Розовое, с серебристыми переливами сияние, стелющееся волнами по овальному помещению лаборатории, оторвало Аэна от интереснейшей задачи о протечке силовых полей в третьей секции генераторов внешней защиты. Он был уверен, что нащупал решение проблемы, и был очень горд собой. В визуал-объеме перед ним ветвилось дерево решений, завораживающее своей структурной завершенностью, точностью и очаровательной плавностью форм.

Сигнал общего сбора Большого совета вызвал сожаление прим-математика.

Взмахом когтистой четырехпалой лапы он отправил расчеты в личный мем-блок и поспешил в главный зал заседаний, воспользовавшись нуль-туннелем, эффектор которого на левой стене при его приближении замерцал привлекательно-зовущей глубокой синевой.

Аэн приблизился к эффектору и замер, давая туннель-координатору ментальное указание. Синяя «вуаль» эффектора развернулась, объяла тело математика, заключив его в свой объем, и Аэн исчез, возникнув вновь в другом помещении.

Вокруг центрального возвышения в форме овоида с плавными скатами краев уже расположился весь ученый совет экспедиции, и Аэн поспешил занять свободное место справа, рядом с очаровательной Оон-се — прим-аналитиком, чьи очаровательные формы, мягкий золотистый спинной пушок и прекрасные удлиненные глаза давно будоражили чувства прим-математика.

— Мы вас заждались, уважаемый Аэн, — укорил прим-математика председательствующий на совете Координатор Действия Йиол Оллесс. Его глаза поменяли оттенок с зеленого на красный с желтыми полумесяцами по бокам, что выражало крайнее огорчение. Горизонтальные щели зрачков сузились.

— Искренне прошу прощения, но я заканчивал цикл важных расчетов, уважаемый Йиол, — чуть присел в извинении Аэн и вновь выпрямил суставчатые ноги.

Йиол немного выгнул наружу две нижние руки и развел их в стороны: он принимал извинения, понимая важность задержки. Глаза его вновь приобрели зеленый оттенок.

— Начнем, — сказал он, озирая присутствующих из-под нависающего над глазами мощного лба и подбирая шейные складки.

«Как он стар, — подумал Аэн. — Осилит ли он возложенную на него миссию?»

— Как вы все хорошо понимаете, наступил момент главного действия, — между тем продолжал Координатор. — Восемь естественных циклов[1] мы проводили наблюдения за планетой Ккелтси, или Земля, как ее именуют Ккелтси-вашх — аборигены. Эти наблюдения практически полностью подтвердили расчетную линию социо-математиков. Также, после проведения исследований свойств пространства данного домена, нашла свое абсолютное подтверждение версия экто-физиков об искусственности происхождения нашего родного домена путем расщепления исходного пространственно-временного континуума как минимум на семь независимых. К данному расщеплению неоспоримо установлена причастность именно Ккелтси-вашх: возмущения пространства, давшие начало нашему домен, были порождены именно в данном временном промежутке и пространственных координатах.

Однако был выявлен прискорбный факт: при существующей конфигурации социума Ккелтси отсутствуют необходимые условия для рождения теории многомерных пространств и, как следствие, невозможность образования нашего домена и возникновения нашей расы. Углубленные расчеты группы социо-математиков под руководством уважаемого Аэна позволили выявить реципиентов среди Ккелтси-вашх и указать общую линию влияния, и два естественных цикла назад мы приступили к микрокоррекциям. Об их результатах я хотел бы узнать у нашего прим-аналитика. Оон-се, прошу вас поделиться с нами имеющейся у вас информацией.

Оон-се вскинула голову в знак благодарности и приподняла верхние руки с повернутыми вниз ладонями, призывая к вниманию. Попутно она соединилась с фалгман-интеллектом спейсера и запросила подключение к информ-модулю.

Над поверхностью овоида раскрылся визуал-объем и, управляемый Оон-се, начал заполняться табличными данными и графиками.

— Исследования социума Ккелтси, — начала она свой доклад мягким, наполненным обертонами голосом, — после микрокоррекций показали качественное улучшение структуры его конфигурации и практически полное наложение его на базовую, расчетную линию, — говоря это, Оон-се подсвечивала конкретные цифры и участки графиков. Присутствующие внимательно следили за происходившим в визуал-объеме. — Однако, несколько микрокоррекций — участки вот этих кривых, — она подсветила красным три места на двух ветвистых графиках, — не совсем соответствовали запланированным результатам, что породило незначительные аберрации в этой и этой ветвях.

Оон-се увеличила один из графиков и пронзительным красным указала на участки, о которых сообщала.

— Если своевременно не будут устранены данные погрешности, в ближайшее время с вероятностью двадцать три сотых может возникнуть нежелательное ветвление, тем более нежелательное сейчас, когда мы находимся у расчетной точки главного действия.

— Прошу уточнения, — повела левой верхней рукой прим-социолог Оллна-се Эйнс. — В чем вы видите проблему, прим-аналитик?

— Имели место несколько отрицательных внешних влияний на одного из главных объектов — номер три. Эти влияния могут нарушить психосферу объекта, что неминуемо приведет к депрессии и замкнутости.

— А вы не допускаете катарсиса?

— Вполне допускаю, уважаемая Оллна-се, но период его разрешения может затянуться дольше, чем нам необходимо, что повлечет за собой непоправимые последствия. Обращаю ваше внимание на расчеты. — В визуал-объеме проступила длинная формула и ее графический образ в виде замысловатой поверхности.

— Уважаемая Оон-се, — сказал сек-математик Йуун Ссол. — Мне очень жаль, но вы некорректно применили преобразование Эйкко. В данном случае оно недопустимо.

— Все абсолютно корректно, уважаемый Йуун, — поддержал прим-аналитика Аэн. — Преобразование Эйкко не только допустимо, но и просто необходимо в условиях оценки компактного социум-объекта. Решение, конечно, упрощенно, хотя и нетривиально, но оно вполне достаточно для оценки операционного риска.

Оон-се повернула голову к Аэну. Ее глаза на мгновение приобрели нежно-голубоватый оттенок, означающий признательность.

— Я согласен с Оон-се, — продолжал Аэн. — Ситуация может в ближайшее время выйти из-под контроля.

— Что вы предлагаете? — спросил Координатор у Оон-се.

— Частную микрокоррекцию объекта номер два и приступить к осуществлению основного действия для объекта номер три. — Она сдвинула недавнюю формулу вглубь визуал-объема и вывела две другие.

— Не слишком ли мы торопимся? — выразил Координатор сомнение глазами, перекрасив их в ярко-лиловый цвет и размышляя над предложением.

— Нисколько, — уверенно сказала Оон-се. — На Ккелтси говорят: «промедление смерти подобно».

— Кто бы спорил, — «нахмурился» светло-красным оттенком глаз Координатор Йиол. — Я вижу, для объекта номер два вы предлагаете одноразовую микрокоррекцию в режиме «инкогнито»?

— Мне кажется, полноценный посланец в данном случае необязателен. Из расчетов хорошо видна минимальная достаточность в виде последовательности технически несложных вмешательств в окружающую объект обстановку.

— Согласен, — подтвердил, после некоторых размышлений Йиол. — Теперь касательно объекта номер три. Вы предлагаете режим «Советник» четвертого уровня. Это практически полноценный контакт! Поясните свою мысль, прим-аналитик.

— Первое, что хотелось бы отметить, времени у нас осталось немного — всего четверть локального цикла. Дальше, как вы знаете, наши попытки воздействия успешно блокируются неизвестными нам силами. На протяжении трехсот семидесяти их циклов мы не имеем возможности что-либо кардинально изменить. Позже этого срока любые изменения бессмысленны. Поэтому хотелось бы отметить важность завершения нашей миссии в эту оставшуюся четверть локального цикла.

Второе — это эмоциональный криз объекта номер три. Его нервная система находится в крайне возбужденном состоянии, он ни с кем не взаимодействует в последнее время и воздействие на него затруднено. В связи с этим предлагаю именно «Советника» с четвертым уровнем. Этот человек умен, материалистичен и с наибольшей долей вероятности отнесется к мнению посредника с уважением.

— Почему вы так считаете?

— Принцип превосходства. Подчинение слабого сильному.

— Но мы не хотим подчинять его!

— Я не имела в виду именно подчинение, но в этом состоянии им можно свободно управлять. При умело составленной программе обработки реципиент будет полагать чужие мысли собственными.

— Мне это кажется несколько неэтичным. Это развитый народ, и я считаю недопустимым применение к нему методов психонасилия. При всем уважении к совету, «Советник» не выше первого уровня. — Координатор обвел взглядом собрание. — Ваше мнение?

— Предлагаю режим «Маг», — сказал Аэн. — Минимум информационного давления, технологическая оснастка, позволяющая поразить воображение аборигенов, что, несомненно, расположит реципиента к посреднику.

— Другие предложения?

Больше предложений не последовало.

— Хорошо. Мне тоже кажется оптимальным вариант «Маг», предложенный прим-математиком. Оон-се, вы поддерживаете это предложение или необходимы дебаты?

— Поддерживаю и считаю его отличной заменой «Советнику», — Оон-се в знак согласия сложила нижние руки крест-накрест на груди.

Остальные члены совета повторили ее жест.

— Прекрасно! На этом и закончим обсуждения. Прошу присутствующих незамедлительно приступить к проработке деталей и технической реализации принятого проекта. Уважаемая Оон-се, я бы просил вас задержаться.

— Слушаю вас, уважаемый Йиол, — сказала прим-аналитик, приближаясь к Координатору, когда все члены Большого совета покинули помещение.

— Наша беседа неофициальна, Оон-се, — Йиол в знак доброжелательности пошевелил пальцами нижних рук. — Вы упомянули о зоне блокировки размером в триста семьдесят локальных циклов. Насколько мне известно, именно ваша группа занималась этой зоной.

— Вы правы, Йиол, — подтвердила Оон-се.

— Что вам удалось выяснить?

— Немногое. До сих пор неясна сущность данной аномалии. Я склоняюсь к мысли о ее природной сущности, заложенной в мироздание. Некая защитная функция.

— Интересно. В чем выражается сущность блокировки?

— Любая попытка изменить что-либо наталкивается на мощное противодействие. Посредники просто саморазрушаются.

— Я полагал, их энергетический потенциал позволяет противостоять любым внешним проявлениям. Вы зафиксировали какие-либо воздействия на них в момент распада?

— Никаких воздействий не зарегистрировано, Йион. И это меня пугает больше всего.

— Атавистическое чувство. Что может вас пугать?

— Меня пугает предположение о существовании некой реальной мыслящей силы.

— Вы полагаете, существует неизвестная и недоступная нам организованная структура, владеющая знаниями и технологиями более высокого порядка, чем наш? Я правильно вас понял?

— Совершенно верно, Йион. И, мне кажется, они просто терпят нас, пока мы не выходим за определенные ими рамки.

— Думаю, все выглядит не столь трагично.

— Хотелось бы надеяться на это, Координатор. Но все же считаю, нельзя терять времени.

— Вы думаете, они могут помешать реализации наших планов?

— Я не могу ответить на этот вопрос. Если это хозяева ветви, то им нет смысла этого делать. Но могут быть и другие заинтересованные стороны. Заинтересованные в первую очередь в том, чтобы ветвление не произошло.

— В любом случае нам необходимо завершить свою миссию. Наша раса должна существовать!

— Полностью поддерживаю вас, Йион. — Оон-се скрестила на груди руки. — И поэтому я предложила перейти к активной фазе.

— Я еще на совещании заметил вашу нерешительность, и поэтому решил поговорить с вами с глазу на глаз, — сказал Йион. — Что же вас беспокоит?

— Исходя из анализа результатов последних исследований Ккелтси-вашх, — могу сказать это совершенно определенно, — в ближайшие сто-сто пятьдесят локальных циклов они не будут обладать технологиями, позволяющими им управлять структурой домена.

— Но как же так? — удивился Координатор. — Ведь установлено, что именно Ккелтси-вашх своей деятельностью…

— Простите, что перебиваю, уважаемый Йион. Это действительно сделали они, и этот факт невозможно опровергнуть. Но, исходя из анализа ситуации, я абсолютно уверена, что их вмешательство в структуру домена стало возможным исключительно при содействии со стороны.

— Вы предполагаете возможность передачи кем-то Ккелтси-вашх научной базы по этому вопросу?

— Не только предполагаю, но и настаиваю на этом. И передать всю необходимую информацию могла только заинтересованная сторона.

— То есть мы, — заключил Координатор.

— Именно.

— Но почему вы не высказались по этому поводу на собрании?

— У меня есть противники данной теории. Один из них — сек-математик Ссол. И он прекрасно знает об отсутствии у меня доказательств этой теории. Но, как интуитив, могу сказать, что, если мы не сделаем этого — наша миссия будет провалена.

Глаза Координатора стали ярко-лиловым — Йиона одолевали сомнения. Прим-аналитик терпеливо ждала.

— Оон-се, я знаю вас на протяжении долгого промежутка времени, и имел возможность убедиться в вашем огромном потенциале в роли интуитива, и поэтому склонен доверять вашим выводам. Но я не могу строить последовательность своих действий исключительно на их шаткой базе. Мне необходимы какие-либо доказательства. Только поймите меня правильно.

— Я все понимаю, Координатор, — чуть присела Оон-се, извиняясь за доставляемые Координатору моральные переживания. — У меня они есть, но косвенные. Первое, как я уже говорила, — это невозможность Ккелтси-вашх самостоятельно разработать теорию многомерных пространств в ближайшие локальные циклы. Время прорывных открытий на Ккелтси, как вы знаете, прошло. Их наука развивается плавно, и потому достаточно предсказуема.

Второе — мы приближаемся к критической точке, когда будем вынуждены покинуть это время. Уже сейчас мы с трудом справляемся с тайм-стабилизацией посланников, затрачивая на их существование колоссальные мощности — это ни для кого не секрет. Энергопотребление растет, начинаются протечки, и я их связываю с ростом нашего тайм-потенциала в связи с приближением к некоей нуль-точке. Я слышала, прим-математик Аэн в данный момент работает над анализом протечек в защитных полях. У меня не вызывает сомнений результат его работы, который подтвердит правоту моих предположений. Мне кажется, он в скором времени доложит вам о своих выводах и невозможности решения данной проблемы.

Йион в нерешительности долго качал головой.

— Ваши доводы убедительны, — наконец сказал он после длительной паузы. — Что же вы конкретно предлагаете?

— Мне кажется целесообразным дождаться сообщения Аэна — это необходимо для убеждения совета в правоте моих слов. Но необходимо заранее подготовить инфо-капсулу с научной базой для передачи ее на Ккелтси. Однако, основываясь на предположении о существовании структуры, могущей противодействовать образованию ветвей, предлагаю передать капсулу объекту номер три — это обезопасит капсулу на необходимое время и поможет проследить за противодействующей структурой, если таковая существует.

— Я понял вас, уважаемая Оон-се. Поддерживаю Ваше стремление дождаться решения Аэном проблемы утечки, и, если выясниться, что вы были правы, я добьюсь одобрения советом осуществления Вашей версии активной фазы.

Глаза Оон-се приняли нежно-голубоватый оттенок. Прим-аналитик развернулась и направилась к нуль-туннелю.

Йион проводил ее долгим взглядом до эффектора нуль-туннеля и впал в раздумье.

Елена не могла дождаться окончания занятия.

Правая рука, подпиравшая чуть повернутую влево голову, затекла, а правая нога, на которой Елена полулежала — онемела. Спина ныла. Левую, согнутую в колене ногу, упиравшуюся пяткой в жесткую поверхность, хотелось расслабить и распрямить. Или хотя бы чуть отогнуть в сторону. Лучше всего было левой руке — та расслабленно лежала на правом бедре.

Те, кто считает работу натурщика легкой — сиди себе, стой или лежи — глубоко заблуждаются. А попробуйте сами полежать или посидеть без движения хотя бы час. К тому же иногда приходится позировать в белье, а то и вовсе вовсе голышом… Но что делать, если на дворе были смутные девяностые, и в столь тяжкое время найти приличную работу (даже не работу, а подработку) было делом практически невозможным.

Елена, потеряв год назад мужа в автомобильной катастрофе, осталась совершенно одна с двумя маленькими детьми на руках — девятилетней Светкой и шестилетним Алешкой. Мать с отцом недавно умерли. Сначала мать, а за ней и отец ушел. А родители мужа никогда ее не признавали. Сейчас — и подавно.

По профессии она была медсестрой, а много ли заработаешь на этой работе. В ночные смены, конечно, платили более или менее, плюс уколы и капельницы на стороне, но все равно на жизнь едва хватало. С двумя же детьми на руках Елену никуда не брали…

Пойти подработать натурщицей посоветовала ей одноклассница Верка Симонян. Верка, умудрившаяся закончить ВУЗ в Москве на золотую медаль и, зачем-то вернувшись в родной город, теперь преподавала в этом самом ВУЗе, где готовили художников, и там постоянно требовались натурщики. Платили гроши, зато за каждый отработанный день.

Сначала Елена отказывалась, но потом, когда стало с деньгами совсем туго, решила попробовать. Стыдно, разумеется, было до чертиков, когда впервые пришлось раздеться. Повезло, хоть студенты битые попались: никто не глазеет, лица у всех умные, сосредоточенные, одухотворенные. Но по здравому размышлению Елена все-таки решила, что ничего в этом нет предосудительного. Искусство — оно вообще не от мира сего: свои правила, взгляды на жизнь. Да и развратного от нее ничего не требовали. Но привыкнуть все равно было тяжело.

Не сразу, помаленьку Елена свыклась со столь неординарной подработкой. Работа натурщика, по сути, оказалась нудной и утомительной. Время тянулось медленно, а уроки казались бесконечными, но Елена, со своим нескончаемым оптимизмом, смогла и в этой работе найти забавное.

На анатомических, как она их называла, сеансах, интересно было наблюдать за молодыми «талантами», особо, если те впервые рисовали обнаженную натуру. Тогда они пытались всеми силами придать своим лицам отсутствующее выражение и выглядеть удрученными опытом завзятыми художниками. Со стороны это выглядело довольно потешно…

Сидеть или стоять — это еще ничего. Но вот сегодняшняя поза — полулежа, с подпертой рукой головой — была настоящим мучением.

Занятие, наконец, закончилось. Студенты, мгновенно утеряв к ней интерес, неторопливо собирались и о чем-то оживленно спорили.

Елена с трудом поднялась с импровизированного ложа, покрытого куском мягкой пушистой материи, накинула халат и, запахнув его, проследовала в каморку студии, заваленную всяким хламом. Там она быстро оделась и привела прическу в порядок, глядясь в мутное зеркало с трещинками на подложке.

В комнатку зашла Катя Ефимова.

— Вот, распишись, — сунула она Елене в руки дневной заработок и ведомость для росписи.

Елена расписалась, не считая, убрала деньги в сумочку, обулась и, взглянув на часы, выбежала в коридор. До дома от института нужно было ехать почти через весь город, а еще в магазин заскочить и за Алешкой в садик.

Подбегая к остановке, она издалека увидела ожидающий пассажиров автобус. Но как назло, когда Елена уже была метрах в десяти от него, двери, злорадно прошипев, внезапно захлопнулись, и автобус, мигнув желтым глазом поворотника, рванул с места.

Елена закричала и помахала рукой, но водитель или не заметил ее, или ему было банально наплевать на женщину, оставшуюся в полном одиночестве на конечной остановке в сумерках унылого, моросящего дождем вечера.

Следующий автобус — через полчаса.

Елена, придерживая рукой капюшон плаща, перебежала через дорогу и вошла в двери универсама.

Теперь торопиться было некуда.

Елена побродила между рядами стеллажей и лотков. Брезгливо поковырялась рукой в надетом на нее целлофановым пакетом в гниловатой, дурно пахнущей картошке — лучше взять у себя, в ларьке. Набрала луку — лук был хороший, плотный, в сухой золотистой шелухе, — морковки — так себе, зато недорогой. На ходу подхватила еще мягкую буханку серого хлеба. В мясном отделе долго стояла в раздумье у витрины и решила все-таки взять полкило свиного фарша — дети обожают котлеты.

Очередь у кассы оказалась длинной, продавщица — вялой, лениво тыкающей одним пальцем на кнопки кассового аппарата, совсем молодой особой. Народ возмущался; продавщица морщилась, лениво косилась на очередного недовольного и продолжала гнуть свое. То ли назло, то ли просто была новенькой неумехой.

Елена то и дело поглядывала на часы. Прошло уже двадцать минут, но все бросать и бежать, когда впереди тебя осталось всего два человека…

Двадцать пять минут…

Наконец, расплатившись за товар, Елена быстро покидала свои покупки в купленный фирменный пакет магазина, обещавший крикливой надписью на размалеванном боку невероятные шестнадцать килограмм грузоподъемности, и выбежала из магазина через едва успевшие разойтись в стороны стеклянные двери.

Дождь уже закончился.

Автобус стоял на остановке, вхолостую попыхивая сизым дымком из выхлопной трубы. Елена рванулась к нему. Пакет предательски затрещал, и продукты весело посыпались через образовавшуюся дыру на влажный, поблескивающий в свете фонарей асфальт.

Елена остановилась, зло отбросила расползшийся по нижнему шву пакет и присела возле валявшихся на земле упаковок с продуктами. К ней приблизился проходивший мимо мужчина.

— Вам помочь? — спросил он.

— Разве что донести в руках, — сказала она, поднимая с асфальта влажные, в грязи целлофановые упаковки.

— Складывайте сюда, — предложил мужчина, извлекая из вместительного пакета с надписью «Эльдорадо», который он нес в руках, большую коробку, и протягивая пакет девушки.

— А вы? — удивилась та.

— Мне он ни к чему, — улыбнулся в короткую бороду мужчина. — В магазине дали бесплатно. Сервис! Складывайте, я подержу.

— Спасибо, — обрадовалась Елена, наспех подбирая и запихивая в пакет покупки. — Не знаю, как вас и благодарить.

— Не стоит. Рад был помочь.

Он подождал, пока девушка не выпрямилась, передал ей пакет и пошел своей дорогой.

За спиной взрыкнул и укатил автобус.

«Да что же за издевательство такое!» — в сердцах подумала Елена, понуро бредя к вновь опустевшей остановке.

Внезапно ее охлестну светом фар автомобиль, вынырнувший из переулка рядом с остановкой. Елена обернулась на свет и, прищурив глаза, прикрыла их рукой.

Автомобиль медленно докатился до нее и остановился. Опустилось левое стекло.

— Ленка, ты, что ли? Привет! — спросил удивленный знакомый голос. Из темноты салона в открытое окно выдвинулось женское лицо. Елена узнала знакомую массажистку, раньше работавшую в их поликлинике.

Ее звали Оксаной, и о ней в больнице ходили всякие разные неудобоваримые слухи, связанные с ее частной деятельностью. Слухи Елена не любила, равно как и совать нос в чужую жизнь.

— Привет!

— Ты домой? На школьную?

— Да.

— Садись. По пути.

— Ой, спасибо, Оксан. — Елена торопливо обежала спереди новенький «Киа», открыла дверь и бухнулась на сиденье. — Не поверишь, я второй автобус упустила! Удачно ты мне попалась. — Она тихонько захлопнула дверь и устроилась поудобнее, пристроив сумки на коленях. Машина рванула вперед. — А ты как здесь? Ты вроде бы на Свердлова живешь?

— К родителям заезжала.

Машина притормозила у светофора, свернула налево и стремглав понеслась вдоль оживленной улицы.

— Как работается? — спросила Оксана, перестраиваясь в правый ряд и поддавая еще газу. Фонари вдоль дороги почти слились в желтую нескончаемую ленту. — Ты все там же, в терапии?

— А куда мне с двумя детьми? Никто не берет.

— Не понимаю, как ты одна выкручиваешься. — Оксана вновь резко перестроилась влево, обходя старенькие жигули, и вернулась на правую полосу.

— Так… — неопределенно ответила ей Елена вздохнув.

— Я слышала, ты подработку себе нашла. Думала шутка, а сейчас смотрю — ты, рядом с институтом искусств.

— Ну, нашла, и что? — с вызовом сказала Елена и зло подумала: «Тебе бы мне моей подработкой в глаза тыкать!»

— А чего ты злишься-то сразу? Я же ничего не говорю. Просто никогда бы не подумала о тебе. Лучше б тогда стриптизершей в ночной клуб пошла — там хоть платят нормально. А то за копейки крутишь голым задом.

Оксана включила правый поворотник и выбралась из потока машин, свернув на Калинина. До дома оставалось минут десять езды.

Елена задохнулась от услышанного и не сразу нашлась что сказать.

— Я не кручу голым задом и я не проститутка, чтобы ублажать тупых ублюдков! — раздельно, сквозь зубы проговорила Елена.

— Да ладно тебе, — скривила смазливое, без меры накрашенное личико Оксана. — Все одно. Что там, что здесь — сидят и жрут тебя глазами.

— Никто меня ничем не жрет! — окончательно сорвалась Елена. — Все, останови машину.

— Ой, успокойся. Разволновалась тоже. Сказалаже: довезу, — значит, довезу.

— Останови!

— Да сиди уж. Подумаешь, обиделась. А что тут такого? Нужно как-то жить. Я вот мужикам «общие» массажи делаю, и не стыжусь. Зато при бабках.

— У тебя же муж, — тихо сказала Елена. Ей вдруг стало противно и гадко от подобного цинизма.

— Это разве муж? Это тряпка, а не муж.

Она наконец замолчала.

Елене расхотелось болтать, к тому же она чувствовала себя так, будто на нее вылили ведро помоев. Девушку передернуло. Ни к чему в этой дорогущей машине после услышанного прикасаться не хотелось.

«Киа» наконец остановилась у тротуара, и Елена, подхватив сумки, быстро выбралась на свежий воздух, полной грудью вдохнув его.

— Спасибо тебе, — сухо бросила она Оксане, захлопнула дверь и побежала в сторону детского сада.

Проходя мимо овощного ларька, Елена вспомнила про картошку.

Отстояв в небольшой очереди, купила пару килограмм, убрала в пакет и аккуратно подняла его. Эльдорадовский пакет возмущенно поскрипывал, ручки его натянулись, врезаясь в пальцы, но пока держался.

В детсаду тоже пришлось задержаться.

Пока Алешка одевался, вертя в руках штаны и завязывая шнурки потертых стоптанных ботинок, Елена выслушала от молоденькой воспитательницы кучу нелицеприятных замечаний в адрес сына: непоседливый (можно подумать, это не ребенок, а статуя), не хочет спать (разумеется, ты в его возрасте просто горела желанием спать днем), дерется (естественно, только он, а другие — ангелы с крылышками), и тэдэ, и тэпэ, и пр…

Елена смиренно пообещала серьезно поговорить с сыном и, раскошелившись на пятнадцать рублей «добровольных пожертвований» — в этот раз на игрушки, — наконец покинула стены детского сада, уводя за руку взопревшего в пальто в ожидании матери Алешку.

Елена была в отвратительном настроении. Сначала автобусы, потом эта сумка на шестнадцать кэгэ, проститутка Оксана, еще и воспитательница — без году неделя в саду, да и вообще, а мнит себя не иначе как Макаренко!

Почти до самого дома она отчитывала сына за плохое поведение, срывая злость на нем — понимала это, но не могла остановиться. Алешка, хорошо чувствуя настроение матери, осторожно отделывался стандартными фразами: «А чего она?», «А он первый начал», «Я ничего не делал».

Однако то, что увидела Елена, войдя во двор, повергло ее в настоящий шок…

Евгений оторвался от клавиатуры и бросил усталый взгляд на часы в правом нижнем углу монитора. Восемнадцать пятьдесят две…

В отупевший от многочасовой напряженной работы мозг информация проникала медленно и как-то тягуче.

Восемнадцать пятьдесят три…

Эти белые цифры о чем-то говорили, и говорили они о чем-то очень важном. Они торопили и прямо-таки вопили с экрана, пытаясь достучаться до его сознания.

Сознание было глухо.

Евгений потер ладонями лицо, повернул голову к окну.

За окном уже стемнело. Черные силуэты высоких раскидистых кленов, подсвеченных сзади тусклым светом пыльных фонарей, грустно покачивали ветвями, роняя свои пожелтевшие одеяния. В приоткрытую форточку с холодным октябрьским воздухом врывались шорох листвы, звонкий топот ног нечастых прохожих, дробящийся эхом, и шум моторов и шелест шин проезжающих автомобилей.

Евгений зябко поежился. В комнате становилось прохладно.

«Только семь, а уже темно», — подумал он и опять перевел взгляд на экран монитора.

Восемнадцать пятьдесят четыре…

В голове как будто тихонько щелкнуло лепестками контактов внезапно проснувшееся реле.

«Черт! — спохватился Евгений. — Черт! Черт! Уже почти семь!!!»

Он вскочил из офисного кресла. Кресло откатилось чуть назад и, ударившись спинкой о беленую стену, обиженно отвернулось в сторону.

Набрасывая на ходу куртку, Евгений подбежал к окну и закрыл деревянную форточку. На подоконник посыпались чешуйки облупившейся белой краской.

Старые чугунные батареи совершенно не грели, и завтра Варвара с Нинкой опять устроят ему нагоняй за вымороженную комнату, будут зло греметь чашками с кофе, не предлагая напоить Евгения, и кутаться в свои пушистые шали, прижимаясь к булькающим маслом радиаторам.

Ну и пусть.

Выключив монитор и подхватив со стола борсетку, Евгений выбежал в коридор, хлопнул дверью и припустил вниз по широкой лестнице со сточенными за многие десятилетия от непрестанного шарканья тысячами ног ступеньками.

В новенькой пластиковой будке вахтера горел свет.

Старик с редкими волосами, опоясывающими лысую блестящую голову седым венчиком, оторвался от книги и, повернув голову в сторону лестницы на звук торопливых шагов, чуть приспустил на носу очки. Взглянул поверх них.

Евгений почти скатился с лестницы, скользя рукой по вытертым деревянным перилам, и устремился к будке, на ходу шаря в кармане куртки в поисках ключа от кабинета.

— Добрый вечер, Валентин Петрович, — сказал он, припечатав ладонью ключ к пластику подставки у окошечка будки.

— Опять засиделся, Евгений, — пожурил его вахтер, качая головой. Он протянул руку и сгреб сухой ладонью ключ. — Ты молодой, тебе за бабами бегать надо, а не работать до ночи.

— Да где же их взять-то, Валентин Петрович? — пошутил Евгений, приподнимая борсетку и проворачивая левым боком вертушку.

— Ну, явно не в этих ваших компутерах. Или живые бабы уже перевелись, остались только эти… винтуральные?

— Виртуальные, Валентин Петрович, — улыбнувшись, поправил старика Евгений. — Бабы — они сейчас всякие есть.

Евгений жалел старика: жена умерла, дети разъехались. Скучно ему одному — и здесь ночью, и дома. Только и днем что радости: то с тем словом перекинется, то с этим.

— Вы извините, Валентин Петрович, — сказал Евгений, пятясь спиной к двери. — Я честно опаздываю. До свидания!

— Ну, беги, чего уж там, — махнул рукой старик, поправил очки и, перевернув послюнявленным пальцем страницу книги, вновь углубился в чтение.

С натугой открыв плечом массивную высокую дверь, Евгений вышел на улицу. В лицо повеяло сырой прохладой. По небу неспешно тянулись бугрящиеся чернотой тяжелые тучи. Дул слабый ветер.

Запахнув кое-как куртку, Евгений побежал к стоянке, где под деревом одиноко стоял его старенький бордовый Опель Вектра, облепленный влажной листвой.

Нащупав в борсетке брелок сигналки с ключами, Евгений разблокировал двери машины, запрыгнул на водительское сиденье и со второй попытки завел двигатель. Двигатель ворчливо бубнил, изредка подчихивая.

«Опять забыл свечи поменять», — расстроился Евгений, включая печку и вылезая из машины.

Он наскоро сбросил рукой налипшую листву со стекол и капота, обежал машину кругом, проверяя шины и лампы, и опять забрался внутрь, потирая озябшие влажные ладони.

Из боковых сопел уже тянуло чуть теплым воздухом. Запотевшие было лобовое и боковые стекла, начали проясняться.

В машине стало немного уютнее.

Врубив первую передачу, Евгений поддал газу и отпустил сцепление. Опель натужно и недовольно прорычал плохо прогретым движком и нехотя сдвинулся с места.

Подъезжая к выезду со стоянки, Евгений огляделся.

В кустах, метрах в тридцати справа, спряталась гаишная машина. Ее выдавали выпячивающиеся над крышей, словно разноцветные узкие глаза, мигалки, отливающие хитрым блеском.

ГИБДД пятый день паслось на этой дороге.

«И чего им тут приспичило торчать!» — в сердцах подумал Евгений, включая правый поворотник.

Вырулив со стоянки, он набрал сорок и, старательно делая вид, будто никакой машины в кустах нет, проехал мимо и остановился у светофора, включив левый поворотник и дожидаясь зеленого сигнала.

Посмотрел в зеркало заднего обзора.

Из кустов так никто и не показался.

Не было бы никого — Евгений спокойно повернул налево, через сплошную. Все равно ведь ни одной машины. Так ведь нет — пришлось тащиться сто метров до светофора, попусту теряя время, да еще разворачиваться на узком перекрестке. И какой только идиот сделал здесь выезд только вправо?..

Загорелся зеленый.

Евгений поддал газу, плавно развернулся, едва не наехав на бордюр, выругался и быстро набрал шестьдесят. Из кустов выдвинулся здоровенный детина в зеленом жилете и, поигрывая полосатой палкой, долгим, весьма тяжелым взглядом проводил машину.

«Извини, дорогой, сегодня не твой день», — злорадно подумал Евгений, поглядывая в левое зеркало.

Он заметил, что крепко сжимает руль побелевшими от напряжения пальцами, и расслабился.

«Вот дурак! Чего я так испугался? Ничего не нарушил, а если и нарушил — не палкой же они по башке будут лупить», — успокаивал себя и одновременно ругал Евгений, сворачивая сначала направо, на Парковую, а затем тут же налево, на Школьную.

Он презирал себя за выдуманные самим собой страхи. Страхи, накатывающие и обволакивающие внезапно и всегда не вовремя, цепко удерживающие в своих леденящих объятиях, туманящие мозг и сковывающие движения.

Нет, Евгений не был трусом. Но были некоторые жизненные ситуации, в которых Евгений становился похожим на размазню. Мямлил, когда нужно было требовать и настаивать на своем, терялся, когда требовалось собраться и действовать, становился мягким, податливым, не желая портить ни с кем отношений, хотя стоило бы дать отпор невзирая ни на что.

Ненавидел он себя, впрочем, и за то, что иногда чересчур жестко и принципиально реагировал, когда можно было и вовсе закрыть глаза на происходящее. Но, бессильный в других ситуациях, в эти моменты он ощущал себя истинным борцом с человеческими пороками и непоколебимым поборником истины.

Одной из фобий Евгения была боязнь гаишников. Стоило замаячить на горизонте инспектору ГИБДД или показаться на дороге бело-синей машине с красной и синей мигалками, как на Евгения накатывал панический страх.

Этот страх в свое время сыграл с Евгением злую шутку, заставив того шестнадцать раз пересдавать вождение, прежде чем ему удалось, наконец, получить права.

Чем его так пугали работники ГИБДД, он и сам не знал. Возможно, тайна крылась в какой-нибудь дурацкой истории из далекого детства, когда все казалось более ярким, значительным и пугающим, чем есть на самом деле.

Он не помнил этого.

Но всякий раз, когда его останавливали для обычной проверки документов, Евгений впадал в полнейший ступор, из-за чего ему пару раз даже предлагали подуть в трубочку — инспектора не могли понять причины его странного поведения.

В эти моменты Евгений ощущал себя прожженным нарушителем ПДД, все грехи которого вот-вот разоблачит опытное всевидящее око доблестного инспектора ГИБДД. Однако, заканчивалось все всегда одинаково: удовлетворившись формальной проверкой документов, инспектор внезапно терял всякий интерес к личности Евгения и, вернув книжечку с правами и страховкой, отворачивался от него и принимался вылавливать в нескончаемом автомобильном потоке свою следующую жертву.

Евгений знал о существовании так называемой боязни «белых халатов». У него была боязнь «темно-серых мундиров», «салатовых жилеток» и «полосатых палочек».

Еще из самых явных имела место быть боязнь «полосатого галстука», относившаяся к директору Николаю Сергеевичу.

Но больше всего Евгений боялся женщин.

Разумеется, не всех женщин, а лишь которых рассматривал в качестве потенциальной жертвы своего природного влечения.

Нет, Евгений не был бабником. Он, как и большинство зрелых мужчин, к коим он в свои двадцать девять лет себя причислял, желал женской ласки, чистой любви и самых светлых чувств.

Мимолетные романы и, тем более, бурные одноразовые посиделки (с последующими «полежалками»), оставляли в душе лишь неприятный осадок и не приносили никакого удовлетворения.

Евгению хотелось постоянства. И на роль этого постоянства была выбрана Зинка Прохорова, официанта дешевого по сути и содержанию кафе «Светлые зори», расположившегося на первом этаже в доме, напротив окон квартиры Евгения. Евгений третью неделю подряд пытался признаться Зинке в безграничной любви.

Сначала он по несколько часов просиживал за столиком полутемного и довольно мрачного зала «Светлых зорь», поглощая неимоверное количество закусок, яичниц, салатов и котлет, но так и не решился заговорить с девушкой. Всякий раз, когда Зинка приближалась к его столу, пытаясь узнать, не желает ли он чего-либо еще, и при этом обворожительно хлопала длинными пышными ресницами, у Евгения перехватывало дыхание, и он мычал что-то невразумительное, тыкая пальцем в строчки меню.

А когда его и без того не слишком толстый кошелек основательно похудел, то Евгений решил дожидаться Зинку по вечерам на лавочке у выхода из кафе.

Но и здесь повторялась одна и та же история: каждый раз он приходил и усаживался на скамейку с твердым намерением уж в этот раз, наконец, взять себя в руки и осуществить задуманное, а перед этим он тщательно репетировал свою речь и продумывал ответы на возможные Зинкины вопросы. Но, завидя Зинку, покидающую поздно вечером кафе через черный ход, он напрочь забывал все, что собирался ей сказать, и стоял столбом, растерянно провожая девушку взглядом и не смея приблизиться к ней.

Наравне со страхом быть отставленным, в Евгении с каждым днем нарастал еще и праведный гнев. Причиной его служили вечно увивающиеся вокруг Зинки парни, с которыми она в открытую кокетничала на своем рабочем месте — Евгению это прекрасно было видно сквозь прозрачные стекла кафе…

Сегодня Евгений был полон решимости. Ему надоело ходить вокруг да около, — в конце концов, лучше пусть его далеко-далеко и, главное, сразу пошлют куды подальше, чем он будет и дальше выглядеть полнейшим идиотом в собственных глазах, впустую наворачивая круги вокруг этой смазливой пигалицы Зинки.

Подъезжая к кафе, он вытянул шею, всматриваясь сквозь стекла в залитый ярким светом зал, и не заметил зияющую чернотой дыру сливного колодца, кое-как прикрытую узкими досками. Две из них крест-накрест прикрывали саму дыру, еще три были сложены над люком шалашиком.

Под колесом хрустнуло — сложился шалашик, — потом треснуло — не выдержали горизонтально лежавшие доски. Машина дернулась, резко накренившись вперед и на левый бок.

Заглох двигатель.

Евгений больно ударился лбом об руль.

Потирая зашибленный лоб, он выбрался из машины и, обойдя дверь, опустился на корточки возле провалившегося в люк на треть колеса. Меж треснувших досок что-то блеснуло.

Откинув пару обломков, Евгений обнаружил пластиковый прямоугольник, внешне похожий на банковскую карту. Карта была золотой, с глянцевой поверхность и радужно бликовала голограммой с орнаментом из кружочков, треугольничков и прочей геометрии. Никаких надписей и картинок, даже царапины не одной — поверхность карты была девственно чистой.

Евгений повертел ее в руках, зачем-то поковырял ногтем и засунул в карман — пригодится. Потом внимательно оглядел колесо, поднялся и, ругнувшись, пнул лежавшую рядом доску. Та, бренча по асфальту, отлетела метра на три в сторону.

Евгений огляделся по сторонам.

Как назло, никого поблизости. И ни одной машины.

Вытащив ключ из замка зажигания, Евгений включил аварийку, хлопнул дверью и, засунув руки в карманы, направился к кафе, у которого стояло несколько машин. Уже выйдя на тротуар, он услышал за спиной глухое «бум» и резко обернулся.

Перекоса у машины уже не было.

Рядом с машиной, опираясь о крышку капота правой рукой, скрестив ноги и непринужденно улыбаясь, стоял человек в сером костюме-двойке. Не веря своим глазам, Евгений приблизился к машине и, чуть наклонившись, заглянул под днище. Все четыре колеса действительно стояли на асфальте.

Не сводя недоуменного взгляда со странного незнакомца, Евгений обошел машину. Левое колесо находилось в полуметре от колодца.

— Это… вы? — рассеянно спросил он у человека в костюме, спокойно наблюдавшего за Евгением.

— Я, — просто сказал тот.

— Но как?!

— Так. — Незнакомец чуть согнул колени, опустив руки вниз и вывернув их ладонями вверх, затем поднял руки к груди и выпрямил ноги.

Евгений решил, что незнакомец издевается над ним. Но вокруг никого, кроме него, не было, а машина действительно была поднята из люка и сдвинута в сторону.

— Дайте, догадаюсь: Вы из цирка! У нас сейчас цирк как раз приехал. Фокусник! Нет, погодите… силач! Точно?

— Я похож на силача? — серьезно спросил мужчина, присаживаясь на капот и складывая на груди руки.

Евгений хотел сказать, что машина грязная, и не стоит на нее садиться в дорогом костюме…

— Поверьте, это неважно, — сказал незнакомец.

— Что неважно? — окончательно растерялся Евгений.

— Машина, грязь, костюм — все неважно.

— Откуда вы?.. — Евгений попятился.

— Все очень просто: когда я прислонился к машине, вы, молодой человек, посмотрели на мои брюки, пиджак, потом на машину, потом опять на брюки. Видите, ничего сверхестественного. Не упадите, у вас сзади, под ногой, доска!

Евгений обернулся и посмотрел под ноги.

— Но что вы хотите от меня?

— От вас, Евгений Максимович, я хотел бы, чтобы вы сели в машину и поехали домой.

— Но?.. — ошарашенно уставился на незнакомца Евгений.

— Евгений Максимович, послушайтесь моего совета: езжайте домой, отдохните. Зинаида Витальевна не та, кто вам нужен. Я вам честно говорю.

— Я, кажется, понял, — в Евгении начала просыпаться злость. Он сделал шаг навстречу незнакомцу, судорожно сжимая кулаки. — Вы один из ее ухажеров, так?

— Совершенно не так, — мужчина выпрямился и, засунув руки в карманы, пристально поглядел Евгению в глаза. Тот смутился, потом ему стало вдруг стыдно: человек помог ему, вытащил машину из колодца, а он на него с кулаками.

— Простите, — извинился Евгений.

— Ничего, я понимаю. Но, поверьте мне, Евгений Максимович, она вам не пара.

— Вы что, ее хорошо знаете?

— Более чем.

— А если я не послушаюсь вашего совета? — с вызовом спросил Евгений.

— Будете биты.

— Вами?

— Нет, ими, — незнакомец ткнул большим пальцем за спину, в сторону кафе. — Езжайте домой, — он вдруг развернулся и пошел вдоль улицы.

— Постойте! Куда же вы? — крикнул ему вслед Евгений.

— Это неважно, — прощально махнул рукой мужчина.

— Но я хотел спросить?..

— Мы еще пообщаемся с вами, — донесся до Евгения издалека голос странного незнакомца. Его шаги стихли.

Евгений постоял, вглядываясь в темноту, пожал плечами и обернулся к кафе.

За одним из столиков у окна сидела пара развязных молодых людей. Парни курили, разливали по рюмкам «Столичную», оживленно болтали и хохотали, закидывая далеко назад патлатые головы. Рядом с их столиком стояла Зинка, обеими руками прижимая к груди поднос, улыбалась и что-то говорила парням. Им всем было весело.

Евгению было грустно.

Он вздохнул и забрался в машину. Вставил ключ в замок зажигания и вдруг понял, что Зинка ему действительно не нужна и совершенно безразлична. Красивая пустышка, хихикающий ноль с вписанной в него привлекательной рожицей. Бабочка, беззаботно порхающая с цветка на цветок — избитая, конечно, аллегория, но зато какая точная! Нет, прав был незнакомец.

А все-таки интересно, кто это был, откуда он здесь взялся и куда так спешно исчез? И как, черт возьми, он вытащил машину?!

Рядом с машиной Евгения остановился старенький грузовик-ЗИЛ. Из кабины на землю спрыгнул немолодой шофер и, приблизившись к Опелю, все еще озаряющему окрестности пронзительными желтыми вспышками аварийки, нагнулся и заглянул внутрь, постучав костяшками пальцев в стекло.

Стук вернул Евгения к реальности. Он заметил в правом окне незнакомое лицо с дряблыми щеками, покрытыми двухдневной щетиной, и опустил стекло.

— Шеф, проблемы? — спросил мужчина.

— Нет, все в порядке, — ответил Евгений, попытавшись улыбнуться. Он выключил аварийку и завел двигатель. — Спасибо.

Шофер козырнул и вернулся в кабину грузовика. Скрежетнула передача, двигатель взревел, и ЗИЛ унесся вперед, оставив за собой медленно тающее облако сизого дыма.

Проехав три обшарпанных кирпичных дома, школу и детсад, Евгений развернулся, проехал назад и свернул во двор своего дома. Парковочные места у его подъезда были заняты. Пришлось отогнать машину дальше, в конец дома, к мусорным бакам.

Заглушив двигатель и выбравшись из машины, Евгений поставил ее на сигнализацию и неспешной походкой, помахивая борсеткой, прошел к ларьку, выкрашенному в цвета родного российского флага.

Ларек был старый, сваренный из стальных листов. Краска на нем кое-где вздулась пузырями, некоторые из них лопнули, в прорехах бурой пеной проступила ржавчина. Левое стекло за лучами решетки расползлось кривой трещиной, и было заклеено широкими полосами скотча с обеих сторон.

За стеклом, сквозь плотный ряд бутылок со спиртным, лимонадами и сигаретами, виднелось одутловатое, с мешками под глазами лицо продавщицы. Лицо грустно жевало бутерброд с двумя кружками сервелата.

Евгений пошарил в борсетке, выудил пятьдесят рублей и сунул их в окошко.

— Два «Карлсберга», пожалуйста, — сказал он, аккуратно, чтобы не запачкать рукав, облокачиваясь на узкую подставку у окошка.

Продавщица, продолжая жевать, свободной рукой отсчитала сдачу, кинула монеты на плексигласовую тарелочку, покрытую сеткой царапин и криво прикрученную саморезом, и выставила перед Евгением две жестянки с пивом.

Евгений собрал монеты — столичная привычка не давать сдачу в руки (как будто это может кого-то оскорбить!), а кидать ее на тарелочку, с которой монеты приходится стягивать по одной, добралась и сюда, — рассовал банки по вместительным карманам куртки и огляделся.

Домой идти не хотелось.

Пройдя через полдвора, Евгений уселся на рассохшуюся и потемневшую от времени скамейку под молодой липой, достал жестянку с пивом, дернул за кольцо и быстро поднес банку ко рту.

Сделав пару глотков, он отставил банку в сторону, достал пачку «Винстон» и закурил. Курил Евгений мало, под настроение, и сейчас был как раз такой момент.

За спиной послышалось тихое шуршание опавшей листвы, как будто кто-то осторожно ступал по ней, стараясь при этом как можно меньше шуметь. Евгений обернулся через плечо.

Рядом со скамейкой, справа, стояла девочка лет восьми-девяти в поношенном клетчатом коротком пальтишке. Из-под пальтишка торчали две худые, словно палки, ноги в серых колготках со вздувшимися грязными коленками и разноцветных сапожках. С чумазого худенького личика на Евгения смотрели настороженные карие глаза.

— Ты кто, чудо, и откуда? — спросил шутливо Евгений, облокачиваясь на спинку скамейки.

— Светка, — шмыгнув носом, сказало чудо, теребя руками подол пальто. — Я в том доме живу, — она кивнула влево, не сводя с Евгения глаз.

— Светка-конфетка… Шла бы ты, Света, домой. Темно уже. Мамка, небось, волнуется, а?

— Нет, я ее как раз жду. Она за Алешкой в садик пошла, — с детской беспечностью выложила все как на духу девочка. — А я с Чернышом гуляла, а он на дерево залез, — она указала рукой на дерево, под которым сидел Евгений. — И слезать, проказник, не хочет.

Евгений задрал голову и посмотрел в указанном направлении. Сначала он ничего не увидел, но потом в остатках желтой листвы, на нижней толстой ветке, различил небольшое темное пятно и две светящиеся бусины кошачьих глаз.

— Дяденька, вы не достанете его, а? — и, видя сомнение в глазах Евгения, жалобно, просительным тоном протянула: — Ну, пожа-алуйста.

— О-хо-хо, — Евгений еще раз посмотрел на дерево, потом на девочку.

Лезть на дерево ему совершенно не хотелось, но ведь эта пигалица явно не оставит его в покое.

Нехотя стянув куртку, Евгений забрался на спинку скамейки, упираясь в ствол липы руками. Котенок теперь был в метре над ним и чуть ближе к стволу. Он всем телом прижался к ветке, поджал хвост и круглыми глазами наблюдал за Евгением.

— Кис, кис, кис, — позвал тот, протягивая руку к котенку. Котенок отодвинулся чуть назад, распластался на ветке, вытянув шею, и еще больше округлил глаза. — Иди сюда, киса!

Евгений привстал на носочки и, дотянувшись пальцами до ветки, дернул ее. Ветка закачалась. На Евгения посыпались листья и мелкие веточки. Котенок вцепился в ветку острыми коготками и втянул голову, а девочка серебристо засмеялась, прикрывая грязной ладошкой рот.

— Очень смешно, — буркнул Евгений, стряхивая с волос сор. — Ну-ка, черный, давай слазь! — Он опять дотянулся до ветки и потряс ее. Котенок начал сползать вбок, судорожно пытаясь удержаться на ходящей ходуном ветке.

— Ой, дяденька, осторожней! — испугалась Света.

— Может, тогда сама попробуешь? — зло спросил Евгений, оборачиваясь к девочке и продолжая изо всех сил трясти ветку.

Стоять на носочках на узкой доске было неудобно.

— Ой, сейчас упадет! — вскрикнула девочка.

— Я? — пошутил Евгений.

— Нет, Черныш, — девочка не оценила шутку, всерьез переживая за котенка.

— Тогда лови, чего стоишь-то?!

Девочка подбежала к дереву и, задрав голову, растопырила руки.

— Ловлю!

И тут, болтавшийся вниз головой Черныш, соскользнул с ветки, извернулся в воздухе и с перепугу вцепился в первое, что подвернулось под лапы.

Подвернулось лицо Евгения.

Тот взвыл нечеловеческим голосом, оступился и полетел на землю. Грохнувшись спиной на кучу листьев, Евгений катался, подвывая от нестерпимой боли и пытаясь отодрать от лица очумевшего от страха котенка.

— Черныш, дурак! Отпусти, слышишь! — девочка где-то раздобыла прутик и хлестала им по котенку, но все больше попадала по рукам Евгения. — Отпусти, кому говорю! Черныш!

Из окон поблизости начали осторожно выглядывать люди, прижимаясь лицами к мгновенно запотевающим стеклам, но в темноте, за кустарниками и деревьями, ничего не было видно.

Котенок наконец пришел в себя и сиганул под скамейку, где свернулся клубком и затих.

Евгений приподнялся, поджав ноги, и сел. Потом медленно поднялся с земли. Девочка помогла ему, поддержав под локоть, и проводила до скамейки.

Евгений ощупал лицо, поморщился от боли и посмотрел на руку — та была вся в крови. Лицо щипало и чесалось.

— Ой, дяденька, вы весь в крови! — вскрикнула девочка, прижимая ладошки к своим щекам.

— Спасибо, я в курсе, — проворчал Евгений, вытягивая двумя пальцами платок из кармана брюк. — Хорошо еще глаза целы.

Из-под скамейки выглянул любопытный Черныш.

— А все ты! — злобно рыкнул на него Евгений, встряхивая платок, чтобы тот развернулся. — Чего вылупился, собака бешеная?

— Это котенок, — сказала девочка. Евгений закатил глаза и только вздохнул. — Дайте я, — протянула девочка руку.

Евгений отдал девочке платок.

— Смочи из банки, — сказал он. — Нет, погоди!

Подняв банку и сделав три больших глотка, он обильно смочил пивом подставленный девочкой платок.

— Дезинфекция, — сообщил он, чуть наклоняясь вперед. — Только осторожно.

— Уберите руки, они у вас грязные, — серьезно сказала девочка и принялась аккуратно промакивать платком сочащиеся кровью царапины на левой щеке, на лбу и на носу.

Евгений сильно стискивал зубы и шипел.

Черныш, осмелев, выбрался из-под скамейки и, урча, терся об ногу спасителя.

— Эй! — разнесся вдруг по двору женский крик. — А ну, урод, отпусти ребенка! Я же тебя сейчас!..

Евгений отодвинул Светкину руку в сторону и выглянул из-за ее плеча.

К ним через весь двор наперерез неслась разъяренная наседка в человеческом обличии. За ней бежал мальчишка лет пяти-шести.

— Да что же за день-то сегодня такой, — простонал Евгений, качая головой.

— Мама, стой! — девочка повернулась к матери и широко расставила руки, загораживая собой Евгения.

— Света, отойди от этого извращенца! — Женщина, красная от ярости, с нависшей на глаза прядью волос, замахнулась на Евгения тяжелой сумкой с продуктами. — Ты что здесь творишь, гад?!

Котенок опять спрятался, только теперь за ноги Евгения.

— Мама! — выкрикнула девочка и топнула ногой. — Ты будешь слушать? Он не извращенец! Он нашего Черныша с дерева снимал, а Черныш ему лицо исцарапал. Видишь? А я его платком протираю, для дезинфекции.

— Ой, простите, — как-то быстро остыла женщина, отбросила прядь со лба и опустилась на скамейку, вглядываясь в лицо Евгения. — Господи, это вас так наш кот? — спросила она, прижав руку к груди. — Подождите, я вас сейчас духами, — она полезла было в сумочку.

— Не надо, — остановил ее Евгений, — ваша дочь уже обработала.

Он полез в карман куртки, достал сигарету и, морщась от боли, закурил.

— Пойдемте ко мне, — предложила женщина, поднимаясь со скамейки. — Я вас посмотрю. Я медсестра.

— Спасибо, не надо. Все нормально. Кота держите, а то опять куда-нибудь залезет.

Девочка кинулась под скамейку и вытащила упирающегося Черныша. Тот ни в какую не хотел расставаться с Евгением.

— Если что, мы вон в том доме живем, сорок пятая квартира. — Женщина никак не решалась уйти, вертя в руках ридикюль и поскрипывая ручками тяжелого пакета. — Меня Леной зовут.

— Ничего не надо, благодарю… Елена.

— Ну, тогда… — она постояла, переминаясь с ноги на ногу. — Спасибо за котенка и… извините, что набросилась на вас. И за лицо тоже.

— Все в полном порядке. До свидания.

— До свидания, дяденька. Спасибо, — девочка вдруг подбежала к Евгению и чмокнула в здоровую щеку. — Это за Черныша. Пошли, мам?

— Пошли. — Елена, прижала к себе дочь, державшую на руках присмиревшего Черныша, взяла за руку ее брата и, кивнув Евгению, медленно удалилась. Она пару раз обернулась через плечо, потом скрылась за деревьями.

Евгений допил пиво, докурил и, подхватив куртку, побрел домой.

Соседи уже потеряли интерес к происходящему во дворе, и только Авдотья Никифоровна — вредная и пренеприятная особа преклонного возраста с первого этажа по прозвищу «Рупор гласности» — таращилась во двор из-за едва отогнутой в сторону занавески.

Вода, журча, прозрачной извивающей струйкой лилась в ванну, взбивая белое покрывало пены. Довольный Алешка сгребал ее горстями, громоздил на голову, прилаживал на плечи, грудь и сдувал с ладоней. Пена невесомыми радужными хлопьями разлеталась в стороны, повисая на стенах, покрытых белым кафелем, и неспешно сползая вниз, не в силах удержаться на нем.

Елена, с улыбкой поглядывая на Алешку, намыливала дочери голову.

— Мам, а почему ты так долго сегодня? — спросила Светка, сильно жмуря глаза, чтобы мыло не попало в них.

— Так получилось, солнышко.

— А я ждала, ждала… Дядю жалко, — вспомнила она вдруг.

— Да, с дядей нехорошо вышло, — согласилась Елена.

— Ай, волосы! — вскрикнула девочка и зашипела. — Ну вот, мыло в глаза попало! — она принялась тереть глаза кулачками и пожаловалась: — Щиплет…

В коридоре раздалось пронзительное треньканье входного звонка.

— Промой пока водичкой, — сказала Елена, сбрасывая с рук пену и обтирая их о полотенце. — Кого там еще принесло на ночь глядя?

В дверь начали колотить и звонить одновременно.

— Да иду, иду! — крикнула она, выходя в коридор и прикрывая дверь в ванную комнату.

Трезвон прекратился.

Елена щелкнула замком и чуть приоткрыла дверь, выглянув в образовавшуюся щель.

За дверью стоял молодой усатый полный мужчина в форме полицейского с кожаной коричневой папкой под мышкой.

— Гражданка Топилина? — спросил тот низким хриплым голосом, предъявляя Елене раскрытой красную книжечку. — Лейтенант Филиппов.

— А в чем дело? — Елена открыла дверь пошире.

За дверью, чуть в стороне, обнаружился еще один — низенький, курчавый, но по «гражданке» — в серых брюках и белой клетчатой рубашке под кожаной курткой.

— Поступил сигнал от гражданки Нефедовой… — полицейский раскрыл папку и заглянул в бумаги. — Авдотьи Никифоровны. Нехорошо, Елена Вячеславовна, — сказал он, хмуря густые брови. — Нехорошо. Разрешите войти?

— Да в чем дело? — Девушка удивленно вскинула брови, отступая назад и впуская усатого в квартиру; за ним следом увязался гражданский.

Из-за стены выглянула старая грымза, как называла ее Елена, Авдотья Никифоровна. Старушка любопытными бегающими глазками заглядывала в квартиру, противно выпячивая вбок нижнюю губу.

— Почему вы не поставили в известность правоохранительные органы о насилии над вашим ребенком?

— Ка… — Елена сглотнула подступивший к горлу комок. — Какое насилие? Ничего не понимаю.

— Нехорошо, — повторил лейтенант, пристально глядя Елене в глаза. — Покрываете преступника, значит?

— Да какого преступника? О чем вообще речь?

Дверь ванной комнаты приоткрылась, и оттуда выглянула Светка: любопытная мордочка в пене, мокрые волосы сосульками свисают вбок, и с них ручьем на пол льется вода.

— Мама, Лешка там балуется! Вся вода на пол…

— А ну, кыш! — прикрикнула на нее Елена, обернувшись через плечо.

— Ой! — Светка шмыгнула обратно и захлопнула дверь. По коридору прошелся легкий ветерок.

— Это пострадавшая? — кивнул в сторону закрывшейся двери лейтенант.

— Да какая пострадавшая? Что тут происходит? Объясните мне наконец! — не выдержала Елена, всплеснув руками.

— Вот, Авдотья Никифоровна, — кивнул Филиппов на старуху. — Оказалась недавно свидетелем отвратительной сцены. Она утверждает, что некий, — лейтенант опять сверился с бумагами, — Евгений Максимович Молчанов приставал во дворе дома к вашей дочери, когда та гуляла одна.

— Вы с ума сошли! — Елена ошарашенно приложила ладонь к губам, широко распахивая глаза.

— Далее появились вы, — продолжал лейтенант, — и вступились за дочь, нанеся насильнику телесные повреждения.

— Да-да, — влезла вредная старуха. — Расцарапала ему усю морду, как есть.

— Авдотья Никифоровна, как вам не стыдно! — задохнулась Елена. — Да вы!.. Да… Не было ничего! Выдумывает она все.

— Так, нужно разобраться, — сказал лейтенант, озадаченно подвигав усами.

— А чего тут разбираться? — опять встряла бабка. — Дочка ейная вечно одна во дворе вертится. Никакого пригляду за ей. Чего хош случится. Не мамаша, а слово одно. Тьфу! Давно детёв пора куда надо определить, покамест собсем не зачахли. Как мужик ейный помер…

— Да как вам не стыдно! — у Елены задрожали губы, и на глаза навернулись слезы.

— Авдотья Никифоровна, я бы попросил вас, — грозно сказал лейтенант.

— А я чё? — вытаращилась на него старуха. — Как есть, так и говорю.

— Вы лучше помолчите. А вы, Елена Вячеславовна, успокойтесь. Значит, вы утверждаете, что ничего не было.

— Не было ничего. Это все эта карга старая придумала! — сорвалась Елена, кидаясь вперед. Бабка отшатнулась, выпучив глаза, и осенила себя крестным знамением.

Лейтенант успел перехватить девушку.

Елена размахивала руками, пытаясь дотянуться до старухи. Та опасливо шмыгнула за стену лестничной площадки.

— Так, успокоились все! — рявкнул командным голосом лейтенант. — А то всех на пятнадцать суток определю!

— Да меня-то за што жь? — возмутилась бабка с лестницы.

— Цыц! — прикрикнул на нее лейтенант. — Рассказывайте, — спокойно сказал он, поворачиваясь к хозяйке квартиры.

— Моя дочь выгуливала котенка, — немного успокоившись, начала Елена, — дожидаясь меня. Я зашла в сад забрать сына.

— Так, значит, девочка была одна?

— Да, выгуливала котенка. Котенок залез на дерево, и дочка попросила мужчину, который сидел на скамейке, достать его.

— Выходит, мужчина все-таки был! — торжественно заключил лейтенант.

— Конечно! Я и не говорю, что его не было.

— Дальше, пожалуйста.

— Ну вот, когда я вошла во двор, то увидела дочь рядом с мужчиной. Мне показалось, что он пристает к ней. Я закричала и побежала к ним. А дочь, оказывается, вытирала ему платком лицо.

— Зачем? — спросил Филиппов и озадаченно моргнул.

— Лицо мужчины было все исцарапано и в крови.

— Это вы его поцарапали?

— Как я могла его поцарапать, если только вошла во двор?

— Ага! Значит, это сделала Ваша дочь?

— Котенок, — устало вздохнула Елена, проведя ладонью по лицу.

— Котенок, который сидел на дереве? — уточнил лейтенант.

— Он был под скамейкой.

— Как же он его поцарапал? — удивился лейтенант.

— Господи! Да когда он его снимал с дерева…

— Понятно. А вот гражданка Нефедова утверждает, что именно вы набросились на него.

— На котенка?

— На мужчину, — сдержанно пояснил лейтенант, вновь подвигав усами и так и не решив, издевается ли девушка над ним или действительно не поняла.

— Вы ее слушайте больше. У нее фантазия богатая, — сверкнула глазами Елена в сторону лестничной площадки, где притаилась вредная старуха.

— Предположим. Еще она утверждает, что видела борьбу вашей дочери с мужчиной. Мужчина сильно кричал.

— Борьбу? — растерялась Елена. — Какую борьбу?

— Я енто… — донеслось с лестницы.

— Цыц! — опять одернул ее лейтенант. — Могу я поговорить с вашей дочерью?

— Конечно, но… — Елена обернулась в сторону ванной.

— Я подожду, — он сложил руки на животе, держа за угол папку.

— Только дверь прикройте, пожалуйста. Холод идет.

Штатский прикрыл дверь. Щелкнул замок.

За дверью что-то прошуршало. Видимо, старуха приложила к двери ухо.

Елена прошла в ванную.

Минут через пять из ванной выбежал Алешка, облаченный во фланелевую пижамку. Простучав босыми пятками по покрытому вытертым половиком полу, он быстро пробежал в детскую и оттуда опасливо глазел на строгого дядю-полицейского.

Елена, ведя немного упирающуюся дочь за плечи, приблизилась к непрошеным гостям.

— Вот, — сказала она, показав на дочь.

— Привет! — сказал лейтенант, опуская глаза и разглядывая девочку с высоты своего роста. Он не умел общаться с детьми и побаивался их.

— Привет! — ответила Светка, шмыгнув курносым носом и, вывернувшись из маминых рук, спряталась за ее спину.

— Да ты не бойся, — усмехнулся лейтенант Филиппов.

— А я и не боюсь, — сказала пигалица дрожащим голоском, выглядывая из-за маминой спины и держась за ее халат.

— Трусиха она у вас какая-то, — резюмировал лейтенант.

— Я не трусиха! — с вызовом сказала Светка, которая больше всего на свете ненавидела, когда ее называли трусихой, и вышла вперед.

— Давайте побыстрее все закончим. У меня еще куча дел, — с вызовом сказала Елена.

— А вы не торопитесь, гражданка. Здесь следует во всем обстоятельно разобраться, — обиженно напыжился лейтенант Филиппов. Лейтенант обожал детективы и мнил себя Шерлоком Холмсом, Пинкертоном и прочими известными детективами одновременно. — Как тебя зовут, девочка?

— Света, — сухо ответила ему Светка. Ей не понравилось, как этот назойливый полицейский разговаривает с мамой.

— Света, значит, — почесал лейтенант переносицу. — Скажи, Света, что там было?

— Где?

— Во дворе.

— Ничего не было, — дернула плечами девочка.

— Как не было? Кота ведь доставали?

— Да, доставали.

— Дядя доставал?

— Ага.

— Ты его знаешь?

— Знаю, что в том доме живет, — Светка кивнула куда-то в сторону. — А так нет.

— А дядя тебе ничего плохого не делал?

— Это Черныш ему плохо сделал. Он ему на лицо прыгнул и поцарапал всего.

— А почему дядя кричал?

— А если вам так лицо поцарапать, вы не будете кричать?

— Кхм-м, не знаю, — смутился лейтенант. — Меня коты еще ни разу не царапали, — честно признался он.

Светка осмелела, заметив нерешительность полицейского.

— А это вам мама сказала, что дядя ко мне приставал?

— Н-нет, — окончательно растерялся усач-лейтенант и в бессилии оглянулся на штатского. Тот молча наблюдал за девочкой с каменным лицом. — Это одна бабушка сказала.

— Врет она, — безапелляционно заявила девочка и мотнула головой, отбрасывая влажные волосы с правого плеча за спину. На правом плече белой футболки темнело мокрое пятно. — Не было ничего такого.

— А-а…

— Может, достаточно? — Елена не дала ему закончить. — Ребенок, по-моему, и так все сказал. А этой карге старой передайте, если она еще раз в мою семью нос сунет, я его ей оборву!

— Так, — сказал молчавший до сих пор штатский. — Евгений Семенович, нам, по-моему, здесь больше нечего делать. Извините, Елена Вячеславовна. Судя по всему, вышло досадное недоразумение. А с Нефедовой мы сейчас сами разберемся.

— Только рада буду. Давно ей пора язык укоротить — она здесь никому житья не дает. — Елена прошла к двери и резко распахнула ее.

Старуха, стоявшая за дверью, едва не ввалилась в квартиру от неожиданности.

— Извините еще раз, — сказал штатский, козырнув, и первым вышел в дверь. За ним последовал лейтенант. Старуха посторонилась. — А с вами, Авдотья Никифоровна, мы сейчас продолжим. Составим протокольчик… — он наступал на бабку. Бабка, непрестанно крестясь, пятилась под его суровым пристальным взглядом.

Елена не стала дослушивать, чем все это закончится, и затворила дверь.

Из детской выбежал Алешка.

— Вот так, — неопределенно сказала она, погладив дочь по влажным волосам. — Ну что, пошлите готовить?

По пути на кухню она подумала, нелишним было бы предупредить Молчанова, Евгения Максимовича, — полиция может и к нему заявиться.

— Свет, вы пока картошку почистите.

— Хорошо, мам, — сказала девочка и убежала на кухню.

Елена развернулась, прошла к телефону, стоявшему на трюмо в прихожей, сняла трубку и набрала телефон справочной.

Координатор расхаживал перед визуал-объемом, на котором отображались параметры и ход операционного вмешательства. Информации было много, но опытный взгляд Координатора вылавливал в мешанине знаков и графиков суть.

Все шло по плану. Общая линия воздействия соблюдалась, хотя были и отклонения, на которые приходилось молниеносно реагировать. Координатор то и дело давал указания команде операционистов. Операционисты беспрекословно, быстро и со знанием дела выполняли команды, внося поправки в рабочую карту Контроль-интеллекта.

Внезапно возникло отклонение в расчетной линии событий. Опасное, непредвиденное ветвление вызвало незамедлительную реакцию Контроль-интеллекта. В визуал-объеме сформировалась область с уточнением отклонений и детальным анализом.

— Кварт-операционист, в чем дело? — резко бросил Йион в сторону.

— Влияние непредвиденного фактора, — отозвался тот. — Вмешательство постороннего объекта привело к напряженности в операционной линии событий.

— Почему не просчитали заранее? — Йион безостановочно считывал меняющуюся в визуал-объеме информацию, лихорадочно ища пути решения проблемы. Ветвление приближалось, необходимо было действовать незамедлительно.

— Все было учтено, Координатор.

— Значит, не все. В чем суть отклонения?

— Вызов одним из второстепенных объектов надзорной организации.

— Устранить! Вызванные объекты нейтрализовать ментально.

— Невозможно, — вклинился в диалог прим-операционист. — Слишком велико количество векторов воздействия.

— Что вы предлагаете конкретно?

— Объект номер два вне прямой опасности. Отклонение от плановой линии воздействия невелико, и, я полагаю, после контакта объекта с надзорниками, мы уложимся в пределы расчетного отклонения.

— В чем тогда суть ветвления?

— Отрицательное влияние надзорников на объект номер три. Предлагаю кратковременное ментальное воздействие на надзорников для исключения выхода ситуации из-под нашего контроля.

— Тип воздействия?

— Переключение внимания.

— Действуйте… Нет, подождите. Сек-техник, вы говорили о воздействии на «Мага»?

— Две попытки воздействия изучающего характера. Агрессии зарегистрировано не было.

— Значит, Оон-се права, — тихо сказал Йион размышляя. — Кто-то еще контролирует ситуацию.

Ветвление неумолимо приближалось и скоро должно было стать неизбежностью.

В визуал-объеме менялись цифры расчетной вероятности изменения линии бытия. Вероятность необратимости отрицательного результата операции быстро уменьшалась.

— Воздействие отменяю. Ничего не предпринимать, — сказал вдруг Координатор. — Производить укрупненный анализ ситуации. Сосредоточиться на поиске сторонних воздействий и их источника.

— Принято, Координатор, — отозвался Прим-операционист.

Команда погрузилась в работу.

Евгений вымылся под душем, аккуратно промыл царапины с мылом, натянул трусы и тщательно оглядел раны в зеркале.

Царапины были неглубокими, но длинными и уже начали вздуваться по краям и краснеть. К тому же они ужасно чесались.

Евгений пошарил по карманам брошенной на пол грязной одежды, выудил из нее ключи, старые магазинные чеки и золотую карточку, подобранную им на дороге. Все обнаруженное он прихватил в комнату, где кучкой свалил на журнальный столик.

Затем прошел на кухню, выудил из холодильника кусок сыра, полпалки полукопченой колбасы, нарезал их, свалил в тарелку, кинул на нее же забытые утренней спешке два очищенных яйца, сваренных вкрутую. Из дверцы холодильника достал початую бутылку водки и перенес все в комнату, на тот же столик. Из стенки вытащил рюмку, придирчиво оглядел ее, протер пальцем и расслабленно бухнулся в кресло.

Наконец-то покой!

Нацедив из запотевшей бутылки полную рюмку, Евгений поднес ее к носу, понюхал и, поморщившись и мотнув головой, разом вылил ее содержимое в рот. Водка горячим ручейком скользнула по пищеводу. Внутри потеплело.

Евгений схватил яйцо, откусил сразу половину, засунул в рот кружок колбасы с подсохшей корочкой и принялся механически жевать, отрешенно глядя в стену напротив. Проглотил.

— Тяжелый денек, Евгений Максимович? — раздался мужской голос.

Евгений подпрыгнул от неожиданности и уставился вправо, сжав пальцами подлокотники кресла.

В кресле напротив сидел тот же незнакомый мужчина, встреченный Евгением у кафе.

— Вы?!!

Округлившимися глазами Евгений разглядывал ничего не выражающее лицо незнакомца. Крайнее удивление постепенно начало сменяться страхом.

— Не бойтесь, Евгений Максимович. Я не бандит и не грабитель, — сказал мужчина, продолжая сидеть неподвижно. В его расслабленной позе не ощущалось никакой угрозы. Напротив, от незнакомца ощутимо веяло спокойствием, умиротворением и благодушием, разливавшимися по комнате невидимыми волнами. — Я же обещал вам, что мы еще побеседуем.

Страх Евгения пошел на убыль, но его место тут же заполнило волнение.

— Но как вы сюда попали?

— Во всяком случае, не через дверь. Можете сами убедиться: замок закрыт и цепочка на месте, — предложил гость.

Евгений, все еще не особо доверяя незнакомцу, медленно поднялся из кресла и, не сводя с того глаз, прошел в прихожую. Замок действительно был закрыт, как обычно, на два оборота. Цепочка — наброшена. Он на всякий случай заглянул на кухню. Окно тоже заперто. Впрочем, проникнуть в квартиру через окно совершенно невозможно: третий этаж, балконов нет…

Загадка казалась неразрешимой.

В полной растерянности Евгений вернулся в комнату.

Незнакомец сидел все в той же позе. Легкая улыбка одними кончиками тонких губ, тот же ничего не выражающий взгляд.

Озадаченно и настороженно косясь на странного незнакомца, Евгений вернулся в кресло.

— Но все-таки как вы вошли?

— Вы читали восточные сказки? — спросил незнакомец.

— Э-э, читал… — окончательно смешался Евгений. — Но при чем здесь сказки?

— В древности, на Востоке меня назвали бы джинном.

«Псих, ну конечно!» — Евгений нахмурился, пытаясь сообразить, опасен он или нет. Хотя догадка казалась логичной, но все же не объясняла, как этот человек проник в его квартиру, будь он хоть трижды психом.

— Значит, вы — джинн, — стараясь не злить мужчину, осторожно сказал Евгений и уселся на краешек кресла. Психов нельзя раздражать — это общеизвестно.

— Не говорите глупостей, Евгений Максимович, — отмел гость мановением руки предположение хозяина квартиры. — Я сказал: меня бы назвали так в древности. Необразованный человек всегда ищет сверхъестественное объяснение тому, чего не в состоянии понять.

— Значит, вы не джинн, — заключил Евгений, несколько расслабляясь. «Если и псих, то не законченный. По крайней мере нападать не собирается».

— Увы, нет, — развел гость руками.

— Так кто же, в таком случае? — спросил Евгений, откупоривая бутылку и собираясь наполнить свою рюмку. Гостю он не предлагал — психам спиртное противопоказано.

— Я не рекомендую вам пить эту гадость, — остановил его незнакомец.

Горлышко бутылки замерло над рюмкой.

— Почему? — с любопытством спросил Евгений: «Сейчас скажет, что спиртное вредно для здоровья».

— Синтетический этиловый спирт низкого качества с большим количеством вредных примесей. Сильно разбавлен. Одна из примесей — клофелин.

— Вы это по запаху определили? — поразился Евгений, поднося горлышко бутылки к носу и принюхиваясь к резкому запаху.

— Произвел спектральный анализ.

— Взглядом, — понимающе кивнул Евгений: «Псих, но образованный», — но бутылку все-таки отставил в сторонку. — Вы так и не сказали, кто вы такой.

— Скорее «что», а не «кто». В двух словах, высокотехнологичная суперпозиция полей.

— В трех, — поправил гостя Евгений, поудобнее усаживаясь в кресло: «Ага, свихнувшийся физик».

— Совершенно верно, в трех. Но, я не физик, Евгений Максимович, и действительно не человек, — неожиданно сказал гость и — исчез. Без хлопка, световых эффектов и прочей дребедени. Просто был — и не стало.

Евгений вытаращил глаза, разглядывая пустое кресло. Потом медленно сполз на пол — ноги едва держали, — на карачках подполз к креслу и боязливо ощупал его. Обивка кресла была прохладной. В нем давно уже никто не сидел.

Евгений сел на пол.

«Здесь один псих, и это я. Кажется, понял! Удар головой, легкое сотрясение, переутомление. Это все объясняет…» — Евгений окинул комнату взглядом, потряс головой и ползком вернулся на свое место.

Дрожащей рукой потянулся к бутылке, опасливо косясь через столик на пустое кресло.

— Евгений Максимович, я же предупредил вас насчет водки.

Горлышко бутылки звякнуло о рюмку. Рюмка опрокинулась набок, и, грохоча гранями, завертелась по столу.

Евгений побледнел и застыл с наклоненной бутылкой в руках, но тут же спохватился и поставил бутылку. Немного водки с веселым бульканьем все же вылилось на стол, и та струйкой устремилась к краю стола.

Незнакомец прошел через комнату и сел в свободное кресло.

— Опять вы, — обреченно застонал Евгений. — Ну сколько можно! Что вам от меня надо?

— Для начала вам было бы совершенно нелишним немного успокоиться, — наставительно сказал гость. — Чтобы загладить свою вину перед вами, могу предложить отличный армянский коньяк. Это вам будет сейчас кстати.

Гость повел рукой, и на столе появилась бутылка без наклеек, заполненная чем-то темным по самое горлышко. Пробка была наполовину вытащена. Видимо, для удобства.

Евгений, не веря своим глазам, протянул руку к бутылке и осторожно ткнул ее пальцем. Бутылка оказалась самой что ни на есть настоящей.

Несколько осмелев, Евгений взял бутылку в руки, раскачал пробку и вытащил ее. Принюхался. По комнате разлился запах армянского марочного коньяка.

— Пейте, не бойтесь, — предложил гость. — Да, чуть не забыл.

На столе прямо из воздуха возникли симпатичные блюдца: на одном аккуратным кружком были выложены тонко нарезанные дольки лимона, на другом — стопками квадратики черного шоколада.

— Откуда все это? — спросил Евгений. Пресыщенный событиями этого вечера и невероятностью всего происходящего, он вдруг впал в полнейшую апатию. — И все-таки вы — фокусник.

Гость не ответил.

Евгений внимательно оглядел бутылку, которую все еще держал в руках.

— А почему наклейки нет? — придирчиво спросил он.

— Пожалуйста.

На бутылке протаяла наклейка с надписью: «Кефир. Жирность 2,5 %».

— Как кефир?.. — растерялся Евгений, вновь принюхиваясь к содержимому бутылки. — Почему?

— В той бутылке тоже не водка, и вы это знаете по собственным ощущениям, но продолжаете верить наклейке. Как вы привыкли больше доверять ярлыкам, нежели своим чувствам! — «Вы» странный незнакомец произнес с какой-то непонятной интонацией. — Лучше попробуйте.

Евгений поднял опрокинутую рюмку, налил в нее немного коньяка, и, зажмурившись, влил его в рот.

— Действительно кефир! Тьфу, то есть коньяк! — подтвердил Евгений, закусывая долькой лимона. — Причем отличный.

Лет пять назад друг из Москвы в честь своего дня рождения угостил его шикарным коньяком. Это было давно, но Евгений еще помнил вкус настоящего коньяка.

— Я рад, что вам понравилось.

— Извините, — спохватился Евгений, приподнимаясь, — я забыл вам предложить. Вы выпьете тоже?

— Благодарю, но это невозможно, — вежливо отказался незнакомец.

Евгения несколько удивил не совсем стандартный ответ. Вместо привычного «мне нельзя» или «не пью» гость почему-то употребил совершенно не подходящую к случаю формулировку «это невозможно», но Евгений решил, что у незнакомца такой пафосный жаргон.

— Понимаю. Печень? Язва? — сказал он, опускаясь в кресло.

— Ни то ни другое. Просто это действительно невозможно, поскольку я не человек, и даже не живое существо.

— Да-да, вы уже говорили… как же это… — сказал Евгений, решив поддержать не совсем понятную ему игру, и почесал макушку. — Ах да, высокотехнологичная суперпозиция полей.

— Вы совершенно правы, Евгений Максимович.

— Можно просто Евгений. Или Женя.

— Как вам будет угодно, Евгений.

— И что же означает эта ваша ВСП? Я немного сократил, если вы не против.

— Нисколько. ВСП — это, по сути, сложная самоорганизующаяся структура различных полей, приспособленная для выполнения конкретных задач. В данный момент я выполняю функции связи и обеспечения.

— Связи с чем и обеспечением чего?

— Связи с одним из центров флагман-интеллекта. Обеспечиваю потребности реципиента.

— Флагман-интеллект — это…?

— Мне трудно будет объяснить.

— Я программист.

— Мне это известно, Евгений, но с этими технологиями вы незнакомы.

— Хорошо, оставим это. Что за потребности и что за реципиент?

— Реципиент в данном случае вы. Потребности? Ну, к примеру, вот этот коньяк.

— И все-таки — джинн? — рассмеялся Евгений, наливая себе еще стопку. — Вы точно не будете?

— Как вы себе это представляете? У меня нет органов в вашем понимании.

— Откуда мне это знать. Я не могу видеть насквозь, — сказал Евгений, поднося рюмку к губам и опрокидывая ее в рот.

— Вы все еще не верите мне, — удрученно покачал головой гость и вдруг стал полупрозрачным и бесцветным.

Евгений от неожиданности поперхнулся коньяком и зашелся в кашле, краснея и пуча глаза.

То, что предстало взору Евгения, было сродни порождению ночного кошмара.

В кресле напротив находилось нечто с очертаниями человека, но аморфное, текучее, с постоянно меняющейся плотностью, отчего ручка кресла, часть дивана и стена за ним казались живыми, неприятно подергивающимися и то распадающимися на отдельные элементы, то вновь соединяющимися в знакомые образы.

На месте глаз были какие-то мутные уплотнения с путанными прожилками. Такие же уплотнения различных размеров и неопределенной формы были раскиданы в беспорядке почти по всему «телу» и соединялись между собой чем-то вроде искрящихся каналов, постоянно пульсирующих и лениво изгибающихся, словно сытые змеи.

Незнакомец внезапно вернул себе человеческий вид.

— Черт, не делайте так больше, — сказал Евгений, откидываясь на спинку кресла и вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Хорошо, но теперь-то вы мне верите?

— Что это было? — вместо ответа спросил тот.

— Попытка визуализировать систему полей.

— Значит, вы действительно не человек?

— Увы, — развел руками гость.

— Но кто же вы? Неужели, пришелец? — догадался Евгений, хлопнув себя по лбу.

— В каком-то смысле, да. Систему, породившую меня, разработали на другой планете.

— Но почему вы сразу не сказали?

— Я полагал, вы уже догадались.

— Черт, мысли путаются. Подождите, я успокоюсь немного.

— Я не тороплюсь, — сказал гость.

Евгений взлохматил пальцами волосы и хлопнул себя по голым ляжкам. И тут осознал, что все это время сидел в одних трусах.

— Извините, я сейчас что-нибудь надену, — спохватился он, ощущая нарастающее неудобство.

— Можете не волноваться по этому поводу, Евгений. Я нечувствителен к вашим этическим принципам, и вы можете оставаться в любом удобном для вас виде. Я создан другой расой с иными понятиями этики и морали. К тому же вы так сидите уже с полчаса, и мне кажется совершенно бессмысленным что-либо менять теперь.

— Логично, — проворчал Евгений. — Вы не против, если я?.. — он показал на коньяк.

— Сколько угодно, — абсолютно по-человечески пожал плечами гость.

Евгений налил полную рюмку дрожащей рукой и залпом осушил ее, закусив шоколадкой.

— Скажите, почему я? — хмуря брови и уныло перекатывая во рту шоколад, спросил Евгений.

— Интересный вопрос. Можно даже сказать, философский. Скорее всего, потому, что вы в этом нуждаетесь.

— Нуждаюсь? В вас?

— В нашей помощи. Согласитесь, я сегодня помог вам.

— С машиной, что ли?

— И с машиной тоже, — туманно ответил гость.

Евгений наморщил лоб и пристально посмотрел мужчине в глаза, но, припомнив белесые уплотнения, тут же отвел взгляд. Лучше бы этот ВСП ничего не «визуализировал», как он выразился.

— Но все-таки, почему я?

— Не могу сказать.

— Это тайна?

— Люди почему-то склонны слышать не то что говорят, а то, что хотят услышать. И всегда подменяют суть сказанного, облекая ее в какие-то собственные домыслы. Мне это непонятно. Вероятно, это как-то связано с вашей культурой. Скажу по-другому: «не владею этой информацией». Модуль распределения выбрал вас, и это все, что я знаю.

— Чем же я мог так заинтересовать этот ваш модуль. Один из пяти миллиардов, — усмехнулся Евгений.

— Да у вас мания величия, Евгений! Неужели вы думаете, будто столь сложная система отправлена через треть галактики с одной целью — найти одного из пяти миллиардов и оказывать ему содействие в его жизненных неурядицах?

— Я вас об этом не просил, — обиделся Евгений и уставился в пол.

— Ну вот, опять вы неправильно интерпретировали сказанное. Я лишь хотел сказать, что система в состоянии обслуживать сразу двадцать с лишним тысяч человек.

— Не хило! — присвистнул Евгений. — И где же эта ваша система?

— На солнечной орбите между Землей и Марсом. Уже тридцать два года по вашему летоисчислению.

— Значит, вы все-таки изучаете людей, а взамен?

— Предоставляем им посильную помощь.

— В виде вытаскивания машин и доставания коньяка? Эдакое «Бюро добрых услуг»?

— Не совсем, — не уловив иронии, сказал гость. — К примеру, я могу быстро залечить ваши раны на лице.

— Очень был бы вам признателен. Зудят невыносимо!

Евгений ждал, что тот подойдет к нему, достанет какой-нибудь предмет или, на худой конец, начнет производить руками магические пассы, но гость не двигался, только смотрел на него.

И тут Евгений почувствовал на лице тепло, мягкие, ласкающие кожу прикосновения и легкие подергивания мышц, как от электрических разрядов на сеансе электрофореза, только менее чувствительные.

Вскоре все прекратилось.

Евгений ощупал лицо и, сорвавшись с кресла, кинулся в ванную комнату, к зеркалу.

От царапин остались тонкие рубчики, покраснения и отеков не было и в помине. К тому же боли и зуда он больше не ощущал.

Не веря своим глазам, он долго разглядывал себя в зеркале, потом вернулся в комнату.

— Ну вы даете! А можно, чтобы шрамов вообще не было?

— Можно, но не сразу. Иначе их быстрое исчезновение может вызвать недопонимание у окружающих.

— Да, вы правы, — согласился Евгений. — Но как вы это сделали?

— Вы не поймете.

— Почему? — но спохватился и, опередив гостя, сам ответил на свой вопрос: — Понял, понял. Не потому, что тупой, а потому что просто не пойму. А машину можете? Новую?

— Нет, — отрезал гость.

— Пусть старую, но не развалюху, — с надеждой в голосе продолжал клянчить Евгений.

— Нет, — вновь последовал тот же ответ. — Машина однозначно вызовет ненужное внимание к вашей персоне: откуда взялась, на какие деньги приобретена, почему не зарегистрирована. У вас начнутся проблемы, а мы не можем своими действиями создавать проблемы своим реципиентам.

— Ну, хоть свечи автомобильные, — расстроено сказал Евгений.

— Свечи можно. Какие?

— Эн Джи Кей, только японские, качественные, — обрадовался Евгений.

— На это потребуется некоторое время. Хотя мы против стяжательства.

— Их тяжело достать, да и стоят они о-го-го! А с деньгами сейчас… — Евгений только рукой махнул.

— Я понимаю, — посочувствовал гость. — Вот ваши свечи.

На столе появилась небольшая коробочка из плотной бумаги с импортными надписями.

— Ух ты!!! Спасибо! — поблагодарил Евгений, не веря своему счастью. — Как вы это делаете? Хотя бы в общих чертах.

— Если только в общих, — согласился гость. — В систему передается запрос, производится его анализ, уточнение, если необходимо. Затем в синтез-библиотеке отыскивается интересующий синтез-образ. Если он там отсутствует — эффекторами снимается его синтез-образ с оригинала на Земле, на что требуется время. Синтез-образ передается мне, по нему я синтезирую интересующий реципиента объект. Поверьте, никакой магии — чистая физика.

— Да уж, физика, — проворчал Евгений.

Гость, видимо, уловил его настроение.

— Не расстраивайтесь, человечество еще слишком молодо и потому мало знает.

— Я понимаю. Но вы представляете, что было бы, овладей человечество подобными знаниями: конец заводам, фабрикам, фермам! Не нужно обрабатывать поля и вкалывать с утра до вечера у станков.

— И за компьютером, — продолжил его мысль гость. — Евгений, а вы, оказывается, ленивы.

— Лень — двигатель прогресса.

— А вы знаете, что было бы, если бы человечеству на голову свалилось все, о чем вы сейчас говорили?

— Нет, а что?

— Оно бы вымерло. Отупело от безделья и пресыщения, от собственной лени, прекратило борьбу за жизнь, потеряло стимул двигаться вперед, захирело, деградировало и вымерло.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Вы не готовы к подобным технологиям. Морально и этически не готовы.

— Возможно, вы и правы, — вздохнул Евгений и налил себе еще коньяку.

Зазвонил телефон.

Евгений протянул руку и снял трубку.

— Да?

Гость исчез.

— Евгений Максимович? — влился в ухо приятный женский голос.

— Он самый, — Евгений опрокинул в рот рюмку, поморщился и потянулся за шоколадкой.

— Это Елена Топилина.

— Кто?

— Вы сегодня нашего кота с дерева снимали.

— А, это вы. Добрый вечер! — перекатывая во рту шоколадку, сказал Евгений.

— Добрый. Как ваши боевые раны?

— Прекрасно! А как ваш кот?

— Передавал вам огромное спасибо, — пошутила Елена. — И привет.

— Благодарю. Передавайте и ему тоже. Елена, а где вы мой номер взяли, если не секрет?

— Секрет. В справочной.

— Вы знаете мой адрес или как меня зовут?

— Последнее.

— Позвольте узнать, чем обязан такому повышенному вниманию к моей скромной персоне?

— Повышенным вниманием вы обязаны нашей доблестной полиции, — засмеялась Елена.

— Н-не понял, — протянул Евгений, выпрямляя спину.

— Старая карга — ваша соседка настучала на вас. Они ко мне приперлись разбираться.

— Какая соседка? Что настучала? Ничего не понимаю, — растерянно пробормотал Евгений.

— Нефедова ваша, с первого этажа. По поводу моей дочери.

— Еще не хватало! И что эта старая дура им наговорила?

— Всяких гадостей про вас и мою дочь. Ну, вы понимаете.

— Вы, кстати, тоже так решили поначалу, — напомнил ей Евгений.

— А что мне было думать? Сами посудите: темный двор, никого, вы и дочь… Вы уж извините, если что.

— Я понимаю, ничего.

— Короче, полицию я отшила, но они могут и к вам заявиться, хотя мне так не кажется. Они поняли, что карга на пустом месте дело раздула. Но я подумала все-таки не будет лишним вас предупредить.

— Спасибо, Елена.

— Не за что. Спокойной ночи.

— Подождите! Вы свой телефон не дадите? Так, на всякий случай, — Евгений щелкнул кнопкой серебристой ручки и раскрыл блокнот, лежащий возле телефона.

— Конечно. Два два… пять семь… восемь ноль… Записали?

— Да.

— Елена Топилина. Можете и адрес записать, мало ли что. Дом три квартира сорок пять.

— …сорок пять, — повторял за ней Евгений, выводя ручкой цифры в блокноте. — Запоминается легко.

— Что? — переспросила Елена.

— Я говорю, легко запоминается: три, четыре, пять.

— Да, я знаю.

Евгению вдруг пришла в голову шальная мысль.

— Елена, а вы употребляете коньяк? У меня есть бутылочка отличного коньячку.

В трубке воцарилась тишина. Слышались только шорохи на линии. Похоже, неожиданный вопрос поставил девушку в тупик.

— Так сказать, за знакомство и за здоровье братьев наших меньших, — быстро добавил Евгений.

— Вы еще и алкоголик, — шутливым тоном сказала Елена.

— Я несчастный, невезучий, битый котом человек. А пью, напротив, очень редко и мало. Просто сегодня день такой.

— Как-то неудобно. Мы почти незнакомы с вами…

— Это все условности, — отмел ее возражения Евгений. — Так как?

Евгений чувствовал, что его несет, не узнавал себя, но остановиться не мог.

— Евгений, у меня двое детей, — тихо сказала Елена.

— Они будут против?

— Я не это имела в виду. К тому же мне их еще кормить и укладывать спать.

— Не нужно лишнего напряжения. Буду у вас через полчаса. Обещаю накормить.

— Но…

— Никаких «но». Я скоро буду, — отрезал Евгений и бросил трубку. — Эй, джинн? Где вы там? — позвал он, зачем-то оглядывая потолок и постукивая пальцами по столу.

— Вы хотели меня видеть? — Гость снова материализовался. В этот раз посреди комнаты.

— Да. Вас не затруднит еще одну бутылочку, подобную этой, — указал Евгений на коньяк. — И еще, предположим, целый лимончик, пару бананов, плитку шоколада, палочку приличного «сервелата», помидорчики там, огурчики. Абрикосовый сок, скажем, литровую упаковку. Да, и если можно, грамм пятьсот салатику «Оливье».

— А вы нахал, Евгений, — гость растянул губы в усмешке.

— Простите, но вы сами говорили, что я — реципиент. К тому же это больше не мне, а детям.

— Если детям, тогда, конечно. — Гость не двинулся с места, а на столе появилось все заказанное Евгением: бутылка коньяку (запечатанная и с правильной наклейкой!), крупный лимон, бананы, огурцы и помидоры — все в полиэтиленовых упаковках, плитка шоколада «Аленка», салат в закрытой посудине и палка колбасы. И еще плотный белый пакет с ручками. — Это все? Или вы еще что-нибудь желаете?

— Нет, все отлично, — потирая руки, сказал Евгений. — Огромное спасибо!

— Не за что, — сказал гость и вновь растворился в воздухе.

Евгений быстро сложил продукты в пакет. С трудом отыскал чистые парные носки — извечная беда! — надел кремовую рубашку и черные брюки. Повертелся перед зеркалом. Заменил рубашку на серую, стального цвета, в тонкую белую полоску. Аккуратно расчесался, почистил зубы и пару раз пшикнул на шею из флакона с одеколоном «Хьюго босс».

Еще раз придирчиво оглядел себя, пригладил ладонью еще чуть влажные волосы. Затем вернулся в комнату, подхватил пакет, засунул в карман ключи и, накинув на плечи куртку, вышел за дверь.

Виктор Зеленский дал отбой связи и пошевелился в кресле.

Кресло расслабило объятия, потом подстроилось под новую позу сидящего в нем человека.

Хозяин кабинета потер усталое лицо ладонями и, чуть обернувшись влево, выглянул в окно.

Вечерело. Шел дождь. Крупные капли с шумом разбивались о стекло, скользили по нему, сливаясь с другими каплями, и, змеясь, струйками весело сбегали вниз.

В ухе пропищал зуммер внутренней связи.

— Слушаю, — ответил на вызов Зеленский.

— Виктор Степанович? Крамер беспокоит, из научного отдела.

— Слушаю, Кристоф.

— Я по поводу анализа структуры объекта на записи, переданной с минус двадцать третьего.

— Да-да, — оживился Зеленский. — Что-нибудь удалось установить?

— Карта представляет из себя носитель информации.

— Это точно?

— Абсолютно. Судя по полевому скану, носитель имеет встроенный микро-реактор. Также присутствует полевой генератор. Одна из функций — тайм-стабилизация. Другая функция неясна — странная конфигурация полей. Возможно, защита от повреждений и несанкционированного доступа к информации.

— Понятно. Что-нибудь еще?

— Также есть версия относительно интерфейса обмена данными. Обнаруженные полевые сенсоры позволяют судить о том, что карта, предположительно, может идентифицировать конкретного человека. Передача данных, возможно, на нейроментальном уровне, то есть через нервные окончания.

— Предположительно, возможно… — проворчал Зеленский. — Чем вы там занимаетесь в своем научном отделе?

— Из ничего лепим кое-что, Виктор Степанович, — едко отозвался Крамер. Было ему уже за семьдесят, и не было в нем ни капли почтения к начальству. — Будь у нас в руках сам объект, я бы его вам расписал да по полочкам разложил. А так, не обессудьте. Как у вас, у русских говорится: «чем богаты…»?

— Извините, Кристоф. Нервы сдают.

— В вашей работе, Виктор Степанович, это нормально.

Зеленский проигнорировал колкость.

— Значит, вы полагаете, носитель рассчитан на передачу информации конкретному человеку?

— Именно так.

— А что произойдет после передачи?

— Могу предположить, полное разрушение. Судя по энергонасыщенности объекта и напряженности полей, объект будет существовать примерно месяца два-три.

— Спасибо, Кристоф.

— Всегда рад помочь.

Крамер отключился.

Зеленский побарабанил пальцами по белому пластику стола и ментально вызвал члена Совета Генри Шульца. Инком тут же соединил его с Шульцем.

— Генри Шульц слушает.

— Зеленский. Господин Шульц, вы бы не могли ко мне заглянуть?

— Разумеется, буду через пару минут, — сказал тот и отключился. Видимо, был чем-то занят.

Зуммер вновь запищал.

— Слушаю.

— Сержант Щукин. «Хамелеон» доставлен, куда препроводить?

— Какой его родной уровень?

— Судя по сканеру, восемьдесят третий. Локус пока не установлен.

— Отправьте на восемьдесят третий, в пятый блок, и снимите с него все оборудование. Вызовите следователя Карпенко, пусть проведет дознание.

— Слушаюсь! — рявкнул сержант и отключился.

Дверь протаяла, и в комнату вошел Шульц.

— Добрый вечер, господин Шульц. Присаживайтесь, — указал Зеленский на выдвинувшееся из пола кресло.

Кресло приветливо распахнуло лепестки и быстро подстроилось под грузную фигуру советника, тяжело и, казалось, осторожно опустившегося в него.

— Напитки? — предложил Зеленский.

— Господин Зеленский, давайте сразу перейдем к делу. — Шульц важно сложил руки на животе и вытянул ноги. — Я, как и вы, человек достаточно занятой.

— В таком случае рад сообщить, что ваша версия об инородности открытия, предшествующего рождению нашего, так сказать, бытия, подтвердилась.

— Я в этом не сомневался, — вяло отозвался Шульц. — И в каком же виде обнаружен инородный э-э… объект?

— В виде небольшой карточки, с виду похожей на пластиковую. Подброшена на минус двадцать третьем уровне.

— Она у вас?

— Нет, она у объекта, которому предназначалась. Ему ее буквально под нос подсунули.

— Интересно, и кто же оказался этим добродетелем? Постойте, попробую догадаться… — Советник повращал глазами и поиграл большими пальцами. — Предполагаю, наши друзья — Эолльцы. Или чудики, как вы их еще называете.

— Вы правы. Но я не понимаю, зачем им это было нужно?

— Могу предположить их личную заинтересованность. Так сказать, породили свой домен. А заодно и наш.

— Не совсем понимаю.

— Все очень просто и очень сложно одновременно. Существует, видимо, некая временная петля, породившая их расу. Они ведь не принадлежат к нашему домену. И, что самое интересное, сейчас их не существует.

— Вы правы. Значит, получается, родили сами себя.

— Как-то так. Хотя и странно звучит. — Шульц выпрямился и подогнул ноги под кресло, скрестив их. — Но зачем вы меня все-таки пригласили? Ведь не для того, чтобы сообщить мне о правдивости моей догадки.

— Вы правы, советник. Я хотел бы проконсультироваться с вами по одному вопросу, понимание которого даст мне возможность выстроить дальнейшую работу моего отдела.

— Я весь внимание, господин Зеленский.

— Судя по вашей версии, некая Светлана Бельская, в девичестве Топилина занималась вопросами пространства и разработала некую теорию…

— Простите, но это не моя версия — это факт, зафиксированный в анналах истории. Бельская, окончив физ-мат МГУ, занималась фундаментальными исследованиями, относящимися к топологии пространственно-временного континуума и создала поразительно стройную теорию о множественности пространств и взаимодействию их отражений. Это было просто невозможно сделать при их уровне науки. Естественным было бы предположить, что ей кто-то в этом посодействовал. Причем основательно.

— Допустим. А что вы можете предположить относительно следующего: носитель передан лицу, не имеющему никакого отношения к этой самой Бельской.

— В каком смысле? — смешался советник.

— В самом прямом, господин Шульц. Этот человек не является даже родственником Бельской, то есть пока еще Топилиной. К тому же лет на двадцать старше ее.

— Ничего не понимаю, — развел руками советник.

— Вот и мы тоже. Но хотели бы понять.

— Они незнакомы?

— Посредственно. Живут в одном дворе, но в разных домах. Кстати, чудики, похоже, приложили немало усилий, сводя их вместе. Да и то встреча была мимолетной.

— Эолльцы ничего просто так не делают, — Щульц задумчиво потер подбородок.

— Мы тоже так решили. Вы хорошо знакомы с историей того периода. Скажите, вам нигде не встречалась фамилия Молчанов. Евгений Максимович Молчанов.

— Увы. Впервые слышу об этом человеке. Но какое это имеет значение? Главное, носитель уже на Земле.

— Большое, господин Шульц. И даже очень. Дело в том, что за ним идет охота.

— Охота? Я не совсем понимаю, — Шульц поерзал в кресле с видом, будто охота велась за ним самим.

— На восемьдесят третьем уровне сейчас ожидает допроса так называемый «хамелеон». Вы знаете, кто это?

— Мне знакомо это жаргонное понятие, применительно к вашей деятельности.

— Прекрасно. Так вот, этот «хамелеон» выслеживал владельца носителя и пытался завладеть им. В смысле, носителем.

— Ему это удалось?

— Разумеется, нет. Но я не понимаю, почему носитель передан Молчанову.

— Объяснение может быть достаточно простым и логичным. Эолльцы переключают внимание тех же «хамелеонов», подозревая об их существовании и отвлекая их от главного действующего лица. В ближайшем обозримом будущем они устроят небольшую интригу, в ходе которой носитель перекочует от этого самого Молчанова к нужному человеку. Причем, надо полагать, незаметно. Вы же сами говорили, будто Эолльцы уже устроили какую-то там встречу Бельской с Молчановым.

— Ваше предположение кажется вполне логичным. Возможно, именно так и обстоит дело… — Зеленский задумчиво потер лоб. — Ну что ж, советник, спасибо вам за помощь.

Зеленский поднялся, опираясь на стол кончиками пальцев.

— Всегда рад помочь, комиссар. — Шульц выбрался из кресла и, чуть склонив голову, покинул кабинет.

Когда кабинет зарастил дверь за его спиной, Зеленский вышел из-за стола, налил себе стакан березового фреша и побродил в раздумье по кабинету.

Внешне все вроде бы выглядело логично. И даже вполне. Чудики действительно могли предполагать постороннее вмешательство, способное помешать осуществлению их планов.

Оставался нерешенным один вопрос: откуда «хамелеон» узнал о том, что носитель находится на Земле у конкретного человека и передан ему в конкретное время.

Налицо была наводка.

У Зеленского неприятно засосало под ложечкой. Странные сбои у Витольда, задержки с анализом оперативной информации. Техник Семенович, запоздало передавший информацию Витольду об обнаружении носителя. Хотя «хамелеон» объявился чуть раньше…Но уши явно растут из группы Витольда. И нехорошие, прямо скажем, уши.

Зеленский вызвал начальника внутренней безопасности Координационного центра.

— Демин слушает.

— Вениамин, обеспечь срочную проверку группы двадцать три — один. Похоже, «крот». Вероятно, кто-то из технарей. Запроси от моего имени информацию у Карпенко — он сейчас трясет «хамелеона». Информация, я думаю, окажется тебе полезной.

— Понял, Виктор Степанович. Сделаем.

«Ох, не вовремя все это. Совсем не вовремя…» — подумал Зеленский, стоя у окна и всматриваясь в серую, мутную даль.

Евгений вернулся домой поздно, около одиннадцати ночи.

Не включая в квартире свет, быстро разделся и забрался в холодную, чуть влажную постель. Поежился, кутаясь в одеяло.

Несмотря на усталость и количество выпитого «за знакомство и здравие братьев меньших», сон долго не шел. В памяти сами собой всплывали отрывки проведенного с Еленой вечера.

Девушка оказалась довольно милой и добродушной особой. Воспоминания о ней согревали Евгению душу. Но была и ложка дегтя. Даже не ложка, а ложечка, можно сказать…

Поначалу, когда Евгений, сверкая улыбкой, только появился на пороге ее квартиры, Елена отнеслась к нему очень настороженно и была немногословной. Потом долго отказывалась принять пакет, принесенный Евгением, так что Евгению самому пришлось выложить все на кухонный стол, застеленный чистой, новенькой скатертью из отреза клеенки с листочками и божьими коровками.

В конце концов Елена сдалась, достала тарелочки, выставила на стол пару рюмок и принялась за нехитрую сервировку. Судя по ее зажатости, она ощущала себя не в своей тарелке, принимая в своем доме постороннего незнакомого мужчину.

Дети же, наоборот, с восторгом восприняли приход незнакомого дяди, да еще принесшего с собой столько вкусностей.

Алешка, лишенный мужского общения, бесцеремонно забрался на колени к Евгению и, блестя любопытными глазенками, завалил того кучей вопросов, попутно уплетая салат и колбасу.

Вопросы в большинстве своем были по-детски наивными, но Евгений старательно отвечал на них, отчего вскоре неимоверно устал и даже взмок. Чего нельзя было сказать о мальчишке — тот казался неутомимым.

Девочка, напротив, была слишком сдержанной, молчаливой и серьезной для своего возраста. Она, сама того не замечая, старалась подражать поведению матери — Евгению это сразу бросилось в глаза.

Ела Света как бы нехотя и аккуратно, маленькими порциями и кусочками, тщательно пережевывая и запивая небольшими глотками сока, хотя было хорошо заметно, как ей хочется наброситься на еду. В этой небогатой семье, как понял Евгений, нечасто бывали подобные «праздники желудка».

Небольшой достаток семьи проглядывался во всем. В неброских, выцветших и местами надорванных и вновь подклеенных обоях, в старой, хотя и добротной мебели, в простеньких беленых тюлевых занавесках на окнах. Даже в домашней одежде, хотя простой русский человек и не особо требователен к ней.

Елена была одета в короткий шелковый темно-бордовый халатик, давно потерявший свой первоначальный блеск. На Светке — белая длинная, до колен, футболка с затертым рисунком и явно с маминого плеча. Алешка был облачен в чуть коротковатую ему вылинявшую пижамку, возможно, перешедшую к нему по наследству от сестры.

Да и сами дети, худенькие, с бледными, заостренными лицами, что особенно было заметно при тусклом свете сорокаваттной лампочки, выглядывающей из нижнего среза матового белого плафона с золотистой каймой, чуть пожелтевшего от времени и свисавшего с потолка на посеревшем шнуре, заляпанном пятнами побелки, навевали грусть и сожаление.

И еще злость. Злость на разваливших великую державу и разграбившую ее, злость на общество, лишь называвшееся таковым, и которому было совершенно наплевать на частицы — даже малые — себя самого.

Здесь, в этой квартире, казалось, не жили, а старались выжить.

Но, несмотря на это, Евгению в этой шумной компании было уютно, и он чувствовал себя легко, приятно и непринужденно, совершенно позабыв на время о своих проблемах и горестях.

Елена просила наливать ей «чуть-туть, на донышке», и Евгению приходилось подстраиваться к девушке, наполняя свою рюмку максимум наполовину.

Вначале беседа шла вяло, ограничиваясь лишь стандартными фразами, дежурными шутками да бородатыми анекдотами, которые Евгений вворачивал не всегда в тему, пытаясь разбавить ими неудобные минуты молчаливых пауз.

Потом Елена ушла укладывать детей, а Евгений вышел покурить на площадку. Дымя сигаретой, он старательно делал вид, будто не замечает, как периодически затемняется глазок в двери напротив, а рядом, направо, дверь даже чуть приоткрывается и в щель высовывается любопытный соседский нос.

Ему было наплевать. Любопытных всегда и везде хватало.

Когда он вернулся на кухню, Елена уже сидела за столом, разглаживая клеенку на углу стола. Она натянуто улыбнулась.

Евгений, восприняв это как намек, решил откланяться — навязывать себя и портить вечер не хотелось.

Но Елена не отпустила. То ли из вежливости, то ли из благодарности за принесенные Евгением продукты. Хотя Евгений больше склонялся в пользу второго.

Однако, не ушел. Присев на стул, он разлил коньяк по рюмкам. По привычке налил девушке больше, чем обычно, но та, казалось, не заметила. Елена спросила его о работе — он принялся рассказывать. Сначала в сухой, несколько биографической форме, затем постепенно перешел на лица, пересыпая речь шутками.

Евгений говорил громко, а раскрасневшаяся от выпитого и духоты Елена, звонко смеялась, запрокидывая голову назад. Пришлось прикрыть дверь, чтобы не разбудить детей.

Потом Елена рассказывала смешные истории из своей больничной жизни. Медицинский юмор, окрашенный преимущественно в оттенки серого, включая и черный цвет, был своеобразен и с привкусом цинизма. Однако, Евгений насмеялся от души.

Коньяк закончился, но пить больше все равно не хотелось.

Елена поставила на газ чайник, заварила в большие бокалы крепкий кофе и выставила на стол вазочку с конфетами.

Обжигающе горячий кофе пили маленькими глоточками, хрустя дешевой карамелью со сливовой начинкой.

Елена вдруг заговорила об искусстве, а потом выбежала куда-то и притащила на кухню огромную картонную папку, набитую рисунками. Она перебирала рисунки, передавая Евгению только некоторые из них.

Евгений, не особенно разбиравшийся в живописи, все же отметил высокий профессионализм художников. Рисунки были выполнены в основном простым карандашом или углем, но попадались и яркие, цветные. На всех была изображена Елена — стоя или сидя, в различной одежде.

Девушка, смущаясь, пояснила, что подрабатывает натурщицей в институте. Евгению ничего другого не оставалось как сказать, что ничего плохого в этом не видит — мол, искусству нужны яркие образы, — хотя в душе он был несколько ошеломлен. К тому же у него не было ни одной знакомой девушки, с которой художники писали портреты.

И сейчас впервые в жизни перед Евгением сидела живая девушка, воплощенная мастерством художника в живописные образы. Елена пояснила, что работы ей дарила подруга, преподающая в этом институте, причем только лучшие из работ ее учеников.

В папке оставались еще рисунки, но Елена отказывалась их показывать Евгению. При этом она прижимала папку к груди двумя руками и краснела. Евгений сгорал от любопытства.

Уговорить девушку оказалось очень сложно. Когда Евгений уже отчаялся удовлетворить все возрастающее любопытство и решил прекратить бесполезные попытки, Елена вдруг вздохнула и, нехотя и нерешительно, передала ему папку. А сама опустила голову и еще больше покраснела.

Раскрыв папку, Евгений на мгновение замер, войдя в полнейший ступор и ошалело, расширенными глазами, долго разглядывал карандашный рисунок: совершенно нагая Елена, сидящая в позе речной нимфы у ручья, с подогнутыми вправо ногами, опираясь на левую руку, правая рука — на изящных бедрах, голова повернута влево и чуть опущена, длинные волосы ниспадают на точеную упругую грудь, узкая талия плавно переходит в прекрасный овал бедер…

Евгений догадывался, что Елена скрывает от его глаз в этой папке, но все же оказался не готов к подобному откровению.

Изображенная на рисунке девушка была отнюдь не абстрактной, каковыми он всегда представлял людей на прежде виденных им полотнах, а совершенно реальной, сидящей напротив и притом до крайности смущенной.

Однако, Евгений взял себя в руки, и с видом истинного знатока и ценителя живописи нарочито медленно перекладывал рисунки, подолгу, оценивающим взглядом, вглядываясь в образы. Все это время Елена сидела без движения, со сложенными на коленях руками и боясь даже дышать.

Периодически Евгений пытался комментировать рисунки, но получалось как-то глупо, причем немного дрожащим голосом, что лишь усиливало неловкость ситуации. Елена молчала, наблюдая за Евгением исподлобья.

Наконец Евгений аккуратно собрал рисунки, уложил их в папку и, завязав ее, передал девушке, сказав, что приятно удивлен — еще одна глупость не к месту, в которую, Елена, естественно, не поверит. Девушка лишь слабо улыбнулась в ответ.

Он посмотрел на часы, допил кофе и стал собираться.

В коридоре, обувшись и накинув куртку, он галантно поцеловал девушке руку и вышел в дверь. Спустившись на один лестничный пролет, он обернулся. Елена стояла у открытой двери, прислонившись к косяку, и грустно смотрела на него. Евгений улыбнулся, подмигнул ей и помахал рукой. Елена в ответ качнула головой, откинула со лба прядь волос и тоже помахала.

Дверь закрылась…

Правитель был не в духе. Его голос разносился громовыми раскатами под сводами готического зала, увешанного синими вертикальными полотнищами с изображением герба государства Замин — солнца, поддерживаемого львами.

— …Кто мне ответит за провал операции? Потеряно ценное оборудование, агент в лапах центра. — Сардон Мун саданул громадным кулаком по изящному витому подлокотнику кресла. — Кто готовил операцию?

— Я, Ваше Величие, — со склоненной головой поднялся бледный молодой человек слева, в первом ряду.

— Не понял! И этому сопляку доверили разрабатывать подобную операцию?! — взревел Мун, привставая с трона.

— С вашего позволения, — справа поднялся немолодой субъект, затянутый во все черное, и просительно прогнулся.

— Говори, Монк! — разрешил правитель, вновь опускаясь на трон.

— Ваше Величие, этот молодой человек был избран советом Джиун из числа лучших специалистов как проявивший самые незаурядные способности и нестандартное мышление. Его кандидатура была одобрена лично вами.

— Меня не интересует, кто и кого одобрил. Вы не хуже меня знаете, что моя подпись в данном случае чистейшая формальность, — процедил сквозь зубы Мун, отмахиваясь рукой от слов советника, будто от назойливого насекомого. — Я не специалист, не могу знать все! И поэтому вы нужны мне. Ваш горе-специалист с незаурядным мышлением провалил самую ответственную операцию — перехват носителя. Мало того, агент находится в Центре, а это означает конец всей агентурной цепочке. Почему произошел провал? — Мун обратил взор на притихшего молодого человека. — Кай Борс, отвечай!

— Его раскрыли, — осторожно начал тот. — Наблюдатели доложили, что агент был введен в заблуждение маск-фантомом, под которым скрывался один из «Альфы».

— Агент не смог распознать маск-фантом? К чему тогда все его техническое обеспечение?

— Маск-фантом был практически идеален. Вероятно, новая разработка Центра, — осторожно сказал Борс.

— В таком случае почему мы не в курсе новейших разработок Центра? — обвел грозным взглядом присутствующих правитель, выискивая Начальника Внешней разведки Олб Торма. Глаза остановились на пожилом человеке в центре зала. — Ты, Торм! Отвечай!

— Ваше Величие, по решению совета Джиун нам урезано финансирование. Траты на покупку информации пришлось сократить. Спецы из Центра не согласны работать за такие деньги — риск слишком велик и, по их мнению, не окупается. Нам панически не хватает средств ни на что! Я подавал вам докладную еще в прошлой декаде.

— Да, припоминаю, — нахмурил брови Мун. — Я разберусь с этим! Садись. — Правитель вновь обратил внимание на куратора спецопераций. — Почему ваш агент решил ждать интересующую нас личность у его дома, когда внедренный в группу наблюдения доложил о передаче носителя за полчаса до этого? Почему ваш агент не взял Молчанова на месте передачи?

— Его спугнули, Ваше Величие, — еще ниже склонился Борс, — и он принял решение выйти на Молчанова во дворе его дома.

— Спугнули? Это подготовленный профессионал или трусливый дурак?!

— Объявился «посланец» Эолльцев с очень высокой энерговооруженностью. Агент не справился бы с ним. Поэтому было принято решение немного выждать.

— Это я могу понять. — Мун немного успокоился. — Но я не понимаю, как подготовленного агента могли засечь? Причем, как я понимаю, сразу после его появления во дворе этого дома.

— Не могу знать, Ваше Величие, — вполголоса ответил Борс.

— А я скажу тебе как: этот ваш безмозглый агент слишком активно крутился вокруг Молчанова, полагаясь на прикрытие со стороны внедренного в группу наблюдения Центра, и трясся от страха вместо того, чтобы разработать план перехвата. У нас никто не полагается на себя, у нас никто ни за что не отвечает и не умеет работать в команде! У нас только бумажки пишут и тычут пальцами друг в друга! Вон! Все вон!!! — вскочил с кресла Мун, в ярости размахивая руками. — Всех перестреляю! Придушу собственными руками!

Присутствующие в зале приема повскакивали с мест и на полусогнутых ногах бросились к дверям.

— Дебилы, недоноски, идиоты! — неслось им вслед. — Великий Свет, — грохотал Мун, — и эта кучка тупых бездельников хочет править миром!

Зал опустел. Огромные двустворчатые двери закрылись, отрезав подданных от гнева разъяренного правителя.

Мун бессильно опустился в кресло, подпер подбородок кулаком и закрыл глаза. К креслу приблизился незаметно стоявший до этого справа Первый советник.

— Ваше Величие, не все еще потеряно, — тихим голосом сказал тот. — Есть надежда. Носитель все еще находится у Молчанова.

— Это единственное, что у нас есть, — глухо отозвался тот. — Остального — специалистов, оборудования, стратегов — нет. Это мясники, безмозглые рубаки, а здесь нужны тонко мыслящие натуры. Нам нужен новый мир — чистый, ухоженный, а не эта помойная яма!

Мун бросил взгляд в одно из узких распахнутых настежь окон.

За окном на километры простирался унылый пейзаж.

Серые полуразрушенные здания с черными бельмами оконных проемов торчали из безжизненной, отравленной земли страшными осколками зубов. Столбы засохших и обугленных деревьев, некогда покрытых изумрудной зеленью и цветами, навевали уныние и тоску. В воздухе клубилась желтоватая пыль. И — звенящая, плотная и почти осязаемая тишина.

— Мертвая планета… Сиун, мне нужны образованные люди.

— Образованный народ опасен, — осторожно заметил Первый советник.

— А на кой мне это тупое быдло, Сиун? Что мне с ним делать? — вскинулся Мун. — Молчишь? Мой мир разрушен, наука угроблена, народ в полном дерьме.

— Народ… — поморщился Сиун Кам. — Народу плевать на вас, на меня. И вы это прекрасно знаете. Нужно искать другой выход.

— Ты имеешь предложить что-то конкретное или опять пустой треп? — апатично спросил Мун.

— Задумка есть. Нам не хватает специалистов и технического обеспечения? Самый простой способ привлечь на нашу сторону тех, у кого все это есть.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Последние полгода мои люди проводили некоторые изыскания. Их результаты говорят о том, что во втором локусе очень много недовольных правительством и уровнем жизни. При этом среди недовольных огромное количество привилегированных и высококвалифицированных членов общества: политиков, ученых, толковых работников различных госструктур.

— Это любопытно! — Мун чуть приободрился. — Продолжай.

— Сократив расходы на бесполезные потуги наших немощных советников и консультантов, мы сможем влить эти средства в создание сопротивления во втором локусе и использовать их в наших целях.

— Каким образом ты намерен привлечь их на нашу сторону?

— Я думаю, их также не особо радует слишком разросшийся авторитет Центра, самолично присвоившего себе право безграничного контроля за доменами и повсеместно насаждающего свои правила и вводящего односторонние ограничения.

— Возможно, ты и прав. — Мун потер массивный подбородок и хлопнул ладонью по подлокотнику. — Хорошо! Займись этим делом. Составь перечень необходимого тебе для начала. Я его завизирую.

Первый советник почтительно склонился и бесшумно скользнул за портьеру за креслом правителя.

Скрипнула скрытая за портьерой дверь.

Правитель остался один.

Солнечный луч, прорвавшийся в незашторенное окно квартиры сквозь разрыв облаков, упал на лицо спящего Евгения. Евгений поморщился, потер левую половину лица ладонью и, повернувшись с правого бока на спину, приоткрыл глаза.

Часы показывали без пятнадцати минут одиннадцать.

Вставать не хотелось, но при этом ужасно хотелось пить. Голова на удивление была если и не совсем свежей, то все же легкой, несмотря на количество выпитого вчера. Во рту ощущались неприятный горьковатый привкус и сухость.

Проведя по губам кончиком сухого, шершавого, словно терка, языка, Евгений сел, опираясь на руки, спустил на прохладный пол ноги и, потянувшись, зевнул. Нехотя поднявшись с постели, он неторопливо прошел на кухню, непрестанно зевая и почесывая отлежанный бок.

В квартире было душно. Котельная топила нещадно, накручивая побольше калорий.

Евгений открыл кран, чтобы стекла теплая вода, прошел к окну и приоткрыл форточку. Из форточки повеяло влажной свежестью, по ногам потянуло холодком. Вернувшись к раковине, Евгений наполнил кружку холодной водой и в три глотка осушил ее. Вода, скользнув по пищеводу, приятным холодком разлилась по телу и тут же выступила капельками пота на груди и спине.

Евгений почувствовал себя несколько бодрее, но принять душ и почистить зубы все же не мешало бы. Набрав в чайник воды и поставив его на газовую плиту, он прошел в ванную и занялся утренним туалетом.

Стоя под чуть теплыми упругими струями душа, Евгений довольно мурлыкал незатейливую мелодию и тщательно чистил зубы, пытаясь избавиться от неприятного привкуса во рту.

— Доброе утро, Евгений, — раздался внезапно голос совсем рядом.

Евгений закатил глаза, вздохнул и выглянул из-за клеенчатой занавеси.

— Господи, это опять вы… Как вас там… ВСД, кажется? — продолжая орудовать зубной щеткой, спросил Евгений.

— ВСП, — поправил гость. Мужчина был все в том же костюме и стоял, сложив руки на груди и опираясь плечом о дверной косяк.

— Так вот, ВСП, — Евгений закончил чистить зубы, сплюнул под ноги и, набрав в рот воды, прополоскал его, — если вы заметили, — продолжал он, промывая зубную щетку, — я в душе, а вламываться в ванную, когда там купается человек, не совсем прилично. Вам так не кажется?

— Я думал, вы уже поняли, что меня ваши анатомические особенности совершенно не интересуют, и я к ним попросту равнодушен в силу того, что я не человек и даже не живой организм. Мы это уже обсуждали с вами вчера, — выдал гость, нисколько не смутившись.

— Возможно, но за мной через вас наблюдают другие.

— Прямо мания преследования какая-то. Или величия? Никто за вами не наблюдает в том смысле, который вы в это вкладываете. Вас обслуживает исключительно автоматика, компьютер, если хотите. Я всего лишь его эффектор.

— И все же если вам и наплевать на подобные мелочи, то мне не совсем удобно находиться без штанов в обществе постороннего человека, пусть даже эффектора.

— А как же ваши бани?

— Бани — это другое, — стушевался Евгений. — При чем здесь вообще бани? Мы не в бане, а в моей собственной ванной.

— Условности, одни условности, — вздохнул гость. — Странные вы существа — люди. Стыдитесь естественного, восхваляете искусственное и прикрываетесь какими-то невразумительными надуманными условностями. Хорошо, подожду вас на кухне, — и исчез.

Евгений вернулся на кухню через пару минут, на ходу просушивая волосы полотенцем, висящим на шее.

Гость сидел на стуле у окна, закинув ногу на ногу, и внимательно наблюдал за Евгением.

Чайник был выключен, а на столе Евгения ждал завтрак: исходящий ароматным паром бокал, благоухающий свежесваренным кофе, пышный омлет с помидорами и двумя поджаренными кружками колбасы в тарелке, еще пара бисквитных пирожных на блюдце.

— Благодарю, — несколько сухо сказал Евгений, усаживаясь за стол. Сухо не потому, что был чем-то недоволен, а потому, что не знал, как реагировать на подобную заботу со стороны постороннего… Постороннего кого? Или даже чего? Ведь существо, сидящее напротив, даже не являлось таковым.

— Не стоит, — расплылся в улыбке гость. — Как все прошло?

— Вы о чем? — не понял Евгений, деловито отрывая вилкой кусок омлета.

— Ваш вечер с новой знакомой.

— А почему вас это так интересует? — грубовато спросил Евгений, нахмуривая брови.

— Из чистого интереса. К тому же я заметил у вас некоторое разочарование от встречи.

— Мысли читаете? — Евгений пристально посмотрел на гостя.

— Отнюдь, — ответил тот, выдержав прямой взгляд собеседника. — Считываю общее эмоциональное состояние. Что же касательно мыслей, то могу считывать только те из них, которые облекаются в слова, пусть даже не произнесенные вслух.

— Значит, вы уже в курсе, как все прошло?

— Честно? Да. Вы размышляли об этом засыпая.

— Тогда давайте совсем честно: вы тоже там были.

— Каюсь, был, — повинился гость. — Но у меня работа такая.

— Работа… — проворчал Евгений. — Значит, все знаете. Ну а чего же тогда спрашиваете?

— Вдруг вы захотите поговорить об этом?

— Не захочу, — отрезал Евгений, опуская глаза в тарелку и деловито отпиливая вилкой кусок колбасы. — Я уже большой мальчик и как-нибудь сам разберусь.

Гость замолк.

Евгений тоже молчал и медленно, словно нехотя, двигал челюстями, пережевывая кусок колбасы.

Вспомнилась Елена, перед глазами всплыл ее образ. Евгению захотелось увидеть девушку, но он одернул себя и, положив вилку, резко отодвинул тарелку в сторону.

Есть расхотелось.

Он взял в руки бокал с обжигающим кофе и, подув в него, сделал осторожный глоток. Тут он заметил какое-то странное шевеление и едва не выронил из рук бокал.

Ноги гостя, на которые он смотрел невидящим взглядом, начали как-то странно преображаться. Брюки принялись укорачиваться и расширяться в стороны, туфли из мужских, черных и массивных, на толстой подошве превращались в элегантные женские, светлые, на невысоком каблуке с серебристыми застежками. Носки неприятно зашевелились и поползли вверх, меняя цвет на телесный и приобретая текстуру и блеск шелка, и вскоре скрылись под юбкой, которая еще недавно была элегантными брюками. При этом сами ноги гостя тоже претерпели изменения: бедра стали более широкими и округлыми, а икры утончились и приобрели плавный изгиб.

Евгений как завороженный наблюдал круглыми глазами за странными трансформациями, медленно поднимая взгляд все выше.

Ногами дело не ограничилось. После них настал черед пиджака, рубашки и того, что находилось под ними. Полы пиджака поползли вверх, сжались и остановились на уровне груди, рукава медленно укоротились и исчезли — пиджак превратился в короткую жилетку. Материал рубашки приобрел какую-то невесомую легкость, а сама рубашка заиграла складками, срослась посередине и преобразовалась в привлекательную блузку. Пуговицы исчезли, зато сверху, под жилеткой вспенилось пышное жабо. При этом торс гостя также видоизменился, принимая женственные очертания. Появилась талия, плечи стали уже, а под жилеткой явственно обрисовалась аккуратная, не слишком крупная, грудь.

Евгений, затаив дыхание, некоторое время вглядывался в новое тело гостя, угадывая в нем знакомые очертания и пытаясь вспомнить, где он их видел. Затем медленно поднял глаза еще выше и во второй раз едва не выронил бокал.

Лицо гостя осталось прежним, мужским, резко контрастирующим с остальным телом. При этом лицо оставалось все таким же спокойным и невозмутимым. Евгений, открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слов не было.

— Мне кажется, — сказал гость, оглядев себя, — что мой вид не совсем обычен. Что-то вы не додумали, Евгений.

— Я? — окончательно растерялся тот, аккуратно ставя чуть дрожащими руками бокал на стол. — Это… я сделал?

— Вы пожелали видеть здесь другого человека. Но трансформация несколько шокировала вас, и вы соизволили прервать процесс.

— Э-э… простите. Я не хотел, — пробормотал Евгений. Крупная мужская голова сильно контрастировала с женским телом, что сильно сбивало с толку и мешало думать.

— Пустяки. Для меня это не имеет ровным счетом никакого значения, — уверил его гость. — Но с вашего позволения я все-таки закончу трансформацию.

И, не дожидаясь ответа, завершил начатое. Теперь перед Евгением сидела живая Елена.

— А-а… — окончательно растерялся Евгений. С одной стороны, он отдавал себе отчет, что девушки на самом деле здесь нет, но с другой, сходство с оригиналом было настолько поразительным, что избавиться от эффекта присутствия живого человека никак не удавалось.

— Опять что-нибудь не так? — поинтересовался гость голосом и интонацией Елены.

— Н-нет… Да. Вы бы не могли вернуть себе прежний облик, если не трудно? — взмолился Евгений.

— Без проблем.

Спустя мгновение перед Евгением вновь сидел тот же мужчина, что и пару минут назад, в том же своем неизменном костюме.

— Спасибо, — выдохнув с явным облегчением, поблагодарил Евгений.

— Не за что. Я думал, вы действительно этого желали, и позволил себе осуществить ваше желание.

— Это была временная слабость.

— Вчера вы летели на крыльях, так сказать, а сегодня уже слабость. Я чувствую, что вы колеблетесь. Может, все-таки поделитесь? Вдруг помогу?

— Вы такой сильный знаток человеческих душ? — усмехнулся Евгений, вертя пальцами вилку.

— Нет, но я обладаю огромными знаниями многих людей, а также всеми достижениями народа, создавшего меня.

Евгений молча уставился в пол размышляя. Гость молча ждал.

— Ну, предположим, я разочаровался. Нет, не то… Усомнился, что ли. Не знаю… Она… Понимаете, она вроде бы хорошая, красивая, нормальная, но… Одно «но», — Евгений почесал ручкой вилки затылок, подбирая слова. — Я не знаю, как объяснить. Эти ее рисунки… Вы понимаете, о чем я?

— Кажется, понимаю, — серьезно сказал гость. Он поднялся со стула и прислонился к подоконнику, опершись на него руками. — Изображения, на которых она запечатлена в своем естественном виде. Я уже говорил, что у вас — людей странные представления о подобных вещах.

— Но…

— Подождите. Возразить вы еще успеете, — остановил гость Евгения, выставив правую руку ладонью вперед. — Мне, созданному расой, не имеющей понятия ни о чем подобном, трудно воспринять вашу точку зрения на данный вопрос. Это достаточно странно и с трудом поддается анализу.

Гость, заложив руки за спину, прошелся по кухне туда-обратно, остановился напротив стола и сверху вниз посмотрел на Евгения.

— В подавляющем большинстве в вашем обществе выявлена крайняя нетерпимость к первозданному виду человека, нетерпимость как к чему-то противоестественному и крайне непристойному. Мне в этом видится какое-то, простите, извращенное восприятие мира человека, эдакая ненависть к самому себе, что ли, самоунижение. Искусственные покровы тела у вас трансформировались из необходимости в безысходность.

— Но есть же какие-то культурные и нравственные нормы!

— В чем вы в данном случае усмотрели нарушение норм? Насколько мне известно, работа натурщика — это часть учебного процесса, никоим образом не нарушающая ваших законов. Это, кстати, касается, не только искусства, но и медицины.

— Это так, но все же… — смешался Евгений.

— Разве вы никогда не видели полотен великих художников, написанных с обнаженной натуры?

— Видел, но… это другие люди.

— Другие, в смысле, незнакомые вам? Выходит, другим можно позировать художникам?

— До других мне нет никакого дела, — буркнул Евгений.

— Но вы раньше не задумывались, что это плохо.

— Не задумывался.

— А теперь вас лично коснулось это, и вы изображаете бурную ревность и принципиальность. Вы собственник, Евгений, а Елена не вещь — она человек. К тому же вы готовы обвинить женщину в том, что ее рисуют якобы в неподобающем виде, хотя, по сути, призвание искусства и состоит в воспевании красоты природы, частью которой является и человек, хотя вы всеми силами и пытаетесь выделиться из нее, возвыситься над ней. Вы усматриваете в естественном виде человека грязь, пошлость, вызов; художник же видит в нем красоту и совершенство. Пусть иногда и несовершенство, но все равно красоту — собственную и неповторимую, отражение мира, в котором вы живете.

— То есть, вы хотите сказать, что Елена, позируя в подобном виде, не делает ничего предосудительного?

— Я действительно хочу сказать именно это. — Гость вновь прошелся по кухне, вернулся к окну и уселся на стул. — К тому же, именно вы спровоцировали собственный душевный конфликт.

— Я? — поразился Евгений. — Каким же образом?

— Именно вы настаивали на том, чтобы девушка показала эти изображения. Настаивали долго и методично, а она отказывалась. Припомните?

Евгений нахмурился и поиграл пальцами.

— Только не говорите, что вы не догадывались об изображенном на этих рисунках. Вы были почти на сто процентов уверены в правильности своей догадки и тем не менее изъявляли жгучее желание просмотреть их.

— Предположим, — нехотя подтвердил Евгений, придирчиво рассматривая ногти на пальцах правой руки.

— Девушка доверилась вам, а с точки зрения человека — это действительно большое доверие. К тому же вы сами видели, на изображениях не было ни пошлости, ни разврата — искусство в чистом виде. Однако, я подозреваю, вы нарисовали себе в голове иные картины: толпа народа, разоблаченная Елена… в общем, сплошной содом. Хотя вы сами прекрасно понимаете несостоятельность подобных измышлений.

— Возможно, — Евгений оторвался от своих рук и посмотрел в глаза гостю. — Но к чему все это? Зачем она этим занимается?

— Вероятно, у нее есть на то причины. Вы не пробовали ее сами спросить? — поинтересовался гость, чуть склонив голову набок.

— А вы не знаете?

— Знаю. Но, может быть, вы у нее спросите?

— Мне не хотелось бы обсуждать с ней подобные темы.

— Понимаю, — покивал гость. — Опять условности, табу. Как они порой мешают вам — людям найти общий язык.

— И все же?

— Ну, если настаиваете… Она всего лишь пытается прокормить семью.

— Неужели нельзя найти более приличную работу?

— А вы пробовали, будучи женщиной-одиночкой и имея на руках двух маленьких детей, найти работу?

— Н-нет, — растерялся Евгений.

— Попробуйте на досуге, — то ли пошутил, то ли серьезно заявил гость.

— При случае — обязательно, — в тон ему ответил Евгений. — А где ее муж, сбежал?

— Умер.

Евгений чуть побледнел.

— Как — умер?

— Разбился на машине. Год назад. Ее родители умерли чуть раньше. Его родителям ни она, ни внуки не нужны. Порядочно, не правда ли? Так сказать, пресловутая нравственность в действии.

— Я не знал, — тихо сказал Евгений.

— Елене предлагали действительно неприличную работу, к примеру, танцовщицей для пьяной публики или массажисткой с определенным уклоном. Она отказывалась, хотя могла бы неплохо зарабатывать. Кстати, хотите посмотреть, как разбился ее муж?

— Как… посмотреть? — Евгений непонимающе уставился на гостя.

— С эффектом полного присутствия. Смотрите, — тот не двинулся с места, но комната вдруг исчезла, а Евгений оказался сидящим на правом сиденье машины, несшейся по ночной трассе на скорости сто километров в час.

Трассу он узнал. Дорога вела к его городу, до которого оставалось с полчаса езды.

Евгений некоторое время пребывал в полном ступоре. Немного придя в себя, он медленно протянул руку и ощупал облицовку машины перед собой. Все выглядело достаточно реально, даже на ощупь. Затем повернул голову влево.

Рядом с ним за рулем сидел симпатичный, чуть полноватый молодой человек с ежиком коротко стриженых волос. Вид у него был довольный, даже счастливый, хотя человек за рулем казался несколько сонным.

— Не бойтесь, он нас не видит. Это невозможно принципиально, — донесся до Евгения голос с заднего сиденья. — Его зовут Андрей.

Евгений обернулся. Слева на заднем сиденье удобно развалился гость.

— Работает он в другом городе, и приезжает исключительно на выходные. Посмотрите сюда, — показал он вправо от себя. — Цветы, подарки жене и дочери. Сегодня восьмое марта, и он рано утром сорвался домой, чтобы преподнести утренний сюрприз своим женщинам. Посмотрите на его счастливое лицо — он любит свою семью и торопится к ним.

— А теперь смотрите вперед, — подсказал гость.

Евгений послушно уставился на дорогу, периодически щурясь от света фар встречных машин.

Внезапно из-за поворота, скрытого деревьями и кустарниками, растущими вдоль трассы, выскочила машина, несущаяся на огромной скорости. Она вильнула, ее начало заносить. Андрей попытался затормозить, уперся руками в руль, но встречная машина, разворачиваясь боком, неумолимо приближалась, перекрывая дорогу. Отворачивать было уже поздно, да и некуда.

Евгений вскрикнул, сжимаясь и закрывая лицо руками. Удар, грохот, тьма…

Несколько секунд Евгений сидел неподвижно с плотно сжатыми веками, потом осторожно разлепил их и опустил руки. Он все также сидел в своей кухне, у стола, а гость — у окна.

— Зачем… вы?.. — хрипло спросил Евгений, медленно распрямляясь и откидываясь на спинку стула.

— Мне хотелось, чтобы вы это увидели и почувствовали.

— Благодарю, — глубоко вздохнув, произнес Евгений, вытирая ладонью выступившую на лбу испарину. — Я почувствовал. В пору штаны менять.

— К счастью, это не самое страшное в жизни, — серьезно заметил гость.

— Согласен. И все же, зачем?

— В машине, устроившей аварию, сидел богатый уважаемый человек, владелец крупной фирмы. У него дома есть жена и сын. В этот день он был пьян и развозил двух женщин — жриц древнейшей профессии — с устроенной им посиделки по домам. Он выжил, отделался лишь несколькими царапинами. Суда избежал, дав крупную взятку. Лишь оплатил похороны Андрея и принес извинения его семье за загубленную жизнь так, будто случайно отдавил человеку ногу в переполненном автобусе. Этого человека до сих пор считают порядочным и высоконравственным, и он, как прежде, всеми уважаем. Это к вопросу о культуре, моральных нормах и нравственных ценностях, о которых вы не так давно упоминали. Но в вашем мире и помимо подобного еще много всего, на что вы закрываете глаза, — поистине страшного, гнусного и отвратительного в своей противоестественности. Однако, вы не осуждаете этого, как недавно пытались осудить Елену, попустительствуете творящемуся безобразию, стараясь остаться в стороне.

Евгений не нашелся что на это ответить.

— Подумайте над этим, а я исчезаю. К вам пришли, — гость растворился в воздухе.

В дверь позвонили, потом еще раз и еще — один длинный и два коротких звонка. Евгений тяжело поднялся со стула и заковылял к входной двери. После недавно пережитого шока ноги до сих пор казались ватными.

Щелкнув замком, Евгений приоткрыл дверь и спрятался за ней, запоздало сообразив, что стоит в одних трусах. За дверью, переминаясь с ноги на ногу, стояла Света в том же клетчатом пальто и сапожках, которые были на ней вчера вечером. Руки девочка держала за спиной.

— Здравствуйте, — сказала она, неуверенно улыбнувшись.

— Привет, — поздоровался с ней Евгений. — Заходи, чего стоишь, — он пошире приоткрыл дверь, вжавшись в стену. Прихожая была довольно узкая, и разойтись в ней двоим можно было с трудом.

— Меня мама послала, — девочка нерешительно топталась перед дверью.

— Заходи, заходи, — поторопил ее Евгений. — С лестницы холод идет.

— Ладно, — согласилась Света, переступив порог квартиры. — Только я на минутку, — уточнила она.

— Раздевайся, проходи на кухню, вон туда, — Евгений показал направление пальцем. — А я сейчас.

Он затворил дверь и, проскользнув мимо девочки, скрылся в комнате. Отыскав длинные шорты, он натянул их и вернулся в коридор, где около вешалки подпрыгивала Света в безуспешных попытках повесить свое пальтишко на крючок.

— Давай повешу, — Евгений забрал у девочки пальто и, повесив его на свободный крючок, обернулся. — Проходи.

— Вот. — Света протянула ему что-то небольшое, квадратное и черное. В полумраке прихожей Евгений не смог разглядеть, что ему пыталась настойчиво всучить девочка.

— Что это такое? — протягивая руку, спросил Евгений.

— Ваш кошелек.

— Кошелек? — удивился Евгений, беря протянутый ему девочкой предмет и включая свет. Это действительно было его портмоне.

— Он, наверное, выпал вчера из вашей куртки, когда она упала. Ну, помните, когда вы курить ходили, еще грохот такой был? Он за полку с обувью завалился, а мама сегодня убиралась и нашла.

Евгений повертел в руках портмоне, хотел было открыть и заглянуть внутрь, но решил, что это будет выглядеть не совсем корректно — как будто проверяет, не украли ли чего-нибудь. Поэтому он просто убрал его во внутренний карман своей куртки, висящей на вешалке. Да и не могли они ничего украсть.

— Спасибо огромное. И маме тоже передай. Проходи же наконец.

— Да нет, я… — засомневалась Света, но Евгений легонько подтолкнул ее в направлении кухни.

— Пирожные любишь?

— Да, но…

— Никаких «но», — Евгений категорически отверг возражения девочки. — Садись и ешь.

Света несколько неуверенно приблизилась к столу и, пригладив сзади юбку, опустилась на краешек стула, смущенно поглядывая на хозяина дома.

За время отсутствия Евгения на кухне произошли некоторые изменения. Стул, стоявший у окна, был переставлен к столу. Со стола исчезла тарелка с недоеденным завтраком, зато на блюдце вместо двух пирожных появилось целых шесть. Чуть правее расположилась вазочка, наполненная шоколадными конфетами. Еще были на столе сложенные пирамидкой на бумажной салфетке вафли с шоколадной начинкой. Рядом со всем этим изобилием стоял пузатый заварочный чайник, из носика которого тянулась вверх белесая струйка пара.

«Джинн» расстарался от души. Вот только…

На столе стояли два бокала.

— Вы кого-то ждете? — спросила Света.

— Почему ты так решила? — сделав наивнее лицо, спросил Евгений, в душе погрозив этому «джинну» кулаком.

— У вас два бокала, — кивнула девочка в сторону стола, теребя подол юбки.

— Это у меня один знакомый был. Я не успел убрать. — Евгений забрал бокал, стоявший перед девочкой, поставил его в мойку и достал с полки другой. — Вот тебе чистый. Наливай чай, не стесняйся.

— Спасибо, — поблагодарила Света, привставая и протягивая руку к чайнику. — Я вам тоже налью.

— Ладно, наливай, — махнул рукой Евгений и присел на другой стул.

Девочка аккуратно и деловито разлила чай по бокалам, опустилась на стул и придвинула свой бокал к себе поближе. Взять с блюдца пирожное она никак не решалась.

— Бери, бери, — заметил ее нерешительность Евгений и пошутил: — Их есть надо, а не гипнотизировать. Это тебе не галушки Пацюка, которые сами в рот запрыгивают. Гоголя читала?

Девочка улыбнулась и отрицательно помотала головой.

— Ничего, еще прочтешь.

В комнате затрезвонил телефон.

— Ешь давай, не стесняйся. Я сейчас, — Евгений поднялся со стула, прошел в комнату и, упав в кресло, снял трубку.

— Алло?

— Евгений? Здравствуйте, это Лена, — послышался из трубки звонкий женский голос.

— А, Елена! Добрый день! — бодро отозвался Евгений. — Спасибо за портмоне.

— Не за что. Значит, Светка уже была у вас. Она ушла?

— Нет, еще у меня. Я ее за стол усадил, пусть пирожные поест.

— Понятно… А я думаю, может, куда намылилась — все нету и нету. Скажите ей, пусть долго не засиживается. Она дама прилипчивая, а у вас свои дела.

— Да нет, все нормально. Она мне нисколько не мешает, — Евгений покосился на открытую дверь. — Вы сегодня не работаете?

— Нет, у меня выходной. А что?

— Не хотите прогуляться? С детьми, разумеется. В парк съездим, на каруселях покатаются.

В трубке тихо шуршало, еще слышалось мерное дыхание девушки.

— Алло, Елена. Вы слышите? — не дождавшись ответа, спросил Евгений.

— Да, но это… как-то не совсем… Я не знаю.

— Я не понял — это «да» или «нет»?

— Евгений, зачем вам это? — тихо спросила Елена.

— Не знаю. А почему что-то обязательно должно быть зачем-то? Прекрасный выходной день, хорошая погода, а вы спрашиваете: зачем?

Елена тихо засмеялась.

— А вы не будете потом жалеть?

— Я жалею лишь о том, что не сделал этого раньше, — Евгений чувствовал, что вновь зарывается, но опять не мог остановиться.

— Вы самоуверенны, недальновидны и необдуманно огнеопасны, галантный сэр, — в тон ему ответила Елена. — Может, лучше еще раз подумаете, как в известной пословице.

— Вы не хотите? — уточнил Евгений.

— Я за вас переживаю. Вы меня плохо знаете.

— Вы ошибаетесь.

— Я же говорю: вы самоуверенны.

— Я оптимист, Елена. Это другое.

— А вот это еще хуже, — серьезно заявила Елена.

Евгений выжидающе молчал, выразительно сопя в трубку.

— Ну, хорошо, — сдалась наконец девушка, — где и во сколько?

— Скажем… — Евгений бросил взгляд на часы. — В двенадцать, у моего подъезда.

— Хорошо. Только Светку пораньше отправьте, ей переодеться надо будет.

— Будет сделано!

Евгений дождался коротких гудков и положил трубку.

— Это мама звонила? — Светка стояла в дверях комнаты, вытирая салфеткой рот, перемазанный кремом.

— Да.

Евгений поднялся из кресла и выглянул в окно.

Облака почти рассеялись. Ярко, не по-осеннему, светило солнце. В большой луже посреди двора купались воробьи. За ними из-за ближайшего дерева пристально, хищно выгнув спину, наблюдал серый облезлый кот.

— Она меня искала? — девочка вошла в комнату и неслышно приблизилась к столу.

— Да, я сказал, что ты у меня. Ты уже поела?

— Ага, спасибо. А можно карточку посмотреть?

— Какую карточку? — Евгений обернулся через плечо.

Света с нескрываемым интересом разглядывала пластиковую карту, вчера подобранную Евгением на улице. Игра солнечного света на ее поверхности, покрытой голографической пленкой, завораживала девочку.

— А, эту? Нравится?

— Ага!

— Я ее на улице нашел. Можешь взять себе.

— Честно? — глаза девочки загорелись.

— Честно, — устало вздохнул Евгений. — Почему тебя приходится так долго уговаривать? Дают — бери.

— Знаю, — насупилась пигалица, смешно сведя брови на переносице, — и продолжение тоже.

— Ну, я думаю, до продолжения дело не дойдет, — пошутил Евгений. — По крайней мере, не в этот раз.

Девочка протянула к карточке руку, осторожно взяла ее за края и, положив на ладонь, подставила под луч солнца, падающий из окна. По комнате разлилась волна бликов.

— Как красиво! — восторженно воскликнула Света, округляя глаза, но тут она покачнулась, прикрывая веки, и сделала шаг назад. Голова девочки откинулась назад, и она начала заваливаться влево.

Евгений рванулся к ней и успел подхватить у самого пола. Он аккуратно поднял на руки легкое тельце и перенес на еще не застеленный с утра диван. Затем быстро сбегал в ванную и вернулся с влажным полотенцем, на бегу сворачивая его, но Света уже пришла в себя.

— Что случилось? — испуганно спросила она, когда Евгений опустился на край дивана около нее.

— Ты в обморок упала. Как ты?

— Нормально, — Света приподнялась на локтях и села, подогнув под себя ноги.

— Фу-у, ты меня так больше не пугай! — погрозил ей Евгений мокрым полотенцем. — Тебе точно нормально?

— Да. Просто у меня голова закружилась. А перед этим как будто током ударило по руке, — она показала Евгению руку с зажатой в ней карточкой.

— У тебя такое было уже?

— Нет. Ой, только маме ничего не говорите, а то она переживать будет.

— Но я должен сказать! А вдруг это серьезно?

— Да мне правда уже нормально. Честно-честно! — взмолилась девочка.

— Ну, ладно, не скажу, — успокоил ее Евгений. — Хотя это неправильно! Давай беги домой, а мне еще машину посмотреть надо.

— А можно мне с вами?

— Нет. Мама сказала, чтобы ты домой шла.

Света надула губы, сползла с дивана и, опустив плечи, поплелась в прихожую.

Евгений быстро переоделся, захватил со стола ключи от машины и коробку с новыми свечами и вышел в прихожую. Девочка уже оделась. Она стояла, скрестив ноги и опираясь плечом на стену, и все еще дулась. На Евгения она не смотрела.

— Я не думал, что ты такая вредина, — сказал он ей, накидывая куртку и распихивая по карманам вещи.

— Я не вредина. Просто хочу машину посмотреть.

— Еще посмотришь, а вот маму слушать надо. — Евгений прошел на кухню, достал целлофановый пакет из-под хлеба, сложил в него оставшиеся на блюдце пирожные и вернулся в прихожую.

— На вот возьми, — передал он пакет девочке. — С братишкой пошамкаете.

Евгений обулся и открыл входную дверь. Девочка шмыгнула носом и, понуро опустив голову, вышла на лестничную площадку. Евгений вышел следом и захлопнул дверь.

— Будешь вредничать — не поедешь в парк.

— В парк? — оживилась девочка.

— Да, в парк. Так что живо дуй домой! — Евгений сделал грозное лицо.

— Вот здорово! — Света подпрыгнула на месте, потом развернулась и понеслась вниз по лестнице, прыгая через ступеньку. Евгений вздохнул и пошел следом за ней.

Когда Евгений вышел во двор, отворив скрипучую подъездную дверь, Света уже была на полпути к своему дому. Ее расстегнутое пальтишко развевалось на ветру, хлопая полами, отчего создавалось впечатление, будто девочка не бежит, а низко летит над землей, размахивая разноцветными клетчатыми крыльями.

Евгений задрал голову, сощурился на солнце, затем взглянул на ручные часы и зашагал к машине. Времени, чтобы заменить свечи, было в обрез…

Мотор завелся с полоборота. Его ровный, довольный рокот ласкал слух. Пятнадцать минут были потрачены не зря.

Евгений обтер руки ветошью, собрал ключи и отнес их в багажник. Затем вернулся, закрыл капот и закурил. Двигатель медленно прогревался, рокот становился чуть тише.

Куря сигарету небольшими затяжками, Евгений наскоро обмахнул машину щеткой от налипшей листвы, откинул в сторону бычок и забрался на водительское сиденье. Около его подъезда освободилось два места, и он решил перегнать машину туда, хотя можно было бы подъехать и к подъезду Лены. Но раз уж так говорились…

Загнав машину под дерево, он выбрался из машины, оглядывая двор.

Сзади кто-то подошел.

— Евгений Максимович?

— Да? — обернулся тот на голос.

Рядом с ним стоял невысокий худощавый человек в куртке-дутыше. Руки незнакомец держал в карманах. Внезапно он выхватил из кармана хищно блеснувший в лучах солнца длинным полированным лезвием нож и резко ткнул им в Евгения.

Евгений, ошеломленный происходящим, автоматически загородился рукой и чуть отступил. Нож распорол рукав куртки, руку обожгла резкая боль. Евгений дернулся в сторону, но тут же почувствовал другой удар. Нож, с треском пробив мягкую ткань куртки, вошел в левый бок, под нижнее ребро.

Евгений задохнулся от страшной боли, сковывающей сознание, зажал рану рукой и, упершись спиной в ствол дерево, начал сползать по нему на землю. Сознание мутилось, но он успел заметить, как к нему, крича, бежит Елена, как рядом появляются какие-то люди, а в голове голос давешнего гостя что-то тихо нашептывает, успокаивая его. Боль постепенно унималась, уходила прочь. Евгений уронил голову на грудь и завалился вбок, теряя сознание.

Он уже не видел, как над ним, рыдая и в крик взывая о помощи, склонилась Елена, как, остановившись чуть поодаль от нее, за всем происходящим с ужасом в глазах наблюдали Света и ее маленький братишка. Как неизвестно откуда объявился странный мужчина в костюме, и нападавший, уронив нож, попятился от него, а затем попытался бежать, но почему-то чуть приподнялся в воздух и, держась за горло, судорожно задрыгал ногами, а потом упал на землю и захрипел. Как во дворе появились другие люди и скрутили нападавшего, а странный незнакомец, постояв над раненым и, бросив хмурый взгляд на новоприбывших, бесследно исчез.

А еще через пять минут прибыла «Скорая помощь». Раненый, несмотря на болевой шок и сильную кровопотерю удивительным образом еще был жив…

— Причиной сегодняшнего экстренного заседания совета, — начал речь Координатор Йион, когда все члены Большого совета заняли свои места и высветили глазами знак исключительного внимания к докладчику, — стали события, которые требуют нашего общего и незамедлительного разрешения.

— Первое, — продолжал координатор, обведя всех присутствующих тяжелым взглядом ярко-красного оттенка, выражающим крайнее недовольство, — во время воздействия посланник «Маг» допустил своим бездействием тяжелое увечье одного ккелтси-вашх и действием — гибель другого.

Среди советников произошло заметное шевеление. Выражаемые ими эмоции варьировались от нескрываемого удивления до праведного гнева.

— Это вопрос этический, и он должен быть разрешен в согласии с законом, причем в первоочередном порядке. Возражения?

Возражающих не нашлось — присутствующие в зале единодушно скрестили на груди нижние конечности. Все понимали серьезность и исключительность происшедшего: результатом деятельности экспедиции явилось нанесение серьезного ущерба чужой цивилизации и попрана высшая ценность — жизнь!

— Второй вопрос, который нам надлежит рассмотреть сегодня — это выявление организации, действующей на Ккелтси, параллельно с нами. Ее существование небезосновательно предполагала уважаемая Оон-се, но доказательства этой теории были добыты случайным образом тем же «Магом».

Сенсационное заявление вновь привело к оживлению советников.

— И наконец, третий пункт повестки. Результаты исследования прим-математика Аэна, в ходе ознакомления с которыми нам предстоит решить вопрос о завершении нашей миссии. Но, поскольку завершение миссии связано в первую очередь с ее исполнением в согласии с исходным планом, на который оказывает влияние обострение ситуации, предлагается рассмотреть их в следующем порядке: первый, третий, второй. Возражения имеются?

Возражений не последовало.

— В таком случае приступим к работе. Нам предстоит решить вопрос этического характера. Прошу отнестись вас к расследованию с предельной серьезностью и непредвзятостью. Прим-техник Йоасс, ознакомьте совет с информацией.

Плавным круговым движением верхних конечностей прим-техник изъявил готовность к содействию и развернул над центром овоида визуал-объем.

— Я хотел бы ознакомить присутствующих с записью обсуждаемого момента действия.

В объеме проявилась картина, записанная «зрением» посланника. Двор, машина, стоящий возле нее Молчанов и подошедший к нему незнакомый мужчина. В нижней части объема отражались ветвящиеся вероятностные графики развития событий и параметры деятельности посланника.

В момент, когда Молчанов обернулся к приблизившемуся к нему со спины незнакомцу, воспроизведение остановилось.

— Как могут видеть уважаемые советники, — повел рукой Йоасс, раздвигая когтистые пальцы, — на графиках расчетной вероятности нет никаких отклонений и даже намека на какое-либо ветвление или неблагоприятность складывающейся ситуации.

Советники внимательно следили за объяснениями прим-техника и порханием его пальцев.

— Вот здесь и здесь, — Йоасс указал места на графике оценки благоприятности событий, — должны были появиться искажения, и достаточно выраженные. Эти отклонения позволили бы заблаговременно спрогнозировать последовавшие далее события и оградить ведомый объект от нападения. Однако, как вы видите, никаких отклонений не было. Мало того, могу сказать определенно, что, согласно анализу обстановки на указанный момент, нападавшего ккелтси-вашх просто не могло существовать. По крайней мере об этом говорят цифры. Все данные и мои личные выводы в связи с чрезвычайностью ситуации были незамедлительно переданы для анализа группе прим-аналитика Оон-се. Мои выводы полностью подтверждены заключением группы: ккелтси-вашх, напавшего на ведомого, не существовало.

— Мистификация!.. Невозможно!.. Нонсенс!.. — послышалось со всех сторон, но Координатор призвал всех к порядку.

— Продолжайте доклад, прим-техник.

Тот выразил благодарность цветом глаз и продолжил:

— Отклонение от расчетной линии возникает лишь после того, как нападающий извлекает оружие, — Йоасс перемотал запись немного вперед и указал на графики. — Вот здесь и здесь. Система среагировала мгновенно, но задержка на перерасчет параметров воздействия оказалась достаточной, чтобы нападающий совершил акт насилия. Реакция посланника, — прим-техник пустил запись в замедленном режиме, указывая пальцами на параметры воздействия посланника, — возникает уже после нанесения первого удара, но его, вернее, флагман-интеллект отвлекает появление еще двоих ккелтси-вашх, параметры которых опять же не регистрируются. Происходит новый перерасчет воздействия, действия посланника корректируются, однако в этот момент ведомому уже нанесен второй удар.

Этот удар посланник успевает сдержать лишь частично в самом конце, корректируя направление лезвия оружия и полями ограничивая его влияние на внутренние ткани ведомого. В тот же момент проводится попытка отстранить нападающего от жертвы. Вот этот момент, — Йаосс показал на записи момент отталкивания нападающего и конфигурацию полей, сформированную посланником для проведения воздействия. — Как видно уважаемому совету, ничего угрожающего жизни нападающего нет. Он лишь находится в слабом энергетическом коконе, препятствующем его движению, но не жизнедеятельности. Однако, далее происходит следующее.

Прим-техник остановил запись на моменте, когда нападающий остановился и, приподнявшись над землей, схватился за горло. Рядом с записью проявилась объемная конфигурация полей посланника и нападающего.

— Нападающий активизирует собственную полевую систему в попытке избавиться от блокирующих полей посланника. Уважаемый совет может видеть вектора напряженности противодействующего поля, — прим-техник указал на цифры. Гомон в зале и выразительное мерцание глаз выдает волнение совета. — Однако, это приводит не совсем к тому эффекту, которого добивался нападающий. Посланник несколько увеличивает напряженность поля, и в этот момент происходит суперпозиция противоборствующих полей. Вот, взгляните. Здесь видно, как собственное поле нападающего начинает сдавливать его шею и грудь. Посланник мгновенно снимает свое поле, но изменения в конфигурации поля нападающего сохраняются еще некоторое время, что приводит к несовместимым с жизнью изменениям в организме нападающего. Я закончил.

Йоасс неспешно вернулся на свое место, наблюдая за реакцией совета.

— Уважаемый Йоасс, — вновь взял слово Йиол, — благодарю вас за доклад. Но вы не уточнили, откуда могло взяться полевое оборудование на Ккелтси.

— Разрешите мне ответить на данный вопрос, — выступила вперед прим-аналитик.

— Прошу вас, уважаемая Оон-се.

— Итак, могу полностью подтвердить выводы отчета уважаемого Йоасса. Детальный анализ обстановки выявил следующий факт: нападающий оставался незамеченным до момента нападения. Это может произойти лишь в одном случае — нападающий пользовался экранирующим оборудованием классом не ниже нашего. На основании чего могу с уверенностью заявить, что этот ккелтси-вашх не принадлежит периоду истории, в котором мы с вами находимся в данный момент. Подобным оборудованием цивилизация на Ккелтси еще не обладает. Это предположение объективно подтверждается после детального анализа характеристик полей оборудования нападающего. Часть полевого фона интерпретируется как аналог наших компенсирующих полей, используемых для энерго-нейтрализации временного сдвига. Их применение однозначно указывает на чужака из другого времени. А появление еще двух ккелтси-вашх с подобным оборудованием подтверждает мое предположение о существовании организации, действующей параллельно с нашей.

— Выводы точны? — спросил сек-математик Йуун.

— Абсолютно, уважаемый Йуун. Можете ознакомиться с ними, — Оон-се связалась с флагман-интеллектом и вывела в визуал-объем дерево расчетов.

Сек-математик долго и напряженно всматривался в них, после чего сложил на груди руки.

— В данном случае, уважаемая Оон-се, я полностью с вами согласен.

Большой совет зашумел. Впервые сек-математик выразил полное согласие с прим-аналитиком — ситуация из ряда вон выходящая сама по себе.

— Призываю совет к порядку, — воздел руки Координатор. — Вопрос, который мы обсуждаем, проходит в повестке под пунктом три, а мы с вами еще не разрешили и первого пункта. Прошу прим-этика Эйнно-се высказаться относительно услышанного.

— Здесь можно однозначно заключить следующее, — начала речь прим-этик спейсера, — нападение квалифицируется как преднамеренное и исполненное лицом, не принадлежащим данному времени. Это заранее спланированное убийство. Преступник понес кару. В свете расследования, проведенного прим-техником, а также дополнений уважаемой Оон-се, состав вины технического и интеллект-персонала как таковой отсутствует. Флагман-интеллект также вел себя соответственно обстановке, пытаясь минимизировать причиняемый вред. На основании вышесказанного я предлагаю считать все происшедшее досадной случайностью.

Совет единогласно проголосовал за высказанную точку зрения, но Эйнно-се внесла дополнение:

— Однако считаю необходимым поддерживать ведомый объект в допустимых рамках, так, чтобы это не вызывало подозрения о внешнем влиянии, до полного выздоровления. Какого его состояние на данный момент?

— Состояние ведомого на данный момент оценивается как средне-тяжелое, но летальный исход исключен, — ответил на ее вопрос прим-техник. — Посланник держит его на контроле. Прогнозируется полное восстановление организма.

— Прекрасно! У меня все, — Эйнно-се вернулась на свое место.

— Перейдем ко второму пункту, — с некоторым облегчением в голосе сказал Координатор Йион. — Вам слово, уважаемый Аэн.

— Благодарю, — прим-математик выдвинулся чуть вперед. — Проведенный моей группой анализ протечек силовых полей, изначально связанный мной с отклонениями в работе генераторов внешней защиты, показал ошибочность моих первичных предположений. Результат расчетов явно связывает нарастание интенсивности протечек с приближением, так сказать, к нулевой точке, то есть к моменту образования нашего домена, — в визуал-объеме выстроились стройные ряды формул и графиков. — Вы знаете, что, как гости в этом времени, мы обладаем иным энергопотенциалом, нежели окружающий нас мир. Чтобы существовать в этом мире, мы вынуждены отдавать колоссальное количество энергии в пространство, компенсируя разность энергопотенциалов. И чем ближе мы подходим к нулевой точке, тем большее количество энергии мы отдаем. Потребность в ней нарастает лавинообразно.

— Уважаемый Аэн, — прим-техник чуть присел, извиняясь, что перебивает докладчика, — мне хотелось бы заметить, что генераторы защиты работают в штатном режиме, и на данный момент нагрузка на них составляет всего сорок восемь процентов от максимальной мощности.

— Дело не в максимальной мощности, которую могут выдать силовые установки, уважаемый Йоасс, а в несовершенстве теории временного пробоя, на основе которого разрабатывалась аппаратура внешней защиты. Она не может объяснить колебания нагрузки и протечки полей. Новая, углубленная, теория, которую мне удалось разработать, позволяет это сделать. Дело в том, что при создании общей теории временного пробоя не учли такие вещи, как возможное колебание энергопотенциала окружающего нас пространства. Оно связано с множеством внешних факторов и при приближении к нулевой точке влияние этих факторов нарастает по экспоненте. Вот эти самые факторы и приводят к пульсациям, на погашение которых не были рассчитаны генераторы защиты, результатом чего и являются протечки. Уважаемый Йоасс не будет отрицать, что в данный момент наблюдаются кратковременные забросы в энергопотреблении генераторами, — Аэн пристально посмотрел на прим-техника, ожидая ответа.

— Это действительно так, — подтвердил Йоасс, — но эти скачки, пусть они и превышают номинально допустимые пределы нагрузки, все же столь кратковременны, что ими можно фактически пренебречь. Фильтры силовых установок отлично справляются с подобными паразитными колебаниями.

— Судя по протечкам не так отлично, как хотелось бы, уважаемый Йоасс. Генераторы работают с перебоями, и дальше будет только хуже. Это следует из расчетов, проведенных мной, полностью стыкующихся со статистикой колебаний энергопотребления генераторами защиты и протечек. Из расчетов также ясно следует, что наше пребывание в данном участке исторического периода должно быть значительно сокращено. В противном случае практически со стопроцентной гарантией оно закончится катастрофой, когда произойдет хотя бы кратковременный отказ генераторов внешней защиты. Катастрофой, разумеется, как для нас, так и для данной звездной системы.

— Сколько, по-вашему, мы можем еще здесь пробыть? — уточнил Координатор, покачивая головой и меняя цвет глаз на салатовый — признак волнения.

— По моим расчетам, наше безопасное пребывание в данной исторической точке должно быть ограничено одной пятидесятой локального цикла. Или двумя естественными сутками.

Зал зашумел, но Координатор привел всех к порядку.

— Уважаемый Аэн, вы уверены в правильности ваших расчетов? Ваш неблагоприятный прогноз сокращает время нашей миссии почти в двадцать раз.

— Я абсолютно уверен в правильности расчетов. Спрогнозированное развитие ситуации с энергопотреблением и протечками полей полностью стыкуются с действительной обстановкой. Проверка проводится уже вторые естественные сутки. Подтверждение этого факта вы можете запросить у флагман-интеллекта.

— Мы верим вам, уважаемый Аэн. В этом нет необходимости. Значит, двое естественных суток… — Йион задумался, глаза его потемнели и стали бездонными. — Это плохо… Впрочем, основная зачата выполнена: носитель передан реципиенту. Единственно сильное беспокойство вызывают безопасность главных ведомых и тяжелое состояние раненого. В этой связи что-то необходимо предпринять.

— Без энергоподдержки посланцы не могут функционировать, — сказал прим-техник. — Вся их деятельность на Ккелтси должна быть свернута до завершения миссии.

— Я думаю, выход из данной ситуации существует, — вышла вперед прим-аналитик. — Прошу выслушать меня.

— Мы все внимание, уважаемая Оон-се, — сказал Координатор, высвечивая глазами благожелательность. — Слушаем вас.

— Мое предложение может показаться несколько необычным, и, тем не менее… Я хотела бы сначала напомнить о факте обнаружения организации, действующей на Ккелтси параллельно с нами и заинтересованной в успешном исходе нашей миссии не меньше нас самих. Раньше это было лишь моим предположением, основанном на косвенных данных, таких, как попытки воздействия на посланников. Однако до недавнего времени установить источник этих энерговоздействий не представлялось возможным. Только экстренная ситуация с нападением на ведомого позволила убедиться в существовании организации.

— Что вы имеете в виду? — уточнил Координатор.

— Все мы видели запись нападения, в самом конце которой появляются двое ккелтси-вашх и ограничивают свободу нападавшего. Это и есть члены организации, о которой я говорю. Они также не принадлежат этому отрезку времени, как и мы и нападавший.

— Это точная информация?

— Абсолютно точная. По характеристикам полевого оборудования, используемого этими двумя особями, удалось установить метод их экранирования и обнаружить несколько мобильных групп, ведущих наблюдение за теми же объектами, что и мы.

— Если это и так, — вставил сек-этик Ссолн, — то группы ккелтси-вашх показали свою полную некомпетентность, оказавшись не в состоянии предотвратить нападения на ведомый объект.

— Мы тоже не смогли спрогнозировать и предотвратить это нападение, хотя обладаем более высокоразвитыми технологиями, уважаемый Ссолн, — мягко заметила Оон-се. — Но главное в том, что эта группа среагировала на нападении практически одновременно с нами, с небольшой задержкой, несмотря на технологическую отсталость. Поэтому, в свете необходимости сокращения времени нашей миссии, я предлагаю произвести контакт с данными группами, возможно, их руководством и оказать им информационную поддержку.

— Но это противоречит Уставу миссии! — негодующе сверкнул глазами Ссолн. — Координатор, это недопустимо!

— Успокойтесь, уважаемый Ссолн. Противоречия Устава и необходимость чего-либо должны обсуждаться, а не отвергаться априори. Уставу также противоречили применение посланника «Маг» и передача высокотехнологичной информации на Ккелтси. Не забывайте, речь идет о существовании нашей цивилизации.

— Замечание принимается, уважаемый Йион, — чуть присев, извинился сек-этик. — Я только хотел отметить, что контакт с Ккелтси-фашх может иметь негативные последствия. Их нация агрессивна и неадекватна, просчитать ее поведение до конца не всегда удается, в чем мы могли недавно убедиться.

— Вы намекаете на какую-то конкретную угрозу?

— Нет, это общее замечание.

— Никаких особых последствий для нас от прямого контакта с ккелтси-вашх я не усматриваю. Другое дело, как это может отразиться на результате нашей миссии?

— Я думаю, — уверенно сказала Оон-се, — только положительно. Данные группы не принадлежат этому временному отрезку и не противодействуют выполнению нашей миссии.

— Простите, уважаемая Оон-се, — вновь вставил свое замечание сек-этик, — но вы сами утверждали, будто они пытались воздействовать на наших посланников.

— Мы поступили бы также на их месте. Посланники вмешиваются в коррекцию реальности, и это не может не настораживать основных наблюдателей. Они должны убедиться в полезности их действий. Однако, смею заметить, сильного противодействия ни разу не наблюдалось — это единичные случаи и, скорее всего, они имели свои основания для этого. В целом миссия протекала в запланированном русле.

— Замечание снимается, — согласился Ссолн. — Продолжайте, пожалуйста.

— Я хотела отметить один факт: группы на Ккелтси, интересы которых пересеклись с нашими, находятся там не ради нашей миссии. Скорее, это второстепенная их задача. Основная же — создание условий для рождения многодоменного континуума, в чем заинтересованы и мы. Этой группе противодействуют некие силы. В этом мы имели возможность убедиться лично, чему доказательством может служить нападение на одно из главных действующих лиц. Поэтому, как мне кажется, завершение нашей миссии было бы логично совместить с информационной поддержкой и посильной помощью этим группам. У меня все.

— Благодарю вас, уважаемая Оон-се, — произнес Координатор. — Начинаем голосование сразу по двум пунктам: подготовка к завершению миссии и оказание помощи Ккелтси.

Советники один за другим скрестили на груди нижние конечности. Против выступила только прим-этик.

— У вас возражения, уважаемая Эйнно-се?

— Дополнение, по последнему пункту. Я поддерживаю помощь при условии внесения в Устав соответствующих изменений. Все должно происходить по закону.

— Я санкционирую эти изменения, — заверил ее Координатор.

— В таком случае я — за…

Елена уже два дня не находила себе места. Пережив ужас от воочию увиденного нападения на Евгения, она страшно переживала за этого человека, с которым даже толком познакомиться не успела. Надежда на подарок судьбы, второй шанс обрести дорогого человека едва не рассыпалась в прах от одного взмаха руки неизвестного.

К тому же Елена в некоторой степени считала себя виноватой в случившейся трагедии — ведь это с ее согласия Евгений оказался во дворе в тот самый момент, когда объявился убийца. Что ему было нужно от Евгения, почему он напал ни с того ни с сего? Или Евгений был замешан в какой-то нелицеприятной истории? Чушь! Елена в это не верила. Евгений не мог оказаться проходимцем — проходимцев Елена чуяла за версту. Эдакое врожденное шестое чувство. А напавший — явно типичный маньяк. Мало ли их сейчас…

Елена разрывалась между детьми, работой и посещением хирургии, куда через день из реанимации перевели Евгения. Знакомые в хирургии сочувствовали ей, хотя и не могли понять, кем ей приходится странный больной, на котором все заживает, как на собаке.

— Да нормально все, чего ты так дергаешься? — улыбалась постовая медсестра Зина. — Он скоро бегать будет. Степаныч сказал, внутренние органы не задеты, повреждения минимальны. Честно говоря, в первый раз о таком слышу! Обычно, порежут так порежут. А тут!.. Да ты зашла бы к нему хоть раз, а то только ходишь да спрашиваешь.

— Он в сознании уже? — Елена ощутила, как сердце забилось чаще.

— Конечно! Может, спит, а так — да.

— Н-нет, потом. Мне обратно, на пост, надо, — замялась она и водрузила на стойку небольшой пакет. — Вот я ему тут… Передай, пожалуйста.

— Как хочешь, — пожала плечами Зина, убирая пакет в сторону. При этом движении объемистая грудь девушки колыхнулась под распираемым ей халатом, и Елене подумалось, что пуговицы на халате вот-вот отлетят, но те упорно держались. — А то бы зашла сама.

— Нет, я потом. Позже… — попятилась Елена от стойки. — Спасибо тебе. — Девушка развернулась и побежала к выходу из отделения.

Прикрыв за собой дверь с замазанными белой краской стеклами, Елена прошла до развилки и свернула влево, в длинный коридор, вернее, крытый переход между корпусами. Ее шаги отражались гулким эхо от выкрашенных ы бледно-зеленый цвет стен и выложенного пластиковой плиткой потолка.

По правой стене перехода тянулся ряд квадратных окон, под которыми стояли большие прямоугольные деревянные кашпо, обшитые тонкими рейками. В них росли остролистые аспидистры, буйно разросшиеся и подвешенные на гвоздиках, вбитых в рамы окон, хлорофитумы хохлатые, фикусы с ярко-зелеными мясистыми листья и пушистые нефролеписы — комнатный папоротник.

Елене нравилось ходить здесь, касаясь листьев и веток растений, вдыхая их травянистый аромат и улыбаясь неизвестно чему. Конечно, когда никого больше в переходе не было — Елена почему-то стеснялась этой своей слабости.

Сейчас здесь кто-то был.

У самого поворота в ее отделение, за кашпо, прислонившись к подоконнику стоял крупный, представительного вида мужчина в костюме. Руки его были сложены на груди. При приближении Елены он выпрямился и сделал шаг в сторону девушки.

— Елена Вячеславовна? — спросил он мягким низким голосом.

— Да, — Елена остановилась, глядя на незнакомца снизу вверх. — Вы ко мне?

— Можно сказать и так. Вы от Евгения идете?

— Вы знаете Евгения? — удивилась Елена: «Хотя, почему бы ему и не знать Евгения…»

— Пришлось, — рот незнакомца растянулся в улыбке. — Не переживайте за него, с ним будет все в порядке.

— А с чего вы взяли, что я… — раздраженно спросила Елена. Нервная нагрузка давала знать о себе.

— Не кипятитесь, Елена Вячеславовна. Я же не сказал ничего плохого.

— Действительно, — спохватилась девушка. — Извините меня. Вы его знакомый? Подождите, я вас, кажется, узнала! Это вы тогда оттолкнули этого, с ножом?

— Вы преувеличиваете мой вклад в это дело.

— Такая ужасная история, — продолжала Елена, не слушая незнакомца. — Я до сих пор в себя прийти не могу, честное слово! Таких расстреливать нужно.

— В этом нет необходимости. Он мертв.

— Уже расстреляли?! — поразилась Елена, отступая на шаг назад и прикрывая ладонью рот.

— Банальный инсульт. Да вы не переживайте так, вам здоровье беречь надо — у вас дети. И Евгений скоро поправится.

— Вы врач?

— Увы, нет. Но я в курсе событий.

— Значит, вы из органов? — вскинула брови Елена.

— Можно сказать и так. Но вы не волнуйтесь. Я просто хотел поддержать вас.

— Спасибо, — тихо отозвалась Елена, чувствуя, что вот-вот разревется как последняя дура.

— Вот, возьмите, — мужчина протянул руку к окну и снял с него белый целлофановый пакет. — Это детям.

Елена могла поклясться, что еще минуту назад на подоконнике не было никакого пакета. А может, просто не заметила его.

— Ой, что вы, ничего не надо! — запротестовала девушка, отмахиваясь руками.

— Берите, берите. Это от души, — продолжал настаивать незнакомец. — Друг моего друга — мой друг.

Елена сдалась и приняла пакет, не решаясь заглянуть в него.

— Спасибо.

— Не за что. Считайте, это от Евгения.

— Хорошо, когда у человека есть такие друзья.

— Ну что вы. Да! И вот еще, чуть не забыл, — он сунул руку в правый карман и извлек из него три маленьких кулона на серебряных цепочках. Кулоны изображали знаки зодиака: рак, телец и овен. — Если не ошибаюсь, это знаки вашей семьи.

— Нет, нет! — возмутилась Елена, отступая назад и прижимая пакет к груди. — Я не могу это принять.

— Берите, они заговоренные, — незнакомец протянул к ней руку. — От лиха, от дурного глаза.

— Шутите? — улыбнулась Елена, поправив прядь, упавшую на лицо. Кулоны были красивые и притягивали ее взгляд.

— Шучу, — серьезно ответил ей незнакомец. — Ну а вдруг?..

— Ладно, — вздохнула она, принимая подарок. — Но только больше никаких подарков.

— Клянусь! — пообещал незнакомец, подняв вверх руки. — Только обязательно носите их, а то не подействуют.

— Хорошо, — улыбнулась Елена. — Постойте, а откуда вы знаете наши знаки? — спохватилась она.

— О, это вообще не проблема. До свидания, Елена Вячеславовна. — незнакомец дернул подбородком и, развернувшись, направился в конец перехода, к выходу.

— Подождите! А как вас зовут?

— Разве это важно? — обернулся незнакомец, открывая выходную дверь. — Всего доброго.

Дверь, хлопнув, закрылась. По переходу прокатилось эхо.

— Странный какой-то. — Елена еще некоторое время стояла, глядя перед собой, потом пожала плечами и заспешила на свой пост.

Вечером, сдав смену, девушка позвонила домой. Светка сообщила, что дома все в порядке и разогревает суп. Алешка играет в комнате. Елена пообещала скоро быть дома и положила трубку.

Подхватив пальто, сумку и пакет от незнакомца, в который она так и не удосужилась заглянуть, и, попрощавшись со сменщицей, выбежала в двери отделения.

Быстро пройдя по коридору, она свернула в хирургию.

Зина уже сменилась. В ночную работала Катя Лебедева, которую Елена недолюбливала за длинный язычок и пренебрежительное отношение к людям на почве собственной непревзойденности.

— Привет, — поздоровалась она с Катей.

— Привет. Ты в шестую?

— Да. Он не спит?

— Нет, вроде бы, — дернула плечами Катя и уставилась в раскрытую книгу, приглаживая пальцем тонкую, ниточкой, бровь.

«Все у тебя «вроде бы», — подумала Елена и прошла по темному, слабо освещенному коридору до двери с нарисованной краской цифрой «шесть».

Дверь была чуть приоткрыта, и через щель на серый, потертый линолеум пола коридора падала яркая полоска света. Елена осторожно заглянула в щель.

Слева стояли две кровати. На ближайшей из них к двери лежал какой-то бородатый мужчина с забинтованной ногой на растяжке. У него были бледное, осунувшееся лицо, глубоко запавшие глаза и свалявшиеся седеющие волосы. Мужчина спал, тихонько подхрапывая.

«Бомж, что ли?» — подумала Елена и сместилась немного влево. Теперь ей была видна кровать у окна с лежащим на ней Евгением.

Молодой человек лежал в трусах, одеялом были прикрыты лишь ноги до колен. Грудь его была забинтована. Голову Евгений повернул к стене, рукой прикрыв глаза от яркого света потолочных ламп. На тумбочке рядом с кроватью стоял принесенный Еленой пакет. Евгений даже не притронулся к нему.

Елена вздохнула и осторожно толкнула дверь. Та еле слышно скрипнула и распахнулась наполовину. Стараясь не шуметь и осторожно ступая, девушка приблизилась к кровати Евгения. Тот лежал, не шевелясь.

Постояв над больным некоторое время и не решаясь позвать Евгения — вдруг тот спит, — Елена решила уйти. Но Евгений, будто почувствовав присутствие постороннего, отнял от лица руку и повернул голову, прищуренно взглянув на девушку.

— Лена! — удивленно и обрадовано воскликнул он, попытавшись подняться на локтях, но, морщась, упал обратно на кровать.

— Лежи, — тихо произнесла Елена, осторожно присаживаясь на край кровати. — Еще чего выдумал! Тебе нельзя пока вставать.

— Мне ничего нельзя, — зло сказал Евгений, пытаясь дотянуться до угла одеяла и накинуть его на себя.

— Лежи, тебе говорят! — шикнула на него девушка. — Стеснительный наш. Как ты?

— Как видишь, лежу целый день, — нервно дернул головой Евгений. — Со скуки тут подохнуть можно!

— Хочешь, я тебе книжку какую-нибудь принесу? Ты что любишь читать? — до Елены внезапно дошло, что они с Евгением незаметно перешли на «ты».

— Детективы, — подумав, сказал Евгений.

— У меня зарубежные есть. Пойдут?

— Спрашиваешь! А ты здесь, в хирургии работаешь?

— Нет, я в терапии. Сменилась только что.

— Ну а чего со мной-то сидишь? У тебя дети дома заждались, наверное, — упрекнул девушку Евгений. Елена насупилась.

— Значит, не нужно было приходить?

— Нет, почему. Спасибо, конечно, — смущенно пробормотал Евгений. — Ты только не обижайся, ладно? Это я так, глупость сморозил.

— А почему ты ничего не ел? Я тут домашнего тебе принесла.

— Не хочется. Потом поем, ладно?

— Ладно.

Они помолчали.

— Ты бы правда шла домой, а то темнеет уже, — сказал Евгений, пожевав губами. — Чего тебе со мной возиться, у тебя свои дела.

— Не говори глупостей! — Елена все же поднялась с кровати и оправила платье. — Я к тебе завтра зайду, хорошо? Только поешь, не забудь.

— Хорошо.

— И не раскисай. Все отлично будет, — попыталась улыбнуться она.

— Ты так думаешь? — недоверчиво хмыкнул Евгений, состроив кислую мину.

— И все бы вам мужикам ныть. Врач сказал, у тебя все в порядке, — немного вспылила Елена. При этом ее лицо несколько побледнело, а щеки покрыл легкий румянец.

— Не кричи, — Евгений приложил палец к губам. — А то сейчас этого разбудишь, — он глазами показал на кровать впереди, — и тогда точно узнаешь, что такое нытье.

— Хорошо, — шепотом сказала Елена, покосившись на бледного старика. — Я побежала. Не раскисай. — Она быстро нагнулась, поцеловала Евгения в щеку и выскользнула в дверь, оставив молодого человека наедине с его потрясением от происшедшего.

Спеша домой в приподнятом настроении, девушка даже не заметила, как кравшегося за ней в сумерках полупустой улицы осторожного, постоянно оглядывавшегося по сторонам, типа со стилетом в руке неожиданно скрутили двое неизвестно откуда взявшихся людей в темных костюмах. Через пару секунд они вновь бесследно исчезли, прихватив с собой упирающегося, напуганного человека.

Зеленский дал отбой и снял с уха гарнитуру спецсвязи, положив ее на стол перед собой. Потом поднял глаза и бросил взгляд на гостя. Тот сидел все в той же позе: нога на ногу, колено обхвачено руками, спина прямая, будто штырь проглотил. Человек как человек, но неподвижный взгляд сразу выдавал искусственное его происхождение.

— Прошу прощения, был срочный вызов, — извинился Зеленский, складывая руки на столе.

— Ничего страшного. Я понимаю, — отозвался гость хорошо поставленным баритоном. — Взяли еще одного?

— Откуда вы знаете? — суровое лицо Зеленского начало каменеть. — Прослушиваете секретный канал?

— Информация от собственного наблюдателя, — на лице гостя не отразилось никаких эмоций. — Послушайте, уважаемый Виктор Степанович, давайте перестанем играть в игры. Я направлен к вам с конкретной миссией: содействовать вам по мере своих возможностей. Мы же не враги, а вы уже пятнадцать минут занимаетесь, простите, демагогией.

Брови Зеленского удивленно поползли вверх. Он чуть подался вперед и пристально посмотрел собеседнику в глаза.

— Я не знаю, что вы называете игрой, но вы пока не предоставили никаких доказательств своих добрых намерений. К тому же несколько лет подряд вы самовольно хозяйничаете на Земле и перекраиваете историю на свой лад, не вступая ни в какие контакты, а после заявляетесь, рассказываете мне о добрых намерениях и единстве целей. Если все так, как вы говорите, почему нельзя было выйти на нас сразу и совместно добиваться результатов?

— Я вам уже объяснял. Устав экспедиции не позволяет нам раскрывать свое инкогнито.

— А теперь позволяет?

— В связи с событиями экстренной важности в Устав внесены изменения, позволившие состояться нашей беседе. К тому же благодаря инциденту с Молчановым нам удалось выявить ваши группы и выйти на одну из них.

— Почему же вы не могли этого сделать раньше? — продолжать наседать на гостя Зеленский.

— Ранее мы их попросту не фиксировали. Вы обладаете неплохим экранирующим оборудованием. Появление же ваших сотрудников на месте нападения на Молчанова позволило нам проанализировать ваши методы маскирования. Теперь, как у вас говориться, вы видны как на ладони. Как видите, у меня от вас нет тайн.

Зеленский нахмурился.

— Я вижу, вы не верите мне, но не знаю, как доказать чистоту наших намерений.

— Вы можете сказать, где сейчас находятся все наши группы на Земле?

— Конечно, пожалуйста. — Гость не двинулся с места, а перед Зеленским на столе возник небольшой лист бумаги с координатами.

Зеленский, на лице которого не дрогнул ни один мускул, некоторое время смотрел на него, потом уверенно протянул к нему руку и поднял лист со стола.

— Игорь, проверь это, — передал он лист человеку, стоявшему рядом с ним.

Человек быстро ушел и вернулся через пару минут. Все это время Зеленский и гость изучающе смотрели друг на друга.

— Все верно, Виктор Степанович, — доложил Игорь, занимая прежнее место рядом с креслом Зеленского.

— Может еще что-нибудь? Например, по потолку походить? — язвительно поинтересовался гость. — Или огонь изо рта?

— Я думаю, обойдемся без этого, — серьезно сказал Зеленский, поиграв скулами. — Вы неплохо владеете нашим языком. Даже оборотами речи.

— При уровне наших технологий это несложно, уверяю вас.

— И даже огонь изо рта? — хмуро пошутил Зеленский.

— Даже огонь.

— А можно поинтересоваться, с кем я сейчас разговариваю на самом деле?

— Вы сейчас беседуете с флагман-интеллектом спейсера. Вернее, с его частью, отвечающей за внешние связи.

— С компьютером?

— Если хотите.

— А нельзя ли поговорить с конкретным… конкретным представителем вашей расы.

— Я могу запросить канал связи, но боюсь, от этого вам не будет никакой ощутимой пользы.

— Почему?

— Флагман-интеллект обладает огромным массивом информации, которым один конкретный индивидуум просто физически не в состоянии владеть. Поэтому в ходе беседы ему придется постоянно обращаться к тому же флагман-интеллекту за получением справочной информации. Это крайне неэффективно. К тому же флагман-интеллект облечен всеми полномочиями для ведения подобных переговоров и в совершенстве владеет вашим языком и привычными вам оборотами речи, как вы их называете. Речевые предпочтения Эолльцев и способы выражения мыслей скорее затруднят беседу, нежели будут способствовать ее успеху. Возможно, вам это представляется не совсем понятным, непривычным или противоречит неким этическим или еще каким нормам, но это так.

Зеленский постучал пальцами по столу, размышляя над сказанным.

— Хорошо, — сдался он наконец. — Я сразу хочу отметить, что изначально настороженное отношение к вам не должно восприниматься как проявление недоброжелательности или нежелание сотрудничать.

— Я понимаю. Осторожность, помноженная на осторожность. Особенно, в свете последних событий и активизации ваших врагов.

— Мы поняли друг друга, и я рад этому, — Зеленский довольно хлопнул руками по столешнице. — Так что же вы намерены предложить нам?

— Прежде чем мы продолжим наш разговор, мне тоже хотелось бы уточнить кое-что. Расставить, так сказать, точки над «i».

— Что же именно вы хотели уточнить?

— Откуда вы знаете об экспедиции Эолльцев, которых вы именуете не совсем понятным мне прозвищем «чудики»?

Зеленский с трудом подавил улыбку, а Игорь отвернулся в сторону, прикрыв губы кулаком.

— В этом нет никакого секрета. Об Эолльцах, как вы их называете, мы знаем из нашей истории.

— Вот как?

— Я родился в сто тридцать третьем году Новой эры, и, разумеется, история сохранила факт контакта с вашей цивилизацией, хотя и без конкретных подробностей этой встречи. Знаете, странно ощущать себя участником событий, которые уже произошли когда-то и давно канули в Лету.

— Согласен с вами. Это необычно.

— Я удовлетворил ваш интерес?

— Абсолютно.

— В таком случае, если вы не против, приступим к делу.

— С превеликим удовольствием.

— Итак, какого рода помощь вы могли бы предоставить нам?

— Исключительно информационную. Большего не позволяет Устав. Мы не имеем права передавать технологии или вмешиваться напрямую в деятельность людей.

— А как же информ-пакет? — хитро прищурился Зеленский.

— Вы и об этом знаете?

— Давайте перестанем считать друг друга дурачками. Это залог успешного сотрудничества.

— Согласен. — Гость переменил позу, чуть вытянув вперед одну ногу и откинувшись на спинку стула. — Информ-пакет необходим для рождения многодоменного континуума. Ваш уровень знаний даже через три сотни лет не позволил бы его создать.

— Понятно, — версия о причастности Эолльцев к образованию множества доменов полностью подтвердилась. — Но вы, разумеется, заинтересованы в этом в первую очередь.

— Разумеется. Не случись этого, расы, создавшей меня, не существовало бы. Равно как и вас, уважаемый Виктор Степанович.

— Прямо-таки кольцо истории!

— Достаточно точное выражение, — согласился гость.

— А как же со смертью Семеновича? Устав позволяет вам подобное?

— Семенович погиб не по нашей вине, вернее, частично. Это роковая случайность. Посланник…

— Простите, кто?

— Посланник, оператор влияния. Я, например.

— Понятно, продолжайте, — кивнул Зеленский, ставя на стол локоть и подпирая рукой подбородок.

— Посланник, прикрепленный к Молчанову, блокировал Семеновича полем. Оно абсолютно безопасно для здоровья вашего вида, однако, мы не предполагали, что Семенович обладает генераторами поля, тем более, не знали характеристик генерируемых им полей. Как вы понимаете, наша энерговооруженность несколько выше вашей, поэтому попытка вырваться из блокирующего поля при помощи его собственного потерпела крах. Конфигурация поля Семеновича претерпела изменения и, как результат…

— Я понял. Злого умысла с вашей стороны не было.

— Блокирующее поле было снято сразу же, как только стало ясно, что что-то пошло не так. Однако, уже было слишком поздно.

— Почему же вы изначально не смогли предупредить нападение?

— Семенович не принадлежал этому временному интервалу и не мог учитываться при долгосрочных расчетах. Грубо говоря, он не существует для этого года. Плюс, он применял слабое экранирование. Посланник среагировал, только когда Семенович выхватил нож. Произошли перерасчет параметров и реакция на отклонения в попытке их стабилизировать, ввести в требуемое русло событий. Я понятно объясняю?

— Вполне доступно, благодарю. Минимизация повреждений тканей от ножевого ранения у Молчанова и ускоренное его выздоровление — тоже ваших рук дело?

— Да, — просто ответил гость.

— Молчанов до сих пор находится под вашим наблюдением?

— Да, но вы это и сами знаете.

— Почему вы так считаете?

— Посланник находится под наблюдением одной из ваших групп. Виктор Степанович, мы же с вами, кажется, договорились.

— Простите. Вы правы, — утвердительно качнул головой Зеленский. — Хорошо. Чем вы можете помочь нам в плане информации?

— Что бы вы хотели знать?

— Нас сильно беспокоит диверсионная деятельность некоей группы. Необходимо срочно выявить ее участников, в противном случае возможны новые обострения.

— Согласен с вами. Передайте все данные по этой проблеме, включая ваши сомнения, предположения, в общем, все, что у вас есть по данному вопросу. Мы постараемся как можно быстрее проанализировать эту информацию и довести до вас результаты. Еще что-нибудь?

— Сложно так сразу сказать, — Зеленский наморщил лоб, потерев его пальцами. — Нужно подумать.

— Одно «но»: мы можем действовать только в пределах нулевой точки. Далее установлена блокировка в триста семьдесят лет.

— Блокировка? — искренне удивился Зеленский. — Что за чушь?

— Это правда. Любое воздействие с нашей стороны в этот период оканчивается неудачей.

— Впервые слышу о чем-либо подобном, — развел руками Зеленский. — Никаких блокировок не существует.

— Я так и думал, что вы тоже не в курсе.

— Что вы этим хотите сказать?

— Мне не хотелось бы оперировать домыслами. К тому же это ваши сугубо внутренние, земные, дела. Мы не вправе вмешиваться.

— Хотя пытались, судя по вашему заявлению.

— Исключительно в режиме обкатки технологии.

— Ясно. Как вам передать информацию и в каком виде?

— На любом удобном для вас носители и когда вам будет удобно. Можете, к примеру, положить его в эту коробку, — на столе, рядом с левой рукой Зеленского появилась небольшая прямоугольная пластиковая коробка с невысокими бортиками. — Также можете добавить свои пожелания, — Гость встал. — Только поторопитесь. Наша миссия завершена. Мы скоро вынуждены будем покинуть эту временную точку.

— Хорошо. Договорились, — Зеленский тоже поднялся из кресла. — Спасибо за содействие!

— Пока еще не за что, — в первый раз за всю встречу улыбнулся гость и исчез.

Зеленский некоторое время смотрел на пустой стул, возле которого только что стоял гость, потом развернулся и направился к двери, на ходу нацепляя на ухо гарнитуру и активируя ее.

— …Идиот! Вы законченный идиот, Мун, — неистовствовал Первый советник, надвигаясь на правителя Замина. Его серое лицо было перекошено гримасой презрения и ярости, в уголках губ выступила пена.

Странно было видеть, как могучий человек, на голову выше своего сухонького, небольшого роста оскорбителя, пятится шаг за шагом к дверям, прикрываясь руками и трясясь от ужаса, застывшего в его расширенных глазах.

— Вы представляете, что вы натворили? Нет! Откуда вам знать, — Сиун Кам размахивал руками перед лицом правителя и медленно наступал на него.

— Вы… вы забываетесь, Первый советник. Вы…

— Я просил вас, — не обращая внимания на невразумительный лепет Муна, продолжал Сиун Кам. — Я умолял вас подождать. Вы полный ноль, никчемный человечишка и бездарный правитель.

— Я…

— Молчите! Вы… Вы представляете, что вы натворили?

— Вы не смеете так говорить со своим государем! — не выдержав, рявкнул Мун, но это никак не подействовало на вышедшего из себя Первого советника. — Не смеете! Да! — Мун потряс толстым пальцем перед носом Кама.

— Болван!!! — отмахнулся от его руки Сиун Кам. — Кто вас просил вмешиваться? Кто, я спрашиваю?! Как могла прийти в вашу пустую башку идея убийства главных действующих лиц? Я вас спрашиваю!!!

— Но… — Мун уперся спиной в стену и распластался на ней, широко раскинув руки.

— Вы, возомнивший себя пупом вселенной, не в состоянии понять простой вещи: это невозможно! В противном случае не было бы ни вас, ни меня, ни этого проклятого Замина! Вы это понимаете? — Сиун Кан вплотную подошел к правителю и выразительно потыкал пальцем в его массивный лоб. — Вы понимаете, что здесь нужно действовать тоньше? Нет, вы не понимаете, откуда вам это понять. У вас мозгов на это не хватает. Вы завалили всю мою работу. Вы уничтожили всю агентурную цепочку. Всех! Всех!!! Ни одного человека не осталось, ни одного! Великий Свет, какой же вы идиот!

Сверкая глазами, Сиун Кам медленно протянул руку за спину и вытащил плазмер. Длинное массивное дуло оружия сверкнуло кровавым отблеском в лучах заходящего солнца.

— И вы отправитесь вслед за ними! — прошипел Первый советник, медленно поднимая оружие.

Сардон Мун взвизгнул, отшвырнул Первого советника в сторону и бросился к дверям.

Сиун Кам пушинкой отлетел к трону, ударился виском о ступеньку и выронил пистолет, но тут же вскочил, не обращая внимания на боль, и кинулся к оружию. Подобрав пистолет и чуть шатаясь, он тщательно прицелился в убегающего и нажал спуск.

Бледный луч с тихим свистом вырвался из дула оружия и в мгновение достиг правителя, в этот момент коснувшегося руками дверей. Мун оглушительно вскрикнул, выгнулся назад, ноги его подкосились, и он медленно осел на пол. В правом боку правителя зияла небольшая дыра с обугленными краями.

Сиун Кам устало опустился на ступеньки, положил руки на колени и повесил голову. Оружие выпало из его рук.

— Вот и все… — шепотом сказал он. По его щеке сбежала тоненькая струйка крови.

Сиун Кам отер ее ладонью, удивленно посмотрел на руку и вдруг расхохотался. Смех внезапно оборвался. Великий Первый советник завалился вбок, сполз со ступенек и так и остался лежать.

Солнце, бросив свой последний луч на распростертое тело бывшего Первого Советника, скрылось за горизонтом.

— Ну что же, — довольно потягиваясь и взлохмачивая шевелюру, потянулся Зеленский. Кресло, в котором он сидел, попыталось подстроиться под его новую позу, но Зеленский уже принял прежнее положение. — Пока все идет неплохо! На минус двадцать третьем наши дела, похоже, завершены. Расчеты по новой, более совершенной методике, благосклонно переданной нам Эолльцами, показывают полное восстановление намеченной базовой исторической линии.

Напротив него в другом кресле восседал советник Шульц, через соломинку потягивая энергетик.

— Я бы не был столь категоричен в выводах, — сказал Шульц, отрываясь от трубочки и причмокивая пухлыми губами.

— Возможны ветвления в минус пятом и минус ноль двенадцать. Особое опасение вызывает вторая временная точка.

— Насчет минус пятого я в курсе — две группы уже откомандированы. Там небольшое локальное возмущение. А вот насчет второго…

— У Совета имеется веское основание предположить последнюю попытку влияния со стороны пока неизвестного нам локуса если не на само существование многодоменной структуры, то на расстановку сил в ней.

— Но почему так близко к нулевой точке? Ведь не идиоты же они!

— Вот это как раз очень легко объяснимо. — Шульц повертел в толстых пальцах запотевший бокал, разглядывая на просвет его содержимое. — Действуя наверняка, они хотят внести изменения, которые мы уже не успеем выправить в нужном направлении.

— Но это явно не пятый локус, — нахмурился Зеленский, задумчиво помассировав нижнюю челюсть. — После зачистки на минус двадцать третьем и у нас диверсии как отрезало. А некоторое время назад, как докладывал экспертный отдел, локус вовсе перестал лоцироваться. Это довольно странно.

— Я тоже в курсе этого феномена и немало поломал над ним голову, — советник покачал грузной головой и шумно потянул напиток через трубочку. — Возможно, произошло схлопывание локуса: либо самопроизвольное, либо вследствие какого-либо очередного катаклизма, устроенного Муном в пятом. Он никогда не отличался большим умом, впрочем, как и все предыдущие правители пятого.

— Здесь я не могу с вами не согласиться. Однако, у меня вызывает беспокойство не схлопывание локуса, если оно действительно имело место быть, а возможная его блокировка. Вспомните мою беседу с посланником Эолльцев, — напомнил Зеленский, откидываясь назад. — Те тоже говорили о блокировке.

— Полно вам, господин Зеленский, — поморщился Шульц. Он пошевелился, устраиваясь поудобнее. Кресло на мгновение расслабилось, затем снова мягко объяло тучные формы советника. — Неужели вы верите в эти сказки? У нас самые передовые технологии на Земле во всех ее отражениях. Но мы не в состоянии блокировать локус или временные диапазоны.

— Вот это-то меня и беспокоит.

— Вы намекаете на присутствие еще одной незримой силы, подобной Эолльцам?

— Я склонен выдвинуть подобное предположение, но все же склоняюсь к ее местному происхождению, нежели к внешнему. Вспомните странных эфэсбэшников, отвадивших полицию от квартиры Молчанова. Кстати, они так и не были обнаружены и личности их до сих пор не установлены.

— Просчет «Альфы». Возможно, из-за того же Вальцмана, если я не путаю фамилию.

— Возможно, но вовсе не факт. Вальцман препятствовал работе группы в угоду интересов своих нанимателей. А здесь, скорее, проглядывается желание посодействовать нам, — заметил Зеленский.

— Тоже не факт. Хотя такую возможность тоже нельзя сбрасывать со счетов. И все же экспертный отдел не обнаружил никаких признаков внешнего влияния.

— Вероятно, не там ищем, — задумчиво пробормотал Зеленский.

— Что? — не расслышал его слов Шульц.

— Да нет, это я так — мысли вслух.

— Мысли — это хорошо. И что вы, господин Зеленский, измыслили относительно минус ноль двенадцатого?

— Ноль двенадцать — это… — Зеленский посмотрел в потолок, наморщив лоб и двигая губами.

— Сорок пять дней, — помог Шульц.

— Сорок пять… Так. Откуда ожидается воздействие — неизвестно. Какое — тоже. Смысл воздействия — тем более. Слишком много неизвестных, как вы полагаете, господин Шульц?

— Я полагаю, неизвестное — это по вашей части, как Координатора контроля. А дело Совета в моем лицо всемерно содействовать вам в разрешении возникающих затруднений.

— Исчерпывающе, — скулы Зеленского заходили желваками. — Но это больше напоминает известную позицию: мое дело — сторона.

— На что вы намекаете, господин Зеленский? — Шульц подался вперед, упираясь свободной рукой в подлокотник.

— Я намекаю на невозможность планировать операции исходя из неясных предпосылок. Я до сих пор не вижу у меня на столе данных по ноль двенадцатому, хотя Совет странным образом уже оперирует ими. А снабжать меня необходимой для планирования информацией, — если мне не изменяет память, — работа Совета.

— Разве вам не были переданы данные по ноль двенадцатому? — Шульц, казалось, был поражен до глубины души. — Они были предоставлены Совету еще вчера!

— Увы, должен разочаровать вас, господин Шульц, — развел руками Зеленский. — Я вообще только сегодня, от вас впервые услышал о каком-либо кризисе в этом временном отрезке. Кстати, экспертный отдел находится в ведении Совета. Поэтому прошу вас посодействовать, так сказать, в лице Совета в разрешении возникших затруднений, а после будем мыслить.

Шульц глуповато похлопал красноватыми веками, усеянными редкими, короткими ресницами в попытке квалифицировать сказанное Зеленским то ли как укор, то ли как оскорбление. Однако, поразмыслив и не придя ни к чему определенному, насупился и потянулся к гарнитуре спецсвязи, закрепленной на правом ухе.

— Советник Шульц. Маре к Зеленскому. Да, начальника экспертного. Срочно! — он отключил связь и посмотрел в глаза Зеленскому. — Сейчас, я уверен, все разрешится.

За окном темнело, и в кабинете постепенно сгущались сумерки. Под потолком автоматически вспыхнули осветители, двумя белыми лентами протянувшиеся по потолку от окна к двери. Мягкий желтоватый свет медленно набрал мощность, выгоняя темноту за стекло, где тьма тут же стала ощутимо плотнее.

Шульц в ожидании начальника экспертного отдела невозмутимо потягивал напиток. Зеленский отрешенно наблюдал за ним, сцепив пальцы рук на животе и поигрывая большими пальцами.

— Скажите, Советник, — вдруг спросил он, — вам никогда не казалось, что наша с вами работа напоминает некий фарс?

— Не совсем понял, что вы имеете в виду? — отозвался Шульц, вскидывая редкие брови.

— Я имею в виду, что мы пытаемся планировать события давным-давно уже имевшие место быть.

— Решили пофилософствовать на досуге, господин Зеленский?

— Накатывает иногда, знаете ли. Этакое ощущение безысходности и бесполезности собственной деятельности.

— Бесполезности? — еще больше удивился Шульц.

— Возможно, я не совсем корректно выразился. Во всей этой возне с прошлым ощущаешь себя некоей пешкой, судьба и действия которой предрешены.

— Поясните свою мысль, пожалуйста. Я все же не совсем понимаю, о чем вы хотите мне сказать.

— Я хочу сказать, что мы пытаемся делать то, что уже сделано или будет нами сделано со стопроцентной гарантией. Если мы существуем и существуем в привычном нам мире, следовательно, наши действия, которых мы еще не совершили, уже совершены нами, а мы их только планируем. Согласитесь, это отдает некоей безысходностью.

— Ну-ну, господин Зеленский, не надо так пессимистично на все смотреть. Мы далеко не пешки, а неизбежность чего-либо — это всего лишь История с большой буквы. Для нас История — то, что было раньше. Для других История — мы. И все мы — прошлые, настоящие и будущие — части единого отлаженного механизма этой самой Истории.

— Вы хотите сказать, что История простирается дальше нас с вами?

— В каком смысле?

— В прямом, господин Шульц, — Зеленский перестал вертеть пальцами и сложил руки на груди. — Мы можем перемещаться только вниз от нашей, базовой точки времени. Будущее нам недоступно, поскольку его не существует. А вы говорите о единстве прошлого настоящего и будущего. К тому же экстраполируя имеющиеся сведения, можно заключить факт о том, что мы на самом деле являемся прошлым, а не настоящим, как хотелось бы думать.

— И что же навело вас на эту мысль? — по губам Шульца тенью скользнула еле заметная усмешка.

— Именно безысходность. Если предположить наше существование в связи с удачно разрешенными нами коллизиями в минус пятом и минус ноль двенадцатом, которые мы только-только собираемся планировать, то сам собой напрашивается вывод об уже произведенных нами действиях в этих временных точках.

— И это, по-вашему, доказывает, будто мы пешки?

— Это доказывает свершенность наших действий, которые еще только должны случиться. Следовательно, История, как вы выразились, с большой буквы отнюдь не ограничивается нашей текущей точкой.

— Вы хотите сказать, что мы являемся не настоящим, а частью прошлого?

— Вы отлично поняли мою мысль, советник! — улыбнулся Зеленский, пристально глядя в глаза Шульцу.

— Но это абсурд!

— Я так не думаю. И вот почему: во-первых, Эолльцы прибыли к нам из черт-те знает какого года…

— Время в их локусе может идти быстрее или медленнее, в зависимости от удаленности и положения домена относительно основного ствола, — вставил замечание Шульц, нервно барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

— Возможно, но не со скоростью тысячелетий в год.

Зеленский сделал паузу, но Шульц промолчал.

— Во-вторых, Эолльцы говорили о блокировке определенного периода времени для корректирующего воздействия, и я им склонен верить.

— Бред! — поморщился Щульц.

— Отнюдь. Это как раз вытекает из третьей предпосылки. Нам нет дороги выше данной сиюминутной точки времени, однако мы уже являемся прошлым — это определенно следует из нашего с вами существования.

— Это все софистика. Неправильные предпосылки ведут к неправильным выводам. К тому же совершенно бездоказательным.

— Дорогой господин Шульц, я и не имел намерения что-либо доказывать или опровергать. Это не более чем размышления, так сказать, на злобу дня.

В этот момент дверь протаяла, и в нее ввалился среднего телосложения молодой человек с кудрявой шевелюрой масляного цвета и квадратным лицом.

— Вызывали? — бойко спросил тот, проходя на середину комнаты. Высокий, почти женский голос никак не вязался с его мускулистой тренированной фигурой.

— Да-да, господин Маре, — подтвердил Шульц, отрываясь от трубочки и придавая своему лицу начальственно-суровое выражение. — Вот, господин Зеленский хочет знать (да и я тоже), почему данные по минус ноль двенадцатому до сих пор не поступили ему на стол.

— Ноль двенадцатый? — Маре растерянно провел ладонью по волосам. — Но я их еще вчера передал на вашу консоль, господин Зеленский!

— Ни вчера, ни сегодня из вашего отдела мне не поступали никакие данные, — твердо сказал Зеленский, пристально глядя в глаза молодому человеку. Те, казалось, выражали неподдельное удивление.

— Ничего не понимаю, — развел руками Маре. — Я лично получил подтверждение доставки вам этих данных. Рассылка была одновременной: Совету и вам.

— Однако, Совет их получил, а я — нет. Как вы это можете объяснить?

— Честное слово, теряюсь в догадках.

— Ясно, — вздохнул Зеленский. — Немедленно продублируйте доставку и проследите за ее исполнением, — отдал он указания Маре.

Маре, соблюдая субординацию, повернул голову в сторону Шульца.

— Выполняйте, — подтвердил тот распоряжение Зеленского.

— Есть! — Маре развернулся и быстро направился к двери кабинета.

Зеленский между тем вызвал Начальника внутренней безопасности Координационного центра.

— Демин слушает, — почти мгновенно раздался голос в наушнике гарнитуры.

— Вениамин, это Зеленский.

— Слушаю, Виктор Степанович.

— Попроси спецов по связи проверить данные серверов центра. Маре…

— Кто?

— Начальник экспертов. Так вот, он клянется, будто вчера лично отправил мне рабочие данные и получил подтверждение доставки. До меня данные не дошли. Свяжись с ним, он тебе объяснит, о чем идет речь.

— Сделаем! — уверенно пообещал Демин. — Еще что-нибудь?

— Нет, пока все, — Зеленский отключился. — На консоли замигало сообщение о поступлении информации по первому уровню секретности. — Не прошло и дня, — ворчливо заметил он и развернул сообщение.

Быстро пробежав по строчкам основного сопроводительного документа, Зеленский углубился в изучение исходных данных и их анализа. Это заняло около десяти минут. Шульц терпеливо ждал, потягивая сок.

— Ну вот, некоторые вопросы разрешились к нашему обоюдному удовольствию, господин Шульц, — удовлетворенно отметил Зеленский разгибаясь.

Шульц, допив наконец содержимое стакана, отставил его в сторону, на стеклянный столик рядом с креслом. В стакане звякнули полурастаявшие кубики льда.

— И что же вы намерены теперь предпринять? — спросил он, почесав указательным пальцем переносицу и вертя в руке трубочку.

— Сейчас вызову спецов, и займемся проработкой операции. Но мне почему-то кажется необходимым дождаться результатов работы безопасников Демина.

— Господин Зеленский, вы столько значения придаете этой досадной случайности с документами. Мне это кажется не совсем понятным. Обычный сбой.

— Обычный… А вот мне эта случайность кажется довольно-таки странной и настораживающей.

— Чем же, осмелюсь спросить? — тяжело поднимаясь из кресла, поинтересовался Шульц.

— Своей неординарностью.

— Как это у вас, у русских говорится? Обжегшись на воде? — желчно пошутил Шульц, неумело растягивая пухлые губы в улыбке.

— На молоке, господин Шульц, — поправил его Зеленский. — Обжегшись на молоке — дуют на воду, но как бы нам не пришлось дуть на раскаленное масло…

Пробка на Некрасова, прямо у светофора, возникла внезапно. Загорелся зеленый, «шевроле», стоявший первым, резко рванулся вперед. Его правое переднее колесо попало на наледь, и машину повело вправо. Попытка выровнять машину привела к заносу, и «шевроле», внезапно заглохнув, перегородил дорогу. Три попытки завести машину не увенчались успехом.

У машины замигала «аварийка», и из кабины выбрался здоровенный верзила в кожаной куртке и с крайне недовольной физиономией. Огрызнувшись на нетерпеливые, режущие слух переливы сигналов других машин, он обежал машину вокруг, затем полез в кабину, открыл капот и принялся ковыряться в движке.

Пробка быстро удлинялась. Водители ближайших машин начали выбираться из прогретых салонов, вскоре окружив незадачливого хозяина «шевроле» полукольцоц и засыпая того вопросами, советами и просьбами поторопиться. Тот только отмахивался от советчиков огромными ручищами, словно от докучливой мошки, незлобиво огрызался и продолжал дергать провода и перещелкивать разъемы, до которых мог дотянуться. Периодически он усаживался за руль в очередной безуспешной попытке завести своего строптивого железного коня.

Борис издалека заметил скопление машин и, притормозив, взглянул на часы. Время поджимало. По Некрасова, конечно, гораздо короче, чем по набережной, но еще неизвестно, где будет дольше.

Включив левый поворотник, Борис через двадцать метров свернул в переулок и через три минуты выскочил на почти пустую Вознесенскую улицу, а еще через десять выехал на набережную и поддал газу.

Голые деревья, с обвисшими под тяжестью снежных шапок ветками замелькали мимо окна. Чугунная посеребренная ограда, установленная вдоль тротуара набережной, слилась в скачущую серебристую ленту. Машина шла мягко, изредка подпрыгивая на ледяных кочках и небольших выбоинах.

Попутных машин почти не было, лишь далеко впереди маячила парочка крутых иномарок, да позади, метрах в ста неслась следом старенькая «одиннадцатая» с наплывами льда на капоте.

Дорога на удивления была почти чистой от снега. Его свежие, еще не успевшие посереть рыхлые груды тянулись неровным невысоким увалом вдоль тротуара.

«А скинуть в реку — никак, — беззлобно подумал Борис. — Ну, хоть дорогу почистили — и то дело».

Тут из-за увала, метрах в тридцати впереди машины выскочила черная с белым кошка и бросилась стремглав через дорогу, забавно выкидывая передние лапы далеко вперед. Борис, упершись руками в руль, утопил в пол педаль тормоза. Машину повело влево и она мягко, на излете уткнулась бампером в свежный увал. Позади резанул уши нарастающий сигнал клаксона, и «одиннадцатая», нырнув вправо, ушла от столкновения. Кошка, избегнув первой опасности, в попытке резко остановиться выгнула спину, уперлась всеми четырьмя лапами в асфальт, и кинулась обратно, чудом вывернувшись из-под самых колес «лады». Шофер даже не остановился. Машина, набирая скорость, унеслась вперед.

— Ё мое, вот же дурное животное! — Борис в сердцах саданул ладонью по рулю, включил аварийку и, отстегнув ремень, выбрался из машины.

Осмотрев бампер, Борис несколько успокоился: царапин, вмятин и, тем более, трещин не было. Снег под бампером был лишь немного примят.

— Повезло, — с облегчением выдохнул он и направился к распахнутой двери, поправляя пушистый воротник куртки, но тут со стороны реки раздался глухой треск и сдавленный вскрик.

Кричал ребенок. Слышался шумный плеск воды.

Борис обернулся в сторону реки, и не сразу заметил меж припорошенных снегом кустарников, росших за оградой, мелькавшее синее пятнышко шапки. Шапка то исчезала из виду, то вновь появлялась.

Не раздумывая, Борис перемахнул через увал снега, сходу перескочил через ограду, опершись одной рукой, и почти скатился по отлогому берегу реки, выложенному серыми, с шероховатой бугристой поверхностью бетонными плитами. С трудом остановившись у самого льда, замахав руками. Метрах в десяти от берега, в полынье с рваными ледяными краями во все горло вопила девочка в синей шапке и белом свитере. Она безуспешно пыталась выбраться из воды на лед, но тот только трескался и крошился под ее весом.

Борис скинул пуховик и завертелся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы вытащить ребенка на лед. Ничего подходящего вокруг не было, зато рядом обнаружилась куртка девочки и розовый полурасстегнутый рюкзак. Из рюкзака свисал кончик пушистого белого шарфа.

Борис рванулся к рюкзаку, схватил конец шарфа и потянул на себя. Шарф оказался достаточно длинным — как раз то, что нужно!

Борис медленно ступил на лед, проверяя его прочность — торопиться было нельзя, — однако девочка уже заметно выбивалась из сил. Она уже не кричала, а лишь бессильно хваталась за скользкий лед пальцами, с трудом удерживая голову над водой. Глаза ее были расширены от ужаса и молили о помощи.

Пройдя шага три, Борис лег на живот и пополз по-пластунски к ребенку. Лед под ним предательски потрескивал, но пока держал. Когда до полыньи осталось метра полтора, Борис подтянул шарф, скатал его и резко выбросил руку вперед.

— Держи! — крикнул он.

Шарф развернулся во всю длину и, скользнув по руке девочки, вытянувшейся ему навстречу с широко растопыренными пальцами, шлепнулся в воду. Девочка, молотя рукой по воде, вновь попыталась ухватиться посиневшими от холода пальцами за конец шарфа и с третьей попытки ей это наконец удалось, но при этом ее голова скрылась под водой. Однако Борис уже тянул шарф на себя, работая обеими руками.

Голова девочки показалась из воды. Распахивая рот, словно рыба, выброшенная на берег, она одной рукой держалась за конец шарфа, а другой пыталась уцепиться за ломкий край полыньи.

— Держись двумя руками! Слышишь? Намотай на руку и держись двумя руками! Я вытащу тебя, только не дергайся!

Девочка схватила шарф двумя руками, и Борис, медленно отползая назад, потянул шарф на себя, стараясь не допускать рывков.

Выбраться на лед у девочки не получалось. Стоило ей немного взобраться на него, как тот с хрустом проламывался под ней, и девочка вновь оказывалась в воде. Но Борис продолжал тянуть, и вскоре девочка сначала по пояс, а затем и с ногами оказалась на льду.

На девочке были шерстяные рейтузы и шерстяная же толстая кофта, насквозь пропитанные водой. На ногах влажно поблескивали коньки. Стоило только удивляться, как вся эта тяжесть сразу не утянула ребенка на дно.

Борис прекратил ползти назад и теперь только быстро подтягивал девочку к себе. Наконец он схватил ее за руки и, с трудом затащив себе на спину, развернулся к берегу и пополз, работая коленями и одной рукой. Другой рукой он придерживал ребенка за воротник кофты. Девочка тяжело дышала и даже не делала попыток помочь или хотя бы удержаться на спине Бориса. Ее руки и ноги бессильно свисали, волочась по льду.

Выбравшись на плиты берега, Борис подхватил девочку на руки и полез наверх, к дороге. Девочка мелко дрожала, и Борису отчетливо слышался стук ее зубов.

— Чего ж тебя, дурья башка, на лед-то понесло? — тяжело дыша, спросил Борис. Подниматься по обледенелым плитам с грузом на руках было тяжело. Он постоянно оскальзывался и оступался, и от натуги даже взмок. Девчонке было лет десять-одиннадцать, и весила она килограмм двадцать пять — тридцать. Плюс мокрая одежда. И коньки.

— Хо-хот-тела н-на к-конь-ках… — хлопая длинными ресницами с замерзшими на них капельками воды, ответила девочка.

— Какие коньки? Уф-ф! — Борис выбрался к ограде, перевел дух и с трудом перелез через нее. — Лед тонкий. И никого вокруг нет, посмотри! Ты вообще думаешь чем-нибудь? А если бы я здесь случайно не оказался?

Девочка сжалась у него на руках и затихла, стараясь даже не дрожать.

— Открой дверь, — сказал Борис, подойдя к задней двери машины. Девочка нерешительно уставилась на своего спасителя огромными зелеными глазищами. — Ну? Чего ждешь? У меня руки заняты.

Девочка осторожно протянула правую руку и непослушными пальцами открыла замок двери, потянув за ручку. Дверь чуть приоткрылась.

— Господи, неужели это так трудно! — не выдержал Борис и довершил начатое, поддев дверь правой ногой.

Та распахнулась, и Борис усадил девочку на заднее сиденье и помог ей стянуть коньки. Потом закрыл дверь, забрался по пояс в переднюю, все еще приоткрытую дверь и поставил обогрев на максимум. — Вот так! Подожди, я за вещами спущусь.

Девочка неловко кивнула, изобразив подобие улыбки посиневшими от холода губами и, подтянув колени к подбородку, обхватила их руками. Борис захлопнул дверь и быстро спустился за куртками и рюкзаком, затем вернулся к машине, закинул вещи на заднее сиденье рядом с девочкой и забрался на водительское место, дыша на озябшие руки.

Машина успела немного вымерзнуть из-за оставленной открытой водительской двери, пока Борис пропадал у реки, а девочку заметно потряхивало. К тому же с нее ручьями текла вода на обивку сиденья.

Борис обернулся назад, положив локоть на спинку сиденья.

— Тебя как зовут-то, фигуристка?

— Ю… Юля, — сквозь часто стучащие зубы произнесла девочка, откинув с лица мокрую светло-русую прядь.

— Ну вот что, Юлия Батьковна, быстро снимай с себя мокрое, суй вещи в свой рюкзак и залезай в мой пуховик — он большой, ты в него вся войдешь, да еще замотаешься.

Девочка поджала колени, обхватила их руками и спрятала за ними пол-лица. Над коленями были видны только глаза под спутанными влажными волосами, налипшими на лоб. Мокрую шапку девочка уже сняла, но все еще держала в руке.

Борис хмыкнул, достал из бардачка пачку сигарет с зажигалкой и закурил.

— В общем, я выйду на перекур, а ты пока переодевайся. У тебя минуты три-четыре. — Борис выбрался из машины и закрыл дверь.

Затянувшись сигаретой, он бросил задумчивый взгляд на тонированное стекло задней двери, потом прошел к бамперу, все еще упирающемуся в снег, и боком оперся на капот, стоя спиной к лобовому стеклу и неспешно куря.

Докурив и щелчком откинув окурок далеко в сторону, Борис вернулся в машину и, закрыв за собой дверь, обернулся назад.

Девочка сидела справа, закутавшись в его пуховик по самые уши. Снизу из-под пуховика торчали голые ступни с поджатыми пальцами ног. Сверху, над мехом воротника, виднелись глаза, пристально следящие за Борисом.

— Ну вот, другое дело, — удовлетворенно сказал тот. — Согрелась, колобок?

— П-почти, — тихо сказала девочка в воротник пуховика и чуть кивнула головой. — А п-почему к-кол-лобок?

— Ты себя сейчас видела со стороны? — засмеялся Борис. — Такой пуховый колобок: глаза да лапки.

Девочка насупила брови, размышляя над шуткой. Ступни ног исчезли.

— Ладно, с юмором у нас тяжело, понимаю: стресс и все такое. Тогда рассказывай, где живешь?

— На Х-хорош-шавина, — не совсем разборчиво сказала девочка в воротник.

— Ничего себе! — присвистнул Борис. — Это же другой конец города. Ну, Юля, тебя и занесло!

Девочка промолчала.

— Ладно, поехали. Все равно я уже опоздал. — Борис отвернулся от нее, дал задний ход и медленно отъехал от сугроба. Потом врубил первую передачу и плавно тронулся с места.

Машина выровнялась и понеслась, набирая скорость, по набережной.

— Я так и не понял, чего тебя на реку-то понесло? — спросил он, сруливая с набережной в один из боковых проездов. — Катка, что ли, нет? В центре ведь отличный каток.

Борис бросил взгляд на пассажирку на заднем сиденье. Девочка уже, видимо, немного согрелась и высунула голову из воротника полностью.

— Он закрылся почему-то, — уже почти не заикаясь, отозвалась та. Она смотрела в окно на проносящиеся мимо здания, вертя головой. В ее поведении чувствовалась настороженность. — А мне мама новые к-коньки подарила.

— Я думаю, это не повод топиться, — опять попробовал пошутить Борис.

— Да уж, — поежилась девочка.

Они замолчали. Борис, крутясь по оживленным центральным улицам, изредка поглядывал в зеркало на девочку. Та, заметив наконец, что машина действительно направляется в сторону ее дома, немного расслабилась.

— А куда вы опоздали? — вдруг спросила она. — К своей жене?

— Почему ты так решила? — не отвлекаясь от дороги, озадаченно спросил Борис. Его вот уже несколько сот метров безуспешно пытался обогнать «форд», прижимаясь почти вплотную к заду машины.

— А у вас цветы на сиденье, — серьезно пояснила Юля. — У нее праздник?

— Тоже мне, Шерлок Холмс! — усмехнулся Борис. «Форд» наконец нашел лазейку и, пыхнув облаком дыма, ушел вперед. — У меня нет жены.

— Ну, значит, к девушке, — безапелляционно заявила девочка.

— Все-то ты знаешь… На день рождения я опоздал.

— Ой, это из-за меня, да? — расстроилась девочка. — А она, наверное, ждет вас…

— Ты тут ни при чем, — категорично отрезал Борис. — И давай больше не будем об этом. Это мои проблемы, а не твои.

Борис посмотрел назад. Девочка надула щеки и уставилась вниз.

Ждет… Одно простое слово, мимолетно оброненное ребенком, заставило его задуматься: а действительно ли она его ждет? С Евгенией они познакомились случайно, и сразу было видно, девушка не в особом восторге от Бориса. Отношения не прекращались, но и не становились лучше. Евгения все также, с некоторой прохладцей, относилась к нему, а он настойчиво докучал ей своими звонками и свиданиями. И вот сейчас ехал с надеждой изменить все к лучшему в ее день рождения. Лучшему ли? И будет ли это лучшее? Не ждет она его, и никогда не ждала…

Борис нахмурил брови и потянулся за сигаретой, но тут вспомнил, что в машине не один. Впрочем, курить хотелось не особо.

— Вы расстроились, да? — опять пристала Юля. Оказалось, она все это время внимательно следила в зеркало за лицом своего спасителя. — Это из-за того, что…

— Послушай, чудо! Я не хочу показаться грубым, но мне не хотелось бы обсуждать с тобой свои проблемы на любовном фронте, — раздраженно бросил он и, чуть погодя, добавил. — Извини за грубость. Нервы, понимаешь ли.

Девочка не ответила. Она уткнулась лбом в стекло, смешно надула губы и за всю оставшуюся дорогу больше не произнесла ни слова.

— Хорошавина, — торжественно объявил Борис после очередного поворота. — Какой дом?

— Двадцать третий, — оживилась Юля. — Во-он тот, пятиэтажный с серыми линиями на боку, — она вытянула вперед руку, высунула из рукава пуховика указательный палец и указала на дом в отдалении. — Третий подъезд, последний.

Через пару минут Борис свернул во двор указанного дома, стоявшего торцом к дороге, и по плохо расчищенной узкой дорожке подъехал к третьему подъезду. Припарковав машину на свободном месте между двумя сугробами в пол человеческого роста, он заглушил мотор, отстегнул ремень и обернулся назад.

— Приехали, — объявил он, хотя это было и так ясно. — У тебя родители дома?

— Мама, если не ушла. Она в отпуске, — ответила девочка, пошевелившись внутри пуховика. — А папы нет. Мы с мамой живем.

— Прискорбный факт, — рассеянно буркнул Борис. — Ну что ж, пошли. Нанесем твоей маме визит. — Он открыл дверь и спустил ногу на снег.

— А-а… как же я пойду? — растерялась Юля.

— Я тебя донесу. Здесь близко, не успеешь замерзнуть, — успокоил ее Борис, выбираясь из машины.

Он захлопнул переднюю дверь, обошел машину вокруг и распахнул заднюю рядом с девочкой. — Так, хватай рюкзак и свою куртку, а я понесу тебя. У тебя есть, чем подъездную дверь открыть?

— Конечно, — девочка подтянула длинные ей рукава пуховика, наклонилась к распухшему от вещей рюкзаку, стоявшему у ее ног, и, порывшись в боковом кармашке, извлекла ключи с электронным ключом-брелоком. — Вот.

— Давай мне, — Борис забрал у нее ключи. Девочка взяла в одну руку рюкзак, в другую — свою куртку, и Борис, протянув левую руку, подхватил Юлю с сиденья. — О-оп! Слушай, ну ты тяжеленная, хотя и худющая!

Девочка, обхватив Бориса за шею рукой с курткой и поджав голые ноги, в первый раз за все время улыбнулась.

— Пошли? — весело спросил Борис, захлопывая дверь и блокируя замки пультом сигнализации.

Девочка кивнула, и Борис, скользя в снежной каше, направился к подъезду.

Негромкое «пик» домофона возвестило о возвращении Юли. Светлана в это время готовила на кухне обед, стоя у плиты и помешивая ложкой суп, и одновременно беседовала по телефону.

— …Ну, Марин. Ты ведь знаешь — это уже не первый раз… Да… Нет, мне плевать, что он думает, будь он хоть трижды доктором наук. Я не дам ему зарезать работу целого отдела в течение нескольких лет… Да… Плевать мне на его авторитет. То же мне!.. Что? Ага… Да… Я думаю, все разрешится, не волнуйся. Эксперимент все равно будет проведен, я гарантирую… Нет, у меня отпуск. Из принципа не пойду… Да все нормально будет, не переживай… Ага… Пока-пока. — Светлана потыкала пальцем в экран смартфона, дождавшись, пока исчезнет красная кнопка отбоя связи, и отложила телефон на микроволновку.

В дверь позвони, затем еще раз.

— Уф-ф! — громко выдохнула Светлана, — Она что, дверь сама не может открыть? — в сердцах бросила женщина в сторону входной двери и, положив ложку на блюдце, прошла в прихожую. В дверь вновь позвонили. — Да иду я, иду! — крикнула Светлана, отирая руки о передник.

Щелкнул замок. Светлана отворила дверь и неосознанно бросилась вперед, протягивая к дочери руки.

— Господи, что случилось?!

— Разрешите? — Незнакомый мужчина, державший ее дочь на руках, шагнул через порог квартиры и аккуратно опустил девочку на пол.

Светлана чуть посторонилась и тут же присела на корточки рядом с дочерью, вцепившись в рукава чужого пуховика. Рюкзак и куртка упали на пол.

— Юля, что с тобой? Почему ты босиком? Юля?!

На лестнице кто-то глухо и мерно затопал ногами, и незнакомец, возвышавшийся над Юлей и продолжавшей причитать Светланой, осторожно прикрыл входную дверь за своей спиной.

— С тобой все в порядке? Чего ты молчишь? — Светлана, напуганная, казалось, ничего не замечала вокруг, продолжая ощупывать дочь на предмет повреждений и трясти ее.

Юля стояла босиком на полу, в пуховике ниже колен, со смешно болтающимися рукавами, переминаясь с ноги на ногу и низко опустив голову. Светлана провела ладонью по немного бледной щеке дочери.

— Да у тебя мокрые волосы! И где твоя одежда? Юля, ответь мне наконец!

Девочка продолжала молчать, и лишь испуганно втянула шею.

Светлана резко вскинула голову и порывисто поднялась.

— Что с ней случилось? — голос Светланы дрожал от волнения.

— Ваша дочь провалилась под лед на реке. И ей просто повезло, что я проезжал мимо. Мокрые вещи в рюкзаке, — он указал на рюкзак, валявшийся у Юлиных ног.

— Провалилась? Под лед? — всплеснула руками Светлана, глядя то на дочь, то на незнакомого рослого мужчину. — Ничего не понимаю. Почему на реке — это же другой конец города?! Ты же на каток поехала?

Юля еще ниже опустила голову, скрестила рукава в попытке обхватить ими себя и ничего не ответила.

— Каток почему-то был закрыт, — пояснил незнакомец. — И она, видимо, решила покататься на реке. Это она так сказала. Я сам насчет катка не в курсе.

Светлана растерянно посмотрела на него, нервно сжимая и разжимая сцепленные ладони.

— Простите, — прервал незнакомец затянувшуюся паузу. — Мне кажется, лучше будет, если вы отправите ее в горячую ванну и отпоите чем-нибудь. С ней будет все в порядке.

— Да-да, — спохватилась Светлана. — Простите, я черт знает что подумала! А ну-ка, марш в ванну! Быстро!!! — скомандовала она дочери.

Перепуганная Юлька чуть присела от удара звуковой волны и припустила на полусогнутых ногах в сторону ванной комнаты, смешно, по-пингвиньи, переваливаясь с боку на бок. У самой двери в ванную пуховик внезапно соскользнул с ее узких, худеньких плеч, но девочка уже скрылась за дверью.

Дверь захлопнулась.

В ванной глухо звякнула цепочка, послышался звук рвущейся из крана под напором воды.

— Господи, куртку на пол… Вы уж извините. — Светлана виновата развела руками, как бы извиняясь за поведение дочери и, пройдя вдоль коридора, подняла с пола пуховик, рукой стряхивая с него несуществующую пыль. — Спасибо вам огромное! Простите, как вас…

— Борис, — представился незнакомец.

— Светлана.

— Извините, я пойду. Мне пора.

Он забрал у женщины пуховик и потянулся к дверной ручке, но женщина остановила его, слегка сжав пальцами локоть мужчины.

— Ни в коем случае! — запротестовала она. — Я вас так не отпущу.

— Но мне правда… — Борис показал пальцем на дверь.

— Нет, и еще раз нет! — категорично заявила Светлана. — Разувайтесь и проходите на кухню. Я сейчас чайник поставлю. Будем пить чай.

— Ну, если вы настаиваете, — несколько смутился Борис.

— Именно настаиваю. — Она подождала, пока тот разуется, и сделала приглашающий жест в сторону открытой двери на кухню. — Проходите. Честное слово, я вам по гроб жизни обязана.

— Ну уж!.. Чистое везение. Если бы не кошка…

— Кошка? — удивилась Светлана, проходя на кухню вслед за гостем. — При чем тут кошка? Присаживайтесь вот тут, пожалуйста, — она указала на стул слева от стола, стоявший у самого окна под легкими тюлевыми занавесями. Потом повернулась к плите и, взяв спички, зажгла конфорку под бордовым круглым чайником с толстым коротким носиком.

— Понимаете, — пояснил Борис, медленно и аккуратно опускаясь на стул, — еду я по набережной…

— Ой, вы извините, я только в ванную загляну, как там Юлька, — спохватилась Светлана.

— Без вопросов, — подняв обе руки, улыбнулся Борис.

Женщина быстро вышла из кухни.

Борис огляделся.

Кухня была просторной, в отличие от большинства современных квартир в крупных городах, на кухнях которых невозможно развернуться, чтобы ненароком не задеть чего-нибудь локтем.

Стены радовали глаз чистотой свежей побелки бледно-розового цвета. Потолок сиял белизной.

Новенькая газовая плита, высокий двухкамерный импортный холодильник приятного и неброского серого оттенка с матовой поверхностью, кухонный гарнитур цвета «лесной орех» и однорожковая люстра из замысловато переплетенной толстой алюминиевой позолоченной проволоки с прикрепленными к ней по окружности прямоугольниками стекол — все говорило о хорошем вкусе и желании хозяев поуютнее обустроить свое жилище. И еще о привычке содержать все в чистоте и порядке.

Старенький, но зато прочный кухонный стол покрывала новенькая разноцветная клеенка неброских тонов. На столе в серебристой подставочке стояли стеклянные солонка и перечница.

Борис в раздумье ожидания поводил пальцем по незатейливому узору клеенки. Вид квартиры (вернее, кухни — всю квартиру он не видел, конечно) навевал на мысль о хорошем достатке хозяев. Видно, Светлана неплохо зарабатывала. А возможно, это были, так сказать, остатки роскоши, доставшиеся женщине после развода. Впрочем, Бориса, это мало волновало.

Из ванной комнаты через закрытую дверь и шум воды доносились приглушенные голоса: один высокий и пронзительный; другой чуть пониже и потише. Но слов было не разобрать. Скорее всего, Юля пыталась оправдаться и тем избежать наказания, как это водится у детей.

«Все-таки не в меру шустрая девчонка», — подумал Борис, побарабанив пальцами по столу, и выглянул в окно.

По небу тянулись тяжелые облака, почти цепляющиеся за верхушки высоченных сосен, растущих невдалеке в бору. Опять начинал валить снег.

«На день рождения, я, похоже, уже не попаду… — с грустью подумал Борис. — А может, это и к лучшему».

Дверь в ванную приоткрылась. Шум воды усилился.

— Хорошо отогрейся, не торопись, — донесся до слуха Бориса голос Светланы.

— А дядя ушел? — это уже звонкий девчачий голос.

— А тебе-то какая разница? На кухне он, чай мы пьем. — Женщина вышла из ванной комнаты, примыкающей к кухне. — Купайся давай.

Она прикрыла дверь и вернулась на кухню.

Чайник как раз закипел, и Светлана неторопливо заварила чай в три высоких, стеклянных, кофейного цвета бокала, усердно, но как-то механически помакав пакетиком с заваркой в два из них; в третий она положила отдельный пакетик.

Борис с интересом разглядывал хозяйку дома, стоявшую к нему вполоборота.

У женщины были короткие и темные, чуть отливающие краснотой волосы ровного оттенка, видно, крашеные. Овальное лицо с приятными тонкими чертами, узкие плечи, отчетливо видимая даже под несколько свободным халатом талия, переходящая в несколько полноватые бедра. Но, в общем, ноги были стройными. И длинными.

— Так что вы говорили про кошку? — спросила Светлана, оборачиваясь к гостю и попутно размешивая ложечкой сахар в бокалах.

— Что? — Борис не сразу вернулся к действительности. — Ах да! Еду я, значит, по набережной, а тут из-за снежной прямо-таки горы — ну знаете, как трактор проедет… — выскакивает кошка, и мне под колеса…

Светлана отложила чайную ложку, переставила бокалы с чаем на кухонный стол, пододвинув один из них, тот, что с отдельным пакетиком, поближе к гостю, достала из шкафчика блюдце с конфетами, а из холодильника — вазочку с вареньем и уселась напротив, оправив сзади подол халата.

— Живая? — с участием в голосе поинтересовалась она.

— Кто?

— Кошка.

— Кошка? Конечно. Она убежала, а я в сугроб въехал. — Борис поднял бокал, вынул из него за хвостик пакетик с заваркой, подождал, пока чай с пакетика стечет в бокал и отложил его на скатерть рядом с собой, затем осторожно отхлебнул обжигающе горячего чаю. — Вылез я, значит, из машины, — продолжал он, — посмотреть и слышу — крик… Послушайте, Светлана, мне правда пора.

— Да куда вы все торопитесь? Сегодня ведь суббота.

— Я… Впрочем, возможно, уже и вправду никуда, — Борис вздохнул и сделал еще один маленький глоток.

— Машина-то целая?

— Целая. Успел затормозить.

— А что с Юлькой-то было? Как вы ее вытащили?

— Ну как. Вытащил и все, — замялся Борис. — Разве это имеет значение? Главное, что успел.

— А вы скромный, — резюмировала Светлана. — А кто вы по профессии, если не секрет?

— Я в… полиции работаю.

— Не заметно по вам.

— Почему? — гость оторвал взгляд от бокала и удивленно посмотрел в лицо Светлане.

— Неправильный вы какой-то для полицейского: слишком скромный, слишком застенчивый, слишком вежливый.

— По-вашему, полицейский обязательно должен быть напористым хамом? — Борис улыбнулся, показав ряд белых, ровных зубов.

— Простите, я не хотела вас обидеть, — смутилась Светлана. — Я хотела сказать немного другое. Оружие, преступники, всякие там захваты — ведь все это, как бы это сказать… — Оона пощелкала пальцами, задумчиво посмотрев в сторону прищуренными глазами.

— Делает человека напористым хамом, — подсказал Борис.

— А вы, оказывается, и вправду обидчивый.

— Вовсе нет. Скорее, это неудачная шутка, — засмеялся гость, поглаживая указательным пальцем гладкую ручку бокала с небольшой выщербинкой. — На самом деле я далек от оружия и всяких там захватов. Я, скорее, специализируюсь на разнообразных железочках, колбочках и прочем подобном.

— А вы еще и язвительны, ко всему прочему, — улыбнулась Светлана, чуть наклонив голову вбок.

— Простите, — спохватился Борис. — Честное слово, сегодня просто день такой. Вот я и… немного не в себе.

— Понимаю… Так кто же вы, все-таки, занимающийся в полиции железочками и прочим?

— Я — криминалист. Эксперт-криминалист.

— Ух ты! — неподдельно восхитилась Светлана. — Правда? Как интересно!

— Вы думаете, это интересно? Фотографировать, не к столу будет сказано, трупы, лазить на карчах в грязи, собирая всякие там окурки и прочие столь же малоприятные занятия.

Светлана поморщилась.

— Да уж. Но почему тогда вы выбрали эту работу?

— Кто-то же должен это делать, — пожал плечами Борис. — К тому же мне моя работа нравится, хоть порой и неприятно до тошноты. Но давайте оставим эту тему, а то я вижу, как вы понемногу зеленеете.

— Ничего подобного! — возмутилась Светлана.

— Не буду спорить. А вы кем работаете?

— Я — физик.

— В смысле, преподаете физику? В школе?

— Нет, физик-теоретик.

— Вот это да! — Борис, казалось, был сражен наповал. — Живой физик?

— Пока, вроде бы, живой. А что вас так удивило? — дернула плечами Светлана, отчего легкий халатик чуть соскользнул с левого плеча, приоткрыв полноватую упругую грудь. Но Светлана тут же оправила халат легким движением руки, а Борис, подавив желание опустить глаза, сделал вид, будто вовсе ничего не заметил.

— Честное слово, в первый раз в жизни вижу настоящего живого физика, да еще и женщину. Все мои знакомые женщины либо менеджеры чего-нибудь, либо продавцы в магазинах, впрочем, те же менеджеры.

— А у вас много знакомых женщин? — как бы вскользь спросила Светлана.

— Достаточно. Но именно знакомых, а не в том смысле… — Борис покрутил пальцами.

— Из этого можно сделать вывод, что вы не замужем.

— Увы, — горько признал Борис. — А из чего вы это вывели?

— Женатый мужчина в первую очередь сказал бы: «А вот моя жена…». А вы начали со знакомых женщин.

— Логично, — согласился гость и, допив чай, аккуратно поставил бокал на стол. — Ну, спасибо! Я, пожалуй, пойду.

— Да куда вы торопитесь? — возмутилась Светлана. — Куда-то там вы уже опоздали, жены у вас еще нет.

— Это правда, но не хочется злоупотреблять вашим вниманием. У вас и без меня дел полно, наверное. Суббота!

— Я в отпуске, и совершенно не обременена никакими делами. И тоже не замужем. Поэтому вы совершенно ничем не злоупотребляете. Успокойтесь. — Светлана отхлебнула из бокала, держа его двумя руками и опираясь локтями на стол. — Сделать вам еще чаю? А может, вы есть хотите? Уже обед.

— Нет, спасибо. Если только капельку чаю, — Борис свел большой и указательный пальцы и продемонстрировал их Светлане. — Без сахара.

— Вы выгодный гость, — усмехнулась та, вставая со стула.

— Простите за не совсем корректный вопрос, но почему вы развелись с мужем?

— Откуда вы это знаете? — Светлана удивленно воззрилась на гостя.

— Юля сказала. У вас, кстати, очень общительная дочь.

— Слишком общительная, — нахмурилась Светлана. — Впрочем, это не секрет: он бабник.

Дверь в ванную комнату, чуть скрипнув, распахнулась, и на пороге кухни, шлепая босыми ногами, возникла Юлька, с влажно поблескивающими волосами, свисающими сосульками на плечи, и завернутая в широкое пушистое полотенце от подмышек до середины бедер.

— Я забыла вам сказать «спасибо», — сказала девочка, скромно улыбаясь и разглядывая гостя.

— За что это?

— Ну-у. За то, что спасли меня, — Юлька смахнула тыльной стороной ладони капельки воды с курносого носика и переступила с ноги на ногу.

— Юль, — Светлана грозно свела брови на переносице, — у нас все-таки посторонний человек, а ты в таком виде.

— И ни в каком ни в таком, — с вызовом бросила ей девочка, проходя к столу и взбираясь на свободный стул посередине. — Я в полотенце, между прочим.

— Нет, вы видели? — всплеснула руками Светлана.

— Успокойтесь, Светлана, — примирительно сказал Борис. — Меня совершенно не шокируют дамы в полотенцах.

— Вот видишь, мам! — девочка пододвинула к себе вазочку с вареньем и бокал с чаем.

— А вы ей потакайте побольше — она вам на шею скоро сядет.

— Сомнительно. Она у меня скользкая, — пошутил Борис.

Светлана некоторое время смотрела на дочь, потом махнула рукой и села на свое место.

Все трое пили чай с вареньем. Юлька, сидя между взрослыми, болтала ногами и откровенно, с каким-то странным восхищением пялилась на Бориса и улыбалась неизвестно чему, отчего тот чувствовал себя не в своей тарелке и старался не смотреть на девочку.

Хотя в беседу взрослых она не встревала и, казалось, вовсе не прислушивалась к ней, разговор как-то не клеился. И, уловив очередную паузу в разговоре взрослых, Юлька вдруг ляпнула ни с того ни с сего:

— Дядь Борь, а вы еще придете?

— Юля! — Светлана, чуть покраснев, легонько ткнула дочь под столом рукой в ногу. — Ну с чего дяде Боре к нам ходить?

— А что такого? — надула губы девочка и проворчала: — Спросить уже нельзя, да?

— Кх-м, — окончательно смутился Борис, исподлобья взглянув сначала на Юльку, а потом на ее мать.

— Вот, я же вам говорила! — всплеснула руками Светлана. — Уже по спине взбирается.

— Никуда я не взбираюсь, — еще больше надулась Юлька.

Светлана готова была вспылить, но Борис остановил ее, положив ладони на стол и поднявшись.

— Я, пожалуй, и правда уже пойду, — сказал он. — Спасибо за чай, — он потрепал Юльку по еще влажной шевелюре. — Не болей.

— Угу, — выдавила та, не поднимая головы.

Светлана тоже встала и неосознанно, в какой-то нерешительности мяла в руках передник.

— Вы уж извините нас. И еще раз спасибо за дочь.

— Светлана, — Борис задумчиво потер лоб пальцами. — Я тут подумал… Может быть, вам мой телефон оставить. Ну, мало ли что. Может с Юлькой что-нибудь, или вопросы какие…

— Конечно, — спохватилась та, с готовностью хватая с микроволновки телефон. — Говорите…

Борис продиктовал ей номер своего телефона. Светлана сделала дозвон, и у Бориса через секунду в кармане пиджака запиликал мобильник.

— А это вам мой номер, — несколько смущенно проговорила Светлана. — Тоже на всякий случай, так сказать. Вдруг вам физик понадобится.

— Спасибо, — непонятно за что поблагодарил ее Борис, натянуто улыбнувшись, и направился в прихожую. Светлана вышла следом.

Юлька, опустив голову, продолжала сидеть за столом, чуть сгорбившись и не двигаясь, и даже не обернулась.

— Юль, ты не хочешь проводить гостя? — крикнула ей Светлана из прихожей, когда Борис уже обулся и натягивал на себя пуховик.

Девочка сползла со стула и медленно прошла по коридору с низко опущенной головой.

— Пока, Юль. — Борис протянул ей ладонь, чуть наклонившись вперед и упираясь в колено левой рукой. Девочка как бы нехотя, не поднимая головы, пожала ему руку и отвернулась. — Больше не тони.

— Постараюсь, — бкркнула девочка, откидывая с плеча за спину влажные волосы.

— Ты у мамы спроси как-нибудь. Мы с тобой на каток сходим или на лыжах там, — неожиданно предложил Борис. — Ну как?

— Угу, — все еще не оборачиваясь, но чуть повеселее отозвалась Юлька.

— Ну, раз «угу»…

— Мне кажется, это не совсем удобно, — с сомнением произнесла Светлана, прижимая дочь к себе. — У вас своих проблем, наверное, хватает.

— Мои проблемы — это моя забота. До свидания, Светлана. — Борис обернулся к двери, открыл замок и вышел на лестничную площадку. — Звоните!

Он помахал рукой и начал неторопливо спускаться по лестнице.

Светлана с дочерью, стоя у наполовину распахнутой двери, смотрели ему вслед, и когда Борис обернулся лестничным пролетом ниже, Юлька тоже помахала ему рукой и слегка улыбнулась.

Дверь закрылась.

У Бориса от чего-то повеселело на душе, и он, насвистывая, быстро пошел вниз, засунув руки в карманы расстегнутого пуховика.

На площадке второго этажа он заметил поднимающегося по лестнице навстречу молодого человека лет двадцати пяти и посторонился, пропуская его.

Молодой человек, поравнявшись с Борисом, смерил того взглядом и остановился. Взгляд у него был пристальный, изучающий и неприятно цепкий. Руки он держал в карманах модной кожаной куртки с белым пушистым воротником.

— Что вам? — спокойно спросил его Борис, смерив взглядом незнакомца.

— Вы от Бельских? — со странным вызовом в голосе спросил молодой человек.

— А вам-то что? — в тон ему отозвался Борис, хотя не имел представления, о ком говорит незнакомец.

— Мне нужно, — напористо продолжал настаивать тот.

— Ничего, переживете, — он чуть отодвинул молодого хама плечом, спустился на ступеньку ниже и вновь остановился, перегнувшись через перила и заглянув вниз.

Снизу быстро, почти бегом, поднимался еще один человек несколько старше первого.

Борис настороженно сжался, готовый дать отпор, и прислонился к перилам, держа в поле зрения обоих мужчин, но второй, заметив Бориса, сначала замер, поставив ногу на следующую ступеньку, а потом уверенно пошел на него.

— Извините, Борис Аркадьевич, — сказал он, останавливаясь на две ступеньки ниже, — это недоразумение. Молодой человек ошибся.

Борис молча оглядел новоприбывшего с ног до головы, пожал плечами и прошел мимо. Второй посторонился, пропуская его, и тут же приблизился к продолжавшему стоять на верхней ступеньке лестницы первому незнакомцу.

На лестничном пролете Борис на пару секунд остановился, повернул голову вправо и посмотрел наверх. Второй прибывший что-то втолковывал на повышенных тонах первому, чуть приперев того к стене и удерживая его за запястье левой руки. Первый пытался молча вывернуться, но, похоже, безуспешно.

Борис продолжил спускаться — пусть сами разбираются, — но вдруг раздался приглушенный хлопок, и по глазам полоснул яркий сноп света. Борис зажмурился на мгновение, чуть присев от неожиданности, потом раскрыл глаза и помотал головой. В глазах плавали яркие цветные круги.

Несколько придя в себя, он стремглав кинулся вверх по лестнице, цепляясь рукой за перила и перескакивая через две ступеньки, но, не добежав, остановился.

На площадке второго этажа стоял только второй мужчина, явно чем-то озадаченный. Он смотрел в стену и задумчиво вертел в руках какую-то вещь, похожую на широкий браслет. Первого незнакомца-хама нигде не было.

— Какой идиот! — изрек наконец оставшийся на площадке с браслетом в руках, засунул браслет в карман и повернулся к лестнице, намереваясь спуститься, но, заметив наблюдающего за ним Бориса, застыл на месте.

Борис тоже стоял, не двигаясь.

— Все в порядке, Борис Аркадьевич, — наконец сказал он и начал спускаться.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — незнакомец прошел мимо Бориса.

— А где этот… второй?

— Ушел, — просто сказал тот и продолжил спуск. Борис пошел следом за ним.

— Вы ничего не хотите мне объяснить?

— А что я должен вам объяснять? — обернулся через плечо незнакомец, уверенно продолжая шагать вниз по ступенькам.

— Хотя бы этот яркий свет. И хлопок. Сильно напоминает пистолетный выстрел, вы не находите?

— Напоминает, — согласился тот, — но я вас уверяю: никакого выстрела не было, — незнакомец остановился перед самым выходом из подъезда и повернулся лицом к Борису. — К тому же у меня и оружия-то нет, — он распахнул полы куртки и продемонстрировал отсутствие под ней чего бы то ни было огнестрельного. — Видите?

Оружия действительно не было, да и спрятать он его не успел бы. Борис был на лестничном пролете через пару секунд максимум после хлопка.

— А куда делся этот… другой? — спросил он, когда незнакомец запахнул куртку.

— Его здесь нет. Можете осмотреть весь подъезд. Всего доброго, Борис Аркадьевич. — Он резко развернулся, ткнул в кнопку электронного замка подъездной двери, толчком распахнул дверь и вышел на улицу. Борис опять последовал за ним.

— Постойте, — окликнул он незнакомца, останавливаясь у подъездной скамейки, наполовину занесенной снегом. — Кто вы такой? И откуда вы, черт возьми, меня знаете?

Незнакомец остановился, некоторое время постоял спиной к Борису, о чем-то размышляя, и наконец обернулся.

— Борис Аркадьевич, поверьте, я бы с удовольствием все вам рассказал, но — увы! — не могу. Да вы и не поверите. Еще раз простите, мне надо идти, — он отвернулся и быстро зашагал прочь от дома.

Борис некоторое время стоял, наблюдая за удаляющимся незнакомцем, и размышлял, не позвонить ли в полицию.

Было в этом человеке нечто от оперативника на задании: те же уверенность в себе, спокойствие, продуманность действий, манера речи — все это позволяло опытному взгляду Бориса распознать в незнакомце работника силовых структур, с которыми он по роду занятий контактировал постоянно. К тому же человек знал его по имени-отчеству.

И все же было не совсем ясно, почему человек, знавший Бориса и, несомненно, его место работы, не представился по форме, не показал удостоверение и устроил спектакль с демонстрацией отсутствия оружия. Было во всем этом что-то не совсем обычное и настораживающее… И еще этот престранный хлопок со световыми эффектами, и второй тип, исчезнувший, можно сказать, прямо из-под носа. Впрочем, насилия, а, тем более, убийства не было. Хлопок? Мало ли что могло хлопнуть в доме. Свет? От неожиданности сверкнуло в глазах — такое бывает. Исчезновение хамовитого молодого человека тоже недоказуемо. В общем, ни состава преступления, ни потерпевших, ни подозреваемых…

Пока Борис размышлял над странностью происходящего, человек обогнул дом неспешной пружинистой походкой и скрылся из глаз.

Почесав затылок, Борис решил махнуть на все рукой и направился к своей машине, на ходу разблокируя двери.

На совещание в кабинете Зеленского были приглашены советник Шульц, курирующий работу Координационного центра, Крамер из научного отдела, Маре от экспертов, Демин от внутренней безопасности и Ванек — руководитель групп коррекций.

Пока кабинет Зеленского досконально проверяли двое безопасников Демина, орудовавшие целым набором разнообразной аппаратуры в поисках скрытых микродатчиков аудио и видеофиксации, Зеленский сидел в своем кресле, откинувшись на спинку и положив руки на подлокотники, и то и дело обегал взглядом присутствующий в кабинете.

Щульц по своему обыкновению сидел, развалившись в кресле, полуприкрыв глаза и сцепив пальцы на необъятном животе. Его, казалось, совершенно не интересовала возня безопасников.

Ладислав Ванек — молодой чех с подвижным, чуть заостренным лицом, — напротив, с нескрываемым интересом наблюдал за их работой. Он неотрывно следил за всеми действиями безопасников. Но при этом двигались только его глаза — остальное тело Ладислава своей неподвижностью напоминало статую: прямая спина, едва касающаяся спинки кресла, скрещенные под креслом ноги и сложенные на столе руки — одна кисть на другой. Поза его казалась несколько напряженной, хотя на самом деле молодой человек был совершенно расслаблен.

Престарелый Крамер с опущенной на грудь головой и закрытыми глазами откровенно похрапывал, иногда причмокивая тонкими сухими губами, отчего чуть обвисшие, морщинистые щеки подрагивали.

Демин сидел, наклонившись вбок, упираясь левым локтем в подлокотник кресла и подперев тремя пальцами щеку и подбородок. Пальцами другой руки он отстукивал какой-то сложный, рваный ритм. Вся его внешность выражала недовольство бездействием и непредвиденной задержкой.

Маре сосредоточенно копался в личном инфоре, быстро перебирая пальцами по экрану, и постоянно теребил и приглаживал свою шевелюру.

Наконец безопасники закончили свою работу, доложили об этом по форме своему непосредственному начальнику Демину и, упаковав все оборудование, удалились из кабинета.

— Начнем, господа! — Зеленский подался вперед и сложил перед собой ладони.

Маре отложил инфор и оглядел присутствующий. Щульц пошевелился в кресле, что, вероятно, должно было означать его готовность к обсуждению. Крамер открыл глаза и приподнял подбородок. Демин выпрямился, складывая руки перед собой на столе. Ванек, не изменив позы, лишь повернул голову в сторону говорящего.

— Итак, — продолжил Зеленский, обводя взглядом присутствующих, — исходя из объективного предположения о новом назревающем конфликте, я решил обсудить с вами наши дальнейшие действия. Но для начала хотел бы услышать о результатах вашей работы.

— О каком конфликте конкретно идет речь? — спросил Шульц.

— Господин Шульц, я уже докладывал Совету о наличие у меня подозрений насчет нового вмешательства в нашу деятельность пока неизвестной нам структуры. Это косвенно подтверждается действиями неизвестных в минус ноль двенадцатом и странностями, происходящими у нас с вами прямо под носом.

— Уточните, пожалуйста, что вы подразумеваете под странностями?

Зеленский поиграл желваками, сверля тяжелым взглядом советника. Тот никак не прореагировал на это, продолжая разглядывать собственные пальцы в ожидании ответа на поставленный вопрос.

— Под странностями, — сказал Зеленский наконец, — я подразумеваю хотя бы сбои в доставке срочной корреспонденции с грифом «секретно».

— Возможно, обычный сбой, — пожал плечами советник. — Впрочем, я далек от компьютерных технологий.

— Я тоже. Поэтому поручил проверить этот, как вы его называете, «обычный сбой» людям более близким к ним, — иронично произнес Зеленский. — Мне кажется, не в интересах Совета и, тем более, нашего общего дела, чтобы у нас под носом творилось необъяснимое.

— Абсолютно согласен с вами, — вяло кивнул Шульц.

— Господин Демин, — Зеленский повернулся к Начальнику внутренней безопасности, — доложите, пожалуйста, результаты экспертизы.

— На первый взгляд, — Демин взял в руки личный инфор и двумя касаниями вывел на экран нужную ему информацию, — все выглядит действительно как обычный сбой. При отсылке был неверно указан второй адресат, и корреспонденция поступила только в адрес Совета. Однако Маре, осуществлявший данную рассылку, не новичок и категорически отрицал возможность указания неправильного адресата. Снятые с консоли господина Маре отчеты о его деятельности за требуемый период показали правоту его слов: во-первых, сообщения были закодированы личными электронными ключами Главы Совета и господина Зеленского; во-вторых, списки рассылки формировались по привязке этих электронных ключей, — заметив непонимание в глазах Зеленского, он пояснил. — В базе данных почтовой системы хранятся сопоставления электронных ключей и абонентов почтовой системы. То есть, когда вы выбираете конкретный ключ, в список рассылки добавляется его владелец. Так мне объяснили.

Он сделал паузу, ожидая дополнительных вопросов.

— Понятно, — сказал Зеленский. — Продолжайте.

— Доступ к электронным ключам и связанным с ними спискам почтовой системы возможен при наличии соответствующих прав доступа, определяемых собственным ключом оператора.

— Вы хотите сказать, что Маре обладает правом читать корреспонденцию, адресованную Совету или другим высокопоставленным лицам? — резко оборвал его Шульц, чуть привстав.

— С чего вы это взяли, господин советник? — поинтересовался Демин, поджав губы. Щульца он, как и многие другие, недолюбливал.

— Кстати, хороший вопрос, — подтвердил сомнения Шульца Зеленский. — Проясните нам, пожалуйста, этот вопрос.

Маре выглядел несколько ошарашенным и поглядывал то на Зеленского, то на Шульца.

— Права Маре, как и большинства операторов, имеющих доступ к секретной информации, ограничиваются возможностью кодирования информации при пересылке — это необходимо…

— Это мы понимаем, дальше, пожалуйста, — вновь бесцеремонно прервал его Шульц.

— Читать кодированную информацию Маре не может, — подавив секундное раздражение, спокойно, но с металлом в голосе продолжал Демин. — Сами ключи ему не предоставляются. Он не более чем выдает системе указание о необходимости закодировать документ и подписать его собственным ключом.

— Все понятно. Вопрос снимается, — сказал Зеленский, опередив Шульца, открывшего было рот для очередного замечание. — Продолжайте доклад.

— Однако, второй адрес все же был частично изменен на несуществующий. Попытка доставки корреспонденции проводилась системой, как и положено, три раза, после чего доставка была аннулирована, о чем существует запись в отчете почтовой системы.

— Три раза — это сколько по времени?

— Раз в полчаса. Полтора часа. После аннулирования доставки отправителю направляется уведомление о недоставке корреспонденции, то есть господин Маре должен был получить сообщение о том, что корреспонденция не доставлена.

— Вредительство или халатность? — нахмурился Шульц. Маре чуть побледнел.

— Успокойтесь, господин Шульц. Никакой халатности со стороны Начальника экспертного отдела не было. Тем более, вредительства, — категорически заявил Демин. — Господин Маре не мог видеть этого уведомления по той простой причине, что данное уведомление на консоль господина Маре не поступило, хотя в отчете почтовой системы есть запись о его доставке.

— Возможно, оно было удалено? — никак не унимался Шульц.

— Невозможно, — отрезал Демин. — В этом случае в отчете консоли сохранились бы данные об удалении уведомления. Предвосхищая ваш следующий вопрос, советник, могу со всей ответственностью заявить, что господин Маре не обладает полномочиями для чистки системных отчетов консолей.

Щульц надул щеки и промолчал. Демин выдержал небольшую, секунды две-три, паузу, и продолжил:

— Это, как вы понимаете, насторожило техников, обслуживающих сервера Центра, и дало основание предположить постороннее вмешательство в работу почтовой системы. Проведенное ими скрупулезное изучение ее отчетов подтвердило их опасения, — Демин полистал пальцем записи на экране инфора. — В работу почтовой системы действительно было вмешательство. Оно ограничилось отбоем отсылки уведомления об аннулировании пересылки и изменением одного из адресатов корреспонденции на несуществующий. Удалось также установить источник вмешательства. Действия с почтовым сервером совершались с одной из консолей, установленных в конференц-зале Совета.

— Откуда? — вскинулся Щульц. Его живот заколыхался.

Демин прервался и пристально посмотрел на Шульца.

— Успокойтесь, господин Шульц. Вас никто ни в чем не подозревает. Равно как и всех присутствующих здесь.

— У меня и мысли об этом не возникло! — поморщился советник. — Я имел в виду, что все совершалось под носом Совета.

— Отнюдь. Злоумышленник действовал в то время, когда в зале никого не было.

— Вы знаете, кто это?

— Конечно, но это мало чем может нам помочь.

— Что вы имеете в виду? — недопонял Зеленский.

— Человек, доступ которого к почтовому серверу был зарегистрирован — мертв.

В кабинете повисло молчание.

— И кто же этот не в меру активный покойник? — спустя некоторое время спросил Зеленский.

— Небезызвестный большинству здесь присутствующих Семенович.

— Это не тот?.. — Зеленский вытянул палец и округлил глаза.

— Тот самый, Виктор Степанович, — подтвердил кивком головы Ванек. — Ликвидирован посланцем Эолльцев в минус двадцать третьем.

— Но как это возможно?!

— Все очень просто и даже банально, — прояснил ситуацию Демин. — Пресловутый человеческий фактор: по халатности одних данные о смерти Семеновича не попали в базу данных и допуск не был аннулирован; по халатности других Семеновичу, после перевода его под руководство Ванека, не был аннулирован допуск техника информ-систем Центра. И, как результат, кто-то третий, владея его ключом, вошел в систему от его имени и набедокурил.

— Вы не установили, кто это был? — Зеленский нахмурился и почесал правую бровь.

— Пока не удалось. Информация с камер видеофиксации в конференц-зале за нужный нам период удалена. Вход выполнен с тем же ключом и идентификатором Семеновича. Но не все так безнадежно. В данный момент опрашиваются возможные свидетели и устанавливаются другие попытки входа в систему под личиной Семеновича. Допустившие халатность проверяются.

— М-да, — задумчиво протянул Зеленский. — Я вот только не могу понять, зачем ему это нужно было? Человек явно хорошо осведомлен в области информ-технологий и не мог не знать, что подобные действия с сервером почти однозначно навлекут на него неприятности и возможность разоблачения.

— У техников есть одна гипотеза. — Демин помассировал подбородок и обвел взглядом присутствующих. — Они предполагают, злоумышленника просто спугнули и он не успел закончить начатое. Я тоже придерживаюсь этой версии, поскольку в этом случае его действия обретают реальный смысл. Этот человек не хотел допустить получения Советом и координатором важных документов. Смысл этого понятен: нет информации о проблеме — нет проблемы. Но по какой-то причине ему не удалось предотвратить пересылку корреспонденции…

— Возможно, у него недостаточно было прав для отмены пересылки корреспонденции с таким уровнем секретности и важности, — подал голос Крамер. — Простите, что перебил.

— Да… — сказал Демин, переваривая сказанное. — Возможно, вы правы. В таком случае становится понятным, почему он решил изменить адреса рассылки, а не отменить ее вовсе.

Крамер кивнул в знак согласия.

— Но в этот момент его кто-то спугнул, — подытожил Зеленский, выставив палец в направлении Демина. — Осталось выяснить, кто этот псевдо-Семенович, — он хлопнул ладонями по столу. — Но это нужно сделать как можно быстрее.

— Работаем не покладая рук, Виктор Степанович, — заверил его Демин, отключая инфор и кладя его на стол перед собой. — У меня все.

— Хорошо. Продолжим. Ладислав, — обратился Зеленский к Ванеку, — что показал разбор действий Валерия Реброва при задержании «хвоста»?

— Специальная комиссия не усмотрела в действиях Реброва в момент задержания иноагента каких-либо нарушений. Действовать необходимо было осторожно, — отчеканил Ванек.

— Это вы называете «осторожно»? — угрюмо взглянул на него Зеленский. — Аннигиляционные постэффекты и наведение местных жителей на ненужные размышления — это, по-вашему, осторожно?

— Виноват, Виктор Степанович! Но кто мог знать, что задерживаемый пойдет на самоубийство? Такого никогда еще не случалось! — Ванек развел кисти рук в стороны и вновь сложил их на столе.

— Все когда-нибудь случается в первый раз. Вам необходимо более досконально просчитывать ваши действия.

— Слушаюсь! Ребров будет заменен более опытным опером.

— Не стоит, — Зеленский немного остыл. — Пусть парень работает. Теперь, надеюсь, будет посерьезней. Что с оборудованием, изъятым у иноагента, как выразился господин Ванек? — переключился он на Крамера.

Крамер откашлялся, поудобнее устроился в кресле и начал:

— Настройка личного стабилизатора свидетельствует о принадлежности… гм-м… иноагента к локусу номер два. Уровень соответствует нулевому.

— Это абсолютно точно?

— Уважаемый господин Зеленский, я никогда в разговоре не оперирую приблизительными или недостоверными данными. Если я не знаю или сомневаюсь — я напрямую говорю об этом и не употребляю при этом слово «свидетельствует», — Крамер чуть наклонил голову вбок и с вызовом уставился слезящимися глазами в лицо Зеленскому.

— Простите, никто не сомневается в ваших выводах, — поспешно заверил его Зеленский. — Это был, так сказать, риторический вопрос. Продолжайте, пожалуйста.

— Спасибо. Итак, как я уже сказал, ваш иноагент принадлежит второму локусу, уровень ноль. Сам стабилизатор несколько отличается от наших передовых моделей как размерами (он более компактный), так и энерговооруженностью. У этого прибора она на треть выше, чем у наших моделей.

За столом раздались негромкие восклицания. Некоторые переглянулись.

— Однако, — повысил голос Крамер, и в кабинете вновь воцарилась тишина. — Однако, ничего нового из себя конструкция не представляет: тот же персональный генератор защитных полей основанный на тех же принципах, которые применяются в наших аналогичных приборах. С той лишь разницей, что его элементная база несколько миниатюрней. С парализатором та же история — он более компактен, источник энергии более мощный, но у него большая избирательность.

Крамер достал из кармана прибор в виде параллелепипеда с несколькими кнопками в один ряд, небольшим экраном и еще одной длинной прямоугольной кнопкой на боковой стороне и положил его на стол перед собой.

— Разрешите? — Демин протянул руку к прибору.

— Пожалуйста.

— Что вы подразумеваете под большей избирательностью? — поинтересовался Демин, вертя в руке прибор.

— Я подразумеваю возможность более избирательного воздействия на нервные узлы. При желании и правильной настройке прибора вы можете вызвать приступ ангины или, к примеру, судорогу большого пальца правой ноги.

— Вы это серьезно? — брови Демина поползли вверх.

— Как нельзя более, молодой человек.

— Но ведь это означает, — вставил Зеленский, — что во втором локусе применяют более современные технологии, чем мы!

— Вы неправы, господин Зеленский, — взмахнул суховатой рукой Крамер. — Эти технологии известны и нам. Здесь иная проблема: мы, возомнив себя пупом вселенной и упиваясь собственной продвинутостью и непревзойденностью, перестали развиваться, потеряли темп. Закоснели.

— Возможно, вы и правы, — на лицо Зеленского набежала тень. — Господин Щульц, это и в ваш огород камешек. Передовые исследования находятся в ведении Совета.

— В этом вопросе не могу с вами не согласится, — нехотя принял критику советник, пожевав верхнюю губу. — Здесь есть над чем поразмыслить.

— Мне кажется, здесь нужно не размышлять, а действовать.

— Значит, будем действовать, — заверил его Шульц, нервно сжимая и разжимая пальцы на подлокотнике кресла.

— Отлично! Надеюсь, вы в скором времени познакомите всех нас с новинками, так сказать, передовой мысли. Теперь далее, что мы собираемся предпринять в свете новых фактов? Господин Маре, познакомьте нас, пожалуйста, с общим направлением работы подчиненного вам отдела в отношении минус ноль двенадцатого.

— Во-первых, — произнес Маре, берясь за инфор, — я хотел бы отметить, что господин Крамер в несколько серых тонах видит технический прогресс. Наш отдел усовершенствовал ряд оборудования для групп коррекций, позволяющего более детально просчитывать линии вероятностных напряжений и, что немаловажно, в реальном времени. Расчеты применимы как к группам людей, так и к отдельным личностям. Не стану, разумеется, отрицать неоценимую помощь Эолльцев в данном вопросе.

— Почему же в таком случае не удалось просчитать самоубийство иноагента и вообще его контакт с БС?

— По той же причине, что возникла в свое время у Эолльцев, — охотно пояснил Маре. — Иноагент не принадлежал этому отрезку времени и не мог быть внесен в расчеты. Плюс экранирование.

— Следовательно, в борьбе со всякими «ино» ваше оборудование бесполезно? — спросил, как бы подытоживая, Зеленский, откидываясь на спинку стула.

— Не совсем, — Маре едва заметно дернул шеей. — Действия «ино» направлены на конкретных представителей того времени. Корневые фигуры мы знаем, линию их поведения можно просчитать с большой долей вероятности. Группам остается лишь отслеживать посторонние факторы воздействия на эти фигуры и корректировать их. К тому же при явных контактах с «ино» появляется возможность включить последних в расчеты. Именно по этому методу действовали Эолльцы, причем, достаточно успешно. Благодаря этой методике нам удалось просчитать оптимальное воздействие для предотвращения гибели дочери ведомого объекта.

— Но вы не смогли просчитать смерть этого «ино», — желчно заметил Шульц.

— Мы и не стремились к этому, господин Шульц, — сухо ответил Маре. — К тому же про «ино» стало известно гораздо позже, действие развивалось достаточно быстро, и он просто физически не мог быть включен в первоначальные расчеты.

— Извиняюсь, что перебиваю докладчика, — вставил Ванек, — но хочу сделать некоторые замечания.

— Прошу Вас, — разрешил Зеленский.

— Новое оборудование действительно сильно упростило работу групп — с этим я не могу не согласиться. Быстрый анализ обстановки позволяет вносить почти мгновенные коррективы в планируемые воздействия. Но все же главные расчеты производятся отделом господина Маре на основе передаваемой группами информации. А осуществить обмен информацией в реальном времени практически невозможно по нескольким причинам: это и высокие энергозатраты на межвременные каналы, и несовершенство сканирующего оборудования, и человеческий фактор. Если бы группы обладали оборудованием экспертного отдела, они только выиграли от этого.

— К сожалению, данное оборудование, вернее, вычислительные комплексы подобной мощности слишком громоздки и нетранспортабельны, — посетовал Маре. — Все, что мы могли сделать — это до известного минимума упростить алгоритм с сохранением достаточной автономной функциональности, и даже в этом случае мобильные комплексы довольно велики по размерам и не могут действовать без поддержки серверов Центра.

— Мы ценим огромную работу, проведенную вашим отделом на благо общего дела, — пафосно отметил Зеленский. — Как сказал господин Ванек, работа его групп стала более эффективна, и это главное. Но я хотел бы вернуться к главному вопросу: каковы все же прогнозы ситуации в минус ноль двенадцатом?

— Прогнозы положительные, — вновь взбодрился Маре. — Разрешение ситуации и сохранение базовой линии предполагается с вероятностью ноль девяносто восемь.

— Превосходно! Кстати, что нам известно об этом Сташевском? Он был выбран случайно, как наиболее подходящий объект для осуществления воздействия, или он играет в жизни Бельской какую-то существенную роль?

— Наверняка сложно сказать, мы мало знаем о нем, — медленно, с долей неуверенности в голосе произнес Маре. — Он был выбран, поскольку оптимально вписывался в расчет.

— Господин Шульц. Вы, как историк, слышали что-нибудь об этом человеке?

— Впервые слышу. Вообще об этом периоде жизни Бельской мало что известно.

— Понятно… И все же, иноагент почему-то искал со Сташевским встречи. В свете этого мне кажется вполне разумным подключить еще одну группу для наблюдения за ним. Сташевский может оказаться одной из корневых фигур.

— Вполне вероятно, что так оно и есть, — согласился Маре. — Его расчетная линия слишком корректно вписалась в базовую линию Бельской. Это не может быть случайным совпадением.

— Полностью поддерживаю эту точку зрения, — сказал вдруг Шульц, и все удивленно воззрились на него.

— В таком случае, господин Ванек, подготовьте еще одну группу для ведения Сташевского.

— Есть! — бодро отозвался тот, разве что не козырнув.

— Так, с этим все, — заключил Зеленский. — Господин Маре, и все же, чего нам ждать далее? Каково прогнозируемое развитие ситуации, и на чем необходимо заострить внимание?

— В первую очередь необходимо лоцировать местонахождение ячеек иноагентов и их состав для включения их в расчеты. В противном случае мы постоянно будем плестись в хвосте событий, ориентируясь в их потоке лишь по свершенным ими изменениям, отраженным в отклонениях от базовых, так сказать, проектных линий истории.

— У вас есть конкретные предложения, как обнаружить эти группы? Иноагенты маскируются полями несколько иной конфигурации, нежели мы, и выявить их пока не удалось.

— Дело в том, что у нас есть их стабилизатор. Не вижу ничего проще снять с него конфигурацию и характеристики полей.

— Однако, — Крамер смущенно кхекнул. — Старею.

— Не вы один, — нахмурился в свою очередь Зеленский. — Я тоже упустил из виду подобную возможность. Тем более непростительно, когда я был в курсе, что по той же методике были вычислены наши группы Эолльцами.

— Совершенно верно, — подтвердил Маре. — Поэтому мне и пришла в голову эта мысль.

— Одна голова, как говорится, хорошо… — Зеленский повернулся к Крамеру. — Сколько времени вам понадобится на снятие характеристик полей и изготовление сканеров.

— Снять конфигурацию и характеристики можно за полчаса. Сканеры… я думаю, около суток. Какой радиус действия необходим?

— Чем больше, тем лучше.

— Вполне определенно, — по губам Крамера скользнула кривая усмешка и тут же пропала. — Все упирается в энергозатраты. Наши возможны далеки от возможностей Эолльцев.

— В этом случае исходите из максимальных возможностей мобильный групп. Плюс продумайте возможность создания ручных сканеров ближнего радиуса действия для выявления маскирования на небольших расстояниях.

— Вы имеете в виду непосредственный контакт?

— Чем дальше, тем лучше, конечно. И еще одно «но»: предусмотрите возможность перепрограммирования сканеров на случай изменения условий поиска. Маскирующие поля могут быть переконфигурированы нашими противниками в любой момент, и это может произойти сразу, как только обнаружится исчезновении одного из их агентов. Поэтому тянуть с этим не стоит.

— Я вас понял. Сейчас же займусь этим.

— Спасибо, все свободны, — Зеленский поднялся, упираясь ладонями в стол.

Все присутствующие почти одновременно поднялись со своих мест и потянулись к выходу из кабинета. Крамер догнал Маре, и они пошли рядом, что-то обсуждая на ходу. Когда кабинет опустел, Зеленский тяжело опустился обратно в кресло, повернулся к окну и задумчиво уставился в синеватую даль, подернутую легкой дымкой. Просидев без движения минут пять, он соединился по спец-связи с директором Службы внешней разведки.

— СВР, Земсков.

— Виталий, это Зеленский.

— Слушаю, Виктор.

— Что у вас есть по второму локусу?

— Много чего, — усмехнулся голос в ухе. — Тебя что-то конкретное интересует?

— Скажем, общая политическая обстановка.

— Ну-у, это просто: кризис власти на почве отсутствия здравого смысла. Фракции правого толка недовольны политикой, проводимой верхушкой.

— Не подпускают к кормушке?

— Что-то вроде того. В данный момент эти фракции объединились в некую Коалицию Возрождения и горят желанием все перевернуть вверх дном. Правительство же, с моей точки зрения, попустительски игнорирует их, не воспринимая всерьез.

— Понятно, — протянул Зеленский, задумчиво массируя переносицу двумя пальцами.

— Что тебя конкретно беспокоит?

— Меня беспокоит, что в минус ноль двенадцатом объявились выходцы предположительно из второго локуса и пытаются там вредить.

— Предположительно?

— Пока да. Как возьмем — будет известно точно.

— И сильно вредят?

— На грани фола.

— Знаешь, я тут припомнил один из последних докладов по второму. Эта самая Коалиция вроде как сильно недовольна Центром и, судя по настрою отдельных его высокопоставленных членов, хотела бы все переиграть в свою пользу.

— Они не уникальны в своем стремлении.

— Но какого-либо серьезного движения вперед в этом вопросе не было.

— У тебя кто-нибудь есть в этой самой Коалиции?

— Обижаешь, Виктор. Честное слово, обижаешь.

— Тогда пусть навострят уши. По-моему, там от слов перешли к делу. Мне это необходимо точно знать.

— Да все что угодно! — заверил его Земсков. — И уши навострят, и глаза выпучат, и даже лапками пощупают.

— Спасибо, Виталий. Буду ждать…

— …И все же, Светлана Андреевна, в который раз не могу с Вами согласиться, — сказал академик Ерофеев, когда они уже подходили со Светланой к лестнице.

Ерофеев — седой и важный — остановился, заложив руки за спину, и угрюмым взглядом из-под нависавших над глазами густых лохматых бровей посмотрел на Светлану.

Та тоже остановилась у самой двери на лестницу, затем порывисто обернулась, прижимая к груди сумочку.

— Евгений Петрович, но ведь именно вы настаивали на теме моей диссертации!

— Прозреть никогда не поздно, — Ерофеев потряс пальцем и прислонился к пластиковому подоконнику. — Уважаемая Светлана Андреевна, да поймите Вы наконец: мне вас просто жаль. Вы такой талантливый человек, даже гениальный, можно сказать, но занимаетесь, простите, опасной ерундой. Зарываете свой талант. Да!

— Вы считаете исследование фундаментальных законов природы ерундой? — с вызовом поинтересовалась Светлана, делая шаг в направлении академика. — Или возможность получения дешевой энергии — ерунда, по-вашему?

— От получения дешевой энергии Вы пока так же далеки, как и в самом начале, а вся ваша теория о закапсулированной многомерности пространства — полная ерунда, простите за откровенность. И вся эта ваша мышиная возня — по-другому и не назовешь — в попытке вывести обобщающий закон, как вы выразились, природы…

— Значит, — Светлана, постепенно закипая, гневно оборвала Ерофеева на полуслове, — математическое обоснование теории вы тоже называете ерундой?

— То, что вы называете обоснованием, не более чем игра в уравнения. Вы подгоняете математику к своим желаниям, а нужно свои желания вгонять в математические рамки.

— Вы просто закоснели, — бросила она в лицо академику. — Да-да, Евгений Петрович. И если вы не в состоянии осознать важность открытия…

— Важность-то я осознаю, — вздохнул академик, снимая очки в тонкой металлической оправе и протирая их концом галстука. — Я не могу осознать другого: чего вы хотите достигнуть в конечном итоге? И еще это странное сооружение в вашем отделе.

— Ничего странного в нем нет, — резко бросила ему Светлана. — Вы не хуже меня знаете, что мы можем разрабатывать и создавать любое оборудование, необходимое нам для работы.

— Все это так, Светлана Андреевна, но я, как член ученого совета, имею полное право интересоваться смыслом работ и расходом средств. А средства ваш отдел поглощает немалые без видимого выхода.

— Выход будет, — продолжала настаивать на своем Светлана, поджав губы.

— Вот этого-то я и боюсь больше всего, — Ерофеев водрузил очки на нос и поглядел на Светлану сквозь толстые стекла.

— В каком смысле?

— В прямом. Как человек. Боюсь выхода, боюсь вас, вашей неутомимой энергии… Светлана Андреевна, давайте откровенно: я действительно считаю вас гениальным физиком.

Светлана открыла было рот, но академик остановил ее движением руки, выставленной ладонью вперед.

— Да-да, именно гениальным! Я не понимаю, как вы пришли к этой теории вашей так называемой многомерности, как вам удалось все это увязать с основополагающими законами физики, в том числе с теорией относительности, ввести понятие кванта вакуума или пространства (не суть), объяснить предел скорости света и доказать теоретическую возможность ее превышения, прикрутить ко всему этому время как нечто вещественное — слава богу, пока в абстрактном виде и без возможности обращения… — Ерофеев сделал небольшую паузу. — Я вижу, вы хотите опрокинуть современную физику. Именно опрокинуть! Да! Но меня пугает не только это. Меня пугают, если можно так выразиться, более материальные вещи. Ваши попытки расщепить этот самый обнаруженный вами на кончике пера квант, являющийся фундаментом нашей вселенной. Если ваша теория верна, то он обладает колоссальной энергией, рядом с которой ядерная просто пшик! Вы сами не боитесь?

— Нет. Я уверена, — опустив голову, ответила с некоторым колебанием Светлана.

— Уверены ли? Вы просчитывали варианты воздействия? Вижу, что нет. А вот я взял на себя этот, можно сказать, сизифов труд, и знаете что обнаружил? Изъян. Да-да, огромный изъян! — академик значительно потряс указательным пальцем в воздухе. — Из ваших уравнений нельзя понять, что произойдет помимо выделения энергии при развертке этого вашего двенадцатимерного кванта. Где вероятность, что не последует резонансная цепная реакция? И я, вместо получения нового источника дешевой энергии, не хочу, простите, отправиться к черту на кулички только ради доказательства правдивости вашей сырой теории, причем, вместе с Землей. Да-да!

— Вы считаете?.. — тихо спросила Светлана.

— Я считаю, что Ваша теория крайне сыра!

— Так окажите содействие, как руководитель!

— …Но, с другой стороны, я считаю все это крайне несерьезным и… и преждевременным, — невозмутимо продолжал тот, не услышав замечание Светланы или намеренно проигнорировав его. — Поэтому я буду просто вынужден настаивать на ученом совете об исключении вашей темы из плана работ института. Это все, что я хотел вам сказать. Да! У нас есть более приземленные направления исследований, результаты которых могут дать полезный толчок как науке, так и экономике страны, в отличие от абстрактных квантов пространства, параллельных упакованных миров и прочей, простите, ерунды. Вот как-то так…

Ерофеев, поправил очки, оттолкнулся от подоконника и, чуть сутулясь, побрел по коридору с заложенными за спину руками. Светлана смотрела ему вслед глазами, полными слез, пока академик не скрылся в своем кабинете, вытерла слезы тыльной стороной ладони, потом повернулась к лестнице и начала неторопливо спускаться.

Через минуту из кабинета Ерофеева вышел франтоватый, плечистый, но в целом особо ничем не примечательный мужчина и, запахивая на ходу короткую кожаную куртку, торопливым шагом устремился к лестнице, вслед за Светланой.

«Да что ты понимаешь, старый приземленный пень! Толчок, экономика!.. — ворчливо размышляла Светлана, перешагивая со ступеньки на ступеньку и скользя рукой по перилам. — Нет тебе никакого дела до экономики, и никогда не было. Въехал в шикарный кабинет на чужом горбу, и до сих пор ездить пытается. Дармоед ты, а не Сизиф! Тот хоть камень катал. Параллельных…»

В лицо Светлане пахнуло обжигающе-морозным ветром, и она вдруг осознала, что уже находится на улице, метрах в десяти от входных дверей.

«Ну и черт с ним! — зло подумала она, стряхивая с волос пушистый снег и накидывая теплый капюшон, отороченный мехом. — Какая теперь разница, если вся работа будет свернута…»

— Светлана! — донесся до нее показавшийся знакомым мужской голос, когда она уже приближалась к автобусной остановке. Женщина обернулась и поискала глазами окликнувшего ее.

У одной из машин, припаркованной неподалеку, стоял ее новый знакомый Борис и приветственно махал ей рукой.

— Борис? — удивилась она и неторопливо приблизилась к нему, пряча лицо в мех капюшона. — Вы что здесь делаете?

— Здравствуйте! — бодро поздоровался тот, вынимая руки из карманов. — Вас жду. Продрог уже, морозно что-то сегодня, не находите?

— Меня ждете?

— Именно! Юля забыла у меня в машине свои коньки. Я заехал к вам, а у вас — никого. Да вы садитесь в машину, чего на улице мерзнуть? — предложил Борис, галантно распахивая перед женщиной правую переднюю дверь. — Я вас подвезу.

— Спасибо огромное, а то этого автобуса не дождешься, — без долгих размышлений согласилась Светлана, забираясь на сиденье. Двигатель машины работал, и в салоне было тепло и уютно.

— Это уж как водится. — Борис захлопнул дверь и, оббежав машину, сел на водительское место. Он потер ладони, подышал на них и весело взглянул на Светлану.

— А как вы узнали, где я работаю? — Светлана устроилась поудобнее и, пристегнув ремень, водрузила сумочку на колени.

— Это совсем несложно. Если бы вы были менеджером, тогда — да. А для физиков у нас не так много рабочих мест. Вам домой?

— Мне бы в магазин сначала. Если вас не затруднит, конечно.

— Без вопросов.

Борис выжал сцепление, переключил передачу, и, включив левый поворотник, аккуратно вписался в нескончаемый поток машин.

Стоявшие на остановке в ожидании автобуса, приплясывавшие на месте и сдержанно кутающиеся в куртки и шубы продрогшие люди, кто с завистью, а кто с ненавистью посмотрели вслед удаляющейся машине. Автобусы на окраине города ходили крайне редко и нерегулярно.

— У вас там знакомые остались?

— Где? — не поняла Светлана.

— На остановке. Вы так посмотрели.

— Да нет, просто людей жалко. С этим транспортом просто беда, особенно зимой.

— Не говорите. Но машина, знаете, тоже не подарок. Два месяца ты на ней, месяц — она на тебе, — серьезно сказал Борис.

Светлана улыбнулась.

— Шутите?

— Чистейшая правда!

— А где вы работаете? В смысле, далеко отсюда?

— В центре.

— Далековато заехали.

— Бешеной кобыле семь верст не крюк, — рассмеялся Борис. — Вернее, коню.

— Самокритика, я смотрю, у вас на высоте… А живете где? Я, кстати, забыла вас тогда спросить.

— Почти там же, на Серпухова. Вам какой магазин нужен?

— Любой. Из продуктов кое-что прикупить надо.

— Есть продуктовый! Возьмите правее, через сто метров поверните направо, — пошутил Борис, перестраиваясь в правый ряд и устремляясь к длинному красно-белому зданию «Магнита», маячившему неподалеку за деревьями.

Светлана засмеялась, чуть откинув голову и прикрыв ладонью рот.

— А что делать, приходиться за навигатор работать, когда его нет.

— Честное слово, с вами не соскучишься, — Светлана непроизвольно коснулась его руки пальцами, но тут же спохватилась и убрала руку. Борис, казалось, ничего не заметил.

Минуты три ехали молча. Светлана, скашивая влево глаза, изредка поглядывала на сосредоточенное лицо Бориса. Тот, казалось, не замечал ничего вокруг, кроме дороги. Наконец машина свернула вправо, затем еще раз и остановилась на полупустой стоянке, простиравшейся на всю длину магазина.

— Вы прибыли к месту назначения, — доложил Борис и выключил двигатель. Светлана открыла дверь и спустила ногу на заледенелый асфальт.

— Вы не пойдете?

— У меня все есть. Я вас здесь подожду.

— Хорошо, я недолго.

— Не торопитесь.

Светлана выбралась из машины, аккуратно прихлопнула дверь и торопливой походкой устремилась к автоматическим стеклянным дверям магазина, почти не успевающим закрываться из-за большого наплыва посетителей.

Подъезжали и отъезжали машины, туда-сюда сновали люди с полными пузатыми пакетами и продуктовыми тележками. Глухо хлопали двери автомобилей.

Борис прислонился плечом к двери, закурил, чуть опустил стекло и, выпустив белесое облачко дыма в узкую щель, посмотрел вслед удаляющейся женщине. Светлана вдруг остановилась, раскрыла сумочку и, порывшись в ней, извлекла телефон. Разговаривала она секунд пять — не больше, но даже с расстояния в двадцать метров Борис заметил, как женщина вдруг напряглась, растерянно повертела головой, будто искала кого-то, потом, держа в руках телефон, бросилась обратно к машине.

У нее явно что-то случилось.

Борис выпрямился, выбросил в оконную щель только что прикуренную сигарету и, протянув руку вправо, открыл дверь. Светлана распахнула ее и, не садясь в машину, а лишь наклонившись и заглядывая в нее округлившимися, полными ужаса глазами, сказала хриплым от сильного волнения голосом:

— Юлька… с ней что-то случилось… — губы ее заметно дрожали.

— Садитесь. Быстрее! — бросил ей Борис, запуская двигатель.

Светлана быстро села в машину и закрыла дверь, непослушными пальцами пытаясь пристегнуться.

— Куда ехать? — быстро выруливая со стоянки, спросил Борис.

— Я не знаю, — окончательно растерялась Светлана. Она наконец справилась с ремнем и очумело уставилась на Бориса. — Она позвонила… Чего-то кричала — я не поняла, что, — а потом… — Светлана всхлипнула. — Потом телефон упал. Был такой удар. И голоса какие-то…

— Где она должна была быть?

— Она из секции должна была вернуться.

— Едем к вам домой.

Машина уже стремительно неслась по дороге, огибая попутные и сигналя. Некоторые водители услужливо притормаживали или отжимались вправо, пропуская спешащий неизвестно куда, но явно по срочной надобности, «рено». Другие принципиально или из вредности игнорировали настойчивые сигналы клаксона и просительные вспышки дальнего света. Но все же машина уверенно шла вперед на большой скорости.

Со светофорами пока везло — везде попадались только зеленые сигналы, — но так долго продолжаться не могло. К тому же плотность потока постепенно возрастала. Маневрировать в таком потоке становилось все сложнее, к тому же все скоро могло закончиться внушительной пробкой.

Выбрав один из боковых съездов, Борис снизил скорость, вписался в него и понесся дальше, давя на педаль газа. Здесь дорога была чуть длиннее, но зато попутных машин почти не было.

Один поворот, второй, третий. Дальше — длинная, почти прямая дорога. Потом опять поворот, еще один. Светлана, рукой отирая слезы, старательно держала себя в руках.

— Не беспокойтесь, я думаю, все обойдется, — сказал Борис, не отрывая напряженного взгляда от дороги. Уже начинало темнеть, а фонарей на этой улице почти не было. К тому же свет фар, отражаясь от сыпавшейся с неба снежной крупы, больше мешал, чем помогал, слепя глаза и застилая обзор мириадами ярких вспышек.

— Спасибо, — Светлана благодарно кивнула. — Если бы не вы, я не знаю…

— Бросьте, Светлана! При чем тут я, в самом деле.

Та промолчала, следя за дорогой чуть прищуренными глазами. Мелькали частные одно- и двухэтажные дома, проплывали тусклые желтые пятна света уличных фонарей. Вдоль дороги серой неровной лентой вились отваленные снегоуборочными машинами сугробы. Мимо с гулом проносились встречные машины.

Борис выскочил наконец на хорошо освещенную Хорошавина, еще прибавил газу, и через пару минут остановился около торца дома, не въезжая во двор. Светлана выскочила из машины первой и понеслась со всех ног к своему подъезду. Борис, заглушив двигатель и рывком вытащив ключи из замка зажигая, побежал следом, оскальзываясь и на ходу блокируя замки дверей.

Когда он уже почти нагнал Светлану, та вдруг остановилась, потом быстро подошла к скамейке у второго подъезда, которая была не видна Борису из-за высокого смерзшегося сугроба, и опустилась на корточки. За сугробом меж веток кустарника маячила мужская фигура.

Борис перешел на шаг и медленно приблизился, запахивая полы пуховика.

На скамейке, вся сжавшись, сидела всхлипывающая Юлька с перепуганными глазами и обнимала за плечи мать, пряча лицо в пушистой оторочке капюшона ее пальто. Светлана, утирая слезы и обнимая дочь, смотрела стоявшему рядом с ней мужчине в глаза. Тот что-то тихо рассказывал ей.

При приближении Бориса мужчина обернулся, и Борис узнал своего недавнего «заступника» из подъезда.

— Это опять вы, — негромко сказал Борис, останавливаясь, засовывая руки в карманы и изучающее глядя незнакомцу в лицо.

Мужчина, легонько похлопав Светлану по плечу, приблизился к Борису.

— Что здесь произошло? С Юлей все нормально? — спросил Борис, не отрывая взгляда от казавшихся в темноте двора черными глаз незнакомца.

— Давайте отойдем немного в сторонку, Борис Аркадьевич, — тот бесцеремонно взял Бориса под локоть и отвел чуть в сторону от скамейки. Борис не стал сопротивляться, и даже не высвободил локтя из сжимавших его крепких пальцев. — С Юлей все в полном порядке, не беспокойтесь. Ее подкараулил на улице один тип и начал ей угрожать. Она перепугалась и побежала, нападающий побежал за ней. Но тут подвернулись мы.

— И, как обычно, случайно, — Борис поиграл желваками.

— Исключительно случайно, Борис Аркадьевич, — улыбнулся тот одними уголками губ.

— И все-таки, кто это — мы?

— Я уже объяснял в прошлый раз: я не могу вам сказать. Не то чтобы не хочу, а именно не могу.

— Вы из полиции?

— Нет. Но это имеет какое-то значение? Каждый из нас делает свою работу: вы — свою, а мы — свою.

В голове Бориса сверкнула догадка.

— Постойте, это как-то связано с работой Светланы?

— Возможно, — уклончиво отозвался незнакомец. — А возможно, и нет. Борис Аркадьевич, для вас, поверьте, это действительно не имеет никакого значения. И еще, пусть Светлана считает, будто я — обычный прохожий, случайно и при этом удачно подвернувшийся в момент нападения на ее дочь.

— Хорошо, — подумав, согласился Борис. — Но все же я хотел бы, чтобы вы объяснили свой повышенный интерес к Светлане. Кстати, как вас зовут? Или это тоже секрет?

— Не секрет. Валерий.

— Уже что-то. Итак, Валерий, я бы хотел знать, хотя бы в общих чертах, что происходит?

— С чего вы взяли, что что-то происходит? — наивно ответил вопросом на вопрос тот.

— Я поясню свою мысль. Вы крутитесь около квартиры Светланы — это и так ясно. Тот, что в прошлый раз привязался ко мне на лестнице — тоже, видимо, интересовался ей. Сейчас вот нападение на ее дочь, — Борис кивнул в сторону скамейки. — К тому же вы, пожоже, неплохо знаете меня, хотя я вас — нет. Подозреваю, это опять же как-то связано со Светланой, хотя не совсем понимаю, как вы так быстро могли установить, кто я такой. И при этом вы хотите сказать, что ничего особенного не происходит?

— Борис Аркадьевич, я вообще ничего… — Валерий заметил движение справа боковым зрением и замолчал.

К ним приблизилась Светлана, обнимая за плечи дочь. Юлька уже немного успокоилась и растирала по щекам кулачком остатки слез. Но тут, признав наконец в одном из мужчин Бориса, она вдруг кинулась к нему с возгласом: «Дядя Боря!» — и, обхватив его руками, уткнулась лбом в его куртку. Девочка опять всхлипнула.

Борис легонько прижал ее к себе, нежно погладив Юльку по растрепанным волосам.

— Ну-ну, уже все нормально. Юль, слышишь? Все, успокойся.

До Бориса донеслось приглушенное курткой неуверенное «угу».

— Спасибо вам огромное! — обратилась Светлана к незнакомцу. — Такой тихий район, кто бы мог подумать, — она аккуратно вытерла все еще влажные глаза пальцами. — А где этот… который напал?

— Я уверен, он вас больше не побеспокоит. Его забрали, пока вы ехали сюда.

— Господи, но что ему надо было от моей дочери?

— Кто его знает? Я уже спрашивал девочку, но она сильно перепугалась и поэтому, скорее всего, ничего не поняла, — ответил Валерий, засовывая руки в карманы. — Ты ничего не вспомнила? — обратился он к девочке.

Юля оторвала лицо от пуховика Бориса и отрицательно покрутила головой.

— Он что-то кричал, но я не поняла. Что-то про маму… И еще схватил за руки и тряс меня. По-моему, он был пьяный.

— Мне тоже так кажется. Ничего, не бойся, больше он здесь не появится, — успокоил девочку Валерий, потом он вдруг замер, как будто прислушивался к чему-то и, обернувшись к Светлане, сказал: — Извините, мне пора.

И, как и в прошлый раз, неспешно удалился за дом, не говоря ни слова и не оглядываясь. Борис ощутил жгучее желание посмотреть, куда тот направляется, но сдержался.

— Это ваш знакомый? — спросила Светлана. — Тоже из полиции?

— Нет. Я его не знаю, — честно ответил Борис, лишь умалчивая о предыдущей встрече с этим странным скрытным человеком. — Я просто расспрашивал его о Юле. А тебе, Юль, надо быть осторожнее и внимательнее, — он легонько щелкнул по носу девочку, натянуто улыбнувшись и шутливо погрозив ей пальцем. — Ты каждый день попадаешь в какие-то дурацкие истории, и тебя приходится кому-нибудь спасать. Так дело не пойдет, ты согласна?

Юлька кивнула, прижалась спиной к матери, отпустив Бориса, поджала губы и сделала серьезное лицо.

— Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Подождите, я сейчас коньки ваши принесу из машины.

— Ой, а я и забыла про них совсем, — спохватилась Светлана, кладя руки на плечи дочери.

Борис быстрым шагом дошел до машины и вскоре вернулся с коньками в черном полиэтиленовом пакете, передав его Юльке:

— Вот, держи. Ну, ладно, мне тоже пора.

— Может, зайдете? — предложила Светлана. — Чайку попьем.

— Спасибо, но мне правда пора. Как-нибудь в другой раз. До свидания, — он развернулся и пошел к машине.

— До свидания, — запоздало ответили вразнобой Светлана с дочерью. Они переглянулись и направились к своему подъезду.

Шарканье тяжелой стариковской походки Прим-главы Коалиции Возрождения Белл Хамса смешивалось с вкрадчиво-тихим цоканьем подкованных по моде каблуков его секретаря Пэлио Урса, дробилось о массивные квадратные колонны, поддерживающих тяжелый полукруглый свод подземной галереи главной резиденции Коалиции, отражалось многократным эхо от стен и затихало вдали. Прим-глава был полностью поглощен собственными мыслями и не обращал внимание ни на унылые, покрытые кое-где налетом серой плесени бетонные стены, ни на посторонние звуки вроде щелканья и цоканья, часто раздражавших его. Ему было не того.

Мысли Белл Хамса были тяжелы, как и отсутствующий взгляд его глубоко посаженных глаз, скрытых крупными надбровными дугами с редкими тонкими бровями, расположившимися под массивным лбом. Время и нескончаемые заботы избороздили узкое, с острым подбородком, тонкими бескровными губами и чуть приплюснутым носом лицо Хамса глубокими морщинами. А забот и проблем хватало.

Доклад Суб-главы по внешнему сектору Эрти Хоула, недавно заслушанный на Совете Коалиции, навевал мрачные мысли и требовал незамедлительных действий. Однако, способа быстрого и эффективного разрешения возникших «затруднений», как выразился Хоул, Прим-глава не находил: не хватало средств, хорошо подготовленных кадров, не было единой стратегии — большинство членов Совета были заинтересованы исключительно в достижении собственных сколь туманных, столь и низменных целей усиления собственного влияния в Совете и борьбы за власть.

Разлад, царивший в прежде объединенной общими идеями и устремлениями Коалиции, неизбежно вел к потере ее ощутимого влияния в политике и, возможно, полному краху в будущем, если ничто не изменится в ближайшее время. Идея мирового господства, изначально захватившая Совет своей масштабностью и воспламенившая заскорузлые алчные душонки его членов возможностью возвысится над всем и вся, постепенно сходила на нет, теряя своих приверженцев. Многие уже понимали или начинали догадываться о тщетности попыток столь крохотной структуры, как Коалиция Возрождения, в масштабе Единого Мира, обладающей незначительными как финансовыми возможностями, так и мизерными средствами контроля и воздействия не только на внешние миры, но и на свой собственный, противостоять такой организации, как Центр.

По этой причине многие члены Совета уже в открытую высказывались о бесперспективности движения в этом направлении, чего не могли позволить себе ранее, и все настойчивее требовали переключиться на достижение более реальных целей, а именно, на смену политического курса собственного государства и приход Коалиции к власти. К тому же в их памяти еще была жива картина безрадостной и пугающей кончины правителя третьего локуса, откуда некогда бурным потоком, ныне иссякшим, вливались в Коалицию огромные по меркам той же Коалиции финансовые средства. Никто доподлинно не знал, что там произошло на самом деле, но факт был налицо: Мун мертв, а его локус недоступен.

По этим причинам удержаться на посту Прим-главы Белл Хамсу, бессменному вождю Коалиции в течение последних двадцати трех лет, представлялось делом практически невыполнимым. Необходимо было либо найти срочное решение проблемы, либо склонить голову перед Советом. Белл Хамс склонялся к первому варианту, что требовало выработки нового направления приложения сил Коалиции, нечто экстраординарное, способное устранить пагубную разобщенность Совета.

Галерея закончилась дверями скоростного лифта, доставившего Белл Хамса и его секретаря на верхний надземный уровень, где располагалась резиденция Прим-главы. Двери лифта протаяли.

Белл Хамс, делая шаг вперед, сощурился от слишком яркого после слабо освещенной галереи света, заливающего внушительных размеров его личный кабинет. Свет лился сквозь толстые стекла окон, опоясывающие восьмиугольную комнату почти по всему периметру. За окнами раскинулся ласкающий взор Прим-главы экваториальный пейзаж. Колышущееся море тропической зелени, над которым кабинет, казалось, парил, резко обрывалось вдалеке, переходя в полосу песчаного пляжа. Песчаная коса, насколько хватало глаз, уходила влево и вправо, плавно изгибаясь на манер латинской «S» и, где-то вдалеке, на пределе видимости, смыкалась с девственным тропическим лесом. На белый песок, хорошо различимые даже с такого расстояния, набегали волны лазурного океана, подернутые барашками белой пены.

Созерцание идиллического пейзажа немного успокоило разгоряченное сознание Прим-главы. Все также шаркая подошвами, Белл Хамс прошел через кабинет, огибая огромный овальный стол для совещаний, сработанный из натурального дерева, и опустился в кресло за свой рабочий стол гораздо меньших размеров, покрытый черным пластиком, кое-где потертым от времени. На столе располагались лишь два терминала: рабочий и для связи.

Вслед за Прим-главой к столу приблизился секретарь и застыл, вытянувшись в струнку и глядя поверх сверкающей лысины шефа, в ожидании распоряжений или пожеланий.

— Вызовите ко мне суб-главу Хоула, — наконец сказал Хамс, пригладив ладонями остатки некогда богатой шевелюры по бокам головы.

— Сию минуту, месьер, — чуть склонил голову Пэлио Урс. — Напитки, обед?

— Ничего, спасибо.

Секретарь удалился в боковое помещение, примыкавшее к кабинету Прим-главы. Белл Хамс активировал рабочую консоль и в ожидании суб-главы занялся детальным изучением его доклада.

Эрти Хоул, невысокий молодой человек с чуть пухлым и по-детски наивным лицом, но цепким и острым умом, за что его, собственно, и ценил Прим-глава, появился в кабинете минут через пять.

— Вызывали, Прим-глава?

— Присаживайтесь, месьер Хоул. Я хотел бы обсудить с Вами ваш доклад без посторонних.

Хоул проследовал к столу Белл Хамса и осторожно опустился в кресло напротив.

— Слушаю Вас, месьер Хамс.

— Из вашего доклада я не совсем понял, каким образом Центру удалось выявить сразу обе наших группы. Меня уверяли, что их маскировка безупречна.

— Со стопроцентной уверенностью сложно предположить тот или иной вариант, месьер. Я склоняюсь к версии о провале одного из наших агентов. Похоже, он где-то наследил.

— Насколько я в курсе операции, специально на этот случай было рекомендовано не уведомлять группы об их взаимном расположении.

— Да, но контакты между людьми разных групп просто необходимы от раза к разу.

— Другие варианты есть?

— Есть, — не сразу, после некоторых размышлений и с сомнением в голосе, ответил Хоул. — Агенты Центра могли засечь наши группы с помощью оборудования, способного анализировать полевой фон. При условии, что подобное оборудование существует.

— А оно существует? — заинтересовался Прим-глава.

— Этого мы не знаем, — с сожалением развел руками Хоул. — После кризиса с Муном у нас в Центре не осталось ни одного агента, а внедрить новых или перекупить кого-либо пока не удается.

— Плохо.

— Мы работаем над этим вопросом, месьер. Однако, предвидя ситуацию с возможным наличием поискового оборудования после ликвидации нашего агента во время контакта с агентом Центра, мы рекомендовали группам сменить характеристики маскирующих полей.

— Насколько мы видим, это не сильно помогло, — резюмировал Белл Хамс, устраиваясь в кресле поудобнее: в последнее время ему ужасно докучала поясница.

— Увы, должен признать, что именно так.

— Мне также непонятна мотивация действий двух наших агентов, фактически подставивших под удар обе группы своими необдуманными поступками. Зачем нужны были попытки вступать в физический контакт с… — Прим-глава склонился к голопроекции терминала, близоруко щуря глаза, — со Сташевским, не имеющим, по нашим расчетам, никакого отношения к главным действующим лицам? А также это странное нападение на ребенка?

— Преследовалась одна цель: деморализация главного действующего лица — Бельской в попытке помешать ей закончить свои работы. Но группам рекомендовалось действовать тонко, с применением удаленных методов коррекции, а никак не прямых контактов. К сожалению, попались слишком рьяно исполняющие свои обязанности агенты. Возможно, сорвались после неудачи проникнуть в институт Бельской и изъять материалы ее работы и чертежи оборудования.

— Месьер Хоул, — Хамс задумчиво пожевал губами, — вы действительно верите, что некая Бельская могла разработать столь сложную теорию и воплотить ее, так сказать, в материале своего времени?

— Я не совсем понимаю вас, месьер Хамс. Что вы хотите этим сказать?

— Меня мучают сомнения. Вся эта возня вокруг загадочной персоны Бельской — не сказка ли это для отлова дурачков?

— Сказка?

— Именно. Вы допускаете, что какая-то дама из двадцать первого столетия, пусть и обладая определенными знаниями, некогда привитыми ей добрыми пришельцами, в состоянии разработать законченную теорию параллельных пространств и обращению двумерного времени, да еще и создать необходимое для проверки этой теории оборудование? И все это с учетом уровня науки и техники того времени. Как вы считаете, месьер Хоул?

— Вы думаете, что?.. — глаза Суб-главы приобрели форму почти правильных окружностей.

— Я ничего не думаю, а лишь предполагаю такую возможность. Не отрицая, разумеется, роли Бельской во всей этой истории. Ее работа действительно стала предпосылкой для рождения Единого Мира. Однако все остальное довольно туманно, включая сам момент рождения многодоменного континуума. Вы, в свое время, если помните, сами докладывали мне об отсутствии у Центра каких-либо данных на сей счет: никаких исторических документов, никаких записей, свидетельств — ничего! Кроме самой легенды, разумеется.

— Вы хотите сказать, месьер Хамс, что вся эта история подложна?

— История… — Прим-глава помассировал мочку правого уха, глядя в стол, и медленно поднял голову. — История — хитрая вещь. История с большой буквы не может быть подложна — это истина. А кому нужна истина в своем первозданном виде, выставляющая напоказ как блестящие победы и великие свершения, так и беспринципные, отвратительные деяния и ошибки непроходимой глупости?

Другое дело история с маленькой буквы. Это то, что можно перекроить, перевернуть, умолчать, затереть или, наоборот, раздуть до неимоверных размеров. Эта история — основа общества, его устремлений, духовных потребностей и прочей идеологической демагогии, широко практикуемой политиками, и не только ими, для достижения собственных целей. Все это вы знаете не хуже меня. Она учит народ думать правильно, то есть в нужном направлении. И мне не дает покоя мысль, что нас в данном случае учат именно истории с маленькой буквы. И вот здесь возникает вопрос: кому это нужно?

Белл Хамс поджал губы, чуть выдвинув вперед нижнюю челюсть, и побарабанил пальцами по столу.

— Но месьер Хамс, я все же не могу понять, почему вы считаете историю с Бельской выдумкой?

— История с Бельской не выдумка, и мы оба это прекрасно знаем. Она действительно существовала и занималась разработкой теории параллельных пространств. Просто ее роль в Истории с большой буквы видится мне несколько завышенной.

— Из чего же вы исходите в подобном предположении?

— Во-первых, как я уже говорил, сомнительно полагать при уровне технологий двадцать первого века возможность создания некоего устройства для глобального переустройства целого домена. Во-вторых, с того момента прошло сто семьдесят шесть лет, а мы, владея более глубокими знаниями, чем современники Бельской и не понаслышке зная о ее теории, разрабатываем оборудование для перемещения в многомерном пространстве и времени, но при этом до сих пор не в состоянии создать прибор, способный поделить домен на множество его отражений.

— Вы в этом уверены? — Хоул недоверчиво покосился на Прим-главу.

— Месьер Хоул, слово «уверен» здесь не применимо — это абсолютно точно! Могу показать вам отчет специалистов в данной области, составленный на мой запрос. Теория Бельской в том виде, в котором она известна нашим современникам, не дает ответа на вопрос «как это сделать?» Она лишь указывает на возможность.

— Поразительно!

— Мало того, есть еще и в-третьих, — заметил Белл Хамс, многозначительно повысив голос. — Это блокировка локуса или, если быть более точным, конкретного энергетического уровня, что произошла с миром печально известного нам императора Муна. Это невозможно теоретически. И тем не менее факт остается фактом: третий локус не только недоступен для перемещения, но и вовсе не поддается обнаружению.

— Я слышал, ученые полагают возможность его самораспада вследствие какого-либо катаклизма, — предположил Хоул.

— Но возможность самораспада также не доказана. Это не более, чем еще одно предположение, так сказать, высосанное из пальца.

— Но, в таком случае, — Суб-глава заметно нервничал, теребя лацкан пиджака, — выходит, что Центр обладает неимоверными технологиями, более продвинутыми, чем мы полагали!

— Вывод неверный, месьер Хоул. Судя по образцам новейшего оборудования Центра, которые нам удалось добыть, мы в технологическом плане продвинулись несколько дальше него. Центр стремится к стабильности и потому погряз в ней по уши. Мы же движемся вперед, потому что хотим быть лидерами. Центру этого не нужно — он и так лидер и будет стараться удерживать эту позицию. Превосходство же его не в технологиях, а в доступных ему средствах: материальных, технических, научно-исследовательских. Кадрах, наконец. В этом плане нам до них очень и очень далеко.

— Но кто же в таком случае, по-Вашему, этот наш новый таинственный враг?

— Дорогой месьер Хоул, Вы слишком поддались влиянию Совета и подхватили от них неприятную манию везде выискивать врагов. Проработав четверть века в госбезопасности, я понял удивительную вещь: врагов себе мы создаем сами. В своем большинстве они угрожают не нам, а нашим интересам и устремлениям.

— Вы правы, месьер Хамс, — смущенно кашлянул Хоул. — Но все же?

— Предполагаю, это кто-то из будущего, — спокойно ответил Прим-глава, наблюдая за реакцией Хоула.

— Но, месьер, это невозможно! — Суб-глава даже привстал с кресла. — Будущее никому не доступно, а мы — нулевой уровень!

— Вы в этом уверены на все сто?

— Но…

— Я поясню. Люди, засланные нами в двадцать первый век, общались с людьми того времени, а те общались между собой и с ними, полагая их своими современниками. И это были не тени, а живые люди, как и мы с вами. И они, естественно, полагали свое время нулевым уровнем. Почему невозможна аналогичная ситуация и в нашем случае?

— Ситуация, прямо скажем, неприятная, — выдавил из себя Суб-глава с явной неохотой.

— Согласен.

— Но в таком случае борьба с ними бесполезна и бессмысленна!

— Я пришел к тому же выводу. Вы умный человек, месьер Хоул, и мне приятно, что наши мнения в этом вопросе полностью совпали.

— Но как посмотрит на это Совет? И что делать с нашей доктриной?

— Вы не хуже меня знаете, как она непопулярна в Совете, поэтому мне кажется, Совет лишь вздохнет с облегчением и с удовольствием пересмотрит ее.

— Возможно. Но ведь для этого необходимо предложить им что-то новое. Нельзя объединить столь разных людей, не имея стоящей идеи.

— Разумеется, вы правы. Я намерен предложить Совету в интересах Коалиции союз с Центром…

Ночь была лунной и безоблачной, бездонная чернота неба — усеяна переливающимися огоньками звезд. Борис стоял у окна и, упираясь локтем в оконную раму, курил и всматривался в звезды в попытке объединить их в созвездия. Ничего путного из этого занятия не выходило. В астрономии Борис был не силен, и, кроме Большой и Малой Медведицы, ничего обнаружить не cмог, хотя отчетливо помнил очертания основных созвездий.

В приоткрытую форточку зримым туманным водопадом вливался морозный ночной воздух, колыхая занавеску и бледные, в темно-зеленую «елочку» листья альпинии церумбет, росшей в большом горшке на подоконнике.

Это была одна из тех бессонных ночей, когда утомленный периодически, где-то раз в месяц-полтора повторяющимся и оттого знакомым до мелочей ночным кошмаром, Борис вскакивал с постели и уже больше не мог заснуть до утра, бродя из угла в угол по темной квартире, куря в форточку и валяясь на кровати с открытыми глазами.

Этот сон начал преследовать его после сильного шока после прыжка со скалы, едва не ставшего для Бориса последним. Сильный удар о воду и несильное сотрясение мозга после серьезной травмы на горнолыжном курорте, полученной им одиннадцать лет назад, — вероятно, в этом была вся проблема.

Борис, обуреваемый по молодости манией непревзойденного горнолыжника и в погоне за адреналином, решил спуститься по опасному, ненакатанному участку, набрал слишком большую скорость, не вписался в поворот и влетел в дерево. Помимо черепно-мозговой травмы получил перелом голени и предплечья и долго провалялся в больнице.

Во второй раз ему повезло больше, но жажда адреналина прошла у Бориса раз и навсегда, зато он обзавелся ночным кошмаром.

Сон всегда был один и тот же, до мелочей, и начинался всегда одинаково — панорамой необычного города с высоты птичьего полета. Необычность города заключалось в его строениях, улицах, пролетах эстакад и мостов — во всем.

Строения выглядели не совсем обычно. Казавшиеся невесомыми, преимущественно высотные здания, не были привычными глазу коробками, а выглядели нагромождением разнообразных объемных геометрических фигур. Одно напоминало цветок с ветвью-цилиндром, листьями в виде треугольных призм и головкой цветка, сложенной из удлиненных параллелепипедов-лепестков. Другое походило на пирамиду, из вершины которой брызгами вздымались на огромную высоту грозди непонятно как соединенных кубов. Третье — пятиугольная призма, расходящаяся в стороны на высоте около ста метров пятью ветвями диковинного дерева. Еще было здание, составленное из верхних срезов сфер. Срезы были разных диаметров, причудливо упакованные в слои. Слоев было сорок или немногим больше. Издали здание напоминало многоосевой винт или, скорее, приплюснутый по вертикали початок кукурузы. Однако, встречались и стандартные, классического вида постройки, но их было немного.

Дороги были заполнены не автомобилями, а пешеходами, казавшимися с такой высоты муравьями. Над ними простирались ленты автомобильных и монорельсовых дорог, пересекавшимися на разных уровнях. Автомобилей на дорогах было мало. Зато воздух был наводнен летательными аппаратами, на первый взгляд, беспорядочно сновавшими туда-сюда, но, внимательно приглядевшись, можно было различить отдельные потоки, расположенные на разных высотах, двигающиеся в одном или нескольких направлениях и плавно переходящие друг в друга — зрелище поистине завораживающее.

В одном из таких аппаратов летел и сам Борис. Стеклянные пол и стены одноместного летательного аппарата были прозрачными, а стекла — совершенно незаметными и неощутимыми взгляду, отчего казалось, будто кресло с пассажиром и пульт управления перед ним парят в воздухе. Борис не боялся высоты, но скоростной полет на кресле, висящем по зрительным ощущениям без видимой опоры на высоте трехсот метров — столько показывал высотомер на приборной панели, — мог кого угодно довести до здорового испуга.

Мимо проносились другие аппараты, похожие на аппарат Бориса, и более громоздкие, многоместные. Во всех сидели люди, занимавшиеся своими делами. Им совершенно не было дела до Бориса и его страхов. Все они выглядели спокойными и даже несколько вялыми.

Это несколько придало уверенности Борису, но в определенный момент, когда страх уже начинал его отпускать, сменяясь наслаждением от полета и все возрастающим интересом к красотам диковинного города, в кабине вдруг раздавался душераздирающий вибрирующий сигнал, а на пульте один за другим загорались индикаторы неисправности.

И в этот момент в голове Бориса начинал громоподобно вещать голос: «Помни, кто ты есть! И помни, что ты — это ты. Не сходи с пути — в нем истина! А истина — это главное! Исполни предначертанное! Исполни… Исполни…» Голос затихал, и в этот момент аппарат начинал заваливаться вбок и вперед и распадаться прямо на глазах.

Борис, упираясь ногами в стекло и стискивая пальцы на гладких как назло подлокотниках кресла, пытался не вывалиться из него, но медленно сползал вперед. В какой-то момент стекло начинало идти трещинами и разлеталось сверкающим дождем осколков, в лицо ударял бешеный порыв ветра, и Борис, судорожно раскинув в стороны руки и ноги, осознавал, что падает вниз с огромной высоты. Стены домов разрастались и расступались в стороны, извилистые магистрали расширялись. Мимо, вверх, с оглушительным воем проносятся летательные аппараты, улицы приближаются со всевозрастающей скоростью. Борис зажмуривает глаза и кричит, не слыша собственного крика, в ушах лишь шум ветра и города.

Удар… Борис понимает, что почему-то все еще жив, но боится пошевелиться, прислушиваясь к собственному телу. Боли нет, тело кажется невесомым, не ощущаются ни руки, ни ноги, не слышно биения сердца, нет дыхания… В голову приходит мысль: вероятно, это и есть смерть.

Он осторожно размыкает веки. Вокруг нет ни города, ни людей, ни машин — ничего. Лишь однообразная, неприятная, чуть колышущаяся волнами белизна. И лежит он не на земле, а на все той же белизне. Волнение ее не ощущается. Он не чувствует вообще ничего: ни жары, ни холода, ни дуновения ветерка, ни даже поверхности, на которой лежит.

Все еще боясь пошевелиться, Борис почти ощущает, как с его тела липкими лохмотьями сползает пережитый ужас падения, унося с собой сковывающий все тело ледяной холод. Он осторожно приподнимается на руках. Ладони, упираясь в явно устойчивую поверхность, при этом не ощущают никакого ответного давления. Это странно… Вокруг по-прежнему никого и ничего, лишь абсолютная тишина отдается звоном в ушах.

Борис подтягивает ноги, пытаясь встать на них, но страшная слабость в ногах опрокидывает его на бок. Борис делает одну попытку за другой подняться с белого ничто, от вида которого его уже начинает мутить, но каждый раз заваливается вбок.

И тут в голове вновь раздается, нарастая, голос: «Ты — это ты!.. Истина… Долг…» Этот голос выворачивает душу, не дает сосредоточиться.

Борис встает на карачки и трясет низко опущенной головой. «Помни, кто ты есть!» — надрывается голос внутри него и вдруг резко обрывается замолкая. Чуть приподняв голову, Борис замечает на пределе зрения странное шевеление темных пятен на белых волнах. Пятна разрастаются, словно кляксы. Их много: три… пять… восемь… уже двенадцать. Они приближаются колышущимся черным туманом, становясь все больше, объемнее и темнее. С их приближением накатывает странный гул, неуловимый слухом, но от него начинает вибрировать тело, каждая его клеточка. Страх вновь накатывает на Бориса, панический, липкий, высасывающий остатки сил. Он падает набок, потом на спину.

Черные пятна уже рядом. Их туманные тела почти физически ощутимы. Они облепляют Бориса со всех сторон, окончательно лишая его возможности двигаться, начинают приподнимать. Борис пытается вырваться из их удушающих объятий, но безуспешно. Его тащат, куда-то вниз. Из-за черного марева ничего не видно. Он пытается кричать, но из надрывающегося в беззвучном крике горла, не доносится ни единого звука. Борис чувствует, как в его тело через кожу проникают щупальца черного тумана, и он начинает растворяться в нем, распадаться на клетки, молекулы, атомы…

В этот момент сон всегда обрывается. Борис, подскакивая на кровати, долго смотрит в темноту, потом медленно встает и начинает курить и бродить по квартире. Уснуть больше не удается…

«Может, к психиатру обратиться? — насупив брови, размышлял Борис, глядя в окно. — Потюкает молоточком по коленкам и подселит к Наполеону или Мазарини».

Он затянулся в последний раз и, выкинув в форточку окурок, затворил ее. Потом уперся разгоряченным лбом в холодное стекло и уставился на ночной двор. По дороге проехал одинокий автомобиль. Где-то вдалеке зашлась лаем потревоженная собака, но вскоре смолкла.

«Может, тоже кошмар приснился?» — усмехнулся про себя Борис.

От его дыхания стекло запотело. Он уныло протер его ладонью и тут заметил прохожего.

«Тоже кому-то не спится», — решил Борис, наблюдая за молодым человеком в не по-зимнему легкой короткой куртке и в джинсах, плотно обтягивающих мускулистые ноги спортивного вида. Голова прохожего не покрыта; короткие волосы топорщатся на ней ежиком. Лицо прохожего было незнакомо Борису, но тот вдруг остановился под его окном, посмотрел в него. Борис чуть отодвинулся от окна, продолжая наблюдать за незнакомцем.

Постояв несколько секунд с задранной головой, тот направился и к подъезду и скрылся под длинным козырьком. Борис прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть незнакомца, но тот не появлялся. Зато через минуту в прихожей осторожно тренькнул звонок.

Обернувшись, Борис поглядел в темноту кухни сквозь занавеску. Не показалось ли ему? Он долго стоял, прислушиваясь к тишине, потом отошел от окна и на цыпочках приблизился к входной двери, заглянул в дверной глазок. В этот момент звонок вновь коротко тренькнул.

За дверью стоял тот самый молодой человек, руки его спокойно висели вдоль тела, а сам он смотрел на дверь. Внешне выглядел он трезвым, взгляд спокойный, не мутный, не шатается, не напряжен. Но что ему понадобилось от Бориса в три часа ночи? А может, дверью ошибся?

Борис щелкнул замком и приотворил дверь, выглянув в нее.

— Борис Аркадьевич, разрешите войти. Мне нужно срочно с вами побеседовать.

«Вот те на! — поразился Борис, разглядывая незнакомца. — Ни здрасьте тебе, ни до свидания! Войти ему! И откуда такие шустрые только берутся?»

— Вы кто? — вслух спросил Борис.

— Вы меня не знаете, но это действительно срочно и важно. Поверьте.

Незнакомец не выглядел агрессивным, говорил без напористости, даже несколько просительно.

— А что, до утра никак? — поинтересовался Борис, размышляя, как ему поступить. — Ночь, между прочим, на дворе. Три часа.

— Я в курсе, но мне известно, что вы уже проснулись.

— Интересно, откуда же?

— Борис Аркадьевич, мы так и будем перебрасываться с вами ничего незначащими фразами через порог, или мне все-таки можно войти?

— Ну, хорошо, входите, — сдался наконец Борис, отступая в сторону и приоткрывая дверь, готовый при любом резком движении придавить ей нахального молодого человека.

— Спасибо, — сказал тот, переступая порог. Руки он все также держал на виду, видимо, желая показать, что Борису ничего не угрожает.

Пропустив его в прихожую мимо себя, Борис прикрыл дверь. Незнакомец застыл в проходе, ожидая, когда его пригласят проследовать дальше, но Борис прислонился к двери спиной, сложил на груди руки и сказал как можно суше:

— Слушаю вас.

— Как я уже говорил, вы меня не знаете, но я знаю вас очень хорошо.

— Прекрасно! Хорошее начало. И что же вам нужно от меня?

— Вы не поверите, пока я вам не покажу, — незнакомец полез правой рукой в карман куртки, и Борис тут же напрягся. — Успокойтесь, это не оружие. К тому же боевыми единоборствами, извините, я владею лучше вас, — и, пока Борис пытался сообразить, вызов это или не более чем констатация факта, тот вытащил из кармана небольшой приборчик и повертел его в руке. — Это устройство отключает блокиратор нейронных связей.

— Ага. Теперь понимаю: вы из сумасшедшего дома сбежали.

Борис усмехнулся и отодвинулся от двери, собираясь открыть ее и выпроводить незваного гостя вместе с его опытом единоборств.

— Понимаю: это второе, что приходит на ум после насильника и вора. Вам не надоело видеть кошмары во сне?

Борис резко обернулся, не отрывая пальцев от дверной ручки.

— Откуда вы про них знаете? — его глаза изучающе смотрели в лицо незнакомца.

— Это нормальное явление при блокировании синаптических связей. Так сказать, побочный эффект. Накопление избыточного заряда приводит к неминуемому его сбросу, отчего возникают неприятные видения преимущественно в расслабленном состоянии, к примеру, во сне.

— Не понимаю, при чем здесь синаптические связи и какое-то блокирование?

— Сейчас вы все поймете.

С этими словами незнакомец что-то нажал на своем приборе.

Борис покачнулся от внезапного головокружения. Мышцы тела непроизвольно вздрогнули, как от слабого удара током, в глазах замелькали разноцветные всполохи.

«Ты — это ты! Помни, кто ты есть», — просверком мелькнули в мозгу слова из ночного кошмара. — «Истина… Исполни…»

Чтобы удержаться на ногах, Борис сделал шаг назад и прислонился спиной к стене, но головокружение уже проходило. Зрение тоже пришло в норму.

Незнакомец стоял в той же позе и на том же месте, убирая в карман свой прибор.

— Как вы себя чувствуете, Борис Аркадьевич? — поинтересовался он.

— Черт! Что это было? — Борис поморщился и помассировал виски, в которых, пульсируя, затихала боль.

— Скоро все пройдет. Это отключился блокиратор. Вы еще не вспомнили, кто вы?

— Я и так знаю, кто я, — отталкиваясь от стены и принимая вертикальное положение. — А вот кто ты, мы сейчас разберемся, — он угрожающе начал надвигаться на гостя и, резко выкинув вперед руку, попытался схватить того за рубашку.

Гость даже не сдвинулся с места, лишь взмахнул правой рукой, успев перехватить вытянутые вперед пальцы Борис своими, и тут же выгнул их назад, к тыльной стороне ладони. Борис охнул и присел. Молодой человек возвышался над ним, глядя сверху вниз и продолжая удерживать свой «захват».

— Успокоились, Борис Аркадьевич?

— Отпусти! — сквозь зубы прошипел тот.

— Хорошо, но больше не делайте резких движений. Прошу вас, — он отпустил пальцы Борис, и тот сел на пол, разминая суставы пальцев. — Странно, что вы до сих пор ничего не вспомнили. Возможно, большой срок… — размышлял он вслух. — Но это пройдет, уверяю вас.

Борис сидел на полу, игнорируя странного незнакомца. Ему уже надоел весь этот бред, голова все еще немного кружилась, а вывернутая кисть побаливала.

— Вот, — незнакомец порылся в другом кармане, извлек из него другой прибор и, сделав шаг к полочке, привинченной к стене, положил прибор на нее. — Я оставляю его вам. Когда память вернется, вы будете знать, что с ним делать. Извините за причиненную боль, но я вас предупреждал. Всего доброго, Борис Аркадьевич! — он прошел мимо Бориса, распахнул дверь и, выйдя на лестничную площадку, с тихим щелчком затворил за собой дверь.

«Наконец-то убрался, — с облегчением подумал Борис, тяжело поднимаясь с пола. Заметив оставленный незнакомцем странный прибор на полочке, он взял его в руки и повертел разглядывая. Невзрачная небольшая коробочка из пластика с несколькими выступами, экраном и парой сенсорных кнопок с непонятными значками на них. — Когда вспомните… Да пошел ты!»

Он положил коробочку обратно на полку и проковылял на кухню, к окну.

Незнакомец как раз вышел из подъезда, остановился, оглядевшись по сторонам, засунул руки в карманы и быстро пошел влево. Но тут кто-то подошел к нему, преградив дорогу, и что-то спросил. Молодой человек остановился, спокойно выслушал его, помотал головой и только собрался обогнуть встречного, как тот неожиданно быстрым движением попытался схватить его за левую руку в попытке завернуть ее за спину. Незнакомец молниеносно сместился вправо, высвобождаясь из захвата и нанес удар в горло противника рукой с раздвинутыми в стороны большим и указательным пальцем. Следующим широким движением левой руки, сделав быстрый шаг навстречу противнику и вправо, он опрокинул того на спину и собрался бежать, как на него сзади напал второй.

Второй был более осторожен, здоровее в плечах и выше на полголовы первого. Незнакомец остановился, отпрянув в сторону, и повернулся к нападавшему лицом, приподнимая руки и сгибая их в локтях. На его запястьях странным голубоватым светом засияли два тонких браслета. Нападавший попятился, потом вдруг кинулся вперед, выхватывая какое-то странное то ли приспособление, то ли оружие. Незнакомец быстро выбросил обе руки вперед и тут же опустил их; браслеты потускнели. Нападавший, будто наткнувшись на невидимую спружинившую стену, отлетел назад на добрых пару метров и растянулся на снегу. Все, на что его хватило после удара молодого человека, лишь приподняться на локтях, после чего он опять бессильно упал на спину. Первый, держась за горло, начал приподниматься, но незнакомец уже скрылся за домом.

«Серьезный парень, — покачал головой Борис, отходя от окна. — А ведь мог убить обоих при желании или покалечить как пить дать».

Борис опустился на стул, почесав макушку. В голове роились вопросы, ответов на которые не было.

«Интересно, кто он такой, этот чудик? Чего ему от меня понадобилось посреди ночи? И что за дурацкий вопрос, кто я? Борис Аркадьевич Фролов, разумеется… Фролов?!.»

Вызов по спецсвязи застал Зеленского в душе.

Он отключил воду, вышагнул из душа на ворсистый зеленый коврик, впитывающий влагу, и, включив обдув воздухом, ответил на вызов.

— Господин Зеленский? Шульц беспокоит.

— Слушаю Вас.

— Что у вас там так шумит? Вы заняты?

— Не обращайте внимание. Я принимал душ.

Шульц помолчал, видимо, размышляя, не перенести ли разговор, но потом все же продолжил:

— Тут объявился гость. Хотелось бы, чтобы вы тоже поприсутствовали.

— Что за гость?

— Как у вас, у русских говорится, «лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать».

— Сто, — поправил его Зеленский.

Поток теплого воздуха ослаб. Зеленский набросил на плечи халат и вышел из туалетного бокса.

— Хорошо, я буду у Вас примерно через десять минут.

— Жду, — коротко бросил Шульц и отключил связь.

Зеленский быстро оделся в рабочий костюм и покинул свой спальный блок, располагавшийся рядом с кабинетом. Пройдя длинным коридором до лифта, он поднялся на три этажа выше, и вышел на этаже, занимаемым Советом. Кабинет советника Шульца располагался почти в конце коридора, рядом с Залом Совета.

При приближении Зеленского двери кабинета приветливо распахнулись (анахронизм — распахивающиеся двери!) и Зеленский шагнул внутрь.

Шульц восседал не на своем обычном месте за рабочим столом, а за «гостевым», как он его сам называл, — небольшим квадратным столиком, окруженным четырьмя приземистыми креслами. В кресле напротив сидел сухонький старичок лет семидесяти в странной одежде. На нем была свободная желтая рубаха и синие широкие штаны, похожие на юбку. Ноги были обуты в мягкие то ли туфли, то ли тапки. Старик маленькими глотками потягивал предложенный ему напиток.

При появлении Зеленского старик оторвался от стакана, поставил его на стол и медленно, с заметным трудом поднялся на ноги. Щульц тоже встал.

— Проходите, господин Зеленский. Присаживайтесь, — указал пухлой рукой Шульц на свободное кресло рядом с собой. — Выпьете что-нибудь?

— Абрикосового соку, если Вас не затруднит, советник, — приближаясь к столу, попросил Зеленский.

Раскланявшись со стариком, Зеленский опустился в кресло и замер с прямой спиной, не касаясь его спинки. Старик тоже сел, с интересом разглядывая новоприбывшего.

— Прошу Вас, — вернувшийся к столику Шульц, протянул Зеленскому бокал и сел в свое кресло.

— Благодарю.

— Итак, — Шульц оглядел присутствующих, сложив пальцы домиком, — разрешите вас познакомить: Координатор контроля господин Зеленский — Руководитель Коалиции Возрождения второго локуса господин Хамс.

Зеленский с нескрываемым удивлением уставился на старика.

— Рад знакомству, — сказал он, протягивая руку.

— Взаимно, — ответил Белл Хамс, с некоторой заминкой приняв руку и слабо пожав ее. Рука у старика была сухая и горячая.

— Господин Хамс прибыл к нам для налаживания контактов в сфере безопасности и взаимовыгодного сотрудничества.

— Совершенно верно, господин Шульц, — подтвердил Белл Хамс.

— Прошу прощения, господин Хамс, но не будет ли обидным для вас вопрос: о каком сотрудничестве может идти речь, когда две ваши группы совсем недавно пытались хозяйничать в прошлом в попытке перекроить в будущем существующее положение вещей?

— Это неприятный инцидент и необдуманный шаг с нашей стороны. Я полностью признаю вину за него как Совета Коалиции, так и личную. Но, не скрою, многие недовольны вашей безграничной властью над временем и пространством.

— К сожалению, должен вас разочаровать, уважаемый господин Хамс…

— Можете называть меня просто Прим-глава — это моя официальная должность.

— Так вот, уважаемый Прим-глава, должен вас разочаровать: мы ни над кем и ни над чем не властвуем и не стремимся к этому. Центр — не более, чем контрольный орган, призванный не допускать отклонений от базовой исторической линии.

— Что вы подразумеваете под базовой линией?

— Под базовой линией я подразумеваю поток истории в его первозданном, так сказать, виде.

— Но ведь вы тоже вмешиваетесь в этот поток! Ваши группы производят коррекции исторической линии в прошлом. Как это вяжется с заявлением о невмешательстве?

— Вы ошибаетесь, Прим-глава, наши группы ведут исключительно наблюдательскую деятельность, но вынужденно производят микрокоррекции при внешнем вмешательстве, но при этом мы стараемся ни на шаг не отступать от исторической линии, лишь минимизируя результаты чужого вмешательство в него, как это было с людьми сначала пятого локуса, а затем и с вашими. Они пытались изменить прошлое в угоду личных интересов своих хозяев.

— Мне понятна Ваша точка зрения, но допущу одно уточнение: у меня нет личных интересов в отношении прошлого или будущего. Коалиция борется за децентрализацию власти над временем.

— Возможно, я повторюсь, господин Хамс, но мы не властвуем над временем — мы его контролируем во избежание внесения изменений в ход событий, неважно по какой причине и из каких интересов. К тому же я не совсем понимаю, что означает «властвовать над временем»: крутить прошлым так и сяк по собственному усмотрению? История непоколебима и таковой и должна оставаться. Разве я неправ?

— Разумеется, Вы правы, господин Зеленский. Я не совсем правильно выразился. Не «децентрализация власти над временем», а, скажем, «согласование шагов Центра в отношении времени со всеми заинтересованными лицами».

— Господин Хамс, Вы, вероятно, не совсем правильно восприняли то, о чем я вам говорил, и поэтому еще раз повторюсь: Центр не занимается коррекцией времени в угоду собственных интересов, а защищает историю, то есть уже свершившееся, от попыток ее изменения. Наша главная цель — защита истории в первозданном ее виде. О каком согласовании действий в данном ключе может идти речь? Мы остаемся пассивными наблюдателя до тех пор, пока никто не делает попыток что-либо изменить. И если Коалиция предлагает Центру сотрудничество в ключе перекраивания истории, то о нем не может быть и речи. Если Вы не в курсе, полное название Центра гласит следующим образом Центр Контроля и Устранения Временных Коллизий. Он был создан как раз в целях исключения возможной коррекции прошлого после того, как появилась возможность двигаться вдоль временной оси.

— Хорошо, оставим этот вопрос, — еле заметно поморщился Белл Хамс. — А как же с пространством?

Зеленский сделал глоток сока и вернул бокал на стол.

— Мы не занимаемся контролем пространства и не вмешиваемся в суверенные дела государств и локусов. Это не входит в наши функции.

— Совершенно верно, — подтвердил Шульц, до того молча, с отстраненным обманчиво-сонным видом следивший за беседой. — Устав Центра запрещает нам вмешательство как в историю, так и в дела иных пространств. Эти попытки у нас строго наказываются.

— Судя по Вашей последней фразе, это все-таки случается? — подловил его на слове Хамс.

— Человек несовершенен, — картинно развел руками Шульц, — но, уверяю Вас, — это личная инициатива отдельных работников, и никакого отношения к Центру как таковому не имеет.

— А как же быть с Муном?

— Мун был устранен собственным министром. Если вы желаете, я могу ознакомить Вас с соответствующими отчетами.

— В этом нет необходимости. Я верю вам, — сдался Прим-глава. — Но вы не будете отрицать, что ваши шпионы находятся во всех локусах, причем, во властных структурах и не только.

— Отрицать это тяжело, хотя они вовсе не шпионы, а наблюдатели, — ответил Зеленский за советника. — Мы не выведываем ничьих секретов, не мешаем действовать официальным властям и их соперникам, как, к примеру, ваша Коалиция, в том направлении, которое они избирают — это вне нашей компетенции и нас это, естественно, не интересует. Мы собираем информацию, необходимую для планирования деятельности Центра, и не более того. Благодаря этой информации, к примеру, было предугадано возникновение проблем в минус двадцать третьем, и позже, когда в прошлое были засланы ваши группы.

— Господин Зеленский, я был наслышан о Вашей принципиальности и чувстве долга, и мне это весьма импонирует. Честно говоря, я догадывался, что дела обстоят именно так, как Вы говорите. Но мне было интересно услышать все это именно от Вас.

— Благодарю, господин Хамс. В таком случае я не совсем понимаю, почему Коалиция пошла на противостояние с Центром?

— Коалиция — сложная организация. — Прим-глава помассировал подбородок, выдвинув вперед нижнюю челюсть. — Не все ее члены лишены амбиций, а мне не хотелось допустить раскола в ее рядах и образования у меня под носом или, хуже того, за моей спиной, новой агрессивной фракции. Была необходима идея, способная объединить совершенно разных людей в единое целое.

— И такой идеей стала борьба за всеобщее мировое владычество путем коррекции прошлого? — не смог сдержать улыбки Зеленский.

— Вы правы, господин Зеленский. Каюсь, идея была глупой, но… — он поднял указательный палец. — Она позволила мне сплотить Коалицию и заработать авторитет, необходимый для управления ей. Сейчас в этой идее необходимости больше нет. Коалиция хотела бы переключиться на наведение порядка в собственном локусе.

— Это прекрасно, господин Хамс! Но все же поясните, почему Вы так неожиданно отказались от идеи мирового господства? — вклинился Шульц в диалог. — Я чувствую, здесь не все так просто. Для смены направления деятельности такой организации, как Коалиция, должна быть веская причина, и одного вашего авторитета для отказа от превалирующей в вашем Совете идеи явно недостаточно.

Белл Хамс долго и задумчиво смотрел на советника, о чем-то натужно размышляя, что было хорошо заметно по образовавшимся на его выпуклом лбу складках, потом медленно, как бы неохотно и растягивая слова, произнес:

— Вы правы. Раз уж идет речь о возможности сотрудничества наших организаций, то необходимо раскрыть все карты. Во-первых, у нас в Совете все больше и больше недовольных этой идеей, вернее, даже не самой идеей, а отсутствием результатов в этом направлении. Несмотря на все предпринятые нами шаги, ничего существенного не достигнуто. Многие называют это пустой тратой сил и средств. Во-вторых, проведя анализ выполненной работы, мы пришли к выводу, что деятельность в данном направлении, мягко говоря, бессмысленна. Любые изменения в прошлом неосуществимы в практическом плане.

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказал. Чем более кардинальны изменения, тем большее возникает противодействие им. И ваш Центр, простите, здесь совершенно ни при чем.

— Поясните, пожалуйста, Вашу мысль, — попросил Зеленский, скосив глаза на Шульца. Тот сидел в своей обычной расслабленно-отстраненной позе, полуприкрыв глаза.

— Охотно, господин Зеленский: попытка вмешательства в поток истории Муна не только не привела к каким-либо изменениям, но и закончилась блокировкой локуса; наши попытки что-либо изменить постоянно натыкались на противодействие, в конце концов, приведшее к блокировке доступа к первичным разработкам Бельской.

— То есть ваши люди пытались изъять документацию Бельской?

— Именно так. И невозможность осуществления этого шага привела к странному нервному срыву двух агентов, повлекшему за собой арест Центром обоих групп. Хотя эти агенты отличались завидной выдержкой и обдуманностью действий.

— Что же конкретно помешало вашим людям изъять документы?

— Сложно сказать определенно. Предположительно некая комбинация полей с избирательной пропускной способностью. Проникнуть в рабочие помещения Бельской не удалось — наших людей туда попросту не пустили, а дистанционно управляемые средства переставали работать или ликвидировались после прохождения некоего барьера, который нашим специалистам не удалось не только исследовать, но и зафиксировать.

— Очень любопытно, — нахмурился Зеленский. — И какой же вывод Вы из этого сделали?

— Вывод очень простой: время и пространство контролирует организация, обладающая значительным техническим превосходством, возможностями контроля и более тонкими методами воздействия. И, простите за откровенность, — это не Центр.

В кабинете повисла напряженная тишина.

— Вы разве не догадывались об этом? — с некоторой долей сарказма спросил Белл Хамс.

— У нас были предположения на этот счет, — честно, но сдержанно признался Зеленский.

— В таком случае могу сказать, что они верны.

— Это недоказуемо, — вставил Шульц, лениво пошевелив пальцами рук.

— Как раз наоборот, господин Щульц. Вполне доказуемо. Более того, доказано. Я поручил нашей группе математиков проанализировать запрет на вмешательство в прошлое после Абсолютного нуля и возможный запрет на перемещение выше нулевого уровня.

— Вы и после Абсолютного нуля пытались применять воздействия?

— Успокойтесь, исключительно в пределах собственного локуса, да и то безуспешно. Так вот, в первом случае группа не смогла найти причину, а вот что касаемо нулевого уровня… Оказалось, что нулевой, наш уровень, не является таковым, а лишь тонко сработанным муляжом.

— Как это понимать?

— При попытке перемещения на более верхние уровни затраты энергии на отклонение вектора времени возрастают даже не по экспоненте, а почти мгновенно, и этот искусственный порог с нашей современной энерговооруженностью невозможно перейти. Энергия будто проваливается в черную дыру, и это наводит на мысль об искусственности барьера, энергетической защите.

Теоретически доказано, что преодоление нуля времени в положительную сторону физически невозможно, поскольку не существует самого времени и образованного им, так сказать, локального пространства. Но при этом не может быть и никаких энергозатрат на его преодоление. А если есть энергозатраты…

— Мы поняли вашу мысль. Значит, этот, назовем его, энергобарьер имеет искусственную природу и движется с потоком времени.

— Совершенно верно, — согласно кивнул Белл Хамс. — Нам также удалось приблизительно подсчитать исходя из изменения энергозатрат на отклонение вектора на одну и ту же величину за несколько равных промежутков времени, что он ограничен примерно трехсот пятидесятым — трехсот девяностым годами. Точнее рассчитать не удалось. Следовательно, будущее существует, по крайней мере, до указанного периода. А отсюда напрашивается еще один закономерный вывод: те, кто осуществил эту блокировку, и контролируют на самом деле ситуацию. То, что не осуществимо для нас с вами, они проделывают с легкостью фокусника, выдергивающего платок из воздуха: блокируют временные перемещения, закрывают доступы к неугодным локусам и незаметно делают свои дела в прошлом. Так что, как я и говорил, попытки что-либо исправить в прошлом по сути бессмысленны.

— Мы поняли Вашу мысль, господин Хамс. Но как в таком случае эта неведомая всемогущая организация позволила вам докопаться до сути вещей?

— Я не говорил, будто она всемогущая и, тем более, всеведущая и вездесущая. Я предполагаю, что это такие же люди, как и мы с Вами. Поэтому они не могут знать все и следить за всем. К тому же чем ей это, собственно, грозит?

— Согласен. Абсолютно ничем. — Зеленский взял в руки стакан, откинулся на спинку кресла и сделал пару глотков. — Хорошо, оставим эту тему и вернемся к сотрудничеству. Какого рода сотрудничество интересует Коалицию Возрождения в Вашем лице?

— Я намеревался просить помощи в обмен на содействие в технологическом плане, однако… — Белл Хамс выпрямился в кресле и, склонившись чуть влево, оперся на левый локоть.

— Однако? — не дождавшись продолжения, переспросил Зеленский.

— В свете объяснений относительно функций Центра, я думаю, это уже не имеет значения, — с кислой миной проговорил Прим-глава.

— И все же?

— Если вы настаиваете… Мы нуждаемся в некотором содействии в плане продвижения Коалиции в правительство. У нас есть определенные планы по переустройству общества, законодательной системы, повышению уровня жизни населения.

— К сожалению, это невозможно, — сказал Шульц, открывая глаза. — Центр не занимается внутренними делами не только своего, но и иных локусов и вовсе далек от политики.

— Я это уже понял.

— А что вы говорили насчет технологического содействия?

— Я имел в виду возможность экспорта технологий, в которых у вас наблюдается явное отставание от нас.

— Почему вы так считаете?

— У нас тоже есть возможность наблюдать и изучать. И давайте закончим темнить — мы не враги. Само мое появление здесь и моя откровенность должны были навести Вас на эту мысль.

— Хорошо, Вы правы, господин Хамс. Образцы вашей техники, попавшие к нам в руки, действительно по некоторым характеристикам превосходят наши аналоги, но не столь существенно, смею Вас заверить. Отставание в данном вопросе может быть быстро, как вы понимаете, ликвидировано.

— Зачем изобретать велосипед? — пожал плечами Белл Хамс. — Мы готовы предоставить вам на Ваше усмотрение готовое оборудование или продать технологии.

— Интересная мысль. Над этим стоит подумать. И что же, если не наше содействие, мы можем предложить взамен?

— Мы несколько стеснены в средствах.

— Хорошо, мы обсудим ваше предложение на Совете. Возможно, оно нас заинтересует. Также, в знак доброй воли и в ознаменование начала дружеских отношений, я думаю, можно будет организовать возврат ваших людей, — сказал Шульц, поднимаясь из кресла и давая понять, что аудиенция окончена.

Зеленский тоже поднялся, вернув стакан на стол.

— Премного благодарен, — последним выбрался из кресла Прим-глава. — Очень рад был встретиться с вами.

— Взаимно, — чуть склонил голову Шульц. — Вас проводят, господин Хамс.

В дверях уже появился секретарь Шульца, ожидая Белл Хамса.

Когда они удалились, Шульц вновь опустился в кресло.

— Вы слышали, что сказал этот Прим-глава насчет предела блокировки? — не садясь, задумчиво произнес Зеленский.

— Вы имеете в виду конец трехсотых?

— Именно. Эолльцы называли более конкретную дату — триста семидесятый год. Она вписывается в рассчитанные математиками Хамса пределы.

— И Вы в это верите? Бросьте, господин Зеленский. Возможно, эолльцы и Хамс применяли одни и те же методы для расчетов. Поэтому результаты и совпали. Но результат первых оказался несколько точнее.

— Да, но суть не в этом. Суть в том, что эолльцы говорили не только о блокировке до трехсот семидесятого, но и о попытках коррекций после Абсолютного нуля. Я тогда не уделил словам их посланца должного внимание, но из этого следует одно: они там были!

— И какой же вывод вы из этого делаете?

— Хамс действительно прав: нельзя присутствовать там, где ничего нет. Трехсот семидесятый уже существует!

— Если даже предположить подобный вариант, то как это может повлиять на нашу работу?

— В этом случае вся наша работа, мягко говоря, почетная синекура.

— Вы в корне неправы, господин Зеленский: мы с Вами создаем будущее, в котором предположительно обитает эта всемогущая организация. И мы с Вами — часть истории. Что же касательно исполнения Вами своих обязанностей по контролю за временем — разве Вам кто-нибудь противодействует в их исполнении или навязывает что-либо?

— Нет, но…

— В таком случае я не совсем понимаю вашего пессимизма?

— Но к чему тогда все эти временные барьеры, блокировки и прочее?

— Вероятно, у этой организации — назовем ее Центр будущего или для простоты Суперцентр, если Вы не против, — существуют для этого веские причины.

— Вы считаете, что эта организация — наш Центр?

— Я лишь предполагаю это, поскольку они не противодействуют нам, хотя могли бы это сделать с легкостью при их уровне технологий. Мне кажется, это вполне логично.

— Вполне, но какие у этого Суперцентра могут быть причины в таком случае прятаться от нас?

— Вопрос не по адресу, господин Зеленский. Но могу предположить, что это защита будущего от Мунов, Хамсов и им подобных.

— Хорошо, оставим потомков в покое, — Зеленский прошелся по кабинету туда-обратно. — Вы действительно собираетесь сотрудничать с этим Прим-главой?

— Это решит Совет.

— В отчетах разведки они фигурируют как достаточно агрессивная организация, не чурающаяся даже террористических методов в достижении результатов. А вы собираетесь завалить ее деньгами.

— Если это подтвердится, то ни о каком сотрудничестве не будет идти речи. Все это, разумеется, будет оговорено в договоре о сотрудничестве, если Совет сочтет сотрудничество необходимым и приемлемым. Господин Зеленский, мне кажется, этот вопрос вне Вашей компетенции.

— Я понимаю это, но… Хорошо, в таком случае я бы хотел заострить внимание на проблемах минус ноль двенадцатого, а именно на странных неуловимых людях, снующих в прошлом.

Шульц вскинул брови, заметно оживляясь, и подвигался в кресле.

— Вы имеете в виду недавний инцидент с двумя бойцами Альфы?

— Именно. Два подготовленных, хорошо экипированных бойца были выведены из строя неизвестным, действующим голыми руками незнакомцем, если не считать какие-то странные приспособления в виде браслетов. На это ему понадобилось менее минуты.

— Вы установили, что это было?

— Анализ записи боя не дал никаких существенных результатов: первый боец был выведен из строя голыми руками, но у нападающего…

— Нападающего ли? — повел бровью Шульц.

— Хорошо, у защищавшегося была непревзойденная реакция, совершенно ненормальная для человека — миллисекунды!

— Возможно, длительные тренировки…

— Невозможно, господин Шульц, — решительно отверг такое предположение Зеленский, рубанув рукой воздух. — Совершенно невозможно. У второго бойца сломаны ребра. Для того чтобы пробить его защиту, необходимо воздействие не менее полутора тонн. Это бронежилет и защитное поле. И тем не менее факт налицо: удар голыми руками привел к столь печальным последствиям. Следовательно, всему виной эти необычные браслеты.

— Это установлено?

— Нет, полевого воздействия не обнаружено, либо поле действовало очень короткое время.

— То есть и это недоказуемо. Как с общим полевым фоном защищавшегося?

— Никак. Поле отсутствует или действует в некоем мерцающем, нерегистрируемом режиме.

— Значит, и здесь ничего, — Шульц подался вперед, опершись локтями на подлокотники, и сцепил пальцы рук. — Господин Зеленский, Ваши бойцы напали на человека, у которого нет полевого фона, что говорит о принадлежности данного человека к своему времени, они получили отпор мастера боевых искусств, пусть у него даже неординарная реакция.

— Но браслеты…

— Люди в двадцать первом веке очень любили всякие светящиеся и мерцающие побрякушки. Да и излучение от браслетов тоже не было обнаружено.

— А исчезновение ведомого объекта?

— Не уследили. Ведомый оказался хитрее.

— Неубедительно, господин Шульц.

— А попытка задержания этого человека имела убедительные основания?

— Должен признать, что — нет. Но подозрение…

— Значит, Вы склонны считать этого субъекта агентом из запредельного будущего только потому, что ему удалось уйти от слежки?

— Вы правы, — нахмурился Зеленский. — Это звучит абсурдно, но все же я чувствую, что этот человек не так прост.

— Господин Зеленский, давайте будем основывать свою работу на фактах и расчетах, а не на чувствах. Вы не на диком Западе в старом ковбойском фильме. Для задержания человека необходимы основания.

— Я понял Вас, советник, — сухо ответил Зеленский.

— Ну, ну, господин Зеленский. Давайте без этих мальчишеских обид. Я понимаю, Вы болеете за свое дело, а я призван контролировать законность Вашей деятельности. И Вы не хуже меня знаете, что в данном случае я абсолютно прав.

— Возможно.

— Не возможно, а именно прав. И даже если тот странный субъект со сверхвозможностями действительно представляет наше будущее, то попытка что-либо изменить заранее обречена на провал. С будущим бороться бесполезно. Да и нашей с вами деятельности он никак не препятствует: у нас свои дела, а у него свои. К чему эти никому не нужные столкновения?

— Вы правы, советник, но я буду продолжать наблюдать за ним.

— Это ваше право.

— Извините, меня ждут дела.

— Не смею Вас задерживать, господин Зеленский, — Шульц поднялся из кресла.

Зеленский сдержанно кивнул, развернулся и покинул кабинет советника.

Память просыпалась медленно, будто всплывая из глубин небытия. Так из мутноватой глыбы льда постепенно вытаивает вмерзший в нее замысловатый предмет: ребро за ребром, грань за гранью, пока не обретет полноценности собственной формы.

Сначала вернулась личностная память, и оказалось, что Борис никакой не Сташевский, а Фролов. Борис Аркадьевич Фролов. И родился он не здесь, в этом городе, и даже не в этом столетии, а в неимоверном далеке — в триста сорок шестом году Новой Эры в крупном городе, объединившем в себе несколько городов бывшей Тульской области. Названия его он пока не помнил, но детские образы этого города четко накладывались на сны Бориса, и он вспоминал знакомый по ночному кошмару пейзаж и дорисовывал его, расширяя обзор видимого.

Забвенье отступало неохотно. В памяти всплывали все новые и новые образы, объединяясь в цепочки и дополняя друг друга.

Дошкола, отпечатавшаяся в памяти редкими воспоминаниями далекого детства, за ней — школа первой ступени, успехи в области математики и физики, отмеченные учителями, спортивные секции (плавание, волейбол и курс самообороны). Неудачи и промахи тоже были, но они приносили не только огорчение, но и пользу: Борис двигался вперед, преодолевая трудности и разочарования и радуясь новым достижениям.

Вот уже и Школа второй ступени с углубленным изучением физики, математики и электроники. Ему прочили большие успехи в области науки, но Борис ушел в Высшую школу Безопасности и, через шесть лет, закончив ее с отличием, попал в организацию, о которой до того и слыхом не слыхивал — Центр Контроля и Устранения Временных Коллизий.

Работа казалась масштабной, интересной и даже захватывающей. Передовые исследования, новейшее оборудование и отзывчивые и добрые коллеги, старающиеся всячески поддержать новичка.

Сначала Борис попал по распределению в лабораторию, занимающуюся разработкой оборудования для контроля и управления временем — важнейшей области деятельности Центра, но вскоре охладел к ней и подал запрос на перевод в отдел аналитики, где, по собственному мнению, мог принести реальную пользу, реализуя свои возможности в области математики. Эта работа показалась ему интереснее и масштабнее, хотя и требовала большей самоотдачи.

Четыре года напряженного труда не прошли даром. Борису удалось значительно усовершенствовать методы прогнозирования и оценки поведения отдельных индивидуумов в условиях изменяющегося нелинейного времени. Попутно для себя самого, заинтересовавшись проблемой стабилизации временных энергетических уровней, с которой он познакомился еще в лаборатории времени, Борис вывел ряд положений, благодаря которым удалось доказать возможность пребывания в чужом времени без стабилизатора путем изменения энергетики организма.

Идея оказалась революционной. Теперь человек мог находиться в прошлом безо всяких дополнительных энергозатрат на его пребывание, и к тому же его никакими приборами невозможно было отличить от «местного», поскольку основного отличительного признака «пришельцев» — наличия полевого фона — не было и в помине. Все это раскрывало ряд новых возможностей по контролю прошлого.

Реализация нового метода внедрения контроллеров в прошлое и проверка на практике заняли чуть больше года и закончились вполне успешно. Борис сам был одним из испытуемых, спускаясь «вниз» вплоть до минус тринадцатитысячного. Его пересылка в прошлое была необходима для устранения пробелов в теории социального прогнозирования, с чем Борис неплохо справился, но, вращаясь в кругах контроллеров, неожиданно загорелся интересом к их работе.

Его долго отговаривали от поспешности в решении покинуть аналитиков и перейти в группу контроля, говоря о потере в его лице толкового математика, могущего принести Центру реальную пользу на стезе науки, однако, Борис был непреклонен, и руководство Центра было вынуждено скрепя сердце удовлетворить его просьбу.

Дальше были многомесячные наблюдения в нижнем времени с редкими операциями коррекции. Все оказалось не так романтично, как казалось вначале. Борис изнывал от рутины, бездействия, проклиная собственную поспешность и отвратительную привычку загораться на пустом месте, но признаваться в этом кому бы то ни было не хотелось. И он упорно делал вид, будто все это ему действительно нравится.

И тут внезапный вызов в Совет…

Принял его лично глава Совета Йозеф Браун. В кабинете еще присутствовали Координатор Зорин и прямой начальник Бориса глава группы контроля Стравинский. Еще присутствовал незнакомый немолодой человек, которого Фролов видел впервые.

— Проходите, Фролов, присаживайтесь, — предложил Браун, вставая, когда Борис нерешительно застыл на пороге его кабинета, оглядывая сидящих за круглым столом совещаний. — Прошу! — он указал на свободное кресло рядом с Зориным и, дождавшись, когда Борис усядется, тоже опустился в кресло.

— Борис Аркадьевич, у нас к вам предложение, — продолжил он после некоторой паузы.

Борис весь подобрался, застыв в напряженной позе.

— Слушаю вас.

— Это дело можно отнести к чрезвычайно, я бы даже сказал жизненно важным. Разумеется, вы вправе отказаться от него, но в любом случае вы будете вынуждены принять обязательства по неразглашению информации, с которой будете ознакомлены сейчас.

— Я готов, — не задумываясь, ответил Борис, хотя по его спине пробежал холодок.

— Ну что ж, — глава Совета оглядел присутствующих, вновь остановил взгляд на Борисе и продолжил. — Вы, наверное, как и любой другой человек Центра осведомлены о том, с чего, так сказать, началась Новая эра, вернее, что явилось предпосылкой для ее рождения.

— Вы имеете в виду результат работы физика Бельской?

— Именно! Но не все обстоит так гладко, как вы думаете. На самом деле — и это может подтвердить наш штатный историк господин Копф, — Браун указал на незнакомца, сидящего по левую руку от него. Тот еле заметно кивнул крупной шишковатой головой с редкими волосами с заметной проседью, — Бельской… Но я думаю, он лучше меня все вам объяснит.

Копф театрально откашлялся в кулак.

— Итак, господин Фролов, сейчас вы познакомитесь с тайной, являющейся едва ли не самой важной и самой охраняемой начиная с Абсолютного нуля, то есть с того памятного момента, когда наш домен разделился на несколько параллельных, дав тем самым возможность решить проблему перенаселения и некоторые социальные проблемы путем переселения желающих в новые миры-отражения.

Копф остановился, взглянув на Бориса мутными рыбьими глазами, и выдержал значительную паузу. Борис молча, с непроницаемым лицом ожидал продолжения.

— Да, так вот, — продолжил Копф, не дождавшись никакой реакции и явно несколько этим разочарованный. — Бельская действительно существовала и действительно занималась разработкой теории, легшей в основу теории многомерных пространств и нелинейного времени. Однако, она никогда не совершала никаких экспериментов и не могла их совершить по трем основным причинам: первая — это ее отстранение от работ в этом направлении буквально за месяц до так называемого Великого эксперимента; вторая — незаконченность теории, разработка которой в полной мере была осуществлена всего каких-нибудь сто шестьдесят лет назад; третье — технологии и энерговооруженность того времени физически не позволили бы ей произвести указанный эксперимент.

— Но как же тогда?.. — пробормотал Борис, явно обескураженный услышанным. — Простите, у меня все путается в голове… Ведь эксперимент действительно был проведен!

— Этот факт отрицать невозможно. Но повторюсь, теория управления многомерными пространствами была разработана в необходимом объеме чуть более полутора веков назад. Тогда же появилось и оборудование, способное осуществлять подобные «фокусы» с пространством. С временем, как ни странно, все оказалось гораздо проще, и возможность путешествовать по нему появилась уже в середине второго столетия Новой эры.

— Тогда получается… — глаза Бориса начали медленно расширяться. Он не договорил, замолкнув на полуслове.

— Именно так. Мир в его современном виде мог быть порожден исключительно вмешательством Центра. А до этого содействие его рождению оказала цивилизация эолльцев из двенадцатого локуса, живущих за тысячи лет от нас впереди.

— Я что-то слышал про них, но смутно представляю, о чем конкретно идет речь, — честно признался Борис.

— В таком случае я поясню. Цивилизация эолльцев была порождена в одном из миров-отражений естественной эволюцией и, разумеется, они были озабочены возможностью собственного рождения не меньше, чем все мы здесь присутствующие собственным. Изучая истоки своего мира и собственные, они обнаружили, что их мир имеет искусственное происхождение. Обнаружить Главную ветвь и узел ветвления при их уровне науки не составило для них большого труда.

Для проверки теории эолльцы отправили крейсер в расчетную точку пространства-времени, и можете вы представить себе их удивление, когда они обнаружили, что Земля, подходя вплотную к точке ветвления, не обладает не только технологиями, но и достаточными познаниями для осуществления этого самого ветвления?

Эолльцы после долгих размышлений и некоторых колебаний решили все-таки посодействовать развитию науки Земли в данном направлении, передав тогда еще девятилетней Бельской минимальные базовые знания, требующиеся ей для разработки сложнейшей физической теории. Знания проснулись в необходимое время. Бельская продвинулась достаточно далеко, но вот чего не учли эолльцы, так это человеческие слабости, а также технического уровня. Бельская, как я уже говорил, была отстранена от своих разработок, а ее теория долгое время пылилась на архивных полках.

— Но как же тогда Великий эксперимент?

— Он должен быть произведен для рождения нашего мира, и, я думаю, произведете его именно вы, господин Фролов, — тихо сказал Браун, но его слова грохотом камнепада отдались в голове Бориса. Он резко повернул голову к главе Совета и уставился на того в полной растерянности.

— Я?

— Именно вы, Борис Аркадьевич. Если, конечно, согласитесь на это.

— Но что я должен сделать для этого?

— В необходимое время активировать оборудование, находящееся в данный момент уже на гелиоцентрической орбите в прошлом между Марсом и Землей.

— Но почему этого не может сделать любой наблюдатель? Ведь достаточно дать любому контроллеру в руки кнопку и сказать, в какой момент она должна быть нажата. И для чего вся эта секретность?

— Вы не все до конца понимаете, Борис Аркадьевич. Согласно истории, именно Бельская провела тот Великий опыт, и, следовательно, все должно произойти именно так, по крайней мере, выглядеть. Остальное — тщательная разработка операции, которую, кстати, стало возможным провести именно благодаря вашим трудам в области социального прогнозирования.

— Польщен, конечно, — несколько смутился Борис, — но почему для такой ответственной работы был выбран именно я?

— Причин много, — как-то буднично сказал Браун. — Вы, Фролов, обладаете солидными познаниями в области математики и физики, и не понаслышке знакомы с теорией многомерных пространств. Ваши разработки помогли нам солидно продвинуться в области контроля прошлого.

— Это явное преувеличение, господин Браун, — Борис чувствовал, как начинает пунцоветь.

— Не скромничайте, это действительно правда. У вас гибкий ум и неординарное мышление. Ко всему прочему вы имеете опыт работы в прошлом. И вы ответственно относитесь к работе, даже если она вам не нравится.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду вашу неприязнь к работе контроллера.

— Вы преувеличиваете, господин Браун. Я бы выразился несколько иначе, — сдержанно отозвался Фролов.

Глава Совета некоторое время молчал, ожидая пояснений, но их не последовало.

— Разрешите, я угадаю, — сказал он наконец. — Эта работа не позволяет вам реализовать свой потенциал, не приносит никакого удовлетворения, поскольку она слишком однообразна и буднична. А ваша натура требует действия, постоянного движения вперед.

— Вы правы. Но, если не секрет, откуда вам все это известно? Я никому ни о чем не говорил.

— Этого и не нужно. Руководство Центра постоянно следит за физическим и психологическим состоянием своих работников. Это входит в наши обязанности. К тому же человек, не получающий удовольствия или хотя бы удовлетворения от своей работы, не может исполнять свои обязанности с полной отдачей. И мы по возможности стараемся предложить таким людям работу, более соответствующую их складу ума и устремлениям. Так как, Фролов, вы согласны?

Борис задумчиво уставился в стол, потом медленно приподнял голову и оглядел присутствующих исподлобья. Все смотрели на него в ожидании ответа. В их взглядах читалась лишь сдержанность, и невозможно было предугадать, как они отреагируют на возможный отказ, а именно он и вертелся на языке у Бориса. До сих пор он ни разу в жизни не сталкивался со столь ответственной работой и, разумеется, сомневался, сможет ли до конца справиться с ней.

— Итак, что вы решили? — нарушил молчание глава Совета, когда пауза слишком затянулась.

— Я не знаю… Это такая ответственность, господин Браун.

— У нас у всех здесь ответственная работа — безответственны исключительно бездельники.

— Но что от меня потребуется конкретно сделать? Я должен это знать для корректной оценки собственных сил.

— Хорошо, — Браун задумчиво поскреб переносицу ногтем среднего пальцем. — Придется внести некоторые дополнения. Вы будете внедрены в прошлое задолго — примерно за девять лет — до нужного момента. Это необходимо для исключения возможности идентификации вас как постороннего в данном времени контроллерами и безопасниками Центра прошлого, проводящего операцию у самого барьера Абсолютного нуля. Вы должны будете полностью, так сказать, ассимилироваться в прошлое, стать там своим человеком, устроиться на работу, обрасти знакомыми, обжиться. Центр прошлого в ходе одной из своих операций введет вас в контакт с Бельской.

— Простите, откуда вам это известно? Мы, насколько я знаю, не работаем выше Абсолютного нуля.

— Вы знаете не все, как и многие остальные. Наши люди работают и в более близком прошлом, являясь как бы «своими» для этих времен. Это автономные агенты с серьезной всесторонней подготовкой, осуществляющие содействие исполнению вами главной роли, если, конечно, вы дадите свое согласие. И все для осуществления главной цели — самого существования всего Древа миров. Но мы несколько отвлеклись от сути.

После вашего внедрения в прошлое, спустя девять лет вы, при содействии агентов Центра прошлого познакомитесь с Бельской. У вас к этому моменту будет на руках необходимое оборудование и знание, как им воспользоваться. Дальше все будет зависеть исключительно от вас. Вам самостоятельно придется выбрать метод воздействия на Бельскую и осуществить с ее помощью то, что должно, так или иначе, быть осуществлено.

— Я не совсем понимаю, что значит — самостоятельно?

— Период времени, граничащий с Абсолютным нулем, недоступен для полноценного анализа, и вы это знаете не хуже меня.

— Да, но…

— Поэтому вы можете зациклиться на первоначально просчитанном варианте, даже если он окажется ошибочным или просто невыполнимым. Поэтому вам дается карт-бланш на самостоятельное принятие решения. К тому же вы к тому времени будете неплохо ориентироваться в окружающей вас обстановке. Однако, я вынужден уведомить вас еще об одном обстоятельстве: ваша существующая память будет временно заблокирована, а поверх привита информация о личности, место которой вы займете в прошлом.

— Вы хотите сказать, что изымете или устраните из прошлого человека, для того чтобы я занял его место? — ужаснулся Борис, чуть отшатнувшись от стола.

— Успокойтесь, Фролов, — Координатор Зорин дотронулся до его руки. — Мы не звери какие-нибудь. Человек, место которого вы займете, перестанет существовать по естественным причинам: он разобьется о скалы при прыжке в воду с большой высоты. Сташевский, чье место вы займете, был неизлечимым любителем адреналина, отчего не раз страдал и в конце концов нашел свою смерть. Его выявили наши контроллеры, долго наблюдали за ним и признали идеальным вариантом для подмены. В нужный момент нам останется только изъять его тело с места падения. Кстати, его, как и вас, зовут Борис Аркадьевич и он несколько похож на вас, но мы устраним различия. Все данные по его жизни, которые удалось собрать наблюдателям, будут внесены вам в мозг. Незнание остального будет прикрыто легендой о частичной потере памяти вследствие черепно-мозговой травмы Сташевского, имевшей место в действительности.

— И я должен буду прожить в прошлом девять лет под личиной этого Сташевского?

— Именно так, хотя все и не настолько трагично, как вам представляется. Вы будете осознавать себя именно Сташевским, а не Фроловым. Фролов вернется в нужный момент, когда один из наших агентов снимет блок с вашей памяти. К тому времени вы будете обладать необходимыми знаниями для существования в мире прошлого, и вам легче будет принимать решения самостоятельно.

— Мне нужно подумать.

— Мы можем подождать, скажем, пять минут, — сказал Браун.

— Но к чему такая спешка, господин Браун? — удивленно воззрился на него Борис.

— Время уходит. Если вы откажетесь, нам необходимо будет искать иного человека в прошлом и здесь, у нас.

— Хорошо, я согласен, — неожиданно для самого себя произнес Фролов, слыша себя как бы со стороны.

— Отлично! — хлопнул по столешнице ладонью глава Совета. — Мы не сомневались в вас. С этого момента мы приступаем к детальной разработке операции по вашему внедрению, поддержке в прошлом и вашему информ-обеспечению, необходимому для осуществления вами главной задачи. Заранее желаю вам удачи, молодой человек!

Борис, все еще пребывая в полной прострации от принятого им решения, на автомате подписал необходимые документы, принял пожатия рук высшего руководства и на негнущихся ногах покинул кабинет главы Совета.

Последовавшие за совещанием два месяца всесторонней усиленной подготовки слились для Бориса в один нескончаемый кошмар…

Решением научного совета, тактично доведенным Ерофеевым до сведения Светланы, женщина была буквально смята, раздавлена, убита наповал. Пустота, абсолютная и всепоглощающая, навалилась на нее тяжелой ношей. Она не помнила, как вернулась к себе, и опомнилась, лишь когда ее плеча коснулась рука аспиранта Гуревич.

Светлана, чуть вздрогнув, обнаружила себя сидящей за собственным столом, заваленном аккуратно сложенными кипами бумаг, и оглядела стоявших полукругом в молчании рядом с ее креслом остальных работников.

— Отказал? — тихо спросила Гуревич.

Светлана едва заметно кивнула, протянув руку к одной из стопок бумаг, и пальцами провела по ней.

— Вот же гад! — зло прошипела молоденькая практикантка Яблонская. — Душить таких надо! Но вы не расстраивайтесь Светлана Андреевна, все образуется.

— Ничего уже не образуется, Галя, — вздохнула Светлана, благодарно и грустно улыбнувшись Яблонской. — Ни-че-го! Тема закрыта окончательно.

— Может, на него надавить, на этого Ерофеева? Подать жалобу в совет, потребовать, наконец, пересмотра решения? — всплеснула руками Гуревич.

— Совет не пересмотрит своего решения. Им нужны результаты, коммерческая выгода, а с нашей многолетней возни пока один пшик! — Светлана резким движением пригладила рассыпавшиеся по лицу волосы и порывисто поднялась на ноги. — Ну и ладно. Время, девочки и мальчики. Пора по домам.

Она прошла в комнату напротив, сбросила халат, повесила его на крючок и, подхватив пальто, быстрой походкой направилась к выходу.

Плевать… На все плевать: на совет, на Ерофеева, на выгоду и на угробленную диссертацию.

«Подумаешь, крупный сторонний заказ! Теоретиков у них, видишь ли, не хватает! Завтра же подам заявление об уходе, и катитесь вы все со своими ядерными установками, — Светлана как-то разом даже повеселела, ощущая, как с ее плеч сваливается бремя не прекращавшейся последние несколько месяцев борьбы за никому не нужный проект, пустых уговоров, беготни по кабинетам важных и надутых, как индюки, академиков. — Пойду на какой-нибудь физмат — с руками оторвут. Буду спокойно преподавать, чтобы только никаких Ерофеевых и прочего подобного».

Внизу, почти у самого подъезда ее ждала машина Бориса. В машине на заднем сиденье гордо восседала Юлька, наблюдавшая с вытянутой шеей за появлением матери.

Когда Светлана появилась на пороге института, запахивая на ходу пальто, девочка опустила стекло и радостно замахала ей рукой:

— Мама, ну чего ты так долго? Мы уже полчаса ждем.

— Привет! — Светлана помахала ей в ответ и торопливо, стуча каблуками по мерзлому асфальту, приблизилась к машине.

Борис, нагнувшись вправо, открыл ей дверь. Светлана быстро забралась на правое сиденье и, подобрав полы пальто, захлопнула дверь. Слишком сильно захлопнула, на ее взгляд, но Борис промолчал, похоже, уловив ее минорно-возбужденный настрой.

— Добрый вечер, — поздоровался Борис. — Вы, Светлана, действительно что-то не торопитесь с работы. Дела или с работой не можете расстаться?

— Добрый. Ни то ни другое, но это неважно. Куда едем?

— Сначала на каток, как и договаривались, — он заглянул в зеркало заднего обзора и подмигнул Юльке. — А потом куда-нибудь перекусить. Идет?

— Конечно, идет! — воскликнула Юлька.

— Тогда в путь! — Борис вырулил на дорогу и на перекрестке свернул в сторону центра города. — У вас что-нибудь случилось?

— С чего вы взяли? Все в полном порядке, — слабо улыбнулась Светлана.

— Я же по вам вижу.

— На самом деле все случилось раньше, а теперь, я думаю, все как раз в полном порядке.

— Не хотите говорить, — констатировал Борис.

— Нет, просто не хочу загружать вас своими проблемами. Тем более, все вполне разрешимо.

— Ну и отлично, раз так.

Машина уже неслась по широкой, хорошо освещенной шестиполосной дороге. Мимо проносились дома, торговые центры и небольшие павильоны с переливающимися гирляндами разноцветных огней в витринах. Ярко светились развешанные поперек дороги бусы огней, как бы образуя собой тоннель в приближающийся Новый год. Предпраздничная суматоха и толчея все больше и больше захватывали город.

Вдали за ветками деревьев замелькал купол цирка, подсвеченный сотнями ламп и кричащий разноцветными буквами с огромного экрана о новой праздничной программе. С экранов баннеров, расставленных вдоль дороги, лилась призывная и назойливая реклама: «успей купить… распродажа… скидки…». Никто из прохожих на нее не обращал внимания.

Добравшись до светофора, машина свернула вправо. Цирк попятился назад и скрылся за домами. Слева неспешно проплыло здание драмтеатра. Наконец вдали показалась вытянутая, серая и громоздкая, с синими полосами коробка спорткомплекса.

Несмотря на будний день, парковка спорткомплекса была плотно заставлена машинами, и Борис долго кружил по ней, пока не обнаружил свободного места.

Выбравшись из прогретого салона (Юлька с радостью, взрослые — с некоторым сожалением, зябко поеживаясь от порывов ледяного ветра), все трое быстро проследовали ко входу в спорткомплекс. Сдав в гардеробе верхнюю одежду, они прошли в ледовую секцию, где Борис взял напрокат пару коньков для себя — у Юльки были свои. Светлана же наотрез отказалась.

— Почему вы не катаетесь? — поинтересовался он, переобуваясь в коньки.

— Фигуристка из меня, честное слово, никакая. Поверьте мне. На коньках я держусь еще хуже, чем вожу машину.

— И как же вы водите машину, разрешите полюбопытствовать?

— Никак! — засмеялась Светлана, вертя нанизанные на палец номерки из гардероба.

— Ничего, научим!

— Даже не предлагайте! — замахала на него руками Светлана.

— Нет, правда — почему?

— Воспоминания детства. Мне как-то руку случайно чуть не перерезало коньками. С тех пор я игнорирую это сомнительное развлечение.

— Ну, мало ли что могло случиться в детстве.

— Нет, нет и нет! И не настаивайте. Я лучше за вами понаблюдаю.

— Ну, как хотите, — Борис встал на ноги. Юлька, покачиваясь на лезвиях коньков, уже стояла рядом. — Пошли? — спросил он у девочки, беря ту за руку.

Неуклюже проковыляв до прохода в барьере катка, они выбрались на лед и, быстро набирая скорость, вписались в разновозрастную толпу катающихся.

Светлана, сидя на трибуне, пристально и с замиранием сердца наблюдала за мелькающим белым пятнышком свитера дочери, несущейся в быстром потоке любителей коньков. Рядом, держа ее за руку и изредка поддерживая, катился Борис. Юлька смеялась и откровенно выделывалась перед ним, требуя повышенного к себе внимания. Борису, казалось, это нравилось, и Светлане вдруг пришло в голову, что тот мог бы с успехом заменить ей родного непутевого отца. От этой мысли потеплело на душе.

Зябко поеживаясь и обхватив себя руками — ото льда все же тянуло холодом, и в тоненьком свитерке сидеть без движения было прохладно, — Светлана подспудно сравнивала бывшего мужа со своим новым знакомым. Сравнение было не в пользу бывшего. Однако особых надежд женщина на сей счет не питала: Борис, конечно, хороший человек, но кому сейчас нужна мать-одиночка со здоровенной девчонкой на руках. Возможно, ему просто интересно повозиться с ребенком — своих ведь до сих пор нет.

Тем временем Борис с девочкой выехали на практически свободную середину катка и долго выписывали там кренделя на льду. Юлька периодически падала, отчего Светлана тут же подхватывалась, порываясь бежать на выручку, но девочка уже поднималась (когда самостоятельно, а когда и с помощью Бориса) и продолжала носиться туда-сюда как угорелая, неловко кружась, оскальзываясь и смешно расставляя ноги и взмахивая руками.

Час пролетел незаметно.

Борис с Юлькой, раскрасневшиеся и довольные, вернулись на трибуну, быстро переобулись, сдали коньки, забрали вещи в гардеробе, выстояв длинную очередь, и вышли наконец на улицу. Юлька все это время не закрывала рот, взахлеб делясь с матерью впечатлениями от катания. Светлана лишь улыбалась и прижимала счастливую дочь к себе. Борис иногда делал шутливые замечания, и тогда Юлька показно надувала губы и замолкала, но потом опять начинала щебетать.

Кафе находилось недалеко, через улицу. Решили пройтись пешком, тем более, машину на запруженной улице ставить было просто негде. Вся улица, насколько хватало глаз, с обеих сторон была сплошь заставлена автомобилями.

В небольшом кафе, расположившемся на первом этаже старого обшарпанного пятиэтажного дома, было тепло и уютно. Десять квадратных деревянных столиков с круглыми лакированными ножками раскиданы по залу замысловатыми зигзагами. Столы покрыты белыми полотняными скатертями. Вокруг каждого — по четыре массивных деревянных стула с резными спинками под старину. Окна занавешены тяжелыми белыми шторами, красиво ниспадавшими чуть ниже подоконников волнами складок. С потолка, выложенного квадратными пластиковыми панелями, из множества круглых маленьких светильников лился яркий свет. У дальней стены на возвышении расположилась длинная барная стойка. За ней со скучающим видом протирал бокалы бармен. Туда-сюда сновали два официанта в форменных белых рубашках с витиеватыми вышивками — названиями кафе.

Заказывали немного и нечасто, и официанты в основном только меняли пепельницы, стоило в нее чему-нибудь упасть: окурку, смятой салфетке или зубочистке — неважно. Это многих посетителей раздражало, и они огрызались на официанта, в очередной раз приближающегося к их столику, что, впрочем, не оказывало на тех никакого влияния.

Два столика в углу, у самого окна были свободны.

Борис со Светланой и Юлькой, попетляв между столов с оживленно и шумно беседующими и ничего не замечающими вокруг посетителями, расселись за крайним, угловым столом. Борис помог спутнице раздеться, повесил ее пальто на спинку стула и сел на свое место. Юлька сама поухаживала за собой.

У столика тут же возник официант, вытянулся в струнку, держа в руках блокнот и ручку. Всем своим видом он демонстрировал, что новые посетители не вызывают в нем особого восторга и не внушают почтения — такие много не закажут и на них не заработаешь. У всех официантов на такие вещи всегда имеется приличный нюх.

— Что будем заказывать? — осведомился он, как-то лениво, из-под полуприкрытых век, глядя поверх головы Бориса, сидевшего лицом к нему.

— Для начала я бы попросил вас заменить скатерть: на ней какие-то странные жирные пятна, — поставил Борис на место официанта, беря со стола меню.

Официант поморщился, но все же махнул кому-то рукой. Из боковой двери появилась девушка в белом передничке с новой скатертью в руках и быстро перестелила ее, сразу же испарившись.

— Спасибо, — поблагодарил Борис и, не отрываясь от довольно скудного меню, положил руки на стол. — Мне, пожалуйста, картофель фри с гуляшом, салатик из свежих овощей: помидорчики там, огурчики. Стаканчик горячего чаю, с лимоном. Вы что будете? — обратился он к Светлане.

Светлана, хмуря брови, разглядывала меню. И не столько само меню, сколько цены, напоминавшие номера городских телефонов.

— Я не особо голодна, — наконец сказала она. — Может, какой-нибудь салат? Вот, оливье, например.

— Здесь картошку хорошо готовят, — подсказал Борис. — Рекомендую. Может, тоже закажете? С гуляшом?

— Не знаю, как-то… — она хотела сказать «дорого», но лишь уткнулась в меню. — Тогда лучше с котлетой.

— По-киевски, — заключил Борис.

— Нет-нет, что вы! — запротестовала было Светлана.

— Все в порядке, — Борис уже догадался о причинах ее волнений. Он обернулся к официанту. — Значит, три картошки, одну — с гуляшом, две — с котлетами «по-киевски».

Официант ожил и принялся строчить в блокноте.

— Свежий салат, две порции, — продолжал перечислять Борис. — Ребенок, ты что будешь на десерт?

— На что? — не поняла Юля.

— Сладкое.

— Я… Мне ничего не надо.

— Глупости! Порцию мороженного с шоколадной крошкой. И пару сока.

— Какого? — вяло спросил официант.

— А персиковый есть? — девочка повернула к нему голову.

— Абрикосовый.

— Пойдет, — кивнула Юлька.

— Что будете пить? — спросил официант со странной интонацией в голосе, словно не спрашивал, а напоминал рассеянным клиентам: вы забыли заказать главное.

— Грамм сто текилы для дамы, — сказал, поразмыслив, Борис. — Мне — ничего. Я за рулем.

— Я тогда тоже не буду, — попыталась отказаться Светлана.

Ручка замерла над блокнотом, нервно подрагивая. Официант выжидающе посмотрел на Бориса.

— Да-да, текилы, — подтвердил тот свой заказ. — Я вижу, вам это сейчас необходимо, Светлана.

Не сказав ни слова, официант скрылся в боковой двери.

— Честное слово, не стоило, — запоздало продолжала отказываться Светлана. — Я редко пью, и мало. К тому же здесь такие цены.

— Не беспокойтесь, все нормально. Могу я в конце концов потратить один раз на красивую, эффектную женщину кровно заработанные.

— Вы мне льстите, — чуть зарделась Светлана.

— Ничуть, и вы сами это прекрасно знаете.

— Конечно, знаю, поскольку каждый день вижу себя в зеркале и ужасаюсь.

— Собственной недооцененности? — Борис приподнял левую бровь и насмешливо взглянул на Светлану.

— Вы меня сейчас окончательно в краску вгоните. Честное слово!

— Хорошо, не буду. Хотя легкий румянец вам идет.

— Ну вот, наконец-то вы сказали правду. В своем обычном состоянии я бледная, как поганка, — засмеялась Светлана.

У стола с подносом на руке возник официант, опустил поднос на стол и важно расставил принесенное: салаты, графин с текилой, рюмку, вилки с ложками и стаканы с соком и чаем. И вновь удалился.

Борис наполнил Светлане рюмку и вернул графин на стол.

— Все-таки, как-то неудобно одной пить, как алкоголичка. — Светлана нерешительно подняла рюмку и осторожно понюхала ее содержимое. — Может, выпьете со мной? Чуть-чуть?

— А вот столько я действительно не зарабатываю, — ответил Борис, намекая на возможные штраф и лишение водительских прав. — Да вы пейте, не стесняйтесь. Кому какое, собственно, дело. А вам немного будет полезно для восстановления нервной системы.

— Ну, хорошо, — Светлана вздохнула, маленькими глотками отпила половину и, поморщившись, поставила рюмку на стол. Потянулась вилкой к салату и, наткнув на нее кружок помидора, отправила его в рот. — Вы бы тоже ели. А то только смотрите на меня.

— Да я успею, не переживайте. Вы лучше расскажите о вашей работе. Чем вы там занимаетесь?

— Вам это действительно интересно? — Светлана промокнула салфеткой губы и, опустив руку, принялась мять салфетку пальцами.

— Конечно.

— Но ведь вы ничего не поймете.

— Я в детстве очень увлекался физикой.

— К тому же я уже не работаю над этой темой. И вообще, хочу перейти куда-нибудь в другое место, — на ее лицо опять, как в момент встречи у института, набежала тень.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось то, что моя работа оказалась никому не нужной, — Светлана уставилась немигающим взглядом в стол, потом подняла рюмку и опрокинула ее в рот. — Вот и все.

— Ну, это еще не повод так расстраиваться, — попытался успокоить ее Борис. — Вас просто не поняли. И все же, расскажите о своей работе.

Вновь появился официант, расставил блюда с жареной картошкой и мороженое в вазочке, и опять исчез.

Борис принялся за еду. Светлана долго и отрешенно ковырялась вилкой в салате, размышляя о чем-то. Потом тоже принялась за картошку.

— Понимаете, это, можно сказать, передовая тема. Дешевая энергия и возможность заглянуть в другие пространства, если сильно упростить. А, возможно, и время…

Светлана заметно оживилась и, постепенно все больше увлекаясь, рассказывала о своем открытии, уже нисколько не заботясь, поймут ее объяснения или нет. Но Борис слушал внимательно, и даже задавал вопросы. Светлана, как художник — мазок за мазком — создавала прекрасную и стройную картину новых, неизведанных миров, пыталась раскрыть тайны природы, заглянуть вглубь непознанного. И пусть с высоты познаний самого Бориса как в физике, так и, в частности, этого ее раздела, объяснение выглядело слегка наивным, но эмоциональность и красочность повествования захватывала, унося в дали неизведанного. Увидеть жизнь, почувствовать движение, красоту и изменчивость мира в сухих строчках формул способен не каждый. Борис ее видел и чувствовал. Иногда, слишком увлекаясь, пытался спорить со Светланой, но вовремя спохватывался и замолкал. Та же, погруженная в себя, казалось, ничего не замечала вокруг.

— …Вот как-то так, — спустя минут тридцать подытожила Светлана заканчивая.

— Светлана, это превосходно и оглушительно! — поддержал ее Борис.

— Вам это действительно интересно?

— И даже очень. Я хотел бы за это выпить с вами, но к сожалению…

— Что нам мешает немножко посидеть у меня, — неожиданно предложила та, отодвигая от себя пустую тарелку.

Она поставила на стол локти, сцепила пальцы и опустила на них подбородок.

— Я даже не знаю, — растерялся Борис. — Это, по-моему, не совсем удобно.

— И не думайте! Вы каждый раз умело ускользаете, но сегодня вам это не удастся.

— Это точно! — поддакнула Юлька, облизывая чайную ложечку, которой она уплетала за обе щеки мороженое.

Официант, заметив, что клиенты собираются уходить, выложил на стол книжечку с чеком.

— Да, но как я потом домой доберусь? — продолжал сопротивляться Борис, доставая из кармана портмоне и рассчитываясь по счету.

— У нас переночуете. Слава богу, три комнаты, — Светлана уже натягивала пальто. — И даже не вздумайте отказываться.

— Видно, мне этого не удастся сделать, — с притворной обреченностью вздохнул Борис, поднимаясь из-за стола.

Книжечка с деньгами и счетом мгновенно исчезла со стола, но сдача так и не появилась. Официант стоял у бара и пренебрежительно игнорировал Бориса, беседуя с барменом. Борис решил сегодня не связываться с нахалом. Не хотелось портить такой прекрасный вечер. Тем более, сдачи было — кот наплакал.

На улице Борис предпринял еще одну, решающую, попытку уклониться от приглашения, но, поняв наконец тщетность этого, согласился. При условии, что сам купит все необходимое. Это вызвало очередную попытку сопротивления со стороны Светланы — женщина сама хотела купить все, памятуя о деньгах, которые Борис «выкинул» в кафе.

— Еще одно слово, Светлана, и я просто отвожу вас домой, — пригрозил Борис, надеясь в последний раз ускользнуть, но Светлана вдруг сдалась.

Борис зашел в ближайший магазин и купил бутылку вина, коробку сока для Юльки, полукопченой колбасы, сыра и сладостей. Светлана с дочерью ждали его на улице. От выпитого (или отсутствия к этому привычки) лицо Светланы немного раскраснелось, а глаза блестели, излучая веселость и пылая каким-то странным огоньком.

До машины дошли никуда не торопясь, минут за десять. Светлана шла, касаясь Бориса плечом и держа его под руку, и при этом без умолку болтала и шутила всю дорогу. Борис отмалчивался, улыбался и слушал. Юлька, иногда забегая на шаг-два вперед, как-то странно поглядывала на мать, явно не узнавая ее. Но в мамин монолог не встревала, что тоже было не совсем обычно.

В машине, пока добирались до дома Светланы, женщина немного пришла в себя, подышав свежим морозным воздухом, врывающимся через щель приопущенного стекла и весело играющего ее прической. Задор Светланы как-то вдруг сошел на нет. Она вновь стала молчаливой, то ли погрузившись в собственные проблемы, то ли переживая за несвойственную ей несдержанность, граничащую с развязностью после выпитого в кафе.

— Вы еще не передумали? — спросил Борис, заметив изменения в настроении Светланы.

— Что? Нет-нет, все в силе. Я просто задумалась, — она подняла стекло, коснувшись кнопки на подлокотнике двери, и пригладила взъерошенные волосы.

— Вы слишком много думаете.

— Работа такая.

— Извините, конечно, но, мне кажется, работу лучше оставлять на работе. А дома заниматься исключительно домашними, мирными, делами. И овцы сыты и нервы целы.

— Вы правы, — улыбнулась Светлана. — Но не всегда получается, к сожалению. Овцы всегда голодные и злые, а нервов ни на что не хватает…

Дома у Светланы, пока та переодевалась — в кафе умудрилась посадить на юбку два жирных пятна, — Борис решил похозяйничать сам. За пять минут он успел нарезать сыр и колбасу, выложить их на тарелки, не особо заботясь об эстетике и красоте, рассыпать по двум вазочкам сладкое и открыть вино. Сок он хотел перелить в графин, стоявший на полке в окружении бокалов, но ограничился лишь тем, что открутил у коробки крышку. Рюмки пришлось поискать. После непродолжительных поисков те обнаружились в дальнем углу верхнего навесного шкафчика. Рюмки были пыльными и мутными, с желтоватым налетом жира (оно и понятно — кухня, готовка). По ним сразу было видно, что ими давно никто не пользовался. Рюмки пришлось тщательно вымыть.

Светлана появилась на кухне, когда Борис домывал уже вторую рюмку.

— А вы быстро управились, — похвалила она.

Борис обернулся через плечо, продолжая орудовать губкой.

— Просто привычка хозяйничать самому.

Светлана была в легком коротеньком домашнем халатике и в тапках. На шее тускло поблескивал серебряный крестик на серебряной же тонкой цепочке.

— Ничего, что я по-домашнему? — несколько смутилась она, заметив, как взгляд Бориса, казалось, придирчиво скользнул по ее фигуре.

— Вам идет домашнее, — Борис закрыл кран, стряхнул воду с рюмок и переставил их на стол. Потом тщательно вытер руки кухонным полотенцем. — Ну-с, приступим?

— С удовольствием!

Они расселись за столом. Борис неторопливо разлил по рюмкам вино.

— А где Юлька?

— Она в ванной. Набегалась, вспотела, сейчас подойдет.

— Ну, тогда, за вас! — Борис высоко поднял рюмку.

Они чокнулись и выпили. Скромно взяли по кружку колбасы. Борис поднял со стола плитку шоколада, развернул обертку и разломил шоколадку на несколько частей по три кубика в каждом.

— Угощайтесь.

— Спасибо, я не очень люблю сладкое.

Разговор не клеился.

— А где ваша веселость? Еще полчаса назад вы шутили без умолку.

— Это выпитое шутило, а не я. Я, вообще-то, практически не употребляю, вот и… — она развела руками, как бы извиняясь, — результат, так сказать.

— Все нормально, не переживайте. Вам нужно было расслабиться.

— Главное, чтобы это не вошло в привычку.

— За это и выпьем! — пошутил Борис, разливая еще по одной.

Они засмеялись.

— И еще мы забыли выпить за ваше открытие.

— Вы меня споить хотите?

— Ни в коем разе, — замахал руками Борис, широко распахивая честные глаза. — Зачем мне это нужно?

— Вам виднее, — улыбнулась Светлана, поднося к губам рюмку и глядя в глаза Борису.

Взгляд был какой-то странный, несколько томный, игривый и настойчивый. Борис немного стушевался и первым отвел глаза.

— Да, — сказал он, кашлянув в кулак. — Так вот, предлагаю составить список тостов…

Беседа — о серьезном и с шутками — затянулась допоздна.

В начале десятого Юлька начала клевать носом, и Светлана уложила ее спать. А в десять, выпив по чашке чая, Борис предложил укладываться самим. Завтра рабочий день, рано вставать, да и выспаться хорошенько не мешало.

Светлана постелила ему в зале на раскладном диване, пожелала спокойной ночи и удалилась к себе. Скрипнула дверь в ее комнату. Квартира погрузилась в тишину.

Борис никак не мог заснуть. Он лежал в темноте, заложив руки за голову, и глядел в потолок. Мерно тикали часы. Постель пахла чужим, незнакомым запахом. В каждом доме, в каждой семье свой специфический запах. Иногда приятный, а иногда не очень…

Здесь пахло приятно. К запаху лавандовых духов Светланы примешивался чуть терпкий аромат чего-то очень знакомого, но чего — Борис никак не мог вспомнить. Так пахли волосы Светланы…

Краем глаза Борис заметил какое-то движение справа. Он медленно повернул голову.

На окнах висели плотные шторы, сквозь которые с трудом пробивался яркий свет уличных фонарей, и в комнате царил густой сумрак. Глаза Бориса, уже привыкшие к темноте, все же различили женскую фигуру, в нерешительности застывшую в приоткрытых дверях в коридор.

Борис тихо, боясь двинуться и затаив дыхание, лежал, наблюдая за Светланой. Та постояла немного, потом скрылась в коридоре, но вскоре опять появилась в дверях и медленно приблизилась к дивану. Остановилась прислушиваясь. Сердце Бориса застучало в груди. Ему казалось, Светлана вот-вот услышит его частые, гулкие удары. Глаз женщины он не различал, но пальцы рук, беспокойно теребящие пояс халата, видел отчетливо. От всего происходящего у него все сжалось внутри, окатило горячей волной.

В какой-то момент пальцы Светланы потянули в стороны лямки пояса, и тот, развязавшись, шустрой змейкой скользнул на пол. За ним, как в замедленном кино, волной, по узким плечам, спине, бедрам, чуть слышно шурша в звенящей напряженной тишине квартиры, скатился и опал ворохом шелка у ног Светланы халат.

— Что?.. — Борис чуть приподнялся на локтях, но тут же ощутил на своих губах палец Светланы. Борис вновь опустился на подушку, не отрывая глаз от нагого тела женщины.

Светлана медленно, боком опустилась на край дивана, потом приподняла край одеяла и скользнула под него, растянувший во весь рост и неуверенно прижимаясь к Борису горячим, мелко дрожащим от волнения телом. От этого прикосновения у Бориса закружилась голова.

Как бы не веря глазам и боясь испугать женщину, волнение которой передалось и ему, Борис медленно протянул руку, провел ладонью по волосам Светланы, едва касаясь их, по плечу, по еще упругой небольшой груди, задержав на ней ладонь. Светлана вздрогнула, но не отстранилась, а наоборот, потянулась к Борису влажно поблескивающими приоткрытыми губами. Борис обнял ее, притянул к себе, и они слились в долгом поцелуе. Мир вокруг завертелся, пропал, растворился в страстном порыве и любовной жажде двух слившихся в единое целое тел и душ…

Борис проснулся в начале шестого.

В квартире было тихо и темно. Немного светлее, чем ночью. Кто-то чуть приоткрыл занавеску на окне, и в комнату сквозь узкую щель вливался яркой полосой свет уличных фонарей.

Рядом на левом боку, прислонившись головой к его плечу, мирно посапывала Светлана. Волосы ее рассыпались по подушке и чуть щекотали плечо Бориса. Левая рука Светланы засунута под подушку; правая — на груди Бориса. Одеяло с женщины почти сползло, и спина и левая ягодица были открыты — похоже, Борис, не привыкший спать в одной кровати вдвоем, да еще и под одним одеялом, перетянул его во сне на себя. Лицо женщины было по-детски умиротворенным и расслабленным, и она чему-то улыбалась во сне.

Борису в эту ночь не снилось ничего.

Халат Светланы и пояс висели на подлокотнике дивана в ногах. Возможно, она еще куда-то выходила ночью. Борис этого не помнил, поскольку почти одновременно с последними поцелуями и ласками заснул. Халат тогда валялся на полу. И еще, чуть приоткрытая занавеска — ночью она была задернута плотно…

Стараясь не разбудить Светлану, Борис осторожно приподнял ее руку, потихоньку выбрался из-под одеяла и застыл. Ему показалось, будто Светлана завозилась, но та безмятежно спала дальше. Перебравшись через нее, Борис опустил сначала одну ногу на пол, потом другую. Пол приятно холодил ступни. Борис постоял над спящей женщиной, разглядывая ее фигуру и белоснежную кожу.

Появилось щемящее, неприятное чувство обиды. Обиды за Светлану. И еще злости. В первую очередь, на себя. Он не должен был допускать всего этого, давать ей надежду. Кто он? Пришелец, который, закончив свои дела, должен будет бросить ее и вернуться к себе. Это сродни предательству. И еще была злость на тех, кто все это затеял. Ведь в Совете, судя по всему, его прекрасно знали. Психологи не зря едят свой хлеб, и им хорошо известны склонности, привычки и вкусы Бориса. И еще Совету — это уж как дважды два! — совершенно наплевать на его чувства и на чувства какой-то там женщины из прошлого…

Борис поиграл желваками, потом аккуратно натянул на Светлану одеяло, чтобы не замерзла, подхватил со спинки стула рубашку, свитер и брюки и на цыпочках вышел в коридор.

Звякнула застежка пояса на брюках. Выругавшись про себя, Борис замер оглянувшись. Светлана спала. Зажав застежку в руке, он быстро прошел на кухню и притворил за собой дверь. Теперь можно было расслабиться.

Не включая свет, Борис неторопливо натянул рубашку и брюки, поставил на плиту чайник и подошел к окну.

Облака за ночь разошлись. Небо было черным и казалось бездонным. Мерцали звезды. Бор невдалеке тонул в плотной белесой лепешке тумана, струящегося меж деревьев. Туман доходил почти до самого микрорайона, где резко, словно обрезанный гигантским ножом, обрывался во тьму у двух первых девятиэтажек.

Закипел чайник. Борис оторвался от окна, выключил газ и, заварив себе чай. Сел за стол.

В голове ворочались тяжелые мысли, мысли о себе, о Светлане, которая на самом деле ему ужасно нравилась, а после этой ночи — тем более, о будущем, несправедливо поступившим с ним и с этой женщиной, которой не хватает мужской ласки и любви. И с Юлькой, уже видевшей — Борис это прекрасно понимал — в нем отца, и никак не меньше. Вся эта возня с параллельными мирами — стоит ли она счастья и благополучия этих людей? Или самого Бориса?

Захотелось на все плюнуть и просто жить. Как жил раньше, считая себя Сташевским, а никаким не Фроловым. Думать о простых доступных вещах, заниматься своим любимым делом, по-настоящему любить и ненавидеть, переживать о простых мелочах, радоваться ничтожно малому и необъятно большому…

В груди у Бориса защемило.

«…это твой долг…»

Долг? Долг перед кем? Перед людьми, разрушившими его жизнь и похитившими десять лет его жизни, подменив чужой, а потом лишив Бориса и ее? Людьми, для которых Светлана — лишь момент истории, а не живой человек? Перед будущим, которого еще нет и неизвестно, будет ли? Да и сами эти люди, распоряжающиеся чужими судьбами, вертящие ими с легкостью жонглера, забавляющегося на досуге перебрасыванием из руки в руку трех шариков — их нет. Еще нет…

«…действуй по своему усмотрению…»

Действовать… Как? И нужно ли все это? Эти люди — не история, не далекое прошлое. Вот они — живые. Они есть. А Борис? Есть ли он на самом деле? Его нет, не должно здесь быть. Он — фикция, ошибка, призрак будущего. И не лучше ли прекратить весь этот балаган, и дать истории идти своим путем?

Борис повертел пальцами бокал, невидящим взглядом уставясь в него, потом сделал глоток горячего чая, поморщился. Нахмурил брови.

Нет, прошлое не изменить. И он здесь потому, что это все уже когда-то было. Он — актер, исполняющий роль по давно написанному сценарию, а режиссеры — они там, в настоящем, и им видней. А Борис здесь.

Действовать по-своему? Хорошо. Он все расскажет Светлане. Обязательно. Она должна все знать, и не строить иллюзий на его счет. А там уж — что будет, то будет…

Из-за закрытой двери до слуха Бориса донесся шум сливаемой воды в туалете. В полной тишине звонко щелкнул выключатель. Послышалось сбивчивое шлепанье босых ног, и дверь на кухню, чуть слышно скрипнув, приоткрылась. В образовавшийся проем, стукнувшись плечом о дверной косяк, вошла сонная Юлька. Чуть пошатываясь и потирая закрытые глаза, девочка прошла к раковине, нащупала на полке бокал, открыла воду и подставила бокал под струю. Пока набиралась вода, Юлька почесала ногу об ногу и широко зевнула, запрокинув голову назад. Бориса, сидевшего за столом в полной темноте, она не заметила.

Девочка закрыла кран, поднесла к губам бокал и большими, гулкими и какими-то судорожными глотками выпила воду. Затем вытерла губы тыльной стороной ладони, блаженно выдохнула и, поставив бокал на стол, направилась к двери.

И тут краем глаза заметила Бориса.

— Ой! Это вы?! — от неожиданности она замерла на месте, расставив руки. Потом шумно выдохнула, закатив глаза и приложив правую ладонь к груди. — Как вы меня напугали! Сидите тут в темноте.

— Ты чего не спишь? — Борис отвернулся от девочки, поднял бокал и сделал еще пару глотков.

— Я в туалет захотела, — Юлька переминалась с ноги ногу — пол был холодным. — А вы почему встали?

— Мне на работу скоро, а ты иди ложись. Рано еще.

Юлька приблизилась к столу.

— Дядь Борь?

— Что? — не поворачивая головы, спросил Борис, тихонько постукивая пальцами по столу.

— А вы еще придете к нам? — она осторожно, как бы невзначай, положила свою маленькую узкую ладонь с длинными пальцами на его предплечье.

Борис понял, что она спрашивает совершенно о другом. Но напрямую о таком не спросишь. Ему опять стало грустно. За несколько дней он успел привязаться к этой назойливой приставучей пигалице.

Светлана рассказывала, что у Юльки трудные отношение со сверстниками. Вернее, почти никаких. Юлька считает их заносчивыми оболдуями и непроходимыми бестолочами (не всех, разумеется, но в большинстве), и те отвечают ей тем же.

Сама Юлька далеко не глупая, рассудительная девчонка, и учится неплохо и с удовольствием. Но слишком уж она принципиальная, что ли, часто придирается к мелочам, чего, конечно, никто не любит. Впрочем, Борис во многом согласен с ней в ее оценке современного подрастающего поколения: дети сейчас ничем не интересуются, ничего не хотят делать, слишком многое себе позволяют и многого хотят, но при этом считают, что у них нет никаких обязанностей, а, тем более, ответственности перед кем или чем-либо.

Юлька нашла себе отдушину. У них дома большая библиотека, и она читает просто запоем. Книги для нее — лучшие друзья. Но вдруг, совершенно случайно, появился Борис: большой, сильный, умный, добрый и заботливый — не то что родной отец…

Борис все это прекрасно понимал, и ему порой было неловко от навешанных на него Юлькой радужных ярлыков. Юлька явно была склонна переоценивать людей, равно как и недооценивать. Черное и белое — только два цвета, и больше никаких оттенков…

— Юль, это не только от меня зависит, понимаешь? — Борис попытался объяснить, стараясь не обидеть девочку и с трудом подбирая нужные слова.

— А от кого?

— Ну, от кого? От твоей мамы, например.

— А вы?

— Что — я? — Борис повернул голову к Юльке и заглянул в ее большие, какие-то грустные глаза. Они влажно поблескивали в сумерках кухни живыми подвижными огоньками.

— Вы сами хотите?

— Понимаешь, не все зависит от того, хотим мы чего-то или нет. Не всегда так получается.

— А я думала… — Юлька опустила голову и надула щеки.

— Что?

— Что вы теперь с нами будете жить… Я ночью видела, что вы с мамой вместе спите. Как папа когда-то… — не поднимая головы, тихо ответила Юлька. — Только почему-то в зале.

— Ты очень любопытная маленькая коза и тебе кто-нибудь когда-нибудь прищемит твой курносый нос, — беззлобно и шутливо сказал Борис.

Он пальцами приподнял Юлькину голову за подбородок и легонько щелкнул девочку по носу.

— Я не специально. Дверь была открыта, — Юлька шмыгнула носом.

— Тем более. Ну, иди спать. Я думаю, все будет хорошо.

Юлька заметно повеселела, тряхнула гривой спутанных волос и убежала, оставив дверь на кухню распахнутой.

Борис допил чай, ополоснул бокал и, взглянув на наручные часы, начал собираться.

В коридоре, стараясь не шуметь, он быстро обулся, накинул пуховик, проверил содержимое карманов — вечно что-нибудь да забудет — и вышел из квартиры, тихонько прикрыв за собой дверь.

Чуть слышно щелкнул замок.

Быстро спустившись по лестнице, Борис вышел на улицу, остановился и полной грудью вдохнул свежий утренний воздух. Налетел порыв ветра, обжигая щеки легким морозцем, забрался под распахнутый пуховик. Борис зябко поежился, запахнул пуховик и, закурив, потопал к машине, хрустя свежим, выпавшим ночью рассыпчатым снегом.

Машина завелась почти сразу. Подмерзший за ночь двигатель натужно и сипло урчал. В машине было студено.

Подышав на руки, Борис залез в правый внутренний карман пуховика, куда еще вчера утром засунул обнаруженные в одном из ящиков стола, в тайнике, два браслета. С возвращением памяти вернулось и понимание этих странных вещей, похожих на стильные браслеты с квадратными камешками: полевой персональный защитник малой мощности «Щит» — как раз те штуки, с помощью которых незнакомец во дворе откинул от себя одного из напавших на него амбалов.

Защитник представлял из себя компактный генератор полей, управляемый биотоками, с возможностью варьирования формы генерируемого поля в широких пределах: от сплошного для поверхностной защиты до кинжального для нападения. Два браслета работали как в паре, так и совершенно независимо друг от друга, и могли развивать усилие в несколько тонн при кинжальной-лучевой конфигурации поля. Настраивался «Щит» индивидуально под каждого человека — посторонний воспользоваться им был просто не в состоянии.

Борис по прошествии стольких лет все еще прекрасно помнил, как им пользоваться, и даже неплохо владел — в усиленный курс самообороны, который ему пришлось пройти перед «командировкой», входило и использование «Щита». А также он отлично помнил, что ему не рекомендовано в целях безопасности появляться где бы то ни было без этих браслетов, но при этом стараться не демонстрировать их возможности никому. Тем более, побочным явлением работы этих браслетов и их главным недостатком являлось свечение (избавиться от него или перевести в невидимый диапазон оказалось непосильной задачей для инженеров), и это могло вызвать повышенный интерес к «Щиту» окружающих, чего следовало по понятным причинам категорически избегать.

Повертев браслеты в руках, Борис нацепил их на запястья. Браслеты мгновенно запустили программу адаптации. Запястье зазудело от микроразрядов — проверялась чувствительность и обратная связь. Спустя секунд пять зеленоватым светом осветились одна за другой несколько ламп. Прибор был готов к работе.

Перегнувшись назад, Борис вытянул руку в сторону щетки, которой он счищал снег, и мысленно представил, как на расстоянии захватывает ее. Браслет на правой руке озарился синим всполохом. Щетка неторопливо поднялась с сиденья и плавно проследовала в раскрытую ладонь Бориса. Тот сжал пальцы, удовлетворенно хмыкнул. Навыки сохранились, но не мешало бы немного попрактиковаться.

Браслет погас.

Выбравшись из машины, Борис принялся широкими взмахами руки счищать с крыши машины снег. Снегу за ночь нанесло сантиметра два. Он был сухой и рыхлый и от каждого взмаха щетки взлетал небольшим облачком и рассыпался хлопьями, уносимыми порывами ветра. Размахивая щеткой, Борис немного согрелся и окончательно стряхнул с себя остатки сна.

Опасность он почувствовал, когда заканчивал счищать снег с капота машины. Именно почувствовал, так как никакой реальной угрозы ни его слух, ни зрение не отмечали. Насторожившись, он медленно опустил щетку и скосил глаза вправо, на край дома.

Оттуда показался человек, бредущий неуверенной походкой, чуть покачиваясь — пьяный и пьяный. Бориса он, казалось, не замечал. А слева приближался другой человек, подобрав воротник куртки одной рукой и пряча в нем лицо, а другую — держа в кармане. Этот шел быстро и целеустремленно, глядя себе под ноги. Второй был дальше первого, но когда до него осталось шагов двадцать, мужчина внезапно выдернул из кармана правую руку с зажатым в нее странным предметом и резко выбросил ее вперед.

Тренированное сознание Бориса сработало раньше, чем он успел осмыслить происходящее. Его тело самопроизвольно сжалось и нырнуло под прикрытие машины. Когда Борис уже перекатывался к багажнику, до него дошло, чем ему грозил нападавший — мощный парализатор, хотя довольно старой по меркам Бориса модели.

Разряд парализатора пришелся по капоту машины. Двигатель икнул и, дернувшись, заглох.

«Неплохо!» — резюмировал Борис, укрываясь за багажником. Разряд такой мощности мог свалить и слона. Большую его часть поглотил и рассеял корпус машины, остальная часть излучения, внеся хаос в работу датчиков, сделала невозможным нормальную работу двигателя.

Нападавший был настроен серьезно.

Активируя защитника в режиме «броня» — поле купольного типа — Борис краем глаза отметил приближение «пьяного». Тот все также брел, ничего не замечая вокруг. До него оставалось шагов сорок — пока далековато. Борис осторожно выглянул из-за машины.

Нападавший стоял у капота, чуть пригнувшись, наготове, с парализатором в полусогнутой левой руке. Заметив появившуюся из-за багажника шевелюру Бориса, он тут же послал новый разряд.

Поле не смогло полностью отразить разряд, и Борис почувствовал головокружение. Помутнело в глазах. Интуитивно усилив поле, Борис отвалился назад, спиной на снег, и в этот момент напал «пьяный», в три прыжка оказавшийся рядом.

Он выхватил нож, зловеще, мертвенно-бледно, сверкнувший длинным широким лезвием в лучах уличного фонаря.

В голове Бориса еще звенело, но он уже пришел в себя и принял напавшего с ножом синхронным ударом обеих ног в грудь. Тот, издав сдавленное «ух», сложился пополам, выронил нож и откатился в сторону. Борис быстро присел, потом вытянулся на животе, упираясь пальцами рук в утоптанную снежную корку.

Первый, с парализатором крался вдоль правого бока машины — лежа на снегу, Борис заметил его ноги. Второй силился подняться, морщась и держась одной рукой за грудь — этот пока не опасен.

Выждав нужный момент, Борис приподнялся и кинулся вперед перекатом через правое плечо, вскочил на ноги, перехватил руку нападавшего своей, нанеся удар другой рукой по запястью руки нападавшего. Парализатор выпал из ладони, ударился о багажник и, подскочив, скрылся в рыхлом сугробе. Второй удар Борис нанес в основание шеи. Нападавший, закатив глаза, начал оседать.

Боковым зрением Борис заметил, как из-за дома появились еще двое. Они быстро приближались, на бегу выхватывая из карманов оружие. Борис резко обернулся к ним, замерев и лихорадочно оценивая новую угрозу и свои возможности противодействия.

И тут сзади послышался приглушенный рык.

Второй нападавший успел за это время очухаться и, подхватив нож, вновь бросился на Бориса, стоявшего к нему спиной. Борис рефлекторно уклонился в сторону, активируя защитника в режиме широкого луча, и хлестнул им наотмашь нападающего. Браслеты полыхнули голубым сиянием остаточного эффекта. Нападавший, казалось, налетел на невидимый шест, и, вновь согнувшись пополам, медленно осел на снег, где скрючился, держась за живот, и затих. Нож ударом поля отнесло в сторону метров на пять.

Борис вновь обернулся к двум приближающимся к нему рослым мужчинам и застыл, ожидая их реакции.

Те вдруг перешли на шаг и опустили оружие, потом остановились, не дойдя до Бориса метров десяти. Секунд пять тянулось тягостное ожидание: Борис изучал их, они — Бориса. Затем один из них убрал оружие и медленно приблизился к Борису. Когда он вошел в яркий овал света уличного фонаря, Борис узнал Валерия.

— Ну, разумеется, это опять вы, — расслабился Борис, привалившись к кузову машины и сложив руки на груди.

— Как видите, Борис Аркадьевич, — Валерий долго и пристально смотрел ему в глаза, потом обвел взглядом валявшихся на снегу мужчин. — Неслабо вы их.

— Так получилось, — нейтральным тоном ответил ему Борис.

— Разрешите полюбопытствовать, что это у вас за штуковины такие на руках светятся? — Валерий кивнул на руки Бориса. Браслеты были скрыты рукавами куртки, но Борис не сомневался, что Валерий успел их заметить во время боя. — Мне такие уже приходилось видеть, да вот не рассмотрел хорошенько.

— Я же не любопытствую, Валерий, что это у вас за оружие такое странное и у этого вот тоже, — Борис показал глазами на первого нападавшего, уже начинающего шевелиться.

Валерий между тем сделал кому-то знак, и из-за дома появились еще четверо. Они подбежали, подхватили под руки валявшихся мужчин и быстро ретировались, волоча незадачливых убийц по снегу, словно мешки с картошкой. Валерий тем временем прошел к сугробу за машиной, извлек из него парализатор, повертел его в руках, подбросил на ладони и убрал в карман.

— Любопытная вещица, вы не находите? — он опять повернулся к Борису и внимательно всмотрелся в его лицо.

Борис молча наблюдал за ним одними глазами. Лицо его оставалось каменным.

— Борис Аркадьевич, а вы не так просты, оказывается, как хотели бы казаться.

— Что вы имеете в виду? — в наивном непонимании вскинул брови Борис.

— Давайте не будем играть в игры. Кто вы на самом деле? Вы ведь не местный?

— Почему вы так решили? — Борис намеренно тянул время, обдумывая, как бы отвязаться от Валерия. — Исконно местный.

— Игры, опять игры, — Валерий покачал головой. — Ваши методы борьбы, реакция и, так сказать, оборудование выдает вас с головой. Вы не хотели бы объяснить, как вам удалось вырубить того, с ножом?

— Нет, — лаконично отозвался Борис.

— Любопытно.

— У меня тоже к вам имеются вопросы, но ни на один из них я до сих пор не получил ответа, если вы помните.

— Здесь вы правы. Может, тогда раскроем карты? — предложил Валерий.

— Валерий, помните, когда мы впервые с вами встретились, вы мне сказали следующее: «я бы с удовольствием, но — увы! — не могу».

— Да у вас отличная память!

— Не иронизируйте. Так вот, я вам могу сказать то же самое — слово в слово. Поверьте, это действительно так. Единственное, что хотел бы добавить, моя роль во всей этой истории, — Борис сделал акцент на слове «истории», — довольно существенна.

— Вы меня заинтриговали, Борис Аркадьевич. И что же это за роль?

Борис промолчал.

Валерий, не дождавшись ответа, вздохнул.

— Вы знаете, что мы можем вас задержать? — сказал он.

— Сомнительное заявление.

— Угрожаете, значит?

— И в мыслях не было!

Валерий долго и задумчиво смотрел куда-то вдаль, потом хлопнул тяжелой ладонью по дверце багажника:

— Ну, хорошо. Но учтите, мы за вами будем наблюдать.

— Не возражаю, — спокойно ответил Борис. — Но я был бы очень вам признателен, если бы вы не мешали мне делать мою работу, равно как и я не собираюсь препятствовать вашей деятельности.

— И что же это за работа, смею спросить?

— Я не могу вам этого сказать.

— Прискорбно, — лицо Валерия помрачнело. — Вся сложность положения в том, что, по-видимому, вы неплохо осведомлены о нашей деятельности, в то время как мы о вашей не знаем ничего.

— Кто-то знает меньше, кто-то больше, — уклончиво произнес Борис. — Но, я думаю, у вас уже была возможность убедиться в моей лояльности.

— Внешне все действительно выглядит так, как вы говорите. Но вам не хуже меня известно, что внешняя видимость чего-либо не всегда отражает суть явления.

— Вы правы. Однако, давайте будем оценивать реальность, а не домыслы.

— Реальность, уважаемый Борис Аркадьевич, такова, что один из ваших недавно едва не убил одного из наших людей.

— На него напали, насколько я помню. Он лишь оборонялся.

— Это действительно так, не могу этого отрицать.

— Тогда в чем же дело?

— Дело в неизвестности. Но мы, кажется, опять пошли по второму кругу, — Валерий раздраженно пригладил ладонью шевелюру. — Значит, вы не хотите сказать, кто вы и чем здесь занимаетесь?

— Не могу. Но я уже намекнул вам, что у нас с вами общая цель, и давайте не будем мешать друг другу исполнять свои обязанности. Более того, я не вездесущ, и поэтому лично прошу вас усилить наблюдение за Бельской в свете сегодняшнего инцидента.

— У вас к ней личный интерес или, так сказать, чисто рабочий? — попытался съязвить Валерий.

Борис смерил его тяжелым взглядом.

— Вы перегибаете палку, Валерий. Вместо того чтобы мозолить язык, лучше усильте наблюдение — упускаете инициативу. Простите, мне нужно ехать.

— Извините, — Валерий внезапно смутился, словно нашкодивший школьник, убрал руку и посторонился, когда Борис порывисто направился в его сторону, собираясь пройти мимо.

Борис прихватил оставленную на капоте щетку, забрался в машину и вновь завел двигатель. Когда он обернулся назад, ни около машины, ни вообще во дворе уже никого не было.

— …А я вам еще раз говорю: прекратите гоняться за химерами, — бушевал в ухе Зеленского голос Шульца.

Зеленский поморщился и чуть убавил громкость.

— Советник, вы же сами видели запись! Это однозначно указывает… — попытался в очередной раз объяснить свою позицию Зеленский.

— Да, я видел запись. Возможно, это все действительно выглядит необычно и вызывает настороженность, но я пока не усматриваю во всем происходящем никакой опасности. А вот что действительно вызывает серьезные опасения, так это работа третьей группы! У Реброва прокол за проколом. Они умудрились пропустить двоих — двоих! — к ведомому объекту, который только благодаря своим навыкам, пусть и неординарным, смог отбить нападение. Вот это уже факт, причем доподлинный! И я буду вынужден потребовать от господина Ванека объяснений относительно этой вопиющей халатности.

— Я понимаю вашу озабоченность и принимаю ее, господин Шульц, но вы почему-то игнорируете и другой факт: у нас под носом действуют чужие агенты. А мы не знаем ни кто они, ни что они там затевают.

— У вас есть доказательства инородности Сташевского и того, второго?

— Лишь косвенные, но…

— Браслеты и знание приемов борьбы?

— Этого достаточно для того, чтобы инициировать расследование. Нам необходимо установить, кто они и цель их деятельности в прошлом.

— Господин Зеленский, поймите же вы наконец, — голос Шульца в ухе устало вздохнул, — здоровые подозрения — это хорошо. Я не против них, но чтобы санкционировать какие-либо действия в отношении того или иного лица в прошлом мне нужны неоспоримые доказательства. Вы это понимаете?

— Прекрасно понимаю, господин Шульц.

— Отлично! В таком случае я не вижу смысла в продолжении нашей беседы. Когда у вас будут эти доказательства — мы их рассмотрим и примем решение, а пока… Извините, у меня много других дел. Всего доброго, господин Зеленский.

— Всего доброго, господин Шульц.

Зеленский отключил связь и задумался, барабаня пальцами по столу.

Странное упорство Щульца в нежелании замечать очевидные вещи раздражало. Зеленскому, хотя он прекрасно понимал позицию советника, все же было не совсем ясно то странное попустительство, с которым тот относился к «иноагентам», пусть даже и при нехватке доказательств. Сама их скрытая деятельность уже должна была настораживать, и в первую очередь Совет. Однако, деятельность Зеленского в этом направлении всячески тормозилась, а излишняя активность немилосердно подавлялась. И Зеленский не мог понять — почему?

Но, с другой стороны, эта группа неизвестных пока действительно не вмешивалась и не создавала помех деятельности Центра, выступая, скорее, наблюдателями, нежели некоей активной силой. А, памятуя о сообщении Прим-главы Коалиции Хамса, в котором он утверждал, будто его группам в прошлом кто-то активно вставлял палки в колеса, можно даже выдвинуть предположение о деятельности группы на стороне Центра. Но кто мог поручиться, что в решающий момент все не изменится кардинально, и тогда уже будет действительно поздно?..

Зеленский положил руки на стол, нервно сцепил пальцы и вызвал по внутренней видеосвязи начальника Экспертного отдела.

— Господин Маре? Добрый день. Зеленский беспокоит.

— Добрый день, господин Зеленский.

— У меня к вам есть несколько вопросов. Только мне бы хотелось, чтобы советник Шульц был не в курсе нашей беседы. Это возможно?

Маре задумчиво и настороженно поджал губы, размышляя о странном предложении.

— Ничего противозаконного, уверяю вас, — быстро добавил Зеленский. — Но в интересах общего дела, разумеется.

— Хорошо, но если вопрос будет нарушать этику или субординацию, я не отвечу.

— Никаких нарушений!

— В таком случае, я слушаю вас.

— Что у вас есть на Бориса Аркадьевича Сташевского?

— Ничего особенного: родился, жил, учился, закончил и так далее. Почему вы спрашиваете?

— Вы обрабатывали поступившие с минус ноль двенадцатого данные по поединку Сташевского и его диалогу с Ребровым?

Маре как-то сразу погрустнел и заметно напрягся.

— Дело в том, что советник Шульц просил в первую очередь заняться анализом действий группы Реброва. У него нехорошие подозрение относительно прогнозирования ситуации: группа все время запаздывает. Эпизод со Сташевским имеет более низкий приоритет.

— То есть, он просил вас пока не заниматься глубоким анализом этого материала.

— Это не выглядело столь категорично в данном ключе. В группе Реброва действительно серьезные проблемы с прогнозированием. И сейчас важнее…

— Но вы просматривали данную запись?

— Да, — в некотором замешательстве подтвердил Маре, что не ускользнула от пытливого взгляда Зеленского.

— Вы не уверены?

— Запись я смотрел. Но я не совсем понимаю ваш повышенный интерес к данному вопросу, тем более, в обход Совета. Аналитики перегружены работой и…

— К Совету это не имеет отношения. Мне необходим ваш анализ для работы.

— Тогда в чем же дело, господин Зеленский? Обратитесь к Шульцу. Он даст мне указание переключить людей на обработку вашего запроса, и мы все сделаем — стандартная процедура.

— Процедура-то стандартная, только вот… Как бы это помягче выразиться… Замкнутый круг, что ли. Шульц требует доказательств необходимости разработки Сташевского, а доказательства могут появиться только после того, как будет инициировано расследование.

— Что же вы хотите от меня?

— Я хотел бы узнать ваше личное мнение по поводу этой записи.

— Оно не будет официальным. Детального просчета ситуации не было.

— Я это понимаю, господин Маре. Мне хотелось бы знать, что удалось выяснить вашим работникам относительно Сташевского до того, как Шульц всучил вам другую работу.

Маре помолчал, обдумывая ответ.

— Господин Зеленский, вы в курсе, что все переговоры записываются?

— Я в курсе. Но я ничего противозаконного не прошу, к тому же, переговоры не просматриваются в обязательном порядке. Они могут быть затребованы только по необходимости.

— И все же, мне кажется, вы копаете не столько под Сташевского, сколько под Шульца. Не понимаю, зачем вам это нужно, но ввязываться в эту историю мне не хотелось бы.

— Уверяю вас, Шульц меня совершенно не интересует, — ответил Зеленский, но в этот момент у него зародились сомнения, настолько ли неправ был в своем предположении Маре.

Шульц Зеленскому не нравился, впрочем, как и многим другим. Но Зеленского беспокоило не столько это, сколько странное подспудное подозрение о некоей двойной игре советника, оформившееся наконец в законченную мысль после слов Маре.

— Я пытаюсь планировать деятельность групп на самом рубеже Абсолютного Нуля, но мне недостаточно для этого информации, — между тем продолжал говорить Зеленский. — К тому же мучают разного рода сомнения, которые мне не дают развеять.

— Хорошо, — сдался наконец Маре. — Но все это лишь неофициальная беседа.

— Разумеется! — обезоруживающе поднял обе руки Зеленский.

— Итак, что же мы имеем, — Маре, напряженно сдвинув брови, отвернулся куда-то в сторону. Глаза его забегали по невидимым Зеленскому строчкам. — А имеем мы следующее: Сташевский однозначно принадлежит прошлому. Это следует из отсутствия компенсационных полей. По крайней мере, даже при ближайшем с ним контакте, не удалось зарегистрировать никакого мало-мальского полевого фона, разве что от мобильного переговорного устройства, распространенного в тот период времени.

— А не может так быть, что кто-то нашел способ обходиться без этих самых компенсирующих полей?

— Я не физик, господин Зеленский, — сказал Маре, отрываясь от своих записей, — но насколько я в курсе, подобных технологий на данный момент не существует. Организм должен быть переведен на иной, пониженный энергетический уровень.

— Я понял.

— Далее… Далее мы имеем генератор полей в виде браслетов. Судя по данным регистрации, он обладает возможностью варьирования структуры полей в большей степени, нежели наше оборудование. Энерговооруженность на порядок выше, чем у нашей техники, при том, что размеры на тот же порядок меньше.

— О чем же это говорит?

— Это говорит о технологиях, серьезно превосходящих наши возможности. И это оборудование однозначно не может принадлежать тому периоду времени. Следовательно, оно либо из космоса (к примеру, вернулись эолльцы), либо из будущего, исходя из вашей же теории.

— Значит, вы не исключаете и последний вариант?

— Я просто пытаюсь анализировать.

— Получается, Сташевский принадлежит тому периоду, но оборудование, которым он пользуется, явный анахронизм для того времени и являет собой нечто сверхтехнологичное, возможно, из будущего. Я правильно вас понял?

— Да.

— В таком случае, продолжая тему о сверхтехнологиях, нельзя ли предположить, что в будущем нашли возможность понижать энергетический уровень живого организма для возможности его нахождения в прошлом без компенсаторов.

— Такой вариант нельзя исключать. Я бы даже сказал, подобная версия более вероятна, нежели та, в которой житель двадцать первого века пользуется сверхтехнологичным, как вы выразились, оборудованием. Причем, даже не один.

— Добавьте еще противодействие агентам Хамса, которых в свое время не подпустили к лаборатории Бельской, — Зеленский многозначительно ткнул пальцем в сторону экрана.

— Бездоказательное утверждение. Хамс мог все это выдумать для поднятия собственного авторитета в глазах Совета. Давайте все-таки оперировать фактами. Или, по крайней мере, тем, что мы считаем таковыми.

— Согласен, — кивнул Зеленский.

— Следующий за нападением на Сташевского диалог между ним и Ребровым однозначно указывает на факт хорошей осведомленности о работе Центра на данном уровне. Он также знает оружие, с которым на него напали, поскольку начал действовать раньше, чем был совершен первый выстрел. Ни один современник Бельской не распознает в коробочке-парализаторе из второго локуса оружие.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Внешний вид оборудования разрабатывался с учетом необходимости маскирования его под технику того времени.

— Ясно. Что еще?

— По записи без спецанализа еще что-либо добавить сложно. Так… Что у нас по самому Сташевскому?.. Со стопроцентной гарантией могу сказать следующее: Сташевский действительно существовал в своем времени, так сказать, изначально. Внедрение на основе подложных данных исключено: слишком много косвенных свидетельств, подтверждающих его существование: от документальных и до знакомств и связей. Многие его знают с детства.

— А сопутствующие коррекции невозможны?

— Не могу сказать однозначно, но скорее нет, чем да. Были бы затронуты слишком многие участки исторической линии.

— А на основе не фиктивных данных? Так сказать, промежуточное внедрение, подмена?

— Вероятность есть. Установлены даже наиболее подходящие для этого моменты жизни Сташевского. Без гарантии, на уровне предположений. Это момент его черепно-мозговой травмы на горнолыжном курорте и второй случай с отдыхом на море, несколько позже. Первый случай выявлен на основе потери памяти после травмы — очень удобная маскировка. Второй — странное и внезапное излечение Сташевского от «адреналиновой» зависимости — распространенной болезни двадцать первого века.

— Что это за болезнь? — полюбопытствовал Зеленский.

— Тяга к опасным приключениям. Так вот, Сташевский, после поездки на море, сильно изменился. Судя по собранной контроллерами информации, он там едва не разбился, прыгая с большой высоты в воду. И это при том, что предыдущая травма в горах никоим образом не повлияла на его опасные увлечения.

— Это подозрительно, — Зеленский задумчиво постучал большими пальцами один о другой.

— Я тоже так считаю. Второй момент — я имею в виду поездку на море — мне кажется более удобным вариантом для подмены. Но что там произошло на самом деле, доподлинно установить не удалось. Могу предположить только, что Сташевский все-таки «допрыгался», — Маре оторвался от невидимого Зеленскому экрана и повернул голову к собеседнику. — И кто-то счел возможным, так сказать, искусственно продлить ему жизнь.

— То есть, Сташевский, с которым общался Ребров, — не настоящий?

— Я могу только предполагать такую возможность. Фактов у меня нет. Но если экстраполировать то, что мы имеем, возможен и такой вариант.

— Ну, это уже что-то. А как вы считаете, для чего этот квази-Сташевский обосновался в прошлом? Если действительно предположить вариант подлога.

— Не имею понятия. И даже не возьмусь предполагать.

— А как вы думаете, он опасен для нас?

— Если вы имеете в виду деятельность Центра, то я сомневаюсь. Это, разумеется, мое личное, ничем не подтвержденное мнение.

— Ну что ж, господин Маре, вы мне очень сильно помогли, — Зеленский расцепил пальцы и опустил ладони на стол. — Вы дали мне повод для размышлений. Благодарю.

— Рад был помочь.

Маре кивнул и отключился.

Видеообъем свернулся, и Зеленский вновь остался один на один со своими мыслями. Он сидел без движения, глядя в одну точку, и медленно ворочал в голове факты и предположения, крутя и раскладывая их так и эдак, словно кусочки пазла. Постепенно рождалась стройная и удивительная картина происходящего. Правда, многих кусочков недоставало, но это не помешало Зеленскому отчетливо разглядеть ее общие очертания и даже некоторые детали. Картина была невероятной и пугающей…

Смотреть по телевизору было нечего. Это уже общеизвестно: как вечер — так нечего смотреть. Сто пятьдесят каналов и — полный ноль, шквал отрицательных эмоций. Размазанные дурацкие сериалы ни о чем, бессмысленные мультфильмы с уродливыми и страшными персонажами (рисовать, что ли, разучились?), ток-шоу, рассчитанные на шизофреников и вуаеристов, и дикие, безумные экшн-фильмы, исполненные злобы и ненависти, с нескончаемыми обоймами патронов и реками крови — все плоские и однотипные. И еще реклама — бич телевидения, нескончаемая и вездесущая, могущая своей назойливостью и лживой беспринципностью вывести из себя самого крепкого нервами человека.

Борис, сидя на диване и облокотившись на ворсистый валик подлокотника, хмурил брови и тыкал в кнопку пульта. Каналы сменяли друг друга, роняя обрывки слов: «Ак… ипот… куп… зач…» Хватало секунды, чтобы оценить содержимое передачи и переключиться на следующий канал…

На приличную французскую комедию попали поздно, почти под самый конец. Борис никогда не понимал, почему нужно показывать подобные фильмы, когда большинство людей либо спит, либо еще на работе.

Рядом с Борисом, поджав под себя ноги и положив голову ему на плечо, сидела Светлана, неотрывно глядя в экран телевизора и вертя в руках телефон. Юлька, кутаясь в светлый пушистый халатик, удобно устроилась на коленях Бориса, левым плечом привалившись к его груди и позевывая от скуки.

— Господи! — не выдержала Светлана. — Да оставь ты что-нибудь! Вот, вроде бы, фильм был какой-то…

— Ну не могу я такое смотреть! Честное слово, с души воротит, — вздохнул Борис, передавая через Юлькину голову пульт. — На, выбери что-нибудь сама.

Светлана взяла пульт, быстро перемотала на несколько каналов назад.

— Вот, фильм. Кажется, ничего, — она отложила пульт и сцепила пальцы обеих рук на руке Бориса.

На экране девушка целовалась с парнем, изображая бурную страсть.

— Фу-у! — выдала Юлька, наморщив нос и презрительно скривив губы. — Я лучше пойду почитаю.

Она сползла с колен Бориса и, важно вскинув подбородок, удалилась в свою комнату. Скрипнула и закрылась дверь.

Борис перехватил смешливый взгляд Светланы и тоже улыбнулся.

— Она в тебе души не чает, — тихо сказала Светлана. — Уже в папы прочит.

— Юлька? Я заметил, — Борис склонил голову и поцеловал Светлану в губы.

— Отвяжись, — в притворном смущении возмутилась та. — Вдруг Юлька зайдет.

— Ой-ей, а то она не знает и никогда не видела.

— Ну, мало ли. Сам же видел реакцию, — кивнула Светлана в сторону телевизора.

Любовная сцена все еще продолжалась. Вещи разлетались во все стороны нескончаемым потоком. Камера медленно скользила по комнате, бездушным стеклянным глазом следя за приближающимися к необъятной высокой кровати неистовствующими и несколько переигрывающими любовниками.

— Вовремя Юлька ушла, — рассмеялась Светлана.

— Да тут, скорее всего, ничего такого и не покажут.

Вещи прекратили разлетаться, устелив пол комнаты сплошным лоскутным ковром. Камера наползла на кровать. Любовники медленно, продолжая целоваться, опустились на нее. Кадр начал затемняться одновременно со смещением обзора вверх. Сцена закончилась, так и не начавшись толком.

— Кстати, в интернете сейчас такого насмотришься…

— Да она почти не лазает в нем.

— А там и лазать не надо. Ищешь игрушку, а получаешь резиновую женщину.

— Серьезно?! — неподдельно удивилась Светлана. На лбу у нее проступили морщинки.

— Сто процентов! Попробуй сама.

— Да ну тебя с твоими шутками! — проворчала Светлана, шутливо ткнув Бориса кулачком в плечо. — И даже пробовать не собираюсь. У меня натуральный качественный мужчина есть.

— Да уж, натуральный, — тяжело вздохнул Борис.

Лицо его помрачнело, и он уставился в окно. На улице уже было темно.

— Ты чего? — не поняла Светлана. Она подняла с дивана пульт и выключила телевизор.

— Да нет, все нормально. — Борис поднялся с дивана, прошел к окну и задернул занавески. Потом обернулся и натянуто улыбнулся Светлане. — Не обращай внимания. Это я так…

— Я пойду чай поставлю, — она спустила ноги на пол, нащупала ступнями мягкие тапки и, поддев их пальцами ног, отправилась на кухню.

Борис, постояв в раздумье у окна, вернулся на диван и вытащил из кармана прибор, внешне напоминавший довольно плоский смартфон с восьмидюймовым экраном. Впрочем, в повседневной жизни Борис и пользовался им как телефоном, но функциональность прибора была гораздо шире: он совмещал в себе и обширную справочную систему, и систему связи по шифрованному выделенному каналу связи с группой наблюдения, и сканер микродатчиков слежения и их блокиратор, и прочие полезные и необходимые в его работе вещи.

Борис прислушался, держа в руке «смартфон».

Светлана гремела на кухне чайником, шумела струя воды, бьющая из водопроводного крана.

Борис активировал устройство, перевел его в режим сканера микродатчиков. На экране появилась сетчатая многоуровневая сфера, началось сканирование. Через секунд пять внутри сферы загорелись несколько точек разных цветов: три белых в пределах десяти метров от квартиры — микрокамеры; две синих до пяти метров — гравидатчики движения; одна зеленая дальше сорока метров — аудиорегистратор на принципе отраженных волн, снимавший вибрацию с оконных стекол. В квартире датчиков не было.

«Осторожничают», — решил Борис, быстро перебирая пальцами по экрану и производя настройку «глушителя». Установив нужные параметры, он активировал «глушитель» и понаблюдал за реакцией аппаратуры. Сканер подтвердил отключение устройств слежение по заданным Борисом параметрам.

— Решил игрушки поискать, пока меня не было?

Светлана неслышно вошла в комнату, приблизившись к дивану, и присела рядом с Борисом.

— Ну-ка, дай посмотрю, — она протянула руку, но Борис уже погасил экран и положил телефон на низенький столик рядом с подлокотником дивана.

— Это по работе, — сказал он, пожевал верхнюю губу и задумчиво почесал кончик носа. — Свет, я давно хотел поговорить с тобой.

— О чем? — Светлана поджала под себя одну ногу и откинулась на спинку дивана, вытянув вдоль нее руку. — Что-нибудь случилось?

— Не то чтобы?.. — замялся Борис, едва заметно поведя плечами. — Я даже не знаю, как начать.

— Начни сначала, — предложила Светлана.

Она была несколько озадачена и взволнована, но старательно пыталась скрыть свои эмоции.

— Мне давно следовало тебе все рассказать, но я не знал, как начать. И хуже всего то, что я не знаю, как ты на это отреагируешь.

Борис согнулся вперед, уперся локтями в колени и положил подбородок на напряженно сцепленные пальцы.

— Ты… хочешь уйти? — почти шепотом, как бы боясь оказаться правой, спросила Светлана.

— Не то. Я не хочу уходить. Я хочу остаться, — было хорошо заметно, что Борис с трудом подбирает слова. — Я действительно люблю тебя, и мне… Черт, я не знаю как сказать!

— У тебя жена?

— Да нет у меня жены! И другой женщины тоже нет.

— Тогда в чем же дело? — в напряженной позе Светланы появилась некоторая расслабленность.

— Если бы я не любил тебя, то мне было все равно. Но здесь другая ситуация. Если я тебе не расскажу всего, я не смогу считать себя порядочным человеком; если расскажу, ты сама, скорее всего, сочтешь меня умалишенным или, хуже того, не захочешь со мной жить. Дело не в тебе, а во мне. Я вовсе не тот, кого ты знаешь.

— И кто же ты, если не Борис? — попыталась пошутить Светлана.

— Я действительно Борис, но не Сташевский, а… Фролов. Я живу двумя жизнями, если можно так выразиться, — Борис приподнял голову и медленно повернул ее к Светлане.

По лицу женщины разлилась бледность: тонко очерченные губы поджаты, глаза чуть расширены.

— Ты… преступник?

— Не угадала, — грустно улыбнулся Борис. — И не угадаешь.

— Какой-нибудь иностранный агент? — глаза Светланы еще больше округлились, ниточки бровей поползли вверх.

— Близко, но не совсем. Я из будущего.

Последняя фраза повисла в полнейшей тишине квартиры, лишь на кухне тихонько капала вода.

Светлана долго и напряженно смотрела в глаза Борису.

— Это шутка? — спустя некоторое время поинтересовалась она.

— Это чистейшая правда. Я агент из будущего. Между нами триста с лишним лет.

— Если ты хотел расстаться со мной, то можно было не выдумывать всяких идиотских историй, а сказать мне напрямую, — Светлана порывисто вскочила с дивана, подошла к окну и замерла, сложив руки на груди и опустив подбородок.

— Я уже сказал тебе, что не хочу с тобой расставаться.

— Тогда к чему все эти сказки? — спросила Светлана, стоя к Борису спиной. — Я все-таки физик, если ты помнишь.

— Я тоже физик, причем, достаточно неплохой, — Борис откинулся на спинку дивана и сложил руки на бедрах.

— Ты — физик? — удивленно и недоверчиво обернулась к нему Светлана. — И в какой же области, смею спросить?

— Хронополя, теория параллельных пространств. Также неплохо разбираюсь в теории вероятности, в частности в методах прогнозирования поведения социума. Но это уже математика.

— Бред! — фыркнула Светлана поморщившись. — Нет таких областей в современной математике.

— В современной, разумеется, нет, — подтвердил Борис.

— А путешествия во времени противоречат основным физическим законам.

— Я мог бы доказать обратное, но ты вряд ли поймешь мои выкладки…

— Ну, конечно, теперь я уже законченная дура, — окончательно обиделась Светлана.

— Ты можешь просто помолчать и повернуться ко мне? — немного повысил голос Борис, которому уже порядком надоело препираться со Светланой.

— Пожалуйста, — та безразлично пожала плечами и повернулась к Борису, глядя в пол. — Только не надо на меня повышать голос.

— Извини. Смотри.

Борис, не двигаясь, активировал правый браслет защитника, скрытый рукавом рубашки. Свет его не был виден.

Пульт от телевизора медленно приподнялся над диваном и поплыл к Светлане. Та сначала не обратила на него внимания, но, заметив краем глаза движение слева, резко вскинула голову и испуганно отшатнулась назад. Руки ее бессильно повисли вдоль тела.

Пульт, проплыв через комнату, остановился в полуметре от Светланы на уровне груди и застыл. Светлана, словно зачарованная, смотрела на него, не веря своим глазам. Врожденный панический страх перед неизвестным сменился неподдельным удивлением.

— Это… трюк?

Горло ее от волнения пересохло, и оттого голос Светланы стал чуточку хриплым. Она осторожно протянула руку вперед и провела ладонью над пультом.

— Что может сказать об этом современная физика? — спросил Борис бесцветным, лишенным всякой интонации голосом. — Можешь его потрогать, кстати.

Светлана бросила быстрый взгляд на спокойное лицо Бориса, сидевшего без движения, в расслабленной позе и опасливо ткнула пальцем в пульт. Пульт был совершенно реальным и ощутимым, но от толчка пальцем не сдвинулся ни на миллиметр.

— Можешь попробовать взять рукой.

Светлана, все еще пребывая в полнейшем ступоре, подчинилась, обхватив пальцами пульт, и потянула на себя. Ничего не произошло. Пульт, казалось, был вплавлен в то место, где находился и не собирался подчиняться настойчивым усилиям Светланы. Светлана дернула посильней, потом еще и еще — никакого эффекта.

В какой-то момент, осознав тщетность своих попыток сдвинуть пульт и всю невероятность происходящего, Светлана вдруг отпустила его, сделала шаг назад и испуганно приоткрыла рот, собираясь закричать, но только приложила ладонь к губам.

— Не кричи, пожалуйста, — Борис постарался успокоить Светлану, осознав, что та находится на грани истерики. — Юльку испугаешь.

Светлана неуверенно кивнула, немного придя в себя.

— Но как?.. Этого не может быть! — прошептала она.

Борис отвел пульт к столику и аккуратно опустил его.

— Все очень просто, — он неторопливо расстегнул рукав и приподнял его.

Светлана с опаской следила за его действиями.

— Генератор полей варьируемой формы и плотности, — продемонстрировал защитника Борис, выставляя вперед руку с браслетом на запястье. — Управляется биотоками. Смотри, сейчас я подтяну тебе пояс на халате.

Браслет замерцал синим. Светлана, не отрывая расширенных до предела глаз, следила за действиями Бориса. И тут почувствовала, что кто-то тянет концы пояса халата в стороны. Одинарный узел затягивался.

— Ай! — непроизвольно вскрикнула она, ударив руками по приподнятым, растянутым в стороны концам пояса.

Те обвисли. Браслет погас.

Светлана боязливо ощупала пояс, потом опять посмотрела на браслет. Борис, закончив демонстрацию, уже застегивал рукав.

— Невозможно… — прошептала она одними губами.

— Что тут у вас твориться? — в дверях зала появилась Юлька с книжкой в руках. Книжку она держала в правой руке, заложив пальцем страницу. Девочка подозрительно оглядела по очереди взрослых.

— Ничего, все нормально, Юль, — ответил за Светлану Борис. — Мама просто оступилась.

— А-а, — понимающе протянула Юлька. — А я думала…

Она не стала уточнять, что ей пришло на ум, и удалилась обратно в детскую.

— Света, прикрой, пожалуйста, дверь, — попросил Борис. — И не кричи больше, хорошо?

— Постараюсь, — Светлана, стараясь держаться от Бориса подальше, по широкой дуге пересекла комнату и, прикрыв дверь, осталась стоять у нее, не решаясь приблизиться к дивану.

— Сядь, пожалуйста, я не кусаюсь.

— Хорошо, — неуверенно согласилась Светлана.

Она неторопливо, с напускным безразличием прошла к дивану и опустилась на его краешек на противоположном от Бориса конце.

— А ты так тоже можешь? — она помахала кистями, расставив руки в стороны.

— Нет, — усмехнулся Борис. — Летать я не могу. Не хватит мощности излучателей.

— И ты, конечно, можешь объяснить, как все это работает?

— Если только в общих чертах. Гравитация — не моя стихия. Да если честно, не имею права. Я и так уже нарушил сегодня целую кучу пунктов безопасности.

— Значит, ты действительно оттуда? — она неопределенно ткнула пальцем куда-то вверх и в сторону.

— Действительно.

— И уедешь, — слово «уедешь» звучало как-то не так, но от волнения Светлана не смогла подобрать другого слова, — обратно, когда закончишь свои дела?

Непонятно было, спрашивает она или констатирует факт. Борис промолчал. Все было и так понятно.

— Но зачем тогда… — вскинулась Светлана. — Зачем ты познакомился со мной? Зачем нужен был весь этот цирк?

— Это не цирк. И я не хочу тебя терять, — четко, отделяя слова одно от другого, произнес Борис. — К тому же, поверь, когда я с тобой познакомился, я еще был Сташевским.

— Вранье, одно вранье, — Светлана как-то сникла, плечи ее опустились и она спрятала лицо в ладонях.

— Нет. У меня была заблокирована память. Это было необходимо — не буду называть причину, но это так. Я не знал, что я Фролов, что я из будущего. Я считал себя обычным жителем этого времени. А теперь… Ты не представляешь, как тяжело сознавать, что изрядный кусок твоей жизни не более, чем хорошо срежиссированный спектакль.

— Тяжело? — всхлипнув, Светлана оторвала ладони от лица. Глаза ее были полны слез, щеки стали влажными. Она вытерла щеки и глаза воротником халата и сложила руки на коленях. — Ты не знаешь, что такое тяжело. Я тебе расскажу.

Она опять всхлипнула и откинула со лба прядь волос.

— Я потеряла отца, когда мне было девять. Отец разбился на машине по дороге домой. Восьмого марта. После этого мама ненавидела этот праздник и никогда не отмечала. Для нее это был день траура, день памяти. Мама осталась одна с двумя детьми на руках и копеечной зарплатой медсестры. Мы никому были не нужны. Это тяжело, по-настоящему тяжело.

Отца я почти не помню, младший брат — тем более. Нас воспитал другой человек — мать вышла замуж второй раз. Ничего плохого сказать о нем не могу — он действительно был добрый и хороший, любил нас с братом, как своих родных. Я его тоже любила, как родного отца. От него мама родила девочку. Он умер от сердечного приступа через десять лет как они поженились. Я уже училась в университете, брат только-только заканчивал школу. Мама опять осталась одна с двумя детьми на шее. Я выбивалась из сил, учась и работая, чтобы помочь маме поднять брата и сестру. Это тяжело.

Я думала, у меня все будет хорошо: нормальная семья, муж, ребенок… Из всего сбылось только третье. Муж оказался бабником и подлецом. Мы чуть не остались по его милости без квартиры, на улице. Ему было наплевать не только на меня, но и на собственную дочь. Это тяжело, но все, слава богу, обошлось.

И тут появляешься ты, такой весь правильный, обходительный, красивый, спасаешь Юльку, пудришь и ей, и мне мозги, а потом говоришь, будто ты какой-то агент из будущего и собираешься смыться. И это тяжело. А у тебя — что у тебя тяжелого, скажи?

— Я хорошо понимаю тебя. Стараюсь понять. Но и ты меня пойми! — Борис ткнул себя пальцами в грудь. — Я жил обычной жизнью маленького человека, я ничего не знал ни о тебе, ни о себе настоящем. Случайное знакомство с тобой…

— Случайное ли?.. — прищурилась Светлана.

— Ты хочешь сказать, будто я сделал так, чтобы Юлька провалилась, а потом спас ее и втерся к тебе в доверие?

— Я этого не говорила. Но ты продолжай, я внимательно слушаю, — она опять тихонько всхлипнула и провела пальцем по влажным ресницам.

— Я был счастлив, что встретил тебя, думал, жизнь налаживается. И тут мне возвращают память. И я начинаю понимать, как меня крупно подставили.

— Сколько патетики!

— Не ерничай, прошу тебя. Нас действительно подставили. Меня и тебя. Мы с тобой как куклы. Знаешь, трехмерные персонажи, двигающиеся по заданной программе? Очень похоже. Нас свели, пока я был в беспамятстве…

— Постой, я не совсем поняла, — Светлана, казалось, была ошарашена. — При чем здесь вообще я?

— А вот теперь мы подошли к главному, — Борис нервно пригладил пальцами волосы на затылке. — Ты — центральная фигура, вокруг которой уже много лет вращается множество народу.

— Я ничего не понимаю. Какая фигура?

— Центральная, — повторил Борис. — Эдакий пуп вселенной. И даже не в переносном смысле, а в прямом.

Светлана этим заявлением, похоже, была сражена наповал. Она ничего не могла ответить, и только непонимающе хлопала длинными ресницами.

— Всему виной твоя теория, — пояснил Борис.

— Теория?

— Именно. Благодаря ей через два дня — только вдумайся! — всего через два дня должна наступить новая эпоха.

— Это шутка?

— Это правда. В будущем имеются свидетельства того, что проведенный тобой успешный эксперимент породил параллельные миры. А заодно стал основой для разработки теории хроноинверсии.

— Бред, — лицо Светланы запылало то ли от смущения, то ли от накатившего на нее сильного волнения.

— Отнюдь. Я был направлен сюда десять лет назад, чтобы в нужный момент посодействовать тебе в его проведении.

— Никакого эксперимента не будет. Стенд не готов, моя тема заморожена, и я вчера уволилась из института.

— Я знаю все это. И мне, честно говоря, уже глубоко наплевать, будет он или нет. Я наконец-то все рассказал тебе, — Борис устало потер лицо ладонями и откинул голову назад, на спинку дивана. — Может быть, так даже и лучше.

— Но подожди! — Светлана, озаренная внезапной догадкой, вдруг придвинулась к нему и осторожно дотронулась до его руки кончиками пальцев. — Если все это действительно правда, то тогда и тебя не будет!

— И на это тоже наплевать! Меня здесь все равно нет, не может быть. А там — там у меня ничего нет. Пара работ, за которые уцепились спецы — это все, чего удалось мне достичь за всю свою жизнь. А мне уже скоро сорок. Ни друзей нет, ни любимой женщины, ни работы, доставляющей радость — ничего! Я и на последнюю-то работу польстился только из-за романтики прошлого. А оказалось, нудная рутина. К тому же я не переношу, когда мной вертят без моего ведома. А здесь… Здесь уже тоже ничего не будет.

Борис хлопнул себя по коленям и резко встал.

— Господи, если бы ты знала, как мне все надоело! В отличие от тебя, я даже не могу шагу ступить самостоятельно. Вся моя жизнь — сплошная бутафория, сценарий, от которого нельзя отступить ни на шаг. И ты не представляешь, насколько я рад, что наконец все тебе рассказал.

— Почему же ты не рассказал все сразу, когда, как ты утверждаешь, тебе вернули память? — лицо Светланы посуровело, отчего его черты несколько заострились.

— Думал, у нас все получится. Я помог бы тебе незаметно осуществить твой эксперимент, ты ни о чем не узнала бы, меня оставили в покое, и мы жили бы с тобой, как говорится, долго и счастливо… — Борис резко повернулся к Светлане. — Но по трезвому размышлению я наконец понял одно: никто меня не оставит в покое — не имеют права. Я чужак, пришелец! И если я изъявлю желание остаться здесь, с тобой, меня отсюда просто-напросто изымут силой, помимо моей воли.

Он посмотрел на Светлану исподлобья. Та сидела на краешке дивана, отрешенно глядя в пол.

— Вот как-то так… — развел руками Борис. — Поэтому я решил, будет лучше, если я тебе все расскажу.

Светлана опять не ответила.

— Я, пожалуй, пойду, — тихо сказал Борис.

Он приблизился к Светлане, наклонился, собираясь поцеловать ее в щеку, но та отстранилась.

— Да, все правильно.

Борис выпрямился, взял со столика свой «смартфон» и направился к двери, на ходу деактивируя «глушитель». Выходя в коридор, он обернулся через плечо — Светлана сидела в той же позе, не глядя в его сторону.

Борис прошел по коридору, приоткрыл дверь в Юлькину спальню и заглянул внутрь.

Юлька читала, лежа на кровати на правом боку и подперев рукой голову. В комнате было темно, лишь на девочку падал бледно-желтым конусом свет маломощного прикроватного светильника, прикрученного к стене в изголовье кровати.

— Юлька, я пошел! — сказал Борис, стараясь придать себе бодрый и веселый вид.

Девочка оторвалась от книги, придавила раскрытые страницы ладонью, приподнялась на локте и обернулась в сторону двери. Из-за света было плохо видно, и она прищурила глаза.

— Ты уходишь, дядь Борь? Я думала, ты сегодня у нас останешься.

— Не могу. Дела, понимаешь. Пока!

— Пока, — Юлька помахала рукой, отпуская страницы. Те сразу распрямились, несколько из них встали дыбом, словно плавник диковинной рыбы, и перелистнулись назад.

Борис не стал закрывать дверь.

Пройдя в прихожую, он нарочито медленно обулся, потом натянул пуховик, намеренно шурша им как можно громче. Светлана так и не показалась в коридоре.

Вздохнув, он открыл дверь, вышел на лестничную площадку и медленно потянул за ручку входную дверь, все еще надеясь на чудо.

Дверь, щелкнув замком, закрылась…

Экстренное, чрезвычайной важности заседание Совета проходило в кабинете его главы Йозефа Брауна. Помимо членов Совета, занятых в реализации программы «Абсолютный ноль», присутствовал Координатор Зорин. Все были напряжены до предела.

— …Это была ваша инициатива, господин Браун, предоставить ему карт-бланш.

— Не отрицаю этого, — сдержанно произнес тот. — Хотя сейчас не время искать виноватых. Нужно что-то решать.

— Анализ психоматрицы Фролова, — вставил советник Станцо, — указывал на его полную лояльность Центру, абсолютную совместимость с психоматрицей Бельской, а также…

— Господин Станцо, я только что указал на отсутствие необходимости искать виноватых, — перебил говорящего Браун, сурово воззрившись на того. — У вас есть что-либо по существу?

— Нет, — обиженно буркнул тот и уткнулся носом в стол.

Остальные тоже молчали.

— Я могу сказать одно, — обведя взглядом всех присутствующих, продолжал глава Совета, — ситуация критическая. До назначенного момента активации остается всего ничего — меньше суток. И что мы имеем: Бельская увольняется из института, а Фролов, действуя по собственному усмотрению, выкладывает все этой даме, разрывает с ней всякие связи и второй день валяется дома, бездействуя и не желая ничего предпринимать.

— Его можно понять, — кхекнув, вставил Зорин.

— Я не совсем понимаю, на что вы намекаете, господин Зорин. И, кстати, не вижу в этом ничего веселого.

— Я намекаю на тот факт, что Фролов, похоже, все-таки осознал суть происходящего. Он парень неглупый, и мы со Стравинским предупреждали Совет об опасности именно такого исхода дела.

— Что именно вы подразумеваете под сутью происходящего? — Браун недовольно поджал губы.

— Я подразумеваю то, что Фролова фактически подставили. Ситуация, в которую он попал, в моральном плане крайне неприятна. Для любого человека.

— Фролов — не кисейная барышня, а работник серьезной структуры! — гневно сверкнул глазами Браун. — К тому же он подписал согласие на сотрудничество.

— В этом согласии, насколько я помню, не оговорены пункты, позволяющие вертеть им в личине Сташевского.

— Пусть так, но это не меняет дела. Ничего, по сути, ужасного с Фроловым не произошло.

— С вашей точки зрения. А с точки зрения Фролова — это личная трагедия.

— Личные трагедии не должны мешать делу! Здесь недопустимо слюнтяйство!

— Они бы и не мешали, если б все было оговорено с Фроловым заранее, как я и предлагал. Быть марионеткой никому не нравится.

— Предположим, мы действительно обошлись с Фроловым несколько… м-м… неэтично, — Браун постарался взять себя в руки и успокоиться. — Но сейчас важно не это. У вас есть какие-либо варианты выхода из сложившейся ситуации?

— Я вижу два варианта: срочно задействовать запасной вариант с привлечение другого контроллера, либо оставить все как есть и подождать результата.

Браун помолчал, натужно размышляя, отчего на его лбу вздулись вены.

— Запасной вариант, конечно, выход. Но у нас почти не остается времени на коррекцию. Бельскую необходимо как-то привести в институт, чтобы все выглядело согласно легенде, всучить ей прибор и активировать его.

— Знаете, господин Браун, — вклинился в диалог советник по этике Саммерс, — ваше отношение к людям действительно настораживает. Всучить! Слюнтяйство! Кисейная барышня! Зорин прав, вы обращаетесь с людьми, как с куклами, и я, простите, буду вынужден поднять этот вопрос на ближайшем заседании Совета!

— Если успеете, — буркнул себе под нос Браун.

— Что вы сказали? — переспросил Саммерс. Его бледная прозрачная кожа на лице покрылась розоватыми пятнами.

— Я сказал, если у вас для этого будет возможность и время.

— Как понимать ваши слова? Вы мне угрожаете?

— Не я. Фролов. Своим бездействием.

— Я думаю, ситуация не столь безнадежна, — сказал Зорин. — В конце концов, мы до сих пор существуем, и это подтверждение того, что все пока идет так, как и должно идти. Поэтому я выступаю за второй вариант: оставить все как есть и подождать.

— А вы оптимист, господин Зорин! — усмехнулся глава Совета. — А если все пойдет не так, как должно идти?

— В таком случае нам это будет уже совершенно безразлично. И я, кстати, далеко не оптимист, а реалист. Согласно расчетам аналитиков, этот вариант имеет гораздо больше шансов на положительный исход дела — сорок шесть процентов — в отличие от остальных, чьи цифры колеблются в пределах лишь двадцати.

— Когда же вы успели произвести расчет, смею спросить?

— Расчет был произведен вчера с разрешения советника Вердоне, курирующего аналитиков и присутствующего здесь, несмотря на ваш отказ включить и этот вариант в список возможных.

Браун еще больше нахмурился. Его лохматые брови встопорщились, словно иглы у потревоженного дикобраза, и сошлись на переносице.

— Господин Браун, — добавил Вердони, — мы действовали исключительно в интересах общего дела, важность которого, как вы отметили недавно, выше наших личных недовольств и амбиций.

— И вы туда же Вердони? — хрипло произнес Браун.

— Простите, я не совсем понимаю смысл сказанного вами. Мы в данный момент решаем вопрос первейшей важности — существование нашего мира. Вопрос вашего соответствия занимаемой должности едва ли тянет на десятую и в данный момент не обсуждается.

— Насколько я понимаю, — Браун откинулся на спинку кресла, задрал подбородок и обвел всех презрительным взглядом, — от меня здесь ничего не зависит.

— Вы ошибаетесь, господин Браун. Вы по-прежнему глава Совета, и мы не собираемся действовать в обход законов. Но, если того потребует дело, мы имеем полное право выразить вотум недоверия. Но, я думаю, со мной согласятся все присутствующие здесь члены Совета, до этого не хотелось бы доводить, поскольку это существенно подорвет престиж Совета.

— Господа, давайте оставим взаимные обвинения, успокоимся и все же перейдем к рассмотрению важнейшего вопроса: что нам предпринять? — предложил Саммерс.

Наступила неловкая пауза, которую нарушил Вердони:

— Итак, мы имеем шесть вариантов. Пять из них уже обсуждались нами сегодня и не вызвали у Совета большого энтузиазма. Шестой был только предложен к обсуждению. И тем не менее, из них только два, включая вариант, предложенный господином Зориным, имеют достаточно высокий процент положительного исхода. Я говорю о следующих вариантах: дубль-агент — двадцать восемь процентов и вариант, так сказать, пассивного созерцания — сорок шесть. Предлагаю голосовать по ним, а потом уточним детали.

Зорин, не являясь членом Совета, не голосовал, а лишь наблюдал за голосованием. Напористой решимости не было заметно ни в одном из советников. Никто не был на сто процентов уверен в правильности своего выбора, но второй вариант все же одобрило подавляющее большинство.

Оставалась резолюция главы Совета.

Браун, борясь с собой (и это не укрылось от пытливых взглядов присутствующих), решил не идти на конфронтацию с Советом, и поддержал результат голосования, хотя в корне был несогласен с ним. Поддержал не из боязни потерять кресло главы Совета, а из совершенно логичного вывода, что при данном настрое советников никто все равно не прислушается к его мнению, и жертва будет напрасной.

Несмотря ни на что, Браун продолжал считать себя незаслуженно оскорбленным и униженным. Его, всей душой болеющего за дело Центра, обвинили в совершеннейшей безделице, раздув ее до размеров небоскреба. Люди!.. Люди должны подчиняться установленным правилам и действовать согласно своим обязанностям, не привнося в них всякую моралистскую чушь, личные интересы и дешевую глупую чувственность — все это только вредит делу. Именно вредит, и это подтверждается сложившейся критической ситуацией.

— Поддерживаю решение Совета, — сказал Браун. Глава Совета уже взял себя в руки. Его лицо разгладилось, приобретя спокойные черты.

— Принимается пассивный вариант, — продолжал Вердони. — Теперь рассмотрим детали его проведения.

— Я вас не совсем понимаю, советник Вердони, какие могут быть детали у варианта, при котором мы сидим сложа лапки и ждем, наступит конец света или нет? — язвительно заметил Браун.

— Ваше замечание, господин Браун, совершенно неуместно, тем более, когда вы сами проголосовали за него.

— А что мне оставалось делать, по-вашему?

— Вы не согласны с этим вариантом?

— А это имеет какое-либо значение?

— Господин Браун, — вмешался в перепалку Саммерс, — поскольку в мои обязанности входит следить за этичностью поведения членов Совета, я бы попросил вас воздержаться от колкостей и сарказма и работать в конструктивном ключе. Итак, вас спрашивают еще раз официально, для протокола: вы не согласны с вариантом, который поддержали? Да или нет?

— Согласен, — жестко ответил Браун и поджал губы. Уголки его губ презрительно опустились.

— Было ли оказано на вас давление членов Совета?

— Нет.

— Повлияли ли еще какие-либо внешние факторы на ваш окончательный выбор?

— Нет, — Браун раздраженно повысил голос.

— В таком случае что же вас не устраивает в нем?

— Меня не устраивает роль пассивного наблюдателя.

— Но, позвольте, никто не говорит об абсолютной пассивности! — встрепенулся Вердони.

— О чем же тогда идет речь? Меня по странной случайности забыли ознакомить с данным вариантом.

— Простите, но давайте не будем подменять понятия. Вариант был предложен вам господином Зориным еще два дня назад, но вы не захотели ознакомиться с ним, сочтя его не заслуживающим внимания. И тем не менее именно этот вариант получил наивысший процент осуществимости.

— Предположим, это так, — нехотя согласился Браун. Он подался вперед, выпрямляя спину и складывая руки на столе. — В таком случае прошу ознакомить меня с ним.

Вердони некоторое время переваривал подобную беспардонность, потом продолжил как ни в чем не бывало:

— Этот вариант предполагает невмешательство в развитие событий, с предоставлением возможности Фролову самому разрешить сложившуюся ситуацию. Однако не исключается возможность минимального содействия, варианты которых в данный момент просчитываются по моему запросу после окончательного утверждения варианта. Данных пока нет, но я все же считаю, что сторонние воздействия необходимо свести к минимуму, поскольку группы «среднего» времени уже и так проявляют повышенный интерес к нашим контроллерам, включая и Фролова, имевшего с ними непосредственный контакт, причем не единожды.

— Чем же может нам грозить повышенный интересен данных групп? — спросил Браун. — Мы в состоянии без особых проблем противостоять им, что было доказано действиями Семякина. Насколько я помню, ему удалось вывести из строя двух особо интересующихся его персоной.

— Господин Браун, — вставил до того молча наблюдавший за перепалками в Совете Зорин, — поймите наконец, мы не на полигоне и не на ринге. Это чужое время, и мы не имеем никакого права разгуливать там на правах хозяев, поигрывая мышцами и дубасить всех, кто нам не нравится или мешает с нашей точки зрения. Мы — незваные гости, но если мы все же вломились туда и отстаиваем собственные интересы, то, мне кажется, должны вести себя по возможности тише воды, ниже травы. Или вы считаете иначе?

— Возможно, вы и правы, но группы из «среднего» такие же незваные, как вы выразились, гости и мешают нам действовать, — все еще не сдавался он.

— Господин Браун, не следует забывать и об общности наших с ними интересов. К тому же именно наша политика привела к их появлению в данном отрезке времени.

— Вы правы. И тем не менее…

— Господа, давайте продолжать обсуждение, — устало вздохнул Саммерс. — Время не терпит.

— Мне как раз начали поступать данные от аналитиков, — сказал Вердони, просматривая информацию на экране своего инфора. — Аналитики рекомендуют следующее: в выяснение отношений между Бельской и Фроловым мы не вмешиваемся — это только может навредить делу. Их психоматрицы, как уже говорилось в начале заседания, имеют много общего, и эти люди все равно будут тянуться друг к другу. Расчетчики уверены: эти двое сами смогут найти выход из сложившейся ситуации, причем в самое ближайшее время. Однако, возможен вариант микровоздействия на Бельскую. В этом случае рекомендуется психологический подход, способный подтолкнуть Бельскую на путь восстановления отношений с Фроловым. Фролов обработке не подлежит. Если у Совета есть желание, могу ознакомить с детальными выкладками аналитиков.

Он сделал паузу, ожидая вопросов.

Вопросов не последовало — заседание, проходившее в негативной атмосфере и длившееся уже более часа, порядком всех измотало.

Вердони продолжил:

— Далее, в связи с существующей угрозой вмешательства террористов из второго локуса, предлагается выявить членов этой преступной группы и аккуратно сдать их наблюдателям из «среднего». У нас для этого гораздо больше возможностей, чем у них. К тому же террористы больше не будут путаться у нас под ногами.

— Не лучше ли было вообще заблокировать этот второй локус. Пусть бы поедали друг друга и не лезли, куда не просят. Как с пятым, — вставил Браун.

— В этом нет необходимости, господин Браун, — ответил за Вердони Зорин. — От пятого действительно исходила серьезная угроза. Нам вынужденно пришлось наложить временную блокировку на пятый, пока ситуация в нем не стабилизируется. В то же время второй осознал тщетность своих попыток что-либо переиначить и готов, как нам докладывают наблюдатели из «среднего» времени, к сотрудничеству с Центром, что наглядно было продемонстрировано сдачей Коалицией террористической группы своего бывшего соратника.

— Полностью согласен с господином Зориным, — подтвердил Вердони. — К тому же на блокировку локуса уходит слишком много энергии, а ее запасы у нас тоже не безграничны.

— Замечание принимается, — согласно кивнул Браун. — Продолжайте, господин Вердони.

— Далее предлагается обеспечить беспрепятственный доступ в нужное время в институт Фролова и Бельской, где они осуществят так называемый эксперимент под контролем наших наблюдателей. В случае неактивации оборудования в нужное время, осуществить его включение удаленно. И последнее, обеспечить группам наблюдения из «среднего» времени возможность беспрепятственного наблюдения эксперимента, для создания легенды. В то же время оградить Фролова и Бельскую от возможного постороннего вмешательства. Это все.

Вердони отложил в сторону инфор и прикрыл его ладонями.

— Вопросы к докладчику? — спросил Браун.

Вопросов не было.

— В таком случае я должен констатировать следующее: во-первых, я действительно совершил необдуманную поспешность, откинув данный вариант, показавшийся мне заведомо проигрышным. Признаю, был неправ. Во-вторых, я, пока говорил советник Вердони, ознакомился с его деталями и не могу не признать, что план гармонично вписывается в легенду, на основе которой все и разрабатывалось. Я полностью поддерживаю данный вариант. Но у меня вызывает сомнения возможность налаживания отношений между Фроловым и Бельской в столь кратчайшие сроки, пусть даже выкладки психоаналитиков выглядят безупречными и убедительными. И тем не менее, поскольку никто из совета не имеет ничего добавить, я утверждаю данный вариант и прошу господина Зорина заняться его немедленной реализацией. Совещание закрыто, — глава Совета поднялся из кресла, упираясь пальцами в стол. — Спасибо всем.

В коридоре Саммерс нагнал Зорина, и зашагал рядом, подстраиваясь под его стремительную размашистую походку.

— Я знаю, это не совсем правильно — обсуждать члена Совета с посторонним, но мне хотелось бы узнать ваше мнение.

— Что вас интересует, советник? — отрываясь от своих мыслей, спросил Зорин.

— Как вы думаете, почему Браун пошел на попятную и без лишних размышлений принял предложенный вами вариант, хотя подобное само по себе уже можно расценить, как давление отдельных членов Совета на него и нарушение субординации?

— Я думаю несмотря на все его отрицательные качества, он все-таки хочет жить.

— Вы имеете в виду его место?

— Я имею в виду саму возможность жить, а не привилегии его положения. Сейчас все зависит не от него, не от системы, в которой мы с вами имеем честь работать, а от маленького, ничего незначащего, как склонен считать Браун, человечка Фролова, и давно не существующей Бельской.

— Вы полагаете, он это понял?

— Я надеюсь на это…

Борис страшно переживал из-за разрыва со Светланой. Сначала на него накатила жажда рвать и метать, но потом внезапно им овладела полнейшая апатия. Не хотелось ничего, даже работать, что, как это ни странно звучит, делать ему нравилось. И еще одолевали тоска и обида. Сказавшись больным, Борис взял на работе отгулы, коих у него за несколько лет накопилось с избытком, и скрылся от всех, от всего мира в своей небольшой двухкомнатной квартире.

Правда, звонили друзья с работы, интересовались его самочувствием, но телефонные беседы с ними, хотя и скрашивали одиночество, не приносили желаемого успокоения и поднятия духа. Были звонки и от его группы — Бориса настойчиво пытались приободрить и «привести в действие», прозрачно намекая на печальные последствия его хандры. Борис отделывался ничего незначащими обещаниями и старался как можно быстрее завершить разговор.

Не зная, куда приткнуть себя, Борис понуро бродил по квартире, по полдня валялся на диване, тупо пялясь в экран телевизора, или готовил себе еду — последнее хорошо отвлекало от горьких мыслей. Вообще, готовить Борис любил и делал это достаточно искусно, воспринимая это как норму. Но с возвращением воспоминаний о своем прошлом (вернее, будущем) готовку стал считать поистине великим делом.

Там, у себя, у Бориса не было возможности приготовить себе самому, причем, из натуральных продуктов — в его времени все пользовались пищевыми синтезаторами, кто победнее — линиями доставки. И все же еда будущего потеряла одни из важнейших своих свойств: вкус и структурные особенности продуктов — все было однообразно-примитивным, без особых вкусовых различий и больше рассматривалось как необходимость, нежели наслаждение. Имелось мясо, но не было его притягательной волокнистости, было картофельное пюре, консистенцией напоминавшее кашу-размазню, были фрукты, тающие во рту, но мякоть у всех походила на желе, различаясь лишь вкусом. Здесь все было не так…

Вечерело. За окном сгущались сумерки, хотя еще было довольно светло.

По телевизору шел фильм с участием Депардье и Ришара. Старая забавная комедия. Но Борису было не смешно. Лежа на диване, с сигаретой в одной руке и закинутой за голову другой, он сделал вялую затяжку. Окурок обжог пальцы, и Борис не глядя опустил руку, нащупал край переполненной пепельницы, стоявшей рядом на полу, и затушил в ней окурок, размяв его пальцем.

Зазвонил телефон. Борис лениво и нехотя протянул за ним руку — сейчас опять кто-нибудь начнет читать мораль — откинул клапан чехла и взглянул на экран. Вверху крупными белыми буквами полыхало имя абонента «Светлана».

Не веря своим глазам, Борис молниеносно усадил затекшее от длительного лежания тело. Хрустнули суставы.

Резко проведя пальцем по экрану, Борис приложил телефон к уху.

— Света? — осторожно, как бы боясь спугнуть надежду, спросил он.

— Глупо, — послышалось в динамике.

— Что? — растерялся Борис.

— Сегодня шла по улице, и мне постоянно мерещился ты: то там пройдешь, то здесь.

Светлана сделала паузу, то ли ожидая ответа, то ли собираясь с мыслями. Голос у нее был какой-то странный. Борис не нашелся что ответить и промолчал.

— Я зачем-то села в автобус и поехала к тебе, а когда вышла на Серпухова, поняла, что не знаю твоего адреса. Правда, глупо?

— Да, — машинально ответил Борис. — То есть, что я говорю: нет, конечно! Ты где сейчас?

— Рядом с девятиэтажкой. Десятый дом.

— Ага… — Борис прикинул, где это. Девятиэтажек в его районе было несколько, а на номера домов он как-то не обращал внимания. — В нем есть магазин?

— Есть. Супермаркет. А на боку дома — плакат.

— Ясно. Пройди одну остановку и перейди улицу. У меня — семнадцатый. Я спущусь и встречу тебя.

— Хорошо.

Борис дал отбой, заметался по комнате в поисках брюк, торопливо нацепил их и, накинув легкую куртку, стремглав выскочил из дому. Не дожидаясь лифта, он быстро сбежал по лестнице, благо жил невысоко, и вылетел на улицу, широко распахнув подъездную дверь. Недовольно скрежетнул доводчик.

В распахнутой куртке, Борис обежал дом и замер на тротуаре, с волнением вглядываясь в толпу прохожих на другой стороне улицы и стараясь выровнять дыхание после быстрого бега. Запахнув куртку — Борис выбежал в одной рубашке, и мороз пробирал до костей, — он вытягивал шею и до рези напрягал глаза, не мелькнет ли где знакомая белая вязаная шапочка.

— Борис, я здесь, — раздался голос Светланы совсем рядом.

Борис обернулся.

Светлана стояла в двух шагах от него, смущенно улыбаясь и сжимая обеими руками свою серую, чуть потертую дамскую сумочку.

— Как же я тебя пропустил? — смешался Борис, почувствовав себя полным болваном.

— А я улицу сразу перешла, — улыбнулась Светлана.

— Понятно.

— Борь, я подумала… Я была неправа. — Светлана сделала шаг к Борису и опять остановилась, приподняв голову.

— Ты-то как раз совсем ни при чем.

— Нет, ты не понимаешь. Я долго думала, весь вечер.

— Да что же мы на холоде стоим? — спохватился Борис. — Пойдем ко мне.

— Пойдем, — согласилась Светлана.

Они быстро прошли к его подъезду и на лифте поднялись до его квартиры.

— Проходи, — предложил Борис, распахивая перед гостьей дверь.

— Как у тебя накурено, — поморщилась Светлана, разуваясь в прихожей.

— Извини, сейчас проветрю. Давай пальто.

Он помог Светлане раздеться и проводил в зал, где тут же приоткрыл окно и, прихватив пепельницу, быстро отнес ее на кухню. Гора окурков была ссыпана в мусорное ведро, а пепельница проследовала на подоконник.

Когда он вернулся в зал, Светлана сидела на краю кресла и внимательно разглядывала обстановку комнаты. Тонкие пальцы нервно сжимали сумочку, лежавшую у нее на коленях.

— Тебе не холодно? — участливо спросил он, беря с дивана телефон и активируя на всякий случай «глушитель».

Кто его знает, о чем будет говорить Светлана.

Зеленский ворвался, словно вихрь, в кабинет Шульца. Тот сидел за рабочим столом и что-то набирал на консоли. На появление взбешенного Зеленского он отреагировал достаточно нейтрально.

Зеленский, меряя пол широкими, порывистыми шагами приблизился к столу, нагнулся вперед, уперев кулаки в столешницу, и навис над советником своими двумя метрами росту.

— Господин Шульц, ваши действия переходят все границы. Я требую от вас объяснений! — глаза Зеленского полыхали огнем праведного гнева, и, если бы этот огонь был реальным, то от Шульца в мгновение ока осталась бы лишь горстка пепла.

— Успокойтесь, Виктор Степанович, — ровным спокойным голосом сказал Шульц. — Присядьте. Хотите соку?

— Что?

— Соку хотите?

— Нет. Я жду объяснений. Вы мне сорвали операцию! Вы видели, что творилось в лаборатории? А если бы Бельская пострадала в момент взрыва? К тому же мы упустили Сташевского.

— Бельская наверняка пострадала бы, если бы вы вмешались, — Шульц откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы рук животе. — А Сташевский — зачем он вам? Успокойтесь и присядьте, я вас очень прошу.

Зеленский, недоумевая по поводу абсолютного спокойствия советника, опустился в кресло рядом со столом. И еще это странное обращение: Виктор Степанович. Шульц никогда не называл его по имени-отчеству.

— Я слушаю вас.

— Виктор Степанович, я не понимаю, чего вы от меня хотите? Наша работа завершена успешно, точка «Абсолютного нуля» пройдена. Все, как и должно было быть.

— Вы говорите так, словно все знали заранее, — Зеленский постепенно остывал. — Подождите!.. — его внезапно осенила догадка. Глаза Зеленского поползли на лоб. Пазл наконец был достроен, все его части расставлены по своим местам. — Кто вы, советник?

— Не понимаю вашего вопроса, — пожал тот плечами.

— Вы знали, что так будет, и поэтому запретили нашим группам вмешиваться.

— Я предполагал.

— Меня начинают терзать сомнения на ваш счет. Вернее, они начинают оформляться в законченную идею — сомнения у меня возникли гораздо раньше. Вы знали о роли Сташевского во всей этой истории и по этой причине не давали к нему приблизиться, пресекали всякие попытки изучить его. Вы не санкционировали задержание человека, напавшего на наших из «Альфы»…

— Защищавшегося от наших из «Альфы», — флегматично поправил Зеленского Шульц.

— Это не имеет значения, — сказал Зеленский. — Важен сам факт. И все ваши действия, если их детально проанализировать, приводят к удивительному выводу: вы знаете все наперед!

— Это все домыслы, господин Зеленский. И не более того.

— При желании я смогу это доказать.

— А это так уж необходимо?

— Что? — опешил Зеленский.

— Я спрашиваю: в этом есть необходимость? Моя деятельность была на благо нашего дела или во вред ему?

— Да, но…

— В таком случае я не совсем понимаю, что вас во всем этом деле не устраивает?

— Меня не устраивает таинственность вашей личности. Не имея, правда, доказательств, я все же уверен, что вы больше имеете отношение к команде Сташевского, чем к нам.

— Я имею отношение к общему делу, а не к отдельным личностям.

— Так ли? А если я предоставлю Совету свои умозаключение вкупе с имеющимися у меня фактами?

— Вы в праве это сделать, господин Зеленский, но будет ли от этого польза нашему общему делу? — Шульц подался вперед и положил сцепленные ладони на край стола. — Как вы полагаете? Только честно?

Зеленский молча смотрел на советника, пытаясь собраться с мыслями.

— Вам что важнее: вытащить меня из воображаемого вами болота, словно диковинную зверушку, и выставить на всеобщее обозрение или все-таки заниматься делом?

— Я хочу знать истину! — сухо и раздельно произнес Зеленский.

— Истина — понятие субъективное.

— Давайте не будем играть в слова.

Шульц надолго замолчал, погрузившись в себя.

— Хорошо, Виктор Степанович. Предположим, я знал о роли Сташевского. И что же из этого следует?

— Из этого следует, что вы из будущего!

Зеленский наконец высказал свою мысль, и тут же почувствовал всю бесполезность своей борьбы. Чего он, собственно, добивается, пытаясь представить Шульца агентом из будущего. Охватывая взглядом все произошедшее, Зеленский не мог отрицать, что Шульц действительно содействовал исполнению плана.

— Предположим, — Шульц, казалось, догадался, о чем думает Зеленский и продолжил уже смелее. — А дальше? Что дальше?

— Дальше?

Вопрос был действительно интересный.

— Я вижу, вы об этом не подумали. Давайте поразмышляем вместе: если вы докажете мою чужеродность, то вы добьетесь только одного — повредите общему делу; если не докажете — выставите себя круглым дураком. Но вы никуда не пойдете и никому ничего не будете доказывать. И знаете почему?

— Почему?

— Потому что вы болеете за наше общее дело. Какое имеет значение, кто я, если я работаю ради него?

— Я просто хочу знать правду, — настойчиво продолжал гнуть свое Зеленский.

— Правду? Хорошо. Вот вам правда: я действительно из будущего. Вы были правы — это не нулевой уровень. Но вы не марионетка, как пытались представить себе это. На вас никто не давил, вы выбирали свои решения самостоятельно. Но, признаюсь, вы заставили меня изрядно попотеть, когда приходилось ограничивать вашу излишнюю любознательность, возвращая энергию, затрачиваемую на нее, в русло решения основной проблемы. Вы также пару раз серьезно напугали меня, когда пытались вмешаться в действия Сташевского. Да, именно он основное действующее лицо. И мне с трудом удалось выправить ситуацию. Вот вам вся правда. Теперь можете с этой правдой катиться куда угодно, хоть к черту на кулички, как у вас говорят! Только навредите вы сами себе, а не мне!

— Это излишне, — сказал Зеленский, переваривая монолог Шульца. — Я узнал все, что хотел. Теперь я понимаю, зачем вам понадобилось выставлять себя спесивым гордецом.

— У вас слишком развитая фантазия, молодой человек.

— Отнюдь. Это отвлекало людей от исследования вашей личности. Отталкивало и отбивало желание копаться во всем, что с вами связано, — Зеленский поднялся из кресла. — Спасибо, что сказали правду, советник.

— Вы в Совет, с докладом? — невозмутимо поинтересовался Шульц.

— Зачем? Вы правы — это только навредит нашему общему делу.

— Тогда я бы хотел вам дать один совет. Зачистите все, что у вас есть по Сташевскому. А также все лишнее по Бельской. Оставьте минимум.

— Хотите создать легенду?

— Именно, — оскалился в широкой многозначительной улыбке Шульц.

— Я подумаю над этим, — пообещал Зеленский. — Еще один вопрос, последний.

— Слушаю вас?

— Вы и об этой нашей беседе знали? Хотя нет, не отвечайте ничего. Забудьте — ничего не хочу знать, — Зеленский развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета.

В кабинете главы Совета было душно. Кондиционер работал отвратительно.

Фролов оттянул воротничок комбинезона и побродил по кабинету. Браун где-то задерживался, и Фролов уже изнывал от ожидания. Меньше всего ему сейчас хотелось беседовать с Брауном. Глава Совета появился в дверях, когда Борис в двадцатый раз пересек кабинет от окна до стены и обратно. Следом за Брауном в кабинет вошел Зорин.

— Прошу прощения, господин Фролов. Меня задержали дела. Присаживайтесь.

— Простите, советник, но я хотел бы отдохнуть. У меня был крайне трудный и напряженный день.

— Хорошо, не буду вас долго задерживать, — Браун прислонился к столу и уперся ладонями в него. — Благодарю вас за отлично выполненную работу, господин Фролов. Вам будет выписана высокая премия сверх вашего основного жалования.

— Благодарю, — сухо ответил тот.

— Все прошло как нельзя лучше. Даже блестяще!

— Вы так считаете? — Фролов начинал злиться.

— А вы нет?

— Вы склонны полагать, советник, разрушенную личную жизнь двоих людей блестящим исходом? Почему я не был поставлен в известность о планируемом тесном контакте меня и Бельской.

— Мы не думали…

— Не делайте вид, советник, будто все это произошло случайно. Я не хуже вас знаю, что в нашей конторе не бывает ничего случайного. Вы все прекрасно знали, и также знали не хуже меня, что я бы на это не пошел.

— Вы забываетесь, молодой человек! — возвысил голос Браун. — И слишком многое себе позволяете!

— Знаете, советник, если бы я себе мог многое позволить, я бы разбил вам морду, простите за грубость! — Фролов презрительно посмотрел в глаза главе Совета. — Для вас нет ничего святого!

— Что?!! — Лицо Брауна побледнело, глаза расширись. — Мальчишка! Да я тебя… под арест! В ссылку!

— Я о ней и прошу, — спокойно ответил Фролов.

Зорин с интересом наблюдал за странным диалогом не вмешиваясь.

— Вы просите о ссылке? — растерялся Браун.

— Да. Я прошу сослать меня в прошлое, туда, откуда меня изъяли.

— Это невозможно!

— Это вполне возможно, — подал голос Зорин.

— Но затраты… оборудование…

— Ничего этого не потребуется. Фролов еще не прошел никаких процедур, и свободно может вернуться в то время. Оборудование ему также не понадобится. Он будет жить жизнью человека того времени. Я правильно понял вашу мысль, Борис Аркадьевич?

— Абсолютно.

— Но это невозможно! Что он там будет делать?

— Просто жить.

— Жить? И вы согласны на это? — Браун перевел удивленный взгляд на Фролова.

— Да.

— Вы понимаете, что навсегда останетесь там. Никакой связи с будущим не будет. Никого и ничего. Только вы со своими, — Браун поморщился, — проблемами.

— Понимаю, — твердо ответил Фролов, проигнорировав достаточно прозрачный намек.

— И вы не имеете права разглашать любую информацию, касающуюся будущего. Возможно, вам придется даже поставить блокировку.

— В этом нет необходимости, — вступился за Фролова Зорин. — К тому же Бельская знает его как человека из будущего. Пусть все останется как есть.

Браун нахмурился, размышляя.

— Удовлетворите его просьбу, советник, и покончим с этим. Он все равно всегда, всю жизнь будет стремиться туда.

— Хорошо, — сдался наконец тот, после долгих колебаний, — мы рассмотрим, господин Фролов, вашу просьбу. Можете быть свободны.

— Благодарю вас, советник, — кивнул Фролов и направился к двери. — Прошу прощения за резкость, — добавил он, остановившись уже у самых дверей.

Браун проводил его долгим, угрюмым и тяжелым взглядом и вздохнул.

Двери закрылись.

— Вы правильно поступили, советник, — поддержал его Зорин.

— Надеюсь. Жалко. Такой специалист… Но только вдумайтесь: «в морду!..»

Светлана заглянула в детскую. Юлька валялась на кровати с книгой в руках. Лицо ее было сосредоточенным, губы двигались, беззвучно проговаривая слова.

— Юль, ты бы на каток, что ли, сходила. Целый день с книгой валяешься. Еще зрение испортишь — лежа читаешь.

— Не хочу, — отмахнулась Юлька.

— Тебе же нравится кататься на коньках?

— Нравилось. Одной неинтересно, — Юлька не глядела на мать. Глаза все также бегали по строчкам книги.

— Давай я с тобой схожу?

— Мам, ты же все равно не катаешься. Вот если бы дядь Боря был, он бы со мной покатался. Почему он ушел? — Юлька опустила книгу на грудь и посмотрела на мать. — Вы все-таки поссорились?

— Нет, Юль, просто так получилось. Ему нужно было уехать.

— А почему он тогда не возвращается?

— Не может.

— Такого не бывает! — авторитетно заявила Юлька, надувая щеки.

— Бывает, доча. В этой жизни все может быть. — Светлана прошла к Юлькиной кровати и присела рядом с дочерью. — Пойми, мне он тоже нравился. Честно. Я думала, все будет хорошо. И я уверена, он был бы тебе неплохим папой.

— Я знаю, — Юлька повернулась набок и уткнулась лицом в мамино колено. — Может он вернется, а?

— Не знаю, дочка. Прошло уже два месяца.

В прихожей раздалось треньканье звонка.

— Кто это пришел, интересно? — Светлана обернулась в сторону коридора.

— Я посмотрю, мам. — Юлька сползла с кровати и прошлепала босыми ногами по полу в прихожую, затягивая пояс халата.

Щелкнул замок.

Юлька мгновение стояла, будто приросшая к месту, потом вдруг бросилась через порог с широко раскинутыми в стороны руками.

— Папа!..