Я не собираюсь рассуждать о том, ПОЧЕМУ понедельник так и не начался в субботу. Может, потому, что мы навсегда застряли в пятнице.
Это просто весёлые рассказики-мемуарики о МИФИ (Московском Инженерно-Физическом Институте)…
Челябинская область, г. Озёрск, МИФИ-1.
ЭТОТ ТЕКСТ ВДОХНОВЛЁН ПЕРЕПИСКОЙ С ТРЕМЯ МУЗАМИ: БЛОНДИ, РЭМПТОН И КОШКОЙ ШПРОТОЙ
Беспристрастные МИФИческие байки
от Александра Уралова (
со слегка изменёнными именами
МИФИ начала восьмидесятых… мне часто снятся его коридоры и аудитории, лаборатории и кабинеты, где шастал я студентом и лаборантом под славным прозвищем Кот.
Иных уж нет, а те — далече. В общем, вот она, память о молодости и беззаботности.
Так что — да здравствует МИФИ и его лучшее в мире отделение в городе Озёрске!
«Слово „сторож“ позорит советскую действительность, — говорил он.
— Кому надо, тот и у сторожа украдёт… А от своих и охранять незачем»
Заведующий лабораторией одной из престижных кафедр краснознамённого МИФИ милейший N в ураганный ветер, предшествующий грозе, тырил здоровенный кусок хорошей фанеры… размером полтора на два метра.
Он вышел на крыльцо главного входа… и его разнообразно потащило ураганом.
Завлаб боролся, как гладиатор. Удобнее всего было бы держать лист перед собой… но это же, граждане, не прозрачное стекло! Поэтому он взгромоздил лист на спину и в позе распятого загромыхал по длинной мраморной лестнице вниз. Ветер стал дуть ему в попу, поэтому разика два-три он даже взлетал.
А кончилась вся это икариада тем, что внизу лестницы ураган перевернул его на манер сальто-мортале, вырвал фанеру, завертел, как бумажку и поднял высоко-высоко над главным зданием. Проигравший битву N сделал ладонь козырьком и грустно смотрел фанере вслед… и та сделала прощальный вираж… и скрылась во мраке.
Хлынул ливень. Заведующий сгорбился, борода его горестно топорщилась. Он поднял воротник моментально промокшего пиджачка, вытащил из бокового кармана мятую беломорину и, сутулясь, потрусил к автобусной остановке. Ливень победно грохотал в жестяных водостоках, блистал молниями, пугая малочисленных прохожих, и почти касался флагштока главного здания брюхом налитой чёрным тучи.
А я вытолкал из своей лаборантской почти описавшегося от смеха лаборанта дружественной нам кафедры механики.
Однажды мы с двумя здоровенными детинами — лаборантами кафедры электрических машин — нашли на улице лягушку… пластиковую, надувную. Заклеили, наддули и залили воды — приблизительно треть от объёма. Если такую лягушку кинуть, то она ужасно корчится и как бы ползёт… размахивая, — жутковатенько этак, — лапами.
Ну, в общем, взяли клизмы и пластиковые бутылки, наполнили их водой и трескучей зимой, в 21–00 начали носиться в полумраке по цокольному этажу… трепеща мокрыми крыльями прожжённых и заляпанных синих лаборантских халатов.
Естественно, именно в это самое время из ближайшего сортира вышел наш тогдашний ректор и высоко задрав голову, важно, как все ректоры, пошёл…
А из темноты прямо ему в лицо вылетает какая-то пакость, и, содрогаясь в корчах, ползёт к нему, зловеще протягивая лапы.
А когда ректор взвизгнул, прыгнул и чуть-чуть не упал — из-за угла я изящно опрыскал его водой из клизмы, подумав, что это кто-то из моих великовозрастных друзей-водомётчиков.
При этом я злорадно хохотал… и орал разные весёлые матерные слова.
В общем, получилось нехорошо. Пришлось срочно скрыться и сидеть в первой попавшейся лаборатории на огромном асинхронном двигателе, кусать губы, чтобы не заржать… и постоянно прыскать, вспоминая великолепное ректорское па.
В былинных рассказах, которые потом долго гуляли по всем курилкам, ректор бегал по длиннющему коридору, орал и рвался во все двери, ища виновных. Он справедливо полагал, что где-то за одной из дверей крючатся от смеха проклятые злодеи… и, наверное, даже представлял себе, кто именно.
Заметьте, одному из мокрых злодеев было 38 лет, второму около 30-ти…
… и мне, дураку, 21.
Легендами и байками МИФИ-1 богат, как и любое солидное учреждение. Некоторые из них оставили свой след в хрониках города, став частью его истории, а некоторые так и остались легендами. Лично, собственными ушами слышал байку о том, что при строительстве главного здания, какого-то среднеазиатского солдатика постигла злая участь — вылили на него весь объём бетономешалки при заливке одной из стен. Ну, натурально, спохватились не сразу, а потом уже расковыривать кубометры бетона никому не хотелось. Так и оставили солдатика на радость археологам грядущего коммунизма.
И если спуститься в одно небольшое помещение, то — нет, вы чувствуете, друзья мои, какова история?! — то можно увидеть торчащий из бетонной стены клочок гимнастёрки со значком отличника боевой и политической подготовки…
Бр-р-р! Девчонок пугали. Были и такие, кто верил (подмигивающий смайлик).
Опять же, из той же серии: сам не видел, но рассказавший клялся и божился всеми святыми апостолами, Марксом, Лениным и Эйнштейном, что рассказанное — чистая правда. Итак.
Надо сказать, что сантехник на весь комплекс зданий МИФИ был один — Володя. Худой, суетливый, смешно писклявый, на голову откровенно больной… а кто ещё согласится ковыряться в дерьме за сущие копейки? Человек он был достаточно безобидный, но болтливый — до опупения. Как ни странно — был он вполне счастлив и женат.
Итак, как-то раз…
… впрочем, вспомнилась вдруг одна история с Володей.
Как-то раз он брёл ночью от друзей домой. С друзьями он основательно наклюкался… а перед тем, как зайти к ним в гости, купил четыре бутылки пива «Колос» в качестве дружеского подношения.
И тотчас сантехника стала душить жаба… и спрятал он пиво в пожарный ящик за свёрнутый пожарный шланг… и пошёл к друзьям пить водку, и пил её.
Во втором часу ночи друзья обшманали его карманы, отобрали рубль с копейками на утренний опохмел и, более не видя в Володе никакой корысти, вытолкали человека вон. Сантехник, таясь, достал свою авоську с пивом и зашагал домой.
Ночь, зима, фонари, снег поскрипывает. Идёт наш герой спокойно, как всякий честный человек, возвращающийся домой. А за ним едет милицейский воронок. Их в те годы в Озёрске по ночам было видимо-невидимо. Менты от скуки пристроятся, бывало, чуть сзади и сурово сопровождают тебя пару кварталов. Выпимши, кстати, это отнюдь не добавляло радости… того и гляди — фьють! — в вытрезвиловку.
Володя боялся не вытрезвителя, — там он был свой человек, да и в этот раз пьян был не до такой степени, чтобы его замели, но… ночь! Тишина. Неотвратимо крадущаяся за тобой машина… Представляете?
Володя наддал. Менты нажали на педаль. Володя перешёл на трусцу. Менты нажали на педаль чуть сильнее. Сантехник запаниковал и рванул, что было сил. Менты тоже прибавили газу, возбуждённо попыхивая сигаретками во мраке кабины…
Какие уж там ужастики — жизнь! Просто триллер «Смерть дышит в спину».
И вот Володю осенило, что уже метров пятьсот он несётся по прямому, как стрела, проспекту Победы (бывший проспект Лаврентия Берии, кстати)… мимо огромного количества уютных дворов! — и шмыгнул в один из них. Менты помчались за Володей, весьма логично рассудив, что честный человек от милиции не побежит… тем более во дворы, — и наддали газу, включив дополнительные фары.
Итак, сколько носился по дворам бедный Вова, задыхаясь, оскальзываясь и пытаясь спрятаться; сколько машин было вызвано по рации на подмогу, сколько сирен разорвали ночную тишину — предоставляю это вашему воображению. Представили? Теперь умножьте всё это на три… будет весьма близко к истине.
— Была бы граната… или автомат — я бы их, сволочей, всё равно задержал бы! До подхода своих, — рассказывал впоследствии переполненный фантазиями сантехник. — А так они прут, гитлеровцы, а у меня с собой даже пистолета Макарова нет!.. Я и думаю — где бы его взять?!
В конце концов, партизана Володю злодеи-оккупанты прижали к высоченному забору. Машины встали полукругом и ослепили его фарами. Сирены сверлили уши. Грозный голос проквакал в мегафон:
— СТОЯТЬ, ГРРРЁБ ТВОЮ МАТЬ!!!
Володя, задыхаясь, откинул в сторону сетку с пивом, раскинул руки и захрипел в морозное небо:
— Я сдаюсь! Не стреляйте! Я всё скажу!
Эту фразу он как раз накануне слышал в каком-то телевизионном фильме.
Из машины полезли распарившиеся в своих жарких кабинах менты, расстегнув кобуры на всякий случай.
— Тьфу ты, мать-перемать! Да это же Володька!!!
И менты с досады навтыкали Володе протрезвляющих дюлей. Им-то, наверное, уже мерещилось задержание особо опасного преступника… а то и, — подымай выше, — шпиона!!! Город-то у нас закрытый!
А тут, здрасьте… это, оказывается, дурак сантехник ночью бегает.
Володя этот случай вспоминал охотно, каждый раз переживая всё заново. А заканчивал всегда одной фразой:
— А пиво-то, когда я его бросил, и разбилось… все четыре бутылки. Баба всё утро меня из-за этого пилила… Ну, менты… Фашисты!
О чём то бишь я?.. Ах, да!
Прорвало как-то некую трубу в «профессорском» сортире. Ну, куда сам ректор захаживал, а также разнообразное институтское начальство. Студентам туда ходить не запрещалось, но и не приветствовалось. Особым шиком, кстати, считалось у студентов посидеть по большой нужде в «профессорском». Хотя — сортир, как сортир, ничего принципиально отличающего его от студенческого не было… разве, что все краны на месте, дверки не выломаны и назойливого граффити, сделанного карандашами и шариковыми ручками, практически нет.
Итак, вода тонким слоем рябит на полу, ректор на каблуках осторожно шагает по луже к кабинке, делает в ней свои дела, выбирается в коридор и по пути заглядывает в кабинетик зама по АХЧ. Такой, знаете, вечный типаж: «умывальников начальник и мочалок командир».
Трали-вали, генацвале, как идут дела? Угу… ага… ладно, в целом будем считать, что более или менее. Ах, да, позовите-ка мне, кстати, разлюбезнейшего Володьку-сантехника… разговорчик к нему есть.
А-а-а, это ты, сокол туалетный? Какого-растакого хрена у нас в уборной вода?! Молчать! Молчать, я тебе говорю!! Партизан ты долбанный! ВОН!!!
И уходит ректор к себе в кабинет с чувством исполненного долга.
А наш герой Володька, как и я, не может говорить кратко и ёмко. Он, бедолага, всегда издалека начинает… и по существу оппонировать ректору толком не смог.
А сказать-то, видимо, было что, потому что пошёл Володя в сортир, прихватив с собой ломик. И в качестве аргумента в несостоявшемся споре, минут так через двадцать, волочит в святая святых, кабинет ректора, Г-образную (
— Ну чё… чё я-то?.. чё?.. я же говорил, что у меня таких труб нету… там по шву варить надо… а я говорил в наших мастерских — идите, заваривайте! а они кричат — ты Володя иди нахрен отсюдова… и ещё наговаривают что я у них сегодня из бутылки сто грамм лишних отпил, а сами-то… алкаши… а труб-то нету… чё я-то?.. а?.. там по шву варить надо!
Секретарша поднимает голову на это жалобное нытьё — мама родная! Аж в пот её бросило. Господи, думает, только бы по башке мне этой трубой не двинул, псих недорезанный!
А Володя знай своё гнёт — прошёл в кабинет ректора (тот шарахнулся вместе с креслом и въехал спиной в стену… пипец, псих-пролетарий пришёл злого ректора мочить!) бух на стол долбанную трубу, из которой сочится неудобь сказуемое… и продолжает свои жалобы писклявым фирменным голосом.
Да ещё, паразит, норовит трубу поближе к носу декана пододвинуть… мол, глянь сам, отец родной, глянь! Видишь, шов-то повдоль лопнул, а?.. Видишь, да?!
Хотели его уволить… да куда там! Кто ещё согласится ковыряться в дерьме за сущие копейки? Так и работал.
Главное здание МИФИ-1 выглядит солидно. Ну, не МГУ, конечно, но — внушает.
Строили его в начале пятидесятых, отсюда и все прелести сталинского ампира: колонны, лестница, по которой взмываешь над бренной суетой и входишь в солидные, даже гигантские, тугие двери. Чугунная ограда вокруг территории МИФИ; стаи голубей реющих над крышей, непременная голубая ель перед входом, сквер с аккуратными дорожками, тополями, березами и высоченными кустами акации…
Храм науки.
В главном фойе, кстати, все шесть лет, пока автор учился и работал — висел лозунг: «Студенты! Отличные ваши отметки — это ваш личный вклад в пятилетку!» Говорили, что текст лозунга написал лично ректор, чем он страшно гордился. А неподалёку от голубой ели 1 сентября каждого года первокурсники сажали символическое Древо Знаний… которое благополучно усыхало до следующего 1 сентября…
Но это так, к слову.
Хаживал по коридорам МИФИ-1 и сам Курчатов по прозвищу «Борода»… несколько не таких уж и старых преподавателей ещё рассказывали нам, как они работали с Игорем Васильевичем… словом, институт был солидным и богатым.
И была помимо всего прочего, в МИФИ радиорубка. Стены обиты синим бархатом, толстенная дверь с войлочной звукоизоляцией, микрофоны… древние стационарные магнитофоны… пульт микширования (чувствуете?!) на лампах, дышащих на ладан… пылища по углам. Этакая замшелая роскошь конца шестидесятых.
Но по большим праздникам, — в нашем случае 1 мая 197… года, — в радиорубку сажали лаборанта из институтского вычислительного центра (ЭВМ «Мир» и «Наири»), тот ставил на «Комету-212» здоровенную бобину с патриотическими песнями и плясками, врубал «колокола»… и скучал.
Впрочем, скучать ему особо долго не приходилось. Друзья-товарищи, постучав условным стуком, вваливались в затхлую комнату, расстилали бумагу-миллиметровку и выставляли на стол разнообразное питьё и закуски. Поорав часок в микрофон (огромные «колокола» испокон веку висели под самой крышей) объявления типа: «Группа 1Ф27И, вы должны сдавать свои транспаранты и флаги в сто пятнадцатую аудиторию!» — лаборанты с чистой совестью оставляли звучать праздничные песни, и радостно пьянствовали.
И случилось то, что должно было когда-нибудь случиться…
Бес попутал.
Микрофон не выключили, ошибочно воткнув вилку в коммутаторе куда-то в давно неработающий разъём, покрутили на пульте эбонитовый веньер — звук «колоколов», идиоты, погромче сделали — и в полной уверенности, что на улице орёт-надрывается Кобзон и прочие динозавры агитпропа, стали жрать водку со страшной силой.
А теперь представьте: толпы нарядных людей, возвращающихся с демонстрации; разноцветные шарики с аллегорическими надписями, веточки берёзы с молодыми листочками, свёрнутые знамёна, транспаранты, плакаты, дети всех возрастов, шум, гам, смех… мир, труд, май… и всё это безжалостно прорезывает металлический голос:
— Ты чё, тля, мимо стакана льёшь?!
Народ начинает изумляться и крутить головой. А в динамиках грохочет:
— Не, мужики, через полгода точно сваливаю из этой тухлой конторы на хрен! Задолбали. И денег мало.
Ну… и прочее, что испокон веку говорят на мужских пьянках. Стаканчики звенят, мат стоит густой, анекдоты про чукчу и Брежнева, анекдоты сомнительного содержания, анекдоты «еврей-грузин-русский», совсем уж сальные анекдотищи, взрывы надсадного хохота… и всё это с реверберацией. То бишь, с
А тут, вместо славы КПСС:
— Вован! По мозгам захотел? Ур-р-род, тля!!!
И эхо — гулко:
И над всем этим безоблачное и бездонное ярко-синее небо и в нём летают красные шарики и белоснежные голуби.
Ну, ладно, пока суд да дело, кто-то ментов вызывает зачем-то… кто-то побежал вверх по лестнице, сообщать и сигнализировать хоть кому-нибудь… а большинство, конечно, стоит и откровенно ржёт.
— Ну, ребята… никакого Райкина не надо!
Народу — толпа! Место культовое, как сейчас модно говорить, почти все колонны предприятий здесь формируются и после демонстрации сдают флаги-транспаранты именно здесь. А это, считай, под тысячу человек, как минимум. Короче, бенефис.
И вот проходит довольно долгое время и слышны в динамиках-колоколах такие речи, произносимые заплетающимся языком:
— О, блин, это к-кто там в дверь бар… барабанит?
— Тихо, Вован, тихо. Нас. Тут. Нету. Понял?
— Нету?
— Нету! В натуре!
И довольное хихикание.
— Тс-с-с-с!
— Блин, пописать охота…
— Не, я не понял, урод, куда ты там прис… строился, а?
— Да ладно, чё ты…
— Коз-з-з-зёл!!! Сам потом мыть будешь!
И разные нелицеприятные, но меткие характеристики ректората, партии и правительства, пролетариев всех стран и всех людей доброй воли, наславших на отдыхающих 1-го мая лаборантов каких-то придурков, которые по-дурному ломятся в закрытую дверь радиорубки.
И нежно так… лёгким звуковым фоном… Кобзон на задворках этого радиоспектакля:
— Вован!!! Выключи ты этого пидора нах!!!
Кошма-а-ар!
Шуму было много, но недолго.
Замяли.
Московский инженерно-физический институт — заведение солидное, и до недавнего времени, шибко засекреченное. Как, впрочем, и сам город Озёрск, каковой и на картах-то не рисовали до середины 90-х. Соответственно, народ, имеющий в научном багаже много чего такого, чем можно было бы похвастать на международных симпозиумах, тихо роптал. Не пускали же никуда!
Например, когда автор работал в науке, у него был так называемый «московский адрес». То есть, ежели какой паразит пристанет к младшему научному сотруднику с просьбой — черкни адресок, спишемся, — молодой Кот важно давал адрес какого-то проспекта Мира в Москве… ну, там и номер дома-квартиры… Письма приходили с задержками и в первом отделе тотчас настораживали уши и внимательно читали — а что это там Большая Земля нашему Коту пишет?
Соответственно и на редких научных тусовках наши несчастненькие присутствовали не то чтобы анонимно, а под какими-то левыми фамилиями… тоска!
Бывало, после официальной части московского симпозиума все учёные на автобусах с табличками валят пировать в большой ресторан и неформально там общаться, а наши, пряча глаза, со словами: «Сейчас-сейчас, мы вас догоним!» — бегут за угол и лезут в отдельный автобусик… и везут их, родимых, в ведомственную гостиницу типа Дом Колхозника, под присмотром усталых, но добрых глаз парторга и людей в штатском.
И вот, случилось чудо! Нашего ректора приглашают на международный московский научный конгресс! Было это где-то после Хельсинских соглашений и прочего потепления… но до полёта «Союз-Аполлон».
Ошарашенный ректор всю ночь не мог уснуть. Под утро у него разболелась голова, но одну классную штуку он всё-таки придумал…
Под его личным патронажем в институте шарашился странный мужик Лёша Пупов. Огромный амбал, матершинник и выпивоха, бабник, холостяк и мастер на все свои воистину золотые руки.
У него было отдельное помещение, уставленное разнообразными прецизионными станками. Лёха мастерски дул стекло, резал малахит и яшму, паял серебро и дул филигрань, вытачивал удивительной красоты мельхиоровые блестящие штучки — словом был незаменим на предмет изготовления разнообразной подарочно-сувенирной продукции, каковая дарилась во всякие министерства, тресты, комиссии и прочие изобретения неутомимой совковой бюрократии.
Короче — вызывают Лёшу Пупова и дают ему творческий импульс: так, мол, и так, чтоб через месяц было чего-нибудь оригинальное, небольших размеров, в количестве… э-э-э… ну, штук пятьдесят. Но чтобы всё влезло в чемодан. А теперь иди и не греши. Работай!
Лёха напился креативной жидкости (кроме водки он ничего не признавал, а туше его одна бутылка, как иному — рюмочка) и начал размышлять.
Размыслил, тяпнул родименькой ещё сто грамм и начал.
Итогом его месячной деятельности стали пятьдесят сувенирчиков в любовно склеенных коробочках на манер ювелирных: земной шар из мельхиора на подставке из яшмы. Вокруг земного шара тоненькая проволочка-орбита и на ней — спутник а-ля Первый образца 1957 года.
Щёлкнешь по спутнику и он весело носится по орбите… прелесть!
Ректор обласкал Лёху соответствующими рублями премии и собрался в дорогу.
В самолёте он беспрестанно раскрывал чемодан и радостно любовался коробочками. А некоторые даже открывал, читал гравировку на камне подставки, щёлкал пальцем по спутнику и представлял, как он будет осчастливливать делегатов международного конгресса…
И вот мерещится ему, что внутри земного шарика что-то шуршит, ежели его потрясти. Стал наш ректор крутить сувенир и так, и этак… а он, собака, развинчивается по экватору!
Развинтил… внутри бумажка, любовно сложенная вчетверо.
Раскрыл… и стал задыхаться…
На бумажке корявым Лёхиным почерком было тщательно написано химическим карандашом:
И весь оставшийся полёт в небесных высях, находясь намного ближе к Богу, чем оставшийся внизу сукин сын уральский Левша, потный ректор перебирал коробочки, тряс и развинчивал, развинчивал и тряс. Хитрый Лёха, оказывается, не во все земные шарики записки вложил… искать требовалось.
Текст записок, кстати, был везде абсолютно идентичен и вполне тянул на суровую статью о незаконной переписке с вражьим станом… откуда уже маячила свинцовая статья о предательстве Родины проклятым буржуям.
Вернувшись, ректор орал на Пупова до посинения.
А потом дал ему очередное сувенирное задание.
Так и пропал втуне благородный «Пуповский Призыв Ко Всем Людям Доброй Воли»…
А жаль — очень уж изящным было решение.
К слову… о переходе из закрытого мира в открытый. В 1989 или 1990-м одна модельерша из Свердловска получила в Париже специальный приз за оригинальность… Зовут её Лариса и её модный дом широко известен в узких кругах состоятельных людей.
Так вот, она мне рассказывала, что готовилась она к Парижу со страшной силой… первая её международная поездка, всё-таки. Коллекция у неё была посвящена, естественно, чему-то русскому… ну, босиком в сарафанах и прочих цветастых платках, под музыку Свиридова… плавно помахивая букетами из жёлтых осенних листьев. В общем, всё так национально, сентиментально и трогательно. Мол, русские люди — это не только бомбы и ракеты, а красота и стиль нежного, но страстного сердца. И билась она над этой страстью года полтора. Похудела, бедная, одни глаза остались.
А муж Ларисы, человек решительный и соображающий, ещё накануне поездки, ещё даже не потолкавшись среди модельеров и прочей художественной толпы, уже уловил недюжинный интерес забугорников к такому истинно русскому явлению, как «perestroyka».
Посему, аккурат перед поездкой, накупил он обложек для паспортов, военных билетов, партбилетов и прочего… чистая кожа, тиснение, всё такое солидное, кондовое.
«Ну, — думает, — толкну всё это среди буржуев, как сувениры!»
Однако, покрутившись среди конкурсантов, накануне Ларискиного дефиле, он раздобыл картон, вырезал из него серп и молот, оклеил всё это красной материей… а потом сшил на живую нитку из обложек нечто вроде накидочки, едва-едва прикрывающей прелести молоденькой голой модели.
Модель выскочила на подиум и в стеснении стала по нему ходить, пытаясь как-то прикрыться геральдическими символами… и делая жуткие телодвижения, чтобы не показать зрителям всё, что только может быть у хорошенькой русской девочки.
Номер (или «проход»? как правильно?) естественно, назывался «glasnost i perestroyka»…
Народ просто ревел от восторга и помимо всего прочего непрестанно орал: «Gorbachyov!!! Gorbachyov!!!» — причём с искренним доброжелательным настроем.
Ну, и отхватили ПЕРВЫЙ приз!..
Лариска вначале поревела… с тоски. Потом отошла, плюнула.
И стала рассказывать эту историю, как анекдот.
Ставим подмигивающий смайлик.
Как-то раз Кота менты замели… дело шили.
Прекрасным весенним днём принимали кандидатом в члены КПСС молодого заведующего лабораторией механики (что-то полумистическое, бронтозавровое… сгиб-кручение-разрыв — сплошной сопромат) тридцатилетнего Сашу. Этакий интеллигентный парнишка в очках. На Аль Бано похож, только субтильного телосложения.
— Я, — говорит, — в партию хочу вступить, потому что у меня в семье все партийные — и мама, и папа, и бабушка… а жены у меня пока нет, но вполне допускаю, что и она захочет встать в передовые ряды строителей коммунизма.
Принимали… и приняли… и Бог с ними обоими — и с КПСС и с Сашей. Речь не об этом. А речь у нас пойдёт о том, как появилась в те же дни в МИФИ очаровательная, нереально аккуратная и красивая куколка.
Фамилией её Кот никогда не обременял свою память… а имя позабыл по причине давности лет. Ну, допустим, звали её Маша или Катя. И должность у неё была какая-то странная… сейчас, поди, обозвали бы это «связью с общественностью». А мы с лаборантами звали её «массовичка-затейница, неутомимый организатор праздничных масс и культурных групп населения»… или просто «групповушечка».
Эта самая Маша-Катя выделялась на общем фоне МИФИ средним музыкальным образованием и недюжинной тягой к Искусству. Целыми днями она донимала нашего ректора проектами и прожектами: созданием рок-группы (впрочем, ректору говорили, что это будет ВИА — вокально-инструментальный ансамбль); проведением какого-то «фестиваля молодёжных талантов»; открытием разнообразных кружков по интересам… и так далее. Словом, Катенька раскрепощено бредила наяву… вплоть до организации русского народного хора «Нуклон» с классически-патриотическим идеологически выдержанным репертуаром.
О последнем давно мечталось одному человеку из АХЧ… глухому, кстати. На оба уха.
Нет, ректора он слышал прекрасно… А всем остальным приходилось дико орать. Забавно было слышать, как из его кабинета, несмотря на тамбур, доносилось:
— И тряпки у меня уже кончаются, и мыло, и порошок! — это старушка-уборщица очередная жалуется.
— А?!
— Я говорю и тряпки, и…
— А?!! Чё ты там, тля старая, шепчешь?!!
— ТРЯПКИ!!! — надсажается бедная бабка. — И по-ро-шок!!!
Звонок телефона. Начальство снимает трубку.
— Слушаю! — и шипит осипшей бабке, зажав трубку. — Хрена ли ты мне в ухо орёшь? Не слышу из-за тебя ничего!
На свою беду он был головы на полторы выше ректора. Поэтому, когда они вдвоём вышагивали по коридору, садистский ректор говорил почти шёпотом (и это в гулкой сутолоке институтских коридоров в момент большого перерыва!) Несчастный зам походил в этот момент на гуттаперчевого мальчика — извивался, сгибался почти пополам, почти приникая ухом к губам ректора… но слышал абсолютно всё!
Итак, куколка «внедряла культурку»… точнее — пыталась; ректор терпел её бредни; институт гадал — чья она всё-таки протеже?
Самого? Его родственника?? Кого-то из городского начальства???
Боже! Что за мучительное неведение!
И по сию пору для Кота это загадка…
Местные «ухари-перехватчики» выписывали вокруг Катюшки замысловатые круги. Кот тоже поддался общей похоти и влюбился… но Катя была вся в прожектах!.. Девушка в прелестях.
Постепенно всё отгорело и перегорело. За каких-нибудь две-три недели всё устаканилось… и Катя прочно вошла в институтский быт. Ректор перестал принимать её по десять раз на дню; перехватчики решили, что «у Катьки фигура хорошая, хоть с головой не всё в порядке — много культуры, а то бы мы… ух!..» — в общем, потекла нормальная будничная и скучная жизнь.
Незадолго до защиты диплома Кот получил устное приглашение от лаборанта Александра Щ. Выяснилось, что через него приглашает Кота «до кучи» вечно занятая непонятно чем, а посему делегировавшая свои полномочия товарищу Щ., не кто-нибудь иная, как сама Маша-Катя. К слову, группу (ВИА) она к тому времени почти что сколотила — три гитары, ударный, синтезатор и прочее.
Кот сел на попу от изумления. Выяснилось, что Катя зовёт всех в пятницу вечерком к себе на квартиру на собственный день рождения. И живёт-то она, оказывается, где-то недалеко!
Кот, — увы! — от приглашения был вынужден вежливо отказаться, поскольку в субботу рано утром он обязан был быть на консультации у дипломного руководителя, а после заступить на своё лаборантское дежурство аж до 23–00. И быть похмельным ему совсем не улыбалось… Плавали-знаем!
Итак, весь вечер пятницы Кот страдал…
Там, недалече, без него звучат огненные мелодии и ритмы зарубежной эстрады… и кто-то ушлый уже обнимает хмельную Катюшу шаловливыми руками за тёплые плечи… и смеётся она, и хохочет… а бедный Кот в это время, как раб на галерах, тычет паяльником в олово и поднимает густые канифольные дымы.
Вот она, страсть-то… что творит, а!?
В субботу, как честный человек, невыспавшийся Кот посетил все преддипломные консультации, пообедал и вприпрыжку поднялся на 4-й этаж к родной двери лаборантской, чтобы переодеться и заступить на вахту… благо, что вот-вот должны были начаться лабораторные работы у студентов-вечерников.
Но не успел он накинуть на себя синий лаборантский халат, как в дверь вошёл настоящий живой мент неприятной наружности.
Вид у мента был торжествующий.
Кот слегка опешил…
Однако… кого только не заносило в МИФИ получать высшее образование! Среди вечерников не менее половины составляли пузатые, потные лысеющие дядьки «за сорок». Ну, сами понимаете — человеку светит должность какого-нибудь замначцеха… а высшего образования у него нет!
Дура лекс — сед лекс!
А в этом самом лексе прописано: «…или учащийся не менее, чем на 3-м курсе ВУЗа…»
Вот и тащится такой Иван Иванович Сквозняк-Дмухановский и, сопя, выписывает в тетрадочках непонятные закорючки. И так шесть (шесть!) лет подряд вечернего обучения…
— Вы такой-то? — спросил неприятный милиционер и в глаза Коту блеснул лучиком заходящего солнца свеженький лейтенантский погон.
— Й-я! — на всякий случай по-военному отчеканил Кот.
— Проследуем за мной! — строго сказал лейтенант.
Тут Кот растерялся и залепетал что-то невнятное о том, что у него, мол, лабораторные работы вот-вот… а без лаборанта их проводить нельзя… а то кто-нибудь из вечерников опять попытается хлебнуть затхлой воды из здоровенного бака мутного оргстекла, — был такой дурацкий слух, что «уровнемер, мужики, в этом баке меряет уровень только спирта!», а посему, мол, и бак наглухо закрыт крышкой.
И ведь, пытались пить, вместо того, чтобы посредством уровнемера определить уровень «зеркала поверхности жидкости» и рассчитать среднеквадратичную погрешность измерений…
Лепеча все эти глупости, Кот звериным чутьём уже понимал — замели! Как говорится, был бы человек, а статья найдётся…
С другой стороны, Кот твёрдо знал, что самый страшный грех последнего полугода его жизни, это когда он, мучимый животом, так и не добежал поздно вечером из института, и нагадил в кустах где-то в районе бассейна «Юность».
Томимый дурными предчувствиями Кот снял халат и открыл дверцу металлического шкафа. На вешалке висела банальная болоньевая куртка зелёного лягушачьего цвета. Кот вдел руки в рукава…
— Ого! Вот и курточка… и зелёного цвета! — с глубоким удовлетворением воскликнул мент.
Кот похолодел.
Мент вёл… хм… конвоировал! — Кота по знакомым лестницам и коридорам. Свинцовая мерзость жизни уже превратила их в какие-то праздничные светлые декорации… не имеющие теперь к Коту никакого отношения.
Кот шёл на деревянных ногах и некстати многочисленная роящаяся публика с неприятно-циничным интересом разглядывала Кота и шушукалась. Мент торжественно молчал, чеканя шаг.
Спускаясь по лестнице главного здания, Кот встретил огромное количество старых добрых знакомых, доселе долгими годами не попадавшихся ему на глаза. Кое-кто окликал Кота и намеревался затеять радостный (О, мать-перемать, сколько лет, сколько зим!!!) разговор.
Кот неопределённо мотал головой и что-то мычал, стараясь побыстрее преодолеть ставший непомерно длинным спуск…
Спуск этот теперь напоминал ему нисхождение в Аид.
В самой глубине Аида торчал «воронок» весёленького жёлтого цвета. Подавив в себе идиотское желание заложить руки за голову, Кот залез в «воронок». Там торчал ещё один милиционер, но уже свирепой наружности. Конвоир залез следом и захлопнул дверь с грохотом обрушившейся крышки гроба.
Снаружи чья-то очень знакомая рожа уже плющила нос о стекло, разглядывая несчастного Кота, скрючившегося в тухлом полумраке.
Кот обречённо отвернулся…
В милиции Коту велели сесть на стул в коридоре и ждать вызова в кабинет напротив.
Ещё в «воронке» мент зловеще советовал Коту не губить молодую жизнь и сознаться во всём.
Кот сознался бы с радостью… но не знал — в чём?!
— Сядьте! — сказали Коту громовым голосом. — А пока сидите — вспоминайте, ЧТО ВЫ ДЕЛАЛИ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ ДО ПЯТИ ЧАСОВ УТРА??!
В голове у Кота образовалась метель…
Самой оригинальной идеей, мелькнувшей у него в голове, была мысль о том, что он, Кот, страдает амнезией… и вчера отчебучил нечто ТАКОЕ, чего не сам помнит, но что заставило ментов срочно гнать на его поимку «воронок» с водителем и двумя ментами впридачу.
Дело, естественно, не стоило и выеденного яйца. Вчерашняя гулянка у Маши-Катюши прошла успешно. Сама «культуристка» продрала глаза часов в девять утра, совершенно не помня, что было… начиная с часу ночи. Восемь часов жизни просто сгинули в блеске праздника.
Однако жизнь всё-таки продолжалась и без Кати, о чём свидетельствовали многочисленные следы ночной пьянки, открытая настежь дверь квартиры, полное отсутствие всей честной компании и… пропавшие детские сапоги из коричневого кожзаменителя. Сапоги были дочкины и Катюша совсем недавно, по блату, прихватила их «на вырост» для малолетней дочери, живущей, как правило, у бабушки.
Томимая похмельем, Катя решила, что похищением века должны заниматься профессионалы. Уж не знаю, чего она там наплела о себе нашим пинкертонам, но за дело они взялись рьяно. Перво-наперво допросили весь подъезд… особо напирая на то, чтобы виновные немедленно сознались и чистосердечно покаялись.
Курящий поутру сосед алкогольно-депрессивной наружности, давно уже подкатывавший к соседке-разведёночке, охотно рассказал, что, мол, ранним утром «аккурат часов в шесть от Катьки ейный хахаль выходил… первый раз вижу — чёрненький, с усами и в куртке такой… синей что ли… или зелёной…»
И это был след!
И менты по следу пошли. Бросились. С усердием, превозмогавшим рассудок.
Поскольку, Катька почти твёрдо помнила, что были у неё в гостях только институтские сотоварищи, то уголовный розыск принял решение трясти всех институтских: чёрненьких и с усами… прихватив заодно и Кота. У которого и куртка-то была зелёная!
Обратно Кота не повезли. Не достоин, ибо не преступник. И он шёл пешком, радуясь весне и ощущая небывалую лёгкость в теле. Алиби у него оказалось железным и все разговоры, типа «покайся, парень, сознавайся, пока не поздно!.. мужик тебя по фотографии опознал!.. не порти жизнь свою, и родным своим не порти!..» — прошли впустую.
Когда Кот уже поднимался по главной институтской лестнице, он увидел, как сверху спускается, заложив руки за спину, лаборант кафедры механики Саша… чёрненький и усатый… и в синей болоньевой куртке.
За ним вышагивал очередной мент. Этот был щупленьким и румяным.
Сашки, кстати, тоже не было на злополучном дне рождения.
— Блин, тебя-то, хоть, на машине повезли, а меня эти оперативные разыскники пешком тащат! — мрачно сказал лаборант, поравнявшись с Котом. — Они и Кокованю повязали, и Петруху… А Фома в отгуле, на рыбалке. Так эти дятлы теперь его по всем озёрам ищут!
— Задержанный, идите-идите! — возмущённо пискнул румяный милиционер.
Кот состроил сочувственное лицо и бодро поскакал к осиротевшим студентам-вечерникам…
Куда эта потом Маша-Катя подевалась, убей — не помню! Вроде бы ещё с месяц шныряла по МИФИ… а может и сразу уволилась.
Нет, не помню…
Так и закончилась в МИФИ-1 культурная революция.
К чему бы это я?.. Ах, да!!!
Зов природы привёл меня в lavatory на первом этаже, налево. Направо там нечто христианское, типа Библейского Общества. Там я не был, — может, у них и поинтереснее.
Итак, об анатомических особенностях милиционеров… а странные они, должно быть, были люди, судя по сортиру!
Поставьте на ступеньку высотой сантиметров тридцать унитаз (простой, советский) и пододвиньте его к краю ступеньки так, чтобы у человека, рискнувшего на него сесть, ножки болтались в воздухе… Либо ему придётся сесть на унитаз героически, как на боевого скакуна — ноги по бокам, шашки наголо.
А ежели взгромоздиться по-нашенски, по родному, на корточки, то сильно возвышаешься… аккурат нос к носу со стоящим на полу человеком среднего роста.
Кстати, отделены унитазы друг от друга простыми стенками в один кирпич, высотой метра в полтора. Никаких дверей.
(Автор задумывается). Видимо, восседающий на унитазе начальник, возвышенный дополнительными сантиметрами, выглядел
Очень, должно быть, забавно смотрелось всё это великолепие в то время, когда д/к Свердлова переживал дни славы своей…
Господь устроил так, что на кафедре марксизма-ленинизма МИФИ преподавал разнообразные смешные науки некто М. Ну, может и не М. - не помню точно фамилии… равно, как и имени-отчества. То он читает курс «Истории партии», то мучает студентов невнятными постулатами социалистической экономики, то растолковывает всем подряд решения партии и правительства на разных официозных собраниях и празднованиях.
Но любимым предметом у него была «марксистско-ленинская философия».
Группа, в которой учился автор, — обычно именуемый друзьями Кот, — на первом курсе называлась 1Ф27И. Аббревиатура эта была моментально расшифрована, как «1 физик и 27 идиотов». Надо заметить, что в группе было аккурат 28 человек, что придавало шутке характер непреложной истины.
Поначалу отношения марксизма-ленинизма и группы складывались тихо и мирно. Проползла история КПСС, зевотно-дремотно протащилась экономика капитализма и социализма… и к третьему курсу грянула та самая марксистско-ленинская философия вместе с М.
Старшие курсы, как известно, цинично и пренебрежительно относятся к тем предметам, которые уже удалось спихнуть. Поэтому на вечный вопрос Котовых друзей: «И что это за зверь такой? Дядька-то завальный?» — четверокурсники лениво отвечали:
— Лабуда… как-нибудь сдадите!
Кот припоминал, что в истории МИФИ редко кто вылетал с 3-го курса из-за Маркса-Ленина и не шибко трясся. Тем большей неожиданностью для него и для группы было то, что на первую же лекцию сухощавый, порывистый в движениях М., вошёл, приседая от огромной стопки пыльных бумаг и книг. Бухнув всё это на стол, он оглядел смирно стоящую группу. Принесённая им груда ленинских знаний произвела на группу нехорошее впечатление…
В глазах у жреца революции горел нездоровый огонь. Нет, даже «огнь пылающий», как у библейского пророка.
У оробевшего Кота появились разнообразные плохие предчувствия…
— Садитесь! — сказал М.
Речь М. на первой лекции свелась к тому, что марксизм-ленинизм — такая невообразимо сложная наука, что тупым студентам, бредущим во мраке невежества, её просто невозможно втолковать в рамках убогого институтского курса… это вам не квантовая физика там, какая-нибудь… наскоком её не возьмёшь.
И долг (Священный Долг!) его, простого советского преподавателя, состоит в том, чтобы хоть немного снять пелену с глупых студенческих глаз, дабы они (студенты) могли осознать, что находятся у подножия колоссального горного хребта. Нашему студенческому сообществу предстояло, так сказать, оторвать взор от бренной земли и своими подслеповатыми свинячьими глазками увидеть смутные очертания сияющих заснеженных вершин.
— В своё время я написал небольшую пьесу, — горячо говорил маньяк от марксизма, — чтобы некоторые предварительные термины и тезисы марксизма-ленинизма были объяснены невежественной студенческой массе в доступной плоской форме…
И он вытащил из бумажной груды кипу листов толщиной в руку.
Группа содрогнулась.
— Главные действующие лица пьесы, — затараторил М., - Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Владимир Ильич Ленин, Фейербах, Кант, ЦК КПСС… ну, тут долго перечислять, вы потом сами посмотрите… и — главное — Студент Не Любящий Философию, как главный персонаж.
Коту стало нехорошо. Смеяться было нельзя. Язык чесался вставить реплику… и Кот прикусил его зубами. Судя по сдержанно-пыхтящему звуковому фону аудитории, группу одолевали те же страсти.
В общем, через некоторое время разразился скандал. Студенты сдавленно хрюкали, М. бегал по аудитории и в ораторском пылу сыпал «паразитами, безмозглыми баранами и тупой массой, не видящей дальше мещанских представлений». Каждое его предложение вызывало взрывы приглушённого хохота, но когда преподаватель поворачивался на звук, он видел только красные физиономии и глаза, выпученные от мучительных попыток не заржать.
— Кто староста группы? — наконец проскрежетал он.
— Я! — с достоинством поднялся наш невысокий и плотненький спортсмен-штангист кремень-парень Серёжа по прозвищу Сын Старосты.
Итак:
— Я! — со сдержанным достоинством поднялся Сынуля.
— Вы комсомолец?!
— Да! — просто ответил Сын, ясно и твёрдо глядя в глаза смерти… тьфу… в глаза преподавателя.
«Ты комсомолец? Да! Давай не расставаться никогда! На целом свете парня лучше нет, чем комсомол восьмидесятых лет!!!» — мгновенно взвыл чёртов Иосиф Кобзон у Кота в голове.
— Нет, вы не комсомолец!.. — простонал М., заломив руки и запрокинув голову.
— Как это?.. Почему это?.. Я вступил… ещё в седьмом классе! — забормотал Сынуля, мгновенно потеряв почву под ногами.
Фигура его тотчас расплылась и даже как-то умалилась.
Взгляд преподавателя затвердел, как алмаз. Он поднял руку и железным пальцем указал на Сынулю. В воздухе повисла заинтересованная тишина.
— Вы вор! — выстрелом в упор прогремел приговор.
— Ох, мать твою!.. — искренне ахнул сидящий рядом с Котом белобрысый Радик.
— А что? Что он стырил? — не менее искренне басом поинтересовался разгильдяй Андрей. Группа загудела. Кое-кто представил себе Сынулю, предательски ворующего мел и тряпки из подсобки уборщицы.
— Вы вор!!! Вы воруете время у государства! — трагически возопил М., возведя очи горе.
— А-а-а… — разочарованно протянул Андрей, — а я-то уж было подумал…
Аудитория взорвалась.
М. с размаху хлопнул томиком Маркса об стол и оскорблено вылетел из аудитории…
Как ни странно, всем всё сошло с рук. Мы — мальчишки, плюс воистину испанская пылкость и искренность М. непременно должны были привести к постоянным стычкам, но всё утряслось, успокоилось и устаканилось. Вот уже на лекциях М. задние ряды увлечённо резались в «крестики-нолики» и «морской бой», а кое-кто и спал, положив голову на кулаки.
Искусство спать на лекциях — дело тонкое и деликатное. Спать желательно так, чтобы преподаватель не обратил внимания на то, что вы находитесь в объятиях Морфея. Неплохо надеть дымчатые очки и время от времени одобрительно покачивать головой. Ещё лучше периодически черкать что-нибудь в открытой тетради. Рефлекторно, так сказать. Привычки, приобретённые за шесть лет обучения, — ей-богу! — уже превращаются в рефлексы. Некоторым Котовым знакомым эти рефлексы потом здорово вредили на производстве (подмигивающий смайлик) ибо там спят при совсем других обстоятельствах. Кстати, странно, что ещё никто не написал научный труд по этому важному вопросу! Впрочем, мы отвлеклись.
Ещё лучше думать о чём-то приятном, с марксимом не связанном (и совершенно не представляя, что не пройдет и десяти лет, как все марксистско-ленинские «премудрости» вроде «трёх источников и трёх составных частей марксизма» будут напрочь забыты; как, впрочем, и многое другое). Что было забыто зря, а что по справедливости — одному Богу известно, а мы сейчас вспоминаем о весёлом, так ведь?
МИФИ готовил для оборонки инженеров-ядерщиков, заточенных под непрестанное выковывание и утолщение ядерного щита СССР.
В случае ядерной атаки Озёрск был в первой пятёрке целей… так что, как-нибудь и без марксизма вымрем — так мы думали. Да и не только мы, но и те, кто повыше. Иначе как объяснить тот факт, что в МИФИ-1 не было военной кафедры.
— Вы, пацаны, в третьей мировой войне дольше пятнадцати минут не проживёте. Какая вам ещё «военка»? Случись чего — будете спокойно сидеть в цехах и ждать прилёта ракет, — как-то заявил нам зав. кафедрой физики.
Между прочим, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма был прекрасный умный и весёлый дядька Яровой. Без этой, знаете, искры фанатизма… и все его любили, и много где он нас прикрывал, и спасибо ему огромное за то, что с ним можно было тет-а-тет «антисоветские» сомнения и вопросы обсудить.
Ну, а философию мы все поголовно сдали, если я правильно помню. Проскочили, так сказать, в общем потоке.
И на этом марксизм-ленинизм наконец-то перестал мелькать в расписаниях и сказал нам:
— Ite. Messa est.
Работал на многострадальной кафедре физики некий человек по прозвищу Сталинский Красный Сокол в должности заведующего лабораторией. Ничего плохого Кот о нём не скажет, ибо сталкивался с ним редко… зато много и плодотворно общался с одним аспирантом, у которого крыша периодически съезжала набекрень.
Классически — в основном по поздней весне и ранней осени.
Ну, представьте себе: понедельник, вечер (глубокий, между прочим… 22–00…) Через полчаса Коту надо вытуривать из своей лаборатории студентов-вечерников, обесточить всё подряд, переодеться, сдать ключи на вахту и топать домой, благо, что в институте он парится с восьми часов утра. Идти Коту — не ближний свет — минут сорок. Итого, к полуночи, глядишь, и доберёшься…
Вдруг заходит кудрявый, слегка толстеющий Пётр и, блестя очками в тонкой позолоченной оправе, предлагает Коту выпить спирта… посидеть, так сказать, поболтать о том, о сём. О природе, погоде, фотонах-мезонах… башмаках и сургуче, королях и капусте… а также выплеснуть наболевшее об этом «чудаке на букву „М“» и последней сволочи — непосредственном начальнике Петра товарище Красном Соколе.
Кот отнекивается, намекает на усталость, отмахивается лапами, ссылается на головную боль, особенно напирая на то, что через пару дней он должен сдавать госэкзамены по марксистско-ленинской философии… да и вставать Коту надо в шесть утра. В общем, совершает разнообразные увещевания, более приличествующие даме, которая ночью отбивается от домогательств воспылавшего супруга.
— Фигня всё это! — хладнокровно отвечает Пётр с высоты своего роста и достаёт из кармана захватанную руками бутылку и не менее мутный столовский стакан, к верхнему ободку которого присохли волокна абрикоса от обеденного компота. — Ленинизм — это тривиально. Вместе с марксизмом. Я тебе сейчас в два счёта всё объясню, и ты всё на «отлично» сдашь. Понял?!
Это самое «ПОНЯЛ?!» Пётр всегда произносил с таким напором и таким зверским тоном, что просто смертельно пугал несведущих собеседников. Кот не относит себя к числу существ с нервами — стальными канатами, поэтому он тоже вздрагивал и полагал себя на волю Божью… авось, как-нибудь обойдётся.
Пётр берёт листок бумаги и рисует на нём круг. Некоторое время он сосредоточенно смотрит на него и глубокомысленно говорит:
— Слушай, а что я буду корячиться — кандидатскую писать, время даром терять? Я думаю, мне надо творить сразу — докторскую… а через пару лет пойду баллотироваться в академики.
— Конечно-конечно! — преувеличенно горячо отвечает Кот, косясь взглядом на дверь.
— Ладно, я ректору об этом скажу… он же меня, как сына родного… Вот. Значит — смотри сюда, понял?!
И Пётр аккуратно, почти любовно делит круг пополам, глубокомысленно восклицая:
— Марсизм-ленинизм, это, блин, понимаешь…
Тут он надолго умолкает, глядя на чертёж.
Кот благоговейно помалкивает, стараясь потихоньку и незаметно переместиться к двери, не поворачиваясь к Петру спиной.
— Впрочем, всё это сущеглупие! — внезапно с жаром говорит Пётр и комкает листок. — Ты же умный мужик! Ты же всё это и без меня знаешь! И хрена ли я тут перед тобой распинаюсь?! Ты же меня за пояс заткнёшь, понял?! Как щенка!!! Как будто я сопляк какой-нибудь!!! В навоз просто втопчешь!!! И не жаль меня, не жаль!!!
Кот мысленно прощается с жизнью.
Лоб Петра блестит, очки сверкают…
На Котово счастье в дверь просовывается унылая студенческая голова и что-то мямлит ни на кого не глядя. Кот пятится, прижав лапы к груди и божась и клянясь чем попало, что вот, уже… пора… лучше завтра… и выпроваживает Петра из лаборатории.
«Началось! — думает он. — Теперь надо с Петей разговаривать поаккуратнее!»
А ещё бы не поаккуратнее, когда есть свежий пример! Давеча завлаб сделал Петру замечание, что им, дескать, — стена неровно заштукатурена.
Был такой страшный период в МИФИ, когда руками безответных (а совсем недавно и беззаботных) лаборантов рушили старые стены и возводили новые, — года два кувыркались мы со страшной силой. Слом стен и возведение новых, настил полов, установка щитов, опалубки-бетон-швеллеры, прокладка кабелей… перепланировка… не к ночи будь всё это помянуто!
Так вот, на сие замечание, Пётр внезапно, через всю аудиторию, с натугой мечет в голову завлаба тяжёлый слесарный молоток! Красный Сокол по-фронтовому падает на пол. Молоток до половины входит в сырую штукатурку. Завлаб по-пластунски сноровисто уползает из аудитории. Вдогонку ему несётся непристойная брань и громогласная фраза, ставшая в МИФИ крылатой:
— Если бы ты не был героем труда, я бы тебя ЗАДУШИЛ!
Ректор нашему Соколу сочувствует, дружески улыбается, даёт стакан «Боржоми», хлопает по рукаву, поправляет орденские планки на испачканном извёсткой пиджаке… и всё остаётся по-прежнему. Кадровый голод!
Думаю, пора наконец-то рассказать о том, как завлаб получил прозвище Красный Сталинский Сокол.
Дело в том, что в минуты душевного спокойствия и в отсутствии непокорного и смертоносного лаборанта-аспиранта, Сталинский Сокол очень любил рассказывать о том, как во время Великой Отечественной войны он служил пилотом фронтового штурмовика Ил-10. Хотя, будет справедливым упомянуть, что по возрасту быть им не мог в принципе. Да и Ил-10 в серию вышли только после войны. Ну, впрочем, это такая безобидная мания.
— И когда мы были под Будапештом, из штаба армии… нет, фронта… звонят — где наши красные соколы? Фашисты наступают! Жуков беспокоится! А у меня двигатель не заводится! Люди, солдаты гибнут, а я взлететь не могу! Одних бомб на борту полторы тонны — вот он, сталинский удар! А я — ни с места…
Народ хлопал ушами.
— И тогда я хватаю автомат и пригоняю к самолёту (эффектная пауза)
Круто звучало, да?
Бедные поклонники техники времён Великой Отечественной! Представляю, как их сейчас удар за ударом и инфаркт за инфарктом косит…
Как-то приволок Сокол к себе в кабинет водопроводные краны из нержавейки и каждому вошедшему, имеющему сад, совал их под нос — вот, де, какие красивые, да нержавеющие, да Т-образные, Г-образные и даже Ж-образные. Народ завидовал, щупал, спрашивал, где же ты, мать твою, хитроумец, такую прелесть урвал? Красный Сокол гордо отвечал в том духе, что, мол, места надо знать. Для кого-то, мол, слово «дефицит» начисто отсутствует.
Дошло это торжество разума и разгул страстей и до Кота. Будучи существом бессердечным и подозрительным, Кот выпытал-таки у скуповатого Красного Сокола происхождение кранов.
Выпытал — и ужаснулся…
— Госсссподи Иисусе! А вы их хотя бы померили?
— А чего их мерить? Чистые!
— Да откуда нам-то знать?! Радиация, она же, это… не пахнет!
Короче, краны оказались дюже «грязными». И «фонили» они не по-детски.
Подбитый Сокол заметался и попытался незаметно спихнуть эту гадость на институтскую свалку металла.
Однако ужасная новость из-за болтливого Кота стала известна всем в МИФИ. Рабочие подсобного цеха-мастерской испуганного Красного Сокола просто не подпустили к куче ржавого железа. Да ещё и обидных слов наговорили, — мол, зараза такая, наглая, облучить всех хочет до полной импотенции, — и морду ещё грозились набить.
Кошмар! Как избавиться от приобретённого?
Казалось бы — выкинь где-нибудь в кусты… Ага, ищи дурака! Все уже знают, что к чему, и когда найдут — мало не покажется.
У-у-у, Кот, скотина… животное бесчувственное!..
А радиоактивные материалы, надо сказать, утилизируются по специальному акту и специальной комиссией. И первый вопрос у этой комиссии — а где ты это, уважаемый завлаб, взял? На какие такие нужды? И если взял, то чем этаким, — в своей, не имеющей активных материалов лаборатории, — умудрился эти краны испоганить до такой солидной дозы?
И уже мерещились несчастному крылатому авиатору обвинения, приговор, тюрьма… ужасная смерть среди отпетых уголовников.
В итоге, намаявшись и проявив чудеса изворотливости, Мучитель Мадьяр отвёз всё туда, откуда и взял… и умолил за несколько пузырей водки взять обратно. А там, между прочим, эти краны уже давным-давно по-хитрому списали. И умолять пришлось долго… и унижаться, и водки отдать — не меряно!
А Пётр, — аккурат перед тем, как в очередной раз направиться в специальное учреждение на предмет сезонной поправки мозгов, — хотел Генеральному секретарю КПСС товарищу Леониду Ильичу Брежневу письмо написать. Изложить всё-всё-всё о кознях своего босса… делая особый упор на то, что Сталинский Сокол — коммунист и Герой труда. А посему должен быть кристальным, чистым, ясным. И служить примером. Но передумал Пётр.
И с чего это только Пётр взял, что смертоносный и вострокрылый завлаб — Герой труда?
Это Коту по сию пору неведомо.
Да и всем остальным тоже.
Знавал я одного типа… павшего жертвой этакой, знаете ли, умственной алхимии.
Он умудрился у себя на предприятии заработать репутацию алкоголика, собственно говоря, не особо-то и употребляя… во всяком случае, намного меньше, чем ежедневно рассказывал об этом в заводской курилке. Ну, помните, конечно, все эти разговорчики: «Ох, мужики, башка трещит — спасу нет! Вчера гулеванили, гулеванили… аж до самого утра пировали…»
И вот однажды освободилось довольно крупное административное место. Стали судить и рядить — кого из молодых и перспективных на это место поставить?
И наш «алкаш» — увы! — был отметён сходу… как «сильно пьющий».
Узнав об этом, парень взвыл… но было поздно. Ловушка захлопнулась, зверь пал.
Так что с выпивкой надо быть аккуратнее. Это ваш покорный слуга Кот понял давно. Помнится, попросили его разрешить великий научный спор, бушевавший в одной из лабораторий. Приобрели тамошние пронырливые рукосуи кристалл натрий-йод, если только в названии мне память не изменяет. Желтенький такой кристаллик, симпатичненький.
Только хранить его надо в керосине, поскольку на воздухе кристалл моментально разлагается. А делать ему этого было никак не положено, поскольку предназначался он для серьёзных физических исследований. Цель и методы этих исследований постоянно варьировались. Помнится, так ни хрена и не надумали… а пока шли научные дискуссии, приобретённый кристалл требовал керосина. Причём немедленно.
Народ в МИФИ смекалистый. Поскольку за керосином надо было куда-то бежать или даже ехать, а бензин почему-то был отвергнут, научные работники решили сохранять кристалл в банке со спиртом.
Был на кафедре такой лаборант — бывший отличник боевой и политической подготовки, демобилизованный воин по имени Денис. Студент вечернего курса.
— Спирт — он всё обеззараживает, — глубокомысленно сказал Денис и в знак доказательства, тяпнул мензурку. — Кидай его, не мохай!
И кристалл булькнул в пятилитровую банку спирта, и плавно лёг на дно.
— Что же ты, Дениска, мать твою за ногу, баран армейский, натворил! — возопил его старший товарищ. — Надо же было в отдельную банку отлить и туда уже кидать!
— А чё? Нормальный ход! Щас я его… — и Денис стал суетливо ковырять в банке алюминиевой вилкой, пытаясь подцепить кристалл.
— Ты его так разобьешь! Не трогай!!! Пусть уж лучше лежит, завтра достанем!
И тяпнув ещё по чуть-чуть, пытливые алхимические умы разбрелись по домам.
А неделю спустя, вооружившись химическими щипцами с обмотанными ватой лапками, дабы не повредить драгоценный кристалл, приступили к извлечению оного.
Ан нет! Как говорится, шиш вам, господа Лавуазье-Ломоносовы! Нет кристалла. Растворился.
И хрен бы с ним… списали бы, как обычно списывали негодные реактивы и прочее оборудование… Но возникает вопрос — можно пить этот спирт или нет?!!
А вот это уже научная загадка. Вылить спирт рука не поднимается… да и не родился ещё в России мужик, который запросто в унитаз пять литров спирта выльет! А пить — боязно. Тяпнешь на свою задницу — и привет. Склеил ласты.
В общем, народ напрягся по полной программе. Мозговой штурм был в самом разгаре, когда к несчастным прибрёл на шум Кот.
— О! Кот!!! Давай сюда! Смотри, закуска есть — огурцы есть, сыр, хлеб… а пить не можем!
И обиженные разумом алчущие лаборанты перебивая один другого и сваливая вину друг на друга, дружно заныли, вводя Кота в курс дела.
Кот сел на стол и глубокомысленно воззрился на банку. Видимых изменений в запахе, цвете и прозрачности спирта не наблюдалось…
— Химию учить надо, — веско сказал Кот. — На что распался кристалл?
— А хрен его знает! — радостно сказал Денис.
— Эх, рядовой, рядовой… сразу видно, что ты учишься на вечернем. На натрий и йод! Ионы, понимаешь? Это такие ма-а-а-аленькие хреновинки… Вон-вон, один как раз побежал… даже на глаз видно… хе-хе-хе…
— Ну и что? Пить-то можно?
— Натрий, он в супе есть! — натужно высказался один из быстрых разумом невтонов. — Пищевая соль, она же это… натрий-хлор!
— Голова! — согласился второй. — Есть мозги между ушей! Теперь, давайте, разберёмся с йодом…
— Не хрен разбираться, — радостно вскричал Денис, осторожно наливая спирт по мензуркам. — Мы йодом царапины мажем? Мажем! Значит — полезно.
Аудитория, сражённая железной логикой, дружно сдвинула мензурки. Кот вежливо отказался от выпивки, сославшись на неотложные дела, и поспешил откланяться. До самого вечера он периодически позванивал в каморку собутыльников и с дрожью в сердце представлял себе, как никто не отзывается на звонок. И злосчастный Кот будет вызывать «скорую» и опознавать с ментами посиневшие трупы…
Однако, как говаривала моя бабушка — в рабочем желудке и долото сгниёт! Ни черта с этой шатией-братией не сделалось. Утром ещё и опохмелились тем же раствором…
Вот такая алхиМИФИческая история!
А спирт был хорошим, да. Медицинский, чистенький, ядрёный… хе-хе-хе!
В 1977 году МИФИ-1 праздновал 25-летие. Событие, надо сказать, знаменательное. Кот в то время ещё не был лаборантом, а был беспечным студентом, весело прожигающим свои молодые лета в преддверии тяжкого труда инженером-ядерщиком.
Как-то так получилось, что куратор группы 1Ф27И строгая Синяпкина Галина Григорьевна, работавшая когда-то с самим Курчатовым, углядела в общей бессмысленной толпе студентов именно Кота… и предложила ему возглавить группу хохотунчиков-развлекателей-паяцев, словом всех тех, кто должен придать торжественному концерту в честь 25-летия МИФИ некий КВН-овский оттенок.
— А то там все ветераны с тоски сдохнут, — серьёзно сказала Галина Григорьевна, глядя на Кота с высоты своего роста.
— Хорошо! — легкомысленно согласился Кот.
— Но учтите, Кот, — строго сказала физик Синяпкина, — никто не освобождает вас всех от занятий!
Кот понял, что вляпался… но природное легкомыслие не позволило ему вступить в дискуссию.
Зал утопал в полумраке. Поблёскивали медали и орденские планки, — люди в тяжёлых тёмных костюмах солидными заслуженными фигурами навевали на артистическую бригаду благоговение и страх, схожие с экзаменационными.
Впервые в своей любительско-театральной жизни Кот за сценой тяпнул сухого вина, чтобы не волноваться, и… и… не проняло! Тогда он тяпнул ещё. И обнаружил, что, захмелев, забыл свой текст, как ведущего той части концерта, которая мудрыми усилиями преподавателей-курчатовцев должна была напоминать «капустники» времён шестидесятых.
По замыслу, по сценарию был задуман торжественный выход на сцену.
Устройство её, кстати, в отличие от машины времени Герберта Уэллса, было простым — железная клетка, в которой возвышалась горка магниевых опилок. В опилки были погружены два электрода, провода от которых за кулисами заканчивались банальной электрической вилкой.
Некто, чьё имя утеряно за ненадобностью, должен был воткнуть вилку в розетку в нужный момент. Искра, вспышка, густой белый магниевый дым. Добавьте к этому потушенный в этот момент свет на сцене и в зале, плюс барабанная дробь и удар по тарелкам ударника студенческого вокально-инструментального ансамбля, торчащего тут же… словом — отрепетированный эффект должен был быть потрясающим!
Дьявол, как всегда, попутал все планы. Началось с того, что кто-то из приглашённых ветеранов начал занудно читать партийные документы, напирая на то, что все атомные герои-первопроходчики неукоснительно следовали вехам, обозначенным родной КПСС. Зудел он долго… и за кулисами вся артистическая бригада добросовестно гасила артистический стресс сухим вином и водкой. К тому времени, когда неугомонный партийный старичок закончил, студентам было уже всё равно и сам чёрт не брат.
Итак, к моменту выхода стресс сменился буйным порывом отбарабанить свой текст, дождаться аплодисментов и продолжить банкет где-нибудь на свободной квартире. Заиграла музыка ансамбля… какая-то странная, как отметил Кот. Вышагивая по сцене, он увидел гитариста, который с приглушенными матюками пытался приладить обратно выпавший из гитары штекер. Студентик на клавишном синтезаторе страшно фальшивил… ему, видите ли, мерещились две клавиатуры вместо одной… слабак! Один только ударник Андрюха сиял и с нечеловеческой силой барабанил залихватский марш.
Кот оглох.
Сделав лишний круг… сквозь грохот Кот (да и зрители тоже) отчётливо услышали, как озлоблённый режиссёр из-за кулис проорал: «Куда на х… пошли, балбесы?!» — колонна артистов остановилась и живописно рассредоточилась по сцене.
Кот сделав ослепительную улыбку, резво понёсся к микрофону, запнувшись каблуком о собственные штанины, — клёши от бедра, 42 сантиметра внизу, туфли на платформе… неотразимый юноша!
Юноша умудрился не упасть. На одной ноге он бодро прискакал к самому краю… и забалансировал, размахивая руками, как сумасшедшая ветряная мельница. Передний ряд зрителей дёрнулся и напрягся, инстинктивно пытаясь выдраться из кресел и удрать. Но Кот не упал!
Он схватился за стойку микрофона. Микрофон на гусаке-держателе плавно повернулся к зрителям. Теперь он смотрел прямо в зал, нависая над передним рядом. Юноша потянул за шнур… и проклятый микрофон мгновенно развернулся, коварно ударив Кота в ухо.
Зал окончательно повеселел. После всех выступлений, а особенно парт-старичка, впервые стало интересно. Кот, усердный не по разуму, долго боролся со строптивым микрофоном, пока не понял, что публика наконец-то пресытилась схваткой. Он попытался выдернуть микрофон из держателя, но тот застрял намертво.
В конце концов, Кот произнёс свой текст, вцепившись в микрофонную стойку наподобие Фредди Меркьюри. Публика с любопытством наблюдала за ужимками глупого Кота и благосклонно аплодировала. На заднем плане гитарист безуспешно боролся со штекером. Машину Времени потихоньку выкатили к рампе.
— А теперь у нас в гостях… посредством упомянутой МИФИ-ческой Машины Времени… — Кот сделал леденящую душу паузу, — ВЛАДИМИР… ВЛАДИМИРОВИЧ… МАЯКОВСКИЙ!!! Поаплодируем!!!
По плану, отдельным человеком, надрессированным на это дело, в зале должен был быть погашен свет, и в темноте — вспыхнуть магний под барабанную дробь и литавры… и на сцене возник бы бывший одноклассник Кота юноша Сергей по кличке Прохор. В данном шоу Прохор изображал пролетарского поэта Маяковского.
Волнуясь и дрожа за кулисами, Прохор с ужасом наблюдал, как позорится актёрский состав и богатырскими глотками дул водку. Однако, — о, кошмар! — дрожь в его ногах так и не проходила.
Увидев, что Машина Времени уже стоит «на реперной точке», Прохор хлебнул ещё один глоток и ломанулся к сцене… но слегка ошибся направлением, запутался в боковой кулисе и влетел в закулисное пространство. Фишка была в том, что лет за десять до описываемых событий тихо издох студенческий театр МИФИ, рождённый ещё шестидесятниками. Спектакли тогда ставились с размахом… в богатых декорациях.
Задолго до нашего шоу неубранные декорации были перекрашены в революционный алый цвет. С них сняли дверные ручки в тех местах, где в фанере задника были когда-то прорезаны фальшивые двери, зашпаклевали щели и нарисовали гигантский профиль Ленина. Теперь от праздника к празднику Ленин привычно белел на красной стене.
Итак, Прохор шарашится за сценой, ожидая вспышки и прочих спецэффектов, дабы явить себя людям. Человек с электрической вилкой Машины Времени в руках ожидает того же. А паразит у рубильника освещения уже пьян и любезничает с первокурсницами, совсем забыв о своём долге…
Зал ждёт Маяковского, Андрюха упоённо и незамысловато барабанит минуту… вторую… свет всё ещё не гаснет.
Увидев сие безобразие и понимая, что сценарий летит к чёрту, человек-штепсель напрягает головной мозг в поисках выхода. Соображая, что происходит нечто ужасное, он решает не дожидаться темноты и отчаянно втыкает вилку Машины Времени в розетку!!!
Увы… ничего. Нет искры, нет дыма, нет сценического эффекта. Полный провал!
Человек вытаскивает вилку и втыкает её снова… вытаскивает и втыкает, вытаскивает и втыкает… уже ничего не слыша вокруг, донельзя увлеченный процессом.
Прохор с ужасом ребёнка, заблудившегося в темноте, мечется за сценой, спотыкаясь о перекладины и подпорки и сам того не замечая, сквернословит. Фанерная стена задней декорации ходит ходуном, отчего кажется, что Ленин хохочет и гримасничает… и невнятно матерится.
Вдруг Прохор нащупывает в темноте на фанерной стене дверную ручку, благодарит небеса и могучим ударом открывает дверь. В пыли и паутине, споткнувшись о порог и чуть не упав, он, — к удивлению почтеннейшей публики, — внезапно вылетает откуда-то из ярёмной вены Владимира Ильича Ленина со словами:
— От, блин, тля… здравствуйте, я — Маяковский!
Барабанщик Андрюха, у которого уже кисти рук устали выбивать тревожную дробь, с размаху бьёт по тарелке… она срывается со штатива и с оглушительным грохотом падает на пол сцены!
Перекрикивая грохот Прохор, желая, чтобы этот кошмар поскорее закончился, орёт:
И тут сзади него оглушительным пуком вспыхивает Машина Времени! Наконец-то.
А спохватившийся «Человек у рубильника», увидев вспышку магния, совершенно ослепившую первые ряды зрителей, одновременно выключает в зале свет. Оглушённые первые ряды зрителей дружно вскрикивают, ошибочно полагая, что от проклятой вспышки ослепли навсегда.
Прохор во тьме орёт перефразированного Маяковского — гонит текст. А текст-то, заметьте, длинный…
Когда свет таки включается, Прохора уже нет. Вместо него стоит, как зомби, бледная и застенчивая девушка Лена Ш. Когда гул стихает, она, с остановившимся от ужаса взглядом, взвизгивает:
— З-з-здравствуйте! Я — Агния Барто!!!
И сходу, без паузы, безумной скороговоркой:
…
По сию пору, кстати, Кот хранит нагрудный знак «МИФИ-1 XXV лет», вручённый ему лично Рэмом Васильевичем Бочаровым. Цитирую его речь при вручении группе этих памятных значков: «За прекрасно проведённый вечер!»
Ежели кто-то вам скажет, что при Советской Власти всё было «разлюли малина» — плюньте этому человеку в лицо… и ногой разотрите.
Нет, не спорю, Кот в это время был молод, свеж и полон как энергией, так и прожектами… но в остальном — время было пыльное, скучное и до ужаса тоскливое.
В 1982 году жизнь эту приятно разнообразила смерть Брежнева. Народ оживился и смело, — на всякий случай оглядываясь, — галдел и гадал по курилкам — кого же сделают Генсеком наскучившей всем партии КПСС?..
Наскучившей — потому что никто ни во что уже не верил… а ничего другого взамен не было.
Ну, положим, гадали недолго, потому, как было замечено опытными советскими людьми — главой похоронной комиссии в газетах был назван главный начальник тогдашнего КГБ гражданин чекист Ю.В. Андропов. Следовательно, он и стал у руля партийно-хозяйственной машины… и начал вертеть штурвалом по-своему.
Интеллигенция московская живо сообразила, что к чему и стала выпекать повести, рассказы и фильмы о нелёгкой судьбе советских разведчиков. Телевизионщики мгновенно замахнулись на многосерийный «ТАСС уполномочен заявить» по роману Ю.Семенова… и зря! Потому как менее чем через год, Андропов помер и режиссёр со всей командой остался в дураках, ибо следующий генсек Устинов говорил только о приоритете народного образования. И даже заикнулся как-то о школьной реформе… после чего тоже помер.
В общем, все умерли. (это цитата).
Но пока они были живы, — в частности жив был Андропов, — он решительно боролся с пьянством. Заметьте, до Горбачёва! Так что «дорогоймихалсергеич» пусть утрётся — он был не первым!
Делалась данная борьба с пьянством, разгильдяйством, прогулами и прочей расхлябанностью очень просто. Идёшь, бывало, по городу Озёрску, рассматриваешь разнообразных девушек и цветёшь. Жизнь хороша! Но надо бы заглянуть в магазин — мать просила — авось мыло «выкинули». Или подсолнечное масло. Или тетради на 96 страниц. В клеточку. Помнится, именно это тогда все искали… а туалетной бумаги уже с год не было — забыли, как и выглядит! Вот вам и «шоколадные» закрытые города.
Короче, заглядывает Кот в магазин, видит очередь, быстро занимает её и спрашивает: «Что дают?» И выясняет, что «выкинули шапки зимние из пожилого кролика… но — красивые!»
Шапка у Кота уже есть… а если бы и не было, то денег всё равно не хватило бы. Поэтому Кот с чистой совестью идёт вдоль очереди по магазину, заранее строя глазки хорошенькой однокласснице-кассирше.
И вдруг распахивается дверь и люди в штатском, размахивая удостоверениями сотрудников КГБ, орут в мегафон на весь торговый зал:
— Граждане! Приготовьте документы! У лиц, находящихся в отпуске, обязаны быть на руках удостоверения или справки отпускника! А лица, которые не могут представить оправдательные документы на право нахождения в магазине в рабочее время, будут задержаны милицией! И на работу сообщим!
Народ начинает дико напрягаться.
А у Кота вообще никаких документов с собой, даже студенческого билета… вот ведь штука! И он заранее поднимает лапы вверх.
В общем, развлекался Юрий Андропов на всю катушку. Прикольный был дядька… с мрачным юмором. Недаром его венгры не любят. Он их там душил в 1956 году тысячами, чтобы в капитализм не перемётывались… Жуть, сколько народу повыбили!
Итак, Андропов боролся с язвами социализма… а жизнь текла своим чередом.
И по-прежнему на кафедрах пили тайком спирт и водку… и в ус не дули, и в будущее не заглядывали. «Авось, не поймают!»
Вот, как-то раз зимой сидит шатия-братия в цокольном этаже в «каморке папы Карло». Окошко ма-а-а-аленькое. Под потолком расположено. С улицы — обычное подвальное окно с микроскопической форточкой, полузанесённое снегом. И если вы хотите в это окошко заглянуть, то вам необходимо, как страусу, обеспечить положение головы ниже уровня ступней или просто встать на четвереньки, выставив тыл на обозрение.
Время позднее — идут лекции у вечерников, — народ, как я уже упоминал, в большинстве своём солидный, лысый и пузатый. Музыка с магнитофона «Весна» орёт, табачный дым под четырёхметровым потолком стелется, на засаленной миллиметровке разложены сырки плавленые, колбаса и чёрный бородинский хлеб толстыми кривыми ломтями. Хорошо, чёрт возьми, хорошо сидим!
Вдруг под потолком в открытую, парящую на морозе форточку втискиваются бритая голова и кисть руки. С головы прямо в хлеб-колбасу-водку падает зимняя милицейская шапка…
И не успел народ воскликнуть «не понял — что за наглость?!», как голова пыхтит:
— Всем оставаться на своих местах! — и косит глазом вниз, не спёрли ли уже шапку?
Кот, как существо вежливое, цепляет шапку на кончик шеста с петелькой (этим шестом, посредством упомянутой петельки закрывали форточку — высоко же!) и поднимает шапку ввысь, к явлению. Голова, смутно виднеющаяся в облаках табачного дыма, напоминает какого-то херувима… ни рук, ни ног, одна физиономия. Физиономия скорбно улыбается — не говорить же спасибо за шапку потенциальным задержанным! А народ галдит возмущённо: типа, имеем полное право! Ну, выпили чуть-чуть! по какому-такому поводу?! и есть ли у вас, тля этакая, ордер?!!
— Щас я вам покажу ордер, — пыхтит застрявшая голова.
Кисть руки цепко держит шапку за ухо. Голова пытается вылезти обратно — ан нет! Без шапки — пожалуйста, а с шапкой не пролазит! Не то бедняга погонами зацепился, не то просто изнемог в непривычной позе. И бросить-то шапку никак нельзя, поскольку народ налился самыми ядовитыми чувствами — он и казённое имущество не вернёт, и кощунственно надругается над головным убором! А шапку на голову надеть никак не получается… вот ведь, в общем, свинство какое!
Итак, собутыльники, не шибко торопясь, сгребают выпивку-закуску в кучу и выходят из каморки. Голова, видя бегство преступников, кряхтит. Печально поводя очами и слегка покачивая шапкой, бедная голова неуверенно молвит:
— Стой! Стрелять буду!
Невежливый хохот звучит в ответ… вперемешку с весёлыми, но всё же обидными матюгами.
А в коридоре — дыма не меньше! Перерыв между лекциями и студенты-вечерники, спустившись в цокольный этаж, где курить всё ещё разрешено, смолят «Родопи», «Беломор», «Космос», «Приму», «Союз-Аполлон» и «Ту-154» в зависимости от кошелька и привычки.
И в этом дыму преступная шайка-лейка исчезает, рассыпавшись.
Позже выяснилось, что вторая голова в милицейской шапке, сидящая на милицейском туловище, ловко и ладно опоясанном ремнём с кобурой, должна была зайти алкоголикам-лаборантам с тыла.
Однако на вахте сидела злая старушка «княжна» (фамилия у её была княжеская!) которая терпеть не могла нарушителей установленного порядка.
— Ваш студенческий? — ледяным тоном осведомилась Княжна у румяного с мороза стража порядка.
— Какой, на хрен, студенческий? У нас милицейская операция! — гордо ответил молоденький страж.
— Тогда пропуск! Подписанный ректором!!!
— Уйди, старая, от греха!
— Я тебе уйду, дурак! Шляются тут всякие… без пропуска!!! Пошёл вон! Пошёл-пошёл!!! Я кому сказала? Караул!..
И совсем уж бессмысленное:
— Я МИЛИЦИЮ ВЫЗОВУ!!!
После этого разворачивается «забавная вольная борьба разъяренного мента и бдительной княжны-вахтёрши». Цирк зажигает огни…
И когда, вызвав подкрепление (да-да) по рации, и обезвредив старушку, мент прошёл до заветной двери «каморки папы Карло», то зря дёргал её за ручку. За дверью ему были слышны только невнятные ругательства головы без шапки, мучавшейся под потолком в потёмках… а потом трагически возопившей:
— Да твою ж мать! УРОНИЛ!!!
Лаборант Щ. уверял, что, мол, приводили ещё и собаку, которая взяла было след, но потом стала чихать от табачного дыма и след этот навеки потеряла вместе с чутьём… но этого Кот не видел.
И врать не станет, ибо твёрдо решил говорить только правду.
В один прекрасный день, сорокалетний лаборант КИПиА моей родной кафедры «Электроники и Электротехники», известный как Печальная Рыба-Солнце, — бывший тихий алкоголик, а ныне примерный член общества Володя С., выпилил в своей каморке люк в полу, а профорг Алла Ивановна застряла в нём круглой попой… в момент падения.
Печальная Рыба-Солнце задумчиво ходил вокруг неё с раскладной линейкой в руках. Рыжая Алла Ивановна, торчащая из пола на манер зомби, выбирающегося из могилы, орала так, что слышно было двумя этажами выше. Мрак и ненависть жгучей тучей наполнили помещение. Печальная Рыба-Солнце меланхолически почесал затылок стамеской и сказал: «Пикантная у тебя жопа, Алла!»
Ответ дамы-профорга МИФИ заставил бы весь Удафф. Ком «убить сибя апстену»… ибо до ТАКИХ вершин нецензурности тамошним Мастур-батырам необходимо развиваться ещё лет десять.
«Страстная ты женщина, Алла Ивановна!» — сказал Печальная Рыба-Солнце и, не торопясь, снял со стены ножовку. Алла Ивановна позеленела и швырнула в него увесистой профсоюзной папкой… а потом плюнула и попала Печальной Рыбе-Солнце на плавни… на рукав.
«У меня обед через пять минут», — не оборачиваясь сказал лаборант-мизантроп и Алла Ивановна взвыла так, что на соседней кафедре механики проснулись опухшие от безделья лаборанты.
В низком подвале, полном труб и кабелей, Печальная Рыба Солнце намеревался коварно оборудовать очередной склад под запчасти. Ниже этого подвала был только фундамент, а Печальная Рыба-Солнце был молчалив, нетороплив и нелюдим… и соответственно обожал разнообразные неприметные и только ему известные тайные комнатки, каморочки, подвальчики и чердаки, где устраивал свои бурундучьи склады и складики.
Руки у него были золотые… только работал он так основательно, что бывало, обкакаешься от нетерпения, пока он наконец-то не вручит тебе заказанную деталь, напоследок обтерев её от масла полой халата и ещё раз оглядев печальным, но пристальным взглядом.
Числящаяся лаборанткой КИПиА Алла Ивановна, в незапамятные времена бывшая любовницей какого-то большого институтского таракана, ныне носилась по всему МИФИ «по профсоюзным делам». Наивный Кот (а именно так в те времена звали автора) как-то робко попросил её подежурить за него с часок в момент проведения лабораторных работ. Алла Ивановна поглядела на него взглядом Чикатилло: мёртвящим… и с налётом вечной похоти… ибо была она женщиной знойной и ещё далеко не старой.
Кота сдуло. Больше он таких глупостей не делал.
А Печальная Рыба-Солнце, позвав Кота на помощь, так и не смог вытащить профорга из люка. Попа закупорила его идеально… и герметично, несмотря на его прямоугольную форму. «Жаль, Алла Ивановна, что я не был С ТОЙ СТОРОНЫ в момент твоего падения… — меланхолично сказал Печальная Рыба-Солнце. — Это было бы исполнение моих мечт!..»
Люк расширили, пленницу вызволили и, уворачиваясь от затрещин, тотчас оттеснили подальше от молотков и отвёрток.
… а крышку от люка, которую Печальная Рыба-Солнце только-только тщательно изготовил и уже хотел приладить на место, пришлось переделывать. В свойственной ему манере он, не торопясь, любовно работал неделю. Зато Алла Ивановна, постоянно надоедавшая ему разнообразными сентенциями, теперь в каморочку не заходила, а просунув в дверь голову, подолгу ругала тихо работавшего Печальную Рыбу-Солнце неприличными словами, косясь на дыру в полу…
Лаборанта и студента-вечерника Щ. гневно выгоняли с кафедры механики «за появление на работе в нетрезвом виде». Бушевало свежесобранное профсоюзное собрание. Виновный, но нераскаянный сидел за студенческой партой с мрачным непреклонным лицом. Кота, попытавшегося просочиться на судилище и произнести гремящую речь в защиту друга, вытолкала Девушка-Коммунист Элеонора, приглашённая от имени комсомольской организации МИФИ.
В момент, когда Элеонора прекрасной пышной грудью проталкивала в дверь упирающегося Кота, — да так активно, что Кот сомлел и почти забыл про судилище, и уже готов был немедленно подать заявление о приёме его в кандидаты в члены КПСС. Однако последние остатки совести заставили слабеющего от страсти Кота крикнуть поверх элеонориных прелестей: «Ну, уволите вы его, а кто работать-то будет? Он же у вас один за всех пашет!»
Стёкла очков завлаба задрожали. Он встал, выкинул руку вперёд и голосом, звенящим от справедливого патриотизма, отчеканил: «Да к нам на кафедру, только свистни, любой человек придёт с гор-до-стью! Это же МИФИ!!!» С тем Кот и вылетел, успев чмокнуть коммунистическую деву в розовую шейку и увернуться от нарочито гневной пощёчины.
Завлаб громко свистел ровно месяц. Он свистел бы и два месяца, и три, но гордость его была уязвлена. Молодёжь — паршивцы — не отзывались на свист… стоимостью порядка 110 рублей в месяц. Положение завлаба было ужасным! Лаборанта Щ. можно было карать двумя способами: длинным интеллигентным и садистским коротким. Коротким — пинок под попу и до свидания! Получи в трудовой книжке «уволен по п. 7 ст. 33 КЗоТ РСФСР» и можешь устраиваться в магазин грузчиком… в лучшем случае. Эта статья кадровикам была о-о-очень хорошо известна… равно, как известна и населению, пугающему ею на ночь детей.
Длинный путь был изощрён и злонамерен: секомый должен был подать секущему заявление с формулировкой «по собственному желанию». В соответствии с законом, он должен был отработать на предприятии месяц, а потом вылетал на волю с мирной и невинной статьёй в трудовой книжке «по собственному желанию».
Щ. предпочёл этот второй путь. Переломив характер и стиснув зубы, он попросил пощады на профсоюзном собрании. Весь месяц он вёл себя тихо. Кафедральные механики ходили с гордым видом, ибо, помимо обычных нагрузок, парень взвалил на себя вдвойне, проводя лабораторные работы за любого из желающих отлучиться.
Ровно через месяц, когда истекал последний день покаяния, за три минуты до окончания рабочего дня, он зашёл к секретарше и… забрал свою заяву, сказав спокойно и с достоинством: «Я передумал, знаете ли…»
А по закону, друзья мои, дважды за одно и то же преступление не карают… да и кару эту налагать положено только в течение календарного месяца. После этого административный преступник вновь становится чистым и незапятнанным. Кафедра лишилась даже возможности влепить хитрому Щ. выговор «с занесением в личное дело» — месяц-то, повторяю, закончился!
Завлаб, человек в глубине души мазохистский, рвал на себе волосы за потерю бдительности… это с одной стороны. С другой — за свои многочисленные переработки Щ. выкатил непомерный список отгулов… либо любезно соглашался взять деньгами. Это во-вторых. А ужаснее всего было в-третьих: на кафедру механики уже приняли нового лаборанта — личность впоследствии легендарную.
Умение филонить и отбрыкиваться от любого вида трудовой деятельности, было у юноши доведено до высшей степени виртуозности. Даже, блин, завидно становилось. Лицо новичка было унылым, печальным и слегка сонным. Но это для того, кто не был его сослуживцем. Для страдавшей от его абсолютного безделья кафедры, в лице паренька отчётливо читались звериная хитрость, сознательный саботаж и даже некая антихристова печать!
Завлаб заговорил о самоубийстве. Выхода не было. Хмурый Щ. не простил ему месяца хождения под дамокловым мечом, а новичок в простоте своей юности не обращал внимания на гневные речи и страшные угрозы. От жалкой попытки комсомольского выговора он отбрыкался с не менее удивительным, чем у коварного Щ., искусством. Жизнь накалилась до предела и перестала радовать завлаба своей безмятежностью и предсказуемостью. Отныне он был ввергнут в пучину забот.
Впрочем, все мы в МИФИ грешили странностями… в той или иной степени, равно, как и были вечно обременены заботами. Так, например, один из преподавателей кафедры МАХП (Машины и аппараты химических производств) терпеть не мог короткой работы. Например, если ему нужен был болт с головкой в виде «барашка», он не приваривал вышеупомянутый «барашек» к обычному болту — о, нет! Он шёл путём творческим, непроторённым и основательным, как у строителей доисторических дольменов, пирамид и прочих мегалитов. Он просто брал болванку марки сталь-3 и зажимал её в тиски. А потом пару дней добросовестно — напильником! — выпиливал из неё очертания искомого «бараньего болта». Вжик-вжик-вжик… перекур… вжик-вжик-вжик… перекур… вжик-вжик-вжик…
А уж совсем потом, нарезал на нём резьбу и нёс болт в личный гараж… где обычно выяснялось, что болт по шагу резьбы или диаметру не подходит. И весь изнурительный процесс каторжно продолжался с самого начала.
Нет, недаром в одной из стенгазет МИФИ было в те дни писано:
Вот так, «кучею», ушли года семидесятые, ускакали вслед за ними восьмидесятые, отбурлили девяностые… да и «нулевые» нового века и тысячелетия своё уже отшептали. Время унесло и года, и людей, и дух… остались только мы, ещё помнящие, ещё смеющиеся, ещё готовые цитировать любимое, напоминая сами себе, что живы. И на полуслове обрываются мои МИФИческие байки, поскольку каждый, кто прошёл через шесть лет учёбы, насыплет вам ворох своих… и будут они так же правдивы и беспристрастны, точны и неукоснительно документальны, как и мои.
Эх, МИФИ, МИФИ! Давно уже бродят по твоим коридорам, галдят в аудиториях и отираются парочками в укромных уголках совсем другие ребята… и учат там сейчас другие люди совсем-совсем другим предметам.
Каждый раз, приезжая в родной Озёрск, собираюсь я пройтись, заглянуть в институт, где оставил частичку свой души… но — боюсь.
Боюсь увидеть твоё лицо совсем другим, не похожим на то, что снится мне, что помнится мне, что вызывает грусть по ушедшей юности.