Мерный цокот копыт негромким дробным эхом отскакивал от серых боков скал и скатывался в узкое ущелье, по краю которого проходила натоптанная, вытертая тысячами ног тропа перевала. И вот на тропе возник путник, ведший за собой ишака. Путник был невысок ростом, худощав, но жилист. Его плечи покрывал вытертый, выгоревший под жаркими лучами восточного солнца халат. Его видавшие виды свободные холщовые штаны и рубаха трепыхались на слабом ветру. Серая одежда путника вобрала в себя пыль тех дорог, где ступала его нога. Седина обильно обелила его короткую бороду, но стариковская слабость еще, судя по всему, ему была не ведома. Он вышагивал бодрой, весьма легкой походкой привыкшего к долгим переходам человека. Верный его ишак не отставал от хозяина, труся рядышком и качая при этом головой.

Каменная тропа пошла под уклон. Перевал заканчивался. И вправду, за следующем изгибом тропы путнику открылся вид на дивную горную долину. Путник остановился, прищурился от ярких лучей полуденного солнца и вгляделся вдаль. Ишак замер, закрыл глаза и повесил голову. Животное было старо, и каждую секунду нечаянного отдыха тратило на то, чтобы вздремнуть и набраться сил.

Путник долго смотрел вниз с высоты птичьего полета, озирая колышущееся море зелени с островками домов, полями, желтеющими еще не скошенными хлебами. По краю полей голубой лентой вились полноводный арык и, несколько левее, горная река, берущая свое бурное начало в ущелье. Шум горного потока давно манил путника — хотелось напиться, омыть лицо. И, разумеется, животное нужно напоить. Но путник все медлил, вглядываясь вдаль, будто его одолевали некие сомнения. Стариковские живые глаза оглядывали дома внизу — маленькие невзрачные коробочки и большие, основательные, двухэтажные. Среди них вздымался палец минарета. Путник действительно размышлял: о жителях этой долины, об их чаяниях и страхах, о несправедливости и сопутствующим ей болям и нищете. Ибо — старик в том ни минуты не сомневался, — несправедливость коснулась и этого благодатного уголка природы.

Старик вздохнул и погладил ладонью ишака меж ушей. Животное прянуло ушами и открыло глаза.

— Ну что, лопоухий? — сказал старик. — Пойдем посмотрим, что нас там ждет. Вовсе не уверен насчет еды для меня, но тебе-то уж точно улыбнется перекусить свежей травой и напиться чистой горной воды. Впрочем, напиться не мешало бы и мне. Начнем с этого.

Ишак понимающе закивал. Он был согласен со своим хозяином.

Вода в тыквах закончилась полдня назад, и не мешало бы пополнить ее запасы еще здесь, на перевале — кто знает, что их ждет там, внизу. Не исключено, что в этом селении торгуют и водой, а у старика в кармане завалялось лишь три медных монеты, которые нужно было потратить с толком. Ведь сейчас торгуют всем, кроме дорожной пыли и докучливых мух, которые просто никому не нужны. Всегда найдется тот, кто приберет к рукам ничейное, то есть, общее, дарованное богом всем людям, и постарается нажиться на этом. Вода же на Востоке дороже золота, и потому ее прохладное журчание всегда можно обратить в звон золотых монет.

Старик потянул ишака за собой, и тот вновь зацокал копытами. Шум воды все усиливался, и вскоре путник вышел к подножию небольшого водопада, пенистые воды которого низвергались с высоты метров пяти-шести. Здесь водопад за многие сотни лет выточил себе удобное округлое ложе, в котором прозрачная чистейшая вода крутилась водоворотами, успокаиваясь и теряя пенные буруны. Дальше она порогами устремлялась вниз, в долину, кружа меж камней и весело скача по невысоким порожкам.

По ту стороны каменной чаши на другой стороне реки росла старая ива, купавшая свои гибкие ветви в ледяных водах. Под ивой стоял основательно сколоченный топчан с резными ножками. На топчане в тени старой ивы дрых толстый человек. Храп его едва ли не перекрывал шум водопада и сотрясал листву, нависавшую над его головой. Но стоило старику приблизиться к воде, как храп внезапно стих, и человек на топчане, потянувшись, сел.

— Э, эй! — крикнул он путнику, чей ишак припал губами к воде и жадно вбирал ее. — Ты чего это?

— Салам алейкум. Что вам, почтеннейший? — спросил старик, утолив тремя горстями воды жажду.

— Ты пьешь мою воду. Плати! — толстяк не ответил на приветствие, пыхтя, слез с топчана, доковылял до самой воды и требовательно выставил ладонь.

— Твоя вода? — удивился старик, между тем наполняя одну за другой выдолбленные тыквы.

— Да, моя. Я мираб1! — гордо сказал толстяк.

— Горшечник делает своими руками посуду, — взялся рассуждать старик, затыкая очередную наполненную им тыкву пробкой, — и продает ее. Земледелец растит рожь и овес, кузнец делает ножи, серпы, подковы. Пекарь готовит хлеб. О мираб, неужели эту реку сделал ты?

— Что ты несешь, старый дурак?! — взбеленился толстяк на том берегу. Он затопал ногами и замахал над головой кулаками, но путник не испугался: чтобы перебраться на этот берег, толстяку понадобилось бы сначала спуститься по течению, а затем перейти ее по скользким камням. — Это моя река, моя земля. Плати сейчас же!

— Ай-яй, — сокрушенно покачал старик головой, подвешивая тыквы с водой к спине ишака, — смотри, лопоухий, какой жадный человек: выпить — не выпьет, и другим напиться не даст.

Ишак, вдосталь напившись вкусной горной воды, поднял голову и уставился на беснующегося от бессилия мираба на другом берегу.

— Ах ты, вор, гнусный проходимец! — никак не унимался тот. — Плати сей же час, иначе я пожалуюсь на тебя кази.

— Э, да будет тебе, уважаемый, — только и махнул старик рукой, взбираясь на спину своего ишака. — Я взял у тебя немного воды взаймы, а ты раскричался, будто я погрузил на ишака весь твой неубывный товар.

— Как это — взаймы? — опешил толстяк, и щеки его недоуменно обвисли. — Что значит, взаймы? Ты чего плетешь? Деньги, давай деньги!

— Да ты никак спятил, торговец свежестью, — сокрушенно покачал головой старик. — Виданное ли дело, чтобы за взятое взаймы платили деньги, если долг может быть возвращен с лихвой тем же товаром?

— Каким еще товаром?

— Я у тебя взял воду, так?

— Так, — подумав, согласился мираб.

— Ну вот, я тебе завтра обязуюсь ее вернуть. Даже сторицей.

— Это как? — наморщил лоб толстяк.

— Странный ты человек, — пожал плечами старик. — Разве ты не знаешь, как возвращают выпитое?

— Ах ты, грязный старикашка! — задохнулся от подобной невиданной наглости толстяк и затряс щеками. — Вот я тебе… Я тебе… — он забегал вдоль берега, не решаясь ступить в ледяную воду. — Я до тебя доберусь.

— Вот глупый человек, — усмехнулся старик. — Я же обещал тебе вернуть воду завтра — значит, верну. К чему так волноваться? Или ты не веришь слову ходжи Насреддина?

— На… На… — у бедного мираба отнялся язык, а глаза его округлились, немного недотянув в размерах до куриных яиц.

Если бы средь ясного неба грянул гром, и тогда мираб не был так поражен. Как и очень многие, он был порядком наслышан о Насреддине и его проделках, а уж когда прослышал о появлении где-то поблизости веселого мудреца, грозы богачей и притеснителей простого работного люда, то молился Аллаху денно и нощно, чтобы тот не допустил появления этого закоренелого нечестивца в их селении. Но надежды мираба не оправдались.

— На… — еще раз плямкнул он губами, вновь не в силах выговорить до конца страшное имя, которое он ставил в один ряд с именем шайтана, как ослабевшие ноги его подкосились. Правая нога вдруг оскользнулась на поросших водорослями камнях, и мираб, коротко вскрикнув, рухнул в воду.

Ледяная вода, будто кипятком, ошпарила мираба. Хватая разинутым ртом воздух, он одурело захлопал руками по воде, с третьей попытки ухватившись толстыми пальцами за каменный уступок, но воздеть свое грузное тело оказалось делом нелегким, потому как к немалому весу самого тела прибавился еще и вес набухшего водой халата. Да неистовый горный поток, будто мстя мирабу, хватал его за халат и все порывался закрутить и отбросить прочь от берега.

— Ай-яй, — покивал старик, наблюдая за тщетными попытками мираба выбраться на берег. — Видишь, лопоухий, что бывает с людьми от жадности. — Уважаемый, может тебе нужна помощь? — крикнул он плещущемуся в воде мирабу.

— Нет! Я сам! — испуганно выкрикнул тот, внезапно обнаружив в себе невиданные доселе силы. Их вполне достало, чтобы мираб едва ли не пулей выскочил на берег.

Вид его был жалок. Мокрый, словно кошка, попавшая под ливень, стоял он у топчана, оглядывая себя и брезгливо сдирая пальцами налипшие на его халат и лысину водоросли. Новая чалма мираба давно уплыла вниз по течению, и искать ее не было никакого смысла.

— Знаешь, я подумал, почему бы мне и вправду не заплатить тебе за воду, — задумчиво произнес ходжа Насреддин, щелкнув пальцами по бородке. — Возможно, ты был прав, и я поступил с тобой неправильно. К тому же ты по моей вине потерпел убытки.

— Нет! Не надо! — вздрогнул мираб, мгновенно позабыв про свой неопрятный вид. Он замахал на ходжу руками, отступая к топчану. — Я дарю тебе эту воду. В конце концов, не столько уж ты и выпил в самом деле. Глоток воды для мучимого жаждой путника — разве это не угодное всевышнему дело? И знаешь еще что: пей в любое время, когда тебе захочется. Да-да, именно так!

— Благодарю тебя, добрый человек, — склонил голову ходжа Насреддин, не слезая с ишака. — Да воздастся тебе за это.

Он тронул своего ишака, и тот затрусил прочь.

Мираб долго не мог пошевелиться, глядя вслед удаляющемуся старику и не веря, что так легко отделался. Наконец он опомнился и тяжело опустился на краешек топчана.

— Уф-ф! Вот же напасть свалилась на наши несчастные головы! — пробормотал он, стянул с себя насквозь мокрый халат и, невнятно бормоча ругательства себе под нос и радуясь, что так ловко отделался от гнусного Насреддина, взялся выжимать его. Может, все еще обойдется, и ходжа не тронет несчастного мираба Хасана. Ведь Хасан разрешил ему пить, когда и сколько вздумается! А это ведь тоже что-то значит.

«Хотя, — размышлял Хасан, устремив свой взгляд на острые пики гор, — не мешало бы предупредить друзей о прибытии ходжи Насреддина в селение». Ведь ни мулла, ни судья, ни сборщик податей ничего не знают о свалившейся на их головы напасти. Но мираб колебался. Его мучили сомнения. С одной стороны, предупредить, конечно, нужно, а с другой, вдруг этот проходимец Насреддин пронюхает об этом?

При мысли о возможной каре Хасан даже зажмурился и наморщил лицо. Нет! Никуда он не пойдет. Пусть кази и все прочие сами разбираются с проклятым Насреддином, а ему, мирабу, и своих забот достаточно, чтобы еще взваливать на свои плечи чужие. Ведь кому как не Хасану было знать, что случись с ним беда, никто из его друзей ему не придет на выручку. А потому Хасан, хорошенько поразмыслив, кивнул сам себе, повесил халат сушиться на ветки ивы и улегся на топчан досматривать прерванный сон.

Ходжа Насреддин обернулся только один раз, когда ива со вновь развалившимся под ней мирабом почти скрылась из виду за поворотом дороги.

— Да, лопоухий, кажется, нам с тобой придется задержаться в этом благословенном селении. Алчность здесь успела глубоко пустить корни, если уж мираб продает горную воду глотками.

Ишак ничего не ответил. Он только покачал головой. Ему, как и его хозяину, это пришлось совершенно не по нраву. А ходжа Насреддин нисколько не удивился тому, что мираб продолжил свой полуденный отдых, а не рванул вниз предупредить своих дружков о прибытии ходжи. Насреддин сразу распознал в мирабе труса, а трус, как известно, больше всего уважает собственный покой. Он наверняка полагал, что очень удачно отвязался от ходжи, и тот оставит его в покое.

«Ну, погоди у меня, гнусный обирала! — подумал про себя ходжа Насреддин, неспешно отдаляясь от водопада. — Ты у меня еще получишь достойную тебя плату!..»

Ишак шел неторопливым размеренным шагом, и у ходжи было время хорошенько присмотреться ко всему, что его окружало.

Вдоль дороги тянулись поля, вернее, небольшие наделы, на которых, не разгибая спины, трудились бедняки в ветхих одеждах. Безнадежность и отчаяние лежали печатью на их утомленных осунувшихся лицах. Ходжа хорошо понимал причину их переживаний: с таких клочков земли снимешь не больно-то большой урожай. Часть его придется отдать в уплату налогов — очень приличную часть, — еще нужно будет отложить зерно для посева на будущий год, раздать долги, которых у бедняков обычно больше, чем доходов, заплатить налоги, а на остальное умудриться прожить до следующего урожая.

Справа от дороги, по которой ехал ходжа, был выкопан глубокий арык. По арыку текла мутная вода, но на поля она не попадала. Ответвления для полива были заложены крупными камнями. Впрочем, время полива уже прошло — скоро нужно убирать урожай, но судя по низкорослой ржи и вяло растущему хлопку, ходжа догадывался, что мираб дерет за полив столько, что земледельцы едва позволяют себе пользоваться водой. Но ведь вот она — течет мимо, бесполезно перекатываясь вдоль высоких крутых стен арыка и убегая неизвестно куда. Казалось бы, отвали камни и пользуйся. Но нет, нельзя. Не дай бог, заметит слуга мираба или он сам — горе тому, кто самовольно будет пользовать воду из арыка…

Насреддин все больше хмурился, глядя на мучения этих несчастных людей, ковырявших мотыгами ссохшуюся, спекшуюся в такыр землю. То один, то другой из работавших на полях поднимал голову, тяжело распрямляя усталую спину, и приветствовал старого незнакомого человека, едущего на ишаке. Ходжа без устали кланялся им:

— Салам, салам, доброго дня, удачного урожая…

Бедняков в этом селении, как и везде, где ему до этого приходилось бывать, было слишком много. И беды было много, и горя. Так что ходжа Насреддин никак не мог остаться в стороне. Ему непременно хотелось помочь этим несчастным забитым людям, давно разочаровавшимся в жизни, но торопиться было нельзя — нужно сначала хорошенько разобраться во всем, что здесь творится.

Вдруг ходжа Насреддин остановил осла.

На поле, мимо которого он проезжал, ругались два человека. Один из них, немолодой, с худым и потным лицом, был в длинной, некогда белой рубахе и серых рваных штанах. Другой — полная ему противоположность: хорошо одетый, высокий и статный молодой человек, подпоясанный дорогим платком и в новой тюбетейке. Тот, который молодой, размахивал перед носом дехканина свернутой в трубочку бумагой и что-то требовал. Дехканин отпихивал заскорузлой рукой бумагу и с пеной у рта доказывал обратное.

Насреддин спешился и медленно приблизился к спорщикам.

— Ты вернешь все! — неистово размахивал руками богато одетый. — Или ты думаешь, мой хозяин должен за просто так кормить вас, оборванцев?

— Но я расплатился с ним за те полмешка зерна еще весной! — не соглашался с ним дехканин. — Я батрачил на него два месяца, забросил свое поле…

— Э-э, а кому сейчас легко? — со всем возможным презрением фыркнул молодой. — Думаешь, Зариф-ако легко? Давай вам всем в долг, зная, что не вернешь. А вы, пользуясь его добротой, отказываетесь возвращать долги.

— Да ты что! — челюсть у дехканина отвалилась. — Это твой-то хозяин добрый? Да такого живоглота еще свет не видывал! Дерет три шкуры, заставляет батрачить на себя. Ты глянь на его поле и на мое. По-твоему, я должен бросить свой урожай и идти убирать его? Так, что ли?

Дехканин взмахнул остро отточенным серпом, и слуга богатея попятился.

— Но-но! — погрозил он дехканину пальцем. — Говори да не заговаривайся! Живо встретишься с нашим досточтимым кази, и тогда тебе вовсе не видать твоего урожая. У меня здесь все записано! — слуга развернул бумагу и ткнул ей в лицо дехканину. — Вот, гляди сам: отработал половину долга. Обязуюсь отработать остальное по осени. Вот печать. И твой палец приложен. Твой?

Дехканин замялся, вглядываясь в бумагу.

Ходжа Насреддин хорошо его понимал. Кто же вспомнит, его ли это палец или не его спустя полгода, да и читать он, конечно, не умеет. Мало ли что этот обирала бай мог подсунуть ему на «подпись».

— Ты с ним не спорь, — посоветовал ходжа, уловив момент, когда дехканин открыл было рот, собираясь что-то ответить. Он приблизился к спорщикам и встал рядом с дехканином.

Дехканин повернул голову к ходже и сурово свел брови — откуда только этот старик свалился на его бедную голову. Мало ему было слуги бая Зарифа, так еще и этого принесла нелегкая.

— Правильно, — сказал ходжа улыбаясь. — Если есть бумага и отпечаток пальца, то спорить бесполезно. И еще такая важная красивая печать.

— Вай, какой умный старик! — обрадовался слуга жадного Зарифа. — Слушай, что тебе говорит этот мудрый аксакал.

— Но досточтимый слуга ведь не против, если мы ознакомимся с содержимым этой бумаги? Вдруг в документ вкралась какая-нибудь ошибка или это вовсе не тот документ, — и Насреддин проворно выхватил из пальцев слуги бумагу.

Тот настолько растерялся от случившегося с ним, что остался стоять с вытянутой рукой и разинутым ртом, но быстро опомнился и ринулся в бой.

— Эй, грязный оборванец, немедленно верни мне бумагу! Как ты смеешь прикасаться к ней? Это же важный документ! — но дехканин внезапно преградил слуге путь.

— Пусть он прочтет!

— Это нельзя читать! — не на шутку разволновался слуга, и бледность начала разливаться по его холеному лицу. — Это очень важная бумага. Никто не смеет читать бумаги Зариф-ако!

— Разве эта бумага менее важна для другой стороны вашего спора, что она не может ознакомиться с ней? — удивленно взглянул на него ходжа, поднося бумагу к глазам.

— Нет… то есть, да. Я… — окончательно растерялся слуга богача, но тут же взял себя в руки. — Верни сейчас же бумагу, иначе я пожалуюсь Зариф-ако, и он с тобой такое сотворит, уй-юй!

Он опять бросился к ходже Насреддину, протягивая к бумаге руки, но дехканин удержал его.

— Ай-яй, — не слушая слугу, задумчиво произнес ходжа Насреддин, сворачивая документ в трубочку. — Либо в этот документ вкралась ошибка, либо в твою голову, о недостойный слуга достойного господина.

— Верни бумагу, — захныкал слуга, повисая на руках дехканина. Ноги его, казалось, вот-вот подогнуться, и он рухнет на колени. — Заклинаю тебя!

— Знаешь, ведь в ней ничего не сказано о мешке зерна, половине долга этого несчастного и прочем подобном, но зато здесь сказано много чего крайне любопытного о других людях.

— О Аллах, верни ее мне! — выкрикнул слуга, рванувшись от бессилия в сильных руках дехканина. — Заклинаю тебя нашим пророком! Ну, хочешь денег, а? Хочешь? Я дам тебе много, много денег. Только верни ее мне.

— Денег? — Ходжа задумчиво уставился в ясное небо, вертя бумагу в пальцах. — Даже много денег? — затем он повернулся к дехканину. — Тебе случаем не нужны деньги?

— Зачем они мне? — пожал плечами тот. — Лучше пусть зачтет мой долг, которого нет.

— Ты слышал, что сказал этот почтенный дехканин? — обернулся ходжа к слуге.

— Да-да, я слышал. Зариф-ако прощает ему долг, — затараторил слуга.

— Не-ет, так не пойдет, — поводил ходжа свитком перед носом слуги. Тот сделал попытку ухватить его пальцами, но Насреддин оказался быстрее. Отдернув руку, он упрятал свиток за пазуху. — Ой, хитрец, — погрозил он слуге пальцем. — Пиши!

— Да-да, уважаемый, я все напишу. Все, что пожелаете, только верните бумагу, — забормотал слуга, выхватывая из сумы, висящей у него на левом боку лист бумаги, перо и чернильницу.

— Ну, там видно будет. Готовь документ!

— Сейчас, сейчас, — заторопился слуга, что-то быстро черкая дрожащей рукой на листе бумаги. Ходжа Насреддин с дехканином ждали. Ходжа выглядел совершенно спокойным, в то время как дехканин проявлял явное волнение. По его растерянному виду было хорошо заметно, что он ничего не понимает.

— Вот! — выкрикнул слуга, вскакивая с колен и протягивая ходже исписанный лист. — Прочтите! Здесь все.

— Угу, так, — произнес ходжа Насреддин, пробегая взглядом текст, написанный крупной арабской вязью. — Все верно! Можешь же.

— Да-да, я все могу, — согласно закивал слуга, прогибаясь перед незнакомым ему стариком — и откуда только он свалился на его несчастную голову! Все высокомерие слуги словно рукой сняло в один миг. — Я много чего могу. А теперь, будьте добры, верните мне бумагу.

— Ты забыл поставить на ней печать, — ходжа вернул документ слуге. — Но твоя рассеянность извинительна — ты взволнован.

— Ох, конечно, что это я, — тот выхватил из сумки деревянную печать, подышал на нее, приложил к листу и заискивающе улыбнулся. — Вот!

— Отлично! — кивнул ему ходжа Насреддин, сворачивая и эту бумагу и передавая ее дехканину. — Держи и не потеряй.

— Ни за что на свете! — горячо пообещал тот и спрятал бумагу под рубаху.

— О незнакомец, ты забыл вернуть мне мой документ, — напомнил о себе слуга.

— Разве? — ходжа вздернул левую бровь и огладил бородку.

— Конечно!

— Но я не обещал тебе его вернуть. Я сказал: «там видно будет».

— Но как же?!.

— Послушай, — махнул Насреддин рукой, — ты мне надоел. К тому же ты совсем не умеешь обращаться с документами, путаешь их, машешь ими. Еще, чего доброго, с такой ценной бумагой случится что-нибудь, а потом беды не оберешься. Поэтому…

— Ты дашь ее мне! — воскликнул слуга, нервно, перебирая пальцами, — И обещаю тебе, я больше никому ее не покажу.

— Э, нет, — усмехнулся ходжа. — Лучше уж этот документ побудет у меня. Так будет для него надежнее, да и тебе проще.

— Но что же мне делать, о путник? — застонал слуга, пряча лицо в ладонях. — Что я скажу своему хозяину?

— Скажи правду, что его бумага находится в самых надежных руках.

— Но как тебя зовут?

— Я думал, ты уже догадался, — вздохнул старик и покачал головой. — Меня зовут ходжа…

— Насреддин! — шепотом закончил слуга, отшатываясь от старика, будто от злой кобры, внезапно вынырнувшей у его ног из травы, потом вдруг вскочил и припустил прочь. — Помогите-е!!!

— Ходжа? — не поверил своим ушам дехканин. — Вы и правду ходжа Насреддин?

— Это имя мне дали мои родители. А что тебя так смутило?

Дехканин упустил из руки серп и медленно опустился на колени, затем ткнулся лбом в землю.

— Благодарю вас, о великий ходжа!

— Ты с ума сошел! — Насреддин бросился к дехканину и взялся его поднимать, но тот упирался и ни в какую не хотел вставать с колен. — Неудобно же, люди смотрят.

— Вы сегодня спасли меня, — продолжал гнуть свое дехканин, стучась лбом в землю.

— Встань сейчас же! — Ходже надоело возиться с дехканином и он упер руки в бока. — А не то я на тебя сильно обижусь. Я не Аллах и не пророк Мухаммед, чтобы мне кланяться в ноги.

— Простите, о ходжа! — дехканин, кряхтя, поднялся с земли и отряхнул штаны. — Я не хотел вас обидеть. Но что я могу для вас сделать?

— Для начала скажи, как тебя зовут.

— Меня зовут Икрам.

— Хорошо, друг Икрам, — кивнул ходжа Насреддин. — А теперь не укажешь ли ты мне дом в вашем селении, в котором я мог бы на некоторое время найти приют?

— Вы можете остановиться у меня, — пожал плечами дехканин, — если вас, конечно, устроит мое жилье.

— А что с ним не так?

— Ветхое оно совсем, — тяжко вздохнул Икрам. — У меня все руки до него не доходят, да и помощников нет — дети в Бухаре живут.

— Ну, то не беда, — успокоил его ходжа Насреддин. — Вдвоем мы быстро управимся. А что до ветхости, то лучше невзрачный дом доброго друга, чем прекрасный дом злого богача.

— Это верно! Но вы назвали меня другом?

— Мне друг любой хороший и работящий человек. К тому же я обычно предпочитаю считать человека другом, пока он не докажет обратное. Врагов у меня и без того предостаточно.

— Ну уж от меня вы этого точно не дождетесь, — подмигнул ему Икрам. — Пойдемте, я провожу вас в дом, заодно и перекусим с дороги.

— Пошли, — согласился с ним Насреддин, подзывая своего ишака, — но только при одном условие.

— Каком же, о великий ходжа? — остановился Икрам, недоуменно взглянув на ходжу, взбирающегося на ишака.

— Ты наконец перестанешь мне «выкать» и говорить о моем величии…

— О Зариф-ако! — слуга ворвался в дом своего хозяина, неистово размахивая руками, но не заметил дремавшую на проходе любимую собачонку богача. Споткнувшись о нее, он кувыркнулся вперед и проехал на пузе до самого дастархана бая Зарифа, изволившего вкушать в полуденную жару сочный сахарный арбуз.

Собачонка, вывернувшись из-под ног слуги и истошно визжа, заметалась по комнате, а Зариф, подавившись куском рассыпчатой мякоти, зашелся кашлем, плюясь косточками.

— Ты что, с ума спятил? — накинулся бай с кулаками на бестолкового слугу, смаргивая слезы, как только ему удалось справиться с приступом кашля. — Чего мечешься, словно за тобой гонится сам шайтан, паршивая ты собака?!

— О хозяин, вы недалеки от истины, — пролепетал слуга, отползая на карачках в угол и не смея утереть оплеванное лицо, покрытое арбузными прожилками и налипшими на лоб и щеки косточками. — Горе, случилось великое горе!

— Что ты там бормочешь, негодный? — прорычал Зариф, отряхивая свой дорогой халат. — Смотри, что ты натворил!

— Это не я, это все он. Он! Нас… нас… — слуга сглотнул, не в силах выговорить до конца страшное имя.

— Какой еще нас2? Что ты несешь? — вконец разозлился Зариф, затопав ногами, отчего деревянные половицы заходили ходуном.

— Нас… реддин! — наконец выдохнул слуга и ткнулся лбом в пол.

— Кто?! — глаза богача скачком увеличились вдвое, он отшатнулся от слуги и попал пяткой на поднос. Поскользнувшись на арбузной корке, он шмякнулся на остатки арбуза. Хруст арбузных корок и треск лопнувшего дорогого деревянного подноса разнеслись по комнате. — Чье имя ты назвал, несчастный?

— Насреддин, о мой господин! — не поднимая головы, отозвался слуга. Второй раз это имя ему далось гораздо легче.

— Не может этого быть! Ты, верно, ошибся. — Зариф, сраженный наповал в обоих смыслах, сидел на арбузном крошеве, боясь пошевелиться. — Тебе привиделось, ты перегрелся на солнце. Да-да, именно так!

— Никакой ошибки, Зариф-ако, уверяю вас! Это он, он, точно он! Я видел его своими глазами и даже разговаривал с ним. — Слуга поднял голову и, воздев ладони в молитвенном жесте, воскликнул: — О, мы несчастные!

— Да погоди ты причитать! — одернул его богач и с кряхтением поднялся с подноса. — Ну, Насреддин — что с того? Что мы ему такого сделали?

— Он… он… — всхлипнул слуга, сжимаясь в комок. — Он отобрал у меня документ, который вы приказали мне доставить нашему досточтимому кази.

— Как… отобрал? — Зариф мгновенно побледнел, стянул с головы чалму и зачем-то утерся ей. — Почему?

— Это все паршивый дехканин Икрам! Все он. Я требовал с него долг, а он…

— Постой, постой, — Зариф протянул дрожащую руку. — Какой долг? Он же все отработал сполна.

— Я хотел во славу моего господина заставить его работать на вашем поле — ведь так вы смогли бы сэкономить на работниках, и я подумал…

— Ты — что? — бледное лицо Зарифа медленно наливалось краской.

— Я подумал… — пролепетал слуга, втягивая голову в плечи.

— Ты подумал?! Ах ты безмозглый ишак! — взъярился богач, но вдруг замер с вознесенными над головой кулаками. — Постой, но как бумага оказалась в руках этого… этого… Насреддина? — сквозь зубы процедил он.

— Я пытался… хотел… думал… — блеял слуга подобно загнанной овце.

— Что ты там бормочешь? Отвечай внятно!

— Я хотел запугать Икрама вашей бум… бумагой, — закончил слуга, сглотнув застрявший в пересохшем горле комок. — А этот нечестивец Насреддин отобрал ее у меня и теперь не хочет возвращать.

— Как это, не хочет? — пробормотал бай Зариф, хватаясь за сердце. — Что это значит?

— Он сказал, что она будет в полной сохранности в его надежных руках, вот, — выдохнул слуга. Наконец-то все было сказано.

Зариф закатил глаза, покачнулся и теперь уже грудью распластался на подносе.

— Что с вами, хозяин? — всполошился слуга, вскакивая с пола и бросаясь на помощь своему господину, а собачонка вновь зашлась лаем.

Но сколько ни тряс слуга Зарифа за плечи, тот никак не хотел приходить в себя…

Прямо напротив мечети под сенью старого карагача расположилась чайхана. Это была совсем небольшая чайхана. В плове, приготовленном ее хозяином, было мало жира, а мясо раздиралось на волокна и подавалось скорее для вида, чем для вкуса. В мантах же и самбусах наличествовало больше лука, чем полагается, но зато здесь подавали отличные шурпу и лагман. Лепешки были тонки, но таяли во рту, а чай, заваренный хозяйской рукой, был ароматен и недурен на вкус. И еще здесь чувот был чувотом, а не жиденькой водичкой, как в дорогой чайхане, принадлежавшей скряге Сахобу — этот обслуживал исключительно состоятельных селян и богачей. Однако, никто из завсегдатаев чайханы не жаловался на малые ее недостатки, ведь, по сути, здесь собирались бедняки, и им было не до изысков. И, разумеется, хозяин чайханы, большой друг Икрама — Саламат старался угодить посетителям, больше экономя на себе, нежели на них. Видно, поэтому чайхана не особо процветала, но зато у Саламата имелось много друзей, которые охотно делились с ним овощами со своих огородов, зерном и дичью, пойманной на охоте. В этой чайхане, можно сказать, все было общее. Саламат принимал даже самых бедных, тех, кому нечем было заплатить за еду. Их он кормил недорогим блюдом — атолой, и еще всем, что оставалось к позднему вечеру. Правда, оставалось у Саламата очень и очень мало, потому как готовил он вкусно и с душой, а продавал очень дешево.

Вот в этой самой чайхане и нашли свое спасение от дневного зноя ходжа Насреддин и Икрам, как только покинули мечеть. Вместе с ними, все еще посмеиваясь над муллой, вошли трое мужчин. Последние с немалым уважением поглядывали на незнакомого старика, не побоявшегося связаться с «божьей карой», как муллу прозвали меж собой люди этого селения.

— Да, бедный наш мулла, — сказал один из мужчин, утирая потное лицо платком, когда все расселись кружком на широком топчане.

— Чего это он бедный? — мгновенно возмутился другой мужчина с пышной бородой и курчавой шевелюрой.

— Да нет, я хотел сказать, он аж позеленел от злости. А ведь верно вы, почтеннейший, сказали, — обратился первый к Насреддину, потягивающему из пиалы свежезаваренный зеленый чай. — Непонятно за что мы ему носили дары?

— Да-а, — потер ладони о колени третий, который оказался так худ, что было неясно, как только в нем держится душа. — Только вот Аллаха бы не прогневить.

— Глупости! — ответил ему ходжа Насреддин. — Если уж бессердечный мулла своими поступками до сих пор не прогневил бога, то чего вам-то бояться? А если даже и прогневишь, то разве тебе может быть еще хуже, чем сейчас?

— Странные вы вещи говорите, почтеннейший, — покачал головой худой. — Но впрочем, хуже и вправду уже быть не может.

— А помните, — оживился первый из мужчин, как правитель, у которого гостил Насреддин, спросил у него: «Ответь мне, что больше — рай или ад?»

— И что же ответил ему Насреддин? — спросил тощий.

— Он ответил, что рай больше. Потому что бедных на свете гораздо больше, чем богатых.

— Ха, ха-ха, — осторожно засмеялись мужчины, не забыв при этом оглядеться по сторонам. Ходжа лишь снисходительно улыбнулся, ничего не сказав. Икрам только покосился на ходжу.

— А вы слыхали историю про дождь и муллу? — продолжал первый, когда все отсмеялись. — Дело было так: однажды Насреддин с друзьями сидел в чайхане, и вдруг случился дождь. Ходжа увидел, что по улице несется со всех ног мулла. «Эй, мулла! — окликнул его Насреддин. — Почему ты бежишь от даров Аллаха? Ведь ты сам всегда твердил, что дождь в наших краях — это божья милость». Мулла не нашелся что на это ответить и важно пошел, ступая прямо по лужам. Разумеется, он вымок до нитки, а на следующий день заболел и сильно охрип. А когда он выздоровел, то непременно решил отомстить Насреддину.

Рассказчик остановился и отхлебнул из пиалы.

— Ну? — нетерпеливо потребовал продолжения рассказа тощий.

— Так вот, в другой раз в чайхане сидел со своими друзьями уже мулла, когда на улице вновь пошел дождь. И вдруг мулла увидел, как по улице мчится Насреддин. «Ага! — радостно завопил мулла. — Вот ты и угодил в собственную ловушку! Отвечай, несчастный, почему ты бежишь от даров Аллаха?» ходжа на минутку остановился и сказал следующее: «Это ты, а не я говорил, что дождь — его дар. А если это и так, то кому понравится, чтобы топтали его дары? Поэтому я и стараюсь делать как можно меньше шагов». И сказав так, Насреддин побежал еще быстрее, перепрыгивая через лужи.

— Ха-ха, ха! — вновь засмеялись мужчины, а тощий сказал, вздохнув: — Вот бы эту шутку с нашим муллой отколоть.

Насреддин вновь промолчал, лишь улыбнувшись одними краешками губ. Икрам так и не понял, чему он улыбался: неужели ходже интересно слушать все эти небылицы про себя? А может, просто задумался о чем своем?

Икрам оказался близок к истине. В этот момент Насреддин размышлял о том, почему люди сочиняют и рассказывают про него столько историй. Все они, разумеется, разные, потому что придумывают их и богатые, и бедные. Бедным хочется видеть в Насреддине своего заступника, могущего дать отпор наглым богачам, не знающим в своей жадности никакой меры. Богатые же сочиняют истории про глупцов или берут услышанные где-то и приписывают их Насреддину, потому как это придает им уверенности в себе — ведь они умнее ходжи, а бояться глупца вовсе не стоит. И те и другие истории Насреддин считал полезными. Бедные набирались духу смеяться над жадностью и глупостью богатых и смелости противостоять их бесчинствам, а богатые слишком уж расслаблялись, не видя в Насреддине достойного соперника. И тогда наступал черед ходжи…

— А знаете, почтеннейший, — обратился рассказчик к Насреддину, оторвав его от размышлений, — ваши смелость и остроумие достойны самого Насреддина.

— Правда? — усмехнулся ходжа. — Польщен сравнением.

— А не скажете ли вы нам свое имя?

— Это мой друг из очень дальнего кишлака, — Икрам не дал открыть рта Насреддину. — Из очень-очень дальнего. А зовут его…

— Насыр, — подсказал ходжа, качнув рукой с зажатой в ней пиалой.

— Да-да, именно Насыр! — обрадовался помощи Икрам.

— Странно все это, — покачал головой вопрошающий. Похоже, его нисколько не убедил жар в голосе, с которым ему ответил Икрам. — Очень странно. Но все равно спасибо вам, Насыр-ако. Я думаю, теперь мулла на некоторое время присмиреет.

— И то хорошо, — ответил ему ходжа. — Но если вы его больше не будете баловать, то он непременно присмиреет навсегда.

— Неплохо бы, — опять тяжко вздохнул тощий. — А ну как он начнет грозить небесными карами?

— Забавный ты человек, — беззлобно усмехнулся Насреддин, выплескивая остатки чая на пыльную дорогу у себя за спиной. — Ты же своими ушами слышал, что мулла лишь слуга бога, причем не из лучших. Так чего тебе бояться гласа какого-то паршивого слуги? Вот когда Аллах лично возьмется тебе грозить — тогда и бойся.

— Кто ты, о странник, не страшащийся произносить вслух подобные речи? — в ужасе отшатнулся от него тощий.

— Я просто человек, — спокойно ответил ему ходжа Насреддин, печально глядя испуганному мужчине прямо в глаза. — Человек, который устал бояться и наконец прозрел.

Тут хозяин чайханы положил на дастархан рядом с ходжой две лепешки и небольшую миску с чувотом.

— Желаете еще что-нибудь? — спросил он.

— Нет, спасибо, — Насреддин протянул ему две медные монеты, но Саламат взял из его пальцев только одну.

— Этого вполне достаточно. Заходите еще. Всегда вам рад.

— Благодарю. Всем доброго дня. — Ходжа раскланялся с присутствующими, сполз с топчана и, подхватив лепешки и миску, медленно направился к своему ишаку, привязанному под деревом. Икрам заторопился следом.

— Странный он какой-то, — пробормотал тощий мужчина, вертя пиалу в пальцах.

— Но хороший, — сказал тот, что рассказывал истории. — Я хороших за версту чую. И еще у него глаза добрые.

— Ты тоже заметил? — спросил бородач.

— Конечно! Нет, здорово он все-таки разделался с муллой.

— И все равно он странный, — повторил тощий и пригубил чаю из пиалы. — Только бы не было беды…

— Да что ты в самом деле заладил: беды, беды! Еще накаркаешь, чего доброго.

— Думаешь, мулла спустит подобную обиду? Вот погодите, он только очухается…

— А ты поменьше думай о мулле, — скривил губы второй из мужчин. — Он-то уж точно о тебе не думает.

— Да нужен он мне больно, этот ваш мулла! — фыркнул тощий, опуская пустую пиалу. — Только все равно страшно. Насыр приехал и уехал — ему-то чего бояться?

— А тебе чего?

— Ну-у… — с сомнением протянул тощий.

— Вот тебе и ну… — одернул его первый. — Правильно он все сказал, этот старик. И все-таки странно… И имя его — Насыр… Кстати, а вы слышали историю про собачью молитву? Как-то раз некий человек пришел к Насреддину и сказал: «Ходжа, возле моего дома постоянно вертится собака, которая не дает мне житья. Я так боюсь ее, что не могу спокойно выходить на улицу. Но я слышал, будто есть такая молитва, на арабском языке, прочтешь ее — и у собаки закрывается пасть, и укусить человека она уже не может. Прошу тебя, научи меня этой молитве». На что Насреддин ему ответил: «Молитва молитвой, а лучше носи всегда с собой палку. Я не думаю, что собака с вашей улицы знает арабский язык». «Ты в этом уверен?» «Конечно! — воскликнул ходжа. — Спроси об этом искусанного муллу».

— Ха, ха-ха, ха, — засмеялись мужчины, а пуще всех смеялся тощий. Ему было уже не так страшно.

Богач Зариф, как только утвердился в разуме, хотел бежать к судье. Нужно было обязательно предупредить его о появлении в селении этого нечестивца Насреддина и, главное, о похищении им важной бумаги, утеря которой могла стоить ему очень дорогого, особо, попади она в руке проклятого ходжи. Нужно было что-то срочно предпринять, но у самого порога Зариф вдруг остановился, мучимый тяжкими сомнениями. Стоило ли судье говорить о пропаже бумаги? Еще неизвестно, чем это может обернуться для Зарифа, ведь судья в их деле вовсе не последний человек. К тому же могли всплыть и прошлые дела: что если Насреддин завладеет и другими бумагами? При этой мысли у Зарифа закружилась голова, он покачнулся и припал плечом к стене у входной двери.

Нет, к судье не стоит пока ходить, решил он — это может подождать. А вот украденную бумагу нужно вернуть любым способом. А уж если это не удастся сделать, то тогда судье придется рассказать все. Да, но как вернуть бумагу и где обретается сейчас этот презренный проходимец Насреддин?

Бормоча проклятья в адрес своего бестолкового слуги, который слишком ретив в своем рвении угодить хозяину, даже не угодить, а выслужиться, Зариф забегал по комнате из угла в угол.

«Что же делать? Что делать? — крутился в его голове единственный вопрос. Но тут его внезапно осенило, и богач замер посреди комнаты. — Икрам! Ведь слуга говорил, что все произошло на поле этого оборванца. Значит, Насреддин — будь он проклят! — может быть только в одном месте — в доме Икрама!»

Зариф, осененный внезапным прозрением и теша себя надеждой, что все именно так, как он полагает, вернулся на свое излюбленное место рядом с окном, где удобной горкой были свалены курпачи, а врывавшийся в распахнутое окно ветерок приятно касался кожи, и кликнул слугу:

— Эй, бездельник! Где ты там?

— Я здесь, господин! — юркий слуга вынырнул из маленькой комнатушки, где он, трясясь от страха, ожидал наказания за свой, прямо сказать, идиотский поступок, и ужом скользнул к курпачам, раболепно заглядывая в глаза своему господин. — Что изволите?

— Слушай внимательно! — пошевелился на курпачах Зариф, устраиваясь поудобнее.

— Я весь обратился в слух, мой господин, — склонил голову слуга.

— Не перебивай! Так вот, — продолжал Зариф, понизив голос, и на всякий случай выглянул в окно — поблизости никого не было видно, — пойдешь в ущелье — ты знаешь куда…

При упоминании об этом слуга вздрогнул всем телом, но не решился произнести ни единого слово.

— …и скажешь Мустафе, что мне нужен искусный, ловкий вор. Вот, держи, — Зариф вынул из-под курпачей небольшую мошну со звонкими динарами и небрежно протянул ее слуге. Тот раболепно принял деньги и тут же спрятал под халат, будто их и не было. — Ты знаешь, что и у кого нужно выкрасть.

— Да, господин, но мне неведомо, где скрывается Насреддин, — воскликнул слуга.

— Молчш-ши, дурак! — зашипел на него Зариф и замахал руками, будто что-то загребал ими. — Это имя следует произносить только шепотом.

— О! — вытаращился слуга, прихлопнул рот мягкой розовой ладошкой, не знавшей другого труда, кроме письма разных гнусных бумаг.

— Вот именно. Как бы На… наш друг не проведал об этом раньше тех, к кому ты собираешься. И тогда тебе несдобровать!

— Мне? — не на шутку перетрусил слуга.

— Ну а кому же еще? — состряпал удивленную мину Зариф. — Это ведь ты повздорил с На… шим общим другом, а не я. Это он у тебя забрал… нечто очень важное. — То, что бояться стоило именно ему, Зарифу, а не его бестолковому слуге, богач из мнительности не хотел признаваться даже самому себе — так спокойнее. Вдруг все еще и образуется.

— Да, да, я все понял, — закивал слуга, запахивая халат на груди, будто ему вдруг стало очень холодно.

— Он, который тот, должен сейчас находиться в доме Икрама, — продолжал шепотом Зариф, наклонившись вперед. — Так что поторопись!

— Вы в этом уверены, господин?

— Э-э, а где ему еще быть? — фыркнул Зариф, упираясь локтем в удобный мягкий валик. — Этот… хороший человек здесь никого не знает, а Икрам в благодарность за то, что он избавил его от тебя, обязательно приютит На… в общем, приютит в своем — хе-хе! — доме.

— Хе, — осторожно хохотнул слуга и сглотнул.

О ветхом жилище дехканина ему было известно не хуже Зарифа. Не сегодня — завтра дом мог развалиться и погрести под собой этого строптивого бездельника Икрама. Но лучше, полагал слуга, чтобы их придавило сразу обоих, вместе с проклятым Насреддином.

— Я все сделаю, господин, — ткнулся слуга головой в пол и поднялся с колен.

— Торопись! — зевнул Зариф и, закрыв глаза, мечтательно улыбнулся. Эх, надо было послать не вора, а убийцу — так уж наверняка можно было бы избавить мир от этой зудящей занозы Насреддина. Впрочем, это пока терпит — к чему лишние проблемы с убийствами и связанные с этим деликатным делом траты? Главное — вернуть бумагу…

Икрам полночи не сомкнул глаз, карауля вора, дремавшего между ним и Ходжой — вдруг только прикидывается спящим, выжидая удобного момента, чтобы задать деру. Ходжу, напротив, этот вопрос, казалось, нисколько не беспокоил. На этот раз он действительно заснул, повернувшись на правый бок. Но до утра Икрам не дотерпел. В какой-то неуловимый миг его веки сомкнулись, и он забылся глубоким сном. А утром его растолкал Саид.

— Эй, Икрам, просыпайся! — позвал тот, тряся дехканина за плечо. — Солнце давно встало, а он дрыхнет.

— Что? Где? — вскочил дехканин с постели, выпучив глаза. — А-а, это ты, — разочарованно протянул он, широко зевая. — Дай поспать.

— Ну уж нет! Столько работы, а он будет спать. Каменщику нужен помощник.

— Да сейчас, сейчас, — проворчал Икрам, спуская ноги с топчана. — Навязался же на мою голову!

Ходжа тоже проснулся, слез с топчана и долго плескался у широкой глиняной плошки с дождевой водой, сгоняя сонливость. Потом все трое позавтракали остатками кислого молока и лепешками, рассевшись кружком на топчане.

— А скажи мне, Саид, — спросил Насреддин, отряхивая приставшие к бороде хлебные крошки, — почему ты избрал такое гнусное ремесло?

— Мой дед был вором, — важно произнес Саид, подцепляя чувот куском лепешки, — мой отец был вором. Кем же, по-вашему, мог стать я?

— Ты говоришь это с такой гордостью, будто твои предки были святыми мучениками, — покачал головой ходжа.

— Но что мне оставалось делать, если меня так воспитывали?

— Думать своей головой, — тяжко вздохнул Насреддин. Тяжело перевоспитать человека, если тот не видит за собой никакой вины.

— Э-э, почтенный ходжа, разве у меня было время думать? Мне нужно было учиться воровать, чтобы не получить очередной нагоняй. А думать там и без меня было кому.

— А если ты когда-нибудь останешься без рук или, того хуже, без головы?

— Аллах милостив! — отмахнулся Саид.

— Ты ошибаешься. Просто он еще не обратил на тебя свой взор, решив сначала послать тебе меня.

Саид замер, не донеся лепешки до рта.

— Вот зачем вы так? — грустно спросил он, опуская хлеб. — Разве я виноват, что мне выпала судьба стать вором?

— Зато теперь тебе выпал шанс стать порядочным человеком, — весело подмигнул ему Насреддин.

Саид проворчал что-то неразборчивое и засунул лепешку в рот. Ходжа не стал его донимать. Одно то, что Саид не сбежал ночью, вселяло в него надежду на исправление этого отпетого негодяя. Любому, как считал Насреддин, нужно дать шанс сделаться порядочным человеком. Нелегко взрастить здоровое дерево, которое будет приносить прекрасные плоды, но втройне тяжелее вырастить хорошего человека. А вор, особенно закоренелый, как больное дерево, требует к себе вдесятеро больше внимания и заботы.

После легкого завтрака все дружно приступили к расчистке фундамента. Работы было невпроворот, к тому же Икрам беспокоился за свой урожай — его нужно собрать до дождей, не потеряв ни зернышка. Не соберешь вовремя урожай — не заплатишь налогов, не заплатишь налогов — на урожай судья наложит штраф, а штраф съест и без того скудный остаток урожая. И останется Икраму только одна дорога — в батраки к жадному баю Зарифу. И еще новые долги…

Саид работал, будто в него вселился сам шайтан. Захватывая обеими руками отбитые киркой Икрама куски остатков стен и потолка, он ворочал их один, краснея от натуги. И хотя Насреддин все время порывался помочь ему, Саид непрестанно огрызался на него:

— Не вертитесь под ногами, уважаемый, я сам! Обойдусь и без вашей помощи. Займитесь лучше досками.

И ходжа покорно оставлял молодого человека в покое, принимаясь вытаскивать из-под завала доски и балки. Хорошие и крепкие он стаскивал и складывал в одну кучу, а негодные и гнилые — в другую. Но и тут вклинивался Саид, пока Икрам крошил обломки:

— Помощи от вас, ходжа! Кто же так вытаскивает? Ну-ка, посторонитесь, — и он оттеснял ходжу плечом в сторонку и принимался дергать и вертеть тяжелые балки, высвобождая их из-под груза битого кирпича. — Вот как надо!

Ходжа догадывался, в чем тут дело, но помалкивал, стоя в сторонке: Саиду хотелось побыстрее разделаться с работой и слинять в свою уютную пещеру, взявшись за старое. К тому же Насреддин прекрасно понимал: кто-нибудь из шайки Саида обязательно заинтересуется, куда тот запропастился. Ведь не за просто так объявился здесь Саид — скорее всего, за его работу уплачено, и за полученные авансом деньги нужно будет держать ответ.

— Саид, передохни немного, — уговаривал его Ходжа, когда с молодого человека начинал катиться градом пот.

— Некогда! — только и отмахивался от него Саид и тут же набрасывался на Икрама, который замирал на минутку, опираясь на рукоятку кирки и потирая ноющую поясницу. — А ты чего встал? Давай работай! Или я все один должен делать?

— Чтоб тебя, заноза! — бурчал в ответ Икрам и вновь принимался неистово взмахивать киркой, кроша ей глыбы окаменевшего самана.

А Пулат нет-нет да и поглядывающий через пролом в стене на диковинного мастера, работающего забесплатно с таким рвением, словно ему за это были обещаны золотые горы, тяжко вздыхал, мечтая о подобном слуге. Это же сколько можно сэкономить на нем: работает, как вол, и ничего за это не просит! Пулат не знал только одного: попади ему в услужение Саид, ему бы это обошлось дороже, чем сразу двадцать дорогих натасканных слуг, коими окружают себя эмиры и подобные им высокородные особы.

А между тем дело близилось к завершению, и не успело перевалить за полдень, как фундамент был расчищен, доски сложены в две аккуратные кучи, а весь строительный мусор стаскан и свален в угол двора — с этим можно было разобраться позже. Пора было приступать к строительству, и Насреддин с Икрамом и Саидом, долго упиравшимся и не желавшем делать шага со двора, отправились на базар.

Всю дорогу до базара Саид настороженно вертел головой, вытягивая худую шею, а потом вдруг втягивал голову в плечи и старался укрыться в тени ближайшего навеса, но каждый раз его опасения оказывались напрасными — никто за ним не следил. Оно и понятно: разве разбойники, известные на всю округу, позволят себе околачиваться средь бела дня при всем народе? «Хотя, — размышлял Насреддин, — пропажа одного из лучших воров, — а что Саид мастер своего дела, ходжа даже не сомневался, — могла принудить остальных отправиться на поиски своего товарища». И Насреддин тоже незаметно принялся следить за окружающими его людьми, подмечая малейшее внимание к их троице. Ведь шайка могла промышлять не только воровством, но и убийствами. И маловероятно, что эту свору бешеных собак, отщепенцев, не признающих никаких законов, кроме собственных, можно было покинуть по собственному желанию, не заплатив за это положенную цену. Поэтому-то Насреддин всерьез опасался за жизнь Саида. Но повстречался им вовсе не один из его приятелей, а мулла, хотя этого тоже можно было без зазрения совести причислить к грабителям. Причем в отличие от Саида и ему подобных, этот даже не таился, обкрадывая легковерный люд средь бела дня.

Мулла брел по базарной площади, зыркая по сторонам и обшаривая цепким взглядом товары на прилавках. Его загребущие руки чесались сграбастать все, что попадалось ему на глаза, и оттого пальцы нервно и быстро вращали четки. «Похоже, сегодня мулле не удалось утолить голод своей жадности, — решил ходжа, едва сдерживая улыбку, — вот и шляется теперь по базару в надежде чем-нибудь поживиться на дармовщинку». Оно и понятно, ведь после вчерашнего происшествия мало кто надумает нести мулле последнее, что есть в доме, чтобы тот умилостивил судьбу просящего. И тому было доказательство: стоило мулле пройти мимо кого-нибудь, как те за его спиной принимались шептаться, посмеиваясь и кивая головами. Мулла, разумеется, слышал их, злился и скрипел зубами, начиная при этом еще быстрее вращать четки, но связываться с нахалами не решался — себе же дороже выйдет. И тогда он гордо вскидывал подбородок, распрямлял как мог спину и приближался к какому-нибудь прилавку, начиная с умным видом щупать то ткани, то рубахи со штанами, или заглядывал в кумганы и горшки, а уж если он останавливался у лавки с чем-нибудь съестным, то принимался бормотать молитву. Произнеся же ее, мулла протягивал ладонь, ожидая вознаграждения за свой труд, но торговцы сегодня, словно сговорившись, самым наглым образом игнорировали слугу Аллаха, делая вид, будто его и вовсе нет. Мулла, выждав некоторое время, тяжко вздыхал, отворачивался и брел дальше, но было хорошо заметно, что от каждого нового отказа он все больше сатанеет и уже едва сдерживается, чтобы не обрушить на очередного отказника поток отборной брани.

И вдруг — о чудо! — муллу окликнул один из скучающих торговцев шашлыком. Никто не покупал его шашлык, угли горели без толку, а дивные ароматы жареного мяса уплывали в никуда, минуя обоняние правоверных.

— Послушай, мулла! — протянул он руку, когда тот уже собирался было пройти мимо, уверенный, что и здесь ему ничего не светит.

— Да? — мгновенно оживился мулла, лисой шмыгнув к самому мангалу и втягивая носом чудные запахи.

Насреддин остановился, и с ним вместе остановились Саид и Икрам. Ходже было крайне любопытно, чем-то это закончится.

— Скажи, о мудрый мулла, будет ли Аллах сегодня милостив ко мне? Моя торговля хиреет, никто ничего не берет, — осведомился шашлычник с кислой физиономией, подпирая челюсть ладонью. Другой рукой он без толку поворачивал сложенный стопкой в сторонке от горящих углей уже готовый шашлык на длинных шампурах.

— О торговец дивным шашлыком, — облизнулся мулла, пуская слюни и закатывая глаза, а его пустое пузо отозвалось голодным плотоядным урчанием, — твой день будет удачен как никогда, если ты пожертвуешь Аллаху палочку, а лучше две. Верь мне!

— Ты уверен? — с сомнением уставился шашлычник на муллу.

— Не сомневайся. Моими устами с тобой говорит сам господь! — и мулла протянул пальцы к шампурам.

— М-м, — заколебался шашлычник, накрывая шашлык глиняной тарелкой.

— Знай же, о человек, — обиделся мулла, — твоя торговля не протянет и до конца месяца, если ты будешь таким жадиной. Ведь жадность — великий грех, проклятие рода человеческого! Но щедрость всегда вознаграждается сполна.

— Ладно, берите, — сдался шашлычник, протягивая мулле одну палочку. Ходжа прекрасно видел, что ему вовсе не хочется этого делать, но страх перед муллой и его проклятиями засел в нем так глубоко, что обороть его не было сил.

— Две! — показал мулла два пальца. — Не жадничай.

Шашлычник вздохнул и потянул из-под тарелки вторую палочку.

— Ну, раз уж ты раздаешь свой шашлык за пустые слова, тогда и мне дай, — приблизился Насреддин к мангалу. — Я тебе сейчас столько всего наговорю — закачаешься.

— Ты! — подпрыгнул мулла от неожиданности, едва не выронив из рук шампур. — Опять ты, нечестивая собака, старый хорек с жалом гадюки!

— Я, — просто ответил мулле ходжа.

— Чего тебе опять надо? — взвизгнул мулла.

— Я покупаю шашлык — меня устраивает его цена. Ты уже купил?

— Вшивый оборванец! Облезлый верблюд! — все продолжал распаляться мулла, сыпля оскорблениями. — Чтоб тебя скривило, чтоб твой поганый язык завязался в три узла, чтоб…

— Благодарю за добрые пожелания, мулла. Но знаешь, меня столько уже проклинали, но до сих пор я не лишился даже волоса из своей бороды. Однако, мы отвлеклись от дела, — ходжа отвернулся от пышущего жаром не хуже углей, лежащих в мангале, муллы и сказал шашлычнику: — Уважаемый, дай и мне три палочки.

— Плати! — потер шашлычник палец о палец. — Три монеты — палочка.

— Ничего не понимаю, — развел руками Насреддин, — вот этому, — он указал на муллу, — ты дал палку шашлыка за пустое сотрясание воздуха, и еще собирался дать вторую. Я же готов дать тебе дельный совет, от которого твоя торговля действительно пойдет в гору.

— Ах ты, нечестивец! — вскипел мулла, размахивая шампуром перед лицом ходжи. — Да как ты посмел тягаться с мудростью самого Аллаха, вложенной в мои уста?

— Погоди, мулла, — поморщился ходжа от визгливого голоса священнослужителя. — О вложенной в твои уста мудрости мы еще с тобой поговорим, но прежде торговля. А как тебе известно, торговля не терпит присутствия третьего. Так что, либо уходи, либо помолчи.

Мулла и вправду онемел от подобной неслыханной наглости, а шашлычник задумчиво помял подбородок.

— Хм-м, — сказал он. — Говори, старик. И, клянусь всевышним, если твои слова имеют смысл, я угощу тебя шашлыком на славу!

— Все очень просто: продавай палку за монету, а не за три, и к тебе повалит народ.

— Хе-хе, — хихикнул мулла, — вот глупейший из советов, который я только слышал.

— Но как же я буду продавать палку за монету, если я покупаю мясо, уголь, лук, лепешки, плачу налоги и еще ко мне ходят… — шашлычник покосился на муллу, впившегося зубами в кусок мяса, будто изголодавший барс в добычу. — Ходят стражники, — наконец произнес он, — которые едят много, а не платят ничего?

— Да, это проблема, — задумался ходжа. Чем богаче человек, тем он скупее. Почему так? Ходжа не раз задумывался над этим, но ответа на вопрос так и не смог отыскать. — А ты сделай вот что, — Насреддин поманил пальцем шашлычника, и когда тот приблизил ухо к его губам, что-то быстро зашептал в него. И по мере того как Насреддин говорил, лицо шашлычника претерпевало разительные перемены: сначала оно стало недоверчиво-настороженным, затем преобразилось в задумчиво-сомнительное, а под конец озарилось хитрой улыбкой.

— Я думаю, это дельный совет, — кивнул шашлычник и ловко выдернул недоеденную палку шашлыка из пальцев муллы. — Я передумал, — сказал он и вернул палку к остальным под тарелку. — Кусок, что вы уже съели, можете не возвращать.

И все это произошло настолько неожиданно, что мулла застыл в полной растерянности, а непрожеванный кусок мяса, о котором шла речь, вывалился из его рта и шмякнулся под ноги мулле, где его тут же подхватила голодная рыжая псина и скрылась с ним за углом лавки.

— А?.. — только и сказал мулла, оглядев свои пустые руки. Происшедшее с ним оказалось настолько неожиданным и непостижимым для его разума, что мулле понадобилось на осознание его довольно много времени.

Шашлычник же взял чистую тарелку, положил на нее три палки шашлыка, посыпал их луком, спрыснул виноградным уксусом, укрыл половинкой лепешки и с поклоном передал ходже.

— Вот ваш шашлык, уважаемый! Кушайте на здоровье.

— Благодарю тебя, — Насреддин принял дар и поклонился в ответ.

— Заходите еще.

— Ах ты… — очухался наконец мулла, накинувшись едва ли не с кулаками на шашлычника. — Ах ты, проходимец, верни мне мой шашлык! Сейчас же, немедленно. Слышишь, ты?

— Э-э, — отрицательно повел торговец рукой. — Платите, уважаемый. Для вас — всего две монеты.

— Да ты что?! — обомлел мулла. И было отчего! Ведь едва ли не впервые с него потребовали плату. — Ты в своем уме? Да покарает тебя Аллах за твою жадность и непочтение к слуге его.

— Кстати, о слугах, — произнес ходжа, передавая тарелку с шашлыком подошедшему Икраму, — мы не закончили нашу беседу, почтенный мулла. Ты говорил, будто тебе ведомы самые сокровенные помыслы и тайны самого всевышнего?

— А что такое? — насторожился мулла, вновь принявшись крутить четки.

— Говорил или нет?

— Говорил! И сейчас скажу! — гордо ответил мулла, решив наконец поставить на место этого зарвавшегося чужака. Кто он такой, в конце концов, чтобы могущественный мулла боялся его, словно кары небесной?!

— Так вот, есть у меня один вопрос, на который ты без труда дашь ответ, если Аллах действительно даровал тебе способность слышать его мудрость.

— Ты в этом сомневаешься, о презренный? — скривил губы мулла. — Задавай же свой вопрос, и я тут же отвечу на него!

— Как пожелаешь, мудрейший мулла, — усмехнулся Насреддин. — Если все так, как ты говоришь, то ответьте мне: кто я такой?

— Делать Аллаху больше нечего, как интересоваться всякими оборванцами вроде тебя! — вспыхнул мулла, порывисто взмахнув руками.

— Но ведь Аллах меня очень хорошо знает, и потому ты тоже должен был сразу узнать меня.

— Тебя? Знает Аллах? — расхохотался мулла, держась за живот. — Такого оборванца?

— О, не сомневайся в этом! — заверил его Насреддин. — Так что, узнал ли ты меня или нет?

— Конечно, я узнал тебя. Ты этот… как его… — промямлил мулла, оглядываясь по сторонам, словно ища поддержки у собравшейся вокруг них толпы людей. Всем было крайне любопытно, в какой еще переплет угодит мулла, связавшись во второй раз с никому не известным, бедно одетым приезжим.

— Ну же, — поторопил его Насреддин. — Или Аллах все-таки не жалует своих слуг-ишаков, подобных тебе?

— Да как ты… как ты смеешь?.. — задохнулся мулла от подобного оскорбления. — Да я тебя…

— Я жду имя, — напомнил мулле ходжа. — И народ, кстати, тоже. Посмотри, сколько людей собралось вокруг, и все желают прикоснуться к твоей мудрости и знанию, мулла.

— Имя, имя, — проворчал тот. — Вот же привязался!

— Что ж, мулла, похоже, подвел тебя твой господин, иначе ты бы давно узнал меня.

— Да кто ты такой, чтобы ради тебя беспокоить самого Аллаха подобными глупыми вопросами?! — злобно сверкнул глазками мулла.

— Я ходжа Насреддин, — тихо, но отчетливо произнес старик, но в наступившей вдруг тишине они прозвучали едва ли не громогласно.

— Хо… На… — сглотнул мулла, невольно отступая. Но тут нога его запнулась за камень, и он растянулся на земле.

— Похоже, наш господь действительно забыл уведомить тебя о моем прибытие в это славное селение, поэтому я с удовольствием сам сообщаю тебе, что решил здесь пожить некоторое время, — ходжа растянул губы в улыбке, от которой у муллы по спине пробежал холодок. — И еще вот что. Кое в чем ты прав: жадность — большой грех! Пойдемте, друзья, — обернулся он к Икраму и Саиду, и они вместе заспешили по своим делам, а бледный, словно мел, мулла так и остался сидеть на земле, все силясь поверить своим ушам…

— Скажи, ходжа, — привязался к Насреддину Икрам, когда они, заказав все необходимое для постройки дома, возвращались домой, — почему ты назвал свое имя, хотя мне запретил это делать?

— Но должен же я был каким-то простым образом вывести муллу на чистую воду. А тайна моего имени, сохраненная тобой, пришлась к случаю как нельзя лучше. Хотя я побаивался, что Зариф с мирабом уже распустили слух обо мне. Но мои подозрения, к счастью, не оправдались. Однако, я понимаю их: мираб решил тихонько отсидеться, дождавшись моего отъезда, а Зарифу лишний шум вовсе не выгоден.

— Почему?

— Разве ты забыл о бумаге, которую он пытался выкрасть у меня с помощью Саида?

— Вы могли бы не напоминать мне об этом, — недовольно буркнул Саид, отворачивая лицо.

— Странно, раньше ты не стыдился своего ремесла, так почему же сейчас воротишь лицо?

— Нипочему, вот! — бросил отрывисто Саид и пнул камешек, подвернувшийся ему под ногу. — Кстати, а можно вам задать один вопрос?

— Задавай, — кивнул Насреддин. — Впрочем, я, кажется, знаю, о чем ты меня хочешь спросить.

— О чем же?

— О том, куда я спрятал документ.

— Кхе, — смущенно кашлянул в кулак Саид, — вы правы, ходжа. Меня прямо-таки распирает от любопытства! Впервые я не смог обнаружить то, за чем меня посылали. Ведь в доме бумаги не оказалось, а все остальное я обшарил.

— Видишь, я оказался прав, — подмигнул ходжа Икраму.

— О чем это вы? — насторожился Саид.

— Я, когда прятал бумагу, сказал Икраму, что ты ее ни в жизнь не сыщешь, а он мне не поверил.

— Ходжа, умоляю вас, — молитвенно сложил руки Саид, — скажите, где вы ее спрятали, иначе я могу умереть от любопытства!

— Хорошо, я не дам тебе умереть, — с серьезным видом произнес Насреддин. — Я ее спрятал в тыкве, что висела у меня над головой.

— А… — Саид выкатил глаза, ткнув при этом в направлении ходжи указательным пальцем.

— Именно, ты не ослышался.

— Ох, какой же я осел! — схватился за голову Саид, закачавшись из стороны в сторону. — Мне только длинных ушей и недостает. Это же надо, так ловко провести меня — великолепного Саида, слывущего одним из самым ловких воров в округе!

— Знаешь, когда ты наконец закончишь упиваться своим бесчестием, вспомни, что ты теперь каменщик. Да и вообще я бы посоветовал тебе помалкивать насчет своего прошлого, особо, когда ты идешь по людной улице. Если, разумеется, ты надумал стать порядочным человеком и при этом тебе не надоело жить.

Саид затравленно огляделся, но никто не обернулся к нему. И тогда он повесил нос и вздохнул.

— Знаете, здесь мало что от меня зависит.

— Понимаю, ты опасаешься своих дружков.

— О, это опасные люди, ходжа! Их нужно бояться.

— Бояться никогда и никого не стоит, но быть настороже не помешает, — назидательно произнес ходжа.

— Со вчерашнего вечера я не перестаю удивляться вам, — продолжал Саид, понуро бредя рядом с Насреддином.

— Что так?

— Вы очень добрый человек. Я таких не встречал, и это такая же правда, как то, что солнце восходит на востоке, а заходит на западе. Другой на вашем месте, поймав вора в своем доме, отколотил бы его палкой…

— Я так и собирался поступить, — вставил Икрам, до того молча слушавший Саида, — но Насреддин не дал мне этого сделать.

— Я про это и толкую, — вздохнул Саид поежившись. Если бы Икрам и вправду отходил его палкой, то вряд ли он сегодня мог подняться с постели. Если вообще когда-нибудь смог. — Но вы пожалели меня. Я никогда не знал жалости, не понимал ее.

— Да, жалостливый воришка — это явная ненормальность, — горько усмехнулся Насреддин.

— Вот именно, — согласился с ним Саид. — И после того как вы меня спасли из рушащегося дома, во мне что-то перевернулось. И до сих пор ворочается.

— Это называется совесть, — подсказал ему ходжа.

— Возможно, — не стал спорить с ним Саид. — Но я так же был свидетелем того, как вы обошлись на базаре с наглым муллой. Если честно, терпеть таких не могу. Сам вор, но он… — сжал кулаки Саид засопев. — И еще ненавижу богатеев, которые думают, будто за деньги могут получить все и даже сверх того.

— В этом я с тобой не могу не согласиться.

— Когда я вижу этих скряг, вижу их черные дела, мне хочется обчистить их до нитки, чтобы они стали нищими и познали всю горечь бедности и притеснений, которыми они щедро делятся с простыми людьми.

— И еще, я подозреваю, ты ненавидишь их за то, что они покупают тебя словно товар.

— Да, и это тоже! — вскинулся Саид, но тут же поник плечами. — Ведь мне с этого по большому счету ничего не перепадает. Рискую я, а все деньги забирает наш главарь. И хотя он постоянно рассказывает нам, как мы богаты, но ни у меня, ни у подобных мне нет ни единого гроша.

— Сочувствую. Тяжкая тебе выпала доля.

— Не смейтесь. На самом деле я ненавижу главаря, ненавижу эту проклятую шайку. И еще ненавижу себя за то, что не могу сказать ничего против. И сделать тоже.

— Ну-ну, — Насреддин легонько похлопал Саида по плечу, — не стоит отчаиваться. Я сразу разглядел в тебе хорошее, ты еще не закоренелый преступник: ты сомневаешься, а это уже неплохо. Что же насчет богатых бездельников, тянущих жилы из людей, то я отношусь к ним с не меньшим презрением, но обворовывать… Знаешь, нельзя победить зло его же оружием. В этом случае зло лишь умножится.

— Но что же тогда делать?

— Здесь нужно действовать тонко, чтобы и ты остался чист, и скареда-обирала пожалел о содеянном.

— Я понял вас, ходжа, но вот только не знаю, как это сделать.

— Всему свое время, Саид. Всему свое время.

В это самый момент они подошли к дому Икрама, и дехканин, отворив калитку, пропустил Насреддина мимо себя во двор; за ходжой последовал Саид. Икрам вошел последним. Насреддин, не медля, проследовал к пролому в единственной оставшейся от дома стене и просунул голову в дыру.

— Дорогой сосед! — позвал он.

— Что такое? — С топчана поднялся заспанный Пулат. Ночное происшествие вылилось в мучительную бессонницу, и он смог уснуть, лишь когда за забором стих дневной шум. — Только прилег! А, это ты, старик.

— Я, я. Доброго вам дня, сосед!

— И тебе… доброго, — произнес Пулат, недовольно пожевав губами. — Как продвигается ваша стройка?

— Отлично продвигается. И продвинется еще лучше, если вы изволите оплатить вот эти бумаги. — И Насреддин, вытащив из-за пазухи стопку бумаг, протянул их богачу.

— Что это? — поморщился тот, не решаясь принять бумаги и с сомнением косясь на них.

— Это кирпич, доски, гвозди, побелка, услуги столяра, который взялся изготовить новые окна. В общем, все самое необходимое для постройки дома.

— Давай, — вздохнул богач. — Я просмотрю позже.

— Нет, нет, вы не поняли, сосед, — запротестовал Насреддин. — Товар уже заказан и с минуты на минуту его начнут доставлять. Деньги нужны незамедлительно.

— Но я даже не видел, что вы там накупили!

— Так посмотрите! — Ходжа прекрасно понимал, что Пулату совсем не хочется расставаться с внушительной суммой денег, и он тянул время, неизвестно на что надеясь. Возможно, полагал, что навязчивый старик отвяжется от него, но в планы Насреддина это вовсе не входило.

— О-хо-хо, — покрутил головой Пулат, словно свободный воротничок рубахи давил ему на шею, и зашуршал счетами, перекладывая их. — Так, побелка, угу… Многовато, побелки.

— Нет, нет, в самый раз. Я вас уверяю, — качнул подбородком ходжа.

— А это? Что это?! О-ох, — схватился за сердце Пулат, закатывая глаза.

— Что-нибудь не так, сосед? — полюбопытствовал Насреддин.

— Совсем не так! Совсем! — потряс Пулат бумагой перед носом ходжи, но тот только глуповато моргнул. — Зачем вам столько кирпича? Вы что, дворец собираетесь строить?

— Зачем Икраму дворец? — пожал плечами Насреддин. — Это будет небольшой уютный домик.

— Небольшой домик? — вскричал Пулат. — Да здесь кирпича хватит на двухэтажный дом!

— Вы ошибаетесь, сосед. Здесь кирпича как раз на приличный дом.

— Это неслыханно! Я не буду за это платить, так и знай! — уперся Пулат. — Ую-юй, вы разорить меня хотите, да?

— Вовсе нет. Но если вы отказываетесь платить, тогда придется вернуться к нашему варианту с переносом забора и прудом. Икра-ам! — крикнул ходжа, скрываясь в дыре. — Тащи кирку, будет ломать забор.

— А, погоди, погоди! — опомнился Пулат, вцепившись в халат Насреддина. — Давай не будем торопиться.

— Давайте, — согласился ходжа, возвращаясь к богачу. — В таком случае вы просто оплатите бумаги.

— Но неужели нельзя как-то… м-м… сократить расходы? У вас ведь остались кирпич и доски от старого дома.

— Мы это учли, когда составляли список. Здесь минимум того, что нам понадобится, чтобы построить хороший и крепкий дом.

— Но столько денег… — захныкал богач, вновь перелистывая бумаги. — А это? Что это? — глаза его вновь округлились. — О несчастный, ответь мне, зачем тебе столько досок? Неужели ты собрался выстроить мост до самого неба?

— Иа-а! — донеслось из-за забора.

— Видите, сосед, даже мой ишак смеется над вами, — грустно улыбнулся ходжа. — И если вы повнимательнее вглядитесь в список, то поймете, что досок там в самый раз, чтобы выстелить ими пол в доме и сделать потолок, и еще крепкую дверь.

— Э-э, зачем Икраму крепкая дверь? У него и красть-то нечего, да и тепло на улице. А половицы, говорят, сейчас кладут через одну, чтобы от земли шел теплый и здоровый дух. О потолке же я вообще молчу.

— Мда, — огладил бороду ходжа, — значит, придется сносить забор.

— А, нет, нет! Только не это, — вновь спохватился Пулат и, хмуря лоб, в очередной раз перелистал бумаги. — Сколько же здесь всего?

— Там все указано.

— Да, вижу, — лицо богача окаменело, лишь левая щека нервно подергивалась, выдавая метания Пулата. Наконец он принял решение, тяжко вздохнул и, развернувшись, потопал к дому. Вид у него был совершенно убитый. Тяжело поднявшись по ступенькам своего роскошного дома, Пулат скрылся в нем и долго не появлялся.

Ходжа ждал. Время шло, но богач все не шел. И когда Насреддину надоело ждать неизвестно чего, он крикнул:

— Эй, дорогой сосед, вы ничего не забыли?

— Да иду я, иду! — в ответ прокричал тот через открытое окно. Отвязаться от ходжи не удалось и на этот раз.

Однако, Насреддину пришлось подождать еще некоторое время. Ходжа прямо видел, как скареда, пуская слезу над каждой очередной монетой, долго, в сомнении, качает ее на ладони, а потом скрепя сердце бросает в кошель к остальным. Но все когда-нибудь заканчивается, и Пулат наконец вновь появился на пороге дома, неся в руке кошель с позвякивающими монетами.

— Вот, возьми! — сказал он, с презрением глядя ходже в лицо. — Здесь ровно столько, сколько указано в бумагах.

— Деньги любят счет, — ответил ему Насреддин, развязывая кошель — слишком уж нервозно вел себя Пулат, чтобы верить ему на слово.

— Э-э, к чему эти глупости, уважаемый? — остановил его Пулат, прикрывая рукой кошель. — Неужели ты не доверяешь мне, своему соседу? Людям нужно верить.

— Я вам полностью доверяю и верю, но лучше все-таки проверить. Даже у праведника глаза могут затуманиться от блеска денег.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Пулат.

— Я хочу сказать, что, будучи наищедрейшим из добрейших соседей, вы могли случайно положить лишнюю монетку. А мне лишнего не нужно.

— Даже если и так, не стоит переживать. Я дарю ее тебе! — Пулат продолжал удерживать руку ходжи, не давая ему засунуть ее в кошель.

— Нет, так не пойдет, — не согласился с ним Насреддин и перевернул кошель. Деньги серебристой струйкой просыпались на траву.

— Ай-яй, как ты неаккуратен! — вскричал Пулат, хватаясь за голову. — А вдруг монета-другая укатилась куда-нибудь? Кто же так обращается с деньгами?

— Да не беспокойтесь, сосед, они все здесь, — указал на кучку серебра ходжа. — Вот, видите? Здесь ямка.

— Да? — с сомнением покосился на деньги Пулат.

— Верно вам говорю. Итак, посчитаем… — Насреддин, склонившись к земле, принялся быстро перекладывать монеты в сторону, исподлобья наблюдая за Пулатом. Тот заметно нервничал, все время что-то ворча и утирая потный подбородок ладонью.

— Э-э, старик, мне кажется, ты сбился со счета, — наконец не выдержал он.

— Нет, нет, все верно.

— Ну а как ты недосчитаешься одной или даже двух монет?

— Что ж, посчитаем еще раз, — пожал плечами ходжа и продолжил перекладывать деньги. — Ну вот, вы оказались правы: не хватает трех монет.

— Я же говорил! — обрадовался Пулат.

— Посчитаем еще раз?

— Считай!

Ходжа пересчитал деньги еще раз, потом еще и еще. Ему торопиться было некуда, а Пулат с каждым разом нервничал все больше. И каждый раз выходил один и тот же счет с недостачей в три монеты.

— Верно они закатились куда-нибудь, когда ты тряс мошну, — сказал Пулат, когда ему все это порядком осточертело, и он понял, что таким образом избавиться от ходжи у него не выйдет.

— Я думаю, они закатились гораздо раньше, когда вы отсчитывали деньги, уважаемый сосед, — уставился ходжа пронзительным взглядом на богача.

— Как? Ты мне не доверяешь? — сделал обиженное лицо Пулат.

— Каждый может ошибиться, но только честный человек, такой как вы, может признать свою ошибку. А я вижу по вашему лицу, что вы очень честный.

— Я это… да… то есть… — промямлил Пулат, потом махнул рукой и ушел в дом за недостающими монетами. На этот раз он вернулся довольно быстро, не успел ходжа собрать монеты в мошну. — Вот, держи! — важно произнес он, вручая деньги Насреддину. — И расскажи всем о моей честности и доброте.

— Всенепременно, дорогой сосед, — пообещал ходжа. — Всенепременно и с великой радостью, да осыплет вас небо своей милостью.

Насреддин прекрасно понимал, что репутация честного торговца для Пулата дороже каких-то двух-трех монет. Ведь кто будет связываться с пройдохой, который пытается надуть каждого на монету-другую? И он не ошибся. Пулат думал именно об этом: «А что если этот въедливый старик разнесет по всему городу, что купец Пулат из-за каких-то жалких трех монет пустился в пустые споры с каким-то оборванцем? Нет, лучше отдать деньги. Дэв с ними, главное — отвязаться от него. Хоть забор не будет трогать, проклятый старикашка!»

С этими мыслями, окончательно успокоившись и даже почувствовав прилив хорошего настроения, что так задешево отделался от этих попрошаек, Пулат вернулся на топчан и предался мечтаниям о будущих барышах, коими ему удастся восполнить сегодняшние потери — совсем небольшая надбавка на цены, и все вернется сполна не более чем через месяц-другой. С этими приятными мыслями он погрузился в сон.

Стены дома росли не по дням, а по часам, и уже на следующий день к полудню они, новые и крепкие, поднялись на положенную высоту. Ходжа действительно немного схитрил с кирпичами — в этом сообразительный Пулат оказался прав. Насреддин не стал смыкать три стены с четвертой, что вливалась в соседский забор. Вплотную к ней они с Икрамом и Саидом выложили новую стену, а когда покончили с этим, и дыра в заборе таким образом была закрыта, оставшийся в избытке кирпич употребили на приличный подпол, где Икрам при необходимости мог хранить свои съестные припасы. Все вышло, лучше не придумаешь: просторная комнат — не чета прежней, и еще небольшая прихожая, в которой можно было устроить скромную кухоньку с очагом. Подпол находился там же, прикрытый квадратным люком, сбитым из крепких досок. Но если Икрама устраивало все, то Пулата, напротив, вовсе не устраивала огромная прореха в заборе, бросавшаяся в глаза, словно фурункул, вскочивший на лбу. Ведь он лелеял надежду, что старик с Икрамом заделают ее, и все станет, как прежде. Надежды богача оказались пустыми — в этом он убедился, как только позади прорехи выросла новая кладка. И теперь Пулат нервно мерил шагами протоптанную за пару дней тропинку вдоль забора, то и дело злобно зыркая на дыру и бормоча ругательства в адрес строителей. Наконец он решил поставить на место наглецов и, приставив к забору лестницу, взобрался по ней, заглянув во двор дехканина. Оглядев просторный дом без крыши, Пулат нахмурился еще больше, поняв, что его провели, будто дите малое, и это вовсе не добавило ему хорошего настроения.

И вот, завидев ходжу, появившегося из дверного проема, он окликнул его:

— Эй, послушай!

— А, это вы сосед, — почему-то обрадовался Насреддин. — Как вам нравится новый дом Икрама?

— Он… — скрипнул зубами Пулат. — Он… хорош! Даже слишком. Но у меня к тебе очень серьезный вопрос.

— Я внимательно слушаю вас, — Насреддин посерьезнел, отряхнул руки и отер их о штаны.

— Скажи мне, когда вы, наконец, заделаете дыру в стене? — левая щека богача дернулась.

— Дыру? — Ходжа оглядел стену, возле которой стоял, затем обошел дом по кругу, вошел в него и осмотрелся внутри. Пулат наблюдал за стариком, не понимая, что тот ищет. Наконец ходжа вернулся на прежнее место и уставился на Пулата. — Твоя искренняя забота о качестве постройки мне крайне приятна, но я не совсем понимаю, о какой дыре ты толкуешь. Здесь только три оконных проема и еще дверные, но так и должно быть.

— Ты мне не крути, старик! — разбушевался Пулат, взмахнув руками, но опять вцепился в забор, потому как лестница пошатнулась, и бай едва не сверзился с нее на землю. — Какое мне дело до каких-то там дурацких проемов? Я тебя спрашиваю про дыру в стене, которую вы проломили на мой двор!

— Ах, это, — понимающе вздернул брови ходжа. — Но сосед, та стена ведь часть вашего забора, не так ли?

— Что ты несешь? — сорвался Пулат. — Какая еще часть забора? Ведь именно ты настаивал на том, что это стена дома Икрама.

— Я помню об этом, — согласился с ним ходжа. — Она когда-то действительно принадлежала Икраму, однако мы с вами подписали соглашение, о том, что забор и земля, находящаяся под ним, переходят в ваше владение, а вы за то даете нам деньги на постройку нового дома. Выходит, и забор, и эта стена теперь принадлежат вам.

— Это так! — занервничал Пулат. — Но, получается, вы сделали дыру в моем заборе и потому должны ее заделать.

— Э-эх, сосед, — покачал головой Насреддин, — вы, видно, плохо читали бумагу — это непростительно для такого важного человека, как вы, имеющего дела с бумагами каждый день. Так ведь и впросак попасть недолго. Но погодите, я сейчас.

— А… — вытянул Пулат руку, однако, ходжа уже скрылся в доме и долго не возвращался, а затем появился из дверей, неся в руках хорошо знакомую Пулату бумагу.

— Извините, что заставил вас ждать, но, чтобы исключить все ошибки и пустые домыслы, лучше перечесть документ еще раз, — и, не дожидаясь замечаний богача, поднес бумагу к глазам и начал читать: — «Я, торговец Пулат, получаю в собственное владение землю, на которой стоит мой забор, и сам забор, таким, какой он есть…» Понимаете? — поднял голову Насреддин. — Это очень важно: таким, какой он есть!

— Я помню, что там написано! Но ведь стена не относится к забору, она не моя!

— Если стена не ваша, то чего же вы требуете от нас? — пожал плечами ходжа, сворачивая бумагу. — Нам она не мешает и в таком виде.

— А мне мешает! И я прошу… нет, требую, чтобы вы сделали все как было! — Пулат потряс пальцем над головой, но тут же навалился пузом на забор, так как лестница вновь покачнулась. — Я требую!..

— Дорогой сосед, если вас не устраивает стена, стоящая на вашей земле, вы вправе ее снести. Вы также на свое усмотрение можете либо заделать дыру, либо оставить все как есть — мы не будем чинить вам в этом никаких препятствий. Если хотите, Икрам даже напишет дарственную на эту стену на ваше имя.

— Не нужна мне никакая дарственная, ты, гнусный мошенник! — прорычал Пулат. — Заделай дыру, а не то я пожалуюсь судье, так и знай!

— Ай-яй, сосед, как нехорошо обзываться ни за что и обвинять нас в мошенничестве. Но вы, разумеется, можете обратиться к судье — это ваше право.

— Я так и сделаю, лживый старикашка, проходимец! Все вы, нищие, проходимцы! Я вам еще покажу! — воздел над головой кулаки Пулат, но тут лестница опять качнулась в сторону, нога бая соскользнула с перекладины, и Пулат повалился вбок, прямо на поперечный брус, что удерживал ветви виноградника. — А! — коротко вскрикнул Пулат.

Брус переломился под ним, словно молодой тростник, а тонкий, еще неокрепший ствол виноградника просел под весом Пулата едва ли не до самой земли, и богач закачался на нем, смешно болтая руками и ногами. Но ни слезть с него, ни дотянуться до земли у него никак не выходило.

— Помогите! — хрипло закричал он. — Кто-нибудь! Снимите меня отсюда. Эй!

— Сосед, с тобой все в порядке? — донеслось до Пулата с той стороны забора.

— Чтоб тебя шайтан пожрал с твоей заботой! — пыхтя, просипел Пулат.

— Ну, если вы в порядке… — смешливо отозвался Насреддин. — И все-таки зря вы сердитесь — от этого одни неприятности.

— Давай советы таким ишакам, как ты сам! — выкрикнул Пулат, раскачиваясь на винограднике, но выбежавшая из дома прислуга не успела добежать до беседки, как ствол дерева с треском переломился, и Пулат шмякнулся пузом на землю.

— О-ох, — протянул он, силясь подняться на руках. Прислуга подхватила Пулата подмышки и помогла встать богачу на ноги.

— Вот, я же предупреждал тебя, — заметил ему ходжа. — Ну, ладно. Некогда мне, столько дел еще. И не сердитесь больше, слышите?

— Ну, погоди, старая лиса! — процедил сквозь зубы Пулат, расталкивая прислугу. — Еще поглядим, кто будет смеяться последним…

Он еще что-то ворчал и бубнил по дороге к дому, но слов его из-за расстояния и разделявшего дворы забора было не разобрать.

Внимательно слушавший их перепалку Икрам, побоявшийся выйти из дому, заметил ходже, когда тот вернулся в дом и как ни в чем не бывало продолжил отмерять новенькие бревна для потолочных балок:

— Зря ты это затеял, ходжа. Пулат очень влиятельный у нас человек. Не такой, конечно, как мулла или мираб, но все же. Да и судью ты нашего плохо знаешь.

— Если честно, я его не знаю вовсе, — ответил ему ходжа. — Но разве это имеет большое значение? Судей я на своем веку перевидал огромное множество, и все они как один были продажными ослами, судящими не по шариату, а по подношениям. Разве ваш судья белая овца и выбивается из судейского ослиного стада?

— К сожалению, нет, — печально вздохнул Икрам. — Тем более, не понимаю, зачем ты связался с Пулатом из-за этой стены, будь она проклята во веки веков! И если он окажется правым в суде — а он обязательно им окажется, помяни мое слово, — то плакал мой дом. Ох, ходжа, ну зачем ты все это затеял, а?

— Много говоришь, — только и сказал ему Насреддин, — Лучше бери бревно и поднимай — словами дом не построишь.

— А есть ли смысл его строить? Послушай, я вот что думаю: может, пойти извиниться перед Пулатом и заделать эту дыру, пока еще не поздно?

— Глупости! Пулат должен понять: богатства не делают человека богоравным, и мир вращается отнюдь не вокруг богатеев и не для них. Скорее уж, они вьются вокруг него.

— Как мухи над навозом, — развеселился Саид, стоявший в сторонке.

— Скорее, как осы над медом, — поправил Насреддин Саида. — Ты же не хочешь обидеть Икрама или меня? Себя, разумеется, ты вправе сравнивать с чем угодно — этого я тебе запретить не могу, — ходжа подмигнул Саиду, крякнул, закидывая на плечо тяжелую балку, но к нему мгновенно подскочил Саид.

— Отойдите, ходжа. Я сам! Пусть я и большая куча смердящего навоза — возможно, так оно и есть, — но я не позволю надрываться старому человеку.

— О горе мне! — всплеснул руками Насреддин. — Дашь ты мне, наконец, поработать, о яд моей души? Я еще вполне полон сил. Да-да, и не смотри на меня так!

— Если вам так хочется, можете вставить оконные рамы, — ответил ему Саид, ловко взбираясь по лесам с бревном на плече. — Они не такие тяжелые.

— О-хо-хо, — вздохнул Насреддин и поплелся на двор, туда, где были сложены новенькие окна и сколоченные Икрамом двери. В конце концов, Саид в чем-то прав — годы у Насреддина уже не те, чтобы скакать по стенам с бревнами на плечах. Но ходжа не привык сидеть без дела, когда рядом работают другие. Может, оттого он до сих пор был достаточно бодр и полон сил?

Когда ходжа заканчивал устанавливать на место второе из окон, а Саид с Икрамом установили в пазы и закрепили четвертую балку, в калитку ввалились двое стражников и замерли по обе ее стороны. За ними вошел худой человек с мрачным и серым лицом и, оглядев двор и стройку, остановил свой взгляд на стоявшем на стене Икраме.

— Дехканин Икрам! — произнес он сухим гортанным голосом. — И старик, что проживает с тобой. Вас немедленно требует к себе наш досточтимый кази!

— Ну вот, — вздохнул Икрам, слезая со стены, — началось. Говорил же…

Ходжа ничего не ответил, а только засунул за пазуху нужные бумаги и ободряюще похлопал по плечу Икрама.

— Не расстраивайся раньше времени. Я уверен, все еще обойдется.

— А-а, — только и отмахнулся дехканин и поплелся к калитке, где его ожидали слуга судьи и стражники.

— А ты, Саид, — обернулся Насреддин, — подожди нас здесь. Мы скоро вернемся.

— Не тот ли это Саид, которого уже трижды сажал наш благородный кази? — прищурился слуга, вглядываясь в потное, чумазое, в потеках лицо Саида.

Тот икнул и, попятившись, спрятался за стену.

— Впрочем, — пожал слуга плечами, — насчет него указаний не было. Он может остаться. Хотя, нужно заметить, странные у тебя друзья, дехканин.

— Уф-ф, — донеслось из-за стены, за которой прятался Саид.

— Поспешите! — поторопил слуга Насреддина с Икрамом. — Справедливейший не любит ждать. Ему не до того.

— Если он куда-то торопится или у него неотложные дела, то мы можем подождать, — предложил ходжа. — Нам-то уж точно торопиться некуда.

— Но-но! — погрозил ему пальцем слуга, а один из охранников больно ткнул Насреддина тупым концом копья в спину.

— Легко ткнуть палкой в спину старого, беспомощного человека, — обернулся к стражнику Насреддин, — но я бы с удовольствием посмотрел, как то же самое ты проделал со львом.

Стражник сначала растерялся, но потом решил поставить старика на место, вновь приподняв копье, однако, слуга судьи удержал его за руку.

— Я-то уж знаю, какой ты беспомощный. Иди!

— Знание в руках умного человека — грозное оружие, — заметил ему ходжа.

— Ага, я такой! — гордо произнес слуга, выпячивая грудь колесом.

— Но для глупца оно губительно, — закончил Насреддин.

— Но-но, знай свое место, оборванец! — погрозил ему пальцем слуга. — Впрочем, — захихикал он, — сейчас мы увидим, кто из нас глупец.

Насреддин ничего ему не ответил и пошел вперед резвой стариковской походкой, заложив руки за спину. Икрам нагнал ходжу и пристроился сбоку от него.

— Зачем ты их злишь? Разве и без того у нас мало проблем?

— Терпеть не могу зазнаек и дураков, — просто сказал Насреддин, а Икрам только пожал плечами и в очередной раз вздохнул.

Дом, в который привели ходжу с Икрамом, был огромен по любым меркам: два этажа белого камня, широкие окна, беседка, устроенная на крыше дома, в которой кази любил отдыхать с пиалой чая дивными летними вечерами, вдыхая ароматную прохладу разбитого под окнами дома сада. Не хватало только фонтана и лебедей, но фонтан устроить было сложно и дорого, а длинношеих грациозных птиц судья недолюбливал — они напоминали ему подслушивателей, тянущих свои тощие шеи в надежде, что их черного слуха коснется нечто тайное и важное. Впрочем, и сам кази не чурался их услуг, иначе как можно было выяснить, какие мысли витают в головах бедноты, да и не только ее — бедным кази доверял еще меньше, а иной раз и побаивался.

В широкой комнате, где на возвышении восседал кази, не за что было зацепиться глазу: белые стены, пол, безвкусно выложенный крупной мозаикой, потолок с изысканной лепниной и никакой обстановки. Только в углу, у окна, в высокой клетке сидел нахохлившийся попугай, сонно, полуприкрытым глазом, наблюдавший за происходящим. Сам кази тоже оказался довольно заурядным, ничем не отличавшимся от других судей, которых Насреддину довелось встречать: кази был тучен, несколько узок в плечах, имел два подбородка и круглое лицо с полными щеками, из чего можно было заключить, насколько тяжела судейская доля. Это же следовало из огромного блюда жареного мяса, стоявшего рядом с судьей, в которое тот периодически запускал пальцы, выискивая кусок побольше и пожирнее. Но при появлении в комнате ходжи и Икрама судье пришлось отложить это приятное занятие — еда отвлекала, настраивая кази на лирический лад, и потому мешала творить суд.

Нехотя отодвинув от себя блюдо, кази отер жирные пальцы об халат, не удостоив взглядом слугу, подсунувшего ему миску с водой, но потом все же заметил его и ополоснул в воде пальцы — этот обычай он завел у себя после того, как ему однажды довелось побывать при дворе здешнего эмира. Ополаскивание рук после еды, как считал кази, возвышает его над остальными. Покончив с мытьем рук, судья вновь отер руки о халат, сплошь покрытый жирными пятнами, и обратил свой пристальный и весьма проницательный, как он полагал, взор на ходжу; Икрама же кази полностью проигнорировал.

Насреддин спокойно выдержал колкий взгляд. Этот прием запугивания ему был хорошо знаком. Взгляд кази как бы говорил: «бойся меня, я вижу тебя, проходимца, насквозь!» И потому ходжа в ответ одарил судью взглядом, в котором читалось следующее: «я тоже отлично вижу, кто ты, кази, и не боюсь тебя!» Кази, хорошо разобравшись в немом посыле ходжи, несколько стушевался и обернулся к стоявшему рядом с ним Пулату. Тот с презрительным превосходством взирал на ходжу, ожидая, что кази непременно покарает ограбивших его оборванцев. За это судье уже было обещано десять золотых монет — их Пулат вернет с лихвой, как только справедливый кази в счет возмещения ущерба передаст ему двор и дом дехканина.

Слуга, приведший ходжу с дехканином на суд, выступил вперед и поклонился судье:

— О справедливейший из справедливых кази, обвиняемые доставлены на твой суд.

— Это хорошо, — потер полные ручки судья. — Очень хорошо.

А Пулат изобразил на лице кривую улыбку и подбоченился.

«Спелись шакал и лиса, — подумал ходжа, видя, как Пулат едва не пускает слюни в предчувствии победы. — Ну, погодите же у меня! Одно плохо: судья, похоже, уже знает, кто я. Но вот тряпичный скряга, судя по всему, не догадывается. Ведь Икрам говорил, что он почти не выходит из дому, продукты ему доставляют торговцы, а его делами в двух лавках заправляет приказчик…»

Насреддину рванулся вперед, вскидывая руки.

— О кази!

Судья вздрогнул от неожиданности. Никогда еще ни один обвиняемый не позволял вести себя так в его присутствии. Обвиняемым полагалось бояться его и трепетать в предчувствии неотвратимости наказания за совершенные и, тем более, несовершенные проступки. Старик же повел себя очень странно. Поэтому кази вжался спиной в стену и на всякий случай загородился руками.

— О кази! — повторил Насреддин, выдвинувшись на середину комнаты. — Вы не поверите, но сегодня мне приснился удивительный сон: я видел самого Аллаха!

— Аллаха? — заинтересовался кази, опуская руки на округлый живот, выпиравший из-под халата.

— Да-да, именно его! Он сидел на небе в окружении ангелов и расхваливал вас.

— Расхваливал? Меня? — поерзал кази на курпаче, силясь сообразить, что слетает с уст старика: лесть или хитрая уловка.

— Именно так. Он говорил, какой вы справедливый и мудрый человек. И еще он говорил, что вы судите исключительно по вине и никогда не берете денег, и за это он приготовил вам лучшее место в раю.

— Хм-м, — рассеянно протянул кази, не понимая, чего добивается старик.

— А еще я встретил там моего почившего отца.

— Он тоже хорошо отзывался обо мне?

— Увы, ему не довелось знать такого честного судью, как вы, но, услыхав слова всевышнего, он прослезился и приказал мне поделить зарытый им клад с вами пополам.

— Клад? — заинтересовался кази.

— Именно так, о достойный кази, чье имя мне, к сожалению, мне не известно, — горько развел руками Насреддин.

— Меня зовут Шарифбек! А клад… он богатый?

— Очень! Отец сказал, что ему удалось скопить за долгую жизнь приличную сумму — он не был транжирой.

— Это хорошее качество. Очень хорошее, — покивал судья, перебирая пальцами край халата и мечтательно закатывая глаза. — Но давай все же перейдем к делу.

— Давайте, — согласился Насреддин и почесал левую ладонь пальцами правой руки, отчего кази задумчиво нахмурил лоб.

— Уважаемый торговец Пулат, — кази указал на стоявшего рядом с ним богатея, — обвиняет тебя, старик, и дехканина Икрама, что вы, пользуясь его добротой и щедростью, ограбили его, причинили ущерб его имуществу, а теперь отказываетесь возмещать его. Что ты на это скажешь?

— Глупости все это, — сказал ходжа и опять почесал ладонь.

— Как?! Ты хочешь сказать, что уважаемый всеми торговец Пулат лжет? — кази свел мохнатые брови на переносице.

— Откуда же мне это знать, о справедливый кази, если я даже не слышал того, что говорил мой уважаемый сосед. К тому же как я вижу, суд уже свершился, и больше нет никакого смысла выяснять истину. Вот я и сказал: «глупости все это»!

До появления в доме кази старика все было ясно как божий день, однако, затеянный стариком разговор о причитающейся кази части клада внес смятение в мысли судьи. С одной стороны, реальные десять монет, которые ждут его по завершении дела, а с другой — целая половина клада! Нет, здесь нужно хорошенько поразмыслить, не совершить опрометчивого поступка. К тому же у дома набилось множество оборванцев, которым было крайне любопытно посмотреть, как-то судья решит это запутанное дело. Можно, разумеется, дать приказ страже разогнать толпу, но — клад! Да и возможность поправить пошатнувшуюся репутацию честного судьи в глазах этого сброда тоже нельзя сбрасывать со счетов. В этом случае доходы кази возрастут неимоверно, ведь в последнее время к нему мало кто обращается.

Так размышлял кази, оттопырив нижнюю губу и в сомнении поглядывая на старика, то и дело почесывавшего ладонь.

«Это вовсе не спроста, — решил судья. — Один раз — это случайность, как и два. Но он чешет ее постоянно, будто намекает на что-то».

На что намекают, почесывая ладонь в присутствии судьи, известно было не только кази, но и остальным присутствующим. Пулат тоже неотрывно наблюдал за противным стариком, вполне могущим помешать исполнению договоренности с кази. Теперь уже Пулат вовсе не был уверен в положительном для него исходе этого простого, как он полагал, дела, и оттого богач заметно нервничал, а потом принялся едва слышно позвякивать мошной, запустив руку под халат, напоминая тем самым кази о себе. Но тот только поморщился.

Наконец кази принял решение.

— Ты неправ, старик, — важно произнес он. — Мой суд зиждется на справедливости, и только на ней. Поэтому уважаемый Пулат, разумеется, расскажет…

— О благородный кази, — склонил голову ходжа, — в этом нет необходимости, поскольку я вполне осведомлен о предмете недовольства моего соседа Пулата: все дело в дыре его стены.

— Это не моя стена! — не выдержал Пулат, чьи нервы были уже на пределе.

— Вот видите, кази, — покачал головой Насреддин. — Он вновь взялся за свое. Если это не его стена, то почему он пытается принудить нас заделать в ней дыру?

— Да, да, это очень важный вопрос, — обернулся кази к покрасневшему от негодования Пулату. — Поясни нам, уважаемый Пулат, в чем здесь дело.

— О кази, разве мы с вами не обсуждали это?

— Но вы не говорили мне, что стена не принадлежит вам! — начал изворачиваться хитрый кази.

— Разве это так важно? — вновь позвенел мошной Пулат.

— Очень важно! Мой суд, как ты знаешь, справедлив, и я не могу допустить, чтобы был обвинен невиновный. Поэтому мы должны во всем как следует разобраться.

— Но как же… — растерянно поморгал Пулат.

— Не спорь со справедливейшим и мудрейшим кази! — гневно бросил ему ходжа и льстиво улыбнулся судье, склонив голову.

— Ты прав, старик, — похвалил его кази, взял в руки четки и начал их перебирать. — Со мной не надо спорить. Здесь не базар, а суд!

— С вашего позволения, уважаемый кази, вот тут у меня бумаги. — Ходжа достал документы и протянул их судье. Тот принял бумаги и с весьма величественным видом проглядел их, а Насреддин вновь почесал ладонь.

— Перестань, наконец, чесаться! — не вытерпел Пулат.

— Разве человек уже не хозяин себе, что не может почесать собственную руку? — удивился ходжа.

— Да, да, уважаемый Пулат, — поддакнул ходже кази, — вы что-то уж слишком того. И знаете, я просмотрел бумаги… — кази пожевал губами. Он все еще сомневался, чью сторону надлежит выбрать в споре.

— И? — поторопил его Пулат, дернув щекой.

— Не торопите меня, уважаемый! Вопрос очень серьезный. Очень.

— Да, да, очень, — согласился с ним ходжа и опять, в который раз поскреб ладонь, и кази решился.

— Как ни жаль, а старик прав: из бумаг следует, что вы выкупили землю и забор в том виде, в котором они есть. Эта стена действительно вам не принадлежит, но она стоит на вашей земле, поэтому вы вправе поступить с ней так, как сочтете нужным.

— А как же ремонт? — лицо у Пулата вытянулись. — Дыра — что мне с ней делать?

— Вы можете оставить все как есть или заделать дыру. Или вовсе снести стену и достроить забор.

— Но… — попытался поспорить с кази Пулат.

— Ай-яй, уважаемый Пулат, — покачал головой кази, возвращая бумаги Насреддину и хмуря брови. — Вы ставите под сомнение справедливость моего решения?

— Нет, нет, что вы, почтенный судья! — пошел на попятную Пулат. — Я только хотел сказать…

— Что? — спросил его судья. Это дело ему уже порядком надоело, и он никак не мог дождаться, когда же наконец все разойдутся, и они останутся наедине со стариком.

— Нет, ничего, — повесил голову Пулат и поплелся к выходу.

Судья нетерпеливо перебирал четки, наблюдая, как толпа постепенно, очень медленно редеет — это очень раздражало кази, но приходилось ждать. И когда с лестницы спустился последний из людей, он обернулся к ходже.

— Я слушаю тебя, старик, — качнул он головой.

— Благодарю тебя, о справедливейший. Теперь все убедились, что вы честный человек, и Аллах не зря хвалил вас, — сказав так, Насреддин развернулся и направился к выходу.

Кази, увидев это, на миг онемел, но потом окликнул ходжу:

— Постой, старик!

— Да? — ходжа остановился у самых дверей и повернулся к взволнованному кази.

— А как же?.. Как же моя половина клада?

— Все остается в силе, благородный судья.

— Правда? — с великим облегчением выдохнул кази.

— Истинно так, — подтвердил Насреддин. — Только здесь имеется одна загвоздка.

— Какая еще загвоздка? — пробормотал кази, предчувствуя недоброе.

— Совсем маленькая, вот такая, — показал ходжа кончик пальца. — Этот нехороший человек Пулат своим криком разбудил меня в тот самый момент, когда мой покойный отец — мир праху его! — собирался сообщить мне, в каком именно месте он зарыл клад. Так что придется вам подождать, пока я вновь не увижу отца и не допытаюсь у него, где он спрятал деньги.

— Ах ты, старый ишак! — взбеленился кази, взмахнув четками. — Гнусный проходимец!

— Но кази, разве я в чем виноват? — состроил удивленную мину ходжа. — Вся вина на Пулате! Не разбуди он меня в такой важный момент из-за какой-то проклятой дыры, мы оба с вами были бы счастливы, как никогда. А так и вы, и я остались без денег. Но вам проще пережить это.

— Это почему еще? — кази уже начинал косеть.

— Вы богатый человек, Шарифбек, а мне — что прикажете делать мне? Э-эх! — Насреддин выудил из кармана тряпицу и трубно высморкался в нее.

— Но зачем ты тогда все время чесал ладонь? — вскричал кази, багровея от ярости.

— Понимаете, кази, я занозил ладонь, когда таскал доски, а вытащить занозу не успел — за мной как раз пришли ваши стражники. Всего вам доброго, справедливейший, — поклонился ходжа и заспешил прочь, а кази так и остался сидеть с открытым ртом, глядя ему вслед.

Наконец, спустя некоторое время, он немного пришел в себя, захлопнул рот и, отпихнув ногой блюдо с давно остывшим мясом, воскликнул:

— О, проклятая лиса в человечьем обличье! Говорили же мне, не доверять ни единому слову этого плута Насреддина. Ох, я несчастный! Ну, погоди у меня! Я до тебя еще доберусь, не будь я кази Шарифбек!

Это было слабым утешением, и потому, чтобы немного успокоиться, кази взялся придумывать страшную месть ходже, но, как назло, в разгоряченный обидой мозг судьи ничего путного не приходило.

После дела о злополучной дыре Пулата, рассмотренного кази, о прибытии в селение ходжи Насреддина знали уже все богачи (среди бедноты эта новость разошлась куда быстрее). И это вполне понятно — так ловко выкрутился ходжа, опозорив жадного Шарифбека. Кази пребывал в страшной ярости, рвал и метал, но ничего поделать не мог. Ведь нельзя же было просто сказать, что он ошибся и неверно рассмотрел дело — справедливейший не может ошибаться! А повторное рассмотрение жалобы Пулата лишь вызвало бы еще большие насмешки, и в этом случае кази окончательно утратил доверие народа, пусть судье и было на него глубоко наплевать. К тому же свидетелями этого дела было столько людей.

Но нервничал кази больше не из-за самого дела — шайтан бы с ним, с этим Насреддином! Во-первых, он поссорился с Пулатом — этот уж точно больше никогда к нему не обратится и найдет способ отплатить за все. Во-вторых, с «дырявого» дела он не получил никакого дохода. А в третьих, — и это самое обидное, — стал всеобщим посмешищем. Непонятно было одно: откуда в народ просочился конец истории с кладом ходжи. Ведь кази был уверен, что поблизости в тот момент никого не было. Неужели этот гнусный проходимец Насреддин самолично разнес весть об унижении кази? Или нищий оборванец Икрам распустил где-нибудь язык? Однако, как выяснилось, история о кази и половине клада ушла в народ благодаря длинному языку одного из стражников, который по секрету поделился ей с приятелем на базаре, а уж тот, не в силах держать в себе подобную тайну, рассказал о ней своим знакомым, а те, в свою очередь, своим. И пошло-поехало. К вечеру эту удивительную историю передавали из уст в уста десятки людей, а их смех был так силен, что доносился с базарной площади до ушей Шарифбека, отчего у несчастного кази началась мигрень и разболелись зубы. Но пока судья строил коварные планы мести Насреддину, оскорбленный мула, чьи ежедневные подношения иссякли, будто вода во внезапно пересохшем роднике, после мучительных размышлений придумал, как ему вернуть свое утраченное величие и почтение к своей особе. Все хорошенько обдумав еще раз, он вызвал к себе слугу.

— Послушай, что я тебе скажу, Гази, — начал медовым голосом мулла издалека, поскольку прекрасно знал, как труслив и несговорчив его слуга.

— Я весь обратился в слух, хозяин, — почтительно склонился тот перед топчаном, на котором возлежал мулла. В душе Гази затрепетала неясная тревога, ведь чем слаще бывал голос муллы, тем страшнее оказывалось содержание его слов — это Гази хорошо усвоил за долгие годы служения мулле.

— Народ, — мулла поморщился и отхлебнул чай из пиалы, — народ становится скуп. И хотя прихожане исполняют свой долг перед всевышним как положено, прошлого рвения в них нет и в помине. Наши доходы падают.

— Да, хозяин, — пробормотал слуга, не поднимая головы. — Вы правы.

— Я всегда прав! Так вот, в нашем плове все меньше мяса, он уже не так жирен, и скоро мы перейдем на чай с черствыми лепешками.

— Только не это! — при этих словах Гази вздрогнул и попятился от топчана.

— Да-да! Именно так и будет, — покачал головой мулла. — Но это только начало. Потом мы с тобой уподобимся неверным с востока, что едят пустой рис, запивая его водой, а хлеб считают лакомством. А после… — мулла замолчал, сверкнув глазами.

— Говорите же, о хозяин. Почему вы вдруг замолчали? — молитвенно сложил ладони Гази. Непередаваемый ужас застыл в его вечно печальных глазах.

— А после, Гази, мне придется избавиться от тебя, поскольку сухих лепешек и риса на нас двоих не хватит.

— Ох! — воскликнул Гази, хватаясь за сердце, и прижался спиной к стволу старой груши. — Не говорите так, умоляю вас!

— Но именно таково наше с тобой будущее, если мы будем сидеть сложа руки и ждать, когда наступит этот страшный момент! — повысил голос мулла, с удовлетворением наблюдая за побледневшим слугой. — Прости, я вынужден буду так поступить с тобой, хотя мне этого вовсе не хочется. И Гази пойдет побираться на базар, уподобившись распоследнему нищему. Так все и будет на самом деле.

— Нет! Пощадите!!! Только не это, о хозяин, — вскричал в сердцах Гази, плотно зажмуривая глаза. И от его крика мулла едва не выронил из пальцев пиалу, сонные куры переполошились в хозяйском курятнике, топча снесенные ими яйца, а во дворах, расположенных вблизи мечети домов, завыли собаки.

— Болван, чего орешь?! — Мулла рывком выплеснул в сторону слуги остатки чая, но не попал в него. — Ты, верно, хочешь, чтобы здесь собралась половина селения, выяснить, не убиваю ли я тебя?

— Простите, о хозяин, — Гази протянул дрожащие ладони к мулле, — но вы говорите поистине страшные вещи. Я не сдержался.

— Здесь нужно не кричать, а действовать тонко и наверняка.

— Вы хотите покарать этого вероотступника Насреддина, чтоб его ужалил в голую пятку самый злой из скорпионов?! — воскликнул Гази.

— Молчш-ши! — зашипел на него мулла, замахав руками на манер мельницы. — Если ты сейчас же не заткнешься, то…

Последнее сказанное муллой слово прозвучало настолько грозно, что Гази, пробормотав «уй-юй!», прихлопнул ладонью губы.

— О Аллах! — тем временем продолжал мулла, воздев глаза к небу. — За что ты покарал меня этим бестолковым слугой? Что я тебе сделал такого?

— Простите, о хозяин, — пролепетал Гази, выкатывая глаза, — я больше не буду кричать. И вообще не скажу ни слова. Только не отправляйте меня на базар!

— Никто тебя пока никуда не отправляет, — мулла уже едва сдерживался, чтобы не отколотить бестолкового и трусливого слугу, но другого у него, к сожалению, не было, а от хорошо поколоченного слуги пару-тройку дней не будет никакого проку. К тому же Гази при всех своих недостатках, имел и одно достоинство, с лихвой перекрывавшее все остальное: он был верен своему хозяину. — Итак, мы установили одну непреложную истину, — решил подвести итог мулла. — Если все оставить как есть, то скоро мы помрем с голоду.

Гази на этот раз действительно промолчал, но сжался в комок.

— Нечестивца Насреддина, — да покарает его всевышний! — мы пока трогать не будем.

— Вы его боитесь, хозяин? — осторожно поинтересовался Гази.

— Я? Какого-то вшивого оборванца? — храбрясь, ткнул себя в грудь пальцем мулла. — Да чтоб отсох твой отвратительный язык, о боль моей печени.

— Простите, хозяин, — забормотал извинения Гази, еще сильнее вжимаясь спиной в ствол дерева.

— Я сказал: «пока»! Тому, что я задумал совершить, Насреддин помешать не в силах.

— Вы уверены в этом? — недоверчиво повел носом Гази.

— Э-э, глупый ты человек! Разумеется, я уверен, поскольку не какому-то там ходже, будь он даже трижды Насреддином, тягаться с нечистой силой, — криво усмехнулся мулла. — Это под силу только мне, мулле — истинному слуге нашего господа!

— С нечистой си… силой? — сглотнул изрядно побледневший Гази.

— Да, именно с ней! А теперь дай мне свое ухо, и я изложу тебе мой план!

— Дать ухо? — проблеял окончательно перетрусивший Гази. — Пощадите, о хозяин! Как же я без ушей?

— Дурак! — саданул кулаком по худому колену мулла. — Это такое выражение, понимаешь? Я скажу тебе все на ухо.

— Уф-ф, хозяин, — немного успокоился Гази, придвигаясь к мулле. — Я вас очень прошу, вы больше не пугайте меня так, ладно? Я вообще очень плохо понимаю иносказания.

— Ладно, — покорно отозвался мулла — ни обычных слов, ни ругательств для бестолкового слуги у него в запасе уже не осталось.

Прикрыв ненадолго глаза, чтобы привести чувства в порядок, мулла быстро зашептал детали плана в самое ухо Гази. И чем дальше он говорил, тем больше округлялись глаза слуги, а когда мулла наконец смолк, Гази, еще более бледный, чем до того, отшатнулся от него и протестующе замахал руками.

— О хозяин, увольте меня от этого дела! Нельзя с таким шутить.

— Да ты же ничего не понял! — вскипел мулла.

— Я все понял, только… только…

— Что ты там бормочешь, верблюжья отрыжка? Мало мне проблем от этого старого дурака, так еще и слуга метит в святые!

— Умоляю вас!.. — упал на колени Гази.

— На базар! Просить милостыню! — гаркнул мулла и указал тонким, трясущимся от негодования пальцем на ворота.

— Пощадите! — захныкал Гази.

— Либо ты со мной, либо ты с ними, — палец муллы продолжал настойчиво указывать в сторону ворот. — Выбирай!

— Я… я с вами, хозяин, — сдался наконец Гази, повесив голову. — Но, помяните мое слово, все закончится очень и очень скверно…

— А это мы еще поглядим! — тихонько захихикал мулла, потирая ладони…

Мулла после ночной вылазки ликовал — все шло лучше и не придумаешь. И не успел муэдзин призвать верующих на утреннюю молитву, как двор мечети быстро наполнился, и муллу взялись осаждать множество людей, слезно моля его избавить селение от проделок шайтана. При этом они делали богатые подношения.

— Вот видите, до чего довели вас спесь, гордыня и знакомство с этим проклятым нечестивцем Насреддином? — вдохновенно вещал прихожанам мулла, принимая дары. — Он снюхался с шайтаном и призвал его на ваши несчастные головы. Неверие закралось в ваши души, и вот чем это обернулось. Но только я — истинный хранитель ваших душ и спокойствия могу изгнать злого духа. Верьте мне, люди!

— Мы верим тебе, о мулла! — отвечал ему народ. — Умоляем тебя, избавь нас от этого страшилища.

— Избавлю, избавлю, — снисходительно кивал мулла, принимая подарки с весьма важным и довольным видом, — только если вновь забудете о божьем слуге или чем обидите его, то он вас покарает еще пуще прежнего, так и знайте!

Непонятно было, чьей карой в данном случае грозил мулла: своей или всевышнего, — но люди побоялись спросить. Страшно было и то и другое.

— Мы поняли, о мулла. Мы все поняли и осознали. Спаси нас! — слезно умоляли они.

— Спасу, спасу. Обязательно. Но вы должны изгнать этого нечестивца ходжу! От него все ваши беды. Разве являлся к вам шайтан до появления Насреддина? А может, он и есть сам шайтан во плоти?

И народ, от предположений муллы и находясь под впечатлением ночных происшествий, замолкал и жался друг к дружке, шепчась и бормоча молитвы. Мулле верили и не верили. С одной стороны, появление шайтана и ходжи действительно можно было связать, но с другой, люди, порядком измученные беспросветными буднями и сопутствующими им тяготами под гнетом жадных баев, лживых кази и коварных владык, лелеяли надежду на избавление от страданий и мук, символом которой был ходжа Насреддин, столько они слышали в своей жизни про него хорошего. Но не сказка ли все это? А вдруг прав мулла? Тяжкие сомнения терзали людей. Мулла же продолжал проникновенно вещать, вселяя в души простого доверчивого люда сомнения:

— Не забудьте, что я вам сказал! Вы отвернулись от Аллаха, и он покарал вас. Вы оговорили меня — честного муллу, всю жизнь ратующего за чистоту ваших душ и помыслов, и вот он — результат! Идите и изгоните этого презренного оборванца! Не слушайте его — слушайте меня, ибо я один могу справиться с шайтаном. Идите же!

Люди покидали мечеть с тяжелым камнем на сердце, не в силах решиться на что-либо, но за воротами их встречал Икрам. Он тихонько отзывал людей в сторонку и что-то советовал им. От его слов люди сначала недоверчиво крутили головами, а затем, несколько повеселев, быстрым шагом расходились по своим домам, откуда тут же вновь выходили, прижимая к себе дубины, и торопливой походкой устремлялись к дому дехканина, где уже собралось множество народу. Мулла с потаенной радостью наблюдал за спешащими людьми из ворот мечети. Народ валил скопом к дому Икрама — выходило, он все-таки добился своего: противный старик будет изгнан из селения, и жизнь вернется в привычную колею. Так успокаивал себя мулла, тешась надеждами на лучшее. Но вот прошел день, за ним другой и третий, мусульмане совершали положенные молитвы, но щедрые подношения вновь иссякли.

Мулла сначала ничего не понял, а затем разозлился так, что едва не отколотил любимого слугу, хотя тот был ни в чем не повинен. А немного успокоившись, мулла принялся размышлять, что могло пойти не так. После того как ему удалось вселить в души прихожан неподдельный ужас, все вроде бы стало налаживаться, но вдруг гениальный план муллы дал трещину и обсыпался горсткой праха. Что могло случиться на этот раз? Неужели стоило «шайтану» пропасть на пару дней, как эти глупцы вновь почувствовали себя в безопасности, уверовав в избавление от нечистого? Или за этим кроется нечто другое?

Не додумавшись ни до чего путного, мулла решил прогуляться по базару, и каково же было его удивления, когда у одной из лавок он повстречался с ходжой Насреддином! Сначала он не поверил своим глазам: как это возможно — вполне здоровый и совершенно невредимый ходжа, когда ему давным-давно положено быть побитым и изгнанным вон из селения? Ответа на этот сложный вопрос мулла не нашел, но, сочтя за лучшее не попадаться на глаза Насреддину, поспешил скрыться за стеной лавки горшечника. Однако, ходжа заметил его и окликнул:

— Эй, мулла! Разве тебя не учили здороваться?

Мулла замер с поднятой левой ногой, решая, как поступить. Можно было, конечно, сделать вид, что он не расслышал Насреддина, но тот обратился к нему громко, и никто из тех, кто оказался этому невольным свидетелем, не поверит глухоте муллы, а не поверив, обязательно решат, будто мулла испугался ходжи. Поэтому мулла опустил ногу и обернулся к Насреддину.

— А, это ты, — кисло произнес он. — Здравствуй.

— Здравствуй, мулла. Как твои дела? Как здоровье?

— Твоими молитвами, ходжа. Твоими молитвами, — издал томный вздох мулла.

— Странно, — потеребил бородку Насреддин. — Почему же ты до сих пор жив?

Мулла покраснел как помидор и уже было открыл рот, чтобы опрокинуть на голову муллы поток отборной брани, но сдержался:

— Все в руках всевышнего, — смиренно воздел он глаза к небу. — Вероятно, я угоднее ему здесь, на земле, влачащий тяжкое бремя заступничества за души правоверных. И он вменяет мне молиться, не жалея сил, даже за таких прожженных грешников, как ты!

— Понимаю, — хмыкнул Насреддин. — А вот ответь мне, о светоч мудрости на вопрос, который давно мучит меня.

— Слушаю тебя, ходжа, — мулла сложил лапки на животе и чуть прикрыл глаза.

— Я слыхал, Ной разделил всех животных на два рода. Из них он обозначил семь пар чистых, коих правоверным дозволено трогать руками и употреблять в пищу, и семь пар «нечистых», с которыми нельзя даже дышать одним воздухом.

— Это так, — с умным видом кивнул мулла. — Что же тебе тут неясно?

— Я хотел узнать у тебя, к какому роду относятся дворовые собаки?

— Разумеется, грязные псы относятся к «нечистым» животным.

— Значит, если Икрам, к примеру, заведет себе дворовую собаку, то тем самым осквернит свое жилище?

— Истинно так! Ибо сказано: изгони свою паршивую собаку, и ангелы божьи с белыми крыльями осенят твое жилище!

— Мудро. Ну а если изгнать грязную собаку, белокрылые ангелы не пустят воров в дом?

— Презренный богохульник, что ты мелешь? — не вытерпел мулла. — Делать больше нечего ангелам, как заниматься твоим рваным барахлом!

— Это все, что я хотел узнать у тебя, мулла. Благодарю, — чуть склонил голову Насреддин и обернулся к своему другу. — Ты все слышал, Икрам?

— Все до единого слова, ходжа, — ответил тот.

— Но почему ты об этом спросил? — разволновался мулла, не понимая, к чему клонит Насреддин.

— Я все-таки оказался прав: лучше уж пусть Икрам возьмет «нечистую» собаку, нежели останется без имущества по милости твоих «чистых» белокрылых ангелов.

— Ха-ха! Хо-хо-хо! — послышалось со всех сторон, и на этот раз мулла уже позеленел, так ему стало дурно. Мулле непременно хотелось ответить что-нибудь ходже, но в голове было пусто, словно ночью на базарной площади.

— Ох, берегись ходжа! — пропыхтел наконец обретший голос мулла. — У тебя отвратительный язык, но хуже того, что ты живешь за счет других — все это знают. Не так ли, правоверные? — оглядел мулла с прищуром собравшуюся вокруг него и Насреддина толпу. Ответом ему было разом наступившее молчание. — Видишь, народ лгать не будет. Ты только треплешь языком и больше ничего не делаешь, они же тебя кормят. А кто живет за счет других — великий грешник, и на том свете он будет вечно гореть в аду.

— Так ведь это прекрасно! — воскликнул ходжа, ухмыляясь в бороду. — Значит, на том свете мы будем свидетелями твоего сожжения, дорогой мулла.

— Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! — с новой силой грянула толпа, а Насреддин развернулся и быстро пошел прочь, не обращая внимания на злобное шипение муллы за своей спиной — все, на что тот остался способен.

— Зачем ты его злишь лишний раз? — спросил Икрам ходжу, когда они отдалились на приличное расстояние.

— Так надо, — коротко ответил ему Насреддин.

— Тебе, конечно, виднее, но он все-таки мулла — власти у него ой-ёй сколько. И если он решится отомстить…

— Обязательно решится, иначе и быть не может. И, скорее всего, это случится уже сегодня ночью.

— Ты думаешь, сегодня опять объявится шайтан?

— А ты так не думаешь? Мулла не получил того, чего хотел, и он вынужден что-то с этим делать. Правда, с фантазией, у него туго.

— Хорошо, если так.

— Поживем — увидим.

А в это время мулла, злой как бешеная собака, ворвался во двор мечети.

— Гнусный шакал, оборванец, сын змеи и ишака! Чтоб ты окривел, чтоб у тебя отнялся твой поганый язык, чтоб… Гази, где ты, негодный слуга?! — гаркнул мулла, забираясь на топчан.

— Я здесь, хозяин, — выбежал слуга из пристройки, что была устроена рядом с грядками. — Чего изволите?

— Нечистая тварь!

— Я? — опешил Гази, отшатнувшись от муллы.

— Да при чем здесь ты? Я об этом паршивом Насреддине, чтоб земля разверзлась под его ногами и поглотила его, уй-юй!

— Успокойтесь, хозяин. Хотите, я сделаю вам чай?

— Я хочу придушить его! — покрутил руками мулла, показывая, каким образом он придушит ходжу, если тот попадет в его руки.

— А чай?

— Что ты привязался ко мне со своим чаем? — переключился мулла на Гази как на более доступную мишень для распиравшего его негодования. — Не-ет, ему это даром не пройдет. Выставить меня посмешищем. Один раз — куда ни шло, но два. Два! Ты понимаешь?

— Может, нам лучше отсидеться, а? — робея, предложил Гази. — Ведь не вечно же Насреддин будет здесь жить.

— Ну, уж дудки! — Мулла показал слуге кукиш. — Видел? Я не таков, чтобы спускать обиды каждому проходимцу. Сегодня опять вернется шайтан, но на этот раз все будет по-другому, совсем по-другому. Я им устрою ночь веселья! Ох, они у меня посмеются, — мулла погрозил кулаком в сторону базара.

— А может, не надо, а? Может, ну их, — прогундосил Гази.

— Остолоп, что ты понимаешь?! — рявкнул на него мулла. — Готовься, ночью выходим…

— М-м-м, — завозился мулла, приходя в себя. Корочка подсохшей грязи лопнула и отслоилась чешуйками от бараньей шкуры. Но что это: белый высокий потолок, просторная комната, рассветные лучи, слепящие глаза?.. Это все не его. В доме муллы окна выходят на юг и запад, но никак не на восток! И потолки слишком высокие — у муллы не такие. И комната… Где он находится и как сюда попал?

Постель! Мулла пошевелился, ощущая мягкость курпачей. Нет, его гораздо жестче и старее, а эта новая. Мулла провел ладонью по поверхности курпачи — гладкая! Даже руке приятно… Странно.

Глядя в потолок, мулла пытался припомнить события прошлой ночи. Это была страшная ночь, мулла едва остался в живых, и даже ощущал на себе ее последствия: все его тело ныло и болело — это, верно, от дубинок. От чего же еще может так болеть? Муллу за всю его жизнь ни разу не били, разве что в медресе, но то были розги, а они не идут ни в какое сравнение с дубиной. Поэтому мулле тяжело было сравнить эту ноющую тупую боль с чем-либо, начинавшую проявлять себя в полную силу, как только мулла пытался пошевелиться. Поэтому мулла старался вовсе не двигаться.

Он хорошо помнил, как они с Гази вернулись в мечеть, как увидал двух шайтанов, нахально развалившихся на его топчане, а потом… Что было потом?

Но сколько мулла ни силился вспомнить, просветление никак не наступало. Может, кто из друзей его, беспамятного, перенес к себе. Ведь богачи и мулла — братья. Ну, конечно, так оно и есть! Это Гази сбегал за помощью…

О Аллах, почему же все так болит?..

И тут мулла замер. Рядом с ним кто-то всхрапнул и пошевелился. Страх горячей волной накатил на муллу. Он медленно повернул голову вправо и встретился взглядом с сонными глазами на полном нежно-розовом лице. Где-то он их уже видел — эти глаза и лицо, но вот где? Несколько мгновений смотрящий изучал чумазое лицо муллы, а тот все морщил лоб, пытаясь припомнить довольно знакомое лицо. И от напряжения со лба муллы отслоились пластинки грязи и упали на курпачу.

— Салам алейкум, — смущенно произнес мулла, почесав нос.

Лицо напротив вытянулось, а глаза стали размером с пиалы.

— А! — вскрикнул проснувшийся, отшатнувшись от сплошь покрытого грязью рогатого священнослужителя. — Шайтан!

— Я не… — и тут мулла вспомнил лицо напротив — видно, сильно ему досталось по голове дубиной, если он сразу не признал кази. Но хуже того оказалось, что мулла до сих пор был замотан в бараньи шкуры, а на голове… — О всевышний! — пробормотал мулла, ощупывая рога. — Простите, почтеннейший Шарифбек, но это не то, что вы думаете.

— Шайтан, — еле слышно повторил кази, с сомнением взирая на огромные рога и бараний череп, из-под которого виднелась часть очень знакомого, только невероятно чумазого лица.

— Нет-нет, что вы, — мулла, превозмогая боли во всем теле, медленно, чтобы окончательно не испугать кази, сел. — Это я, мулла.

— Мулла? — лицо Шарифбека еще больше вытянулось. — Но… Что вы делаете в моем доме, в моей постели? И что это за дурацкий костюм на вас?

— Я все объясню, дорогой Шарифбек, только не волнуйтесь.

— Объясняйте! — кази наконец полностью пришел в себя и принял грозный вид, уперев правую руку в колено.

— Дело в том, что… — начал мулла, но замолчал.

— В чем же дело? — поторопил его кази.

— Я…

— Ну же!

— Я не знаю, как к вам попал.

— О всемогущий Аллах, вы не знаете, как попали в мой дом и улеглись на мою постель? — густые брови кази взлетели на лоб. — Мулла, вы в своем уме?

— Не знаю. Это чья-то дурацкая шутка, уверяю вас. И, я, кажется, знаю, чья, — выпалил мулла.

— Да говорите же толком, шайтан вас раздери!

— Насреддин, — тихо сказал мулла съеживаясь.

— Что-что?

— Мне кажется, это был Насреддин.

— Насреддин? — поразился мулла. — Вы хотите сказать, что это он обрядил вас в эти дурацкие шкуры, напялил вам на голову рога, притащил ко мне в дом и уложил на мою постель?

— Д-да, — не совсем уверенно качнул рогами мулла.

— Зачем же ему это понадобилось?

— Он хочет изжить меня со свету, — всхлипнул мулла, пустив слезу, и она сбежала к его подбородку, оставив темную дорожку на грязной щеке.

— Но как же он умудрился все это с вами проделать? Неужели вы так крепко спите?

— Понимаете ли, почтенный Шарифбек, — замялся мулла, переходя на шепот, — тут дело вот в чем…

И он сбивчиво поведал кази историю своих злоключений, не забыв присовокупить к ней все те страдания, коих он натерпелся от Насреддина. Шарифбек слушал крайне внимательно, не проронив за все время ни единого слова, а когда мулла закончил свой рассказ, то еще долго молчал, хмурясь и почесывая затылок.

— Да-а, — наконец протянул он. — Вам сильно досталось от этого нечестивца. Значит, вы полагаете, что те два шайтана, ожидавшие вас во дворе мечети…

— Были ходжа и его дружок Икрам.

— И после того как вы потеряли сознание…

— Они перенесли меня к вам, почтеннейший, — вновь качнул рогами мулла и преданно уставился в глаза кази.

— Да снимите вы, наконец, эти дурацкие рога! — взорвался кази. — Еще войдет кто-нибудь, а вы в таком виде.

— Да-да, конечно, — забормотал мулла, развязывая многочисленные веревочки, которыми бараний череп с давно погасшими огарками свечей в глазницах крепился к шкуре.

— И снимите эту вонючую шкуру. О всевышний, как же от вас несет!

— Но я не виноват! — воскликнул мулла, стягивая с головы череп. — Меня заставили прыгнуть в эту проклятую канаву.

— Вы дурак, мулла!

— Что? — опешил тот, застывая с черепом на коленях.

— Да-да, дурак, которого еще свет не видывал! — вскипел Шарифбек. — Вы решили бороться с Насреддином в одиночку, хотя нужно было все хорошенько обдумать сообща.

— Но ведь, насколько я знаю, он и вас обвел вокруг пальца, — прищурился мулла, а кази лишь поморщился, вспомнив о дележе клада.

— Сейчас это не имеет значения! — отрезал он. — Важно другое: если вас в таком виде застанут в моем доме…

— О великий кази! — в спальню Шарифбека вбежал его слуга и замер на пороге, увидев муллу, замотанного в шкуры и сплошь покрытого грязью. Мулла же поспешно спрятал череп, который все еще держал в руках, за спину и уставился в потолок, будто изучал лепнину.

— Держи язык за зубами! — бросил Шарифбек застывшему на пороге комнаты слуге.

— Слушаюсь, господин, — пробормотал тот, склоняя голову и прикладывая дрожащую ладонь к груди.

— Что ты хотел сказать?

— Там к вам пришли, — ожил слуга.

— Кого еще принесло в такую рань?

— Народ…

— Народ?

— Да-да, народ. Много народу. Они требуют защиты и справедливости, о справедливейший!

— Так, — щеки кази обвисли. — Мулла, вам нужно как можно скорее покинуть мой дом!

— Но как? Ведь там… — указал мулла в сторону окна.

— Проведи его к заднему ходу, — обернулся Шарифбек к слуге.

— Слушаюсь, господин! — вновь поклонился слуга.

— А я пока отвлеку этих оборванцев.

Кази тяжело поднялся с курпачей, натянул штаны с рубахой, накинул халат, поданный слугой, и вышел из комнаты. За его спиной мулла со слугой скользнули в боковой проход. Шарифбек, продолжая хмуриться, прошел в комнату, в которой он обычно вершил правосудие, и направился к дверям во двор, туда, где его ожидала нетерпеливо гомонящая толпа. Эта история ему совсем не нравилась. Все явно подстроено эти проходимцем Насреддином, но лучшим будет, разумеется, придать своему лицу невинный вид. Хотя вряд ли это поможет. В крайнем случае придется отдать им на откуп муллу — этого самовольного дурака. Ведь сам-то Шарифбек со всей этой глупейшей историей с шайтаном никак не связан. Знать бы только что задумал ходжа. В том, что это именно его проделки, Шарифбек нисколько не сомневался.

Несколько поколебавшись у закрытых дверей и решив, что мулле уже удалось скрыться, кази сделал шаг вперед, растворил створки дверей и вышел на лестницу, вертя в пальцах четки. Толпа перед его домом мгновенно стихла, устремив взоры на судью. Кази обвел людей надменным взглядом: одни смотрели на него с потаенным страхом, другие — с надеждой, третьи — с сомнением, в глазах четвертых читались откровенные сомнения. Однако, в толпе Шарифбек не обнаружил Насреддина. Не было и его дружка дехканина. Кази сначала решил, что это хорошо: выходило, приход к нему этих оборванцев никак с ходжой не связан. Но вспомнив о хитрости Насреддина, кази усомнился в своих преждевременных суждениях — с этим нечестивцем всегда нужно держать ухо востро. Но тягостные размышления Шарифбека никак не отразились на его лице — кази умел хорошо скрывать эмоции, иначе как бы он смог быть судьей и вершить правосудие, что с ним случалось крайне редко, и «кривосудие»? Это слово Шарифбек придумал сам, и оно ему очень нравилось, тем более что оно, вернее, то, что за ним скрывалось, приносило кази неплохой доход.

Выдержав многозначительную паузу, кази раскрыл полные губы и обратился к собравшимся:

— Что вас привело ко мне, люди, в столь ранний час?

— Защиты и справедливости, о кази! — выкрикнул башмачник Али, и остальные вновь загомонили.

— Правосудие — мой долг! — надменно ответил ему Шарифбек. — Поведайте мне о вашей беде.

Люди зашептались, не зная, как начать, и тогда вперед выступил Али и низко поклонился кази.

— Вчера ко мне во двор пробрался шайтан, — начал он.

— Постой, постой! — протянул к нему руку кази, делая крайне удивленное лицо. — Но я занимаюсь исключительно земными делами, а грешники — это по части муллы. Ведь только к великому грешнику мог явиться шайтан, и только мулла в силах разрешить твою проблему.

— Вы недослушали меня, о кази. Мы уверены, что это вовсе не проделки шайтана — да оградит нас всевышний от его мерзкого лика! Это был человек, самым бесстыдным образом принявший обличье «нечистого».

— Э, разве у тебя есть доказательства этого?

— О справедливейший, разве будет настоящий нечистый бегать, словно загнанная лиса по дворам, прячась от гнева людей?

— Это еще ничего не значит, башмачник! Разве можем мы проникнуть в помыслы всевышнего, которому подвластен и сам шайтан? Вы, кстати, изловили его?

— Нам не удалось этого сделать. Он трусливо бежал от нас.

— Так с чем же в таком случае вы пришли ко мне? Для того чтобы осудить виновного, мне нужны сам виновный и доказательства его вины, — напыщенно произнес кази, вскидывая подбородок.

— Они есть! — выкрикнул кто-то, отчего Шарифбек вздрогнул и резко повернул голову на голос. — Они у нас есть, кази: и виновный, и доказательства!

Говорил, как оказалось, Икрам, тащивший упирающегося, бледного от страха муллу. С ним рядом шли еще трое. Одним из них оказался Насреддин, несший рогатый череп. Шарифбек поджал пухлые губы, едва сохраняя присутствие духа — вот оно, началось! Зря он решил отправить муллу через задний ход — нужно было дать ему отсидеться дома, ведь можно было догадаться, что бегство муллы могли ожидать и позади дома. Но как известно, человек силен задним умом.

Тем временем Икрам дотащил муллу до самой лестницы дома кази и вытолкнул вперед. Насмерть перепуганный, тот затравленно сжался, стреляя глазами по сторонам.

— Вот! — сказал Икрам. — Это шайтан, нарушающий по ночам сон правоверных. А вот и доказательства: шкура, надетая на нем, и бараний череп, от которого наш дорогой мулла попытался избавиться, когда мы его изловили.

— Ничего не понимаю, — развел руками Шарифбек, быстро сообразив, как следует себя вести. — Мулла, вы ли это?

— Я, — пискнул мулла, преданно глядя в глаза кази.

— Но, скажите нам, зачем вы обрядились в эту шкуру?

— Я… я хотел развеселить людей, — нашелся мулла. — Это была шутка. Да-да, шутка! — обрадовался он своей выдумке.

— А уворованное из домов в прошлый раз — это тоже шутка, а мулла? — спросил Насреддин.

— Я ничего не крал! — взмахнул руками мулла. — И вообще это был не я. Это был другой шайтан. Совсем другой.

— Постой, старик! — вытянул руку Шарифбек. — Здесь я кази, если ты не забыл.

— Я помню об этом, — кивнул Насреддин. — Но вы, о справедливейший, почему-то молчите.

— Я не молчу. Я думаю!

— И что же вы надумали?

— Не понимаю, из-за чего столько шуму? — пожал плечами кази. — Мулла у нас известный шутник. Он много раз веселил меня, а теперь решил развеселить и вас, своих прихожан. В чем же его вина?

— Вы считаете, это очень весело, — с угрюмым лицом заметил судье Али, — когда в дом ночной порой вламывается шайтан, бьет посуду и начинает угрожать карами?

— Ну-у, — протянул кази, не найдя, что на это ответить. — Впрочем, должен признать, шутка и вправду не совсем удачная. По-моему, мулла, вы несколько перегнули палку. Ай-яй, такой важный человек и так нелепо шутить!

— Да-да, сознаюсь в этом, полностью признаю свою вину и прошу прощения.

— К тому же вы — хе-хе! — уже с лихвой получили свое. Идите с миром. Хе-хе, святые дубинки!

— О добрейший из судей! — возопил мулла, падая на колени.

— Полностью в этом согласен с муллой, — выступил вперед ходжа. — Я имею ввиду доброту. Но остался один невыясненный вопрос.

— Какой же? — кази, нервничая, завертел четки.

— Откуда добрейший знает про то, что мулла уже получил свое? И еще про святые дубинки — о них уж точно никому не было известно, разве что мулле, да и то это знание досталось ему несколько болезненно. Ведь никто из нас о дубинках не обмолвился ни единым словом.

— Ну как же? Я слышал… думал… — растерялся кази.

— Так слышали или думали? — продолжал настаивать ходжа, видя замешательство кази.

— Что ты себе позволяешь, старик?! — вскричал кази. — Ты меня в чем-то обвиняешь? Меня, справедливейшего из кази?

— Я — нет, но вот мулла, выбравшийся из вашего дома ранним утром, словно какой вор, в костюме шайтана… И еще эти разговоры про дубинки. Не странно ли все это, а, уважаемый кази?

— Как ты смеешь возводить на меня напраслину, гнусный мошенник, когда именно ты и твой дружок притащили в мой дом муллу ночью? — сорвался кази, нервы которого были уже на пределе. — Ведь это ты заварил всю эту кашу.

— Докажите! — усмехнулся мулла.

— Я не буду ничего доказывать! Я просто посажу тебя в зиндан, и люди наконец вздохнут спокойно.

— А как же доказательства вины, о которых вы не так давно говорили? Или у кази разная справедливость для муллы и меня?

— Я это… да… — пожевал губами кази. — Законы едины для всех, ты прав. Извини, я погорячился.

— Понимаю, — ходжа чуть склонил голову набок. — Значит, вы не будете сажать меня в зиндан?

— Пока нет, — надулся кази. Связываться с Насреддином, да еще при таком столпотворении ему вовсе не хотелось.

— Значит, выходит, никакой вины на мне нет?

— На тебе вины нет! О старик, оставишь ли ты теперь меня в покое?

— В таком случае мы все же хотели бы знать, почему такой справедливый кази, как вы, пытается отослать из своего дома «шайтана», вот уже дважды досаждавшего людям и совершающего подобные злые выходки, вовсе не похожие на шутки, выпроваживая его через черный ход, и при этом утаивает, что все знает?

— Э, разве я утаивал это? Я же сказал про дубинки! А то, что выпроводил его из своего дома, то как бы ты поступил на моем месте, окажись шайтан в твоей… твоем доме?

— Как простой человек, я бы, скорее всего, отколотил его. А будь я честным кази, осудил бы согласно шариата за злобные выходки, что совершил этот человек, которого и муллой-то назвать язык не поворачивается. Ведь разве достоин человек, решившийся запугивать людей, строя из себя шайтана, называться духовным пастырем?

— Чего же ты от меня хочешь? — повысил голос судья. — Ты же слышал: это была глупая шутка!

— Он шут или мулла?

— Мулла, любящий пошутить.

— Шутка должна быть смешной, может быть, остроумной.

— Шутки бывают разные, и каждый шутит так, как может.

— Значит, если я, предположим, сегодня или завтра, или на днях явлюсь к вам в дом ночью в образе страшного чудища, переверну все в доме вверх дном и перебью посуду, украду съестное…

— Я ничего не крал! — выкрикнул мулла, но под холодным взглядом Насреддина вновь примолк.

— То мне за это ничего не будет? — закончил свой вопрос ходжа. — Ведь я скажу, что решил подшутить над вами.

— Знаешь, это сложный вопрос, — замялся кази в полной растерянности. — К тому же ты добрый и умный человек, и не будешь так глупо шутить.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Насреддин. — Мне кажется, будет очень весело.

— Нет-нет, это вовсе не весело. Совсем.

— В таком случае вы накажете меня?

— Послушай, чего ты от меня добиваешься? — застонал кази.

— Правосудия, о кази! Только правосудия и ничего более.

— Но я не могу судить муллу! Я светский судья.

— Ты признаешь его вину?

Глаза у кази забегали, он надул щеки.

— Так «да» или «нет»? — никак не унимался Насреддин.

Кази молчал, будто воды в рот набрал.

— Если у кази имеются сомнения в его виновности, то можно призвать еще одного свидетеля, которого отлично знает мулла, и который не хуже знает муллу. Я даже больше могу сказать: он знает все!

— Да, признаю! — выпалил кази, которому все это уже порядком надоело. Да и оказаться в очередной раз в дураках кази не очень-то и хотелось. — Но осудить не могу. Он не в моей власти. И оставь уже меня в покое!

— Тогда мы осудим его!

— Делайте, как сочтете нужным, — сухо отозвался Шарифбек.

— О кази! — взвыл мулла, стучась головой в нижнюю ступеньку. — Спаси меня.

Но Шарифбек только ворочал розовой, с багровыми полосками шеей, усердно отводя глаза. Мулла — конченый человек, и Шарифбеку никак не хотелось последовать его участи.

— Разве ты не слышал, что сказал кази? — подошел к нему Насреддин. — Он ничего не может сделать для тебя. Вставай и пошли.

— Куда? — шарахнулся мулла от ходжи, выдергивая плечо из его руки.

— Как куда? В мечеть. Ты соберешь свои вещи и уберешься отсюда, куда посчитаешь нужным. Такой мулла никому не надобен, и прихожан у тебя больше нет. Но по крайней мере у тебя остается шанс стать порядочным человеком.

— Пощади, о Насреддин! — взмолился мулла.

— Да, я понимаю — это очень страшное наказание для тебя. Но ты меня с кем-то спутал: я не кази и не пресветлый эмир, чтобы щадить или не щадить. Вставай уже и идем!

Мулла сдался. Убитый горем, он с трудом поднялся на ноги и поплелся в окружении людей в свое бывшее жилище. Бараний череп остался лежать во дворе кази…

— Эй, старик! — окликнул ходжу Шарифбек, словно запоздало опомнившись.

— Что вам, почтеннейший? — Насреддин неспешной походкой вернулся к лестнице.

— М-м, я хотел спросить тебя, — замялся кази, выпячивая нижнюю губу. — Когда ты грозился предоставить свидетеля — кого ты имел в виду?

— Разумеется, всевышнего! — воздел ладони к небу ходжа. — Кто лучше него может знать муллу? Да и мулла похвалялся, будто ему ведомы все его помыслы как свои собственные.

— Всевышнего? — поразился Шарифбек. — Ты хотел призвать Аллаха в свидетели?

— Не понимаю тебя, кази. Разве, господь наш недостоин выступить свидетелем в твоем суде или ты ему не доверяешь? Или мы не призываем Аллаха в свидетели, когда клянемся или хотим доказать свою правоту?

— Нет, нет, что ты, — кази замахал руками на ходжу. — Я вовсе не то имел в виду. Разумеется, Аллах — лучший из свидетелей, которого только может пожелать правоверный.

— Я рад, что хотя бы в этом вопросе мы с вами нашли общий язык, почтенный кази. В таком случае прощайте!

— Да, да, прощай, — промямлил Шарифбек, глядя вслед удаляющемуся Насреддину. — Уф-ф, на этот раз, кажись, пронесло. Но с этим нужно что-то решать. И срочно…

С этими словами он развернулся и вошел в дом, откуда уже доносились до его обоняния аппетитные запахи свежих лепешек и жареного мяса, дурманящие разум голодного кази, — важнее этого сейчас для Шарифбека не было ничего на свете…

Зариф вообще был не большой охотник до путешествий и всегда с крайней неохотой снимался с насиженного места, и только если в том возникала жуткая необходимость, а возникала она крайне редко. Но на этот раз богачу волей-неволей пришлось отправиться в горы самолично, потому как посылать слугу со столь ответственным заданием, которое он собирался воплотить в жизнь, ему вовсе не хотелось. Ведь одно дело выкрасть бумагу, принадлежащую тебе — если вор попался и выдал Зарифа, то бай с легкостью отвертелся бы: возвращал свое, а вовсе не крал, — но совсем другое — избавиться от ходжи, сующего свой нос, куда не следует. К тому же присутствие в селении Насреддина сильно пугало Зарифа, особенно после того, как он поставил на место этого полунищего торговца тряпьем Пулата, ловко надул судью и всерьез взялся за муллу. Правда, тот в последнее время зарвался, стал очень жадным и возомнил себя едва ли не ровней Аллаху, но все же… А затем он возьмется и за других, к примеру, за Зарифа. Что ходже удалось разобраться с муллой, Зариф еще не знал — он покинул селение прошлым вечером, спеша до ночи добраться до места, где низвергается водопад. Там он намеревался переночевать у своего закадычного товарища — мираба Хасана и заручиться его поддержкой, а может, и сэкономить на нем. Ведь беда в лице Насреддина — это не его личная беда, а общая, и бороться с ней по его разумению следовало сообща.

Когда у подножия перевала показался путник, мираб сразу вскочил с топчана и спрятался за широкий ствол ивы. Так он поступал в последнее время каждый раз, завидев кого на тропе. Хасану вовсе не хотелось попасться на глаза к ходже, хотя появление Насреддина у перевала означало бы, что тот наконец покидает селение, а это было вовсе не плохо. По крайней мере, с точки зрения мираба.

Однако, путник был без осла и к тому же, мало походил на щуплого старика, и Хасан, несколько успокоившись и приняв важный вид, вышел на открытое место. Уже темнело, и в сумерках было плохо видно, поэтому понять, кто бы это мог быть, Хасану никак не удавалось. Мираб помалкивал и ждал приближения путника. Тот же, не дойдя до него шагов сто, опустился на корточки у самой реки и стал черпать горстями воду, утоляя жажду. У Хасана от подобной наглости свело челюсти: ладно бы еще путник шел с перевала и мог не знать, что это его, Хасана, река, но пришедший из селения хорошо осведомлен об этом.

— Эй ты, — гневно воскликнул Хасан, как только смог разомкнуть челюсти, — Ты чего там делаешь?

Незнакомец обернулся на крик, затем медленно выпрямился и уставился на мираба, засунув большие пальцы рук за пояс.

— Да вот, решил напиться, если на то будет воля Аллаха!

— Аллаху молись, а плати мне!

Неизвестный только криво усмехнулся в ответ.

— Чего смотришь? Плати, говорю!

— Твоя жадность, Хасан, станет твоей погибелью, — крикнул Хасану незнакомец.

— Зариф? Ты? — наконец признал Хасан в незнакомце своего старого друга. Ведь кому быть друзьями, как не землевладельцу и мирабу — вместе обирать народ сподручнее.

— Я, я. — Зариф вразвалочку приблизился к мирабу. — Ну, как дела?

— Милостью всевышнего, дела мои идут в гору!

— Скорее, они текут с горы, прямо тебе в карман, — расхохотался Зариф, опускаясь на топчан и обмахиваясь ладонью. — Взопрел весь, пока добрался до тебя.

— Что же тебя привело ко мне? — Хасан присел рядышком с гостем, ополоснул пиалу и, наполнив ее чаем, передал Зарифу.

— Благодарю, — тот принял пиалу и отхлебнул из нее. — Дела, большие дела. А ты, я вижу, решил отсидеться здесь? Тихо, спокойно. Красота, одним словом, — Зариф оглядел окружающий пейзаж и остановил взгляд на лице мираба.

— Что значит, отсидеться? Здесь мой летний дом, — указал он на невысокое строение за скалой у самого водопада.

— Ой хитришь, Хасан, — покачал головой Зариф.

— С чего бы это мне хитрить? — сделал удивленное и очень наивное лицо мираб.

— Я тебя насквозь вижу, — качнул пиалой Зариф. — Насреддина боишься.

— Вот еще, стану я бояться какого-то вшивого оборванца! — вспыхнул Хасан, поерзав на курпаче. — Просто здесь мне больше нравится: птички, прохлада.

— Боишься, — убежденно повторил Зариф, допивая чай и выплескивая из пиалы его остатки с крупными чаинками. — И правильно делаешь. От Насреддина не стало никому житья.

— Да ну?

— Истинно так! Мулла скоро, видать, кончится, тряпичник Пулат носа из дома не кажет, а судья не желает связываться с Насреддином, опасаясь подвоха.

— Да ну? — опять пробормотал Хасан и отер вспотевшую шею платком.

— Да что ты заладил: «ну» да «ну»! — взорвался Зариф, грохнув пиалой о доски топчана. — Если так дальше дело пойдет, нам всем будет крышка, и вряд ли тебе удастся отсидеться в своей прохладной берлоге с птичками. Разве что с райскими.

— Э-э, — отмахнулся от его слов Хасан. — Сам трус и других пытаешься напугать. Чего мне бояться этого Насреддина. Да если хочешь знать, я с ним уже сталкивался, вот тут, на этом самом месте, — ткнул пальцем в землю мираб. — Я на него как прикрикнул, так он сразу решил расплатиться со мной — Аллах свидетель! Но я простил ему плату и не взял с него ни монеты. Теперь мы с ним друзья!

— Друзья ли?

— Ну, по крайней мере, не враги. Чего ему со мной делить?

— А вода? Думаешь, Насреддин позволит тебе обирать каждого прохожего за глоток воды? Ой, смотри, Хасан, доторгуешься!

— Глупости все это, — скривил лицо мираб и широко зевнул. — Поздно уже, давай ложиться спать.

— Но я еще недоговорил!

— Завтра договоришь. Устал я что-то, — Хасан сполз с топчана и поковылял к дому. — Да, — обернулся он, сделав несколько шагов, — ты спи на топчане, а я посплю в доме. Там места мало. Да и на свежем воздухе лучше спится!

— Но здесь прохладно ночью. Я замерзну! — возмутился Зариф. — Дай хоть чем укрыться.

— Не замерзнешь. К тому же у меня всего одно одеяло. Спокойной ночи! — И, не дожидаясь ответа, Хасан скрылся в доме.

Зариф долго смотрел на дом с черными провалами окон, потом закутался поплотнее в халат и улегся на жесткий топчан, свернувшись калачиком. От воды тянуло свежестью, а шум водопада убаюкивал, и уставший, измученный дорогой Зариф быстро уснул. Ночью сильно похолодало, и несчастный Зариф проснулся оттого, что продрог до костей. Остаток ночи он провел, ворочаясь с одного бока на другой и все пытаясь укрыться узкой курпачой, но ее ширины хватало либо на живот и грудь, либо на спину. И только под утро, стуча зубами от холода, Зариф забылся тяжелым, беспокойным сном. Однако и тогда выспаться как следует ему не удалось. Казалось, не успел он сомкнуть глаз, где-то совсем близко раздался треск ветвей и яростное рычание. Зариф вскочил с топчана и огляделся, закрываясь курпачой — не иначе как дикий зверь притаился где-то поблизости в надежде полакомиться им. Но вокруг никого не было, шум тоже не повторялся. Зариф было решил, что ему все это привиделось во сне, и он уже собрался продолжить прерванный сон, как вдруг ниже по течению, затрясся, словно в припадке, росший у самой скалы куст барбариса.

— О Аллах всемогущий! — пролепетал Зариф, натягивая курпачу на лицо. — Кто там есть? Выходи!

Куст затрясся сильнее, и из него послышалось утробное рычание.

— Я сейчас возьму копье и проткну тебя, слышишь?

Куст перестал трястись, и все стихло.

— Ага, страшно! Убирайся отсюда подобру-поздорову, пока жив.

И тут из куста рывком выскочила, вернее, вывалилась странная зверюга: баран — не баран, человек — не человек. Она была сплошь покрыта шерстью, а вполне человеческая голова, только очень грязная, гневно сверкала глубоко посаженными глазами. Также у страхолюдины наличествовали руки с длинными пальцам-когтями и ступни, покрытые слоем грязи. Страхолюдина клацала зубами и периодически взрыкивала.

— Ай! — подскочил на топчане Зариф. — Уйди! Уйди, слышишь? Уходи прочь!

— Дурак! — огрызнулась образина, выпрямляясь во весь рост. — Это же я, мулла.

— Кто? — Глаза Зарифа полезли на лоб.

— Мулла! Ослеп, что ли? — мулла приблизился к воде и почесал орлиными когтями тощий зад. — Все зудит, — пожаловался он. — Проклятая шкура, будь она неладна.

— Э, эй! — выкатился из дома сонный Хасан. — А ну, пла… — но тут он разглядел стоявшего у воды раскоряченного «шерстистого» муллу с растопыренными когтями, покачнулся и хлопнулся в обморок.

— Чего это он? — не понял мулла. — Зариф, будь другом, помоги снять шкуру.

— Я это… Да, конечно, — пришел в себя Зариф, сполз с топчана и приблизился к мулле. Тот с трудом сорвал с пальцев на совесть примотанные когти и зло побросал их в воду. — Но что с тобой произошло, о мулла? Это Насреддин тебя так?

— Нет, это я себя так! — зло прорычал мулла. — Не придумал ничего лучше, как запугать этих оборванцев шайтаном. Вот и допугался. Ох, как меня колотили, как колотили.

— Насреддин? — участливо спросил Зариф, перепиливая ножом, который всегда носил с собой, многочисленные завязочки.

— Чего ты привязался ко мне со своим Насреддином? Колотили меня эти босяки, будь они все прокляты Аллахом! — потряс кулаками мулла, сдирая с себя шкуры. — До сих пор все тело ноет. А потом меня притащили к судье, и этот слюнтяй ничего не смог сказать против.

— А вот здесь уж точно не обошлось без Насреддина, — вставил Зариф, убирая нож в кожаные ножны.

— Если ты еще хоть раз назовешь его имя, я тебя задушу и утоплю, так и знай! — мулла наскоро скинул одежду и полез в ледяную воду. — Ох, как холодно-то!

Окунувшись несколько раз, он спешно, но тщательно вымылся и выбрался на берег. Там он натянул подштанники и взялся стирать остальные свои вещи, ополаскивая их в реке и все время нюхая. Но результат, видно, не удовлетворял его, и мулла принимался вновь окунать в воду то штаны, то рубаху, то халат.

— Э, эй, — между тем очухался Хасан, — ты чего там делаешь?

— Все нормально, — успокоил его Зариф. — Это мулла.

— Мулла? Наш?

— Уже нет, — буркнул в ответ тот.

— Как так? Ай-яй, что с тобой стряслось, почтеннейший? — сочувственно всплеснул руками Хасан, доковыляв до сидящего у самой воды муллы.

— С тобой вскорости стрясется то же самое, если решишь, что ты здесь в полной безопасности, — ответил за муллу Зариф.

— Ох, это его Насреддин так?

Мулла окатил мираба ледяным взглядом и опять ничего не ответил.

— Он, он. Так что ты решил, Хасан? Будешь отсиживаться и дальше или как?

— А что мы можем, если даже такого человека, как мулла…

— Ходжа ничто, — обронил мулла, тщательно выжимая халат.

— Судя по тебе, это не совсем так, — криво усмехнулся Хасан, указывая пальцем на синяки, сплошь покрывавшие спину муллы.

— Ходжа ничто, — глухо повторил мулла, встряхнул халат, подхватил остальные вещи и побрел к иве, на ветвях которой развесил их на просушку. — Это я дурак. Сам дал ему повод.

— Вот видишь! — Хасан ткнул локтем в бок Зарифа. — А я что тебе говорил? Главное — не связываться с ним.

— Тогда он свяжется с тобой, — мулла забрался на топчан, нацедил в пиалу оставшегося со вчерашнего вечера чаю и отхлебнул.

Зариф с Мирабом приблизились к топчану, почему-то не решаясь сесть рядом с муллой.

— Но что все-таки произошло? — не вытерпел тягостного молчания Хасан.

— Разве это важно? — скосил на него глаза мулла. — Завари-ка лучше чаю.

— Ага, сейчас! Эй, слуга! — крикнул он. — Вскипяти нам чаю, да подай свежих лепешек.

В доме кто-то завозился, и все опять стихло.

— Важно другое, — продолжал мулла. — Ходжу поддерживает нищий сброд.

— Да кто они такие? — воскликнул Хасан, но притих под новым взглядом муллы.

— Посмотри на мои ребра, и тебе все станет яснее самого ясного дня, о неверующий! Ходжу нужно выставить отсюда, пока он не выставил всех нас. Уже судья пляшет под его дудку. Мне назад дорога заказана. Подумать только! Меня, муллу, гнали до самого предгорья, смеясь и улюлюкая!

— Что ты говоришь! — испуганно вытаращился на муллу Хасан.

— Да, да, так и было. И с тобой это случится. И с ним, — кивнул мулла в сторону Зарифа.

— Аллах с нами! — побледнел Зариф, а Хасан забормотал молитвы, воздев очи горе.

— С нами-то с нами, хотя не очень в это верится, — набычился мулла, поморщившись от болей в спине. — Только нужно что-то и самим делать.

— Так я же с этим и шел к Хасану! — обрадовался Зариф.

— Да? — заинтересовался мулла. — И что же ты ему хотел предложить?

— Убить ходжу! — округлив глаза, процедил сквозь зубы Зариф. — Как убивают бешеную собаку, как топчут ядовитую змею!

Хасан от этих слов вздрогнул всем телом, а мулла выронил из пальцев пиалу, и она, гремя, покатилась по доскам.

— Ты с ума сошел! — наконец обрел дар речи Хасан. — Да если нас поймают…

— Э-э, ты ничего не понял, — махнул рукой Зариф. — Нам ничего не нужно делать самим.

— Тогда кто же совершит это весьма богоугодное дело? — поинтересовался мулла, отирая замоченные чаем подштанники.

— Мустафа!

— Какой еще Мустафа?

— Главарь разбойников. Он мой большой друг! — похвастался Зариф, выпячивая пузо.

— Ах, разбойники, — дошло до муллы, и он разулыбался. — Только…

— Что?

— Разбойникам нужно платить, — потер он палец о палец, — а у меня нет ни гроша. Я нищий!

— Э-э, мулла, не скупись, — покачал головой Зариф, которому тоже хотелось сэкономить. — Все мы прекрасно знаем, что ты очень много всего припрятал в горах.

— Много знаешь, — недовольно буркнул мулла. — Сколько он берет за работу, этот твой Мустафа?

— Я думаю, на троих выйдет совсем по чуть-чуть. Ну, как?

— А-а, — Хасан сорвал с головы новенькую чалму и хлопнул ей об землю, — была не была!

— Я тоже в деле, — почесал ноющий бок мулла. — Но к Мустафе не пойду.

— Я сам пойду. Нужно только деньги собрать.

— Это терпит, — заколебался мулла. — Сначала бы неплохо подкрепиться, — сказал он, заметив слугу Хасана, направлявшегося к топчану с деревянным подносом, на котором лежали исходящие паром лепешки и разогретый вчерашний плов в широком лагане.

— И это правильно! — поддержал его Хасан.

Они втроем уселись в кружок и молча приступили к еде. Каждый думал о своем, но мысли их все как одна вертелись вокруг Насреддина, который и не подозревал о грозящей ему опасности.

— Вы жестокий человек, Насреддин-ако, — сказал ходже Саид, когда они вернулись к Икраму и взялись достраивать дом. За всеми этими проблемами с муллой работа застопорилась и за два дня не сдвинулась ни на шаг. — Но вы и несказанно добры. Попадись этот мулла мне в руки, я бы на нем живого места не оставил! И уж точно не выпустил бы из селения, — сжал кулаки Саид.

— И это ты обвиняешь меня в жестокости?

— Но ведь именно вы придумали колотить «шайтана» дубинками!

— А ты предлагаешь увещевать его пустыми словами?

— Предположим, что так. А потом? Зачем вы его напугали в мечети? Ведь ему и без того досталось. Всего-то и нужно было созвать людей и отвести муллу к кази.

— Разумеется, — дернул подбородком ходжа, — а тот бы нашел проделкам муллы тысячу оправданий, как это пытался сделать сегодня. Когда же Шарифбек сам стал невольным участником этого маскарада, то здесь отвертеться гораздо сложнее. Ведь что главное? Главное — это обелить себя. А мулла ему не брат и не сват.

— Неужели вы знали, что кази поведет себя именно так?

— Трусы и лгуны — они предсказуемы, — пожал плечами Насреддин. — Но ведь мы все-таки избавили людей от наглого муллы, и это уже неплохо, согласись?

— Очень даже хорошо. Только вот кто станет муллой после него? — в сомнении покачал головой Саид, прибивавший доски к потолку. — Как бы тот не оказался шайтаном почище муллы.

— Кто бы ни пришел на его место, а ему нужно время, чтобы освоиться здесь, навести связи. К тому же, я уверен, судьба прежнего муллы должна немного попридержать его пыл и спесь. Главное — не давать ему спуску и не баловать, как вы это делали с прежним.

— Но почему мы всегда думаем о плохом? — не согласился с ним Икрам. — Возможно, новый мулла окажется хорошим человеком, и наши опасения напрасны.

— Все возможно, мой друг, — не стал спорить с дехканином Насреддин. — Почему бы хорошему человеку не стать муллой? Только вот очень многих хороших людей сгубили властолюбие и жадность — эти едва ли не самые худшие из пороков.

— Кстати! — спохватился Икрам. — А ты слыхал, что пропал Зариф?

— Как пропал? Куда? — нахмурился ходжа.

— Никто не знает. Но сегодня, когда мы шли домой, я немного отстал от вас, заговорив с Садыком об урожае, и он поведал мне, что вчера заглянул к Зарифу отдать долг. Слуга же сказал, что того нет дома.

— Может, он вышел куда-нибудь прогуляться?

— Нет, нет. Слуга сказал, что его не будет день, а то и два. Он отбыл по крайне срочным делам.

— И часто с ним это случается?

— Очень редко. На моей памяти он покидал селение всего лишь дважды, но это было давно.

— Это плохо, — вздохнул Насреддин, выравнивая доску по предыдущей.

— Что тебя беспокоит?

— Странно все, что случается вдруг, особенно если это связано с вашим баем Зарифом.

— Почему?

— Скажи, какие у богатого землевладельца могут быть срочные дела, по которым он должен отбыть куда бы то ни было? Все его имущество находится здесь — это ваши поля и сады. А что ему делать в чужих краях?

— Ну, мало ли, — пожал плечами Икрам. — Всякое случается. Может, праздник какой где или, наоборот, горе.

— До праздников ли ему сейчас, — покачал головой ходжа. — И, тем более, не до чужих горестей. Ему бы свои проблемы решить. Бумагу-то Саид ему так и не вернул.

— А может, у него еще где-нибудь есть земля. Он богатый человек.

— Земли на свете много, но тех, кто хочет владеть ею еще больше.

— Вы хотите сказать, — усмехнулся Саид, — каждый грабит на своей земле?

— Вот именно, мой друг. В других краях есть свои Зарифы — какой им прок делиться друг с другом. Нет, мне все-таки кажется, что срочное дело, заставившее Зарифа спешно отбыть, как-то связано с бумагой. И со мной. К тому же куда отсюда можно попасть и вернуться обратно так быстро, если до ближайшего от вас селения как раз два дня пути? Получается туда-обратно четыре, ну, пусть, три дня, но никак не два и не день тем более. И потому место, в которое он спешит попасть совсем рядом.

Саид насторожился, и это не укрылось от наблюдательного ходжи.

— Бумага — вот причина его беспокойств, — повторил Насреддин.

— Думаешь, он еще не успокоился? Неужели она — эта бумага так важна для него? — нахмурил лоб Икрам.

— О, это очень ценный документ! Она ему может стоить многого. Но ее нужно применить только в подходящий момент.

— Когда же он наступит, этот ваш момент? — спросил Саид, возвращаясь к прерванной работе и лихо вколачивая один гвоздь за другим.

— Кто бы знал, мой друг, кто бы знал. Я еще не до конца сам разобрался, что тут у вас к чему.

— Значит, вы считаете, следует ждать каких-нибудь новых неприятностей?

— Почти уверен в этом.

— Почти?

— Всегда найдется место сомнению, если чего-то не знаешь наверняка. А ты ровнее вбивай, а то, не приведи Аллах, эти тяжелые доски рухнут нам на головы, и Зарифу уже не о чем будет беспокоиться, так как его проблема разрешится сама собой, — пошутил Насреддин. — Впрочем…

— Что? — замер Саид с отведенным вниз молотком.

— Вбивай криво.

— Но зачем?

— Так надо!

— Вы уверены в этом?

— О Аллах, долго ты собираешься мучить меня пустыми сомнениями? Делай, как тебе говорят.

Саид обернулся к Икраму, но тот только пожал плечами.

— Хорошо, я сделаю, как вы велите, только потом не обессудьте.

— Молодец! Только начни прибивать доски кое-как со следующей, — сказал ходжа, примерившись к чему-то на глаз. — А когда покончишь с этим, то сделай следующее…

И ходжа, понизив голос, объяснил Саиду, что тому надлежит делать.

Но оставим их на время предоставленными самим себе и перенесемся в горы, туда, где в одной из потайных пещер располагалось разбойничье логово, чьи обитатели держали в страхе не только селение, в котором остановился Насреддин, но и несколько близлежащих в трех днях пути. Это были кровожадные бандиты и убийцы, отъявленные воры и грабители, ради наживы не щадившие никого и охотно берущиеся за самую отвратительную работу, только бы за нее хорошо платили.

Главарь по имени Мустафа, как и полагал Саид, действительно переживал из-за столь длительного отсутствия своего едва ли не лучшего вора. Мустафа нервничал, страдая от неясности, что могло пойти не так. Впервые на его памяти пропал его человек, которому была поручена крайне важная работа, тем более, за нее внесена крупная предоплата. И вот уже прошло несколько дней, а о Саиде ни слуху ни духу. Разумеется, Мустафа больше переживал вовсе не за Саида — ему было наплевать, где он и что с ним произошло. Виной всему были деньги, и Мустафе вовсе не хотелось держать ответ перед баем Зарифом и, тем более, возвращать увесистый кошель. Вора, если будет нужно, пусть и не столь толкового и умелого, как Саид, он отыщет без особого труда, а вот деньги с такой легкостью добыть едва ли удастся. Денег, правда, у главаря банды, имелось хоть отбавляй, но разве бывает много денег? Единожды узрев их весомые блеск и очарование и ощутив сладость обладания ими, многие не в силах уже остановиться. К таким людям относился и Мустафа — ему было все мало. Ему хотелось брать, брать и брать, но отдавать то, что попало к нему в руки — разве можно придумать нечто более страшное и худшее? Поэтому Мустафа пребывал в крайне дурном настроении, не находя себе места, и оттого остальные разбойники сторонились его, боясь попасть под горячую руку. Рука у Мустафы, особенно в гневе, была тяжела и неразборчива. Никто не решался перечить главарю или что-либо советовать. Но все же был один человек, к которому Мустафа прислушивался — самый старый из бандитов. Ему, по его собственным заверениям, минуло восемьдесят с хвостиком, хотя откуда ему было знать о том, если бандит никогда не вел счета своим годам. Однако, он был умудрен жизненным опытом и славился тем, что всегда находил выход из любой, даже самой сложной ситуации. К нему-то и поспешил Мустафа, не найдя иного решения.

Старик жил в самой дальней комнатушке пещеры, совсем один, но оттого вовсе не страдал. Есть люди, которым нравится одиночество. Ему каждый день приносили пищу и воду, оставляя принесенное у входа в его жилище. Никто не входил внутрь, зная, что старик не терпит назойливости. А на другой день забирали пустую посуду, заменяя ее полной. Так становилось ясно, что старый разбойник еще жив.

К этому старику и спешил теперь Мустафа за советом, неся кувшинчик дорогого вина — маленькой, едва ли не единственной слабости старика, хотя его редко баловали хмельным. Была и другая слабость — старик обожал сабли. Но сабля у него была всего одна, и с ней старик возился денно и нощно: аккуратно затачивал, полировал лезвие, а потом долгими часами любовался игрой света в лучезарном зеркале металла. Свет давала тусклая масляная лампа, но она вполне устраивала старика. Его глаза давно привыкли к полумраку и едва ли могли выдержать яркие лучи дневного светила.

— Хашим-ако? — позвал Мустафа, останавливаясь у низкого арочного проема в стене и подбирая край длинного черного плаща на руку, чтобы не извозить его в пыли, приличным слоем покрывавшего пол каменной комнатушки старика.

— Кого там еще принесло? — донеслось стариковское ворчание из тесной каморки. — Это ты, Абдулла? Проваливай к иблису!

— Это Мустафа, Хашим-ако, — откашлялся в кулак Мустафа.

— А-а, это ты, лопоухий выскочка! Чего тебе опять понадобилось от старого разбойника?

Мустафа в сомнении потрогал свои несколько оттопыренные уши — так делал он каждый раз, когда старик говорил эти крайне обидные слова. Мустафе и вправду не нравилась его лопоухость, но никому другому, кроме ворчливого Хашима, он никогда и ни за что не спустил бы подобной обиды.

— Я. Только я вовсе не лопоухий.

— Лопоухий! Но это неважно. Я вижу, ты принес вино?

— Принес, — в который раз подивился Мустафа прозорливости старика, который, казалось, видит сквозь каменные стены. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: Мустафа всегда появлялся около его жилища с заветным кувшином красного или белого.

— Так заходи. Чего встал на пороге? И дай мне поскорее вина!

— Вот, возьмите. — Мустафа вступил под свод кельи добровольного отшельника и протянул Шарифу кувшин.

— Вино! — выхватил тот небольшой шершавый сосуд из рук главаря и прижал его прохладный бок к щеке. — О как давно не ощущал я дивного аромата спелого винограда, напоенного ласковым солнцем, чьи лучи влились в его сочную янтарную мякоть…

— Это красное, Хашим-ако, — подсказал Мустафа.

— Сочную рубиновую мякоть… — поправился старик. — Впрочем, какая разница. Меньше слов — больше дела.

Он поспешно откупорил кувшин, выдернув пробку двумя оставшимися зубами, и припал губами к узкому горлышку. Острый кадык заходил на его дряблой, морщинистой шее. Мустафа терпеливо ждал. Вино, глухо булькая, убывало. Наконец Шариф утолил жажду, оторвался от кувшина и поболтал его, вслушиваясь в звук.

— Ровно треть, — заключил он и опустил кувшин, сжав его сухими ладонями. — Чего же ты хочешь, лопоухий Мустафа, за этот кувшин?

— Во-первых, я хочу, чтобы вы перестали называть меня лопоухим! — раздраженно произнес Мустафа.

— Но разве ты не лопоух?

— Возможно, но мне не нравится, когда говорят о моих ушах!

— Как знаешь, — пожал острыми плечами старик. — Хотя, на мой взгляд, ты мог бы ими гордиться. Хорошие уши.

— Я пришел говорить с вами вовсе не о достоинствах моих ушей! — раздражение в Мустафе все нарастало, и оттого он непрестанно гладил инкрустированную бриллиантами рукоятку заткнутой за пояс сабли.

— Я догадался, — растянул старик губы, обнажив воспаленные беззубые десны. — Значит, перейдем ко второму.

— К какому еще второму?

— Но ты ведь сказал: во-первых! Значит, должно быть и «во-вторых». Возможно, даже «в-третьих».

— Нет, только «во-вторых». Я…

— Погоди-ка, — остановил его старый Хашим и вновь приложился к горлышку кувшина. Все повторилось: подергивание кадыка, бульканье убывающего вина и встряхивание кувшина в попытке уточнить остаток. — Половина! Теперь я готов тебя выслушать, Мустафа, — довольно почмокал губами старик. — Прости, что не называю тебя лопоухим, но тебе это не нравится.

— Не нравится, — скрипнул зубами Мустафа.

— Знаешь, это не очень хороший признак, — заметил Мустафе старик.

— Что вы имеете в виду?

— Твой скрип. Ешь побольше чеснока.

— Хорошо, — чуть прикрыв глаза, сдержанно отозвался главарь. — Но можно я уже задам вопрос?

— Конечно, задавай. Я весь обратился в слух, — и старый разбойник прикрыл тонкие веки.

— У нас пропал человек, Хашим-ако, — начал Мустафа. — Зар… э-э… один человек заказал нам выкрасть важную бумагу у… другого человека, за что очень хорошо заплатил. Казалось бы, простая, даже плевая работа для искусного вора, коим является Саид, но… Саид пропал, и о нем нет вестей уже целую неделю! Я теряюсь в догадках, что могло пойти не так. Жив ли он? Схвачен ли? Возвращать деньги заказчику, — поморщился Мустафа, — или не возвращать? Можно, разумеется, послать человека, но моих людей стража отлично знает в лицо и обязательно схватит, а кази непременно потребует выкуп за их головы — опять траты. Что мне делать, Хашим-ако?

— Хр-р! — отозвался старик, качнув головой.

— Хашим-ако? — уставился на него Мустафа.

Ответом ему было причмокивание губами, в уголках которых выступила пена.

— Вот шайтан! Перед кем я здесь распинаюсь? — воскликнул Мустафа в сердцах. — Эй, старик!

— А? Что? — вздрогнул старый разбойник, едва не выронив из рук кувшин.

— Вы меня слушаете?

— Да-да, очень внимательно!

— О чем же я говорил? — Мустафа упер кулак в бок.

— Э-э… кажется, я задумался о своем.

— Причем, очень глубоко. Хорошо, я повторю!

— Погоди-ка! — и старик вновь начал поднимать кувшин, но Мустафа перехватил его руку, сильно сдавив ее. — Ой!

— Сначала о деле, — грозно произнес Мустафа.

— О деле так о деле, — вздохнул старик и опустил кувшин на колени. — И вовсе незачем так сердиться.

Мустафа сделал три глубоких вдоха, стараясь обрести душевное равновесие.

— Если тебе нужно время собраться с мыслями, то я немного промочу глотку, — обрадовался старик.

— Это подождет! — холодно бросил ему Мустафа и повторил все слово в слово, что уже говорил до того.

— Не понимаю, с чем ты ко мне пришел? — засопел старик. — Что же тут сложного?

— Но как же мне поступить, чтобы не навредить ни своим людям, ни деньгам?

— Очень просто. Скажи человеку, который внес деньги, что возникли непреодолимые обстоятельства.

— Как-как?

— Обстоятельства, которые выше тебя и которые в силу их непреодолимости одолеть не получилось.

— Не понимаю, — развел руками Мустафа.

— Вот балда! Чего же тут неясного? Ты послал Саида выкрасть бумагу.

— Ну?

— Лепешки гну! Послал или нет?

— Послал.

— Он вернулся вовремя?

— Нет.

— Случалось с ним такое ранее?

— Никогда!

— Выходит, его задержали непреодолимые обстоятельства.

— Возможно. Но какие? — недоуменно воззрился на старика Мустафа.

— Хороший вопрос! Откуда же я знаю какие. Но здесь вопрос в другом: ты потерял человека, так?

— Да.

— Ценного человека.

— Именно!

— За это нужно платить?

— Разумеется!

— Так в чем проблема? Скажи покупателю, когда тот явится с претензией, так, мол, и так, задание крайне сложное, я потерял человека, ценного и толкового, и оказался в убытке. А убыток потребуй возместить.

— Ах, вон оно как! — Мустафа сжал бороду в кулаке. — Дельная мысль, старик. Ну а если он откажется возмещать?

— Разумеется, он откажется, иначе и быть не может.

— Но в чем же тогда выгода?

— Ты и вправду осел или только прикидываешься им? — прищурился старый разбойник.

— Прости, но я не понимаю!

— Этот человек откажется платить, потому как ты назовешь слишком высокую цену возмещаемых убытков и будешь угрожать ему.

— Угрожать? Да, это я умею, — согласно кивнул Мустафа.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Так вот, ты будешь настаивать на своем, но в какой-то момент скажешь, что готов простить ему убытки, уважая ваши давние добрые отношения, но ранее внесенную им сумму ты оставляешь себе.

— Мудро! — прицокнул языком Мустафа. — Воистину, ты мудрейший из нас!

— А то! — фыркнул старик и поднес кувшин к губам.

— Погоди-ка! А что с Саидом?

— Э-э, — недовольно протянул старик, которому не терпелось припасть к кувшину губами. — Какое тебе дело до этого остолопа? Может, по молодому делу загулял, может, дружков старых встретил, а может, и еще что. Вернется.

— Вы так думаете? — усомнился в его словах Мустафа.

— Я ничего не думаю — я предполагаю. Вернется — спросишь, где был, и устроишь ему хорошую взбучку. А не вернется — и шайтан с ним, с этим Саидом. Все, оставь меня, я устал!

— Благодарю, о мудрый старик! — отвесил ему поклон Мустафа и, шурша плащом, покинул комнату старого разбойника. Теперь неразрешимой проблемы не было, все встало на свои места, и у Мустафы несколько поднялось настроение. Однако ему все-таки жаль было потерять такого вора.

«Вернется, уши оборву! — главарь в сомнении коснулся правого уха, бросив взгляд через плечо. — Нет, лучше шкуру спущу. Впрочем, не помешает сотворить с ним и то и другое сразу, — злорадно подумал Мустафа и, насвистывая, направился в свои роскошные покои, где он собирался предаться отвлеченным думам и созерцанию несметных богатств — они одни умели успокоить его и вернуть ему расположение духа».

Мустафа возлежал на мягких подушках, мурлыча себе под нос нехитрую мелодию и пересыпая из ладонь в ладонь золотые монеты. Их сверкание и звон вселяли в него умиротворение и счастье. Но не успел главарь пересыпать золото и десяти раз, как в его комнату вбежал запыхавшийся разбойник.

— О Мустафа! — выдохнул он, останавливаясь у входа.

— Что тебе? — лицо Мустафы сразу сделалось кислым и недовольным.

— Там пришел этот… как его… Зариф!

— Зариф? — на этот раз лицо Мустафы приняло отсутствующий вид. — Скажи ему, пусть обождет.

— Хорошо, я передам ему, — поклонился разбойник и, развернувшись, выбежал в длинный и узкий каменный коридор.

Мустафа колебался. Чем-то закончатся его переговоры с этим жадиной, и как следует себя вести с ним? Советы советами, но ведь бай Зариф хитер, и может случиться так, что Мустафе не удастся облапошить богача. Но одно Мустафа знал наверняка: чем дольше промается ожиданием Зариф, тем лучше для него. И потому главарь не спешил на встречу с богачом. Вместо этого он взял отполированное серебряное блюдо и стал смотреться в него, стараясь придать своему лицо грозный вид, но как он ни старался, все выходило не то. Всему виной были уши, тонкие и прозрачные — они придавали атаману какой-то по-детски наивный и глуповатый вид, а близковато посаженные круглые, будто удивленные глаза вкупе с орлиным носом довершали общую весьма непредставительную картину, в которой не было ровным счетом ничего устрашающего. Со стороны могло показаться, будто Мустафа специально сводит глаза, чтобы окинуть взглядом свой огромный нос, и от понимания его истинных размеров глаза главаря становятся круглыми, а уши возмущенно оттопыриваются. Таким себя видел Мустафа, и полагал, что и остальные воспринимают его только так, и никак иначе. Потому-то Мустафа и был столь раздражителен и резок по натуре и всегда старался выглядеть грознее, чем есть на самом деле.

В слегка погнутом зеркале блюда кривилась, будто издеваясь и ехидно посмеиваясь над Мустафой, гнусная рожа. Мустафа сплюнул и в сердцах запустил блюдом в стену. Протяжный грохот разнесся под сводом его каменного жилища, заметался в коридоре и затих, затерявшись в закоулках и многочисленных переходах пещеры. Мустафа поднялся с подушек, подобрал и заткнул саблю за пояс — сабля, по его разумению, придавала ему важности — и, расправив плечи, главарь направился туда, где его ожидал гость.

Зариф уже порядком извелся от ожидания, а близкое присутствие головорезов, следящих за каждым его шагом, никоим образом не добавляло ему бодрости духа и уверенности в себе. Он не понимал причины задержки Мустафы, и оттого все новые и новые переживания накатывали на него. К тому же дело, с которым он прибыл в разбойничью пещеру, было вовсе не из приятных, и оттого Зариф нервничал еще больше. И когда Мустафа наконец показался из дальнего прохода, вступив в широкую, с высоким потолком залу, Зарифа подбросило будто пружиной, и он кинулся со всех ног навстречу главарю.

— О Мустафа! Рад вас видеть!

— Взаимно, — сухо отозвался тот, поведя орлиным носом. — Но отойдем в сторонку.

— Да-да, так будет лучше, — согласился с ним Зариф, бросив боязливый взгляд на кучку разбойников, стоявшую совсем рядом.

Мустафа проследовал к самому выходу из пещеры, слева от которого лежал большой валун, и опустился на него, уперев ладони в колени. Зариф присел на краешек другого валуна, поменьше, лежавшего рядом с первым.

— Я слушаю тебя, Зариф, — кивнул Мустафа.

— Мне хотелось бы поговорить с вами насчет… — начал Зариф, поведя плечами, но Мустафа не дал ему договорить.

— Да-да, я уже в курсе.

— Как? — поразился Зариф. — Вы уже знаете, с чем я пришел?

— Разве в этом есть какая-то тайна? Но видишь ли, здесь дело в следующем, — Мустафа почесал переносицу кончиком пальца. — Непреодолимые обстоятельства…

— Вы отказываетесь? — еще больше удивился Зариф.

— Но что вы от меня хотите, почтеннейший? — развел руками Мустафа. — Обстоятельства сложились так, что наша предыдущая договоренность… м-м, как бы это сказать… в общем, я потерял очень хорошего вора…

— Да, да, я это знаю, — поерзал на камне Зариф. — Ваш вор, дорогой Мустафа, вместо того, чтобы красть, заделался паршивым строителем и возводит дом оборванцу по имени Икрам.

— Что ты болтаешь? — взревел оскорбленный Мустафа, хватаясь за саблю. — Саид, лучший мой вор, строит дом какому-то вшивому нищему?!

— Давайте не будем горячиться, уважаемый, — остановил его Зариф, вдруг почувствовав себя более уверенно. Он сразу смекнул, что неосведомленность и растерянность главаря банды выходит ему на руку. — Если вы не верите мне, то можете послать в дом к Икраму своего человека, и там вы застанете Саида с лопатой или молотком в руках.

— Но как это возможно? — ошалело уставился на Зарифа Мустафа. — Чтобы Саид так поступил… Нет, я не могу в это поверить!

— Я бы тоже рад был поверить в обратное, — криво усмехнулся Зариф, — ведь в этом случае бумага была бы уже у меня. Но это, к сожалению, не так. Однако, я прекрасно понимаю ваше возмущение, и даже готов простить те деньги, что я уже передал вам ранее.

— Правда? — окончательно запорол все дело Мустафа.

— Истинно так! Ведь дело, которое привело меня к вам сегодня, гораздо серьезнее.

— Слушаю тебя, Зариф! — Мустафа принял важный вид, выпрямив спину и возложил левую ладонь на рукоятку сабли.

— Ваш Саид попал под влияние Насреддина, этого гнусного нечестивца, которого нелегкая принесла в наше селение!

— Ты сказал, Насреддина? — порывисто вскочил с валуна Мустафа.

— Вы не ослышались, почтенный Мустафа. Именно Насреддина. И именно у него должен был выкрасть бумагу ваш Саид.

— Так почему же ты не сказал мне об этом заранее? — от возмущения уши у Мустафы стали алыми, словно вобрали в себя пламя факелов, освещавших пещеру.

— Разве я мог подумать, что вашего знаменитого вора может остановить ходжа?

— Да, ты прав! Ну, только попадись мне в руки этот бестолковый Саид.

— Насреддин, — произнес Зариф. — Вы хотели сказать Насреддин.

— При чем здесь он?

— От него все беды. У меня он украл важный документ, у вас увел лучшего вора. Нашего муллу выставил из селения. А что будет дальше, ведает лишь один всевышний.

— Что же ты предлагаешь?

— Мне кажется, — лицо Зарифа потемнело, будто на него набежала тень, — он слишком зажился на этом свете!

— Ты прав, — немного поразмыслив, сказал Мустафа. — Но кто поможет ему закончить свой жизненный путь на земле?

— Не совсем понимаю вас, Мустафа. Разве у вас нет ни одного отчаянного головореза?

— Как не быть? Но это дорогая работа. Очень дорогая, — покачал он головой.

— Э, разве можно в такой момент думать о деньгах, когда речь идет о нашем с вами благополучии? Возможно, самой жизни! И вот тогда уж точно для нас с вами наступят те обстоятельства, о которых, почтеннейший Мустафа, вы изволили говорить. — Зариф немного помолчал и добавил: — К тому же, как я уже говорил, я готов простить вам долг за невыполненную работу.

— Хм-м, — Мустафа в сомнении потрепал бороду. — Хорошо! Подожди здесь.

«Да!» — едва не выкрикнул счастливый Зариф. Такой удачной и прибыльной сделки у него давно уже не было. Еще бы! Все его предыдущие расходы окупились с лихвой, а заодно и Насреддину пришел конец. Вернее, придет. Ведь хладнокровный убийца — это не малолетний слюнтяй Саид. С ним-то уж наверняка ходже не совладать. А деньги, которые ему удалось вытянуть из Хасана и муллы, оказавшегося еще жаднее, чем полагал Зариф — об этом он будет молчать. Ни мулле, ни мирабу совершенно необязательно знать о стоимости сделки. Да и вряд ли они пойдут уточнять у Мустафы, сколько именно тот взял за работу: Хасан труслив, а мулла выше этого. Впрочем, тоже порядочный трус. А уж если Насреддину придет конец, в чем Зариф нисколько не сомневался, то и о деньгах никто не вспомнит…

Душа Юсуфа была черна, как и его одежды. Чужая жизнь для этого человека не стоила и ломаного гроша, даже еще меньше. Впрочем, и человеком-то Юсуфа можно было назвать с большой натяжкой. Не зря он от своих подельников получил кличку Бешеный пес. Зато свою жизнь безжалостный убийца, как это часто случается с подобными ему людьми, очень ценил, полагая, будто она важнее жизни какого-нибудь бедного дехканина в расцвете сил, дряхлого немощного старика или малого ребенка. «Нищих, измученных тяготами жизни, — частенько рассуждал про себя Юсуф, — на свете пруд пруди — одним больше, одним меньше. Старики же достаточно пожили на свете, к тому же дряхлый старик — это сущая обуза для родни. Поэтому и те и другие должны быть благодарны мне, отнимающему их никчемные жизни. Что же до детей, так ни к чему плодить лишних голодранцев. Эти тоже должны сказать мне спасибо — я не позволяю изведать им мук бедности». Поистине страшная философия, но таков был Юсуф. Богатых он ненавидел за их богатства, бедных — за бедность, счастливых — за то, что те счастливы, а плачущих — за их слезное, как он полагал, слюнтяйство. Себя же Бешеный пес мнил себя не иначе как умелым огородником, пропалывающим сорняки, или даже хакимом — лекарем, врачующим неизлечимые болячки человечества. Именно поэтому ценность своей жизни циничный Юсуф считал выше других.

Юсуф уже не помнил, откуда в нем развилась подобная жестокосердность, да и никогда не задумывался над этим: что проку в пустых размышлениях? Был он крайне раздражителен, а раздражение мгновенно перерастало в неуправляемую ярость — так было с ним в молодые годы. С тех пор он стал мудрее, как ему казалось, и научился с презрительным пренебрежением относиться ко всему, что ненавидел, давая выход ненависти в согревающих его черную душу набегах и нечастых поручениях главаря банды, после чего Юсуф ощущал небывалый подъем настроения, переполняясь прямо-таки бурлящим в нем счастьем.

Мустафа был единственным человеком, к которому Юсуф испытывал некое подобие благодарности, ведь именно Мустафа спас его от сабли палача, выкупив столь нужного и полезного человека за баснословную сумму. Но Юсуф знал: у благодарности есть цена, и ее нужно отдать. И, любя жизнь, он со рвением отплачивал Мустафе за собственное спасение.

В тот день Бешеному псу Юсуфу выпал очередной случай погасить часть «долга чести».

— Юсуф! — сказал ему Мустафа. — Мне нужны твои услуги.

— Конечно, главарь, о чем разговор! — радостно воскликнул Юсуф, ощущая, как в нем нарастает возбуждение, зудом отдаваясь во всех конечностях разом.

— Хорошо, Юсуф, — удовлетворенно кивнул Мустафа, держась за рукоятку сабли. Юсуфу он нисколько не доверял, даже по прошествии стольких лет, которые этот страшный человек провел подле него.

Главарь хорошо понимал: Юсуфа держит при нем лишь благодарность за спасение его никчемной шкуры, но благодарность не бывает вечной и со временем забывается, а мысли о долге всегда тяготят разум. И когда-нибудь чаша благодарности переполнится. Тогда Юсуф вполне может решить, что банде нужен новый главарь, более сильный, более жестокий, более кровожадный, и прочие «более», то есть, он — Юсуф. И хорошо, если Мустафа закончит свои дни подобно дряхлому Хашиму, но, скорее всего, Юсуф окажется не столь милосерден к нему, ибо милосердие ему чуждо.

Несмотря на несколько легкомысленное отношение к жизни, Мустафа был прав: Юсуф и вправду подумывал о том, что набегов должно бы быть больше, как и жертв, но главарь не любил лишнего кровопролития и всегда выговаривал Юсуфу за излишнюю жестокость, отчего в том постепенно нарастало молчаливое презрение к Мустафе. Однако, в голову Юсуфа пока не приходило мысли занять место главаря. Но кто мог поручиться, что в один прекрасный день она не поглотит его разум всецело, как неистовый сель, бурля и беснуясь, проглатывает целые кишлаки.

Выходя на задание, Юсуф радовался подобно голодному ребенку, которому подарили лакомство — кусок сахара. Или нет, скорее, как радуется собака брошенному ей куску мяса — такое сравнение скорее отражает состояние Юсуфа. Он разве что не рычал и не повизгивал в предчувствии расправы над еще одним гадким оборванцем, которых Юсуф, как мы уже говорили, ненавидел всем сердцем. Но Мустафа вновь совершил ошибку, не назвав имени человека, с которым следовало разобраться Юсуфу. То ли главарь позабыл об этом от волнения, которое всегда испытывал при разговоре с Бешеным псом, то ли сделал это умышленно, чтобы Юсуф не озверел раньше времени, что помутило бы его разум и помешало с холодной расчетливостью совершить то, за чем его посылали — так или иначе, а Юсуф получил четкий и недвусмысленный приказ: убить старика, проживающего в доме дехканина Икрама. Только его, и никого другого! Это несколько расстроило Юсуфа, но… приказ был приказ, и он не смел ослушаться.

Юсуф, одетый во все черное, с черной же арафаткой, скрывающей большую часть его лица, пробирался тесными улочками, стремительно приближаясь к дому бедняка Икрама. Ночь выдалась светлая. Ветер изорвал облака на лоскуты, разметал их, и на небе засияла ущербная луна в бледном туманном ореоле. Это было нехорошо: преступление — любое, а уж такое и подавно — не выносит света, предпочитая таиться в непроглядной тьме. Но это неважно. Бешеный пес стремителен, ловок и неуловим, поэтому старику не жить — так размышлял Юсуф, едва приметной тенью скользя вдоль домов со спящими людьми, не ведающими о его преступном замысле. Вот и нужный ему дом, осталось забраться в него и совершить то, для чего он сюда шел. Ух, как хотелось ему заодно разобраться с предателем Саидом, променявшим их великое ремесло на недостойное, презренное занятие каменщика или плотника — Юсуф не знал точно, кем заделался вор Саид. Из слухов, быстро распространившихся среди разбойников, Бешеный пес этого не понял, но суть ухватил правильно. Однако, Саида, равно как и Икрама, трогать не следовало. Только старика. Почему? Об этом Юсуф не задумывался — не его это дело. Если так надо, значит, надо, и ничего тут не попишешь. А разобраться с предателем Саидом ему еще наверняка выпадет шанс, ведь разбойник может покинуть пещеру только ногами вперед — таков непреложный закон. Саид этот закон нарушил…

Перемахнув через забор, Юсуф мягко приземлился, пригнувшись, и замер, едва касаясь пальцами рук земли и вслушиваясь в тишину. Похоже, он никого не потревожил. Бешеный пес зорким взглядом обвел небольшой двор. Топчан был пуст, значит, люди спят в доме. Юсуф потянул из ножен длинный нож. В лунном сиянии блеснула остро отточенная сталь.

«Хорошо, очень хорошо!» — подбодрил себя Юсуф и кошкой прокрался к новеньким дверям дома.

Дверь отворилась без скрипа. Выждав время — торопиться в подобных делах не стоило, — Юсуф осторожно просунул голову в образовавшуюся щель и огляделся. В маленькой кухне, где только-только начали устраивать очаг, царила почти кромешная тьма. Небольшое окно было зачем-то занавешено тряпицей, и лунный свет сюда пробивался из чуть приоткрытой двери в следующую комнату, рассекая кухню бледной полосой надвое. Юсуф пошире отворил дверь и ступил внутрь дома, держа нож наготове. Прокравшись через кухню на цыпочках, он потянул за ручку следующей двери.

«Хорошо, что дом новый, — подумал Юсуф, — в старых невозможно работать — все скрипит и стонет, будто живое. Иногда даже жуть берет, словно дом все чувствует и хочет предупредить хозяина».

Мотнув головой, Юсуф стряхнул наваждение — нет, нет, а мнительность иногда все-таки умудрялась отыскать щелочку в загрубевшей душе убийцы, и тогда Бешеного пса начинали одолевать разные страхи, которые он старательно душил в себе, призывая на помощь всю свою волю. Несколько успокоившись, Юсуф поудобнее перехватил нож и заглянул в комнату. Вот они! Все трое растянулись на курпачах и беспечно дрыхнут, не подозревая ни о чем. Как все просто! Настолько просто, что Юсуфу стало скучно.

Глубоко вдохнув, Бешеный пес прокрался в комнату и замер в нерешительности в светлом квадрате падавшего из окна света. Где же тут старик? Кто из них? Эх, ну почему нельзя пришить всех сразу?

Юсуф долго всматривался в спящих безмятежным сном людей. Тот, что справа, у окна — явно не старик, о котором ему говорили. Слишком уж длинен и плечист. Скорее это Икрам. Да, так и есть. Остаются двое: Саид и старик. Только бы не совершить ошибку — проблем с главарем потом не оберешься. Но кто из них кто? Юсуф начинал нервничать, нож в его сильной руке нетерпеливо подрагивал, будто живой.

«Так, нужно успокоиться, — решил Юсуф. — Саид щуплый, но высокий, а старик — он небольшого роста. Вроде бы так».

Юсуф кивнул своим мыслям и приблизился к спящим еще на шаг. Так и есть! Тот, что спит в центре меньше ростом того, что у стены. Выходит, средний и есть старик, чью жизнь ему поручено забрать. Глаза Бешеного пса злобно сверкнули, он затаил дыхание и сделал еще один шаг вперед. Теперь он нависал прямо над спящим. Нож взлетел вверх. Разбойник заколебался. Нет, все правильно — он это. К тому же пора кончать с этим делом. Сколько можно тратить время на пустые сомнения?

Юсуф рванулся к спящему и с размаху воткнул нож. Затрещала ткань, спящий обмяк, но даже не вскрикнул, и это насторожило разбойника. Он рванул на себя старый халат и в ужасе отпрянул: звериным оскалом на него таращился рогатый череп.

— А! — коротко вскрикнул Юсуф, отталкивая от себя образину.

Что-то сильно грохнуло совсем рядом. Юсуф подскочил, выронив нож. Еще один звонкий удар, совсем рядом. Бешеный пес заметался и ринулся к окну. Страшный удар в челюсть отбросил его к дверям.

— Бр-р, бр, бр! — замотал головой Юсуф, силясь подняться. В глазах разбойника двоилось. Он встал на карачки и зацепил рукой какую-то бечеву. С потолка сорвалась еще одна доска. Новый удар помог Юсуфу принять вертикальное положение и выкинул вон из комнаты. Покачиваясь из стороны в сторону, он сделал шаг-другой по направлению к входной двери, вновь вскрикнул, взмахнув руками, и пропал. В кухню с улицы вбежали трое, сгрудившись вокруг открытого люка подпола, в котором все еще возился Юсуф, силясь понять отбитой головой, что с ним приключилось. Он долго ощупывал стены вокруг себя, потом протянул руки вверх, и его голова показалась над полом.

— Саид?! — зарычал Юсуф, признав своего бывшего дружка в одном из темных силуэтов, нависавших над ним.

— Вот же настырный, гад! — Саид со злостью толкнул ногой тяжелый люк, и тот с размаху огрел Юсуфа по голове. Бешеный пес сполз по кирпичной кладке на дно подпола и затих. — Наконец-то! Я думал, он никогда не угомонится. Почти весь дом разнес, а все неймется человеку. Уй-юй, иблисово отродье, да тут же все заново нужно приколачивать!

— Не ворчи, — усмехнулся в бороду ходжа.

Саид прошел к валявшемуся посреди комнаты ножу и поднял его, повертев в руках.

— Хороший у него нож, — сказал он, гладя лезвие. — Всю жизнь о таком мечтал. Себе оставлю.

— Я тебе оставлю! — погрозил ему Насреддин.

— А чего? — надулся Саид. — Он ему уже все равно не понадобится.

— Понадобится. Дело еще не закончено.

— Ну, если так, — Саид разочарованно протянул нож ходже. — Возьмите.

— Подержи пока у себя, — ответил тот, проходя к своей постели. Наклонившись, он поднял свой халат, отвязал от него бечеву и хорошенько встряхнул. — Вот же презренный человек! Так порезать мой любимый халат, ай-яй!

— А разве у тебя есть еще один? — полюбопытствовал Икрам.

— В том-то и дело, что нет. Поэтому я его так любил. Ну да ладно. Но с черепом была хорошая идея. Молодец, Икрам!

— Да чего там. Главное, сгодился, — смущенно пробурчал тот.

— Сгодился, сгодился. Эй, Саид, неси крепкий мешок!

В подполе вновь завозился Юсуф.

— Да что же это такое?! — воскликнул Саид. — Башка у него, что ли, железная?

— Так дай по ней чем-нибудь крепким хорошенько, чтобы он очухался только утром, — подсказал Насреддин.

— Ага, это я могу! — обрадовался Саид, выбегая из дома.

Люк шевельнулся и начал приподниматься. Из-под него показалась голова Юсуф.

— Ох, моя голова! — простонал Юсуф, держась за голову свободной рукой. — Ну, все, Саид, ты поко…

Вернувшийся в этот самый момент Саид опустил на голову Бешеного пса тяжелую дубину.

Бац!

Юсуф застыл, глаза его сошлись на переносице, и люк закрылся…

— Но скажи, ходжа, — приблизился к Насреддину Икрам, — зачем тебе понадобилось сдавать этого проклятого разбойника Шарифбеку? Ведь он непременно выпустит его на свободу — он всегда так поступает с людьми Мустафы.

— Не выпустит, — огладил бородку Насреддин.

— Почему ты в этом так уверен?

— Долго объяснять, а у нас еще много дел.

— И все же? — никак не отставал Икрам.

— Какой же ты настырный! Знай же: жадность кази сыграет с ним и с этим разбойником злую шутку. А теперь займемся, наконец, делом…

Вернувшись домой от кази, друзья наскоро перекусили, задали корму ишаку, и Икрам собрался на свое поле — сегодня нужно было закончить уборку урожая. Ходжа с Саидом решили отправиться на базар — Насреддин хотел купить себе новый недорогой халат. Старый чинить уже было бесполезно. Хотя ходжа все еще сомневался, нужно ли тратить на это свои последние монеты.

— Жалко халат, хороший был, — все вздыхал Насреддин над старым дырявым халатом. — Может, все-таки удастся его починить?

— Даже не думайте об этом, — сказал ему Саид. — Его давно уже пора выкинуть.

— Да, но на что же я куплю новый, по-твоему? Приличный халат стоит дорого, а у меня осталось жалких две монеты.

— За это можете не переживать, уважаемый, — хохотнул Саид и, вытащив из-за пазухи мошну, полную звенящих монет, бросил ее Насреддину.

— Ах ты, плут! — Ходжа ловко подхватил мошну, подкинул ее на ладони. Монеты в ней звякнули. — Признавайся, у кого ты ее спер, негодный ты человек?

— Почему негодный. Это деньги Юсуфа — они ему уже не понадобятся. К тому же не вытащи я их, они непременно попали бы в руки кази, и тогда у вас точно не было халата.

— В этом ты прав, — задумался ходжа, разглядывая черную мошну с золотой вышивкой — скрещенные сабли с полумесяцем и звездой меж кривых лезвий. Такую вышивку он уже видел на прежней одежде Саида. — Будем считать это платой Юсуфа за мой испорченный халат и доставленное нам всем беспокойство. Но вот чего я не пойму, зачем он носил с собой деньги?

— Юсуф всегда так поступал. А зачем? Лучше было бы спросить у него, но теперь это невозможно. Да и какой в том прок? Главное, у вас теперь есть деньги, ходжа.

— У нас, Саид, у нас, — поправил его Насреддин. — К чему мне одному столько денег?

— Ну-у, — протянул Саид, не найдя что ответить.

— Вот на это мы возьмем все необходимое, — Насреддин вытащил из мошны пару серебряных монеток, и вновь затянул тесьму. — А это мы хорошенько припрячем.

— Опять подвесите к винограднику? — засмеялся Саид.

— А чем плохо это место? — Ходжа поднялся с топчана и тщательно упрятал мошну среди густой листвы и гроздей сочных, черных, с фиолетовым отливом ягод. — Вот так! — сказал он, отряхивая руки. — Ни один вор не найдет!

— Вашими стараниями, ходжа, в этом селении скоро просто некому будет его искать, — серьезно заметил ему Саид.

— Разве это плохо? — вскинул левую бровь ходжа.

— Как посмотреть. Хотя это, наверное, неприятно, когда у тебя крадут.

— Очень неприятно, Саид. Ну что, идем? Теперь мы богаты, и можем позволить себе многое.

— Идемте! — Саид слез с топчана, обулся, и они отправились на базар.

На базарной площади стоял привычный гомон. Торговцы зазывали покупателей, всячески нахваливая свой товар. Покупатели сомневались, щупали, принюхивались, торговались с пеной у рта. Некоторые качали головами и отходили, спеша к другому прилавку, иные же, вполне довольные сходной ценой, покупали нужные им вещи. Чуть дальше, у чайханы Саламата, заезжие канатоходцы давали представление. Воздух рвали удары бубнов, ухали барабаны, отдаваясь гулким эхо в замирающих от происходящего сердцах зрителей, надрывно гудели карнаи, забивая медным звучанием слух. По канату, держа в руках длинный шест, шел мужчина. На его плечах стоял мальчик лет девяти-десяти, задорно хлопавший в ладоши. У самых распорок, удерживающих канат, танцевала девушка со скрытым плотной вуалью лицом. Девушка держала в руках тюбетейку, в которой позвякивало несколько монет.

— Здорово! — засмотрелся на канатоходцев Саид. — Почему они не боятся ходить по столь тонкой и непрочной опоре? И как им удается на ней удержаться?

— Это их работа, Саид. Если они будут бояться, то помрут с голоду. К тому же они много занимаются, — ответил ходжа. — Думаю, не меньше вора, желающего стать искусным мастером своего дела.

— Долго вы еще будете напоминать мне о моем прошлом? — мгновенно надулся Саид.

— Пока ты не излечишься окончательно от этой мерзкой болезни. Но на этот раз я вовсе не собирался тебя обидеть, а всего лишь на понятный тебе манер объяснил их тяжкий труд.

— Я понял вас, — сухо отозвался Саид.

В этот момент к ним приблизилась девушка с тюбетейкой, и ходжа, порывшись в кармане штанов, бросил в нее медную монетку. Девушка одарила его взглядом, полным благодарности, и задержала взгляд на лице Саида. Тот почему-то побледнел, глаза его расширились. Девушка продолжала танцевать возле него, не отрывая глаз от Саида. Тот сглотнул, полез в карман и, достав серебряную монетку, опустил ее в тюбетейку девушки. Та поклонилась, крутнулась на месте, шелковые ткани ее одежд взметнулись, и она унеслась прочь. Саид, однако, продолжал следить за ней — канатоходцы его больше не интересовали. Ходжа, пристально наблюдавший за Саидом, только улыбнулся. Ему-то было ясно, что произошло с молодым человеком: огромные и бездонные зеленые глаза пленили Саида, кольнув сладостной болью сердце.

— Пойдем, — потянул его за рукав ходжа.

— Давайте еще немного посмотрим, а?

— Сначала дела, Саид. К тому же, я уверен, они пробудут у нас несколько дней. Пойдем, пойдем.

— О-хо-хо, — сдался Саид и поплелся за ходжой, все время оборачиваясь через плечо. Взгляд его то и дело ловил в толпе мелькавший меж плотно скучившихся зевак тонкий стан кружившей в танце прекрасной незнакомки.

— Погоди-ка. — Насреддин остановил вдруг Саида.

— Что такое? — опомнился тот, приходя в себя.

— Смотри, — указал ходжа пальцем в сторону лавки шашлычника, которому не так давно он давал совет, как избавить себя от дармоедов.

Дела шашлычника, как понял ходжа, пошли в гору. Шашлык его бойко раскупали, а вполне счастливый торговец не успевал нанизывать на шампуры мясо и фарш и делать нарезки из зелени.

— Вам сколько уважаемый? — спрашивал он одного.

— Палочку. Нет, давай две! У тебя, Махсуд, очень вкусный и нежный шашлык. И недорогой.

— Спасибо, уважаемый! Вот ваши две палочки. Кушайте на здоровье! — Махсуд с поклоном передавал покупателю глиняную тарелку с шашлыком и оборачивался к следующему покупателю.

— А вам? Что вы желаете?

— Мне три палочки!

— Конечно, о чем разговор…

— А мне одну, самую маленькую, — просил худой изможденный старик. — Не дашь ли ты мне в долг? Я обязательно отдам, совсем скоро! Но больно уж хочется шашлыка.

— Конечно, о чем разговор, — улыбался старику Махсуд. — Занесете как сможете.

— Спасибо тебе, добрый человек, — прослезился старик, принимая свою тарелку дрожащими от волнения руками. — Но это очень большие куски мяса! Нет ли у тебя поменьше?

— Глупости! Ешьте на здоровье, отец. Кому еще шашлык?..

— Хороший человек, этот Махсуд, не жадный, — сказал Саид.

— Это да. Но ты смотри, сейчас начнется самое интересное, — кивнул ходжа на двух стражников, решивших полакомится шашлыком на дармовщинку.

— Эй ты! — грубо бросил Махсуду высокий, прислоняя копье к стене лавки и поправляя островерхий шлем.

— Слушаю вас, почтеннейшие стражи, — поклонился им Махсуд.

— Дай нам по четыре палки твоего шашлыка! — покрутил пальцем стражник облизываясь.

— Конечно.

— Да луку побольше насыпь. И с уксусом не жадничай!

— Все будет сделано, уважаемые. Проходите, присаживайтесь.

Стражники с важным видом проследовали к узкому топчану и забрались на него, не снимая обуви. Саид только головой покачал.

— Эти точно ничего не заплатят.

— Да ты лучше смотри.

— Я-то смотрю. Ух, дать бы им чем-нибудь по медным лбам, — сжал кулаки Саид.

Между тем Махсуд, оглядевшись по сторонам, быстро снял с мангала весь шашлык, что у него был разложен над углями и убрал его под прилавок, а вместо него разложил другой, принявшись с умным видом поворачивать его.

— Что он делает? — недоумевал Саид.

— Терпение, мой друг. Сейчас все сам увидишь.

Махсуд закончил колдовать над шашлыком, сложил восемь палок на тарелку, посыпал их луком, обильно полил уксусом, накрыл лепешкой и понес стражникам. Поставив тарелку на низкий столик, он вновь поклонился.

— Кушайте на здоровье!

— Иди, иди! — помахал рукой стражник, беря палку шашлыка. Поднеся ее к губам, он впился зубами в кусок мяса, оторвал от него и принялся жевать. Но вдруг его лицо приняло страдальческое выражение. Стражник перестал работать челюстью, выплюнул непрожеванное мясо и принюхался к шашлыку. — Фу! Что это такое?

— Что-нибудь не так, господа стражники? — подбежал к ним Махсуд.

— Что это, я тебя спрашиваю? — лицо стражника стало грозным, и он помахал шампуром перед лицом шашлычника.

— Шашлык, — непонимающе моргнул тот. — Восемь палочек, как вы и изволили заказать.

— Я тебя про мясо спрашиваю, болван! — стражник начал буреть от негодования.

— Мясо? — Махсуд взял из руки стражника шампур и обнюхал шашлык. — Обычное мясо.

— Оно же того… воняет!

— Вы ошибаетесь, уважаемый. Конечно, оно не совсем свежее, но и не порченное. Можете спокойно есть.

— Э, дай другое, а это жри сам!

— Конечно, как пожелаете, — Махсуд подхватил тарелку с шашлыком и унесся прочь.

— Нет, не те, другие! — наблюдал за ним издали стражник, указывая пальцем. — Да, да, вот эти. Тащи давай!

— Слушаюсь, — Махсуд вновь выставил тарелку перед стражниками.

Тот отер о штаны руки и взял палку, но есть не стал, а принюхался.

— Ты что, издеваешься? — рявкнул он. — Этот шашлык воняет еще больше, чем первый.

— Но у меня весь такой шашлык!

— Как весь? — нахмурился стражник, в сомнении вертя шампур в пальцах.

— Что вы хотите, если мне приходится продавать по монете за палочку? Раньше я продавал по три монеты из свежайшего мяса, но у меня никто ничего не брал. Тогда мне пришлось продавать по две монеты, но выходили одни убытки. И тогда я стал покупать вот это мясо и продавать его по монете — дело сразу пошло на лад.

Стражник заколебался.

— Но, поверьте, вы первые, кто жалуется на мой шашлык, честное слово! К тому же бедный человек рад и такому мясу, но у меня, прошу прощения, другого нет, — с сожалением развел руками Махсуд.

— Э, пошли отсюда! — стражник бросил палку шашлыка на столик и, отпихнув с дороги Махсуда, чей вид выражал глубочайшее сожаление по поводу случившегося, и порывисто направился к выходу. — Поедим у Сахоба.

— Мне очень жаль, честное слово, — семенил за ними Махсуд. — Но разве я виноват? Я бедный торговец.

— Уйди, а? — вновь отпихнул его стражник, схватил копье и затопал прочь. Его товарищ поспешил за ним следом.

— Сам жри свою тухлятину. Тьфу! — бросил он растерянному Махсуду, и они затерялись в толпе. Лишь острые концы копий, возвышавшиеся над головами людей, отмечали их путь.

Но стоило только стражникам скрыться из виду, Махсуд вновь оживился, быстро собрал шашлык из тухлого мяса, упрятал его до следующего раза, а вместо него разложил свежий и возобновил торговлю.

— Вот так! — сказал Насреддин, оборачиваясь к Саиду. — Пойдем, поздороваемся с ним.

И он приблизился к лавке Махсуда.

— Салам алейкум, Махсуд.

— О, добрый день, ходжа! — обрадовался тот.

— Как, идет торговля?

— Слава всевышнему, все отлично! — воскликнул Махсуд. — Ваш совет пришелся как нельзя кстати. Проходите, я угощу вас превосходным шашлыком.

— Нет, нет, что ты! — запротестовал Насреддин. — Я просто хотел узнать, как идут твои дела.

— Не спорьте! — продолжал стоять на своем шашлычник. — Если бы не вы, я уже давно разорился и закрыл лавку. Проходите!

— Ну, если ты так настаиваешь…

— Именно что.

— Скажи, а много ли тебе удалось отвадить дармоедов?

— Двенадцать стражников, двух заезжих богатеев и еще одного хитрого сборщика налогов.

— Молодец! — похвалил его Насреддин, входя в лавку и удобно устраиваясь на топчане, который только что покинули, не солоно хлебавши, стражники. — С нас вполне достаточно будет по одной палочке.

— Простите, ходжа, но вести счет палочкам — это мое дело.

— Как знаешь, но только не переусердствуй. Излишки вредны во всем.

Плотно пообедав отличным, нежным на вкус шашлыком, ходжа поблагодарил Махсуда, и они с Саидом двинулись дальше. Нужно было наконец взглянуть на халаты.

У лавки Пулата было немноголюдно. Товара, правда, у него было много и разного, но цены богач взвинчивал на него заоблачные. Даже после долгого торга они все равно оставались недосягаемыми для простых людей, и потому зазывала, уже порядком осипший, без толку выкрикивал на весь базар хвалебные оды тканям, одеждам и прочим подобным товарам своего хозяина.

Ходжа, проходя мимо лавки, остановился.

— Пойдемте дальше, — сказал ему Саид, не понимая причины задержки. — Тут вы точно себе ничего не подберете.

— Погоди-ка, — ходжа приблизился к прилавку с коврами, и с серьезным видом пощупал один из них.

— Разве ты стал богат, ходжа, что заглядываешься на дорогие ковры? — ехидно спросил его зазывала, приближаясь сбоку.

— Мой кошелек не твоего ума дело! — холодно бросил ему Насреддин.

— Да, конечно, разумеется, — забормотал зазывала. Вдруг Насреддин и вправду богат и купит эту или иную дорогую вещь. — Это персидские ковры, — подсказал он, меняя тон на льстиво-угодливый.

— Я вижу, не слепой. Сколько он стоит?

— Он стоит тысячу динаров.

— Сто!

— Да вы что?! — шевельнулась тюбетейка на лысой голове зазывалы. — Девятьсот, не меньше!

— Ты говоришь глупости. Ни одна тряпка не стоит таких денег. Сто пятьдесят!

— Что ты говоришь, старик? — обомлел зазывала. — Это никакая не тряпка, а превосходный ковер ручной работы! Посмотри на качество вязки, на узор.

— Э-э, сто шестьдесят!

— Восемьсот пятьдесят — и точка!

— Да ты с ума спятил, уважаемый!

— Хорошо, восемьсот. Но скажи, ходжа, зачем тебе понадобился дорогой ковер?

— Ты торговец или любопытная карга, собирающая сплетни? Сто семьдесят.

— Восемьсот двадцать! Но все же?

— Знай же, это великая тайна. Сто семьдесят пять!

— Это несерьезно. Скажи, зачем тебе ковер, и я сделаю скидку в двести динаров.

— Что? — брови Насреддина поползли вверх. — За великую тайну каких-то вшивых двести динаров.

— Триста, даю триста! Нет, даже четыреста, — все распалялся зазывала. — Пятьсот? Ну, скажи, ходжа. Я не смогу заснуть, если не узнаю, зачем такому…

— Ты хотел сказать, оборванцу?

— Нет, нет, — замахал зазывала руками. — Я хотел сказать «уважаемому человеку». Да, да, именно так!

— Хорошо, я тебе скажу по секрету. Слушай же! У моего ишака сегодня годовщина, и я решил ему преподнести дорогой подарок. Твой ковер мягок, и моему лопоухому будет очень удобно на нем спать.

— Что? — в ужасе отшатнулся от ходжи зазывала. — Ты хочешь купить ковер для ишака?

— Конечно, а что в этом особенно?

— Твой разум поразил джинн безумия, старик. Подумать только, купить прекрасный персидский ковер для какого-то ишака!

— Прости, но чем мой лопоухий хуже других ишаков, что сидят на подобных этому коврах в своих роскошных домах и обирают простой народ?

— Тьфу на тебя, — отмахнулся зазывала, поняв, что Насреддин насмехается над ним. — Связываясь с тобой, сам невольно становишься ишаком.

— Ну, тебе-то уж точно подобная участь не грозит, — усмехнулся ходжа.

— Почему?

— Устроившись на работу к грабителю Пулату, обирающему народ, ты уже уподобился ишаку. А разве можно стать кем-то дважды? Прощай!

— Ах ты, проклятый оборванец! — затряс кулаками зазывала. — Чтоб я тебя больше не видел возле этой лавки, слышишь?

— Я все прекрасно слышу, и незачем так кричать, — спокойно ответил ему ходжа, — а то, гляди, на твой зов могут сбежаться ишаки со всей округи. Впрочем, кто еще может в этой лавке что-то купить?

Ходжа развернулся и заторопился прочь, больше не слушая хриплых оскорблений зазывалы, позеленевшего от злости, что над ним в открытую насмехается полбазара. Разве до появления Насреддина кто-нибудь мог себе подобное позволить?

Побродив по торговым рядам, ходжа наконец обнаружил лавку с недорогими, но приличными халатами и приобрел один из них. Главное было сделано — теперь вновь можно, не страшась ночного холода или зимних морозов, бродить по городам и селениям. Однако, Насреддин пока не торопился покидать этот дивный уголок горной долины. Здесь у него оставалось еще немало дел.

После покупки халата у ходжи еще остались деньги, и они с Саидом накупили мяса, риса, масла, моркови и прочего — всего, что необходимо для приготовления дивного плова. Вот обрадуется Икрам, когда вернется домой голодный! И уже на обратном пути Насреддин остановился у плотно скучившихся людей вокруг одного из торговцев. Люди что-то бурно обсуждали, тыча в его товар пальцами.

— Сабля, дивная сабля! Не оставит в живых ни одного вашего врага! Купите, не пожалеете.

Голос торговца показался Насреддину очень знакомым, и он направился к нему. Заглянув поверх плеч людей, Насреддин с удивлением оглядел саблю, очень ржавую, с зазубренным лезвием и притом чуть погнутую. Торговец, подобно своему товару, тоже был не первой свежести с вымазанным сажей лицом и повязкой через левый глаз.

— И сколько же ты просишь за нее? — спросил ходжа.

— Всего три тысячи динаров!

— Да ты с ума сошел? — воскликнул Насреддин. — Но я, кажется, знаю, в чем ее сила.

— В чем же? — насторожился странный чумазый торговец.

— От ее вида все враги перемрут со смеху.

Толпа грянула дружным хохотом.

— О глупец! — прошипел торговец. — Это не простая сабля, а священная, и когда-то, давным-давно, она принадлежала зятю самого пророка, великому Али! Если эту саблю направить на врага, она удлиняется на целых семь локтей!

— Эка невидаль! — поморщился ходжа. — А вот у меня есть волшебная кочерга, которую я готов продать тебе всего за пять тысяч.

— Кочерга? — уставился торговец на ходжу. — В чем же заключаются ее волшебные свойства?

— Свойства ее в том, что когда жена направляла ее на меня, она удлинялась на целых десять локтей.

Новый взрыв хохота потряс площадь.

— Знаешь что! — разозлился торговец. — Шел бы ты продавать свою кочергу в другом месте.

— Почему? Разве это не базар или именно здесь запрещено торговать кочергами?

— Здесь торгую я!

— Ну и торгуй себе. Только вот знаешь?.. — ходжа сделал паузу, зажав в кулак бородку. — У меня есть еще одна волшебная вещь — эта уж точно тебе понравится.

— Что за вещь? — насторожился торговец, опуская ржавую саблю.

— Амулет. Он дарует своему обладателю возможность видеть истинную сущность вещей. Я его приобрел, скитаясь по бескрайним арабским землям.

Рыскающий взгляд торговца обшарил Насреддина и остановился на бронзовом амулете в виде человеческой руки.

— И… и что же ты видишь? — облизнул он сухие губы.

— Много чего. Хочешь, я кое-что скажу тебе на ухо, и ты согласишься с этим.

Торговец выставил левое ухо, а Насреддин, склонившись к нему, прошептал:

— Благодаря амулету я могу видеть даже сквозь сажу и повязки, дорогой мулла.

— Ох! — пошатнулся тот, прикрывая веки и хватаясь за сердце. — Вон, все вон! Сабля не продается.

Народ, пожимая плечами, стал нехотя расходиться, а когда ушел последний, мулла поманил Насреддина пальцем.

— Скажи, как ты узнал меня? Ведь не благодаря своему амулету?

— Именно благодаря ему, мулла. Не сомневайся, — кивнул ходжа.

— Но… это ведь… такая вещь!

— Все так! Прощай.

— Постой! — мулла вскочил с циновки и вцепился в руку Насреддина.

— Ну что еще? — недовольно свел брови Насреддин.

— Это… он? — мулла ткнул пальцем в амулет, висящий на шее Насреддина. От желания обладать подобной вещью мулла весь мелко дрожал.

— Возможно, — сдержанно отозвался ходжа.

— Продай мне его! — затряс мулла ходжу за полы новенького халата.

— Но-но! — отстранил ходжа муллу. — С ума спятил? Такую вещь и продать тебе. Он мне очень дорог.

— Продай! Я дам тебе… дам… триста динаров!

— Ты смеешься надо мной?

— Пятьсот!

— Уйди ради Аллаха!

— Тысяча. Я даю тысячу! Слышишь?

— Да отстань ты от меня. Вот привязался! — отпихнул муллу Насреддин, но тот уже не мог остановиться.

— Три тысячи!

— Нет.

— Пять, пять тысяч! — застонал мулла. — У меня больше ничего нет.

— Ладно, так и быть, — сдался Насреддин. — Значит, ты хочешь купить у меня эту вещь, — ходжа снял амулет с шеи и покачал его на веревке перед носом муллы, — за пять тысяч?

— Да!

— По рукам! — протянул ему правую ладонь ходжа, и мулла с жаром затряс ее.

— По рукам, по рукам.

— Э-э, — ходжа выдернул пальцы из потной ладони муллы и отер их о штаны. — Деньги давай.

— Ах, деньги, — спохватился мулла. — Да, да, конечно.

Он порылся под халатом и выдернул из-за пазухи два пухлых кошеля.

— Здесь ровно пять.

— Мулла, — вздохнул Насреддин. — Я вижу тебя насквозь, не забывай.

— Ох, прости! Я просто сильно волнуюсь.

— Ничего, бывает.

Мулла тем временем опять запустил руку под халат и достал еще один мешочек.

— Теперь точно пять. Давай мне амулет!

— На, — протянул ему ходжа свой оберег, а деньги передал Саиду. — Ну, мы пошли?

— Да, да, иди, — захихикал мулла, вешая амулет себе на шею. — Несчастный болван.

— С чего это ты взял, что я болван?

— Я это ясно вижу! — с пафосом произнес мулла, гордо вскидывая подбородок.

— Ну, ну, — покачал головой Насреддин. — Пошли, Саид.

Когда они отошли на приличное расстояние от счастливого муллы, Саид тихонько спросил:

— А это и вправду был волшебный амулет?

— Саид, запомни: в мире есть две волшебных вещи — это доброта и разум. Остальное все сплошные глупости.

— Уф-ф, ходжа, а я уж грешным делом решил, что вы меня с помощью вот этого самого талисмана изловили. Но тогда выходит, что вы обвели вокруг пальца муллу? Вот потеха! За грошовый амулет получить пять тысяч. Кстати, а вы уверены, что он вас не надул, и в этих мешочках лежит именно пять тысяч? — занервничал Саид.

— Маловероятно. Но даже если и так, то наша выгода все равно очевидна.

— Это да, — вынужден был согласиться Саид. — Но в таком случае вам стоило забрать все его деньги. Я заметил, что у него под халатом было еще три таких мешочка.

— Саид, жадность еще никого не доводила до добра. К тому же за эти деньги нам еще придется побороться.

— Как? Вы думаете?..

— Мошенник! Плут! Держи его! — донесся сзади визгливый голос муллы. — Стой, паршивый ишак!

— Ну вот, быстро же до него дошло, как ловко его провели, — Насреддин остановился посреди улицы, поджидая настигавшего его муллу.

— Чего кричишь, словно за тобой гонится сам шайтан? — спросил он у муллы.

— Стой!

— Уже стою. Ну, чего тебе?

— Ты меня… надул!.. — выпалил запыхавшийся мулла, пытавшийся отдышаться после быстрого бега. — Верни… мои… деньги!

— С чего это вдруг? Ты хотел купить, я назвал цену, ты ее заплатил. А теперь ни с того ни с сего требуешь расторгнуть честную сделку?

— Честную? Ну, нет! — поводил мулла пальцем перед носом Насреддина. — Ты обманул меня. Твой амулет не действует.

— Не понимаю, о чем ты, — пожал плечами Насреддин.

— Сейчас ты все поймешь, — прошипел мулла, завидев проходящих мимо стражников. — Эй вы! Этот человек обманул и обокрал меня. Доставьте его к судье. Немедленно!

— А ты кто такой? — подивился подобной наглости стражник.

— Я мулла, друг Шарифбека, — мулла порывистым движением руки сорвал со своего лица повязку.

— О! — озадаченно почесал затылок стражник и грозно свел брови, направив копье на Насреддина. — А ну, пошел. Давай!

Насреддин развернулся и зашагал к дому судьи в сопровождении двух стражников и Саида, который в столь трудный момент не решился оставить своего наставника. За ними устремился мулла, умывая ладони и приговаривая:

— Сейчас ты за все заплатишь, старая лиса. За все.

Народ, встречавшийся по пути ходже, останавливался, затем присоединялся к идущим, и вскоре за стражниками и муллой следовало человек сто, не меньше. Мулла боязливо оглядывался через плечо, теперь уже ворча себе под нос:

— Чего они увязались за нами? Дел у них, что ли, нет? Еще накинутся и разорвут.

Но никто трогать его не собирался, и мулла с ходжой и Саидом без приключений добрались до дома кази, который, заслышав странный шум на улице, вышел на порог своего дома.

— О люди, что вас привело ко мне на этот раз? — спросил он, перебирая пальцами четки.

— Защиты и справедливости, о Шарифбек! — вперед вынесся мулла и припал к ногам судьи.

— Это вы, мулла? Я думал… Впрочем, неважно. Встаньте, — повел рукой кази.

— Благодарю вас! — мулла с кряхтеньем воздел себя на ноги. — Вот этот… Насреддин выманил у меня обманом пять тысяч динаров и отказывается их возвращать.

— Хм-м, — морщины избороздили чело кази, и он обратил свой проникновенный взор на ходжу. — Это правда?

— Этот человек лжет, о кази.

— Как?! — вскричал мулла. — Я лгу?

— Именно так. Разве это не ты не давал мне проходу на базаре, требуя продать тебе мой амулет. Тому есть множество свидетелей.

— Ты сказал, что это амулет истины, подлый лгун, — захныкал мулла, оборачиваясь к кази. — О Шарифбек, пусть он вернет мне мои деньги.

— Но разве ты не постиг истины?

— Какой еще истины? — хрюкнул мулла.

— Что тебя провели. Вернее, ты провел себя сам.

— Ах ты, подлый старик с жалом змеи!

— Зря ругаешься, мулла. Сделка была честной.

— Честной? Бронзовую побрякушку, вот эту самую, — трясущимися от волнения пальцами мулла протянул молча наблюдавшему за происходящим кази, — за пять тысяч динаров?

— Я повторяю, — Насреддин сложил руки на груди, — ты сам настаивал, чтобы я тебе его продал.

— Ты подсунул мне негодный товар! Помнишь, я тебя спросил: «Это он?» А ты ответил мне: «Да!»

— Неправда. Я ответил тебе: «возможно», а это ни «да», ни «нет». И если ты воспринял мое «возможно» как «да», то при чем здесь я?

— Все было именно так? — разлепил губы кази.

— Именно так, — ответил ему Насреддин, — и в том я готов поклясться на Коране! Но если этого справедливейшему кази недостаточно, я готов предоставить свидетелей сделки.

— Но ведь ты, ходжа, все-таки обманул уважаемого муллу. Никакого амулета истины не было!

— Амулет был и есть.

— Покажи его нам!

— Этого невозможно, — отрицательно покачал головой Насреддин. — Мой амулет — это разум. Только он способен отыскать истину.

— Хм-м, — огладил бороду судья. — Если все так, как ты говоришь, то правда, как ни печально, на стороне Насреддина.

— О Шарифбек, помилуйте! — воскликнул мулла, падая на колени перед лестницей. — Пять тысяч за кусок бронзы?!

— Каждый вправе установить свою цену на товар, а покупатель либо соглашается с ней, либо не соглашается, — произнес Шарифбек. — Вы, мулла, согласились с его ценой, так чего же вы теперь хотите от меня?

— Отмените сделку!

— Не могу, — развел руками кази. — Хотел бы, но не могу. Закон на его стороне. А тебе, старик, надлежит внести налог за справедливый суд, что я творил: четверть с того, что ты получил от муллы.

— О почтенный Шарифбек, я тоже когда-то служил кази и потому неплохо знаю законы.

— Правда? — онемел Шарифбек. Это было для него большой и не очень приятной новостью.

— Чистейшая правда. И, насколько я знаю, все издержки возмещает проигравшая сторона. Так что мулла с удовольствием выплатит вам ту четверть, о которой вы говорили.

— Но у меня ничего не осталось, я нищий! — не на шутку испугался мулла.

— Еще одна ложь. О справедливейший, если его хорошенько потрясти…

— Пропади ты пропадом, исчадие ада! — возопил мулла, вскакивая на ноги, но кази успел перехватить муллу за плечо.

— Иди себе с миром. Мы с муллой сами решим денежные вопросы, — произнес Шарифбек, с трудом сдерживая рвущегося в бой муллу.

— Благодарю вас, уважаемый, — ходжа развернулся и зашагал прочь, и за ним потянулись все остальные.

Вскоре перед домом кази остались только сам Шарифбек и злющий-презлющий мулла.

— Успокойтесь, мулла, и пойдемте в дом. Нам с вами нужно о многом поговорить, — сказал кази и, убрав руку с плеча муллы, начал подниматься по лестнице. Мулла, еще раз зыркнув вслед Насреддину и что-то проворчав под нос, поплелся за кази в дом…

Зариф вернулся в селение под утро. Счастью его не было предела. Поистине удачный день: и деньги заработал, и от зудящего чиря Насреддина избавился. В том, что кровожадный Юсуф сделает свою работу как надо, у Зарифа не возникало и тени сомнения — это не безрукий сопляк-воришка, а опытный убийца, которому нет равных в мастерстве владения саблями и ножами. И уже сегодня, по возвращении, богач надеялся услышать приятную новость о смерти старика. Но — странное дело — в селении было тихо. Сначала Зариф решил, что новость о безвременной кончине ходжи еще не достигла ушей селян, но время шло, солнце поднималось все выше и выше, а вестей не было. Не выдержав напряженного ожидания, бай Зариф решил прогуляться поблизости от дома Икрама, вдруг что и удастся выяснить. И каково же было его изумление, когда он, едва свернув на нужную ему улицу, нос к носу столкнулся с ходжой — живым и невредимым, чего в принципе не могло быть.

Ходжа с Саидом в этот момент как раз возвращались домой от судьи, и внезапно возникший перед ними богато одетый человек средних лет, который, завидев ходжу, почему-то замер и даже чуть присел, заинтересовал Насреддина. Ходжа никогда не встречался с Зарифом до этой поры и не видел его лица, поэтому столь странное поведение незнакомого человека показалось ему необычным.

— Кто этот человек? — тихонько спросил у Саида ходжа.

— Это и есть Зариф, — ответил ему тот и засунул руки в карманы.

— Ну-ка подержи, — ходжа передал переметную суму Саиду, в которой он нес часть продуктов, купленных на базаре, и направился к совершенно растерявшемуся богачу при виде приближающегося к нему Насреддина. — Салам алейкум, уважаемый!

— С-салам! — насилу выдавил Зариф, бледнея на глазах.

— Рад с вами познакомиться, дорогой Зариф! Но что с вами? Вы нездоровы?

— Нет, нет, что ты, ходжа, — Зариф отступил на пару шагов, собираясь задать деру. Но это выглядело бы так, будто он боится старого оборванца. Пусть это так и было на самом деле, но богачу не хотелось терять лица, и потому он постарался взять себя в руки и унять дрожь в коленках.

— Много наслышан о вас, — между тем продолжал беседу ходжа.

— Надеюсь, приятного? — Зариф сделал попытку заискивающе улыбнуться, но вместо улыбки губы его судорожно искривились.

— Исключительно приятного. Но скажите, что вас так напугало?

— Я… понимаете ли… это… — промямлил Зариф, зачем-то поправляя чалму. — Видите ли… ходили слухи, будто вы…

— Я слушаю вас, — сказал Насреддин, напустив на себя серьезность.

— Будто вы, прошу прощения, почили. Но, слава Аллаху, это лишь слухи! — воздел к небу молитвенно сложенные ладони Зариф.

— Да, да, и сильно преувеличенные притом, — подтвердил Насреддин. — Как видите, я жив и здоров. Но мне приятна ваша забота о моем здоровье, уважаемый. Значит, именно это вас и напугало?

— Конечно! Я спешил к вам, дабы лично убедиться в лживости слухов, и вот они вы — живой!

— Обычно увидев человека живым после глупых слухов о его смерти, люди радуются за него. Но вы, как я заметил, испугались.

— О, уверяю вас, ходжа, подобное состояние случилось со мной от неописуемой радости.

— Вечно у вас, у богатых, все с какими-то чудными странностями, — заключил Насреддин. — Но, по крайней мере, теперь вы со спокойной душой можете вернуться домой. Ведь вы убедились, что со мной все в полном порядке.

— Да, да, разумеется, — быстро закивал Зариф, не зная, как поскорее отвязаться от ходжи. — Тогда я пойду?

— Конечно, идите, у вас много дел.

— Ага, да, очень много, — забормотал Зариф, кланяясь и отступая к углу дома Пулата.

— Кстати! — окликнул богача ходжа, когда тот уже собрался шмыгнуть за угол дома.

— Да? — остановился Зариф, опуская ногу.

— У нас сегодня ночью был гость.

— Гость? — мгновенно напрягся Зариф.

— У вас плохо со слухом, уважаемый? К нам заходил один человек. Вы его не знаете?

— Ходжа, откуда же я могу знать, кто к вам заходил, да еще ночью? — сделал удивленное лицо Зариф.

— Странно, — Насреддин огладил бороду. — А вот он утверждал, будто очень хорошо вас знает. И еще просил передавать вам привет.

— П-правда?

— Зачем мне врать?

— И… и где этот человек?

— Значит, вы его все-таки знаете?

— С чего это?

— Ну, это просто: если бы вы его не знали, то обязательно спросили, как его зовут. Выходит, он вам хорошо знаком. А раз вы интересуетесь, куда потом делся этот человек, значит, вы переживаете за его судьбу. Но я вижу растерянность на вашем лице, и поэтому скажу, что ваш знакомый сказал, что ошибся домом. На самом деле ему был нужен дом судьи.

— С-судьи? — вздрогнул Зариф. — Но что ему понадобилось у судьи?

— Хороший вопрос. На это он мог бы ответить вам сам.

— Почему «мог бы»?

— Да я вижу, вы ничего не знаете! — воскликнул Насреддин.

— Откуда же я могу знать, если я только сегодня утром вернулся домой?

— Да, вы правы, об этом я не подумал. Юсуф — кстати, так его зовут, — сказал, что у него очень срочное дело к судье, и он слезно умолял нас проводить к нему. Мы не смогли отказать ему в помощи, и проводили вашего друга Юсуфа к дому судьи.

— Но он мне вовсе не друг, этот… как вы сказали? Юсуф? — Зариф в крайнем волнении закусил нижнюю губу.

— Именно этим именем он назвался.

— Но скажите, что же было дальше?

— Дальше? Дальше мы вернулись домой, а ваш недруг Юсуф…

— Недруг? Почему недруг? — взволновался пуще прежнего Зариф.

— Уважаемый, я вас не понимаю. Вы же сами сказали, что он вам не друг. Выходит, он ваш недруг.

— Да, конечно, — пробормотал рассеянно Зариф.

— Так вот, ваш недруг Юсуф остался в доме кази. А сегодня утром мы слышали в доме Шарифбека шум. Оказалось, они что-то не поделили с Юсуфом, и кази… В общем, мир праху его, — ходжа воздел глаза к небу.

— Кого? — окончательно побелел Зариф, будто его основательно вымазали мелом.

— Юсуфа, вашего недруга — кого же еще? — уставился на бая Насреддин. — С нашим досточтимым кази, — слава небесам, — все в порядке.

— Уф-ф, — выдохнул Зариф. — Значит, Юсуф…

— Именно. Так что можете передать его родственникам соболезнования.

— Да-да, обязательно, — пробормотал Зариф, утирая вмиг вспотевшее лицо платком. — Обязательно передам. Ну, я пошел?

— Идите, — разрешил ходжа.

— Ага, ну да. Спасибо.

— Да, и еще я забыл сказать, что наш кази в неописуемой ярости. Вы случаем не знаете, с чего?

Зариф сорвался с места и припустил прочь.

Но не успел он пробежать и половины улицы, как лоб в лоб столкнулся со слугой Шарифбека.

— Ой! — отпрыгнул назад Зариф, потирая зашибленный лоб.

— Ох! — в тон ему выдал слуга, сидя на земле. — Вот вы где, оказывается! А я вас по всему селению ищу. Избегался весь.

— Да. Это я. А-а… зачем ты меня ищешь?

— Почтенный Шарифбек сказал разыскать вас и привести к нему, — слуга поднялся с земли и отряхнул халат.

— Скажи, зачем я понадобился Шарифбеку? — заколебался Зариф.

— Вы ему очень нужны. Почему вы стоите? Нужно идти.

— Но… что случилось?

— Кази сам все вам скажет, — слуга не понимал причины задержки и оттого нервничал. — Вы идете или нет?

— А… это обязательно?

— О Аллах! — вскричал слуга. — Что с вами, уважаемый Зариф?

— Со мной ничего такого. Только… только у меня свои дела. Очень срочные.

— Какие еще дела, если вас требует к себе мой господин?!

— Требует?

— Вы какой-то странный сегодня, — пригляделся слуга к бледному лицу Зарифа. — С вами все в порядке?

— Да, то есть…

— Поспешим же!

— Но я должен…

— Вы должны явиться к судье, когда он вас зовет!

— Все так серьезно?

— Серьезнее не бывает, — сверкнул черными глазами слуга.

— И так плохо? — Зариф почувствовал сильное головокружение.

— Очень. Идемте же! Не под стражей же вас вести, в самом деле, — неудачно пошутил слуга, пребывая в раздражении от неясной задержки.

— А-а-а! — нервы Зарифа не выдержали. Он оттолкнул слугу Шарифбека и со всех ног понесся прочь, не разбирая дороги.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами слуга, во второй раз опрокинутый на землю. — Чего это с ним сегодня?

Он вновь поднялся на ноги, отряхнул халат и поспешил доложить обо всем случившемся кази. В конце концов, какое его дело, если Зариф не желает идти к Шарифбеку — пусть тот сам с ним разбирается.

Между тем в доме кази уже собрались все, кого тот хотел видеть. Задержка выходила только из-за Зарифа. Здесь присутствовали надутый мулла, сборщик налогов Нури, мираб Хасан, который с большой неохотой явился на тайное собрание, и меняла и ростовщик Ахматбей. Все сидели как на иголках, не понимая причины задержки посланного за баем Зарифом слуги.

— Не понимаю, — первым не вытерпел Ахматбей, чье лицо напоминало круглый блин с сальными глазками, — неужели нужно столько времени, чтобы отыскать Зарифа?

— Может, он еще не вернулся? — предположил Шарифбек. — Насколько я слышал, он куда-то отбывал по важным делам.

— Нет, вернулся, — поерзал на своей курпаче Хасан, который был в курсе не только того, по каким важным делам и куда отлучался Зариф, но и что из этого вышло в конечном счете. — Я видел, как он спускался в селение.

— Тогда где же он? Неужели так сложно отыскать человека в нашем небольшом селении? Может, ваш слуга нерадив? — Ахматбей повернул голову к кази.

— С ним никогда подобного не случалось. Он всегда был скор и исполнителен.

— Тогда что?

— Почтенный Ахматбей, почему вы задаете этот вопрос мне? Я знаю столько же, сколько и вы, — кази начинал уже выходить из себя.

— Тогда, может быть, начнем без него?

— Без слуги?

— Без Зарифа! На кой мне сдался ваш бестолковый слуга? — вспылил нервный от природы меняла.

— Нет, подождем, — поколебавшись, решил кази.

— Я вот чего не понимаю, — задумчиво проговорил Нури. — Мы все серьезные и влиятельные люди, а боимся какого-то вшивого, немощного старика. Разве он настолько всесилен, что может нам в чем-то помешать?

Шарифбек только вздохнул, мулла оскалился, Хасан вздохнул, а Ахматбей, погладив пальцами лысину, усмехнулся:

— А я вот слышал, что ходжа не так умен, как кажется. Вы слыхали, как Насреддин прятал мясо от кошки? А дело было так: купил ходжа на базаре кусок мяса, сунул его в мешок и вернулся домой. Жена его и спрашивает: «Что у тебя там, в мешке?» «Лед», — отвечает ей Насреддин, пряча мешок в подпол. А ночью кошка пробралась в подпол, унюхала мясо и съела его. Наутро ходжа решил пожарить мясо, а мешок пуст. «Эй, жена! — крикнул он. — А где мясо, что лежало в мешке?» «Ты же говорил, что это лед», — подивилась жена. «Глупая ты женщина! Это я для кошки говорил, чтобы та ни о чем не догадалась».

— Хех-хе! — забулькал Нури. — А я вот слышал еще историю. Когда наступил месяц уразы, Насреддин взял мешочек и некоторое количество камней, решив с их помощью отсчитывать дни. Но один хитрец, видя, как ходжа кладет каждый день по камешку в мешочек, взял да и насыпал в него сразу целую горсть. А потом спрашивает: «Скажи, ходжа, какое сегодня число?» Ходжа высыпал из мешочка камни, быстро пересчитал их и подумал: «Если я скажу правду, они решат, что я сошел с ума!» — а вслух сказал: «Сегодня сорок пятый день!» «Но как такое может быть, если в месяце всего тридцать дней». «Это еще что, — ответил ему ходжа. — Если бы ты сам сосчитал камешки, то понял бы, что сегодня сто двадцатое число».

— Ха! — сказал Ахматбей. — А вот я вспомнил еще одну историю. Ходжа как-то наловил перепелов и зажарил их. А потом накрыл их крышкой и пошел звать гостей, чтобы те видели, какой он хороший охотник. А пока он отсутствовал, некто пробрался в дом к Насреддину и съел всех перепелов, а на их место посадил живых. И когда ходжа привел гостей, и те расселись в ожидании обещанного угощения, ходжа открыл крышку, а перепела встрепенулись и улетели. И тогда Насреддин воскликнул: «Господи, пусть ты возвратил перепелам жизнь, ну а мои масло, специи, соль и дрова — с кого мне все это взыскать?»

— Хах-ха! — на этот раз филином заухал Нури. — Да он просто шут, этот ваш Насреддин. А вы, трусы, и уши развесели.

— Шут? — прищурился Шарифбек. — А разве наш почтенный мулла смеется? По вине Насреддина он лишился сначала подношений, затем мечети, а после еще и пяти тысяч динаров. Это, по-вашему, смешно?

— О-хо-хо, — издал тяжкий вздох мулла, а Нури надул щеки.

— Вы глупец, мулла, — сказал Ахматбей.

— Что-о?! — вскочил оскорбленный до глубины души мулла, готовый накинуться на менялу.

— Да, да, глупец! — повторил тот с презрением. — Разве мудрый человек купил бы бронзовую безделушку за пять тысяч? Вот меня бы этот паршивый Насреддин вряд ли провел!

— Еще поглядим, уважаемый. Обязательно поглядим, — злобно зашипел мулла, опускаясь на свое место.

— Хватит вам лаяться, — устало повел рукой Шарифбек. — Меня он тоже провел. И купца Пулата, отстроив за его деньги новый дом нищему бездельнику Икраму. Сейчас нам нужно быть заодно, а мы грыземся, как собаки.

— А я как раз вспомнил еще один анекдот, — прервал его Ахматбей.

— Хватит этих дурацких историй! Мы прекрасно знаем, что Насреддин далеко не глуп. Народ его любит, считая умным человеком, мы же должны сделать так, чтобы все увидели в Насреддине обычного хвастуна и глупца, и таким образом мы избавимся от него.

— А вот мне он совсем не мешает, — вставил трусливый Хасан.

— Погоди, у него просто не дошли до тебя руки, — обернулся к нему кази. — Но ты, разумеется, можешь поступать по-своему.

— Я сделаю, как решат все, — быстро согласился Хасан. — Но помните: связываясь с Насреддином, вы навлекаете на себя беду. Лучшим было бы тихонько отсидеться, дождавшись, когда этот нечестивец уберется отсюда.

— А если он вовсе не уберется, тогда что?

— Но как это возможно? — не поверил своим ушам Хасан. — Что ему здесь делать? У него нет ни дома, ни связей.

— Связи ему ни к чему, — отрезал Шарифбек. — А что касается дома, то если ему удастся облапошить еще пару человек, то он запросто сможет купить себе прекрасный дом на берегу горной реки и жить припеваючи до самой смерти.

Хасан вздрогнул.

— Но Шарифбек, почему он должен покупать именно мой дом?

— Я сказал: например.

— Мне не нравятся ваши примеры! Совсем не нравятся.

— В таком случае… — но кази не договорил, потому как в комнату вбежал его слуга, чей халат был весь в пыли, а на лбу синела свежая шишка. — Что с тобой стряслось? — воскликнул изумленный кази. — Это тебя так Насреддин отделал?

— Нет, хозяин, — отдуваясь, проговорил слуга. — Это ненормальный Зариф. Он налетел на меня, будто спасался бегством от самого шайтана.

— Скорее всего, он бежал от Насреддина, — предположил Нури, даже не догадываясь, насколько правдиво его предположение.

— Возможно, — не стал спорить слуга со сборщиком налогов. — Я остановил его, — он потрогал шишку на лбу и поморщился, — и сказал, что вы хотели бы его видеть. Но Зариф повел себя очень странно. Сначала он долго уточнял, что вам понадобилось от него, затем чего-то испугался, а потом толкнул меня и сбежал!

— Как сбежал? Куда? — приподнялся со своего места кази.

— Я не знаю.

— Где же ты его встретил?

— Недалеко от дома, где живет ходжа.

— Но что он там делал?

— О господин, мне это не ведомо.

— Так, — насупил брови Шарифбек. — Похоже, и Зариф чем-то не угодил этому проходимцу. Но что между ними могло произойти?

Кази обвел взглядом притихших богатеев, но те только воротили глаза.

— Хасан!

— А? Что? — разволновался тот.

— Я вижу по твоему лицу, что ты что-то знаешь об этом.

— Я ничего не знаю! Я живу в горах.

— Хасан, — грозно повторил Шарифбек, и брови его сомкнулись на переносице.

— Ну что Хасан? Что? Я не хочу встревать ни в какие истории.

— Говори!

— Хорошо, я скажу. Но знайте: я здесь вовсе ни при чем. Вчера Зариф явился ко мне и уговорил меня войти с ним в долю. У него родился план, как одним махом разделаться с Насреддином. Кстати, а почему должен рассказывать я, а не мулла?

— Мулла?

— Конечно, он тоже там был и тоже дал Зарифу деньги.

— Ну, дал, — промямлил мулла. — Только бы отвязаться от этого дурака.

— Деньги? Какие деньги? Да говорите вы толком! — потряс руками кази.

— Деньги, чтобы нанять у Мустафы убийцу. Я сразу сказал, что из этого ничего не выйдет, а Зариф продолжал настаивать. Что мне оставалось? Я дал денег, и Зариф пошел к Мустафе, а тот послал человека, чтобы убить Насреддина, — закончил Хасан, едва не плача.

— Та-ак, — протянул Шарифбек. — Кого же он послал? Не Бешеного ли пса?

— Именно так, кази, — быстро закивал Хасан. — Юсуфа — Бешеного пса. Так его назвал Зариф, когда вернулся от Мустафы. А откуда вы об этом знаете?

— Неважно! — пожевал губами Шарифбек. — Важно другое: благодаря этому дураку Зарифу и хитрости Насреддина мы теперь в ссоре с Мустафой, и даже очень неплохо, что я послал гонца к казикалану за помощью. Можете считать, что банды Мустафы больше не существует.

— Как?! — воскликнул мулла. — Вы их…

— А что мне оставалось делать, если Насреддин вновь провел нас всех? Вот видишь, дорогой Нури, какой из Насреддина шут?

В комнате воцарилась зловещая тишина. Только приставучие мухи кружили под потолком, надоедая всем своим жужжанием.

— Что же вы предлагаете? — первым нарушил молчание Нури.

— А разве у вас самих нет никаких идей? Или вы только и умеете, что рассказывать глупые анекдоты?

Не дождавшись ответа, Шарифбек продолжал:

— В таком случае план есть у меня: нужно выставить Насреддина посмешищем, дураком, шутом, если хотите. А когда народ увидит, что он на самом деле ничего из себя не представляет, тогда с ним справиться будет очень просто. Да это и не понадобится. Он сам, гонимый позором, уберется отсюда.

— Хороший план, — поддержал Ахматбей кази. — Но что конкретно нужно для этого сделать?

— Ходжа хвастался, будто он отлично знает законы, и потому нужно показать всем, что он не в силах разрешить ни одного дела. Затем, если это не поможет, нужно будет принудить его заменить муллу — ведь это по его милости селение осталось без настоятеля мечети, а народ — без духовного пастыря. А если и это не поможет, то мы придумаем что-нибудь еще, чтобы опорочить ходжу в глазах нищего сброда. Да, — обернулся к слуге кази, все еще стоявшему перед ним, — и пошлите стражу изловить этого дурака Зарифа. Я хочу знать, с чего это он взялся мстить Насреддину самолично.

— Будет сделано, господин, — поклонился слуга и вышел вон.

— Вы все можете идти. Но прошу об одном: избегайте связываться с этим нечестивцем. Терпение, терпение и сдержанность — вот залог нашего успеха!

Дождавшись, когда все разойдутся, Шарифбек потеребил бороду и погрузился в размышления. Нужно было придумать, как воплотить свой план в жизнь.

«С этими трусами и напыщенными дураками плова не сваришь, — думал кази. — Но я сварю такой плов, что Насреддину станет дурно от одного его запаха!»

Однако, это были лишь слова, и Шарифбек долго еще ломал голову, придумывая хитроумные запутанные дела, в которых сам шайтан не смог бы разобраться. Разумеется, в них мог разобраться только сам кази, да и то не во всех. Но разве это так важно? Ведь решения будет выносить ходжа, а не он, Шарифбек! Кази же следовало опровергать решения ходжи, показывая его глупость и незнание законов.

Под вечер же от напряжения у Шарифбека так разболелась голова, что он едва доплелся до своей постели и мгновенно уснул, лишь его голова коснулась мягкого валика. Во сне кази спорил с ходжой и каждый раз выходил в споре победителем, а Насреддин не уставал признавать безграничную мудрость кази, отчего Шарифбек улыбался во сне и сладко чмокал губами. Наутро же, проснувшись в наилучшем расположении духа, кази был уверен, что ходже пришел конец…

Утром Насреддина растолкал Икрам.

— Вставай, ходжа, там к тебе пришли.

— Кто пришел? — ничего не понял Насреддин спросонья. — Скажи, пусть зайдут позже.

— Э, разве они станут слушать? Это опять нахальный слуга кази, и с ним двое стражников.

— Что им еще от меня понадобилось? — по-стариковски проворчал ходжа, поднимаясь с постели. — Не дадут человеку спокойно поспать!

— Они не говорят.

Ходжа обулся, накинул на плечи халат и, протирая заспанные глаза, вышел из дому. У калитки, переминаясь с ноги на ногу, ожидал его слуга Шарифбека — все так, как и говорил Икрам. По обе стороны от него застыли стражники с копьями. У стражников был отсутствующий взгляд, устремленный в никуда — этим было, судя по всему, на все наплевать.

— Ходжа, тебя призывает к себе кази! — выступил вперед слуга.

— Разве он Аллах или шах какой, чтобы кого-то призывать? — вздохнул Насреддин.

Слуга открыл было рот, но ходжа остановил его.

— Погоди, — сказал он и прошел к плошке с водой, у которой тщательно умылся.

Видя, что Насреддин закончил умываться, слуга опять собрался что-то сказать.

— Ты уже ел? — опередил его вновь ходжа.

— Что?

— Я спросил: ты кушал сегодня?

— Э-э… да!

— Тогда тебе придется еще подождать. Я-то ведь только встал, и у меня с прошлого вечера не было ни крошки во рту.

— Но как же…

Однако ходжа, не слушая его болтовни, забрался на топчан, куда Икрам выставил остатки вчерашнего плова, и неторопливо принялся за еду. Слуге опять не осталось ничего, как ждать, когда насытиться Насреддин. Ему очень хотелось показать ходже, кто тот есть в сравнении с ним, но кази дал приказ не злить ходжу и ни в чем ему не перечить. Поэтому слуге не оставалось ничего другого, как подчиняться капризам этого сварливого и своенравного старика.

Утолив голод, ходжа нарочито долго прихлебывал чай из пиалы, краем глаза наблюдая за посыльным кази, и все пытался сообразить, что же понадобилось от него Шарифбеку. Если бы кази хотел обвинить его в чем-либо, то стражники вели себя совершенно по-иному, и ему ни в жизнь не удалось ни умыться, ни перекусить. Нет, здесь что-то иное. Похоже, хитрый кази задумал какую-нибудь гнусность — это вернее всего. Но знать бы, какую.

— Ты уже насытился? — не вытерпел слуга, видя, что Насреддин специально тянет время.

— Да, я сыт, благодарю, — Ходжа отставил пиалу и спустил ноги с топчана.

— Может, желаешь еще что-нибудь? Совершить омовение или помолиться?

— А разве ты мне дашь сделать это спокойно?

— Ладно, хватит болтать. Пошли! — слуга развернулся и шагнул за калитку.

Ходжа, пройдя между стражников, пошел за ним. Стражники, пропустив его, увязались следом, замыкая шествие.

— Что понадобилось от меня Шарифбеку? — спросил Насреддин, не особо надеясь получить ответ. И он оказался прав.

— Кази сам все объяснит тебе, — бросил, не оборачиваясь, слуга и ускорил шаг. Он и так заставил ждать своего хозяина.

Ходжа, однако, никуда не торопился, а стражники, не получив приказа, не препятствовали ему в этом, и слуге волей-неволей пришлось приспосабливаться к размеренному шагу Насреддина.

— Ты не мог бы идти побыстрее?

— Но мне некуда торопиться.

— Зато справедливейшему кази есть куда!

— Так чего же он тогда не пришел сам ко мне, если ему нужно было так срочно переговорить со мной.

— Да кто ты такой, чтобы почтенный кази ходил к тебе? Э!

— В таком случае ему придется подождать, пока я дойду до него сам, — спокойно отвечал Насреддин, продолжая идти неторопливой походкой.

— Кази будет в гневе, так и знай, — сделал последнюю попытку слуга.

— А мне-то что с того? Разве я слуга кази, чтобы бояться его гнева?

Слуга яростно засопел, но ничего на это не ответил.

Наконец в конце улицы показался дом кази, и слуга повеселел. Сейчас этот языкатый старик за все поплатится! Ох, достанется же ему от кази на орехи.

Одолев последние метры, слуга легко взбежал по лестнице, распахнул двери в дом и посторонился.

— Входи, кази ждет тебя! Да не забудь сказать ему все, что ты говорил мне.

— Зачем? — пожал плечами Насреддин, переступая через порог. — Ведь ты и без меня прекрасно сделаешь это.

Слуга только зубами заскрипел. Войдя следом за ходжой, он обогнул его и остановился у самого возвышения, на котором, охая, возлежал кази.

— Я привел Насреддина, господин! — громко сказал он.

— Не кричи так, — поморщился Шарифбек. — Не видишь, мне плохо.

— Да, конечно, — растерялся слуга. — Но ведь вы…

— Оставь нас, — сделал вялое движение рукой кази.

— Слушаюсь, господин, — низко склонил голову слуга и попятился.

— О Насреддин, — начал свое выступление кази, — со мной приключилась неприятность: я заболел и чувствую себя очень нехорошо.

— Сожалею, кази, но я не хаким.

— Хаким у меня есть, — простонал Шарифбек. — Но ты вчера обмолвился, будто служил кази.

— Это правда.

— И ты, конечно, знаешь законы, — не спросил, а, скорее, сказал утвердительно Шарифбек.

— Возможно, — сдержанно отозвался Насреддин, все еще не понимая, куда клонит хитрый кази.

— И как, довольны ли были тобой?

— Это я могу сказать наверняка. Ни один человек в бытность мою кази не ушел от меня недовольным.

— Но как же это возможно? — усомнился Шарифбек в словах старика. — Ведь в суде всегда одна сторона остается довольна, а другая — нет.

— Вы правы, о мудрейший кази. Но я говорил о людях, то есть о тех, кто искал защиты от богачей. А защиты обычно ищут бедные. И ни один из них, я уверяю вас, не ушел недовольным моим решением.

— Ну, хватит пустых разговоров, — отмахнулся от его рассуждений Шарифбек, наплевав на неприкрытую непочтительность. — Как видишь, мне совсем плохо, и я не могу рассматривать дела. Поэтому я хотел бы, чтобы ты заменил меня на время моей болезни.

— Почтенный кази, вероятно, шутит.

— Нисколько. Ты один знаешь законы и имеешь нужный опыт, и поэтому выбор пал на тебя.

— Но я в данный момент не облечен властью судить людей.

— Я тебя обличаю. Эй, слуга! — слабым голосом позвал кази. — Подай мне бумагу, что лежит у клетки.

Слуга быстро сбегал к окну и вернулся со свитком. Кази принял бумагу из его рук и передал ходже.

— Вот, читай. Там все.

— Угу, посмотрим. — Ходжа развернул бумагу и быстро пробежал ее глазами. — Значит, вы назначаете меня судьей на время вашей болезни и не будете препятствовать мне в исполнении моего долга?

— Все так. Если ты, разумеется, будешь выносить справедливые решения.

— Простите, кази, но мы с вами по-разному воспринимаем справедливость. Что если мое решение покажется вам несправедливым?

— Тогда я вынужден буду указать тебе на это и отменить твое решение.

— Но какой же я в таком случае кази, если любой, кто пожелает, может отменять мои решения?

— Ты говори да не заговаривайся! — выкрикнул оскорбленный кази, но тут же опомнился и опять обмяк. — Я вовсе не любой, а ты меня только замещаешь. К тому же мне не придется говорить — я буду только слушать. Но ты справишься сам, я уверен.

— Хорошо, я согласен, — сдался Насреддин, поняв наконец, чего добивается Шарифбек: кази подсунет ему какие-нибудь хитрые дела, а потом обвинит в незнании законов и глупости. Но выхода у Насреддина не было. Откажись он — кази объявит его трусом и пустозвоном.

— Вот и отлично! — обрадовался кази. — Я полежу здесь, а ты суди. Ох, как мне плохо! — и он схватился за лоб, прикрыв глаза.

Но ходжа, подойдя к Шарифбеку, помахал рукой.

— Подвиньтесь, уважаемый!

— Это еще зачем? — опешил кази, распахивая глаза.

— Как же? Я замещаю вас, значит, и это место кази тоже принадлежит мне.

— Что ты себе позволяешь, старик?

— Вы отказываетесь? В таком случае я отказываюсь замешать вас. Мое место должно соответствовать высокому положению кази!

— Ну, хорошо, будь по-твоему, — недовольно проворчал кази, сползая с возвышения. — Эй, слуга! Постели мне здесь, рядом.

— И пусть принесет мне чаю, — сказал Насреддин, удобно располагаясь на возвышении, — а то этот нехороший человек не дал мне времени спокойно напиться дома.

Глаза слуги от подобной наглости начали косить.

— Чего стоишь? — прикрикнул на него Шарифбек. — Разве ты не слышал, что сказал кази Насреддин?

Слуга подхватился и унесся выполнять приказание своего господина.

— Вот это другое дело, — важно произнес ходжа, когда перед ним появились пиала и чайник. Он неторопливо нацедил себе чаю в пиалу и принялся смаковать его, цокая от удовольствия языком.

— Мог бы ты так не делать? — взмолился кази, терпение которого уже почти иссякло. Мало того, что этот нечестивец забрался выше него, а ему, достославному кази, приходится ютиться рядом с ним на курпаче, так еще тот взялся изводить его резкими звуками, от которых у Шарифбека внутри все дергалось и ныло.

— Хорошо, я не буду так делать, — согласился ходжа. — Знаете, почтенный кази, а вами быть совсем неплохо!

Кази ничего на это не ответил. Он с минуты на минуту ожидал начала первого дела.

— А скажите, кази, много ли у вас друзей?

— Много, у меня очень много друзей! — с важным видом ответил Шарифбек. — А что?

— Да вот интересно, сколько их останется, если вы перестанете быть кази. Помню, у меня…

— Ну, хватит, — устало закрыл глаза Шарифбек.

— Как скажете, — пожал плечами Насреддин и громко отхлебнул из пиалы. — А ведь мой прошлый ишак — мир праху его! — тоже был кази.

— Как так? — удивился Шарифбек.

— Очень просто: у него был к тому врожденный талант. И когда какой-нибудь кази рассматривал дела, тот, подобно ему, глубокомысленно качал головой, и никто не мог понять, кто из них кто.

— Да что ты себе позволяешь?! — в гневе вскричал оскорбленный до глубины души Шарифбек, приподнимаясь на локте.

— Не понимаю, чего вы так злитесь. Я просто решил немного развлечь вас, больного человека.

— Хватит с меня твоих пустых развлечений, — отрезал кази, надувая щеки.

— Как знаете, — опять пожал плечами Насреддин и налил себе еще чаю. — Но если вы желаете…

И вдруг двери распахнулись, и на пороге комнаты возник базарный староста Абдулла. Был он худ и высок, имел лицо с впалыми щеками и острый тонкий нос, под которым прятались узкие полоски губ, а колючий взгляд серых глаз неприятно брал за душу. За Абдуллой вошел незнакомый Насреддину бедно одетый человек. Человек этот, войдя, остановился в замешательстве у самого порога и огляделся.

— Наконец-то! — воскликнул Шарифбек, которому до ужаса надоела болтовня Насреддина. — Вот и первое дело.

— О мудрый кази! — сделал шаг вперед Абдулла, обращаясь к Шарифбеку и не удостоив даже взглядом ходжу.

— Ты перепутал, Абдулла, — покачал головой Насреддин. — Кази — это я.

Абдулла непонимающе моргнул и уставился на ходжу, потом опять на Шарифбека, лежащего подле него.

— Он прав, — прокряхтел кази. — Я болен, и он замещает меня.

— Понимаю, — почтительно склонил голову Абдулла и повернулся к Насреддину. — О мудрый кази!..

— Это мы уже слышали. Давай по существу, — посерьезнел Насреддин.

— Мне сегодня приснился вещий сон! — начал Абдулла. — Отец этого человека занял тысячу динаров у моего отца на то, чтобы разбить сад. Оба они умерли, но его отец не успел вернуть долг моему.

— Занятный сон. И чего же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы этот человек либо вернул мне тысячу динаров, либо отдал свой сад в счет уплаты!

— О ходжа! — рванулся с места бедный человек и упал на колени у самого возвышения, на котором находился Насреддин. — Где же это видано, чтобы за сны отдавали сады? Он давно уговаривает меня продать ему мой сад за бесценок, но я не хочу его продавать. Я вырастил его вот этими самыми руками, и у меня больше ничего нет! — бедняк протянул к ходже свои мозолистые ладони. — Как же такое возможно? Он специально выдумал эту сказку про деньги, чтобы заполучить его.

— Молчи, презренный! — выкрикнул Абдулла. — Как ты смеешь порочить меня? Тебе же сказано: это был вещий сон.

— Глупости все это, — сказал Насреддин, немного поразмыслив. — Следующий!

— Но как же?.. — растерялся Абдулла, а вместе с ним и Шарифбек.

— Насреддин, ай-яй, — обратился Шарифбек к возвышающемуся над ним ходже, — разве ты не веришь в вещие сны, посылаемые нам Аллахом, желающим предотвратить беду или восстановить справедливость?

— Верю. Но вещие сны — удел редких святых, но никак не базарного старосты, дерущего с торговцев по три шкуры, из-за чего те, чтобы не разориться, вынуждены задирать цены на свои товары, за что в конечном счете платят бедные.

— Это неправда, — влез оскорбленный Абдулла, — Аллах тому свидетель! Я держу совсем низкие цены, едва сводя концы с концами. И еще я молюсь, как предписывает нам господь, держу пост и совершаю хадж. Иногда подаю милостыню. Разве я не святой?

— Да, да, ходжа. Он прав, — поддержал его Шарифбек. — Так что сон вещий, и дело это выеденного яйца не стоит.

— Ох, как хорошо, кази, что вы мне напомнили о вещих снах, — спохватился Насреддин.

— Что? Что такое? — насторожился Шарифбек.

— Дело в том, что я как раз сегодня видел такой сон, и за всеми этими делами позабыл вам сказать. Я видел своего отца, и он указал мне, где зарыл клад!

— Ты видел своего отца?

— Да, именно так! И он сказал, что зарыл клад на том самом месте, где стоит ваш дом, и поэтому мы немедленно должны его снести.

— Что ты несешь, ходжа? Как это твой отец мог зарыть клад под моим домом?!

— Но раньше-то этого дома здесь не было. Так что давайте приниматься за работу, я сейчас кликну Саида.

— К-какого еще Саида?

— Моего друга, который отлично умеет рушить дома. Поверьте, кази, у него это не займет много времени.

— Постой, постой! — вцепился Шарифбек в халат ходжи. — Но как же… Это ведь… это только сон!

— Вещий, — напомнил ему Насреддин, выставляя указательный палец.

— Но ты же не святой, ходжа.

— Я терплю всяческие лишения, мерзну зимой, изнываю от зноя летом, питаюсь кое-как, скитаюсь по бескрайней земле, у меня нет ни дома, ни семьи, за всю жизнь я не обидел ни одного человека…

— Ох, ходжа! — Шарифбек шутливо погрозил Насреддину пальцем. — Кази не пристало лгать.

— Я говорил о порядочных людях, — охотно пояснил ему ходжа. — И ты говоришь, что я не святой? Да во мне, выходит, святости не меньше, чем в ста Абдуллах вместе взятых! Так что давайте закончим этот пустой разговор: я зову Саида, — и Насреддин начал подниматься со своего места.

— Но мой дом! — вскричал кази.

— Э, кази! Клад велик, и вы запросто отстроите себе новый дом. Да и я хочу наконец получить свою долю.

— Ну а если это вовсе не вещий сон? Что тогда?

— Уверяю вас, кази — сон именно вещий. Как вы и говорили, Аллах решил вознаградить мои страдания, восстановив справедливость.

— Стой, о ходжа! Я пошутил, вещих снов не бывает!

— Не бывает?

— Нет!

— Как жаль? — вздохнул ходжа, вновь опускаясь на курпачу. — В таком случае ты, Абдулла, можешь идти, — сказал он базарному старосте. — Это был лишь обычный сон.

Абдулла что-то проворчал, развернулся и тяжелой поступью потопал к выходу.

— Спасибо, ходжа! — ткнулся головой в пол бедняк. — Спасибо огромное.

— Иди, иди. Никто не тронет твой сад.

Бедняк еще раз поклонился и выбежал вон.

— Ходжа, но ты забыл взять с него плату! — возмутился Шарифбек.

— Я не силен в денежных вопросах, кази. Позже вы возьмете лично с Абдуллы все причитающееся.

— Но при чем здесь Абдулла?

— А при чем здесь бедный человек, едва не лишившийся последнего, что у него осталось? Давайте так, Шарифбек: либо я поступаю, как считаю нужным, либо я умываю руки.

— Ну, хорошо, хорошо, — примирительно выставил ладони кази. — Делай как знаешь.

Первое дело не дало ему ничего, и он лелеял надежду подловить хитрого ходжу на втором — этого каверзного спора Насреддину уж точно не одолеть!

Не успел Абдулла покинуть дом кази, как на его пороге возникли двое базарных купцов: один из них, Али, торговал конями, а другой, Васид, — телегами. Оба купца, толкая плечами друг друга, насилу протиснулись в двери, затем сделали несколько шагов по направлению к Насреддину и остановились. Оба держали в руках по глиняному кувшину средних размеров.

— О кази, защиты и справедливости! — воскликнул Али.

— Да, да, именно так, — поддакнул ему Васид.

— Слушаю вас, — Насреддин кивнул с умным видом и взял в руки четки кази, которые лежали перед ним.

— Я купил на базаре масло!.. — начал Али, но Васид не дал ему закончить.

— Э, что ты плетешь? Это я купил масло!

— Я!

— Нет, я!

— Когда вам надоест пререкаться, скажите мне, хорошо? — ходжа налил себе еще чаю и взялся вылавливать из него чаинки. Оба купца мгновенно замолкли, наблюдая за ходжой.

— Выслушай нас, о справедливейший! — наконец сказал Васид.

— Вот теперь я слушаю, — кивнул Насреддин. — Но если вы опять возьметесь за старое, я велю вас выпороть за непочтительное отношение к кази. Я вам не добрейший Шарифбек.

Купцы переглянулись, пожав плечами.

«Ага, сговорились! — со злорадством подумал Насреддин. — Поглядим, что вы там напридумали».

— О кази! — начал по новой Али. — Я купил на базаре кувшин масла и повез его домой на телеге. По дороге ко мне подсел вот он, — кивнул он на Васида. — Он тоже держал в руках кувшин, такой же точь-в-точь как и мой и поставил его рядом с моим. А когда я приехал домой, то в кувшине вместо масла обнаружилась моча!

— Он все врет, о кази! — выкрикнул Васид. — Это я купил масло, а когда приехал домой, то именно в нем оказалась моча! Прошу вас, верните мне мое масло.

— Погодите, — остановил их ходжа. — Получается, в обеих ваших кувшинах моча? А где же тогда масло?

— Нет, нет, только в одном! В этом-то все и дело!

— Но как это возможно, если каждый из вас открывал свой кувшин дома и обнаружил в нем мочу?

— Э, — почесал затылок Али, и они переглянулись с Васидом. — Дело в том… — начал было купец, но запнулся.

— Я думаю, ходжа, — спас положение Шарифбек, — они хотят сказать, что решили проверить свои кувшины еще в телеге, когда прибыли домой.

— Разве они живут вместе? — сделал удивленное лицо ходжа.

— Почему ты так решил?

— Вы же сами сказали, что они одновременно прибыли домой.

— Это я прибыл, — сказал Васид, — и решил проверить свой кувшин. А в нем оказалась…

— Я уже слышал, что в нем оказалось. Но скажи, почему ты решил проверить кувшин?

— Мало ли что.

— Зачем же ты ездишь с человеком, которому не доверяешь? Если ты знаешь, что человек вор, то следует держать свое имущество в руках.

— Я не вор! — возмутился Али. — Это он вор! Он поменял кувшины.

— У меня есть свидетель — торговец, у которого я купил масло!

— У меня тоже есть свидетель! Думаешь, ты один такой умный, да?

— Ходжа, — повел рукой Шарифбек, принуждая купцов замолкнуть, — разве дело в том, что кто-то должен или не должен держать вещи при себе? Кази обязан вынести справедливое решение, вернуть украденную вещь ее владельцу и покарать виновного.

— Я именно так и собираюсь поступить, — заверил его Насреддин. — И для установления истины в столь сложном и запутанном споре необходим хаким.

— Но зачем он тебе понадобился, о ходжа? — изумился Шарифбек.

— Он понадобился им, а не мне.

— Но они выглядят вполне здоровыми.

— Только внешне, уверяю вас, почтенный Шарифбек.

— Что за глупость?

— А масло, превратившееся в мочу в одном из кувшинов — это, по-вашему, не глупость? Подменить их никто не мог, да и кувшинов было не три, не четыре, а всего два. А теперь ответьте мне, о мудрейший: разве могут два человека купить по кувшину масла, а после, ни с того ни с сего, в одном из них оказывается моча? Поэтому я и сказал, что им нужен хаким.

— Но я все равно не понял, при чем тут хаким? — честно признался кази.

— Чего же тут непонятного? Купец Али торгует негодными лошадьми, а Васид — телегами, которые разваливаются на ходу, из чего можно заключить, что у них совсем плохо со зрением или с мозгами. Возможно даже и то и другое разом.

Купцы, сопя от возмущения, уставились на ходжу.

— Э, ходжа, но, может быть, дело вовсе не в них? — попытался спасти Шарифбек разваливающее на глазах дело, на изобретение которого он потратил немало сил.

— Возможно и так. Но в таком случае, если они оба совершенно здоровы и при этом уверены, что покупали масло, то им следует разбираться не друг с другом, а с торговцем, продавшим это масло им, и не донимать меня глупостями о волшебном превращении масла в нечто! А на будущее могу дать вам совет: не мешало бы смотреть, что вы покупаете, — повернулся ходжа к купцам. — Приведите торговца, продавшего вам это масло, и мы возобновим дело.

— Но мы покупали у заезжего купца, поскольку масло у него было недорогое, и он, верно, уже уехал, — сказал Али, немного поразмыслив.

— В таком случая я ничем не могу вам помочь, — ответил им ходжа, вращая четки. — Вся вина лежит на вас обоих. Ведь когда гонишься за дешевизной, всегда можно получить вместо масла то, что вы получили. Все, можете идти!

— Но как же… — пробормотал Васид, указывая на горшок, в котором находилось масло.

— Яблоко вашего раздора, то есть, масло оставьте в уплату за рассмотрение вашего столь путаного дела. Мочу можете забрать.

Шарифбек надулся, но ничего не смог возразить: Насреддину и в этот раз удалось выкрутиться.

— Это не моя моча! — воскликнул Али. — Пусть забирает он.

— И не моя! Сам забирай, — в тон ему рявкнул Васид.

— Не буду я ее забирать!

— И я не буду. Нашел дурака!

— Видите, почтеннейший Шарифбек, — сказал ходжа. — Я оказался прав. Их, вероятнее всего, облапошил тот торговец, что и немудрено.

Кази с мрачным лицом пожевал губами и вдруг рявкнул:

— Все, идите! И заберите свой кувшин. Там разберетесь, чей он.

Али пожал плечами и поднял кувшин с пола, но в него мгновенно вцепился Васид.

— Кази мне сказал!

— Нет, мне! Чего привязался?

— А я говорю: мне!

— Видите? Теперь они дерутся из-за кувшина с мочой, — усмехнулся ходжа, и Шарифбек только хлопнул себя по лбу ладонью.

— Вон отсюда, оба! — гаркнул он, и купцов в один миг вынесло в дверь. — Дурачье, — процедил сквозь зубы Шарифбек и повернулся к ходже, протягивая свою пиалу. — Налей и мне чаю!

— С превеликим удовольствием.

Ходжа взял в руки чайник, но налить не успел: в двери вломился чайханщик Сахоб.

— О кази! — Насреддин окинул его долгим взглядом и опустил чайник.

— Слушаю тебя, чайханщик Сахоб.

— Защиты и справедливости!

— Да, да, я понял тебя. Дальше, — нетерпеливо перебил его Насреддин, опуская чайник. Шарифбек заглянул в свою пустую пиалу, нахмурился, но ничего сказал и взялся вертеть в руке пиалу, пытаясь напомнить ходже о себе. Но тот, казалось, не замечал ничего вокруг.

— Вот его корова, — Сахоб схватил за рубаху бедняка, что прятался за его спиной, и вытянул его вперед себя, — взбесилась и забодала мою насмерть. Прошу наказать его как следует.

— Как его наказать, решу я, — осадил чайханщика Насреддин. — Расскажите по порядку, как было дело.

— А чего тут рассказывать? Его корова забралась на мой двор, я ее хотел прогнать, а она набросилась на мою и проколола ей рогами бок.

— Так ли все было, как говорит почтенный Сахоб? — спросил ходжа у бедняка.

— Так, но…

— Говори правду и ничего не бойся, — подбодрил его ходжа.

— Правда в том, кази, что мой сосед Сахоб убрал часть забора…

— Да, да, я решил сделать ремонт, — закивал чайханщик.

«Ну, разумеется, — подумал ходжа, — и как раз в тот момент, когда кази приспичило опорочить меня. Что-то ты еще скажешь».

— Он убрал забор, а моя корова случайно забрела в его двор. И когда я прибежал на шум, все было кончено.

— Хм-м, — потрепал бородку ходжа.

— Да что тут долго думать, ходжа? — не выдержал Шарифбек. — Дело проще простого: Сахобу нанесен ущерб, и этот босяк должен возместить его.

— Не все так просто, уважаемый Шарифбек, — не согласился с ним Насреддин. — Сахобу нанес ущерб не босяк, как вы изволили выразиться, а бестолковое животное, не имеющее понятия о чужих и своих дворах и ремонтах заборов. Какой спрос с животного? Возможно, уважаемый Сахоб даже напугал его, и оно случайно, от страха, сделало то, что сделала.

— От страха или нет, — вскипел чайханщик, сжимая кулаки, — а моя корова померла! Кто мне возместит убытки? Знал бы наперед, что так выйдет, я бы ее до смерти забил палкой, — выпалил он.

— Так ты, о несчастный, бил ее палкой? — прищурился ходжа.

— А что мне оставалось делать, если она не хотела уходить с моего двора? — прорычал Сахоб, не обращая внимания на знаки Шарифбека заткнуться. — И это вообще никакой не суд, а насмешка!

— Ах ты, гнусный живодер! Да как только твой язык повернулся оскорбить меня, кази? — прикрикнул на него ходжа. — Не хотел по-хорошему, тогда получай: тебе надлежало всего лишь позвать соседа, чтобы он прогнал свою скотину. Ты же, вместо того, чтобы поступить таким образом, взялся избивать почем зря чужое животное — оно и отплатило тебе за побои. Так чего же ты еще хочешь? К тому же ты сам признался, что едва не извел чужое имущество, за что тебе следует возместить своему соседу ущерб в размере ста динаров.

— Ста динаров?! — охнул пораженный Сахоб. — Да вы что, с ума спятили?

— И двести динаров за двойное оскорбление кази. А если не успокоишься, то я велю всыпать тебе двадцать палок по пяткам.

— Но?..

— Также в уплату за мою работу тебе надлежит внести четверть коровьей туши — треть мне и две трети справедливейшему Шарифбеку, — ходжа обернулся к кази и склонил голову, приложив ладонь к груди.

— Справедливо, — согласился с ним Шарифбек облизнувшись. — В этом я с тобой полностью согласен.

— О Шарифбек! — воскликнул, падая на колени, Сахоб.

— Все, иди! Да не забудь принести нам с кази шашлык, слышишь? Что касается этого босяка…

— Он может идти, Шарифбек, поскольку ни в чем неповинен.

— Мда! — только и сказал на это Шарифбек, которому хотелось положить в свой карман часть назначенной Насреддином суммы. — Ты можешь идти. И ходжа, налей мне, наконец, чаю!..

Жалобщики валили без остановки целый день, и уже к вечеру ходжа изнемогал от усталости, а от всех этих глупостей, которые ему приходилось выслушивать, у него кружилась голова, но «больной» Шарифбек никак не мог остановиться. Гора мешочков с деньгами росла у его ног, и он уже давно позабыл о причине, по которой решил сделать Насреддина кази. Он едва не визжал от счастья, когда ходжа вытаскивал деньги из очередного проигравшего дело просителя, которыми сегодня оказывались исключительно люди из числа обеспеченных и даже богатых. Такого прибыльного дня у него давно не было, если вообще когда-нибудь был. Но наконец и Шарифбек пресытился, устало завозился на подложенных ему под бок мягких подушках и дал отмашку закрыть двери.

— Все, на сегодня достаточно! — сказал он усаживаясь.

Двое стражников закрыли двери перед носом очередной пары торговцев, и в комнате воцарилась тишина.

— Ты удивил меня ходжа. У тебя явные способности к работе кази.

— Рад был вам помочь, уважаемый Шарифбек, — Насреддин спустил затекшие ноги с возвышения, размял их и засобирался домой. Потуже затянув пояс халата, он наклонился и стал складывать мешочки с деньгами себе за пазуху. Шарифбек сначала онемел, глядя, как быстро убывает приличная гора денег, но потом очухался, не на шутку забеспокоившись.

— Постой, ходжа, что это ты делаешь?

— Я беру свою часть дохода. Ведь это я вершил правосудие, а не вы.

— Но не много ли ты берешь? Все-таки это я назначил тебя кази, значит, и мне причитается… э-э… часть денег.

— Разве я спорю с этим? — ходжа засунул еще один мешочек за пазуху, а остальные ногой подвинул к кази. — Вот ваша доля!

— Но здесь же меньше, чем ты взял себе! — охнул Шарифбек.

— Разве может быть иначе? Большую часть работы выполнил я, выходит, и денег я должен получить больше. Впрочем, — ходжа засунул руку за пазуху и вынул последний мешочек, — вы правы. Это вам за то, что вы устроили меня кази.

— Ох, ходжа! — Шарифбек навалился на мешочки, сграбастал их и притянул к себе. — Жадность — великий грех.

— Я тоже так считаю, почтенный кази. И поэтому пусть он лучше ляжет на меня, чем на вас, на больного человека! — с этими словами ходжа подхватил свою часть коровьей туши, которую притащил Сахоб, и направился к дверям, но у самого выхода обернулся. — Да, если вы не поправитесь, то завтра зовите меня снова. Я с удовольствием подменю вас еще раз.

— Нет, нет, спасибо тебе, Насреддин. Я уже чувствую себя гораздо лучше.

— Что ж, рад это слышать, — сказал ходжа и выскользнул на улицу.

Как только двери за ним закрылись, Шарифбек набросился на мешочки, раскрывая их по очереди и осыпая себя звонкими монетами, но в какой-то момент он застыл с очередным кошелем в руках, потом выронил его, медленно обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону.

— Ой-ё-о-о! — застонал он. — Что же я натворил? Что я натворил?

И тут его дом начал наполняться недовольными богачами, теми, которые согласились помочь ему в изобличении Насреддина в глупости, а в результате распрощались с деньгами. Пришли, конечно, не все, а самые влиятельные — остальные предпочитали не связываться с кази.

— Скажи, почтенный кази, — начал Нури, погоревший на деле о неуплате сверхналога на дождь. — Разве об этом мы договаривались?

— Нет, не об этом, — вздохнул несчастный Шарифбек.

— Разве не ты нам обещал, что Насреддин непременно останется в дураках?

— Обещал, — повесил нос кази.

— Но ответь нам: почему же в дураках остались мы?

— И кто нам вернет наши деньги? — добавил Ахматбей.

Шарифбек с тоской окинул взглядом рассыпанные вокруг него монеты.

Когда богатеи убрались восвояси, у кази осталось лишь жалких десять монет. Шарифбек долго разглядывал их, держа на раскрытой ладони, потом разозлился и запустил ими в стену, и те, радостно звеня, запрыгали, закружились по полу.

— …Три тысячи сто динаров, — закончил подсчет денег ходжа, аккуратно ссыпая монеты обратно в мешочки. — Неплохой доход за день, правда, Икрам?

Он подмигнул дехканину, сидящему напротив него с отвалившейся на грудь челюстью. Ему никогда в жизни не приходилось видеть подобной кучи денег, даже во сне.

— Вместе с деньгами муллы выходит восемь тысяч с маленьким хвостиком. Спасибо добрейшему кази.

— Маленьким? — сглотнул Икрам, зачем-то утерев лицо платком. — Ты смеешься надо мной, ходжа? Столько денег! Да это же…

— Что?

— Нет, ничего. Но как ты собираешься поступить со всем этим богатством? Наверно сделаешь важным баем.

— Если ты еще хоть раз скажешь обо мне подобное или даже подумаешь, я сильно обижусь на тебя, так и знай. Спрячь их в подпол, они нам еще пригодятся.

— Да, конечно, — пробормотал Икрам, беря в охапку увесистые мешочки. Он ушел в дом, быстро спустился в погреб и, вытащив один из кирпичей, за которым обнаружилось пустое пространство, сложил туда деньги. Затем задвинул кирпич на место и вернулся к ходже. — Столько денег, столько денег! О Аллах…

— Берегись, Икрам! — предупредил его ходжа. — Это страшная болезнь, приносящая лишь горе и страдания, хотя на вкус и напоминает сладкое вино. Она делает человека слепым и глухим ко всему вокруг, а заканчивается, как правило, безумием. Взгляни на муллу, на Зарифа, на кази — они тоже польстились на фальшивый блеск золота, утратив все человеческие качества. Хочешь стать таким же?

— Не хочу, ходжа. Но столько денег!..

— Ты неисправим. Но ответь мне, куда запропал Саид?

— Кажется, он зачем-то пошел на базар.

— На базар?

— Да. Сегодня ходит уже третий раз, но каждый раз возвращается с пустыми руками.

— Кажется, я знаю, в чем дело, — вздохнул Насреддин: «Любовь — тоже болезнь. Она, как и золото, отнимает разум, терзает душу и приводит к страданиям. Или к счастью. Но это неопасная болезнь. Ей можно и нужно болеть всю жизнь».

— В чем же?

— Спроси лучше Саида, когда он вернется.

— А вот и он, кстати! — воскликнул Икрам, заслышав знакомую торопливую походку.

Калитка распахнулась, и во двор вбежал Саид.

— О ходжа, как хорошо, что вы вернулись. Поймали Зарифа!

— Зарифа? — помял мочку уха ходжа.

— Да, да. Говорят, стражники отыскали его в полях, там, где проходит арык. Он прятался в кукурузе, но его спугнул Вахоб, пришедший на свое поле.

— Сильно же он перетрусил, раз дошел до подобного. Где он сейчас?

— Его ведут к кази. Я их опередил, но скоро они пройдут здесь.

— Так чего же ты сразу не сказал? — Насреддин быстро поднялся с топчана, раздвинул пальцами листву виноградника и достал мошну, которую Саид стащил у Юсуфа. — Держи! — бросил он Саиду мешочек.

Саид ловко поймал его и повертел в руке.

— Но что мне с ним делать?

— Незаметно подсунь его Зарифу. Сумеешь?

— Обижаете, ходжа. Это еще проще, чем обокрасть его.

— Я тебе! — погрозил ему Насреддин.

— Чего вы сразу грозить? Я же пошутил.

— Смотри у меня.

— А зачем вам это нужно?

— Делай, как я сказал. Потом узнаешь.

Саид выбежал со двора на улицу и понесся в обратную сторону, но не успел он добежать до поворота дороги, как оттуда ему навстречу вывалились двое стражников, насилу тащивших упирающегося, повизгивающего от страха Зарифа. Был он весь, с ног до головы, покрыт грязью и жухлыми кукурузными листьями. Чалму он где-то потерял, а некогда красивый халат сверкал прорехами.

Несшийся навстречу процессии Саид не успел затормозить и налетел на Зарифа.

— Ой! — отшатнулся тот назад, но крепкие руки стражников удержали его.

— Ох! — сказал Саид отпрянув.

— Чего носишься, будто угорелый, а? — накинулся на Саида один из стражников.

— Прошу прощения, почтеннейший, — еще дальше отодвинулся от него Саид, развернулся и побежал в обратную сторону. — Я не нарочно!

— Носится тут. Ух, я тебе! — Стражник погрозил ему вослед копьем, но Саида уже и след простыл.

— Все! — сказал Саид, вернувшись во двор Икрама, где его с нетерпением ожидал ходжа.

— Подложил?

— Конечно, разве могло быть иначе? Он у него слева, под поясом, — на всякий случай добавил Саид.

— Молодец! — похвалил его ходжа, похлопав по плечу, и засобирался.

— Ты куда? — спросил его Икрам.

— К кази.

— Опять? — не поверил своим ушам дехканин.

— Жаль, ты не кузнец, а то бы знал, что ковать железо нужно пока оно горячо.

— Это правильно, — согласился с ним Саид. — А можно, я с вами?

— Нужно, Саид. Пойдемте все. И зовите всех, кого встретите — чем больше людей соберется, тем лучше.

Ходжа торопливой походкой вышел из калитки, быстро нагнал стражников, тащивших под локти Зарифа, опередил их и заспешил к дому кази.

Шарифбек как раз ужинал, когда на улице послышался шум. Настроение у него было и без того прескверное, а тут еще непонятно что случилось.

— Эй, посмотри, что там происходит, — крикнул он слуге, но не успел тот приблизиться к дверям, как те распахнулись, больно саданув слугу по пальцам, отчего тот взвыл дурным голосом, и на пороге возник ходжа.

— Ты?! — вспылил судья, запустив в ходжу недоеденной куриной ножкой. — Опять ты, хитрая бестия?

— Спасибо, но я уже отужинал. — Насреддин, отпихнув ногой наполовину обглоданную кость, прошел к возвышению. — Там стражники Зарифа ведут.

— Что?! — вскочил судья. — Нашли все-таки?

— Конечно. Прятался в кукурузе.

— В кукурузе? — удивился Шарифбек. — Но зачем?

— Вот в чем вопрос! Разве будет человек с чистой совестью бегать от вас, словно юркий заяц от охотника?

— Конечно, нет! Но сейчас мы все непременно узнаем.

— Позвольте, это сделаю я.

— Ты? — заколебался кази. — С чего это?

— Но ведь вы сегодня больны, и я замещаю вас.

— Но я уже вполне поправился! Хотя… — После всех этих последних треволнений и претензий богачей ему вовсе не хотелось еще раз оказаться в дураках. «Пусть Насреддин разбирается с ним, — решил Шарифбек. — А я постою в сторонке. Если что не так, то ходжа останется виноват».

— Хорошо, — вслух сказал он, — только я буду внимательно следить за тобой. А этим что здесь надо? — заглянул Шарифбек через плечо ходжи. — Чего они все приперлись?

Ходжа тоже обернулся к дверям.

Сквозь огромную толпу, собравшуюся у самой лестницы дома кази, проталкивались стражники, помогая себе копьями. Насреддин прекрасно понимал интерес людей: еще бы — самого бая Зарифа ведут к кази! Шутка ли? Да к тому же и неимоверно грязного. Народ перешептывался, посмеиваясь над богачом и показывая на него пальцем, а тот лишь бестолково крутил головой, расточая глуповато-трусливые улыбки.

— Они пришли заступиться за вас, добрейший кази, — вновь повернулся Насреддин к Шарифбеку и поклонился ему.

— Заступиться? За меня? Это хорошо! — покивал тот, складывая руки на животе. — Но разве мне что-то или кто-то угрожает?

— А это мы с вами сейчас узнаем, — пообещал ему ходжа.

Двое стражников как раз втащили в комнату Зарифа, у которого от страха отнялись ноги, и толкнули его вперед. Зариф, проехав на пузе метра два, замер, а потом медленно поднял голову. Глаза его округлились еще больше. Как могло случиться, что рядом с кази стоит Насреддин и смотрит на него с укором. А Шарифбек в волнении — или негодовании? — перебирает большими пальцами.

— О добрейший Шарифбек! — проблеял заплетающимся языком Зариф.

— Молчи, гнусный предатель, — гневно прикрикнул на него ходжа, и Зариф замолк напрягшись. — Встань!

— Я…

— Да, да, поднимите его, — махнул рукой стражникам Шарифбек.

Стражники приблизились к Зарифу, подхватили его подмышки и, хорошенько встряхнув, поставили на ноги, но как только они убрали руки, тот покачнулся и упал на колени. Стражники вновь хотели поднять его, но Насреддин остановил их.

— Этого достаточно.

Он приблизился к Зарифу, чьи зубы отбивали мелкую дробь, обошел его кругом и остановился, глядя ему в глаза. От пристального взгляда ходжи Зариф зажмурился и отвернулся. Тогда ходжа наклонился к нему и резким движением выдернул у него из-за пояса черную мошну с золотым шитьем.

Кази от неожиданности вздрогнул, будто это был вовсе не кошель, а какая-нибудь сабля муллы длиною в пять локтей.

— Что это такое? — спросил он, проведя ладонью по лицу.

— Разве вы не знаете, кази, что это такое? — Насреддин вернулся к кази и сунул ему под нос мошну. Глаза Шарифбека сошлись на вышивке и он чуть отодвинулся назад.

— Похоже на разбойничий кошелек, — предположил он. — Мне кажется знакомым этот знак.

На этот раз вздрогнул Зариф. Он приоткрыл один глаз и взглянул на мошну в высоко поднятой руке Насреддина.

— Вы правы, кази. Это знак шайки Мустафы.

— Но почему кошель Мустафы находился у Зарифа? — сделал удивленное лицо Шарифбек и перевел взгляд на трясущегося словно в лихорадке богача.

— Это… это не мой кошель… О кази, мне его подбросили! — захныкал Зариф, шмыгнув носом.

— Вы слышали когда-нибудь что-либо более глупое? — подлил масла в огонь ходжа. — Сейчас он утверждает, будто кошель, который он носил у себя за поясом, ему подбросили, а вскоре обвинит в этом меня, а потом очередь дойдет и до вас.

— Это твой, твой кошель! — зашелся криком Зариф. — Ты мне его подкинул, проклятый Насреддин.

— Вот видите? — как ни в чем не бывало продолжал ходжа, поигрывая кошелем перед носом кази. — О чем я и говорил.

— Ты и вправду, Зариф, того… слишком хватил, — холодно бросил ему кази. — Мы все видели, что ходжа вытащил этот кошель из-за твоего пояса. Зачем отпираться?

— Но это правда!

— Ай-яй, лгунишка, — поцокал языком кази. — Сознавайся, кто тебе дал этот кошель?

— Но мне никто его не давал! Почему вы мне не верите? Я вообще впервые его вижу!

— Так вы от него ничего не добьетесь, — сказал Насреддин. — Разрешите мне?

— Попробуй! — занервничал Шарифбек. Все это казалось ему престранным. Пусть он и сам имел дело с разбойниками и получал от них деньги за то, что выпускал на свободу воров и убийц. Но это понятно. А вот за что мог получить деньги какой-то бай Зариф? И еще эта странная история с Бешеным псом…

Между тем Насреддин подошел к Зарифу и, склонившись над ним, зашептал в его левое ухо:

— Зря ты отпираешься. Я же тебе говорил, что Шарифбек в дурном настроении. Кому понравится, когда на него нападает наемный убийца? Тебе конец, Зариф. Но кази еще может сменить гнев на милость, если ты перестанешь запираться. Ты понял?

— Я не хотел вас убивать! — закричал окончательно перепуганный Зариф.

— Что-о? — подпрыгнул на возвышении Шарифбек и саданул кулаком по деревянному столику. Чайник опрокинулся, из его носика тонкой струйкой, хлюпая, полился чай. — Значит, это все-таки твоя работа?

— Моя, о Шарифбек! Признаюсь и каюсь. Виноват! — распластался на полу Зариф. — Но я не желал вашей смерти.

— Ах ты, мерзкая мокрица с прогнившей душонкой. Подослал ко мне наемного убийцу и не желал смерти?!

— Я не подсылал его к вам, — стонал Зариф, возя руками по полу.

— Негодяй, ты еще запираться вздумал?

— Скажи: «подсылал», — тихонько подсказал ему ходжа, и Зариф, который от страха уже плохо соображал, тут же выкрикнул:

— А-а, подсылал, подсылал!

— Что-о-о?!! — взревел Шарифбек, и от его мощного гортанного рева Зарифу стало совсем дурно. — Подлая скотина. Уй-юй, какую змею пригрел я на своей груди. В зиндан его, — дал отмашку кази остывая. — Какой подлец… — кази уперся локтем в колено, подпер кулаком подбородок и устремил невидящий взор в потолок.

Стражники между тем схватили уже совершенно ничего не соображающего Зарифа за ноги и поволокли прочь. Тот даже не сопротивлялся.

— Видите, кази, какой страшный заговор нам с вами удалось раскрыть, — приблизился к Шарифбеку ходжа.

— А? Да, да.

— Скажите, а как мне поступить с этими деньгами?

— Деньгами? — повел глазами Шарифбек. — Оставь себе. Ты их заработал. Впрочем, нет, дай мне, — опомнился он, выхватил из пальцев Насреддина кошель и взвесив его на ладони. — Н-н, ц, ц, — пощелкал он языком. — За гроши продался, смердящая собака, этому зарвавшемуся мерзавцу Мустафе. Давно надо было покончить с ним и его шайкой.

— Мудрая мысль, о справедливейший и добрейший из всех кази, — поклонился Насреддин.

— Ты так считаешь?

— С мудростью трудно поспорить.

— Ну, ладно, иди, — судья самодовольно выставил бороду вперед, выдвинул при этом нижнюю челюсть.

— Но я хочу предостеречь вас от опрометчивого поступка, кази.

— Что такое? — мгновенно насторожился Шарифбек.

— Ни о чем не беседуйте с Зарифом. Он хитрая бестия и обязательно попытается обвести вас вокруг пальца, а у вас такое доброе сердце.

— У меня? — кази уперся взглядом в лицо ходжи.

— Конечно!

— Да. Доброе, очень доброе… но ты зря беспокоишься об этом: мне не о чем говорить с этим предателем.

— Простите мое любопытство, но как вы собираетесь поступить с ним?

— На днях его отправят в каменоломни, и там-то он уж точно присмиреет. Все, иди с миром! — повел рукой Шарифбек.

Насреддин отвесил еще один поклон и заторопился покинуть дом кази. Шарифбек же еще долгое время размышлял над случившимся. Зариф всегда был труслив и завистлив. И еще невероятно жаден. У него была и еще одна неприятная черта: он все и везде вынюхивал, всюду совал свой нос, а это опасно, очень опасно. Зариф был посвящен во многие дела судьи — так уж вышло. Но кто мог знать, чем может обернуться дело. Нет, лучше всего избавиться от Зарифа раз и навсегда, пока под ним, кази, не заколебалась почва, и он не рухнул подобно подрубленному топором лесоруба дереву…

Ходжа тем временем, обойдя дом кази, вошел на тюремный двор, где у высокого забора, обняв копье, дремал стражник. Заслышав шаги, он очнулся и заморгал гноящимися глазами, но это был лишь Насреддин, которого стражник теперь считал другом кази, и потому ему даже не пришло в голову спросить, что он тут делает.

Насреддин, убедившись в равнодушии охранника к его персоне, быстро прошел к забранному тяжелой железной решеткой колодцу и нагнулся над ним.

— Эй, Зариф! — позвал он.

— Ходжа? — встрепенулся тот, отлипая от выложенной камнем стены и входя в круг света. — Это ты?

— Я, я. Ну, как ты себя чувствуешь?

— Ты ведь знаешь, ходжа, я ни в чем не виновен, — проигнорировал вопрос Зариф.

— Знаю, конечно.

— Знаешь? — Зариф нашел в себе силы удивиться.

— Разумеется. Я еще не выжил из ума.

— Но тогда… тогда почему я здесь?

— А разве ты не заслужил этого?

— О Насреддин! — взмолился тот, протягивая к ходже руки. — Прости ради Аллаха. Разум мой помутился.

— Я заметил. Но разве это извиняет твой поступок?

— Нет мне прощения.

— Так чего же ты тогда просишь меня о нем?

— Но что же мне делать?

— Прощение нужно не просить, а заслужить. То, что ты пытался убить меня — это я еще могу тебе простить, но ты измывался над людьми, тянул из них все жилы. А вот этого я тебе никогда не прощу. Завтра или послезавтра тебя казнят. Прощай!

— Ходжа, постой! — выкрикнул Зариф.

— Что тебе?

— Хочешь, я все тебе отдам? Все, чем владею. Все, что у меня есть. Только замолви за меня словечко кази, я умоляю тебя.

— И что мне прикажешь с этим делать? Стать баем вместо тебя?

— Ты сможешь с этим стать кем угодно, подумай хорошенько!

— Имея деньги, можно стать только богатым бездельником. Хотя ты можешь сделать доброе дело, раздав все, что ты нажил слезами и потом простых людей, им обратно.

— Что?! Раздать такое богатство нищим бездельникам? Ни-ког-да!

— Дело твое. Только знай: если ты не раздашь его людям, твое имущество приберет к рукам кази. Я думаю, тебе будет приятно сознавать на том свете, что человек, отправивший тебя на казнь, завладеет всем, что у тебя было, и будет посмеиваться над тобой.

— Ну уж нет! Я не позволю ему надо мной смеяться. Смеяться буду я! Принеси мне бумагу, чернила и перо, и я — клянусь всевышним! — оставлю этого безмозглого дурака с носом.

— Если ты это сделаешь, то мне, возможно, удастся уговорить кази заменить смертную казнь на ссылку.

— Я сделаю это, клянусь! — загорелся Зариф. — Только не тяни, прошу тебя, ходжа. Шарифбек очень скор на расправы.

— В таком случае договорились. Перо и бумага у тебя будут, не успеешь моргнуть и глазом, — Насреддин с трудом удержал счастливую улыбку, готовую сорваться с его губ, и заторопился за писчими принадлежностями и свидетелями. Главное, чтобы ни о чем не пронюхал этот проныра Шарифбек. Хотя после пережитого вряд ли ему захочется не только вести задушевные беседы с Зарифом, но и вообще видеть его.

Бумагу, перо и чернила Насреддину удалось купить у писца, что жил совсем рядом с кази. Свидетелями стали Икрам и Саид, с нетерпением и тревогой ожидавшие ходжу за домом кази. Еще некоторое время пришлось потратить на охранника, который ни в какую не хотел пропускать посторонних к пленнику, но вопрос решился с помощью пары серебряных монет — всего, что осталось от денег Юсуфа. Все для письма Зарифу спустили в широкой корзине, обвязанной крепкой веревкой — в ней обычно пленникам подавали скудную пищу и воду. Затем пришлось долго ждать, пока Зариф составит бумагу, согласно которой бывший богач передавал все, чем он владел, Насреддину с обязательным последующим дележом имущества между всеми поровну. В ней должно было быть перечислено абсолютно все, и потому ходжа не торопил Зарифа. Икрам помалкивал, хотя ему до сих пор не верилось, что Зариф — этот крохобор может так просто расстаться со всем своим имуществом.

Наконец бумага была готова. Корзину с ней вновь подняли наверх, ходжа внимательно перечел ее и попросил Саида и Икрама приложить к ней свои пальцы. Дело было сделано!

— Ты выполнил свое обещание, Зариф, — сказал ходжа, убирая слишком ценную бумагу под халат за пояс. — Я постараюсь сдержать свое и уговорить кази заменить казнь на работы в каменоломни.

— Какие каменоломни? — охнул Зариф, и эхо от его вздоха гулкой волной прокатилось по колодцу зиндана. — Ты говорил о ссылке!

— Разве каменоломня не ссылка? Но это неважно. Там ты ощутишь всю прелесть рабского труда, на который ты обрекал дехкан.

— О ходжа! — упал на колени Зариф.

— Не причитай. В конце концов, что посеешь, то и пожнешь.

— О чем ты? — продолжал стенать теперь уже бывший богач.

— Ты всю свою жизнь сеял страдания и слезы, теперь ты пожинаешь их плоды. Прощай, Зариф! — И Насреддин, больше не слушая его причитаний, направился прочь от решетки. За ним, то и дело оглядываясь, заспешили его друзья.

Ранним утром Саид опять исчез, а вскоре вернулся хмурее тучи. Ни ходжа, ни Икрам ни о чем его не спрашивали, а тот долго мерил шагами двор, потом приблизился к топчану, на котором стоял Насреддин. Ходжа был занят тем, что собирал виноград. Саид постоял некоторое время, глядя на работу ходжи, будто раздумывая, как начать разговор, а потом вдруг спросил:

— Скажите, ходжа, вот вы говорили, что человек должен быть честным.

— Это правда, — ходжа опустил руки и обернулся к Саиду. — Но что тебя беспокоит?

Саид, еще немного поколебавшись, продолжил:

— Вчера вы, простите, ложью упекли в яму Зарифа, отправили долбить камень и лишили его всего, что у него было.

— Да, это так, — просто сказал Насреддин. — А разве Зариф уже отбыл на новое место жительства?

— Вы все шутите, но я говорю серьезно. Да, сегодня Зарифа увезли.

— И что же ты от меня хочешь, о пытливый юноша? Чтобы я вернул этого кровососа людям?

— Разумеется, нет!

— Тогда что же?

— Я хочу знать, почему вы солгали?

— Ох, Саид, — Насреддин опустился на топчан и сложил руки на коленях. — Ложь противна и мне, но иногда приходиться биться с такими, как Зариф, их же оружием. Разве можно было победить его с помощью правды? Да и что есть правда? У каждого она своя: у богатых — одна; у бедных — другая. Закон на его стороне, тем более, когда он в руках продажного судьи. Так что выходит, есть законы человеческие — справедливые, а есть от Шарифбека.

Скажи, неужели Зариф достиг своего положения и богатства честным трудом? Или для него имеет цену чужая жизнь? Или он сочувствует боли и страданию? Нет! Он их умножает из собственной выгоды. И разве он достоин после этого человечного отношения к себе и праведного суда?

— Вы правы. Он достоин суда по законам от нашего кази.

— Ты правильно все понял, мой друг, — кивнул Насреддин.

— Но почему мир так несправедлив?

— Прости, но я пока не смог отыскать ответа на этот вопрос. Однако, мне кажется, тебя мучит нечто другое, чем участь Зарифа.

— Да, вы правы, ходжа, — заколебался Саид.

— Говори, я слушаю, — подбодрил его Насреддин.

— Понимаете, Гульнора…

— Это та девушка, что была с бродячими канатоходцами?

— Да, это она. Я старался быть похожим на вас и держаться правды, — повесил плечи Саид и замолчал.

Ходжа не торопил его.

— Она мне нравится, — наконец сказал он.

— Я это заметил, — улыбнулся ходжа. — А ты ей?

— Думаю, это взаимно.

— Это прекрасно! Так за чем же дело?

— Дело в ее родителях. Они не желают, чтобы она стала женой… — Саид запнулся, повесив голову.

— Вора, — закончил за него ходжа и вздохнул. — Но ты ведь уже не вор, ведь так?

— Нет, я покончил с этим делом, раз и навсегда! — воскликнул Саид.

— Но тогда я совсем ничего не понимаю.

— Они спросили меня, кто я и чем занимаюсь. Я старался быть честным.

— Это очень хорошо.

— И я все им рассказал. А они сказали, чтобы я больше не подходил к их дочери.

— М-мда! — огладил бороду ходжа. — Но ведь ты им сказал, что покончил с этим нечестивым ремеслом, и стал достойным каменщиком?

— Сказал. Но, похоже, мое прошлое, словно грязное несмываемое пятно на рубахе, будет вечно бросать на меня тень.

— Да, пятно посадить проще простого, но избавиться от него после очень и очень тяжело.

— К тому же у меня нет ни дома, ни заработка.

— Это так. Но, я думаю, все образуется.

— Как?

— Ты не веришь мне?

— Я сомневаюсь.

— И начну я с того, что сам схожу к ее родителям и поговорю с ними.

— Нет, нет, что вы! Не делайте этого.

— Но почему? Я в какой-то мере несу за тебя ответственность и считаю своим долгом содействовать твоему счастью. Ведь это я стал причиной твоих страданий. И все, я больше не хочу говорить об этом! Я сейчас же пойду и все улажу, — Насреддин слез с топчана и обулся.

— Но… — сделал Саид последнюю слабую попытку.

— Молчи и не вздумай возражать мне! — сказал ходжа и направился к калитке. Саид в полной растерянности проводил его взглядом, а потом припустил за ним.

— Я с вами, ходжа!

— Только не вздумай путаться у меня под ногами. Это же надо, так обидеть честного человека! Сердца у них, что ли, нет? — возмущался он, открывая калитку, и вдруг застыл на месте. Саид, едва не налетев на него, отшатнулся.

По ту сторону калитки стояло множество людей, тех, кого Насреддин вчера осудил. Ходжа нахмурился, обведя взглядом богачей. Здесь были и Нури, и Ахматбей, и Хасан, и еще множество победнее. Нури стоял ближе всех к калитке, с занесенной для стука рукой, но постучать он не успел…

Ходжа, разумеется, не мог знать причины прихода богатых людей ранним утром в дом Икрама. А причина была проста. Обиженные на Шарифбека его друзья, не в силах простить Насреддину своего позора, а многие, кто не смог или не решился вытребовать назад свои деньги у кази, еще и злые на ходжу по этой причине, решили сами расквитаться с ним. По этой причине они собрались вчерашним вечером в доме Ахматбея и долго обсуждали возможности мести, однако, ничего путного придумать так и не смогли. Отчаянье захватило их души, но Нури вдруг вспомнил, что кази — как бы ни злились на него все, — подал неплохую идею. Пусть их постигла неудача с судьей Насреддином, но мулла Насреддин — этого ходжа уж точно проглотить не сможет, особенно если они дружно посодействуют этому.

Радость вселилась в сердца богачей и, едва наступило утро, как они собрались вместе и отправились к Насреддину.

…Ходжа и Нури долго разглядывали друг друга, затем сборщик налогов опустил руку и заискивающе улыбнулся.

— О ходжа, мы пришли к тебе по очень важному делу.

— Да, да, по очень важному, — поддакнул ему Ахматбей.

— Я слушаю вас.

— Ты самый мудрый из нас.

— Оставим пустую лесть и перейдем к сути, — сухо оборвал его Насреддин.

— Но это чистейшая правда! — развел руками Нури. — Мы лично убедились в твоей мудрости и образованности вчера в суде.

— Предположим, и что же?

— А поскольку ты самый мудрый и образованный человек из всех нас, то мы просим тебя побыть нашим муллой.

— Ах, вот оно что! — помял подбородок ходжа.

— Новый мулла скоро должен прибыть, но, согласись, это не дело, что прихожане остались без проповедей и оторваны от общения со всевышним.

— Но я не мулла, никогда им не был и не собираюсь быть.

— Прости, но кто, как не ты, может заменить нашего прежнего муллу? К тому же это по твоей вине мы лишились его.

— Лучше уж вообще обходиться без муллы, чем иметь дело с таким наставником душ, — пробормотал ошеломленный ходжа. Он хорошо понимал, что на этот раз задумали богачи. Судейство ходжи не оправдало их надежд на его посрамление, так теперь те выдумали новую ловушку.

— И тем не менее, ходжа, — продолжал настаивать Нури. — Я не верю, что такой добрый человек, проявляющий неусыпную заботу о людях, может отказать в столь простой просьбе.

— К тому же мы слышали, ты говорил о своей святости, — напомнил базарный староста не без ехидства.

— Это правда, — согласился с ним Нури. — Поэтому мы все очень просим вас. Всего один день, ходжа!

— Просим, просим, не откажите! — загомонили остальные.

— Хорошо! — согласился Насреддин. Да и был ли у него выход? Откажись он, Нури первый побежал бы кричать по всему селению, что «великий праведник» и заступник бедных отказывает людям в простой, но слезной просьбе, что он возгордился, в одночасье став богатым человеком, и не хочет ни с кем знаться.

— Спасибо, ходжа! Тогда мы пошли, — поклонился Нури. — Мы должны сообщить людям эту чудесную весть.

— Да, да, идите, — махнул рукой ходжа.

— Мы будем ждать тебя в мечети.

— Я обязательно приду, — и Насреддин, которому уже порядком надоели эти лисьи физиономии с ужимками обезьян, захлопнул калитку. — Вот так, Саид. Наше важное дело откладывается.

— Но почему вы не отказали им? Даже мне понятно, что это ловушка.

— Да, но кто в нее попадет в конечном счете — вот в чем вопрос!

Ходжа в сопровождении Икрама и Саида прибыл к мечети, когда она уже наполнилась народом. Раскланиваясь с прихожанами, ходжа неторопливо проследовал к минбару и взошел на него.

— О люди! — начал он. — Я воздаю творцу хвалу, создавшему небо и землю за шесть месяцев!

— Ходжа, что ты говоришь? — воскликнул мираб Хасан. — Все мы прекрасно знаем, что творец создал небо и землю за шесть дней, а не месяцев.

— Я это отлично знаю, но решил вас проверить, — спокойно ответил ему Насреддин. — Но, поскольку вы все здесь все прекрасно знаете и без меня, так какой смысл мне продолжать?

И он спустился с минбара, поклонившись сначала влево, а потом вправо.

Бедные прихожане притихли, а богатые тут же возмущенно загомонили.

— Ходжа, — не вытерпел Нури, — почему ты нарушаешь правила и кланяешься сначала влево, а потом вправо, когда положено делать наоборот?

— Глупый ты человек, конечно, я знаю правила! — возразил ему ходжа. — Но разве ты не видишь, кто находится по левую сторону от меня?

— Кто?

— Самые богатые люди, от которых в этом селении зависит все, включая и назначение муллы! Разве я могу осмелиться не выразить им свое почтение в первую очередь?

Нури не нашелся, что возразить на это, а ходжа под молчаливые и недоуменные взгляды направился к выходу.

— Постой, ходжа! — опомнился Ахматбей. — Куда же ты?

— Домой. У меня много дел.

— Но… как же мы?

— Разве у вас, знающих все, еще остались вопросы ко мне?

— О, их накопилось целое множество!

— Задавайте, — ходжа остановился.

Ахматбей было раскрыл рот, но его опередил базарный староста Абдулла.

— Скажи, ходжа, откуда взялся дьявол и почему он так ненавидит людей?

— Вам лучше спросить это у прежнего муллы. Он вам наверняка ответит.

Бедняки тихонько засмеялись, а Абдулла весь позеленел от злости.

— Но разве ты сам не знаешь? — продолжал настаивать он.

— Странно, что этого не знаешь ты, хотя это известно всем: господь бог создал из глины сначала Адама, а затем Еву и поместил их в раю. Но кроме них в раю обитал дьявол, которого звали Азраилом. Только он дьяволом тогда не был. Азраил сразу почувствовал влечение к Еве и стал приставать к ней со всякими непристойностями. И тогда разгневался на него Аллах и прогнал Азраила из рая, превратив его в дьявола. И Азраил оттого возненавидел людей и теперь старается сбить их с пути.

— Верно, он и к тебе приходил?

— А чем я хуже других?

— А вот меня он никогда не навещал! — гордо произнес Абдулла. — А к тебе, святому человеку, заглядывал.

— Да, но он приходил жаловаться на тебя, Абдулла!

— На меня? — вскричал базарный староста.

— Конечно. Он со слезами говорил, что это ты его пытаешься сбить с пути, а не он тебя.

Все засмеялись, а Абдулла от возмущения потерял дар речи.

— Достаточно об этом, — поднял руку Ахматбей. — А вот скажи нам, Насреддин: раз ты святой человек, то тебе, вероятно, под силу творить какие-нибудь чудеса.

— Конечно, я могу читать мысли, — ответил ему ходжа.

— О! Скажи, о чем же я сейчас думаю?

— Вы думаете: этот оборванец лжет.

— Хм-м, — Ахматбей поскреб переносицу ногтями. — Предположим. А еще что я думаю?

— Еще вы думаете: удастся ли ему выкрутиться и сегодня? А Хасан, — услыхав свое имя, мираб вздрогнул и прекратил вертеть головой, — думает, как бы побыстрее разделаться со всем этим и вернуться в свой тихий горный домик, потому что надоели вы все ему со своими глупыми придумками — Насреддин опять всех облапошит.

— Ничего я такого не думал! — выкрикнул Хасан, но ответом ему был хохот бедняков.

— Ну, ладно, — вздохнул Ахматбей. — А скажи, ходжа, куда попаду я после смерти: в рай или в ад?

— Разумеется, в ад, — пожал плечами Насреддин, которому все эти глупые вопросы уже наскучили.

— Ай-яй, ходжа! — проглотил оскорбление Ахматбей. — Ты непочтителен.

— Вы хотели услышать правду или лесть?

— Предположим. Но я принес в праздник курбан-байрам в жертву барана. А говорят, что те, кто это сделал, в день страшного суда проедут на нем в рай через адскую пропасть, по мосту тоньше волоса. Разве это неправда?

— Возможно, — не стал с ним спорить ходжа.

— Но как же в таком случае ты утверждаешь, что я не попаду в рай? Ты противоречишь сам себе.

— Никакого противоречия нет, почтенный Ахматбей. Сколько вы принесли в жертву баранов за всю жизнь?

— Э-э… — задумчиво протянул тот. — Думаю, много. А что?

— Так вот, когда все эти бараны соберутся в стадо, и вы решите переехать на них через волосяной мост, он оборвется под их весом, и вы полетите вверх тормашками прямиком в ад.

Ахматбей от возмущения надул щеки, но тут в разговор встрял Нури:

— Ходжа, а сколько ты баранов принес в жертву?

— Если честно, ни одного.

— Выходит, ты тоже не попадешь в рай?

— Отчего же? Бедные люди пересекают мост над адской пропастью на спине тех, кто при жизни измывался над ними.

— Что ты плетешь, оборванец?! — вскипел, не вытерпев, Ахматбей.

— Мулла я или не мулла?! — вскричал Насреддин так, что притихли все богачи. — Мне виднее, кто, куда и как попадет.

— Ты никакой не мулла, а языкатый самозванец! — вскочил со своего места взбешенный Абдулла.

— Разве я когда-либо утверждал, что я мулла и разве это я просил, чтобы меня сделали муллой? Этого хотели вы. Так чего вы теперь ругаетесь? — обернулся Насреддин к нему.

— Не нужен нам такой мулла! — яростно взмахнул рукой Абдулла. — Ты все утро насмехаешься над нами, говоришь всякие глупости, и даже не произнес проповеди. Мы не услышали ни одного мудрого слова.

— Когда задаешь глупые вопросы будь готов услышать глупый ответ, а мудрость услышит лишь тот, кто хочет ее услышать, — напутственно произнес ходжа. — А вот вам и проповедь. Бог спросил Мусу: «Знаешь ли ты, почему я ниспослал глупцам земные блага?» «Нет», — ответил ему Муса, и Аллах тогда сказал: «Для того чтобы мудрецам было ведомо, что земные блага обретаются вовсе не знаниями и умом». Что же касается мест в раю, то рай — это не базар, а всевышний — не базарный староста, чтобы продавать их за баранов. А богатства… Человек, уходя в мир иной, сможет забрать с собой лишь груз своих грехов и поступков, и именно о них надлежит нам думать.

Ходжа развернулся и покинул мечеть, а с ним ушли и остальные бедняки, оставив посрамленных богатеев наедине с собой.

У ворот мечети топтался слуга Шарифбека, и когда толпа бедняков рассеялась, он скользнул к Насреддину и подергал того за рукав.

— Что тебе? — обернулся к нему ходжа, старательно игнорировавший его.

— Почтеннейший Шарифбек просит ходжу к себе, — выдал тот елейным голоском.

— Просит? Это что-то новенькое. Раньше он требовал.

— Именно просит, — склонил голову слуга. — Так он изволил выразиться.

— Разве он опять болен?

— Нет, нет, кази — да прибудет над ним милость Аллаха! — совершенно здоров.

— Тогда что же?

— Это как-то касается Зариф-ако, — на этот раз снизошел до ответа слуга.

— Ну что ж, передай кази, я скоро приду к нему.

Слуга еще раз поклонился и заспешил обратно, а Насреддин, раскланявшись с последними из знакомых, зашагал торопливой походкой к дому Икрама.

— Что ему было нужно от тебя? — спросил Икрам, который стоял чуть в стороне и потому не слышал разговора ходжи со слугой кази.

— Похоже, наш справедливейший решил наложить лапу на богатства отправленного им в каменоломни Зарифа.

— Ну а ты-то здесь при чем?

— Такие дела в одиночку не делаются, Икрам. Пусть он и кази, но чтобы все было по закону, должны быть свидетели. Однако, кази жаден, и ни с кем не хочет делиться. К тому же друзей у него после моего судейства, похоже, вовсе не осталось. Вот он и решил найти лопоухого осла в моем лице.

— И ты пойдешь к нему?

— Икрам, но это самый подходящий момент дать ход дарственной Зарифа.

— Представляю лицо нашего кази, когда он узнает, что ослом-то оказался он, — усмехнулся до того молчавший Саид.

— Главное, чтобы его не хватил удар раньше, чем он даст ход этой бумаге.

— А ты уверен, что он его даст?

— Куда ж ему деваться? Но ты прав. На всякий случай собери человек десять или двадцать, пусть тоже подходят к дому кази.

— Хорошо, ходжа! — и Саида простыл и след.

Забрав из дома дарственную Зарифа, ходжа в сопровождении Икрама отправился к дому кази. Тот же в нетерпении поджидал его, стоя на пороге дома. Шарифбеку и вправду не терпелось разобраться с имуществом Зарифа. Кази чудились несметные богатства, которые вскоре станут только его. Правда, придется часть отдать этому оборванцу. Совсем маленькую часть — много ли надо Насреддину? Но это будет менее затратно, чем привлекать кого-либо из его дружков — тем придется отдать как минимум десятую часть каждому.

Шарифбек примерно знал, сколько можно поиметь на этом деле. Зариф от природы был крайне скуп, и каждую копейку откладывал. Жил он по меркам богачей довольно скромно. У него не было жены — бай считай это бесполезным расточительством, — не было шикарного дома. Держал он всего одного слугу. Скромный одноэтажный дом давно требовал ремонта, но Зарифу было жаль денег. Двор его тоже не блистал ухоженностью: чахлый яблоневый сад и виноградник — вот все, что у него росло за забором. Взглянув на все это, можно было и вправду подумать, что бай действительно так беден, как пытается это представить. Но кази-то знал: у Зарифа должно быть не менее пятидесяти, а может, и поболее тысяч динаров. И как не наложить лапу единолично на подобное богатство? «Но, — рассуждал Шарифбек, — если он разберется с наследством, оставшимся от Зарифа, самолично, без свидетелей, то наживет себе недругов и даже врагов. Не проблема найти нужный закон — проблема оказаться чистым в столь прибыльном деле». К тому же кази и так уже перессорился со всеми. Не хватало ему еще прослыть вором, обобравшим до нитки крупного бая, для чего пришлось отправить того в ссылку — ведь именно так все и решат!

Потому кази нужен был свидетель, недорогой, но надежный. И выбор пал на Насреддина. К тому же именно он так ловко изобличил этого проходимца и душегуба Зарифа, и тут никто и ничего не сможет возразить. Выходило так, будто Шарифбек на правах пострадавшей стороны становился хозяином всего, что имел этот гнусный преступник.

Когда наконец кази завидел приближающегося Насреддина, он с трудом сдержался, чтобы не побежать ему навстречу — радости Шарифбека не было предела.

— О, ходжа, наконец-то! — воскликнул Шарифбек, едва тот ступил на первую ступеньку.

— Салам алейкум, уважаемый Шарифбек! — поздоровался с ним Насреддин.

— Салам, салам. Проходи в дом, у меня к тебе очень важное дело, — поторопил ходжу кази.

— У меня к вам тоже.

— Ходжа, я уверяю тебя: мое дело гораздо важнее твоего. Но зачем ты взял с собой этого… — кази поморщился, — этого Икрама?

— Поверьте, его присутствие необходимо.

— Разве? Впрочем, неважно! Пусть подождет снаружи.

— Нет, нет, он необходим именно внутри дома.

— Да? — занервничал кази. Лишние глаза и уши ему были вовсе не нужны. — Ты настаиваешь?

— Именно, справедливейший.

— Ну, хорошо. Пусть будет, как ты просишь, — сдался Шарифбек. Вынужденная задержка раздражала его. В конце концов, чем может помешать им этот оборванец?

Когда они вошли в дом, Шарифбек тут же взобрался на возвышение и начал:

— У меня к тебе очень выгодное предложение, ходжа. Помнишь Зарифа?

— Конечно, помню.

— Так вот, я… м-м… мы! Да, именно мы с тобой, должны что-то сделать с тем, что оставил Зариф.

— Что вы имеете в виду? — наивно вскинул брови Насреддин.

— Ты не понимаешь? Его накопления, земля, дом. Это большие деньги, ходжа! Очень большие. — Сказав так, Шарифбек облизнул пересохшие губы.

— Догадываюсь, — кивнул в ответ ходжа.

— Зариф очень меня огорчил, очень. Подослал убийцу — сначала к тебе, а потом и ко мне, — снюхался с Мустафой, ай-яй! — сокрушенно покачал головой Шарифбек. — И поэтому, мне кажется, будет вполне справедливо в оплату наших с тобой страданий разделить его имущество между пострадавшими от его черных делишек. Как ты считаешь?

— Интересная мысль, — согласился, немного поразмыслив, ходжа.

— Правда? Я так рад, — поерзал на курпаче Шарифбек. — Я знал, ходжа: ты деловой человек. С тобой можно иметь дело. К тому же ты спас меня от этого треклятого разбойника. Выходит, ты мне друг! Правда? — с надеждой спросил кази.

— И что же справедливейший кази имеет мне предложить? — уточнил Насреддин, уклонившись от ответа.

— Я хочу тебе предложить двадцатую часть всего, чем владел Зариф. Мы сделаем все по закону, ни о чем не беспокойся!

— М-м. — Ходжа сделал вид, будто раздумывает над предложением, и принялся оглаживать бородку.

— Ты сомневаешься? Да, ты прав. Я бы тоже сомневался на твоем месте. Что такое двадцатая часть? Тьфу! Я дам тебе пятнадцатую часть! Нет? Десятую, десятую часть! Ходжа, имей совесть — все-таки это я едва не отправился на тот свет от руки этой собаки Юсуфа, или как там его.

— Да, но если вы помните, то я тоже по чистой случайности избежал подобной участи.

Шарифбек нахмурил лоб и прекратил крутить четки. Ему этот разговор совсем не нравился.

— Сколько же ты хочешь получить, в таком случае? — спросил он, недовольно пожевав губами. — Не половину же, в самом деле!

— Конечно, нет.

— Уф-ф, ходжа! — выдохнул Шарифбек с непередаваемым облегчением. — Не пугай меня так больше, ладно? Так сколько же ты требуешь?

— Все, — тихо произнес ходжа, но это слово донеслось до слуха судьи раскатом грома.

— Все?! Ты в своем уме? — побледнел кази, почувствовав сильное головокружение.

— Конечно, я в своем уме. И вот тому доказательство, — ходжа достал из-под халата свиток и передал его обомлевшему кази.

— Что это такое? — уже совершенно ничего не понимая, пролепетал пораженный Шарифбек.

— Это дарственная на мое имя, написанная рукой Зарифа.

— Какая еще дарственная?

— На все имущество. Да вы прочтите, там все сказано.

Шарифбек долго смотрел на ходжу невидящим взором, потом развернул мелко дрожащими руками бумагу и, шевеля губами, прочел ее.

— Этого не может быть! Это подделка! — лицо его налилось кровью, кази задыхался от негодования. — Признавайся, негодный старик, где ты ее взял?!

— Вы зря меня оскорбляете. Эта бумага была составлена лично Зарифом, заверена им и еще двумя свидетелями, один из которых присутствует здесь, — ходжа указал на Икрама, — а другой скоро подойдет.

— Но это невозможно! — Кази все еще никак не мог прийти в себя от свалившегося на него потрясения. — Когда… — сглотнул он. — Когда же Зариф успел ее составить?

— Вчера, после того как вы его осудили. Он позвал меня и сказал следующее: «Будь проклят кази Шарифбек! Я не дам ему завладеть моим имуществом и лучше раздам его нищим». Это его слова. А после он потребовал бумагу и чернила и написал дарственную. Так что, уважаемый Шарифбек, давайте уже перейдем от слов к делу и начнем раздел имущества.

Шарифбек откинулся на стену позади себя, чтобы не упасть — ему и вовсе стало худо.

— Но тут сказано, что его дом отходит тебе, свои земли он отдает тем, кто на них работает, а все остальное имущество подлежит продаже, а после должно быть поровну роздано беднякам.

— Что же вас смущает, почтенный кази? Или вы отказываетесь исполнить волю дарителя?

Шарифбек судорожно соображал, как поступить, но в этот момент в двери дома вбежал Саид и, поклонившись кази, обратился к Насреддину.

— Народ пришел, ходжа.

— Видите, Шарифбек, народ требует причитающееся ему.

— Требует?! — вскричал в гневе Шарифбек. — Ну, хорошо, будь по-твоему! Мы поступим так, как указано в этой паршивой бумаге. Но знай: ты обязан внести четверть той суммы, что указано в завещании, — со злорадством уставился кази ходже в лицо. — Так полагается по закону!

— Мудрейший Шарифбек ошибается, — покачал головой ходжа. — Во-первых, Зариф еще жив. А во-вторых, это вовсе не завещание, а дарственная.

— Ну и что же? Оформление дарственной тоже стоит денег! Или ты думал, я буду работать бесплатно?

— Нет, я честный человек, и потому готов оплатить причитающееся вам.

— Ты готов и не откажешься потом от своих слов? — прищурил левый глаз кази.

— Не откажусь.

— Так и быть! — кази спешно, но со знанием дела произвел необходимое, придав бумаге силу, и помахал ею.

— Плати четверть!

— Четверть? Вы ошиблись, о кази.

— Никакой ошибки нет! Сумма слишком велика, и потому оформление ее требует внесения соответствующей случаю оплаты.

— Ай-яй-яй, кази. Я понимаю, что радость за бедняков затмила ваш разум, и вы позабыли истинные расценки, но этой беде очень просто помочь. Саид, подай-ка мне во-он ту черную книгу.

— Что ты себе позволяешь?! — вскричал кази, но не успел он двинуться с места, как Саид уже передал книгу ходже. — Это моя книга, мой дом. Это я кази!

— Не утруждайте себя, о мудрый кази, — остановил его ходжа, листая книгу. — Мы сами посмотрим. Итак, при оформлении дарственной, кази надлежит взять: если сумма невелика — медную монету; если велика — динар.

Ходжа закрыл книгу, вернул ее Саиду, а сам порылся в кармане и извлек один динар. Повертев его в пальцах перед носом Шарифбека, он сунул динар ему в ладонь и вытянул из другой свою дарственную.

— Вот, получите! Это ваше вознаграждение, справедливейший кази. Благодарю, и всего вам хорошего.

Ошарашенный кази долго смотрел на динар, потом как-то весь обмяк. Монета выпала из его ладони и, гремя, покатилась по полу, замерев у ног Саида, но тот даже не наклонился, чтобы поднять ее. В следующий миг кази сорвался с места и на четвереньках бросился к ходже.

— Отдай мои деньги, укушу!

Ходжа едва успел увернуться, как крепкие зубы кази клацнули возле его ноги. Кази развернулся и, продолжая стоять на карачках, обвел собравшихся в его доме людей недобрым взглядом.

— Покусаю, всех покусаю! — предупредил он.

— Совсем озверел, шакал паршивый, — покачал головой Икрам.

— Сам шакал! — огрызнулся на него кази. — Я пес! Покусаю.

— Да-а, — только и сказал ходжа. — Был у вас судья хитрой лисой, а стал бешеной собакой. Идемте, друзья, пока он не исполнил того, что обещает.

Ходжа быстро вытолкал всех за двери и закрыл их, просунув в железные ручки, сделанные в виде широких колец, прислоненные к стене грабли. Шарифбек скребся в двери с той стороны, скулил, створки ходили ходуном, но выбраться кази не мог.

А когда люди отошли от дома, из его окон вдруг раздался душераздирающий визг и крики слуги:

— Ай, почтеннейший Шарифбек, вы что, с ума спятили?! Это же я, ваш слуга!

— Укушу!

— Но за что, что я такого сделал? Ай! Ах ты так! Ну, держись проклятая собака! Ой! Помогите-е!!!

Слуга вывалился в распахнутое окно и задал деру, петляя меж кустов, и в доме все стихло. В двери больше никто не ломился.

— Вот что делают деньги с человеком, — назидательно произнес ходжа, и все с ним согласились. Да и трудно было с этим не согласиться, особенно когда все видишь собственными глазами.

Весть о том, что кази тронулся умом, а все, что имел бай Зариф, ходжа разделил меж бедняков, быстро распространилась по селению. Перепуганные богачи притихли. Да и было отчего: отколоченный мулла изгнан с позором, Зариф долбит в горах камень, а кази сошел с ума. Никому не хотелось стать следующим.

Между тем раздел имущества Зарифа был завершен, на что понадобилось ни много ни мало три дня. И так много оказалось в селении бедняков, что на каждого пришлось всего по жалких десяти монет, но и это для всех было огромной радостью. Особенно радовались дехкане, которые наконец избавились из-под гнета жадного бая — теперь поля принадлежали им, и не нужно было за них никому платить и ни на кого батрачить.

Однако, радовались не все — Саид был печален и не находил от волнения себе места: труппа канатоходцев вот-вот должна была покинуть их селение, и Саид не знал, как ему поступить. Волновалась и девушка, которой, невзирая на мнение отца, молодой человек пришелся по душе — мягкий и добрый, он вошел в ее жизнь внезапно и запал в сердце, не желая его покидать. Они встречались тайком, в укромных местах, чтобы ненароком не прознал отец. В этот раз они встретились в саду друга ходжи, который очень доброжелательно относился к Саиду — тот частенько помогал ухаживать ему за садом.

— О Саид, мы слишком часто видимся с тобой. Боюсь, отец уже подозревает что-то, — Гульнора прильнула к молодому человеку.

Тот нежно приобнял ее за плечо, и прижал к себе.

— Не догадается, — однако особой уверенности в голосе Саида не слышалось.

— Он не понимает, зачем мне в день по несколько раз ходить по лавкам смотреть товары, которые мы не можем позволить себе купить. А если он проследил за нами и вот-вот будет здесь?

— Не бойся, хозяин этого сада обязательно предупредит нас, если что-нибудь пойдет не так — он мой друг и к тому же большой друг ходжи, — Саид протянул руку к ветке и сорвал спелое яблоко. — На, поешь, лучше. Оно сладкое.

— Саид, но это неудобно, — Гульнора отстранила руку Саида с протянутым ей спелым плодом. — Нужно было сначала спросить хозяина.

— Разве от одного яблока убудет? Тем более, Ибрагим сам всех угощает яблоками — ему не жаль. Посмотри, как их много уродилось в этом году! — Саид повел рукой. Гульнора проследила взглядом за ней.

Сад был не очень велик, но ухожен и красив. Деревьев было так много, что вдали они сливались своими белеными стволами в сплошную стену, за которой даже не был виден забор. Упругие ветви деревьев сгибались под тяжестью крупных, налитых соком яблок. Гульнора перевела взгляд на крону дерева, под которым стояли они с Саидом. Сквозь листву, едва колышимую слабым ветерком, проникали яркие лучи солнца, скача солнечными зайчиками по лицу девушки. Гульнора прищурилась, смешно наморщив носик, и улыбнулась.

— Ты чего? — спросил Саид.

— Да так. Люблю смотреть сквозь листву на небо, особенно когда по нему плывут легкие облачка. Если долго смотреть, начинает казаться, что листья покрываются белым серебристым пухом.

— Глупости все это, — отмахнулся Саид. — Держи яблоко.

— Ничего не глупости.

Гульнора повертела в руке яблоко, примериваясь, откуда лучше откусить, потом осторожно надкусила нежную тонкую шкурку белоснежными зубами. Яблочный сок брызнул, оставшись на нежных губах девушки жемчужными каплями. Как хотелось Саиду ощутить их вкус и нежное тепло. Неужели им никогда не суждено быть вместе…

— Ты почему на меня так смотришь?

— Ты красивая.

— Дурак! — смутилась Гульнора, отворачивая лицо.

— Нет, правда!

— И что, глазеть теперь не переставая?

— А для чего же еще создана красота? Неужели не для того, чтобы ей любовались и наслаждались?

Гульнора смотрела в сторону, смущенно перекатывая во рту сладкую яблочную мякоть.

— Скажи, а ты действительно меня любишь? — наконец спросила она едва слышно.

— Разве ты в этом сомневаешься?

— Тогда скажи мне это, — голос девушки упал до шепота эхо.

— Я люблю тебя, — подражая ей, прошептал Саид.

— А почему так тихо?

— Но ты ведь тоже говоришь шепотом!

— А можешь сказать громче? — Гульнора скосила глаза на Саида. В них молодому человеку почудились смешливые, немного задорные огоньки.

— Я могу крикнуть об этом на весь свет! — Саид вскинул руки, протягивая их к небу, и уже приготовился исполнить свое обещание, как Гульнора обхватила его руками, прижавшись к груди молодого человека.

— Ой, Саид, я тебя очень прошу: не надо кричать.

— А что такое? — Саид опустил руки.

— Не надо.

— Ты боишься, что кто-нибудь может услышать? Глупенькая. Пусть все слышат! Разве мы должны чего-то бояться? Ходжа говорит, что ничего не надо бояться, особенно когда не делаешь ничего плохого.

— А кто такой ходжа?

— О, это такой человек, такой!..

— Он твой друг? — Гульнора отстранилась от Саида, прижавшись спиной к узкому шершавому стволу дерева, и скрестила ноги.

— Он мне больше чем друг! Он спас меня.

— Спас?

— Да, именно так. Он спас меня из пропасти, в которую я мог провалиться окончательно, протянул мне руку и вытянул меня на свет. И я ему благодарен за это.

— Ты падал в пропасть? — охнула Гульнора, приложив к губам ладонь.

— Очень глубокую и очень черную, — кивнул Саид. — Я говорю про свою прошлую жизнь.

— Ах, вон ты о чем! — наконец догадалась девушка. — Ты можешь не пугать меня?

— А разве эта пропасть не так страшна, как другие, настоящие?

— Все пропасти плохи. Но давай уже поговорим о чем-нибудь другом. Как зовут этого ходжу.

— О, у него очень звонкое имя — Насреддин, и от него, словно от грохота барабанов, разбегаются жадные богатеи, проходимцы, воры и убийцы.

— Опять шутишь? — покачала головой девушка.

— Нисколько — это правда. Разве ты никогда не слыхала о Насреддине, этом заступнике бедных и обездоленных?

— Ни разу. Он наверно молод, силен, статен и красив.

— Увы, нет, — улыбнулся Саид. — Он старик.

— Старик? — не поверила своим ушам Гульнора. — Но я думала, ты говорил о каком-нибудь славном батыре.

— Стати в нем и вправду не особо, но красота его в широкой душе, а сила заключена в мудрости. Да, да, не смейся! Я сам был свидетелем того, как он изгнал из этого самого селения гнусного муллу, показал, где раки зимуют, кровопийце баю Зарифу, и еще избавил людей от одного вора, которого превратил в человека.

— Ты не шутишь? Разве под силу подобное старику?

— Поверь, Зарифу и мулле сейчас вовсе не до шуток, — рассмеялся Саид. — Когда ходжа что-то обещает, он это делает. И потому я так уверен, что у нас с тобой будет все отлично — ведь он обещал мне это!

— Правда? — щеки девушки порозовели. Она все еще не верила, но очень хотела поверить в это. Ведь если ходжа и вправду такой могущественный человек, то что ему стоит соединить два любящих сердца.

— Не сомневайся, он может все и даже больше!

— Кхе!

Саид порывисто обернулся.

— Ох, ходжа. Вы здесь? — смутился Саид.

— Ой! — Гульнора прикрыла лицо вуалью.

— Успокойся. Девушкам не стоит меня бояться, и не слушай этого несносного человека, чей язык без остановки болтает всякие нелепости. Да, я кое-что могу, но не более, чем другие, поверь уж мне. А теперь прости, я должен украсть у тебя на время Саида — он мне позарез нужен.

— Вы давно тут? — Саид явно ощущал себя не в своей тарелке под грозным взглядом Насреддина.

— Достаточно, чтобы наслушаться всяких глупостей о себе. Идем же! А ты, девушка, поспеши к отцу — я думаю, вам следует кое-что обсудить с ним.

— С моим отцом? — длинные густые ресницы девушки вспорхнули, затрепетав, а глаза стали большими и еще более потемнели.

— Да, именно с ним.

И, больше не говоря ни слова, ходжа взял под руку упирающегося Саида и потянул за собой. Тот только и успел, что послать девушке воздушный поцелуй.

— Что происходит, ходжа? — спросил Саид, все оглядываясь назад, но хрупкая девичья фигурка, мелькнув меж стволов деревьев, окончательно пропала из виду.

— А почему ты решил, будто что-то происходит? — ответил ему ходжа вопросом на вопрос.

— Но мы так быстро ушли. И куда вы меня ведете? — недоумевал тот, следуя за Насреддином.

— Сейчас все узнаешь, о нетерпеливейший из юношей.

— Нет, правда?

— Зачем нужны слова, когда все можно увидеть своими глазами.

— И почему вы сказали Гульноре, что ей нужно поговорить с отцом?

— Так надо!

Саид притих. Он не понимал, чего добивается Насреддин, а тот, не сказав более ни единого слова, провел его по улицам селения и вдруг остановился перед бывшим домом Зарифа.

— Входи, — сказал Саиду ходжа, толкая рукой калитку.

— Но зачем?

— Вот зачем! — ходжа сунул в руку Саиду какую-то бумагу и подтолкнул в спину. — Входи, входи.

— Но что это такое? — продолжал слабо сопротивляться Саид, вертя бумагу в руке. — Ходжа, скажите же мне наконец! К тому же я не умею читать.

— Я думал, ты обо всем уже догадался: это твой дом!

— Что?! — глаза Саида едва не вылезли из орбит.

— Твой дом. Неужели ты ко всему прочему еще и плохо слышишь?

— О ходжа! — Саид медленно опустился на колени. — Я недостоин такого подарка.

— Встань сейчас же! — потянул его за руку ходжа. — И не вздумай еще раз так сделать, слышишь? Этот дом свободен, и почему бы ему не стать твоим, когда ты нуждаешься в нем. И все, закончим на этом. Да, чуть не забыл, — ходжа сунул руку за пазуху и достал оттуда кошель. — Возьми, тут немного денег. Тебе нужно сделать ремонт, обустроиться на новом месте, купить нужный тебе инструмент. В общем, сам все знаешь, не маленький.

— Но… — растроганный Саид не мог подобрать слов благодарности.

— Считай, это вам с Гульнорой мой свадебный подарок. Теперь, я уверен, все у вас будет как надо.

Саид страшно побледнел; черты его лица заострились.

— Ходжа, вы разговаривали с ее родителями?

— Я же обещал все уладить, а я стараюсь держать свои обещания, — весело подмигнул Насреддин Саиду. — И, смотри не забудь пригласить на свадьбу!

Ходжа похлопал онемевшего Саида по плечу, развернулся и, чуть сутулясь, вышел со двора, а Саид так и остался стоять с бледным лицом и широко распахнутыми глазами. А когда он развязал кошель и не смог удержать его от нахлынувших чувств, ему под ноги просыпалось не меньше двух тысяч динар…

Когда однажды ходжа сидел со своими друзьями в чайхане Саламата, к ним приблизился богато одетый незнакомец.

— Доброго вам дня, — сказал тот.

Все поздоровались с ним в ответ.

— Я купец, и прибыл к моему другу ростовщику Ахматбею, — сказал купец.

— Чего же ты хочешь, друг Ахматбея? — спросил Насреддин, опуская пиалу.

— Мне сказали, что здесь я могу найти носильщиков.

— А что нужно нести?

— Небольшой ящик. Видите ли, я прибыл с караваном и собирался остановиться у моего друга.

— Чем же ты заплатишь за работу?

— Мой товар очень ценен, — похвастался купец. — Я торгую тончайшим фарфором. Но это не все. Мне довелось бывать во многих странах и городах и общаться с мудрыми людьми. А мудрость — дорогой товар! Поэтому я готов заплатить за совсем несложную работу тремя мудрыми, но очень дорогими советами.

Двое носильщиков, что сидели в чайхане, сразу отказались — советами семьи не прокормишь, но ходже стало интересно, что такого может сказать этот хитрый купец.

— Я тоже собираю по свету мудрость, и потому готов донести твой ящик.

— Отлично! — потер ладони купец. — Только смотри, старик: мой товар очень нежный и хрупкий!

— Да-да, я понимаю, — ходжа слез с топчана. — Саид, пойдем.

— Конечно, ходжа! — Саида не пришлось упрашивать дважды.

Они с ходжой прошли за купцом к караван-сараю, у которого толпились еще нагруженные, усталые с дальней дороги мулы. Купец провел их к своему ящику, стоявшему на земле, и указал на него.

— Вот этот!

— Этот так этот, — пожал плечами Насреддин. — А ну-ка, помоги мне, Саид.

Вдвоем они подняли тяжелый ящик и понесли его к дому менялы.

— Чего же ты молчишь, купец? — спросил Насреддин, когда они прошли треть пути. — Говори свой первый совет.

— Слушай же: если тебе скажут, что идти пешком лучше, чем ехать, то ты не верь этому!

— Это действительно мудрый совет! — согласился с ним ходжа, продолжая обливаться потом под тяжестью ящика, в котором что-то все время грохотало и позвякивало.

— Ходжа, зачем это вам? — тихонько, шепотом спросил Саид.

— Молчи и неси, — ответил ему ходжа, продолжая путь.

Когда они прошли еще часть пути и до дома менялы осталась треть, ходжа вновь обратился к купцу:

— Каков же твой второй совет?

— Если тебе скажут, что быть голодным приятнее, чем быть сытым, ты не верь этому! — важно произнес купец, и по его губам скользнула мимолетная ухмылка.

— Согласен, и это тоже очень мудрый совет.

Ходжа уже почти выбился из сил, когда они наконец дотащили тяжеленный ящик до калитки дома менялы.

Насреддин остановился и, переведя дух, сказал:

— Вот дом твоего дорогого друга. А теперь выкладывай нам свой третий совет.

— Слушай же! — повернулся к ним купец подбоченившись. — Если тебе скажут, что на свете есть больший глупец, чем ты, то не верь этому!

— Ай-яй! — воскликнул ходжа и, выпустив из рук ящик, всплеснул ими. — Воистину это мудрейший из советов.

Ящик с грохотом рухнул на землю, звон посуды забил уши, а купец застыл истуканом, потеряв дар речи.

— Послушай же и мой мудрый совет, о чужестранец, — сказал ходжа. — Если тебе скажут, что в этом ящике осталась хотя бы одна целая чашка, то ты не верь этому!

— Но… как? Что? — опомнился купец, опускаясь на колени перед ящиком.

— А вот тебе и еще один совет, совершенно бесплатно: какова цена, такова и работа.

Ходжа развернулся и затопал обратно к чайхане. Саид, все время оглядываясь на причитающего купца, поспешил за ходжой.

— Стой, проклятый старик, — опомнился купец. — Стой, кому говорю! Ты мне за все заплатишь. О, мой товар! — но выбежавший на шум из калитки Ахматбей удержал купца.

— Молчи, о несчастный! — зашипел он на него. — Неужели тебе мало того что ты уже потерял? Теперь ты хочешь потерять все?

— Почему? — не понял купец.

— Ты связался с Насреддином, будь он проклят во веки веков! — взмахнул руками Ахматбей.

— Так это… — выпучил глаза купец, указывая пальцем на удаляющегося старика.

— Да, да, это он, Насреддин, чтоб его растерзали пустынные шакалы. Моли всевышнего, что ты потерял так мало. Но зайди в дом, и я тебе обо всем поведаю. А ты — вон отсюда! — выпихнул меняла в калитку бедняка. — И чтобы я тебя больше не видел здесь, — погрозил он кулаком ему вслед.

— Но как же… — бедняк едва не плакал.

— Вон, я сказал! — прикрикнул на него Ахматбей и захлопнул калитку.

Бедняк повесил голову и поплелся прочь. Но ушел он недалеко. За поворотом улицы его перехватил ходжа.

— Скажи, что у тебя стряслось?

— Да ну, не хочу даже говорить, — только и отмахнулся бедняк. — Вы все равно ничем не сможете помочь.

— Кто знает, кто знает. Но для начала ты все-таки расскажи.

— А что рассказывать? Двадцать лет я копил деньги, откладывая по монетке на свадьбу дочери. Но поскольку дома хранить их я не решился, то обратился к Ахматбею. Тот согласился держать их у себя. Он сказал, что надежнее места мне не найти, и даже обещал процент. А когда деньги мне понадобились, и я пришел, чтобы забрать их, он сказал, что ничего у меня не брал и потому возвращать не собирается.

— И ты не брал с него никакой расписки?

— Откуда я мог знать? Я плету корзины, и ничего не знаю о том, как следует поступать с деньгами.

— Да-а, — призадумался ходжа, — дело крайне сложное.

— Я же говорил, — окончательно расстроился бедняк.

— Ну, да не беда. Думаю, все образуется, — подбодрил его Насреддин.

— Как образуется?

— Ты знаешь еще кого-нибудь, кто давал Ахматбею деньги на сохранение?

— Конечно. Таких, как я остолопов, оказывается, много на свете. И думаю, их ждет та же участь, что и меня. Ведь, насколько я знаю, они тоже не брали расписок.

— Сделаем так: ты иди к ним и веди их на это самое место. Остальное я объясню, когда вы все соберетесь.

— Хорошо! — повеселел бедняк и бросился со всех ног прочь.

— Что вы задумали, ходжа? Меняла очень хитрый человек, даже хитрее кази.

— Но ведь жаден, я надеюсь, он не меньше его?

— Если не больше. Иначе как бы он умудрился скопить столько денег.

— Вот и отлично! В таком случаем все должно получиться. Нам срочно нужно достать несколько кошелей. Сбегай на базар и купи, а я подожду тебя здесь. Вот тебе деньги.

Ходжа отсчитал Саиду несколько монет, и тот убежал, а Насреддин принялся расхаживать вдоль улицы, дожидаясь возвращения одураченных менялой бедняков.

Те явились довольно нескоро — Саиду удалось обернуться гораздо быстрее.

— Вот ваши кошели, ходжа, — вручил Саид покупки ходже.

— Ага, хорошо, — ходжа взял один из них, присел на корточки и начал наполнять его камешками, в изобилии валявшимся вдоль дороги. — Делай, как я.

— Но неужели вы собрались одурачить Ахматбея с помощью этих камешков?

— Именно, мой друг, — ходжа наполнил один кошель, заткнул его за пояс, так, чтобы он был виден, и стал засыпать камешки горстями в следующий. Всего таким образом они с Саидом наполнили шесть мешочков, и если бы это были не камни, а деньги, то вышла бы внушительная сумма.

К тому времени, как ходжа разобрался с кошелями, подоспели и бедняки. Всего их было семь человек. Ходжа, чтобы не терять времени, быстро посвятил их в свой план и один направился к дому менялы.

Стук в калитку застал Ахматбея за едой, когда он со своим старым другом купцом, таким же пройдохой, как и он сам, обедали кабобом из нежнейшего мяса молодого барашка.

— Кого там еще принесло? — недовольно проворчал Ахматбей, облизывая пальцы и нехотя сползая с топчана. — Погодите, я сейчас быстро. Верно, это опять какой-нибудь оборванец пришел клянчить деньги.

Ахматбей обулся, прошел вразвалочку к калитке и отворил ее.

— Ходжа? — отшатнулся он в испуге, словно увидел перед собой кобру. — Что вам надо?

— У меня к вам очень важное дело, дорогой Ахматбей, — сказал ему ходжа. — Можно войти?

— Нет, то есть, что я говорю. Да, входите, — меняла посторонился, пропуская во двор Насреддина.

— Понимаете, тут вот в чем дело. Мне удалось скопить немного денег, — ходжа продемонстрировал Ахматбею шесть пухлых кошелей, заткнутых за пояс, и вновь запахнул халат. При виде них у менялы округлились глаза, но он быстро взял себя в руки.

— Да, да, я слышал об этом, ходжа! — Ахматбей сложил руки на груди. — И вы хотели бы обменять деньги по выгодному курсу?

— Не совсем. Дело в том, что я собираюсь отбыть по неотложным делам месяца на три-четыре, но дорога сейчас опасна, и мне бы вовсе не хотелось подвергать деньги такому риску.

— Ох, как вы правы, ходжа, — закивал Ахматбей. — Время сейчас неспокойное.

— Именно так. Поэтому я хотел бы оставить их вам на сохранение. Мне рекомендовали вас как честнейшего человека, — и ходжа уставился в лицо меняле.

— О, не сомневайтесь, уважаемый ходжа! Ваши деньги будут у меня в полной безопасности до самого вашего возвращения.

— Очень хорошо. Но много ли вы берете за хранение?

— Не очень. Все зависит от суммы, которую вы хотите оставить. Сколько у вас денег?

— Тридцать тысяч! — шепотом произнес ходжа, косясь в сторону топчана, на котором сидел знакомый ему купец. Тот вытягивал шею из желания подслушать, о чем говорят меняла и Насреддин.

— Тридцать! — воскликнул Ахматбей, не веря своим ушам.

— Да тише вы, уважаемый! — замахал на него руками ходжа, оглядываясь за спину. — Что если кто-нибудь услышит об этом?

— Да, да, — перешел меняла на заговорщицкий шепот. — Значит, вы желали бы оставить мне на хранение э-э… все свои деньги?

— Это возможно?

— Конечно! О чем может быть речь. Но сумма большая, а вокруг сейчас так неспокойно, — Ахматбей втянул голову в плечи.

— Я понимаю. Так сколько же? — поторопил его Насреддин.

— Десять динаров в день! — выпалил жадный меняла и добавил, словно извиняясь: — Поверьте, это не так много на самом деле.

— Идет! — выкрикнул ходжа.

— Что? Вы согласны? — поразился Ахматбей.

— Конечно, а что мне прикажете делать? Из жадности потерять все? Давайте же быстрее закончим наши дела, дорогой Ахматбей.

— С радостью, — принялся угодливо кланяться меняла. — Проходите, уважаемый, сейчас мы быстренько составим бумагу и…

Закончить ему не удалось. Калитка, которую кто-то сильно толкнул, распахнулась настежь, и во двор к Ахматбею вошли бедняки.

— О Ахматбей, слезно просим вас вернуть наши деньги. Умоляем вас! — завели они заранее разученную песню.

Ходжа с удивлением уставился сначала на них, а потом на Ахматбей.

— Почтенный Ахматбей, о чем говорят эти люди?

— Так, ни о чем, — замахал на бедняков руками меняла. — А ну, попрошайки, пошли вон отсюда! Пошли, пошли.

— Верните нам деньги! Мы дали вам их на хранение, а теперь вы говорите, что ничего не получали. Отдайте, это нечестно.

— Он брал у вас деньги? — сделал удивленное лицо ходжа.

— Да, и еще обещал нам процент с них. А теперь отказывается возвращать! — загомонили все разом.

— Что это все значит, Ахматбей? Я собирался оставить вам на хранение такую сумму, а тут выясняются столь странные вещи. Да и суммы, как мне кажется совсем плевые.

— Глупости все это, не слушайте их.

— Никакие это не глупости. Верните деньги!

— Они все не так поняли, — глаза у менялы забегали. Крупная сделка, обещающая ему баснословный барыш, могла сорваться, и нужно было как-то выкручиваться. Вот же навязались эти оборванцы на его голову! — Дело в том, что я не отказываюсь. Просто у меня сейчас несколько затруднительная ситуация.

— Верните деньги! — продолжали гнуть свое бедняки.

— И я просил их подождать немного.

— Мы не хотим ждать. Верните нам деньги и проценты, как вы и обещали.

Ходжа молча наблюдал за их пререканиями. На его челе проступило сомнение, что не ускользнуло от опытного глаза менялы — еще чуть-чуть, и ходжа развернется и уйдет. Вместе с деньгами.

— А, чтоб вас, — в сердцах воскликнул Ахматбей. — Верну я вам ваши проклятые деньги! Не могут потерпеть месяц-другой, и потому решили опорочить честного человека. — Ворча таким образом, он скрылся в доме и вскоре вернулся с несколькими кошелями. — Вот, возьмите, и убирайтесь отсюда!

— Мы сначала посчитаем, — сказал тот из бедняков, которого повстречал Насреддин у дома менялы. Ахматбей только зубами заскрипел, но ничего не сказал. Ходжа ждал, и это было сейчас самое главное.

— Здесь только наши деньги, — наконец произнес бедняк. — А где же обещанные вами проценты? Вы сказали, что пустите наши деньги в рост, и мы получим с каждых трех монет еще по одной.

— Что вы на это скажете, почтенный Ахматбей? — обратился ходжа с вопросом к испытывающему колебания меняле.

— Я… мнэ-э… да… то есть…

— Вы давали им такое обещание или нет?

— Ну, давал, — устало выдохнул Ахматбей. — Подождите, я сейчас принесу ваши проценты.

Он опять ушел в дом и вернулся с еще одним кошелем.

— Здесь все! — кинул он кошель настырному бедняку. — Что-нибудь еще? Может, мои рубаху и штаны? Или месяц с неба? — зло спросил он.

— Нет, это все, уважаемый Ахматбей, — поклонились бедняки. — Теперь мы видим, что вы честный человек.

— Да, да, я честный! А теперь убирайтесь! — взялся выпроваживать их со двора меняла, и когда последний из них скрылся за калиткой, он захлопнул ее, навалился на нее спиной и утер выступивший на лбу пот. — Уф-фу. Вот видите, ходжа: я честный человек, и все делаю, как и сказал!

— Да, теперь я это вижу.

— Значит, продолжим наши дела?

— Конечно, не вижу причин менять достигнутую договоренность.

— Отлично! — Ахматбей отлип от калитки, подхватил ходжу под руку и потащил его к дому. — Значит, мы сошлись на сумме в десять динаров в день.

— Именно так!

— И вас не будет?..

— Месяца три, четыре. Может, чуть больше.

— Превосходно! И сейчас мы…

Он опять не закончил, потому как калитка вновь хлопнула об стену, и в нее вбежал Саид. Оглядевшись и заметив ходжу, он воскликнул:

— Вот вы где! А я вас по всему селению разыскиваю.

— Что случилось, Саид? Видишь ли, я сейчас немного занят.

— Но дело крайне срочное! Там такое случилось, такое…

— Что случилось? — разволновался ходжа.

— Я могу сказать вам только на ухо.

— Прошу прощения, уважаемый Ахматбей, — ходжа высвободил руку и подошел к Саиду. Тот что-то зашептал Насреддину на ухо, но сколько меняла ни старался, так ни слова и не расслышал. — Это плохо, очень плохо, — наконец произнес ходжа. Вид у него был крайне расстроенный и обеспокоенный, если не сказать, вовсе убитый. — К сожалению, я вынужден вас покинуть, — обернулся он к меняле.

— Но как же?.. — растерялся Ахматбей. — А наша договоренность?

— Увы, мне придется пока задержаться в этом селении. Но если я все-таки соберусь уезжать, то я знаю, где найти достойного человека! — и они с Саидом выскочили со двора на улицу, а Ахматбей еще долго стоял, глядя на опустевший двор, и пытаясь сообразить, что произошло.

Промаявшись переживаниями до самого вечера, Ахматбей все же не выдержал и решил сам узнать, что могло заставить Насреддина остаться здесь, у них. Потерянные на бедняках деньги никак не давали ему покоя. «Может, у ходжи уже все утряслось, и он все-таки отдаст мне деньги? — размышлял Ахматбей, спеша к бывшему дому Зарифа, а ныне Саида, куда недавно перебрался Насреддин. — Нельзя упустить такую сделку. Даже представить трудно: триста золотых в месяц, девятьсот — за три, тысяча двести — за четыре. А если ходжи не будет дольше? Уй-юй! И ведь совершенно ничего не надо делать…»

Так он думал, подходя к дому Саида, со двора которого доносились сильный шум и людской гомон.

«Чего это они тут делают? Неужели этот презренный вор Саид решил устроить новоселье? И откуда только у него деньги взялись? Неужели, ходжа тратит мои деньги?..»

Он нетерпеливо постучался в калитку, потом еще раз. Наконец она открылась, и на пороге возник Саид.

— А, это вы? Что вам, уважаемый?

— Мне нужен ходжа.

— Ходжа? Одну минутку, — Саид затворил калитку перед самым носом менялы, собравшегося было войти во двор.

— Нет, что себе позволяет этот заморыш! — обиженно проворчал Ахматбей себе под нос, отпрянув назад. Но тут калитка вновь отворилась.

На этот раз перед менялой возник Насреддин.

— А, Ахматбей! Что вас привело ко мне?

— У вас были какие-то проблемы. Я беспокоился и решил зайти и узнать, все ли уладилось.

— Приятно это слышать, но все проблемы разрешились наилучшим образом. Понимаете, вместо двух баранов купили одного…

— Баранов?

— Ну да. У Саида свадьба, и полным ходом идут приготовления.

— И из-за какого-то одного барана было столько шума? — не поверил своим ушам меняла.

— Простите, почтенный Ахматбей, но разве недостача барана — это пустяковое дело? А из чего же тогда готовить плов, шашлык и прочее?

— И вы по этой причине отложили свой отъезд?

— Я взялся лично проследить, чтобы все устроилось как надо, — важно ответил Насреддин. — Молодежь может упустить какую-нибудь важную вещь, и тогда все пойдет наперекосяк!

— Да, да, ты прав, ходжа, — перебил его Ахматбей. — Но скажи, твой отъезд…

— К сожалению, мне пришлось его отложить. Саид слезно просил меня задержаться и помочь ему с обустройством дома и хозяйством на первых порах. Так что, сами понимаете, — ходжа, как бы извиняясь, развел руками.

— Жаль, очень жаль, — выдавил через силу Ахматбей. С его губ готовы были сорваться более крепкие выражения, но меняла сдержался.

— Да вы не расстраивайтесь так, — подбодрил его Насреддин. — По крайней мере, бедняки вернули свои деньги. Всего доброго, уважаемый. — Сказав так, ходжа вновь захлопнул калитку перед носом разом сошедшего с лица менялы.

Некоторое время он стоял, сверля взглядом резную деревянную дверь, за которой готовились к веселью, а потом плюнул в сторону и потряс кулаками.

— Ы-ы, будь ты проклят, старый проходимец! Будь ты проклят!

Ответом ему был хохот с той стороны забора. Ахматбей принял его на свой счет, но он ошибся: тем, кто смеялся, было просто весело на душе и при этом не было ни малейшего дела до жадного менялы, стенающего под забором от осознания того, как ловко его провели.

Когда Ахматбей вернулся к себе домой, купец, гостивший у него, обо всем догадался по его лицу.

— Ну что, и вас провел этот прохвост, а?

— Шли бы вы, почтеннейший… — огрызнулся меняла.

— Куда это? — не понял тот.

— Спать! — ответил ему Ахматбей и поплелся в дом, непрестанно что-то ворча себе под нос и дергая щекой.

Говорят, когда тебя поминают словом, то твои уши краснеют и начинают гореть. Чепуха! Уши у Насреддина в тот вечер никоим образом не изменили ни своего обычного цвета, ни теплоты. И ему вовсе было наплевать, что думает о нем меняла и ему подобные. У него и без того забот был полон рот, а переживая, если и были, то исключительно приятные.

Время уплаты налогов — не самое приятное из времен. Оно наступает, как только собран урожай. Налогов имелась целая уйма, а тех, кому они причитались, числом были никак не меньше самих налогов, если не больше. В небольших селениях, удаленных от крупных городов, крупные чиновники появлялись, правда, редко — кому хотелось тащиться в такую даль ради пяти-десяти мер зерна и фруктов. Да и вовсе не факт, что удастся довезти собранное обратно в целости и сохранности, ведь дороги кишели разбойными шайками, и запросто можно было лишиться не только собранных налогов, но и жизни. Однако, и без крупных чиновников в селениях, подобных тому, о котором идет речь, нахлебников хватало с лихвой.

Очень мелкий, но важный из себя чиновник расхаживал вдоль полей, определяя размер того или иного урожая и причитающийся ему за то налог. За ним, подобно голодной своре собак, на и без того небогатый урожай набрасывались чиновники всех мастей. Тяжело груженые арбы следовали вдоль полей и садов одна за другой, в то время как выращенное тяжким трудом земледельцев стремительно убывало. Первым получал причитающееся ему сборщик налогов Нури. Поскольку в эти места редко заглядывали чиновники покрупнее рангом, Нури брал в их счет — сразу третью часть всего урожая, а, покончив с этим, он взимал еще и пятую часть от оставшегося. Всякому было понятно, что Нури никогда не отправлял из селения ту треть, что не имела к нему никакого отношения, в полном объеме. Бумаги имели свойство теряться, записи внезапно оказывались подмоченными дождем и оттого становились нечитаемы — мало ли уловок у опытного сборщика налогов, чтобы занизить в свою пользу собранное. К тому же Нури, как и большинство его братии, отбирали лучшее себе, а вышестоящему начальству доставалось все остальное. Но в этом деле тоже никак нельзя было переусердствовать. Кто-нибудь «наверху» мог однажды заинтересоваться качеством зерна, фруктов или скота, а, хуже того, недосчитаться того или иного. Поэтому как ни хотелось Нури прибрать к рукам самое лучше и оставить побольше себе, а нет-нет, да и приходилось отдавать лакомые кусочки. Пока ему все сходило с рук. Или всех все устраивало, и потому его никто не проверял, или всем было попросту наплевать, что передает им сельский сборщик налогов — так или иначе, а Нури жил припеваючи. Амбары его ломились от зерна, загон для скота был битком набит откормленными, жирными баранами, коровы и быки, чьи бока лоснились от сытости, голосили на все селение от тесноты, а счастливый Нури потирал ладони и радовался словно ребенок, в то время как сердца дехкан и скотоводов сковывала печаль. В этот раз Нури повезло гораздо больше. Мулла всегда требовал свою часть урожая, и плох был тот слуга божий, кто отказывал выделить часть урожая на нужды мечети. Но он пропал, новый же мулла был еще в дороге, и потому сборщик налогов решил урвать себе побольше.

— Ты глупый человек, Садык, — поучал он дехканина, загребая часть урожая себе, — и потому бедный. Но я тебе дам бесплатный совет, как разбогатеть. Я беру свою долю и делюсь ей с муллой. Мулла помолится за меня, и оттого я становлюсь еще богаче. Мне не жалко, я не жадный человек. А ты все жадничаешь, считаешь каждое зернышко — ты скупой человек, Садык. Аллах таких не жалует. Вот и на мечети вы в этом году решили сэкономить. Ай-яй, как нехорошо! Но я думаю о вас, Садык, и потому возьму то, что причитается всевышнему, сам. Ты же слышал, что новый мулла скоро будет здесь?

— Слышал, — горестно вздохнул Садык, с печалью глядя на то, что осталось у него от урожая.

— Как только он будет здесь, я передам ему твое зерно, а мулла уж точно замолвит за вас словечко перед всевышним.

— Не знал, что Аллах такой мздоимец, — раздался голос за спиной Нури.

— Это кто тут такой умный? — обернулся сборщик налогов, сдвигая брови, но тут же разгладил свое чело, чуть присев. — А, ходжа! Это ты, а я-то думал.

— Мне кажется, Садык сам в силах решить свои отношения со всевышним и новым муллой.

— Ой, ходжа, плохому их учишь, — осторожно погрозил пальцем Нури. — Смотри, как бы худо не было.

— Вам, мне или мулле? — усмехнулся Насреддин в ответ. — Все-таки, скорее, вам, Нури, так как вы теперь не сможете полночи заснуть из-за упущенного.

— Острый у тебя язык, ходжа, нехороший, прямо скажем. Я же по-дружески хотел ему помочь. — Нури состряпал физиономию, будто собрался пустить слезу, но передумал.

— Хотел волк с ягненком дружить. Вы уже закончили, почтенный Нури?

— Да, пора мне, — засобирался сборщик налогов дальше, все время косясь на ходжу. Здесь ему не удалось поживиться — удастся в другом месте.

Но поживиться в тот день Нури не удалось нигде. Ходжа будто преследовал его, появляясь всякий раз в самый неподходящий момент у следующего поля и с ухмылкой наблюдая за кривящим от досады лицо сборщиком налогов.

— Проклятый проходимец! — рычал сквозь зубы Нури, в очередной раз таща волов за собой. — И чего он привязался ко мне? Дел у него, что ли, никаких нет! Так и путается под ногами.

Но скоро запас злости иссяк в Нури, сменившись унынием, и тогда он решил повлиять на ходжу хитростью. Отозвав Насреддина в сторонку, Нури принял самый кислый вид, на который был только способен, и обратился к ходже.

— Знаешь, ты ничего плохого не подумай, только у меня большое горе, ходжа.

— И что же за горе с вами приключилось, уважаемый Нури?

— Зря смеешься. Было у меня пять мер пшеницы, но всю ее съели мыши. У меня большая семья, очень большая, а чем я их буду кормить? Ведь налоги — это не мне. Налоги уйдут — я честный человек, и оттого страдаю. Вот я и решил совсем немного взять из того, что прибрал бы к рукам мулла.

— Понимаю, — с серьезным видом покивал ходжа. — Значит, пять мер пшеницы съели мыши?

— Да-да, именно так! Все подчистую, до последнего зернышка.

— Что ж это за мыши такие? Верно, они были ростом с буйволов.

— А тебе-то что? — вновь разозлился Нури, видя, что сказанное им нисколько не проняло Насреддина. — Пусть мои мыши будут хоть ростом со слона!

— Простите, но если вы раскормили своих мышей до подобных размеров, то почему крестьяне должны теперь их содержать. Я думаю, каждый должен заботиться о своей скотине сам, — с этими словами Насреддин развернулся и пошел прочь.

— Проклятый оборванец! — заскрежетал зубами Нури. — Я тебе еще припомню и мышей, и скотину, и зерно. Ты у меня досмеешься, шут.

Нури сплюнул в сторону, развернул нагруженную доверху арбу и потащился восвояси — на полях делать было больше нечего.

Насреддин сделал вид, что ничего не расслышал и заторопился к мельнице, туда, где уже толпились счастливчики, сумевшие собрать остатки урожая после уплаты всех налогов в мешок, а кому повезло, то и в два.

Водяная мельница, как и все относящееся к воде, принадлежало мирабу Хасану, поэтому он получал двойной налог: за пользование водой и за помол — это было очень выгодно. Единожды выстроенная мельница не требовала особого ухода, и потому с помола в карман Хасана текли если и не золотые реки, то серебряные уж точно.

Ожидавшие своей очереди на помол беседовали с теми, кто уже смолол зерно на муку. Вид у тех и у других был напряженный, а последние еще и озадаченно чесали затылки, заглядывая в мешки.

Ходжа приблизился к ним.

— Ничего не понимаю, — разводил руками один из дехкан. — Засыпал, как всегда, целый мешок, а муки — сами видите.

В мешке муки было и вправду маловато.

— И у меня та же беда. Не пойму, куда делась мука, — сказал второй. — Два мешка высыпал, а поглядите, что осталось.

— И у меня, и у меня тоже, — слышалось со всех сторон.

— Эй, вы, — крикнул мельник, обсыпанный с ног до головы белой мучной пудрой. — Чего рты раззявили? Молоть будете или нет? Мельница-то впустую работает. А ну, кто следующий — засыпай!

Но люди сомневались, и никто не хотел сыпать своего зерна. Подвох был — это понимали все, но вот в чем и где?

Ходжа задумчиво пощелкал по бородке, прошелся меж мешков, заглянул в один, в другой, в третий.

— Ходжа, что вы думаете? — с надеждой пристали к нему дехкане.

— А чего тут думать? Будем молоть! Только для этого возьмем нужное зерно. Ну-ка, сойдитесь поплотнее.

Когда дехкане обступили ходжу со всех сторон, тот быстро объяснил им свой план. Дехкане повеселели, и один из них, вытащив из-за пояса пустой мешок, который — увы! — не пригодился, припустил в сторону от мельницы.

— Эй, чего вы там шепчитесь? — насторожился мельник. — Если не будете молоть, то я ее остановлю. Слышите?

— Сейчас будем молоть, не торопись! — крикнул ему в ответ ходжа, и в этот момент вернулся дехканин, таща на своем горбу уже полный мешок.

Подойдя к шаткой лестнице, дехканин ловко взобрался по ней к жерновам, развязал мешок и, не раздумывая, опрокинул его. Раздался скрежет, перешедший в противное хлюпанье и чавканье.

— Уй-юй, — схватился за голову мельник, — шакал ты паршивый! Зачем ты высыпал в жернова песок с этой вонючей глиной?

— У меня было зерно, мешок зерна, но пока оно мололось, то куда-то испарилось. Выходит, мне придется полгода есть песок с глиной, вот я и решил их смолоть.

— О несчастный, что ты натворил?! — вскричал мельник, бросаясь на задок мельницы. — Моя мука — все испорчено! Ох, проклятый ишак, погляди, что ты натворил.

Но тут мельник опомнился, однако, было уже поздно. В открытую заднюю дверь ввалилось множество народу, и от увиденного все замерли, столпившись у порога живой стеной: с этой стороны жерновов был устроен еще один желоб с вместительным коробом под ним. Сейчас по желобу стекала противная зеленоватая жижа и плюхалась в короб, который был больше чем наполовину заполнен мукой. Вернее, тем, что раньше было ею.

— Вон, вон, все вон отсюда! — замахал мельник руками на собравшихся. — Вам сюда нельзя. Уходите!

Но его никто не слушал, и ни один человек не двинулся с места. И тогда до мельника наконец дошло, что случилось. Он рванулся к лестнице, что вела к забранному квадратным люком проему в потолке, но двое дехкан подскочили и ухватили его за ноги. Мельник визжал и вырывался, дергая ногами, его оторвали от лестницы, и он, пересчитав носом перекладины, съехал вниз.

— Ну, чего вы, чего? — испуганно отполз он в угол, шмыгая разбитым носом и непрестанно утирая окровавленное лицом. — Это не я придумал, это все Хасан. Клянусь всевышним, это не я!

Один из присутствующих занес над ним свой громадный кулак, но вид у мельника был настолько жалок, что дехканин только пнул его легонько в ногу, в сердцах плюнул и отвернулся.

— Гад! Мерзкая жаба.

— Да чего с ним говорить? К судье его! — выкрикнул кто-то.

— На что нам продажный судья? Мы его и сами можем проучить.

— Да ну его, связываться еще с этой мерзкой рожей, — махнул рукой первый из дехкан и тут заметил мешки, аккуратно составленные в темном углу за невысокой перегородкой. — Смотрите, а это что такое?

— Не трогайте это! — опять взвизгнул мельник. — Это камни, честное слово, камни.

— Сейчас поглядим, что это за камни, — дехканин прошел к мешкам и развязал один из них. — Да ведь тут мука! Вот она где, оказывается.

— Не трогайте, прошу вас, — захныкал мельник. — Это мука Хасана, он меня прибьет, если недосчитается своих мешков.

— А разве тебе есть разница, кто это сделает? — спросил ходжа, грозно поглядывая на Хасанова работника. — Это могут сделать и они, — указал Насреддин на обозленных обманом дехкан.

Мельник всхлипнул и утер лицо ладонью, растерев по нему размоченную кровью муку.

— Давайте разделим ее! — воскликнул первый дехканин, что обнаружил мешки. — Тут на всех с лихвой станется.

— Нет, — покачал головой ходжа. — Сделаем все по закону, чтобы вас потом не обвинили.

— Ходжа, вы, верно, шутите! Какой закон? Ведь мираб друг кази.

— А вот это мы еще поглядим. Ты, ты и еще ты, — ходжа выбрал трех мужчин, — идите за Хасаном и приведите его в суд.

— А если он не захочет с нами идти?

— Так уговорите его! Неужели у таких крепких, закаленных работой мужчин недостанет сил объяснить изнеженному бездельнику Хасану что к чему?

— Это мы запросто, — заулыбались дехкане.

— Ты пойдешь с нами, — мрачно взглянул Насреддин на притихшего в углу мельника. — Или хочешь, чтобы тебя туда отвели?

— Нет, нет, что вы, ходжа! — Мельник втянул щекастую голову в плечи. — Я сам дойду.

— Вот и прекрасно. Со мной пойдут четверо, чтобы этот гусь не надумал сбежать.

— Да вы что! — округлил глаза мельник. — У меня и в мыслях подобного не было.

— Это хорошо. В противном случае ты вряд ли сможешь дойти до кази собственными ногами. Да и бегать уж точно разучишься.

— Да, да, я все понимаю.

— Тогда чего же ты тут расселся? Вставай и пошли! — приказал ходжа и первым вышел в дверь.

Мельник, немного помявшись, с трудом поднялся с пола — болели ушибленные о лестницу ребра, — и поплелся следом за Насреддином в окружении сильных и очень злых дехкан.

— Саид, ну почему ты такой тяжелый и несговорчивый человек? — в который уже раз повторил Насреддин. — Я должен уехать, понимаешь?

— Не понимаю, — продолжал стоять на своем Саид. — Разве вам у нас плохо?

— Да, да, останьтесь, — поддержала мужа Гульнора. — Вы нам совершенно не мешаете. И даже наоборот.

— Вы столько для нас сделали, что мне не расплатиться с вами и по гроб жизни? — добавил Саид.

— Ты говоришь как базарный торгаш. По-твоему выходит, что я теперь должен вечно висеть на вашей шее? Ну уж нет, не дождешься! Ты, верно, забыл, чему я учил тебя.

— Да, конечно, я помню про взаимопомощь — у меня хорошая память. Но дело вовсе не в этом: я просто не хочу с вами расставаться!

— Ох, Саид, Саид. Мне тоже тяжело расставаться с вами, с этим прекрасным селением, с людьми, наконец. Но пойми, есть еще много мест, которые мне хотелось бы посетить, а я стар, и нужно торопиться.

— Но как же мы без вас?

— Мне кажется, вы уже взрослые, и вполне обойдетесь без меня, — вскинул седые брови Насреддин.

— Я имел в виду не нас с Гульнорой, а всех людей. Ведь они только почувствовали вкус жизни. Вы подарили им свободу. Да, больше нет банды Мустафы (хотя, я думаю, что кое-кто и спасся), нет жадного бая Зарифа, нет проходимца муллы, нет скряги мираба, но они могут вернуться. А не они, так кто-нибудь другой обязательно попытается занять их место.

— Мне с вашей помощью удалось сделать главное — дать людям уверенность в том, что справедливость существует. Один человек тут бессилен. За свободу нужно бороться сообща, и когда люди поступают так, их не победить никому.

— Да, но кто-то должен вести их за собой!

— Вот ты и веди.

— Я? — Саид очумело уставился на ходжу, сидящего рядом на топчане с пиалой в руках.

— И не смотри на меня так, а лучше налей чаю, — ходжа протянул Саиду пиалу.

— Но я не смогу! — Саид поднял чайник и наполнил пиалу ходжи.

— Глупости! Ты все сможешь. Для этого всего лишь нужно думать головой и действовать сообща, как я уже говорил.

— А если… если у меня не получится? Тогда все, чего вы добились, пойдет прахом. Неужели вам нисколько не жаль вложенных сил?

— Саид, нужно верить в себя. И в людей.

— Вера — это одно. Но я не знаю, как подступиться к прохвостам.

— Ищи их слабости, играй на них.

— Слабости?

— Ну, конечно! Это вовсе не сложно. Нужно всего лишь быть наблюдательным, уметь слышать и видеть то, что другие просто не замечают.

— Вам легко говорить, — вздохнул Саид. — У вас-то есть этот дар, видеть и слышать.

— Не говори глупостей. Это никакой не дар — это умение, которое можно и нужно развивать, — устало произнес Насреддин. Он не мог придумать, как развеять пустые сомнения Саида и придать тому уверенности в себе. — Вот, к примеру, возьмем Нури.

— Возьмем! — с готовностью отозвался Саид, делая серьезное лицо.

— Какие ты заметил у него слабости?

— Слабости? — задумался Саид, задрав голову и почесав за ухом. — Он обожает деньги!

— Ну, эта слабость присуща многим. Еще?

— Не знаю. Он любит играть в кости, и очень злится, когда проигрывает, но остановиться уже не может.

— Еще?

— Я не знаю! Не мучьте меня, ходжа, прошу вас — это выше моего понимания.

— И все же. Ты много раз замечал эту слабость, но никогда не заострял на ней внимания. Просто ты многим вещам не придаешь большого значения, а в нашем деле нередко бывают важны едва заметные мелочи.

— Я это видел много раз? — переспросил Саид.

— Уверяю тебя, это так, — ходжа отхлебнул из пиалы, поставил ее и оторвал небольшой кусок от свежей лепешки, испеченной руками Гульноры. — Твоя жена хорошая хозяйка. Ее лепешки вкусны и прямо тают во рту.

Гульнора зарделась от похвалы, отвернув голову. Но Саид, казалось, не слышал всего этого. Его лоб испещрили морщины, выдававшие внутренне напряжение молодого человека.

— Еще он обожает возиться со скотиной, — вдруг воскликнул он. — Я прав? Хотя это и странно при его положении.

— Прав, но не совсем. Нури действительно имеет к этому склонность, но он питает теплые чувства вовсе не ко всей скотине…

— А к баранам! — закончил Саид с победным видом.

— Вот видишь, я оказался прав: ты знал об этом, но не придавал этому большого значения, и потому считал неважным.

— Но разве это важно, что наш сборщик налогов обожает баранов?

— Конечно! Зная склонности человека и его тягу к чему-либо, можно запросто его обыграть и даже оставить в дураках.

— Докажите!

— Саид, я думал, это сделаешь ты.

— Но как?

— На глупца обычно достаточно простоты.

— Но Нури вовсе не глупец.

— Когда дело касается страстных влечений, человек становится сущим глупцом. Думай.

— Думай, думай, — ворчливо отозвался Саид. — Вот вечно вы так!

— Не ворчи, а лучше шевели мозгами.

— Да шевелю я, шевелю, — нахмурился Саид, подперев щеку ладонью.

— Ну как? — подождав немного, спросил Насреддин.

— Ничего не выходит. Видно, не дано это мне.

— Тогда давай будем думать вместе.

— Хорошо, но все равно это пустое.

— Мы знаем, — начал размышлять вслух ходжа, проигнорировав замечание своего друга, — что Нури обожает баранов.

— Знаем.

— Он тратит на них все свое время.

— Это так.

— Он их разве что не целует в рога, а так не отходит ни на шаг: гладит их упругую, колечками, шерсть, треплет за морды, кормит едва ли не с рук. Это сродни помешательству.

— Или глупости, — выставил указательный палец Саид.

— Именно. Баранов у него почти полный загон.

— Да.

— Почти! Ты слышишь?

— И что же?

— Разве не хотелось бы Нури увеличить их количество?

— Разумеется, но для этого достаточно пойти на базар и купить баранов, столько, сколько ему нужно.

— Нури очень жаден, — не согласился с Саидом Насреддин.

— Это есть.

— И он привык все получать даром.

— Все это так, но я не понимаю, к чему вы клоните.

— Я клоню к тому, что это можно обыграть, оставив его в дураках. А уж если что-то случится с его баранами, то его ждет та же участь, что постигла нашего почтенного кази, но у того место баранов в жизни занимали легкие деньги.

— Но что может случиться с баранами? Вы же не предлагаете мне их выкрасть?

— Ни в коем случае! Я предлагаю их наоборот приумножить.

— Приумножить? Но зачем?

— О-хо-хо, Саид, как же с тобой тяжело, — Насреддин засунул в рот кусок лепешки, который все это время мял в пальцах, и принялся жевать. — Мы ничего, разумеется, приумножать не будем. Но нужно сделать так, чтобы Нури поверил в то, что это можно сделать, не потратив ни единой медной монеты.

— Но разве это возможно?

— Конечно, нет! Однако, люди верят в чудеса, особенно когда им хочется в них верить.

— И как же вы собираетесь сотворить чудо с умножением баранов?

— У меня есть один трюк с волшебной книгой, который уже выручал меня раньше. Кстати, ты научился читать, как я тебе советовал?

— Не успел, — повесил нос Саид. — Времени все не было.

— Учись! При должном усердии это умение достигается довольно быстро, и оно никогда не окажется лишним, а даже наоборот.

— Я обязательно научусь! — горячо пообещал Саид, ерзая от нетерпения. — Но что с волшебной книгой?

— А вот что! Для начала нам потребуется книга, любая, и еще три, а лучше четыре барана, которых ты должен незаметно приобрести на базаре. Я имею в виду, незаметно для Нури.

— Я понял. Это вовсе не сложно устроить — можно попросить того же Икрама купить их, а после мы заберем баранов у него.

— Хорошая идея, — похвалил ходжа Саида. — Но с баранами следует поступить следующим образом: один должен остаться у тебя во дворе, а трех других нужно схоронить до поры до времени в бывшем доме Хасана, что у водопада. Кто-то должен будет посторожить их там.

— Я думаю, Икрам согласится и посторожить, тем более, урожай убран, и он теперь свободен. К тому же Икрам будет только рад досадить Нури.

— Хорошо, поговори с ним. А после этого мы сделаем следующее…

— Лучше бы вы записали слова, почтенный Нури, — посоветовал Насреддин, когда они уже возвращались домой. — А то еще позабудете ненароком.

— Ничего я запомню. «Дурли-нурли» — ничего сложного.

— Да наоборот же! — потряс рукой Насреддин. — С заклинанием нужно быть очень осторожным.

— Понял я, понял, не дурак! — помрачнел Нури и забормотал заклинание, стараясь запомнить его как следует. — Скажи, а обязательно ли ждать вечера?

— Вовсе нет.

— Нет? Так какого же иблиса мы тащились в такую даль на ночь глядя?

— Просто мне не хотелось, чтобы за мной кто-нибудь увязался из любопытства. Ну, спокойной вам ночи, — пожелал Насреддин сборщику налогов, когда они добрались до его дома.

— Ага. И тебе спокойной… — буркнул Нури и скрылся за калиткой.

Насреддин постоял некоторое время, усмехнулся и пошел дальше. Его-то ночь точно будет спокойной, а какого придется жадному Нури?

Думая так, он оказался прав. Нури провел едва ли не самую худшую ночь в своей жизни. Он ворочался с боку на бок, не в силах заснуть, охал и стонал, а потом ему начинало мерещиться, как он гонит в селение огромное стадо баранов, а все удивляются и спрашивают: «Ай, Нури, откуда у вас их столько?» — на что Нури глубокомысленно молчал, с презрением глядя на дураков — ведь у них-то не хватило ума подловить ходжу! А потом его брали сомнения, а не лучше ли бросить деньги? Что бараны? Если будет много денег, то бараны вовсе не проблема. Но что если он не сможет отыскать на дне реки деньги? Это была столь страшная мысль, что Нури мгновенно вновь переключался на баранов. Иногда он забывался коротким сном, но потом вдруг просыпался от собственного храпа и все начиналось по новой.

Измученный неукротимым зудом, Нури вскочил ни свет ни заря, едва заалел восток. Зудело все, что только могло зудеть. Подобное накатывало на него, когда он чувствовал легкую поживу. А поскольку эти неприятные ощущения всегда приносили ему доход, то Нури относился к ним несколько философски.

«Удача ждет меня!» — решил он, и вдруг осознал, что больше ждать не в силах.

Растолкав слугу, он приказал ему выгнать баранов из стойла и готовиться гнать стадо в горы.

— Но к чему такая спешка, хозяин? — ничего не понимал сонный слуга, протирая кулаками глаза. — И что делать баранам в горах?

— Не твоего ума дело! — грубо ответил ему Нури. — Делай, что велено.

Слуга не решился перечить хозяину. Если тот говорит гнать баранов в горы, значит, так нужно. Мало ли что Нури взбрело в голову. Слуга не без причины полагал, что его хозяин малость тронулся на этих бестолковых животных, но вслух, разумеется, никогда ничего не говорил и ни с кем своих мыслей не обсуждал.

Сделав так, как приказал Нури, слуга дожидался своего хозяина, прислонясь к забору загона и непрестанно зевая. Так рано ему редко когда приходилось вставать. Нури с несколько опухшим от недосыпа лицом, вскоре появился из дверей дома. Слуга перестал зевать и прикрикнул на баранов. Те, толкаясь и потрясая курдюками, устремились вдоль улицы.

Когда они покинули селение, и дорога пошла вверх, слуга вновь не вытерпел и спросил:

— Хозяин, ну куда мы все-таки идем в такую рань?

— Приумножать баранов! — на этот раз напыщенно откликнулся Нури.

— Как это? — удивился слуга.

— К чему спрашивать? Скоро ты все увидишь собственными глазами.

— Но как же можно их приумножить, и зачем для этого идти в такую даль?

— Так нужно, о неверующий! Мне одному ведом верный способ осуществить это, и скоро ты погонишь обратно не двадцать пять, а пятьдесят баранов.

— Вы, верно, шутите, хозяин, — не поверил слуга, сгоняя баранов в плотное стадо.

— Разве я похож на шутника? — посуровел Нури. — Гони баранов и не рассуждай!

Слуга хоть и прикусил язык, но подумал: «Глупости все это. Где это видано, чтобы скотину приумножали в горах? Похоже, Нури-ако совсем помешался на своих баранах…»

Когда они наконец достигли нужного места, Нури остановился, потом осторожно приблизился к краю обрыва и заглянул вниз. Обрыв был так глубок, что у Нури закружилась голова. Он быстро отступил от края и задумался: а правильно ли он поступает? Но одного взгляда на баранов, сбившихся в плотное стадо, Нури было достаточно, чтобы сомнения его рассеялись: если у ходжи все получилось, то чем он хуже этого старого дурака?

— Подгони стадо к обрыву! — приказал Нури слуге.

— Хозяин, а может, не надо, а? — не на шутку испугался тот. — Вдруг какой-нибудь баран случайно сорвется, уй-юй?!

— Гони и не рассуждай! — Нури с важным видом сложил руки на груди и выставил клинышек бороды вперед.

— Как знаете, только я вас предупредил, — пожал плечами слуга и начал сгонять баранов к самому обрыву, помогая себе то кнутом, то пинком. Бараны блеяли, жались друг к дружке, некоторые порывались выбраться из стада и бежать сломя голову от свихнувшегося Нури, но им тут же доставался ощутимый удар, заставлявший стать их вновь покорными и сговорчивыми.

Когда наконец все стадо столпилось на самом краю, Нури откашлялся, как это делал до него ходжа, и сбивчиво, с третьего раза, чуть дрожащим и несколько хриплым от охватившего его волнения голосом, проговорил «волшебные» слова. На последнем слове он сильно зажмурился, памятуя о том, что произошло в прошлый раз, но… вокруг стояла поразительная тишина, если не считать возмущенного бараньего гомона.

— Ах да! — хлопнул себя по лбу Нури. — Какой же я осел.

И он принялся сталкивать баранов с обрыва приговаривая:

— Лети, лети и возвращайся!

На слугу от неожиданности происходящего напал столбняк, но он быстро отошел и бросился к Нури, вцепившись в его халат.

— О хозяин, что вы делаете? Опомнитесь!

— Уйди, болван, не мешай! — вывернулся из его рук Нури, и пинком отправил с обрыва сразу трех баранов.

Среди животных поднялась страшная паника. Они метались, стараясь увернуться от Нури, но тот настигал их, подтаскивал к краю и сталкивал вниз, бубня под нос:

— Вот так! Молодец! Следующий! Не зевай!

А возле Нури вертелся слуга, не зная, чем помочь несчастным животным:

— Хозяин, я вас умоляю! Ваше стадо! О Аллах всемогущий, да что же это такое?

— Не путайся под ногами, осел паршивый! — отбрыкивался от него вошедший в раж Нури. — Ты потом мне спасибо скажешь.

— Спасибо? Вы в своем уме? Уй-юй!

Когда последний баран был отправлен вниз, Нури отряхнул ладони и сказал, повернувшись к слуге:

— Вот так! А теперь поспешим к водопаду. Готовься вылавливать баранов.

— Ох, хозяин, что вы натворили, — только и покачал слуга головой в ответ и покорно поплелся за убегающим Нури. Когда он спустился к подножию водопада, его хозяин уже стоял в воде, задрав голову. Взгляд его был взволнован и крайне сосредоточен.

— Хозяин, что вы опять выдумали? Вы же простудитесь.

— Оставь меня в покое, дурак, — огрызнулся Нури, не отрывая взгляда от водопада.

И вот на гребне водопада показался первый баран. Нури радостно вскрикнул и приготовился ловить его, но что-то пошло не так. Баран как-то странно кувыркнулся в воздухе и плюхнулся в воду ногами вверх, обдав Нури фонтаном брызг.

— Что это? — охнул Нури, отшатнувшись от недвижимой туши, а сверху прямо на него летел еще один баран. — О-ох! — Нури едва успел увернуться, как вторая туша ушла под воду совсем рядом с ним. А за ней третья, четвертая, пятая и так далее. — Что это такое? — Нури отходил все дальше и дальше к берегу, глядя полными ужаса глазами на падающих сверху подобно лохматым валунам туши.

— Это ваши бараны, — охотно подсказал слуга, опуская на холодный камень. — Вернее, то, что от них осталось.

— Но этого не может быть!

— А вы, конечно, ожидали, спихивая несчастных животных с обрыва, что они воспарят подобно ангелам? — горько усмехнулся слуга.

— Но Насреддин… — с трудом выговорил Нури, проглотив остаток фразы.

— Что?! — вскочил на ноги слуга. — Вы связались с Насреддином, хозяин? Да вы точно не в своем уме! Уй-юй, сколько разума в вашей голове, если вы, после всего, что натворил этот проходимец, развесили перед ним уши?

— Но я ведь собственными глазами видел, как он скинул барана, а здесь выловил двух. Это волшебная река!

Слуга долго смотрел на Нури, а потом сказал, сочувственно качая головой:

— Знаете что, хозяин, вы лучше никому не говорите об этом.

— Почему?

— Потому что над вами будет потешаться все селение, — слуга махнул рукой и, повесив плечи, поплелся домой.

А Нури еще долго стоял в ледяной воде, трясясь от холода и глядя, как бараньи туши уплывают вниз по реке, а вода нещадно мотает их и бьет об острые камни. Но вдруг сборщик налогов опомнился, ударил кулаком о воду и, добравшись до берега, побежал вниз. С него ручьями стекала вода, в точности как с тех баранов, что вел за собой ходжа, возвращаясь с гор. Только те были живы и здоровы, а прекрасному стаду Нури в один миг пришел конец…

Взбешенный Нури ураганом ворвался в селение и, распихивая в стороны прохожих, со всех ног бросился к дому Саида, где он очень надеялся застать ходжу. Тот оказался как раз там.

— А, почтенный Нури! — обрадовался ходжа, поспешно открыв калитку, которая едва не слетела с петель от яростных ударов кулаками. — Как ваши бараны, умножились?

— Да падут на твою проклятую голову скалы, старый шакал! — выпалил на одном дыхании Нури, сверля ходжу неистовым взглядом.

— Не понимаю вас. Что-нибудь стряслось?

— Стряслось то, что стада у меня больше нет!

— На все воля всевышнего, — ходжа молитвенно сложил ладони. — Впрочем, что же тут удивительного? Ведь и на пшеницу или рожь бывает неурожайный год, и посевы гибнут, не дав всходов. А тут волшебство! Поэтому-то я и не рисковал всеми баранами. А может, вы заклинание позабыли? Ай-яй, говорил же вам: запишите!

— Ты издеваешься надо мной? — Нури уже сопел разъяренным быком. — Мои бараны, мои прекрасные бараны!.. Все до одного!..

— Сочувствую вам всем сердцем.

— Ты мне за все ответишь, оборванец. За все! Пошли к кази.

— К кази так к кази, — безразлично пожал плечами ходжа. — Только что вы собираетесь ему говорить?

— Правду!

— Дело ваше, только я бы на вашем месте этого не делал.

— Мне нет дела до твоих советов, паршивая собака! Ты идешь или нет?

— Иду, и незачем так волноваться. Эй, Саид, я сейчас быстренько схожу к кази и вернусь.

— Хорошо, — донеслось из-за его спины. — А я пока задам корму баранам.

У Нури при этих словах свело челюсти так, что он даже рта для очередного ругательства открыть не смог.

— Ну что ж, — вновь повернулся ходжа к скрипящему зубами Нури, — как говорится, быстрее начнем — быстрее закончим.

Мираб — водный староста в Средней Азии

Некурительная табачная смесь, распространенная в Центральной Азии