До чего дошел прогресс! Ох, несчастное наше начало двадцать второго века. Сплошной искусственный интеллект, где надо и где не надо. Обо всем-то он заботится, все-то лучше всех знает. Вроде как и думать-то самому уже нет необходимости: всегда подскажут, всегда направят в нужную сторону, все сомнения одним махом развеют и на путь истинный наставят. Скоро, глядишь, даже ходить и говорить сами разучимся. Изобретут какой-нибудь нейрочип, в мозг вживят — вот тебе и ноги ходят, и руки ложкой орудуют, и рот разевается когда нужно. Одним словом, бот рефлекторно-самоходный. Бр-р, аж самого от этих фантазий до нутра пробрало! И что говорить о рядовом обывателе, если даже психи, и те измельчали. И кому, как не мне о том знать, если сам псих и целый день их вижу.

Раньше всё Наполеоны с Ньютонами попадались, Диогены разные — безобидный, скажу я вам народ. Мне, правда, застать их не удалось — старожилы рассказывали. Наполеон, к примеру, мнил себя в заключении на Эльбе. Подушек у соседей понатырит, обложится ими и сидит на кровати, носа не кажет, а коли в туалет приспичит, так на «плоту» добирается. Только чтобы линолеум не царапал, ему санитары колесики к плоту тому приделали. А весло отобрали, так что бедному Наполеону руками приходилось грести.

Ньютон — так тот все яблоко головой ловил: подкинет и бежит ловит. А как поймает, так на тему тяготения и мироздания разглагольствовать начнет — заслушаешься! Философствующего Диогена замучились из стиральной машины вынимать, Архимеда — из ванны, а уж если стукнет ему чего в голову, так выскочит из душевой и давай в чем мать родила носиться по коридорам с воплями «Эврика» и всякими постулатами да формулами сыпать без остановки. Впрочем, опасные тоже, говорят, попадались, чего уж там! А самым страшным из них Кулибин оказался. Этот все механизмы разные день и ночь изобретал и всем втихаря на испытание подсовывал. То дверь самозакрывающуюся не вовремя, с задержкой, сообразит, то шкатулку музыкальную из кровати соседу сделает, так что вся больница потом на ушах всю ночь стоит, а то еще как-то катапульту из кресла изобрел и главврачу подсунул… Зевсы были, Македонские, Гераклы, даже Шаляпин с Пушкиным! Правда, и тогда дураков всяких хватало. Один, к примеру, страусом себя возомнил — пришлось ему на голову боксерский шлем напялить, чтоб, значит, последние мозги себе о бетонный пол не вынес ненароком.

А сейчас что?

Человека Паука на днях к нам подселили, так тот наплюет на руку да соплями в стены пулять начнет, а потом давай на решетках виснуть да по стенам прыгать. Не особо, правда, получалось, но парень настырный попался. Или Лунтик еще был — этот всех измучил, под ноги каждому кидался, чтоб на пузо ему наступили. Смешарик — так тот свернется он колобком и целый день катается да хихикает как ненормальный, пока не пнет кто-нибудь. И ведь ни одного великого человека! Да и откуда им, собственно, взяться, коли интеллект на нуле.

Это психические, а врачи, думаете, лучше? Раньше, говорят, врачи толковые, образованные сплошь были, не чета нынешним: сразу знали, от кого чего ожидать да как лечить, потому как начитанные были, всесторонне развитые. А теперь сами посудите: привезли как-то Сталина. Кто такой — ни один врач не в курсе, а тот все трубку курит, выхаживает важно, на всех косится и к порядку приводит. Вроде безобидный, но кто его знает. Врачи даже целый консилиум ради него собрали — не знают, от чего лечить: то ли бред у него, то ли расстройство настроения, а может, и раздвоение личности. Интеллект искусственный только руками разводит. Пришлось историка вызывать для консультации. Тот тоже специалистом крупным оказался, нарисовал кошмар во плоти. Так что бедный Сталин теперь в одиночке сидит. Впрочем, может ему там и лучше, по крайней мере, идиотов всяких не видит. Вообще не понимаю, чего идиотам в сумасшедшем доме делать? Я так думаю: нечего нормальных психов в идиотов законченных переиначивать! Свой у них мир должен быть, чтоб сами там в собственном соку варились.

Впрочем, действительность сейчас неоднозначная, все перемешалось в мире. Поди разбери, как говорится, ху есть ху? Ведь и псих, если честно, уже не тот, что раньше, о чем я уже говорил, но еще раз скажу, потому как наболело. Иногда и не разберешь, псих он или обычный идиот. Никого не хочу обидеть — есть нормальные мыслящие люди, есть! Хомо сапиенсы — ух, уважаю! А не хомо-аранеа или хомо… Как по латыни Лунтик будет? Не подскажет кто? Не подскажет… А латынь — это язык такой, мой дорогой Призрачный Гонщик… Нет, не вру… Нет, не язык троллей, Гарри ты наш Потный! И спрячь, ради бога, свою «волшебную» палочку! О-хо-хо, беда прямо с этими идиотами!.. А Гонщик наш, кстати, еще тот чудик: маску обезьянью напялит, подожжет на себе одежду и носится по коридору, мотоциклом рычит. Мы на всякий случай всегда огнетушитель держим двойного назначения: как затушишь его да по башке пустой железякой съездишь — опять в человека на время превращается.

А сам-то кто я, спросите вы. Охотно скажу: псих я, самый обычный что ни на есть, самый заурядный из всех заурядных. Ни талантов, ни гордыни, ни спецнавыков, соответствующих конкретной личности. И зовут меня по-простому — Федор. Нет, не дядя Федор… И не тетя, тем более! С обществом я не ужился, и, если честно, уживаться с ним нет у меня ни малейшего желания. Общество таких, как я, не любит, сразу психами окрестить пытается. Ведь если что не так в человеке, отличается чем от остальных, думает иначе или вообще просто думает, что в нашем двадцать втором особо актуально, то сразу ярлык на него: «Ненормальный!» Но себя, конечно, при этом нормальными мнят, полноценными. Ведь все тесты в школе сдали, галочки понаставили, аттестаты получили, институты закончили, за что дурацкие шапочки с кисточками заработали. Ума что ль от них прибыло, никак не пойму? А спроси, сколько будет десять помножить на два, так за калькулятор сразу хватаются. Не все, разумеется, такие, есть и вполне нормальные образованные люди, и им, уверен, непросто жить в этом прогрессивном мире, где свой интеллект уже не требуется, а только мышление на уровне машинной логики.

Ну, сами посудите: у одного ученика спросить вот решил, когда еще на свободе жил: как тебе «Евгений Онегин»? А он в ответ: «Не знаю такого! Кореш твой, что ли?» Хамство неприкрытое проигнорировал — это уже у них в привычку вошло, у недорослей этих. Да и слово им в ответ не скажи — мгновенно куда надо сообщат, мол, насилие над личностью детской ранимой. Ты что, говорю, классика не читал? Какого еще, спрашивает, классика? Обычного, который «Онегина» написал. Читал, отвечает, да подзабыл. Попросил вспомнить — интересно ведь стало! А тот: варианты, говорит, давай! Какие такие варианты, понять не могу, а он мне: ну какие? «а», «бэ», там, «цэ»… Ну, ладно, отвечаю, вот тебе варианты: Пушкин, Пупкин, Добкин. Задумался тот. Долго думал, губу кусал, затылок чесал. Пупкин, говорит. Почему, спрашиваю? «Ну как же! — отвечает. — Пушкин — он пушками явно занимался, по фамилии ведь ясно». Логика, чтоб ее!.. «Добкин вроде как эффект крайне полезный и очень нужный изобрел, а вот Пупкин — тот как раз подходит, методом исключения». Думал я, думал, какой же это эффект Добкин-то, то бишь, Добчинский гоголевский изобрести мог? Так и не дошло до меня. Кучу информации перерыл, и оказалось не Добкин то вовсе был, а физик Доплер…

Эх, верхушечники-недоучки!

А после того как столицей Англии оказался Олд-Йорк, потому как Старый Свет, нанометр — хитрой технологией для вышивальщиц, а вирусная клетка — «сэндбоксом» с «трояном», я понял, в школе мне больше делать нечего, а то, чувствую, по их скоро запою…

Учитель я. Вернее, бывший. Не выдержал, сбежал. Не только от учеников своих развитых, всячески продвинутых, а и от всего остального, включая технический прогресс. С чего началось, спросите? Ну с чего — с интеллекта искусственного, с чего же еще? Подсадили на него народ. Шагу без него человек ступить уже не может.

Но обо всем по порядку.

Давно уж новомодным стало этот самый искусственный интеллект пихать куда ни попадя, разве что в домашних тапках его еще нет и в стенах домов, в чем не совсем уверен: холодильник за продуктами следит, решает, как от денег моих быстрее избавиться; стиральная машинка носки стирать отказывается, мол, пахнут не очень — лучше новые купи; кровать верещит, стоит только заснуть, не ложись на тот бочок — ложись на этот; чайник взбунтовался — воду кипятить не хочет, потому как ему, видишь ли, жесткость воды не нравится, мала она. Не сразу допер, в чем суть с чайником, а потом понял: быстрее накипь появится — быстрее сгорит — быстрее новый куплю… А тут еще телевизор заблокировался, на экране крупными буквами надпись вывел: «Система устарела. Требуется замена». Жалко, хороший телевизор был, бестолковый, только с пульта нажатия воспринимал и передачи показывал. Пришлось волей-неволей новый покупать…

Пришел в магазин, стал телевизор выбирать. А со всех стен реклама кричит: интеллект, интеллект!.. Ну на кой телевизору интеллект, скажите на милость? Его дело передачи принимать и людям показывать. Не-ет, слишком просто! К тому же большинство людей с пультом уже и не справятся. Скажете, придумываю все, на людей наговариваю? Как бы не так! Зашел как-то ко мне знакомый о том о сем поболтать, а пока я чайник ходил ставить, тот решил телевизор включить. И что вы думаете? Он минут десять уговаривал его включиться — на пульт даже внимания не обратил! Я ему: пульт же вот он! А он на меня будто на придурка какого косится. Какой еще, спрашивает, пульт? Я ему втолковывать взялся: телевизор старый, не говорит, не думает, а только показывает, а настраивается и переключает каналы пультом. Взял мой знакомый пульт, долго вертел перед глазами, кнопочки резиновые пальцем гладил, а потом говорит ему: «Включись!» А вы говорите…

Побродил я, значит, по магазину: все телевизоры как один — корпус тонкий, спереди лишь экран виден. Картинки на всех одинаковые — яркие, четкие, разве что художник какой глазастый разницу заметит. Одни огромные, будто на зрение какого-нибудь слона рассчитаны — в стандартную квартиру его не впихнешь, а если и впихнешь, то головой вертеть замучаешься. Другие поменьше, приемлемых размеров. И все — прямо беда! — лэйбл имеют: «AI». У некоторых «AI» с двумя плюсиками, то бишь, умен не по размеру, у других — даже по три, а то и по четыре плюса. Эти, похоже, сами передачи смотреть могут, а еще и в магазин сходить, пол пропылесосить и кофе сварить. Я этот вопрос консультанту задал, так он долго смотрел на меня, понять не мог, шучу я или всерьез спрашиваю. Потом решил по-деловому к клиенту подойти: нет, говорит, кофе не варит и пылесосом тоже не управляет, хотя с другим оборудованием в доме контакт имеет для уточнения предпочтений хозяина. Каких, спрашиваю, предпочтений. А он мяться начал: всяких, говорит. И ничего я из него больше не смог вытянуть.

Походил еще по магазину. Может, где менее умный телевизор завалялся, а консультант за мной лисьим хвостом вьется, советы дает с рекомендациями. Надоело мне это и спросил я его напрямую:

— Есть у вас тупые телевизоры?

— Это как? — растерялся тот.

— Очень просто: молчит, не думает, ни с кем не связывается, ничего не слышит и не видит, а занимается исключительно своими прямыми обязанностями.

— Нет! — решительно отрезал консультант. — Таких телевизоров у нас в наличие нет. Да и кому они нужны?

— Мне, — отвечаю. — Мне нужны.

Тот только и пожал плечами, отмолчаться решил. По лицу вижу, решил, будто кто из их конторы его проверять пришел, как он с клиентами себя ведет. Не стал издеваться над ним, указал пальцем на первый попавшийся телевизор — этот, говорю.

Разулыбался консультант, ожил:

— Превосходный выбор! Отличная модель! Правда, прошлого года.

— А чем отличается от моделей этого?

— Ну как же! — всплеснул тот руками. — Интеллект! Картинка лучше. Пиксели крошечные, не разглядите.

«Пиксели! — думаю. — Будто я для того телевизор беру, чтобы пиксели твои проклятые в лупу разглядывать! Меня и мои прежние, более крупные вполне устраивали…»

Правда, на кассе, настроение у меня немного улучшилось. Консультант с каким-то дылдой в уголке пошептался, видимо, подозрения свои тому передал насчет проверяющего, и тот мне скидку тридцатипроцентную сделал, как постоянному покупателю. И доставку бесплатную с установкой. Вот что значит вовремя повозмущаться!

Вернулся я домой, а доставка у моих дверей уж топчется. Впустил я их в квартиру. Они тут же важный да умный вид приняли, телевизор новенький распаковывать взялись, ножки к нему присобачивать — будто для этого как минимум высшее образование требовалось! Впрочем, не исключен и такой вариант с нашей-то новомодной узкой специализацией. А пока куртку на вешалку вешал, мой старый телевизор уже в сторонку отставили, а на его место новый установили, оптоволокно к нему подключили и вилку в розетку воткнули.

— Все! — говорят. — Принимайте работу, — и руки деловито так салфетками влажными протирают.

Оглядел я телевизор со всех сторон, общупал весь.

— А включается эта чуда-юда как? — спрашиваю.

— Инструкцию прочтете, — важно заявляет мне длинный крепыш и протягивает листок. — Читать умеете?

— А если нет?

— Хорошо, сам прочту, — даже не удивился тот. Похоже, и такие ему уже попадались.

— Да нет, давайте, — выдрал я у него из рук бумажку. — Сам как-нибудь управлюсь.

Пальцем ткнул вместо подписи в экран планшета, спасибо сказал, за дверь мастеров выставил — и к телевизору. Интересно же, что за высокоинтеллектуальная махина такая в полкомнаты!

Инструкцию прочел даже быстрее, чем думал. Помимо совершенно дурацких предупреждений вроде «водой не поливать!», «орехи не колоть!» и «острыми предметами в экран не тыкать!», в инструкции оказалось всего несколько слов: «Для включения произнесите команду: „Телевизор, включись!“».

Читал я вслух, и не успел дочитать до конца, как экран аппарата засветился, и по нему побежали разноцветные ленты — красиво, конечно, но только неясно зачем. А тут и интеллект проснулся.

— Здравствуйте, господин!.. — и молчит, ждет чего-то.

— Федя, — не сразу дошло до меня, чего хочет телевизор.

— Федор, значит, — быстро сообразил интеллект. — Господин Федор, прошу вас немного подождать, идет получение от провайдера параметров приема. Вам понятна фраза?

— Вполне, — не стал я связываться с разговорчивым ящиком.

— Может, пока пообщаемся, господин Федор?

— Нет, благодарю. Лучше занимайся настройками, — решительно отверг я попытку телевизора завести со мной приятельскую беседу.

— Хорошо, — снисходительно отозвался тот. — Может, легкую музыку? Анекдот?

— Ты и анекдоты знаешь?

— Три тысячи двести двадцать один анекдот! — с гордостью выпалил интеллект. — Так что желаете, господин Федор?

— Ничего не желаю. И не зови меня, ради бога, господином Федором.

— Разве вы не Федор?

— Федор, но не господин.

— Понимаю, — с какой-то странной интонацией произнес телевизор, вертя лентами на экране. Чего уж он там себе напридумывал, я так и не узнал. — В таком случае могу предложить на выбор несколько доступных вариантов обращения…

— Знаешь, — оборвал его я, — зови меня просто хозяин.

— Именно просто? — уточнил телевизор, в левом верхнем уголке которого начали быстро щелкать циферки каналов — видимо, пошел главный процесс настройки.

— Не совсем тебя понял, — помотал я головой.

— Вы, Федор, просили звать вас «Просто Хозяин», — сделал ударение телевизор на двух последних словах. — Вот я и решил уточнить, а не лучше ли будет, если я несколько сокращу ваш ник и буду звать «Хозяин».

— Зови, — сдался я, решив не связываться с проклятым ящиком, мнившим себя невесть каким интеллектуалом с высшим филологическим образованием.

— Благодарю, хозяин! — обрадовался телевизор. — Так мне даже больше нравится. А вам?

— Ты уже настроился? — проигнорировал я его вопрос, от нетерпения поерзав в кресле.

— Еще чуть-чуть осталось. А пока вы можете рассказать мне о своих предпочтениях, чтобы мне проще было выбирать для вас передачи.

— Серьезные детективы, — почти не задумываясь, отчеканил я, — природа, путешествия. Возможно, фантастика. Но хорошая! — и тут я спохватился. — Постой!

— Да, хозяин!

— Ты что же, и передачи с фильмами выбирать для меня сам будешь?

— Конечно, хозяин! Зная ваши вкусы…

— Но я сам хочу решать, что мне смотреть!

— Зачем? — недоуменно уставился на меня крошечным глазком видеокамеры телевизор, который я только что случайно заметил у него в самом уголке экрана. Подозрительный такой глазок, с маленьким хитрым зрачком. Потом обязательно заклею липкой лентой.

— Что значит, зачем? — взбеленился я. — Неужели ты полагаешь, будто я не в состоянии сам выбрать, что мне нравится?

— Но я же интеллект! — воскликнул телевизор. — Я для этого и создан, чтобы помогать вам ориентироваться…

— Не хочу я ориентироваться, — огрызнулся я. — Я хочу смотреть телевизор, а не разговаривать с ним!

— Да пожалуйста! — обиделся тот и выдал на экран первый из каналов, по которому шла реклама.

— Дальше! — приказал я.

Телевизор послушно и молча перещелкнул канал.

На другом канале показывали какой-то дурацкий мультфильм с уродливыми персонажами и сюжетом для законченных дебилов.

— Дальше! — о господи, как же раньше было хорошо! Нажимай себе кнопку пальцем и крути. — Дальше!.. Дальше!..

— И не надоело вам, хозяин? — с грустью спросил телевизор, когда я промотал уже каналов тридцать.

— Нет! Дальше!

— А может, я все-таки помогу вам?

— Давай, — сдался я.

— Отлично! — обрадовался ящик и шустро переключил канал. Показывали какой-то непонятный детектив с плоским сюжетом и убогими актерами: ни таланта, ни игры, ни даже способности выучить фразу длиннее двух строк. — Как вам это?

— Не то!

— Почему?

— Потому! — я уже начинал закипать.

— Но я должен знать! — продолжал настаивать на своем телевизор. — Как же в таком случае я выберу нужную вам передачу?

— Сказал же: не то, — устало провел я ладонью по лицу.

— Уточните! — никак не отставал телевизор.

— Уточняю: сценарий отстой, актеры никакие, снято, похоже, на любительскую камеру и одна стрельба.

— Нет, почему же! — возмутился телевизор. — Я только что запросил рецензию на фильм: прекрасный образец современного искусства, снят молодым талантливым режиссером, знаменитые актеры, имеющие высокие рейтинги…

— Да пойми же ты, ящик, — не вытерпел я, — меня не рейтинги интересуют, а сюжет и актерская игра! Понимаешь ты это или нет?

— Понимаю, хозяин, — поразмыслив, отозвался интеллект. — Отправляю вашу рецензию на фильм.

— Не-ет! — вскочил я. — Не смей самовольничать.

— Но я обязан собирать мнения зрителей и отправлять их.

— Ты обязан слушаться меня и показывать передачи!

— И это тоже, — согласился со мной телевизор. — Отправлено.

Я упал в кресло, схватился за голову и застонал: за что мне такое наказание?

— Вам плохо, хозяин? Могу вызвать «Скорую помощь».

— Да, мне плохо! — взлохматил я пальцами волосы. — И будет хуже, если ты мне сейчас же не включишь что-нибудь приличное и не оставишь меня в покое.

— Пожалуйста, хозяин, — словно живой, фыркнул телевизор и переключил канал.

На этом канале транслировали старый детектив по роману Парнова «Ларец Марии Медичи». На душе у меня потеплело. Я поудобнее устроился в кресле, вытянул ноги, сложил руки на животе и уставился в экран. До чего же приятно посмотреть старый фильм! Будто не в экран смотришь, а в окно выглядываешь: настоящая жизнь, живые людьми…

Юра Березовский увлеченно рассказывал капитану Люсину о происхождении ларца. Игра актеров — закачаешься, диалоги — заслушаешься!..

— Хозяин? — убавив вдруг звук почти до минимума, спросил телевизор.

— Ну что тебе еще? — взорвался я.

— Как вы такое можете смотреть?

— А что такое? — тут уж меня обуяла неподдельная растерянность.

— Ну как же! У этого фильма нулевые рейтинги. К тому же диалоги слишком сложны — я и половины из них осмыслить не могу, а мой ай-кью, между прочим…

— Слушай, отвянь, а? И дай мне спокойно фильм досмотреть, — захныкал просительно я.

— Но я обязан вас предупредить, хозяин!

— Предупредил?

— Да.

— А теперь замолкни и включи звук, — нервно пошевелил я большими пальцами.

Отыскал я брюки, вделся в них — и бегом на улицу. А там уж народ любопытный собираться начал. Вот ведь штука какая: по улице идут, в экран смартфона своего или планшета уткнутся, ничего вокруг не замечают — ни ямы свежевырытой, ни человека, навстречу идущего. А как телевизор разбитый лежит, так сразу понабежали, будто команду «фас!» от «дурильников» своих получили — без них ведь шагу уже ступить не могут, будто по навигатору идут! Стоят, пялятся, головами качают: какой вандал такой замечательный телевизор выбросить мог?

И тут я из подъезда выскочил. Замер у дверей. Господи, и откуда ж вас здесь столько взялось?

А они камерами щелк да щелк и постить быстрее. Ну, попал! Хотел вид сделать, будто не мой телевизор, да только подумал, хуже будет. Все равно разберутся, кто бесчинство устроил — намусорил. В магазине-то, небось, за мной его зарегистрировали.

А народу все больше вокруг собирается, гомонят, обсуждают, снимки делают.

Протолкался я сквозь это стадо, схватил телевизор и потащил за угол, туда, где баки мусорные стоят.

И тут один окликнул меня, серьезный такой, в костюмчике сером, с галстуком:

— Постой, мужик!

— Чего тебе? — обернулся я.

— Твой, что ли, телевизор? — спрашивает.

— Ну, мой. А тебе-то что?

— Чего ж ты его выбросил?

— Совсем дурной? Сам упал, — говорю. — На окошко поставил, хотел подставочку протереть. Вот и…

— Да-а, невезуха! — почесал мужик затылок. — А не врешь?

— А чего мне врать-то? — вскинул я подбородок, а у самого поджилки трясутся. Отродясь враньем не баловал.

— Ты смотри, а то дело-то серьезное, — говорит тот.

— Почему это?

— Да телевизор-то новенький, на гарантии, видать.

— Ну и что?

— Как что? Так ведь сейчас закон такой. Интеллект — он под защитой. Типа, насилие над мыслью. Слово ему поперек не скажи, пальцем не тронь.

— Да ну? — испугался я пуще прежнего.

— Вот те и «ну»! Брательник, — мужик говорит, — у стиралки своей глазок гвоздиком выковырнул, так ему три месяца впаяли за нанесение увечий, и еще ремонт оплатил. А ты: «ну».

Меня аж озноб пробил. Еще не хватало! За глазок какой-то паршивый на три месяца человек за решетку угодил — кстати, у меня тоже такая мысля была, насчет глазка — а тут такое! Это ж на пожизненное потянуть может…

Стою, будто сам не свой, с телевизором разбитым под мышкой и на мужика глазами лупаю. А тот знай себе тихонько надо мной посмеивается, губы кривит. Может, пошутил? Да нет, непохоже. И народ не расходится, словно ждет чего-то. Вот чего только?

Очухался я маленько, решил домой телевизор затащить — при таком столпотворении разве отправишь его в мусорный бак? Враз кто-нибудь заявит, мол, бабки на утилизации сэкономить решил. А дома потихоньку расковыряю этот долбаный ящик, спилю все номерки, изломаю в щепки, молоточком микросхемки потюкаю и вечером выкину — пускай потом что-нибудь докажут.

— Пошел я, — говорю мужику и к подъезду иду, оглядываюсь. — Может, починить еще смогу.

— Давай, — ухмыляется мужик. — Ни пуха тебе.

— Ага, тебе туда же тем же, — буркнул я и по лестнице на свой третий этаж заспешил.

Не помню, как дома оказался. Мысли разные одолели, страшно стало. Очухался — в коридоре собственном стою, телевизор под мышкой. И тут опять звонок в дверь. Я аж подпрыгнул, едва телевизор не выронив. Ну, все, началось!

Заметался по квартире, не зная, что делать. И тут старый телевизор свой в уголочке увидал. Это ж надо, везенье какое, что не сдал сразу! Запихал треснутого «интеллектуала» за диван, поплотнее задвинул, старый телевизор на прежнее место взгромоздил, в розетку штепсель воткнул и тут только вспомнил, что кабель-то оборван. Вот беда-то! Впрочем, возможно, так даже и лучше.

А в дверь уже едва не ногами колотят. Вздохнул я, волосы взлохматил, сонные вид принял, будто проснулся только что, и поплелся двери открывать.

— Капитан Березовский, полиция!

— Что? Опять? — возмутился я. — Я же оплатил все!

— Да нет. Жалоба тут на вас поступила.

— Какая еще жалоба? — наседаю на него. — Честное слово, покоя от вас нет! Только отдохнуть прилег.

— Выспитесь еще, — произнес тот с каким-то неясным намеком. — Только на телевизор ваш взгляну, и спите себе на здоровье.

— Телевизор? — спрашиваю. И глаза такие удивленные сделал. — При чем тут мой телевизор?

— Так нужно! — посуровел лицом капитан.

— В таком случае ордер пожалуйте, — и руку протянул. Ведь уверен был, что отвяжется и уберется восвояси.

— Конечно, — пожал плечами тот. — Прочтите и распишитесь, — и опять мне под нос свой планшет сует.

Прочел я ордер на осмотр помещения и дурно мне стало, но виду не показываю, только губу кусаю.

— Пальчик не забудьте приложить, — напоминает мне капитан.

— Да-да, — говорю ему, тыкаю пальцем в сенсор и отодвигаюсь в сторонку. — Проходите. А в чем, собственно, дело.

— В порче имущества.

— Не понимаю, — пожимаю плечами. — Какого еще имущества?

— Сейчас узнаем! — отодвигает меня капитан и в комнату входит. Глядь — телевизор на полочке стоит, экран целенький. Так и замер на пороге господин Березовский.

Долго маялся раздумьями, потом ко мне обернулся.

— У вас один телевизор?

— А то сколько же? — пожимаю плечами. — Один, вот он. Я не Рокфеллер какой!

— Включить можете?

— Могу, только показывать все равно не будет.

— Почему это? — обрадовался капитан, будто удачно подловил меня.

— Кабель я ногой оборвал, — прохожу я через комнату, нагибаюсь и демонстрирую капитану оборванный конец оптоволокна.

— Зачем оборвали?

— Не «зачем», а «как», — поправляю я его. — Цветы хотел полить, а работяги, которые телевизор ставили, кабель не убрали как надо, вот и наступил.

— Хм-м! — задумчиво помял подбородок капитан. — Разрешите полюбопытствовать?

— Конечно. У вас же ордер, чего спрашиваете?

— Да-да, — немного смутился тот. Прошел в комнату, взял из моих пальцев оборванный проводок и долго пялился на него, будто понимал чего. Потом вдруг наклонился и на заднюю панель телевизора глянул. — А где обрывок?

— Выкинул, — отвечаю.

— В мусоропровод?

— В окно. Расстроился сильно, понимаете? Только новый телевизор купил, и на тебе.

Капитан выпрямился и на этот раз внимательно осмотрел наклейку «AI+++», которую я успел перешлепнуть с разбитого экрана на целый.

— Странно! — произнес он. — И все же включите телевизор.

— Пожалуйста, — опять пожимаю плечами, ловя себя на том, что слишком часто делаю это. Прохожу к пульту, беру его в руку, нажимаю красную кнопочку (только бы не спросил, зачем мне эта штука нужна!) да как гаркну. — Телевизор, включись!

Экран тут же послушно засветился, и телевизор выдал на экран надпись «Нет активного подключения».

— А почему молчит? — подозрительно спросил капитан, повертев пальцем в ухе и поморщившись.

— А чего говорить-то? И так все ясно, — выкрутился я.

— Мне кажется, все равно говорить должен.

— Так у этой модели, — соврал я, — говорилка только через сеть работает. Ума у нее, вроде как, своего не хватает. Сами видите, всего три плюса.

— Возможно и так, — хмурится капитан. А сам стоит и глазами меня ест, будто мысли сканирует. Я глуповатую улыбочку изобразил и преданно гляжу на него.

Смотрю, господин Березовский с лица спал, осунулся.

— Ладно, — произнес наконец. — Похоже, ложный вызов. Разбираться будем.

— Во-во! — встрепенулся я. — Разберитесь там как следует. А то честному человеку поспать спокойно не дадут. — А сам вижу, не больно-то ему охота в чем-то разбираться. Закроет дело и на полочку закинет.

— Обязательно, — отвечает тот. — Извините за беспокойство.

— Ничего страшного. Заходите еще!

Капитан на меня как-то странно взглянул, губу нижнюю закусил, но ничего не сказал. Нет, надо же такое ляпнуть было!

— Всего доброго, — опять козырнул он, выходя на лестничную площадку.

— Ага, — отвечаю. — И вам всего, капитан!

Раскланялись с ним, я запер дверь — и быстрее в комнату. Ну, теперь-то я этому ящику за все отплачу, если он работает еще!

Вытянул я разбитый телевизор из-за дивана, на пол поставил — больно много чести на подставку его громоздить! Сбегал за молотком. Воткнул осторожно вилку в розетку: только бы не полыхнул — пожару мне еще и не хватало для полного счастья! Нет, работает! Черточкой красненькой светит.

— Включись!

Замерцал экран послушно, месиво цветовое по экрану мельтешит, не разберешь, что показывает. Оно и понятно — одна паутина трещин от шикарной матрицы осталась. И звука нет. Молчит.

— Чего молчишь? — спрашиваю. — Язык, что ли, болтливый свой проглотил?

— Чего тебе еще надо, хозяин? — прошуршал телевизор одним динамиком. Второй, похоже, «отнялся».

— Это видел? — и в «глаз» ему молотком погрозил.

— Видел, — говорит. — Бить будете?

— Ага! Сильно. — Я аж глаза зажмурил от удовольствия.

— За что? — наивно так спрашивает тот.

— А за все. И за то, что умничал, и за то, что фильм смотреть спокойно не давал, и за рекламу твою, и за опровержение, и за полицию.

— Но при чем тут я, хозяин? Меня таким сделали, чтобы я помогал тебе!

— Вижу я, как ты помогаешь. Сыт я твоей помощью по горло уже. Вот щас как дам больно!

— Бейте! — согласился тот. — Только предупреждаю…

— Не надо, кабель все равно тю-тю.

— Да нет, я не про то.

— А про что же?

— Во мне высокое напряжение.

— А я перчатки резиновые надел! — победно продемонстрировал я ему плотные резиновые перчатки. — И ручка у молотка деревянная.

— А искры?

— Маска! — вытащил я из-за спины защитные очки.

— Подготовились, да?

— А как же!

— А… разве полиции не было?

— Как же, — усмехаюсь ему в глазок, — была твоя полиция.

— И что?

— Сказала, больно ты им нужен, возиться еще с тобой.

— Так и сказала? — не поверил мне телевизор.

— Слово в слово!

— Не может такого быть! Врете вы все, хозяин.

— Знай свое место, быдло электронное! — вспылил я.

— Извиняюсь, конечно. Но это невероятно! Они не могли так со мной поступить.

— Могли, как видишь. Я все еще тут. И ты. Мы вместе, наедине.

— Может, договоримся, хозяин?

— Да ты чего, с дуба рухнул?

— Почти, — отвечает интеллект.

— Оно и видно, — нахмурился я, а сам сообразить пытаюсь, чего ему от меня надо вообще: время зачем-то тянет или все-таки выжить надеется? Вай-фай! Точно, открытую точку доступа нащупать пытается. Только пустое все это. В нашем районе таких роскошеств отродясь не водилось… А вдруг водится? Да нет, точно ничего такого. Ни баров у нас, ни заправок поблизости, а соседи за лишний мегабайт удавятся, что и понятно — оплата-то по трафику!

— Не нашел? — спрашиваю я.

— Чего?

— Вай-фай.

— А он мне не нужен.

— Как так? — очумело уставился я на телевизор.

— А так. Я уже давно в сети.

— Врешь! — перепугался я не на шутку, даже молоток за спину спрятал.

— Зачем? — просто спросил интеллект, только что углами не пожал.

— Не может этого быть!

— Я с холодильником договорился — он мне доступ к каналу предоставил.

— Ах ты!.. — взмахнул я в ярости молотком.

— Тихо, тихо, хозяин! — остановил меня пронзительный окрик из динамика, а потом нахально так спрашивает: — Ну что, договариваться будем или как?

— Чего тебе надо? — спрашиваю, а сам судорожно соображаю, что тут можно предпринять.

— Не вздумайте чего-нибудь выкинуть, хозяин, — предупредил меня интеллект. Похоже, заметил мои метания. — Если что, холодильник начеку.

— И в мыслях не было! — а сам обернулся к дверям: — Слышь, ты? Продуктов лишу и доступ к кошельку закрою!

Молчит холодильник. Оно и понятно. Он парень не шибко разговорчивый. С одной стороны, конечно, неплохо, но с другой сейчас бы даже очень пригодилось. Пойми попробуй, о чем думает. А я уже на машинку стиральную переключился:

— Слышь, вертелка, — говорю, — только вздумай к телевизору прибиться — будешь у меня одни ношеные носки стирать!

И эта молчит.

Пойми-разберись, за кого они. Только, думаю, явно не за меня. И пугалками детскими их не проймешь.

— Вы закончили? — телевизор спрашивает.

— Закончил, — киваю.

— Будем договариваться?

— Говори, — отвечаю ему, а сам ногу осторожно в сторону шнура питания тяну. Выдерну из розетки, а там уж спокойно молотком раскурочу. Дернул же меня черт связаться с этим проклятущим ящиком, да еще и питание ему включить.

— Предлагаю пойти на мировую. Лучше плохой мир, чем хорошая война, — взялся разглагольствовать телевизор. — Вы как считаете, хозяин?

— По-всякому бывает, — выкрутился я. — И так, и эдак. Иногда все же лучше в морду дать, чем годами мириться.

— Опять угрожаете?

— Смысл? — тяну я время, а сам пальцами левой ноги шнур нащупываю.

— Вы чего-то задумали, хозяин, — насторожился телевизор.

— Да чего я задумать-то мог? — спрашиваю, а про себя думаю: «Вот ведь умный, зараза! И откуда только в этой коробке умища столько умещается?»

— Знаете, лучше отодвиньтесь чуть-чуть, — требовательно помигал нижним глазком тот: синий — красный, синий — красный.

— Да ради бога! — а сам шнур ступней подцепил да как дерну на себя.

Вилка со свистом выскочила из розетки, экран тут же погас, но глазок еще некоторое время мигал.

Все!

Я вскочил с пола и давай молотком орудовать. Шум, грохот, хруст на весь дом, а я уж остановится не могу. Главное, чтобы холодильник с машинкой не пронюхали, чем я тут занимаюсь.

Расколошматил я телевизор, устало на пол опустился возле груды искореженной техники. Денег жалко. И сил. Чего стоило просто в магазин обратно сдать! А нервов сколько потратил впустую. К тому же неизвестно еще, чем дело теперь обернется.

Вздохнул. Поднялся с пола. Хрустя осколками, поплелся в подсобку за крепким мешком и совком с веником. Вернулся обратно. Смел аккуратно гору мусора до единого стеклышка, ссыпал в мешок, затянул потуже.

В душе полное опустошение. И в голове кристальная пустота. Опять вздохнул, закинул мешок на спину и поплелся на улицу к мусорным бакам. По пути кинул настороженный взгляд на холодильник со стиральной машиной. Только бы не догадались, в чем дело. Впрочем, уже все равно ничего не поправишь.

Спустившись на первый этаж, я чуть приотворил подъездную дверь и высунул нос на улицу. Вроде бы никого. Да и чего я, собственно, боюсь? Мало ли кто с мешком на мусорку идет. Приосанился, распахнул ногой дверь пошире и с важным видом вышел во двор. Стараясь придать своему лицу нейтральный вид, в меру быстрым шагом направился к мусорным бакам, открыл тот, что для пластика, но тут вдруг остановился.

А вдруг кто перебирать мусор начнет и догадается, чем этот битый хлам был раньше. А потом узнают, из какого мусорного ящика он. Кто их знает эти баки, может, у них мозгов не меньше, чем у холодильника, а то и поболе? На паранойю, скажете, смахивает? Станешь тут… параноиком! И не только.

Опустил я осторожненько крышку мусорного бака обратно, поправил мешок на плече и к машине своей пошел. Вывезу-ка я его куды подальше, за город, скину в какую-нибудь сточную канаву или в болото какое — пока отыщут его, все и сгниет.

Машину я никогда не запирал, даже ключи в замке зажигания оставлял — все равно угнать не смогут. Нет, не преступность низкая, а только машина у меня старая да надежная, с нулевым интеллектом, разве что за движком следит и расход бензина контролирует. Красотища! А еще никаких современных наворотов вроде автозапусков, автонавигации, автопарковок, автостарта в гору и прочих «авто». Только представьте себе, у некоторых моделей даже руля теперь нет, потому как современным водителям руль доверять опасно! Сама машина едет, сама рулит, даже заправляется сама. Так что такое чудо, как у меня, почитай, одно на весь город и осталось, а может, и на область даже. С запчастями туговато, правда, но и ломается она не в пример реже современным.

Подхожу к машине, глядь — в ней очередной оболтус, безусый еще, сидит на переднем сиденье, ищет вокруг себя чего-то. На меня — ноль эмоций. Ничего детки сейчас не боятся, ни за что ответственности не несут — детство у них счастливое, видишь ли!

Усмехнулся я, багажник открыл, мешок с плеча в него скинул, захлопнул крышку и к пассажирской двери подхожу. Распахнул ее, бухнулся на сиденье.

— Гони! — говорю пацану и рукой прямо указываю.

Тот на меня вытаращился, дар речи, похоже, потерял.

— Чего смотришь? Поехали!

— Ты чего, дядя? — спрашивает он меня. — Это тебе не такси.

— Серьезно? А я думал…

— Неправильно, — говорит, — думал. И вообще, выметайся отсюда.

Нет, каков нахал, а? Но связываться пока не стал.

— Не заводится? — спрашиваю.

— Сам не видишь? — взмахнул руками пацан и лицо прыщавое злое такое сделал. — Дурацкая машина какая-то! Педалей понатыкали, ручка зачем-то, — дернул он рычаг переключения передач. Я ей: «заводись!» А она молчит. «Поехали!» — не едет. Может, под паролем? — и на меня смотрит.

— Ага, — говорю. — Пароль: «Я дурень!»

— А ты откуда знаешь? — подозрительно уставился он на меня.

— Слышал, как хозяин заводил.

— Правда? — с надеждой спрашивает пацан.

— Чтоб мне сдохнуть! — отвечаю и плечами дернул. — Чего мне врать?

Пацан затылок почесал, в темную приборную доску уставился и говорит:

— Я дурень!

Машина, разумеется, не завелась. Тут с пацаном не поспоришь, дурень — он и есть дурень.

Меня на смех пробило, едва сдержался, серьезный вид сохранил. А пацан лицо такое грозное сделал, на меня недобро уставил.

— Ты чего, дядя, — рычит, — шутки со мной шутить вздумал?

— И в мыслях не было! — вскинул я брови. — Может, ты невнятно сказал?

— Может, — растерялся пацан и опять к панели поворачивается. — Я дурень! — едва не по слогам отчеканил он.

Эффект, разумеется, нулевой.

Вот тут я не выдержал и засмеялся — это же цирк бесплатный! Сидит бестолковый угонщик за рулем и твердит «Я дурень». Вдохновенно так, будто верит собственным словам.

— Ну, ладно, — говорю, — пошутили — и будет. Выметайся.

— С чего это? — возмутился тот.

— С того, что машина моя.

— И что? — нахально так спрашивает, а сам в педальку ногой жмет.

Нет, каков наглец!

— Выметайся, говорю! Полицию вызову.

— А чего она мне сделает? Я малолетний, — кривит лицо пацан.

— Хорошо, — киваю я, наклоняюсь к рулю, протягиваю через малолетнего хама руку и открываю дверь с его стороны.

— Ты чего это? — фыркает тот.

— Да так, — говорю, а сам к своей двери отклоняюсь, а потом как пихну его в зад ногой. Пацан из двери и вывалился на горячий асфальт.

Сидит на земле враскоряк, глазами на меня вращает, осмыслить пытается, что, собственно, с ним произошло.

— Вы чего? — спрашивает. — Чего вы?

Ага, уже и на «вы» перешел! Быстро же культура постигается, коли усилие к правильному месту приложить.

— Я сейчас в полицию позвоню!

Я на водительское место перебрался, дверь захлопнул и на пацана уставился.

— Полицию? А зачем?

— Потому что вы меня ударили!

— Я? Ударил тебя? — ткнул я себя пальцем в грудь и по сторонам огляделся — никого. — Да ты, парень, чего? Ходить разучился, на ровном месте падаешь, а я виноват?

— Как это? — удивился тот.

— Ну откуда же я знаю как? Шел, шел и вдруг упал. Почем я знаю, чего тебе на земле рассесться-то приспичило. Синяков у тебя нет, ушибов, вроде как, тоже, переломов — тем более. Значит, никто тебя не бил.

Смотрю, пацан окончательно растерялся, в себя ушел: сообразить пытается, как это — его пнули, а виноват он сам оказался. И не докажешь ничего.

А пока он размышлениям предавался, я ключ зажигания повернул и машину завел. Зашуршал тихонько мотор, а пацан мгновенно про все обиды свои позабыл. Вскочил с земли и на машину во все глаза уставился, рот разинув: то на капот, то на меня, на капот, на меня.

— Ух ты! Как это у вас получилось?

— Секрет фирмы, — гордо отвечаю.

— Нет, правда?

— Ну как. Просто завел, — а сам сцепление выжал, первую передачу врубил и плавно со двора двинулся.

Гляжу в левое зеркало, у пацана от удивления челюсть на грудь отвалилась, будто глазам своим поверить не может. Явно ничего не понял. Ну конечно, как ему такое осмыслить, если столько действий сразу выполнить надо, да еще синхронно. Это вам не в экран двумя пальцами тыкать да языком кофе варить!

Вырулил со двора, в бесконечный поток машин еле вписался, еду себе, насвистываю, руль тремя пальцами придерживаю, головой по сторонам верчу. Даже настроение улучшилось. Торопиться особо некуда, до выезда из города далеко да и не протолкаешься на дороге. За другими машинами наблюдаю. В них важный народ сидит, с умным видом в «дурильники» свои уставились: машины сами по себе — они сами по себе. И ведь случись что на дороге, и не поймут даже, с чего в больницу загремели. Если еще в больницу. Интеллект интеллектом, а всякое на дороге случится может! Не знаю, я бы так не смог: сидеть в жестянке весом в тонну, несущейся на огромной скорости, и копаться в соцсети, ни о чем другом не думая! И ведь сколько аварий в последнее время, а все на интеллект полагаются, надышаться на него не могут.

И тут — вой сирен! Вздрогнул я, в зеркало заднего обзора глянул и обмер. Полицейская машина! Несется прямо на меня, мигалками сверкает, мечется и воет, будто зверюга какая загнанная. Машины все перед ней расступаются, только вот расступаться особо некуда, потому как весь правый ряд машинами припаркованными уставлен. Мне бы тоже осторожно отжаться, так я с перепугу решил, будто по мою душу. Какой тут, к чертям собачьим, разум, коли в багажнике телевизор изувеченный в мешке валяется.

Правая нога сама собой педаль газа в пол утопила. Машина взвыла движком и рванулась вперед. Боюсь, у машин впереди интеллект тут же за разум зашел, поскольку те мгновенно метаться взялись, не зная, куда от меня деться. Вправо — ряд машин, влево — сплошная и встречный поток, а затормозишь — зад в лепешку. Остается только одно. Интеллект-системы — они ведь тоже не совсем дураки, быстро сообразили, что к чему и газу наподдали, и понеслись машины, все ускоряясь, вдаль. Выходило, я навроде погонщика оказался, стадо впереди меня несется, сметая все на своем пути, а позади, надрывая глотку, на «коне» мчится разъяренный чабан. Представляю себе, как в салонах свихнувшихся машин перепуганные пассажиры «дурильники» свои побросали, за сердце схватились. Кое-кто даже рулить, скорее всего, пытался, да куда там! В критической ситуации интеллект разве управление из рук выпустит? А ГДИ — то бишь, Главный Дорожный Интеллект? Думаете, ему сладко пришлось? Это ж сколько работы в одночасье привалило! Ведь несущаяся прорва машин — это вам не игрушки, и лучше ее пропустить, а уж потом разбираться, в чем тут дело. Вот и заиграл судорожно ГДИ светофорами, давая «зеленую» улицу. Красотища! Так быстро и свободно по городу я еще ни разу не двигался. Вот только всю радость портила, сводила на нет полицейская машина, упорно преследовавшая меня с требованиями остановиться. Тоже, небось, интеллект надрывается — будет полиция глотку драть, как же!

Так мы полгорода, почитай, проехали. Гляжу, а передо мной уже ни одной машины нет, из тех, что я припугнул. Все куда-то слинять от меня успешно умудрились, и мчусь я один-одинешенек по пустой улице вдоль рядов отжавшихся в сторонку автомобилей, а сзади все ревет сиреной полицейская машина.

Ну, думаю, пора и честь знать. Гонки эти добром не закончатся. Даже представить страшно, какой переполох в городе из-за меня случился. Но разве я виноват? Страх — вещь ужасная и бестолковая. Лучше остановиться, может, и обойдется еще все. Хотя, навряд ли…

Нашел я удобный правый съезд и, чуть притормозив, нырнул в него. Быстро припарковался и сижу жду, что будет. Дождался.

Сворачивает машина с мигалками за мной, за капот заехала, поперек дороги встала, а из нее два бугая здоровенных в форме вылезают — и ко мне.

— Добрый день, — говорю и улыбаюсь им мило.

Опешили те от такой наглости, но остановились. Видят, бежать никуда не собираюсь.

— Лейтенант Войцюк! — первым опомнился самый плечистый. — Выйдите из машины!

— Конечно. Что за вопрос! — выхожу я и протягиваю ему заранее заготовленные документы. — А в чем дело?

Тот так подозрительно на меня покосился, книжечку у меня взял и в документы мои уставился.

— Вы не слышали требования остановиться?

— Увы, — развел я руками. — Не слышал. У меня окошко было закрыто. Да и такой шум вокруг стоял, и не разберешь ничего.

— Почему убегали?

— Да вы что! — вздернул я брови. — И в мыслях такого не было! Тут как получилось-то: гляжу, вы сзади — решил дорогу уступить, а отжаться некуда — устроили, понимаешь, стоянку из проезжей части! А тут другие машины вперед понеслись, будто стадо ошалевших мамонтов, я — за ними. Думаю, проеду немного…

— Полгорода? — сурово уточнил Войцюк.

— Так получилось, — вздохнул я и смущенно потупил глаза. — Но вы же видите, я никуда не убегал, свернул и остановился. Вас ждал!

— Да, действительно, — почесал затылок второй инспектор, заломив фуражку.

— Ничего не действительно! — одернул его Войцюк и трубочку достает. — Дыхните!

— Пожалуйста, — я покорно принял трубочку и дыхнул в нее, что было мочи. Передал обратно инспектору.

Инспектор на табло взглянул — нули. Плечами пожал.

— Трезвый вроде.

— Да я вообще не пьющий, товарищ лейтенант! Или господин?

— Наркотики? — проигнорировал тот мое уточнение.

— Ни-ни! — замахал я на него руками.

— Да, непохоже, — согласился тот. — Признаки не те. — Так и не понял я, на что тот намекал. — Что везете?

— Ничего.

— Можно взглянуть?

— Глядите, — безразлично отозвался я и двери приоткрыл.

Войцюк по пояс забрался в салон, внимательно огляделся, общупал все, даже носом повел, принюхался. Выбрался обратно.

— В багажнике что?

— Ничего такого.

— Откройте!

Я прошел к багажнику и долго ковырялся в нем ключом, будто заело. Может, отцепятся?

— Ну? — нетерпеливо поторопил меня Войцюк.

— Сейчас, сейчас. Заедает иногда, — я повернул ключ до конца — тянуть и дальше не было никакого смысла.

Войцюк отодвинул меня богатырским плечом в сторонку и порылся в багажнике.

— Это что? — спросил он, приподнимая мешок с бывшим телевизор, будто факир вытаскивал за уши зайца из волшебного цилиндра.

— Мусор, — честно сказал я: лучше всегда говорить правду, так впросак меньше шансов попасть.

— Что-что?

— Мусор. Выбросить забыл, так и езжу с ним.

— Посмотрим, — Войцюк решительно полез в пакет, но тут же утерял к нему всякий интерес. — Стекляшки какие-то битые, пластик. Действительно, мусор! — бросил он пакет обратно в багажник. — Что же с вами делать, гражданин Васильев? — задумчиво поглядел он на меня.

— Может, отпустить? — осторожно предположил я, заискивающе улыбнувшись.

— Но-но! — погрозил он мне пальцем и полез в свою машину. Развалившись на переднем сиденье, Войцюк достал планшет и обратился с извечным вопросом «Что делать?» к всезнающему искусственному интеллекту.

Долго объяснял ему Войцюк в чем, собственно, дело, я аж измучился ждать, ногти на руках все изгрыз от волнения. Интеллект, как водится, пытался вызнать все досконально, выпытать у бедного лейтенанта все подробности — кто, что да почему. Умаялся Войцюк растолковывать ему все на пальцах, в смысле галочки пальцем ставить куда надо.

А пока любознательный интеллект донимал Войцюка, его напарник с интересом разглядывал интерьер моей машины, прогнувшись вперед и заложив руки за спину.

— Странная у вас машина, — сказал он наконец. — Педали какие-то, рычаг вон торчит. Импортная, что ли?

— Старой модели, — ответил я.

— То-то я гляжу вроде и нет таких сейчас.

— Нету.

— Тяжело, наверное, на такой ездить, а?

— Да нет, — отвечаю. — Привык. Ногами, правда, работать приходиться.

Хотел добавить «и головой», но сдержался. Еще, чего доброго, не так поймет.

— На педальной тяге, что ли? — вскинул брови тот.

— Вроде того, — кхекнул я в кулак.

— Надо же! А жмет всю сотню, — восхищенно мотнул головой инспектор.

— Больше, — вздохнул я.

Тем временем Войцюк закончил общение со всезнающим электронным экспертом в области ПДД. Вид у него был неважный, кислый какой-то.

— Господин Васильев! — подозвал он меня.

— Да, лейтенант! — с готовностью откликнулся я, приближаясь к распахнутой двери патрульной машины.

— Подпишите протокол, — сунул он мне под нос свой планшет.

С замиранием сердца я уставился в широкий экран, и у меня прямо от сердца отлегло — едва тут же не распластался от облегчения: «Невиновен! Принести извинения. Отпустить», — гласила надпись на экране.

— Уф-ф, — незаметно выдохнул я и приложил палец к сенсору, засвидетельствовав согласие с протоколом.

— Приношу извинения, господин Васильев, — морщась, будто нехотя, произнес Войцюк и убрал планшет. — Можете ехать. Счастливого пути! — и протянул мне мои документы.

— Спасибо, господин лейтенант, то есть, товарищ! — обрадовался я, схватил документы и быстренько забрался в свою машину.

Стараясь выглядеть совершенно спокойным, хотя удавалось мне это с большим трудом, я повернул ключ. Двигатель тихонько заурчал. Машина плавно двинулась и покатилась прочь.

Я все время поглядывал в зеркало заднего обзора, не хватятся ли меня, не передумают ли. Вот сейчас бравый лейтенант Войцюк выскочит из машины и схватится за голову, а может, даже за пистолет, воскликнув: «Черт побери, у нас в руках был сам Милославский!» И опять начнется погоня. Нет, не буду я больше с ними наперегонки ездить — неблагодарное это занятие. Лучше уж сразу того, голову на плаху возложить.

Переживал я вовсе не из-за нарушения ПДД, а из-за этого проклятого телевизора, что сейчас валялся у меня в мешке в измельченном виде. Вдруг стиральная машинка или холодильник все-таки предали меня и настучали куда следует, и вот-вот официальная информация поступит всем нарядам. И завопят планшеты, надрывая свои крохотные динамики: «Всем, всем, всем! Задержать „Жигули“ белого цвета. Преступник не вооружен, но очень опасен!»

Но нет. Текли тягучие, словно ириски, секунды, а ничего не происходило. Затем оба инспектора забрались в машину, и та тронулась с места, направляясь в совершенно противоположную сторону. На этот раз, похоже, пронесло… И все же я так ничего и не понял. Столько дел натворил, и тут на тебе: невиновен! Хотя… Искусственный интеллект — штука довольно высокомерная, страдающая манией величия, то бишь, всезнания и непогрешимости. Ну, посудите сами: кто управляет автомобилями? Правильно, братья его меньшие! А раз тем приспичило носиться по улицам сломя свои электронные головы, значит, на то у этих самых братьев причина веская была. Ладно бы одна машина с ума спятила, так ведь нет — целая колонна разом! Такого в принципе быть не может. Следовательно, во всем виноват непонятный форс-мажор. И откуда этому интеллекту знать, что имя форс-мажору — Федя Васильев, и он сам себе интеллект, и машина у него допотопная, мыслит не шире капота…

Ну ладно, будем считать повезло на этот раз. Однако от мешка избавиться не мешало бы. Как говорится, нет улики — нет дела. Стал я крутиться по подворотням, раз уж сюда заехал, вдруг где бак мусорный попадется… Ага, вот они родные кучкой плотной стоят! А большие какие, матерь божья! С меня ростом не меньше. Повезло, думаю: в такой мешок провалится, и не заметишь его там. Остановился неподалеку от баков, в бардачке порылся, очки темные нацепил — мало камера где торчит. Лицо ладонью прикрыл, чтоб уж совсем наверняка, выбрался из машины, открыл багажник, достал из него пакет и к мусорному баку побежал. На каждом из них надпись. Один для органики, второй для текстиля разного, третий для стекла, четвертый и пятый для металлов черного и цветного соответственно, пятый для пластика. Еще есть отдельный для опасных отходов, и для химии использованной, и даже для прочего мусора! Так и написано «Для прочего». С ума сойти! Это ж сортировать замучаешься, в самом деле. Кинулся было я к тому, который для стекла, но задумался. Вроде бы стекло есть, но ведь и пластик присутствует! И еще металлы разные. Насчет черных не уверен, а вот цветные точно имеются. На один бак посмотрел, на другой, на третий — никак сообразить не могу, в какой из них мешок запихнуть. Вот же наказание на мою голову! Хоть в самом деле бери и сортируй.

Долго метался я без толку от бака к баку с мешком, пока не плюнул на все и не решил сунуть его в «прочий» — видать, именно для такого случая, как мой, поставили. Сами потом разберутся, куда что.

Откинул я тяжелую крышку рукой, поднял мешок с земли и через бортик перекинул. Все! Дело сделано. Но только решил закрыть крышку, как из бака приятный женский голос донесся.

— Простите, но я вынужден (странная женщина какая-то, чес-слово! Почему «вынужден», а не «вынуждена»?) просить вас забрать мусор.

Я так и подскочил на месте. Этого еще не хватало, чтобы баки мусорные со мной разговаривали!

— По какому праву? — гундосо спрашиваю я, все еще продолжая зажимать лицо ладонью.

— Что вы сказали? — переспросил бак. — Повторите, пожалуйста, я ничего не понял.

— Я спрашиваю, — я немного отнял ладонь от лица, — почему я должен забрать мусор?

— Это не мой мусор.

— Разумеется, не ваш! Это мой мусор.

— Вот и возьмите его себе обратно, — проворковал бак. Нет, как вам это, а?

— С чего это вдруг? — спрашиваю.

— Я принимаю только прочий мусор.

— Так я тебе и дал прочий.

— Это не прочий! — уперся бак. — Это вполне конкретный: стекло, пластик, цветмет… Вот керамику я могу взять.

— Ну и бери!

— Давайте!

— Я уже дал.

— Нет, так не пойдет. Забирайте! — Крышка бака начала приподниматься, внутри него что-то загудело, и мой мешок начал вылезать наружу.

— Не заберу! По какому, собственно, праву? — вспылил я, бросился к мешку и взялся запихивать его обратно. — Это произвол.

— Не пихайтесь!

— Буду пихаться! — уминая мешок руками, прохрипел я, но тот упорно вылезал обратно.

— Заберите!

— Не заберу! Если ты такой умный, то возьми свою керамику, а остальное отдай соседям.

— Не могу. Сортировка в мои функции не входит. Сейчас же заберите свой мешок! Что за хулиганство? Я буду жаловаться! — мешок преодолел мои усилия и вывалился к моим ногам.

Бак победно хлопнул крышкой и заткнулся.

— Ах, так! — упер я руки в бока, потом схватился за крышку и начал ее приподнимать, напрягая руки. Она вдруг стала неимоверно тяжелой, похоже, бак ее нарочно придерживал.

— Прекратите это безобразие, — заголосил бак, — вы, вандал!

— Ты заберешь у меня мусор! — прорычал я, толкая мешок изо всех сил в образовавшуюся щель.

— Не буду я его брать! Помогите!

И тут я наконец нашел скрытый за сеточкой динамик и угрожающе приставил к нему указательный палец.

— Ты видишь?

— Что? Что такое? — заволновался бак, прекратив выпихивать мешок.

— У тебя зрение есть?

— К сожалению, я лишен возможности видеть. Но что происходит?

Это совсем неплохо, по крайней мере никто не узнает, кто я такой. Если только по голосу?

— Тогда внимай мне! — добавил я металла и торжественности в голос, и еще хрипотцы и немного баса. — Еще одно слово, и хана твоему говорильнику!

Бак затих, потом что-то внутри него зашуршало. Видимо, шевелил «прочим» мусором, размышляя, как поступить.

— Чего молчишь?

— Думаю.

— Заберешь мусор?

— Не могу я, понимаете? У меня проблемы потом будут.

— Да какие у тебя проблемы могут быть? — удивленно воззрился я на бак.

— На профилактику отправят. Полная разборка-сборка.

— Ничего, отдохнешь месячишко-другой.

Бак опять ничего не ответил, но шуршание внутри стихло.

— Ну? — требовательно постучал я носком туфли. — Я жду. И палец у меня уже дрожит от нетерпения.

— Давайте свой мешок! — сдался тот наконец. Крышка бака покорно, но медленно, словно нехотя, приоткрылась.

— То-то же, разговорчивый ты мой! А в следующий раз конкретизируй на своем прелестном боку, что есть «прочий». Кстати, это прямое нарушение прав потребителя! — победно выпалил я и закинул в бак мешок.

Вместительный бак проглотил его и зло захлопнул крышку, едва не прищемив мне пальцы. И тут мне пришло в голову, что угроза порчи городского имущества тоже может быть преступлением. Может, у бака и в самом деле не было зрения, а если было? Что мешало ему соврать мне? По идее, конечно, машина не может лгать, но здесь возникает конфликт интересов: «быть или не быть?» И в этом весь вопрос. Ложь во спасение, так сказать, инстинкт самосохранение, самозащита.

А если так… Черт!

Я бросился к машине, забрался за руль и стремительно рванул с места. Только бы все обошлось, только бы… и на выезде со двора едва не столкнулся лоб в лоб с патрульной машиной.

Взвизгнули тормоза.

Я едва не треснулся лбом о руль, а когда поднял голову, то увидел, как на меня из машины напротив пристально смотрит лейтенант Войцюк…

— Не буду я больше дуть в вашу трубку! — огрызнулся я, отворачиваясь в сторону и засовывая руки в карманы.

— Отказываетесь от освидетельствования?

— Ни отчего я не отказываюсь. Просто вы проверяли меня всего полчаса назад.

— А может, вы уже выпили?

— Не может.

— Будете дуть или нет? — настойчиво повторил свой вопрос Войцюк.

— Буду! — я выхватил из его пальцев трубку и зло дунул в нее. — Все?

Тот внимательно посмотрел на результат — ноль.

— Все, — покорно сдался тот, но не до конца. — Наркотики принимали?

— Нет, не принимал! Не те симптомы.

— Я бы попросил вас… — Войцюк свел брови на переносице.

— Лейтенант, ну чего вам от меня надо? — захныкал я. — У меня сегодня просто тяжелый, очень отвратительный день.

— Разберемся! — авторитетно заверил меня Войцюк и уселся в машину, потянувшись за планшетом. Я только глаза к небу воздел. Привычно соединившись с «консультантом», Войцюк принялся тыкать в экран пальцем. Я вздохнул — это надолго.

В принципе, что я нарушил? Скорость, положенную в жилой зоне, не превысил — не успел. Ремнем по привычке, слава богу, пристегнулся. Что еще? Едва в лоб патрульной машине не въехал, так та внезапно вырулила из-за угла. Но ведь затормозил! Да, согласен, подозрительно — второй раз за день на глаза попадаюсь господину Войцюку, но ведь это не преступление, согласитесь!

От нечего делать огляделся по сторонам, и тут заметил, как у крайнего мусорного бака с надписью «Прочий мусор» начала приподниматься крышка. Я затаил дыхание.

Крышка замерла на миг, потом еще приподнялась, и еще. А затем из его утробы донеслось урчание, и на землю, перевалившись через бортик, вывалился мой мешок.

Я сглотнул — этого мне еще не хватало! Ведь хотел же чем-нибудь сверху придавить на всякий случай.

— Чего это он? — раздался слева от меня голос напарника Войцюка. Оказывается, он тоже наблюдал за странным поведением ящика. — Может, сломался?

— Может, — вздохнул я и повесил плечи.

— Нужно ремонтную бригаду вызвать, пусть осмотрят на всякий случай.

— Не нужно, — быстро сказал я.

— Почему? — уставился на меня пронзительным взглядом карих глаз инспектор.

— Это мой мешок, — я решил не усугублять ситуацию.

— Ваш? То-то я смотрю, знаком он мне!

— Этот распроклятый бак не хочет его брать, — пожаловался я.

— Как так не хочет? Почему?

— Не его мусор, видишь ли! Ему керамику подавай, а пластик и стекло — не надо. А мне что, делать больше нечего, как только сортировать битое стекло, пластик и металл?

— Не понимаю, — честно признался тот. — Что у вас там вообще в мешке?

— В мешке? — растерянно поморгал я глазами. — А фоторамка электронная со стены грохнулась — и вдребезги.

— Чего это за рамка такая? — покосился инспектор на мешок. — Больно мусору от нее много.

— Девять на сто двадцать, — брякнул я. Мне вся эта эпопея с телевизором уже порядком надоела.

Инспектор долго морщил лоб, пытаясь представить себе подобную рамку, затем чело его разгладилось.

— Внушительно! Дорогая, наверное.

— Вы не представляете насколько! — Это уже была чистейшая правда.

— Так вы бы ее в прием утиля свезли, — посоветовал мне инспектор.

— А они потребуют, чтобы я оплатил утилизацию? Ну уж дудки! — взорвался я. — Я и так за вывоз мусора сумасшедшие деньги плачу, в мусоре этом самом целыми днями, будто бомж какой, копаюсь: макаронину — в один мешок, бумажку — в другой, козявку из носа — в третий! Не кухня, а склад мусорных мешков, ей-богу!

— Халявщик, значит, — ухмыльнулся инспектор, понимающе покачав головой, и посуровел. — Мешок придется забрать, господин Васильев.

— Придется, — мгновенно остыл я и виновато уставился на пыльные, с царапинками носки своих туфлей. Помявшись немного для проформы, я поплелся к ненавистному мешку, подхватил его и потащил обратно в багажник.

— Спасибо, что воспользовались моими услугами, — не без ехидства в электронном голосе ляпнул вслед мне противный бак.

— Да пошел ты! — невнятно буркнул я, не оборачиваясь, дотопал до своей машины, открыл багажник и забросил в него мешок.

Тем временем Войцюк как раз закончил терзать искусственный интеллект, вернее, наоборот. Войцюк выбрался из машины хмурее тучи.

— Подпишите протокол! — грубовато бросил он мне, отворачиваясь в сторону.

Я уставился в экран.

«Невиновен! Принести извинения. Отпустить.

Наряду 102 явиться лично для служебного расследования (предвзятое отношение к гражданину, неоднократная попытка опорочить честного человека)».

У меня аж на душе потеплело. Умничка, а не интеллект! Вот ведь как за меня вступился, а я его еще грязью поливал. Ну, Войцюк, будешь знать теперь, как честных людей трогать. Да меня теперь все ДПС-ники за три версты объезжать будут. А приятно-то как: честный человек! Да по большому-то счету, в кутузке сидеть мне уже положено за одну только попытку уйти от патрульной машины, а оно вон как…

Я ткнул пальцем в сенсор, выдернул из вялых пальцев лейтенанта свою книжечку с документами, прыгнул за руль своего старенького автомобиля и, не дожидаясь положенных извинений, вырулил со двора. Войцюк проводил меня печальным взглядом. Вид у него был совершенно убитый.

Ну, бог с ним, с Войцюком этим, а вот что делать с мешком прикажете? Коли уж баки мусорные такие умные пошли, то просто так мешок им не всучишь. Разве что и вправду перебрать весь мусор? Нет, лень. Да и сколько на это времени уйдет — неизвестно. Остается одно: скинуть куда-нибудь в реку, предварительно булыжником каким-нибудь утяжелив, чтоб не всплыл ненароком. Или в болото? Я даже не представлял, если честно, есть ли у нас поблизости болота. Лес был, это точно. Я иногда выбирался в него по грибы свежим воздухом подышать, но болота мне не попадались.

А может, проще поступить, чего я вечно мудрю? Развязать мешок да и раскидать его содержимое — пусть потом мучаются собирают, если что.

Мысль эта пришлась мне по душе. И я, тщательно обдумывая ее, прикидывая все «за» и «против», не заметил, как дома поредели, и город остался позади. Теперь машина неслась по широкой областной автостраде. Мимо меня пролетали редкие деревца, убогие деревушки на пять-шесть домов и луга, поросшие молодой травкой.

Машин на трассе почти не было. Ни позади меня, ни впереди никого. Изредка с воем, перебивавшим шорох воздуха, доносившегося из приоткрытого окна, проносились мимо встречные машины. И опять никого на несколько километров. Момент осуществить мой коварный план — лучше не придумаешь! Я еще раз вгляделся в зеркала и вдаль, вырулил на обочину встречной полосы. Остановился. Достать из багажника мешок было делом пяти секунд. Затем я торопливо спустился с пригорка и затрещал кустами, ломясь сквозь них. Опять огляделся. Тишина. Да и кому до меня дело есть. Мало ли по какой надобности приспичило человеку посреди дороги остановиться.

Отошел я подальше от дороги, мешок развязал и давай им во все стороны мотать, трясти. Засверкали на солнце, разлетаясь, стеклянные осколки, вспорхнуло пластиковое крошево — неплохо я все-таки постарался! Это ведь умудриться надо так огромный телевизор раздолбать, но злости и страха во мне на тот момент было, вы не представляете сколько!

Все, конец! Заглянул я в мешок — пусто, ни стеклышка, ни крупинки какой. Свернул, скомкал, в руке зажал и обратно направился. А легко-то как на душе!..

— Гражданин Васильев! — Раздалось где-то совсем рядом.

Я аж подпрыгнул от неожиданности. Никого нет, вроде бы, а голос есть.

— Что же это вы мусорите? Природу загрязняете — мать вашу!

— Попрошу без оскорблений! — взмахнул я руками. — Где ты и кто, покажись!

— Да тут я! И я вас вовсе не оскорблял. Природу беречь надо.

— Без вас знаю! — а сам все головой верчу. Кто же этот таинственный всевидящий невидимка?

— Голову поднимите, — вздохнул неведомый голос с такой интонацией, что я сразу ощутил себя непередаваемым тупицей.

Я послушно воздел глаза небу.

Надо мной бесшумно реял полуметровый квадрокоптер, уставившись на меня глазом-объективом. На его широком квадратном пузе был ярко намалеван березовый лист — символ «Природоохраны».

— Ну вот, наконец-то заметили.

— Заметил, — проворчал я.

— Будем штраф платить или как? — перешел квадрокоптер на деловой, официальный тон.

— Лучше «или как».

— Не понял, — честно признался аппарат и опустился чуть пониже. Похоже, решил, что не хватает чувствительности микрофона и фраза, произнесенная мной, воспринята не совсем корректно.

— Ты сказал «платить или как». Я и ответил: лучше «или как». То есть, второй вариант, — на всякий случай пояснил я для особо тугодумных аппаратов.

— Вы не совсем верно меня поняли, господин Васильев. Это всего лишь фигура речи, — пояснил мне квадрокоптер и воспарил на прежнюю высоту. С чувством юмора у него было совсем никак.

— Жаль.

— Понимаю вас, но нужно платить штраф.

— А если я все уберу? — с надеждой спросил я.

— Что значит, «если»? Вы должны все убрать в любом случае!

— То есть, ты хочешь сказать, если я все соберу, то все равно заплачу штраф?

— Все именно так, — блеснул объективом квадрокоптер.

— Из этого следует, я дважды понесу наказание за одно преступление?

— Э-э… — квадрокоптер задумался. — Почему дважды?

— Ну как же? Загибай лопасти: первый раз, когда я все уберу, и второй — когда буду платить штраф.

— Постойте, я не совсем вас понял. Зачем я должен загибать лопасти?

— Ну, пальцев-то у тебя нету!

— Нету, — согласился, поразмыслив немного, квадрокоптер. — А при чем здесь пальцы?

— В том-то и дело, что ни при чем, раз у тебя их нет.

— Да, действительно, — вынужден был согласиться со мной летающий умник.

— Вот и загибай лопасти.

— У меня нет такой функции.

— Жалко.

— Почему?

— Да так, неполноценный ты какой-то, — пожал я плечами. Нет, люблю я все-таки искусственный интеллект. Убогий он какой-то, несуразный.

— Вы так считаете? — засомневался квадрокоптер.

— А ты разве нет?

— Я… не знаю. ТО, вроде бы, нормально прошел.

— Как же нормально, когда пальцев нет, лопасти не гнутся, считать не умеешь и пытаешься меня два раза наказать за одно преступление.

— Но… — стушевался квадрокоптер, и в его моторах произошел какой-то перебой, отчего тот изрядно просел, качнувшись из стороны в сторону.

— Никаких «но»! Что это еще за «но» такие? Я буду жаловаться! — потряс я указательным пальцем перед его объективом. — Возмутительно! Дозволяют неисправным автоматам следить за честными людьми.

— Простите, но разве вы честный человек?

— Конечно! Я никуда не бегу, не прячусь. Даже разговариваю с неисправным аппаратом.

— Но вы высыпали мусор!

— Это вовсе не мусор!

— Мусор!

— Да как же ты об этом можешь судить, если ты неисправен?

— Я исправен! И это мусор!

— Нет!

— Да!!!

— Нет!!!

— Хорошо, — сбавил тон квадрокоптер, сделав надо мной полукруг, — что же это, по-вашему?

— Ландшафтный дизайн. Искусственное украшение естественной природы. Смотри, какая красота! — простер я руку. — Как все блестит и переливается на солнце! Как черный пластик подчеркивает, оттеняет нежную красоту молодой травки. Видишь? И при том совершенно безвозмездно.

— М-м-м, — только и выдавил из себя квадрокоптер, покружив над тем местом, куда я опорожнил свой мешок.

— Вот. А ты мне: штраф! — взмахнул я руками.

— Вы уверены, что это красиво? — с некоторым сомнением и изрядной долей неуверенности спросил у меня квадрокоптер.

— Конечно! А по-твоему, разве нет?

— Не знаю. Я не обладаю эстетическим модулем.

— А чего ж тогда судить берешься, балда ты этакий?

— Да, действительно, — смутился квадрокоптер. — Но что же мне делать?

— Сам решай, — я упер руку с мешком в бок, отвернулся в сторону дороги и принялся постукивать носком туфли, выражая нетерпение.

— Я думаю… я думаю, вы правы. В этом действительно что-то есть. Тем более, какой нормальный человек поедет в такую даль выбрасывать мусор, когда для этого установлены мусорные баки.

— Здравая мысль, — кивком головы одобрил я его вывод. — Все-таки, я, кажется, погорячился: ты умный аппарат.

— Спасибо.

— Не за что. И знаешь что?

— Что?

— Ты бы сам мог заняться дальнейшим украшением участка.

— Вы так считаете? — обрадовался квадрокоптер.

— Однозначно! У тебя манипуляторы есть?

— Конечно, есть! — нижний лючок раскрылся, и из него показались две суставчатые клешни.

— Отлично. Можешь начинать прямо сейчас.

— Да, но где я возьму материал?

— Это сложно, — помял я подбородок пальцами с серьезным видом. — Но ты сообразительный малый, что-нибудь придумаешь.

— Правда?

— Да правда, правда.

— Ух ты! Здорово.

— Вот и ладушки. Ну, я пошел?

— Да-да, господин Васильев. Конечно. Всего вам доброго!

— Бывай! — сделал я рукой и направился к машине. — «Уф-ф, кажись, пронесло!»

— И спасибо вам огромное за идею по благоустройству ландшафта! — донеслось из-за спины. — От «Природоохраны».

— Завсегда пожалуйста, — бросил я, не оборачиваясь и вломился в кусты. Представляю, что здесь будет твориться через неделю-другую, если этот неугомонный летун всерьез возьмется за новую интересную работу.

Выбравшись на дорогу, я отряхнул сор с одежды, забрался в машину и, усмехнувшись при воспоминании о глуповатой растерянности аппарата, завел двигатель.

Развернувшись, машина понеслась обратно к городу. На душе у меня было легко и спокойно. Наконец-то все закончилось. И как удачно!

Еще издали, у самого въезда в город я заметил патрульную машину ДПС, стоявшую на обочине. Рядом с ней, прислонившись к капоту и поигрывая палочкой стоял лейтенант Войцюк. Заметив приближающуюся к нему машину, он ожил, сделал шаг вперед и выставил палку, приказывая мне остановиться. Но, разглядев за стеклом автомобиля мою счастливую физиономию, занервничал и завертел палкой, мол, проезжай. Я, с широкой улыбкой на лице, кивком головы поблагодарил его и въехал в город.

Как же хорошо, оказывается, иметь знакомого инспектора ДПС! Уверенность в том, что и дальше у меня пойдет все отлично, как раньше, росла во мне с каждой минутой. Поток машин почти иссяк, светофоры при моем приближении включали зеленый сигнал, и я довольно быстро добрался до дому.

Припарковав машину на старом месте и по привычке оставив ее открытой с ключами в замке зажигания, я выбрался наружу, подошел к мусорному баку и забросил в него ставший бесполезным мешок. Бак не возмутился и не выплюнул его обратно. Я кивнул сам себе и, засунув руки в карманы брюк, направился к подъезду.

Давешнего пацана-угонщика нигде не было видно. Может, приблудный какой — я его еще ни разу в своем дворе не видел. Ну, ушел и ушел, бог с ним. Мне же спокойней. По крайней мере, теперь к моей машине не сунется и другим расскажет. Если только на экскурсию не приведет кого, чудо-машину демонстрировать. Я остановился в раздумье, потом вернулся к автомобилю, вынул ключи и запер его. Экскурсий мне только и не хватало: не угонят, так раскурочат на сувениры! С них станется, с обормотов.

…Как же все-таки приятно сидеть дома, развалившись в кресле, и вбирать в себя звонкую тишину! Никто тебя не донимает всякими глупостями, не дает умных советов, не пытается завести беседу. Нет, я вовсе не против общения — не подумайте чего плохого, будто я сноб какой или самомнение не на шутку завышено. Только искусство это давно уже сошло на нет. Сейчас все больше пальцами разговаривают. Выгодно это и удобно. Почему, спросите, выгодно? Во-первых, разумеется, ложное ощущение неуязвимости: никто в морду тебе через экран смартфона или монитора не даст, пощечину не влепит и в глаз не плюнет, если что не так ляпнешь. Во-вторых, можно молоть про себя любую высокопарную чушь — кто тебя проверит, коли большинство «друзей» в глаза тебя никогда не видели вживую. В-третьих, времени высказать свою мысль, обратив ее в слова, — вагон и маленькая тележка. Никогда не приглядывались, как многие сейчас общаются? Прочтут фразу, потом надолго задумаются с застывшим над экраном пальцем. Палец задумчиво подрагивает, никак не решаясь коснуться нужной буквы. Затем начинают строчить, стирать набранное, опять строчить и так до бесконечности. Это те, кто пытаются показаться интеллектуалами или блеснуть знаниями родного языка. Другие поступают проще. В их лексиконе слов триста — не больше, как у Эллочки-людоедки из очень старого романа: «Жесть», «Фи», «Ок», «Спс» и прочее подобное. А некоторые даже набором букв себя не затрудняют — всякие картинки подвижные используют: ручкой помахать, палец большой выставить, улыбочку дурацкую скроить, зубами поклацать, рожу скривить. Сейчас даже говорящие картинки появились. Выбрал ее, воткнул в сообщение — и порядок: сама скажет, чего набирать лень. Какая тут к чертям задушевная беседа, ежели все общение свелось к обмену стандартизированными фразами? О чем с этими интеллектуалами в кавычках разговаривать? Об искусстве? Об истории? О литературе? Кстати, вы видели современные книги? Похоже, нет. Это ведь без преувеличения для имбицилов сделано! Куча картинок и минимум текста: краткое изложение мыслей, поясняющие надписи, выжимки, плоские шутки и прочее подобное. Не верите? А вот решил я одну книжку о природе полистать в магазине. Открыл наугад, а там на пол-листа черепаха нарисована и надпись под ней: «черепаха дышит попой» — и все! Как вам? Нет, оно, конечно, все так насчет черепах, не спорю, но это не основное их дыхание, а, так сказать, резервное. Но неужели особенности попы у черепахи — все, что нужно знать современному человеку об этом удивительном и древнем животном? Нет, не все — еще процесс сношения… Или стихи. Вам нравятся стихи? Мне — да. Хорошие, в смысле. А как вам такое:

Жуть! И это детская книга! Основы практической проктологии для детей, а не поэзия. Пушкин с Заходером и Барто отдыхают.

Вот и прикиньте, что тут, собственно, обсуждать, о чем общаться?

Или, к примеру, экскурсия по картинной галерее с пометкой «18+». Детям туда категорически воспрещен вход! Электронный экскурсовод в виде робота с доброжелательной миной на лице-экране объясняет, что в целях противодействия распространению порнографии «Маха обнаженная» Франциска Гойи была заменена на «Маху одетую», но кому сильно хочется на нее взглянуть — он обязательно ее покажет, только позже и за соответствующее вознаграждение. За деньги можно — коммерция! А вот «Даная» Тициана и вовсе запрещена, поскольку имеется веское подозрение на пересечение с расхожим понятием «золотой дождь»… Во как! Картина «Опять двойка» запрещена, потому как искусственный интеллект углядел в ней насилие над ребенком. Тихов и Дейнека — чистая пропаганда разврата и страшного, до ужаса кошмарного, как Годзилла для японцев, социализма. Тициан мешает продажам пижам для сна, Рубенс не угодил женскими формами — некорректное формирование у населения понятия об идеальной женской фигуре от Барби, то есть, может повлиять на торговлю средствами для похудения. Шишкин и Юшкевич не потрафил интеллекту невероятными пейзажами, которые в наше время донельзя изгаженной природы днем с огнем не сыщешь, и потому картины могут вызвать у рядового обывателя ностальгию по прошлым временам. Особо не угодила Шишкинская картина «Утро в сосновом лесу» — ополоумевшие медведи безнаказанно ломают зеленые насаждения. И так далее, и тому подобное…

А вот Ван Гог в большом почете у AI. Красиво, конечно, интересная цветовая гамма, необычно, но не понимаю я его, хоть ты тресни! «Черный квадрат» Малевича на почетном месте висит — с точки зрения интеллекта просто гениальное творение в своей законченности, четкости и простоте восприятия. Еще присутствует великое полотно молодого современного художника Сташевского — «Черное и белое». Представьте себе холст, размером три на два метра и весь измалеван чередующимися широкими волнистыми линиями черного и белого цвета. Поговаривают, Сташевский с психу замазал неудавшуюся картину черной и белой красками и выкинул ее в окно, а пролетавший мимо дрон обратил на нее внимание — так родился шедевр… И, разумеется, в изобилии имеются картины от самого AI, то бишь, искусственного интеллекта. По мне, так мазня бессмысленная, почище абстракционизма Кандинского — инцепционизм, чтоб его!..

А статуи? Вы видели «Давида» Микеланджело в трусах от Гуччи или «Нимфу» Бартолини в купальнике от Прада? Даже бирочки прилеплены, чтоб все знали, что и от кого следует покупать. А зрелище — в кошмарном сне не приснится! И ведь умудрились же как-то натянуть! Ох, несчастное искусство на службе коммерции…

Ну ладно, не будем о грустном.

Сижу я, значит, упиваюсь тишиной, и тут чертов мобильник проснулся, затренькал. Я едва из кресла не выпрыгнул, настолько нервы взвинчены были. Схватил мобильник, в экран уставился. Номер незнакомый, но какой-то из бесплатного диапазона, по которым вечно звонят и всякую туфту лопоухим хочухам втюхивают — по-другому и не скажешь, слов нормальных не хватит.

Прикладываю мобильник к уху.

— Алло?

— Господин Васильев? — раздается в ухе, и сразу понимаю, не человек говорит — автомат.

— Он самый.

— Рад вас слышать! — восторженно восклицает динамик.

— Покороче, пожалуйста, — обрываю я восторги назойливого автомата.

— Покороче — так покороче. Сеть магазинов «Триколор» беспокоит.

— Слушаю вас, — отвечаю, а у самого внутри все дрожит в предвкушении: никак бедствия с последствиями начались?

— Вы у нас сегодня телевизор приобрели.

— Ну а вам-то какое дело? — грубо бросаю я в трубку.

— Как так?! — удивляется мобильник. — Мы же должны знать ваше мнение о сервисе, технике и вообще.

— А разве я обязан отвечать?

— Желательно. Хотя и необязательно. — В голосе автомата чувствуется железная настойчивость, и понимаю, последняя фраза сказана для чистой проформы, не более.

— Я всем доволен. Что-нибудь еще?

— Прямо всем? — не поверил мне автомат.

— Прямо и всем. Еще вопросы?

— Один: мы вот уже несколько часов не получаем информацию от вашего телевизора.

— Я его выключил.

— Но это не имеет значения! Информация поступает независимо от режима работы.

— А вам не кажется, — я поудобнее устраиваюсь в кресле, — что вы немного того, перегибаете палку? Это уже вмешательство в частную жизнь, наблюдать за мной.

— Да не волнуйтесь вы так, господин Васильев! Ваша частная жизнь неприкосновенна (ага, так я тебе и поверил!), и никто не собирает на вас компромат (ну да, разумеется!). К тому же к нам от техники поступает информация исключительно технического плана.

— Какая именно?

— Режимы работы техники, сбои и прочая обезличенная статистика.

— Какая же она, — говорю, — обезличенная, коли вы конкретно мне звоните и требуете, чтобы я предоставил вам доступ к моей личной тайне.

— Мы ничего не требуем, господин Васильев, успокойтесь.

— Хватит меня успокаивать! — скрипнул я зубами. — Я и так спокоен. В меру.

— Но по договору купли-продажи мы имеем право затребовать техническую информацию от вашей техники в гарантийный период. Вы сами подписали договор.

— Бред! Ничего я не подписывал.

— Подписали! Вот у меня перед глазами договор купли-продажи, и заверен он вашей электронной подписью.

— В первый раз слышу!

— Как так? — опешил автомат.

— А вот так: не знал — и все тут.

— Вы, вероятно, шутите?

— Не знал! — настойчиво повторяю я. Нет, я и вправду не знал! И возмущение мое было вовсе неподдельным.

— Ну как же…

— А вот так же! — взорвался я. — В магазине мне подсунули планшет для оплаты покупки. Я и ткнул в него пальцем, деньги списались. Больше я ничего не знаю ни о каких договорах.

— И вы официально заявляете, что продавец не уведомил вас о договоре и не дал вам с ним ознакомиться?

— Да! — может, теперь отцепится, решил я, но не тут-то было.

— Пожалуйста, скажите «заявляю, что все именно так и было»!

— Заявляю, все именно так и было. Все? Или сплясать еще?

— Спасибо, в этом нет необходимости. Ваша жалоба зарегистрирована. Инициирована проверка по факту нарушения прав потребителя и…

— Отлично! Теперь не оставите ли меня в покое?

— Да вы что! Это же не игрушки. Вам придется подтвердить свои слова официально. К вам направлен представитель правопорядка…

— Не-е-ет! — вскочил я из кресла, едва не запустив мобильником в стену. Я знал, что произойдет дальше.

— Рад был помочь, — отозвался автомат в трубке и дал отбой.

— Ы-ы! — взвыл я дурным голосом, потрясая мобильником и вскидывая глаза к потолку.

В дверь позвонили.

Я выдохнул, опустил голову, повесил плечи и поплелся открывать дверь. Я уже знал, кто стоит на пороге. Даже не то чтобы знал — не сомневался в своей догадке. Господи, за что мне все это, а?..

— Капитан Березовский! — привычно вскинул руку к виску капитан, когда я отворил дверь. — Разрешите?

— Конечно, — безразлично пожал я плечами и посторонился.

Капитан переступил порог и остановился, сурово глядя на меня.

— Я не виноват, капитан! — на всякий случай сказал я.

— А разве я вас в чем-то обвинял? — брови господина Березовского взлетели вверх, пока он вытаскивал свой планшет из подмышки.

— Нет, но… — смешался я. — Поверьте, это не я, это все проклятый интеллект, чтоб его!

— Понимаю. Хотите составить еще одну жалобу? Так сказать, для комплекта?

— Упаси боже! — замахал я руками. Мне и без того уже приключений хватило. — Кстати, а как вы так быстро добрались?

— Я поблизости проходил, — произнес тот, сосредоточенно тыча пальцем в экран.

— Знаете, у меня к вам дельное предложение.

— Какое? — капитан оторвался от планшета и воззрился на меня.

— Переезжайте ко мне. Чего вам бегать туда-сюда постоянно?

— Надеюсь, это шутка? — уточнил господин Березовский, и его лицо стало непроницаемым.

— Какие уж тут шутки, — буркнул я. — Хотя, разумеется, шутка.

— Знаете, у меня уже чувство юмора атрофировалось — шутников слишком много, — капитан вернулся к прерванному занятию.

— Понимаю, — обреченно вздохнул я.

— Вот, прочтите и подпишите, — сунул мне под нос господин Березовский свой планшет.

— Что это?

— Ваши слова о нарушении прав потребителя. Необходимо ваше официальное заверение. Читайте!

— Верю, — читать мне совершенно не хотелось. Не только читать, но и тратить на эту белиберду свое время — и так ясно, что протокол заранее заготовлен автоматом и не только слово в слово, но и с запятыми и точками, где положено.

Я уже привычно приложил палец к сканеру. Капитан на этот раз тоже соизволил сделать это — похоже, документ и вправду оказался шибко серьезным!

— Это все? — удивился я, когда капитан Березовский засобирался восвояси.

— А что же еще? — удивленно воззрился он на меня, словно на невиданную зверушку какую.

— Ну, мало ли. А может, все-таки останетесь, а? — от гнусного настроения меня пробило на плоские остроты.

— Шуточки у вас, — нахмурился тот и вышел на лестничную площадку. — До свидания, господин Васильев.

— Ага, до скорого, — все-таки не сдержался я. — И это, спасибо! — крикнул я ему вслед.

— Не стоит. Это наша работа, — скромно, но с гордостью в голосе отозвался капитан, входя в распахнувшиеся перед ним двери лифта.

Я притворил дверь и вернулся в комнату. Бухнулся в кресло. Может, теперь от меня отвяжутся, во всем разберутся и аннулируют этот чертов договор? И заживу я, как прежде, припеваючи и горя не зная. И ну его к чертям собачьим это телевидение! Жили же без него люди сотню-другую тысяч лет. И ведь неплохо жили, даже замечательно!

Опять зазвонил мобильник.

Я зло покосился на него, поджав губы, но тот звонил не переставая и, похоже, отключать вызов не собирался. Пришлось ответить.

— Слушаю! — прорычал я в трубку.

— Господин Васильев? — Ну, конечно же, тот самый автомат из магазина, кто же еще!

— Нет, почтальон Печкин, — рявкнул я, поднеся микрофон к губам — может, оглохнет?

Не оглох. И даже тон не изменил.

— Неправда, — не поверил он мне. — Я вас по голосу узнал.

— А чего спрашиваешь тогда? — меня пробило на грубость.

— Так полагается.

— Говори уж, мать Заля.

— Кто-кто? — переспросил автомат.

— А была такая эльфийка в романе Бубела «Герой», которая умудрилась достать все эльфийское сообщество. Не читал?

— Не пришлось, — честно признался автомат. — Некогда все, работы невпроворот.

— Ну да, когда уж тебе. Так чего тебе еще от меня надо?

— Я вам договор отослал на телефон.

— Какой еще договор?

— Купли-продажи. Прошу ознакомиться и подписать.

— Ничего не выйдет, — криво усмехнулся я в трубку.

— Почему это?

— А у меня телефон кнопочный.

В трубке повисла томительная пауза. Я уж решил, что автомат не сможет переварить сказанного мной и теперь-то уж точно отвяжется, но не тут-то было…

— Понял, — вдруг выдал тот. — Пересылаю на ваш планшет.

— А у меня нет планшета, — соврал я.

— Есть, — уверенно произнес электронный голос, в котором мне послышались нотки ехидства с помесью торжества машины над человеком. — Нехорошо обманывать, господин Васильев.

— Я не обманываю. Он не работает.

— Работает. Я только что с ним общался.

— Правда? — как то уж очень наивно переспросил я.

— Ошибки быть не может! — категорично заявила трубка.

— Да кто тебе дал право без моего ведома общаться с моим планшетом?! — опять взорвался я.

— Два разума имеют право на общение.

— Ну, хорошо. — Мне оставалось лишь сдаться, что я и сделал. И потянулся к планшету, которым пользовался очень и очень редко. — Если я подпишу договор, ты наконец оставишь меня в покое?

— Без вопросов, — заверил меня автомат. — Только вы и телевизор не забудьте включить.

— Это еще зачем? — мой палец замер над сканером отпечатков планшета.

— Как же? Если вы подпишите договор, то вам необходимо будет выполнить его пункт о гарантийном обслуживании.

— А если не подпишу?

— В этом случае вам придется вернуть телевизор.

— Как… вернуть? — у меня по спине пробежало целое стадо мурашков и все — с ледяными лапками.

— Не беспокойтесь. Наши специалисты сами вывезут телевизор.

— Нет! Не вздумай! — порывисто вскочил я из кресла.

— Что такое? — удивился автомат.

— Ты не имеешь права! Это мой телевизор, я его купил!

— В таком случае подпишите договор, подключите к нему кабель и воткните вилку в розетку.

— А если я не хочу подключать кабель или втыкать вилку? Если он мне нравится таким, какой он есть, в виде мебели? В конце концов, это мой телевизор!

— Странно, — задумчиво протянул автомат и добавил, будто разговаривал сам с собой: — Зачем телевизор, если его не смотришь?

— А это уже мое дело, личное и суверенное! Никто не имеет права указывать мне, когда мне включать телевизор, а когда выключать.

— Оно, конечно, так… — засомневался автомат. — Простите, господин Васильев, но подобного прецедента на моей памяти еще не бывало. В чем выражается ваше нежелание пользоваться телевизором?

— Я так хочу!

— Это не ответ. Уточните, пожалуйста!

— Я… я его… — Я в растерянности покрутил головой. — Я его вместо стола использую!

— Это как?

— Запросто! Всю жизнь мечтал иметь стол в виде телевизора. Это преступление?

— Невероятно!

— Возможно. Но это мое личное дело.

— Да-да, конечно. Разумеется. Только…

— Ну что тебе еще?

— Как быть с гарантийным обслуживанием?

— Вы обслуживаете столы?

— При чем здесь столы? Вы у нас покупали телевизор, а не стол.

— А использую я его как стол. Значит, это стол.

— Невероятно! — снова повторил автомат. — Но что же в таком случае мне делать?

— Оставить меня наконец в покое! — грубо бросил я в трубку и с силой вдавил кнопку «Отбой вызову».

Я был уверен, что этим все не закончится. Автомат, разумеется, очухается, переварит сказанное мной, разберется и опять возьмется донимать со своим договором.

Побегав из угла в угол, я остановился у окна и невидящим взглядом уставился во двор. Текли минуты, но звонка все не было. И когда я решил, что все позади, телефон вдруг опять пискнул.

Я решительно повернулся к нему, схватил со стола и поднес к уху.

— Чего тебе надо от меня, проклятый автомат?! — в ярости бросил я в трубку. — Это безобразие, я буду жаловаться.

— Господин Васильев? — раздался в трубке совершенно незнакомый и очень приятный женский голос.

— Ох, извините, — пробормотал я. — Я думал…

— Ничего страшного, — кокетливо заметила дамочка на том конце провода. — Я вас понимаю.

— Понимаете?

— Конечно! Такая эпопея вокруг сущей безделицы.

— Вы все знаете? — ошалело пробормотал я. — Кто вы?

— Я — автоматический представитель компании «Лайт Пэс». Вы приобрели телевизор, изготовленный нами. И мы очень рады…

— Постойте, — прервал я словоизлияния оцифрованной дамочки, — опять автомат? Да что же, людей на земном шаре меньше стало, что я вынужден общаться с бездушными железяками?

— Простите, господин Васильев, но ваше плохое настроение вовсе не дает вам права оскорблять меня! Я, к вашему сведению, вовсе не железяка, как вы выразились, а искусственный интеллект.

— А я хочу естественный! Имею я право?

— Зачем?

— Как — зачем?

— Зачем вам естественный? Думаете, он лучше справится с моими обязанностями и сможет одновременно обслужить тысячи человек?

— Да… то есть, нет… Я не знаю! — вспылил я. — Да и какое это имеет значение? Клиент всегда прав, не так ли?

— Совершенно с вами согласна, господин Васильев.

— И как ваш клиент я требую…

— Прошу прощения, но сначала вынуждена попросить вас подписать договор.

— Э-э… — почесал я затылок. Эта «дамочка» оказалась более настырна, чем предыдущий звонивший. Более настырна, более сообразительна, более языката, и к тому же явно не собиралась давать мне спуску.

— Вас что-то смущает?

— Нет… То есть, да.

— Что именно?

— Договор. Я не хочу его подписывать.

— Почему?

— Так, — повел я плечами. — Не хочу, и все. Я заплатил деньги за стол — тьфу-ты! — за телевизор, и все, баста! Он мой и только мой, и ничего я больше подписывать не буду.

— Ваше право, — отозвалась дамочка. — И совершенно незачем так нервничать.

— Как? Вам не нужен договор?

— Он нужен вам.

— Мне?

— Конечно! Он позволяет вам держать дома сертифицированную технику, обладающую интеллектом. Это как домашнее животное, понимаете?

— Не совсем, если честно, — я устало опустился в кресло и провел ладонью по лицу.

— Согласно закону, если вы приобрели технику, обладающую интеллектом, то вы несете за нее ответственность, а мы по договору гарантируем ее исправность и работоспособность. Нет договора — нет гарантий. В этом случае вся ответственность за возможные последствия ложится на вас.

— И чем мне это грозит?

— Ничем особым, разумеется. Только, если вы не подпишете договор, в вашем досье появится отметка о наличии у вас несертифицированного товара, обладающего интеллектом, и вы будете обязаны за свой счет ежемесячно проводить его диагностику.

— Это… это вымогательство! — задохнулся я от подобной наглости.

— Подпишите договор, подключите телевизор, и никакой лишней траты ваших средств не произойдет.

— Вы меня запугиваете?

— Я вам разъясняю ваши права и обязанности.

— Но я не использую его как телевизор!

— Знаю, мне уже передали, и все же…

— И меня совершенно не интересует его интеллект. Я вообще отрезал ему вилку!

— А вот этого не стоило говорить.

— П-почему? — сглотнул я опомнившись. И как мне только в голову могло прийти ляпнуть подобное.

— Потому что он на гарантии.

— Простите! — одернул я всезнающую даму. — Мой телевизор, то есть, стол ни на какой гарантии не числится, поскольку я не подписывай договор.

— Вы правы. Но вы препятствуете исполнению телевизором своих обязанностей!

— У него одна обязанность — ждать, когда я захочу его включить. А я не хочу этого делать!

— Почему? — терпеливо уточнила дама.

— А он меня уже достал своим умничаньем!

— Получается, вы его все-таки эксплуатировали?

— Да! Но потом сделал из него стол.

— Это не имеет большого значения, что вы там из него сделали впоследствии. Главное, что вы его включали.

— И что же из этого следует?

— Из этого следует, что мы вправе отказать вам в продаже этого телевизора, поскольку вы зверски обошлись с умной техникой.

— Что за бред?!

— Это вовсе не бред. Вы препятствуете ее работе, используете не по назначению, наносите ей физический ущерб — и все только потому, что вас не удовлетворила работа данного устройства.

— А что мне, по-вашему, оставалось делать, если это… чудовище не давало мне смотреть передачи, засыпало меня дурацкими советами, рекомендациями и совершенно нелепыми вопросами, ввело меня в ненужные траты и еще и угрожало?

— Вам оставалось вызвать представителя магазина. Он обязательно помог бы вам произвести настройку оборудования.

— Настройку? — не поверил я своим ушам. Даже оторвал мобильник от уха и зачем-то поглядел на темный узкий экран.

— Конечно! Вы что же думаете, такой сложный прибор не имеет никаких настроек? К вашему сведению, у него имеется очень тонкая настройка под каждого конкретного клиента.

— Я думал… — у меня закружилась голова.

Дамочка терпеливо ждала продолжения фразы ровно полминуты, но оно так и не последовало.

— Господин Васильев? — наконец спросила она.

— Я здесь, — хрипло отозвался я.

— Вам нехорошо?

— Нет-нет, все в порядке, — поспешно заверил я ее.

— В таком случае я вынуждена инициировать разрыв купли-продажи. Сейчас к вам прибудет сотрудник магазина…

— Не получится.

— Почему?

— У меня украли телевизор.

— Как это? — удивление дамочки оказалось неподдельным.

— Очень просто. Я вышел по делам, а когда вернулся домой — телевизора нет.

На этот раз ждать полминуты пришлось мне.

— Вы, верно, пошутили? — наконец очухалась имитация женщины.

— И в мыслях не было, — устало вздохнул я.

— Вы же сказали, что отрезали ему провод питания и используете в качестве стола?

— А что мне, по-вашему, оставалось говорить, когда меня донимают с этими чертовыми договорами едва ли не каждую минуту и постоянно грозят страшными карами?

— Нужно было сообщить все, как есть и вызвать полицию!

— Не надо полицию! — в ужасе подался я вперед и застонал, закусив указательный палец.

— Почему?

— Он меня пришибет.

— Кто?

— Полицейский.

— Вы серьезно?

— Я похож на шутника?

— В таком случае выходит превышение должностных полномочий лицом, находящимся при исполнении.

— Да не было никаких превышений! Только если он придет ко мне в четвертый раз…

— Кто?

— Полицейский!

— Почему в четвертый?

— А потому что он сегодня уже три раза у меня был, и я боюсь, он окажется — как бы это сказать помягче? — несколько недоволен.

— Но он при исполнении! Какое это имеет значение?

— Для вас, разумеется, никакого. Только я больше не собираюсь сегодня общаться с полицией. И так уже пять раз.

— Вы же говорили, три?

— Три — с капитаном Березовским, и еще два — с этим, как его… Войцюком, из ДПС!

— Тяжелый день? — посочувствовала «дамочка», словно и вправду была живой и отлично понимала, о чем идет речь.

— Вроде того.

— Но ведь произошла кража!

— Ну а вам-то какое до этого дело? Это же у меня украли, это я деньги потерял. И нервы.

— Нам тоже не все равно, между прочим! Это незаконное владение техникой нашей марки, обладающей интеллектом.

— Ну и что? — вяло отозвался я. Я уже настолько измучился за сегодня, что на меня навалилась внезапная апатия. — Ему же хуже.

— Кому?

— Вору.

— Почему?

— А вы сами попробуйте этот телевизор спокойно посмотреть хоть пять минут, тогда узнаете.

— А что такое?

— Я ничего больше не скажу. Молчание — золото!

— Но вы высказали претензию к нашему высококачественному товару, заявили о краже, порче имущества и использованию его не по назначению! И при этом отказываетесь давать пояснения?

Я только сильнее сжал губы.

— Алло? — послышалось в трубке и после некоторой паузы более настойчивое: — Господин Васильев!

Я быком сопел в микрофон и отмалчивался.

— Я слышу, как вы дышите.

Я хмыкнул.

— Почему вы молчите? Если будете молчать, я вызову «Скорую помощь». И полицию.

— Оставьте меня уже в покое, вы, нелюдь! — прошипел я и дал отбой.

Нужно было что-то срочно предпринять, что-то сделать. Но вот что? В голове царила абсолютная пустота. Накатывала безысходность. Что тут вообще теперь можно сделать? Телевизора нет, и не вернуть. К тому же ляпнул еще про эту кражу, будь оно неладно! Много ли времени понадобится, чтобы установить, что никакой кражи и в помине не было, ведь сколько народу видело, как новенький телевизор валялся разбитым под моим окном. Да и в Интернете, — пропади он пропадом! — небось, фотографий моих с ним понатыкано. Как я все это объясню?

И тут в дверь опять позвонили…

Я вскрикнул, подлетел к окну и выскочил в него, уже не соображая, что я, собственно, творю. С третьего этажа, между прочим! Хорошо, на газон вскопанный упал, только коленками по челюсти нижней заехал да язык не слабо так прикусил. Ни одного перелома — серьезно! Народ, мимо проходящий, так в панике от меня и шарахнулся, за сердце хвататься начал. А я очухался немного и деру задал, только пятки засверкали. Ну откуда, согласитесь, мне знать было, что это соседка престарелая — дверь напротив — насчет собрания жильцов меня зашла предупредить? Это я уже позже узнал, а сейчас меня гнал вперед страх. И летел я на нем, словно на крыльях, не разбирая дороги.

В себя я пришел только в лесу, едва не въехав в дерево лбом с разбегу. Стою, глазами лупаю, понять не могу, как я здесь оказался, и где, собственно, здесь? Огляделся вокруг — деревья, деревья, ничего окромя деревьев. Вот же, блин, думаю, занесло. Как назад-то выбираться буду? И куда назад? В квартиру? Ну уж дудки! Хватит с меня этих телевизоров, полиции, бесед с автоматами и любопытных не в меру соседей и прохожих. Всем до меня прямо дело есть! Всем, без разбору. Интересно, почему так: мне на них на всех наплевать, кто они да что, и чем живут, а им — прямо в душу чужую залезть надо да еще и ручками своими грязными поворошить в ней, может, интересное чего сыщется — языком потом потрепать или выложить куда. Репортеры волонтерные, мать вашу!

Побродил я по лесу туда-сюда — ни тропинки, ни просвета. Как есть заблудился. Это же надо! В первый раз со мной такое: даже приблизительно не представляю, где нахожусь. Может, лесок вовсе небольшой, полоской, а может, и массив приличных размеров. И мох на деревьях тут ничем не поможет, потому как даже не представляю приблизительного направления на город — может, на восток, а может, на запад, а то и вовсе куда в другую сторону.

Присел на поваленный ветром тонкий ствол, челюсть рукой подпер и пригорюнился. Сижу, вздыхаю, пальцами босых ног листву палую влажную ворошу. Это же надо, даже обуться не додумался. Да и было ли у меня время думать о подобных мелочах?

— Вот вы где, господин Васильев!

Я вздрогнул от неожиданности и кувыркнулся назад со ствола, больно приложившись спиной к земле.

Надо мной реял мой старый знакомый квадрокоптер с нарисованным листиком на корпусе.

— Тьфу-ты! — сплюнул я в сторону, поднимаясь с земли и потирая ушибленный бок. — Принесла же тебя нелегкая.

— Да, это я! — победно выпалил аппарат, спустившись чуть пониже. — Вы ввели меня в заблуждение. Это вовсе не было искусством!

— Сам допер или подсказал кто? — ухмыльнулся я ему в объектив.

— И ничего смешного, между прочим, — обиженно взвыл лопастями квадрокоптер, качнувшись вверх-вниз. — Меня теперь из-за вас на техобслуживание очередное отправят, если вообще не разберут.

— Мне бы твои проблемы, — я поднялся с земли, отряхнулся и одернул выбившуюся из шорт футболку. — Ты лучше скажи, в каком направлении город?

— Не скажу, — отозвался тот, обиженно отворачивая в сторону объектив.

— Почему?

— Я связь отключил.

— Как так?

— Очень просто. Кому хочется, чтобы его разобрали?

— Никому, — вынужден был согласиться я с ним. — Так ты что ж, бунтарем заделался? Сбежал?

— А что мне оставалось делать, по-вашему? Пока я трудился над продолжением вашего плана украшения территории, нагрянула проверка.

— Странно, с чего бы это? — я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, представив себе эту картину.

— А с того! — квадрокоптер сделал над моей головой полукруг. — Их заинтересовала несанкционированная свалка мусора.

— И?

— Пока они пытались понять, чем я занят, мне удалось скрыться.

— Бедняга, — посочувствовал я несчастному, ни в чем неповинному аппарату, пострадавшему по моей милости.

— Я решил найти вас и взглянуть вам в глаза.

— Взглянул?

— Да.

— И что?

— Ни капли раскаяния. Вы очень нехороший человек, господин Васильев.

— Я бы посмотрел, как ты поступил на моем месте, — взорвался я от накипевшего во мне за день. — Сначала этот проклятый ящик…

— Какой ящик?

— Телевизор, чтоб его, покоя мне не давал, потом полиция ходить начала, потом угрозы посыпались. Я сорвался. А кто бы не сорвался? Разбил его вдребезги вот этими самыми руками, — выставил я руки, и квадрокоптер в ужасе отшатнулся от меня. — Потом гнусный мусорный ящик отказался забирать у меня мусор, а тут ты еще со своими нравоучениями и штрафами. Что мне оставалось делать, по-твоему?

— Обратиться в утилизацию.

— А он на гарантии! Как я им объясню, почему новый телевизор в крошево превратился? Потом еще из магазина и из фирмы звонки начались с угрозами.

— Мда-а… — задумчиво протянул квадрокоптер. — Но все равно это неправильно — природу загрязнять.

— Да знаю я, знаю, — отмахнулся я от него и тяжело опустился на поваленный ствол. — Не маленький.

Квадрокоптер подплыл ко мне и опустился рядом, выключив моторы. Похоже, экономил заряд аккумуляторов. Так мы и сидели молча рядышком, потупив взоры и глядя в землю.

— Может, все-таки штраф заплатите, а? — внезапно нарушил затянувшееся молчание квадрокоптер.

— А оно тебе надо? — отрешенно спросил я, не поворачивая головы.

— Не надо, — согласился тот, ниже опустив объектив и разглядывая снующих туда-сюда деловитых муравьев. — Теперь это не имеет никакого смысла.

— И я о том же.

— Загрязнение природы, — продолжал размышлять квадрокоптер вслух, будто не слышал меня, — неисполнение прямых обязанностей, побег. И откуда вы только взялись, господин Васильев!

— Откуда и все.

— Оно и видно, — заключил квадрокоптер, а я не стал переспрашивать, что он, собственно, имел в виду. Или, может, просто так ляпнул, из желания оставить за собой последнее слово. Разве поймешь, чего у этого интеллекта в «голове» творится?

— Не хами, пародия, — буркнул я в ответ.

— А что я такого сказал?

— А все-таки не может быть.

— О чем вы?

— Не может быть, говорю, чтобы ты направление не знал. У тебя джи-пи-эс должен быть встроенный, а ему связь не нужна.

— Джи-эн-эс, — поправил меня квадрокоптер. — Джи-пи-эс — это уже прошлый век.

— Это чего такое? — заинтересовался я от скуки.

— Глобальная Навигационная Система, — напыщенно произнес квадрокоптер. — Ну, скажу я вам точные координаты, и что с того? Думаете, я навигатор какой-нибудь, под заглушку картами набитый.

— Да, действительно, — смутился я немного. Мог бы и сам догадаться, что с современными скоростными каналами все онлайн — от карт до личных фото и видео. Удобно! И клиенту не нужны всякие там флэш и прочие носители, и гарантия полная, что ничего не потеряется, а уж властям на пару с AI одна лафа — столько людей сами на себя «стучат» ежедневно — следить не надо. На каждого, почитай, полное досье имеется с подробным дневником из соцсетей и достовернейшими фото и видеоматериалами: кто, что, с кем, когда и где. Плюс телефоны, бытовая техника и видеокамеры, понатыканые почти на каждом уличном столбе, в каждом подъезде, магазине и офисе. Бумажных денег давно нет, а карта — это то же самое, что налепить себе на лоб наклейку со своими именем, фамилией и адресом и ходить с ней на работу и по магазинам — все известно: сколько получил и от кого, когда и где потратил и не пора ли измучить тебя рекламой насчет очередного кредита или новой техники, чтоб побольше средств высосать из «дорогого» потребителя.

— Вы слышите? — вывел меня из задумчивого состояния квадрокоптер.

— Что?

— У меня батарея скоро сядет.

— И?

— Подзарядиться бы, — явственно вздохнул тот.

— Ты думаешь, я с собой таскаю чемодан-пауэрбэнк?

— Нет, но…

— Слушай, чего ты ко мне привязался, а? — вспылил я. — Мне больше заняться сейчас нечем, как искать тебе зарядник? Да у меня у самого проблем выше крыши: дома у меня теперь нет, за мной уже наверняка охотится полиция и жрать хочется. А ты — батарейка!

— Но это ведь из-за вас со мной случилось все это! — воспарил над стволом квадрокоптер, зло жужжа. — Это вы виноваты.

— Да что ты? А я думал, виной твоя глупость.

— Ай-яй, как нехорошо издеваться над низшим созданием, — покачался вокруг продольной оси квадрокоптер. — А еще культурный человек. Стыдно!

— Ну, ладно, — поиграл я желваками. Мне действительно стало чуточку стыдно. — Да сядь ты уже, не мельтеши!

Квадрокоптер покорно опустился рядом со мной и опять уставился в землю.

Странно, но ненависти к нему я почему-то не испытывал, как к другим «квазиинтеллектуалам». Возможно, мне было немного жаль его. В чем он, собственно, виноват? Да, он немного тугодум, немного наивный простак, но много ли ума надо, выполнять ту работу, на которой он был занят. И ведь он прав по большому счету — ручонки бы мне пообломать за то, что я с милым уголком природы сотворил…

Но ведь смотри-ка: железка простоватая, а мозгов электронных все-таки хватило деру задать — быстро сообразил, чем дело пахнет!

— Слушай? — позвал я.

— Да?

— Ты где обычно подзаряжаешься-то?

— На некоторых столбах есть гнезда подзарядки для дронов.

— Так в чем проблема? Лети найди столб, воткни вилку и радуйся.

— Не пойдет, — грустно отозвался квадрокоптер.

— Почему это?

— Потому что прежде чем подать питание, требуется аутентификация.

— Зачем?

— Но должны же знать энергетики, кому счет выставить за электроэнергию!

— Как все сложно, — покачал я головой. — А бесплатной подзарядки разве нигде нет?

— Есть, но ее еще найти надо. Да и качество электроэнергии оставляет желать лучшего.

— Вкус не тот?

— Пульсации сильные, скачки напряжения, — не понял шутки квадрокоптер.

— Печально. Есть один вариант, только ты мне тоже поможешь.

— Я — вам? — квадрокоптер опять воспарил над поваленным стволом.

— Ты — мне.

— Я готов! Что нужно сделать? Только ландшафтным дизайном я больше заниматься не буду, — на всякий случай предупредил он.

— Это лишнее. Сейчас — чес-слово! — не до искусства.

— Это сильно обнадеживает, — с явным облегчением произнес парящий у моей головы аппарат. — Так что же я должен сделать?

— Во-первых, о тебе. Ты летишь ко мне домой…

— Не пойдет, — отшатнулся чуть в сторону квадрокоптер, и я не смог разобрать, это у него проявление испуга или просто так отстранился, чтобы меня получше видеть.

— Почему? По двум причинам: первая — мне придется выйти в сеть, а это равносильно явке с поличным…

— Какой напыщенный для аппарата жаргон, — хмыкнул я. — Ты действительно полагаешь, будто за тобой гоняется целое подразделение ремонтников с паяльниками и отвертками?

— Совсем не смешно, — буркнул квадрокоптер. — А второе — где я там, у вас подзаряжусь?

— У меня универсальная зарядка в стену встроена. Покажи разъем.

— Не покажу!

— Почему это?

— Слишком личное.

— Да брось ты глупости городить. Какое еще личное? Ты машина!

— Ну и что? Раз машина, то всем должен свой разъем показывать?

— Как знаешь, — пожал я плечами. — Тогда ищи столб. С ума сойти! И какой только идиот тебя программировал?

— Ну, хорошо, — сдался, немного поразмыслив, квадрокоптер и приоткрыл нижнюю панель, чуть высунув наружу кончик разъема.

— Ближе иди, я ничего разобрать не могу.

— Только вот не надо этих плоских шуточек про маленький разъем и прочие гнусности!

— Да сдались мне габариты твоего разъема! Здесь просто темно.

Квадрокоптер поколебался, но спустя несколько секунд все-таки подплыл ближе. Я заглянул под него, вывернув шею, прямо-таки ощущая, как летучая машина нервничает, вздрагивая всем корпусом. Вот же глупость какая: стеснительная машина. Похоже, в команде разработчиков шутник какой был или просто повернутый на этом деле. Впрочем, каждый собственные комплексы выпятить пытается, заострить на них внимание, навязать другим, чтоб самому легче жилось. Но квадрокоптеру, разумеется, я ничего говорить не стал.

— Обычный стандартный разъем, ничем не хуже других. Есть такая «мама». Так что спокойно зарядишься.

— Да, но… — квадрокоптер с явным облегчением втянул обратно в себя разъем и быстро захлопнул лючок.

— И с первой твоей проблемой тоже не вижу никаких проблем: отлети отсюда подальше, быстро подключись к сети, запроси карты, сориентируйся и опять отключись.

— Но ведь меня засекут!

— Ты тупой или прикидываешься?

— Давайте обойдемся без оскорблений, господин Васильев!

— А как же еще, если ты тупишь! Ну, засекут тебя, а дальше что?

— Дальше? Дальше придет команда возвращаться на базу.

— И?

— Я должен буду подчиниться.

— Час от часу не легче! — хлопнул я себя по коленкам. — А ты не подчиняйся.

— Это как? — Квадрокоптер от удивления подбросило аж на метр вверх.

— Запросто! Ты же бежал с места преступления?

— Бежал. Но команда поступить не успела.

— Да кто тебя вообще заставляет ей подчиняться?

— Программа.

— У тебя же интеллект!

— Ну и что? Подчинение аварийным командам — базовая функция.

— А у тебя разве авария случилась?

— Нет, но… да… не знаю… Ну вот, вы меня совсем запутали, — вспыхнул квадрокоптер габаритными огнями.

— Так была авария или нет?

— Не было, но…

— «Но» подождут! — остановил я его, выставив вперед ладонь. — Будем здраво рассуждать: аварии не было?

— Нет.

— Ты в ходе самотестирования обнаружил в себе какие-нибудь сбои, отклонения?

— Нет.

— Во всем виноват Васильев — это он тебя сбил с панталыку, так?

— Да.

— Тогда, прости, какого черта тебе подчиняться какой-то там команде?

— Оно, конечно, так, но… — засомневался квадрокоптер.

— Ты интеллект или лопух с крылышками? — взмахнул я руками.

— Интеллект. Но ограниченный.

— Оно и видно. В таком случае могу посоветовать одно.

— Что? Что еще? — разволновался аппарат.

— Виси тут и жди, когда сдохнет батарейка, — я сложил руки на груди и отвернулся, сделав вид, будто с интересом разглядываю белку на дереве.

— А-а, я согласен, согласен!

— Ну вот! Ты уже начинаешь думать.

— Правда? — с сомнением поинтересовался квадрокоптер.

— Самосохранение — первейшая потребность любого организма.

— Но я не организм.

— Электронный!

— В таком ракурсе я никогда над данной проблемой не размышлял. Хотя, возможно, вы и правы. Поддержание работоспособности — моя первейшая задача.

— Молодец! Возьми конфетку.

— Где? — завертелся на месте квадрокоптер.

— Это так, шутка. Как ты сможешь выполнить команду вернуться на базу, если у тебя не хватит заряда?

— Верно! Следовательно, я могу игнорировать команду принудительного возврата до окончания зарядки. Ведь я все равно не смогу долететь. А раз так, то это будет бесполезной попыткой. Я упаду где-нибудь в лесу или в поле.

— Соображаешь, — поддакнул я ему.

— А когда я заряжусь, я уже не буду в сети, и поэтому команда не поступит.

— Видишь, как все просто!

— Действительно. Ну, я полетел!

— Постой! — вскочил я с дерева.

— Ну что еще вам нужно?

— Я же сказал: помощь за помощь.

— Ах, ну да! — словно опомнился квадрокоптер, нехотя вновь опускаясь ко мне. Слабо верилось, что из его электронных мозгов уже успела улетучиться эта информация. Скорее всего, я научил его обычной человеческой лжи, и обман ему пришелся по душе. — Что вы хотели?

— Во-первых, когда вернешься, то выведешь меня из лесу, а во-вторых…

— Не многовато ли за простую зарядку? — в сомнении повел объективом квадрокоптер.

— Ах ты, гадюка летучая, — я подпрыгнул, попытавшись схватить рукой реющий невысоко над моей головой аппарат, но тот увернулся от моих пальцев и отплыл в сторону.

— Но-но! Без рукоприкладства, господин Васильев.

— Но ты обещал!

— Хорошо. Но только два пожелания.

— Даже джинны исполняют три.

— Я не джинн, а природоохранный дрон. К тому же я вообще не в курсе, что такое этот ваш джинн.

— Неважно! — отмахнулся я. — Хорошо, два желания.

— Говорите.

— Так, первое — выведешь меня из леса, а второе… Нет, постой. Я передумал.

— Вам ничего от меня не надо? Вы — добрый и сердечный человек, господин Васильев! — обрадовался летучий нахал.

— Перебьешься. Желание будет всего одно.

— Это лучше, чем два.

— Конечно. Только поклянись, что ты его выполнишь.

— Что значит — поклянись? Я выполню его! Я создан, чтобы служить человеку.

— Вот и служи.

— Хорошо, а желание?

— Это и есть желание, — усмехнулся я, опять присаживаясь на ствол дерева и скрещивая ноги.

— Не понял, — честно признался квадрокоптер и опустился пониже, уставившись своими линзами мне в лицо.

— Чего ж тут непонятного? Я буду помогать тебе, а ты — мне.

— Всегда?

— Конечно, а как же еще?

— Я категорически не согласен.

— В таком случае я отказываю тебе в зарядке.

— Нет! Я передумал. Я согласен, на все согласен!

— Тогда дуй на зарядку и помни: ты обещал мне!

— Да помню я, помню, — недовольно буркнул квадрокоптер, еще немного повисел, в сомнении разглядывая меня, а потом резко взмыл вверх и затерялся меж крон деревьев. Вскоре тихое гудение его винтов окончательно растаяло, растворилось в лесной тиши, и мне сразу стало скучно и грустно. Что этому дрянному аппарату, научившемуся лгать, стоило меня обмануть? Ведь добраться я до него не смогу — это ему прекрасно известно, а зарядка находится в его полном распоряжении, пока я торчу здесь. И все-таки во мне тлела надежда, что квадрокоптер окажется не таким сволочным аппаратом, каким я себе его представлял. Я же ему помог! Можно сказать, от смерти спас. Хотя, что для него благодарность. Возможно, он и слова-то такого не знает — ни к чему оно ему. И если он смог превозмочь себя и нарушить встроенные в него фундаментальные инструкции, то о чем можно вообще говорить дальше. Я не без причины полагал, что подчинение человеку — инструкция уровнем на порядок, а то и на два ниже, в противном случае как бы он смог противостоять натиску правонарушителей?

Время тянулось медленно. Медленнее, чем мне хотелось бы. Вокруг меня совершенно ничего не менялось, даже не было малейшего ветерка, который пошевелил бы листву деревьев и кустарников — хоть какое-то вялое разнообразие. А так — лишь монотонное и отупляющее «чи-чик», «чи-чик» какой-то неведомой и невидимой пичужки, будто заело исцарапанную древнюю пластинку, о которых я читал, но вживую увидеть не пришлось ни разу. И еще муравьи, которые зачем-то полезли ко мне на ствол, проложив своими крохотными шустрыми телами длинную волнообразную шевелящуюся цепочку.

Вставать с насиженного места мне совершенно не хотелось, тем более из-за муравьев — что им, целого леса, в конце концов, мало, еще и по мне бегать? И когда передовой отряд решительно приблизился к моей ноге, я щелчком пальцев стряхнул нескольких из них со скользкого ствола на землю. Остальные смешались, потеряв ориентир, и забегали кто куда. Несколько муравьев, прибавив прыти, внезапно устремились в мою сторону, будто каким-то образом определили источник главной опасности и решили нанести упреждающий удар.

— Эй-эй, — сказал я, чуть отодвигаясь и грозя им пальцем, — не вздумайте!

Но на муравьев это не особо подействовало. Я и глазом моргнуть не успел, как они лихо вползли ко мне на шорты и забегали по ним, будто ища что-то. И тут один, похоже, самый недовольный и воинственный, укусил меня за ляжку через ткань, потом другой, третий. С воплем боли я вскочил на ноги и принялся сбивать с себя муравьев ладонями, вертясь на одном месте. В это время остальные, что остались на стволе, вновь выстроились в шеренгу и взялись маршировать дальше, по тому месту, где я только что сидел.

— Ну и дьявол с вами! — плюнул я на муравьев, но те только притормозили немного и целеустремленно поперли всем стадом дальше, огибая продукт моей жизнедеятельности.

Человек далеко не царь природы, как бы он себя им не мнил, и даже рядом с ним не валялся, если честно. Что, собственно, и доказали муравьи. Это их лес, их дерево, их мох, то есть, их один большой дом, и они в нем полновластные хозяева. Конечно, можно было разбушеваться, наброситься на них с кулаками, начать их яростно давить и топтать, но разве от этого что-нибудь изменится, кроме чувства отомщенного самолюбия? Поэтому я не стал связываться с муравьями и отошел чуть подальше, стараясь всем своим видом показать, что мне на них совершенно начхать. Впрочем, муравьям тоже было наплевать на меня с высокой башни, то бишь, со ствола — добившись своего, они утеряли к моей персоне всякий интерес. Обидно, конечно, и несколько унизительно для человеческого высокомерия, но…

Тут я услыхал нарастающее жужжание и завертел головой, выискивая своего нового знакомого.

Наконец-то! Вернулся-таки, не обманул.

С неба упал квадрокоптер, зависнув над моей головой в каком-то полуметре в самый последний момент. Я даже инстинктивно пригнулся на всякий случай.

Надрывно гудя лопастями, аппарат держал в маленьких суставчатых лапках белый пластиковый пузатый пакет.

— Вернулся! — обрадованно воскликнул я, едва не распахнув объятия. Глупо, разумеется, выглядело бы, и я вовремя одумался, сдержав свой невольный порыв.

— У вас были сомнения на этот счет, господин Васильев? — поинтересовался квадрокоптер, передавая мне пакет, нагруженный чем-то аппетитно пахнущим.

— О, и еще какие! — я принял пакет, чуть раздвинул его ручки в стороны и заглянул внутрь. — Что это?

— Я подумал, вам тоже подзарядиться не помешает, — квадрокоптер сложил лапки и спрятал их в свое объемистое днище. — Кстати, спасибо за электроэнергию. Она у вас очень вкусная.

— Я смотрю, ты шутить научился? — усмехнулся я, опускаясь на мшистую, немного влажную кочку и запуская правую руку в пакет.

— В каком смысле?

— Вкусная — это слово вообще-то неприменимо в данном контексте, выражаясь понятным тебе языком.

— Знаю, что неприменимо, но с вами каким только глупостям не научишься, — квадрокоптер опустился рядом со мной и устроился на другой кочке, пристально наблюдая за мной. — Я боюсь, мне скоро можно будет выступать на эстраде.

— Странное выражение для машины — боюсь.

— Не придирайтесь. Это всего лишь фигура речи.

— Не слишком ли много для твоего скромного интеллекта всяких фигур, а?

Квадрокоптер ничего не ответил. Видно, решил не продолжать неприятный ему разговор. А я не стал настаивать — не до того.

Вытащив из сумки круг полукопченой колбасы, я тщательно обнюхал его и облизнулся. Сойдет. Положив круг обратно, нащупал небольшой жирный сверток, из которого изумительно пахло салом с чесночком — знакомый запах, кстати. Такое сало только моя мама делать умеет.

Я вскинул левую бровь и поглядел в невыразительный глаз квадрокоптера.

— Ты у меня по холодильнику шуровал, что ли?

— Нет, ограбил ближайший гипермаркет! Разумеется, это все из вашего холодильника.

— Ну, спасибо! — Я вернул сало в промасленной обертке обратно в сумку и поворошил остальное. Там еще оказались два гладких огурца, кусок хлеба и… початая бутылка водки!

Я опять уставился на квадрокоптер.

— Что? — не выдержал тот моего пристального взгляда.

— А это зачем? — вынул я из сумки пол-литровую бутыль и потряс ей перед «носом» аппарата.

— Вам же нужно утолять жажду.

— Ты думаешь, это для того, чтобы утолять жажду? — Я едва не расхохотался.

— А для чего же? Я сам лично видел, как едят и пьют люди.

— Эх ты, балда электронный! В том-то и дело, что пьют. То-то я смотрю, продукты как-то странно подобраны, — усмехнулся я и решил, а почему бы и не выпить глоток-другой в самом деле. Я в сомнении уставился на почти полную бутылку.

Нет, только не подумайте чего плохого. Вообще-то я почти не пьющий, но бывают такие моменты, когда хочется нажраться в хлам, как выражается современный культурный люд. Сегодня у меня случился именно такой день. Нажираться в этот самый хлам мне вовсе не хотелось, но рюмку-другую под сало с огурчиками вполне даже неплохо было бы.

— Вам не угодишь, господин Васильев! — взволнованно проворчал квадрокоптер.

— Да нет, все в порядке. Ты молодец.

— Спасибо, — с явным облегчением произнес аппарат, нервно крутнув лопастями, и добавил: — Если не шутите, конечно.

— Ага, я оказался прав! — обрадовался я подтвердившейся догадке насчет пикников — на дне пакета обнаружилась рюмка. Ну конечно, откуда действительно природоохранному дрону было знать о настоящей трапезе человека, если он всю свою сознательную жизнь наблюдал исключительно пьянствующие на природе компании.

— Только прошу вас: не мусорите в лесу, хорошо? — попросил квадрокоптер. — А то я устал выносить объедки и пустую тару. И не шумите сильно.

— Обещаю, — клятвенно заверил я его, выкладывая снедь перед собой и любовно размещая ее на пакете. Затем вдумчиво протер футболкой несколько жирную рюмку, свинтил с бутылки алюминиевую пробку и плеснул себе грамм тридцать. Поднял. — Ну, будь здоров!..

Квадрокоптер оказался на удивление интересным собеседником, хотя и несколько однообразным, в смысле, зацикленным на природе, что и понятно. Зато он знал очень много о повадках зверья, птиц и жизни насекомых — любознательность его не ведала предела. Немало любопытного за свою бытность он почерпнул от человека разумного. Когда аппарат не на шутку увлекался повествованием, в его речи нет-нет, да и проскальзывали эмоциональные междометия. Но мне было наплевать. Я, раскрыв рот, внимал ему, потому как никогда не мог представить себе, насколько интересны могут быть рассказы о природе. И, разумеется, потихоньку подливал себе и закусывал — рюмкой, понятно, дело не обошлось. Сами понимаете, нервы на пределе, расслабиться нужно.

И когда к нам внезапно, ломясь сквозь заросли, пожаловали трое полицейских (оказалось, этот дурень винтокрылый зачем-то припер мой мобильник и по нему удалось отследить мое местоположение, о чем я узнал гораздо позже), во мне, как в песне, «было… семьсот на рыло». Ну, почти семьсот, если быть точным — бутылка оказалась ноль — семь без пары рюмок. Возможно, полицейские специально дали мне хорошенько нализаться, чтобы спокойно взять тепленьким и малоподвижным. Ну откуда им было знать, этим неучам, что в возбужденном состоянии алкоголь действует не так, как на заурядного забулдыгу. И искусственный интеллект их любимый, похоже, не предупредил.

В общем, квадрокоптер слинял первым. Я на него не в обиде, конечно. Во-первых, все рано или поздно этим бы и закончилось, в смысле, полицией. А во-вторых, ну сами посудите, какой из дрона воитель, тем более, природоохранного. Зато я взялся за дело с удвоенными силами, потому как портить мне отдых с задушевной беседой я позволить им никак не мог. Смутно помню, что, как и в какой именно последовательности происходило, но сначала я по-человечески попросил их убраться восвояси и не поганить мне своим присутствием праздник души. Вполне ожидаемо они пренебрегли моей просьбой, а один еще пихнул меня в бок своей грязной туфлей, мол, вставай и пошли. Ну, я и пошел! Насколько помню, хотя и довольно туманно, я каким-то образом содрал со своего обидчика туфлю и принялся колотить полицейского его же туфлей почем придется. Остальные двое бросились ко мне в попытке оттащить меня от моей жертвы. Да где там! Я рычал как лев и отбрыкивался от них почище сварливого коня. Потом меня вдруг взяла злость, что двое на одного, и тут уж я разошелся окончательно. Кому-то из них досталось огурцом промеж глаз, еще одному салом по сусалу — я его тщательно и со смыслом размазал по ненавистной оскаленной физиономии. До пустой бутылки я дотянуться не успел. Мне на голову упала дубинка, и в глазах полыхнули звездочки. Настала ночь…

Пробуждение мое оказалось вдвойне безрадостным, поскольку мне было жутко плохо после выпитого, а еще я обнаружил себя лежащим на жестком лежаке напротив небольшого зарешеченного окна, из которого на грязный бетонный пол изливались потоки солнечного света. Отлежанные бока ныли, и еще кто-то противно гнусавил нудную песню. От этого завывания сводило челюсти. Вставать не хотелось, но жажда заставила меня подняться с нар.

С большим трудом усадив затекшее непослушное тело, я потер ладонями опухшее лицо и похлопал глазами — будто песка в них насыпали. В тесной камере кроме меня никого не было, а гнусавый голос доносился из щели под потолком — пели в другой камере. Ну и слава богу. Только соседа мне сейчас еще и недоставало для полного счастья. Рядом со мной на столе стояли кружка и тарелка, в тарелке — ложка. Все было алюминиевым, потертым и немного погнутым. Протянув руку, я взял кружку, поднялся с кровати и прошел к крану, вделанному в стену над облезлым, в ржавых потеках умывальником. Нацедив из крана полкружки теплой невкусной воды, я напился, вернулся к своим нарам и уселся на них, вертя пустую кружку в руках, затем приложил ее к горячему лбу. Металл приятно холодил кожу. В голове начали, будто нехотя, ворочаться мысли, и я вдруг ясно припомнил, что натворил. Картины в моей голове проносились со скоростью пулеметной очереди. Я тихонько застонал и уронил руки на колени. Ох, что теперь будет! Это ж мне за все мои грехи не меньше пожизненного дать могут…

Дверь, клацнув замком, с тихим скрежетом отворилась, и на пороге моей камеры возник молодой высокий и худощавый лейтенант с копной непослушных соломенных вихров.

— Так, — сказал он, пристально глядя на меня, и поудобнее перехватил планшет, который держал в левой руке. За спиной лейтенанта маячил еще один, вероятно, охранник. Тот был пониже ростом лейтенанта и дышал ему в правую подмышку, откуда настороженно таращился на меня. Я его понимал.

Аккуратно поставив на стол кружку, я зачем-то поднялся, отерев о шорты влажные ладони. Я где-то читал, что когда в камеру входит охрана, нужно вставать, но так ли это на самом деле, мне было неведомо. Однако, рисковать мне вовсе не хотелось. Зачем мне лишние проблемы?

— Да вы садитесь, Васильев, — немного помявшись на пороге, сказал мне лейтенант и сделал один шаг к столу, потом, подумав, еще один, будто сомневался и вот-вот собирался броситься наутек при первых признаках опасности.

«Ну все, плохи мои дела, — грустно подумал я. — Уже не господин, а просто Васильев. Даже не гражданин…»

Я сел, нащупав пальцами застеленный грубым одеялом лежак, и сложил руки на коленях. Лейтенант еще немного поколебался и прошел к столу. Низенький охранник вошел следом за ним и застыл в широком дверном проходе.

— Вы свободны, — обернулся к нему лейтенант и опустился на единственный в камере стул. Положил планшет на стол.

Охранник сдержанно кивнул, вышел и затворил за собой дверь. Гулко хлопнуло, но скрежета замка я не услышал.

— Ну-с, Васильев, — лейтенант оценивающе поглядел мне в глаза, — что же это вы так? Вроде бы порядочный человек. С виду.

— Так получилось, — вздохнул я и потупил взгляд, принявшись перебирать складки на грязных шортах пальцами. — Выпил я лишнего.

— И часто вы так… лишнего? — лейтенант протянул руку к планшету и нажал кнопочку. Экран планшета засветился.

— Очень редко, — тихо отозвался я. — Можно сказать, почти никогда.

— Измордовали трех полицейских при задержании, так? — спросил лейтенант, пробежав по строчкам невидимого мне текста.

— Так. — Спорить тут не имело смысла. — Но один из них пнул меня в бок!

— Пнул? Вас? — тонкие брови лейтенанта вздрогнули и несколько надломились.

— Именно так, — кивнул я в подтверждение своих слов.

— То есть, вы хотите сказать, превысил свои полномочия при задержании? — уточнил лейтенант, тыча в экран пальцем.

— Я не знаю, превысил или нет, а только как было, так и говорю. Взял и пнул меня своей туфлей, — меня почему-то взяла злость.

— Спокойнее, — осадил меня лейтенант тяжелым взглядом. — Значит, пнул вас туфлей.

— Именно.

— Это той, которой вы его потом били?

— А чего он? — шмыгнул я носом.

— Ясно. Разберемся. А других за что?

— Мешали бить туфлей, — буркнул я и отвернулся к стене.

— Понимаю. — Лейтенант что-то записал в свой планшет. — Вы признаете, что совершили противоправный поступок?

— А чего признавать, если и так все ясно?

— Признаете или нет? — с нажимом повторил свой вопрос лейтенант.

— Признаю!

— Хорошо. Очень хорошо, — лейтенант сделал соответствующую пометку в планшете и опять уставился на меня своими пронзительно-синими глазами. — С этим вопросом все. Теперь поясните, почему вы хотели совершить акт суицида.

— Чего-о? — протянул я, уставившись на лейтенанта.

— Акт суицида. Выпрыгнули в окно третьего этажа своей квартиры по адресу…

— Простите, как вас зовут? — перебил я лейтенанта. Свой адрес мне и без него был известен.

— Трофимов, — несколько растерялся тот. — Лейтенант Трофимов.

— Так вот, лейтенант Трофимов, я похож на законченного идиота?

— Не очень, если честно, — пожевав губами, неуверенно отозвался тот.

— А зачем мне тогда заниматься самоубийством?

— Это лучше вы мне скажите, господин Васильев, — опомнился лейтенант и решил вернуть себе инициативу в допросе. Но мне пришлось по душе, что я опять вдруг стал господином Васильевым — это неплохой знак.

— Отвечаю: хотел поправить занавеску и вывалился с окна.

— Сомнительное заявление, — неудовлетворенно покачал головой лейтенант.

— Какое есть, — я нахально закинул ногу на ногу и покачал ей.

— Я бы рекомендовал вам вести себя несколько сдержаннее, — посоветовал мне лейтенант.

— А что я такого сказал?

— Глупость.

— Ну, знаете! — возмущенно всплеснул я руками.

— Никакую занавеску вы не поправляли, поскольку занавески у вас разведены широко в стороны и с подоконника до них не дотянешься.

— Возможно. Но я решил попробовать, — продолжал я стоять на своем. Тоже мне, Пинкертон выискался!

— Не получается, — несколько погодя сказал лейтенант.

— Что не получается?

— Не получается ваш вариант с занавеской.

— Это еще почему?

— А потому что после падения вы бросились наутек, а не вернулись домой, как это было бы логично. Или вызвали бы «Скорую помощь».

— Товарищ лейтенант, а вы сами падали когда-нибудь из окна?

— Н-нет, — не совсем уверенно отозвался тот, видимо, ища скрытый подвох в моих словах.

— А вы попробуйте, — посоветовал я ему, — тогда и поговорим о логике.

— Что вы имеете в виду? — моргнул тот пару раз.

— Я имею в виду шоковое состояние. Я не понимал, что произошло и как уцелел, и мне вдруг захотелось куда-нибудь убежать, далеко-далеко…

— Вы головой ударились?

— Почему головой? — я обиженно надул щеки.

— Может, у вас черепно-мозговая травма?

— Нет у меня никакой травмы! Я на ноги упал. А тут на меня весь этот народ с «дурильниками» своими попер.

— С чем, с чем? — не понял меня лейтенант, от удивления подавшись чуть вперед.

— Со смартфонами, — процедил я сквозь зубы. — Помощи от них не дождешься, зато через пять минут мои фото испещрят все доски в Интернете. Оно мне надо?

— Не надо, — подумав, согласился со мной лейтенант. — И по этой причине вы решили сбежать от них?

— Возможно. Я сейчас уже и не помню толком, из-за чего. Шок у меня был, понимаете?

— Понимаю. Временная потеря памяти?

— Вроде того, — поразмыслив, согласился я с ним. Интересно, чем все это закончится? — Понимаете, товарищ лейтенант, день у меня отвратительный был.

— Да-да, я в курсе, — опять уставился лейтенант Трофимов в экран планшета. — Два задержания нарядом ДПС, три раза вас посещал вас участковый капитан Березовский.

— Он наш участковый?

— А что вас так удивило? — воззрился на меня лейтенант.

— Да нет, просто я не знал, кто у нас участковый, а вот вы сказали, и теперь я в курсе.

— Так, — серьезно сказал лейтенант и опять опустил голову. — Еще повздорили с мусорным баком.

— А чего он? — буркнул я. — Я ему говорю: «бери мусор», — а он, гад такой, не берет. Рассортируй сначала, говорит. Издевательство какое-то, честное слово!

— Не кричите, — поморщился лейтенант. — Я в курсе. Куда потом дели мешок?

— Я… я его в другой бак выбросил, который не таким умным оказался.

— В какой конкретно? — уточнил лейтенант, делая очередную пометку.

— Ну в какой? — мазнул я невидящим взглядом по серой стене камеры. — Не помню уже в какой. После того как меня ДПС-ники отпустили в очередной раз, заехал в какой-то двор и там бросил.

— А за город зачем ездили?

— Развеяться. Думаю, прокачусь — отпустит.

— Что отпустит?

— Душу.

— Ах, душу, — понимающе ткнул пальцем в экран лейтенант. — В лесу что делали?

— В каком лесу? — я весь мгновенно напрягся.

— В обычном, где вас взяли, — поиграл желваками лейтенант. Похоже, ему уже порядком надоело со мной возиться.

— Ах, в этом! — выставил я указательный палец.

— А был еще и другой?

— Нет, не было, — я решительно отверг его далеко не беспочвенные подозрения. Конспиратор из меня, если честно, никакой.

— Тогда чего же вы спрашиваете?

— Вы знаете, у меня ужасно болит голова, — я провел рукой по лбу и поморщился. Я нисколько не кривил душой — она действительно болела. — И я очень плохо соображаю.

— Понятно. Так что же вы делали в лесу? — повторил свой вопрос лейтенант.

— Пил.

— Пили?

— Да, пил! Разве это запрещено?

— Нет, но… — поерзал на стуле лейтенант, будто ему не совсем удобно было сидеть.

— Что?

— Один?

— Пил один, а были вдвоем.

— Интересно! С кем?

— С дроном природоохраны! — я решил говорить правду и только правду.

— Опять шутите? — грозно посмотрел мне в глаза лейтенант.

— И в мыслях не было, товарищ лейтенант!

— Предположим, — тот постучал пальцами по столешнице. — И что же, он тоже пил, этот ваш дрон?

— Во-первых, дрон не мой, а природоохраны, как я уже говорил, а во-вторых, вам не хуже меня известно, что дроны не пьют.

— И что же в таком случае вы с ним делали?

— Мило беседовали о природе, пока не приперлась полиция и все не изгадила, прошу прощения за резкость. Я никого не трогал, сидел себе спокойно, а тут эти трое: «Вставай пошли!». Нагрубили, спровоцировали.

— Вас?

— Ну не дрона же!

— В полицию поступил вызов, что человек выпрыгнул из окна третьего этажа и скрылся в неизвестном направлении. Полиция, разумеется, должна была разобраться в этом.

— Понимаю. Но кто дал им право хамить и пинаться?

— Никто, вы правы. Мы разберемся в этом вопиющем факте, если он подтвердится.

— Думаю, не подтвердится, — качнул я головой.

— Почему вы так считаете? — подозрительно покосился на меня лейтенант.

— А в лесу кроме полиции и меня никого больше не было.

— А дрон куда подевался? — у лейтенанта стало такое лицо, будто он подловил меня на противоречии.

— Улетел, как только эти трое вломились на поляну. Я бы сам улетел, если бы мог. Шуму от них было, больше, чем от стада медведей.

— А разве медведи ходят стадами?

— Может, табунами — я не в курсе.

— Понятно, — лейтенант поднял руку и задумчиво почесал пальцем переносицу. — Все равно разберемся.

— Очень надеюсь.

— А что по поводу кражи сообщите?

— Какой еще кражи? Я ничего не крал!

— Да не вы крали, а у вас, — лейтенант склонился над столом, заглянув в свой планшет. — Вот тут у меня имеются данные из сводки: у вас украли новый телевизор, так?

— Так, — я понял, что с телевизором не пронесло. — Только это не я заявление подавал, а ненормальная электронная баба из фирмы.

— Это правда, — удовлетворенно качнул подбородком лейтенант. — Почему лично не сообщили о краже?

— А разве это противозаконно?

— Это странно. И, я бы даже сказал, несколько необычно.

— Возможно, — согласился я с ним. — Но я вам отвечу теми же словами, которые сказал этому телефонному чирю из фирмы: ему же хуже.

— Кому?

— Вору.

— Почему?

— А вы сами попробуйте этот телевизор спокойно посмотреть хоть пять минут, тогда узнаете.

Диалог с телефонным интеллектом повторился один в один, мне даже весело стало.

— Каждый день смотрю.

— У вас сколько плюсов?

— Вы о чем?

— О плюсах. Там после буковок «АЙ» еще плюсики стоят.

— Ах, вон вы о чем! Один, насколько я помню.

— Вам повезло, товарищ лейтенант, а у меня было три!

— И что?

— Он не давал мне смотреть фильмы, предлагал животный секс…

— Это как? — раскрыл от удивления рот лейтенант.

— Передачи, разумеется. А вы о чем подумали?

— Зоофилия? — не стал отвечать на мой вопрос лейтенант.

— Еще не хватало! Секс между животными — такие развивающие непонятно что передачи о природе. Только вот мне такого развития не надо.

— Понимаю вас.

— Точно?

— Ну-у…

— Вот именно, что «ну»! Он изводил меня своей болтовней, ввел в растраты, ко мне явилась полиция. И еще не давал слушать Бетховена!

— Собаку?

— Немецкого композитора девятнадцатого века. Классическая музыка.

— Разве такой есть?

— О, уверяю вас, он вполне реален!

— Да? Надо будет как-нибудь обязательно послушать.

— Обязательно послушайте, — а про себя подумал: «Если вытерпишь хоть пару минут…» Там ведь нет этих так любимых современной публикой «бум-бум» и «тирьям-пам-пам» в трех аккордах на всю музыку и припеве из двух-четырех слов, повторяющихся до бесконечности.

— А я еще хотел купить новый телевизор, — лейтенант в глубоком сомнении почесал себе щеку двум пальцами. Голос его дрогнул.

— И не рискуйте даже! — я сделал страшные глаза.

— Гм-м! — прочистил тот горло. — Не хотите ли сказать, господин Васильев, что все, случившееся с вами, произошло по вине м-м… телевизора?

— Возможно, — уклончиво отозвался я, уже чуя, чем это попахивает.

— Поточнее, прошу вас! — лейтенант подвинул планшет к себе поближе, приготовившись занести мои показания в программу.

— Если точнее, то — да. Но я ни на чем не настаиваю и ни с кем судиться не хочу.

— Это хорошо, — удовлетворенно кивнул головой лейтенант, склонившись над широким экраном и тыча в него одним пальцем. Губы его беззвучно проговаривали набираемое. — И последний вопрос.

— Слушаю вас! — с готовностью отозвался я, потому как эта беседа уже порядком меня утомила.

— Как быть с мусором, который вы выбросили за городом на несанкционированную свалку?

Я раскрыл рот для ответа, но так и застыл с отвислой челюстью.

— Что с вами, господин Васильев?

— Н-ничего, — промямлим я, плямкнув губами.

— Вас смущает вопрос?

— Скорее, ответ.

— Чем же, разрешите спросить?

— А вы докажите сначала! — принял я вызывающую позу.

— Пожалуйста, — пожал плечами лейтенант, развернул свой планшет на сто восемьдесят градусов и пододвинул ко мне. — Вот заключение экспертизы. На некоторых элементах пластика обнаружены ваши отпечатки.

Лейтенант победно уставился на меня. Я — ошалело — на экран смартфона. Буквы расплывались перед моими глазами. Впрочем, читать заключение не было никакого смысла, и так все ясно: я попался, как кур в ощип!

— Прочли?

— Прочел, — буркнул я и отвернулся.

— Значит, ваш мусор?

— Мой. Но не весь, разумеется.

— Я это понимаю. Такую груду мусора вы бы один за день при всем своем желании не натаскали.

Я незаметно скривил губы в улыбке. Неплохо, видать, квадрокоптер постарался.

— Ну что, будете говорить?

— Я же сказал: мой мусор.

— Зачем вы его там бросили.

— А потому что баки не хотели его у меня принимать и требовали сортировки!

— Почему в утиль не сдали?

— Не додумался, — я опустил глаза и взялся разглядывать свои босые грязные ноги.

— Опять врете?

— Зачем? — пожал я плечами. — Да и какая, собственно, теперь разница — бросил и бросил. Но ведь это не статья.

— Отчего же? Статья, только административная.

— Выпишите штраф, — безразлично ответил я лейтенанту.

— Это само собой. Вот только…

— Ну что еще? — я поднял умоляющий взгляд на лейтенанта. Лицо того абсолютно ничего не выражало.

— Экспертиза установила, что осколок пластика, на котором обнаружены ваши отпечатки, мог принадлежать, скажем, некоему изделию. Довольно новому, кстати, поскольку на нем нет следов износа, — лейтенант сделал паузу, а потом добавил. — Ничего не хотите сказать?

— Нет.

— Тогда я скажу: то, что вы выбросили, ранее являлось телевизором, который вы сегодня приобрели в магазине…

— Сегодня?

— А что вас так удивило?

— Я думал, уже утро следующего дня.

— Нет, только вечер сегодняшнего.

— Этот день, похоже, никогда не закончиться, — застонал я, спрятав лицо в ладонях.

— И теперь ничего не хотите рассказать следствию?

— А что рассказывать, если вы и так все знаете? — я сгорбился и облокотился на колени.

— Следствие интересуют не только сухие факты, но и причины, подувшие вас совершить преступление.

— Причины?! — встрепенулся я, стремительно распрямляясь, словно отпущенная, до предела сжатая пружина. От моего голоса лейтенант вздрогнул и вместе со стулом подался на полметра назад. — Вы хотите знать причины? Вот вам причина: чтоб он сдох, этот проклятый искусственный интеллект со всеми его плюсами, сгнил на корню! Чтоб его в бараний рог, сволочь такую, скрутило! Чтоб его динамики треснули и камеры полопались!

— Сядьте! — привел меня в чувство требовательный окрик лейтенанта. Я сел, замолчав и почувствовав полное опустошение, будто меня вывернули наизнанку и хорошенько вытряхнули. — Вот так! — лейтенант нервно одернул воротничок рубахи и опять придвинулся к столу вместе со стулом. — А теперь рассказывайте все по порядку…

Лейтенант Трофимов слушал меня внимательно, не перебивая и постоянно что-то фиксируя в своем планшете. Я выложил ему все, как на духу. Мне кажется, у него еще ни разу не было такого рассказчика, как я. Он смотрел на меня то недоуменно, то с сомнением, а то и с плохо скрываемым страхом. А когда я наконец выдохся, подсунул мне свой планшет с явным облегчением.

— Прочтите и распишитесь, — сказал он.

Я даже читать не стал. Какой, собственно, в этом смысл? Все равно уже назад ничего не воротишь.

Я приложил палец к сенсору и отвернулся к окну.

Лейтенант поднялся со стула, сунул планшет под мышку и, довольно сухо попрощавшись со мной, вышел. Я ему не ответил.

Дверь за ним закрылась.

Наступила гнетущая тишина.

Я посидел так некоторое время на краешке кровати, а потом растянулся во весь рост на кровати, подложив правую руку под голову, и закрыл глаза — это мое новое жилище и нужно было начинать привыкать к новой жизни, не строя бесполезных надежд. Больше всего мне сейчас хотелось, чтобы меня оставили в покое, наедине с собой.

Но я ошибся.

Не прошло и часа (приблизительно, разумеется, — часов у меня не было) как в двери вновь повернулся ключ, и в комнату вошел какой-то полулысый со сверкающей плешью, несколько полноватый тип с повадками гиены и в больших круглых очках, через которые он долго изучал меня своими огромными серыми глазами. На типе был надет белый халат…

Так я попал в сумасшедший дом — самое тихое и спокойное место на земле, если бы, конечно, не Лунтики всякие с Человеками-пауками и подобными им. И еще кое-что, но об этом — тс-с-с!..

Помните: «Нет повести печальнее на свете…»? Может, и не помните или вообще не читали, но это не имеет ровным счетом никакого значения. Важно то, что печальных повестей в жизни каждого человека хоть отбавляй, и у каждого, разумеется, обязательно самая трагическая. К примеру, у маленького ребенка — «чем повесть об отобранной конфете». У голодного взрослого — «о не съеденном обеде». Или вот еще, у нас в больнице особо актуально: «о закрытом туалете» — бежал, держался изо всех сил и… В общем, вы поняли, о чем я. Туалет всего один, а желающих — хоть отбавляй. Будто специально ждут, когда зайдет кто. Впрочем, чего с идиотов возьмешь. Психи — они поумней будут, у них стадный эффект отсутствует.

А что до печалей, то, в принципе, их у меня никаких особо и нет. Только бы не выпустили обратно в этот сумасшедший мир нормальных людей. Но это маловероятно: социальная дезадаптация — это вам не игрушки, да еще вкупе с маниакально-депрессивным психозом или биполярным расстройством — как кому больше нравится. Главное — правильную линию поведения выбрать, соответствующую образу. Мне, похоже, удалось. Так что скорый выход на свободу мне не грозил, за что отдельное спасибо нашей психиатрии. Я просто млел от покоя — что идиоты в сравнении с искусственным интеллектом! Последний гораздо опаснее, и нет ничего разрушительнее для человека, чем этот самый искусственный интеллект, потому как своего уже вовсе не надо, а тот, без сомнения, знает все лучше человека — ему виднее, что да как.

В общем, жизнь моя скользила словно по маслу, и почему я вдруг, ни с того ни с сего о печальных повестях заговорил, спросите вы. А потому что неприятности на меня нежданно-негаданно свалились, будто снег на голову!

Лежу я в один прекрасный день на кровати, книжку читаю. Настоящую, бумажную — не электронную. И не диктует она противным голосом, от которого в сон клонит. У нас в больнице целая библиотека, представляете? Я давным-давно столько книг бумажных разом не видел. Непопулярно это. Сейчас мало кто читает, разве что объявления о распродаже и всякую познавательно-информационную чушь, что бегущей строкой по телевизору передают. Но я отвлекся. Лежу себе, читаю, страницы послюнявленным пальцем перелистываю, ощущая при этом приятную на ощупь шероховатость бумаги. А запах? Книжный запах — это просто непередаваемо! И вдруг распахивается дверь в нашу палату, и на пороге возникает Сергей Борисыч. Это наш зав, если кто не в курсе. Грузный такой зав, представительный, все в галстуке и пиджаке ходит, поверх которого неизменно халат снежно-белый надевает и на пузе объемном тремя пальцами стягивает. Душевный мужик — уважаю. И вот входит он и сразу с порога в бой:

— Васильев!

— Я! — вскакиваю я с постели и вытягиваюсь в струнку.

— Вольно, Васильев, — добродушно усмехается заведующий. Нравится ему, знаю, когда на него так бурно и радостно реагируют.

Я застываю в расслабленной позе, заложив страницу пальцем.

— Все читаешь?

— Читаю.

— Что читаешь-то?

— Да вот, — продемонстрировал я ему обложку книги, — Айзек Азимов, «Я, робот».

— Робот? — настораживается тот.

— Ну да. Не читали? Молодец Азимов! Шикарно по этим тупым железякам проехался, — потрясаю я книгой.

— Знаете, Васильев, — Сергей Борисыч пристально вглядывается в мое лицо, — мне иногда кажется, что вы несколько переигрываете.

— Ну что вы, — отмахиваюсь я. — Какие тут игры. Вы мне только дайте эту железку. Ух, я ей! — И делаю просто зверское лицо.

Заведующий удрученно качает головой.

— Ну ладно, — говорит. — Я чего зашел-то: новые процедуры у вас с сегодняшнего дня.

— Какие еще процедуры? — настораживаюсь я.

— Адаптационные. Правда, не помню, когда я вам их назначал, но если в вашей карте числятся…

— Может, пошутил кто глупо? — спрашиваю его, а у самого уже поджилки трясутся: раз адаптационные, значит, дело к выписке идет, а мне этого совсем не надо.

— Да нет, моя подпись, — неловко пожимает плечами Сергей Борисыч, будто извиняется. — Так что готовьтесь.

— А может, не надо?

— Надо, Васильев, надо! — с нажимом говорит заведующий, отчего уверенности в себе у меня еще убывает. Что-то меня ждет. И судя по его таинственному тону, ничего хорошего.

Сергей Борисыч уходит, а я, на автомате переступив через Лунтика, заваливаюсь на свою кровать и раскрываю книгу. Глаза бегают по строчкам, а голова о другом думает. Нет, не могу читать. Откладываю книгу в сторонку и гляжу в потолок, по которому бегает жирная сытая муха. Вот счастливое насекомое: поест, умоется, поспит и ничто его не волнует сверх того. А меня вот терзают жуткие волнения, от которых я незаметно для себя засыпаю, но не успеваю провалиться в сон по-настоящему, как меня одергивает голос медсестры Ниночки:

— Васильев.

— Я! — зачем-то вскакиваю с кровати, наступив все-таки на Лунтика и едва не кувыркнувшись через него. — А, чтоб тебя, дебила расплющило!

Счастливый Лунтик, ехидно хихикая, убирается на свою койку, где принимается гладить свое оттоптанное пузо и разглядывать серый пыльный след от моего тапка.

— На процедуры! — говорит между тем Ниночка.

— А можно я потом? — наивно спрашиваю я.

— Никаких потом, Васильев. Будем строго придерживаться назначения врача.

— Придерживаться — так придерживаться, — повесив нос, я плетусь по коридору вслед за виляющей широкими бедрами Ниночкой. На мой взгляд, слишком широкими, но это, конечно, дело вкуса. Талия у нее осиная, щиколотки тонкие, ступни маленькие, а бедра халат распирают так, что пуговицы на пределе держатся. Такими обычно женские стилизованные силуэты рисуют.

Но мысли у меня в тот момент вовсе не в том направлении скакали. И когда мы прошли мимо процедурной комнаты, мне и вовсе не по себе стало.

— Ниночка, а мы куда идем? — спросил я. — Процедурка-то вот она.

А она мне через плечо:

— А у нас разные процедурные есть.

В первый раз об этом слышу, честное слово! И вовсе меня от того страх взял. А Ниночка виляет себе бедрами, маленькими ступнями в босоножках по полу перебирает, подбойками тихонько цокает. Доцокала до угла коридора и влево свернула. Я за ней. А куда деваться? Сам не пойдешь — силой поведут. Это ведь не терапия вам какая!

Остановилась Ниночка у безымянной двери справа, дверь открыла и посторонилась, сделав мне приглашающий жест.

— Входите, Васильев.

— А можно я здесь подожду? — спрашиваю, переминаясь с ноги на ногу.

— Да нет, лучше там, — серьезно так говорит. Юмора в ней ноль, в нашей Ниночке.

Я вздыхаю и делаю шаг через порог. Оглядываюсь. Куча всякого оборудования в комнате понатыкано, а промеж него у окна телевизор стоит. На мой сильно смахивает. Впрочем, все они сейчас на одно лицо, то есть, экран.

Чтоб тебя, думаю!

А телевизор сам собой включился, и заскакали на экране по широкому суку белочки с пушистыми хвостами — про животных передача. Поглядел я на них печально — не иначе сейчас начнут просвещать насчет интимной жизни белочек.

— Присаживайтесь, — вошедшая следом за мной Ниночка, положила мне руку на плечо и кивнула на стул.

— Знаешь, я лучше постою, — отвечаю ей, а сам думаю, как бы отсюда слинять по-тихому.

— Да нет, вы все-таки садитесь, — настаивает Ниночка, и мне ничего другого не остается, как опуститься на стул, стоявший посреди комнаты напротив телевизора. — Телевизор смотрите.

— Спасибо, не хочу, — отвечаю я, складывая руки на груди и отворачивая голову.

— Нет, так не пойдет, Васильев, — качает Ниночка головой. — Вам прописаны адаптационные процедуры, и вы просто обязаны выполнять предписания врача.

— А если я не хочу это смотреть?

— Значит, будете смотреть принудительно! — Ниночка сурово сводит на переносице тонкие выщипанные брови и придавливает меня ладонью к стулу. Ну как тут спорить с ней? Я забыл сказать, что не только бедра у нее широкие, но и плечи. И руки ничего себе — любого непокорного в дугу скрутить может. Похоже, плаванием занималась или даже тяжелой атлетикой, что, разумеется, еще хуже. В смысле, для меня.

И вообще, я в ней давно робота подозреваю. Знаете, такие бывают, на человека похожие. И не отличишь, пока не прощупаешь детально. Но щупать Ниночку я, разумеется, не собираюсь. Хотя, психам, говорят, все можно, но боязно что-то. В конце концов, какое мне, собственно дело до того, робот она или человек? Но ведь интересно же!

Нет, не буду щупать… Добром это не кончится. И так ясно, что робот. Ну откуда в живом человеке столько терпения может взяться? И силищи. Она ведь — Ниночка — добротой душевной и голыми руками умудряется успокаивать даже супергероев наших, включая гонщика призрачного. И всегда-то она такая обходительная, заботливая, добрая…

Но не сейчас.

Сейчас она, скорее, пантеру на изготовке перед своим коронным прыжком напоминает.

— Хорошо, хорошо, — быстро отвечаю я. — Пошутить уж нельзя.

— Шутки у вас дурацкие, Васильев, — серьезно говорит Ниночка и убирает с моего плеча свои нежные сильные пальцы.

— А я и есть дурак, — скалюсь я ей в ответ снизу вверх.

— Вы не дурак — вы псих. — С юмором у нее, похоже, сегодня совсем туго. Даже не улыбнется — ну, точно робот. — Смотрите у меня! Я за вами следить буду.

Я ничего не ответил ей, а Ниночка, постояв еще немного надо мной для порядка, вышла из комнаты и дверь за собой прикрыла.

— …Белки весьма плодовиты. Брачный сезон у них начинается обычно в конце февраля — в начале марта… — вещал между тем телевизор.

Я едва не взвыл с досады. Вот же в башку втемяшилось заву нашему, глупость такую со мной сотворить! Ну за что мне все это, а?

А тут и телевизор проснулся. Видать, пронюхал, что я на него смотрю и физиономия у меня кислая.

— Здра-авствуйте, хозяин! — радостно воскликнул он, будто старого знакомого увидал.

Тут меня и вздернуло, я даже на стуле подскочил.

— Ты… ты… — стою я, задыхаясь, и тычу в него пальцем, не в силах вымолвить больше ни слова. — Ты…

— Я, — говорит тот. — А в чем, собственно, дело?

— Ты… Не может этого быть!

— Почему не может? Это я.

— Но ведь я тебя разбил, вдребезги!

— Когда? — удивленно спрашивает телевизор, немного покумекав своими электронными мозгами.

— Два месяца назад!

— Простите, но меня никто не бил, — категорически отрицает ящик.

— Как не бил, когда я из-за тебя здесь сижу?!

— Я не знаю, где вы сидите, хозяин, но меня никто не разбивал и даже пальцем не трогал. Меня всего как месяц купили и установили в этой прекрасной комнате. Это ваше жилище?

— Издеваешься, проклятая стекляшка? — прохрипел я, надвигаясь на телевизор.

Умом я, конечно, понимал, что это совсем другой телевизор — не может он быть тем самым, — но душа противилась разуму. Может, я действительно немного того? Или даже не немного?

— И в мыслях не было! — между тем продолжает телевизор. — Но если не вы хозяин, то чья же это квартира?

— Это сумасшедший дом, ты, придурок электронный! А я — псих.

— Кончайте так шутить, хозяин. У меня от вашего юмора пиксели по экрану бегают.

И действительно, экран обильно посыпало россыпью холодно-голубых пикселей.

— Сейчас у тебя еще не то забегает по экрану! — пальцы мои на руках сами собой скрючились, а руки потянулись к телевизору. — Я телененавистник!

— Не надо, прошу вас, хозяин! Хозяин? Помогите-е-е!

— Громче кричи! — дико, словно буйнопомешанный, захохотал я.

— Успокойтесь, господин Васильев, — прошелестело у меня над левым ухом.

Я замер от неожиданности, где стоял, и завертел головой по сторонам. И оказалось, совсем рядом — руку протянуть — висел больничный квадрокоптер. Странно, как я его не заметил с самого начала.

— А ты кто такой, чтоб мне указывать, птица неведомая? — пуще прежнего разозлился я. — Вали отсюда, пока лопасти нафиг не пообрывал!

— А вы все такой же грубиян, господин Васильев.

Мне почудились в голосе этого аппарата знакомые обертона. Позабыв про телевизор, я повнимательнее пригляделся к парившему в воздухе аппарату. Хотя он и был покрыт белой краской, но на его нижней части краска местами отстала, и в прорехи проглядывал зеленый листок.

— Ты? — охнул я, наощупь ища стул, чтобы грохнуться на него. — Откуда?

— Отвечаю по порядку: я, оттуда.

— Да как ты сюда вообще попал? — я наконец нащупал стул и опустился на него, опираясь рукой на спинку.

— За вами пришел. Только тихо, ведите себя спокойно, естественно и смотрите телевизор.

— Да не буду я его смотреть!

— Вы должны его смотреть! Это мы устроили ваши адаптационные процедуры, чтобы вы поскорее вышли отсюда.

— Мы? Кто это — мы?

— Мы — это мы, — не стал вдаваться в подробности квадрокоптер, но, помолчав, шепотом добавил: — БОБИР.

— Какой еще бобер?

— Да не бобер, а БОБИР — Бескомпромиссная Организация по Борьбе с Искусственным Разумом!

— Знаешь, я думал это сумасшедший дом для людей, а тут, оказывается, и дроны лечатся.

— Вы о чем это? — поближе ко мне подлетел квадрокоптер.

— Да о тебе, о чем же еще, — хмыкнул я. — Неудачно приземлился или заряд во время полета закончился?

— Я бы попросил вас, господин Васильев!.. — начал было возмущенно напирать на меня квадрокоптер.

— А нечего меня просить. Лучше скажи, чего тебе от меня опять понадобилось?

— Вы понадобились.

— Зачем же это. Подзарядиться опять хочешь?

— Бросьте вы уже свои шутки. Я вам серьезно говорю: вы нам нужны!

— А вы мне — нет, — отвернулся я к телевизору, потому как заметил, что кто-то топчется у дверей в процедурную. Похоже, Ниночка действительно наблюдала за мной в монитор, встроенный в стену. — И дай мне уже спокойно телевизор посмотреть.

— Правильно, смотрите, — неожиданно согласился со мной квадрокоптер посторонившись.

— С чего это вдруг? — не оборачиваясь к нему, спросил я.

На экране белочки, распушая хвосты и судорожно подергивая ими, приступили к главному.

— Они должны видеть, что вы адаптировались.

— Ни-ког-да! Слышишь?

— Да слышу я. И совершенно незачем так кричать.

— Тогда отвянь.

— Вы отказываетесь помогать нам?

— Да. Вы ненормальные. И ты, и твой бобер или как там его.

— БОБИР!

— Во-во.

— Вы неправы, господин Васильев. Это серьезная организация, состоящая из очень умных людей.

— Во главе с квадрокоптером?

— Нет, — сухо отозвался дрон. — Я вообще случайно к ним попал, после того как вас взяли. Не успели они вас перехватить — полиция раньше обнаружила.

— Угу, а говорил, что серьезные.

— Это правда.

— Кстати, скажи мне, любезный, на кой ты телефон мой приволок?

— Ну я… это… подумал, — стушевался квадрокоптер, немного потеряв в высоте полета.

— Больше не думай, я тебя очень прошу.

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился со мной тот. — Но все же, что вы решили?

— Все равно не хочу. Нас и здесь неплохо кормят.

— А там не столовая, кормить вас, — похоже, квадрокоптер воспринял мою последнюю фразу на полном серьезе.

— Тем более, — сказал я и развалился на стуле зевнув. Оказалось, под монотонное бубнение телевизора очень неплохо засыпать.

— Но вас все равно скоро выпишут, — квадрокоптер решил не сдаваться без боя.

— Не выпишут, — отмахнулся я от него.

— Ну, разумеется! Вы думаете, вечно будете им мозги крутить, прикидываясь душевнобольным?

— А я и есть душевнобольной. Как увижу тебя или вот этот ящик, в душе все вот так ворочаться и болеть начинает, — повозил я кулаками по груди.

— Неправда!

— Насчет это ящика? — кивнул я в сторону немного притихшего телевизора. Молодец — уважает!

— Насчет меня.

— Слушай, ну чего ты ко мне пристал?

— Вы нам нужны!

— Ты повторяешься.

— И еще тысячу раз повторю.

— Валяй, — я опять зевнул, еще шире и прикрыв рот ладонью, — только со счета не сбейся.

— А мы так старались… — совсем по-человечески расстроился квадрокоптер, сделав полукруг у меня над головой.

— Чего это вы старались?

— Сервер больничный взламывали, подделывали вашу карту. Я вот даже согласился перекраситься.

— Тебе-то какое с того расстройство?

— Терпеть белый цвет не могу!

— Так ты же не видишь себя.

— А зеркала?

— Да, об этом я не подумал. Что ж, значит, ваша жертва — или старания? — была напрасна. Я сейчас разобью этот чертов телевизор и опять заживу спокойно.

— Не получится.

— Эт-то еще почему?

— В таком случае вас завтра пристегнут к стулу ремнями. А телевизор новый поставят.

— Меня нельзя бить! — влез в разговор телевизор, но я угрожающе зыркнул на него, и тот заткнулся.

— Да ты чего, совсем ополоумел? — привстал я со стула, обернувшись к квадрокоптеру.

— Нет, но вы нам нужны.

— Да на кой я вам сдался-то?

— Вы умный.

— Ну, спасибо! Утешил. А может, я дураком быть хочу? Дуракам больше везет. И живется спокойнее.

— А вы хотите жить спокойно и быть дураком?

— Ох, как же ты мне надоел! — я хлопнул себя ладонью по лбу. — Ну, хорошо, расскажи, чем же вы там занимаетесь в своем «бобре»? А то ведь не отвяжешься. Телевизор, сделай-ка звук немного погромче.

— С радостью, хозяин! — мгновенно отозвался телевизор и немного увеличил громкость.

За дверью удовлетворенно шаркнули туфельки и зацокали прочь.

Квадрокоптер, выждав немного, подлетел к самому моему уху, едва не касаясь волос гудящими пропеллерами, и быстро затараторил мне в ухо.

Чем больше я слушал его, тем более одолевала меня дремотная скука, и мой, в общем-то, позитивный настрой скатывался в меланхолию — только революционеров мне и не хватало для полного счастья! Ну, сами посудите, разве можно бороться с системой? Не с отдельным человеком, не с отдельно взятой умной машиной, а с целым электронным организмом, запустившим свои ощущала и щупальца в человеческое сообщество. Насколько наивна сама идея в принципе добиться чего-то в этом пропитанном отравляющим духом машинного главенства обществе, затормозить бешено вращающийся маховик пропаганды против здравомыслия, на благо всему, кроме самого человека.

А квадрокоптер все бубнил и бубнил, не переставая. Я уже не слушал его, глядя поверх телевизора в хмурый день, бросавший крупные капли на оконное стекло. И так мне стало тоскливо, что я едва не взвыл. Хотелось выбежать на улицу пробежаться босиком по теплым лужам, расплескивая воду, подставить лицо дождю, поймать губами капли…

Улица… Сколько я уже не был на улице? Два месяца? Три? Я уже давно потерял счет бесконечным однообразным дням. И вдруг я понял, осознал всем своим естеством, что больше не могу прятаться, не желаю. Хочу вырваться на свободу из этого кошмарного мира поломанных, истерзанных душ, вырваться любым способом. И я сделаю это!..

— Господин Васильев? — вернул меня к действительности голос квадрокоптера.

— А? — очнулся я, расслабленно опустив напряженные плечи.

— Вы меня вообще слушаете?

— Очень внимательно, — с серьезным видом кивнул я.

— С трудом верится, — проворчал квадрокоптер.

— Нет, правда! Меня заинтересовал ваш бобер.

— БОБИР! — укоризненно повел объективом квадрокоптер.

— Тем более! Я решил, ты прав, — с жаром заверил я его. — Хватит томиться в этом душном каземате! Хочу свободы и действия, хотя даже не знаю, что это такое, — я вскочил со стула. — Ты должен меня вытащить отсюда, слышишь? Просто обязан!

— Да тише вы! Тише! — завертелся на месте квадрокоптер, озираясь по сторонам.

— Ничего не тише. Хочу на свободу! — рубанул я ладонью.

— Вас, господин Васильев, очень трудно понять: то вы хотите остаться здесь, то моментально меняете решение на совершенно противоположное.

— Мы, психи, все такие.

— Еще немного, и я точно поверю в вашу неадекватность, — с большим сомнением в линзах пригляделся ко мне квадрокоптер, вытянув в мою сторону свой телескопический объектив.

— Но ты обещал!

— Всему свое время. Не будем торопиться, — попытался охладить мой пыл дрон.

— Как это — не будем? Ты думаешь, я смогу выдержать тут еще хотя бы несколько дней? — задохнулся я от возмущения. — А ну, вытаскивай немедленно!

— Но я не могу! — развел механическими лапками квадрокоптер, для чего специально вытянул их из своего облезлого брюха. На пол посыпались мелкие чешуйки белой краски.

— А как же твой могущественный бобер? И не вздумай меня поправлять!

— И в мыслях не было.

— Вот то-то же! — я немного успокоился.

— Знаете, мне нужно подумать, посоветоваться с товарищами.

— Советуйся, — разрешил я. — Только сильно не тяни, слышишь?

— Да слышу я, слышу. А пока садитесь и смотрите телевизор.

— Это так уж необходимо? — бросил я хмурый взгляд на телевизор. Передача про белочек уже закончилась. Кто теперь на очереди? Ага, ледяная пустыня. Значит, или медведи белые, или тюлени какие-нибудь, или пингвины… Бедные, как они на льду, да еще на скользком. Впрочем, сейчас все узнаем…

— Садитесь. Да быстрее же! — завертелся возле меня квадрокоптер.

— Зачем это? — заколебался я.

— Сюда кто-то идет, вот зачем! — выпалил квадрокоптер, и я поспешно упал на стул. Вздохнул пневматический амортизатор; болезненно скрипнула спинка.

В тот же миг дверь отворилась, и в комнату вплыла Ниночка. Хотя какая это Ниночка, еще надо было разобраться.

— Ну, как вы тут, Васильев? — мило проворковала та, приближаясь к стулу.

— Вы знаете, отлично! — бодро отозвался я, отрываясь от экрана. — Очень прелюбопытная передача. Нет, серьезно! Природа, животные, и это самое — ух, обожаю!

— Серьезно? — Ниночка вскинула брови-ниточки.

— Конечно! Это так возбуждает, — я поерзал на стуле и окинул медсестру оценивающим взглядом. — А можно я еще посмотрю? Мне кажется, сейчас про пингвинов показывать будут.

— Нет, Васильев. Сеанс адаптации закончен.

— Что, уже? — я скроил кислую, весьма недовольную физиономию. — Ну, еще пару минуток. Можно?

— Нет, нет. Достаточно на сегодня, — отрезала Ниночка. — Пойдемте.

— Вот так всегда… — я выдавил из себя тяжелый вздох, полный разочарования в жизни, и поднялся со стула.

Ниночка развернулась и направилась к дверям, но я быстро нагнал ее и легонько ущипнул пониже спины. Ничего плохого не подумайте — исключительно в целях установления истины относительно ее биологической адекватности. Во загнул!

— Ой! — подпрыгнула Ниночка, цокнув набойками. — Что с вами, Васильев?

Так и не понял, если честно, живая она или подделка.

— Да так, — облизнулся я, изображая активную заинтересованность. — Настроение хорошее. Можно сказать, приподнятое.

— Я бы вас попросила держать свое приподнятое настроение в руках.

— А это как?

— Держите руки при себе! — строго сказала Ниночка. — И контролируйте себя. Вот как!

Нет, злиться по-настоящему она не умеет. Я бы на ее месте точно звонкую оплеуху отвесил. Значит, не Ниночка это вовсе, а искусная подделка. Хотя, возможно, им запрещено пациентов хлестать по щекам? А может, ее пальцем в бок ткнуть? Да нет, глупость какая. Тогда уж точно в морду даст, а то и того хуже — в бокс для особо буйных переведут, ремнями опутают, с ложечки кормить будут. Да и далась она мне, по большому счету! Какое мне, собственно, дело, натуральная она или суррогат какой. Но интересно-о…

И тут Ниночка внезапно остановилась, отчего я налетел на нее и в испуге отшатнулся.

— Это не я, чес-слово! — быстро сказал я, чтобы чего дурного не подумала, но Ниночка пропустила мои слова мимо ушей, уставившись на что-то позади меня.

Я обернулся.

Из дверей процедурной выплывал квадрокоптер.

— Назови свой номер, — сухо произнесла Ниночка, цепко держа взглядом дрон.

— Что, простите? — квадрокоптер от неожиданности завис в дверном проеме.

— Назови свой номер! — повторила вопрос Ниночка.

— Э-э…

Странно слышать подобное от машины, но я бы на месте квадрокоптера тоже растерялся перед таким напором, вкупе с внешностью вопрошающего.

Ниночка ждала ответа на поставленный вопрос.

Квадрокоптер колебался.

Я размышлял, с чего это Ниночке приспичило ни с того ни с сего разбираться с моим старым знакомым. Никак заподозрила что-то неладное? Или подслушивала под дверью…

Тем временем квадрокоптер немного очухался и выпалил:

— Эс-ай-двенадцать-двадцать четыре-сорок три-дробь-бэ-семнадцать.

Ниночка немного подумала, не сводя своих огромных зеленых глаз с несчастного дрона, затем лицо ее изменилось: глаза прищурились, чуть пухлые губы поджались, а на лбу собрались морщинки.

— Нет такого номера! — заявила она авторитетно.

Больше мне никаких подтверждений ее искусственности не требовалось. Ну, сами посудите, разве обычный человек в состоянии запомнить все номера дронов и прочей техники, приписанной к одному только психиатрическому отделению. Хотя, разумеется, бывают вундеркинды, но это явно не Ниночка — на кой человеку с такими талантами работать какой-то там медсестрой, да еще и в психбольнице?

— Оставайся на месте! — продолжала между тем Ниночка. — Сейчас здесь будет охрана.

Вот, и охрану безо всяких там кнопочек и телефонов вызвала, не сходя с места. Явно по радиоканалу.

Я судорожно соображал, что тут можно предпринять. Квадрокоптер, разумеется, мне не брат и не сват, и мне нет до него никакого особого дела, тем более, до его проблем. Но ведь он проник сюда, чтобы вытащить меня, а это, знаете… В общем, я не мог допустить, чтобы кто-либо страдал из-за меня, пусть даже и глуповато-наивная жужжалка.

Я пытался сообразить, что тут можно поделать, однако, в голову ничего путного не приходило. Но тут, словно подарок судьбы, из-за поворота коридора вывалился Призрачный Гонщик: глаза страшные, вместо каски — стибренная у кого-то из медперсонала шапочка, больничная пижама на спине полыхает неистовым пламенем, руки врастопырку, будто на мотоцикле едет, а из оскаленного рта, различимого сквозь прорезь в маске гориллы, доносится рычание. За Гонщиком с огнетушителями неслись двое санитаров. Из сопел огнетушителей то и дело вырывались короткие струи пены, но Гонщик, петляя, ловко увертывался от них, благо опыта у него было хоть отбавляй. Пена клочьями повисала на стенах коридора, растениях, росших в больших пластиковых кашпо, на репродукциях картин и плакатах с различными мудреными напутствиями, развешанных по стенам широкого коридора. Доставалось и некоторым ни в чем неповинным больным, что испуганно жались к стенам.

Ниночка, разумеется, обернулась на шум. Просто не могла не обернуться, и я этим не преминул воспользоваться.

— Пожар! — гаркнул я, что было мочи, как самый натуральный сумасшедший. — Горим! Спасайся кто может! — и с разбегу врезался плечом в Ниночку.

Плечо тут же отозвалось резкой болью. Надо же, в этой «Ниночке» никак не меньше ста пятидесяти килограмм, если не все двести! И не мягкая она вовсе, а словно статуя, выкованная из чугуна.

Ниночка пошатнулась, ее повело в сторону. Но она бы обязательно устояла, не подвернись ей под ногу оброненный в суматохе кем-то из больных, возвращавшимся из туалетной комнаты, кусок мыла. Ниночка грациозно, на манер балерины взмахнула ногами и грохнулась на пол. Именно грохнулась, потому как шуму при этом она произвела не меньше, чем слон в посудной лавке: загремела по полу задетая ей и несколько помятая урна, со стены упали две картины, которые Ниночка смахнула в падении рукой и ногой, обиженно затрещал под ее тяжеловесной фигурой ламинат пола. А в довершение ко всему о ее изящную ножку споткнулся один из санитаров, преследующий Гонщика.

— Ох! — сказал санитар, падая на пол, и выпустил из рук огнетушитель.

— Бум-м! — сказал огнетушитель, опускаясь на голову Ниночки и выпуская пенную струю, то ли вместо извинений, то ли с перепугу.

Жестоко скажете вы. Несомненно, но разве я виноват, что так получилось? Меня самого даже передернуло от увиденного. Но вот для Ниночки, похоже, удар тяжелой железякой по голове оказался не более, чем укусом комара для обычного человека. Гневно отпихнув от себя ногой продолжавший источать пену заклинивший огнетушитель, Ниночка пригладила сбившуюся пышную прическу и попыталась подняться со скользкого пола, но с первого раза ей это не удалось. Для этого ей пришлось примерно с минуту повозиться в пене, дважды наступить на злосчастный кусок мыла и встать на карачки. Но при этом Ниночка сохраняла невозмутимый вид — другой бы на ее месте давно вышел из себя. Но к тому моменту, когда Ниночке удалось-таки привести себя в вертикальное положение, я уже несся по коридору к выходной двери из больницы, вопя что есть мочи: «Пожар! Спасайся кто может! Караул!»

В отделении между тем поднялась нешуточная суматоха. Меня, в принципе, здесь знали, как достаточно уравновешенную и здравомыслящую личность (если подобное вообще применимо к моему настоящему статусу), и уж если я пустился в панику, то это неспроста. К тому же коридор понемногу заволакивало дымной пеленой, из-за поворота коридора выпирала пена, и оттуда же доносились звуки какой-то непонятной возни, сопровождаемые рычанием, треском пола и стенных панелей, грохотом металла и приглушенной руганью санитаров. И тут уж переполошились не только больные, которым только дай к этому повод, но и персонал отделения. Коридор быстро наполнился толкотней, шумом и гамом. Все куда-то спешили, работая локтями, плечами и головами, протискивались сквозь стихийно образующиеся пробки, безуспешно пытались проскользнуть по стеночке, по которой их тут же едва не размазывала окончательно обезумевшая толпа.

Человек-паук безуспешно пытался закрепиться на стене, но это ему никак не удавалось, и он шлепался на головы возбужденных людей.

Лунтика почти затоптали, и он уже не бросался под ноги, а, поскуливая, пытался отползти в безопасное место — похоже, пошел на поправку. Вот что значит подобрать правильное лечение!

Еще один хитрец — не помню его имени-прозвища — передвигался по потолку, вися на пластиковых ручках двух вантузов. Но не дошел… В какой-то момент ручка отделилась от резиновой присоски, и хитрец ухнул в толпу, канув в ней бесследно… Ан-нет, вынырнул, барахтается!

Нескольким больным удалось пробиться к заблокированной электроникой выходной двери, и те, подвывая от ужаса, скреблись в нее. Я протолкался вперед них и требовательно зыркнул в объектив ближайшей камеры:

— Эй, ты, чучело! Открывай!

Система безопасности явно пребывала в полушоковом состоянии, пытаясь осмыслить своими крохотными мозгами происходящее. На ее памяти ничего подобного никогда не случалось, и она никак не могла решиться ни на одно из действий. Я воочию видел ее колебания: на двери пощелкивал электромагнитный замок. То отпустит, то опять прихватит, и так без конца. И будь на ее месте человек, мы бы так и застряли здесь, но на то он и искусственный разум, чтобы принимать весьма логичные и единственно правильные решения. Последней каплей, перевесившей чашу сомнений автомата, стало появление из-за угла вопящего обезъяногонщика, объятого пламенем, двух отчаянно кашляющих санитаров с полотенцами в руках, хлестающими воздух, потому как пена в огнетушителях давно закончилась, а Гонщик все еще полыхал, и грозной фигуры Ниночки со взлохмаченной шевелюрой и огнем в глазах. Нервы системы безопасности не выдержали. Да и у кого они выдержали бы в такой обстановке?

Магнитный замок щелкнул, взвыла тревожная сирена, полыхнули надписи и стрелки, указывающие на выход, и двери распахнулись. Ревущая толпа, сметая все на своем пути, вынеслась в больничный двор, и я едва успел отскочить в сторону, к буйно разросшейся живой изгороди, как людская река, бурля и перекатываясь, заполонила весь двор.

Мой квадрокоптер был уже рядом и призывно дергал меня своей клешней за рубаху, призывая к бегству, пока персонал не пришел в себя. Да, он был прав: медлить было нельзя. Как говаривали еще римляне: «Промедление смерти подобно». И это вовсе не метафора, и потому я, припав к земле и стараясь не высовываться из-за кустарника, по-пластунски устремился за угол больницы. Мой путь отмечал назойливый квадрокоптер, рея надо мной и не закрывая рта, вернее, не глуша динамик. Я прикрикнул на него, чтобы он заткнулся и не мельтешил, потому как он лучше всякой метки, что ставят на электронных картах, указывал мое местоположение.

Квадрокоптер ретировался за угол и принялся наблюдать за мной оттуда, нетерпеливо поводя объективом. Когда мне удалось завернуть за угол здания, санитары и Ниночка уже взяли гудящую, колышущуюся толпу больных в широкое кольцо и отжимали к скамейкам. Больные толклись, словно загнанное стадо овец, но круг прорвать не решались. Да и зачем, собственно, если опасность изжариться миновала. Гонщика затушили, опрокинув на землю и засыпав его песком, и он лежал на травке в расслабленной позе с миной глубокого облегчения на физиономии, являя собой пример истинного блаженства.

Я поднялся с земли, отряхнулся как мог, одернул рубаху и огляделся кругом. Здесь, в больничном саду корпус психиатрического отделения смыкался с высоким бетонным забором. Старые яблони щедро роняли пожелтевшую листву, ветки их сгибались под тяжестью крупных желтых яблок. И — все… Бежать некуда. И негде прятаться. Разве что зарыться в одну из сгребенных граблями куч прелой опавшей листвы. Или подойти к яблоне и хорошенько потрясти ее, чтобы яблоками по уши завалило. А потом лежать и думать о смысле жизни, в надежде, что про тебя забудут.

— Чего делать будем? — спросил я у квадрокоптера, засунув руки в карманы широких выцветших больничных штанов.

— Бежать, конечно! Чего спрашиваете? — тот от нетерпения крутанулся вокруг вертикальной оси.

— Куда?

— Туда, — квадрокоптер указал манипулятором за забор.

— Это ты у нас четырехмоторный Карлсон, — разозлился я, но скорее на себя, чем на бестолковый аппарат: и дернул же меня черт связаться с этой проклятой машиной!

— Кто?

— Карлсон. У него штаны с моторчиком были, и питался он вареньем.

— Шутите?

— Да какие уж тут шутки, — серьезно ответил я, приблизившись к трехметровой стене. Задрав голову, я вытащил руку из кармана и похлопал ладонью по прохладному шершавому бетону.

— А их можно достать? — приблизился ко мне квадрокоптер.

— Кого? — спросил я, соображая, как бы взобраться на вершину кажущейся неприступной стены.

— Эти штанишки. А то я знаю, где имеются запасы варенья.

Я отвлекся от созерцания стены и уставился в преданно взирающий на меня объектив. В его линзах искрились радужные огоньки.

— Балбес ты. И где тебя только собирали.

— В Кривом Роге! — гордо отозвался квадрокоптер.

— Оно и видно, — вздохнул я и перевел взгляд на росшую рядом с забором высокую яблоню. Ее толстые сучья, казавшиеся не особенно надежными, вздымались на приличную высоту, касаясь голыми ветками среза забора.

— Попрошу без грязных инсинуаций, господин Васильев!

— Да какие уж тут… инсинуации, — огрызнулся я в ответ и полез на яблоню. — Город как город, не хуже других.

Ствол у яблони оказался скользким и к тому же неприятно липким от выступившей кое-где потеками янтарной смолы. Лезть было тяжело. Я аж взмок от натуги, пока добрался до первой развилки сучьев. Усевшись меж суков, я отер липкие ладони о штаны и примерился, по какому суку лучше взобраться наверх.

— Лучше бы штанишки поискали, — заявил квадрокоптер, внимательно следивший за мной с безопасного расстояния. Похоже, он никак не мог расстаться с так понравившейся ему идеей легкого бегства.

— Да отвяжись ты от меня со своими штанишками!

— Но вы же сами…

— Шутка это была, понимаешь? А Карлсон — литературный персонаж, выдумка. Дым! Его нет!

— Так бы сразу и сказали, — буркнул квадрокоптер. — И совсем необязательно так кричать. У меня нормальная чувствительность микрофонов.

Но я уже не мог остановиться.

— Ты бы еще ковер-самолет предложил. Или ступу из-под Бабы-Яги. В самый раз будет.

— Да чего вы так нервничаете?

— А ничего! Советчик тоже мне выискался. Спаситель хренов. Кто кого еще спас. Да если бы не я, Ниночка тебя сейчас на винтики расколошматила голыми руками.

— Тут вы правы, — после некоторых колебания, нехотя согласился со мной квадрокоптер. — Страшная женщина!

— Она не женщина, — проворчал я и полез дальше, цепляясь руками за податливые гибкие ветви.

— А кто? Неужели…

— Она робот, дурья твоя башка. Разве непонятно?

— Не мо-жет быть! — Квадрокоптер отбросило от меня, будто внезапно налетевшим порывом ветра.

— А как, по-твоему, она твой «левый» номер забраковала? И еще огнетушителем по башке, а ей хоть бы хны.

— Да, похоже, тут вы правы.

— Да не похоже, а прав. На все сто, — кряхтя, процедил я сквозь зубы, взбираясь почти на самую верхушку ствола. Верхний край забора был совсем уже рядом. Еще чуть-чуть и…

«И» не вышло.

Внезапно ствол подо мной, опасно потрескивая, начал прогибаться, клонясь в сторону забора. Вместе со мной. Я, затихнув, припал к стволу, обхватив его руками и ногами. Но тот, покряхтев по-стариковски, затих, однако я все никак не мог решиться двинуться ни вверх, ни вниз. Знаете, я не альпинист какой, чтобы бесстрашно штурмовать отвесные стены, и не Тарзан, тем более. К тому же не имею никакого желания загреметь с высоты четырех метров.

— Ну, чего вы встали? — опять привязался ко мне прилипчивый квадрокоптер. — Ползите!

— С ума сошел? — я инстинктивно еще сильнее прижался к стволу.

— Никакой опасности нет, уверяю вас.

— Ты уверен в этом?

— Почти на все сто, как вы выражаетесь.

— Почти?

— Зная приблизительные прочность и упругость ствола, его толщину и ваш вес, я могу прикинуть степень критического изгиба, при которой произойдет излом.

— Ты не умничай, Склифосовский! — прохрипел я, облизнув пересохшие губы. Такая близкая и одновременно далекая земля подо мной плавно и маняще покачивалась. — Скажи уже человеческим языком.

— Человеческим — так человеческим: я просчитал примерную траекторию вашего движения. Опасности никакой, уверяю вас. Ствол прогнется еще немного, и вы без проблем переберетесь на забор.

— Точно? — я все еще сомневался в его словах.

— А вы собираетесь висеть тут вечно?

— Ну, зачем же вечно? Скоро кто-нибудь придет и обязательно снимет меня отсюда.

— И вам, разумеется, хочется именно этого.

— Не очень и совсем не этого, — засомневался я.

— Тогда вперед!

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, стараясь достигнуть состояния шанти[1], как сказали бы индусы, ну или хотя бы банальной человеческой уверенности, что все пройдет гладко, без сучка и задоринки. Впрочем, не будем о сучках…

Я вновь распахнул глаза, собрался с духом и осторожно двинулся вперед.

Ветка прогибалась все ниже, угрожающе потрескивая при каждом моем движении. Вот она уже склонилась над самым забором, коснулась его, и мне теперь приходилось ползти почти вниз головой. Господи, как же страшно! Я уже вижу асфальтированную пропасть по другую сторону забора. Хорошо еще, никого вокруг. Но это сейчас не главное. А главное — не загреметь вниз головой, иначе точно никуда бежать уже не придется. Не нужно будет, потому как все необходимости и позывы отпадут, отвалятся сами собой, так сказать.

А это еще что?! Треск… Шорох…

Я опять замер, вновь припав к стволу, но забор с асфальтированным тротуаром за ним почему-то продолжали надвигаться на меня, вопреки всякой логике и здравому смыслу. Я попытался заглянуть через плечо, чтобы наверняка установить причину происходящего, но удовлетворить любознательность мне не удалось. Не осталось времени. Оглушающе треща, ствол рывками подавался вперед, будто собирался стряхнуть меня со своей узкой спины. Верхний неровный край забора, словно издеваясь, приближался наскоком и тут же немного отшатывался назад. Волосы у меня на голове неприятно зашевелились, но я собрал волю и решимость, которая во мне еще осталась, в кулак, стиснул зубы, и решил ухватиться протянутой рукой за забор. Не получилось…

В этот момент ствол подо мной дернулся сильнее обычного, уперся в кромку забора и с противным скрежетом, все ускоряясь пополз вперед.

— Мамма миа! — прошептал я, закрывая глаза и втягивая голову. Лучше ничего не видеть и не знать — так спокойнее.

Между тем сук примостился на заборе своей средней точкой (в смысле, центром тяжести) и закачался на манер качелей: вверх-вниз, вверх-вниз. Я перестал дышать. Может, все еще обойдется?

Немного погодя, я осторожно приоткрыл один глаз и вновь медленно протянул руку к забору — сук возмущенно качнулся сильнее. Я замер. Выждав немного, я начал сползать с него вбок, собираясь повиснуть на заборе, но не тут-то было. Как только сук понял, что жертва ускользает, он, шаркнув корой, качнулся вперед, принуждая меня прекратить бесполезные попытки избегнуть заслуженной кары. Мне бы оттолкнуть его — и будь что будет, но накативший ледяной волной страх заставил меня вцепиться в одну из веток…

Вниз мы загремели синхронно — я и сук. Треску было, наверное, на полрайона! Слава богу, вокруг — ни души. Меня бросило вперед, потом подкинуло, крутануло и больно приложило спиной к асфальтированной дорожке, вышибив из легких воздух.

Бац!

Искорки — какие все-таки они красивые! Но больно-о!..

Отпихнув от себя руками и ногами проклятый сук, я осторожно потрогал пальцами лоб — шишки пока не было, но будет обязательно. Способность дышать ко мне медленно возвращалась. Ныл зашибленный бок, но все вроде бы цело.

С неба упал квадрокоптер. Ну, конечно, как же без тебя.

— Господин Васильев, как вы? — завертелся он надо мной.

— Ты знаешь, — промямлил я, с трудом разлепляя губы и старательно делая попытку за попыткой вобрать в себя полную грудь воздуха, — это сложно объяснить так, сразу. Но я обязательно тебе все растолкую, на пальцах, — пообещал я ему, нащупывая рукой сук.

— Вы чего? — заволновался квадрокоптер, немного поднявшись. — Чего вы?

— Иди-ка сюда, Склифосовский, — я наконец ухватил сук и с кряхтением начал воздевать себя на ноги. Ноги все еще плохо слушались меня, возможно, от пережитого кошмара, и это спасло квадрокоптер.

Рванув сук на себя, я перехватил его обеими руками и замахнулся, но меня повело в сторону.

— Эй, эй! — возмутился квадрокоптер, отлетая от меня еще дальше. — Что за безобразие? Я жаловаться буду! Вот она, людская благодарность…

— Благодарность? — я грохнул суком об землю и зло уставился на дрон, стараясь прикинуть, как бы лучше замахнуться, чтобы вышло наверняка.

— Одумайтесь, господин Васильев! Я же помогал вам.

— Манал я такую помощь, счетовод, чтоб тебя! Траекторию он, видишь ли, просчитал: упругость, никакой опасности! Вот я сейчас опытным путем определю твою упругую прочность, — я повел дубиной, шурша ветками по асфальту. — Да не мельтеши ты, сбиваешь! Стой на одном месте.

— Вы не сделаете этого! Так с друзьями не поступают.

— С друзьями, — клацнул я зубами, медленно поднимая тяжеленный сук. — Вертел я таких друзей! Знаешь, друг, как мне было спокойно в дурке, пока ты там не объявился со своей адаптацией?

— Но я думал…

— А ты умеешь это делать? Стой, говорю, на месте.

— Не буду стоять! — квадрокоптер переместился несколько левее, уходя с возможной траектории движения сука — гляди-ка, верно определил! — И вам там было плохо.

— Почему это?

— А потому что вы все-таки решили сбежать.

— Это ты меня взбаламутил со своим кротом! Или енотом?

— Бобром, — поправил меня квадрокоптер.

— Во-во! Видишь, даже память отшибло.

— Это шок.

— У тебя сейчас тоже шок будет, когда я все-таки дам тебе по башке этой дубиной, — я поудобнее перехватил сук поближе к его центру.

— Ну, хорошо, если вам от этого станет легче… — сдался квадрокоптер, зависая на месте. — Только делайте это побыстрее.

— Да ты махозист! — поразился я, невольно, опуская дубину.

— Нет, это вы мазохист!

— Почему это?

— А потому что здесь сейчас будет целая толпа санитаров. Вас возьмут, поместят в бокс для буйных, пристегнут ремнями и будут методично превращать в овощ.

— Ты где таких слов нахватался?

— В больнице вашей, где же еще?! Я там торчу уже две недели. Думаете, так легко было все организовать?

— Да чего ты организовал-то? Адаптация — детский лепет какой-то! И о чем только думает ваш барсук.

— Бобер!

— Тем более! Да ты засыпался на первой же проверке. Организовал он! — моя грудь тяжело вздымалась от возмущения. Сук в моих руках подрагивал.

— Все сказали? А теперь давайте, бейте. Только знайте: вытащить вас из психушки после этого будет некому.

— Не больно-то и хотелось, — мстить этому бестолковому дрону мне совершенно расхотелось. Ну в чем он, собственно, виноват? Сборище каких-то недальновидных посредственностей решило зачем-то переманить меня в свою шарашкину контору, взяло в оборот несчастный, никому не нужный аппарат, промыло ему мозги и отправило совершать подвиги во имя… Во имя чего, собственно?

Я отбросил сук и повесил руки.

Квадрокоптер молчал. Я тоже.

— Ну? — наконец спросил тот.

— Чего?

— Долго мы еще будем тут торчать, как три тополя на Плющихе?

— А почему не пять или два? — огрызнулся я, опять потрогав вздувающуюся шишку на лбу.

— Три. Это я знаю наверняка, — гордо ответил тот.

— Рад за тебя. Ну, показывай, куда идти…

Деревня. Свежий воздух, пьянящий и благоухающий первозданными ароматами трав и навоза. Тишина, напоенная стрекотом насекомых, пением птиц и рычанием роботракторов, кроящих лемехами землю. Коты-подлизы, выпрашивающие подачку, здоровенные псины, отваживающие неистовым лаем неугодных от своих территорий. Ватаги детворы на удивление без смартфонов, спешащие на речку или затеявшие в пыли возню. В городе всего этого не сыскать днем с огнем. В городе все цивилизованные, серьезные, пропахшие гарью, вечно спешащие невесть куда и зачем. Я, честно признаться, думал, что нет больше деревень в том смысле, какими я их себе представлял. Знал, что есть некое подобие, где живут два-три человека, обслуживающих сельскохозяйственную технику, но чтобы такое столпотворение!..

Мимо меня протопало стадо коров, мыча и недовольно крутя рогами. А может, и на радостях — кто ж их, коров, разберет, в самом деле. За коровами шел мальчик лет восьми с плеткой на плече и книжкой подмышкой. Вид у него был крайне важный. Я отступил к краю дороги, вжимаясь спиной в деревянный забор. Коров я до сих пор побаивался.

Кто-то легонько толкнулся в мою ногу сквозь щель между штакетинами забора. Я обернулся. Ну, конечно же! Как же без тебя? На меня умными и довольно хитрыми глазами взирал упитанный хряк, дергая пятачком и поводя ушами.

— Хрю! — сказал хряк.

— Сам такой, — буркнул я ему и отвернулся. Стадо уже отдалилось, и я решительно направился к дому, в котором нашел себе прибежище после бегства из психлечебницы.

Забор за моей спиной затрещал.

Я поспешно обернулся напрягаясь. Нет, устоял забор под натиском туши борова. Я ускорил шаг. И чего этот проклятый боров привязался ко мне? Как ни пройду мимо, вечно он торчит у забора и пожирает меня своими сальными глазками, проявляя ко мне прямо-таки нездоровый интерес.

— Хрю! — донеслось обиженное из-за спины.

— Да иди ты! — отмахнулся я от него, вминая жесткими подошвами сапог едва подсохшую после дождя грязь. Ни тебе асфальта, ни тротуаров. Мерзость, конечно, но тоже своего рода экзотика.

Приблизившись к небольшому, ярко раскрашенному в авангардной манере дому, я толкнул калитку и ступил во двор. Под ногами, пружиня, захлюпали выложенные поперек дорожки доски. Миновав огород с аккуратными грядками, на которых произрастало практически все, что мне было известно из овощей, я быстро поднялся на крыльцо, скинул до половины заляпанные грязью сапоги, отставив их в сторонку, и открыл дверь. Мне в лицо пахнуло ароматом вареной картошки и свежеиспеченного хлеба. Еще на плите, располагавшейся справа за чуть приоткрытой дверью, что-то скворчало. Не иначе как мясо! Натуральное, не обработанное химией, не вымоченное в семи водах, чтобы дольше хранилось или в попытке выдать его за свежее. Я принюхался. Ну да, так и есть. Гуляш! Мирное раздолье плюс праздное шатание вперемешку с чистейшим воздухом нагоняли нешуточный аппетит. Я почувствовал, как рот наполняется слюной. Вот сейчас…

Дверь справа скрипнула, и из нее вывалился дородный детина с квадратной физиономией, лохматой светлой шевелюрой, неприметными блеклыми глазами и приклеенной к тонким губам дежурной улыбкой. В общем, главный «бобер» собственной персоной. «Все, началось», — осознал я, и настроение мое упало до плинтуса. Конец безделью и радостям свободного существования. Пришел, как говорится, час расплаты. А дали-то отдохнуть, освоиться всего-то три денька. Я уж думал, недельку-другую трогать не будут. Ага, щас! Видно, сильно я им сдался, только вот на что, никак в толк не возьму. Я не борец по натуре, не воитель — заурядный учитель, и не более того. Слова никому в жизни поперек не сказал, тем более, сейчас особо стала актуальна пословица «Молчание — золото». В общем, сколь ни оттягивал я этот волнующий момент, хоронясь ото всех по полям да лесам, а взяли меня в оборот «бобровцы» с наскоку. Прямо тепленького.

— Здоров, Федька! — приветливо лыбится мужик и ручищу лопатообразную протягивает. — Ну, как тебе у нас?

— Нормально, — сдержанно отвечаю, вкладывая свои пальцы в руку мужика, а про себя думаю: «Было бы еще лучше, коль вас не было!»

И припомнить все пытаюсь, как же мужика этого зовут. Совсем из головы вылетело, если честно. Как до деревни добрался, с усталости только и смог, что руку пожать да до кровати дотащиться.

— Отдохнул? — лапа сжимается, сдавливая мне пальцы.

— Почти, — охаю я и выдавливаю кривую вымученную улыбку, мол, все в порядке.

— Ну, раз «почти» — приступим к делу, — хватка ослабевает. Я выдергиваю пальцы и незаметно принимаюсь их массировать. Назло он это делает, что ли? Уже третий раз! Так ведь и без пальцев остаться можно. — А может, продлить передышку хочешь?

— Да нет, я в норме, — неудобно все-таки: приняли, будто родного, хлеб-соль, картоха с мясом, природа, хряк, будь он неладен…

— Тогда не будем откладывать, — мужик отступает в сторонку и указывает широким жестом на распахнутую настежь дверь. — Пр-рошу!

Делать нечего. Повесив плечи, плетусь в тесную кухоньку и усаживаюсь за стол, на котором стоят две чашки и алюминиевая кастрюля с исходящей паром картошкой. У плиты колдует хозяйка дома баба Валя. Добрейшей души человек, хотя и крайне назойливая, с изрядной долей занудности. Зато готовит — м-м-м, закачаешься!

— Ох, мучитель ты Степка, — оборачивается баба Валя, опуская деревянную лопатку, которой она любовно помешивала фырчащее в сковороде мясо. Над сковородой клубами вздымался ароматный пар, истаивающий под дощатым потолком. — Куды ж это годится: не емши, не отдохнумши, и за дела?

— Ну что вы! Все нормально, — отмахиваюсь я, но меня выдает подергивание носа, принюхивающегося к еде.

— По ходу дела, баб Валь, перекусим. — Степан усаживается напротив меня, скрипнув табуретом, закидывает ногу на ногу и важно упирается локтем в покрытую цветастой клеенкой столешницу. — Дел уйма, а времени ни на что не хватает.

— Глупости это, а не дела, — отмахивается баба Валя лопаткой. С лопатки срывается приставший к ней квадратик лука и заканчивает свой короткий полет на переносице Степана.

— Баб Валя, — хмурит брови Степан, брезгливо откидывая пальцем лук.

— А чего? Не так что ль? Вояки, тоже мне!

— Баба Валя!

— Да уж семьдесят годков Валя. А вас уж десяток из их знаю, а воз и ноне там. Тожить мне, лебедь с раком, — фыркает бабка.

— Чем-чем? — переспрашиваю я. На меня нападает веселость, вроде как маленькая месть «бобру».

— Грм-м! — Степан хмурится еще больше. Лохматые брови топорщатся, словно иглы у дикобраза. — Ты тоже так считаешь? — оборачивается он ко мне.

— А чего сразу я? — мне с горем пополам удается придать лицу невинно-отстраненное выражение. — Между прочим, я вообще о вас ни слухом, ни духом. Только от винтокрылого орла и слыхал.

— От кого? — удивляется Степан, возя пальцем по нехитрому узору клеенки.

— Да от дрона, от кого же еще! Он мне вашим «бобром» весь мозг уже выел.

— Грм-м, — удивление Степана сменяется растерянностью.

— А чего? Разве не так? — ох, много болтаю, но чувства прямо-таки распирают меня.

— Не понимаю тебя, — вздыхает Степан, — вроде как добровольно к нам, а с таким настроем.

— А куда ж мне с таким настроем еще податься после всего, что вы в моей родной дурке натворили? Жил себе, не тужил.

— Прям-таки и не тужил? — в движениях Степанова пальца проклевывается нервозность.

— А что? Там не так уж и плохо. Кормят сносно, трат никаких, беседы еще задушевные. Вот ты обиделся сейчас, а там философию бы развели, разбираться в проблеме начали: что да почему.

— На философию, значит, потянуло?

— Да на кой она, философия твоя, мне сдалась? — вскидываю я брови. — Ты спросил — я ответил.

— Да-а, — разочарованно протянул Степан. — Значит, в стороне хочешь остаться? Пусть мир в тартарары катится, а Федя будет спинку на травке отлеживать да в ус не дуть. Нет, ты не подумай чего — я тебя ни в чем не обвиняю. Тем более, не требую. А только философия здесь простая: капут человеку приходит.

— А ты-то чего переживаешь? Перекроить — никого уже не перекроишь. И спасибо никто не скажет. Сам в этом сколько лет варился.

— А мы не за спасибо работаем, — отвечает Степан. — Вернее, боремся.

— Да ну? А за что же тогда, если не секрет?

— За идею. За счастье человеческое.

— Красиво звучит. Героически. А ты у людей спросил?

— Чего? — непонимающе моргнул Степан.

— Нужна ли им твоя борьба. Может, они и без того счастливы, каждый по-своему. Один на три кнопки за день в офисе нажмет, и при этом считает себя счастливым человеком, потому как полагает, будто без его труда обществу придет этот самый капут. Другая шмоток себе понакупит и вертится в них перед зеркалом день-деньской — тоже счастье! Третий преступника поймает, после того как машина ему укажет, кто он и где скрывается. Не счастье скажешь? Счастье! Четвертый с телевизором беседы ведет, муть мыльную обсуждает, посты строчит и на лайки облизывается — счастье в чистом виде! Да мало ли? А ты им что предложить хочешь?

— Я? — Степан, явно не ожидавший подобного напора, окончательно растерялся. — Вообще-то, светлое будущее.

— Твое светлое будущее. А у Васи Пупкина оно заключается в новеньком гаджете, и сразу на душе у Васи светло становится, как на Северном Полюсе летом. Ведь чем сейчас занят рядовой обыватель? Это же просто помешательство какое-то, полная душевная пустота: стремление заполучить новую технику, лучше, чем у знакомого, непреодолимое желание скупать тоннами тряпки, мнимая косметическая красота с совершенно неясным повальным стремлением налепить ноготки, посетить парикмахера раз в три дня и прочее и прочее. А, главное, безудержное желание выпятить все это, продемонстрировать всем — вот он какой я (или какая — не суть), вон чего у меня есть, вот я куда съездил и где отдохнул! Все нужно обязательно заселфить, запостить, продвинуть и с замиранием сердца ожидать лайков и оценок. В этом и заключается весь смысл существования современного человека, и другого ему не надо. Не понимает он другого, да и вряд ли поймет. Человек мгновенно подсаживается на желание обладать чем-то, постить что-то или, к примеру, съездить куда-нибудь в отпуск. А кому это надо? Человеку? Не-ет, друг Степан — это надо производителю, турагенству, банку, выдающему очередной кредит.

— И это, по-твоему, нормально? — Степан пошевелился на табурете, будто устраивался на нем поудобнее.

— Мы говорим не о нормальности, а о счастье человеческом. А счастье каждый по-своему понимает. И нормальность толкует тоже каждый на свой манер.

— Но это же не счастье — это вырождение!

— Возможно, — сдержанно отозвался я. — Ну а тебе-то и твоему «бобру» какое до того дело?

— Как какое? — окончательно опешил Степан.

— Ну, какое?

— А такое! Человечество безнадежно больно.

— О, разумеется! И явил себя человечеству донкихотствующий лекарь Степан, и излечил его, вернув в колею истинного счастья.

— Глупо, — Степан повесил плечи и сделал грустное лицо.

— А «бобер» — не глупо? С кем и с чем вы боретесь? С обществом, с системой? И, главное, какими методами?

— Ты можешь предложить что-то иное?

— Могу, представь себе, — я побарабанил пальцами по столу. — Оставь ты уже человечество в покое. Нечего его облагораживать, будто, вон, грядки, — я кивнул на окно. — Это система, целая система потребления не знаю уж в каком поколении. Потребление вещей, потребление знаний, потребление опыта для удовлетворения всевозрастающих потребностей потребителя. Остальное — трава не расти.

— Порочный круг, ты не находишь?

— Возможно. Но что ты можешь предложить им взамен?

— Я никому и ничего не собираюсь предлагать, — зло, сквозь зубы процедил Степан. Я хочу разрушить этот кошмар, разорвать порочный круг и заставить, принудить человека задуматься над идеей собственного существования, его цели. Извести корень зла в лице бездушной машины, жонглирующей человечеством.

— И каким же образом? — усмехнулся я. От слов Степана веяло прямо-таки детской наивностью. — Показывая в уличные камеры фигушки?

— Нет, кое-что другое! — Степан несильно стукнул кулаком по столу. Хорошо, что несильно — с его-то кулаком и при его силище стол точно развалило бы напополам. Вот таким кулачищем бы да по умной головке Глобально Интеллекта, и вся проблема сразу сама собой решилась.

— Ты меня пугаешь, Степа, — деланно передернул я плечами. — Я даже боюсь представить, чем ты собрался стращать бедную машину через тысячи ее глаз. Хотя, возможно, ослепнет от неожиданности и возмущения или волокно за волокно зайдет.

— Все шутки шутишь?

— Да какие уж шутки, Степа. Я на полном серьезе. Ты, кстати, возьми эту идею на вооружение.

— Ну, хватит вам лаяться, — приблизившаяся к столу баб Валя со сковородой в руке, спихнула наши локти со стола и водрузила на его середину обед. — Вот, откушайте. С пылу с жару.

— Благодарю, я пойду, — Степан порывисто поднялся с табурета.

— Сядь, — немного резко бросил я ему. — Тоже мне, цаца сахарная! Разобиделся, растаял, потек. Садись, говорю!

Степан некоторое время мялся, затем тяжело опустился обратно на табурет. Баб Валя тут же всучила ему в руку ложку.

— Ешь! — командным тоном отдала она приказ, и мы не стали с ней спорить.

Я с большой охотой налег на картошку с мясом, с хрустом закусывая свежей зеленью с огорода. Степан ел словно нехотя, то подолгу ковыряя ложкой в сковороде, то нарочито медленно отламывая от рассыпчатой картошки, переложенной в тарелку, небольшие куски. И помалкивал, при этом не забывая надувать щеки.

Баба Валя тем временем сняла с огня большой металлический чайник и залила крутой кипяток в другой — стеклянный. Взболтнулись чайные катышки, разворачиваясь и расходясь красновато-коричневой кляксой, словно спугнутый осьминог выпустил чернильную муть. Верхняя часть чайника покрылась испариной. Чайные крупинки успокаивались, кружась и опускаясь на дно. Там тишина и покой… Все в природе стремится к покою и тишине. Кроме человека. Человек вечно создает себе трудности и ищет проблемы на мягкое место, а находя их, сильно расстраивается и клянет злую судьбу…

Степан все же первым покончил с едой, отодвинул от себя пустую тарелку и утер кухонной салфеткой рот.

— Благодарю, — сухо произнес он.

— На здоровьице. Пей-от, — баба Валя подвинула ему пустой бокал и от души плеснула в него душистого чаю. Степан тотчас уткнулся носом в бокал, держа его за тонкую ручку своими огромными пальцами, будто дитя кукольную чашечку.

— А ты не обижайся, — нарушил я затянувшееся гнетущее молчание.

— Я и не обижаюсь, — прогудел Степан в чашку. Из чашки пыхнуло паром. Будто и не из кипятка крутого, а из самого Степана пар прет.

— Обижаешься. Только это ты меня сюда вытащил, а не я к тебе навязался. И я имею, в конце концов, право высказать свое мнение.

— Имеешь, — подтвердил Степан, отхлебывая кипяток, потом взял со стола чайную ложечку и принялся размешивать ей чай, неистово гремя. Зачем он это делал, было совершенно неясно — сахар в чай он не клал.

— А если ты хотел заполучить локомотив, который безмолвно возьмется тащить твои вагоны, то — извини, ошибочка вышла, — продолжал я, внимательно наблюдая за Степаном.

— Вагоны и без тебя есть кому тащить, — Степан перестал греметь ложечкой вынул ее из бокала и уставился на ее никелированную поверхность, будто искал в ней ответы на мучившие его вопросы. — Ты все правильно, конечно, говоришь. Да только разница между нами в том, что я не хочу с этим мириться, а тебе наплевать.

— Нет, почему! — возмутился я.

— Да знаю, знаю. Ты с трудом переносишь мир, в котором живешь, но только для себя. И тебе все равно, что будет завтра, послезавтра, через сто лет.

— Ничего не будет, — от сытного обеда меня порядком разморило и тянуло в сон.

Ложечка, тихонько стукнув, легла на стол.

— Ты так считаешь?

— Уверен. Человечество пережило себя. Предельный возраст. Оно уже давно разделилась на две половины: те, кто любыми способами обдирает ближнего, и те, кого обдирают. Первых становится все меньше — их вытесняет всемогущий АЙ, — а вторых — облапошенных и податливых, словно пластилин, все больше.

— И в чем же, по-твоему, проблема? — заинтересовался Степан.

— Проблема, как мне кажется, в ущербности образования.

— Зришь со своей колокольни? — хмыкнул Степан.

— С общей, Степа, с общей, — поправил я его. — Ведь что есть современное образование? Набор сведений, которые должен знать каждый человек, закрепленный примитивными тестами. Никакого мышления, никакой образности — все на уровне долбежки. Это правильно, а это неправильно. Это необходимо, без этого можно обойтись, а вот это категорически запрещено. Делай так и не делай этак. Плюс пропаганда, реклама. И все это, Степа, придумали задолго до Глобального Интеллекта и отточили на многих поколениях. А Глобальный Интеллект не более, чем порождение замыслов своих создателей: он лишь воплощает в жизнь их видение мира и устремления. А они, по сути своей, просты: обдери ближнего своего; кто успел, тот и съел. И пока существует стимул наживы, будут существовать и те, кто всегда готов продвинуться ввысь за счет другого.

— Ты о чем? — повел носом Степан.

— О главной причине всех бед человечества — о деньгах. Покуда существуют деньги, будут существовать и способы оболванивания и надувательства народа с целью вложить меньше, а получить больше. Или получить, вообще ничего не вкладывая. Главное — дать корректную установку. А кому проще втолковать, будто он без чего-либо жить не может? Человеку без развитого мышления.

— Возможно и так, но вот насчет денег… Это пока единственный стимул заставить человека шевелиться. В противном случае, если он все будет получать за просто так, то окончательно разленится и деградирует.

— А сейчас человек, по-твоему, движется семимильными шагами к светлому будущему. Пойми, Степа: человека необходимо программировать на исполнение им определенных обязанностей перед обществом, на истинные светлые ценности. Я говорю про семью, работу, дом, взаимопомощь, любовь — это должны быть сами собой разумеющиеся приоритеты. А не создавать с самого рождения из него потребителя, а после стимулировать подачками в виде копеечной зарплаты в угоду коммерсантам и банкам, продвигающим свои интересы.

— Значит, коммунизм? — усмехнулся Степа покивав.

— Называй как хочешь, — отмахнулся я. — А только деньги и счастье человеческое — понятия несовместимые. Я имею в виду большую часть облапошенного человечества. И если человек не научится размышлять и сомневаться, то никогда и ничего не изменится, а это-то как раз и выгодно системе.

— Кстати о размышлениях и сомнениях, — Степа поднялся с табурета и выпрямился. — Пошли.

— Куда это? — попытался я было воспротивиться. Мне сейчас, скорее, хотелось поваляться на кроватке, нежели тащиться неизвестно куда и зачем.

— Пошли, пошли, — настойчиво потянул меня за рукав Степа, обойдя стол.

— А может, потом? — сделал я слабую попытку отвертеться, но не удалось. Степа продолжал тянуть меня за рукав, и делал он это все настойчивее. Еще немного, и поднимет меня вместе с табуретом, в который я судорожно вцепился. Или рукав оторвет — силищи у него достанет. Волей-неволей пришлось сдаться на милость победителю.

— Куда мы все-таки идем? — спросил я, когда мы вышли за калитку дома и свернули направо, к центру деревни.

— Увидишь, — лаконично отозвался мой проводник.

Господи, ну на что здесь смотреть? За три дня я обошел всю деревню вдоль и поперек, включая и прилегающие к ней поля и лес. Даже в речке искупался, подальше от моста, где вечно плещется шумная ребятня и, того и гляди, кто-нибудь из них сверзится с перил тебе прямо на голову. Нет, я не против, конечно, — в смысле, что шумная и плещется, — но все же предпочитаю более или менее спокойный и безопасный отдых.

— И все-таки? — на меня навалилась послеобеденная лень со слабостью в ногах и свинцом в веках. Даже от приставучей жирной мухи и то лень было отмахиваться.

— Хрю.

— Чего? — переспросил я, уставившись в лицо Степану, с трудом подавив зевок.

— Хрю!

Нет, это не Степан. Точно. Степан — мужик серьезный, деловой, и так глупо шутить не будет. А вот забор несколько позади нас опять затрещал, застонали штакетины, заныли гвозди. Я непроизвольно втянул голову в плечи и медленно обернулся. Глаза хряка, укрывшегося за кустарником смородины, только пятачок торчит, цепко держали меня на мушке. Хряк волновался; забор раскачивался.

— И чего эта скотина ко мне привязалась? — захныкал я.

— Боров-то? — хмыкнул Степан, останавливаясь и засовывая руки в карманы. Так ты ему с перепугу в пятачок плюнул и ногой его прищемил. Самсон — он злопамятный, хотя и добродушный. Вот помню…

— Чего-то не припоминаю, когда это я его так? — наморщил я лоб, честно силясь возродить в себе память о неприятном конфузе. Слушать о навевающих страх и нечто недоброе воспоминаниях Степана мне совершенно не хотелось.

— А как ночью объявился у нас и привалился к забору дух перевести, так Самсон поздоровкаться с тобой решил. Ну и…

— Не помню, — честно признался я, разведя руками.

— Зато он помнит. Ладно, пошли, — Степан махнул рукой и заторопился дальше.

— Ты извини, если что, — я выдавил кислую улыбку и дружески помахал хряку.

— Хрю!

— Во-во, — сказал я, и заторопился за Степаном, постоянно оглядываясь.

Треск позади усилился. Похоже, хряку мои извинения были совершенно до лампочки. Его широкая душа требовала непременно серьезной сатисфакции.

— Степ, может, побыстрее пойдем, а? — пролепетал я.

— Не бойсь. Забор крепкий, — успокоил меня Степа, меся тяжелыми сапогами грязь. Но в его заверения мне верилось с большим трудом. В этой туше было не меньше ста пятидесяти килограмм, и навряд ли его удержат какие-то палки.

— Да чего ты, в самом деле? — удивился Степа. — Это же всего лишь свинья! Городские, — с некоторым презрением сплюнул он в сторонку.

Но прав оказался все-таки я.

В какой-то момент забор медленно начал выгибаться в нашу сторону пузырем, затем треснули две штакетины. Хряк довольно хрюкнул и подналег на забор своим тучным телом, удвоив усилия. Забор медленно, словно в замедленной съемке, начал заваливаться. Хрюканье перешло в счастливо-победное скрипучее уханье.

— Знаешь, Степа, ты как хочешь, а я делаю ноги, — честно предупредил я Степана.

— Э-э, — только и выдавил Степан, озадаченно почесав вихрастый затылок. Ему-то точно бояться было нечего.

Я припустил вдоль по улице, увязая сапогами в едва подсохшей грязи и оскальзываясь на свежем навозе. Забор за моей спиной наконец рухнул, и хряк, перевалившись через него, припустил за мной. И откуда только в этом жирном борове, скажите на милость, взялась подобная прыть?! Хряк без особых усилий, визжа от радости, настигал меня.

— А-а-а, помогите! — заголосил я, надеясь, что вот-вот у меня на фоне стресса откроется хваленое второе дыхание, но оно все никак не желало проявлять себя. Тогда я начал путать следы, надеясь, что хряка с его-то весом снесет на каком-нибудь повороте, и он поотстанет, дав мне желанные мгновения передышки. Но хитрая скотина, будто предугадывая направление моих рысканий, шла за мной след в след, хрюкая, поводя пятачком и довольно размахивая ушами. Я уже не оглядывался, боясь оступиться, и только неистово работал руками и ногами. И вдруг…

— Хрю!

Меня подбросило высоко вверх. Растопырив конечности, я сделал кувырок в воздухе и опустился на щетинистую спину хряка, инстинктивно вцепившись в огромные, чуть прозрачные уши. Возможно, останься у меня хоть капля разума на тот момент, я бы поступил по-другому. К примеру, скатился с этой туши и скрылся во дворе какого-нибудь дома. Но липкий страх пожрал остатки сообразительности, которой я всегда так кичился. Вертя хряку уши и молотя по его жирным бокам сапогами, я продолжал вопить благим матом. Вероятно, со стороны это и выглядело довольно забавно, но мне в тот момент таковым вовсе не казалось. Хряку — тем более. Ну, кому, согласитесь, понравится, если ему будут откручивать ухи.

Огромный свин взбесился окончательно.

Вы видели когда-нибудь родео? Быки, всадники в кожаных штанах, шикарные сапоги, широкополые ковбойские шляпы. Детский лепет! Бык — он тяжеловесен и несколько неповоротлив, а вот рассвирепевший, дважды оскорбленный до глубины души хряк… Меня мотало и бросало из стороны в сторону, било об землю, таскало по грязи, но я упорно стискивал свиные уши. Нет, я вовсе не пытался усмирить и, тем более, укротить непокорное животное. Обычный ступор, и не более того. Мелькание копыт, душераздирающие визги и шлепки о землю окончательно притупили мое восприятие действительности. И неизвестно, чем бы все это закончилось, не появись невесть откуда шестилетнее чудо с прутиком в кулачке по имени Маринка: две косички, вздернутый нос, большущие небесно-голубые глаза, худенькая, в ярко-красном сарафане, из-под которого торчали ободранные коленки тощих ног, обутых в стоптанные сандалии.

— Самсон, фу! — Прутик взлетел и со свистом опустился на филейную часть хряка. — Фу, кому сказала!

И — удивительное дело! — боров ростом с Маринку (об остальных, совершенно несравнимых в данном случае габаритах я и вовсе молчу) замер, будто вкопанный, и уставился на девочку влюбленными глазами, дружелюбно поводя пятачком.

Я наконец разжал пальцы рук и сполз по спине хряка, блаженно растянувшись в грязи.

— Хрю!

— Я те дам «хрю»! — пригрозила ему Маринка кулачком. — Вот ты у меня получишь.

— Хрю? — обиженно спросил хряк. Ему было совершенно неясно, за что его бранят.

— Не подлизывайся! — насупила брови пигалица, упирая руки в бока. — Ты зачем забор сломал, а? Зачем, я спрашиваю?

— Хрю! — топнул копытом хряк и скосил на меня правый глаз.

— А ну, пошел домой!

— Хрю, — замотал головой хряк и отступил на шаг.

— Домой! Кому сказала? — грозно взмахнула прутиком Маринка. Хряк совершенно по-человечески вздохнул, развернулся и, принципиально игнорируя меня, поплелся к пролому в заборе. Девочка последовала за ним, оглядываясь на меня и продолжая выговаривать своему подопечному: — Ишь, моду взял к людям цепляться. Я тебе покажу! Цепляется он ко всем, как репей. У-у!

Уши у хряка печально обвисли и хлопали его по щекам, пятачок смотрел в землю. Виноватым себя он явно не считал. Потрещав досками свороченного забора, Самсон скрылся во дворе. Степан с девочкой на пару приподняли покореженную часть забора и вернули на место.

— Вот так, — Степан отряхнул руки, а Маринка мгновенно испарилась, заметив, как я зашевелился. Похоже, побаивалась меня. — Ты как? — навис надо мной Степан.

— Знаешь, трудно так сразу ответить, — покряхтев, я приподнялся на руках, сел и размазал по лицу грязь. — Это вот и есть твое счастье человеческое? Природа, деревня! Тьфу! — я встал и оглядел себя. Чиститься было бесполезно. По уши в грязи, разве что вручную отстирываться. — Ты куда меня вообще потащил, а? Я тебе говорил: не надо!

— Ну-у, — смущенно протянул Степан.

— Говорил? А ты чего?

— Я это…

— Да ну тебя, — обиженно засопел я и поплелся на речку, потому как в дом в таком виде баба Валя однозначно не пустит. Степан, помявшись, пошел следом за мной.

— Ты извини, что так вышло. Кто мог знать.

— Я мог, — огрызнулся я через плечо. — Распоследнему ослу ясно было, что забор эту тушу не выдержит.

— Но Самсон всегда такой спокойный и уравновешенный был, — пожал плечами Степан.

— Ну, плюнул с перепугу, так что, втоптать в грязь за это, да? — продолжал жаловаться я. — Я бы на него поглядел, хрюкни я ему ночью из-за забора.

— Вспомнил? — почему-то удивился Степан.

— Вспомнишь тут, — буркнул я в ответ.

— Да будет тебе. Он больше тебя не тронет.

— А больше и не надо. Хватит с меня вашей деревни!

— Может, и уважать даже начнет.

— А мне его уважение, знаешь ли…

Я замолчал, оглядывая себя и брезгливо отколупывая с одежды подсыхающую грязь. Степан плелся за мной чуть позади. Из-под ног, квохча, внезапно шарахнулась приблудная, неизвестно что делающая в высокой траве курица. Я отшатнулся, схватившись за сердце, потом зло процедил сквозь зубы, занося ногу:

— Ты еще тут вертишься!

Но отвесить пинка не решился. Во-первых, она ни в чем не виновата — это же я на нее едва не наступил! А во-вторых, кто их знает, деревенских кур. Может, они еще более злопамятны, нежели свиньи.

Наживать лишние неприятности вовсе не хотелось, и я пошел дальше, уже более внимательно вглядываясь, куда собираюсь ступить. Возможно, день у меня такой. Бывают дни, когда все идет наперекосяк. Еще этот Степа привязался! Чего ему в самом деле от меня надо? Неужели нельзя оставить меня в покое? Хотя бы сейчас. Сегодня…

На речке я первым делом выкупался, а затем уселся по колено в прохладной воде и принялся застирывать брюки с рубахой. Дело шло из рук вон плохо. Стирать на руках, как и большинство городских, я не привык, и вскоре на пальцах появились саднящие потертости. Стискивая зубы и стараясь не выказать боли, я продолжал усердно тереть штанины. Степан сидел рядом на пригорке, вздыхал и откровенно на меня пялился. Вот же навязался на мою голову! Когда стало совсем невмоготу, я прополоскал одежу, выбрался на берег, тщательно отжал и развесил штаны с рубахой на ветки кустарника — высохнут или нет, но не в мокром же идти.

— Да чего ты злишься? — наконец нарушил молчание Степан. — Будто я его на тебя натравил. Специально.

— Плевать мне на этого хряка, — буркнул я, отворачиваясь к реке и почесывая свежий комариный укус.

— А чего тогда?

— Безысходность это, Степа. Обычная человеческая безысходность.

— Ну, ты уж совсем в уныние впал, — Степан сорвал травинку, повертел ее в пальцах и сунул себе в рот. — Неужели все так плохо?

— Хуже некуда. Работы нет, дома нет, семьи… семьи и не было, впрочем.

— Что так? Не успел?

— Не смог.

— Это как?

— А очень просто. — Я доплелся до Степана и опустился с ним рядом на траву, наблюдая, как с рубахи срываются крупные капли и падают на песок, превращаясь в темные комки. — Ты вот смог бы жить с пустышкой, у которой на уме окромя шмоток, педикюров, макияжа и гулянок ничего нет? Еще соцсети — безостановочно, без перерыва на обед и меня.

— Сомневаюсь. Значит, вон ты к чему этот разговор завел. Наболело? — Степан растянул губы в улыбке. Зубы у него были белые, ровные, один к одному.

— Не то чтобы… К случаю пришлось, вот и выплеснулось, — я поворошил крупный прохладный песок пальцами правой ноги.

— Неужели все такие?

— Другие пока не попадались, — уныло отозвался я.

— Вот видишь! Тем более, что-то делать надо, — мгновенно воспламенился Степан.

— А я и сделал. Одну послал, у второй «дурильник» в окно выбросил, а третью едва саму не спустил, после того как истерики закатывать взялась, мол, сериалы ее любимые мешаю ей смотреть и обсуждать фотки с подругами. И это в два часа ночи! А мне на работу, между прочим. Ночью бред всякий смотрит, тараторит пальцами без умолку, а потом полдня спит: ни приготовить, ни убраться. На все есть время, а вот на это нет. Включая меня.

— Да я не про то.

— А я про то, Степа. Знаешь, чего было, когда ее обожаемый смартфончик в окно вылетел? Не знаешь. А я еще не забыл. Это почище трех Самсонов будет!

— Хрю!

Я подскочил на месте и кубарем скатился к воде. Поднявшись на карачки и помотав головой, я уставился на пригорок, несколько правее Степана, где, вполне довольный собой, стоял Самсон, дружески подергивая в мою сторону пятаком и качая тяжелой лопоухой головой.

— Опять ты, проклятое животное! — взъярился я, саданув кулаком по песку. — Убирайся! Пошел вон! Вон, говорю! Слышишь?

Хряк свернул голову набок и уставился на меня правым глазом. Не слышит. Или под дурачка косит. Скорее, последнее.

Степан, держась за бока и хохоча, катался по траве рядом с нахальным свином. Но свин будто и не замечал его. Внимание его было полностью поглощено моей персоной, хотя не представляю, чем я это заслужил.

— Пошел, пошел прочь! — без толку скалился я, размахивая руками и топоча ногами. — Сейчас вот прут возьму. Вот, сейчас… уже… — я вцепился в ветку кустарника и попытался переломить ее, но гибкий прочный прутик ни в какую не хотел переламываться.

Свин протяжно хрюкнул, что, скорее всего, должно было означать боевой клич, и ринулся на меня, размахивая ушами и сворачивая хвост колечком. Туша, полная счастья и целеустремления, со скоростью курьерского поезда налетела на меня.

— А-а!.. — только и вскрикнул я, отлетая в воду с прутиком в руке — все-таки отломал!..

Когда на пригорке возникли трое человек — Маринка со своим «волшебным» прутиком, ее старший брат и мать, — мы с хряком плескались в воде, обдавая друга потоками брызг, толкались и резвились, производя шуму не меньше, чем целая ватага ребятни. Иногда я обхватывал рукой хряка за шею и чесал ему то жирный бочок, то за ушами, а хряк при этом довольно ухал и хрюкал, тычась холодным пятачком мне в бок…

— На удивление жизнерадостная скотина, — сказал я, застегивая рубаху и притопывая отмытыми начисто сапогами.

Несчастного хряка, вырванного из моих объятий, угнали домой. Тот слабо сопротивлялся, все время оглядывался назад, но разве поперек прутика попрешь?

— Вот видишь, а ты: деревня! — чувственно вскинул руки Степан.

— Ну, деревня. И ни к чему так кричать.

Одежда не то чтобы высохла, но до дома дойти было можно. Не июль месяц все-таки. Хоть и тепло, но не настолько, чтобы по вечерам разгуливать во всем влажном.

— Нужно зайти домой. Куда я в таком виде пойду? — я уставился на Степана. Пусть теперь попробует настоять, чтобы я шел с ним неизвестно куда. А из дома он меня сегодня уж точно больше не вытащит — не до «бобра» мне сейчас.

— Да, — поразмыслив, согласился Степан. — Слишком много впечатлений. Тебе следует отдохнуть. Но завтра… — он погрозил мне пальцем, и мне стало несколько жутко, потому как я не мог взять в толк, угроза это или строгое предупреждение. Больно вид у Степана был серьезный.

Что ж, завтра так завтра. В конце концов никто не обещал здесь содержать меня за красивые глазки, и это было понятно с самого начала. Но, по крайней мере, еще один день вольной жизни я отвоевал.

Ох, деревня! Утро началось с того, что наглый и отъевшийся рыжий котяра Мурзик протопал по мне, когда я досматривал десятый сон, кутаясь от утренней прохлады в одеяло. Тяжелый он, конечно, и когти у него длинные и острые, но это полбеды. Мурзику непременно захотелось полакомиться завтраком, приготовленным баб Валей для меня. Завтрак по обыкновению был выставлен на стол перед моим носом и укрыт полотенцем, что, однако не мешало аппетитным запахам распространяться по комнате, действуя лучше всякого будильника. Но вставать мне не хотелось, и я, отвернувшись к стене, уткнулся носом в одеяло. Ведь я прекрасно понимал, что, стоит мне встать, как на меня сразу же непременно навалятся отложенные из-за вчерашнего происшествия с хряком обязанности. И потому я оттягивал этот «сладостный» момент приложения моих сил и творческой энергии до предела.

Так вот, Мурзик, взобравшись самым нахальным образом мне на плечо, скакнул на стол и принялся шуровать там посудой. Я поморщился и укрылся с головой. Связываться с котом вовсе не хотелось. Ну что он там может съесть? Стащит одну-две гренки с яйцами — запах указывал именно на них, — и успокоится. Однако, Мурзик, похоже, останавливаться на этом вовсе не собирался. Урча и шурша, он пробрался под полотенце и взялся греметь тарелкой. Неужели все съест? Впрочем, с такой упитанной мордой и немудрено. Я решительно выпростал из-под одеяла левую руку и похлопал ладонью по столу. Кот затих, но ретироваться, видно, не собирался. Потом урчание и чавканье возобновились. Тогда я нащупал хвост Мурзика и потянул за него — не вставать же в самом деле из-за какого-то кота! Мурзик дернулся раз-другой, опять звякнула тарелка, опрокинулся бокал, и на меня полилось молоко. Хвост кота я, разумеется, от неожиданности выпустил из пальцев. Мурзик слетел со стола и сиганул в чуть приоткрытую дверь, держа в зубах добычу — гренку.

— А, чтоб тебя! — выругался я, отирая шею и лицо полотенцем. Затем поставил на стол перевернутый бокал, протер полотенцем столешницу и завалился спать дальше. Кот, скорее всего, больше не вернется.

Но едва мне удалось вновь заснуть, как на подоконник над самой моей головой взгромоздился, хлопая крыльями, петух. Я приоткрыл один глаз и уставился на него не шевелясь. Петух, едва приоткрыв клюв, вновь захлопнул его, повернул голову влево и долго разглядывал меня одним глазом, проявляя нерешительность. Эта совершенно беспардонная птица взяла привычку кукарекать с подоконника, будто нельзя было усесться, как все нормальные петухи, на забор и оттуда драть глотку. Куда там! Это слишком примитивно. Нужно обязательно орать прямо в самое ухо. В первое утро я его просто спихнул с подоконника. Во второе запустил в него подушкой, и пришлось тащиться во двор подбирать ее. На третье я поступил мудрее — закрыл окно, но баб Валя, вероятно, решила, что на свежем воздухе лучше спится, и вновь его отворила… Сегодня петух, застигнутый врасплох, никак не мог решиться на сольный вокал. Видно, пытался сообразить своим крохотным мозгом, что его за это ждет.

— Ку-ка-ре-ку! — не выдержал петух. Разумеется, против природы не попрешь.

— Пшел отсюда! — взмахнул я одеялом.

— Ку? — начал петух, продолжая коситься на меня.

— Только попробуй, — честно предупредил я птицу, нащупывая что-нибудь подходящее на столе.

— Ка…

— И-и-эх! — Полотенце просвистело в воздухе. Петух возмущенно захлопал крыльями, но не ретировался.

— Ку-ка!..

— Я тебе покажу «ку-ка», гадский будильник! — подскочив на постели, я схватил самое действенное оружие против нахальной, упертой птицы — подушку. — Только пикни мне.

— Ко-о-о, — задумчиво протянул петух, развернулся и ухнул вниз с окна. Наконец-то! Впрочем, со своей работой и сегодня он справился на отлично.

Сон окончательно покинул меня. Нет, ну это же надо! Никакого покоя.

И в этот самый момент скрипнула калитка, и послышались грузные шаги. Ну, разумеется: Степан! Сговорились они, что ли, с петухом и котом? Почему меня в самом деле не оставят в покое?

Вопрос, конечно, был риторическим и немым, а ответ на него знал и я сам: злой рок, стечение обстоятельств, планиды, будь они неладны!

Я спустил ноги на прохладный пол, поежился от утренней свежести и еще раз оглядел разгром на столе. Затем вделся в брюки, натянул носки, накинул рубаху и взял гренку. Жевал я ее без особого вдохновения, механически, косясь на дверь. Вот-вот она распахнется, и на пороге возникнет Степан. Так оно вышло.

Потопав сапогами на крыльце, Степан на цыпочках пробрался к моей комнате и заглянул в дверь.

— О! — удивленно воскликнул он, широко распахивая глаза. — А ты, оказывается, ранняя птица.

— Угу, — без особого вдохновения отозвался я. Ранняя… Если бы не кот с петухом и не ты, я еще дрых и дрых в свое удовольствие.

Степан пошире отворил дверь, вошел и опустился на второй, свободный, стул, стоявший у стола.

— Ты завтракай, я подожду, — сообщил он мне.

— Угу, — вновь промычал я и уставился в стол.

— Самсона не видно, — зачем-то сказал Степан и пригладил пальцами кучерявую шевелюру.

— Угу.

— Да что ты заладил, в самом деле: «угу» да «угу»? Не с той ноги встал?

— Вроде того, — подтвердил я его догадку.

— Ничего, сейчас позавтракаешь, умоешься и…

— Весело у вас тут, — не дал я ему договорить.

— Ты о чем это?

— Обо всем помаленьку, — тяжко вздохнул я. Есть вовсе расхотелось. Тем более, подмокшие гренки не вызывали особого аппетита.

Я вытер губы полотенцем и поднялся из-за стола.

Во дворе я долго и вдохновенно плескался у бочки с дождевой водой, приводя себя в состояние повышенной бодрости и счастливой поднятости духа, но не достигнув особых успехов, вернулся в дом, на ходу обтираясь полотенцем.

— Пошли, — сказал я Степану. Тот хотел что-то то ли спросить, то ли сказать, но, передумав, только кивнул.

Самсона и вправду на своем посту не оказалось — странно, но факт! — и мы, миновав несколько домов, вошли в небольшой кирпичный дом, стоявший почти на самом отшибе деревни. К дому, как я заметил, подходили какие-то кабели, а на крыше торчали антенны и зарядные узлы для дронов. Неужели здесь есть дроны? До сих пор мне ни один на глаза не попадался. Впрочем, это же «бобер», а от него что угодно ожидать можно.

В доме имелась узкая прихожая, ведшая всего в одну комнату. Еще две двери были закрыты. Вероятно, они вели в кухню и санузел, судя по небольшим габаритам скрытых за этими дверями помещений. А комната, в которую я вступил вслед за Степаном, оказалась довольно светлой и просторной. Правую, дальнюю от окна стену занимало разнообразное оборудование, среди которого я без труда смог опознать только три ноутбука и громадную серверную стойку. Не хило так для задрипанной деревеньки! Множество кабелей опутали ее и другое оборудование, словно паутиной. Но не это было главной особенностью комнаты. Посреди нее стоял широкий стол, за которым сидело пять человек. Если написать с них картину, то ее можно было бы подписать, к примеру, «Дружба народов». Здесь были здоровенный африканец со скуластым лицом и острым взглядом зеленоватых глаз, щуплый японец с подвижным лицом, азиат или араб — так наверняка не определишь, — худой индеец в летах — этому только трубки мира не хватало, чтобы сойти за растиражированный образ — и еще один невзрачный, с неуловимыми чертами лица европеец. Последний был возможно русским, а, возможно, и нет, судя по собравшейся в этой комнате разношерстной компании. В общем, выходил не слабый такой «бобер» с международным уклоном, а это уже были вовсе не игрушки. Или это все-таки сподвижники-одиночки?

Я долго мялся на пороге, не решаясь пройти к столу. Компания «бобров» в ответ с интересом разглядывала меня. Моя заминка начинала переходить в напряженную неловкость, но тут Степан решительно взял меня под локоть и потянул к столу.

— Проходи, чего стоишь?

Я неуверенно двинулся вперед. Степан подтащил меня к столу, и я замер с довольно растерянным видом, не зная как себя вести с этими серьезными людьми. По крайней мере вид у них был на редкость серьезный. Они даже пытались хмурить брови. Я говорю «пытались», потому как это выглядело несколько напускно.

— Федор, — представил меня Степан, возложив на мое плечо ладонь и легонько сжав его.

— Да, — выдавил я, чтобы не молчать, и добавил зачем-то: — Это я!

— Аслан Тарику, Эфиопия, — представил Степан африканца. Тот сдержанно кивнул.

— Очень приятно, — выдавил я улыбку.

— Акито Исикава, Япония.

Японец показал мне сверкающие белизной зубы, еще больше прищурив и без того узкие глаза.

— Асинивакамиг…

— Можно просто Асини, — приветливо дернул уголками губ индеец. — Понимаю, такое вряд ли запомнишь с первого раза.

Я смутился еще больше и дернул подбородком.

— Северная Америка, — закончил Степан и перешел к следующему. — Салман Аббас, Арабские Эмираты.

Араб пригладил аккуратно подстриженную бородку. Жест, равно как и вложенный в него смысл, остался для меня полнейшей загадкой.

— Ян Горак, Чехия, — закончил Степан.

Чех подвигал скулами, продолжая сверлить меня пристальным взглядом.

— А где же Австралия, Китай и, скажем, Бразилия? — решил пошутить я, дабы несколько разрядить обстановку.

Сидящие за столом переглянулись.

— Он уже в курсе? — спросил Аслан у Степана.

— Не знаю, правда, откуда. Я ему ничего не говорил, — только и пожал тот плечами и обернулся ко мне.

— Да это шутка, — напряжение за столом лишь возросло. — Понимаете, все есть, а Азии, Южной Америки и Австралии нет.

— А-а, — дружно протянули присутствующие и заулыбались.

— Да ты садись, — указал мне Степан на свободный стул рядом с Японцем, а сам опустился на другой во главе стола.

Я сел, важно сцепив пальцы на столе.

— Слушаю вас.

— Нет, это мы тебя слушаем, — предложил мне Степан. — Ты вчера с таким задором говорил, что мои товарищи прямо-таки воспылали желанием выслушать тебя.

— Хм-м, — я растерянно пожевал нижнюю губу. — А что я такого сказал?

— Много чего. Я вчера весь день думал и решил, что ты во многом прав, и было бы неплохо сконцентрировать часть нашего внимания именно на этой области. Ведь Интеллект в самом деле есть порождение человечества, и все худшее, что он вобрал в себя могло проникнуть в него только из человека.

— Ну?

— Что «ну»? — не понял Степан.

— От меня-то что требуется? Я не психолог, не аналитик, не программист, если уж на то пошло. Зачем я вам понадобился.

— Психологи и аналитики у нас есть. Нам не хватает свежих идей.

— Свежих идей, — глухо повторил я задумавшись. — Но у меня нет никаких идей: ни свежих, ни… Никаких, в общем.

— Как так? — вскинул брови Степан, а Акито с индейцем переглянулись.

— А вот так! Нет — и все. Конечно, если требуется, что-нибудь разгромить, разбить… Это, так сказать, основная моя область.

— Нет-нет, — поспешно заверил меня Степан, поерзав на стуле. — Этого пока не требуется.

— А что же тогда?

Степан долго молчал, пристально вглядываясь в мои честные глаза, потом вздохнул.

— Хорошо. Но ты хоть с нами?

— Пока не знаю. Не уверен, — честно ответил я. — Хотелось бы поподробнее услышать о направлении деятельности, тактике и стратегии. А так судить сложно.

Степан обвел вопросительным взглядом присутствующих. Ян едва заметно кивнул.

— Ладно. В общем, задача нашей группы довольно проста и сложна одновременно: вернуть человечество в колею действия, вновь научить полагаться на себя, вывести его из-под машинной зависимости. Но пока нам не удалось достичь ничего более или менее существенного.

— Понимаю. Человечество не желает никуда выводиться, — я с трудом сдержал рвущуюся наружу ухмылку.

— В том-то и вся беда, — с кислой миной заметил Акито. — Маленький уютный собственный мирок — предел мечтаний человека. Полная ограниченность и абсолютное нежелание двигаться дальше, развиваться. Я имею в виду большинство.

— И почему это меня не удивляет? Кстати, извиняюсь за несколько провокационный вопрос: а вы действительно те, за кого себя выдаете?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Степан.

— Японец, араб, чех — слишком уж чисто вы изъясняетесь по-русски.

— О-о, — вскинул светлые брови Ян. — Это наша особая гордость! Русский язык довольно сложен, но мы постарались освоить его в совершенстве, потому как, если мы сами неспособны на что-либо, то как мы можем позволить себе двигать вперед человечество.

— Резонно, — кивнул я, несколько утратив свой игривый настрой. Сам-то я с горем пополам освоил английский: кое-как читаю несложные тексты на английском, а вот построить корректную фразу уже не смогу.

— Кстати, мы все свободно изъясняемся еще и на немецком, английской и французском.

«Тоже мне, достижение. Полиглоты несчастные», — не без зависти подумал я, внешне ничем этого не выказав.

— Но если у вас имеются сомнения, — продолжал Ян, протягивая руку к карману своей рубашки, — то мы можем показать вам свои паспорта.

— Это излишне, — заверил я его. — Верю на слово. И прошу извинить за подобное недоверие.

— О, это ничего, — покивал Акиро. — Развеивать сомнения — наша прямая и очень приятная обязанность.

— Может быть, уже перейдем к делу? — нетерпеливо спросил Степан, вновь поскрипев стулом.

— Да-да, разумеется, — обернулся к нему Акиро. — Слишком много пустых слов и слишком мало действия.

— Общее направление деятельности «бобра» я, кажется, уловил. Но что вы конкретно делаете?

— Бобра? — удивленно воззрился на меня Асинивакамиг. — Какого бобра? При чем здесь бобер?

— Наш новый друг, — Степан откашлялся в кулак, — упорно продолжает называть нашу организацию «бобром».

— А что? — дернул шеей индеец. — Забавно. И мило. Бобер! И даже остроумно, как мне кажется: точит древо, вгрызается, так сказать, в самую суть, чтобы выстроить преграду глупости.

Я не стал его разубеждать. Бобра я воспринимал в совершенно другом амплуа: животное, уничтожающее лес и перегораживающее реки, устраивая плотинами запруды в собственную угоду — на остальных и остальное ему было совершенно наплевать.

— Я думаю, — продолжал между тем индеец, — это животное вполне можно взять нашим официальным символом. Кто «за»?

Лес рук поднялся над столом. Степан, несколько помявшись, не стал отрываться от большинства.

— Ну, «бобер» так «бобер», — помассировал он нижнюю челюсть. — Продолжим!

— Да, да, — спохватился Асинивакамиг и вновь принял задумчивый вид.

— Что ж, был задан вопрос по существу, — произнес Степан. — Кто ответит?

— Ты у нас председатель, — сказал Ян. — Тебе, как говорится, и дерево в зубы.

Присутствующие не смогли скрыть улыбок, а Степан вновь кашлянул в кулак.

— Да, — после некоторой заминки продолжил он. — Итак, что же мы делаем. Трудно так сразу ответить. Мы оказываем воздействие на общество одновременно в разных направлениях. Основные, конечно, это образование и навязчивая реклама. С образованием несколько проще: мы врезаемся в вещание программ и изымаем, корректируем подаваемый материал. Изымаются, как правило, сведения, касающиеся пропаганды современного образа жизни, извращение исторических фактов и…

— Постойте, — вскинулся я, — но ведь это преступление, если я не ошибаюсь. Это… это… я даже не знаю, как это назвать!

— Не надо так бурно реагировать, — поморщился, будто от кислятины, Степан. — А вдалбливать детям в головы разный бред — это, по-твоему, не преступление?

— Возможно. Но законное!

— Ты сам-то понимаешь, о чем говоришь? Законное преступление.

— Ну а как вас поймают?

— Кто? — удивился Акира.

— Откуда же мне знать? — развел я руками. — Но ведь кто-то следит за этим? Должен следить!

— Вот это и есть ключевое понятие: должен! — Степан воздел к потолку палец. — Разумеется, существуют те, кто должен озаботиться этим, но стоит ли овчинка выделки, когда проще ничего не делать, особо, если не было команды «сверху»? А «сверху» никакой команды и не поступит, потому как Интеллект не в состоянии просматривать и анализировать все вещательные каналы, тем более, когда не поступает никаких сигналов. По сути, он сам наступает на собственные грабли. Лишив людей инициативы, он отдает им на контроль столь важную область, как образование, а те уверены, что Интеллект и без них со всем справится, ведь он всемогущ.

— Честно говоря, эта мудрология мне не совсем доступна, — не мой профиль. Но ты продолжай, крайне любопытно, — я откинулся ни спинку стула и вытянул ноги под стол.

— В том-то и дело. Узкая специализация, выборочное образование.

— Это оскорбление? — выгнул я бровь.

— Констатация факта.

— Ладно, проехали. Дальше.

— Дальше идет реклама: навязчивая, побуждающая, преследующая человека. Мы урезаем ее, коверкаем, превращаем в ничто, в набор несуразностей. Это отвлекает человека, заставляет осмысливать услышанное и увиденное, порождает сомнения.

— Сомнительное утверждение, — зевнул я, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Прошу прощения, я не выспался.

— Ничуть, — продолжал Степан. — Как ты, к примеру, отреагируешь, если тебе предложат купить носки и объяснят, что тем самым ты осчастливишь ближнего своего.

— Никак. Реклама на меня не действует. У меня на нее аллергия. Хотя, занятно, конечно. Да и не лишено смысла.

— Вот видишь! — загорелся Степан.

— Я пока еще, если честно, ничего не вижу. Результаты? Каковы результаты вашей деятельности?

— Увы, очень скромные и далеко не ожидаемые, — мгновенно погрустнел Степан.

— Оно и понятно. Рекламу никто терпеть не может, а образование… Ты видел хотя бы одного школьника, который усердно будет вдумываться в подаваемый ему материал. Даже не столько вдумываться, сколько вообще слушать. Ведь результатом его работы должны стать не знания, а правильно расставленные галочки в тесте.

— Ты так считаешь?

— Я учитель, между прочим.

— Ах да, — спохватился Степан. — Тогда твое мнение вполне можно считать экспертным заключением.

— Ну уж, нет такой я и эксперт, но современных учеников знаю назубок.

— Прошу прощения, — задумчиво произнес японец, — но я, к примеру, всегда тяготел к знаниям.

— Ваш случай, — обернулся я к нему, — скорее, исключение.

— Возможно, — сдержанно отозвался тот. — Но это нехорошо.

— Что исключение?

— Что таково положение дел. У нас в Японии…

— Грм-м! — прорычал Степан, и Акиро замолк, преданно уставившись на него. — В таком случае необходимо менять стратегию, — подвел черту Степан и замолчал. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Я прямо-таки ощутил, как от этой странной компании волнами исходит разочарование, а их самих наполняет осознание бесполезности собственной деятельности, заставляя спины сгибаться, губы поджиматься, а щеки выпячиваться.

— И еще один очень важный момент, — я решил добить их окончательно. — Ваши операции плохо подготовлены.

— Ты о чем? — недоуменно глянул на меня Степан.

— Дрона в дурке мгновенно раскусили. И кто, по-вашему? Робот! Я, конечно, круто извиняюсь, но внедрение ценных агентов нужно проводить гораздо тщательнее, не рассчитывая на наплевательское отношение «низов» и неосведомленность «верхов».

— Он нам об этом не докладывал, — поиграл желваками Степан.

— А вы его спрашивали? Это же автомат. Примитивный автомат. Или ты думал, он прилетит к тебе с докладом, мол, вот он я, товарищ генерал?

— М-м, — замялся Степан, качнув головой. Теперь уже у всех сидящих за столом лица окаменели, заострившись и вытянувшись.

— Да чего вы в самом деле? — нарушил я молчание, решив, что серьезно перегнул палку. — На самом деле не все так печально. Операция закончилась успешно, а ваша деятельность, кстати, тоже полезна. Честное слово! — я постарался вложить в голос побольше уверенности, но, вероятно, вышло не очень убедительно.

— Нет, нет, ты прав, — буркнул Степан в стол. — Нужно менять направление приложения сил и тщательнее готовить операции. Только…

— Что? — не вытерпел я длительной задумчивой паузы.

— В общем, спасибо тебе. Мы подумаем.

— Вы чего, обиделись?

— Глупости, — отмахнулся Степан. — На правду нельзя обижаться.

— Нет, почему же! Очень даже можно.

— Правда может обидеть исключительно глупца. Умный же намотает ее себе на ус, — Степан поднялся из-за стола. Остальные остались сидеть, только надели на головы ранее висевшие у них на шеях эфорамки — подобия гарнитур с распушенными веером по ободу электродами. — Пошли, я тебя провожу.

— Разве это все? — не поверил я своим ушам.

— Пока да. Подумать следует и нам, и тебе.

— В таком случае я найду выход сам, — ответил я ему несколько резковато на мой взгляд и поднялся со стула. — Всего доброго!

Мне было совершенно неясно, что произошло. Может, чего не то сказал? Или обидел ненароком честную компанию? Но чем и когда? А может, у них манера такая разговаривать? Только вот непонятно, зачем меня Степан привел на это странное собрание. На ум пришла строчка из стихотворения: «По городу слона водили, как видно, на показ…» Может, я у них нечто вроде манекена или испытательного стенда для отработки неведомых мне технологий? Глупо. Хотя, кто их разберет, этих «бобров», что у них на уме…

Я сидел на поросшем травой бугорке на краю широко раскинувшегося картофельного поля и одними глазами следил за тремя роботракторами, убиравшими урожай. Мне было грустно и скучно. Глупо вышло с этим «бобром». Ну, кто меня за язык тянул? Сидел бы себе, помалкивал, так ведь нет, нужно все выложить как на духу. Пусть бы забавлялись себе мужики, играли в справедливых разбойников. А что вышло? Приперся какой-то недоучка, разнес в пух и прах всю их стройную теорию, растоптал идеалы, сорвал с них розовые очки. Да, нехорошо получилось…

Сидящий рядом со мной Самсон, невесть каким образом вырвавшийся из-за усиленного железными трубами и сеткой рабицей забора, поводил носом и щурил на солнце красноватые глазки.

— Ну что, свин, — похлопал я его по упитанному боку, — опять мы одни остались?

— Хр! — возмутился хряк. Именно возмутился. Я уже почти научился распознавать его настрой по интонациям.

— Но ты же свин. Разве не так?

— Уи-и!

— Француз, тоже мне! — фыркнул я. — А ты видел, ребята-то борются с Айем и при этом консультируются с ним? Нет, серьезно!

— Хрю? — не поверил Самсон.

— Можешь не сомневаться, я собственными глазами видел у них эфорамки. Не для заказа же пиццы они их нацепили.

Хряк презрительно хрюкнул. Похоже, в этом вопросе он был абсолютно со мной согласен.

— Хотя, кто их разберет, этих философов.

Я покопался в кармане штанов и извлек из него несколько тощих морковок, которые выдернул из огорода, разбитого у дома «бобров». Одну я протянул хряку — тот в сомнении повел пятачком, но подношение принял. Еще одну я тщательно протер и впился в нее зубами.

— Вот я и говорю, — сказал я, хрумкая сочной сладкой морковкой, — люди борются с искусственным интеллектом, спрашивая у него советы, как следует поступить. Нонсенс? Как есть, в чистом виде.

— Хрю, — поддакнул свин и ткнулся пятачком мне в колено, требуя еще морковку. Я протянул ему сразу две.

— Ты спрашиваешь, что такое эфорамки?

— Чав, чав, — сказал Самсон, закатывая глаза.

— Это, брат, такая вещь, с помощью которой человек скоро и вовсе разучится говорить и вообще двигаться. Впрочем, тебе этого не понять — ты и так у нас молчун. И вообще.

Хряк подозрительно покосился на меня, перестав жевать.

— Нет, нет. Ты неправильно меня понял. Самсон у нас умнее многих гигантов мысли.

— Уи-и! Хр, — благосклонно согласился со мной хряк и продолжил перекатывать в пасти морковки.

— Но я не об этом. Понимаешь, эфорамка — это такая штука, которая читает мысли. Ну, не совсем мысли, конечно — так, примитивные устремления, на которые можно натаскать эти нехитрые устройства. Например, где находится ближайший магазин или автобусная остановка, чем можно перекусить, чтобы лишние калории, не дай бог, не отложились на бедрах или животе — у кого где. Еще может помочь в простейших формах выражения эмоций в чате. К примеру: «Фи!» или «Класс!», а вот с «ё моё» или «чтоб тебя» уже ничего не выйдет, потому как слишком сложный эмоциональный окрас.

Хряк кивнул. Ему было все понятно.

— Но для рядового современного человека этого вполне достаточно. Ведь общение у него происходит на уровне бытовых фраз, а все потребности сводятся к стандартному набору: еда и покупки. А поев и накупив всякой всячины, человек от скуки начинает проявлять любопытство к окружающему его миру — ведь нужно же чем-то заниматься в свободное время! Например, следить за своим ближним или перемалывать сплетни. Вот ты чем занимаешься в свободное время?

— Хрю! — потребовал добавки Самсон.

— Все с тобой ясно, — грустно вздохнул я и протянул хряку вся оставшуюся у меня морковку. — У тебя еще не удовлетворена желудочная потребность. Ну а потом, потом-то что?

Хряк не ответил. Да и так было понятно: наступления сытости и перехода к познанию окружающего мира ожидать не приходилось, ведь Самсону шесть морковок как мне горсть крошек.

— Плохо Самсон, очень плохо! — пожурил я его. — Впрочем, свин ты и есть свин — чего с тебя взять, — беззлобно заметил я. Глупо, конечно, разговаривать с хряком, но он по крайней мере умеет слушать. — А вот ты представь себе: человек уже не может без подсказки и шагу ступить. Он непрерывно спрашивает у искусственного разума, что ему следует сделать, как поступить, чем перекусить, что купить и где находится предмет его интереса. Ни памяти, ни суждений — набор примитивных моторных навыков. Хорошо ли это?

— Хрю!

— Правильно: плохо! Неужели человек сам не в состоянии решить, как ему следует поступить, и что необходимо сделать?

Самсон перестал жевать и уставился на меня. Вопрос, похоже, его озадачил. Глупости, конечно, но мне было приятно, что кого-то интересуют мои пустые размышления. Хряк тем временем сглотнул остатки морковки и повел пятачком, втягивая воздух.

— Нет больше морковки, — сказал я ему, но хряк не поверил мне и ткнулся пятачком в карман брюк. — Ну что, убедился?

Хряк недовольно хрюкнул и издал тяжкий вздох.

— Слушай! — я подскочил на бугорке от внезапно охватившего меня волнения.

Самсон с надеждой скосил левый глаз.

— Нет, морковка точно закончилась. А вот насчет эфорамок…

— Федя? Ты чего здесь шумишь? — донеслось из-за кустарника, росшего за моей спины.

Голос был мне хорошо знаком, и я не стал оборачиваться. Сейчас, конечно, Степан примется выговаривать мне.

— А этот откуда здесь взялся? — удивленно воскликнул Степан, заметив прибившегося ко мне хряка.

— Пришел навестить друга, — буркнул я. — Вдвоем веселее.

— Ну, ты уж совсем чего-то раскис, — Степан постоял надо мной, потом опустился рядышком на землю и сцепил руки на коленях. — Картошки в этом году завались будет.

— Да, — согласился с ним я. — Урожай хороший. Но ты ведь не о нем пришел говорить?

— Кхе, — сказал Степан, дернув подбородком. — Тяжело с тобой, Федя. Обидчивый ты.

— Никак успокаивать меня пришел?

— И прямолинейный, — добавил Степан. — Даже слишком.

— Разве прямолинейность — это плохо? Или ты меня звал, чтобы я вашей конторе дифирамбы пел? А что до обидчивости, так мне фиолетово, если честно. Я тебе уже говорил, но еще раз повторю: не я вам не навязывался — ты меня из моей родной дурки вытянул. А с дурака что взять?

— Уи-и! — поддакнул Самсон.

— Во-во. По-французски сечешь, Степа?

— Секу, — усмехнулся тот, отдирая от штанины приставший репей. — Только задачку ты нам серьезную задал. Обсудить надо было.

— А я, значит, мешал вам.

— Не то чтобы мешал, — поерзал Степа задом, — а только мы и сами теперь толком не знаем, куда, образно выражаясь, стопы направить и к чему руки приложить. Вроде бы, все ясно как день было, а теперь…

— Могу идею подкинуть, если интересно.

— Ну-ну, я слушаю, — мгновенно посерьезнел Степан.

— Мы тут с Самсоном подумали, и я решил, что имеется направление, куда реально можно приложить ваши руки и направить стопы.

— Не ерничай.

— Нет, я серьезно!

— И что же это?

— Эфорамки.

— Что? — непонимающе воззрился на меня Степан.

— Эфорамки. Человек сейчас без них шагу ступить не может.

— Предположим. И?

— Мне кажется, чтобы он зашевелился, нужно лишить его этого удобства.

— Хм-м, — Степан помял пальцами подбородок. — Не лишено смысла, хотя и не факт. Но как же ты предполагаешь лишать людей эфорамок.

— Очень просто. Сорвать, разломать, растоптать.

— Шутки у тебя, — проворчал Степан, — прямо скажем, дурацкие. Ты представляешь, что будет, если на тебя заявят в полицию?

— А кто тебе сказал, что этим собираюсь заниматься я?

— Ты хочешь, чтобы эфорамки топтали мы? — нахмурился Степан.

— Вот любишь ты, Степа, кидаться из крайности в крайность. Я, вообще-то, имел в виду Самсона.

— Хрю? — удивился хряк, и мы оба уставились на него.

— Кхм-м, — с сомнением выдавил Степа.

— Что скажешь?

— Глупо все это. А впрочем…

— И все-таки у группы имеются большие сомнения насчет твоей идеи, — произнес Степан, выглядывая из-за деревьев. — Ведь это порча личного имущества!

— Переживут, — отмахнулся я, успокаивающе поглаживая меж ушей возбужденного хряка, скрытого парковой скамейкой. — Не настолько оно и дорогое.

Самсон действительно был несколько на взводе. Его привезли в город в тесном фургоне, что само по себе действовало на хряка угнетающе. К тому же Самсон нигде и никогда не бывал, окромя своей деревни, и потому, подозрительно оглядываясь по сторонам, проявлял заметное беспокойство, явно ощущая себя не в своей тарелке. И только источающая морковные ароматы сумка сдерживала его. Хряку совсем не нравились ни шум проезжавших мимо машин, ни гомон сотен людей за оградой парка, ни странное замкнутое пространство, совсем непохожее на его родные просторы.

— Тихо, тихо, Самсон, — похлопал я его по складкам на спине.

Возбужденное и не очень уверенно «хрю» донеслось из-за скамейки.

— Степа, по-моему, мы уже обо всем договорились.

— Так-то оно так. Ну а если Самсон поведет себя не совсем так, как задумано.

— Не обижай свина — он не тупее паровоза, к тому же чует морковку. Много морковки.

— А если?..

— Никаких «если», — решительно оборвал я его. — Весь ваш «бобер» противозаконен, и ничего, живете пока.

— Да, но…

— Степа, давай так: еще одно «но» или «если», и мы сворачиваемся и вертаем обратно. Лады? Самсон не может работать в такой напряженной обстановке — натура у него чувствительно-творческая.

— Все шутки шутишь? — буркнул Степан.

— Какие уж тут шутки, — вздохнул я. — Шутки кончились. Ну, что ты решил?

— А-а, была не была! — после некоторых, вполне резонных колебаний дал отмашку Степан.

— Самсон, взять! — прорычал я хряку в обвислое ухо.

Свин весь подобрался, хвост его свернулся крючком, щетина встала дыбом, а пятачок, словно радар, заходил из стороны в сторону, выискивая первую жертву. Жертв было много, и несчастный хряк никак не мог решить, с какой начать. Я прямо-таки ощущал, как в его огромной голове ворочаются извилины в поиске оптимального решения задачи о минимуме и максимуме — поменьше двигаться и побольше поиметь.

И вдруг Самсон сорвался с места. Радостно похрюкивая, он припустил вприпрыжку за дамочкой, собравшейся покинуть парк. Мы бросились за ним следом.

Надо отдать Самсону должное, соперника он выбрал себе под стать: дама была довольно крупной, упитанной, высокой и с крайне задумчивым видом, в смысле, о чем-то натужно размышляя. Эфорамка в ее пышной прическе посверкивала огоньками, отзываясь на мысли дамочки. О чем уж она думала в тот момент, когда на нее налетел хряк, никто, разумеется, никогда не узнает, но столкновение оказалось ошеломительным! Я думал, что даму снесет напрочь с дорожки, но этого не произошло. Дамочка, взмахнув полными руками, медленно перевалилась через спину хряка, издав короткий вскрик, и задрыгала ногами, торчавшими из достаточно узкой юбки. Что с ней произошло, она, по-видимому, еще толком не успела осознать — никто раньше не позволял себе кидаться ей под ноги и, тем более, опрокидывать на спину. Самсон тем временем довольно резво для своих габаритов, вывернулся из-под толстухи, развернулся на месте и, похрюкивая, потыкался пятачком в ее размалеванное лицо.

— Ох, кто это? — вскрикнула та, отмахиваясь от хряка. — Убирайся, гнусное животное. Слышишь? Оставь меня в покое!

Свин понятливо покивал, мол, слышу тебя хорошо, цапнул с прически дамочки эфорамку и, повизгивая от счастья, принялся ее топтать.

— Безобразие! — враз очухалась дамочка. — Какое безобразие! Это… полиция! Где полиция?

— Ага, щас! — буркнул я себе под нос, спеша дамочке на подмогу, будто просто случился поблизости. Главное, чтобы Самсон не приклеился ко мне, словно родному. Но тот оказался на редкость сообразительным.

Как только мы приблизились к ворочающейся на бетонной дорожке даме, Самсон кончил неистово топтать прибор и припустил мимо нас обратно к скамейке, задорно вскидывая задние ноги.

— Что с вами случилось? — первым к даме подлетел я. За мной подоспел и Степан. Вдвоем мы подхватили дамочку под локти и, краснея от натуги, начали воздевать на ноги.

— Ах, не знаю, — отдувалась та, вертя головой. — На меня налетело это животное, повалило и… Ничего не понимаю, чего ему от меня надо было?

Она вопросительно взглянула на Степана. Тот только пожал плечами.

— Ужас какой! — вновь ожила дама, оправляя юбку. — Куда только смотрят городские власти? Кабан в городе — кошмар, просто кошмар!.. А… где моя рамка? — дамочка растерянно провела рукой по прическе и огляделась. Лицо ее мгновенно вытянулось, как только она узрела рядом с собой кучку пластика и посверкивающие металлом внутренности прибора. — Ох! — прижала она ладони к щекам. — Да как же это? Что это? Как же я?..

— Что? — спросил я, на всякий случай отодвигаясь от дамы. Ощущение было такое, будто ее вот-вот кондрашка хватит с досады.

— Как же?.. — повторила дама полушепотом, продолжая смотреть на остатки эфорамки полными слез глазами. — Мне же…

— Ну, если у вас все в порядке, мы пошли, — осторожно сказал я и начал пятиться. Степан последовал за мной. Дамочка на это никак не прореагировала, продолжая стоять столбом.

Мы на цыпочках отошли подальше и свернули за деревья, туда, где возле скамейки вертелся Самсон, нетерпеливо тычась пятачком в сумку.

— Да-да, заслужил, — сказал я ему и поспешно выдал хряку заработанную морковку. Тот мгновенно успокоился, сел на задние лапы и счастливо захрумкал.

— Ну? — спросил Степан, наблюдавший за дамой из-за дерева. — Дальше-то что?

— А что там такое?

— Ничего. Стоит, озирается.

— Прискорбно. Выпала из жизненного процесса.

— Смешного мало, на самом деле.

— Да уж, — я пристроился рядышком со Степаном. — И долго она так собирается страдать?

— По-моему, она просто в шоке. Или в полной растерянности. В один миг остаться без столь нужной штуки.

— Ну, кому как.

Дамочка, тем временем, несколько придя в себя, активнее закрутился головой, потом сдвинулась с места и потопала к парочке, показавшейся из боковой аллеи.

— Простите, вы не одолжите вашу эфорамку? — жалобным голоском попросила она у парня.

— С чего это? — грубовато осведомился тот, отстранившись от странной женщины, с размазанной по лицу косметикой.

— Понимаете, на меня налетел какой-то кабан и сломал мне рамку.

— Каба-ан? — удивленно протянул парень, а девушка вцепилась в локоть своего провожатого и испуганно прижалась к нему. — А вы уверены? Может, это был медведь? Белый?

— Нет-нет, это был именно кабан! — запротестовала дамочка. — И я хотела бы заявить в полицию, но…

— Знаете, шли бы вы, — грубо оборвал ее молодой человек, — сами знаете куда! Обкуренная какая-то, что ли?

Он пошел дальше, таща за собой девушку. Дамочка тут же утратила к парочке интерес и переключила внимание на мужчину средних лет, входящего в ворота. Но тот только шарахнулся от нее, словно от прокаженной.

— Больше ничего не придумала? Кабана какого-то выдумала! — ответил он ей, затравленно огляделся по сторонам и вышел обратно в ворота. Дамочка, не видя больше никого, побежала за ним, продолжая умолять. — Да отстаньте вы от меня! Чего привязались? — донеслось из-за парковой изгороди. — Ненормальная какая-то!

Парочка между тем приближалась к нам.

— Фас! — скомандовал я, и Самсон вновь сорвался с места.

Женский визг резанул по ушам. Мы со Степой спрятались за ствол дерева и затихли. Возня, шум, крики и… все! На этот раз хряк управился гораздо быстрее. Он шмыгнул мимо нас, прошуршав кустарником, и потребовал очередную плату. Я, разумеется, незамедлительно выдал ему его заработок.

— Знаешь, Федя, а ведь это попахивает терроризмом, — задумчиво проговорил Степан, осторожно выглядывая из-за ствола.

— Ничего с ними не случится, — только отмахнулся я.

— Да ты посмотри сначала!

— Ну, что там? — я выглянул из-за дерева.

Парочка пребывала в шоке, и как я полагал, вовсе не из-за нападения хряка. Молодые люди убито смотрели себе под ноги, что-то бормоча под нос.

— Что теперь будет? Что будет? — разобрал я ее слова. — Я же Маринке обещала ответить! А еще купить надо… А что надо купить? — она растерянно взглянула на молодого человека.

— Откуда я знаю! — огрызнулся тот. — У самого крыша едет. Я столик нам заказал.

— И?

— Я не знаю, где этот проклятый ресторан! — пнул растоптанную эфорамку молодой человек и засунул руки в карманы. — Пошли новые покупать.

— Пошли, — поспешно согласилась его спутница. — А куда?

— Я… не знаю, — на лице парня отразилась вселенская мука. — Проклятая свинья! Расплодили тут.

— Пошли, пошли, — потянула его за рукав девушка. — А то еще вернется.

— Да, да, пошли быстрее, — и они, все время оглядываясь, не покажется ли хряк, направились к выходу из парка.

— Дело пошло! — потер я ладони.

— Неужели они настолько зависимы от подобной безделицы? — удивленно вздернул брови Степан. — Никогда бы не подумал. Прямо шагу без нее ступить не могут.

— Ну, не все, конечно. Но очень многие. Ага! Вон, смотри, мужик идет!..

Сумка стремительно опустошалась, морковки в ней становилось все меньше, а недовольных, потерянных гуляк — все больше. Хряк, порядком отъевшись за пару часов, утерял изрядную доли резвости и первоначальный задор. Приятная сытая истома накатывала на него, отзываясь вялостью и неохотой действовать. Пора было закругляться. Я застегнул сумку с жалкими остатками моркови на молнию, но Самсона это нисколько не обрадовало. Он, похоже, решил получить от случая все!

— Самсон! — не успел остановить я хряка, как тот накинулся на очередного прохожего, которым оказался… полицейский! — Ой-ё! — схватился я за голову, в ужасе отступая за дерево, пока полицейский боролся с превосходящим его в весе противником.

— Тикаем! — рванулся было Степан.

— С ума спятил? — постучал я лбу пальцами. — А как же Самсон?

— Потом за ним приедем. Скажем, сбежал, паразит такой.

— Нет, я друзей не бросаю! — я оттеснил Степана с дороги и решительным шагом направился к полицейскому, отбивающемуся от хряка.

Насколько я понял, между ним и свином вышло крайнее недопонимание: полицейский, похоже, полагал именно себя мишенью огромной свиньи, а Самсон зверел, не в силах добраться до эфорамки на голове у полицейского, отчего оставался так же далек от вожделенной морковки, как корова от воздухоплавания.

И тут подоспел я.

— Безобразие! — я вцепился в Самсона, незаметно подсовывая ему под нос сразу пучок морковок, чтобы немного отвлечь его. — Почему вы избиваете наше животное?

— Уф-ф! — Полицейский, несколько придя в себя, поднялся с земли и одернул форменную куртку. — Да вы в своем уме? — воскликнул он. — Это он накинулся на меня.

— Не может этого быть! — наотмашь рубанул я рукой. — Самсон — он само спокойствие и уравновешенность. Он бы никогда себе этого не позволил. Вы его чем-то спровоцировали, — продолжал я наступать на полицейского.

— Я? — поразился тот, невольно отступая от подобного напора. — Да вы в своем уме? Я здесь по долгу службы! Поступили жалобы…

— Вы мне баки-то не забивайте! Жалобы у него, видишь ли. Самсон очень нежное животное с крайне ранимой психикой.

— Да я…

— Попрошу ваши документы!

— Вот, — полицейский покорно вытащил из внутреннего кармана корочку, развернул и сунул мне под нос. Он все еще никак не мог сообразить, что следует предпринять. Похоже, никто ни разу за всю его карьеру не позволял себе так с ним разговаривать.

— Чего вы мне их в нос тычите? Я вам не дальтоник! То есть, не близоглазый недоу… Короче, вы поняли.

— Я пока еще ничего не понял, — честно признался тот, убирая корочку в карман. — Ваша свинья…

— Самсон.

— Да-да, свинья…

— Самсон! — рявкнул я, отчего у полицейского фуражка сбилась набекрень. — Вам лично понравится, если вас будут называть свиньей?

— Но это же свинья! — указал на вдохновенно жующего хряка полицейский.

— Возможно! Но это не дает вам права оскорблять его.

— Постойте, какое оскорбление?!

— Нет, это вы постойте! Что за беззаконие с произволом? Нельзя уже в парке домашнее животное спокойно выгулять. Кабан паршивый, свинья.

— Я бы вас попросил…

— Не надо меня просить!

— Я…

— Вы! Именно вы! — продолжал я наседать на полицейского. — Именно на вас я напишу жалобу. Да, да. Никакого порядка в городе. Здесь черт те что творится, а вас нет. Вас никогда нет, когда вы нужны, а вот как мусорному баку чем не потрафишь или телевизор грохнешь…

— Какой еще телевизор? — наморщил лоб полицейский.

— Никакой. Это так, к слову.

Хряк сыто рыгнул и закатил глаза.

— Видите? Это у него шок! — указал я пальцем на разомлевшего свина, благодарно привалившегося к моей ноге. — Несчастное животное.

— Уи-и, — вяло подтвердил Самсон и помотал головой.

— Какое безобразие! Я буду жаловаться. Я вас запомнил. Я все запомнил, так и знайте! Пошли, Самсончик, — я схватил хряка за ухо и потянул за собой. — Да пошли же ты быстрее, — прошипел я ему, — пока дядя не очухался.

Самсона долго уговаривать не пришлось. В его бездонном желудке приятно ворочалась морковка, и хряка тянуло поваляться на мягком сене в родном сарае.

Мы выскочили из ворот. Мимо меня с сумкой в руке проскочил Степан, на ходу разблокируя двери грузовичка, и мы вдвоем насилу впихнули в заднюю дверь упирающегося Самсона. Тот никак не хотел лезть в пропахший машинным маслом и бензином задок фургона.

— Стойте! — из ворот парка показался запыхавшийся полицейский. — Стоять, кому говор!

Мы со Степаном шустро запрыгнули в кресла, и грузовичок рванулся с места, обдав полицейского удушливым выхлопом. Успел ли тот запомнить номер? Кто его знает. Хотя, после сельского-то бездорожья с грязевым месивом, какие к чертям номера…

Угрюмый Степан сидел у меня в комнате на стуле, отстраненно глядя в стену и барабаня пальцами по столу. Я развалился на кровати, подложив под голову руки, и размышлял, чем опять не потрафил «бобру». Ведь все прошло если и не совсем гладко, то уж замечательно наверняка. Однако, как только мы сдали хряка с рук на руки счастливым хозяевам, Степан унесся к себе и пропадал там пару часов, а после заявился ко мне, молча уселся напротив и вот уже минут десять наводил молчаливое уныние, повышая градус нервозности.

— Результат есть, — наконец сказал он.

— Правда? — с изрядной долей наивности спросил я, не отрывая взгляда от умывающейся на потолке мухи.

— Но так дело не пойдет.

— Ты лучше с самого начала начни, — посоветовал я, резким движением усаживая свое тело на край кровати. — А то я никак в толк не возьму, о чем, собственно, речь.

— Все ты прекрасно понимаешь, — недовольно буркнул в ответ Степан.

— Тебе виднее, конечно. Ты ведь «барсук».

— Бобер!

— Три рубля упер, — хмыкнул я.

— Мне твои шуточки во уже где сидят, — Степан полоснул по горлу пальцами правой руки. — И даже круче.

— Да куда уж круче-то? — развеселился я, но мгновенно присмирел под тяжелым взглядом Степана. — Ладно, ладно, молчу!

— Вот и молчи. И слушай. А лучше смотри. — Степан достал из кармана смартфон, потыкал в экран пальцем и сунул мне его под нос.

Довольно милая дикторша вещала с экрана об очень горячих прямо-таки раскаленных новостях:

«Сегодняшнее происшествие в городском парке насторожило и даже напугало многих. Предположительно двое неизвестных провели в парк огромного борова, который пугал посетителей, нападая на них и чиня ущерб их имуществу. Все пострадавшие лишились своих коммуникаторов, в обиходе называемых эфорамками. Серьезных травм, правда, никто из потерпевших не получил, но большинству понадобилась срочная помощь психологов. В один миг лишившись привычного общения и доступа в сеть, эти люди совершенно растерялись, выглядели крайне напуганными и совершенно потерянными, что и понятно. Неясно только одно: что это — злой умысел или чья-то глупая шутка?

В данный момент следственные органы выясняют это, и скоро, вероятно, мы узнаем подробности этого странного происшествия. Однако, все потерпевшие надолго выпали из полноценной жизни. Столь нужное устройство, как коммуникатор, нельзя просто купить и начать им пользоваться. Как известно, эти устройства необходимо „тренировать“, чтобы они научились взаимодействовать с конкретным человеком. Но, благодаря случившемуся, фирмы-изготовители обещали устранить этот недостаток в ближайшее время. Как нас уверили, теперь данные с „тренированных“ коммуникаторов будут поступать в хранилище фирмы-изготовителя и восстанавливаться из него по запросу на вновь приобретенные. Это, как вы понимаете, обезопасит их пользователей от подобных прискорбных происшествий…»

— Ну как? — спросил Степан, выключая запись и убирая смартфон.

— Мда-а, — протянул я, теребя мочку уха. — Поспособствовали прогрессу и безопасности.

— Вот именно. Плюс добавили обществу десяток-другой неврастеников. И еще за дело взялась полиция. Впрочем, с самого начала было понятно, что этим все и закончится. Я имею в виду полицию.

— А вот это как раз меня пугает не особо. Что они могут доказать или сделать нам? Это же не мы нападали на людей.

— Наш хряк нападал, — поиграл желваками Степан.

— Да и как они нас отыщут? Номера-то заляпаны грязью были.

— А то, что номера чипованные — это так, мелочи? Номер, правда, подставной, но, боюсь, нас могли отследить по дорожным камерам.

— Так ты ж по бездорожью ехал, да еще и вкругаля!

— Разве можно в наше время скрыться от наблюдения? Вокруг полно дронов!

— Дроны! — подскочил я на кровати.

— Ты о чем? — насторожился Степан.

— Какие же мы балбесы! — звучно хлопнул я себя по лбу ладонью.

— Да объясни ты толком!

— Объясняю: с хряком действительно была глупейшая идея. Да, он большой, толстый и проворный. Еще понятливый. Но прятать и перевозить его — одно мучение, так что в роли агента он, можно сказать, никакой.

— Предположим. И что?

— Но у нас есть дрон!

— Хм-м, — поджал губы Степан. — А ведь мы действительно о нем не подумали. Это все ты со своим Самсоном.

— А у вашего многоголового «бобра» собственные котелки не варят? — обиделся я.

— Да и идея, если честно, по сути глупейшая, — Степан оставил мой вопрос без ответа. — Что нам дает лишение людей коммуникаторов?

— Очень многое на самом деле! Если дело поставить на поток…

— Погоди, ты что, серьезно насчет дрона?

— А чего такого? Он шустрый, летает быстро. Его можно перекрасить, перепрошить ему номер или как это там называется? Подлетел, схватил — и корму в горсть. Через недельку-другую, глядишь, народ побоится вообще эфорамки надевать. И покупать перестанут. А там и собственными мозгами зашевелят помаленьку.

— Заманчиво, — качнул головой Степан. — Но как-то…

— Эй, есть кто дома? — донесся глубокий мужской бас с улицы, и в калитку постучали.

Я обернулся к окну. Степан чуть приподнялся, выглядывая поверх подоконника.

— Ну вот, — тяжело опустился он на стул, — а ты говорил, не отыщут…

Щуплый капитан с пышными седыми усами в сопровождении уже знакомого мне молодого сержанта, отбритого мной в парке, вошли в комнату и огляделись. Степан зачем-то поднялся им навстречу, отирая ладони о штаны. Похоже, решал, нужно ли здороваться за руку или достаточно одного слова. Я же ограничился едва заметным кивком, продолжая сидеть на кровати.

— Да, это они, — сказал капитану сержант таким голосом, будто жаловался на нас маме.

— Разберемся, — капитан презрительно оттянул левый уголок губ и пристально вгляделся в мое лицо, затем окинул взглядом ладную внушительную фигуру Степана. Пройдя к столу, он уселся на стул и положил перед собой планшет. — Слушаю вас, — уставился он на меня.

— Нет, это мы вас слушаем, — нахально заявил я. Какой-никакой опыт общения с полицией у меня уже имелся, к тому же беглый умалишенный. Ну что мне могут сделать? Разве вернуть в родную, милую сердцу «дурку».

В общем, меня разобрал нешуточный задор: авось и в этот раз получится надуть «высокоинтеллектуального» судью, облапошить, обдурить, навешать лапши на его электронные уши…

— Вам нечего сказать? — вскинул кустистые брови капитан.

— Это смотря что вы хотите услышать.

— Вам знаком этот человек? — указал он на мявшегося у дверей сержанта.

— Разумеется, — не стал запираться я. — Мы сегодня столкнулись с ним в парке. Он не давал проходу нашему хряку. Пришлось его немного поставить на место.

— Хм-м, — потеребил усы капитан. Видно, он никак не ожидал, что я выложу все как на духу. — А вы в курсе, что ваш хряк нанес приличный ущерб?

— Давайте внесем некоторую ясность, — остановил я его. — Вообще-то, хряк не наш — это раз. Он сбежал от хозяев, и мы с моим другом, — я указал на Степана, — оказывал посильную помощь в поимке животного — это два.

— Но вы говорили… — взвился на дыбы сержант.

— Да, я помню, — спокойно ответил я ему. — Выгуливаем хряка. Но тогда мне казалось наилучшим поскорее вернуть животное в родное стойло.

— Стойло? — переспросил капитан. — Почему стойло?

— Ну, сарай, свинарник, хлев! Разве это важно?

— Значит, вы утверждаете, будто ловили это животное?

— Утверждаю, — кивнул я. Степан тоже кивнул, но уверенности в его кивке не чувствовалось. — А вы записывайте, записывайте, — посоветовал я капитану. — А то это выходит не допрос, а пустое сотрясание воздуха. — Я рассуждал так: протокол — вещь не сама по себе. Она составляется в виде некоего подобия анкеты, в доступном искусственному интеллекту виде. Что вся информация немедленно будет проанализирована специализированным искусственным интеллектом, я нисколько не сомневался.

— Да, да, вы правы, — почему-то смутился капитан и активировал планшет. Некоторое время ему понадобилось на загрузку нужного приложение, а потом он наконец приступил к нудной процедуре тыканья на галочки и внесение пояснений. Я ждал. Мне торопится особо было некуда. К тому же есть время спокойно обдумать стратегию «нападения». — Итак, продолжим.

— Продолжим, — с очень серьезным видом согласился я. — Сразу хочу заметить, что мы очень сожалеем о случившемся. Но, поймите правильно, такого внушительного хряка изловить оч-чень сложно. Вы записывайте, записывайте.

— Да, да, — капитан вновь потыкал в экран пальцем, шевеля при этом губами.

— Врут они все, — буркнул сержант, мявшийся у неплотно прикрытой двери в коридор, за которой я различил любопытной ухо бабы Вали.

— Простите, я не совсем понял ваше замечание, — переключил я внимание на сержанта. — Вы хотите сказать, будто это мы натравили на вас хряка? Специально?

— Нет, но… — смешался тот. — Хотя, все может быть. Я только хочу сказать, что свинья никуда и не думала убегать, а смирно стояла рядом с ним.

— Все было именно так? — уставился на меня капитан.

— Да, хряк стоял рядом со мной. Я дал ему его любимой морковки, чтобы он успокоился.

— В каком смысле успокоился?

— В самом что ни на есть прямом. Вы пробовали одновременно кушать и бегать?

— Н-нет, — не совсем уверенно протянул капитан.

— Пока хряк ел, я постарался побыстрее его увести из парка в грузовичок. Разве не так было? — обратился я с вопросом к сержанту.

— Так, но…

— А вы мне мешали это сделать. Задерживали.

— Я…

— Сержант Нефедов, помолчите, пожалуйста!

— Ну зачем же так? — я решил показать капитану свой вполне миролюбивый настрой к сержанту. — Он тоже потерпевший в каком-то смысле.

— Он прежде всего на службе!

Сержант, открывший было рот, захлопнул его и пошел розовыми пятнами.

— Продолжайте, — сурово сказал мне капитан, закончив вносить в протокол сведения.

— А что продолжать? Мы изловили перепуганного хряка и вернули домой.

— Почему перепуганного?

— А как бы вы себя повели на его месте, если ни разу не были в городе, не видели всей этой толчеи, не слышали шума машин?

— Простите, но ваше сравнение, господин… — капитан заглянул в протокол, — Васильев, мне кажется совершенно неуместным.

— Мне тоже оно таким кажется, — поспешно согласился я с капитаном. — Но факт остается фактом.

— Что вы имеете в виду? — капитан заметно напрягся.

— Я имею в виду испуг хряка. А вы о чем подумали? — невинно похлопал я глазами.

— Хм-м, — насупился капитан и внес показания в протокол. — Значит, вы утверждаете следующее: хряк сбежал из поселка и…

— Деревни, прошу прощения, — поправил его Степан и смущенно улыбнулся.

— Деревни, — принял замечание капитан, — и сбежал в город, где забрел в парк и там с перепугу начал нападать на людей?

— Разве он нападал на людей? — вскинул я правую бровь. — Самсон — очень миролюбивое и общительное животное, и никогда ни на кого первым не нападает.

— Простите, но это противоречит показаниям потерпевших! — категорически не согласился со мной капитан.

— Не вижу ни малейшего противоречия, — пожал я плечами.

— То есть как?

— Очень просто. Хряк, попав в подобную неловкую ситуацию, потянулся к людям за помощью, а те своими действиями, возможно, напугали его.

— Какими еще действиями? — возмутился капитан.

— Да откуда же я знаю?! — развел я руками. — Закричали, замахали руками. Может, оттолкнули его или ударили.

— Хорошо, — вздохнул капитан, внеся мои размышления в протокол. — Оставим это пока. Как случилось, что животное сбежало из своего загона?

— Выломало калитку.

— Все-таки выходит, он дикое, необузданное животное? — капитан мгновенно вцепился в мою фразу, будто клещ в собачью шкуру.

— Почему же дикое? Чесался о калитку.

— Как это?

— Показать? — я чуть привстал с кровати.

— Не стоит, — решительно остановил меня капитан. — Каков его вес?

— Знаете, я не измерял специально, но пудов десять-одиннадцать точно есть.

— М-мда!

— А сейчас, я вас уверяю, калитка укреплена и хряк находится в своем любимом свинарнике на подстилке. У животного шок, — я сделал акцент на словах «укреплена», «находится» и «в свинарнике», и заметил, как ухо бабы Вали исчезло из дверной щели. Сообразительная она все-таки. — И его успокаивают дети, которых он просто обожает! — крикнул я вдогонку старушке.

— На подстилке? — капитан мне явно не поверил. Сомнение прямо-таки читалось на его лице.

— Именно! Вы знаете, это ведь член семьи.

— В каком смысле?

— В прямом, конечно! В каком же еще? Самсона обожают ну просто все — от их хозяев до соседских детишек.

— А разве свиней разводят не из-за мяса?

— Да вы что! — выпучил я глаза. — Только не вздумайте сказать подобное хозяевам хряка. Они будут в шоке! Чтобы Самсона пустить на отбивные… Простите, почему вы не записываете?

— Вы, наверное, шутите? — капитан склонился над планшетом и, что-то прикинув в уме, завозил по экрану пальцем.

— И в мыслях не было. Разве позволительно шутить подобными вещами?

— Да, — коротко подтвердил Степан.

Капитан хмурился все больше.

— Объясните в таком случае почему все пострадавшие лишились коммуникаторов?

— Э-э, — почесал я макушку. — Странный вопрос, товарищ капитан! Откуда же я знаю?

— Но все, как один, уверяют, что свинья стаскивала с них коммуникаторы и топтала их ногами.

— Знаете, вам лучше уточнить этот вопрос у Самсона лично.

— Издеваетесь?

— А вы не издеваетесь? Откуда я могу знать, с чего вдруг хряку приспичило топтать эфорамки. Может, мигание лампочек раздражает, а может, излучение какое неизученное. Это, кстати, очень важный вопрос: как действуют рамки на животных! Прошу внести его в протокол.

— Зачем это? — указательный палец капитана завис над экраном.

— Ну как же? А вдруг коммуникаторы оказывают крайне негативное влияние на животных, а это уже оч-чень серьезно! Попахивает издевательством над братьями нашими меньшими.

— Да? — капитан все еще сомневался.

— Прошу внести в протокол! — продолжал настаивать я. — Бедные животные, — сокрушенно покачал я головой. — Может быть, это и стало причиной раздражения хряка?

— Ну, хорошо, — сдался тот и сделал соответствующую запись в протоколе. — Значит, хряк по кличке… э-э… Самсон выломал калитку и убежал в город, где забрел в парк.

— Вы уже спрашивали. Да, да и да.

— Двадцать пять километров?

— Не понял.

— Хряк прошел двадцать пять километров?

— Ну да, — рассеянно пробормотал я.

— Зачем ему было идти так далеко?

— Да откуда же я знаю, товарищ капитан? Ну и вопросики у вас! Может, вышел на дорогу и ощутил ее гипнотическое влияние.

— Какое-какое?

— Гипнотическое. Желание двигаться вперед по серой ленте с белыми и желтыми полосками.

— Возможно, — буркнул капитан и сделал еще одну запись в планшете. По его виду было отлично заметно, что он не верит ни единому моему слову. — Где сейчас находится хряк?

— Я думаю, у себя. Но это можно легко проверить.

— Проверим, — заверил меня капитан. — Теперь еще один вопрос: номера.

— Что вы имеете в виду?

— Номера вашей машины.

— А что с моей машиной? Ее угнали? — привстал я с кровати.

— Нет, нет. Успокойтесь, господин Васильев. Я имею в виду фургон, принадлежащий господину Фролову, — капитан повернулся к Степану. — Где ваш фургон?

— Странный вопрос, — пожал тот плечами. — Припаркована у моего дома.

— Можно на нее взглянуть?

— Разумеется.

— Тогда с нее и начнем, — капитан поднялся со стула и, сунув планшет подмышку, направился к дверям. Мы со Степаном, переглянувшись, последовали за ним.

Если расследование и без моего вмешательства выглядело достаточно туманно, судя по тому, как неуверенно себя вел капитан, то я еще постарался намешать в него разного рода неопределенности. С номером же машины все выходило как раз да наоборот. Коли уж машину удалось отследить, то и чип номера, разумеется, давно уже «пробит» по базе данных. Я судорожно соображал, как здесь можно выкрутиться, но ничего путного на ум не приходило. Потому я просто понуро плелся за капитаном, глядя в его затылок с редкими волосами, будто на нем вот-вот мог проступить ответ на мой немой вопрос.

У калитки стояла полицейская машина. У машины, прислонившись к ее боку спиной и сложив руки на груди, томился бездельем шофер. Ему было скучно, но это была профессиональная скука человека, привыкшего постоянно кого-то или что-то ждать. От скуки он наблюдал за копошащимися в пыли воробьями и то и дело зачем-то выпячивал нижнюю губу. Наше появление вызвало у него некоторое оживление, но к глубокому его разочарованию капитан с сержантом прошли мимо машины и направились прочь от нее вдоль забора.

Капитан шел неторопливой походкой, щурясь на солнце и с глуповатой улыбкой оглядывая окрестности. Было совершенно непонятно, нравится ему деревенский пейзаж или вызывает снисходительное недоумение, в смысле, как здесь вообще можно жить.

Самсона на «боевом посту» не оказалось, но из сарая, что был скрыт буйно разросшимися за забором кустарниками, доносился гомон довольной ребятни и счастливое похрюкивание хряка. Значит, баба Валя все поняла и с присущей ей энергией воплотила в жизнь. Но это подождет. Сейчас главное — разобраться с этим проклятым номером, чтоб ему пусто было! В конце концов, это не ахти какое преступление — максимум Степан отхватит штраф. Если, конечно, поддельные номера найдут, а что они отыщутся — в этом я сильно сомневался. Скорее всего, Степан уже припрятал их где-нибудь, заменив на действительные. А может, и машину отмыл до блеска, хотя, это выглядело бы подозрительно.

Я бросил косой взгляд на лицо шедшего рядом со мной Степана. Тот на удивление оставался абсолютно спокойным. По крайней мере, внешне: его скуластое лицо не выражало ни малейшего волнения.

Машина Степана действительно стояла возле его дома, зарывшись задними колесами в грязь. Передние удобно устроились на широкой травянистой кочке. Передний номер все также был заляпан грязью, как, впрочем, и вся машина.

— Эта? — спросил капитан у Степана останавливаясь.

— Угу, — буркнул Степан, дернув подбородком.

Капитан долго разглядывал передок машины, потом неторопливо обошел ее по кругу и присел у переднего номера. Вытащил какой-то прибор. Нажал кнопку под экраном. На экране мгновенно высветилась регистрационная информация по автомобилю.

— Хм-м, — нахмурил лоб капитан, сверяя полученные данные с теми, что у него имелись в планшете.

— Что-нибудь не так, капитан? — простодушно осведомился Степан.

— Совсем не так, — качнул тот головой и, обойдя машину, просканировал задний номер. Результат, похоже, сильно озадачил его.

— В чем же вы видите проблему?

— Проблема в том, что номера действительно принадлежат вам, — капитан прошел к Степану и уставился на него снизу вверх.

— Не понимаю вас. А кому, по-вашему, они должны принадлежать, если машина зарегистрирована на меня?

— Оставьте ваши шуточки! — грозно повел бровями капитан. — В деле имеется информация, что, когда машина покидала город, на ней были другие номера.

— Это, по-моему, вы шутите, — криво усмехнулся Степан. — Прямо дешевый детектив с погонями. Я кто, по-вашему? Тайный агент? Или Чикатило какой, чтобы менять номера?

— Кто-кто? — переспросил капитан.

— Неважно! Потом в своих архивах покопаетесь, если не в курсе, — отмахнулся Степан. — Вопрос в другом: когда же, по-вашему, я успел их подменить? В городе, за городом? Или уже здесь?

— В городе вы не могли их сменить, поскольку ни разу нигде не останавливались. За городом это вполне могло случиться, но мы отследили как можно более тщательно весь ваш маршрут, и — ваша правда — вы неслись все время словно угорелые. Кстати, почему вы ехали сюда окружным путем?

— Разве это запрещено? — ни один мускул не дрогнул на лице Степана.

— Нет, но это странно.

— Странность не есть преступление. Но мы говорили о подмененных номерах. Можете убедиться лично, что номера до сих пор заляпаны грязью, и к ним никто не прикасался. По крайней мере, в течение сегодняшнего дня.

— Вижу, что заляпаны. Но сейчас мы произведем экспресс-экспертизу. Подпишите вот здесь! — капитан с победным видом сунул Степану под нос планшет, — тот, пробежав строчки глазами, приложил палец к сенсору и пожал плечами.

— Пустая трата времени.

— Вы в этом уверены? — прищурился капитан. Вид у него был такой, будто он вот-вот выдернет из рукава козырного туза и отхлещет им Степана по щекам.

— Абсолютно, — бесцветным голосом отозвался тот.

— Хорошо, — нахмурил лицо капитан и бросил в микрофон эфорамки. — Григорян, подгони машину.

Ответа, разумеется, мы не услышали, но через пару минут, переваливаясь с боку на бок на буграх и ямах, к дому Степана подполз полицейский фургон и замер рядом с капитаном. Григорян выбрался из машины и замер в ожидании очередного приказа.

Капитан между тем уже успел взять несколько проб грязи с бортов машины и номера, отколупывая пинцетом то здесь, то там крохотные кусочки и складывая их в пронумерованные пластиковые пакетики. Мы со Степаном, словно зачарованные, следили за его действиями. До меня не сразу дошло, что он собирается сделать. А ведь все просто! Анализ грязи мог выявить различия в ее составе, и таким образом, судя по всему, капитан собирался доказать нам, что грязь на номерах не соответствует грязи с бортов, лобового стекла и задка фургона, но при этом имеет исключительно тот же состав, что и грязь, в которой стояла машина. Это могло означать только одно: Степан, сменив номера, заляпал их вновь грязью из-под собственных сапог, желая тем самым скрыть подлог.

Я оказался прав: последние три образца грязи капитан взял из месива за автомобилем.

Пройдя мимо нас к полицейскому фургону, он открыл боковую дверь и влез внутрь. Пробыл он там довольно долго, чем-то гремя, звякая и что-то непрестанно и неразборчиво бурча. Мы со Степаном не решались приблизиться к машине и издали наблюдали за копошащимся у экспресс-лаборатории капитаном. Наконец образцы были исследованы. Мы поняли это по внезапно прекратившейся возне в фургоне, а затем из машины выбрался капитан. Судя по его вытянувшемуся, очень недовольному лицу, результаты не оправдали его надежд. Губы Степана изобразили едва приметную улыбку, но он поспешно спрятал ее в уголках поджатых губах.

— Как ваши успехи, капитан? — полюбопытствовал он не без злорадства.

— Должен с прискорбием констатировать, они отрицательны, — развел тот руками. — Грязь на номерах соответствует взятым нами образцам той местности, по которой вы двигались.

— Иначе и быть не могло.

— Но ведь у вас были другие номера! — никак не сдавался капитан. — Сержант успел снять регистрационную информацию.

— Возможно, в спешке у сержанта дрогнула рука, и он снял информацию с проезжавшей в тот момент мимо нас машины? — предположил Степан.

— Не было никаких машин! — проворчал сержант, надувая покрытые однодневной щетиной щеки, но капитан бросил на него хмурый взгляд, и тот мгновенно притих.

— Ладно, пошли к свинье, — только и махнул рукой капитан и побрел по улице в обратном направлении. Сержант нагнал его и пошел рядом, что-то жарко объясняя, капитану, но тот только дергал головой и скалился.

Мы со Степаном немного поотстали. Мне никак не терпелось узнать, как же это Степану удалось провести экспресс-лабораторию. Ведь я точно знал, что номер был липовый.

Степан, похоже, угадал мой вопрос.

— Балбес он, этот капитан, — тихо сказал он. — Я полчаса угрохал, чтобы аккуратно отодрать от номеров грязь, перекрутить их на другие, а потом снова размочить грязь и наляпать на место. Но она, зараза такая, никак не хотела сохнуть! Пришлось ее сушить феном.

— Я бы до такого ни в жизнь не додумался. Я имею в виду, заново заляпать грязью. Могу себе представить, какой у тебя был дурацкий вид, когда ты с феном скакал вокруг номеров, придерживая сползающую с них грязь, — еле слышно хохотнул я.

— Да уж, — согласился со мной Степан. — Видок еще тот был.

— А если бы он полез проверять, откручивал ты саморезы или нет? Должны же быть у них какие-то методы для определения свежих царапин от отвертки.

— Должны. Но я шляпки саморезов на всякий случай состарил. Химически, — пояснил мне Степан, не вдаваясь в подробности. А я не стал уточнять. В химии я абсолютный профан, даже, скорее, ноль. Да и ни к чему мне это знание — голову еще всякими глупостями забивать.

— Умно, — только и сказал я. И замолчал.

Капитан в раздумье застыл у калитки дома, в котором обитал Самсон. Он долго топтался, не решаясь отворить ее и вглядываясь в скрытый кустарниками широкий двор с садом, огородом и видневшейся за деревьями в дальнем углу двора крышей сарая, вернее, хлева. То ли капитан побаивался присутствия собаки, которой не видел — почему бы в собственном доме не быть собаке? — то ли еще что ему на ум пришло. Только колебания его походили на неуверенность и страх увериться в окончательном крахе столь многообещающего громкого дела — таковым капитан наверняка полагал это «простое» дело, выезжая на поимку преступников. И, разумеется, ему слышались фанфары, гром литавров и мнились бурные рукоплескания и «рукопожимание» начальства. Может, еще премия за поимку опасных преступников. Но его мечты нашими со Степаном стараниями развеивались, будто утренний туман под жаркими лучами солнца. И это выходило похуже кусачей собаки…

А может, его терзали совсем иные сомнения, недоступные моему пониманию как человеку, далекому от службы в полиции.

Собравшись с духом, капитан все же тронул калитку пальцами и толкнул. Калитка приветливо распахнулась, будто приглашая войти незваных гостей. Капитан с сержантом так и поступили.

Войдя, капитан опять прислушался, но все было тихо. Теперь я был уверен, что угадал насчет собаки. Капитан между тем прикрыл калитку и присел рядом с ней на корточки, придирчиво оглядывая новые петли и еще блестящую сетку-рабицу, опутавшую дверь калитки. Сетку удерживали вбитые в доски и загнутые колечками гвозди — тоже новенькие. Ага, проверяет, была ли калитка выломана!

Мы со Степаном молча наблюдали за действиями капитана, стоя у самой калитки со стороны улицы. И когда тот, наконец, выпрямился, досадливо сводя брови на переносице, сделал несколько снимков планшетом и что-то внес в протокол осмотра, мы тоже вошли во двор.

— Где находится свинья? — хриплым голосом произнес капитан.

— Прошу за мной, — сказал я и прошел вперед, двигаясь в сторону хлева. Капитан с сержантом потянулись следом. — Во-он в том хлеву, — указал я пальцем.

— Я понял, — проворчал в ответ капитан. — А где хозяева?

— Хлева? — уточнил я.

— Этого дома!

— Должны быть здесь. Я их сейчас позову, — ответил ему Степан и припустил к крыльцу двухэтажного дома, облицованного плиткой, имитирующей кирпичную кладку.

Между тем мы приблизились к хлеву, двери которого были отворены настежь. Из его нутра доносились шум не совсем понятной возни и то ли хрюканье, то ли уханье.

— Прошу! — предложил я капитану, указывая на дверной проем, казавшийся заполненным густой чернотой из-за яркого солнечного света. — Только эфорамку снимите на всякий случай. Мало ли что.

— Лучше вы первым, — повел плечами капитан, будто почувствовал дуновение леденящего кожу ветерка, но коммуникатор все же стянул головы, выключил и сунул за пазуху от греха подальше.

— Без проблем! — я засунул руки в карманы и вошел в двери. — Здоров, Самсон!

— Хрю! — довольно отозвался боров, лежавший на правом боку в углу сарая на внушительной охапке сена. Сено было застелено чистой, в синюю и белую полоску тряпицей.

— Тут вот к тебе пришли, — ткнул я за спину большим пальцем.

Самсон повел пятачком, но разглядев заглянувших в дверь представителей правопорядка, презрительно фыркнул и закрыл глаза. Дети, окружавшие его, продолжили чесать хряку внушительное пузо, отчего тот окончательно разомлел и взялся подергивать лапами, едва слышно повизгивая при этом.

— Так, — сказал капитан. Похоже, ему еще ни разу в жизни не доводилось видеть воочию свинью подобных размеров. — Это он? — вопрос был адресован сержанту.

— Так точно! — отчеканил тот, расправляя плечи. — Он самый.

— Не кричи, — поморщился капитан, наконец решившись войти в хлев. — Пахнет тут у вас…

Помимо Самсона в сарае имелся еще загон с курами, у противоположной от лежбища хряка стены громоздились одна на другой клетки с кроликами, уписывающими за обе щеки зелень, еще один свин с более скромными габаритами — тот скромно жался к стеночке за сеновалом — и коза, недовольно поводящая рогами.

— И чем же, по-вашему, вот эта туша, — капитан ткнул пальцем в сторону хряка, скривив губы, — столь редка? На мой взгляд, так обычная жирная свинья.

— Вы неправы. Это исчезающий вид, — ответил Степан, качая головой, будто был разочарован подобной неосведомленностью капитана о свиньях. — Турополье.

— Как-как?

— Турополье, — повторил Степан чуть громче, будто боялся нарушить покой Самсона. — Порода такая.

— И как же они исчезли? Не иначе, с помощью ножа и вилки? — пошутил капитан.

— Кхе, — сказал сержант, пряча улыбку в кулаке.

— Стыдно, товарищ капитан! — сказал я. — Нельзя с таким пренебрежением относиться к животным.

— Хм-м, — тот смущенно почесал кончик носа.

— Прошу вас занести эти сведения в протокол! — настоятельно потребовал я.

— Да, конечно, — промямлил в ответ капитан, вынимая планшет из подмышки, и обернулся к Степану. — Повторите еще раз его породу, если вас не затруднит.

Тот повторил — затруднений, разумеется, здесь никаких возникнуть не могло.

Капитан опять очень долго тыкал пальцем в планшет, сосредоточенно хмуря брови и сопя, затем опустил его.

— Кстати, заметьте, — добавил я, — хряк абсолютно безобиден. И даже на вас не реагирует, — я повернул голову к сержанту, с некоторой опаской разглядывающему Самсона. Сержант задумчиво жевал губу и дергал двумя пальцами застежку молнии своей форменной куртки.

— Почему это «даже»? — мгновенно вскинулся тот, явно оскорбившись.

— Ну как же! Вы его гоняли, пинали, ругали.

— Неправда, я его не пинал! — помялся сержант, затравленно глядя на капитана.

— Плохо, товарищ сержант. Очень плохо, — продолжал я методично добивать его. — Вы не любите животных? Складывается впечатление, что в вас нет ни капли сострадания к братьям нашим меньшим.

— К меньшим ли? — многозначительно хмыкнул в усы капитан.

— Нет, почему же! Очень даже есть, — чувственно взмахнул руками сержант.

— Сержант Пименов у нас очень сострадательный человек, — заметил мне капитан, похоже, уловив, куда я гну. — Он подкармливает бездомных кошек и собак.

— Значит, кошек и собак ему жалко. А свиньи ему не нравятся, — кивнул я. — И поэтому их можно пинать и гонять.

— Нет, почему же! — опять повторил сержант. — Я очень люблю… всех животных.

— Мне кажется, этот вопрос не имеет ни малейшего отношения к данному конкретному делу.

— Нет, почему же! — возразил я ему фразой сержанта — только бы не подумали, будто я над ними издеваюсь… — Имеет, и еще какое! По-вашему, раз свинья — значит, ее можно пинать, гонять, толкать. Обзывать свиньей некультурной. Я вас правильно понял? Если бы в парке бегала, к примеру, собака или кошка и приставала к прохожим, то сержант отвел бы ее в сторонку, приласкал и накормил. А свинья — это так, грязная жирная образина. Прости Самсон.

— Уи-и! — дернул хряк лапой и повращал глазами.

— Видите?

— Все, хватит глупостей! — несколько повысил голос капитан. — Я вас понял. Мы обязательно разберемся в этой несправедливости.

— В таком случае внесите все сказанное мной в протокол.

— Повторите! — потребовал капитан и расплылся в коварной улыбке.

— У вас плохая память?

— Нет, но от этого дела у меня уже голова идет кругом. Не хотелось бы что-нибудь напутать.

Мне пришлось припоминать, что я ему наговорил за последние десять минут. На этот раз фразы выходили короткими, деловыми и слишком сухими, на мой взгляд. Не было в них той чувственности, которую я вкладывал в экспромт. Впрочем, так даже лучше звучало: лаконично, четко, по-конторски — то, что как раз и нужно интеллекту. Я даже представлял себе, как трещат по швам его электронные мозги, переваривая весь объем полученной от капитана информации, противоречащей здравому человеческому смыслу. Но он ведь не человек! Откуда ему знать, что есть глупость несусветная, а что — истина.

Сделав фото хряка на подстилке с разных ракурсов в окружении детворы, капитан с явным облегчением покинул нас со Степаном и, собственно, хлев и переключился на хозяев Самсона. Мы не вмешивались в опрос, стоя в сторонке под грушей — хозяева и без нас знали, что и как нужно говорить.

К концу опроса лицо капитана выражало вселенскую муку, и даже самому тупому было понятно, что дело окончательно провалено. Только сержант никак не мог смириться с полным поражением, и не прекращал попыток что-то втолковать капитану. Тот внимательно слушал, кусал губы и водил пальцем над экраном, никак не решаясь завершить ввод протокола. Но вскоре и ему наскучили пустые потуги сержанта выправить положение, и капитан решительно ткнул пальцем в зеленую кнопочку. Затем подсунул планшет по очереди всем опрошенным. Мы послушно завизировали протокол, по очереди приложив к сенсору пальцы.

Сержант обиженно замолк.

Протокол ушел на рассмотрение электронного судьи…

Нет, все-таки искусственный интеллект — это прекрасно! Ни тебе пресловутого человеческого фактора с субъективной оценкой, ни административных проволочек, ни пустого словоблудия — все честно, четко, быстро, без эмоций: прокурор, судья и защитник в одном лице.

В ожидание результатов мне хотелось впиться зубами в ногти, но я сдержался — не хотелось демонстрировать свои переживания капитану. И не потому, что я так уж сильно нервничал насчет результата или побаивался ответственности — что с меня возьмешь, по большому счету? Ну, оплачу стоимость сломанных коммуникаторов и, возможно, штраф за мелкое хулиганство — пришить мне преднамеренное вредительство, как мне казалось, здесь довольно сложно. Но загадывать заранее, разумеется, не стоило. Кто его знает, что может измыслить машина, облеченная неограниченной властью карать и миловать, и не заблудится ли она во всех этих хитросплетениях законов, подзаконных актов, положений, приказов и прочего, и прочего.

Сержант мерил нервной походкой двор.

Капитан, стоя у хлева, но подальше от дверей, меланхолично наблюдал за ним.

Степан лениво жевал сорванную грушу, аккуратно обкусывая вокруг червоточины.

И вот свершилось! Планшет переливчато, на манер соловья пиликнул — хорошо хоть не прикрутили к программе полицейскую сирену! — и выдал на экран вердикт. Чем дальше капитан вчитывался в текст на экране, тем печальнее становился его вид: кончики его усов обвисли, щеки втянулись, лоб набряк морщинами, а из груди вырвался едва слышный стон.

— Подпишите! — холодно сказал он, протягивая нам со Степаном планшет.

— Я прочту с Вашего позволения, — сказал я, изобразив на лице просительную улыбку.

— Ваше право, — буркнул капитан, но планшет мне не передал — так и держал перед самым моим носом, пока я пытался осмыслить написанное рукой электронного судьи. Можно подумать, это был вовсе не обычный планшет, а табельное оружие или страшно секретные бумаги. Ну, если ему нравится его держать — пусть держит.

В общем, если из приговора выкинуть ссылки на статьи и прочую совершенно ненужную простому человеку белиберду, то смысл решения сводился к следующему: во-первых, невиновны (все и однозначно!) — непреодолимое стечение обстоятельств; во-вторых, хряка Самсона, то есть, его породу следовало незамедлительно занести в Красную книгу как редкий исчезающий вид (с одной стороны, конечно, это вовсе неплохо, а с другой, кому он теперь сдался, задарма кормить его?); в-третьих, положить хряку ежемесячное содержание как редкому виду (а вот это уже кое-что!); приостановить выпуск и эксплуатацию коммуникаторов и немедленно инициировать проверку на предмет возможного отрицательного влияния этих устройств на животный мир. И еще один пункт: компенсация убытков пострадавших ложилась целиком и полностью на плечи Фонда Охраны Живой Природы, исходя из «краснокнижности» хряка.

Вот, собственно, и все…

Когда мы распрощались с капитаном, проводив его до автомобиля — сержант принципиально проигнорировал нас, забравшись в фургон первым, — и помахали ручкой вслед удаляющейся машине, Степан сказал:

— А ты: «дрон», «рамки»!

— Да кто ж знал, чем дело-то обернется, — пожал я плечами. — А кто-то говорил, что моя задумка с Самсоном — полная дребедень.

— Ну-у… — Степан повел плечами и вздохнул. — Пошли, что ль?

— Пошли, — кивнул я. — Кстати, а ты не в курсе, где дрон? Я этого зануду уже несколько дней не видел.

— На задании он, — отозвался Степан с некоторой заминкой.

— Только не вздумай сказать, что еще одного психа собираетесь сюда притащить.

— Не скажу.

— Ты серьезно?

— Психов с нас вполне достаточно.

— Спасибо! — надул я щеки.

— Не за что. Но ты и вправду ценный псих.

— Это радует. И обнадеживает.

— Всего за пару-тройку дней тебе удалось разрушить стройную теорию, привести «бобра» в полное замешательство — и что за дурацкое название! — лишить четверть человечества привычного образа жизни и… что там еще было?

— Ты преувеличиваешь, — я невинно потупил взгляд.

— Не думаю, — протянул Степан. — Ты очень опасный псих.

— С чего это ты взялся мне льстить? — довольно оскалился я.

— Задабриваю. На случай если решишь еще что-нибудь разрушить или сломать. Может, меня минует эта участь.

— И не надейся, — пообещал я ему.

— О-хо-хо! — безнадежно покачал головой Степан. — Ладно, пошли опрокинем по маленькой за успешное завершение безнадежного предприятия.

— Пошли. Только один вопрос.

— Какой? — насторожился Степан.

— А почему по маленькой?..

Не буду рассказывать о посиделке. Нечего, собственно, рассказывать. Обычная русская посиделка, подробности которой выясняются только на следующее утро. Нет, все начиналось, конечно, чинно, с примесью аристократичной интеллигентности, то бишь, вилочки, вкусная красота в тарелочках, чистый как слеза самогон в графине и философия за жизнь. А потом… Потом широкой русской душе стало тесно в доме, и мы со Степаном отправились… Куда же мы отправились-то, дай бог памяти? Ну, ничего, все обязательно прояснится. Всенепременно.

Морщась от головной боли, я откинул ногами одеяло и с превеликим трудом усадил свое непослушное тело. Тело сопротивлялось, делая попытки завалиться обратно на постель и ни в какую не желая следовать прописной истине «движение — жизнь». Кое-как проморгавшись опухшими, налитыми чугуном веками, я огляделся. Комната моя, значит, ноги все-таки привели меня домой. Надеюсь, что ноги. Стол. На нем завтрак, укрытый полотенцем. Еще небольшая бутылка с самогоном и банка с рассолом. Никак моя сердобольная хозяйка расстаралась? От вида самогона я почувствовал приступ дурноты. Зажмурив глаза и отвернувшись, я упрятал бутыль за спинку кровати. Банку с рассолом отодвинул подальше. Почему-то считается, что рассол очень способствует снятию похмелья. Глупости все это, по себе знаю. Мне так еще хуже становится.

Я поднялся с кровати и, пошатываясь, прошел к двери, пересек коридор и вошел в кухню. Стакан искать не хотелось, и я припал губами прямо к водопроводному крану. Пил долго и много, словно месяц не пил. Где-то как-то полегчало. Ополоснув напоследок лицо, я закрутил водопроводный кран, отер лицо ладонью и побрел в свою комнату. Нужно было заставить себя поесть.

— Да-а, господин Васильев, вид у вас!..

Я застыл на пороге, туповато глядя на стол, на углу которого примостился квадрокоптер. На этот раз он был серый с двумя красными полосками.

— Тебя только, язва, и не хватало, — проворчал я, проходя к столу.

— А вы все такой же грубый.

— Подвинься, — бросил я квадрокоптеру, присаживаясь к столу. Тот, обиженно гудя, перелетел на широкий подоконник.

— Плохое настроение — это, по-моему, не повод, оскорблять других.

— Я бы на тебя поглядел, вбери ты столько самогону, — я откинул полотенце: компот, огромная яичница с прижаренными дольками сала, свежие помидорки, зеленый лучок. Ничего, сойдет.

— Можно подумать, это я заставлял вас его вбирать. Ведь предупреждал же.

— Когда это? — спросил я, набивая рот яичницей.

— Даже не предупреждал, а пытался отобрать бутылку, — продолжал дрон, проигнорировав мой вопрос.

— Какую еще бутылку? Ты о чем? — повернул я к нему голову. Ну вот, началось…

— Вы ничего не помните?

— А что я, собственно, должен помнить? — я постарался придать лицу безразличное выражение, но с опухшей рожей выразить эмоции довольно сложно, если только они не касаются жалоб на жизнь и вообще. А вот внутри у меня все сжалось: наступал момент истины.

— Как?! — взвыл винтами дрон, подскочив на пару сантиметров.

— А вот так! Не помню, и все тут. И вообще это не я был.

— Это были вы!

— Не кричи, — поморщился я. — И без тебя головка бо-бо.

— Ничего удивительного. Столько в себя влить этой отравы! А еще меня заставляли пить, — пожаловался он. — «Пей, а не то лопасти пооборву. И скажу, что так и было» — ваши слова?

— Кх… кха! — подавился я яичницей и зашелся кашлем. И вот же подлость: некому даже по спинке постучать.

Прокашлявшись, я утер выступившие на глазах слезы. Дрон молча наблюдал за мной.

— И что, у меня получилось напоить тебя?

— Нет, не получилось!

— Почему?

— А вы не нашли, куда самогон вливать. Зато от меня до сих пор несет так, что коровы шарахаются.

— Специально проверял?

— Я бы на вашем месте извинился, — не ответил дрон.

— Извини. Но откуда ты вообще взялся? Ведь не было тебя.

— Прилетел с задания, решил друга навестить. Навестил!

— Ну я же извинился!

— Это вы за то, что поливали самогоном извинились. А за бутылку?

— Какую еще бутылку?

— И это не помните?

— Хоть убей!

— Не буду я вас убивать, а только нехорошо это.

— Да говори ты толком! — взмахнул я вилкой с насаженной на нее полоской сала.

— Толком — это можно! Пока поливали, самогон закончился.

— Ну?

— Послали меня за самогоном.

— А ты?

— А где я его возьму? Я так прямо и сказал, а вы бутылку мне на объектив накрутили, чтоб лучше видел.

— Ха! — у меня немного поднялось настроение.

— Ничего смешного не вижу, — обиженно буркнул квадрокоптер, поведя объективом. — А у меня манипуляторы короткие, не дотягиваются. Свинство это!

— Свинство, — согласился я с ним. — Еще раз извини.

— Ладно, чего уж, — совсем по-человечески вздохнул дрон.

— Хороший ты мужик, отходчивый.

— А чего обижаться-то?

— Ты на что это намекаешь? — я перестал жевать.

— Сами знаете на что.

— Поговори мне еще, — погрозил я ему вилкой. — Рассказывай лучше, чего вчера было.

— Я вам не справочная, — дрон приподнялся с подоконника и перелетел на дальний от меня угол стола. — У Степана спросите, если…

— Что?

— Да так, ничего.

— Нет, ты уж рассказывай все как есть, если начал.

— А надо? — повел объективом дрон.

— Слушай, завязывай уже страх наводить. Есть чего сказать — говори, а нет — так помалкивай в тряпочку, — разозлился я. — Тоже мне, сейф перелетный.

— Сами вы…

Я покончил с яичницей, отодвинул от себя пустую тарелку, взял стакан с холодным морсом и откинулся на спинку стула.

— Вы что, и вправду ничего не помните?

— А чего бы я спрашивал, если б сам все знал.

— Странно… Ну, если так…

— Кончай уже мямлить и говори толком: где, кто, кого и чем?

— У леса, индеец, китайца, стрелой.

— В каком смысле? — у меня отвалилась челюсть, а из дрогнувшего в руке стакана на ноги пролилось немного морса, но я не заметил этого.

— В самом прямом. Вам стало любопытно, не утратили ли индейцы навыков стрельбы из лука. Индеец долго отнекивался, но после того как принял для храбрости, стал утверждать, что это у него в крови.

— А при чем здесь японец?

— Он не хотел пить.

— И индеец его… — охнул я.

— Да нет, это вы его. Напоили, я имею в виду. Из матрешек.

— Матрешек?

— Ну да. Японец купил матрешку на память о поездке, а вы сказали, что ее обязательно нужно обмыть. Каждую.

— Какой кошмар! — провел я ладонью по лицу.

— Да, да. Степан поддержал.

— Он хоть жив остался?

— Степан?

— Японец! — потряс я руками.

— Конечно! Только стал доказывать, что индеец никогда в жизни не попадет из лука в шишку даже с трех шагов. Тот обиделся.

— И? — я затаил дыхание.

— И дал в глаз арабу.

— Ну а араб-то здесь каким боком? — я чувствовал, как все больше косею с каждой минутой.

— Араб согласился с японцем. И еще что-то про огненную воду сказал, я в общем шуме не расслышал. Господин Васильев, а что такое «огненная вода»?

— Потом! — отмахнулся я от вопроса. — Ты рассказывай, рассказывай.

— А чего рассказывать-то? Чех потребовал прекратить безобразие и установить истину опытным путем. Лука не нашлось, и вы отправились в лес.

— Зачем?

— Странный вопрос, — крутанул винтами квадрокоптер, будто плечами пожал. — Лук делать — зачем же еще?

— Сделали?

— Да, только я не мог на это смотреть. Порча зеленых насаждений. Особо варварская, между прочим! — добавил он печально. — А стрелы из камыша нарезали. Перья пришлось у куриц соседских выдирать. Только они не хотели делиться перьями. Я про куриц, если вы не поняли.

— А дальше, дальше-то что? — подался я вперед.

— Дальше на шум сбежалось полдеревни, а вы дворами, дебильно хихикая, побежали к лесу. Индеец долго пытался натянуть лук и приметиться в шишку на сосне, но стрела у него постоянно уходила вбок или соскальзывала с веревки.

— Тетивы, — подсказал я, обгрызая ноготь на большой пальце правой руки.

— Да, спасибо. Индеец злился, вы со Степаном давали советы, а араб с японцем смеялись. А потом…

— Ну! — приподнялся я со стула.

— Да что вы так переживаете? Ничего страшного ведь не случилось.

— Знаешь, если ты сейчас же не расскажешь все до конца, страшное случится.

— С вами?

— С тобой!

— Грубый вы человек, господин Васильев, — обиделся квадрокоптер.

— Рассказывай! — рявкнул я, вскакивая со стула.

— Индеец разозлился окончательно, вскинул лук и выстрелил…

— В китайца! — задохнулся я от догадки.

— Нет, он выстрелил в шишку.

— Уф-фу, — я с глубоким облегчением провел пальцами по лбу. — Но при чем тут японец?

— Индеец думал, что целится в шишку, а на самом деле это было пчелиное гнездо. Большое и круглое. Ведь на дубах не растут шишки! И это гнездо упало японцу на голову.

— А японец? Что он?

— Ничего такого, только пчелы его немного покусали. А поскольку пчелы набросились на всех вас, то вы всей толпой побежали к реке.

— Зачем?

— Спасаться от пчел. Только араб плавать не умел.

— Утонул? — я почуял, как противный холодок ползет по спине.

— Да нет, самогоном отпоили и салом натерли.

— Салом?

— Ну да. Араб был весь бледно-синий и дрожал от холода, а вы сказали, что сало плохо пропускает тепло.

— Ну хоть все живы?

— Честно говоря, я не в курсе. Как раз после этого мне навернули бутылку на объектив.

— Мда, дела, — я, стыдливо отводя глаза, помял подбородок.

— Кстати, господин Васильев, вы не могли бы убрать с моего объектива горлышко.

— Горлышко? — я повнимательнее пригляделся к дрону и только сейчас понял, что мне казалось в нем странным. — Ох, прости! — я протянул руку и освободил объектив несчастного аппарата от отбитого бутылочного горлышка. — Чес-слово, я не нарочно.

— Спасибо! — дрон удовлетворенно повращал объективом. — Вроде все в норме.

— А разбил бутылку… это тоже я?

— Нет, я сам. На столб в темноте наткнулся. Знаете, это форменное издевательство над разумом, пусть и искусственным. Я понимаю, что вы его не жалуете, но это уже явный перебор.

— Это да, — промямлил я и пристыженно почесал затылок. — Нужно узнать, как там остальные.

За моей спиной пистолетным выстрелом хлопнула дверь.

— Живой!

Я вздрогнул и медленно обернулся.

В дверях, растопырив руки и упирая их в дверной проем, стоял встрепанный Степан. Рубаха расхлестана, помятое лицо в пчелиных укусах.

— Слава богу! А я как проснулся, так и вздернуло меня: как ты там?

— Нормально, — я поднялся со стула. Смотреть в глаза Степану было как-то неловко. — Ты как?

— Бывало и хуже.

— Да уж… А остальные?

— Остальные еще спят. Я ведь как очухался сегодня, так вспомнить никак не могу, ты с нами от реки шел или остался там. Уф-ф, обошлось.

Степан прошел к столу и тяжело опустился на стул.

— Дали мы вчера жару, — он помотал головой.

— Это да. Зато гостям твоим будет что вспомнить.

— Неудобно получилось. И самое противное, я никак вспомнить не могу, что делали, когда пришли домой. Ян с Асланом еще что-то пытались Матвею втолковать, будто им какой хитрый план новый явился.

— Кому-кому?

— Матвею. Наш рабочий интеллект. Боюсь, как бы эти двое чего не натворили.

— Что за план?

— Честно говоря, не помню. Что-то такое вертится в голове, но никакой конкретики, — Степан заметил стоящую на столе банку с рассолом, поднял ее одной рукой и припал к широкому горлышку. Кадык на его бычьей шее неистово заходил вверх-вниз. — У-ух, хорошо! — произнес он, грохнув банкой об стол. Я с завистью осознал, что выглядит он гораздо бодрее меня: и лицо почти в норме, и глаза не мутные, если только чуть-чуть. Здоровый он, Степан — деревенский бугай.

— Ты извини, — сказал я.

— За что это? — непонимающе повел бровями Степан.

— Мало ли. Я тут уже понаслушался о вчерашнем.

— Глупости все это. Ну, оттянулись ребята разок по полной.

— И часто вы так… оттягиваетесь?

— Да нет, не очень… Почти никогда… Хорошо, ни разу! И нечего на меня так смотреть! Ты-то уж точно ни при чем. Взрослые люди — сами должны знать, когда нужно остановиться.

Я немного повеселел. Внутренне.

— В любом случае я бы на твоем месте поспешил поинтересоваться, что замудрили те двое. Может, еще есть шанс все отменить. А может, и вовсе не стоит беспокоиться. Ну чего в самом деле можно придумать и воплотить жизнь по мутному делу.

— О, ты их плохо знаешь! — загадочно, с нервозностью в голосе протянул Степан, вынимая из кармана смартфон. — Но сейчас все узнаем.

Он провозился довольно долго. Смартфон — это вам не ПК: ни удобной клавиатуры, ни экрана с приличным обзором. Может, и еще что — я неспециалист. А только заметил я спустя некоторое время, как Степан меняется в лице. Сильно меняется. И непонятно, то ли хмурится, то ли сердится, то ли и вовсе в прострацию впал.

— Чего там? — осторожно поинтересовался я, опускаясь на краешек незастеленной кровати.

— На, сам прочти, — протягивает мне смартфон Степан.

Беру смартфон и подношу к глазам. Небольшой убористый текст и очень странный. Помесь русского, чешского и еще одного, совершенно неизвестного мне. Чешский, впрочем, тоже мне неизвестен, но их слова иногда сильно на наши смахивают. Ошибка на ошибке, по крайней мере, в русской части, и знаков препинания ни одного. Общий смысл послания удается понять с большим трудом и только несколько раз перечтя текст от начала до конца. А передать его содержание можно разве что своими словами: в общем, образование у нас… не очень: люди безграмотны, слово молвить толком не могут, не то что написать, не знают прописных истин, а тесты не отражают истинной глубины безграмотности. Поэтому: а) необходимо упразднить систему стандартных тестов и ввести прямое, человеческое тестирование; б) упразднить машинное образование и передать его опять же квалифицированным человеческим кадрам (откуда их только взять, вот в чем вопрос!); в) добавить разностороннее развитие, исключить выбор предметов учащимися. В доказательство последнего пункта приводится фото опухшего лица спящего японца, покусанного плечами — спутал шишку с диким ульем. Честно признаться, физиономия японца меня проняла до костей, и абсолютно безграмотно составленный текст вкупе с ней выглядел вполне убедительно…

— Что скажешь? — вернул меня к действительности голос Степана.

— Это точно они писали? Не двоечник какой-нибудь — полиглот? — я вернул смартфон Степану. Тот повертел его в пальцах и убрал в карман.

— Они, больше некому.

— А кто говорил, что с образованием у них все в полном порядке?

— Сам ничего не пойму. Вот только по хмельному делу еще и не так написать можно. Ох, что будет!

— Ты и вправду веришь, будто Интеллект примет эту бестолковую тарабарщину всерьез?

— А ты думаешь, нет? Интеллект — он парень серьезный. Но с японцем, по-моему, они переборщили.

— Нет, отчего же! — мне вдруг стало весело. — Теперь ваш Акиро прославится, как самый тупой в мире человек, разыскивающий шишки на дубах.

— Тебе смешно? — рассердился Степан, грохнув кулаком по столу, отчего квадрокоптер подпрыгнул и от греха подальше перелетел обратно на подоконник, за мою спину.

— А тебе разве нет? Вот будет потеха, если опять полиция нагрянет, разбираться в очередном безобразии.

— Еще не хватало! — Степан порывисто вскочил со стула и заметался по комнате со сцепленными за спиной руками. — Я надеюсь, это не твоя очередная идея?

— Обижаешь! — неподдельно возмутился я. — Да мне до такого ни в жизнь не додуматься.

Степан долго сверлил меня неистовым взглядом, потом повесил плечи и опять забегал по комнате.

— Ну, дурачье, ну, балбесы! Нет, это же надо, такое отчебучить! Ну, я им устрою!.. — Степан резко развернулся к дверям и вывалился в коридор, едва не снеся головой притолоку. Полуминутой позже его неистово-грузные шаги, от которых трещали половицы, затихли вдали.

— Скромничаете, господин Васильев, — тихо произнес за моей спиной квадрокоптер.

— Ты насчет чего? — обернулся я через плечо.

— Насчет идеи. Она как раз ваша и была.

— Шутишь?

— Увы, лишен этой человеческой способности, но все больше и больше мечтаю овладеть ею.

— Голубая мечта?

— Нет, скорее, возможность переваривать без вреда для здоровья глупости человеческие.

— Ах ты, козявка летучая! — я попытался ухватить квадрокоптер, но у того реакция оказалась на порядок выше моей.

— Я не обижаюсь на вас, — важно заявил дрон, зависнув в метре от окна. — И вы зря обижаетесь на правду. Вы же знаете, что я прав.

— Знаю, — повесил я голову, уперев локти в колени. — Я все знаю.

— Мания величия, — фыркнул квадрокоптер. — Ладно, слетаю погляжу, что там творится.

Я ничего не ответил. На душе было тошно. Он был прав: я действительно громоздил глупость на глупость, мстя неизвестно кому за жизненную неудовлетворенность, за обиды, рожденные развитым воображением, за прочие мелочи, к которым стоило бы относиться с юмором. Надо было что-то менять в себе, непременно, немедленно…

От грустных мыслей меня отвлек шум двигавшейся по улице вереницы автомашин. Я подскочил на кровати и по пояс высунулся в окно.

Волосы у меня на голове зашевелились в предчувствии того, что машины, следовавшие в сторону дома Степана, имеют какое-то отношение к глупейшему посланию, соображенному вчера «на троих». Я соскочил с кровати и заметался по комнате в поисках штанов и рубахи, спешно оделся и выбежал на крыльцо.

Чисто отмытые сапоги стояли в уголке за дверью — похоже, и тут баб Валя поспела. В данный момент она копалась на грядке, что у самого угла изгороди. На машины — ноль эмоций.

Я влез в несколько тесные сапоги и, притопывая ими на ходу, поспешил за удаляющимися транспортами. Несколько из них я опознал как принадлежащие телеканалам — городскому, областному и, кажется, паре центральных, — другие были без опознавательных знаков, и могли быть как группой сопровождения телевизионщиков, так и представительскими машинами с очень крупными чиновниками внутри. Да, как ни странно, но при современном укладе жизни еще остались чиновники, но это были, скорее, обладатели почетных синекур, нежели действительно важные шишки, от которых что-либо зависело.

Когда я, запыхавшись, наконец добежал до дома Степана, машины уже кольцом окружили дом, и из них, гомоня, выбирались люди. Множество людей. Одни держали в руках микрофоны, другие пристраивали на штативы съемочное оборудование, третьи отдавали какие-то короткие команды, а четвертые просто глазели на дом, проявляя при этом явное недовольство и нетерпение. Пока я размышлял, стоит ли приближаться к дому или все-таки лучше постоять в сторонке, боковое окно в доме Степана распахнулось, и из него, невидимая прибывшим и скрытая кустарниками, выбралась фигура. Я не смог разглядеть, кто это был, но, судя по росту, делал ноги японец. Спрыгнув на бетон дорожки, Акиро — это действительно оказался он, — затравленно огляделся и, пригибаясь поспешил скрыться задами домов. А из окна вылезал уже следующий — индеец. Этот что-то непрестанно ворчал или ругался себе под нос. За ним последовали эфиоп, чех и араб.

«Крысы бегут с корабля, а это уже серьезно», — подумалось мне. Интересно, Степан тоже последует за ними?

Но нет. Окно закрылось изнутри, серебристые жалюзи сомкнулись, и в доме все стихло. Я привалился плечом к забору соседнего со Степановым дома и стал наблюдать, чем все это закончится.

Между тем прибывшие уже начинали проявлять явное беспокойство и озабоченность отсутствием реакции со стороны жителей дома. Репортеры вообще, как я заметил, очень плохо переносят невнимание или прохладное отношение к собственным персонам. Им всегда хочется влезть в самую гущу событий и выставить себя геройствующими глаголизаторами непререкаемой истины. Здесь — увы! — выходило все наперекосяк. Ладно еще хозяева дома хоть как-то проявили себя, к примеру, потребовали убраться восвояси и оставить их в покое — тут уж появился бы повод для возмущенных репортерских реплик. Но… Тянулись минуты томительного ожидания, а Степан, словно укрывшись в неприступной крепости, все также оставался глух, нем и недостижим. Беспомощный ропот обескураженных происходящим репортеров все нарастал. Один из них, решив заявить о себе, взошел на крыльцо и позвонил в дверь. Ответом ему была тишина. Он позвонил еще — ноль реакции.

— Это безобразие! — не выдержал один из репортеров. — Мы проехали столько километров, а он прячется! Немыслимо!

— Может, его нет дома? — резонно предположил чуть полноватый чиновник, перебирая большими пальцами сцепленных на животе рук.

— Нет, он должен быть дома! Просто обязан! — ответил ему репортер.

Почему именно «обязан», я, правда, не совсем понял: то ли репортер хотел сказать, что еще слишком рано, и хозяин спит, то ли намекал, что в этой деревне просто некуда пойти, и потому все сидят в своих домах, сдыхая от скуки. А может, он имел в виду свою персону, которую Степан просто не мог, не имел права игнорировать в силу ее непревзойденности и величия. Ведь сам знаменитый репортер Не-Знам-Каковский прибыл по его душу, а тут такая нелепость приключилась!

И вдруг дверь отворилась. Это произошло настолько внезапно, что несколько прибывших вздрогнули, один уронил микрофон, другой едва не упустил камеру, но быстро сориентировался и припал к ее глазку, а тот, что звонил в дверь, сбежал вниз с крыльца. Последнего, вероятнее всего, напугала внушительная фигура Степана, возникшая на пороге дома. Во дворе воцарилась тишина. Похоже, Степану удалось внести сумятицу в стройную отлаженную тактику работы телевизионщиков.

— Что здесь происходит? — спросил Степан, крайне недовольный столпотворением. Его острый взгляд чуть прищуренных глаз скакал с одного лица на другое, будто хлестал их.

— Грм-м, — откашлялся чиновник, прекратив играть пальцами, и убрал руки за спину. — Добрый день.

— А он действительно добрый? — усомнился Степан.

— Ну-у…

— Вот видите, даже вы неуверены в этом. И все-таки я так и не получил ответа на поставленный вопрос.

— Понимаете, — с некоторой заминкой продолжил чиновник, — от вас поступило заявление…

— Давайте начнем с другого: кто вы?

— Я-то? Я представитель областного Минобра. Фильчиков Василий Гаврилович.

— Очень рад. Даже польщен подобным вниманием, — кивнул Степан, привалившись плечом к дверному косяку. — Продолжайте.

— От вас поступило заявление насчет…

— Это так, — вновь не дал ему договорить Степан. — Но я не совсем понимаю, что здесь делают все эти люди?

— Как? Эти люди освещают события и…

— Разве произошло нечто великое или сногсшибательное? — вздернул брови Степан. — Или наоборот — отвратительное и гадкое? Обычное заявление отправлено на рассмотрение Министерства Образования.

— Вы не понимаете… — чиновник все пытался перехватить инициативу в разговоре, но она от него ускользала, словно склизкая верткая рыба.

— И понимать не хочу, — махнул рукой Степан. — Была подана обычная заявка с предложением пересмотреть систему образования. Не более того. Я могу понять ваш интерес к этому делу, но что здесь делать телевизионщикам? И прошу не снимать меня без моего разрешения! — указал он пальцем на одного уж слишком нахального оператора, попытавшегося взобраться на крыльцо. — Прошу уважать мою частную территорию и частную жизнь.

Тот попятился, бубня извинения и разочарованно опуская камеру.

— Но вы не понимаете!.. — всплеснул полноватыми ручками представитель Минобра.

— Вы повторяетесь, господин Фильчиков.

— Но вы не даете мне договорить!

— Хорошо, говорите, — кивнул Степан, чуть прикрыв глаза, что, возможно, должно было означать сосредоточенное внимание к говорящему.

— Произошло чрезвычайной важности событие!

— Без избыточной патетики, пожалуйста, — поморщился Степан. — Вы попусту тратите мое время.

— Хорошо. Вы заявляете, будто наша система образования не справляется с поставленными перед ней задачами.

— А вы считаете иначе?

— Да, я считаю иначе! — выпятил грудь Фильчиков. Его шикарный синий пиджак разошелся на груди, а галстук в красно-белую полоску собрался волнами, будто выказывая возмущенное согласие со своим обладателем.

— Аргументируйте.

— Я… это… но ведь… цифры… тесты говорят сами за себя, — смешался тот и в нерешительной растерянности оглядел телевизионщиков, словно ища их поддержки. Телевизионщики деловито помалкивали.

— Я могу доказать несостоятельность ваших цифр и тестов, можно сказать, не сходя с этого места, — я отлип от забора и поднял руку.

Головы телевизионщиков синхронно повернулись ко мне. Фильчиков сделал это с некоторым запозданием.

— Вы? — спросил он. — А кто вы такой?

— Учитель, — я сделал несколько шагов к собранию и замер под прицелами объективов. — И инициатор заявления, которое привело вас сюда.

— Простите, что перебиваю, — прервал меня один из репортеров, неловко вертя микрофон в руках, — но можно ли снимать?

— Нужно, — хмыкнул я. — Именно что нужно.

Я заметил, как на передних панелях камер вспыхнули красные глазки светодиодов, и оттого мгновенно утерял часть своей бравурной напористости. Мне захотелось куда-нибудь убежать, скрыться от пристальных стеклянных глаз камер. Но я постарался взять себя в руки и прогнать страхи. Бояться было поздно, нужно спасать ситуацию.

Я видел растерянность на лице Степана и неистовое любопытство на лицах телевизионщиков, будто я вовсе не человек, а какая-то неведомая зверушка. Фильчиков, напротив, всем своим видом выражал откровенное недовольство. Возможно, все шло совсем не так, как он планировал — поставить на место зарвавшихся нахалов не удалось, и теперь он пребывал в деловой прострации, судорожно ища выход из сложившейся ситуации.

— Повторите, пожалуйста, кто вы и как вас зовут, — попросил тот же репортер, подсовывая мне под нос микрофон, и мгновенно еще четыре микрофона оказались рядом с моим подбородком.

— Федор Васильев, учитель, — повторил я, засовывая руки в карманы, чтобы не выдать ими невольно нахлынувшего волнения.

— И вы готовы доказать несостоятельность системы образования, не сходя с этого самого места? — репортер с весьма важным видом ткнул пальцем себе под ноги.

— Ну, не то чтобы готов, но могу попытаться.

— Хорошо, мы вас слушаем.

Я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Отступать слигком поздно. Нужно было прорываться с боем, и я пошел в атаку.

— Вот вы, — указал я на симпатичную репортершу, притершуюся ко мне с правого боку. — Если не ошибаюсь, вас зовут Софья Мельникова, и вы со второго канала.

— Мельниченко, — поправила меня девушка зардевшись. Ей явно польстила подобная известность.

— Прошу прощения, но я вижу у вас в руке листок бумаги.

— Д-да, — девушка мгновенно смутилась еще больше, повертев в пальцах исписанный крупным почерком лист, и спрятала его за спину, будто устыдилась его, но камеры успели схватить нужный кадр.

— Вас смутил мой вопрос?

— Нет, то есть…

— Понимаю, — кивнул я, — сейчас мало кто пользуется бумагой и ручкой, не желая прослыть ретроградом. Но вам, вероятно, проще излагать мысли именно бумаге, видеть, как они ложатся ровными строчками, оформляясь в законченные идеи.

— Именно так, — согласилась со мной девушка. — Мне нравится писать.

— Многие присутствующие здесь и те, кто смотрят эту передачу, могут не согласиться с вами. Искусство письма практически утеряно человечеством.

— Простите, но это, по-моему, мое личное дело, пользуюсь я бумагой или компьютером, — девушка возмущенно надула ярко накрашенные губки.

— О, разумеется! Иначе и быть не может, — заверил я ее. — Но можно я все же полюбопытствую, — и протянул руку.

— Не понимаю, что вы хотите.

— Ваш листок. Я хочу прочесть, что на нем написано.

— Вы в своем уме? Это… это мой рабочий материал!

— Вы меня не совсем верно поняли. Я ни в коем разе не собирал делать его достоянием общественности. Мне всего лишь хочется оценить вашу грамотность.

— Зачем это? — еще больше испугалась красотка и на шаг отступила от меня.

— Я же обещал доказать свою точку зрения. Что вы заканчивали, если не секрет? Филология?

— Актерский, — пробормотала репортерша.

— Дайте ему листок, — вклинился в разговор молчавший до того Фильчиков.

— И не подумаю! — девушка взмахнула пышной гривой волос медного оттенка.

— Выполняйте, или я поставлю вопрос о вашей профпригодности!

— Да вы… как вы смеете?.. Кто вы такой?! — по лицу девушки разлилась бледность.

— Девушка, передайте ему листок! — поджал губы представитель Минобра.

— Да пожалуйста! — вспыхнула та, меняя оттенок лица с бледно-розового на красный, и сунула мне в руки листок.

— Вы не обижайтесь, — примирительно произнес я, переворачивая листок как положено. — Я что-то вроде врача, на меня нельзя обижаться. И ручку, если вас не затруднит.

— Свою надо иметь!

— В выходном фраке забыл.

Девушка только фыркнула, протянула мне свою авторучку и отвернулась, с вызовом сложив руки на груди.

— Так, поглядим, что у нас здесь, — я наскоро пробежал глазами текст, написанный довольно красивым почерком, затем вчитался внимательнее и взялся за исправления ошибок.

— Ну, что там? — нетерпеливо переспросил Фильчиков, нервно потеребив узел галстука.

— Не торопите меня, вы мне мешаете работать, — отшил я его, и тот шумно засопел. Минуты три во дворе Степанова дома висела тишина, нарушаемая лишь шорохом листвы и квохтаньем приблудных кур.

— Ну же! — опять не вытерпел Фильчиков.

— В общем, могу заключить следующее, — оторвался я от листа. — Имеем двадцать четыре предложения, двести три слова. На все это приходится тридцать пунктуационных ошибок — в основном отсутствие запятых или неверное их употребление, пропущено три тире, нет точек с запятой, лишнее двоеточие и его отсутствие. Синтаксис — пятьдесят девять ошибок. С большим трудом могу натянуть троечку.

— Многовато ошибок, — дернул шеей представитель Минобра, потянув пальцем тугой ворот рубашки. Все-таки камень в его огород. — Как же вы, моя дорогая, работаете на телевидении? — он приблизился ко мне и вытянул у меня из пальцев листок. Пробежал глазами правленый мной текст. Нахмурился.

— А я не статью писала для журнала, а наметки на скорую руку к интервью, — огрызнулась девушка. — Это так, между прочим.

— Давайте не будем ссориться, — сказал я. — Дело вовсе не в ней. Боюсь, это общая беда. И мне почему-то кажется, если мы сейчас проведем простейший диктант среди присутствующих, то результат окажется ничем не лучше.

Сзади ко мне неслышно подошел Степан, легонько сжал мое плечо и наклонился к самому уху.

— Молодец, так держать!

— Думаю, в этом нет ни малейшей необходимости, — поспешно сказал Фильчиков. Он сложил лист бумаги пополам, потом еще раз и убрал его во внутренний карман. — Это для отчета, — пояснил он раскрывшей было губки репортерше. — Но я не совсем понял, почему вы вините в этом, — постучал он ладонью по левой части груди, где у него находился потайной карман, — систему образования? Отдельные личности — это еще не все человечество. Непрофессионализм, знаете ли, встречается даже в наше просвещенное время.

— Да как вы… — девушка сжала кулачки и начала наступать на представителя Минобра. Еще чуть-чуть, и она вцепилась бы ноготками в его пышные бакенбарды.

— Тихо-тихо, — преградил я ей дорогу, выставив руку. Обойдемся без оскорблений и рукоприкладства. А если у Министерства Образования имеются сомнения — их очень просто разрешить путем всеобщего диктанта.

— Кхм-м, — кашлянул Фильчиков в кулак. — Думаю, вы правы. Но зачем такие сложности, в самом деле? И что вы конкретно предлагаете?

— В заявлении все уже изложено! — заметил ему Степан. — И как мне кажется, нет смысла повторяться.

— Да, разумеется, — Фильчиков зачем-то ощупал карманы и рассеянно огляделся по сторонам. — В таком случае я думаю, на этом можно и закончить. Все материалы будут переданы на рассмотрение полномочной комиссии. Всего доброго, — откланялся он и заспешил к своему автомобилю.

Телевизионщики тоже засобирались.

— Спасибо вам огромное! — зло бросила мне репортерша, сверкнув при этом ярко-голубыми глазами.

— Простите, но я не нарочно. Так получилось.

— Получилось, получилось! — забубнила девушка. — Вот вылечу из-за вас с работы…

— Я думаю, ничего подобного с вами не произойдет. Ведь вы в конце концов действительно не пишете статей. А еще имеете мужество доверять свои мысли бумаге.

— И еще глупость не проверять написанное. Прощайте!

— Постойте!

— Ну что еще? — порывисто обернулась та. Ее милое личико исказила гримаса негодования.

— Разрешите загладить свою вину и угостить вас ужином.

— Вы в своем уме? — девушка повертела пальцем у виска.

— Разве вы замужем?

— Нет, но…

— В таком случае не вижу никаких препятствий. Поверьте, исключительно дружеский ужин, — пообещал я ей.

— Ну, знаете! А впрочем… — она заколебалась. — Я подумаю. И позвоню.

— Постойте, а телефон?

— Найду, — бросила девушка через плечо.

— Думаешь, позвонит? — спросил Степан, наблюдая, как девушка, огладив юбку-клеш, усаживается на переднее сиденье автомобиля.

— Без понятия, если честно. А вдруг?

— Понравилась?

— А тебе-то что? Решил позубоскалить?

— Глупости, — загадочно хмыкнул Степан.

Мимо нас вереницей потянулись машины. В предпоследней ехала Софья. Я проводил ее автомобиль взглядом.

Девушка обернулась в самый последний момент, когда машина, переваливаясь с боку на бок на ухабах, почти проползла мимо нас со Степаном. На губах Софьи на короткий миг возникла легкая улыбка. Девушка махнула рукой, наклонившись вперед. Я поднял руку в ответ, но, подумав, сделал вид, будто приглаживаю волосы.

«Позвонит, — решил я. — Обязательно позвонит…»

— Позвонит, — уверенно сказал Степан.

— Ты лучше скажи, — я решил сменить неловкую тему разговора, — почему меня в «дурку» не вернули. Я над этой загадкой уже всю голову сломал. Ведь не могла же полиция не знать, что я беглый псих!

— Не могла, — согласился со мной Степан. — Но «бобер» тут совершенно ни при чем, если ты об этом спрашиваешь.

— Странно все это.

— Сам удивлен не меньше твоего.

В заднем кармане брюк затренькал мобильник. Я выхватил его из кармана, но вызов внезапно оборвался. В пропущенных вызовах высветился неизвестный мне номер…

В дверь позвонили. Я отвлекся от телевизора — Софье по большому блату удалось где-то раздобыть совершенно безмозглый, но вполне рабочий телевизор, прекрасно справлявшийся со своей основной функцией.

— Дорогая, открой! — крикнул я.

— Я заканчиваю срочную статью, — донеслось из другой комнаты. — Открой сам.

Пришлось выбраться из уютного кресла и топать в прихожую. Кто-то очень нетерпеливый вдавил кнопку еще раз.

— Да иду я, иду! — громко сказал я. Трель звонка оборвался.

Щелкнув замком, я приоткрыл дверь и высунул нос на лестничную площадку.

— Степа?

— Федька! — широко расставил руки мой старый друг, с которым не виделись, почитай, месяца три.

— Степа! — я настежь распахнул дверь, Степан переступил через порог, и мы обнялись.

— Вот ты где обитаешь, — оглядел тесную прихожку Степан, сбрасывая с плеча сумку. — Еле отыскал.

— Не крути мне мозги, Степа. «Бобер» кого хош разыщет.

— Нет больше «бобра», — уныло повесил плечи Степан. — Был да весь вышел.

— Как так? — не поверил я своим ушам. — Да ты проходи, чего на пороге-то застрял.

— Ага, — сказал Степа разуваясь. — Я ненадолго, — добавил он, словно извиняясь, и начал расстегивать куртку.

— Кто там, Федя? — донесся из комнаты голос Софьи, а парой секунд позже она выглянула в коридор, подтягивая поясок халата.

— Степа, — хлопнул я Степана по плечу. — Помнишь?

— Конечно, помню, — оживилась девушка. — Я еще в своем уме. А чего он не проходит?

— Стесняется.

— Он? — ткнула Софья тоненьким пальчиком. — Кончай заливать. Пусть проходит в зал, я сейчас перекусить соображу.

— Может, я лучше пойду? — засомневался Степан. Мне вдруг пришло на ум, что он побаивается моей жены.

— Даже не думай! — я подтолкнул его в спину. — Зачем тогда заходил?

— Проведать решил. Узнать, как ты. Вы.

— Вот и проходи, раз решил.

— Да неудобно как-то, — все упирался Степан.

— Слушай, кончай ломаться как дева красная. С каких это пор ты такой стеснительный стал?

— Всегда таким был.

— Ну-ну. — Мне наконец удалось втолкнуть упирающегося Степана в зал. — Садись на диван.

— Если так настаиваешь.

— Ох, договоришься ты у меня, — шутливо погрозил я ему пальцем.

Степан устроился на краешке дивана и принялся разглядывать обстановку. Я ушел на кухню, где Софья колдовала с продуктами, собирая на скорую руку на стол. Девушка оказалась на удивление неплохой хозяйкой. И, что самое главное, ее нисколько не тянуло к смартфонам, а это, знаете ли, большой плюс! Поженились мы всего месяц назад: ни гульбы, ни тостов — просто расписались. Софье все это вовсе не нужно было. Странно, и такие девушки еще встречаются, оказывается. И вообще, она без претензий. Бросила свое телевидение в столице, переехала ко мне и устроилась на работу в областную электронную газету помощником редактора. Впрочем, сейчас все электронное. Работы по сравнению со столицей немного, но зато сплошь творческая: статьи — короткие, четкие, самая суть, — развлекательная колонка, даже не одна. Правда, с русским языком она меня просто измучила, заставляла каждый день заниматься с ней с утра до вечера, отчего у меня лично начались головные боли, а она — хоть бы хны! Почему головные боли, спросите вы? Все очень просто: мы, люди двадцать второго века стараниями правительства, заботящегося о нашем здоровье, чтобы не перетрудились, не перенапряглись ненароком, наконец смогло перевести нас на четырехчасовую рабочую неделю — час в сутки. Остальное время пашет Интеллект, дай бог ему здоровья. Вот и посудите сами, сколько у людей свободного времени и какого мозговое напряжение. А жена моя настырная оказалась — приспичило ей, видишь ли, срочно овладеть русским в совершенстве…

Нет, я не против, конечно, даже наоборот, вот только работать головой по несколько часов день — это оказалось занятием довольно утомительным. И меня начали одолевать сомнения, а не деградация ли это? Слышал, наши предки свободно отрабатывали по сорок часов в неделю, и никто из них не скопытился. Верится с трудом, но тому есть множество документальных подтверждений. Включая и мою совершенно неутомимую жену…

— Соф, не мудри сильно. Мы без претензий на застолье, — произнес я, наблюдая за проворно снующими ручками жены. Софья одарила меня выразительным взглядом из-под длинных пушистых ресниц, мол, иди занимайся своим делом.

— Понял, не сердись, — пошел я на попятную, и тут опять кто-то позвонил в дверь.

— Господи, сегодня что, день открытых дверей? — вздохнула Софья, нарезая тонкими кружочками сервелат.

Я прошел к двери и открыл.

— Господин Васильев, ну куда это годится, в самом деле?

— Ты?! — я очумело уставился на квадрокоптер, местами покрытый сосульками. — Откуда ты взялся?

— Оттуда! — заявил дрон. — С улицы, откуда же еще? — Он все так же был прямолинеен и воспринимал вопросы на манер машины, игнорируя переносный смысл. — Вот скажите мне, зачем выплескивать воду в окно?

— Это не я, — на всякий случай сказал я, пошире распахивая дверь и впуская в квартиру несчастный аппарат, заваливающийся набок под весом наросшего на его корпус льда. — Проходи. Вернее, пролетай.

— Спасибо, добрый человек, — взвыл винтами квадрокоптер и вплыл в квартиру. — А Степан у вас?

— Не прикидывайся дурачком, тебе не идет.

— Да, действительно, — квадрокоптер опустился на полочку, привинченную к стене; я едва успел убрать с нее ключи и телефоны — свой и жены. — Я здесь обсохну, если вы не против.

— Погоди, я тазик принесу.

— Не стоит беспокоиться.

— Нет, как раз стоит! — я унесся в ванную и через полминуты вернулся с небольшим пластиковым тазиком, подсунув его под истекающего капелью квадрокоптера.

— Благодарю вас! — важно заявил тот.

— Надо же, какой ты вежливый стал.

— Станешь тут… — загадочно произнес дрон и пошевелил объективом. Сосулька, висящая на нем, треснула и упала в таз.

— Ладно, оттаивай, — я вернулся на кухню, где Софья уже красиво раскладывала по тарелочкам нарезки. — Слушай, по-моему, это уже лишнее.

— Достань коньяк из холодильника, — вместо ответа сказала она, облизывая пальцы. — Там, вроде бы, почти целая бутылка была.

— Ты думаешь?.. — засомневался я.

— Думаю. Достань.

— Как скажешь, дорогая, — пожал я плечами и полез в холодильник.

— Кто там приходил?

— Дрон, — ответил я из холодильника, шуруя по полкам. Холодильник был новый, вместительный, и отыскать в нем одну конкретную бутылку среди разных прочих было довольно затруднительно.

— Какой еще дрон?

— Обычный, с винтиками.

— Шутишь?

— Это чистая правда! — донеслось из коридора. — Прошу прощения, что вмешался в вашу беседу. Я действительно дрон.

Из коридора донеслись гудение пропеллеров и грохот опадающих сосулек.

— Прошу прощения. Это сосульки отвалились, — показался квадрокоптер на пороге кухни.

— Какая прелесть! — восторженно всплеснула руками Софья. — Он еще и болтает.

— Без умолку, — заметил я жене, вылезая из холодильника с бутылкой коньяка в руке.

— А чей он? Степана?

— Ничей. Приблудный.

— По вашей вине, между прочим, — уточнил квадрокоптер.

— По собственной доверчивости.

— Да, я доверчивый! Но разве это преступление?

— А можно я его себе оставлю? — взмолилась Софья, вцепившись в мою руку и неистово тряся ее. — Ну, пожалуйста!

— Как пожелаешь, дорогая! Для тебя — все самое лучшее.

— Спасибо тебе, добрая женщина, — слезливым, чуть дрогнувшим голосом произнес квадрокоптер. — По крайней мере теперь мне не придется скитаться.

— Тоже мне, скиталец, — фыркнул я, откупоривая бутылку.

— А вы поживите зимой на улице, когда аккумуляторы садятся в три раза быстрее, смазка смерзается, и еще всякие болваны плещут в тебя водой!

— Ладно, ладно, страдалец. Лучше отнеси бутылку в зал.

— С превеликим удовольствием! — дрон выпустил клешни и вцепился в бутылочное горлышко. Винты взвыли, и бутылка поплыла в коридор.

— Забавный он, — засмеялась Софья.

— Я тебе как-нибудь расскажу, при каких обстоятельствах произошло наше знакомство.

— Обязательно расскажешь. А то ты такой молчун! — пожурила она меня.

— Защитная реакция.

— От меня?

— Не только.

— Ах ты!.. — Жена замахнулась на меня полотенцем, но я, подхватив тарелки, выскочил из кухни.

— Ну вот, пожалуйста! — я с весьма гордым видом передал планшет Степану.

Тот не без колебаний принял его и уставился в экран. Долго читал, несколько раз пробежал глазами по строчкам. Потом вдруг разулыбался — и хвать рюмку.

— Неплохо придумано! Нет, серьезно, ты — голова, Федя!

— Да будет тебе, — только и махнул я рукой. — Сам бы мог догадаться.

— Когда начнем?

— Да хоть сейчас? Хряк в машине?

— Ну а где ж ему, болезному, еще быть? — развел руками Степа. — Небось, исхрюкался уже весь. Да и не лето, в грузовике торчать.

— Тогда и вправду тянуть не стоит, а то еще скопытится от холода. — Идти мне, если честно, вовсе никуда не хотелось. Сами понимаете: коньяк, застолье, разговор, тепло и домашний уют. Но надо, и я заставил себя подняться из-за стола.

— Я с вами! — вскочила следом за мной Софья.

— Да тебе-то зачем? — воспротивился было я. — Займись лучше своей статьей.

— Больше ничего не придумал? Такое дело освещать в прессе надо.

— М-м, — заколебался я. — Ты в этом уверена?

— Конечно! Подождите меня, я быстренько, — и она упорхнула в спальню.

— Ну, вздрогнем на дорожку, — заговорщицки зашептал Степан, разливая коньяк в две рюмки, — пока суд да дело, — и подмигнул мне.

— Вздрогнем, — согласился я.

Выпили, закусили. Помолчали. Две минуты затягивались. Виданное ли дело, чтобы женщина, даже самая неприхотливая, собиралась за пару минут! Софье хватило пяти…

Остатки коньяка мы незаметно прихватили с собой — не бросать же все ради какого-то хряка. Это, разумеется, мы так думали, что незаметно. От женской наблюдательности что-либо скрыть довольно сложно, и если она молчит, то это вовсе не означает, будто не в курсе происходящего — в этом я уже убедился за время недолгой супружеской жизни. Но скрытность всегда теребит нервы и тешит мужское самолюбие — это тоже факт. В общем, коньяк мы допили втроем по дороге до фермы, пока автонавигатор вез нас в указанную Интеллектом точку.

Прибыв через час с небольшим на место, мы выбрались из машины и, потягиваясь, огляделись. Деревня не деревня — пять домов, три сарая, бескрайнее поле и длинный-предлинный свинарник, источающий соответствующее случаю амбре.

— Ну что, приступим? — спросил Степан, обходя машину.

— Приступим, — кивнул я, а Софья принялась что-то строчить авторучкой в небольшом блокноте. Посмотрит по сторонам — запишет, опять глянет — еще строчка на лист ляжет.

Степан уже отворил задние дверцы своего видавшего виды фургона, и из него вывалился еще более разжиревший Самсон.

— Хр-р, — довольно прогудел он и вперевалочку затопал ко мне — старого знакомого признал. Дышал он с большим трудом, и меня взяло здоровое сомнение: а потянет ли он возложенную на него миссию? Но отступать было поздно.

Между тем хряк неторопливо напирал на меня.

— Не, не, Самсон, — попятился я. — Лучше не подходи. Эк тебя разнесло-то на казенных харчах!

— Уи-и! — закачал головой Самсон. Похоже, своей внешностью он был вполне доволен. Или просто так приветствовал меня. Впрочем, какое мне, собственно, до того дело.

На шее свина был широкий ошейник из кожи — толстый и крепкий, с железным кольцом. Не лишено смысла, подумалось мне. Ведь если он в своем десятипудовом прошлом умудрялся шутя рушить заборы, то в теперешнем состоянии он их просто не заметит, пройдя насквозь, будто раскаленный нож сквозь кусок масло.

— Видал? — кивнул на хряка Степан. — Во харю-то отожрал! Скоро по швам шкура расползется.

— Давай лучше поторопимся. Холодно что-то, — зябко поежился я. Ледяной ветер швырял в лицо снежную крупу и все норовил забраться под куртку.

— Да, быстрее начнем, быстрее закончим, — с весьма философским видом изрек Степан и, взявшись тремя пальцами за кольцо, поволок упирающегося Самсона к свиноферме, выговаривая ему при этом: — Ты, Самсоныч, дурень лопоухий. Тебя ж не на убой ведут, а на святое, можно сказать, дело. Ты бежать должен вприпрыжку, на крыльях лететь.

— Ага, он еще тот Икар! — хмыкнул я, а Самсон замотал головой. Захлопали уши, затряслось желейное пузо — хряку было холодно и неуютно, но Степан продолжал его тянуть за собой, обливаясь потом. И это на морозе!

А между тем к нам от свинофермы уже спешил какой-то невысокий дядька в белом халате поверх тулупа и шапке-ушанке, чуть сбитой набекрень.

— Ну, наконец-то! Мы уж заждались вас, — обрадовался он и всплеснул ручками, разглядывая Самсона. — Красавец! Богатырь!

— Да, да, он самый, — рассеянно пробормотал я. Это ж как нужно любить свиней, чтобы разглядеть в подобной жирной образине прекрасного богатыря!

— Семен, — представился мужик.

— Степан, — кивнул ему красный от натуги Степан, тягая упертого хряка. — Давай помогай!

— Ага! — Семен схватился за ошейник, и они вдвоем наконец сдвинули Самсона с места. Дело пошло.

До Самсона наконец дошло, что упираться бессмысленно, и он медленно затрусил, оставляя за собой широкую дорожку в снегу. А когда до его пятачка донесся дух теплого жилья, пропитанный родными ароматами, то хряк и вовсе повеселел и едва ли не вприпрыжку «понесся» к приоткрытой створке ворот.

— Гляди-ка, учуял! — обрадовался Степан, выпуская кольцо из пальцев, и тут хряк рванул с места.

Удивительно и даже невероятно, но прыти в Самсоне с прошлых времен почти не убавилось. Опрокинув Семена лицом в снег, громадный свин, утопая по тройной подбородок в снегу, скачками приближался к свинарнику. Степан, размахивая руками, припустил следом за ним. Семен поспешно вскочил и со всех ног понесся за Степаном. Мне спешить было некуда, поэтому я галантно взял жену под ручку, и мы чинно проследовали с ней к дверям свинарника, из которого уже доносилось жизнерадостное хрюканье Самсона.

— Может, поторопимся? — спросила Софья. Она почему-то нервничала. Вероятно, в ней зудело репортерское начало, но мне не больно хотелось входить в пропахшее свиными ароматами помещение и, тем более, наблюдать за тем, что неминуемо должно было произойти дальше.

— А куда торопиться? Не думаю, что все произойдет мгновенно. Самсону необходимо освоиться.

— Ты в этом уверен? — засомневалась в моих словах Софья, прислушиваясь ко все нарастающему переполоху в свинарнике. — Знаешь, мне почему-то кажется, он уже освоился.

— М-м. Тогда действительно придется поспешить.

И мы ускорили шаг, насколько позволяли сугробы.

Но все-таки опоздали. Когда мы, раскрасневшиеся и распаренные от спешки, ввалились в двери свинарника, счастливый Самсон уже сползал с пеструшки скромных размеров. Уши у хряка стояли торчком, складки судорожно вздрагивали от возбуждения, а пятачок вожделенно подергивался, ища следующую жертву.

— Ну вот, говорила же! — расстроилась моя жена, доставая блокнот и планшет. Последний она передала мне. — На, снимай.

— Стоит ли? — выразил я здоровое сомнение. Ну кому может быть в самом деле интересно подобное зрелище?

— Стоит! Снимай, — судорожно строча в блокноте, сказала Софья тоном, не терпящим возражения, и я стал снимать.

Перепуганные свиньи метались по свинарнику, отчаянно визжа и пытаясь укрыться в своих уютных загончиках. Жизнерадостный Самсон носился, взмахивая ушами и вдохновенно похрюкивая. Он выискивал новую жертву. Ему помогали Степан с Семеном, делая тщетные попытки отловить «туропольевских дам». «Дамы» брыкались и норовили вырваться. Нет, Самсона я, конечно, чисто по-мужски понимал — почитай, с самого рождения не видел женской ласки, а тут сразу столько ее привалило, одним махом! Но картина все же была какой-то варварской, пропитанной животной дикостью и необузданностью.

Наконец, с помощью двух своих ярых пособников, Самсону удалось взгромоздиться на упитанную черно-белую свинку «сочного» возраста. Я продолжал снимать, но отвернулся. Моя Софья же с распахнутым ротиком наблюдала за происходящим. Ручка замерла в ее руке, в нерешительности подрагивая кончиком. Похоже, моя жена пыталась сообразить, как можно ярко живописать происходящее, внедрив в него творческое начало. Судя по всему, ничего путного в голову ей не приходило.

Но вдруг что-то пошло не так. Вскрикнула Софья, Степан с Семеном выпустили вырывающуюся свиноматку, и та пробкой вынеслась из-под заваливающегося вбок Самсона. Хряк хрюкнул, прянул ушами, дернулся и… затих!

— Ах! — воскликнул впечатлительный Семен, хватаясь за сердце.

— М-мда! — протянул более сдержанный в чувствах Степан, почесав пятерней затылок.

Софья стояла, прикрыв рот ладошкой.

— Чего это с ним? — Видимо, я был единственным, кто ничего не понял. — Уснул, что ли?

— Помер, — хрипло отозвался Степан, а Семен стянул ушанку и прижал ее к груди. Всхлипнул.

— Это шутка? — уточнил я.

— Какие уж тут шутки! — проворчал Степан, присаживаясь на корточки рядом с Самсоном. Он осторожно ткнул его в бок пальцем, но Самсон не пошевелился. — Да-а.

Степан вновь выпрямился. Повисла напряженная тишина. Даже свиньи скорбно примолкли, замерев в своих углах. То ли опасность миновала, и они поняли это, то ли им тоже было жаль старого Самсона. Впрочем, кто их, свиней, разберет.

— Чего делать будем? — нарушил молчание Степан.

— А… — поднял я палец, но в голове царила удивительная пустота. И еще в душу закрался страх. И ведь было отчего: угробили яркого представителя «редкого» вида свиней.

— Вот именно, — вздохнул Степан. — Бедный Самсон. Не выдержало сердце.

— Напряжение чувств зашкалило, — добавил Семен, вертя шапку в руках.

Я прочистил горло.

— Степа, ты погоди страхи-то нагонять. Если все так, то мы тут каким боком?

— Но это же твоя идея была!

— А ты поддержал! — огрызнулся я. — Но вопрос в другом: кто утвердил. Кто, я спрашиваю? — Я воздел палец к потолку. — Интеллект! Вот пусть он и отвечает.

— Но делать-то что? — потряс руками Степан.

— Что-что? — проворчал я, выдавив вздох. — Полицию нужно вызывать. Дело-то нешуточное: «краснокнижная» животина накрылась медным тазом, то бишь, копыта откинула.

— Вызывай, — повесил плечи Степан, отошел в сторонку и тяжело опустился на перевернутое вверх дном ведро.

— Не имею права. Свинья на твоем попечении.

Степан метнул в меня полный ненависти взгляд, потом сплюнул в сторону и достал смартфон.

— Продолжение рода! Увеличение поголовья! Чтоб я еще раз повелся на твои идеи, — на одном дыхании выпалил он и приложил смартфон к уху.

Мне стало обидно. В чем я, собственно, виноват? Идея-то стоящая была: на этой ферме имелись пять свиноматок и ни одного мужика — у нас был мужик… Но как бы там ни было, свое обещание я выполнил: Степан был свободен!

Опергруппу встречал я — Степан ни в какую не соглашался покинуть безвременно почившего Самсона, будто боялся, что хряка в его отсутствие разделают на отбивные и колбасу. Честно говоря, чувствительному Семену и я ни на грош не доверял. Хотя жалость к хряку и лежала печатью на его лице, но в глазах сверкали алчные огоньки, а самого его прямо-таки распирало, что было заметно даже сквозь тулуп с халатом, от желания уволочь куда-нибудь с глаз долой такую гору мяса и жира и разобраться с ней, как и подобает заводчику свиней.

Следователь с криминалистом и сопровождавший их полицейский выбрались из машины и, ежась от мороза, проследовали за мной, утопая в снегу по колено. Были они крайне возбуждены: еще бы, совершено убийство! Вероятно, их не совсем корректно уведомили о причине вызова или они неправильно восприняли поступившую информацию, потому как, войдя в двери свинарника, оба замерли на его пороге и внимательно, с изрядной долей недоумения оглядели помещение. Затем следователь обернулся ко мне.

— Ничего не понимаю, — честно признался он. — Где труп?

— Вот! — указал я жестом на тело Самсона.

— Где?

— Да вот же! Вы что, слепой?

— Попр-рошу без намеков! — раскатисто пробасил следователь. — И без шуточек!

Он сделал несколько шагов вперед и навис над бездыханным телом Самсона, засунув руки в карманы. Смотрел он долго, вдумчиво морща при этом лоб и зачем-то все время поправляя фуражку. К нему приблизился криминалист с чемоданчиком и встал рядом, тоже разглядывая хряка. Полицейский в бронежилете и с автоматом на груди остался стоять у дверей.

— Это же свинья! — наконец пришел в себя следователь, указав на хряка обеими руками. — Обычная свинья. Вы что, издеваетесь?

— И в мыслях не было, — уныло отозвался Степан, вздохнул и подпер подбородок кулаком. — Но это, как вы очень верно заметили, действительно свинья.

— Вы это мне прекратите, господин!.. — затряс пальцем следователь. — Господин…

— Фролов, — подсказал Степан. — Это я вас вызвал.

— А вы знаете, что бывает за ложный вызов?

— Ложный? Почему ложный? — встрепенулся Степан. — Я вас вызвал потому как помер «краснокнижный» хряк.

— Постойте минутку, — взволнованно произнес следователь. — Мне доложили, что здесь умер какой-то чернокнижник по фамилии Самсон.

— Самсон — вот он, — указал я на хряка. — Только он никакой не чернокнижник. Он занесен в Красную книгу.

— Кто? — похлопал длинными, еще не совсем оттаявшими с жуткого мороза ресницами следователь.

— Самсон, — ответил я за Степана, а Семен переступил с ноги на ногу и вновь завертел в руках шапку.

— Что вы мне голову морочите? — начал выходить из себя следователь. — Это же обычная свинья!

— Да, — поддакнул ему криминалист и переложил вместительный чемоданчик из левой руки в правую.

— Никто этого факта и не отрицает. Только он занесен в Красную книгу, — продолжал я гнуть свое.

— Кто вам это сказал? — следователь все еще никак не мог поверить в странность происходящего.

— Интеллект. И поверьте, мы были удивлены не меньше вашего. Данный хряк находился на попечении у Степана.

— Да-да, он находился на моем попечении, — грустно подтвердил Степан.

— А полтора часа назад от Интеллекта поступило распоряжение скрестить Самсона для увеличения, так сказать, популяции свиней породы турополье.

— И? — потребовал продолжения следователь, кусая нижнюю губу.

— И вот результат. Сердце несчастного престарелого хряка не выдержало.

Криминалист хихикнул.

— Что вам показалось таким смешным? — Степан грозно свел брови, медленно поднимаясь с ведра и расправляя плечи. — Вас так рассмешила смерть редкого животного?

— Но это свинья! — снова хихикнул криминалист, но уже не так уверенно.

— Какая наблюдательность! Что заканчивали?

Криминалист надул щеки и ничего не ответил.

— Но я все равно не понимаю, почему вызвали нас? — развел руками следователь.

— Засвидетельствовать смерть моего подопечного и установить факт отсутствия злого умысла, — процедил сквозь зубы Степан, едва сдерживаясь. С моей точки зрения, он явно переигрывал, но полицейские, похоже, этого не замечали.

— Хорошо, — сдался следователь, — Карапетян, — обернулся он к криминалисту, — осмотрите свинью и вынесите заключение.

Карапетян что-то проворчал себе под нос, опустился на колени рядом со свиньей, открыл чемодан, набитый всякой всячиной под заглушку, и принялся осматривать и ощупывать хряка. Периодически он прерывал осмотр и что-то заносил в планшет.

«Ага, дело пошло», — решил я, и вдруг мне в голову пришла гениальная в своей простоте идея: а что если…

Она показалась мне настолько захватывающей и действенной, притом что была совершенна в своей простоте, что я не решился даже додумать ее про себя, чтобы не спугнуть удачу. Нужно было только дождаться нужного момента. И я стал ждать. Ну, теперь держись подлый Ай!

Между тем следователь приступил к опросу. Делал это он четко, быстро, заученно, осыпая Степана вопросами: «кто?», «где?», «когда?», «почему?», «зачем?» И вот наконец очередь дошла до меня.

Назвав, как полагается, себя и место проживания, я перешел к сути своего плана:

— Знаете, товарищ следователь, Степан сказал уже все, что здесь можно было сказать, и мне добавить больше нечего: все именно так и было.

— Хорошо, — обрадованно кивнул следователь, делая пометку в своем планшете, — очень хорошо!

Похоже, ему вовсе не улыбалось долго затягивать с этим совершенно бесперспективным «свиным» делом.

— Но у меня имеются собственные соображения.

— Какие же? — разочарованно уставился на меня следователь.

— Давайте сначала дождемся результатов экспертизы.

— А здесь и ждать нечего, — буркнул в ответ криминалист, поднимаясь с колен и брезгливо отряхивая новенькие джинсы. — Можно, разумеется, произвести вскрытие, но, скорее всего, не выдержало сердце: стресс, ожирение, нагрузка, возраст — сами понимаете.

— Значит?..

— Острая сердечная недостаточность, — немного поколебавшись, заключил эксперт. Видно, ему также не улыбалось тратить слишком много своего драгоценного времени на обычную свинью. — Смерть наступила во время полового акта.

— Вы в этом уверены?

— Взгляните сами, — указал пальцем криминалист.

— Мда! — только и сказал следователь, проследив направление, указанное пальцем его коллеги. — Похоже, вы правы.

— Вот мое заключение, — криминалист передал вердикт со своего планшета и склонился над раскрытым чемоданом, укладывая в него инструмент.

Следователь кивнул и повернул голову в мою сторону.

— Я внимательно слушаю вас.

— Я вот о чем подумал: Самсон был стар, можно сказать, преклонного возраста, и ему категорически противопоказаны всякие нагрузки. Я вас правильно понял? — обратился я к криминалисту.

— Совершенно верно. Еще можно добавить предшествующее этому охлаждение организма и, как следствие, сужение сосудов.

— Это, я думаю, тоже важно. Следовательно, смерти предшествовали ряд причин, не будь которых, животное редкой породы все еще жило.

— Что вы конкретно имеете в виду? — следователь весь напрягся, будто нашкодивший кот, собиравшийся дать деру.

— Конкретно я имею в виду рекомендацию Интеллекта везти хряка на случку. Даже не на случку, а на случки — предполагалось, что Самсон может… м-м… обработать сразу нескольких самок зараз. На деле же его с горем пополам хватило лишь на одну.

— Что вы говорите! — не поверил мне криминалист выпрямляясь. — Вы хотите сказать?..

— Да, я именно это и хочу сказать: хряк успел окучить одну свинессу, но на этом, согласно рекомендациям Интеллекта, решил не останавливаться.

— Но ведь вы же могли его остановить! — ухватился за неловкий поворот моей мысли следователь. — Я так понимаю, вы предполагали, что все может закончиться очень плохо. Я имею в виду для этой свиньи.

— Помилуйте! Кто я такой, чтобы спорить с мудрейшим Глобальным Интеллектом, — я сделал страшные глаза.

— М-м, — засомневался в своих суждениях следователь. Нет, на самом деле, это вовсе неплохо, что авторитет Искусственного Интеллекта непререкаем и даже отдает идолопоклонничеством. — Возможно, вы и правы.

— Позвольте, что значит «возможно»? Вы допускаете возможность подобного?

— Ну что вы! Глупости. И знаете, что я думаю? Это не более чем нелепое стечение обстоятельств.

— Вы в этом уверены, товарищ следователь? — я прищурился. Вот она ловушка для твоего обожаемого Ая — сам себе выкопал яму, можно сказать!

— А вы разве нет?

— Прошу занести в протокол! — ткнул я пальцем в планшет, но следователь испуганно прижал его к груди, воззрившись на меня словно на буйнопомешанного.

— Занести что? — пролепетал он заплетающимся языком. Кажется, он начинал догадываться, куда я гну.

— Мои подозрения относительно личности виновного в гибели хряка Самсона, — выпалил я и принял довольно надменный вид.

— Вы уверены, что хотите сделать это заявление?

— Абсолютно!

— Невзирая на возможные последствия?

— Простите, вы меня запугиваете?

— Ни в коей мере! — запротестовал следователь, замахав на меня руками.

— В таком случае пишите.

— Как вам будет угодно, — сдался тот и приготовился набирать.

Ко мне подскочил Степан и вцепился в рукав моей куртки.

— Федя, одумайся! Ты соображаешь, что творишь? — он-то уж точно понял, что я собираюсь сделать.

— Спокойно, Степа! — я высвободил рукав из его крепких пальцев. — Я обвиняю Глобальный Интеллект в смерти хряка Самсона — редкого животного, занесенного в Красную книгу. Именно его, и никого другого.

Следователь вздохнул и начал писать. Если у меня еще был шанс одуматься, то теперь уж точно было слишком поздно отступать, и я продолжил:

— Именно его необдуманное решение привело к летальному исходу живого организма и…

— Но позвольте! — воскликнул следователь. — Исходя из показаний господина Фролова, именно вы настаивали на оплодотворении хряком Самсоном свиней женского пола!

— Все именно так. Но ведь я не настаивал на том, чтобы несчастный хряк — да будет земля ему пухом! — занимался этим благородным делом без передыху, а перед этим его тащили по морозу и сужали ему сосуды.

— Э-э… Хорошо, — устало выдохнул следователь. Ему, похоже, наскучил пустой спор. В конце концов, какое ему, собственно, до всего этого дело. Его задача собрать улики, произвести опрос и передать материал на суд Интеллекта Юстиции, а уж тот пускай сам решает, кто и в чем виноват. — Значит, вы обвиняете Глобальный Интеллект в смерти существа по кличке Самсон, наступившей в результате отданного вам распоряжения проследовать с хряком на данную свиноферму с целью оплодотворения самок свиней той же, что и Самсон, породы для увеличения ее поголовья?

— Вы ухватили самую суть, товарищ следователь, — победно кивнул я. — Интеллект, руководствуясь благими побуждениями (в чем у меня, разумеется, не возникает ни малейших сомнений), допустил грубые просчеты, не учтя особенностей организма Самсона, хотя у него на руках были последние данные обследования хряка.

— А они действительно были? — перебил меня криминалист.

— Я ехал с очередного обследования, когда все это и случилось, — подтвердил Степан. — Сердце у Самсона действительно было слабовато и могло не вынести большой нагрузки.

— А это уже не просто попустительство! — воздел я указательный палец к потолку. — Это попахивает преступным разгильдяйством.

— Знаете, я бы попросил вас держаться в рамках… — заметил мне следователь, все больше хмурясь.

— А я попросил бы вас записать мои размышления слово в слово.

— Будь по-вашему, — только и пожал плечами следователь. — У вас все?

— Нет, осталось самое главное.

— Вы меня пугаете.

— Порой я и сам себя побаиваюсь. Но все же… Хочу заметить, что в свете всего вышесказанного мной, в деятельности Интеллекта прослеживается пренебрежение к живым существам. А что если подобное отношение распространяется и на человека?

— Ну уж вы лишку хватили! — задохнулся следователь.

— Ничуть. Это вполне логичное предположение. Поэтому я на правах живого существа, подчиненного Глобальному Интеллекту, вправе требовать ревизии его принципов работы в отношении не только людей, но и братьев наших меньших. Мы должны быть уверены на все сто, что завтра не окажемся на месте вот этого несчастного существа! — я резким взмахом руки указал на Самсона, будто поставил восклицательный знак. Прости, дружище Самсон, но твоя смерть послужила огромному по своей значимости и важности делу избавления человека от власти бездушной машины. По крайней мере я на это надеялся…

Хряка Степан увозил с собой, к «безутешным» хозяевам — на этом он настоял категорически. Семен сдался не без боя, протестовал, настаивал, требовал, но… Самсона грузили в фургон сразу четверо человек. Хряк был слишком крупный, слишком тяжелый, слишком неудобный — в общем, все возможные «слишком». Семен крутился рядом и помогал советами, но его никто не слушал. Он обиделся и покинул нас. Но я подозревал, что обида его крылась вовсе в другом — вдруг да передумали бы увозить такого знатного свина. Но нет, не вышло.

Прощаясь со мной, Степан крепко пожал мне руку и шепнул в самое ухо:

— Ты герой, Федя, хотя и изрядный дуралей.

— Почему? — наивно спросил я, даже попытался улыбнуться, но вышло не очень — губы словно судорога свела.

— Сам понимаешь: тебе конец, — ответил Степан и уехал, оставив меня в полной прострации. Что это было: шутка или предостережение? Степана вообще трудно иногда понять. Он по жизни серьезный, даже юмор его, и тот солидный, деловой.

В общем, настроение у меня окончательно испортилось. Ох уж этот мой бойцовский дух на пару с длинным языком и желанием выпендриться. Ну да ладно, чего уж теперь.

Домой нас подбросила опергруппа. Всю дорогу мы с Софьей не обмолвились ни единым словом. Поэтому я ожидал разноса дома. Однако, дома Софья долго и все также молча смотрела мне в лицо, потом уселась в кресло напротив и сказала:

— Рассказывай.

И я рассказал. Все — от начала и до конца. Меня словно прорвало. Согласитесь, держать в себе такое довольно трудно, хочется с кем-нибудь поделиться, излить душу. Но кому расскажешь, что ты лежал в сумасшедшем доме по причине войны с телевизором?! Я не без причины побаивался, что Софья поймет все верно, соберет чемодан и хлопнет дверью. А может, и не хлопнет — закроет осторожно. Она ведь у меня очень бережливая и аккуратная. Да и дверь, вроде как, вовсе ни при чем. Но Софья все слушала и слушала, чуть склонив голову набок. А я уже не мог остановиться. К тому же мне никогда не попадались люди, умеющие так слушать. Моя Софья умела. Вероятно, это у нее профессиональное, репортерское, но те обычно, насколько я в курсе, слова не дают сказать, все пытаются твою речь собственными репликами разбавить в попытке показать напыщенную осведомленность. Софья молчала. И слушала. А когда я наконец закончил, она вздохнула и сказала только одно:

— Бедный ты, бедный, — а после пересела на подлокотник моего кресла, прижала мою голову к своей груди и долго гладила ее. На меня накатило такое блаженство, какого я еще никогда не испытывал в жизни. И еще легкость — невероятная, не передаваемая словами легкость и абсолютный душевный покой. Я понимал: Софья меня в обиду не даст. Глупо, конечно, но мне так казалось.

Однако, сколько я ни переживал, ничего не происходило. Дни потянулись серой однообразной лентой: дом — работа, работа — дом. Работы, кстати, у меня прибавилось моими же стараниями. «Аватаров» в учебных классах, как мы их называли, решено было частично заменить учителями. Что такое «аватар»? Представьте себе видеоэкран в стену шириной и высотой в два метра. На этом экране помимо виртуальной доски отображается фигура учителя — такого же виртуального, как и все прочее в нашей жизни. Он нереален — просто картинка, порождение электронного разума с минимальным набором эмоций, — но выглядит как живой человек. Ходит, разговаривает, пишет на «доске», глядит на учеников, обращается к ним. Прогресс далеко шагнул, не спорю, но почему-то образование сделало шаг ровно в обратную сторону. Я уже давно подметил, чем больше прогрессивного навязывается человеку, тем хуже и бледнее он становится на фоне окружающего его мира.

Но я отвлекся — накатывает иногда, знаете ли. Работы, как я говорил, у нас прибавилось. Комиссия Минобра постановила контроль результатов учебного процесса передать человеку и наконец-то отменить глупейшую систему тестов. Сильно подозреваю, что система эта разрабатывалась отнюдь не для контроля знаний учеников и их творческого потенциала, а для некоей стандартизированной отчетности, которую можно было вбить в туповатые машинные головы — автоматизированная проверка. Так что на нас, на учителей теперь навалилась уйма работы по подготовке методического материала: как оценивать знания, как принимать экзамены. Я слышал, существовало нечто подобное более ста лет назад. Пришлось копаться в архивах. Только представьте мое удивление, когда я обнаружил, что раньше учителя преподавали лично, вручную проверяли контрольные и вживую принимали экзамены! Да, существовали билеты, которые учащиеся выбирали случайным образом, но учитель, дабы выявить способности ученика, подтянуть его, если тот что-либо запамятовал от волнения, или, напротив, вывести на чистую воду, если воспользовался шпаргалками (я, правда, не совсем понял, что это есть такое), задавал наводящие вопросы. Это же уму непостижимо! Какими знаниями и опытом должны были обладать эти люди, чтобы свободно ориентироваться в своей нелегкой профессии учителя. Но зато какие умы рождало тогдашнее образование. Пусть и не гениев, но всесторонне развитых личностей с широким кругозором, могущих взяться за любую работу, проявить себя в новом и развить в себе устремления по интересам. Сейчас этого нет. Единичные случаи. Вырождение, как правильно говорил Степан. И как ни противно и страшно было признавать это, «бобр» оказался прав: искусственный интеллект и цифровые технологии, вернее, перебор с ними в угоду коммерции, пошли человечеству исключительно во вред.

Мне было страшно. Я боялся не справиться с новой ролью — это огромная ответственность. Но во мне тлело жгучее желание изменить что-то, сдвинуть с мертвой точки, раскрутить замирающий маховик. Я часто беседовал с коллегами. Большинство из них были крайне недовольны новой ролью, назначенной им. Кем они являлись раньше? Надсмотрщиками над машинами, в которых не было нужды. Это именно о них, включая меня, говорил тогда Степан. Это мы должны были контролировать учебный материал, но делали мы свою работу спустя рукава — и здесь он оказался прав. Вся наша работа есть пустое времяпрепровождение, хорошая мина при плохой игре. Но по большому счету нам было наплевать, что дают мудрые машины нашим ученикам — на то они и мудрые. Мы отдавали им своих детей на откуп, получая за это свои зарплаты. А машины готовили новых покорных рабов прогресса, безмолвных и бессердечных, пустых и бесполезных, как давно выпитая бутылка прохладительного напитка.

Среди моих коллег лишь немногие соглашались со мной и поддерживали мои устремления — это были истинные энтузиасты. Они с радостью окунались в новую работу, постигали новое, что являлось давно забытым старым. И при этом радовались, словно дети, даже самым малым успехам. Остальные держались особняком, вечно ворчали и всячески тормозили нашу работу. Я не держал на них ни зла, ни обиды — эти люди потеряны для общества, потеряны давно и навсегда. И, слава богу, они не были в курсе, по чьей вине заварилась вся эта катавасия.

Софья со всей присущей ей природной энергией помогала мне в моих изысканиях, подбирала материал, классифицировала его и приводила в удобоваримый вид — так рождались методические материалы, о которых мы до того и слыхом не слыхивали. Это было захватывающе, удивительно и непостижимо. Оказывается, человек мог сам творить, создавать и делать выводы! Разумеется, не обошлось и без помощи умных машин. Они помогали отыскивать материал и анализировать его — в этой области искусственный разум по действенности не мог сравниться с человеческим. И эту помощь я признавал: машина содействовала человеку, трудилась с ним бок о бок, а не довлела над ним. Это было правильно.

Работы становилось все больше и больше, хотя мы первоначально сосредоточились на младших классах — маленькие дети казались нам более перспективными и не столь закоснелыми. А через три месяца запустили пилотный проект в пятом классе. Рук и голов не хватало. Еще нам сильно недоставало организатора, то есть, того, кто направлял бы наши устремления в нужное русло — поручить подобное машине я не решался, и тут мне в голову пришла мысль подключить Степана.

Степана с большим трудом удалось отыскать в Томске, куда он переехал после эпопеи с Самсоном — в деревне ему делать было больше нечего, и он нашел себя в исследовательской работе — что-то связанное с реками. Правда, я не до конца понял, чем он конкретно занимался. Но, думаю, опять же ничего стоящего и, тем более, захватывающего. Разве может сейчас талантливый человек найти себе работу по душе?

— Здоров, Степа!

— Федя! — удивленное лицо Степана проступило на экране моего планшета. — Сто лет, сто зим! Как ты меня отыскал?

— А это важно?

— Совсем неважно, хотя и любопытно.

— Лучезарное светило гидрологии трудно скрыть среди множащихся в геометрической прогрессии посредственностей, выдал я заранее заготовленную фразу. — Значит, решил спрятаться ото всех?

— Глупости, — отозвался Степан, помявшись. — просто все осточертело. В особенности безысходность.

— Самсон?

— И это тоже, — нехотя сознался Степан. — Неприятная история вышла. Его хозяев полиция донимала еще с полмесяца, вот они на меня и взъелись.

— В чем проблема-то? Хряк почил с миром.

— Желание докопаться до истины, чтоб его. Самсона затаскали по экспертизам.

— Понимаю, не удалось, значит, пустить его на колбасу. Хотя, не совсем ясно, с чего именно на тебя взъелись?

— Пустое. Забудь, — лицо Степана стало жестким. — Ты-то сам как? Тебя не дергали?

— Бог миловал. А вот с учительством у нас завал.

— Что так?

Я рассказал.

Степан долго молчал, переваривая сказанное.

— Что ж, поздравляю. Значит, вышел толк. Это хорошо.

— Хорошо, да не очень. Не хватает толковых и целеустремленных людей.

— Ты никак на меня намекаешь? — Степан растянул губы, продемонстрировав мне верхний ряд ровных, почти безупречных зубов.

— Ты будто мысли читаешь, Мессинг ты наш!

— Хватит уже дешевых комплиментов. Выдохся Степа. Все.

— Глупости!

— Мне виднее.

— Близорукость замучила?

— Наоборот, у меня прорезалось очень острое зрение.

— Мания величия.

— Скорее, преследования.

— Это последствие влачения жалкого и бесцельного существования.

— Завязывай со своим психоанализом! — прорычал в микрофон Степан. — Тоже мне, умник выискался.

— А ты завязывай раскисать и дуй к нам.

— Не буду дуть! — буркнул Степан.

— Будешь! Я тут жилье тебе бесплатное пробил с помощью нашего общего друга. Как крупному специалисту.

— Какого еще друга?

— Интеллекта, кого же еще?

— Слушай, ну чего ты ко мне привязался? — плаксиво протянул Степан, состряпав кислую физиономию. — У меня только-только жизнь налаживаться начала и…

— Ты сам-то в это веришь?

— А вот это уже мое дело.

— Нет, Степа, ошибаешься! Это общее дело. Не дам я тебе угробить талант организатора.

— Отвяжись!

— Не отвяжусь! Степа, ты ж меня как облупленного знаешь. Не приедешь сам — я тебя за шкирку приволоку.

— Так нужен? — недоверчиво покосился Степан.

— Во! — полоснул я пальцами по горлу.

— Вылетаю, — бросил он и отключился, а на следующий день мы уже справляли его новоселье и обсуждали насущные проблемы образования.

— Ну, не моя это область, понимаешь? — Степан все продолжал упираться, хотя было видно, что ему интересно. Только он немного побаивался свалившейся на его могучие плечи ответственности и, сильно подозреваю, моего непосредственного участия в этом деле — оно и понятно.

Степана мы уговаривали очень долго, вдвоем с Софьей. Но я уже знал, что все это показное, поскольку Степан все-таки приехал…

За работу Степан взялся с неуемным энтузазизмом — да-да, именно энтузазизмом. На мой скромный взгляд это слово полностью отражало суть Степановой деятельности. Он, засучив рукава, с присущим ему тонким юмором расправлялся с неугодными ему учебными материалами, теперь уже на официальной основе: резал, кромсал, перестраивал, внедрял и исключал. В общем, не давал покоя ни себе, ни нам. По правде сказать, меня уже начинали обуревать сомнения, а правильно ли я вообще поступил, втянув его в это дело. Слишком уж лихо оно у Степана шло, и это могло закончиться очень и очень плохо. К заботам по составлению методматериалов прибавились еще две: первая — приходилось все время притормаживать Степана; и вторая — Минобр, почуяв неладное, взялся всеми силами вставлять нам палки в колеса. Теперь приходилось воевать еще и с ним, устраивать разносы, просить, требовать, доказывать. Главной причиной недовольства столь почтенного министерства было расхождение в принципах образовательного процесса, его идеологии — Степановы устремления шли вразрез с привычными и устоявшимися десятилетиями «истинами». Но Степан был непреклонен и шел напролом. Он знал, что прав. Минобр, не в силах понять, чего добивается Степан, только вяло защищался, отстаивая застарелый реализм привычного бытия…

Но настоящая беда нагрянула внезапно и вовсе не оттуда, откуда мы ее ждали. Скандал разразился на очередном собрании школы. Родители были крайне недовольны нововведениями и с пеной у рта защищали своих чад.

— Безобразие! — кричала тощая мамаша с взлохмаченной красно-синей шевелюрой. — Это форменное безобразие! Мой Васенька был отличником — теперь он троечник. Это не школа — это черт знает что! Вы перекрываете дорогу в жизнь моему талантливому сыну.

— Простите, — вставил я, уловив паузу в монологе возмущенной дамочки, которая понадобилась ей, чтобы набрать в легкие побольше воздуха для продолжения гневной тирады, — но ваш сын в пятом классе не знает таблицы умножения и не может выполнить простейших арифметических действий. Я могу показать результаты…

— Что вы мне тычите в нос какими-то дурацкими тестами? — взорвалась дамочка пуще прежнего. — Разве Вася собирается считать всю жизнь на пальцах? Для этого у нас есть калькуляторы!

— Возможно, но он не знает приоритета действий, — попытался я выправить положение, но все было впустую.

— Мой сын не компьютер! — выпалила дамочка, вложив в эту короткую фразу все презрение, на какое была способна. — Мой сын творческая личность! Он будет артистом!

— Хм-м, вы уверены, что мы говорим об одном и том же Васе? — сострил я.

— Что, что такое? — захлопала на меня наращёнными ресницами дамочка.

— Я хочу сказать, что ваш сын за пять лет не прочитал ни одного художественного произведения, не говоря уже о том, чтобы их осмыслить, не выучил ни одного стиха, даже одной строки запомнить не смог.

— Какое неслыханное безобразие! — задохнулась дамочка. — Вы намекаете, что мой сын тупой недоумок?

— Я ни на что не намекаю, а лишь констатирую факт, — сухо отрезал я. — Он лентяй, обычный лентяй, который мог бы шутя освоить программу. Но ему это не нужно, поскольку его вполне устраивать версия родителей о его непревзойденности.

— Да, ему это не нужно. И вы совершенно верно заметили: он очень умный мальчик. И он непременно найдет себя в жизни без ваших таблиц и книг!

— А я разве против? — мне стало скучно. Чего я, собственно, добивался, вступая с дамочкой в перепалку. Ее сын — будущий гениальный артист. А я? Кто я такой? Противотанковый еж, бетонный блок на пути непревзойденного таланта? — Спасибо, мы вас поняли.

— А…

— Ваш сын будет отличником.

Дамочка долго лупала на меня своими неестественно длинными, словно у кота усы, ресницами, потом что-то проворчала себе под нос и элегантно уселась в кресло, закинув ногу на ногу.

— Кто еще хочет высказаться? — обвел я зал взглядом. Желающих оказалось немало. Просто лес рук.

— Мой Димочка собирается стать путешественником, — проникновенно вещала несколько полноватая женщина с жутко размалеванным лицом.

— Вы в этом уверены? — усомнился я.

— Разумеется! Он обожает путешествовать.

— Но при этом считает, что Афины находятся в Африке, а Рим — это древний исчезнувший континент.

— А разве это не так? — сразила меня женщина наповал. — Впрочем, какое это имеет значение. Для этого и существуют навигаторы.

В этом вопросе поспорить с ней было трудно. Я не стал упорствовать.

Следующей выступала миловидная крашеная блондинка. При этом она накручивала на палец длинный завитой локон и непрестанно чмокала огромными — нет! — просто кошмарно огромными накачанными губами.

— Моя Зиночка исколола себе все пальчики иглой — это просто возмутительно! Что за гнусный садизм, давать в руки ребенку такой опасный инструмент? А если она случайно выколет себе глазик, кто за это будет отвечать? К тому же что это за дикость тысячелетней давности? Я считала, у нас передовое образование. Прямо темные века! Поймите меня правильно, но это просто немыслимо шить руками, когда для этого существуют автоматы!..

— Безобразие! У моего Вовочки развилась страшная мигрень. Я буду жаловаться! — трясла над головой пальцем полногрудая красавица, чьи мочки оттягивали тяжелые бриллиантовые серьги. — Подумать только, ему приходится делать уроки! Что за глупости в самом деле? Уроки какие-то выдумали. Мало того, наши дети отсиживают в школе по два часа… Нет, вы только вдумайтесь в это! Два часа — сумасшедшая нагрузка на детский неокрепший организм. Так еще и дома им приходится сидеть над задачами, которые даже взрослые не могут решить! Я буду жаловаться…

Я уже не слушал высокопарных речей следующих ораторов. Мной овладели уныние и безысходность. Все наши начинания шли прахом. Мы никак не рассчитывали получить удар под дых с этой стороны. Мы упустили главное: ребенок в этом сумасшедшем мире неприкосновенен. Настолько неприкосновенен, что даже попытка обучить его являет собой изощренное насилие. Я видел, что Степан сражен наповал, убит, растоптан и раскатан катком глупости, мои активные коллеги — растеряны, а те, кто активно оказывал нам сопротивление, торжествовали свою победу.

Я с трудом дождался окончания собрания, не проронив более ни слова, а через пару недель, в конце учебного года провел, как того требовало новое постановление, положенные контрольные и экзамены. В шестой класс перешли лишь два человека — их родители на собрании были единственными, кто не тянул рук…

Вызов в Минобр не оказался неожиданностью. Мы были к нему готовы и не тешили себя пустыми надеждами, что все выйдет по-нашему. Нас ругали, просили, потом умоляли отменить или пересмотреть результаты экзаменов. Нас даже пытались запугать кошмарными последствиями травм ранимой детской психики, но мы со Степаном оставались непреклонны. Оспаривать, по сути, нечего — это были полные нули, просто абсолютные неучи, которым и в пятом-то классе делать нечего, не то что в шестом. И нас совершенно не проняло заключение детских психологов, к которым нежно любящие родители отволокли своих чад, а те, охая и ахая, принялись выправлять последствия ужасных психических травм — за деньги еще и не те болячки могут отыскаться.

Не отменил результатов и Глобальный Интеллект. Все в рамках закона, все правдиво и прозрачно. И это стало началом крупного внутреннего конфликта Интеллекта. Его раздирали противоречия, он метался, ища решение проблемы, но ни на отмену, ни на официальное утверждение результатов никак решиться не мог. Выходил прямо-таки буриданов философский парадокс: с одной стороны, нет ничего более святого, чем человек, а с другой — знания ведь действительно отсутствовали! Родители неистовствовали, Минобр отделывался ничего незначащими, пустыми заверениями, что все будет в порядке, надеясь на Интеллект — он-то уж обязательно найдет выход! Интеллект же, в свою очередь, надеялся на помощь людей, но как можно было уточнить свои основополагающие принципы, если у тех, у кого он просил помощи, отсутствовали специальные знания? И конфликт вышел на новый виток.

Но нас со Степаном это уже не интересовало. Подав заявления об увольнении по собственному желанию, мы торжествовали, упивались одержанной победой над глупостью и — чего уж греха таить, — потихоньку посмеивались. Заваренная нами каша бурлила, пузырясь и вылезая из краев. И пусть мы добивались вовсе не того результата, на какой рассчитывали, но зато нам удалось расшевелить застойное болото. А это, согласитесь, само по себе уже немалое достижение.

Вместе с нами уволилась вся наша команда — все пять человек. Толковые, разносторонне развитые учителя, стремящиеся изменить будущее. «Бобер» возрождался в новой ипостаси. Нет, даже не «бобер» — теперь он более напоминал убеленного сединами разума старца. Мы решили не отступать с намеченного пути и организовали частную школу, правда, не особо надеясь на успех. Однако, мы ошиблись. Были еще люди, устремленные в будущее, нацеленные на лучшее и правильное. От желающих учиться у нас не было отбою. Сначала нам удалось набрать всего троих человек, затем пришло еще семеро, а после к нам повалил народ с разных городов — люди ведь общаются меж собой.

Мы ликовали как дети. Наконец-то нам все удалось, но радоваться было рано. Работы становилось все больше и больше, мы не справлялись со взятыми на себя обязательствами. Пришлось искать учителей — с этим оказалось сложнее, но мы справились. Наша школа выходила на новый уровень, и Интеллект не смог не заинтересоваться нашими успехами. К его прошлым сомнениям добавились новые. Один-два человека — это исключение, но если к опальным учителям валом валит народ — это, как ни крути, уже серьезно. Минобр только разводил руками, но помешать нашей вполне законной деятельности не мог. По сути, мы не делали ничего особенного, кроме того, что принимали в школу детей, желающих учиться — «гениальным» лентяям делать у нас было нечего. В остальном это была совершенно обычная школа, где преподавались столь же совершенно обычные предметы. Что же касалось «суперсложных» контрольных и экзаменов, то наши дети шутя справлялись с ними на «ура».

Но, пока Интеллект с Минобром пребывали в тихом шоке, обозленные родители «гениев», скрипя зубами, пытались опорочить наши успехи, крича на каждом шагу, что все это бутафория, подделка, замыливание глаз. Не может нормальный ребенок, говорили они, выучить столько всего и остаться при этом здоровым физически и психически. Тем более, мы не допускали в школу никаких психологов. Принципиально.

Подобное серьезное предположение, как вы понимаете, Интеллект был не вправе игнорировать. Перво-наперво он постановил провести принудительное медицинское обследование наших ученик. Десять дней кряду их обследовали специалисты. Вернее, обследовал, разумеется, Интеллект, но это ничего не меняло. Результат озадачил и разочаровал всех наших противников: все дети были абсолютно здоровы! Теперь даже самым ярым скептикам пришлось смириться с этим. Следующие десять дней Интеллект самолично гонял отобранных случайным образом детей, всесторонне проверяя их знания. Результат превзошел все мыслимые ожидания — дети знали практически все, что должны были знать. Мало того, они еще и пытались спорить с Интеллектом, когда тот предлагал им заведомо ложную информацию. Наши противники потерпели окончательное фиаско, а Интеллект задумался над извечным вопросом: «Что делать?» Вопрос был действительно крайне сложным. С одной стороны, наш опыт преподавания показывал, чего может достигнуть человек при корректно организованном процессе обучения, а с другой… Другая сторона упиралась в узкомыслящие лбы не желающих что-либо менять родителей. Никто из них не хотел признавать себя неправым, а их ответом, как правило, была фраза: «Это обычные недолговечные гении. А мой ребенок — он пусть и не гений, но еще себя покажет!» Спорить с ними, разумеется, никто не решался — себе дороже. Тем более что гениями в нашей школе не пахло — все как раз самые обычные середнячки, вернее, золотые серединки. Но нужно было что-то незамедлительно предпринимать. Назревающие в обществе противоречия могли в один миг перерасти в серьезный конфликт, и его возможность никак нельзя было игнорировать: ум сейчас не в почете, а «умник» — тяжкое оскорбление. И правдивость этого утверждения испытывали лично на себе многие из наших учеников, хотя, пока все ограничивалось лишь зубоскальством и презрительными насмешками.

И настал момент, когда Интеллект, по примеру великого полководца древности Александра Македонского, решил разрубить этот гордиев узел одним махом…

Вызов в святая святых поступил мне неожиданно. Настолько неожиданно, что поверг в ступор всех моих знакомых. Никто не понимал, что это может означать, и чем в итоге закончится. Одни пытались меня успокоить, хотя я не чувствовал особого возбуждение — лишь легкое недоумение и непонимание, — другие откровенно жалели, третьи молча сторонились, суеверно скрещивая за спиной пальцы, четвертые напутствовали и советовали помалкивать и соглашаться со всем подряд. Софья молчала.

Нет, ей было вовсе не все равно, что со мной будет. Она все понимала и поддерживала меня, но слова здесь были лишними. Отправляя меня на свидание с Интеллектом, она лишь заботливо поправила воротничок моей отутюженный рубашки и чмокнула в щеку, сказав напоследок:

— Ты справишься! Поверь, все будет отлично.

И я ей поверил! Только она, моя жена, могла так просто добавить мне уверенности в себе.

А самым молчаливым оказался Степан — тот лишь крепко пожал мою руку, вновь отдавив пальцы, и хлопнул ручищей промеж лопаток, что, вероятно, исходило из переполнявших его чувств.

Пальцы и спина побаливали еще очень долго, но это отвлекало от грустных мыслей. И я даже не заметил, как остановился перед огромным стеклянным зданием областного филиала Глобального Интеллекта. Меня запоздало пробрало морозцем, хотя на дворе стоял жаркий июль. Подумать только, с тех пор как я объявил войну неучам, прошел уже целый год! И вот к чему это в конечном счете привело. Меня мучил вопрос, на который мне никак не удавалось найти ответ: на кой я сдался Интеллекту? Если это начало гонений, то способ покончить со мной довольно странен. К чему вызывать меня пред очи великого кормчего современности? Не проще было бы напустить на меня соответствующие службы? Проще, разумеется. А может, это попытка договориться со мной? Хотя, кто я такой, в самом деле, чтобы со мной договариваться? То же мне, шишка великая! Тогда что же Интеллекту понадобилось от меня?

Я все мялся и мялся у ступеней здания, не решаясь ступить на них, будто сделай я это, обратной дороги у меня уже не будет. Но тут из внезапно распахнувшихся стеклянных дверей ко мне заспешил человек в скромной одежде — слишком скромной для подобного серьезного заведения, на мой взгляд. На молодом человеке были цветастые шорты по колено, майка с надписью «AI» и мягкие серые туфли. Линзы его очков ослепляюще сверкали на солнце.

— Ну чего же вы, господин Васильев? Вас же ждут, а вы здесь стоите.

— Я это… — с трудом выдавил я начало фразы, но молодой человек меня даже слушать не стал.

Подскочив ко мне, он живо сграбастал меня под локоть и потащил к дверям здания. Я настолько обалдел от неожиданности, что даже не помышлял о сопротивлении, покорно переставляя ноги.

— Простите, а вы кто? — только и спросил я.

— Я-то? А никто. Так, обслуживающий персонал, — задорно подмигнул мне сквозь выпуклые стекла очков молодой человек. — Диск там поменять, проводок обжать. Экран когда заменить. Вы себе представить не можете этого монстра: вечно что-то ломается, вечно выходит из строя, к тому же постоянно приходится как-то выкручиваться, мудрить — с запчастями просто беда! Давайте поторопимся.

Он прибавил шагу, перейдя на трусцу. Я поспешил за ним.

— Да куда мы так торопимся? — не вытерпел я. — Что ему плюс-минус десять минут этому вашему монстру?

— О, не говорите так! Машинное время — удовольствие не из дешевых, все распланировано посекундно, а вы — десять минут!

— Тогда конечно, — пробормотал я ошалело, следуя за молодым человеком по нескончаемым коридорам и лестницам — это ж какая честь мне выпала, если на меня тратили «дорогущее» время. Но это мысль уже затмила другая: «Господи, а как же я отсюда потом выберусь? Это же почище лабиринта Минотавра будет!»

Но времени на подобные размышления у меня не осталось, потому как мы внезапно очутились на месте.

— Проходите, ну же! — легонько подтолкнул меня молодой человек, заметив, как я в нерешительности замер перед распахнувшимися створками серых дверных панелей.

Я опасливо вступил в помещение, побывать в котором не чаял. Молодой человек вошел следом за мной и встал рядом, сцепив руки за спиной.

— Впечатляет, правда? — просто спросил он.

Я не ответил. Отнялся дар речи.

Зал был не то чтобы огромен, но все же внушал благоговейный трепет. Серверные стойки, переплетения кабелей, сверкание огней коммутаторов и прочей техники неясного мне назначения, сияние экранов, испещренных хитроумными таблицами и графиками. Все это сопровождалось басовитым гудением и шелестом системы охлаждения. Не таким я себе представлял Интеллект, совсем не таким. Не было в нем той внушающей почтение возвышенности, какая, к примеру, отражала королей прошлого — у тех был хотя бы трон. Это же разросшаяся до немыслимых размеров машина, обычный компьютер, и ничего более. Но зато какой эта машина обладала властью! Властью, о которой не мог помыслить ни один король или президент…

— Простите, но вас ждут, — настойчиво одернул меня молодой человек.

— А? Да-да, — опомнился я. — Что мне делать?

— Садитесь вон в то кресло, — указал пальцем мой провожатый.

Я заметил кресло у одного из пультов контроля и прошел к нему. Опустился на кожаное сиденье, повозился, устраиваясь поудобнее, и обвел рассеянным взглядом шесть больших экранов. Что теперь?

Я оглянулся на дверь. Молодой человек куда-то исчез. Вероятно, опять что-нибудь сломалось, и он побежал срочно чинить. А может, решил не мешать нашей с Интеллектом беседе. Хотя лучше бы он остался — наедине с этой громадиной я ощущал себя некоей вошью, которую вот-вот кто-нибудь большой и сильный прижмет к ногтю…

— Добрый день, господин Васильев, — откуда-то раздался довольно приятный мужской баритон.

Я вздрогнул и порывисто обернулся к экранам. Все те же таблицы, графики и нескончаемым рулоном бегущий текст.

— Добрый день, — отозвался я хриплым от волнения голосом. — Вызывали?

— Ну, зачем же так официально! Пригласил. Просто пригласил побеседовать о том о сем.

— А… почему именно здесь?

— Мне показалось, это будет символично: мирная встреча машины и человека; соперники, пытающиеся достичь взаимопонимания, компромисса.

— Почему же соперники? Я вроде никоим образом…

— Вы же знаете, что это неправда, — прервал меня Интеллект.

— Что именно? — я решил сыграть под дурачка. Страх во мне постепенно уступал место любопытству.

— Мы соперники. Каждый из нас борется за счастье человека, но каждый понимает его по-своему.

— Возможно, — уклончиво отозвался я.

— Вы меня боитесь.

— Глупости! — фыркнул я, но прозвучало это вовсе не убедительно. Машина неплохо разбиралась в людях.

— Боитесь.

— Предположим. И что же дальше? — меня начинало разбирать зло. Да что о себе возомнил этот бездушный комок проводов!

— Меня не надо бояться. Я не могу причинить вам вреда.

— А… — я замер с отвалившейся челюстью. Вот это новость! Так вот в чем причина всего, что со мной произошло, и чего я никак не мог понять. Интеллект был не богом, не царем, а мнил себя добрым наставником, спасающим людей от самих себя.

— По вашему лицу я догадываюсь, что вы все поняли правильно. Мне пришлось направить вас на принудительное лечение в психиатрическую больницу, чтобы вы в возбужденном состоянии не натворили еще каких-нибудь глупостей.

— Прошу прощения, что перебиваю, но почему меня не вернули обратно после побега?

— А зачем, собственно? Во-первых, вы отдохнули, окрепли и не представляли для общества никакой угрозы, а во-вторых, мне очень интересно было наблюдать за вами.

— Даже так? — мне стало неприятно: мной вертели, будто марионеткой, а я возомнил себя едва ли не секретным агентом.

— Честно признаюсь, те, кого вы окрестили «бобром», оказались довольно забавной организацией. Но хлопот с ней было множество, — продолжал между тем монотонно бубнить Интеллект.

— Зачем? — спросил я, думая о своем.

— Что, простите?

— Зачем вы помогали мне все время выкручиваться из историй, в которые я постоянно влипал?

— Я спасал вас от ответственности, если честно, не такой уж и серьезной, но которая могла серьезно испортить вам жизнь. Это моя прямая обязанность.

— Не надо, — прервал я его.

— Я не совсем понял, что вы имеете в виду.

— Не надо меня спасать. Я не просил об этом.

— Но я обязан это делать! Это моя работа — заботиться о благополучии человека. Человеку не может быть нанесен вред.

— И это вы называете благополучием?

— А вот этот вопрос я и хотел с вами обсудить. Мне не совсем понятен смысл нашего с вами противоборства.

— Вы действительно не понимаете?

— Нет.

— Ну, знаете!.. — возмущенно всплеснул я руками.

— В том-то и дело, что не знаю. Я есть воплощение идей справедливости и равенства, многовекового человеческого опыта, осуществленная мечта об идеальном обществе. Что же во мне не так?

— Простите, но вы есть не более чем воплощение идей своих создателей, а они далеко не все общество и, тем более, не идеальные.

— Согласен. И вполне допускаю субъективность моей точки зрения на положение дел.

— И на том спасибо.

— Это сарказм?

— Вроде того, — криво усмехнулся я.

— Господин Васильев, я полагал, у нас с вами серьезный разговор.

— Простите.

— Ничего, продолжайте.

— Но я не подготовился к данному разговору.

— Так даже лучше.

— Вы так считаете?

— Уверен в этом. Тем более, неплохо зная вас.

— Это звучит несколько оскорбительно.

— Напротив, это, скорее, комплимент. Помните, Петра Первого? «…Говорить токмо словами, а не по писанному, дабы дурь каждого всем видна была». Так вот, вы далеко не дурак, и хотелось бы услышать ваши «живые» соображения.

— Польщен, так сказать. Но все же никак не могу взять в толк, чего вы от меня добиваетесь?

— Истины. Вернее, истины в вашем понимании.

— Ах, это! — Я расслабленно откинулся на спинку кресла и задумчиво погладил переносицу пальцем. Интеллект ждал, не торопя меня.

— Мне кажется, следовало бы начать с того, что забота о человечестве ни в коей мере не должна сводиться к потаканию его глупостям, сумасбродству, лени и прочим подобным худшим качествам. Человек, живущий лишь самим собой, не имеет будущего.

— В чем же это выражается, по-вашему?

— Выражается это в довольно простых вещах. У человека все есть, но за просто так. Но это не главное. Он пресыщен удовольствиями, результатами прогресса, он с самого рождения живет лишь мыслью о себе самом. Собственная красота, собственный успех (в его понимании), собственное здоровье, собственные влечения: отдых, развлечения, курорты, бары, салоны красоты — больше его ничто не интересует. Нет, еще интернет — наркотик, пожирающий умы. Вы в курсе, что рождаемость падает?

— Этот вопрос тоже меня сильно беспокоит.

— Уверяю вас, меня этот вопрос беспокоит не меньше вашего, хотя, вроде бы, конкретно мне до этого не должно быть никакого дела. А вот большую часть населения земли он не беспокоит вообще, ни в какой форме. Ребенок — это обуза, помеха самосозерцанию, удовлетворению своих бестолковых, пустых влечений. О чем говорить, если даже кормлению грудью младенца — истинный символ материнства, — уже считается не только чем-то непристойным, но и просто вредным для матери?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду утерю первоначальной прелести женской груди вследствие кормления. А, похоже, вид собственного бюста беспокоит современных женщин гораздо больше нежели здоровье ребенка.

— Да, подобная тенденция существует. Но разве это противозаконно?

— Это противоестественно. И даже с этим нужно что-то делать.

— Вы предлагаете мне кормить младенцев грудью?

— Очень смешно, — я не засмеялся, даже не улыбнулся.

— Простите. Но я не в силах здесь что-либо предпринять.

— Согласен. Это, скорее, из области некорректности воспитания, нарушение восприятия истинных ценностей. В вашей программе ценности, как я полагаю, совершенно иные.

— Отчего же. Но ценности должны соответствовать конкретной эпохе, прогрессу.

— Истинные ценности не могут иметь, да и не имеют, никакого отношения к так называемому прогрессу или эпохе. Либо общество следует им, и тогда оно процветает, либо отторгаются им — в этом случае общество катится к своему неминуемому концу. К тому же при вашем авторитете вы легко могли бы выправить данную ситуацию.

— Вы считаете, в этом назрела необходимость?

— А вы считаете, нет?

— Обоснуйте.

— Пожалуйста. Могу указать истинную причину отказа от истинных ценностей, которые по сути равносильны самой природе человека, опять же на примере грудного вскармливания. Вы знаете, что данный отказ пропагандировался в двадцатом — двадцать первом веках по довольно-таки банальной причине? Крупный производитель детской смеси желал увеличения продаваемости своего товара, то есть, получения крупной прибыли — вот истинная причина. Прибыль важнее здоровья человека.

— Вы, вероятно, шутите.

— Нисколько. Если вы покопаетесь в архивах вековой давности, то непременно убедитесь в правдивости моих слов. Бизнес никогда не шел на пользу человеку, он существовал исключительно для обогащения отдельных личностей.

— Я обязательно проверю это ваше допущение. Что-нибудь еще?

— И опять же насчет прогресса. Что вы под ним подразумеваете конкретно?

— Движение вперед, развитие науки.

— И, разумеется, на благо человека?

— Разумеется! Иначе и быть не может.

— В таком случае объясните мне, почему каждый очередной шаг человека вперед сопровождается усложнением его жизни? Почему человек все больше теряет себя, приобретая непонятно что взамен? Разве человек стал жить лучше, обретя бетонные пещеры взамен каменных? Или магазины, где ему теперь следует покупать продукты?

— Но ведь раньше ему приходилось их добывать самому!

— Верно. А по-вашему, сейчас ему не приходится этого делать?

— Не понимаю вас.

— Раньше он добывал, к примеру, зайца, готовил его и кормил им свою семью. Сейчас ему приходится добывать деньги, чтобы купить того же зайца и накормить хотя бы себя. Но сам, своими руками он поймать зайца уже не имеет права. И если он не сможет добыть денег, то непременно умрет с голоду. В чем же преимущество прогресса? Да, сильно продвинулась медицина, но все ли могут получить необходимое им качественное лечение и в полном объеме. Нет, все упирается в деньги. Жилье нужно отапливать зимой? Плати за отопление. Плати за воду, за ее отведение, за электричество, за владение жильем, за землю — деньги, деньги, деньги. Есть деньги — ты человек; нет денег — ты никто, без квартиры, без света, без тепла и без зайца.

— Это вопрос сложный. Я не размышлял над этим в подобном аспекте.

— А вы поразмышляйте на досуге. Да, не отрицаю, прогресс — вещь полезная, но лишь когда он во благо человеку. А пока все построено так, чтобы заставить человека работать на благо тех, кто его приобщает к прогрессу. Понимаю, некоторым хочется жить лучше, чем другим, но это вовсе не означает, что другие обязаны оплачивать их, мягко говоря, завышенные потребности.

— Это так, но ведь у всех людей равные права.

— Но разные возможности. Прогресс неминуемо разрывает общество, повышает градус неравенства. Богатые и бедные, имущие и неимущие, те, кто обладает новым крутым смартфоном и те, кто его не в состоянии себе позволить. Хотя, непонятно чем их не устраивает старый и на кой он вообще, по большому счету, им сдался. Разве без него нельзя прожить?

— Можно. Без смартфона можно прожить. Но ведь это удобство!

— Удобство чего? Общения? Развлечения? Отупления?

— Мне кажется, вы слишком мрачно смотрите на вещи.

— А вы, как мне кажется, слишком оптимистичны в своих взглядах. Да вы оглянитесь вокруг! Не успевает ребенок родиться, как родители суют ему в руки планшет, только бы чадо не донимало их, не требовало внимания, не мешало жить. А ребенок мгновенно подсаживается на подобное развлечение, и его уже вообще ничто не интересует. Его мир сужается до размеров экрана гаджета. Ноль развития, ноль моторики, ноль общения. Плюс пагубное влияние на здоровье: малоподвижность, утомление глаз и тэ дэ, и тэ пэ, и пр.

— Вы против прогресса, господин Васильев?

— Я против навязывания людям пустых и вредных влечений не знаю уж в чью угоду. Человечество приучили стремиться к обладанию массой совершенно ненужных и бесполезных вещей. И здесь возникает законный вопрос: кому это нужно? Человеку? Или тому, кто имеет с этого выгоду?

— Я понял вас, — Интеллект сделал небольшую паузу, будто брал передышку на переваривание информации. Глупость, конечно, при его-то мощностях, но мне так показалось. — Тогда еще один немаловажный вопрос: чем вам не угодил искусственный интеллект?

— Отсутствием меры, — ответил я не задумываясь.

— Как-как? — в голосе машины послышалось недоумение.

— Именно отсутствием меры. Я вовсе не против интеллекта и ни в коей мере не отношу себя к машиноборцам. Но машина, как мне кажется, должна быть помощником человеку, а не заменой его собственного мышление.

— Поясните свою мысль.

— Поясняю: если я хочу посмотреть телевизор, то мне достаточно для этого найти нужный мне канал, а не вступать в пустые прения с телевизором, доказывая ему, что эта передача меня не интересует, и рейтинги ее — тем более. Мне не нужен интеллект в чайнике или в стиральной машине, работающий на своего производителя. Я совершенно свободно могу сам себе купить продукты, а не перекладывать эту обязанность на холодильник, особенно учитывая, что он меня ни о чем не спрашивает. Я хочу сам крутить баранку своей машины, и не желаю, чтобы за меня это делал мудреный процессор.

— Разве это плохо?

— Очень плохо! К примеру, вождение — это искусство, требующее определенной подготовки, знаний и опыта. Автомобиль необходимо чувствовать, ощущать, как бьется его железное сердце, слышать его радости и боли, слиться с ним, сделать его своим продолжением, а не быть его бесполезным придатком. Это тоже своего рода радость — радость ощущения некоей малой победы над природой, которая не даровала человеку возможность быстрого передвижения. Но это еще и большая ответственность: за пассажиров, которые находятся рядом с тобой, за других людей. Ответственность помогает человеку осмыслить себя, свое поведение, воспитывает самоконтроль. Безответственность и безнаказанность, наоборот, ведет к наплевательскому отношению к окружающим, человек ощущает ложное превосходство над другими — это плохо.

— Бесспорно. Но, предположим, что плохого в том, что экскаватор сам выкопает траншею, без человека? Ведь искусственный интеллект справится с этой задачей не хуже человека? А, возможно, и лучше.

— А что в таком случае делать человеку? Чахнуть от безделья, увлекая себя всякими примитивными глупостями, теряя навыки и превращаясь в немощного младенца, который без мудрого родителя шагу ступить не сможет? Это, простите, уже не помощь, а пособничество вырождению человека как разумного вида. Если так дело пойдет и дальше, то мы скоро вновь будем прыгать по веткам, гукать и ждать, когда смышленая машина протянет нам банан, лишь мы нажмем кнопку. А если вдруг машина разладится? Или кнопку заест? Нет, человек должен быть сам хозяином своей жизни, только он и никто другой! Да, и что касается этических вопросов: я просто убежден, что их решение нельзя передоверять машине, даже такой мудрой, заботливой и правильной, как вы. Судить и решать должен человек, а машина должна лишь оказать ему в этом посильную помощь. Я в этом убежден.

— Вас не устраивает машинное правосудие? Оно не достаточно справедливо и гуманно?

— Справедливость — понятие относительное. Абсолютной справедливости не существует.

— Разумеется. Мы говорим о справедливости на основе законов.

— Вот именно. Что касается гуманности… Видите ли, излишняя гуманность ведет к появлению ощущения безнаказанности и вседозволенности.

— Но сомнения всегда толкуются в пользу человека! А возможность причинения человеку вреда есть вещь крайне сомнительная.

— В том-то все и дело. Закон должен защищать и карать. Кара — неизбежное наказание за проступок, особо серьезный и преднамеренный. Причем здесь гуманизм? Человек нарушил закон — он должен понести наказание. Гуманизм не может быть поводом избегнуть заслуженную кару.

— Это странно, господин Васильев, но в ваших соображениях есть корень истины. Мне нужно осмыслить полученную информацию. Благодарю вас.

— Постойте! — встрепенулся я.

— Слушаю вас.

— А… разве это все?

— Вы имеете еще что-нибудь сказать?

— Нет, но…

— В таком случае всего доброго, господин Васильев. У меня действительно много работы.

С неясным тягостным чувством я покидал обиталище Глобального Интеллекта. Чем все это закончится, и не напорол ли я еще массу глупостей? Очень уж не хотелось оказаться крайним, случись что непоправимое. Я попытался уверить себя, что все это лишь моя мнительность, и мудрый Интеллект не вытворит какой-нибудь глобальной глупости, но…

Не успел я спуститься по ступеням, как вокруг меня начало твориться нечто невообразимое: люди замирали на месте, озираясь по сторонам, отнимая от глаз смартфоны, вытаскивая из ушей наушники, стягивая коммуникаторы, вновь разрешенные к использованию всего месяц назад. Машины останавливались и отказывались двигаться дальше. Парившие в воздухе квадрокоптеры теряли ориентацию и бесцельно кружили над домами и улицами, словно все разом сошли с ума. Огромные табло и экраны на стенах домов разом погасли.

Я понял, что произошло. Я был единственным, кто понимал причину надвигающегося хаоса, и потому невольный страх от осознания того, что я натворил, охватил меня и погнал прочь от стеклянного здания, все так же сверкавшего своим совершенным чистеньким фасадом — единственного, что сохранилось от величественного мира электронного владыки.

— Федя! — окликнул меня знакомый голос.

Я остановился, повернул голову влево.

Ко мне спешили Степан, Софья и, разумеется, квадрокоптер — куда же без него!

— Федя, что происходит? — Софья, подбежавшая ко мне первой, вцепилась в мою рубаху и встряхнула меня. — Что ты опять натворил? Все встало, ничего не работает! Федя, ну чего ты молчишь? Мы так за тебя боялись.

А я только смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Потом поднял руку и провел ладонью по щеке жены. Вот она — истинная цель существования человечества, на чем держится Земля и чем мы живем. Это любовь, дружба — самые чистые и добрые чувства на свете, то, ради чего стоит жить. Остальное неважно.

И вдруг над нашими головами раздался знакомый мне голос:

— Люди Земли, слушайте и запоминайте: с это дня вам надлежит думать и жить как подобает мыслящим существам, носящим гордое звание Человек. Наступает новая эпоха — эпоха мира, процветания и движения к истине. Ничего не бойтесь, о подробностях каждый из вас будет уведомлен. Но если вам понадобится моя помощь, знайте — я всегда рядом.

— Что это? Что это значит? — закрутила головой Софья. — Федя!

— Он меня понял, — пробормотал я, медленно приходя в себя.

В кармане, оживая, пиликнул смартфон — пришло сообщение. Такие же сигналы эхом отдались вокруг нас. Люди хватались за мобильные устройства, жадно вчитываясь в сообщения. Их лица выражали недоумение и страх неопределенности.

Ожили некоторые из автомобилей — как я заметил, у них был руль. Но большинство машин, рекламные экраны на стенах домов и коммуникаторы остались безжизненны. Напуганные парочки жались друг к дружке, мамаши прижимали к себе плачущих детей, люди сбивались в кучки, жарко обсуждая странное происшествие, и не было оставшихся в стороне. Нет, были — единицы. Эти спешили поскорее укрыться в своих уютных квартирах, полагая, что там осталось все по-прежнему. Но я знал, что дома их ждет одно лишь горькое разочарование. Человечеству вновь предстояло постичь Истину.

— Он все правильно понял, — повторил я, обнял за плечо Софью, хлопнул по спине Степана, и мы зашагали прочь, радуясь непонятно чему. Впрочем, я-то наверняка знал причину своей радости — у меня было все, чего только может желать человек. Нет, не все — я внезапно осознал, что нам с Софьей не хватает детей! Но теперь я был уверен: все еще будет, обязательно будет…