Виктор Зенович Телегин родился в 1970 году в Москве. Писатель, историк литературы, диссидент.
Светоч Истины, Паладин Демократии, Единственный Гений Вселенной, Белый лыбедь Всея Руси, Запрещенный Барабанщик Солнцебык.
В 1989 году эмигрировал во Францию, с 2000 года до февраля 2011 года проживал в Москве.
Окончил Сорбонский университет, защитив исследование 'Тема Быка-Диониса в творчестве Сальвадора Дали'.
Был женат на известной европейской порноактрисе Лили (Моник Ливри).
Пресс-секретарь Организации русскоязычных писателей Франции. Художественные произведения и научные труды Телегина публиковались по-русски и по-французски во Франции, России, Германии, Латвии. Культовый роман Телегина Солнцебык номинировался на Пулитцеровскую премию, завоевал престижную Дублинскую премию.
Участник всех Маршей Несогласных. С марта по май 2008 года — узник Матросской Тишины.
Лидер Партии Дураков.
Самая замалчиваемая в России личность.
'Телегин всегда в тени, российскому обывателю о нем ровным счетом ничего не известно, однако во властных структурах Виктора Телегина прекрасно знают и опасаются его публицистического дара, в разы превышающего талант Лимонова'. 'THE NEW YORK TIMES'.
'На улицах Москвы на вопрос 'Who is Telegin?', прохожие пожимают плечами, в аппарате же Путина морщатся и начинают либо ругать Телегина, либо неуклюже оправдываться'. 'Figaro'.
В марте 2008 года при разгоне Марша Несогласных в Москве, Виктор Зенович Телегин был задержан ОМОНом и препровожден в Матросскую Тишину, где без суда и следствия провел почти два месяца. Многие ли в России знают об этом? Думаю, немногие.
Скончался 12 февраля 2011 г.
Переиздание романа. Разбивка на главы, добавление иллюстраций и аннотаций к рассказам.
СОЛНЦЕБЫК — культовый роман Телегина в жанре порнопанк.
Роман насыщен философскими аллюзиями, интертекстуален. Удостоился лестных отзыва Мишеля Уэльбека и Эльфриды Елинек.
С Виктором Телегиным я познакомился в 1998 году в офисе издательства FLT. Он рассказал мне о России, о своей жизни во Франции. Честно говоря, это показалось мне скучным. Затем мы заговорили о пороках современного общества, я вскользь упомянул о секс-туризме. Телегин загорелся, принялся рассказывать о своих секс-приключениях в Тайланде. Вокруг нас быстро собралась толпа — все сотрудники редакции сгрудились вокруг нас! Я то смеялся, то плакал, то испытывал порыв удрать в сортир и, пардон, подрочить.
На прощание Телегин дал мне рукопись готовящегося к изданию романа под названием "Солнцебык". Я не знал тогда, что это станет событием моей жизни, повлияет на мое видение мира. Просто сунул рукопись в портфель, где лежала купленная в магазине селедка (да-да, я ношу селедку в портфеле).
Я пришел в номер, поужинал, выпил вина, почистил зубы и улегся в постель. Вспомнил о Телегине и потянулся за портфелем…
Я читал Солнцебык, замирая. Я забывал обо всем. Мне казалось, что он проникает в меня, как наркотик, что он медленно, но верно, убивает меня. На мгновение оторвавшись от книги, я бросил взгляд на свои брюки и ошалел: поллюция. Телегин вернул меня в детство.
На какое-то время я стал Солнцебыком, извращенцем и гением Александром Сергеевичем Пушкиным, солнцем русской поэзии. Телегин исследует темные стороны личности, срывает покровы, он абсолютно — дьявольски! — свободен в своем творчестве. Так же свободен был Солнцебык-Пушкин, когда в детстве ебался с кухаркой, когда участвовал в гей-оргиях в Лицее, когда проституировал свою жену — красавицу Натали, когда насиловал крестьянок, когда сооружал в Болдине машину для лишения девства, когда участвовал в заговоре против самого себя и собственном убийстве, когда…
Впрочем, вы должны прочесть это сами. Я счастлив, что именно мне выпала честь представить на суд читателей эту книгу, лучшее, что произвела европейская литература за годы худых коров.
Париж, 1998
Он был приговорен к своему хую, приторочен к нему, как волчья голова к седлу ивановского опричника. Вся его жизнь была подчинена одному единственному, самому сильному и неискоренимому желанию: трахаться. Он хотел трахаться сегодня, хотел трахаться завтра, хотел трахаться вчера. Он с сожалением отпускал минуту, кусочек пирога под названием «время», если в эту минуту он не трахался. Его огромный хуй постоянно топорщил непомерно узкие панталоны, вроде бабских современных лосин; в свете его прозвали «елданосцем». Бабы, видавшие его в неглиже, поражались волосатости елданосца, он казался им обезьяной и трахался так же дико и ненасытно, как животное.
Его звали Александр Сергеевич Пушкин. Он был великий поэт, но еще более — великий ебарь.
Да, он умел трахаться. Анна Петровна Керн, барышня из высшего света. Он давно истекал слюной при виде ее! Его член вздрагивал в панталонах, под уздечкой собиралась молофья. Он хотел эту суку! И он ее добился. На квартире Керна, ее тупоголового мужа. Они трахались несколько часов подряд. Член Пушкина содрогался раз за разом, извергая потоки молокни то на лицо Анны Петровны, то в рот, то на ее белые мягкие сиськи, то в ее широкую жопу.
— Сука ебаная, — рычал он в исступленье, оттягивая за волосы ее голову и слюнявя пальцами ее нижние губы.
— Обезьяна, — стонала она.
Он читал стихи, что-то про «чудное мгновенье», а между тем совал ей в рот свой толстенный хуй. Усталая, Анна Петровна едва могла держать во рту эту тяжеленную штуковину, но ненасытный поэт принуждал ее. Он затрахал бы ее до смерти, если бы не воротился муж.
Не попрощавшись, обезьяна выпрыгнула в окно и огромными прыжками поскакала по заснеженной улице, на ходу напяливая панталоны.
Его хуй знавал и мужскую жопу, и жопу козы, и просто дупло старого дерева. Он не гнушался ничем, от готов был трахнуть весь мир! Иногда он представлял себя великаном, который сношает землю. О, он бы залил молофей все ее пещеры и кратеры, он оплодотворил бы ее для новой жизни! Новая жизнь! Она не давала ему покоя! Сотворить жизнь из ничего, тем самым приблизиться к богу, — вот была его мечта. Потому и поэзия — ничто, буквы, сраные буквы складываются в мелодичные стихи, равных которым нет в целом мире. Потому и жена, затраханная до умопомрачения, рождающая детей каждый год жизни с обезьяной.
Впервые он трахнулся в восемь лет. Кухарка его отца, крепостная Палаша. Она засекла его, наблюдавшим за ней в бане.
— Барин, — вскрикнула она, испугавшись. — Чо это вы?
Ее тело было подобно свежей пашне — рыхлое, готовое принять в себя семя. Глаза Палаши повело вниз. Она увидела торчащий под панталончиками хуй мальчика.
— Войди, — быстро сказала она и, схватив его за рубаху, увлекла за собой.
Мгновенно раздев Сашеньку, она припала горячим ртом к тонкому отростку с трогательными яичками, которому суждено было впоследствии прославить русскую литературу. Долго и нежно она сосала хуй мальчика, а затем улеглась на пол, раздвинув ноги. Саша увидел второй артефакт (помимо хуя), завораживающий его до конца жизни и присутствующий с ним сакрально до последнего вздоха.
— Пизды не видел? — засмеялась Палашка. — Пощупай. Это пизда.
Сашенька дрожащими руками ухватился за волосатый бугор, разделенный на две половины красноватой щелью. Он не хотел отпускать этот бугор, он был ему теперь дороже матери, отца, братьев, дороже всего на свете. Пиз — да! Он припал к пизде губами, он целовал ее, он, кажется, даже плакал.
— Ну-ка, малок, ляг-ка на меня, — позвала Палаша. — Вот так. Ну, за него-то не держись. Дай, я сама.
Подчиняясь жадным рукам кухарки, хуй Сашеньки легко проник в красноватый бугор, в щели исчезли даже его яйца.
— Во, так, — охнула Палашка. — А теперь, Сашенька, ты подвигай жопой, подвигай. Не так! Сильнее!
Сашенька задвигал тощим задом. Он не понимал, что он делает, зачем это нужно кухарке. Но вдруг Палашка издала долгий стон, а потом вскрикнула. Что-то внутри пизды начало сжимать Сашенькин хуй, точно стремясь затащить мальчика внутрь кухарки. И тогда его мозг облился горячим, там, между ног, происходило что-то настолько приятное, что мальчик закричал, не в силах сдерживать в груди все возрастающую радость.
— Ну вот, — кухарка отодвинула его, перекатилась на живот, открыв взору Сашеньки огромную, розовую от пара, жопу.
Обессиленный, Сашенька упал на залитый мыльной водой пол. Ему было легко и покойно. Он посмотрел на свой хуй. Хуй висел, как сломанная веточка. На кончике его Сашенька увидел две прозрачную капельку.
— Молофейка, — пояснила Параша, по-матерински смотрящая на него. — Из нее будут твои дети.
Сашенька дотронулся пальцем до капли, и она осталась на ногте. Где-то в ней, в этой капельке, Сашенькины дети. Где они там? Но детей не было, и Сашенька лизнул палец. Сладковато, похоже на конфету «петушок».
— Вкусно? — спросила Параша. — Я сама люблю молофейку. Ну к, Сашеньк, подь суда.
Он подошел. Кухарка снова припала к его хую, слизывая с него остатки сашенькиных детей. Сашенька смотрел на виднеющуюся жопу Параши.
— Э, да ты снова готов, — восхитилась баба. — Гусар. Давай-ка.
Она снова опрокинулась на пол, раскинув толстые ноги.
— Парашка, я хочу… туда, — робко сказал Сашенька.
— В жопу?
Кухарка рассмеялась.
— Я — то не шибко люблю в сраку, но Пантелей любит, — призналась она, поворачиваясь к Сашеньке необъятным своим тылом.
Хуй легко проник в жопу, вылез обратно. Запахло говном.
— Хоть бы посрала сперва, — проговорила Параша.
Но Сашенька не пускал ее, — ухватившись за мясо, он яростно вдалбливал хуй в черную дыру кухарки. Запах дерьма, пота, мыла, пара, все смешалось для него в единую симфонию запаха — запаха жизни, задуманной богом. И снова между ног у него стало тепло, и, обессиленный, он упал на пол, не обращая внимания на кухарку, принявшуюся слизывать с его хуя свое дерьмо и его молофью, смотрел в потолок, абсолютно счастливый. С сегодняшнего дня перед мальчиком открылась новая жизнь, и старой жизни он больше не хотел.
Собственный хуй завораживал Сашеньку. Он мог часами разглядывать его, теребить, называть ласковыми именами. Он считал его живым существом, нет, — он считал его богом. Хуй несет в себе ключик, отворяющий ларец жизни. Момент, когда в голове вдруг сверкнет мысль «Параша!» или «жопа!» или «пизда» и хуй поднимается, — это волшебство, это чудо сродни чудесам Христовым! Сашенька дрочил, и молофья выстреливала в потолок, — жизни не терпелось выбраться наружу! Сашеньке казалось, что он овладел тайной жизни, единственный из людей, и он теперь сродни Христу.
Дочка кухарки Акулька, 13 лет от роду, отдалась Сашеньке, когда тому уже стукнуло десять. Она, так же, как ее мать, легла перед Сашенькой на пол в бане, раздвинув в стороны тощие, перепачканные в грязи и гусином дерьме, ноги.
— Только скорей, — прошептала она, — а то мамка убьет.
Сашенька вставил хуй в бледную щелку, с пучком рыжеватых волос над ней, толкнул — сильно и жадно. Акулька вскрикнула, словно ее пырнули ножом, оттолкнула Сашеньку и вскочила на ноги. Из ее пизды текло что-то красное. Кровь! Сашенька испугался, как если б в сочельник увидал черта.
— Что с тобой, Акулька?
— Ничего, — сказала Акулька, подтирая промежность старым рушником. — Больно-то как! Ты не дави так сильно, ладно?
Она вновь улеглась на пол, но Сашенькин хуй беспомощно болтался и мальчик так и не смог заставить его подняться, как ни старался.
— Дай я попробую!
Акулька взяла беспомощный пестик в рот, покатала за щеками, затем полизала яйца горячим языком. Тщетно.
— Мамка дяде Ивану всегда так делает, — сообщила она. — И у него торчит, ты б видел. Не, Сашка, ты не дядя Иван.
Эти слова запали Сашеньке в душу, он стал с интересом приглядываться к конюху Ивану — какой — такой дядя Иван, какой у него хуй, как он торчит?
Украв за обедом кусок лакричного пирога, Сашенька побежал к Акульке.
— Акулька.
— Ебли хочешь? — заговорщицки шепнула девочка.
— Нет, — отмахнулся Сашенька. — Вот пирог, Акулька. Я хочу… Хочу посмотреть, как конюх ебет твою мамку.
Девочка, похоже, была разочарована, но пирог взяла.
— Приходи в людскую, как повечеряют — сказала она и побежала по двору, наступая босыми ногами в гусиное дерьмо.
Сразу после ужина Сашенька пошел в детскую, но спать не лег. Дождавшись, пока брат и сестра засопели, он выбрался из- под одеяла.
В людской было темно и удушливо пахло щами. Сверкнули глаза.
— Чего так долго? — недовольно спросила Акулька.
— Маменька не пущала, — соврал Сашенька.
— Пойдем. Кузнец с мамкой уже пошли на сеновал.
Мальчик и девочка спрятались в углублении между пахнущим чабрецом стогом и стойлом, где мычали быки.
На сеновале еще никого не было.
— Погодь, — шепнула Акулька. — Видать еще идут, милуются по дороге.
Наконец, зашуршало, затопотало. Послышался голос кузнеца — тяжелый, как молот, и голосок кухарки, — податливый, как плохая наковальня.
— Сегодня Григорию Кузину лошадь подковал, — говорил кузнец. — Такая скотина, нет бы поставил беленькой, гнида. Жила ебаная блядь.
— А ты б ему по роже, — ласково вторила Палаша.
— Да я его, блядь, молотом бы ебанул, — басил кузнец, а сам, между тем, скинул рубашку, портки и улегся на сено. Член его был небольшой, но толстый и безвольно лежал в иссиня-черной поросли внизу живота. — Я б его раскроил, как лещину, блядь, когда б не братаны его, ебать их в подпиздник, суки, совсем життя не дают.
Кухарка молча раздевалась, разоблачая огромные вислые сиськи, пизду, поросшую лесом, складки кожи на животе, подобные горам, что на географической карте мусью Лефанра.
Хуй кузнеца стал медленно увеличиваться — он становился все больше, все толще. Вот он достиг поросшего черным мехом пупка, переступил через пупок. Боже! Хуй кузнеца был просто огромный, больше, чем хуй Гнедого, когда весной ему привели соседскую кобылу. Наконец, этот елдак перестал расти, и медленно приподнялся над животом. Еще приподнялся, еще. Вздрогнул. Все — дальше подниматься некуда. Сашенька видел в книжке пизанскую башню, так это была она.
— А ты бы мужиков собрал, да вместе их и задрали б, — говорила Палаша, присаживаясь на хуй. Сашеньке хотелось крикнуть: «Не надо, этот елдак порвет тебя на части!». Но, к изумлению его, хуй кузнеца полностью поместился в чреве кухарки и та задвигала жопой, то вдвигая, то выталкивая елдак из себя.
— Соберешь тут, — сквозь зубы рычал кузнец. — Трусы одни, бля, говно. Ходят под этими Кузиными, как овцы, те их и в рот, и в сраку. Семен — давай корову, кузнец — подкуй кобылу, Парамон — налови карпа.
— А что барин?
— А что барин? Барин сам по себе, мужики — сами по себе. Барину ему что? Тащи оброк, да будь молчок. Говно он, барин наш.
— Тихо ты, дурак.
— Да что тихо? Не так что ль? Я б ему, дураку этому, давно б шею свернул, когда б воля была.
— Какая воля, дурак?
— Не знамо какая, хоть какая.
Кухарка слезла с елдака и встала на четвереньки. Кузнец послюнил ей дыру и вставил.
— А что барыня? — елейно кухарка.
— А что барыня? Блядь. Я бы ее, суку, раком, вот как тебя, была б воля. Засадил бы, суке, так, что пизда бы трещала. Вчера подходит ко мне: «Иван, извольте лошадь оседлать». Как будто я — конюх. У, думаю, расфуфа ебаная, как бы воля, я б тебя оседлал. Три дни без перерыву бы трахал. Красивая, гнида.
— Я что, хуже?
— Молчи ты. В ротик бы барыне засадить… — мечтательно проговорил кузнец и вдруг вынул хуй из жопы кухарки. Елдак задрожал, исторгая на кухарку прозрачную молофью. Кузнец исторгался долго, рыча, как загнанный зверь. Молофья летела во все стороны, — на сено, вниз, на землю, но больше всего — на жопу Палаши.
— Какая ж ты скотина, кузнец, — ласково проговорила кухарка и, повернувшись, принялась слизывать остатки молофьи с елдака Ивана, на глазах уменьшающегося в размере.
— Саша! — донеслось с улицы. — Сашенька!
Это звала няня.
Сашенька кубарем с сеновала. «Ох, стервец!» — перепугано вслед Палаша.
Через двор — к няне, Арине Родионовне.
— Нянечка, я тут!
— Где ты лазишь, Сашенька? Маменька проснутся, посадят на горох.
— Я на звезды смотрел, нянечка.
В это время с сеновала — покачиваясь от усталости — кузнец с кухаркой. У кухарки едва прикрыта тряпьем пиздень. Поодаль — с видом испуганным — Акулька.
Нянечка:
— Ну, на звезды, так на звезды. Пошли, Сашенька.
Сашенька засыпал, вспоминая, как ловко входил в Палашку и выходил из Палашки елдак кузнеца. Входил-выходил. Какой он огромный, толстый, — хуй у кузнеца! Вот бы Сашеньке такой!
Хуй. Х — у-й. Три буквы, как и в слове «Бог». От кого Сашенька впервые услыхал это короткое слово — хуй? От Семена, двенадцатилетнего сына дурака Олежки и малахольной девки Сметаны.
«Между ног у тебя хуй, — говорит Семен, почесывая оспину на лице. — А у бабья между ног — пизда. Хуй надо засунуть в пизду и тогда будет хорошо».
«Хорошо?» — не понимает Сашенька, которому от роду еще шесть годочков.
«Да, — харкая на землю зеленым комком, говорит Семен. — Хорошо — просто пиздец. Да ты че, дрочить что ль не пробовал?»
«Нет» — признался Сашенька.
«Ну, смотри».
Семен скидывает портки и принимается мусолить свой хуй. Сашенька пугается и убегает, а сейчас — во сне, сожалеет, что не увидел, как брызнула молофейка из хуя Семена.
Скоро он и сам научился дрочить, представляя почему-то голой — маменьку. Маменька не любила Сашеньку, наказывала за любую провинность, но она была красивая, красиво одевалась, и у нее была очень узкая талия. Сашенька не знал тогда, что маменька носила, как и все дворянки того времени, корсет. Когда Сашенька дрочил на маменьку, он представлял, как голая, с распущенными волосами, маменька садится у его изголовья и целует Сашеньку в лоб, и говорит, что любит его. Яйца Сашеньки сладко сводит и из хуя вытекает на простыню большая прозрачная капля.
«Маменька, Сашка опять рукоблудит!» — кричит братец. Поднимается суматоха, прибегает маменька и сильно — по щекам Сашеньку! «Не греши! Не греши! Не греши!».
А через неделю Акулька в пруду утопла. Полезла купаться в грязную воду, да и захлебнулась. «Сом утопил», — сказал папенька, вышедши покурить на балкон.
Черная от горя Палашка шла, голосила, на руках держа Акульку. Народу собралось! «Ведьма виновата!» — крикнул кто-то. Ведьма — это бабка Семениха, дом ее покосившийся на краю улицы стоит. Мужики да бабы — на край улицы! Впереди — кузнец, страшный, рожа перекошена.
— Выходи, ебаная!
— Пошли к черту на хуй!
Кузнец плечом дверь высадил. Выволокли ведьму из избы. Верещит старуха, отбрехивается. Не отбрешешься! Раздели ведьму. Смотрит Сашенька — противно ему. Сиськи болтаются, как пустые кули, пизда рыжим кустарником поросла. Кузнец размахнулся — и по роже Семениху, с ног сбил.
— Вставь ей, Ванек! — толпа орет.
Кузнец портки — долой. А сам — зырк на балкон, где папенька с маменькой стоят. Хуй болтался — болтался, да и встал. Опять Сашенька подивился, позавидовал — какой огромный да ладный. Кузнец ведьму ебет, а сам на маменьку глядит. Маменька покраснела и ушла прочь с балкона, а папенька остался. Выеб кузнец ведьму, дал ей сапогом под дых. Захрипела старуха.
— На березку ее! — крикнул кто-то по-петушиному.
А во дворике как раз две березки стоят, Сашенька под ними очень гулять любил. Два дюжих молодца вскарабкались на березки и — хоп! — наклонили их. А тут уже у кого-то веревка в руках. Мигом прикрутили ведьму проклятую — правая нога — к одной березке, левая — к другой.
— Пущай!
Отпустили. Кровь — вниз, на людей. Купаются в ведьминой крови, радуются. Лобик утопленницы кровью намазали.
— Ничего Акулечка, — зашептала Палаша. — Не сошло с рук ведьмине проклятой.
А Семениху березки надвое разорвали — аккурат по пизде.
Акульку покамест в старом сарае положили. Сашенька несколько раз до похорон ходил смотреть на нее. Синяя стала Акулька, страшная. Глаза выпученные, а руки холодные. Умерла Акулька. А вот у Сашеньки хуй теплый, живой и жизнь дает. Христос оживил Лазаря…
«А ну-ка, думает Сашенька, оживлю я Акульку».
Гадко было совать ему хуй в синюю акулькину пизду. Но — ради святого дела — сунул. Холодом его охватило, могилой. Страшно Сашеньке, зубы колотятся, да он не отступает — ебет мертвую Акульку. Закрыл глаза — представил маменьку, как её кузнец ебет. Интересно, у маменьки на пизде тоже волосы есть? И за щеку она елдак кузнеца так же, как Палашка, засовывать станет? Хуй Сашеньки согрелся и сладко задрожал.
Смотрит Сашенька на Акульку, а та лежит не шевелится, все такая же синяя и холодная, как была. Понял Сашенька — не возвращает хуй старую жизнь, а для того только Богом дан человеку, чтоб хорошо ему делать, и новую жизнь давать.
Москва пушкинских времен — это город деревянный, отсталый, униженный. Царь Петр раком поставил Москву, в особенности ее бородатых бояр, и долго ёб, усмехаясь в черный голландский ус. Когда в 12 году, при Наполеоне, чиркнул огнивом партизан Ерема, то и запылала белокаменная.
А столица империи — это Петербург, о нем только разговоры. «А слыхали, в Пемтембургу — то фонари газовые по всем улицам поставили?».
— Поедешь в Петербург, в лицей, — сообщил papa двенадцатилетнему Alexzander'у, — черноволосому, низкорослому подростку, со скошенным по-обезьяньи лбом и едва заметным подбородком. Кроме явной уродливости Alexzander'а бросалась в глаза, заставляя выделить его из толпы — и непомерно большая для его возраста грушеобразная шишка, вырисовывающаяся под панталонами.
Александр представил на мгновение каменные красоты столицы, ее дворцы, памятники и площади, но еще страстнее, — хотя и не так отчетливо, — петербургских красавиц, наперебой раздвигающих перед ним свои прелестные ножки. И залился счастливым смехом!
— Ах, спасибо, папа, — крикнул он по-французски. — Я так давно мечтаю о Петербурге.
— Но, дружочек мой, — растрогался papa. — Лицей-то расположен не в Петербурге, а в Царском Селе.
— Ах, это еще лучше, — закричал Александр, бросаясь на шею отцу. (Его живое воображение вдруг нарисовало картину — он ебет саму царицу!)
— Но-но, Alexzander, — шутливо отбивался papa. — Этот содомит Лефанж привил тебе дурацкую привычку целовать в губы. Да еще с языком! Перестать!
Александр оставил отца в покое и со всех ног побежал вверх по лестнице, собирать свои немногочисленные пожитки. Прыгая через две ступени, он напевал: «Лицей! Я еду в лицей!».
Сопроводить Alexzander'а в лицей вызвался дядя Baziley. Одутловатая, красная физиономия Василия Львовича с обожженными ноздрями, синюшными тонкими губами выдавала завзятого кокаиниста и яростного поклонника вагины. Собственно, дядя Baziley так загорелся идеей «отвезти племяша в Пемтембург», не в последнюю очередь от желания посетить одно знакомое местечко в Козихинском переулке, где в окне второго этажа денно и нощно горит красная лампадка… О, столичные бляди! Вы не чета московским гетерам, не умеющим как следует обиходить мужское хозяйство! Петербурженка впивается в хуй так отчаянно, точно от капли молофьи, канувшей ей в рот, зависит ее жизнь.
Ехали долго, в тряском тарантасе. Alexzander чувствовал себя скверно, часто перегибался через дверцу кареты и долго, мучительно блевал. Через несколько лет у него выработается великолепный иммунитет на русскую дорожную тряску, подобную морской качке, однако сейчас Саша был вынужден исторгать из себя съеденный «на дорожку» пирог со щучьей икрой. Дядя Baziley был недоволен состоянием племянника, обзывал его «бабой» и «тряпкой». Alexzander отмалчивался, думая про себя: «Зато я лучший стихотворец, чем ты… И хуй у меня будет больше, чем у тебя».
Проехав Бологое, решили остановиться на ночлег. Заспанный станционный смотритель, поняв, что перед ним не «енерал», вел себя нагло, втридорога запросил за овес, кровать предложил одну на двоих; Семена — кучера и вовсе определил на конюшню.
Дядя Baziley долго визгливо кричал на смотрителя, грозился карами земными и небесными, но, не проняв того ни на йоту, повалился на кровать — как был, в дорожном камзоле и сапогах, и, отвернувшись к стенке, захрапел. Саша примостился рядом. Смотритель погасил лампаду и полез на печь.
— Не спишь, Ефросья?
— Чего тебе?
Заспанный бабий голос звучал недовольно.
Alexzander жадно прислушался к начавшейся на печи возне. За возней послышались негромкие стоны — грубый мужской и тонкий — женский. Мозг Саши облился горячим и он сунул руку в панталоны.
Стоны нарастали. Alexzander яростно тер рукой головку красного богатырька.
Баба по-собачьи взвизгнула.
Все стихло, только слышался храп дяди Bazileя. Саша вынул мокрую руку из панталон.
Дядя Baziley вдруг перестал храпеть:
— В Пемтембургу, племянничек, пойдешь со мной. Нехер понапрасну разбазаривать семя.
В Пемтембургу было прохладно. Прохладно и… каменно. Еще здесь было желто. Почти все дома окрашены в канареечный цвет.
Тарантас протарахтел по мостовой, въехал на набережную Саша жадно глазел на непонятную столичную жизнь. Мерили трохтуары длинноногие щеголи, словно букеты цветов двигались красавицы, зазывали покупателей торговки, ваньки на тощих кобыленках ждали седоков — кипела жизнь! Все здесь было нарядней и праздничней в сравнении с Москвой. Даже вороны на колокольнях каркали веселее.
— Семен, давай на Мойку, — высунувшись из коляски, коротко крикнул Василий Львович.
— Какую к хуям Мойку, — пробормотал сквозь зубы конюх. — Ебу я, где Мойка. Тпррру!
Он остановил коляску в переулке рядом с телегой, на козлах которой дремал ванька.
— Слышь, отец, — обратился к извозчику Семен. — Как проехать на Мойку?
Ванька зевнул, протер глаза.
— Откудава? — спросил он первым делом.
— С Москвы. Так как?
— Вот чичас прямо, потом свярнешь, там будя Палицейски мост, а за ним уж Мойка.
— Сворачивать-то налево или направо?
— Ась?
— Налево или направо?
— Туда, блядь, — озлобился ванька, махнув рукой налево. — Дубина московская.
— Спасибо, отец, — засмеялся Семен и ожег коренную кнутом.
Грязную «трешку» (так сказали бы далекие потомки Alexzandera) снял для дяди Bazileyа с племянником Александр Иванович Тургенев, тучный столичный шеголь, которому бы играть Пьера Безухова, когда б в то время придумали синематограф. В отличии от беспокойного искателя правды Безухова (в коем, впрочем, больше авторского толстовства, нежели подлинной характерности), Тургенев плотно стоял на пути порока, нежился в объятиях всевозможных элен, без зазрения совести запуская толстый палец в их благоухающие вагины.
Дядя Baziley с утра и до самого вечера 8 августа 1811 года писал стишки (которые Alexzander считал безнадежной дрянью). Когда старик — слуга зажег свечи, приехал Тургенев.
— Basile Leonovich, à ce jour servir la muse?[2] — весело спросил он у склоненной спины дяди Baziley.
— Affûtage de la plume, M. Tourgueniev, aiguisé stylo[3]. - оглянувшись, пробасил дядя Baziley.
Молодой человек прошелся по комнате.
— Tenez, mon cher Basil. Il est temps. Sophia Astafevna, je crois, est maintenant bien aiguiser votre khui.[4]
— Vous croyez?[5]
— Je suis sûr. J'ai entendu dans une institution, un âne nouvelle. Ils disent tellement mignon![6]
— Il s'agit d'une grande![7] — дядя Baziley отбросил в сторону перо и поднялся. Под панталонами у него топорщился мужчина.
Тургенев захихикал.
— Mais, ma chère, il est impossible pour nous de prendre Alexander. Il semble que le garçon s'est réveillé un homme. Tout à l'heure qu'il se masturbait, couché avec moi au lit.[8]
Александр Иванович оскалил гнилые зубы.
— Pourquoi, mon cher. Je pense que M. Alexander était déjà temps de manger la pizda.[9]
— Эй, дражайший, — перейдя на русский обратился к слуге дядя Baziley. — Позови-ка барчука.
— Позови-позови, — бурча под нос, старик поплелся из комнат. — Он, небось, дрыхнет, из пушки не добудишься.
Василий Львович повернулся к молодому развратнику.
— Pussy — chatte, — сказал он недовольно. — Vous n'êtes pas fatigué, mon garçon, le trou d'une femme? Est-il temps d'essayer quelque chose de nouveau?[10]
— Qu'est-ce-, par exemple?[11] — крысиные глазки Тургенева заблестели.
— Eh bien, disons que aimait tant d'Achille[12]
— Je pense que tu veux dire un trou dans le Patrocle zhopa?[13] — невинно хлопая ресницами, поинтересовался мусье Тургенев.
— Vous êtes perspicace, mon ami. Parfois, j'ai peur de vous. Vous — le diable vrai dans les affaires de la débauche.[14]
— Oh, là où je suis à vous,[15] — Александр Иванович ласково потрепал дядю Baziley по отвисшей щеке.
Вошел Alexzander, полностью одетый, глаза поблескивают.
— Ох, стервец, — по-русски воскликнул дядя Baziley. — Да ты уж, верно, догадался, змей, куда мы едем?
— Не догадался. Куда, дядя?
— Врешь, врешь, стервец, — дядя Baziley засмеялся. — Ты прекрасно знаешь, куда только можно поехать с Александром Ивановичем.
— Обижаете, Василий Львович, — елейным голоском отозвался Тургенев.
— Не обижайся, батенька. Это compliment. С тем же Иван Дмитричем я посещал такие дома, где от скуки дохнут мыши.
Слуга стал помогать Василию Львовичу переодеваться. Он стащил с него шелковую, желтую подмышками, рубаху, панталоны. Тело дяди Baziley было мерзко своей уродливой дряхлостью. Сиськи с неестественно — розовыми, обросшими седоватой шерстью сосками, свисали подобно бабьим, под огромным животом болталась крошечная мотня с синеватой головкой и облезлыми яйцами. Дряблые мышцы ног и рук напоминали рождественский студень. Самым же противным было то, что дядя Baziley вонял. Вонял, как воняла мертвая Акулька. Чувствуя подступающую ко рту тошноту, Alexzander поспешно вышел из комнаты.
Ехали довольно долго, в красивой и удобной карете Александра Ивановича.
«Когда-нибудь и у меня будет такая же карета, и я буду богаче Тургенева, а может… может, и богаче царя» — думал Alexzander.
На третьем этаже некрасивого особняка, уютно расположившегося в извилистом переулке, горела красная лампа. Дядя Baziley, мусье Тургенев и Alexzander стали подниматься по липкой от блевотины вонючей лестнице. Саша искренне недоумевал — что такого хорошего они ищут в этом гадком месте. По лестнице вниз сбежали два хлыща во фраках, один из них, пробегая мимо, хлопнул Сашу по плечу: «Желаю повеселиться, малец».
Тургенев подергал свисающий над черной дверью шнурок. Где-то в глубине послышался нежный голосок колокольчика. Как колокольчик был голосок и у отворившей им девушки, одетой в красиво приталенное платье, в котором (так показалось Alexzander'у нестыдно и на бал придти).
— Прошу вас, господа, — сказала она по-французски.
Следуя за девушкой по коридору, увешенному шуршащей драпировкой, они вошли в красиво обставленную гостиную a-la Volter.
Три прекрасно одетые, с элегантными прическами девушки поднялись им навстречу, сделали реверанс.
— О, мусье Тургенев! Мусье Пушкин.
Толстая, похожая на беременную жабу, дама, которую Alexzander принял было за софу, поспешила к ним.
— О, свет очей моих, Софья Астафьевна, — Тургенев припал губами к распухшей, точно водою наполненной, руке. — Как поживаете, моя дорогая?
— И не спрашивайте, ma chère, и не спрашивайте.
— Что ж, так плохо? — хитро улыбнулся Тургенев.
— Хуже некуда, — вздохнула дама.
— А вот по вашим ручкам, — Тургенев коснулся губами массивного перстня на пальце Софьи Астафьевны. — и не скажешь.
— Ну что вы, — дама поспешила выдернуть руку и передала ее дяде Baziley. Дядя Baziley поцеловал руку, улыбаясь, как Будда.
— И, я вижу, с вами… Какой милый мальчик.
Alexzander ткнулся носом в протянутую руку. Рука эта почему-то пахла квашеной капустой.
— Присаживайтесь, господа.
Софья Астафьевна указала на свободные кресла.
— А мальчику мы предложим стульчик. Ведь он не обидится.
Дама потрепала щеку Alexzandera.
— Федька.
Курчавый парнишка лет восемнадцати вбежал в гостиную.
— Принеси стул.
Пока Федька бегал за стулом, Alexzander успел хорошо рассмотреть девушек. Одна из них, блондинка с розовыми губками и чудесно распахнутыми глазками, была настоящей красавицей. Еще две (включая ту девушку, что встретила их у дверей), были симпатичные: улыбчивые, с выражением неги на лицах. Четвертая девушка была уродиной: выпирающий подбородок, крючковатый нос, мышиного цвета глаза, почти нету ресниц. Зато у нее была огромная грудь, заманчиво розовеющая под вырезом платья.
— Софья Астафьевна, — нетерпеливо заговорил Тургенев. — Познакомьте же нас скорее с вашей новой воспитанницей.
Блондинка поднялась и сделала реверанс.
— Элеонора, — представила ее Софья Астафьевна. — Только третий день на моем воспитании.
— Элеонора, — повторил, истекая слюной, дядя Baziley.
Alexzander'у отчего-то захотелось подойти, и ударить дядю Baziley по изменившейся от похоти физиономии.
— Выпьем, господа, — сказала Софья Астафьевна.
Грудастая девушка подняла поднос и обнесла гостей бокалами с чем-то зеленым, как глаз кошки. Дядя Baziley не упустил, конечно, возможности ущипнуть ее за широкую жопу.
— Ах, Наташка, пизда нараспашку.
Все засмеялись.
— Обожаю ночью пить абсент, — потягивая из бокала, сообщил Тургенев. — Крепко ударяет по шарам, и земля замедляет свой бег и бог представляется тараканом, коего я — земной прыщ, могу прихлопнуть своею вонючей тапочкою.
Alexzander глотнул из бокала. Тьфу! Какая мерзкая горечь! И бог все такой же огромный и всеобъемлющий, как раньше.
— Глотни побольше, — посоветовал дядя Baziley.
Alexzander зажмурился и осушил бокал. Горечь бросилась ему в голову, вызвав боль и тошноту, но затем… Затем он увидел себя — огромного и непоколебимого, как крымский утес. На голове у него, завиваясь в кольца, росли рога, в которых ослепительно сверкало солнце. Саша бросил взгляд вниз, на свой хуй, и увидел огромную красноголовую палицу, поддерживающую небесный свод подобно Атланту. И тогда к нему приблизилась женщина ослепительной красоты. От женщины этой исходили флюиды порочности, вечной порочности, словно она перетрахалась со всеми живыми существами на Земле.
— Я Земля, — сказала она. — Возьми меня.
И она опрокинулась на спину, отворяя пизду, истекающую соками. И, превратившись в красного быка, Саша вошел в нее…
— Эге, да мусью Alexzander опять за старое, — услышал он голос дяди Baziley.
Alexzander выдернул руку из панталон. Хуй, готовый уже извергнуть молофью, топорщил панталоны. Бросив взгляд на смеющихся девушек, Саша покраснел.
«Опустись, опустись, пожалуйста», — взмолился он, обращаясь к своему хую.
— Раз уж даже Alexzander готов к соитию, — сказал Тургенев, — полагаю, пора начинать. Как думаете, Софья Астафьевна?
— Как угодно господам. Элеонора, познакомь господ с собой.
Элеонора, словно лебедь, выплыла в центр гостиной. Она явно смущалась: краска заливала ее прекрасное личико. Дотронувшись до шнуровки на плече, девушка дернула веревочку. Платье, шурша, упало на пол.
Хуй Alexzander'a дрогнул, едва не выплеснув все запасы молофьи.
Люстра освещала Элеонору, свет мягко обнимал это великолепнейшее тело. Крепкие небольшие груди упрямо топорщились; под розоватым пупком на треугольной, заросшей белесой травкой лужайке цвела ослепительно-красная роза. Девушка повернулась. Пологие мягкие плечи перетекали в изящные, скованные белыми перчатками, руки; изгиб ее спины был безупречен, а попка… Попку можно было определить только одним словом — «божественная». Стройные, ровные ножки дополняли сладостную картину.
— Безупречна, — прошептал дядя Baziley. — Афродита…
— Начнем же с Божьей помощью, — сказал дядя Baziley, поднимаясь. — Помоги мне, Наташка.
Грудастая Наташка помогла дяде Baziley снять панталоны и батистовую рубаху. Alexzander отвернулся было, чтобы второй раз за день не смотреть на мерзкое тело Василия Львовича.
— Не поднимается, окаянный, — с отчаянием в голосе проговорил дядя Baziley.
Alexzander повернул голову и увидел, что Наташа взяла в рот синюшную мотню господина Пушкина, а руками ласкает морщинистые яйца дяди.
Дядя Baziley пыхтел, багровея, материл мать, отца и Господа Бога, однако хуй его не желал подниматься.
— Уйди, — зло вскрикнул Василий Львович, отталкивая Наташку. — Ты, как тебя, Элеонора!
Но и розовый ротик Элеоноры не помог беспомощному хую дяди Baziley.
— Может, травки принесть, Василий Львович? — подала голос Софья Астафьевна.
Дядя Baziley покорно наклонил голову.
— Не травка вам нужна, Василий Львович, — подал голос мусью Тургенев.
— А что же, Александр Иванович?
— Le Patrocle zhopa.
— Вы — бес, дорогой Александр Иванович, — засмеялся Василий Львович, теребя мотню жирными пальцами. — Бес, каких свет не видывал.
Александр Иванович кивком головы подозвал Элеонору. Alexzander жадно следил, как девушка помогала мусье Тургеневу раздеваться. Когда она присела, ее пизда раскрылась, маня к себе Сашенькин хуй.
Телом Александр Иванович был похож на дядю Baziley, только кожа на нем не свисала уродливыми складками.
Сашенькины глаза остановились на хуе мусью Тургенева. Ого! Муде огромные, отвисшие, а сам хуй величиной с пастилку.
— Знаете ли, что я подумал? — обратился к Василию Львовичу Тургенев.
— Дак откуда ж мне знать, — отозвался дядя Baziley, ковыряясь пальцем в пизде одной из девушек.
— Я подумал, что лишить девства сей сладкий цветок, — Александр Иванович высунул перламутровый язык и лизнул щеку Элеоноры, — мы позволим нашему jeune eleve? Не так ли?
Василий Львович посмотрел на Сашеньку так, словно только что вспомнил о его существовании.
— Гм. Я не против. А мы посмотрим.
Александр Иванович что-то шепнул на ушко Элеоноры и подтолкнул ее к креслу Сашеньки. Сердце мальчика замерло, потом забилось, опять замерло. Господи, помоги мне! Слава отцу и сыну и святагу духу, от отца исхадящага, живатварящага…
Элеонора улыбнулась Сашеньке, присела перед ним на корточки. Глядя на нее вблизи, Сашенька понял, что она еще моложе, чем показалась вначале. Немногим старше Акульки.
Девушка стянула с мальчика панталоны. Хуй Сашеньки торчал, как солдат на часах у Петергофской заставы.
Элеонора дотронулась пальчиком до хуя Сашеньки, и этого оказалось довольно. Хуй выстрелил молофейкой, в яйцах мальчика происходило такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Он заплакал от радости, слыша откуда-то со стороны чей-то смех, и голоса.
— Ну, чего же ты? — прошептала Элеонора, и жаркие губы припали к губам Саши, ловкий язычок проник ему в рот. Он обхватил горячее тело, как бедный прохожий, попавший в ураган, цепляется за попавшееся дерево. Элеонора и сама дрожала. Сашенька уткнулся лицом в небольшие упругие сиськи, стал лизать их, покусывать. Девушка застонала.
Попкой почувствовав, что хуй Сашеньки снова готов к соитию, Элеонора слезла с мальчика и легла на пол, раскинув ноги. Девственная пизда, лучшее из Господних созданий, явилась пред ним во всей красе.
Он увидел приоткрытые губки, задорно торчащий язычок и саму невинность — розовую пленку с малюсенькой дырочкой, чрез которую сочилась прозрачная влага. Образ Акульки мелькнул на мгновение перед Alexzandeгом и тут же угас.
Сашенька поднялся с кресла и лег на Элеонору. Руки девушки нащупали хуй и направили в лоно. Как горячо! Элеонора вскрикнула. Саша задвигал жопой, целуя соленое от слез лицо девушки. Она извивалась под ним, стонала, покрикивала, но Саша продолжал ебать ее, до тех пор, пока муде не свела болезненная радость, и хуй не выплеснул в нутро Элеоноры молофью. Тогда, обессиленный, мальчик соскользнул на пол. Взглянул на свой хуй — тот был красен от крови, но это уже не испугало Сашеньку, как тогда, с Акулькой.
Элеонора поднялась с пола, согнувшись от боли. По ее ногам струилась кровь.
— Можно мне в комнаты, Софья Астафьевна?
— Иди, — отозвалась жаба. — И радуйся, что твой первый хуй был, что стручок горошка.
Элеонора удалилась под смех.
Саша поднялся.
Ныне и присна и во вяки вяков.
— Доволен, Alexzander?
Сашенька кивнул.
— Ну, и я доволен. Смотри-ка, — дядя Baziley указал влажным пальцем на свой елдак. Хуй Василия Львовича торчал — несколько косо, но торчал!
— Все благодаря твоим exercices с Элеонорой, — вставил Александр Иванович, чьи муди перекатывала во рту Наталья. — Что ни говори, а невинность в царстве порока весьма souleve. О-ооо, блядский потрох!
Наташа отстранилась, раскрывши розовый роток, и мусью Тургенев, помогая себе рукой, слил в рот девушки семя, дарованное ему Господом. Наташа сглотнула.
— Блядский потрох, — повторил Александр Иванович. — До чего хорошо.
Василий Львович ухватил за руку Alexzanderа, наблюдающего за тем, как две девушки стали пытаться вернуть елдак мусью Тургенева к жизни.
— Подь-ка сюда, племяш.
От распаренного тела Василия Львовича воняло трупами и молофьей. Смертью и жизнью.
— Понравилось тебе?
Саша покраснел, кивнул.
— Как ты ей вставил-то гусара, — засмеялся дядя Baziley, поглаживая жесткие кучерявые волосы племянника, — Я думал, преставится девка.
— Что вы делаете, дядя?
Рука господина Пушкина прошлась по жопе Сашеньки, пощупала муде.
— Проверяю, насколько ты уже стал мужчиной, — заговорщицки шепнул дядя Baziley и вдруг, притянув к себе племянника, впился губами в его губы. Саша забился в медвежьих объятьях, да куда там!
Alexzander задохнулся бы и помер, если б Василий Львович вовремя не разомкнул свой чудовищный поцелуй. Впрочем, разомкнув его, старый пердун тут же всосал в беззубый рот Сашин елдак. Саша что есть силы колотил дядю Baziley по голове и плечам, кусал его. Напрасно. Все еще сильные руки содомита перевернули Alexzandera на живот. Нечто горячее и влажное коснулось Сашенькиной жопы. Мальчик закричал, брыкнул пяткой, угодив в мягкое. Василий Львович ругнул Господа и принялся читать «Благодарность Фелице»:
При слове «царя» жопа Сашеньки, до того пустая, наполнилась чем-то, причиняющим такую лютую боль, что мальчик вскрикнул и потерял сознание.
Золотошкурый бык выскочил на берег моря и встал на дыбы, как аравийский конь. На водной глади — золотая дорожка, ведущая прямиком к алеющему по краям золотому же волоокому диску. Нет, не диск это, а голая человеческая самка. Грудастая баба, вроде кухарки Параши. Стоящая раком баба.
Бык заржал (совсем, как лошадь). Под брюхом у него началось движение. Движение это завершилось тем, что поблескивающая головка исполинского уда коснулась песка. Бык ринулся к далекой пизде по золотой ровной дорожке и, настигнув ея, вонзил хуй в истекающее соками лоно. Небо почернело, грянул гром.
— О-о-о!
— Очнулся, малой?
Добродушный голос дяди Baziley окончательно привел Сашеньку в чувства. Он сел. Мосье Тургенев и Василий Львович смотрели на него. Коляску потряхивало на рытвинах.
— Очнулись, дражайший? — осклабился Александр Иванович.
— Что со мной… — проговорил Сашенька, взглянул на широкое лицо дяди. — Что вы со мной сделали?
— Милостисдарь, — строгим голосом ответствовал дядя Baziley. — Вопрос не в том, что мы с вами сделали, а в том, что вы с собой сделали. Вы, мой милый племяш, дернули-с столько абсента, что потеряли сознание и провели в таком состоянии весь вечер.
— Правда? — Сашенька взглянул на Тургенева.
Александр Иванович кивнул и отвернулся, приказал ваньке поторапливаться.
— Да, мой милый, — Василий Львович почесал скованную панталонами промежность. — Вам так и не удалось отведать сладкой пизды Элеоноры.
— Боже, до чего сладкой, — причмокнул губами мосье Тургенев. — Так бы и еб ее всю жизнь без перерыва на сральню и пожральню.
Солидные господа расхохотались. А вот Сашеньке было совсем не до смеха. Что с ним случилось в богоугодном заведении похожей на жабу госпожи? Еб ли он девственную пизду Элеоноры, а затем… А затем, еб ли его самого в жопу дядя Baziley?
Сашенька заерзал на сидении и чуть не вскрикнул от боли.
Коляска, между тем, остановилась.
— Вот вы и дома, — сообщил Александр Иванович.
Дядя Baziley выкорчевал тучное тело из коляски.
— Живее, Alexzander.
Превозмогая загадочную боль в сраке, Сашенька вылез из коляски.
— Куда вы теперь, Александр Иванович?
— Полагаю, на квартиру, Василий Львович. Хотя… — Тургенев задумался. — Впрочем, прощайте. Пшел!
Ванька щелкнул кнутом, и коляска споро покатила по мостовой в сторону Васильевской стрелки.
— Блядовать поехал, шельмец, — пробормотал дядя Baziley, провожая коляску завистливым взглядом.
На улице было темно и холодно. Мимо прошел дикого вида детина, блестко зыркнувший на дядю и племянника из-под нависших бровей.
— У, сатир, — бросил ему вслед Василий Львович. — Пошли, Alexzander, здесь не ровен час — зарежут.
Обедали молча. Василий Львович, видно, притомился, часто моргал, раз даже всхрапнул, сжимая желтыми зубами куриную ногу.
— Кирюшка, помоги, — наконец, пропыхтел он, отваливаясь от стола.
Слуга повел дядю Baziley в комнаты.
Alexzander ковырял грешневую кашу, глядя на ползающих по скатерти тараканов. Одного, зазевавшегося, даже убил ложкой.
Вернулся Кирюшка, улегшись на лавку, принялся вычесывать бороду корчеобразной пятерней. Зевнул. Отвернулся к стене. Тут же захрапел.
Сашенька смотрел на дрожащий огонек свечи. Горит свечка, потом погаснет. И человек живет, потом умирает. Бывает долго горит свечка, а бывает — дунет ветерок, она и погаснет.
Положив ложку, мальчик встал из-за стола. Подошел к окошку. Во всем огромном Пемтембургу была тьмущая ночь. Но вдруг сверкнул далекий огонек.
— Свечка, — пробормотал Саша.
А ну как, Элеонора подошла к окну с подсвечником, чтобы он, Сашенька, мог увидеть? А может, это бесы, которыми нянька пугала в сочельник? Или мертвый фонарщик, про которого рассказывал Гришка Свиное Рыло?
Сашеньке стало страшно, он кинулся в свою комнату, бросился в постель и накрылся с головой одеялом.
Утром с постели трудно вставать. Зябко потому что. Да надо. Сегодня дядя Baziley повезет Сашеньку устраивать в Лицей. Лицей!
Сашенька аж зажмурился от счастья. Лицей! Лицей! Лицей! Лицей лицей лицей лицей лицейлицейлицейлицейлицейлицей! Вспомнил Сашенька, как papa про Лицей рассказывал, про братство, про дружбу, да про верность до конца дней своих Отечеству нашему России-матери, коя вечно стоять будет и не колыхнется, пока есть в ней ее цвет и сила — дворянство. Слеза прокатилась по щеке мальчика. Захотелось ему тут же служить матери-России верой и правдой. Представил он мать-Россию. Сильные ляжки голые, сиськи необъятные, пизда волосатая. Копошатся на теле дебелом, плодородном людишки, есть ростять, да детей ростять. И никому, кроме Императора, самодержца Всероссийского не позволено Мать-Россию ебать… Представил Сашенька, как царь-батюшка ебет Россию. Горячо стало у Сашеньки между ног, брызнула молофейка.
— Пора, Александр Сергеевич, — Кирюха заглянул в комнату. Щами запахло да портками немытыми.
Сашенька взбрыкнул, отбросил одеяло, вскочил. Кирюха помог барчуку надеть панталоны да рубаху. За яйца шутливо пощупал.
— Есть уже кой-чаво, — осклабился.
— Иди на хуй, дурак, — засмеялся Сашенька, ударил сапогом Кирюху по склоненному рылу. Кровь из ноздрей пошла у Кирюхи, засмеялся Кирюха, порываясь руку барчуку поцеловать.
— Пошел, пошел, — Сашенька размахнулся было вдругоряд сапогом, да передумал. Споро надел сапоги. Притопнул каблуками. Лицей!
Дядя Baziley завтракал. Увидел Сашеньку, рыгнул, ковырнул пальцем в зубах, достал кусочек мяса, опять в рот сунул.
— Садись, Alexzander, гуся потчевать, — сказал приветливо.
Сашенька уселся к столу, Кирюха положил ему на тарелку большую гусиную ляжку, да мозгового горошка зачерпнул горсть, насыпал.
Жесткое мясо гусятина, зубы в нем застревают. Чьи это зубы? Сашенька вынул из ляжки три зуба, бросил на тарелку, зазвенели они.
Дядя Baziley за щеку ухватился.
— Вот же ж блядь переебская, — покачал головой. — Пытался куснуть, да зубы потерял. А ты ешь, ешь, Alexzander.
Сашенька погрыз ляжку, горошку поклевал — сытый.
— Ну-с, с Богом.
Дядя Baziley поднялся из-за стола, бзднул продолжительно.
— Пошли.
Коляска уже ждала.
Василий Львович дал по шее дрыхнущему ваньке. Ванька встрепенулся, наддал лошадям. И замелькали дома, заборы, деревья, мосты, разноцветные барышни, напомаженные господа, люди, и прочая и прочая. Чуден ты, Пемтембург, ранним утречком. Прохладен, как светский хлыщ, соблазняющий юную дуреху. Слова лишнего не скажешь, движения лишнего не сделаешь, а вот смотри ж ты, уже соблазнил дуреху, обрюхатил, да и укатил на Кавказ в картишки дуться да ебать мохнатопиздых черкешенок. Дуреху родители — на ярманку невест, где ее прихватит в дополнение к чистопородной каурке старый полковник с провалившимся носом, будет ее поколачивать да попрекать сынком — таким же, как ты, задумчивым малахольным байроном. Ах, Пемтембург!
Остановилась коляска у кирпичного трехэтажного дома, с балкончиками, которые поддерживали голые атланты. Красиво как!
Вошли. Батюшки-светы. Ковры да золото, золото да ковры. Картины, гардины, кадушки с растениями, статуи. Присутственное место. Главное Управление Его Императорского Величества Лицеями. Жмутся к стеночкам, ослепленные роскошеством, просители, серенькие, несчастные.
Дядя Baziley и тот струхнул — в Москве такого шику не видывал. Жмется к стеночке Василий Львович, брюшко втянул, подбородок слюной умаслил, и, кажись, сам не рад уже, что вызвался проводить Alexzandera. Сашенька вслед за дядей вдохнул робости, витающей в воздухе. К стеночке, к стеночке.
— К стеночке, не толпитесь, — прикрикнул пробегающий по коридору чиновник зазевавшемуся дворянчику, ведущему за руку тощего прыщавого юношу. Дворянчик отпрянул и — к стеночке. Тощий юноша очутился неподалеку от Сашеньки. Нос длинный, прямой, уши торчком, грудь узкая, бледный, как смерть.
«На Кольку-вороненка похож»- подумал Сашенька.
— Прошение подавать? — между тем, поинтересовался прыщавый, брызнув на Сашеньку слюной.
— Угу.
— Я тоже, — прыщавый шмыгнул носом, перенеся в рот комок соплей, огляделся, собираясь харкнуть, да опомнился. Пожевал добро, проглотил.
— Кюхельбекер, Вильгельм Карлович, — представился.
Сашенька пожал протянутую руку.
— Пушкин, Александр Сергеевич.
— Пойдемте, Alexzander, — нетерпеливо бросил Василий Львович и засеменил по коридору. Сашенька — следом.
Василий Львович заглянул в один из кабинетов:
— Здравия-с желаем-с, привел недоросля-с по вопросу прошений-с.
— Ждать, — был ответ.
Ждали у дверей долго — дядя Bazileу уселся на стул, а вот Сашеньке пришлось стоять — ноги заболели, спина, пить захотелось.
Вошли, наконец. Сашенька увидал похожего на птицу господина при золотых эполетах. Господи Боже, это же Царь!
— Мы к Ефрему Ефремовичу-с, — доложил Василий Львович.
— Ефрема Ефремовича нет, — коротко и с некоторой злобой отозвался господин в эполетах. — Я за него. Карл Аристархович.
Дядя Baziley замялся.
— Вот, Карл Аристархович, изволите видеть, племянника привел-с, так сказать. На обучение-с для службы Отечеству.
— Кто таков?
— Пушкин-с.
— Дальше.
— Александр Сергеевич.
— Экой черномазый.
— Да-с, — Василий Львович захихикал. — Правы, Карл Аристархович. Мальчишка — потомок Ганнибала, Абрама Петровича, Арапа Петра Великого.
Карл Аристархович кивнул клювом.
— Знаю, знаю.
Помолчал, ковыряя длинным ногтем плешь. Василий Львович грузно дышал.
— Фамилия-то известная, — наконец, подал голос птицеобразный.
— Известная, известная, — радостно подхватил дядя Baziley.
— Известная, — выдохнул, сам с собой соглашаясь, Карл Аристархович и понизил голос. — Вот только не видать вам Лицея.
— Как так? — вознегодовал Василий Львович.
— А вот так. Места-то раскуплены. Кое-кто деревеньку целую заложил, лишь бы сына на государево обучение устроить.
Сашенька заплакал.
— Блядь, — вырвалось у Василия Львовича, и в испуге он прикрыл рот ладонью.
— Вот именно, — согласился Карл Аристархович. — Место в Лицее тепленькое, как блядь, каждый норовит пристроиться.
Карл Аристархович с жалостью взглянул на плачущего Сашеньку.
— Разве что…
— Да? — подался вперед Василий Львович. — Говорите, не томите.
— Разве что я вам уступлю место, предназначенное для моего сынка.
— Как благородно, как возвышенно! — воскликнул дядя Baziley, вздымая руки небу.
— Но за это…
Василий Львович и Сашенька замерли.
— За это я хочу, чтобы вы выпороли меня, — покраснев, как вареный рак, признался Карл Аристархович и достал из-под стола плеть, усиленную свинцовыми вставками.
Василий Львович размахнулся и опустил плеть на бледную жопу Карла Аристарховича.
— Ааааа! А! А! А! Триста целковых положите под сукно. Для дому призрения ея светлости, графини Орловой. А! Ы!ЫЫЫ!
Красная полоса пролегла по жопе чиновника Главного Управления Его Императорского Величества Лицеями. Сашенька отчего-то вспомнил, как резали в деревне свинью. Конюх Пантелей, сунув свинокол Хрюшке в груди, в сердце-то и не попал, и свинья побежала по заснеженному двору, оставляя за собой красную полосу.
— Четыреста целковых с рыла надоть брать по этому дельцу! — визжал, лежа на столе, Карл Аристархович. Чернильница опрокинулась и залила его лицо, ставшее черным.
— Бесовское отродье, — вскричал Василий Львович. Плеть снова взметнулась. Сашенька увидел, как треснула кожица на сраке Карла Аристарховича, как брызнула кровица. Иисуса солдаты чуть не до смерти запороли…
«А ну, как Иисус тоже просил Пилата выпороть его?» — подумалось Сашеньке.
— А! А! Бельгийскими сорочками брать что ли? АААААААААААААААА!
Рука Василия Львовича поднималась, опускалась.
— Ты ему так и скажи: зарежу на корню, до строительства не дойдет! — стонал Карл Аристархович. Его жопа и часть спины превратились в нечто красное, бесформенное. Кузнец Пантелей свежевал свинью, а сам на Сашенькину маменьку-то поглядывал…
— Довольно.
Плеть опустилась, вырвала кусочек багрового, взметнула в воздух.
— Довоольно.
Сашенька вцепился в руку Василия Львовича.
— Опомнитесь, дядя!
Дядя Baziley оттолкнул племянника, скрежеща зубами. Букли колыхались, в расширенных глазах сидел диавол.
— АААААААААААААААААА!
— Запорю!
— Дядя, опомнитесь!
— ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!
— Бесовское отродье!
В дверь постучали.
Дядя Baziley отбросил плеть, оправил сюртук, и — к стеночке. Карл Аристархович натянул панталоны.
— Да?
В дверь заглянул старший Кюхельбекер.
— Можно-с?
— Ждать, — бросил Карл Аристархович, утирая ладонью расползающихся по лицу чернильных змеек.
Кюхельбекер исчез.
— Ну-с, — подал голос Василий Львович. — Мы можем рассчитывать?
— Всенепременно, — заверил Карл Аристархович. — Мальчик, подайте плеточку.
Сашенька не без отвращения поднял с пола окровавленную плетку, вернул Карлу Аристарховичу. Карл Аристархович спрятал ее под стол, хотел было присесть, да, ойкнув, вскочил.
— Всего хорошего, — Карл Аристархович осклабился. — Учись старательно, ибо Отечеству нашему мужи ученые нужны, как воздух.
— Пойдем, Alexzander, — дядя Baziley нетерпеливо потянул Сашу за руку.
Обедали гречневой кашей с телячьими потрохами в трактире купца Славушкина. Дядя Baziley был оживлен и разговорчив, все норовил пощупать сиськи дородной кабацкой девки, разносившей квас да медовуху.
— Говорил я твоему отцу, что устрою в Лицей, — хвастался Василий Львович. — Вишь, и устроил.
— Спасибо, дядя, — пережевывая телячий глаз, отозвался Сашенька.
— Спасииибо, — передразнил дядя Baziley. — Спасибо-то на вилку не наколешь. Эй, любезная.
Девка подошла.
— Слушай-ка, — Василий Львович заговорщицки подмигнул. — Есть у вас тут молоко?
— Молока не держим-с. Брага-с.
— Брага-а, — разочарованно протянул дядя Baziley. Тут взгляд его уперся в обширные сиськи девки.
— Как звать-то тебя, любезная?
— Авдотья, барин.
— Кормишь?
— Чаво, барин?
— Грудью, спрашиваю, высерков своих кормишь?
— Кормлю, барин.
Дядя Baziley издал сытый утробный звук.
— Эк, хорошо. Ну-ка, любезная, нацеди мне молочка.
Поставил на стол порожнюю пивную кружку.
Авдотья замялась.
— Давай, давай, — поторопил дядя Baziley. — Чего ты мнешься, как неебаная.
Девка засмеялась. Потянула за шнурок на груди. Сиськи ее были огромные, белые, с ярко-красными сосками.
Василий Львович довольно осклабился.
— Ну?
Баба сдавила сиську, повела сверху-вниз. Сосок вздулся и вдруг выдал белую тонкую струйку, звонко канувшую в кружку. Авдотья перенесла руку к основанию сиськи и снова — вниз. И еще, и еще. Бзь-бзь-бзь! Тонкие струйки.
Саша засмеялся: как интересно!
Девка выдоила одну сиську, взялась за вторую. Сашенька заглянул в кружку, там пенилось.
— Дай-ка я дойну, — воскликнул дядя Baziley, вцепившись в сиську толстыми пальцами, потянул. Девка сморщилась. Василий Львович доил неумело, и Авдотья едва сдерживала крик боли. Молоко из соска полилось розоватое.
— Ну, будет, — дядя Baziley отпустил сиську. Авдотья спешно затянула шнурок. В глазах ее стояли слезы.
— Кружку-то надоил, — задумчиво пробормотал Василий Львович, разглядывая розовую пенку. Поднес кружку к губам. Кадык его задвигался.
— А-а-ах! — на лице мусье Пушкина отразилось блаженство. — Люблю молочко.
Ударил пустой кружкой по деревянной липкой столешнице. Облизался. Alexzander с нескрываемой завистью наблюдал за ним.
Битый час Сашенька трясся в тарантасе, глядя на бритый затылок ваньки. Истомился. Да и грустно. Уже привык жить с дядей Baziley, с Кирюхой, видеть сладкое личико мусье Тургенева, столь часто приходящего в гости, что и понять нельзя — гость Александр Иванович, или домочадец. Кап! На новенький мундир с нашивкой «Его Императорского Величества Царскосельский Лицей». Смахнул Сашенька слезинку, вспомнил, как ходили с Василием Львовичем к портному, к Петровичу, как снимал Петрович с Сашеньки мерку, как пахло от Петровича махрой и селедкой. Вспомнил Сашенька и Элеонору, и свечку, которая горит в ночи. Что ждет его в Лицее? Что вообще такое Лицей? Прежде Сашенька об этом не задумывался, принимая на веру рассусоливания дяди Baziley. А ну, как соврал дядя Baziley, как тогда, насчет жопы, и вместо наук, тесного товарищества и службы Отечеству, ждет в Лицее Сашеньку нечто темное, страшное. Огромадный паук, например. Или бес.
Мальчик едва поборол искушение спрыгнуть с тарантаса на дорогу и побежать, куда глаза глядят.
— Приехали, барин. Эй, барин! Не спи! Приехали.
Сашенька вздрогнул, увидел склоненную рябую рожу.
— Приехали, — пробасил ванька.
Сашенька выглянул из тарантаса. Дорожка, посыпанная гравием, протянулась вдоль постриженных кустов сирени и акаций к серому сооружению из двух корпусов, соединенных кирпичной кишкой, в которой выгрызена арка. По дорожке к тарантасу спешила дама. Когда она приблизилась, Сашенька увидел, что у дамы трясется голова, как у деревянного щелкунчика.
— Тридцатый?
— Что?
— Вы-тридцатый?
— Я не знаю, мадам.
У дамы так сильно тряслась голова, что Сашенька удивился, почему она не отваливается.
— Возьмите ваши вещи и следуйте за мной.
Ванька помог Сашеньке водрузить на спину заплечный мешок. Чувствуя себя очень скверно, мальчик пошел вслед за дамой с трясущейся головой.
Сашенька сроду не видел столько мальчишек, собранных в одном месте, и оторопел, держа в руках мешок. На него смотрели.
— Друзья, это же Пушкин, — раздался знакомый голосок. Сашенька увидел Кюхельбекера, того самого длинного тощего мальчишку, что одновременно с Сашенькой и дядей Baziley приходил с прошением в Главное Управление Его Императорского Величества Лицеями.
Кюхельбекер подскочил, протянул руку. Сашенька пожал ее, улыбнулся.
— Рад видеть, очень рад видеть, — затарахтел Кюхельбекер.
— Кюхля, не суетись.
К ним подошел коренастый, красивый мальчик с голубыми серьезными глазами и светлой прядкой волос на лбу.
— Пушкин, говоришь? — он критически осмотрел Сашеньку.
— Пушкин, — с некоторым вызовом отозвался Сашенька.
— Пущин, — блондинчик протянул руку. — А вот это, — он кивнул на подходящего рыжеватого толстячка. — Дельвиг. Или Хрюша.
— Лучше Дельвиг, — отозвался Дельвиг, поправляя очки и улыбаясь Сашеньке. — А еще лучше — Антон.
— Приятно с вами познакомиться, господа, — кашлянув, сказал Сашенька и покраснел.
Мальчишки засмеялись.
— Мы не господа, мы — пираты. Пират Антон, пират Иван, пират Кюхля.
— А можно.
— Можно, — Пущин хлопнул Сашеньку по плечу. — Ну, разоблачай свой мешок. Вон твоя койка.
— Сладости из дому есть? — брызжа слюной, осведомился Дельвиг.
— Тебе бы только жрать, Хрюша, — вздохнул Пущин и зыркнул на Сашеньку. — А правда, есть?
— Есть немного, — признался Саша.
— Ура! — заорал Дельвиг.
На вопль Дельвига обратили внимание другие мальчишки.
— Кто это у нас?
— Не лезь не в свое дело, Кукольник, — напыжился Пущин.
— Ваня-Ванятка, — засмеялся Кукольник и, распушив павлиний хвост, заходил вокруг пиратов. — Тебе бы только в политику нос совать, да царя проклинать, а Дельвигу — жрать да философствовать, а Кюхле — дрочить и философствовать.
— Сам ты дрочишь! — воскликнул Кюхля, краснея.
— А тут к вам еще и Пушкин, — не унимался Кукольник. — Интересно, что это такое? С виду похож на обезьяну. Обезьяна. Братцы, к нам прибыла обезьяна!
Два десятка глоток громыхнули смехом. Но самое обидное, что фыркнули новые друзья — хоть вежливо, а все-таки. Конюх Пантелей до смерти забил мужика Сидора, а вся дворня смотрела. Удар в груди, трещат ребра, ломаются, льется из пасти Сидора юшка.
Кулаки мальчика сжались. Бросил мешок в сторону, кинулся на Кукольника. Раз — по яйцам. Согнулся в три погибели Кукольник, стонет. Коленкой — по роже. Так. Кровица из ноздрей — тонкими струйками. С ног валить. Вот! Теперь можно уродовать.
— Стой, Пушкин, — крепкие руки схватили Сашеньку, отшвырнули.
Сашенька порывался достать до Кукольника ногой, да Пущин его не пущал.
— Образумься, Пушкин! Кукольник безобиден.
— По шее ребром ладони, — бормотал Сашенька, вырываясь.
— Угомони его, Иван, — умоляюще воскликнул Дельвиг.
Пущин вздохнул и, коротко размахнувшись, ударил Сашеньку в подбородок.
Очнулся Сашенька в темноте.
«Кирюха».
И тут же вспомнил: он не в уютной квартирке у Полицейского моста с Кирюхой, да дядей Базилееем, а в Лицее. Вспомнил Пущина, Дельвига, Кюхлю, приторную рожу Кукольника. Всхлипнул тихонько. Домой охота. А тут еще шорох.
— Кто там?
— Спишь, Пушкин?
Некто темный склонился над кроватью. Вильгельм Кюхельбекер, укутанный в простынку.
— Нет. Чего надо?
— Бабу ебсть пойдешь?
По — заговорщицки спросил Кюхля, с похотливцей в голосе. Вспомнил Сашенька лежащую на полу голую Палашку, ноги дебелые раздвинутые, розовое марево срама.
— Пойду! А какая здесь баба?
— Ну, уж точно не Трясущаяся Башка. Та не баба, а ведьма. Баба — это Сонечка Мардушкова, дочка дворника. Сладенький пирожок. Сиськи, жопа.
Кюхля почесал промежность.
— Ну, так идешь?
Сашенька — живо с постели. В простынку завернулся.
— Пошли.
Кюхля на цыпочках проследовал мимо кроватей с храпящими холмами.
— Спят, — вонюче засмеялся в ухо Сашеньке, — А мы ебаться идем.
Вышли из опочивальни, прокрались по коридору мимо директорской, мимо столовой и вшивой людской. Скрипнула дверь — и мальчишки на улице. Бррр! Прохладно. Даром, что июль. Жуки носятся над газовым фонарем. Перестукивает где-то вдалеке лошаденка запоздалого ваньки.
— Сюда.
Кюхля потянул Сашеньку к флигельку.
— Там дворник живет… И Сонечка.
При слове «Сонечка» на толстых губах Кюхельбекера мелькнула слюна.
— Тише, обезьяна.
Под ногой Сашеньки скрипнул камешек.
— Я не обезьяна.
Вот и флигилек. Сашеньке вдруг стало страшно.
— Кюхля.
— Чего тебе?
— А дворник?
— Что дворник?
— Дворник где?
— Дворника намедни выпороли, и сослали в деревню на три дни. За то, что к лошадям приставал.
— А.
Кюхля подкрался к двери дворницкой. Толкнул. Дверь заскрипела.
— Не заперто, — радостно зашептал Кюхля.
Заглянул.
— Ого!
— Чего там? — нетерпеливо Сашенька.
Искаженная похотью рожа Кюхли возникла перед ним, губы шевелились, как червяки — выползни.
— Там она, Сонечка. На кровати лежит. Срака голая.
— Срака голая?
— Ну, да.
Кюхля дернулся было в дверь, но Сашенька его задержал.
— Постой. Можно… я.
Вильгельм посмотрел на Сашеньку. Цыкнул зубом.
— Лады, хуй с тобой. Иди. Засади ей.
Сашенька на цыпочках — к двери. Не соврал Кюхля. В лунном свете белела жопа спящей Сонечки с черной дыркою промеж двух округлостей. Черная дыра. Простынка спала с плеч мальчика. Он плюнул на ладошку и обслюнявил поднявшийся хуй. Вот так. Подкрался к Сонечке. За печкой в дворницкой играл на скрипке сверчок. Пахло здесь щами и водкой.
— Аааа! Разъеби твою душу мать. Пиздаебаныйхуебань!
Сашенька пулей из флигеля. Кюхля понесся вслед за ним.
Вопли дворника звенели в ушах.
Через несколько минут и Кюхельбекер и Пушкин лежали в своих постелях. Да вот беда: простынка Кюхли была на месте, а вот Сашенькину держал в своих грязных руках голый и страшный дворник.
Выстроились лицеисты перед директором Малиновским. Страшно всем. А больше всего — Сашеньке. Потому что в руках у Малиновского — простынка Сашенькина. А рядом с директором — дворник. Мрачнее тучи. В носу пальцем ковыряет. Вынет соплю, да и в рот.
В шеренге рядом с Сашенькой — Кюхля. Тот спокоен. Лыбится.
Пущин, Дельвиг, Бакунин, Кукольник, Броглио, Вольховский, Горчаков, Гревениц, Данзас, Есаков, Илличевский, Комовский, Корнилов, Корсаков, Корф, Ломоносов Сергей, Мясоедов, Ржевский, Саврасов, Стевен, Тырков, Юдин, Яковлев. Все в сборе.
— Господа лицеисты.
Голос у Малиновского грубый, похож на лай простуженного пса.
— В нашем беспримерном учебном заведении произошло вопиющее преступление. Вот этот человек, — директор кивнул на дворника, жующего козявку, — пострадал от рук. Вернее, не от рук…
Директор побагровел, мучительно подыскивая слова.
Сашенька со страхом покосился на Кюхлю. Кюхля едва сдерживал смех.
— Не от рук, — кашлянул Малиновский. — В общем, кто-то из вас совершил… Вернее, не кто-то, а владелец сей простыни…
— Василий Федорыч, — подал голос дворник. — Можно я скажу? По-свойски?
Директор взглянул на дворника.
— Валяй, Сидор.
Дворник Сидор взял из рук Малиновского простынь, потряс ей в воздухе, как флагом.
— Слушайте, гниды.
Директор поморщился.
— Один из вас ночью забрался ко мне в каморку и выеб меня в сраку.
Лицеисты захохотали.
— Господа, — строго одернул директор. — Ведите себя подобающе.
— Вы, суки, думаете, просто дворник, можно драть в очко, а я здесь пораньше этого петуха, — дворник кивнул на директора.
— Сидор, — просительно промолвил Малиновский.
— Заткнись.
Дворник распалялся. Глаза его метали молнии. Он воистину был страшен.
— Вы думаете, маленький человек, права не имеет, тварь, поди, дрожащая? А я здесь двадцать лет мету. Царица, сама царица с дочками мимо проходит. «Метешь, Сидор?». «Мету, ваше анпираторское величество». И поцалует меня в макушку императрица. А потом приходит в дворницкую. Тело белое, царское, простыми лапами не щупаное.
Дворник закашлялся, с ненавистью глядя на воспитанников.
— Вот этими лапами, — Сидор воздел руки к небу. — Этими лапами щупал императрицыны сиськи и пизду.
— Сидор, — поморщился директор.
— Пасть заткни, — огрызнулся дворник. — Я ебал императрицу и дочек ейных. Да и сам царь моего уда отведал.
Сашенька почувствовал, что Кюхля дрожит.
— И вот нашелся из вас какой-то, из молодых, раб исканий, — дворник грязно выругался, сплюнул в траву сопли, — кто решил, что может выебсти дворника.
Сидор, держа в руках простынку, прошелся вдоль шеренги.
— Ты?
Заорал вдруг, остановившись около Кукольника.
— Никак нет-с, господин дворник, — пролепетал Кукольник, став белее той самой простынки.
Дворник продолжил свой обход.
— Ты?
Дельвиг успел промолвить: «Нет» и рухнул без сознания.
Дворник зашагал дальше. У Сашеньки сердце билось, билось, да и замерло. Боженька, пронеси, боженька, спаси.
Не пронес, не спас.
Вот он, дворник. Навис над Сашенькой, как гора. Сверлит Сашеньку черными глазами из-под бровей, похожих на кусты. Пахнет от него мочевиной и водкой.
— Ты? — хрипло, жестко.
Сашенька сглотнул.
— Ты, гнида?
— Это, это… он.
— Врет, — заверещал Кюхля.
Да поздно. Лапа дворника — цап Кюхлю за шиворот форменной курточки, да и выволокла в центр площадки.
— Кюхельбекер, не ожидал от вас, — скорбно покачнулся директор Малиновский.
— Это не я, Василий Федорович, — заливался слезами Кюхля. — Это обезьяна. Это Пушкин.
— Негоже на товарища клеветать, — сурово молвил директор. — Это лишь усугубляет вашу вину.
Малиновский покачал свое грузное тело, перекатываясь с пятки на носок.
— Ума не приложу, что с вами делать. По уставу телесные наказания в Лицее запрещены.
— Василий Федорович?
— Да, Сидор?
— Отдайте его мне. Временно, знамо.
Рука дворника прошлась по жопе Кюхли, пощупала яйца. Кюхля открыл было пасть для крика, да издал лишь тонкий стон.
Директор нахмурил лоб.
— Что ж, пожалуй. Бери, Сидор. Но вечером он должен быть в своей постели. В сво-ей постели, Сидор.
— Так точно, ваше благородие.
Дворник вдруг поднял Кюхлю, вскинул на плечо и направился в сторону дворницкой. У Сашеньки задрожали колени, когда он представил, что это могло приключиться с ним.
— Ну, что же, — директор вытер платком лоб. — Расходитесь. И не шалите больше.
А Кюхля и правда вернулся вечером. Волком взглянул на Сашеньку. Упал ничком на постель и остался недвижим.
Мальчишки до поры до времени с ним не заговаривали.
Первым, конечно, не вытерпел Кукольник. Павлиньим шагом приблизился к кровати Кюхли, дотронулся до него. Кюхля дернул плечом, взбрыкнул ногой.
— Вильгельм, а Вильгельм, — сладким голосом пропел Кукольник. — Как анальна кара?
Спальня взорвалась смехом. Все хохотали. А громче всех — Сашенька.
Кюхельбекер сел на постели, с ненавистью глядя на Кукольника.
— Отъебись, Нестор! Отъебитесь от меня. А ты!
Он повернул к Сашеньке башку, в которую были встроены метающие молнии глаза.
— А ты. Я вызываю тебя на дуэль, обезьяна.
Это вызвало новый припадок смеха. Кюхля снова улегся на постель лицом вниз и больше не отзывался на воззвания однокорытников.
А ночью Сашенька проснулся.
Кто-то лизал его яйца.
Испуганно сел на постели, увидел бледное личико, темные длинные волосы, грудь, высовывающуюся из ночной рубашки.
«Привидение» — мелькнуло в голове. Хотел закричать, да во рту пересохло.
— Не бойся, — шепнуло привидение. — Я Сонечка.
«Сонечка Мардушкова, дочка дворника. Сладенький пирожок. Сиськи, жопа», — вспомнил Сашенька мантры Кюхельбекера.
— Ой, — засмеялась Сонечка. — Смотрю, ты понял, кто я.
Сашенька взглянул вниз. Его хуй вылез из черных зарослей волосни и торчал, как восклицательный знак.
Сонечка потянула какой-то шнурок на ночной рубашке и оказалась голой. Бледненькая. Пизда мохнатая, сиськи вислые. Баба.
Сашенька подался вперед, припал губами к сиське. О, молочко.
Сонечка куснула его за ухо. Сашенька вскрикнул, но не отпустил сиську. Пальцы его нащупали пизду, проникли в мокрое лоно.
Мардушкова негромко застонала. Рука ее беспрестанно дрочила Сашенькин хуй.
— Пушкин, ебешь и не зовешь?
Сашенька обернулся, увидел в свете заглядывающей в окно луны голого Пущина, и остальных мальчишек, тоже голых, с вздыбленными хуями.
— Не по-товарищески, — уверенно сказал Дельвиг, одной рукой поправляя очки, а другой теребя короткий толстый уд.
Сонечка счастливо засмеялась, отстранилась от Сашеньки, улеглась на постель, раздвинув в стороны ноги. Мать сыра земля.
Сашенька встал на коленки и вставил уд в пещеру пизды. Вместе с ним этот же фокус проделали еще пять мальчишек. Другие пять вставили хуи в сраку Сонечки. Еще пятеро — в рот. Кто-то сунул хуй подмышки девке. Кто-то — между сисек. Сонечки Мардушковой хватило на всех.
Мальчики задвигали тощими прыщавыми задами. Сонечка застонала, едва заметная под навалившимся на нее счастьем.
Как и тогда, в бане, с Палашкой, Сашенька превратился в уд. Уд, который ебет Сонечку. Картины разной степени сладости рисовались в голове: голая маменька, императрица, которую анально карает дворник, сношающиеся лошади, Палашка, подмывающая в ручье пизду.
— А!
Закричал Сашенька. Вместе с ним закричали двадцать девять мальчиков, воспитанников Лицея. Закричала и Сонечка.
Молофья хлынула на дочку дворника, заливая ее, утопляя. Девка поплыла по океану молофьи, затем стала тонуть, чувствуя, как проникает в рот, нос, легкие вязкая масса.
Дельвиг поежился зябко, зевнул.
— Да где ж Обезьяна?
— Струсил небось, — бросил Пущин, схаркнув в росистую траву зеленый комок.
Кюхельбекер, бледный, как сама смерть, проверял пистолеты.
— Идет.
Затрещали кусты, с прудика поднялась утиная пара, да и полетела, шумя крыльями, на новое гнездовье.
Сашенька шел легко, в руках держал фуражку, полную вишни. С ним был лакей Парамошка, двенадцати лет от роду.
— Пушкин, — возмутился Дельвиг, поправляя очки. — Где твои секунданты?
— А вот, — Сашенька выплюнул косточку, — Парамошка.
— Давайте же начинать, господа, — дрожащим от нетерпения голосом заявил Кюхля.
Пущин отмерил двенадцать шагов.
Бросили жребий.
— Я первый, — хищно осклабившись, пробормотал Вильгельм.
Мальчики подошли к барьерам. Кюхля поднял пистолет, всматриваясь в смуглое лицо противника. Сашенька спокойно кушал вишню, выбирая самые спелые ягоды и выплевывая косточки, долетавшие до Кюхли.
Грянул выстрел.
Как рассеялся дым, Сашенька все так же стоял у барьера и кушал вишню, а вот секундант Парамошка лежал навзничь в траве. На груди — багровая лужица.
— Лакея укокошил, — констатировал Дельвиг.
Кюхельбекер растерянно смотрел на Пушкина.
— Мой выстрел, — сказал Сашенька. Нагнулся, опустил в траву фуражку с вишней.
Принялся целиться. Лоб Кюхельбекера — бледный, в хладной испарине; грудь Кюхельбекера — узкая, чахоточная; промежность Кюхельбекера — по штанам расплылось мокрое пятно. Обоссался, падаль. Ну, куда стрельнуть?
— Пушкин, не стреляй, — вскрикнул вдруг Кюхля, падая на колени. — Пожалей, маменькой заклинаю, не стреляй.
Слезы катились по щекам мальчишки.
— Трус ебаный, — презрительно бросил Пущин, — Стреляй, Обезьяна.
— А я думаю, что ему прострелить, — засмеялся Сашенька. — Башку или пипирку.
— Пожалуйста, — рыдал Кюхельбекер.
Сашенька опустил пистолет.
— Черт же с тобой, живи.
Поднял фуражку, вновь за вишни принялся.
Кюхельбекер упал лицом в траву, тело его сотрясали рыдания.
Пущин и Дельвиг замерли над Парамошкой.
— Что ж нам с ним делать?
— Ясно что, Дельвиг. Закопать надо. Я видел, дворник под сиренью лопату посеял.
За лопатой послали Кюхлю. Обоссатый трус убег, всхлипывая на каждом шагу.
Сашенька присел на отвердевшее тело лакея. Вишню — в рот. Косточку между пальцев — и в небо. Красота.
— А ты молодец, не сдристнул.
Сашенька взглянул на Пущина, ухмыльнулся, показав лошадиные зубы.
— Да я знал, что Кюхля не попадет. У него рука слабая, тряская. А у меня — посмотри.
Сашенька напряг руку.
— Да ты пощупай.
Пущин осторожно потрогал мальчишеский бицепс.
— Да, есть, — сказал уважительно.
— И мне, — взмолился Дельвиг.
Сашенька пожал плечами: щупай, не жалко.
Дельвиг упал на колени.
— Что делаешь, гнида?! — взревел Сашенька, ударив Дельвига ногой в грудь.
— Что такое? — встрепенулся Пущин, глядя, как катается по траве хрипящий Дельвиг.
— Да он мне в хуй вцепился, — пожаловался Сашенька. Черные глаза метали молнии.
Пущин заржал.
Дельвиг сел, харкнул кровицей, ухмыльнулся криво.
— Есть кое-что, — молвил загадочно.
Сашенька хотел сделать злое лицо, да отчего-то залился краской.
— Ты посмотри, — восхитился Пущин. — Он покраснел, как девица. Слышь, Дельвиг?
Толстяк бросил взгляд на Сашеньку.
— Покраснел, как девица, — пробормотал. Глаза его загорелись.
— Не подходи, — взвизгнул Пушкин, вскакивая.
Дельвиг отшатнулся.
— Ну, чего ты, Обезьяна? — взмолился жалобно. — Я же просто поцеловать тебя хотел по-дружески.
— Не подходи.
Дельвиг пожал плечами, снял очки. На коротком носу — красная полоска. Вынул платочек, вытер вспотевший лоб, на небо взглянул.
— Где там Кюхля запропастился?
— Небось, дворник его опять сцапал, — предположил Пущин.
Мальчишки поежились.
Пропел Дельвиг. Пущин прыснул. Сашенька — тоже.
— Дельвиг, уймись, я сейчас обассусь, — простонал Пущин.
Сашенька посмотрел на Дельвига с восхищением. Надо же, как ловко да складно он сочиняет! Получше, чем дядя Baziley.
Воротился Кюхля.
— Ну, наконец-то, — воскликнул Пущин, выхватывая из тонких рук Вильгельма лопату.
Рой мух поднялся с посинелого Парамошки. Пущин принялся копать, да быстро утомился, передал лопату Сашеньке. Саша поплевал на ладони.
— Кюхля, ты чего стоишь, подходи, — позвал Пущин.
Вильгельм неуверенно приблизился.
— Б-б-божжже, это т-т-труп.
— Да, труп, — кивнул Дельвиг, поправляя очки. — Суть человек, утративший душу. Как, помните, у Гете:
Сашенька прекратил копать. Огляделся. Вокруг — темнота и три темные фигуры. Первые звездочки на небе появились. Стрекочут в траве кузнечики. Разгоряченная спина мальчика вдруг как-то сразу похолодела.
— Закончил?
Шепот Дельвига — как дыхание самого Диавола.
— Да.
— Вылезай.
Пущин подал Сашеньке руку, помогая выкарабкаться из ямы.
— Давайте скорее, — взмолился Кюхля, стуча зубами.
Сашенька и Пущин подняли Парамошку.
— Какой твердый, — изумился Пущин. — Как дерево.
— Как Лесной Царь, — молвил Дельвиг.
Волосы на голове Сашеньки встали дыбом.
Парамошка пошевелился!
Сашенька заорал, отпустил ноги лакея и, сломя голову, понесся сквозь ночь, не чуя, как безжалостно драл его жесткий кустарник. Следом за ним летели на крыльях всепобеждающего страха остальные мальчишки.
2016 год. Империя Путина. Сексуальная китаянка Си Унь, получив секретное задание, совершает полный опасностей и, разумеется, секса, вояж в столицу Империи Владибург.
Лидер берлогеров Алексей Навальный (Анна Борцовкина) попадает в лапы рафинированного имперского подонка Петра Эрастовича Фандорина.
Берлогера Адагамова пытает секс-боец батальона «Наши» Светлана Изиванова.
Владислав Юрьевич Сурков создает батальон «Цыплятки» и подумывает о…
НаСССРи. Международный феномен.
Книга содержит описание сексуальных сцен и инвективную лексику.
— Прилягте.
Си Унь покорно улеглась на кушетку.
Мужчина в белом халате склонился над ней.
— Я доктор Фэн Юйсян, заместитель руководителя по медицинской части секретного проекта «Китаизатор».
— Я знаю, кто вы.
— Хорошо.
Доктор отошел от кушетки к столу. Зашелестел бумагами. Он уже тысячу раз проверял анализы Си Унь, но не мог удержаться и не проверить в тысяча первый. Доктор Фэн Юйсян был чрезвычайно аккуратен.
Си Унь таращилась в белоснежный потолок. Ей было скучно, но девушка не испытывала того чувства, что ведомо многим посетителям медицинских учреждений: скорее бы убраться отсюда. Потому что знала, какой ценой обретается право посещать больницу. Ее родители, крестьяне из Манчжурии, нищие, грязные, всю свою жизнь копили деньги на однокомнатную квартиру в Харбине, чтобы иметь возможность мыться в ванной, посещать врача, а также отдать дочь в школу. Они купили квартиру, когда Си Унь уже не требовалась школа: она выросла. Родители недолго мылись в ванной — сначала мать, а потом и отец, скоропостижно скончались от засекреченной эпидемии русского гриппа. Шестнадцатилетняя Си Унь осталась одна-одинешенька, без образования и профессии, зато с однокомнатной квартирой. Сама жизнь диктовала ей линию поведения. Первым мужчиной, заплатившим ей за секс 100 юаней, был сосед по лестничной клетке, лишивший Си Унь девственности на кровати ее покойных родителей. Затем мужчины пошли сплошным потоком. Она работала для себя и вскоре привлекла внимание бандитов. Три ублюдка вывезли ее за город, жестоко изнасиловали, привязали к дереву и оставили умирать. Если бы в тот холодный осенний день человеку по имени Чу Хвон не приспичило пойти в лес за грибами (которые неделю как отошли), Си Унь уже не было бы на этом свете. Чу Хвон на спине дотащил умирающую девушку до трассы. Там ему удалось остановить машину и отвезти Си Унь в больницу. После того, как она оклемалась, ее допрашивали полицейские. Потом был суд, срок за проституцию, два года в колонии и встреча с неким Го Боем, координатором проекта «Китаизатор»…
— Все в порядке, — пробормотал Фэн Юйсян.
— Что?
— Я говорю: все просто замечательно.
Доктор улыбнулся во весь рот: зубы желтые, лошадиные.
Он подошел к кушетке, сел на табурет. Натянул перчатки.
— Приступим.
Си Унь стало не по себе, как во время посещения дантиста.
Доктор придвинул к себе столик на колесиках, на котором лежали устрашающего вида приборы.
— Раздвиньте ноги.
Си Унь повиновалась.
Доктор Фэн Юйсян наклонился к пизде, раздвинул пальцами губы. Его мизинец чиркнул по клитору, и Си Унь едва слышно застонала.
Фэн Юйсян взял металлический прибор, напоминающий мужской фаллос.
— Не бойтесь, — приободрил доктор. — Он теплый.
Фаллос и вправду оказался теплым, прямо как настоящий.
— Так. Сейчас будет немножко больно.
Фэн Юйсян нажал рычажок на фаллосе и тот вдруг раскрылся, подобно цветку лотоса, раздвигая во все стороны стенки влагалища. Си Унь ойкнула.
— Все в порядке, — приободрил доктор.
Девушке показалось, что его дыхание достает ей до матки.
Доктор заглянул в открывшуюся перед ним пещеру. Взял со столика фонарик. Посветил.
Си Унь могла бы поклясться памятью о родителях, что физически ощутила свет этого фонарика.
Фэн Юйсян взял зеркало. Наблюдая за его манипуляциями, девушка увидела в зеркальце свое нутро: багровое, как флаг Страны.
— Замечательно, — улыбнулся доктор, взглянув на Си Унь.
Си Унь улыбнулась в ответ, надеясь, что улыбка не получилась жалкой.
Рука в белой перчатке нащупала на столике какую-то банку, наполненную розоватой жидкостью.
Си Унь присмотрелась, и ей стало не по себе: в банке что-то плавало. Что-то живое.
— Доктор, что это?
Он взглянул на нее строго, суховато ответил:
— Это китаизатор.
Фэн Юйсян открутил с банки крышку и сунул в нее два пальца. Жидкость плеснулась на пол.
Си Унь с ужасом увидела, как пальцы доктора выудили из банки нечто извивающееся, скользкое. Какого-то червяка.
— Доктор.
— Лежите смирно.
Он наклонился к пещере. Лоб его покрыла испарина.
— Счастливого путешествия, малыш, — вдруг сказал он родительски-ласковым голосом и положил червячка во влагалище Си Унь.
Сначала девушка чувствовала холодок, но затем резкая боль пронзила низ живота, точно кто-то вгрызался в плоть. Она закричала, расширенными глазами глядя на доктора. Тот спокойно наблюдал за ней. Снял запотевшие очки, принялся вытирать полой халата.
С утра жарил дождь.
Аня Ведута шла, с трудом доставая ноги в резиновых сапогах из хлябистой земли. Вода лилась с капюшона на ее красивое личико, девушка поминутно вытирала лицо ладонью.
— Илья, чуть помедленнее, — простонала она.
Яшин обернулся, его лицо осунулось, почернело от усталости.
— Нельзя, мы и так опаздываем.
Аня возненавидела звук его голоса, и эти слова, принуждающие брести по колена в грязи, с тяжелым рюкзаком за плечами.
На груди Яшина зашипела рация.
Илья надавил на «прием» и притихшие, мокрые ели, услышали мягкий голос Гельмана.
— Сокол, отзовитесь, говорит Орел.
— Да, Орел, Сокол на связи.
— Гдевыгдевыгдыевы.
Илья встряхнул рацию.
— Орел, мы на подходе. Пока все в норме.
— Постарайтесь не шуметь, Сокол. Постарайтесь не шуметь.
— Ясно, Орел. Это все?
Марат отключился.
Яшин недовольно пробормотал:
— Вот ведь параноик. Зачем он трезвонил?
— Волнуется, — едва слышно сказала Ведута. — Ты же его знаешь.
Между тем лес начал редеть и, наконец, они вышли к оврагу, на дне которого разлеглась железная дорога.
Яшин высунулся из-за дерева, посмотрел вниз, повернулся к девушке.
— Привал, Ань.
Ведута повернулась спиной к напарнику, приглашая того помочь ей с рюкзаком.
Яшин вцепился в лямки, стянул с хрупких плеч девушки тяжеленный рюкзак. Ведута опустилась на корточки под деревом, тяжело дыша.
Илья снял свой рюкзак, достал из-за пазухи сигареты. Хотел было закурить, но спохватился.
— Еб твою мать, — улыбнулся щербато. — Нервы совсем расходились.
Спрятал сигареты.
— Ань.
— Да?
— Достань колбаски, жрать пиздец охота.
Ведута сморщилась от боли, пронзающей поясницу и плечи, потянулась к рюкзаку. Во внешнем кармане торчала палка сырокопченой краковской.
— Держи.
Яшин отломил кусок, жадно вцепился зубами в краковскую.
— А ты? — проговорил, неистово пережевывая.
Анна отрицательно качнула головой.
— Давай-давай, — настаивал Илья. — Нам нужны силенки для последнего броска.
Ведута нехотя взяла протянутый кусок.
Яшин отошел в сторону, помочился на толстый ствол ели. Взглянул на часы.
— Пора.
Они спускались вниз осторожно, поминутно оглядываясь.
Когда до железной дороги осталось метров двадцать, Яшин шепнул:
— Присядь, Ань.
И сам опустился на карачки, пополз, постанывая от ломящей боли во всем теле.
Достигнув железной дороги, Илья принялся разбрасывать в стороны гравий прямо под рельсом. Пальцы его окровянились, на мизинце сломался ноготь, но Яшин не замечал этого. Когда под рельсом образовалось довольно обширное углубление, остановился.
— Помоги.
— Что?
— Да рюкзак же, еб твою мать.
Анна вцепилась дрожащими руками в лямки на плечах Яшина.
Илья аккуратно уложил пакеты со взрывчаткой в углубление под рельсом, принялся устанавливать детонатор.
— Что вы тут делаете, блядь?
Яшин вскочил было, схватившись рукой за кобуру, но автоматная очередь прорезала его от груди до лба.
Аня закричала. Тело ее товарища упало на рельсы, заливая кровью только что заложенную взрывчатку.
Ведута не пыталась достать пистолет, широко распахнутыми глазами глядя, как подходили к ней двое в форме Имперской Гвардии. Здоровые гвардейцы, путинские ублюдки с сытыми широкими рожами.
— Что, сука, добегалась?
— Не стреляйте, — прошелестела Аня, представив вдруг, что она тоже лежит на земле, как Яшин, и таращится в небо стеклянными глазами. — Пожалуйста, не стреляйте.
Она зарыдала.
Гвардеец пнул труп Яшина, посмотрел в углубление под рельсом, присвистнул.
— Ни хуя себе. Взгляни-ка, Толян.
— Да нечего там смотреть. Ясно — берлогеры.
Толян вынул из кармана мобильник. Затренькал кнопками.
— Алло. Алексей Иванович, тут такое дело. На сто двадцатом двух задержали… То есть, тьфу. Девку задержали. С ней пацан был, так мы его успокоили. Да. Берлогеры. Взрывчатку закладывали. Что, Алексей Иванович? Так точно, Алексей Иванович.
— Ну, Толян?
— Иваныч говорит, пристрелить суку, — гвардеец сплюнул. — Надо же чего надумали, твари, военный состав долбануть.
Толян шагнул к Анне, замахнулся. Девушка вскрикнула.
— Ты хоть понимаешь, блядюга, что война идет. Твоя страна кровью обливается, а ты поезд собралась взорвать, сука.
— Да что с ней говорить, Толян. Завалить — да дело с концом.
— Погоди, Андрюх, я хочу хоть что-то до этой твари донести. Может, хоть перед смертью мозги прочистятся.
Толян снова повернулся к Ведуте, сжавшейся в комок, как намокший котенок. Она, дрожа, смотрела в раскрасневшееся от ярости лицо гвардейца.
— Война идет с нашими историческими врагами. Ты что, радио не слушаешь? Каждый поезд, везущий танки на фронт, приближает нашу победу. Наш Вождь…
— Путин — хуй, — вдруг отчетливо проговорила девушка.
Гвардеец словно бы получил пощечину.
— Что ты сказала?
— Путин хуй, — крикнула Аня и, закрыв глаза, заверещала, — Хуй, хуй, хуй, хуй!
— Да заткни ты ей пасть!
— Хуй-хуй-хуй-хуй, — зажмурившись, кричала девушка.
Выстрел.
«Я умерла», — подумала Аня, и тут же поняла, что мертвые не могут думать. Осторожно она разлепила веки.
Андрюха со снесенной напрочь макушкой, лежал рядом с мертвым Яшиным, над ними стоял Толян и удивленно смотрел на пистолет в своей руке.
— Что я наделал? — пробомотал он.
Посмотрел на Аню, повторил свой вопрос. Ведута испуганно затрясла головой.
— Н-не знаю.
Гвардеец сжал виски.
— О, черт, что же я наделал.
Мало-помалу самообладание вернулось к нему.
— Послушай, берлогерша, — он присел на корточки рядом с Анютой. Та невольно отстранилась.
— Да не бойся…. Понимаешь, на меня что-то нашло… Я не хотел… Не мог тебя убить… Ты это… Ты красивая…. Да, красивая. Я не смог.
Аня во все глаза следила за гвардейцем, и до нее постепенно дошла вся прелесть ситуации: этот здоровенный детина пожалел ее, просто так, как красивую девушку. Из-за нее он только что убил своего напарника.
Она разлепила пересохшие губы, сказала хрипло:
— Спасибо. Спасибо, что не убил меня.
— Что же мне делать-то теперь? — вслух размышлял гвардеец. — Я не могу вернуться… О, черт!
Он схватился руками за голову.
Аня осторожно отстегнула застежку на кобуре. Рука ее легла на рукоять пистолета.
— Что же делать? О, черт, — выл гвардеец.
— Слушай ты, урод.
Толян поднял голову.
На него пялился черный зрак пистолета.
— Что ты… Ах ты сука.
Анна смотрела на сраного путинца, разжигая в себе ненависть. В этой лопоухой стриженной башке одни лишь имперские лозунги и здравницы Великому Вождю. Его не переделать. Легче просто отключить эту башку от любой мыслительной деятельности. При помощи пули.
Гвардеец хлопал глазами, как теленок, ведомый на убой.
Ведута опустила пистолет.
— Поднимайся, путинская тварь.
Толян послушался, с ненавистью глядя на Аню.
— Умеешь управляться с детонаторами?
— Нет, — быстро сказал гвардеец.
— Тогда ты мне ни к чему.
Пистолет вновь уперся в лоб Толяна.
— У-умею, — заикаясь, заорал он. — Не стреляй, я умею.
Военный грузовик полз по разбитой проселочной дороге где-то на окраине Империи. Солдат-шофер курил самокрутку. Из приемника лился голос (не понятно, мужской или женский), сообщающий об успехах Государства под Мудрым Руководством во Всех Отраслях.
— В Магаданской области собрано более миллиона центнеров зерна с гектара, — сообщил голос. — А теперь, как всегда по истечению часа, прозвучит Государственный Гимн.
Громыхнули фанфары. Солдат заерзал на сиденье. Он привык вставать, когда Кремлевский Хор пел (не пел,
Солдат оторвал зад от сиденья, буквально повис на руле, пыхтя и отдуваясь. Машина заерзала, из кузова раздались недовольные выкрики. Но шофер терпеливо ждал, когда закончится Гимн. Краска залила его лицо и шею. На лбу выступил пот.
Охнув, солдат упал на сиденье, выровнял ход грузовика. Вытер лоб.
— Ухххх!
Началась передача «Лейся, песня», шофер усилил громкость. Он был счастлив.
До Суркова (бывшего Новосибирска) оставалось не меньше часа езды. В крытом кузове грузовика находились два солдата — срочника и девушка-китаянка. Китаезу подобрали в тайге, и было непонятно, как она там очутилась. Но китайцы — Наши Добрые Друзья, и солдаты подобрали девушку. Тем более, что китаянка была красивая: стройная, поджарая. Верхняя пуговка гимнастерки расстегнута и из выреза выглядывают плотные белые сиськи.
— Как тебя зовут-то? — спросил солдат по фамилии Егоров.
Девушка взглянула на него: черные, раскосые глаза. Лицо неподвижное.
— Си Унь.
— Как ты в тайге оказалась? — «официальным» голосом осведомился второй солдат, Севко.
Китаеза вдруг усмехнулась.
— За шишками ходила. Кедровыми.
Солдаты недоуменно уставились на нее, потом расхохотались.
— За шишками ходила, — смеясь, выдавил Егоров. — Далеко ж тебя занесло, блин. От самого Пекина, небось, шуровала?
— От Харбина.
Китаеза скрестила руки на груди, вытянула ноги. Стройные, длинные ноги в обтягивающих штанах цвета хаки.
— Ребят, а вы куда едете?
— В Сурков.
Мрачное облачко набежало на лицо Си Унь.
— А тебе куда надо? — спросил Севко.
Китаеза не ответила, склонилась к ботинку проверить шнуровку.
— Так куда тебе надо? Черт!
В руке Си Унь блеснул маленький пистолет. Маленький, но выстрел из него оказался на удивление громким. Егоров завалился на бок. Во лбу — аккуратная дырочка.
Севко дернул с плеча автомат, но пуля, угодившая прямо в сердце, угомонила его.
Си Унь шмыгнула носом, спрятала пистолет.
Подобрала автомат, упавший с плеча солдата.
Перешагнув через труп Севко (глаза выпучены, на губах — пена), девушка добралась до тента, отгораживающего кузов от кабины. Отодвинула тент. Стекло. Затылок шофера. Глаза шофера, с ужасом глядящие на Си Унь в зеркало.
Его испуг позабавил Си Унь. Какие они птенчики, эти русские. Жалкие.
Коротко размахнувшись, она въехала прикладом автомата в стекло. Ни хрена. Только трещина. Еще раз. Стекло прогнулось и ввалилось в кабину, прямо на спину шофера.
— Что тебе надо? — заорал тот, крутя баранку.
Отверстие, образовавшееся после выноса стекла, было маленьким. Но не для Си Унь. Когда-то в детстве, в деревеньке неподалеку от Харбина, она лазала за яйцами в сарай соседа через дверцу для птицы.
Шоферу, наблюдающему за ней через зеркало, показалось, что эта китаеза резиновая.
Си Унь проникла в кабину и, сев на сиденье рядом с шофером, направила дуло автомата ему в бок.
— Привет.
Она улыбнулась.
Шофер кинул на нее дикий взгляд.
— Деревня Клюки, Сурковская область, наш новый маршрут, — сообщила Си Унь.
С пригорка виднелись крыши деревни Клюки.
— Останови, — приказала Си Унь.
Шофер вдавил педаль тормоза, испуганно посмотрел на девушку.
— Вылезай.
Солдат не шелохнулся.
— Вылезай, говорю.
Он заплакал.
— Послушай, не убивай меня. Я никому не скажу.
«Конечно, не скажешь».
— Вылезай, я тебе ничего не сделаю.
Солдат выпрыгнул из кабины на дорогу, побежал к лесу. Беги-беги, заяц.
Си Унь неторопливо покинула машину и направилась следом, на ходу проверяя автомат.
Заяц спрятался за деревом. Девушка усмехнулась и дала короткую очередь. Посыпалась кора, с криком поднялась стая ворон.
— Ты обещала!
Она приблизилась. Солдат сидел у комля, вжавшись спиной в ствол дерева.
— Ты обещала. Сука узкогла…
Вторая автоматная очередь огласила лес. На гимнастерке солдата появилась пунктирная линия, через мгновение ставшая багровым пятном.
Си Унь вернулась к машине. Откинула тент, заглянула в кузов. Мясные мухи облепили лица Севко и Егорова.
Раздумчивая морщинка возникла на лбу Си Унь и сразу разгладилась.
Девушка влезла в кабину. Завела мотор. Сдала назад, развернула грузовик.
Через триста метров грунтовка пересекалась с просекой. Си Унь свернула. Грузовик запрыгал по колдобинам.
Когда девушка остановила машину, кругом был лес. Суровый русский лес. Надежный помощник для китаянки.
Бензин из канистры хлынул на лицо Севко, эскадрилья мясных мух взлетела, но несколько пилотов погибли. «Так вам, мушки», — ухмыльнулась Си Унь. Облив Севко, она принялась за Егорова. Запах бензина стал невыносим, голова закружилась. Девушка поспешила выпрыгнуть из кузова, вдохнула лесного воздуха.
«Что же я делаю-то? Дура китайская».
Она представила, как запылает грузовик, затем — лес. Как взметнется дымное пламя, понесутся сломя голову олени и лоси с дымящейся шерстью. В самом Владибурге почуют жар. Начнется суета, пришлют самолеты-амфибии. Суета… А ведь это именно то, что ей нужно.
Си Унь чиркнула зажигалкой.
До деревни Клюки девушка шла в сумерках, время от времени оглядываясь. Пока что ни огня, ни дыма над лесом заметно не было.
Си Унь сорвала и прикусила травинку.
Трещали цикады. Из-за горизонта, как детский мячик, выкатилась луна.
На отшибе, у водонапорной башни, притулился покосившийся дом, крытый новым железом. Перед домом огород — лук, картошка, помидоры. Крыжовниковые и смородиновые кусты.
Си Унь невольно улыбнулась: обустраивается.
Она прошла по тропинку к дому. Постучалась в обитую войлоком дверь.
Тишина.
Еще раз: тук-тук-тук.
— Кто? — мужской напряженный голос.
— Дэй Жикианг, открой. Это Си Унь.
Дверь распахнулась. Сильная рука ухватила девушку за ворот гимнастерки, втянула в пахнущую малиной темноту.
— Си Унь! Наконец-то. И, ради бога, называй меня Иваном: у стен есть уши.
— Хорошо, Иван.
Иван подошел к окну, плотно закрыл занавески. На минуту наступила полная темнота, затем под потолком вспыхнула лампочка. Си Унь огляделась. Хата, похожая на дом ее родителей, пока они не накопили на однокомнатную квартиру в Харбине… Печка, колченогий шкаф, стол. Пол из некрашеной доски. Грязные обои.
Желтое лицо Дэй Жикианга (Ивана) осунулось, в щелках глаз поселился страх. Одет в рубашку с закатанными рукавами, в шорты. Бос.
Си Унь вспомнила, как вместе с Дэй Жикиангом проходила обучение в Специальной Народной Дружине, как им досталась поощрительная путевка в Пекин и они ели мороженое на площади Тянь Ань Мэй, как трахались в одной из кабинок колеса обозрения в Парке Аттракционов.
— Как добралась? — кашлянув, спросил Иван.
Его скулы слегка порозовели, и Си Унь подумала: уж не вспомнил ли он ту кабинку?
— Превосходно.
— Хочешь есть?
Девушка поняла, что дико проголодалась.
— Да.
Иван кинулся к печке, загремел заслонкой.
— Ты садись, садись к столу, — бросил через плечо.
Си Унь опустилась на стул, вытянула ноги. Черт подери, как она устала.
Иван поставил перед ней котелок. Картошка в мундире. В голове девушки промелькнула картинка: ее мать ставит посреди стола миску с картошкой, отец потирает руки, радостно улыбается: «Картошечка», берет горячую картофелину и ест ее, не очищая.
— Вот соль и сало, — несколько смущенно сообщил Иван, положив перед девушкой кусок сала, нож и солонку. — Сейчас схожу за пореем.
— Отлично, — вполне искренне сказала Си Унь и набросилась на еду.
Ночью он забрался к ней в постель, принялся лизать сиськи, ковыряться в пизде, тереться об ее тело возбужденным членом.
— Иван, уйди, — жестко сказала Си Унь.
— Детка, ну чего ты? — прерывисто зашептал он, покусывая ей ухо. — Помнишь, как тогда, в Пекине, в кабинке аттракционов? Или в Общежитии СНД? Ну, помнишь? Я ждал тебя.
— Дэй Жикианг, уйди!
— Сука, — озлобленно бросил он, выбираясь из-под ватного одеяла.
Си Унь ухмыльнулась в темноте и отпустила рукоятку ножа, спрятанного под подушкой.
Убила бы она Ивана-Дэй Жикианга, если бы тот не отступился? Да, разумеется. Ей бы пришлось это сделать.
Ранним утром они вышли из дома. Иван надел пузырящиеся на коленях джинсы, застиранную футболку с изображением Вождя. В руках держал небольшую сумку. Си Унь осталась в форме ИА.
— Постой.
Иван вынул из кармана ключ, запер дверь.
— Пошли.
Они проследовали мимо росистых грядок к калитке, вышли на пыльную деревенскую дорогу. Си Унь с наслаждением вдохнула прохладного утреннего воздуха. Благодать! Почти, как дома.
Улица пустынна. Где-то закричал петух.
— Как тебе тут живется, Иван?
Дэй Жикианг неприязненно взглянул на Си Унь: обижен после ночного инцидента.
— Отлично живется.
И он не соврал. Жители деревни Клюки полюбили обрусевшего китаезу, всегда готового придти на помощь: ворочать сено, травить колорада, чистить колодец. А в особенности полюбила Ивана-Дэй Жикианга доярка Фрося за его неутомимость и фантазию в ебле. Впрочем, о Фросе говорить с Си Унь Иван не собирался.
Они вышли на «трассу» — грунтовую дорогу, скованную с обеих сторон сосновым бором. Перед желтой автобусной остановкой колыхался прогретый воздух. Си Унь вытерла лоб тыльной стороной ладони: день будет жарким.
— Садись — сказал Иван, поставив на скамейку сумку.
Си Унь послушалась.
Иван отошел к расписанию: деревянной табличке, прибитой ко вкопанному шесту.
— Ну, скоро? — капризным голосом окликнула Си Унь.
— Через пятнадцать минут должен быть, — неуверенно отозвался Иван.
Раздались шаркающие шаги, Си Унь повернула голову. К остановке подошел старик в толстом костюме и зимнем картузе. В одной руке — лыжная палка, переделанная в костыль, в другой — авоська.
— Ванек, здоров.
— Утро доброе, Ефимыч.
Ефимыч беззубо улыбнулся, глядя на Си Унь.
— А енто кто?
— Енто сестра моя, — подстраиваясь под манеру старика говорить, сообщил Иван. — Маруся. Сержант. Приезжала меня проведать.
— Серджант, — восхитился Ефимыч, опускаясь на лавку рядом с Си Унь. — Енто дело.
Он искоса смотрел на девушку и все улыбался.
— А ты, Ефимыч, куда лыжи навострил?
— Ииих, Ванек! Ды в больничку, куды ищщо. Болит, проклятая.
Он вытянул ногу, точно бахвалясь. Си Унь невольно улыбнулась.
— Серджант, енто дело, — повторил старик, легонько коснувшись руки девушки. — Когда Анперия наша воюя, когда Тредья Меровая грямит вовсю, пиндосы ебаные, да кеберпанки эти нападают, життя не дают.
— Мы победим, дедушка, — сказала Си Унь.
На глаза старика навернулись слезы: девушке стало не по себе.
— Уж победите, родненьки, уж победите, поджалуйста, — взмолился Ефимыч. — А то ж придут кеберпанки эти сраные, хлеба нашы сытные отнимут, да женщин да мужчин да старух да стариков да детей изнасилуют.
Си Унь бросила на старика быстрый оценивающий взгляд: ей показалось, что он … ерничает.
— Ефимыч, как Авдотья Макаровна?
— Иииих, Ванек! Болея.
«Где же автобус?», — тоскливо подумала Си Унь.
Старик принялся чертить что-то в пыли. Девушка присмотрелась и оторопела: Ефимыч чертил свастики, буквы SS и Wolfs. Почуяв внимание «серджанта» Ефимыч мигом стер чертежи здоровой ногой.
— Ванек, а ты слыхал-то?
— Что, Ефимыч?
— Поджар то, Сосновая Горка-то запылала.
— Да ну?
Си Унь вспомнила мясных мух, залитое бензином лицо солдата.
— Вот те и да ну. Глядишь, и деревня наша сгорит к ебани матери.
Старик вдруг откинулся назад, упершись в стенку будки, и расхохотался, показывая голые десны.
— А дыма не видно, — равнодушным тоном сказала Си Унь.
— Дык ветер-то в обратную сторону был, к Кириллограду вся гарь направилась. Каб в нашу сторону ветер, дык уж сгорела бы деревня к хуебене матери. Только косточки б осталися.
Тон, с которым старик говорил это, заставил Си Унь поежиться: казалось, Ефимыч жалеет, что ветер направился не в сторону деревни.
— Автобус, — сообщил Иван.
Раздолбанный ПАЗик подрулил к остановке. Шофер был чем-то похож на Ефимыча, только моложе.
— Где ты там ездишь, еб твою мать? Полчаса тут жаримся.
— Заткнись, дед.
Старик полез в автобус, остановился перед водителем, забренчал мелочью.
— Ну, до свиданья, — шепнул Иван, передавая Си Унь сумку.
— Да, прощай.
Девушка поцеловала Ивана в горячую щеку. Тот шмыгнул носом.
Си Унь взбежала по ступенькам.
— Докуда? — сумрачно осведомился водитель.
— До конечной, до Столыпина.
Она протянула водителю деньги за проезд и прошла в пахнущий луговыми травами салон.
Когда ПАЗик тронулся, она оглянулась и помахала Дэй Жикиангу. Тот кисло улыбнулся, кивнул и, развернувшись, пошел в сторону деревни.
Си Унь смотрела на проплывающие за окном автобуса овраги, березки, заросли малины, покосившиеся лачуги.
Проехали мимо кладбища, пестреющего венками из-за плотной стены соснового бора. Девушка вспомнила, как хоронила отца. На муниципальном кладбище Харбина кроме нее, были только нанятые за 28 юаней копатели: молодой и старый. Молодой копатель (это ее покоробило) пытался заигрывать с ней. Он улыбался, лопата за лопатой выбрасывая из могилы черную землю, улыбался, когда гроб был опущен и комья земли забарабанили по крышке. Си Унь вспомнила, как дико ей захотелось пихнуть копателя, чтоб он упал в могилу. Когда установили плиту (самую дешевую), Си Унь расплакалась. Старый могильщик сказал: «Все там будем», молодой попытался приобнять девушку, но та скинула с плеча его руку.
Вой заставил Си Унь вздрогнуть: на одно страшное мгновение ей показалось: это воет в могиле ее отец.
Из-за поворота показалась колонна пожарной техники. Впереди со включенным проблесковым маячком — полицейский джип. ПАЗик прижался к обочине.
— Спешат, да поздно.
Дед Ефимыч опустился на сиденье рядом с Си Унь, зажал коленями авоську.
— Что?
— Поздно, говорю, колонну из Столыпина снарядили — сгорело все к ебени матери.
Ефимыч крякнул, сунул руку в авоську, достал огурец.
— Угощайся, серджант.
Си Унь взяла огурец, надкусила.
— Спасибо.
— Да чего там, — беззубо улыбнулся старик. — Чай, не колбаса. У нас ентого добра навалом.
Колонну замыкал военный грузовик — брат-близнец того грузовика, что сожгла в лесу Си Унь.
Опять замелькали сосны, овраги, малинник.
— Вот она, Россия наша, Анперия, — задумчиво проговорил Ефимыч. — Простор. У кеберпанков этих, в Европе, по телевизуру говорят, земля кончилась, вот они на нас и поперли. Вся Африка к ним перебралась, да и кончилась земля. Муравейник, бля. Друг у дружке на головах живут. Вчера новости глядела?
— Нет.
— В Латвии наши с ихними схлестнулись, с французским легиеном. Ригу развалили к ебени матери.
Старик хрипло засмеялся.
— Вождь выступил: после Риги дальше пойдем, заразу дерьмократическую выжигать. Говорят, новая мобилизация будет.
— Мы победим, дедушка, — сказала Си Унь, выбросив в открытое окно зеленый хвост огурца.
— Победим, конечно, — согласился Ефимыч. — Сейчас пизды старые напряжем, нарожаем парней, вырастим на огурцах, и можно мобилизацию провесть.
Си Унь взглянула на старика.
— Дедушка.
— Да?
— А у тебя воевал кто-нибудь?
Ефимыч нахмурился.
— Еще б не воевал. Старшой Данила при Нью-Йоркском десанте погиб, младшенький Сереня на мине подорвался под Бухарестом. Даже сисек полапать не успел.
Си Унь стало жалко старика.
— Вот у тебя добротные сиськи, — сказал Ефимыч. — Вона, как топорщат гимнастерку-то… Ну, пошутил, чего глаза-то таращишь?
Он засмеялся, полез в авоську за огурцом.
ПАЗик вырулил с грунтовки на асфальтированную дорогу, по которой изредка проносились автомобили.
— Скоро у городе будем.
И правда: мелькнул указатель — «Столыпин, 10 км».
— Надеюсь, положат, суки, — вздохнул Ефимыч.
— Что, дедушка?
— Да, говорю, надеюсь, в больничку положат.
Ефимыч поерзал на сиденье, крикнул водителю:
— Эй, паря! Будет автобус на Клюки сегодня?
— Не будет.
— Надеюсь, положат в больничку, — как заклинание, проговорил старик.
Через двадцать минут автобус въехал в Столыпин.
У автовокзала Си Унь попрощалась с Ефимычем, снабдившим ее огурцами. Девушка пожелала старику удачи с больничкой, и тот поплелся прочь, приволакивая ногу, стуча лыжной палкой по асфальту.
Жара…
Си Унь расстегнула второю пуговку на гимнастерке. Как там сказал Ефимыч? «Добротные сиськи»?
Девушка улыбнулась и зашагала вверх по улице.
— Дурак, сколько повторять можно, никакой войны нет.
Аня оторвала ножку жареного зайца, принялась есть.
— Слушай, до каких пор ты будешь это делать?
— Что делать?
— Дураком меня обзывать, вот что.
Ведута взглянула на Толяна, цыкнула зубом, в котором застряла зайчатина (зайца, кстати, добыл Толян).
— До тех пор, пока не поумнеешь.
— Умнеть нужно тебе, а не мне, — сердито сказал Толян. — Что значит, нет войны? А куда идут все эти пушки, танки? Куда посылаются солдаты?
— Пушки, танки, солдаты, — Аня засмеялась. — Путину нужно удерживать власть любой ценой, а в том обществе, что он создал, сделать это можно только при наличии угрозы извне. Такой угрозой, естественно, нарисовали Запад. Быдлу объявили, что «кеберпанки» напали на нас у западных границ и рвутся к Владибургу. На деле же, западу остро не до нас, своих проблем по горло, отстраивают Париж и Берлин после ядерных ударов Ирана. А воюете вы, хочешь, скажу с кем?
— Ну?
— С самими собой.
Гвардеец вытаращил глаза.
— Как это?
— А вот так. У Западных границ Путин расположил армию с артиллерией и подбамбливает себе по своей же территории. Ну, а вы подбамбливаете по ним.
Толян заржал.
— Ты серьезно?
Аня кивнула.
— А как же потери? Убитые, раненые?
— Басни имперской газеты и Единственного телеканала. Ну, бывает, от технического спирта солдат помрет, так его объявляют геройски погибшим. Или от несчастного случая, или дезертирует. Да мало ли.
Толян недоверчиво покачал головой. Достал сигарету, закурил.
— В газете пишут, что вы, берлогеры, собираетесь из России Америку сделать.
— Ну да, собираемся, — засмеялась Аня, — Чтобы у нас, как в Америке, дети с голоду на улицах помирали, чтобы все ресурсы принадлежали кучке олигархов, шакалящих при власти, чтобы людей забирали из постелей без суда и следствия.
— Где-то так, — согласился Толян.
— Только дело все в том, что Америка живет ровно наоборот, а так, как пишет имперская газета, живем мы. Все принадлежит Путину…
— Путин живет в обыкновенной квартире.
— Да-да, с тремя котами и собакой. Цветочки сам поливает. Дурак, у Путина дворцы по всей стране. Но это не столь важно. Главное — свобода.
— А что свобода?
— Нет ее. Просто нет и все. После того, как закрыли Интернет.
— А что такое Интернет?
Аня посмотрела на гвардейца с нескрываемым презрением.
— Интернет — это территория свободы, где каждый может высказать свое мнение. Чего ты ухмыляешься?
— А того, что если все будут трепаться, то что же хорошего? Кто дело будет делать, хлеб сеять, детей рожать? Так ведь все нахрен развалиться.
— Дурачок ты, — не очень уверенно сказала Аня.
Где-то в глубине леса заухала сова.
До Берлоги оставалось не меньше дня ходу.
Около речушки сделали привал.
День выдался жаркий, солнце стояло высоко и нещадно палило. Толян постоянно порывался собирать в траве землянику, но Аня торопила его.
— Ну-ка отвернись, — сказала Ведута.
— Это зачем.
— Помыться хочу, гвардия. Помираю от жары.
— А.
Толян отвернулся.
— Смотри не подглядывай.
— Не буду.
Гвардеец вынул из сумки колбасу, принялся есть, прислушиваясь к плеску воды за спиной.
Если бы он обернулся, то увидел бы, что у Ани Ведуты красивые, ровные ноги, небольшие упругие сиськи, и аппетитная загорелая попка. Но гвардеец не мог ослушаться приказа.
— Ах, хорошо, — засмеялась Аня. — Эй, на берегу!
— Да.
— Не хочешь искупаться.
Гвардеец перестал жевать.
— Нет, пожалуй, — ответил не совсем уверенно. — Вдруг чего…
— Да что тут может быть-то? От твоих мы уже достаточно оторвались, а мои тебя не тронут. Давай, путинец! Не бойся.
Толян пожал плечами. Поднялся. Снял рубаху, портки, оставшись в армейских зеленых труселях.
Анна смотрела на него, стоя по шейку в воде.
Она сразу отметила широкую спину гвардейца, сильные, мускулистые руки, ноги, покрытые узлами мышщ.
«Ахиллес» — пришло ей на ум, и она покраснела. Нырнула, чтобы этот дурак не заметил.
Толян разбежался и с гаком прыгнул в реку. Туча брызг взметнулась в воздух.
Вынырнул, захохотал во все горло, проплыл на спине с десяток метров. Аня наблюдала за ним.
— Ну, как тебе?
— Хорошо. Ух, хорошо! — отозвался Толян, выпуская изо рта струйку воды, подобно кашалоту.
Он подплыл к ней.
— Наперегонки?
— Еще чего, — надула губки Аня. — С таким здоровяком соревноваться.
— По-твоему, я здоровяк? Ты нашего комбата не видела.
— Ладно, буду вылезать, — сообщила Аня.
— Вылезай.
— Ты отплыви вон к той иве.
— Это зачем?
— Так я же голая.
При слове «голая» Аня почувствовала, как что-то изменилось. Глаза Толяна сверкнули, и от него по воде Ане передалось нечто, заставившее увлажниться пизду. Похоть.
Толян приблизился к девушке, обнял ее, их губы слились в поцелуе.
Руки Ани скользнули вниз и нащупали твердую корягу.
Гвардеец охнул, и девушка поняла, что это не коряга.
— Толян, Толик, — проговорила она, чувствуя, как в вагину проникает нечто огромное и горячее.
Аня застонала.
Толян схватил руками ее ноги, приподнял девушку, хорошенько насаживая на член. Начал равномерные движения жопой. Волосы Ани разметались по его плечам. Она вскрикивала при каждом толчке.
Когда они расцепились, на поверхность реки всплыли их выделения — сперма и вагинальный секрет и поплыли по течению.
Вечером восьмого дня Ведута заявила, что они почти дошли до Берлоги.
— Толик, — трещала Аня. — Ты понравишься всем. И Гельману, и Чириковой, и Венедиктову. Всем-всем.
Гвардеец был насторожен и поминутно озирался.
Когда преодолели негустой лесок и вышли в поле за которым виднелось кладбище самолетов, Аня побежала.
— Скорее, Толик. Мне не терпится увидеть их.
Толян трусцой направился за ней.
Ему было не по себе. Сейчас он увидит Берлогу и берлогеров. Неужели, все они такие, как Анечка? В имперской газете их называют кровопийцами и отступниками, этих берлогеров.
Но Аня… Аня она хорошая. Она не кровопийца и не отступник.
Толян представил, что этот ублюдок-Андрюха мог тогда, у железки, убить ее. Ему стало плохо.
Впереди раздались рыдания Ани, и Толян ринулся вперед.
Девушка сидела на земле около бетонной таблетки, вошедшей глубоко в почву.
— Что это?
— Что? Дурак, это Берлога! — истерически закричала Аня. — Твой Путин убил их всех.
Толян обошел таблетку вокруг и все понял. Берлога — это бункер, подземное убежище. Там, в глубине, были люди и кто-то залил этих людей бетоном. Кто-то? Кто же? Путин?
Аня рыдала.
Толян подошел, дотронулся до хрупкого плеча. Девушка обхватила его за шею, сотрясаясь от рыданий.
Теперь у нее никого-никого не осталось. Чирикова, Навальный, Гельман, Венедиктов, Кичанова, Адагамов, Немцов, Понамарь, Гудок — все они, там, на дне, в своих постелях, под многотонным бетонным столбом. У нее остался только Толик. Ее Толик.
Девушка крепко прижалась к груди гвардейца.
Берлогу ликвидировали утром 3 июня 2017 года. Колонна БЕЛазов, бетономешалок и подъемный кран выдвинулась из городка Бутримовск, еще в сумерках, чтоб не дай бог, местные жители чего не заподозрили. Прямо на месте был изготовлен бетон и несколько грузовиков-исполинов одновременно залили в горло Берлоги жидкую массу.
— Теперь не вылезут, крысы, — сказал, смеясь, бригадир.
Эту фразу применительно к данной ситуации запомнил молодой водитель БЕЛаза Говоров, впоследствии, в 2024 году — президент новой России.
Лейла Абдурахманова прибыла в аэропорт Столыпина ранним утром 28 августа 2016 года, за два часа до начала посадки на регулярный рейс Аэрофлота Столыпин-Владибург. Привезший ее Абдул Кизлярский передал женщине билет и деньги — четыре тысячи долларов — четыре аккуратные пачки, каждая перехвачена резинкой. Одну пачку Лейла уже успела всучить начальнику охраны аэропорта, чтобы беспрепятственно оказаться в зале ожидания.
Все прошло гладко, и теперь женщина сидела у витражного окна, разглядывая других пассажиров. На рейс 245, судя по всему, собиралась сесть группа детей с воспитательницей.
Что-то ткнулось в ногу Абдурахмановой.
Мячик.
Карапуз в шортах и матроске подбежал к Лейле, поднял мячик. Женщина уловила сладковатый запах детских волос.
Кроме детей посадки ждали несколько пожилых женщин, влюбленная парочка, два полицейских и китаянка, читающая книгу. Китаянка была красивая. Взгляд Абдурахмановой отметил васильковое платье открывающее стройные, загорелые ноги, высокую грудь, плавно поднимающуюся и так же плавно опускающуюся. Обута китаянка в легкие сандалии, демонстрирующие городу и миру аккуратные пальчики с ярко-красным педикюром. Такие пальчики приятно держать во рту, посасывать. А еще приятнее, когда они щекочут твой клитор… Лейла заерзала на стуле.
Китаянка захлопнула книжку, спрятала в сумочку.
Сердце Абдурахмановой почему-то забилось быстрее.
Китаянка подняла глаза, посмотрела на Лейлу. Долго, строго. Встала и проследовала мимо Лейлы к туалету.
Абдурахманова вспомнила суровые наставления Абдула Кизлярского, его несвежее лицо, запах изо рта… Мужик… Мерзкий, вонючий мужик.
Язык Лейлы жаждал клитора. Она поднялась и направилась за китаянкой.
Абдурахманова замерла перед рядом белых кабинок. В одной из них скрывается красивая китаянка. Уже пописала и ждет Лейлу. Какой приторно-сладкий вкус у только что пописавшей вагины!
Лейла пошла вдоль кабинок, прислушиваясь.
Белая дверь внезапно распахнулась перед женщиной и ударила ее в лицо. Абдурахманова охнула, падая на пол. Из кабинки вышла китаянка. Она улыбалась.
— Я … я, — залепетала Лейла, размазывая по лицу хлещущую из носа кровь. — Я просто пописать…
В глазах китаянки сидела смерть. Абдурахмановой стало так страшно, как никогда в жизни. Даже во время зачистки в лесах Урус-Мартановского района.
— Кто ты? — простонала она.
Си Унь приблизилась к Лейле и наступила ногой ей на живот. Взрывчатка вдавилась под ребра Абдурахмановой.
— Рожать собралась? — холодно спросила Си Унь.
— Да, я беременная, — соврала шахидка.
— Рада за тебя.
Си Унь вынула из сумочки небольшой пистолет с глушителем. Абдурахманова следила за ней, как кролик за выписывающим коленца удавом.
— Не подумай, что мне жалко самолет, — сказала Си Унь. — Просто мне нужно лететь.
Шахидка заплакала, глядя в дуло пистолета. Ей вдруг чертовски, до боли, до дрожи захотелось жить. Но жить было нельзя.
Си Унь спрятала пистолет, и, ухватив шахидку за ноги, втянула труп в одну из кабинок. Плотно закрыла дверь. Подошла к рукомойнику, вымыла и высушила руки. Посмотрела в зеркало. Вынула из сумочки красную помаду.
За иллюминатором кучерявились облака.
Дети просили стюардессу принести лимонаду. Одна старушка усердно молилась. Пожилой мужик сбоку разглядывал ноги китаянки.
А Си Унь читала книжку. Книжка называлась «Околоноля».
«Трясясь в пломбированном вагоне… Черт, не так»
Алексей отошел от окна, за которым наматывались на клубок пустоты версты Империи. Сел к столику, отпил из пластиковой бутылки сыворотки.
Он знал, что приказ Путина о его ликвидации усилен особым приложением; что по следу идет Спецподразделение Нацгвардии — отборные ублюдки, кормящиеся с руки Вождя; что Берлога и ее жители находятся под угрозой. Знал, но в данную минуту почему-то думал о запавшем в голову дурацком стихотворении.
«Трясясь в вагоне… В каком вагоне, черт подери?»
Рука потянулась за сигаретами, и он вспомнил.
— В прокуренном! — голос Алексея распространился по пустому купе, как огненный шар при взрыве газа.
— Трясясь в прокуренном вагоне… Как там дальше?
Поезд замедлил ход. Показалась станция.
«Он стал безмолвным и смиренным».
Ну, нет, суки! Не дождетесь, чтобы он, Алексей Навальный, лидер свободцев (по имперской терминологии, берлогеров), стал безмолвным и смиренным. Мы будем бороться. Мы еще живы. Путин не сможет спать спокойно.
Поезд дернулся и остановился.
«Что такое?»
Алексей подошел к окну.
Полустанок. Похожее на деревенскую избу здание вокзала. Табличка: «147 км». Ни души. Сто сорок семь километров до Владибурга. До столицы Империи. До логова Путина.
«Почему стоим?»
За зданием вокзала — черный мартовский лес. Мрак.
Алексей смотрел в окно. Он все ждал: сейчас платформа заполнится людьми в форме Личного Батальона, начнется проверка поезда. Но этого не случилось.
Поезд тронулся.
Алексей выдохнул, взял бутылку с сывороткой. Отхлебнул.
Пока все идет по плану. Через два часа он будет во Владибурге, где его ждет встреча с загадочным мистером Б.
Навальный вспомнил разговор с мистером Б по Телефону. Свободцам стоило колоссальных трудов установить соединение, внедрившись в линии китайской сотовой компании. Ради этого соединения погибла Воробушек. Мистер Б. говорил очень убедительно. Он назвал Код Немцова. Ему можно верить. Наверное.
«Наверное, можно верить», — Алексей достал сигарету, закурил.
Поднялся, подошел к зеркалу на двери купе. На него смотрела несимпатичная черноволосая женщина с ярко-накрашенными губами, с неаккуратно подрисованными глазами, одетая в кофточку с вырезом из которого выглядывали сиськи. Конспирация, блядь.
Поезд пошатывался от скорости.
Алексей почувствовал голод, наклонился, чтобы поднять сиденье и достать тормозок, заботливо собранный Кичановой.
Тут-то все и произошло.
Что-то громыхнуло. Алексей ударился головой об полку, упал. Снова грохот. Навального подкинуло, швырнуло к потолку, потом он закувыркался, ударяясь о твердость вагона.
Последнее, что мелькнуло у него в голове:
«Нечеловеческая сила в одной давильне всех калеча».
Последствия катастрофы были чудовищными.
Чиновник для особых поручений Фондорин понял это сразу.
Скорый лежал под откосом, несколько мощных елей, переломленных, как спички, придавили его к земле.
Однажды в детстве (таком далеком!) Петр Эрастович наблюдал, как его дед выволок из погреба крысу. Ножи крысоловки перерубили зверю хребет. Так вот поезд напомнил Фондорину ту крысу.
— Петр Эрастович, — скользя по грязи, к нему спешил следователь прокуратуры Горчаков с двумя амбалами — полицейскими и священником. Как ни были черны думы Петра Эрастовича, он не мог внутренне не улыбнуться комизму, с которым святой отец подобрал подол рясы, стремясь не окунуть его в слякоть.
— Что случилось, Евгений Николаевич? — болезненно сморщившись, осведомился Фондорин.
Горчаков подошел. Дышал тяжело, лицо и шею залила краска.
— Ну, не молчите, — взмолился чиновник. — Говорите же. Сколько погибших?
— На данный момент четыреста восемьдесят, из них девяносто восемь дети, — отрапортовал Горчаков и махнул рукой. — Да дело не в том.
— Что значит не в том?
Изумление с изрядной долей гнева отразились на холеном лице Петра Эрастовича.
Как раз в этот момент мимо прошлепали по грязи санитары с носилками. Петр Эрастович прижал к носу платок. На носилках лежала девушка. Одна нога (Петр Эрастович взглядом опытного донжуана отметил аккуратные пальчики с хорошим педикюром) беспомощно свисала с носилок, а другой ноги… Другой ноги не было вовсе.
— Боже милосердный Исусе Христе, — проговорил священник и, вдруг, отвернувшись, блеванул.
Петр Эрастович взглянул на него: молодой, бороденка жидкая. Видно, рукоположен недавно и не насмотрелся еще. Впрочем, как и он, чиновник особых поручений Фондорин. Петр Эрастович почувствовал нечто вроде благодарности святому отцу, так как тот своим походом в Ригу отвлек его самого от рвотных позывов.
— Извините, — отблевавшись, молвил священник. На бороденке его висела отвратительная слизь.
Горчаков потянул Фондорина за рукав.
— Пойдемте, Петр Эрастович. Вы должны это увидеть.
Тот покорно последовал за ним.
Они направились к замершему у раскуроченного полотна ремонтному поезду, в одном из вагонов которого расположился медицинский штаб.
Горчаков молчал, и это раздражало Фондорина. Чиновник не любил сюрпризы.
— Евгений Николаевич, да скажите вы, наконец, в чем дело.
— Увидите, Петр Эрастович.
Горчаков постучал в дверь штаб-вагона, ему открыли.
— Прошу.
Петр Эрастович, ухватившись за поручень, взбежал по ступенькам. В штабе находился врач и медсестра.
— Вы кто? — нахмурился врач.
— Это Фондорин, из Администрации, — представил чиновника Горчаков, стоящий у того за спиной.
Лица врача и медсестры вытянулись.
— Здравствуйте, — сказал Петр Эрастович, испытывая некоторое неудобство. — Ну, что тут у вас?
— Вот.
Врач суетливо отстранился и Фондорил увидел лежащую на кушетке женщину, черноволосую, крупную. Грудь женщины тяжело вздымалась.
— Что за хуйня? — не сдержался Петр Эрастович, — Извините, — взглянул на медсестру, затем на Горчакова. — Вы хотите показать мне раненую женщину? Я уже видел, не далее чем три минуты назад.
— Петр Эрастович, — врач поправил очки. — Проведите ей приватный осмотр.
Фондорин нахмурился.
— Какой осмотр?
— Приватный.
И тут произошло нечто, заставившее Петра Эрастовича охнуть. Врач сунул руку под юбку раненой женщине и ощупал ее гениталии. Вынул руку.
— Вот так.
— ВЫ ЕБАНУЛИСЬ?
— Петр Эрастович, — голос Горчакова стал жестким. — Вы обязаны это сделать. Как чиновник по особым поручениям.
Фондорин уставился на него: злость закипала в груди, скованной имперским мундиром. Но Горчаков выдержал этот взгляд.
— Вы обязаны, Петр Эрастович.
«Да, обязан», — мысленно согласился с ним Фондорин.
Если следователь прокуратуры и медик Специальной Группы Противодействия заявляют, что он обязан: он обязан. Но если это дурная шутка … Клянусь, они добавятся к спискам погибших при крушении…
Зажмурившись, Петр Эрастович сунул руку под юбку.
Сколько раз он делал это! Например, на светских раутах подходил к незнакомке, проверял, есть ли на ней трусики. Нащупывал клитор. Незнакомка закатывала глаза, не смея стонать (вокруг до черта людей), в ее руке дрожал бокал со вдовой клико. Она кончала, и Петр Эрастович скрывался в толпе, облизывая палец.
Так и сейчас он ожидал нащупать знакомые очертания: холмик, разделенный щелью, мягкие губы, обнимающие твердый клитор. Но нащупал чиновник иное.
— Еб твою сраку, — воскликнул он, бледнея.
Вместо холмика со щелью под юбкой раненой женщины был стандартный набор не слишком рьяного туриста: колбаса и два яйца.
Когда Алексей очнулся и, открыв глаза, увидел сидящего в кресле холеного господина с усиками и седыми висками, он подумал: «Лучше б не просыпаться. Не просыпаться…»
В посттравматическом бреду Навальный, подобно Вере Павловне Чернышевского, видел государство с идеальным строем. В этом государстве выборы честные, чиновники неподкупные и нет Путина.
— Очнулись, мадам?
Алексей посмотрел на холеного господина.
— Пить…
— Скотч, пиво?
— Воды.
Господин с усиками хлопнул в ладоши. В палату вбежала медсестра.
— Воды принесите.
Алексей вырвал высокий стакан из рук медсестры и вмиг осушил. Вытер губы рукавом пижамы.
— Унесите стакан.
Господин с усиками дождался, когда за медсестрой закрылась дверь, повернулся к Навальному.
— Меня зовут Петр Эрастович Фондорин, я чиновник для особых поручений.
Фондорин мог бы не представляться: Алексей был наслышан про этого ублюдка, ручного пса Путина, готового перегрызть глотку родной матери за «покушение» на имперскую идею.
— Вижу, вы знаете, кто я, — холодно усмехнулся Петр Эрастович. — Но кто вы … мадам?
Алексей сжал кулаки.
— Молчите? Напрасно. Уверяю вас, у нас есть все возможности для того, чтобы помочь вам заговорить.
В голосе чиновника для особых поручений сквозила доброжелательность, но именно из-за нее холодок пробежал по спине Навального.
— То, что вы берлогер, очевидно, — сказал Фондорин, достал портсигар, подумал, спрятал обратно. — Эта конспирация, эти сиськи, — топорная робота. Надо же, имплантировать сиськи, и оставить хуй.
Фондорин откинулся на спинку кресла и расхохотался. Алексей с ненавистью смотрел на его коренные (превосходные) зубы.
— А может быть, — Петр Эрастович прищурился, — кому-то был очень дорог хуй? Может быть, кто-то был, так сказать, к нему привязан и не решился пожертвовать ЭТИМ ради идеи?
Алексей вздрогнул: на что намекает этот павлин?
— Мы поможем вам и в этом. Бурматов!
В палату вошел детина в форме батальона «Наши» с желтым чемоданчиком.
«Что там, что в желтом чемоданчике?» — в панике подумал Навальный.
Бурматов поставил чемоданчик на стол.
Щелкнул замочек.
Фондорин поднялся с кресла, запустил руку в чемодан. Металлический перезвон…
«Лучше б не просыпаться».
Петр Эрастович поднял скальпель (солнечные зайчики запрыгали по стенам), хищно улыбнулся.
— Неееееет!¸- заорал Алексей. — Нет! Нет! НЕТ!
— Уже лучше, мадам, — кивнул Фондорин. — Мы еще не начинали, а язык уже развязался.
— Я расскажу все, — Навальный заплакал, как мальчик, которому в глаза попал песок. — Только, умоляю, оставьте мне его… Не кастрируйте меня.
Фондорин опустился в кресло. Скальпель подрагивал в тонких пальцах.
— Ты берлогер?
— Да.
— Имя?
— Алексей.
— Фамилия?
— Навальный.
Бурматов издал звук, похожий на отрыжку льва, только что сожравшего антилопу. В глазах Фондорина полыхнул огонь.
— Навальный, — хрипло повторил чиновник. — Неожиданно…
— Это успех, Петр Эрастович, — заискивающе вставил Бурматов.
Фондорин взглянул на помощника, процедил сквозь зубы:
— Пшел вон.
Бурматов, пятясь, скрылся за дверью. Фондорин вновь обратился к Навальному.
— Цель?
— Что?
— С какой целью вы ехали во Владибург?
Алексей посмотрел на сверкающий скальпель, затем в сверкающие глаза чиновника по особым поручениям: этого не обманешь, этот вытянет все жилы, выдавит кровь каплю за каплей, но своего добьется. Садист-аристократ, дьявол.
— У меня назначена встреча.
— С кем?
Навальный шмыгнул носом.
— С мистером Б.
Под глазом Фондорина задергалась жилка.
— Мистером Б?
— Да.
— Когда и где назначена встреча?
— Шестого марта на Красной площади.
Фондорин рассмеялся.
— Молодцы, берлогеры. Назначить встречу под боком у Вождя — это смело. И это может прокатить. Молодцы.
Он избытка чувств Петр Эрастович взмахнул рукой. Скальпель пронесся рядом с лицом Алексея, тот вскрикнул.
— Пардон.
Фондорин наклонился вперед.
— Скажу вам откровенно, Алексей, я давно вас ищу. Очень давно. Иногда мне казалось, что я никогда вас не поймаю. Это, знаете ли, угнетает.
Скальпель послал зайчика прямо на лоб Навальному.
— Да, угнетает. А я человек живой, люблю выпить и хорошенько потрахаться. Знаете, как мерзко трахаться в угнетенном состоянии.
На кончике скальпеля поселилось солнце.
— Но вы все-таки в моих руках, Алексей. И я намерен узнать все.
В голосе Фондорина звякнул металл.
— Я выжму вас, как губку, Алексей. Выжму. Как губку.
Чиновник резко поднялся. Навальный вжался в спиной в подушку.
Петр Эрастович кивнул и вышел из палаты.
Алексей ощутил мокроту и, опустив глаза, увидел расплывшуюся по простыни желтую лужицу.
После разговора с Навальным Петру Эрастовичу Фандорину захотелось расслабиться. Много лет он гонялся за лидером берлогеров и всегда хитрый лис уходил он него. Но не в этот раз.
Ночной Владибург искрился огнями за окном бронированного Хаммера.
«Куда бы поехать? — размышлял Фандорин. — В бордель?»
Петр Эрастович представил, как шлюхи покрывают его тело засосами и его едва не стошнило. Как же надоели эти мерзкие сосалки!
Сегодня Фандорин хотел чего-то необычного, будоражещего нервы.
— Руслан, — окликнул он шофера. — Давай за город.
За окном мелькнула неоновая вывеска: «Парики и маски».
— Тормози! — заорал Петр Эрастович.
Фандорин примерил византийскую маску — птица с длинным клювом.
— Идеальная вещь, — любезным тоном сообщил продавец-консультант. — Точь-в-точь, как в фильме Кубрика «С широко закрытыми глазами».
— Беру, — глухо из-под маски.
Машина неслась по загородному шоссе. Сбоку показался одиноко стоящий коттедж, в котором светились окна.
Хаммер остановился. Шофер вышел из машины, достал из багажника раздвижную лестницу.
Две тени перемахнули забор и перебежками — к коттеджу. Заскрежетал стеклорез, звякнуло стекло.
Писатель Акунин, попивая кофе, неистово работал над очередной книгой. Главный герой — холеный имперский служака, разоблачив шпиона, думал, как бы отпраздновать сие событие. Молодая жена Акунина читала книгу. Она закричала в голос, когда в залу ворвались два человека в масках с птичьими клювами.
Акунин подскочил на полметра, ноутбук полетел на пол.
— Кто вы и что вам надо? — заорал он.
Фандорин огляделся, наслаждаясь произведенным эффектом. Взгляд опытного извращенца отметил красивые сиськи жены писателя.
— Вопрос не в том, кто мы, — развязным тоном заявил Фандорин. — Вопрос в том, что мы будем с вами делать.
— Подите прочь, негодяи!
Шофер Руслан, смеясь, сбил с ног кинувшегося на него писателя. Ударил. По лицу писателя заструилась кровь.
Фандорин навис над писателем.
— Вы, судя по всему, человек интеллигентный и, конечно, знаете про Заводной Апельсин?
Кун побледнел.
— Пожалуйста, не надо. Господа, пожалуйста. Возьмите все.
— Держи его крепче.
Фандорин поднялся и направился к девушке. На лице бедняжки застыл ужас.
— А ну-ка, что у нас здесь.
Петр Эрастович одним движением выдернул девушку из кресла. Та завизжала, отбиваясь.
— Ира, не сопротивляйся! — заорал писатель. — Ради бога, не сопротивляйся, или он убьет тебя!
Но девушка отчаянно вырывалась из железной хватки Фандорина.
— Ах, ты стерва, — заорал Петр Эрастович, отпустил девушку и, размахнувшись, влепил ей пощечину. Несчастная упала на пол. Фандорин пососал окровавленный палец и снова обратился к своей жертве.
Ухватившись за платье, он рванул. Ткань затрещала, обнажая хорошо просолярийное тело.
— Какая спелая попочка, — прокомментировал Фандорин, — И не носит трусиков, — взглянул на удерживаемого шофером Акунина. — Хорошо вы ее воспитали.
Петр Эрастович расстегнул ширинку, вытащив уд, торчащий книзу.
— Какая попочка, — повторил он, возбуждаясь.
— Постойте, — взмолился Акунин. — Это не честно.
— Не честно? — обратился к нему Фандорин.
— Я расплачиваюсь за чужой грех.
— Вот как. Это интересно.
Девушка пришла в себя, пошевелилась, застонала. Но Фандорина, похоже, она больше не занимала.
— Да-да, за чужой грех, — затарахтел Акунин. — Заводной Апельсин — фантазия другого писателя, Энтони Берджеса. Не моя.
— Так вы писатель, — присвистнул Фандорин. — Мне следовало догадаться. Постойте-постойте, ваша рожа мне смутно знакома. Вы…
— Акунин.
— Ах, Акунин. Да-да. Читал что-то. Постойте.
Петр Эрастович задумался.
— Постойте-ка, но в соответствии с грехом, как вы выразились, вашей фантазии, я должен буду отрезать этой девке руку.
— НЕТ!
Девушка зарыдала.
— Нож, — коротко бросил Фандорин.
Руслан вынул из кармана швейцарский ножик и кинул его шефу.
— Постойте!
— Да?
— Не делайте этого! Лучше вы…
— Лучше мы?
— Изнасилуйте ее.
Петр Эрастович подкинул нож на ладони. Засмеялся. Спрятал нож в карман, застегнул ширинку.
— Идем, Арлекин.
Двое в масках ушли, оставив писателя Акунина в полном недоумении.
Заключенный застонал, сел на холодном полу.
Пискнув, от тарелки с баландой метнулась в угол крыса.
Стукнул засов, дверь камеры отворилась. Вошла молодая белокурая женщина, закованная в кожу, с кобурой для ГШ-18 на поясе, с глубоким вырезом на груди.
— Федеральный комиссар Света Изиванова, — представилась она.
Заключенный шмыгнул носом, отозвался хрипло:
— Адагамов. Рустем.
Комиссар закурила тонкую сигарету. Ярко-красные губы выпустили облачко сизого дыма.
Заключенный смотрел на Изиванову, как затравленный зверь.
— Вас покормили? — осведомилась комиссар.
Адагамов растерянно захлопал глазами, выдавил:
— Да, комиссар.
Изиванова кивнула. Элегантным щелчком швырнула в угол окурок.
Ее глаза стали злыми, как у готовящейся напасть рыси.
— Кормить еще вас, берлогеров ебаных.
Пнула стоящую на полу миску. Расплескивая баланду, миска описала дугу и ударилась о стену. Адагамов вскрикнул от неожиданности.
— На вас, выродков, имперские деньги тратить.
Слегка дрожащими тонкими пальцами с прекрасным маникюром Света достала из пачки новую сигарету. Закурила.
— Хотите?
Рустем кивнул. В глазах его метался страх.
— Послушайте….
— Рустем.
— Да, Рустем. Вы хотите выйти отсюда? Смотреть на небо, на цветочки, ебать девок? Таких красивых, как я. И красивее. Хотите?
Адагамов проглотил возникший в горле комок.
— Хочу.
— Ну, вот, — комиссар улыбнулась и присела на корточки рядом с ним. — Это разумно, Рустем.
Света придвинулась к заключенному, заглянула в изможденное лицо. Ноздри Адагамова уловили запах шанели.
Он отвел глаза.
— Рустем, где прячутся берлогеры?
Если бы она ударила его, или даже поцеловала, он не испытал бы такого шока. Путин все знает.
— Какие берлогеры?
Лицо Изивановой вновь стало жестким. Она резко поднялась. Рустем закрыл лицо, ожидая удара.
— Не притворяйся идиотом, берлогер.
Комиссар заходила по камере. Туда-сюда. Как маятник. Адагамов наблюдал за ней расширенными от страха глазами.
— Что ты делал на территории ЛОНа?
— Я… Я заблудился, — едва слышно выдавил заключенный.
— Врешь!
Комиссар метнулась к Адагамову и сходу — сильно и точно — ударила его ногой в пах. Рустем взвыл, заваливаясь на бок. Комиссар схватилась за кобуру. Нахмурила лоб.
— Я имею полномочия убить тебя прямо здесь, берлогер.
Адагамов не слышал, корчась на полу от всепоглощающей боли. Света остановилась, принялась рассматривать наманикюренные ноготки, ожидая, пока боль отпустит заключенного. Когда тот перестал вопить и сел, бледный, как полотно, лицо комиссара уже приобрело «доброе» выражение.
— Давайте не ссориться, — весело сказала она (Рустем отметил про себя, что слышал эту фразу в каком-то фильме). — Ведь вы не хотите, чтобы вас били?
— Не хочу.
— А я не хочу вас бить.
— Рад слышать, — отозвался Рустем: пройдя через ад, он стал смелее.
Света вновь присела рядом с ним на корточки.
Глаза Адагамова непроизвольно скользнули по сиськам комиссара, выглядывающим из декольте. Это не осталось незамеченным.
— Хочешь меня чпокнуть? — мурлыкнула комиссар.
— Ты только что разбила мне яйца, — выдавил Рустем, не в силах оторвать взгляд от сисек Изивановой.
— Действительно, разбила, — согласилась Света, по — подростковому хохотнув. — А если так.
Она подалась вперед и окунула лицо Адагамова в свои сиськи. В океан своих сисек. Он вдохнул запах холеного женского тела, имперского тела, изнеженного ваннами из сливок и шампанского. Тела федерального комиссара. Тела, пользовать которое (по слухам) дозволено только лично Путину.
— Эге, а говорил, разбила яйца.
Рука Светы нащупала поднявшийся хуй Адагамова, подрочила через брюки. Рустем застонал, лизнул сиськи.
Света сразу отстранилась.
— Скажи.
Адагамов смотрел на сидящую перед ним женщину — зеленоглазую, пышногрудую, холеную имперскую шлюху.
«Женя»- пришло в голову имя, и он тут же вспомнил все. Захваченный китаезами поезд, убийство Навального, крах затеи Гельмана, мрачный потолок Берлоги (не даром их прозвали берлогерами), и ее — Женю Чирикову, тощую, изможденную, нелепую. Но любимую.
Если он скажет комиссару все, Берлогу зальют напалмом, и все они сгорят: добродушный толстяк — Гельман, порывистый Удальцов, глупышка — Кичанова, умница — Венедиктов, чудак — Кашин, старый мудрец Касьянов. Сгорит и Женя.
— Ты разбила мне яйца, тварь, — едва слышно простонал Рустем.
— Что?
Он повторил, с вызовом глядя ей в глаза.
— Значит, не хочешь по хорошему?
Адагамов не ответил.
— Ну что ж.
Комиссар поднялась.
— Рыков! Эй, Рыков, пойдите сюда.
Труп Адагамова едва виднелся из колченогой ржавой ванны, наполненной колотым льдом.
Комиссар Изиванова работала с бумагами. Люминесцентная лампа делала ее лицо синеватым. Рыков сидел в низком продавленном креслице, крутя в руках наградной ПСМ.
— Свет, — скучающим голосом протянул он.
— Заткнись, Костя, — комиссар недовольно повела плечом. — Мешаешь.
Она взяла из пачки листок бумаги.
«Дивизия Особого Назначения «НАШИ». Комдив Василий Якеменко» — оттиснуто в левой верхней части листка золотистой имперской вязью.
Света на секунду задумалась. Послюнила красный карандаш.
«Краткий очет об праделаной работе.
11 сентября 2012 года в 17. 00 бойцами дивизии Федоровым и Грыуз в районе Лагиря Особого Назночения пойман берлогер Рустем Адагамов. К берлогеру были преминены все пологающиеся процыдуры и мироприятия, но он не пошел на сотрудничество. В связи с чем были приняты меры.
Федеральный комиссар Светлана Изиванова.
Подпись подтверждаю Комдив Якеменко».
Света вытерла лоб.
— Закончила? — поинтересовался Рыков.
— Да. Теперь к Васе на подпись.
Дверь подвала отворилась, вошел комдив.
— Легок на помине, — ухмыльнулся Рыков, шутливо прицелившись в Якеменко.
— Убери эту штуку, бля, — недовольно буркнул комдив.
Рыков повиновался.
— Василий Григорьевич, подпишите.
Комдив подошел к столу, взял у Светы карандаш, не читая, завизировал бумагу.
— Все?
— Да, Василий Григорьевич.
Света упаковала документ в файл.
Якеменко сделал несколько гулких шагов по бетонному полу, замер у ванны.
— Вась, эта падаль уже подтаивать начала, — сообщил Рыков.
— Берлогер ебаный, — выдавил комдив, со злобой пнув ванну.
— Жаль, не удалось из него ничего выудить, — вздохнула Света.
— Значит, плохо выуживали.
— Плохо? — усмехнулся Рыков. — На нем живого места нет. Даже яйца расплющили. Хочешь, я выволоку его изо льда, поглядишь?
— Не нужно.
Якеменко достал портсигар. Закурил.
— Раз не сказал, значит, была причина. Видать, баба у него в Берлоге.
— Скорее всего, — согласился Рыков. — Ради идеи никто терпеть такое не станет.
Комдив бросил на помощника оценивающий взгляд.
— Думаешь?
— Ну, — Рыков слегка покраснел. — Во всяком случае, ради такой сраной идеи, как у них.
Якеменко кивнул.
— Ты прав, Костя.
— Интересно, красивая баба? — задумчиво проговорила Света.
— Что?
— Наверное, красивая баба была у этого берлогера, раз он ради нее яйцами пожертвовал.
— Да уж не красивее тебя, — похотливо осклабился Якеменко.
Наклонился, поцеловал алые губы девушки. Голова Светы запрокинулась, глаза закрылись, левая рука легла на ширинку комдива.
Рыков наблюдал за происходящим из кресла, улыбаясь.
Якеменко потянул Свету, та поднялась со стула.
— Василий Григорьевич, — хихикнула было, но комдив мигом залепил ее губы своими. Язык его проник Свете чуть ли не до гланд.
Холеная рука Якеменко задрала черную юбку, скользнула Свете в трусы.
— Там прокладка, — шепнула комиссар.
— Прокладка, — повторил Якеменко.
Влажная прокладка полетела на пол. Рыков потянулся за ней, поднял, окунулся лицом в сладковатый запах Светиных выделений.
Трусы Светы оказались у щиколоток, а в пизду — резко и властно — внедрилось нечто большое и горячее. Через плечо комдива Света взглянула на Рыкова. Тот дрочил, глядя на них.
Владислав Юрьевич Сурков вынул из коробочки сигару, взял гильотинку. Стоящая навытяжку китаянка в желтой форме женского батальона «Цыплятки» и глазом не повела, когда гильотинка щелкнула, обрезав кончик сигары. Сурков закурил. Ноздри китаянки уловили запах табака — выросшая в нищей китайской провинции она едва ли могла отличить вонь самокрутки от изысканного аромата Cohiba Behike.
Суркову нравилось, как стоит эта девушка: неподвижно, как истукан. В самом деле, такое впечатление, что в его кабинете появилась статуя.
Жужжа, пролетела муха (откуда только взялась, нужно сделать выговор уборщикам) и села на подбородок китаянки. Сурков подался вперед: неужели девка не дрогнет? Не дрогнула.
Муха поползла по желтому лицу. Замерла на нижней губе. Китаеза не шелохнулась.
Муха продолжила свое путешествие, подползая к глазу китаянки. Сурков жадно следил за перемещением насекомого.
Девушка даже не моргнула, когда муха заползла ей прямо на глаз.
«Черт подери, — восхитился Владислав Юрьевич, — Да она будто мертвая».
Он щелкнул гильотинкой, размышляя: что будет, если вложить в отверстие мизинец китаезы и надавить. Неужели не шелохнется?
Отложил гильотинку.
Сурков был уверен, что девушка не дернется, даже если он обольет ее бензином и подожжет. Такие они, «цыплятки».
Специальное (секретное) приложение к Указу 13 (о создании Национальной Гвардии) предписывало ему, Владиславу Юрьевичу Суркову, Правой Руке и Личному Ассистенту в кротчайший срок и в тесном сотрудничестве с Нашими Китайскими Друзьями заменить устаревший Кремлевский полк на женский батальон «Цыплятки».
Глядя на девушку-истукана Сурков понимал, что работу он выполнил превосходно.
— Докладывай.
Китаянка щелкнула каблуками. Муха наконец-то покинула аэродром ее глаза.
— Господин Правая Рука и Личный Ассистент докладывает командир батальона «Цыплятки» Жу Киао.
«Жу Киао. Опытный бамбук. Почему ее так назвали?»
— Мероприятия по улучшению отношений с послом Соединенных Штатов, устранению неудобств с заместителем министра обороны Кривоколенко проведены успешно.
Эвфемизмы, используемые Жу Киао, были более чем понятны Владиславу Юрьевичу. Строго говоря, доклад «цыплятки» — формальность. В утреннем «Вестнике Империи» Сурков обвел красным карандашом заголовки двух статей: «Посол США Макфол пойман в сауне с китайскими шлюхами. Вот оно, истинное лицо западной дерьмократии!», «Заместитель министра обороны Сергей Владимирович Кривоколенко найден повешенным в своем загородном доме. Следствие склоняется к версии о самоубийстве».
Китаеза закончила доклад и вновь окаменела.
«Интересно, что будет, если я подойду, спущу ей штаны и выебу ее?» — подумал Сурков. Ответ он знал: ничего не будет. Выебет и выебет. Это его «цыплятки» и он может делать с ними все, что заблагорассудится.
— Я доволен, — сказал Владислав Юрьевич вполне искренне.
При всей окаменелости Жу Киао на лице ее промелькнуло облегчение.
— Да, я очень доволен батальоном.
Сурков затянулся сигарой, выпустил струйку дыма.
— Новое задание.
Китаеза вытянулась в струнку. Дотронешься — зазвенит.
— Писатель Телегин.
Лицо Владислава Юрьевича стало злым.
— Неудобный человек.
— Будет сделано, — взяла под козырек китаеза.
— Можешь идти, — кивнул Сурков.
Жу Киао шагнула к двери, но Владислав Юрьевич окликнул ее, заставив обернуться.
— Скажи-ка мне, почему тебя назвали «Опытный бамбук»?
Китаянка вдруг улыбнулась. Улыбка хищная, как оскал пантеры.
— Господин, я мастер по китайской бамбуковой пытке.
Жу Киао уже покинула кабинет, а Владислав Юрьевич все еще сидел в кресле, вспоминая оскал ее улыбки и холодный голос мастера по пытке.
Писатель Телегин подошел к окну. Во дворе багровым пламенем красоты горела осень, дети с криками носились за мячом по пяточку, скованному припаркованными машинами; на балконе соседнего дома, как всегда, показывала сиськи сумасшедшая женщина. Но Телегин не замечал этих скромных проявлений человеческого бытия, он был погружен в себя.
Очередная глава третьего тома «НаСССРи» давалась тяжело. Ему нужна была связка — шаткий мостик, ведущий из одной части романа в другую.
Телегин отхлебнул из горла Chivas regal и вернулся к компу. Открыл Ворд, посидел, тря лысину и таращась в черные шпалы строчек. Мостик, где же он? Где же ты, ебаныйсукаврот, мостик?
— Дзззынь.
Что это?
— Дзынь-дзынь-дзынь.
Звонят в дверь. Как вовремя…
Телегин направился в коридор, думая, что если это Вика, они займутся самым жестким сексом с момента знакомства.
Но это была не Вика.
Это был мостик. Три китаезы в форме женского батальона «Цыплятки», приходящие в квартиру к писателю, — вот, что ему надо! Телегину дико захотелось вернуться к компу, пальцы покалывало предвкушение работы.
— Что вам угодно?
Одна из китаез отрывисто бросила:
— Вы Виктор Зенович Телегин?
— Так точно… Но что вам на…
Удар коленом в живот заставил писателя перегнуться пополам. Сильные руки схватили его, выволокли на лестничную площадку. Мостик! Плевок в харю, удар по лицу, кровь, хлынувшая из носа — все это мостик. Писательское нутро Телегина наслаждалось, но нутро человеческое испытывало мучительный рвотный позыв. Он блеванул. Ближайшая китаеза едва увернулась от струи из виски и съеденной на скорую руку пиццы.
— Ты мне чуть форму не запачкал, тварь, — прошипела, ударив Телегина в пах.
Писатель заверещал, как кролик. Мостик, мостик, дамы и господа!
Китаезы поволокли Телегина вниз по лестнице. Дом притих: облава.
Во дворе уже не было ни детей, ни старушек. Даже эксгибиционистка убралась с балкона от греха подальше.
Сквозь залитые кровью глаза писатель увидел желтый автомобиль с имперскими номерами. Его швырнули, он ударился головой обо что-то твердое и потерял сознание.
Виски!
Дайте мне виски, черт подери!
Мостик…
Я нащупал связку, я пройду через горный перевал двух частей моего романа. Верните меня к компу!
Телегин открыл глаза.
Три китаянки. Опять они.
Черт, как больно. И холодно.
Писатель взглянул на свою грудь и обнаружил, что он голый. А еще он привязан к стулу.
Эти китаезы смотрели Тарантино?
— Послушайте, — говорить было больно. — Я не знаю, кто отдал вам приказ насчет меня, но это ошибка.
Ни одна из китаез и бровью не повела.
— Понятия не имею, чем я заслужил внимания «Цыпляток», но повторяю, это ошибка. Скорей уж Лукьяненко нужно пресануть…
Они молчали, и Телегину стало по-настоящему страшно. Он закричал.
— Пресаните Лукьяненко! Он только притворяется имперцем. На деле он берлогер!
— Заткни ему пасть.
— Слушаюсь, Жу Киао.
Телегин задергался на стуле. Веревка впилась в голое тело, кое-где показалась кровь.
— Не надо! Я буду молчать! Ебвашусукама… Мммммм.
Молодая китаянка несколько раз обмотала скотчем голову писателя.
Подошла Жу Киао и, взглянув в ее холодные, с желтоватинкой, глаза, Телегин понял: это пиздец.
— Знаешь, что это? — спросила Жу Киао, показав кусок проволоки.
— Ммммммм.
— Неправильно, это твой самый большой кайф в жизни.
Китаянка опустилась на корточки.
«Зачем она трогает мои яйца? О, дьявол!»
— Ммммммммммммммммммммммммм!
Жу Киао вытянула мошонку Телегина и принялась стягивать ее проволокой, отделяя яйца и семенные протоки от уда.
— Ммммммммммммммммммммммммммммм!
Тонкая кожица лопнула, показались капельки крови.
— Мммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммм!
Жу Киао завершила манипуляции с мошонкой и поднялась, удовлетворенно крякнув.
— Приступайте, — кивнула «цыпляткам».
И тут началось самое страшное.
Девушки принялись раздеваться.
Сквозь боль, страх и ненависть Телегин увидел крепкие тела, упругие сиськи, розовые, припухшие соски, плотные спортивные жопы, узкие азиатские вагины.
«Не вставай. Не нужно. Умоляю».
Но тщетно.
Жу Киао ухмыльнулась, глядя, как вырастала из лобковых зарослей Пизданская Башня.
— Мммм!
Девушка приблизилась, лизнула Телегина в щеку.
— Мммммм!
Укусила сосок.
— Мммммммм!
Вторая «цыплятка» лизнула уздечку шершавым язычком, взяла в рот головку уда.
— Мммммммммм!
Китайская пизда прижалась к лицу писателя, он вдохнул сладковатый запах незрелой папайи. Между тем, на его уд наделось нечто узкое и горячее.
— Мммммммммммммм!
Телегин с ужасом ощущал, как ударяется по его лобку упругая жопа китаезы, как входит в азиатскую дырку его хуй. Розовым сосок очутился у него во рту, тонкой струйка молока ударила в нёбо.
— Мммммммммммммммммммммм!
Он старался думать о налоговой политике штата Колорадо, но горячий язычок, проникший ему в ухо, мешал сосредоточиться.
— Мммммммммммммммммммммммммм!
Девушка почувствовала, что конец близок, и задвигала сракой быстрее. Сука! Жестокая китайская сука! Прекрасная, как утро после Конца Света.
— Мммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммм!
«Какой коктейль будете? Адская боль, смешанная с райским блаженством подойдет?»
ДААААААААААА! ИЛИ НЕЕЕЕЕЕЕЕТ!
Яйца Телегина взорвались, забрызгав девушек спермой и кровью.
Писатель все-таки прошел по мостику, но не по тому, что отделяет одну часть романа от другой, а по мостику, ведущему из мира живых в мир мертвых.
Черный лимузин несся по вечернему городу.
Разноцветные огни Владибурга отражались в зрачках Си Унь, сидящей на обшитом кожей диване. Ноги скрещены, губы сжаты. Она была чертовски красива. Ее спутник, сидящий напротив, открыто любовался ею, отпивая из бокала абсент. Это был неопределенного возраста мужчина, черноволосый, с проседью, с явной чеченинкой во внешности. Холеный и … порочный.
— Си Унь.
— Да, Владислав Юрьевич?
Сурков подался вперед, взял ее руку.
— Что вы делаете, Владислав Юрьевич?
— Нечего. Си Унь, можно, я погадаю тебе? По руке?
Китаянка недоуменно посмотрела на Идеолога Империи. Засмеялась, показав некрупные белоснежные зубки.
— Ну, погадайте, Владислав Юрьевич.
— Си Унь, — поморщился Сурков. — Просто Влад.
— Хорошо, Влад.
Она назвала его «Владом» так просто, без жеманства, что Сурков невольно подумал: «До чего они
Он перевернул ее руку ладонью кверху. Рука была узкая с аккуратными ухоженными пальцами (сколько сил и денег пришлось потратить Правительству Братской Китайской Народной Республики, чтобы избавить ручки Си Унь от въевшейся деревенской грязи).
Си Унь смотрела на склоненную голову Суркова равнодушно, но улыбнулась, когда он взглянул на нее.
— Какая интересная ручка.
— Правда, Влад?
— О, да.
— Так что же вы увидели?
— Увидел, что ты будешь жить долго и счастливо.
Си Унь рассмеялась.
— Ты чего?
— Влад, извини, но эту фразу используют мошенники.
Сурков нахмурился.
— Мошенники?
— Да.
Он откинулся на спинку дивана, отпил из бокала.
— Не обижайтесь, Владислав Юрьевич.
— Что?
— Я не хотела вас обидеть.
Он хмыкнул.
— Ты меня не обидела, Си Унь.
Между тем, лимузин выехал из города. Вдоль дороги мелькали столетние сосны.
Китаянка перекрестила ноги. Сурков следил за ней.
— Влад, вы нагадали, что я буду жить долго и счастливо. И это все?
Он улыбнулся.
— Не все.
Он наклонился к ней, заглянул в черные бусины зрачков.
— Я увидел, что сейчас мы — ты и я — поедем ко мне.
Си Унь сделала вид, что удивлена.
— Какое интересное предсказание.
Сурков достал портсигар.
— Прошу.
Китаянка взяла папиросу, прикурила от поднесенной заботливой рукой Идеолога зажигалки. Ярко накрашенные губы выпустили струйку дыма, превратившись на секунду в очаровательное колечко. В голове Суркова невольно промелькнуло: его член внедряется в это колечко, расширяя его.
— Так что же, Си Унь?
— Что же, Влад?
— Сбудется мое предсказание?
Си Унь прекрасно понимала, что это — игра. Идеолог Империи хочет трахнуть ее и трахнет. На крайний случай у него есть мордовороты, способные подержать девушку за руки-ноги, пока шеф удовлетворяет похоть.
— Не знаю, — она продолжила игру. — Ведь это же предсказание и мы узнаем о его правдивости, лишь тогда, когда оно сбудется.
Лимузин остановился.
— Приехали, — сказал Сурков.
Сурков сидел в кресле, покуривая сигару. Си Унь танцевала перед ним. Она извивалась, двигая бедрами. Красное платье плотно стягивало упругие ягодицы.
Когда-то в Харбине ей пришлось исполнять такой же танец и затем отсасывать под дулом пистолета. У клиента, вызвавшего ее, не оказалось денег, а оказался пистолет. Впрочем, пистолета хватило для того, чтобы молоденькая Си Унь исполнила все прихоти безденежного клиента.
У Суркова не было пистолета. У него было нечто большее. У него была власть.
Танцуя, Си Унь приблизилась к Суркову, промурлыкала:
— Расстегните молнию, господин.
Дрожащими пальцами Владислав Юрьевич выполнил просьбу.
Си Унь повела плечами, платье скользнуло на пол. Сурков поспешил обнять горячее китайское тело, зубы его вцепились в розовый сосок, толстый палец проник в вагину.
Но Си Унь отстранилась, положив руку на ширинку Суркова, тут же начавшую наполняться плотью.
Китаянка вытащила из трусов хуй Идеолога и принялась дрочить. Сурков откинулся на спинку кресла, время от времени испуская продолжительные стоны. Когда Си Унь почувствовала, что Влад готов разрядить обойму, она прекратила дрочку. Сурков тяжело задышал. Си Унь провела по хую снизу вверх рукой, надавливая пальцами на семенной каналец. На залупе появилась прозрачная капля. Розовый язычок показался из сложенных в трубочку губок девушки, и она слизнула сперму, затем провела языком по уздечке.
— Оооо! — негромко закричал Сурков.
Си Унь протянула руку и сунула пальцы в рот Влада, вынула их, покрытыми слюной, увлажнила пизду.
Сурков хотел помочь ей вставить хуй, но Си Унь шепнула.
— Сама.
Хуй с трудом вонзился в узкое азиатское лоно. Китаянка задвигала задом, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Суркову доводилось трахаться с лучшими шлюхами Владибурга, но то, что происходило с ним сейчас не было сексом. Это было что-то другое. Это был древний ритуал.
— А! А! А!
Хуй подрагивал, нагреваясь от быстрых движений.
— А! А! А!
И вновь Си Унь не дала своей жертве кончить.
Наклонившись, заглотила залупу, затем весь хуй исчез во рту. Показался на миг, вновь исчез. Показался-исчез.
Азиатский ротик! Что в тебе такого? Как ты умудряешься сдавливать залупу так, что в мозге вспыхивают сладостные картины, щекотать уздечку так, что райские трубы звучат в ушах?
Сурков закричал.
На этот раз Си Унь не мешала вольному порыву семени. Сперма хлынула ей в рот, Си Унь глотала, глядя на Идеолога Империи. Его лицо показалось ей сейчас удивительно уродливым.
Путин напряженно взглянул на Си Унь.
— Вы от Владислава Юрьевича?
— Да, Владимир Владимирович.
Вождь воткнул лыжные палки в сугроб. Присел, расстегнул застежки, снял лыжи.
— Инструктор по китайской йоге?
— Не йоге, Владимир Владимирович. Особый Курс Омоложения, вершина мастерства великого мастера Вонг Пей.
Путин шмыгнул носом, сплюнул на снег.
— Вонг Пей?
— Да.
— Так почему Наши Китайские Друзья не прислали самого Вонг Пей?
— Она умерла, Владимир Владимирович, — понурилась Си Унь. — Я ее лучшая ученица.
Путин смотрел на девушку, точно не понимая, о чем идет речь. Метрах в двадцати от него темнели спины секьюрити.
— Ясно, — наконец, сказал он. — Одну минуту.
Путин сунул руку в карман куртки с вышитыми буквами «СССР» на груди. Достал телефон.
— Алло! Алло, Владислав! Влад, тут подошла девушка, китаянка. От тебя? Ну ладно. А то я думаю, что за дерьмо, откуда она знает Пароль. Мои молодцы ее чуть не пристрелили.
Путин засмеялся.
— Слушай, Влад, что это еще за Китайское Омоложение, о котором она толкует? Вот как? Ни хрена себе. Ясненько, Влад. Ну, до связи. А? Что делаю? Да на лыжах катался. Ну, бывай, брат. Мите привет.
Путин спрятал телефон в карман, застегнул пуговку. Посмотрел на Си Унь.
— Пойдемте.
Он взял лыжи в одну руку, палки — в другую и зашагал в сторону виднеющейся черепичной крыши большого дома.
Си Унь пошла рядышком, секьюрити следовали на все тот же почтительном двадцатиметровом расстоянии.
— Напомните, как вас зовут?
— Си Унь, Владимир Владимирович.
— Сурков лестно отозвался о вас.
— Я рада, — искренне улыбнулась девушка. — Владислав Юрьевич был так добр ко мне.
— Говорит, помолодел лет на двадцать от твоих манипуляций, — усмехнулся Путин. В его голосе отчетливо проскользнула зависть.
Секунд двадцать шли молча.
— Так вы хотите в штат, на зарплату? — осведомился Путин, стряхнув лыжной палкой снег с еловой лапы. — Нужно все это оформить, как положено.
— Я готова работать добровольно, Владимир Владимирович.
Путин удивленно вскинул бровь, и Си Унь поняла, что сморозила глупость.
— Ну, за символическую оплату, — поспешила вставить она.
— Сколько же для вас символическая оплата?
— Пять тысяч долларов.
В глазах Путина Си Унь прочла понимание, и мысленно обругав себя, решила быть впредь осторожней. Альтруизм здесь не в почете.
— Подумаем, — сказал Путин.
Они подошли к дому канадского типа, сложенному из толстых ошкуренных бревен. Крупный мохнатый пес с радостным лаем ринулся к ним, с ходу вскинул лапы Путину на грудь, чуть не повалив Вождя.
— Ну-ну, Кони, успокойся.
— Хозяин вернулся.
С заискивающей улыбкой к ним приблизилась молодая и очень красивая женщина. Путин посмотрел на нее холодно и пренебрежительно.
— Алина, забери собаку.
Алина вцепилась в ошейник и потащила пса к сараю.
Путин оставил лыжи-палки у крыльца. Распахнул дверь.
— Прошу.
Си Унь вошла в широкую прихожую, пахнущую кожей, мехом и деревом.
— Смелее, — Путин легонько подтолкнул ее в спину.
В гостиной горел камин. Повсюду на стенах — оружие. Ружья, снайпереки, автоматы. Какой-то из этих стволов подарил смерть архару, чья голова с толстыми спиралями рогов, бестолково таращилась на пришедших. На полу, — шкура медведя с разинутой пастью. Здесь пахло шашлыком, дымком, и, опять же, кожей, мехом и деревом.
— Берлога охотника, — скромно улыбнулся Путин. — Присядьте.
Си Унь уселась в плетеное кресло неподалеку от камина. Путин опустился во второе. Между ними — короткопалый столик, на котором — снедь.
— Угощайтесь.
Путин протянул Си Унь шампур. Рот девушки наполнился слюной, и она поняла, что дико голодна. Еще бы — перелет от Владибурга до Сочи, затем тряска в такси, электросани, пешкодрал по сугробам. Как не устать и не проголодаться?
— Благодарю.
Ее зубы скрипнули по железу, когда она сдирала с шампура кусок сочного мяса. Си Унь смущенно улыбнулась. Путин отвернулся, стал смотреть на огонь. Сам он ничего не ел.
Доев шашлык, Си Унь протянула руку за соком.
— Возьмите вина.
Путин собственноручно наполнил бокал, протянул китаянке. Девушка сделала глоток. Ого. Это было лучшее вино, что она пробовала в жизни.
В гостиную вошла Алина.
Путин раздраженно взмахнул рукой, и женщина скрылась. Как привидение.
— Я сыта, Владимир Владимирович, — сообщила Си Унь.
Ее губки жирно блестели.
Путин взял салфетку, протянул девушке.
— Расскажите мне про Омоложение.
В глазах Вождя отражался огонь камина.
— Это новейшая методика, вобравшая в себя секреты древних мастеров, — заученно выдала Си Унь. — Мы совмещаем несколько видов китайской медицины, направленной на омоложение организма, включая китайский массаж, китайские ванны, китайское иглоукалывание, китайскую травотерапию и китайский …
Она умолкла, глядя на Вождя.
— Китайский что? — спросил Путин.
— Китайский секс, Владимир Владимирович.
— Вы шутите?
Си Унь отрицательно покачала головой.
— Нет, Владимир Владимирович, я не шучу. Китайский секс — главнейшее условие омолаживания. Без него не получится.
Она развела руками и невольно улыбнулась: таким растерянным и жалким выглядел в эту секунду Вождь «величайшей» (а на деле — одичавшей) Империи. Русские: какие они все-таки птенчики.
— Но послушайте, Си Унь, — хрипловатым голосом сказал Путин. — У меня есть жена… Алина. Нельзя ли … без этого?
— Владимир Владимирович, никак невозможно, — отчеканила девушка.
Путин задумался, глядя на голову архара. Похрустел пальцами.
— Но что вы имеете ввиду под «китайским сексом»?
В голосе Вождя теплилась надежда.
«Как он верен своей Алине», — с некоторым уважением подумала Си Унь.
— Проникновение вашего члена в мое влагалище, разумеется.
Путин взял со столика яблоко. Откусил. Положил обратно.
«Старый импотент», — с неожиданной злобой подумала Си Унь. Ей еще не приходилось уламывать мужика заняться с ней еблей.
— А скажите, Сурков, он тоже… Ну…
— Да, Владимир Владимирович, Владислав Юрьевич выеб меня.
— Выеб, — повторил Путин. — Сурков вас выеб…
И тут он решился.
— Хорошо! Хорошо, Си Унь.
Девушка испытала громадное облегчение, никак, впрочем, на ее лице не отразившееся. Дорогой товарищ Си Цзиньпин, дорогой и нежно любимый Народ, пока все идет по Плану.
— Я рада, что вы пришли к такому решению, Владимир Владимирович, — вполне искренне сказала Си Унь. — А то, я уже подумала, что я уродина.
Она вытянула к огню длинные ноги, от одного вида которых у любого Члена Партии КНР задымились бы штаны, но Путин и бровью не повел.
— Сказать по правде, Си Унь, — Вождь улыбнулся, — я не большой любитель секса. Меня возбуждает другое.
— Что же?
Он долгим, оценивающим взглядом посмотрел на нее.
— Меня возбуждает власть.
«Ну, конечно, власть. Потому ты и желаешь омолодиться, чтобы и дальше править этой ущербной страной».
— Да, власть, — повторил Путин и кашлянул в кулак. — Черт, простыл. Что же касается секса, то, уверяю вас, выделывать то, что выделывает в постели Алина, не каждой женщине под силу. Она — олимпийская чемпионка по художественной гимнастике.
— Я не собираюсь соревноваться с вашей женой, Владимир Владимирович. Моя задача — омолодить вас.
— Прекрасная, возвышенная задача.
Путин усмехнулся.
— Однако, хотелось бы поговорить по функционалу наших … занятий.
— Что вы имеете ввиду, Владимир Владимирович?
— Ну, как все это будет происходить?
— Владимир Владимирович, разумеется, я составлю индивидуальный план и расписание…
— Си Унь, вы меня не поняли. Я хочу знать, как будет проходить наш с вами секс.
— Владимир Владимирович, — девушка улыбнулась, — я все еще не понимаю вас.
На самом деле, Си Унь все поняла.
— Можно ли использовать гондон?
— Разумеется, нет, — жестко сказала Си Унь.
— Вот как…
— Владимир Владимирович, у меня на руках все анализы, я абсолютно здорова. Меня, как вы помните, проверял Владислав Юрьевич.
— Да-да, я помню, — кивнул Путин.
— И я бесплодна. О чем также есть справка.
— Ясно.
Путин откинулся на спинку кресла. Си Унь видела: Вождь доволен.
Путин вынул мобильник.
— Алло? Рашид Гумарович? Секунду.
Он прикрыл рукой нижнюю часть телефона.
— Си Унь, вы свободны. Алина или Сергей укажут ваши апартаменты.
Си Унь поклонилась, сложив руки на груди, и направилась к двери.
— Здравствуйте, Алина, — сказала китаянка, подходя к женщине с собакой.
Пес завилял хвостом, хозяйка же взглянула исподлобья.
— Здрасте.
Сразу от резиденции начинался горнолыжный спуск, по обе стороны которого — сосновый бор.
— Какой здесь воздух прекрасный. И солнце.
— Не крутись!
Си Унь вздрогнула.
— Чего ты крутишься? — Алина несильно ударила пса по холке, тот смешно зажмурился.
— Какой породы собачка?
— Кавказец, — хмуро буркнула Алина.
— Ишь, какой ласковый.
Си Унь собиралась сказать про апартаменты, но неприветливость Алины смутила ее.
«Поищу лучше Сергея», — решила китаянка.
Си Унь направилась было в сторону сараев, где возился у снегоката белобрысый парень, но Алина окликнула ее.
— Постой.
Си Унь замерла, обернувшись.
— Ты кто такая?
Алина подошла, сжимая ошейник в руке. Ее глаза лихорадочно блестели.
— Я … инструктор по йоге.
— Откуда ты здесь взялась?
— Владислав Юрьевич Сурков прислал меня, — отчеканила Си Унь. — Вчера я прилетела в Сочи из Владибурга.
— Сука, — сказал вдруг Алина. Бешенство перекосило ее лицо.
— Что?
— Ты, сука, я знаю. Хочешь чпокнуться с ним.
— Вы говорите глупости, Алина, — нахмурила брови Си Унь.
Алина недобро усмехнулась, и пес, которого она держала за ошейник, до того мирный, вдруг оскалил зубы.
— Я хочу тебя предупредить, сука. Если ты приблизишь свою сраную вагину к его хую, твое тело найдут вмерзшим в лед.
— Я вас поняла, Алина, — доброжелательно ответила Си Унь, но глаза ее блеснули холодным огнем.
Два человека — мужчина и женщина — шли к сараю. Он положил ей руку на плечо, шептал что-то на ушко. Она негромко смеялась.
Си Унь выглянула из-за стены. Ее лицо было напряжено. К ногам китаянки прижался косматый пес.
— Тише, Кони, — шепнула Си Унь.
Алина и Сергей вошли в сарай.
«Пора».
Си Унь отделилась от стены дома и побежала к сараю. Снег скрипел.
Кони не побежал за ней, а растянувшись на снегу, замер. Все-таки сработала таблетка…
Достигнув цели, Си Унь прижалась спиной к прохладным бревнам, тяжело дыша. Теперь ей были слышны голоса.
— … сука уехала в Сочи.
— Алина, почему эта китаеза тебя так бесит?
— Почему? Ты что, не знаешь, какой «массаж» предоставляют азиатские шлюхи?
— Догадываюсь, — Сергей засмеялся. — Но тебе-то что с того, если старый пердун сунет своего краснокожего в пизду этой Си Унь? Сегодня он трахнет ее, завтра тебя.
— Много ты понимаешь в браке и женщинах.
Голос Алины стал теплым, как урчание самки рыси в период случки.
— Что ты там говорил про краснокожего?
Си Унь повернулась к стене, нашла круглое отверстие. Когда она проделывала его прошлой ночью, то чуть не оттяпала долотом палец…
Если бы Сергей и Алина были внимательнее, они увидели бы, как в отверстии в дощатой стене появился узкий блестящий глаз.
Но они были заняты другим.
Алина, присев на корточки, расстегнула ширинку и достала того самого краснокожего.
На губах Си Унь появилась усмешка. Китаянка сунула руку за пазуху и достала Canon PowerShot SX20 c 20 — мегапиксельной матрицей. Теперь вместо глаза в отверстии появился глазок объектива. Си Унь наблюдала по экрану, как Алина взяла краснокожего в рот. Руки Сергея легли на затылок, голова Алины задвигалась туда-сюда. Щелк! Кадр: рот Алины едва касается головки члена. Щелк! Член полностью исчез во рту, подбородок женщины касается яиц.
Сергей застонал. Алина поднялась на ноги. Они стали целоваться. Щелк!
Куртка Алины упала на пол сарая, следом кофта. Под кофтой — тело. Пальцы мужчины охватывают холмики грудей. Щелк!
Джинсы спущены. На Алине нет трусиков. Щелк!
Палец окунается в вагину, нащупывает клитор. Щелк!
Рука женщины дрочит хуй. Щелк!
Алина ложиться на пол, раздвигает ноги. Ее пизда открывается, как книжка. Щелк!
Сергей опускается на колени, впивается губами в клитор. Щелк!
Алина кончает с долгим стоном. Щелк!
Сергей медленно вставляет хуй в истекающее соками лоно. Щелк!
Хуй входит в пизду. Щелк!
Хуй выходит из пизды. Щелк!
Алина выгибается, как кошка. Щелк!
Руки Сергея сжимают груди. Щелк!
Алина кричит. Щелк!
Сергей вынимает хуй и дрочит, нависая на телом женщины. Щелк!
Сперма брызжет на аккуратный животик, на пизду Алины, застревает в курчавых зарослях лобка. Щелк!
Си Унь спрятала фотоаппарат за пазуху и побежала к лесу.
Разбросав лапник и снег, откопала электросани. Завела и, лихо развернувшись, направилась к городу. По дороге есть отличный бар, где можно выпить немного пива и съесть пару-тройку русских (уже полюбившихся) беляшей. Она заслужила небольшой отдых.
Си Унь показала Вождю коробочку с иглами. Путин натянуто улыбнулся:
— Надеюсь, это не больно.
— Не больнее пощипываний младенца, Владимир Владимирович. И после игл Вонг Пей на теле не остается никаких следов.
— Ну, это я, пожалуй, вынесу.
«Это вынесешь», — подумала Си Унь, глядя, как Вождь снимает рубашку. Торс Путина был дряблым, морщинистым. Седые волоски топорщились на вислой, как у многажды рожавшей бабы, груди, выстроились в почетный караул вокруг коричневых неровных сосков, выглядывали подмышками.
Вождю и вправду было необходимо омоложение.
— Прилягте, Владимир Владимирович.
Путин улегся на массажную кровать.
Си Унь вынула из коробочки иглу и вонзила ее под правую лопатку Вождя. Путин хмыкнул.
— Не больно, Владимир Владимирович? — для порядка осведомилась девушка (ответ- она знала).
— Нисколько.
Вторая игла вонзилась под левую лопатку, третья — в район поясницы, четвертая — рядом с позвоночником. Скоро веснушчатая спина Вождя напоминала ежика.
— Переворачивайтесь на спину.
— Вы уверены?
— Так надо, Владимир Владимирович.
Путин перевалился на спину. Утыканная иголками спина на два-три сантиметра зависла над поверхностью массажной кровати.
По лицу Вождя разлилось блаженство.
— Чувствуете? — склонилась над ним Си Унь.
— Потрясающе. До чего приятно… Как … Как. Не могу подобрать слова.
— Как если бы крошечные человечки целовали каждую клеточку вашего тела.
Путин удивленно посмотрел на девушку.
— Абсолютно верно! Просто тютелька в тютельку.
Он зажмурился, как кот, наевшийся сметаны.
— Переворачивайтесь, Владимир Владимирович.
— Си Унь, — взмолился Вождь. — Еще минуту.
— Нельзя, иначе иглы начнут внедряться в зоны расслабленности.
Путин вздохнул, перевернулся на живот.
Китаянка вытащила иглы одну за другой.
Вождь сел на кровати.
— Через три дня морщинки на вашей спине разгладятся, она станет не такой… не такой…
— Дряблой?
— Кожа станет моложе на двадцать лет, — твердо сказала Си Унь, глядя в выцветшие глаза Путина. — А межкостные хрящи станут гораздо эластичней.
— Надеюсь на это.
Он встал, надел рубашку.
— Ну что же, до следующих процедур, Си Унь. Пойду, работа ждет.
— Владимир Владимирович, — выпалила девушка.
— Да.
— У меня есть еще кое-что для вас.
Он удивленно уставился на нее.
— Вот как? И что же?
Через USB шнур Си Унь подсоединила фотокамеру к плазменному экрану.
— Хотите порадовать меня сочинскими пейзажами? — спросил Путин, в голосе которого сквозила тревога.
— Не совсем, Владимир Владимирович.
Когда на экране появилась первая фотография: целующиеся Алина и Сергей, Путин издал звук, напомнивший Си Унь ворчание панды из Пекинского зоопарка.
Затем последовали:
Алина на полу. Ноги раздвинуты. Пизда раскрыта, как книжка.
Сергей на коленях, впиваясь губами в клитор.
Алина стонет.
Си Унь взглянула на Путина: тот метался в себе, как тигр в клетке. В расширившихся глазах сверкал смертный приговор для любовников с фото.
Сергей вставляет хуй в истекающее соками лоно.
Хуй входит в пизду.
Хуй выходит из пизды.
Алина выгибается, как кошка.
Руки Сергея сжимают груди.
Алина кричит.
— Сука ебаная!
Си Унь не успела и охнуть, как в руках Путина появилась китайская ваза. Через секунду эта ваза врезалась в плазменную панель, разлетевшись на черепки. Экран потух, на нем появилась радужная трещина.
— Выблядная проститутка! Хуебенапиздоебанотраховыблядочная уебанка!
Путин метался по помещению. Си Унь спокойно наблюдала за ним. Она улыбалась, но ни на губах, ни в глазах не было ни смешинки.
— Ваша жена не верна, вам, великий вождь, — спокойно констатировала Си Унь.
Путин остановился.
— Ты меня за идиота держишь, китаеза? Или за слепого?
Си Унь поднялась с кровати и приблизилась к Вождю. Ее глаза блестели, как звезды над Кремлем в ясный день.
— Она не достойна вас, великий вождь.
Спелые губы китаянки полетели навстречу тонким губам Владимира Владимировича.
— Что ты де…
Поцелуй был слаще зрелой китайской вишни.
— Си Унь.
Путин обхватил жаркое азиатское тело, чувствуя, как струится по старым жилам омоложенная иглоукалываем кровь.
На мгновение в голове его мелькнула мысль:
«А нельзя ли колоть иглы в хуй?».
Вождь опустился на колени перед Си Унь, задрал юбку, трясущимися руками стянул белые стринги, впился губами в пизду. Китаянка опустила руки на плешивую голову, покрытую бледно-коричневыми и синеватыми пятнами. Скорчила губы в гримасе отвращения, но, когда Путин отвлекся от пизды и поднял голову, Си Унь улыбнулась и сказала:
— Трахни меня, повелитель.
Си Унь сделала два неуклюжих шажка назад (мешали спущенные до колен стринги), опустилась спиной на кровать. Путин, подрагивая от похоти, стянул с девушки трусики, отшвырнул в сторону. Резким движением снял туфлю-лодочку (красную, как зрелая китайская вишня). Напедикюренные пальчики Си Унь через мгновение оказались во рту Вождя. Он посасывал их, причмокивая, а руки его между тем мяли упругие сиськи китаянки.
Си Унь вдруг представила, что с нею не Путин, а Отец Нации Сунь Ятсен. Она застонала. Путин принял этот стон на счет своих заслуг и поспешил засунуть в рот стонущей девушки пятерню. Свободной рукой он расстегнул ширинку и вытащил хуй, синевато-багровый, со смотрящей куда-то вниз залупой.
— Давай же, сука, — пробормотал он.
Си Унь села на коленки и принялась сосать. Вождь вцепился в темные непослушные волосы, двигая голову китаянки туда — сюда, так, что залупа доставала до горла.
— Довольно.
Путин оттолкнул девушку, та завалилась на спину. Раздвинула ноги, приглашая Вождя посетить самое приятное место из созданных Тай-и. Он не замедлил воспользоваться приглашением.
Теперь Си Унь не сдерживала воображение, представив себя и Отца Нации Сунь Ятсена в саду цветущей вишни. Она стоит раком, а Отец Нации только что подписал указ о запрещении монархии в Китае, и на большом пальце правой руки — чернильное пятно. Он дрочит, глядя, как виляет жопой Си Унь. На хую Сунь Ятсена появляется синеватая чернильная полоска.
Хуй Отца Нации двигается в ее пизде. Все быстрее и быстрее.
Си Унь издала протяжный стон и включила китаизатор.
Путин лежал на полу лицом к потолку. Его руки-ноги мелко дрожали. На губах — желтоватая пена. Он издавал звук, похожий на плач новорожденного панды.
Си Унь встала с постели, на цыпочках прошлась по паркету, отыскала стринги. Так. Где туфелька?
Туфельку Путин зашвырнул под кровать. Урод паршивый.
Си Унь встала на карачки, достала туфельку.
Путин перестал плакать, как панда и начал реветь, как осел.
Си Унь подошла к зеркалу. Оправила юбку, поправила прическу. Застегнула пуговку на блузке.
Путин умолк.
Си Унь обернулась.
Бывший вождь величайшей империи сидел на полу, недоуменно озираясь.
— Где я?
— Ты в Сочи, болван, — отозвалась Си Унь, роясь в сумочке в поисках помады.
— Кто я?
Си Унь поставила сумочку на кресло и подошла к Путину. Взяла за шиворот.
— Ну-ка, поднимись.
Вождь послушался, как детсадовец.
Девушка подвела его к зеркалу.
В зеркале отразился желтолицый, узкоглазый, лысый мужчина.
— Ты Пу Тин, китаец. Верный слуга Великого Вождя Си Цзиньпина.
— Выметайтесь отсюда!
Космонавты Падалка и Джонс растерянно глядели на направленное на них оружие.
Оружие было в руках у парня и девушки, неизвестно как попавших на борт готового к взлету «Прогресса».
— Кто вы и как вы…
— Закрой пасть и выметайся, — заорала девушка.
Падалка когда-то смотрел художественную гимнастику и узнал Алину Кабаеву.
— Пристрели их, Серег.
Парень сделал вид, что готов спустить курок и Падалка с Джонсом поспешили покинуть свои места.
— Пусть эти снимут… Как их … Скафандры.
— Умничка, Алина, — Сергей поцеловал девушку в макушку. — Разоблачайтесь уроды и поскорее, до запуска ракеты 23 минуты, а я не хочу чтобы вы летели с нами.
Космонавты кое-как покинули неуклюжие костюмы.
— Бегом, бегом, бегом!
Сергей задраил люк. Поцеловал Алину.
— Все получилось, Сережа, — шепнула Кабаева. — Там нас ни Пу Тин ни его китайская шлюшка не достанет.
Провожающие и официальные лица выстроились на взлетной площадке. Военные отдали честь, штатские перекрестились. Ракета взмыла в воздух.
Когда она превратилась в желтую точку, кто-то разглядел двух полуголых мужчин, бредущих по казахской степи.
— Кто это?
— Дай-ка бинокль, — попросил начальник запуска — Еб твою мать!
— Что такое, Евгений Романович?
— Это Падалка и Джонс!
За иллюминатором МКС виднелся голубой шар.
— Красотища какая, — сказала Алина, выдавливая на язык содержимое тюбика. — И вкуснотища.
— Я уже проверил запасы, — сообщил Сергей. — Хавчика хватит на десятилетия. Будем жить — не тужить.
— Граждане, проникшие на МКС незаконно, — раздалось из динамика. — Просим вас одуматься и, следуя нашим инструкциям, вернуться на Землю.
— Идите вы в жопу со своими инструкциями и со своей Землей! — заорал Сергей.
Динамик повторил все ту же фразу.
— Заткни ему пасть, Сережа.
Парень треснул по динамику кулаком и, отлетев к стенке, больно ударился о торчащий прибор.
— Ну его к хуям, пусть болтает, — тря затылок, сказал Сергей.
— Пусть.
Алина подплыла к возлюбленному, они принялись целоваться.
Сергей потянул молнию на комбинезоне девушки, одним махом обнажив сиськи, живот и пизду. Алина, смеясь, потянула за молнию на комбинезоне парня, выпустив на свободу хуй.
Сергей притянул к себе девушку и засадил. Толчок.
ААААААААААААААА!
Неведомая сила разлучила любовников и понесла к стенкам станции. Два удара.
— Мы тут убьемся, в этой невесомости, — охнула Алина.
Оттолкнулась от стенки и поплыла к Сергею. Они вновь соединились. Хуй проник в пизду.
— Прижми меня к стенке и еби, — прошептала Алина.
— Я попробую.
Им предстояло многому научиться в новых условиях.
А на Земле наместник Пу Тин, вместе со своей великолепной женой — Си Унь, готовился к торжественной встрече Великого Императора всея Руси — Си Цзиньпина.
Конец.
Новый роман классика контркультурной фантастики, основателя жанра "порнопанк", написан в жанре "порнонуар с элементами биопанка". 2030 год. Миром заправляют могущественные порнокорпорации, занимающиеся, помимо прочего, евгеникой, — выращиванием идеальных с точки зрения плотских утех генномодифицированных клонов. Корпорациями созданы клоны Мэрилин Монро, Любови Орловой, Маркиза де Сада, Марии Озавы, Виктора Телегина и др. Главный герой романа порноученый Гибридзе, осознает, что корпорации занимаются не только проникновением в вагины и анусы ни о чем не подозревающих граждан. Кроме того, они трахают их мозг.
Появление новой жизни всегда возбуждает. Даже когда она появляется не из пизды.
Техник Антонелли дрочил, глядя на рождение Мэрилин. Сначала из кокона появилась миниатюрная ручка, бледная, с розовыми ногтями на аккуратных пальчиках. Затем- ножка, тоже аккуратная, совсем как ухоженная клумба мисс Антонелли. Попка, мягкая, чистая. Здесь хуй Антонелли не выдержал и выплеснул содержимое яиц на белоснежную плитку лаборатории. (Надо не забыть сказать Ларисе, чтоб подтерла). Стоящий неподалеку техник Сайкин наблюдал за рождением Мэрилин флегматично, его хуй даже не встопорщил потертых джинсов. Тело Монро зависло над заблаговременно постеленными толстыми матами. Девушка висела над ними на голове и ей было бы чертовски неприятно, если бы она еще не находилась в анабиозе. Наконец, тело отделилось от кокона и упало на маты. Мэрилин Монро лежала спиной, левая рука запрокинута, согнутая в колене ножка прикрывает пизду, небольшие, — с кулачок — доведенные природой до совершенства, груди, задорно топорщились, — в общем, она выглядела точь-в-точь, как на знаменитой фотографии "На красном".
— Какая блядь, — пробормотал Антонелли.
— Блядь как блядь, — сказал Сайкин. — Эй, блядь, есть кто там?
На зов прибежали Джонс и Светозаров.
— Вы, двое, быстро коляску.
Пока Джонс с Светозаров укладывали Мэрилин на коляску, Антонелли с Сайкиным снимали с подвеса кокон, стараясь не запачкаться в розоватого цвета эмбриональной жидкости.
Мэрилин лежала на коляске с закрытыми, опушенными черными ресницами глазами, ее грудь вздымалась: девушка уже начала дышать.
— Скоро проснется, — сказал Антонелли. — Чего стоите, бараны, катите, еб вашу мать.
Светозаров и Джонс покатили коляску по стеклянно-зеленому коридору PornEvgenic. Антонелли и Сайков двинулись за ними следом, молча, как будто обидевшись друг на друга.
Мэрилин проснулась утром 8 июля 2030 года. Хронологию пробуждения зафиксировала в файл-группе "Куклы PornEvgenik" лаборант Алена Свириденко.
"Кукла очнулась в 7.00. Первое слово: "Артур". Затем- плач. Далее — изъявила желание пойти в туалет. Поссала, посрала. Взяты анализы мочи и кала. Норма. 7.12 приступ истерики. Звала Джона. Затем попросила поесть. Съела грушу. Уснула на полчаса. Далее просила кокаин. В 8. 00 съела безе. В 8.12 снова срала. Новый анализ — снова норма. С удовольствием посмотрела порнофильм. Мастурбировала. Анализ вагинального секрета отклонений не выявил. Кукла здорова. Изъявила желание одеться, на отказ отреагировала спокойно. В 10.00 уснула и проспала до вечера. Вечером — истерика, требование выдать одежду, подогнать к "отелю" тачку. На отказ отреагировала попыткой суицида. После укола анигидляра — умиротворение, т. е. типичная реакция для данного вида изделий. Подробный генитальный осмотр отклонений не выявил — строение вагины соответствует норме. Девственная плева отсутствует полностью. Судя по всему, кукла совершила за жизнь около 1000 половых сношений".
Далее короткая запись из личного блог-файла доктора Аскаришвили.
"Кукла выполнена идеально, без изъяна. Геном полностью соответствует геному донора, то есть перед нами сама Мэрилин Монро, в возрасте 27–29 лет, с серьезным сексуальным опытом и в нужной мере развращенности. Незначительные отклонения в психике — фантомная память. Необходим недельный курс мемориума. Так же в этот срок кукле противопоказан половой акт с мужчиной; мастурбация же и лесбийская связь приветствуется, так как будет полезна для осознания куклы как личности".
Алена Свириденко разделась в палате Мэрилин. Алена была полноватой, естественной бабой, не куклой. Ее произвели на свет хуй и пизда. У нее были слегка вислые груди, большой пупок на дрябловатом животе, лобок порос темным лесом, в котором едва алели влагалищные губы.
Мэрилин открыла глаза и посмотрела на Алену.
Алена села на край постели, ласково потрепала упругую грудь Мэрилин. Кукла не отстранилась Ободренная Свириденко спустила руку ниже, где в светлых зарослях пряталась пизда Мэрилин. Лаборантка проникла в нее пальцем, ловко нащупала клитор. Кукла застонала, выгнувшись дугой. Алена припала губами к вожделенной пизде, резко вонзила в розоватое марево язычок и буквально впилась в клитор. Мэрилин вскрикнула и тут же потекла. Слизывая вагинальный секрет, Свириденко мяла руками груди Монро, но та, кончив, потеряла интерес и смотрела в окно, за которым раскинулись небоскребы Порнополиса.
Wikipedia.gal
PornEvgenic
(logo.jpeg)
Тип: Закрытое акционерное общество
Листинг на бирже: Единая Биржа "Земля": PORN
Девиз компании: "Член — в рот. Там ему самое место".
Год основания: 2026
Расположение: Земля, Метрополис.
Ключевые фигуры: Джей Си (председатель совета директоров)
Владимир Сорокин (заместитель председателя совета директоров)
Ираклий Гибридзе (ученый)
Отрасль: порно
Оборот: 899 млрд. галатов.
Операционная прибыль: 635 млрд. галатов
Чистая прибыль: 109 млрд. галатов
Число сотрудников: 1 млн. (2029 год)
Аудитор: ЗАО "Марсианский БДСМ"
Сайт: pornevgenic.gal
PornEvgenic — земная порнокорпорация, крупнейшая в Галактике Американо-Российского Содружества, владеет порно-монополией на секс на крупнейших планетах ГАРС, включая Землю, Марс и Венеру. Без сертификата PornEvgenic невозможен половой акт в Содружестве. Обладатель сертификата PornEvgenic (стоимость 200 галатов) имеет право на секс где угодно и с кем угодно, — отказать ему не в праве никто. Отказ от секса с обладателем сертификата карается тюремным заключением на Быксе сроком до 20 лет. PornEvgenic принадлежит крупнейшая киностудия Dreams, применяющая при съемках уникальную технологию "timeout"; фильмы Dreams обладают наркотическими свойствами (число зависимых, по данным Forbes, зашкаливает за отметку в 2 триллиарда). С 2028 года PornEvgenic удалось получить от Правительства разрешение на евгенический эксперимент с генно-клонами (куклами). В 2029 году был создана первая кукла, которая, впрочем, прожила недолго. К работе над куклами был привлечен ученый Ираклий Гибридзе, продолжение эксперимента намечено на 2030 год.
Штаб-квартира: Метрополис
(metropolis.jpeg)
Ссылки: История создания PornEvgenic на сайте History.gal
Первый порнофильм, снятый Dreams (открыть!)
Loading…
Please, wait…
Кольцо Елены Барковой
На экране — разноцветные полосы. Голос: "Привет, дрочеры и дрочуньи". Другой голос: "Подожди, Гарик, что-то заело, нахер". Глухой удар.
Полосы, полосы.
Лицо. Парень с черной бородкой. Смазливый до отвращения.
— Ну, наладил, бля?
— Да, говори.
— Всем привет еще раз. Мы в Украине, в 1998 году. Мы трахаем за вас секс-идолов прошлого. Лене Барковой восемнадцать лет. Она, вы не поверите, — еще девственница. Как вы знаете, наша тайм-машина не способна перенести нас глубже 1998 года, поэтому мы не можем предложить вам насладиться Мэрилин Монро, только Леной Барковой.
— Не болтай Гарик, к делу.
— Хорошо, Серж. Серж Дольский — оператор нашего фильма. Пошли.
Грязная дорога, гуси, утки, везде насрато.
— Красивый городок Запорожье.
— Да уж, бля, не Метрополис.
Дом, ворота.
На стук выбегает черноволосая девушка в джинсах и поношенной кофте, подчеркивающей молодые сиськи.
— Вам кого?
— Привет, Лена.
— Откуда вы меня знаете?
— Нам сказали. Лена, хочешь вот это?
Перед лицом девушки появляется золотое кольцо с бриллиантами.
Она краснеет: понятно, что хочет.
— Ну, да. А что мне надо сделать?
— Трахнуться.
Лена просто багровеет от смущения.
— Но, я еще никогда.
— Мы знаем. В пизду — никогда. Но в рот брала, и не раз.
Баркова чуть не плачет от стыда.
— Заходите.
В комнате не прибрано: на полу кучка мусора, рядом веник, занавески серые от пыли, орет телевизор.
Лена голая. Пизда крупным планом.
— Смотрите.
Лицо Гарика. Его руки, раздвигающие Ленины нижние губы. Девственная плева крупным планом.
— Кто бы мог подумать, восемнадцать, а она целка, — оператор начинает дрочить, держа камеру на плече.
Гарик скидывает комбинезон. Лишает Лену невинности, отдает ей кольцо.
Конец фильма."
Жизнь Гарри Джеймса Поттера после краха Волан-де-Морта и организации мира в соответствии с "заветами Дамблдора", оказалась совсем не такой безоблачной, как ожидалось. Память у магов оказалась на удивление короткой — и вот уже практически никто не помнит о Мальчике, который выжил. Да и не мальчик Гарри Поттер давно, а 40-летний разочарованный в жизни и людях мужик. Алкоголизм, проблемы в семье, увольнение с работы, бедность и неуверенность в завтрашнем дне. Вот какую жизнь приготовил для своего любимчика Альбус Дамблдор!
Но у Гарри неожиданно появляется шанс все изменить. Какую сторону он выберет? Снова примкнет к Ордену Феникса и построит нищее и сирое будущее по Дамблдору, или же станет верным слугой Волан-де-Морта и создаст великий мир Черных Магов? А может, у Поттера будет собственный путь?
— Мама, папа опять наблевал, — сообщил зеленоглазый мальчик и, громко хлопнув дверью, выскочил на улицу.
Рыжеволосая женщина вздохнула, потянулась за пультом, выключила телевизор.
Пару минут посидела в прострации, таращась в стену, затем направилась к лестнице.
Мужчина в одних трусах лежал на ковре лицом в собственной блевотине. Пустая бутылка из-под виски 'Маджико' валялась рядом с его бессильной рукой. Кругом витал кисло-спиртовой запах.
— Гарри, — строго и устало сказала Джинни. — Гарри Поттер.
Мужчина отозвался нечленораздельным мычанием.
— ГАРРИ!
— Ыыы. Какого?
— Сколько можно? Сколько можно пить?
Рот Джинни некрасиво искривился, в глазах сверкнули слезы.
— Сколько можно пить? Сколько можно торчать в баре этого Флетчера?
Гарри, похоже, не слышал жену, издавая звуки, подобные бормотанию обезьяны — гиббона.
— Я изнемогаю, Гарри. Ты слышишь? — истерический голос Джинни разносился по всему второму этажу. — Разве могла я подумать, что семейная жизнь с тобой превратится в этот ад? Гарри! Я разведусь с тобой. Ты слышишь, Гарри? Я разведусь.
Гарри не слышал. Мерзкая кислятина продрала ему горло и он снова блеванул.
— О, господи, — воскликнула Джинни.
Она подскочила к Гарри, перевернула его на спину.
Лицо Поттера было помятое, испачканное. На лбу горел шрам.
— Ыыыы.
Женщина сморщилась.
— Гарри.
Джинни отвесила мужу пощечину. Глаза Гарри распахнулись.
— Ты?
Поттер сел на полу. Икнул.
Джинни поспешила повторить все, что говорила бесчувственному телу. Гарри мрачно слушал.
— Я разведусь с тобой, — закончила она, словно вбив последний гвоздь в крышку гроба.
— Дай…
— Что?
— Дай виски, говорю.
— Скотина!
Джинни метнулась к Гарри, ее кулачки замелькали в воздухе, осыпая физиономию мужа отчаянными ударами. Поттер до поры до времени терпел, затем схватил жену за руки, оттолкнул. Джинни упала на пол, тут же вскочила и в остервенении бросилась на мужа.
Они дрались минут пять, затем Джинни задышала протяженно, а руки Гарри очутились у нее под свитером.
Супруги занялись любовью на испачканном блевотиной ковре.
После оргазма Гарри опрокинулся на спину, торопливо застегнул ширинку. Джинни поднялась, оправила волосы, натянула юбку, одернула свитер.
— Гарри, — голос женщины звучал неизмеримо мягче, чем пару минут назад. — Что мы творим-то? Дети в любой момент могут сюда заскочить.
Поттер не ответил, потянулся за сигаретами. Закурил, пуская к потолку затейливые колечки.
— Пойду за шваброй, — сообщила Джинни.
И улыбнулась.
— Виски захвати, — кашлянув, попросил Гарри.
Джинни вернулась с бутылкой 'Маджико' и шваброй.
Пока она убирала блевотину, Гарри освежал мозги алкоголем. Мир мало-помалу очистился от пелены, и Поттеру стало страшно.
До чего он докатился.
Во что он превратился.
Алкоголик, драчун, безработный, отвратительный отец, муж, друг.
'Когда в последний раз я говорил с Роном?' — подумал Гарри и не смог вспомнить.
Бедная Джинни. Она замучалась. Она ничего не понимает. Она ничего не знает.
Ничего не знает о Лике Змеи.
Лик Змеи виноват во всем. Не видеть его. Не слышать в голове призывное змеиное шипение. Алкоголь, бар Флетчера, проститутки, наркотики. Все — лишь бы заглушить в голове змеиный шип.
Гарри отхлебнул виски, глядя на работающую Джинни. Она потолстела: ляжки стали широкие, как у Молли Уизли. А когда-то… Гарри вспомнил ночь в Хогвартсе, когда он и Джинни одновременно потеряли невинность. Все идет, все меняется.
На лестнице послышались шаги. Показался Альбус Северус. Ничего не сказав, прошмыгнул в свою комнату.
Кажется, Джеймс жаловался, что из-за Гарри детей на улице прозвали алкошатами.
Поттеру стало стыдно.
Он с семьей поселился здесь четыре года назад. Городок маленький, наполовину заселен маглами. До Лондона тридцать километров. Все население ежедневно на машинах и электричке ездят на работу. Утомительная, скучная жизнь. Развлечения — бар Флетчера и футбол.
— Убери ногу, Гарри.
Гарри подвинулся, пропуская Джинни со шваброй.
Каникулы у детей заканчиваются. Через неделю — в Хогвартс. Альбус и Джеймс — на третий курс, Лили — на первый.
Денег нет даже на тетрадки.
Гарри потряс головой.
Какие там тетрадки? Нужна мантия для Лили, палочка, для Альбуса и Джеймса — новые шмотки. Иначе его детей и в Хогвартсе будут дразнить алкошатами.
Где раздобыть денег?
— Джинни, — кашлянул Гарри.
— Да?
— Надо бы детям к школе прикупить чего…
— Вспомнил. Вспомнил наконец-то.
Руки Джинни бессильно опустились, она села на диван, закрыв лицо. Плечи ее затряслись от рыданий.
— Ну, Джинни, — робко пробормотал Гарри, кладя руку ей на колени.
— Ты все пропил, — всхлипнула женщина. — У нас нет денег даже на собачью еду. Дети ходят в обносках. Гарри, милый.
Она вдруг кинулась ему на шею.
— Гарри, пожалуйста, не пей. Возьмись за ум. Пусть все будет, как раньше.
Ее слова пытали его почище круциатуса. Он погладил непослушные волосы жены.
— Хорошо.
Она посмотрела на него.
— Правда, Гарри? Правда?
Счастливая улыбка появилась на лице Джинни Уизли.
— Правда.
Гарри было стыдно врать, но ему хотелось видеть блестящие глаза жены.
Шрам на лбу пульсировал острой болью.
— Джинни.
Женщина отправила в рот ложку с овсянкой.
— Да, Гарри?
— Я подумал над нашим утренним разговором.
Джинни Уизли выразительно посмотрела на Джеймса, Альбуса Северуса и Лили.
— Не уверена, что уместно при детях, — негромко произнесла она, отправляя в рот кружочек колбасы, поморщилась. — Одна соя, а не колбаса.
— Уместно, — твердо сказал Гарри. — Дети уже достаточно взрослые, чтобы хоть краем уха слышать о проблемах родителей… Я в их годы уже боролся с дементорами.
— Ага, конечно, — буркнул Джеймс.
Гарри Поттер строго взглянул на сына и снова повернулся к жене.
— Джинни, я понял, где мы возьмем деньги.
— Ты устроишься на работу?
— Ну… да. Разумеется, — Гарри дотронулся до шрама на лбу. — Разумеется, я устроюсь на работу. Но сейчас нас волнует другой вопрос — где взять деньги здесь и сейчас. Не так ли?
— Так, — вздохнула Джинни.
— Директор Макгонагал сказала, у всех должны быть специальные мантии для квиддича, — сообщил Альбус Северус, блестя глазами.
— Что значит, специальные мантии? — вскинулся отец. — Они там совсем офанарели? Раньше мы играли в своих повседневных мантиях.
Альбус Северус пожал плечами с видом: 'слышали мы эти песни динозавров'.
— Так что ты надумал, Гарри, — осведомилась Джинни, утирая аккуратный ротик салфеткой.
— Я решил занять денег у Рона.
Джеймс Поттер издал звук, напоминающий всхлипывания эльфа-домовика Добби.
— Отличная идея, папа.
— Ты правда так думаешь, сынок? — улыбнулся Гарри.
— Да, правда, — злым голосом, к которому примешалась уже изрядная доля слез, заговорил Джеймс. — Нас и так обзывают в школе нищебродами. Причем больше других изгаляется этот ублюдок Скорпиус Малфой!
— Встань и выйди из-за стола, — деревянным голосом сказал Гарри.
— Гарри! Пусть ребенок спокойно поужинает!
— Встань и выйди, — повторил Гарри, глядя на собственное отражение в чайнике. Как же он был себе противен!
Джеймс пожал плечами и, поднявшись со стула, направился к лестнице. Уже на ступеньках он обернулся и сказал:
— Ну и ладно. Все равно меня тошнит от этой бомжовой еды.
— Паразит, — пробормотал Гарри сквозь зубы.
— Мама, папа обозвал Джеймса паразитом.
— Я слышала, Лили, — злым голосом отозвалась Джинни. — Отчасти он прав. Гарри, так ты и вправду решил пойти к брату?
— Да.
Гарри потянулся за тарелкой с колбасой, но увидел, что тарелка уже пуста и убрал руку.
— Сомневаюсь, что Рон поможет нам.
— Вот и посмотрим.
— Эта Грейнджер плохо на него влияет. Он стал скупым.
Гарри взглянул на жену, улыбнулся.
— Не преувеличивай, Джинни.
— А я не преувеличиваю. После того, как человек устроился в Министерство магической экономики и ездит на 'майбахе', он мог бы дарить своим племянникам на Рождество что-то более серьезное, чем шоколадные лягушки.
— Хочу шоколадных лягушек, — воскликнула Лили.
— Ага, — мечтательно вздохнул Альбус Северус.
— Как бы то ни было, я уверен: Рон займет мне тысячу-другую монет, — сказал Гарри и поднялся из-за стола. — Поеду завтра утром. Спокойной ночи.
Он подошел к Лили, поцеловал в макушку, затем — Альбуса Северуса. Подмигнул Джинни.
— Жду, дорогая.
Джинни слегка покраснела.
— Я скоро, дорогой. Только помою посуду.
Он взглянул на нее из-под кустистых бровей, и директор МакГонагал, как и сто тридцать лет назад, почувствовала между ног приятную истому. Правда, тогда и она, и он, были молоденькими студентами Хогвартса, естественно, факультета Гриффиндор. Она обучалась на пятом курсе, он — на шестом. Директор МакГонагал увидела взором памяти, как они в первый раз поцеловались, ночью, прямо напротив портрета Полной Дамы, и та, проснувшись, до полусмерти напугала их громким чихом. А потом, в Выручай-комнате… Морщинистые щеки директора залила краска, когда она вспомнила, как стонала, скача на юном члене, увеличенном предварительно заклятием энлардиум.
— Миневра.
Она встрепенулась.
— Да, Альбус.
— Не называй меня так, — директор напряженно огляделся. — Крожиуз Однорук.
— Да, да, Крожиус, — поспешно исправилась директор Макгонагал. — Простите меня, но мне довольно сложно.
— Я понимаю, Миневра, я понимаю, — бледные от старости глаза Альбуса Дамблдора заволокла глубокая печаль. — Но у нас нет другого выхода. Если они узнают, что я жив… О, Миневра, это будет настоящее светопреставление.
В голосе Дамблдора прозвучали прежние, иронические, нотки. Альбус улыбнулся было, но улыбка сразу погасла в переплетении волос седой бороды.
— Но расскажи мне, расскажи мне все, — взмолилась Миневра. — Как тебе удалось?
— Удалось выжить после заклятия Снегга? — поднял бровь Альбус. — Миневра, возможно, тебе тяжело будет это услышать, но ты плохо знала меня.
— Что это значит, Аль… Крожиус?
— Не один Сам-знаешь-кто создавал крестражи, Миневра.
Директор МакГонагал отпрянула, лицо ее перекосил ужас.
— Ты?! Но как это возможно.
— Спокойно, Миневра, — Дамблдор сморщился, потер виски. — Пожалуйста, спокойно. Да, после того, как Реддл стал творить свои темные дела, я понял, что одолеть его с помощью одного лишь Гарри Поттера не выйдет. Здесь нужна новая магия.
Бывший профессор Хогвартса перегнулся через стол, заглянув в полные страха и изумления глаза Миневры МакГонагал.
— И я ее создал.
Миневра издала звук, похожий на писк придавленной каблуком крысы.
— Да, Миневра, я создал симбиоз белой и черной магии. Это могучая магия, серая магия. С ее помощью мне удалось выжить. Я был в таких мирах, где не бывал ни один маг, там нет времени и пространства. Там пустота… и боль.
Лицо бывшего директора исказилось страданием.
— Лютая боль, Миневра. Невыносимая. Заклятие круциатус покажется по сравнению с ней покалываниями перьев старой подушки.
— Боже мой, Альбус, — в глазах МакГонагал появились слезы.
— Я был в полном сознании, и эта боль рвала на куски мое естество. И я не выдержал бы этой страшной пытки, если бы не знал о крестаже, оставленном мной на Земле. Здесь, в Хогвартсе. Вот он, мой крестраж.
Дамблдор протянул руку к клетке с только что сгоревшим фениксом. Взял щепотку пепла. Когда птица восстала и уселась на жердочке, в руке бывшего профессора было перо.
— С помощью феникса и серой магии мне удалось вернуть свое тело и даже сделать его таким, чтобы от меня не отворачивались девушки, унюхав вонь из моей пасти.
Миневра захлопала глазами. Дамблдор расхохотался.
— Альбус, как ты можешь шутить в такой момент?
— Шутка всегда уместна, Миневра. И я же просил тебя…
— Да-да, Крожиус, извини. Но что мы будем делать теперь? Пожиратели Смерти разбрелись по лесам. Они надеются на реванш и воскрешение Темного лорда.
Дамблдор уставился на нее, так, словно у директора вдруг выросли козьи рожки.
— Миневра, дорогая, — он кашлянул. — Они, похоже, совсем выжили из ума. 'Надеются на воскрешение Темного лорда'! Да он уже воскрес!
Гарри прошелся по тропинке, вымощенной элитным камнем, мимо аккуратно постриженных розовых кустов и акаций. Около гаража припаркованы розовый 'феррари' и черный 'майбах'. Тачки Гермионы и Рона… Гарри сглотнул слюну.
Остановился у двери. Под звонком — золотистая табличка. 'Мистер и Миссис Уизли'.
Прежде чем надавить на кнопку звонка, Гарри на мгновение замер, но этого мгновения хватило, чтобы перед глазами промелькнул Хогвартс, счастливые или встревоженные лица Рона, Гермионы, Невилла, Хагрида… И вот теперь он пришел к старым друзьям, с которыми не общался… сколько? Год? Два? Пришел, чтобы попросить в долг денег. Денег на мантии и палочки для своих детей…
Кнопка звонка глубоко вошла в ложе. В доме раздался громкий треск.
Джинни перекрестила его перед поездкой. Волшебница, маг, ПЕРЕКРЕСТИЛА его. Гарри оттолкнул жену, но затем ему стало так стыдно, так болезненно жалко эту, преждевременно состарившуюся женщину, что он заплакал.
— Кто там трезвонит? О! Гарри!
Поттер поднял глаза и увидел Гермиону. Она выглядела… по-королевски. Золотистое платье облегало округлившуюся, женственную фигурку, так не похожую на угловатость и мальчиковость ТОЙ Гермионы. Даже дома миссис Уизли предпочитала ходить в туфлях на высоком каблуке. Гарри захотелось провалиться под землю, чтобы она не видела его мешковатые, бомжового вида, штаны и лоснящуюся от грязи куртку. А главное, чтобы Гермиона не видела его одутловатого, испитого лица. Он несмело поднял глаза, взглянул на миссис Уизли. Та (как ему показалось, натянуто), улыбнулась.
— Рональд! Гарри пришел.
Сердце Поттера забилось, как пойманный в силки кролик. Сейчас он увидит Рона.
На загорелом лице мистера Уизли блеснула улыбка.
— Гарри! Сколько лет, сколько зим! Проходи.
Рон и в свои юные годы был здоровяком, но теперь еще подкачался и стал похож на чемпиона мира по бодибилдингу. На лице только что не написано несмываемыми чернилами: я успешный человек. Гарри уловил (а может, ему показалось, он очень хотел, чтобы ему показалось), некоторую брезгливость, мелькнувшую на лице Рона, когда тот увидел грязный наряд Гарри.
— Привет, Гарри, дружище.
Рон подал руку, которую Гарри несмело пожал. Рон тут же отвел руку назад и вытер ее о штанину.
'Как до крысы дотронулся', - мелькнуло в голове Гарри.
— Мальчишки, ну что же вы стоите. Прошу.
Гермиона, виляя задом ('Надо же, отрастила мясцо, а вот у Джинни одни кости') прошла в гостиную.
— Присаживайтесь.
Гермиона выдвинула стул с венецианской обивкой, кинула Гарри. Тот присел на краешек, чтобы не запачкать стул.
— Я принесу чай.
— Не нужно, миссис Уизли.
— Гарри! — возмущенно всплеснула руками Гермиона. — Ну, как тебе не стыдно! Столько пережито вместе.
— Да-да, — покраснел Гарри. — Пережито немало… Гермиона.
На секунду из испитого алкоголика выглянул тот самый Гарри Поттер, знаменитый Мальчик, Который Уцелел. Но тут же спрятался в пахнущем водкой и блевотиной тряпье.
— Ну, я за чаем, а вы пока поболтайте.
Гермиона подмигнула. Как только что прежний Гарри выглянул из нового Гарри, озорная Гермиона времен учебы в Хогвартсе выглянула из этой гламурной леди. Выглянула — и спряталась.
Миссис Уизли скрылась в дверях.
Гарри почему-то было трудно взглянуть на Рона, но он пересилил себя. Рональд, похоже, исподтишка разглядывал нежданного гостя: отвернулся, слегка покраснел даже и взял со стола эспандер.
— Знаешь ли, полезно для кистей рук… Да.
Рон смутился отчего-то, положил эспандер обратно.
— Ну, как поживаешь, Гарри?
Гарри вспомнил, как намедни, чуть ли не на коленях, умолял Наземникуса записать выпивку в долг, но Флетчер был непреклонен. Пришлось применить невидимую мантию…
— Нормально, — выдавил он. — Да, в общем, нормально.
Вернулась Гермиона и мужчинам стало легче.
— Угощайся, Гарри.
Миссис Уизли поставила на стол поднос с дымящимися чашками, кувшинчиком со сливками и такими печенюшками, что от одного их вида рот Гарри наполнился слюной.
— Благодарю, я совсем не голоден, — пробормотал Поттер, проклиная свои провинциальные привычки: лондонцы набрасываются на предложенное угощение, как саранча.
— Гарри!
Гермиона всплеснула руками и сделала такое лицо, что Поттер поспешил взять с подноса чашку.
Борода Мерлина! Какой прекрасный чай! А ведь дома Гарри вынужден заваривать какую-то китайскую дрянь, больше похожую на высушенные тополиные листья, нежели на чай.
Гарри взял с тарелочки печенюшку. Приподнял веки и понял, что Рональд и Гермиона смотрят на него во все глаза. Побагровев, Поттер надкусил печенюшку и не удержался от изумленного восклицания. Он в жизни не едал печенюшек вкуснее.
— Печенье — класс, — ухмыльнулся Рон. — Это все она.
Он протянул руку и шутливо шлепнул Гермиону по жопе, та взвизгнула.
— Что вы себе позволяете, мистер Уизли? — осведомилась она, пытаясь сохранять на лице серьезную мину.
Пока его старые друзья были увлечены своими играми, Поттер приналег на печенье и съел его почти все.
— Ну, не дурак ли? — обратилась к Гарри раскрасневшаяся Гермиона. Рональд Уизли, засунув язык в эспандер, изображал кунилингус.
'Дурак', - чуть не сорвалось у Гарри с языка, но он вовремя сдержался и выдавил из себя лишь жалкую улыбку.
Гермиона оправила волосы и присела к столу.
— Рон, прекрати.
В голосе миссис Уизли прозвучала сталь, и ее муж сразу притих.
— Так по какому вопросу ты пришел, Гарри?
Мучительный стыд сразу же овладел Поттером. Вонючие и рваные носки, грязная одежда, сальные волосы: он словно бы увидел себя со стороны.
— Миссис Уизли… Гермиона.
Слова застревали в горле.
— Моя жена… Дети… Мы крайне…
— Говори же, Гарри.
— Крайне нуждаемся в деньгах. Мне не на что купить детям мантии к новому учебному году. Я никогда бы не…
— Ясно, Гарри.
Голос Гермионы ничего не выражал. В глазах ее отражалось ярко освещенное окно.
— Пару минут, Гарри. Нам нужно посоветоваться с Роном. Рональд!
Семейная пара покинула гостиную. До Поттера донесся приглушенный шепот.
Гарри никогда еще не чувствовал себя так плохо. Ему казалось, что его стыд сейчас расплющит его, как грузовик — неосторожного опоссума.
Однако, в успехе своей 'миссии' Поттер не сомневался. Он верил, что старые друзья помогут ему. Тем более что Джинни, как-никак, сестра Рональда, а ее и Гарри дети — его племянники.
Когда вошедшая Гермиона заявила, что они с Роном не дадут Гарри ни фунта, и это для его же блага и для блага Джинни, так как поощрять асоциальное поведение Поттера (да-да, Гарри, ты опустился, прости, но я должна тебе это сказать, как подруга), будет неправильным, — Гарри Джеймс Поттер поднялся и, не проронив ни слова, прошел к двери.
— Гарри, только ты не обижайся. Ради Бога, не обижайся.
Голос миссис Уизли дрогнул.
Гарри отворил дверь, по ступенькам спустился к уложенной дорогостоящим камнем, тропинке, проследовал через лужайку, оборудованную по последнему слову ландшафтного дизайна.
Лишь за воротами злость захлестнула его.
Ебать душу Мерлина! Что же это было? Его же выставили за дверь, как сраного эльфа-домовика! И кто? Рон и Гермиона! Друзья детства!
Поттер сунул руку в карман, до боли сжав палочку. Голова взорвалась змеиным шипением.
Шипение змеи рвало мозг на куски.
Гарри схватился за голову, сдавил виски.
Друзья детства вышвырнули его, друзья детства отказались от него. У него больше нет друзей. Старый шрам горел, будто был только что выжжен раскаленным клеймом.
Гарри Джеймс Поттер двинулся вдоль забора. Ага, вот здесь.
Он подпрыгнул, ухватился за верхушку пластикового листа. Собрав силы, подтянулся, охнув от резкой боли в ладонях.
Во дворе дома мистера и миссис Уизли никого не было. Только скульптуры таращились на Поттера недоверчивой пустотой глазниц.
Поттер перекинул ногу через забор, прыгнул.
— Черт.
Он угодил прямо в розовый куст, расцарапавший Гарри лицо.
Поттер кое-как избавился от проклятых колючек, и, согнувшись в три погибели, побежал по лужайке к тропинке. На тропинке он вдруг замер, принюхался, как собака, и свернул в сад. Обогнув дом, он остановился у черного хода.
Ага. Стеклянная дверь. Рон и Гермиона так верят, что с ними уже ничего не может случиться. Что же, проверим.
Гарри осмотрелся, напряженно дыша и несильно, но резко, ударил локтем по стеклу. Стекло треснуло, Поттер выдавил острый кусок, бросил его на лужайку. Сунул руку в отверстие.
Щелк. Дверь отворилась.
Гарри на мгновение замер на пороге, словно преодолевая последнюю черту перед броском к другой своей сущности. Старые, школьные обиды всплыли в памяти, как зеленые, покрытые водорослями и илом, утопленники.
Гарри сжал зубы и шагнул в дом своих бывших друзей.
Он прокрался через узкий коридорчик в оборудованную по последнему слову магической техники, кухню. Запахи еды вскружили голову Гарри, наполнили слюной рот. Он сглотнул.
Как только Поттер покинул царство еды, он очутился в гостиной и сразу же услышал звуки, не заставившие засомневаться в их природе.
Это были звуки сладострастия.
Рон и Гермиона трахались. Трахались в одной из своих многочисленных спален. Трахались, едва выпроводив за порог старинного друга. Трахались, не дав ни копейки на мантии своих племянников. Трахались, забыв о том, что было в школе.
Гарри скрипнул зубами, и прокрался к двери одной из спален. Он не ошибся, звуки доносились оттуда.
Сердце Поттера билось, как пойманный в силки феникс, когда он отворял эту дверь. Дверь, за которой трахались его бывшие друзья. Последнюю дверь, за которой скрывалось его прошлое.
Он увидел равномерно двигающуюся задницу Рона на кровати у дальней стены. Гарри опустился на четвереньки, прокрался за небольшую, розового цвета, тумбочку, на которой стояла чашка с капуччино.
Гермиона издала протяжный стон.
— Рональд, увеличь его, увеличь.
Гарри смотрел во все глаза.
Задница Рона перестала двигаться. Уизли медленно вынул хуй из лона жены, отстранился, как раз таким образом, что Гарри увидел разметавшуюся по постели Гермиону. Ноги миссис Уизли были раздвинуты. Зрение Гарри словно бы резко улучшилось, и он, кажется, увидел темные волоски на пизде Гермионы, до которых не добралась ее бритва 'Венус', розоватые губы, из которых заманчиво выглядывал красноватый язычок клитора, на котором замерли несколько капель вагинального секрета.
Гарри вспомнил, как однажды, в Хогвартсе, наблюдал, как Гермиона писала в подлеске. Ему хотелось выскочить из-за кустов, наброситься на Грейнджер и вогнать в щель то, что Хагрид шутя называет 'когтем дракона'.
Хуй Поттера затвердел и вздыбил штаны.
— Сейчас, сейчас увеличу, любимая, — как из параллельной вселенной донеслось до Гарри бормотание Рона.
Мистер Уизли подхватил с пола свои брюки, вытащил волшебную палочку.
— Энлардиум!
Член Рональда покраснел, точно вынутый из почвы корень мандрагоры, и резко увеличился в размере.
Гарри мысленно охнул: хуй самого Поттера был отнюдь не маленький, но до этого монстра ему было далеко. Вот значит, какие секреты Рональд узнал в Министерстве Магии! Как жаль, что у Гарри нет с собой этой магловской штуковины… как ее… видеокамеры. Он мог бы снять кино, за которое ублюдки-Уизли наверняка выложили бы неплохую сумму.
Гермиона издала сладострастный стон, ухватившись за хуй мужа, больше похожий теперь на лежащее поперек дороги бревно.
— Энлардиум! — второй раз проговорил Рональд, уже в истоме ожидания предстоящей ебли.
Сиськи Гермионы выросли, точно невидимый и очень ловкий хирург мгновенно вставил в них силиконовые имплантаты.
Миссис Уизли откинулась на подушки. Рональд упал на нее, прильнув губами к сиськам.
Гарри сглотнул слюну, представив, как брызнуло в рот бывшего друга сладостное человеческое молоко. Ему показалось, что он ощутил вкус гермиониного молока.
Дрожащей рукой Поттер спустил молнию на ширинке и вытащил наружу подрагивающий хуй.
Рон оставил сиськи Гермионы и, постучав залупой по клитору, вставил. Женщина испустила крик боли, впрочем, сразу же перешедший в ворчание животной страсти. Она изогнулась, как Флер Делакур во время Рождественского бала.
Жопа Рональда задвигалась с сумасшедшей скоростью. Мужские и женские стоны заполнили комнату.
— Я сейчас кончу, — проскрипел сквозь зубы Уизли. — Я сейчас кончу!
Он резко вытащил хуй из пизды жены, принялся дрочить.
Гарри не мог больше сдерживаться. Он схватил чашку капучинно и спустил в нее все, что в нем накопилось.
Гермиона села на кровати, подставив лицо под фонтан спермы. Она открыла залитые спермой глаза и вдруг закричала истошным голосом.
У входа в спальню в полный рост стоял Гарри Поттер.
Рон обернулся, и лицо его исказил страх.
— АВАДА КЕДАВРА!
Заклятие Поттера врезалось в ягодицы Уизли, рассекло кожу. На белоснежное убранство постели хлынула кровь. Рональд рухнул ничком на кровать.
Гермиона завизжала, бросилась к стене.
— Авада кедавра!
Заклятие отшвырнуло ее в сторону, ударило о шкаф. Тело Гермионы медленно сползло на пол.
Гарри замер посреди комнаты. Змеиный шип в голове стал намного тише. Поттер ухмыльнулся и поставил чашку с кофе на стол.
Когда мы дети все намного проще. Не приходится занимать деньги у друзей-мажоров на мантии для детей. Не приходится заглушать муки совести прокисшим пивом в баре этого старого жулика — Наземникуса Флетчера. Не приходится прятать трупы тех, с кем провел лучшие годы своей жизни в школе чародейства и волшебства.
Гарри процедил сквозь зубы ругательство, глядя, как кровь мистера и миссис Уизли заливает белоснежный пол их семейного гнездышка.
Эйфория и ощущение безнаказанности, охватившая Поттера в момент двойного убийства, прошла. Теперь ему стало страшно. Седые яйца Мерлина, даже чертовы дементоры так его не пугали.
В шраме снова пульсировала боль.
Дрожащей рукой Гарри спрятал в карман штанов волшебную палочку, заправил рубаху в брюки.
Во времена его детства, когда он еще жил с Дурслями в Литтл Уиндинге на Тисовой улице, 4, в районе всем заправляла обыкновенная магловская полиция. Если бы все и сейчас было так — Гарри достаточно было бы совершить над трупами парочку невидимых заклятий, и маглы бы никогда не нашли следы чудовищного преступления. Однако в этом тихом и респектабельном районе Лондона, столь подходящем для такой милой пары, как Рон и Гермиона, работают не только магловские следователи, но и детективы магической полиции. Эта структура создана по специальному указу министра магии Невила Долгопупса (укол зависти традиционно кольнул Гарри Поттера — Невилу он завидовал сильнее, чем Гермионе и Рону).
Скоро магические детективы узнают об убийстве четы Уизли и начнут распутывать этот чертов клубок, который неминуемо приведет их в дом Гарри и Джинни Поттер.
Твою ж мать!
Гарри до боли сжал челюсти, представив, как магический спецназ вышибает двери его дома, как его, Мальчика, Который Выжил, арестовывают на глазах у жены и детей, как таращится из окна соседнего дома Наземникус Флетчер, как хохочут мальчишки на улице.
Тела надо спрятать. Но — как?
И тут до Гарри дошло.
Если перед ним стоит задача облапошить магическую полицию, он должен действовать, как магл. Да, это привлечет внимание людской полиции — но с ней проще иметь дело.
Поттер шмыгнул носом и попятился из комнаты, не в силах повернуться спиной к лежащим навзничь друзьям. Глаза Гермионы еще не остекленели, и в них Гарри прочел немой укор.
Гарри лихорадочно обыскал дом, найдя в одном из шкафов несколько тысяч фунтов стерлингов и около 200 галлеонов. Наличие магической валюты особо порадовало мистера Поттера.
Перед тем, как покинуть дом, Гарри долго смотрел в окно. На улице — никого. Тишина. Нет ни машин, ни пешеходов. «Майбах» и «Феррари» четы Уизли стоят у открытых дверей гаража.
Окна коттеджа, что напротив, тревожили: но — ничего не поделаешь. Поттер выскочил из дома и, пригнувшись, кинулся к гаражу.
Проскочив мимо тачек покойных друзей, Гарри вбежал в гараж и сразу же увидел то, что ему нужно: большую канистру с бензином.
Схватив канистру, Поттер замер, прислушиваясь. Черт!
С дороги донесся звук мотора. Гарри превратился в столб, судорожно сжимая рукоятку канистры.
Это вполне может быть полиция. Или друзья Рона и Гермионы, спешащие на какую-нибудь долбанную вечеринку.
Машина проехала мимо забора Уизли, не остановившись. Гарри выпустил воздух из груди и бросился обратно в дом.
Стараясь не смотреть на лица бывших друзей, мистер Поттер залил трупы бензином.
— Люмос!
На кончике палочки в руке Гарри загорелся огонь, который тот поспешил направить на чету Уизли.
Трупы вспыхнули. Гарри редко имел дело с магловскими штуками и не ожидал, что бензин обладает такой высокой степенью горючести.
Матерясь, Поттер выскочил из комнаты. Опаленные ресницы и кончик чуба едва ли можно считать хорошими новостями — все это улики и расспросы от Джинни.
Пламя плясало над Роном и Гермионой. Трупы быстро обуглились, отвратительный запах проник Гарри в ноздри и тот почувствовал, что его сейчас может стошнить на пол. Этого нельзя было допустить. Поттер пулей вылетел из дверей, пробежал через лужайку, как в юности, преодолел забор и помчался вверх по улицы мимо покрытых зеленью коттеджей престижного лондонского района.
Он остановился лишь у шлагбаума, перед которым собралось несколько автомобилей.
Гарри поднял воротник куртки, отвернувшись, протиснулся мимо шлагбаума. Впрочем, его предосторожность была излишней: никто на него не смотрел. Водители и сидящий в прозрачной будке охранник глазели на занимающееся внизу зарево пожара.
С ревом к пробке подлетела пожарная машина, бросающая вокруг себя красно-синее сияние.
— Открывай! — заорал пожарный охраннику.
Шлагбаум поднялся. Машины поползли вниз по улице, за ними, с ревом покатилась пожарка.
«Тушите свет», — мрачно подумал Гарри.
Сначала пошуруют пожарные, потом — полиция. Обгорелые кости в здании невозможно не найти.
Гарри перебежал через дорогу и по освещенной фонарями улице направился в сторону станции метро.
Поезд подошел к платформе, выпустил пассажиров. Гарри шмыгнул в вагон, тяжело опустился на пустой диван.
Двери закрылись, поезд тронулся.
Мистер Поттер глубоко засунул руки в верхние карманы парки, сумрачно уставился на схему линий метрополитена.
Больше всего Гарри сейчас беспокоило, что он скажет Джинни, и как вообще себя с ней вести. Придется врать и изворачиваться. Впрочем, ему не привыкать. Ложь — непременная часть семейной жизни и Поттер за годы этим мастерством неплохо овладел. Знает ли Джинни, что Гарри каждую субботу сношает в Кросли симпатичную эмигрантку из Чехии со смешной фамилией Кракочак? Нет, Джинни не знает. И не узнает никогда. Так же, как и про то, что Гермиона и Рональд Уизли погибли от рук Гарри Джеймса Поттера, ее мужа.
— Слышь, снежок.
Гарри поднял голову. Широкоскулый негр смотрел на него, небрежно раскручивая правой рукой серебряную цепочку с массивным крестом. Гарри заметил, что кроме него и негра в вагоне находилась лишь какая-то старуха, которая, скрючившись, дремала на дальнем сиденье.
— Чем могу помочь, сэр? — буркнул Гарри.
Негр ухмыльнулся, обнажив верхнюю дефективную десну с черными пеньками зубов, быстро взглянул на спящую в конце вагона старуху.
— Бабки гони, беложопая мразь.
В лоб Гарри уперся холодный ствол Кольта 22 калибра. Поттер облился холодным потом: он уже достаточно прожил в Лондоне, чтобы понимать: в данном случае его магическая сущность ничем не поможет. Он не успеет и рукой дернуть, чтобы достать палочку, как маленькая свинцовая штучка проникнет в мозг Гарри, заставив его навек погаснуть. Прав был мистер Артур Уизли, маглы тоже кое-что умеют и без всякой магии.
— Сэр, — пролепетал Гарри, широко распахнутыми глазами глядя в расширенные до предела зрачки негра. — У меня нет денег, сэр. Пожалуйста.
Чернокожий слегка отклонился и свободной от пистолета рукой залепил Гарри мощную затрещину. В последний раз Гарри было так больно, когда Драко Малфой ударил его по голове Кубком Огня в кабинете Дамблдора.
Вдруг ожило радио, и заспанный голос диспетчера объявил Лейтон, следующая станция — Стрэдфорд.
Негр плюхнулся на скамью рядом с Гарри. Ствол пистолета уперся Поттеру в бок.
— Сиди тихо, белая падаль, — процедил чернокожий в ухо Гарри.
На Лейтоне зашло несколько подростков и — Гарри почувствовал, как напрягся негр — полицейский.
Двери закрылись и поезд, покачиваясь, полетел к Стрэдфорду. Гарри во все глаза смотрел на полицейского, надеясь, что тот все поймет и застрелит грязную чернокожую собаку. Однако полисмен лишь скользнул глазами по мистеру Поттеру и его чудовищному спутнику и принялся изучать рекламный плакат с изображением полуголой девчонки.
На Стрэдфорде не зашел никто, но вышли все, кроме старухи, и, разумеется, Гарри с негром.
— Сэр, — хрипло проговорил Поттер, — Сэр, послушайте меня.
— Заткнись!
— Сэр, позвольте мне выйти на Мил Энде, у меня нет денег. Клянусь вам.
Негр вскочил и поднес пушку к лицу Поттера.
— Сука беложопая, как же ты меня затрахала, — процедил он, сверкая белками глаз. — Как же я охота прострелить тебе глаз. Бля, как охота. Хочешь, прострелю, сука? Хочешь?
— Сэр, не надо, прошу вас, — залепетал Гарри. — Прошу.
На глаза мистера Поттера навернулись слезы.
— Поднимайся!
Гарри повиновался.
Негр быстро прошелся по карманам его куртки, сразу же выудив магловские деньги.
Удовлетворенно хмыкнув, чернокожий спрятал деньги в карман джинсов, и несильно ударил Гарри по почкам:
— Что, сученыш, денег, говоришь, у тебя нет? Сука паршивая.
Пальцы негра проникли в карманы штанов, вывернув их наизнанку. Магические деньги и — самое главное — волшебная палочка, стали добычей грабителя.
Гарри застонал от ужаса и бессилия. Теперь он был не Мальчиком, Который Выжил, а обыкновенным лондонским задротом, нагадившим в штаны при виде дерзкого ниггера.
— Ни хрена себе, — в голосе негра, подбрасывающего в руке золотые монеты, звучал восторг. — Где ты это взял, снежок.
Чернокожий спрятал галеоны.
— А это еще что за говно?
Собственная палочка Гарри Поттера, находящаяся в настоящий момент в грязных руках грабителя, уперлась ему в нос.
— Что это за херня, я спрашиваю?
— В-волшебная п-палочка, — заикаясь, пролепетал Гарри.
Негр расхохотался.
— Ну, ты и тормоз, снежок. Волшебная палочка. И что, ты можешь ей что-то наколдовать, чертов даун? Имбецил, бля.
— Д-да, сэр. М-могу.
Негр несколько секунд смотрел Гарри прямо в глаза.
— Да ты просто сумасшедшее говно.
— Сэр, я не сумасшедший, клянусь вам, — затараторил Гарри. — Клянусь вам! Вы же видели золотые монеты! Таких нигде невозможно купить и вы это знаете! Я могу наколдовать для вас за секунду целую кучу таких монет.
Чернокожий изо всех сил вдавил палочку в шею Гарри и просипел ему прямо в лицо, обдав вонючим дыханием:
— Ты, грязный беложопый ублюдок, держишь меня за барана? Так?
— Нет, сэр! Я клянусь вам! Клянусь своей матерью!
— Что мне твоя мать? Она ведь была грязной шлюхой!
Гарри вдруг вспомнил Годрикову впадину, лицо матери, искаженное лютой болью, Волан-де-Морта, пытающего Лили круциатусом. Слепая ярость заполнила душу Поттера, но… он не мог противостоять этому негру.
Мерлин побери, он сразился бы с тысячей дементоров и с десятком Волан-де-Мортов, чем с таким вот чернокожим ублюдком, таращащим на него свои ужасные глаза!
— Твоя мать шлюха, так ведь? Так? — допытывался чернокожий, тыкая в шею Гарри волшебной палочкой.
— Да, да, это так, — тонко вскрикнул Гарри, желая лишь одного, чтобы боль в шее прекратилась.
Негр отупил на шаг, удовлетворенно улыбаясь.
— Да, снежок, твоя мать — шлюха. А ты — чмо и петух. Держи.
Палочка оказалась в руках Гарри.
— Давай, сучонок, колдуй мне свои монеты. А если не наколду…
— АВАДА КЕДАВРА!
Заклятие расщепило негра, сизые кишки вывалились на пол вагона, кровь рекой хлынула на пол. Ноги Поттера подкосились, он упал на сиденье, глядя, как валится на бок его мучитель.
— Н-да, в какое же ничтожество ты превратился, мистер Гарри Джеймс Поттер. В какое омерзительное ничтожество.
Гарри повернул голову, глядя на старуху, которая приползла в середину вагона из своего угла. В сморщенной руке старухи подрагивала волшебная палочка, а лицо этой ведьмы было мистеру Поттеру смутно знакомо.
Поезд начал тормозить. Ведьма убрала палочку и спрятала в складках поношенного плаща.
— Вставай скорее, Поттер. Или тебе руку надо подать?
Гарри с трудом встал с сиденья, стараясь не смотреть на труп негра.
— Я не понимаю, кто вы, и что вам надо, — простонал он, морщась от резей в шраме на лбу.
— Не узнал? Неужели я так изменилась?
Состав влетел на станцию и начал тормозить.
— Скорее, — ведьма дернула Гарри за рукав.
Они отошли в дальний конец вагона. Двери отворились.
— Не бежать, — процедила сквозь зубы старуха, ее пальцы вцепились в бицепс Гарри и до боли сдавили его.
Быстрым шагом Гарри и незнакомка пошли по перрону к выходу. Позади раздался женский визг и мужские крики:
— Полиция! Полиция, сюда!
— Не оборачивайся.
Гарри и не собирался оборачиваться. Он хотел поскорее вынырнуть из метро, избавиться от этой чертовой старухи и на автобусе поехать к жене и детям в Уотфорд, раз уж на сабвее не получилось.
Когда Поттер и его спутница поднимались вверх по ступенькам, им навстречу пробежали два полисмена. Один мельком взглянул на Гарри: у Поттера чуть сердце не перевернулось.
По Ливерпуль Стрит неслись автомобили. Ночной воздух охладил голову Гарри: боль в шраме притупилась.
Старуха, наконец-то отпустила его руку. Фонарь осветил лицо ведьмы и Поттер удивился, как он сразу не угадал, кто перед ним.
Белатрикс Лестрейндж собственной персоной, сестра крестного, убийца Фреда Уизли и еще многих-многих членов Ордена Феникса. Впрочем, все это — дело давнее и темное.
— Вижу, узнал, — усмехнулась старуха.
Гарри кивнул.
Как, однако, потрепала жизнь эту, когда-то очень сексуальную женщину. Перед глазами Поттера на секунду возник образ прежней Белатриссы со злым, но таким манящим лицом, с большими грудями, торчащими из-под кожаного лифа, с ягодицами и крепкими бедрами, закованными в кожаные штаны. Волан-де-Морт умел выбирать себе спутниц, ничего не скажешь. Гарри вспомнил, как втайне от всех он мечтал о сексе с Беллатрикс и, яростно мастурбируя, заливал спермой хогвартские простыни. Н-да, жизнь не щадит никого и ничто и в первую очередь убивает красоту.
— И не хочешь меня убить? — осведомилась Беллатрисса, закуривая сигарету. — Будешь?
— Да, спасибо, — Гарри взял сигарету, прикурил от зажигалки ведьмы, жадно затянулся. — Убить тебя? За что?
Поттер усмехнулся: Беллатрикс Лестрейндж стоило убить за то, что в свое время она не уничтожила Рональда Уизли и Гермиону Грейнжер, оставив это черное дельце 43-летнему Гарри.
— За что? — старуха усмехнулась. — Ну, хотя бы за то, что я видела, как ты убил этого сраного ниггера.
— Херня, — Гарри сплюнул. — Магловская полиция мне не страшна, ты знаешь, а по новым нормам Министерства магии (спасибо Невиллу Долгопупсу) маги имеют право на защиту своей чести и достоинства от оборзевших мигрантов.
— Да, но не с помощью заклятия Авада Кедавра, — напомнила Беллатрикс, все также улыбаясь.
Эта старая сморщенная сука начинала бесить Гарри. Может, и вправду следует ее убить, несмотря на то, что она была когда-то героиней влажных мечтаний Мальчика, Который Выжил.
— И кому ты расскажешь? — угрюмо осведомился Гарри. — Пойдешь в Министерство магии, настучишь в магическую полицию? Не боишься, что тебя саму возьмут за жопу?
— Гарри, не валяй дурака, — стряхнув пепел с сигареты, сказала старуха. — Совиную почту еще никто не отменял. Одно письмо — и ты в Азкабане, где тебя очень любят и ждут. А магическая полиция за убийство Гермионы и Рона по головке, знаешь ли, не погладит.
Гарри поперхнулся сигаретным дымом и закашлялся. Беллатрикса саркастически покачала головой и несколько раз хлопнула его по спине.
— Ну, прокашлялся?
— Откуда т-ты знаешь?
Беллатрикс поежилась от холода, неодобрительно посмотрела на проходящую мимо группу молодых негров.
— Не глупи, Гарри. Я давно слежу за тобой. Ладно, пойдем, а то не ровен час, опять пристанет какой-нибудь черномазый.
Поттер поплелся за Беллатрикс к остановке автобуса. Теперь ему было понятно: он должен убить Лестрейндж, если не хочет оказаться в Азкабане. Вот только — как это сделать? Старуха — опытнейшая ведьма, способная справиться с дюжиной таких, как Гарри. Да и где ее убивать? Прямо на улице? На остановке автобуса?
— Если ты не против, я провожу тебя, — заявила Беллатрикс.
Гарри пожал плечами. Не мог же он запретить старухе ехать с ним на одном автобусе.
— До Уотфорда, один билет, — Поттер протянул водителю деньги.
— Два билета.
Гарри удивленно посмотрел на ведьму.
— Извини, Поттер, я сейчас на мели.
Скрепя сердце Гарри выгреб из кармана мелочь и заплатил за Беллатрикс.
Лестрейндж опустилась на соседнее сиденье. Гарри, отвернувшись, принялся разглядывать свое отражение в темном стекле, за которым бежали огоньки Лондона.
Джинни, конечно, места себе не находит. Поттер начал придумывать, что бы такое сказать жене, но, хоть убей, ничего путного не шло в голову.
— Эй.
Сморщенная лапка Беллатрикс дотронулась до руки Гарри. Поттер вздрогнул.
— Что будешь делать дальше?
— А тебе какое дело? Я вообще не понимаю, чего ты ко мне прицепилась!
— Говори тише. Я помогу тебе замести следы, понял?
Гарри недоуменно уставился на свою спутницу. Чего угодно он ожидал — шантажа, неожиданного нападения — но только не этого.
— Зачем ты это делаешь?
Беллатрикс поглубже засунула руки в карманы плаща, вытянула ноги под соседнее кресло и сказала:
— ОН мне приказал.
Гарри недоуменно уставился на Беллатрису.
— Кто он?
Пожирательница смерти саркастически закатила глаза.
— Как можно быть таким тупым, Поттер? Семейная жизнь превратила тебя в еще большего овоща, чем то ничтожество, что обучалось в Хогвартсе. Разумеется, я говорю про Волан-де-Морта.
Шрам Гарри вспыхнул острой болью.
— Волан-де-Морта? Ты… Беллатриса, ты хочешь сказать, что Воланд-де-Морт — жив?
— Яйца Слизерина, какой же тупоголовый баран! — лицо Беллатрикс искривилось от ненависти. — Как же хочется применить к тебе круциатус, гнусное отребье! Конечно же, Волан-де-Морт умер. От твоих поганых рук, между прочим.
— Тогда как же он мог приказать помочь мне?
Ведьма сжала ладонями седые виски и негромко застонала.
— Дай терпения, великий Слизерин! Дай терпения разговаривать с этим бараном! Слушай, ты, Хозяин приказал мне помогать тебе, когда был еще жив, а ты тогда учился на первом курсе Гриффиндора. Так и сказал: «Беллатрикс, помогай Гарри Поттеру после моей смерти». Я не спрашивала, почему он мне это приказал. Я никогда ничего у Волан-де-Морта не спрашивала. Я просто выполняла его приказы. Уже двадцать лет я живу неподалеку от тебя и охраняю твою ничтожную жизнь. Ты помнишь тот случай в Кроксли?
Гарри помнил. Однажды под Рождество, соврав Джинни, что едет снять денег в Гринготс, Поттер отправился к мисс Кракочак. На улочках Кроксли было непривычно темно, и, поглощенный мечтами о сексе с горячей чешкой, Гарри не заметил стоящую у дорожного знака фигуру. Когда высокий, закутанный в грязный черный плащ мужчина, вдруг наставил на него волшебную палочку, Поттер оказался в абсолютно беспомощном состоянии. Не считать же оружием поднявшийся от мыслей о мисс Кракочак член? Гарри с трудом узнал Антонина Долохова в седовласом старике с испещренной глубокими морщинами физиономией. Когда Пожиратель готовился выкрикнуть заклинание, которое сделало бы из Поттера цыпленка табака, откуда-то слева вынырнул красный луч и, врезавшись в грудь Долохова, обездвижил его. Гарри со всех ног бросился бежать, забыв про прекрасные груди и жаркую вагину чешской эмигрантки.
— Так это была ты? — выдавил он, испытывая нечто вроде благодарности.
Беллатрикс вытащила сигареты, закурила.
— И в Гансбурри, и в Холланд Парке тоже была я.
— Кончай курить, сука!
Перекошенная от ярости рожа водителя автобуса уставилась на Беллатриссу через зеркало.
Ведьма покачала головой, вытащила волшебную палочку и, взмахнула ей в сторону водителя, словно отбиваясь от надоедливой мухи.
— Абигерус!
Магл сразу же забыл о присутствии в салоне Гарри и Беллатриссы и занялся своими непосредственными обязанностями.
Впрочем, водителю уже не пришлось особо напрягаться: автобус остановился у остановки с освященной тусклым фонарем надписью: Watford.
— Приехали, — сообщила Беллатрикс, подавая руку Гарри. Поттер проигнорировал помощь и поднялся сам.
Они вышли из автобуса на темную платформу. Световые круги фонарей на улице Кленового Сиропа пересекли полосы дождя.
Беллатрикс подняла воротник, Гарри накинул капюшон парки.
Автобус взял на борт запоздалого пассажира, развернулся и уехал в сторону центра.
Гарри и его спутница двинулись вниз по улице.
— Ты где живешь? — поинтересовался Гарри, закуривая.
Беллатрикс кашлянула, зябко кутаясь в плащ.
— А ты как думаешь?
Поттер пожал плечами.
— Извини, Белла, но 20 с лишним лет с нашей последней встречи я отвык от распутывания загадок.
— Я живу у Флетчера.
Гарри усмехнулся. Надо же, эта старая калоша жила через дорогу, а он ни о чем не догадывался.
— Флетчер-то хоть знает, что ты у него живешь?
Беллатрикс рассмеялась, но совсем не так громогласно, как она умела во времена владычества Волан-де-Морта.
— Еще бы ему не знать, когда он каждую ночь трахает мою замшелую пизду.
Гарри скривился от отвращения, представив секс этой старухи и не менее уродливого Наземникуса Флетчера.
— Что, противно тебе, — догадалась ведьма. — А в молодости я была ничего, так ведь?
Поттер вспомнил, как мастурбировал, представляя голую Беллатриссу Лестрейндж.
— Я была единственная, с кем трахался Темный Лорд, — похвасталась Белла. — А Почти Безголовый Ник говорил, что все мальчишки Хогвартса в своем ночном бреду выкрикивают имена не своих тощих однокурсниц, вроде грязнокровки-Грейнджер, а мое имя.
«Ну, да. А теперь ты — уродливая старая обезьяна», — подумал Гарри.
— Ну, вот и пришли, — сказал он, остановившись. До дома оставалось шагов сто, но Гарри не хотел появляться перед своими окнами в обществе Беллатрикс.
— Да, — отозвалась Белла. — Поттер, постой.
Гарри обернулся.
— Ты уверен, что стоит идти домой?
Гарри пожал плечами.
— Куда мне еще идти? На площадь Гриммо, 12?
Беллатрикс хрипло засмеялась, оценив шутку Поттера: на площади Гриммо, 12 давно уже находилось главное управление магической полиции Лондона.
Гарри отворил дверь своего дома, вошел в темный коридор. Оглянулся, успев заметить, как Наземникус Флетчер открыл Беллатрикс дверь дома напротив.
Вдруг что-то шипящее и растрепанное, как большая кошка набросилась на него и принялась колотить по лицу и груди.
Гарри схватил жену за руки, прижал к груди.
— Джинни, дорогая, успокойся.
Миссис Уизли слабо вырывалась, ее тело сотрясалось от злости и рыданий.
— Где ты был, Гарри Джеймс Поттер? — прошипела она, сверкая глазами в темноте.
— Ты знаешь, где я был!
— Говори тише, мерзавец, дети спят.
Гарри увлек жену в гостиную, усадил на диван.
— Джинни, послушай меня. Успокойся. Я был у Рона и Гермионы.
— Почему ты так долго?
Поттер почувствовал, что буря прошла и, отпустив руки жены, поднялся. Снял парку и бросил на диван.
— Почему ты так долго, Гарри?
— Джинни, милая, — Поттер снова присел на диван, взяв руки жены, стал смотреть ей в глаза. — Ты знаешь, мы зря дичились Рона и Герми. Они остались прежними, представляешь. Деньги их совсем не испортили. Они были невероятно рады. Гермиона сготовила индюшку.
Здесь желудок Гарри предательски заурчал.
— Рональд угостил меня отменным вином из специального фонда Министерства магии. Потом мы вспоминали прошлое, говорили, как в детстве. Они подарили… То есть, Джинни, они хотели подарить детям волшебную игровую приставку, но я отказался. Ты же знаешь, я такой.
— Но, Гарри…
— Не беспокойся, дорогая.
Гарри вытащил из карманов брюк деньги и бросил на диван.
— Здесь хватит на мантии для Джеймса и Альбуса Северуса… Да и еще на что-нибудь останется.
Джинни взяла деньги, быстро пересчитала, на ее лице появилась счастливая улыбка.
— Гарри. Как это прекрасно, что Рон и Гермиона помогли нам.
Поттер кивнул.
Джинни подалась вперед, впилась губами в губы Гарри. Горячий язычок миссис Уизли проник в рот Поттера.
Гарри дико хотел есть, чувствовал во всем теле усталость, но он не мог не ответить на радостный порыв жены. Они начали трахаться перед потухающим камином. Их страстно сплетенные тела освещал падающий из окна свет фонаря. На диване прямо над головами совокупляющихся супругов лежали деньги покойной четы Уизли — магловские и магические. На пятидесятифунтовой купюре поблескивало багровое пятнышко.
Гарри открыл глаза. В животе урчало. Он вспомнил, что вчера ничего не ел, кроме печенюшек Гермионы, а по приходу домой, соврав жене, что поужинал у Уизли, уже не имел возможности поесть.
За окном еще было темно. Ходики на стене показывали полседьмого. Поттер посмотрел на жену. Джинни спала: рыжие волосы разметались по подушке, рот слегка приоткрылся, тонкая полоска слюны легла на подушку.
«А может, это не слюна, а моя сперма», — подумал Гарри, вспомнив, чем закончился вчерашний день.
Поттер, стараясь не потревожить Джинни, поднялся с постели и поплелся в кухню. Плотно заперев дверь, он заглянул в холодильник, нашел небольшой кусок дешевой колбасы и ломтик старого сыра. Жадно принялся есть, запивая водой из-под крана.
Мимо дома проехала полицейская машина, напомнив Гарри о том, что произошло с ним накануне. Он схватил с тумбочки пульт и включил телевизор. Паразит-Джеймс, конечно же, врубил звук на полную катушку. Гарри лихорадочно надавил клавишу регулировки звука, прислушался. Кажется, ни Джинни, ни дети не проснулись.
По JTV показывали юмористическое stend up-шоу, которое Гарри очень любил. Однако сейчас ему было не до юмора. По STV, как всегда, крутили старые матчи, на этот раз — «Риддинг» против «Халл Сити» 1985 года. По Discavery — программа про крокодилов этого телеведущего, которого убил скат в Австралии. По Night TV, как всегда, крутили порнуху, но только без самого интересного — без проникновения члена в пизду. Интересное можно только в Интернете посмотреть.
Гарри почесал промежность и переключил. По British News — магловские новости. Ага, уже интересней. Гарри присел на диванчик у кухонного стола, придвинул пепельницу, закурил.
Симпатичная телеведущая рассказывала об очередном обострении политической ситуации с Россией, о введении 124 пакета санкций.
— А теперь к новостям столицы.
Сердце Гарри тоскливо заныло.
— Сегодня в Лейтонстоне произошел пожар, два человека погибли. С места происшествия Джозеф Арнолдс. Джо? Как нас слышно?
На экране появился унылого вида толстый мужик в пуховике и с микрофоном British News в руке.
— Да, Джессика, я вас слышу, — облизав жирные губы, сказал он. — Пожар произошел в элитном коттеджном поселке в Лейтонстоне. Пожарные достаточно быстро справились с огнем, охватившим двухэтажный особняк.
Гарри смотрел во все глаза на дело рук своих: на черный остов коттеджа Рона и Гермионы, на покрытые копотью деревья, на залитую водой из брандспойтов веранду, поломанные пожарной машиной розовые кусты. Он так увлекся телевизором, что не услышал, как скрипнула дверь кухни.
— К сожалению, — продолжал между тем Джозеф Арнолдс, — хозяева дома погибли при пожаре.
На экране появились два обугленных трупа, над которыми склонился полицейский.
— По предварительной версии, причиной возгорания стал неисправный электроприбор. Возможно, это был домашний кинотеатр. Полиция проводит расследование, по результатам которого не исключена подача судебного иска. Как бы то ни было, хозяев дома, которыми оказались мистер Рональд Уизли и миссис Гермиона Уизли-Грейнджер, никакими судебными исками вернуть к жизни не удастся. Джессика?
За спиной у Гарри раздался короткий, но очень громкий крик, затем что-то глухо ударилось об пол.
Поттер резко обернулся: на полу у раковины без сознания лежала его жена Джинни Уизли.
— Джинни, дорогая!
Гарри поднял голову жены, пытаясь заглянуть в ее закатившиеся глаза. Обморок. Что ж, вполне ожидаемо, если учесть, что Джинни только что узнала о страшной гибели родного брата и бывшей подружки.
Впрочем, нельзя сказать, что Гарри сильно волновался: Джинни падала в обморок примерно раз в неделю.
Гарри легонько похлопал жену по щекам.
— Джинни, милая!
— Убери руки от нашей мамы, тварь! — срывающийся детский голос заполнил пространство.
Гарри обернулся, спокойно посмотрел на Джеймса и Альбуса Северуса, вооруженных клюшками для игры в хоккей. Позади братьев во все горло ревела малютка Лили.
— Папа, я не шучу, — закричал Джеймс, глотая слезы. — Если ты еще раз ее ударишь, я убью тебя!
Гарри взял полотенце, намочил его, наклонился, чтобы приложить ко лбу жены.
— Ай! Джеймс, идиот!
Поттер выхватил у старшего сына клюшку и отвесил ему оплеуху. Джеймс врезался в дверь спиной и заревел. Альбус Северус не решился последовать примеру брата, и просто размахивал клюшкой перед лицом Гарри, крича и заливаясь слезами.
— Альбус Северус, прекрати, — попросил Гарри, отталкивая клюшку. — С мамой все в порядке.
Джинни, действительно, пошевелилась и села на пол, ошалело оглядела свое семейство.
— Джеймс, Альбус Северус, живо спать, — слабым голосом приказала она. — И заберите Лили.
— Мама, с тобой все в порядке? — спросил Джеймс, потирая плечо и с неприкрытой ненавистью глядя на отца.
— Со мной все в порядке, Джеймс. Быстро спать.
Джинни поднялась и, дождавшись, пока ребята покинули кухню, плотно закрыла дверь.
Около минуты Гарри и Джинни просто смотрели друг другу в глаза. По телевизору начался сериал с закадровым смехом, который странно диссонировал с семейной драмой, разворачивающейся в небольшом доме на улице Кленового Сиропа.
— Видимо, это произошло, после того, как я ушел, — хрипло проговорил Поттер.
— О, Гарри!
Джинни упала в объятия мужа и зарыдала. Поттер положил руку на плечо жены, поцеловал ее в макушку.
— Я до сих пор не могу поверить, — соврал Гарри. — Это подкосило меня. Посмотри, я практически седой.
— Гарри, Гарри, Гарри.
Рыдала Джинни.
— Конечно, Рон и Герми отстранились от нас сразу же после того, как пошли на повышение…
— Что ты такое говоришь, Гарри? Как ты можешь?
Джинни слегка отстранилась, впрочем, не покидая объятий мужа, и уставилась в глаза Поттера.
— Прости, Джинни, — Гарри поцеловал соленую щеку жены. — Но, ведь правда, наши друзья изменились после того, как Рон получил эту должность в Министерстве магии.
Джинни молчала, потому что знала: ее муж говорит правду. До назначения Рон и Гермиона постоянно бывали в доме Поттеров, нянчились с детьми. Барбекю в саду, совместное празднование Рождества, именин, путешествия — все это было. Ровно до тех пор, пока Рональда не назначили помощником Министра магической экономики. После этого дружба резко пошла на спад, и, в конце концов, от нее остался лишь легкий флер воспоминаний.
— Гарри, но что нам делать?
— Присядь.
Поттер уселся на диван, усадив жену себе на колени.
— У Рона и Джинни остались две дорогие машины, и, я думаю, весьма неплохие счета в магловских банках, и, конечно, в Гринготтсе.
— Гарри, — Джинни улыбнулась сквозь слезы. — Неужели ты думаешь, что мой братец Перси позволит тебе взять хотя бы копейку из наследства Рона и Джинни?
Поттер, конечно, так не думал. Пройдоха Перси Уизли, основавший в Лондоне маглово-магическую компанию по драконьему сафари, не даст своему деверю, сестре и племянникам ни копейки. Он скорее вышвырнет деньги в Марианскую впадину, нежели позволит Гарри и Джинни чем-нибудь поживиться.
— Ты права, — вздохнул Гарри. — Перси — тот еще ублюдок. В «Придире» как-то писали, что его компания похищает маглов с улиц, а потом устраивает на них драконью охоту. Богатые маги любуются с безопасного расстояния.
— Не удивлюсь, если это правда, — отозвалась Джинни. — Хотя «Придира» то еще говно. Удивляюсь, как эту дуру-Лавгуд выпустили из психушки.
— Так папаша наверняка заплатил руководству дурдома или пообещал директору не размещать на страницах своего сраного журнала статьи о том, что он педофил или что-то в этом духе.
Рука Джинни потянулась за пультом. Гарри приобнял жену за плечо, почесал тестикулы, чувствуя, как в нем растет сексуальное желание. Он был обрадован, что Джинни так легко перенесла новость о гибели брата. Впрочем, чему удивляться, если последние двадцать лет Рональд только и делал, что срал в душу своей сестре и ее детям.
Джинни переключила несколько каналов, остановившись на Magic TV, по которому шло утреннее ток-шоу Риты Скиттер.
Постаревшая Скиттер после того, как в «Ежедневном пророке» начались массовые увольнения, устроилась работать на радио, затем каким-то образом просочилась на телевидение. Сначала работала корреспондентом новостей, потом стала диктором, и, наконец, ей доверили собственное ток-шоу — «Скиттер live».
— Гарри!
Поттер отвлекся от изучения содержимого трусиков Джинни и уставился на экран.
— Всем доброго утра, хотя вряд ли это утро можно назвать добрым, — трагическим голосом вещала Рита Скиттер. — Сегодня весь магический мир потрясло страшное событие — жестокая смерть заместителя Министра магической экономии Анджелы Роуз Рональда Уизли и его жены Гермионы Уизли-Грейнджер. Магловская полиция пришла к выводу, что мистер и миссис Уизли погибли при пожаре, однако старший следователь Магической полиции Драко Малфой уверен, что это было жестокое и спланированное убийство. Мистер Малфой уверен: виновный будет схвачен. Итак, мы обсудим гибель четы Уизли в нашей студии с компетентными гостями. А сейчас — две минуты рекламы. Не переключайтесь. Я — Рита Скиттер.
Гарри сидел, засунув руку в трусы жены. Его большой палец находился в ее вагине, но мысли были столь же далеки от секса, как далек южный полюс Земли от северного.
Наконец, закончилась идиотская реклама магических лягушек эльфа-домовика Кикимера, основавшего фирму по производству этой сладости. Джинни от нетерпения принялась сосать прядку волос, у Гарри сердце стучало, как бубен шамана.
— Я — Рита Скиттер. Мы снова в студии. Обсуждаем трагическую гибель заместителя министра магической экономии Рональда Уизли и его жены, известной светской львицы Гермионы Уизли-Грейнджер. У нас в гостях компетентные специалисты, которые прольют свет на эту загадочную и пугающую историю. Итак, в студию Скиттер LIVE пришли. Министр магической экономии Анджела Роуз.
На экране появилась блондинка в деловом костюме, отлично подчеркивающим ее весьма аппетитные формы. Мисс Роуз кивнула в камеру.
— Мистер Драко Малфой, старший следователь Магической полиции Великобритании.
Гарри увидел своего школьного врага, но, как ни странно, не испытал к нему неприязни, лишь равнодушие и страх, что Малфой может докопаться до правды. Драко сильно сдал с их последней встречи на вокзале Кинг-Кросс: осунулся, похудел, волосы седые, как у его отца, Люциуса.
Малфой мрачно посмотрел в камеру и отрывисто произнес:
— Здравствуйте.
— Также к нам пришел экс-министр магии, ныне возглавляющий организацию ветеранов борьбы с Волан-де-Мортом «Орден Феникса» мистер Кингсли Бруствер.
Сухонький негр, в котором трудно было узнать известного в прошлом мракоборца, улыбнулся зрителям:
— Доброе утро.
— Мы начинаем, — сообщила Рита. — Итак. Первый вопрос министру магической экономии госпоже Анджеле Роуз. Госпожа министр, как вы думаете, кому не угодили Рональд и Гермиона Уизли.
— Полагаю, этот вопрос следует переадресовать мистеру Малфою, — произнесла блондинка, взглянув на заерзавшего в кресле Драко.
Рита кисло улыбнулась и кивнула Малфою.
— Разумеется, у мистера и миссис Уизли было много врагов, — кашлянув, начал Драко. — Мы рассматриваем все версии события и обещаем, что виновные понесут заслуженное наказание и отправятся в Азкабан.
У Гарри похолодели ноги.
— Мистер Малфой, — перебила Рита. — Это все общие слова. Вы лучше скажите, на каком этапе следствие находится сейчас. Зрители хотели бы знать, как вы квалифицировали это преступление. Вы уверены, что это было убийство?
— Да, несомненно, — кивнул Драко.
Джинни ойкнула, прижавшись к мужу.
— Но кто убил семью Уизли — маг или магл? — спросила Анджела, холодно глядя на Малфоя.
— Повторяю, мы не можем исключить ни одну из версий, — упрямо заявил Драко.
— Ага! — ехидно воскликнула миссис Роуз, всплеснув руками. — Значит, какой-то сраный магл…
— Госпожа министр, мы в утреннем эфире, — напомнила Рита.
— Да-да, простите. Так вот, какой-то магл может просто так войти в дом мага, в мой дом или ваш, в дом любого нашего зрителя и делать в нем что угодно? Грабить, насиловать, убивать? Так, господин Малфой? И что же тогда делает Магическая полиция? Где результаты вашей работы, уважаемый следователь? Или деньги налогоплательщиков уходят псу под хвост?
Драко нахмурился.
— Миссис Роуз, — деревянным голосом отчеканил он. — Вы, как чиновник государственного ранга должны понимать, что следствие — это комплекс мероприятий, это сложное и долгое дело. Вы должны понимать, что мы не имеем права разглашать некоторые аспекты дела, которые могут спугнуть преступника.
— Что вы имеете в виду, мистер Малфой? — истерическим голосом осведомилась блондинка.
— Я имею в виду, — спокойно продолжил Драко, — что под подозрением находится все близкое окружение семьи Уизли. Друзья покойных, их родственники, знакомые, их парикмахеры и почтальоны, любовники и любовницы.
Миссис Роуз вдруг вспыхнула, как электрическая лампочка. Краска залила ее лицо, шею и оголенные плечи.
— Про любовников и, особенно про любовниц хотелось бы подробнее, мистер Малфой, — прочирикала Рита Скиттер.
Драко сидел, изподлобья глядя на вжавшуюся в кресло министра магической экономии.
— Рита, — он улыбнулся телеведущей. — В данном случае я вынужден сослаться на тайну следствия.
— Ах, тайна следствия, тайна следствия — Скиттер закатила глаза. — Сколько интересного мы бы узнали, если бы не эта тайна.
— Послушайте.
— Да, мистер Бруствер? — Рита повернулась к негру.
— Меня удивляет, что мы все время говорим об убийце-магле. Да, такое могло быть — Лондон достаточно свирепый город, но все-таки Рональд и Гермиона были магами, и, полагаю, смогли бы отбиться от немагического нападения. Почему мы не рассматриваем такую версию, как нападение мага?
Гарри лихорадочно затянулся сигаретой, обжег пальцы, ругнулся, отправил бычок в пепельницу.
— Здесь, конечно, все бы предпочли забыть то, что происходило со всеми нами 20 лет назад, — продолжил Кингсли, размахивая костлявыми старческими руками. — но все мы знаем, что Волан-де-Морт существовал.
Драко Малфой поморщился.
— Да-да, мистер Малфой, существовал. Я вижу, вы заранее отвергаете эту версию, и совершенно напрасно.
— Какую версию, мистер Бруствер? — осведомилась Рита Скиттер, глядя на негра поверх очков.
— Версию о мести Пожирателей смерти бывшим участникам Ордена Феникса, разумеется. Не стоит забывать, что бывшие Пожиратели спокойно живут среди нас, многие получили хорошие должности, как например, мистер Малфой.
— Я получил свою должность после работы в должности простого магического полисмена на протяжении 10 лет, — сообщил Драко, разглядывая пальцы левой руки.
— Да, да, мистер Малфой, — согласился негр. — Вы — один из лучших членов нашего общества, мы это знаем. Но есть и другие Пожиратели, которых не удалось адаптировать в должной мере. Кто знает, например, чем сейчас занимаются Антонин Долохов или Беллатриса Лестрейндж.
— Что вы на это скажете, мистер Малфой? — осведомилась Рита.
Драко задумчиво потер аккуратную седую бородку.
— Рита, мы, безусловно, проверим и этот вариант, но я очень сомневаюсь, что бывшие Пожиратели имеют отношение к этому убийству. Долохов и Лестрейндж — старые, больные люди. Вполне возможно, что их уже и на свете нет. Тем не менее, мы внимательно изучим и этот вариант. Это наша работа. Я обещаю зрителям, что мы найдем убийцу. Для Магической полиции Лондона это дело будет считаться приоритетным. Тот, кто совершил это тяжкое злодеяние, проведет остаток своей жизни в Азкабане. Можете не сомневаться.
— На этой оптимистической ноте мы заканчиваем нашу программу. С вами была Рита Скиттер.
Джинни выключила телевизор. В кухне Поттеров повисла мертвая тишина, только слышно было, как тикают на стене ходики. Вдруг Джинни резко повернулась к Гарри и сказала, глядя ему в глаза.
— Гарри, это ты убил Рона и Гермиону! Я знаю, не отпирайся.
Гарри отвел взгляд, не в силах смотреть в пылающие от гнева глаза жены. Джинни закрыла лицо руками.
— Я так и знала.
— Джинни!
Миссис Поттер дернула плечом.
— Не дотрагивайся до меня!
Гарри почувствовал, что он теряет Джинни. Теряет безвозвратно. И в этом виноваты Рон и Гермиона, которые продолжают преследовать его даже после смерти. Холодная ярость заполнила остатки души Мальчика, Который Выжил.
Гарри вскочил и заметался по своей крошечной кухне, как загнанный в клетку зверь.
— Да, это я их убил, Джинни, — крикнул он, брызжа слюной.
Миссис Поттер вскрикнула и, отняв руки от лица, расширенными от ужаса глазами смотрела на мужа.
— Да, это я их прикончил, и видит Мерлин, убил бы повторно, если бы мог! Ты знаешь, что мне сказали эти твари? Они заявили, что «мы ничем не можем помочь тебе и твоим детям, Гарри, сейчас такие времена — каждый сам за себя».
Гарри передразнил Гермиону, отлично передав интонацию гламурной тусовщицы.
— Они выперли меня на улицу, Джинни! Они плюнули в душу мне, тебе, нашим детям! Джинни!
Гарри бросился к коленям жены, обхватил их, покрывая поцелуями.
— Я не хотел, Джинни. Не хотел их убивать. Так получилось! Ты должна понять меня.
Поттер заплакал, как ребенок, попавший в лапы дементора.
За окном проехала поливальная машина, начали перекличку садовники.
— Я понимаю тебя, Гарри.
Не веря собственным ушам, Поттер поднял голову и посмотрел в залитые слезами глаза жены.
— Джинни, милая!
Миссис Поттер заплакала.
— Я сама бы прикончила этих тварей, Гарри, — проговорила она сквозь слезы. — Клянусь тебе, я бы прикончила их, как бешеных собак.
Гарри поцеловал соленые губы жены. Рот Джинни открылся навстречу языку мужа. Поттер распахнул халатик Джинни, родной, пахнущий выпечкой и соплями детей. Нащупал крепкую грудь, принялся массировать сосок.
Джинни протяжно застонала и медленно опустилась на диванчик. Гарри, почувствовав, что соски жены затвердели, стал спускаться ниже, щекоча языком тело миссис Поттер. Джинни изгибалась, как кошка и негромко, утробно, постанывала.
— Гарри, мой убийца, — прошептала она. — Мой герой.
Поттер спустился ниже, пройдя языком по половым губам, нащупал клитор и принялся посасывать его, теребя руками груди жены.
Джинни вскрикнула. Сладковатая жидкость влилась в рот Гарри, и он поспешил проглотить ее.
Тело миссис Поттер ослабло после оргазма, но ее муж еще не был удовлетворен. Хуй Гарри встопорщил трусы, и он поспешил от них избавиться.
Он вошел в Джинни сразу, сильным толчком. Миссис Поттер охнула, закрыв рукой глаза. Ее спина изогнулась, образовав столь привлекательный гитарообразный изгиб. Грудь Джинни топорщилась и казалась больше, чем была на самом деле.
Гарри, чувствуя все возрастающую похоть, принялся трахать столь знакомую вагину своей женщины. Только что он думал, что потерял Джинни, но вот она раскинулась перед ним. Подмышки гладко побриты, ярко-коричневые соски вспухли, как почки кориандра по весне, груди задорно торчат.
Продолжая неистово работать членом, Гарри наклонился и поцеловал Джинни в губы. Тут же он кончил, ощущая, как тело жены содрогается от продолжительного оргазма.
Обессиленный, Гарри упал на пол. Джинни осталась лежать на диванчике.
— Гарри…
— Все будет хорошо, — Поттер догадался, что хотела спросить Джинни. — Драко Малфой никогда не узнает, кто убил Рональда и Гермиону. Мне обещали помочь.
Джинни резко села на диванчике, обхватив колени руками. Из ее гладко выбритой вагины на кожаное покрытие вытекло несколько капель спермы.
— Кто обещал тебе помочь?
Гарри поднялся, принялся искать сигареты.
— Гарри!
Поттер закурил.
— Беллатрикс Лестрейндж. Она живет напротив нас в доме Наземникуса.
Гарри за 20 лет отлично изучил свою жену и прекрасно знал, что означают эти зеленые огоньки в глазах. Все-таки его жена была ведьмой, и ведьмой ревнивой.
— Джинни, прекрати! — впервые за долгое время Поттер вполне искренне засмеялся. — Беллатрикс — старуха, страшная, как поцелуй дементора. Я скорее замутил бы с Хагридом, чем с ней.
Джинни рассмеялась. Зеленые огоньки в ее глазах потухли.
— Посмотрела бы я, как Хагрид будет тебя в жопу пердолить.
— А ну тише, мать семейства, дети услышат, — оскалился Гарри. — Кстати.
Поттер присел рядом с Джинни, обняв ее за талию.
— Что ты там говорила про жопу?
Палец Гарри проник у анус жены.
— Поттер! — воскликнула Джинни, шутливо щелкая его по носу. — Во-первых, у меня нет с собой крема, а во-вторых, пора готовить ужин.
Гарри засмеялся и оставил на будущее реализацию своего коварного замысла.
— Кстати, об ужине, — сказал он весело. — Не забывай, что у нас теперь куча денег. Давай, что ли, пока дети спят, сгоняем за жратвой в Line Market.
Лицо Джинни расцвело, как цветок мондрагоры после полива кровью Грифона.
— Я побежала одеваться! Как же хочется нормальной еды.
— Валяй, — Гарри хлопнул по попке прошмыгнувшую мимо жену и принялся искать свои трусы.
Поттер выехал из гаража на стареньком «Ауди 100», который семье удалось купить на скопленные Джинни деньги. Жена Гарри тогда устроилась сиделкой к магловской старухе. Делала клизмы, подтирала сопли с морщинистого рта. Денег, которые платили дети старухи, хватало на более-менее сносную жизнь, а когда (уже после смерти старухи) Джинни заявила, что втайне от Гарри и детей она откладывала половину зарплаты, радости семьи не было предела. А Поттер, пока жена меняла старушенции обосранные подгузники для взрослых, выпивал в баре Флетчера и каждую субботу трахался с мисс Чешское Очарование.
Джинни, одетая в джинсы и синюю курточку с надписью «Водоканал Шанхая», купленную на самой дешевой распродаже в китайском квартале, вышла из дома, аккуратно закрыла дверь и направилась к Гарри.
В качестве обуви жена выбрала резиновые сапоги. Поттер вспомнил, как однажды, найдя на улице кошелек какого-то тупицы по имени Арчи Бренон, он приобрел модные сапоги от Versace и подарил их своей чешской любовнице. Накануне Джинни жаловалась, что Джеймс хотел пойти на чердак и наловить голубей, так как в холодильнике совсем пусто; у Гарри в кармане был туго набитый кошелек, но он хотел порадовать мисс Кракочак. Зато как стонала чешская мигрантка, как извивалась под Гарри, время от времени поглядывая на стоящую на полке обувную коробку.
— Едем, Гарри?
Джинни уже сидела в машине, перебирая пакеты.
Поттер встрепенулся, повернул ключ зажигания.
— Стойте!
К машине приблизилась седовласая старуха в полиэтиленовом голубом плаще-дождевике, под которым были надеты тренировочные штаны и толстый свитер.
— Это еще кто?
— Джинни, — Гарри закурил, — Это Беллатрикс Лестрейндж.
— Доброе утро, миссис Поттер, — кивнула старая ведьма.
— Здравствуйте, — отозвалась Джинни, в голосе которой не было ни тени неприязни: полное равнодушие.
— Что тебе надо, Беллатрикс? — спросил Гарри.
Лестрейндж воровато огляделась.
— Куда это вы собрались?
— Послушайте, — возмутилась Джинни. — Какое вам дело, куда мы собрались?
— Мы едем за продуктами в гипермаркет, — сообщил Гарри, глядя в глаза Беллатрикс. — Это ведь не подозрительно?
Старая ведьма растерянно развела руками.
Гарри надавил на газ и выехал за пределы своего участка. Вырулив на улицу Кленового Сиропа, он прибавил газу.
— Что надо этой старой дуре? — раздраженно бросила Джинни, закуривая.
— Она волнуется. Хочет помочь.
— Но с чего ей помогать тебе, Гарри?
Поттер взглянул на жену.
— Не знаю. Но она доказала, что не заинтересована в том, чтобы меня пришили. Я не рассказывал тебе.
Джинни вцепилась в рукав мужа.
— Что ты мне не рассказывал?
— Осторожнее, Джин, я веду машину.
Пока ехали до Line Market, Гарри вкратце рассказал супруге о нападении негра в метро. Джинни история совсем не удивила.
— Проклятые ниггеры, — лишь сказала она.
Гарри мрачно кивнул, соглашаясь.
В гипермаркете Джинни по привычке направилась к отделу дешевого мяса. Здесь можно было купить свиных костей и куриных спинок, предназначенных на корм домашним животным. Миссис Поттер готовила из этих полуфабрикатов очень вкусный суп, кушали который вовсе не домашние животные.
Гарри схватил жену за локоть.
— Джинни! Не забывай, у нас полно денег.
Миссис Поттер остановилась. По ее лицу было видно: в душе женщины происходит борьба. Борьбе женщины и посудомойки. Или как там говорят в дурацкой рекламе.
Посудомойка победила.
— Гарри, денег у нас много, но ты до сих пор не работаешь. Так что мы не можем позволить себе…
— Джинни, я прошу тебя! — взмолился Гарри — Давай хоть раз в жизни купим нормальную, целую курицу и хорошей колбасы!
Проходящая мимо пожилая пара с удивлением посмотрела на Поттеров.
Джинни глубоко вздохнула.
— Ладно, Гарри. Ладно.
Гарри потащил жену в мясной отдел, выбрал две отличные курицы и половину индюшки. Джинни с тоской поглядывала на кости и свиные обрезки по 0.12 фунта.
В колбасном отделе Поттер выбрал отличную «Уэльскую» колбасу со шпиком и зеленью по 5.65 фунтов за килограмм. Джинни в это время изучала «желтые» ценники, которыми в Line Market обозначают товары со скидкой.
— Гарри, — она робко дотронулась до руки мужа. — Посмотри, «Студенческая особая» по…
Поттер отмахнулся.
— Идем.
В отделе фруктов Гарри положил в тележку ананас, три килограмма плоских персиков, яблоки, груши, несколько пакетов сухофруктов. В рыбном отделе в тележке оказалась селедка холодного копчения, порезанная кусочками и очищенная от косточек, два килограмма копченой скумбрии и большой замороженный лосось.
Гарри, к вящим мучениям миссис Поттер, затоварился и в отделе сладостей, и в молочном, и даже в вино-водочном отделе.
Когда муж и жена достигли касс, тележка была переполнена.
— Сюда, Джинни, здесь почти свободно.
Мистер и миссис Поттер встали вслед за полной женщиной с не менее полным ребенком лет шести. Женщина выгрузила на конвейер перед кассой целую груду продуктов, и все — дорогие.
Джинни с ненавистью посмотрела на толстуху.
Гарри знал, о чем она сейчас думает.
— ГАРРИ ПОТТТЕР!
Тонкий девичий голос вонзился в уши, словно палочка от ушечистки, вдруг пробившая ватку.
Перед Джинни и Гарри появилась молодая девушка в пальто, разноцветном длинном шарфе, смешной шапочке с ушами и ярко-желтых ботинках. Девушка нацелила на Поттеров фотоаппарат. Щелк-щелк-щелк!
— Что вы делаете? — возмутился Гарри.
Девушка пробежала мимо, кивнув Джинни.
— Извините. Я Дерма Лавгуд из «Проныры».
Гарри вспомнил, как около недели назад, здесь же, в Line Market, его сфотографировал какой-то парнишка. Тот, правда, не представился. Наверное, тоже из «Проныры».
— Дерма, ты дочка Полумны Лавгуд? — без особого интереса поинтересовалась Джинни.
— Да. Ну, спасибо вам за фото, я побежала.
Кассирша с недоумением посмотрела на Гарри и Джинни. На ее лице легко читалось: «Зачем журналистке фотографировать этих бедно одетых людей?».
— С вас 560 фунтов, — сообщила она.
Джинни ойкнула. Гарри достал кошелек и расплатился.
Старший инспектор Магической полиции Лондона Драко Люциус Малфой давно утратил иллюзии. Во времена своей бурной юности он желал, чтобы в мире воцарилось добро, чтобы им правил умный и справедливый маг — Волан-де-Морт. Однако люди оказались слишком невежественны, чтобы понять, что для них хорошо, а что плохо. Нелепые байки Дамблдора они предпочли строгой житейской философии Темного Лорда. Что ж, это их выбор. В конце концов, за свой выбор они расплачиваются до сих пор.
Драко скрипнул зубами, глядя из окна своей конторы на проезжающие за окном автомобили. И ему тоже пришлось расплачиваться, искать себе место в этом мире, основанном на баснях покойного Дамблдора.
Сколько усилий пришлось приложить, чтобы стать нормальным членом общества, избавиться от клейма «Пожирателя смерти», от косых взглядов, от ехидных подколок, шушуканий за спиной. Как трудно было слышать рассказы Скорпиуса о издевательствах в Хогвартсе, а сам Драко никак не мог устроиться на работу. Директора фирм, не говоря уж про руководителей правительственных учреждений, едва заслышав фамилию «Малфой», вежливо указывали на дверь.
Драко закурил, открыл окно, выпустил во влажный лондонский воздух струйку дыма.
Особенно тяжелым оказалось безденежье. Когда церберы из Магического люстрационного комитета, созданного по приказу министра магии Невилла Долгопупса, арестовали все счета и недвижимость Малфоев, отец не выдержал, пытался покончить с собой. Драко подумал, что надо бы навестить Люциуса Малфоя в психиатрической лечебнице.
Работы не было, денег — тоже. Кормить и одевать семью стало нечем, Астория грозилась забрать Скорпиуса и переехать к родителям.
Драко вспомнил, как, отчаявшись, он решился на первое в своей жизни ограбление и, подкараулив на улице девицу, вышедшую из модного бутика, отнял у нее сумочку. Мало-помалу он втянулся бы в это дело и стал закоренелым уголовником, но судьба распорядилась иначе.
Невилл Долгопупс издал указ о создании Магической полиции. Драко подал документы и через 2 недели получил приглашение на собеседование. Его расспрашивали обо всем: семье, Лондоне, привычках, но, ни слова не спросили про Волан-де-Морта и Пожирателей смерти. В этот момент Драко понял, как много времени утекло. История, произошедшая с ним и многими его знакомыми, уже мало кого интересует. Времена поменялись: теперь магов больше интересует, как добыть денег.
Драко и его жена Астория были сильно удивлены, когда узнали, что Малфоя приняли в Магическую полицию на должность полисмена. Это был крупный успех для семьи, пережившей трудные времена. Драко приступил к своим обязанностям с неистовостью человека, желающего доказать свою необходимость обществу. Скоро он добился повышения, а через 7 лет был назначен на должность старшего инспектора.
— Мистер Малфой.
— Да, Лора?
Драко повернулся к секретарше.
— Пришли документы по убийству Уизли.
— Да-да. Давай сюда.
Лора протянула бумаги.
— Вам что-нибудь надо, мистер Малфой.
— Нет, Лора, спасибо. А, впрочем, принеси, пожалуйста, кофе.
Лора вышла из кабинета. Худенькая, востроглазая девушка, очень некрасивая. Миссис Малфой может быть спокойна.
Драко присел к столу, принялся изучать документы. Ничего нового. Убитые — мистер и миссис Уизли. Способ убийства — заклятие «Авада Кедавра». Позднее трупы сожжены при помощи бензина. Тела обгорели до костей, поэтому идентификация останков проведена по зубам.
Малфой вспомнил Рональда и Гермиону в бытность учениками Хогвартса, покачал головой. Кто бы мог подумать, что их ждет такая судьба? Интересно, что сказал бы Дамблдор, если бы Драко имел возможность показать ему эти фотографии? Может быть, он перестал бы бороться с Волан-де-Мортом и передал ему всю полноту власти?
Малфой пролистал доклад магических криминалистов, остановился на разделе: «Фото улик».
Улик немного — едва заметный след ботинка под розовым кустом, обгорелая канистра из-под бензина, обгорелая монета в 20 галлеонов.
Все очевидно и ничто не проливает свет на произошедшее. Разве что монета в 20 галеонов говорит о том, что убийца не только расправился с Уизли, но и вынес из дома всю наличность, что смог найти. Вряд ли, конечно, он обнаружил много денег: такие люди, как Рональд и Гермиона, хранят деньги в банке.
— Мистер Малфой, к вам министр магической экономики Анджела Роуз.
Драко надавил клавишу на пульте селекторной связи.
— Да, Лора. Пусть войдет.
В кабинет вошла пышногрудая блондинка, с которой Драко мельком познакомился на ток-шоу Скиттер.
— Малфой! — вскрикнула министр, замерев посреди кабинета. — Что это такое позвольте спросить?
Она бросила на стол Драко листок бумаги.
— Это официальный вызов в полицию для допроса по делу о двойном убийстве, — спокойно ответил Драко и указал рукой на стул напротив. — Присядьте, мисс Роуз.
Министр нервно повела плечом, окатив Малфоя презрением, но все же присела на краешек стула.
— Теперь я хочу знать, что означает весь этот цирк. Зачем вы меня вызвали.
— Лора, закрой дверь! — крикнул Драко.
Дверь, хлопнув, закрылась.
— Мисс Роуз, вы прекрасно знаете, почему я вас сюда вызвал. Я расследую дело об убийстве человека, который был вашим заместителем. Более того, и мне, и вам известно, что Рональд Уизли был не только вашим заместителем, но и любовником.
Блондинка сжала кулаки, на ее лице выступили красные пятна.
— Даже если и так, инспектор, — процедила она сквозь зубы. — Это что же, означает, что я убила Ро… мистера Уизли? Да еще и его жену в придачу?
— Ну, не вы сами, — засмеялся Драко. — Вы могли подослать кого-то. Мало ли бесприютных магов шляется по Лондону, готовых пойти за 30 баксов на любое преступление.
Сказав это, Малфой вспомнил, как однажды в переулке он огрел по голове мужчину и, ограбив его, обнаружил, что тот не дышит.
— Мистер Малфой, я не понимаю, чего вы добиваетесь? Если у вас есть доказательства, что я кого-то наняла, предъявите их.
— Доказательств нет, — признался Драко. — Это стандартная процедура. Когда вы в последний раз виделись с Рональдом Уизли?
— 27 ноября, — теребя меховой рукав розовой курточки, сообщила мисс Роуз.
— 27 ноября, — повторил Драко. — Как раз накануне убийства.
Министр кивнула.
— Получается, так.
— Госпожа министр, где именно вы встречались с Уизли?
Блондинка с ненавистью посмотрела на инспектора.
— Он был у меня дома.
— Кто-то может это подтвердить?
— Ну… Мой эльф-домовик может.
Драко записал что-то в блокнот.
— Имя эльфа?
— Бабулер.
— Ясно.
Малфой отложил ручку.
— Мисс Роуз. Во сколько Уизли ушел от вас?
— В 10 часу вечера.
— Хорошо. Мы это проверим.
— Проверяйте, — блондинка усмехнулась. — Что-то еще?
Драко, склонив голову, посмотрел на мисс Роуз.
— Скажите, не было ли между вами и потерпевшим конфликтных ситуаций или ссор?
Глаза министра вдруг наполнились слезами, и мисс Роуз поспешила вытереть их мохнатым рукавом.
— Нет, инспектор, между нами не было конфликтных ситуаций. Я любила Рона.
Малфой понял, что сейчас ему придется успокаивать рыдающую женщину, а он не знал, как это делать и не хотел участвовать ни в чем подобном. Драко поспешил надавить кнопку селектора:
— Лора, мисс Роуз уходит. Всего хорошего, госпожа министр.
Блондинка поднялась, кивнула Драко и направилась к выходу. У зеркала она задержалась, достала из кармана волшебную палочку и подкорректировала макияж.
Дверь за министром закрылась. Малфой взял блокнот и вырвал из него страницу, на которой вел запись допроса мисс Роуз. Быстрыми движениями пальцев сделал бумажный самолет и запустил в мусорную корзину.
Допрашивать эльфа-домовика Бабулера не было смысла: инспектор Малфой теперь был абсолютно уверен, что министр магической экономики не причастна к убийству Рональда Артура Уизли.
Драко Малфой быстрыми глотками допил принесенный Лорой кофе. Работы предстояло много. Начальство настоятельно советовало поторопиться с расследованием дела Уизли. В кулуарах Департамента магической полиции шушукались, что на руководителя ведомства Лаванду Браун нещадно давят сверху. Кто-то говорил, что Лаванде звонил сам министр магии Невилл Долгопупс. Миссис Браун, в свою очередь, давила на своих подчиненных. В первую очередь, на старшего инспектора Малфоя.
Драко поднялся, подошел к вешалке, быстро надел длинное пальто, повязал на шею шарф.
Лора красила ногти, но, когда скрипнула дверь, спрятала лак и кисточку под лист бумаги и принялась сосредоточено печатать на компьютере.
— Лора, Вуд не приходил?
— Нет, сэр. Позвонить ему?
Драко на мгновение задумался, держа руку в кожаной перчатке над рукояткой двери, выполненной в виде льва.
— Пожалуй, нет, Лора. Я позвоню ему с улицы. Хорошего дня.
— Хорошего дня, мистер Малфой.
Драко вышел из тяжелых дверей Департамента полиции, остановился под вывеской: «Булочная Эда. Закрыто на ремонт». Булочная — прикрытие для маглов.
На Сейнт-Джон стрит, как всегда, лупил дождь. Какой-то латиноамериканец задел Драко плечом и, не извинившись, побежал дальше.
Драко поднял воротник и достал из кармана мобильник.
— Да, инспектор?
— Оливер, как там с троллями?
— Да, сэр, задержали с Хагридом двух. Все в порядке, драконьи яйца изъяты, они не успели продать маглам ни одного.
— Рад это слышать. Далеко вы?
— Уже подъезжаем.
Драко увидел в начале улицы фургон Ford Cutaway с надписью на боксе «Булочная Эда». Машина подрулила к Департаменту магической полиции, едва не окатив Драко водой из лужи.
— Приветствую, инспектор.
Малфой кивнул.
Вуд вылез из машины и, перепрыгнув через лужу, приблизился к Драко. Оливер был на голову выше инспектора и гораздо шире в плечах, несмотря на то что оба в свое время были капитанами команд по квиддичу в Хогвартсе.
— Дождь-то какой шпарит, — ухмыльнулся Вуд. — Ну что, сэр, выгружаем этих ублюдков?
— Выгружайте, — ответил Драко. — И давайте поскорее. Сдай их Лоре, она вызовет ребят.
Вуд шагнул к машине, резким движение поднял дверцу фургона.
— Все в порядке, Хагрид?
— Естественно в порядке, — послышался сварливый голос. — Что с ними станется?
Седовласый великан вылез из фургона, по одному вытащил двух плюгавых троллей, закованных в кандалы.
— Живее.
Хагрид подтолкнул ближайшего тролля, отчего тот шлепнулся на асфальт и заверещал.
Пока Вуд с великаном тащили троллей к дверям Департамента, Драко залез в машину и смотрел на крупные капли дождя, разбивающиеся о ветровое стекло.
— Инспектор?
— Да, Оливер? — Драко повернулся к Вуду. — Все в порядке? Лора приняла троллей?
Полицейский кивнул.
Машина закачалась: это Хагрид занял свое место в фургоне.
— Куда теперь, инспектор?
Малфой вытащил из кармана листок бумаги, исписанный синим карандашом.
— Взгляни. Интересно, что ты скажешь.
Вуд взял бумагу, быстро пробежал глазами.
— Имена бывших Пожирателей смерти? Значит, решили все-таки проверить эту версию, мистер Малфой?
— Придется, — Драко вздохнул. — Только что допросил министра магической экономии…
— Классная телка, — прищелкнул языком Вуд.
— Да. Так вот, она не причастна к смерти Уизли. Я в этом уверен.
— Сомневаюсь я насчет Пожирателей, — зевнул Оливер, поправив картуз с эмблемой «Булочной Эда». — Они все пенсионеры, да и осталось неприкаянных всего-ничего, благодаря этим ребятам из Службы реабилитации.
Драко Малфой вспомнил долгие беседы с психологами Службы реабилитации жертв Волан-де-Морта и нахмурился.
— Тем не менее, мы обязаны проверить. Кто там первый в списке?
— Антонин Долохов, проживает в Стоквелле.
Оливер вернул бумагу Малфою.
— Что ж, посетим Долохова, — сказал Драко и спрятал список бывших Пожирателей во внутренний карман пальто. — Но первым делом заедем в МакДональдс.
— Вот это дело, — широко улыбнулся Вуд. — Что ни говорите, инспектор, а маглы в плане еды нам сто очков вперед дадут.
«И не только в плане еды», — подумал Драко.
Оливер завел двигатель.
— Харгид!
— Чего надо? — отозвался великан из кузова загробным голосом.
— Слышал, куда мы едем?
— Слышал, не глухой. Давай гони поскорее, кишки уже вальс играют.
Вуд засмеялся и вдавил педаль газа в пол. Грузовик Магического департамента магической полиции на высокой скорости понес сотрудников к ближайшей забегаловке.
Малфой и Вуд купили по сэндвичу, картошке-фри и по стакану колы. Оливер раскошелился также на мороженое.
— Теперь Хагриду, — шепнул Малфою Вуд. — Девушка, десять сэндвичей, десять картошек и десять стаканов колы.
Драко помог Вуду тащить еду к машине.
Хагрид ждал в фургоне. Великан занимал в кузове Ford Cutaway все свободное пространство.
— Давайте скорее, — буркнул он, выдирая из рук инспектора и Оливера Вуда пакеты с едой. Отобрав у коллег практически все сэндвичи, картошку и колу, Хагрид захлопнул дверь фургона.
— Какой вежливый, — ухмыльнулся Вуд.
Оливер и Драко сели в машину и приступили к еде.
Инспектор Малфой давно понял, что маглы — это вовсе не тупые скоты, как его учили на факультете Слизерин в Хогвартсе. Достаточно хотя бы сравнить вот этот сэндвич (Драко с наслаждением откусил большой кусок) с тем дерьмом, что едят волшебники. А ведь есть еще мобильные телефоны, или Интернет… Сравнится хоть одно волшебство какого-нибудь Дамблдора, профессора Снега или даже Волан-де-Морта с этим величайшим чудом — порнографией в сети? Драко, даром что женат на красавице Астории Малфой-Гринграсс, регулярно заходил на сайты японской порнографии и мастурбировал на видезаписи школьниц.
— Инспектор?
— Да, Оливер?
— Знаете, как я назвал бы это мороженое?
Драко пожал плечами.
— «Откуси пальцы» я бы его назвал.
Вуд всегда ел мороженное руками, игнорируя предлагаемую рестораном лопаточку.
Малфой усмехнулся, запил картошку колой и отряхнул колени.
— Что, едем? — огорченно спросил Оливер. — Сейчас, сэр, доем мороженое.
Вуд, давясь, доел свой «МакФлурри» и, скомкав картонный стаканчик, вышвырнул его на мостовую.
— Значит, Стоквелл, — проговорил он, вытер рукавом рот и запустил двигатель.
Пробок на лондонских улицах в этот час не было, и до Стоквелла добрались за сорок семь минут восемнадцать секунд: Драко за годы работы в Магической полиции привык к точности в вопросах времени.
Дом Антонина Долохова расположился на краю пустынной улочки. Дома здесь были бедные с виду, неухоженные, но дом Долохова выделялся и среди них своей мрачной запущенностью.
Газон зарос крапивой, розовые кусты, посаженные предыдущими владельцами, переродились в некое колючее растительное чудовище, так и норовящее расцарапать до крови.
Драко тревожно смотрел на темные окна дома Пожирателя Смерти. С ним всего два сотрудника, а Долохов, несмотря на древность, когда-то считался одним из самых опытных слуг Волан-де-Морта. После краха Темного Лорда этот русский вроде бы стал наемным убийцей, во всяком случае, слухи такие ходили.
— Инспектор?
— Идем, Вуд.
Полицейские вышли из машины. Кряхтя, выбрался из своей будки Хагрид.
— Ребята, палочки наголо, — коротко приказал Драко.
Они направились к крыльцу по едва заметной от проросшей травы мощеной красным кирпичом тропинке.
Инспектор Малфой взмахнул рукой. Вуд и Хагрид замерли. Драко шагнул на крыльцо, прислушался. За хлипкой с виду деревянной дверью — ни звука. Малфой постучал.
— Антонин Долохов, откройте, полиция.
Драко чувствовал, как часто билось его сердце, готовое выскочить из груди.
— Долохов, открывай, иначе вынесемдверь! — повторил он громче.
Тишина.
— Хагрид.
Великан шагнул на крыльцо, готовый выбить дверь могучим плечом.
— Что вам здесь надо? — послышалось из-за двери. Голос, конечно, не молодой, но не сказать, что такой уж старческий.
— Долохов, откройте, — потребовал Драко. — Это Магическая полиция.
Дверь отворилась. Седой высокий старик с клочковатой бородой отвратительного желтоватого оттенка замер на пороге. На Драко пахнуло алкоголем и запахом давно немытого тела.
— Что вам от меня нужно? — отрывисто каркнул Долохов.
— Я — инспектор Драко Малфой, это — мои помощники Оливер Вуд и Хагрид.
Долохов осмотрел полицейских одного за другим.
— Драко Малфой, — проговорил он и закашлялся. — Что-то знакомое.
— Мы можем войти?
Старик уставился в глаза инспектора. Наконец, отстранился.
— Входите.
Драко вошел в помещение, стараясь дышать через рот — так меньше ощущался отвратительный запах. Грязная, вонючая дыра — жилье опустившегося, старого алкоголика. Но вот — убийцы ли?
На столике перед провалившимся диваном стояли бутылки из-под виски и русской водки «Stolichnaya» (или как там называется это жуткое пойло?), громко работал телевизор. Ага. Наметанный глаз инспектора разглядел под подушкой краешек шприца. Так Долохов еще и наркоман… Впрочем, это обстоятельство мало интересует магическую полицию — это, скорее, в компетенции магловской полиции. Вот только Драко никогда не посоветовал бы маглам связываться с этим седым Пожирателем Смерти.
Старик опустился в рыжее кресло, настолько старое и грязное, что при взгляде на него невольно думалось о блохах и тараканах.
— Инспектор, я бы очень хотел, что бы вы все, — Долохов неодобрительно посмотрел на Хагрида, склонившего косматую голову, чтобы не пробить полоток. — как можно скорее покинули мое жилище.
Драко кивнул.
— Разумеется, мистер Долохов, мы прекрасно знаем ваши права, как гражданина Европейского магического союза. Мы занимаемся расследованием преступления.
Старик скрестил ноги в рваных тапках, к подошвам которых налипла грязь и волосы.
— А я-то здесь причем, господин инспектор? — саркастически осведомился Долохов. — Вы, между прочим, мешаете мне смотреть сериал.
— Мы вас не задержим. Мистер Долохов, дайте мне вашу палочку.
— Мою палочку?
Старик засмеялся.
— Инспектор, где вы видели такое, чтобы маг отдал кому-то свою палочку?
— Боюсь, это необходимо, мистер Долохов, — настаивал Драко. — Этого требует закон.
Малфой был уверен, что русский добровольно палочку не отдаст и приготовился применить силу, однако старик пожал плечами и, вытащив из кармана халата палочку, потянул Драко.
— Пожалуйста, инспектор.
Драко взял палочку Долохова, повертел в руке. Материал изготовления — мертвое дерево, длина палочки — 15 дюймов, рукоятка тисовая с искусно вырезанным белым черепом.
— Оливер.
Вуд протянул Малфою прибор, напоминающий большую точилку для карандашей. Драко сунул в «точилку» кончик палочки Долохова. В приборе что-то щелкнуло, и в воздухе появился женский рот, с ярко накрашенными красной помадой губами. Долохов равнодушно смотрел на происходящее.
— Анализ палочки завершен, — сообщили висящие в воздухе губы. — За последние три дня палочка не использовалась для заклятия «Авада Кедавра».
— Спасибо, Лора, — кивнул Драко и взглянул на старика. По лицу Долохова было заметно, что он расслабился.
— Что-нибудь еще, инспектор? — осведомились губы.
— Нет, Лора… А впрочем, постой!
Долохов вздрогнул.
— Лора, скажи мне, не использовалась ли палочка для заклятия круциатус?
— Секунду, инспектор. Да, использовалась, и неоднократно. Последний раз — пятнадцать минут назад.
— Еще, Лора. Не использовалась ли палочка для заклятия энлардиум?
Оливер за спиной Малфоя не смог сдержать смешка.
— Использовалась, инспектор, — с долей смущения отозвались женские губы. — Это все?
— Да, Лора, спасибо.
Драко вернул «точилку» Вуду, замер, уставившись в телевизор.
— Инспектор, верните мне мою палочку, — потребовал Долохов.
— Сейчас, мистер Долохов, — пообещал Драко.
Малфой шагнул к телевизору и выключил звук.
— Какого хрена? — заорал вдруг Пожиратель, вскочив с кресла.
Вуд нацелил ему в грудь палочку.
— На место.
Долохов, пожирая Оливера глазами, повиновался.
— Кто разрешил вам здесь хозяйничать? — голос бывшего Пожирателя Смерти дрожал.
— Долохов, — Драко повернулся к старику. — Вы не причастны к убийству, которое мы расследуем, однако, хотелось бы знать, зачем вы использовали заклятие пыток и заклятие, увеличивающее размеры вашего, так скажем, детородного органа?
— Это не ваше дело! — заорал Долохов. — Проваливайте отсюда.
— СПАСИТЕ!
Тонкий, почти детский крик, раздался откуда-то снизу.
Пожиратель рванулся к двери, но рука Хагрида схватила его за волосы и подняла над полом. Долохов заорал, молотя по животу великана тощими ногами в тапках, которые, впрочем, быстро соскочили, обнажив сизые ступни.
— Вуд, за мной, — приказал Драко. — Хагрид, оставайся здесь.
Инспектор Малфой спустился в подвал по темным ступенькам. Оливер — следом.
— Помогите, — донеслось из темноты.
— Люмус!
Палочка Драко засветилась
— О, боже, — вскрикнул Оливер за спиной инспектора.
Малфой сжал челюсти, глядя на девочку лет тринадцати, прикованную к стене подвала ржавой цепью Девочка абсолютно голая, грязная, с многочисленными синяками и ссадинами на теле.
— Помогите мне, — взмолилась девочка, глядя на Драко, как затравленный зверек.
— Долохов! — заорал Вуд. — Хагрид, давай его сюда.
Пожиратель смерти скатился по ступенькам, получив сильнейшее ускорение от правой ноги Хагрида, заныл, потирая ушибленные места.
— Что это такое, Долохов? — крикнул Оливер, хватая Пожирателя за грудки.
— Она магл, — поспешил сообщить Пожиратель. — Вы не имеете права! Она — магл.
Драко повернулся.
— Оливер, отпусти его.
Вуд с неохотой повиновался.
— Инспектор, неужели это сойдет ему с рук? Он ведь насиловал и пытал эту девочку!
— Помогите мне! Помогите! — взмолилась пленница.
— По закону мы не можем ничего сделать, — развел руками Драко. — Она — магл, это входит в компетенцию магловской полиции, мы здесь бессильны. Если бы девочка оказалась магом, мы бы взяли его.
— Это черт знает что такое, — Вуд плюнул на сырой пол подвала.
— Идем, Оливер.
Драко направился к выходу из подвала. Поставив ногу на первую ступеньку, он вдруг остановился.
— Да, мистер Долохов. Вот ваша палочка.
Одно из первых произведений Виктора Зеновича Телегина, прозаическая поэма FUCKультет, была написана в 1989 году. Книга рассказывает о студентах, проживающих в общежитии Института Обучения Поэзии, или ЁПа. Через 3 года появилась книга писателя Андрея Иванова "Общага на крови". Многие читатели и критики указали на плагиат, который, по их мнению, допустил Иванов. Виктор Телегин позднее заявил, что собирался подать на Иванова в суд, но затем передумал, отвлекшись идеей об эмиграции во Францию. Книга является лауреатом премии КОНТР и считается важнейшим произведение русского порнопанка.
Учиться, учиться, учиться!
Да будь я и негром преклонных годов,
И то без унынья и лени,
Я русский бы выучил только за то,
Что им разговаривал Ленин.
ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ — бездарный поэт, рожденный Октябрем.
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО — поэт и гражданин (гражданин больше, чем поэт).
ИОСИФ БРОДСКИЙ — поэт.
ИОП (ЁП) — Институт Обучения Поэзии.
МАРИНА ЦВЕТАЕВА — поэтесса.
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН — поэт.
"ТАМ, ВНУТРИ" ЭТКИНДА — литературоведческий труд о поэзии.
Жря — то же, что и "кушая".
— Ничего, ничего, перемелется, — говорил Андреев, тряся лысеющей башкой. И мнилось ему, что происшедшее с ним несчастье поправимо. Вчера Андреев участвовал в попойке, он помнил ее начало, а середина и конец безнадежно потерялись. В комнате было на удивление чисто, а вот на столе торчали пивные и водочные бутылки, порожние и выпитые наполовину, в некоторых плавали окурки. Окурки были еще и в банках с килькой и даже внутри кролика, привезенного Андреевым из деревни. Да, да, вчера он приехал из деревни и мать дала ему фаршированного кролика и…блллядь! Где деньги?!?! Она же дала еще деньги! Синюю бумажку! Потерял?! Сссссука! Лось!!!!!!! Спиздил!!!!!!! Гад! ГАД! ГААААД!!!! О! СЛАВА БОГУ! Вот она, синяя бумажка, торчит в носке. Где же мать взяла ее в деревне? Конечно, пенсия! Она же старенькая, мама моя, она на пенсии. Таракан Љ 234 шустро взбежал на горку кролика и чуть не погиб в цепких лапах студента Андреева. Впрочем, таракан тоже был студент, пятый курс, заочное отделение ТарГУ, Андреев — младше, третий курс, дневное, ЁП — Институт Обучения Поэзии. Да, Андреев был поэт. Правда, писал Андреев хреново и мастер Цинциннатов не любил ленивого алкаша Андреева, того спасало лишь схожее с Есениным поведение. Впрочем, сам Цинциннатов писал еще хреновей, и его спасало некогда случившееся рукопожатие с Демьяном Бедным.
— Нисего, нисего, перемелется! — хрипел Андреев, красными глазами жря причину своих треволнений — талантливого Быдлова, автора напечатанной в "Некрополе" поэмы "Апрельская ностальгическая стихофилия". Быдлов лежал на кровати синий-синий и, похоже, совершенно дохлый. Кто-то трахнул Быдлова по голове бутылкой и от этого башка Быдлова залилась кровищей. Андреев не любил Быдлова, завидовал его таланту, однако сейчас он волновался за Быдлова.
Менты придут сюда, делая вид, что им жаль Быдлова, хотя им, конечно, насрать на него, и спросят Андреева: "А зачем ты, скотская морда, Быдлова убил? Зачем ты, сучий потрох, талант загубил? Как же ты, мразь, автора "Апрельской некрофилии" бутылкой по башке?" — и начнется! Отчислят, гады, из института. ОТЧИСЛЯТ!!!! Мама не переживет! ООО! Бедная моя милая мама! Мамочка, что мне делать, мамочка?!!!!НАДО СПРЯТАТЬСЯ! Тогда, может быть: — Я еще с деревни не приехал….Че случилось?…Быдлов?! Неужели?! АЙЯЙЯЙЯЙЯЙЯЙЯЙ!!!!!..УУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ!
ДЕНЬГИ! Нужны деньги!..СИНЯЯ БУМАЖКА! Мама же дала кролика и синюю бумажку! ГДЕ ОНА?! Кролик здесь, где синяя бумажка?! Лось! Лось, он, сука, сибирская морда, музыкальная, бородатая, козлиная, он, сука, спиздил! НО! — вот же она, синяя бумажка, в носке торчит! А Лось?! Откуда Лось? Он что, здесь был? БЫЛ!!! Был, гад, был, спаситель! Это ж он, падла, трахнул Быдлова по умной башке! ОН, ОН, ОН!!! Надо идти к Лосю, сказать: " Что ж ты, Костя, натворил, падла ты разэтакая! Завистливый ты жук, мерзкая блоха! Конечно, твои дибильные песни никогда не пропечатают на священных страницах "Некрополя"!"…
— Перемелется..- бормотал Андреев.
Воняло… Андреев не мог определить, от кого воняет — от кролика, либо от Быдлова. Но кролика дала Андрееву мама, потому Андреев решил, что воняет все-таки Быдлов. Цинциннатов называл Быдлова вторым Евтушенко и теперь вот этот "второй Евтушенко" лежит на кровати и воняет, несмотря на талант. Какое, в сущности, скотство!
Андреев отхлебнул из бутылки. В ней оказался таракан Љ 564. Андреев блеванул прямо на кролика. Кролик слегка позеленел. — "Какой странный кролик, на вкус словно крыса,"- вспомнил Андреев. Кто сказал эти обидные слова? КАТЮХА! Конечно, Катюха, блядь питерская! Она, видите ли, культурная, и не может есть всякую дрянь. Только водку жрет, по-питерски, культурно — из горла, бутылками. А матерится! Никто в этой стране лучше не матерится! Богиня! У нее и в стихах сплошной мат! Цветаева! СТОП! Чё, и Катюха здесь была?! Конечно, она попойки не пропустит! Так это ж она, истеричка хренова, сосалка позорная, размозжила Быдлову башку! Надо идти к ней и сказать: " Катюх, послушай…." ЧЧЧЕРТ! Как представишь ее — язык немеет! Блядь питерская! Обаяние культуры.
— Тук-тук-тук!
Кто-то стучит в дверь! Сердце Андреева оторвалось и повисло на дактилической рифме.
— Одиссей, открывай! Я знаю, ты там! Что с тобой? Заболел?
Ректор! Глазунов! Сука! Сука! Сука! Зовет Быдлова Одиссея, а Быдлов Одиссей лежит на кровати синий и во рту у него копошатся тараканы. А рядом на стуле сидит Андреев, после бухалова, он же, падла, и трахнул ректорова любимца по золотой голове. МАМАОЧКА!
— Тук-тук-тук! Одиссей, что с тобой? Андреев, ты там? Открывай, а не то!.. Ну постой же!
Каблуки ректора зашлепали по коридору. И как Андреев раньше их не услышал? ЧТО ДЕЛАТЬ?! Этот гад за ключом к кастелянше пошел! Притащился в общагу, пппадла! Все из-за Быдлова, гада!
Андреев словно развалился на миллион маленьких паникующих Андреевых.
— Что делать?! — вопили Андреевы. Может, выкинуть Быдлова из окна? СКОРЕЕ! Быдлов же все время грозил суицидом!
Каблуки Глазунова снова зазвучали в начале коридора, и миллион Андреевых вновь стал одним — взлохмаченным, страшным Андреевым. Этот Андреев кинулся к телу и принялся поднимать Быдлова. Без души Быдлов оказался невероятно тяжелым.
— Плекс-плекс-плекс! — пели по паркету каблуки и Андреев понял, что пропал — он не успеет дотащить до окна Быдлова и, тем более, пустить его в полет!
— Падла! — заплакал Андреев, заталкивая под кровать непослушного Быдлова. Заскрежетал ключ и открылась дверь.
— Андреев! — рыбьи глаза Глазунова гневно жрали Андреева — Ты почему не открывал?
Ректор бросил взгляд на стол и, взяв бутылку, отхлебнул.
— Где Одиссей?
— Андрей Андреич, я не знаю. Он не ночевал в общежитии.
— Не ночевал? Может, к родственникам уехал? Ты не в курсе, есть у Быдлова здесь родственники?
— Кажется, тетка в Реутове, — соврал Андреев, подобострастно глядя на Глазунова. "Не отчисляй меня!" — вопил организм Андреева, даже истерзанная желтая печень.
— Реутов? — Глазунов задумался. — Хорошо, когда он вернется, ты скажи, чтобы зашел ко мне.
— Непременно, Андрей Андреич.
— Спасибо. Да, Андреев, что это за вонь? Тебе пора уже избавляться от своих дикарских замашек! Наведи в комнате порядок, ты живешь со вторым Евтушенко, не забывай!
Андреев не стал спорить, что это Быдлов засрал комнату.
— Да! — воскликнул вдруг Глазунов. — Почему ты не открывал?
Андреев замялся.
— Я, Андрей Андреич, это….
— Не продолжай! До свиданья, Андреев! Наведи порядок!
— Непременно, Андрей Андреич! Всего хорошего, Андрей Андреич!
Глазунов пошел к двери, но задержался, падла, около стола:
— Курица?
— Кролик, Андрей Андреич. Из деревни привез.
Аристократические пальцы ректора отщипнули от кролика кусочек. Кролик вскрикнул.
— Не дурно! — похвалил ректор. Кролик радостно засмеялся.
Дверь за Глазуновым захлопнулась.
Андреев остался один с Быдловым, кроликом и тараканами. Теперь он любил всех, все были клевыми. Разве только Быдлов пока еще никуда не делся. Надо распилить его на куски и по куску снести на помойку. Но где взять пилу? Попросить у охранника? Не даст, жадный нацмен! Придется ножиком. Ножиком, которым резали кролика.
Быдлов лежал в темноте под кроватью, Быдлову было страшно и одиноко. Андреев с ножом в руке наклонился к нему — синяя, трупная рожа и, громко вскрикнув, отпрянул и упал на спину: труп Быдлова вылезал из-под кровати.
— Здравствуй, — пробормотал Быдлов, икая. — Жратва есть?
— Кролик, — жалобно просипел Андреев.
Быдлов накинулся на завизжавшего кролика.
— Оклематься не могу после вчерашнего, — признался Быдлов, — долго я был в отключке?
— Дооолго! — простонал Андреев.
Что-то стукнулось об пол.
— Нож уронил, — сказал Быдлов, жря кролика.
Андреев вдруг зарыдал.
Быдлов встал из-за стола и обнял Андреева.
— Ну-ну, — сказал Быдлов. — С кем не бывает!
Андреев рыдал.
Студент Ядов не любил препода Животного. Животный считался лучшим знатоком языка хпиё, а Ядов считал его дураком и пидаром. Потому что Ядов не хотел учить мертвый язык хпиё, на котором миллионы лет назад говорили какие-то голожопые пидары. За это Животный завалил его на экзамене и на пересдаче завалил, как нехер делать. Предстояла Ядову последняя пересдача, с комиссией, и если он не сдаст, то пойдет в армию сосать хуи солдафонов. Ядов не хотел сосать хуи солдафонов. Он сел учить хпиё и выучил от сих до сих. Пришел на пересдачу спокойно, стрема не чувствовал, не то что пересдающая с ним девка, та вся извелась, шевеля в трусах шпаргалками.
— Заходите, — поросячья морда Животного показалась из аудитории.
Вошли — Ядов и красивая девка. Ядов только сейчас заметил, что из под короткой юбки у девки торчит розовая жопа. "Комиссия" состояла из одного Животного. Это был облом. Ядов надеялся, что ректор или декан помогут ему.
— Кончинова! — взвизгнул Животный, поправляя очочки. Баба поднялась и, виляя мясом жопы, прошлепала к столу. Животный обрызгал мясо Кончиновой слюнявым взглядом.
— Ну-с. Начнем со спряжения. Проспрягайте глагол "шловдо".
— Шловдо, шловди, шловду, шлов…
— Ну…
— Дя!
— Нет, не шловдя, а шловдю! Не знаете!.. А как с отрывком?
— Придто титя лыкоармус…лыкоармус….
— Не знаете, — Животный удавом глядел на Кончинову.
— Игорь Ярославич, я учила, учила! — захныкала девка.
— Ну ладно, посиди, может, вспомнишь, — смилостивился Животный. — Ядов, прошу…
Ядов проследовал на эшафот.
— Спрягайте "ераджомо"!
Самый сложный глагол выбрал, сука!
— Ераджомо, ераджоми, ераджому, ераджомис, ераджомус, ераджоми.
Животный сморщился: Ядов попал в цель.
— Отрывок! — бросил Животный, багровея.
Ядов отбарабанил, как на духу.
Животный закрутил в жирных пальцах ручку. Зачетка Ядова лежала перед ним.
— Переведите!
— Вы не задавали, Игорь Ярославович.
— Я задавал!
— Нет…
— Ты со мной спорить будешь? — взвизгнул Животный. Ядов вдруг ясно увидел красные хуи сержантов, лейтенантов и прапорщиков, они лезли ему прямо в рожу. Ядов оттолкнул хуи и крикнул:
— Я пойду к ректору!
— Иди, — Животный самодовольно откинулся на спинку стула. О, как же захотелось Ядову стукнуть его по морде!
— И пойду.
— Желаю удачи, — сказал Животный и накарябал в зачетке Ядова "неуд". Это означало, что Ядов как никогда приблизился к веселому армейскому товариществу.
Ядов взял зачетку и пошел к ректору. Глазунова, конечно, не было. Что делать?! Попросить Животного? Объяснить, может, все-таки сжалится?!
Ядов кинулся обратно и открыл дверь кабинета. Животный, спустив штаны, дрочил в лицо Кончиновой, свободной рукой он ковырялся в ее пизде. Взвизгнув, Животный разрядил свою обойму в лицо девки и поставил ей в зачетку "удовл".
— Чего тебе? — удивленно спросил он у Ядова. Ядов захлопнул дверь и убежал.
Дома Ядова ждали отец с матерью:
— Как же так? — сказали они. — Умный преподаватель хочет, чтобы ты все знал, заботится о тебе, а ты — лентяй. Иди теперь в армию, там из тебя сделают человека.
Ядов от роду не плакал, а теперь разрыдался.
У Ядова было немного денег — он копил на том китайской поэзии. Но теперь он послал в жопу поэзию и пошел в оружейный магазин.
— Че, достало? — сочувственно спросил продавец, глядя на перекошенное лицо Ядова.
Продавец достал из-под прилавка пистолет.
— Стреляй в висок, чтоб долго не мучиться, — посоветовал он. — Одного патрона тебе хватит?
— Давай целую обойму, — твердо сказал Ядов.
— Эка тебя расквасило, — присвистнул продавец и дал обойму — двенадцать зарядов — апостолов.
Ядов бродил по улицам пока не зажглись фонари, но и потом он не пошел домой, а уснул на лавочке на бульваре. В восемь утра Ядов приплелся в переулок, где висело в воздухе красное здание Ёпа. Пистолет приятно холодил низ живота. Ядов был силен, как никогда.
Ему повезло: раскачивающейся походкой Животный плыл прямо на него из тумана коридора.
Увидев Ядова, он вздрогнул. Ядов разрядил свою обойму в лицо Животного. Двенадцать апостолов проникли в мясо и кости, мозги брызнули на стены. Ядов любил Тарантино, ему очень понравилось, как голова Животного разлетелась на куски. Но — он забыл оставить патрон для себя, и теперь предстояло нудное объяснение с родителями.
….Вот я, например, таракан Иван Лябов….Работы нет, вместо квартиры — грязная дыра. Голодаю. Да, братцы, хреново! Хреново, братцы, да! Бабы нормальной и той нету! Так, шалава одна прицепилась, старая и страшенная. Да и то, подозреваю, спала она со мною из-за прописки… Прописал, братцы, сдуру ее — попробуй теперь отвяжись! Штоб она сдохла, сука! Штоб ее рейдом протравили! Штоб Быдлов ее тапком размазал! А зовут-то как — Ка-пи-то-ли-на! Тьфу! Беженка проклятая! Из катюхиной комнаты сюда от рейда перебежала. Сначала ласковой, доброй была! Тут мне и крошка от пирога, и борщ- с мясом непременно! — и рыбка, и котлетка, и водочки нальет! А в постели — огонь, Кармен! А счас? Макаронины сухой не допросишься! Спим отдельно, причем она на моей постели, а я на коврике, бллядь! Ик… Простите, братцы, накипело! Ох, не надо было ее прописывать, ох, не надо!
Начал я пить по-черному… С вами вот, ребятки. Люблю я вас, милые мои! Даром что дылды, а не то, что нашей породы жмоты! Андреев, Быдлов, ууу- золотки!
Вот ты Быдлов, спрашиваешь: "Что, животное, похмелиться охота?". Ой, паря! Наливай, наливай скорей, загрызла совсем собака-жизнь!
Ой, ребя! Кто я такой? Я же простой труженик, всю жизнь провъебывал, три завода сменил, все на государство, на президента нашего — Подплиткина! Нет, хрен я теперь за него проголосую! Ободрал, как липку коза! Раньше в магазине крошка сыра — рупь песят! А счас? Сколько думаешь? А? Сорок тыщ! Демократы довели, сссссуки! Развалили страну, гады! Дааааа!..Ну да чего я все о политике, да о политике! Как стишатки, ребятки? Пишите? Нет? Ээээ, братцы, так нельзя! Быдлов, Андреев, вы уж как-нибудь творите, ладно? Хорошо?…Ну и добре! Добре!.. Спаю я!
По диким степям тараканьим. Кха-кха-кха-кха!!!
Ык, не могу! Голос пропил! А ведь в деревне первым певцом был, покеда в город по лимиту не перебрался. Здесь, ясно дело, стал сто первым! Здесь вона какие тузы! Комнату в общаге токо и дали, квартиры хрен дождался! Одно радует — стихов здесь наслушался, всю поэзию, понимаете, изучил! Чего улыбаешься, Быдлов? Не веришь? Да я хоть сейчас статейку литературоведческую подмахну! Давай бумагу!..
А, ну то-то! Мне и Ёпс ваш ни к чему!.. А то, помню, годика этак два назад учился здесь поэт. Вот это поэт был!..Вот, прочту!..
Вууух!..Запыхался!..Андреев? Что с тобой? Плачешь? Ну-ну, не надо, дуся! Дай я тебя поцалую!
Андреев и таракан звонко поцеловались. Иван Лябов был счастлив: стишок сочинил он сам.
Быдлов не дурак выжрать, Андреев — тоже. Бухают и Катюха, и Лось, и Манштейн с Троегубской. Все шесть этажей общаги Ёпа, включая охранника — молдована Жору, кастеляншу Тому, полчище тараканов любят вмазать. А как иначе? Ведь Пушкин-то бухал! Такая в Ёпе за много лет сложилась традиция — хорошим поэтом могли признать только конченого алкаша.
— Толя, дуй за водкой, — сказал Быдлов, протягивая Лосю бабки. Быдлов — он богатый, его папа — шишак в Екатеринбурге.
Лось оживился, а до того трупом лежал на кровати Андреева в вонючих носках. Андреев уехал за деньгами в свою деревню. Лось — заплетенная в косички бородка — он поэт из города Пермь, свой парень, только вот носки никогда не стирает. И не снимает.
Быдлов относился к Лосю пренебрежительно — бездарь. Впрочем, так же пренебрежительно он относился и к Андрееву и ко всем остальным, включая мэтра Цинциннатова и ректора Глазунова. Уважал Быдлов лишь Манштейна за то, что он еврей, словно Бродский.
Лось вернулся с пойлом и Троегубской — поэтессой из Саратова. Троегубская — старуха, ей двадцать три, считала себя второй Цветаевой и вместо буквы "е" почему-то говорила "э": "Цвэтаева".
— Здравствуй, Одик, — сказала она.
Быдлов не ответил: он вскрывал пойло.
Пили из пластиковых стаканов, закусывая газированной водой. Здорово пучит и бьет по темени.
— Что пишэшь, Одик? — спросила Троегубская, косея.
— Ни хрена, — соврал Быдлов, не любящий выдавать секреты творческой кухни.
— А я закончила поэму. Хотитэ послушать? "Ты и твой".
Я отдалась тэбэ напрасно,
Напрасно — значит, зря.
Но — это так ужасно!
Я отдалась — любя…
— Бухаете, бля? Не зовете?
Звездою северной Пальмиры явилась Катюха. Повеяло культурой. Катюха выжрала стакан и принялась рассказывать, как в журнале "Ноябрь" ее хотел поиметь какой-то старый козел. С приходом Катюхи Троегубская умолкла, потом вдруг стала хохотать.
— Спой! — приказала Катюха Лосю.
Лось достал гитару, но Троегубская так хохотала…
— Заткнись! — рявкнул Быдлов
Троегубская хохотала пуще прежнего.
— Ах ты приблядовина пиздохуева!
Катюха влепила Троегубской мощную затрещину и та завизжала, что было немногим лучше.
Лось запел. Песня была грустной. Катюха заплакала. Пришел Манштейн.
— Прочел "Там, внутри" Эткинда — стоящая вещь, — сказал он.
— Бери стакан, Манштейн, — приказал Быдлов. Манштейн выжрал и побледнел. От пойла он всегда бледнел.
— К — как поживаете, м-мистер Бродский? — проикала Катюха.
— Не жалуюсь.
Тонкие пальцы Манштейна нервно мяли сиську визжащей Троегубской.
— Ахтлданегкштвтснаокгелрыбнашлб, — сказал Лось. Лось давно отложил гитару и не пел, а пил.
— А я тебе о чем говорю? — радостно взревел Быдлов, — Нахуй, наливай! Манштейн — пить!
— Пью, пью, — промямлил Манштейн, суя тощий член в намалеванный рот Троегубской.
— Скажи, Гагарин, — пристала к Быдлову Катюха, — есть в космосе жизнь или нет?
Быдлов — Гагарин не отвечал.
— Не, Гагарин, ты не молчи! Отвечай, падла, есть или нет?
— Нету, нету.
Быдлов обнял Лося, пытаясь спустить с него штаны.
— Как же нету, Гагарин, еп твою ракету!
— Бкрагдлынкуг, — запел Лось тенором. Быдлов поцеловал его взасос.
Троегубская снова принялась хохотать. Манштейн сверлил ей жопу, беспрестанно блюя белым лимонадом. Катюха приподняла подол халата и всверлила себе в пизду пустую бутылку.
Дверь открылась — приехал Андреев. Привез синюю бумажку и кролика.
— Гагарин, — простонала Катюха и ударила Быдлова по башке бутылкой. Бутылка разбилась.
— Здорово, — сказал Андреев, радостно улыбаясь. Он был рад окунуться в культурную атмосферу. Деревенская жизнь колючим комом стояла в горле Андреева. Он поспешил залить ком пойлом. Стало легче.
— Кролика привез, — сообщил Андреев таракану на столе, — Мамуля передала.
— Га-га-рин, — ласково шептала Катюха.
Андреев выжрал еще и еще, и стены комнаты раздвинулись: комната стала дворцом. Золотые люстры полили мягкий свет, а со стен глянули умные, красивые рожи предков. Катюха, пронзительно визжа, превратилась вдруг в белого пуделя с розовым бантом на шее, Манштейн стал ослом и заорал: " Иа! Иа!", фаллос его торчал, как знак вопроса. Троегубская обернулась черной красножопой обезьяной, Быдлов неподвижно лежал на полу в виде черного медведя, Лось, конечно, остался лосем.
" А кем же стал я?" — думал Андреев, жря.
Андреев поглядел в блестящую крышку от консервной банки. Там была штука, разделенная на две части, розовая и слегка пушистая.
"Что это?" — в ужасе отпрянул Андреев и тут же догадался — он стал жопой. Пудель накинулся на жопу и принялся кусать ее, обезьяна в ярости била жопу лапами, осел примеривался вздыбленным хером, лось бодался. Лишь медведь безучастно лежал на полу.
— Оставьте меня! — в отчаянии перднула жопа и дворец исчез.
— Гагарин! — звала Катюха.
— Джвншалгногрвнуого, — отзывался Лось.
Андреев терпеть не мог жидов. Жиды представлялись ему вшами и клопами, которых надо нещадно давить и травить дустом. Почему жиды такие умные, сволочи? — размышлял Андреев долгими осенними ночами, глядя в потолок. Он думал об умном жиде Эйнштейне, придумавшем всего-навсего какую-то теорию, несчастную теорийку, за которую до сих пор ему поют оды. Он вспоминал умного жида Бродского, умно писавшего необычайно забубенные, длинные стихи. Андреев не понимал стихов Бродского и не верил, что их понимает Быдлов, но он знал наверняка: стихи умного жида Бродского понимает умный жид Манштейн, из комнаты 123. Андреев видел Манштейна рыдающим над книжкой стихов Бродского. Жиды понимают друг друга, это факт.
Андреев знал, что нельзя говорить, что он не любит жидов и молчал. Кто-то запретил ненавидеть умных жидов, и Андреев диссидентствовал внутри себя долгими осенними ночами. Огромная рожа умного жида, обрамленная кольцами курчавых черных волос, с припухлыми, красными до черноты, губами, с наглыми, вылезающими из орбит, глазами, склонялась над ним и Андреев не мог, не имел права съездить по ней кулаком. Рожа смеялась над ним, обзывала "Иванушкой — дураком", и грозилась продать деревушку Андреева американцам. Андреев плакал от злобы, но не мог разбить эти черные губы кулаком. Что мешало Андрееву? Уж, конечно, не общественное порицание, — в собственных фантазмах Андреев был свободен. Мешала бабушка Андреева по материнской линии, по имени Эмма, урожденная Липицкая-Зингер. Андреев любил бабушку Эмму, несмотря на то, что она была умной жидовкой. О, если б не бабушка Эмма!
В комнате аккурат над Быдловым и Андреевым жил Глист. Глист жил в одной комнате с Крамовым, и соседство такое было не по нутру Глисту. Крамов не бухал и не шмолял, а был вегетарьянец и йог. Каждый день Крамов отжимался от пола и скручивался в бараний рог. А Глист, напротив, бухал, шмолял и никогда не ел. Поговаривали, что Глист питается дерьмом в сортире, но достоверно известно не было. Крамов писал этнографические стихи, Глист писал мат. Глист ненавидел Крамова за запрет курить в комнате и бухать там с компанией. Но что он мог поделать против сильного кавказца Крамова? Рази во сне полоснуть бритвой по горлу? А вдруг это животное — Крамов, не спит, и воткнет в Глиста длинный кинжал? И нерешительный Глист лазил по другим комнатам, где были попойки. Приходя на рассвете в пьяном виде в комнату, Глист ссал и срал на стол, прямо на белоснежные рукописи Крамова. Кроме того, Крамов часто трахался, и Глист мешал ему своим присутствием.
Крамов бил Глиста по-горски страшно. Он словно мстил Глисту за все горести своего маленького гордого народа. Но Глист выживал, и Крамов начал закрывать комнату. Глисту пришлось спать на подоконнике в коридоре.
Однажды Глист бухал в комнате 245 с аспирантом Бейс и накушался до того, что Бейс представилась ему огромной красивой бабочкой. Глист любил бабочек и пошел в свою комнату за сачком. Было три часа ночи, внизу тоже бухали: кто-то звал Гагарина и какую-то жопу. Комната была закрыта. Крамов храпел за дверью после бурной ебли. Глист постучал. Храп даже не притих.
— Падла черная, — пробормотал Глист сквозь зубы. Ему вдруг захотелось спать, он забыл о бабочке.
А тетя Алена, моющая полы в коридоре, не знала, нахрен, что Глист спит на подоконнике и открыла настежь окно.
Поздние прохожие, наблюдавшие падение Глиста, должно быть, задумались о том, как, в сущности, интересно устроен мир: вот — тощее тело, отчаянно матерясь, летит из окна на восьмом этаже. Это — куколка, зародыш. Но — тело хрустко ударяется об асфальт, мат замолкает, и из куколки, оставив грязное тряпье, поднимается в ночное небо прозрачная бабочка. И кто поверит, что когда-то прекрасная бабочка эта была студентом Ёпа Глистом? Да рази тока пустой и пошлый человек…
Глазунов пристально рассматривал свои ногти. Ногти были красивые: желтоватые, коротко остриженные, с одинаковыми белыми полукружьями, словно десять белых солнц всходило над десятью пустынями. Пленки над солнцами были розовыми, как у младенца, без заусениц и старческих трещин. Ноготок на мизинце правой руки был особенно дорог Глазунову, с ним было связано милое воспоминание юности. Глазунов понюхал мизинец. Пахнет одеколоном — жаль…
В дверь постучали.
— Кто? — недовольно спросил Глазунов.
Вошел Андреев.
— Андреев?
"Мерзкая деревенская рожа!"
— Чего тебе?
— Андрей Андреич, у меня просьба… — Андреев был помят и выглядел по-скотски. Под глазом у него торчал фингал, а из штанов несло дерьмом. Обосрался Андреев.
— Говорите, не тяните, — сказал Глазунов. "Вы" больно резануло Андреева.
— Андрей Андреич, я болен. У меня, похоже, гепатит.
— Сочувствую! Сочувствую, брат, — воскликнул Глазунов. Глаза его по-доброму засветились. Андреев никогда прежде не видал таких добрых глаз. В них он узрел звездный блеск взаимопонимания, любви ко всему живому на земле и христианскую великую добродетельность.
— Болеть — это ужасно, ужасно, — тихо говорил Глазунов, ласково глядя на Андреева, — Я тебя понимаю, мальчик мой.
Андреев улыбался во все желтое свое лицо — он прямо на глазах становился китайцем — и досадовал на себя, что обосрался. Разве можно бояться человека с такими добрыми, лучистыми глазами?
Глазунов говорил, говорил, говорил. Он вспомнил Иисуса Христа и Марию Магдалену, святого Франциска и протопопа Аввакума, Деву Марию и леди Ди.
— Андрей Андреич, я слышал о субсидиях больным студентам. Могу я рассчитывать? — сказал Андреев, улыбаясь: он заранее знал ответ.
— Нет, — сказал Глазунов.
Андреев вышел из кабинета Глазунова. Он был уже почти китаец.
Воняло дерьмом.
Помер Андреев. Андреев помер. Ну и хер с ним, — кому он на хер нужен. Я-то жив, и ты жив, и Москва наша жива, огромный город, город never sleeps, столица и крыша мира, где сходятся все пути-дорожки, куда бабло течет рекой, только успевай подставлять ладошки. Зафиксировал смерть Андреева врач из поликлиники района Бескудниково с сонными злыми глазами, и дюжие санитары выволокли его из комнаты за руки — ноги и потащили по темному коридору общаги. Студенты, истомленные сессией, спали. Лось спал, Катюха спала; даже Крамов спал, а не совал свой член в рот розоволосой первокурсницы. Все спали. Быдлов только не спал. Смерть Андреева потрясла Быдлова. Он ходил из угла в угол, хватая себя за уши, шептал что-то, даже зубами скрипел. Под утро бросился к компьютеру. Чирикнув, загрузилась Винда, и Быдлов застучал по клавишам — быстро-быстро, точно гнались за ним всадники Апокалипсиса.
Андреев же лежал в морге, накрытый простынкой, среди новых своих безмолвных сокурсников, и насрать ему было на то, что наутро, упаковав в целлофан, его отправят как груз 200 в родную деревню, и даже на то, что, зарыдав, припадет к его ввалившимся губам преждевременно поседевшая мать.
2001–2007 гг
Лучший фантастический рассказ 2012 года
Костер догорел.
В полутьме сверкали угли, напоминающие глаза лесного кус-куса.
А-ла дала затрещину подбирающемуся к кострищу завороженному детенышу. Тот заревел, тря затылок.
— Тиор бука бдян, — сказала А-ла, взяла сына на руки, сунула в ротик сосок сморщенной груди. Детеныш умолк и довольно зачмокал.
Круг входа осветился, затем в нем появилась луна. Шумел лес.
А-ла протянула руку, пошарила в темноте. Жадно впилась сточенными зубами в кость, едва покрытую мясом. Есть! Как же хочется есть.
Младенец отвалился от груди, подбородок жирно блестел.
"Тры г быуг шыга", — подумала А-ла.
Положила ребенка на камень, поднялась, подошла ко входу в пещеру. Луна осветила ее тело: тощее, слабосильное. Лишь ягодицы еще сохраняли соблазнительную округлость.
В лесу рявкнул кус-кус. А-ла вздрогнула. Тревога мало-помалу завладевала ей. Где И-ван? Не случилось ли с ним чего?
Захныкал детеныш. А-ла ушла вглубь пещеры, улеглась на шкуру рядом с сыном.
— Чигсы. Бутга фа.
Ребенок прислушался к звуку ее голоса и умолк.
Где же И-ван? Есть хотелось нестерпимо, до легкого головокружения.
Луна заглядывала в пещеру, освещая ущербные стены, шкуры, кости, мусор, черепа. Рисунки И-вана остались в тени. Да-да, в углу, там, куда свет луны не достал, были рисунки. И-ван, когда не уходил на охоту (что, впрочем, было редко), рисовал на стене куском битого кирпича. Рисовал буогы, рисовал шмары, стойшы, видляры. Он рисовал все. Он умеет рисовать. И-ван. Но вот только где он сейчас?
А-ла приподняла голову и издала звук, напоминающий стон. Детеныш зашмыгал носом, но не расплакался.
— Росбы, — ласково сказала А-ла, опуская голову на шкуры.
Она впервые увидела И-вана в день грыш, он пробирался с арбалетом по лесу, а она мылась в ручье. Когда А-ла заметила его, то вскрикнула, бросилась на берег, схватила копье. Но И-ван сказал:
— Брока.
И она опустила копье. "Брока" сказал И-ван. Он обезоружил ее одним словом.
Загрохотали камни. Детеныш проснулся, захныкал. А-ла вскочила: кто-то карабкался к пещере. И-ван. Ну, наконец-то!
Она метнулась к луне, которую затмила темная фигура и замерла, прижав кулаки к груди: это был не И-ван.
Обросший темной шерстью крупный самец сумрачно смотрел на А-лу.
Пару минут А-ла и незваный гость разглядывали друг на друга. Она успела заметить низкий лоб, кустистые брови, дубину в руке пришельца.
Потом закричал ребенок и А-ла метнулась вглубь пещеры.
Схватила ребенка на руки, обернулась.
Самец был уже в пещере. Стоял у костра, осматриваясь.
А-ла отступила в тень, туда, где стена была изрисована рисунками И-вана.
Самец осклабился: пещера ему понравилась.
Переложил дубину с одной руки в другую.
Повернулся к А-ле.
— Рипазха.
— Ыргы, — крикнула А-ла, прижимая ребенка к груди.
Мгновение назад самец стоял у костра, но вот он очутился рядом с А-лой.
— Щагры бугы са, — прорычал злобно.
— Ыгры! — в отчаянии крикнула женщина.
Самец подался вперед и ухватил ребенка за ногу. Тот заверещал. Глаза пришельца приблизились к лицу А-лы, она чуяла его смрадное дыханье.
Ему была нужна дыга. Если она не позволит ему взять дыгу, он убьет сначала ребенка, а затем — ее.
Но дыга А-лы принадлежит И-вану. Только И-ван может целовать дыгу А-лы, щекотать пальцем и совать в дыгу свой ык.
Ребенок вскрикнул. Самец сдавил ему ногу.
А-ла представила, как пришелец бросает ребенка, как бьется о камень, как раскалывается маленькая головка.
— Гоы, — сказала она.
Самец довольно ухнул, отпуская ребенка.
А-ла положила сына на тряпье в углу и повернулась к самцу.
Тот сдернул набедренную повязку. Его ык уже торчал и был гораздо больше, чем у И-вана.
А-ла легла на спину, раздвинула ноги. Самец набросился на нее, сходу вогнал ык в дыгу. А-ла сморщилась.
Пришелец сделал несколько толчков, отзывавшихся болью в дыге А-лы.
Зарычал.
Что-то горячее влилось внутрь А-лы.
Самец отвалился, шумно дыша. Ык беспомощно лег в черную поросль внизу живота.
— Сыагу бу доы? — спросила А-ла равнодушным голосом.
— Е-гор, — ответил самец.
— Ыгры, Е-гор.
А-ла посмотрела на самца. Тот ковырял ногтем в зубах.
— Быука И-ван, — сказала А-ла.
— И-ван? — ухмыльнулся Е-гор, вскакивая. — И-ван?
Он схватил А-лу за руку, потянул.
— Чу?
— Быга.
А-ла послушно проследовала за самцом ко входу в пещеру. Посмотрела вниз. Там, освещенный луной, лежал И-ван.
— Трыг бу, — похвалился Е-гор, покачивая в руках дубину.
А-ла шмыгнула носом и ушла вглубь пещеры, к ребенку. Е-гор подошел к костру, положил дубину, сел.
Утром Е-гор ушел на охоту.
А-ла покормила ребенка, подмела в пещере.
На том месте, где лежал мертвый И-ван, уже ничего не было. Значит, приходил кус-кус.
Е-гор вернулся в сумерках. На его плече висел окровавленный оы-оы.
А-ла успела развести костер, и теперь оставалось только поджарить оы-оы. Скоро пещера наполнилась запахом мяса. А-ла ела мясо жадно, давясь и кусая губы. Е-гор, ухмыляясь, следил за ней. Когда она закончила с едой, он схватил ее за руку и потянул вглубь пещеры, к куче тряпья. В этот раз дыге А-лы не было так больно.
— Уууууууууууууууууууууууу!
А-ла выла, рвала на себе волосы, била себя по голове. Е-гор рыскал по пещере, заглядывая под камни, роясь в тряпье.
Но ребенка он так и не нашел.
Ночью А-ла сама вскарабкалась на Е-гора, недовольно со сна заворчавшего. Стала теребить ык руками, затем взяла в рот. Когда ык поднялся, поспешила вставить его в дыгу.
— Быуг цага.
Е-гор разглядывал рисунки И-вана на стене. А-ла подошла, обняла самца за плечи.
— Гы И-ван.
— И-ван?
Е-гор насупился.
Поднял с пола обломок кирпича и принялся уничтожать рисунки.
А-ла смотрела.
Е-гор крадется с ребенком по пещере. Вот он смотрит вниз, туда, где беснуется кус-кус. Бросает ребенка.
Ее рука потянулась за кирпичом. Нащупала. Вот.
— Грыу, — повернулся Е-гор.
— Ыг, — отозвалась А-ла, вложив кирпич ему в руку.
Жила-была в рыболовецкой деревне девушка по имени Сугури. Она была довольно красивой, во всяком случае, белизной кожи и стройностью ног выгодно отличалась от своих товарок, занимающихся потрошением рыбы, ловили которую мужчины. Выгодно отличалась она и тем, что от тяжкого труда, голода и холода не утратила живость души и интерес к ебле.
Однако, вагина бедняжки Сугури часто оставалась без должного внимания со стороны уда. Рыбаки уходили в море, и однажды они не вернулись домой, а море вышвырнуло на берег останки баркаса. Женщины рыдали, рвали на себе волосы, но — жить-то надо.
И они стали жить. Одни. Без мужчин. Бедная вагина бедняжки Сугури! Для нее настали темные времена.
Сугури дрочилась ночами, использовала по известному назначению ровную и гладкую ракушку необычной формы, но… Но это не приносило должной радости. Сугури плакала и воображала Его — сильного, могучего, неутомимого, с огромным удом и сильными руками.
Она никогда не видела других мужчин, кроме заморенных, согбенных жизнью рыбаков. Ее мечта потому была туманна, но сильна. Сильна, как прибой.
С каждым днем мечта Сугури росла, увлекала ее, становясь сильнее, неистовее, завладевала ее разумом. Она стала плохо работать, товарки ворчали, грозились избить ее.
Однажды Сугури вышла из дома и направилась к пирсу.
Была ненастная ночь, дождь хлестал, но море было относительно спокойно.
У пирса была привязана лодка — единственная кормилица деревни после гибели баркаса и мужчин. Сугури отвязала лодку и, оттолкнув ее, прыгнула в лодку.
Когда она отплыла довольно далеко от берега, в деревне замелькали огни, раздались вопли: "Куда ты?", "Сука", "Вернись, мы умрем с голоду!".
Но Сугури не слышала их. Она плыла к своей мечте, к своему Господину-Ебарю.
Она плыла и плыла, плыла и плыла, пока не начался шторм. Волны подбрасывали лодочку, Сугури дрожала от страха.
Налетел крутой вал, лодка перевернулась и Сугури оказалась в воде. Она боролась с волнами изо всех сил, но тщетно. Сугури погружалась, пуская пузыри, как вдруг ее подхватили сильные руки.
Она повернулась и увидела огромного осьминога.
Осьминог обхватил девушку, и та поняла, что вот он, ее Господин-Ебарь, ее мечта. Она подалась навстречу самцу.
Осьминог сделал Сугури кунилингус. Потом случилось соитие, подобного которому не видела Земля.
Сугури очнулась на берегу.
"Какой удивительный сон", — подумала она.
А через девять месяцев…
Чёткость хуя (частично франц.)
— Василий Львович, до сей поры служите музе? (франц.)
— Точу перо, мусье Тургенев, точу перо. (франц.)
— Кончайте, мой дорогой Василий. Пора. Софья Астафьевна, я полагаю, сегодня хорошо поточит вам хуй. (франц.)
— Вы полагаете? (франц.)
Я уверен, в этом. Я слышал, в учреждении, новая задница. Они говорят так мило!
Это здорово! (франц.)
Но, дорогие мои, это для нас невозможно принять Александр. Похоже, в что в мальчике проснулся мужчина. Ранее он занимался мастурбацией, лежа в постели со мной. (франц.)
Почему, дорогая. Я думаю, что у Александра уже было время, чтобы попробовать пизду (част. франц.).
— Пизда — пизда. Вам не надоела, мальчик мой, женская дырка? Не пора ли попробовать чего-то нового? (франц.)
— Чего, например? (франц.)
— Ну, скажем, того, что так любил Ахиллес. (франц.)
— Полагаю, вы имеете в виду дыру в жопе Патрокла? (франц.)
— Вы проницательны, мой друг. Я порой боюсь вас. Вы — истинный дьявол в делах разврата. (франц.)
— Уж куда мне до вас. (франц.)
«Кто едет верхом через ночь и ветер?» первая строка стихотворения Гёте «Лесной царь».