком в Фроум Корт, отдал мне, и я буквально за пятнадцать минут придумал музыку. И все это потому, что самая тяжелая работа уже была позади: новая музыка вобрала в себя все те часы, в которые мы с Берни пытались писать вместе, и наши выступления с Найджелом и Ди, подарившие мне уверенность в себе, и время, которое я против своей воли провел в Королевской академии, и ночную клубную круговерть эпохи «Блюзологии». Border Song или Take Me to the Pilot соединяли в себе элементы фанка и соула, подхваченные мною у Патти Лабелль и Мэйджора Лэнса, но в них прослеживалось и влияние классической музыки – той, что я впитывал субботними утрами в академии, штудируя Шопена и Бартока.

И, конечно, на нас повлияло то, что мы слушали в спальне в Фроум Корт. Пока мы писали новые песни, в наушниках стереопроигрывателя звучали две группы. Первая – американский рок-соул-дуэт «Делани и Бонни». Меня бесконечно восхищал их клавишник Леон Рассел, он как будто волшебным образом залез мне в голову и играл именно то, о чем я мечтал. Ему удалось создать синтез всех стилей, которые я любил, – рок-н-ролл, блюз, госпел, кантри. И все это звучало естественно и гармонично.

И вторая группа – The Band. Их первые два альбома мы слушали постоянно. Как и клавишные Леона Рассела, их песни прокладывали нам новый путь – как будто кто-то с факелом шел впереди и показывал, что мы в действительности хотим делать. Chest Fever, Tears of Rage, The Weight: вот что мы мечтали писать. Берни обожал их тексты. Еще ребенком он влюбился в приключенческие истории о старой Америке, а ведь именно об этом и пели The Band: «Верджил Кейн – имя мое, на денвилском поезде я служил, но прискакала конница Стоунмэна и взорвала пути»[91]. Эти музыканты пели собственный соул, не каверы In the Midnight Hour, их музыка не звучала, как блеклое подражание чернокожим артистам. Это было как откровение.

Мы дали Дику послушать демозаписи новых песен. Он был потрясен и, несмотря на слабые продажи Empty Sky, решил выпустить еще один наш альбом. Более того – он собирался выдать нам шесть тысяч фунтов за предстоящую работу. Это был серьезный шаг с его стороны, а сумма для того времени просто огромная, учитывая, что он собирался вложиться в артиста, чьи предыдущие диски не продавались. Без сомнения, Дик верил в нас, но, думаю, его немного подтолкнуло вмешательство третьей стороны. Однажды в поезде по дороге в Пиннер мы столкнулись с Маффом Уинвудом, братом Стиви Уинвуда. Мафф работал в «Айлэнд Рекордз» и жил неподалеку от Фроум Корт. Пару вечеров в неделю мы обычно проводили у него в гостях, приносили бутылку «Матеуш Розе» и коробку шоколада для его жены Зены, очень тонкой и умной женщины, играли в настольный футбол или в «Монополию» и вытягивали из Маффа информацию о музыкальной индустрии. Наши новые песни ему очень понравились, он вдохновился и завел разговор о контракте с «Айлэнд» – компанией куда более крупной и известной, чем DJM. Слухи о намерениях конкурента, скорее всего, дошли до Дика, и тот потянулся за чековой книжкой.

Но какой бы ни была причина, получение этих денег означало переезд из DJM в большую хорошо оборудованную студию «Тридент» в Сохо. Стив Браун посоветовал взять внешнего продюсера, Гаса Даджина. Гас продюсировал Space Oddity Дэвида Боуи, хитовый сингл, который всем нам очень нравился. Мы смогли добавить в группу струнные инструменты и нанять аранжировщика – Пола Бакмастера, который тоже работал на подготовке Space Oddity. Пол выглядел прямо как Д’Артаньян – длинные волосы, расчесанные на прямой пробор, козлиная бородка, широкополая шляпа – и показался мне малость эксцентричным, но, как выяснилось позже, первое впечатление обманчиво: он был не малость, а очень эксцентричен, вплоть до сумасшествия. Часто Пол становился перед оркестром и ртом изображал звуки, которые они должны сыграть. «Не знаю, как объяснить, но звучать это должно вот так», – говорил он, и все с точностью выполняли его указания. Пол был настоящий гений.

Все происходило как по волшебству. Мы с Гасом, Стивом и Полом распланировали все наперед – песни, звук, аранжировку, – и внезапно весь материал четко сложился в общую картину. Для композиции I Need You To Turn To мы арендовали клавесин; к этому инструменту я прежде почти не прикасался, техника игры там сложная, но у меня получилось. Сильно волновало живое исполнение с оркестром, но я постарался правильно настроиться и все время повторял себе: вот наконец мечта сбывается. И все, к чему я так долго шел, начало воплощаться в жизнь. Все жалкие клубы, где я выступал, «фанера» Джона Болдри, тяжелая работа сессионным музыкантом, Дерф с пивной кружкой для чаевых в Нортвуд Хиллз, наш с Берни побег с Ферлонг Роуд, старания Линды превратить меня в Бадди Греко – все это было не зря. Мотивация сработала. Альбом мы записали за четыре дня.

Мы сами чувствовали, что сделали нечто важное, способное вывести нас на новый уровень. И оказались правы. Альбом Elton John вышел в апреле 1970 года, и пресса разразилась восторженными отзывами. Джон Пил[92] постоянно включал наши песни в своей радиопрограмме, и альбом попал в нижние строчки чартов. На нас посыпались приглашения выступать в Европе – правда, каждый раз во время таких поездок случались недоразумения. Например, в Париже какой-то умник забукировал нас в качестве поддержки для Серджио Мендеса[93] и его сингла Brasil’66. Зрители, пришедшие послушать босанову, выразили восторг открытия новых музыкальных горизонтов весьма недвусмысленно: нас освистали. В Бельгии, в Кнокке, мы обнаружили, что никакого концерта не запланировано – как выяснилось, нас ждало участие в телеконкурсе. В Нидерланды мы отправились как раз затем, чтобы записываться на ТВ, но голландские телевизионщики настояли на том, чтобы снять меня в парке: я прогуливаюсь с микрофоном, якобы исполняя Your Song, а на деле просто раскрывая рот, и вокруг меня бегают актеры, изображающие папарацци. Кстати, этот клип иногда и сейчас крутят по телевизору. Выгляжу я там обозленным, как будто вот-вот наброшусь на кого-нибудь с кулаками, – это точно отражало мое состояние, но никак не гармонировало с нежной балладой о расцветающей любви.

Дома тем временем вокруг нас началось движение. В августе предстояло выступить на фестивале Крамлин в Йоркшире, что сулило печальные перспективы. Фестиваль проходил на площадке, окруженной болотами, холодно было неимоверно, лил дождь, и организация мероприятия – хуже некуда.

К началу фестиваля сцена еще строилась, что дало возможность группам, которые уже должны были играть, устроить большую ссору из-за того, кто за кем выступает. Меня такие проблемы мало волновали, поэтому мы просто прогуливались, угощали народ бренди и ругали проклятую площадку на чем свет стоит, пока Atomic Rooster[94] и The Pretty Things[95] спорили, в ком больше звездности и крутизны. На наших концертах в Лондоне среди зрителей я стал все чаще замечать знаменитостей – то есть в музыкальном мире прошел уже слух, что наше выступление стоит посмотреть. За пару недель до Крамлинского фестиваля на концерт в клубе Speakeasy, который стал флагманом музыкальной индустрии, вместо «Кромвелиан» и Bag O’Nails пришли Пит Таунсенд из The Who и Джефф Бек[96]. Нас пригласили в Top of the Pops сыграть Border Song: это не особо увеличило продажи сингла, зато в гримерной к нам подошла познакомиться Дасти Спрингфилд[97]. А потом предложила поработать у нас на подпевках. Я смотрел на нее, разинув рот. Школьником я ездил в Харроу, специально чтобы увидеть ее выступление с The Springfields, а после концерта слонялся возле артистического выхода – лишь бы еще раз взглянуть на нее: она проходила мимо в сиреневой блузе и темно-лиловой юбке и выглядела шикарно. В начале шестидесятых я вступил в ее фан-клуб и обклеивал стены спальни плакатами с ее изображением.

Единственным препятствием нашему прогрессу был Дик, который вбил себе в голову, что мы должны полететь в Америку и выступить за океаном. Ему удалось продать наш альбом американскому лейблу «Уни», входящему в состав MCA, и он постоянно повторял, как они воодушевлены и как хотят, чтобы мы приняли участие в нескольких тамошних шоу. Я не видел в этом смысла, о чем прямо сказал Дику. Я считал, что мы должны оставаться в Британии, где наши позиции укреплялись. Концерты проходили прекрасно, альбом хорошо продавался… и я понравился Дасти Спрингфилд! Мы с Берни сочиняли песню за песней и уже начали работать над демозаписями для следующего альбома. Зачем упускать момент и уезжать в Америку, где никто знать меня не знает?

Чем больше доводов против я находил, тем упорнее Дик стоял на своем. Но затем судьба подкинула новый поворот. После концерта в клубе Speakeasy Джефф Бек пригласил меня на джем-сейшен в свой репетиционный зал в «Чалк Фарм». Через некоторое время его агент назначил встречу в DJM. Джефф предложил нам с Найжелом и Ди сопровождать его во время тура по Штатам в качестве бэк-группы, при этом он собирался поставить в расписание сета мое сольное выступление с нашими песнями. Предложение было невероятное: Джефф Бек – один из величайших гитаристов из тех, кого я знал, его свежий альбом Beck-Ola стал абсолютным хитом. Правда, нам бы платили всего десять процентов от общих ежевечерних сборов, но десять процентов от Джеффа Бека – это значительно больше, чем мы зарабатывали тогда. И, что очень важно, нас бы услышало множество людей. Огромные зрительские аудитории, перед которыми я играл бы свои песни – не как никому не известный артист, но как участник группы Джеффа Бека, и не на разогреве, которому обычно никто не придает значения, а в середине основного сета.

Я уже собирался спросить, где ставить подпись, но тут выступил Дик. Он заявил агенту Джеффа, что их десять процентов – это просто смешно. «Что он делает?» – думал я, пытаясь поймать его взгляд и мысленно внушая ему, что сейчас лучше всего заткнуться. Но он не смотрел в мою сторону. Агент сказал, что условия контракта окончательные и не обсуждаются. Дик пожал плечами.

– Обещаю вам, – сказал он, – через полгода Элтон Джон будет зарабатывать в два раза больше, чем Джефф Бек.

Что? Дик, чертов дурак, что ты мелешь? Зачем? Его слова прозвучали как приговор, и я боялся, что теперь они будут преследовать меня всю жизнь. Я так и видел себя через пять лет – вот я играю по зачуханным клубам, и люди тыкают в меня пальцами: «Этот парень собирался зарабатывать вдвое больше, чем Джефф Бек!» Агент быстро испарился – видимо, спешил раструбить на весь музыкальный мир о том, что Дик Джеймс внезапно спятил. Что касается Дика, то он не выказал ни малейшего сожаления. Ты должен ехать в Америку сам по себе, сказал он мне. Песни альбома Elton John превосходны. Группа великолепно играет вживую. Американская звукозаписывающая компания все для нас сделает. Использует все свое влияние для нашего продвижения. Наступит день, когда я скажу ему спасибо за то, что он сейчас сделал.

Дома я пересказал все Берни. И он предложил отнестись к этой поездке как к развлекательному туру. Мы побываем в местах, которые видели только по телевизору или в кино – в сериале «Сансет Стрип, 77», в «Деревенщине из Беверли-Хиллс». Мы можем съездить в Дисней-ленд и прогуляться по музыкальным магазинам!

К тому же американская звукозаписывающая компания все для нас сделает. Наверное, в аэропорту нас встретит лимузин. Может быть, даже «Кадиллак»! Господи, «Кадиллак»!

После той ночи в Сан-Франциско все закрутилось очень быстро. Неделей позже я был уже в Филадельфии и давал интервью. Мне позвонил Джон, который к тому времени вернулся в Англию. В офисе Би-би-си он столкнулся с Тони Кингом, рассказал ему о том, что случилось, и о наших планах на будущее. Тони сперва изумился: «Редж? Редж – гей? И вы собираетесь жить вместе? В смысле, жить вместе как пара?» – а потом начал насмехаться, узнав, что я не хочу афишировать наши отношения с Джоном: «Что значит – не хочет афишировать? Он же с тобой! Каждый, кто заходил хотя бы в один лондонский гей-клуб, все о тебе знает! Да Редж с тем же успехом может приколотить у себя над окном неоновую вывеску: «Я – ГЕЙ».

Я действительно не хотел огласки, потому что не знал, как на это отреагируют люди. Всем, с кем я работал, было все равно – и Берни, и группе, и Дику Джеймсу, и Стиву Брауну. По-моему, они даже радовались, что я наконец открыл для себя секс. А вне нашего круга никто и помыслить не мог, что у меня нетрадиционная ориентация. Сейчас это кажется безумием – я носил такие сумасшедшие наряды и выделывал на сцене такое… но никто ничего не заподозрил. Правда, тогда мы жили в другом мире.

В то время гомосексуализм всего три года как перестал быть уголовно наказуемым. Осведомленность общества и понимание этой темы были тогда весьма поверхностны.

Во время нашего американского турне легендарные групи[103] той эпохи – Гипсолитейщица[104] и Сладкая Конни из Литтл-Рок – постоянно рвались к нам в костюмерную, к вящей радости всей команды. Я же задавался вопросом: постойте, а что вы тут делаете? Надеюсь, явились не ради меня? Кто-то ведь наверняка объяснил вам, что девчонки меня не интересуют. А даже если и не объяснил? Вы только что сами видели, что на сцену меня вынес бодибилдер, и на мне при этом сверкают груды блестящих камней, миллионы пайеток, да еще перья марабу в придачу. Неужели до вас не дошло? Очевидно, нет. Так что мне пришлось научиться ловко ускользать и прятаться от девушек в туалете.

В 1972 году мы с Джоном переехали из Лондона в Сюррей, в городок Вирджиния Уотер. Квартиру с одной спальней сменили на более просторное жилье: купили бунгало с тремя спальнями, собственным бассейном и комнатой отдыха, оборудованной на бывшем чердаке. Я назвал новый дом «Геркулесом» в честь моего второго имени. Берни и Максин – они поженились в 1971-м – поселились в доме неподалеку; мама и Дерф, которые тоже наконец поженились, нашли жилье на одной улице с нами и присматривали за бунгало, когда мы были в отъезде. Этот район Англии называют «территорией биржевиков». Унылое прозвище, сразу представляешь себе скучное провинциальное существование. Но это совсем не так. Во-первых, в десяти минутах от нас жил Кит Мун, что обеспечивало житье не только не скучное, но довольно непредсказуемое. Кит был замечательным музыкантом и человеком, но его рацион, состоящий из определенных химических препаратов, привел к тому, что он полностью утратил представление о времени. Мог явиться без предупреждения в полтретьего ночи, явно не в себе и обычно в компании Ринго Старра, еще одного местного резидента. И при этом искренне изумлялся, что в это время суток поднял вас из постели. Или, опять же без предупреждения, материализовывался на подъездной аллее в семь утра в Рождество в «Роллс-Ройсе»-кабриолете с опущенным верхом и включенным на полную громкость альбомом Greatest Hits группы The Shadows.

– Господи! – орал он. – Только гляньте на мою новую машину! А ну, прокатимся! Нет, сейчас! Давай прямо в халате!

Но самый интересный человек, с которым я познакомился в Вирджиния Уотер, не имел никакого отношения к шоу-бизнесу. Я искал что-нибудь почитать и зашел в местный книжный магазин. Брайан Уотерс, владелец, подошел, представился и сказал, что, кажется, знает, кто я. Это меня не удивило – к тому времени безумные сценические наряды перекочевали в мою обычную жизнь, так что за покупками в маленьком городке в Сюррее я отправился в ярко-оранжевом меховом пальто и туфлях на платформе высотой двадцать сантиметров. Но, как оказалось, он меня не знал: во время нашего разговора стало понятно, что он принимает меня за одного из участников группы «Би Джиз».

Мы выяснили, что я – не один из братьев Гиббс, и после этого беседа пошла совсем легко. Брайан оказался очаровательным человеком. Когда-то он был актером, а теперь писал романы, сценарии, снимал фильмы и готовился занять крупную должность на киностудии. Он и его жена Нанетт Ньюман были лично знакомы со всеми знаменитостями: легендарными голливудскими артистами, писателями, телезвездами. Если бы вы с ним вдруг оказались в Америке и поделились бы давним желанием познакомиться с Дэвидом Нивеном[124] или Граучо Марксом[125], Брайан бы вам это обязательно устроил. Кстати, именно так я заполучил плакат одного из фильмов братьев Маркс, на котором красовалась надпись: «Элтону Джону от Маркса Граучо»: Граучо никак не мог уразуметь, почему у меня фамилия звучит как имя, вот и написал свои имя и фамилию, как он сам выразился, «задом наперед». Смешно. Эту историю я вспомнил гораздо позже, в Букингемском дворце, во время посвящения в рыцари, когда лорд Чемберлен торжественно представил меня королеве: «Сэр Джон Элтон».

Однажды летним воскресным днем мы с Джоном сидели возле бунгало и перекусывали, как вдруг на велосипеде к нам подъехала леди лет шестидесяти с чем-то, немного похожая на Кэтрин Хепберн.

И это в самом деле оказалась Кэтрин Хепберн.

– Я остановилась у Брайана Форбса, – объяснила она. – Он сказал, вы не будете возражать, если я немного поплаваю в вашем бассейне.

Мы с Джоном молча закивали. Пять минут спустя она явилась перед нами в купальнике и сообщила, что в бассейне плавает мертвая лягушка. Я начал причитать – как же вытащить ее оттуда? – в таких делах от меня мало толка. Тогда она просто прыгнула в воду и взяла лягушку в руку. Я спросил: неужели вам хватает смелости прикасаться к такому?

– Все дело в характере, молодой человек, – сурово ответила она.

Если вас приглашали на обед к Форбсам, вы могли обнаружить, что сидите между Питером Селлерсом[126] и Дамой Эдит Эванс[127], жадно глотая не столько еду, сколько их рассказы. А повернув голову, внезапно замечали среди гостей королеву-мать. Брайан общался с королевской семьей: он был президентом Национального молодежного театра, который патронировала принцесса Маргарет. Оказалось, что она – большая ценительница музыки и любит проводить время в компании музыкантов. В итоге она пригласила меня и всю группу в Кенсингтонский дворец на ужин после концерта в «Ройял Фестивал Холл», и вышла очень неловкая ситуация. Не из-за принцессы – она держалась со всеми очень мило и дружелюбно, а из-за ее мужа лорда Сноудона. Все знали, что их брак трещит по швам – в прессу всегда просачиваются слухи о том, что кто-то из царственных особ завел интрижку на стороне. Но даже несмотря на это, мы были совсем не готовы к его в высшей степени странному поведению. Сноудон явился посреди ужина и буквально рявкнул на жену:

– И где же моя гребаная еда?

Они сильно поругались, и она выбежала из комнаты в слезах. Мы сидели за столом в полном ужасе и не знали, что делать. Представляете, что за безумная жизнь у группы Элтона Джона? Другие музыканты после концерта расслабляются, курят травку, развлекаются с поклонницами или громят гостиничные номера. Мы же наблюдаем, как принцесса Маргарет и лорд Сноудон орут друг на друга.

Но дело даже не в том, кого знал Брайан, – главное, что он знал. Он был прирожденным учителем: терпеливым, готовым жертвовать своим временем; человеком с тонким вкусом, но без тени снобизма. Он искренне радовался, если другие начинали любить то, что любит он сам. Меня он просвещал в области искусства, и под его влиянием я начал заниматься коллекционированием. Начало положили постеры ар-нуво и ар-деко – в начале семидесятых они были на пике моды, Род Стюарт тоже их собирал. Затем добавились сюрреалисты, в частности Пол Вундерлих. Я стал покупать лампы от «Тиффани» и мебель Бугатти. Брайан прививал мне интерес к театру, советовал, какие книги читать. Мы очень сблизились, даже ездили вместе отдыхать: мы с Джоном, Брайан, Нанетт и дочери Форбсов Эмма и Сара. Снимали на месяц дом в Калифорнии, и там нас часто навещали друзья.

Нанетт прекрасно разбиралась в шопинге – а я страстно полюбил его с тех пор, как начал неплохо зарабатывать. Хотя нет, не совсем так. Мне всегда нравилось покупать, даже когда я был мальчишкой. Думая о детстве в Пиннере, я сразу вспоминаю магазины: разноцветные мотки пряжи в «Товарах для рукоделия», где бабуля покупала нитки и спицы для вязания; аромат свежеобжаренного арахиса, который дурманит тебя, как только заходишь в «Вулворт»; опилки на полу в «Сэйнсбери», где в отделе сливочного масла работала моя тетя Уин. Все эти места зачаровывали, сам не знаю почему. Я очень люблю коллекционировать вещи и еще дарить людям подарки, гораздо больше, чем получать. В детстве накануне Рождества моим излюбленным занятием было представлять, что бы я подарил своей семье: отцу – лосьон после бритья, бабуле – непромокаемую шляпу, маме… наверное, маленькую вазу из киоска рядом со станцией «Бейкер-стрит». Мимо него я всегда проходил, направляясь в Королевскую музыкальную академию.

Успех на музыкальном поприще дал мне возможность удовлетворить страсть к покупкам по полной программе. Из Лос-Анджелеса домой мы возвращались с таким количеством багажа, что перевес обходился дороже, чем сами билеты. Как-то до меня дошли слухи, что тетя Уин грустит и совсем пала духом. Я позвонил в автосалон и заказал ей новую машину, чтобы как-то ее ободрить. На протяжении долгих лет многие психологи и психотерапевты объясняли мне, что это нездоровая зависимость или что с помощью подарков я пытаюсь купить расположение людей. При всем уважении к профессии этих господ, я считаю их слова полным бредом. Мне незачем покупать чье-то расположение. Просто мне приятно, если люди чувствуют мою заботу о них, знают, что я подумал о них. Для меня огромная радость – видеть, как от радости меняются их лица.

Материальные вещи неспособны заменить любовь или личное счастье. Для того чтобы это понять, не нужен психолог. Я провел множество тоскливых одиноких ночей в роскошных домах в окружении дорогих и красивых предметов и все выводы давно сделал сам. Настоятельно не рекомендую заниматься шопингом после трехдневного кокаинового трипа, если, конечно, не хотите наутро проснуться в комнате, заваленной пакетами с разным дерьмом, которое вы даже не помните, как покупали. Или, как в моем случае, обнаружить, что вчера вы приобрели трамвай. Нет, не игрушечный. Настоящий трамвай. Мельбурнский трамвай класса W2 c прицепным вагоном. И вот теперь голос в трубке сообщает вам, что покупка будет отправлена из Австралии в Англию, но к вашему дому ее можно доставить, только прикрепив тросами к двум вертолетам «Чинук».

Так что я первым готов признать, что, размахивая кредиткой, порой принимал поспешные решения. Наверное, я бы как-то смог прожить без мельбурнского трамвая в моем саду и уж точно – без модели тиранозавра в полный рост, которого я предложил забрать у Ринго Старра под конец одной долгой ночи. Ринго тогда продавал свой дом, и огромная фигура допотопного чудовища во дворе смущала потенциальных покупателей. Но для меня, сколько я себя помню, коллекционирование всегда было приятным умиротворяющим занятием; мне нравилось изучать историю вещей, которые я собираю, будь то магнитофонные записи, фотографии, одежда или предметы искусства. Так я отношусь к этому сейчас, независимо от того, что происходит в моей личной жизни. Коллекционирование успокаивало меня, когда я был одинок и скитался в поисках пары, но точно так же оно меня радовало, если я был доволен и чувствовал себя любимым. Я знаю, то же самое ощущают и другие – например, коллекционеры моделей железных дорог, виниловых пластинок или марок. Мне повезло, у меня, в отличие от многих, есть деньги для того, чтобы удовлетворять свою страсть. Но эти деньги заработаны тяжелым трудом, и, если кто-то считает, что я трачу непомерно много на сущие глупости, боюсь, это их проблема. Виноватым я себя точно не чувствую. Возможно, это зависимость, но я долгие годы страдал от зависимостей куда более опасных, чем покупка столового белья или фотографий. И потом – шопинг делает меня счастливым! Представляете, в чулане моего дома в Атланте хранится целая тысяча свечей. Наверное, это чересчур. Но зато мой чулан – самый ароматный чулан в мире.

Не только одни мои покупательские привычки приобретали новый размах. Все вокруг словно становилось больше, громче и ярче. Мы с Берни не ожидали, что сингл Rocket Man станет хитом, мы всегда считали себя прежде всего авторами альбомов. Но так уж получилось: в Британии песня заняла второе место в чартах. Так высоко прежде не поднимался ни один наш сингл, а в Штатах он и вообще стал трижды платиновым. В коммерческом плане мы вступили в новую для себя область, и это изменило нашу аудиторию. На первых рядах и у дверей гримерок начали появляться визжащие поклонницы; крича и плача, они повисали на нашем автомобиле, когда мы пытались тронуться. Довольно странное было ощущение – как будто они собирались прийти на концерт The Osmonds[128] или Дэвида Кэссиди[129], но повернули не в ту сторону и оказались на выступлении у нас.

Я очень много работал, возможно, даже слишком много – сметая с пути препятствия, некая неостановимая сила несла меня вперед, даже если я был вконец измотан. Летом 1972 года, прямо перед началом студийной работы над Don’t Shoot Me, I’m Only the Piano Player, я заболел мононуклеозом. Наверное, надо было отменить сессии и спокойно выздоравливать, но я отправился в шато д’Эрувиль и пахал там, как проклятый, держась на чистом адреналине. Слушая этот альбом, вы ни за что не заметите, что я тогда был болен: Daniel и Crocodile Rock звучат так, будто парень, который их поет, совершенно здоров и полон сил. Через несколько недель мы снова уехали на гастроли.

Я стремился сделать живые выступления еще более зрелищными, яркими, необычными. Начал сотрудничать с профессиональными дизайнерами одежды – сперва с Анни Риви, потом с Биллом Уиттеном и Бобом Макки. Попросил их дать волю фантазии – делайте что хотите, даже если это кажется безумием: больше перьев, больше блесток, больше кричащих цветов, и чем выше платформы, тем лучше. Говорите, вы придумали костюм, к которому на эластичных лентах прикреплены светящиеся в темноте шары? А сколько шаров? Может, добавить еще? Считаете, тогда я не смогу играть на рояле? Ну, это уже мои проблемы.

Потом мне пришла в голову идея привлечь к нашим выступлениям Ларри Смита по прозвищу Ноги из группы The Bonzo Dog Doo-Dah Band. Ноги был барабанщик и к тому же прекрасно танцевал чечетку. Мы уже работали с ним вместе на записи Honky Château – он танцевал чечетку в песне I Think I’m Going To Kill Myself, и вот теперь я решил пригласить его с нами на гастроли. С каждым разом его часть программы становилась все причудливее. Он выходил на сцену в мотоциклетном шлеме и с длиннейшим шлейфом от свадебного платья. Или являлся в компании двоих карликов, одетых в форму американских морпехов, а с потолка на них сыпалось конфетти. Еще он придумал номер, в котором мы с ним открывали рты под Singing In The Rain, а потом беседовали. Ларри наклонялся к моему роялю и вздыхал: «Эх, Элтон, хотел бы я так играть, как ты. Наверняка все парни по тебе сохнут…»

Как обычно, никто не понимал, о чем речь.

Меня попросили выступить на Royal Variety Performance[130], и я взял Ларри с собой, из-за чего произошел большой скандал. Бернард Дельфонт, организатор шоу, не хотел, чтобы человек в мотоциклетном шлеме и свадебном шлейфе танцевал перед королевой-матерью. Я велел ему отвалить и пригрозил, что не стану выступать без Ларри, и он в конце концов уступил. Это было лучшее воспоминание о том вечере, не считая того, что гримерку мне пришлось делить с Либераче. Он, очевидно, забыл о том, как я не пожелал приветствовать публику на его концерте в «Палладиуме» пару лет назад, а может быть, не забыл, но простил меня. Он вел себя просто божественно – живое воплощение шоу-бизнеса. С собой привез бесконечное количество сундуков с одеждой. Я-то считал, что сам выгляжу довольно вызывающе: на мне был костюм из разноцветных блестящих полосок, ботинки на платформе в тон и высокий цилиндр. Но по сравнению с его половиной гримерки моя выглядела как самый захудалый отдел магазина «Маркс энд Спенсер». Его сценический костюм был усеян крошечными лампочками, которые загорались, когда он садился играть. Либераче дал мне автограф в форме рояля, а потом без умолку рассказывал фантастически смешные истории. Месяц назад, сообщил мне он, гидравлическая платформа, которая обычно очень эффектно поднимает его на сцену, сломалась на полпути. Так что ему пришлось сорок минут играть, словно из оркестровой ямы, и зрители лицезрели только его голову.

Я тогда тоже был одержим эффектными выходами на сцену – ведь для меня это единственная возможность показать себя в движении, так как в остальное время я сижу за роялем как прикованный. Страсть к таким эффектам достигла апогея на концерте в «Голливуд-боул»[131] в 1973 году. Над сценой вывесили огромное изображение – я в цилиндре и фраке в окружении танцовщиц. Первым вышел Тони Кинг и представил публике Линду Лавлейс, самую знаменитую порнозвезду того времени. Затем по лестнице, подсвеченной огнями, по очереди спустились двойники: королева Британии, Бэтмен и Робин, монстр Франкенштейн и папа римский. Наконец под фирменную музыку «XX век Фокс» спускался я в костюме, который называл «Гигантская сырная соломка»: он весь был покрыт перьями марабу, и брюки, и пиджак, – и в шляпе в тон. Пока я шел вниз, крышки пяти роялей открывались, и на каждой сияла буква, а все вместе они складывались в мое имя – ELTON.

Тем, кому такое нагромождение эффектов казалось «слабоватым», мы приготовили еще один сюрприз – четыреста белых голубей должны были взлететь с крышек пяти роялей. Не знаю, может, они заснули или перепугались толпы, но не полетел ни один. Я вспрыгнул на крышку моего рояля и неожиданно обнаружил, что на сцену выбежали Джон Рид – судя по гневному выражению лица, отсутствие голубей он воспринял как личное оскорбление, словно это подрывает его авторитет менеджера, – и очень смущенный Берни: он начал метаться между роялями, лихорадочно хватать бедных птиц и подбрасывать их в воздух.

Танцевальные номера, перья марабу, голуби – взлетающие или не взлетающие – с огромных роялей с буквами на крышках: группе все это не слишком нравилось, да и Берни тоже. Он считал, что внешняя мишура отвлекает зрителя от собственно музыки. Я же верил, что таким образом создаю образ артиста, какого еще никогда не видел мир рока. И к тому же просто от души веселился. И у нас с Берни возникли жесткие разногласия по этому нелепейшему поводу. За кулисами концертного зала «Санта Моника Сивик» величайшее в истории современной музыки авторское партнерство едва не разрушилось в споре даже не по поводу финансовых дел или музыкальных стилей – а из-за моей идеи выйти на сцену с игрушечным иллюминированным Санта-Клаусом, подвешенным на уровне гениталий. Иногда Берни оказывался совершенно прав. Например, у меня были очки, сделанные в форме имени ELTON, естественно, все сплошь с иллюминацией. Сами очки и батарейки, от которых работали лампочки, вместе весили столько, что сдавливали мне ноздри, и получилось, что я пою в нос. Это и в самом деле мешало восприятию прекрасных текстов Берни.

Концерт в «Голливуд-боул» для нас стал значимым событием – своего рода презентацией нового альбома Goodbye Yellow Brick Road. Записывали мы его мучительно – по крайней мере, для меня. Мы отправились на Ямайку, в «Динамик Саундз Студиос» в Кингстоне: в те времена считалось очень модным записывать альбомы в каком-нибудь экзотическом месте, не в Европе. Студия «Динамик Саундз» на первый взгляд отвечала всем требованиям. Там записывались Боб Марли и Кэт Стивенс. И «Роллинг Стоунз» свой альбом Goats Head Soup делали именно там. Мы прибыли на место и обнаружили, что на фабрике по производству пластинок, расположенной рядом со студией, идет забастовка. Микроавтобус, на котором мы приехали из отеля, был с открытыми окнами, и бастующие рабочие начали плевать в нас через трубки размолотым стекловолокном, от чего мы все немедленно покрылись сыпью. В самой же студии ничего не работало. Просишь другой микрофон, кто-нибудь из сотрудников раздумчиво кивает и говорит: «Да… пожалуй, мы сможем предоставить вам другой… дня через три, ага?» В общем, сплошная безнадега. Не знаю, как «Роллинги» умудрились записать там альбом. Может, Кит тогда так нагрузился, что три дня ожидания микрофона пролетели для него как двадцать минут.

В конце концов мы сдались, вернулись в отель и позвонили в шато д’Эрувиль забронировать сессии. В ожидании вылета группа куковала возле бассейна и занималась тем, что можно назвать попыткой мирового рекорда в употреблении марихуаны. Когда мы добрались до шато, песен у нас было уже так много, что альбом Goodbye Yellow Brick Road получился двойным. И совершенно неожиданно для нас разошелся на ура. Альбом довольно мрачный во многих смыслах: там собраны песни о грусти и разочаровании, об алкоголиках и проститутках, о шестнадцатилетней лесбиянке, которая погибает в метро. Но он продавался, продавался и продавался – и я никак не мог уразуметь, откуда берутся люди, которые все еще его покупают. Нет, я не шучу: я действительно не мог понять, кто его покупает. Одна американская звукозаписывающая компания активно уговаривала меня выпустить Bennie And The Jets как сингл, я же отбивался зубами и когтями: это очень странная песня, по звучанию она совсем не похожа на все, что я писал прежде, почему вам не взять Candle In The Wind[132], как сделали в Британии? Они объяснили, что эту песню постоянно крутят в Детройте радиостанции для чернокожих. В итоге они выпустили сингл, и он взлетел в соул-чартах как ракета: невероятно, мое имя стояло рядом с Эдди Кендриксом[133], Глэдис Найт[134] и Барри Уайтом. Возможно, я не первый белый артист, с которым произошло такое, – но точно первый артист из Пиннера.

Я стал так знаменит, что в Америку мы летали на «Старшипе» – старом пассажирском «Боинге-720», переоборудованном в роскошный летающий туристический автобус исключительно для перевозки рок-н-ролльной элиты семидесятых годов. Ходили устрашающие слухи о вечеринках, которые устраивали на его борту ребята из «Лед Зеппелин». Меня мало интересовало, что они делали внутри, но вот то, что с ним сотворили снаружи… Бедный самолет раскрасили в золотые и фиолетовые цвета, так что он стал похож на коробку шоколада «Милк Трей»[135], только с крыльями. Ну да ладно: мы его перекрасили по своему вкусу – в красный и синий с белыми звездами. Стало куда приличнее.

Внутри самолета были бар, украшенный золотой и оранжевой металлической отделкой, электроорган, столики, диваны и телевизор с видеомагнитофоном. Моя мать за обедом постоянно требовала, чтобы ей включили «Глубокую глотку»: «Ведь все же сейчас говорят об этом фильме, правда? О чем он, интересно?» Не знаю, чем уж там «Цепеллины» занимались на борту, но я уверен, такого развлечения в их программе не было: целый час смотреть, как дама средних лет с ужасом наблюдает за действиями Линды Лавлейс на экране: «О божетымой… что это… Ох! Не могу смотреть! Как она это делает?»

В хвосте самолета была оборудована спальня с душевой, фальшивым камином и прикроватными столиками из плексигласа. Там можно было заниматься сексом. Или просто лежать и дуться на весь мир, что, собственно, я и делал, когда моя американская пиарщица Шэрон Лоуренс начала стучать в дверь и просить, чтобы я вышел: «Идемте в бар, у нас для вас сюрприз!» Я велел ей уйти. Но она через некоторое время возвращалась. Я упорно повторял: «Отвали!» И она вдруг разрыдалась: «Вы должны, обязательно должны пойти в бар! Должны! Должны!» В страшном раздражении я распахнул дверь и выполнил ее просьбу, бормоча себе под нос: «Черт дери, так вас растак, неужели нельзя просто оставить меня в покое?» В баре за электроорганом сидел Стиви Уандер и ждал, готовясь исполнить «С днем рожденья тебя». Если б не высота двенадцать тысяч метров, я бы взмолился Богу, чтоб земля разверзлась и поглотила меня.

Со стороны все выглядело замечательно: география наших гастролей ширилась, выступления проходили лучше и лучше, альбомы продавались прекрасно. Многие журналисты даже писали, что я – крупнейший поп-музыкант мира. Джон полностью взял на себя роль моего менеджера – его контракт с DJM закончился в 1971 году, он выехал из здания и открыл собственную компанию. Кроме того, вместе с Берни и Гасом Даджином мы основали свой звукозаписывающий лейбл под названием «Рокет», но не для выпуска моих дисков, а чтобы искать талантливых музыкантов и затем продвигать их. Иногда находить таланты у нас получалось лучше, чем продвигать, – мы не смогли раскрутить группу под названием Longdancer, несмотря на то что их гитарист Дейв Стюарт показался нам очень перспективным. Время показало, что мы не ошиблись: спустя годы Дейв основал знаменитую группу Eurythmics[136]. Но случались и удачные сделки. Мы подписали контракт с Кики Ди, которую давно знали – она единственная из белых артисток сотрудничала с лейблом «Мотаун», когда Джон еще там работал. У Кики выходили синглы с начала шестидесятых, но хитов никогда не было – пока мы не выпустили в ее исполнении версию песни Amoureuse французской певицы Вероники Сансон. В Британии песня провалилась, но Тони Кинг ее заметил и предложил Кики сделать свой вариант.

Так что внешне все выглядело отлично, а вот внутри что-то пошло не так. Первые недели 1974 года мы работали на ранчо Карибу, в студии, расположенной в Скалистых горах. Новый альбом мы так и назвали: Caribou. Наверное, петь на такой высоте тяжело, и, возможно, поэтому я разразился жуткой истерикой, когда мы записывали Don’t Let The Sun Go Down On Me. Я заявил, что ненавижу эту песню, что мы не будем ее писать и что ее надо немедленно отправить Энгельберту Хампердинку. «А если он начнет воротить нос, – орал я, – пусть отдает ее Лулу! Пусть Лулу поставит ее в альбом на вторую сторону!»

Но меня затащили обратно в кабину и заставили завершить запись. Вырвавшись на волю, я завопил на Гаса Даджина: мол, теперь я ненавижу эту песню еще больше, и, если он попытается протащить ее в альбом, я убью его собственными руками. В остальном же в Карибу было чудесно. Мы жили в очаровательных бревенчатых домиках с антикварной мебелью – мне сказали, что кровать, на которой я сплю, когда-то принадлежала Гроверу Кливлэнду, который был президентом США в XIX веке. На ранчо был небольшой кинозал; музыканты часто заезжали в гости, когда ехали из Денвера в Боулдер. Однажды явился Стиви Уандер, который, очевидно, простил мне инцидент в самолете. Он решил покататься на снегоходе и настоял на том, чтобы вести его самостоятельно. Предвосхищая ваши вопросы: нет, я понятия не имею, как Стиви Уандер умудрялся рассекать на снегоходе по Скалистым горам штата Колорадо, не угробив при этом ни себя, ни еще кого-то. Но у него отлично получается.

Однажды вечером, когда мы уже заканчивали сессию, я бродил по студии и в дальней комнате обнаружил Джона. Он возился с чем-то на столе – там был насыпан белый порошок, а в руке он держал соломинку. Я спросил, что это. Он ответил: кокаин. А зачем? Он сказал – просто чтобы хорошо себя чувствовать. Я спросил, можно ли попробовать, и он разрешил. От первой дорожки меня сразу затошнило. Отвратительное ощущение в гортани – странное сочетание онемения, вызванное самим наркотиком, и сильное першение от вещества, с которым смешан кокаин. Я все время сглатывал, но никак не мог избавиться от мерзкого чувства, и в конце концов меня вырвало в туалете. Но я немедленно пошел обратно и потребовал у Джона еще одну дорожку.

Что же я делал? О чем думал? Я попробовал, мне не понравилось, потом меня вырвало. Разве это не знак, что надо сказать себе «стоп»? Какого еще предупреждения я ждал? Серного пламени, мгновенной вспышки бубонной чумы? Тогда почему же я не остановился?

Отчасти потому, что рвота не помешала коксу подействовать, и мне в конце концов понравилось новое ощущение – сочетание уверенности в себе и эйфории, чувство, будто уходят все зажимы, нет ни тени застенчивости, и ты можешь говорить с кем угодно и о чем угодно. Все это чушь, конечно. Мне и без того хватало энергии и чувства юмора, я стремился узнавать больше и прекрасно общался с людьми без всяких наркотиков. Правда, под коксом я становился, так скажем, чересчур уверенным в себе. Помню, явился на концерт «Роллинг Стоунз» в Колорадо, и ребята из группы попросили меня подняться к ним на сцену. Если б я тогда не был вконец обдолбанным, я бы сыграл Honky Tonk Women, помахал бы зрителям, и на этом все. Но я решил, раз все получается так чудесно, надо продолжить – и доиграл с ними весь сет, даже не думая о том, что, по идее, следовало бы осведомиться у «Роллингов», нужен ли им сейчас еще один клавишник. Кит Ричардс все время смотрел на меня, и я пребывал в уверенности, что он в восторге от моего блистательного участия в их выступлении. После нескольких песен до меня наконец дошло, что выражение его лица говорит вовсе не о восхищении моими талантами. На самом деле, вид у него был такой, что сейчас он как следует вмажет мне за наглость. Я быстро ретировался, успев заметить, что Кит по-прежнему сверлит меня взглядом, будто хочет сказать: погоди, мы с тобой еще поговорим. И я понял, что на афтерпати мне лучше не появляться.

Но кокаин привлекал меня не только своим воздействием – он был своеобразным знаком отличия. Нюхать считалось модно, так развлекались только избранные. Ты словно вступал в элитный клуб, члены которого тайно предавались запретному опасному удовольствию. Звучит пафосно, и мне это нравилось. Да, я добился успеха и стал знаменитым, но никогда не был, что называется, крутым. Во времена «Блюзологии» я один из всей группы выглядел ботаником, уж точно не как поп-звезда, – я никогда не носил модную одежду и проводил время в музыкальных магазинах, пока другие развлекались, занимались сексом и баловались наркотой. Кокаин же придавал крутизны: все эти зашифрованные разговоры на темы «у кого есть» и «хочет ли кто», кто входит в клуб, а кто нет, тайные вылазки в туалет в клубах или барах. Конечно, это тоже полная ерунда. Я и без кокаина уже давно был членом привилегированного клуба: с самого начала сольной карьеры меня окружали доброта и расположение других артистов, с первого моего выступления в Лос-Анджелесе музыканты, которым я поклонялся в юности – люди, бывшие для меня всегда лишь легендарными именами на конвертах пластинок, – как будто спустились с небес и предложили мне дружескую поддержку. Но успех пришел так стремительно, что, несмотря на признание окружающих, я чувствовал себя не на своем месте, словно я попал в их круг по случайности, а на самом деле я здесь чужой. И ничего нельзя было с этим поделать.

Как выяснилось, после одной дорожки мне сразу требовалась другая, таким был мой стиль употребления кокаина. Я не стал наркоманом, который не может подняться с постели, не нюхнув, или которому кокс необходим каждый день. Но если я начинал нюхать, то не мог остановиться – пока не убеждался, что нигде поблизости больше нет порошка. Довольно быстро я понял, что должен поручить кому-то – личному ассистенту или помощнику группы – следить за моими запасами кокаина. Не потому, что я такая превеликая звезда, и не из боязни быть уличенным в хранении наркотических веществ. Просто сам я не мог себя контролировать – то, что оставлено на вечер, к пятичасовому чаю уже давно бы испарилось. Мои аппетиты были невероятны – настолько, что в наших кругах об этом начали ходить слухи. Невелико геройство для рок-звезды, проводящей уйму времени в Лос-Анджелесе. По идее, все это должно меня остановить. Увы, следующие шестнадцать лет в моей жизни происходили такие дикие вещи, которые точно должны были заставить разумного человека задуматься о том, что пора бросать наркотики. Но в том-то и проблема: я уже не был разумным человеком, поскольку сидел на кокаине. Ты можешь говорить себе, что у тебя все в порядке, ведь наркотики никак не мешают твоей карьере. Но, нюхая кокаин, ты теряешь способность мыслить реалистично. Ты становишься непредсказуемым, безответственным, до предела эгоцентричным, и только твои желания для тебя закон. Таков этот путь, или, лучше сказать, скоростное шоссе. Кокаин на самом деле – страшная вещь.

Выбрав судьбу кокаиниста, я принял самое неверное решение в жизни, хотя тогда этого не понимал. В то время у нас с Джоном начались серьезные проблемы. Я уже говорил, что был чудовищно наивен и не знал, как обычно складываются отношения в гомосексуальной паре. Я представления не имел, что Джон считает вполне приемлемым заниматься сексом с другими тайком от меня. Открытые отношения у геев гораздо более распространены, чем у гетеросексуальных пар, но я такой жизни не хотел. Я любил Джона. Он знал это, но не прекратил вступать в случайные связи, а просто начал лгать. Это часто приводило к неловким ситуациям. Например, во время вечеринки у режиссера Джона Шлезингера в Лос-Анджелесе он внезапно куда-то исчез. Я отправился на поиски и обнаружил его на втором этаже в спальне в постели с другим мужчиной. В другой раз я был на гастролях, и мне позвонила мама: она пошла проверить, все ли в порядке у нас в доме в Вирджиния Уотер, и оказалось, что Джон в мое отсутствие устроил там секс-вечеринку. Я выдвигал обвинения, мы сильно ссорились, потом, когда я успокаивался, он повторял все снова. Или, что еще хуже, изобретал новый вариант измены, как будто специально хотел довести меня до истерики. Помню, на какой-то кинопремьере он подцепил знаменитую телеактрису и завел с ней роман. С ней. Значит, теперь он трахается и с женщинами. И как мне воспринимать такой поворот в наших отношениях?

Все повторялось снова и снова, и это было ужасно. Я проводил половину свободного времени в слезах из-за его поступков, но на него это никак не действовало. Так почему я не расстался с ним? Отчасти потому, что любил. Я с ума сходил по Джону, а когда человек, которого ты так любишь, тебе изменяет, ты начинаешь придумывать ему оправдания – снова и снова. Ты обманываешь себя, говоришь, что он поступил так в последний раз и больше это не повторится. К тому же Джон по-своему тоже любил меня, просто не умел держать пенис в штанах.

И еще я боялся его. Яркий темперамент Джона легко превращался в жестокость, особенно если он был пьян или под кокаином. Иногда приступы ярости выглядели смешно. Помню, я позвонил в контору нашей компании «Рокет» и попросил его к телефону. Мне ответили: «О, а его сейчас нет. Он страшно разозлился и пытался швырнуть электрическую пишущую машинку в лестничный пролет, но ничего не вышло, потому что она включена в сеть и закреплена. Это его еще больше взбесило, он прокричал, что увольняет нас всех, и выбежал вон. Вот мы теперь сидим и думаем, пошел он домой или нет». Но чаще в гневе Джона не было ничего смешного. Я видел своими глазами, как он полез на кого-то с разбитым стаканом в руке на вечеринке у Билли Гаффа, менеджера Рода Стюарта. Однажды в Сан-Франциско он ударил швейцара возле отеля – они поругались из-за парковки автомобиля. Толкнул звукоинженера на глазах американских журналистов на презентации альбома Goodbye Yellow Brick Road. А в 1974 году в Новой Зеландии бросил бокал вина прямо в лицо пиарщику местного звукозаписывающего лейбла – и все потому, что на приеме, который устроили в нашу честь, кончился виски. Местная журналистка попыталась вмешаться, и Джон дал ей пощечину. Позже тем же вечером, но уже на другой вечеринке, я начал спорить с еще одним журналистом по поводу произошедшего накануне инцидента – я защищал Джона, потому что не видел, что там случилось. Джон бросился к нам из другого конца комнаты, свалил журналиста на пол и стал избивать ногами.

Утром нас обоих арестовали по обвинению в нанесении телесных повреждений. С меня обвинения быстро сняли, я заплатил штраф в пятьдесят долларов и сбежал из полицейского участка. Джон же остался в камере: просьбу об освобождении под залог отклонили. Ему предстояло провести двадцать восемь дней в тюрьме «Маунт Иден». Домой я улетел без него. Такое его поведение ничем нельзя оправдать, но в ту эпоху грань между менеджером рок-звезды и бандитом была очень хрупкой – вспомните Питера Гранта из «Лед Зеппелин». Каждую субботу вечером Джон звонил мне. В ожидании звонков я выстраивал у себя в голове такую версию событий, где он оказывался пострадавшей стороной – якобы он благородно отстаивал мои интересы. Тем более что журналистка, прежде чем он ее ударил, назвала его педерастом. Как будто это могло послужить оправданием!

Разум вернулся ко мне только после того, как Джон ударил меня самого. Мы тогда устраивали в «Геркулесе» вечеринку в модных платьях. Сейчас даже не помню, что стало причиной нашей ссоры, скорее всего очередная измена Джона, но ругаться мы начали еще до прихода гостей и распалялись все сильнее. Кричали, хлопали дверьми; разбилось прелестное зеркало в стиле ар-деко, которое нам подарил Чарли Уоттс из «Роллинг Стоунз». Джон потащил меня в ванную комнату и там ударил кулаком в лицо. Очень сильно. Я пошатнулся и едва не упал, был в таком шоке, что не мог ему ответить. Он пулей вылетел из ванной, и я посмотрел в зеркало: из носа идет кровь, на лице порезы и царапины. Я тщательно умылся и пошел встречать гостей; вечеринка началась, как будто ничего не произошло. Все веселились от души – Дерф оделся трансвеститом, Тони Кинг прибыл весь в золоте с ног до головы – как Ширли Итон в фильме «Голдфингер». Но для меня все изменилось, как будто в голове щелкнул выключатель. Я больше не собирался искать Джону оправдания. И не мог оставаться с человеком, который меня ударил.

Джон явно не ожидал от меня слов о том, что все кончено. Он переехал в Найтсбридж, в дом на площади Монпелье. Я попросил маму и Дерфа найти мне новое жилье – у меня на это просто не было времени. Почему-то я думаю, что даже после этого Джон продолжал любить меня. Я чувствовал: стоит мне только позвать его, и он сразу примчится обратно. Но я не хотел его возвращения. Пусть остается моим менеджером, и только. Баланс сил изменился: раньше он был главным, но после того, как мы разошлись, я стал более уверенным, более активным в делах. Джон работал менеджером и у других артистов, не только у музыкантов, но и у комиков – у Билли Конноли и Барри Хамфриса. Но наше сотрудничество продолжалось – я знал, что в музыке у него безошибочное чутье. Однажды утром в его кабинете на Саут Одли-стрит он попросил меня послушать запись одного из новых клиентов. И сказал, что эта песня станет величайшим хитом мирового уровня. Мы послушали, и я с сомнением покачал головой:

– Ты же не собираешься это выпускать?

Он нахмурился:

– А что не так?

– Во-первых, она ужасно длинная. Во-вторых, это типичный китч, такого еще поискать. И название глупое.

Джон даже бровью не повел.

– Говорю тебе, – сказал он, снимая с вертушки тестовый диск с записью «Богемской рапсодии», – это будет одна из величайших композиций всех времен и народов.

Но если самая знаменитая песня группы Queen поначалу меня не впечатлила, то к Фредди Меркьюри я прикипел всей душой всецело и сразу. С первой минуты нашей встречи он понравился мне безоговорочно. По традиции у него было женское имя – Мелина, в честь греческой актрисы Мелины Меркури. Он был великолепен. Невероятно умный, настоящий мыслитель. Добрый, щедрый, великодушный и очень-очень забавный. Путешествуя по клубам с ним и Тони Кингом, – они давно дружили, – мы хохотали без умолку всю ночь. Он обожал подшучивать над людьми, доставалось всем, даже участникам Queen:

– А гитаристку ты видел, дорогуша? Нашу миссис Мэй? Видел, в чем она выходит на сцену? В сабо! В гребаных сабо! Ну и чего я добьюсь с гитаристкой, которая напяливает чертовы гребаные сабо?

Фредди насмехался и над Майклом Джексоном, которого окрестил Махалией: сомневаюсь, правда, что Майкла позабавило это имя. Гнев Фредди он навлек на себя тем, что старался развлечь его демонстрацией своего домашнего зоопарка. Историю об этом Фредди превратил в настоящее представление, которое порой соперничало с его выступлениями на концертах:

– Не поверишь, дорогуша! Эта жуткая лама! Притащиться черт-те куда в Калифорнию, чтобы повидаться с миссис Джексон! А она – опа! – ведет меня в сад, и там эта кошмарная лама. А потом еще приглашает зайти к ламе в вольер! Дорогуша, представь, я в белом костюме – и в вольере, весь в дерьме! Пришлось разораться на нее: «Черт возьми, Махалия, убери от меня эту вонючку!» О, – вздыхал Фредди, комично передергивая плечами, – это просто кошмарный сон, дорогуша.

С Джоном Ленноном меня познакомил Тони Кинг, который как раз переехал в Лос-Анджелес и занял пост генерального директора «Эппл Рекордз» в США.

Интересно, что, когда я впервые увидел Джона, он танцевал с Тони Кингом. В принципе, ничего необычного, вот только это было не в клубе и без музыки, и Тони щеголял в женской одежде, а именно в костюме королевы Великобритании Елизаветы Второй. Все это происходило в Голливуде, в «Капитол Рекордз», в новом офисе Тони – там они снимали телерекламу для готовящегося к выпуску альбома Джона под названием Mind Games, и, по причине, известной только самому Леннону, эту концепцию рекламного ролика сочли самой удачной.

Он очаровал меня сразу. Не потому что он – один из «Битлз», а значит, входит в число моих кумиров. А потому что этот «битл» считал, что танец с мужчиной, одетым в женское, да еще в костюм королевы Елизаветы, – отличная идея для рекламы нового альбома. Я подумал: ну, мы с тобой поладим. И не ошибся. Мы начали разговаривать, и мне показалось, что я знаю его всю жизнь.

Каждый раз, как я прилетал в Америку, мы проводили вместе очень много времени. Он тогда разъехался с Йоко и жил в Лос-Анджелесе с Мэй Пэнг[137]. Я знаю, что этот период его жизни принято считать тяжелым и мрачным, но, честно говоря, ничего мрачного в нем самом я не видел. Иногда до меня доходили слухи о его студийных сессиях с Филом Спектором[138], которые полностью выходили за рамки разумного; о том, что однажды вечером, словно обезумев, он разгромил дом продюсера Лу Адлера. Хотя в некоторых людях из его окружения чувствовалась скрытая агрессия. Например, Гарри Нилсон[139] с виду был очень милым парнем, да еще и талантливым певцом, но стоило ему выпить лишку – и он слетал с катушек, переставал быть собой, и тогда нелишне было подумать о собственной безопасности. И, безусловно, мы с Джоном принимали очень много наркотиков, результатом чего становились дикие ночные загулы, о чем вам мог бы рассказать бедный старина Доктор Джон. Мы пошли на его концерт в «Трубадур», и он пригласил Леннона на сцену поиграть вместе. Джон в тот вечер так мощно нагрузился, что в какой-то момент начал играть на электрооргане локтями. Меня так и подмывало стащить его со сцены.

На самом деле, для того чтобы устроить безумную ночь, нам не надо было даже выходить из дома. Однажды вечером в Нью-Йорке мы окопались в моем люксе в отеле «Шерри-Незерлэнд» и занялись планомерным уничтожением огромных запасов кокаина. И вдруг кто-то постучал в дверь. Моя первая мысль была – полиция: если ты употребляешь непомерно много кокса и кто-то неожиданно стучит в дверь, ты в первую очередь всегда думаешь о полиции. Джон махнул мне рукой: мол, глянь, кто там. Я посмотрел в глазок и испытал одновременно облегчение и изумление.

– Джон, – прошептал я. – Там Энди Уорхолл.

Джон помотал головой и провел пальцем по горлу:

– Ни за что. Не вздумай открывать.

– Что? Почему? Это же Энди Уорхолл.

Стук продолжался. Джон закатил глаза.

– У него фотоаппарат с собой? – спросил он тихо.

Я снова взглянул в глазок и кивнул. Энди повсюду таскал с собой «Полароид».

– Ну конечно, – кивнул Джон. – И ты хочешь, чтобы он сфотографировал тебя с сосульками кокса в носу?

Мне пришлось согласиться, что этого я не хотел.

– Тогда, черт возьми, не открывай, – прошептал Джон, и мы вернулись к нашему занятию, стараясь не обращать внимания на то, что самый модный художник эпохи упорно продолжает барабанить в дверь.

Но, честное слово, я никогда не сталкивался с темной стороной характера Джона, о которой многие говорят, – с его агрессией, злобой, способностью больно ранить словом. Нет, я не хочу сказать, что он был святым или ангелом; я знал, что эти его черты существуют, но сам не встречался с их проявлениями. Я видел его доброту, мягкость, умение веселить других, даже познакомил с ним маму и Дерфа. Мы пошли поужинать вместе, и, когда Джон вышел в туалет, Дерф решил пошутить – снять вставные челюсти и положить Джону в стакан: специфическое чувство юмора Джона как будто передавалось другим. Господи, он был такой забавный. Все время, которое мы проводили с ним – или, еще лучше, с ним и Ринго, – я смеялся без остановки.

Мы очень сблизились. Его бывшая жена Синтия собралась в Нью-Йорк с сыном Джулианом, и Джон попросил нас с Тони сопровождать их в поездке в Америку. Мы отправились туда на старинном роскошном корабле SS France – это был последний рейс судна из Саутхэмптона в Нью-Йорк. Большинство участников моей группы вместе со своими половинками присоединились к нам. Надо сказать, пассажиры корабля относились к нам свысока и насмешливо. Каждый раз, как я проходил мимо, богатые американские гранд-дамы цедили сквозь зубы: «Считается, что он знаменитость, но лично я никогда о нем не слышала». Если честно, волосы у меня тогда были ярко-зеленого цвета, в чемоданах лежали шокирующие наряды от дизайнера Томми Наттера, так что вряд ли я мог пожаловаться на отсутствие внимания – как позитивного, так и негативного. Еще хуже эти дамы стали ко мне относиться, когда однажды во время игры в бинго я переволновался и что было мочи заорал: «БИНГО!» Позже я выяснил, что на борту SS France о победе принято сообщать скромно и с достоинством, тихо произнося: «Хаус». Но нет, дорогие леди, не так учат играть в бинго в Пиннере.

Мне было все равно. Я наслаждался жизнью: играл в сквош, ходил в кабаре на чудовищные шоу, которые почему-то всегда заканчивались зажигательным исполнением «Хава Нагила». Где-то на полпути в Америку мне позвонили с суши и сообщили, что наш последний альбом Caribou, впущенный в июне 1974-го, стал платиновым. А я уже работал над следующим. Берни написал серию текстов о первых годах нашего сотрудничества: просто рассказал нашу историю в хронологическом порядке. Получилось замечательно – песни о том, как пишутся песни. О том, что вначале они были никому не нужны. О моей идиотской попытке самоубийства на Ферлонг-роуд. И о наших особенных отношениях – эта песня называлась We All Fall In Love Sometimes. Она очень порадовала меня, потому что все в ней – чистая правда. Я не был влюблен в Берни физически, но я любил его как брата: он был мне самым лучшим, самым близким другом.

Писать музыку на эти стихи оказалось еще легче, чем обычно. И это было очень кстати, потому что музыкальным залом мне разрешали пользоваться только раз в день, пару часов, пока народ обедал. Остальное время зал оккупировала штатная классическая пианистка. Я приходил, она освобождала мне место, не очень удачно пытаясь изобразить доброжелательность, а затем поднималась в комнату ровно надо мной и немедленно начинала стучать там по клавишам. Иногда к ней присоединялся оперный вокалист – звезда уже упомянутого кабаре. И я два часа сидел за роялем, пытаясь заглушить их музицирование. Так был написан альбом Captain Fantastic and the Brown Dirt Cowboy. Я сочинял одну, а иногда и две песни в обеденный перерыв, под аккомпанемент страдалицы-пианистки над моей головой. И свою музыку мне приходилось запоминать – у меня с собой не было магнитофона.

В Нью-Йорке мы остановились в отеле «Пьер» на Пятой авеню. Люкс Джона Леннона располагался прямо над моим. Он собирался дать нам послушать черновой вариант своего нового альбома. Более того, он хотел, чтобы я сыграл оттуда две песни: Surprise Surprise и Whatever Gets You Thru The Night. Вторая, на мой взгляд, тянула на хит – это стало ясно после того, как мы поработали над ней два вечера в студии «Рекорд Плант Ист» неподалеку от Таймс-сквер. Звукоинженером по сведению там был Джимми Иовин, который позже стал одним из крупнейших музыкальных магнатов в мире. Но Джон занимался сведением сам, причем работал очень быстро. Многие думают, что Джон Леннон проводил века в студии, экспериментируя со звуком, и в качестве примера приводят альбом Sergeant Pepper и песню Strawberry Fields. В действительности же он работал чрезвычайно быстро, иначе ему становилось скучно – такой подход полностью совпадал с моим. Мы закончили, и я был абсолютно уверен, что песня займет первое место в чартах. Джон возражал: сольные синглы Пола занимают первые места, и Джорджа Харрисона, и Ринго тоже – но только не Джона Леннона. Я предложил побиться об заклад: если песня выходит на первое место, Джон выходит со мной на сцену. На самом деле, я хотел посмотреть, как он играет вживую, ведь с тех пор, как распались «Битлз», он почти не выступал, может, пару раз на благотворительных концертах, и только.

Надо отдать Джону должное: когда песня вышла-таки на первое место, он не отказался от выполнения моих условий. Даже после того, как съездил с Тони в Бостон и увидел, во что ввязался. Тогда на поклон я вышел в чем-то, напоминающем коробку шоколада в форме сердца, и в накидке сверху. Джон повернулся к Тони и спросил:

– Черт подери, это что, сейчас так выглядит рок-н-ролл?

Он сыграл с нами в Мэдисон-сквер-гарден на День благодарения в 1974 году, но при условии, что Йоко там не будет: они все еще не общались. Конечно, Йоко все равно явилась – это было очень в ее стиле, – но Тони сделал так, что ее место нельзя было видеть со сцены. До начала шоу она послала Джону гардению, и он прикрепил ее в прорезь для пуговицы. Он сильно нервничал – не знаю, может, из-за цветка, а может, и потому, что не знал, как его встретит публика. В любом случае он казался немного испуганным и попытался было вытащить Берни с собой на сцену, но тот категорически отказался: Берни всегда ненавидел быть в центре внимания, и даже отчаявшийся «битл» не мог заставить его передумать.

Честно, впервые за всю свою карьеру я услышал такую овацию, какую устроили зрители, когда я объявил, что сейчас выйдет Джон. Шум не смолкал очень долго. И я точно знал, что они чувствуют. У меня самого, как и у всей группы, голова шла кругом. Наверное, это была высшая точка нашей карьеры – стоять на сцене рядом с таким человеком. Мы спели три песни, и Джон ушел. Потом вышел на бис, на этот раз с Берни, и они оба трясли бубнами под нашу песню The Bitch Is Back. Это было потрясающе.

После концерта за сцену пришла Йоко, и в конце концов мы все оказались в отеле «Пьер» – Джон, я, Йоко, Тони и Джон Рид. Мы сидели в баре и выпивали как ни в чем не бывало, как вдруг из ниоткуда материализовался Ури Геллер, подошел к нашему столу, начал гнуть вилки и ложки, а потом читать мысли. Странный выдался денек. Но все это привело к воссоединению Джона и Йоко, рождению Шона – моего крестника – и к семейному гнездышку в Дакота Билдинг. Я искренне радовался за Джона, хотя, если честно, для семейного гнездышка подыскал бы что-то другое. Здание и правда мрачное, такая уж у него архитектура – от одного взгляда мурашки бегут по коже. Неслучайно Роман Полански решил снимать «Ребенка Розмари» именно там.

Я согласился дать интервью журналу «Роллинг Стоун» исключительно со скуки. Вообще-то мировое турне «Элтон Джон 1976» считалось зоной, свободной от журналистов. Я не хотел никакого освещения в прессе, потому что билеты на все даты и без того были распроданы. Но я уже просидел две недели в отеле «Шерри-Незерлэнд» в Нью-Йорке – мы играли серию концертов на Мэдисон-сквер-гарден, – и без сцены я не знал, чем себя занять.

Выбираться на улицу не хотелось. Август, на Манхэттене невыносимая жара, и толпы фанатов осаждают парадный подъезд отеля. Стоило мне появиться на горизонте – не важно, куда я собирался идти, – начиналось форменное столпотворение. На моих изумленных глазах народ, сгорая от желания приблизиться ко мне, повалил на асфальт нескольких дряхлых старушек. Но фанатов это не остановило – они рванули вперед прямо по бабулькам. Не слишком приятный побочный эффект «звездности».

Я старался чем-то себя занимать. Со мной встречались и навещали в отеле все, кого я знал в городе. Иногда по вечерам я ездил в клуб «12 Уэст». Однажды побывал на радиостанции WNEW – там меня угостили шампанским, но очень скоро пожалели о такой невероятной щедрости: едва начался эфир, я немедленно выложил все, что думаю о рок-критике Джоне Роквелле, который высказался обо мне примерно так: «Могу поспорить, у него ноги воняют и рыльце в пушку». И еще я ходил по магазинам. Правда, психотерапевтическое действие шопинга почти утратило свою силу: я купил часы с кукушкой, из которых вместо кукушки каждый час выскакивал большой деревянный пенис. Часы я подарил Джону Леннону – решил, это самый подходящий подарок для человека, у которого есть все. Джон и Йоко так же обожали шопинг, как и я сам. Их просторнейшая квартира в Дакота-билдинг была завалена бесценными предметами искусства, антиквариатом, дорогой одеждой. Однажды я даже послал им открытку с переделанным текстом песни Imagine: «Представь себе шесть комнат, такие в мире есть, в одной хранятся туфли, в другой мехов не счесть». Господи боже, да у них были даже стада коров, и не каких-то, а гольштейнской породы. Годы спустя я спросил у Йоко, что же стало с этими коровами. Она пожала плечами: «Я от них избавилась. Надоело это «муууууу».

Итак, я отвез часы с пенисом-кукушкой Леннону, но больше мне совсем нечего было делать. Перспектива наблюдать, как очередную покалеченную старушку увозит машина «Скорой помощи», совсем не прельщала. Так что я просто зависал в отеле. Группа не испытывала желания зависать там со мной, потому что я уволил их всех во время предпоследнего концерта – буквально за несколько минут до выхода на сцену.

Турне получилось странное. Коммерчески очень успешное, и в некотором смысле интересное. Кики Ди поехала с нами и исполняла Don’t Go Breaking My Heart. Несмотря на стойкое отвращение Берни к этой песне, именно она заняла первое место в летних чартах по обе стороны Атлантики. По Британии мы колесили на микроавтобусе, в свободное время ездили смотреть туристические достопримечательности, покупали по дороге мороженое, обедали в местных пабах. В Америке концерты проходили очень масштабно, иногда с участием голливудских звезд. Мы отыграли грандиозное шоу в Массачусетсе четвертого июля на двухсотлетнюю годовщину Дня независимости. Я оделся статуей Свободы, а в качестве гостя выступил сам Дивайн – он долго отплясывал вокруг группы, невзирая нa то, что сразу после выхода на сцену у него сломался каблук.

И еще я познакомился с Элвисом Пресли. Это было в Мэриленде, в костюмерной «Кэпитал Сентер»[143] в Лэндовере, за пару дней до нашего выступления на той же арене. С собой я взял Берни и маму. Подумал, так будет правильно: ведь именно мама впервые дала мне послушать Элвиса. Я собирался их познакомить. Нас привели в костюмерную, битком набитую народом; рок-звезды постоянно окружены толпой, но такого нашествия я никогда прежде не видел. Там толклись его двоюродные братья и сестры, старые приятели из Мемфиса, обслуживающий персонал, нанятый специально, чтобы подавать напитки и полотенца. Я долго пробивался сквозь толпу, надеясь наконец пожать ему руку. Но увидел его, и сердце у меня остановилось. С Элвисом явно произошло что-то страшное. Он очень сильно поправился, весь мокрый от пота, кожа нездорового серого цвета. И вместо глаз – две черные дыры. Движения вялые, неловкие, будто он медленно отходил от общего наркоза. По лбу с волос текла струйка черной краски. Казалось, он уже не здесь и почти ничего не воспринимает.

Наша встреча была короткой и мучительной. Я испытывал непреодолимый ужас, что никак не способствовало нормальному разговору. Что касается Элвиса, я никак не мог уразуметь: или он просто не узнает меня – хотя, похоже, он тогда никого не узнавал, – или же он меня узнал, но абсолютно не рад был видеть. Всем известно, что Элвис не выносил конкуренции; ходили даже слухи, что на приеме у Ричарда Никсона в Белом доме он говорил нелицеприятные вещи про «Битлз». За пару лет до моей встречи с Элвисом со мной связалась его бывшая жена Присцилла, сказала, что их дочь Лиза Мари – моя большая поклонница, и спросила, не смогу ли я встретиться с девочкой по случаю ее дня рождения. Я пригласил их на чай в мой дом в Лос-Анджелесе. Возможно, это его рассердило. Я спросил Элвиса, услышим ли мы сегодня Heartbreak Hotel. В ответ он промычал нечто невразумительное, но стало ясно, что эту песню он петь не собирается. Я попросил у него автограф, и он взял ручку трясущимися руками. Подпись едва можно было разобрать.

Потом мы пошли слушать концерт. Иногда во время выступления в нем загоралась искра – слабое напоминание о том, каким великим артистом он был когда-то. Но это случилось лишь пару раз. Потом он раздавал платки зрительницам. Это был его фирменный знак. Раньше он бросал со сцены в зал шелковые шарфы – широкий жест, достойный Короля рок-н-ролла. Но времена изменились, нынешние шарфы были дешевые, нейлоновые, и явно протянули бы недолго. Как и сам Элвис, по мнению моей матери.

– Больше года он не проживет, – сказала она уже на улице.

И не ошиблась.

Несколько недель потом я прокручивал в голове детали нашей встречи. Расстраивало не только то, что Элвис так сильно сдал, хотя и это вызывало шок: я никогда не думал, что, увидев Короля живьем, прежде всего испытаю жалость. Расстраивало то, что я очень хорошо понимал, почему с ним это произошло и зачем он отгородился от внешнего мира. Должно быть, провел слишком много дней в номерах дорогих отелей, ничего не делая. И, возможно, однажды увидел, как толпа его фанатов затоптала старушку. Ну кому нужен мир, в котором из-за тебя происходят такие ужасные вещи?

Наше турне в целом прошло успешно, но все было до боли знакомо: арены стадионов, самолет «Старшип», знаменитости, даже программа выступлений. Мы уже записали новый двойной альбом Blue Moves, но его выход планировался осенью, а я крепко запомнил урок, преподанный мне на «Уэмбли» год назад: не показывай зрителям незнакомый материал. И особенно – такой, как в Blue Moves. Я горжусь этим альбомом, но музыка там сложная как для восприятия, так и для исполнения; во многом она экспериментальная и написана под влиянием джаза. Да и по настроению альбом невеселый, философский, глубокомысленный. Берни сочинил тексты, полные боли; он очень тяжело переживал развод с Максин. И моя музыка гармонировала с его словами. Я даже сам написал несколько строк – начало песни Sorry Seems To Be The Hardest Word – про очередную безответную любовь к гетеросексуалу: «Что мне сделать, чтобы ты полюбил меня? Что сделать, чтобы ты не прошел мимо?» Это прекрасный альбом, но он точно не для влюбленных парочек, наслаждающихся каждым моментом юной жизни.

Собственно, из-за этого турне получилось немного печальным. Отдых на Барбадосе удался на славу, но сейчас он казался далеким воспоминанием. Эмоционально я вернулся в ту самую точку, в которой находился, когда, наглотавшись валиума, прыгнул в бассейн своего дома в Лос-Анджелесе. Мама и Дерф нашли мне в Англии новый дом – «Вудсайд», очень красивый псевдогрегорианский особняк в окружении пятнадцати гектаров земли в Старом Виндзоре. Я не мог точно сказать, насколько он хорош, потому что поначалу почти не приезжал туда. Только попросил Дерфа сделать полки для моей коллекции записей, а еще устроить небольшой зоопарк. У меня появился кролик Кларенс, какаду Олли, а еще Роджер, самец птицы майна, которого какой-то умник научил говорить: «Вон отсюда!» Птица покрыла себя несмываемым позором, выдав эту фразу в присутствии обедавшей у меня принцессы Маргарет и других гостей. Впрочем, сам я часто следовал совету Роджера и отправлялся вон из дома: меня ждала студийная работа и приближались новые гастроли.

Я по-прежнему любил живые выступления, но физически был выжат как лимон. У меня случались судороги, похожие на эпилептические припадки, не слишком частые, но все равно пугающие. Мне сделали сканирование мозга, но ничего не обнаружили. Невролог сказал, что у меня все в порядке. Уверен, если бы я признался ему, какие фокусы регулярно проделываю со своим носом, он бы сразу поставил точный диагноз.

Состояние Берни немногим отличалось от моего. После развода он либо накачивался пивом, либо зависал над очередной кокаиновой дорожкой. Я предлагал ему попробовать писать тексты не только для меня, но и для других исполнителей. Наши отношения оставались прекрасными и в работе, и в жизни. Но, возможно, перемена пошла бы нам обоим на пользу.

Предел для меня наступил в предпоследний вечер концертов в Мэдисон-сквер-гарден. В гримерке я объявил группе, что больше не буду гастролировать. Они получат выходное пособие в размере годовой оплаты, но в обозримом будущем никаких турне не предвидится. Выйдя на бис, я промямлил со сцены нечто вроде того, что на некоторое время прекращаю гастрольную деятельность. Правда, произнося эти слова, я сам не понимал, действительно ли хочу этого. С другой стороны, я точно знал: так больше нельзя и у меня не осталось сил бесконечно метаться по миру. Именно это – корень всех моих проблем. Вот почему я так измотан, вот почему у меня не складываются личные отношения, вот почему я так беспредельно несчастен. Я отчаянно убеждал себя в этом, силясь поверить, что все мои беды происходят из-за гастролей.

На самом же деле я никогда не переставал любить живые выступления. Я же с восемнадцати лет на гастролях, и это мое ремесло. И как мне жить без этого? Что я буду делать? Смотреть, как Дерф вешает полки? Слушать, как птица каждые десять минут выкрикивает: «Вон отсюда»?

В общем, когда ко мне в отель приехал журналист из «Роллинг Стоун», я пребывал в глубоких и невеселых раздумьях. Журналиста звали Клифф Яр, и нашего интервью он добивался неделями. Я понятия не имел, что Клифф – гей, открыто и гордо заявивший о своей ориентации, и его главная задача – вывести меня на чистую воду. Не думаю, что у него имелись какие-то политические мотивы: в то время признание себя «другим» уже не воспринималось расшатыванием общественных устоев. Так что, на мой взгляд, он просто охотился за сенсацией.

Позже я узнал, что Клифф заранее разработал детальный план по выуживанию из меня информации. Во время нашей беседы он собирался произнести кодовое слово – сигнал для фотографа выйти из комнаты. После чего Клифф пустил бы в ход всевозможные журналистские уловки, а я бы открыл ему все свои самые страшные тайны. Но претворить хитроумный план в жизнь так и не удалось – я сам все рассказал Клиффу прежде, чем он начал задавать вопросы на интересующую тему. Он спросил, влюблен ли я в кого-то. В тот момент меня вряд ли стоило спрашивать о подобных вещах, если только вы не располагали несколькими часами свободного времени и не испытывали жгучего желания выслушивать долгие стенания на тему моей катастрофической личной жизни. Я ответил, что безуспешно пытаюсь найти единственную любовь, а затем с отчаянием в голосе осведомился: «Неужели отношения нормальных людей с женщинами столь же хрупки и недолговечны, сколь мои с мужчинами?» Журналист посмотрел на меня ошарашенно и – надо отдать ему должное – спросил, не выключить ли магнитофон. Я отказался. К черту. Публичное признание себя геем уже не казалось мне великим событием. Все в моем окружении давным-давно знали, кто я, и приняли это. В музыкальной индустрии всем известно о нашей давней связи с Джоном Ридом. Да и для самого Клиффа Яра мои слова не должны были стать таким уж откровением, тем более что я уже успел ему рассказать о том, как нас с Дивайном не пустили в «Криско Диско». Косвенные доказательства налицо: я пытался прорваться в гей-клуб, названный в честь самого известного анального лубриканта, да еще в компании знаменитого трансвестита.

Он спросил, бисексуал ли я, и я ответил утвердительно. Можете не верить, но я и в самом деле вступал в связи с женщинами – и до нашего разговора с Клиффом Яром, и после. Он спросил, были ли мы когда-нибудь парой с Берни, и я ответил отрицательно. Всплыло имя Джона Рида, и я ушел от ответа: сказал, что у меня никогда и ни с кем не было серьезных отношений. Не мое это дело – впутывать кого бы то ни было в сенсационные расследования журнала «Роллинг Стоун». Я объявил журналисту, что, на мой взгляд, кто угодно может заниматься сексом с кем угодно. «Только, пожалуйста, не с козами, это уже за гранью», – до-бавил я.

В этот самый момент дверь приоткрылась, заглянул Джон Рид и осведомился, все ли в порядке. Не знаю, было ли то совпадение или Джон подслушивал под дверью, охваченный паникой. Когда же я начал отпускать шутки про скотоложство, он не выдержал и сунул голову в комнату. Возможно, он тоже считал, что секс с козами – нечто за гранью. Я сказал Джону, что все нормально. Так оно и было. Я не волновался, не чувствовал гордости или облегчения – ничего такого, чем обычно сопровождается публичное признание. По правде говоря, я вообще ничего не чувствовал. Переживания по поводу собственной сексуальности и о том, что подумают о ней люди, я оставил далеко позади. Мне было все равно.

Мне, но не моему окружению. Никто ничего не высказывал мне в лицо. Не осмеливались – может, из-за уважения к деньгам, которые я заработал, может, из боязни нарваться на знаменитый темперамент Дуайтов, вспышка которого могла положить конец и сотрудничеству, и приятельским отношениям. Но когда статья вышла, Джон Рид и представители американского лейбла, с которым я тогда работал, сильно встревожились, опасаясь, что откровения, высказанные в интервью, разрушат мою карьеру.

Наконец туман рассеялся, и настало время оценивать степень ущерба. Она оказалась незначительной. Несколько безумцев написали в «Роллинг Стоун» письма: мол, они воссылают молитвы господу, дабы он навеки проклял и вверг в адово пекло мою грязную извращенную душонку. Пара-тройка американских радиостанций объявила, что больше не будет ставить в сетку мои композиции, но меня лично это нисколько не смущало: рискуя показаться высокомерным, я подозревал, что моя карьера уже начала хромать без их участия. Эксперты отметили, что с выходом статьи продажи моих дисков в Штатах резко упали, но, если честно, падение это началось задолго до моего признания. Rock of the Westies хоть и занял первое место в чартах, но раскупался гораздо хуже, чем Captain Fantastic.

В Британии тем временем газета «Сан» отменила конкурс, победители которого должны были получить мой альбом Blue Moves. Для обложки альбома я выбрал чудесную картину художника Патрика Проктора из моей коллекции – на ней изображены два человека в парке. «Сан» заявила, что на картине нет женщин, что, соответственно, можно считать ярой гомосексуальной пропагандой, против которой народ начнет протестовать. Фантастическая логика. Если ей следовать, то читатель газеты, увидев обложку, на которой изображены сидящие в парке мужчины, немедленно стащит с пальца обручальное кольцо, бросит жену, детей и рванет в ближайший гей-бар, громко распевая I Am What I Am[144].

Вот, собственно, и все отрицательные последствия моего признания.

Осень 1976 года я проводил в Англии, теоретически отдыхая от гастролей и выступлений, практически же занимаясь переоборудованием дома «Вудсайд». На моем участке земли в Старом Виндзоре дома стояли с начала одиннадцатого столетия. Первый, построенный для личного врача Вильгельма Завоевателя, сгорел дотла; финальный вариант возвели в 1947 году по заказу Майкла Собелла, бизнесмена, сделавшего состояние на выпуске радио- и телеприемников. Как я уже говорил, дом был в псевдогеоргианском стиле, но, занимаясь реновацией, я решил отказаться от элементов декора в духе регентства и палладианства – в пользу того, что интерьерные дизайнеры того времени в шутку называли «Поп-звезда семидесятых бесится под наркотой». Повсюду стояли автоматы для пинбола, музыкальные автоматы, медные пальмы, памятные безделушки. Лампы «Тиффани» соседствовали с ботинками от «Док Мартен» на двенадцатисантиметровой платформе – их я надевал, когда исполнял песню Pinball Wizard в фильме группы The Who «Томми». На стенах Рембрандт делил пространство с золотыми дисками и подарками поклонников. Во дворе мы разбили поле для мини-футбола, а выходя из гостиной, вы сразу оказывались на площадке для дискотек, оборудованной всем необходимым: профессиональным освещением, зеркальными шарами, стойкой диджея и двумя огромными динамиками. Одна из комнат в доме представляла собой уменьшенную копию тронного зала фараона Тутанхамона. К стереосистеме, стоящей у меня в спальне, были подключены вынесенные во двор колонки. Я просыпался, и играли фанфары, возвещая обитателям дома, что я скоро появлюсь. По мне, это было забавно, но некоторых неподготовленных гостей гром фанфар наводил на мысль, что успех ударил мне в голову так, что крыша съехала окончательно.

На придомовой территории стояла старая оранжерея, которую я переделал в отдельное бунгало с собственным садом и поселил туда бабулю. Ее второй муж Хорэс умер, и мне не хотелось, чтобы на восьмом десятке она оставалась одна. В этом домике она прожила до самой смерти в 1995 году. На мой взгляд, это и есть связь поколений: я родился в ее доме, она умерла в моем. Но жила она очень обособленно. Бабушка всегда была независимой дамой, и я не вторгался в ее пространство. Она занималась своими делами, общалась с друзьями. Я часто заглядывал к ней повидаться, но старался отгородить ее от безумия моей собственной жизни. По-моему, она была счастлива там, по крайней мере с огромным удовольствием копалась в саду. И очень редко выбиралась за границы своей территории – на моей памяти такое случилось, когда ко мне на обед приехала королева-мать. Мы познакомились дома у Брайана Форбса и сразу расположились друг к другу; вскоре я получил приглашение пообедать у нее в Роял Лодж[149]. Там она развлекалась от души – после еды заставила танцевать с ней под ее любимую музыку. Как оказалось, это ирландская застольная песня Slattery’s Mounted Fut: думаю, Вэл Дуникан[150] исполнял одну из ее версий.

Пережив такой фантастический опыт – танец с королевой-матерью под музыку подвыпивших ирландцев, – я счел приемлемым пригласить ее на обед. Она упоминала, что дружила с семьей, жившей в «Вудсайде» до войны, вот я и подумал, что ей будет интересно снова посмотреть на дом. Приглашение она приняла. Я решил устроить бабушке сюрприз и не предупредил о визите такой гостьи. Просто позвал ее:

– Бабуля, иди к нам, здесь кое-кто хочет с тобой познакомиться.

К сожалению, бабулю сюрприз не обрадовал. Когда королева-мать отбыла, она набросилась на меня:

– И как же ты мог так со мной поступить? Стоять перед королевой-матерью в резиновых сапогах и чертовых садовых перчатках! Позорище! Не смей выкидывать такие штуки!

Я нанял персонал для работы в доме. Парень по имени Боб Хэлли сначала был моим личным водителем, а его жена Перл вела хозяйство. Чудесная женщина, но, как выяснилось, она вообще не умела готовить. Еще у меня были две уборщицы и персональный помощник Энди Хилл, сын землевладельца и хозяина того самого паба в Нортвуд Хиллз, где подростком я играл на фортепиано. Энди я нанял в основном потому, что увлекся им; когда увлечение прошло, стало ясно, что для этой работы он не подходит. Жизнь постоянно преподавала мне такие уроки. В конце концов, персональным помощником я сделал Боба Хэлли.

Я вызвал маму и поручил ей управлять домашними делами. И быстро понял, что это ошибка. Она превосходно вела бухгалтерию, но держала народ в ежовых рукавицах. Ее характер изменился. Она по-прежнему счастливо жила с Дерфом, но, не знаю уж почему, вернулась в то состояние, в каком находилась до их встречи: со всеми ссорилась, скандалила, устраивала истерики. И все ее раздражало. Я надеялся, мы снова сблизимся, как в Фроум Корт в начале нашего сотрудничества с Берни. Но нет. Радость, которую ей принес мой ранний успех, как будто иссякла на корню. Она ненавидела все, что я делаю, и постоянно высказывала недовольство – моей одеждой, моими друзьями, музыкой, которую я сочинял. Мы ссорились из-за денег. Я понимал, что она пережила войну, бедность, распределиловку, и философия «не трать лишнего, не желай многого» укоренилась глубоко в ее душе. Но, как вы уже поняли, мое отношение к деньгам было совершенно противоположным. Мне надоело отчитываться перед ней за каждую покупку, ссориться из-за каждого сделанного кому-то подарка. Она ограничивала мою свободу, казалось, от нее никуда не скрыться. Представьте: вы просыпаетесь после ночи любви, и первый человек, на кого натыкаетесь вы и ваше новое увлечение, – ваша мать. Она размахивает у вас перед носом каким-то чеком и кричит: «С какой это стати ты отвалил столько денег за платье для Кики Ди?» Безумие. И уж точно не способствует утренней любовной неге. Что еще хуже, она отвратительно обходилась с персоналом, относилась к ним как к отбросам, будто она дама-домовладелица, а они – ее покорные рабы. Мне каждый раз приходилось улаживать ситуацию после того, как она устраивала кому-нибудь взбучку. В конце концов наше с ней совместное существование стало просто невыносимым. Они с Дерфом переехали на южное побережье, и мы все вздохнули с облегчением.

Однажды воскресным утром я лежал один в постели, изредка поглядывая на экран включенного телевизора. Внезапно мое внимание привлек парень с ярко-оранжевыми волосами – он всячески ругал Рода Стюарта и назвал его в том числе «бесполезным старым козлом». Я сразу навострил уши: кто-то там нападает на Рода, такое нельзя пропустить! Парня звали Джонни Роттен, одет он был в нечто неописуемое и показался мне забавным – нечто среднее между ершистым юношей и стервозным старым трансвеститом с едким юмором и умными злыми шутками. Передача была о развитии панковского движения в Лондоне, а вела ее женщина по имени Джанет Стрит-Портер. Мне понравилась ее дерзкая напористость. Джонни Роттен, как оказалось, ненавидел не только Рода, но вообще все – я не сомневался, что и меня он считает бесполезным старым козлом. Я велел себе не забыть отзвониться Роду чуть позже – только чтобы увериться, что он в курсе дела. «Привет, Филлис, ты сегодня утром смотрела телик? Там выступала новая группа, «Секс Пистолз», и ты не поверишь – один из них назвал тебя бесполезным старым козлом! Именно так и сказал: бесполезный старый козел. Ужас, правда? А ведь тебе всего тридцать два. Представляю, как тебе неприятно».

Меня, впрочем, вообще не волновало, что обо мне думают панки. Как музыкальный стиль, панк мне нравился – его энергетика, внешние проявления, мировосприятие. И еще меня порадовало, что мой старый друг Марк Болан немедленно объявил, будто это он изобрел панк еще двадцать лет назад – высказывание вполне в духе Марка. Конечно, панковское движение меня нимало не шокировало – в пятидесятые я лично наблюдал скандалы вокруг рок-н-ролла, так что у меня выработалась невосприимчивость к общественному негодованию по поводу музыки. Я не чувствовал себя ущемленным или пережитком прошлого; вряд ли поклонники Элтона Джона стали бы публично сжигать свои альбомы Captain Fantastic, а затем чествовать панк-группу The Lurkers. Но даже если б такое и случилось? Все равно мы с панками не конкуренты. Хотя The Clash, Buzzcocks и Siouxsie And The Banshees[151], на мой взгляд, были фантастическими группами. И Джанет Стрит-Портер я счел фантастической дамой. В тот же день после телепередачи меня связали с ней по телефону, я пригласил ее на обед, и с тех пор мы – близкие друзья.

Панковское движение не затрагивало меня лично, но это был знак происходящих вокруг перемен. Еще один знак. Многое менялось. Я прекратил сотрудничество с Диком Джеймсом и DJM. Контракт с ними у меня закончился после выхода Rock of the Westies. По договору, они имели право выпустить еще один живой альбом – Here and There, – который я ненавидел, потому что он был составлен из старых записей, сделанных с 1972 по 1974 год, и выпущен только ради прибыли. На этом наши отношения с DJM прекратились, дальше я работал только с собственным лейблом «Рокет». Джон Рид постоянно нашептывал мне, что Дик годами нас обворовывал. По мнению Джона, контракт, подписанный еще в шестидесятые, составлен явно не в нашу пользу; процент от сборов и продаж, который мы по нему получали, очень низок; и та часть договора, где говорится о наших процентах с прибыли от гастролей за рубежом, составлена непонятно и скользко. После того как DJM, его руководители и их зарубежные партнеры забирали свою долю, нам с Берни оставалось всего пятнадцать фунтов с каждых ста. В шестидесятые годы это была обычная практика, но все понимали, что она грабительская. Все это привело к судебным разборкам в середине восьмидесятых, и мы тогда выиграли дело. Я чувствовал себя отвратительно, потому что очень хорошо относился к Дику; лично о нем я никогда не скажу ни единого дурного слова. Тем не менее я понимал, что индустрия должна пересмотреть коммерческие взаимоотношения с артистами. Вскоре после суда у Дика случился инфаркт, которого он не пережил; его сын Стив обвинил меня в смерти отца. Все это было мерзко и грустно. Никогда не думал, что наши отношения с Диком закончатся так ужасно.

Мы с Берни решили сделать перерыв в совместной работе. Не было ни ссор, ни громкого разрыва. Просто нам показалось, что так будет лучше. Десять лет мы не разлучались, и оба пришли к выводу, что лучше притормозить на время, чем превратить партнерство в рутину. Не хотелось закончить, как Бакарак и Дэвид[152], которые так долго работали вместе, что в конце концов яро друг друга возненавидели. Без меня Берни записал сольный альбом, где читал свои стихи под фоновое музыкальное сопровождение Калеба Куэя и Дэйви Джонстона. Выпустил альбом Дик Джеймс, после чего созвал на редкость нелепое совещание, на котором со страстью доказывал, что я должен взять Берни на предстоящие американские гастроли в качестве поддержки. «Он будет читать свои стихи! – настаивал Дик. – Публике это понравится!» Непонятно, с чего Дику взбрело такое в голову, разве что он тайком застраховал жизнь Берни и надеялся получить выплату, потому как на сцене нашего поэта непременно бы убили. Американская рок-аудитория начала семидесятых повидала многое, но сорок пять минут подряд слушать стихи, даже прекрасные, о детстве, проведенном в Линкольншире? Боюсь, этого они бы не выдержали. Я напомнил Дику, что Берни к тому же ненавидит сцену – он едва заставлял себя выходить на поклон после концертов. Что уж тут говорить об экспериментальном выступлении с чтением стихов? В общем, идея Дика умерла бесславной смертью.

Постепенно Берни освоился и начал сотрудничать с другими музыкантами. Написал тексты для альбома Элиса Купера[153] – это была большая концептуальная работа о борьбе Элиса с алкоголизмом и о недавнем пребывании в реабилитационном центре. В записи альбома участвовал наш бывший басист Ди Мюррей, а на соло-гитаре играл Дейви Джонстон. Альбом получился прекрасный и сильно меня впечатлил. На обложке имена Элиса и Берни стояли рядом, и у меня возникло странное чувство: почему Элис, почему не я? Но тут же я понял, что ничего странного тут нет – обыкновенная ревность.

Я заставил себя не думать об этом. В конце концов, со мной уже работал новый текстовик Гари Осборн, тот, что написал английский вариант Amoureuse, французской песни, которая в исполнении Кики Ди стала хитом. Наше сотрудничество с Гари строилось иначе: он просил, чтобы сначала я сочинял музыку, а уже потом он – стихи. Вместе мы написали несколько отличных песен: Blue Eyes, Little Jeannie, балладу Chloe. И стали близкими друзьями. Настолько близкими, что именно Гари и его жене Дженни, рыдая, я позвонил в Рождество – мой тогдашний бойфренд по непонятной причине не прилетел из Лос-Анджелеса, как планировалось заранее. Мне всегда не везло с партнерами, но этот случай вообще выходил за рамки: парень внезапно осознал, что он не гей, и сбежал со стюардессой «Старшипа». При этом мне он ничего не объяснил – просто бесследно исчез. Его самолет приземлился в Хитроу, он сам не прилетел, и больше никаких вестей я не получал никогда. Возможно, такое следовало предвидеть, но, если честно, в постели со мной он вел себя совсем не как гетеросексуал. В жутком состоянии я сидел дома в окружении так и не распечатанных подарков и в компании даже не разделанной индейки – в ожидании романтического Рождества я отпустил персонал «Вудсайда» в недельный отпуск. Гари и Дженни, чудесные люди, изменили планы и приехали ко мне из Лондона.

У работы без Берни были и другие преимущества. Я начал экспериментировать с музыкой, на что раньше не решался. Полетел в Сиэтл и записал несколько миньонов с продюсером Томом Беллом – тем самым, который выпускал композиции в стиле соул, вдохновившие меня на написание Philadelphia Freedom. Он посоветовал мне петь чуть более низким голосом и сделал новые аранжировки, добавив роскошное звучание струнных инструментов. Двадцать семь лет спустя одна из композиций, записанных с ним тогда, Are You Ready For Love, заняла первое место в британских чартах – очевидное доказательство того, как сильно Том Белл опережал время.

Потом я записал несколько прекрасных песен на слова представителя новой волны Тома Робинсона[154]. Название одной из них, Sartorial Eloquence[155], мой американский лейбл счел непонятным для слушателей и настаивал на переименовании песни в Don’t Ya Wanna Play This Game No More, что, конечно, резко снижало художественный уровень текста. С Томом мы написали еще одну композицию – Elton’s Song, – которая в корне отличалась от всего, что мы делали с Берни: это была печальная история о мальчике-гее, безнадежно влюбленном в школьного друга.

Я сочинял песни и с поэтом Тимом Райсом, который в семидесятые бил рекорды по получению наград за мюзиклы Jesus Christ Superstar и Evita, созданные в партнерстве с композитором Эндрю Ллойд Вебером. Только одну композицию из написанных тогда мы выпустили – Legal Boys, она вошла в мой альбом 1982 года Jump Up! Но десятилетия спустя стало ясно, что сотрудничество с Тимом – одна из важнейших вех моей карьеры.

И чисто случайно однажды я сочинил песню целиком сам, и музыку, и слова. Дело было в воскресенье, я в унынии сидел дома и начал наигрывать мелодию в духе своего настроения, все время напевая одну строку – «life isn’t everything»[156]. На следующее утро я узнал, что молодой человек по имени Гай Берчетт из моей компании «Рокет» разбился насмерть на мотоцикле примерно в то самое время, когда я сочинял песню. И я назвал ее Song For Guy[157]. Она не похожа на все, что я делал прежде, и американский лейбл отказался выпускать ее синглом, из-за чего я пришел в дикую ярость. Но в Европе песня стала колоссальным хитом. Помню, спустя годы, во время нашей первой встречи, Джанни Версаче признался, что из всех моих песен эта – его самая любимая. Он все время повторял: «Она невероятно, невероятно смелая». Я еще подумал, что он малость преувеличивает; конечно, она не похожа на другие мои песни, но смелая? Это уж слишком. Но очень скоро мне стало ясно, в чем тут дело. Джанни просто плохо расслышал название и пребывал в уверенности, что песня называется Song For A Gay[158].

Некоторым из моих экспериментов было суждено навсегда остаться на полке. В начале 1978 года абсолютно новым полем деятельности были съемки видеоклипов, и я, конечно, решил стать одним из первопроходцев. Я собирался создать фантастический, очень дорогой, роскошный, самый лучший клип всех времен и народов на песню – ну а как иначе? – Ego. Мы потратили неимоверное количество денег, наняли режиссера Майкла Линдсей-Хогга[159]. Клип снимали как настоящее кино. Участвовали десятки актеров, строились декорации, в кадре присутствовали горящие факелы, сцены убийств, ретроспективы, выполненные в сепии. Я так увлекся, что даже согласился на мгновение снять шляпу. Для показа мы арендовали кинотеатр в Вест-Энде. И не подумали, что люди придут на премьеру фильма и с изумлением обнаружат, что он длится всего три с половиной минуты. Когда клип закончился, раздались редкие хлопки. В воздухе повис вопрос: и это все? Как будто мы пригласили народ на торжественный прием, а в качестве угощения подали шоколадки «Твикс». Я велел прокрутить клип еще два раза, после чего вопрос, висящий в воздухе, превратился в мольбу: «Пожалуйста, больше не надо». Продвигать наше произведение было некуда – MTV даже не маячил на горизонте, и телешоу пока не начали отводить эфирное время для видеоклипов – так что наш мини-фильм канул в Лету. Но зато вся эта история дала Джону Риду возможность заняться любимым делом: наброситься на сотрудников, обвинить их в непрофессионализме, в ярости уволить, а потом (причем очень скоро) взять на работу обратно. С тех пор я ненавижу сниматься в клипах.

Далее последовал альбом в стиле диско. На его создание меня отчасти вдохновил клуб «Студио 54», где я проводил уйму времени всякий раз, как прилетал в Нью-Йорк. Мне безумно там нравилось – он разительно отличался от всех клубов, где мне доводилось бывать. Владельцу Стиву Рубеллу удалось создать волшебное пространство, населенное очаровательными официантами в микрошортах и другими фантастическими персонажами. Я говорю сейчас не о знаменитостях, хотя они ходили туда толпами. Я имею в виду Диско Салли – ей тогда было за семьдесят, но вела она себя как молодуха, у которой вся жизнь впереди. Или Роллерину, парня, одетого как мисс Хэвишем из фильма «Большие надежды»[160] и раскатывающего по залу на роликах. Больше всего изумляло, как же Рубеллу удалось создать такой удивительный клуб – он пребывал в состоянии перманентного кайфа от метаквалона[161]. Оказавшись в «Студио 54», вы словно попадали в сказочную страну, где случиться могут самые невероятные вещи. Они, кстати, случались. Однажды «Рокет» устраивал там вечеринку, и я заметил, что Лу Рид и его любовник-трансгендер увлеченно разговаривают не с кем-нибудь, а с самим Клиффом Ричардом. С одной стороны, приятно было наблюдать мирную беседу людей, придерживающихся, мягко выражаясь, несхожих мировоззрений. С другой, я голову сломал, пытаясь догадаться, о чем же они могут друг с другом говорить.

Внизу, в подвале, был небольшой зал, куда знаменитости спускались, чтобы нюхнуть кокаина прямо с пинбол-автомата. Каждый поход туда становился приключением. Как-то на меня налетела явно одурманенная Лайза Миннелли и начала уговаривать взять ее в жены. И все же главное, что привлекало меня в «Студио 54» – то, о чем мало кто вспоминает, а именно музыка. Ну, если честно, музыка и официанты, хотя склеить официанта не удавалось никак. Я честно пытался, заводил с ними беседы, но они никогда не заканчивали работу раньше семи утра. Конечно, я бы с удовольствием подождал бы и до семи, но обычно к этому времени начинали вовсю сказываться ночные излишества. Сложно настроиться на изящный флирт, когда глаза у тебя не разъезжаются и найти выход ты можешь лишь с третьей попытки.

Так что оставим официантов и вернемся к музыке. Стиль диско я полюбил сразу, как только впервые услышал его в лос-анджелесских гей-клубах. Именно поэтому в «Вудсайде» я построил дискотечную площадку. Когда гости приходили повеселиться, я брал на себя роль диджея и старался впечатлить их своей коллекцией тридцатисантиметровых синглов. Должен признать, у диджеев «Студио 54» коллекция была лучше, как, впрочем, и оборудование – по сравнению с ним мои динамики, специально привезенные из Лондона со студии «Тридент», звучали как транзисторный приемник с севшими батарейками. Но танцевали все, даже Род Стюарт, а это настоящий подвиг с его стороны – почему-то Род всегда вел себя так, будто танцы противоречат его религиозным убеждениям. Чтобы выйти на танцпол, ему требовался стимул, который, впрочем, всегда был под рукой – я носил с собой бутылочки с амилнитритом[162]. Попперсы пользовались большой популярностью в гей-клубах семидесятых годов: открываешь бутылек, нюхаешь – и получаешь дозу быстрой легальной эйфории. Препарат, который я пользовал, назывался (прошу прощения) «Оргазм», и Рода он полностью преображал. Помню, я предложил ему попробовать зелье первый раз – и о чудо! – после пяти часов бесполезных уговоров встать и подвигаться я обнаруживаю его на танцполе, причем плясать он, похоже, собрался до утра. Прервался лишь на минуту, да и то чтобы попросить добавки: «Эй, Шэрон, у тебя там не завалялось еще оргазма?»

Одним из самых известных продюсеров в диско-музыке был Пит Белотт, которого я знал еще с шестидесятых: «Блюзология» как-то играла с его группой The Sinners в клубе «Топ Тен» в Гамбурге. Приятно было встретиться с ним снова. Альбом, который мы записали вместе, мог бы выстрелить – если бы я не решил сочинить все песни сам вместо того, чтобы спеть материал, подготовленный штатными авторами Пита. Такая идея возникла у меня потому, что я задолжал американскому лейблу «Уни» еще два альбома. Я по-прежнему злился на них из-за сингла Song For Guy и хотел максимально быстро закрыть контракт, причем с минимальными усилиями. Не все в диско-альбоме Victim of Love было так уж ужасно – если бы, например, в «Студио 54» включили первый трек, я бы под него точно потанцевал. Но есть одно железное правило: нельзя записывать альбом с корыстной целью, какой бы она ни была. Это обязательно вылезет наружу и проникнет в музыку. Кроме того, альбом вышел в конце 1979 года, как раз когда в Штатах поднялась волна нападок на диско, и особенно на рок-музыкантов, пробовавших силы в этом жанре. Victim of Love с треском провалился по обе стороны Атлантики. И снова компанию «Рокет» трясло от воплей Джона Рида, и снова он в ярости поувольнял всех сотрудников, чтобы потом тихо-мирно принять всех назад.

В Мэдисон-сквер-гарден я объявил о том, что больше не собираюсь выступать вживую, но на самом деле сомневался, что смогу выполнить это обещание. По крайней мере, полностью. Если честно, я не знал, считать ли это самым умным ходом в моей карьере или же, наоборот, самым глупым. Мое мнение постоянно менялось в зависимости от настроения и с вполне предсказуемыми последствиями в виде всевозможных безумств. Сегодня я чувствовал себя совершенно счастливым и разглагольствовал перед всеми, кто еще мог меня слушать, мол, как же хорошо не таскаться по гастролям, наслаждаться свободным временем и спокойно работать президентом футбольного клуба «Уотфорд». А назавтра в ажитации звонил в «Стифф Рекордз», небольшой независимый звукозаписывающий лейбл, с которым сотрудничали Йэн Дьюри[163] и Элвис Костелло[164], и предлагал себя в качестве клавишника для их предстоящего гастрольного тура. И они соглашались. Мое внезапное желание вновь предстать перед зрителями подогревала страсть, вспыхнувшая к одному из их артистов – парню по прозвищу Безумный Эрик. К сожалению, он оказался недостаточно безумным для того, чтобы ответить мне взаимностью.

Затем я собрал новую бэк-группу, взяв за основу команду China, которую сформировал Дэйви Джонстон после того, как я объявил об окончании гастрольной деятельности. Три недели мы усиленно репетировали перед благотворительным концертом в Уэмбли. Я принял в нем участие потому, что его устраивал фонд Goaldiggers, с которым я сотрудничал. Во время репетиций я постоянно заговаривал о том, чтобы вернуться к прежней гастрольной жизни. Но в ночь накануне концерта решил, что это страшная ошибка, и объявил зрителям, что на сцену больше никогда не выйду, никого заранее об этой эскападе не предупредив. Джон Рид, как обычно, пришел в бешенство. Предельно откровенную дискуссию, состоявшуюся между нами за сценой после концерта, зачарованно слушал не только целый стадион «Уэмбли», но и почти весь северный Лондон.

Наконец мне пришла в голову идея, что если уж я собираюсь снова выступать живьем, то это должно быть что-то совсем другое, непривычное. И я решил поехать в гастрольное турне с Рэем Купером, которого знал еще с тех пор, как не был знаменит. Он играл в группе Blue Mink, косвенно связанной с DJM, – их вокалист Роджер Кук сотрудничал как поэт-песенник с издательской компанией Дика Джеймса, так что все участники группы так или иначе помогали мне записывать мои самые первые альбомы. Время от времени Рэй играл на ударных в моей группе, но теперь нам предстояло выступать только вдвоем, и не на стадионах, а в концертных залах. Мы уже несколько раз проводили похожие шоу – сыграли пару благотворительных шоу в зале «Рэйнбоу» в Лондоне. На одном из них присутствовала кузина королевы принцесса Александра. Она терпеливо высидела всю программу, потом зашла в гримерку поговорить и, мило улыбнувшись, сразу перешла к делу: «Откуда у вас столько энергии? Наверное, употребляете много кокаина?»

Это был один из тех моментов, когда кажется, что время остановилось и разум мучительно силится осмыслить происходящее. Может, она настолько наивна, что не понимает, о чем говорит? Или, хуже, – прекрасно все понимает? Господи, она что – знает? Неужели слухи о моих непомерных кокаиновых аппетитах дошли уже до Букингемского дворца? И королевская семья обсуждает эту тему за ужином? «Говорят, ты обедала у Элтона Джона и познакомилась с его бабушкой, мама? А ты знаешь, что он страстный поклонник белого порошка?»

Я взял себя в руки и трясущимся голосом пробормотал: «Нет».

Несмотря на инцидент с особой королевских кровей, концерты в «Рэйнбоу» прошли замечательно. Волнующе в лучшем смысле этого слова. Когда на сцене только ты и ударник, невозможно даже на мгновение расслабиться и переложить ответственность на группу. Нельзя ни на секунду терять концентрацию, играть нужно абсолютно четко и точно. Такой подход очень помог нам во время гастрольного тура. Отзывы о концертах были великолепные, и каждый вечер я ощущал неповторимое сочетание страха и волнения, которое, по большому счету, артист должен испытывать всегда перед выходом на сцену. Это давало мне свободу, бросало вызов и наполняло эмоциями, потому что в корне отличалось от всего, что я делал прежде, – и песни другие, и стиль исполнения, и даже места, где мы выступали. Мне очень хотелось увидеть страны, в которых я раньше не бывал, и то, что меня там мало знают, нисколько не смущало. Испания, Швейцария, Ирландия, Израиль…

И наконец я оказался в самолете, летящем из аэропорта Хитроу в Москву, лежа на спине с задранными вверх ногами. Мы летели «Аэрофлотом», и в момент взлета стало ясно, что государственные авиалинии СССР не додумались прикрутить сиденья к полу болтами. Кислородной маски я тоже не обнаружил. Но что точно присутствовало – так это отчетливый и резкий запах антисептика, напомнивший мне карболовое мыло, которым меня терли в детстве. Из чего складывался этот запах, не знаю, но так пахла вся Россия в 1979 году – по крайней мере, каждая ее гостиница.

Идею гастрольной поездки в СССР я высказал промоутеру Харви Голдсмиту почти в шутку. Не верил, что такое в принципе возможно. Западная рок-музыка во времена коммунизма была в большей или меньшей степени под запретом, кассеты с записями считались контрабандой. А гомосексуализм вообще преследовался законом. Так что шансы, что эта страна разрешит выступать рок-музыканту, не скрывающему свою сексуальную ориентацию, практически равнялись нулю. Но Москва готовилась принять Олимпиаду 1980 года, и советским властям нужно было как-то заслужить позитивное отношение Запада. Они не хотели, чтобы Советский Союз воспринимался остальным миром как мрачное, закрытое от всех пространство, где развлечения были под запретом. Харви сделал запрос через Министерство иностранных дел, и русские прислали чиновника, отвечающего за вопросы культуры, чтобы тот посмотрел наше с Рэем выступление в Оксфорде. Убедившись, что мы не «Секс Пистолз» и не представляем угрозы для морального облика коммунистической молодежи, советские функционеры дали нашему турне зеленый свет. Я взял с собой маму и Дерфа, несколько британских и американских журналистов и документальную съемочную группу под руководством писателей и сценаристов Дика Клемента и Йена Ла Френе. Все было очень волнующе – настоящее приключение, путешествие в неизвестность. Главное только не умереть от удушья без масок, если салон самолета вдруг разгерметизируется.

В московском аэропорту нас встретила группа официальных лиц, две девушки, представившиеся переводчицами, и бывший военный по имени Саша. Мне объяснили, что это мой телохранитель, но все в нашей группе тотчас решили, что он приставленный к нам агент КГБ. Я лично не возражал, чтобы за мной шпионил такой красавчик, вот только, увы, Саша постоянно рассказывал мне про свою жену и детей. Нас усадили в спальный вагон поезда, следующего в Ленинград. Было жарко – я оделся специально для сибирских сугробов и суровой зимы, а в Москве стояла удушливая жара – и не слишком комфортно, но не по вине русских, а потому что я отчетливо слышал, как за тонкой стенкой купе Джон Рид прикладывает все усилия для того, чтобы соблазнить репортера «Дейли Мейл».

Отель в Ленинграде выглядел не слишком впечатляюще. Еда неописуемая: пятьдесят семь видов супа из свеклы и столько же блюд из картофеля. Если так кормят в лучших отелях, то что же люди едят дома? Каждый этаж охраняли пожилые дамы с каменными лицами, типичные русские бабушки, бдительно следящие, чтобы народ с Запада не совершил какой-нибудь аморалки. Но все оказалось относительно. В первое же утро мои попутчики явились на завтрак в восхищенном ошеломлении. Как оказалось, перед парнем с Запада, да еще хоть как-то связанным с рок-н-роллом – даже если он просто несет микрофон, – местные горничные не могли устоять. Они прокрадывались в ваш номер, включали в ванной воду, чтобы обмануть слух бдительных бабушек, а затем сбрасывали одежду и кидались вам на шею. В баре отеля шумела бесконечная вечеринка; было не протолкнуться из-за финнов, которые приезжали в Ленинград специально, чтобы накачаться дешевой русской водкой. Убийственный, кстати, напиток. Неожиданно кто-то из нашей команды повернулся ко мне и протянул косячок с марихуаной. Здесь, в одном из крупнейших городов тиранической коммунистической России, наши путешественники сумели раздобыть траву. Ну просто во всем им повезло! Везение оказалось заразным: вскоре появился Саша и предложил нам пойти в мой номер. Я озадаченно начал бормотать что-то о его жене и детях. Нет, ответил он, все в порядке: «В армии все наши парни занимаются сексом друг с другом, ведь жен туда не пускают». Так что вечер я закончил пьяным, обкуренным и в постели с бывшим солдатом. Не знаю, чего я ждал от первых дней в России, но точно не этого.

Даже если б я не спал с русским, я бы все равно влюбился в эту страну. Ее люди невероятно добрые и щедрые. Странно, но они немного напомнили мне американцев своей теплотой и гостеприимством. Нам показали Эрмитаж и Летний дворец; бревенчатую хижину Петра Первого и Кремль. Мы посмотрели коллекцию полотен импрессионистов, увидели яйца Фаберже, настолько необычные, что каждый раз за завтраком будешь их вспоминать. Где бы мы ни были, люди дарили нам подарки – плитки шоколада, мягкие игрушки, вещи, на покупку которых им наверняка пришлось долго копить деньги. Они всовывали подарки нам в руки, бросали в окна отходящего поезда. Моя мама расплакалась: «У этих людей нет ничего, совсем ничего… они отдают вам последнее».

Мы выступали в Ленинграде и Москве, и в итоге все сложилось замечательно. Я говорю «в итоге», потому что начинались концерты не слишком весело. На первых рядах восседали крупные деятели коммунистической партии, чья реакция ограничивалась лишь вежливыми аплодисментами. Люди, которые действительно хотели меня увидеть, теснились где-то сзади. Но они еще не знали, каков Рэй Купер! Рэй – потрясающий музыкант, который умеет извлекать удивительные звуки из самых обычных инструментов. Прирожденный фронтмен, заключенный в тело ударника, – все равно как если бы Джими Хендрикс начал бить в бубен. И в России Рэй играл так, что все его самые яркие выступления показались мне только разминкой. Он заставлял зрителей хлопать в ладоши в такт, подбегал к краю сцены и звал народ с задних рядов подойти поближе. Они слушались. Подбегали к сцене, бросали цветы, в паузах между композициями просили автографы. Мне посоветовали не петь Back In The USSR, но я, конечно же, спел. Если КГБ и следил за мной, то, наверное, не слишком внимательно, иначе бы они знали: запрет – это лучший способ заставить меня что-то сделать.

После московского концерта тысячи людей собрались возле здания, скандируя мое имя, – гораздо больше народу, чем было в зале. Из окна костюмерной я бросил толпе все подаренные мне букеты. Мама выглянула на улицу. «Лучше бы ты бросил им помидоры, – заметила она, все еще под впечатлением от свекольного супа и картошки. – Наверняка они в жизни не видели ни одного чертового помидора».

Если рассматривать мой визит в Советский Союз как пиар-акцию русских, то это оказалось пустой тратой времени. Спустя полгода СССР вторгся в Афганистан. Возможно, мое исполнение Bennie And The Jets чуть-чуть и настроило Запад на позитив, но Афганистан все это перечеркнул. Тем не менее для меня наша поездка стала началом вечной любви к России и русскому народу. Я приезжал туда даже в те годы, когда меня активно от этого отговаривали. Некоторые считают, что при Владимире Путине отношение к геям стало более жестким. Но какой прок лично мне бойкотировать эту страну? В России меня ценят и любят, я всегда там желанный гость, хотя все знают, что я гей. Я не боюсь говорить об этом откровенно и здесь, и там. Я делаю откровенные заявления, встречаюсь с секс-меньшинствами и людьми из Министерства здравоохранения, рассказываю народу о той работе, которую ведет Фонд по борьбе со СПИДом Элтона Джона. Сашу я больше никогда не встречал, но позже мне рассказали, что он стал одной из первых жертв СПИДа в России. Сегодня эта страна занимает первое место в мире по скорости распространения СПИДа и ВИЧ. Такую ситуацию не изменить, не сев за стол переговоров. И эти переговоры должны где-то проводиться. Поэтому я часто приезжаю в Россию и каждый раз со сцены говорю о гомофобии и о правах секс-меньшинств. Возможно, несколько человек выходят из зала, но большинство остается. И я буду возвращаться туда снова и снова и поднимать важные темы. Это мой долг перед жителями России. И перед самим собой.

Меня разбудил громкий стук в дверь гостиничного номера. Я понятия не имел, кто там, потому что в тот момент не имел понятия вообще ни о чем. Похмелье было какое-то странное: невозможно чувствовать себя настолько больным просто потому, что вчера изрядно перебрал. Наверное, это что-то серьезное. Болела не только голова, но и все тело, а особенно руки. С каких это пор при похмелье болят руки? И почему долбежка в дверь не прекращается, хотя я уже несколько раз прокричал, чтобы меня оставили в покое?

Но стук продолжался, и голос звал меня по имени. Голос Боба Хэлли. Я еле встал с кровати. Боже, похмелье просто нечеловеческое. Мне было хуже, чем после новогодних празднеств у Ринго Старра в 1974 году, которые, помнится, начались в восемь вечера и закончились в полчетвертого следующего дня. И даже хуже, чем пару лет назад в Париже, – тогда я арендовал апартаменты с видом на Сену якобы для того, чтобы что-то записывать, но потом заказал партию кокаина фармацевтического качества, окопался в квартире и вообще отказался идти на студию. Однажды утром явился Джон Рид с намерением все-таки притащить меня туда, но обнаружил, что я даже не ложился спать и нагрузился так, что теперь сижу и вдохновенно галлюцинирую: мне казалось, со мной танцует кухонная мебель. Кажется, во время той же поездки в Париж я решил побриться и, в полном безумии, то есть в измененном состоянии сознания, вошел в такой раж, что сбрил не только щетину, но и одну бровь. Не помню, тогда же это было или в другой раз, – все эти события для меня слились в один липкий комок. Я открыл дверь. Боб смотрел на меня выжидающе, словно предполагая, что я сейчас что-то скажу. Но я молчал, и заговорил он:

– Думаю, ты должен пойти со мной и кое-что увидеть.

Я поплелся за ним в его номер. Он распахнул дверь, явив моему взору сцену погрома. Ни один предмет мебели не стоял нормально, кроме разве что кровати. Все остальное или лежало на боку, или было перевернуто вверх ногами, или просто разбито на куски. На полу среди осколков валялась помятая любимая ковбойская шляпа Боба. Я впал в ступор – примерно как Йосемити Сэм после того, как Багз Банни[167] уронил ему на голову наковальню.

– Черт подери, – пробормотал я. – Что здесь случилось?

Последовала долгая пауза. Наконец Боб заговорил.

– Элтон, – сказал он. – Случился ты.

Что значит – случился я? О чем он, вообще? Как это все связано со мной? Последнее, что я помню: как прекрасно проводил время в хорошей компании. Зачем же мне было устраивать погром?

– Но я был в баре, – с негодованием возразил я. – С группой «Дюран Дюран»!

Боб снова посмотрел на меня выжидающе, как будто силясь понять, всерьез это я или нет. Потом он тяжело вздохнул:

– Да, ты был в баре. Сначала.

Рената вышла замуж не просто за гея-наркомана, что само по себе невесело. Но она вышла за гея-наркомана, чья жизнь повернула в ту сторону, о которой он даже не помышлял. Пару лет все шло нормально, по крайней мере по моим стандартам. Я смотрел, как «Уотфорд» проигрывает на Кубке Англии. Записал еще один альбом, Ice on Fire. Его выпустил Гас Даджин – мы не работали вместе с середины семидесятых, и вот теперь воссоединились. В Британии громким хитом стала Nikita, песня о любви к русской девушке, которую Берни не то случайно, не то из озорства назвал мужским именем. На концерте Live Aid за сценой я построил площадку с искусственным газоном и барбекю. В тот день еще Фредди Меркьюри пришел в радостном возбуждении после триумфального выступления Queen и в своем неповторимом стиле начал подшучивать над моей шляпой: «Дорогуша! Что за хрень у тебя на голове? Да ты вылитая королева-мать!» Летом 1986 года я ходил на стадион «Уэмбли» на прощальный концерт группы Wham!. Джордж Майкл принял важное решение отказаться от «легкомысленной попсы» и стать серьезным автором и исполнителем – в честь этого события на концерт я приехал на трехколесном авто «Релайант Робин» и в костюме Рональда Макдональда. Чтобы подчеркнуть солидность своего нового образа, Джордж хотел спеть Candle In The Wind, но я отпихнул его и сыграл ресторанно-фортепианную версию песни «Битлз» When I’m Sixty-Four.

Но позже в тот год на меня посыпались неприятности. Во время турне по Америке я заметил, что со мной происходит что-то не то. Мы выступали в Мэдисон-сквер-гарден, и я вполне нормально пел на сцене. А вот за кулисами мог только шептать. Я решил, что между концертами мне надо дать связкам отдых, и постарался превратить все в шутку: напялил парик в духе Харпо Маркса[173], плащ и в таком виде расхаживал за сценой, не говоря ни слова, но громко трубя в трубу.

Но в Австралии проблемы с голосом усугубились. Только что вышел мой новый альбом под названием Leather Jackets, и, должен признаться, никогда я не был так близок к провалу. Раньше я запрещал себе принимать наркотики во время записи, но на этот раз изменил правилу, и кокаин, как и следовало ожидать, сильно повлиял на мои творческие способности. В альбом я запихнул весь старый мусор, какой только удалось найти. Главным синглом предполагалось сделать Heartache All Over The World – песню настолько пустопорожнюю, что даже под микроскопом не разглядишь ни крупицы смысла. О чем только я думал? Собрал какие-то древние ошметки, композиции, которые оказались недостаточно хорошими для других альбомов, – и вот теперь, после пары дорожек кокса, меня озарило: они же гениальны, публике необходимо их услышать, причем немедленно! Что уж говорить про наше совместное с Шер творение под названием Don’t Trust That Woman. Там была такая строчка: «Разверни ее задом, и пусть катится лесом». О моем истинном отношении к этой песне красноречиво говорит тот факт, что автором я обозначил не себя и Шер, а Шер и мою старую придуманную героиню леди Шок Айс. Но это не помешало мне записать песню и вставить ее в альбом – я был явно не в себе и не дружил с логикой.

Но не все было так ужасно: композиция Hoop Of Fire получилась довольно стильной, особенно на общем фоне. А баллада I Fall Apart стала еще одним примером волшебного дара Берни сочинять стихи, абсолютно точно соответствующие моей жизненной ситуации. Как будто я написал их сам. И все же в целом альбом Leather Jackets получился ниже плинтуса.

Поэтому гастрольное турне, которое планировалось после его выхода, я собирался сделать совсем особенным – ярким, амбициозным, западающим в память, лишь бы как-то перебить негативное впечатление от альбома. Я попросил Боба Маки подготовить экстремально безумные наряды, и ему это удалось. В Австралии я выходил на сцену в гигантском розовом парике в духе причесок индейцев-могикан с леопардовыми вставками по бокам. Другой парик имитировал укладку «взрыв», которая в восьмидесятые была на пике моды благодаря ее изобретательнице Тине Тернер. И, наконец, еще один мой сценический образ ассоциировался с Моцартом, который внезапно решил стать участником глэм-рок-группы: белый блестящий костюм, напудренный парик в стиле восемнадцатого века, белый грим на лице и нарисованная черная родинка-мушка. В этом наряде мне предстояло играть вторую часть концерта в сопровождении Мельбурнского Симфонического оркестра. Наверняка кто-то посчитал, что я слишком уж заношусь, – какая-то рок-звезда, видите ли, изображает великого классического композитора. Ну что ж, ловите признание: в первую очередь комплексовал по этому поводу я сам.

Гастролировать с оркестром и при этом играть рок-н-ролл – на такое еще никто не решался. Впервые я исполнил композиции из ранних альбомов в точности так, как они записывались, в прекрасных аранжировках Пола Бакмастера. Гас Даджин прилетел, чтобы вместе со мной проверить звучание. Мы работали с каждым оркестровым инструментом отдельно, чего прежде, опять-таки, никто не делал, и добились фантастического эффекта: когда во время исполнения Madman Across The Water вступали струнные, сердце буквально останавливалось. Контрабасы и виолончели словно взмывали вверх, и сцена подо мной вибрировала. Да, таким и должен быть гвоздь программы.

Тем временем с голосом происходили странные вещи. Каждый раз, открывая на сцене рот, я представления не имел, что получится. Иногда я пел нормально. Иногда начинал хрипеть, сипеть и не мог правильно взять ноты. Но хуже всего было просто говорить. То есть я пытался произнести название песни, но не удавалось выдавить ни слова. Словно сбылись давние мечты моих недоброжелателей, которые годами молились о том, чтобы я умолк навек.

Со мной явно творилось что-то неладное. Я попробовал рецепт, которым в 1970 году в «Трубадуре» со мной поделился Леон Рассел: коктейль из меда, яблочного уксуса и воды. Не помогло. В Сиднее дошло до того, что самые громкие звуки я издавал не во время пения, а в промежутках – заходился в кашле и отхаркивал мокроту таких невероятных оттенков, что по сравнению с ними наряды от Боба Маки казались бесцветными. Разум взял верх, и я согласился пойти на прием к отоларингологу доктору Джону Тонкину.

Осмотрев мою гортань, он обнаружил опухоли на голосовых связках. Сказать, злокачественные они или нет, он пока не мог. Если это рак, тогда конец всему: мне вырежут гортань и я никогда не смогу говорить, не то что петь. Но вначале нужно сделать биопсию, она все и покажет. Потом он взглянул на меня, нахмурился и сказал:

– Курите марихуану, верно?

Я застыл. Курить травку я начал, только чтобы слезть с кокаина, но быстро обнаружил, что она радует меня сама по себе. К тому же это не выпивка. И не кокс – совсем другой вид наркотического вещества. Я искренне верил, что марихуана делает меня более общительным и приятным человеком, несмотря на массу примеров того, что мое поведение стало совсем асоциальным.

Другое дело, что травка, в отличие от кокса, не гнала меня в безумную круговерть клубных тусовок и не заставляла сутками бодрствовать. Я просто курил, беспрерывно смеялся и слушал музыку – под кайфом она звучала божественно. Особенно полюбил «Крафтверк»[174], его вроде бы простое, монотонное, но гипнотическое звучание. Конечно, дело не ограничивалось выкуриванием косячка от случая к случаю с одновременным прослушиванием альбомов Trans-Europe Express или The Man Machine[175]. Я немедленно подсел на марихуану, как раньше на кокс и спиртное. На австралийских гастролях один из членов нашей дорожной команды занимался почти исключительно тем, что сворачивал мне косячки и повсюду таскал обувную коробку, наполненную марихуаной.

Но этого доктору Тонкину я не рассказал. В ответ на его вопрос я просипел:

– Так… немного.

Доктор Тонкин выкатил глаза:

– Думаю, очень много.

Он настоятельно рекомендовал мне прекратить курение. Возможно, именно в нем причина появления опухолей, но даже если и не так, пользы точно никакой. С тех пор я не выкурил ни одного косяка. В тот период меня нельзя было назвать волевым человеком в том, что касается выпивки и наркотиков. Бессчетное множество раз во время адского похмелья я говорил себе «больше никогда» и немедленно забывал об этом, когда похмелье проходило. Хотя порой мне удавалось продержаться несколько месяцев. Но рано или поздно все возвращалось на круги своя. В кабинете врача я понял: чтобы отказаться от дурной привычки, нужно очень сильно испугаться. И нет ничего более пугающего, чем слово «рак». Доктор Тонкин сказал, что мне придется отменить оставшуюся часть австралийского турне, но я отказался. По контракту нам предстояло отыграть еще неделю концертов в Сиднее. Во-первых, неустойка была бы астрономическая – в концертах участвовало больше ста музыкантов, к тому же мы снимали документальное кино о турне, а затем собирались на его основе выпустить концертный альбом. Но главное, поскольку существовал риск того, что я вообще не смогу петь, я хотел отодвинуть этот страшный момент подальше, насколько это было возможно.

Я решил, что расскажу обо всем группе и буду держаться стоически – мол, жизнь продолжается, бла-бла-бла. Не получилось. Я приплелся в бар отеля «Сибел Таунхаус» – да, все туда же, – хрипло выговорил: «Врачи считают, что у меня рак горла», – и разразился громкими рыданиями. Даже если операция пройдет успешно и биопсия будет чистая, со мной, как с певцом, все равно покончено: Джули Эндрюс[176] удаляла кисты на голосовых связках и навсегда потеряла голос.

Мы завершили турне. Правда, на последнем концерте я дал маху. До смерти перепуганный, решил сбежать из Сиднейского Развлекательного Центра за несколько минут до начала шоу, прямой репортаж с которого должны были показывать по телевидению. Оркестр играл увертюру, а я бежал из зала, а навстречу мне спешил Фил Коллинз: хотел занять свое место в последний момент, чтобы не приставали поклонники. Увидев, что звезда шоу несется в противоположном направлении, он в изумлении остановился.

– О, привет, Элтон… Подожди, а куда ты собрался?

– Домой! – прокричал я, не замедляя шаг.

На самом деле я не впервые убегал с собственного концерта. Несколько лет назад во время рождественского шоу в «Хаммерсмит Одеон»[177] я решил сбежать сразу после основной программы и перед выходом на бис. Мы уже почти доехали до развязки Хогарт, и тут я успокоился и решил вернуться – подумаешь, всего десять минут езды. Но обратная дорога заняла гораздо больше времени, потому что у транспортного узла одностороннее движение, и мы бесконечно долго разворачивались. Удивительно, но зрители меня дождались.

В Сиднее же я передумал уходить, еще даже не добравшись до машины. Концерт прошел грандиозно. Он стал лучшим из всех. Думаю, меня подогревала мысль о том, что я пою в последний раз. Гвоздем программы стала Don’t Let The Sun Go Down On Me. Мой голос звучал грубовато и хрипло, но, наверное, никогда я не исполнял эту песню так хорошо. Она и так всегда заставляла зал затаить дыхание, особенно в оркестровом варианте. Но в тот вечер каждая строка словно приобрела новый смысл.

Сразу после окончания турне в австралийской клинике мне сделали операцию. Все прошло удачно, кисты удалили, рака не обнаружили. После периода реабилитации я понял, что голос у меня все-таки изменился – но, на мой взгляд, к лучшему. Он стал глубже, я уже не мог петь фальцетом, и это мне даже нравилось. Я ощущал в своем голосе больше зрелости и силы – причем силы какого-то нового качества. Я не верил своему счастью. Думал, что все плохое теперь уйдет из моей жизни и начнется сплошная полоса везения.

Как же я ошибался.

Состояние корта для сквоша навело меня на мысль, что, возможно, моя страсть к коллекционированию выходит из-под контроля. Этот корт очаровал меня сразу, как только я въехал в «Вудсайд», и всех своих гостей я всегда подбивал сразиться в сквош. Но в последнее время никто там не играл, потому что на площадке попросту невозможно было находиться. Вся она была завалена коробками, а в коробках лежали вещи, купленные мною во время гастролей или отдыха, на аукционах, да где угодно. Распаковать их я не мог, потому что в доме для них места не было. Свободного пространства просто не осталось. Ни одного сантиметра на стенах – везде картины, постеры, золотые и платиновые диски, грамоты в рамках. Для коллекции пластинок я отвел специальную комнату, которая теперь напоминала лабиринт – коридоры из полок от пола до потолка. Здесь хранилось все, что я собирал с самого детства, даже совсем старые пластинки на семьдесят восемь оборотов, купленные на сэкономленные карманные деньги в магазине «Сиверс» в Пиннере; на конвертах я писал чернильной ручкой «Редж Дуайт» – и прикреплял фотографии артистов, вырезанные из журналов. Комнату пришлось расширять, потому что я купил еще одну коллекцию – у продюсера радио Би-би-си Берни Эндрюса, который работал в программе «Субботний клуб» и с Джоном Пилом. В его коллекцию входили все синглы, выпущенные в Британии с 1958 по 1975 год, тысячи и тысячи пластинок. Конечно, большинство из них никуда не годились – даже в золотую эпоху поп-музыки хороших песен было значительно меньше, чем никаких. Но устоять перед таким изобилием душа коллекционера не могла. Стать владельцем всех синглов, выпущенных в Британии! Сбылась мечта идиота.

Но если б я собирал только диски! Нет, я коллекционировал все: предметы искусства, антиквариат, одежду, мебель, драгоценности, стекло. Великолепные вазы в стиле ар-деко, лампы от «Тиффани» и работы Эмиля Галле просто стояли на полу – на столах для них не хватало места, что изумляло, поскольку весь дом я буквально забил мебелью. Ходить по нему было все равно что преодолевать самый запутанный в мире маршрут, да еще и с препятствиями. Стоило поставить ногу не туда или повернуться слишком быстро – а это неминуемо, если ты пьян или под кайфом, – и какая-нибудь вещь стоимостью в тысячи фунтов оказывалась разбитой или испорченной. Мне не удалось свить уютное гнездышко, да и вообще обустроить пространство, пригодное для нормальной жизни. Приходили гости, и я постоянно напоминал им, чтобы они двигались максимально осторожно. Однажды я приоткрыл дверь корта для сквоша и всунул туда голову – больше ничего не помещалось. И ощутил нечто близкое к отчаянию. С самого детства обладание вещами приносило мне радость, но теперь я испытывал только раздражение: куда же мне девать все это барахло?

Через несколько месяцев после развода с Ренатой я принял радикальное решение. Я все продам. Абсолютно все. Каждую картину, каждую памятную вещь, каждый предмет мебели, каждый арт-объект. Всю одежду, ювелирку, все стекло, все подарки поклонников. Вообще все в доме, кроме коллекции пластинок. Я связался с «Сотбис» – недавно они провели грандиозную посмертную распродажу вещей Энди Уорхолла – и сказал, что хотел бы предложить им несколько лотов. Они тут же прислали в «Вудсайд» экспертов. Оказавшись в доме, те немного занервничали. Не знаю, что именно их поразило: или качество моих лотов (один, понизив голос, сообщил мне, что я владею самой обширной в мире частной коллекцией мебели работы Карло Бугатти), или некоторые абсолютно безумные арт-объекты. Мне нравилось думать, что я развил в себе хороший вкус к предметам мебели и искусства, но часто я не мог устоять перед откровенным китчем. Дома хранились вещи, по сравнению с которыми мои сценические костюмы казались эталоном утонченного вкуса. Например, статуя гориллы бонобо, одетая в платье эдвардианского стиля – такой подарок мне прислал один поклонник, присовокупив к нему записку, в которой объяснял, что эта скульптура символизирует бессмысленность войны. Или радиоприемник в форме куклы: одета она была в прозрачное неглиже, а переключателем радиостанций и регулятором громкости служили ее соски. Или пара кранов для ванной, с прикрепленными к ним огромными яичками из плексигласа.

Я решил оставить себе несколько оригинальных сценариев радиопередачи Goon Show[185] с рукописными заметками Спайка Миллигана[186] на полях – их я купил на аукционе. И четыре картины: два полотна Магритта, портрет Фрэнсиса Бэкона работы его любовника Джорджа Дайера (за этот портрет в 1973 году я заплатил тридцать тысяч фунтов, из-за чего меня все называли сумасшедшим) и еще «Читателей «Гардиан» – работу художника Патрика Проктора, которую я поместил на обложку альбома Blue Moves. Всему остальному предстояло уйти с молотка.

Хочу, чтобы вы поняли меня правильно. У меня не было ни малейшего намерения вести простую осмысленную жизнь, отречься от мира потребления и материальных ценностей. Если кому и пришла в голову такая мысль, то вот вам опровержение. Первый раз я пришел на встречу в «Сотбис» якобы затем, чтобы поговорить о будущем аукционе, и немедленно купил две картины русских авангардных художников Игоря и Светланы Копыстянских. Я не просто хотел начать новую жизнь. Я собирался полностью переоборудовать «Вудсайд». Мне надоело обитать в дикой берлоге поп-звезды – хотелось обустроить пространство так, чтобы возникло ощущение дома.

Три дня машины «Сотбис» вывозили мои вещи из «Вудсайда» на лондонский склад. Лотов было так много, что пришлось сделать четыре отдельных аукциона. Один – для сценических костюмов и разных памятных предметов, второй – для ювелирки, третий – для объектов ар-деко и ар-нуво, четвертый же назывался «разное»: сюда входило все, начиная от шелкографии Энди Уорхолла и заканчивая чемоданами и спорранами[187], – однажды я зачем-то купил их аж две штуки.

Фотографии некоторых лотов я разместил на обложке своего нового альбома, который назвал Reg Strikes Back: после всего случившегося в 1987 году такое название показалось мне подходящим[188]. Перед аукционом компания «Сотбис» устроила выставку – показали лишь четверть лотов, но они заняли собой практически весь Музей Виктории и Альберта[189]. Удивительно, но эту выставку посетил бывший премьер-министр Эдвард Хит – видимо, присматривал для своей ванной комнаты краны с плексигласовыми яйцами. Аукционы имели огромный успех. Администрации даже пришлось выставить у входа барьеры – столько пришло желающих. Картины продались вдвое дороже предполагаемой цены. Вещи, которые, как я думал, поклонники покупали за гроши, уходили за несколько тысяч фунтов стерлингов. Забрали все: гориллу бонобо, символизирующую бессмысленность войны, шотландские спорраны, непристойную куклу-радио. Даже рекламные баннеры с анонсом аукциона – и те были проданы.

Я на аукционы не ходил. В тот день, когда дом начали потрошить, я уехал и вернулся туда лишь спустя два года. Уезжая, я не знал, что к моменту возвращения в моей жизни произойдут перемены куда более серьезные, чем переоборудование дома.

Как только я произнес: «Мне нужна помощь», я почувствовал себя другим. Словно что-то снова вспыхнуло во мне – свет, указывавший путь, но погасший давным-давно. Я знал: мне станет лучше.

Но не все оказалось так просто. Прежде всего в Америке для меня никак не могли подобрать подходящую клинику. Большинство из них специализировались на одной зависимости, у меня же их было три: кокаин, алкоголь, еда. Я не хотел, чтобы каждую лечили по отдельности, это заняло бы очень много времени.

Но наконец клиника нашлась. Увидев ее, я с ходу развернулся. Реабилитационный центр, в котором лечился Хью, – если помните, я назвал его грязной дырой – на самом деле был роскошный, расположенный в живописных окрестностях Таксона, с захватывающими дух видами на горы Санта-Каталина. Там был большой плавательный бассейн, рядом с ним классы для занятий йогой. Мне же досталась обычная общая больница – Лютеранский госпиталь в Парк Ридже, пригороде Чикаго. Непохоже, чтобы там проводились йога-классы. Окна большого серого монолитного здания выходили на парковку торгового центра. Но со мной по-прежнему был Роберт Ки, и мне не хотелось выставить себя трусом. Он проводил меня в приемное отделение, обнял на прощание и улетел в Англию. Я зарегистрировался под именем Джордж Кинг. Было двадцать девятое июля 1990 года. Мне сказали, что в палате у меня есть сосед, и я впал в тоску, пока его не увидел, – его звали Грег, он был гей, очень симпатичный. По крайней мере, в этом мрачном месте нашлось хоть что-то приятное глазу.

Через шесть дней я выписался из больницы. Не то чтобы там было так тяжело – хотя на самом деле да, было. Я не мог спать, лежал, не смыкая глаз всю ночь в ожидании, когда в полседьмого зазвонит сигнал к подъему. У меня начались панические атаки, перепады настроения – не от хорошего к плохому, а от плохого к ужасному. Туман депрессии то редел, то становился гуще, но не рассеивался. Я чувствовал себя слабым, больным и совсем одиноким. Звонить по телефону на волю или принимать посетителей запрещалось. Однажды, правда, мне позволили нарушить запрет – в теленовостях сообщили, что гитарист Стиви Рэй Воган погиб при крушении вертолета. В то время он гастролировал с Эриком Клэптоном, и этот вертолет входил в колонну, перевозившую артистов и концертную бригаду. Рэй Купер тоже играл в группе Эрика Клэптона. В новостях все перепутали, сказали, что Эрик тоже погиб, и я не знал, находился ли Рэй в том вертолете. После долгих рыданий и бесконечной мольбы мне наконец разрешили позвонить и узнать, что случилось на самом деле. Оказалось, с Рэем все в порядке.

Мне постоянно было стыдно. Не из-за моих зависимостей, а потому, что нам полагалось делать все самим: убираться в палате, стелить постели. А я от этого совсем отвык. Самостоятельно я только брился и подтирал зад, все остальное за меня делали люди, которым я платил. Я не умел включать стиральную машину и попросил другую пациентку, Пегги, показать мне. Увидев, что я не шучу, она с готовностью взялась помогать, но это не отменяло того, что я в сорок три года не знал, как постирать белье. В неделю нам разрешалось тратить десять долларов на канцелярию или на жевательную резинку – так вот, я представления не имел, что сколько стоит. Годы прошли с тех пор, как я покупал что-нибудь в обычном магазине – не в аукционном доме и не в дизайнерском бутике. Позорище! Когда ты богат и знаменит, тебя словно окружает стена, состоящая из прислуги и прихлебал. Очень легко попасть в такую ловушку, особенно если не хватило ума не допустить такого. Сегодня я вижу это постоянно, особенно в рэперской среде: они ходят повсюду с бесконечной свитой, куда более многочисленной, чем та, что вилась около Элвиса. Рэперы часто даже не ведают, что творят, они действуют из благих побуждений: дают работу друзьям детства, особенно если их детство прошло не в самом приятном районе. Но благотворительность такого рода опасна. Ты думаешь, что окружаешь себя людьми, которые облегчат твою жизнь, но на самом деле изолируешь себя от внешнего мира. И чем больше изолируешь, тем глубже погружаешься в иллюзию – по крайней мере, так было со мной. Ты превращаешься в другого человека, не того, каким тебе предназначено быть от рождения, – и твоя жизнь становится тяжелее, а ты сам постоянно чувствуешь себя несчастным. И в конце концов оказываешься в подобии средневекового королевского двора, где ты – монарх, а приближенные вокруг плетут интриги, стремясь стать к тебе еще ближе, получить больше влияния на тебя. Боясь потерять свое место под солнцем, они подсиживают друг друга. Гротескный иллюзорный мир, который разрушает душу. Но этот мир ты создаешь сам.

Схема лечения в клинике была основана на двенадцати шагах, как у «анонимных алкоголиков». И, как только мой психолог начал говорить о Боге, я взбесился. Я ничего не хотел знать о религии: она была для меня воплощением догм, фанатизма, морализаторства. Люди вроде Джерри Фалуэлла[195] кричали, что СПИД – божья кара, обрушившаяся на гомосексуалистов. Для многих такое восприятие Бога становится непреодолимым препятствием, отвращающим от лечения. Годы спустя я пытался убедить Джорджа Майкла лечь в реабилитационный центр, но он категорически отказался по той же причине: «Я не хочу слушать ничего о Боге, я не хочу быть последователем культа». Я старался объяснить ему, что когда-то думал точно так же, но вышло только хуже: он решил, что я веду себя покровительственно и самодовольно, навязываю ему свои идеи. Но тогда в Чикаго я действительно думал так же, как он. Я сбежал с собрания, собрал вещи и покинул клинику.

И дошел до ограды. Там я сел на скамейку, поставил рядом чемодан и расплакался. Я мог запросто позвонить кому-то и мигом свалить отсюда. Но куда я поеду? Назад в Лондон? И что буду делать? Сидеть один в своей спальне в заблеванном халате, нюхать кокаин и целыми днями смотреть порно? Не слишком привлекательная перспектива. Я взял чемодан и покорно поплелся обратно. А через пару дней снова хотел сбежать.

Мой психолог считал, что я недостаточно серьезно отношусь к программе: «Ты работаешь спустя рукава, для тебя это просто еще одно развлечение». Вот тут я действительно взбесился. Сказал, что, если бы не относился к лечению серьезно, меня бы здесь давно не было. И что он придирается ко мне только потому, что я – знаменитость. Мои аргументы он не принял – похоже, он меня вообще не слушал. И тогда я послал его на три буквы. Он очнулся, а я предстал перед дисциплинарным комитетом и получил строгое предупреждение за сквернословие и дурное поведение.

Но тем не менее все согласились с тем, что мне нужен другой психолог. Им стала женщина по имени Дебби, которая не воспринимала меня как типичный пример зарвавшейся звезды. И я начал делать успехи. Мне понравилась программа. Понравилось самому себя обслуживать. Я начал задумываться если не о Боге, то о некоей высшей силе, и видел в этом смысл. Вспоминал свою жизнь, все те моменты, когда я действовал, повинуясь шестому чувству или судьбе. Тот день, когда Рэй Уильямс протянул мне конверт со стихами Берни как бы случайно; журнал «Ньюсуик» со статьей о Райане, которую я тоже как бы случайно прочитал в ожидании приема у доктора, решение вывезти все вещи из «Вудсайда» – теперь оно казалось уже не чисто импульсивным, а вполне обоснованным: я на самом деле хотел изменить свою жизнь. Я с удовольствием посещал собрания анонимных алкоголиков. Через какое-то время ко мне начали пускать посетителей: пришли Билли Джин Кинг и ее партнерша Илана Клосс, потом Берни, потом мои друзья Джонни и Эдди Барбисы. И я постоянно писал, это было необходимо: начиная от прощального письма кокаину (Берни, прочитав его, расплакался) и заканчивая списком последствий моего злоупотребления алкоголем и кокаином. Поначалу писать было сложно, но потом я уже не мог остановиться. В первый же день в клинике врач спросил меня, как я себя чувствую. Я сказал правду: не знаю. Не уверен, что долгие годы вообще испытывал какие-либо чувства – скорее всего, это были первобытные эмоции, пробужденные приемом наркотиков и алкоголем. Теперь же я начал чувствовать, и список последствий растянулся на три страницы. Там значились, в числе прочего, тяжелые депрессии и выступления на сцене под действием наркотиков.

Это было как катарсис. Групповые встречи вытащили наружу все мои тайны, но мне стало значительно легче. Я смотрел на людей, переживших настоящий кошмар. Нам сразу объяснили, что говорить придется о своих самых страшных и грязных секретах. Я рассказал о моих прошлых отношениях, о том, как ломал жизни людей ради собственного удовольствия. Потом мы слушали девушку с юга Америки – она лечилась от пищевой зависимости. Свою историю она рассказывала сорок пять минут, во-первых, потому что рыдала и никак не могла успокоиться, а во-вторых, потому что ей приходилось перекрикивать других – все вокруг рыдали тоже. В детстве ее насиловал собственный отец. В подростковом возрасте она забеременела. Боясь признаться в этом, она начала есть все больше и больше, чтобы скрыть растущий живот. Родила она сама, не в больнице, в страхе и одиночестве.

В общем, такие встречи не для слабонервных, но я их полюбил. Они вынудили меня быть честным после долгих лет жизни во лжи, чужой и собственной. Этой девушке хватило смелости признаться людям в том, что ее насиловал отец. Ее храбрость побуждала сделать шаг вперед и рассказать правду о себе. А как иначе? Твое молчание – или умалчивание – оскорбление для остальных. Наркомания и алкоголизм – это всегда ложь, заметание следов, вранье самому себе, когда ты убеждаешь себя, что с тобой все в порядке, вранье другим – «не могу прийти, заболел», хотя на самом деле у тебя ломка или похмелье. Быть честным тяжело, но это дает свободу. Ты сбрасываешь багаж, который взвалила на тебя ложь, избавляешься от стыда и смущения.

Мне и раньше пытались помочь, но всякий раз я отказывался: мол, да кто ты такой, что ты понимаешь в моей жизни, ты не Элтон Джон и не можешь знать, каково быть мною. Но во время групповых встреч мне сразу стало ясно: другие зависимые отлично меня понимают. Понимают слишком хорошо. На одной из встреч всех попросили написать, что им нравится и что не нравится во мне. Получилось два списка. Я начал говорить о них, подробно обсуждал каждый пункт, спокойно принимал критику. Я думал – вот какой я молодец. Но через некоторое время кто-то прервал меня: почему я говорю только о негативных замечаниях, почему игнорирую позитивные? Значит, у меня занижена самооценка. И я внезапно понял: так и есть. Они правы. Наверное, именно поэтому я всю жизнь обожал выступать на сцене. Тебе сложно принять личный комплимент, поверить в его искренность, и ты начинаешь искать обезличенную альтернативу: строчки чартов, аплодисменты зрителей, с которыми ты не знаком. Неудивительно, что на сцене все проблемы испарялись. И что жизнь вне сцены была сплошным хаосом. После собрания я пошел к себе в палату, взял листок и написал на нем крупными буквами: «Я ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК. Я ДОСТОИН ЛУЧШЕГО». Листок я положил в голубую папку со всеми моими записями.

Так началась моя новая жизнь.

Не хочу показаться мистиком, и уж тем более впадать в пафос, но сама судьба словно вознаграждала меня за то, что я оставил наркотики и алкоголь. The One стал моим самым успешным альбомом с 1975 года. Переоборудование «Вудсайда» закончилось, и мне очень там нравилось. Наконец-то дом выглядел как нормальное человеческое жилье, а не берлога вечно пьяной рок-звезды.

Мне позвонил Тим Райс. Десять лет назад мы работали вместе, и он снова предлагал сотрудничество. Компания «Дисней» собиралась выпустить анимационный фильм, основанный не на старых сказках, как обычно, а на оригинальном сценарии. Я искренне заинтересовался. Мне приходилось и раньше писать саундтреки – например, к фильму «Друзья» 1971 года. Картина получила впечатляющие отзывы: помнится, Роджер Эберт назвал ее «тошнотворным вонючим мусором» (впрочем, не все критики откликнулись настолько эмоционально). С тех пор я довольно часто сотрудничал с киногруппами, но то, что предлагал Тим, радикально отличалось: песни должны были рассказывать целостную историю. Студия хотела снять типично диснеевский анимационный мюзикл и оживить его современно звучащими поп-композициями, которые понравятся детям.

Рабочий процесс был необычным. Тим, как и Берни, сначала писал тексты, а потом передавал мне, так что здесь ничего нового. Разница была в том, что мы сочиняли мюзикл. Это напоминало работу над альбомом Captain Fantastic: и там, и там есть сюжет, последовательность событий, которую ты должен держать в голове; ты изначально знаешь, в каком порядке будут звучать песни. Не стану врать, иногда меня терзали смутные сомнения по поводу этого проекта – точнее, моего участия в нем. Знаю, у меня масса недостатков, но чересчур серьезное отношение к самому себе не из их числа. И все же случались дни, когда я садился за рояль и начинал раздумывать, куда меня приведет этот карьерный зигзаг. Я написал Someone Saved My Life Tonight. И Sorry Seems To Be The Hardest Word. И I Guess That’s Why They Call It The Blues. А теперь сочиняю песню про кабана-бородавочника, который непрерывно пускает газы.

Не спорю, песня про пукающего кабанчика получилась прекрасная. Зовите меня хвастливым индюком, но посмею предположить, что среди всех величайших песен про пукающих бородавочников моя – одна из лучших. Но она точно не из того мира, в котором группа The Band приходит за сцену и просит послушать мой новый альбом. И не из того, где Боб Дилан останавливает нас на лестнице и делает комплименты Берни за текст My Father’s Gun. Тем не менее я решил, что такая невинная глупость, как пукающий кабанчик, репутации мне не испортит.

Решение оказалось верным. И фильм получился замечательный. Я не из тех, кто любит созывать народ на прослушивание нового альбома, но был в таком восторге от мультфильма «Король Лев», что даже организовал для друзей несколько частных просмотров. Я гордился своей работой, знал, что мы создали нечто особенное, хотя в тот момент еще не мог предположить, что диснеевский мультик станет самым кассовым фильмом всех времен и народов. Мою музыку приняла новая для меня аудитория, Can You Feel The Love Tonight? получила «Оскар» как лучшая оригинальная песня к фильму; три из пяти песен, представленных в этой номинации, были из «Короля Льва» (одна из них, Hakuna Matata, – как раз про пукающего бородавочника). Альбом с саунтдреком к мультфильму продался тиражом 18 000 000 экземпляров – больше, чем любой другой мой альбом, не считая первой коллекции Greatest Hits. И как приятный бонус, летом 1994 года наш саундтрек спихнул с первого места в американских чартах альбом «Роллингов» Voodoo Lounge. Я изо всех сил старался не завизжать от радости, когда услышал, как Кит Ричардс в ярости бормочет, что их «побил какой-то гребаный мультфильм».

На основе фильма решили поставить мюзикл, и нас с Тимом попросили написать еще несколько композиций. В очередной раз демонстрируя удивительную способность предсказывать будущее с точностью до наоборот, я твердил, что сделать из мультика мюзикл невозможно и что идея обречена на провал. Но режиссер Джули Тейлор совершила настоящее чудо. Посыпались восторженные отзывы, спектакль получил одиннадцать номинаций на премию «Тони», из них выиграл шесть и стал самой успешной постановкой в истории Бродвея. Это было невероятное зрелище, от изобретательности постановщиков захватывало дух. И тем не менее, сидя в зале, я чувствовал себя немного странно – не из-за мюзикла, а из-за себя самого. Я привык сочинять альбомы, и последнее слово всегда оставалось за мной; на живых выступлениях главная ответственность тоже лежала на мне. Теперь же я смотрел шоу, в создании которого принимал участие, но действие разворачивалось на сцене вообще без моего контроля – другие аранжировки, другая техника исполнения. Ведь в музыкальном театре каждое слово должно звучать абсолютно четко: это иная техника вокала, рок- или поп-артисты поют совсем по-другому. Новый опыт для меня был удивительным и волнующим. Я вышел из зоны комфорта, и оказалось, это отличное место – особенно для артиста, внезапно оказавшегося там после сорока лет работы в музыкальной индустрии.

Компанию «Дисней» вдохновил оглушительный успех «Короля Льва», причем настолько, что мне предложили контракт на космическую сумму. Студия предполагала, что я продолжу работу над фильмами, но вдобавок буду вести телешоу и даже сочинять книги; упоминалась идея создания парка развлечений, которая меня несколько напрягла.

Но была одна проблема: я уже дал согласие написать саундтрек к новому фильму Джеффри Катценберга, который был президентом «Диснея» в тот момент, когда снимался «Король Лев». Спустя несколько месяцев после выхода фильма Джеффри уволился и основал студию DreamWorks вместе со Стивеном Спилбергом и Дэвидом Геффеном[198]. И не просто уволился: его уход спровоцировал одну из величайших войн между голливудскими магнатами, о которой написано несколько книг.

Сделка, предложенная «Диснеем», была исключительной, но она исключала и все, что касается Джеффри: он только что подал на компанию иск о нарушении контрактных обязательств и требовал двести пятьдесят миллионов ущерба, которые, кстати, в итоге отсудил. Не могу сказать, что я горел желанием работать с Джеффри, но уже дал ему слово, и к тому же он был одним из тех, кто дал добро на мое участие в создании «Короля Льва». Так что, увы, я отказался от щедрого предложения студии. Но, по крайней мере, миру теперь не грозило появление развлекательного парка Элтона Джона.

В общем, эпоха трезвости открывала передо мной новые горизонты. Единственное, что никак не складывалось, – личная жизнь. Отношения с Джоном Скоттом закончились, и с тех пор у меня не было никого. Вообще никого. Я даже не подсчитывал, сколько времени уже не занимался сексом, иначе мой крик ужаса свел бы с ума всех обитателей «Вудсайда».

Потом я понял, что в моем окружении просто нет ни одного доступного гея. Отказавшись от спиртного и наркотиков, я перестал ходить в заведения, где принято было знакомиться. Вряд ли, окунувшись в знакомую атмосферу, я ощутил бы непреодолимое желание наброситься на «Водку-мартини», но проверять себя на прочность не хотелось. К тому же еще до клиники я понял, что «вырос» из клубной жизни. Уверен, музыка в парижском «Бое» звучала все так же шикарно, но рано или поздно наступает момент, когда в таких заведениях ты начинаешь чувствовать себя вдовствующей герцогиней, разглядывающей в пенсне дебютанток, прибывающих на бал.

Как-то субботним вечером я слонялся по дому и отчаянно жалел самого себя. Одним глазом смотрел футбол – «Уотфорд» прикладывал все усилия, чтобы окончательно испортить мне настроение, проигрывая со счетом четыре-один команде «Уэст Брум». Я уже смирился с перспективой провести еще один тоскливый вечер перед телевизором, как вдруг в голову пришла идея. Я позвонил в Лондон одному приятелю и изложил суть дела. Сможет ли он, спросил я, собрать небольшую компанию парней и привести ко мне на ужин? Ехать недалеко, и я, конечно, пришлю машину. Понимаю, это звучало странновато, но я отчаянно желал познакомиться с мужчиной, который не посещает встречи «анонимных алкоголиков». Даже секс мне был не так уж и нужен. Я просто хотел избавиться от одиночества.

Они приехали около семи: мой приятель и четверо парней. Объяснили, что задержатся ненадолго, потому как собирались праздновать Хеллоуин в Лондоне, но меня это не смутило. Все гости оказались симпатичными, разговорчивыми и с чувством юмора. Мы ели спагетти болоньезе и много смеялись; я уже забыл, что разговоры не всегда сводятся к моей музыкальной карьере или к прощанию с наркотиками. Единственный, кто вел себя слишком уж сдержанно, – Дэвид, парень из Канады, одетый в клетчатый жилет от «Армани». Он явно смущался и говорил мало, а жаль: мне он показался очень красивым. Позже я узнал, что Дэвид нахватался сплетен о гей-сообществе Лондона, и ему настоятельно не рекомендовали связываться с Элтоном Джоном. Разве что если он горит желанием поставить свою жизнь на паузу, получить кучу дорогих подарков и рвануть в мировое турне, чтобы затем, обычно в сопровождении личного помощника, отправиться в аэропорт и улететь обратно, поскольку Элтон встретил другого, бесится от ломки или внезапно решил жениться на женщине.

Я, конечно, мог бы обидеться, но, принимая во внимание мои прежние привычки, сплетни лондонского гей-сообщества в целом были недалеки от истины.

Наконец Дэвид решился заговорить. Оказалось, он интересуется кино и фотографией, что подарило нам тему для беседы. Я предложил пройтись по дому и посмотреть мою коллекцию фотографий. Чем дольше мы разговаривали, тем сильнее он мне нравился. Сдержанный, уверенный в себе и, судя по всему, очень толковый парень. Родом из Торонто, несколько лет назад переехал в Лондон; живет в Клэпхэме, работает в рекламном агентстве «Огилви и Матер» в районе Канэри-Уорф, и в тридцать один год уже вошел в совет директоров компании. Я почувствовал, что между нами пробежала искра, но постарался выкинуть это из головы. Новый Элтон Джон, усовершенствованный и трезвый, не собирался влюбляться в человека, с которым познакомился всего полчаса назад.

Тем не менее, провожая гостей, я попросил у Дэвида номер телефона. Стараясь держаться небрежно, предложил как-нибудь встретиться и поговорить о нашем общем интересе к фотографии. Он написал на листке бумаги телефон и полное имя – Дэвид Фёрниш.

На следующее утро я метался по дому, как тигр, пытаясь решить, во сколько можно звонить человеку, который накануне праздновал Хеллоуин. А вдруг он пошлет меня куда подальше, причем навсегда? Наконец я пришел к выводу, что полдвенадцатого – приемлемое время. Дэвид ответил. Голос у него был усталый, но, похоже, он не удивился звонку. Очевидно, моя вчерашняя просьба дать номер телефона прозвучала не так уж небрежно. Всю дорогу до Лондона его друзья хихикали и хором распевали мою песню Daniel; судя по их реакции, с тем же успехом я мог упасть перед ним на колени, вцепиться ему в лодыжки и, рыдая, не выпускать из дома, пока он наконец не сдастся. Я спросил, не хочет ли он повидаться сегодня вечером, мол, я как раз еду по делам в Лондон. Конечно, это был чистой воды блеф. Если бы Дэвид находился в Ботсване, я бы наверняка радостно воскликнул: «Неужели! В пустыне Калахари? Какая удача! У меня как раз завтра утром там важная деловая встреча!»

Я пригласил его в гости в мой дом возле Холланд-парка и пообещал заказать китайской еды. Закончив разговор, сообщил моему водителю, что планы на день изменились, и мы немедленно выезжаем в Лондон. Потом позвонил в самый лучший, на мой взгляд, китайский ресторан «Мистер Чау» в Найтсбридже. Я не знал, какие именно блюда предпочитает Дэвид, поэтому заказал все, что есть в меню.

Дэвид немного удивился масштабности доставки: блюда все прибывали, прибывали и прибывали. Когда наконец принесли последние коробочки, комната выглядела примерно так, как мой корт для сквоша в «Вудсайде» до аукциона. В остальном наше первое свидание прошло замечательно. Я не ошибся, вчера между нами действительно пробежала искра. И это было не просто физическое притяжение, а близость душ: мы начали разговаривать и уже не могли остановиться.

Но у Дэвида были веские причины не торопить события. Во-первых, ему не хотелось, чтоб его воспринимали как «нового бойфренда Элтона Джона» со всеми вытекающими последствиями – вниманием прессы, шумихой. У него своя жизнь, интересная работа, и он не хотел лишаться независимости из-за личных отношений. Во-вторых, не все знали о его сексуальной ориентации. Лондонские друзья были в курсе, но семье и коллегам он ничего не сказал и не хотел, чтобы они узнали об этом из таблоидов.

Так что первые месяцы наших отношений проходили тихо и скрытно. Мы, как говорили раньше, «встречались». Время проводили в основном в доме у Холланд-парка, по утрам в будни Дэвид ехал на работу в Канэри-Уорф, а я отправлялся на студию, или занимался продвижением только что вышедшего альбома дуэтов, или снимался в клипе Don’t Go Breaking My Heart – эту версию мы записали с РуПолом[199].

Впервые в клипе я выглядел счастливым. Да и чувствовал себя так же. В наших отношениях с Дэвидом было нечто особенное, и поначалу я не мог понять, что это. Но потом меня осенило: первый раз в жизни я вступил в нормальные партнерские отношения, никак не связанные с моей музыкальной карьерой и с тем, что я – Элтон Джон. По субботам мы обменивались поздравительными открытками, ведь наша первая встреча состоялась как раз в субботу. И – если вы сейчас едите, лучше не читайте следующую фразу – слушали песню группы Tony! Toni! Toné![200] It’s Our Anniversary[201]. Устраивали уютные ужины вдвоем, тайком уезжали отдыхать на выходные. На работу Дэвиду я звонил, представляясь вымышленным именем Джордж Кинг, под которым лежал в клинике. Такая секретность казалась мне романтичной. Тайная любовь! В прежние времена я держал чувства в тайне, только если их объект не отвечал мне взаимностью.

Но сколько бы приятных эмоций ни дарил мне тайный роман, на практике не слишком хорошо получалось соблюдать строгую секретность. Двадцать пять лет кряду я вел себя настолько экстравагантно, насколько это вообще возможно, и все всегда выставлял напоказ, так что мои представления о секретности, мягко говоря, не совпадали с общепринятыми. Если не хочешь привлекать внимания, вряд ли стоит регулярно посылать партнеру на работу две дюжины бледно-желтых роз на высоченных стеблях, особенно если в его офисе нет перегородок. И, с оглядкой на прошлое, не следовало дарить Дэвиду часы «Картье» – такие дорогие, что ему пришлось носить их постоянно. Оставлять часы дома он опасался – вдруг залезут грабители? – а страховки у него тогда не было.

Естественно, коллеги начали спрашивать, откуда такое изобилие и как это связано с тем, что его рабочий стол напоминает стенд цветочной выставки в Челси. Дэвиду пришлось придумать любимую канадскую бабушку, которая недавно скончалась и оставила ему наследство. После этой лжи он вынужден был целый день выслушивать соболезнования сослуживцев, терпеть их печальные понимающие улыбки и ободряющие объятия.

Помню, мы решили провести выходные в Париже, я вылетел раньше и встречал Дэвида в аэропорту «Шарль де Голль». Честно, я старался сделать все, чтобы не привлекать внимания, но в зале прилета обнаружил, что на меня показывают пальцами и начинается общий переполох.

К появлению Дэвида я уже почти впал в истерику.

– Скорее в машину, – прошипел я. – Кажется, меня узнали.

Дэвид улыбнулся:

– Неужели? Как думаешь почему?

Но ведь я оделся совсем скромно! Легинсы с ромбами, как на трико Арлекина, сверху – свободная рубаха с яркими узорами в стиле рококо. Ну и на шее огромный крест, усыпанный драгоценными камнями… Н-да. Пожалуй, привлечь еще больше внимания удалось бы, только если б я сел за рояль и начал играть Crocodile Rock.

Легинсы и рубашка были от Джанни Версаче, моего любимого модельера. Его наряды я носил постоянно. В конце восьмидесятых в Милане я набрел на небольшой бутик и остолбенел: да это же гений, величайший дизайнер мужской одежды со времен Ива Сен-Лорана! Джанни работал только с лучшими и самыми дорогими материалами, но в его моделях не было ничего напыщенного: он создавал одежду, которая радовала. Мое и без того высокое мнение о маэстро взлетело до небес, когда мы познакомились лично. Ощущение было такое, будто на севере Италии я наконец нашел давно утраченного брата-близнеца. Совпадение во всем: то же чувство юмора, та же страсть к сплетням, тот же интерес к коллекционированию, тот же вечно мятущийся разум. Мысль Джанни постоянно работала, он прикидывал, что нового привнести в творчество; его талант был многогранен: он создавал одежду для детей, предметы из стекла, посуду и столовые приборы, даже обложки CD-альбомов. Именно ему, кстати, я заказал дизайн обложки The One, и получилось потрясающе. Он обладал изысканным вкусом; всегда знал, где увидеть прекрасные произведения искусства или другие удивительные вещи: «Вот на той улице маленькая церковь, неф там украшен великолепнейшей мозаикой, Элтон… а здесь, за углом, крошечная мастерская, в ней делают фарфор непревзойденного качества». И к шопингу он – пожалуй, единственный из всех, кого я знаю, – относился точно так же, как я: отправлялся купить одни часы и в итоге приносил двадцать.

На самом деле, в этом он меня даже превосходил. Джанни был настолько экстравагантен, что по сравнению с ним я казался воплощением скромности и аскетизма. Миуччиу Праду он считал коммунисткой – ведь она сделала коллекцию сумок из нейлона! Не из крокодиловой или змеиной кожи, или еще какого-нибудь столь же роскошного материала, с которым он сам работал в этом сезоне, – из нейлона! И еще он постоянно подбивал меня покупать невозможно дорогие вещи.

– Я нашел для тебя фантастическую скатерть, ты просто обязан ее купить для рождественского ужина, Элтон! Ее создали монахини – представь, они работали над ней тридцать лет! Она прекрасна, Элтон, только взгляни… И стоит всего миллион долларов.

Здесь даже я поперхнулся. Сказал, что миллион – пожалуй, дороговато для вещи, которая погибнет сразу, как только на нее прольют каплю соуса. Джанни посмотрел на меня с ужасом – наверное, решил, что и я коммунист.

– Но Элтон… – еле слышно проговорил он. – Она так прекрасна… Это верх мастерства.

Скатерть я не купил, но это не испортило наши отношения. Мы с Джанни стали очень близкими друзьями. Я обожал звонить ему по телефону, слушать знакомое приветствие: «Аллоу, сучка!» Познакомил его с Дэвидом, и они сразу поладили. А иначе и быть не могло: Джанни с теплотой и любовью относился ко всем – ну, разве что кроме тех, кто делает сумки из нейлона. У него было огромное сердце и очень необычное чувство юмора.

– Когда я умру, – драматически восклицал он, – то в следующей реинкарнации стану больше чем геем! Я стану супергеем!

Мы с Дэвидом обменивались удивленными взглядами, силясь представить себе, как вообще такое возможно. Даже в барах Огненного острова[202] вы бы не встретили такого экстрасупергея, как Джанни Версаче.

С Дианой мы познакомились в 1981 году, незадолго до ее свадьбы с принцем Чарльзом. Это было в Виндзорском дворце, на дне рождения принца Эндрю, которому тогда исполнялся двадцать один год, и нас с Рэем Купером пригласили развлекать публику. Вечер получился на редкость странный. Снаружи дворец украсили психоделической иллюминацией, и до нашего выступления гости веселились под музыку передвижной дискотеки. На празднике присутствовала королева. Никто не хотел задевать чувства царствующей особы, так что громкость уменьшили практически до нуля, и, танцуя, мы слышали шарканье собственных ног. Принцесса Анна пригласила меня потанцевать под Hound Dog Элвиса Пресли. Потанцевать – сильно сказано; я неловко переминался с ноги на ногу, стараясь производить как можно меньше шума, но вместе с тем попадать в такт. Только усиленно напрягая слух, можно было понять, что диджей уже выключил Элвиса и завел Rock Around The Clock Билла Хейли. Появилась королева с маленькой сумочкой в руках, подошла прямиком к нам и спросила, нельзя ли присоединиться. В итоге я танцевал настолько беззвучно, насколько это вообще возможно, – в компании принцессы Анны и королевы Елизаветы, которая так и держала сумочку, – на самой тихой в мире дискотеке. Не знаю почему, но все это напомнило мне явление группы The Band у меня в гримерке и Брайана Уилсона, беспрерывно поющего припев из Your Song во время одного из наших первых визитов в Америку. Это было одиннадцать лет назад, с тех пор моя жизнь изменилась неузнаваемо, но вот я здесь, и все так же отчаянно стараюсь изображать нормального человека в эпицентре безумия.

Примерно так обычно выглядели мои отношения с королевской семьей. Ее представители всегда казались мне в высшей степени очаровательными и забавными людьми. Я знал, что на публике королева держит себя очень строго, ее имидж исключал любые проявления фривольности. Но, на мой взгляд, лишь потому, что такова суть ее работы. Первый раз я задумался об этом, когда мне вручали Орден Британской Империи, а затем посвящали в рыцари. Два с половиной часа королеве пришлось выполнять свои нелегкие обязанности. Представьте себе двести человек, и с каждым она должна перемолвиться хотя бы парой слов. Вряд ли в такой ситуации кто-то будет блистать остроумием. Она спрашивала, сильно ли вы заняты сейчас, вы отвечали: «Да, мэм», она кивала: «Как мило!» – и шла дальше.

Но в более камерной обстановке королева позволяла себе пошутить, да еще как! Помню, как на другом приеме она подошла к виконту Линли и посоветовала ему обратить внимание на сестру, которая чувствует себя неважно и ушла к себе в комнату. Виконт активно пытался увильнуть. Тогда королева начала легонько шлепать его ладонью по лицу, приговаривая: «Не смей, – ШЛЕП, – мне, – ШЛЕП, – возражать, – ШЛЕП, – потому что, – ШЛЕП, – я, – ШЛЕП, – королева Англии!» Линли побежал к сестре, королева же, заметив, что я наблюдаю за разыгрывающейся сценой, подмигнула мне и вышла из зала.

Впрочем, не важно, насколько нормальными или, наоборот, странными казались мне члены королевской семьи – и когда жаловались на яркую раскраску «Астона Мартина», и когда спрашивали, сколько кокса я нюхаю перед выходом на сцену, и когда подмигивали после избиения племянника по щекам. Всякий раз в таких ситуациях меня посещала мысль: «Господи, что я здесь делаю? Я, простой музыкант из муниципального домика на Пиннер-роуд? Как я вообще здесь оказался?»

И только с Дианой все было иначе. Несмотря на статус и происхождение, она обладала способностью общаться легко и свободно, говорить со всеми на равных, казаться обычной девушкой, и в ее компании люди всегда чувствовали себя комфортно. Сыновья унаследовали это качество, особенно принц Гарри; он очень похож на мать, и его нисколько не привлекают официоз или протокольность.

Помните фото из лондонской больницы Миддлсекс, где Диана здоровается за руку с пациентом, больным СПИДом? В этом она вся. Не знаю, осознавала ли она тогда колоссальную важность своего поступка – наверное, все-таки да, – но этим фото она навсегда изменила отношение общества к СПИДу. А ведь Диана просто увидела больного, умирающего мучительной смертью, – и протянула ему руку. Обычный человеческий импульс: постараться успокоить несчастного, хоть как-то облегчить его страдания.

Но вернемся в 1981 год. Диана вошла в зал, и мы понравились друг другу с первого взгляда. А через некоторое время уже изображали, что танцуем чарльстон, и возмущенно свистели, негодуя на почти неслышимую музыку.

Диана всегда была душой компании и самой приятной гостьей на званых ужинах, вела себя без намека на чопорность, обожала посплетничать и откровенно отвечала на любые мои вопросы. Единственное, что удивляло, – то, как она говорит о принце Чарльзе. Никогда она не называла его по имени и уж тем более каким-то домашним прозвищем: только «мой супруг». Это звучало отстраненно и официально, хотя в самой Диане не было ни намека на официоз. Наоборот, ей не нравилось, как надменно и холодно держатся некоторые из членов королевской семьи.

Особенно потрясало, какое впечатление Диана производит на мужчин-натуралов. В ее присутствии они буквально ошалевали, она их словно околдовывала. Помню, во время работы над «Королем Львом» тогдашний глава «Диснея» Джеффри Катценберг прилетел в Англию, и мы устраивали для него и его жены Мэрилин ужин в «Вудсайде».

Я спросил, с кем бы в Британии они хотели познакомиться, и они, не раздумывая ни секунды, ответили: «С принцессой Дианой». Мы пригласили Диану, Джорджа Майкла, режиссера Ричарда Кертиса и его жену Эмму Фрейд, Ричарда Гира и Сильвестра Сталлоне – оба актера тогда тоже находились в Англии.

Мы и представить не могли, к чему это все приведет. Диана и Ричард Гир сразу почувствовали расположение друг к другу. Она уже рассталась с принцем Чарльзом, он только что развелся с Синди Кроуфорд, и вот теперь они сидели у нас в гостиной на полу возле камина, увлеченные беседой. Все остальные оживленно болтали, но что-то менялось в атмосфере. Судя по взглядам, которые Сталлоне бросал на Диану и Гира, он был явно не в восторге от пробуждающихся между ними чувств. Думаю, он пришел с твердым намерением обольстить Диану, а теперь его планы рухнули.

Наконец подали ужин. Мы переместились в столовую, гости расселись по местам. По крайней мере, почти все гости – кроме Дианы, Гира и Сильвестра Сталлоне. Мы подождали немного. Они не появлялись. Я попросил Дэвида пойти и отыскать их. Через некоторое время он вернулся вместе с пропавшими, но выражение лица у него было странное.

– Элтон, – шепнул он мне, – кажется, у нас тут сложилась… особая ситуация.

Как выяснилось, Дэвид обнаружил Сталлоне и Гира в коридоре. Они ссорились и наскакивали друг на друга, как петухи, – очевидно, из-за Дианы. Дэвид, пытаясь разрядить обстановку, сделал вид, что ничего не понял: «Эй, ребята! Пора за стол!» – но Сильвестр активно выказывал неудовольствие. После ужина Диана с Ричардом продолжили беседу у камина, Сталлоне же в расстроенных чувствах отправился восвояси. Мы с Дэвидом проводили его до двери.

– Ни за что бы не пришел, – прошипел он напоследок, – если б знал, что здесь будет наш чертов прекрасный принц! – И через паузу добавил: – Иначе она бы точно стала моей!

Мы едва дождались, пока его машина скроется из виду, и разразились хохотом. Диана и Ричард все так же сидели в гостиной, глядя друг другу в глаза. Она казалась совершенно невозмутимой; возможно, даже не поняла, что случилось. Или же такие сцены происходили постоянно и она к ним давно привыкла. После ее смерти много говорили о так называемом «эффекте Дианы» – о том, как она изменила отношение общества к королевской семье, к СПИДу, к булимии и психическим заболеваниям. Но каждый раз, как я слышал о пресловутом «эффекте», я вспоминал тот вечер у нас дома. Нам тогда довелось увидеть в действии еще один «эффект Дианы»: как она сводит с ума голливудских суперзвезд и они едва не устраивают кулачные бои во время званого ужина, борясь за ее внимание, словно глупые влюбленные подростки.

Много лет мы были с ней очень близкими друзьями, а потом неожиданно разошлись. Причиной стала книга, которую составил Джанни Версаче, – «Рок и короли». В книге представлены портреты, выполненные великими фотографами, такими, как Ричард Аведон, Сесил Битон, Херб Ритц, Ирвинг Пенн, Роберт Мапплторп. Все доходы от продаж книги предполагалось передать Фонду по борьбе со СПИДом, и Диана согласилась написать предисловие. А потом внезапно ушла в полный отказ. Думаю, Букингемский дворец не желал, чтобы член королевской семьи имел какое-то отношение к книге, где опубликованы фотографии обнаженных мужчин, задрапированных в полотенца. В последний момент Диана отозвала предисловие – она якобы представления не имела о содержании книги. Это было неправдой: Джанни показывал ей всю верстку, от начала до конца, и ей тогда все очень понравилось. Я писал ей, звонил, объяснял, сколько средств получит Фонд благодаря этой книге, напоминал, что она видела ее и все знала. Но в ответ получил холодное официальное письмо: «Уважаемый мистер Джон…»

На том все и кончилось. Я злился на нее, но вместе с тем тревожился, подозревая, что она отделилась от истинных друзей, говоривших ей правду, и окружила себя людьми, которые говорили ей то, что она хочет слышать, и поддакивали выдуманным ею после развода теориям о королевской семье. Из собственного опыта я знал, что это очень опасная, нездоровая ситуация.

Мы не общались с Дианой вплоть до убийства Джанни Версаче. В тот день после звонка Джона Рида, сообщившего мне о трагедии, сразу же позвонила она. Представить не могу, откуда она взяла мой новый номер телефона – мы ведь совсем недавно поселились в Ницце. Она сказала, что сейчас совсем недалеко от нас, в Сен-Тропе, на яхте Доди Файеда. Спросила, как я, говорил ли я с Донателлой. И потом добавила: «Пожалуйста, прости меня. Мне очень жаль. Я вела себя глупо. Давай снова дружить».

Она пошла вместе с нами на похороны Джанни и выглядела потрясающе – загорелая, с жемчужным ожерельем на шее. Все такая же нежная, заботливая, полная участия и тепла. Завидев ее, папарацци с ума посходили, будто перед ними явилась звезда мирового уровня… но ведь она и была такой! Репортеры не унимались всю службу, знай себе щелкали фотоаппаратами. Здесь я должен заметить: знаменитое фото, где Диана якобы утешает меня, заплаканного, – единственный момент службы, когда она ничего подобного не делала. Она просто наклонилась, чтобы взять предложенную Дэвидом мятную конфету. И слова утешения, которые она якобы сказала тогда, на самом деле звучали так: «Спасибо, я так люблю «Поло»[205].

Потом я написал ей письмо с благодарностью; она ответила, предложила патронировать мой Фонд по борьбе со СПИДом и спросила, не соглашусь ли я участвовать в ее благотворительных проектах. Мы договорились, что в следующий раз, когда будем в Лондоне, встретимся за обедом и все обсудим.

Но следующего раза не случилось.

Обожаю Берни еще и за то, что он способен без всяких церемоний заявить: последний альбом, написанный нами, – да-да, тот самый, что продался миллионами экземпляров, вошел в топ-десятку во всем мире, и чьи песни стали хитами – просто дерьмо, и нам необходимо срочно обсудить кризисные меры для того, чтобы такое вновь не повторилось.

В коммерческом плане мы с Берни были на подъеме. Выпустили два новых альбома – Made in England в 1995 году и The Big Picture осенью 1997-го. Оба прошли на ура и стали платиновыми везде, от Австралии до Швейцарии. Но Берни считал, что The Big Picture никуда не годится. Ему не нравилось все: музыка, слова, аранжировки, то, что альбом записывался в Англии и ему приходилось прилетать на сессии из Штатов. «А главное, это не музыка, а просто куча идиотического, скучного, массово-попсового дерьма». Так сказал Берни, сидя на террасе нашего дома в Ницце три года спустя после выхода альбома. И добавил: «Это худший из всех наших альбомов».

Я и сам не большой поклонник The Big Picture, но, на мой взгляд, Берни преувеличивал. Альбом уж точно не хуже, чем Leather Jackets, хотя, говоря по правде, сравнение не совсем уместно. Как вы помните, Leather Jackets – скорее не альбом, а упражнения в написании музыки под ударными дозами кокаина, можно сказать, клинический случай. Мои вялые отговорки не подействовали: нет, настаивал Берни, The Big Picture еще хуже.

Я не соглашался. Берни явно был встревожен, причем настолько, что не поленился прилететь из Америки на юг Франции, чтобы высказать свое мнение лично. И в его словах была доля истины. В то время я часто слушал альбом Heartbreaker Райана Адамса. Типичный автор и исполнитель классического кантри-рока, его легко представить на сцене «Трубадура» в семидесятые годы, но в его музыке чувствовалась такая сила и новизна, что по сравнению с ней The Big Picture казался консервативным и даже устаревшим.

Возможно, я вкладывал мало души в свои сольные альбомы. После громкого успеха «Короля Льва» меня все больше интересовали кино и театральные постановки. Я написал саундтрек к комедии «Муза»[209], инструментальную композицию для «Женских сплетен» – британской комедии, которую продюсировал Дэвид. Я писал не песни, а музыкальные отрывки определенной продолжительности: внимательно смотрел фильм, а потом сочинял к нужным сценам тридцати- или сорокасекундное сопровождение. Я думал, это будет скучно, но потом искренне полюбил это занятие. При правильном отношении оно по-настоящему вдохновляет: ты сразу видишь, какое огромное значение имеет музыка – коротенький проигрыш способен полностью изменить настроение эпизода, насытить его эмоциями.

Мы с Тимом Райсом написали песни для мультипликационного фильма студии DreamWorks «Дорога на Эльдорадо» – того самого, о котором договаривались с Джеффри Катценбергом. Потом занялись мюзиклом «Аида». Работать над ним было куда сложнее, чем над «Королем Львом», все время возникали проблемы с декорациями, менялись режиссеры и художники-постановщики, а на одном из предпремьерных просмотров я вообще в ярости вылетел из зала: обнаружил, что в аранжировку нескольких песен не внесли предложенные мною изменения. Ну что ж, если они не прислушиваются к вежливой просьбе, так пусть теперь глохнут от злобного топота по проходу!

Но сложности в работе – как и мой топот – окупились сторицей. Мюзикл шел на Бродвее четыре года, мы получили премию «Грэмми» и «Тони» за лучшую партитуру.

А передо мной тем временем уже начала маячить новая идея. Мы поехали на Каннский кинофестиваль посмотреть фильм «Билли Эллиот», и, боюсь, там я опять привлек к себе внимание. Я представления не имел, о чем фильм, думал, это всего лишь веселая британская комедия с Джули Уолтерс. Не был готов к глубокому эмоциональному потрясению. Господи! Сцена, где отец видит, как его сын танцует в зале, и осознает, что у мальчика дар, не понимая, какой именно… Финал, когда отец приходит на выступление сына и его переполняют гордость и любовь – все это трогало самые больные струны моей души. Как будто кто-то взял историю моих отношений с отцом и закончил ее хэппи-эндом. В общем, я так расклеился, что Дэвиду пришлось буквально выводить меня из зала. Если б не он, я бы и сейчас сидел там, содрогаясь от рыданий.

Тем не менее я собрал волю в кулак и решил встретиться с создателями фильма. Мы разговаривали с режиссером Стивеном Далдри и сценаристом Ли Холлом, и в беседе Дэвид заметил, что, на его взгляд, на основе фильма можно сделать отличный мюзикл. Мне идея сразу понравилась, как и Ли Холлу. Единственное, Ли хотел знать, кто напишет тексты. Да он сам и напишет, заявил я. Это его история, он родом из Изингтона, где происходит действие фильма. Ли сказал, что никогда в жизни не писал стихов, но, пожалуй, попробует.

Увидев готовые тексты, я не поверил своим глазам: как же так, ведь Ли – натурал, откуда он все знает? Я не изменил ни единого слова, более того, он написал такие тексты, с какими никогда прежде мне не приходилось работать. Жесткие, с политическим подтекстом: «Считаешь, кокни, ты крутой? А ну, разинь пошире глотку: пока ты там митинговал, я отодрал твою красотку». Там были тексты с пожеланием смерти Маргарет Тэтчер. И песня под названием «Все танцоры – педики», которая, впрочем, не вошла в финальный вариант спектакля.

В общем, передо мной стояли совершенно новые интересные задачи. И в сравнении с ними запись двадцать седьмого альбома Элтона Джона казалась навязшей в зубах рутиной.

А что, если сломать ситуацию, то есть разрушить рутину? В Ницце Берни с воодушевлением вспоминал, как мы работали над альбомами в семидесятые – записывали песни на катушки, не делали огромного количества наложений, и основным элементом в общем звучании всегда был мой рояль. Забавно, но я с недавних пор задумывался о том же. Возможно, потому, что как раз посмотрел фильм Кэмерона Кроува «Почти знаменит» – своеобразное признание в любви к рок-музыке начала семидесятых, которую в фильме поет вымышленная группа Stillwater. В одной из сцен там звучит моя песня Tiny Dancer, группа исполняет ее во время автобусного турне. Благодаря фильму старая песня стала хитом – все давно забыли, что сингл в 1971-м с треском провалился: в Америке она тогда не вошла даже в первые сорок, а в Британии ее вообще решили не выпускать отдельной пластинкой. Наверное, зрители фильма не догадывались, что это такое и кто эту песню написал. На меня же «Почти знаменит» подействовал на подсознательном уровне; я начал вспоминать, каким сам был в те годы, как писал музыку, и как ее воспринимали люди.

Нет, я не хотел повернуть время вспять, меня никогда не привлекало создание композиции в стиле ретро. Ностальгия для музыканта – ловушка; вспоминая «старые добрые дни», ты всегда видишь их сквозь розовые очки (особенно это касается меня самого, что простительно, потому что я и в самом деле носил очки со стеклами розового цвета с прилепленными к ним перьями и встроенной иллюминацией). Но как только ты убеждаешь себя в том, что в прошлом все было лучше, чем в настоящем, можешь прекращать писать музыку и спокойно уходить на пенсию.

Я же хотел попробовать вернуть дух того времени, его непосредственность, свежесть – то, что я слышал в композициях Райана Адамса. И работать иначе: сосредоточиться только на музыке, отпустить себя на волю, не думать, станет ли та или иная песня хитом. Другими словами, «назад в будущее».

Именно так мы и создавали наш следующий альбом – Songs From the West Coast. Он вышел в октябре 2001 года и получил такие восторженные отзывы, каких я не видел долгие годы. Берни написал мощные, прямолинейные и откровенные тексты: I Want Love, Look Ma, No Hands. И American Triangle – жесткую, даже агрессивную песню о том, как в 1998 году гомофобы убили в Вайоминге Мэттью Шепарда. Мы работали в той самой лос-анджелесской студии, где записывались годами; как оказалось, новый продюсер Пат Леонард, больше всего известный своим сотрудничеством с Мадонной, обожает музыку семидесятых. Забавно: он, соавтор Like A Prayer и La Isla Bonita, с ума сходил по группе Jethro Tull[210]. Наверное, если бы Мадонна играла на флейте, стоя на одной ноге, он бы чувствовал себя абсолютно счастливым человеком.

В итоге альбом получился очень калифорнийским. В Калифорнии пишется совсем по-другому, иначе, чем в Лондоне, где каждый день брызжет дождь. Тепло как будто проникает в каждую твою клетку, ты расслабляешься, и в музыке потом словно сияет солнце. Мне понравился альбом, и с тех пор в работе я всегда использовал такой подход: вспоминал о том, что было сделано в прошлом, пропускал это через себя и писал по-новому. Так было и со следующим альбомом Peachtree Road – создавая его, я думал о музыке стилей кантри и соул, чье влияние ощущается в альбоме Tumbleweed Connection, особенно в песне Take Me To The Pilot. The Captain and the Kid стал сиквелом нашего старого альбома Captain Fantastic and the Brown Dirt Cowboy – Берни написал стихи о том, что происходило с нами во время американских гастролей 1970 года и после этого: от дурацкого красного автобуса в аэропорту и до временного прекращения нашего сотрудничества. The Diving Board мы записывали только с басистом и ударником, как в самом начале с первой группой Элтона Джона, но применяли новые приемы и между песнями поставили инструментальные проигрыши. Работая над Wonderful Crazy Night, я держал в голове поп-композиции из Don’t Shoot Me I’m Only the Piano Player и Goodbye Yellow Brick Road. А Wonderful Crazy Night я записывал уже в 2015 году, надо сказать, мучительно, потому что хотел, чтобы музыка создавала ощущение легкости, веселья и свободы и чтобы обязательно звучала двенадцатиструнная гитара.

Впервые это случилось 2009 году в Южной Африке, в Соуэто, в Центре помощи детям с ВИЧ-инфекцией. Сироты, вынужденные встать во главе семьи из-за потери родителей, или просто брошенные дети получали здесь все, что им требуется, – от горячей еды до полезных советов и помощи со школьными заданиями. Центр финансировался Фондом по борьбе со СПИДом Элтона Джона, и мы приехали, как говорится, принимать работу: разговаривали с женщинами, управляющими центра, встречались с детьми, слушали, как все устроено.

Маленький мальчик в яркой узорчатой рубашке – такие ввел в моду Нельсон Мандела – подарил мне ложечку, символ сахарной индустрии Южной Африки. Но после этого он не ушел в сторонку и не сел с другими детьми. Не знаю почему. Конечно же, он и представления не имел, кто я, наверное, просто почувствовал симпатию. Его звали Нуса, и все время нашего визита в Центр он так и не отходил от меня. А я держал его за руку и корчил рожицы, чтобы рассмешить. Чудесный мальчуган. Я с ужасом думал о том, как он живет во внешнем мире, за стенами Центра: нам рассказывали, что СПИД в Южной Африке разрушил жизнь множества семей, и детям, конечно, пришлось тяжелее всего. Куда он пойдет отсюда? Кто или что его ждет?

Внезапно я осознал, что мои чувства к мальчику – не просто жалость или умиление. Это проблеск чего-то более важного и значимого, чему я пока не нахожу определения. Своими мыслями я поделился с Дэвидом:

– Чудесный мальчик, правда? Он сирота, и ему нужна семья. Что думаешь?

Дэвид смотрел на меня изумленно. Он поднимал тему создания полноценной семьи и раньше: идея усыновления детей однополой парой уже не считалась чем-то невероятным. Но каждый раз, как он заговаривал об этом, я приводил столько доводов против, что ему оставалось только смириться.

Не подумайте, я обожаю детей. У меня множество крестников и крестниц, некоторые из них знаменитые, как Шон Леннон или Бруклин и Ромео Бекхэмы, некоторые из обычных семей, как, например, сын моего наставника в «анонимных алкоголиках». И всех я очень люблю. Но собственные дети – совсем другое дело. Мне слишком много лет. У меня куча устоявшихся привычек. Я много гастролирую и редко бываю дома. Я страстный коллекционер фарфора, фотографий и современного искусства – а всем этим предметам противопоказаны игры в швырялки, размалевывание цветными карандашами, обмазывание пастой мармайт[221] и прочие милые забавы, любимые маленькими детьми. У меня слишком много дел, и для отцовства нет места.

Нет, я не капризничал, не изображал сердитого дядю. Просто говорил Дэвиду правду. Но в глубине души понимал: все мои возражения уходят корнями в собственное детство. Воспитание детей – огромная ответственность, и я на своем опыте убедился, как тяжело живется ребенку, если родители не в состоянии взять эту ответственность на себя. Каждый из нас хочет верить, что не повторит ошибок своих родителей. А что, если не получится? Невозможно вынести мысль о том, что мои дети будут страдать так же, как страдал я.

В общем, я упорствовал в своем нежелании стать отцом, и вот теперь, в Соуэто, предложил задуматься об усыновлении. Неудивительно, что Дэвид растерялся. Как, впрочем, и я сам. Что, вообще, происходит? На этот вопрос ответа не было, но я точно знал: только что случилось нечто и без всякой моей воли. Словно на шестом десятке во мне внезапно пробудился отцовский инстинкт, примерно так, как в двадцать один год проснулось либидо.

Впрочем, все это тогда прошло мимо. Мы расспросили людей и быстро выяснили, что мальчик живет в относительно приличных условиях, с бабушкой, сестрой и еще одной родственницей; за ним хорошо ухаживают, у него крепкая любящая семья.

Увидев, как сильно Нуса привязался ко мне, его сестра даже расплакалась – испугалась, что у нее заберут брата. Вопрос решился сам собой. Оторвать мальчика от корней и перевезти в Англию – сомнительная помощь; лучше уж позаботиться о будущем ребенка в его родной стране. Позже мы с Нусой несколько раз встречались – я приезжал в ЮАР на гастроли или по работе, связанной с Фондом. Он выглядел чудесно и, без сомнения, чувствовал себя счастливым.

Странный случай, но я быстро выкинул его из головы, зная, что мы поступили правильно. И вернулся к своим прежним убеждениям. Мы с Дэвидом больше не поднимали эту тему – пока в том же самом году не прилетели в Украину.

В Донецке, крупном индустриальном городе в центре страны, находился детский дом для детей с подозрением на ВИЧ-инфекцию. Не каждый ребенок заражается от ВИЧ-позитивной матери; если анализ у него оказывался положительным, он начинал получать антиретровирусную терапию и особый уход. Мы привезли с собой еду, памперсы, учебники – не бессмысленные безделушки, а то, что на самом деле нужно детям и тем, кто о них заботится. Я сыграл Circle Of Life на пианино, которое сам и подарил этому детскому дому.

Сразу после выступления ко мне подбежал маленький мальчик, я взял его на руки и обнял. Его звали Лев, в год и два месяца он выглядел гораздо младше, совсем крошечный малыш. Его история была страшная. Отца осудили за то, что он задушил девочку-подростка. ВИЧ-положительная мать, хроническая алкоголичка, болела еще и туберкулезом и не могла воспитывать своих детей. Заражен ли Лев, пока не выяснили, но его старший единоутробный брат Артем оказался ВИЧ-позитивным. У Льва были светлые волосы, карие глаза и ясная, радостная улыбка, совсем не сочетающаяся с окружающим миром и горестями, выпавшими на его долю. Он улыбался, и мое сердце таяло.

Я не спускал его с рук. То, что произошло в Соуэто – чем бы оно ни было, – случилось со мною снова: внезапно я ощутил глубокую сильнейшую взаимосвязь с этим ребенком. Эмоциональное восприятие в те дни у меня и без того было обострено: несколько дней назад внезапно ушел из жизни Гай Бабилон, клавишник, который одиннадцать лет проработал у меня в группе. Всего пятьдесят два года! Казался абсолютно здоровым, занимался спортом… и вдруг сердечный приступ во время заплыва. Это еще раз напомнило мне, что человек не вечен и мы не знаем, что ждет нас за поворотом. Возможно, скоропостижная смерть Гая заставила меня осознать, в чем заключаются истинные жизненные ценности и что важнее всего именно для меня. Зачем же подавлять в себе истинные чувства, тем более такие фундаментальные, как желание стать отцом?

Все ушли, я остался в комнате поиграть со Львом. Никак не мог от него оторваться. Наконец меня нашел Дэвид. Едва он ступил на порог, как я выложил все без обиняков:

– Дэвид, этого милого малыша зовут Лев, и он сирота. Он сам нашел меня, не я его. Это судьба. Вселенная подает нам знак, и мы должны усыновить его.

Дэвид изумился еще больше, чем тогда в Соуэто. Он явно не ожидал, что в ответ на дежурный вопрос: «Чем занимаешься?» – услышит пламенную речь о вселенной и знаках судьбы. Но он сразу понял: я говорю серьезно. Он попросил меня не торопиться и ничего никому не рассказывать, а он постарается быстро выяснить все о Льве, о ситуации в его семье и сможет ли мальчик покинуть детский дом до того, как станет ясен его ВИЧ-статус.

Всю сознательную жизнь я был профессиональным музыкантом, и никогда мне не надоедало выступать вживую. Иногда накатывала усталость – например, во время скитаний по кабаре с Долговязым Джоном Болдри или в середине семидесятых из-за сильного переутомления. Но на самом деле я всегда обожал живые концерты. Торжественно объявив об уходе со сцены, я возвращался через несколько недель. И всю жизнь меня не оставляло удивительное ощущение, которое испытываешь перед выходом на сцену: волнение, немного страха, потом прилив адреналина.

Я благодарен Богу за это потрясающее ощущение. Оно как наркотик: ты можешь устать от бесконечных переездов, от рекламных акций, от всего, что творится вокруг выступлений, – но не от самой сцены; уникальное ощущение «накануне выхода» все равно заставит тебя вернуться. Ты точно знаешь, что даже на самом неудачном шоу – при плохом звуке и «тяжелом» зрителе, в старом и плохо оборудованном зале – на сцене все равно произойдет чудо: вспыхнет искра вдохновения. И песня, которую ты пел и играл тысячи раз, неожиданно оживит давно забытые воспоминания. Музыка всегда преподносит сюрпризы. Правда, спустя лет эдак тридцать появляется чувство, что ничего нового уже не может случиться. И проще всего тогда сказать себе, что ты сделал все возможное и невозможное на сцене – разве что не умер прямо на ней.

Я выступал трезвым, выступал пьяным, и, к моему огромному стыду, выступал под непомерными дозами наркотиков. Я давал концерты, которые возносили меня высоко в небеса или, наоборот, бросали в пропасть отчаяния. Я играл на рояле, прыгал на рояль, падал с рояля, сталкивал рояль со сцены, иногда задевая кого-то из зрителей, и потом всю ночь просил у них прощения. Я выступал с кумирами моего детства и величайшими артистами мира, а еще – с безнадежными бездарями, которым следовало вообще запретить выходить на сцену, или даже с группой парней-стриптизеров, наряженных в костюмчики мальчиков-скаутов. Я выходил на сцену, одетый как женщина, как кот, как Минни-Маус, как Дональд Дак, как генерал Руритании[223], как мушкетер, как женщина-мим и (правда, очень редко) как нормальный человек. Мои концерты прерывались бомбежками и студенческими митингами против войны во Вьетнаме. А также моими собственными истериками – в приступе ярости я убегал со сцены, но быстро возвращался обратно, ругая себя за то, что снова не справился с эмоциями. В Париже из зрительного зала в меня бросались хот-догами; в Северной Каролине, в костюме цыпленка, я потерял сознание, выкурив трубку гашиша, и рухнул на землю – группа тогда решила, что меня застрелили. А однажды, желая сделать сюрприз Игги Попу, я выскочил на сцену одетый гориллой. Не самая блестящая из моих идей. Дело было в 1973 году, накануне вечером я побывал на концерте его группы The Stooges и пришел в восторг – полная противоположность тому, что делаю я, но какая же замечательная музыка! Невероятная энергетика, фантастическое звучание, и вдобавок Игги прыгает по сцене как человек-паук. На следующий день я снова отправился на их концерт: они выступали неделю подряд в клубе «Ричардс» в Атланте. Арендовал костюм гориллы – решил, будет забавно выскочить в таком виде на сцену, чтобы, так сказать, поддержать общую атмосферу анархии и разгула. Для меня это стало серьезным уроком: если ты надел костюм гориллы, чтобы сделать кому-то сюрприз, заранее убедись, что этот кто-то перед концертом не принял неимоверное количество кислоты и способен отличить настоящую гориллу от человека, одетого гориллой. Меня встретили не раскаты хохота, а крики ужаса – Игги Поп, визжа, бросился наутек. В следующую минуту я осознал, что уже не стою на сцене, а лечу по воздуху на очень большой скорости. Один из участников группы, решив, что фронтмену нужна помощь, взял меня в охапку и швырнул вниз со сцены.

Так что теперь вы понимаете, почему я считал, что на живых концертах ничего нового со мной уже не может произойти. Но именно в тот момент, когда ты начинаешь так думать, жизнь берет тебя за шкирку и показывает, что ты в корне не прав. И вот я заканчиваю выступление в Лас-Вегасе, встаю из-за рояля, последние аккорды Rocket Man затихают в углах зала. 2017 год. Я иду по сцене «Колизея», кланяясь зрителям, подбадривая тех поклонников, которые кричат и хлопают громче всех. Вроде все как обычно, кроме одного: в этот самый момент под грохот аплодисментов и перед лицом ничего не подозревающей публики я обильно мочусь в надетый под костюм памперс для взрослых. Пописать прямо на сцене в огромный подгузник – это нечто действительно новое, открытие неизведанной ранее территории. У рака простаты не слишком много положительных сторон, но, по крайней мере, есть одна – я пережил совершенно новый для себя сценический опыт.

Мое прощальное турне стартовало восьмого сентября 2018 года в Аллентауне, в штате Пенсильвания. Дэвид устроил именно такой роскошный праздник, о котором я мечтал. Площадка для первого выступления была выбрана идеально, песни сопровождал фантастический видеоряд: анимация, благодаря которой ожила обложка альбома Captain Fantastic, старые кадры, иллюстрирующие каждый этап моей карьеры, стильные клипы, снятые современными режиссерами. Тони Кинг следил за тем, чтобы все прошло безупречно: полвека назад он ворвался в мою жизнь, необычный, экстравагантный, и я полностью доверял его эстетическому вкусу. Отзывы вышли превосходные – кажется, в последний раз я читал такие, когда еще гордился пышной шевелюрой, и критики половину статьи посвящали объяснениям, кто я такой. Но самым трогательным казалось общее ощущение светлой грусти: сожаление о том, что я завязываю с гастролями, и сознание того, что закончилась целая эпоха.

Где-то между первыми концертами турне я впервые посмотрел черновую версию фильма «Рокетмен». Дэвид волновался, ожидая моей реакции. То, что Терон Эджертон – правильный выбор, я понял, когда услышал, как он поет Don’t Let The Sun Go Down On Me, – он не останавливался и не кричал, что сейчас придушит продюсера и что песню надо отдать Энгельберту Хампердинку. Безусловно, шаг вперед по сравнению с тем, как впервые исполнял ее я. Я пригласил Терона в «Вудсайд», заказал карри, мы долго болтали, и я дал ему почитать свои старые дневники, которые сохранились еще с начала семидесятых. Мне хотелось, чтобы он почувствовал, какой была тогда моя жизнь. Эти дневники – невероятно забавные; я записывал все, что происходило, иногда это выглядело ужасно нелепо. «Проснулся. Убрался в доме. Смотрел по телевизору футбол. Написал музыку к Candle In The Wind. Поехал в Лондон. Купил «Роллс-Ройс». На ужин приходил Ринго Старр». Думаю, так я пытался создать видимость нормальности – несмотря на то что вокруг творилось безумие.

Во время съемок я старался держаться подальше от съемочной площадки и не отсматривал материал. Для актера нет ничего ужаснее, чем обнаружить, что за ним наблюдает его персонаж. Но когда я впервые увидел весь фильм… я чувствовал себя примерно так, как на первом просмотре «Билли Эллиота». Началась сцена в доме бабушки на Пиннер-Хилл-роуд, мама, папа и бабуля поют там I Want Love – и я сразу расплакался. Слова этой песни Берни писал о себе, о мужчине средних лет, оставившем позади несколько неудачных браков и раздумывающем, придет ли к нему когда-то новая любовь. Но эта песня вполне могла быть написана и о людях, живших в том доме. Ощущение истинности – вот что важно для меня. Так и с этой книгой: я хочу, чтобы когда-нибудь, возможно, лет через сорок, мои дети прочли ее и поняли, какой была моя жизнь и как я ее ощущал.

Благодарю всех, кому было интересно узнать историю моей удивительной жизни.

Спасибо всем, кто сделал ее удивительной.

Все фотографии предоставлены автором и его членами семьи, за исключением следующих:

Стр. 3, верхнее фото слева © Edna Dwight

Стр. 3, верхнее © Mercury Records Ltd

Стр. 5, верхнее © Mike Ross / Lickerish Syndication

Стр. 5, нижнее © Barrie Wentzell

Стр. 6 верхнее, стр. 10 по середине любезно предоставлены Rocket Entertainment

Стр. 6, среднее, photograph by David Larkham

Стр. 6, нижнее, photograph by Don Nix © OKPOP Collection / Steve Todoroff Archive

Стр. 7, верхнее © Bob Gruen / www.bobgruen.com

Стр. 7, нижнее © Anonymous / AP / Shutterstock

Стр. 8, верхнее © Michael Put land / Getty Images

Стр. 8, нижнее © Bryan Forbes

Стр. 9, верхнее © MARKA / Ala my Stock Photo

Стр. 9, нижнее справа; стр. 11 верхнее и нижнее; стр. 12, верхнее и нижнее © Sam Emerson (предоставлено Rocket Entertain ment)

Стр. 10, верхнее © May Pang

Стр. 10, нижнее © Mike Hewitson

Стр. 13, верхнее © Terry O’Neill / Iconic Images

Стр. 14, верхнее © Ron Galella / WireImage

Стр. 14, нижнее © Northcliffe Collection / ANL / Shutterstock

Стр. 15, верхнее © Chris Mor ris / Shutterstock

Стр. 15, нижнее © Alan Cozzi / courtesy of Watford FC

Стр. 16, верхнее © Richard Young

Стр. 16, нижнее © Pete Still / Redferns

Стр. 17, верхнее © Alan Berliner / Berliner Studio

Стр. 17, нижнее, photograph by Eugene Adebari

Стр. 18, верхнее, photograph by Herb Ritts © Herb Ritts Foundation

Стр. 18, нижнее слева © Rich ard Young / Shutterstock

Стр. 18, нижнее справа © AF archive / Alamy Stock Photo

Стр. 19, верхнее слева © Greg Gorman

Стр. 19, внизу © KMazur / WireImage

Стр. 20 © Mario Testino, David Furnish and Elton John, Paris, 1997

Стр. 21, наверху, photograph by Charles Green

Стр. 21 внизу, стр. 23 вверху справа, внизу слева и внизу справа; стр. 24, посередине © David Furnish

Стр. 22 верхнее слева и справа © Sam Taylor-Johnson

Стр. 22, внизу © Johnnie Shand Kydd

Стр. 23, верхнее слева © Matthew Baron

Стр. 24, верхнее © James Turano

Стр. 24 внизу, photograph by Greg Gorman © HST Global (предоставлено Rocket Entertainment)

1948-й, мне один год.

С матерью Шейлой Дуайт в саду возле бабушкиного дома номер 55 по Пиннер-Хилл-Роуд.

На фоне Букингемского дворца с мамой и дедом Фредом Харрисом. Июнь 1950 года.

Стоило мне один раз услышать мелодию, и я легко подбирал ее на слух.

С отцом. Тот редкий случай, когда он не читает мне лекции об аморальном влиянии Литтл Ричарда.

Самый обычный ученик. В средней школе в Пиннере.

1965 год, «Блюзология», фото с вкладыша из вышедшей синглом пластинки с песней «Come Back Baby». Вкладыш с текстом и нотами напечатали в отчаянной надежде на то, что кто-то, кроме нас, решит петь эту песню.

Брат, которого у меня никогда не было. Берни, мой кузен Пол и я (к счастью, увлечение усами длилось недолго). В заднем ряду – мама, тетя Уин и тетя Мэвис.

Фроум Корт – дом, на втором этаже которого мы с Берни жили у мамы и Дерфа.

Апрель 1969 года. Я возле моего нового имения «Хиллман Хаски».

Гениальный аранжировщик Пол Бакмастер демонстрирует свой неповторимый стиль во время записи альбома Elton John. 1970 год.

Мы с Берни на рекламном фото 1970 года, когда начала расти популярность нашего нового альбома.

1970 год, «Трубадур». Если бы я в истерике улетел домой и не выступил здесь, моя жизнь сложилась бы иначе.

Вечер, изменивший все. На сцену «Трубадура» я вышел в желтом комбинезоне и футболке, усыпанной звездами.

Мой кумир. Мы с Леоном Расселом в Нью-Йорке в 1970 году. Представьте себе, как вы играете самый важный в своей жизни концерт и видите в зрительном зале это лицо.

Шэрон и Берил. Мы с Джоном Ридом, юные, влюбленные. 1972 год.

От Брайана Форбса я узнал очень много об искусстве. На этом фото я с явным восторгом открываю для себя что-то новое в его книжном магазине в «Вирджиния Уотерс».

В костюмерной театра Шоу с принцессой Маргарет и ее мужем лордом Сноуденом. Принцесса пригласила меня и мою группу на незабываемый ужин.

Ди, я, Дейви и Найджел в шато Д’Эрувиль в 1972 году. Обратите внимание на то, как я одевался во время студийных записей.

Невероятно: вчера еще никому не известная британская поп-звезда получает свои первые золотые диски. Стивен Джеймс, Берни, я и Дик Джеймс в офисе лейбла DJM.

С любимой бабушкой Айви Сьюэлл.

Любимое занятие – подшучивать над Родом Стюартом.

Ее Величество Тони Кинг со своим верноподданным Джоном Ленноном, выглядывающим из-под юбки.

Багажные бирки корабля SS France, во время путешествия на котором я написал альбом Captain Fantastic and the Brown Dirt Cowboy и шокировал игроков в бинго.

Репетиция с Джоном Ленноном на студии «Рекорд Плант» в Нью-Йоркенакануне концерта в День благодарения на Мэдисон Сквер Гарден.

Как на подиуме: на фоне самолета «Старшип», перекрашенного в соответствии с моими пожеланиями.

«Говорите, в этом я не смогу петь? Ну, это уже не ваши проблемы»: любитель «скромных» сценических нарядов. Середина 1970-х.

За рулем выкрашенного золотой краской гольф-карта с прикрепленными спереди галстуком-бабочкой и очками с иллюминацией. По выражению лица видно, в каком я «восторге».

С великолепной Билли Джин Кинг, вдохновительницей песни «Philadelphia Freedom», и с Берни, автором текста этой же песни.

Семидесятые годы. С Берни в Лос-Анджелесе, в доме на Тауэр Гроув Драйв. Результат неудачного окрашивания – налицо, точнее, на моем черепе.

Выступление со Стиви Уандером на стадионе «Уэмбли» в 1977 году. Еще немного – и я в очередной раз сделаю заявление о своем уходе со сцены.

В клубе «Студио 54» на вечеринке Роберты Флак. Я, Энди Уорхол, Джерри Холл и Ахмет Эртенгун. Очевидно, это начало вечеринки: глаза у меня пока смотрят не в разные стороны.

В Ленинграде с Рэем Купером в 1979 году.

В костюме Дональда Дака я не мог ни ходить, ни сидеть. Концерт в Центральном парке в Нью-Йорке, 1983 год.

Еще одно великое партнерство в моей карьере: менеджер футбольного клуба «Уотфорд» Грэм Тейлор обсуждает тактику игры с президентом клуба.

За сценой шоу «Live Aid» с великим Фредди Меркьюри. Queen на этом концерте затмила всех, Фредди шутит, что на сцене я был похож на королеву-мать.

Джордж Майкл решил оставить легкомысленную поп-музыку. Ради такого случая на прощальный концерт группы Wham! я явился в костюме Рональда Макдональда. 1986 год.

Мы с Берни и Райан Уайт, 1988 год. Тогда я еще не знал, что знакомство с Райаном спасет мне жизнь.

Отныне всегда трезвый, но никогда не упускающий случая разыграть Рода Стюарта. Собираюсь выйти на сцену без объявления и сесть Роду на колени.

Фото, сделанное Хербом Риттцем в 1992 году. Лиз Тейлор я знал давно – она была очаровательна, и ей хватило духу заставить Голливуд обратить внимание на проблему СПИДа гораздо раньше, чем на это решился я.

За сценой «Эрлз Корт» с принцессой Дианой, май 1993 года.

За работой над саундтреком «Короля Льва». На мой взгляд, фильм получился замечательный.

С Дэвидом Фёрнишем, влюбленные по уши и с ног до головы в «Версаче».

Дэвид, Джанни Версаче, я и партнер Джанни Антонио Д’Амико в доме Джанни на озере Комо.

«Оскаровские» фандрайзинговые приемы, основанные моим Фондом по борьбе со СПИДом, проходят ежегодно с 1993 года. Фото с 10-го юбилейного мероприятия, с Дензелом Вашингтоном и Холли Берри, получившими «Оскар» за лучшую мужскую и лучшую женскую роли.

Мы с Дэвидом в отеле «Ритц» в Париже. 1996 год, фото Марио Тестино.

Мы с Дэвидом, мама и Дерф в день, когда я удостоился рыцарского титула.

Ингрид Сиши, к которой я относился как к давно потерянной сестре, демонстрирует мастерство перевоплощения в одном из моих париков.

21 декабря 2005 года: мы с Дэвидом вступили в официальное гражданское партнерство. Я счастлив, как никогда в жизни.

Я беспокоился, что заключение партнерства в Гилдхолле в Виндзоре вызовет протесты среди населения, но люди несли нам подарки и домашнюю выпечку.

С тетей Уин на праздновании заключения гражданского партнерства. Мамы, которая в тот день доставила мне много проблем, на этом фото нет.

Первые шаги нашего сына Закари. Лос-Анджелес, 2011 год.

Завтрак с Закари дома в Ницце. Отцовство – самое неожиданное событие в моей жизни. И самое прекрасное.

Передаю опыт шопинг-мастерства сыновьям.

Леди Гага (без регалий) выполняет приятные обязанности крестной матери.

Дети тоже работают. Закари и Элайджа вместе со мной на сцене «Цезарь Паласа» в Вегасе.

С Аретой Франклин накануне ее последнего выступления вживую на гала-концерте в честь 25-летия основания Фонда по борьбе со СПИДом. Нью-Йорк, ноябрь 2017 года.

С Берни Топином во время прощального турне, 2018 год. Спустя 50 лет – все еще полные противоположности. И все еще лучшие друзья.

Magical Mystery Tour – девятый студийный альбом группы The Beatles. Записан в студиях Abbey Road Studios и Olympic Sound в 1967 году.

The Mothers of Invention – американская рок-группа из Калифорнии под руководством Фрэнка Заппы.

Третий студийный альбом группы The Who, выпущенный в 1967 году.

Axis: Bold As Love – второй альбом группы The Jimi Hendrix Experience.

Доктор Джон (англ. Dr. John) – американский музыкант, известный своим эклектическим подходом к музыкальному творчеству.

Восьмой студийный альбом 1967 года американского автора-исполнителя Боба Дилана.

Джон Уильям Болдри (более известный как Долговязый Джон Болдри, англ. Long John Baldry) – британский исполнитель, сыгравший важную роль в развитии блюза и ритм-энд-блюза в своей стране.

Британская группа, выступавшая в стилях ритм-энд-блюз и соул.

Джеймс Джозеф Браун-мл. (англ. James Joseph Brown Jr.) – американский певец, признанный одной из самых влиятельных фигур в поп-музыке XX века. «Крестный отец соула».

Данталиан или Данталион – мифологический демон, Герцог Ада.

Джули Дрисколл (англ. Julie Driscoll) – британская певица и актриса.

Брайан Огер (англ. Brian Auger) – британский клавишник, пианист и органист.

Песня Джона Болдри.

Hoochie Coochie Man – блюзовый стандарт, написанный Вилли Диксоном и впервые исполненный Мадди Уотерсом в 1954 году.

Great American Songbook, GAS – переносное собирательное название ряда лучших американских песен, написанных в 1920—1960-х годах для бродвейских мюзиклов, голливудских кинофильмов и звукозаписывающих студий. По сей день песни остаются ключевым элементом репертуара джазовых музыкантов.

Моды (англ. Mods от Modernism, Modism) – британская молодежная субкультура, сформировавшаяся в конце 1950-х годов и достигшая пика в середине 1960-х годов.

«Выбор домохозяек» (англ. Housewives’ Choice) – утренняя музыкальная программа «по заявкам слушательниц» радио Би-би-си, выходившая в эфир с 1946 по 1967 год.

Аннунцио Паоло Мантовани (итал. Annunzio Paolo Mantovani) – скрипач, пианист, дирижер и композитор, создатель популярного в Америке и Европе оркестра легкой музыки.

Литл Ричард (также пишут «Литтл Ричард»; англ. Little Richard) – американский певец, пианист и композитор, стоявший у истоков рок-н-ролла.

Джерри Ли Льюис (англ. Jerry Lee Lewis) – американский певец, пианист, композитор, один из основоположников и ведущих исполнителей рок-н-ролла.

Рэй Чарльз (англ. Ray Charles) – американский эстрадный певец (баритон) и пианист. Пел в различных стилях, особенно прославился как исполнитель в стилях соул и ритм-энд-блюз.

«Либерти Рекордз» (англ. Liberty Records) – международный лейбл звукозаписи, основанный в США в 1951 году.

«Прокол Харум» (англ. Procol Harum) – британская рок-группа. Самый известный хит группы – композиция A Whiter Shade of Pale, многими признаваемая гимном шестидесятых.

Текст песни сложно было разобрать (особенно англичанину) из-за своеобразного небрежного американского произношения Элвиса Пресли. Dess clurk – desk clerk (рус. рецепционист, консьерж в отеле), Bidder Sir Lonely – been so long on lonely [street] (рус. Долго бродил один по одинокой улице). – Прим. пер.

«Вальс конькобежцев» (фр. Les Patineurs Valse, нем. Der Schlittschuhläufer-Walzer, Op. 183), или просто «Конькобежцы» (фр. Les Patineurs) – вальс авторства французского композитора Эмиля Вальдтейфеля, написанный в 1882 году.

Мул Маффин (англ. Muffin the Mule) – кукольный персонаж детских телепередач Би-би-си.

Юмористическая радиопередача британской радиостанции BBC Home Service, выходившая с 1951 по 1960 год.

Игроки под номерами 1 и 3 на линии форвардов в регби.

Британский певец, автор песен, актер, ведущий радио- и телепрограмм, кавалер Ордена Британской Империи (OBE), имевший огромную популярность в послевоенной Англии.

Чарльз Хардин Холли, известный как Бадди Холли (англ. Buddy Holly) – американский певец и автор песен, один из первопроходцев рок-н-ролла.

Джайлс Перри Ричардсон младший (англ. Jiles Perry Richardson, Jr., более известный как Биг Боппер (англ. The Big Bopper) – американский диджей, певец, автор песен, один из первопроходцев рок-н-ролла.

«Любить тебя» (англ. Loving You) – американский художественный фильм-драма режиссера Хэла Кантера, премьера которого состоялась 9 июля 1957 года. Картина полубиографична и частично рассказывает о начале творческого пути Элвиса Пресли.

«Эта девушка не может иначе» (в российском прокате, оригинальное название – The Girl Can’t Help It) – музыкальная комедия с Джейн Мэнсфилд в главной роли. В фильме звучит песня Литл Ричарда.

Love Me Do – первый британский сингл группы «Битлз» – был выпущен 5 октября 1962 года и достиг № 17 в чарте страны.

Эдвард Рэймонд Кокран, известный как Эдди Кокран (англ. Eddie Cochran) – американский певец, композитор, гитарист раннего рок-н-ролла.

Американская рок-группа из Огайо. Специализировалась на аранжировке традиционных мелодий в рок-н-ролльном стиле.

Джимми Хилл (англ. Jimmy Hill) – британский футболист, позже – известный телеведущий.

Бедфорд Альфред Джордж Джеззард (англ. Bedford Alfred George Jezzard) – английский футболист, нападающий. Наиболее известен по выступлениям за «Фулхэм» в конце 1940-х и 1950-е годы, а также как главный тренер этого же клуба в 1958–1964 годах.

Серия книг в мягкой обложке с рассказами в духе хоррора, выпускалась издательством Pan Book.

Джим Ривз (англ. Jim Travis Reeves) – американский исполнитель в жанрах кантри, поп, автор песен, музыкант. Лидировал в чартах в 1950—1960-е годы.

Джонни Рей (англ. Johnnie Ray) – популярный в 1950-е годы американский певец.

Whole Lotta Shakin’ Goin’ On – американская песня, ставшая популярной в исполнении рок-н-ролльного певца Джерри Ли Льюиса в 1957 году. Свои версии песни записало множество других исполни- телей.

Эл Джолсон (англ. Al Jolson) – американский артист, стоявший у истоков популярной музыки США.

Песня, написанная в 1926 году американским композитором Рэем Хендерсоном. Ее исполняло множество певцов.

Уровень «А» (англ. A-Level) – в британских школах двухгодичная программа подготовки старшеклассников к поступлению в университет.

Денмарк-стрит (англ. Denmark Street) расположена в центральной части британской столицы в районе Сохо. Здесь в 60-е годы прошлого века открылись звукозаписывающие студии, оказавшие немалое влияние на развитие мировой музыки.

Tin Pan Alley (рус. «улица дребезжащих жестянок») – собирательное название американской коммерческой музыкальной индустрии. Первоначально название относилось к 28-й улице на Манхэттене в Нью-Йорке.

Juke Box Jury (рус. «Жюри музыкального автомата») – программа телевидения Би-би-си, выходила в эфир с 1951 по 1967 год. Тема – приглашенные знаменитости выносили свои суждения о новых песнях и композициях.

Американский мужской вокальный коллектив, удостоившийся премии «Грэмми». Одна из самых успешных групп, работавших под лейблом «Мотаун». На сцене выступают уже почти 50 лет в таких музыкальных направлениях, как ритм-н-блюз, ду-воп, фанк, диско, соул и музыка для взрослых.

Чернокожий вокальный коллектив, созданный в начале 1953 года.

Мэйджор Лэнс (англ. Major Lance) – американский рок-энд-блюз-певец.

Патти Лабелль (англ. Patti LaBelle) – американская певица. Начала музыкальную карьеру в 1958 году в группе The Ordettes, после изменений в составе и переименований ставшей в 1961 году The Bluebelles.

Фонтелла Басс (англ. Fontella Bass) – американская соул-певица.

Ли Дорси (англ. Lee Dorsey) – американский поп- и рок-энд-блюз-певец, знаменитый в 60-е годы.

Уилберт Огастэс Кэмбелл, известный как Каунт Сакл (англ. Count Suckle) – британский диджей и владелец клубов, уроженец Ямайки, пропагандист музыки в стилях ска и регги.

Уэйн Фонтана (англ. Wayne Fontana) – британский поп- и рок-певец.

Джорджи Фэйм (англ. Georgie Fame) – британский пианист, клавишник, певец в стилях ритм-энд-блюз и джаз.

Тони Шеридан (англ. Tony Sheridan) – британский певец и гитарист, исполнитель раннего рок-н-ролла, вошедший в историю благодаря синглу My Bonnie (1961), в записи которого приняли участие тогда ещё практически никому не известные «Битлз».

The Alan Bown Set – британская группа, работавшая в стилях джаз, блюз, соул, ритм-энд-блюз.

Mike Cotton Sound – британская группа, работавшая в стилях джаз и поп.

Стив Уинвуд (англ. Steve Winwood) – британский рок-музыкант, мультиинструменталист, автор песен.

Тhe Bonzo Dog Doo-Dah Band (также: The Bonzo Dog Band, The Bonzo Dog Dada Band, The Bonzos) – британский музыкальный коллектив, образовавшийся в 1962 году в Лондоне, Англия, и в течение 1960-х годов специализировавшийся на экспериментальной, эксцентричной поп/рок-музыке, соединяя в своем творчестве традиции английского мюзик-холла, ретро-джаза, поэзии абсурда, рок-авангарда и поп-психоделии.

The Groundhogs – британская рок-группа, образовавшаяся в конце 1963 года и исполнявшая – с конца 1960-х годов – тяжелый блюз-рок с элементами прогрессивного рока, хеви-метала (позже – соула и ритм-энд-блюза).

Electric Light Orchestra – британская рок-группа из Бирмингема, созданная Джеффом Линном и Роем Вудом в 1970 году.

Силла Блэк (англ. Cilla Black) – британская певица, актриса и телеведущая.

Бабблгам-поп (англ. bubblegum pop) – разновидность поп-музыки, для которой характерны запоминающаяся (нередко «сладкая») мелодия, простая ясная аранжировка, построенная на повторяющихся элементах, и простой текст, как правило, по-юношески романтического, шутливого характера.

The Moody Blues – британская рок-группа, образованная в Бирмингеме в 1964 году, ставшая одним из основателей прогрессивного рока, одна из старейших действующих рок-групп в мире.

Кэт Стивенс (англ. Cat Stevens) – британский певец, автор песен и мультиинструменталист.

Yes – британская прогрессив-рок-группа, созданная в Лондоне в 1968 году.

The Troggs (буквально: «троглодиты», «пещерные люди») – британский рок-квартет, который играл так называемый «пещерный рок» (caveman rock), оказавший – по свидетельству Игги Попа и The Ramones – значительное влияние на становление гаражного рока и панк-рока.

Сделанная без разрешения артистов запись студийной работы группы The Troggs, выпущенная в 1970 году. Содержит разговоры участников группы «без купюр».

Сэр Джордж Генри Мартин (англ. Sir George Henry Martin) – английский музыкальный продюсер, аранжировщик и композитор, известность которому принесла его работа с группой «Битлз» в 1960-е годы (его иногда называют «пятым битлом»: он продюсировал почти все пластинки группы).

Нодди (англ. Noddy) – герой британо-американского детского мультсериала.

Район Лондона.

Bluebelle (англ.) – «колокольчик».

Пи Джей Проби (англ. P. J. Proby) – американский певец, музыкант, автор песен и актер. Не имел успеха у себя на родине, но в Англии в середине 1960-х годов стал настоящей поп-звездой, не в последнюю очередь благодаря экспрессивности сценических выступлений.

Ман Рэй (англ. Man Ray, имя при рождении – Эммануэль Радницкий) – французский и американский художник, фотограф и кинорежиссер, представитель сюрреалистической фотографии и фотографии Нового ви́дения.

Комедийное музыкальное трио из Ливерпуля.

Британская рок-группа из Манчестера, исполняющая бит-музыку, создана в 1962 году.

Британская юмористическая и музыкальная поп-рок-группа.

Английский комик, певец и телеведущий.

«Домой» (рус.) – эту песню как своеобразный гимн исполняла английская сборная.

Top of the Pops («Вершина популярности») – музыкальная программа британского телевидения, выходившая на BBC и транслировавшаяся во многих странах мира.

The Supremes – американская девичья группа, трио (1959–1977). Считаются самым успешным американским музыкальным коллективом 1960-х годов и самой успешной женской группой.

Смоки Робинсон (англ. Smokey Robinson) – американский продюсер и автор-исполнитель, чья группа The Miracles в 1960-х годах служила оплотом коммерческого успеха лейбла «Мотаун Рекодз».

Лулу (англ. Lulu) – британская певица и актриса, победительница конкурса песни «Евровидение-1969».

Британская группа, пионеры кентербери, джаз-фьюжна, психоделического и прогрессивного рока.

Кит Джон Мун (англ. Keith John Moon) – британский барабанщик, наибольшую известность получивший как участник рок-группы The Who – благодаря необычному стилю игры на ударных, а также дикому, необузданному образу жизни.

Джинджер Бейкер (англ. Ginger Baker) – британский музыкант и автор песен. Наиболее известен как барабанщик группы Cream.

Give Peace a Chance – песня Джона Леннона (по некоторым источникам – в соавторстве с Йоко Оно), написанная им во время знаменитой постельной акции протеста.

Песня, написанная канадским рок-музыкантом Робби Робертсоном, гитаристом и основным автором группы The Band. Записанная в 1969 году, она не стала хитом в авторском исполнении, но считается центральной вещью второго альбома группы наряду с The Weight – наиболее характерной песней для музыкального стиля The Band.

Джон Пил (англ. John Peel) – британский радиоведущий (радио Би-би-си) и диск-жокей, кавалер Ордена Британской Империи (OBE), один из самых авторитетных экспертов в области современной музыки, оказавший огромное влияние на сам ход ее развития.

Серджио Мендес – бразильский пианист, в творчестве которого босанова тесно переплетается с джазом и фанком.

Atomic Rooster – британская рок-группа, образовавшаяся в 1969 году в Лондоне, Англия, и исполнявшая прогрессивный рок.

Британская рок-группа, основанная в Лондоне в 1963 году.

Джефф Бек (англ. Jeff Beck) – британский гитарист-виртуоз, композитор. Семикратный обладатель «Грэмми».

Мэри Изобел Кэтрин Бернадетт О’Брайен, более известная как Дасти Спрингфилд (англ. Dusty Springfield) – британская певица, чья карьера охватила четыре десятилетия, достигнув наибольшей популярности в 1960-е и в конце 1980-х годов.

Нил Даймонд (англ. Neil Lesley Diamond) – американский певец, автор песен и актер. По данным 2002 года, занимал третье место (после Элтона Джона и Барбры Стрейзанд) в списке самых успешных исполнителей категории Adult contemporary (AC) в истории журнала «Биллборд».

Дэвид Эклз (англ. David Ackles) – американский певец, автор песен, пианист.

Тим Бакли (англ. Tim Buckley) – американский исполнитель и автор песен.

Love – американская рок-группа конца 60-х и начала 70-х годов.

Куинси Дилайт Джонс-младший (англ. Quincy Delight Jones, Jr.) – американский композитор, аранжировщик, музыкальный продюсер и трубач. Лауреат 27 премий «Грэмми» (79 номинаций), включая награду Grammy Legend Award, продюсер самого продаваемого альбома в истории.

Гру́пи (англ. Groupie), или группиз – поклонница поп- или рок-группы, сопровождающая своих кумиров во время гастролей. Термин имеет и более широкий (как правило, иронический) смысл, однако начиная с середины 1960-х годов употребляется почти исключительно в отношении молодых женщин, активно стремящихся оказывать своим кумирам сексуальные услуги.

Синтия Албриттон (англ. Cynthia Albritton), более известная как Гипсолитейщица (англ. Plaster Caster) – американский скульптор, получившая известность созданием гипсовых слепков пенисов и грудей знаменитостей. В 1960-е годы она была типичной групи.

Владжу Валентино Либераче (англ. Liberace) – американский пианист, певец и шоумен. В 1950—1970-е годы – самый высокооплачиваемый артист в мире. Карьера артиста, охватывающая четыре десятилетия, включает концертные выступления, выпуск альбомов, участие в телевизионных проектах и кинофильмах.

Нил Персиваль Янг (англ. Neil Percival Young) – канадский певец и автор песен, гитарист.

«Золотое сердце» (рус.).

Tumbleweed Connection (рус. Связь скитальцев) – третий студийный альбом Элтона Джона, вышедший в 1970 году.

Полное наименование Лондонский королевский зал искусств и наук имени Альберта (англ. Royal Albert Hall of Arts and Sciences) – концертный зал в Лондоне. Считается одной из самых престижных концертных площадок в Великобритании и во всем мире. Построен в память принца-консорта Альберта при его вдове королеве Виктории.

Марк Болан (англ. Marc Bolan) – британский певец, автор песен и гитарист, лидер группы T. Rex. До продолжительной творческой деятельности с T. Rex записывал сольные синглы и сотрудничал с группой John’s Children. Погиб в автокатастрофе в 1977 году.

Зигги Стардаст (англ. Ziggy Stardust) – вымышленный персонаж, созданный Дэвидом Боуи и являющийся центральной фигурой его концептуального глэм-рок-альбома The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders From Mars.

Песня менестреля Стивена Фостера (1826–1864).

Выставочный центр «Эрлс Корт» (англ. Earls Court Exhibition Centre) – британский выставочный и спортивный центр, расположенный в районе Кенсингтон и Челси.

Американская рок-группа, сформированная в Лос-Анджелесе в 1964 году.

Американская кантри-рок-группа, образованная в 1968 году в Лос-Анджелесе.

Stax Records – американский лейбл звукозаписи, изначально базировавшийся в Мемфисе в штате Теннесси.

Касс Эллиот (англ. Cass Elliot) – американская певица, композитор и актриса, вокалистка группы The Mamas & The Papas.

Дэвид Кросби, Стивен Стиллз и Грэм Нэш – участники группы Crosby, Stills&Nash, временами к ним присоединялся Нил Янг, и тогда группа выступала и записывалась как Crosby, Stills, Nash & Young.

Джони Митчелл (англ. Joni Mitchell) – канадская певица и автор песен, «одна из самых важных исполнительниц рок-эры» (так она была названа в 2002 году в решении о присуждении премии «Грэмми» за жизненные достижения).

Martha and the Vandellas (с 1967 по 1972 год были известны как Martha Reeves and the Vandellas) – одна из самых успешных групп, работавших на студии звукозаписи «Мотаун» в период с 1963 по 1967 год.

Шато д’Эрувиль (фр. Château d’Hérouville) – французский замок XVIII века, расположенный в деревне Эрувиль, Валь-д’Уаз, близ Парижа. Замок был построен в 1740 году архитектором римской школы Годо (фр. Gaudot). В XIX веке он использовался в качестве станции и служил конюшней на сто лошадей. Французский композитор Мишель Мань купил его в 1962 году, реконструировал часть замка и открыл в нем просторную звукозаписывающую студию. Все остальные помещения были переоборудованы в жилые комнаты, кухни и даже спортивные залы и бассейны. Вокруг замка находился прекрасный парк.

The Grateful Dead – американская рок-группа с фронтменом Джерри Гарсией, основанная в 1965 году в Сан-Франциско.

Слайд-гитара (англ. Slide guitar) – особый метод или техника игры на гитаре, который заключается в том, что играют при помощи слайда (от англ. slide – «скользить, плавно двигаться»), надеваемого на палец. Слайд во время игры не отрывается от поверхности струн, а скользит по ним. Струны при этом не прижимают к ладам. Вместо лада используется сам слайд.

Джеймс Дэвид Грэм Нивен (англ. James David Graham Niven) – британский киноактер, шотландец по происхождению. В течение полувека работал в Голливуде, специализируясь на ролях британских джентльменов с неизменной бабочкой и розой в петлице.

Джулиус Генри «Граучо» Маркс (англ. Julius Henry «Groucho» Marx) – американский актер, комик, участник комик-труппы, известной как Братья Маркс.

Питер Селлерс (англ. Peter Sellers, псевдоним); настоящее имя – Ричард Генри Селлерс (англ. Richard Henry Sellers) – английский актер. Общемировую известность ему принес образ придурковатого инспектора Клузо в фильме Блейка Эдвардса «Розовая пантера» 1963 года и его продолжениях.

Дама Эдит Мэри Эванс (англ. Dame Edith Mary Evans) – британская актриса, трехкратная номинантка на премию «Оскар», а также обладательница премий BAFTA и «Золотой глобус».

The Osmonds – американская семейная поп-группа, образованная в Огдене, Юта, в начале 60-х годов братьями Аланом, Уэйном, Мерилом и Джеем Осмондами. Первый коммерческий успех к ней пришел в начале 70-х годов, когда в состав пришли Донни и Джимми Осмонды.

Дэвид Брюс Кэссиди (англ. David Bruce Cassidy) – американский актер и певец. Наиболее известен по роли Кита Партриджа в американском комедийном музыкальном сериале 1970-х годов «Семья Партриджей», которая принесла ему статус идола подростков. По окончании сериала продолжил успешную музыкальную карьеру.

Концерт The Royal Variety Performance ежегодно проводится в Великобритании с 1912 года. В организации концерта принимают участие члены британской королевской семьи и, как правило, правящий монарх. Мероприятие организовано в честь благотворительного фонда Entertainment Artistes Benevolent Fund, который находится под патронажем королевы Елизаветы II.

Голливуд-боул (англ. Hollywood Bowl) или «Голливудская чаша» – концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом в районе Голливуд в Лос-Анджелесе. Используется в основном для музыкальных выступлений.

Сингл Элтона Джона 1973 года, посвященный Мэрилин Монро. В 1997 году Элтон выпустил ремейк песни, изменив слова – на смерть принцессы Дианы.

Эдди Кендрикс (англ. Eddie Kendricks) – американский певец. Известен и как участник вокальной группы The Temptations, и по большим сольным хитам в 1970-е годы.

Глэдис Мария Найт (англ. Gladys Maria Knight) – американская соул-певица, которая достигла широкой популярности, выступая в 1960-х и 1970-х в качестве вокалистки группы Gladys Knight & the Pips.

Milk Tray – шоколадные конфеты в коробке, которые с 1912 года выпускает английская фирма «Кэдберри».

Eurythmics – британский синти-поп-дуэт, основанный в 1980 году композитором и музыкантом Дэйвом Стюартом и певицей Энни Леннокс.

Мэй Пэнг наиболее известна как бывшая подружка музыканта Джона Леннона. До этого она работала как персональный ассистент и координатор на Леннона и его жену, Йоко Оно. В 1973 году Леннон и Оно проживали раздельно, и Леннон и Пэнг наладили отношения, которые продолжались более 18 месяцев; этот период Леннон позднее называл «потерянным уик-эндом».

Фил Спектор (англ. Phil Spector) – один из самых влиятельных продюсеров в истории поп-музыки, разработчик концепции «стена звука», первооткрыватель таких звуковых эффектов, как фланжер. С 1989 года имя Спектора фигурирует в Зале славы рок-н-ролла.

Гарри Нилсон, урожденный Гарри Эдвард Нилссон (англ. Harry Edward Nilsson III; 15 июня 1941, Нью-Йорк – 15 января 1994, Агура-Хиллз, Калифорния) – вокалист, клавишник, гитарист, композитор, автор текстов, продюсер, лауреат премий «Грэмми». В большинстве своих альбомов использовал имя Нилссон. Музыка Нилсона звучит в десятках фильмов: «Славные парни», «Бешеные псы», «Форрест Гамп» и др.

Попперс – сленговое название группы химических веществ – алкилнитритов в случае употребления их путем вдыхания. Чаще всего для этого используются амилнитрит, бутилнитрит, изобутилнитрит. Амилнитрит обладает долгой историей безопасного медицинского использования при лечении стенокардии, а также как противоядие при отравлении цианидом. В настоящее время попперсы чаще используются с целью усиления сексуального удовольствия.

Фирма по производству игровых автоматов, созданная в 1932 году, «прародитель» всех современных автоматов.

Роллер-дерби (англ. Roller derby) – контактный командный вид спорта на роликовых коньках. Является преимущественно женским видом спорта, но сейчас приобретает популярность в соревнованиях среди мужских, смешанных и юниорских команд.

The Capital Centre (позже – USAir Arena и US Airways Arena) – крытый стадион в городе Лэндовер, штат Мэриленд.

«Я такой, какой есть» (англ.).

Удивительно! Вот ведь черт! (фр.)

Фрэнки Ховерд (англ. Frankie Howerd) – британский комик.

«Пребудь со мной» (англ.).

Milk Cup (рус. Молочный Кубок), сейчас Суперкубок NI – международный юношеский футбольный турнир.

Роял Лодж (англ. The Royal Lodge) – особняк на территории Виндзорского парка, традиционно резиденция королевы-матери.

Вэл Дуникан (англ. Val Doonican) – ирландский поп- и фолк-певец.

Британские панк-группы второй половины семидесятых годов XX века.

Берт Бакарак (англ. Burt Bacharach) – американский пианист и композитор, который написал сотни шлягеров для англоязычной эстрады. Хэл Дэвид (англ. Harold Lane «Hal» David) – американский поэт-песенник, который написал сотни шлягеров для англоязычной эстрады, лауреат премий «Оскар» (1969) и «Грэмми» (1970).

 Элис Купер (англ. Alice Cooper) – американский рок-певец и автор песен.

Том Робинсон (англ. Tom Robinson) – британский автор-исполнитель, начинавший в фолк-рок-группе Cafe Society, а ставший известным как фронтмен нововолновой группы Tom Robinson Band.

Велеречивое красноречие (англ.).

Жизнь – это еще не все (англ.).

Песня для парня (англ.).

Песня для гея (англ.).

Сэр Майкл Эдвард Линдсей-Хогг (англ. Michael Lindsey-Hogg), пятый баронет – британский кино-, теле- и театральный режиссер.

Экранизация романа Чарльза Диккенса 1984 года.

Метаквалон – снотворное средство класса хиназолинонов. Запрещен к применению в ряде стран, в том числе и в России.

Амилнитрит или, как его называют еще, попперс – ингаляционное соединение, расширяющее кровеносные сосуды. Дает эффект эйфории и эмоционального подъема.

Йэн Робинс Дьюри (англ. Ian Robins Dury) – британский музыкант, начинавший в начале 1970-х годов в паб-роке и ставший одной из самых ярких фигур британской нововолновой сцены, создав уникальный стиль, в котором соединились элементы мюзик-холла, панк-рока и диско.

Деклан Патрик Макманус (англ. Declan Patrick MacManus), более известный как Э́лвис Костелло (англ. Elvis Costello) – британский певец и композитор, оказавший большое влияние на развитие современной поп-музыки.

Опустевший сад (англ.).

В конце концов Йоко выпустила песни Джона неоконченными, собрав их в альбом под названием Milk and Honey.

Йосемити Сэм, Багз Банни – персонажи американских мультфильмов серий Looney Tunes и Merrie Melodies.

Монтсеррат (англ. Montserrat) – заморская территория Великобритании, находящаяся на одноименном острове, входящем в архипелаг Малые Антильские острова.

Клайд Джексон Браун (англ. Clyde Jackson Browne) – музыкант, композитор и автор текстов, выступающий в стилях рок, фолк и кантри.

Кертис Мейфилд (англ. Curtis Mayfield) – музыкант и идеолог афроамериканской музыки (ритм-энд-блюз, соул, фанк).

Один из бантустанов Южно-Африканской Республики времен апартеида. Государство было основано в 1977 году, ликвидировано в 1994 году.

Тэмми Уайнетт (англ. Tammy Wynette) – американская исполнительница кантри, получившая на родине звание «Первая леди кантри».

Адольф Артур Маркс (англ. Adolph Arthur Marx), более известный как Харпо Маркс (англ. Harpo Marx) – американский актер, комик, участник комедийной труппы «Братья Маркс».

Kraftwerk – германский музыкальный коллектив из Дюссельдорфа, внесший заметный вклад в развитие электронной музыки.

Альбомы группы «Крафтверк».

Дама Джули Элизабет Эндрюс (англ. Julie Elizabeth Andrews) – британская актриса, певица и писательница. Обладательница премий «Эмми», «Грэмми», «Золотой глобус», «Оскар» и «Золотой лев».

Музыкальный театр и концертный зал в Лондоне.

News of the World – британский таблоид, издавался с 1843 по 2011 год. Выходил еженедельно по субботам. Позиционировался как братское издание газеты The Sun.

29 июня 1967 года рок-музыканты Кит Ричардс и Мик Джаггер предстали перед судом города Чичестера, Западный Сассекс. В феврале на особняк Ричардса «Редлендс» была совершена полицейская облава, в ходе которой обнаружили наркотические вещества и обнаженную певицу Марианну Фейтфулл с шоколадным батончиком «Марс» между ног, что сторона обвинения трактовала как крайнюю форму разврата.

Village People – американская диско-группа, образованная в 1977 году французским композитором Жаком Морали. Название группы отсылает к району Манхэттена Greenwich Village, известного во время создания группы активностью арт- и гей-сообщества.

The Royal Society for the Prevention of Cruelty to Animals (англ.) – Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными (рус.).

Сэр Майкл Паркинсон (англ. Michael Parkinson) – британский журналист, автор телепередач и телеведущий.

Барри Хамфрис (англ. John Barry Humphries) – австралийский актер, комик и писатель, известный своими персонажами – дамой Эдной Эвередж, домохозяйкой из пригорода Мельбурна, и сэром Лесом Паттерсоном, пьяным австралийским атташе по культуре.

Давка, произошедшая 15 апреля 1989 года на стадионе «Хиллсборо» в Шеффилде во время полуфинального матча Кубка Англии по футболу между клубами «Ноттингем Форест» и «Ливерпуль» и повлекшая смерть 96 болельщиков «Ливерпуля». Всего же в трагедии получили ранения разной степени тяжести 766 человек.

The Goon Show (рус. «Шоу болванов») – юмористическая радиопередача британской радиостанции BBC Home Service, выходившая с 1951 по 1960 год.

Спайк Миллиган (англ. Terence Alan Patrick Seán Milligan) – ирландский писатель, поэт, сценарист, комик и музыкант. Был соавтором, ведущим сценаристом и ключевым актером озвучивания в юмористической радиопередаче BBC Home Service «Шоу болванов».

Поясные шотландские сумки на меху, обычно их носят с килтами.

Дословно с английского: «Редж наносит ответный удар».

Крупнейший в мире лондонский музей декоративно-прикладного искусства и дизайна. Основан в 1852 году. По данным The Art Newspaper, входит в двадцатку самых посещаемых художественных музеев мира.

Hoosier Dome, сейчас RCA Dome – крытый стадион в Индианаполисе.

Ларри Крамер (англ. Larry Kramer) – американский писатель, сценарист, продюсер, активист борьбы за права сексуальных меньшинств.

ACT UP, AIDS Coalition to Unleash Power (рус. СПИД-коалиция для мобилизации силы) – организация прямого действия, добивающаяся улучшения жизни людей, больных СПИДом, законодательных и политических изменений, медицинских исследований, которые в конечном счете привели бы к остановке эпидемии, улучшению качества жизни пациентов. Основана в 1987 году.

Американская группа, исполнявшая электронную музыку. Основана в 1987 году.

Говард Аллен Стерн (англ. Howard Allan Stern) – американский теле- и радиоведущий, юморист, автор книг.

Влиятельный американский пастор и телепроповедник.

Руфус Уэйнрайт (англ. Rufus McGarrigle Wainwright) – американо-канадский музыкант, автор и исполнитель песен.

Теннисиста Артура Эша заразили вирусом ВИЧ во время переливания крови. Он умер в феврале 1993 года.

Дэвид Геффен (англ. David Geffen) – американский продюсер, создатель Geffen Records.

РуПол Андре Чарльз (англ. RuPaul Andre Charles) – американский актер, телеведущий, автор-исполнитель. Начиная с 2009 года он является продюсером и ведущим шоу «Королевские гонки РуПола», за которое выиграл три премии «Эмми».

Американская соул- и рок-н-блюз-группа, популярная в конце восьмидесятых – середине девяностых годов.

Это наш юбилей (англ.).

Fire Island (рус. Огненный остров) расположен неподалеку от материковой части восточного побережья Америки в штате Нью-Йорк. Гей-Диснейлендом его окрестили еще в далекие семидесятые. Сегодня остров поделен на закрытые комьюнити-деревеньки, две самые большие из них – Cherry Grove и Pines – полностью оккупированы гей-сообществом.

Джонни Кэш (англ. Johnny Cash) – американский певец и композитор-песенник, ключевая фигура в музыке кантри, один из самых влиятельных музыкантов XX века. Благодаря своей музыке, стилю жизни на сцене и вне ее заслужил авторитет среди большого круга любителей музыки далеко за пределами жанра.

Джерри Гарсия (англ. Jerry Garcia) – американский музыкант, гитарист, вокалист группы Grateful Dead, основоположник психоделического рока на западном побережье США.

Мятные конфеты в форме бублика или спасательного круга.

Сэр Дэвид Пэрэдайн Фрост (англ. David Paradine Frost) – британский телевизионный журналист, прославившийся интервью с 37-м президентом США Ричардом Никсоном, взятым после отставки последнего.

Энди Уильямс (англ. Andy Williams) – американский эстрадный исполнитель и актер, который отличался мощным голосом и непринужденной, раскованной манерой исполнения.

Дональд (Дон) Хью Хенли (англ. Donald Hugh Henley) – американский кантри-рок-музыкант (автор песен, вокалист, ударник), среди многочисленных музыкальных и общественных проектов которого первое место занимает группа The Eagles.

Голливудский фильм 1999 года с Шэрон Стоун в главной роли.

Jethro Tull – британская рок-группа, созданная в Блэкпуле в 1967 году. Лидер коллектива Иэн Андерсон стал первым рок-музыкантом, регулярно использующим флейту. Группа начинала с исполнения блюз-рока, однако вскоре в их музыке появились влияния фолка, джаза и классической музыки.

Крысиная стая (англ. Rat Pack) – команда деятелей американского шоу-бизнеса 1950-х и 1960-х годов, которая группировалась вокруг Хамфри Богарта и его супруги Лорен Бэколл. В начале 1960-х годов лидеры крысиной стаи – Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Сэмми Дэвис – часто выступали в клубах Лас-Вегаса и на телевидении с импровизированными комическими и музыкальными номерами.

Мари Осмонд (англ. Marie Osmond) – американская певица, актриса. Как член семьи Осмондов была активна в различных областях шоу-бизнеса. Впервые появилась на телевидении в три года, когда ее старшие братья (The Osmonds) выступали на шоу Энди Уильямса.

Мэрия города Виндзор.

Pinewood Studios – культовая британская кино- и телестудия, расположенная приблизительно в 32 км к западу от центрального Лондона.

Джослин Ив Стокер (англ. Joscelyn Eve Stoker), более известная под сценическим псевдонимом Джосс Стоун (Joss Stone) – британская соул/R&B-певица, поэтесса и актриса.

Пол Джеймс Майкл О’Грэди (англ. Paul James Michael O’Grady) – английский комик, телеведущий, актер и радиодиджей.

Вдова Твонки – женская роль в пантомиме «Аладдин», которую всегда играет мужчина. Этот спектакль появился в Англии в XVIII веке на основе арабских сказок и впоследствии эволюционировал.

«Уилл и Грейс» (англ. Will & Grace) – популярный американский комедийный телевизионный ситком, неоднократный лауреат «Эмми» и номинант на «Золотой глобус»

Сесил Блаунт Демилль (англ. Cecil Blount DeMille) – американский кинорежиссер и продюсер, лауреат премии «Оскар» за картину «Величайшее шоу мира» в 1952 году. Долгие годы кинопредприниматели США считали его эталоном кинематографического успеха.

Шэрон Рейчел Осборн (англ. Sharon Rachel Osbourne) – британская телеведущая, писательница, музыкальный продюсер и предприниматель. Жена известного британского рок-музыканта Оззи Осборна.

Мармайт – продукт, очень распространенный в Великобритании. Он представляет собой пасту темно-коричневого цвета, ее принято намазывать на хлеб. Изготавливают мармайт из концентрированного дрожжевого осадка, который является побочным продуктом процесса пивоварения.

Забастовка британских шахтеров 1984–1985 годов – одно из главных событий в истории рабочего движения в британской угольной промышленности. Поражение забастовки значительно ослабило британские профсоюзы. Она также рассматривается в качестве главной политической и идеологической победы Маргарет Тэтчер и Консервативной партии.

Руритания – распространенное в англоязычном мире нарицательное обозначение типичной центральноевропейской страны с монархической формой правления. Происходит из романа Энтони Хоупа «Узник Зенды», опубликованного в 1894 году и неоднократно экранизированного.

Американская рок-группа из Калифорнии, основанная в 1996 году Джошем Хомми.

Американская хип-хоп-группа, сформированная в 1985 году рэперами Q-Tip и Phife Dawg и диджеем Ali Shaheed Muhammad.

Британская электро-группа, основанная в 2008 году.

«Просмотр нежелателен детям до 13 лет» – из системы рейтингов американской киноассоциации.

Дэвид Райан Адамс (англ. David Ryan Adams) – американский альт-кантри- и рок-певец, композитор.

Розанна Кэш (англ. Rosanne Cash) – американская фолк-рок-певица, обладательница четырех премий «Грэмми», дочь Джонни Кэша.

Джеймс Вернон Тейлор (англ. James Vernon Taylor) – американский фолк-музыкант и автор песен.