…И тут я вдруг понял, что практически все люди на фотографиях моего детства мертвы. Все эти попавшие в кадр: бабушки на скамейках, прохожие в пиджаках и непременных кепках по моде 50-х, мои собственные родители, одноклассники (по большей части) и друзья (а не так уж и много их было)… тёти и дяди, учителя, продавцы, весёлый шофёр дядя Митя-фронтовик 1 мая 1966 года с внуком на плечах… несть им числа!

Я представил себе, как иду по бесконечной равнине вместе с живыми, а за мной движется толпа умерших. И живых вокруг всё меньше и меньше… они отстают и тихо вливаются в мир ушедших… и вот я уже один, а всё живое, в котором прошла моя жизнь, осталось у меня за спиной, равнодушное, безмолвное и холодное. Оно догоняет меня с каждым шагом. И это уже не пугает (что я забыл среди живых? Что они могут сказать мне?) а лишь заставляет тосковать по краскам и голосам ушедшего бытия.

И поделиться-то, хреновы пассатижи, не с кем, кроме Жорки! А у него на всё один ответ — не хлопай себя ушами по щекам, не разжалобишь! Выпей водочки и вознеси молитву святому Алкоголю, что не оставил тебя в трудную минуту. Аминь.

Жорка, старый ты алкаш! Сколько мы с тобой знакомы? И сосчитать-то страшно. Вот и живём вместе не старости лет — никогда бы не подумал! Только ты и остался рядом, когда весь наш с тобой мир умер. Чудны дела твои, Господи!

Пора идти прогуляться, а то совсем закис. Двигай попой, старикашка товарищ генерал-майор! Страна мёртвых идёт за тобой по пятам.

Со связанными за спиной руками и повязкой на глазах Солодов чувствовал себя полным идиотом. Пока его крепко держали с двух сторон, идти было довольно легко. Судя по шороху одежды и слабому эху шагов, сейчас его вели через большой зал. Потом звуки стали глуше и под ногами обозначился мягкий ковёр. За последние двадцать минут Солодова уже столько раз поворачивали, что он давно потерял надежду хоть как-то сориентироваться в направлении, куда его вели шестеро молчаливых людей в плащах с капюшонами. Однако ковёр под ногами в этом ночном путешествии он почувствовал впервые. «Дурацкая игра, — подумал Сергей Иосифович. — Насмотрелись мистики, начитались дешёвых романов. Ладно, хоть не с факелами ведут, а то был бы полный набор».

— Сейчас будут ступеньки, профессор, — негромко сказал по-французски человек справа. От него пахло дорогим парфюмом для мужчин. Сильный акцент выдавал в нём испанца. Кстати, предводитель шестерых сопровождающих говорил по-английски, объявляя Солодову о том, что тот должен идти с ними. Тогда это прозвучало торжественно и очень таинственно, отчего Солодову сделалось даже как-то страшно. Уж тем более пришлось поволноваться, когда ему завязывали глаза и напяливали на голову мешок. Солодову помогли забраться в машину. Он посучил ногами и нервно хихикнул. Перед глазами пронеслись бессвязные отрывки из шпионских фильмов. «А что если нас остановит полиция? — неестественно весёлым голосом сказал он. — Хорошенькую компанию увидят карабинеры!» «Не волнуйтесь, профессор, к сожалению, правила есть правила. Но даже если такое случится, то мы уладим возникшую ситуацию». Профессор представил себе ниндзя, нападающих на римских полицейских, хмыкнул и неожиданно для самого себя успокоился.

Теперь же, чувствуя, что путешествие основательно затянулось, Сергей Иосифович не ощущал ничего, кроме неловкости и досады. Скажите на милость, неужели он не догадался, что его привезли в Ватикан? Кружение по мощёным улицам, ночной перезвон часов, запахи, негромкие и короткие переговоры с охранниками на въезде, бесконечные блуждания по залам и комнатам… Ватикан! это же очевидно! Возможно, он даже может представить себе, где именно его водят за собой, как пойманного шпиона в исторических боевиках. Во всяком случае, весь ночной маршрут наверняка петлял вокруг собора святого Петра, а сейчас, нагоняя таинственности, они всей опереточной компанией нарезают замысловатые петли по этажам и залам Апостольского дворца, папской резиденции. Он уже совсем было собрался объявить сопровождающим, что раскусил их нехитрую игру, но решил помалкивать. Не столько из предосторожности, сколько из вежливости. В конце концов, надо уважать традиции. Вон, господа англичане по сию пору перед каждой парламентской сессией обходят с фонарями подвалы Парламента. Со времён порохового заговора Гая Фокса. И ничего! Не смешно, а даже очень и очень стильно получается. Преемственно. И уважительно к традициям. А смена почётного караула на Красной площади у мавзолея? Жаль, убрали этот ритуал. А могли бы печатать шаг и тянуть носок, допустим, у Спасских ворот. Тоже было бы неплохо, не хуже, чем у других. То-то туристам была бы радость!

По разновеликим ступенькам узкой винтовой лестницы пришлось спускаться осторожно и очень уж долго. Сергей Иосифович взмок, проклиная в душе весь этот костюмированный спектакль. Взмок, несмотря на ощутимый сквозняк. Ему показалось, что прошёл час, прежде чем его снова взяли под руки и после короткой остановки повели дальше. Хорошо, хоть усадили передохнуть на какой-то прохладный неровный камень, пока возились со спичками и свечами. То, что это были свечи, чувствовалось по запаху стеарина. Повеяло также сухим, чуть горьким духом потревоженной многолетней пыли.

— Я думал, что электропроводку уже починили, — капризно пробормотал кто-то по-итальянски.

— Не всё сразу, — ответил предводитель. — Много возни на других участках.

Говоривший по-итальянски промолчал. Солодов прокашлялся и осторожно сказал:

— Сеньор Белуччо, я слышу, что вы пытаетесь изменить голос, но у вас это получается не очень хорошо. Кстати, с вами должен быть Штальмайер…

Вокруг него засопели. Кто-то разочарованно цыкнул:

— Ну вот…

— Нет, ну он же ещё не имеет права…

— Да, ему пока ещё ни к чему знать, как сюда добраться, — строго сказал Штальмайер.

— А что, я не достоин быть принятым в братья? — неожиданно обиделся Солодов.

— В самом деле, господа, давайте упростим церемонию, — всё тем же капризным тоном произнёс хорошо знакомый голос Белуччо, переставшего говорить с немецким акцентом. — Я и в прошлый раз говорил, что пора.

— Действительно… — мрачно сказал Солодов, всё ещё переживая. — Кого мы, претенденты, ожидаем тут увидеть? Подумайте сами — специалистов нашего класса по всей планете десятка три, дай бог, наберётся. Наверняка с вами и Войцехович, и Мальтреверс, и Ашкенази…

— День, когда с нами не будет Ашкенази, будет днём начала конца света, — проворчал кто-то. — Он буквально-таки выгрыз себе право участия. Господа, я думаю, надо действительно освободить Сергея от этих повязок. Ни к чему превращать древнюю традицию в балаган.

— Да, мистер Солодов оказался проницательнее вас, господин Векслер! Помнится, вы были удивлены, увидев меня рядом.

— Удивлён? Скажите лучше — разочарован! Ха-ха-ха!

— Тише, тише, господа… ну что вы, в самом деле… проявите уважение к древним стенам…

— Да… к старым развалинам, которых ловко разоблачил Серж — пронырливый русский.

— Развалины, это надо полагать, мы?

— Я бы сказал «руины». Обломки великих эпох.

Под эти прибаутки и подначивания на добрых пяти языках с головы Солодова наконец-то стянули пыльный мешок и убрали повязку с глаз. Моргая от резавшего глаза света, Солодов раздражённо замахал руками:

— Уберите свечу из-под носа! Так вы мне всю бороду спалите!

В своей жизни Сергей Иосифович Солодов не раз с любопытством читал фантастические и не очень фантастические литературные опусы, в которых авторы пытались описать Тайное Мировое Правительство Планеты. Как правило, это были загадочные костлявые Старцы в чёрных плащах с капюшонами, мрачно восседающие на обсидиановых тронах и вершащие судьбы простых смертных, включая и судьбу маленького Серёжи. Состав этого сборища постоянно менялся. Часто это были знаменитые Сионские мудрецы, пребывающие где-то и нечувствительно преобразующие окружающий их мир. Попадались и зловещие члены Совета Девяти, а также многочисленные потомки лемуров, атлантов, жителей Гондваны, Пацифиды и планеты Нибиру, снова еврейские мудрецы, неумирающие представители ордена Храма Господня, минориты, содомиты, сунниты и шииты, снова тайные евреи (это здорово бесило отца), Антихрист собственной персоной, рептилоиды, сонмы пришельцев с самых разнообразных звёзд и планет, потусторонние Силы и параллельные Миры, папа Римский, адепты Предвечной Матери и целые батальоны богоизбранных сынов Божиих… словом, в очереди на управление несчастной Землёй топталась чёртова уйма соискателей.

«Интересно, а кто стирает им мантии?» — спросила однажды голубоглазая белобрысенькая девочка Валя, когда юноша Солодов пытался очаровать её разнообразными способами, принятыми у четырнадцатилетних подростков. В том числе он хотел поразить юное воображение своей начитанностью и только что поведал девочке о Секретном-Секретном-Секретном Подземелье, куда стягиваются все нити мировой экономики и политики, где могучие силы неустанно бдят и направляют человечество туда, куда им в их непостижимых планах заблагорассудится. «А в туалет они ходят?» — подхватила подруга — зараза Надька, бывшая постоянной помехой Серёжиному ухаживанию. Так сказать, помехой неустранимой. Надька мешала влюблённому юноше самим фактом своего существования.

Однако, горько переживая свой провал, — родители уехали с дачи и увезли с собой влюблённого Ромео и его разбитое сердце… в тысячный раз в сладком мучении растравляя по ночам свои раны, юный Сергей Иосифович невольно задумался о том, как устроено это самое Тайное Правительство. Воображение рисовало нависшие каменные своды, под которыми тихие слуги сновали туда-сюда, перетаскивая пергаменты с приказаниями. Неусыпная стража торчала на каждом углу. В гигантском зале огромные вычислительные машины жужжали мощными лампами, выбрасывая из себя серпантин перфолент. Специально обученные «люди в чёрном» драили мраморные статуи и полы, а потом чистили туалеты в кельях. Другие, в синих комбинезонах, заматывали чёрной изолентой электропроводку, поврежденную сыростью. Где-то глубоко внизу, возможно у самой огнедышащей мантии, метались потные повара, готовящие еду для всей этой оравы. Гм… получалось многовато обслуживающего персонала. Выходит, тайное общество делает это само? Ерунда получается…

Нет, серьёзно! Трудно представить себе, что скрываемое тысячелетиями тайное убежище мудрецов тратит время на пустяки: усердно готовит себе пищу из неведомо откуда доставляющихся продуктов, тайно содержит Старца-сантехника, дабы вовремя починить лопнувшую трубу, само стирает свои одежды, ремонтирует телевизор. И самолично заказывает продукты на дом в ближайшей столовой. Вся секретность летит к чёрту! Вдоволь наворочавшись в кровати, Сергей тихонько отыскал на книжной полке фонарик, тетрадь и ручку, и нырнул под одеяло. Спящая в другом углу комнаты сестра перевернулась на левый бок и что-то пробормотав, притихла. Операция прошла успешно.

Тетрадь оказалась по алгебре. Перевернув её, Сергей принялся составлять на последней странице примерный план гипотетического тайного супербункера. Как ни крути, получалось, что на обслуживание такого подземелья действительно требовалось чёртова уйма народа. Тривиально, господа, тривиально!

Отчеркнув длинной линией написанное, Серёжа вздохнул и решил с новой строки определить необходимый минимум. Не будучи осведомлён о жизни буржуазного мира он решил взять за основу собственный дом. Дело в том, что пятиэтажная хрущовка строилась когда-то, как «общежитие для семейных». Практически ничем не отличаясь от своих сестёр-хрущовок, строение имело, однако, огромное бомбоубежище и примыкающее к нему помещение — нечто вроде центра развлечений в духе конца пятидесятых. Вход в это великолепие был также как и в бомбоубежище, через подвал. Тир, спортивная комната с несколькими старинными штангами и матами, пара столов для пинг-понга — и всё это под давяще низкими потолками, освещённое тусклыми сорокаваттными лампочками. Впрочем, никого это не смущало. Взрослые залихватски брякали штангами, беспрестанно тюкали теннисными шариками, играя «на вылет» и обсуждали странный парадокс: тир есть, а винтовок, хотя бы пневматических, для него нет. В тире не стреляли, в нём гоняли мяч по собственным правилам. Через много лет Сергей с удивлением обнаружил, что дворовые любители практически полностью предвосхитили все принципы мини-футбола.

В общем, прототип тайного бункера, он же Таинственное Подземелье, имелся. Жаль, что в бомбоубежище Серёжу с пацанами пустили всего один раз, строго-настрого приказав не трогать ничего руками и не крутить велосипедные педали запасной вентиляции. Эти же педали теоретически должны были приводить в движение вал генератора. Но генератора не было. В принципе, отсутствовал и сам механизм вентиляции, но крутить педали всё равно было нельзя.

Слегка поднатужившись можно было представить себе, что о существовании бомбоубежища никто не знал. Через минуту мучительных раздумий Сергей с болью в сердце вычеркнул этот пункт. Строители бункера и жители дома… особенно жители! С их кошками, шастающими по подвалам, хитроумно пролезая через подвальные окошки; с бабками, сидящими в тёплую погоду у подъезда и примечающими любого чужого человека. С их ребятнёй, совавшей любопытный нос в чужую щель — чего стоит многолетняя эпопея с периодическими проникновениями на чердак! А попытки открыть заветную дверь бомбоубежища? А попытки проникнуть в него через запасной выход, хитроумно придуманный советскими инженерами на случай, если от дома останется груда кирпичей!

Всё это мешало секретности, делая из тайного Мирового Правительства какой-то отдел ЖЭКа, типа архива. В доме напротив, в полуподвальном помещении как раз был такой архив. Зимой, шагая из школы, забавно было преодолеть узкую полоску заваленного сугробом газона и смотреть на светящиеся окна вровень с землёй. За ними глубоко внизу удивительно нереально смотрелись комнаты со шкафами, столами и толстыми тётками, пьющими чай у старенького электрического чайника. В открытую форточку, приходящуюся Серёже на уровень груди, валил тёплый воздух, превращавшийся в пар. Красные распаренные тётки явственно ругались, но выглядели какими-то кукольными персонажами из кино и поэтому не были страшными.

Сергей остановился на варианте «Катакомбы». В отцовской энциклопедии о них говорилось возмутительно мало, а ведь в самом названии слышались потрясающие истории, леденящие кровь былины и убийственные небылицы. Слегка поколебавшись, он предположил наличие глубоких колодцев двух типов: первые для воды, а вторые, пардон, для говна. Поразмыслив, он решил, что разная глубина колодцев препятствует смешению потоков того и другого. О вентилировании подземных помещений он и думать не стал. Как-то ведь ходят там спелеологи и прочие люди! И ничего, никто пока не умер.

Оставалась целая груда проблем, включая тазики для стирки собственного белья и душ для помывки. С душем и тазиками он справился быстро — придумав несложную систему отвода воды (о её подогреве он тогда не подумал) и выдолбив в камне обширные ёмкости для стирки и мытья. В днище каждой была дыра для слива, заткнутая каменной пробкой с цепочкой. А что? Пирамиды славятся тем, что между камнями листок бумаги не протиснешь, а тут какая-то пробка, тьфу! Чистить вот только замаешься… мама из-за ванны ругается, а тут камень. Но ничего! Берёшь скребок каменщика и скоблишь гранит… заодно и ванну углубляешь. Заметим, кстати, что скребок — один из символов этих, как их… вольных каменщиков, то бишь масонов, о которых и в школьном учебнике пара строк написана. Воодушевлённый открытием, Сергей пожалел, что нельзя позвонить Сашке-Самоделкину, приятелю из третьего подъезда. Самоделкин оценил бы мысль друга по достоинству!

Теперь предстояло разобраться с освещением. От идей световых колодцев Сергей отказался сразу. Можно сказать, с негодованием отвергнул эту мысль. Знаем мы эти дыры для солнечного света! В родном дворе предприимчивые граждане нарыли огромные ямы для хранения овощей. Каждая из них по устройству и объёму более напоминала схрон «лесных братьев». Крепкие, обитые цинком крышки и пудовые замки на них смахивали на миниатюрные доты. Торчащие рядом трубы вентиляции были прикрыты колпаками разнообразных конструкций, дабы внутрь не попадал дождь, и не шкодили вездесущие мальчишки. А как тут не удержаться спустить в трубу дохлую мышь в отместку какому-нибудь дяде Пете? Ведь именно он отобрал у пацанов мяч, устроив дикий ор из-за жалкого разбитого в квартире стекла. А представьте себе, что можно натворить за пару тысяч лет? В общем — свечи, факелы и электрические лампы. От генератора. Приводимого в действие потоком воды.

Хм… пожалуй, без привлечённых электриков не обойтись… Сергей почесал нос, ругнулся про себя и умертвил электриков, сбросив их тела в тайные шахты. Вслед за ними, также выполнив свою работу, отправились несчастные сантехники, грузчики, переносившие оборудование, связисты, протянувшие кабели тайной связи и телевизионщики, подключившие подземный бункер ко всем существующим на свете телекамерам и телевизорам. О телевидении писал журнал «Радио», но Сергей пока смутно разобрался в том, что это за штука.

По одному представителю профессии Сергей всё-таки оставил на случай ремонта. Пусть сидят на цепи, пока не понадобятся.

Колодцы были заполнены. Невыносимый смрад стоял в подземелье. Вызванные каменщики, трясясь от страха, отказались заделывать жерла колодцев и подняли бунт. Подземные крики огласили вековые своды. Стражники Старцев стреляли из коротких автоматов, а могучие каменщики крушили их чёрные шлемы кирками и молотами, освобождая несчастных узников… и зеленолицый Фантомас улетал на своей чудо-машине. Впрочем, Фантомас пришёл уже из сна. Великий и беспокойный ум, тщившийся проникнуть за завесу неведомого, спал. Беспомощно угасая, горел под одеялом бесполезный фонарик, высасывая из дефицитной квадратной батарейки серии КБС последние соки. Сергею снились толпы друзей и родственников людей, имевших отношение к сокровенной тайне. Особенно его донимал некий «лучший друг сына бывшего мужа телефонистки» которому этот самый сын выболтал подслушанный разговор мамочки по телефону. Ей как раз позвонил начальник и разорался по поводу невыполнения квартального плана.

Впоследствии, уже в семидесятых Сергей не раз мысленно возвращался к поразившей его воображение картине. Уже студентом он наткнулся на коротенькую заметку о завершении строительства бункера, в котором американцы планировали укрыть свои правительство и сенат, а также конгресс и других необходимых людей, если атомная война всё-таки разразится. Заметка была короткой, но в ней упоминалось, что в убежище есть всё необходимое лет на десять. И вмещал он несколько тысяч человек («Ни хрена себе!» — подумал Сергей), а иначе в бункере было не выжить. Для тайных Старцев такой подход явно не годился. С марсианами и прочими пришельцами было проще — сами по себе фантастические существа, они запросто наделялись рассказчиком такими сверхъестественными технологиями, что просидеть две тысячи лет в любой дыре всем этим лемурам и рептилоидам было делом настолько пустяковым, что о нём не стоило и говорить.

В восьмидесятые молодой кандидат физико-математических наук Солодов почти не думал о Тайных Катакомбах, лишь иногда с усмешкой вспоминая о своих детских фантазиях. По структуре и степени засекреченности все эти Старцы, определяющие историю планеты, мало отличались от некоторых институтов Академии наук СССР, не говоря уже о научных организациях министерства обороны и вездесущего КГБ. Сталкиваясь воочию с межведомственной неразберихой, прямой враждой крупных дяденек «наверху», постоянными сварами из-за материальных благ, Солодов иногда представлял себе вдрызг переругавшихся Великих Старцев, лупящих друг друга свитками пергамента где-то глубоко под Иерусалимом, Парижем или Нью-Йорком. О, эти очереди на квартиры, дачи, машины, садовые участки! А так же на престижные командировки, профсоюзные путёвки, места в спецшколах для детей и внуков, лимитированные подписки на книжные, журнальные и газетные издания… и т. д., и т. п.! Сколько леденящих душу трагедий, сколько змеиного коварства! Сколько Каинов, ежедневно убивающих Авелей! И сколько Авелей отражающих поползновения Каинов ловко составленными отчётами с прикреплёнными к ним документами!..

В девяностые, о которых пережившее их население «за сорок» с удовольствием рассказывало встречным и поперечным, прошли для Солодова довольно неплохо. Он стал молодым доктором наук и несколько раз читал лекции по физике первым и вторым курсам университета, пока не надоело. Работа по линии ЦЕРНА и появление интернета сделали Солодова счастливейшим из смертных, благо, что выросшие дети разъехались по разным странам, где исправно произвели на свет вполне здоровых внуков.

Нулевые годы принесли господину Солодову заслуженный успех, а так называемые десятые он практически на пятьдесят процентов времени провёл в Швейцарии, погрузившись в дебри описания вновь открытых элементарных частиц, предварительно успешно отлавливая их в математические силки. В суетливых и падких на скорые выводы СМИ это называлось «открытиями на кончике пера», что, в принципе, соответствовало действительности. Детские представления о Старцах подёрнулись совсем уж трудноразличимой дымкой. Однако, разрабатывая параллельно с десятком человек подробное описание матрицы пространства-времени столь массивного объекта, как Земля, Солодов столкнулся с некоторыми революционными выводами. Жизнь научила Сергея Иосифовича быть осторожным. Тем более что при практическом подтверждении полученных данных возникала нешуточная этическая дилемма.

Молчать об открытии было невозможно, поведать о нём правительству — немыслимо, опубликовать результаты в открытой печати — преступление.

Оставалось осторожно прощупать других. Необходимо было определить, кто и насколько продвинулся. Думать о том, что кто-то уже проник в тайну было неприятно… но это было не невозможно. В конце концов, не один Солодов тянет на второго Эйнштейна или Ньютона. На этом небосклоне есть звёзды и не менее яркие. Именно поэтому Солодов принял предложение украсить своим присутствием Римский конгресс, где ожидал увидеть большинство из тех «яйцеголовых», кто работал над тем же, что и он.

В принципе, в наше время трудно быть Эйнштейном. На каждую волнующую физиков проблему наваливаются сразу с десяток-полтора человек со всеми своими единомышленниками, а проверять полученные выводы по большинству идей кроме как в ЦЕРНе по большому счёту и негде. Солодов мог и не отходя от интернета определить в первом приближении круг подобравшихся к тайне, благо обмен научной информацией в наше время стремится к скорости света. Надо понимать, что речь идёт о «высокой» то есть фундаментальной науке, которую тупоголовые постоянно попрекают оторванностью от реальных нужд человечества. Пока яйцеголовые восторженно потирают руки над написанными ими иероглифами или едва сдерживаются от того, чтобы на радостях не напрудить в штаны, глядя на паутину треков в пузырьковой камере, их эйфория никого не волнует. Данные свободно циркулируют среди научного сообщества, а налогоплательщики злобно косятся на учёных бездельников с этими ихними ускорителями.

Другое дело, когда из непонятной простому люду абракадабры вдруг высовывает хищное рыло атомная бомба или нечто другое, столь же грандиозное. Поток данных сразу же иссякает и начинается ужасающая лихорадка, охватывающая учёных-теоретиков, учёных-прикладников, военных, производственников и, конечно же, разнообразные «органы» и спецслужбы. Кулаки стучат по столам, до небес подскакивают премиальные и угрозы, доблестные штирлицы вынюхивают, чего там удалось нарыть конкурентам, а слегка обалдевшая от всего этого бурления ФСБ засекречивает вокруг всё и вся. А потом выясняется, что кое-что конкуренты всё-таки пронюхали, несмотря на то, что даже дворники на территории институтов имеют чин не ниже майора контрразведки. Тогда кулаки стучат ещё чаще и громче, с погон осыпаются звёзды прямо на другие погоны, кто-то отправляется в забытый Богом и людьми N-ск, а то и вовсе на отсидку. И контрольно-пропускная система достигает полного совершенства. Это означает, что никому никуда ни ходить, ни писать, ни звонить, ни смотреть нельзя, не собрав заветные 666 подписей к разрешению.

Так что, пока яйцеголовые просто тешат своё научное любопытство, жить человечеству ещё терпимо. Удерживать свои достижения в секрете могут только сами господа учёные, если они наделены некоторой прозорливостью, житейским и научным опытом и изрядной толикой здравого смысла.

И вот его, Солодова, с мешком на голове таскают по римским улицам парочка молодящихся корифеев в компании своих единомышленников и учеников. Похоже, вплотную к смелым выводам подобрались практически все, если судить по тому, что мелькнули фамилии учеников как минимум пяти из них. Ну, Леклерк очень болен… остаётся девять. Впрочем, и Окатару можно не считать. Он, похоже, не на шутку увлёкся одним из перспективных боковых ответвлений теории. Между прочим, где-то там, в перспективе, у него возможно маячит антигравитация., но понимает это два-три человека во всём научном мире. Итого — восемь. Ещё пару человек отметим знаком вопроса — возраст! Остаются нечестивая пятёрка и профессор Солодов. Прошу любить и жаловать адептов универсального знания! Вот они — потенциальные Шесть Таинственных Старцев, для которых, наверное, уже нагревают атласные подушечки на обсидиановых тронах, чтобы не застудить их учёные задницы.

Мальчик бежал по кривому московскому переулку мимо постаревших особняков с выбитыми окнами. Впереди с неизбежной московской чересполосицей маячил квартал ободранных пятиэтажек. Пёс вырвался вперёд. Он двигался вроде бы неторопливо, но уже маячил в значительном отдалении. Временами пёс оглядывался. После этого останавливался, крутился на месте и нетерпеливо скулил. Мальчик, несмотря на всю отчаянность положения, мимолетно удивился такой верности, ведь пёс приблудился к нему лишь вчера вечером. Однако искорка благодарности к кудлатой дворняге мгновенно исчезла под мощной лавиной страха. Дело было дрянь. Можно, конечно, сунуться в одно из разбитых окон первого этажа, но часть квартала выгорела при недавнем пожаре, а уцелевшие дома — это просто загаженный и захламленный лабиринт, где придется резко сбавить скорость… и значит — попасться.

Пьяные завывали и улюлюкали совсем рядом. Ещё несколько мгновений и они выпрут из-за угла всей толпой. И увидят тяжело дышащего грязного пацана, стоящего перед лежащим на боку обгорелым остовом автобуса. Пёс крутился впереди, среди запутанных проводов, свисающих с решётчатых металлических столбов. Ему-то что! Небось, думает, что это какая-то игра.

На одном из столбов обмякла привычная для последнего московского года фигура — труп в полуистлевшем пятнистом комбинезоне. Привязанный мертвец каким-то чудом ещё не рассыпался на отдельные части. Птицы и личинки-опарыши довели кости до вполне приличного состояния, а несколько месяцев жары, перемежаемой бурными ливнями, промыли и подсушили их. Во всяком случае, мух на покойнике было не так уж и много.

«Здоровый был мужик! Наверное, пьяного привязывали», — мелькнула мысль. Мальчик двинулся неровной трусцой, огибая автобус. Одной рукой он, сам того не замечая, держался за бок, где неумолимо проворачивался невидимый ржавый штырь. Вопли стали ещё ближе. Закатное солнце простреливало переулок насквозь.

— Эй, пацан! Давай сюда! — услышал он хриплый голос и споткнулся.

Огромный кусок замызганного белого пластика с обрывком синей надписи «ORBI…», наполовину придавленный автобусной тушей, приподнялся. Под ним смутно белела белая борода и ладонь руки, машущей: «Сюда, сюда!» На секунду мальчик растерялся.

— Да шевелись ты, дурень! Бегом!

Кинувшись на живот, чтобы проползти под горячим от солнца пластиком, мальчик успел только подумать, что старик, скорее всего, всё-таки менее опасен, чем пара здоровенных молодых мужиков. Крепкая ладонь схватила его за шиворот и, протащив по асфальту, стала запихивать вниз головой куда-то вниз, под землю, откуда пахло гнилью и затхлой прохладной водой.

— Держись крепче… да не за меня хватайся! Тут ступеньки!

Ступеньками были прохладные крепкие скобы, торчащие из стены бетонного колодца. Перекувыркнувшись через голову, мальчик повис на руках, а потом нащупал ногами опору.

— Спускайся вниз, я сейчас люк прикрою, — невнятно пробормотали сверху и заляпанные кирзовые сапоги чуть не отдавили мальчику руки. Он поспешно спустился на несколько скоб-ступенек, боясь посмотреть вниз. Что-то проскрежетало и глухо стукнуло. Лучик тусклого света окончательно умер.

— Осторожнее там, не грохнись в темноте, — просипели сверху. — А вот и твои дружки пожаловали…

Наверху глухо топали и орали. Что-то бухнуло. Затем чьи-то ноги прогрохотали по пластику. Обливаясь потом, мальчик судорожно вцепился за скобы и затравленно прислушался.

— Ты там живой?

— Да, — выдавил мальчик.

— Ну, так и спускайся вниз! Мало ли что? Вдруг им удастся этот люк найти и захочется сюда заглянуть? Ногами только ощупывай — там есть место, где одной ступеньки не хватает. До пола метров пять, так что не падай, — бородатый посопел и добавил. — Да не дрожи ты!

В голосе чувствовалась досада. Вроде, как мама когда-то сердилась, когда на ночь её маленький сын просил задёрнуть шторы в спальне. За окном качалась злобная на вид старая берёза, растопырив длинные корявые пальцы-ветви. «Ну, берёза же! Хорошая берёза, высокая! Чего ты? Прямо, как лялька маленькая!»

«А пёс? — подумал мальчик. — Удрал, наверняка удрал». Ему вдруг стало жаль своего нового спутника. Предыдущей ночью пёс свернулся клубком совсем рядышком, а утром мальчик обнаружил, что спит с ним в обнимку.

— Собака-то твоя была? — спросил его старик. На лбу его загорелся яркий фонарик. Эти фонарики надеваются прямо на голову, на ремешке. Мальчик видел такие штуки, но самому так и не удалось раздобыть. Да и батарейки к ним, наверное, тоже достать было невозможно… во всяком случае, когда ты ещё мал и один бредёшь по огромному страшному городу.

— Нет. Просто пристал ко мне. Вчера.

Мальчик осторожно встал на бетонный пол. Он ожидал, что ноги его утонут в мокрой грязи, но было довольно сухо. Во всяком случае, кроссовки не промокли. Старик, сопя, спустился с лестницы.

— Теперь слушай сюда, малец. Мы сейчас пройдём метров сто и вылезем в развалинах. Там надо вести себя тихо и осторожно, как мышки, понял? И вообще — идти аккуратно. Ты один? Или кто-то тебя ждёт наверху?

— Один.

— То есть, никто тебя искать не будет, так?

— Нет, никто.

— Ну и ладно. Тогда в твоих же интересах помалкивать и идти со мной. Есть где отдохнуть, поесть и поговорить. А пока — тс-с-с! Согласен?

— Я тихо буду идти…

Они вылезли через полуоткрытый люк где-то среди нагромождения закопчённых бетонных плит. Солнце опустилось ещё ниже и в развалинах начинали свою таинственную жизнь сумерки. Вогруг поскрипывало; дребезжал на вечернем ветерке лист кровельной жести; в одном месте над россыпью бетонной крошки наивно торчали несколько зелёных кустиков. Наверное, уцелевший при пожаре и обрушении тополь упрямо прорастал сквозь нагромождение бывших стен. Беглецы прошли совсем немного и уже нырнули в поросший травою лаз, образованный несколькими обломками лестничных пролётов, как откуда-то из лабиринта руин вылетел пёс и закрутил хвостом, увидев мальчика.

— Надеюсь, он сам нас нашёл, — пробормотал старик. Мальчик увидел в его руке пистолет. Пёс боком протиснулся к мальчику, — он явно не доверял старику, — и лизнул запястье. — Ладно, вроде, всё тихо. Пошли, животинка. Только не вздумай лаять… слышь, пацан, если он гавкнет, то я его сразу пришибу, понял?

Мальчик закивал головой. Он обнял пса за шею и прошептал ему в лохматое ухо: «Тихо, Рикки, тихо! Понял?» Ему казалось, что это имя более всего подходит для смешной дворняги. Почему? Он и сам не знал. Пёс облизал ему щёку. Казалось, он был совсем не против быть паинькой по имени Рикки.

Все трое проползли внутрь прохода. Стало просторнее. Можно было подняться с четверенек на ноги. Похоже, что обломки прикрывали вход в подвал. Мальчик смутно вспомнил, что когда-то видел такие подвалы в подъездах старого дома, который мама называла «хрущобкой». Того самого, что стоял напротив их с мамой большого и белоснежного дома с подземным гаражом и охранником при шлагбауме. При входе в «хрущобу» слева всегда была оцинкованная дверь, как правило, с огромным висячим замком. Сейчас такая дверь была тоже закрыта, но старик достал большой ключ и бесшумно открыл врезанный в дверь замок.

— Петли смазаны, замок смазан, — бормотал он. — Хорошо, что я третьего дня здесь всё в порядок привёл…

Всё-таки чудной старик, опасный.

Однако, устало шагая вслед за странным стариком, мальчик подумал, что уж чему быть — того не миновать. Так когда-то говорила его няня. Видимо, и впрямь наставали странные времена. Судите сами, непонятности шли одна за другой. Собака, мгновенно привязавшаяся к нему и вполне добродушная, — раз. Два — это куча нализавшихся придурков, которые ни с того ни с сего погнались за мальчишкой, почти уже прошмыгнувшим мимо. И главное, — три, — непонятный старик, зачем-то помогающий ему спрятаться. От всего этого голова шла кругом. И очень хотелось есть.

В конце концов, старик не производил впечатления какого-то настороженного и ловкого человека. Если случится нехорошее, можно ткнуть его ножом и убежать. Наточенный стальной нож с наборной рукояткой мальчик носил на поясе, прикрывая ножны длинными полами замызганной джинсовой безрукавки. Удобный охотничий клинок в самодельных пластмассовых ножнах он подобрал ещё осенью, рядом с двумя свежими трупами ограбленных. Понятно, что тот, кто ограбил и убил двух путников, выкинул этот нож за ненадобностью. Сам-то он наверняка был вооружён чем-то вроде топора или мачете, судя по ранам убитых, да и нож у него имелся покруче. Но мальчику выбирать не приходилось. Такой острый ножик всё же лучше, чем ничего. «А пистолет — вообще было бы здорово! — подумал он. — Может, попытаться взять его у старика?»

— Ты там только не пырни меня сзади, — вдруг сказал старик, осторожно шагая по тёмному помещению с низким потолком. — А то я тебе обе ноги отстрелю. Понял?

— Не пырну, — ответил мальчик, поняв, что хитрый старик не так уж и прост. Во всяком случае, нож он заметил. И не отобрал.

— Это подвальное помещение — бывший тир, — сказал старик, пройдя коротким коридором. Мелькнуло стеклянное окно в стене и плакат «Предъяви пропуск в развернутом виде!» (впрочем, прочитать его мальчик не успел). Затем ещё несколько поворотов и появился намертво заклиненный турникет, через который пришлось перелазить. Короткий коридорчик и они остановились перед огромной серой дверью с колёсами на ней. «Штурвалы, — вспомнилось вдруг мальчику, — такие штуки называются штурвалами, как на кораблях!»

«Осторожно, радиация!» желтела яркая надпись. Ниже был нарисован жёлтый круг с чёрными треугольниками внутри. Этот знак ничего не говорил мальчику, а вот слово «радиация» было смутно знакомым. Мелкими буквами было написано: «Без спецкостюма не входить!» Старик откашлялся и строго поглядел на мальчика и собаку:

— Вряд ли вы оба найдёте дорогу сюда. Но если ты у нас вундеркинд, а пёсик обладает встроенным GPS в башке, то имейте ввиду, что до места, куда мы идём, пройти живым смогу только я. Ловушки, мины, лабиринт, волчьи ямы. Понял?

— Угу, — буркнул мальчик. Зря старик разоряется, ни черта он не запомнил. Да и по двери видно, что место не простое, а вроде метро, куда просто так не сунешься ни за что. — А что такое это… жи-жи-эс? И волчьи ямы?

— GPS? Вроде компаса, только со спутником работает. Впрочем, неважно. Главное, помни, что «волчьи ямы» — это ямы с острыми кольями на дне. Чуть что не так — загремишь пузом прямо на пику, понял? Давай-ка дальше пойдём.

Старик вставил два замысловатых стержня в отверстия на двери. Что-то глухо проскрежетало и щёлкнуло. После этого надо было повернуть штурвалы в разные стороны и каждый — на определенный угол, как заметил мальчик. Затем стержни вытаскивались, — раздался отчетливый стук открывшихся засовов. Старик с натугой потянул дверь на себя. Рикки внимательно смотрел на старика, навострив уши. Толстенная плита двери плавно и беззвучно повернулась. В темноте за дверью угадывались такой же коридорчик с турникетом в конце и поблескивающим окном. Наверняка когда-то это место стерегли и снаружи, и внутри. «Эту самую радиацию охраняли, наверное», — подумал мальчик.

Слева была ещё одна, обычная дверь, а справа — комната с металлическими шкафами.

— Что, пацан, интересно? — проворчал старик. — Это «чистое» отделение. Тут одежда хранилась, в которой пришёл. Дальше, за турникетом, санпропускник, душевые, служба контроля, охрана. Раньше через тир можно было напрямую в парадный подъезд выйти. Там своя охрана сидела. Обычная ВОХРа, вахтёры. Тот проход давно завалило, сейчас приходится через чёрный ход шляться, а он когда-то был просто запасным, на всякий случай.

Мальчик почти ничего не понял, но на всякий случай покивал головой. Наверное, это какой-то подземный завод, где ракеты и бомбы делали. Про такие места много слухов ходило. Мол, глубоко под землёй сидят учёные и всякие хитрые штуки делают. Радиацию, например, или спутники, которые в небе по ночам видно. Зимой, когда мальчик жил на улице маршала Неделина, в подвале с сумасшедшей нерусской бабушкой, её соседка много про эти учёности говорила. Она учительницей была. Рассказывала в каком-то колледже про моря и океаны. Это географией и называется. Глобус показывала. Мальчик давно-давно, в прошлом году, тоже в школе учился, но им только географию России рассказывали.

Когда мародёры по окрестностям бродили, обе бабушки мальчика в старой трансформаторной будке прятали. Бабки-то кому нужны? Ни на утехи, ни на мясо не годятся, и продуктов никаких не имеют (что было — прятали далеко и надёжно). Да и жили они тихо, как крысы. За всю зиму, считай, всего раза четыре кто-то чужой наведывался. Один, правда, с топором припёрся, пьяный. Бабушка Фатима ему поленом голову разбила. Потом они втроём, с передышками ночью утащили тело через дорогу и там снегом закидали.

— Из метро они лезут, из метро, — шептала запыхавшаяся бабушка Кристина. — Там целый город, говорят, этих… озверевших-то, прячется! Ох, хорошо хоть, никто его не хватится.

— Из метра, из метра, — кивала Фатима и что-то бормотала не по-русски. Мальчика она, наверное, принимала за своего внука и иногда ночью пронзительно кричала: «Самулла, Самулла, чиво гулять ходишь, шайтан, воду из колонки таскай, чай нада, самовар пить будим!»

А никакого самовара у неё и не было — в кастрюльке снег кипятили. Мальчик пугался и дрожал, молча зарывшись в груду тряпок, но из соседнего закутка приходила Кристина и успокаивала «коллегу», как она иногда Фатиму называла. Мальчик так и не понял — в шутку или всерьёз звучало это непонятное — «коллега».

— Держи фонарь на башку, — сказал старик. — Не горит? А вон, слева выключатель. Слева, говорю! Подтяни ремешок по размеру и надевай. Ночник пока тебе не дам, но если будешь вести себя хорошо, то заслужишь.

Дело оборачивалось всё лучшими и лучшими сторонами! «Ночник», то бишь, прибор ночного видения, это же мечта любой «крысы»! То есть, любого, кто живой. Но и фонарь, как у старика, надеть — тоже радость несказанная!

Они прошли длинным широким коридором. Под ногами мягко пружинил линолеум. Потом миновали несколько стеклянных почему-то неразбитых дверей. Стекло разбрасывало вокруг пугающие блики. Столы с компьютерами, разбросанные по полу бумаги, какие-то матовые однотипные приборы с самыми невероятными очертаниями, небрежно сдвинутые в сторону и опрокинутые стулья с торчащими вверх роликами ножек. Прошли мимо большой доски, густо исписанной мелом. Нижние надписи были смазаны, как будто несколько человек усердно терлись о доску плечами. На одной из дверей темнело разбрызганное тёмное пятно. У дверей мальчик нашёл странную блестящую штуку, напоминающую пасть железного крокодила. Быстро посмотрев в сторону отвернувшегося на секунду старика, мальчик схватил странную штуковину.

— Бери-бери, — проворчал старик. — Это для того, чтобы скрепки вытаскивать. Канцелярский прибор.

Оказывается, он всё видел в зеркале сбоку. А его-то мальчик и не приметил. «Поторопился!» — упрекнул он сам себя, щёлкая маленькими железными клыками. Штука ему понравилась и он зажал её в кулаке. Хорошо, что старик не разорался. Место здесь необычное, надо осторожнее быть.

У двери, блестящей, как только что подобранные «клыки» или бамперы у автомобилей, старик, ворча нажал неприметную кнопку. Хитро устроено — кнопки прямо из двери чуть-чуть высовываются, а надписей никаких под ними нет. Поди, догадайся, на какую нажать!

— Жора, это я! — сказал старик. Немного подождав, он ещё раз позвал неизвестного Жору. — Чёрт, что он там, уснул что ли?

Бормоча, он начал осторожно тыкать в разные кнопки. Дверь звякнула и приоткрылась. Мальчик от неожиданности шарахнулся в сторону, больно прищемив кожу ладони острыми клыками находки. Над головой вдруг засопели и хриплый голос сказал ниоткуда:

— Серёга, не мог, что ли подождать? За тобой что, гонятся? Ёкарный бабай…

— Сам ты этот бабай! Тебя пока дождёшься, полные штаны навалить можно.

— Не мог на воле облегчиться, старый?

— Это выражение такое… образное. Образное, говорю! Со мной гость, кстати. Если ты сам ещё не увидел. Эй, парень, пошли. Не бойся, это старик Жора чудит спросонок.

— Гость, говоришь? На хрена нам гость? Стойте, где стоите, я в перископ погляжу.

— Стоим, стоим, — проворчал старик Серёга, освещая мальчика своим фонарём. — Не дёргайся, парень. Тут промышленный перископ имеется. Надёжнее, чем телевизионное наблюдение. Хотя и оно тоже было, как не быть? Поотключали всё. Оставили только на механизме засовов двери, да на переговорное устройство. Ну, и стрельнуть может, если неймётся. Но ты учти, если электричества нет — дверь намертво заклинивает, а она бронебойная, непроходимая, понял?

Мальчик подумал, что старик заврался. Не бывает таких дверей, чтобы никто открыть не мог. Кому надо — натащит взрывчатки и бабахнет — ни одна дверь не устоит.

— Тощенький он у тебя, — сказал голос сверху. — Он у нас половину продуктов сожрёт.

— Ничего, не объест! — отрезал старик, протискиваясь сквозь дверной проём. — Хватит тебе зря болтать! Ну, где ты там, парень? Иди, не бойся. Осторожнее, тут вначале темно.

Пёс охотно проскользнув впереди мальчика. Еду, наверное, чует, вот и расхрабрился.

— Ещё и бобика с собой тащат… — проворчал голос старика Жоры. — Мало нам этого… Маугли… так ещё и блох с клещами приютим. Кстати, ты пацана на педикулёз проверил?

— Отключай фонарь, — строго сказал мальчику старик Серёга, — хватит аккумуляторы сажать. Вон, за углом уже светло.

— Сидел бы ты, Серёга, дома и строчил бы здесь свой мемуар. Так нет, ему непременно надо… — голос становился неразборчивым, затихая за двумя поворотами.

Коридоры были освещены редкими светильниками. Прогрохотав сапогами и кроссовками по полу из нержавеющей решётки, — мальчик заметил грязную обёртку от шоколада, зацепившуюся между двумя прутьями, — они наконец-то толкнули последнюю дверь. Пришли!

Мальчик оробел. Они стояли в полумраке большого зала. Ряд металлических станков: токарный, фрезерный, шлифовальный, сверлильный… совсем, как на фотографиях дедушки, которые когда-то были вклеены в тяжёлый альбом с потёртой бархатной обложкой. В самом конце прохода между станками втянулся огромный верстак, на дальнем углу которого угадывались тяжёлые слесарные тиски. Верстак был уставлен полуразобранными приборами, у одного из которых мигал крохотный зелёный огонёк. Тускло отсвечивал монитор на кривом кронштейне, торчащем из стены. Под ним громоздился целый ворох гнутых стеклянных трубочек, напоминающих новогодние украшения. В воздухе отчетливо пахло канифолью. Пёс остановился и нерешительно тявкнул.

— Пока вы шли, мне в голову пришла оригинальная гипотеза, — сказал восседающий под лампой очкастый старик. Его инвалидное кресло ловко развернулось к вошедшим. — Глина, из которой Господь сотворил Адама, есть иносказательный термин для противоречий. Человек слеплен из противоречий! А, Серёга? Каков взлёт моего могучего ума? Давайтесь, садитесь рядом. Намахнём по стопочке и я всё подробно растолкую.

— Это дядя Жора, — сказал старик Сергей. — Для тебя, наверное, удобно будет звать его дедом Жорой. Не бойся, он малость со странностями… и водку лупит со страшной силой!

Последние слова он произнёс с явным раздражением. Мальчик испуганно поглядел на него. Но как ни странно, старик в коляске нисколько не разозлился.

— Не жалей для друга своего ни жены, ни водки, ибо всё приходит и уходит во времена свои и это неизбежно. Жена вымрет, водка кончится… только друзья и останутся, — и он поднял вверх корявый палец, заклеенный грязным пластырем.

Сидеть за верстаком на высоком вертящемся стуле, положив локти на холодный металл верстака и жевать тушенку из банки, прямо с размоченными в ней сухарями было так здорово, что мальчик почти не глядел по сторонам. Где-то внизу пёс, мгновенно слопавший свою порцию, умильно вертел хвостом, совершая сложные эволюции по запутанным траекториям. Видно было, что он пытается выказать равные любовь и уважение каждому их троих пирующих. Ему иногда подкидывали кусочки, которые тот ловил практически на лету.

— У наших гостей сегодня будет понос, — заметил деда Жорка, который от выпитого заметно раскраснелся и говорил без умолку. — И что нам с ними делать?

Мальчик стал есть медленнее.

— Пусть вымоется поначалу. И собаку надо вымыть, если в руки дастся.

— Я гляжу, он у тебя говорить не мастер.

— Ты один за всех управляешься, Жора. Зови его мальчиком или пацаном. Пока. Авось когда-нибудь скажет, что и как. А собаку можно никак не звать…

— Рикки, — с набитым ртом сказал мальчик. — Рикки.

— Рикки, так Рикки. Рики-Тикки-Тави… не похож, однако.

— Какая тебе разница? Пацану хочется быть принцем инкогнито, пусть так и будет. Ну, плеснём на донышко по чуть-чуть?

— Опять с похмелья ныть будешь, что кишки болят.

— Да ладно тебе! Тут сортиров на двести человек на два года заготовлено — целых четыре штуки по шесть очков каждый.

— Лазарет забыл… нет, это уже я что-то перепутал… точно, четыре!

— Слушай, а это как-то обосновано? Есть какие-то нормативы?

— Есть, конечно.

— Прикинь, душевые, столовая, мастерская, архивы… сортиры те же — всё предусмотрено, всё по ГОСТам… а резиновых баб нету! Из расчёта на год — по четыре бабы с разными физиономиями… а тебе, как директору — пять.

— Тогда и конституция ихняя должна быть учтена: костлявая, толстая, спортивная, то есть, жилистая такая, из вакуумных жгутов скрученная, и нормальненькая.

— Мне тоже пять, между прочим! И чтобы все нормальненькие. Тощеньких ты Громову отдай. И одну персональную — из брезента.

Оба захихикали. Инвалид в кресле почесал голову сквозь ткань чёрного платка, завязанного на затылке.

— Вообще-то надо было предусмотреть их стирку и стерилизацию. Ну, да! Четыре типажа в год, плюс каждому — персональная банка с вазелином! В целях гигиены.

— Жорка, там и женщины были, между прочим. Это же не мужской монастырь.

— Бабы власть предержащие, должны иметь в аду особый уголок! Поэтому никаких им резиновых мужиков…. за грехи их тяжкие. Вазелин и бухта резинового шланга. Пусть отрезают, кому сколько надо!

— А как же гомики?

— Тощеньких и жилистых у Громова отберём — и отдадим! Вместе со шлангом!

Оба покатывались от смеха. Старик Серёга кудахтал и кашлял, вытирая слёзы, а деда Жора самодовольно закидывал голову и гоготал, пока у него с лысой башки не свалилась косынка. Мальчик увидел блестящие фиолетовые шрамы на шишковатом черепе. Не то ожоги, не то рубцы — всё сразу. Напоминало глобус бабки Кристины.

Ох, напьются они…

Правда, на обычных пьяных они не походили. Те — что пьяные, что трезвые… и так и сяк — зверьё.

Сергей Иосифович разгладил очередной лист бумаги. Записки он начал недавно и считал, что получалось криво. Впрочем, читать эти бумаги всё равно было некому, кроме старика Жорки. Если только, конечно, они не посрамят дьявола и не развернут всю эту планету в нормальное положение. Фигурально выражаясь, конечно. А точнее, говоря любимыми присказками Жорки.

Остриженный лесенкой, вкривь и вкось Принц Инкогнито спал в обнимку с собакой, вымытой и вычесанной. Пёс поначалу брыкался и даже пытался рычать, но Жорка пообещал пустить его на стельки, и бедное животное покорилось судьбе. Блохи, наверное, всё-таки остались, но Жорка грозился состряпать какой-то адский состав, чтобы покончить с этими собачьими пассажирами. Забавно, люди, когда-то планировавшие жить в этом подземелье долгие годы, наверное, совсем забыли про блох. А ведь наверняка они потащили бы с собой в этот ковчег разную живность! И медицинский блок здесь очень даже приличный, а вот противоблошиного шампуня они втроём так и не нашли.

Блохи-то ладно… а вот зачем он притащил с собой мальчишку? Скорее всего, поддался этому порыву только потому, что от двенадцатилетнего пацана можно было дождаться толка. Будь Принц Инкогнито на вид старше, Сергей Иосифович просто оставил бы ему консервы, спички, воду… и прогнал бы прочь. Конечно, будь бы он помладше… да только Сергей Иосифович сильно подозревал, что племя младое в возрасте от года до десяти — очень редкое явление в столице нашей родины.

Вдруг захотелось перечитать уже написанное. Кряхтя, Солодов улёгся так, чтобы меньше гудели ноги. Он пристроил лампу, чтобы не слепило глаза, и начал разбирать собственные каракули. Иногда казалось, что эти разрозненные и не пронумерованные листы писались разными людьми. Иногда более или менее аккуратный почерк, шариковая ручка, тщательно выписанные абзацы. Но чаще — карандаш, кривые каракули, вставки на полях. Видно было, что перечитывая, Сергей Иосифович нет-нет да и вставлял какие-то фразы, забегая мыслями вперёд, иногда повторяясь, а иногда и забывая о том, с чего начинал ту или иную страницу. Одно только название, написанное большими печатными буквами, ни разу не подвергалось правке:

…С этого момента вам придётся верить мне на слово.

В глубине души я надеюсь на лучшее. Возможно, человечеству мои записи пойдут на пользу. Я делаю их по старинке, от руки, используя бумагу для ксерокса, с незапамятных времен завалявшуюся у меня в самом нижнем ящике стола. Кажется, я прихватил её лет тридцать назад в одном НИИ… название которого давно уже не вызывает ни малейшего отклика в душе практически любого из стариков от прикладной науки. Тогда эта бумага была ещё в дефиците. Сейчас бумага пожелтела и слегка обтрепалась по краям. Притащил я её совсем недавно из похода к «головному офису».

Вначале я с трудом выкарябывал слово за словом. Что поделаешь, многолетняя привычка к клавиатуре приносит свои печальные плоды. Шутка ли, долгие десятилетия нажимания кнопок! Тем более для человека, гордящегося ещё в студенчестве умением печатать десятью пальцами. Говорят, что из-за утрачивания письменных моторных навыков человеческий мозг теряет определённую гибкость. Печально, но такое вполне возможно. Вот сидит мужчина старше семидесяти лет, — и чуть ли не высунув от усердия язык, водит непослушной шариковой ручкой по бумаге. Он непроизвольно кряхтит и шепчет ругательства, когда рука выписывает совсем уж несуразные каракули.

Впрочем, мозг человека утратил много больше, чем просто привычку к письму… и теперь именно об этом я и пытаюсь сказать.

К тому времени, как я осилил краткий отчет о произошедшем, ручка перестала казаться мне корявым сучком, выворачивающимся из пальцев. Отчёт занимает ровно две странички и тоже написан от руки. Я запаковал его в пластиковую папку и положил в своём «кабинете» рядом с компьютером. Сверху уже образовался тонкий слой пыли.

Итак, сейчас, после долгой отлучки вновь почти вернулся мой почерк… и это странно, ведь я уже и забыл о том, что пишу вялое «р» и размашистое «к» с залихватским хвостиком. А буква «ш» отличается у меня от «м» только небрежной чёрточкой, а точнее, как сейчас говорят по-компьютерному, «подчёркиванием». Возможно, вернулась и гибкость мышления — ха-ха-ха!

А ведь многие считают, что по почерку легко угадывается характер человека. Чёрт возьми, вы только поглядите на этот перепуганный поток сознания, на эти полудетские каракули — вот уж пример почерка старика малограмотного и в чём-то подозрительного. Быть может, даже и ранее не пойманного маньяка! Буквы рассыпаны, как тараканы, опрысканные дихлофосом, — строчки безвольно загибаются, как хвост побитой собаки. Хорошо, хоть я пишу грамотно! Пусть всем сегодня и наплевать на это. Но на это не наплевать лично мне… а это уже кое-что.

Я пишу, стараясь не торопиться. Для меня это — самое непривычное в моей долгой жизни. Время у меня пока ещё есть. В отличие от сонма героев, спасающих мир в последнюю секунду, я твёрдо знаю — времени хватает. Пока. И вам придётся смириться с тем, что я вываливаю на вашу голову огромный ворох старческих воспоминаний — львиная доля из которых ничегошеньки не значит для вас… зато многое значит для меня. Однако всё чаще я думаю о том, что в моей жизни не было ничего такого, что, так или иначе, не направляло бы мои действия к случившемуся. Пусть я и не понимал этого, но я был крылатой ракетой, стремительно несущейся к цели, огибая малейшие изменения рельефа поверхности земли.

Читайте! Не спешите, не торопитесь! Берите пример с меня, нынешнего, почти спокойного, почти рассудительного, осмотрительного и взвешенного, держащего в расстёгнутой кобуре взведённый пистолет. Временами я достаю его, проверяя, легко ли он вынимается, проверяя, как быстро я могу поднести ствол к подбородку этой чёртовой артритной рукой. В последние дни я осторожен, аккуратен и нетороплив.

От этого можно уссаться от смеха или заплакать, но я всю жизнь был, есть и останусь растяпой. Не тряпка, конечно, но всё же. С другой стороны — директор НИИ, относящегося к Академии наук РФ, генерал-майор ФСБ с несколькими юбилейными орденами…

Об этом мне иногда напоминали друзья, родственники, чада и домочадцы. В минуты, так сказать, моих печалей и бед. Мол, чего тебе ещё надо? Жизнь удалась!

А ведь мог так и застрять где-нибудь в ведомственном институтике или пуще того, на производстве. Ау, ровесники! Мало ли мы видели советских фильмов об удачливых передовиках производства, каковых невинные интеллигентные девушки просто обожают… а они равнодушно напевают под гитару: «…вам налево, мне направо… вот и до сви-да-ни-я!.. Тири-дим-пим-пам-пам-па!..» А карьерист и выжига отрицательный герой, в импортных шмотках танцующий забугорные танцы и носящий имечко с душком (Эдуард, Арнольд и тому подобное), лишь злобствует и не выполняет производственный план, в глубине души чувствуя себя ничтожеством. В отличие от Главного Героя, счастливо корпящего по ночам на кухне над потрепанными чертежами, и жующего замусоленную папироску. Так вот, друзья мои — это всего лишь кино. В жизни всё происходит совсем-совсем иначе. Наоборот оно происходит, если уж честно. Если только не принимать во внимание производственный план.

В общем, поплакался. А хорошо плакаться, уткнувшись носом в суконное плечо издыхающего мира! Главное — не сильно растекаться мыслью. Иначе — я не исключаю такого поворота событий — набегут бесшабашные выжившие юзеры и с удовольствием плюнут в душу… да ещё и ногой разотрут, чтобы «по приколу». Так что, если вы всё-таки читаете это, то непременно в интернете возрождающейся Земли. Отключите комментарии! Постарайтесь войти в шкуру напуганного старика. И умоляю, безмозглые дети мои, на всякий случай всё же действуйте осторожнее! По примеру брадобрея Александра Македонского, то бишь, Искандера Двурогого, как его прозвали на Востоке. Древнегреческий цирюльник не мог больше терпеть распирающую его тайну о том, что великий Александр имеет рога на голове. Поэтому как-то ночью он выкопал ямку и пугливо прошептал заветную фразу: «Рога у нашего царя-то на башке, рога!» — и ямку эту тщательно зарыл.

Правда, кончилось всё печально. Вырос на месте ямки тростник, из него пастушок сделал дудочку, дудочка запела и… древний мир был оповещён. Так сказать, слив информации прошёл успешно, а СМИ древнего мира разнесли новость по всем лачугам. Брадобрея срочно ликвидировали. Это говорит о том, что если вы проболтались, вычислить вас при необходимости — плёвое дело.

Впрочем, сейчас мне уже всё равно. Я и пишу-то лишь затем, чтобы…

…напечатал я предыдущие две фразы и крепко задумался. Действительно, зачем? Сбросить с плеч содеянное мне всё равно не удастся, а прощения просить мне особо и не за что. Это всё равно, как Резерфорд бы начал перед смертью каяться за то, что он создал теорию радиоактивного распада. Мол, дети мои, простите меня за атомное оружие и прочие идиотские выдумки цивилизации. Бред несусветный! Не Эрнест Резерфорд, так другой. Как говаривала моя внучка: «Фигушки, дедуля! Прогресс не остановить!». Это, когда я ворчал на неё за бесконечное просиживание в сети, где многочисленные друзья и подружки дружными толпами носились в обличие эльфов, гномов и прочих гоблинов сказочных цивилизаций.

Иногда мне кажется, что это было не так уж и плохо. В конце концов, пусть уж лучше роятся в иллюзорном мире, решают выдуманные проблемы и с важностью кукольных персонажей обсуждают несуществующие трудности, размахивая призрачными мечами и дубинками. Наверное, дай возможность многим диктаторам удовлетворять свои замашки в иной реальности, мир стал бы намного спокойнее…

Во всяком случае, я так думаю. Теперь.

И стараюсь не думать о родных.

С чего же мне начать свою неторопливую (и всё-таки такую поспешную) исповедь?

Если по уму, обстоятельно, в самых лучших традициях русской изящной словесности, то, наверное, с родителей. От отца я получил темперамент и разносторонние способности, от матери — толику здравого смысла и несколько старомодное понятие долга. Вот, собственно и всё. Как говорится: «Зовите меня Измаил». Google в помощь, если он ещё жив. Всё, что вам действительно необходимо знать обо мне, так это то, что на самом деле меня зовут прозаически — Сергей, и что мне уже семьдесят с лишним лет.

Я действительно унаследовал от отца много талантов. В юности я успевал играть в футбол, баловаться стихами для своих многочисленных объектов влюблённости, неплохо учиться в толковом институте и глотать любую мало-мальски интересную литературу, какая только подворачивалась под руку.

Сейчас уже трудно представить, что почти полвека назад два студента-приятеля могли однажды после тренировки усвистать не куда-нибудь на вечеринку, а прямиком в городскую библиотеку, где дерзко потребовали выдать им в читальный зал Библию, «Мастера и Маргариту» и книгу «Жизнь Иисуса» старого доброго Ренана. Кажется, был какой-то спор… ну, а Булгакова-то прочитать хотелось уже давно.

Полная и добродушная тётка-библиотекарша окаменела. Холодные стекла очков стрельнули в нас алмазными лучиками.

— Зачем вам эти книги, мальчики? Вы откуда? Где вы учитесь? Или вы работаете?

— Учимся! — гордо ответили мы. — Второй курс МФТИ. Краснознамённого института, ордена Трудового и Красного… и ордена Ленина, — солидно, но путано добавил мой приятель Жорка, вытаскивая из нагрудного карманчика тенниски (рубашка такая была в моде) пропотевший студенческий билет.

— И зачем вам в техническом вузе Библия? И Булгаков зачем?

— Для самообразования, — сказал Жорка.

— Делаем доклад. Для семинара по марксистско-ленинской философии, — сказал я, с ужасом вспомнив, что на втором курсе проходят уже политэкономию. И торопливо добавил: — Для первокурсников.

— Значит так, — отчеканила ледяная глыба. — Принесите мне с кафедры общественных наук справку о литературе, вам необходимой. С подписью декана. Тогда и выдам. Есть у вас такая справка?

— На рояле дома оставил, — мгновенно надувшись, буркнул Жорка.

— Поймите, — предпринял я попытку обаять эту каменную бабу с ледяного кургана. — Советские учёные и инженеры должны быть разносторонне развитыми личностями. Как говорилось на последнем Пленуме ЦК КПСС…

— Что-то другое будете брать, учёные? — спросила тётка. — И не шумите тут, а то я ваши читательские билеты аннулирую.

— «Незнайку на Луне», — просипел свирепый Жорка, тряхнув белобрысыми лохмами «под Джона Леннона» и сверкнув круглыми очками под него же.

— Извините его, милая женщина, — сказал я. — Нам бы «Критику чистого разума» Эммануила Канта. Очень вас просим.

Мы сидели за длинным столом в благословенной тишине читального зала и из принципа давились Кантом. Сидевшие рядом кудрявые девицы непрестанно охорашивались и преувеличено внимательно разглядывали картинки в медицинском атласе. На душе у нас было скверно. «Нет, ну понятно, конечно… „опиум для народа“, религиозный дурман… но нам-то? Нам! Спортсменам и комсомольцам! Годам к двадцати пяти всё равно в партию вступать придётся, а то так и застрянешь где-нибудь в заводском цехе инженером… но Библия, видите ли, нас испортит! — шептал уязвлённый Жорка, злобно грызя спичку. — Вот прочитаем и прямо сразу пойдём в семинарию и станем на попов учиться!»

— Кстати, а интересно, наверное, священником быть! — говорил он в туалете-курилке библиотеки. — Я сколько их видел — все прилично выглядят. И на «Волгах» катаются. И «Кагор» пьют. У меня дальний родственник в Ярославле есть. Так папаня его тестя — священник.

М-да… вспомнилось. Да так ярко, что просто почувствовал спиной прохладную поверхность кафеля, ощутил во рту вкус сигареты «Ту-154»… и лица девчонок вспомнил. Одну, кажется, звали Валентина. Мы проводили их до общежития, поразив юное воображение крамольными суждениями о В.И.Ленине, — здесь удачно подвернулась только что прочитанная и запомненная тяжеловесная цитата из диссидентского Канта:

«Между тем всякий знает, что когда ему кого-нибудь представляют, как образец добродетели, с которым он сравнивает мнимый образец и единственно по которому он его оценивает, — подлинник он всегда находит только в своей собственной голове». Девушки хихикали и смотрели на нас влюблёнными глазами. Парни рабочего вида, ошивавшиеся у дверей женской общаги, прожигали нас бычьими взглядами, гневно пыхая перегаром.

Вы спросите, зачем я это рассказываю? Невнятное брюзжание себе в бороду нашкодившего в своей молодости старца? Может быть, может быть… но мне кажется, что именно тогда и началась вся та история, исповедоваться о которой я желаю. Помните, не так давно было модно ностальгировать по СССР? Так вот, не пугайтесь. Я не собираюсь долго и нудно расписывать вам «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», напирая на то, какими мы были суперзамечательными и сверхъестественно умными. «Будь проще и люди потянутся к тебе!» — позже говорила мой научный руководитель Елена Шенбергер… будучи довольно нетерпимой к небрежностям в работе и при этом немножечко мизантропом. Впрочем, физики-теоретики все чуточку мизантропы, особенно если им навязать парочку молодых аспирантов, от щенячьего нетерпения роющих копытами гранит науки. Во всяком случае, нам (аспирантам) казалось, что роем. Усердно и самозабвенно.

Так что я постараюсь быть проще.

Параллельно, как ни странно, я раздобыл-таки Библию, — уж и не упомню, где. Кажется, это была Библия чудесной и безумно симпатичной «соломенной вдовушки», которая любила коньяк и служила заведующей литературной частью одного из театров. Я мечтал написать пьесу (!) и она поддерживала меня в этом юношеском дерзании. К счастью, времени на это у меня так и не нашлось. Зато, чёрт возьми, у меня хватало времени бегать в этот театр в дискуссионный клуб, где два десятка человек во главе с режиссёром Владиславом Шульманом, самым раскрепощенным образом занимались тем, что позже, в 80-е, поющие супруги Никитины метко назвали«…и чушь прекрасную несли». Там и познакомились… со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это, кстати, повергло в уныние мою мать, не представляющей себе невестку, которая старше сына лет на двенадцать. Впрочем, это уже, действительно, ненужная информация. Главное, что в её насквозь прокуренной однокомнатной квартирке в углу до самого потолка возвышался курган книг. Иногда он обваливался, — однажды чуть не похоронив нас под своей лавиной. Дело в том, что кровати у хозяйки не было, и мы занимались любовью на большом матрасе, лежащем на деревянном, вечно продуваемом сквозняками, скрипучем полу.

Итак, у меня появилась Библия, цитатами из которой я щеголял направо и налево, повергая друзей в бесноватый восторг своей небывалой оригинальностью, а главное — поражая девиц прямо в сердце тем же самым. Приблизительно в то же время нападающий полулюбительской футбольной команды МИФИ под лихим названием «Мезон» сломал мне левую голень, попутно раздробив правую коленную чашечку. Как уж это он умудрился, одному ему ведомо, — в подробности он не вдавался, а только ныл и каялся, глядя на меня по-собачьи виноватыми глазами.

Итак, спорт отошёл на второй план, а красавица театральный завлит увлеклась преподавателем физкультуры нашего вуза, что просто не укладывалось в голове. Сухощавый и чуточку нервный, с вечным свистком на шее, физрук был, наверное, симпатичен женщинам, но довольно глуп. Впрочем, это маскировалось его молчаливостью и гордой осанкой. Женщины любят молчаливых мужчин, с удовольствием воображая себе их возвышенные чувства и мысли… и почти всегда ошибаются. Эта пара смогла добраться до законного брака, — для этого физрук развёлся с молодой женой, — но ровно через год они разбежались в разные стороны, причём физрук умудрился выклянчить у бывшей жены прощение… и вновь женился на ней. Это было ему на руку — избежал выплаты алиментов на маленького сына. Вот вам и «возвышенные мысли». Но это всё было после… и не имеет к нашей истории никакого отношения. Кстати, у меня же в больничной палате эти будущие влюблённые и познакомились… и пошли рука об руку по залитой солнцем дороге, оставив страдальца одного.

В четырёхместной больничной палате, где лежало восемь человек травмированных, особенно ценились мрачные цитаты из бессмертного набора откровений библейских пророков. Почему? Знаете, когда тянется бездушная ночь, всякие оптимистические мысли удивительным образом испаряются… а днём друзья и родственники только и могут, что утешить тебя сакраментальным: «Держись, парень! Ты же мужчина! Вспомни Маресьева и Брумеля!». Лежал я, между прочим, в госпитале на улице имени Гамалеи, где главной достопримечательностью была бывшая клиника космонавта Егорова, а ныне — морг. Об этом с гордостью упоминали в разговорах все тамошние медики. Впрочем, больным ни гордости, ни бодрости это не прибавляло. «А ныне — морг!» — звучит весомо, но очень уж двусмысленно для больницы.

Народ подобрался вполне приличный. Все имели отношение к Средмашу, то есть, к Министерству среднего машиностроения СССР, что в те времена означало всякие ядерные секреты, атомную промышленность и прочую оборонку. Были, конечно, исключения. Например, рядом со мной мыкался со своими обмороженными по пьянке ногами… почтальон. Впрочем, очень скоро выяснилось, что его жена работала в нашей системе. Напротив моей койки — математик из какого-то НИИ, работавшего по проблемам радиационных поражений биологических объектов. Он неплохо соображал в математической статистике, что и заставило нашего заведующего отделением продержать несчастного бородача на больничном листе лишние три месяца. Будь на то воля зав. отделением, он и вовсе всучил бы математику пожизненную инвалидность, лишь бы тот по-прежнему пребывал в больнице и помогал ему с диссертацией.

Словом, всё, как обычно. После операции я немного простыл, потом попёрло воспаление, чуть было не приведшее меня к остеомиелиту (бедный Брумель, ему повезло меньше!), но всё-таки я выкарабкался и вскоре уже весело бренчал костылями по коридору, дожидаясь выписки, и ухлёстывал за молоденькими и поголовно незамужними и разведёнными медсёстрами. Половина из них жила в подмосковной Электростали, добираясь до работы электричкой. Не знаю, почему, но эти барышни были, как на подбор, острыми на язык и падкими на молодых начитанных аспирантов.

Почти напротив выхода на запасную пожарную лестницу, где в маленьком закутке стояли несколько скамеек для курильщиков, у дверей палаты N 113 постоянно изнывал от скуки человек в штатском. Собственно говоря, был он, конечно, не один, но все приходившие на дежурство, были как на подбор: невысокие, серенькие, не привлекавшие к себе внимания. Иногда мне казалось, что и костюм они носят один и тот же, передавая его, как эстафетную палочку. За дверью находилась одноместная палата с душем и туалетом. В ней, как мы знали, лечилась какая-то важная персона. Иногда дверь была открыта и больного, — худого лысого человека с жёлтым лицом, — было хорошо видно сквозь тамбур. Он возлежал на высокой ортопедической кровати. Рядом, на тумбочке, красовались целых три телефона. Где-то в палате был и телевизор, но из коридора его не было видно. Ну, а телефоны-то у него трезвонили постоянно. Это было слышно даже через две двери. Временами к больному приезжали делегации по три-четыре человека, а несколько раз и какие-то военные шишки. В такие дни нас просили не очень-то бродить по коридору, чтобы мы не путались под VIP-ногами.

Медсёстры говорили, что дяденька, вечерами томившийся со скуки в своих хоромах, несколько раз просил подселить к нему хоть кого-нибудь «более или менее приличного». И каждый раз заведующий отделением ссылался на жёсткие правила и инструкции. «И вообще, вы же знаете, что такие вещи решаю не я!»

Бедный Роальд Владимирович, — так претенциозно родители назвали когда-то беднягу, — донимал медсестёр и нянечек придирками, а потом, в приступе раскаяния, одаривал их шоколадными конфетами, сигаретами «Marlboro», «Русская тройка» и «Золотое руно». Словом, дяденька демонстрировал все симптомы богатого лежачего больного, вынужденного пребывать в одиночестве. Под Новый год он презентовал красавице Наташе, у которой была самая лёгкая рука на внутривенные инъекции, бутылку настоящего французского коньяка «Наполеон», который мы и распили под бой курантов, — распили в дополнение ко всему тому, что контрабандой натащили нам друзья и родственники. Самого Симакова днём 31-го декабря со всеми предосторожностями увезли домой, приставив к нему на два дня зеленоглазую кнопку Леночку в качестве индивидуального медицинского поста.

Если я скажу вам, что накануне по телевизору впервые показывали новый художественный фильм «Ирония судьбы, или с лёгким паром!», то вы без труда вычислите год. Если это вас, конечно, интересует.

— Молодой человек! — окликнул он меня похмельным днём третьего января, аккурат перед тихим часом. — Загляните ко мне на минутку! Не волнуйтесь, вас пропустят.

Серенькая личность окинула меня равнодушным взглядом и продолжила читать старенький журнал «Крокодил», жуя булочку. Я простучал костылями по тамбуру, а затем и по короткому коридорчику проник в загадочную палату, минуя две двери в душевую и туалет. Симаков жестом предложил мне присесть на стульчик для посетителей. Я стеснительно присел, вытянув правую ногу в гипсовом лангете. Прыгать приходилось на левой ноге, голень которой к тому времени уже срослась. Роальд Владимирович без улыбки смотрел на то, как я пристраиваю костыли так, чтобы они не падали.

Есть такое выражение «угнездиться». Процесс, знакомый любому, кто пережил травмы — пристроить своё тело так, чтобы было удобно и по возможности выглядеть при этом достойно. Никому не хочется сохранять шаткое равновесие на стуле, раскорячившись жалким образом боком и судорожно вцепившись в спинку. Такое вот печальное искусство, каковым поневоле овладеваешь в определённый период жизни. Когда ты молод и здоров, тебе это кажется даже забавным. Помню, в театре молодой актёр со звучной фамилией Ветрогон талантливо играл подагрических стариков и ветхих отставных майоров в классических пьесах. Как-то раз он умудрился заработать радикулит, проведя неделю сплава по одной из алтайских речушек. Не скажу, что талант его вырос, но отныне в его игре появились новые, свежие нотки.

Итак, пока я устраивался, Роальд Владимирович буркнул в одну из телефонных трубок: «Меня нет в течение часа» и положил её на рычаги. Градус почтения к нему у меня резко возрос. Выходило, что где-то несла свою вахту секретарша Роальда. Воображение мгновенно нарисовало его приёмную, обшитую, естественно, темными лакированными панелями. За широким столом у селектора дежурила, возможно, и не секретарша, а молодцеватый молодой человек с лейтенантской выправкой. Над его столом наверняка висит не банальный портрет Ленина, а какая-нибудь цветная панорама Байконура с ракетой на стартовой площадке, а то и в момент запуска. Было в Роальде что-то от обветренного генерала, всю жизнь мотающегося по секретным полигонам, любящего после удачных испытаний выпить коньяку в бункере с генералами. Такие люди часто между собой зовут друг друга по именам и прозвищам… а в Кремле, получая награды, сдержанно отвечают: «Служу Советскому союзу!» — и могут запросто сказать жене, что, мол, при Хрущёве в такие моменты было не в пример демократичнее, зато «сейчас, при Лёне» праздничный стол сервируют намного пышнее.

Словом, моё воображение разыгралось.

Мне уже блазнились интересные разговоры, исторические воспоминания и потрясающие откровения старого учёного-прикладника и производственника. Знаете, эти знаменитые: «Году этак в тысяча девятьсот сорок девятом, не то в марте, не то в апреле, вызывает меня к себе Берия и говорит, что ровно через полчаса нас обоих ждёт товарищ Сталин с докладом по вопросам тогдашнего состояния отрасли…»

— Это ты вчера в коридоре сыпал цитатами из библейской «Песни песней»? — с лёгкой усмешкой спросил меня Роальд Владимирович.

Я затруднился с ответом. С одной стороны это мог быть только я. Но с другой стороны, с тем же успехом восклицать: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то был бы он отвергнут с презреньем!» — мог и лютый бабник Витя Марченко, мгновенно впитывавший любые ухватки, способные растопить сердце прекрасного пола.

И вообще, надо сказать, что вчерашний вечер остался в моей памяти разрозненными лоскутками. Наверняка Витя воспользовался моими словами… то есть, конечно, словами царя царей Соломона, причём теми самыми, что получасом ранее я «на автомате» выдал кому-то из девиц, тотчас позабыв об этом. У малообразованного красавца Виталия всегда было чем угостить друзей и «дам-с». С ним мы образовывали идеальную пару соблазнителей женщин в нежном и уязвимом возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет. Вспомните, ведь в ушедшем навсегда мире дамочки всегда ходили парами и тройками! И два опытных «перехватчика», наперевес вооружённые долбанной оригинальностью, всегда одолевали их в скоротечном, но жарком бою. Ведь один из них был «моряк-красавец с атомных верфей», как он обычно представлялся противоположному полу, а другой — «аспирант и спортсмен из закрытого НИИ, о котором не рекомендуется говорить вслух», как представлялся уже я сам.

— Ну… я, — наконец-то выдавил я из себя похмельное признание. Чёрт его, этого старика, знает. Вроде, не те времена, чтобы пострадать за Библию и длинный язык, как говорит мой отец, но всё-таки…

— Это хорошо, — сказал Роальд Владимирович.

Разговор был долгим и интересным. Похоже, таинственный больной, которому с его охраной и телефонным аппаратам было место где-нибудь в кремлёвской больнице, уже навёл кое-какие справки обо мне. Никакими воспоминаниями он не делился, а расспрашивал о моей работе («Не жмись, у меня допуск такой, какой тебе и не снился, так что отвечай свободно»), иногда вставлял краткие характеристики упоминаемым мною корифеям Большой Физики и умело направлял русло беседы. В результате я выложил старику практически всё, что только можно было рассказать человеку — явно большому начальнику.

— А у меня поработать бы не хотел? — вдруг спросил он.

— У вас — это где?

— У меня, это в закрытом НИИ при Комитете государственной безопасности. Профиль работы схож с твоим нынешним направлением.

Я ошалел. Вот тебе и разоткровенничался.

— Я понимаю, что огорошил, — с усмешкой сказал Роальд Владимирович, мельком глянув на часы. — Но и торопить тебя не хочу. Естественно, о моём предложении ты с этой минуты молчишь, как рыба об лёд. Даже перед родителями и девушками. Через месяц позвонишь вот по этому телефону, — он написал номер на отрывном листке небольшого блокнота и отдал его мне. — Назовёшь свою фамилию и сошлёшься на меня. Соединят. Этот месяц уйдёт на проверку тебя по всем параметрам — всё-таки в органы берём.

Я ёрзал на стуле. Всё происходящее казалось мне каким-то кинофильмом, где в главной роли вербуемого дурачка-аспиранта был, как это ни прискорбно, именно я.

— Ты не пыхти, я тебя понимаю. И вот ещё что, наш институт, хоть и кгбшный, но единственный, кто входит в систему Академии наук СССР. Работать будешь, как нормальный учёный, но льготы и прочее — от органов. И запомни — никто ни на кого тебя стучать не заставит. Понял? У нас другие функции. Мы — нечто вроде криминалистической лаборатории. И знать то, что мы делаем, не может даже президент Академии товарищ Александров, понял? Кстати, если через месяц тебя ещё будут держать на больничном, то уже по новой зарплате, если, конечно, ты согласишься. А теперь, задавай свои вопросы, только поскорее. А лучше вот что — завтра приходи. Прямо в сончас. Тогда можно и подольше поговорить… а то и ты, как пыльным мешком по голове стукнутый, и я подустал, и звонки вот-вот начнутся.

Вся беда была в том, что толковых вопросов-то у меня и не нашлось. Слишком уж неожиданно и быстро всё произошло. Помялся и брякнул, как дурак:

— А что это вы в нашей больнице лежите, а не где-нибудь… — и замялся.

— Главврач у меня приятель, — кратко ответил Роальд Владимирович. — Я, если хвораю, обычно ему звоню.

Впоследствии, начиная с сончаса 4 января и вплоть до скоропостижной смерти Роальда Владимировича, которая случилась почти через двадцать с ришним лет, у нас было много разговоров. Он выделял меня из общей толпы «молодых-горячих-перспективных». За это я довольно быстро получил у коллектива его НИИ кличку «сынок». Одни передо мной становились каменно-официальными, другие откровенно побаивались быть естественными, а большинство держалось преувеличенно ровно, что означало — до поры до времени, парень, мы будем осторожными… и очень аккуратно заискивали.

Впрочем, не так уж и много людей их этого коллектива я знал. Институтская братия была удивительной — это я вам говорю совершенно откровенно, БЕЗО ВСЯКОЙ ИРОНИИ И ЗАДНИХ МЫСЛЕЙ. Специально выделил эти слова прописными буквами. Если бы печатал — ещё бы и жирным шрифтом не постеснялся бы…

…написал это и прослезился. Вот ведь, чёрт возьми — прослезился!!

Ах, какими мы были молодыми!

Особенно я — горделивый, яростный и упорный.

Преимуществ на новой работе было столько, что я раз и навсегда уверовал — я избран высшими силами.

Во-первых: корочки. Заветные красные корочки и все сопутствующие с ними льготы и привилегии. Ими можно было щеголять, пугать, обольщать и так далее. С определенного звания уже полагалось табельное оружие. Те, кто носил заветные корочки сотрудника КГБ в 70-80-е, согласятся со мной — это было что-то! А уж тем более в материальном смысле. В общем, раз и навсегда Сергей Солодов забыл о житейских проблемах, что очень радовало его вскоре появившуюся жену. Так сказать, хрупкая бабочка припорхнула на огонёк удостоверения и превратилась со временем, — как и водится, — в толстую гусеницу.

Нет, врать не буду, пришлось пожить с год в общаге для семейных — очень уж моей юной жене не хотелось жить ни с моими, ни со своими родителями. Но двухкомнатную квартиру мы получить успели. Вовремя родила моя Наташка, — ещё бы месяц проходила с пузиком — и пришлось бы лишний год ждать или соглашаться на однокомнатную. Это с ребёнком-то! Так что на фоне своих ровесников, кому предстояло торчать в очередях на жильё ещё лет по десять-пятнадцать, я выглядел «кум королю и солнцу сват».

Помню, как у Жорки на предыдущей его работе бы один старший научный сотрудник — типичный так называемый «технический интеллигент». Дитя эпохи! Типаж, нежно любимый советским кинематографом: невысокий, лысоватый, в очках, вечно в одном и том же сереньком пиджачке, типа «и в пир, и в мир, и в добрые люди». Получил он тринадцатиметровую комнатку в коммуналке году этак в семьдесят пятом. И прожил в ней с семьёй и сыном полные пятнадцать лет. Сын там и вырос, в каморочке этой — от нуля до половой зрелости. «Валера, а как же ты с женой любовью по ночам занимаешься?!» Молчит Валера, лишь виновато улыбается. Что поделаешь, ни он, ни жена профком и партком «на глотку» брать не умеют. И письма в разные инстанции не строчат… и вообще, милые спокойные люди. Этакие всепрощающие долготерпеливцы, Господи Иисусе! Только в атеистической стране живут и сами себя атеистами считают.

Будь моя воля — клонировал бы таких людей! Валера до полуночи на работе засиживается, — а что ему в этой комнатёшке размером с куриную задницу делать, где сын уроки учит, а жена подрубает на ручной швейной машинке «Подольск» простыни, штопает мужу и сыну носки и сериал «Тени исчезают в полдень» одним глазом смотрит? Но, заметьте, отродясь от них обоих не услышишь худого слова, а самое главное — просьб о прибавке к зарплате, выклянчивания премий и прочих нудных требований, которые ты всё равно выполнить не можешь, ибо над тобой тоже начальство есть, а над ним — свои тузы и короли. Настоящий коммунист Валера, чёрт возьми, которых в любой отрасли, жаль, было раз-два и обчёлся. Человек, так сказать, созданный безропотно тянуть лямку и на любую, даже дурацкую, инициативу начальства находить соответствующее оправдание, вроде, «ничего, это временные трудности».

Три месяца я курсы проходил, в общем-то, для низового звена, но интересные. В большинстве — азы психологии: как собеседника на откровенность вызвать, как — ха-ха! — от слежки уходить, как в толпе затеряться, как на конспиративные квартиры тайком просачиваться, как запоминать ключевые фразы из чужих разговоров. Это, как я понимаю, для всех начинающих кгбшников такие курсы. Они, между прочим, приподнимают тебя над простыми людьми. Чувствуешь себя пусть не Штирлицем, но, по крайней мере, майором Вихрем каким-то. Опять же, обучают с пистолетом обращаться, что для молодого ретивого аспиранта и вовсе кайф. На курсах самый разношерстный люд был… и все горделиво друг на друга, как на рыцарей тайного ордена смотрели. Щёки надуем, нос кверху — теперь мы бойцы невидимого фронта. Приобщены! Сразу сил прибавляется, и энтузиазма. Смешно сейчас вспоминать, а тогда здорово гордился. На это и рассчитывали те, кто когда-то эти курсы придумал. Умно, нечего сказать, умно.

Во-вторых: то, что институт никак не тянет на «криминалистическую лабораторию» я понял практически сразу. Вы где-нибудь видели, чтобы НИИ давал уникальную возможность своим сотрудникам работать там, где считаешь необходимым? А у нас было именно так!

Вот здесь долго пояснять не буду. Скажу лишь основное. О том, какова истинная цель работы института, знали считанные единицы людей. Темы у всех рядовых сотрудников разные, а материальная база у НИИ так себе. Поэтому организуют тебе командировку в тот или иной научный коллектив — от Дубны и Новосибирска до Байконура, где ты и занимаешься тем делом, которое тебе сверху из теоретического отдела спускают. Кому положено — организуют для тебя простенькую легенду, и — вперёд, работай.

Между прочим, отличная школа! Поневоле будешь разносторонним специалистом, поскольку работа не монотонная. Всякое приходилось проворачивать. В той же Дубне, например, на меня уже волком глядели — я им частенько графики работы «корректировал» со своими внеплановыми экспериментами. Но оплата за внеплановость проводилась через бухгалтерию быстро, платили по межведомственным счетам особо не скупясь, поэтому в крупнейших институтах тамошние директора наших работников хоть и встречали недовольным ворчанием, но палки в колёса никто ставить не осмеливался. Кому охота с органами связываться?

Эх, в той же Дубне, в курилках каких только сказок не рассказывалось о том, зачем Серёга Солодов тот или иной эксперимент «ломает», внося свои коррективы! Но крутились эти байки, естественно, вокруг оборонных технологий и каких-то сверхсекретных экспертиз. Особо толковые ребята считали, что некто сверху просто наспех проверяет украденные за рубежом идеи и патенты. Наверное, и такое иногда бывало, кто знает? Однако в целом, в каждом завалящем НИИ слово «секретность» хорошо понимали и в массе своей помалкивали. Благо, что на любом предприятии стукачёвый Первый отдел никто не отменял. Да и мы, честно говоря, не так уж и злоупотребляли своим всемогуществом. Например, на Байконуре я был всего несколько раз, — и то только потому, что Роальд мне эти командировки, как презент преподносил. Знал старик моё увлечение космосом. Конечно, кое-какая аппаратура в серии спутников «Космос» проходила под нашим полугласным курированием, но у меня есть одно подозрение. Роальд бы человеком тёртым и мудрым. Он прекрасно понимал, как вести себя «наверху», кому и что говорить и за какие струнки души щипать любого со Старой площади, да и в Политбюро нашем, царство ему небесное. Они там науку за науку не считали, если она с атомным оружием или космическими аппаратами не связана.

Оборонка! Вот он великий и святой паровоз, тянущий за собой всех и вся. Главное вовремя вскочить на подножку и наш бронепоезд, который «стоит на запасном пути» даст тебе тепло пищу и свет. Кому скудно, а кому и на всю катушку. Тут уж зависит от того, что ты разрабатываешь и в чём перед начальством отчитываешься.

Но — хватит об этом. Главное, что наш родной, тихий и абсолютно незаметный постороннему глазу НИИ жил хорошо. Сколько нас там было, я в начале своей карьеры не знал. Судя по партийным и профсоюзным собраниям — где-то около двухсот человек, включая бухгалтерию, группу патентного поиска, теоретический отдел, несколько номерных, без названий, лабораторий (наша — под странным номером 37, хотя всего-то их было восемь), канцелярию, небольшой и вечно загруженный теоретиками вычислительный центр на базе машин ЕС-1040, и т. д.

И мастерские.

Мастерские были знатные! Много лет спустя я в них пристроил начальником того самого друга Жорку. Жорка к тому времени сложный путь проделал. Но в одном он не изменился — как был весёлый попивающий матершинник, бабник и охальник, так им и остался. Но при этом была, есть и будет в Жорке отличительная черта — голова у него на месте, руки к нужному месту пришиты, а здравый смысл присутствует просто в избытке. Пришлось отстоять его кандидатуру в «неравном бою», но к тому времени я уже в полном фаворе был. Были и у меня недоброжелатели, но правила игры я усвоил хорошо и во всём опирался на Роальда — тот меня в обиду не давал.

А в мастерских было всё. В принципе, можно было «жигулёнка» изготовить. Вот только кузов и резину для колёс пришлось бы со стороны брать. Впрочем, такие мастерские при многих крупных институтах были не редкость. Вечный рассадник «левых» работ, десятирублёвых халтур и прочих прелестей рабочего класса. Правда, у других работали мастера своего дела, выпертые с основной работы за пьянку, а у нас контингент был покруче. Тоже не сахар, но Жорка умел с этими мужиками обращаться. Так что все наши заказы всегда в срок выполнялись, без исключений. Заказов, сами понимаете, не так уж и много было. Это после, когда до Установки дошли, прибавилось мастерским работы, а когда я пришёл, то ковырялись они в основном по мелочи. Стекло дули, кое-какие железяки точили, да в электронике ковырялись.

Впрочем, это слушать неинтересно. Интересно в этом всём жить и работать… однако об этом вам любой пенсионер скажет. Иной на одном заводе всю свою жизнь проторчит, а разговорится — до утра не переслушаешь. Так что не буду отвлекаться. Главное, Жорку я в наш НИИ притащил, чему и по сию пору несказанно рад.

Так я и работал, пока Роальд меня в теоретический отдел не сосватал, который, кстати, сам лично и возглавлял. К тому времени я уже начальником лаборатории был. Кое-какие научные задумки у меня шевелились, но по большому счёту тяготел я больше к теории. Преимущество работы в НИИ было в том, что самый большой отдел в нём назывался информационно-аналитическим. Работали там практически одни женщины и дело своё они знали — еженедельные сводки были такими, что только пальчики оближешь. Кстати, закрытая информация стекалась там в отдельное бюро, которое формально входило в отдел, но на самом деле существовало само по себе и даже располагалось в отдельном помещении. Некоторая информация миновала все инстанции и напрямую ложилась на стол Роальда. Это уже личный привет от хозяев — КГБшная сводка, плюс что-то из АН СССР. Наш внутриинститутский НТС — научно-технический совет — по средам эту информацию жевал и пережёвывал, выделяя необходимое. И это самое «выделение» размазывал по начальникам лабораторий и отделов, когда ломтями, а когда и тонким слоем. Честно говоря, до самого последнего момента я так и не мог уловить какой-то связи между тематиками. Естественно, все их мне и знать было не положено, но где напрямую, а где домыслами — спектр уловить я мог. Иногда даже досада брала — разберись-ка в этой мешанине направлений! Помнится, года четыре подряд всё так или иначе на биохимию было завязано, а потом резко пошли темы по самой, что ни на есть передовой квантовой механике, а биохимия отошла в прошлое. Ещё раз повторюсь — есть и плюсы. Поневоле энциклопедистом станешь с такой работой.

Итак, меня рекомендовали в теоретический отдел лично к Роальду. С этого, собственно, всё и началось.

Опущу проверки, собеседования и душеспасительные беседы. Всё это заняло три месяца, которые изрядно помотали мне нервы. Но родной КГБ наконец-то ещё раз убедился, что я нигде не болтал лишнего, а также не был, не состоял, не участвовал, не привлекался, а во время войны ни я, ни мои ближайшие родственники не были в плену или на оккупированной территории. Особо дотошным и особо молодым — это всё ответы на стандартные вопросы стандартной анкеты, которую любой советский гражданин заполнял не единожды в своей жизни.

Но вот я сижу в кабинете Роальда Владимировича за длинным Т-образным столом для совещаний. Дверь в комнату отдыха — святая святых директора нашего НИИ — открыта и слышно, как там мерно гудит импортный кондиционер. По слухам, там же есть и дверь в небольшую душевую с примыкающим зальчиком для импортных же тренажёров, если начальству после разминки будет благоугодно омыть тело. Роальд наливает мне в бокал благоухающий коньяк, — до краёв. За его спиной внушительная россыпь молчащих телефонных аппаратов с дисками номеронабирателей и без оных действует на нервы. Хозяин кабинета пододвигает ко мне початую коробку шоколадных конфет:

— Коньяк, конечно, бокалами не пьют, но тебе, Сергей, сейчас может понадобиться, — он берёт в руки знаменитую сталинскую трубку и крутит её пальцами. Это манера такая — сообщить новичку, что трубка именно сталинская, та самая, которую Иосиф Виссарионович курил незадолго до смерти, а потом крутить в руках. Гость, естественно, таращится на трубку и чаще всего никак не может о ней забыть, как загипнотизированный возвращаясь и возвращаясь к трубке взглядом. Гипноз какой-то, чёрт возьми! Нехитрый, но эффективный гипнотический приём.

Огромным усилием воли я отрываю взгляд от проклятой трубки и смотрю Роальду прямо в лицо. Роальд монотонно начинает рассказ и мне действительно хочется выпить весь коньяк залпом и плюнув на всё, заворожено глядеть на неустанно шевелящиеся пальцы…

В далёком 1947 году на заседании, посвящённом последнему обсуждению и окончательному утверждению месторасположения химкомбината закрытого топливно-ядерного цикла, более известном после, как химкомбинат «Маяк» закрытого города Челябинска-40, во время небольшого перерыва Сталин вдруг спросил Иоффе, что тот думает о существовании Бога. Толком неизвестно, что ответил академик, но известно, что вскоре Сталин имел с Берией продолжительную беседу, в ходе которой и были обозначены основные сферы деятельности нашего будущего НИИ экспертизы КГБ СССР при АН СССР. Тогда, конечно, это называлось иначе — как-то вроде «лаборатории криминалистических исследований» или нечто в этом духе. Чисто в стиле советских традиций, в соответствии с которыми оборонные заводы и НИИ имели либо просто номера, либо названия, далёкие от характера выпускаемой ими продукции.

О полномочиях и возможностях НИИ я уже говорил. Собственно, говоря, принципиальных изменений там не произошло. А задача, о которой во всём СССР полагалось знать едва ли десятку человек, звучала просто: «Существует ли Бог или это всё-таки выдумки?»

Ни больше и не меньше.

Доказать бытие Божие полагалось чётко, прямо, недвусмысленно. И в форме, понятной любому члену Политбюро. Не просто колебания стрелок в приборах и длинные ряды цифр на бумаге, а по-нашему, по-большевистски, по Маяковскому: «Весомо, грубо, зримо». Впоследствии допускалось и доказательство бытия Дьявола. Подразумевалось почему-то, как само собой разумеющееся, что наличие Дьявола, как существа менее совершенного, чем Создатель, доказать легче. Опять же, Бог и Дьявол мыслились неразлучной парой и если вы поймали нечистого за хвост, то доказали, что параллельно существует и Господь — ныне и присно и вовеки веков. Аминь.

Стар становился Большой Вождь… и надежды на советских учёных, которые изобретут некие пилюли вечной жизни, у него не было. Не хотелось Хозяину рисковать. Привык он к определённости и чеканности формулировок. А ну как не врут батюшки? Что тогда делать? Молиться? Как Иоанн IV напяливать клобук и колени в церкви протирать до кровавых волдырей? Или, наоборот, помирать спокойно и весело, ибо неисповедимы пути Господни и замыслы Его непостижимы. А вдруг Иосиф, сын Виссариона угоден Вседержителю и зря беспокоится о своём посмертном существовании?

В общем, задача была поставлена небывалая. В идеале — получить частицу Бога в пробирке или лабораторной реторте и продемонстрировать Его существование в полном соответствии с марксистским, а также ленинско-сталинским подходом к науке. Кстати, под кодовым названием «Реторта» и были проведены соответствующие организационные мероприятия. И естественно, под тесным руководством товарища Берии и под грифом «Государственная тайна». Вот, поди, Лаврентий Павлович в глубине души матерился-то! Мало ему было забот и хлопот… хотя, наверняка, и его данный вопрос интересовал. Наряду со всеми тревогами о создании атомной бомбы, межконтинентальных ракет и планов расширения социалистического лагеря до пределов планеты Земля. Уж чего-чего, а грехов на наших вождях было немало.

История НИИ была известна мне в общих чертах. Детали всплывали в основном в те времена, когда я уже возглавил его, и приходилось возвращаться в ту или иную архивную тему. Такое бывает в науке. В начале семидесятых, например, много работали по теме Кирлиановского излучения. Потом забросили, а в девяностые пришлось снова вернуться к нему, но уже на ином, более сложном уровне. С теми же результатами, замечу…

До смерти Сталина небольшая группа вкалывала, как папа Карло. Пыль столбом, дым коромыслом — шутка ли, на самого Хозяина работаем! Всяк понимал, какие «премии» от Генерального секретаря бывают, если не угодишь. Потом куратора нашего, Лаврентия Павловича, к стенке поставили и несколько лет НИИ сидел тише воды и ниже травы, потихоньку ковыряясь по текущим темам. При Хрущёве всю лавочку чуть было не прикрыли… но тогдашнее руководство вывернулось на боковых тематиках, типа микроволнового излучения, исследований телекинеза и прочей чепухи вроде чтения мысли на расстояния и воздействия на субъекта через океан. Опять же, помогли космические дела. Самому Никите Сергеевичу, как ярому коммунисту, существование института было неприятно, тем более, на фоне могучего всплеска антирелигиозной пропаганды. Только примазавшись к ярким темам и можно было выжить. Но, хоть коллектив и сократился до минимума, разумное финансирование, льготы, вывеска, счёт в банке и печать — остались. А значит, жила контора! Так и пробарахталась она ни шатко, ни валко до первого предынфарктного состояния Леонида Ильича Брежнева.

Здесь пошла игра по крупному. Долго вокруг Суслова кругами ходили. Никак решиться не могли заявить ему, что в недрах могучего КГБ живёт и тихонько шебуршит контора с явно кривым идеологическим уклоном. Спасло только предельно честное, до преувеличения, поведение тогдашнего директора. Вывалил он на стол Суслова все заслуги НИИ за два с лишним десятка лет. Отмазался (причём совершенно честно — мы этим никогда не занимались) от сомнительных дел по исследованию экстрасенсов и ясновидящих, мироточения икон и явлений Девы Марии в Италии, призраков, полтергейста и экзорцизма, а также от деяний и прозрений тибетских гуру и бурятских шаманов. Открестились от наместника Бога на Земле папы Римского и католической церкви. Намекнули на связь наших направлений с мировыми тенденциями в поисках гипотетических кварков, потрясли перед носом Суслова бесспорными достижениями в налаживании связей с зарубежными светилами, что позволило нашей разведке плодотворно поработать с теми из них, кто поинтереснее… в общем, провели массовую атаку. И уцелели. А уж к концу 70-х о нашем НИИ смутные слухи в самом Политбюро ходили. Кремлёвские старцы цеплялись за надежду узнать-таки ответ на заданный когда-то Сталиным вопрос. Золотое время!

Положа руку на сердце, не прикрыли НИИ за все эти годы ещё и потому, что средств на нас уходило не так уж и много. По сравнению с Байконуром или армией — пшик. Зато и тема была много важнее всяких там полётов «Союз-Аполлон» и повышения эффективности танковой брони. Но шло время, а руководство НИИ так и не могло принести в Кремль баночку с частичкой Бога, чтобы лучшие коммунисты планеты могли сами сквозь стекло узреть Лик Господень. Это я фигурально выражаюсь, если вы сразу не поняли. Спасало лишь старое доброе межведомственное борение и грызня. А как известно, самые интересные открытия в наше время совершаются на стыке наук. Вот и пожинали премии и награды маститые и не очень учёные разных направлений, не подозревая, что, в сущности, отработали вопрос-другой, заданный нашей конторой. Заодно и нам от этого дождика перепадало.

Горбачёву о нас не докладывали. Вначале сомневались, думали, что его скоро съедят, а потом уже не до этого было.

В смутном 1990 году Роальд Владимирович поддался новым веяниям эпохи и загорелся идеей создания… туристического кооператива (позднее — диггерская экстрим-фирма «Ковчег»). Мыслилась некая частная контора, которая занималась бы гостями Москвы — любителями экстрима и поклонниками технотуризма. Это позволяло бы подработать деньжат без особого труда. В доле, конечно, свои люди. Здесь закон был строгий. Внутренний закон, я имею в виду. Заработанным — делись с начальством. А оно позаботится о тебе со своих административных и политических высот. Тем более что в те годы аббревиатура КГБ начала вызывать активное неприятие населения. Ей-богу, сам несколько раз оправдывался перед знакомыми тем, что «я и кгбшник-то ненастоящий». Мол, моё дело техническое — чуть ли не невинное обеспечение электрическими лампочками и нагревателями помещений, принадлежащих органам. Корочками щеголять стало очень даже немодно.

Итак, фирма по туризму.

Поясняю: изначально нашему НИИ принадлежали несколько достаточно засекреченных объектов, висящих на балансе комитета. Наипервейшая из них — станция от Метро-2. Вырыли и оборудовали её ещё в пятидесятых. Но попутно выяснили, что по прямому своему назначению она не очень удобна, да и проблемы с грунтовыми водами есть. Законсервировали эту дыру в земле, отрезали от внешнего мира глухими бетонными стенами и оставили «про запас». В семидесятых вспомнили и после некоторых сомнений отдали нашему НИИ. Уже тогда в смутных видениях тогдашних ребят-физиков вырисовывалась наша Установка. В самых общих чертах; практически голая идея. Помещение было хорошо тем, что огромное. Плюсом на НИИ повесили и бомбоубежище, обустроенное рядом с нашей территорией ещё в 30-х. Располагалось оно под типичной «хрущовкой». Изначальное, старое здание во время войны разбомблено было и на этом месте долго пустырь стоял. Потом возвели пятиэтажку-хрущовку. Использовали её, как ведомственное общежитие для приезжих сотрудников органов. Таких гостиниц по Москве — море было. Например, невинный двухэтажный дом на набережной Горького. С виду банальный старый домик с занавесочками и геранями на подоконнике. Но вход во дворе закрыт, а если в звонок брякнуть — вахтёр с пистолетом откроет. Это гостиница от Минсредмаша, кстати. Но это так, к примеру.

Само бомбоубежище было рассчитано на 250–300 человек, а поскольку расположено оно в центре Москвы, то одно время гуляла идея предназначить его (бомбоубежище) для наиболее ценных работников Госплана. С тем и провели работы в 60-х, опасаясь атомной войны. А спустя десять лет Роальд Владимирович, ставший директором, оттяпал это помещение для наших нужд. Всех-то проблем было — соединить пустующую станцию с бомбоубежищем.

В итоге Роальд в конце восьмидесятых со свойственной ему напористостью умудрился и Установку потихоньку строить, подвозя необходимые материалы по размурованной, ранее бездействующей ветке метро, и бомбоубежище сохранить практически в нетронутом виде. Всего-то и сделали от него несколько укреплённых ходов к Установке. В тонущем корабле по имени «Союз Советских Социалистических Республик» и не такие чудеса происходили. Например, Роальд под шумок быстро набил все кладовые бомбоубежища припасами еды и комплектом армейской х/б одежды, а также восстановил за наличный расчёт газогенераторную станцию. Армейские тряпки, наверное, ещё с сороковых по складам хранились. Нашили их целые горы. Кальсоны, нательная рубаха, портянки, сапоги, галифе, гимнастёрка, пилотка, ремень. Наденешь — вылитый стройбатовец… эпическая фигура нашего СССР. Либо всё болтается, либо едва-едва влезешь, — всё в лучших традициях. Попутно Роальд исхитрился и запасы газа приобрёл для генераторной, вентиляцию проверил, связь восстановил и развесил по всем помещениям замшелые плакаты ГО «времён Очакова и покоренья Крыма».

Зачем он это делал? А туристов водить!

Представляете? Единственный в своём роде заповедник холодной войны. С руками билеты оторвут! А за отдельные (и немалые!) деньги и комплект х/б купят, и банку тушёнки, и нафотографируются по самые уши. Рассчитывал наш Роальд иметь стабильный коммерческий приварок и официальный заработок после всех этих приключений с развалом, с более поздним ГКЧП и прочими прелестями переломных эпох. Далеко смотрел наш Роальд Владимирович, далеко! Он думал, как и очень многие тогда, что КГБ сгинет, преобразуется в скучную и невнятную спецслужбу, типа ФБР, где море рутиной работы и почти никакого кайфа. Нет, понимаете ли, ощущения власти. Страха нет. Нет шепотков по углам, легенд и слухов. В том смысле, в каком это принято в России. Помню, майора из хозслужбы на партсобрании разбирали — подвыпил и с племянником куролесил в провинции, в одном тамошнем Доме Мод. Директора в лоб корочками с размаху тюкнул — сразу же девицы дефиле на подиуме, или как там это у них называется, устроили, ресторанчик при Доме дефицитом кормил под оркестр, играющей по требованию гостя «Боже, царя храни!» — в восьмидесятых господа офицеры Советской Армии это за высший шик считали. Ментам местным в лицо плюнул… правда в итоге и получил от них по полной программе, почему история и всплыла. Старая, понимаете ли, вражда между МВД и КГБ…

В общем, ошибся наш Роальд Владимирович — пусть ему пухом будет земля! Но, по-моему, это была единственная в его жизни ошибка. Не усохла, не умерла наша контора, комитет госбезопасности, кормилец и отец родной. Жив был и процветал КГБ, пусть и под другим именем, до самой последней минуты!

Ельцину удалось ничего не говорить. Да его в нашей большой конторе совершенно другие вещи интересовали. Вот уж не любил, так не любил он нашего брата кгб/фсбшника. Но религии он должное отдавал. Идеологическую пустоту надо было срочно прикрыть и кроме православия никому на ум ничего не приходило. На церковность, соборность и духовность выгодно напирать. Тогда носились с царской Россией: погоны, эполеты, гимн, флаг, орлы и аксельбанты. Его Величество христосуется с нижними чинами на Пасху. Малиновый звон плывёт над матушкой Москвой, где двунадесять языков к новой жизни приспосабливаются. Кто с радостью, а кто стеная.

Церкви стали строить, электрические подстанции и телеканалы освящать. Наш брат, кгбшник стал лоб осенять крестным знамением. В общем, говорить Ельцину о нашем НИИ было опасно. Этот медведь сразу бы рявкнул, мол, разогнать к чёртовой бабушке. Кто верит, тот верит, а остальным хоть живого Иисуса приведи — выпучит глаза, поохает-поахает и вновь в свои дела погрузится. Мол, авось у Господа милосердия и для меня, грешного, хватит!

Так что, помалкивали мы и потихоньку радовались тому, что на волне перемен стало возможным намного свободнее за бугор ездить. Да и научная информация попёрла. То, что раньше через особый отдел под грифом приходило, теперь свободно выписывалось на дом, выискивалось в набирающем силу интернете и высказывалось в частных беседах на научных конференциях. Установка вдруг обрисовалась вполне ясно, отчётливо. Финансирование продолжалось, посему я пока не рискнул выводить фирму «Ковчег» в свет и докладывать о ней начальству. Для моих учёных это выглядело, как часть вспомогательных помещений для Установки, а Жорка, несмотря на его болтливость по пустякам, умел о нужном молчать намертво. «Успеем ещё!» — говорили мы, а Жорка посмеивался, что двум стареющим авантюристам надо бы уже подумывать о местах на престижном кладбище, а не о коммерческих мероприятиях. Дети мои разъехались кто куда, жена умерла и в пустой квартире топталась неизменная Лидия Михайловна — наша бессменная старушка-домработница. Жорка и вовсе жил холостяком, сменив одних только официальных жён штук пять. Но к старости ему посчастливилось благополучно вывернуться из объятий Гименея, а единственная дочь давно осела с третьим мужем в Сан Диего, штат Калифорния.

Вздрагивали, когда Путин стал во главе ФСБ и начал командовать. К тому времени я уже за Роальда директором был. Идею о фирме «Ковчег» я притормозил ещё в середине девяностых. Единственное, что я наладил, так это полуофициальный поэтапный процесс замены продуктов в бомбоубежище, провёл небольшую реконструкцию системы водоснабжения и модернизации генераторной. И всё это под шумок работы над Установкой. Наверное, просто в память о своём учителе и друге Роальде Владимировиче Симакове. А может, в этом был великий Божий промысел. Ведь сейчас-то я сижу именно в этом бомбоубежище, где запасено продуктов для 100 человек на два года. Мерно гудит малый генератор. Отключен пока большой газовый генератор фирмы «Ямаха» — до поры до времени. А нам хватает за глаза и малого. И хватит ещё надолго. Спит моя команда… все трое, включая Рикки…

А я сижу и пишу, сам не знаю, зачем.

Сам-то Путин к нам в феврале 1999 года нагрянул. Он тогда во все дела бывшего КГБ нос совал; в том числе и до нас очередь дошла. Мы, конечно, предупреждены были, — спасибо друзьям, — надраили полы, сменили рабочие халаты, перемыли все пробирки и начистили металлические и хромированные детали. Молодцевато отдавали честь, глядели орлами и вообще, тянули носок и ели глазами начальство. Только было во всём этом что-то прощальное, тянущее за душу, едва уловимое. Наверное, во всём коллективе понимали, что в новое время, когда золочёными грибочками вылуплялись по Москве церкви, а новоиспечённый телеканал «Союз» вещал истины «Голосом пастыря», нашей архаической конторе вряд ли дадут и дальше благоденствовать. Как ни вертись, но смутное понимание Главной Задачи… во всяком случае, её наличия… в последние годы так и витало в воздухе. Времена были либеральные, поэтому любые, даже самые строжайшие меры секретности натыкались на мягкое сопротивление. Вроде, как удары в пуховую подушку.

Это совсем не означает, что в моём НИИ все от мала до велика чётко понимали, что к чему. Но неуловимая аура интуитивного прозрения в воздухе ощущалась. Не знаю, поняли ли вы хоть что-нибудь. Я и сам не могу чётко сформулировать это. Впрочем, чёрт с ними, с аурами и витаниями незримого духа. Все просто чувствовали, что нас вот-вот могут прикрыть… а почему и откуда — Бог весть.

Особенно Громов вибрировал, мой заместитель по кадрам, боевому духу и прочей воспитательной и идеологической работе. Так и трясло, родимого. Наверное, подгузник для взрослых надел, чтобы уж совсем не оконфузиться. Ещё бы ему не мандражировать! Такую синекуру терять — всё равно, что мать родную в могилу. Ну, да и чёрт с ним — трясся и трясся, чего уж теперь. Не любил я его, болезного. Уж в нашей-то конторе стукач на стукача стучит, а тот от него стуком отбивается, но и в этой среде Дмитрий Леонидович Громов выделялся, как могучий чертополох среди сорняков.

Итак, Владимир Владимирович к нам прибыли-с утром. Часа полтора я его в белом халате по институтским ходам-переходам водил, руками размахивал, надувал щёки и клялся и божился, что деятельность нашего НИИ приносит умереть-не-встать какой профит нашей любимой Родине. Напирал на прочные связи в научном мире; перекрестил вместе с гостем лоб на икону Николая-чудотворца, что накануне у себя в комнате отдыха повесил; пухлый отчёт в дорогом переплёте референту передал. И чувствовал, что не пронимает нашего главного кгбшника вся эта патетика. Не пронимает — и всё тут. И останется наша Установка недостроенной, и будет потихоньку ржаветь и пылиться, пока когда-нибудь не отправят её на металлолом. И галочку поставят: так, мол, и так — принесли экономический эффект в бюджет страны на вышеуказанную сумму (справка прилагается). Уж не знаю, есть ли сейчас такая практика, когда каждой конторе план по вторсырью спускали, или она вместе с Союзом нерушимым гикнулась, но я себе воочию представил, как режут пыльные провода и развинчивают всё, что на винтах. И сдают в лавку вместе со старыми утюгами и бухтами ворованного кабеля.

— И всё-таки, каковы шансы на то, что вы сможете ответить на Главный Вопрос? Не просто ответить, а наглядно продемонстрировать? — спросил Путин под конец разговора.

И вот здесь-то меня осенило:

— Нам с вами, Владимир Владимирович, ничего доказывать не надо, — спокойно ответил я. — Существование Божие есть основа основ существующей Вселенной. Но есть вероятность влиять на него.

Пауза.

— Влиять? — спросил Путин. Мне показалось, что он потрясён. — Но…

— Никаких «но»! — вдохновенно напирал я. — Да, мы часть вселенной, то есть часть Господа нашего, часть некоего невообразимо сложного организма. Но разве желудок не может влиять на организм, на его поведение? Или рука, нога… да в принципе, любая часть тела! Она может болеть, может требовать к себе внимание или же…

— Я понял, — коротко оборвал меня Путин. Я подумал, что он действительно уловил мысль на лету. Это хорошо.

Пауза.

«Ну, Николай-угодник, давай! — подумал я. — Я зря что ли твою икону вывесил? Выноси, родимый, не дай на старости лет без льгот и денег остаться!» Откровенно говоря, мне было неуютно при мысли о том, что придётся переходить на положение пенсионера. Оно, конечно, и лета мои уже вполне преклонные, и пенсия отставному полковнику тикает вполне приличная… но всё равно — неуютно. Привык. Привык командовать людьми, привык к вечной суете научного мира, привык к его интригам и подводным течениям. Если это не называется «быть в гуще событий», то тогда я уж и не знаю, что это такое! Тем более что мой статус и характер основных направлений в решении Главной Задачи позволял совать свой нос куда угодно. Пользоваться, так сказать, служебным положением. Учёных моего масштаба в мире было не более полусотни, так что обосновать те или иные свои запросы мне было проще простого. Да и запросы-то, прости господи… ерунда, а не запросы. Не яхту же, не дворец в Испании, не роллс-ройсы я запрашивал!

— Что вам необходимо в ближайшие три-четыре года? — спросил Путин… и я понял, что Николай-угодник простёр надо мной свою благодатную длань.

— Ничего, — прямо ответил я. — Финансирование вполне нормальное. Необходимые приборы и оборудование мы заказали. Были задержки с некоторыми позициями, но всё обошлось. Установка, которую я вам показывал, требует огромного количества доводок ввиду своей уникальности, поэтому я и не рискую называть чересчур определённые сроки.

— Кто-то ещё может опередить нас?

Он сказал «нас»! Хвала небесам, всё идёт просто отлично!

— Нет. В той плоскости, в которой мы работаем… Владимир Владимирович, есть только один игрок на этом поле — это мы. Даже в нашем институте о конечной цели знают пять человек. Для всех остальных членов коллектива остаются лишь смутные догадки. И гадания эти, судя по оперативным материалам отдела Гусева, весьма далеки от истины. Кто-то в институте считает, что мы пытаемся исследовать торсионные поля, а другие, что мы строим узконаправленный биогенератор для воздействия на органические ткани.

Путин отпил чай из стакана. Подстаканники и сами стаканы были «те самые», с дачи Сталина в Кунцево. Жаль, ложечки достать не удалось — были очень похожие, но не те. В приливе вдохновения я протянул Путину стеклянную разъёмную призму, внутри которой хранилась на подставочке сталинская трубка. Он смущённо отнекивался.

— Берите, — почти грубо сказал я. — Я уже стар, а на трубку эту чересчур много претендентов. Осторожно, эта стеклянная крышечка снимается…

После отбытия высокого гостя я вызвал к себе весь институтский ареопаг, всю команду «старцев», как посвящённых в Главную Задачу, так и простых исполнителей на уровне начальников отделов. Вначале обругал за мелкие недочёты, которые, якобы, могли резануть глаза высокому гостю, потом приказал разобраться с этим в своих отделах, а потом нагнал страху длинной паузой. Пусть проникнутся, так сказать, серьёзностью положения. Бедный Гусев пошёл мертвенно бледными пятнами. Правильно, дорогой! Правильно трусишь! В твоём звании многие в два раза меньше получают, а то и вовсе своей башкой рискуют, крышуя разные сомнительные коммерческие конторы. Сидишь тут… бдишь. Вот и бди — но с пользой для меня!

— В целом Владимир Владимирович счёл нашу работу удовлетворительной, — казённым голосом проскрипел я. Жорка едва заметно усмехнулся. У Гусева было лицо человека, мучаемого поносом и успевшего всё-таки добежать до сортира. — Установку будем переделывать.

Лицо Жорки недоумённо вытянулось.

— Да, но…

— Никаких «но»! — прогремел я, — изображая начальственный гнев. — Что значит «но», Георгий Викторович? Быть может, это вам сейчас Путин передал новые зарубежные материалы? Или Борис Николаевич Ельцин подписал новый указ о назначении вас на мою должность, пока мы с Владимиром Владимировичем ходили по лабораториям?!

Жорка пожал плечами. Старый сукин сын знал меня, как облупленного. Розовый от счастья Гусев уже смотрел на него «с излишним усердием», как говаривал старый добрый несуществующий персонаж Косьма Прутков.

Я попыхтел, сдвинув брови, сделал в ежедневнике бессмысленную закорючку, чтобы все гадали, что там такое «взял на карандаш» грозный старик, и отпустил всех с Богом. Но нескольким человекам, — пятёрке посвящённых в Главную Задачу, — я велел подойти ко мне на совещание ровно через полчаса. Надо порадовать мужиков — всё-таки большое начальство нам карт-бланш дало. Не много и не мало.

Сейчас уже слишком бессмысленно углубляться в воспоминания. Однако, надо сказать, это приятно. Вообще-то, я не думал, что собственное жизнеописание составлять будет так интересно. Хотя, здесь всё равно особо заняться нечем. Ну, не совсем «нечем»… в мои обязанности входит делать вылазки наружу. Набирать, чего под руку подвернётся и вести, так сказать, наружное наблюдение. Жорка грозился установить на развалинах парочку следящих камер, но по здравому размышлению мы с ним от этой затеи отказались. Жрёт вся эта музыка не так уж и много ватт, но возни с ней — умотаться. Да и что высматривать? Если кому в голову взбредёт до нас добраться, то это только тем, кто твёрдо знает, зачем он это делает. Даже охрана, когда-то обхаживающая периметр нашей конторы, не знала, что именно находится внизу, под старой хрущовкой.

Слухи среди них ходили, конечно, шепотком, но даже те, кто бдил у двери «Осторожно!», в тире или даже в тамбуре, ведущим к станции Метро-2, ни о чём толком не догадывались. Чаще всего о «радиации» шептались. В самом метро была своя охрана, уже совсем от другого хозяйства. Тамбур в тоннеле на момент пуска Установки был перекрыт многотонной плитой — наследием холодной войны. А уж после этого всем на всё было уже наплевать.

Единственное, чего можно было опасаться, так это притащить кого-то «на плечах». Много раз мне снились сны, в которых я брёл по знакомым коридорам, чувствуя приставленный к горлу нож. «Иди-иди, старикан, шевели копытами!» И показывал все наши секреты и запасы, и видел, как Жорку пыряют ножом в горло, а потом, плотоядно усмехаясь, идут с окровавленным ножом ко мне. В конце концов, я уже стар, чтобы играть в героя. И если меня и впрямь выследят в воняющих гарью развалинах, я молю Бога дать мне возможность успеть сунуть ствол в рот и нажать на спусковой крючок.

Поэтому наверх я выхожу нечасто. Здесь чудесная система вентиляции, защищенная от крыс и почти не оборудованная фильтрами (просто не успели в своё время; мы здесь не при чём). И хорошо. С принудительным вентилированием у нас были бы проблемы — вентиляторы энергии потребляют много. Иногда ветер наверху меняется и поток воздуха начинает идти из тех решёток на стене, куда раньше этот поток уходил. И наоборот. Тогда из вытяжных труб несёт чёрт знает чем — сплошная тухлятина. Но такое бывает нечасто. В своё время строители позаботились об учёте розы ветров в данном районе Москвы. Увы, давно были утеряны подробные чертежи и планы вентиляционной, канализационной и водопроводной систем. Канули в Лету за ненадобностью, надо полагать. Мало ли в нашей первопрестольной, в её земле и стенах, разных забытых труб? А ведь проектировали когда-то, мучились, прокладывали, ломали голову, как замаскировать, и как секретность соблюсти…

Жорка уверяет меня, что воздухозаборники наверняка установлены где-то неподалёку от реки, а замаскированные концы выводящих трубы расположены чуть ли не на крыше высотного здания. Что ж, всё может быть. Зимой и осенью ветер в вентиляции просто ревел. Приходилось почти наглухо закрывать заслонки. В зале номер два мы тогда разломали несколько нар и разводили небольшой костерок на железном полу. Жаль, говорил Жорка, кирпичей нет, а то бы он камин сложил. Но и у костра было уютно, пусть иногда дым и разъедал глаза. Интересно, куда же этот дым всё-таки вытягивало? Впрочем, наплевать. Главное, когда бедная «хрущовка» над нами рушилась и горела, к нам дыма не нанесло. А то бы угорели, наверное. Хотя, если подумать, то любое бомбоубежище должно не зависеть от того, горит ли над ним здание или нет.

Будучи совсем старым и опытным я более работал по теоретической части. Это, наверное, самый любимый этап моей жизни. Потянулись спокойные для нас нулевые годы. Иногда меня вызывали в Кремль, где я отчитывался перед президентом и премьером. Денег на нас по-прежнему уходило немного. Это были времена, когда страна бурно радовалась экономическому подъёму, то есть высоким ценам на пресловутый баррель нефти, по Москве пилили миллиарды долларов так, что непричастным к этому процессу можно было неплохо жить и на одних опилках. И всем всё было хорошо. Тем паче, что мои связи среди больших физиков помогали привлекать те самые инвестиции, о которых так много тогда говорилось. Конечно, я был не один такой… весь в белом. Но оно так всегда и получается. Слово, например, Капицы, — Царство ему Небесное! — весило всё-таки за рубежом много больше, чем слова любого из олигарховой верхушки. У тех глаза косят и бегают, и знаменитые московские «понты» во все щели лезут. А наш брат, крупный учёный, сам по себе хорош. И вообще — штучная работа. Финансовым воротилой могут стать 15–20 % населения, а вот хорошим учёным — увы! — всего 3–5 %.

И чего это я расхвастался? Теперь-то всем на это наплевать.

Наверное, я просто ищу оправданий…

На семидесятилетие предложили мне в академики податься. Да-да, почти этими самыми словами. Но работа академика редко бывает академичной… хе-хе-хе!.. извиняюсь за неуклюжий каламбур. Это уже больше администратор, совмещенный с учителем. Короче, отказался я. В материальном смысле я и без того, как сыр в масле катался, а в политическом — не хотелось мне свои неуклонно убывающие силы тратить на вечную околоакадемическую возню.

Признаю — был в этом и особый шик. Можно было свысока смотреть на обитателей Рублёвки, Жуковки и прочих мест скопления нуворишей. Чувствуешь себя нагим Диогеном, к которому по жаре приплёлся потный Александр Македонский в сияющих доспехах. Посмотришь, бывало, через очки, насупив брови, и через губу буркнешь что-нибудь неодобрительное. Робели… робе-е-ели, бедолаги, — хе-хе! Просто, как первоклашки перед завучем. И не знали, что старый дед тоже сладко пожить любит. Только чуток на иной манер. Жорка как-то заметил, что мы с ним «строим из себя Ленина-Сталина». Мол, нарочито скромны в одежде и прочем, но зато обладаем всем, чего хотим. Корчим, дескать, из себя классический типаж кинематографа — старорусского учёного, а-ля «Депутат Балтики» или профессор Преображенский бессмертного Михаила Афанасьевича Булгакова.

Что тут скажешь… каюсь, было дело! И даже с удовольствием вспоминаю.

К тому времени я и Жорка практически полностью перебрались в здание над бомбоубежищем. Оно по-прежнему использовалось, как гостиница для командировочных фсбшников и по-прежнему выглядела, как типичная малолитражка застройки шестидесятых. Отвели мы себе весь первый этаж в первом подъезде, немного переоборудовали (отдельный пост охраны пришлось делать при входе) и стали жить в отдельных улучшенных квартирах. Жорка ковров натащил, какие-то фикусы (не разбираюсь я в домашней ботанике, хоть тресни!) и ползучих лианоподобных растений натыкал. Чтобы, мол, уютнее было. Обслуживала нас одна на двоих домработница, — Мариной Станиславовной звали. Вот она-то нам и пылесосила, и стирала, и растения чёртовы Жоркины поливала, и принимала заказы на еду. Готовили неподалёку, в бывшей столовой нашего института, а нам с пылу с жару привозили или про запас пихали в холодильники. Я, например, очень любил, чтобы у меня в любое время суток топлёное молоко и голландский сыр были в наличии. Со свежим куском хлеба — амброзия! А в холодильнике Жорки пиво занимало главное место. Ну, и свиная рулька, которую он мог лопать просто тоннами. Пил он тогда мало, кстати. Это он сейчас говорит, что пока все запасы водки не уничтожит — не собирается помирать.

Ездить на работу теперь было просто — вышел из двери, сел на попу и съехал по коротким перилам к подвалу. Прошёл через тир и ты на работе. Всем остальным сотрудникам, занятым на Установке, приходилось довольствоваться подъездом номер пять — вахта, проходная, спуск к лаборатории. Главное здание НИИ неподалёку — всего-то три квартала, если напрямик и пешком.

Так и жили. Охрана, конечно, довольна была — возни с поездками меньше. За два года до этого пошёл наш старый дурень Жорка вечерком прогуляться, а охрану-то и не предупредил. Он тогда ещё у себя дома жил, недалеко от метро «Баррикадная». Ну и схлопотал на старую голову. Хорошо, хоть, не убили дурака. Спину только покалечили, да башку разбили. До сих пор я на него злюсь. На его и моё счастье, успел он нажать на своём казенном мобильнике тревожную кнопку. Прилетели наши орлы, а старика давно ногами пинают, ажно вспотели… сучьи сволочи…

Ох, я тогда и взъярился…

Добился того, чтобы всем пятерым по максимуму отвесили, да и на зоне не давали скучать. И плевать, кто там у кого папа, и на каком посту этот папа сидит. Лично президенту звонил. Так оно и вышло, как я требовал.

Теперь раскатывает наш Жорка на коляске. Лихо раскатывает, хотя ходит еле-еле. В коляске ему удобнее и быстрее. Пока вся эта свистопляска не началась — был приставлен к Жорке отдельный медицинский пост в виде персональной медсестры. Та в медицинском блоке сидела и с нашей фельдшерицей весь день лясы точила, а на ночь приходила другая. Там же и пребывала. Чуть что — Жорка кнопку нажимает, медсестра галопом бежит, охранника обгоняя. Тот ругается, мол, не по инструкции, а сестричка на него — старику плохо, а ты спросонок еле ползёшь! Да какому старику! Умному, сильному и красивому!! Хе-хе-хе… любят моего старого приятеля бабы. Всю жизнь любят. В любом возрасте. Байкерскую косынку Жорка повадился носить; руки на этих колёсах накачал; бороду сбрил. Ну, мачо, да и всё тут. И каждой юной деве о своих шрамах отдельную историю рассказывает, не повторяется. Деваха, конечно, прекрасно понимает, в какой конторе работает, и доверчиво слушает, развесив свои красивые ушки. А старый сатир в эти ушки разные байки многозначительно шепчет («…но об этом, красавица, никому говорить нельзя… я знаю, ты же понимаешь…»). И добивается успеха, засранец!

Я им горжусь. Таких друзей на свете — биш грамм.

«Биш грамм» — это один грамм. Выражение пародирует надписи на советском рубле — все эти «бир сум, бир сом, бир манат, адзин рубель» и так далее. Застряло в памяти со студенческих времён. Шутка юмора.

Ловлю себя на том, что хожу вокруг да около самого главного… видимо, не хочется о нём рассказывать…

Набрёл я лет десять назад на одну штуку. Описать её не математическим языком для меня крайне трудно. Всё равно, что пытаться первокласснику детально описать свой научный восторг от поимки не виданного ранее вида глубоководного краба. При условии, что он понятия не имеет, что такое краб, а рисовать вы не умеете или не можете. И кончились для меня спокойные дни. Выходило, что МОЖНО влиять на сами понимаете Кого. Не в том смысле, что командовать, но пытаться чуточку подправить Божий замысел. План Его скорректировать. Локально, в пределах «пузыря», радиусом около 1,7*10(9) метров. То есть, немногим больше семнадцати тысяч километров. Но — не из каждой точки поверхности или объема земного шара.

Вообще, математическое моделирование матрицы пространства и времени нашей планеты вывело на свет огромное количество любопытнейших парадоксов. С потрясающими математическими дебрями и тропинками в них, уводящими в самые неожиданные места. Выяснилось, например, что квантовая механика даёт нам возможность…

Ох, разогнался я что-то…

В отчёте есть намёки на некоторые практические выводы. Написал я его сугубо научным языком, так что опытный учёный может что-то для себя открыть. Боюсь только, что их на Земле остались крохи. Слишком уж неожиданно всё вышло.

Словом, если для первокурсников — есть точки, где микро-воздействие приводит к макро-эффектам. Ну, типа, вы в Москве чиркнули спичкой, а на Камчатке вулкан взорвался. В электронике на этом всё построено — малые управляющие токи, нажатие на кнопочки размером с бусинку, а повинуются гигантские турбины. Как-то так, в общем. Для понимания смысла этого вполне достаточно. А остальным и знать не положено.

И начали меня грызть сомнения.

Сомнения! Наверное, по-настоящему — в первый раз в жизни. Своим я уже с полгода ничего не говорил, даже Жорке.

Я знал, что по этой теме в мире более или менее активно работают полтора десятка человек, причём они, как и я, начинали не с нуля. И давало это знание, в перспективе, неслыханную силу. Вот тут-то я и задумался. Собственно говоря, дело приобретало гораздо больший размах, чем в своё время открытие технологии изготовления атомной бомбы. И желания того, что я, как когда-то Альберт Эйнштейн, сяду писать письмо сильным мира сего, у меня не было. Уж чего-чего, а такие вещи ни одному правительству лучше не знать. Видали мы их… всяких видали. Кто лучше, кто хуже, но в целом все одним мирром мазаны. Это, господа, закон. И такой же непреложный, как и законы Ньютона. Нет, никак нельзя такое «наверх» запускать.

Но и любопытство берёт. Просто разъедает всего насквозь! И потом… можно же и исхитриться… думал я. Быть владычицей морскою мне совсем не хотелось… но… хм… некоторые перспективы, понимаете ли, очень и очень впечатляли.

И стал я потихоньку вынюхивать, как там оно… и кто докуда добрёл в своих научных блужданиях. В мировом масштабе, разумеется. И привели меня эти поиски в Рим. И встретилась там нечестивая шестёрка тех, кто был в двух шагах от.

А после римской командировки я позвонил в приёмную президента и сказал, что мне необходима аудиенция, строго тет-а-тет. По важному вопросу. Долго колебался, между прочим.

«Ну, ладно, старый пень, получишь ты призрачное всемогущество.

И что? Мало ли в истории — ох, спасибо отцу за разговоры о ней! — разговоров о „счастье всем, каждому!“ Вся-то беда в том, что лично тебе-то не достанется в земной юдоли ни дополнительного здоровья, ни юности благой. Я к тому клоню, что нет и не будет возможности частичке общей системы изменить её — системы — основополагающие принципы. Константа гласит, к примеру, что отношение длины любой окружности к её диаметру, хоть тресни, но равна 3,1415926536… и так далее.

Вот и тебе суждено продолжать стареть, усыхать и когда-нибудь помереть — это закон.

Dixi.

А что, давайте спасём профессора Солодова? Давайте изменим естественный ход этих сложных часиков, тикающих почти четырнадцать миллиардов лет! Тем более что сделаем это локально, в одной жалкой точке Вселенной! Допустим, что это возможно, что теоретические выкладки лет через десять приведут к практическому механизму ordinationem — воспользуемся латынью, ведь мы в Ватикане. Притормозим или ускорим вращение крохотной шестерёнки в окружающем нас мире Большой Квантовой Физики… вторгнемся в святая святых мастерской Господа нашего и дерзкой рукой восстановим справедливость.

Увы, это будет уже другая Земля и другой Солодов».

Солодов поймал себя на мысли о том, что думает чересчур красивыми фразами. Как будто репетирует некую речь перед лекцией. К примеру, перед первокурсниками, среди которых даже в самые трудные годы всегда была пара-тройка симпатичных юных девиц. А хорошо бы встать на кафедре, выпятить грудь, распушить павлиньи перья и произнести эти «бла-а-род-ные» фразы правильно поставленным голосом опытного преподавателя. «И с чего бы это меня растащило на поучения?» — с неудовольствием подумал он. Уж чего-чего, а поучающих и праздно витийствующих он терпеть не мог всю свою жизнь. А тут — сам себя ловит на том, что начинает надувать щёки. Ведь если уж говорить откровенно, всё устраивает господина Солодова в его жизни, а коль скоро он сейчас и шагает по старому тоннелю, стараясь не спотыкаться на неровной поверхности, так это только потому, что сюда его привело давнее детское любопытство. Наверное, именно оно.

«Эти ребята уже сами на тысячу раз передумали то, о чём я тут мысленно распинаюсь», — сказал себе Солодов, чихнул и всё-таки споткнулся. Беспомощно взмахнув руками, он стал падать. Спасибо Векслеру — поддержал, не дал разбить колени.

— Почти пришли, Сергей, — сказал он. — В прошлый раз здесь Ашкенази чуть нос не расквасил, а когда вставал, наступил на собственные очки.

— С тех пор он носит оправу с цепочкой, — добавил кто-то сзади.

Сергей Иосифович представил себе взволнованного потного Ашкенази, с кривой ухмылкой поднимающегося с пыльного камня и старательно не замечающего скептических взглядов. Да… до такого Солодов даже в детстве не додумался — властелин мира, член могущественного Ордена подслеповато разглядывает собственную раздавленную оправу. Какой удар по пафосу, не говоря уж о самолюбии. Внезапно он понял, что тоже гордится собой и готов распушить перья, как индюк.

Ему сразу стало легче. Да, не спорим, есть чем гордиться — сам знаю. Но и посмотрите вокруг, дамы и господа! Нешто это то, о чём мечтали тираны и тиранчики, короли и королевы, президенты и премьер-министры? В носу от пыли чешется, стеарин от свечи обжёг правую руку и заляпал рукав пиджака, над ухом сопит старина Векслер, — астматик, со свистом вдыхающий из баллончика пахучий аэрозоль пятый раз за вечер. У Белуччо наверняка уже разболелась его спина, которую он повредил в позапрошлом году где-то в Альпах.

М-да… скинуть хотя бы годков двадцать! Шестьдесят с хвостиком — это уже не тот возраст, когда тянет на авантюры. Кроме научных, конечно. Ибо то, над чем сейчас в одиночку бился Солодов — это и есть научный авантюризм, лихая кавалерийская атака на тяжёлые танки. Весь фокус в том, что эта атака закончилась разгромом железных машин… неожиданно для атакующего. Впрочем, теперь-то Солодов твёрдо знает, что всадник был в этой атаке не один.

«Шесть кавалеристов, — подумал Солодов, сморкаясь в платок. — Сейчас бы холодненькой газированной воды!.. Шесть всадников Апокалипсиса. Или же шесть полубогов, могущих изменить мир».

— Пригнитесь, здесь можно удариться головой, — невнятно прокряхтел Белуччо, шедший впереди.

— Слава Богу, пришли наконец-то, — вздохнул Векслер. — Лифтовую шахту бы сюда пробить. Каждый раз пешком тащимся и глотаем эту проклятую пыль веков.

«Если у вас остались время и силы, вам обязательно надо добраться через Колизейную площадь до базилики Святой Марии Новеллы. Мало кто знает, что икона в мало освещенной ризнице — та самая Одигитрия (Указующая Путь), написанная евангелистом Лукой и перевезенная в Рим из Византии в начале V века. Мы знаем, что это самая древняя икона Божьей Матери, дошедшая до нас. Большинство византийских и русских икон написаны под влиянием Одигитрии. Она стала своеобразным каноном для иконописцев этих стран», — вспомнил вдруг Солодов строчки из одного из путеводителей. На мгновение ему показалось, что в пляшущих отблесках света перед ним возникла размытая фигура с младенцем на руках. Но это была лишь игра перевозбужденного воображения. Незнакомый Солодову человек, откинув капюшон грубого монашеского одеяния, старательно зажигал свечи, укреплённые на неровной стене пещеры. Стена была покрыта многовековыми потёками воска. В воздухе стоял запах озона и чего-то сладковатого, похожего на елей. В прохладном воздухе пещеры даже стеариновый дух, казалось, приобрёл некий приятный, почти ароматизированный оттенок, как у праздничных рождественских свечей. Такие свечи в изобилии продавались в сувенирных магазинчиках; Солодов всегда привозил их домой в качестве скромных подарков сослуживцам и родственникам. «Прямиком из папской ризницы! — вдохновенно врал он. — Освящены и сертифицированы Его святейшеством, так что можете смело использовать их в обряде экзорцизма». Это имело неизменный успех у впечатлительных дам и, как ни странно, у военных, чином выше майора.

— Я гляжу, вы принесли второй газоанализатор, — пробормотал Мальтреверс. — Господи, где вы откопали эту древность?

— Ничего! — ответил неизвестный. — Мы на таких когда-то учились, Джордж, а студенты учатся и сейчас. Эти приборы по-прежнему отлично работают. Впрочем, в первом приближении мы уже пришли к выводу, что химический состав воздуха…

— Да не хотел я вас обидеть! Просто удивился тому, что вы притащили сюда этот фанерный ящик, а не…

— Вам не угодишь, господин Мальтреверс, вам не угодишь! — с искусственным смехом ответил неизвестный.

Пока шла эта полушутливая перепалка, — учёные явно пытались скрыть нервное напряжение, — Солодов пытался осознать то, что видит. Он невольно отступил на несколько шагов, машинально толкаясь спиной во что-то холодное и твёрдое. В глубине пещеры с едва слышным гудением в потёмках слабо мерцало нечто. Оно напоминало полупрозрачное облако… нет, скорее комариный рой, подсвеченный сзади красным закатным солнцем! И снова нет… не рой… а облако пыли, в котором кружатся более крупные частички…

— Впечатляет, правда? — тихо сказал ему на ухо Векслер и Солодов подпрыгнул от неожиданности. — Мы, конечно, давали геологам образцы пород. Похоже, что этой пещере несколько миллионов лет.

— Во времена динозавров этот квантовый феномен был на поверхности, — подхватил подошедший Белуччо, как показалось Солодову, самодовольно. — Сама пещера образовалась явно под влиянием феномена. То есть, не будь его, здесь в лучшем случае была бы банальная карстовая каверна. Мы называем эту штуку квантовым феноменом, дорогой Серджио, а Ватикан исстари называет его…

И этот момент вспыхнул свет, показавшийся испуганному Сергею Иосифовичу ослепительным. Неизвестный тихо ругнулся и стал тушить свечи, сердито бормоча себе под нос.

— Тьфу, ты! — Белуччо заслонил глаза рукой. — Предупреждать надо! В общем, ватиканские посвящённые называют это Оком Господним.

— Оком? — Солодов с трудом собирал свои мысли, разбежавшиеся было в доброй сотне направлений. — Какое же это Око… под землёй…

— …и когда это Око поднимется над землёй, Господь обрушит на нас свой гнев, — буднично закончил Векслер. Видно было, что ему только что пришла в голову какая-то сногсшибательная идея. Он путался в полах своего одеяния, выпрастывая смартфон из бокового кармана пиджака.

— А до этого времени Око могут видеть только посвящённые, — сказал неизвестный, закончивший, наконец-то, свою возню со свечами. — Меня зовут Карлос Фрадике Мендос, господин профессор. Я — преподаватель физики в Уилингском иезуитском университете, Западная Виргиния, и доверенное лицо Его святейшества.

— Wheeling Jesuit University, — сказал Солодов, гордясь собой. — Слышал, слышал, как же. Однако, у вас же там, в основном, прикладники?

— Да, профессор, — спокойно ответил Мендос, — в большинстве своём наши выпускники работают именно в прикладных науках. Но дело в том, что мой отец — он иезуит и преподаватель, как и я — пользуется доверием Папы. Полгода назад на меня вышли синьоры Белуччо и Векслер с просьбой организовать встречу с Его святейшеством. Им пришлось раскрыть свои карты. С этого времени я душой и телом принадлежу Братству.

— Братству… какому? — пробормотал Солодов. Взгляд его был прикован к Оку. Теперь оно было почти не видно в ярком электрическом свете, выдавая себя лишь лёгким мерцающим дрожанием, как поток воздуха над раскалённой плитой. Сергей Иосифович смутно понимал, что именно этот феномен, Око, действительно «держит» стены почти круглой пещеры, упрятанной где-то глубоко в недрах Ватиканского холма. Впрочем, это могли быть глубины любого из оставшихся шести знаменитых холмов Рима: Капитолия, Квиринала, Целия, Авентина, Эсквилина, Виминала. Да и число семь — не более, чем дань традициям мифотворчества. Их много, этих холмов Вечного Города…

— Давайте-ка, люди, начните с самого начала, — устало прервал он Мендоса, который начал уже рассказывать о Братстве. — И где тут можно присесть? Извините, Карлос, просто я чувствую, что завтра меня страшно прижмёт артрит. Какой тогда от меня будет толк?

Никакой торжественности.

(Из дневника С.И.Солодова) Накануне путча горбачёвский референдум показал, что все «за», а в конце августа 1991 года те же люди вдруг стали «против».

Я до 32 лет не встречал ни одного настоящего, принципиального диссидента, а после августа вдруг обнаружил, что, оказывается, просто жил среди них! Купался… буквально тонул в море принципиальных противников Советской власти! Причём, самых твёрдых, с рождения несгибаемых и бесстрашных, а многих — даже потомственных…

А все лояльные к КПСС дяденьки и тётеньки вдруг разом исчезли. Намертво! Не считая пары-тройки дураковатых старичков.

— Заметил, во что он играет?

— Единороги какие-то. Розовые, синие и серебристые. А что?

— Старый ты стал… совсем из ума выжил. Десятилетний ребёнок играет в девчачью игрушку! Понял, наконец?

— Ну, это же Наташин ноутбук…

— И что? У неё там и стрелялок хватает! Самых, что ни на есть, тупых — ходи и пуляй во всё, что движется. А он вцепился в семью единорожек и строит вместе с ними домик. И чай пьёт. С соседями гномами.

— Слушай, что ты ко мне пристал? Ну, может, соскучился парень по игрушкам…

— Дурында, это он по семье соскучился! Он, как фронтовики в нашей молодости — помнишь? О войне вспоминать не любили и не хотели. Конечно, те, кто реально в окопах под артобстрелом сидел и под пулями бегал. Не почётные пионеры и торжественные гости, а кто? — Жора поднял палец, словно указывая куда-то вверх, — Настоящие фронтовики! Вот и наш уцелевший Принц. Чудо-мальчик.

Солодов подумал, что Жорка опять показал себя умнее, чем он. Это с юности так. И вообще-то, давно перестало раздражать. Субординацию Жорка соблюдал, а когда на территории Москвы всякая субординация накрылась огромной кучей говна, старик Жора тоже не сильно выёживался. За что ему и огромное русское «мерси».

Он прекрасно понял мысль друга. Когда-то на глазах семилетнего Серёжи под колесо грузовика попала дворняга. Этот кошмар преследовал его всю жизнь, выскакивая во снах, слабой тенью замирая на задворках сознания в обычной жизни, подавая признаки жизни лишь тогда, когда Солодову приходилось бежать через перекрёстки на жёлтый свет. Всю свою жизнь он был очень аккуратен перед тем, как ступить на проезжую часть. Да и то в молодости раз пять не попал под колёса только чудом. В том, что касается дорожного движения, Москва — удивительно безмозглый город, в котором за рулём подпрыгивают от нетерпения ещё более безмозглые люди.

Солодов был бы рад навсегда забыть эту страшную картину, но она отпечаталась у него в мозгу, как окровавленная ладонь на обоях. И вспоминать о случившемся он никогда не хотел.

— Ну, прав ты, прав. Признаю. Потрясён твоим знанием психологии. Доволен?

— Нет, ты забыл сказать, что женщины от меня без ума и при одном моём появлении у них подгибаются ко… ко-лен-ки.

— Наопохмелялся! — с досадой сказал Солодов. — Полдень, а ты уже того…

— В глубинах… ик… матушки Земли слово «поддень» идёт в баню…

— Не икай! Раздражает.

— А что… делать?

— Воды выпей!

Теофизика - раздел физики, изучающий свойства бога.