Я стоял на парапете небоскреба и лишь левой рукой придерживался за растяжку рекламного щита. Еще шаг… и все.

Я не псих или неврастеник. И сюда я пришел не ради той толпы, что собралась внизу. Мне просто не хотелось больше жить. Ленка, Леночка, Ленчик… Она была моей музой в этой прозе жизни, моим ангелом и моим вдохновением. Мне очень повезло с ней… даже не знаю, за что мне привалило такое счастье… но ее не стало. Глупая авария на Покровке, вечно спешащий куда-то таксист маршрутки и не вовремя решивший пойти на обгон владелец джипа. Говорят, она умерла почти мгновенно, хоть в этом ей повезло.

А внизу собиралась толпа. И не то чтобы я ждал, когда народу соберется побольше, просто сделать этот шаг… хотелось еще раз вспомнить Лену, заново прожить те полгода нашей любви, ведь потом… А потом я надеялся встретиться с ней на небесах. Но вот только кто знает, как оно там.

Когда в проеме двери ведущей на крышу образовался человек в костюме, и представился полицейским психологом, я не задумываясь послал его подальше. Не подумайте, я не люблю сквернословить. Да и мужика мне было немного жаль — подпорчу ему статистику. Да вот только я не понтоваться сюда пришел, я пришел умереть.

Мужик видимо это понял, по крайней мере, приближаться не стал, уже хорошо, лишь бормотал что-то про маму, про то, что все еще впереди… дурак.

А потом в тот же проем протиснулся поп. Ну, или кто там у них ходит в рясе. Протиснулся потому что дверца-то маленькая, а габариты у служителя были внушительные. А поп потому… ну кто же по городу в таком ходит? Ну ладно в церкви, там положено.

Не слова мне не говоря, тот сначала подошел к «пиджаку» и спросил закурить. Тоже блин, слуга Господне. И ведь не сигарету взял, забрал всю пачку, да еще зажигалку прихватил. Нормально? Да?

А потом он попер в мою сторону. Молча.

— Не подходи, — я уж и не помню, выкрикнул я это или процедил сквозь зубы. Но так противно было… И даже не то что он сюда свой зад тащит, а то, что прыгать я буду с мыслями об этой вот туше, а не о Ленке.

Но он видимо не совсем отмороженный был, кое-что понимал, потому, что пошел не прямо ко мне, а забрал так прилично вправо, и нисколько не смущаясь, уселся на парапет метрах в четырех от меня. Ногами в пропасть. С двадцать седьмого этажа! Мда… похоже, не у меня одного проблемы.

Сел, закурил, посмотрел на меня:

— Курить будешь?

Я-то не особо курящий, так, побаловаться. Ну, или когда выпью. Но вот так, в такой момент! Курить не хотелось совершенно.

— Зря, — затягиваясь, протянул он, — я вот уже и не помню когда курил… Но говорят, успокаивает.

И вот смотрю я на него и думаю, — ну вот че ты сюда мужик приперся? Покурить? Так это можно и внизу было сделать. В уголочке где нить, где начальство твое поповское не увидит, а то заругают еще… ну вот что ты Бога ради тут делаешь?

А тот выдохнул дым, скривился, — видать давно не курил, не соврал. И вдруг спросил, — из-за девушки значит?

Ну да, а из-за кого еще?

— Хорошая наверно была? — все с той же интонацией, продолжил он.

Ленка была не хорошей, она была замечательной. Вот только объяснять ему все это я не хочу. Тоже мне, спаситель душ нашелся, шел бы своим прихожанам души спасал, им нужнее.

Но мужик не продолжал, а смотрел на меня внимательным задумчивым взглядом. Пришлось ответить:

— Она… Она была для меня как ангел. Даже сам не знаю, как мне с ней повезло, она такая… не то, что я… — слов не хватало. Ну как можно объяснить то, что рождается в душе, то, ради чего хочется жить, считать минуты до встречи… Но ее больше нет.

Мужик в рясе кивнул, вложил зажигалку в пачку и швырнул мне ее по бордюру. Пришлось наклониться и взять. Может и прав он, сигареты успокаивают.

Закурил. Как смог рассказал ему о ней. Долго рассказывал, сигареты три скурил, даже не заметил.

И вот тут он меня ошарашил:

— Ну и зачем же ты ей жизнь-то испортить решил, раз так ее любишь?

Он что глухой, или просто прикидывается — умерла она, насмерть разбилась в аварии, нет ее. И я в той аварии не причем.

А он, видя все, что я о его вопросе думаю, вдруг продолжил:

— Ну, вот сам посуди. Если даже половина того что ты мне рассказал правда, то она уже в Раю. Да и молодая она еще, молодые, как правило, если не сами… то туда попадают. А ты вот сейчас сам в Ад шагнешь. И каково ей будет ТАМ. И ведь она будет знать, что из-за нее, и будет знать, что встретиться вам уже не судьба. Ты в Бога-то веришь?

Ответил я не сразу… И не потому, что в Бога не верил, а скорее даже потому, что верил. Ну как верил, как все. Не так чтобы истово, и даже не так чтобы наверняка… но верил ведь. Как и всем мне хотелось, чтобы он был, и просил у него порой что-то… не так чтобы обязательно случилось, скорее для моральной поддержки… Но вот так чтобы утверждать, что верю. И все же я кивнул.

— Ну вот, — задумчиво пробормотал он, — и в Бога веришь, и на то что вы по ту сторону встретитесь наверно надеешься, а сам вот так… вниз сиганул, и встречайте меня. Не выйдет, — священнослужитель вздохнул, — не попадают самоубийцы в Рай. Слышал ведь об этом.

Конечно, об этом я слышал. Правда, до сей минуты о этом не думал. Расстаться с жизнью это вам не в магазин за хлебушком сходить, тут все нервы на пределе. А вот теперь надо же, призадумался.

Ну вот какого черта сюда этого святошу нелегкая принесла. Ну, вот шел он по своим делам, и шел бы дальше, так нет. Ну и как теперь прыгать? Ведь не врал он, не сам это придумал.

— Вот видишь, — словно прочитав мои мысли продолжил он. — Сейчас сиганешь вниз ради нее, а по факту ей же хуже сделаешь. Ей-то за что там мучиться, твою глупую смерть наблюдая, в аварии-то она не виновата. Как и в твоей дурости впрочем.

А вот обзываться это он зря. Я к нему в душу не лезу, и сюда подниматься не просил. И так стало обидно… что не сдержался, — а если его нет! Если вот сейчас прыгну и все!

— Тем более глупо, — даже не поведя бровью, ответил он, — так хоть кто-то сохранит светлую память о девушке, о той любви, ради которой стоило жить… А прыгнешь, получиться, что и ее предал, и то чувство, которым жил… Как трус предал, побоялся его нести в одиночку.

Было обидно. До жути, до чертиков. И не потому что был он не прав, а потому что прав. Я-то к ней спешил, на это надеялся, а вот если так, если нет там ничего… получается да, предал. Или нет. Или как лебедь? Говорят же, что не живут они в одиночку…

А священник между тем встал, не спеша отряхнул рясу, подошел ко мне и забрал пачку сигарет.

— Не дури, — сказал он мне на прощанье, — глупо сдохнуть не подвиг. Любил, так живи и радуйся, что была у тебя такая любовь. Помни о ней. Носи в сердце.

— Так что мне делать? — я не спрашивал, вернее не хотел спрашивать, само как-то вырвалось.

Он на секунду остановился, заглянул в мои глаза, и честно ответил, — я не знаю парень, честно не знаю. А врать это грех. Только вот там, — он кивнул в сторону пропасти, — это не выход. И уж точно не вход туда, где ты можешь ее встретить.

И ушел. Даже стащить меня с парапета не попытался.

Это тоже было обидно. Я бы и не сопротивлялся. И ему может зачлось…

Вот только прыгать уже не хотелось. Не так, чтобы в Ад. Я хотел к ней.

Прилет был метрах в двухстах. Опять промахнулись. Мина, 120-я не меньше. Тут я уже полгода. Но я приехал не убивать. Я волонтер. И пусть я этого никому не говорю — а приехал сюда я искать смерти. Да лучше так, лучше спасая чужие жизни, чем как тогда, с крыши. Вот только не везет мне.

Первое время, лез во все горячие точки. Страшная тут война, и глупая. Воюют первые со вторыми за то, что нужно третьим. Но это их выбор, у меня тут свой интерес.

Лезть-то лез, детей, стариков, женщин из под обстрелов выводил. Они же тут лупят по жилым кварталам… трусы. Пришли воевать, а убивают невинных в надежде зацепить тех, кто может убить их самих. Ну, так сидели бы там, откуда пришли… но нет. Придумали себе великие идеи… Вот интересно, как в эти их подвиги ради отечества, разорванные в клочья и искалеченные дети вписываются? Никак? Предпочитают думать, что стреляют не в них? Но глаза-то ведь есть, неужели не стыдно. Но это не мое дело. Им бы того мужичка в рясе… но его здесь нет. Зато есть смерть. Она тут повсюду. Правда, меня вот все обходит стороной. Не нравлюсь я ей что ли.

Дошло до абсурда. Как-то те наступали… наши отступали, и кто-то крикнул, что в доме, что на самой что ни на есть линии атаки, осталась бабка. Думать я не стал. Я сюда билет вообще в один конец покупал. Добежал, нашел. Бабка, божий одуванчик лет семидесяти, действительно была тут. И не то чтобы из ума выжила, просто куда ей. Она-то и с палочкой едва ходит, а тут стрельба, снаряды рвутся. В общем, пока я думал как ее тащить, в квартиру ворвались атакующие. Все думаю, вот и мой час настал. Бабку только жалко. Ну и выдал я им… — Что ж вы суки делаете, она же вам кому как мать, кому как бабушка, что вас с пеленок качала а вы… — в общем выдал по полной, все что за эти полгода накопилось. Даже как-то весело на душе стало — хоть перед смертью все выскажу что накипело.

Да только стрелять они в меня не стали. Их главный, с кем-то по рации связался, явно с кем-то из наших, и договорился. Ведь могут когда захотят! Так что мы с бабкой шли как на параде, в относительной тишине войны. Даже скарб ее кое-какой прихватил. Опять мимо. Да только с тех пор стали звать меня заговоренным.

Может в чем-то они и правы. Тут недавно мина в трех метрах от меня прилетела… так не взорвалась… воткнулась в землю, только стабилизатор торчит. Говорят, есть у меня ангел хранитель. Но если и есть, то это Ленка… я знаю.

Вот и сейчас мы примчались туда, откуда срочно надо было вывозить людей. Нашелся кто-то с совестью с той стороны, предупредил.

Да только опоздали маленько, приехали в аккурат под артподготовку. Всюду грохот, свист, взрывы… и тут у меня на глазах прилет как раз в жилой дом. Попало куда-то в угол, вот он наполовину и сложился.

Я туда. Сам понимаю — выжить там чудо, а все равно бегу. Не зря же приехал.

Когда добежал, пожалел. И жить стало хотеться еще меньше. Из-под обвалившейся плиты торчит рука… женская. А рядом, метрах в трех нога, в сандалии, мужской сандалии, не бывает у женщин таких размеров.

И я уже собрался назад, как плачь услышал. Отчетливо так услышал, навзрыд кто-то плакал. Плакал откуда-то из глубины, оттуда, где чудом не упав до конца, шалашиком стояли плиты перекрытия.

Как я туда пролез, не помню и сам. А там, в оседающей пыли она — девчушка лет трех-четырех. Как ее не завалило ума не приложу. Вот только мыслишка подлая по черепушке носится — уж лучше б с ними… куда ей теперь, сироте.

Но схватил и ходу оттуда. Раз Бог миловал, не мне о ее судьбе думать, тем более на смерть оставлять.

Вот только не добежал я. Прозрела смерть окаянная, и мину что предназначена мне, пустила по верному курсу. Взрыв… что-то жесткое и злое бьет в левую лопатку, и я лечу в пыль.

Вот и все — встречай меня Леночка. Да, только удержалось сознание где-то на краю, и изогнувшись как кошка, я, даже падая, извернулся так, чтобы не упасть на ребенка, не придавить своим телом. Перекатился. Боль жуткая, и Богу душу отдать уже можно… да только не один я. Как вскочил, как бежал, все в пелене. Одно помню — я добежал.

Очнулся я в госпитале на второй день. А девчушку-то оказывается, никуда не отправляли — подумали, что моя она. Документов-то у меня с собой не было, не дело с ними по передовой бегать. Попадешь на другую сторону… я сюда умирать приехал, а не становиться узником совести.

В общем когда я очнулся, мне ее привели. Глазенки голубые как у Ленчика, и волосы русые, прямо как у нее.

Спрашиваю как зовут, а она, стесняясь в пол смотрит, и так тихо… Лена.

И тут у меня словно что-то оборвалось. Хотя если честно — я снова потерял сознание.

Когда я приехал домой, родители не знали расцеловать меня или убить. Я ведь когда уезжал, честно им написал, куда и зачем еду. И симку сменил, и не звонил им ни разу. А тут явился, и не один, а с «дочкой». С документами проблем почти не было. Ну как не было… мне тогда сказали — а на каком основании мы вообще должны ее на вас оформлять? Пришлось позвонить капитану, что нас с Леночкой тогда из-под обстрела и вывозил. В общем, после его посещения, проблем больше не было. Война на многое заставляет смотреть по-иному.

Так что моя милая Леночка ты не обижайся, но придется тебе меня еще подождать. Твоей тезке всего три… а мне ее вырастить еще нужно.