«А нас на Руси не почитают и за пса смердящего. Отбегаем мы из того государьства Московскаго из работы вечныя, ис холопства неволнаго, от бояр и от дворян государевых, да зде прибегли и вселились в пустыне непроходней…» — так о происхождении донского казачества писал в 1642 году есаул Федор Порошин в «Повести об азовском осадном сидении Донских казаков». Писалось это вполне официально и обращено было к Земскому собору Московской Руси, у которой донцы просили помощи в неравной борьбе с турками. Стало быть, донское казачество появилось в результате бегства обездоленных и недовольных, утекавших на опасный, но свободный юг. Так, но не совсем. Историки-казаковеды на протяжении многих лет выдвигали различные теории происхождения донского казачества. Сама эта проблема превратилась в основной вопрос казаковедения, стала предметом не только научного интереса, но и идеологических спекуляций. Попробуем разобраться в разноречивости версий и весомости их аргументов.

Что не устраивало историков в «автобиографической» версии происхождения донских казаков, приведенной выше? Многое. Во-первых, было непонятно, как вчерашние беглые холопы и крестьяне стали вдруг искусными воинами, доставлявшими массу беспокойств могущественному османскому султану. Во-вторых, трудно было объяснить, почему привыкшие к земледельческому труду крестьяне вдруг забывают свой modus vivendi и живут военно-походным промыслом. В-третьих, историкам не давал покоя вопрос о том, как переселенцы смогли выжить в новых природно-климатических условиях, в окружении совсем не мирных соседей. Напомню, что Дон в те времена — территория со славой весьма зловещей, называли ее Диким полем. Здесь всегда было небезопасно. Внезапным огненным смерчем могли нагрянуть крымские татары и ногайцы. Отнимали они или жизнь, или свободу, а уцелевшим оставалось только разоренное хозяйство.

В XVIII веке российские историки пытались отыскать корни казачества в эпохе раннего Средневековья. Петровский сподвижник Василий Татищев, успевавший между основанием городов и совершенствованием уральских заводов заниматься историей, полагал, что донские казаки имели северокавказское происхождение, а точнее, были «из Черкас от Бештау». В версии Татищева прародиной казачества выступал район Пятигорья, где разворачивается действие лермонтовского «Героя нашего времени». В 1282 году, по сведениям Татищева, предки донцов переселились под Курск. Оттуда вскоре ушли на Днепр, где основали город Черкасы. С Днепра казаки переселились на Дон, «построили город Черкаской» и стали в нем жить. У Татищева донские казаки прошли долгий путь, который, вероятно, сделал их привычными к смене места обитания и закалил военные навыки.

Версию, близкую к татищевской, высказал один из первых профессиональных российских историков немец Готлиб Байер. Он так же увидел прародину казаков на Северном Кавказе и поддерживал мнение о древнем происхождении казачества. «…Казаков можно было почитать за древний народ»; они еще «в 948 году жили в нынешней Кабарде близ Кавказских гор, где они от великого князя Мстислава в Российское подданство приведены были», писал ученый немец. Байер считал казаков продуктом смешения представителей различных народов, волею судеб оказывавшихся среди сынов вольного Дона. Он отмечал, что казаки «всегда принимали россиян, поляков и других, которые у них искали прибежища».

О толерантности казаков писал и историк Петр Голубовский — автор одного из первых исследований кочевого мира на границах Древнерусского государства «Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. История южно-русских степей IX–XIII вв.» (1884). «Обыкновенно, — повествовал Голубовский, — борьба производит ненависть ко всему, что не составляет „нашей, моей“ нации; она имеет следствием консерватизм в нравах и обычаях, не допускающий никаких уступок… Но (у казаков. — А. У.) мы этого не видим. Эта национальная терпимость, оказываемая запорожцами и донцами, есть традиция глубокой древности. Никто из них не сказал бы, почему он так смотрит на других людей не одной с ним нации, потому что эта оригинальная черта срослась с ним и, нам кажется, ведет свое начало с того времени, когда действовали предшественники запорожцев и донцов, их отцы по духу, первые организаторы казачества, бродники и берладники, в общину которых вошли и входили и тюркские, и, вероятно, всякие другие элементы». По Голубовскому, казачество выросло из бродников и берладников — русских общин, которые боролись за жизнь в Диком поле с соседями-кочевниками в XII–XIII веках.

Казаки действительно не страдали этническими стереотипами и фобиями. Во многом поэтому они стали авангардом российской колонизации. Проникая на незнакомую территорию, казаки быстро адаптировались к новой природной и социальной среде. Как отмечал неизвестный автор книги «Колонизация Кавказа и казаки» (1886), «где оснуется 10–20 казаков — они уже принимают в свою общину всех — русских крестьян и черкесов».

Некоторые теории древнего происхождения донского казачества выглядят весьма экзотично. Алексей Попов, бывший в начале XIX столетия директором училищ в Войске Донском, заявил о происхождении донских казаков от амазонок. Никаких доказательств в подтверждение своего «открытия» автор не привел. Попову покровительствовал герой Отечественной войны 1812 года атаман Матвей Платов, поэтому ученой критики директор училищ мог не опасаться.

Плодовитый историк-любитель Евграф Савельев, который в конце XIX века служил на Дону приходским учителем, попытался выявить историческую генеалогию казачества. Картина получилась масштабной. Корни казачества Савельев «откопал» в истории скифов, сарматов, гуннов, хазар, а также счел казачьими предками этрусков. Исследовательским методом Савельева стала фантазия, подкрепленная созвучиями (иногда весьма отдаленными) в названиях народов и территорий. Вот как он вывел казаков из древних ариев, следите внимательно: «Итак, арийцы, выселившиеся из Арианы, распространились по всей западной и южной Азии, восточной и южной, а потом и остальной части Европы… Военное сословие у них называлось „Ас“… Передовые отряды Асов носили название Геты, Хеты, Четы, Гайдамаки и т. п., от геть — идти вперед, в поход… Куда проникали Азы-Геты или Ас-Саки, мирным ли путем или с мечом в руках, от Индии до Италии и Испании и от дельты Нила до Скандинавии, там они, как носители древней арийской цивилизации, становились во главе правления, составляя из себя высшее благородное сословие — „конных азов“ или князей и „Азов-Саков“ или Казаков».

Поиски древнего казачества — это только одна из граней основного вопроса казаковедения. Он разрешался не только по времени образования казачьих общин, но и в тесном переплетении с противоречивой историей взаимоотношений донцов и государственной власти.

Николай Карамзин, Сергей Соловьев, Василий Ключевский — великие русские историки XIX века, для которых высшей исторической ценностью было государство как универсальный механизм поддержания порядка и следования путем прогресса. Соответственно, в казачестве, которое долгое время было примером негосударственного способа самоорганизации, они видели в основном вред и смуту.

«Происхождение их (казаков. — А. У.) не весьма благородно», — писал Карамзин. Предками донцов Карамзин называл азовских казаков, «которые в XV веке ужасали всех путешественников в окрестностях Дона», и русских беглецов, «искавших дикой вольности и добыч в опустевших улусах Орды Батыевой». Выходило, что донские казаки были потомками грабительских ватаг с Дикого поля. Любопытно, что появление карамзинской «Истории государства Российского» с этим пассажем о «не весьма благородном» происхождении казачества совпало с формированием нового донского дворянства, стремившегося стать частью дворянства российского. Поэтому труд Карамзина на Дону не жаловали, а местные историки стали активнее искать ответы на вопрос о происхождении казаков.

Влияние Карамзина на исторические взгляды и общественное мнение первой половины XIX столетия было огромно. Именно его обидная оценка, выданная казачеству, стала причиной общего негативного отношения к казакам в российском читающем обществе. Настроение это только закрепилось после публикации монументальной «Истории России с древнейших времен» (29 томов в первом издании) Сергея Соловьева, который упорно и неустанно писал свое сочинение целых 30 лет. Он считал казаков силой антигосударственной и даже антиобщественной. Согласно Соловьеву, казаки были «людьми безземельными, бродячими, людьми, которые разрознили свои интересы с интересами общества, которые хотели жить за счет общества, жить чужими трудами». Соловьев убеждал читателя во вредности казачества, которое шло против государства, а значит, и против разумного развития: «…Казак, разумеется, не мог согласовать своих интересов с интересами государства, беспрестанно действовал вопреки последним». По мнению Соловьева, казачество «усиливалось за счет государства, вытягивая из последнего служебные и производительные силы». Получалось, что казаки-разбойники стояли на пути государства как единственного в России европейца, стремившегося приучить народ к порядку и благоустройству. Стоит ли говорить, что Соловьев полностью одобрял государственную политику по полному подчинению вольного Дона.

Близка соловьевской по смыслу и звучанию версия происхождения донского казачества, предложенная Василием Ключевским. Это неудивительно, ведь Ключевский был учеником Соловьева. Начало казачества Василий Осипович видел в слое «людей без определенных занятий и постоянного местожительства», который появляется в XV веке и оседает в пограничных со степью городах. Слабость Орды, распавшейся на несколько независимых ханств, позволила этим вагабондам (бродягам, проходимцам) выбраться «с оружием в руках… в степь для рыбного и звериного промысла». Они объединялись в артели для совместного промысла и поселялись на Верхнем Дону. Так, по мнению Ключевского, человек с ружьем стал вольным донским казаком.

«В куль да в воду» — так казнили на Дону за измену, трусость, воровство и убийство. Виновного завязывали в мешок и бросали в реку. Суровость наказания отражает высокую ответственность казака перед сообществом. Донские казаки заселили открытый и опасный фронтир, где можно было надеяться только на собственные силы, малодушным здесь места не было. Жизнь при постоянной военной угрозе, необходимость выживания в трудных условиях — все эти обстоятельства стали условиями формирования демократических институтов управления на Дону. «Казаки, соединяясь в одно общество из разноплеменной вольницы, не могли иначе распоряжать общественные предметы и дела, как только общим советом», — писал донской историк Василий Сухоруков (1795–1841). Казаки в XVI–XVII веках доверяли только своим выборным предводителям — атаманам. Их выбирали на Войсковом круге, который проходил в столицах Донской республики: до 1622 года в Раздорах (Раздорской станице), в 1622–1637 годах в Монастырском городке, в 1637–1642 годах в отвоеванном у турок Азове, в 1642–1644 годах вновь в Раздорах и с 1644 года в Черкасске.

Принимать участие в круге могли все донские казаки, но на практике собирались жители столицы и ее ближайших окраин. Остальные же казаки признавали легитимность принятых на круге решений. Казаки собирались в круг на большой площади (майдане) или у собора и решали самые разные вопросы: договаривались о военно-промысловых походах, выбирали атамана и есаулов, принимали царских послов, решали судебные дела и объявляли приговоры. Проведение собраний-кругов, выборы атамана и других должностных лиц придавали вольной казачьей жизни как бы официальный, утвержденный характер. Как отметил историк Олег Усенко, «с точки зрения донцов, практика созыва кругов и выбора на них атамана и его помощников отличала казаков от „воров“ и „разбойников“ и делала любые их мероприятия законными».

Механизм работы донского казачьего круга, а также его функции схожи с древнерусской вечевой традицией, которая дольше всего просуществовала в Новгородской республике (до 1478 года). Кроме Войскового круга, который проходил в донской столице, в других казачьих поселениях для решения важных вопросов повседневной жизни также собирались местные круги. Такое устройство отчасти напоминает древнескандинавскую систему управления эпохи викингов (VIII–XI века). Скандинавы проводили тинги — региональные народные собрания и альтинги — всеобщие советы, на которых обсуждали особенно важные дела. Альтингом называется и современный парламент Исландии, старейший в мире.

Обсуждение дела на казачьем круге часто было бурным и могло закончиться рукопашным столкновением. Так бывало и на новгородском вече, когда противоборствующие стороны сходились на Великом мосту через Волхов. 12 апреля 1670 года на круге в Черкасске Степан Разин едва не убил войскового атамана Корнилу Яковлева, который выступал против конфронтации с Москвой. 7 апреля 1688 года на круге решалась судьба бывшего атамана Самойлы Лаврентьева, которого московское правительство требовало выдать как опасного старообрядца-заговорщика и преступника. Атаман Фрол Минаев — противник Лаврентьева и близкий Москве политик — пытался убедить казаков в необходимости выдать Лаврентьева. Но круг колебался. В решающий момент со словом в защиту Лаврентьева вышел казак, имя которого неизвестно, но его выступление почти убедило остальных в невозможности исполнить требование Москвы. Казак красноречиво настаивал на неуклонном соблюдении вольных донских традиций, а значит — отказе выдавать государственных преступников. Далее события развивались трагически: «И Фрол Минаев со своими товарищами, которые великим государям (Иван V и Петр I. — А. У.) служат, усмотря воровский их (казаков — противников выдачи Лаврентьева. — А. У.) вымысел, чтобы их до большего дурна не допустить, закричав, кинулся с насекою (длинная деревянная трость с серебряным шаровидным навершием. — А. У.) и велел его бить до смерти: и казаки того казака били и из круга выкинули мертвого».

Войсковой круг не имел установленных сроков работы, казаки собирались по случаю. Но чаще всего важные круги проходили весной, обязательно собирались на семик — 17 мая. К этому дню на Дон приезжали царские послы, доставлявшие государево жалованье (деньги, железо, свинец, порох, бумагу, ткани), которое полагалось казакам за службу: участие в военных экспедициях, сопровождение дипломатических миссий. Московский посол приветствовал донцов от царского имени: «Великий государь вас, атаманов и казаков, и все Донское Войско за верную службу жалует и милостиво похваляет, и велел вас, атаманов и казаков, спросить о здоровье». После этого ритуала жалованье дуванилось (разделялось) между казаками.

«Выборным президентом Донской республики» называл войскового атамана историк и общественный деятель Сергей Сватиков (1880–1942). Власть атамана была ограничена всевластием круга, привилегией атаманского статуса было представление дела войску. Атаманов казаки слушали с особым вниманием, но это не означало единодушного согласия. Известны случаи атаманского низложения прямо на казачьем круге. «Круг в XVII веке всегда был выше атамана и в любой момент мог сместить его», — отметил историк Николай Мининков. Но многое зависело и от личности атамана. История Дона знает сильных, влиятельных атаманов, настоящих мастеров политической борьбы: Иван Каторжный, Епифан Радилов, Корнила Яковлев, Фрол Минаев. Пользуясь харизматическими качествами и популярностью или создавая патронажные сети, сильные атаманы могли приобретать большое влияние, продавливать свои решения и оставаться у власти долгие годы. Сложив с себя бремя атаманской власти, казак ничем не выделялся среди остальных донцов, его лишь могли терпеливее выслушивать на круге, но не более.

В XVI–XVII веках вольный донской казак жил охотой, рыболовством, но главным источником существования и обогащения являлись военные походы. Донские казаки грабили купеческие караваны по Волге, разоряли персидские владения на Каспии, донские струги — небольшие парусно-гребные суда с малой осадкой и великолепной маневренностью — атаковали Трапезунд (современный Трабзон) и предместья Стамбула. Историк Владимир Королев в книге «Босфорская война» приводит сведения, согласно которым в XVII веке Османская империя с трудом сдерживала натиск морских экспедиций донских и запорожских казаков, в первой четверти того же столетия многие современники признавали, что именно казаки были «хозяевами Черного моря».

Земледелием до рубежа XVII–XVIII веков на Дону почти не занимались. Это было связано с несколькими обстоятельствами. Во-первых, условия постоянной военной тревоги никак не располагали к систематическому труду земледельца, в любой момент поля и посевы могли быть уничтожены нагрянувшим врагом (турками, черкесами, калмыками). Во-вторых, донские казаки справедливо полагали, что развитие земледелия могло привести к социальному расслоению, «появлению панов». Московская Русь была как раз аграрным государством, от которого бежали на Дон. Казаки интуитивно чувствовали, что земледелие приведет за собой несвободу. Один из заветов легендарного донского атамана Ермака (1532–1585), покорившего Сибирь, гласил: «Землю, казаки, пахать нельзя, мы — воины! Станем землю пахать — паны появятся. Ловите рыбу, разводите скотину, ходите на гульбу, за зипунами».

До начала XVII столетия донское казачество представляло собой военный мужской союз, в котором не было места женам и детям. Женщин казаки захватывали в военных походах, а затем, вернувшись с ними на Дон, сожительствовали с пленницами без брачных отношений. Историк и этнограф Михаил Харузин (1860–1888) упоминает случаи, когда у казаков целого поселения на всех была одна женщина. Бессемейный образ жизни объясняется трудностями, с которыми ежедневно сталкивались казаки. «Ведя походный образ жизни, и подвергаясь сами в своих городках беспрестанным нападениям со стороны многочисленных степных врагов, казаки не могли желать стеснять себя семьей», — писал Харузин.

По некоторым сведениям, после того как женщина перестала быть на Дону редкостью, от детей, нажитых в сожительстве с пленницами, казаки стремились избавиться как от обузы. Младенцев бросали в Дон. Несколько позже в живых стали оставлять мальчиков, а девочек продолжали «метать в воду».

Ситуация кардинально изменилась после завершения Смуты (1598–1613). Новый царь Михаил Федорович избрал курс на партнерские отношения с Доном (вскоре, правда, перешел к политике запугивания) и стал присылать казакам жалованье. К середине XVII века семейная жизнь стала на Дону обычным делом, начали складываться потомственные казачьи фамилии, донские семьи-старожилы.

После Гражданской войны, в 1920–1930-х годах, советские историки воевали с казачеством на страницах своих сочинений. «Разрушение легенды о казачестве», «Крах казачества как системы колониальной политики» — некоторые примеры таких научных трудов. Казаков объявляли приспешниками темных сил, врагами народно-освободительного движения. Тогда много писали о казаках-кондотьерах, продавшихся дворянско-помещичьим эксплуататорам и колонизаторам. Рассматривая происхождение казачества, историки подбирали слова схожего тона и смысла. Историк-революционер и ветеран Гражданской войны Николай Янчевский полагал, что казаки были чем-то вроде «морских пиратов и торговцев разбойничьего типа эпохи первоначального накопления капитала». Похожие оценки казачеству давались и в популярной литературе. Первым советским учебником истории стала книга Михаила Покровского «Русская история в самом сжатом очерке». Сочинение выдержало 10 изданий и являлось народным навигатором в области отечественной истории на протяжении 1920–1930-х годов. Покровский описал казаков как социальных эгоистов, которым чужды благородные устремления, но близки шкурнические интересы: «Все эти люди (казаки. — А. У.), хотя и ушли из-под Москвы от тяжелой неволи, ни о чем так не мечтали, как о том, чтобы вернуться на старое пепелище, но вернуться конечно не в виде беглых крепостных, а в виде свободных людей, которые не только не ходили бы на барщину и не платили налогов, но может быть засели бы в боярскую усадьбу и сами сделались помещиками. Такие мечты в особенности носились в умах тех наиболее счастливых из переселенцев, которые успели на новых местах обзавестись каким-нибудь хозяйством и уже конечно не желали променять своей относительно сытой и счастливой доли на жизнь простого крестьянина подмосковной деревни».

С конца 1930-х годов начинается медленная реабилитация истории казачества. Это было связано со своеобразной национализацией истории в сталинскую эпоху. Интернациональный классовый подход уступает место новому советскому патриотизму. Все чаще в казаках стали видеть крестьян-нонконформистов, которые бежали на Дон и вели отчаянную борьбу против феодалов. Образ казака XVI–XVII веков сливался с угнетенной крестьянской массой, а выступления с участием казаков назывались крестьянскими войнами.

Прорывом в исследовании донского казачества стали работы профессора Ростовского государственного университета Александра Пронштейна, в которых автор представил подробную социальную историю пограничного общества в его развитии и взаимодействии с российской властью. В книге «Земля Донская в XVIII веке» Пронштейн отметил, что бежавшие на Дон крестьяне хотя и освобождались от власти помещика, но вместе с тем обрекали себя на тяжелые испытания. Жизнь на юго-восточной окраине Российского государства была крайне опасна: природные катаклизмы, набеги кочевников. Именно этим можно объяснить малочисленность донского казачества в XVI–XVII веках.

На излете советской эпохи появилась книга Александра Станиславского «Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории» (1990). В ней историк представил казаков в качестве отдельного социума, имевшего собственные сословные интересы. По мнению Станиславского, одним из осевых элементов российской Смуты начала XVII столетия являлась война между казачеством и дворянством «за преобладающее влияние в армии и долю в доходах». Казаки силились уничтожить дворянство «как правящий класс» и занять его место.

В постсоветское время, полное лучших надежд и открытое всему новому, о донском казачестве писали и говорили много и по-разному. Историки детально изучили различные стороны прошлого донцов: от военных походов до бытовых обычаев и повседневности. Значительное место, как и прежде, отводилось проблеме социального происхождения казачества. В капитальном исследовании «Донское казачество в эпоху позднего Средневековья» Николай Мининков (сын Александра Пронштейна) отмечает, что казаками становились далеко не только крестьяне. Среди донских атаманов XVII столетия встречаются представители русских дворянских родов. Таков, например, атаман Иван Васильев, который до ухода на Дон был князем Иваном Васильевичем Друцким. В казаки шли и служилые люди из разных российских городов, обиженные начальством, наворотившие подсудных дел или наделавшие больших долгов.

История вольного Дона интересовала и зарубежных историков. Известный знаток российской истории австриец Андреас Каппелер написал специальную работу о различных казачьих сообществах, в том числе о донских казаках. Каппелер сравнивает Дон с Запорожской Сечью и подчеркивает устойчивость политической независимости донцов на протяжении XVI–XVII веков.

По-иному расставлены акценты в книге американского исследователя Брайана Боука «Имперское пограничье: казацкие общности и имперское строительство в эпоху Петра Великого». Историк прослеживает сложный процесс трансформации донского казачества из «открытого» в «закрытое сообщество», которая, по мнению автора, завершилась в 1720–1730-х годах. На смену донскому фронтиру пришло регламентированное государством пограничье, а казаки из свободного мужского братства превратились в государевых слуг, занятых обороной южных рубежей.

Здесь нет возможности хотя бы кратко остановиться на всех значимых работах новейшего времени. Отчасти этот пробел восполнен в библиографическом списке.

Несмотря на полифонию оценок и мнений о происхождении казачества, почти все они сходятся в том, что Дон стал пристанищем, где можно было обрести или сохранить свободу. Берега вольной реки объединили разномастных беглецов в крепкое сообщество. Даже после превращения в военную касту, в продолжительных походах казаки тяжело переживали расставание с домашней рекой. В конце XVIII века многие из них снова бежали на Дон. На этот раз с другой реки — Кубани. И вновь это противоречило государственным интересам.

Русский и американский историк Георгий Вернадский периодизацию отечественной истории строил на взаимоотношениях леса и степи. Под лесом понималась не только природно-географическая реальность, но и историко-культурное наполнение, которым выступало оседлое хозяйство русских пахарей. Открытый простор степи был неразрывно связан с миром кочевников Евразии, которые то и дело терзали юго-восточные рубежи Российского государства. В пору расцвета Монгольской империи и улуса Джучи — более известного в российской традиции как Золотая Орда — перевес в лесостепной борьбе был на стороне кочевников. Однако в XV–XVII веках пространство степи сотрясали междоусобицы, чем воспользовались предприимчивые московские государи. Это привело к новой расстановке сил. Теперь уже лес теснил степь и диктовал свои условия. По мнению Вернадского, в 1696–1917 годах происходит «объединение леса и степи в отношении хозяйственно-колонизационном». Объединение предполагает добровольный характер взаимного действия, но на деле сильное Российское государство присваивало территории Великой степи, добивая осколки могущественной некогда Орды.

Ее ослабевшими наследниками являлись в том числе Крымское ханство и Ногайская Орда. Ногайцы в первой половине XVI века были значимой политической силой в Восточной Европе, но вскоре ногайская знать вступила в затяжную внутреннюю борьбу, и от былого могущества ногаев не осталось и следа. В книге историка Вадима Трепавлова «„Орда самовольная“: кочевая империя ногаев» читаем: «Уже с середины XVI века раздоры между приверженцами сближения с Россией, сторонниками ориентации на узбекские ханства и теми, кто тяготел к Крымскому ханству, привели к распаду державы. Ногайцы разделились на Большую Орду, которая занимала обширные территории между Тоболом и Волгой, и Малую Орду, осевшую в Приазовье и Прикубанье. В XVII веке Большая Ногайская Орда перебазировалась на западную сторону Волги. Местом передвижений разрозненных номадов стало пространство Волго-Донского междуречья».

Ногайцы признавали политический суверенитет Османской империи. Ситуация изменилась с заключением Кючук-Кайнарджийского мирного договора, который подвел черту под Русско-турецкой войной 1768–1774 годов. Турецкий султан обязался сделать «вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти… всех татарских народов… пребывающих под самодержавной властью собственного их хана Чингисского поколения». То есть ногаи Прикубанья и Гиреи Крыма становились независимыми от Османской империи. Российское правительство рассчитывало, что, ограничив влияние Стамбула на своих соседей, устранит постоянную угрозу южным имперским рубежам. Однако российский ставленник на престоле крымских ханов Шагин-Гирей (1745–1787) вскоре потерял контроль над ситуацией в Северном Причерноморье. Хан стремился реформировать государственное устройство и социальные порядки в Крыму, но многочисленное и влиятельное дворянство видело в его преобразованиях лишь заискивание перед российской императрицей Екатериной II. У хана-реформатора были сторонники, но еще больше противников. Татарская и ногайская знать погрузилась в омут междоусобиц и политических свар.

Замятня в Крыму раздражала Петербург. В 1783 году Екатерина II и ее всесильный фаворит князь Григорий Потемкин разрабатывают проект присоединения Крыма к России. «Решилися мы взять под державу нашу полуостров Крымский, остров Тамань и всю Кубанскую сторону», — записано в Манифесте от 8 апреля 1783 года «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и Кубанской стороны под Российскую державу». Однако сочинением приличного манифеста дела не решишь, на практике необходимо было привести новых подданных к присяге.

На «кубанской стороне» эту задачу возложили на генерал-поручика Александра Суворова, того самого, который впоследствии взял Измаил и перешел Альпы. В его распоряжении были как регулярные войска, так и донская казачья конница во главе с атаманом Алексеем Иловайским. Поначалу казалось, что ногайцы смирились с падением ханской власти, а главное — с планами Потемкина по их переселению на Урал. Спросите, почему туда? В Петербурге опасались османского влияния на ногайских мусульман-единоверцев и решили переселить кочевников подальше от турецкой границы. 22 июля 1783 года Суворов писал Иловайскому, что ногайцы «жнут теперь хлебец и собираютца на Уральскую степь в неблизкий поход, что, уповая на милосердие всевышняго, дней через десяток начатца может во всех сих странах. Все наличные вступили в высочайшее подданство, с чем ваше превозходительство милостивый государь поздравляю…».

Все изменилось 2 августа 1783 года, когда Суворов получил известие о восстании ногайцев, которые перебили конвойные команды и начали прорыв на юг — за Кубань. Восставшие надеялись уйти в земли вольных черкесов и рассчитывали на помощь османского султана. «Я сию минуту выступаю. Бога ради, елико можно, Ваше Превозходительство, поспешайте с толикими людьми, сколько ныне при вас в собрании есть, к Кагальницкой мельнице войска подкрепить и оные спасти», — писал встревоженный Суворов все тому же Иловайскому.

В Прикубанье развернулась ожесточенная схватка. В ежедневных стычках и крупных сражениях гибли сотни и тысячи ногайцев, казаков, русских солдат. Значительной части восставших кочевников удалось уйти за Кубань. Собрав силы в мощный военный кулак, Суворов отправился в Закубанскую экспедицию. В октябре 1783 года ногайцы потерпели поражение. Ногайская аристократия признала присоединение Крыма и Кубани к Российской империи. Вскоре замиренных кочевников переселили в Прикаспий, где их потомки проживают и по сей день, населяя Ногайский район Республики Дагестан.

Новой российской границей на юге стала река Кубань. Здесь на многочисленных постах теперь несли однообразную и изнурительную пограничную службу донские казаки.

Весна 1792 года на Кубани была, как обычно, теплой. Невысокие деревья покрылись сезонным нарядом, который мутно отражался в водах Кубани — реки-границы, отделявшей Российскую империю от закубанских черкесов. Они считались подданными Османской империи, но власть султана над гордыми и независимыми черкесами была номинальной. По условиям Ясского мира (29 декабря 1791 года), завершившего очередную Русско-турецкую войну, османы обещали, что сумеют полностью прекратить набеги черкесов на пограничные русские крепости и поселения. Однако практичная Екатерина II, несмотря на это, повелела укрепить правый кубанский берег новыми фортециями и казачьими станицами. Сия монаршая воля повергла донских казаков в уныние. Их службе шел уже третий год, и наступившей весной они ждали лишь одного — возвращения домой, на Дон.

Вместо этого казакам велели поселиться на Кубани. Начальство приказало рубить лес и строить избы, чтобы к осени в 12 новых станицах могли обосноваться по 200 казачьих семей, а в Усть-Лабинской станице — 400 семей. Всего Екатерина II и кавказский генерал-губернатор Иван Гудович рассчитывали поселить на Кубани до 3 тысяч донских казаков с семьями. Всех казаков, по спискам канцелярии Войска Донского, в это время было 28 314. Получается, на Кавказ должен был отправиться каждый десятый донец.

Казаки, отслужившие на Кубани свою трехлетку, рубить лес и строить избы отказались. Уговоры офицеров на них не действовали, лишь распаляли недовольство. Собираясь по ночам на сходки, казаки обвиняли правительство в грубом нарушении традиций и казачьих прав. Донским казакам и прежде приходилось заселять территории, присоединенные к Российскому государству. В 1724–1725 годах казаков переселили на Терек и в Астрахань, в 1731–1744 — на Царицынскую линию, в 1770–1775 — в Азовскую, Таганрогскую и Моздокскую крепости. Но каждый раз переселения проводились по жребию или очереди. Теперь же казаки должны были оставить родные места по приказу и целыми полками.

В разговорах и пересудах определился предводитель разгневанных казаков — Никита Белогорохов. Это был казак-кипятильник, способный довести апатичную массу до состояния вулканического горения. Он родился и вырос в Пятиизбянской станице, но еще в 1770-х годах за плохое поведение был выслан то ли в Таганрог, то ли в Азов — точно не известно. Подержав в крепости, власти поселили Никиту во вновь устроенной Екатерининской станице. Но и здесь Белогорохов продолжил буянить, за что числился у начальства казаком «дурного поведения». «Человек решительного характера, дерзкий, готовый на самое отважное, рискованное предприятие и обладавший способностью подчинять своему влиянию других», — написал о нем историк Евгений Фелицын.

Силой красноречия Белогорохов убедил многих казаков, что поселить на Кубани их желают не по монаршей воле, а происками войскового атамана Алексея Иловайского. Казак предлагал отправить к атаману ходатайство об отмене переселения, при необходимости подкрепив его силой оружия. Белогорохову поверили. Тайком от начальства в Черкасск отправились казаки Фока Сухоруков, Степан Моисеев и Данила Елисеев. Посланцам было поручено выяснить, кто же стоит за ненавистным приказанием о переселении донских казаков на Кубань.

22 мая 1792 года Сухорукова и других казаков принял атаман Иловайский в столице донского казачества Черкасске. Выслушав требования недовольных, атаман велел им возвращаться обратно на Кубань и вручил приказ всем донским полкам на Кубани. В приказе призывал подчиняться начальству, а «повелеваемую к строению станиц работу производить без ропота и отрицательства». Правда, Иловайский обещал в ближайшее время отправиться в Петербург, чтобы добиваться у государыни отмены казачьего переселения.

МЕСТА ДОНА. ЧЕРКАССК

Черкасск был столицей донского казачества до 1805 года, когда уступил этот статус Новочеркасску. Впоследствии Черкасск стал именоваться Старочеркасском, или станицей Старочеркасской. В годы своего расцвета город представлял собой колоритное зрелище. Интересные сведения о Черкасске и его населении в первой половине XVIII века оставил датский пастор Педер фон Хавен, который в 1737 году служил секретарем у вице-адмирала Петра Бредаля. Сам Бредаль был норвежцем по происхождению, но поступил на русскую службу еще при Петре I, а в Русско-турецкую войну 1735–1739 годов командовал Донской флотилией.

Черкасск, по описанию Хавена, был построен на высоких сваях. Причина — постоянная угроза затопления города при ежегодных разливах Дона с апреля и до конца июля. В это время долина Дона заполнялась водой, русло расширялось до 35 километров. Река превращалась в море, посреди которого, как маленький челн, виднелся Черкасск. В половодье дома затапливались по окна, жителям ничего не оставалось, как перекидывать доски от окна к окну и так передвигаться по полузатонувшему городу.

Столица донского казачества была крупным центром международной торговли: по словам Хавена, «он (Черкасск. — А. У.) ведет оживленную торговлю и заселен всевозможными азиатскими нациями». Внешний вид города показался датчанину восточным, «все улицы и дома в нем выстроены на турецкий манер». После того как в результате Русско-турецких войн XVIII века российская граница передвинулась дальше на юг, торговое значение Черкасска снизилось. Город все больше специализировался на административных функциях, но и этому сильно мешала донская вода: она на целые недели отрезала Черкасск от сообщения с внешним миром, причиняла урон городскому хозяйству, вносила сумятицу в течение государственных дел. В 1802 году для устройства защиты от наводнений в Черкасск направили венецианского инженера Антонио де Романо. Он проработал целый год, но недостаток средств для проведения масштабных работ и противодействие со стороны атамана Матвея Платова вынудили венецианца признать поражение. Казачьи войсковые регалии вскоре начали перевозить в новую столицу. Эра Черкасска, в которую уместились и противоречия с царской властью, и религиозные войны, и восстание Кондратия Булавина, закончилась.

Белогорохов не стал дожидаться возвращения Сухорукова. Ему удалось подбить казаков трех полков (Поздеева, Кошкина и Луковкина) на неслыханное дело — побег с места службы.

Ночью 19 или 20 мая (точнее не установлено) 778 казаков со знаменами и бунчуками (символами власти в виде древка с конским хвостом) оставили расположение своих полков и под предводительством Белогорохова отправились в Черкасск — добиваться правды.

Пройдя ускоренным маршем через степь, в воскресенье, 30 мая, мятежные казаки подошли к столице Донского войска. Они стали напротив города, от которого их отделял Дон, необычайно полноводный той весной. Казаки отдыхали после дальней и трудной дороги, когда Белогорохов позвал их обсудить лихое дело, которое привело их под Черкасск. Как и положено, казаки составили круг, в самую середину его поместили 15 полковых знамен и бунчуков — символ справедливости и законности их действий. Донцы не считали себя изменниками, как раз наоборот, они пытались защитить традиции, отстоять правду, а именно принцип очередности кавказской службы.

Когда все собрались, Белогорохов вышел к частоколу знамен. Казаки внимательно слушали. «Знаете ли вы, отчего мы ушли с линии и зачем пришли сюда?» — спросил зачинатель казацкого возмущения. «Знаем!» — громыхнул хор. Белогорохов предложил казакам дать клятву в том, что они насмерть будут стоять друг за друга и за общее дело. Все согласились и в знак нерушимости клятвы поцеловали знамена. Затем казаки разработали незатейливый план дальнейших действий. Было решено переправиться на другой берег Дона, в Черкасск, и идти к дому атамана, а там требовать доказательств внеочередного наряда на Кубань.

Ранним утром казаки форсировали реку на нескольких десятках лодок, захваченных у местных жителей, которые пасли скотину на левом берегу Дона-батюшки. С поднятыми знаменами беглецы вошли в Черкасск. Не встретив сопротивления, они подошли к атаманскому дому и взяли его в кольцо. По сообщению очевидца, казаки «с превеликим криком» стали требовать к себе атамана. Иловайский некоторое время колебался: к нему пожаловали не три осторожных посла, а несколько сотен гневных казаков. Было о чем задуматься. И все же он вышел к Белогорохову и его товарищам. Атаман спросил казаков, чего они хотят, зачем окружили его дом, покинули службу. В ответ из толпы закричали: «Вы нас не защищаете, а погубляете! Зачем отдаешь нас на поселение? Этого не будет!» Отступив назад, Иловайский громко сказал, что у него есть повеление государыни императрицы Екатерины II о переселении казаков на Кубанскую линию. Одиночные крики тут же смолкли, все казаки разом выпалили: «Покажи его нам!» Атаман приказал дьяку Мелентьеву прочитать монарший указ. Тот зачитал повеление Екатерины II, но казаки не поверили тому, что услышали. «Вы нас обманываете!» — закричал Белогорохов, бросившись к испуганному дьяку. Через мгновение дьяка схватили сильные казацкие руки. Донцы, «дав несколько ударов, сшибли с ног и отняли все те от него бумаги, а дьяк едва мог выкатиться из толпы и уйти под лестницу, где его защитили», — описывает сцену самосуда современник.

Тот день мог закончиться кровопролитием, все к тому шло. У Иловайского были верные части, готовые открыть огонь по смутьянам. К чести атамана, он не стал стрелять в своих. Иловайский и сам понимал, что требования Белогорохова справедливы. Переговоры возобновились. Казаки получили атаманское разрешение беспрепятственно отправиться в родные станицы на заслуженный отдых, их служба признавалась исполненной. Сам Иловайский вновь обещал ехать в столицу империи и просить императрицу отменить указ о поселении донских казаков на Кубани.

Получалось, беглецы добились своего: служить на линии их больше не принуждают, можно отправляться к женам и детям. Казаки так и сделали, разъехались в разные стороны. Таким финалом могла удовлетвориться и власть. В конце концов, что такое семь сотен казаков? Они не могли пробить сколь-нибудь значимую брешь в имперской броне, вместо них можно послать других, а можно и вовсе не казаков. Мало ли регулярных войск, пехотных да кавалерийских полков у великой государыни-матушки?

Но важнее было другое. По огромной Российской империи бродил призрак русского бунта. Со времен Емельяна Пугачева самодержавие остро реагировало на любую смуту, которая возникала в толще народа, инстинктивно подозревая здесь самую большую опасность.

Белогорохов и другие казаки ослушались императорского указа, бросили властям открытый вызов, заставили начальство удовлетворить их требования. Это послужило примером для других. С начала июня 1792 года с Кубани побежали донские казаки. Небольшими группами по несколько десятков конников они бросали ненавистную пикетно-постовую службу и утекали на Дон, который вновь становился вольным. С Дона выдачи нет.

И покладистая казацкая старшина, обласканная милостями Екатерины II, опомнилась. Казаки Белогорохова не успели еще доехать до станиц, как туда же полетели приказы с требованием возвращения бунтовщиков на «прежнюю службу». Где-то старшине удалось задержать беглецов, но во многих станицах случились серьезные столкновения.

Белогорохов всего несколько дней пожил вольным казаком в родной Пятиизбянской станице. Однажды днем к его дому пришли приставы и затребовали хозяина к станичному начальству. Это был арест. Белогорохова повели в станичную избу, но казаки-беглецы, давшие клятву, отбили своего вожака и ускакали в степь.

Казакам стало понятно, что рассчитывать они могут только на себя. Защищать их законные требования никто не собирался. Донское начальство себя выдало, теперь беглецы верили только в милость Екатерины II. Белогорохов убедил казаков, что избавления от служебного произвола надо искать в Петербурге. С несколькими товарищами казак отправился в столицу империи.

Вместо себя на Дону Белогорохов оставил Фоку Сухорукова, ездившего ранее послом к атаману Иловайскому. Сухоруков собрал отряд в 150 человек и пошел вверх по Дону, надеясь поднять казаков на всеобщее восстание. Донцы не поддержали собратьев-беглецов. Некоторые станицы избрали нейтралитет, но большинство выступили враждебно. Сухорукова преследовал сильный правительственный отряд. Некоторое время казакам удавалось маневрировать, уклоняться от столкновения. Фока тянул время: ждал новостей от Никиты и все еще надеялся на вольный казачий дух. Но на берегах Дона царили апатия и безразличие.

Сухоруков попал в ловушку, казаков окружили. Поняв, что сопротивление бессмысленно, беглецы сдались. Фоку и еще нескольких казаков повезли в Петербург. Нет, не ко двору императрицы Екатерины II. На суд. Там уже находился схваченный ранее Белогорохов.

Никита Белогорохов держался мужественно, как и положено настоящему вольному казаку. Судьям заявил, что изменником себя не считает и вины не признает. Независимость и смелость особенно злили судейских чиновников, всегда стремившихся уловить малейшее дуновение с начальственных высот. Не оставила твердость духа и Фоку Сухорукова, обвиненного в организации вооруженного сопротивления законной власти. Эти двое были признаны судом главными виновниками побега донских казаков с Кубани и последующих волнений на Дону. Белогорохова приговорили к 50 ударам плетьми, Сухорукову назначили на двадцать меньше. Кроме плетей их ожидала каторга за Байкалом, в далеком Нерчинске. Остальные казаки, по мнению судей, «зла и разврата учинили менее», а «в допросах своих говорили с признанием и раскаянием», что для обвинителей было еще важнее.

Наказать казаков-беглецов решили показательно, на глазах у других донцов. 10 июня 1793 года закованных в цепи Белогорохова и Сухорукова под сильным караулом повезли из Петербурга на Дон в крепость Дмитрия Ростовского. К вечеру 9 июля казаков доставили к месту экзекуции. Здесь они пробыли больше месяца. Власти готовили публичную расправу, рассылали приглашения на казнь. От каждой казачьей станицы затребовали по два представителя.

Наконец 12 августа все было готово. На глазах у 183 казаков Белогорохов и Сухоруков получили назначенные удары плетью. Еще кровь не запеклась на спинах, а казаков уже везли в Нерчинск.

Расправа над Белогороховым и Сухоруковым должна была показать казакам, что сопротивление бессмысленно. Имперское правительство не собиралось отказываться от переселенческих планов. Но замысел несколько изменился. Если до побега с линии казаков Белогорохова начальство намеревалось навсегда оставить на Кубани шесть донских полков, то теперь планировалось устроить переселение «по древнему донскому обряду». Это значило выбрать переселенцев случайно, по жребию. Определить казаков-мигрантов поручалось самим донцам на станичных сборах, но это была только игра в демократию.

Чтобы избежать переселения, старшины и богатые казаки стали манипулировать решением станичных сборов или нанимать вместо себя «добровольцев». В самом невыгодном положении оказывались казаки без лишних средств и широких связей. Почти все они были обречены отправиться на Кубань. Ведь переселить собирались 3 тысячи казаков, а всего в донских станицах в это время находилось немногим более 9 тысяч. Если учесть, что отправлять на кавказскую службу следовало только «здоровых, исправных воинским оружием и дву конь», то таких на Дону и вовсе было только 5832 человека.

Неудивительно, что казачьи станицы заволновались: изгоняли старшин, посланных атаманом для вручения грамот о переселении, отказывались проводить жеребьевку, подвергали некоторых старшин и офицеров обструкции. Так, полковник Степан Леонов вынужден был спасаться от казаков Семикаракорской станицы, которые, «подняв шум, кричали, чтоб грамоту не принять и не читать да из казаков на поселение не дать, выговаривая при том… ему, Леонову, поди ты сам на Кубань, а мы туда итти не желаем». В некоторых станицах местные атаманы, не в силах унять ропот, сложили полномочия, сдав восставшим инсигнии атаманской власти — станичную печать и насеку (длинную деревянную трость с серебряным шаровидным навершием). На их место избирались казаки из числа недовольных переселенческим произволом.

Нижне-Чирская станица не приняла грамоту, посланную с майором Севостьяновым, и просила «об избавлении от этого наряда». Казаков, которые подчинялись требованиям власти, публично поносили. Карп Денисов принял грамоту о наряде, и уже на следующий день у его дома собрались несколько десятков казаков, которые «скверно матерно» ругали донца-лоялиста и его жену, слышались и угрозы расправы. Денисова заставили разорвать грамоту и дать обещание не принимать от правительства никаких бумаг о поселении казаков на Кавказской линии.

Схожим образом события разворачивались в Пятиизбянской, Есауловской, Кобылянской, Голубинской, Сиротинской, Мигулинской, Каменской, Верхне-Курмоярской и других станицах.

В начале января 1794 года в Пятиизбянской станице собралась благонамеренная казачья старшина для чинного принятия грамоты и составления отписки о готовности выполнить наказ начальства на поселение. Но этому воспротивились станичники. Группа недовольных штурмом взяла дом, где проходило собрание. Двух лоялистов «прибили в полусмерть», а остальных посадили под замок. Старшину били плетьми, а после побега станичного атамана Варлама Денисова избрали на его место другого. Верные Иловайскому казаки прятались в «потаенных местах» и просили Черкасск о помощи.

Не приняла наряд на поселение и Есауловская станица. Полковнику Янову казаки заявили, что послали в Черкасск своих представителей с просьбой к войсковому правительству отменить наряд на Кавказскую линию; они были уполномочены заявить, что казаки не примут никаких грамот до возвращения «посольства». Черкасск отказался отменить наряд на кавказскую службу — с такой неутешительной вестью вернулись посланцы в Есауловскую. Войсковое правительство уверяло казаков, что наряд на кавказскую службу — это высочайшая воля государыни императрицы и атаман не в силах его отменить.

Но и это не заставило донцов подчиниться: «Закоснев в своем упорстве, решительно отозвались, что к наряду тому не прежде приступят, как в то время, когда достоверно осведомятся, что все низовые станицы оный сделали», — отмечено в официальных войсковых документах.

Между верховыми и низовыми донскими казаками с течением времени сложились непростые взаимоотношения, которые отличались конкуренцией и взаимной подозрительностью. Одним из первых эту своеобразную донскую междоусобицу описал российский этнограф и правовед Михаил Харузин. В его книге «Сведения о казачьих общинах на Дону», опубликованной в 1885 году, сказано: «Донских казаков еще исстари принято разделять на верховых, населяющих северные округа Области (Область Войска Донского. — А. У.), и низовых, живущих в низовьях Дона и вообще на юге. Разграничительной черты, резко отделяющей тех от других, указать невозможно, но если сравнить северные и южные части Области, то различие в их произношении, нравах, жилище, одежде окажется весьма значительным… Сравнительно более развитые низовцы имели всегда перевес над обитателями северных частей Области и считались старшими, так что в 1592 году низовые казаки громко выражали свое неудовольствие царскому послу Нащекину на то, что в грамоте царской „писано наперед — атаманам и казакам верховым“. Получая много добычи, низовцы всегда любили жить роскошно и щеголять своими одеждами перед небогатыми верховцами, отличавшимися скромностью и простотой в образе жизни. Как это было в старину, так осталось и в настоящее время».

Историк Василий Потто, которого принято называть «летописцем Кавказской войны», как-то отметил, что казаки были «летучим авангардом» российской колонизации, «за которым сомкнутым строем медленно ползли вереницы русских пахарей». Казачество стало универсальным средством имперской экспансии. Станицы, создаваемые на берегах Кубани, Терека, Сунжи, выполняли сразу несколько функций: демографическое вторжение, военно-политическое вытеснение, разъездно-караульное охранение. Все это было крайне необходимо Российской империи, которая вела изнурительную и казавшуюся бесконечной Кавказскую войну. Поэтому нет ничего удивительного, что после серии успешных действий горцев Чечни и Дагестана под водительством имама Шамиля в 1842–1844 годах император Николай I в числе антикризисных мер поручает командующему Отдельным Кавказским корпусом Александру Нейгардту заняться заселением двух-трех казачьих станиц на берегах реки Сунжи, каждая числом не менее 300–400 семей. Таким образом, Николай I и военный министр Александр Чернышев надеялись установить контроль над Чеченской равниной и вынудить уйти верных Шамилю чеченцев в горные районы, где прокормиться и выжить значительно сложнее. Переселяемые казаки должны были составить Сунженский линейный казачий полк — общий гарнизон вновь устраиваемых станиц.

Донской атаман Максим Власов, служивший на Кавказе еще под началом легендарного Алексея Ермолова, который в 1817–1827 годах командовал Отдельным Грузинским корпусом, получил монаршее повеление составить план переселения 400–600 казачьих семейств на Сунжу. История этого массового казачьего переселения показательна тем, что оно было совершенно не похоже на екатерининский «наряд в кавказскую службу». Во-первых, переселялись только относительно зажиточные семейства, имевшие дом, две пары волов, три лошади и не менее сорока голов рогатого скота или же накопившие соответствующий денежный капитал. Начальство справедливо считало, что состоятельным казакам легче устроиться на новом месте. К тому же это позволяло придержать казенные средства, растрата которых была бы неизбежной в случае переселения голытьбы. Во-вторых, и это самое важное, переселенцы определялись добровольно и по жребию, «в обоих сих случаях с допущением добровольного обмена и найма в своих станицах не только между родными, но и между посторонними, — отмечал атаман Власов, — лишь бы заступающий вместо обменивающегося соответствовал сему последнему во всех условиях переселения». Бедный казак-наймит мог получить от зажиточного соседа необходимые материальные средства для соответствия положенным критериям. Такое искусственное перераспределение капитала было выгодно власти, социальные противоречия сглаживались, а число казаков, способных собрать себя на службу, увеличивалось. Атаман Власов был человеком опытным и начальником дальновидным, он сохранил в неприкосновенности древний казачий обычай жребия, дополнив его продуманными условиями коммерческой замены.

20 апреля 1800 года, Черкасск. В дверь дома казака Евграфа Грузинова постучали. Неохотно спустившись с чердака, хозяин с откровенным недовольством встретил нежданных визитеров. Это были такие же донские казаки, которые в очередной раз пришли просить Грузинова вернуть долги. Громче всех возмущался сорокалетний Зиновий Касмынин из Луганской станицы. Он отказывался понимать, как у отставного гвардейского полковника, обласканного милостями государя и имеющего тысячу крепостных душ, хватает совести не платить по скромным провинциальным счетам.

При упоминании о крепостных Грузинов вспылил: «Пущай государь крестьян заберет от меня!» Казаки отпрянули и испуганно сжались, но Грузинов только начал свое слово. «Знаете ли, что Дон заслужил Ермак, а теперь отымают и населили греков, армян? — напирая на непрошеных гостей, вопрошал хозяин дома. — Вступился было за Отечество Пугач, коего спалили… Вступились было также Фока и Рубцов, коих высекли», — почти кричал Грузинов. Уже подзабывшие старую казачью вольность посетители стали разочарованно пятиться, стараясь как можно скорее покинуть разговорившегося должника. Грузинов гневливо продолжал: «Я не так, как Пугач, но еще лучше сделаю, что вся Россия сотрясется!» Заметив, что казаки никак не реагируют на его громкие заявления и спешат прочь, Грузинов бросил им вдогонку фразу, в которой слышалось отчаянное оправдание: «Говорят, будто я полоумный, нет, я не полоумный».

Проводив взглядом удалявшиеся фигуры о чем-то переговаривавшихся казаков, Евграф Грузинов полез обратно на чердак.

Евграф Грузинов был старшим сыном Осипа Грузинова — войскового старшины, который был заметной личностью в Черкасске. Отец Евграфа владел тремя языками — русским, грузинским, турецким. Его знания ценились, несколько лет он служил писарем в войсковой канцелярии, ездил по служебным делам в Москву и Санкт-Петербург. Необычная фамилия казаков Грузиновых — указатель на этническое происхождение. Родоначальником стал грузинский аристократ Роман Намчевадзе, вынужденный покинуть родину после участия в неудавшемся политическом заговоре. Поскитавшись некоторое время по Северному Кавказу, Намчевадзе на исходе первой четверти XVIII века поселился на Дону и быстро обзавелся семьей-якорем. Уже его дети стали носить фамилию Грузиновы.

Это была не единственная грузинская по происхождению казачья династия. Род донских казаков Фицхелауровых также берет свое начало от представителя грузинской знати по фамилии Пицхелаури. Некоторые фамилии российских грузин изменялись почти до неузнаваемости. Так, к примеру, потомки рода Бибилури-Лашкарешвили стали просто Лашкаревыми.

Жизнь Евграфа Грузинова впервые изогнулась крутым зигзагом в 1793 году, когда его отправили на службу в Гатчину — резиденцию-убежище наследника престола Павла Петровича. У себя в Гатчине нелюбимый сын Екатерины II командовал потешными войсками и этим спасался от насмешек и неприязни большого петербургского двора. Гатчинское войско постоянно увеличивалось с 1782 года и достигало численности две с половиной тысячи человек. К 1793 году в Гатчине имелись регулярные пехота, кавалерия и даже артиллерия. Не хватало только казаков. Павел Петрович уговорил мать разрешить ему формирование казачьей команды, и вскоре на Дон полетел гонец с указом.

Черкасск провожал казаков 21 мая 1793 года. Наставительную речь произнес наказной атаман Алексей Иловайский, в которой, вероятно, призвал казаков помнить о славных традициях казачьей службы и пожелал доброго пути. На север империи казачью команду вел брат атамана Петр Иловайский, что подчеркивало важность и престижность миссии. После прощания с родными, которое наверняка не обошлось без слез и причитаний, казаки медленно покидали родные места. Путь до места службы был дальним.

Гатчина — любимое место пребывания Павла Петровича — казалась другим государством. Форштадт, или жилой пригород, был выстроен как образцовый немецкий городок с заставами, конюшнями и казармами. В последних размещалась собственная армия наследника российского престола. Гатчинцев не любили, современники не жалели желчи в оценках павловского воинства. Вот, например, что писал известный мемуарист Николай Саблуков: «Во всех гатчинских войсках офицерския должности были заняты людьми низкаго происхождения, так как ни один порядочный человек не хотел служить в этих полках, где господствовала грубая прусская дисциплина». Павел Петрович действительно весьма тщательно подбирал офицеров, рассчитывая на их личную безоговорочную преданность. Наследник боялся участи отца — Петра III, ставшего жертвой дворцового переворота, а потому предпринимал многочисленные меры безопасности. «Когда императрица проживала в Царском Селе в течение летнего сезона, Павел обыкновенно жил в Гатчине, где у него находился большой отряд войска. Он окружал себя стражей и пикетами; патрули постоянно охраняли дорогу в Царское Село, особенно ночью, чтобы воспрепятствовать какому-либо неожиданному предприятию. Он даже заранее определял маршрут, по которому он удалился бы с войсками своими в случае необходимости; дороги по этому маршруту по его приказанию заранее были изучены доверенными офицерами», — вспоминал один из участников антипавловского заговора генерал Леонтий Беннигсен.

И все же Гатчину населяли люди совершенно различного склада. Полковником местной артиллерии был Алексей Аракчеев, в будущем всесильный фаворит времен позднего Александра I и основатель военных поселений — своеобразных колхозов на военном положении. Дадим слово беспощадному Саблукову: «По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокаго роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей, на которой можно было бы изучать анатомию жил и мускулов и тому подобное. В довершение того, он как-то особенно смарщивал подбородок, двигая им как бы в судорогах. Уши у него были большия, мясистыя; толстая безобразная голова, всегда несколько склоненная на бок. Цвет лица был у него земляной, щеки впалыя, нос широкий и угловатый, ноздри вздутыя, большой рот и нависший лоб. Чтобы закончить его портрет, скажу, что глаза были у него впалые, серые и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости». Тем не менее «страшилище» (так современники называли Аракчеева) стал для наследника человеком незаменимым своей трудоспособностью, неукоснительной точностью в выполнении приказов, а также жестокостью, вселявшей ужас в подчиненных. Аракчеев завоевал в Гатчине немалый авторитет.

Совсем другим был командир гатчинской кавалерии Андрей Кологривов, за которым закрепилась репутация «добродушного гусара и порядочного фронтовика». Дом Кологривова всегда был открыт умным разговорам, а его красавица жена собирала салонные вечера столь же умело, как и Анна Павловна Шерер с первой страницы «Войны и мира». Если Аракчеев внушал своим артиллеристам страх, то Кологривова кавалеристы любили. Будущий дипломат и писатель Александр Грибоедов, служивший под началом Кологривова в Брест-Литовске, так писал о его отношениях с подчиненными: «…ручаюсь, что в Европе немного начальников, которых столько любят, сколько здешние кавалеристы своего». Кологривов был в большом фаворе у Павла Петровича. По воспоминаниям современников, когда наследник испытывал особенное беспокойство, он приказывал Кологривову спать у себя в комнате. Это не мешало кавалеристу быть человеком широких взглядов. Старший сын Кологривова Михаил вырос вольнодумцем. Оказавшись за границей, он принял участие во Французской революции 1830 года, а затем подался в испанские инсургенты. На родине его судили за отказ вернуться назад и приговорили к лишению дворянского достоинства.

Биограф старшего из братьев Грузиновых, Евграфа, Владимир Лесин полагал, что именно в доме Кологривова молодой казак открыл для себя мир философского и литературного познания, некоторые плоды которого были в России запретными. В первую очередь это касается радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву». «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствии человека произходят от человека», — писал «бунтовщик хуже Пугачева», как отзывалась о Радищеве императрица Екатерина II.

Быть может, Грузинов и читал «Путешествие…», но в первые годы своего пребывания в Гатчине он делал карьеру, получая повышения, знаки отличия и другие выгоды. Поначалу ничто не выдавало в нем свободолюбия и вольномыслия.

Евграф Грузинов, по отзывам начальства, отличался «ревностью в службе и добропорядочным поведением», за которые в начале 1795 года был произведен в войсковые старшины, что было равноценно званию майора. Но настоящие почести посыпались на верных Павлу Петровичу гатчинцев после смерти Екатерины II.

5 ноября 1796 года, Санкт-Петербург, Зимний дворец. Екатерина II проснулась, как обычно, рано, чтобы выпить кофе. После она пошла в уборную. Императрица долго не появлялась, что вызвало беспокойство слуг. Через некоторое время они нашли царицу в полубессознательном состоянии и с большим трудом донесли ее погрузневшее тело до постели. Она была еще жива, но трагический исход безошибочно угадывался.

Императрица не любила врачей, не доверяла их познаниям, предпочитая заниматься самолечением. За год до смерти она жаловалась на бесполезность придворных медиков: «Вот уже двенадцать дней как я почти ничего не ем и совсем не сплю, а доктора глупы. Я из сил выбиваюсь, толкуя им, что это просто спазмы. Наконец сегодня я потеряла всякое терпение и начала лечить себя от спазмов, стала употреблять самые сильные лекарства от этой болезни, и вот я спала после этого целый час, и вот доктора все дураки, а я права». Если самолечение не помогало, Екатерина пользовалась услугами и советами знахарей-проходимцев. В последние недели жизни она прислушалась к одной из таких рекомендаций и стала принимать ванны для ног в холодной воде. Это лечение и оказалось роковым. Промучившись в агонии больше суток, Екатерина Великая умерла. Она стала последней женщиной на русском троне.

5 ноября 1796 года, Гатчина. Павел Петрович проснулся в прекрасном расположении духа. Ему снился духоподъемный сон. Невидимая, таинственная сила подняла его высоко в небо. Покатавшись утром на санях, наследник отправился муштровать солдат. После обеда из Петербурга стали один за другим прибывать вестники о скорой смерти императрицы.

Около восьми часов вечера Павел приехал в Зимний и сразу занялся бумагами умирающей матери. Власть, которой он желал и боялся никогда не получить, была наконец у него в руках.

Павел I мстил матери за отца. 19 ноября по его повелению прошла эксгумация Петра III из могилы в Александро-Невской лавре. Гроб открыли, и царская семья приложилась к останкам. Спустя шесть дней была устроена посмертная коронация Петра III, на гроб покойного монарха возложили императорскую корону. По прошествии еще семи дней гроб Петра III вместе с гробом Екатерины II торжественно пронесли по центральным улицам российской столицы. За катафалком шел один из главных участников заговора 1762 года — шестидесятилетний Алексей Орлов. Он нес Большую корону Российской империи. Во время похоронной процессии в Петропавловский собор на гробе Петра III была Большая корона, а крышка гроба Екатерины II пустовала. «Эта сцена символически — посмертно — свергла императрицу Екатерину с престола и восстановила прямую связь между Павлом и его отцом», — отметил американский историк Ричард Уортман в книге «Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии».

А что же гатчинская армия Павла Петровича? Со сменой монарха статус гатчинских преторианцев резко изменился. Из потешных войск они превратились в гвардейскую элиту. Гатчинцы торжественно вступили в Санкт-Петербург. Как писал впоследствии в своих мемуарах один из «молодых друзей» Александра I и его министр иностранных дел Адам Чарторыйский, миниатюрная армия Павла I «должна была служить образцом для гвардейцев и всей русской армии».

Но у Евграфа Грузинова и донцов были и другие занятия, кроме показного триумфа. В самом начале 1797 года начались крестьянские волнения в Ладожском уезде. Местная администрация не сумела их усмирить и забила тревогу. На восстановление порядка из столицы отрядили сотню донских казаков во главе с Грузиновым. Казаки вполне успешно справились с задачей разгона недовольных крестьян, но сильно навредили собственному имиджу.

В XIX — начале XX века самодержавие охотно использовало казачьи отряды в борьбе с уличным протестом. Крестьяне, а позднее и рабочие стали видеть в казаках безжалостных наемников на службе у ненавистных тиранов и эксплуататоров. Большевистская политика расказачивания стала жестоким искуплением рабоче-крестьянского страха перед казачьей нагайкой.

После Ладоги казаки сопровождали Павла I на коронацию, которая проходила в первопрестольной Москве. Торжественный въезд нового российского самодержца случился 28 марта 1797 года. Это была необычная церемония. Император впервые проехал верхом на коронационном въезде. Павел триумфально проскакал по московским улицам, размахивая шляпой и принимая восторги публики кивком. Рядом с царем были верные казаки, среди которых — Евграф Грузинов. «Военный мир Гатчины распространился на всю Москву», — заметил Ричард Уортман.

Коронация Павла I сопровождалась щедрыми милостями нового монарха. Верные гатчинцы были буквально осыпаны чинами и наградами. Евграфу Грузинову дали полковника прямо перед гвардией, вытянувшейся в торжественную струну по Никольской улице. А еще Грузинов получил земли в Московской и Тамбовской губерниях — всего 10 тысяч десятин (1 десятина = 1,09 гектара) — и тысячу душ крепостных крестьян. Настоящий помещик. Но здесь и проявилось вольнодумство Грузинова.

«Как сам не явился, так и поверенного не прислал» — такие сообщения поступали в Сенат из губерний, где были расположены деревни и земли Грузинова. Несколько настойчивых напоминаний о необходимости оформить бумаги и вступить во владение землей и людьми на казака-полковника не подействовали. Грузинов проигнорировал царские подарки и сделал это почти показательно, но реакции высших сфер не последовало.

Прошел год. Повелением Павла I два эскадрона казаков, которыми командовал Евграф Грузинов, были объединены в отдельный лейб-гвардии Казачий полк. Его командиром император сделал своего любимца генерала Федора Денисова. Не стоит думать, что Денисов принадлежал к сорту царедворцев, делавших свои карьеры услужливостью, восхищенными глазами и чуткими носами. Это был настоящий боевой офицер, принадлежавший к известному казачьему роду. Он храбро и победоносно воевал с турками, шведами и поляками. В многочисленных сражениях Денисов получил 18 ран, а одну из пуль, угодившую ему в плечо, вынули уже из ноги генерала спустя 15 лет.

Несмотря на все ратные заслуги Денисова, Грузинов посчитал себя оскорбленным царским недоверием. И при первом же случае показал свое недовольство. Случилось это в марте 1798 года, когда эскадрон Грузинова послали в Шлиссельбургский уезд ловить беглых крестьян. Гордый полковник саботировал закупку фуража и продовольствия, чем едва не довел несчастных лошадей, оставшихся без овса, до голодной смерти. Начальство пыталось вразумить зарвавшегося казака, но безрезультатно. На предупреждения и приказы Грузинов отвечал, что даже если Денисов еще пять раз повторит свои распоряжения, то и это не заставит полковника подчиниться.

Чем можно объяснить это странное поведение, казалось бы, обласканного властью офицера-гвардейца? Биограф Евграфа Грузинова историк Владимир Лесин отмечал, что дело не в чувствах обиженного карьериста, каковым полковник-вольнодумец не являлся, а в радикальном протесте «против попыток превратить армию в полицейскую силу самодержавия». Действительно, ничего почетного в разгоне крестьянских выступлений или поимке беглых искателей лучшей жизни для честного офицера не было. Почти наверняка такое низкопробное задание угнетало Евграфа Грузинова. А еще обида. Ведь Грузинов исправно отслужил несколько лет в Гатчине, выдержал строгие порядки, терпел бесконечные павловские смотры и парады, придирки начальников. И вот у него отняли командование над казаками. Денисов был человеком заслуженным, но не гатчинцем. Назначение пришлого «варяга» всегда обидно.

Было пять братьев Грузиновых: Евграф, Петр, Роман, Афанасий и Николай. Ближе всех старшему, Евграфу, был Петр, разделивший его судьбу. Брат Петр служил в действующей армии и сделал не менее впечатляющую карьеру, отмеченную к тому же славными подвигами на поле брани.

17 апреля 1794 года, Варшава. Раннее утро Великого четверга, когда христиане вспоминают события Тайной вечери, было озарено не только лучами солнца, но и орудийными залпами. Варшава поднялась против несправедливого раздела Польши, против русского владычества. Многие мемуаристы называли Варшавскую заутреню революцией. И если приглядеться к вожакам восстания, то такая характеристика не кажется натянутой. Ян Килинский — сапожник, а Юзеф Мейер — ксендз. Восставшие организовались по цеховому принципу. Против командующего российскими войсками в Варшаве Осипа Игельстрома выступили сапожники и портные, которых Килинский считал наиболее боеспособными. Другая часть русского гарнизона попала в засаду, а после потери всех офицеров была атакована варшавскими мясниками, которые лихо орудовали топорами.

Восставшие захватили всю русскую артиллерию, посольские деньги и бумаги. Несколько офицеров попали в плен, а посол Игельстром едва выскочил из мятежного города с незначительным остатком русского гарнизона.

Вскоре восстание охватило большую часть Польши и Литвы…

20 июля 1794 года, Польша. Казаки Адриана Денисова, командовавшего авангардом корпуса своего дяди Федора Денисова, только что успешно отбили польскую атаку на небольшое укрепление. Донцы решили преследовать неприятеля, и Адриан Денисов сам возглавил погоню за отступающими польскими кавалеристами. Неожиданно лошадь казачьего командира перестала слушаться и понесла. Неуправляемая скачка вынесла Денисова на позиции крупного польского отряда. «Я сильно испужался, так что видимые предметы едва мог различать; слышал какой-то шум, ружейные выстрелы и даже послышался свист пуль», — вспоминал он впоследствии. Оказавшись в окружении мятежных поляков, Денисов был готов сдаться, но в этот момент услышал голоса, повторявшие: «Батюшка! Не бойся! Мы здесь!» На польские ряды во весь опор скакали два десятка казаков во главе с майором Петром Грузиновым. Поляки смешались, что позволило Денисову проворно вскочить на лошадь и выбраться из окружения, соединившись с громкоголосыми смельчаками. Казаки неслись под защиту российских орудий, но артиллеристы приняли их за вновь атакующих поляков. Последовал залп картечи, но это был счастливый день для Денисова и его казаков: никто из них не был даже ранен. Теперь уже пришлось кричать «Свои!», что заставило канониров отказаться от расстрельного плана.

«За спасение меня, при всяком воспоминании о сем, благодарить Грузинова по гроб не перестану» — так написано в воспоминаниях Адриана Денисова.

Подвиг на войне — дело выдающееся, совсем не повседневное. Война в основном состоит из событий неприглядных и трагических, особенно если стороны пытаются превзойти друг друга в жестокости…

7 октября 1794 года, Польша, деревня Карытница. Тадеуш Костюшко вел свою небольшую армию, насчитывавшую не более 6 тысяч человек, к большому, решающему сражению. Солдаты Костюшко шли по местам, которые расплатились за польскую жестокость Варшавской заутрени. Ближайший сподвижник польского лидера Юлиан Немцевич со скорбью описывал маршрут повстанческого войска: «Мы сделали привал подле Залехова, маленького местечка, совершенно разоренного русскими, а к вечеру достигли Карытницы, деревни еще более разоренной. Помещичий дом был назначен для главной квартиры. Казаки прошли здесь несколькими днями раньше; все было повернуто вверх дном: стулья изрублены ударами сабель, бюро, комоды, письменные столы проломаны; ящики, книги, бумаги разорваны в клочки и разбросаны по паркету».

10 октября 1794 года, Польша, близ деревни Мацеёвице. Костюшко занял выгодную позицию, его войска стояли на сухой возвышенности, в то время как российская армия должна была преодолеть заболоченную низину, где вязли солдатские сапоги и колеса артиллерийских лафетов. Это не остановило Федора Денисова и Ивана Ферзена, которые решили атаковать. Поляки не выдержали натиска превосходивших российских отрядов и начали отступать. Костюшко отчаянно пытался спасти положение. Он появлялся в самых опасных местах, увлекая уже дрогнувших солдат в контратаку. Под ним убили лошадь, но Костюшко не стал осторожнее. В суматохе боя польский вождь попал в окружение казаков, которые едва не убили его. Костюшко получил сабельную рану в голову и, залитый кровью, без сознания был доставлен в расположение российского штаба. Здесь уже находились другие польские офицеры, в числе которых был и Немцевич. На следующий день Костюшко очнулся, при виде его польские пленные с горьким укором бросали: «Где же земли, дома, та счастливая жизнь, которую вы обещали нам? Вероятно, мы идем их искать в Сибирь!»

…Петр Грузинов участвовал в битве при Мацеёвице и в последовавшем вскоре суворовском взятии Варшавы. Здесь он узнал о событиях на Дону, о казачьем бунте и его жестоком подавлении. Вероятно, он открыто делился своими сомнениями в справедливости петербургской политики с сослуживцами. Петр Грузинов сначала оказался лицом подозрительным, а в 1797 году — подсудимым. Казака доставили в летнюю резиденцию Павла I — Павловск. А затем посадили в крепость Бип, расположенную неподалеку. Грузинов был лишен всех чинов и наград.

Императорский фельдъегерь протянул монаршее послание графу Кастро де ла Серда. «…C посланным к вам фельдъегерем отправьте в Санкт-Петербург находящегося в Ревеле полковника Грузинова 1-го», — прочитал комендант прибалтийского города.

Павел I простил старшему Грузинову служебное небрежение и дерзость. 29 июня 1798 года император зачислил горделивого казака в собственную свиту: «Лейбказачьего полка полковник Грузинов 1й определен в Свиту Его Императорского Величества», — сообщали 2 июля «Санкт-Петербургские ведомости». Зачисление в cвиту — явный знак царского благоволения. Звание флигель-адъютанта, а тем более генерал-адъютанта при Павле уже никак не было связано с выполнением собственно адъютантских обязанностей, но считалось почетным признаком высочайшего внимания и принадлежности ко двору.

Свободу получил и Петр Грузинов, который, однако, вернулся не на службу, а домой в Черкасск. Это была ссылка, хотя и «домашняя». Присмотр за младшим из вольнодумных Грузиновых поручили атаману Войска Донского Дмитрию Иловайскому, заступившему на должность после смерти брата Алексея.

Несправедливость в отношении младшего брата не давала покоя старшему Грузинову. Вскоре он перестал появляться на службе, чем вызвал новые подозрения. Павел I поручил своему любимцу Христофору Ливену выяснить, намерен ли Грузинов продолжать службу. Состоялся обмен письмами, из которого следует, что Евграф Грузинов объяснял свое отсутствие болезнью и отмечал желание продолжить придворную службу. Император своему полковнику не поверил и приказал провести медицинское обследование. Штаб-лекарь Оберх признал Грузинова совершенно здоровым. За «ложное рапортование себя больным» старшего Грузинова отправили вслед за младшим.

Саботаж Грузинова был осознанным и обреченным. Благородство и братская любовь не позволили ему равнодушно вернуться к служебной рутине. Чувства оказались сильнее разума, а семейные узы крепче служебной привязанности.

Был ноябрь 1798 года, когда Евграф Грузинов вернулся в родной Черкасск. Возвращение-ссылка не могло стать приятным, но оказалось совсем мрачным. Отца — Осипа Грузинова — разбил паралич. Евграф замкнулся в себе и сторонился соседей, старых знакомых. Добровольно затворившись в отцовском доме, он погрузился в долгие и, вероятно, тяжелые размышления. Отшельничество нарушалось только свиданиями с братом Петром.

Спустя полтора года Евграф Грузинов решил отправиться в еще одну ссылку — на чердак. Пища полковника была под стать жилищу — хлеб и вода. Здесь он проводил все время за чтением книг, которые изучал, раскуривая трубку, и «никого к себе не допущал». Что же читал Грузинов? Историку Владимиру Лесину удалось обнаружить этот библиографический список. Всего 30 томов, в основном исторические и философские сочинения: вольноотпущенник Эпиктет, биограф Александра Македонского Квинт Курций Руф, собиратель исторических анекдотов Валерий Максим, знаменитый скептик Мишель Монтень, выдающийся ученый-патриот Михаил Ломоносов и первый российский историк, получавший жалованье за изучение прошлого, Готлиб Байер. Сочинения последнего особенно интересны, так как содержат сведения о донском казачестве.

Байер указывал на древнее происхождение казачества. «…Казаков можно было почитать за древний народ»; они еще «в 948 году жили в нынешней Кабарде близ Кавказских гор, где они от великого князя Мстислава в Российское подданство приведены были», — писал ученый немец. Историк считал казаков продуктом смешения представителей различных народов, волею судеб оказывавшихся среди сынов вольного Дона. Он отмечал, что казаки «всегда принимали россиян, поляков и других, которые у них искали прибежища». Еще важнее красноречивость общей оценки Байера: «Казаки почитались всегда за храбрый и сильный народ».

Описания Байера сильно контрастировали с положением на Дону в 1800 году. Это был страшный год в истории Дона.

«О казаках донских ничего не сказано; слышно, что они пойдут на Дон… их службу забудут; уподобятся крестьянам», — писал Александр Суворов вскоре после воцарения Павла I. Чем были вызваны такие мрачные для казачества прогнозы знаменитого полководца? В 1783 году южная российская граница передвинулась на Кубань. Это означало, что Дон теперь уже больше не пограничная река, а донские казаки потеряли статус фронтирсменов — людей окраины-кордона на стыке с маршрутами воинственных кочевников. Сохранять былые казачьи права и привилегии государству стало незачем, и проще было растворить вольных казаков в крестьянской массе остальной России. В XVIII веке так уже случилось в Малороссии, где простых казаков сделали крестьянами, а казачья старшина пополнила дворянское сословие.

Павел I начал с борьбы против крестьянских побегов на Дон. Один из первых его указов (12 декабря 1796 года) распространял крепостное право на землю донских казаков с целью прекратить «своевольные переходы поселян с места на место». Укрывательство беглых грозило наложением больших денежных штрафов. Следить за обязательным возвращением сбежавших крепостных должен был лично войсковой атаман. В случае промашки его ожидал гнев императора: «…Но если, паче чаяния, кто-либо будет признан в своей недеятельности или в небрежении, тот даст ответ пред нами», — как написано в царском указе. Про знаменитое «С Дона выдачи нет» следовало забыть навсегда.

Наступление на казачью автономию сопровождалось производством казачьей старшины в генеральские чины. В царствование Екатерины II в Войске Донском было всего четыре генерала, а при Павле I их число быстро перевалило за тридцать. Эта политика была призвана расколоть казачество. Как отметил историк Александр Сапожников: «Император последовательно старался превратить донскую старшину в обычных российских дворян и тем самым окончательно раздробить казачество на части. Если ранее старшину и простых казаков объединяли общие сословные интересы, то теперь она отделилась, сблизившись с дворянским сословием империи, но так и не получив всех его прав».

Положение на Дону осложнялось борьбой элитных группировок, которые пытались расправиться с конкурентами за власть с помощью доносов и обвинений в служебных злоупотреблениях и попрании законов империи. Первую и более многочисленную старшинскую группу возглавляли войсковой атаман Василий Орлов и генерал Дмитрий Иловайский. С ними соперничали влиятельные казаки под предводительством Дмитрия Мартынова и Матвея Платова. Поначалу все складывалось в пользу первых: Платов оказался в костромской ссылке, а в отношении административных прегрешений Мартынова начали следствие.

Но в конце декабря 1799 года на Дмитрия Иловайского и его сына Павла пришел донос «верноподданных Войска Донского жителей», который, по всей видимости, организовали сторонники Мартынова и Платова. «Под отеческим вашего императорского величества правосудием блаженствует вся Россия и всякий обиженный, будучи покровительствуемый священнейшими законами, находит себе от оных защиту и хотя правосудие достигает и в здешний край, но мало уважается или вовсе помрачается неправосудием начальствующего ныне в Донском войске генерал-лейтенанта Иловайского 1-го, который, за откомандированием войскового атамана Орлова, имея неограниченную власть производить дела более по своенравию и пристрастию, от чего сносим многие угнетения и обиды, от коих не имеем силы и средства себя защитить, так что вся власть здешнего правления зависит ныне от него, Иловайского, и сына его генерал-майора Павла Иловайского, и они под именем войсковой канцелярии делают все то, что хотят, удержать же их никто не может, а жалобу принесть не к кому…» — писали «верноподданные жители» в своем доносе. После этого пафосного вступления они обвиняли войсковое начальство в незаконном присвоении земли и крестьян, а также в коррупции при закупке лошадей для кавалерии. Схема удивительно знакомая и ничуть не устаревшая: Иловайский, по данным обвинителей, покупал лошадей не по 100 рублей, как им указывалось, а всего по 30. Этим нехитрым, но верным приемом Иловайский «учинил знатное корыстолюбие в свою пользу».

Время для доноса было выбрано удачно. Войсковой атаман Орлов находился в походе и не мог оперативно отреагировать на интригу.

Павел I отправил разбирать мартыновский донос командующего войсками на Кавказской линии генерала Карла Кнорринга. Он прибыл в Черкасск только 7 марта 1800 года, объяснив задержку в пути «сильным разлитием рек, по степи между Дона и Кавказской линии протекающих». В донской столице царскому ревизору вручили новые жалобы на Иловайских, которые пытались объяснить обилие жалобщиков происками всесильного Мартынова. Однако это не сильно впечатлило педантичного курляндца Кнорринга, подробно доложившего в Петербург о массовых жалобах на донское начальство. Вернувшийся на Дон Орлов уже ничего не мог поделать, ему пришлось отправить родных Иловайских в Петропавловскую крепость.

Вечером 12 августа 1800 года, когда участники собрания в Черкасске уже разъехались по домам, Петр Грузинов попытался выехать из Черкасска, однако, наткнувшись на патруль, был задержан. О попытке младшего Грузинова покинуть город без разрешения властей было доложено атаману Орлову, который отправил казака Василия Пастухова в дом Грузиновых спросить о намерениях Петра.

Атаманского посланца встретил Евграф. Старший Грузинов изумился, услышав вопрос Пастухова. Брат Петр за последние несколько месяцев дважды беспрепятственно покидал Черкасск, отправляясь по различным делам в Ростов-на-Дону и Нахичевань. Евграф не мог понять, как могло случиться, что свободные казаки больше не имели права передвигаться по собственной земле без доклада начальству. Пастухов пытался служить хорошо, а потому повторил вопрос, подкрепив его ссылкой на авторитет атамана и генералов Репина и Кожина. В этот момент Евграф Грузинов взорвался: атамана Орлова он обругал в крепких непечатных выражениях, а царских генералов назвал «лытством» — лодырями, жалкими бездельниками.

На следующий день дом Грузиновых был окружен казаками во главе с атаманом Орловым и двумя царскими генералами. Евграф Грузинов отказался добровольно покинуть жилище, казакам приказали стащить упрямца с облюбованного им чердака. После короткой потасовки Грузинова выволокли из дома, раздели, заковали в кандалы и бросили в черкасский каземат.

Вскоре начались допросы. Причем Репин и Кожин допрашивали не только Евграфа Грузинова, но и его младших братьев, других домашних, а также казаков, которые были свидетелями вольных речей отставного полковника. Генералы искали большой заговор против царя и законной власти. Старший Грузинов не таился и прямо говорил следователям о своих убеждениях. Евграф Осипович «сделал разделение между донскими и великороссийскими подданными», из материалов судебного дела невозможно точно понять, какого рода было это разделение: сословным, этническим или культурным. Но очевидно, что Грузинов этим желал подчеркнуть самобытность казачьего уклада и вольных традиций Дона в противоположность рабскому крепостничеству великоросских губерний.

Генералы указывали Грузинову, что своими действиями он и его брат нарушили закон, на страже которого стоит сам император. «И в законах есть много лишнего», — заметил на это казак. Таким ответом он подвергал сомнению основу государственного порядка и фундамент имперских иерархий — законодательство. Даже скупые и предельно лаконичные ответы полковника на допросах вызывали полное недоумение следователей, которые характеризовали его слова не иначе, как «гнусные и мерзкие брани, от которых одной мысли содрогается сердце каждого верноподданного». Нервировала дознавателей и манера Грузинова вольно рассуждать о государственных порядках и законах. Один из кумиров эпохи Просвещения — закон не подлежал толкованиям, а только исполнению. О нем, как о Боге в произведениях Августина, не следовало болтать. В ходе следствия казаку-вольнодумцу «напомнили» о том, что законы «должны исполнять все… без всякого об них умствования». Грузинов давал на все генеральские вопросы краткие и бесстрашные ответы. Когда его начали упрекать и стыдить за измену верноподданнического долга, Евграф Осипович спокойно заявил, что не признает себя подданным императора Павла I, а значит, ни в чем пред ним не виноват.

«Тот, кто хочет стать сильнее власти, должен научиться без страха смотреть в глаза приказу и найти средство вырвать его жало», — писал философ Элиас Канетти в известной книге «Масса и власть». Поведение Евграфа Грузинова на многочисленных допросах и его ответы словно вдохновлены этой бунтарской максимой.

Их нашли на чердаке дома Евграфа Грузинова, и они стали основным доказательством «преступных замыслов» донского казака. Роковые листки ныне хранятся в Российском государственном историческом архиве. С виду они крайне неказисты, текст даже не написан, а скорее поспешно нацарапан. Поэтому его трудно разобрать, осмыслить еще сложнее.

Впервые научный анализ содержания «зловредных бумаг» Грузинова был проделан историками Николаем Коршиковым и Владимиром Лесиным. Согласно их выводам, Грузинов по своим общественно-политическим убеждениям являлся «представителем революционной мысли и действия радищевского типа», мечтавшим «о победе международной революции».

Возможно, это и так. Содержание скромных грузиновских записей трудно назвать подробным и систематическим изложением политической программы. Перед нами черновой набросок, разрозненные заметки, которые можно интерпретировать разными способами. Вот один из возможных.

В записке содержится указание на необходимость создания нового государства, которое предполагалось учредить «для всех людей под солнцем на островах живущих». По мнению Владимира Лесина, в данной фразе подразумеваются острова Эгейского моря: «Словосочетание „под солнцем на островах“ является лишь условным обозначением географического положения огромной державы, которая должна была вырасти на развалинах Блистательной Порты», — отметил историк. Если «острова» записки Грузинова — это реальные географические объекты, расположенные между Балканами и Малой Азией, то возникает ряд вопросов относительно такого оригинального выбора месторасположения нового политического образования. Почему именно эти острова привлекли внимание донского казака? Кого в таком случае, кроме греческого населения этих островов, имел в виду Евграф Грузинов под «всеми людьми», живущими на островах? Намеревался ли он переселять донских казаков на эти острова?

Владимир Лесин отвечает на эти вопросы ссылкой на возможное знакомство Грузинова с ситуацией на Балканах того времени, связанной с неудачными попытками представителей греческого национально-освободительного движения поднять крупное антиосманское восстание в регионе. Более того, замечание Грузинова об «островах» трактуется как «оригинальная программа разрешения балканского вопроса революционным путем».

Как известно, «в начале было Слово». Остров — это не обязательно географический объект. Остров — это еще и то, что стоит особняком, отдельно от окружающего. Текст сочинения Грузинова изобилует лексическими архаизмами, однако слово «остров» употреблялось в указанном значении и в XVIII веке, и ранее. Так, «Словарь русского языка XI–XVII вв.» в качестве одного из возможных указывает, что остров имеет и другое значение, а именно: «обособленная от других территория и ее население». Под упомянутыми отставным полковником «островами» можно понимать окраины Российской империи, населенные представителями различных народов, имеющих самобытную культуру, обычаи и традиции. Ведь не случайно Грузинов на допросе проводил идею «разделения донских и великороссийских подданных». В пользу альтернативного островного значения говорит и то, что Грузинов, судя по тексту его записей, собирался собрать свою армию («ратмену») из «казаков, татар, грузин, греков, калмыков, черкесов» — представителей «национальных меньшинств» Российской империи.

Пожалуй, трудно согласиться с мнением о записке Евграфа Грузинова как о «первой в истории русской общественной мысли политической программе ниспровержения абсолютизма». «Зловредные бумаги» больше похожи на умозрительную утопию, которая тем не менее дополняет образ начитанного офицера, сторонника традиционных казачьих ценностей, вольнодумца… и фантазера.

Во время одного из допросов Грузинов, отвергая требования судебной комиссии пояснить содержание «забранных у него бумаг», в очередной раз попытался дезавуировать слухи о своей душевной болезни: «Я всегда видел себя хорошо и теперь вижу, слава богу не в безумии…» Настойчивое желание старшего Грузинова избежать ярлыка безумца свидетельствует о широком распространении подобной оценки его поведения и убеждений среди населения Черкасска.

«Надлежит знать, что донские казаки имеют свои поселения по правому берегу реки Дона, вниз по сей реке, начиная от границы Воронежской губернии. Они простираются до земель, принадлежащих городу Азову, который лежит неподалеку от устья сей реки, впадающей в Азовское море или древний Палус Меотидес (Palus Meotydes), подле города Таганрога», — сказано в записках генерала Сергея Тучкова, который в 1801 году проезжал по Донской земле. Генерал спешил на Кавказскую линию, где его ожидало командование Гренадерским полком.

Тучков был образцом российского интеллектуала конца XVIII столетия: масон и член Общества друзей словесных наук. В эту организацию входил и Александр Радищев — автор «Путешествия из Петербурга в Москву». Либерал Тучков много и резко критикует правление Павла I. Например: «Разные народные смятения, возникшие вскоре после вступления на престол Павла I, от которых пострадало много частных людей, произошло от неопытности его в правлении. Вот последствия самовластного правления, неограниченного никакою конституцией».

Одной из жертв павловского самовластия Тучков называет Евграфа Грузинова. История казака-вольнодумца генералу известна довольно хорошо, хотя он и не различает братьев Евграфа и Петра. Скорее всего, о Грузинове Тучков узнал от донцов — жителей Черкасска, среди которых провел несколько дней. Записки Тучкова сопереживают Грузинову, но именно в них прямо сказано, что отставной полковник помешался: «Сие последние обстоятельство было причиною, что он (Евграф Грузинов. — А. У.) отослан был на Дон, в дом его, находившийся в городе Черкасске». Слова, произнесенные Грузиновым по адресу донского атамана, царских генералов-хедхантеров и самого императора, Тучков считает следствием душевной болезни Евграфа Осиповича.

Выяснить, действительно ли Грузинов страдал психическим расстройством, невозможно, остается лишь установить симптомы болезни, которые фиксировались окружающими. Французский философ Мишель Фуко предупреждал о бесполезности поиска «нормального человека» как явления природы. Любая норма — это прежде всего мыслительная конструкция — результат установившихся в человеческом сообществе иерархий и «правил игры». Быть нормальным — значит ограничивать себя в целях выживания.

Оказавшись перед незыблемой мощью левиафана империи, донские казаки осознали несовместимость государевой службы и вольных традиций. Это осознание происходит именно на рубеже XVIII–XIX веков и связано с обширным проникновением на Дон жестких дисциплинарных практик, воплощенных в институтах Православной церкви и школы. Донское казачество просевают через сито тотальной нормальности. По словам историка и этнографа Марины Рыбловой, «православие и патриотизм (понимаемый в первую очередь как служение престолу) становятся для Дона основами официальной идеологии».

Память о былой вольности, политической независимости становится в новых условиях ненужным и даже опасным наследством. Донская старшина превращается в российское дворянство, а приобретая новые права, оказывается вынужденной нести и новые обязанности, и в первую очередь — долг верноподданного. Евграф Грузинов, с его идеями донской самобытности и политической автономности, предстает в глазах казаков странным смутьяном, вздыхающим по безвозвратно ушедшим временам. Он стал опасен обществу, глотнувшему самодержавной идеологии. Грузинова выдавили в пространство безумия, нарекли ненормальным. Этому, конечно, способствовал его чудной образ жизни: нелюдимость и добровольное чердачное затворничество. Но это было лишь дополнение, подробность, не более. Безумцем Грузинова сделала его вера в вольный Дон. Общественный приговор Евграфу Грузинову, которым он признан безумцем, роднит финал его жизненного пути с трагической судьбой другого известного российского «сумасшедшего» — Петра Яковлевича Чаадаева.

Но не только это сближает двух бунтарей. Историк Андрей Зорин показал, что сутью «Философических писем» и «Апологии безумного» была идея трансформационного прорыва — стремительного преображения России, ее мистического превращения из отсталой страны в передовую европейскую державу. Россия словно пошла наперерез в цивилизационной гонке с ведущими государствами, и, пока они огибали длинный поворот по проложенному пути, Россия резала угол через бурелом и бездорожье. Чтобы не остаться позади, Россия пошла по своему тяжелому, но в финале триумфальному пути. Андрей Зорин отметил, что схожая идея была артикулирована и в «Мертвых душах» Николая Гоголя, и в публицистике позднего Александра Герцена, и в народнической утопии. В этом ряду, и даже в начале его, стоит казак Евграф Грузинов. В его «зловредных бумагах» выражена та же идея немедленного трансформационного рывка — образование огромного государства, основанного на всеобщей справедливости и толерантности. Грузинов полагал, что казачья вольность, уже изрядно стесненная российским самодержавием, вновь возродится в отдельном государстве, во главе которого он видел самого себя.

Следствие по делу Евграфа Грузинова завершилось уже 16 августа 1800 года — спустя всего четыре дня после его ареста. Казак так и не признал себя виновным и отверг все обвинения. Более того, полковник отказался от исповеди, заявив протопопу черкасского Воскресенского собора Петру Федорову, «что он нимало не грешен, а потому исповедь ему приносить не о чем». Священник, донося об этом следственной комиссии, заметил: «…По всем его (Евграфа Грузинова. — А. У.) словам выходит один ужас, по его замыслам к уничтожению верховной власти».

Не сладив с упрямством Грузинова, следователи решили допросить казаков, которые так или иначе контактировали с Евграфом Осиповичем. Целью этих усилий было найти большой заговор. За раскрытие крупной крамолы генералы Репин и Кожин вполне могли рассчитывать на щедрые царские милости.

22 августа казак Илья Колесников показал, что Евграф Грузинов, говоря о тяжелом положении донского казачества, отмечал, что «земля казачья заселена слободами, а мы ничего не имеем, а только на один дом землю». Указывал Колесников и на то, что Грузинов «ругал притом в горячности матерно самого государя императора». Несмотря на все усилия следователей, кроме подобных свидетельств «произнесения мерзостных браней на особу государя императора» каких-либо признаков масштабного заговора найти не удалось. О сочинении Евграфа Осиповича знал только Петр Грузинов, который в ходе допроса указал на то, что эти «зловредные бумаги» его старший брат писал «своей рукою» — то есть самостоятельно, без соавторов и единомышленников. Допросить отца братьев Грузиновых и вовсе оказалось невозможно, так как он был разбит параличом и «не мог ни одного слова вымолвить».

Евграф Грузинов был приговорен к четвертованию. Но смертная казнь в Российской империи была отменена в 1754 году, а вместо нее практиковали наказание «нещадно кнутом», которое позволяло запороть человека насмерть. Именно эта страшная экзекуция и ожидала казака-вольнодумца.

4 сентября Черкасск был взбудоражен радостной вестью из Петербурга. Император Павел I помиловал всех казаков, обвиняемых в укрывательстве беглых крестьян. Царское помилование было торжественно зачитано атаманом Орловым в войсковой канцелярии. «По прочтении всевысочайшего указа представлял я всему собранию, сколь много обязаны мы чувствовать высокомонаршую милость и впредь всемерно удаляться от подобных зловредных покушений…» — писал Орлов в рапорте императору. Казаки поклялись в прекращении приема беглых и обязались искоренить эту практику «всепрележнейшим один за другим смотрением». После атамана с короткой речью выступил генерал Кожин. В его словах о важности совершенного казаками преступления и величайшем милосердии, проявленном монархом, можно было заметить скрытую угрозу. Но казаки уже поверили своему счастью. Как писал Орлов: «…Вашего императорского величества благоволение мгновенно разнеслось по всем частям города и повсюду слезы горести переменились в слезы обрадования и благодарнейшее подъятие рук к небу».

С указом о помиловании из столицы был привезен и утвержденный высшей властью приговор Евграфу Грузинову — «наказать нещадно кнутом». Это означало смерть. Атаман Орлов поспешил исполнить царскую конфирмацию, и утром 5 сентября 1800 года Грузинова повели на эшафот. Место казни было оцеплено многочисленным вооруженным караулом, который держал на расстоянии толпу зевак. После прочтения повеления о признании Грузинова виновным в «недоброжелательном отношении к государству» над головой отставного гвардейского полковника в знак лишения всех чинов и прав была сломлена его шпага. Площадь огласил свист кнута. Если верить дневниковой записи очевидца — священника Василия Рубашкина, Евграфу Грузинову было нанесено более 400 ударов кнутом. Один из вожаков Есауловского бунта (1792–1794) Иван Рубцов умер после 251 удара. Грузинова истязали наверняка, не оставляя надежды выжить. Спустя час после завершения казни он скончался. Любопытны заключительные слова записи Рубашкина, следующие непосредственно за описанием экзекуции Грузинова: «Да будет сие виновнику в наказание, а нам в памятование, да будем верны, почтительны и нелицемерны к Богу, закону, государю и отечеству».

На этом казни в 1800 году на Дону не закончились. Своей участи ожидали четыре казака, которые, приезжая к старшему Грузинову за долгами, слышали его «мерзкие речи». Их обвиняли в недоносительстве на государственного преступника и посчитали за сообщников Евграфа Осиповича. Под арестом находился и Петр Грузинов. Его следственное дело было признано общим с делом старшего брата и его «сообщников».

Казаков, обвиненных в недоносительстве, могло быть и пятеро, но отставной майор Катламин на допросе настойчиво отрицал произнесение Грузиновым «дерзостных и бранных слов» на особу императора. Старый казак (Катламину было 63 года), вероятно, понял, чем могут обернуться его правдивые показания. Ивана Афанасьева, Зиновия Касмынина, Василия Попова и Илью Колесникова признали виновными и приговорили к «отсечению головы». Решение Черкасского суда отправили в Петербург для получения письменного подтверждения. Ожидалось, что из столицы придет ответ, согласно которому обезглавливание «милосердно» заменялось на нещадное битье кнутом, ведь смертная казнь официально была запрещена. Затруднительной неожиданностью стал рескрипт из столицы, по которому решение суда и мера наказания ничуть не изменялись. Историк Александр Сапожников предположил, что причиной этой коллизии стала леность петербургского бюрократа, который не стал разбираться в пухлом судебном деле, а прочитал только сопроводительный рапорт атамана Орлова, где донской начальник намеревался осужденных казаков «по силе законов казнить смертью». Казнить по закону — запороть насмерть. Именно это решение подтвердили в столице.

Орлов и генерал Репин растерялись. Отрубить казакам головы значило нарушить закон, отменить противозаконную казнь — пойти против воли государя. 26 сентября Орлов обсудил коллизию с генералом Репиным (Кожин уже отбыл в Петербург) и прокурором войсковой канцелярии Миклашевичем. Решили послать курьера в столицу для получения разъяснений. Но на следующий день атаман отказался от этого плана и повелел казнить казаков, что и было немедленно исполнено. Пораженным его своеволием Репину и Миклашевичу Орлов заявил о необходимости точного следования царским предписаниям, направленным на «обуздание здешних своевольств». Атаман испугался непредсказуемой реакции Павла I на докучливые просьбы о пояснении монарших повелений.

Нарушение закона вызвало гневливое царское неудовольствие. Генерала Репина немедленно отозвали в Петербург, а вскоре вышвырнули с государственной службы и отдали под суд «за приведение в исполнение сентенции смертной казни на Дону». Гроза могла разразиться и над головой главного виновника произошедшего — атамана Орлова, который, осознав свою ошибку, написал покаянное письмо генерал-прокурору Петру Обольянинову. Атаман лаконично изложил обстоятельства принятия решения о казни казаков и особенно подчеркнул, что это было общее мнение небольшого совета, где голос имели и Репин с Миклашевичем. «Прошу неоставить хадатайством о всемонаршем помиловании», — смиренно-униженной просьбой завершал свое послание атаман. Это письмо датировано 27 октября 1800 года, а днем ранее на площади Черкасска был запорот насмерть Петр Грузинов. Василию Орлову удалось избежать наказания, но уже в следующем году он умер от «апоплексического удара» (инфаркта). Генерал Сергей Кожин командовал гвардейским Лейб-кирасирским полком, с которым отличился в нескольких сражениях Наполеоновских войн, а в 1807 году был смертельно ранен в сражении при Гейльсберге.

В страшном 1800 году наказан плетьми и сослан в Нерчинск был и еще один казак — есаул Земцов. Он был заслуженным ветераном, с 1773 года почти непрерывно служил в походах на Крым и Кубань. Как и Евграфа Грузинова, его осудили за «дерзкие» слова. Земцов при свидетелях неосторожно сказал, что его как вольного донского казака «никакой государь взять не может». «Приятели» написали донос, под следствием Земцов своих слов не отрицал, но свидетельствовал, что его собеседники высказывались в отношении монарха и установившихся порядков еще резче. Сотник Сутулов, по словам Земцова, негодовал на полковников, новоявленную казачью аристократию, которую сотник бы немедленно перевешал, если бы был государем. Но Земцову не поверили, признав его донос ложным.

На Дону происходили огромные перемены, донское казачество больше не являлось обществом фронтира и постепенно превращалось в российскую губернию на особом положении. В это переломное время некоторые казаки еще говорили языком вольного прошлого, которому российские имперские власти выносили приговор от имени самодержавного настоящего.

26 октября 1767 года. Сорок девятое заседание Уложенной комиссии императрицы Екатерины II. Депутат от казаков Хоперской крепости Андрей Алейников выступал против требования части депутатов дозволить купцам, чиновникам и казакам покупать крестьян. «…Ежели законом постановлено будет помянутым лицам покупать крестьян, то уже тогда следует всем казакам и малороссийскому народу дать тоже дозволение; но чтобы купцы, приказные и казаки имели крепостных людей, то это будет весьма вредно для государства, потому, во-первых, что богатые купцы накупят деревень и оставят торговлю. Во-вторых, что прочие купцы будут иметь у себя несколько крепостных дворовых, которых, употребляя без пощады во всякие домашние работы, приведут в крайнее отчаяние. И, в-третьих, что те дворовые люди от несносного отягощения и бедственной жизни, будут делать постоянные побеги, собираться воровскими шайками, и народу всякого звания будут причинять страшное грабительство и наносить безвинное истязание. Рядовым же казакам будет тяжело, когда чиновные на их землях будут селить покупных крестьян. Всех людей, которых главные командиры бывших слободских полков уже поселили на казачьих землях, необходимо отписать ее императорскому величеству, а купцам, приказным всем казакам покупку деревень и дворовых людей запретить». То есть осторожный Алейников предупреждал российский протопарламент о том, какими опасностями может обернуться право на покупку крестьян, дарованное казакам, купцам и чиновникам. Депутат полагал, что от этого все перечисленные забудут свои прямые обязанности и начнут алчную погоню за богатством. Больше всего пострадает казачество, которое неизбежно разделится на богатых магнатов, захватывающих землю, и рядовых казаков, постоянно испытывающих нужду в самом необходимом. Эксплуатация же крестьян, по мнению Алейникова, приведет к их озлоблению на новых помещиков, постоянным крестьянским побегам и открытым вооруженным выступлениям.

Предложения депутата Алейникова не нашли заметной поддержки, а в ходе пятьдесят восьмого заседания Уложенной комиссии, которое состоялось 9 ноября 1767 года, с возражениями и критикой хоперского депутата выступил представитель донского казачества Никифор Сулин. Вот его речь:

«Господин депутат Алейников в мнении своем, между прочим, написал, чтобы у войскового атамана, старшин и казаков нерегулярных казацких войск купленных ими в прежнее время дворовых людей и крестьян отписать на ее императорское величество и впредь никому крестьян не покупать, более всего по той причине, что будто бы от поселения тех крестьян на казачьих землях казаки будут претерпевать немалые озлобления, и что эти крестьяне от нестерпимой нужды делают побеги, собираются большими и малыми воровскими партиями и производят во многих местах разного звания людям, с неимоверной наглостью и зверством, грабительство и разбои. Когда же помянутые крестьяне на ее императорское величество отписаны будут, то все эти опасные приключения, как рассуждает депутат Алейников, прекратятся во всем государстве.

На сие объясняю, что хотя в Донском Войске, как вероятно и в прочих нерегулярных казацких войсках, и имеется небольшое число купленных великороссийских дворовых людей и крестьян обоего пола, ибо, по случаю командировок для службы и для других важных дел и долговременной от дома отлучки, в этих людях и крестьянах настоит крайняя потребность для домашней службы и хозяйства. Но от них казакам ни малейшего притеснения, нужды и озлобления не бывает, потому что они по большей части находятся в домашних услугах. Равным образом нет и того, чтобы в Донском Войске упомянутые крестьяне, по побеге, где-либо собирались большими и малыми воровскими партиями и производили воровства, грабительства, разбои и другие злые дела. Об этом поныне в войсковой канцелярии вовсе ничего неизвестно, да и впредь от того Боже сохрани! Если же господин депутат Алейников знает, что такие зловредные для общества поступки где-либо действительно происходили, то он должен немедленно с ясностью это доказать, для принятия мер для искоренения такого зла.

Посему нижайше прошу почтеннейшее господ депутатов собрание, чтобы при составляемом ныне законоположении, из особливого высочайшего ее императорского величества милосердия, на всех верноподданных изливаемого, за верные и ревностные службы, как Донского Войска, так и прочих нерегулярных казацких войск, дозволено было войсковым атаманам и старшинам, по крайне необходимой нужде, за неимением у них собственных служителей для домашних услуг и работ, покупать дворовых людей и крестьян небольшое количество, как будет заблагорассуждено, с платежом за них указной подати, и это внести в закон, дабы помянутые войсковые атаманы и старшины, пользуясь таковым правом, могли иметь к службе всегдашнюю исправность и поощрение. Все сие передаю в особливое рассмотрение почтеннейшего собрания господ депутатов». Таким образом, депутат Сулин нисколько не разделял опасений Алейникова. По его мнению, никакой опасности от дозволения казакам покупать крестьян на Дону не существовало. В подтверждение своих слов Сулин говорил, что Дон не знает примеров крестьянских волнений, а значит, и опасность подобного развития событий коллега-депутат Алейников сильно преувеличивает.

Слова Никифора Сулина ласкали слух богатым и влиятельным казакам, которые не желали жить как рядовые казаки-общинники — в постоянной службе, довольствуясь только личной свободой. Традиционная казачья вольность перестала быть идеалом новой казачьей знати. Ее эталоном жизненного уклада стали собственность и материальный достаток, то есть земля и крестьяне.

Выступление донского депутата Сулина поддержали представители других казачьих войск — Сибирского, Терского семейного, Гребенского, Яицкого, Азовского, Волжского, а также саратовские казаки.

По мнению историка Александра Станиславского, в период Смуты и в течение нескольких лет после этого масштабного кризиса в истории российской государственности казачество стремилось стать главной опорой новой династии и лишить этого статуса дворянскую корпорацию. На рубеже XVII–XVIII веков стало ясно, что эта борьба обречена и казаки, а точнее — элитные группировки внутри казачьих социумов, взяли курс на вхождение в дворянское сословие, которое гарантировало потомственные права и привилегии, открывало дорогу к титулам и владению собственностью.

Донская государственная публичная библиотека. Наши дни. Библиотекарь с удивлением разглядывает обложку книги, которую я заказал в хранилище. «Крестьянское движение на Дону в 1820 г.» историка и революционерки Инны Ивановны Игнатович. «Какие еще крестьяне на Дону? — иронично улыбаясь, спрашивает библиотекарь и сама же отвечает: — На Дону казаки!»

Дон — казачья река, здесь жили казаки. Это знает каждый, и получается, что самая многочисленная группа населения Российской империи — крестьяне — не имела отношения к Дону и Донской земле. Странный ошибочный стереотип, который подпитывается современной «казакоманской» мемориальной политикой. В Ростовской области нет ничего, что бы напоминало о большом крестьянском восстании на Дону в 1818–1820 годах, его участниках и смысле их борьбы. Борьбы за свободу.

Как помнит читатель, донское казачество в XVI–XVII веках во многом формировалось из беглых крестьян, которые спасались от насилия землевладельцев и произвола властей. Здесь беглецы обретали свободу, а с ней и новую жизнь, в которой можно было и быстро разбогатеть, и столь же быстро сложить голову в одной из жестоких схваток. «Однако не только возможностями вольной жизни и получения добычи привлекала Донская земля выходцев из Руси, но и благоприятными природными условиями для промыслово-хозяйственной деятельности», — отметил историк Николай Мининков.

Но в XVI — первой половине XVII века казаки почти не занимались земледелием. Причины были вполне объективными: «Для занятия в то время земледелием у них (казаков. — А. У.) не было ни достаточного количества тягловой силы, ни земледельческих орудий для распашки целинных земель, уборки урожая и его обмолота», — писал историк Николай Коршиков. У казаков даже сложилась пословица: «Кормит нас, молодцов, бог: подобно птицам, мы не сеем и не собираем хлеба в житницы, но всегда сыты».

Только в конце XVII столетия земледелие начинает, наряду со скотоводством, составлять основу донской экономики. Несмотря на очевидные выгоды от хлебопашества, многие казаки считали труд земледельца унизительным занятием несвободного человека. Выразителем этой философии являлся атаман Фрол Минаев (?–1700), который грозил казакам-хлеборобам «битьем до смерти и грабежом».

Но времена менялись, а человек, по справедливому замечанию Марка Блока, французского историка и основателя знаменитой Школы «Анналов», больше похож на свое время, чем на своих родителей. Сын Фрола Минаева Василий, который стал донским атаманом в 1717 году, начал заводить многочисленные хутора и селил в них беглых крестьян. Последние вскоре стали крепостными атамана и богатой казацкой верхушки — старшины. Магнаты стали захватывать общинные земли, которыми донцы владели сообща. Земельный захват был известен на Дону как заимка. Владения донской старшины увеличивались и постепенно превращались в латифундии. В XVIII веке все чаще случаются конфликты казаков-общинников с казаками-заимщиками.

Крестьяне продолжали бежать на Дон в поисках земли и воли. Особенно интенсивным был поток малороссийских переселенцев, которых привлекали слухи о вольготной жизни на донских берегах. Казачья верхушка расселяла беглецов по хуторам и записывала их как своих крестьян. Принимать беглых было выгодно донским землевладельцам: они получали бесправные рабочие руки, которыми не только вели выгодное хозяйство, но и закрепляли за собой захваченные земли.

Донской публицист Алексей Карасев в одной из своих статей привел интересные сведения о том, как беглые малороссийские крестьяне выбирали место для поселения на Дону. Именитая донская старшина, занявшая земли Миусского и Донецкого округов, для привлечения крестьян выставляла у своих дворов грабли с зубцами, число которых обозначало количество свободных дней в неделю — дней, когда крестьянин мог заниматься своим хозяйством, а не барской запашкой. На пограничных с Новороссийским краем территориях у донских помещиков было достаточное количество рабочих рук, малороссийские крестьяне оседали прежде всего здесь, поэтому число зубцов обычно не превышало двух. При дальнейшем продвижении вглубь казачьих земель рисковые крестьяне могли рассчитывать на более выгодные условия. Во внутренних районах Земли Войска Донского дефицит рабочей силы был очевиден, и здесь малороссияне могли наткнуться на грабли с тремя, а то и четырьмя и даже пятью заветными зубцами. По словам донского историка и публициста Алексея Карасева: «Черкасы (так на Дону называли малороссийских крестьян. — А. У.) останавливались на отдых перед каждым условным флагом, держали громадой совет: оставаться ли на том месте, или идти дальше искать большей льготы, или же вступать с владельцем в объяснения о прибавке льготного времени. Когда сходились с владельцем в условиях, то и записывались к нему и получали привольные земли, на которых им оказывались всевозможные снисхождения, вынуждаемые, разумеется, как необходимостью заселения вновь занятых мест под хутора, так и боязнью, чтобы приписанные пришельцы не оставили владельца с одним его двором среди открытой степи».

В 1763–1764 годах на Дону была проведена перепись малороссийских крестьян, которых было насчитано 20 422 человека мужского пола. Крестьянские переписи проводились на Дону регулярно, и четвертая, сделанная в 1782 году, зафиксировала численность крестьян-малороссов в 26 579 человек. Пятая же ревизия установила, что численность донского крестьянского населения достигла в 1795 году 58 492 человек. Василий Сухоруков в своем «Статистическом описании земли донских казаков» приводит данные о численности донцов на 1822 год, когда было насчитано 163 348 казаков. Видно, что крестьяне были заметной частью населения Земли Войска Донского, которая имела групповые интересы и, как показало время, готова была их отстаивать.

Казаков и малороссийских крестьян поссорили донские старшины-землевладельцы. Захватывая общественные земли, богатые казаки заводили на них хутора, мельницы и другое хозяйство с приписными крестьянами. Показательные примеры приводит в своих работах историк Иван Ревин. Так, в 1785 году по течению реки Сал на землях семикаракорских казаков войсковой атаман Алексей Иловайский поставил мельницу и поселил крестьян. Уже через несколько лет при мельничном хуторе было 50 дворов, в которых проживали 169 крестьян. Атаманские люди захватывали окрестную территорию, выдавливали с нее казаков. И хотя Иловайский устроил мельницу с разрешения станичного круга, казаки вскоре пожалели о своем опрометчивом решении. Об этом свидетельствуют их многочисленные и безответные жалобы в войсковое правительство.

Похожим образом сложились отношения казаков Филоновской и Березовской станиц с подполковником Семеном Курнаковым. Богатый казак получил разрешение от ничего не подозревавших соотечественников поставить мельницу в урочище Высокая Дубровка. При этом Курнаков обещал больше ничего не строить. Казаки доверились подполковнику, но в течение нескольких лет мельницу окружили сначала шесть крестьянских дворов, а спустя еще пару лет их было уже 85. Крестьяне заселили все урочище и лишили казаков сенокоса, скосив всю траву неподалеку от двух незадачливых станиц. Следом настал черед казачьего скота. Крестьяне похищали скотину, которую возвращали хозяевам только за солидное вознаграждение. Станичники жаловались и местному начальству, и войсковому атаману Иловайскому. Как нетрудно догадаться, жалобы эти оставались безответными. Подполковник Курнаков был влиятельным человеком со связями, а атаман Иловайский получал значительные барыши от подобных игр в колонизацию.

Положение крестьян-беглецов на Дону в сравнении с российскими губерниями было значительно лучше. До поры Дон не знал крепостной неволи и крестьяне могли переходить от одного владельца к другому в поисках более выгодных условий жизни. В то же время крестьяне не имели права как-либо участвовать в станичной жизни и законно влиять на действия местных казачьих властей. Поэтому многие станичные крестьяне мечтали стать казаками, нередко им это удавалось. Стать казаком крестьянину-малороссу можно было несколькими путями. Первый — принять участие в походе и показать себя годным к казачьей службе. Второй — жениться на казачке. В 1763 году приказом войскового атамана Степана Ефремова за военные заслуги в казаки был принят крестьянин Родион Носенко. В 1746 году малороссийский крестьянин Ерофей Иванов женился на казачке и просил зачисления в казаки. Его прошение было принято, кроме того, новоиспеченного казака освободили от службы на два года для налаживания домашнего быта.

30 апреля 1818 года. Земля Войска Донского, берег реки Еланчик. Проснувшись поутру, войсковой старшина (майор) Чикилев пошел обойти хозяйство и посмотреть, чем заняты его дворовые люди. Сразу обнаружилась беда: пропала любимая кобыла Чикилева. Подозрение пало на крестьянина Григория Левицкого, которого казак-помещик вызвал на допрос на следующий день. Дознаться правды Чикилеву не удалось: услышав подозрения помещика, Левицкий ответил дерзко и поспешил сбежать в деревню. Чикилев приказал другому крестьянину — дюжему Василию Селиванову взять Левицкого силой под караул. Но подозреваемый не торопился капитулировать. Вооружившись двумя камнями, Левицкий «отозвался, что пустит их в Селиванова, почему сей отошел, но Левицкий крича на него после грозил все прекратить ему жизнь». Отпугнув помещичьего преторианца, Левицкий в тот же день собрал троих таких же недовольных, как он сам, односельчан — Прокофия Елисеева, Михайлу Заикина и Лаврентия Полякова. Вчетвером они попытались штурмом взять дом Селиванова, но не справились с тяжелой дверью. При известии, что в деревню скоро прибудет сам старшина Чикилев с вооруженной подмогой, штурмующие отступили.

Вскоре к беглецам присоединились еще трое местных крестьян: Яков Бабкин, Петр Бабков, Гавриил Зайкин. Вместе они бежали в Таганрог, где составили прошение императору Александру I «о сыскании вольности». В мае 1818 года царь посетил донскую столицу Новочеркасск, где ему был оказан помпезный прием. Донская аристократия перестаралась. В честь приезда самодержца соорудили триумфальные ворота, увенчанные пафосным посвящением:

Узнав накануне приезда эти подробности, император счел их совершенно нелепыми и приказал убрать ворота или, по крайней мере, обойтись без поэтического шедевра. Смущенные казаки заколотили стихи досками. Тем не менее встреча удалась, весь цвет донского казачества клялся в верности царю, а затем кружился в танцах на императорском балу. Но, кроме восторгов и верноподданных клятв, Александр I получил и другие послания. Например, жалобы, которые подали крестьяне пяти сельских слобод — Западенской, Городищенской, Несмеяновки, Малой и Большой Орловки. Царю жаловались на «непомерные налоги и панские повинности», из-за которых крестьяне «чувствуют беспрестанные и несносные притеснения». Была тут и жалоба Левицкого со товарищи.

Она легла на стол министра юстиции князя Дмитрия Лобанова-Ростовского, которого многие боялись за вспыльчивый характер, а за спиной надсмехались над его маленьким ростом и азиатскими чертами лица. Министр отправил ее обратно на Дон, отписав атаману Адриану Денисову, чтобы тот «удостоверился чрез кого следует в справедливости показаний просителей, принять к ограждению их от притеснений законные меры».

«Из малых, государственным казначейством получаемых, доходов Россия издерживает ежегодно половину на содержание сухопутных и морских сил, окроме иждиваемых народом на оные нарядами подвод, отоплением, освещением и прокормлением» — так о расходах на содержание почти миллионной российской армии в первой половине XIX столетия писал самый известный системный либерал того времени граф Николай Мордвинов. Проблема содержания огромной армии в мирное время являлась одной из наиболее обсуждаемых в правительстве Александра I. Императору показалось, что выходом станут военные поселения — своеобразный гибрид казармы и колхоза. Армейские части, расположенные в военных поселениях, существовали в автономном режиме: самостоятельно производили все необходимое для жизни и поддерживали боеспособность. Таким образом, Александр I рассчитывал со временем полностью избавиться от рекрутских наборов, в результате которых значительная часть мужского населения отрывалась от производительного труда. По данным историка Валентина Корнилова, из 4 миллионов естественного прироста мужского населения в царствование Александра I рекрутами стали 2 миллиона человек. Армия пухла — страна хирела.

Донские казаки в глазах царя были блестящим образцом таких военных поселений — земледельческо-промысловая община мирного времени, которая в самый короткий срок трансформировалась в мобильную и многочисленную военную силу. В октябре 1816 года императорский генерал-адъютант и герой Отечественной войны 1812 года Александр Чернышев составил обозрение пограничных военных поселений Австрийской империи, которые прикрывали протяженную границу с Османской империей. Казачьи войска Российской империи также располагались на неспокойной южной окраине и должны были служить надежным, а главное — необременительным кордоном безопасности. Не случайно в это время появляются проекты создания большого казачьего войска на пространстве между Черным и Каспийским морями. «Пространство сие для составления Кавказского казачьего войска, населить переселенцами из внутренних малоземельных губерний, равно и солдатами, потерявшими здоровье и способность к строевой службе, и здоровыми, но престарелыми до 45 лет, которые с присоединенными казачьими полками, ускорят образование всего того войска; в котором завести собственную конную и пешию артиллерию… и сформировать пехотный легион из солдат, набранных в разные времена в Кавказской губернии, и служащих ныне в разных полках», — предлагал автор одного из подобных проектов подпоручик Михаил Лофицкий.

На донских казаков рассчитывали, поэтому сведения о различных упущениях и управленческой неразберихе на Дону воспринимались в Петербурге с волнением. Осенью 1818 года Александр I получил рапорт донского атамана Адриана Денисова, в котором тот признавал, что многие войсковые порядки, которые не были точно фиксированы в документах, «совершенно изменились» или «весьма ослабли». Временные полумеры не вносили ясности, а только запутывали дела донских казаков. «Будучи без остатка предан в высочайше вашего императорского величества службе и не видя никакой возможности всего того, что от толикой давности времени в войсковых наших распорядках и разных обрядах изменилось или ослабло, исправить одними частными и временными дополнениями и подтверждениями, тем больше, что каждое таковое установление следует рассматривать в частном его виде и в общей связи всех распорядков и обрядов, дабы одним не нарушить или не ослабить другого, — я осмеливаюсь просить дозволения учредить при войске Донском особую под председательством моим комиссию, из четырех членов состоящую…» — писал императору атаман Денисов.

Предлагаемая комиссия, по замыслу Денисова, должна была, среди прочих важных вопросов, разработать новую систему землеустройства и землепользования, «дабы и будущее потомство не имело утеснения, и как остатками за тем удовлетворить чиновников, имеющих поселенных крестьян…».

Александр I ответил на рапорт Денисова в марте 1819 года. Император полностью одобрил планы атамана, но сверх того сделал членом теперь уже не комиссии, а комитета своего генерал-адъютанта Александра Чернышева. «Любимый ими (донскими казаками. — А. У.) на поприще воинской славы и взаимно к ним душевно привязанный, он конечно заслужит и в сем мирном труде их уважение, тем более, что ему известны предположения мои по разным частям устройства вообще армии нашей и он может передать вам общие соображения, кои с пользой вы приложите к войску Донскому» — так о Чернышеве писал император.

…Спустя год после пропажи кобылы и мятежа Левицкого старшина Чикилев, несмотря на предписание атамана Денисова, отнял землю у своих крестьян и перевел их на месячину — ежемесячную выдачу содержания (еды, одежды) обезземеленным крестьянам за шестидневную рабочую неделю в хозяйстве помещика. Классическое описание тягот крестьянина-месячника представлено в знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву» Александра Радищева: «Он (помещик. — А. У.) себя почел высшего чина, крестьян почитал скотами, данными ему (едва не думал ли он, что власть его над ними от бога проистекает), да употребляет их в работу по произволению. Он был корыстолюбив, копил деньги, жесток от природы, вспыльчив, подл, а потому над слабейшими его надменен. Из сего судить можешь, как он обходился с крестьянами. Они у прежнего помещика были на оброке, он их посадил на пашню; отнял у них всю землю, скотину всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать всю неделю на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе, и то по одному разу в день, а иным давал из милости месячину».

Жестокость помещиков повсеместно приводила к проявлениям крестьянского протеста. Иногда дело заканчивалось трагедией. Летним днем 1818 года в Боровицком уезде Новгородской губернии флотский капитан и землевладелец Лутохин наблюдал за работой своих крестьян в поле. Помещик делал многочисленные замечания, обвинял крестьян в лености и тут же вместе с подручными проводил экзекуции. Долготерпение крестьян внезапно кончилось, они перебили немногочисленный эскорт Лутохина, зашибли насмерть и его самого. Тело помещика крестьяне оттащили в ближайший лес и там сожгли на груде сучьев. В ходе следствия выяснилось, что крестьянская расправа над помещиком не была стихийной. Все крестьяне лутохинской вотчины составили против хозяина заговор и выжидали подходящего момента. Причиной заговора стало то, что Лутохин «завел много работ, держал крестьян на барщине безрасчетно, наказывал их нещадно и употреблял в работу в праздничные и воскресные дни». По итогам разбирательства, несмотря на бесчеловечность Лутохина, крестьяне были признаны виновными: 67 человек били кнутом и розгами, еще двадцать восемь сослали в Сибирь на каторгу.

Отдельные крестьянские мятежи чаще всего не перерастали в большие восстания. Выплеск недовольства ограничивался погромом господского дома и, в крайнем случае, убийством помещика. При этом крестьяне не пытались изменить своего положения, только отомстить за жестокость и безвинные обиды. Крестьяне верили в высшую справедливость, воплощением которой являлся царь, и волю. Для ее достижения крестьяне могли действовать сообща, особенно если думали, что воля близка или ее уже объявили, но помещики это скрывают.

Сентябрь 1801 года. Коронация Александра I, дворец князя Александра Куракина. Новенький московский дворец, построенный по проекту архитектора Матвея Казакова, принимал первый бал. Вся высшая российская знать во главе с «ангелом красоты и благости» молодым императором Александром I была здесь. Объявили экосез — веселый шотландский танец, популярный при европейских дворах в XVIII — первой половине XIX века. Фигуры танца размещали мужчин и женщин в два ряда. Рядом с Александром I оказался шестнадцатилетний юноша, который быстро и со знанием дела отвечал на вопросы императора о представителях московской аристократии, плохо знакомой царю. Этим юношей был Александр Чернышев.

После этого Чернышев был принят камер-пажом при высочайшем дворе и переехал в Петербург. Через год он уже корнет элитного Кавалергардского полка, с которым участвовал в знаменитом Аустерлицком сражении. В суматохе отступления русско-австрийской армии Чернышев исполнил личный приказ Александра I и быстро доставил важное царское послание главнокомандующему Михаилу Кутузову. Чернышев продолжил воевать с французами, а после заключения Тильзитского мира в 1807 году отправился с дипломатическим поручением в Париж. Здесь он умом и познаниями в военном деле смог очаровать еще одного императора — Наполеона I. С 1809 по 1812 год Чернышев передавал взаимные послания двух императоров и был в самом центре военно-дипломатического кратера Европы.

В Отечественную войну 1812 года Чернышев близко познакомился с военными качествами и особенностями службы донских казаков. Он занимал должность начальника штаба Летучего казачьего корпуса донского атамана Матвея Платова, а в Заграничном походе 1813–1814 годов командовал кавалерийским отрядом, основную часть которого составляли донские полки. Служба среди казаков оставила глубокий след в памяти и карьере Чернышева. Вероятно, не только военные занятия так привязали талантливого офицера к Донскому войску. Вот как свое пребывание в корпусе Платова осенью 1812 года описывал английский военный эмиссар Роберт Вильсон: «Донские казаки хороши во всех отношениях. К тому же они привозят к нам превосходнейшие вина, осетрину, икру и огромные бочки с красными и белыми грушами, коими Платов снабдил меня в сверхизобильном количестве».

Именно служба с донскими казаками убедила Чернышева в том, что в будущих войнах особое значение приобретут действия легкой кавалерии. В докладах доверявшему ему императору Чернышев подчеркивал ключевую роль небольших мобильных конных отрядов в тотальном разрушении линий коммуникаций противника, которое неминуемо сделает большую вражескую армию голодной и безоружной. Чернышев был уверен в необходимости не только поддерживать военный потенциал донского казачества, но всеми возможными способами развивать его как один из стратегических военных ресурсов Российской империи. Но вместе с тем для Чернышева и других влиятельных военных было очевидно, что донскому казачеству необходимы реформы. Причин тому несколько: система управления обветшала и замерла над пропастью между военной и гражданской администрацией; продолжали функционировать и институты казачьего самоуправления, которые не вписывались в общеимперскую систему порядка и законности. Но главной причиной был быстрый рост крупного помещичьего землевладения на Дону, который приводил к малоземелью рядового казачества. Дело в том, что казак вооружался и снаряжался на войну за свой счет. Богатый или хотя бы зажиточный казак — хорошо вооруженный воин на доброй лошади. Бедный казак — плохо вооруженный горе-вояка на дохлой кляче. Понятно, что с последним много не навоюешь, и это ставило крест на всех военных теориях и штабных раскладах.

25 марта 1819 года. Санкт-Петербург, Зимний дворец. Император Александр I читал важные государственные бумаги с наиболее близкими и сведущими в соответствующих вопросах вельможами. В этот раз царь читал записку Чернышева о положении в Войске Донском с самим автором и своим фаворитом графом Алексеем Аракчеевым. Чернышев готовился к отъезду на Дон и представил самодержцу предварительные принципиальные соображения о целях миссии. Четвертый пункт записки касался земельной проблемы: «Земли в Донском крае принадлежали прежде войску вообще и ежели находятся они в какой-либо частной собственности, то сие едва ли не есть злоупотребление, введенное случаем и утвержденное временем. Сверх того, чрез сие угрожается благосостоянию главнейшей части обитателей сего края и дожидают стеснение и недостатка в земле и, следовательно, казаки в последствии времени, лишась способов существования посредством земледелия, принуждены будут удаляться из недр своей отчизны, изменяться в своих нравах, обычаях и наконец могут потерять самый воинственный характер свой, столь ныне их отличающий. Равным образом и владельца крестьян кои суть, можно сказать, те же казаки, но чрез чины, получившие право дворянское на покупку и владения крестьянами, оставляя мало по малу трудолюбивую жизнь донского воина, будут предаваться неге, роскоши и, привязываясь более к собственности, ослабеют в чувствах народной нравственности. Следовательно, злу сему должно положить на будущее время твердую преграду и как нельзя вовсе искоренить его, то по крайней мере ограничить и сколь можно ослабить».

Атаман Денисов не предполагал, что его скромное предложение о кодификации и усовершенствовании донских административных регламентов вызовет такие энергичные действия верховной власти.

17 апреля 1819 года Чернышев приехал в Новочеркасск. Ему был оказан хлебосольный и улыбчивый прием, что, наверное, напомнило ему о военной службе с донцами в 1812–1813 годах. Но за этой завесой показной радости и напускной душевности от человека умного и проницательного, которым, без сомнения, являлся Чернышев, не могли скрыться истинные настроения донской аристократии. Богатые и влиятельные казаки встретили царского генерал-адъютанта опасливо. Многие за глаза поругивали атамана Денисова, который так не вовремя задумал систематизацию донских административных регламентов, что обернулось приездом царского то ли эмиссара, то ли ревизора.

Вскоре казаки-магнаты и высшее донское чиновничество получили дополнительный повод для глухого негодования. Александр I назначил в Комитет об устройстве Войска Донского еще одного человека — опытного чиновника Василия Болгарского. Как отмечал Чернышев в письме к Аракчееву, «назначение к присутствию в комитете чиновника министерства юстиции принято ими (членами донского правительства. — А. У.) еще с большим огорчением, нежели собственное мое». Но были на Дону и казаки, которым учреждение комитета и приезд Чернышева подарили надежду на справедливость и установление предела земельным аппетитам казачьей верхушки. Казаки станицы Вешенской писали начальству о том, что их станичные (юртовые) земли «заняты ныне господами помещиками». Казаки Каменской станицы жаловались, что «помещики впущают в юрт станищной табуны, коими делают разные обиды, да к тому же получают в станищном юрте по чинам их лесные и сенокосные паи, чем приводят в совершенную казаков обиду». Таких обиженных казаков было большинство, но их многочисленные голоса оставались до поры не слышны в коридорах власти.

Новое десятилетие на Дону начиналось со странных и страшных природных явлений. Они воспринимались современниками как недобрые знаки.

13 февраля 1820 года, побережье Азовского моря. В 400 метрах от берега с грохотом, слышным всей округе, треснул лед почти метровой толщины. Из образовавшегося отверстия началось извержение льда, камней и ила. «Фонтан» достигал 11 метров в высоту. Затем случилось землетрясение, о котором таганрогский градоначальник доносил: «В след за сим взрывом вышел из отверстия при великом подземном шуме или ревом и колебанием земли густой дым особенного запаха, с коим вместе извергался ил сероватого цвета. Образовался курган высотой до 6 аршин (4,27 метра. — А. У.) и в окружности до 150 (320,04 метра. — А. У.) саженей».

14–15 марта 1820 года, Миусское сыскное начальство, слобода Александровка и слобода Крымская. Сильный дождь продолжался весь день 14 марта и привел к большому наводнению. Крестьяне спасались от воды на крышах домов. Просидев без еды и питья больше двух дней и так и не дождавшись помощи от казаков-помещиков Иловайского и Луковкина, многие крестьяне потеряли последние силы и потонули. Сорок четыре крестьянских дома были разрушены, уничтожены запасы хлеба, утонуло около полутораста голов скота. Выжившие были полностью разорены.

16 мая 1820 года, Усть-Медведицкое сыскное начальство, Юрт-Малодельская станица. В этот день над станицей нависла громадная черная туча — 25 верст (26,67 километра) в длину и 2 версты (2,13 километра) в ширину. «…причем напал сильный град, покрывший землю вышиною на полторы четверти аршина (примерно 27 сантиметра. — А. У.), который лежал нерастаявшим до третьего дня», — доносил атаман Денисов в Министерство внутренних дел. Станичники лишились более сотни овец, множества домашних собак и кошек, в церкви и во многих домах были разбиты крыши и окна.

Чернышев начал год с новых разоблачений атамана Денисова и его администрации. В письме к Аракчееву от 25 января 1820 года он писал, что никак не может получить простых справок о доходах и расходах Войска Донского ввиду беспомощности чиновников войсковой канцелярии и делопроизводственного бардака. «Эта бездна беспорядков, своеволия и безотчетности, для раскрытия и уничтожения своего на будущее время, требует особенного труда и терпения», — сообщал Чернышев царскому фавориту. Спустя неделю Чернышев вновь пишет Аракчееву о нерадивости Денисова: «Господин атаман весьма мало содействует нам… вдается час от часу в более тесные сношения с откупщиками и людьми неблагонамеренными». Вторил Чернышеву и чиновник Василий Болгарский, который писал Аракчееву о донских беспорядках в таких выражениях: «Здесь и по всему вообще внутреннему управлению, в чем я смею ваше сиятельство уверить, — такая запутанность и такие отступления от закона и порядка, что я не поверил бы тому, если бы не был самовидец, и притом все сие так мало уважается обязанными отвечать, что и самое скромное замечание им о том приемлется как личное оскорбление».

В начале февраля внимание Чернышева привлекли крестьяне мятежных слобод — Городищенской, Орловки и Несмеяновки. Здесь уже произошла локальная революция: крестьяне вышли из повиновения помещикам и не пускали к себе чиновников. Целью крестьян являлось полное освобождение от власти помещиков, и они были готовы добиваться его любой ценой. Восставших было около 3 тысяч — значительное число.

Чернышев решил взять решение крестьянского вопроса на Дону в свои руки, полагая, что ему, как доверенному человеку царя, крестьяне поверят. Он вызвал на переговоры крестьянских вожаков и попытался «вразумить о их заблуждении и внушить обязанность повиноваться власти помещиков».

В Новочеркасск прибыли 12 представителей восставших слобод, с которыми Чернышев говорил два дня кряду. В письме Аракчееву от 1 марта Чернышев сообщал о полном успехе переговоров: «Утвердив их в решимости покориться власти, отпустил обратно в домы с тем, чтобы все слышанное от меня передали своим обществам и явились бы ко мне с просьбами оных, о исходатайствовании им помилования». Однако Чернышев рано торжествовал победу. Уже 7 марта он был вынужден доложить в столицу, что крестьяне отказались просить помилования и восстановить власть землевладельцев: «Богу и государю повиноваться готовы, а помещикам нет», — заявили они фельдъегерю Чернышева, который был послан убедиться в успехе новочеркасских переговоров. Причиной повторного неповиновения Чернышев считал копию того самого письма атамана Денисова генералу Карпову, которое пересказывало содержание высочайшего императорского рескрипта. Среди крестьян копии с этого документа «переходят из рук в руки», писал Чернышев.

К середине марта восстание распространилось на другие крестьянские поселения по реке Сал и в Миусском сыскном начальстве. Признав фиаско затеянных им переговоров, Чернышев сообщал в Петербург, что «для пресечения дальнейшего соблазна прочих помещичьих крестьян строгие меры представляются совершенно неизбежными».

Денисов в рапорте Александру I от 11 марта 1820 года запоздало оправдывался и обещал найти «действительное средство» для прекращения противостояния крестьян и помещиков. Неловкие действия Денисова и только усиливающийся поток критики со стороны Чернышева не оставили и следа от доверия царя к атаману. Александр I смотрел на Дон глазами Чернышева, а значит, видел чванство запустившего дела атамана, который вступил в сговор с откупщиками и алчными казаками-магнатами, разоряющими все населения края. В письмах к начальнику Главного штаба Петру Волконскому и секретарю царской канцелярии Николаю Муравьеву Чернышев едва ли не прямо обвинял Денисова в организации крестьянского бунта: «…главной причиной распространяющегося здесь непослушания крестьян, есть одна и та же строгая и общая огласка циркуляров атамана и что крестьяне подстрекаются к тому чьими-либо тайными внушениями».

Денисов вчистую проиграл бюрократическую схватку с Чернышевым. 28 апреля 1820 года последовал высочайший рескрипт Александра I на имя донского атамана и царского генерал-адъютанта. Император с гневом распекал Денисова за потворство винным откупщикам и казачьей аристократии, за беспорядки в ведении дел, наконец, за бездействие в усмирении крестьян. Последнюю задачу император возложил на Чернышева. Но это было еще не все. Царь поддержал предложение Чернышева об изменении состава Комитета об устройстве Войска Донского. Вместо близких к атаману генералов Карпова и Черевкова, которых эмиссар царя считал людьми «пустыми и вредными», были назначены креатуры Чернышева — генералы Алексей Иловайский и Дмитрий Кутейников. Власть фактически выпала из рук атамана Денисова. Однако формально он продолжал оставаться во главе донского казачества еще около года. В письме к Александру I от 9 мая 1820 года у Денисова уже не было сил оправдываться, он только отчаянно просил прощения: «Не умею разуметь неразумия моего, обращаю к образу Вседержителя мое моление да избавит меня от всего того, что хотя малейше затмевает разумение мое исполнять в точности вашего величества волю и, вместе с тем, припадаю к освященным стопам вашим со слезами и сокрушенным сердцем умоляю, прости величайший из государей недостойного раба твоего от юности любящего тебя и твердо расположенного быть верным и усердным к славе и пользам твоим по гроб».

Чернышев с плохо скрываемым восторгом принял новые обязанности. И хотя численность восставших крестьян к середине мая 1820 года значительно увеличилась — бунтовало уже 22 поселения на реках Сал, Миус и в Ростовском уезде соседней Екатеринославской губернии, — императорский генерал-адъютант рассчитывал на быстрое и легкое подавление крестьянских выступлений силой оружия.

Как опытный боевой офицер, Чернышев решил разгромить восставших по частям. Первый удар был направлен на крестьянские слободы, расположенные на берегах реки Сал, — Городищенскую и Орловку. Местные крестьяне уже несколько раз давали отпор небольшим казачьим командам, а чиновников донской администрации с позором выпроваживали из своих деревень. Чернышев не стал искушать судьбу и собрал большой отряд из трех донских казачьих полков при четырех пушках конной артиллерии.

Крестьяне не смогли организовать сопротивление столь крупному отряду. 21 мая правительственные войска взяли Орловку, а уже на следующий день без боя овладели Городищенской. Как сообщал Чернышев в рапорте Александру I: «Внезапное и удачно расположенное появление отряда устрашило безумцев сих и упредило всякое дурное последствие». Но, несмотря на грозную военную силу и присутствие царского эмиссара, крестьяне отказались признать власть своих помещиков и вернуться к работе. Чернышев с чиновниками и священниками уговаривали крестьян добровольно подчиниться на протяжении пяти дней, но все безрезультатно. Уйти ни с чем Александр Иванович не мог, это было равнозначно провалу. И тогда, как писал Чернышев, «правосудие представилось неизбежным», так он обозначил начало репрессий. Временная комиссия из пяти человек под председательством императорского генерал-адъютанта быстро припечатывала обвинительные приговоры. Всего виновными были признаны 50 человек, которых били кнутами и розгами, а 28 крестьян-бунтарей отправили в Сибирь на каторгу и вечное поселение.

Этой показной жестокостью Чернышев надеялся устрашить крестьян, и его расчет оказался верен: «Страх наказания, совершенного над виновными в глазах всех собранных жителей, глубоко тронул заблудившихся и смягчил ожесточение их», — докладывал он императору. Акция удалась, сальские слободы после чернышевской расправы действительно присмирели. Запуганные крестьяне согласились на мировую с помещиками и вернулись к работе.

Но пока Чернышев наводил имперский закон и порядок на Сале, против помещиков восстала большая часть крестьянских поселений Миусского сыскного начальства, население которого более чем наполовину было крестьянским. Здесь центром восстания стала большая слобода Мартыновка (ныне село Куйбышево Ростовской области). Как писал Чернышев царю, «главное и дерзновеннейшее скопище ослушников, мечтающих о вольности, находится в слободе Мартыновке, куда стекаются жители прочих слобод в большом числе, быв возбуждаемы к своевольству чрез разосланных от нее поверенных…».

Чернышев и донская администрация попытались утихомирить крестьян без применения военной силы. От имени императорского генерал-адъютанта распространялось воззвание к миусским крестьянам. Документ был написан в повелительном тоне и, по сути, требовал от восставших безоговорочной капитуляции: «…Предостерегаю вас от пагубного обольщения, в котором теперь вы находитесь, — обращался к крестьянам Чернышев. — Оставьте буйное своевольство и возвратитесь к своим обязанностям». Но крестьяне совершенно проигнорировали красноречие Александра Ивановича, посчитав воззвание подложным — очередной уловкой донской казачьей аристократии. В селениях устанавливалось крестьянское самоуправление — громады (от малороссийского «община, мир, общество») и их канцелярии. Помещики и приказчики изгонялись, а все имущество передавалось в общественное пользование. Крестьяне Миусского начальства наладили связь между слободами и посылали верховых для координации действий. Слободы ощетинились караулами, которые состояли из наиболее крепких крестьян с дубинами, топорами и вилами. Грамотные читали пересказ императорского рескрипта атаману Денисову — главное доказательство столь вожделенной воли. У восстания появились и вожди. В Мартыновке главными организаторами и вдохновителями войны за волю были крестьяне Дмитрий Грушевский, Родион Малюженко, Влас Резниченко и служивший писарем Тимофей Гречка.

Чернышев предполагал, что Мартыновка окажет более упорное сопротивление, чем Городищенская и Орловка. Он собирался нанести массированный удар силами трех казачьих полков. Но атаман Денисов сначала отправил один из казачьих полков, находившийся под началом Чернышева, на Кавказ, а затем разделил силы вновь собранного отряда на три части. На исходе мая к Мартыновке пошел только один Атаманский полк под командой Хрисанфа Кирсанова — пасынка знаменитого донского атамана Матвея Платова.

31 мая 1820 года казаки стояли у Мартыновки. Кирсанов отправил вперед одну сотню. Она вошла в селение, но ее тут же блокировали крестьяне, которых собралось несколько тысяч. Кирсанов попробовал нанести одновременные удары в разных местах обороны восставших и отправил в атаку другие сотни Атаманского полка. Им повезло еще меньше: казаки не смогли проникнуть в Мартыновку, окруженную частоколом и решительно обороняемую множеством защитников. Пытаясь спасти положение, Кирсанов сам выехал вперед и начал уговаривать крестьян покориться. Все было зря: восставшие, угрожая командиру казаков расправой, заставили того поспешно ретироваться. Примеру Кирсанова последовали и его подчиненные, причем крестьяне даже предприняли попытку преследовать отступающих. Узнав о провале Кирсанова, Чернышев вызвал на подмогу Симбирский пехотный полк.

Весть об успехе мартыновских крестьян быстро облетела Дон. В Мартыновку потянулись добровольцы из других слобод, а уже в июне масштабная крестьянская война началась в уездах Екатеринославской губернии: Ростовском, Славяносербском и Бахмутском. Мятеж донских крестьян, казалось, мог превратиться в самое крупное социальное восстание в истории России.

Первые дни июня 1820 года, Ростовский уезд Екатеринославской губернии. Местный земский исправник Палама, призванный по чину следить за соблюдением закона и порядка, получил письма-тревоги от помещиков Варвация и Ковалинского. Они владели селами Лакедемоновка и Ряженое соответственно. Помещики просили помощи против взбунтовавшихся крестьян. Палама думал было ехать в Лакедемоновку, но Ковалинский уже находился в тисках паники, а потому земский исправник поспешил в Ряженое. Здесь он увидел многочисленную толпу крестьян, которые отказались работать и взяли власть в свои руки. В ходе кратких и крайне неудачных переговоров восставшие заявили Паламе, что царь Александр I даровал крестьянам свободу. Исправник попробовал переубедить свободолюбцев, но те в ответ выкинули Паламу из слободы. 6 июня чиновник жаловался в рапорте Чернышеву: «…Совершенно не повинуясь, за всеми моими им внушениями владельцам, [крестьяне] оказывают и мне сверх неповиновения грубость и совершенное неуважение и пренебрежение к должности моей». Крестьяне Ростовского уезда заявили помещику и земскому исправнику, что знают об успехе мартыновцев, который свидетельствует о справедливости начатого дела.

Палама просил у таганрогского градоначальника воинской команды для усмирения непокорных, но тот уже отправил отряд в бунтующую Лакедемоновку, а остальные силы разместил в Таганроге и расставаться с резервом побоялся. Отказался немедленно выслать подкрепление Паламе и Чернышев.

Царский генерал-адъютант готовил наступление на Мартыновку и другие мятежные слободы Миусского сыскного начальства. Чернышев был уверен, что решительный разгром очага восстания произведет нужное впечатление на остальных крестьян-свободоискателей. Чернышев собрал ударный кулак в составе Симбирского пехотного и пяти казачьих полков при шести пушках. С этим войском эмиссар царя двинулся на мятежную Мартыновку, которую защищали около 4 тысяч человек.

Рано утром 11 июня 1820 года мартыновские крестьяне увидели, что правительственные войска окружили селение. Чернышев отправил к восставшим своего адъютанта — гвардейского капитана Бутягина с требованием немедленно покориться и выйти из слободы в чисто поле. Бутягин пробовал договориться с крестьянами несколько раз, но без всякого успеха. Чернышев послал в атаку Симбирский пехотный полк, а казаков придержал. Судя по всему, это был обдуманный и расчетливый ход. Крестьяне уже не раз успешно отбивали атаки казаков на свои слободы и были готовы сделать это еще раз. К тому же рядовые казаки и сами оставались недовольны донскими помещиками, а потому вряд ли проявили бы много упорства в защите их интересов. Атака регулярного пехотного полка, очевидно, должна была сломать крестьян психологически еще до встречного боя.

Восставшие, руководимые крестьянином Дмитрием Мищенко, закрепились за оградой церкви, и здесь началась свалка. Крестьяне отбивались самодельными пиками, вилами и косами, пытались поразить солдат, сбрасывая камни и тяжелые предметы с колокольни. В суматохе едва не погиб командир Симбирского полка, герой Отечественной войны 1812 года полковник Филадельф Рындин, которого дородный крестьянин чуть было не разрубил косой. Сломить крестьян смогли только пушки. Чернышев приказал стрелять картечью, после чего короткая схватка затихла в звоне бросаемого оружия и топоте ног.

Все мартыновские крестьяне были схвачены и выведены в поле, где Чернышев потребовал от них раскаяться и согласиться повиноваться помещикам. Но из примерно 4 тысяч крестьян только восемь человек признались в том, что их борьба была ошибкой. Начала свою работу Временная следственная комиссия. 19 июня она огласила приговор. Пять вожаков восстания были избиты плетьми и сосланы в Нерчинск на каторгу; семь активных участников получили несколько десятков ударов плетьми и розгами; двоих отдали в солдаты; еще четверо признали свою вину и получили прощение.

Приговоры тут же приводились в исполнение на глазах у остальных крестьян, которых это должно было убедить в необходимости скорейшего и полного раскаяния. Однако крестьяне, как докладывал Чернышев Александру I, «подстрекаемые дерзостнейшими из них вольнодумцами и надеявшиеся на свое многолюдство, несколько раз начинали кричать и приходили в движение». Полковнику Рындину приходилось держать пехоту в боевой готовности.

И все же чередованием угроз и уговоров Чернышеву удалось получить от мартыновских крестьян раскаяние и привести их к присяге на повиновение. Поражение и капитуляция Мартыновки сбили огонь восстания. В рапорте царю Чернышев писал: «Взгляд на мартыновских преступников, за конвоем следовавших чрез многие донские селения на дорогу к Сибири, сделал глубокое впечатление над возмутившимися». Вскоре были погашены очаги крестьянской войны и в уездах Екатеринославской губернии. Дольше всех сопротивлялись крестьяне слободы Лакедемоновки, словно оправдывая спартанское название своего селения. Но 3 июля после приезда Чернышева сдались и они. Всего в 1820 году Чернышеву и правительственным силам пришлось усмирить 256 селений с населением в 35 тысяч человек. Как отметили историки Александр Пронштейн и Владимир Золотов: «Крестьянское движение на Дону в 1820 году было крупнейшим выступлением крепостного крестьянства страны после восстания под руководством Емельяна Пугачева».

16 июля 1820 года, Санкт-Петербург. Российский экономист и публицист Николай Тургенев писал брату Сергею: «…между тем вышло циркулярное предписание, по высочайшему повелению, от министра внутренних дел, ко всем губернаторам. Поводом сего циркуляра было возмущение крестьян в Екатеринославской губернии. Возмущение произошло частью от притеснений помещиков, частью же от слухов, разглашенных некоторыми отставными тамошними подьячими из корыстных видов. Чернышев, имеющий на Дону особые поручения, сколько слышно, несколько сурово принялся за усмирение донских крестьян. Напротив того, екатеринославский вице-губернатор Шамиот, как говорят, употребил более кроткие средства». Тургенев интересовался событиями на юге империи отнюдь не праздно. Он много лет посвятил изучению крепостного права и в 1819 году разработал собственный проект ограничения крестьянского рабства. Тургенев состоял в ранних организациях декабристов и играл ведущую роль в деятельности Союза благоденствия. Его письмо к брату показывает, что о бунте крестьян на Дону было известно в столице империи, где 16–18 октября 1820 года произошло восстание гвардейского Семеновского полка. Именно с донскими событиями Николай Тургенев напрямую связывает выход циркуляра министра внутренних дел Виктора Кочубея российским губернаторам от 10 июля 1820 года, в котором местную администрацию призывали различать «неповиновения крестьян» и «притеснения, им чинимые». С первыми надлежало бороться решительно и всеми силами: «В государстве все должны повиноваться порядку, законами установленному, доколе верховная власть не укажет иного». Вторые приказывалось пресекать на основании действующих правил, то есть не гонять крестьян на барщину свыше трех дней, не бить их без вины и не доводить до крайней нужды: «Во всяком благоустроенном государстве благотворное действие законов должно для всех быть полезно и каждый в оных должен находить защиту». Если на страже порядка стояла сила власти, а значит, военно-бюрократический левиафан, то защитой от произвола сильнейшего была только буква закона, охранительной силы которого для человека без власти часто оказывалось в России совершенно недостаточно.

16 февраля 1821 года, Новочеркасск. Утром жители донской столицы обратили внимание на странность — у атаманского дворца не было часовых. Любопытство быстро собрало на площади перед дворцом целую толпу народу. Когда шум пересудов перерос в общий раскатистый гул, на крыльцо вышел Адриан Карпович Денисов. Он просто и без пафоса объявил собравшимся, что по воле государя императора сменен с атаманства, а вместо него назначен генерал Алексей Иловайский. Жители Новочеркасска сочувственно вздохнули и разошлись по своим делам. Спустя четыре года, когда Александр I проезжал из Новочеркасска в Таганрог, Денисов просил царя о встрече, но не получил ее.

Каток крестьянской войны Чернышеву и донской аристократии удалось остановить, но недовольство крестьян и их противоречия с казачеством никуда не делись. Время от времени огонь социальной ненависти прорывался наружу, приобретая формы жестокого бунта и кровавого криминала. Еще осужденные на ссылку крестьяне не покинули Землю Войска Донского, а в Хоперском сыскном начальстве случилась беда. 16 сентября 1820 года четыре казака заметили малороссийских крестьян, которые везли в свою слободу лес, срубленный на юртовой (станичной) земле. Казаки решили догнать и остановить своевольников. Крестьяне отказались отдавать лес, а когда казак Павлов попробовал силой его отобрать, один из крестьян свалил его ударом дубины. Несчастный Павлов умер через три дня, крестьяне стали беглыми разбойниками.

Осенью 1820 года в Черкасском сыскном начальстве бесчинствовала банда из семи налетчиков. 6 ноября на Очаковской косе они напали на сотника Андриянова и нескольких казаков, забрали деньги и одежду своих жертв и скрылись. Спустя шесть дней эта же «великолепная» семерка разграбила обоз помещика Муратова, который лишился «повозки с лошадьми и товаром на 3000 рублей и денег 1500 рублей». За бандой по Дону и Кубани гонялась специальная казачья команда, но поймать налетчиков долго не удавалось.

Донских помещиков крестьянское восстание ничему не научило, и некоторые из них продолжили жестоко тиранить своих крестьян. В начале 1840 года помещица Попова (вдова войскового старшины Степана Попова) обвинила в смерти своей дочери Анны крестьянина Устина Балабина, который якобы навел на девицу колдовскую порчу. Попова избивала Балабина, его жену и ребенка шиповником. Одну из дворовых девок заставляла лизать раскаленное железо, а Балабина, после пытками вырванного признания, отправила на ежедневную работу в тяжелых оковах.

Войсковой уголовной суд признал помещицу Попову виновной, но вынести приговор не имел полномочий. На подобные дела требовалось высочайшее соизволение царя. Однако на имение Поповой все же была наложена опека.

Крестьяне продолжали добиваться воли. Рано утром 27 ноября 1825 года крестьяне помещицы Чаусовой пришли на господский двор и объявили, что больше никаких работ исправлять не будут и тотчас отправляются к царю Александру I, который пребывал в Таганроге, для подачи прошения о вольности. О том, что император умер десятью днями ранее, крестьяне еще не знали. Помещица Чаусова попыталась взять под стражу зачинщиков свободоискательства, но за них вступились все остальные крестьяне и отбили товарищей.

22 мая 1843 года в Сухановский хутор из Новогригорьевской станицы приехал хорунжий Аврамов с семьей. Их сопровождал отряд из десяти казаков. Помещик явился за своим беглым крестьянином Константином Чупатовым, а также за его женой и тремя дочками. Несколькими месяцами ранее Чупатов с семьей бежал от помещика на поиски лучшей жизни. Чупатов возвращаться отказался и крикнул: «Наши, сюда!» За мгновение вокруг беглого собралась группа таких же помещичьих крестьян с дубинами и кольями. «Бейте всех до смерти!» — прорычал Чупатов, и крестьяне бросились на казаков. Отряд Аврамова обратился в бегство, сам хорунжий в панике кричал, что крестьяне совершают страшное злодеяние, которое не останется без наказания. «Нам хоть в Сибирь», — отвечали на это разбушевавшиеся крестьяне. Чупатова и другого крестьянина Крючкова действительно сослали в Сибирь, а остальных участников стычки с казаками били плетьми.

…В 1847 году донской атаман Максим Власов получил донесение сердобольных чиновников, близко наблюдавших порядки на земле помещика Чикилева, которому еще атаман Денисов в 1819 году предписывал не изнурять крестьян работами и повинностями. В донесении говорилось, что чикилевские крестьяне доведены «до самого крайнего положения».

Как известно, декабристы изначально планировали вооруженное выступление летом 1826 года на юге Российской империи. Здесь они могли рассчитывать на сильное числом и связями Южное общество, а также, вполне возможно, на поддержку крестьянства Екатеринославской губернии и Дона, бунтовавшего в 1818–1820 годах и сохранившего надежду обрести свободу.

Осенью 1800 года на Дон приехал генерал Василий Горчаков. Император Павел I послал его сюда для сбора сведений о старообрядцах, которые регулярно находили приют среди донского казачества. Донцы были напуганы строгостями в отношении Евграфа Грузинова и других казаков и не противодействовали новым правительственным репрессиям. Горчаков занимался арестами и допросами, за которыми следовали наказания и ссылки. На исходе ноября в руки Горчакова попался некий бродяга, осмелившийся грубить генералу с «упорством и крайним презрением». О себе смельчак сообщал очень любопытные сведения, которые Натан Эйдельман приводит в книге «Грань веков»: «Я с восточной страны, родом с долу низу и с верху горы. Отец мой небесный Христос, а отца по плоти объявлять не надобно, и матери также не надобно. До прибытия в город Черкасск проживал я всюду, где бог дал, босыми ногами хожу по земле и по чему случится, для того, что не творю волю мою, но волю пославшего мя, а послал меня тот, кому я служу; когда я в мире жил — государю служил, а теперь служу единому царю небесному, ибо невозможно двум господам служити: либо единого возлюбишь, а другого прогневишь. Более сего ничего не скажу, и в том подписуюсь, имя мое Василий».

Такая автобиография Василия совершенно не устроила генерала Горчакова, пустившего в ход меры физического воздействия. Вскоре Василий признался, что он — государственный крестьянин с берегов Волги, бежал на Дон за свободной жизнью. Побег был тяжелым преступлением, поэтому уже 7 января 1801 года Василия били кнутом, а после экзекуции сослали в Нерчинск на каторгу. Но уже в конце того же 1801 года Василия амнистировал новый император Александр I. Беглого крестьянина-пророка признали психически нездоровым и поручили надзору Иркутского приказа общественного призрения.

Возможно, в Иркутске генерал Горчаков и Василий встретились вновь. В 1803 году промотавшегося в пух Горчакова осудили за дачу поддельного векселя на сумму 60 тысяч рублей и отправили в сибирскую ссылку. Горчаков отбывал ссылку в Иркутске, там же, где и схваченный им крестьянин Василий.

Эта история, кроме нетривиального переплетения судеб разных людей, показывает стремление государственного левиафана тотально контролировать жизнь российского общества, в том числе ограничивать его духовные, религиозно-идеологические искания. Отступники от державного православия априори считались лицами подозрительными, неблагонадежными. Временами их считали более опасными, временами менее. Им оставался простой выбор: отречься от своих убеждений и жить в мире с государством и Церковью или же предпочесть полудобровольный эскапизм — бежать в глухие места, на окраины, туда, где всевидящие глаза и всеслышащие уши государевых слуг теряли остроту. Такой окраиной нравственной свободы и был Дон.

В 1681 году царь Федор Алексеевич созывает Поместный собор Русской церкви, который начал работу в ноябре того же года во главе с патриархом Иоакимом. Церковные иерархи обсуждали несколько вопросов, среди которых был и такой: «О предании раскольников градскому (гражданскому. — А. У.) суду». Церковная реформа 1654–1656 годов, которая проводилась патриархом Никоном под политическим прикрытием царя Алексея Михайловича, привела к масштабному расколу. Он был вызван протестом части общества против приведения русских церковных обрядов и духовных книг к греческим стандартам — в чем и заключалась никонианская реформа. Особое неприятие вызвал переход на троеперстие и предание анафеме всех тех, кто продолжал креститься двумя перстами. Но казни, которые массово проводила официальная церковь, должного действия не возымели, число старообрядцев не сокращалось. Противники реформы открывали на окраинах государства собственные молельные дома, где продолжали отправлять обряды по-привычному и ругали реформу. Всех, не принявших реформу, власти стали именовать «раскольниками», тем самым перекладывая на них всю ответственность за религиозное размежевание — раскол. Сами же сторонники дореформенных обрядов и устоев именовали себя «древлеправославными христианами». С рубежа XIX–XX веков последователи древлеправославия все чаще именуются «старообрядцами», а их движение — «старообрядчеством», или «староверием».

Уже в 1677 году в Москве хорошо знали о том, что «на Дону и по реке Медведице в казачьих юртах завелись жить старцы и попы и всякие прохожие люди в пустынях, которые печатанные вновь церковные книги, церковную службу и иконное писание хулят, многих людей из донских городков к себе подговаривают и в другой раз крестят». Дон превращался в один из центров старообрядчества, что было особенно опасно для российской светской и духовной элиты, учитывая военный потенциал и геополитическое значение донского казачества. Если казаки поголовно станут старообрядцами, то вряд ли останутся надежными государевыми помощниками в борьбе с крымцами и османами — примерно так могли рассуждать в Кремле.

Борьба с расколом и раскольниками из дела сугубо церковного становилась задачей государственной. Старообрядцы же, признанные официальной церковью еретиками, получали незавидный статус государственных преступников, которых надо судить гражданским судом. Все это активно обсуждалось в высших кругах еще до собора, но именно на нем такие меры борьбы с расколом получили подтверждение.

Собор предписывал «противников святой церкви» передавать «градскому суду и по своему государеву рассмотрению, кто чего достоин указ чинить». Воеводы, в руках которых была власть на местах, должны были арестовывать старообрядцев и предавать их суду. Чтобы организовать эффективную борьбу с расколом на периферии государства, собор принял решение об открытии четырех новых кафедр, одна из которых — Воронежская — была призвана начать войну с расколом и раскольниками на Дону.

27 ноября 1681 года главой новой Воронежской кафедры был избран игумен Свято-Троицкого Макариево-Унженского монастыря Митрофан, хорошо знакомый царю Федору Алексеевичу и близкий к его двору. Однако новоявленный епископ не сразу уехал в свою епархию. Он присутствовал при вступлении на престол Петра I, и, по некоторым источникам, именно Митрофан подносил царский венец будущему великому реформатору. Наблюдал воронежский епископ и страшные события Стрелецкого бунта 1682 года, что, вероятно, укрепило его в неприятии староверия как силы, способной привести к смуте.

Приехав в Воронеж, Митрофан увидел печальную картину. Сердцем его епархии оказался обветшалый деревянный Благовещенский собор, по соседству с которым располагались кружечный двор, где торговали водкой навынос, и тюрьма. Временную резиденцию епископ назначил на постоялом дворе, но тут же разработал план постройки полноценного архиерейского подворья и достойного кафедрального собора. Однако главным делом епископа Митрофана стало, конечно же, не бытовое обустройство, а укрепление позиций официальной церкви на Дону. Биограф воронежского епископа священник Тихон Донецкий сформулировал такой список задач: «Положить твердое начало церковному чину там, где привыкли жить самочинно, выяснить в сознании пастырей и пасомых высокие истины веры и любви евангельской, показав их живой пример на себе самом, ограничить произвол донских казаков в делах церковного и монастырского управления и широкий разлив по всему краю раскольнических мыслей и движений, приобщить, одним словом, донскую окраину к церковно-гражданскому строю Московской Руси».

Действовал епископ Митрофан решительно: строил церкви, увеличивал численность клира в новой епархии, преследовал староверов и священников, замеченных им в недостойном поведении или образе мыслей. Последних Митрофан передавал в гражданский суд наравне со старообрядцами, чем вызвал недовольство патриарха Иоакима. Вскоре епископу удалось поднять нравственный и умственный уровень своего клира настолько, что с 1686 года из Воронежской епархии ежегодно два священника отправлялись в столицу донского казачества Черкасск, чтобы возвращать местных староверов в лоно официальной церкви.

2 августа 1683 года, Черкасск. Рано поутру в донскую столицу пришли три незнакомца странного вида: «Неведома какой человек, слепой, ростом средний, волосом черен, борода светлоруса продолговата, платья на нем кожан лосиный, рудо-желтый. Да с ним же пришли два человека, один ростом высок, волосом светлорус, бородка не велика, руса ж; другой ростом не велик, нос вскорос, волосом черен, борода кругленька, не велика, платья на них, кафтаны суконные, серые с белью» — так описывали пришельцев очевидцы.

Незнакомцы заявили, что являются посланниками царя Ивана Алексеевича (брата и соправителя Петра I) и прибыли с грамотой донским казакам от государя. Донцы созвали круг, и священник Василий прочел присланную грамоту. Ее содержание сильно взволновало казаков. В тексте, от имени царя Ивана Алексеевича, говорилось, что бояре открыто фрондируют против царской власти и отказываются подчиняться. Царь сожалел о казни Ивана Хованского — предводителя Стрелецкого бунта 1682 года и политического союзника старообрядцев. Завершалась грамота ругательствами в адрес патриарха Иоакима, решений Поместного собора 1681–1682 годов и исправленных по греческим образцам духовных книг. Государь призывал казаков идти на Москву для защиты истинной веры и династии.

Часть казаков была готова откликнуться на царский призыв и идти на Москву бить бояр. Но другая группа во главе с атаманом Фролом Минаевым отказывалась верить в подлинность грамоты и предлагала отправить в Москву посольство для подтверждения полученных известий. Речь атамана, в которой он объявил о сложении с себя полномочий в случае, если казаки решат идти на Москву, несколько успокоила страсти. Фрол Минаев разъяснял казакам, что своими действиями они не помогут, а навредят государям-соправителям: «Хотят де идти на государей своих, кто де их поит и кормит, и кто де их казаков, впредь станет жаловать таким многим жалованьем за их войсковую службу». По мнению историка Василия Дружинина, эти слова произвели сильное действие, казаки последовали совету Фрола Минаева и порешили отправить в Москву посольство (станицу).

Черкасск атаману Минаеву удалось удержать, но на Верхнем Дону казаки заволновались сильнее: открыто высказывали намерение идти на Москву, ругали бояр и патриарха. Ситуация изменилась после того, как на Дон прибыли представители российского правительства, которые объявили казакам, что грамота, вызвавшая так много споров, подделка. Фрол Минаев с группой именитых казаков предложили выдать на расправу троицу, которая принесла на Дон ложную царскую грамоту. Но другая часть казаков решительно этому воспротивилась. Здесь важно, что атаман Фрол Минаев и его промосковская партия выступали не только как противники старообрядцев, но и как отступники от традиционного казачьего права, выраженного в знаменитом «С Дону выдачи нет». Защитники же староверия одновременно стояли и за старинные казачьи заветы. Конфликт развивался в двух измерениях: старообрядцы против никониан и традиционалисты против лоялистов. Подателей грамоты-подделки круг решил не выдавать.

Такой расклад позволял старообрядцам по-прежнему рассчитывать на Дон как на укрытие от правительственных репрессий. Как заметил Василий Дружинин, «многократные царские грамоты о разорении раскольничьих пустынь оставались на Дону без исполнения». Не стоит думать, что старообрядцы были заняты лишь поиском безопасного пристанища. Получив относительную свободу на Дону, их проповедники стали вести активную деятельность в казачьих поселениях. Борьба продолжалась, и сторонникам старой веры нужны были неофиты-заступники. Старообрядцами из числа влиятельных донских казаков были Самойла Лаврентьев, Кирей Чурносов, Павел Чекунов, Лев Белгородец, Пахом Сергеев.

6 декабря 1812 года, Санкт-Петербург. Император Александр I утвердил доклад близкого к монарху вельможи главноуправляющего духовными делами иностранных вероисповеданий Александра Голицына. Доклад этот был посвящен вопросу об учреждении в Санкт-Петербурге Библейского общества, которое создавалось по образцу Британского и иностранного Библейского общества, начавшего свою активную деятельность еще в 1804 году. Цель Библейского общества была ясна — печатание и распространение Библии на различных языках. При этом библейский текст не сопровождался какими-либо комментариями с конфессиональным уклоном. Это был проект масштабного распространения «чистого» библейского текста. Александр Голицын убедил царя в благотворности учреждения Библейского общества, которое было способно принести Библию в каждый крестьянский дом, больницу, тюрьму, в каждый медвежий угол бескрайней державы Александра I.

Вскоре общество приступило к печатанию Библии на различных языках. Первыми стали тексты на финском, немецком и армянском, затем последовали издания «французской» и «русской» Библии. Издание Священного Писания на русском языке стало громадным культурным событием. Переводу способствовало покровительство Александра I. В заявлении Библейского общества 1816 года с восторгом говорилось о том, что император «сам снимает печать невразумительного наречия, заграждавшую до ныне от многих из россиян евангелие Иисусово, и открывает сию книгу для самых младенцев народа, от которых не ея назначение, но единственно мрак времен закрыл оную».

В первые годы существования деятельность общества пользовалась большой популярностью. Капитал Российского Библейского общества быстро пополнялся за счет благотворительности и добровольных пожертвований. Тиражи издаваемых книг быстро продавались по весьма умеренным ценам. Как отметил историк Александр Пыпин, «запасы, назначаемые для продажи, расходились иногда в несколько часов». Кроме Библии, общество со временем стало печатать религиозно-философские сочинения, которые принято относить к мистической литературе: «Тоска по отчизне» Иоганна Юнга-Штиллинга (1740–1817), «Блаженство верующего, в сердце которого обитает Иисус Христос» Иоганна Госснера (1773–1858) и другие подобные.

Общество распространяло влияние по всей территории империи Романовых и являло собой редкий на российской почве пример общественного интереса, гражданской инициативы. Распространение Священного Писания на русском языке сделало его доступным для понимания, а главное — самостоятельного толкования в крестьянской массе, среди мещанства, в кругу казачества. Близость божественного откровения провоцировала духовные искания, которые фокусировались уже не на особенностях обрядовой стороны какого-либо христианского исповедания, а вели к рефлексии о высшей религиозности, первоначальной необходимости «внутренней» церкви и, в конце концов, о личном слиянии с божественным духом.

Еще одним следствием деятельности общества стало развитие веротерпимости. Члены общества и его сторонники видели в униатах, протестантах, монофизитах, квакерах равноправных братьев-христиан. Толерантным становилось отношение и к староверам, что совершенно не устраивало консерваторов в Церкви и российском правительстве.

Растущая популярность общества и покровительство со стороны Александра I заставляли губернских чиновников и провинциальных дворян, многие из которых были очень далеки от искреннего согласия с целями Библейского общества, активно поддерживать его деятельность как дань монаршему увлечению. К началу 1820-х годов деятельность общества приобретает казенно-официозный характер, а в административном отношении оно держится только на благосклонности царя.

После 1812 года Александр I много размышлял о своеобразной концепции политического христианства. Историк Александр Пыпин пишет: «В мыслях императора носилась перспектива нового порядка вещей, который должен был состоять в господстве христианско-патриархального правления народами». Увлечениям императора соответствовали успехи Библейского общества и появление в России ряда влиятельных светских мистиков. Наиболее известными из них были баронесса Варвара Юлия фон Крюденер (1764–1824) и американский квакер французского происхождения Стефан (Этьен) Греллэ-де-Мобилье (1773–1855). Крюденер проповедовала идею мистического единения всех христиан и прославилась своими пророчествами. Особую известность ей принесло удачное предсказание побега Наполеона с острова Эльбы в 1815 году, которое обеспечило ей благосклонное внимание Александра I. Крюденер была вхожа в администрацию Российского Библейского общества, а ее брат барон Борис Фитингоф заседал в комитете общества. Проповеднице даже удалось убедить царя в необходимости предоставить германским пиетистам (религиозным группам, отрицавшим значение догматики и признававшим ключевую роль личного благочестия, постоянного живого общения с Богом) свободные земли в Новороссийском крае и Бессарабии. Немецкие пиетисты действительно организовали несколько колоний в Северном Причерноморье, но массового переселения не случилось.

Стефан Греллэ занимал видное место в столичном обществе и также снискал расположение императора. В 1818 году Греллэ путешествовал по Новороссии, стремясь изучить быт и особенности учения местных духоборов. Ему содействовала местная администрация в лице Андрея Фадеева, занимавшего тогда пост председателя Екатеринославской конторы иностранных переселенцев, который в своих воспоминаниях писал о Греллэ с большим уважением, как о человеке «истинно почтенном и благонамеренном». Вероятно, не последнюю роль в таком лестном отзыве сыграли рекомендательные письма от высоких покровителей квакера, которые опытный чиновник-карьерист Фадеев оценил по достоинству. Греллэ открыто рассуждал о преимуществах учения квакеров, в том числе об идее прямого и постоянного божественного откровения, о священстве каждого человека, что делало возможным женщинам получать чин священника.

В Петербурге ходили слухи, что император молился с квакером Греллэ. Филипп Вигель в «Записках» упоминал, что Александр Голицын «посещал богослужение различных раскольничьих сект, находившихся в Петербурге». Расцвет религиозной свободы при дворе Александра I шокировал некоторых видных сановников и церковных иерархов, которые составили оппозицию религиозному либерализму и его главному штабу — Библейскому обществу.

Смертельный удар обществу нанес один из любимцев императора Алексей Аракчеев. Дела Библейского общества Аракчеева волновали мало, его мотивом стала конкуренция с Александром Голицыным за внимание государя. Аракчеев видел, что у Библейского общества, возглавляемого Голицыным, много противников, а сама деятельность библеистов уязвима для разрушительной критики с консервативных верноподданнических позиций. Этим он и воспользовался, взяв в союзники влиятельного архимандрита Фотия. Последнего ничего не подозревавший Голицын считал сторонником и другом.

23 и 24 апреля 1824 года Голицын встречался с Фотием и во время этих визитов стал жертвой политической провокации. Фотий обратился к Голицыну с такой речью: «Умоляю тебя, Господа ради: останови ты книги, кои в течение твоего министерства изданы против церкви, власти царской и противу всякой святыни и в коих ясно возвещается революция». Голицын отвергнул все обвинения Фотия, который так описал реакцию министра народного просвещения: «С омерзением и злобой отвратился князь, побежал вон без благословения, хлопнув дверями».

Уже 25 апреля Фотий, при посредничестве Аракчеева, получил продолжительную аудиенцию у императора. Монаршее впечатление от фотиевского разоблачения «революционных» замыслов Голицына было сильным. Александр I не мог не поверить Фотию, ведь тот был преданным другом главы Библейского общества, к тому же архимандрит говорил царю, что якобы на протяжении двух лет пытался доказать Голицыну ошибочность его действий и призывал к исправлению содеянного, но безуспешно.

15 мая 1824 года князь Александр Голицын был отставлен с должности министра духовных дел и народного просвещения. После падения предводителя и потери покровительства императора деятельность Российского Библейского общества стала сворачиваться. Окончательно оно было ликвидировано при Николае I в 1826 году.

Летом 1824 года Алексей Аракчеев получил послание из Новочеркасска, в котором сообщалось о мистическом учении, получившем некоторое распространение на Дону. Адепты учения проповедовали пришествие трех «апокалипсических ангелов», возвестивших новую религию. Первый ангел — Библейское общество; второй — император Александр I; третий — князь Голицын. Согласно духовным произведениям этой религиозной группы, Александр I должен был «древнюю Христову церковь яко любодейцу истребить».

Во главе этого религиозного течения, получившего название духоносцев, стоял донской казак есаул Евлампий Кательников. Он был уроженцем Верхне-Курмоярской станицы. Его отец Никифор исправлял должность станичного писаря и владел грамотой. Во многом поэтому Евлампий Кательников получил хорошее домашнее образование и впоследствии стал известным донским интеллектуалом, автором исторического сочинения об истории и повседневности родной станицы. Кательников принял участие и в войнах, которые вела Российская империя в конце XVIII — первой четверти XIX века, в том числе в заграничном походе русской армии 1813–1814 годов.

Как отметил биограф Кательникова историк Николай Мининков, «перед есаулом открывались определенные карьерные перспективы». Евлампий Никифорович стал казаком известным: при штабе легендарного атамана Матвея Платова он исполнял обязанности письмоводителя. Казака знали и в штабе фельдмаршала Михаила Барклая де Толли. Но Кательников не стал продвигаться по службе и вернулся в родную Верхне-Курмоярскую станицу.

Будучи казаком-активистом, он периодически вступал в конфликты с местным светским и церковным начальством. В начале 1817 года Кательников стал настойчиво критиковать поведение детей священника Вонифатьева, которых есаул заметил в воровстве. Досталось и самому Вонифатьеву: его Кательников упрекнул в частых отлучках из станицы по торговым делам. 10 февраля 1817 года случилось прямое столкновение есаула и священника в станичной церкви, после чего на Кательникова были написаны жалобы и началось следствие. Кательников обвинял священников в корысти и лености: «Они не исполняют всех церковных правил, а молитвы в чтении разделяют на части для одних только грошов (денег. — А. У.)». Священники настаивали на неподобающем поведении есаула: «Вмешивался самопроизвольно в чтение и пение на крылосе (клирос. — А. У.) начал читать среди церкви без позволения и прежде времени молитвы на сон грядущих». Поначалу разбирательство складывалось в пользу Кательникова. Большое значение имело то, что есаула полностью поддерживали земляки — казаки Верхне-Курмоярской. Жалобу священников признали неосновательной, а Кательникова — человеком достойным и невиновным. Однако на этом дело не кончилось. За расследование конфликта взялась войсковая канцелярия, и ее приговор был уже совершенно не в пользу неспокойного есаула. Кательникова ожидал полугодичный арест и штраф в размере годового есаульского жалованья. Однако на деле Кательникова арестовали и отправили в Новочеркасск под надзор полиции только в 1821 году. Николай Мининков считает, что отсрочка исполнения приговора связана с покровительством Матвея Платова, который ценил эрудицию и ум Кательникова.

После религиозной войны 1688–1689 годов донские старообрядцы жили под присмотром властей, причем как духовных, так и светских. Опыт воронежского епископа Митрофана научил донское православное духовенство сотрудничать с государством. Постепенно различия между властью Войска Донского и российского правительства стирались, и со второй половины XIX столетия наказные атаманы стали надежными исполнителями царской воли и распоряжений военного министра.

Старообрядцы не считались представителями отдельной конфессии, власти воспринимали их как православных, которые отступили от истины и ушли в раскол. Староверческие общины на большей части территории Российской империи находились под контролем духовного ведомства, но в казачьих областях их управление было поручено войсковым властям. Так было на Урале (Уральское казачье войско), так было на Дону.

Считать, контролировать и обращать старообрядцев в православие или хотя бы в единоверие (старообрядцы, признававшие себя частью Русской православной церкви) поручалось донскому наказному атаману, с которого требовал отчеты военный министр. 11 июля 1867 года войсковой наказной атаман Александр Потапов получил предписание Военного министерства с пометкой «Весьма спешное». Потапов должен был как можно скорее доставить военному министру Дмитрию Милютину сведения за 1856–1867 годы «о числе раскольников мужского и женского пола, о числе различных сект, об ежегодном обращении в православие и единоверие, о числе совратившихся в раскол, о числе уголовных дел и преступлений, возникавших по раскольничьим делам». Потапов также должен был отдельно и подробно написать «о мерах, принимавшихся местною гражданскою и духовною властью против расколов».

Отчет был отослан в военное министерство 29 февраля 1868 года. Судя по его данным, численность донских раскольников мало изменилась за десятилетие с 1856 по 1866 год. В 1856 году старообрядцев-поповцев (то есть староверов, признававших необходимость священников для спасения души) на Дону было 61 387, а старообрядцев-беспоповцев, отрицавших необходимость священников («каждый христианин есть священник»), здесь постоянно проживало 5221. Спустя десятилетие донская община старообрядцев-поповцев несколько увеличилась и составила 66 875 человек. Примерно тем же осталось число старообрядцев-беспоповцев — 5815. Несмотря на усилия официальной церкви и массированную административную поддержку, случаи перехода староверов в православие были единичными. То же касается и обратного — перехода православных в староверие.

Распространение православия среди староверов поощрялось властями и считалось духовным подвигом. Любые же попытки проповедовать старообрядчество или другое религиозное учение, напротив, жестко пресекались и карались административными мерами. Так, в феврале 1877 года из Области Войска Донского был выслан воронежский крестьянин Павел Объедков, которого заподозрили в пропаганде хлыстовства. Вина Объедкова толком доказана не была, а главным аргументом обвинения служили показания другого крестьянина, которому Объедков якобы сказал: «Брось свою халдейскую веру и перейди в нашу — настоящую христианскую веру». Тем не менее донской архиепископ Платон в письме от 28 октября 1876 года просил атамана Николая Краснокутского (однополчанина Михаила Лермонтова) «принять меры к обузданию духа пропаганды в лжеучителе Объедкове и о предании его суду за хуление святой православной веры». Краснокутский судить Объедкова не стал и просил у военного министра разрешения выслать крестьянина-хлыста в Воронежскую губернию. Так и случилось.

При назначении административной высылки из Области Войска Донского случались и курьезы. 28 сентября 1879 года архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан писал атаману Краснокутскому о распространении молоканства на Дону: «Число молокан, по донесению большей части благочинных, не увеличивается, но есть опасность, что вредная эта секта может разрастись в виду того, что молокане, считая своих руководителей многознающими в вере, легко увлекаются их учением и затем упорно держатся своих убеждений». К руководителям донских молокан Митрофан отнес воронежского крестьянина Якова Кириченко и рязанского крестьянина Петра Елисеева, которые проживали на хуторе Бабкином Николаевской станицы. Еще одного молоканского вожака архиепископ признавал в крестьянине Орлово-Ольховой слободы Моисее Вельможном, который бывал на Дону наездами, а постоянно проживал на территории Кубанской области: «Появляясь несколько раз в год в свою слободу за получением паспорта, действует на сектантов не столько словом убеждения, сколько деньгами», — отмечал Митрофан. Архиепископ просил атамана выслать Кириченко и Елисеева с Дона на родину, а Вельможному запретить посещать орлово-ольховских молокан. Атаман Краснокутский обратился с соответствующим запросом в Военное министерство, в котором перечисленные меры признали необходимыми. Кириченко и Елисеев вернулись на постоянное место жительства, где их ожидал бдительный надзор полиции, Вельможного решено было переселить в Закавказье, куда молокан стали массово ссылать еще при Николае I. Все шло как обычно: донское духовенство побеждало, сектанты выселялись. Но совершенно неожиданно крестьянин Вельможный подал прошение, в котором решительно отрицал свою принадлежность к молоканству. Вскоре выяснилось, что Вельможный уехал на Кубань со всей семьей в 1867 году, но ежегодно приезжал в слободу Орловку платить подати и получать паспорт, так как не был исключен из местного сельского общества. Приехав в очередной раз осенью 1880 года, Вельможный был сильно удивлен, что ему отказали в выдаче паспорта из-за его связей с молоканами и ожидавшей его ссылки в Закавказье. Архиепископ Митрофан был поставлен в неловкое положение, но ему на помощь пришли орловские крестьяне — соседи Вельможного. В своих показаниях они сообщали, что после переезда на Кубань Вельможный изменил православной вере и во время визитов в Орловку стал принимать в своем доме молокан, вести с ними религиозные беседы, передавать духовную литературу. Крестьяне выступали за полный запрет приездов Вельможного на Дон. Спас Вельможного наказной атаман Кубанского казачьего войска и начальник Кубанской области Николай Кармалин, который в подтверждение его невиновности предъявил исповедные росписи Сергиевской церкви Лабинской станицы, где проживал крестьянин. Выходило, что Вельможный регулярно был на исповеди и причащался, что автоматически снимало с него подозрения, ведь молокане отвергали причастие и почитание икон. Соседи Вельможного его оговорили, вероятно завидуя его предприимчивости. Власти духовные позволили себя обмануть, но власти светские смогли найти правду.

Старообрядческие духовные лидеры также находились под пристальным наблюдением. Особенно внимательно начальство следило за их попытками рукоположить новых священников и переделать молитвенные дома в церкви с колоколами и другим убранством по подобию православных храмов. Летом 1882 года в поселок Яндовский Ново-Александровской станицы прибыл старообрядческий епископ Силуан. Здесь он торжественно и публично отслужил литургию (публичные богослужения старообрядцев были запрещены законом), рукоположил казака Мокия Кодыкова в священники, а Яндовский молитвенный дом разрешил здешним старообрядцам преобразовать в церковь с алтарем, престолом и колоколами и при звоне их открыто совершать службы. Все это строго запрещалось, поэтому Силуан очень рисковал. Но он уже не раз преступал имперский закон во имя веры. К тому же до посвящения Силуан звался Степаном Морозовым и был казаком Есауловской станицы, той самой, которая стала центром восстания 50 казачьих станиц против наряда на кавказскую службу в 1792–1794 годах. Донской казак Морозов сбежал за границу, возможно в Белую Криницу — духовный центр староверия, который располагался в Буковине на территории Австро-Венгерской империи. Именно здесь староверы воссоздали собственную церковную организацию с полноценной иерархией: в 1846 году главой староверческой церкви был провозглашен бывший боснийский митрополит Амбросий.

Степан Морозов вернулся на Дон уже староверческим епископом Силуаном и сразу стал большой проблемой для официальных властей. Как писал архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан наказному атаману Николаю Святополк-Мирскому 22 декабря 1882 года, «Силуан давно уже своими неразумными и противозаконными действиями нарушает мир церкви, дозволяя себе, например, публично, в присутствии многочисленной толпы народа, распечатывать часовни, по распоряжению правительства запечатанные, как это было в хуторе Калаче в 1881 году, и таким образом подрывая вообще авторитет власти, не духовной только, а и гражданской». Архиепископ просил наказного атамана пресечь деятельность Силуана и немедленно запретить трансформацию молитвенного дома старообрядцев в церковь. Святополк-Мирский отписал к исполнению запрета окружному начальнику, который 21 февраля 1883 года отрапортовал о выполнении приказа начальства. Молитвенный дом в Яндовском поселке так и не приобрел образ церкви, а с местных старообрядцев взяли подписку, по которой они обязывались «алтаря и престола не устраивать, колокольни не становить и службы при колокольном звоне не отправлять». Казаки-староверы лишь смиренно просили разрешения «устроить хоть один алтарь, так как устройство его составляет необходимость для совершения молитвословий и святых таинств».

Староверы регулярно обращались к донской администрации в надежде на хоть самые небольшие уступки: разрешить в молитвенном доме алтарь или дозволить открыть ранее запечатанную монашескую обитель. Так, осенью 1879 года староверческая монахиня Мария Павлова просила начальника 2-го Донского округа, в котором проживала самая многочисленная старообрядческая община в Области Войска Донского (более 40 тысяч человек), открыть женский монастырь неподалеку от Пятиизбянской станицы. Обитель была закрыта в 1878 году, тогда в ней проживали 15 монахинь «из старообрядцев казачьего происхождения и одобрительного поведения». Все эти надежды и прошения оказались напрасными, администрация была жестока и непреклонна. Однако спустя уже несколько лет законы Российской империи в отношении старообрядцев претерпели серьезные изменения.

3 мая 1883 года, Санкт-Петербург. Накануне коронации император Александр III утвердил предложения Государственного совета «О даровании раскольникам некоторых прав гражданских и по отправлению духовных треб». Новый закон был истинным примером либерализма или даже религиозной толерантности. Староверы теперь могли законно заниматься торговлей и промыслами, занимать общественные должности (обычно речь шла о должности волостного старшины — главы местного крестьянского самоуправления), им позволялось, с согласия региональной администрации, распечатывать ранее закрытые молитвенные дома, при этом колокола оставались под запретом, но «наддверные кресты и иконы над входом» не возбранялись. Закон разрешал старообрядцам некоторые публичные службы, которые проводились при погребении умерших. До веротерпимости было еще очень далеко, но закон 3 мая многие современники восприняли как настоящую революцию в религиозной политике Российской империи. Российские либералы приветствовали решение Александра III, консерваторы были сдержанны.

На Дону реформу встретили скорее негативно. Историк и публицист Андрей Кириллов высказывал опасения, что «вряд ли раскольники успокоятся на этих вновь дарованных им правах и, поощряемые оказанной им милостию, не станут искать новых и новых себе льгот и привилегий».

Донские старообрядцы, с согласия местной администрации, открыли (распечатали) несколько молитвенных домов и монастырей. И вновь здесь активно действовал епископ Силуан, который осенью 1883 года торжественно открыл обитель в станице Пятиизбянской. «Донские епархиальные ведомости» по этому поводу тревожно сообщали читателям, что есть сведения о скором открытии староверческих монастырей и молитвенных домов «в самом Новочеркасске».

Противостояние старообрядцев и Православной церкви при поддержке донской администрации продолжилось. При этом официальные власти временами одерживали большие духовные победы. Особенно резонансным стал переход в православие священника-старовера Саввы Спиглазова. 6 ноября 1883 года он вместе со всем семейством и состоявшим при нем псаломщиком крестьянином Павлом Пановым присоединился к православию в церкви Нижне-Чирской станицы. Спустя три года была опубликована краткая автобиография Спиглазова под заглавием «Мое обращение из раскола в православие», где бывший старовер среди прочего отмечал: «…я вполне уверился, что православие находится в греко-российской церкви (то есть Русской православной. — А. У.), а не у нас, мнимых старообрядцев, что спасение возможно только там».

17 апреля 1905 года, Санкт-Петербург. В этот день стал известен указ императора Николая II «Об укреплении начал веротерпимости», в первом пункте которого записано: «Отпадение от православной веры в другое христианское вероисповедание или вероучение не подлежит преследованию и не должно влечь за собой каких-либо невыгодных в отношении личных или гражданских прав последствий…» Старообрядчество было признано отдельным вероучением, самих старообрядцев имперская власть перестала именовать раскольниками.

Российская империя преодолела последствия церковного раскола на закате своей истории. Новая советская власть руководствовалась лозунгом «Борьба против религии — борьба за социализм». Это привело к массовым репрессиям духовенства различных вероисповеданий, разрушению культовых сооружений, государственной пропаганде атеизма или «научно-материалистического мировоззрения». Но в конечном итоге и советская власть признала победу свободы совести. В 1988 году православные христиане СССР открыто отмечали тысячелетие крещения Руси.

2 апреля 1879 года, Ростов-на-Дону. Город быстро развивался, а значит, было много работы: промышленные предприятия, порт, стройка. Но желающих получить возможность заработка все равно оказывалось больше, чем свободных мест. По выходным и праздничным дням на Новом базаре стихийно собирался своеобразный центр занятости. Сюда приходили работяги в надежде продать свои силы и умения, а управляющие искали подходящих работников, согласных на весьма традиционное сочетание тяжелого труда и скудной платы. Обстановка была напряженная: случались драки и столкновения с полицией. В тот день все началось, когда через толпу собравшихся конный полицейский протащил за волосы молодого рабочего, который безуспешно пытался освободиться. Парня волокли во вторую полицейскую часть, находившуюся напротив базара. В толпе нашлось несколько смельчаков, которые призвали остальных выручить несчастного. Отсутствие работы и очевидный произвол властей стали горючим для выплеска неконтролируемого социального гнева. Ростовские рабочие двинулись ко второй полицейской части и потребовали освободить жертву издевательского ареста, но получили отказ. Тогда начался штурм, в результате которого вторую полицейскую часть разгромили. Ночью та же участь постигла первую городскую полицейскую часть. Протестующие сжигали документы и освобождали арестованных. Разгрому подверглись также дома и квартиры, в которых жили полицейские. Ростовская коммуна не успела обрести организацию и самоуправление: уже на следующее утро в город вошли войска. Активных участников ростовских событий суд приговорил к 20 годам каторги.

9 марта 1877 года, Санкт-Петербург. Особое присутствие Правительствующего сената разбирало громкое политическое дело, которое приобрело известность как «процесс пятидесяти». Это судебное заседание стало первым, где выступали рабочие. Подсудимых обвиняли в «государственном преступлении по составлению противозаконного сообщества и распространению преступных сочинений». Главным эпизодом процесса стала речь рабочего Петра Алексеева, а в особенности его заключительные слова, превратившиеся в мем и известные каждому советскому школьнику: «Подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах». Но для понимания психологии российских рабочих и их борьбы за свободу важнее начало знаменитой алексеевской речи: «Мы, миллионы людей рабочего населения, чуть только станем сами ступать на ноги, бываем брошены отцами и матерями на произвол судьбы, не получая никакого воспитания, за неимением школ и времени, от непосильного труда и скудного за это вознаграждения. Десяти лет — мальчишками — нас стараются проводить с хлеба долой на заработки. Что же нас там ожидает? Понятно, продаемся капиталисту на сдельную работу из-за куска черного хлеба; поступаем под присмотр взрослых, которые розгами и пинками приучают нас к непосильному труду; питаемся кое-чем; задыхаемся от пыли и испорченного, зараженного разными нечистотами воздуха. Спим где попало — на полу, без всякой постели и подушки в головах, завернутые в какое-нибудь лохмотье и окруженные со всех сторон бесчисленным множеством разных паразитов… Вот что нам, рабочим, приходится выстрадать под ярмом капиталиста в этот детский период! И какое мы можем усвоить понятие по отношению к капиталисту, кроме ненависти?»

Речь Петра Алексеева стала манифестом нового явления в российской общественной жизни — рабочего движения. Его появление было запущено Великими реформами императора Александра II.

Отмена крепостного права по Манифесту 19 февраля 1861 года не только сделала крестьянина лично свободным, но и способствовала тому, что в России начал складываться огромный рынок наемного труда. Дело в том, что традиционной для русского крестьянина работы в поле теперь не хватало для нормальной жизни: земельные наделы были мелкими, налоги и выкупные платежи — обременительными. В поисках дополнительного заработка крестьяне пошли в города на промышленные предприятия, росло число земледельцев-отходников. «О росте крестьянского отходничества свидетельствовало ежегодно возраставшее число выданных в волостных правлениях паспортов и краткосрочных отпускных билетов, которое за 1861–1880 годы возросло в 4 раза, достигнув 5 млн», — отметила историк Аида Соловьева. В крестьянской среде порой встречалось внутрисемейное разделение труда: кто-то больше работал на земле, кто-то больше времени проводил на фабрике или заводе.

Массовый исход крестьян в города (пусть даже на временную работу) никак не соответствовал интересам российского правительства. Город превращал крестьянина в плохо оплачиваемого рабочего, который очень скоро мог заразиться протестными настроениями. К тому же в городе бывший крестьянин становился легкой добычей революционеров-агитаторов. По этим причинам крестьяне не получили права на свободный выбор места жительства и рода занятий. Из крестьянской общины можно было выйти только с ее согласия. Фактически это означало, что, освободившись от власти помещика, крестьянин очутился под властью общины. Крестьяне сохраняли связь с землей, однако без дополнительного заработка платить выкуп зачастую было нечем. Крестьянин шел в город, но не уходил из деревни.

Правительство прекрасно понимало опасность кризиса деревни, уже в 1870-х годах активно обсуждались проекты снижения выкупных платежей, а либеральные бюрократы во главе с министром внутренних дел Михаилом Лорис-Меликовым готовили «второе издание Великих реформ». Но убийство Александра II 1 марта 1881 года привело к смене правительственной команды. Подготовка новых преобразований забуксовала.

К этому времени (1880 год) численность рабочего класса в России достигла 7 миллионов 350 тысяч человек, в то время как в 1860 году составляла «всего» 3 миллиона 200 тысяч. Расширение рынка вольнонаемного труда позволило российской экономике в 1880–1890-х годах совершить промышленный скачок — кратно увеличить объемы производства, развить новые центры индустрии (Донбасс, Бакинский нефтеносный район) и связать различные районы страны ритмичным перестуком железных дорог.

Положение рабочих, бытовые условия их повседневной жизни улучшались медленно, часто какие-либо улучшения были лишь слабой надеждой посреди беспросветного существования. Даже опытные рабочие, которые сначала потрудились в учениках, а потом стали мастеровыми, лишь ценой физического истощения сводили концы с концами. Вот как вспоминал о своей работе на Семянниковском заводе Санкт-Петербурга Иван Бабушкин: «Я не жил, а только работал, работал и работал: работал день, работал вечер и ночь… Помню, одно время при экстренной работе пришлось проработать около 60 часов, делая перерывы только для приема пищи. До чего это могло доводить? Достаточно сказать, что, идя иногда с завода на квартиру, я дорогой засыпал и просыпался от удара о фонарный столб. Откроешь глаза и опять идешь, и опять засыпаешь и видишь сон вроде того, что плывешь на лодке по Неве и ударяешься носом в берег, но реальность сейчас же доказывает, что это не настоящий берег реки, а простые перила у мостков». Рабочий с вожделением ждал выходного, но, когда наконец дожидался, почти весь день мертвецки спал.

Вплоть до середины 1880-х годов у рабочего российских фабрик и заводов никаких прав не было. На работу его принимали по словесному или письменному договору чаще всего на год. После заключения сделки у рабочего отнимали паспорт, поэтому уйти с предприятия он не мог и несмотря ни на что должен был отработать весь положенный срок. Заработная плата выдавалась нерегулярно, по усмотрению заводского начальства. Провинности рабочего, такие как прогулы, опоздания, производственные ошибки, штрафовались. За неповиновение мастерам и начальству рабочего могли бить, на некоторых предприятиях в дело шли розги. Мастер вообще считался едва ли не главным врагом рабочего, ведь именно с ним как представителем администрации рабочие контактировали ежедневно. Мастер заставлял их подчиняться своей воле, переделывать работу, наказывал и штрафовал. Любая стачка начиналась с физической нейтрализации мастера.

Было бы большой ошибкой считать, что правительство ничего не предпринимало для совершенствования взаимоотношений рабочих с предпринимателями-капиталистами. Одним из инициаторов создания рабочего законодательства был экономист и российский министр финансов в 1881–1886 годах Николай Бунге, который признавал, что «там, где есть собственность, капитал и соперничество, возможно злоупотребление ими, злоупотребление свободою, угнетение слабого и упразднение ответственности тем, что сильный сам себя от нее до поры до времени освобождает».

В 1882 году в Российской империи появляется фабричная инспекция, которая была призвана следить за соблюдением законов 1882 и 1883 годов (ограничивавших использование детского труда) и правил о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих 1886 года.

Законы исполнялись плохо, хозяева предприятий обычно ссылались на то, что ничего не знали о новом рабочем законодательстве. Фабричные инспекторы по их малому числу не успевали доехать до каждой фабрики, многие из которых располагались в местах непроезжих и довольно глухих. Часто фабричные инспекторы сталкивались и с откровенно враждебным отношением хозяев производств. Показательный пример описан в воспоминаниях одного из первых фабричных инспекторов, российского ученого-экономиста Ивана Янжула. Инспектируя завод минеральных вод и шампанского московского купца Николая Ланина, инспектор Янжул сделал несколько замечаний о несоблюдении предпринимателем норм труда малолетних. Ланин был известен не только как преуспевающий коммерсант, но и как человек либеральных взглядов, издавал популярную газету «Русский курьер», оппозиционную и критическую по отношению к правительству. Но сотрудничать с Янжулом и признавать справедливость его требований Ланин отказался. Вот как об этом вспоминал Янжул: «Указывая на серьезные нарушения законов у него, мною найденные, я еще раз просил его позаботиться о приведении всего в порядок, указывая, что ему стыдно будет, как образованному человеку, если я составлю первый протокол в Москве по нарушению гуманного закона у редактора-издателя гуманной же газеты. Я предлагал ему еще раз оказать снисхождение, если он даст мне положительное обещание в течение месяца исправить все указанные мною дефекты и отступления от закона. Вместо того чтобы согласиться на мое предложение и дать требуемое обещание, Ланин вспылил и самым грубым образом объявил мне, что он никаких обещаний давать не хочет и что я делать могу, что желаю, что он не боится никакого закона и т. д.». Янжулу ничего не оставалось, как составить протокол и передать его мировому судье, который вынес Ланину обвинительный приговор с выплатой штрафа. Затем это же подтвердили и в мировом съезде, и в Сенате. Не в силах оправдаться в суде, Ланин оклеветал Янжула на страницах своей газеты, сообщая читателям, что мог бы избежать всех неприятностей, если бы дал фабричному инспектору взятку, которую тот с него якобы вымогал.

Трудовое законодательство не стало надежной защитой прав рабочих от произвола владельцев предприятий. В большинстве случаев рабочие просто терпели и надеялись на лучшее, именно это позволяло российским сановникам полагать, что на фабриках и заводах «преобладает патриархальный склад отношений между хозяином и рабочими», — как отмечал министр финансов Сергей Юльевич Витте.

Несоблюдение законности вынуждало рабочих искать справедливости в нелегальных способах борьбы, а именно: устраивать стачку — то есть коллективную остановку работы до исполнения требований бастующих. Стачечное движение на рубеже XIX–XX веков не являлось всеобщим. По данным выдающегося российского статистика Василия Егоровича Варзара, за десятилетие с 1895 по 1904 год самым «стачечным» был 1903 год, когда стачками были охвачены 550 предприятий, что составляло 3,21 % от их общего числа. В стачках приняли участие 86 832 рабочих — это 5,1 % от общей численности «рабочего класса» в Российской империи.

Стачки, как правило, не выдвигали политических требований. Рабочие бастовали, чтобы улучшить условия трудовой повседневности, требовали сократить рабочий день (по закону 1897 года он не должен был продолжаться более 11 с половиной часов) и увеличить зарплату. Историк Юрий Кирьянов убедительно показал, что рабочие если и выступали с политическими лозунгами, то вкладывали в них смысл далекий от разрушения монархических устоев Российского государства. Самодержавие для рабочего — это не власть царя, а полицейско-бюрократические порядки, которые царили на большинстве промышленных предприятий и в городах. Именно от их власти и пытался освободиться российский рабочий. Поэтому в протестных акциях звучали на первый взгляд абсурдные возгласы: «Долой самодержавие, а царя оставить». Неосторожных ораторов, выступавших с речами против царя, на стачках и митингах нередко жестоко избивали. Такие монархические настроения рабочего вызывали разочарование в среде российских революционеров, которые стремились привить стачкам политические требования. Не случайно в отечественной революционной публицистике сформировалось разделение рабочих на сознательных, поддерживавших политические лозунги, и несознательных, с которыми необходимо было вести агитационно-просветительскую работу. Велась эта работа через распространение на предприятиях листовок и брошюр соответствующего содержания. По воспоминаниям рабочего Бабушкина, распространяли литературу так: «Некоторым (рабочим. — А. У.) совали в ящик с инструментами или клали на супорт станка, некоторым вкладывали в карман пальто, что было очень легко и просто выполнить, клали в такое место, куда часто за чем-нибудь приходили рабочие, иногда бросали рабочим в котел (в котельной мастерской), очень удобно было подбрасывать в разные части ремонтируемых паровозов, где рабочие потом находили, и находили иногда спустя несколько часов после начала работ». Особенно агитаторы старались во время стачки. Революционные организации стремились возглавить рабочий протест, использовать недовольство рабочих, чтобы достичь партийных, политических целей.

Все эти черты российского рабочего движения проявились и в Ростовской стачке 1902 года, одной из самых крупных и значимых на юге Российской империи. Ей предшествовали другие рабочие выступления, забастовки, самые ранние из которых относятся к эпохе Великих реформ. В 1862 году бастовали рабочие, прокладывавшие железнодорожную ветку Александровск-Грушевский — Аксай. Они требовали повысить заработную плату. В 1864 году с подобными требованиями выступили и ростовские портовые грузчики. Наиболее опасными для предпринимателей и власти были протесты ростовских железнодорожных рабочих, ведь они грозили парализовать сообщение центра империи с южными окраинами.

Во второй половине XIX века Ростов-на-Дону превращается в своеобразную железнодорожную столицу юга Российской империи. Это случилось благодаря удачному географическому положению города, который идеально подходил на роль индустриального хаба — связующего звена промышленной логистики сразу нескольких регионов. В 1869 году Ростов с Харьковом связала Екатерининская железная дорога, а три года спустя Юго-Восточная «железка» обеспечила надежную и быструю коммуникацию Ростова с центральными районами страны через Воронеж. Самым важным направлением железнодорожных связей Ростова было южное, и в 1872 году начали строить Ростово-Владикавказскую дорогу, которая впоследствии (в 1880–1890-х годах) соединила Дон с Черным морем (Новороссийская ветка) и Прикаспием (Бакинская ветка). Инициатором соединения Кавказа с остальной Россией выступил кавказский наместник, брат императора Александра II великий князь Михаил Николаевич. Именно в железной дороге должна была материализоваться мечта Николая I и всех последующих венценосных Романовых: сделать Кавказ продолжением внутренних российских губерний. Газетчики того времени добавляли, что «это будет та же Россия, но только со слегка взъерошенной поверхностью».

Для начала строительства нужно было подобрать исполнителя — концессионера. На железнодорожном строительстве в то время делались состояния, поэтому при дворе столкнулись интересы различных группировок, каждая из которых проталкивала своего кандидата в «железнодорожные короли». Но на пути придворных интриг и лоббистов стеной стоял министр путей сообщения граф Алексей Бобринский. Его очередное столкновение с Александром II по поводу концессии на Ростово-Владикавказскую железную дорогу завершилось гневным повелением императора: «Ну, так ты в таком случае выбери своего концессионера из людей, которых считаешь честными, и представь его сегодня же, чтобы вопрос о том, кому будет дана концессия, был сегодня же кончен» — так царские слова Бобринскому передает в воспоминаниях Сергей Витте. После завершения доклада у императора Бобринский случайным образом встречает опытного железнодорожного инженера барона Рудольфа Штейнгеля, которого спешно рекомендует на строительство Ростово-Владикавказской дороги. Выбор оказался удачным, уже через три года с начала строительства дорога была готова и исправно работала. Барон Штейнгель, как и полагалось «железнодорожному королю», не остался внакладе, заработав, по оценке Витте, несколько сот тысяч рублей. А вот принципиальный Бобринский вскоре потерял пост: видимо, Александр II не смог простить ему самонадеянной настойчивости.

В дальнейшем Ростово-Владикавказской (с 1884 года — Владикавказской) дорогой управляло акционерное общество, которое владело колоссальными ресурсами. По словам историка Юзефа Серого, «это (Владикавказская железная дорога. — А. У.) была одна из самых больших русских железных дорог с многочисленными депо, различными подсобными предприятиями. Кроме того, ее хозяева владели крупным нефтеперегонным заводом и нефтепроводами в Грозном, судами на Каспийском и Черном морях, им фактически принадлежал весь крупнейший торговый порт в Новороссийске».

В Ростове-на-Дону располагались Главные мастерские Владикавказской железной дороги, где ремонтировался подвижной состав, производились необходимые на железной дороге детали и конструкции. Число рабочих здесь постоянно росло: в 1874 году — 300; в 1891–1000; в 1896–2000; на начало XX века — 3000 человек. Железнодорожные рабочие выполняли сложные операции, овладение которыми требовало опыта и навыков. Большинство обитателей главных мастерских уже не имели прочных связей с деревней, многие являлись потомственными рабочими. Нередки были случаи, когда здесь одновременно работали несколько поколений одной семьи. В отличие от мелких предприятий, где было много пришлых работяг, на крупном производстве работали в основном местные рабочие, доля которых составляла 60–70 %. На Главных мастерских Владикавказской железной дороги постепенно сложилось настоящее братство станка — прочный неформальный союз рабочих, объединенных семейными, дружескими и земляческими связями.

Уже в 1877 году в ростовских железнодорожных мастерских появляются рабочие кружки, которые становятся выразителями протестных настроений, штабом борьбы за свободу. Таков был и кружок, организованный рабочими Жечковским и Беликовым. Они постоянно изводили администрацию требованиями улучшить бытовые условия рабочих, повысить зарплату. Рабочий кружок был раздавлен администрацией при помощи полиции. Спустя пять лет, в 1882 году, токарь Андрей Карпенко организовал новый рабочий кружок. Поводом к началу его активной деятельности послужило снижение расценок за работу. В 1883 году, после нескольких месяцев, наполненных подачами прошений-требований администрации, временным бойкотом производства, митингами, Карпенко и его соратники добились возвращения прежней платы. Но спустя год Карпенко, под угрозой ареста, бросился в бега, а в 1885 году его схватили и выслали на Сахалин.

24 марта 1894 года, Ростов-на-Дону, Главные мастерские Владикавказской железной дороги. Мастер Дервоед всегда тщательно проверял работу и нередко наказывал рабочих за любую мелочь. На этот раз Дервоеду не понравилась работа Дулина-старшего — пятидесятилетнего рабочего, трудившегося в ремонтных цехах владикавказской «железки» уже много лет. Дулин-старший, как старый опытный рабочий, попытался оправдаться, заявил, что не согласен с низкой оценкой своего труда, и штрафа не признал. Мастер Дервоед доказал «правоту» кулаками. В тот же день следы побоев на Дулине-старшем увидел его сын Дулин-младший, работавший вместе с отцом в сборном цехе. Рабочая вендетта состоялась незамедлительно: на глазах у других работяг Дулин-сын крепко побил Дервоеда, который спасся позорным бегством под веселое улюлюканье.

На следующий день отца и сына Дулиных уволили. Весь сборный цех прекратил работу и вышел на защиту Дулиных. Начальство отмахнулось от этого протеста объявлением: «Рабочие, не вышедшие на работу, будут объявлены бунтовщиками, и обращаться с ними будут по закону». Мастерские опустели, рабочие вышли на улицы города, начались столкновения с полицией. На третий день стачки о ней узнали в столице и оценили положение как критическое. В Ростов срочно выехал главный инспектор Министерства путей сообщения (спустя год — министр путей сообщения) князь Михаил Хилков. Но рабочие отказались от переговоров и настаивали на выполнении своих требований: возвращение Дулиных, увольнение Дервоеда, платить за прогулы по болезни половину дневной зарплаты, установить обязательные выплаты за ранения на производстве, ввести десятичасовой рабочий день и на час меньше накануне праздников.

Тогда в дело вмешался сам министр путей сообщения Аполлон Кривошеин. Он был хорошо известен в Ростове — в 1870-х годах Кривошеин служил заместителем городского головы Ростова и гласным уездного Земского собрания. Кривошеина в Ростове уважали и боялись. Поэтому министр небезосновательно рассчитывал, что его бескомпромиссная телеграмма подействует на рабочих-стачечников: «Объявите моим именем, что которые не выйдут на работу через 24 часа, получат немедленно расчет с воспрещением быть принятыми в какие бы то ни было мастерские на всей сети железных дорог». Угроза подействовала, и рабочие стали возвращаться к своим обязанностям. При этом администрация ростовских мастерских, опасаясь возобновления стачки, удовлетворила требования рабочих. Дулины вернулись в сборочный цех, а Дервоеда уволили.

Стачка 1894 года привлекла к рабочему движению на Дону внимание политических организаций, а именно Российской социал-демократической рабочей партии. В Ростове организовался Донской комитет РСДРП, члены которого повели агитационную работу среди местных рабочих, в том числе и в Главных мастерских Владикавказской железной дороги. Но стачка 1902 года началась, как и в 1894-м, вовсе не из-за политических требований, а из-за тяжелых условий, низкой зарплаты и грубости мастера.

Центральные улицы Ростова вызывали восторг у приезжих. Один московский журналист так выразил свои впечатления: «Ростов — веселый нарядный европеец. Не знаю, что у него в голове, но причесана эта голова идеально». Показной лоск городского центра быстро улетучивался при движении в сторону городских окраин, где в предместьях с узкими, грязными и неосвещенными улицами жили ростовские рабочие. Притом сколь-нибудь сносной крышей над головой были обеспечены только местные трудяги, а вот пришлые, явившиеся в город на заработки, вынуждены были располагаться на так называемом «выгоне» — временном месте жительства сельских рабочих. «Несколько сот пришлых рабочих, промокших до костей, жались под заборами соседних зданий, тщетно стараясь укрыться от ливня; те немногие, у коих имелось несколько копеек, приютились в чайной Александровского благотворительного общества. Крыша ветхого здания чайной дала во многих местах течь. Сараи босяков пришли в ветхость; один из них заметно покосился на бок, чрез крыши обоих, как через решето, струится дождевая вода; в сухих углах, прикрывшись тряпьем, свернувшись в клубок, дрогнут босяки; некоторые из них пьют чай — настой из подобранного на улице сена; среди босяков находится, загнанный сюда, очевидно крайней необходимостью, один рабочий — худой, бледный, перенесший недавно в больнице тиф и не имеющий еще силы работать», — докладывал начальству о состоянии рабочих-мигрантов ростовский городовой врач.

Немногим лучше выглядело казенное жилье рабочих-железнодорожников. Либеральная газета «Донская речь» так описывала эти квартиры: «Историю своего возникновения они берут от основания дороги и за это время не ремонтировались, штукатурка обвалилась, деревянная часть прогнила и частью, где была окрашена, потерлась и загрязнилась. В помещениях этих стоит затхлый запах болота; обитатели их вечно измученные, изнуренные».

Условия работы в цехах Главных мастерских были далеки от минимального комфорта и безопасности. Семен Васильченко работал в кузнечном цехе, который, по его словам, уже через несколько часов после начала трудового дня превращался в «клокочущее пекло». Одежда рабочих сначала вся промокала от пота, а потом высыхала на разгоряченном теле, и так несколько раз за день. Начальство Владикавказской железной дороги экономило на инфраструктуре Главных мастерских, поэтому тяжелую физическую работу по переносу и установке массивных конструкций выполняли вручную, напевая «Дубинушку» — знаменитую песню трудового люда: крестьян, бурлаков и рабочих. Мастерские работали без электричества — под тусклый свет закопченных керосиновых ламп. При этом, как отметил историк Юзеф Серый, «курортный зал в Кисловодске, принадлежавший владельцам дороги, рестораны и большие вокзалы были залиты электрическим светом».

Практически отсутствовало и медицинское обслуживание рабочих, на 3 тысячи человек приходился только один фельдшер. В Ростове была устроена Главная железнодорожная больница — лучшая на юге страны, но рабочие не могли позволить себе пользоваться ее услугами.

Перерывы рабочие коротали за перекусом, который состоял из картофеля, воблы, колбасы, пирожков. Запивали чаем, у некоторых находился лимон. Закончив рабочий день, измазанные копотью и мазутом люди отправлялись в таком виде по домам: душевых в Главных мастерских Владикавказской железной дороги не было.

Семен Васильченко так описывал обстановку в мастерских накануне стачки 1902 года: «Рабочие на каждом шагу здесь осязали свою силу и в то же время видели, что администрация не только не считается с ними, а как будто делает нарочно все, чтобы показать свое пренебрежение к ним». Сила рабочих заключалась в их чувстве солидарности, общности повседневной жизни, а также в многочисленности.

Осенью 1902 года Главные мастерские Владикавказской железной дороги вновь превратились в копилку недовольства рабочих. Очередное снижение расценок за работу, штрафы, грубость мастеров (особенно ненавистны рабочим были Вицкевич и Чернявский) — все это вызывало ненависть к начальству, для бойкота ждали только повода. И вскоре он представился. 2 ноября молодые рабочие котельного цеха заспорили с мастером Полубояриновым, который грубо потребовал переделать тяжелую работу. В это же время в механическом цехе токарь Цесарка, прозванный так за свою пеструю рабочую куртку, схватился с мастером Голоцуцким, который не дал рабочему дожевать огурец и потребовал немедленного возвращения к станку. По цехам раздавался призыв к стачке: «Бросай работать», сопровождавшийся заводскими гудками.

Рабочие оставили свои места и вышли во двор мастерских на сходку. Некоторые предлагали немедленно идти к начальству, другие настаивали на необходимости продумать требования и уже с ними на руках отправляться к управляющему. В споре победили сторонники продуманных постепенных действий. До предъявления требований администрации рабочие двух цехов (котельного и механического) договорились работу не возобновлять. Но начальник мастерских Дзевонский отреагировал быстро и расторопно. Он сам вышел к рабочим и заявил, что готов рассматривать жалобы каждого рабочего у себя в кабинете. Дзевонскому удалось уговорить котельщиков продолжить работу, их примеру последовали и механики.

Стачка могла заглохнуть, толком не начавшись. Однако рабочие-революционеры, сотрудничавшие с Донкомом РСДРП, подогрели остывшее недовольство. 4 ноября в цехах распространилась прокламация, в которой было написано: «Мы — люди, а не скоты. Мы — люди, а не крепостные. Мы — люди и желаем жить по-человечески. Мы — люди и потому не позволим себя бесконечно грабить».

На этот раз стачку начали рабочие кузнечного цеха. С криками «Ура!» они пошли в котельный цех, по пути избивая мастеров, которые пытались урезонить стачечников. Вскоре к стачке присоединились все цеха Главных мастерских, рабочие оставили свои места и собрались во дворе предприятия. Сюда же через несколько часов прибыли жандармские чины и вся администрация Владикавказской железной дороги во главе с управляющим Иваном Иноземцевым. Рабочие устно передали дорожному начальнику свои требования: девятичасовой рабочий день, повышение зарплаты и расценок, полная отмена штрафов за прогулы по болезни, вежливое обращение мастеров, устройство школы для детей рабочих. Никаких политических требований, и это не случайно. Многие рабочие прямо предупреждали революционеров, что немедленно возобновят работу, если их «впутают в политику». Иноземцев внимательно выслушал рабочие требования, но рассматривать их отказался. Он предложил рабочим избрать депутатов для ведения переговоров и подать прошение в письменном виде. Рабочие ответили, что возвратятся к работе только после удовлетворения всех требований.

5 и 6 ноября рабочие собирались во дворе мастерских, многие приходили с женами и детьми. Выступали ораторы, среди которых выделялся молодой рабочий Иван Ставский. Выступающие старались обходить стороной тему самодержавия: заслышав критику царя и правительства, рабочие начинали недовольно шуметь. Некоторые рабочие были уверены, что если бы Николай II знал о положении рабочего в Ростове, то он немедленно сослал бы все начальство вместе с наказным атаманом на каторгу. А вот брань в отношении администрации железной дороги, жандармов, предпринимателей принималась с воодушевлением.

7 ноября рабочие решили перенести сходку в Камышевахскую балку — глубокий овраг, примыкающий к Темерницкой рабочей окраине. Это было идеальное место для проведения митингов и массовых забастовок. Во-первых, балка представляла собой прекрасный природный амфитеатр: оратор выступал с высокого склона, его видели и слышали люди, собравшиеся в низине. Во-вторых, на пересеченной местности не так легко было разогнать протестующую толпу. Сюда собрались уже около 15 тысяч человек. К бастующим железнодорожникам стали присоединяться и рабочие других ростовских предприятий: плугостроительного завода «Аксай», цементного завода «Союз» и табачной фабрики Асмолова.

Понаблюдать за стачкой приходили множество зевак, даже ростовские буржуа приезжали верхом и в экипажах, словно на загородный пикник. В тот же день в Ростов из Новочеркасска приехал наказной атаман Области Войска Донского генерал Константин Максимович и вся его администрация.

8 ноября власти попытались покончить с ежедневными рабочими собраниями в Камышевахской балке. Толпу рабочих со всех сторон окружили войска, занявшие высокие крутые склоны оврага. Здесь же находились атаман Максимович и жандармские офицеры. Рабочим зачитали телеграмму министра путей сообщения князя Хилкова, который не признал требования стачечников справедливыми. После этого рабочим приказали разойтись, этого же потребовал и атаман Максимович. Один из стачечных ораторов рабочий Брагин громко спросил толпу: «Боимся ли мы атамана?» В ответ над Камышевахской балкой раздалось многотысячное: «Нет, не боимся». «Ну, тогда оставайтесь на месте, и будем продолжать наши разговоры», — завершил короткий диалог Брагин. Атамана Максимовича, занявшего должность в 1899 году, действительно не боялись. Как отметил историк Алексей Волвенко, новый атаман «не сильно впечатлил донскую общественность своими личными качествами». Последний протопресвитер российской императорской армии Георгий Шавельский так писал о Максимовиче: «Несмотря на огромный стаж пройденной в прошлом службы, этот генерал, при несомненной доброте и мягкости характера, представлял все же на редкость бесцветный тип человека. Кроме внешнего лоска и нарядного вида, ничем он не отличался. Прямо обидно было наблюдать, как первое возражение противника сбивало его с толку, и он сдавал позиции без бою. Жутко было представить этого человека во главе области, края… Но царь и царица, по-видимому, оделяли генерала Максимовича полным вниманием и благоволением».

Атаман понимал, что необходимо действовать, спустить рабочую дерзость он не мог. Казаки получили приказ разогнать толпу. Казачьи полки применялись для разгона крестьянских сходок еще в XVIII веке (от участия в одном из таких разгонов отказался Евграф Грузинов), а в начале XX века казак с нагайкой превратился в одного из самых ненавистных врагов населения российских городов. Почему власть так охотно использовала именно казаков для подавления общественных волнений? Во-первых, казаки — прирожденные конники, прекрасно управляются с лошадью. Уже один вид всадника мог напугать пешего демонстранта, а если психологического воздействия оказывалось недостаточно, казаки умело расталкивали толпу, пользуясь силой и весом своих коней. При разгонах казаки не использовали огнестрельное оружие, только нагайки. Поэтому митинги и демонстрации казаки разгоняли в большинстве случаев без жертв. Напротив, при использовании пехоты риск пролить большую кровь несоизмеримо возрастал. Даже небольшой казачий отряд в сотню всадников почти мгновенно обращал в беспорядочное бегство демонстрацию в несколько тысяч человек. Во-вторых, казачьи полки обладали высокой мобильностью, и начальство быстро перебрасывало их к местам проведения демонстраций, стачек, митингов. В-третьих, казаки являлись довольно замкнутой социальной группой с самобытной идентичностью, в которой ключевое место занимали верность служебному долгу и почитание царской династии. Не стоит думать, что казаки с большим рвением выполняли полицейские функции. Большинство не видели в этом ничего героического, но и не считали возможным ослушаться приказа.

Выстроившись в широкий ряд, казаки двинулись на рабочих. Нагайки показались в крепких казачьих руках, зеваки замерли в ожидании побоища. Толпа стачечников не двигалась, рабочие словно заранее покорились неизбежному. Вдруг Иван Ставский, поднявшись на видное место, стал кричать: «Садитесь, садитесь!» Понимая, что его слышат далеко не все, Ставский садился, поднимался и снова садился. Первые ряды рабочих сели на землю, за ними последовали остальные, толпа сложилась, прижалась к земле. Казаки резко осадили коней. Достать с седла нагайкой сидящего на земле трудно. Топтать безоружных людей казаки не стали. Рабочие стали кричать о долге честных казаков, который заключался в защите народа, а не в прислуживании властям. Постояв немного, казаки отступили, а атаман Максимович спешно покинул Камышевахскую балку.

9 и 10 ноября прошли в переговорах рабочих с администрацией завода и атаманом Максимовичем. Уступать никто не хотел: рабочие поверили в свои силы, а власти опасались, что, удовлетворив требования работяг Главных мастерских Владикавказской железной дороги, придется уступить и коллективам других ростовских предприятий.

Утром 11 ноября рабочие уже привычно потянулись к Камышевахской балке, но место сходки было оцеплено казаками. Атаман Максимович решил не пускать рабочих в овраг, где большие кавалерийские отряды были бесполезны. Уткнувшись в казачий заслон, рабочие попытались силой пробиться в балку, но на этот раз казаки не смутились и атаковали стачечников. В ход пошли нагайки, а севших на землю топтали лошадьми. По некоторым свидетельствам, такая жестокость была спровоцирована водкой, которой командование щедро опоило казаков. Рабочие отошли в темерницкое предместье, разломали заборы, собрали камни, вооружились чем попало и вновь пошли к казачьей цепи. Казаков послали во встречную атаку. Теперь всадников встретил камнепад. Рабочие забирались на возвышенности и оттуда швыряли в казаков камни и доски. За день казаков шесть раз отправляли в атаку, но все атаки были отбиты. Максимович докладывал военному министру Алексею Куропаткину: «Во время пеших и конных атак было ранено камнями девять казаков, из них два — тяжело; кроме того, ушиблен сотенный командир и ранен полицейский надзиратель».

К вечеру рабочим удалось потеснить казачьи кордоны и занять часть балки. В отчаянии командование приказало пехоте стрелять по толпе. Последовало несколько залпов. Рабочие бросились в город и рассеялись по дворам. В балке остались лежать восемь убитых, раненых городские власти разместили в больницах. Ночью полиция арестовала восьмерых наиболее активных рабочих, в том числе популярного оратора Брагина.

В последующие несколько дней рабочие продолжили собираться на сходки, но потеря нескольких вожаков и страх нового расстрела сбили протестную волну. 18 ноября начальство Владикавказской железной дороги издало объявление, которым предупреждало, что не вышедшие на работу будут уволены. Рабочие потянулись в цеха, а особенно упорных арестовывали. Иван Ставский, так успешно отбивший первую конную атаку казаков, эмигрировал в Швейцарию. Там пробыл до лета 1903 года и выехал обратно в Россию. На границе Ставского арестовали, и следующие два года он просидел в тюрьме. Иван Ставский принял участие в двух революциях — Первой русской 1905–1907 годов и Революции 1917 года. Однако в этих событиях он уже был революционером второго плана.

2 марта 1903 года, Ростов-на-Дону, Камышевахская балка. Стоял яркий солнечный день, балка, которая всего несколько месяцев назад была центром большой рабочей стачки, вновь наполнилась людьми. Около 10 тысяч ростовских рабочих двинулись отсюда к центру города. Новый протест был продолжением предыдущих столкновений с начальством Владикавказской железной дороги и местной властью. Демонстрацией руководили участники стачки 1902 года. Рабочие шли под красными знаменами, полицейские кордоны оказались бессильны задержать толпу митингующих. Демонстрация шла по центральной улице города — Большой Садовой и докатилась до Большого проспекта (ныне Ворошиловский проспект), где ее встретил отряд казаков. Не дожидаясь атаки конников, колонна организованно и быстро растеклась по дворам.

Атаман Максимович был сильно встревожен ростовскими событиями. Особенно его беспокоило упорство рабочих, которых не испугал расстрел в Камышевахской балке, а главное — они не боялись казаков. Да и те не горели желанием давить рабочий протест. Уже 7 марта 1903 года «Донская речь» сообщала читателям: «Войсковой штаб Войска Донского извещает городского голову, что вследствие ходатайства войскового наказного атамана в Ростов будет переведен на постоянное квартирование один из батальонов 34-й пехотной дивизии».

Ростовская стачка 1902 года не закончилась. Она продолжилась в демонстрации 2 марта 1903 года, затем Декабрьским вооруженным восстанием 1905 года. Не прекратилась она и с победой советской власти, которая расстреляла новочеркасских рабочих 2 июня 1962 года. «В том-то и заключается жизненная сила таких протестов, что они вспыхивают, когда не удовлетворяется минимум даже самых необходимых потребностей массы. Никакие репрессии не застращают ее надолго, когда ей представляется альтернатива: бунтовать или умирать с голоду», — писал о российском стачечном движении русский марксист Георгий Плеханов.

Опричники, нагаечники, лакеи, палачи — так называли казаков в больших российских городах. Для подавления многочисленных протестов в Санкт-Петербурге и Москве власти использовали казачьи полки. Верность казаков долгу воспринималась как свидетельство их непросвещенности и даже дикости. Писатель Сергей Минцлов в дневниковых записях о жизни Петербурга в 1903–1910 годах привел множество эпизодов проклятой полицейской службы казаков.

В ноябре 1903 года воспитанник одной из столичных гимназий был доведен ее начальством до самоубийства. Похороны несчастного превратились в большую демонстрацию молодежи с лозунгами «против педагогической рутины». Вот как запомнилось Минцлову столкновение протестующих с казаками: «На Литейном мосту шествие было остановлено полицией и отрядом казаков; приказа разойтись молодежь, конечно, не послушалась, и произошла свалка. Гроб, который несли на руках, опрокинули в грязь, в ход пошли кулаки и нагайки и — шествие было разогнано».

Показательна запись Минцлова, относящаяся к событиям Кровавого воскресенья (9 января 1905 года): «Казаки отгоняли народ от Знаменья (Знаменская площадь, ныне площадь Восстания. — А. У.): рубили шашками, „но не дюже“, а иные так и просили даже: „Братцы, да расходитесь же, неприятно нам бить вас!“ Да нет, не затем пришли! Бейте, коль вам мясо человеческое нужно!» А вот запись от 18 октября 1905 года: «От многих слышал о вчерашних избиениях казаками на Невском; уверяют, что они беспричинные». Примеров подобных записей из дневника Минцлова можно привести очень много. Власть сделала казаков врагом номер один российского общества, жаждавшего политических перемен.

Трагедия казачества заключалась в том, что, исторически сложившись как сообщество свободных людей, казаки на рубеже XIX–XX веков оказались орудием борьбы против свободы. Здесь корни чудовищной большевистской политики расказачивания.

1 июня 1962 года, Новочеркасск, Новочеркасский электровозостроительный завод имени Семена Михайловича Буденного. Утром рабочие сталелитейного цеха стали обсуждать главную новость — повышение цен. В газете «Правда» было опубликовано Постановление Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза и Совета министров СССР «О некотором повышении цен на мясо, мясные продукты и масло» от 31 мая 1962 года. Согласно этому документу розничные цены на мясо и мясные продукты повышались в среднем на 30 %, на сливочное масло — на 25 %. Цена говядины (самого ходового мяса у населения СССР) увеличивалась с 1 рубля 50 копеек до 2 рублей за килограмм. Эта новость не могла не произвести большого негативного впечатления на советских людей. Дело в том, что на протяжении 1957–1962 годов в СССР реализовывалась циклопическая по размаху и целям сельскохозяйственная программа первого секретаря ЦК КПСС и председателя советского правительства Никиты Хрущева (1894–1971) «Догнать и перегнать Америку по производству мяса, молока и масла на душу населения». Меры по повышению сельскохозяйственного производства обернулись катастрофой.

Стремясь выполнить и перевыполнить определенные правительством производственные планы, местные руководители фальсифицировали статистику, занимались шулерскими приписками, забивали все поголовье скота. Наиболее известным стало так называемое «Рязанское чудо». Первый секретарь Рязанского обкома КПСС Алексей Ларионов в 1959 году решительно заявил о готовности поднять лишь за один год производство мяса в три раза. Для выполнения взятых обязательств Ларионов распорядился забить молочных поросят и племенных производителей, изъять весь скот у колхозников, а недостающее мясо закупить в соседних областях за счет целевых средств модернизации школ и больниц. Ларионов сдержал обещание, данное Хрущеву: Рязанская область действительно увеличила «производство» мяса более чем в три раза за год. Рязанского партийного лидера торжественно наградили Звездой Героя Социалистического Труда, но ценой этого триумфа было тотальное разорение. Рязанская область осталась без средств и ресурсов, колхозники, лишившиеся рабочего скота, не могли обрабатывать землю. Замаячила угроза голода. Любимец Хрущева Алексей Ларионов, понимая ужас положения, застрелился.

Программа Хрущева полностью провалилась, и повышение цен в 1962 году (первое с 1947-го) было не чем иным, как признанием глубокого кризиса советской деревни, ограбленной сталинской индустриализацией и окончательно разоренной хрущевскими экспериментами. Теперь, чтобы хоть как-то реанимировать деревню, советское правительство пошло на крайние, экстренные меры — повысило закупочные и розничные цены на продукты сельского хозяйства. За провалы аграрной политики правительства должно было заплатить городское население.

Вполне возможно, что примерно так повышение цен в то летнее утро обсуждали и рабочие Новочеркасского электровозостроительного завода. Дополнительным поводом для недовольства рабочих было известие о снижении расценок за выполняемую на заводе работу, что означало снижение их заработка на треть. Цены повышались, зарплата уменьшалась. Будущее в таком контексте представлялось тяжелым и беспросветным. И все это на фоне бесконечных заверений партийного руководства о скором всеобщем изобилии.

К десяти часам утра группа недовольных рабочих выросла до 200 человек, они решили требовать повышения расценок и направились в заводской сквер. Здесь число митингующих возросло до тысячи и состоялась встреча с директором завода Борисом Курочкиным. Вместо разговора с рабочими о трудностях повседневной жизни (в городе выстраивались многочасовые очереди даже за картошкой) директор отмахнулся от недовольных издевательской фразой: «Если не хватает денег на мясо и колбасу, ешьте пирожки с ливером». Рабочие были оскорблены, поведение директора советского завода уж больно напоминало высокомерие дореволюционных капиталистов, известное по кинематографу. Один из наиболее ярких моментов «Стачки» (1924) Сергея Эйзенштейна изображает капиталиста-толстосума, вытирающего рабочей петицией свои ботинки. Можно сказать, что и события в Новочеркасске развивались по схожему сценарию. В руках у рабочих появились плакаты, а на вагонах остановленного пассажирского поезда недовольные написали: «Мяса, масла, повышения зарплаты». Поразительно, но даже требования рабочих в стране победившего социализма были едва ли не калькой с требований стачечников императорской России.

В Новочеркасск спешно прибыло руководство Ростовской области: секретарь обкома Александр Басов и заместитель начальника областного Управления КГБ Иван Лазарев. Но утихомирить восставших рабочих начальству не удалось. Басов попытался обратиться к толпе языком официальных общих фраз, но его почти сразу прервали. Среди рабочих выделились особенно смелые и бесшабашные, которые своими радикальными действиями (битьем стекол, избиением заводского начальства и сотрудников милиции) сильно напугали областное начальство. Провалившись на переговорах с рабочими, Басов решил применить силу. Против митингующих был брошен отряд милиции в 200 человек, но рабочие обратили его в бегство и полностью рассеяли. Вечером в Новочеркасск вошли войска.

2 июня 1962 года, Новочеркасск, Новочеркасский электровозостроительный завод имени Семена Михайловича Буденного. В семь утра рабочие стали собираться на заводе, но работу не начинали. На сходке было решено идти в центр города к городскому комитету КПСС, который располагался в Атаманском дворце. Как и во время Ростовской стачки 1902 года, рабочие шли митинговать вместе с женами и детьми, шли под красными знаменами, несли портреты Ленина. Историк Владимир Козлов сравнил это шествие с Кровавым воскресеньем (9 января 1905 года): в обоих случаях люди словно пытались защититься священными символами. В январе 1905 года шествие проходило с портретами Николая II и иконами, спустя шесть десятков лет рабочие держали в руках портреты вождя мирового пролетариата и красные полотнища. На мосту через реку Тузлов военные устроили блокпост из танков и автомобилей, здесь же в оцеплении стояли солдаты. Но толпа и не подумала остановиться. Такая смелость объясняется тем, что никто из митингующих не мог представить Советскую армию в роли карателя рабочего протеста. Пока толпа проходила по Новочеркасску, к ней присоединилось много сочувствующих, в основном молодых людей. «Мяса, масла, повышения зарплаты» — разносилось по центру бывшей казачьей столицы. Символика и требования новочеркасского выступления ясно показывают, что рабочие не выдвигали политических требований, не выступали против официальных коммунистических идеалов. Единственное, чего желали люди, зарабатывавшие на скромную жизнь тяжелым трудом, — восстановления справедливости, честного разговора с начальством, внимания к своим бытовым тяготам.

Выслушивать требования рабочих начальство государства рабочих и крестьян не стало. Прилетевшие из Москвы в Новочеркасск члены Президиума Центрального комитета КПСС Фрол Козлов и Анастас Микоян, узнав, что рабочие прошли через блокпост на мосту через Тузлов, поспешили покинуть здание горкома. Рабочие на площади перед зданием горкома наивно ждали выступления высшего руководства страны. После того как стало ясно, что никто из первых лиц советского руководства говорить с рабочими не станет, протест начал приобретать форму погрома. Рабочие заняли балкон Атаманского дворца, вывесили красное знамя и водрузили портрет Ленина. Начались выступления рабочих ораторов. Другие митингующие призывали солдат и милиционеров, занимавших позиции на площади, перейти на их сторону. Часть рабочих пошла к городскому отделу милиции. Разнеслись слухи, что рабочие захватили оружие.

По толпе у Атаманского дворца открыли огонь. Согласно официальному сообщению КГБ: «После ликвидации массовых беспорядков подобрано 20 трупов, из них две женщины, которые захоронены в разных местах области. Раненых и получивших увечья насчитывалось около 40 человек, из которых 3 человека умерло».

Несмотря на жестокую расправу, на следующий день митинги и собрания людей продолжились. В Новочеркасске ввели комендантский час, громкоговорители повторяли запись речи Микояна, а в три часа дня по радио выступил Козлов. «Сила советского рабочего класса в его организованности, в его дисциплинированности, в его преданности делу строительства коммунизма. У нашего рабочего класса есть свои общественные организации, есть свое государство, есть своя родная партия, вся деятельность которой направлена на счастье и благо народа», — говорил Фрол Козлов, советский партийный лидер и несостоявшийся преемник Хрущева.

Последовали аресты, а уже в августе состоялся суд над обвиняемыми в организации массовых беспорядков. 14 человек признали виновными, семерых из них расстреляли.

О событиях в Новочеркасске ничего не сообщалось, в Ростовскую область привезли радиопеленгаторы, чтобы не допустить передачи информации за границу через радиолюбителей. Советское руководство пыталось сделать Новочеркасское восстание тайной, исходя из общей, очень неспокойной обстановки в стране. Повышение цен было встречено во многих крупных городах с недовольством, распространялись листовки, на зданиях появлялись угрожающие надписи. Расстрел мирной демонстрации рабочих, которые просили у партии и правительства еды и повышения зарплаты, мог вызвать акции рабочей солидарности по всему СССР. Этого советская номенклатура боялась. Недовольных порядками, дефицитом, а главное — полным безразличием власти к нуждам населения было много. У некоторых с советской властью имелись и личные счеты: среди новочеркасских демонстрантов были раскулаченные и расказаченные. Удовлетворять людские потребности никто не стремился, начальство больше заботила задача разобщения людей. Поэтому всех критиков и противников власти объявляли хулиганами, бандитами или сумасшедшими.

Новочеркасское восстание 1962 года можно считать трагическим финалом вековой борьбы людей Дона за свободу и достойную жизнь. Смелость рабочих, их решимость словно были вдохновлены вольными традициями Донской казачьей республики, которые переплелись с протестным прошлым ростовских трудяг Владикавказской железной дороги. Нетривиальное совпадение: два крупнейших социальных протеста на Дону в XX столетии развернулись в железнодорожных мастерских.