Для младшего школьного возраста

Неторопливая и густая, как подсолнечное, масло, вода заполняет широкий ров. Бросишь в нее камешек – он скроется почти без всплеска, с коротким звуком «глк». Рухнет туда громадина-небоскреб «Эмпайр Стейтс Билдинг» – и исчезнет с тем же тихим невыразительным звуком.

Глк...

Ров широченный. Примерно как Третья авеню – там, где она выходит к главной конторе Национального банка и разбегается двенадцатью автомобильными рядами. Правильное кольцо рва опоясывает громадный земляной конус – Постылый холм. В силу каких-то непонятных науке причин вода здесь никогда не стоит на месте. Она неслышно, вкрадчиво кружит вокруг холма, похожая на изголодавшегося хищника.

Никому никогда не удавалось переплыть эту странную реку. Лишь одно существо на Этом и Том Свете имеет право по своему желанию седлать ее гладкую черную спину. Это Гарри Лодочник.

У Гарри есть плот. По сути это огромное колесо с двенадцатью толстыми спицами, поддерживающими обод. На ободе – двенадцать металлических чаш, в которых круглые сутки (а может – круглые тысячелетия) горит яркий огонь. В центре, там, где колесо должно крепиться к оси – широкая круглая площадка. На этой площадке, сложив по-турецки голые ноги, сидит Гарри. Сидит так, словно он и есть та самая ось, вокруг которой вращается и плот, и черная вода во рву, и... И, возможно, многое другое в этом сумеречном мире. Причем строго против часовой стрелки.

Гарри Лодочник – так зовут его обитатели Постылого холма. Настоящее имя этого иссушенного временем старика куда древнее и незаурядней. Оно источает страх – такой же материальный и удушающий, как запах хлорки в школьной уборной. У Лодочника длинная реденькая бородка, оттопыренные уши и добродушная физиономия профессионального убийцы, состарившегося на любимой работе. Кожа на его костях обвисла, словно старик прикупился по случаю в магазине ношеной одежды.

На гребне холма стоит высокая каменная башня. Это тюрьма Аббад, узилище злобных духов и привидений. Башня похожа на гарпун, вонзенный в горбатую тушу земли. Именно туда смотрит сейчас Гарри Лодочник. Его плот медленно плывет по середине рва, а огни в железных чашах горят ровно и спокойно – значит, никого рядом нет... И все-таки что-то не так. Спокойствие всегда обманчиво. Гарри не верил ему.

...И правильно делал. Потому что буквально через минуту рыжее пламя в чашах заметалось, словно дворовая собака, проспавшая вора и избытком лая пытающаяся компенсировать недостаток проворства.

– А что б вас, – прошептал Гарри, отталкиваясь от дна длинным шестом.

Он увидел, как на левом берегу, метрах в пятидесяти по окружности рва, из густых сумерек материализовались два тусклых силуэта, еле заметные на безрадостном фоне Постылого холма. Неживые пожаловали. Ага. Ей-Богу Неживые. Лодочник мог дать сто против одного, что это были привидения из Аббада. Он чуял их на расстоянии морской мили.

Эти двое, конечно, собирались сбежать из тюрьмы. Думали незаметно пересечь ров по воздуху... Такие номера здесь не проходят, не-ет. Они быстро огорчились, наткнувшись на невидимую стену над водой – стену без единой микроскопической щелочки, даже полмолекулы не воткнешь – и теперь озадаченно крутили провалившимися носами. Ха! Воздушная граница на замке, ребята. Конечная остановка. Приехали...

Привидения не знали, что делать дальше. Они вообще туго соображают – так, во всяком случае, полагал старик. Если бы эти твари догадывались, что Лодочник уже близко и смотрит на них пустыми, воспаленными от бессонницы глазами – план действий возник бы сам собой. Но и он был бы обречен на неудачу.

– Постой-ка, я что-то не понимаю... – донесся до уха Гарри истерический шепот. – Крендель Раш клялся, что воздушная заслонка будет открыта!..

– Нуда... – после долгой паузы прозвучало в ответ. – Он просто забьет ее отодвинуть, Крендель твой... Ха-ха. Теперь хотя бы ясно, почему он не отправился с нами.

– О-о! – чуть не в полный голос завопил первый. – Да он – настоящий Хампердинк!

– Хампердинк – это не то слово. Помойный функ – вот кто такой Крендель.

– О-о-о!!

– Не вопи. Лодочник услы...

И тут Гарри, сильно толкнув плот вперед, явился перед беглецами – страшный, мрачный и равнодушный, как электромясорубка. Эффектно сработано, ничего не скажешь. Привидения с паническим писком стартовали в воздух, еще разок ударились о невидимую стену, упали наземь, немного повыли от боли, потом рванули было в сторону Аббада, но и там уже воздух на их пути сгустился до железобетонной кондиции. Бац! Бац!

– Все из-за тебя! Я тебе говорил, идиот не вопи!!

– Пошел ты!..

– Ты вопил! Ох, зачем ты вопил?!!

– Ты сам вопишь!

– Дурак!

Они едва не затеяли потасовку (опытный Лодочник не исключал, что все это – не более чем грубая инсценировка), а потом неожиданно опрометью бросились к кромке воды. Тусклые силуэты на мгновение зависли надо рвом...

Глк.

Глк.

Гарри Лодочник даже не пошевелился. На черной поверхности обозначились две круглые пасти, окруженные концентрическими морщинами волн. Они пропустили внутрь себя беглецов и захлопнулись. Привидения исчезли. Отныне они вычеркнуты из всех списков, из всех классных журналов, регистрационных книг и бухгалтерских отчетов – как в мире живых, так и в мире мертвых. Они не принадлежат никому, кроме этой, похожей на текучий жидкий камень, субстанции.

–А как вы думали, – пробормотал Лодочник.

Старик был немного раздосадован. Он давно, давно не забавлялся. Слишком давно... Может, это просто одно из проявлений старческого маразма, но ему, черт побери, нравилось разрывать на лоскутки липкий туман, из которого сотканы Неживые. Разрывать своими руками. А потом мыть руки в черной воде, наблюдая, как отчаянно извиваются расчлененные останки, стремясь вновь соединиться в целое. Но – тщетно. Руки Лодочника еще не успевают высохнуть, а лоскутки уже растворяются в воздухе. Фьюить!..

Лодочник рассеянно глянул в воду. Вместо отражения она вернула ему пустую черную поверхность. «Извините, сударь, но ваше фото оказалось засвеченным.» Хм-м... Это сколько же лет – три тысячи? десять тысяч? двадцать? – человек под дурацким именем Гарри не видел своего лица. Он забыл его напрочь. Не узнал бы, даже если бы ему показали самого себя среди толпы. Ну и фиг с ним, с лицом... Рука сама собой потянулась за пазуху и извлекла наружу хрупкий пергаментный свиток.

Удостоверение Начальника Внешней Охраны тюрьмы Аббад. Престижная должность, разрази ее гром. В квадратике с тусклыми буквами «М.Ф.» (место для фотографии, значит) – корявый доисторический рисунок по типу «палка, палка, огуречик...», изображающий долговязую фигуру с длинным шестом в руке. «Фотографа» звали Уоу, он ходил в набедренной повязке из оленьих шкур, которую менял раз в тридцать шесть лун, а огонь добывал, методично вращая пальцем в носу.

Вот с каких незапамятных времен трудится здесь Гарри Лодочник – усекли, да?

Свой участок работы он успел изучить от и до. Он держит в памяти узор песчинок каждого квадратного дюйма побережья. Пусть кто-нибудь еще из Аббадских привидений попробует прошмыгнуть у него под носом! Посмотрим, посмотрим...

Огни в металлических чашах замерли, вытянувшись по стойке «смирно». Двенадцать огненных тюльпанов. Плот чиркнул по берегу и, медленно вращаясь, выплыл на середину рва. Гарри устроился на своей площадке и замер, скрестив по-турецки ноги.

Негр в буро-коричневой форменной безрукавке открыл дверцу и вкатил в комнату двухколесную тележку. На фанерном боку тележки красовалась выбитая через трафарет надпись: «ЩЕЛБАНЫ»,

Негра звали Мбвана Матумба. Он не был привидением. Температура его тела равнялась 36,7 выше ноля, у него были рези в желудке, а на голове – огромная плешь. Большую часть своей непутевой жизни он провел в Гарлеме, на самом дне Нью-Йорка, курсируя в поисках пищи и случайной работы, словно донный краб-трупоед. Там и нашел его пять с половиной лет назад один пожилой джентльмен, у которого из-под длинной седой шевелюры выглядывали заостренные, как у камышового кота, уши. Это был вербовщик из Аббада. Мбване пообещали сорок восемь тысяч годового жалованья, и пулю в лоб – если он кому-нибудь сдуру проболтается о своей работе. По тем временам (Мбвана прочно сидел на мели и как раз подумывал о том, чтобы загнать кому-нибудь за доллар свои почти не ношеные носки) условия были подходящие.

С тех пор каждую ночь в 2.30 к подъезду мистера Матумбы подъезжал старенький «виллис», за рулем которого сидел молчаливый верзила-африканец. Машина следовала по одному и тому же маршруту: Этот Свет – Тот Свет, и обратно. Выдрыхшийся за долгий день Мбвана бодро загружался в салон, а через минуту джип уже выезжал из Гарлема на Тринадцатую авеню; еще через минуту они каким-то чудесным образом оказывались в восточном пригороде Нью-Йорка, и мистер Матумба доставал из кармана черную шелковую повязку для глаз. По условиям контракта дальнейший маршрут должен был оставаться для него тайной. Попытка подсмотреть наказывалась выкалыванием обоих глаз (длинные сухие пальцы шофера, кажется, были созданы специально для таких целей). Мбвана верил своим работодателям и не хитрил с ними. К тому же он не сомневался – в случае чего ему всегда удастся найти дорогу к черту в пекло. Хотя бы даже по нюху...

Спустя некоторое время начиналась немилосердная тряска – дороги на Том Свете были неважные. Повязку разрешалось снимать лишь на Постылом холме, у ворот Аббада. Мистер Матумба каждый раз в конце путешествия обнаруживал себя сидящим прямо на земле. «Виллис» со своим молчаливым водилой словно растворялись в воздухе. Оглянувшись, можно было увидеть, как Гарри Лодочник (тоже слова щипцами не вырвешь) отчаливает на своей крутящейся штуковине от берега. Впереди высились обитые специальной мирроидной медью тюремные ворота.

– Отвело на полкило, – сказал Гуччи-Зубило.

Каспер далеко не сразу понял, что обращаются именно к нему. Он прильнул к окошку, выходящему в коридор, и на какое- то время отключился от всего, что происходило за его спиной.

– Ты что, не понял, сопливый?

По камере пробежал смешок, который означал: сейчас будет очень весело.

От потолка отлипло что-то бесформенное, похожее на остатки вчерашнего молочного пудинга. Громадная капля плавно приземлилась на пол и обратилась в толстое привидение, окрашенное в крупную синюю полоску (форменная «боевая раскраска» всех заключенных Аббада). Крошечное лицо, занимающее площадь не более трех квадратных дюймов, казалось вдавленным в бледный колышущийся студень щек. Из- под нависающего лба блестели злые красные глазки.

Это был Гуччи-Зубило собственной персоной. В бытность свою человеком (если Гуччи и в самом деле когда-то им был), он занимался вымогательством и контрабандой спиртного. Трагическая смерть в одном из дешевых ресторанов на окраине Нью-Йорка и долгое пребывание в Аббаде только усугубили худшие качества этого мистера.

Гуччи неслышно подлетел сзади к Касперу и занес ногу для удара. Тут же рядом оказался Кислый Юджин, его «личный адъютант и телохранитель» – шестерка, одним словом. Юджин бережно ухватился за толстую икру босса и отвел его ногу назад, чтобы удар получился сильнее.

– Девять... восемь... семь... шесть... – шепотом считал он.

На счет «один» нога Гуччи должна была врезаться Касперу в зад и, сообщив ему чудовищную разрушительную силу, влепить несчастного в стену, словно кусок сливочного мороженого. Больно Касперу не было бы – ведь он как-никак привидение! – однако потом парнишке пришлось бы целые сутки отскребывать себя от штукатурки...

– Пять... четыре... три... два...

Но затея не удалась. Мистер Матумба опередил Гуччи и Кислого Юджина. Когда он двинул башмаком по двери снаружи, Каспер, не удержавшись, отлетел назад на целый метр. В этот момент нижняя конечность Гуччи уже описывала широкую дугу, разминувшись с Чистюлей на какие-то сотые доли дюйма. Инерция была столь велика, что нога, не встретив на пути никакого препятствия, полетела дальше, нарисовав в воздухе правильную окружность. Потом еще одну... А где же препятствие, черт побери?

– Юджин! Дурак!! – заорал Гуччи-Зубило. – Ты что сделал с моей ногой?!

Конечность, плавно отделившись от остального тела, летала по камере. Она словно ошалела от свободы.

– Я... Я ничего, босс... Она сама!

– Если через четыре секунды она не будет торчать, где положено – я тебя присобачу на ее место!..

– Не надо, босс!

Юджин неловко подпрыгнул, пытаясь схватить пролетающую над ним ногу... Промазал.

Еще когда Каспер был двенадцатилетним мальчишкой, он твердо усвоил, что от жизни можно ожидать каких угодно сюрпризов, чаще всего – неприятных. Это как в уравнениях с двумя неизвестными, которые Каспер терпеть не мог: в девяносто девяти случаях из ста «а» и «в» оказывались вовсе не теми числами, которые он ставил в графе «ответ».

Но оказалось, что и смерть таит в себе массу неприятных сюрпризов. Издали, конечно, она смотрелась, как всего-навсего ОДНА БОЛЬШАЯ неприятность. Но это – только издали. Стоило только подойти к ней поближе, как большая смерть обернулась тысячью крошечных смертей. И ни одна из них не была понарошку.

Самой поганенькой маленькой смертью, была перспектива бесконечной отсидки в Аббаде. Восемьсот лет!.. Для существа, впервые осознавшего себя не более тринадцати лет назад, это было равносильно вечному заключению.

Возможно, Каспер приспособился бы в конце концов к медленному течению времени и научился бы оперировать не секундами, а годами и десятилетиями... Но это было невозможно, пока все заключенные Аббада (за очень малым исключением) презирали его и делали все, чтобы мальчишка начал отмечать зарубками каждую десятую и сотую долю проклятых мгновений, проведенных здесь. Его запихивали в банки, пробирки и спичечные коробки, откуда выпускали только на время утренней и вечерней проверки. Однажды Каспера измолотили в лепешку, потом скатали в трубочку и плевались из нее жеваной бумагой...

Воры и казнокрады, что сидели в Аббаде, устраивали целые шоу, принародно подсчитывая награбленные в течение земной жизни суммы, затем деля их на срок отсидки и получая в результате ТО, РАДИ ЧЕГО И ПОСТРАДАТЬ НЕ ГРЕХ.

– Я купил каждый год отсидки за две тысячи награбленных долларов! – с гордостью объявлял один.

– А я – за шесть тысяч семьсот! – объявлял другой.

– А я – за десять триста!

– А я...

Чем выше сумма сделки – тем большая честь вору. Каспер же заплатил за каждый свой год... Сколько-сколько?.. Сотню долларов делим на восемьсот лет... Мгм-м. Двенадцать с половиной центов. Двенадцать с половиной центов, разрази их гром!.. Иначе говоря, триста шестьдесят пять дней заключения Каспера стоили столько же, сколько коробка самых дешевых спичек. Когда обитатели Аббада узнали об этом, у них чуть животы не полопались от смеха.

У Аббадских убийц и маньяков – свой счет. Они тоже подсчитывают, сколько заплатили за пребывание на Постылом холме. Но уже не в долларах, а в человеческих жизнях.

– У меня каждый год идет за два!

– А у меня – за восемнадцать!..

– А у меня...

– А у меня...

Касперу сказать нечего. Ему кажется, что первый год его заключения длится уже по меньшей мере тысячелетие. Но это – из другой оперы. Об этом лучше промолчать.

Одно из страшнейших ругательств в Аббаде – «Хампердинк». Касперу так и не удалось узнать, какой смысл кроется за этим словом. Его пускают в ход лишь в том случае, если лицо, к которому обращаются, находится достаточно далеко, или уже отчалило дальше по этапу – на Второе Небо (и далее – до Седьмого) или в Полное Ничто. Китаец Фынь говорил, что обозвать кого-нибудь в глаза Хампердинком – то же самое, что предложить собеседнику сыграть в русскую рулетку... Кто-то из двоих после такого оскорбления должен развоплотиться. «Это закон природы», – говорил Фынь.

Ну а самое-пресамое распоследнее слово (даже рука дрожит написать его) – это «функ». Хуже и представить себе нельзя. Если бы на Том Свете существовали ядерные сверхдержавы, то стоило бы только одному из ядерных президентов прикрепить сзади к пиджаку другого ядерного президента бумажку с этим ругательством, как через минуту повзрывались бы все водородные бомбы и наступила бы ядерная зима...

Каспера обзывали и Хампердинком, и функом. А также хунком и фампердинком. А еще финном и хампердунком. При этом никто из обзывавшихся нисколько даже не робел оттого, что Каспер может взять и разорвать его на части. По правде говоря, мальчишка до конца не понимал, почему ему следует обижаться именно на эти слова, в то время как он знал множество куда более обидных прозвищ (дурак, например, или – крышка от унитаза).

По правде говоря, ночи как таковой на Постылом холме не бывает. Источник тусклого сумеречного сияния в отличие от этого (нашего с вами) Света, где солнце и луна сменяют друг друга – вечен и неизменен. Это сам воздух. Он не знает закатов и восходов.

Для Неживых, которым не нужен сон и отдых, такое положение вещей как нельзя более кстати. Хотя многие из них тоскуют по настоящей, без примесей, тьме. Земной, яркий свет вызывает чувство ностальгии лишь у какой-то ничтожной части заключенных Аббада. Да и то – лишь по слухам.

Ночью здесь зовут время, когда церберы особенно раздражительны и могут взбелениться от любого шума – что и случилось только что в камере двести сорок пять. Этот период длится около восьми земных часов. Все остальное время заключенные по привычке называют днем. Ну и, конечно, роль хронометра здесь выполняют ежедневные проверки, которые, опять-таки по аналогии с земными понятиями, подразделяются на утренние и вечерние.

«Ночь лучше, чем прошедший день, а день лучше, чем прошедшая ночь», – частенько бормотал себе под нос Китаец Фынь.

«А почему вы так говорите?» – спросил его однажды Каспер.

«Потому что срок выписки приближается – усек, салага?» – ответил Фынь.

Что верно, то верно. Если думать иначе, то можно и концы отдать. Рассказывали, что одно привидение из камеры напротив нашло у себя на теле какой-то узелок и развязало его. Через секунду оно с испуганным возгласом «братва, помогите!» растворилось в воздухе, словно его никогда и не было в Аббаде... «Развязаться» – это единственный способ самоубийства у призраков. Только его сначала нужно найти, этот чертов узелок (именно так его чаще всего называют сами привидения). Где он? Кто его знает... Каспер тысячу раз искал, но не нашел ничего даже отдаленно похожего. Тот же всезнающий Китаец Фынь говорил: пока где-то Наверху не решат, что ты не годишься даже для загробной жизни, можешь хоть под микроскопом себя рассматривать – узелок все равно не покажется на глаза.

«А жаль», – думал Каспер, пялясь из своих нар на выщербленный пол камеры.

Ему было жаль, что церберы не утащили его из камеры неведомо куда, как Гуччи. И не врезали хорошенько, как Уджо. Гаечный-Болт к утру успел немного опомниться, но Каспер был уверен, что сам он после такого удара точно отдал бы концы.

После того, как церберы убрались из камеры, Каспера пока что никто даже пальцем не тронул. Во-первых – из-за опасений, что псы вернутся. Во-вторых – из-за того, что Гуччи объявил Каспера своей личной жертвой. До тех пор, пока не прояснится окончательно вопрос о развоплощении бутлегера и вымогателя (а вдруг церберы пожалели его и не стали разрывать на части?), малыш должен находиться «в форме».

Вряд ли это можно считать везением. Юджин той же ночью долго шептался о чем- то с Гаечным-Болтом, а потом припорхнул к Касперу и зловещим голосом произнес:

– Мы ждем Гуччи ровно три дня – до послезавтрашней вечерней проверки. Если же он не объявится... – Кислый многозначительно помолчал, – тогда Уджо раздобудет дюжину щелбанов. И все они будут твои, Чистюля. Твои, и больше ничьи.

Каспер еще ни разу не наблюдал щелбаны «живьем». Тем более – в действии. Но слышал предостаточно. Главный Смотритель Аббада держит их для усмирения особо буйных заключенных. По слухам, на складе, что находится по соседству с двести сорок пятой камерой, имеется до восьмидесяти восьми различных видов щелбанов – на любой вкус.

Одни говорили, что их вводят привидениям при помощи огромных шприцев, после чего наказуемые начинают створ сживаться, словно молоко, если в него капнуть лимонной кислоты. Другие говорили, что щелбаны – это такие маленькие долбежные штучки, которые, если их достать из упаковки, начинают летать по всей камере и долбить, долбить, долбить... Все «щелбановеды» из двести сорок пятой, несмотря на сильные расхождения относительно внешнего вида щелбанов и способа их употребления, сходились в одном: они способны вызывать острую боль даже у самого отмороженного привидения.

Этого было достаточно, чтобы все обитатели Аббада панически боялись даже смотреть в сторону знаменитого склада на девятом уровне. Привидения настолько отвыкли от боли (они даже считали свою нечувствительность единственной привилегией, дарованной им природой), что страх вновь испытать это забытое чувство вызывал у них какое-то подобие физических страданий...

Умеренная доза щелбанов, по свидетельству знатоков, составляла от двух до четырех штук за один раз. Привидение через пару суток восстанавливало способность двигаться и даже проходить через стены, не обработанные, конечно, мирроидным составом. Шесть-восемь щелбанов чаще всего вызывали необратимые изменения в химическом составе наказуемого, но он после этого еще мог висеть под потолком и слегка шевелить конечностями. Но только молча. Речь и способность что-либо соображать начисто отнимались.

Ну а десять-двенадцать щелбанов...

– Ты будешь медленно и мучительно подыхать все семьсот девяносто девять лет, которые тебе осталось провести в Аббаде, – с готовностью просветил Каспера Кислый Юджин. – И окончательно развоплотишься в день выписки – тютелька в тютельку. Фирма гарантирует.

Каспер, подождав секунду-другую, пока энергия перекачается в левую ногу, врезал ею Юджину в лоб. Все равно хуже уже не будет.

Ночью в камере было спокойно. После вчерашнего визита разъяренных церберов никто не рисковал поднимать бучу.

Даже Гаечный-Болт и Кислый Юджин притихли на своих нарах. До поры до времени, естественно. Каспер не сомневался, что завтра, когда все они спустятся в котел, эти двое с молчаливого согласия остальных обитателей камеры снова проведут испытания на потопляемость...

– Салага, эй – ты не дрыхнешь, случаем? – раздался знакомый смешок.

Каспер оглянулся. Все привидения в двести сорок пятой тихо раскачивались под потолочными балками, глубоко погруженные в себя.

– Не пялься по сторонам. Виси, как висел... Это Китаец Фынь, усек?

Стараясь не вертеть головой, Каспер перевел взгляд вправо. Нары Китайца находились в соседнем ряду, совсем неподалеку. Малыш мог отчетливо видеть его прямую, как доска, спину... Но почему Фынь разговаривает так, словно никто его не слышит?

– А меня и в самом деле никто не слышит, – тут же пояснил Китаец. – В этой камере умеют чесать только языками, а слушать – только ушами. Дикари... – Каспер услышал приглушенный вздох. – Ты, смотри, не вздумай открыть рот, салага. Иначе... Иначе пожалеешь.

«Но как же я буду отвечать?» – в замешательстве подумал Каспер.

– Очень просто. Ты только думай ПОГРОМЧЕ, усек? И, главное – в мою сторону.

– Как это? – опешил мальчишка.

– Во-о-от, уже лучше, – в голосе (вернее, в мыслях) Фыня послышалось сдержанное одобрение. – Можешь прибавить еще чуть-чуть громкости... А думать в мою сторону – это значит мысленно обращаться не в пространство, а именно ко мне. Например, не «ой, что-то погано на душе», а – «Фынь, отчего мне так погано?» Ну, все понял?

Каспер мысленно кивнул.

– Теперь внимательно слушай сюда (малыш заметил, как фигура Китайца на нарах пошевелилась). Мне глубоко наплевать на то, что ты такой весь из себя несчастный. Не знаю, что приключилось с тобой на Земле, да и знать не хочу. Будь я уверен, что в Аббад всегда попадают за дело – ты бы сегодня как пить дать улетел в эту свою канализацию...

– Постойте... – удивился Каспер. – Значит, не все из заключенных в чем-то провинились?

– Не задавай дурацких вопросов, – отрезал Китаец Фынь. И без всяких переходов добавил: – Я хочу дать тебе возможность сбежать отсюда.

На несколько минут в эфире воцарилась мертвая тишина.

– Закрой рот.

Каспер с удивлением заметил, что его нижняя челюсть и в самом деле свободно болтается в воздухе.

– Я ничего не понимаю, – честно признался он.

– Поймешь. Слышал про двух придурков из шестьдесят седьмой камеры, которые сбежали из Аббада на днях?

– Слышал, – Каспер вспомнил разговоры сокамерников, которых необычайно взбудоражило известие о неудавшемся побеге. – Это, кажется, Моррис-Пилот, Крендель Раш и еще кто-то...

– Да ты всех тут знаешь, как я посмотрю, – хохотнул Китаец Фынь. – Только Крендель Раш даже не пытался бежать. В последний момент ему сказали, что воздушная заслонка над Постылым холмом идет сплошняком, без лазов и щелей.

– Какая воздушная заслонка? – Каспер недоуменно завертел головой.

Эфир огласился снисходительным смехом.

– Со временем узнаешь. Главное в том, что Моррис со своими дружками видели однажды, как негр – тот самый, который развозит щелбаны, знаешь? – отдирал со стены листы мирроидной меди. Зачем они ему нужны – одному черту известно... Но Моррис быстро, смекнул, что к чему. Он хорошенько запомнил место – крохотный такой закуток на четвертом уровне – и вернулся туда со своим дружком сразу после отбоя. Кстати, пожалуй, только я, да Крендель Раш знаем, где искать стену, не защищенную мирроидным покрытием... Короче, парни сработали – о’кей. Ребятам только не хватило чуток мозгов, чтобы обмануть Гарри Лодочника... Постой-ка, может, ты не знаешь, кто такой Гарри Лодочник, а?

– Знаю, – поспешил ответить Каспер. – Это...

– Ясно, – мысленно остановил его Китаец Фынь. – Верю. И я тебе расскажу, как обвести вокруг пальца этого старого корча...

Мистер Матумба снял одежду и повесил в шкафчик для переодевания. Он нащупал рукой застывший от холода рабочий комбинезон и невольно поежился, представив, как будет сейчас в него облачаться.

– Какая холодрыга, прости меня, Господи!.. Кто бы мог подумать, что на Том Свете возникнут проблемы с отоплением?

Из шкафчика с грохотом вывалилось несколько пластин мирроидной меди. Мбвана собирался тайком вынести их из Аббада и загнать кому-нибудь в Нью-Йорке. Возможно, за эту ерундовину и отстегнут сотню-другую долларов – тогда можно будет хоть до самого Нового Года потягивать вечерами пивко в подвальчике «У Билла»...

Хотя, если пораскинуть мозгами, то кому нужна эта мирроидная рухлядь там, на Земле? Единственное, чем она отличается от обычных сплавов – это ее способность препятствовать проникновению эктоплазмы, того самого «тумана», из которого состоят привидения (а они, как известно, спокойно просачиваются через толстенный железобетон и даже попадают внутрь вакуумных установок).

– А-а, – махнул рукой Мбвана. – Разве во всем Нью-Йорке не найдется богатый дурак, которому позарез нужно оградить свою хибару от надоедливых призраков?

Он торопливо натянул комбез и попрыгал на месте, чтобы согреться. Выяснив, что это не помогает, мистер Матумба достал из шкафчика початую бутылку рома и отхлебнул прямо из горлышка.

– Фффа-а-а-а, – с удовлетворением выдохнул он.

В шкафчике у Мбваны были припрятаны и другие сокровища, куда посущественней громыхучих медных листов. Это – щелбаны. Двенадцать аккуратных коробочек с первосортными щелбанами. На каждой крышке – лаконичная надпись: «Произведено и упаковано на Том Свете». Младший надзиратель Аббада, маленький сухонький турок-эмигрант (похоже, что он, да мистер Матумба – единственные люди, которые работают на Постылом холме), много рассказывал Мбване о щелбанах. Все, что вынес негр из его рассказов – это то, что ни в коем случае не следует самому открывать эти чертовы коробочки. Последствия могут быть самыми неожиданными.

Да и зачем их открывать-то? Ха. Пусть рискует тот, кто покупает щелбаны.

Матумба решил спихнуть их оптом одному джентльмену, который держал магазин «Удивительные вещи» на крохотной улочке неподалеку от Сити. Тот даже горелую спичку купит, стоит только сказать, что ею пользовались черти в аду, поджаривая грешников... Мбвана представил, какая рожа будет у хозяина «Удивительных вещей», когда он увидит надпись на коробке с щелбанами – и ему сразу показалось, что в руке зашуршали новенькие бумажки с портретами Франклина и Маккинли в восхитительных зеленых тонах.

Меньше, чем за пять сотен мистер Матумба не расстанется со своими щелбанами, нет!

Он вдруг почувствовал, что согрелся настолько, что его даже бросило в пот. Впрочем, так всегда было, когда Мбвана начинал думать о деньгах.

– Черт, надо успокоиться, – пробормотал он, снова нашаривая в шкафчике бутылку с ромом...

И вдруг его сердце похолодело. Он случайно ткнулся рукой в полочку для обуви, где прятал щелбаны, и нащупал там... пустоту!

– Эй, перестаньте шутить, так вас и раз этак, – обратился он к щелбанам. – Ну-ка, показывайтесь!..

Мбвана мгновенно выгрузил из шкафчика всю старую обувь и начал лихорадочные поиски. Пару раз он истерично хихикнул. Какая лажа...

Щелбанов не было – хоть ты плачь!

– Это нечестно!

Тут и вправду впору было заплакать. Мистер Матумба вспомнил, как с риском для жизни он уводил эти щелбаны практически из-под самых оскаленных морд церберов... О, нет! Нет!.. Воспоминания окончательно разбередили ему душу.

Матумба сорвал с крючка свою одежду и швырнул ее на пол. Может, теперь пропажа обнаружится?

Не обнаружилась.

Затем он выкинул медные листы. Щелбаны упорно отказывались показываться на глаза. Негр за считанные секунды выгреб из шкафчика весь хлам, который скопился тут за пять лет его трудовой деятельности в Аббаде... Теперь шкаф был пуст. Пуст совершенно.

Щелбанов там не было.

В конце той самой Тринадцатой авеню, через которую каждую ночь проезжает мистер Матумба, торопясь на Тот Свет, стоит тринадцатиэтажный дом – такой же, как сотни других тринадцатиэтажных домов в Нью-Йорке, жильцам которых ни в чем не везет – ни в работе, ни в деньгах, ни в семейной жизни. Единственное, чем отличался наш дом от остальных – так это тем, что его номер тоже был «13». Вот такая невезуха. Тринадцатиэтажный дом под номером тринадцать на Тринадцатой авеню.

В этом доме живет семья Харви, вернее – то, что от нее осталось после смерти мамы: папочка Джеймс и дочка Кэт. Надо ли называть вам номер их квартиры? Думаю, вы и сами догадались. Конечно, тринадцать!..

Джеймс Харви, как и положено типичному жильцу тринадцатой квартиры, еще ни разу после окончания университета (а с той поры минуло лет двадцать, не меньше) не имел постоянной работы, если не считать краткого периода, когда он писал большую статью в научный журнал, за которую получил ученую степень доктора и двести пятьдесят долларов в придачу... В хорошие дни мистер Харви занимался разгрузкой ящиков с «кока-колой», а в плохие – сидел дома, перелистывая газеты с рекламными предложениями, и злился на себя.

Иногда шофер красного «кока-кольного» фургона говорил мистеру Харви, что покупательная способность населения снова упала, торговля идет неважно, и потому всю ближайшую неделю разгружать будет нечего. Папочка Джеймс восклицал: «Скажите мне, где лежит эта ёлкина-палкина покупательная способность – и она у меня подскочит, как ошпаренная!..» Он так шутил (а ведь дочка Кэт еще помнила времена, когда папины шутки были куда удачнее и веселее).

В такие дни папочка отправлялся к своему школьному другу Бадди Литтеру и выпивал с ним по ящику пива на брата. Надо сказать, что Бадди Литтер работал морским пиратом, и Кэт не очень нравилось, что папочка Джеймс водится с ним. Она еще не знала, что каждый раз, когда пиво кончалось, Бадди хватал папу под мышку и тащил его на набережную. Там они садились на скамеечку и Бадди начинал уговаривать Джеймса стать пиратом, как он сам.

Но папочка не соглашался. Он терпеть не мог вонючий ямайский ром и не хотел прокалывать ухо, а тем более – пихать туда дурацкую золотую серьгу (да и где бы он ее взял?). Папочка не умел плавать и громко хохотать (все пираты должны громко хохотать, показывая гнилые зубы), он не знал слов ни одной из пиратских песен. А еще эта пестрая пиратская униформа: белые носки, малиновые камзолы и зеленые шаровары – бррр!.. Мистер Харви слушал увлекательные рассказы Литтера о красивой разгульной пиратской жизни и молча бросал камешки в воду.

Конечно, если шофер «кока-кольного» фургона и на следующей неделе скажет, что работы нет и в ближайшее время не предвидится – тогда, возможно, папочке Джеймсу придется примерить малиновый камзол. Ведь дочку нужно чем-то кормить, правда?.. Но мистер Харви почему-то верил, что дела его еще поправятся.

Галиматья.

Белиберда.

Вздор.

Чушь.

Бред.

Вы заметили – все слова, обозначающие вранье и бессмыслицу, употребляются только в единственном числе?

Это в корне неверно. Можно сказать даже – антинаучно.

Потому что галиматей (или галиматьев? – вы уж извините), белибердов, вздоров, чушей и бредов известно великое множество.

Есть люди, которые профессионально занимаются их изучением и эксплуатацией. Это в первую очередь – члены психбригад, психотерапевты и психологи, вроде папочки Джеймса. Кроме них эту же ниву (только немного с другого краю) успешно вспахивает целая команда экстрасенсов, колдунов, народных целителей, ясновидцев и прочих, сдвинувшихся на почве своих сверхъестественных способностей... Третья команда – это мучимые подагрой старички, которые пишут брошюры, опровергающие не только существование всего сверхъестественного, но также кибернетики, астрологии американской военно-воздушной базы на острове Святого Лаврентия, под самым носом у русских.

И все они (в первую очередь подагрические старички) ищут не там. Самый изысканный бред – это не история о Джиме Моррисоне, который каждую ночь встает из могилы и отправляется на Эттеншен-стрит в Окленде, чтобы надиктовать очередную порцию стихов проживающей там девице Фенелле Дуглас-Домбровски сорока шести лет от роду...

Бредятиной самого высшего качества оказывается чаще всего именно то, что люди привыкли считать вещами разумными. Например – бред о Пяти Континентах, который гласит, будто эпоха Великих Географических Открытий благополучно закончилась, и после открытия Антарктиды (ее на карты занесли последней) все первооткрыватели и первопроходцы должны зарегистрироваться на бирже труда и жить на пособие по безработице.

Полная чушь – поверьте!..

Говорите, так написано в ваших учебниках?.. Ерунда. Не верьте всему, что написано в учебниках. Отличники в древнеегипетской школе бойко шпарили на уроках, что Земля представляет собой панцирь гигантской черепахи, покоящейся на трех слонах – но ведь Земля не превратилась от этого в черепаший панцирь, верно?..

Так вот, запомните, дети: человек открыл еще далеко не все страны. И даже далеко не все континенты!

Если попытаться представить себе весь необъятный мир в виде небоскреба, наподобие того, который занимает главная контора «Фуджи Кемикл», то человек до сих пор успел изучить лишь крохотную кладовку в подвальчике, куда уборщица складывает свои щетки и мусорный совок.

Добрая сотня этажей и десять тысяч комнат, каждая из которых вдесятеро больше нашей темной кладовки – все это пока что остается неисследованным, не исхоженным вдоль и поперек и не выведенным (стыд и позор!) из экологического равновесия. Есть где развернуться, правда?

Хрустальный шар Времени – один из таких неизведанных миров. Он существует вне пространства – только во времени. Это невозможно, говорите вы? Ошибаетесь. Очень даже возможно. Просто вместо квадратных дюймов и квадратных метров нужно пользоваться квадратными секундами и квадратными минутами. Это еще проще, чем переводить американский фарлонг в интернациональные метры и сантиметры.

Присмотритесь внимательнее к циферблату старых часов, что висят на стене в вашей гостиной (непременно старых! «Касио» и прочая электроника тут не годятся) – вы увидите приблизительную и неточную карту стран Хрустального Шара, где до сих пор не побывала еще ни одна научная экспедиция... Человек осмеливается лишь робко продвигаться по проторенной дорожке на самой окраине времени – по окружности циферблата. Он не догадывается о том, что, миновав крупный населенный пункт под названием Два-Часа-Пополудни, можно двигаться не только по оживленной магистрали, ведущей к Трем-Часам-Пополудни (как это обычно мы делаем), а лихо пересечь циферблат и тут же попить чаю в городке Шесть- Часов-Пора-Пить-Чай или полюбоваться на рассвет в пограничной деревушке Эй-Пора- Вставать... А потом – вернуться обратно.

Говорят, в одной из частных коллекций в Провиденсе (штат Род-Айленд) есть подробная карта стран Хрустального шара Времени. Как и карта Земного шара, она состоит из двух полушарий – дневного и ночного (ведь часовая стрелка за сутки успевает обежать циферблат дважды). От каждой цифры во все стороны ведут дороги, чей замысловатый узор первооткрывателям будущего еще предстоит разгадать. Рассказывать здесь о каждой из них нет необходимости. Стоит лишь сказать, что среди этих дорог есть очень опасные.

Например, на границе десяти и одиннадцати часов вечера стоит громадный полосатый столб, на котором написано, что в целях безопасности детям разрешается следовать дальше только в кроватях. На пограничье между одиннадцатью и двенадцатью часами – еще один столб. На нем нарисовано несколько ярко-красных восклицательных знаков и череп с костями. Двигаться дальше несовершеннолетним можно лишь в состоянии глубокого сна.

Здесь начинается Заполночь. Дети, которые не ложатся вовремя спать, нарушают ее границы. Она не оставляет это без внимания и мстит вероломным детям... А возможности у Заполночи – безграничные.

Знала ли Кэт обо всем этом, когда танцевала вместе с парнями из «Take That»? Понимала ли она, чем рискует, пересекая границу Заполночи? Вряд ли...

Именно так, кстати говоря, чаще всего обычные люди и становятся первооткрывателями – не по своей воле, а в силу рокового стечения обстоятельств.

Кэт очень хотелось верить, что за дверью окажется папочка. «Но ведь он сам сказал, что взял с собой ключи!» – вспомнила она. И тут же подумала: «А вдруг они снова пили пиво с дядей Бадди Литтером?..» Да, тогда, может, он и позабыл о том, что время уже позднее, а ключи лежат у него в боковом кармане куртки... Как это ни удивительно, но Кэт просто ужасно хотелось верить во все это.

– Кто там? – спросила она.

За дверью царила мертвая тишина. Из замочной скважины несло холодом. Девочка наклонилась к ней и попробовала рассмотреть пришельца через крохотное треугольное отверстие. Но глаза на сквозняке сразу стали слезиться.

– Говорите, иначе я не буду открывать!..

В ответ раздался еще один звонок, такой громкий, что Кэт невольно отскочила от двери. Она убежала к себе в спальню и бросилась на кровать. Не отрывая напряженного взгляда от входной двери, девочка медленно придвинула к себе подушку, словно защищаясь.

Прошло несколько долгих минут. Никто не звонил. Часы и телефон молчали.

«Наверное, ОН ушел», – с облегчением подумала Кэт. Она на цыпочках приблизилась к двери и прислонилась к ней ухом. Ни звука.

Кэт медленно отвела защелку и резко дернула дверь на себя.

– Совесть у тебя есть, в конце концов? – вдруг обрушился на нее чей-то неприязненный голос. – Сколько ты будешь звонить?.. И раз уж ты решаешься беспокоить людей среди ночи, то хотя бы возьми на себя труд представиться, когда тебя об этом просят!

На лестничной площадке у самого порога стояла, широко, расставив ноги, высокая худая мадам. У нее была маленькая голова, короткие иссиня-черные волосы, в руках – длинный мундштук с сигаретой. Мадам была одета в облегающее платье с блестками... Кэт почему-то сразу вспомнилась Эйфелева башня – может, потому, что знаменитое строение тоже стоит на широко расставленных ногах?

– Извините, – пробормотала Кэт. – Но я ничего не понимаю... Вы кто? И что вам нужно?

Во всех фильмах и комиксах детей похищали, как правило, мужчины – опустившиеся типы со скошенными лбами. О женщинах – тем более таких экстравагантных! – в этой связи нигде не упоминалось.

– Как это – кто я такая?! – возопила Эйфелева Башня, от удивления отступая на шаг. – Я здесь живу!.. Живу – неужели не видно? А ты звонишь мне в дверь, и потом как ни в чем ни бывало интересуешься, кто я такая!.. Вот они, – произнесла мадам, взывая к невидимой аудитории, – современные подростки!..

– Вы ошибаетесь, – сдержанно сказала Кэт. «Наверное, наркоманка какая-нибудь», – подумала она. И собралась захлопнуть дверь.

– Нет уж, постой, – возразила женщина, просовывая ногу в дверной проем. – Раз уж позвонила – будь добра объяснить, что ты хотела от меня.

– Мне от вас ничего не нужно! – крикнула Кэт, отчаянно дергая дверь. Та даже не сдвинулась с места.

– ТЫ ЗВОНИЛА, девочка...

Эйфелева Башня наклонилась к Кэт. У мадам было такое обиженно-терпеливое лицо, словно она битый час пыталась вдолбить девочке какую-то азбучную истину, но та проявила удивительную тупость.

– Все дети звонят, когда хотят узнать тайну, – зашептала мадам, размахивая мундштуком. – Все дети хотят перейти границу... Но при этом они ведут себя вежливо и вытирают ноги о коврик. Еще они говорят, как их зовут, чтобы в случае чего можно было сообщить папочке с мамочкой... Но если ты не хочешь ничего говорить, – Эйфелева Башня глубоко затянулась сигаретой, – ты все равно перейдешь границу. Здесь такие правила.

Судя по ее речам, дело пахло керосином. Кэт даже подумала: а не врезать ли этой сумасшедшей тетеньке по ноге? Но та вдруг молниеносным хищным движением вцепилась в ворот ее спортивной куртки и выдернула девочку из дверного проема, словно морковку из грядки.

– Все, – строго сказала мадам. – Можешь считать, что ты перешла границу, – тут голос ее немного смягчился. – Добро пожаловать в Заполночь! Для детей въездная виза не обязательна, так что иди смело, крошка, и никого не бойся – о’кей?

Тетенька поставила Кэт на пол рядом с лифтом и нажала на кнопку вызова.

– Пустите меня домой! – закричала Кэт, устремляясь к двери своей квартиры.

– Одну секундочку...

Мадам ногой легонько толкнула дверь, и та захлопнулась перед самым носом девочки. Кэт в отчаянии ударила ладонью по косяку и обернулась.

– Вы!.. Вы!..

– А вот и транспорт прибыл, – безмятежно улыбнулась Эйфелева Башня. В этот момент с гулом раскрылась кабина лифта. Мадам схватила Кэт под мышки (ручищи у нее были железные, и в самом деле – Эйфелева Башня!) и швырнула в кабину. Створки тут же задрожали и двинулись навстречу друг другу.

– Пока, кисонька! – мадам на прощанье взмахнула мундштуком.

Кабина поехала вниз. Кэт ошарашенно уставилась на панель, где тревожно мигала цифра «1». Затем она двинула рукой по красной кнопке аварийной остановки, но лифт, поскрипывая, продолжал спускаться.

– Пустите меня!!

Вот и первый этаж. Двери, словно поразмыслив: выпускать? не выпускать? – медленно разъехались в стороны. И тут в кабине погас свет. Кэт в отчаянии нажимала одну кнопку за другой. Никакой реакции.

Она выбежала на площадку и распахнула дверь, ведущую на лестничный марш. Там было темно – хоть глаз выколи. Вдобавок ко всему Кэт показалось, что она слышит какие-то ЗВУКИ.

– Эй, девонька-а? – вдруг окликнул негромкий голос из темноты.

Кэт закричала и выскочила на улицу.

– Эй?

Рука все настойчивей трясла Кэт. Она попыталась обороняться и наугад ударила в темноту.

– Ты что?

Девочка открыла глаза. Первое, что она увидела – это дневной свет на обоях. Такие обои Кэт видела в своей спальне: золотая змейка, полоска, золотая змейка, полоска...

– Кэт, ты не заболела?

Голос отца. Резкий толчок в сознании привел девочку в чувство. «Я дома?!» Похоже на правду... Кэт некоторое время не шевелилась. Реальность казалась ей хрупкой – куда более хрупкой, чем страшный сон! Она боялась, что все можно разрушить неосторожным движением. Девочка медленно обвела глазами родную стену. Опустив глаза, она обнаружила, что лежит в своей родной кровати, накрытая своим родным одеялом. Она была дома!

– Папа?

Сзади кто-то пошевелился. Кэт повернула голову. Папочка Джеймс сидел на стуле у кровати – осунувшийся, обросший рыжей щетиной – и смотрел на нее.

– Папочка! Ты вернулся!

Кэт вскочила с постели и бросилась отцу на шею. Если честно, то радость ее была вызвана не столько его возвращением, сколько своим избавлением от кошмара.

– Ну-у... Что с тобой, доча?.. – бормотал мистер Харви, растерянно похлопывая ее по плечам. – Я же не с войны вернулся!..

Он попытался засмеяться.

Кэт не теряла времени даром и успела обследовать глазами спальню и часть гостиной, виднеющуюся через открытую дверь. Все, кажется, было на своих местах. Или это только кажется?

– Папа, а ты не встречал где-нибудь поблизости тетеньку в длинном платье с блестками и сигаретным мундштуком? – промурлыкала Кэт, положив голову на папино плечо.

– Какую тетеньку? – не понял мистер Харви. Он отодвинул лицо и внимательно посмотрел на дочь.

«Видно, я зря вспомнила об этой Эйфелевой Башне, – сразу подумала Кэт. – Все это и вправду был сон, не так ли?»

– О чем ты говоришь? – допытывался папочка Джеймс. – Тебе что-то приснилось?

– Ага, – Кэт поспешила воспользоваться подсказкой. – Нехороший сон.

Она быстро умылась, съела тарелку хлопьев с молоком (краем глаза успев заметить в пакете с мусором две вчерашние пустые коробки – это посеяло в душе какие-то неприятные сомнения) и натянула свитер и джинсы.

– Я в школу, папочка.

Мистер Харви в это время укладывался спать. Он не стал расстилать свою постель, а улегся прямо на покрывало,- накрывшись пледом.

– Хорошо, – зевая, пробормотал он. – Ключи не забудь. Возвращайся вовремя. Будь умницей. Ну, и... все такое.

Кэт замялась на пороге.

– А как твоя работа? – спросила она, уже открывая дверь.

Мистер Харви еще раз широко зевнул и поглубже зарылся в плед.

– Просто чудесно.

Стоило Кэт выйти на улицу, как из-за облаков, словно встречая ее, показалась рыжая физиономия солнца. Во всех окнах были подняты жалюзи; дома смотрели на девочку открыто и без всяких задних мыслей. Улица была просто улицей, которую Кэт знала (включая все вывески на шесть миль вверх и вниз по течению Тринадцатой авеню), как свои пять пальцев.

По дороге Кэт любопытства ради сняла телефонную трубку в автомате. Оттуда раздалось ровное дружелюбное гудение.

На первом же уроке Кэт чуть не уснула. Стоило ей только расслабиться, как в голове закружился туман, принимавший диковинные очертания то обрюзгшего дяденьки с шприцем в руках и глазами, похожими на знак бесконечности, то каннибала, удивленно раскрывающего рот и потрясающего косточкой, привязанной к пряди курчавых волос на макушке...

Барбара Фрикссен, сидевшая за одним столом с Кэт, несколько раз толкала ее локтем в бок.

– Эй, очнись...

Кэт выпрямляла спину и делала умное лицо, но через пару минут действительность становилась похожей на клип, смонтированный каким-то сумасшедшим. Несколько расплывчатых кадров с миссис Дауэй, учительницей английского, резко сменяются эпизодом в Без-Четверти-Три-Сити, где «кадиллак» на полной скорости несется вслед за Кэт; вот миссис Дауэй снова в кадре, она спокойно, с расстановкой декламирует «Ах, пойти ль на свиданье на Брумфилд-хилл или дома остаться мне?», и вдруг на нее с грохотом обрушивается кабина лифта, где Кэт видит саму себя собственной персоной.

– ...Подруга, у тебя будут неприятности, – шепчет Барбара.

Снова Кэт обнаруживает себя сидящей за столом в классе. В животе еще чувствуется холодок, будто она и вправду сверзилась откуда-то с высоты. Учительница, живая и здоровая, продолжает благополучно рассекать мутные воды шотландской народной поэзии позднего средневековья.

– Была тяжелая ночь?

Фрикссен, спрятав лицо в ладошку, хихикает.

На большой перемене Кэт решила не обедать, чтобы сон не разморил ее окончательно. Она одела куртку, вышла на улицу и немного побродила по школьному скверу.

«Если все, что произошло со мной ночью, было сном – почему мне так и не удалось выспаться?» – думала она.

Следующим уроком была химия. Здесь уже не поспишь.

Мистер Фолтиус Думпс почему-то именно в этот день решил сделать из Кэт великого химика. Он успел несколько раз вызвать ее к доске и немилосердно прогнать по всей пройденной программе этого года. Кэт ответила от силы на три-четыре вопроса.

– Это ни в какие ворота не лезет, – покачав головой, констатировал мистер Думпс. – Обещаю устраивать вам подобные боевые маневры на каждом уроке, пока я не буду на сто процентов уверен, что вы не подведете меня на летних экзаменах.

Домой Кэт вернулась совершенно разбитой. Папа к тому времени уже встал и, включив на всю мощность радио (давали «Дэт Блоу» – любимых папиных металлюг) хозяйничал на кухне. Он встретил ее в фартуке, с лопаткой для рыбы в руке и с широкой улыбкой на гладко выбритом лице.

– Что ты скажешь насчет жареной камбалы с хрустящей картошкой?

Он глянул на дочь, и улыбка медленно сползла вниз, как альпинист на скользком склоне.

– Я не буду есть; – пробормотала девочка и, бросив сумку в прихожей, прямиком отправилась в спальню.

Она стянула с дивана папин плед и, устроившись на кровати, плотно закуталась в него. Закрыла глаза – и тут же увидела продолжение сумасшедшего клипа... Сквозь сон Кэт почувствовала, как на лоб легла чья-то холодная ладонь.

– Тебе нездоровится? У тебя что-то случилось? – откуда-то издалека донесся голос мистера Харви.

– Все в порядке, папочка... Просто... мне очень... хочется спать... – не открывая глаз, пробормотала девочка.

Проснулась она вечером, когда тень от соседнего дома уже хозяйничала в ее спальне. Кэт почувствовала себя отдохнувшей и хорошо выспавшейся. Из гостиной доносился приглушенный рев трибун и хруст крекеров. Папа смотрел бейсбол по телевизору.

– Совсем другое дело, – сказал он, увидев улыбающуюся Кэт. – Я тут поразмыслил на досуге и пришел к выводу, что ты, видно, всю прошлую ночь не выключала MTV. Угадал?

– Как в воду глядел.

Усевшись на подлокотник папиного кресла, Кэт запустила руку в коробку с крекерами.

– В таком случае я не смогу больше оставить тебя одну, – поразмыслив, решительно заявил папочка Джеймс.

Кэт удивленно посмотрела на него.

– Ты и сегодня собирался работать в ночную смену?

– А как же... – вздохнул мистер Харви. – Мне обещали больше платить за работу по смещенному графику.

Это было полной (и довольно неприятной) неожиданностью для Кэт. Но, вспомнив последние два месяца, похожие на игру «Выживай-ка», она подумала, что следует брать от жизни все, что дают. Возможно, в другой раз папочке не предложат такую денежную работу.

– Но ведь ты опять уткнешься в телевизор и просидишь так до утра! – воскликнул папа.

– Нет, – Кэт знала, что говорит правду. – Я к нему на квадратную милю не подойду.

Мистер Харви с сомнением глянул на дочь.

– И можешь не смотреть на меня так, – спокойно произнесла девочка. – У меня намечается небольшой завал по химии. Сейчас обложусь учебниками и тогда мне уж точно будет не до телевизора.

Мистер Харви вздохнул. Теперь он верил.

– А бутерброды с луком запечешь мне с собой? – облегченно рассмеявшись, поинтересовался он.

Папа продолжал работать в ночную смену. Кэт решила не испытывать судьбу и выключала телевизор не позднее половины десятого. Часы больше не сходили с ума: непонятные звонки прекратились.

Каспер не давал о себе знать ни в эту ночь, ни в следующую. Сны Кэт были наполнены сумраком и молчанием. Однажды ей до самого утра пришлось разглядывать огромный след башмака на снегу... «Ну и как это понимать?» – с досадой думала наутро Кэт, уже привыкшая к тому, что каждое сновидение должно быть если не сказкой, то по крайней мере захватывающим триллером.

«Может, Файтер Киллбобс уже сообщил в Аббад о том, что Каспер скрывается у него?..»

«Может, его убили во время поединка в «Заблудшей овечке»?..»

«Может, он просто решил не водиться больше со мной?..» Сначала Кэт обиделась. Потом не на шутку встревожилась.

Однажды, проводив мистера Харви на работу, она вдруг решила не ложиться спать, и ждать до тех пор, пока не явится высокая женщина с сигаретным мундштуком в руке и не пригласит ее в Заполночь.

Кэт ждала до пятнадцати минут первого, уставившись на прыгающие в телеэкране фигуры «Take Thats» (сегодня к ней определенно не заходили). Когда она уже была уверена, что ждать не имеет никакого смысла, вдруг зазвонили, запищали, загромыхали разом все часы, телефон и дверной звонок.

Девочка вскочила на ноги, не зная, куда ей бежать... Но тут же взяла себя в руки, накинула приготовленную заранее куртку (в кармане – гаечный ключик 10 на 12), обулась и открыла дверь.

На пороге возвышалась Эйфелева Башня. Сегодня она была одета в короткое кожаное пальто с огромной металлической застежкой и черный берет с ястребиным пером.

– Заходи, – по-свойски сказала она, отступая в сторону. – Только не забудь вытереть ноги.

Девочка без лишних слов вытерла ноги и вышла из квартиры.

– Вы не знаете, как быстрее попасть в «Заблудшую овечку»? – спросила она, ожидая, когда прибудет лифт.

Эйфелева Башня стояла в углу возле двери, заведя ногу за ногу и задумчиво пуская кольца дыма в потолок.

– А не рановато ли тебе, девонька? – поинтересовалась она. Вопрос прозвучал, как строчка из социологической анкеты – ни осуждения, ни любопытства.

– У меня там работает друг.

– Нет проблем. Любой разбойник или каннибал подбросит тебя туда на машине. В крайнем случае выйдешь на набережную и тормознешь пиратский корабль – все они сейчас спешат в «Заблудшую овечку»... Там намечается бой века: Каспер-Цыпленок против целой банды привидений.

– Вы знаете Каспера? – поразилась Кэт.

Но ответа дождаться не успела. Дверцы лифта в эту минуту с шумом открылись, и девочка вошла внутрь.

– Будь здорова, – сказала мадам, выпуская густой клуб дыма.

Выйдя на улицу, Кэт встретила уже знакомую картину: не по-ньюйоркски густая темень, дома с безжизненными черными окнами, враждебно взирающие на нее... Девочка не тратила времени на осмотр достопримечательностей. Пересекая быстрым шагом Тринадцатую авеню, она попыталась восстановить в памяти маршрут своей прошлой экскурсии по Заполночи.

– Уа-баааап!

Из темноты вынырнул потрепанный «пежо»-седан с выключенными фарами. Лишь в нескольких метрах от девочки машина коротко мигнула ослепительным светом. Еще раз просигналив, она притормозила у тротуара. Открылась дверца, и оттуда показалось бледное лицо Галантного Маньяка.

– Добрый вечер, мадемуазель, вежливо поздоровался он. – Вы сегодня снова решили прогуляться?

– У меня бессонница, – не замедляя шага, ответила Кэт. Рука сама нащупала в кармане гаечный ключ.

«Пежо» на тихом ходу последовал за девочкой.

– Я должен сообщить вам одну очень важную вещь, – голос маньяка стал тихим и серьезным. – Я не маньяк.

– Вы – писатель, который собирает материал для книги о маньяках, – догадалась Кэт. – А шприц у вас – стерильный, так что бояться нечего.

– Точно!.. – удивленно протянул Галантный Маньяк. – Откуда вам известно?

– По-моему, одно время о вас довольно часто писали в «Нью-Йорк таймс», в разделе криминальной хроники. Папочка мне рассказывал... Вы находитесь в розыске с 1992 года.

– С девяносто первого, – с достоинством поправил дяденька. – Не хотите прокатиться с знаменитостью?

Кэт вдруг решилась. Она собралась с духом и сказала:

– Если вы будете вести себя прилично...

– О, вы имеете дело с самым Галантным Маньяком на всем побережье! К тому же шприц у меня и в самом деле стерильный.

– ...Иначе я все расскажу Касперу-Цыпленку. Он вас в порошок сотрет.

Машина затормозила.

– КАСПЕР? ЦЫП-ЦЫПЛЕНОК? - от ужаса маньяк начал заикаться. – Вы его знаете?!.

– Он мой друг, – просто сказала девочка.

– Что же вы сразу не сказали!..

Дяденька засуетился, выскочил из автомобиля и открыл Кэт заднюю дверцу.

– Это будет ваше персональное место, – бормотал он, хлопоча вокруг девочки. – Когда я собираюсь использовать пассажиров в качестве материала, то обычно сажаю их на переднее сиденье.

Кэт уселась и на всякий случай еще раз взвесила в кармане гаечный ключ.

– В «Заблудшую овечку», если вам не трудно, – сказала она.

– Уж это вы могли мне и не. говорить, – обиженно воскликнул Галантный Маньяк, нажимая на газ. – Этой ночью все дороги ведут в «Заблудшую овечку»... Матч века!

Похоже, Галантный Маньяк не соврал: во всех восточных штатах не было Маньяка Галантней его. Металлический кипятильник со шприцами всю дорогу мирно исходил паром в бардачке рядом с приборным щитком. И никто к нему даже не притронулся. Маньяк же был занят тем, что развлекал девочку рассказами о премудростях венгерской и мексиканской кухни.

– Я открою вам ужасную тайну, о прекрасная мадемуазель, – сказал он, лихо выруливая вправо на перекрестке у Три-Часа-Вилла. – Мало того, что я не маньяк. Я даже не писатель страшных романов.

– А кто же вы? – насторожилась Кэт.

– Я – кулинар. Кулинар по призванию. Но меня в детстве отдали в школу с маниакальным уклоном. Чтобы не расстраивать учителей и родителей, мне пришлось стать тем, кто я есть.

Галантный Маньяк горько рассмеялся.

– Печальная история, правда?

– Вы меня просто расстроили, – призналась девочка. – Наверное, вы были отличником?

– О да! Я был первым в классе!.. А теперь я самый крутой профессионал в Штатах!.. Ох, если бы я был неслухом и хулиганом, моя жизнь могла бы сложиться куда приятней!

Спустя пять минут обшарпанный «пежо» притормозил у дверей «Заблудшей овечки».

– Каспер не рассердится, обнаружив вас в моем сомнительном обществе? – забеспокоился Галантный Маньяк.

– Не знаю, – подумав, ответила Кэт. – Во всяком случае большое вам спасибо и... Пожалуйста, попробуйте прогулять без уважительной причины несколько рабочих дней. Вдруг вас уволят?

– С треском?

– С треском.

– Добросовестному маньяку-профессионалу должны выдать хорошее пособие по безработице, – пробормотал дяденька, что- то подсчитывая в уме.

Кэт выбежала из машины. Обогнув нескольких валяющихся на асфальте и задумчиво стреляющих в небо пьяных разбойников, она толкнула дверь притона.

...Несмотря на то, что в зале негде было упасть даже яблочной косточке, а публика из-за необычайной тесноты представляла собой что-то однородное – вроде разноцветного пластилина, скомканного в один тугой шарик – первым делом Кэт почему-то увидела папочку Джеймса.

На нем была пиратская шляпа и малиновый камзол с широкими ватными плечами. Сбоку на поясе висел огромный ржавый мушкет. Мистер Харви подпрыгивал с бокалом пива в руке и кричал:

– «Хампердинков» – на мыло! Ура!!.

Кэт несколько минут стояла, даже забыв глянуть на ринг, где Каспер в это время уже начал раскидывать в стороны Гаечного-Болта и остальных уголовников из Аббада... Не выпуская из поля зрения папин малиновый камзол, девочка решительно стала пробираться вперед.

– Папочка, что ты здесь делаешь? – спросила она, дергая его за ржавый мушкет.

Он замер так резко, что все пиво из его бокала выплеснулось на соседа (это был дядя Бадди Литтер). Мистер Харви медленно повернулся к Кэт. На его лице застыла маска изумления и ужаса.

– Я... Я... Пиво вот… Друзья... – и вдруг папочка Джеймс встрепенулся и глаза его приняли более осмысленное выражение. – А что ТЫ Делаешь в РАЗБОЙНИЧЬЕМ ПРИТОНЕ?!

– Точно, точно! – подхватил дядя Бадди. – Разве папочка разрешал тебе, МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКЕ, разгуливать по кабакам?

Кэт увидела перед собой вытянутый папин указательный палец.

– Я пришла навестить одноклассника, – сквозь зубы ответила Кэт, убирая палец в сторону. – Это Каспер. Он умер в прошлом году. Его с тех пор никто не навещал.

– Каспер?!!.

Мистер Харви и дядя Бадди снова запрыгали на месте.

– Между прочим, кто-то сказал, что это РАЗБОЙНИЧИЙ притон, – продолжала между тем девочка, – а не притон для грузчиков кока-колы...

– А твой папочка не грузчик, – хмыкнул Бадди Литтер. – Я не грузчик, – с достоинством произнес мистер Харви, – я – пират.

Это была истинная правда. Вот уже больше недели папочка Джеймс каждую ночь уходил вместе с дядей Бадди, его пиратской командой и бутербродами с луком и острым соусом в кармане бороздить просторы Гудзонова залива под черным пиратским флагом. Ему пришлось проколоть ухо и вставить туда серьгу (каждый раз, возвращаясь домой, -мистер Харви снимал ее и прятал в дальнее отделение бумажника)... Увы, ему даже не приходилось нападать и грабить – ведь работа пирата конца двадцатого века заключается прежде всего в том, чтобы заключить пару выгодных контрактов с владельцами торговых судов и охранять своих клиентов от других пиратских кораблей, не забывая раз в месяц требовать с них денежки.

– Работа непыльная, доченька, – застенчиво улыбнулся мистер Харви. – К тому же денежная.

– Но ведь тебя могут убить! – воскликнула Кэт.

При слове «убить» несколько обветренных пиратских лиц из толпы обернулось к девочке и, задумчиво пожевав свои бороды, громко хмыкнуло.

– Пират пирату не враг, – веско сказал дядя Бадди. – Мы заключили договора о ненападении с каждым пиратским кораблем в Атлантике.

– Точно, точно! – закивал папочка Джеймс. – С каждым кораблем!

– Хватит болтать, – раздраженно бросил им квадратный громила в пестрой куртке с бахромой. – Смотреть мешаете.

– Да вы кто такой? – вытянул шею мистер Харви.

– Тедди-Костолом, – лениво ответил детина.

Чей корабль? – небрежно поинтересовался Литтер.

– Капитана Бенджамена Сфинкса.

– Секунду, – сказал дядя Бадди и достал из внутреннего кармана записную книжку. – Буква «С», – пробормотал Он, перелистывая страницы, – С-Сфинкс... Ага. Есть такой в списке. Договор о ненападении за номером сто восемьдесят шесть подписан в мае прошлого года.

Дядя Бадди спрятал книжку в карман и оттянул папочку Джеймса от квадратного пирата.

– Очень жаль, – сказал он пирату. – С удовольствием подрались бы с вами, но... Договор дороже денег, сами знаете.

– Как хотите, – ответил детина и снова уставился на ринг.

– Вот видишь, – прошептал Литтер, наклоняясь к девочке. – Наша работа безопаснее всякой другой. Разве токарь заключает договора о ненападении с заготовками, каждая из которых может свалиться со стеллажа и раскроить ему череп?.. Нет. То- то и оно... А мы – заключаем.

– Я знаю, где искать Каспера, – вдруг заявила Кэт, хватая папочку за руку и увлекая к столику Файтера Киллбобса.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался мистер Харви. – И зачем нам нужен Каспер? – недоумевал Бадди Литтер.

Он имел в виду: «Зачем он нам ТЕПЕРЬ нужен?» Из кармана дяди Бадди выглядывал увесистый сверток с банковской печатью. Дядя больше не прыгал при упоминании о Каспере, потому что был очень простым человеком, убежденным материалистом (как и большинство клиентов мистера Киллбобса), без всяких там затей.

– Вообще-то я пришла сюда не ради того, чтобы судачить с вами за стойкой, – вдруг вспомнила Кэт. – Так что – до свидания, джентльмены. С завтрашнего вечера, папочка, – добавила она, отпуская руку мистера Харви, – потрудись готовить бутерброды себе сам.

И она решительно пошла к Киллбобсу.

– Эй, подожди! – крикнул папочка Джеймс, устремляясь за ней вдогонку. – Мы тебя одну никуда не отпустим!

– Ты – своенравная маленькая девочка! – прорычал дядя Бадди, имея в виду какое-то тринадцатиэтажное пиратское ругательство.

И заковылял вслед за мистером Харви.

– Вы – та самая мисс, с которой Каспер беседовал дня три тому назад, – сразу понял мистер Киллбобс, как только Кэт появилась у его столика.

– Да, и я хочу, чтобы вы проводили меня сейчас на то самое место, где вы нас видели. У разбитого грузовика – помните?

Мистер Киллбобс медленно покачал головой.

– Мы с Каспером в полном расчете, – сказал он.

– Каспер умирает!

Файтер улыбнулся одними краешками тонких губ.

– Ему это грозит в гораздо меньшей степени, чем самому здоровому из нас.

– Неправда! Вы знаете, что будет, если его сейчас оставить одного!..

В эту минуту рядом с ней возникли мистер Харви и Бадди Литтер.

– Киллбобс, – наваливаясь на столик, прохрипел дядя Бадди самым пиратским своим голосом, – не расстраивайте юную мисс.

И укоризненно пошевелил бровями.

– Не надо ее расстраивать, – попросил папочка Джеймс. – Хорошо, – ровным тоном сказал хозяин притона. – Не буду.

Как и любого делового до мозга костей человека, мистера Киллбобса можно было убедить в чем-либо только с помощью неопровержимых аргументов. Сейчас он получил такой аргумент в небритом и страшном лице мистера Литтера. Киллбобс сложил оставшиеся. от выплаты выигрышей деньги в пакет из плотной коричневой бумаги, аккуратно сунул его под мышку и, сохраняя чувство собственного достоинства, поднялся с места.

– Итак, вы полагаете, что Каспер будет именно там, где вы полагаете? – спросил он, наклонившись к Кэт.

Девочка молча отвела лицо. Она чувствовала, что вот-вот разревется.

– Хорошо. Идемте, – сказал Киллбобс, направляясь к выходу. Кэт, мистер Харви и дядя Бадди последовали за ним.

Проходя мимо стойки, Файтер взмахнул рукой, еще раз приветствуя своих посетителей («В холодильнике и погребе припрятано еще сорок ящиков пива – они ваши...» – «Ура! Ура! Ура!»), затем вышел на улицу, повернулся лицом к фасаду «Заблудшей овечки» и молча попрощался с ней навсегда.

– Нам туда, – показал он рукой в сторону расстилающегося за дорогой поля. – Это и есть Долина Сновидений. По крайней мере, так ее называет Каспер. Мои посетители обычно зовут ее Помойкой Забвения.

Едва дорога осталась за спиной, как ноги тут же окутал густой и холодный туман.

– Смотрите, – тихо произнесла Кэт. – Он где-то здесь.

В молочно-белом суфле тумана показались причудливо переплетающиеся желтые нити – так растворяется в чистой воде капля акварельной краски. Чем дальше путники удалялись от дороги и «Овечки», Тем нити становились толще, тем ярче и гуще становился их цвет.

... Каспер сидел на разбитом грузовике, опустив голову на колени. Туман вокруг него окрасился желтым. Но – никакого, даже самого тусклого свечения... Это был цвет обычной желтой ткани, желтой бумаги. Мертвый цвет.

Он сразу поднял голову, хотя всем казалось, что шаги тонут в тумане без единого звука. Каспер больше не был похож на фаворита последнего сезона – обычный, насмерть перепуганный мальчишка.

– Забыл, – вдруг сказал он, ни к кому не обращаясь, – что это такое?.. Вот, черт возьми. Наш учитель, мистер Думпс, все время носил его с собой... Нет, не вспомню. Не везет, так не везет, правда?

– Ты о чем, Каспер?

Кэт подошла к нему и, попытавшись взять за руку, наткнулась на холодный ржавый металл капота.

– Через минуту я уже забуду, о чем я хотел вспомнить, – тихо рассмеялся Каспер. И тут же снова сосредоточенно нахмурился. – ОНО началось, Кэт... Первый, кто забудет о моем существовании – это я сам. Я боялся, что будет больно. А оказалось еще хуже... Я все забываю. Словно в пропасть лечу.

Дядя Бадди и папочка Джеймс непонимающе переглянулись между собой. Файтер Киллбобс стоял, ссутулившись. Бумажный пакет то и дело выскальзывал у него из-под мышки, и он терпеливо поправлял его механическим движением руки.

– Ты хотел вспомнить что-то важное? – напомнила ему Кэт.

– Я – идиот, – хмуро произнес Каспер. – Я должен был сказать его тебе еще тогда, при нашей прошлой встрече. А сейчас...

Он вяло махнул рукой.

– Морские черти всех нас побери, – бодрым голосом сказал Бадди Литтер, – если мы через две секунды не восстановим парню память в прежнем объеме. Это в самом деле так важно?.. Не переживай, малыш – пираты тоже часто забывают о самом главном, особенно после ночи, проведенной в «Заблудшей овечке»... Но мы никогда не вешаем носа, потому что у нас есть строго научный метод восстановления всяких провалов, будь они глубиной даже с Марианскую впадину.

– Вы серьезно? – Кэт вскинула к нему побледневшее лицо.

– Это чистой воды наука, девочка, – снисходительно сказал Литтер. – Мы садимся в кружок и устраиваем пациенту наводящий перекрестный допрос. Единственное условие – отвечать не задумываясь. До следующего щелчка... – он обернулся к мистеру Харви. – Пальцами щелкать умеешь?

– Да, – тот ошарашенно посмотрел на него.

– Тогда щелкай. Вот так – раз... раз... раз... Понятно? Ну, поехали, – дядя Бадди снова глянул на Каспера. – Эта вещь как-то связана со школой?

– Да, – сразу ответил мальчишка.

– Значит, это – линейка?

– Нет.

– Это – коробка с мелом? – предположила Кэт (девочка представила эту сцену со стороны и ей показалось, что все они сошли с ума).

– Нет. .

– Стойте... – поднял руку Литтер. – Это – книга?

Каспер помедлил с ответом.

– Кажется, да... – наконец ответил он.

– Не тормози, – предупредил его дядя Бадди. – Пойдем дальше. Это – учебник?

– Нет.

– Вот, елки, – пробормотал Литтер. – А что еще может таскать с собой учитель? Кольт сорок пятого калибра?

– Классный журнал, – раздался голос Киллбобса. Все резко обернулись к нему. – В противном случае ваш мистер Думпс – не учитель.

– Журнал... – пораженный, выдохнул Каспер. – Журнал! Точно – журнал!!