— Вам надо проснуться, — сказал Кот. — Принцесса, вам пора проснуться!

«Пора проснуться! Пора проснуться!» — стучали колёса. Марина открыла глаза. В душном купе бабушка Валя неторопливо собирала свой баул, который сутки назад также обстоятельно раскурочила, вытащив невероятно количество снеди.

— Проснулись, дамочка! — сказала она. — Это правильно. Через час уже на месте будем. Внук мне сейчас позвонил, сказал, что встречать меня на вокзале собирается. Вы говорили, что где-то в моих краях живёте, да? Может, сказать Пашке, чтобы он вас тоже по пути домой забросил?

— Неплохо бы, — хриплым спросонок голосом сказала Марина. — Очень было бы здорово… если вас, конечно, не затруднит.

— Да какое там затруднение… — пробормотала бабушка Валя, недоумённо вытаскивая из баула аккуратно завёрнутые в полиэтиленовый пакет остатки жареного курёнка. — Вот не знаю, а вдруг этот кур уже «задумался»? Так вот съешь на свою голову… и зови попа на отходную.

— Уж лучше не рискуйте! — искренне сказала Марина, не вставая. — А где сосед наш? Этот… как его… Николай-менеджер-по-рекламе?

— В Калиновке сошёл, вы как раз заснули мёртвым сном, — ответила бабушка и решительно запихала курёнка обратно. — Собачке отдам, коли сами съесть не рискнём. Пусть порадуется. А Колька этот непутёвый, вы ему правильно от ворот поворот дали. Знаю я таких! Полчаса знакомы, а он уже комплиментами направо и налево. «Ах, Мариночка! Да что вы, Мариночка! Нет, я одинок по жизни, павши жертвою женского коварства!» — бабушка Валя хихикнула. — Он уж вас разбудить собирался. Попрощаться.

— Ну, что вы… — сказала Марина, думая о том, что вот-вот покраснеет. — Зато анекдотов много знал, весело ехать было.

— Это точно! У нас в цехе был такой, приходящий электрик, Антоном звали. Ох, мы, девки, по нему все сохли — очень уж ухватистый был. И за словом в карман не лез. Как-то раз спускают нам план по КМК-12, общее собрание созывают. Партийные вместе с беспартийными. Парторг наш, Григорий Ефимыч, — толстый был такой, с усами, всё девкам за пазуху заглянуть норовил. В цеху-то нашем, по литью пластмасс, жарко всегда было. Наденешь халат на голое тело, а к концу смены — хоть выжимай. Вот, значит… о чём это я? Ах, да! Вот наш Антошка и говорит…

Бабушка Валя продолжала собирать свой баул-мастодонт и говорила-говорила-говорила… Марина только кивала головой — поддакивала, думая о своём. Она машинально собрала постельное бельё, как велела смешливая проводница Катя, задумчиво пошарила взглядом вокруг, — не забыла ли чего, — спрятала домашние туфли в полиэтиленовый пакет и засунула его в сумку, надев сапоги. За окном проносились огни. Полная луна бежала по небу, не отставая от поезда, волшебным образом проскальзывая сквозь путаницу ветвей, проводов и ажурных опор для электросетей и прочих силовых линий и кабелей.

— … и стоит, дура, корчит из себя невесть что! А я говорю, мол, мы таких, как ты, Антошка, пачками видали! А Ленка твоя, дурища, просто ещё сопля зелёная и ничего не понимает. Смотрю — заело его, покраснел весь… — журчала своё бабушка Валя.

В Стране Пушистиков было хорошо. Где-то недалеко раскинулось взрослое царство-государство, где правили Король-отец, — Усталый Рыцарь, — и Королева-мать… богиня Земли… с огромными рогами, между которыми тускло сиял красный диск солнца. Богиню-Мать они с Ириной нашли в одной из книг отца о Древнем Египте и были очарованы строгим видом богини и её необычными украшениями. Ирка, гордясь собой, прочитала по слогам подпись под иллюстрацией, но зато Маринка первая придумала историю о том, как Королева-Мать царствует над пирамидами, стоящими в какой-то огромной песочнице, где гуськом гуляют симпатичные маленькие верблюдики. Богиня-мать была прекрасна… и страшна в гневе…

Внук Пашка оказался вполне милым молоденьким парнишкой, дотащившим до видавшей лучшие времена «тойоты» не только баул бабушки Вали, но и сумку Марины. Она пыталась было протестовать, но Пашка, стеснительно зыркнув на неё голубыми глазами, ухватил лямки и быстро поволок дамский багаж через длинный вагон на перрон и дальше, к выходу из вокзала.

Угнездившись на заднем сиденье, Марина закрыла глаза. Мысли вернулись в русло, ставшее за последние семь месяцев привычным: «Ирка… почему ты написала это завещание? Преуспевающая бизнес-леди, которой ещё и пятидесяти не исполнилось. Почему?..»

«Грызмаг, — строгим голосом сказал Кот где-то далеко. — Королева знала, что Грызмаг жив. Поэтому она и написала завещание».

Знаете, а ведь в Стране Пушистиков скучать не приходится! В ней есть бесплатные карусели, очень много конфет-тянучек и просто целые горы мороженого — объедение! Ирка-королевишна, первоклассница наша, конечно, объявила себя правительницей войска, которое освободило пушистиков от злого шоколадного короля Грызмага и теперь занята тем, что где-то дожёвывает последнего шоколадного солдата. Не сказать, чтобы их было много, этих солдат, но сражаться с ними было совсем непросто — у них был свирепый вид и они перепачкали всё платье королевишны. «Просто ужас, что за неряха!» — говорит мама… и знаете, она абсолютно права. Наверняка, злобный шоколадный злодей, сопротивляясь, оставил следы не только на Иркиных щеках, но и на носу и даже на ушах. И будет королевишне Ирине знатная выволочка.

Но сейчас в Стране Пушистиков мир и веселье! Звучит музыка, кружится чёртово колесо и маленькие гномики, которые день и ночь готовят мороженое в своих ледяных замках, пляшут вместе с Космонавтом и Лошадкой, тайком удравших с новогодней ёлки, и теперь веселящихся на балу…

Марина поднялась из-за стола, за которым чинно пили чай Дамы и Медведь:

— Прошу меня извинить, я пойду искать глупую королевишну, — приседая в реверансе, сказала она. — Что-то её давно не видно.

— Ах, конечно, — ответила голубоглазая дама Фифа, поправляя причёску пухлыми ручками. — Ваш пер-со-наль-ный шоколад, милочка, уже закончился, но вы можете сказать королевишне, что ей пора поделиться! Нечестно лопать шоколад и не дать немного своей собственной сестре!

— Тем более, в Новый год, — пробурчал Медведь и поправил на груди мамину брошь, которая с некоторых пор была «Орденом За Храбрость Великого Прогонятеля Ужасного Паука».

— Ещё раз спасибо вам, Медведь, за то что вы прогнали злого и противного Паука! — искренне сказала принцесса Марина и отправилась на поиски старшей сестры-королевишны, которая наверняка уже сидит на коленях у кого-нибудь из гостей. Вот-вот мама и папа погонят сестёр спать, невзирая на приход Нового года… а это очень обидно, честно говоря. Сами-то сидят в большой комнате за столом, пьют чай и водку, смотрят телевизор и нет-нет, да затягивают хором разные красивые песни. Ирку хлебом не корми, а дай покрасоваться перед гостями своими пышными бантами. Тут покрутится, там песенку споёт — глядишь, и вновь начнётся нашествие шоколадных грызмаговских злодеев. Дядя Боря особенно королевишну балует.

Марина по-взрослому покачала головой, чинно поправила платье, прижала к груди Медведя, вызвавшегося её проводить, и храбро пошла по коридору туда, где взрослые уже запевали очень красивую песню:

— Опять от меня сбежала

Последняя э-л-е-к-т-р-и-ч-к-а!..

В коридоре было почему-то темно. Огромная дверь в ванную комнату уходила ввысь, в чёрный туман, больше похожий на дым от костра. Папин велосипед, висевший в коридоре на стене, смутно отблескивал колоссальным металлическим скелетом динозавра. Совсем, как ужасный чёрный скелет в краеведческом музее Нижнего Тагила, куда вся семья ездила давным-давно, два месяца назад, — на 7-е ноября, — к тёте Ларисе. Музейное чудовище встало на задние лапы и раззявило огромную противную пасть. Маринка заревела и даже Ирка притихла — очень уж страшным было это проклятое костлявище.

— Не пробрался бы он в Страну Пушистиков, — озабоченно пробормотала Марина. — Придется с ним воевать! Ирка-королевишна опять шоколадом объестся и заболеет. Всё на мои плечи ляжет…

Мама недавно сказала эту фразу по телефону и Марине она очень понравилась. Скажешь — и впрямь на плечах чувствуешь что-то тяжёлое… мамино. «Покормить-постирать-погладить-прибраться» — негромким эхом прозвучало где-то вдалеке. Прозвучало, робко прячась за мыслями о том, что коридор стал каким-то совсем уж большим и высоким… и тёмным…

Прижимая к себе Медведя, Марина остановилась. Тяжёлые каменные плиты холодили ноги даже через любимые красные сандалики. Сквозняки шевелили банты на голове, как нервные неласковые пальцы. Глубокую тишину нарушали только приближающиеся звонкие шаги. Где-то за поворотом звенели о гранит подковки каблуков, позвякивали в такт шагам шпоры и брякали цепочки на ножнах.

Марина неуверенно оглянулась. Каменный коридор уходил в темноту. Она была одна, если не считать Медведя с перепачканной пирожным мордочкой.

— Принцесса, — мрачно сказал Кот-В-Сапогах, сухо щёлкнув шпорами. Он вытянулся перед ней, держа шляпу у груди. — Принцесса, вам срочное донесение.

— Что случилось? — онемевшими губами спросила Марина и вдруг заплакала. Слёзы потекли по щекам, размазывая тушь. (Почему у шестилетней девочки — она же ещё девочка! — накрашены глаза?) Нос набух и стал горячим. Марина нашарила платочек в кармане платья, — карман на животе, с вышитым мамой хитрым лисёнком… а у Ирки — весёлый гномик, как и просили обе сестры, — платочек пахнул мамиными любимыми духами..

Ей захотелось побежать назад, где куклы, эти розовые холёные дамы, наверное, всё ещё пили чай и рассказывали друг другу разные новости… и немного сплетничали про королевишну, чего уж там греха таить. Всё-таки Ирка уже училась в первом классе, а принцесса Маринка пойдёт в школу только в будущем году, до наступления которого осталось целых три часа…

— Донесение, — сказал Кот, вынувший из-за отворота перчатки свёрнутый вчетверо лист, запечатанный тяжёлым красным сургучом. Совсем таким, как на почте, где им запечатывают загадочные, обёрнутые белым холстом посылки.

«Сегодня рано утром двадцатилетний Ванечка-секретарь, которого Ирина наняла для форсу, увидел, как директор-королевишна лежит на полу своего кабинета. Ванечка по-бабьи всплеснул руками, рассыпав из папки „На подпись“ все бумаги, закричал и трусливо побежал звать на помощь. В голове его вихрем кружились разные обрывки про такие интересные вещи, как „Искусственное Дыхание“, „Массаж Сердца“, „Положите Больного Так, Чтобы Его Ноги Были Выше Головы“…

Ванечка кричал и в томительно-сладком ужасе представлял себе, как он делает всё это с Красивой Стервой Королевишной Ириной, которая носила короткие юбки, гордясь своими длинными ногами…

И знаешь, принцесса, что самое интересное? Он сейчас жалеет, что не сделал всего этого!

Потому что королевишна навсегда лежит под землёй».

Марина хотела вдохнуть и закричать. Наверное, так же, как Ванечка… тонко и испуганно… и побежать… обратно, к пушистикам… обратно…

…королевишна лежала на полу, а рядом заливался трелью её новенький коммуникатор, который чуть позже, — когда в приёмной уже хлопотали дяденьки-врачи, — в общей суматохе кто-то прикарманил…

Марина смотрела на подпись и никак не могла вдохнуть: «Твой навсегда — Грызмаг».

«Грызмаг — это всего лишь магазин на улице Грызунова, — устало возразила Марина. — Никому с нашего двора не хотелось бегать туда за хлебом, молоком и сметаной, брякая пустыми отмытыми бутылками… и мы прозвали магазин „Грызмагом“. И — да! — Грызмаг был старым, злым и отвратительным королём ужасного королевства… и самой страшной после него в королевстве была Ведьма. Толстая красномордая Ведьма с облупленным лаком на грязных ногтях, зычным голосом и золотыми колечками на коротких пальцах. Но это было давно, Кот. „Это было давно и неправда“, — говорила Ирка-королевишна, когда кто-то из нашей дворовой компании завирался».

«Принцесса, вам нужно знать, что…»

«Ах, храбрый офицер, начальник дворцовой стражи, умнейший господин-рыцарь Кот-В-Сапогах! Вы и сами-то всего-навсего умерший котёнок Барсик, над которым было пролито много слёз… и похороненный двумя сёстрами под старой сосной в городском парке. И воскресший в стране двух царственных сестёр… и растущий вместе с ними…»

— Ага, улицу Грызунова проехали, — сказала бабушка Валя, обернувшись к Марине с переднего сиденья. — Теперь направо или налево? А то я тут у вас в районе вечно путаюсь!

— Что? Ах, да… Налево на следующем перекрёстке, пожалуйста! Там потом направо… я покажу — где. Там ещё тополь был… искривленный такой… если жив ещё, конечно.

Марина стремительно врывалась в прошлое.

Кривой тополь на перекрёстке был ещё жив. Весной, когда Марина приезжала на похороны старшей сестры, на нём только-только проклюнулись молодые, дерзкие, как юность, листочки. Тогда в воздухе остро пахло клейкой зеленью, которая в детстве пачкала руки, одежду, и даже носы, когда они с наслаждением вдыхали горьковатый аромат, забравшись на дерево. А сейчас листья уже побурели и сухо шелестели на холодном бесснежном ветру. Старый тополь казался скрюченным дряхлым стариком и навевал уныние.

Марина отперла дверь тяжёлым старомодным ключом. Это был запасной ключ Ирины, который она заказала давным-давно. Похоже, сестра им так и не пользовалась — он не приработался и натужно скрипел в замке. Ещё один, старый рабочий ключ с тяжёлым кожаным брелком на кольце, Марина перед отъездом оставила соседке Елене Алексеевне — присматривать за квартирой и вообще — на всякий случай. Мало ли что, — трубу какую прорвёт или мальчишки окно высадят. «Конечно присмотрю, Мариночка, — причитала пожилая, но ещё бойкая соседка. — Ну как же, я ведь ещё родителей ваших помню — Пётр Данилович и Мария Николаевна, покойнички, царствие им небесное. А тут Ирочка… вот уж несчастье, молодая совсем… Ты приезжай, Мариночка, приезжай почаще! Квартиру-то наверное продавать придётся. Ты ж одна наследница-то у Ирочки! Прямая наследница!» — и эти причитания казались совсем неискренними.

Впрочем, Марина не раз ловила себя на мысли о том, что женщине, потерявшей всех ближайших родственников, любое сочувствие кажется недостаточным. Из-под траурного платка причитающей соседки, внезапно, по-беличьи остро, сверкнул тёмный глаз, мгновенно оглядевший книжные полки, старые умолкшие часы, всё ещё висевшие на стене, и на секунду остановившийся на резной шкатулке, смутно видневшейся за стеклом серванта. Марина тогда ещё хотела сказать, что в этой шкатулке лежит старенькая дешёвая бижутерия, но промолчала.

Нет, не смогла Марина оставить себе тот старый ключ, брелок к которому впитал запах Иркиных духов от соседства с перчатками и носовыми платками в сумочке! И вот сейчас, отпирая дверь, Марина думала сразу о нескольких вещах. О том, почему Ирина, при своих немалых доходах, так и не поставила в квартиру новомодную железную дверь с супер-замком. Неужели она не боялась взломщиков? О том, что надо бы предупредить соседку о своём приезде (запаникует старушка, если услышит шаги в квартире), о том, что не догадалась ничего купить в Грызмаге (холодильник давно пуст и отключен).

Надо же, сколько разных ва-а-ажных мыслей одновременно может крутиться в голове у одинокой женщины!

Марина, усмехнувшись, щёлкнула выключателем — вспыхнул свет. Коридор, казавшийся таким длинным и широким в детстве, сейчас предстал перед ней тесным и душным. Нет, на самом деле душно! Соседка явно не утруждала себя регулярным проветриванием квартиры. Марина скинула сапожки, прошлёпала по коридору и открыла форточки в обеих комнатах и на кухне. От сквозняка занавески дружелюбно зашевелились, на долю секунды вызвав воспоминание о длинных флагах, свисающих с высоких каменных стен… еле слышно шуршали тяжёлые, расшитые золотом стяги… и гнетущее беспокойство отступило. Наверное. Пока.

Но двусмысленная тишина затаилась за углами…

— Конечно, что может измениться в нежилой двухкомнатной квартире за полгода? — Марина почему-то заговорила сама с собой вслух. — Вот сейчас мы всё проветрим, пылюку вытрём, пол помоем. И всё будет как прежде. Чайник поставим, заварочку заварим. Так… где тут у нас заварочка?

Она помнила, как этими же самыми словами, — «заварочку заварим», — встречала её, приезжавшую на каникулы студентку, мать. Она бодро тащила Маринку в ванную, предварительно выдав ей три вида полотенец, «для рук, для головы и для тела», а сама уже летела на кухню, где уютно начинал петь на газу чайник, шуршал целлофан пакетиков с печеньем и хлопала дверца холодильника.

Да… теперь уж не будет как прежде. Марина присела на угловой кухонный диванчик и вдруг почувствовала, насколько она устала.

«Процедура вступления в право наследования» — эта фраза пугала Марину всю последнюю неделю, пока она оформляла отпуск на работе, собирала вещи в дорогу… и объяснялась с мужем.

— Ты, Марина, особо не тяни. Оформляй всё на себя и сразу продавай. Квартиру, машину, долю Иркину… в фирме, — бубнил муж.

— У неё, думаю, нет доли. Она, вроде как, полностью хозяйка. Не знаю, как в таком случае поступают. Да-да-да, посоветуюсь с нотариусом. Да, на фирме тоже есть юрист, — почти машинально отвечала Марина, и ловила себя на том, что, на самом деле, она чересчур сосредоточенно размышляла о какой-то ерунде — есть ли у Ирины в доме фен для волос и плойка? И о том, какой у неё шампунь. Сестра носила гладкие длинные волосы, а у Марины — объёмная стрижка.

— Ты к Иркиному юристу не ходи — обманет.

— Мам, может, мне тоже с тобой поехать? — сын оторвал взгляд от компьютера. — Возьму с собой ноутбук, там и поработаю, а?

— Ну что ты, сынок! А вдруг у тебя здесь заказы появятся, а ты — уехал? Нет, я сама управлюсь. Работай уже как привык. Да и как же я к её юристу-то не пойду? — говорила Марина, обращаясь к мужу и автоматически, продолжая думать на каком-то глубинном, втором или третьем уровне, всё-таки принимая решение уложить в сумку фен. — Всё равно, нужные файлы и бумаги — у юриста, или у Иркиного зама. Ладно, как-нибудь на месте разберусь…

И вот сейчас Марина сидела на кухне в квартире родителей… ставшей позже «квартирой совместного наследования», её и старшей сестры… а теперь уже в её полностью собственной кухне… и думала о чём угодно, только не о важном. Удивительная Ирина — ремонт в квартире на евроуровне, а мебель почти вся старая, ещё родительская! Как только они уцелели, не развалились за столько лет — этот старый шифоньер в спальне и сервант в большой комнате? Рядом с современным компьютерным столом с изящным плоским монитором, рядом с плазменным телевизором на стене — они выглядели нелепо, как…

… как рыцарские доспехи в подъезде пятиэтажной хрущёвки…

… как только и может сегодня выглядеть древняя мебель начала шестидесятых!

Прошлый свой приезд сюда Марина почти не запомнила: всё прошло в тумане — настолько неожиданной и странной оказалась смерть Ирины. Впрочем, Марине и сейчас не верилось, что сестра не носится сейчас где-то по городу, понукая водителя машины, неповоротливого, вечно улыбающегося Очередного Мужчину. Однако, если разобраться, в последние год-полтора Ирина сама сидела за рулём…

Сорваться с работы на неделю: похороны, поминки, формальности, суета, какие-то лица, бумаги, подписи, телефонные номера, снова лица… звонки с Марининой работы, где, как на грех, мгновенно начало лихорадить всю контору… нет, горевать было некогда. И только по дороге домой, слушая мерный стук вагонных колёс, втихомолку прослезившись ночью на верхней полке, Марина вспомнила сухой голос: «Марина Петровна! Вы обязательно должны по истечении полугода приехать и вступить в права наследования на имущество Ирины Петровны».

В последний раз сёстры виделись на очередной годовщине смерти своих родителей. Когда же это было? Марина запамятовала. Родители умерли в январе с разницей в год. Первой мама — изношенное сердце королевы не выдержало. А через год почти день в день — не проснулся поутру папа. Врачи сказали: тромб в каком-то очень важном сосуде. А сёстры решили — от тоски. Очень тосковал Пётр Данилович, король-отец без своей строгой, решительной богини. Богини-королевы-матери.

С тех пор Марина иногда приезжала к Ирине на годовщину свадьбы родителей, которую они отмечали в один из дней октября. Не смерти, не рождения — они отмечали именно день свадьбы! Решение пришло к ним как-то незаметно, без споров и рассуждений. Оно словно было где-то рядом все эти годы, когда царствующая семья ещё здравствовала, беспокоясь о своих детях и неся на плечах тяжелое бремя повседневной жизни. Сёстры виделись не каждый год, но, на то и изобретены телефон и сотовая связь! — семья была в курсе основных событий жизни друг друга. А всё остальное, всякие бытовые мелочи — Господи, это не так уж и важно! — в конце концов, у каждой своя жизнь, свои радости!.. и только горе было общим.

В ту — последнюю — встречу они с Ириной сидели на кухне и пили горячий чай с баранками — всё, как в детстве. Вот только отец предпочитал повесить баранки на электрический самовар, словно связку золотисто-бежевых орденов на грудь блистательного серебряного генерала. Это всегда казалось сёстрам неуместным, ведь самовар был и сам по себе красавцем. По нему сохли все заварочные девочки-чайнички в округе и хвастливые «баранкины награды» ему совсем не шли. Поэтому вместе с Ириной они тайком снимали «ожерелье» с груди генерала, разрезали верёвочку и аккуратно сваливали баранки в большую стеклянную салатницу. Как там она звалась? Ах, да… графиня Баранкина… в дни праздников — Салатная Дама.

— Слышь, Маринка? Помнишь, как мы жили в волшебном королевстве и были в нём принцессами-сорвиголовами? А мама и папа…

— А мама и папа были там королём и королевой, — рассеянно сказала Марина, прикидывая, на какой автобус ей удобнее всего сесть, чтобы вовремя приехать на вокзал.

— Богиня-королева-мать и король-отец, Усталый Рыцарь, — Ирина, прищурившись, смотрела на младшую сестру. Ох уж этот строгий «Взгляд Взрослой Сестры»! Да-да, «я старше и лучше знаю, что к чему!» говорила одна из персонажей книги «Алиса в стране чудес». Когда-то этот взгляд воспринимался Мариной… Маринкой… как нечто непреложное, такое же естественное, как солнце и луна, как смена дня и ночи. И такое же неизменное и вечное, как торжественное и абсолютно непонятное звание, — они учили его наизусть в школе, — и за которое Ирка когда-то сходу получила пятёрку, отчеканив без запинки: «Председатель Президиума Верховного Совета, Генеральный секретарь Коммунистической партии Союза Советских Социалистических республик, маршал Советского Союза Леонид Ильич Бр-р-режнев!».

— Ирка, перестань! — невольно усмехнувшись, махнула рукой Марина. — Я уже и думать забыла про наши фантазии. Тяжёлое детство, деревянные игрушки… лучше скажи, когда ты у меня замуж выйдешь? Что, дождёшься пенсии и старичка-подполковника?

— В загробном мире я замуж выйду, — мрачно пошутила сестра и отвела взгляд. Она помолчала и тихо сказала. — У тебя быт, а у меня — бизнес. Не до замужества мне… пока. А детей — поздно уже рожать. Ты, вот, вовремя подсуетилась, а мне теперь… мне как-то даже и не хочется с подгузниками возиться.

— Ой, да брось, Иринка, брось! Ты ж у нас видная дама — ноги от ушей, фигура, волосы, вся из себя стильная, квартира и фирма свои есть! Сама знаешь, у таких королев мужчинами просто автоматически пол выстилается! Сами кидаются и сами сердце к туфелькам складывают!

— Ага… — казала Ирина и отвернулась. Она молчала, когда Маринка уже собралась сказать какую-нибудь приличествующую случаю глупость, ну, что-то, вроде: «Да они сами не знают, какое сокровище теряют!» — или «Ну и наплюй на них с высокой башни — они тебя недостойны!». Но эти неискренние сочувствующие фразы были чересчур фальшивыми… и она, Марина, это знала…

…другой такой, как её сестра, не было… и не будет. А дети… что дети? В наше время, были бы деньги, в пятьдесят родить и выпестовать можно!

— Мы… ну, мы… так, встречаемся мы с ним, — сказала королева Ирина. — Время от времени. У него на квартире, у него на даче…

— Погоди, почему же не у тебя? — Марина удивлённо взглянула на сестру. — Ты же одна живёшь!

— Сюда я никого не вожу, — сухо, как показалось Марине, сказала сестра, положив ухоженные руки на стол. Тонкие пальцы нервно теребили серебряную ложку, вынутую из сахарницы. — Нечего им тут… и ему тоже. И вообще, неужели счастье именно в мужьях?

— Да уж, — Марина вспомнила свою семейную жизнь и вздохнула. — Мы с моим благоверным вроде и мирно живём, и дети есть, а всё равно в последнее время, как чужие…

И что же ответила ей Ирина?

— Я не помню, растерянно пробормотала Марина. — Вот чёрт! Не помню, совсем!

Она выключила пронзительно засвистевший чайник, залила заварку крутым кипятком, достала чашку со смешным цыплёнком на боку. Ей вдруг вспомнилось, как однажды, вскоре похорон отца, они с Иринкой, тогда уже длинноногие дамочки, привлекавшие взгляды парней, но в тот день просто зарёванные и испуганные девчонки, одинаково подавленные смертью родителей, — вспоминали о детских фантазиях.

Что-то пронзительно взрослое… настоящее…

Что? Что?!

Марина так и не нашла ответа. Что-то промелькнуло слабой тенью и снова исчезло… нет, не помню.

Она нашла тряпочку для протирания пыли там, где она и должна была быть — под раковиной в ванной. Аккуратно сложенной и сухой до невозможности… не востребованной до слёз. Марина сердито тряхнула головой. Нечего реветь, глядя на давно неиспользованную тряпочку, со стороны кто увидел бы — удивился.

Уж что-что, а ненависть к пыли передалась им с Ириной, видимо, по наследству. «Девочки! — говорила им мать. — Если к вам неожиданно нагрянут гости, помните, что только безумная дамочка полезет под кровать, чтобы проверить, что там у вас валяется. Запихивайте всё в шкаф с глаз долой и быстро протрите то, что находится на уровне носа. Пыль на видном месте и нечищеная сантехника — раковина, ванна и унитаз — аукнутся вам в сплетнях. Всё остальное — никто просто не заметит!»

— Золотые слова, — пробормотала Марина. Она начала обход квартиры, протирая влажной тряпочкой всё, что было на виду. Когда-то вдвоём с Ириной они мгновенно превращали эту почти ежедневную процедуру в игру. Пыльные пространства были полчищами отвратительных микробов Грызмага. Они наступали по всему фронту, коварно завоёвывая всё новые и новые территории. Они захватывали таинственные поля книжных полок, сверкающие ледяные плафоны люстры (на самом деле это были заснеженные вершины гор; их надо было штурмовать с помощью заслуженной старушки-стремянки), оргстекло необъятного письменного стола, за которым две смелые воительницы делали вдвоём уроки по вечерам.

Игра — это слово казалось Марине ключевым. Две сестры с талантливым воображением, представлявшим себе целый мир и правящих в этом мире своим игрушечным государством. Воображение превращало люстру в вершины Гималаев, кладовку — в пещеру древних сокровищ, коридор — в бальный зал, а папу и маму в волшебных правителей.

— Воображение, — сказала самой себе Марина, мельком взглянув в большое зеркало, висевшее на стене. — Это просто воображение маленьких деток. Иногда оно бывает чересчур живым… и это может пугать ребёнка…

Но неужели всё дело только в воображении? Неужели картины игр детства — самые яркие и самые светлые мгновения жизни — неужели это только воспоминания? Нечто вроде альбома с чёрно-белыми фотографиями институтских лет? «Это я в общаге, это Машка, это Мишка, это Валерка и все мы, студенты первого курса, на первомайской демонстрации», — а за тончайшим глянцем бумаги улыбаются полузабытые смазанные движением лица. И уже не вспомнишь, кто это там держит тебя под руку. Не то со старшего курса приблудился, не то вообще с другого факультета… и кто он, и почему жмётся именно к тебе, и как сложилось, что не появлялся он больше на твоём пути, такой улыбчивый, с бакенбардами на юношеском лице по моде тогдашней весёлой весны?..

И вдруг ярко вспоминаются красные флаги, хлопающие на прохладном ветру, рыжие кудри соседки по общежитию, притащившей вечером целый куль картошки, которую жарили всей дружной компанией, платье с рукавами в оборочках, так восхитившее ухажера — будущего мужа.

Странная штука эта память. Она упрямо старается втолковать тебе, что звон мечей на турнире в яркий летний день, алое великолепие мантии и тяжесть изящной короны на голове — это просто детское воображение. А будущий муж, разорившийся со стипендии на одиннадцать хризантем — это истинное воспоминание. Что полёты эльфов в лунную ночь и нежное пение морских красавиц — это неправда, а самая, что ни на есть, правда — это слёзы ужаса ночью, в подвале… Что Грызмаг — это просто большой универсальный магазин. Магазин, а не ужас и кошмар, неотступно следующий где-то совсем рядом, — всегда и везде, в каждой твоей минуте, какой бы счастливой не была твоя бесхитростная женская судьба…

Марину словно ударило током. Надо же, она почти никогда не вспоминала о той страшной ночи, о Грызмаге, как вдруг нахлынуло… да так ярко! Почему?..

Ах, вот оно что! Вот и причина…

Марина присела у старого комода и потянула за плетёную самодельную верёвочку, яркой петелькой выглядывающей из-за короткой пузатенькой ножки. Тренькнув по половице, выкатилась пыльная жестяная крышка, подвешенная на эту верёвочку. Марина стёрла с крышки пыль и присела в кресло. «Откуда она взялась, — подумала недоумённо, — неужто столько времени под комодом провалялась? Как-то странно это…» Крышка, как крышка. Самая обычная, из тех, что хозяйки кипятят в кастрюлях, а потом закатывают по осени этими крышками банки с грибами, соленьями, вареньями и прочими запасами на долгую зиму. Только эту крышку так и не использовали по назначению. В ней проделали гвоздиком дырочку, продели в неё колечко из медной проволоки, а сквозь колечко — сплетённую Ириной верёвочку из маминых ниток…

…А потом Ирина старательно выцарапала на блестящей поверхности папиным циркулем: «Медаль ЗА АТВАГУ!» и разукрасила поля крышки цветочками и лавровыми листиками, взяв за образец виньетку из какой-то книги.

— Папа улыбался и говорил, что звучит отчаянно смело — А-А-АТВАГА! И просто необходимо написать об этом в Академию Наук, чтобы старенькие профессора переправили в словарях это слово… — улыбаясь, тихо сказала Марина.

Медаль за свою А-А-АТВАГУ маленькая Маринка получила после окончания первого класса. Ирина уже закончила второй и готовилась к тому, что по весне будущего года её примут в пионеры, а это — уже почти что аттестат зрелости для девчонки девяти лет. Маринка же наконец-то избавилась от звания «первоклашка» и гордо несла на себе груз славы опытной восьмилетней ученицы, имея долгожданную возможность свысока поглядывать на малышню, которая осенью только-только пойдёт в школу.

В августе королевишна Иринка перекупалась на городском пляже.

— Ну, надо же, — с досадой сказала мать. — Это только Ирина у нас может такой фокус отчебучить! Летом — зверски простудиться! Говорила я тебе, не сиди в воде подолгу, так нет же. А на что ей мамины советы? У самой ума — палата, не надо жемчуга и злата.

У мамы поговорки сыпались горохом, а уж в данном конкретном случае она использовала самые язвительные. Кругом сама виноватая Королевишна гордо молчала, шмыгая носом и яростно сморкаясь в платок. Марине было велено завтра с утра следить за тем, чтобы Ирка не выскакивала из постели, пила аспирин по графику, дула чай с малиновым вареньем и обязательно переодела пижаму, когда основательно пропотеет.

Завтра маме надо было бежать на работу, папа приезжал из московской командировки только послезавтра вечером, а Марине следовало с самого утра сбегать в магазин на улице Грызунова, занять в семь утра очередь, чтобы в восемь купить тридцать штук крышек для закатывания. «Надо же, крышки в Грызмаге завтра выбросят, — говорила накануне соседка. — Представляешь? На складе уже. Я сунулась было, да моя знакомая там уже не работает, теперь уже не закажешь заранее, как раньше. Говорят, по тридцать штук, по одной „колбаске“ в руки давать будут. Бери дочерей, как раз три „колбаски“ возьмёшь!» «Да мне столько не надо, — отмахивалась мать, — куда мне? Мне и тридцати штук за глаза хватает».

И то верно, банки у мамы большие, пятилитровые, тащишь такую банку из холодильника, пыхтишь, прижав к груди, а то очень уж тяжёлая. А в холодильник они все не помещаются, поэтому папа относит их в подвал, где у каждой квартиры есть своя деревянная клетушка. В подвале всегда холодно, даже жарким летом, но взрослые жалуются друг другу, что прорастает картошка и время от времени лопаются банки с забродившими вареньями. А в соседнем подъезде у одного дяденьки лопнула какая-то «брага» — невкусная, должно быть, вещь, потому что соседи жаловались, мол, он теперь весь подвал «провонял».

В общем-то, ничего сложного не было. Занять очередь, попрыгать часок в классики у крыльца Грызмага, не забывать приглядывать за той женщиной, за которой занимала, а потом влиться с толпой в зал с колоннами. Выбить в кассе чек и у прилавка получить у толстой Ведьмы завёрнутую в промасленную бумагу «колбаску» крышек, и бежать домой, следить за больной сестрой. Можно командовать и распоряжаться, ведь полномочия на «старшую в доме» она получила от самой богини-королевы. То-то завтра похихикают пушистики, полюбовавшись на сопливую Королевишну!

Толпа у магазина была довольно большая. Классики, нарисованные недавно неподалёку от крыльца, заняла толпа. Не выспавшиеся взрослые тёти почему-то уже ругались визгливыми голосами. Похоже, выясняли, кто первым очередь занял — обычное дело! Стоять было скучно, да и день, похоже, обещал быть жарким, несмотря на то, что утренняя прохлада пока не уступала позиции. Маринке повезло, её окликнула соседская баба Лена, которая стояла в первых рядах. Тётки и бабки вокруг начали, было, ворчать, но баба Лена пристыдила их и ловко соврала, что Марина принесла ей деньги, как они, мол, с Маринкой вчера и договаривались. «По-соседски, — сказала баба Лена, — по-дружески. А то мне до пенсии ещё три дня, вот Маринкина мама мне пятьдесят копеек и одолжила. Молодец!»

В очереди откликнулись, в том смысле, что — да! — молодец Маринкина мама, не пожадничала денег для старушки. В общем, пронесло. Маринка честно отдала бабе Лене пятьдесят копеек монеткой. На монетке был изображен Ленин, стоящий на какой-то бочечке с поднятой кверху рукой, совсем, как на памятнике у вокзала. А потом, переминаясь с ноги на ногу у самой витрины и со скуки разглядывая банки «Килька в томате», выставленные пирамидой, Маринка почувствовала, как шершавая тёплая бабушкина ладонь тихонько сунула ей монетку обратно в руку, а потом ласково потрепала за ухо. На душе сразу стало хорошо… даже непонятно почему, ведь Маринка всё равно влезла в очередь нечестно. Однако в восемь лет так легко отмахнуться от неприятных мыслей! Маринка пристроилась к холодным железным перилам, ограждавшим витрину снаружи Грызмага, думая, что если толпа и шарахнется в её сторону, то всегда можно быстро пролезть за перила и встать между ними и стеклом.

Вот и словила ворон бедная Маринка, зазевалась, замечталась… толкнули её у самой кассы и рассыпала она все деньги, которые зажала в кулаке. Кое-как, уворачиваясь от толстых и худых ног в самой разнообразной женской и старушечьей обуви, собрала она с помощью Бабы Лены почти всю мелочь.

— Ну, вот и славненько, — сказала запыхавшаяся баба Лена. — Давай скорее, отбивай чек!

В очереди вдруг зашумели и заорали незнакомые бабки и тётки… их-то с бабой Леной очередь прошла давно. В магазине волновалась и напирала огромная толпа. Хорошо, хоть, стояли неплотно, можно было протолкнуться, да только всё равно растащило маленькую Маринку и щуплую бабу Лену в разные стороны. Оказалось, что два соседних отдела тоже начали выдавать крышки, вот и ломанулись люди с улицы, перемешав все очереди, нарушая все договорённости и стремясь к двум работающим кассам.

— Мне за крышки! — пискнула Маринка, вывалив из потного кулачка все собранные с пола деньги в тарелочку высокой кассы. В начале учебного года ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы увидеть в тарелочке сдачу. Мама, посылая дочерей в магазин, старалась дать денег ровно, без сдачи, но иногда приходилось, пыхтя, выгребать монетки, торопясь от нетерпеливых взглядов очереди. Зато сейчас она подросла и уже не подпрыгивала перед кассой. Почти взрослая!

Надменная и противная Ведьма-кассирша, видневшаяся в высоком окошке, восседала где-то чуть ли не в облаках. Конечно, лучше было бы оказаться у другой кассы, где сидела красавица Зиночка, вечно путавшаяся в счёте, но куда теперь было протискиваться сквозь толпу?

— Не хватает, — равнодушно сказала Ведьма. — Пятьдесят копеек не хватает. Следующий!

— Как, не хватает? — пискнула Маринка, похолодев и машинально взяв деньги.

— Вот так! — ответила Ведьма. — Забирай свои гроши и пусти следующего.

— Ну, так отбейте ей крышки на все оставшиеся деньги, — предложила стоявшая за Маринкой худенькая женщина. — Пусть неполная «колбаска» будет, подумаешь…

— Ты ещё поучи меня, давай — рявкнула мгновенно налившаяся багровой злостью Ведьма. — Может, вам ещё по одной крышечке продавать?! Умные все стали, уже плюнуть некуда в магазине — в образованную попадёшь!

В поднявшемся хоре ругани и криков Маринку отодвинули в сторону, чья-то сумка нечаянно съездила её по голове, а потом наступили на ногу. Маринка шарахнулась в сторону и хотела завизжать, что-то холодное и тёмное вдруг поднялось в её душе. Ей чудился палец, указующий на неё, ей слышался ледяной мерзкий голос: «Вот она, эта девчонка, которая теряет деньги и лезет без очереди в магазин! Она дерзко полагает, что кто-то будет распаковывать аккуратные „колбаски“ крышек, чтобы глупая Маринка смогла купить крышек на пятьдесят копеек меньше, чем приказала ей богиня-королева-мать!»

Даже в восемь лет Маринка понимала в глубине души, что всё это глупости, что надо проталкиваться ко второй кассе и слёзно просить красавицу Зину, что надо хотя бы отыскать в толпе кого-нибудь знакомого и разреветься, взывая о помощи…

Однако вокруг бушевала ссора. Одна тётка уже стукнула другую тётку «колбаской» по голове и та заорала толстым голосом. «Как пожарная сирена!» — говорил, бывало, отец, да только сейчас это было совсем не смешно.

— А мне, значит, по осени крышки не нужны, да?! У меня, значит, типа ни детей, ни хозяйства! — заорал кто-то над головой и толпа вдруг сгустилась. Маринка почувствовала, как в спину ей вдавилось чьё-то колено и закричала от боли.

— Ребёнка задавили! — взвизгнули рядом и толпа дернулась в другую сторону. Маринка сдавленно охнула… как вдруг колено, ужасно давнув напоследок, рывком переместилось куда-то в сторону, а сильные руки подхватили её и выдернули из толпы, несчастную и перепуганную, как маленькую редиску с грядки.

— Садись-ка мне на шею, — сказал молодой дяденька со светлыми голосами, не по-уральски загорелым лицом и голубыми глазами. Не дожидаясь Маринкиного согласия, он усадил Маринку, — её оттоптанный и грязный сандалий смазал по лицу незнакомой орущей тётки, — и протиснулся к крайней колонне. Там он поставил Маринку за прилавок, рядом с дверью «Служебное помещение», подмигнул и сказал:

— Стой здесь, красавица, а то задавят, как мышонка. Подожди немного, когда толпа рассосётся, а потом и уходи.

Наверное, он подумал, что Маринка пришла в магазин с кем-то из взрослых, а не сама по себе. Маринка хотела попросить дяденьку, чтобы он помог ей пробиться ко второй кассе, но тот уже пропал в толпе. Стоя в уголочке, между колонной и стеной, где ни она не видела толпы, ни толпа её, Маринка немного поревела, потом достала из кармана шортиков оставшиеся деньги и тщательно пересчитала. Точно! Полтинника с Лениным не хватало!

«Ну, что же за растяпа ты, дочь!» — строго сказала мать где-то в голове.

«Зачем ты, принцесса-тетеря, деньги в кулаке-то держала?» — спросила Королевишна.

— Потому что… затем… чтобы не украли, — пробормотала Маринка и села на корточки, прислонившись спиной к колонне. Что делать, она не знала.

— Не толпитесь, на всех всё равно не хватит! — злорадно орала Ведьма из своей противной стеклянной будочки кассы. Граждане покупатели отвечали гулом и явственно слышимыми ругательствами.

Посидев немного и вдоволь наслушавшись обрывков раздражённых и злых разговоров, бедная «тетеря» осторожно выглянула из своего убежища. Толпа стояла плотно. На прилавке над головой Маринки растопырилось несколько пустых хозяйственных сумок, которые пристроили туда женщины из очереди.

Заглянув под прилавок, Маринка увидела стоптанные туфли, какие-то кривые ботинки и красные кеды, надетые на толстые шерстяные носки, а не на тонкий носок. На тонкий — это неправильно! Именно так говорила мама — кеды надо надевать на шерстяной носок, который хорошо впитывает пот. Тайком они с Иркой ворчали, ведь, как известно, шерстяные носки такие кусачие! Но сам принцип, сама идея не вызывали у них сомнений. Не позавчера ли глупый Генка натёр свои глупые ножищи, надев на пляже кеды на босу ногу и играя в глупый футбол? Богиня-королева-мать была мудра и знала обо всём на свете… хотя, что такое «ноги вспотели» Маринка в свои восемь лет представляла смутно. Генка, к примеру, набрал полные кеды песка… да и по воде в кедах носился… наверное, если бы он обладал шерстяными вязаными носками, то ни песок, ни вода не попали бы ему на пятки?

В думах о носках и стёртых ногах, забыв обо всём, Маринка нагнулась пониже к полу, чтобы рассмотреть кеды. Она ещё успела удивиться тому, что над отворотами носков колыхался край тёмной старушечьей юбки, как вдруг толпа в очередной раз взволновалась, загудела, зашаркала ногами, и… из-под прилавка вылетел подопнутый кем-то тот самый полтинник! Пятьдесят копеек! Монетка с Лениным, указывающим народу путь!

Маринка накрыла его рукой, не веря своему счастью.

— Зина, Валя! За крышки больше не отбивать! — перекрыл общий гул неприятный, резкий, как напильник, голос. Толпа, как показалось вздрогнувшей Маринке, взвыла.

— Нету больше крышек, граждане, не занимайте очередь! Вот завтра если привезут — приходите! — гнул своё голос-напильник.

Вот тебе и здрасьте! Только-только жизнь стала налаживаться.

Положение было сложное. Прямо скажем, совсем критическим было положение. Мама придёт с работы, а дочь-растяпа, принцесса-тетеря молча выложит ей деньги и начнёт рассказывать свою горестную историю, ревя, как корова. А богиня-королева-мать у нас строгая! Лупить, конечно, не будет, но посмотрит, как огнём обожжёт, а потом сухо скажет: «Ну что же, как-нибудь без варенья зимой посидим». Ужас!

И почему Маринке только восемь лет, а не восемнадцать… или, скажем, восемьдесят? Она подошла бы к кассе, где съёжилась проклятая Ведьма. Подошла бы, звякая шпорами на сапогах и сдвинув на лоб широкополую шляпу, а потом достала бы мушкетёрскую шпагу и ка-а-ак шмякнула бы по окошку! Пробивай чек, страшная ведьма, а то проколю насквозь! А потом к прилавку — ну-с, где «колбаска» крышек, тётенька? Что? Не слышу! Что вы там бормочете? Ах под прилавком? Все говорят, что под прилавком вы самое дефицитное здесь, в Грызмаге прячете! Быстро шевелитесь, что там у вас, нога за ногу запинается?.. И зубы! Зубы не забудьте с Ириной на ночь почистить хорошенько, — учтите, я проверю!.. Ой, это, кажется, совсем из другой оперы… хи-хи!

Под прилавок, где топталась продавщица и скрывала дефицит, заглянуть не было никакой возможности. Вылазить из укрытия не хотелось. Никак не могла она прийти домой без крышек — ну, никак! «Так и буду сидеть здесь, пока не состарюсь?» — подумала Маринка и встала. Она решила пойти прямо к заведующей и честно рассказать ей про свою беду. Авось, заведующая, которую Маринка никогда не видела, разжалобившись, разрешит Маринкину проблему?

Она толкнула дверь, на которой ниже таблички «Служебное помещение» угрожающе висела другая: «Посторонним вход воспрещён!» и проскользнула в коридор, по всей длине которого виделись белые крашеные двери, совсем, как в поликлинике. И все они были без табличек, и все — абсолютно все — были заперты.

Маринка прошла по коридору, толкнув каждую дверь, и повернув направо, с бьющимся сердцем стала спускаться по широким ступеням вниз. Была ещё одна широкая дверь, показавшаяся Маринке огромной, как ворота. Судя по всему, она уже вела во двор. Со стороны двора Маринка не раз её видела. Иногда она была открыта, таинственно маня к себе распахнутыми створками, куда подъехавший грузовик почти упирался фургоном и куда грузчики в синих халатах таскали какие-то ящики. Во двор Маринке сейчас всё равно было нельзя выйти, двери-ворота наглухо заперты. Пришлось спускаться вниз, в подвал, где, наверное, магазин Грызмаг и хранил все свои тайные и явные сокровища…

Как ни странно, в подвале было светло. Где-то за углом бубнили голоса. Маринка постояла немного, раздумывая, не умнее ли будет вернуться назад, но потом упрямо мотнула головой и пошла вперёд. К её удивлению, за углом никого не было. Голоса не перестали бубнить и даже громче слышались, но понять, откуда они доносятся, было трудно. Маринку окружали крепкие деревянные стеллажи, заставленные коробками или просто пустые и пыльные. Немного походило на лабиринт, в глубине которого, возможно, прятался злой Минотавр. Во всяком случае, сейчас в это верилось. Вполне возможно это он и бубнит. Минотавр и Минотавриха беседуют. За завтраком. Доедая холодец из ног… и ноги эти — в носках.

— Принцессы не боятся! — подбодрила Маринка сама себя и отправилась в путь.

Путь был недолгим. Здраво рассудив, что лучше держаться ближе к каменной стене, чтобы не заплутать, Маринка прошла не так уж и далеко, как наткнулась на открытую дверь. Оказывается, в стене тоже были двери. Вторая виднелась неподалёку и, похоже, голоса доносились из-за неё. Ближняя, открытая дверь была более солидной, тяжёлой и толстой. Обходя её, Маринка подумала, что за дверью должна открыться комната, в которой, наверное, и сидит заведующая, охраняя народное добро, ждущее своего часа в подвале, однако увидела несколько ступенек, ведущих в комнату, в которой стояли более изящные металлические стеллажи. Коробки на полках здесь были другими, какими-то более красивыми, что ли. У противоположной стены из-за последнего виднелся краешек стола, заваленного папками. Под потолком темнело маленькое зарешечённое окошко, закрытое вместо стекла — вот глупость-то! — фанеркой.

Ну, точно, здесь и сидит тётенька заведующая, охраняя Самые Главные Сокровища. Наверное, деньги, которые со всей округи стекаются в Грызмаг. Маринка спустилась вниз и прошагала мимо стеллажей к столу. Рядом с ним возвышался большой коричневый шкаф. Судя по потертым углам, шкаф был сделан из железа — вот интересно как! Маринка, не удержавшись, тихонько постучала по закрытой дверце и та откликнулась сдержанным металлическим гулом.

У стола приткнулись два стула. Один, новенький, явно принадлежал хозяину или хозяйке стола. Второй, потёртый, притулился сбоку, спинкой к шкафу. Маринка чинно уселась на него, решив дождаться своей судьбы. Быть того не может, чтобы, претерпев столько лишений и тревог, бесстрашно проделав путь, сражаясь с проклятым Минотавром и его рогатой женой, Маринка не вернулась домой с победой!

Посидев немного, она стала оглядываться. То, что она увидела прямо за своей спиной, было, как удар под дых. На полке дальнего стеллажа лежали с десяток «колбасок» проклятых крышек, приткнувшихся к коробке, на боку которой было написано: «Крышки для консервирования».

«Знаешь что, — прошептал в голове чей-то ехидный голос, — бери „колбаску“, пиши записку, оставь деньги на столе и уходи! Если Грызмаговские подданные припрятали для себя эти крышки, то пусть им будет хуже. Видела, сколько сейчас людей толкались и ругались в зале? На всех на них, наверное, и не хватило бы, но тебе — повезло».

Голос был противненький, но вполне возможно, говорил правду. Маринка не собиралась воровать эти крышки, нет! Она просто принесёт их домой, честно заплатив. И забудет это ужасное утро. Мама на работе, папа в командировке, королевишна болеет. Теперь Маринка за старшую в доме и крышки она принесёт домой во что бы то ни стало!

Маринка ухватила маслянистую «колбаску», подошла к столу, вытащила из гранёного стакана, где торчали карандаши и стержни для шариковых ручек, толстую четырёхцветную ручку и растерянно оглядела стол. Какие-то толстые большие тетради в коричневых картонных обложках, папки для бумаг с белыми тесёмками, завязанными бантиками, непонятная железная штуковина с наклонным рычагом-рукояткой, на которую, судя по пружинкам под ней, нужно было давить… интересно, для чего она? Ну, и скучный перекидной календарь без картинок. Стояла ещё пыльная фарфоровая штуковина, которая называется ста-ту-эт-ка — красивая румяная девушка надевает коньки-фигурки.

На чём же теперь записку писать? Вырывать странички из тетрадок или листок из календаря нельзя — ругаться будут. Маринка оглянулась… ага! У одной и коробок в углу расслоилась и надорвалась стенка. Можно оторвать кусочек и на нём написать! Она радостно подбежала к коробке, ухватилась за краешек надорванной коробки и с треском оторвала разлохмаченный кусок. Пристроившись на краю стола, она старательно вывела красным стержнем: «Это за крышки», — потом подумала и добавила восклицательный знак. Придавив картонку девушкой-конькобежкой, Маринка достала все свои капиталы и принялась пересчитывать, а то вдруг опять какая-нибудь монетка потерялась? Нехорошо, всё должно быть по-честному, как в Стране Пушистиков и как в хороших книжках про детей-пионеров.

Считая монетки, Маринка представляла себя героической разведчицей, обнаружившей Тайный План и теперь намеревающейся передать эти бесценные сведения красным. Ну, прямо, как в кино «Армия Трясогузки»! Поэтому, когда у двери раздались голоса, она оставила монеты и две бумажных денежки на столе, тихо сползла со стула и отступила назад, прячась за стеллажом. Разведчицы должны быть очень осторожны! Они делают свои героические поступки, оставаясь невидимыми для всех. Заведующая посмотрит на деньги и на записку и страшно-страшно удивится, а может и завопит, как белогвардейский офицер в кино! Вот бы ещё приписать внизу «Армия Трясогузки снова в бою!» — да к стыду своему можно орфографических ошибок в два счёта наделать.

В глубине души Маринка понимала, несмотря на то, что она и оставила деньги, всё равно поступок её выглядит крайне подозрительно и даже некрасиво. Однако сдаваться храбрая красная разведчица не собиралась. Жаль, нельзя было ползти по-пластунски по пыльному бетонному полу, как настоящие герои — всё-таки на Маринке надеты красивые шорты и синяя рубашка с нагрудными карманами, у которых есть клапаны на пуговичках, как у пионеров. И в одном кармане — платок, как и полагается взрослой школьнице.

— Я же говорю, завтра с утра! — рявкнул у двери мужской голос. — Всё, нет меня! Я уезжаю!

В щёлочку между коробками Маринка увидела только руку, щёлкнувшую выключателем-рубильником у входа. Затем противно проскрипела дверь… и с грохотом захлопнулась. Лязгнул замок… другой замок… голоса, теперь уже практически неслышные, удалились. Всё произошло так быстро, что только тогда настала тишина, до Маринки окончательно дошло — она осталась внутри этой комнаты в темноте. Одна.

Возможно, до утра.

Во-первых, стало страшно. Во-вторых, ужасно стыдно, ведь, если разобраться, выйти из этой таинственной комнаты придётся уже в присутствии взрослых. Выскользнуть незамеченной нашей бесстрашной разведчице не удалось. Явка провалена, смелая девушка арестована и осталось только гордо молчать и дожидаться расстрела, чтобы спеть в лицо смерти смелую песню.

Тьфу! Что за дурацкие мысли!

Какой расстрел? «Заигрались вы совсем, вместе с Иркой!!» — иногда ворчала мать и обязательно добавляла, что, мол, витают сёстры в облаках, как «тургеневские барышни». Много ума, чтобы додуматься до того, что это за барышни такие, не требовалось, потому что после «барышень» следовала фраза: «Совсем от реальной жизни оторвались!»… и выгоняла принцесс во двор. Впрочем, вечером их обеих приходилось чуть ли не силой загонять обратно — играть во дворе не менее интересно, чем дома. Там тоже было много странствий и приключений, загадок и открытий, опасностей и путешествий — надо только места знать и уметь тайные двери открывать.

Что ж… надо было идти и сдаваться, пока совсем страшно в темноте не стало. Глаза уже привыкли, — теперь хотя бы видно было, куда идти, не натыкаясь на стеллажи. «Буду стучать в дверь, пока не придут и с позором не выведут наружу. За ухо», — уныло подумала Маринка. Вполне могли отобрать крышки, всучить обратно деньги, вызвать милицию и наябедничать в школу. Марина чувствовала, что краснеет в темноте. Вот вляпалась, так вляпалась — говорили девчонки в классе. Ещё и родителям сообщат… вот тоска!

Но деваться было некуда. Маринка достала из кармана тонкую нейлоновую сетку-авоську, запихала туда «колбаску» злополучных крышек и направилась к двери, заранее состроив скорбное лицо.

Идти было недалеко. Да только, вот беда, шагала Маринка шагала… а дверь не только не приблизилась, но и дальше стала! Маринка потрогала стеллаж свободной левой рукой, обернулась назад и увидела только смутно белеющие коробки, уходящие во тьму. Фу, быть не может такого!.. Не может, да… но — есть. Вот оно, гляди и дрожи.

Назад идти смысла не было, — что ей там, сидеть за столом и трястись от страха? Уж лучше двигать вперёд и вперёд. Куда могла убежать эта проклятая дверь? Никуда! Просто с перепугу так кажется, вот оно что. Маринка немного постояла и снова пошла вперёд. А ведь точно, убегает от неё зловредная дверь — ещё дальше стала!

Да ещё свет зелёный, едва видимый, за стеллажами засветился… слабый и неживой, будто стрелки папиных наручных часов в темноте. Маринка осторожно посмотрела в щель между коробками, но ничего не увидела. Даже тех стеллажей, что должны были там стоять. «Ох, принцесса Марина, не к добру всё это!», — подумала Маринка, стараясь унять забившееся сердце. Поддаваться панике никак нельзя — так и сгинешь в недрах огромного Грызмага.

Она попыталась ускорить шаг, но ноги стали резиновыми от страха. Маринка упрямо двигалась вперёд и неуклюже ковыляла, как ей показалось, целую вечность. Наконец ноги всё-таки ожили и Маринка припустила изо всех сил, тем более что постепенно справа и слева от неё свет за стеллажами стал ярче, разливая сквозь щели между коробками призрачные полотна. На полу теперь лежали целые полосы этой болезненной зелени, заставляя Маринку перепрыгивать через них. Когда она попадала в зелёный свет, собственные руки и ноги её казались ей окрашенными в цвета заплесневелого творога, а кожа на секунду казалось покрытой мириадами крошечных и омерзительно суетливых мошек.

Задохнувшись, Маринка остановилась, уперлась руками в колени и попыталась отдышаться. В боку кололо, в ушах стучало, во рту появился привкус медной монетки, если долго держать её на языке. «Вот так я и сгину здесь… так и сгину!» — думала она, пытаясь сплюнуть пересохшим ртом. Она подняла голову и не увидела впереди ничего, кроме уходящего в никуда бесконечного мерцающего коридора.

— Ира… — сама не понимая этого, прохрипела Маринка. Она закашлялась. — Ирка! Ирина! Королевишна, помоги! — теперь она уже кричала.

— …ги… ги… ги… — прошептало отвратительное эхо.

— Ирина-а-а!

— Не кричи, — сказал рядом гнусавый голос и хлюпнул нос.

Принцесса Ирина куталась в мантию. Маленькая корона на её голове сместилась куда-то вбок. Да и вообще, сестра выглядела несчастной и полусонной.

— Не кричи, — повторила Ирина. Из мантии появилась рука со смятым кружевным платком. Иринка высморкалась и сказала в нос. — Пойдём домой, а? Я таблетку выпила, теперь спать хочу.

Маринка смотрела на королевишну, прижав к груди руки. Ирина была сейчас такая красивая… хоть и нос распух, и сопливая. Какая она всё-таки молодец, какая замечательная! Глаз не оторвать! В голове промелькнуло: «Никогда больше с ней ссориться не буду! Никогда-никогда! И пупсика резинового ей насовсем отдам. Пусть играет!»

— А я крышки купила, — прошептала Маринка, улыбаясь от радости. В зелёном болотном свете Ирину, казалось, освещал тёплый огонёк свечи. Она была какой-то очень-очень живой и яркой, — она просто светилась изнутри, как фонарик из ватмана, которые так мастерски делает король-отец. Темнота и призрачное сияние злобно клубились вокруг неё, но не могли даже прикоснуться.

— Давай руку и держись крепче.

— Ой, Иринка, я тоже начинаю светиться!

— Что?

— Я тоже…

— Погоди… дай мне подумать… — заторможенным сонным голосом сказала Ирина и закрыла глаза.

В темноте приближался кто-то огромный. Кто-то, чья голова маячила над стеллажами, где, видимо, давно уже подлым колдовским образом исчез потолок. Наверное, над сёстрами нависало чьё-то чужое мглистое небо, в котором не было ничего, кроме затаившейся тьмы и гнусного, слабого сияния.

— Ирка, — тихо сказала Маринка, прижавшись к сестре, — ты давай, думай скорее… кто-то к нам идёт…

— Это Грызмаг, — безжизненно ответила сестра. — Король Грызмаг сошёл с трона. Корона его из железа, стальные перчатки в крови, ржавый меч по-прежнему остёр…

— Ирка, я домой хочу!

Пол под ногами сотрясся. Левый стеллаж со скрипом стал заваливаться вбок, по счастью, не в сторону сестёр, а в другую. С правого сползли несколько коробок и тяжело грохнулись вниз с дребезжанием чего-то металлического внутри. Огромное лицо склонилось над ними, с шумом выдохнув воздух широкими, смутно видимыми в зелёном свете ноздрями. Черты лица менялись, словно расползающиеся каменные глыбы под ножом бульдозера.

— Сёстры… — произнёс огромный рот и волосы Маринки взвихрило затхлое дыхание. Перед глазами мелькнули увядшие цветы, ржавые памятники и провалившиеся неухоженные могилы на кладбище — точно так пахло из оврага, куда сваливался кладбищенский мусор. Того самого, заросшего кустарником оврага, где залежи бумажных и блёклых цветов догнивали вместе с перекрученными и проржавевшими прутьями.

— Сёстры… мои сёстры… — повторил страшный Грызмаг. В голосе его скрипнуло железо и фарфор. «Проклятый король мертвых птичек, разбитой посуды и гниющих венков», — тихо донёсся до Маринки чей-то слабый голос, а может, она и сама прошептала это, сама того не понимая.

— Мы не твои. И никогда не будем твоими, — в нос сказала Ирина, не открывая глаз. Голос был твёрдым, но спокойным, как в школе, когда она отвечала у доски на последнем уроке, а первоклашка Маринка в странно тихом коридоре сидела с портфелем у дверей, дожидаясь сестры, чтобы пойти вместе домой.

— Все всегда становятся моими, — прошептал голос, подняв целый ураган вонючего ветра. — Котята и мышки, люди и игрушки, охотники и их добыча!

— Тогда приди и сразись с нами, — устало сказала Ирина, открыв глаза. Она взмахнула правой рукой. Левой она прижимала к себе дрожащую Маринку. — Тебе нет места в королевской стране, Грызмаг! Возвращайся в темноту, откуда ты вышел!

Мир мгновенно провернулся перед глазами. Смазанным пятном метнулись в сторону страшные косые глаза Грызмага, светлые искры густым облаком окутали сестёр. С восхитительной скоростью их уносило в светлую даль в прекрасном сиянии серебряных звёзд, и в ушах у них шумел тёплый ветер.

— Ириночка… — робко сказала Маринка, стоя у кровати сестры. — Ты совсем больная, да?

Авоська с тяжёлой «колбаской» крышек для домашнего консервирования покачивалась у её ноги. Гольфы и сандалии темнели цементной пылью, набившейся, кажется, даже в кармашки шортиков.

— Просто спать хочу! — капризно прошептала Ирина и отвернулась к стене, поправив сползшее с плеча лёгкое одеяло.

Судя по всему, таблетку она приняла вовремя. Ну, пусть спит! Маринка поправила шторы, чтобы солнце, как заглянет в окно их комнаты, не тревожило спящую сестру, и тихонько вышла. Надо было быстренько ополоснуться, пока мама, придя с работы, не сделала ей втык за грязные коленки и перепачканную пылью физиономию.

Позже, сидя в папином кресле, она тихонько листала третий том «Детской энциклопедии» и думала о том, как страшно теперь будет ходить в магазин на улице Грызунова. Грызмаг, который видел их, говорил с ними и теперь наверняка помнит о них.

А потом мама пришла с работы, совсем уже вечером приехал из командировки папа… и Ирине вызвали «скорую» — резко поднялась температура. Королевишну увезли в больницу, где она пробыла до ноября.

Менингит. Врач осторожно сказал маме, что, скорее всего, Ирину всю жизнь будут мучить головные боли… если выживет. Но всё со временем обошлось на удивление благополучно. Проклятый Грызмаг не добрался до старшей сестры, да и сама история забылась в эти страшные и напряжённые месяцы. Вот только учебный год Ирине пришлось пропустить. Зато на следующее первое сентября они учились в одном классе.

Наведя в квартире более-менее приличную чистоту, Марина быстренько сбегала в Грызмаг — теперь блестящий просторный супермаркет. Прикупила минимум продуктов — курочку, хлеба, молока, сока пакетик, огурцы, картошку. У подъезда нос к носу столкнулась с соседкой: «Приехала, Мариночка?!» — «Да, Елена Алексеевна. Пусть ключ у вас останется пока. Все новости — попозже. Устала».

На кухне поставила варить бульон. Задумалась — начать ли разбирать вещи сестры сегодня, или отложить эти хлопоты на завтра. А что будет завтра? Завтра надо звонить нотариусу, в Иркин офис… куча дел у нас завтра.

Присела за кухонный стол, подперев щёку рукой.

Отец часто смеялся над Маринкой: «Ты, доча, прямо по-бабьи сидишь. Того и гляди, спросишь, на что квартальную премию тратить будем. Не смотри на меня, а то подавлюсь!» Маринке нравилось кормить его ужином. Пётр Данилович работал начальником главного цеха на большом оборонном заводе и приходил домой поздно, уставший. Мама проверяла тетрадки своих учеников, или тоже допоздна задерживалась в школе. Быть одновременно учителем и завучем начальной школы нелегко. «У меня детей — свой класс и целая школа, — говорила Мария Николаевна. — На своих девчонок вечно времени не хватает». Ирка возилась с уроками, которые всегда откладывала на вечер. А Марина разогревала отцу ужин, накрывала на стол и ждала, когда он появится из ванной, вытирая полотенцем лицо и большие сильные руки.

В честь окончания учебного года — да-да, в тот самый год — Маринка закончила первый класс, а Иринка — второй и на одни пятёрки! — родители подарили девочкам новых кукол. Ах, что это были за куклы! Настоящие красавицы, придворные дамы. Приехали эти куклы из дальней-дальней страны, которая назвалась таинственно — Гэ-Дэ-Эр. Взрослые, друзья отца, ездили туда в командировки и привозили много разных интересных вещей. Маме — красивые оправы для очков, папе — пластинки с поющими тётеньками и гитарами на конвертах, Марине и Ирине — нарядные гольфы, которые никогда не сползали по ногам, и тонкие пластинки жевательной резинки. Они пахли мятой, или клубникой, или апельсинкой. Девочки жевали их по нескольку дней, аккуратно заворачивая пожёванные комочки в блестящую фольгу, — до тех пор, пока совсем не оставалось вкуса. А мама почему-то ругалась. Она говорила, что так жевать негигиенично. Но разве можно было пожевать — и выбросить?! И этикетки такие красивые — их собирали в коробочку из-под конфет… коллекция!

Марина рассмеялась, вспоминая, как однажды забыла «жевачку» в кармашке платья, а мама постирала и потом погладила. Какой был скандал!

Так вот куклы… у них были длинные волосы, уложенные красивыми локонами. Почти настоящие густые ресницы — и глаза закрывались, когда кукол укладывали на спину. Их волосы можно было расчесывать и заплетать в косы. Иркина — строгая с темными кудрями. На коробке было написано имя нерусскими буквами. Мама прочитала: Грэтта. Ирка так и назвала свою даму — по заграничному. А Маринка потихоньку дразнила эту брюнетку Фифой.

Её кукла конечно же была самая лучшая — Кэтти — золотистые волосы, розовые бантики и голубые глаза. И даже когда Марина вымыла своей Кате-Кэтти волосы, а потом решила сделать ей модную стрижку — кукла не стала хуже. Ирка смеялась над спутанным клубком обдерганных волос. А мама молча расчесала остатки золотой роскоши и закрутила на тоненькие бигудюшки. Прическа была та ещё! Иринка потом обзавидовалась, только виду не подавала.

Но всё равно, старый плюшевый Мишка с потёртыми лапами, был самый любимый и добрый. А у Ирины — Братец Кролик из серого фетра, с розовыми ушами. И ещё всякая мелочь — пластмассовые пупсики, самодельные пушистики, сшитые мамой из остатков тряпочек и искусственного меха, паровозик с двумя пузатыми вагонами, кукольная посуда и мебель, ведёрки, мячики, резиновые рыбки и уточки. Где-то теперь все эти сокровища?.. «Там же, где и детство — пройдено, потеряно, забыто!» — горько прошептал внутренний голос.

Марина, вздохнув, сняла с закипающего бульона пенку, и решила обойти квартиру — глянуть, где что лежит и составить план, с чего завтра начинать разборку вещей. Во встроенном шкафу-купе висели наряды Ирины, внизу стояли коробки с обувью. «Это надо будет разобрать и кому-то подарить» — размеры одежды и обуви у сестёр не совпадали, Марина была чуть крупнее. Компьютер и телевизор, конечно, забрать домой после всех формальностей. В откидном отделении серванта Марина обнаружила кучу бумаг с печатями, счета, квитанции. «Это разбирать долго — вечерами сидеть придётся». Прозрачная папка с завещанием, документами на квартиру и машину — хранилась отдельно у Марины со дня похорон сестры. Она достала пакет из сумки и положила на видное место возле компьютера.

На столике у окна пронзительно зазвенел телефон. Марина вздрогнула от неожиданности и схватила трубку.

— Слушаю? — внезапно охрипшим голосом спросила она. Вдруг показалось, что на том конце провода — Ирина, и сейчас прозвучит решительный уверенный голос старшей сестры. Но голос в трубке был совсем другой — резкий, торопливый голос молодого мужчины, похожий на речитатив рэпера, радио-ди-джея или сетевого промоутера.

— Марина Петровна, день добрый. Вас беспокоит старший менеджер фирмы «Омега». Мы долгое время являемся тесными партнёрами фирмы Вашей сестры. При жизни Ирины Петровны мы рассматривали вопрос слияния наших уставных капиталов и создания холдинга. Но трагическая случайность прервала этот процесс. Вы принимаете дела Вашей сестры? Мы хотели бы продолжить с вами переговоры по поводу…

— Подождите, — Марина нашла в себе силы прервать нескончаемый поток слов в трубке телефона. — Я только сегодня приехала и не в курсе дел. Мне нужно время. Я не готова сейчас разговаривать на эту тему. Позвоните через… гм… пять дней.

Она торопливо положила трубку на аппарат, не дождавшись ответа. Ей вдруг стало страшно, что этот — из «Омеги» — затянет её своим напором в болото формальностей, из которого ей уже не выбраться. Вот ведь ещё незадача! Надо проконсультироваться у кого-нибудь. Самой Марине не справиться. Она подумала о том, что где-то у неё был записан телефон юриста Ирины. Найти и перезвонить! Завтра. Утром. Только не сегодня.

Она продолжила обход квартиры. В спальне, в старом шифоньере — полки: постельное бельё. На перекладине на плечиках висели норковая шубка и демисезонное драповое пальто. И ещё что-то, закрытое холщовыми чехлами. Марина приподняла чехлы — один и другой, и ахнула. Отцовский парадно-выходной костюм и нарядное мамино платье! Господи, да как же Ирина хранила их столько лет и ни разу не показала сестре?!

Марина аккуратно достала зачехлённые плечики с одеждой и разложила её на широкой кровати. Так и есть. Тёмно-синий костюм папы, белая рубашка в тонкую голубую полоску и галстук — с синими и вишнёвыми диагоналями. Он очень нравился маме. Может быть потому, что её чудесное платье было из элегантной благородной шерсти цвета бордо. И нарядные родители выглядели вдвоём так торжественно и стильно. Настоящая королевская чета…

Младшая сестра ещё долго сидела на краешке кровати и вспоминала отца, маму, Ирину, детство. И не было сил встать и спрятать обратно эти реликвии, почему-то так бережно и секретно хранимые старшей сестрой.

А часом позже, заглянув в кладовку между комнатами, она увидела две огромные картонные коробки с аккуратной надписью (маминым почерком!) на боках: «Игрушки девочек».

— Нет ничего удивительного в том, что я нашла игрушки… — прошептала Марина, растянувшись на пахнущих старыми духами простынях. Ходики с котом-звездочётом тихо подтвердили это: «Тик-так! Тик-так!»

Ах ты, старый и глупый кот, сколько лет ты уже отсчитываешь секунды, начав делать это ещё тогда, когда Ирка-королевишна лежала в пелёнках, а счастливый король-отец и молоденькая богиня-королева-мать шептались по ночам о том, что через годик-другой неплохо бы заиметь и сына. «Вначале нянька, а потом — лялька!» — высказывала мать замшелую деревенскую мудрость, наверняка запомнившуюся ей от вдовствующей императрицы — старенькой суровой бабушки. «А что? — соглашался отец. — Квартиру как раз и получим, под двоих-то…» — и они тихо хихикали и шушукались в темноте, представляя себе, как переедут в новый дом и по этому случаю купят свой собственный телевизор. Теперь-то они уже не будут вечерами ходить к соседям по коммуналке, чтобы посмотреть забавные фильмы, вроде «Медвежьего цирка Валентина Филатова». А кот-звездочёт поддакивал им, блестя ещё совсем новенькими эмалированными глазами, ходившими туда-сюда, туда сюда, тик-так, тик-так! Да-да! Да-да!

И над всем эти маленьким семейством широко раскидывало свои руки-крылья большое и тёплое счастье…

«Таких бы, как Маринка, я бы ещё хоть десять родила, — говорила несколькими годами позже королева-мать. — Спала тихо, по ночам концерты не закатывала. Ирка у меня — шило! На дыре дыру вертит, а с Маринкой я и горюшка не знаю. Спокойная, рассудительная…»

— Нет-нет! — вдруг вмешался в разговор кот.

«Конечно же, „нет-нет“! — подумала Марина. — Вот тут ты прав. Видела бы ты нас, мама, в Королевстве…»

Могущество принцесс было неимоверным. Они легко переносились из одной эпохи в другую, в зависимости от того, что узнали, услышали или прочитали. «Это всё папина заслуга, — думала Марина. — Его библиотека — огромный мир, из которого мы брали всё то, что нам было необходимо в наших странствиях и приключениях — вот источник нашего всесилия». Они сидели рядышком на полу, рассматривая огромные цветные сборники репродукций, а потом бежали к отцу с вопросами. «Папа, а кто такие Урия и Вирсавия? А почему такая красивая девушка держит на коленях блюдо с головой Иоанна Крестителя? Папа, а что это за три грации такие?» — вопросы сыпались до бесконечности, и только король-отец, усталый рыцарь знал все-все ответы… или давал им в руки толстый том «Справочника по мировой мифологии». «Держите и ищите! Найдёте — расскажете мне всё по порядку, хорошо?»

И они искали, а потом взахлёб рассказывали отцу и маме, перебивая друг друга и иногда даже ревниво толкаясь — им не терпелось поделиться открытым только что миром…

А потом они бежали к себе и немедленно вторгались в этот узнанный мир. О, у них-то Медея не оставалась покинутой Тезеем — нет! Она выходила за него замуж и напоминала герою о том, что надо как можно скорее поменять чёрные паруса на белые, ведь отец ждёт сына на обрывистом берегу моря! Королева Марго благополучно спасала де Моля, а ученики Христа не давали его в обиду, чтобы страшные картины с распятием так никогда и не были написаны.

Многое из того, что они узнавали, не появлялось в волшебном королевстве, ведь сёстры успокаивались тем, что вершили своё девчачье правосудие в сердцах, твёрдо зная, что оно и есть самое справедливое. Однако что-то входило в их тайную жизнь навсегда. Иногда им казалось, что они — юные девочки-богини, в чьих силах зажигать новые солнца и создавать целые страны, жизнь в которых текла в мире и гармонии.

— Когда же мы поняли, что мир вокруг нас сложнее и жёстче? — пробормотала Марина, невидящими глазами глядя в тёмное окно спальни не закрытое на ночь шторами. Лунный диск то заслонялся медленно плывущими по небу облаками, то открывался полностью. И тогда на его фоне чётко выделялись графикой голые ветки деревьев. Словно контуры какого-то сказочного леса. — Ведь было же что-то…

Да, было. Она вспомнила это внезапно. Вспомнила сразу всё. Порыв ветра распахнул неплотно прикрытую форточку, но Марина не заметила этого. К ней вернулись…

…к ней вернулись страхи. Очень уж неуютно было идти по лесной дорожке ночью, когда огромная, уже начинающая убывать, луна пробивалась сквозь путаницу ветвей, почти не давая света. Ирина подобрала толстую смолистую ветку, обмотала её конец платком и ловко чиркнула спичкой. Даже в волшебной стране им никак не давались кремень и тесало. Упрямый трут так и не разгорался. Поэтому, отправляясь в королевство, сёстры брали с собой коробок спичек, обычно заранее спрятанный в ящике стола.

— Смотри, Маринка, поляна!

Они собирали хворост, стараясь не углубляться в лес и держаться поближе друг к другу. Ирина уже чиркала спичкой, подсовывая кусочки бересты в маленький огонёк, как Маринку охватили жилистые лапы и рывком загнули голову назад. Что-то со страшной силой поволокло её спиною вперёд, мёртвой хваткой перехватив горло. Маринка ещё успела мельком увидеть поворачивающееся к ней лицо Ирины, как замелькали деревья… и вдруг перед глазами вспыхнули искры — её бросили на землю в подлеске, и она сильно ударилась головой о сухой ствол березки, переломленной у самого комля. В наваливающейся тьме прошелестел грустный голос: «Ну, вот, девочка, Грызмаг до тебя и добрался…»

Когда Маринка пришла в себя, она увидела, что лежит у костра. Судя по ощущениям, на лбу у неё вырос огромный тяжёлый желвак, который, наверное, даже свешивался набок. В желваке пульсировала боль, не то, чтобы острая, но какая-то надоедливая. Впрочем, осторожно подняв руку, она потрогала прохладную нашлёпку на самом болезненном месте. Что-то вроде древесного листа, потому что пальцы нащупали корешок.

— Не хватай руками, — шепнула ей сидящая рядом Ирина. Её глаза, подозрительно влажные, виновато моргали. — Ты как, а? Обоими глазами видишь?

Маринка закрыла вначале один глаз, потом другой. Лицо сестры, наклонившееся над ней, виделось немного не в фокусе, но в целом вполне нормально.

— Обоими вижу, — прошептала она. — Что это было, Ирка?

Ирина помогла ей сесть. Чуть поодаль неподвижно застыла фигура человека в длинном выгоревшем плаще и широкополой шляпе. Человека окружали несколько странно горбящихся фигур, стоящих на коленях… а кто-то и на четвереньках. Маринка видела испуганные лица, на мгновение выхваченные из темноты светом костра и вновь растворяющиеся во мраке. Что-то странное было в этих испуганных и заискивающих лицах. Бледные, с неестественно вытянутым подбородком и тщательно сжатыми губами, словно удерживающими во рту что-то крупное. Ну, совсем, как маленький ребёнок, набивший полный рот манной кашей и делающий вид, что проглотил, чтобы выплюнуть, как только родители отвернутся.

Вот человек что-то негромко сказал и среди павших ниц прошло движение. Кто-то отпрянул, не смея, впрочем, отползти далеко. Кто-то совсем опустил голову, зарывшись ею в траву. Жалобный плач резанул Марину по сердцу. Судя по побледневшему лицу Ирины, она чувствовала то же самое. Человек в плаще поднял руку и плач поднялся до нестерпимо пронзительных жалобных нот.

— Не мучайте их! — вдруг закричала Марина. Боль ржавым сверлом вгрызлась в голову, но она не обратила на неё внимание. Пошатнувшись, она поднялась на ноги. — Не мучайте их, слышите?!

Ирина поддержала её левой рукой. В правой она сжимала пылающую ветку. Они сделали несколько шагов в сторону странного круга, в центре которого стоял человек, даже не шелохнувшийся от крика Марины. Неверный свет выхватил из темноты несколько фигур. Ближе всех к сёстрам стояла на коленях маленькая девочка лет шести, прижавшая к себе потрёпанную, измазанную землёй тряпичную куклу. Маринка задохнулась от негодования и нежности — как смеет этот ужасный человек в плаще так запугать ребёнка?! Она неуклюже опустилась на одно колено и протянула к ребёнку руку, ещё не успев понять, что именно крикнула ей сестра… но уже увидев тонкий чёрный коготь, которым малышка придерживала куклу за порванное тельце.

Девочка с куклой испуганно шарахнулась в сторону. Движение её было быстрым и каким-то нечеловеческим. Так отпрянет от вас паук, мгновенно подобрав по себя волосатые лапки, так отскакивает в сторону блестящий чёрный жук.

Девочка спряталась за спиной растрёпанной бледной женщины и зашипела из-за её плеча. Нет, рот этого ребёнка не был набит манной кашей… огромные тонкие зубы изогнутые внутрь, как на картинках с ядовитыми змеями… и Маринка слабо удивилась тому, как они могли умещаться во рту у малышки.

— Не обиж-ж-жай! — невнятно произнесла женщина, вытянув вперёд руки. — Ш-ш-што-о-о ты-ы-ы?.. — с подбородка её свисала тоненькая струйка красной слюны. Маринка вдруг с ужасом поняла, что женщина поранила язык и губы, пытаясь говорить, пытаясь защитить своё ужасное дитя. Она отшатнулась, боль в голове ударила её так сильно, что она упала бы, но её подхватила сильная, твёрдая, как железо, рука.

— Идите к костру, — сказал хриплый и мрачный голос… и Маринка впервые увидела лицо своего спасителя. Изрезанное морщинами, с суровой, будто прорезанной в крепком потемневшем от времени дубом, линией рта. Синие глаза сверкнули колючими льдинками. — Вам нечего здесь делать по ночам, принцессы.

— Это вампиры? — шёпотом спросила Ирина. — Это вампиры, да?

Человек молча подтолкнул к ней Маринку.

— Вампиры? — настойчиво спросила Ирина, повышая голос. — Вы их будете… — голос её упал до испуганного шёпота, — вы их будете… убивать?

— К костру! — жёстко сказал незнакомец.

— Но…

— Я не буду убивать их, но если вы хотите спокойно дожить до утра, ночуя в своих королевских покоях, вам лучше не мешать мне.

Человек резко обернулся. За его спиной уже приготовилась к прыжку скорченная, совсем уже не человеческая, костлявая фигура. Одной рукой он оттолкнул девочек, а второй сделал молниеносный выпад. Что-то щёлкнуло… и фигура, отпрянув назад, вдруг молча завертелась на месте, взвыл хор жалобных голосов и резко смолк, когда пронзенный тонким жалом серебряной иглы, пораженный в сердце старый вампир съёжился, затихнув, и медленно растёкся по земле. Именно растёкся, как показалось испуганной Марине. На мгновение мелькнули кости рук, закрывающих голову, потом бессильно опали; показалась грудная клетка, где рассыпалось что-то чёрное и уродливое… а потом существо окончательно истончилось, растворяясь в густой траве.

Под тихие всхлипывания пораженных ужасом вампиров, человек поднял с травы ниточку блестящих бус, долго смотрел на них, а потом кинул одной из серых фигур, припавших к земле.

— Это украшение твоей ушедшей сейчас матери, Салвик, — негромко сказал он. — Храни его, пока сможешь. Она была хорошим человеком. Когда-то она умела смеяться и любить.

Хор сдавленных горловых и шипящих рыданий был ему ответом.

— Уходите!

Принцессы и Охотник остались одни.

У костра Охотник осторожно стянул с правой руки чёрную кожаную перчатку. Поймав внимательный взгляд Марины, он криво усмехнулся и протянул к ней руку.

— Впечатляет, правда?

Маринка с ужасом увидела переплетение стальных и медных блестящих жил, чем-то напомнивших ей плетёные колечки и браслетики из разноцветных монтажных проводков, которые любили делать девочки постарше. Охотник медленно сжал и разжал пальцы. Видно было, что делать это ему было больно и трудно, но он всё-таки сжал в пальцы в кулак. Скрип проводов, вытягивающихся в сложных бугристых переплетениях, напоминал звук, с которым в заржавевшем игрушечном автомобильчике проворачивались колёса.

— Вы… вы весь такой? — с ужасом спросила она.

— Правая рука, — с усмешкой сказал охотник и поморщился. — Ну, вот и добавилась ещё одна стальная струна в моей клешне.

— С каждым убитым вампиром? — спросила Ирина, блестя сухими глазами.

— С каждым. Когда-нибудь эта проволока доберётся до моего сердца.

— И что случится?

— Тогда появится новый охотник, а я — отдохну.

— То есть, вы умрёте? — настойчиво спросила Ирина, не отрывая глаз от лица Охотника.

— Да, — помолчав, неохотно ответил он, с треском переломив ветку дерева в кулаке и бросив обломки в костёр. В глазах его плясали огоньки костра.

— Вампиры бывают разные. Кто-то с охотой кровь пьёт, а кто-то так и не может с этим смириться.

— А девочка эта… она со своей мамой была?

— Нет, — не сразу ответил Охотник. — Это мать её подружки. Не смогла мать вынести то, что её ребёнок живым мертвецом стал. Вначале сама вампиршей стала, а затем обратила и лучшую подругу дочери. Ту, которую вы с куклой видели.

— Но это же… это же подло! — задохнулась Ирина.

— Дочка просто приходила к маме, когда голод гнал её из леса, — как будто не слыша Ирину, продолжал Охотник. — Здесь много таких… жить-то и вампиру хочется. Детей в основном жалеют. Ну, пьёт она кровь, что же теперь — колом её? А маленькая Дина всё время спрашивала соседку, куда подевалась её дочь, Динкина подружка? Дина румяненькая такая… и растёт красавицей. Вот соседка и не выдержала. И сама стала вампиром, и маленькую Дину обратила.

— А где её дочь… соседки-то этой? — спросила Марина со страхом.

— Убил я её, — жёстко сказал Охотник. — Недолго в ней человеческое оставалось.

Они долго молчали, глядя в огонь. Маринка представляла себе, как становится вампиршей… и её терзает голод. Как она бродит по лесам, стараясь догнать быстроногих оленей и грациозных единорогов. Но не может она соперничать с их царственной грацией и ловкостью… и как приходит она, голодная и оборванная к родительской двери и плачет под ней от холода…

— Так и живут… — сказала она.

— Да. Так и живут — годами. Дети и родители… влюблённые пары… только всё равно, вампирская сущность постепенно верх одерживает. Так бы она сегодня тебя и закусала бы, принцесса, не приглядывай я за их стаей. Твоё счастье — в рубашке ты родилась.

— Спасибо…

— Сестре спасибо скажи, она с факелом за тобой рванула, — спокойно перебил её Охотник.

— Я думала, у меня сердце выскочит, — Ирина бросила в огонь веточку и зябко передёрнула плечами. — Ну и лица у них… и зубы…

Утром Охотник ушёл, так и не сказав больше ни слова. Сёстры, проклевавшие всю ночь носами у костра, только и успели увидеть скрывающуюся в подлеске спину — выцветший почти до белизны брезентовый длиннополый плащ и широкую коричневую шляпу, за ленточкой тульи которой торчали несколько серебряных игл-дротиков.

— Знаешь, Маринка, — сказала Ирина, отчаянно зевнув, — это же не мы с тобой придумали, да?

— Конечно не мы, — согласилась сестра, пытаясь увидеть хоть что-то в путанице ветвей.

— Тогда — кто?

Они так и не нашли ответа. Их волшебное королевство на этот раз открыло им новую, пугающую, а не яркую и счастливую грань. «Сколько же их ещё, граней?» — невольно думала Маринка, прикладывая свежий лист лопуха к огромной шишке на лбу. От этой проклятой шишки, как ей казалось, даже глаза у неё припухли, словно она стекала вниз ноющими волнами. Кто же, кто вместе с сёстрами придумывает и приводит в движение этот огромный и сложный мир?

Весь день она ходила задумчивая, размышляя о том, что, когда вырастет, то обязательно выйдет замуж именно за такого человека — угрюмого, сильного, с волевым изрезанным глубокими складками лицом и холодными голубыми глазами. Ох, уж эти детские наивные мечты… мы всегда представляем себе, что идеал дожидается нас сразу же за порогом школы, после выпускного бала.

Накануне она спросила Кота, охраняется ли замок от вампиров.

— Конечно, принцесса! — сдержанно сказал кот и положил лапу на эфес своей шпаги. — Вы защищены от всех видов магического проникновения в замок, в том числе и от вампиров.

— А почему вы ничего не рассказывали нам о них, господин Кот? — набравшись смелости, спросила Марина. Она всегда его побаивалась, несмотря на то, что Кот ей нравился.

— Простите, принцесса, но вы с вашей сестрой всё-таки ещё маленькие девочки, а им такие вещи знать пока ни к чему, — неожиданно мягко сказал Кот.

— Ну вот… — пробормотала Маринка, сама удивляясь тому, что обиделась, — папа с мамой считают нас ещё маленькими, и в королевстве та же история.

Кот хмыкнул и положил свою мягкую пушистую лапу на руку Марины. В этой густой шёрстке прятались острые когти-кинжалы, но сейчас Кот бережно погладил Маринкину руку, вздохнул, и тихо сказал:

— Моя драгоценная принцесса, вы ещё встретите в своей жизни много страшного и горького. Зачем вам торопить это время? Быть может, оно будет более ужасным и трудным, чем нам сейчас это представляется. К сожалению, нам не дано это знать.

Тогда Маринка поняла это умом, но не сердцем. Их любимое королевство, начавшееся с уютной Страны Пушистиков, раздвинуло свои горизонты ещё дальше… но теперь это стало напоминать игру с чем-то опасным, вроде охотничьего ружья взрослых. Можно сделать из него новогоднюю ёлку или мост между двумя стульями…

…а можно нечаянно нажать на курок и…

Наверное, тогда впервые её коснулось грядущее неизбежное взросление. И ей не понравилось это чувство. Оно было слишком горьким… и сладким одновременно. Опасные, странные взрослые игры.

Утром Марина выволокла коробки с игрушками в коридор и даже не стала развязывать тесёмки, стягивающие старый картон. Ей казалось, что разбирать коробки надо не торопясь, обстоятельно. Вынимать игрушки, слегка помятые от долгого хранения в тесноте. Сквозь запах нафталина и пыли легко вдохнуть хорошо уловимый запах детства. Запах далёкого королевства. Запах силы.

— Что-то ты ударилась в сентиментальность, королевишна, — Марина усмехнулась сама себе. — Делами надо заниматься. Государственными. Архиважными делами.

Первым в списке сегодняшних дел значился звонок домой — сообщить, как доехала и устроилась. У мужа как раз выходной. После короткого приветствия Марина надолго замолчала и лишь слушала, как в трубке Виктор жаловался на сына, который «умотал на свои съёмки, и не помыл посуду после завтрака». А также на Марининых коллег по работе, которые «начали названивать, не успела ты уехать; и что там за проблемы опять? — приедешь, будешь сама разбираться». Ну, и на «скверные дороги и дураков в центре обслуживания, которые уже неделю держат в ремонте нашу шестёрку, и только тянут и тянут бабки, а сами не делают ни хрена»…

— …и, кстати, как твои дела с наследством? Ты уже оформляла бумаги?

— Витя…я же вчера приехала! Ну, когда мне было? Только-только вещи начала разбирать, — Марина подавила раздражение, выслушивая укоры мужа в нерасторопности. Почему-то вспомнился обрывок тревожного ночного сна — ничего определённого, только какие-то деревья, страх, подкатывающий к горлу, потом языки пламени костра и холодные, голубые глаза на жёстком, волевом лице. Рядом с этими глазами страх уходил… и сон кончался. Марина глубоко вздохнула.

— … и выбрасывай всё барахло на помойку, не жалей! Продавай квартиру, бабки на карточку и давай домой. Нечего там засиживаться.

— Всё, Витя! — Марина оборвала разговор. — Мне надо звонить в фирму и к нотариусу. Привет там всем. С работы будут надоедать — скажи, что до конца отпуска не появлюсь. Сами без меня разберутся с очередным авралом, не первый год работают. Целую.

Поморщившись от своего дежурного «целую», в котором уже давно не было ни нежности, ни тепла, Марина набрала номер юриста фирмы «Гамма». Так называлась фирма сестры — «Гамма» — консультационно-методический центр. «Почему „Гамма“, — смеясь, спросила Марина однажды, — музыкальное название какое-то!». «А просто слово понравилось» — Ирина как всегда не утруждала себя подробными объяснениями своих поступков.

Как-то в шутку Марина предложила такое толкование этого названия: «Аббревиатура ГАММА: Граждане, А Может Модернизируемся, А?» Ирина только усмехнулась: «Похоже, очень похоже… есть в этом зерно, Маринка!»

Консультации, разработки техпроектов, методики по модернизации бизнеса, даже просто ведение учёта и аудит. Большинство специалистов сестра привлекала по контрактам на разовые работы. Постоянный штат работников был немногочисленный. Однако клиенты — серьёзные, денежные, постоянно пользующиеся услугами «Гаммы». Бизнес Ирины уверенно набирал обороты, когда случилась беда.

Юриста звали Игорь Сергеевич. Марина совсем не помнила его в лицо. Она вообще мало что помнила с похорон сестры. Однако точно знала, что в числе «мужчин сестры» он не значился.

— Марина Петровна, конечно же, узнал! — приятный мужской голос окончательно развеял раздражение Марины после разговора с мужем. — Приезжайте. Давно ждём.

— Видите ли, Игорь Сергеевич… Могли бы вы встретить меня на входе? Я… не очень хорошо ориентируюсь в здании и… боюсь не узнать вас.

«Ох, как неловко!» — Марина даже покраснела (хорошо, что никто не видит!)

— Ну конечно, Марина Петровна, — он засмеялся, — прекрасно понимаю. Тем более что в холле бизнес-центра — охрана. И дальше первого этажа вас не пропустят без пропуска. Как приедете — позвоните мне, я спущусь и провожу вас в офис.

«Приятый голос, располагает к доверию», — подумала Марина, окончательно договорившись о встрече через два часа и кладя телефонную трубку. Теперь главное — приехать вовремя.

В троллейбус, тяжело ползущий вверх по улице Амундсена, ввалилась кучка школьников. Шумные, яркие, сразу заполнившие собой всё свободное пространство пассажирского салона. Ещё совсем птенцы — лет по десять, а уже хвастающиеся друг перед другом крутыми мобилами. Марина невольно прислушалась — точно, третий класс. Что-то там о «Вархаймере», CD-дисках, перезагрузках, компьютерах. Она невольно вспомнила сына. Что там у него был за прикол в третьем классе?.. кажется игровая приставка к телевизору с вечно ломающимся джойстиком и смешные плоские игры-догонялки на экране… да, точно, «Марио»!

Салон словно заволокло туманом… за окнами старенького троллейбуса улыбалась юная апрельская весна. Светило солнце, горожане прыгали по нестерпимо сверкающим лужам, а в салоне галдели счастливые третьеклассники с новенькими пионерскими галстуками и значками на груди. После принятия в пионеры их повели в городской парк на аттракционы.

О, как сёстры ждали этот день! Правда, получилось не совсем так, как хотелось. Бывший Иринкин класс принимали в пионеры 19 мая — в День Рождения Пионерии, на городской площади под звуки настоящего оркестра. Как Ира завидовала и жалела, что пришлось отстать от них на целый год из-за противной болезни! Накануне она даже немножко поплакала дома.

Зато потом они с Маринкой весь год готовились. Учили и репетировали друг перед дружкой Торжественное Обещание Пионера Советского Союза, превратив его в Великую Клятву. И, как всегда, увлекаясь, придумывали в дополнения ещё разные обеты и клятвы из рыцарских романов. Тренировались правильно отдавать салют, плотно прижимая пальцы в несгибаемой ладошке, и красиво завязывать галстук — чтобы на узле получался ровненький прямоугольничек. Они мечтали, как будут стоять на площади, залитой ярким солнцем, а двоечники вроде Васьки Иванова обзавидуются. И сами виноваты — нечего было лентяйничать целый учебный год, потому их и не принимают в пионеры, и пускай ещё почти целый год ждут. До следующей осени, до 7 ноября.

Но мероприятие устроили 22 апреля — в день рождения Владимира Ильича Ленина. В актовом зале родной школы, потому что на улице было ещё прохладно. Ах, как обидно! И ещё случилось ужасное: Васька Иванов дёрнул Марину сзади за чистенькую белую блузку, и верхняя пуговка у ворота сломалась пополам и отлетела! Первый раз девочки пришли в школу не в привычной нарядной форме, — коричневые платья и белые фартучки с октябрятскими звёздочками на лямочке, — а в настоящей пионерской форме. Ослепительно белые блузочки и синие юбочки. Красные треугольные шёлковые галстуки они уже отдали пионервожатой Тане, линейка должна вот-вот начаться, а у Маринки — расхлюстанный ворот. Она стояла не в силах вымолвить ни слова, только крупные слёзы наливались в глазах, готовые вот-вот выплеснуться на щёки. Ирина ахнула и помчалась по школьному коридору за обидчиком, размахивая кулаками.

Спасла Марину их учительница Анна Николаевна. Она осторожно отрезала от своей кружевной кофточки красивую белую перламутровую пуговку и быстро-быстро пришила её в Марининой блузочке. Вытерла слёзы и подмигнула: «Всё в порядке, Марина. А под галстуком вообще не будет заметно разницы». Марина уже успокоилась, её сейчас больше всего занимал вопрос — где сестра? А вдруг она подерётся с Васькой, и Ирину не примут в пионеры за плохое поведение? Но всё обошлось. А Васька выглядел таким несчастным, что Марина позже сжалилась и подарила ему свою октябрятскую звёздочку — не железную, как у всех, а из прозрачной красной пластмассы с настоящей фотографией кудрявого и задумчивого Володи Ульянова посерединке. Они с Ириной очень гордились своими звёздочками. Ирина неодобрительно проворчала: «Васька в тебя влюбился, потому и дерётся. Больше не буду за тебя заступаться».

И потом они всем классом ехали на троллейбусе в парк, кататься на качелях и каруселях. И даже Васька — с распухшим ухом (Ирина вмазала-таки ему кулаком!) и с Марининой октябрятской звёздочкой на груди. И все-все расстегнули свои пальто, несмотря на замечания Анны Николаевны — пусть все видят, что в троллейбусе едут взрослые пионеры, а не какие-то там октябрята. И только Васька со своим дружком Женькой смущённо кутались в шарфы, чтобы никто из посторонних не заметил, что на них нет алых галстуков. А Женька даже ещё и кашлял, чтобы оправдаться, — мол, простыл, потому и запахнулся… а не то, что вы там подумали.

Задумавшись, Марина улыбалась и чуть не проехала свою остановку. Троллейбус остановился почти напротив бизнес-центра. До назначенного времени оставалось ещё минут пятнадцать. Зайдя в просторный холл, Марина решила немного привести мысли в порядок и позвонить Игорю Сергеевичу чуть позже. В холле разместилась бесплатная «Выставка современного искусства». Выставкой назвать десяток-другой экспонатов, наверное, было слишком смело, но Марина, прохаживаясь вдоль стендов и тумб, невольно увлеклась.

«Предметы современного искусства» представляли собой ажурные силуэты, свитые из переплетённых проволок серебристого и золотистого цветов. Здесь были вазы, цветы, животные, странные ассиметричные фигуры неопределенной формы, — они казались многократно увеличенными ёлочными украшениями, изящными и лёгкими. Марина задержала взгляд на одной композиции: человеческая рука — кисть и предплечье — установленная вертикально на гладкой черной подставке. Ноги вдруг стали ватными и на сердце навалилась тяжесть.

Проволочные жилы переплелись так плотно, что, казалось, под ними есть живая плоть. Просто её не видно. Даже мышечный рельеф и суставы автор сумел воспроизвести. Рука — явно мужская. Чуть согнутые пальцы жёсткие, широкие, сильные. «Я уже видела эту руку, именно вот такую!». Почему-то ей захотелось, чтобы пальцы сжались в кулак. И тогда проволока натянется и заскрипит… от боли и напряжения… и сразу же вспомнится лицо Охотника…

Она нервно потёрла висок и прошла дальше. Охотник — это из детства. А ей, давно уже взрослой, сейчас надо позвонить.

… и Марина набрала нужный номер.

Юрист сразу же ответил, как будто ждал её звонка. Спустя несколько минут возле фуникулёра, напротив поста охраны появился моложавый мужчина. Примерно Марининого возраста, может чуть старше. Высокий, подтянутый, спокойный. Сказал что-то охраннику и затем подошёл к Марине.

— Добрый день ещё раз, Марина Петровна, — голубые глаза на жестком лице улыбались. — Пойдёмте наверх, в офис. Мы немного побеседуем с вами вдвоем, а затем, если вы захотите, я представлю вас персоналу.

«Он похож на молодого Клинта Иствуда!» — пришло в голову Марине. И совершенно некстати подумалось: «Да, и с возрастом Иствуд стал ещё интереснее… Тьфу! Марина Петровна, вам кто-нибудь говорил, какая вы бываете иногда дура?».

— Ну что ж, Игорь Сергеевич, пойдёмте.

— Думаю, можно просто Игорь, — он улыбнулся и пошёл по направлению к лифту. Марина направилась следом за ним. Нет, не похож… во всяком случае, Охотник помнился ей много старше. Он был… он был каким-то… обречённым, что ли? А этот юрист похож на офицера, какими их раньше показывали в кино. Ладный, сдержанный, уверенный в себе.

А ведь они видели Охотника ещё раз… да? Марина в сотый раз повернулась на кровати, подпихнув под бок подушку-думку. Сон не шёл; оставалось только смотреть в окно, за которым кружево листвы таинственно освещалось уличным фонарём, да одиноко сверкала яркая звезда. Наверное, это был Юпитер… отец бы точно сказал. И Кот. Кот знал все созвездия, мерцавшие в огромном небе королевства. Но они были другими, совсем другими… и гордо сияло над главной башней королевского замка самое яркое — созвездие Двух Венцов, о котором они с Иринкой сочинили когда-то жалостливую, самую настоящую романтическую и печальную историю. Помнится, были там принц-неудачник и принцесса-разбойница, великая любовь, несогласие родителей на брак и что-то вроде последних актов «Ромео и Джульетты». Хм… «в общем, все умерли».

А умный Кот, выслушав сестёр, важно подбоченился и непреклонно сказал, что издревле созвездие Двух Венцов считалось символом королевства. И напомнил, что и на гербе принцесс, — будущих взрослых королев, — имеются две серебряных звезды, опоясанных червлёным поясом с зубцами. И посоветовал полистать в библиотеке огромную геральдическую книгу. Книга была толстой, пыльной и удивительно хвастливой. Тяжёлый золотой лик на обложке поначалу надменно посоветовал принцессам пойти и поиграть в куклы. Мол, древняя история им пока не по плечу. Стоящие в углу латы подозрительно хрюкнули, совсем, как вежливые взрослые, пытающиеся спрятать смешки, видя, как какое-нибудь мелкое дитя оконфузилось по малолетству.

Полюбовавшись на герб и вдоволь наслушавшись поучений от книги, сёстры решили между собой, что их история созвездия гораздо интереснее, и побежали на пристань, где как раз должны были прибыть корабли, а с ними цирк со слонами. Прямиком из Африки!

Звезда стала расплываться в глазах. Марина закрыла глаза и стала думать о слонах и обезьянах, надеясь, что ей приснится сон о том, как они с Ириной бесстрашно лезли на трапеции. Клоун Фибо взмахивал короткими ручками. На голове его дыбом вставали кудрявые рыжие волосы. «Ох, брякнетесь! — пищал он внизу. — Помяните моё слово, брякнетесь!»

— …Помяни моё слово, — сказала Ирина, когда по прохладному коридору они с Мариной шли в комнату начальника дворцовой стражи, — он как всегда напустит туману, а потом скажет нам, что мы ещё маленькие и угостит конфетами! — она дёрнула плечиком и задрала нос. — А мы уже пионеры и рыцари!

— Рыцарши, — хихикнула Марина.

— Девы-рыцари, как Жанна д`Арк, — непреклонно сказала Ирина и поправила кинжал на поясе. Кинжалы — это знак того, что наши принцессы вступили в рыцарский Орден Серебряной Звезды. Так решили Маринка и Ирина, появившись сегодня в королевстве. Маринка долго крутилась перед зеркалом, но размахивать кинжалом, как Ирина, побоялась — ещё поранишь кого-нибудь, ей-богу! Но красиво, красиво-то как! И сапожки на каблучках, и брючки кожаные, и рубашки с кружевным воротником и манжетами — глаз не оторвать! Но больше всего ей нравились маленькие золотые шпоры. Самой себе она дала клятву, что никогда не будет подгонять ими своего коня. Знаете, какие они острые? Их с Иринкой коней шпорами тыкать нельзя. Нельзя! Они и без шпор всё понимают и чувствуют, когда во весь опор скакать надо, а когда шагом идти. Потому что они умные и очень-очень хорошие!

Кот не стал читать им лекций и не угостил конфетами. В атласном лазоревом халате и узорных домашних туфлях на лапах, он сидел у камина и курил кальян. На морде у него были написаны блаженство и покой. И вообще, он, похоже, дремал, потому что, когда Марина тихонько кашлянула у него над ухом, Кот уронил трубку кальяна и запутался в халате, пытаясь вскочить с кресла.

— Сидите-сидите, — сказала Марина, поднимая трубку с мундштуком. — Мы просто в гости зашли.

— А что это вы курите? — с любопытством спросила Ирина. — Чем это так вкусно пахнет?

— Вишня сушёная! — попробовала угадать Маринка и сама рассмеялась.

— А что? Запах похож, — сказала Ирина, усаживаясь в кресло. По привычке она начала было забираться в него с ногами, но мешали шпоры. Пришлось сесть поперёк, облокотиться на подушку, а ноги перебросить через подлокотник. Маринка плюхнулась в третье кресло, скинув сапоги и поставив их так, чтобы можно было поглядывать на них и любоваться отблесками пламени на золоте шпор. Ноги она поджала и обхватила атласную с кистями подушку, прижав её к животу — любимая поза с младенчества. Кресла у Кота замечательные — широкие и в меру мягкие.

— Это подарок одного купца, — сказал Кот и выпустил облачко сизого дыма, медленно потянувшегося в камин. — Он уверял меня, что мудрейший калиф Гарун-аль-Рашид, да будет милосерден к нему аллах, любил на досуге подымить кальяном, тайно пробравшись в лавку друга своего, купца-морехода Гафиза. Прославленный багдадский калиф накидывал на свои расшитые золотом одежды нищенский плащ, изнанка которого была усеяна рубинами и алмазами, и так оставался незамеченным…

Кот выпустил длинную пахучую змею, которая колыхаясь и причудливо извиваясь, пустилась догонять облако:

— Однако мои драгоценные принцессы пришли ко мне сегодня не для того, чтобы слушать мои речи?

— Милый Кот! — Маринка даже ладошки сложила на груди, боясь, что Кот обидится. — Мы сильно-сильно любим твои истории, правда, Ирина? Нам сегодня помощь твоя нужна!

— Да, — пробормотала Ирина. Видно было, что она тоже тревожится. — Нам бы в лес съездить…

— В лес? — Кот почесал лапой в затылке. — Та-а-ак… значит, дошедшие до меня слухи о том, что вы ночью тайно удрали из опочивальни и решили побродить в Вампирском Лесу — истинная правда?

— Ага, — хором сказали покрасневшие принцессы и дружно потупились. В камине щёлкнуло полено и испуганно шарахнулась куда-то в трубу испуганная огненная саламандра, проворно перебирая маленькими раскалёнными лапками.

— Ай-я-яй! — внушительно сказал Кот. — Стыдно вам должно быть, будущие королевы. Обманывать старого Кота… рыцарей дворцовой стражи…

— Мы больше не будем, — прошептала Маринка.

— …древних домовых и фамильные привидения… — продолжал неумолимый Кот.

— Ну, не будем мы больше… извините нас… — заныли принцессы. Кот замолчал. Маринка украдкой глянула на него и с облегчением перевела дух. Кот ни капельки не сердился, хотя проступок девчонок, несомненно, был тяжким.

— За грибами ходили? За ягодами? — промурлыкал он. — Или захотелось вампирские клыки найти?

— Это как? — удивились принцессы, забыв изображать на лицах раскаяние и печаль.

— А они их иногда сбрасывают. В дни, когда новые расти начинают. Вампирский клык, если его в серебро оправить, говорят, при несчастной любви очень хорошо помогает, — подмигнул Кот.

Принцессы дружно насупились. Вот ещё, несчастная любо-о-овь… фи! Да они никогда не влюбятся!

— Ладно, — сказал Кот и вскочил с кресла, сбрасывая халат и ловко впрыгивая в сапоги. Тяжёлую шпагу он выхватил откуда-то из-за кресла и привычно прицепил к поясу. — Я готов! День, солнце на дворе — так что можно и в Вампирский лес! Барон, друг мой, зайдите к нам!

Из-за портьеры боком выдвинулась грузная фигура и поклонилась принцессам. Те весело помахали в ответ и сделали книксен, расправив руками невидимые юбки. Суровое, обветренное лицо барона, как всегда при виде сестёр, посветлело. Бугристый извилистый шрам наискось через переносицу побагровел. Барон неожиданно легко звякнул шпорами и прохрипел что-то, что обычно заменяло ему приветствие. Сегодня он возглавлял дворцовую стражу, поскольку Кот отдыхал.

— Принцессы едут на пару часов в Вампирский лес, — мягко сказал Кот. — Ах, не волнуйтесь, барон, я буду сопровождать их! Вы как-то говорили мне, что…

— …браслеты! — пробурчал барон. — Кольца им нужны. На всякий. Случай.

— Точно! — сказал Кот и хлопнул себя лапой по лбу. — А я-то вспоминаю-вспоминаю… спасибо, милый барон!

Барон свистнул в два пальца. Тонким звоном отозвалась люстра, жалобно тренькнул бокал на столике, а у Маринки на секунду заложило уши. Кот крякнул и подмигнул принцессам. За дверями раздался топот, загремели железо и медь. В комнату влетел запыхавшийся вестовой — закованный в сталь молодой быстроногий горный алмасты — полутролль-полумедведь. Медные когти его лязгнули по паркету. Увидев, сестёр он радостно оскалил клыки и вытянулся.

— Коней для их высочеств. И господина Кота. Зови Карлу — пусть несёт ларец. С магическими браслетами. Серебро. Прямо в конюшню. Кр-р-ругом!

Алмасты весело загрохотал по коридору. Слышно было, как он что-то неразборчиво загукал и тотчас вдалеке эхом отозвались голоса команд.

Придворный хранитель магических сокровищ, маленький рыжий Карла уже дожидался их в конюшне. Принцессы получили по тяжёлому серебряному кольцу и уже собирались спросить у Карлы, зачем, собственно говоря, они им нужны, как хмурый сегодня Карла низко поклонившись, выскользнул за ворота.

— Не любит он расставаться с амулетами, — хмыкнул Кот и вскочил в седло. — Барон, мы вернёмся часа через четыре. Прикажите ребятам из третьей роты быть наготове… просто на всякий случай. Если мы задержимся, выступайте к лесу, к тропе, нам навстречу.

— Осторожнее там, — пробурчал барон и сам помог Маринке забраться на коня, отодвинув конюха.

Через поле они скакали галопом, перейдя на шаг у самой опушки. Тяжёлые, тёмные стволы леса стояли стеной. Могучие ветви нависали над сумеречной тропинкой, как мрачный свод, живущий своей непонятной и даже страшноватой жизнью. Чувствовалось, что там, в путанице ветвей и листьев идёт неумолимая таинственная жизнь. И уже чьи-то внимательные глаза, таясь, просвечивали сквозь листву, вскрикивали невидимые птицы или звери, осыпая на тропу мелкие листья.

— Древесные феи, — сказал Кот. — Не любят они людей, да и котов не жалуют.

— А чего мы им плохого сделали? — против своей воли жалобно спросила Маринка, озираясь. Кто-то насмешливо засвистал у них за спиной.

— Ничего не сделали, — ответил Кот. — Просто не любят, да и всё тут. Наверное, потому что лес этот до самого королевства Грызмага тянется… — он посмотрел на встревоженных сестёр и успокаивающе добавил, — …но до него ехать и ехать не один день.

— И как только тут Охотник один живёт? — пробормотала Ирина.

— О, этот человек ни леса, ни его обитателей не боится! Это, принцессы, та ещё личность — кремень, а не человек! — Кот вдруг ловко нагнулся и на ходу сорвал длинный упругий стебель, усеянный красными пахучими соцветиями и мелкими бархатистыми листьями. — Это вам, принцессы — отважник лесной. Возьмите по грозди и прицепите к воротникам. Говорят, этот цветок вампиры не любят. Он не спасёт ночью от укуса, но не даст им на вас вампирские дрёму и морок навести. Этим-то вампиры и сильны — храбрости у них, на наше счастье, никакой нет, а вот усыпить или глаза отвести — заморочить — они могут. Ну, и слабого ухватят, на это у них смелости всегда хватает.

Марина внимательно разглядывала цветы отважника — обязательно надо их запомнить, обязательно!

— Вот и приехали! — сказал Кот и Марина подняла глаза…

Обидно, ах, до чего же обидно, что такие хорошие сны, такие за-ме-ча-тель-ные воспоминания детства, обрываются совершенно прозаическим и банальным кваканьем сотового телефона! Всё ещё толком не раскрыв глаза, Марина нашарила трубку в изголовье и преувеличенно бодрым спросонок голосом хрипло спросила:

— Алло?

В ответ кто-то пыхтел и кашлял.

— Алло, хватит кашлять, а то я отключусь, — пробормотала Марина, лёжа на сотовом щекой. Глаза так и не открывались, сон упрямо тянул её обратно в свои прохладные глубины и омуты.

«Муж объелся груш, — подумала она. — Вместе с вечно небритым Фёдором Валентиновичем и развязным Валеркой… они втроём умудрились выпить полторы литровых бутылки водки и теперь мой благоверный пытается спьяну объяснить мне, что предпочитает молоденьких шате-е-енок…»

Ах, шате-е-енка ты моя,

Вся такая жаркая,

Ну, зачем люблю тебя

И дарю подарки я!..

Эх, жги, жги, жги, раз-го-ва-ри-вай!

И уже заголосили, заиграли в её голове лакированные цыганские гитары, завертелись вокруг шестов полуголые смазливые девчонки; вывел жизнерадостную дробь оглушительный ударник, и длинный, худой, как щепка, лысеющий и жёлтый от постоянного курения мужнин начальник начал приглашать Марину Петровну на танец. Она смеялась и отказывалась, ведь Виктор Александрович совсем танцевать не умет…

— …У меня на тебя стекла хватит, — низкий взрёвывающий рык разорвал цветастую ткань начинающегося сна. — Хватит у меня на тебя… битого стекла! — И совсем уже диким, срывающимся в хрип басом, завыл. — А не споткнись, не споткнись на стекле, сестренка! Упадёшь, ладошки распорешь!

— Что?! — Марину подбросило, как пружиной. — Кто это?

Но трубка уже молчала. И только где-то вдалеке, в ускользающем, потерянном от ужаса сне, цыганский хор, причудливо переплетённый сном с бравурным «блямс-блямс» дискжокея модного этнического ресторанчика, затухающе и слабо пропел:

— …Гр-рызма-а-аг…

Марина сидела на кухне, закутавшись в одеяло и, включив бра на стене, пила горячий кофе. Сна не было. Нет, ну, совершенно! «Хоть садись и роман пиши», — смеялся над собой отец в таких случаях. Хорошо, хоть нервная дрожь прошла, а то, нашаривая на стене выключатель, Марина чуть было не заорала, увидев в окне кухни чёрный и явно зловещий силуэт. Как оказалось, это торчала на подоконнике банальная никелированная кофеварка…

Марине снова хотелось стать Маринкой — ладной, весёлой девочкой в новеньком красном галстуке… и в сапожках с золотыми и очень острыми шпорами. И чтобы Иринка, тонкая, напряжённая, как струна, безумно любимая, старшая одиннадцатилетняя сестра была рядом.

…удивительно, но стоило лечь, как сразу навалился долгожданный сон…

— Вот мы и приехали! — сказал Игорь и пропустил Марину вперёд через открытые дверцы лифта. — Добро пожаловать в наше… простите, в ваше королевство!

Марина мельком искоса взглянула на Игоря, но тот, похоже, никакого двойного смысла в эти слова не вкладывал.

Весьма прозаический коридор, начинающийся от лифта и выхода на лестницу, заканчивался неожиданно уютным холлом с огромным, во всю стену, витражным окном и мягкими креслами, придвинутыми к низкому столику. Мощная монстера гордо росла в пластиковой кадке, опустив воздушные корни до самого пола, точь-в-точь лианы в таинственном тропическом лесу! Часть этажа, занимаемая фирмой «Гамма» была изолирована от прочих офисов, поэтому шаги Марины и Игоря гулко раздавались в тишине. Из-за нескольких дверей доносились негромкие голоса и характерное жужжание принтеров.

На пару шагов отстав от юриста, Марина почувствовала смятение, как будто вторглась в чужое, не принадлежащее ей пространство. Ей вдруг показалось, что она идёт по тропинке странного леса, а со стороны дверей кабинетов, как сквозь ветви деревьев, за ней наблюдают незримые, но настороженные существа. И до поры до времени не пускают в ход свои клыки и когти…

Но впереди — Охотник! И он ведёт Марину на встречу с сестрой…

…и Марине вдруг стало легче.

Затем она представила, что её каблуки цокают по каменным плитам галереи королевского замка, — той самой, ведущей в огромный тронный зал, где ожидают Мать-Королева и Отец-Король. А следом вот-вот её догонит Ирина, на бегу цепляя к поясу кинжал, как детскую острую сабельку. И — да! — где-то там, впереди, их всех ждёт Кот, уже нетерпеливо пробурчавший что-то о нерасторопности принцесс. Марина тихонько хихикнула и робость совсем исчезла.

Игорь оглянулся и тоже улыбнулся.

— Ну вот, Марина Петровна, таково наше маленькое осиротевшее царство! Мы сейчас пройдем в кабинет Ирины Петровны — немного поговорим вдвоём для начала.

В холл выходила одна широкая дверь, открыв которую и пропустив Марину вперёд, Игорь громко произнёс:

— Ванечка, сделай нам кофе, пожалуйста. И, если мне будут звонить, проси перезвонить чуть позже. Скажем, через час.

Молодой секретарь суетливо вскочил, приветствуя Марину. Глянув на нее, он покраснел и растеряно зашелестел бумагами, разложенными на столе.

— Хорошо! — проблеял он и бесшумно унёсся куда-то за перегородку, где сразу же забренчали ложечки и чашки. Марине он напомнил маленьких полупрозрачных эльфов, порхающих с цветка на цветок летними вечерами.

— Вот эта дверь, направо, как видите по табличке «заместитель директора» — мой кабинет, — невозмутимо продолжил Игорь, взглянув на Марину. — А вот эта — кабинет директора фирмы «Гамма». Пока он пустует, я — как заместитель директора и юрист — в соответствии с уставом фирмы, держу на контроле все существующие договоры и проекты. Проходите, Марина Петровна, располагайтесь.

Игорь гостеприимно распахнул перед Мариной стильную дверь вишнёвого дерева и, войдя следом, плотно закрыл её за собой.

Марина огляделась. Небольшая, уютная, со вкусом обставленная деловая комната. Она села во главе Т-образного стола. Игорь привычно расположился напротив справа.

— Ну, как Вы себя чувствуете в директорском кресле? — спросил он, посмеиваясь. И тут же перешёл на серьёзный тон. — Марина Петровна, хочу сразу предупредить — положение «Гаммы» довольно серьёзное и необходимо как можно быстрее принять решение о дальнейшей судьбе фирмы вашей сестры. Я ни в коем случае не хочу влиять на ваше решение, но…

— Я примерно понимаю, Игорь Сергеевич, — перебила юриста Марина. — Мне звонили домой с предложением выкупить фирму. Молодой бойкий голос. Представился старшим менеджером какой-то там «Омеги»… если я правильно запомнила. Что вы говорите? Правильно? Хорошо… ну, вот. Я, честно скажу, растерялась и отложила разговор на несколько дней. Мне нужно было посоветоваться с кем-нибудь толковым и грамотным… и скорее всего — с вами.

— Так я и думал! — Игорь с силой потёр лоб рукой. — Это Фредди Крюгер звонил.

— Кто?!. - потрясённо переспросила Марина.

Игорь не успел ответить. Перед столом возникла тщедушная фигура Ванечки. Он трепетал и краснел. Расставляя с небольшого изящного подноса маленькие аккуратные чашечки, кофейник, сахарницу и прочие аксессуары, он порхал вокруг стола, слабо улыбался и вообще, производил впечатление существа, которое легко может быть унесено сквозняком в форточку.

— Спасибо, Ванечка, — ласково сказала ему Марина, желая подбодрить эту воздушную тень, и сразу же пожалела о том, что вложила в голос чуточку больше тепла, чем надо. Ванечка побледнел, потом слабо порозовел и, как показалось испуганной Марине, даже закатил глаза, вроде намереваясь упасть в обморок. На секунду Марина представила себе, как бедный Ваня отдаёт Богу душу на том же месте, где и его прекрасная королева — Ванечкина тайная любовь и страсть — но Игорь Сергеевич нетерпеливо кашлянул, и лилейно-белого Ванечку унесло слабым потоком воздуха, чуть ли не спиной вперёд. Дверь бесшумно закрылась. В кабинете пахло кофе и шоколадом.

— Фредди Крюгер — это Эдуард Крюков, ближайший помощник Рудольфа Карловича, бывшего соучредителя Ирины Петровны, — серьёзно сказал Игорь, наливая Марине кофе. — На каком-то этапе их деловые интересы разошлись, Рудольф продал свою долю вашей сестре и открыл «Омегу». По сути дела — наши конкуренты. Это произошло незадолго до моей встречи с Ириной Петровной. Не знаю наверняка, что там произошло, но принцип работы Рудольфа — отнюдь не качественные расчеты и долгосрочные партнёрские отношения с клиентами. На этом принципе создавала свои отношения с комбинатом Ирина Петровна. Рудольф и Эдуард предпочитают урвать куш пожирнее и запулить в заказчиков дорогостоящие проекты, вливая и отмывая бюджетные деньги. Ваша сестра всегда была против такого ведения дел, если вы знаете.

— Теперь понятно, почему «Фредди Крюгер»…

— Потому что руки длинные и загребущие, — помрачнев, сказал Игорь. — Это уже, как имя собственное. Фирма «Омега» — парочка монстров… старый да малый. Жадный карла и хитрый вампир. А за спиной у них влиятельная и, как водится, не слишком разборчивая и чистоплотная «крыша».

Марина вздрогнула и тревожно взглянула на юриста.

— Игорь…Сергеевич, давайте уж без утайки. Объясняйте мне всё как есть. Иначе мне не принять правильное решение.

— Конечно, Марина Петровна. Я уже говорил, что дальнейшая судьба бизнеса вашей сестры целиком в ваших руках. Вам и расставлять все точки над «i», — Игорь начал рассказывать…

Многое об истории «Гаммы» Марина слышала от Ирины и раньше. Но это были просто разговоры двух сестёр на кухне, по телефону, а теперь… в кресле сидела она сама. Надо внимательно слушать ещё раз, вникать в ситуацию, анализировать… и в итоге — принимать решение.

Помнится, уже в старших классах учителя на уроках обществоведения постоянно твердили ученикам об «активной жизненной позиции». Да и в газетах, на радио и по телевизору нет-нет, да и появлялся этот красиво звучащий термин. Что он означал? Да очень просто. В трёх словах: «Не проходите мимо!» Не проходите мимо несправедливости, подлости, воинствующей глупости, воровства, беззакония… словом, активно действуйте, нападайте первым и не сдавайтесь, пока «явление, чуждое социалистическому строю» не будет искоренено в масштабах хотя бы вашего окружения. Ох, и настрадались же сёстры в своей жизни от этого принципа жизни! И если Марина — более мягкая и уступчивая — достаточно быстро приняла правила игры взрослого мира, то непреклонная Иринка постоянно нарывалась на неприятности.

«Ну и что? — подумала принцесса Марина, теперь уже самостоятельная, мудрая и замужняя дама, имеющая взрослого сына. — А ну и то! Ирина всегда держалась, как истинная принцесса, будущая королева. Попробуй, сунься! Как кипятком ошпарит — отбреет сходу, да ещё и на посмешище выставит». Мама говорила, что Иринка пошла в неё и в бабушку. «Королевская порода» шутил отец.

Очень ценные качества в наступившие позже времена!

Во время перестройки, когда всю страну корёжило и выворачивало наизнанку, Ирина, вдоволь навоевавшись с тупым начальством, плюнула на всё и организовала свою фирму, переманив к себе пять человек с выдыхающегося комбината. Малое предприятие, как называлась её фирма в те годы. Менялась форма собственности: МП, ТОО, ООО, АО и так далее, но главным оставалось одно — Иринкина контора жила, контора кормила людей, контора помогала родному предприятию, заменив собой целую службу — огромный отдел. Да-да, целый отдел, где в дирекции и по цехам ранее работало около сотни несчастных, вечно ноющих и малооплачиваемых бездельников.

Иногда Ирине пытались вменить это чуть ли не в состав преступления. Мол, вон сколько народу оставили вы, Ирина Петровна, без работы! «Ага, — охотно подхватывала она. — Малые дети ихние с голоду пухнут, ручонки протягивают, а папы-мамы по помойкам роются, пропитание ищут», — и глядела в упор так, что у попрекающего слова в глотке застревали. И в голове у него сразу прояснялось, — ха-ха!

Тотчас вспоминал несчастный «правдоборец», что пресловутый отдел, «уничтоженный этой новой русской Ириной», был поперёк горла всему комбинату на протяжении тридцати лет его существования. Вечно в нём случались какие-то скандалы, постоянно по два-три цеха лихорадило из-за срыва поставок, в общем, морока уникальному предприятию с этим отделом была та ещё! Город не так уж и мал, но, в сущности, всё в нём вращается именно вокруг стального, вечно дымящего гиганта. Пожалуй, в городе и ни одной семьи-то нет, где бы хоть кто-то, в той или иной степени, да не работал бы в одном из цехов комбината. Так что о делах «градообразующего предприятия» в городе знали неплохо.

То, чем занималась фирма «Гамма», созданная Ириной и несколькими специалистами разваливающегося комбината, сейчас называют «службой качества производства». Системы взаимоувязки и слаженной, чёткой работы всего производства, всех его элементов, всех служб — от планирования поставок и заказов и далее по цепочке до конечного выпуска продукции заказчикам на рынок. «Службы качества» в наше время обязательно внедряются на совместных предприятиях, где есть иностранный (американский или европейский) капитал. Там уже давно чётко разработаны необходимые схемы и методики, есть свои сертифицированные специалисты, с персоналом проводятся тренинги — и полученный эффект от грамотной работы «служб качества» очень ощутимый. Но многие российские предприятия по-прежнему считают службу качества «лишним придатком», как когда-то в советское время игнорировали лаборатории экономического анализа.

Ирина же в своей фирме с самого начала разработала всё самостоятельно. Более того, она учла особенности менталитета верхушки комбината, отталкиваясь от практического опыта специалистов. И вначале настороженно, а потом всё более и более доверяя ей, комбинат почувствовал необходимость услуг фирмы «Гамма».

Появились желающие внедрить у себя опыт Ирины и в небольших, но крепких местных частных фирмах. Поэтому к настоящему времени фирма «Гамма» была подобна стремительно летящему вперёд паровозу, все стальные и медные части которого работали слаженно и споро. Паровоз тащил за собой и огромную махину комбината, и легкие вагончики-фирмы, и вот уже Ирину Петровну теребили поделиться опытом в столице, а местные политики беспрестанно намекали на то, что госпоже Ирине пора подумать о выходе на общественную ниву служения родному городу.

Теперь же, после внезапной кончины сестры, Рудольф Карлович — 60-летний управленец со стажем, бывший соучредитель «Гаммы», а теперь совладелец «Омеги» — решил перетянуть к себе все крупные заказы от комбината. А новые договоры на следующий год заключать уже со своей фирмой. И хотя пока, благодаря немногочисленному персоналу «Гаммы» под присмотром Игоря Сергеевича, все существующие договоры и проекты успешно реализовывались, но — руководство комбината уже пребывало в сомнении, так как полноценную замену Ирине Петровне пока никто себе не представлял. Да и мелкие клиенты тоже заволновались. В конце концов, при всём уважении к покойной Ирине Петровне, дело — на первом месте…

Отхлёбывая крепкий горячий кофе, — Ванечка наверняка сделал его так, как обычно просила Ирина, — Марина вдруг вспомнила, как обжигала губы мятая жестяная кружка… как забавно было есть сотовый мёд с большого тёплого листа, чем-то напоминающего лопушиный…

Это было… чёрт возьми, где же это было?..

Хижина!

Самая настоящая хижина. Не избушка, не шалаш, не садовая хибарка на шести сотках, не строительный вагончик, а именно хижина, какими их рисуют в книгах Фенимора Купера. Она стояла, прилепившись к гигантскому стволу лесного дерева, обнесенная невысоким штакетником, за которым густо росли целые заросли пламенеющих даже в лесном сумраке отважников. Охотник стоял на пороге, придерживая дверь и не улыбаясь, смотрел на них. Плаща и шляпы на нём не было. Плотная рубашка с бахромой из кожи на рукавах сразу же напомнила о Соколином Глазе, длинном карабине отважного траппера, приключениях и лесных тайнах. Маринке подумалось даже, что где-то рядом обязательно должен бродить Чингачгук, проверяющий силки на бобров или нечто в этом роде.

Острые лучи солнца простреливали через поредевшую листву. Задрав голову, Маринка увидела, как на головокружительной высоте ходит зелёными и серебристыми волнами колоссальная крона. Наверное, в лесу таких гигантов больше и нет! Это дерево стоит среди других своих собратьев, вытянувшись к самым облакам и оглядывая лес, толпящийся у его подножия.

— Ну, добро пожаловать, принцессы и ты, хитрый Кот!

— Так уж и хитрый, — проворчал Кот, спрыгивая с коня.

— Здравствуйте! — хором сказали принцессы и захихикали. Получилось звонко и дружно, как будто они всю дорогу репетировали.

В хижине было столько всего интересного, что даже глаза разбегались! Ирка ела свой мёд, капая прямо на штаны, и не замечала этого. Маринка неодобрительно покосилась на неё, но только вздохнула — у самой голова кругом шла! Тут тебе и винтовка, которую Охотник назвал «винчестером», и небольшой, зловеще выглядевший арбалет, пристроенный на стене под левую руку, и кожаный пояс с креплениями под него и хитро сшитыми кармашками для стрел-дротиков, и голова медведя на стене, и окаменевший горный тролль, стоявший в углу неведомо зачем… словом, всё это надо осмотреть, потрогать и…

…и мёд коварно потёк с листа прямо на колени. Вот невезение!

Густо краснея, Маринка спросила Охотника, где она может отмыть свои новенькие кожаные штаны. Получив ответ, дёрнула зазевавшуюся королевишну за рукав — мол, пошли уж, неряха! Ирка гордо задрала носик и молча направилась к выходу. Там, на углу хижины, под деревянным жёлобом вросла в землю огромная каменная кадка, в которую стекала дождевая вода. Вода была тёмная, таинственная. На поверхности плавали листья, а некоторые уже наполовину утонули, лениво колыхаясь под поверхностью воды.

— Я думала, что вода болотом пахнуть будет! — весело сказала Иринка, сначала умывшись, а затем принявшись оттирать от мёда штаны. — А она даже вкусная!

Королевишна была права. Не то листья были какими-то особенными, не то часто идущие дожди не давали воде зацвести, но она действительно была прохладной, чуточку пахнущей чем-то терпким, но приятным. Сама кадка была сделана из того же гранита, что и тролль. Они что, так и окаменели вместе? Надо будет спросить!

На вопрос о тролле и его кадушке ответил Кот:

— Этот тролль здесь давно стоит. Ещё и хижины не было, как он тут торчал. Помню, я был ещё совсем юным, когда проезжали мы с бароном мимо…

И Кот пустился в сложные воспоминания о том, как они с бароном гоняли по лесам противного лысого, как колено, лешего, повадившегося пугать по ночам деревенских жителей.

Маринка, как заворожённая, смотрела на то, как Охотник чистит свой винчестер. Слушать Кота и одновременно смотреть на оружие — это придавало всей кошачьей истории особенную мужественную героичность. Иринка топталась у покосившегося шкафа с застеклёнными дверцами, разглядывая сквозь мутное стекло корешки старинных книг.

— …и после этого леший удалился, оставив поселян в покое! — гордо закончил свою историю Кот.

— И пришли вампиры, — тихо сказал Охотник. Кот сник. Он, кашлянул, зачем-то переложил шпагу на колени и нехотя сказал:

— Да… вскоре после этого вампиры начали появляться в нашем лесу.

— Думаете, их леший не пускал? — спросила Иринка, не поворачиваясь и по-прежнему глядя на книги.

— Нет, конечно, — пожал плечами Кот. — Просто… э-э-э… просто…

— Да не хитри ты, не хитри! — проворчал Охотник. Он повесил винчестер на место и принялся за свой арбалет. — Скажи уж сразу.

— Карла против этого, — понизив голос, заявил Кот и бросил на сестёр быстрый взгляд. Зелёные глаза его на секунду вспыхнули. — Ты же знаешь. Так девочкам можно и всю магию растерять, — совсем тихо, почти шёпотом, даже как будто против воли сказал он.

— Они сильные. И они — будущие королевы, — возразил Охотник, откладывая в сторону арбалет и принимаясь за дротики. Он внимательно рассматривал каждый из них, пробовал пальцем острия и откладывал в сторону. И продолжал говорить. — Чем дольше вы там, в замке, тянете, тем сложнее будет им стать королевами.

— Это почему? — спросила Иринка. Она, оказывается, уже стояла рядом, держа в руках изрядно потрёпанный том в кожаном, попахивающем плесенью, переплёте.

— Что за книгу ты взяла? Название? — не поднимая головы, строго спросил Охотник, продолжая осмотр. Теперь он, щёлкнув, отсоединил от арбалета какую-то деталь и аккуратно протирал её замасленной тряпицей.

— «Город напрасно умерших», — почему-то шёпотом ответила Иринка.

Кот шумно вздохнул и внезапно с грохотом уронил шпагу на пол. Сёстры подскочили от неожиданности, но Охотник даже не поднял голову.

— Я думал, у нас в запасе год-другой, — горько сказал Кот и повесил голову. Усы его обвисли. Маринка с ужасом увидела, как скатилась кошачьим по усам маленькая слезинка и скользнула по шерсти на груди…

— Это после встречи-то с Грызмагом? Нет, дорогой Кот, нет! К сожалению, он оказался проворнее, чем ты думал.

Крышки, проклятые крышки! Марина вдруг отчетливо вспомнила, как страшно было в светящейся зелёной гнилью темноте…

— Что вы от нас скрываете? — резко сказала Иринка, и голос её зазвенел негодованием. Ах, какие знакомые интонации! Королевишна увидела несправедливость и начинает закипать священным гневом. — Мы приехали разузнать всё про вампиров, чтобы прогнать их из леса… а вы, оказывается, что-то скрываете!

— Рассказывай ты, Кот, — буркнул Охотник и посмотрел почему-то не на разгневанную старшую сестру, а на Марину. Прямо в глаза. У Маринки прошёл по сердцу холодок. Ей почудилось, что именно так, с прищуром, глядит Охотник на очередного вампира… и это последнее, что тот видит в своём немыслимо мрачном существовании живого мертвеца.

Охотник отвёл глаза и Маринка перевела дух.

— Грызмага часто называют правителем Города Напрасно Умерших, — рассказывал грустный Кот. — Сами понимаете, из названия этого проклятого места, что оно означает. Случайные смерти, непредвиденные смерти, отчаянно несправедливые смерти — вот что такое Грызмаг. Пока вы были ещё совсем детьми, он не в силах был вам навредить, но исподволь подтачивал могущество королевства. Со временем границы Грызмага придвинулись к вашим… и тотчас появились вампиры. Они ведь тоже умерли напрасно…

…В горах бродят дикие алмасты со странными, вывернутыми наизнанку мозгами. На реке по ночам безликие тени пугают русалок, а древесные феи жалуются, что кто-то пытается иногда поджечь лес.

…Но самое главное состоит в том, что Грызмагу удалось увидеть вас обеих. И теперь он неустанно тянется к вашим судьбам, пытаясь исковеркать, переломить их… как когда-то сломал он жизнь вашего деда, мужа императрицы…

Маринка была потрясена. Бабушка умерла давно, но Маринка хорошо помнила портрет, висящий в родительской комнате. На фотографии подтянутый военный обнимал за плечи красивую девушку… и это были бабушка и дед… ещё молодые и очень счастливые, приехавшие на стройку того самого комбината, что постоянно присутствует в разговорах взрослых. Из любой точки города можно видеть его стройные высокие трубы, испускающие дым всех оттенков — от белого, как облака, до грязно-жёлтого и чёрного.

Ирина сопела рядом, прижавшись к сестре. Они невольно обнялись и продолжали слушать печального Кота.

— …И мы считали, что пока вы ещё дети, Грызмагу невозможно будет дотянуться до принцесс, защищённых великой магией королевской крови, позволяющей вам жить в двух мирах. Но вы растёте… растёте быстрее, чем нам хотелось бы. И рыжий Карла пытается усилить вашу защиту… и я сам когда-то появился на свет из ваших снов и сказок, призванный только для того, чтобы защищать и оберегать вас.

— То есть, мы — волшебницы? — недоверчиво спросила Маринка.

— И да, и нет, — ответил Кот. — Вы взрослеете и магия может уйти от вас, как вода утекает сквозь неплотно сжатые пальцы. Если бы вы довольствовались только Страной Пушистиков, становясь маленькими девочками каждый раз, как только попадаете в королевство… о, тогда бы Грызмаг никогда не смог бы добраться до вас! Но вы не хотите здесь оставаться детьми, вы взрослеете и в вашем мире, и в королевстве. Вот почему мы старались, чтобы принцессы не сталкивались с тёмными сторонами окружающего мира… но не преуспели. Грызмаг увидел вас, пользуясь вашим испугом и растерянностью.

— Это я просто болела тогда, — глухо сказала Иринка. — Я бы ему показала, что к чему, бурнашу проклятому…

Кот ещё рассказывал что-то, но Маринка уже не слышала. Ей было неуютно, как будто она выскочила в морозную стылую ночь на улицу в одной фланелевой пижамке. Где-то в этом чудесном мире, оказывается, жили мерзкие чудовища и отвратительные твари. Она впервые задумалась о том, как много охраны дежурит во дворце: и тролли, и алмасты — горные духи, и рыцарские латы, пустые внутри, но живущие какой-то неумолимой строгой жизнью. По стенам вокруг замка расхаживали стражники, а дети приносили им в корзинках обед. Как хорошо было играть с этими ребятишками в замковом дворе, где вечером всегда салют! Стражники охраняли замок… и так было всегда. Во всяком случае, с тех пор, как Ирина открыла для себя и сестры мир королевства, найдя короткий и широкий проход из простой и такой милой Страны Пушистиков…

Ей захотелось обратно. Играть с добродушными замковыми псами. Лёжа в траве, часами наблюдать за жизнью маленьких полупрозрачных эльфов. Купаться у пристани, где весёлые тёплые дельфины охотно подставляют тебе свои спинные плавники, чтобы ты ухватилась за них и с визгом помчалась по сверкающей глади. Скакать на умных конях в гости к баронессе — толстой смешливой даме, угощавшей их такими замечательными пирожными. Дружить с привидениями, такими холодными и неразговорчивыми, но такими милыми… если их не обижать, конечно!

Детство уходило, оставляя всё, что было в нём было… и вроде бы там же… на тех же привычных местах. Но теперь всё это исподволь начинало терять свою силу… и проход в Страну Пушистиков зарастал травой-сердиткой, и клоун Фибо казался уже не таким весёлым… и где-то в ночи бродил вампир Салвик, надевший на шею ожерелье своей матери, превратившейся в чудовище. И убитой Охотником.

Наверное, это было неизбежно. Но это было так грустно!

И Маринка невольно разревелась. Испуганный Кот утирал ей слёзы платком. Притихшая Иринка робко гладила по плечу, а Охотник молча сунул ей в руку узелок с лесными орехами, вкусно пахнущими и крупными, как сливы. Тем разговор и закончился

Они ехали обратно, пустив лошадей галопом. Маринка сказала себе, — заставила себя думать, — что они просто торопятся, чтобы не опоздать принять в тронном зале подданных. И объявить на вечер бал, и пригласить всех к обеду…

К обеду картина всего происходящего в «Гамме» после смерти Ирины предстала перед Мариной во всей полноте. Да… проблем накопилось достаточно. Хотя и до катастрофы ещё далеко. Где же ты была, принцесса Маринка, все эти шесть месяцев?

— …Сейчас агенты «Омеги» психологически обрабатывают наших клиентов, — продолжал Игорь долгий разговор. — Надо срочно объявлять нового владельца и директора «Гаммы», перезаключать все договоры. Или… продавать бизнес. Почти наверняка покупателями будут Фредди и Рудольф и «Гамма» вольётся в «Омегу». А по сути дела — исчезнет навсегда. Во всяком случае, стиль работы вашей сестры будет утерян.

Вы, Марина Петровна, по Уставу и юридически по завещанию Ирины Петровны наследуете уставный фонд «Гаммы» и весь бизнес. Также вы вправе сами занять пост директора, либо доверить его другому человеку, оставаясь при этом владелицей фирмы. Никто не может влиять на ваше решение. Бизнес вашей сестры стоит хороших денег. И продажа — будет выгодная сделка. Если таково ваше решение — я помогу оформить все документы как положено, исключая любое недоразумение.

Если вы решите вступить во владение «Гаммой», я также готов помочь и ввести в курс всех дел. Но…, - тут в интонации Игоря официальный тон профессионального юриста сменился на нормальный человеческий, пронизанный болью за любимое, судя по всему, дело, — но если вы, Марина, откажетесь и решитесь продавать фирму — тогда практически все сотрудники окажутся на улице. Наработки и схемы, принятые «Гаммой» ранее, рассыплются, так как у Фредди иные принципы ведения дел.

Игорь замолчал, по-видимому, сожалея о допущенной слабости. Марина, казалось, безучастно смотрела в сторону окна. На подоконнике в красивом керамическом горшке росло какое-то невзрачное растение. Длинные стебельки с бархатистыми листьями, усыпанные красными мелкими соцветиями. «Надо же, почти что отважник лесной», — всплыло в голове.

— Сколько у меня времени на раздумье, Игорь Сергеевич? — Марина не отводила взгляд от растения, освещенного полуденным солнцем.

— Чем быстрее, тем лучше, Марина Петровна. Полгода истекли, надо менять учредительные документы.

— Ещё надо оформлять квартиру и машину… — Марина поморщилась, представляя огромный объем предстоящих хлопот.

— С этим я помогу вам в любом случае. Провезу по всем нужным инстанциям и оформим наследование имущества… Не волнуйтесь — это займет всего несколько дней.

Марина взглянула на юриста.

— Вы позволите мне побыть здесь, в кабинете сестры, некоторое время одной? Я позову вас…чуть позже.

— Да, конечно, Марина…Петровна, — Игорь встал и направился к выходу. — Я буду у себя. Вы же помните — кабинет напротив.

Он вышел и опять плотно закрыл за собой створку двери. Марина осталась одна.

«Ну-с, как вы чувствуете себя на троне, принцесса Марина?»

«Да так себе, не очень-то уютно».

Марина разглядывала фотографию на столе сестры — папа, мама и обе девочки на фоне кинотеатра. Когда это было снято? Да, году в 72-м, или в 73-м. Точно. Класс пятый (или шестой?), весенние каникулы, конец марта. Тогда они всей семьёй пошли смотреть премьеру фильма «Москва — Кассиопея». Чудный фильм про подростков в космосе.

Сёстры после этого «заболели» играми в космические приключения. Устраивали на письменном столе пульт управления межгалактическим кораблём и выдумывали самые разные катастрофы и встречи с инопланетянами. Изображали себя плавающими в невесомости, лёжа пузом на полу или на диване и болтая в воздухе руками и ногами. И, конечно, командир-Ирина находила выход из невозможной ситуации и спасала весь экипаж.

А до этого летом они просто бредили «Неуловимыми мстителями». Классика жанра! Девчонки гоняли по двору, прятались в кустах, подкарауливая «бурнашей» и пытались строгать револьверы из угловатых сучков. А дома — вымазав лица сажей от сгоревших спичек — мчались на паровозе по горящему мосту из комнаты в кухню. И опять Ирина всегда была Ксанкой — смелой и отважной немногословной девушкой.

Маринка вечно обижалась и дулась на сестру. «Пап, ну почему Ирка всегда главней и командует?» — жаловалась она отцу по вечерам. Тот усмехался. «Опять власть не поделили? Никак не уместитесь на одном стуле? Главней не тот, кто командует, а тот, кто принимает правильные решения, девочки!» — отвечал усталый Пётр Данилович. А мама, серьёзная и строгая, ворчала: «Балуешь ты девчонок, Петя. Развести их по разным углам, пусть постоят и подумают». «Не беспокойтесь, Ваше Величество, — отшучивался отец. — Жизнь ещё разведёт, и не раз. А потом опять сведёт. „Вместе мы — сила“! Правда, девчонки?» И обида Маринки сразу проходила, а Ирина виновата моргала, обнимая сестру.

А сейчас нет никого — ни мамы, ни папы, ни принцессы Ирины. Марина одна, совсем одна. Жизнь обманула, как оказалось. Развела сестёр надолго, навсегда. И откуда возьмётся сила, спрашивается, и кому она нужна?..

«Ну что, королевишна Ирина, — Марина ещё раз взглянула на фотографию сестры, — трон не должен пустовать?» Она решительно встала из-за стола и вышла из кабинета.

— Ванечка, как там кофе? Не остыл ещё? С удовольствием выпила бы ещё чашечку. — Марина улыбнулась молоденькому секретарю и увидела через приоткрытую дверь соседнего кабинета: Игорь стоит у раскрытого настежь окна и курит, глубоко затягиваясь. «А я даже и не подозревала, что он курит, — подумала Марина. — Совсем не чувствуется запах табака».

Взяв чашку с кофе из рук оробевшего Ванечки, она вежливо попросила:

— Если нетрудно, пригласите в кабинет директора персонал «Гаммы». Тех, кто на местах сейчас. Мне хотелось бы сказать несколько слов. И, Игорь Сергеевич… — Марина повысила голос. Юрист торопливо затушил сигарету в пепельнице и вышел из кабинета.

— …Игорь Сергеевич, я бы хотела, чтобы вы представили меня работникам.

— Ой, Марина Петровна, — Ванечка опять засуетился, — Ирина Петровна была такая, такая… такая строгая и справедливая. Мы все её так любили…и уважали. Да, я побежал, Игорь Сергеевич?.. Сейчас всех позову. Это быстро, все уже ждут давно…

Продолжая бормотать, секретарь выскочил из приёмной. «А ты, мальчик, кажется, был безнадёжно влюблён в королевишну Ирину Петровну,» — улыбаясь про себя подумала Ирина.

— Игорь Сергеевич, я решила не продавать «Гамму». Не всё решают деньги. Тем более, что от прибыли всё равно что-то владелице перепадает, правда? — Марина лукаво улыбнулась. — Вот только насчёт директора — кто займёт должность, пока не знаю. Но это вы мне поможете определиться. А работникам мы так и скажем, что «Гамма» продолжит работу в прежнем штатном режиме, чтобы никто не волновался. И никакие Рудольфы и Фредди Крюгеры нам не страшны. Справимся. Вместе мы — сила!

— Повоевать придётся, Марина Петровна. Не боитесь? — Игорь серьёзно смотрел на Марину.

— Я не трус, но я боюсь, — также серьёзно ответила Марина. — Но думаю, что всё будет хорошо. И мне нужна ваша помощь.

— Можете на меня рассчитывать. Я всегда рядом, Марина Петровна.

— Просто — Марина. Для вас, — она повернулась и вошла в кабинет сестры, оставив дверь открытой.

Отец со сдержанной гордостью говорил, что у девочек, в отличие от подавляющего большинства их одноклассниц, есть вкус. Бегая на школьные танцы, они умело пользовались косметикой и умудрялись перекраивать школьную форму так, что она сидела на них как влитая. Это вызывало бешеные взрывы зависти у старшеклассниц, укорачивающих подол до самого предела и наносивших на свои юные личики килограммы туши и крем-пудры. Что уж говорить о помаде! «Марш умываться!» — почти ежедневно гремело над головами школьниц по утрам и очередная жертва тяги к красоте уныло тащилась в туалет смывать с лица все утренние, делаемые тайком от родителей, ухищрения.

К Марине и Ирине претензии предъявить было трудно. Математичка, например, только руками разводила — вроде и нет на их лицах ничего, бросающегося в глаза… но с другой стороны — не могут же они, чёрт возьми, быть такими хорошенькими, не прибегая к усилиям косметических средств!

Однако ни мама, ни отец, ни уж тем более учителя не подозревали о ранней, почти полуторагодовалой практике в королевстве, где сёстры могли удовлетворить свои самые смелые, воистину дерзкие фантазии. Старая баронесса, глядя на их «раскраску» хохотала чуть ли не до инфаркта, Кот приходил в священный ужас, пушистики с Алиной распевали весёлые, а иногда и обидные дразнилки — пока, наконец, баронесса не прислала в королевский замок старую даму дуэнью-Мигренью (прозвище, разумеется, данное ей смешливыми сёстрами), которая в короткий срок поведала им основы Великого Женского Искусства. Именно от неё девчонки узнали, как несколькими отточенными движениями подвести глаза и ресницы так, чтобы они казались абсолютно естественными. Именно она, Мигренья, научила их видеть себя со стороны. Не в зеркало, нет! Именно со стороны, когда ты не можешь следить за собой, но должна нравиться всем, кто на тебя смотрит.

Маринке это искусство далось сложнее, а Иринка — о, Иринка! Сестра держалась с грацией и достоинством, и это было, похоже, врождённым. Ах, сколько платьев, туник, рубашек, сари и накидок было перепробовано принцессами! Сколько перемерено шляпок, беретов и головных платков, сколько шарфов, плащей и туфелек, прежде, чем дуэнья-Мигренья не сказала однажды:

— Ну, поняли?

— Поняли! — дружно ответили сёстры. И сухая, чопорная Мигренья расцвела, вдруг превратившись в очень милую даму. Сёстры «нашли свой стиль» — это точное выражение стало им известно позднее. Тогда они просто решили, что усвоили раз и навсегда, кому что идёт. Это включало себя и цвета, и фасоны, и прически, и манеры держаться — словом, всё, чем только может вооружить девушку собственный вкус, текущая мода, здравый смысл и знание своих достоинств и недостатков.

Дуэнья-Мигренья, между прочим, так и осталась для них непререкаемым авторитетом в области моды. Как ни странно, с девочками она позволяла себе шутить и смеяться, с жаром обсуждать тот или иной фасон… в общем, была совершенно не такой, какой представала перед баронессой и другими. И ещё она очень любила засахаренный миндаль. Иногда дуэнья передавала сёстрам красивые коробочки с этим лакомством через баронессу, а раза два — через Кота и даже как-то через барона, отнесшемуся к этому поручению серьёзно, с истинно солдатскими рвением и точностью. Всю свою жизнь Марина, чуть почувствовав вкус миндаля, краешком сознания вспоминала о прохладных кипах разноцветного шёлка, о таинственных запахах духов, о прекрасном ощущении новых туфелек на ногах…

Дни, когда Мигренья гостила в королевском замке были наполнены шелками и кружевами, сладостями, суетой, смехом и беготнёй. Иногда принцессы появлялись на бал настолько безукоризненно одетыми, что дворцовая гвардия только усы подкручивала, а Кот становился чрезвычайно напыщенным, открывая перед принцессами двери бального зала, выступал вперёд, особенно чётко звеня подковами начищенных до сияния сапог, и томно провозглашал:

— И-и-их высочества-а при-и-инцессы! — и делал шикарную отмашку лапой, кланяясь.

Ей-богу, после такой воистину королевской практики Маринке с Ириной было нетрудно ходить среди старшеклассниц и старшеклассников, окутанными аурой благоговения, зависти и восторга!

Но даже если ты трижды принцесса и будущая королева, ты обязана подчиняться взрослым, когда они говорят разумные с их точки зрения, вещи. Такова суровая реальность жизни; такова, так сказать, неприкрыто жестокая проза повседневности. Маринка даже ногой топнула от злости… и в ответ на звонкий щёлк каблука в хрустальной люстре испуганно отозвалась тонким звоном витиеватая висюлька.

— Нет, ну почему?!

— Потому что в библиотеке замка есть книги, читать и изучать которые принцессам положено только в определённом возрасте, — мрачно ответил рыжий Карла, прижимая к груди шкатулку с магическими браслетами.

— Но мы же для пользы дела! — завопила Маринка. — Нам же надо знать, как бороться с вампирами и спасти Охотника от медленного умирания, — как ты это не поймёшь, Карла бесчувственный?

Бесполезно. Карла упёрся, как баран — такое обидное сравнение обычно приводила мать, когда кто-либо из сестёр пытался настоять на своём. «Как баранка!» — подмигивал в таких случаях отец. Однако сейчас речь не шла о таких прозаических вещах, как «немедленно надень шапку» или «никаких походов на каток, пока домашнее задание от зубов отскакивать не будет», или «пусть другие дети купаются, а вам нельзя, вода ещё холодная!»

— Что это за крики? — заглянул в дверь Кот. — Я уж думал, что принцессы подрались.

— Юмор у вас сегодня, господин Кот, безобразный, — гордо сказала Иринка и села в кресло, держа спину прямой, точь-в-точь престарелая герцогиня с кислым лицом.

— Юмор — это верно, — ничуть не смутившись, ответил начальник дворцовой стражи. — Как я понимаю, Карла вполне справедливо не пускает вас в старый зал библиотеки? В принципе, Карла прав — вы ещё очень юны… но уже безмерно очаровательны! — и Кот поклонился, сорвав с головы шляпу и замысловато покрутив её перед собой.

Маринка невольно улыбнулась. Хитрый Кот умел вовремя сказать что-то хорошее. А в библиотеку не пускают, так это, наверное, как в кино на «детям до шестнадцати», например, «Анджелика — маркиза ангелов», где много дерутся, без конца болтают и под конец чуть ли не массово помирают. Да — в кинотеатр их не пустили, но ведь нашлись и другие способы поглазеть на «взрослый фильм»!

Ирине, похоже, пришла в голову та же мысль, потому что она вдруг преувеличенно скорбно вздохнула и жалобно сказала:

— Ну, так бы сразу и сказали… мы же не знали, — и махнула рукой, как бы отсекая этот ставший ненужным разговор.

Позже, когда принцессы старательно пыхтели в фехтовальном зале, из принципа не глядя на Кота, Иринка шепнула сестре, что, мол, есть план. Однако что это за план так и осталось неизвестным, потому что сострадательный Кот, видя такое холодное к себе отношение со стороны обиженных любимиц, не выдержал. Перебирая рапиры в поисках подходящей для руки Маринки, он вздохнул и, покосившись на присутствовавшего барона, тихо шепнул:

— Полка «География», книга «Поход в Море Мрака блистательного альбигойца Консуэло». Потянуть на себя. Я вам ничего не говорил.

И сёстры расплылись в улыбках. Кот тоже засиял… и урок фехтования прошёл, как обычно, интересно и весело. Старый барон, поддавшись общему веселью, показал принцессам особый выпад и они до изнеможения скакали и прыгали перед злобным соломенным чучелом в доспехах, стараясь отбить боковой удар его рапиры, одновременно направив своё остриё в открывшуюся щель плечевого сочленения. В конце концов, у Ирины стало получаться и чучело обозвало её «жульём». Это означало, что хитрый удар достигал цели. Немногим позже премудрость нового фехтовального приёма освоила и Маринка. Тренировка закончилась под аплодисменты барона и злобное пыхтение чучела, у которого из-под панциря уже начала сыпаться соломенная труха.

Вечером принцессы, приплясывая от нетерпения, торчали в библиотеке. Величественные латы библиотечного стража оставались всё на том же месте, у дубовой двери с устрашающим железным запором. За дверью был читальный зал для королей и королев, куда любопытным принцессам ход был заказан. Приветливо кивнув латам головой, принцессы шмыгнули за стеллажи, громко прошуршали страницами и подвигали по каменным плитам тяжёлыми креслами у камина, чтобы страж подумал, будто принцессы уселись читать. Всё было готово. Иринка поднялась на цыпочках и осторожно потянула на себя пухлый том в кожаном переплете и солидных бронзовых накладках.

Тяжёлый том неожиданно легко выдвинулся наполовину. В первый момент ничего не произошло и Маринка даже успела подумать: «Ну, господин Кот, вы и обманщик!» — как вдруг с лёгким шуршанием разъехались книги на соседнем стеллаже и открылся таинственный узкий проход куда-то в полумрак, откуда потянуло вкусным запахом кофе. Принцессы проскользнули в проход и он бесшумно сомкнулся за ними.

Первое, что они увидели, кресло у камина, большего по размерам, чем в зале принцесс. В кресле самым преспокойным образом спал рыжий Карла. Над камином висел огромный портрет Маринки и Ирины держащихся за руки. В полумраке огромного зала тускло отсвечивали корешки бесчисленных книг, мирно стоящих на полках, уходящих до самого потолка. Несколько тяжёлых на вид стремянок были раскинуты по всему залу. На столике перед Карлой громоздились огромные фолианты. Остывающая чашка кофе распространяла тот вкусный аромат, который так дразняще выплыл из потайного прохода.

— Дрыхнет! — негодующе прошептала Ирина. — Дрыхнет без задних ног, притворяла несчастный!

— Что делать будем?

— Иди тихонько. Найдём книги про вампиров и стырим самые нужные.

Маринка подумала, что выйти обратно им не удастся, но обернувшись, сразу же увидела знакомый корешок «Похода в Море Мрака». Наверное, за него тоже было нужно потянуть, чтобы проход вновь открылся. Интересно, с чего бы это Карла так разоспался? Может, подшутить над ним? Вылить его кофе, например, или тихонько стянуть его книги? Нет, пусть уж спит, пока принцессы ищут необходимое.

Шагая на цыпочках мимо полок, Маринка зацепилась рукавом за колючий сухой куст, за каким-то чёртом торчащий из огромной напольной вазы. Ваза накренилась и плавно завалилась на бок, не разбившись. Но своими рельефными боками прокатилась по гранитным плитам, издавая при этом противный, почти пулемётный звук — тр-р-р!

— Тетеря! — прошипела Иринка. — Услышит же!

Маринка сглотнула пересохшим ртом и попыталась отцепить рукав.

— Так-так-так! — противно пропел за спиной знакомый голос. — Шастаем где не положено?

— Мы не шастаем, — огрызнулась Маринка, дёргая рукав. Проклятая ваза прокатилась ещё немного. Впрочем, её звук теперь уже никого не мог выдать. Нелепое украшение уже сыграло свою зловещую роль. Маринка решительно рванула рукав, оставив на колючках обрывок ткани, и обернулась.

Иринка стояла в «боевой позе», как шутил отец — руки в боки, нос задран кверху, на лице написано ледяное презрение и воистину королевское высокомерие.

— А что здесь такого? — вызывающе спросила она. — Мы у себя дома, в конце концов.

— Ага… имеем полное право, — робко пискнула Маринка.

Карла почему-то погрустнел и скорбно закивал лохматой головой.

— Я так и думал, что противное животное будет на вашей стороне.

— Он не противное и не животное, — вспыхнула Иринка. — Он… он — рыцарь!

— Да-да… болтливый рыцарь.

— Мы сами нечаянно эту книгу взяли, — храбро сказала Маринка. — Мы же не знали…

— Для тех, кто не знает об этой двери, книга является самой обычной! — перебил её Карла. — Можете её спокойно брать, читать и перелистывать! Придётся мне этот проход ликвидировать.

— Не надо ничего ликвидировать, — против своей воли жалобно прошептала Маринка. — Мы уже совсем взрослые. Что нам теперь, и книжки читать нельзя?

Карла строго смотрел на них. Ирина, похоже, боролась с собственным задиристым характером. Она сопела, в нетерпении притоптывала носком сапога, переминалась с ноги на ногу, и вдруг нормальным, почти нежным голоском попросила:

— Ну, Карла, милый… зачем ты нас мучаешь? Мы же не для баловства!

Карла вдруг покраснел и стушевался. Он покашлял, глядя в сторону, хмыкнул, развёл руками, возвёл глаза в потолок. Маринка уже собралась пустить притворную слезу, чтобы окончательно смутить рыжего волшебника, когда Карла, наконец, нехотя сказал:

— Ладно… но только будьте осторожны. Ещё лучше, если вы будете приходить сюда только вместе со мной.

Собственно говоря, всё обошлось довольно мирно. Маринка опасалась, что Карла переменит своё решение и всё-таки свистнет охране. Тогда-то непреклонные алмасты вежливо, но настойчиво рыча, наверняка выволокут сестёр из зала, где им быть не положено по юности лет. Однако неузнаваемый Карла только ёжился и вздыхал, показывая принцессам сокровища зала. Наверное, он знал здесь каждый закоулок и целыми днями рылся в волшебных книгах, пополняя свои и без того немыслимые знания. Что ж, на то он и главный маг и хранитель королевской сокровищницы, чтобы непрестанно учиться. Кстати, вон она, дверь в главную сокровищницу — тускло мерцает в самом конце зала. Точнее, мерцает не сама кованая дверь, а воздух вокруг. То, наверное, Карлы волшебство свою скрытую мощь показывает.

— Не советую вам пока подходить без меня к двери, — сказал Карла. — Запросто можете на пару часов одеревенеть, если чего похуже не случится. Со мной — можно.

Соблазн побродить по сокровищнице был очень велик. Подобно гигантской винтовой лестнице она уходила глубоко в недра скалы, на которой построен весь замок. В самом низу снуют огненные саламандры, карауля озеро расплавленного золота, и легко скользят по раскалённой поверхности, озаряемые пылающими фонтанами ослепительных подземных огней. Надо быть очень знающим магом, чтобы зачерпнуть золото из озера… бр-р-р! — голыми руками. Иначе ничего не получится, только угоришь, потеряешь сознание и сгинешь на обжигающих берегах.

Да и на верхних ярусах спирального спуска просто так не разгуляешься. Сердитые духи-скряги исщиплют, искусают, задёргают тебя в разные стороны, а потом, вдоволь наигравшись, столкнут прямо вниз, в кипящий расплав.

«Наверное, даже сам Карла до конца не уверен в своих силах, коль уж так неохотно в сокровищницу ходит, — подумала Маринка. — А мы ещё с него кольца требовали!» Однако выяснилось, что магические кольца, браслеты и другие любопытные штуки Карла хранит в одной из малых сокровищниц. Вроде шкафа-серванта, где в самой красивой из салатниц мама хранит повседневную бижутерию. Вон она, дверь в это хранилище — за портьерой прячется. И дверь-то из чистого горного хрусталя, так вся и переливается и искрится в отблесках света от камина! Не простой хрусталь, естественно, а заколдованный. В общем, Маринка обо всём забыла у этой двери, любуясь.

— Что ты там? Приклеилась? — сердито позвала её сестра. Оказывается, они с Карлой уже раскладывали на одном из столов толстые рукописные книги.

— Красиво очень, — искренне сказала Маринка.

В одном Карла был непреклонен: некоторые книги упорно не желали сниматься с полок. Правда, были они совсем старые, какие-то неприятные на вид, а иногда и попахивали чем-то тухлым и старым. Совсем, как потрёпанная, но ещё годная обувь, лежащая в сарае во дворе. От каждой квартиры дома в сарае была выделена своя клетушка с занозистыми деревянными стенами в щелях. Играть в таких клетушках, именуемых сарайками, было безумно интересно и зимой, и летом. Жаль, взрослые не часто позволяли детишкам брать ключи от навесных замков и вдоволь наиграться. Хранились в сарайках разные интересные вещи — от старых велосипедов, потрёпанных детских колясок и колченогих стульев, до пустых бутылок и банок. А также и несметного количества разномастной растоптанной обуви.

Ограничения по возрасту… ха-ха, это точь-в-точь, как в сокровищнице Королевства! В некоторые сарайки попасть можно было только в присутствии взрослого хозяина. Сосед дядя Гриша, например, хранил там канистры с бензином и запчасти к своему дряхлому «Москвичу-412», удочки, брезентовые дождевики, блесны, крючки и прочие умопомрачительно заманчивые богатства. У родителей Маринки с Иринкой в сарайке на самой верхней полке можно было увидеть картонный ящик с ёлочными игрушками. Они, наверное, жили в нём какой-то обособленной, таинственной жизнью, выбираясь на свет только в новогодние праздники. Во всяком случае, когда прошлым летом сёстры упросили отца достать ящик с полки, шары, «сосульки» и звёздочки показались им совсем не такими красивыми, как зимой. На ярком солнце они как будто спрятали свою загадочную новогоднюю красоту…

Вот и здесь, сейчас, в настоящем взрослом зале дворцовой библиотеки далеко не всё готово было открыться двум упрямым девочкам. Собственно, Маринка так и не поняла — Карла тому виной или действуют старинные, куда более мощные запреты. Впрочем, было безумно интересно и без мрачных неприятно попахивающих книг.

Почти каждый раз, когда девчонки бегали в библиотеку, с ними приходил и Кот. Карла так и не дал разрешения заколдованным латам пропускать принцесс, но так было даже интереснее — прошмыгнуть мимо, сделать вид, что устраиваешься в малом зале, и тайком проникнуть в главный зал. Кот, как правило, устраивался у камина и потягивал свою замысловатую трубку. Карла с Котом были в натянутых отношениях. Обычно Кот сухо здоровался и сразу же уходил к своему любимому креслу, а Карла немного подобострастно кланялся и удалялся на ступени одной из лестниц-стремянок, усаживаясь там, как нахохленный старый воробей. Девчонки устраивались за столом и учёба начиналась. Наверное, это трудно было назвать учёбой в общепринятом смысле этого слова: принцессы читали, обсуждали вслух прочитанное, теребили Карлу, прося объяснить им непонятные места в старинных текстах, иногда, расшалившись, галдели. Карла страдальчески морщился и шипел, а округлый мраморный барельеф Минервы в одном из простенков морщился и прикладывал палец к губам: «Тс-с-с!»

— Магия — не фокусничество, не ловкость рук, не очарование иллюзии, — говорил иногда Кот. — Магия — это особый и чаще всего опасный дар. Карла может лишь помочь вам его разбудить, а дальше вы сами должны будете его совершенствовать, сообразуясь со своим жизненным опытом и возрастом.

Конечно, пресловутый дар не очень-то и хотел просыпаться и уж тем более совершенствоваться. Всякие магические заклинания всего лишь должны были так сказать настроить его в соответствие с моментом. К примеру, собрались вы в лес поздним вечером, когда по тайным тропам крадутся несчастные вампиры в поисках жертвы. А вы в свою очередь самонадеянно твердите длинное шумерское заклинание и, посвистывая, топаете по дорожке, считая, что если вы произнесли заветную фразу не сломав язык, то благополучно защищены. А в итоге вампиры пьют вашу кровь, ибо, поленившись настроиться на нужный лад, вы всего лишь смогли приобрести защитные чары от ласторуких кузнецов тельхинов, когда-то выковавших трезубец могучему Посейдону. Как вы понимаете, в лесу это вам было ни к чему. Хе-хе-хе, как говорит Карла. Привет богине Гекате и проклятому Грызмагу.

А поход в лес, кстати, закончился ничем. Охотника не было, его убежище стояло пустым, и парочка молодых дриад уже заплела его ползучими плетьми дикого винограда на свой вкус. Вампиры тоже исчезли, — во всяком случае, жители окрестных деревень уже несколько дней не видели ни одного. Сердце сжималось глядеть, как молоденькая девушка ставит на кладбище символический крест.

— Раньше сестрица ко мне по ночам приходила. Она и при жизни-то тихая и ласковая была, а как покусал её вампир, так и вовсе тень тенью. Я ей говорю, мол, пей кровь, ты же немного берёшь, а лишь бы с голоду не умереть, а она только стонет и лицо руками закрывает. Не умеют они плакать, мёртвые-то… ох, хоть бы уж Охотник её не тронул, а то где мне её косточки искать?

Так ничего и не узнали принцессы. Деревенские считали, что Охотник угнал всех вампиров к Грызмагу. Бабки шептались, что поубивал он их всех, кости в лесу зарыл, а сам за реку ушёл. Мол, проклятие на нём лежит: пока бродит по земле хоть один вампир, не будет ему ни смерти, ни покоя.

А уроки — остались. Учились принцессы глаза отводить, от порчи отгораживаться, тайные следы видеть. Между прочим, даже в обычном, реальном своём мире стали они более зоркими и приметливыми. Помнится, Иринке как-то раз удалось уйти в Королевство прямо сквозь стену. Точнее, через незримую дверь, конечно. Сквозь стены и маг не каждый может проходить, а юной девчонке и вовсе невозможно. Ну, а Маринка наловчилась тайные секретики видеть…

Как бы это объяснить? Ну, скажем, заговаривает с тобой человек. Вежливо вроде бы говорит, по-доброму… а в глазах чёрные недобрые секретики тускло отблёскивают. А в лесу видишь такой секретик и понимаешь, что под спутанной травой ржавая железяка, острая, как бритва, торчит, или ямка. Ступишь и ногу себе на ходу вывернешь, а то и сломаешь. Совсем, как человек-оборотень, с которым ухо надо держать востро. Может, потому и протекала Маринкина взрослая жизнь более или менее гладко, что умение невидимое видеть всегда ей помогало. Как сказала ей одна подруга: «в педагоги тебе податься надо было после школы или в следователи». Но — жизнь, как и водится, всё по-своему повернула…

Больше всего сёстрам нравилось заставлять предметы вести себя на грани возможного. Дело это сложное, но безумно интересное. Например, кидаете вы у себя на кухне вилку через плечо. В миллионе случаев вилка упадёт куда попало. А с уроками можно было заставить руки выбрать единственно верное миллион первое движение, чтобы вилка о стену ударилась и плавно в открытый ящик стола улеглась… точно в отделение для вилок. Или бросаете вы камушек с таким расчётом, чтобы он от веток срикошетировал и точнёхонько в карман стоящего за деревом человека опустился. В реальной жизни таких случаев — один на миллиард, сами понимаете.

Как сказал однажды Кот, овладев навыками приведения предметов магическим образом в состояние маловероятной случайности, можно стать наипервейшим в мире фехтовальщиком, стрелком и борцом. Иринку тогда эта идея здорово увлекла. Помнится, тренировалась она до полного изнеможения — истово и всерьёз. Во дворе как-то пацан из соседнего двора к ней приставать начал. На шнурок собственного ботинка наступил, упал, рукой в стекло заехал, застёжкой-молнией чуть угол рта себе не разорвал, да ещё и на заду джинсы лопнули. А всего-то Иринка его ладонью толкнула! Совпадение, подумали все присутствующие, ха-ха!

Правда, у Маринки всё же лучше получалось. Видимо, именно к этому у неё врождённые способности. Не то, что к магии излечения, скажем, или отстранения от страха. Зато уж чего-чего, а навык магии невероятных совпадений у Маринки на всю жизнь неосознанно остался. В тире она всегда медвежат, да зайцев выигрывала; могла через весь офис карандаш в стаканчик не глядя закинуть… просто ниндзя какой-то! Это, да ещё умение предвидеть неприятности. Свернуть на другую тропинку, выйти из-за угла на пять минут раньше, чем у него пьяные гопники торчать станут; от поездки отказаться, если чувствуешь, что добром она не кончится… да мало ли что.

Выходит, не пропала всё-таки магия уроков рыжего Карлы. И кровь, конечно же кровь королевская сказывалась! Вот и подумаешь — и как же Марина могла на всю жизнь забыть такое? И почему Ирина ей не напоминала, королевишна наша железная и твердокаменная?

Видно были на то причины. Недаром Карла как-то странно на них посматривал. Так и не поняла тогда юная Маринка — добрый или недобрый был этот рыжий, неопределенного возраста человек. Может, Кот чего о Карле и рассказывал, да что-то сейчас не вспомнить, нет. Не то испокон веку Карла в замке жил, не то пришёл откуда-то из дальних краёв и быстро в казначеи выбился… ни черта не вспоминается! Иногда он напоминал сёстрам того самого волшебника из пушкинских «Руслана и Людмилы», которому Руслан бороду обкорнал. И тоже, кстати говоря, Карла. Только у Пушкина это слово не имя означало, а карлика. Лилипута. А наш рыжий Карла вполне нормального роста был. И без бороды… даже без намёка на бороду.

— Ну, Игорь, вы просто волшебник! — смеясь воскликнула Марина, первой выходя из лифта на этаже ставшей уже почти родной «Гаммы». — За один день мы провернули столько дел, на которые, я думала, весь мой отпуск уйдёт.

— Ничего особенного. Просто немного опыта и кое-какие связи. Не первый год работаем, — юрист взял Марину под руку и они не спеша пошли вдоль по коридору.

— Не скромничайте, не скромничайте, — Марина озорно покосилась на мужчину. Тот спокойно улыбался, но по всему было видно, что он тоже доволен проделанной за день работой.

«Что это, Марина Петровна? Похоже, вы кокетничаете, как молоденькая девушка?» Марина одёрнула себя. Да, теперь уже генеральный директор фирмы «Гамма». Должность обязывает…

К чему это она обязывает, интересно? Держать дистанцию, выглядеть солидной бизнес-леди, соответствовать имиджу старшей сестры?.. А какая она была в делах и на работе — Ирина-королевишна? Марина и не знала вовсе. Да и не хотела расспрашивать никого.

Сегодня утром, ожидая, пока Игорь заедет за ней и они вдвоём отправятся по инстанциям оформлять все документы, у Марины внезапно созрело решение — никаких «временных» мер. Она берёт на себя все обязанности Ирины и остаётся здесь. В городе их детства, в квартире родителей, в этом королевстве двух сестёр. Как это объяснить дома — мужу и сыну, на работе — по окончании отпуска, Марина ещё не думала. Времени впереди достаточно. Найдёт объяснения, способы убедить близких. Вот только не подумайте, что Марина стала искать доводы, чтобы оправдать своё решение! В конце концов, она давно уже взрослый и самостоятельный человек. Марина даже невольно дёрнула плечом, как будто споря с кем-то незримым — да, я решила именно так! Кому не нравится — терпите и подчиняйтесь.

Когда Марина объявила о своём решении, юрист совершенно не удивился. Он как будто ожидал чего-то подобного и даже изменения в устав фирмы были заранее распечатаны так, как нужно. И даже карточка с образцами подписей для банковского счета была заполнена на Маринино имя.

А теперь она входила в приёмную полноправной хозяйкой фирмы, в сумочке у неё — банковская кредитная карта с приличной суммой на личные расходы. А впереди — много-много работы, но Марина знала, что справится, что Ирина поможет ей откуда-то «оттуда», что рядом — надёжный друг, что…

… картина в приёмной выглядела поистине достойной сцены какого-нибудь трагикомического спектакля. Секретарь Ванечка, бледный, как покойник, сидел за своим столом в полной прострации, взгляд его, устремлённый в пространство, выражал недоумение и ужас. Ксерокс возле окна недовольно жужжал и то и дело сигналил, прося добавить бумаги в лоток. Трубка радиотелефона, не отключенная от вызова, непрерывно гудела, тревожно мигая зеленоватым монитором.

— Что произошло, Ванечка? — воскликнула Марина.

Игорь быстро подошел к столу и в первую очередь отключил телефон. Затем остановил ксерокс и после решительно встряхнул секретаря за плечо. Ванечка вздрогнул, судорожно сглотнул, взгляд постепенно начла приобретать осмысленность.

— Ох-х-х, Марина Петровна! И вы, Игорь Сергеевич… он был здесь, — трагически пробормотал секретарь охрипшим голоском.

— Кто?! — хором воскликнули Марина и Игорь.

— Фредди… Крюгер. Он был здесь и… домогался…

— Кого он, злодей, домогался? — с трудом сдерживая смех, спросил юрист.

— Марину Петровну он домогался! — и Ванечка, судорожно вздохнув — почти всхлипнув — сбивчиво начал рассказывать.

Озабоченный секретарь как раз занимался копированием для производственников большой пачки документов по комбинату и, повернувшись спиной к входу, следил за ксероксом, который в последнее время упрямо «жевал» бумагу. Одновременно Ванечка раздумывал, как бы похитрее заставить ремонтников посмотреть капризный аппарат прямо в приёмной, не отдавая этот «гроб» в мастерскую, где он наверняка опять зависнет на несколько дней. А ещё юноша переживал, всё ли получится сегодня у Игоря Сергеевича и Марины Петровны с документами, и кто же будет всё-таки постоянным директором «Гаммы», и как все эти перемены отразятся на его, Ванечки, персональной судьбе. В общем, голова была занята самыми разными мыслями, и Ванечка не сразу услышал шорох бумаг у себя за спиной. Обернувшись, он увидел небрежно развалившегося в кресле у стола Эдуарда Крюкова, разглядывающего пачку листов, бесцеремонно взятых прямо со стола секретаря. Задохнувшись от возмущения, Ванечка кинулся к столу и потянулся через него к посетителю.

— Кто? Кто вам позволил брать конфиденциальные бумаги без разрешения? — тонким голосом почти прокричал он.

— А что же ты, мальчик, оставляешь конфиденциальные бумаги без присмотра? — язвительно переспросил мужчина, небрежно подняв бумаги над головой и помахивая ими.

Ванечка, безуспешно пытаясь поймать руку наглеца с зажатыми в ней листочками, ловил воздух, почти лёжа животом на столешнице. — Отдайте, нахал! — бормотал он, то бледнея, то краснея от обиды и волнения.

— Ладно, ладно. Я здесь не для того, чтобы дразнить субтильных типчиков. — Крюков небрежно бросил бумаги на стол.

Ванечка плюхнулся на стул и начал поспешно собирать все документы в кучу. Фредди тем временем наклонился над дрожащим молодым человеком.

— Скажи-ка, мальчик, она уже была здесь, да?

— Кто, она? — Ванечка затравленно взглянул в глаза гостю.

— Да эта… сестрица вашей Ирины. И что же она решила? Поиграть в директоршу, посидеть в кресле родственницы, пощупать чужие капиталы? Говори, малыш, не бойся, не обижу.

— Какое ваше дело?! — голос Ванечки постепенно становился всё тверже, и при этом тоньше. — Кто дал вам право врываться в приёмную и задавать такие вопросы, и хулиганить при этом?

— Ой, ой, ой, как страшно! — Крюгер рассмеялся. — Какой верный Цербер тут у нас! А хочешь подружиться с Эдуардом Крюковым? Я тебя сладкими косточками буду угощать. Ваня, я вполне серьёзно. Со мной надо мирно жить. Ваша Марина тут долго не продержится. Поиграется и слиняет, как только мы её прижмём. А ты останешься, а тебе кушать надо и за университет платить, правда? И маму старенькую содержать, а? Ванюша, — голос посетителя стал почти серьёзным, — расскажи, что Марина с этим вашим Игорьком затевают, а?

— Да вы… да вы… — секретарь покраснел от злости, — если вы хотите узнать о планах фирмы, то запишитесь на приём к Марине Петровне. А если надумали меня вербовать тут… то… будьте любезны выйти вон! — почти пропищал Ванечка.

— О-о-о… вот, значит, как мы заговорили. — Фредди Крюгер наклонился ближе к лицу Ванечки, заглядывая в глаза. — Смотри, не пожалей, дитя моё.

Секретарю показалось, что в глазах Крюкова зажглись красные огоньки. Темная прядь волос, упавшая на лоб посетителя, и его исказившийся в ухмылке чувственный рот придавали лицу Фредди какое-то дьявольское выражение. Ванечка почувствовал, что цепенеет и из последних сил просипел упавшим голосом:

— Вон!

— Ну что ж, — мужчина отпрянул назад, — как знаешь. Моё дело — предложить, твоё право — отказаться. Крюков направился к двери. — Передавай привет Марине Петровне, чудо чудное.

Он вышел из приёмной и как будто растворился. Будто и не было. Ванечка в состоянии, близком к обмороку, остался сидеть за столом.

— …он так себя вёл, так нагло, Марина Петровна, я ничего не мог с ним поделать, — Ванечка постепенно розовел и голосок его крепчал.

— Ну, Ванечка, ты держался молодцом, — одобряюще сказала Марина, стараясь улыбаться самой приветливой из своих улыбок.

— Да, Иван. На тебя можно положиться, — Игорь серьёзно похлопал секретаря по плечу. — Ну вот, Марина Петровна, первая атака противника отражена доблестными представителями наших коллег. Сейчас Ваня сварит нам кофе, а мы ещё пошепчемся немного, и — по домам. День был хлопотливый… и успешный, — добавил Игорь в ответ на вопросительный взгляд Ванечки.

Тот весело захлопотал над чашками. Марина переглянулась с Игорем и улыбнулась. На сердце было тревожно и… радостно.

Отказавшись от предложения Игоря подвезти её до дому, Марина решила прогуляться по улицам родного города. День тонул в сиреневом цвете заходящего солнца и последнее октябрьское тепло быстро уступало место прохладному воздуху, чуть пахнущему ночными заморозками. Небо было ясное, безоблачное.

Не доходя одного квартала до дома, Марина решила посидеть на скамейке небольшого сквера: в центре её было сооружено нечто вроде детской площадки с парой деревянных горок, ограда из тщательно подстриженных кустов — уже без листьев, но всё же геометрически аккуратных.

Подняв глаза к небу, Марина увидела бледный месяц восходящей луны. Они с Ириной всегда удивлялись — как это на небе одновременно могут быть и луна, и солнце. Летом в пионерском лагере сестры любили наблюдать, как постепенно ночная чернота заливает небо, звёзды и луна становятся ярче, а розово-золотистый свет уползает вслед за солнцем за горизонт. В пионерском лагере, да… Он назывался «Радуга». И там впервые Марина почувствовала, что близость любимой сестры может быть тягостной…

Это была неразлучная троица: сестрёнки из второго отряда и Лёнька из первого. Он учился в том же классе, что и королевишна Ирина до болезни. А жил на соседней улице. Тогда, летом в пионерском лагере, Маринка первый раз влюбилась. В него — в Лёньку. В высокого, угловатого, загорелого Лёньку с выгоревшими на солнце добела волосами и диковатыми глазами непонятного серого цвета, которые становились темными, когда он злился, и почти прозрачными, когда задумывался. Увы и ах! — Лёнька не сводил глаз с Иринки. А Иринка… это была всё та же принцесса-королевишна — с поднятым кверху носом, насмешливым взглядом и упрямым характером.

Вообще-то в лагере было весело. Марине нравились утренние линейки с поднятием флага и отрядные речёвки, суматошная Спартакиада и весёлое купание в речке по свистку тренера. Нравились страшные истории девчонок перед сном («…однажды ночью в тумбочке девочка нашла ожерелье из ногтей умершей мачехи…»); подглядывание за вожатыми и воспитателями по ночам, когда те собирались в корпусе младшего отряда, тайком пили водку, слушали магнитофон с записями «Пинк Флойд» и целовались. А как вам, друзья, конкурс инсценированной песни? Конечно же нравился, ещё бы!

Первый отряд исполнял «Алёшу», и в центре сцены стоял Лёнька в солдатской пилотке и плащ-палатке, с деревянным автоматом в руках. С суровым лицом он был такой, такой… мужественный. Девчонки из первого отряда пели: «Стоит над горою Алё-ё-ё-ёша, в Болгарии русский солдат…». И Маринке хотелось плакать, а Ирина говорила: «Смешной какой!» Второй отряд показывал «Бухенвальдский звон» и надо было обнимать на сцене мальчишек, якобы измученных узников, а Маринке это было даже неприятно. Зато Ирина доказывала, что их песня — серьёзнее. И на самом деле, второй отряд победил и получил приз — большой торт со взбитым белковым кремом, который дружно слопали в столовой на полдник. Но Маринке было обидно. Ей так хотелось, чтобы победа досталась Лёньке — Алёше… русскому солдату, павшему в Болгарии.

А по вечерам в клубе на медленный танец Лёнька приглашал Иру. Или вообще ни с кем не танцевал, если она отказывалась или танцевала с другим мальчиком. Но Марина ни разу не решилась пригласить Лёньку на белый танец, хотя Ира каждый раз пихала её в бок: «Иди, пригласи его, чего ты боишься, принцесса-трусиха!» — и хихикала.

Конечно, сёстры по-прежнему любили мечтать и фантазировать, глядя на вечернее небо или прячась в зарослях дикой малины, густо разросшейся вдоль забора, ограждающего пионерский лагерь от остального мира. Там, между кустов, они соорудили шалаш, в который забирались и придумывали свои игры. Девочки почти позабыли о своём Королевстве в то лето.

Однажды в шалаш Ирина привела Лёньку, а тот сказал, что это — штаб, а шалаш — для малышей и девчонок. С тех пор они втроём удирали туда во время тихого часа и Лёнька рассказывал им разные интересные мальчишечьи истории. Марина слушала, затаив дыхание и больше всего ей хотелось, чтобы они были сейчас вдвоём — она и Лёнька. И чтобы он рассказывал всё только для неё, а не для смешливой Ирки, которая слишком гордилась тем, что она девчонка и снисходительно строила Лёньке глазки. Самое главное во всех этих посиделках было — не опоздать к полднику.

— Ты где такие хлебцы купила? На Луне? Ой, а я мимо шла, да не заглянула. И за телефон забыла заплатить.

— Терминал на Луне не работает. Я на почте платила вчера. А тут сунулась, а хлебцы как раз такие, как мама просила — пятизлаковые. Там ещё четырёхзлаковые были, без гречихи, но мама говорит, что те для её кишечника лучше. А в Грызмаге только четырёхзлаковые — вот она и говорит мне, сходи на Луну, может там есть?..

Остановившиеся рядом с сидящей Мариной две женщины поставили набитые сумки на скамейку и, что называется, «зацепились языками». Обычная городская сценка. Тра-ля-ля: о ранней весне, о прошлогодних лесных пожарах, а том, что на Луне опять какая-то сумасшедшая «мазда», прыгая по трамвайным путям, старушку сбила. «Со стороны послушать — бред!» — улыбнулась Маринка. «На Луне». Она уже подзабыла это непривычное иногороднему уху название.

О, Луна! Площадь имени Луначарского… таинственная территория — целая страна, всегда живущая своей сложной, не всегда понятной жизнью. На Луну в начале семидесятых бегали в самый первый в городе универсам, удивляясь тому, что в торговом зале можно ходить с корзинкой и самим выбирать товары. Щупать морковь и картошку, придирчиво разглядывать этикетки на бутылках с вином, чувствуя на себе подозрительный взгляд девушек, «дежурных по залу». Со всего города приезжали поначалу, чтобы лично поглядеть на такое, почти заморское чудо. Работать в универсаме на Луне мечтали все девчонки, которые учились в торговом училище.

Нет, всё-таки какое ёмкое понятие «на Луне»! На Луне назначали свидания взрослые девушки, — непременно у цветочного киоска, чтобы проверить «на жадность» своих ухажёров. На Луне в праздники собирались колонны, дружно топающие потом по проспекту Ленина к горкому КПСС, предварительно в весёлой суматохе разобрав с грузовиков транспаранты и флаги. На Луне топтались ожидающие вечернего сеанса парочки, нырявшие потом в стеклянные хоромы кинотеатра «Космос». На Луне фланировали лучшие модницы района.

Именно на Луне впервые явил себя миру легендарный стильный Баран, гордо облачённый в Настоящие Американские Джинсы «Врангель» (аплодисменты!) — Лёшка Баранов, доводящий до безумия дирекцию родного ПТУ-12. Познавая тайны сварочных работ, Баран одновременно выделялся среди мешковатой массы одинаково синих форменных кителей элегантностью стиля и аристократическим презрением, вызывающе застывшем на горбоносом лице. У Барана почтительно спрашивали совета, как правильно сделать тефлоновые подкладки под комсомольские значки, как вставить половинки застёжки «молния» в раструб клёшей, дабы не обтирались края, — как (и главное — где?!) можно купить заветный батник… словом, Баран был на Луне кем-то намного более значительным, чем более поздние Армани, Гуччо и Кельвин Кляйн в тамошних парижах и нью-йорках. Первым хиппи в городе, конечно же, был Баран… и его стиль а-ля Джон Леннон сводил с ума всех девиц на выданье, и, как естественную оборотную сторону медали, вызывал «гнев и презрение советского народа». Именно так сильно сказано в словах воинской присяги. Баран честно отслужил свои два года в стройбате, откуда привёз корочки электрика пятого разряда и привычку сыпать цитатами из Устава и иных воинских документов.

Жизнь кипела и била через край, выплескиваясь из Луны щедрыми потоками, растекавшимися по городу животворящими струями.

На Луну традиционно прибыли и автобусы, на которых прикатила домой передружившаяся буйная третья смена пионерского лагеря «Радуга».

После пионерлагеря родной двор показался до неприличия маленьким и состарившимся. Дворовые коты лениво возлежали на прогретом солнцем асфальте, презрительно щурясь на загорелых принцесс с исцарапанными коленками. Старушки — сомнений не было, они вечны! — всё также просиживали скамейки у подъезда и осуждающе поглядывали на «бузотёрок из второго подъезда». Всё вокруг было давным-давно и прочно забытым ещё во времена седой древности: три недели назад, когда сёстры вместе с разношёрстными сверстниками высыпали из автобусов и потащили свои чемоданы по отрядным корпусам. Комбинат был достаточно богат, чтобы построить в своё время в сосновом лесу у озера деревянные дачи, в каждую из которых помещалась как раз по два отряда, плюс две игровые комнаты и помещение для пионервожатых и воспитателей.

Теперь, после огромной спальни с её вечно звенящими комарами и пауками-косиножками под потолком, после огромной общей столовой, где стоял гул сотен звонких голосов, после утренней и вечерней общелагерных «линеек» с их подъёмами и спусками флага, после беготни по усыпанными хвоёй и сосновыми шишками узким дорожкам, — словом, после эпохи вольностей и раздолья, даже собственная комната казалась территорией совершенно другой, тесной и забытой планеты! Однако ступить на эту планету тоже было счастьем.

Маринка украдкой прижала к груди любимого медведя, вдохнув забытый, но такой знакомый и неповторимый запах его мордочки. Она провела рукой по книжным полкам, крутанулась на пятке круглом вязаном тряпичном коврике — я дома! Да, судари и сударыни мои, я выросла. Я стала совсем-совсем взрослой и даже пережила муки и горести несчастной любви — но я дома! Я там, где знакомо всё-всё-всё, вплоть до последней шляпки гвоздя, выглядывающей из-под краски оконной рамы. Вот милый и чудесный коврик, так легко скользящий по крашенным доскам пола. Много лет назад, в первом классе, Иринка усаживала Марину на этот цветастый лохматый круг и быстро-быстро раскручивала — тренировала на космонавта. Однажды Маринку стошнило… и королева-мать решительно пресекла «жестокие эксперименты на людях», как пишут в книгах.

— Маринка, что ты там копаешься? Пошли скорее во двор! Там уже все собрались!

Ага! Весь бомонд был уже в сборе, даже Велик-Кипыч из соседнего двора! И, кто бы мог сомневаться, смуглявый Кипыч конечно же был на своём верном велике, как будто так и не слезал с него всё лето. Хотя, как и сёстры, он отбывал третью смену в пионерлагере, но уже в «Звёздочке». Там, по глубокому убеждению сестёр, было не так интересно: и озеро дальше, и дач-корпусов нет. Просто стоят два трехэтажных белого кирпича дома — и всё. Фи! Скучно! Всё равно, что в городе жить. И даже туалеты прямо внутри помещений — вы подумайте только! То ли дело в «Радуге»! Бывает, приспичит ночью… а идти в туалет надо по узенькой тропинке, спотыкаясь в темноте об узловатые и корявые корни сосен, ориентируясь на фонари, горящие над входами «М» и «Ж».

А если гроза, каких немало было в эту смену? А комары? А ночные страхи и ужасы? «Ирка, вставай, я в туалет хочу!» «Ну и иди, дай поспать…» «Ты чего? ОДНОЙ?!» А потом, натерпевшись страха… «Маринка, пошли к озеру? Да не бойся ты, подумаешь, молнии! Пошли, на волны посмотрим!»

И ни с чем не сравнимую, ужасную красоту ночного озера, освещаемого молниями, раздираемого ветром и оглушительным грохотом, походящего на непроглядное чёрное море с кипящими валами. А потом — прибежать обратно в спальню, наспех обтереть ноги кончиком половика, бухнуться в кровать и закутаться с головой… и с бьющимся сердцем вновь и вновь переживать Приключение…

— А мы тут на похоронах были, — с гордостью перебил бурные воспоминания «лагерников» остававшийся дома Марат. — Мы с Валькой из третьего подъезда венок несли!

— На каких похоронах? — удивилась Ирина. — Что ты несёшь, чудовище? Это шутки такие, да?

— Алинку из четвёртого подъезда хоронили, — прошептала Светка из соседнего двора. — Она под грузовик попала…

Её огромные карие глаза сразу же наполнились слезами.

Ужас, ужас, ужас… Алинка, симпатичная смешливая малявка с косичками, была похоронена неделю назад в закрытом гробу. Вот почему отец в ответ на трескотню сестёр и поминутные вопросы «А что здесь новенького?» как-то виновато прятал глаза и так ничего толком и не сказал. Именно он первым подбежал к маленькому тельцу, разорванному и перекрученному огромным пыльным колесом. Выскочивший пожилой шофёр затрясся и грохнулся на окровавленный асфальт — сердце. Панелевоз щёлкал и потрескивал остывающим двигателем, где-то уже заполошно визжала женщина, а из окна второго этажа дядя Володя, высунувшись по пояс, кричал:

— Петро, слышь, Петро, я сейчас… бегу уже! Я «скорую» вызвал! Подожди, сейчас я!

— Одеяло возьми, — прошептал отец. А ему показалось, что он кричал. — Ну, что глазеете? — рявкнул он, обернувшись. Трясущимися руками снял пиджак и прикрыл маленькую Алинку, так не вовремя выскочившую на дорогу за бумажным самолётиком. Серая ткань стремительно наливалась тёмными, кажущимися жирными пятнами.

Прибежавшего Марата вырвало ещё на газоне. Дядя Володя, блестя мокрой лысой головой, топтался рядом, пытаясь закурить. Спички ломались у него в руках и он, бессмысленно поглядев на них, запихивал бесполезные обломки в коробок. Отец закрыл глаза и сердито сказал:

— Детей уведи… слышь, Володя? Сейчас «скорая» приедет… и это… видишь, мужику плохо. Да помогите же ему кто-нибудь! — он открыл глаза и поправил рукав пиджака, прикрывая высунувшуюся маленькую руку с крепко зажатым в кулачке самолётиком.

Марина вздрогнула — грохот и ругань отвлекли её от девичьих воспоминаний. Оказывается, через дорогу раскрылись ворота в полуподвальный въезд в магазин, возле которого остановилась «газель» груженая пластиковыми упаковками с «Кока-колой» и «Спрайтом». Один из рабочих уронил упаковку, та лопнула и двухлитровые «соски» покатились по асфальту в разные стороны.

«А ведь это в Грызмаг воду привезли, — подумала Марина. — Надо зайти, купить бутылку домой. И хлеба заодно». Но продолжала сидеть на скамейке, заворожено наблюдая за суетящимися грузчиками. Звуки улицы стали глуше, как будто утонули в ватном воздухе. В сиреневом закатном свете улицы замелькали зеленоватые блики. Марине показалось, что ядовито-зелёный свет льётся из щелей зарешеченных подвальных окон магазина, стелется по земле, вытекая из распахнутых складских ворот. Это было неприятно и у Марины заныло под ложечкой. Она почувствовала то беспомощное состояние, которое охватывало её в детстве, когда вдруг случалась беда, а Иринки не было рядом. Тогда Маринка ощущала физически, как будто часть её детского сердца потерялась где-то — то ли в чащах волшебного леса, то ли в дебрях коридоров Королевского замка, то ли в подвалах Грызмага. И неизвестно кому именно из принцесс нужна помощь — то ли старшей, то ли младшей.

«Ира, я иду!», — прошептала Марина, поднимаясь со скамейки. Она шла сквозь вязкую пелену времени вдоль по улице. Слева от неё жил своей жизнью город детства, который она совсем забыла за много лет и только сейчас начала вспоминать заново. Справа в зеленоватой дымке колыхалась стена здания, из-под которого сочилось… глумливое зло, похохатывая и шелестя странными всхлипами. «Ты зззачем здессссь? Проччччь, принцесссса, проччччь!» — звуки казались осязаемыми и цеплялись за ноги, обутые в сапоги… нет, в сапожки со звонкими шпорами. А кинжал принцесса Маринка забыла где-то. Наверное, в гостиной у Кота, возле старинного кресла… или на каминной полке. Да нет, она не принцесса — она королевишна Марина. Молодая, красивая, гордая. В бархатном платье и атласных туфельках. Она торопится в Тронный зал, где её уже ждут мудрый Король-Отец, суровая Королева-Богиня и Королевишна-Ирина. Скоро начнётся их первый самый настоящий бал, а Марина опаздывает. Как нехорошо — в этой противной зелени вязнут туфельки и пачкается подол платья. Надо успеть. Успеть вернуться домой, привести себя в порядок. Нельзя подводить маму и папу. Ирина расстроится… «Домой, домой, домой», — стучало в висках. Марина прибавила шагу. Рядом промчался мрачный алмасты тяжело раскорячившийся на огромном фыркающем коне…

Марина, споткнувшись, пришла в себя. Оказывается, она почти бежала по улице. Мимо, с ужасным рёвом промелькнул мощный «харлей». Марина успела заметить чёрную бандану и кожаную куртку мотоциклиста. «Здоровый какой! — подумала она. — Что это со мной?» Марина остановилась у старого кривого тополя, коснулась рукой его жёсткой, потрескавшейся коры. «Холодный!» И почувствовала, что замёрзла.

— Домой! — сказал вслух. И свернула во двор к родному подъезду.

В старой уютной квартире Марина, отогревшись горячим чаем, задремала на диване, в обнимку с плюшевым мишкой, пахнувшим пылью и древними мамиными духами «Красная Москва». Её разбудил звонок в дверь.

Марина посмотрела в дверной глазок — незнакомый мужчина, немолодой. Вот и всё, что видно. А какие ещё подробности можно увидеть в древний мутный окуляр, ввинченный в деревянную входную дверь? Вздохнув, она повернула задвижку замка.

Действительно, на пороге стоял мужчина лет шестидесяти. Среднего роста, средней упитанности, густые волосы с проседью, аккуратно подстриженные усы и бородка, гладко выбритые скулы. Костюм из добротной ткани, явно сшитый на заказ; галстук. Интеллигентный такой дядечка, чем-то на постаревшего де Тревиля похож, каким его Дюма описывал..

— Марина Петровна? — Незнакомец церемонно склонил голову в полупоклоне. — Позвольте представиться: Рудольф Карлович. Мы с вашей сестрой были…в какой-то степени коллеги… до некоторых пор.

— Я в курсе, — довольно сухо ответила Марина, всё же распахивая дверь пошире. — Проходите. Чем обязана столь позднему визиту?

«Надо же, выражения-то какие напыщенные! — подумала она. — Так теперь, наверное, только Кот изъясняется, особенно, когда чем-то аристократически недоволен».

Рудольф Карлович неспешно вытер ноги о коврик у порога, задумчиво посмотрел на свои безукоризненно вычищенные туфли и сделал пару шагов по направлению к комнате. Марина подавила вылезший совершенно некстати инстинктивный порыв рачительной домохозяйки. Как такой пожилой джентльмен разуваться будет? И что ему предложить — старые, чуть ли не отцовские ещё шлёпанцы?

— Просто так, решил вот зайти, познакомиться в неофициальной, так сказать, обстановке. Вы не против?

Марина, сделав рукой пригласительный жест, заперла дверь в квартиру. «Он похож на шнауцера. Да, на старого такого, грустного шнауцера, масти „перец с солью“. Породистого и ухоженного, но всё равно — грустного».

— Чай, кофе? К сожалению, ничего более занимательного предложить к столу не могу. Я ещё не совсем обжилась здесь…

— Не беспокойтесь, Марина Петровна. Чашечка кофе вполне устроит старика. И вас не обременит излишними хлопотами.

— Тогда располагайтесь, а я отлучусь на пару минут, — Марина вышла на кухню.

«Кокетничает, — подумала она. — Ишь ты, „старик“! Он вовсе не старый, прикидывается просто. Зачем пришёл, интересно? Просто познакомиться — чушь собачья! Что-то хочет разнюхать, хитрый рыжий Карла». Она нарочито громко стучала чашками и брякала кофеваркой, — пусть гость понимает, что она не прислушивается к тому, чем он там занят. На мгновение в её голове проявилась яркая и абсолютно дурацкая картинка — Рудольф Карлович, хищно скалясь, торопливо выстукивает стены в поисках только ему и ведомого тайника. Вслед за этой картинкой, как из безумного комикса вывалился ворох других — от тайного впускания в дом доверчивой дамочкой небритых грабителей, до превращения гостя в вампира. Вампир подозрительно смахивал на графа Дракулу — плащ с пламенеющей изнанкой, прилизанные жидкие волосы и блестящие от слюны клыки.

Марина невольно взглянула на стену, где на крючках красовался набор кухонных ножей. Эти ножи когда-то подарили Ирине на работе — ещё на комбинате в цехе отковывали — по сию пору, как бритва. Но тут, наконец, по квартире поплыл аромат свежесваренного кофе. Наполнив две чашечки, Марина поставила их на поднос рядом с сахарницей и вазочкой с маленькими печенюшками, упрямо прошептала: «Принцессы ничего не боятся!» — и гордо понесла в комнату, стараясь держать спину прямо.

Гость, совсем не страшный, стоял возле серванта, заложив руки за спину, и с интересом разглядывал книги на полке за стеклом.

— Мне кажется, что книжек у Ирины Петровны имелось, всё-таки, поболее, — Рудольф не отрывал взгляд от старых, потрёпанных корешков. — Правда и было-то это давно. Вы знаете, я гостил пару раз в этом доме, когда мы только затевали общее дело. Думаю, Ирина Петровна вряд ли вам рассказывала об этих визитах ввиду незначительности события.

— Сестра перевела большую часть родительской библиотеки в электронный вид и хранила на дисках, — ответила Марина, тактично умолчав о «незначительности». Если уж на то пошло, то Ирина действительно не упоминала о каких-то подробностях своей деловой жизни. — Сейчас, знаете ли, почти все издания можно в Интернете скачать. Оставила только самые любимые, приобретённые ещё мамой и папой. А всё остальное просто отдала в городскую библиотеку.

— Да, да, да… до некоторых пор библиотеки ещё принимали книги в дар. А сейчас и это никому не нужно, — Карла задумчиво смешно почмокал губами и почесал правую бровь. — Любимые оставила, говорите? Ну да… о, темпора, о, морес. Впрочем, — спохватился он, — Ирина Петровна всегда обладала тонким и изысканным вкусом. Это видно и по сохранившейся части её библиотеки.

Марина и Рудольф Карлович прихлёбывали кофе. Гость брал из вазочки печенье и окунал его в чашечку, потом быстро откусывал промокший краешек и запивал глотком напитка. Получалось это у него очень уютно, по-домашнему. Но молчание, тем не менее, становилось тягостным. Марина поставила свою чашку на столик и негромко покашляла. Гость, словно очнувшись, с видимым сожалением прервал увлекательное кофепитие. «Сидел бы дома и лакомился в своё удовольствие!» — подавляя невольное раздражение, невольно подумала Марина.

— Ну, а как вы устроились здесь на новом месте, Марина Петровна? — чуть дребезжащим голосом спросил Карла.

— А что мне устраиваться? Я же здесь выросла, в этой самой квартире. Вместе с Ириной, с родителями. Здесь и детство прошло, и юность. Так что я дома, — Марина специально не задавала никаких вопросов, надеясь, что гость сам объяснит причину своего визита.

— Ну да, ну да, — Рудольф покивал головой. Внезапно резко встал. Слишком резко для показной манеры пожилого, умудрённого опытом человека. — Это портрет Ирочки! — Он подошел к компьютерному столу.

Марина как раз вчера переставила к компьютеру портрет сестры в рамке, убрав с него траурную ленточку. Ирина с фотографии смотрела строго, только в уголках рта таилась улыбка. Сестра была очень красивая на этом снимке, сделанном за пару лет до её смерти.

— А у меня не осталось даже фотографии Ирины. Ничего не осталось на память… вот только… — Рудольф Карлович напоследок грустно прикоснулся к рамке и сунул руку во внутренний карман пиджака.

«„Омега“ у тебя осталась, — подумала про себя Марина, — жирный кусок от вашего „общего“ дела».

Но вслух она этого не сказала. Карла тем временем достал светлый прямоугольник.

— Посмотрите: похожа, правда?

Марина подошла ближе и посмотрела на фотографию, не беря её в руки. Молодая женщина тускло смотрела с чёрно-белой фотографии. Странно бледная, как будто замёрзшая, с тёмными глазами загнанного маленького зверька. Но, в самом деле, чем-то похожая на Ирину. Ирину безмерно уставшую, никогда не бывшую смелой и гордой принцессой.

— Да, есть что-то общее, — Марина деликатно кивнула головой.

— Это моя супруга, Лизонька, — с трогательной нежностью в голосе пояснил Рудольф Карлович.

«Вообще-то мне это совсем не интересно, — невольно подумала Марина, не зная, что ответить, удивленная этой внезапной нежностью гостя. — Боже мой, не хватало ещё, чтобы он заплакал!»

— Впрочем, я вас задерживаю. Отвлекаю от дел по устройству быта и прочее, — Рудольф внезапно засуетился. — Пойду, пожалуй. Спасибо за кофе, приятно было познакомиться.

Он быстренько переместился из комнаты в коридор. Марина пожала плечами и вышла следом проводить странного Карлу.

И уже на пороге, зачем-то опять вытирая подошвы о коврик, он пробормотал:

— Мне сказали, что мой партнер, Эдуард, вёл себя… э-э-э… несколько некорректно. Вы уж извините его — молодость, понимаете ли, неразумная поспешность, отсутствие должного воспитания, присущая современной молодёжи. Ну да, такие вот дела. Всего хорошего!

Марина молча открыла дверь, по-прежнему не зная что сказать и только неопределенно кивая головой. Гость вышел на площадку и начал медленно спускаться по лестнице, чуть сутуля спину.

— Рудольф Карлович! — окликнула его Марина. — До свидания.

Карла обернулся и первый раз за всё время посмотрел Марине в глаза. Выражение его взгляда Марина так и не поняла.

— Да, да. До свидания, ещё увидимся, Марина Петровна, — и, отвернувшись, он продолжил спуск по лестнице.

«Точно — шнауцер, — подумала Марина, аккуратно захлопывая дверь. — Чего же он всё-таки приходил?»

По-прежнему недоумевая и испытывая смутное, необъяснимое беспокойство, она вернулась в комнату. В чашке Карлы на дне подсыхали размокшие крошки от печенья. Марина выпила свой кофе лишь наполовину. Машинально переставляя на поднос посуду, она неловко наклонила чашку и часть напитка плеснулась через край. Марина не успела даже охнуть, лишь только взглянула на темную жидкость, повисшую между фарфоровым краем и поверхностью столика, как в очень замедленном кино, и вдруг темно-коричневый кофейный «язык» изогнулся самым невероятным образом и снова ловко нырнул обратно. Марина осторожно поставила чашку обратно на стол, выпрямилась и ошеломлённо подумала: «Это я сделала?»

«Хи-хи-хи…» — послышался девчоночий смех из спальни. И словно чья-то тень мелькнула рядом — боковым зрением Марина углядела пушистый полосатый хвост. Сомнамбулой Марина прошла в спальню — бывшую детскую. Она улыбалась, не отдавая себе отчета в этом. Руки её теребили поясок халата. В ушах стоял тихий звон шпор, побрякивающих в такт неторопливым шагам.

Игрушки чинно сидели на кресле и внимательно смотрели на повзрослевшую, почти неузнаваемую хозяйку. Ходики с котом-звездочётом тихо отсчитывали: «Тик-так! Тик-так!»

Опять показалось, что из кладовки доносится возня и приглушённое хихиканье. Марина открыла дверь. С правой стороны ряды длинных полок, на одной из которых стояла коробка с игрушками. Слева — перекладина, на которой всегда висели вешалки-плечики с «несезонной», как говорила мама, «одёжкой», аккуратно укутанной в холщовые чехлы. Под висящей одеждой оставалось прилично свободного пространства. И сёстры, сдвинув в сторону коробки с обувью, прятались между пахнущими нафталином и лавандой чехлами и глухой стеной, оклеенной кусками обоев оставшихся после ремонта.

Там было так уютно шушукаться о девчачьих секретах, вот только мама ругалась, что когда-нибудь девчонки обрушат вешалки себе на головы. А папа усмехался и называл кладовку «темной девичьей светёлкой».

Марина решительно сдвинула в сторону шубу сестры и старый пуховик. Стена за вешалкой и в этот раз была оклеена двумя разномастными полосами. Только обои были дорогие — одна полоса, как стены спальни, другая — из коридорных остатков (Ирина не нарушала «семейных традиций»). Нерешительно проведя ладонью по ровной поверхности стены, Марина вдруг подцепила отошедший уголок и резко дёрнула. Отчаянно царапая ногтями она отдирала дорогие обои, под которыми обнажались очень старые, совсем дешёвые бумажные, намертво приклеенные клеем «бустилат» ещё неведомо когда. Очистив стену больше, чем на половину, Марина увидела криво нарисованные очертания двери с изображением дверной ручки в виде перекошенного кольца и колокольчиком-звонком. Марина вспомнила, как они с Иринкой утащили у папы из стола флакон с тушью и плакатные перья, которыми он иногда правил чертежи. Одно — самое широкое перо — понравилось сёстрам. И девчонки нарисовали им эту самую дверь и ручку. Перьями потоньше Ирина как раз собралась украшать таинственный вход, но успела только нарисовать колокольчик, когда король-отец заметил пропажу. Сёстрам тогда сильно попало за «художества». Не потому, что они испортили стену в кладовке, а потому что плакатные перья были в страшном дефиците, а от малевания по стенке оказались безнадёжно испорченными.

Тушь, конечно, сильно поблекла, но вполне сохранилась под слоем обоев. Марина молча стояла у двери в их с Иринкой детство, а потом ткнулась лбом в холодную стенку и впервые с тех пор, как приехала, заплакала.

Марина крепко спала, и во сне ей снилось, будто кто-то бегал под кроватью, попискивая и шебуршась, словно стайка разыгравшихся не в меру котят. Принцесса открыла глаза, не удивляясь тому, что солнце уже светит прямо в огромное стрельчатое окно. Откинув пуховое одеяло с вышитым на пододеяльнике золотым вензелем «М», она опустила босые ноги на паркет, нашаривая тапочки. Ну, конечно, тапочек был только один!

— О, великие боги! — воскликнула Маринка, стараясь придать голосу строгость. — Злодеи опять похитили священный и неприкосновенный тапок принцессы!

Под кроватью мгновенно воцарилась тишина. Потом тонкий голосок неуверенно протянул:

— Мы игра-а-али…

— Тогда выходите по одному иначе мы будем стрелять!

Под кроватью хихикнули. Там определённо не поверили таким ужасным словам. Послышалась возня и хитрый голосок пропищал:

— Сами к нам идите!

— И приду! — грозно сказала Маринка и нырнула под свисавшие с края кровати простыни.

Ну, конечно же! Вся озорная банда пушистиков набросилась на неё во главе с хохочущей Алиной. Малышка Алина нисколечко не изменилась за те долгие годы, которые принцесса Маринка не видела её. Всё тоже голубое платье с рюшечками, кудрявые белокурые локоны, октябрятский значок старшего брата, приколотый вверх ногами — так удобнее было любоваться странной мордашкой маленького «дедушки Ленина», огромные любопытные глаза и босые ножки, конечно же, опять забрызганные грязью огромной тёплой лужи у подъезда.

— Маринка! — вопила Алина. — Кок-ше-лёк или жизнь!

— Кошелёк или жизнь, растрёпище! — ответила Маринка, хохоча под тяжестью навалившихся пушистиков…

Новостей у банды накопилось много. Лёжа под кроватью на тёплом пыльном паркете, Маринка слушала, улыбаясь, о том, как во двор сегодня приезжал огромный тяжёлый и страшный э-к-с-к-а-в-а-т-о-р, но ничего не стал раскапывать, потому что, наверное, пожалел дворовые тополя. Какие-то дядьки долго спорили у дышащего жаром железного чудовища, а потом другой дяденька залез в кабину э-к-с-к-а-в-а-т-о-р-а (со стёклами! как в кукольном домике!) и невероятно страшная машина уползла через дорогу в другой дом, куда Алине бегать нельзя, потому что бегать Через Дорогу мама запрещает.

Пушистики многозначительно кивали головами. О, дорога! Это огромная и волнующе широкая асфальтовая, горбатая земля, раскинувшаяся до самого неба… и по ней несутся апокалиптические грузовики и панелевозы, содрогая мир, заставляя пыльные тополя ронять горячую от летнего солнца листву…

«Тик-так!» — внезапно прозвучало где-то далеко-далеко. Тик-так! Да-да! Огромный панелевоз жарким летним днём отправил Алину куда-то в страну Грызмага… и две отважных сестры плакали, вернувшись из пионерлагеря и внезапно узнав от словоохотливого соседского мальчишки, что маленькая девочка из третьего подъезда больше никогда не выйдет во двор, волоча за ногу любимую плюшевую обезьянку. Она бежала через дорогу… и её похоронили в закрытом гробу. И сёстры пытались спасти маленькую Алину…

… и было холодно, жутко холодно там, в горах Грызмага… и им пришлось идти босиком по битому стеклу…

Спящая Марина застонала, перевернувшись на другой бок, — лучше не думать сейчас об этом. Но во сне ей странно хотелось вспомнить… и ничего не всплыло в памяти. Алина жила здесь, в стране пушистиков — вот что было сейчас, и что было давно. «И так должно быть всегда», — еле слышно прошелестел откуда-то из глубин сна голос Ирины…

— …а мы делаем секретики! — торжествующе выпалила Алина. — Нам Ирина помогала делать секретики! Пойдём скорее, я тебе покажу!

Секретики… любимое девчачье занятие летом, когда день ещё не перевалил за вторую половину и глупые дворовые мальчишки не вернулись с рыбалки. С самого утра и до обеда, а то и позже, девочкам во дворе принадлежали и качели, и карусель, и вся-вся хоккейная коробка, где можно было в светлых пыльных камешках покрытия найти сверкающие крупинки и кристаллики золота. Папа сказал, что этот минерал называется «пирит», а не золото… но он так ярко горел на солнце, что никто из мальчишек и девчонок не сомневался — покрытие внутри хоккейной коробки и есть та самая настоящая золотоносная порода, по ошибке взрослых, высыпанная у них во дворе! Недаром, упав, ты обдирал себе и коленки, и спину, и живот…

— Пойдём скорее, Мариночка, пойдём! — тянула её за руку Алина. И Маринка смутно удивилась тому, что рука у неё теперь опять тонкая и загорелая, как у прежней, незамужней и быстроногой девочки девяти лет от роду…

Ох уж эти секретики! Вы делаете их пять, восемь, десять штук… а через две недели никак не можете найти! Если, конечно, вы не сделали их в местах обычных, исковыренных любопытными пальцами как минимум трёх поколений жителей вашего дома. Но стоит вам найти где-то удачный тайничок для секретика за пределами двора, так у вас обязательно отшибёт память, когда вы позже начинаете это самое место искать! Так и пропадали навсегда (?) бесхитростные фантики и «золотинки» от конфет, бережно укрытые за кусочками стекла… зелёными, коричневыми и простыми, прозрачными, — и самая большая редкость, — синими бутылочными стёклышками. Наташка из 12-й квартиры как-то специально разбила синюю бутылку, в которой стояли цветы, и получила выволочку от своей мамы. А мальчишка Борька однажды вытащил в мусорном ведре разбитую хрустальную вазу — огромное и сверкающее сокровище — навеки завоевав девчачьи (да и мальчишеские) сердца. Осколки были толстыми и тяжёлыми… их жаль было закапывать под секретики. Девчонки благоговейно растащили все по домам, — жаль, что противным мальчишкам достались самые большие куски. Им-то зачем? «Телескоп делать будем», — убежденно сказал третьеклассник Генка.

— У меня в секретиках — тайна! — торжественно сказала Алина и пушистики вокруг возбуждённо загалдели. — От королевы Ирины тайна там важная запрятана!

Сердце Маринки подкатило к самому горлу. Какая-то её часть, сохранившаяся от взрослой и давно уже забывшей о секретиках женщины, заплакала… горько и еле слышно. Но принцесса Марина, девяти лет от роду, только что выскочившая через короткий секретный проход в стене замка прямо из спальни к речному берегу, счастливо улыбнулась — ага! — начинается приключение, придуманное неугомонной королевой Ириной.

На заросшем травой склоне они почти сразу нашли кустистую кочку травы-сердитки. Как всегда, сердитка при виде их, растопырила стебли с острыми, как обломки бритв, листочками. Алина сходу плюхнулась на живот перед кочкой и быстро проговорила:

— Сердиточка, не ругайся, девочкам и мальчикам открывайся!

— Кто хочет секретик узнать? — мрачно пискнула сердитка. — Тот, кто зарывал или тот, кто секрет нечестно узнал?

— Мы с королевой Ириной вдвоём секретик зарывали! — радостно сказала Алина и торжествующе посмотрела на присевшую рядом Марину. Листики растения подобрались и корни, зашевелившись, приоткрыли крохотный пятачок рыжей земли.

Алина аккуратно расчистила пальчиком небольшое окошко алого стекла.

— Теперь смотри сама, — важно сказала она. — Это твой секретик. Королева Ирина для тебя делала! А мы побежали с пушистиками на берег. Купаться! — и вся орава с хохотом и писком покатилась вниз, туда, где у старой пристани уже махали лапками лягушата-матросы, стоящие на палубе маленького весёлого кораблика.

— Ты к нам ещё приходи, принцесса! — на бегу крикнула Алина и радостно засмеялась, ведь на пристани её любимец, старый Моряк-С-Печки-Бряк уже выкатил на потемневшие от воды и солнца доски тележку, полную мороженого… пломбира в вафельных стаканчиках… за девятнадцать копеек. Единственного мороженого, которым мама Алины когда-то угощала её по воскресеньям.

Смотреть в секретики всегда немного страшно. Небольшая, выстланная конфетной «золотинкой» пещерка, кажется много больше, чем есть. Всего-то — ямка, в которой сложена причудливым образом драгоценность — фантик от «Мишки на Севере». Можно увидеть мерцающие обёртки от «Маски» — самых новогодних конфет в мире. А однажды в секретике лежала огромная сине-зелёная пуговица, полупрозрачная, как леденец, который так и хотелось разгрызть, ведь в его глубине смутно виднелся тёмный шарик чего-то загадочного.

Всё это девчачье сокровище само по себе было не так уж и интересно, но оно таилось в земле… где тихо и медленно растут упрямые корни, где важно роют свои ходы розовые дождевые черви, где лежат до поры до времени черепки от битых горшков исчезнувших царств. Ирина уверяла, что если хорошо поискать, то можно найти камни с иероглифами Древнего Египта, как в папиной книге… и только пару лет спустя для них обеих Египет наконец-то нашёл своё место на глобусе. Увы, оказалось, что река Нил была очень и очень далека. И девчонки перестали с замиранием стоять у стройки, надеясь, что бульдозер или экскаватор вот-вот выворотят из земли красивую белую, мраморную, или жёлтую, из песчаника, статую, которую потом покажут по телевизору в новостях, а учёные отвезут в Главный Музей СССР.

Слыша, как внизу, на берегу, команда пушистиков во главе с Алиной грузится на кораблик, а важные лягушата пронзительно свистят и отдают залихватские команды (лево руля! право руля! тысяча чертей!) Маринка смотрела в глубину секретика, лежа на животе и загородив ладонями глаза от яркого дневного света. Пахло землёй и травой.

— Ну, что ты там застыла? — спросила трава-сердитка. — Давай, иди поскорей, а то у меня корни сохнут!

Марина хотела спросить, куда ей, собственно, идти, как мягкая невидимая сила стиснула её и плавно потащила к алому стеклу…

…в алом сводчатом зале Кот молча взял её под руку.

— Пойдёмте, принцесса, — сказал он. — Нам далеко идти.

Позднее, пытаясь вспомнить, Марина могла бы рассказать только то, что было темно. Но не той, пугающей любого человека темнотой, в которой всегда может затаиться что-то страшное, а мягким и совсем не опасным сумраком сна, когда вам снится вечер и тишина. Даже цокающие подковки каблуков Кота, казалось, совершенно утратили способность звенеть по каменным плитам. Проплывали стены, завешенные смутно виднеющимися тяжелыми гобеленами, изредка пылали факелы и чёрные чаши треножных светильников. Где-то над головой колыхались не то знамена, не то золотые богатые занавеси.

Ей казалось, что они идут уже очень долго… а может быть и целую вечность, в которой вся её жизнь, включая и детство, и юность, и долгое взрослое бытие были включены кратким светлым мигом, а истинная её бессмертная жизнь — всего лишь торопливый и неустанный путь в бесконечном коридоре.

Но вот они вошли в зал, где сотни стоящих вдоль стен рыцарей в чёрных доспехах подняли огромные двуручные мечи, приветствуя принцессу, и с лязгом опустили их. Огромные, окованные воронёной сталью ворота отворились с едва слышным скрипом и Марина увидела притушенный свет хрусталя и золота…

В тронном зале, как и много лет назад, спали на своих высоких тронах королева богиня-мать и король-отец. Их лица не были бледными. Однако их сон был настолько глубок, что докричаться, доплакаться до них было невозможно. Марина знала это. Она помнила, как они сидели на ступеньках — две обнявшихся зарёванных девушки — живые среди мёртвых и величественных обитателей торжественного и мрачного зала. Она помнила, как поцеловала отца и мать, и как чуть заметная улыбка появилась на их губах…

И теперь два трона, чуть меньше, стояли в золотом и сиреневом сумраке, и на ступенях одного из них, где спала спокойная и торжественная Ирина, сидел рыцарь в чёрных доспехах, опустив голову на руки.

— Королева спит, — тихо сказал Кот, снимая шляпу. — Я подожду вас неподалёку. Вы можете выразить свою скорбь, — и он отступил куда-то вбок, сразу же затерявшись в бесчисленных колоннах и нишах.

Марина стояла, чувствуя себя взрослой — да она и стала такой, какой была последние годы. Что ей было делать? Все слёзы были выплаканы, все слова сказаны… остались только эти люди на тронах, когда-то бывшие для неё всем. Всем тем, на чём стоял мир, кто поддерживал небесный свод, чтобы она могла вести под ним свою милую кукольную жизнь, в которой были и минуты счастья, и горя, и великие взлёты и мучительные падения…

Что она могла сказать этим спящим? Зачем она пришла сюда, где нет времени и каждая пылинка застыла в твёрдом воздухе на века, — где единственным напоминанием о счастье и тепле земного существования является лишь тихое дыхание спящих?

Внезапно ей захотелось закричать и она сунула в рот кулак, больно укусив дрожавшие пальцы.

— Милый Кот, — справившись с собой, — тихо прошептала она. — Ты слышишь меня?

— Да моя принцесса, — он уже стоял рядом.

— Почему я не вижу других?

— Здесь те, кто всего нужнее вам, принцесса. Хотите, я помогу вам подняться по ступеням?

— Нет… но будь рядом, хорошо?

Она погладила по тёплой руке отца, капнув на неё слезами. Присела у ног матери и долго смотрела в знакомое властное лицо, смягченное смертью-сном. Оставалось самое трудное. С уходом папы и мамы она смирилась, — видит Бог, смирилась! Она ходила в церковь, покупая свечи и подолгу стоя перед иконостасом, чувствуя, как к ней почти возвращается ощущение того, что она вновь стоит в тронном зале перед спящими родителями. Она регулярно ездила на их могилы вместе с сыном и мужем… что со временем как-то странно стало напоминать загородный пикник…

Но Ирина… Ирка-королевишна, как прозвала она сестру в глубоком детстве… гордая и статная… её она видела впервые с той поры, как зимним пронзительно-холодным днём в последний раз погладила по ледяной щеке и закрыла лицо белой тканью с отделанными кружевом краями. Потом на гроб положили крышку и защёлкнули никелированные замки, будто навсегда закрывая в футляре нежную, но сильную скрипку.

Марина встала и, поправив королеве-матери локон, выбившийся из-под короны, побрела к трону сестры. Ей казалось, что она вдруг стала старухой.

— Ну, здравствуй, королева Ирина, — сказала она и вдруг разревелась. Она обнимала Ирину, чувствуя, как её ресницы дрожат, щекоча ей щёку. Воспоминания безжалостно крутили и выворачивали её, как тряпичную куклу… Ирина… Ирка-королевишна… сестра… друг.

Внезапно она вспомнила, как они в школьной библиотеке вдвоём читали «Айвенго» и дружно шмыгали носами, чтобы не заплакать над судьбой прекрасной и гордой еврейки Ревекки, и считая, что Айвенго должен был бросить глупую курицу леди Ровену и уплыть с Ревеккой в дальние страны.

А потом, спустя годы, пришло время, когда в жизни Ирины появился Рыцарь Маренго…

— Рыцарь, — сказала она дрогнувшим голосом, — друг мой, вы слышите меня? Или вы тоже навеки уснули у ног моей сестры?

— Нет, — глухо ответил он. — Моя королева спит и сердце моё перестало биться. Спасибо вам, милая принцесса! Уходите туда, где солнце велит жить и радоваться, а мы пребудем здесь, пока не настанет окончание времён.

— Рыцарь… — сказала она и остановилась. Закончить фразу было нечем.

— Принцесса, — тихо прошептал Кот, — вам нужно взять меч.

Меч был воткнут в камень плит у самого трона Ирины. О, Маринка сразу вспомнила его — с ухватистой, так и ложащейся в ладонь рукоятью, со смертельно острым клинком и мерцающей вязью латинских слов у самой гарды. Не отдавая себе отчета, Марина вдруг выпрямилась, не утирая слёз и властно сказала:

— Встань, Рыцарь Маренго, и вручи мне меч, как когда-то моей сестре-королеве!

Несколько долгих секунд ей казалось, что ничего не произойдёт, но только зазвеневшая где-то далеко серебряная струна, казалось, пропела ей о том, что…

Медленно поднялся Рыцарь, распрямив могучие плечи. Он поднялся по ступеням и с томительным скрежетом вытянул меч из камня. Повернувшись к Марине, он поклонился и протянул ей тяжёлый дар — символ могущества и власти двух сестёр.

— Примите этот меч, светлая леди, — глухо сказал он. — Да послужит он посрамлению зла и торжеству справедливости!

Рядом едва слышно вздохнули усопшие и Марина, которая чувствовала гордость и любовь, горе и радость, слабость и силу, слившиеся в одно — приняла меч. Слёзы высыхали на её щеках.

— Я буду достойна тех, кто спит, — звонко сказала она, нарушив торжественную тишину сумрачного зала. — Я буду достойна!

— Слава королевам-сёстрам! — мрачно воскликнул Кот… и по всему залу пронёсся звук встающих на одно колено рыцарей, склоняющих шлемы с пышными плюмажами. Колыхнулись знамёна, пронёсся холодный ветер, на мгновение развеяв траурную тишину, дрогнули губы спящей Ирины…

Так наконец-то вернулась принцесса Марина в Королевство Двух Сестёр.

— Я оробела, как старая деревенская мышь, оказавшаяся в Кремле, Георгиевском зале, — в лукавой тишине комнаты вслух сказала растерянная Марина.

И это было правдой. Она бродила по квартире и не могла справиться с чувством растерянности и страха. Все её детские мечты, приключения, радости и горести — всё оказалось правдой. Кристальной и чистой правдой… пугающей её сейчас до дрожи в коленях. Всё валилось из рук. Она ловила себя на том, что ожидает чего-то из ряда вон выходящего. Причём немедленно, вот-вот! Взлетят и запорхают в воздухе книги, ложки и вилки замаршируют по кухне, польётся вино из рожков люстры, распахнётся дверь и в прихожую протиснется грозно рыкающий алмасты со срочным донесением…

Это было интересно. Нет, правда, это было замечательно! Просто здорово! Но что сейчас делать с обрушившимся на неё пониманием? Расправить рукава домашнего халата и попытаться привлечь магию? Топнуть ножкой и призвать слуг? Открыть дверь стенного шкафа и протиснуться мимо висящей одежды прямиком в Нарнию? Смешно сказать, она с опаской открывала двери, готовая, — видит Бог! — абсолютно готовая к тому, что вот-вот в глаза ей ударят алые и золотые блики тронного зала. За спиной постоянно чудились смеющиеся рожицы, а любой звук с улицы воспринимался, как начало жутковатых приключений.

— Успокойся, дорогая, — пробормотала Марина, битый час протоптавшись в комнате сестёр, где всё ещё серьёзно и бестолково смотрели на неё игрушки. — Хватит дёргаться.

Действительно, если разобраться, то она ещё и кофе не пила, и душ не принимала. И вообще, осознание ошеломляющей правды не освобождает принцессу Марину от необходимости держать себя в порядке. Марина вздохнула и решительно сняла с плиты засвистевший чайник. Чашка горячего сладкого кофе немного успокоила её. Стараясь не оглядываться поминутно на каждый примерещившийся шорох, Марина набрала полную ванну воды, насыпала в неё внушительную порцию ароматной соли и погрузилась в ласковую теплую «лагуну», как в детстве называли ванну сёстры.

Лежать в ароматических объятиях — действие расслабляющее… да только не сегодня. Словно какие-то тайные забытые пружинки распрямлялись внутри Марины. Щёлк! — развернулась очередная маленькая стальная струна — и отчетливо вспомнилось, как движением рук отстранить от себя чары и заклятия входа в сокровищницу. Щёлк — и ещё один крохотный паззл уверенно встаёт на место — и остаётся только удивляться самой себе: как это я не помнила об этом раньше? Словно начинал работать волшебный и невообразимо сложный механизм — вдруг запускалось весёлое мельтешение неутомимых зубчатых колёсиков и тоненьких балансиров. В рубиновых гнёздах впервые за долгие годы поворачивались игольные окончания оживших осей. Загорались золотые блики на давно уснувших крохотных регулирующих винтиках.

Это было пугающим, непривычным чувством… но, положа руку на сердце, это было прекрасно!

И лишь одно по-настоящему тревожило Марину, тёмным неопределённым пятном закрывая начинающие оживать воспоминания. Часть этих волшебных часиков её памяти продолжали оставаться во тьме. Туда не доносился дробный перестук зубчиков, не горели алые и золотые огоньки. Там было темно и жутко… и лишь иногда слышался злобный хруст битого стекла.

Самым удивительным для сестёр было то, что всё во дворе было таким же, как и раньше. Всё те же старушки сидели на скамейках, обмахиваясь платочками и поддернув свои ужасные тёмные юбки, «чтобы суставы на солнышке погрелись». Знакомо и лениво посвистывали далёкие маневровые паровозы. Как и прежде томными горловыми звуками переговаривались откормленные голуби. И привычно расчерчивали инверсионными следами голубое пронзительное небо тоненькие серебряные иголочки реактивных самолётов.

Нет, товарищи, подождите… а как же Алина? Как же теперь без неё? Ведь на свете появилось столько интересного, интереснейшего и сверхнеобычного! Того, чего раньше совсем-совсем не было!

Ведь большой угол двора, где разрослись в этом году могучие лопухи, совсем зарос странной паутиной! А на чердаке какие-то приезжие дяденьки соорудили непонятную конструкцию для возведения высокой телевизионной антенны! А Тишка сегодня вывела из будки щенят на прогулку, впервые за чёртову уйму времени! А в кинотеатре «Маяковский» показывают новое кино про войну!

Вы понимаете?!

Нет, — чёрт бы вас всех побрал! — понимаете вы или нет, что мир с каждой минутой приближается к марсианским городам и полётам к Юпитеру? Что каждая секунда сгорает лишь затем, чтобы приблизить момент запуска в производство первых антигравитационных поясов? Что прожитый день, каким бы хорошим он ни был, не жаль лишь потому, что он ровно на двадцать четыре часа приблизил нас к достижению ракетами скорости света и окончательному — практическому — подтверждению парадокса близнецов Эйнштейна!

И если сегодня разверзнутся небеса и оттуда спустятся к нам Дар Ветер и все остальные герои «Туманности Андромеды», то они так и не увидят маленькую Алинку. И Алинка никогда не увидит их!

— Мы должны пойти к Алинкиной маме, — блестя сухими глазами, сказала Иринка.

Внезапно Марина поняла то, что всегда неосознанно привлекало людей к Ирине. Когда эта девчонка, её сестра, шла по улице, от неё исходил свет. Можете смеяться, можете крутить головой, но это было. Это было именно так! Часть этого света падала и на Маринку — и любой прохожий видел, что вокруг сестёр расцветали все краски мира. И становилось светлее и радостнее на душе… даже у самых печальных людей. Как-то отец, сам того не подозревая, дал точную характеристику Ирине: солнечная. А солнце может быть и жестоким, и ласковым, и холодным — в зависимости от того, на кого оно проливает свой свет.

В своей жизни Марина только несколько раз видела таких людей — дарящих надежду, преобразующих собою мир… пусть даже просто проходя мимо.

И когда это случалось, в глубине сердца снова рождалась вера в то, что тьма, как бы она ни была черна, всё равно уйдёт. Вера в то, что красота, молодость, энергия, любовь — это сила. Та самая сила, что вращает эти чёртовы ржавые колёса вселенной, что она и есть единственное, что есть на земле, ибо всё остальное — от Грызмага.

Вы только посмотрите, как Иринка выстукивает каблучками своих школьных туфель по утреннему асфальту — Иринка, напряженная, как струна, пылающая холодным огнём, обжигающая, как льдинка на жутком морозе. Дворник Махометджан оглядывается, утирая пот со лба. Несмотря на утреннее солнце, ему кажется, что мимо пронеслось ледяное нечто, разбрызгивая ослепительные блики жаркого пламени. «Шайтан-девка!» — бормочет он, ощущая мимолетное смутное сожаление от того, что его старший сын Камиль ещё достаточно мал и глуп. Если бы Махометжану было сейчас пятнадцать лет, он бы бросил всё и растопил бы сердце гордой красавицы! Он пел бы под её окнами, дарил бы ей букеты цветов, он пришёл бы в школу N32 и слёзно просил бы преподавателей о подготовке его к вступительным экзаменам в техникум. Только для того, чтобы однажды прийти к Ирине и сказать ей о том, что он закончил образование и просит Ирину стать его женой… о том, что он достоин её.

И давно уже стих стук Иринкиных каблуков, а Махомеджан всё ещё улыбается, машинально отвечая на утренние приветствия жильцов дома, мерно взмахивая разлохмаченной казенной метлой. А потом он решает, что по вечерам вполне может управляться и без помощи сына… а Камиль пусть идёт в авиамодельный кружок, куда просится уже полгода. «Пусть занимается, — сам того не замечая, шепчет по-татарски Мохамеджан и вместе с ним расцветает улыбкой каждая морщинка его рано постаревшего лица, — молодым надо идти дальше». Именно это он скажет вечером жене… и Камиль побежит во двор, охваченный пьянящей волной радости, и позвонит из автомата на углу Маринке и Ирине. Он считает, что делает это для того, чтобы похвастать… но сейчас взрослая и умудрённая жизнью Марина понимает — поблагодарить.

Вот и Алинкина мама, открыв после долгого стука дверь, вдруг тушуется, пряча глаза. И даже стойкий водочный дух от неё вдруг теряет резкость. А бубнящие в комнате голоса осекаются.

— Мы пришли, чтобы сказать вам — мы не забудем Алину, — твёрдо говорит Иринка.

И Марина, уже взрослая, совсем-совсем взрослая, вполне состоявшаяся женщина «бальзаковского возраста» вытянувшаяся в старой огромной ванной, вдруг резко садится, поднимая пенную волну, выплеснувшуюся через борт. Она обхватывает руками колени и прижимается к ним лбом, как от нестерпимой боли — воспоминания! Они обваливаются на женщину, как огромные гранитные валы! Они буквально переполняют её несчастную голову, будто кто-то выстрелил у неё над ухом — воспоминания! Они жили в ней долгие годы, таясь где-то в самом дальнем уголке души, в самой дальней комнатке. Там, где нет окон и пахнет корицей и пылью. Их слишком много — воспоминаний.

Письмо, пришедшее в общежитие института, когда Марина собиралась с духом рассказать маме о том, что беременна и собирается замуж. В письме упоминалась Лида, про которую соседка рассказала, мол, не пьёт, — «представь, это Лидка-то! — живёт в Архангельске и вроде, как даже замужем за приличным человеком». Царапнуло тогда память… царапнуло и ушло. Так и не догадалась тогда Марина, что привет им с Иринкой в письме передавала та самая женщина с отёкшим лицом и дурным запахом водки… а теперь молодая и красивая бригадирша звена сварщиков Архангельского судоремонтного цеха…

И сразу — одновременно — мужчина в нательной майке, растерянно топчущийся рядом с рыдающей женщиной. Он испуганно глядел на сестёр и зачем-то пытался сказать, что пришёл не водку пить, а помочь — починить проводку… и вообще, он тоже потрясён смертью маленькой девочки…

И сестра, строго говорящая Алинкиной маме, что ей надо взять себя в руки…

И встреча — да, встреча! — уже неделей или двумя позже. Тогда, когда они встретили Лидию, бегущую под дождём, уже без синюшных мешков под глазами, уже странно помолодевшую, без крикливой вульгарной косметики на лице. Она заскочила под навес старого пустого киоска, где пережидали ливень Маринка и Ирина, и порывисто обняла сестёр, шепнув им: «Спасибо, девочки, спасибо!»

Эй-эй-эй… Марина Петровна, очнитесь! Очнитесь скорее, вы сходите с ума! Так не бывает, чтобы вдруг у человека в голове возник целый пласт… да что там пласт… целый мир! Затерянный мир его собственной прошлой жизни!

Да только не сходила она с ума — нет.

Ранним утром, стоя у окна в халате и глядя невидящими глазами в окно, за которым начинал накрапывать мелкий осенний дождик, Марина наконец-то справилась с обрушившейся на неё лавиной. События, появившиеся так вдруг, так одновременно, выстраивались в порядке очерёдности, прочно укладываясь в голове. Теперь это были не неизвестно откуда взявшиеся беспорядочные всполохи — теперь это была уже просто память. Да, в ней были какие-то туманные места, а то и целые, не заполненные ничем лакуны, но это было уже нормально. В конце концов, все мы сталкиваемся с этим! Хотя бы после сессии в институте, когда только что сданные предметы начинают катастрофически выветриваться из головы. Что уж говорить о событиях, произошедших в те уже совсем далёкие годы, когда в моде были брюки клёш, а мальчишки отращивали причёски «под горшок», в невинности душевной называя их «хипповыми».

Главное вспомнилось чётко и зримо: они со старшей сестрой привели Алинку в королевство. И умершая девочка осталась в нём навсегда. Живой. Мама Алинки каким-то чудом, какими-то тончайшими женскими струнками души, — более древними струнками, чем можно себе представить, более глубинными, чем чувство голода, страха или даже любви, — почувствовала это. Пусть неосознанно, но почувствовал! Приняла… и поблагодарила, сама того не осознавая.

— Ну, хорошо, — решительно пробормотала Марина, одеваясь, — оказывается я долгие годы жила с провалами в памяти. Допустим это и примиримся. Проглотим эту пилюлю и сделаем вид, что так и должно быть. Однако — как? Как мы смогли сделать это! Каким образом мы попали к проклятому…

Она остановилась, почувствовав, что сейчас нельзя произносить имя Грызмага вслух. В квартире вдруг установилась насторожённая тишина. Где-то глубоко под полом что-то тяжко и раскатисто грохнуло… и долгим басовым гулом отозвались стены. Марина упрямо сжала губы и взяла сумочку. Надо идти. Холодная усмешка, которую она мельком увидела на своих губах в зеркале прихожей, ей понравилась.

— Я становлюсь похожей на Ирину, — сказала она, и твёрдо цокая каблуками, стала спускаться вниз по лестнице. Выйдя из подъезда она поняла, что только что, сама того не осознавая, закрыла железную дверь квартиры простым мановением руки. Мимоходом, как будто всю жизнь только так и поступала! Дверь закрыта и заперта на ключ. Точка.

Марина с удивлением поняла, что становится более цельной. Видимо без памяти, полной памяти о прошлом, она прожила долгие годы почти как в полусне. Точнее, прожила не своей жизнью. Не той жизнью и не с той судьбой, которые были бы у неё, не сотрись Королевство из её памяти. Не превратись оно в её душе в какие-то детские забытые игры, наивные попытки маленьких девочек вообразить себя принцессами… да только кто же не представляет себя ими в юные годы?! Но теперь Марина становилась самой собой. Она просыпалась. Стряхивала с себя наносное, ветхое, чужое и ненужное.

Она… она принимала на себя Королевство.

«Всё очень просто, мальчики и девочки! Королева принимает корону», — подумала Марина и засмеялась, удивив сидящих неподалёку старух. Она помахала им рукой, здороваясь, и быстро пошла к выходу из двора. Вызванное такси уже урчало неподалёку, не сумев добраться до подъезда из-за множества припаркованных машин. Ошивающийся у мусорного бака пёсик Фунтик, хозяйка которого, заболтавшись, не обращала внимания на его интерес к пикантному запаху контейнера, поджал хвост.

Проходившая мимо женщина была окутана холодным сиянием пугающего стального оттенка. Она не была злой… но лучше было не попадаться ей на глаза в момент совершения собачьего преступления. Фунтик (по паспорту Фердинанд, сын Эстрегантеллы Матильды Третьей) решил не испытывать судьбу и отказался от мысли порыться в запретном мусоре. Он дождался, когда женщина пройдёт мимо и опрометью побежал к хозяйке, которая так ничего и не заметила. Нервно дрожащий Фунтик попросился на руки и только так смог успокоиться. Чувство защищённости совсем вытеснило слабое сожаление о несостоявшемся нарушении запрета.

Так начался это странный и значительный день. День, когда что бы ни происходило, всё имело второй смысл. Оттенок, окраску, намёк на что-то более глубинное, имеющее совершенно отчетливо зримые последствия в будущем. И даже занимаясь самыми обыденными делами, Марина продолжала ощущать распрямляющуюся внутри неё стальную пружинку, приводящую в действие затаившиеся доселе чувства, знания и тончайшие колёсики памяти.

Марина раздражённо отбросила в сторону витиевато оформленный на глянцевой плотной бумаге оттиск. Приглашение! Сейчас ей совершенно не до праздников!

Однако новая, проснувшаяся Марина, иногда пугающая старую, привычную, заставила себя подавить раздражение и взглянуть на дело более широко. Руководство комбината устраивает большое мероприятие в честь очередной годовщины основания. В числе приглашённых — представители городской и областной администраций, ветераны комбината, основные партнёры. Что обычно бывает на таких вечерах? Праздничный концерт, речи и фуршет. Правильно, Марина Петровна? Привыкай думать по-королевски, мадам. Что бы сказала королевишна Ирина? «Надо быть обязательно, Марин, — фыркнула бы она. — Понимаю, что торжественное заседание в актовом зале, где по сию пору на стене висит барельеф Ленина, а на сцене красуется портрет Путина, не очень-то весёлое времяпровождение, но — noblesse oblige! Положение, Маринка, обязывает».

Ясно, как день, что новый директор «Гаммы» там будет гвоздём программы. Смотрины, так сказать. В среде, где за долгие годы все знают друг друга, как облупленных, появляется новое лицо. Свеженькое, неопытное, да ещё и женское. Да ещё и со стороны. Очень многим захочется с первых же минут знакомства повлиять на тебя авторитетом, чинами, званиями и прочими средствами подавления, заставить тебя почувствовать себя глупой мышкой, притащившейся на слёт опытных дворовых котов. Заметь, котов-мужчин! Мол, на бедненькую девочку свалилось большое дело, хороший бизнес, — жаль ей оно не по плечу. И не по уму.

Марина нахмурилась. «С Игорем пойду. С ним не оконфузишься, — решила она. — Он всю эту камарилью в лицо знает, кто друг, а кто недруг. Да и не появляются дамы на таких мероприятиях без пары. Опять же, с Игорем никто ко мне в кавалеры вязаться не станет, когда дело до фуршета дойдёт. А фуршет для тебя — самое важное». Действительно, чаще всего наиболее выгодное впечатление о себе можно произвести только в полуофициальной обстановке. Кстати, и губернатор ожидается, а уж отметиться в одной компании с ним набежит чёртова уйма народу — весь бомонд и вся деловая верхушка города. Так что, Мариночка, извольте соответствовать.

«Смотрите на жизнь проще, принцесса! — сказал где-то в голове вальяжный Кот, выпуская тонкую струю душистого табачного дыма. — Комбинату выгодно вас поддерживать, как крайне полезного и не вороватого партнёра, вот и держитесь спокойно. Где им ещё найти честного человека?!» Марина улыбнулась, — да, Кот именно так бы и сказал!

Игорь, как на грех, именно сегодня укатил с вояжем по партнёрам — вытряхивал из неторопливых провинциальных бизнесменов проекты договоров на следующий год. Сказал, что лучше повстречаться со всеми лично. Но так как директору фирмы (это Марине, естественно) самой по таким вопросам мотаться «некомильфо», то он сам «отметится» и заодно заявит о том, что компания «Гамма» успешно жива, неколебимо здорова и успешно процветает с новым директором. Красивый такой поехал — в костюмчике, в галстуке, официально-серьёзный… Галстук, наверное, Марина бы другой ему выбрала, если бы это от неё зависело, но и этот неплохо смотрится. В общем, ускакал рыцарь Игорь на своем старом, но ухоженном «мерсике» раным-ранёшенько.

А Марина осталась «на хозяйстве» — руководить. «Руками водить!», — так говаривала строгая Королева-Мать, когда они с папой Королём обсуждали за ужином свои взрослые рабочие проблемы. Так что води руками, Марина Петровна, делай строгие пассы, подчиняй себе коллектив и веди его в светлое будущее.

Однако для того, чтобы вести, надо дорогу знать и чётко видеть все кочки, ямки и прочие ловушки на пути. А для этого придётся хорошенько попыхтеть. Марина придвинула к себе папки с бумагами и слегка повернула монитор компьютера. Так-с… продолжим разбираться, что тут у нас произошло в последние полгода в отсутствие Ирины.

Через три часа Марина взяла диктофон, и устало откинулась в кресле.

— Значит так… только вникнув хорошенько в дела фирмы, я — такая умная и красивая вся — поняла, где тот самый камень преткновения зарыт. Координируя партнёрские взаимоотношения комбината и ключевых смежников, Ирина со своей программой преследовала интересы клиента. Точку ставим. Поясняем: то есть эффективность производства и расходования средств, конечную прибыль в итоге. Но среди поставщиков и подрядчиков бушевала и бушует ныне жёсткая конкуренция. Кому же не хочется урвать сладкий кусок пирога одного из немногих стабильно работающих и вдобавок финансируемых из бюджета предприятий? А?! Я вас спрашиваю, господа хорошие, кому?

Заглянувший в дверь Ванечка испуганно прикрыл дверь. Только вечером он наконец-то поймёт, почему не отважился прервать красивую женщину, которая откинувшись и закрыв глаза надиктовывала этот странный текст. На мгновение ему показалось, что напротив неё сидит улыбающаяся Ирина Петровна, отбивающая такт носком туфельки и весело поглядывающая на сестру…

— Итак, детектив Марина подозревает, что Карла и Фредди Крюгер мечтали получать хорошую мзду от тех фирмочек, которых программа координирования служб включала бы в договорные отношения с комбинатом. Говоря высоким штилем, они хотели бы, как присосавшиеся жадные клещи вытягивать бюджетные средства с минимальной пользой для дела, с максимальной выгодой для себя. Обычное дело, пустяк в наши дни! И делиться потом с «Омегой» напрямую — расчетами за услуги или через подставные вторые-третьи-десятые счета.

Марина подумала о том, как даст Игорю прослушать эту запись и высказаться по поводу её соображений. Наверное, она с самого начала решила для себя, что так оно и будет, просто признаваться сама себе не хотела. Вот и скажите — почему? Что в этом плохого?

«Да, да! — мысленно сказала она Коту, с хитрой мордой затягивающемуся кальянным дымом. — Да, он мне нравится! Признаю. Guilty. Ничто человеческое нам не чуждо. Да и вам тоже, господин лукавый Кот. Вы, вон, даже курите, и я вам ни слова не говорю. Ну, а мне нравится Игорь… и именно для него я начитываю все эти фразы, улыбаясь. И надеюсь, что и он будет улыбаться, слушая их, и не осудит свою королеву».

Она мысленно показала Коту язык (если не открывать глаз, то ей-богу, чувствуется его присутствие; и даже запах табака чудится) нажала на кнопочку «пуск» диктофона и продолжила:

— Ирина такого безобразия терпеть не могла с детства. И поэтому «Гамма» очень мешала злобным гномам, противному Крюгеру и странному Рудольфу Карловичу. И не только им. Ирина это прекрасно понимала. Но прямых доказательств у нее, конечно же, не было. Оставалось только одно — составлять настолько эффективную программу, чтобы комбинату и в голову не приходило менять партнёра. Заметим, что Ирина учитывала разнообразные меркантильные интересы нашего градообразующего предприятия, умудряясь при этом достаточно… э-э-э… твёрдо сдерживать растущие чёрные и серые аппетиты руководства. Тем самым ей удавалось не подпускать недобросовестных посредников к удобной кормушке. Особо отметим, что даже внутреннюю компьютерную программу для комбината создали и поддерживают программисты «Гаммы»… за что им честь и хвала. Ирина убедила комбинат отказаться от пресловутой программы «1-С». С искренней радостью заметим, что никто на комбинате ни разу об этом не пожалел… Ау, Ванечка! Вы уже третий раз ко мне заглядываете, что там такого срочного?.. Бухгалтерия? Да, да, конечно, пусть заходят!

К диктофону Марина вернулась через час. Повертев его в руках, она со вздохом убрала изящную безделушку в сумочку, кликнула мышкой на «косынку» и стала машинально раскладывать пасьянс, думая о своём.

Подытожить освоенный материал можно было так: назревала реконструкция некоторых линий, планировался выпуск новой продукции. Для «Гаммы» это означало новые связи, новые проекты, новые дополнения в программы. Всё это нужно изящно и вовремя подать комбинату вместе с договором о сотрудничестве на следующий год, учитывая психологический деликатный момент — впервые это сделает не Ирина Петровна, а незнакомая руководству Марина.

К тому же ребята-программисты «Гаммы», заваленные бумагами и вечно меняющимися предложениями производственников и финансистов, с трудом справлялись с огромным объемом работы. И, как назло, два толковых человека уволились: одного переманили в столицу, другой с родителями свалил в Израиль. Главный программист Костя чуть не со слезами на глазах доказывал Марине, что ему «край, как необходим хотя бы один толковый чел! Только не из этих выпускников… они же ничего кроме, как в железе, не соображают. А голова нам нужна! Понимаете, Марина Петровна, го-ло-ва! С мозгами! И чтобы спал не больше четырёх часов в сутки. А лучше, чтобы и не ел, и не спал, и на девок не глядел, и вообще от клавиатуры не отлипал. Иначе нам ничего не успеть. Всё же схвачено. Надо только тут вбить в прогу…» — и так далее, битых минут сорок.

Да, пожалуй, начинать надо именно с этого. В остальном налаженная машина исправно крутила колёсиками и рычагами, направляемая железной хваткой зама Кафирова, по прозвищу Калиф. Удивительный дядька, конечно. Он ещё с отцом начинал — Ирина нарадоваться на него не могла. Именно он представлял «Гамму» на всех оперативках, селекторных совещаниях и прочих летучках. Он и Игорь — алмазный фонд маленького золотого королевства Ирины…

Следующие три дня были сплошной «битвой за урожай», как сказал бы, усмехнувшись, отец. Марина приползала домой чуть живая и после душа падала в кровать. Ей не снились сны. Утром она вскакивала и летела продолжать управлять, знакомиться, входить в курс дела, согласовывать, снова знакомиться, утрясать и подписывать. К счастью, стараниями Игоря, а точнее его знакомых из автосервиса, машина теперь была на ходу. Водить Марине нравилось, а впрочем, маршрут пока был однообразен: дом-фирма-дом. И продуктовый магазин вечером по пути.

Самым трудным оказалось помочь Косте с кадрами. Это было совсем непросто. Кандидаты, пройдя жернова кадровиков и предварительного собеседования с Мариной, беспощадно отвергались главным программистом. Угодить компьютерному гению Константина представлялось практически невозможным.

Вот и сегодня с утра в приёмной ожидала аудиенции очередная «жертва». Марина включила громкую связь:

— Иван, пригласите, пожалуйста… — Марина заглянула в анкету «новобранца» — … Алёну Владимировну.

В кабинет вошла молоденькая белокурая девушка. «Блондинка!» — мелькнуло в голове у Марины. Однако при всей худощавой миниатюрности девушка не производила впечатления глупенького существа из анекдотов. Любопытный взгляд голубых глаз, почти не тронутых косметикой, скользнул по обстановке кабинета и остановился на Марине. Две тоненькие не гламурные косички, заплетённые по-французски и скреплённые на концах чёрными резинкам, задорно дёрнулись.

— Здравствуйте, — нежный, но твёрдый голос прозвенел в тишине кабинета. — Мне порекомендовали обратить внимание на «Гамму». Говорят, вы тут нестандартными проектами занимаетесь. А я как раз ищу что-то интересное. Надоело слоняться сисадмином по торговым фирмам.

— Ну что ж, присаживайтесь, Алёна Владимировна, давайте побеседуем. Вас можно называть по имени?

— Да, только не Лена и не Елена. Алёна или Алина.

— Алина… — у Марины вдруг запершило в горле. Она коротко кашлянула. — Алина, расскажите о себе — чуть подробнее, чем в анкете…

Вечерний сумрак уже затушевал силуэты дворовых тополей, когда Марина поставила машину на стоянку рядом с домом. Неторопливо подходя к подъезду, вспоминала сегодняшний день. Алёну-Алину она отправила на последнее испытание: прямиком на съедение к Сцилле и Харибде, то есть к Косте. Сама же вместе с финансистом и бухгалтером погрузилась в пучину цифр и аналитики. Игорь, появившись, заглянул было в кабинет, но Марина лишь коротко махнула ему рукой «привет». И он скрылся — у юриста и своих забот выше крыши. В короткий перерыв Марине позвонил Костя и в кои-то веки был краток: «Надо брать. Немедленно!»

Марина облегчённо вздохнула и дала распоряжение Ванечке: «Оформляй новенькую». И опять — в бумаги с головой, бултых! Только круги пошли…

А говорят, что у бизнесвумен жизнь прекрасна и легка! Не знаю, не знаю… может у Ксении Собчак так оно и есть, но ей, Марине, достаётся пока на орехи. Даже готовить ничего неохота. Разогреет сейчас пережаренную вчера картошку в микроволновке, да так и схрумкает, сонно хлопая глазами. Бог с ним, с правилом, гласящим, что на ночь есть нельзя.

На крыльце перед железной дверью сидел кот — серый, дымчатый, почти сливающийся с осенним сумраком. Кот был средней пушистости, с умными внимательными глазами

— Ну что, зверь, не дотянуться тебе до домофона? Чей это ты такой барсик? — Марина устало усмехнулась. — Ну, давай, заходи, бродяга.

Она открыла дверь и кот торжественно вошёл в подъезд. Там при свете неяркой лампы Марина увидела, что хвост у серого кота полосатый. Несколько темно-серых с рыжинкой полосок украшали макушку и морду. «Красавчик! — подумала Марина. — Самостоятельный котяра!» Кот не торопясь вышагивал вверх по ступенькам. На площадке он уселся перед дверью в Маринину квартиру и выжидательно посмотрел на хозяйку.

— Вот как! — воскликнула Марина. — Ты дверью не ошибся, дружок?

— Это не из наших. У нас таких в доме отродясь не бывало, — Елена Алексеевна высунулась из дверей своей квартиры, брякнув стареньким эмалированным ведром. Эту привычку соседки перед сном выносить мусор на помойку, заодно проверяя, что и как во дворе и в подъезде, Марина помнила ещё с юных лет. — Ты не прикармливай его, Мариночка. Повадится — будет орать по ночам, гадить. Весь подъезд провоняет. Ух, здоровый какой!

Соседка, ворча, побрела вниз по лестнице. Кот презрительно чихнул и опять взглянул на Марину.

— Ну что ж, раз нельзя тебя в подъезде оставлять, — заходи, — Марина распахнула входную дверь.

Кот с достоинством вошел в квартиру. Осторожно нюхая воздух и деликатно подёргивая кончиком хвоста, огляделся и потопал прямиком в спальню. «Сейчас испачкает покрывало на кровати», — против воли подумала Марина. Но кот, передними лапами зацепившись за кресло, поднялся на задние лапы и обнюхал сидящие игрушки. Заглянул в темноту приоткрытой кладовки, но внутрь заходить не стал. После этого, проделав у ног Марины какие-то сложные изящные телодвижения, прошествовал на кухню и молча сел возле холодильника.

— Ты мяукать-то умеешь? — спросила Марина, открывая дверцу и заглядывая — чем бы накормить неожиданного гостя. Но в холодильнике были только пресловутая картошка, томатный сок и капустный салат. — М-да… это ты вряд ли будешь есть. Слышишь, котик, картошки хочешь?

Кот неспешно покинул кухню. Марина, крайне заинтересованная тем, что последует дальше, пошла за ним. Кот уже сидел в кресле вместе с игрушками и старательно вылизывался.

— Так ты что ли жить здесь собрался? — улыбалась Марина. Спать расхотелось. — От кого ты удрал, котяра? Вот кто-то сейчас слёзы льёт, небось…

Кот внимательно посмотрел на неё, опять чихнул, свернулся клубочком и… закрыл глаза. Хорошенькое дело! Впрочем, судя по всему, кот ухоженный и домашний. И уж конечно его будут искать, а в нашем старом квартале все друг друга знают — найдутся кошачьи хозяева за день-два. Вот только кормить его эти два дня чем-то надо. Марина почесала нос — ситуация! Не выгонять же такого вальяжного зверя на улицу. Завтра утром старушкам скажу, чтобы соседей поспрашивали, а сейчас — пусть спит. Натерпелся, наверное, страху на улице, когда потерялся.

— Эх ты, бестолковое животное… кто же из дома-то удирает? Ну ладно, раз такое дело, ты спи, а я пойду, раздобуду для тебя что-нибудь съедобное.

Марина, прихватив сумку и кошелёк, вышла во двор. Уже стемнело, но можно быстренько слетать в Грызмаг — он сейчас чуть ли не круглосуточно работает.

Она переходила улицу, улыбаясь своим мыслям, и даже не заметила, как из глубины двора вслед за ней потянулись три темных силуэта.

Она не обратила внимания на эти крысиные перебежки — голова была занята совсем другим.

Выйдя из Грызмага, Марина двинулась обратным путём. Тяжеленный пластиковый пакет с покупками оттягивал правую руку. Эх, надо было в два пакета всё сложить, как и предложила кассирша. А сейчас, мучительно перекосившись набок, несчастная глава богатой и перспективной фирмы ковыляла к дому. Нет, господа, эту практику надо бросать… ещё во времена оно сестра упоминала о найме домоправительницы. Кажется, это была какая-то немолодая, но крепкая дама… вспоминалось, что она была из бывших воспитательниц местного детского дома для детей со значительными задержками развития.

«Вот уж фиг! — подумала Марина, борясь с инерцией здоровенного пакета. — Пусть уж лучше ухватистые и хозяйственные женщины продолжают возиться с несчастными детьми. А компания „Гамма“ готова, как и прежде, оказать финансовую поддержку богоугодному заведению». На мгновение ей представились обиженные разумом дети и по спине пробежал холодок. Наверное, совсем плохо было Ирининой домоправительнице, что она ушла из детского дома. Да, но Иринка?! Почему Иринка позволила этой женщи…

— Лучше не вякай, дура! — сказал незнакомый мерзкий голос.

Марина недоумённо обернулась, продолжая думать о неизвестной ей женщине, которая предпочла ухаживать за вполне здоровой и успешной бизнесвумен, а не за бедными детьми, обделёнными домашней… да и самой обычной! — лаской.

— Простите, вы это мне?

— Тебе! — в упор последовал ответ.

Трое мужчин отнюдь не выглядели дружелюбно. Собственно говоря, смотрелись они так, как любая перезрелая шпана из подворотни и любой человек мгновенно понял бы, что дело намечается недвусмысленное, злое. «Ну, насиловать меня вряд ли будут, — неожиданно для самой себя спокойно подумала Марина, — место не столь уж глухое. А вот по физиономии вы, Марина Петровна, схлопочете, да и с кошельком расстанетесь. Во всяком случае, так этой троицей задумано».

«Состояние магического подъёма сил приходит к человеку независимо от его настроя. Тем и отличается истинный воин от старательного ученика — ему не нужно „настраиваться“ на бой!» — пробубнил в голове Кот… да так отчетливо, что на долю секунды Марина почувствовала его рядом. Она видела, как двое «зверолюдей», как мгновенно окрестила она нападавших, заходят по бокам, окружая бедную растерянную женщину с тяжёлым пакетом левой руке и полутора литровой бутылкой газированной «AQUA minerale» в правой. То есть, это зверолюди видели растерянную обывательницу, остановившуюся перед ними, этакими грозными ночными хищниками, наводящими панический ужас. Ноги их жертвы наверняка уже парализовал страх, а перехватившее горло теперь не могло выдавить ничего кроме слабого мышиного писка. Вожак уже держал перед собой смертельное жало — раскладной нож — предмет его гордости и источник захватывающего чувства всевластия. В этот момент он ощущал себя божеством ужаса и насилия…

Марина тоже полностью отдалась некоему пьянящему чувству, но только она себе казалась юной девчонкой, вышедшей с практически пустыми руками против трёх молодых алмасты. Барон внимательно следил за нею, Кот критически усмехался, а взволнованная Иринка сжимала кулаки, переживая каждое движение сестры.

Со стороны эти движения были угловатыми и небрежными, очень похожими на паническое дёргание слабой жертвы. Вот женщина суетливо поставила набитый снедью пакет на бугристый асфальт подворотни, вот одновременно подняла правую руку, словно пытаясь загородить лицо, и явно забыв о том, что побелевшие пальцы сжимают тяжёлую бутылку минеральной воды…

…резким точным движением она отправила её точно в лицо правому нападающему. Синяя пробка с логотипом «AQUA minerale» ударила прямо в глазное яблоко. Ах, как повезло женщине, ибо в самый момент удара пластик бутылки лопнул — видимо заводской брак — и не менее полулитра шипящей воды ударили несчастного в уцелевший глаз.

Дёрнувшиеся зверолюди не успели ничего сообразить, как тот, кто топтался слева, взвыл от боли. Этот молодой помятый человечишка с запойным и испуганным лицом, согласившийся на забавное и выгодное предложение «напугать бабу до усрачки», мгновенно потерял всякий интерес к предстоящей награде. Каблук Марины ударил его в коленную чашечку. Не сильно, но больно… и дёрнувшись от неожиданности, помятый отступил на шажок и сильно подвернул лодыжку на проклятой асфальтовой кочке. Как нарочно, честное слово! Прямо даже обидно. А уж больно так, что не до глупостей теперь — не остаться бы хромым навсегда!

Окривевший на один глаз ещё протирал залитое пенной водою лицо, как получил страшный удар по затылку и упал на колени. Хрипло взвыл вожак стаи, нож коротко звякнул, ударившись в стену подворотни.

— Ты цела? — чуточку запыхавшимся голосом сказал Игорь, надавливая коленом на спину лежавшего навзничь вожака. Вожак уязвлено рычал, вывернув голову. Рука его, заломленная Игорем за спину, скрюченными пальцами напоминала подыхающего злобного краба.

— Помолчи, а то сломаю, — рявкнул Игорь ему на ухо. — Ты цела? — снова спросил он Марину.

— Всё нормально, — весело ответила Марина.

Хромой, охая и страдальчески морщась, уже ковылял вдоль стены, держась за неё обеими руками, а кривой, шипя от страха и боли, убегал за угол. Скоротечный бой закончился победой скромной бизнес-труженицы на ниве металлургии… не без помощи строгого юриста в деловом сером костюме стального отлива. Марине было весело. Чёрт возьми, ей давно не доводилось в столь приподнятом настроении неожиданно встречать нравящегося мужчину. Так сказать, незапланированное свидание в момент незамутнённой радости.

— Кто нанял? — тихо спросил Игорь лежащего. Видимо в его голосе нотки ярости прозвенели не только для слуха Марины.

— Хрен какой-то… на «мерсе»… на комбинате работает, в высотке… видел несколько раз…

— Сам ты откуда?

— Из шламового… у Сидорчука в смене… на пятом агрегате…

— Если соврал — душу выну и из цеха вышвырну, — яростным шёпотом сказал Игорь. — Её откуда знаешь?

— Этот козёл фотку показал… сказал, что бабок отвалит…

— Мордастый, с губой порванной, коротко стриженный — да?

— Ой, больно!.. Ну, да-да, он, он, он… руку отпусти!..

Игорь что-то пробормотал поверженному на ухо и легко поднялся, отряхнув брюки. Он молча взял пакет с продуктами; тактично, но настойчиво жестом предложил Марине взять его под руку. Получилось торжественно и очень романтично. Вожак зверолюдей молча кряхтел на асфальте, а его дружки опасливо топтались на другой стороне улицы, готовые дать тягу при первом приближении страшной парочки и явно прислушиваясь, не заноет ли где-то поблизости сирена патрульной службы. К их несказанному облегчению, Игорь и Марина прошли подворотню до конца и свернули во двор.

— В чашечке кофе не откажешь? — негромко спросил Игорь. Марине его голос показался сухим и напряжённым. Самой же ей по-прежнему было весело. Рыцарь в стальном костюме и на белом коне появился спасать боевую принцессу. И надо сказать, он успел вовремя. Принцесса успела повоевать сама, и в то же время дала рыцарю возможность не чувствовать себя неловко, одержав полностью самостоятельную победу.

— Угощу, — ответила она, стараясь, чтобы счастливые и радостные нотки в её голосе не звучали совсем уж откровенно. — А ловко ты этому, зверолюдю, в челюсть двинул! Бокс?

— Привычка, — неохотно сказал Игорь. — Всякое в жизни бывало…

Оказалось, что Игорь заехал к Марине и не застал её дома, опоздав буквально на пять минут. Соседка охотно поведала, что «красотка наша в магазин побежала; наверное, в холодильнике пусто, а домоправительницу так и не наняла». Среди прочего успела поведать и о забредшем в гости пушистом коте. Выяснив, что ближайший магазин находится на улице Грызунова, зовётся Грызмагом и открыт допоздна, Игорь пошёл навстречу Марине, не боясь разминуться.

Кот сидел на кухне, смирно дожидаясь хозяйки. Увидев, что хозяйка не одна, он хрипло мяукнул, видимо напоминая о себе.

— Не волнуйся, на всех хватит, — сказала ему Марина, торопливо моя руки.

Через полчаса, когда довольный кот, умывшись по кошачьему обыкновению после еды, нашёл себе место на форточке, щурясь на обретённых новых хозяев, сидящих напротив друг друга за маленьким кухонным столиком. Почему-то они пили кофе на кухне, совершенно не подумав перебраться в комнату с торшером, телевизором, стареньким сервантом и книжными полками. Игорь, допивая горячий молотый кофе, сказал, деликатно переводя светскую беседу в деловое русло:

— А надо бы вам, Марина, возобновить службу охраны.

— У нас договор с ЧОПом, — не сразу сообразила Марина, — как и у всех контор в здании…

— Я имею ввиду личную охрану. Телохранителей. Мордастый и со шрамом, который по дешёвке нанял сегодняшних работяг-алкашей — это один из доверенных лиц Фредди по всяким тёмным делишкам. Кличка у него Фанфарон и получил он её, отсиживая в юности небольшой срок за хулиганку. Любит корчить из себя авторитета, но меру знает — чересчур в своём вранье не зарывается. Сейчас он, кстати, снебрежничал… решил по лёгкому денег отпилить. Уж наверняка он Фредди Крюгеру доложил, что наймёт дико крутых уголовников, чтобы напугать вас и заставить продать компанию. А разницу в карман положил.

— Продать Иринкину фирму… — задумчиво сказала Марина, как бы взвешивая на весах ценность полученного предложения. Краем глаза она видела, что Игорь чуть-чуть дрогнул. Насторожился… быть может, готовясь принять и простить слабость — возможную слабость! — слегка испуганной женщины. Испуганной, несмотря на её смех и улыбки.

«Мало ты обо мне знаешь, уважаемый воин-юрист!» — лукаво подумала Марина. Ничего продавать она не собиралась и сделай ей Фредди или Рудольф Карлович это предложение воочию, — пусть даже самое лестное, — она бы отказалась сразу, решительно, бесповоротно. И с лёгким сердцем. Ей нравилось входить в курс дела, разбираться в хитросплетениях налаженного бизнеса и с нарастающей гордостью понимать, что со временем из неё обязательно получится руководитель, достойный памяти о сестре-основательнице.

— Принимать решение только вам, — кашлянув, сказал Игорь, глядя в чашку. Встречаться глазами с Мариной ему явно не хотелось.

— Игорь, — не выдержала Марина, — мы, вроде бы договаривались перейти на «ты». А ты постоянно сбиваешься на какой-то почти казённый тон. Это нехорошо, мой спаситель, совсем нехорошо!

Удивительно, но Игорь густо покраснел. Не давая ему опомниться, новоиспечённая королева сказала, постаравшись вложить в эту фразу все мыслимые и немыслимые оттенки лукавства, кокетства, игривости и чёрт его знает, чего ещё. В общем, целый арсенал многокилотонного женского оружия, против которого со времён древних человекообразных обезьян у мужских особей так и не появилось защиты:

— Вот что, мы сейчас выпьем на брудершафт и закроем эту тему!

Коньяк, выпитый в торжественной, почти чопорной тишине, весело зажёг тёплую лампочку где-то даже не в желудке, а в сердце… и Марина с удовольствием крепко поцеловала пламенеющего Игоря в губы.

— Ну, вот! Скажи мне что-нибудь!

Игорь набрался духу, посмотрел Марине в глаза и… и замялся. Ох уж эти мужчины!..

— Нам с тобой нужно непременно поговорить с Андреем, — сказал Игорь явно не то, что хотел сказать вначале. — Это бывший личный водитель и телохранитель Ирины.

Коньяк ли тому виной, чудесная ли романтическая встреча, — а скорее то, что в душе Марины опять щелкнула какая-то золотая струнка, разбуженная радостью, ощущением новизны и полноты жизни, — но понимание пришло к Марине мгновенно, легко и сразу.

— Андрей. Рыцарь Маренго.

— Откуда?.. Но… да, она однажды назвала его при мне так, но…

Игорь смотрел на неё. В глазах его робко и нежно улыбалась совсем ещё юная, недавно появившаяся на свет любовь. Наверное, Игорь и сам не отдавал себе отчёта в этом… ещё не осознав, не поняв, что старое уходит… что тонкий росточек может превратиться вскоре в могучий всесокрушающий поток. Марина ясно видела и понимала это. Как и то, что это хрупкое чувство слишком быстро может переродиться в обыденную взрослую, глупую и надоедливую связь. Связь двух обывателей нашего абсолютно реального, прозаического мира.

Ей хотелось, чтобы этого не случилось и она, сама не понимая этого, взяла в свои ладони его руку.

— Ты опять пришёл вовремя, Охотник, — мягко сказала она. — Пришёл, чтобы спасти двух самонадеянных принцесс.

Давным-давно худощавый спортивный мальчишка назло всему классу, а главное, учителю физкультуры Хасанычу, совершил резкий спурт в начинающуюся метель.

Речь шла просто напросто о том, что после спаренного декабрьского урока физкультуры, приходящегося, как обычно, на длинную лыжную субботу, Хасаныч во всеуслышание объявил:

— Сегодня все — малохольные! Все! И Федченко, и Венедиктов, и Османчук и даже Дольникова с Султанбековой! Весь класс сегодня ползает, как сонные мухи, даже противно смотреть!

Класс, опираясь на лыжные палки, обессилено молчал. Крупные хлопья снега начинали свой медлительный танец. Солнце, на минутку выглянувшее из-за низких туч, посылало откуда-то со стороны пологих гор закатные красные лучи, словно прощалось до завтрашнего воскресенья. Падающий снег казался в этих лучах фантастически нереальным, словно с другой планеты. Например, смертоносным радиоактивным пеплом из Страны Багровых Туч, зловеще планирующим на ровную поверхность пустыни. Пустыней была заснеженная поверхность уральского озера, исчерченная несколькими трассами лыжни. Конечно, замёрзшее озеро не походило на смоляные Чёрные Пески, где экипажу «Хиуса» во главе с мужественным Ермаковым пришлось встретить страшные испытания, но что-то зловещее в этом свете в снежном просторе безусловно было.

— Жалкие пять километров, — продолжал бушевать неистовый Хасаныч, — жалкие пять километров полкласса проползли ниже всяческих нормативов! Те, кто уложился в норматив, выглядят дистрофиками на футболе — так что тоже не хвастайтесь!

Хасаныч скорбно потряс головой в лыжной шапочке с помпоном, с которого слетела уже пристроившаяся там стайка снежных хлопьев, и трагически заключил:

— Позорище на мою голову! Ну, девочки — ладно. А пацанам через несколько лет в армию идти. Как вы там будете выглядеть? А если с полной боевой, да километров тридцать? Что я говорю, старый маразматик? Какие тридцать? Им сейчас и пяти не проползти!

Вот тут-то бес и толкнул в бок хмурого Игоря.

— Шамиль Хасанович, мы же не в армии и не на войне. В армии бы — прошли.

Так, слово за слово, сопровождаемый обидно покорным гулом класса, в целом склонявшимся к мнению «чёрт с ней с гордостью — домой охота! темнеет уже!», разгорелся спор гордого ученика с маловером-учителем. Хасаныч упорно отстаивал пессимистическую точку зрения. Мол, не пройдя и двух километров, даже по короткой «первоклашкиной» лыжне, мальчик Игорь выдохнется, заплачет, начихает на гордость и поплетётся домой, к мамочке.

Игорь запальчиво настаивал на том, что самбист, будущий защитник Родины и даже, — кто знает? — вполне возможно, что и межпланетный космонавт Игорь, — одолеет все пять километров без остановки. Дескать, жилы рвать он не собирается, но идти ровным походным шагом, позволяющим лыжникам наматывать десятки километров, он, Игорь, способен. И можете не сомневаться, многоуважаемый маловер Шамиль Хасанович, у геройского юноши есть порох в пороховницах, неистощимый запас спортивной злости и мужского самолюбия.

Честно говоря, спор мог бы закончиться ничем, как это чаще все и бывает, но Любочка Дольникова, обладатель третьего взрослого разряда по гимнастике, глядя в упор своими прекрасными синими глазищами, захихикала и бросила на ветер оскорбительные слова, повторить которые и язык-то не поворачивается! Мол, мальчишки лишь хвастать и горазды, а сами представляют собой лишь дохловатых птенчиков, которые способны только покуривать на большой перемене за углом школьной теплицы, да и то тайком. Подружки Любы дружно захихикали.

Принципиально некурящий Игорь, имеющий первый детский разряд по самбо, был уязвлён прямо в сердце. Ветреная красавица, предмет тайного обожания и, вполне вероятно, будущий предмет вечной, неземной и пламенной любви, оказалась ледяной статуей. Бесчувственной куклой, пронзившей Игоря своим коварством, несправедливой обидой, нестерпимо гнусной насмешкой… и прочая, и прочая, прочая.

Выкрикнув что-то невнятное, но пышущее горячим гневом, Игорь рванулся назад, на развилке старта свернув на десятикилометровую лыжню, причудливым зигзагом змеившуюся по заснеженному льду озера. Хасаныч что-то прокричал в ответ, — похоже, звал одуматься и не валять дурака, — но Игорь упрямо сжал губы и только прибавил ходу. Слёзы ярости стыли в уголках глазах.

Солнце скрылось в тучах, стремительно заваливаясь за горы, невидимые в пелене снега и ватной серой облачности. Жизнь становилась чёрной и беспросветно мрачной — отныне и вовеки веков. Игорь упрямо вошёл в ритм и ходко двигался вглубь наступающих сумерек. Сбоку по ходу движения на далёком берегу уже горели цепочки огоньков — микрорайон «Мыс Курчатова» призывно подмигивал новостройками.

Игорь представлял себе, как класс беспорядочно кидается вслед за ним, гремя лыжными палками, мешая друг другу, оступаясь и падая… но Игорь уходит всё дальше и дальше от брошенной им жестокой красавицы Любы, рыдающей сейчас на тёмном пятачке льда, обдутого ветром от снега. Где-то там, в глубине шевелят плавниками сонные окуни и лещи. Люба всем сердцем жаждет пробить лёд и утопиться; плавно лечь на ил рядом с вялыми пучеглазыми раками; умереть от стыда и позора… сгинуть от мысли о том, как люто она оскорбила юного спортсмена.

Трезвая часть его души — наверное, взрослый будущий Игорь — шептала ему, что класс мирно и не спеша покатил к берегу, где поднимется к входу в парк культуры и отдыха, снимет лыжи и в два захода разъедется по домам на автобусе номер двенадцать. Лыжня знакомая, температура воздуха всего-то минус семь градусов спокойного и почти безветренного Цельсия. Ну, а горячий и нервный мальчик Игорь, говорят сами себе одноклассники и вторит им Хасаныч, отмахает пять, а то и десять километров, и спокойно прикатит домой. Между прочим, наш бунтарь вернётся с прекрасным аппетитом, который нагуляет на свежем воздухе.

Так бы оно и было. Не впервые Игорь шёл на лыжах эту дистанцию. Да и весь их класс, не будучи поголовно спортивными дарованиями, вполне мог спокойно, без секундомера, пройти десять километров по лыжне при приятном лёгком морозце. Квёлым класс был сегодня по причине скорее психологической. Классная руководительница Инна Яковлевна, которую обожали девчонки и уважали пацаны, устроила своим подопечным выволочку за сорванный урок английского языка.

Дело было пустяковым, — самая обычная буза, а англичанка была не в духе… да только, как на грех, бедная English Lady пустила слезу и выскочила из класса. Инна Яковлевна, принимавшая близко к сердцу беды своей бывшей ученицы, а ныне молодого педагога, расстроилась. И спустила на класс свору эринний — богинь мщения. Самое печальное во всём этом было то, что класс понимал — он получил по справедливости. «Кто же знал, что у Натальи-англичанки с мужем такое!» — сокрушённо перешёптывались девчонки. «Да пусть не волнуется — бросает своего дурака! — хорохорились пацаны. — Подумаешь, развод! Вон, у нас полкласса неполные семьи. И ничего! С мамкой одной лучше жить, чем ещё и с вечно пьяным батяней!» Однако чувствовали все себя мерзко… что и сказалось на результатах лыжного забега.

И пока класс в ожидании автобуса принимал решение зайти завтра в гости к Наталье Алексеевне и мужественно, по-взрослому попросить прощения и предложить помощь, Игорь скользил по лыжне, постепенно остывая. Пройдя пять километров, он вдруг вспомнил, что у мамы, работавшей в смену, сегодня отсыпной, а завтра — выходной. И не простой выходной, а совпадающий с воскресеньем! По этому случаю, мама намеревалась сварить вкусный борщ с мозговой костью, а завтра с утра отпустить своего сына в кино с условием, что по приходу он поможет ей с генеральной уборкой. Уборка, конечно, дело унылое, но она будет только завтра, а сегодня — борщ! И «Последний из могикан» Фенимора Купера, одолженный Игорю почитать, кстати, всего лишь до понедельника.

Игорь решил, что соблюсти твёрдость он всё-таки сумел. Пятикилометровая отметка была пройдена, есть хотелось, гнев и возмущение превратились в стойкую, но уже не такую острую обиду, — можно было ехать домой. Обиду хорошо растравлять поздно вечером, когда лежишь в кровати и строишь планы страшной мести. Игорь махнул напрямик, решив одним из ответвлений лыжни пересечь залив озера, подняться «лесенкой» на вздымавшийся берег и прокатиться до остановки. Попутно неплохо получится съехать со знакомой попутной горки. Крюк небольшой, а удовольствие огромное, ага! Лыжня на горке освещённая, спуск полого тянется сквозь сосновый лес. Едешь — только ветерок в ушах посвистывает.

Поднимаясь по довольно крутому берегу вверх, где таинственно размахивали своими могучими ветвями стройные сосны, смутно светлеющие в темноте рыжими стволами, Игорь радостно предвкушал, как вот-вот повернёт к горке. Он уже слышал вопли каких-то мелких ребятишек, оккупировавших спуск. Ишь, как кто-то заливается! Наверняка нос себе расквасил. А может, доверчиво лизнул алюминиевую лыжную палку и теперь в ужасе верещит, силясь отлепиться и слыша жестокосердный хохот товарищей.

…Лыжи будто дёрнули из-под него! Падая вперёд, он машинально вытянул руки, путаясь в палках. Правую руку как-то странно дёрнуло и она сразу же перестала слушаться. Боль пришла в следующее мгновение, когда Игорь только начинал скользить вниз по склону. Несколько раз он перевернулся, сильно ударившись лицом, но боль, вгрызшаяся в несчастную скрюченную руку, затмила всё остальное. В момент последнего кувырка в спине что-то хрустнуло и Игорь с размаху плюхнулся на утоптанный снег. «Вот тебе и сократил путь!» — подумал он. Впоследствии эта мысль много раз приходила к нему в голову.

Всё было плохо. Наверное, всё могло быть ещё хуже, но и сейчас было несладко. Плача от нестерпимой боли, Игорь кое-как освободился от лыж и палок. Левую ногу он, похоже, немного растянул, но по сравнению с рукой боль в ноге казалась сущим пустяком. Бросить лыжи ему даже не пришло в голову — мама купила их совсем недавно. Кое-как связав их одной рукой, помогая себе зубами, Игорь стянул с себя сумку, переброшенную через плечо. В ней лежали зимние ботинки. Мальчик с сомнением посмотрел на них. Переобуваться сейчас, когда каждое движение заставляло подвывать от боли, казалось немыслимым. Но в лыжных ботинках с их скользящими подошвами, ни лезть вверх, ни идти вдоль берега по лыжне, да ещё и тащить на себе груз, было практически невозможно. В любой момент можно было упасть… а об этом было и подумать страшно! Хватало и того, что временами Игорю казалось, что от рвущей его руку боли на глаза наплывает багрово-серый туман; он смутно понимал, что может вот-вот свалиться без сознания.

Нельзя падать, нельзя! А как же Алексей Быков тащил Григория Дауге и Юрковского? Ему тоже хотелось пить, ему тоже было жарко!.. Эх, до чего же хорошая книга «Страна Багровых Туч»!..

Мысли путались. Но одно он понимал твёрдо: надо, надо, надо дотащиться до остановки. Звать на помощь как-то неудобно… что он, не мужчина что ли? Да и люди далеко, за этим чёртовым берегом… ребятня мелкая, бестолковая… бесполезно звать их…

Он всё-таки потерял равновесие и упал уже на пологом участке берега. Пушистые багровые облака окутали его, стремительно теряя цвет до угольно-чёрного.

— …Эй, эй… парень… ты чего? Вставай, простудишься! Слышишь? Олег Степанович, тут какой-то мальчик лежит, не встаёт!

Игорю повезло. После лыжной пробежки возвращались в спортклуб девушки-волейболистки. Тренер — громогласный и бородатый Воронков, известный всему городу, отрядил двух девчонок срочно бежать к остановке и вызывать «скорую» из телефона-автомата. А если он опять сломан — пулей нестись через рощу к спортклубу и звонить уже от дежурного сторожа. Воронков нёс Игоря на руках, стараясь идти осторожно, а Игорь просил его не забыть взять лыжи и сумку.

Вот так Игорь в одночасье заработал сложный перелом, двустороннее воспаление лёгких и две недели пролежал в детской больнице в полубессознательном состоянии.

— Понимаешь, в бреду я переживал какие-то бесконечные запутанные приключения. Наверное, целые годы… о которых у меня остались самые смутные воспоминания. Но я твёрдо помню, что я был взрослым, — закончил свой рассказ Игорь. — И у меня всё время болела рука, как будто она была сплетена из раскаленной проволоки…

Он замолчал и как-то беспомощно посмотрел на Марину. На кухне было тепло и уютно. Кот давно перебрался в угол, где спокойно спал на свёрнутом в несколько раз одеяле, которое принесла для него Марина.

— И я помню двух ослепительно красивых девочек… и Кота, — собравшись с духом, сказал Игорь. — Слушай, как это возможно? Я всегда старался не вспоминать об этом…

Марина молчала, улыбаясь своим мыслям. Мужчины… как легко случается с ними потерять почву под ногами. Вот только что она видела перед собой уверенного в себе, подтянутого юриста, бывшего военного, человека несколько суховатого, собранного и твёрдого, как стальной механизм. А теперь перед ней сидел маленький мальчик, краснея, рассказавший о самом удивительном в своей жизни событии… и умоляюще глядел на неё. Что она должна ему сказать? Наверное, в глубине души он ждёт, что всё произошедшее с ним сегодня окажется сном… или просто привиделось. Но другая часть его «я» ещё больше страшится того, что Марина сейчас, равнодушно зевнув, скажет, что бред и есть бред. Что в горячке, напичканный лекарствами ребёнок может вообразить себе всё, что угодно…

Внезапно она поняла, что делать. Это решение пришло к ней откуда-то со стороны и она в тысячный раз за сегодня подумала об Иринке. Ничего не говоря, он провела рукой над чашками, где ещё оставался полуостывший кофе.

Чашки плавно взмыли в воздух. Они висели над столом, как эти тысячу раз виденные НЛО на мутных фотографиях. Тёплый порыв ветра прошёлся по кухне. Где-то неподалёку забренчал клавесин. Растворившаяся стена открыла скрывающийся в полутьме бальный зал. Горели всего несколько свечей, да огромная луна смотрела сквозь стёкла окон, отбрасывая причудливые тени от витых оконных решёток. Тихие фигуры скользили по паркету, не обращая внимания на стоящих Охотника и Марину. Вдали горел камин и в одном из кресел смутно виделся Кот, задумчиво возлежавший на подушках с чубуком трубки кальяна в лапе.

— Добро пожаловать в замок Двух Королев, — негромко сказала Марина. — Вы пригласите меня на танец, мой старый друг?

Охотник молча поклонился. Без плаща и шляпы он казался моложе. Даже ужасная, сплетённая из стальных и медных жил кисть руки выглядела не такой страшной. В своей потрёпанной куртке с бахромой по шву и крепких высоких сапогах он, тем не менее, держался спокойно и с достоинством.

— Я не одет для бала, юная принцесса, но ещё помню, как танцуют вальс, — и он подал ей левую, живую руку.

— Похоже, нас никто не замечает, — сказала Марина, кружась в струях мерцающего слабыми искорками воздуха.

— Кот хочет дать нам поговорить спокойно.

— Ты не Игорь, да?

— Я никогда не знал о его существовании. Он создал меня в своём воображении… но я живу долгие годы и он почти не помнил меня. И всё же я — это он, а он — это я, не совпавшие ни во времени, ни в пространстве.

— Куда ты исчез тогда? Мы искали тебя… и я всегда тебя помнила… то есть, почти всегда. Извини.

— Ты тоже не такая там, какая здесь. Но ты — единственная. Ты и твоя сестра… и Карла.

— Карла? Он всё такой же брюзга и зануда?

— Да, он вряд ли менялся. Но и он не осознаёт себя одновременно в двух мирах. Зато ты теперь помнишь всё, что происходит с тобой там и в Королевстве.

— Почти всё…

— Значит, ещё не время.

— Я не хочу уходить…

— А ты и не уходишь никогда. Ты никогда не покидала Королевство…

Королевство… не покидала… ты…

О, это томительное кружение в волнах музыки! Эта свобода, эта невыразимо радостное бытие! Вальс, вальс, вальс… и…

(любовь)

…это пьянящее предчувствие любви…

Проснувшись утром, Марина долго лежала, сонно глядя, как по стеклу окна ползут капельки моросящего дождя. Сотовый телефон нежно запиликал. Она взяла его и улыбнулась, нажимая кнопку.

— Марина, это вы… ты?..

— Я, Игорь, конечно же, я.

— Марина, я… я не понимаю… я из дома звоню, но… но я не помню, как я оказался… и вальс…

— Это ничего, — сказала она. — Сегодня мы с тобой встретимся с Андреем — Рыцарем Маренго — а потом ты отвезёшь меня в парк, к Старому Театру. Мы должны сделать одну важную вещь.

Он долго молчал в трубку, а потом сказал… и Марина радостно услышала нотки надежды в его голосе:

— Ты познакомишь меня с Охотником, королева?

— Конечно! — Ей хотелось закричать это, закричать громко и радостно. — Конечно, Игорь!

Игорь заехал за ней ровно в десять. Домой не заходил — ждал в машине. Марине показалось, что он не то стеснялся, не то побаивался. Вот уж смешно — Игорь производил впечатление человека, которого ничем не испугаешь, а вот прийти в квартиру, в которой испытал, наверное, самые необыкновенные ощущения в своей жизни, не смог. Марина улыбнулась, оглядывая себя в зеркале перед уходом. Из таинственной зеленоватой глади старого трюмо на неё смотрела юная девушка, которой по какой-то причине вдруг понадобилось одеться взрослой деловой дамой.

— Что-то вы, королева, совсем помолодели, — сказала она самой себе. — Это куда же годится? Этак вас и люди узнавать перестанут!

«Вот уж никогда не подумала бы, что столь приятное омоложение будет доставлять беспокойство! Скажи кому — не поверит! Дамы огромные деньги тратят на то, чтобы скинуть с внешности десяток лет, а тут само привалило. И всего-то надо было подраться в подворотне…» — подумала она.

Однако дело было не только во вчерашнем происшествии. Да и честно говоря, закончилось ли оно? Все-таки, как и Игорь, она не могла вспомнить окончание бального танца… и вообще, как оказалась в своей спальне, проснувшись под мелодичное пение будильника. На столе стояли розы в старенькой хрустальной вазе с трещинкой на верхнем ободке. В большой комнате она увидела огромную охапку сирени, распространяющую одуряющий и густой запах весны, а на кухне в строгой бронзовой вазочке красовались три свежих гвоздики. Наверное, об этом позаботился Кот… или барон… а может, и маленькая Алина с пушистиками сама набрала в саду замка всю эту цветочную роскошь.

После минутного размышления, Марина завернула в целлофан самую крупную розу, а потом, поразмыслив ещё немного, решительно добавила ещё две. Было непривычно приятно выходить из дома с букетом цветов. Не входить в него, а выходить! Эх, жаль соседка не выглянула на лестничную площадку — вот бы её любопытство замучило: куда это наследница богатой фирмы с утра пораньше с букетом роз спешит?

— Далеко ехать? — спросила она Игоря.

— Не очень. А точнее, совсем близко, — ответил Игорь, невольно залюбовавшись усаживающейся Мариной. Он придерживал дверцу машины одной рукой, а другой торжественно, строго вертикально держал букет, как какой-нибудь военный жезл или палаш, или что там у них, у офицеров принято держать на парадах. — Я созвонился с Андреем, он ждёт.

— Сразу согласился?

— Не совсем… но я сказал ему… в общем, поговорили. Мирно поговорили.

Андрей нисколько не изменился, оставаясь, каким запомнился Марине, видевшей его в один из последних приездов к Ирине. Огромный, немногословный, со сдержанными движениями настороженного хмурого медведя. Квартира его оказалась именно такой, какой Марина её себе и представляла — неухоженная берлога запившего холостяка. Правда, благодарение небесам, ещё не превратившаяся в грязное логово. Единственное, чего она не ожидала — несколько миниатюрных и очень изящных моделей реактивных самолётов, висящих под потолком. Похоже, сделаны эти модели были с максимально возможной тщательностью — видна была каждая заклёпка, каждая деталь, а сквозь стекло кабины виднелись приборные доски и маленькие аккуратные штурвалы и ручки управления. Насколько поняла Марина, здесь было несколько истребителей и каких-то иных самолётов: хищных, вытянутых и обвешенных каплеобразными бомбами и целыми пучками ракет.

Ну, и книги… книги на застекленных стеллажах, книги на многочисленных полках, книги на стеклянных плоскостях серванта старенькой стенки, где обычно ставят незатейливый семейный хрусталь и тонкие фужеры с рюмками. Неожиданно чистый и ухоженный компьютерный столик, втиснутый в самый угол к окну, явно когда-то использовался для большого стационарного компьютера с огромным, может быть даже профессиональным монитором. Сейчас же на нём красовался новый на вид ноутбук. Рядом на стене висел Wi-Fi маршрутизатор с уютно подмигивающим светодиодом… и портрет смеющейся Ирины.

Ирина, сидя на корточках, обнимала за шею огромную собаку. Наверное, это был какой-то северный волкодав, вроде лайки или мощной помеси волка и восточно-европейской овчарки. Собака смотрела умными глазами прямо в объектив и, чувствовалось, была очень довольна. А Ирина хохотала так, что даже становилось завидно — какая она здесь юная и красивая… и как же она счастлива! Приглядевшись, Марина увидела, что портрет не был фотографией, а снимком, отпечатанным на цветном принтере, вставленным в застеклённую рамку.

— Это… это ваша собака, Андрей? — набравшись духу, спросила Марина.

Андрей исподлобья взглянул на неё и отвернулся. Марина уже было решила, что он не собирается отвечать, как вдруг он повернулся к ней и сказал:

— Никто не знает, что это за собака.

Игорь почему-то кивнул утвердительно головой.

— Я нашёл этот файл у себя в компьютере, — с вызовом сказал Андрей. — Сразу после смерти Ирины. Ещё до того, как начал прикладываться к бутылке.

— Э-э… — только и смогла протянуть Марина.

— Мы ездили с Ириной погулять по лесу, в район Аметистовых Холмов… ну, ближе к старым горным разработкам. Я фотографировал. Но такого снимка не помню.

— Понятно… — Марина справилась с изумлением. — Между прочим, я принесла вам цветы, которые тоже сами собой очутились сегодня у меня в комнате.

— Ирину в последнее время всё чаще окружала какая-то тайна… — осторожно сказал Игорь. — Если хотите — магия.

Андрей хотел что-то сказать, но махнул рукой и бережно принял из рук Марины цветы. Розы поставили в забавную глиняную вазу в виде довольного рыжего кота с верёвочными усами. Игорь с Андреем взялись накрыть на стол. В сумке, которую Игорь взял с собой из машины, оказался коньяк и множество небольших, вкусно пахнущих свёрточков.

— Это последняя выпивка, Андрей, — негромко сказал он. — Послезавтра, в понедельник, надо приступать к работе.

Андрей промолчал.

На кухне Марина открыла настежь окно. Холодный, пахнущий морозом воздух осеннего вечера мгновенно освежил тесную прокуренную кухоньку и голову Марины заодно. Коньяк оказался слишком забористым для неё, благо, что пятизвёздочный, из каких-то неприкосновенных запасов Игоря. «На крайний случай запасы» — туманно пояснил он, ни к кому, собственно, не обращаясь.

Из комнаты доносились невнятные голоса Игоря и Андрея. Наступил тот момент, когда мужчинами выпито как раз столько, что присутствие дамы… несколько стесняет беседу. Именно потому Марина собрала со стола грязные тарелки и вышла на кухню.

Вздохнув, она посмотрела в раковину, заваленную тарелками. «Сколько же времени Андрей не мыл посуду?», — подумала Марина. Она включила стоящий на подоконнике древний портативный кассетник-магнитолу. Звук на удивление чистый — тюнер настроен на станцию «ретро-FM». «Хорошая музыка», — подумала Марина, нацепила старенький передник, каким-то чудом оказавшийся в этой холостяцкой кухне, и принялась за извечное женское дело.

Долго ли, умеючи, да ещё под старые песни «АВВА»? «Medley»… Руки механически делали своё дело, а мысли свободно гуляли в голове, унося Марину в страну Влюблённой Юности.

ABBA — волшебное помешательство… ABBA — они пели на странном английском, толком распознать который не могла учительница английского языка и литературы… кроме отдельных слов и выражений, которые ребята в классе понимали и без неё.

ABBA — фантастическое, невыносимое, тотальное поглощение самого тайного девичьего «Я»… пугающее, властное погружение сопротивляющейся души в композицию «Arrival»…

… и выворачивающий тебя наизнанку, потрясающий призыв в песне «One Man One Woman», от которой Маринке всегда хотелось плакать — она никогда не будет такой красивой и свободно летящей сквозь разноцветную бесконечную жизнь, и никогда Лёнька не будет её так любить. И когда она начинала реветь, Ирина ставила на магнитофоне тысячу раз слышанную (и действующую магически!) песню «So long!» всё той же волшебной ABBA, и они слушали, как далёкие северные девчонки презрительно прорываются сквозь равнодушный мир, наплевав на всё! Наплевав на проклятые прыщи и угловатые, исцарапанные коленки, на противное ощущение собственной неуклюжей девичьей беспомощности. И на эти странные, украдкой скользящие по телу, взгляды мужиков, вечно забивающих во дворе козла!

Эти девочки пели о том, что в мире есть гордые белизна и полёт. Они пели о том, что сёстры-погодки Марина и Ирина — красивы… и пусть поганый, старый, отвратительный Грызмаг поберёт тех, кто не видит этого!

И всё понимающее и уравнивающее обеих сестёр, освобождающее, возвышающее время «Танцующей Королевы» — открыто и вольно летящей из многоваттных колонок.

«Dancing Queen»! — орали они с Иркой, беснуясь и скача, и кружась по комнате, окутанные вселенной потрясающих звуков, смешные, красивые, юные, гордые и счастливые девочки, дико и смешно размалёванные маминой косметикой.

«Dancing Queen»! И пошли вы все!

«Dancing Queen»! И пусть звучит музыка, даже когда вся Вселенная завернётся в потрясающий апокалипсический хвост, погибая в чёрной дыре!

«Dancing Queen»! Танцующие королевы выбирают кавалеров и могучие, закованные в холодное железо рыцари преклоняют перед ними колена и покорно опускают огромные стальные шлемы, украшенные разноцветными, иссечёнными в боях перьями!

— Мы были красивыми и счастливыми, — прошептала Марина, вдруг ощущая странную, поднимающуюся от самого сердца гордость. — Мы были Повелительницами Вселенной! Мы слушали грусть «The Way Old Friends Do» и отчаяние «SOS», и вместе с далёкими и столь близкими Агнетой и Анни, вместе со всеми девчонками мира, плевать хотели на то, что на свете есть смерть, болезни и старость!

Она кончиком кухонного фартука вытерла дурацкую, повисшую на ресницах слезу, и упрямым шёпотом сказала:

— Мы были королевами!

«Вы королевы навсегда!» — ответил ей чей-то мучительно знакомый, тихий голос.

«Medley» — тем летом, когда Марина думала, что жизнь её кончена, Ирка (разлучница… виноватая, притихшая сестра… друг, который никогда уже не будет только твоим) раз за разом ставила эту песню, перематывая и перематывая назад плёнку магнитофона. Колонки, выставленные на подоконник, яростно кричали — бросали вызов! — в жаркую пыльную листву: Medley!! — слышите, вы?! Вы — все!.. когда гремят колонки… это — СВОБОДА!

И это означало: Свобода, Любовь, Свобода! И именно в этом порядке. Именно в этом порядке, да! Для неё и для Ирки.

И это означало — «прости меня, сестрёнка». И однажды, перед пришедшей в город томительной, омывающей всё и вся грозой, Маринка обняла свою старшую сестру… и они обе ревели…

Но даже сквозь очищающие слёзы Марина знала, что это — конец, что никогда уже не будет так, как прежде, что на троне останется только одна из танцующих королев… а вторая уйдёт в пугающий мир реальности. Какой-то иной, суховатой и скучной реальности, где нет места ярким волшебным чудесам, но в котором есть своя, взрослая, магия. И где — она не знала об этом, нет! — всё забывается и стирается в памяти почти навсегда.

Они сидели друг напротив друга. Игорь упрямо сжимал губы и хмурился. В глазах Андрея снова застыла безнадёжная тоска — такая глубокая, как омут, из которого не выбраться даже самому сильному мужчине. Марина устало прислонилась к косяку дверного проёма.

— Когда человек уходит, мы думаем, что это навсегда. Горькая потеря и мы жалеем себя. Не того, кто ушел, а себя, оставшегося в одиночестве, тоскующего. Сильные мужчины… — она иронически усмехнулась. — Какие красивые слова вы говорите: надо жить дальше, надо быть сильным, надо помнить. Кому это всё надо? Вам? Чтобы чувствовать себя несломленным героем? Или чтобы найти оправдание своей слабости? Чушь собачья!.. Знаете что — помощь нужна не вам, а Ирине. Я знаю это, и не спрашивайте откуда.

Андрей и Игорь удивлённо уставились на Марину. Совсем одинаково, как два родных брата. Игорь даже привстал.

— Да, что вы смотрите на меня? Думаете — Марина с ума рехнулась? Ну, может и рехнулась когда-то, но сейчас я твёрдо знаю, что говорю. Ирина жива! Но она не здесь. Она никогда не будет здесь и никогда не займёт свой трон ЗДЕСЬ. Но и там, где она сейчас, она тоже не на своем месте. И ей нужна помощь.

Марина села на диван рядом с Игорем и продолжила, глядя Андрею прямо в глаза.

— Однажды, много лет назад, я предала сестру. Оставила её одну. Забыла свой долг и уступила своей слабости… такой обыкновенной девчачьей мечте. Я жила своей жизнью — заурядной серенькой жизнью среднестатистической бабы… не перебивай меня! — Марина протестующее остановила попытку Игоря что-то возразить. — Ирина тянула лямку одна, за нас обеих. Она была… нет, она и сейчас!.. очень сильная, но — сил не хватило. А сейчас я должна исправить всё. Сейчас я — на своём месте, и должна навести во всём порядок. И должна помочь сестре занять подобающее её место. Но мне не справиться с этим одной, мне нужна ваша помощь. Вас обоих.

Марина встала и горделиво выпрямилась. Мужчинам показалось на мгновение, что на голове её сверкнула маленькая серебряная корона, а где-то далеко затрубили фанфары и прохладный ветер коснулся их разгоряченных лиц, напрочь выветрив из голов хмель, скорбное ожесточение и растерянность.

— И не делайте вид, что вы не понимаете того, о чём я вам говорю. Ты, Охотник, и ты — Рыцарь Маренго — вы оба сопричастны той самой магии, о которой сами же и упоминали сегодня. Вы оба разъединены… вы оба представляете собой некую половинчатую сущность, обитая одновременно в двух мирах. И сами почти не помните этого, разве что во снах.

Если Андрей и походил на здоровенного медведя-шатуна, то сейчас, в этот момент он был больше похож на медведя, принявшего пулю прямо между глаз и ещё не осознавшего это. А вот выражение лица Игоря вселяло надежду — он вдруг стал спокойнее и собраннее.

— Андрей, я жду Вас в понедельник утром с машиной. В четверть девятого возле дома. Не опаздывайте. И ещё — я слышала о вас от Ирины. Слышала, как о Рыцаре Маренго, так и о её верном друге и телохранителе, при котором она всегда чувствовала себя в безопасности.

Андрей поднялся с продавленного кресла и резко кивнул головой «да».

— Сейчас мы с Игорем прогуляемся пешком. Машину оставляем здесь — стоянка рядом. Завтра сами определитесь, где Вам удобнее парковаться, заправляться… ну и все дела. Наверное, там, же где и раньше. Телефоны все я вам дала, звоните в любое время. На кухне на столе — аванс на всякий случай.

Прощаясь в дверях, Марина протянула Андрею руку. Игорь уже вышел на лестничную площадку и закуривал сигарету. Тихо, так чтобы слышно было только им двоим, она сказала: «До встречи, верный Рыцарь Маренго!» и улыбнулась. Андрей осторожно и почтительно поцеловал её руку.

Всю дорогу до дому Игорь и Марина шли рядом, почти не разговаривая. Марина куталась в теплое пальто. Игорь грел руки в карманах куртки и, по-видимому, не решался взять Марину под локоть. Один раз он обмолвился: «Ты такая же сильная, как Ирина». На что Марина, улыбнувшись, ответила: «Мы сёстры. Но Ирина намного сильней. Поэтому я знаю, что она не сдалась». Игорь опять закурил.

— Извини, что спрашиваю. Что случилось между вами, Марина? Почему вы расстались с сестрой? Поссорились, не поделили что-то?

— Я расскажу, Игорь. Не сейчас, но обязательно расскажу. В общем — всё довольно банально, наверное, но… не сейчас. Как ты думаешь, он приедет завтра?

— Конечно. Не сомневаюсь. Как можно ослушаться приказа королевы? — Игорь улыбнулся.

— Я вовсе не хотела приказывать, — Марина рассмеялась. — Неужели так выглядело? Приказ… получилось случайно.

— Ничего не бывает случайно. Я же всё-таки его давным-давно знаю, — всё пытался привести Андрея в чувство, вернуть к нормальной жизни, к работе… в общем, по-мужски… А тут приходишь ты и делаешь это в нескольких словах.

— Я всего лишь подытожила то, о чём ты ему говорил полгода. Игорь, в следующую пятницу этот дурацкий юбилейный приём на комбинате. Я хотела, чтобы ты сопровождал меня.

— Непременно. Там на тебя будут смотреть с пристрастием, учти. Впрочем, такая, как ты была в эти дни, ты никого не испугаешься. Есть там, кстати, вполне толковые люди, но навалом и гнилых.

Так, в разговорах, они спокойно шли через густой городской парк и через полчаса дошли до заросшего ивняком и дикой малиной фундамента Старого Кукольного Театра, сгоревшего в незапамятные времена, когда ещё сёстры бегали во второй класс. Удивительно, но бетонная дорожка к театру так и не заросла. Без неё развалины театра незнающему человеку было бы непросто найти. Сейчас для случайного пешехода дорожка просто упиралась в кустарник.

Одинокая скамейка обособленно перегораживала путь, как бы ставя точку на этом тупиковом отрезке. А ведь Марина ещё помнила времена, когда именно по нему вы подходили к ступеням деревянного, красивого бело-зелёного здания, в котором весёлые куклы разыгрывали спектакль «Буратино».

— Я сегодня всю дорогу надеялся, что ты позовёшь меня сюда, чтобы провести остаток дня на романтически уединённой скамейке, — сказал Игорь. Видно было, что ему хочется вести себя свободней, шутить, но он чересчур волновался.

— Всё может быть, почему бы и нет — поддразнила его Марина и взяла за руку. — Но пока мы с тобой должны закрыть глаза и ждать.

— И что произойдёт?

Игорь явно хотел казаться скептичным, но у него это не вышло. Вопрос получился тревожным и где-то даже нервным. Марина сама чувствовала, как нарастает напряжение — в кронах деревьев шумел совсем уж не по-здешнему суровый ветер. Где-то на грани слышимости послышался вой алмасты, который они всегда издавали перед битвой. Мимо в обрывках листвы пролетел, кувыркаясь, обрывок пергамента, блеснув на мгновение огненными письменами. В зарослях подлеска таились дриады, внимательно наблюдая за людьми…

— Я не знаю, Игорь, что именно произойдёт, — просто ответила Марина. — Но что-то случится.

Они закрыли глаза. Марина почувствовала, как напряглась рука Игоря и ответила слабым успокаивающим пожатием. Ветер взвыл и почти сразу стих. Марина открыла глаза. Игорь стоял, старательно зажмурившись и закусив губу. Ничего не изменилось. Стало просто тихо, а у скамейки пламенел раскрывшийся молодой цветок отважника.

— Пойдём, — сказала Марина. Игорь молча подчинился.

Они углубились в густой кустарник, скрывавший в себе развалины фундамента бывшего театра. Приходилось протискиваться между тонкими стволами рябины и берёз. За пару шагов скамейка и тупиковая дорога скрылись из глаз. Впрочем, Марина не оглядывалась, а Игорь пробирался за ней молча. Один только раз он тронул Марину за плечо. Обернувшись, она увидела, как он показывает ей бутон отважника. Вдруг он притянул её к себе… на одно мгновение ей показалось — поцеловать. Но он просто продел ей в петлицу цветок, как она сделала это сама давным-давно.

— Мало ли что, — сказал Охотник. Свой плащ он расстегнул, — на груди поблескивали готовые серебряные дротики.

Продолжая идти, — странно, фундамент уже давно должен был показаться, — Марина думала не о том, что стволы деревьев становились толще, а кустарник распался на отдельные непроходимые скопления дикой малины и колючего шиповника с яркими крупными ягодами, а о том, что принцесса Марина чувствовала, как где-то рядом идёт и Иринка, вновь одевшая свою любимую кожаную куртку со множеством потускневших серебряных заклёпок и высокие сапоги с уже сбитыми от долгой дороги каблуками. Её волосы небрежно заплетены в косичку и узкий меч готов в любое время с тонким шипением вылететь из ножен.

На обломленном сучке висел покоробившийся от дождей берестяной туесок из которого торчал пучок сухой травы-сердитки, — дриады вывесили его лесному зверью, как предупреждение не шляться в их владениях. Мелкий дождичек зашумел по кронам, но почти сразу же стих, и лишь отдельные капли падали вниз, мягко шлёпая по многолетним наслоениям опавшей листвы.

Огромные гранитные валуны, служившие когда-то основанием старинных стен, были покрыты зелёными пятнами лишайника поверху, а у основания укутаны в мох. Будь он сухим, можно было бы ухватиться двумя руками в мягкую пружинящую зелень и, поднатужившись, оторвать кусок толстого и плотного, как ковёр, слоя. Как-то с Иринкой они соорудили себе знатное ложе, чтобы переночевать на мягком у костра. Однако выспаться им тогда так и не удалось — бродившая неподалёку сердитая медведица с медвежатами всю ночь пыталась угомонить своих расшалившихся не в меру косолапых деток. А сейчас мох был мокрым и из каждого куска наверняка можно было выжать чуть ли не ведро воды.

— Осторожнее, — сказал сзади Охотник, — тут под листвой могут скрываться острые шипы «вампирского капкана». В последние годы он основательно разросся. И выскакивает своими чёртовыми пиками в самых ранее безопасных местах.

— Хорошо, — сказала Марина, не оборачиваясь, — я буду внимательной. Интересно, почему Карла не отстроил свой замок заново?

— Трудно сказать. Он снял охраняющие чары, кроме входа в подземелье и распустил слуг. И всех несказанно удивил, придя на службу к королевам. Вы тогда были совсем крохами и король-отец принял службу Карлы. Ведь он был великим магом…

— А стал магом придворным, — задумчиво сказала Марина, присев на обломок колонны, наполовину ушедшей в землю. Гордый отважник рос здесь повсюду и она шёпотом поблагодарила цветы за то, что они отдали ей одного из них для защиты. Охотник стоял рядом, задумчиво глядя на изуродованную гранитную статую, беспорядочно опутанную сверху донизу цепким мохнатым растением, чем-то напоминающим вьюнок. Но вьюнок жёсткий, с рдеющими, почти светящимися, удивительно крупными соцветиями. Разобрать, кого изображала статуя, было уже невозможно. И обломки её, отвалившиеся от торса, давно поглотили прелая листва, трава и мох.

— Твой Игорь — вполне нормальный парень, — вдруг сказал Охотник. Прозвучало это будничной, даже как будто невзначай обронённой фразой. — Думаю, ты знаешь его лучше, чем я.

— Да, — коротко ответила Марина. Она поднялась с камня. — Ну, что? Как нам найти проход к входу в подземелья? Здесь всё мхом да травой и кустарниками заросло. Мы тут можем ползать по развалинам до морковкиного заговенья.

Где-то неподалёку звонко чихнули. Марина положила руку на эфес. Охотник даже не шевельнулся. В кустарнике чихнули ещё раз, а потом знакомо зашипели.

— Левее бери, — сказал Охотник. — За каким чёртом ты через малину попёрся, да ещё и тайком?

В кустах что-то недовольно пробормотали… и уже не таясь, напролом, ломанулись к ним. Кот в общем-то не сильно пострадал в колючих зарослях. Подвёл его, за что и был располосован шипами, длинный плащ.

— Не люблю, принцесса, когда дождь по мне барабанит, — сказал Кот, отдуваясь и кланяясь. — Накинул плащ, решил идти напрямки, чтобы не опоздать, а тут жёсткий малинник. И даже не малинник, а дурная помесь малины с колючим кустом «хватайкой». Не то Карла в молодости с растениями магически экспериментировал, не то дриады постарались, а может и от вампиров зараза какая-нибудь прошла. Самое смешное, кстати, что шляпу-то я уберёг, а плащ — увы! — в ленточки. Оставлю его здесь, как память о борьбе с колючками-мутантами. А таился я по старой следопытской привычке. Коты в зарослях обязаны быть бесшумными! Апчхи! Чёртова сырость…

— Как хорошо, что ты пришёл! — искренне сказала Марина, улыбаясь, что говорится «до ушей». — Мы с Охотником с месяц будем по развалинам ползать, не меньше. Но втроём — может и побыстрее обернёмся!

— Ну, положим, вместе со мной достаточно будет и получаса, — победно заявил Кот, прочихавшись. — Я принёс вам, как сорока на хвосте, новость о том, что доблестный Кот раздобыл у Карлы сведения о коротком пути.

— Расхвастался, — сказал Охотник.

— Да! — гордо сказал Кот, отряхивая шляпу, на которой сидела большая зелёная гусеница. — Карла, как ты знаешь, пребывает в затворничестве и вызвать его на откровенность, — да просто на разговор! — было делом непростым.

Дождь начал накрапывать снова.

Перебираться по мокрым гранитным глыбам пришлось дольше, чем заявленные полчаса, но пенять Коту никто не стал. Очень уж скользко… да ещё и мох, который покрывал камень не хуже, чем шампунь, пролитый на гладкий кафель. Чуть не так поставил ногу — бряк! Лучше всех балансировать на предательских мегалитических обломках получалось у Марины, а труднее всех пришлось Коту. Один раз он чуть не сломал шпагу, которая застряла в щели в момент очередного падения. Неприятные лесные духи-обманщики хрипло хохотали, прячась за деревьями, упрямо прорастающими откуда-то из-под хаоса гранита. Дождь усилился почти до ливня.

Последние метров тридцать пути пришлось практически проскользить по гигантской наклонной плите, образующей мшистый мокрый спуск под нависшие руины огромной центральной башни. «Не иначе, Карла ссыпал здесь лук и картошку в закрома!» — сказал мокрый и перепачканный зелёным Кот, стараясь сохранять весёлость, и тут же упал. Остаток пути он проехал на спине. Марина не удержалась на ногах под самый конец спуска, а Охотник умудрился не свалиться до самого конца стремительного пути, где плита уходила в крупный гравий.

Здесь, под сводом входа было темно и сухо. Пахло сыростью и гнилой соломой. Беспорядочные клоки паутины колыхались на сквозняке, почти полностью перекрывая вход. В глубине уходящего тоннеля что-то глухо позвякивало. По плите стекали потоки воды, исчезая в мокрых камнях.

— Приехали! — сказал Кот, страдальчески морщась. — Ей-богу, как корова на льду…

— Ничего страшного, зато никто ноги-руки не сломал и не вывихнул, — сказал Охотник, вглядываясь в темноту, завешенную грязно-серым пологом рваной паутины.

— Магия принцессы! — заявил Кот.

— Ага, она самая, — отозвалась Марина, скептически разглядывая свои перепачканные зелёной слизью колени. — Фу, прямо, как сопли какие-то!

«А ведь я и впрямь снова принцесса! — подумала она. — Посмотреть бы на себя в зеркало, да неловко перед спутниками. Судя по росту — не совсем ребёнок». Она вдруг засмеялась. Кот вздохнул и сказал:

— Я понимаю, что смешон, принцесса, но…

— Ничего ты не понимаешь, господин Кот! — радостно перебила его Марина. Она схватила их обоих в охапку и крепко-крепко притиснула к себе. — Милые вы мои, если бы вы знали, как я рада, что вернулась!

Идти по тоннелю было довольно просто. Вспыхивали чадящие факелы в держателях в виде мускулистых рук, торчащих из ровных гранитных стен, как только Марина подходила ближе. Несколько раз попадались полуистлевшие, высохшие до неузнаваемости мёртвые тела. Острые жёлтые клыки торчали из рассыпающихся челюстей, впавшие глазницы таили древний смертельный ужас.

— Твоя работа? — спросил Кот, но Охотник покачал головой.

— Нет. Я не был здесь никогда. Они напоролись на защитные чары Карлы. Не трогайте ничего, а то и мы составим этим мертвецам компанию.

— Этого нам только не хватало, — буркнул Кот.

Но они шли и шли, спускаясь по винтовым лестницам и изредка переходя угрюмые теснины по ржавым мостикам без перил. В некоторых из этих пропастей далеко внизу рдели тусклые огни. Несколько раз им попадались огромные ворота, створки которых нельзя было разомкнуть никакими усилиями. Но они и не пытались этого делать. Каждый раз Кот вопросительно смотрел на Марину, а Охотник хмуро ждал. Но Марина, прислушавшись к себе и к давящей тяжёлой тишине, упрямо мотала головой — нет, не здесь!

Несколько раз ей казалось, что где-то в редких боковых ответвлениях перешёптываются между собой духи земли, но в темноте, даже если посветить факелом, каждый раз никого не оказывалось. Да и после первой же попытки Кот категорически запретил Марине это делать.

— Принцесса, духи земли — народ тяжёлый, хтонический. Лучше не проявлять излишнего любопытства, и они не будут пытаться нам помешать. Наверняка это они прокладывали все подземелья этого замка. И, скорее всего, это был какой-то договор между Карлой и ними.

Марина вспомнила, как однажды они с Иринкой спускались в дворцовые подземелья, чтобы встретиться с духами. Те были молчаливы, грузны и неповоротливы, но умели исчезать с глаз мгновенно. Казалось, что породившие их земные недра, дали этим подземным обитателям непостижимую магию, зародившуюся ещё в те времена, когда юная Земля остывала. Её поверхность вновь и вновь раскалывалась непрестанно падающими громадами космических глыб, в огне раскаленной магмы рождая саламандр, духов огня, ведущих непрерывную войну с едва-едва появившимися обитателями новорождённых пылающих гор. Она невольно поёжилась, представив себе это существование, практически не отличающееся от вечности.

— Я больше не буду любопытствовать, — смиренно сказала она. — Прошу извинить нас, могучие духи, мы здесь ненадолго и скоро уйдём!

Шёпот на грани слышимости, напоминающий далёкий скрежет огромных перетирающих друг друга камней, постепенно стих. Наверное, духи приняли извинения и перестали обращать на путников внимание. Охотник заметно расслабился. Наверное, такие мрачные подземелья были в диковинку не только Марине.

Впрочем, вскоре она с удивлением, начинающим перерастать в брезгливый ужас, заметила давно забытый ядовито-зелёный свет, начинавший пробиваться сквозь щели гранитной кладки. «Ох, не хватало ещё увидеть грызмаговские стеллажи! — невольно подумала она. — И крышки для консервирования в авоське, лежащие на старом поцарапанном письменном столе». Но присмотревшись, она с облегчением поняла, что этот свет, хоть и неприятно резал глаза, но всё же отличался о того, виденного в детстве, ужасного. Близко, — неприятно близко к нему, — но не он. «И то хорошо!» — решила Марина, хотя лучше бы, конечно, этого света здесь не было. Не вязался он с обликом Карлы, никак не представлялся его творением! Невозможно было представить, что свет этот зажёг и заставил сиять во мраке тот самый рыжий казначей, знакомый сёстрам с детства. Но — недаром Карла всегда казался ей странным…

— Не так уж и плох наш Карла, — пробормотал Кот, как будто услышав её мысли. — Давненько я не видел такого света. Друг мой, ты-то сообразил или нет?

— Давно, — коротко сказал Охотник, лицо которого в этом мертвенном свете казалось ещё мрачнее.

— Что это ещё за секреты от принцессы? — строго спросила Марина. — Или вы считаете, что это не женского ума дело?

Кот даже лапами замахал от несправедливости таких слов:

— Что вы, что вы, принцесса! Как можно? Дело в том, что лишь немногим известно, свет этот не просто свет — противный и раздражающий зрение — а свет колдовской. По сути — это магический глаз, неусыпно следящий и охраняющий.

— То есть, Карла нас сейчас видит?

— Не совсем так… как бы это объяснить… в общем, подобное свечение не есть «глаза» того, кто его вызвал. Думаю, слухи о том, что оно видит человека буквально-таки насквозь и являет злому магу все мысли и намерения человека, как на ладони, очень преувеличены.

— Да, — сказала Марина. — Это я и сама чувствую. Такое «просвечивание» больше напоминает ощупывание карманов снаружи.

— Вот-вот! Можно наощупь понять, что в кармане ключи или портмоне, но содержимое кошелька, текст, отпечатанный на билете, форму ключей — всё это такое колдовство не может распознать.

— Слушайте, в подвалах Грызмага…

— Да, — перебил её Охотник. — Да, в подземельях Грызмага этот поганый свет намного сильнее и зловреднее. Да только вы с сестрой однажды отмахнулись от него, как от назойливой мошкары. И всесильный повелитель Города Напрасно Умерших ни черта с этим сделать не смог.

— Именно это я и хотел сказать, — пробормотал Кот. — Немного другими словами, но…

Марина уже не слушала. Ей казалось, что в памяти мелькнуло что-то давно и прочно забытое. Свет, страх, нарастающее возмущение… песня. Песня? Эх, не даётся, исчезает…

— Наш Карла не Грызмаг, — медленно сказала она, рассердившись на саму себя и свою начисто вымытую из головы память о том, как они с Ириной привели Алину в Королевство. — Наш Карла просто баловался когда-то злой магией. И балансировал на самом краю. — Она упрямо подняла голову. — И свет этот ничего не может сделать с нами. Потому что я — здесь!

И зелень потухла, сменившись ровным золотистым сиянием. Кот ахнул от восхищения, Охотник одобрительно кивнул головой, а взволнованная, раскрасневшаяся Марина почувствовала, как где-то далеко-далеко Карла откинулся в кресле со вздохом. Что было в этом вздохе: разочарование, тайная радость, недоумение и преклонение перед чужой властной силой? Марина смутно чувствовала, что всё это сразу… и ещё что-то.

В причудливой пляске теней они стояли перед бронзовыми воротами, окруженные танцующими огоньками. Огоньки беспорядочно метались вокруг, отчего тени придавали бронзовым барельефам иллюзию движения. Как и на картине, висящей над главным камином читального зала, здесь были навеки запечатлены две смешливые девчонки, держащиеся за руки.

— А вы похожи, принцесса, — нарушил Кот торжественную тишину.

— Похожа, да не очень, — буркнул Охотник.

— Иринка лучше получилась, — искренне сказала Марина. — Смеётся!..

Ворота были не заперты — это Марина чувствовала так же, как всадник чувствует настроение коня. Но для Кота и Охотника ходу в тайный зал Карлы не было. Не обиделись бы… всё-таки столько шли…

Но они отнеслись к робкому признанию Марины спокойно и с пониманием.

— Это естественно, принцесса, — сказал Кот. — Мы не смогли бы открыть эти ворота ни при каких обстоятельствах! Этот мир открыт только для вас.

— Будь осторожна, — посоветовал Охотник. — Не думаю, что там есть что-то угрожающее, но всё-таки — гляди в оба. Если что — кричи.

Кот хотел что-то сказать, но промолчал. Марина понимала, что её старый добрый друг не стал спрашивать Охотника, что же такого им удастся сделать, если они услышат крик? Но не пожелал расстраивать свою принцессу. Впрочем, кто знает? Наверное, Охотник просто проломил бы ворота — такой у него сейчас был решительный и сердитый вид.

Марина улыбнулась им с лёгким сердцем, зная, что ничего смертельного и коварного старый Карла приготовить не хотел бы. И пусть она сейчас была юной принцессой в пыльных сапогах и кожаной куртке, опоясанной крепким ремнём с тонким стальным мечом — взрослая Марина, экономист, домохозяйка, мать уже самостоятельного сына, тоже жила в ней. Эта, другая, Марина с любовью и гордостью видела, как Охотник похож на Игоря, как красив он особой, истинно мужской красотой. Как мил и бескорыстен Кот, любящий принцессу нежной отцовской любовью. Видела, что оба они немного встревожены… но твёрдо верят в неё — принцессу, королеву, девушку-мага, воительницу. Наверное, так же они смотрели на Ирину. А для её сестры это сейчас — высшая похвала!

Ворота закрылись за ней совершенно бесшумно, так что, обернувшись, она увидела лишь гладкую бронзовую поверхность, покрытую зеленью патины. Мерцающая серебристая завеса плавно отошла в сторону. Большой круглый зал был озарён мягким светом изящной люстры с тысячами свечей, горящих в самой высокой точке купола потолка. В первый момент Марине показалось, что одновременно с ней в зал с разных сторон вошли несколько человек. Но приглядевшись, она поняла, что видит зеркала.

Цокая каблуками по белоснежному мраморному полу, она подошла к одному из зеркал. И не сразу поняла, что отражение — не её.

Из зеркала смотрела совсем юная Иринка. Всё остальное — измызганные мхом кожаные штаны, запылившиеся в подземных переходах сапоги, куртка, меч — всё было её, Маринкино. Но лицо… лицо и волосы — это была Ирина. Она улыбалась, несмотря на то, что у самой Марины на глаза навернулись слёзы. Марина сердито вытерла глаза — Ирина повторила её движения. Марина дотронулась до глади стекла и с обратной стороны, отделённая тончайшей хрустальной пластиной, к ней прикоснулась Ирина.

— Вот оно как… — пробормотала Марина и вдруг, как в детстве, показала «уши» растопыренными пальцами.

Ирина беззвучно засмеялась и спрятала руки за спину.

Наверное, прошли долгие часы. Марина совсем забыла об ожидающих её Коте и Охотнике. Она переходила от зеркала к зеркалу, пытаясь разговаривать с сестрой, делая ей разные жесты и даже пробуя начертить пальцем на зеркале какие-то слова. Чаще всего отражение, а точнее Ирина, повторяло её движения, улыбаясь, но иногда оно беззвучно озорно хохотало и мотало разлохматившейся головой. Несколько раз оно до боли знакомым жестом откидывало непослушные пряди с лица… и Марина снова чуть было не разревелась, но Ирина погрозила ей пальцем, как в детстве.

Вот она — тайна Карлы. Он влюбился в Ирину давным-давно, когда она была, наверное, совсем ещё несмышлёным младенцем. Он видел Ирину в далях будущего тогда, когда она ещё только делала первые шаги и была просто Иркой-королевишной… и уже любил её… будущую королеву-красавицу.

Сейчас, вспоминая, она видела множество признаков этой любви и удивлялась, как не замечала этого раньше. Непреклонный Карла всегда краснел и сдавался, когда его просила о чём-то Ирина. Именно ей, а не Марине он всегда уступал в спорах, какими бы сложными они ни были.

Ах, Карла, Карла… рыжий, старающийся быть незаметным, человек. Недаром твой двойник на земле женат на женщине, удивительно похожей на Ирину. Отражение сделалось серьёзным и сделало странный жест: Ирина сложила вместе ладони и медленно развела их в стороны. И повторила это ещё раз.

— Раздвоение? Часть тебя — жена Рудольфа Карловича?

Ирина отрицающее помотала головой. «Нет!»

— Что же тогда? Расхождение… развод… параллельно… — и вдруг понимание свалилось на неё, как глыба гранита. — Копия?! Иринка, ты говоришь о том, что его жена — копия? Двойник!

Ирина закивала головой и показала пальцами какую-то малую величину. Точно так, как в детстве они показывали маме: «Мы погуляем вот сто-о-олечко, а потом сразу сядем делать уроки!»

— Копия… но на совсем-совсем малую долю.

«Да!»

Каким-то образом Карла и его земная ипостась Рудольф женился на двойнике… слабой тени настоящей Ирины. Быть может, зеркала — лишь первая стадия в попытках вызвать к жизни Иринкиного двойника. Создать, вылепить, как Пигмалион сотворил свою Галатею — холодную статую — и вдохнуть в неё жизнь. Теперь она твёрдо знала это. Это было правдой. Хотя бы потому, что у Ирины, как и у неё, не было двойника ни в одном из миров.

Боже мой, бедный Карла, какую же цену пришлось заплатить тебе за эту магию?

Ирина приложила палец к губам. Да, сестрёнка, да! Я не буду пока думать об этом. Это сейчас не важно. А важно то, что я вспомнила тебя всю — вспомнила и прощу у тебя прощения за то, что две трети жизни прожила, забыв о том, что ты — королева. Королева и моя сестра.

Ей не хотелось уходить. Совсем-совсем! Но всему на свете приходит время. Марина стояла у серебристой завесы и видела, как во всех зеркалах круглого зала машет ей рукой маленькая фигурка. Она расплывалась в глазах, ведь слёзы капали и капали… и уходить было просто невозможно. Невозможно, слышите! Вот же она, вот! Живая, весёлая, красивая и юная!

Ей казалось, что где-то рядом плачет Карла. И невольно она жалела его, вынужденного жить с такой мукой.

А затем Ирина повернулась и ушла за серебристый туман. И во всех зеркалах стало пусто.

Она ничего не сказала Коту и Охотнику. Да они и не спрашивали. У принцесс, королев и придворных магов есть свои маленькие тайны.

Долго идти не пришлось. Они ещё шли в лучах золотистого света, как вдруг, совсем, как в детстве, Марине открылся «секретик». И это был совершенно точно «девчачий секретик», потому что ни Кот, ни Охотник его не видели.

— Подождите-ка, — попросила она друзей. В стене неровного гранита ей отчетливо виделась ровная чёрточка, словно процарапанная чем-то острым. Например, кончиком меча. Того самого меча, который висел теперь на боку у Марины. Кот почтительно смотрел, как Марина гладит стену пальцами. Охотник спокойно ждал. Наверное, они подумали, что принцесса Марина просто хочет немного прийти в себя и деликатно отвернулись. Хм… мужчины! Вы думаете, что сейчас я немного пореву, уткнувшись лбом в светящуюся стену… ну, так мы вас удивим!

— Что это вы отвернулись, господа? — величественно спросила она Благородным Голосом Взрослой Дамы, — а когда они повернулись к ней и остолбенели от изумления, она сделала реверанс и продолжила. — Милости прошу на королевский ужин!

«Секретик» был замечательным — по-настоящему королевским. В туманном овале, переливающемся, как девчоночья бижутерия, обрамлявшим волнистое стекло, смутно трепетали разноцветные тени. Овал медленно пульсировал; по стеклу проходили неторопливые волны. Вот одна из теней подошла совсем близко и по нему растеклась мелкая рябь. Неясные звуки… и даже, ой-ё-ёй! — такие вкусные запахи, что сразу же захотелось есть.

— Знакомые запахи! — воскликнул Кот, оживившись. — Вот это магия!

— Это проход, — сказал Охотник. — Но куда?

— Сейчас узнаете, — заявила Марина и храбро сунулась прямо в овал. Волнистая поверхность беспрепятственно пропустила её, словно тёплая и шелковистая ткань. Следом за ней проскользнул и Кот. Охотник вошёл последним. Овал рассыпался бриллиантовыми брызгами и погас.

— Это мы очень удачно зашли! — торжествующе воскликнул Кот. — Прямиком в дворцовую кухню!

«Секретик» привёл их прямо в кухню замка, где удивлённые повара весело приняли от них заказ. Оказалось, что не только Марину, но и всех терзал жуткий голод. Устроившись за краем огромного стола, они устроили вечернюю трапезу под весёлые взгляды поваров.

— Ну и оголодали вы, принцесса! — сказал главный повар, утирая лицо фартуком. — Однако и спутники ваши тоже, как из голодного края прибыли. И прямиком сквозь стену. Каково, а? — обратился он к своим товарищам. — Вот она, магия королевская! Сразу видна — безо всякого хвастовства и прочих самовосхвалений!

Кот хотел что-то сказать, но не смог — в зубах он держал огромный кусок ветчины, а лапами сооружал нечто вроде бутерброда, положив сыр между двумя кусками нежного рыбного филе.

Охотник, аккуратно разрезавший ножом хлеб, усмехнулся:

— Ещё бы, господин мастер! Марина и есть истинная королева.

Марине очень хотелось поправить его — истинная королева это Ирина, но промолчала. Ей не хотелось говорить о своей надежде. Это было бы пока неправильно, правда?

— Слава королеве, — тихо сказал повар и смахнул с глаз выкатившуюся слезинку. Наверное, он подумал, что все увидят в этом лишь то, как распаренный у плиты господин мастер просто утирает пот, попавший в глаза, но Марина знала, что это не так. — Хорошо, что вы вернулись, ваше величество.

Слава богу, Марина уже доела свой кусок, не замаслив губы! Она встала и поцеловала повара в мокрый лоб:

— Спасибо, милые повара! Всё так вкусно, что мы ещё посидим здесь, хорошо?

Восторженный гул был ей ответом. Прожевавший наконец-то ветчину Кот немедленно встал и чинно поклонился. К удивлению Марины встал и Охотник. Он приложил руку к сердцу и склонил голову в знак благодарности.

— Не часто я бываю в замке, — сказал он, — но всегда вспоминаю о том, как здесь готовят самые вкусные блюда в мире. Спасибо!

Где-то неподалёку раздался дружный Великий Ор и вся банда пушистиков вместе с Алиной влетела на кухню. Увидев главного повара, банда тут же присмирела. Алина бросилась к Марине и обняла её. К господину Коту она относилась, как к взрослому родственнику — если и ворчит, то только понарошку! — а Охотника всегда стеснялась. Зато пушистики сразу же полезли к нему на колени — соскучились, давно не заходил. Несколько самых маленьких пушистиков тотчас устроились у Кота на плече.

— Можно нам пирогов? — пропищала Алина, когда шумные приветствия и взаимные традиционные «обнимашки» закончились. — С этими… которые с этими… еж-ж-жевиками!

— Никто в коптильню для рыбы вилки и ложки кидать не будет? — спросил повар.

Вся банда дружно потупилась. Видимо, дело было не так уж давно и оставило след в истории кухни. Алина покаянно помотала головой. У одной косички опять расплелась розовая капроновая лента.

— Нет, никто, — горько прошептала она. Пушистики закивали.

— Ну, тогда ладно! — сказал повар.

— Ой, как здорово! — закричала Алина. — Мариночка, ты ещё про шоколадное мороженое попроси!

Укладывая Алину спать, Марина долго колебалась, но всё-таки задала мучивший её вопрос:

— Алинка, а помнишь, как мы с Ириной тебя с пушистиками знакомили?

— Торт был! — сонно сказала набегавшаяся за день Алина. Пушистики уже дружно сопели носиками, устроившись на кроватях. — Ирина мне кукол показывала.

— Алиночка, а как мы в замок шли?

Алина совсем уже спала. Не дождавшись ответа, Марина собралась тихонько уйти, но Алинка вдруг улыбнулась во сне и пробормотала:

— Было холодно-холодно, а потом ты меня на руках несла… и тоже перестала плакать.

Полная луна глядела сквозь окна детской. Мохнатый домовой в ночном колпаке укоризненно качал головой — воля ваша, госпожа королева, но детям спать пора! В ночном воздухе реяли маленькие ночные эльфы, настраивая свои крохотные скрипочки. Ночь властвовала над Королевством и где-то уже сонно тушили свет. Сторожевые алмасты тёмными горбатыми силуэтами вырисовывались на зубчатых замковых стенах. Кот шёпотом отдавал последние распоряжения страже. Охотник, присевший на террасе, курил, стараясь выдувать дым в сторону, подальше от раскрытых окон.

Марина поцеловала Алину, поправила сползшее на пол одеяло и ушла, стараясь не стучать каблуками и не звякать ножнами меча.

«Было холодно-холодно…»

И было стекло, впивающееся в босые ноги.

Чтение книги о Городе Напрасно Умерших — занятие неприятное. Если когда-нибудь вам, уважаемый читатель, выпадет такая тягостная необходимость, то выражаем вам своё самое искреннее сочувствие. Нет, правда, надо быть железным или каменным, чтобы вытерпеть такое чтение! Марина охотно выкинула бы книгу в болото, где ей было самое место, а ещё лучше сожгла где-нибудь в чистом поле, чтобы дым от неё не осквернял каминные трубы.

Китайцы называют это место Ван-Сы-Чен. Старики на Востоке рассказывают, что мудрый Циньчуан-ван когда-то лично побывал в этом проклятом Городе. Он вернулся дряхлым и старым, потерявшим здоровье и радость. Но упрямый учёный сохранил удивительное юношеское благородство, написав свою книгу о запредельных местах обитания человеческих душ. Особо он подчеркнул, что попавшие в Город души самоубийц никогда уже больше не возродятся на земле.

— Учёный видел только самоубийц и общался только с ними, — сказала Марина. Вместе с Охотником они сидели на полукруглой террасе, выходящей на закатное небо и сливающееся с алым горизонтом море, где вечерний прилив медленно скрывал выступающие из воды морщинистые скалы. — Он сам же пишет, что именно души самоубийц постоянно преследуют живых в надежде как-то занять место чужой души. И вредят в бессильной тоске, вырастающей в чёрную злобу.

— Мне кажется или ты действительно говоришь о вампирах?

— Да, действительно, очень похоже. Я тоже думала об этом. Но Циньчуан-ван пишет о самоубийцах, а вампиры — это не то. Конечно, если мать отдаёт свою кровь ребёнку, чтобы тот пил её, а потом сама становится вампиром — это почти тоже, что и самоубийство…

— Думаю, что живые мертвецы — это не то, что души умерших, — спокойно прервал её Охотник. — Не думай о вампирах, ведь книга совсем не о них.

Вышедший на террасу Кот со скрипом придвинул к ним своё кресло. Ножки проскрежетали по каменному полу так противно, что Кот весь сморщился.

— Ну и звук!

— Ничего, переживём, — сказал Охотник. — Да хватит тебе его крутить — садись спокойно!

— Знаете, друзья, а ведь совсем мне тошно читать эту книгу! — задумчиво произнесла Марина, невидящим взглядом уставившись на нежные розовые облака. — Ещё много осталось, а уже с души воротит. Вам ничего рассказывать не буду. Нет пока никаких мало-мальски ценных сведений.

Кот вздохнул, потупившись. Он переживал за свою принцессу и не находил себе места, когда Марина сидела у камина, разложив разбухший том на столе. Ни Охотник, ни Кот, да вообще никто во всём Королевстве не мог прочитать в книге ни одной связной строчки. Получалось, как если бы вы читали книгу во сне. Слова путались, появившийся на мгновение смысл исчезал, буквы разъезжались. И ни одно слово не оставалось тем же самым при повторном взгляде, ни одна буква не стояла спокойно, трансформируясь, расплываясь, сползая на другие строки. Все, кто пытался читать эту чёртову книгу оставляли это занятие от головной боли, захлопывая её со слезящимися от раздражения глазами.

— Принцесса, может, вы всё-таки будете читать нам вслух? — уныло спросил Кот. Уже не в первый раз.

— Нет, господин Кот, нет. Нечего там пока читать вслух. Тянутся бесконечные истории тех, кто погиб по случайности, по странному стечению обстоятельств, по простому совпадению невероятных событий. Подломившаяся доска; ни с того, ни с сего оборвавшаяся верёвка; остановившееся, но абсолютно здоровое, сердце… в общем, всё тянется в таком давящем, безысходном духе. Наверное, это любимая книга Грызмага. Список его жертв.

— Вот что странно, — сказал Охотник. — Я нашёл эту книгу в заброшенном доме, жители которого давным-давно были убиты вампирами. Не знаю, стал ли сам кто-то из них вампиром, но судя по тому, что дом стоял обвешавшим донельзя, вряд ли хозяева навещали его после смерти.

— Это я помню, ты уже говорил.

— Да, но дом этот был непростым… я не думал, что расскажу вам, поскольку не счёл это важным. Да и сейчас не знаю, будет ли что-то полезным в моём рассказе.

На свете тьма-тьмущая анекдотов, начинающихся словами: «Приезжает муж…». Не то, чтобы нынешнюю Марину смущал или забавлял визит собственного супруга, но вспоминая о том, с какой торжественностью он объявил ей об этом по телефону, становилось смешно. И даже любопытно, что же такого расскажет ей вконец изолгавшийся мужчина, с которым она, как-никак, прожила четверть века.

В последние несколько лет относительно благополучного брака всё начало расползаться, напоминая Марине ветхие старушкины простыни и пододеяльники. Вот просто приходит такое время, когда ни зашивание, ни штопка, ни попытка разрезать простыню по прохудившейся середине и сшить относительно уцелевшими краями, словом всяческие ухищрения уже не могут ничего поправить. Ткань ползёт, становится редкой, как видавшая виды марля… и вам ничего не остаётся, как пустить остатки постельного белья на тряпочки.

Когда всё это началось? Да кто его знает… возможно в те славные годы, когда они с мужем поняли, что относительно благополучно пережили лихорадочные годы «смены общественных формаций», не потеряв ни жильё, ни друг друга. Ирина как-то в разговоре применила насмешливый термин «Великая Августовская Капиталистическая революция 1991 года». Как ни странно, Марине эти слова понравились. Понравились хотя бы тем, что вялое «смена формаций» не могло передать все те тяготы, страхи и волнения, которые выпали на долю их маленькой семьи. Да и не только их.

Казалось бы, после перенесённых испытаний семья должна была стать лишь крепче. Во всяком случае, в сериалах и романах муж и жена проникались друг к другу неземной любовью и рука об руку шли навстречу восходящему солнцу, решив никогда не расставаться. Но в жизни всё, чёрт возьми, не так, как в кино и литературе! Даже обидно. Человек, когда-то растерянно сообщавший Марине, что их предприятие, задерживающее зарплату уже восемь месяцев, окончательно закрывается, теперь снисходительно смотрит на свою жену. Именно снисходительно, поскольку в простоте своей, иногда напоминающей Марине простоту соснового бревна, уверил сам себя, что именно он и вынес всех и вся на своих могучих плечах. Трубите фанфары, бейте литавры! Вот он — истинный герой и скромный титан, выведший из социальных бурь целый выводок чад и домочадцев… «хотя мог бы и бросить!» — так он сказал недавно. Мол, вон, Вовка и Мишка — развелись со своими старухами и теперь пребывают в наполовину холостяцком положении, зарабатывая деньги и срывая цветы удовольствия с пышного древа наслаждений.

Марина хмыкнула, снимая с плиты панически заверещавший чайник. Кризис среднего возраста — как сказала ей одна подруга. Надо принимать, принимать и ещё раз принимать во внимание извилины мужской психологии. Такова уж наша женская долюшка. Аминь!

— Примем, примем, — пообещала Марина, готовя немудрёный завтрак. — Всё примем. Раз уж «долюшка» такая.

В офисе сегодня командовал Игорь. Накануне торжественного мероприятия — отмечания даты основания комбината, помимо обычных дел навалилась и какая-то почти предпраздничная суматоха. Приглашения на бал, который должен был состояться после скучного торжественного собрания, получили все сотрудники «Гаммы». Это Калиф с Игорем постарались.

Вообще-то, странно как-то всё это. Неужели Генеральный директор комбината Железный Фёдор, герой Социалистического труда и прочих орденов кавалер, отродясь не терпевший избытка веселья, вдруг утвердил такую программу? Стареет, что ли? Ржавеет. Покрывается благодушием и впадает в маразм. Ну, вряд ли… не такой это человек. Наверное, и на него подействовало нечто неуловимое, что разлилось по городу, как струи свежего пьянящего воздуха. Что-то скрытое, но мощное, заставляя людей быть чуточку странными. На улицах чаще улыбались. По вечерам в дебрях «хрущоб» было намного меньше пьяных воплей и драк. Продавщица в продуктовом магазинчике, куда Марина с Андреем заехали вчера по пути, вдруг восхитилась Марининым деловым костюмом, наговорив комплиментов.

По главной улице Металлургов вчера промаршировал целый полк алмасты в боевых доспехах… а впереди ехала дорожная полиция и что-то невнятно квакала в громкоговорители. «Спецназовцы! — гордо сказал остановившимся Андрею и Марине молодой парень. — С учений идут!». Мохнатые физиономии алмасты довольно скалились. Могучий командир шагал вразвалочку, помахивая огромным мечом. Люди приветственно махали руками. Замыкал шествие огромный Сирин, передвигающийся смешными птичьими поскоками. Развернуть крылья и полететь ему мешали трамвайные провода. Обычно невозмутимое его лицо улыбалось.

— Все немного чокнулись, — подмигнула Марина своему отражению. — Одни только мы с домашним котом понимаем, в чём дело. И Андрей с Игорем… и наверняка старый Карла тоже смекнул, что к чему.

Карла, накануне звонивший Марине совсем уж убитым голосом, долго мямлил о том, что и понятия не имеет, с чего бы это Фанфарону понадобилось «пугать» Марину. Чувствовалось, что он и сам сбит с толку, напуган и растерян. Марина, сдерживая усмешку, заверила его в том, что никакой Фанфарон, Фредди Крюгер и иже с ними не могут ни испугать её, ни навредить ей. А в конце разговора, повинуясь какому-то неясному чувству, передала привет Елизавете — жене Рудольфа Карловича.

— Да, да… конечно… спасибо… — Карла был сегодня не так красноречив, как во время своего неожиданного визита. Похоже, что он даже немного испугался.

— Вы придёте на бал вместе с ней? — прожурчала Марина, буквально-таки источая благодушие и приветливость.

Карла сбивчиво ответил, что всё зависит от самочувствия жены, и поспешил заверить Марину в совершеннейшем своём почтении. На том и попрощались.

Эх, Карла, Карла… неплохой ты, в сущности, человек. И маг хороший. Да только, вот, так и не смог ты найти прямую дорогу в жизни — ни здесь, ни в Королевстве. И не держит на тебя, Марина, никакого зла — зря ты так волнуешься. Если разобраться, то ничего плохого Карла не сделал ни ей, ни Ирине.

Несколько часов спустя Виктор ходил по квартире, по-хозяйски заглядывая во все уголки и скептически усмехаясь: «Небогато, однако, жила твоя бизнес-сестрица! Так и не поменяла мебель, как я советовал!» Марине это стало невыносимо неприятно и она ушла на кухню. Гремя кастрюльками, разогревала обед — кормить с дороги мужа. Обязанности жены, как повара, ещё никто не отменял! Представила себе, как готовит для Охотника… для Игоря. На душе стало теплее.

Андрей привёз Виктора с вокзала. Похоже, мужчины друг другу не понравились. Мрачный Рыцарь Маренго буркнул: «Груз сдал!» — и был одарён понимающей улыбкой Марины. «Груз», кажется, даже не заметил колкости, демонстративно отхлёбывая из фляжки неизменный коньячок. «Поправлял голову», не иначе. Марина предупредила Андрея о том, что груз-муж долго не задержится, и его надо будет транспортировать обратно. Андрей кивнул головой, а уходя, помедлив, вдруг проворчал: «Чем быстрее, тем лучше». Что при этом подумал Виктор, узнать было нельзя — физиономия его ничего не отразила. Возможно, он и не слышал сказанного, очень уж увлёкся осматриванием «квадратных метров». На фирму Марина везти его не собиралась, сказав, что дел там до чёртиков, и стоит только ей появиться, так сразу эти дела задержат её до вечера. Так что, дорогой, незачем будоражить попусту людей и отвлекать их от работы.

«И что такого особенного в нём было в молодости, из-за чего можно было голову потерять?», — думала Марина, по-бабьи подперев щёку ладонью и глядя на обедающего мужа. А ведь когда-то ей нравилось смотреть на всё, что он делает: как он рубанком строгает бруски для облицовки балкона в их новой квартире, как с аппетитом ест наваристые щи, приготовленные Мариной по её особому рецепту, как он сосредоточенно завязывает перед зеркалом галстук, как хохочет у экрана телевизора над нелепыми шутками очередных «сатириков», как увлечённо показывает сыну миниатюрные автомобильчики из своей коллекции. Просто нравилось смотреть на мужа, которого любила. Ей нравились их дни, их ночи…

Любила?..

Сейчас напротив неё сидел как будто незнакомый мужчина, который не волновал её совершенно. Вот ни чуточки не волновал! Даже то, что он мимоходом отвесил ей неуклюжий комплимент, заметив, что она похудела и… «новая косметика, да? Нормально!»

— Ну, старушка, и чего же ты удумала? — Виктор, отобедав, небрежно откинулся на спинку стула и прихлёбывал крепкий свежезаваренный чай. — Уехала на неделю, а задержалась на две с лишком. Никаких телодвижений, ни новостей, ни наследства.

— Витя, я же просила не называть меня так, — Марина со вздохом собрала со стола тарелки и аккуратно поставила их в раковину. Включила горячую воду, взялась завязывать фартук.

— А как тебя называть? «Дорогая, милая, любимая»? Да брось ты посуду, потом помоешь!

Марина машинально закрыла кран с водой, повесила фартук обратно на крючок, села напротив мужа.

— Когда-то называл. И цветы дарил. И ухаживал красиво, — задумчиво сказала она и сама себе удивилась — зачем? Зачем она сейчас говорит это? Из чисто жёниного упрямства? Фу, глупость какая…

— А как иначе? — Виктор довольно хохотнул. — Ты ж у нас была принцесса-недотрога на факультете. Лакомый кусочек, вся из себя. Никто и подступиться не решался. А тут — простой парень из рабоче-крестьянской семьи. И ведь запала? Признайся, запала?

— А у тебя, значит, это вроде амбициозного проекта было — закадрить лакомый кусочек и под себя прогнуть? — привычно ответила Марина, думая о том, что разговор скатывается на тысячу раз накатанные и до блеска отполированные ссорами рельсы.

— Ладно, ты не передёргивай. Лучше давай рассказывай, что с наследством удумала. Не пойму я тебя, Маринка, темнишь ты чего-то.

А вот тут надо быть аккуратной. Устраивать сцены и выслушивать ответные вопли совсем ни к чему.

— Я же тебе прямо говорила, что продавать бизнес Ирины не буду, и квартиру не буду продавать. Переоформляю всё на себя и задержусь на весь отпуск. А там видно будет. Дел много.

— А какого лешего тебе тут делать? — Виктор повысил голос. — Продавать ты ничего не собираешься, а что собираешься — сидеть на всём этом добре как курица на яйцах?! А о семье ты подумала? У нас дыра на дыре и заткнуть нечем. Планов — громадьё.

— Витя, не хами! — спокойно ответила упрямая жена. — Какие дыры, какие планы? Машину твою ремонтировать или новую купить? Причём тут семья? Я изо рта ни у кого кусок не вынимаю? Сын вообще самостоятельный парень. Я вчера с ним по телефону разговаривала.

— Ну да, самостоятельный. Он тебе говорил, что в Англию сваливает? Решился всё-таки.

— Да, это мы обсуждали. Правильно делает — мастер-класс известного на весь мир фотографа, договор на целый год. К нему в ученики откуда только не пробиваются, годами в очередь стоят. Раз мальчика пригласили, значит портфолио впечатляет, — Не удержавшись, она снова съехала на привычную колею. — Это же перспективы какие, Виктор! Он там и заработает, и язык освоит, и опыт приобретёт. Он же ни рубля у нас не просит. И на визу, и на билет — всё сам заработал, всё оформил…

«Зачем я так многословна? — подумала она. — Мы уже в который раз всё это пережёвываем!» Но всё-таки сказала вслух, — да, можете назвать это женской шпилькой — ха-ха! — что поделаешь, принцессы и королевы тоже люди:

— Ты просто ревнуешь к успехам мальчика.

— Ну да, «мальчик»… Этот мальчик девок трахает только так…

— А ты?.. — Марина взглянула прямо в лицо мужу.

— А что я? — Виктор возмущённо задрал подбородок. — Нечего мужика одного оставлять. Жена называется.

Где-то в уголке души всполошилась прежняя Марина — порядочная скромная домохозяйка, супруга с внушительным стажем, вышедшая замуж, когда ей едва-едва исполнилось восемнадцать пылких и романтических лет. Эта, прежняя, Марина, завела длинную, полную скрытых испуганных стонов и явных упрёков, бабскую «песню слёз».

«Виктор, перестань! Не строй из себя оскорблённую невинность, — заныл внутренний голосок и Марина удивилась тому, как жалко он, оказывается, слушался со стороны. — Мы с тобой когда близки были последний раз, когда сексом занимались, помнишь?! Я — не помню! Когда ты интересовался моими проблемами? На первом месте всегда только ты, твои дела, твои планы. И — работай, Марина, деньги в дом таскай, поесть вовремя сготовь, подай, убери… — голосок умудрялся ныть не переставая, журча плаксиво, но странным образом где-то даже успокаивающе. Наверное, надо быть мужем, чтобы не заснуть под эти причитания, а, наоборот, закипеть и разораться. А голосок гнул своё. — Какой муж, какая жена? Нашей семьи давно нет. Мы чужие друг другу, Витя! Нас сын связывал, а теперь и он вылетел из гнезда. И всё. Всё кончилось…»

— Ты же хотел подавать на развод, — вслух сказала она. — Вот и не телись, как беременная корова. Подай и дело в шляпе… — она чуть было не добавила «как поговаривает господин Кот». Она невольно улыбнулась — мужу о Коте говорить было совсем ни к чему. А вот мужа её улыбка вывела из себя.

— Развод, говоришь? — Виктор раздражённо вскочил из-за стола, будто в пятую точку его кольнули шпагой. — А может ты, Мариночка, просто взлетела высоко и резко? Захотела, как сестрёнка, королевой стать? А Витю побоку пустить, как отработанный материал? Твоя Ирина всегда между нами стояла клином. Ещё на свадьбе — думаешь, не помню? — как она нос воротила! Родители твои ещё терпели зятя, а Ирка — нет. Мы для неё плебейского роду-племени…

«Спокойно, Марина, спокойно. Не устраивай семейных сцен. Держи спину, как говорила Дуэнья-Мигренья».

— Что ты хочешь, Витя? Зачем ты приехал? И не переходи на крик.

— Хочу знать, куда ты потратишь наследство сестры.

— Никуда не потрачу. Я занимаю её место в фирме. Увольняюсь с работы и остаюсь здесь, в родительском доме, — Марина со странным облегчением сформулировала, наконец, своё окончательное решение. — Я всё-таки ухожу от тебя, Виктор. Сын, кстати, не возражает.

Муж растерянно смотрел на неё. «Откуда вдруг у этой, всегда послушной женщины такая твёрдость в голосе, во взгляде?» — вот что означала его растерянность. Он никогда не верил, что его Маринка способна на самостоятельные решительные действия, не посоветовавшись с ним. С ним! С таким умным и замечательным человеком-титаном, выведшим выводок чад и домочадцев из бурных вод… в общем, смотри вышесказанное. Обида и уязвленное мужское самолюбие явно ударили ему в голову.

— Значит, решила всё-таки прокатить Витю? Месть такая да? Благодарность за долгие годы совместного семейного счастья, да? — задохнулся он

Марина вздохнула и терпеливо сказала:

— Виктор, я не собираюсь тебя ни обманывать, ни обирать. То, что осталось после Ирины и моих родителей — к тебе всё равно никакого отношения не имеет. Больше нет любви? Значит, надо расходиться в разные стороны и каждому самостоятельно устраивать свою жизнь. Разве это нечестно?

Виктор зашипел:

— Ты предлагаешь расходиться? Уйти просто так, на богатенькое наследство, и бросить меня в нищете? Не боишься на судебных исках разориться? Я же с тебя стрясу всё, что мне причитается.

— Ничего особого тебе не причитается, Виктор. Я не буду делить с тобой нажитое совместно имущество. Всё оставляю тебе. На свою долю квартиры оформлю дарственную — пополам тебе и сыну. Это справедливо. Если с тобой в будущем что-то случится, не дай Бог, помогу и поддержу. Так что спокойно устраивай свою личную жизнь и не волнуйся ни о чём. Развестись через ЗАГС нынче просто — и в суд обращаться не надо. Заявление на развод оформлю через своего юриста и пришлю по почте вместе с дарственной и отказом от претензий.

— А ты уверена, что у меня не будет к тебе претензий, дорогая жёнушка? Какая грамотная стала, посмотрите-ка!.. Юристом своим обзавелась. Это не новый ли твой кавалер? Подтяжку лица сделала, худеть вздумала… на собачьи свадебки потянуло, на старости лет?!

Марине стало так противно, что даже затошнило. Неужели это тот самый обаятельный, сильный, всегда уверенный в себе Виктор, который очаровал девчонку-первокурсницу чудесными ухаживаниями? Очаровал за пару месяцев… и на долгие годы? Можно успокаивать себя банальным «любимые люди меняются со временем», можно сваливать всё на какого-нибудь Грызмага… но в глубине души мы с горечью признаём — даже алмазные горы стираются со временем. И то, что освещало твою жизнь четверть века тому назад, сейчас превратилось в чадящие вонючим дымом угли.

— Знаешь, что… уезжай-ка прямо сейчас, муженёк. Я позвоню водителю — он тебя заберёт. Мне добавить больше нечего.

— Водитель у неё личный, б… — муж выругался, глядя на неё дикими глазами.

— И вот что, — твёрдо сказала Марина. — У меня есть водитель и телохранитель. Есть профессиональный военный в роли юриста, который с удовольствием сделает из тебя отбивную. Да и я тебя могу приструнить, не сомневайся.

— Вида-а-али мы таких военных! Видали мы таких ба-а-аб, которые… — с угрозой начал муж, делая шаг вперёд, и вдруг осёкся.

Из прихожей бесшумно выдвинулись две мохнатые фигуры. Алмасты в лёгком боевом снаряжении, ещё более походящие на медведей, чем обычно, заполнили собою, казалось, всю комнату. Марине они радостно улыбнулись… то есть радостно оскалили свои устрашающие, блестящие от слюны клыки. На Виктора поглядели с плотоядным интересом — всё-таки их дикие предки питались в том числе и человечиной.

— Спокойнее, ребята, спокойнее, — сказала Марина. — Не надо его обижать. Просто проводите во двор, к Рыцарю Маренго.

Алмасты разочарованно рыкнули. Пыхтящий в коридоре барон уже держал в руках дорожную сумку Виктора.

— Вот ты, значит, как… — протянул Виктор, затравленно оглядываясь. — Телохранителей развела целую толпу… — он явно хотел ввернуть какое-нибудь похабное словечко, но не решился. Всё его негодование ушло во взгляд, которым он одарил жену, гордо шествуя к выходу. У подъезда коротко прогудела машина.

Барон всучил Виктору сумку и довольно невежливо вытолкал на лестницу. Алмасты топали следом.

— Ментов-то… то есть полицейских-то зачем позвала? — трагически воскликнул муж и насмешливое эхо загуляло между этажами. — Вот ты теперь какая, да? Крутую «крышу» завела, да?

Последние слова он произнёс уже на улице. Стоящий у машины Кот лично распахнул перед ним дверцу. Последними словами Виктора, которые услышала Марина, были:

— Ну, ладно-ладно… мы ещё разберёмся с твоей «крышей»!

— Полу у плаща подберите, мужчина! — казённым голосом сказал Кот. — Дверцей защемлю, запачкается. — И хлопнув дверцей, уселся на переднее сиденье, аккуратно звякнув шпорами. Барон и сопровождающие алмасты уже сидели на конях, готовые сопровождать гостя до вокзала. Наверное, для окружающих, да и для Виктора, они выглядели, как наряд конной полиции. Начали собираться зеваки. Кто-то уже называл барона «полковником» и уверял, что знает его лично.

Несколько совсем юных саламандр, брызгаясь искрами и радостно шипя, выписывали круги на уровне второго этажа. Явно кокетничали перед королевой. Барон оглушительно свистнул в два пальца и вся кавалькада сорвалась с места. Машина Андрея плавно перелетела через «Газель», заворачивающую во двор и нырнула в подворотню. Кони дробно простучали копытами по капоту грузовичка, но аккуратно — не оставляя вмятин. Саламандры наискосок рванулись вверх, догонять. Зеваки восхищённо ахнули: «Класс!»

Так, с почётным караулом и неслыханной помпой, муж Марины Петровны стремительно отбыл навстречу новой, самостоятельной судьбе.

Марина опять включила воду и начала тщательно мыть посуду. В кухню зашёл кот, который где-то прятался всё это время. Он вспрыгнул на подоконник и задумчиво смотрел в окно. В комнате бубнил забытый телевизор и пахло табаком — Виктор накурил в квартире, чего никогда раньше не делал в присутствии жены. Теперь уже бывшей жены.

Марина терла тарелки губкой до скрипа. Из глаз зачем-то капали слёзы. Ёлки-палки, почему слёзы так легко текут в таком количестве именно тогда, когда моешь посуду? Может быть потому что их можно быстро и незаметно смыть бегущей из крана водой? И никто при этом не станет заглядывать в лицо? Кому интересно лицо женщины, моющей посуду?

В её семейной жизни это были последние слёзы. Ей казалось, что вместе с ними из неё уходит прежняя, совершенно далёкая теперь жизнь.

Позвонил Андрей и кратко доложил — гость посажен на поезд и отбыл. «Завтра в восемь, Марина Петровна?». «Нет, давай попозже, к девяти».

Она вернулась в комнату, открыла балкон — в комнату ворвался холодный воздух. Запах крепких сигарет начал потихоньку выветриваться. Марина забралась на диван с ногами, укрылась пледом. Кот прибрёл неизвестно откуда, вскочил на диван. Марина попыталась взять его на руки, но кот недовольно заворчал и уселся рядом с независимым выражением на мордочке.

— Почему ты никогда не идёшь на руки? — спросила Марина. — Упрямец, не любишь сюсюканий, да? Гордый…

Да, гордый… уж кто-кто, а Марина знала, что это такое. Именно гордость встала тогда стеной между сёстрами. Гордость, дурацкое стремление к независимости и упрямство. Глупое девичье упрямство. И обида.

Накануне Нового года Марина и Ирина случайно увидели Лёньку и Наташку — первую красавицу в школе. Парочка целовалась за углом школы, прямо на морозе! Ирина тогда возмущённо фыркнула: «Вот видишь, какие они, эти парни?!» А Марина грустно подумала, что если бы не Ирина тогда, в пионерлагере, то Лёнька был бы с Мариной сейчас. А не с этой белобрысой задавакой и воображалой Наташкой, которая и целоваться-то, наверное, так и не научилась по-настоящему. Смешно, но и Маринка не была уверена в том, что умеет, но она упрямо думала о том, что Настоящая Любовь сама подскажет, что и как. Вот только эта любовь торчала теперь на морозе совсем не с ней.

А в июне сёстры собирались на выпускной вечер. Приходили в том числе и бывшие одноклассники Ирины, обогнавшие её на год. Это был последний шанс! Ирина ещё дома начала уговаривать Марину: «Не надейся, на чёрта он тебе сдался? Там парней будет полно, мы с тобой всех десятиклассниц затмим. Маринка, я тебе такого принца найду! Что ты сохнешь по этому Лёньке? Пусть они с Наташей ходят — подумаешь, дел-то!»

На вечере Лёнька познакомил сестёр со своим приятелем. То ли какой-то студент на каникулах, то ли курсант в увольнительной. Он был на пару лет старше выпускников и, наверное, «запал» на Маринку — приглашал её танцевать, что-то такое говорил, помнится, без умолку. Но Маринке было не до него (даже лица не запомнила!), потому что Лёнька весь вечер танцевал с её старшей сестрой. А Ирина… неузнаваемая Ирина улыбалась ему, и кокетничала изо всех сил, и не отказалась танцевать ни разу. И это несмотря на отчаянные взгляды, которые Маринка бросала в сторону парочки. Лёнька рассыпался перед Ириной бисером, а сердце Марины разрывалось от горя и унижения. Какое предательство! Как Ирина могла?!..

Марина ушла с праздника одна. Резко оборвала своего «кавалера» на полуслове и убежала, как Золушка с бала, оставив парня в обидах и недоумении. Вот только туфельку не потеряла… но чувствовала, как её платье превращается в ветошь, а карета в гнилую тыкву. В тёмном окне второго этажа, там, где кабинет английского языка и литературы, виднелась целующаяся парочка, освещённая фонарём во дворе. Видно было, как на девичьей руке, обнимавшей парня за шею, блестит браслет-змейка. Украшение, отданное матерью Ирине, как старшей сестре…

Дома Маринка ничего не объяснила удивленным отцу и маме — сразу же легла спать. Марина не слышала, как под утро пришла Ирина, как сестра смеялась, — «немножко пьяно ты смеёшься!» — мстительно думала сквозь сон Маринка, для которой в этом сне белая рука вновь и вновь обнимала Лёнку за шею, — как возмущённо выговаривал принцессе Король-Отец и каменно молчала Богиня-Королева-Мать.

И снова, и снова, и снова…

Марине снился Лёнька, смеющаяся Ирина, Наташка-блондинка… и ещё какие-то глаза стального цвета, перепутанные мотки проволоки, густые зелёные ветки, прорастающие из стен спортивного зала и хватающие танцующих парней и девчонок… в общем полный бред.

Утром она решительно объявила родителям, что после школы будет учиться в областном центре. И никакого пединститута по маминым стопам — только университет, экономический факультет. А Ирина — пожалуйста, пусть поступает куда хочет. Это её личное дело. Марина хочет быть самостоятельной. Ей сестра не указ, и родители тоже — у Марины своя голова на плечах. Мама сильно ругалась, а папа неожиданно понимающе кивал Маринке, хотя и был очень грустный.

Ирина молчала. И это было самым ужасным. Ирина не просила прощения, не шмыгала виновато носом, как это обычно бывало… она просто молчала и не глядела в сторону раскрасневшейся, гневно спорящей Марины. Что-то важное уходило из их жизни — то, что делало их единым целым. Теперь каждая начинала жить сама по себе. Как будто тесно им стало рядом друг с дружкой.

«Но это же неправда!» — отчаянно кричала внутри неё храбрая маленькая девочка, которую когда-то спас Охотник.

«Но это же неправда», — вторила ей перепуганная девчонка с авоськой, в которой болтались проклятые крышки.

«Но это же неправда…» — шептала юная выпускница, грустно глядящая на неё из зеркала.

Чаще всего мы не слушаем тех, кто пытается достучаться до нас. Душу легко обмануть. Успокоить. Заставить переключиться на что-то «более важное». «Потому и разводов в мире немало», — говорила одна тётка-телеведущая. Права была, чтоб ей пусто было! Ох, права.

Вот так и получилось, что Ирина сдавала экзамены в местный филиал политехнического института, факультет которого готовил специалистов для комбината. Так и осталась Ирина в родном городке, с родителями и связала свою жизнь с комбинатом. Марина же уехала в миллионный город. Поступила не в университет, как советовала мать, а в тот же политехнический — на факультет экономики.

Первый развеселый курс — девчоночья общага, приезды домой на каникулы, бессонные сессии. Сумасшедшие, романтические ухаживания Виктора. Молодёжная свадьба. Через год — рождение сына. Счастливые первые годы жизни маленькой семьи в тесной однокомнатной квартирке Виктора. И дальше — обычная жизнь, всё как у всех. День за днём, год за годом.

— Ты понимаешь, кот, мы с Ириной помирились. В общем-то, впрямую и не ссорились. Просто разошлись в разные стороны. Как папа и говорил. Встречались, родителей похоронили, но никогда, честно скажу, особенно не вникали в жизнь друг друга. А сейчас Ирины нет. Но всё возвращается. И Королевство, и Трон — один на двоих, и детство. Как будто встает на свои места так, как и должно было бы быть, но — сколько времени упущено, сколько в памяти похоронено…

Марина гладила кота по мягкой спинке и задумчиво перебирала тонкими пальцами шерсть за ушами. Кот терпеливо молчал, жмуря жёлтые глаза.

— Когда мы сделали ошибку, кот? Тогда в июне после выпускного бала? Или годом позже, когда я замуж собралась и втайне Ирине язык показывала — вот, мол, а я-то замуж выхожу! Или вообще все эти прошедшие годы жили неправильно? Но ведь было и много-много хорошего, настоящего счастья. Я уже рассталась с мужем… ещё тогда, когда ехала в поезде. Я просто знала, что это дорога в один конец. Только не признавалась самой себе. Кот, я всё делаю правильно, как ты думаешь?

Кот мурлыкал и молчал, как и все коты в этом прекрасном и жестоком мире.

— Ну вот, котище… — Марина усмехнулась. — Теперь мы свободные королевишны. Сейчас чай с молоком пойдём пить. Только вначале Игорю позвоним — как там дела в нашем фирменном королевстве?..

Марина набирала знакомый номер телефона. Кот громко замурлыкал и развалился поверх пледа, небрежно оставленного Мариной на диване.

Вот, ведь, незадача! Марина отбросила в сторону юбку. Замечательно, конечно, когда каждый встречный мужчина смотрит на тебя так, будто воочию перед собой кинозвезду увидел, но что ей сейчас делать с предстоящим нарядом на юбилей? Ладно бы просто заседание и речи, так ведь потом объявлен бал! А все её вещи ей велики. Просто смех, да и только! Ну, кое-что можно поправить… не так это и страшно, но получается достаточно буднично и совсем-совсем не по-королевски. Джинсы и кофты на балу, к сожалению, не приняты.

— А надо ли тебе выглядеть по-королевски, мадам? — спросила она зеркало. — В конце концов, приглашают директора фирмы, а не фифу какую-нибудь, вроде любовницы крупного политика.

«Надо!» — упрямо ответило ей зеркало.

— Сама знаю, что надо, — вздохнула Марина и села на табуретку, оглядывая ворох разбросанной вокруг одежды. Что-то лежало на диване, что-то просто валялось на полу, а на дверной ручке висела роскошная, но уже изрядно поднадоевшая шёлковая кофта. Вальяжный кот уютно устроился на чёрном платье, сшитом в стиле «от Диор». Платье Марина даже и не примеряла, слишком уж вызывающим оно ей показалось. Кроме того, к такому строгому стилю полагалось какое-то богатое украшение. С бриллиантами. Нечто вроде ожерелья, стоимостью в полугодовой фонд зарплаты аффинажного цеха нашего металлургического комбината.

Марина представила себе, как она заявляется на торжественное совещание в этом платье и сверкает бриллиантами среди лысых и пузатых мужчин, поглядывающих в сторону соседнего зала, где уже приготовлен шведский стол. «Пиявка, присосавшаяся к комбинату! — желчно шепчет чья-нибудь супруга. — Эти новые русские всё производство уже разворовали! Ишь, брюликами обвесилась!»

Хм… обидно. Впрочем, улыбнулась она, сгоняя кота с платья, у неё бриллиантов нет — и не было, так что брюзжать по этому поводу некому. А платье надо всё-таки примерить. На Иринке оно было, как влитое, хотя явно она одевала его всего раза два, не больше. И судя по отсутствию хвастливой фирменной лейблы, сшила когда-то сама. Руки у Иринки были золотые, а уж вкусом обеих сестёр не обделили ни судьба, ни учёба у придворных дам.

Ей вдруг вспомнилась песня Розетты, когда-то очень понравившаяся. «Listen to your heart» — пела босоногая девочка на сцене, а внизу лес рук размахивал яркими светлячками пламени зажигалок и рассыпающихся искрами бенгальских огней. Чёрное облегающее платьишко. И никаких бриллиантов.

— Listen to your heart! — пропела Марина в «микрофон», который изображал флакон туалетной воды, и упрямо взмахнула рукой. Решено — будем примерять! А причёска у неё как раз такая, чтобы шею подчеркивать. Пусть Игорь гордится своею спутницей!

В шкатулке она с удивлением увидела тяжёлый серебряный браслет. Наверное, любой антиквар сделал бы «стойку» на такую вещь, — с первого же взгляда браслет вызывал мысли о рыцарях, замках и прекрасных дамах, томящихся в заколдованных башнях. Некоторое время она смотрела на серебряное чудо, почему-то не решаясь взять его в руки, и пыталась вспомнить, что же это за украшение такое появилось в старой маминой «сокровищнице». Или этот браслет был и раньше, а она просто забыла о нём?

Марина мотнула головой — забудешь такую вещь, как же! Вон лежит изящный золотой перстенёк с ажурным обрамлением крупного рубина. Мама редко надевала его, потому что рубин казался ей чересчур большим. «Я с ним прямо, как графиня Монсоро! — шутливо ответила она однажды отцу. — К такому перстню полагается аналогичный кулон, между прочим. А сам по себе он выглядит слишком уж шикарным. Вроде бы даже и не по карману простому завучу!» Странно, но маленькая Маринка тогда мысленно согласилась с мамой. И не только кулон, а красивое, старинного покроя платье полагалось к этому перстеньку, вот! Папа тогда улыбнулся и ответил на манер Швейковской песенки:

Перстенёк, что я дарил,

Вам носить неловко.

Что за чёрт! Почему?

Буду тем я перстеньком

Заряжать винтовку!

А мама рассмеялась и надела серебряное колечко с аметистом. Серебро она вообще любила больше, чем что-либо иное.

Вот и цепочки… серьги с теми же дорогими её сердцу аметистами… и даже дешёвенькая, но очень изысканная по форме «кооперативная» бижутерия, купленная в конце восьмидесятых. Мама тогда сказала, что уральские умельцы-кооператоры изготавливают эти серьги и кулоны из монеток. Гривенники, двугривенные, «пятнашки», полтинники… да и те же самые рубли с Лениным. Хорошие были сплавы, качественные. А уж формы действительно необычные. Авангард, да и только! Жаль, тускнеет со временем.

— Всё это, конечно, хорошо, — сказала Марина, осторожно взяв тяжёлый браслет, — да только откуда ты взялся, такой красивый?

«Магический браслет Карлы?» — спросил её внутренний голос.

Хм… пожалуй, нет. Те браслеты Марина запомнила. Этот был более внушительным… взрослым, что ли. А уж если хорошенько вспомнить, — и позволить себе признаться в этом, — узоры браслетов рыжего придворного мага Карлы хоть немного, но менялись, стоило только отвести взгляд. И вспомнив, согласиться с тем, что на их изготовление ушло немало магического серебра.

Немного помедлив, она надела браслет на руку. Металл почти мгновенно согрелся. Теплопроводность серебра… впрочем, причём тут теплопроводность? Физика, строгая и непреклонная в своих законах была сейчас явно не месту. Браслет просто пришёлся ей по руке, как будто Марина носила его долгие годы!

«А как же осиновый кол, Карла?» — вдруг прозвенел в её голове взволнованный голос совсем ещё юной сестры. «Осиновый кол? — неприятно усмехнувшись, отвечал Карла, надевая ей на руку магический браслет. По обыкновению он не смотрел Иринке в глаза. — Это суеверие… а точнее, совсем ненадёжный способ не давать вампиру выйти из могилы. Крестьяне пришпиливали в могиле труп к земле, как доску гвоздём. Вот и всё. Отсюда и молва о кольях и осине. И не морщитесь, принцесса Марина! Не у всех же есть возможность использовать самое действенное средство — серебро. А уж тем более серебро с примесью магического…»

Это было в тот день, когда они с Иринкой собирались ехать к Охотнику. Помнится, по дороге они выспрашивали Кота, которого совсем не радовала такая тема для разговора. Однако он подтвердил слова Карлы: протыкать при встрече вампира, ожившего покойника, деревяшкой, пусть даже и осиновой, не только неприятно, но и бесполезно. И довольно трудно физически. И единственное полезное свойство осины для несчастных крестьян было в том, что она, — извините меня, принцессы, — дольше не гниёт в земле. На этом Кот замолчал и отказался далее рассуждать на эту ужасную тему.

— Серебро с примесью магического, — прошептала Марина, поглаживая браслет. — Так вот что ты хранила вместе с побрякушками, Иринка! Зачем? Неужели и в нашем обыденном мире ты сталкивалась…

Нет, думать об этом совсем не хотелось. Марина вспомнила себя — женщину за сорок, мирно посапывающую на нижней полке пассажирского вагона скорого поезда. Проводницу с её неизменной привычкой врываться три раза на дню в купе с пылесосом наперевес; бабушку с её «задумавшимся курёнком»; Николая-менеджера-по-рекламе, отвешивающего двусмысленные дорожные комплименты усталой даме с сеточкой морщинок у глаз. Думать о том, что где-то рядом ходят кошмарные живые мертвецы с их отвратительным запахом и вечным голодным оскалом… это было невыносимо! Встретить их здесь, в приземлённом и обыденном мире… будучи тогда безоружной… и чего греха таить — слабой и замотанной семейным бытом дамочкой…

— Зачем, Ириночка? — с тревогой повторила Марина.

Никакого ответа она не получила. Только за окном ветки старой яблони едва слышно проскребли по рамам застеклённого балкона.

Серьги и цепочку с кулоном, — абсолютно в стиле браслета, — она почти сразу обнаружила на одной из книжных полок, лежащих рядом со старым засушенным крабом, приклеенным когда-то отцом к гладкому, обкатанному морем, розовому камню. Надетое серебро смотрелось красиво и строго. Жаль только, что смотреть на себя в зеркало было немного тревожно. Честно говоря, Марина предпочла бы иметь при себе меч, а не маленькую дамскую сумочку.

И вообще…

— Радости старости, Маринка, носят в основном платонический, возвышенный характер, — сказал Железный Фёдор. — Вот смотрю я на тебя и думаю, эх, мне бы хотя бы лет двадцать скинуть — увёл бы я тебя от твоего кавалера. Истинная королева — истинная! Просто вылитая мать! Железная воля… но характер — отцовский!

Железный Фёдор появился в главном, парадном здании управления, как настоящий хозяин. Как водится, он прибыл минут на пять позже губернатора, хотя и тот тоже опоздал. Марина, улыбаясь, подумала, что генеральный директор комбината по-прежнему держит под контролем любую ситуацию. В конце концов, это он вытаскивал комбинат в тяжёлые годы, это он директор градообразующего предприятия, самого богатого и мощного в области, а не какой-то там назначенный Москвою «губер».

Оживилась «региональная пресса», — мальчики и девочки с телекамерами и фотоаппаратами; засуетились многочисленные гости, невольно выстраиваясь шпалерами на огромной мраморной лестнице, по которой Железный Фёдор поднимался, — нет, величаво и медленно возносился! — наверх, на второй этаж, где гудело и перешёптывалось битком набитое фойе зрительного зала. Губернатор — молодящийся хитрый лис — стоял на последней ступени лестницы второго этажа, плотно окружённый толпой. Улыбка губернатора была стеснённой, он явно боролся с желанием спуститься вниз, чтобы самолично проводить Хозяина Комбината наверх. Однако, опередив его, мэр уже почтительно вышагивал за спиной высокого гостя. Он встретил Хозяина на улице и теперь что-то горячо говорил, смешно высовываясь из-за его плеча.

Железный Фёдор был, как всегда великолепен. Кому-то он кивал головой, кому-то пожимал руку, кого-то взглядом осаживал, отчего от такого человека мгновенно старались отодвинуться. Своего маленького лысого и вертлявого заместителя по внешнеэкономический деятельности он даже обнял и долго тряс ему руку, а вот военпреду — матёрому волку-полковнику по кличке Филиппок, представителю заказчика от Министерства обороны — просто сухо и мимолётно кивнул.

— Опять Фёдор с военными поцапался, — пробормотал Игорь. — Видишь, как Филиппка вниманием обошёл? Придётся нам послезавтра весь пакет внутренних договоров по литейному цеху перетряхивать… по теме «Ястреб».

— С военными мы разберёмся, — ответила Марина. — Там не по литейке, а по смежникам из Норильска главная закавыка. Впрочем, Калиф меня предупредил. Основу уже подготовили.

За несколько ступенек до Марины Железный Фёдор остановился. Перекинувшись несколькими словами с начальниками нескольких цехов, он пожал всем руки и поднял голову.

— Ох, ты! Пришла всё-таки, красавица! — с удовольствием прогудел он. — Пришла! Молодец! — и он быстро поднялся на несколько ступеней. Марина тоже сделала несколько шагов навстречу, и Железный Фёдор с удовольствием обнял её и расцеловал в обе щёки.

— Что же ты, Маринка, так ко мне и не зашла? Всё по телефону, да по телефону… нехорошо так со стариком!

— Ну, уж скажете, «старик», Фёдор Георгиевич, — засмеялась Марина. — Чуть не задушили меня, как медведь.

— Это я от радости, — благодушно рычал директор. — Эх, Петра с нами нет, отца твоего… и мамы. Вот бы они порадовались! Мы с Петром ещё когда твою «Гамму» обсуждали — при советской власти. Вот, говорим, если бы нам можно было погнать бездельников к чёртовой бабушке, а оставшимся — ихнюю зарплату платить… тогда-то, мол, и был у нас порядок!

Он внезапно осёкся, виновато глядя на Марину из-под густых седых бровей.

— Иринкину могилку я приказал рябинками обсадить, — сказал он. — Ну, ты видела… дорожка там проложена, цветы… в общем, все дела.

— Да, спасибо, — просто ответила Марина. — Она вас очень любила.

— Знаю, — совсем тихо сказал Железный Фёдор, помрачнев. — Очень… очень её мне не хватало. — Он обвёл глазами притихшую толпу. — Как дочку потерял, честное слово. Как родную. Думал, что на свадьбе её погуляю, на внуков Петиных полюбуюсь.

Он сурово взглянул на безмолвно застывшего рядом Андрея и тут же отвёл глаза.

— Но теперь, чувствую, ты за дело круто взялась, по-отцовски. Молодец! Есть мне теперь подмога! И чего вы тут втроём стоите? Пошли, губернатор ждёт, познакомлю, а то он уж волноваться стал, что мы о нём забыли.

Все медленно поднимались по лестнице. Железный Фёдор продолжал свой «тронный выход». Марина шла рядом, кивая на приветствия и произнося дежурные благодарности в ответ на поздравления. Начальник городской милиции, обгоняя свиту на лестнице, поцеловал ей руку, заверил в полном своём почтении, торопливо прошептал что-то Игорю, и вприпрыжку рванул наверх, чтобы присоединиться к губернаторской свите.

Ещё в машине Марина заметила, что у Андрея и Игоря из левого уха змейкой сползает куда-то за воротник тоненький светлый провод. Перехватив её взгляд, Игорь напряжённо улыбнулся и сказал:

— Мы, наверное, похожи на агентов из фильмов, да?

— Вам обоим это идёт, — успокоила его Марина. — А смысл-то в этом, какой? Между вами двумя переговариваться?

— Не только, — ответил вдруг молчаливый доселе Андрей, сосредоточенно глядя вдаль. Его большие руки уверенно лежали на руле. — Старые связи подняли. Тут и губернатор ожидается, и мэр, и пресса, и всякие там партийные руководители местных отделений… да и вся комбинатовская верхушка.

— Из Москвы сам Хотияровский нагрянет, — негромко сказал Игорь. — Вот и представьте себе, королева, сколько здесь охраны будет: от орёликов Железного Фёдора и местных ФСБшников, до московских и областных спиногрызов. У Хотияровского своя служба безопасности — тоже те ещё доберманы. Нам не хотелось бы…

Тут он замолчал. Марина поняла, что он имел ввиду. На секунду она ощутила огромное желание расцеловать обоих — они не хотели, чтобы с их королевой что-то случилось. А самое главное, — да, самое главное! — они не желали, чтобы какой-нибудь чересчур ретивый бодигард поставил Марину в неловкое положение.

— Понимаю, — сказала она. — Всё правильно.

— Слушай, Маринка, — сказал Железный Фёдор, когда все официальные приветствия, знакомства, раскланивания, реверансы и прочие обязательные официальные телодвижения закончились, и толпа повалила в огромный зал, рассаживаясь по красным бархатным театральным креслам. Марина вежливо отказалась от места в президиуме, сославшись на то, что ей вполне будет удобно на центральном балконе вместе со всем своим коллективом «Гаммы». — Слушай, Маринка, ты гляди в оба. На твою фирму желающих много — им только дай дорваться, всё в пыль растащат! Губер — хрен с ним. От него я тебя могу прикрыть, но Хотияровский на меня здорово давит. Ему там не терпится тебя на своего паршивца поменять… ты его не знаешь. Ирина его пару раз видела — приезжал с целой сворой журналистиков. Вроде, просто покрасоваться, но на самом деле эти «журналистики» здесь всё прошерстили, по всем прошлись. И по мэрским прошлись, и по губернаторским, и по партийным. Как-никак — владелец! Иринка их отшила.

Он нагнулся к самому уху Марины и прошептал:

— Игорю — доверяй! И этому парню тоже, Андрею. Я знаю, что ты ничего не боишься — вся семья ваша отважная никогда никого не трусила. Хоть в наше время и нельзя быть доверчивым, но — доверяла людям. Тут ещё этот паршивец вокруг вращается… Фредди Крюгер. С губернаторской стороны не вышло, так он с московской пытается! Но, ты Игорю доверяй, он… — шёпот Генерального становился всё более быстрым и сбивчивым.

Марина взяла его большую седую голову в ладони. Она смотрела в глаза Железному Фёдору, поднявшись на цыпочки. Она видела в этих глазах беспокойство и (глубоко-глубоко внутри глаз!) страх. Страх не за себя… за неё. За Марину, за единственную из всей дружной семьи девочку, оставшуюся в живых. Её захлестнула жалость… теперь она понимала Иринку, любившую этого огромного непокорного великана.

— Всё будет хорошо, — тихо сказала она, зная, что даже бравурные марши из динамиков не заглушают её слова. — Не волнуйтесь!

Наконец-то отгремели торжественные речи. Изрядно притомившаяся «Гамма» потянулась вместе со всеми в фойе второго этажа, где уже стояли столики.

— Выпивка и закуска, — плотоядно сказал Калиф, нахлобучивая карнавальную тюбетейку. — Ваня, давай, приглашай свою девушку… и вообще, надо оккупировать несколько столиков, пока есть приличные места.

— На заседании сидели, теперь снова сидеть! — загалдела бухгалтерия. — Сейчас же танцы будут!

— Места не займём — потом будем по разным углам в чужой компании пировать, а хочется всем вместе устроиться!

— Нам надо спуститься вниз, отметиться среди начальства, — шепнул Игорь.

— Это уж точно! Всенепременно надо! — услышал его Калиф. — Марина Петровна, я к тому клоню, чтобы молодёжь нам места заняла, а то окажемся голодными. — И Калиф смешно потёр себя по круглому животику коротенькими ручками. — Слопают всё самое вкусное!

— Похудеешь зато, — заявила ему жена. — Уж кто бы у нас о голоде говорил, так только не ты!

Так, с весёлым гомоном «Гамма» устраивалась за столиками. Девчонки побежали пудрить носы, поправлять причёски и надевать карнавальные костюмы. В основном это были маски и огромное количество шарфов, косынок и накидок. Накануне девушки провозились весь вечер, стараясь перещеголять друг друга. Кто наверчивал на голове тюрбан, кто оборачивал ярким шарфом талию, а строгая Лидия Павловна удивила всех, примерив переливающуюся накидку. Маска у неё была венецианская, с колыхающимися пурпурными перьями — шик, а не маска! Мужчины, все как один, принесли чёрные полумаски, решив этим и ограничиться. Только Ванечка стыдливо скинул пиджак, вынул из пакета алый шарф и обмотал вокруг талии. Алина помогла ему, аккуратно закрепив конец шарфа булавкой.

— Тореадор! — сказал Игорь. — Вылитый тореадор! Где бык? Быка не вижу. Вижу рядом с тобой только прекрасную Кармен.

— Кармен была жгучей брюнеткой, — лукаво улыбнулась Алина. — Но если Ваня укротит ради меня быка — я перекрашусь в радикально чёрный цвет.

Соседи тоже шуршали полиэтиленовыми пакетами, доставая немудрёные карнавальные костюмы. Лысый пожилой мужчина — заместитель начальника семнадцатого цеха издалека помахал Марине рукой, мужественно втянул живот, расправил плечи… и водрузил на голову лохматый соломенный парик. Марина прыснула — удивительно преобразился человек — и не узнать — вылитый Страшила Мудрый!

Несколько ребят потопало вслед за девушками, на ходу вытаскивая сигареты. Внизу, в фойе первого этажа вначале негромко, а потом всё настойчивее заиграл оркестр. Тореадор Ванечка, густо краснея, пытался открыть бутылку шампанского, а Алина, посмеиваясь, грызла печенье. На голове у неё качались длинные пружинки смешных усиков, увенчанных снежинками. Марина с удивлением поняла, что вечер, казавшийся ей чересчур торжественным и чопорным, действительно начинал походить на праздник. Уютно перемигивались гирлянды, развешенные на стенах. Кто-то уже осыпал конфетти всех соседей. Пролетело несколько ленточек серпантина. Хлопало шампанское и соседние дамы уже взвизгивали, внезапно облитые. Деликатные официанты несли дополнительные стулья.

Под руку с Игорем Марина спускалась по лестнице в ставший огромным банкетный зал. Впереди семенил весёлый Калиф, приветственно кивая головой многочисленным знакомым. Андрей держался сзади. Марине показалось, что в толпе, провожающей губернатора, мелькнул расшитый золотом плащ Кота. Почему-то её это нисколько не удивило.

— Бал, — сдержано хмыкнул Игорь. — Не люблю я эти церемонии. Наверное, просто не привык…

— …и поэтому — немного трусишь, — усмехнулась Марина. — И мечтаешь поскорее удалиться.

Игорь подумал и серьёзно сказал:

— Мой долг всюду следовать за своей прекрасной королевой. — И он отвесил ей полупоклон. — Даже на балы.

— Да, да, шевалье. Уж будьте любезны потерпеть ради такого дела.

Марина задрала нос и прошлась перед Игорем, подражая гордой походке несравненной дуэньи-Мигреньи. Она знала, что действительно хороша сегодня. Платье сидело как влитое. Браслет приятно грел руку и на него с восхищением поглядывали не только дамы, но и мужчины. Серьги и кулон прекрасно гармонировали с ним. В общем, глядеть на себя в зеркало было приятно. Как говорится — ничего лишнего, но получилось шикарно. «Стиль!» — одобрительно мяукнул Кот у неё в голове.

Мимолётно она подумала о том, как скривился бы сейчас Виктор, увидев супругу, благосклонно принимающую комплименты и «уверения в почтении, восхищении, полной и безоговорочной любви навеки и, конечно же, надежде на дальнейшее успешное сотрудничество». Губернатор с удовольствием позировал вместе с руководством «Гаммы», когда операторы бегали вокруг со своими камерами. Многие снимали происходящее на сотовые телефоны. Марина чувствовала, как напряженно держался Игорь, но это было видно, пожалуй, только ей. Он принимал поздравления, сыпал безукоризненными комплиментами, сдержанно шутил — не хуже Калифа, чувствующего себя, как рыба в воде. С губернатором, увозящим с собой Железного Фёдора куда-то в зимнюю резиденцию на продолжение праздника в «узком хозяйственно-политическом кругу», Игорь попрощался вежливым кивком. С Железным Фёдором — за руку. Словом, Игорь сегодня походил на опытного дипломата, посетившего полуформальную встречу в верхах.

«Никому и в голову не приходило воспринимать Марину Петровну, как преемницу старшей сестры и сравнивать их друг с дружкой. В первого взгляда любому было понятно — вот новый человек, знающий цену себе и своему бизнесу!» — бормотала в диктофон симпатичная кругленькая женщина с кокетливо оформленной карточкой «ПРЕССА» на пышной груди. Пожалуй, она была права. Марину переполняло чувство силы. Она слышала отдаленный шёпот, видела мельчайшие изменения в десятках лиц, понимала каждый жест толпившихся вокруг людей. Отдалённое чувство надвигающейся опасности заставляло кровь бурлить. Она понимала, что её глаза сейчас сверкают, как алмазы, а взгляд кажется пронизывающим человека насквозь… и это немного пугает поздравляющих, заставляя путаться в комплиментах и утирать пот со вспотевших лбов. Люди подходили к ней с внутренней настороженностью, как если бы она была сделана из хрупкого стекла — не то жаль, что может разбиться, а то, что страшно будет порезать до костей руки. Ей это не нравилось, это немного печалило её… но было невозможно сладить с тем, что росло внутри тебя и рвалось наружу.

— Это всё-таки бал! — закричала она, подняв кверху руки. — Оркестр, вальс! Пусть кавалеры приглашают дам!

Весёлая бухгалтерия уже покинула столик, все-таки растормошив доселе хмурого Константина. Из толпы Марине помахала рукой весёлая Алина, придерживая за рукав Ванечку с пылающими щеками. Рудольф Карлович, стоящий у окна, многозначительно поклонился Марине — рядом мелькнул и пропал силуэт Фредди Крюгера. Марине показалось, что Рудольф Карлович придерживает инвалидное кресло со спокойно сидящей в нём женой, но толпа уже закрыла их.

Они танцевали — не вальс, не танго — что-то среднее, под медленную и чувственную незнакомую мелодию. Среди музыкантов появилась солистка — девушка со скрипкой. Её партия придавала мелодии настроение грусти и нежности.

— Хорошо играют, — прошептала Марина.

— Да, — Игорь чуть сильнее прижал Марину к себе.

Она ощутила тепло его ладоней сквозь тонкую ткань платья, вдохнула мужской запах. У каждого человека свой запах, который не меняется, который невозможно скрыть парфюмом, дезодорантом и прочими ухищрениями цивилизации. Где-то когда-то Марина уже чувствовала эти руки, она помнила этот запах, взгляд… Охотник? Нет, ещё раньше, гораздо раньше… Да! Выпускной вечер. Навязанный ей кавалер — то ли студент на каникулах, то ли курсант в увольнительной.

— Игорь, — Марина подняла глаза, — ты когда меня вспомнил?

— Когда Ирину провожали, Марина. Ты мало изменилась, всё та же девчонка, какой помнил. Только имени не знал.

— А я и на похоронах тебя не заметила. Почему не подошёл, не напомнил? И потом, позже, тоже молчал?

— До того ли тебе было, моя Королева? Твоя красивая головка всегда была занята чем-то очень важным.

— Это не так…

— Тс-с-с… — Игорь провёл ладонью по спине партнёрши, — мы танцуем. Красивая музыка. Сегодня я не дам тебе убежать.

— А я и не собираюсь, — Марина улыбнулась, думая, что со стороны она, наверное, просто светится от счастья. И все видят это. А ей — всё равно!

Зал становился всё больше и больше — дальние стены уже были почти не видны в светящемся полумраке. Безо всякого удивления она видела кружащихся в роскошных платьях дам, ведомых разряженными кавалерами. Задумчивый кот сидел в кресле, поглаживая шпагу, которую положил поперёк витых ручек кресла. Карла, помолодевший и совсем не жалкий, сидел на низенькой скамеечке у ног прелестной грустной дамы. Если бы не отрешённые, полуприкрытые глаза, она была бы очень похожа на Ирину. Несколько полупрозрачных фигурок лесных эльфов пронеслись мимо на хрупких стрекозиных крылышках.

В дальнем тёмном углу она заметила горящие глаза присевших на корточки сгорбленных людей с поблескивающими от слюны клыками приоткрытых ртов. На секунду ей показалось, что странные фигуры покрыты свалявшейся шерстью, но танцующие уже скрыли их от её глаз. Неясное чувство тревоги уступило расслабленной неге.

Музыка угасла. Девушка со скрипкой поклонилась под аплодисменты. Марина оглянулась — банкетный зал Управления Комбината дружелюбно мигал ей разноцветьем гирлянд. В дальнем углу холодно смотрел куда-то в сторону Фредди Крюгер, рядом с которым прятались в тени прихлебатели… и кажется, сам Фанфарон с синяком под глазом. Фредди достал из внутреннего кармана сотовый и, нахохлившись, стал что-то бормотать в него.

— Что там? — спросил Игорь, заметив её посуровевший взгляд.

— Ничего! — Марине не хотелось портить такой чудесный вечер. Она погасила чувство тревоги и потянула Игоря за руку. — Пойдём к нашим, посидим немного, а то я уже и отвыкла от туфель на шпильках.

Группа заиграла что-то современное, зажигательное и до смешного попсовое. Игорь с Мариной поднялись на второй этаж к своему столику, где слегка захмелевший Ванечка рассказывал Алине о том, как трудны были задания на московской математической Олимпиаде, где он когда-то занял почётное третье место. Алина понимающе кивала головой.

— Ой, Марина Петровна, вы уже пришли! Мы тогда пойдём танцевать, — воскликнула она, увлекая за собой секретаря.

— Можно? — робко спросил Ванечка.

— Конечно! — удивилась Марина. — Мы же не на работе! — она незаметно от мужчин сделала смешную гримаску всё понимающей Алине. «Алинка! — говорила эта забавная рожица. — Вот человек, который всю жизнь будет спрашивать у тебя, любимой, разрешения на каждый свой шаг!» Алинка засмеялась и потащила слегка обескураженного Ванечку вниз, где оркестр отбивал зазывной ритм в стиле «латинос».

Андрей присел за соседний столик. Он ничего не пил, только прихлебнул немного минеральной воды. Глаза его внимательно следили за окружающими.

— Вот теперь я от тебя не отцеплюсь, пока не расскажешь, где ты был все эти годы, — сказала Марина своему кавалеру, поднимая бокал с шампанским. — Ты меня искал?

— Слишком долго рассказывать. Нет, не искал. Но запомнил и часто вспоминал. Мне ведь надо было в училище возвращаться на следующий день. Некогда разыскивать взбалмошную девчонку, тем более явно увлечённую другим, — Игорь налил Марине в бокал шампанского.

— Так всё-таки ты был военным.

— Нет, не был. Вернее хотел быть, но не стал. Мне ещё отец говорил: «Армия — не твоё, сын. Ты одиночка, а в армии одиночкам не место». Куда там! Ты часто слушала своих родителей?

— В юности — нет, совсем не слушала, — Марина задумчиво пригубила напиток. — Мне кажется, что Ирина была даже более послушной, чем я. Какой-то чертик противоречия вселился лет этак после шестнадцати.

— Вот-вот. Я тоже вбил себе в голову героические бредни, потому и пошёл после школы в военное училище. А на третьем курсе… В общем, противоречия между писанными уставными правилами и жёсткой армейской реальностью развеяли за три года всю романтику в дым. Но последней каплей была стенка.

— Стенка? — удивлённо переспросила Марина. — Какая стенка?

— Мебельная стенка. Чехословацкая. Новым преподавателем в наше училище был переведён армейский в прошлом офицер — подполковник. Нас — двух курсантов — послали разобрать его вещи из контейнера, помочь собрать и расставить мебель, ну и так далее. Рабсила… в общем, всё как всегда.

Мы пришли, как было приказано, начали работать. А у него мебельная стенка разобрана до винтика, и все детали аккуратно завёрнуты, каждая отдельно. Он нам говорит: стенка импортная. В начале карьеры лейтенантом служил в Чехословакии, купил там и очень ею дорожил. Этот офицер переезжал шестнадцать раз. И шестнадцать раз разбирал и собирал эту стенку. Говорят: два переезда равносильны одному пожару. Он ещё смеялся, что очень удачно вынес вещи из восьми пожаров…

Игорь рассказывал, а Марина как будто своими глазами смотрела сквозь время и видела эту казенную квартиру, где топтались двое курсантов в тяжёлых кирзовых сапогах.

И была некрасивая болезненная дочь, белая как мрамор. Поцарапанное пианино, которое она заботливо поддерживала на лестничном марше, когда его тащили из контейнера в квартиру. Эта дочь всё время куталась в синюю шаль и сухо покашливала.

И был упавший на пол чемодан, рассыпавший своё содержимое. Множество свидетельств об изобретении новых тканей и технологий. И женщина, молча подававшая на стол: «Чем богаты». И её тоскливый взгляд на захламлённый пустырь за окном их новой обшарпанной квартиры.

Подполковник, который погладил собранную с трудом в конце концов стенку и сказал: «Ну что, старушка, мы ещё послужим?»

— Со мной в паре работал Василий, — голос Игоря вывел Марину из видений. — Он был… немного туповатый. Таких ребят у нас, среди курсантов, хватало. Васька над всем этим хихикал, пока мы с ним собирали стенку, и я совал ему подзатыльники. А он насупится, и вроде перестанет. Потом опять, будто бес в него вселился. Над печалью жены, над суетливостью хозяина, над дочкой, комкающей шаль на груди и как-то угловато передвигающейся по квартире и постоянно всё роняющей. Вот тогда я решил, что это не по мне и уже не сомневался в том, что служить в армии я не буду.

Игорь замолчал. Марина уже пожалела, что завела этот разговор. Ни к чему такие воспоминания сейчас. Здесь, когда играет музыка, а люди вокруг веселятся в каком-то странном, раскручивающемся, как сжатая пружина, напряжении. Но Игорь продолжил:

— Он нам что-то предлагал в подарок, этот подполковник, и Василий даже уже протянул руку, но я его ударил по руке и отказался от подарка. Как вроде бы с этим подарком на нас могло перейти всё то, что так их мертвило. Васька потом всю дорогу ныл, что я дурак и всё такое. И успокоился и развеселился он только тогда, когда я ему купил мороженое…

Через год я отчислился — и всё. Перевелся в юридический. Закончил, помотался по стране, практиковался в юриспруденции в разных фирмах, одно время в частной сыскной конторе. В общем, опыта набрался прилично. Потом сюда… а пока осматривался, что к чему, Ирине понадобился в «Гамму» юрист — как раз она с Рудольфом бизнес разделяла… а тот всё на скандалы нарывался, «стрелки» забивал. Вот так и получилось всё.

Стало тихо. Музыканты ушли на перерыв и слышны были только говор людей, звон бокалов, смех, кашель. Где-то внизу нестройно затянули «Бухгалтер, милый мой бухгалтер!..» — но всё потонуло во взрыве хохота. «Гамма» возвращалась по своим столикам. У Марины вдруг проснулась какая-то щемящая жалость к собеседнику. Захотелось обхватить руками его голову и прижать к груди. Опасное желание, Марина Петровна! Не надумывай лишнего! Кто тебе сказал, что Охотник… Игорь… нуждается в жалости и женском покровительстве?

— Ну что ж, моя Королева, можно вас покинуть ненадолго? — Игорь разговаривал, как ни в чем не бывало. Казалось, что он напрочь забыл то, что только что рассказывал. — Перекурю по-быстрому, а то потом опять танцы начнутся…

— Ей-богу, ты, как Ванечка, разрешения спрашиваешь… — ответила Марина, ощущая укол странного чувства. Игорь… Охотник… Игорь… в кого же она всё больше и больше влюбляется? И откуда постоянно растущее чувство тревоги… именно сегодня, именно сейчас, когда всё так чудесно и два мира то и дело сливаются зыбкими причудливыми слоями?

Игорь улыбнулся, кивнул и что-то тихо сказал, наклонившись к Андрею. Тот коротко ответил, — видимо, спросил о чём-то, — и получив утвердительный ответ, встал. Отойдя к мраморным перилам, оба окинули взглядом толпу, веселящуюся внизу, на первом этаже, и Игорь ушёл, сделав Марине успокаивающий жест рукой. Андрей встал у одной из колонн — вежливо отказался пойти потанцевать какой-то пригласившей его дамочке — и невозмутимо осматривал фойе второго этажа. «Молодец, грамотно занял наблюдательную позицию, — одобрительно произнёс в Марининой голове неугомонный Кот. — Лестницу видит, фойе второго этажа видит, а сам прикрыт с тыла колонной и простенком».

Марина потрясла головой — вот, ведь, нашёл время приставать! Но в глубине души она сама, как и Кот, одобрила действия Рыцаря Маренго. Боле того, пришло время признаться самой себе, что и она неосознанно выбрала такое же безупречное с точки безопасности место. И случись ей быть при оружии — в этом мире или в королевстве — она могла быть спокойной в том, что её не застанут врасплох. Королева и Рыцарь несут охрану своего народа… а с тыла их поддержит Охотник. «Выучка! Воинская выучка, — мысленно горько усмехнулась она. — Даже на балу».

Нет, ну что за мысли в голову лезут! Марина подвинула к себе бокал и произнесла тост за своего секретаря, который сегодня совершенно бескорыстно, движимый рыцарскими чувствами, опекает Алину — новичка «Гаммы». Тост вогнал Ванечку чуть ли не в полуобморочное состояние, но, кажется, он был доволен. Алина только посмеивалась, но судя по сияющим глазам, Ванечка ей действительно очень нравился.

Марина уже хотела опуститься на стул, как неожиданно стены содрогнулись от мягкого, но тяжёлого удара, швырнувшего её спиной на что-то колючее…

…на пышные еловые ветви, связанные в тяжёлые, вкусно пахнущие праздничные гирлянды, свисающие откуда-то с потолка.

Во времена, о которых нынешний старый Рудольф Карлович уже практически ничего не помнил, жизнь Рудика — рыжего и тихого мальчишки — была несладкой.

Вот, полюбуйтесь! Ранец превратился в безобразный короб без дна; учебники втоптаны в грязь, а сам Рудик скулит в глубоком колодце теплотрассы, прижавшись к толстой трубе. Ушибленная спина болит, тошнота наплывает на него отвратительными волнами… а это признак того, что у второклассника Рудика сотрясение мозга. Во всяком случае, так говорит его отец — строгий и вечно занятой доктор, книги которого маленький Рудольф тайком листает, сидя по вечерам один. Как правило, к тому времени домработница Аграфена — полная и хлопотливая — уже перемывала всю посуду, готовила ужин и, оставив его на плите, уходила. Иногда Рудику хотелось, чтобы она была его мамой… во всяком случае, она была добродушной и приветливой. Ладила со всеми соседями и, кажется, очень гордилась тем, что работает не где-нибудь на стройке, а у приличного человека, доктора.

Вот бы сейчас очутиться дома… отмыться в старой огромной ванне, спрятать измызганную одежду, залезть в кресло с ногами, закутавшись в старенький махровый халат папы, и читать, читать, читать…

Наверху звучно гыгыкали. Вся ненавистная компания и не собиралась уходить. Наверное, опять топчут его книжки и пинают ранец. Огромный и страшный Кривой лыбится, а мелкий заводила и пакостник Графин подзуживает его. Странно… гигант Кривой может прибить Графина одним щелчком, но слушается его, как верный раб. Рудик смутно понимает, что сила вовсе не в мышцах и росте… но раздумывать об этом в гнусном колодце ему совсем не хочется. А хочется ему одного — чтобы пьяная компания семиклассников побыстрее забыла о нём и ушла. В конце концов, камни они уже в колодец кидали, сломанную ветку берёзы забросили, да и помочились заодно. «Что теперь? — горько думал Рудик. — Присядут на корточки и нагадят мне на голову?» В принципе, вонючая моча почти не попала на него — внизу колодец был похож на маленькую комнату, через которую проходили лохматые от ободранной изоляции трубы и торчали стержни огромных кранов без вентилей. Вентили, наверное, убрали, чтобы Граф и прочие не крутили их как попало. В общем, затаиться было можно, всё-таки «комната» была шире, чем сам колодец.

Сверху спланировал горящий обрывок газеты. Он застрял в ветке берёзы и почти сразу потух.

— Бензину бы! — возбуждённо заорали наверху.

— Там экскаватор стоит, может, есть соляра, а?

— Там сторож…

— Расчёску бы… или линейку… дымовуху бы сделали…

— Покрышку надо? Она здорово коптит!

— Не пролезет…

— Доски кидать надо, доски! Там ещё пакля есть — в масле вся! Она дымно горит!

«Ну вот, — думает Рудик. — Теперь они меня отсюда выкурят». Он понимает, что почти угомонившаяся компания загорелась новой идеей. А если на пустыре они найдут что-нибудь горючее, то гореть придётся ему. По-настоящему. Проклятая разлапистая ветка со стволом в ногу толщиной застряла на полпути. Вверх её не потянешь — раскорячится ещё больше. Вниз ещё можно, если тянуть за основной ствол…

Слёзы давно промыли светлые дорожки на измазанном грязью лице. Рудик чувствует, что уже не может плакать. Надо бы, наверное, кричать и умолять не трогать его, но в глубине души он понимает, что дело зашло слишком далеко. Эти проклятые переростки убегут только тогда, когда он задохнётся в дыму… или начнёт заживо гореть. Инстинкт заставит их убраться и помалкивать.

И зачем только он побежал в эту сторону? Опять же, куда ещё было бежать? Обложили со всех сторон.

Внезапно Рудик понимает, что больше никогда ничего не увидит, кроме грязных бетонных стен и кучек дерьма на заваленном хламом полу. От этой мысли он должен сломаться и закричать, карабкаясь по ржавым скобам наверх, беспорядочно хватаясь руками за корявые ветки и пытаясь протиснуться между ними.

Вместо этого в нём поднимается жгучая ненависть. Почему они не отвяжутся от него? Им мало того, что он не убился, скинутый сюда, им мало было изгадить и запачкать его? Им мало того, что его спина болит? Жаркий кровавый туман окутывает его… и он с радостью отдаётся этому чувству.

Он смутно видит свои похороны. Его нашли через две недели, раздувшимся до неузнаваемости. Чисто умытый Графин стоит у подъезда морга, откуда выносят закрытый гроб. «Там мы в войну все играли, а потом домой пошли, — говорит он стоящим рядом сослуживцам отца. — Мы его даже не видели, он с нами никогда в войну не играл. Наверное, просто следил за нами, хотел попроситься и провалился». «Сколько раз этот колодец люком закрывали, а хулиганы люк укатывают…» «Уж скорее бы там стройку начали. На стройке хоть сторож есть!» «Котлован есть, можно фундамент заливать…» «Слабенький был… расшибся и растерялся… вот и не кричал, а то бы дети его вытащили…»

К счастью, он не видит отца — весь мир тонет в горячем красном тумане, в самом центре которого сгусток ненависти и отчаянья — он, Рудольф, в школьном обиходе Карла. Это похоже на чирей — боль и чувство набухшей воспалённой плоти, внутри которой гнусная сердцевина гнойного стержня готова прорвать утончившуюся кожу. И в страшной вспышке боли этот стержень выползает наружу, омываемый розовыми потоками гнойного мессива.

Рудик лежит на трубе изогнувшись дугой. Спина его хрустит, в вонючих потёмках страшно светлеют белки глаз. Наверху компания возится вокруг пустой металлической бочки, споря о том, осталось ли хоть немного солярки на её дне, или же там просто скопилась дождевая вода. У колодца дежурит вечно сопливый одиннадцатилетний Карамель, мучительно размышляющий о том, как бы незаметно смыться — дело заходит чересчур далеко. От нескольких глотков водки его мутит, от папиросы во рту воняет, как в пепельнице. Он беспрестанно сплёвывает, смутно понимая, что вечером папаня может запросто унюхать эту вонь и выдрать его так, как никогда ещё не драл. Тем более что пачку «Дуката», стыренную у отца, Граф сунул к себе в карман, а не отдал хотя бы половину. Теперь Карамель горько сожалеет, что после школы вообще пошёл с компанией, а не со старшей сестрой… и пусть бы потом Граф говорил обидное. «Да и хрен бы с ним, подразнил бы, в первый раз, что ли?» — тоскливо думает Карамель, нервно теребя козырёк кепки.

Он опасливо заглядывает в колодец, из которого торчит верхушка ветки с жухлой бурой листвой, и тихонько зовёт:

— Карла? Слышь, Карла?

Он сам не знает, зачем он зовёт Рудика. Выпускать его всё равно никак нельзя. Иначе внизу будет валяться уже он.

Карла стоял под проливным дождём. Дрожь била его так, что невозможно было удержаться на ногах и он сел прямо на раскисшую землю. Из земли вымыло несколько крупных костей и странно блестящий совсем не заржавленный трехгранный штык. Впереди ворочалось что-то огромное. Блестящие каменные глыбы наползали одна на другую, перетирая более мелкие камни. Вот мелькнула искорёженная чугунная оградка очередной могилы, рассыпав под натиском гранита белые искры, мгновенно убитые потоками воды. С едва слышным хрустом ломались в щепу тёмные кладбищенские кресты.

— Карла, — утвердительный голос был огромен и заполнил всё вокруг. — Карла.

Это было, как приговор, как залог будущих долгих лет, как огромная печать на чистом листе его будущего, как могильная плита с надписью, вобравшей в себя прожитую долгую жизнь.

Рудик пришёл домой вовремя. Спина болела… но одежда была чистой, отцовский старый, ещё гимназический ранец в порядке и все книжки в нём были всё теми же — аккуратными, завёрнутыми в обложки из газет.

— Не заболел ли? — спросила его заботливая Аграфена.

— Нет, тётя Груша, — послушно ответил Рудик. — Устал просто.

— Ну, так и ложись, полежи. Чего сгорбился, как старый дед?

— Упал, спину ушиб.

— Тем более, ложись! Карл Иосифович приедет — посмотрит твою спину. А ты — ложись. Я тебе чай прямо в кровать принесу. Ты бы поосторожнее со спиной-то. У нас в Макеевке один так вот с лошади упал — и ходил всю жизнь горбатый. Весёлый такой, кудри вьются, на гармони играл — а горбатый…

— Спасибо, тётя Груша.

Рудик лежал в кровати, охваченный полудрёмой. Реальность ворочалась вокруг, перемешиваясь огромными дымящимися слоями. На пустыре остывали три разодранных трупа. Ослепший, истекающий кровью Граф охрип, умоляя о помощи. Задохнувшийся от бега Карамель барабанил в окно сторожки обходчика, в панике не догадавшись бежать к котельной, а рванув в противоположную сторону. Обходчик найдёт его, обессилевшего от рыданий, через полчаса.

В маленьком рабочем городке ещё долго будут пугать ребятишек историей о том, как компания пацанов нашла снаряд, поджидающий в земле ещё с гражданской войны, и решившей положить его в костёр, «чтобы бабахнуло». Карамель — Карамнов Ваня — единственный уцелевший, сгинет в сорок втором. До самой смерти он будет иногда видеть один и тот же страшный сон — будто в колодце плачет восьмилетний мальчик, а он — Карамель — не выпускает его наружу. И в конце сна он понимает, почему. К нему, оскальзываясь и падая, тащится слепой Граф с выбитыми глазами и лопнувшими барабанными перепонками. А за ним ковыляет Кривой с кое-как сшитым туловищем, из которого вываливается какая-то мокрая жуть… и две смутных корявых фигуры за ними… но они скрыты струями холодного осеннего ливня. Проснувшись, он всегда будет мучительно хотеть выпить, а умирая в болотах под Минском, вдруг, в предсмертном бреду, всё-таки решится и поможет мальчику выбраться из колодца до того, как покойники подойдут совсем близко. И это будет рыжий Рудик, сын известного врача, и Рудик отведёт его домой, где так много странных докторских книг, а тётя Груша угощает такими сдобными шанюшками с картошкой.

Карамель умирает счастливым, не чувствуя боли.

Рудик лежит в кровати и думает о том, как всё сложно и непросто.

А далеко-далеко, совсем в других где и когда, рыжий сирота Карла проскользнул в библиотеку замка с бьющимся сердцем. Отведя глаза грозному стражу, он на цыпочках пробрался к дальней стене, у которой вот уже полгода пытается найти способ открыть дверь, невидимую для непосвященных. В библиотеке пахнет горьковатой пылью старины. Корешки томов поблескивают в отсветах камина. Мимо пробегает суетливый домовой, на ходу обмахивая метёлочкой нижние полки.

Карла осторожно ставит на пол свечу с вырезанными на ней заветными символами и шепчет что-то. Дверь проявляется томительно медленно и в какой-то момент, отчаявшийся Карла думает, что его сил хватило только на то, чтобы обозначить вход, но не сделать его абсолютно реальным, действующим. Но всё же мальчик терпеливо ждёт почти час… пока замок не щёлкает и дверь не распахивается перед ним бесшумно и неотвратимо.

Несколько мгновений Карла колеблется. Вот он, момент истины. Он вырастет и будет магом. Старый придворный чародей доверяет ему и с течением времени научит всему, что знает. Он надеется, что Карла продолжит изучение магии, открыв ещё много тайн и секретов… но не тайком, почти по-воровски, а открыто, как и полагается ученику мага. Но ведь двойник Карлы… нет, больше, чем двойник!.. остался жив, прикоснувшись к чему-то намного более могущественному, чем магия королевства! Это не Карла спас его — нет! Он пытался, зная, что если с этим далёким мальчиком что-то случится, то и с самим Карлой произойдёт нечто непоправимое, видят боги — Карла пытался! К тому же, произошедшие перемены в жизни Рудика так прекрасны… его любят взрослые, уважают другие дети…

Конечно, Рудик стоял перед Грызмагом и тот разговаривал с ним. Но это и так, и не так. Это он — Карла — стоял под хлещущими струями. Рудик — не двойник его, и не брат-близнец! Это он сам. Он, имеющий дар или проклятье существовать в обоих мирах… и не быть единым.

Решившись, Карла входит под огромные своды, под которыми пылают многочисленные тяжёлые люстры. Его тень протягивается через порог дверного проёма обратно, в библиотеку… и дверь закрывается. Здесь есть и книги, и магические приборы, и пыль, покрывающая всё. Домовым сюда хода нет, да и старый чародей давным-давно не заглядывал сюда, убоявшись знаний, которые счёл категорически неприемлемыми. Но юный ученик Карла не боится этих знаний — нет! Ведь ему не нужны они для возвышения себя или для того, чтобы принести кому-нибудь вред. Он не собирается проникнуть в Город Напрасно Умерших и не хочет молить Грызмага о каких-то магических дарованиях и привилегиях. Его гложет жгучее любопытство… «Точнее — научная любознательность», — думает он.

Как смог Рудик настолько сильно изменить мир вокруг себя? И какова в этом была помощь Карлы, а он старался, видит бог! Какие последствия для него, молодого мага, это будет иметь? И — совсем уж тайное из тайных — а каков «вклад» Грызмага, отпустившего свою жертву? Требовал ли он что-либо взамен? И существуют ли такие понятия, как «договор», «требования», «условия» в отношениях маленького земного человечка с великим и непреклонным хранителем судеб? Вот какие вопросы задаёт себе Карла, снова и снова убеждая себя в том, что поступает правильно. Всё-таки он — а это давно предсказано учителем — будущий маг двух королев и обязан проникать мыслью в самые сокровенные загадки мира и людских судеб!

Так и началось тайное постижение Карлой самых заветных уголков непознанного. Научился он и глаза противнику отводить, и невидимые людям барьеры ставить, и порчу насылать, и снимать её. Казалось бы — зачем? Во дворце живёт, у самой вдовствующей Императрицы на хорошем счету! Она, хоть и видит людей насквозь, мальчишку Карла любила. Ну, если и подозревала чего, то значения не придавала. Мало ли кто по молодости в запретные места любопытный нос не совал! Все через это проходят, вот и Карла перерастёт это желание.

Да и сам Карла предельно осторожен был. Понимал, что здесь что-то не так и не раз гасил в себе желание повернуть свои силы самому себе на пользу. Тем более что начинал он тогда, пусть и робко, неумело, в будущее заглядывать. О, наука это непростая! Хитренькая наука, прямо скажем. Можно всю жизнь грызть её гранит… а дальше простеньких предчувствий не продвинуться, хоть тресни. Ну, годится, конечно, старушек да девиц изумлять, да и то — раз на раз не приходится. Да только у Карлы природный талант оказался, как учитель сказал. Он же и предостерёг — не увлекайся, молодой человек, очень ненадёжное это дело. Здесь вся трудность в том, чтобы не подгонять своё настоящее под увиденное будущее — наверняка проиграешь. Да и не придумал ещё ни один маг такой циферблат, на котором бы точное время предсказания определялось. Видишь, к примеру, что дом горит… но — когда? Никто не ведает. То ли это сегодня вечером случится, то ли через сотню лет… а то и вовсе — несбывшееся пророчество. Это же, чёрт возьми, не хрустальный шар!

Больше всего это похоже на сновидение. Что-то совсем скрыто, а что-то, — чаще всего одна-единственная деталь, — в память врезается. Узришь, как тебя прекрасная девушка целует, но совсем не увидишь, где и когда всё это происходит. Вот и узрел Карла, что совсем уже взрослая королева, которая родится через несколько лет, держит его за руку, гуляя по прекрасному саду. Вначале только глаза запомнились — чудные, волшебные глаза! Потом смех её чистый…

И совсем Карла голову потерял. Целыми днями только тем и занимался, что в тайной лаборатории пытался время и пространство так исказить, чтобы как можно яснее будущее видеть. Похудел, сгорбился ещё больше, на балах бывать перестал… только изыскивал всё новые заклинания, да новые приборы конструировал. Не реальной жизнью жил, а от картинки до картинки. Полюбил наш Карла, на веки вечные полюбил старшую из сестёр… которая и не родилась-то ещё.

Каково же было ему долгие годы быть рядом с принцессами, оберегать их, пылинки стараться сдувать, и ждать-ждать-ждать… чтобы увидеть, как юная Ирина совсем о другом рыцаре мечтает. О таком, какого ещё не видела никогда, какого, может быть, ещё и на свете нет и не будет никогда! О, эти муки ревности к девушке, по сути своей ещё совсем ребёнку! И врагу не пожелаешь такого…

Но ведь не врали видения, не могли совсем уж врать — годами! Годами! Не одно, не два, не три!

Совсем извёлся Карла. Всё реже видели его в замке — считали, что в неустанных трудах своих постигает он науки тайные, козни врагов разрушает, преумножает магические способности, оборону замка укрепляет — ведь и враги не дремлют, и среди них те ещё маги есть. Нет, не ровня нашему Карле, но тоже сильные. Об этом и шептались при дворе и в народе. И даже Кот с его фантастическим чутьём, видел в Карле лишь грубоватую, слегка стесняющуюся самой себя отчаянную отцовскую любовь к прекрасным принцессам. А Карла теперь все дни напролёт блуждал между пластами времени и пространства, ища способ заставить Ирину искренне полюбить себя. В приворотные зелья не верьте — враки это всё. Любовь — она или есть, или её нет. Ах, какие фантастические планы роились в голове обезумевшего Карлы! Один нелепее другого…

И однажды, в полубреду горячки, скорчившись в кресле своего тайного укрытия, глядя в глаза Ирины на портрете, навеки нашедшем своё место над камином, Карла вдруг нашёл — нашёл! — ответ.

Как одержимый он лепил из ничего огромные пространства, заполняя ими земную твердь под королевским замком. В его видениях огромная армия вурдалаков тайными переходами врывалась в замок и стража отчаянно отбивалась от них. Барон с алмасты спешил на помощь, но был ещё слишком далеко от замка. И только Карла, великий и могучий маг мог защитить двух испуганных беззащитных девушек, в отчаянье заламывающих руки в главной башне! Вот он, в развевающемся белом с серебром плаще одним мановением руки сметает целые орды и рассыпает их в прах! Он, Карла, могучий воин и повелитель!

Где-то на краю затуманенного сознания билась мысль о том, что всё это не более, чем яркий сон, — дым, морок, видение, которое рассеется во мгновение ока, как только Карла очнётся… но это был сладостный морок. Это был бурлящий счастливыми картинами омут, в глубину которого опускался теряющий сознание маг. И последним видением была Ирина, гладящая непослушные рыжие волосы Карлы маленькой тёплой ладошкой.

Там, далеко, в другом времени и пространстве, проснулся в ужасе Рудольф Карлович. Ему снова снился проклятый колодец, в который летели куски чадящей пакли. Дым становился всё гуще… дышать им было всё равно, что забивать глотку песком. Рудольф Карлович отчаянно захрипел и…

— Тише, тише, — успокаивающе сказала присевшая на край кровати женщина. Голос её звучал глухо, будто доносился из-за слоя густого тумана. — Она смотрела куда-то в сторону отсутствующим взглядом… но она была прекрасна!

Никто никогда не спрашивал Рудольфа Карловича, кто такая Елизавета и откуда она вдруг появилась в его жизни. Рудольф побаивался этой магии, но рядом с Лизонькой он всё чаще и чаще становился цельным — два мятежных духа сливались в одного умиротворённого Карлу, который всё больше и больше влюблялся в своё творение. Однажды он с удивлением обнаружил, что может совершенно спокойно думать об Ирине. Его не терзала ревность, лишь спокойная грусть мягко сжала сердце. Он беспокойно забегал по залу… что это с ним? Он думал, что вызванный им непонятно как двойник Ирины вряд ли заменит ему любовь всей его жизни… но, чёрт возьми, что-то же происходило! Лизонька постепенно занимала все его думы — ведь сбывались самые сладостные его видения! Рудольф по-мальчишески радовался, когда приходил домой и она встречала его спокойным и ласковым взглядом. Он покупал ей разные безделушки и украшения и она слабо улыбалась. Он водил её гулять по прекрасным осенним лесам, и рассказывал разные смешные истории, и иногда она смеялась — о, это была лучшая награда! Он искренне жалел о том, что поддался уговорам Фредди Крюгера и стал работать в его фирме… и даже дал несколько полезных советов о том, как подточить могущество «Гаммы».

И вот — смерть Ирины. Это потрясло его. Услышав о случившемся он, забыв о телефоне, рванулся домой. Лизонька лежала в комнате на ковре ничком, и Карла-Рудольф-Карла задохнувшись от ужаса, упал рядом на колени.

Но она была жива!

— Не могу ходить, — прошептала она и улыбнулась, пытаясь подбодрить его. Она, созданная им девушка, его творение, его овеществлённая мысль — существо, по всем законам магии являющаяся лишь отражением его представлений — пыталась смягчить его боль!

Карла приподнял Лизоньку, обнял и зарыдал. Он плакал об Ирине, о Лизоньке, о долгих и мрачных годах ревности и тайных пылающих желаниях, постепенно, крупинка за крупинкой, сжигающих в своём мучительном огне всё лучшее в его душе.

С этого момента призрак Ирины, неслышно пребывавший в его сердце, ушёл навсегда. Он любил и был любим… и никакая магия не могла бы изменить этого!

Вот только вылечить Лизоньку не смог ни Карла, ни доктора.

Созданные им в полубреду лабиринты ходов и переходов оставались незримыми людям и магам. Они пребывали в зыбком равновесии, застыв на грани яви и небытия. И воплотиться всему этому мог помочь только один точный и правильный посыл. И спустя долгое время именно этот недобрый посыл изошёл откуда-то из тьмы… и именно этим путем проникло во дворец древнее зло. В обоих мирах.

Марина уже хотела опуститься на стул, как неожиданно стены содрогнулись от мягкого, но тяжёлого удара, швырнувшего её спиной на что-то колючее…

…на пышные еловые ветви, связанные в массивные, вкусно пахнущие праздничные гирлянды, свисающие откуда-то с потолка. На секунду в глазах у неё помутилось, но в уши ударил ужасающий рёв и она машинально схватилась за рукоять меча… которого не было. Она всё ещё была в узеньком стильном платье, вот только браслет, как ей показалось, на мгновение налился холодом. Внизу, на первом этаже звенело железо и взрёвывали жуткими голосами. Знакомый голос выкрикивал команды. Она подбежала к перилам и увидела внизу клубок дерущихся лохматых и закованных в сталь тел, над которыми густо висел мерцающий недобрыми зелёными искрами туман. Рыцарь Маренго, защищавший лестницу, снёс голову одному из прыгнувших на него вурдалаков. Голова, крутясь и разбрызгивая тёмные струи, полетела в сторону Марины. Вверх по широкой лестнице ринулось ещё несколько чудовищ, и Марина беспомощно оглянулась вокруг, ища хоть что-нибудь, чем можно вооружиться…

Грохнувшие внизу выстрелы заставили забиться её сердце, — Охотник расчищал себе проход к ней, на второй этаж. Вместе с ним бежал Кот, скинувший парадный плащ и сапоги. Глаза его разбрызгивали злые искры. Он отбивался кинжалом и шпагой, раскалившейся, казалось, добела. Марина с усилием стряхнула с себя морок… заставлявший её неподвижно смотреть, как бьются другие. Не отдавая себе отчета, практически рефлекторно, одним движением она подняла со всех столов рой ножей и вилок, — на секунду они повисли поблескивающим облаком над блюдами, — и направила его вниз сверкающим дождём. Убить вурдалака, упыря или порченного алмасты простой вилкой, конечно, невозможно, но впившаяся в глаз отточенная сталь остановит на время любого. Внизу заорали и завыли. Клубок распался. Тяжело дыша, стражники привычно группировались в боевой порядок. Из дальних покоев к ним на помощь прибывали всё новые и новые солдаты. Но и нечисти прибывало… пожалуй, даже чересчур быстро. Вурдалаки, рыча и выдёргивая из мёртвых глазниц вилки и ножи, скалились, подняв голову. Марина чувствовала, как чужая ненависть окутывает её чёрным облаком, обжигая кожу. Несколько тел на мраморных плитах пола истлевало удушающим дымом. Перед входными парадными дверями, сорванными с петель, темнело широкое отверстие, ведущее в тьму, из которой торопливо выкарабкивались порченные алмасты. «И это не один проход, королева, — донеслась до неё мысль Кота. — По всему первому этажу центральной части замка раскрылись эти чёртовы лазы, доселе никому неизвестные!»

Охотник, пинком сбросив с лестницы тело вурдалака, уже вбежал наверх. От него пахло кислым запахом пороха и, как ни странно, чем-то металлическим. Так иногда пахнет раскаленная почти докрасна, осыпающаяся окалина со стальной полосы. Кот остался на ступенях рядом с Рыцарем. Оглянувшись, он понял, что королева уловила его мысленное послание, и взгляд его на мгновение потеплел.

Острое чувство опасности заставило Марину повернуться. Из ближайшей двери вывалился спиной вперёд разъярённый стражник алмасты. На нём гроздью висели урчащие вурдалаки, пытаясь прогрызть толстую кожу и сталь его лат. Алмасты оторвал одного из нападавших и отшвырнул его в сторону, и Охотник снёс ему голову одним выстрелом. Вторым он свалил огромного костлявого порченного алмасты, перебирающегося к ним через перила. Ещё несколько по-обезьяньи раскорячившись, лезли по хвойным гирляндам к ним, на второй этаж.

Поверх дерущихся вымахнула чёрная, смазанная скоростью тень и метнулась прямо в лицо Марины. Она на секунду увидела всё в замедленном времени: раззявленная пасть прыгнувшего на неё мертвеца, поворачивающийся к ней Охотник, в глазах которого вспыхнуло понимание того, что он уже не успевает спасти Марину; стражник алмасты, вывернувшийся из-под груды нападающих, и державший огромными лапами двух мёртвых вурдалаков за шеи; мохнатые морды, застывшие в глубине тёмного зала; разгорающееся дымное пламя на сцене, там, позади, за рядами бархатных кресел.

В следующее мгновение она уже размахнулась и ткнула рукой прямо в скользкую вонючую пасть. Лязгнувшие по браслету огромные клыки не причинили ей никакого вреда. Один клык сразу сломался. Она хотела схватить тварь за скользкий холодный язык и вырвать его из щетинистого горла, но браслет вдруг выпустил из себя десятки тонких стальных игл, словно страшный морской ёж. Руку её обвил коптящий язык пламени… вурдалак рассыпался в клочья жирной пачкающей сажи. Иглы браслета «втянулись» обратно.

Марина закрыла глаза и стиснула зубы. Со стороны казалось, что она превратилась в статую юной девушки с раскинутыми в стороны руками. Все её чувства обострились до последней стадии восприятия, той самой звенящей грани, за которой существует только стремительное соскальзывание в безумие. «Опасное состояние, — говорил когда-то Карла. — Надеюсь, вам обеим никогда не придётся применять это… очень надеюсь». Да и не могли они тогда в полной мере овладеть этим искусством — очень уж юными были…

Расширяющимся невидимым кругом разошлась от неё волна, впитывающая в себя всё и вся. Внутренним зрением с холодным, почти отстранённым вниманием, она зафиксировала и потуги древесного жучка внутри старой древесины перил, и голодное остервенение прорывающихся в замок вурдалаков. Она видела Карлу, оградившего Елизавету защитными чарами и дерущегося сразу с десятком врагов. Она чувствовала гнев и ярость боевых алмасты и людей, понявших, что врагов много больше, а помощь, наверное, ещё далеко.

Её захлестнула любовь и жалость ко всем ним и каждое сердце ответило ей такой же любовью… и каждый нападающий мертвец ответил ей вспышкой ненависти. Именно в эту удивительно ясную и пронзительную долю мгновения она уловила ужас и раскаяние старого Карлы, вдруг вспомнившего роковую ночь, когда явилась к нему Елизавета. И стал понятен «дар» Грызмага, его довесок к магическому усилию горевшего в лихорадке Карлы — возможность проникнуть во дворец королев в тот момент, когда это меньше всего ждут.

И она простила старого мага.

И почувствовала, что нападавшие вложили в натиск всю свою бесноватую силу. Продержаться до прихода помощи было можно. Целью нападающих была именно она — и вокруг неё концентрировалась вся холодная злобная мощь.

Марина вскинула руки. Она успела в эту крохотную долю секунды «сказать» каждому, что всё не так уж и плохо, что можно и нужно сдерживать врага, не ожидавшего столь яростного отпора и уже теряющего свою наглость. И успела попросить у всех прощения за то, что сейчас сделает Карла — она уже не могла противиться всплеску его благодарности… его воистину титаническому всплеску магии…

…магии, которая вдруг сжала пространство вокруг неё до узкого коридора, вырубленного в сплошной толще гранитного массива…

…До неё не доносилось ни шума битвы, ни обрывков чужих мыслей. Всё было полно той слежавшейся, вековой тишиной, которую можно «услышать» лишь глубоко под землёй. Наверное, огненный дух земли, когда-то проделавший в граните этот извилистый и беспорядочно петлявший ход, никогда больше не возвращался — за все эти прошедшие миллионы лет здесь не раздавалось ни звука.

Карла отправил её сюда, боясь за её жизнь. Вот так вот… очень даже просто. И бесполезно негодовать, злиться и протестовать. Теперь оставалось только идти, ориентируясь на едва заметный подъем, и сдерживать бьющееся сердце, ноющее за своих друзей и подданных. Наверное, Ирина смогла бы противостоять этому защищающему порыву Карлы, но Марина сделать этого не смогла. «Никакая ты не королева, — горько упрекнула она себя в сотый раз. — Ты даже чувством нарастающей тревоги умудрилась пренебречь!»

Она вспоминала и вспоминала всё, что именно успела «увидеть» в миг возвышенного всезнания. В памяти всплывали всё новые подробности… например, бегущий через внутренний двор отряд замковой стражи, оставившей на стенах только часовых и охрану у ворот. Огромные псы с горящими глазами, распластавшиеся в беге. Через несколько мгновений после исчезновения Марины эти псы ворвались в главный вход, набрасываясь на своих вековечных врагов — порченных алмасты. Она вспомнила, как мельком видела в покоях замка наспех вооруженных женщин, уводящих детей вглубь защищённых комнат и коридоров… с ними точно всё будет в порядке…

В библиотеке королевские огненные саламандры перекрыли вход в сокровищницу — к ним не сунется любой враг. Испепелят. Не из любви к королеве, а потому, что будут защищать владения и сокровища, которые считают своей фамильной реликвией, а охрану их — предназначением. Она слышала взволнованный гомон на кухне, где поварята ловко разбирали оружие, много лет мирно сохраняющееся в специальных стойках. Скоро к ним ринется целая свора врагов… если только вурдалаки смогут смять стражников, охраняющих эту часть замка. Ох… почти всех из этих стражников и поваров она помнила ещё ребёнком! Они всегда добродушно посмеивались и делали вид, что не замечают двух девчонок, тащивших огромную кастрюлю с рябиновым киселём, чтобы разделить её поровну между ребятишками во дворе. А теперь они бились насмерть… и, чёрт возьми, не припасы и пироги они защищали, а людей!

А лошади в подземных конюшнях? А остальные обитатели замка, которые, — вспомни, глупая, влюблённая в свой сан, дамочка! — тоже люди, не заслуживающие участи быть растерзанными отвратительной силой! А огромные игровые залы для всех-всех-всех детей королевства?.. Она никак не могла вспомнить, были ли там дети в момент нападения…

Застонав, не в силах сдержать нарастающее чувство вины, она села на каменный пол, уткнулась лбом в колени, обхватила руками голову и сосредоточилась, вызывая полную картину сохранившегося мгновения истины.

Да! Она с облегчением увидела, что на балу давно уже не было Алины с пушистиками — их увела спать старая няня… и вход в Страну пушистиков по-прежнему не был доступен никому, пусть даже сам проклятый Грызмаг притащит сюда свои огромные каменные кости. С Алиной был и её любимый защитник Рассеянный Рыцарь. Воины сдерживали натиск вурдалаков по всему замку. А главное — на самом краешке восприятия она успела «схватить» образ-картину конницы старого барона, несущейся прямиком по главной дороге, в нескольких минутах скачки от замка…

Стоп! Это не всё. О том, что помощь близко, она поняла сразу… и даже успела передать всем эту радостную уверенность. Это хорошо… нет — это просто здорово, замечательно, чудесно! Это волшебно, в конце концов! Но было что-то ещё… совсем-совсем далеко, практически на краю восприятия! Марина поняла, что увидеть это напрямую она не сможет. Это были образы, застывшие где-то на периферии зрения, как будто сбоку. Всё равно, что заметить боковым зрением движение, но не успеть перевести взгляд.

Она упрямо стиснула зубы. Нет уж! Я заставлю себя увидеть всё!

Она пыталась «развернуть» это видение так, чтобы разглядеть всё в подробностях. Это давалось с трудом. Ехидная мыслишка билась в голове, как противный, надоедливый пульс: «А вот Ирка бы смогла! А вот Ирка бы смогла!» — и стоило больших усилий выгнать эту мысль вон. Марина представила себе, что эта дурная и удивительно дурно пахнущая мысль похожа на противного жирного таракана, упавшего в тарелку с манной кашей.

С брезгливостью она шарахнула по таракану огромной алюминиевой ложкой, и тогда он превратился в паука… ужасного обожравшегося паука, ползущего по детскому столику. «Надо позвать Медведя с маминой брошью на груди». Той самой, которая с некоторых пор была «Орденом За Храбрость Великого Прогонятеля Ужасного Паука». Именно он стукнул по Пауку короткими плюшевыми ножками, когда маленькая Маринка схватила его поперёк туловища и с размаху шлёпнула плюшевым Медведем по столику.

— Нет, — с ненавистью прошептала Марина. — Я достаточно повзрослела!

Она не хотела думать об Ирине плохо. Один раз Ирина «увела» от неё смерть. Пришло время платить по счетам.

— Я не буду плохо думать о сестре, сказала она…

…глядя на полки, заставленные непонятными картонными коробками.

Ногам было холодно.

«Не хватает только авоськи с крышками», — подумала Марина. Да, всё остальное было в наличии: заставленные стеллажи, пыльный цементный пол, тускло отблескивающие зелёным редкие лампы в проволочных сетках под потолком. И, конечно же, зелёный колдовской свет… правда, совсем тусклый в этот раз. Оглянувшись, Марина увидела тот же коридор, уходящий в зеленоватую мглу. Пол под ногами был тёплым, как будто где-то в глубине под ним тлел неугасимый далёкий огонь. Жаль, что туфли исчезли…

Ну, что ж, надо идти. Наверное, здесь без разницы, в какую сторону. Королева была на границе владений Грызмага, по-прежнему абсолютно ничего не помня о том, как две храбрые девочки когда-то спасли из Города Напрасно Умерших маленькую Алину. Если поразмышлять, то можно вспомнить, что в самый первый раз Марину вместе с крышками вытащила из этих подвалов сестра Ирина. А теперь звать на помощь было некого. Карла? Нет, ему нет сюда хода. По каким уж таким причинам, она не знала, но чувствовала, что бедный старый рыжий Карла не сможет спасти её, появись сейчас здесь чудовище из тьмы.

— Самой придётся справляться, моя дорогая! — сказала Марина, подражая голосу Кота, и слабо улыбнулась.

Она пошла, осторожно ступая босыми ногами. Ничего не происходило. Постепенно мысли Марины вернулись к друзьям. Охотник! С каждым убитым вампиром проволока всё глубже врастает в его тело, неумолимо пробираясь к сердцу. Сколько их там было? Сто? Тысяча? Бой кипел по всем помещениям первого этажа… а это значит, что нападающих была целая армия. Марина стиснула зубы в бессильной ярости — чтоб ты сдох, Грызмаг! Мало того, что ты забрал у меня сестру, так тебе ещё понадобились мои друзья! Это уже не случайная смерть, подлое ты чудовище! Душам погибших в бою не место в твоём мрачном городе — так какого же дьявола тебе надо?

Наверное, её ярость и всколыхнула просыпавшуюся память. Долго не дававшиеся, прячущиеся почти на грани ощущений, образы вдруг свободно и ярко развернулись в одну яркую и цельную картину. Ту, что таилась там, в «уголке зрения»…

…

— Хорошо, что мы сбежали с этого карнавального мероприятия, — Алина щёлкала пальцами по усику-снежинке своего украшения, которое уже сняла с головы. — Как-то там всё вдруг напряжно стало, правда?

— Да, — Ванечка шёл рядом с девушкой, размышляя как бы поделикатнее испросить разрешения взять её под руку (или не стоит такие церемонии разводить?) — Но мы Марину Петровну оставили там одну и не предупредили даже, что уходим. Невежливо.

— Да ну, Ваня, «невежливо»! — Алина передразнила юношу. — Там все наши остались. А ей вообще-то никто кроме Игоря Сергеевича и не нужен.

— Алина, ну вот какая ты… язва, — Ванечка возмущённо задохнулся. — У людей, может быть, чувства, а тебе всё смеяться.

— Чувства? — девушка лукаво посмотрела на покрасневшего спутника. — Ой, Ваня, а что это у тебя? — Она дёрнула за кончик красного кушака, торчавшего из-под тёплой куртки юноши, засмеялась и, уворачиваясь, выскочила на мостовую. — Догоняй, рыцарь!

Алина, дразнясь, перебежала через дорогу на другую сторону узкой улицы. Остановившись посередине на разделительной полосе, она весело подпрыгивала на месте и размахивала своими «дурацкими» (сама так сказала!) снежинками на пружинках. Боковым взглядом Ваня заметил внезапно показавшийся из-за поворота тяжёлый самосвал. Монстр не снижая скорости, приближался к девушке, а та, казалось, не замечала опасности. Всё произошло как в кино, на замедленных кадрах. Ваня кинулся через дорогу. «Да что же я так медленно бегу?» — успел подумать он, и в следующее мгновение уже что есть силы толкнул Алину дальше. Они упали, обнявшись, перекатились к тротуару и замерли. Огромный рычащий грузовик промчался мимо. На середине мостовой остались грязные следы от шин. Ванечка вдруг представил, как раздавленное тело Алины лежит под этими следами, и ему стало нехорошо.

— Вань, пусти, — Алина, прижатая телом парня к холодному асфальту, пошевелилась.

Они поднялись и молча начали отряхиваться. Алина поморщилась: болела ушибленная при падении коленка.

— Больно? — Ванечка, подняв с земли помятые пружинки-снежинки, протягивал их Алине.

— Да нет, до свадьбы заживет. Ваня, ты же мне только что жизнь спас! — Алина обняла его за плечи и неожиданно чмокнула в щёку. — Спасибо, Ванечка!

Тот покраснел, как помидор на августовской грядке, и вдруг воскликнул:

— Посмотри-ка!

В конце улицы, как раз в той стороне, куда умчался страшный грузовик, виднелся угол офисного здания, одно из окон было слабо освещено изнутри. Окно Ванечка сразу узнал — это приёмная «Гаммы». Неужели уходя, он забыл выключить свет? Но окно, моргнув пару раз, погасло, затем свет загорелся уже в соседнем — кабинете Марины Петровны. Кто там мог хозяйничать в такое позднее время, когда весь персонал фирмы был на комбинатовском празднике? Молодые люди, не сговариваясь, побежали к знакомому подъезду.

Охранник на входе крепко спал в своей застеклённой кабинке, уронив голову на руки рядом с недопитой кружкой с кофе и надкусанной пиццей. Алина трясла его за плечо, но страж порядка только промычал что-то невнятное и продолжал сопеть. Ванечка тем временем нажимал кнопки лифтов.

— Не работают! Давай вверх по лестнице! — крикнул он Алине. — Да не тряси ты его, видно же, что не проснётся — морок на нём! — Он сам удивился своим последним словам, но раздумывать над тем, откуда они вдруг выскочили, не было.

Освещение на лестнице тоже не работало. Даже аварийное ночное. Алина, задыхаясь, еле поспевала за Ванечкой. Тот мчался впереди, перепрыгивая через две ступеньки. «Не отставай, Алинка!» Ваня держал в поднятой руке включенный мобильник, пытаясь хоть немного осветить путь слабым светом крохотного экранчика. «Вдруг откуда-то летит маленький комарик, а в руке его горит маленький фонарик…» — некстати всплыли из памяти детские стишки. Алинка хихикнула: «Ой, как не вовремя глупости в голову лезут», — и что есть силы припустила вверх по лестнице за таким отважным сегодня секретарём «Гаммы».

На родной этаж они влетели одновременно и, тяжело дыша, остановились, прислушиваясь. Из-за закрытой двери приёмной доносился скрежет и непонятное, угрожающее утробное ворчание. Собака что ли забралась? Алина представила себе огромного дога, разгуливающего по офисам на задних лапах. Дог щёлкал выключателями и рычал. Ох, какая неприятная картинка… Алина боязливо тронула Ванечку за рукав куртки. Тот, приложив указательный палец к губам: «Тс-с…», — осторожно двинулся по коридору. Пройдя через холл, Алина и Ванечка на несколько секунд замерли перед дверью и, не сговариваясь, резко распахнули её. Алине очень хотелось держать в руках огромный полицейский пистолет… но — увы — пистолета у неё не было.

Странное мохнатое существо, урча и сопя, навалилось на сейф в кабинете Марины. Ящики стола были выдвинуты, часть бумаг разбросано по полу.

— Стоять, не двигаться, стрелять буду! — Ванечка наставил на бесформенное чудище мобильник, как пистолет. Гадкое существо подняло голову. Сверкнули жёлтые слюнявые клыки. Алина завизжала по-девчоночьи. «Нафантазировала на свою голову!» — мелькнула у неё в голове удивительно уместная сейчас мысль. Зверь метнулся к молодым людям. Ванечка, отшвырнув Алину в сторону, сделал боксёрский выпад навстречу чудовищу. Сцепившись, двое вывалились в приёмную. Монстр рычал, Ванечка бормотал: «Мерзкий Крюгер… я тебе покажу… как тут хозяйничать…». Когти существа впились в его спину. Ванечка уже начал задыхаться, сжатый мускулистыми кривыми лапами, как вдруг, споткнувшись, оба завалились на пол, зацепив массивный копировальный аппарат. Тот рухнул, придавив голову противника к полу. «Конец старине ксероксу», — успел подумать Ванечка, выскальзывая из объятий противника. Существо вывернулось из-под ксерокса. Красные слюни свисали с нижней челюсти. Один глаз косо смотрел в сторону, стремительно наливаясь кровью. Чудовище попыталось встать на четвереньки.

Цветочный горшок с силой обрушился на его голову — это Алина, наконец-таки смогла нанести последний, решающий удар. Цветки и ветки отважника, пламенеющего в люминесцентных лучах, вместе с землёй рассыпались на месте, где только что рычало непонятное существо. Тело стремительно истлевало, превращаясь в пепел, в ничто.

Ваня и Алина спускались вниз на лифте, который заработал так же внезапно, как и отключился. Алина молчала, переживая произошедшее. Пока они наводили порядок в приёмной и в кабинете Марины, ей казалось, что то, что случилось — сон. А в далёкой-далёкой яви она, маленькая Алинка, на руках у Марины приоткрыла глаза и сонно спросила: «А кто это тут летит, с такими красивыми крылышками и серебряной сабелькой? Волшебный эльф?». И Марина ответила: «Это мальчик — Рассеянный Рыцарь. Он нас охраняет, Алиночка. Вот придём домой, Рыцарь снимет крылышки, наденет свой любимый красный кушак и расскажет тебе волшебную сказку. Знаешь, сколько он их знает!». А рядом шла юная Ирина с длинными тёмными волосами и строгими глазами.

Алина крепко зажмурилась и затрясла головой.

— Ты что, Алина? — Ванечка озабочено взглянул на девушку. — Плохо тебе?

— Нет, Ваня. Я в порядке. Мне даже очень хорошо, потому, что всё хорошо закончилось.

— Правда? — Ваня приблизился к девушке. — Алина… Я хочу пригласить тебя завтра к себе в гости. Познакомлю с бабушкой. Она классная. Придёшь?

— Приду, Ваня, — прошептала Алинка, вдруг смутившись и потупившись.

— И вот я хотел сказать… и ещё, — Ваня покраснел. — Алина, выходи за меня замуж. Если ты, конечно… — он смешался, не зная, как продолжить

— … Ой… — девушка взглянула на Ванечку изумлёнными счастливыми глазами. — … я согласна, — и тут же рассмеялась. — Ванечка, я, наверное, неправильная женщина, если соглашаюсь выйти замуж, даже ни разу не поцеловавшись с избранником.

— Ну, это никогда не поздно, — Ваня обнял девушку.

Лифт остановился. Створки кабины неспешно раздвинулись. В стеклянной кабинке охранник, потирая сонные глаза, удивленно взглянул на молодых людей, державшихся за руки. У парня рукав куртки был разорван на предплечье, а косички девушки наполовину расплетены. Оба светились радостью. «Ох, молодёжь!» — покачал он головой и потянулся к кружке с остывшим кофе.

…

— Молодцы, — с облегчением прошептала Марина. — Ай, да ребята! Алинка — такая храбрая девочка… и Ваня — вот уж не ожидала от него. Воистину, рыцарь, да и только!

Она вдруг почувствовала, как впервые осознанно связала маленькую озорную Алинку, королеву банды пушистиков с её любимым выдуманным героем Рассеянным Рыцарем и взрослую рассудительную девушку Алину… внешне спокойную, но с такими проказливыми чертенятами в глазах. Неужели Алина, как и Карла, он же Рудольф Яковлевич, точно так же…

…она не успела додумать эту мысль, как увидела «секретик» и вспомнила всё.

Точнее — почти всё.

Как все эти годы она могла не помнить такое?! Как? Марину отшатнуло назад — настолько сильным было потрясение навалившейся на неё правды. Она ухватилась за пыльную полку стеллажа и с трудом перевела дух. Во рту появился и не проходил противный кисловатый вкус пятикопеечной монетки… в ушах звенело. Ей казалось, что в руках она сжимает холодную жесть «медали „За Отвагу!“»… и правда, как и много лет назад, горька.

— … медаль! — Ирка вдруг вскочила на кровати. — Ты у нас за что медаль получила?

— Какую медаль? — сонно буркнула Маринка.

— Ну, помнишь? За крышками ходила!

— И что? — Маринке совсем не хотелось вспоминать этот ужас. Наоборот, она старательно старалась не вспоминать ничего… и это у неё очень удачно получалось. Во всяком случае, до сегодняшнего вечера, когда Иринку словно шилом в попу ткнули, как мама говорит.

— Грызмаг! — торжественно произнесла Иринка, плюхаясь рядом с сестрой. — Проклятый дух, противный демон, грязный дракон! Он был слеплен кое-как из могильных плит, памятников, крестов и оградок!

Маринка поёжилась. Фу, на ночь глядя, пробило сестру рассуждать о таких кошмарах. Она опасливо глянула в окно, где на тёмно-синем небе уже проклюнулся Юпитер. Вскоре вслед за ним потянутся все его «подданные» — звёзды меньшей величины. Тополь, засыпая, вяло размахивал ветками, красиво подсвеченными дворовым фонарём. Далеко-далеко свистнул гудок тепловоза, который, судя по времени, мчал укладывающихся пассажиров в Москву. Сейчас бы Ирке вместе со всеми приличными людьми лечь и заснуть… так нет же! Приспичило ей мировые проблемы решать…

— Ты к чему на сон грядущий всякие страсти вспоминаешь? — вслух спросила она и нахмурилась.

— Я о том, что Грызмаг поганый нашу Алину к себе забрал, — жарко зашептала сестра ей в ухо. — Честное-пречестное! Его работа!

— С чего ты взяла? — удивлённо пискнула Маринка. Она совершенно забыла о том, что только что собиралась холодно и мрачно выслушать очередное «озарение» нашей королевишны, сказать нечто такое, что охладило бы пыл юного глупого создания и величественно отвернуться к стене. Показать, в общем, что ей все эти воспарения мысли в данный момент неинтересны.

— С того, — шептала Иринка. — Смотрю сегодня, а у нашего подъезда чернявый такой мальчишка вертится. Не из нашего двора. И не из соседних! Я присмотрелась, а он на наше с тобой окно смотрит и бормочет чего-то. Думала, что он ищет кого, а потом смотрю — у него уши шерстью заросли и спина острая, как у собаки!

— Ну, ты даёшь! — возмутилась Маринка. — И не сказала мне ничего? Ни в жизнь не поверю. Ты это прямо сейчас выдумала!

— Я и сама удивляюсь, — смутилась Иринка. — Надо было, конечно, тебе рассказать, и Коту. Не вампир, конечно, но подозрительный такой. Выследить надо было, куда он шмыгнул, но… — она беспомощно посмотрела на сестру, — но я как-то осовела и всё забыла сразу.

И точно, весь вечер Иринка сегодня сонная ходила, пока королева-мать не турнула обеих спать ложиться. Против обыкновения, Иринка только зевнула и безропотно поплелась чистить зубы и переодеваться в пижаму. Марина тоже что-то раззевалась, глядя на нашу королевишну. В общем, раскинулось сонное царство, как сказал бы отец, укативший третьего дня в Челябинск на тот самый завод, где танки делают. Королева-мать и то не стала телевизор глядеть — спит, как убитая. У неё на работе тоже какой-то аврал приключился… второй день сердитая — чуть что, можно запросто королевский подзатыльник схлопотать.

— И чего бы это грызмаговским около нашего дома делать? — упрямо сказала Маринка.

— Понятия не имею, — ответила сестра, машинально заплетая волосы в косичку, будто уже пришло время вставать. — Наверное, чтобы отвадить нас от благородных мыслей, припугнуть, как дурочек. Знаю только, что надо Алину от него забирать. Чувствую, понимаешь? Просто всей кожей чувствую! И знаешь, где мы это сделаем? В подвале, где ты меня звала!

— Прямо сейчас?

— Да! — отрезала сестра. — Неужели ты сама не слышишь? — Она решительно стащила сестру с кровати.

Маринка не сопротивлялась. Она сама ощутила, как нарастала тревога. Она покорно подошла вместе с сестрой к двери в кладовку. Вот сейчас Ирина откроет её… дверь заскрипит и мама проснётся. На этом, наверное, на сегодня и закончится их путешествие.

Но Иринка дёрнула её за руку, втаскивая сестру сквозь дверь… прямиком на тёплый цементный пол.

— Ох, ты… — у неё перехватило дыхание. Только Иринка может вот так, без подготовки шагнуть прямо в королевство, но и она никогда не проходила сквозь двери! Да только место, куда они попали, королевством не было. Совсем-совсем не было.

— Смотри, мы так и остались в пижамках! — возбуждённо воскликнула Ирина. — Это граница, Маринка! Поняла? Это не наше королевство, это не подвал в магазине — это пограничная территория!

— Сама вижу, — упавшим голосом сказала Маринка и подумала о том, что они вваливаются в подземные владения Грызмага босиком и в одних пижамах. И совершенно не готовыми к такому обороту дела. — Надо было нам с Котом поговорить… или с бароном…

— Надо, — сникла Иринка. — И браслеты у Карлы попросить, и мечи взять, и сапоги надеть. Но тогда бы ничего не вышло, правда?

— Правда, — нехотя признала Маринка. Вот уж действительно, правда — горька.

«Секретик» Маринка увидела после долгого-долгого пути по отвратительно знакомому страшному проходу. Зелёный недобрый свет почти потух и сёстры крепко держались за руки, не разговаривая. Пол иногда становился почти горячим, но вскоре жар ослабевал, сменяясь прохладой, почему-то напоминавшей Маринке холодок гранитной плиты на старинной могиле, затаившейся в тени густых зарослей шиповника. А вот у бабушки на могиле росла стройная и очень красивая рябинка, чьи ягоды зимой так чудесно пламенели на фоне заснеженных сосен и берёз.

Как и взрослая Марина тридцать лет спустя, они стояли перед недобро подмигивающим жёлто-зелёным камушком, вделанном в поверхность одного из бетонных столбов, поддерживающих потолок. Впрочем, потолка они уже не видели. В темноте над ними угадывались ворочающиеся чёрные тучи. Изредка они освещались изнутри зелёными бесшумными молниями, становясь похожими на огромные, налитые желтовато-зелёным гноем нарывы. Столб уходил куда-то в немыслимую высоту, выше даже стеллажей, давно потерявших правильные формы. Металл стоек и поперечин был проржавлен, а на прогнивших полках громоздились горы покоробленного временем и дождями картона. Под ногами хлюпала неопределённая тёплая грязь, доходящая до щиколоток.

Марина протянула ладонь к «секретику» точно таким же робким движением, как и тогда, много лет назад. Робость навалилась на неё против её воли и на секунду она испуганно отдёрнула руку. В детстве преодолеть страх ей помогло присутствие отважной сестры… и сейчас взрослая королева Марина испытывала те же чувства.

— Я иду, Иринка! — тихо сказала она и прикоснулась ладонью к злобно вспыхнувшему огоньку.

Они стояли на промерзшей земле. Ноги мгновенно онемели. Наверное, это было к счастью, потому что в окаменевшую грязь намертво вмёрзло битое стекло, отблескивающее тусклым выморочным светом. Дул гнилой ветер, раскачивающий корявые ветви давно засохших деревьев, торчащих на мёртвой равнине, насколько хватало глаз. Правда, видимость ограничивалась тусклым багровым горизонтом. «Наверное, только где-нибудь на маленьких планетах горизонт кажется таким близким», — подумала Маринка, стуча зубами. Ржавые остовы кладбищенских венков напоминали высохшие скелеты, в хрупких рёбрышках которых свистел странно душный и вонючий ветер. Грудами возвышались истлевшие кресты и покорёженные могильные памятники с ржавыми звёздочками на гнутой арматуре. Низкие тучи убегали куда-то в темноту, словно нечто огромное втягивало их колоссальным мёртвым ртом. Неподалёку угадывались щербатые надгробные камни, пропадающие в неверных красных потёмках. Мимо прокатился замызганный, посеревший от времени бутон пластмассового гладиолуса, какие обычно оставляют на могилах плачущие старушки.

— Маринка, — преодолевая тошноту, крикнула сестра, — мы босиком! А тут стекло… и проволока!

— Вижу, — отозвалась Маринка и почувствовала, как слёзы сами начали капать из глаз. — Ирка, это же кладбище какое-то!

— Это Грызмаговские штучки, — дерзко выпалила Иринка. — Он всегда такой… нечестный!

Было странным слышать от Иринки такое. Обе они знали словечки и похлеще. Но, утирая слёзы и боясь переступить с ноги на ногу, Маринка поняла, что сестрёнка абсолютно точно выразила главную черту Грызмага. Разве честно убивать людей, собак и кошек такими ужасными способами? Разве честно, когда маленькая девочка попадает в деревянный гроб, который нельзя открыть, потому что, увидев то, что там лежит, люди с ужасом убегут с похорон? Марина чувствовала себя высыхающей… словно дохлая рыба на берегу… и грязной, как будто её уже облепили жирные мухи…

— Мы же будущие королевы, Марина, — на плечи её вдруг легли тёплые сильные ладошки и повернули её вплотную к сестре, — мы можем править там, где у Грызмага нет никакой силы!

Ветер трепал пижаму, казалось, ставшую вдруг ветхой и грязной, словно её вытащили откуда-то из свалки старых ненужных венков, там, на окраине кладбища, в овраге. Но глаза Ирины, которые всматривались в её заплаканное лицо, сияли чистым и смелым светом.

— Маринка! Это всё Грызмаг! Он не имеет над нами власти… мы же всё-таки принцессы! Ну? Соберись, давай вместе, а то мне одной не справиться!

Тридцать лет спустя, стоя на этой же равнине, ставшей ещё более мрачной и страшной — ведь взрослая Марина видела в своей жизни намного больше смертей и горя — королева Марина ясно помнила эти замечательные глаза. «Эй, Маринка, держись! — говорили они. — Грызмаг не злой волшебник и не какой-нибудь король мёртвых. Это просто слепой в своей ненависти и в своём космическом одиночестве дух, неуправляемая сила, колоссальное отклонение от нормы!»

— А норма — это любовь и порядок, — тихо сказала Марина. — Любовь и есть мировой порядок… иначе бы опустел весь мир!

— Вместе, Маринка?

— В… в… вме-сте… — всхлипывала младшая сестра.

— На счёт три?

Вместо ответа она только кивнула головой.

— Ты всегда была сильнее меня, Иринка, — сказала взрослая Марина и сделала первый шаг. Она чувствовала, как кожа болезненно лопается, проткнутая гнилыми зубьями стекла… но боль была терпимой. «Рожать было намного больнее, долбанный ты Грызмаг! — со странной гордостью подумала она. — Слышишь, ты, мрачный могильный червь? Претерпеть боль, чтобы принести в мир новую жизнь, вот, что могут женщины. Любые. Самые простые, даже не королевы! И тебе этого не понять!»

Маленькой Марине эти мысли не приходили в голову. Но тогда их было двое. Тоненькая вначале, а потом всё более и более прочная нить связывала их. Маринка смутно понимала, что сестра забирает у неё большую часть боли и почти неосознанно старалась не отдавать её. И в этой борьбе становилось легче терпеть — не отпуская свою боль, удерживая её в себе… и всё-таки проигрывая в этом своей старшей сестрёнке, упрямо направляющей поток страданий на себя. Лицо Ирины побелело, губы были плотно сжаты. Ветер рвал на ней волосы, отчего голова Иринки казалась объятой мрачным тёмным пламенем… но она шла, поддерживая Марину, которая уже не плакала. Чёрт возьми, это и была магия, самая мощная магия на свете.

— Я думала тогда о «заражении крови», которым нас так пугала мама, когда мы наступали на гвоздь или в кровь сбивали коленки, — сказала Марина. Она не знала, к кому обращается — к Охотнику, к Ирине, к Коту или ко всем сразу. — Но мне тогда не хотелось напоминать об этом Ирине. Я старалась терпеть боль самостоятельно… а потом связывающая нас невидимая ниточка вдруг окрепла и мне показалось, что она раскалена добела…

…и стекло вдруг перестало резать и рвать им босые ноги. Сёстры остановились, в недоумении глядя на расцарапанные и порезанные ступни.

— Не болит, — растерянно сказала Маринка.

— Совсем не болит! — торжествующе подтвердила Ирина. — Значит, даже в земле Грызмага мы можем постоять за себя!

— Наша магия действует, — прошептала Марина, стараясь не думать о торжествующих микробах, миллионами копошащихся сейчас в ранах. Кровь почти не текла, но выглядели их ноги ужасно. Наверное, в любой поликлинике девочек сразу же уложили бы на каталки и повезли в операционную, где врачи уже ждали бы их со сверкающими ножами и пилами наготове. Марина закрыла глаза и потрясла головой. Не думать, не думать об этом! Они вернутся в королевство и залечат все-все раны!

А сейчас взрослой Марине приходилось справляться самой. Её вдруг накрыла волна гнева. Что же, чёрт возьми, происходит? Почему она должна ковылять на своих израненных ногах по проклятому мёрзлому стеклу, кривясь и охая? Она уже не та маленькая девочка, которую пугали мрачные силы Грызмага. Да, конечно, они пугают и сейчас, но уже по-другому! Сейчас она переживала за друзей и любимых, за обманутую Грызмагом сестру, так и не увидевшую простого счастья — собственного ребёнка. Так и не вышедшую замуж, так и не пожившую в собственной семье, с её радостями, бытом и неприятностями… ведь будь ты хоть миллион раз королева, но прежде всего ты — женщина! В этом, именно в этом сейчас её, Маринина сила — женская неодолимая сила бытия.

Да пусть она и сгинет здесь, вне времени и пространства, на могильных равнинах Грызмага… всё равно она уже победила! У неё есть сын, у неё есть мужчина, в которого она начала влюбляться по-настоящему, искренней любовью зрелой и состоявшейся женщины. И что может сейчас сделать с ней Грызмаг? Оставить навеки здесь, как Ирину? Лишив памяти, лишив всего того счастья, что пришлось на её не такую уж и короткую жизнь?

— Да вот шиш! — рассмеялась она, выпрямившись посреди закаменевшей в смерти равнины. — Вот ещё! Ни черта у тебя, Грызмаг, не выйдет. Воспоминания о плохом будут терзать меня, но и воспоминания о хорошем — тоже будут! О сыне, о друзьях, о любви, о материнстве…

«А я лишил всего этого твою сестру!» — пророкотал в её голове скрипучий низкий голос.

— Не лишил, — тихо сказала Марина, недобро усмехаясь. — Ещё не лишил, мерзкий ты, жирный червяк! Потому что я ещё жива. И потому, что я — здесь.

Она ожидала, что всё вокруг взъярится… и Грызмаг, выворачивая из земли колоссальные глыбы, явится перед ней, подобно огромному вулкану, чтобы стереть в пыль… но всё оставалось по-прежнему. Вот только ноги перестали болеть…

Она стояла на всё тех же острых и злых осколках стекла, торчавших отвратительными зубами из окаменевшей грязи, твёрдо и уверенно. Под пыльными сбитыми каблуками хрустнули раздавленные острия. Волосы собрались в свободно заплетенную косу. Правая рука привычно лежала на эфесе меча. Магия двух королев — с ней была истинная магия двух королев, о которой так часто упоминал им Карла — пусть даже сейчас Марина и была одна, а тело её сестры лежало под двумя метрами каменистой уральской земли.

Марина медленно вынула клинок из ножен и подняла его кверху. Несколько мгновений она колебалась… но правильное решение пришло к ней ровной мощной волной ощущения того, что именно это сейчас и нужно.

— Рыцарь Маренго, — спокойно сказала она. — Пришло твоё время! Королева Ирина ждёт.

И он встал перед ней, без лат и доспехов, в простой потёртой кожаной куртке. Повязка на голове намокла кровью, на щеке алела глубокая рана… но — живой, со спокойным лицом. Только глаза горели радостью.

Он склонил перед ней голову и глухо сказал:

— Спасибо за то, что призвала меня.

Она не расспрашивала Рыцаря ни о чём, хотя ей и очень хотелось узнать, чем кончился бой. На мгновение у неё мелькнула страшная мысль, что она призвала к себе на помощь душу погибшего, но Рыцарь был живым, реальным, уставшим и раненым. Марина подумала, что магия, позволившая ей призвать Рыцаря Маренго к себе, имеет и оборотную сторону. Наверное, он ничего не помнил сейчас, — кроме того, что должен идти с младшей сестрой выручать свою возлюбленную королеву.

«Может, этот шаг подсказала мне сейчас сама Ирина?» — подумала она и едва сдержала слёзы радости. Пока ещё ничего не произошло. Ничего такого, чему можно было радоваться… кроме появления верного друга, конечно!

А тридцать лет назад сестрёнки просто обняли друг друга, радуясь тому, что не болят ноги, что нет больше мерзкого холода. Так, держась за руки, они дошли до моста, за которым терялся в мёртвых потёмках Город Напрасно Умерших, в котором не светилось ни одного живого огонька. Бледными гнилушками светился крутой противоположный берег, маслянистые воды тяжело скользили под выгнутой аркой моста. Казалось, что не вода, а нефть или какая-то другая безжизненная жидкость, приняла на себя мертвенную вековую сонливость. Ни травинки не росло на этих берегах, ни всплеска не было слышно, только пахло чем-то приторным.

Маринке это смутно напомнило запах в старой церкви, куда её, совсем ещё кроху, привела когда-то бабушка. Ей даже снились иногда яркие блестящие оклады, в которых терялись тёмные от времени лики святых. А под ними хаотично лепились огарочки свечей с длинными сосульками оплавившегося воска. Ей было и страшно, и интересно, и она крепко держалась за плотную ткань тёмной бабушкиной юбки. А когда к ним подошёл неожиданно молодой бородатый священник с весёлыми глазами и поздоровался, Маринка пустила тихую слезу. Не потому, что испугалась, а как-то неожиданно для себя… может, потому, что бабушка пришла на отпевание какой-то своей старой подруги, и женщины в платочках уже готовились петь, тихо переговариваясь между собой. Само отпевание Маринка не помнила — её за руку вывели из храма, и она бродила около церкви, стоявшей на горе уже не первую сотню лет, смотрела на протекающую далеко внизу реку, на раскинувшийся за ней город, кутавшийся в зелёную пышную листву, на дымящиеся трубы комбината. Старинное кладбище при церкви было солнечным и весёлым… ни капельки не похожим на мрачные равнины Грызмага.

— Ирка, а ты была у церкви на горе? — спросила она, озираясь.

— Была, конечно, — ответила сестра, крепко держа её за руку. — Там красиво…

— И кладбище там совершенно другое, не страшное, правда? Там летом кузнечики стрекочут, солнышко светит и облака прямо над головой плывут… и поют там красиво.

Словно отозвавшись на её слова неподалёку протяжно завыли. Не вурдалаки, не псы — нет! Так тоскливо и страшно могли запевать запойные пьяницы, собиравшиеся в сквере неподалёку от Луны. Что-то тягучее, без начала и конца, да, в общем-то, и без музыки, словно сама смертная тоска вздумала оплакивать жестокую и бессмысленную судьбу.

Сёстры прижались друг к другу ещё теснее. Не сговариваясь, они почти бегом прошли мост и ступили в чёрную тень улиц, начинавшихся с узкой набережной. Они шли прямо и прямо, почти не замедляя шаг… и, оглянувшись, Маринка увидела, как из глубины вод медленно всплывало что-то, напомнившее ей брюхо гигантской мёртвой рыбы. Она отвернулась. Разглядывать, что же такое скрывается в этой ужасной реке, ей не хотелось.

— Это Город Напрасно Умерших, владения Грызмага, тёмного духа, — сказала взрослая Марина своему спутнику.

— Понял, — напряжённо ответил Рыцарь. — Не знаю только, почему Ирина попала именно сюда. Кот говорил, что это место самоубийц.

— Самоубийства — они разные бывают, — задумчиво заметила Марина, шагая по горбатой поверхности моста. В этот раз в реке плавало несколько раздувшихся, слабо шевелящихся голых тел, окружённых светящейся зеленоватой ряской, но вглядываться у неё так же не было желания, как и тридцать лет назад. — Наверное, не все попадают сюда…

— Где мы будем её искать? — немного помедлив, сказал Рыцарь. — Знаете, королева, я слышал, что вы с Ириной уже были здесь ещё детьми.

— Да. Были. Думаю, Ирина всегда помнила об этом, а я — забыла. А идти мы будем прямо, до угольно-чёрного дворца, открытого всем ветрам. Там стоит трон Грызмага. Пустой. Во всяком случае, тогда он был пуст.

То, что не все самоубийцы попадают в этот ужасный Город, думала и Ирина. Здесь бродили те, кто умер нелепо и случайно… зачастую так и не поняв, что умерли. Кто знает, что сейчас видел перед собой старик в телогрейке и с молоточком на длиной рукоятке? С такими молоточками на станциях обстукивают под вагонами колёсные пары, или рессоры, или что-то подобное. Старик-железнодорожник медленно ковылял прямо к сёстрам, неразборчиво бормоча и размахивая свободной рукой. В глубоко запавших глазах не светилось ни одной живой искорки. Следом за ним тащилось ещё несколько тёмных фигур, закутанных с головой в обветшавшую донельзя, грязную марлю или кисею. Они и выли эту странную песню. Марина схватила Иринку за плечи и дёрнула в сторону — из чёрной подворотни прямо им под ноги выкатился выцветший футбольный мяч.

— Ирка, — срывающимся шёпотом прошелестела она, — Ирка, смотри!

Окно первого этажа распахнулось, — медленно, как в дурном сне. Из проёма окна вывалилась плотная масса тьмы, упёршаяся в мостовую косым столбом. Так обычно вырывается из окна свет домашней люстры, очерчивая на асфальте прямоугольник. Но сейчас это был толстый луч тьмы, вступить в который нельзя было ни под каким видом. Вслед за мячом уже брела изломанная худая фигура с безжизненно болтающейся одной левой рукой. Культя правой нелепо торчала в сторону.

Они обогнули столб тьмы, в которой что-то сопело и откашливалось, увернулись от размахивающего рукой старика, задержав дыхание, проскочили мимо закутанных фигур. Последних становилось всё больше. Они бесцельно брели по мостовой; стояли, не то оцепенев, не то медленно обдумывая свои тягучие мысли — она навсегда отвратили Марину от фильмов о зомби, которые через много лет пытался её заставить смотреть муж. Она выросла, ни разу не вспомнив об увиденном… разве только в ночных кошмарах ей являлись эти улицы, но в таких, которые она, проснувшись, не помнила. Но где-то в самом дальнем уголке её памяти они всё-таки были… а муж посмеивался над взрослой Мариной, считая её просто слишком впечатлительной.

Было страшно даже подумать, что можно прикоснуться к этим фигурам, но несколько раз девочкам проходилось проскальзывать мимо них, с ужасом чувствуя лёгкое прикосновение ветхой ткани, избегая всматриваться в закрытые ею лица… и всё равно замечая под нею смутные очертания худых обострившихся лиц с безвольно отвисшими челюстями.

Сейчас сердце взрослой Марины было спокойно. Они шли с Рыцарем, уважительно уступая дорогу мёртвым. Сейчас Марине казалось, что закутанные в саваны фигуры идут не угловатыми неровными шагами, а тихо плывут, почти не переставляя ноги. Они поворачивались к ним, живым, словно всматриваясь, и когда из рваной призрачной кисеи к Марине вдруг протянулась худая рука, она не стала отодвигаться. Рука робко коснулась её рукава и безвольно упала. Сгорбленная фигура, казалось, безмолвно рыдала.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — тихо спросила Марина.

Фигура молча отплыла в темноту, так ничего не ответив. Марине почудился лишь протяжный вздох…

— Пойдёмте, королева, — позвал её Рыцарь Маренго. — Они не могут говорить с нами, а мы можем лишь жалеть и оплакивать ушедших.

— Вы не всегда будете здесь, — не отдавая себе отчёта, взволнованно воскликнула Марина. — Вы уйдёте к свету — каждый в положенный ему срок!

Где-то далеко во тьме с ненавистью пророкотал гром.

Две сестры пробирались по улице Города Напрасно Умерших. С тоскливым гулом вырастали башни и колыхались во мраке, тягуче меняя формы. Над головами вытягивались арки, истончались и вновь утягивались в стены, в которых медленно и неотвратимо исчезали окна, чтобы уступить место другим. Стрельчатые колонны, выступающие по бокам, плавились, формируясь в глухую гранитную стену с маленькими, почти средневековыми бойницами, казавшимися сгустками черноты на тёмной поверхности. Всё бесшумно расплывалось, таяло, подобно вязкому чёрному воску, принимало другие формы и размеры… завораживало.

И только мощёная улица, по которой они ступали босыми ногами, оставалась такой же прямой. Маринка сонно думала о том, что уже и не помнит, как они попали в город. Вроде, по длинному тоннелю, или всё-таки, перелезая через стену? Скорбные фигуры уже не пугали её. Иногда ей казалось, что и она, закутанная в дырявый саван, плывёт не чувствуя ног, туда, где должна предстать перед своим властелином, выполняя когда-то данную клятву. Давным-давно… может быть даже с рождения. Наверное, то же самое чувствовала и молчащая Ирина…

— Это город снов, — сказала Ирина. — Противных, бесконечных, тоскливых снов. Помнишь, мы читали с тобой про Аид? Души умерших печалятся о земной жизни и жалуются Орфею и Одиссею.

Маринка молчала, слабо удивившись тому, что сестра ещё размышляет о чём-то. Сама она уже почти забыла обо всём. Её несло вязким потоком безвременья… и это вполне устраивало её. Позади осталось не так уж и много плохих воспоминаний, чтобы мучить себя мыслями о них. Но и хорошие воспоминания постепенно стирались, становились светлой печалью — оставалось только лёгкое скольжение в темноте, среди непрерывно меняющихся улиц. «Это не так уж и плохо, быть мёртвым», — сонно подумала она…

…и дёрнулась, получив пощёчину.

— Маринка, ты что, спишь на ходу? — яростно прошипела Ирина. — А ну-ка открой глаза! Ты что, хочешь тоже в эти тряпки завернуться?!

— Иринка отвесила мне плюху, — пробормотала Марина. — Иначе бы, Рыцарь, я так и осталась бы здесь.

— Это она может, — помолчав, сдержанно отозвался Рыцарь. — А это место способно заворожить не только маленькую девочку. Если бы вы не заговорили со мной, королева, то, боюсь, вам пришлось бы дать оплеуху и мне. Я только что долго беседовал с давно погибшим другом.

Марина покосилась на спутника. Здесь, в Городе Грызмага понятие «время» было абстракцией — но она готова была поклясться, что последний час (минуту, день?) Рыцарь шёл рядом и ни с кем не разговаривал.

— Мы почти пришли, Рыцарь, — сказала она. — Эта не меняющая очертаний громада впереди — обитель Грызмага.

Идти эбеновыми залами дворца Грызмага, всё равно, что переживать ночной кошмар. Тот, в котором ты заблудился в незнакомых пугающих просторах тёмных залов. Временами Маринка почти испытывала удушье — так близко придвигались блестящие полированные стены, а иногда клаустрофобия уступала место страху ребёнка, блуждающего среди огромных, уходящих во тьму колонн, обхватом своим не уступающих дому. Шорох босых ног эхом отзывался отовсюду, многократно усиливаясь, искажаясь, принимая вдруг самые пугающие формы — от отдаленного рёва вампирской стаи до издевательских смешков уродливых карликов, прячущихся в тёмных углах. Над головой во тьме хлопали крылья нетопырей… а быть может, это души маленьких эльфов кружились над сёстрами, не в силах выйти из тьмы.

Пол был отполирован так, что приходилось делать над собой усилие, чтобы разыгравшееся воображение не превратило их в неверную гладь застоявшейся чёрной воды. Запах увядших цветов и влажной земли кружил голову.

— Маринка, я на тебя обопрусь, — вдруг прошептала Ирина, тяжело повиснув на руке сестры. — Держи меня…

— Держу, Ириночка, держу! — испугалась Маринка, сразу же стряхнув с себя морок. — Ты только не падай, ладно?

— Я поддерживала Ирину, — с гордостью прошептала взрослая Марина. — У неё ушло слишком много сил на то, чтобы тащить меня, сонную, за собой.

Рыцарь молчал. Какие думы одолевали его сейчас, какие видения? Марина с тревогой ощущала, как он отдаляется от неё, становясь странно бестелеснее и слабее — словно выцветая и начиная сливаться с темнотой колоссальных залов. Она схватила его за рукав и повернула к себе, заглядывая в глаза, обычно такие угрюмые и жёсткие, а теперь подёрнутые странным бессилием.

— Ирина, — сказала она. — Ирина совсем рядом, друг мой. Ты ей очень нравишься… и в той жизни, и в этой… и даже здесь, в царстве Грызмага. Это чувство было готово перерасти в любовь, понимаешь?

На секунду у неё сжалось сердце — настолько равнодушным и пустым был его взгляд. Таким взглядом встречает старую жену глубоко задумавшийся подвыпивший старик, машинально, по привычке, откликнувшийся на зов вошедшей супруги. Но знакомое упрямое выражение уже появилось на лице Рыцаря, и Марина с облегчением перевела дух. Надежда, загоревшаяся в его глазах, обрадовала её. Рыцарь молча поцеловал ей руку и потянул за собой. Теперь он шёл немного впереди, и шаги его были тверды, а звук каблуков не давал эха.

Обсидиановый трон Грызмага огромен и пуст. Как порождение тьмы возвышается он в центре зала, больше похожего на ночную заброшенную площадь, и настолько велик, что вершина его теряется во тьме. Маленькой Маринке он напоминает постамент гигантского памятника где-то на грани яви и сна, потому что смотреть на него, всё равно, что смотреть на набухшие ночным дождём тучи — медленно меняющиеся струи густых, похожих на чернила стеклянных потоков, стекают угловатыми глыбами на траурный пол, застывая нелепыми громадами.

Ветер свистит печально и дико, словно сумасшедший пытается напеть заунывную мелодию и постоянно сбивается с ритма. Множество разновеликих ступеней ведут к трону и где-то у самого подножья видна маленькая, скорчившаяся на ступени, фигурка, закутанная в серое.

— Нашли, нашли! — кричит Ирина и, выпустив руку сестры, бежит наверх, где-то перескакивая через несколько ступеней, а где-то вскарабкиваясь на чёрные уступы. Марина пугается — настолько маленькой становится Ирина в своей бело-синей пижамке. Словно кукла-пупсик ковыляет по стеклянным громадам, словно муравей пытается одолеть скользкие препятствия, словно бумажная куколка-одевашка, несомая грозным ветром. Маринка кричит и бежит вслед за сестрой, боясь остаться совсем одна, пугаясь одной мысли о том, что сейчас задует знакомый ветер и из темноты склонится над ней необъятная статуя, сложенная из могильных плит и камней.

— Алинка, Алинка! — Ирина уже тормошила скорченную фигурку, борясь с упрямой серой кисеёй, когда совсем выдохшаяся Маринка добралась, наконец, до неё. — Алинка, это мы — Марина и Ирина! Мы пришли отвести тебя домой!

— Алина? — в страхе позвала Маринка, борясь с колотьём в правом боку.

— Что ты стоишь, помоги снять с неё эту гадость!

Проклятая дырявая кисея стремилась вновь укутать Алину. Марина видела, как злобно трещала разрываемая и тотчас срастающаяся ткань. Маринка упала на колени, больно стукнувшись плечом о край ступени, и стала помогать сестре. Вдвоём они кое-как освободили лицо девочки — Марина со страхом ждала увидеть запавшие глаза и безвольно открытый рот, в котором тряпочкой висит сморщенный иссохший язык. Но лицо Алины было хоть и бледным, но вполне живым, с дрожащими длинными ресницами и плотно сжатыми губами. В порыве радости Маринка расцеловала Алину в холодные щёки и прижала к себе.

— Алиночка, проснись, зайка! — зашептала она в розовое ухо. — Пойдём домой, а?

— Мне нельзя домой, — тихо прошептала Алина и из-под её пушистых ресниц скользнула по щеке маленькая слезинка.

— Почему, глупенькая? — чуть не ревела Марина. — Я тебя на ручках понесу…

— Да, — воскликнула Ирина. — Мы будем нести тебя по очереди. Мы быстро-быстро побежим!

— Он говорит, что я сама виновата, — шептала Алина. — Я теперь тут буду. Всегда.

— Кто — он?

— Великан каменный. Он хороший, только страшный…

— А мы его и слушать не будем, — всхлипывала Маринка. — Ну его, он всё врёт!

«Она знала, что на дороге играть нельзя, — оглушающее проскрипело у неё в голове. — Это самоуби-и-ийство…» — голос взвизгнул, как дверная петля.

— Нет, — ответила Ирина. Грызмаг разговаривал с ними обеими, даже не сочтя за труд появиться. Похоже, будущую королеву это привело в ярость. — Ты подлый! Чего ты ей наговорил? Что она совершила самоубийство тем, что заигралась, и на секунду забыла запрет?!

Голос Ирины звенел от негодования. Краем глаза Марина видела, как фигурку её сестры начинает окутывать холодное белое сияние. Она стояла, расставив босые ноги, обращаясь куда-то вверх, а Грызмаг неразборчиво отвечал ей, срываясь на скрежет и гром. Вот Маринка подняла плотно сжатые кулачки и погрозила ими. Как ни странно, это совсем не казалось бессильной угрозой. С кулаков Ирины сорвались ослепительные молнии, ударив в навалившиеся тучи. На мгновение зал осветился холодным яростным светом. От колонн вытянулись угольно-чёрные тени. Весь мир превратился в негативный снимок…

— Мы забираем Алину, — выкрикнула Ирина. — И ты ничем не можешь помешать нам!

Что было дальше, Маринка, даже взрослой королевой, смогла вспомнить очень смутно. Кажется, именно после этих слов сестры, мерзкий саван наконец-то стал поддаваться, и Маринка торопливо рвала его на куски, отбрасывая их в сторону. Они шевелились на обсидиановых плитах, корчились и издыхали.

Голос Грызмага стал тише. Он словно умалился… но в неразборчивом грохоте проскальзывали ехидные, насмешливые нотки. Марина уже не слушала его, помогая Алине выбраться из намотанных слоёв грязной кисеи.

— Да, я согласна, — услышала она слова Ирины… и тут же забыла о них. Алину надо было нести на руках, настолько слабенькой она была. Девочка доверчиво обняла Маринку за шею, и ту словно пронзило током от нахлынувшей волны горячей любви и радости.

— Пойдём, милая, пойдём, — заплакала она. — Иринка с нами пойдёт, помнишь Иринку?

Алина закивала головой, так и не открывая глаз.

А потом они шли и шли втроём, а мёртвые останавливались и смотрели им вслед. И уже на мосту Алина начала плакать, и надо было срочно успокоить её, не давая смотреть по сторонам. И именно Маринка вспомнила песенку, которую как-то во дворе выкрикивала Алинка, прыгая через скакалку. Песенку про весёлого кота, который умывается только своим языком и не любит умываться из-под крана. Иринка пела вместе с ними, но глаза её, обведённые синевой, смотрели строго.

Взрослая Марина вспомнила всё это за несколько секунд до того, как, пройдя между двумя блестящими, словно мокрые туши каких-то морских великанов, колонами, они с Рыцарем Маренго ступили на плиты тронного зала Грызмага. Далеко вдали мерцали два огонька — это горели факелы, торчащие по сторонам подлокотников трона. Было намного темнее… и прямо перед ними стройными шеренгами стояли неподвижные мёртвые, напоминая спеленатые мумии, серые шахматные фигуры в бесконечной и безрадостной игре, которой никогда не будет конца. Было тихо… даже ветер не выл и не шептался в невидимых арках.

Рыцарь вынул меч, но Марина схватила его за руку:

— Не надо, друг мой. Они не причинят нам вреда.

Рыцарь с сомнением остановился. Поколебавшись, он кинул меч в ножны.

— Я умею только сражаться. Мне не дано успокаивать и отпускать грехи.

— Нам и не придётся это делать, — ответила Марина, очень надеясь, что права.

За безмолвными рядами не было видно первых ступеней, ведущих к трону, а на более высоких, едва угадываемых во мраке, лишь немного рассеиваемом факелами, никого не было. Сердце её сжалось — неужели всё было зря? Неужели Ирина теперь — одна из этих страшных мертвых фигур, бродящих по городу и не находящих успокоения до каких-то неведомых ей сроков? Она почувствовала себя усталой… и старой, и ей пришлось опереться на руку своего спутника.

Трон снова был пуст. Ирины не было. Мёртвые преграждали путь. Город Напрасно умерших, правитель Грызмаг, судьба и смерть — они не желали отпускать никого из своих подданных.

Марина закрыла глаза. Рыцарь спокойно ждал. Марина уловила его непреклонную решимость остаться здесь… и если понадобится, навсегда. Он искал бы Ирину, искал бы вечность, блуждая по постоянно меняющимся улицам, окутанным тьмой. А ей хотелось выбраться отсюда. К свету, к миру, к людям, которых успела полюбить ещё девчонкой, пусть и забыв их на долгие годы. Она мысленно попыталась сосредоточиться… но мешали тихие чужие видения, словно негромкий ропот толпы. Словно усталые донельзя люди жалобно спрашивали её, а почему ты ищешь здесь только свою сестру? Вот девушка, сорвавшаяся с подоконника, потому что треснула старая рама, за которую она придерживалась рукой. Вот юноша, угодивший под случайный рикошет пули, выпущенной на соревнованиях в городском тире. Вот женщина, уснувшая рядом с подтравливающим газовым баллоном. Вот великое множество людей, погибших среди скрежета раздираемого автомобильного железа… все они продолжали жить чужой, призрачной жизнью, выматывающей их потерянные души, Нет, не жизнью! Это была просто тень жизни… муторный сон на грани яви, на грани понимания того, что случилось нечто ужасное, и оно будет длиться вечно.

«Нет, не вечно! — возразила она им, испытывая огромную жалость. — Вы не будете подданными Грызмага навсегда!» Но они не слышали её, продолжая жаловаться, плакать и стонать о внезапно ушедшей ясности и красках жизни.

Она поняла, почему Ирина была неуместна здесь, среди мёртвых. Ведь и Алина жила только в волшебном королевстве, оставаясь погибшей в реальном мире своего короткого детства. Она не росла, оставаясь всё той же славной малышкой. Её мама сумела почувствовать это — словно тонкая паутинка полуосознанного понимания протянулась от её сердца к её счастливой дочери, королеве Страны Пушистиков. И это позволило ей жить дальше, иначе жить было бы невозможно.

И точно такая же ниточка-паутинка вдруг коснулась её сердца. Марина радостно потянулась к ней — она ускользала, невесомая, на грани ощущений… но она была!

— Иринка! — прошептала она, чувствуя, как из-под закрытых глаз потекли слёзы. — Иринка, я слышу тебя!

Рыцарь шумно вздохнул. До этого он, казалось, не дышал. Он безмолвствовал, но глаза его умоляли королеву сказать хоть что-то. Но Марина молчала, пытаясь ответить всем мёртвым, плачущим в её голове — вы не одиноки в теснинах Грызмага. И он никогда никого не сможет держать здесь вечно!

Они шли через зал, а мёртвые расступались перед ними, провожая их взглядами сквозь серую кисею. Трон Грызмага был пуст, только убыстрились текучие изменения его обсидиановой поверхности, словно в медлительной ярости пытались найти ту форму, которая устрашит двух живых людей.

Они дошли до стены, на которой проявлялись и исчезали размытые серые знаки и ступили на скользкие плиты мутного стекла, в толще которого застыло нечто, напоминающее мышиную шкуру. Короткий коридор привёл их к ступеням холодного черного мрамора, по которым и началось долгое восхождение Марины и Рыцаря, не смеющего ни о чём её спрашивать. Мёртвые тихо плыли за ними — многие тысячи.

Мысленно она вела воображаемый диалог с Грызмагом: «Ты обманул мою сестру!» «Будущая королева обещала мне свою жизнь. Бездетную и незамужнюю жизнь». «Ох, и скотина же ты мерзкая. Она была ещё совсем ребёнком и не понимала, на что соглашается!» «Это не имеет никакого значения… Все всегда становятся моими. Котята и мышки, люди и игрушки, охотники и их добыча!»

— Ирина ответила: «Тогда приди и сразись с нами!» — пробормотала Марина, поднимаясь с Рыцарем по бесконечной спиральной лестнице. Рыцарь молчал. Кто знает, что нашёптывал ему Город… и король ушедших — Грызмаг? Время, всё всегда упирается во время. Для этого духа тьмы времени просто не существовало, и каждое тысячелетие было, как мгновение для сестёр. А для них, человеческая, такая длинная жизнь вместила в себя огромное, просто бесконечное пространство мыслей, чувств, желаний, счастья и горя, разлук и встреч. И где-то в самом начале этой удивительно прекрасной и опьяняющей своей полнотой бытия жизни, Ирина дала клятву Грызмагу… не понимая, на что решается ради Алины.

От жалости Марина была готова разрыдаться. Иринка, милая сестрёнка… вот почему не было в твоей жизни ни детей, ни семейного счастья! Наверное, в глубине души ты чувствовала причину этого, хотя бы, когда встречала в своём королевстве Алинку, радостно обнимая её…

«А я? Чем должна пожертвовать я?» Жертва… без неё не обходится в проклятом Городе Напрасно Умерших. И она должна быть весомой эта жертва… возможно, ценою в жизнь. Быть может, именно сейчас Рыцарь Маренго произносит в глубине души именно эту клятву…

Марина испуганно схватила Рыцаря за руку:

— Андрей! В другом мире тебя зовут Андрей! Не обещай ничего Грызмагу!

Они остановились. Рыцарь отрешённо смотрел ей в лицо. Сзади неуклонно наплывала толпа мёртвых.

— Я готов отдать жизнь за свою любовь, — тихо сказал он.

— Это ненужная жертва, Рыцарь! Чёрный дух обманул Ирину ещё ребёнком, поэтому их договор их я не считаю действительным! Слышишь? Я, королева, считаю обманный договор недействительным! — в ней внезапно вспыхнула ярость. Она подняла голову и закричала в шевелящуюся тьму. Слышишь, ты! Я — королева! И я не намерена играть по твоим подлым правилам!

Чёрные молнии распороли сумрак. Они разнесли по кускам и обрывкам окружающее их пространство… и остались только звёздное, совершенно равнодушное и бесконечное небо, ровная поверхность чёрного стекла и трон, на котором спала королева Ирина.

И ясное, твёрдое понимание того, что всё-таки в своём сердце Марина уже дала свою клятву Грызмагу.

— Иринка, Иринка! — закричала она, оглушённая ударами сердца, и бросилась к сестре.

…

Тридцать лет назад идя мёрзлой равниной, Маринка вдруг поняла, что больше не может идти. Ноги кричали рвущей болью, заснувшая Алинка была тяжёлой, Ирина молчала, не предлагая помощь. Марина опустилась на корточки, прижимая к себе малышку и боясь опустить её на безжалостные зубья битого стекла, заплакала.

Ирина стояла рядом, глядя куда-то вдаль. И когда она заговорила, Маринка не узнала её голос — он был жёстким и холодным:

— Я — будущая королева. Я — королева волшебного светлого мира. Я вынуждена буду платить за это свою цену… — голос её повышался, переходя на пронзительный крик. — И я уже сейчас обладаю магией, способной обратить в прах все усилия унижающего нас Грызмага. — Она подняла руки — прекрасная маленькая королева, пылающая светом, как раскалённая комета. — И я повелеваю мирами и пространствами, временем и пространством, судьбами людей и своей собственной!

Вспышка ярчайшего света ослепила Маринку…

…и Кот уже перехватил из её рук снова ставшую почти невесомой Алинку. И маленький смелый эльф, превратившийся в Рассеянного Рыцаря, смущённо прятал в ножны свою серебряную сабельку. И пушистики радостно орали, прыгая вокруг, и усталая Ирина улыбалась сестре, протянув руку:

— Маринка, давай устраивать пир для королевы пушистиков!

— А можно мне тортик? — спросила Алина, обнимавшая за шею Кота.

— Тортик? Нет! Это будет огромный тортище! — гордо ответил Кот.

— Ура! — вразнобой запищали пушистики.

Пир шёл долго… и было удивительно, волшебно, прекрасно, чудесно — сидеть на троне рядом с сестрой и принимать поздравления придворных с прибытием маленькой Алины… и не помнить ничего, что было совсем недавно. Смутно она чувствовала, что лучше и не пытаться вспомнить. Нет-нет, лучше и не пытаться!

….

С каждым шагом, болью отдающимся в ноющих ногах, Марина чувствовала, как на неё наваливается страшная тяжесть. Она торопилась, по-старушечьи семеня и ковыляя, сердясь на саму себя за навалившуюся слабость, а трон со спящей сестрой всё ещё был далеко. Смутно она понимала, что мир вокруг неё снова меняется. Призрачные стены и колонны, возникшие с первым её шагом, наливались явью. Алели полотна королевских знамён, колыхаясь от ветра, проросшие колонны одевались в мрамор и золото, разворачивались огромные пурпурные полотна штандартов, свисающих откуда-то из незлой тьмы наверху.

Уже видны были пустые троны матери и отца, утопающие в цветах, — последний привет родителей осиротевшим навсегда дочерям. Марина почувствовала, как её бережно поддерживают за руку. Рыцарь Маренго, чьи глаза сверкали в траурном полумраке, нашёл в себе силы не броситься вперёд, оставив её, свою потерявшую вдруг силы королеву. Она слабо улыбнулась ему, но глаза её неотрывно смотрели на спокойное лицо сестры. Вот, наконец, она стояла на ступенях, запыхавшаяся, с мокрым от слёз и пота лицом, боясь прикоснуться к руке, спокойно лежащей на подлокотнике трона.

— Только вы, королева, можете разбудить её, — сказал Рыцарь. В голосе его Марина уловила сдерживаемые нетерпение и радость.

Марину пробила крупная дрожь. Прядь абсолютно седых волос упала ей на лицо, — она машинально смахнула её в сторону. А затем, взяв в руки тёплую ладонь Ирины, сказала охрипшим голосом то, что в глубоком детстве говорила им бабушка:

— Слышишь, королевишна… пора вставать! Так и проспишь царствие небесное!

Ресницы Ирины задрожали.

— Будят ребёнка ни свет, ни заря, — тихо пробормотала она, точно так, как когда-то сонным голосом отвечала бабушке…

…и открыла глаза, притянув к себе сестру и целуя её в мокрые щёки. — Маринка… Маринка… ты всё-таки пришла!

Великое дело — душ по утрам! Тащишься в него не выспавшийся и сердитый, а выходишь вполне себе приличным человеком, прямо-таки заново родившимся. И махровый халат приятно льнёт к телу, и домашние тапочки привычно уютны, и кофе пьётся легко и радостно.

Марина Петровна сидела на кухне, мысленно прикидывая распорядок дня на сегодня. До Нового года оставался совсем пустяк, и дела на фирме шли просто прекрасно. «Вот, что значит, чёткая организация!» — сама себя похвалила Марина, и сразу же поправила себя — нет, не она одна является автором успешной работы. Без Игоря, без Калифа, без Ванечки с его невестой… да, в принципе, вообще без любого из «Гаммы» дела не шли бы так ровно, без авралов и нервотрёпки. И даже вечная комбинатовская неразбериха в поставках и отгрузках не влияла на конечное положение дел. Железный Фёдор уже не раз хвалил «Гамму» — упомянутого «бардака» становилось всё меньше.

— Научилась! — гордо сказал себе Марина. — Не зря старалась.

До приезда Игоря оставалось ещё много времени, можно было позволить себе, всей такой деловой от макушки до пят бизнес-леди, посидеть в тишине, мысленно перебирая события последнего времени. А их накопилось столько, что и самой не верится.

Ну, начнём с того, что теперь она — женщина незамужняя. То чего она боялась в глубине души, свершилось буднично и просто. Сын только крякнул, когда всё случившееся между родителями стало ему известно. И заметил, что его представления о браке дли внушительную трещину — «уж от вас я этого не ожидал». Впрочем, решение Марины он одобрил. Ожидал, конечно же! Это уж он по-сыновьему поворчал, для порядка.

В хлопотах и заботах о фирме Марина, как-то незаметно для себя, похудела и похорошела безо всяких ухищрений косметического, хирургического и иного характера, чувствуя себя удивительно помолодевшей. Появившаяся седая прядь немного озадачила её, но странным образом понравилась… и она решила не красить волосы. Было в этой чётко очерченной седине нечто умудрённое, взрослое, манящее восхищённые взгляды мужчин. «Наверное, это плата за внезапное омолаживание», — сказа Марина самой себе.

Алина с Ванечкой по весне собрались играть свадьбу. Алинка себе у Марины Петровны кота выпросила… оно, наверное, и к лучшему, а то домой Марина приезжала только на ночь. А мама Алины с этим котом, как бабушка с внучонком возится. И кот, наверное, думает, что попал в кошачий рай, усмехнулась Марина. Хорошая будет пара: порывистая, смешливая Алина и повзрослевший, рассудительный Ваня — просто душа радуется, на них глядя. Ваня даже сыну понравился — подружились. Родственные души… программирование, администрирование и прочие мудрёные компьютерные штучки.

Жаль, Андрей уехал. Так внезапно, сразу после памятного комбинатовского бала. Игорь говорит, что не посмел его удерживать, сам не зная почему. Впрочем, о бале разговор особый, даже вспоминать неловко…

…Нет, до определённого момента всё шло неплохо — танцевали, шампанского выпили… а потом — бац! — и всё обрывается. Люди говорят, побледнела и в обморок упала. Не сразу и заметили, что Марина Петровна в кресле не просто так глаза закрыла. Тем более что именно в этот момент завязалась какая-то бессмысленная пьяная драка. Игорь с Андреем молодцы: Игорь её на руках вынес, а Андрей прикрывал. Кому нос в лепёшку расквасил, кому синяк под обоими глазами поставил, а когда совсем уж наседать стали, пару раз в потолок выстрелил. Штукатурка посыпалась, близлежащие в сторону шарахнулись… в общем, на том и драка прекратилась, благо, что полиция тоже не дремала. Следствие позже притянуло Фредди Крюгера с Фанфароном — заодно и у Железного Фёдора терпение лопнуло — все договора с Фредди аннулировал и с территории комбината его компанию выкинул.

Впрочем, всего этого Марина и не знала. Очнулась дома, проспав чуть более суток. Капельница стоит, медсестра дежурит, а на кухне Игорь небритый, уставший донельзя, двадцатую чашку кофе допивает. Врач сказала, что Марина перенесла сильнейший стресс и довела себя до крайнего нервного истощения. Ох, Калиф тогда и каялся, когда они чуть ли не всей толпой к ней в гости завалились! «Не уберегли мы королеву нашу! — говорит. — Ни черта мы после Ирины не поумнели, уж вы простите меня за такие слова, Мариночка!»

Конечно, это она сама себя довела… с непривычки. Между нами говоря, несколько месяцев до бала она и помнит-то, как в тумане. И в тумане этом — огромные дыры зияют. Но пытаться вспомнить — да хотя бы начать — она не хотела. Каждый раз, собираясь сказать об этом странном случае амнезии Игорю или врачихе, она одёргивала себя, словно это было запрещено. Словно дала кому-то — не себе — зарок не ворошить это прошлое.

Впрочем, то, что она помнила, её вполне устраивало. Да и чего уж там вспоминать-то? В дела входила, вникнуть во все хитросплетения работы пыталась. Да так, что голова чуть не треснула от перегрузок.

Ну, всё хорошо, что хорошо кончается. Неделю отлёживалась. По вечерам с Игорем гуляла. Рудольф Карлович в гости приходит. В этот раз спокойнее был, хоть и смущался немного. Оказывается, он с Фредди Крюгером за неделю до бала вдрызг разругался и из его фирмы ушёл. Говорит, пора ему вести спокойную жизнь пенсионера, за Лизонькой ухаживать. Та, кстати, намного лучше себя чувствовать стала. Даже ходить начала. Слабенькая ещё, конечно, но Марину это известие очень порадовало — она даже их обоих на предстоящий корпоративный праздник пригласила.

Рудольф Карлович немного странный стал… как и Игорь, кстати. В предновогодней текучке Марина особенно об этом не задумывалась, но чувствовала, что и Рудольф, и Игорь чего-то недоговаривают. Игорь иногда глядел на неё так, как будто хотел спросить о чём-то… но так и не спрашивал. Влюблён он в неё — вот, наверное, почему серьёзнее и ещё мужественнее стал. Даже, вроде и ростом выше. У Марины сердце сладко замирает, ей-богу, как у девчонки, когда он на неё смотрит! Но она не торопит события… ведь и в ожидании счастья есть своё очарование, правда? Всё у них будет хорошо и даже прекрасно — она знает это. Тогда-то он и расскажет ей то, о чём сейчас молчит.

— В общем, всё идёт замечательно, — промурлыкала Марина.

Честно говоря, она в последний месяц не ходит, а летает в предвкушении чего-то грандиозного, какого-то счастья, которое вот-вот постучит в двери…

— Спустись на землю, принцесса! — сказала она себе голосом мамы и засмеялась. Нет, строгий голос не получился. Наоборот, он звенел совершенно против её воли.

— Ну и что, — пропела она, потягиваясь. — Пусть! Женщина вправе ожидать счастья накануне волшебной Новогодней ночи!

Послезавтра, вечером 24 декабря, вся «Гамма» соберётся в уютном кафе, чтобы начать каникулы. Всё равно большинство зарубежных партнёров в рождественскую неделю не работает. Так что отдыхать фирма будет до 3 января, а там впряжётся в работу. Такая уж специфика… да и приятно думать, что 25 декабря без малого четверть планеты будет вместе с тобой праздновать. Молодёжь танцы устроит, а руководство солидно, состроив многозначительные лица, будет с Рудольфом Карловичем о делах разговаривать. А тот будет Лизонькой своей любоваться и гордиться. А потом они с Игорем тоже танцевать пойдут… и музыка будет играть, и огоньки на ёлке переливаться, и пахнуть будет хвоёй и конфетами…

Ох, ты… засиделась, замечталась! Скоро Игорь подъедет, а ты, принцесса, не накрашена и не одета — и Марина, напевая, отправилась к старому трельяжу наводить макияж.