Зима выдалась лютой. Старожилы не могли припомнить таких холодов. Снег выпал даже на юге Империи, где его отродясь не видали. Люди поначалу обрадовались диву дивному. Особенно дети, которые выбегали на улицу и, высунув язык, ловили снежинки ртом и морщились, когда лед покалывал плоть.

А потом стало не до смеха… здесь, в Рохе, большом портовом городе на берегу реки Калетты, домишки строили совсем хилыми. С тонюсенькими стенами, крохотными каминами, вовсе не предназначенными сохранять тепло зимней стужей. Да и одежонка была так себе. Городская знать до сего года носила меха вовсе не для согрева, а для красоты, кичась достатком. А теперь им пришлось зябко кутаться в свои лисьи воротники, одни носы торчали. Беднота натягивала на себя по нескольку рубах, но все без толку. Ибо как рубахи, с нижней по верхнюю — все пестрели дырами, обнажая синюю от мороза кожу.

Лесная живность, понятное дело, тянулась в такое ненастье поближе к люду. Туда, где лениво поднимались столбы дыма, неспешно втекая в клубящееся над Рохой облако. Со стороны могло показаться, что эта туча высасывает тепло из земли в тщетной попытке согреть бездонное небо.

Волки не просто подходили к стенам города, но еще и пробирались внутрь, по льду замершей Калетты. Жертв стужи перестали считать, как и тех, кто стал добычей зверья. Возможно оттого, что большая часть из них всего лишь бездомные бродяги да нищие. Кому до них дело?

Если бы не Баруттий, граф де ля Роха, прозванный за свои добрые дела Благодушным, покойных было бы еще больше. Правитель приказал открыть подвалы своего замка, дабы бедняки могли погреться. А еще он запретил знати скармливать объедки собакам и свиньям, повелев сносить все в свои подземелья, чтобы и оборванцы насытились. На полный желудок в любое время легче живется, не только невиданно ненастной зимой.

Не желая попасть на ужин хищникам, горожане с наступлением темноты начали запираться в домах. Слыханное ли дело — даже городские ворота стали запирать на ночь! Отродясь такого не было!

Талагия поспела вовремя. Когда стражники поднимали мост через ров, опоясывающий Роху. Девушка, заслышав звук ворота, далеко разносящийся в морозном воздухе, пришпорила коня и только топот копыт заставил воинов остановиться. Мост, уже поднявшийся на локоть, с громким стуком ухнул обратно, впуская путника.

Охране приходилось едва ли не хуже всех — они были вынуждены таскать доспехи и шлемы. И тут большее неудобство испытывали те, что побогаче. Те, что могли себе позволить железную броню, а не кожаную. Эти стражники вздрагивали каждый раз, когда покрытый инеем металл касался оголенной кожи шеи или пуза, выращенного на графских харчах, столь объемного, что длины рубахи не хватало.

Начальник стражи перегородил дорогу путешественнице, заставляя притормозить. Странница натянула уздечку, едва успев разглядеть человека в облаке пара, вырывающегося из горячих легких скакуна. Или мужчина был слишком уверен в себе, не сомневаясь, что наездница остановится, или гибель под копытами посчитал лучшим способом покинуть этот мир, нежели окоченеть от холода.

— Имя? — равнодушно поинтересовался воин.

— Баронесса Талагия лю Ленх, посланник Триумвирата по особым поручениям, — представилась путница, повернувшись, позволяя привратнику рассмотреть застежку плаща с гербом Империи.

— Девка? — вздрогнул страж.

Он удивленно поднял глаза. Как есть — девка. Миловидное личико с большими глазами и длинными ресницами, аккуратный носик, пухлые алые губы. Заметив эфес меча, воин неодобрительно покачал головой, но промолчал. Мужчина с удовольствием бы высказал знатной барышне, что он думает про тех дам, что разъезжают по ночам в мужском седле, с оружием и без сопровождения, но тогда разговор бы затянулся. А он торопился вернуться домой, где его ждала кружка доброго эля, миска горячей каши со свининой и постель, согретая супругой.

Достав из-за пазухи вощеную дощечку, охранник попытался накарябать палочкой имя гостьи, но замерзший воск только крошился. Выругавшись, помянув Темного и Грешных Магистров, начальник вернул канцелярские принадлежности обратно, в складки одежды, и отступил в сторону.

— Проезжай, — махнул рукой служивый.

Жеребец зацокал подковами по заледеневшему грунту городской улицы. Сильно пахло дымом. Неподалеку тявкал пес. И все. Ни единого прохожего. Если бы не свет в некоторых окнах — можно было подумать, что Роха вымерла.

Талагия достигла строения, из-за плотно закрытой двери которого слышалось веселое пения и смех многих подвыпивших голосов. С вывеской «Пещера короля Торвальда». Спешилась. Перекинув узду через брус, путешественница ловко затянула узел, затем, вытянув руки вверх, грациозно, как кошка, потянулась, хрустнув суставами, разминаясь после долгой поездки и решительно толкнула дверь.

Дверь не поддалась.

Решив, что запамятовала — все же баронесса давно не посещала Роху, девушка взялась за мерзлый металл кольца и потянула на себя… но с тем же результатом.

Озадаченно хмыкнув, странница дернула за веревку звонка, и, желая поскорее оказаться в тепле, забарабанила по дереву кулачком. Отворять никто не торопился. Беспомощно оглянувшись, дама прикинула высоту до окна, но поняла, что вряд ли допрыгнет, чтобы постучать в стекло. Тогда, развернувшись, посланница Триумвирата несколько раз саданула по двери подошвой сапога, звеня шпорами.

Лишь теперь со скрипом открылось небольшое окошко в двери, выпустив облако пара, обдав путницу запахом жаркого и печеных яблок.

— Кто там долбится? — строго спросил круглолицый, розовощекий мужчина с залысинами.

— Лут, хвала Магистрам! — вскричала путешественница. — Открывай скорей, пока я совсем не окоченела!

— Не открою, — ответил трактирщик.

— То есть как так — не откроешь? — возмутилась баронесса. — Это же я — Талагия!

— Да хоть сам король Торвальд! — хмыкнул Лут. — Не открою, и все тут.

— Это еще почему?

— Эх, дочка, — вздохнул корчмарь. — Ты разве не слышала про Потрошителя?

— Кого-кого? — нахмурившись, переспросила девушка.

— Потрошитель. Повадился кто-то людей на части рвать по ночам… так что извини — не пущу. Кто тебя знает — может, ты и есть тот Потрошитель?

— Так ты же меня знаешь! — воскликнула гостья. — Я же — Талагия лю Ленх, легат Триумвирата! Я же точно не Потрошитель!

— Вот Потрошитель сказал бы точно так же — что он не Потрошитель! А более я ничего не знаю и знать не хочу, — мотнул головой мужчина. — Но если ты не Потрошитель — лучше тебе вечером по улице не бродить… в одиночку — уж точно.

— Так как я буду не бродить по улице, если ты меня не пускаешь? — удивилась баронесса.

— Это уже не мое дело. Мое дело — предупредить. А уж как ты будешь дальше выпутываться — разбирайся сама.

Трактирщик отодвинулся от окошка, намереваясь закрыть створку.

— Постой, Лут! — взмолилась путница. — Я тебе денег дам! Я всегда хорошо платила!

Толстяк замер, размышляя. Помогая мыслительному процессу, он поскреб начинающее седеть волосы на макушке, но, все же, изрек решительное:

— Нет.

— Подскажи, хотя бы, где мне на ночлег остановиться?

— Ни в один кабак в такое время тебя точно не пустят… — произнес мужчина. — В дом кому на постой проситься — тоже бесполезное дело. Ты вот что… ступай к графскому замку. Он же у нас Благодушный. Сейчас в его подвалах всякая рвань собирается. Туда пустят. Наверное…

— Вот уж спасибо, — буркнула девушка.

— Да на здоровье, — зевнул корчмарь. — Да, на счет денег. Ты это… доживешь до утра — заходи.

— Обязательно, — пообещала Талагия.

Окошко захлопнулось, оставив баронессу наедине с морозной ночью. Она грязно выругалась. Настолько грязно, насколько может себе позволить знатная дама, еще и в статусе посланника Триумвирата по особым поручениям.

Гостья города мечтала лишь о горячем ужине, возможно — кубке вина, и уютной комнатке для ночлега. Теперь обо всем этом пришлось забыть. Сложив вместе руки, подышав, согревая их, девушка посмотрела на юг. Где-то там, в белесом мраке, возвышался графский замок. Деваться, похоже, некуда…

Запрыгнув в седло, странница достала из сумки полоску вяленого мяса и, впившись зубами в жесткую, ледяную пищу, направилась в центр Рохи. Конь недовольно фырчал. Он тоже надеялся на стойло с охапкой сена, но приходилось снова идти по холоду невесть куда. Какие же глупые эти люди! Чего им не сидится на одном месте?

Звук копыт отдавался эхом по пустым улицам. Изредка в окнах появлялись любопытные лица, но сразу прятались, стоило встретиться взглядом с наездницей. Достигнув площади с замерзшим фонтаном девушка смогла различить очертания замка. Древнее строение, воздвигнутое, поди, еще эльфами, выделялось черной горой на фоне неба. Еще более черной, чем окружающая тьма.

Жеребец захрипел, сбиваясь с шага и покосился вправо. Путница сама давно ощущала чье-то присутствие. Кто-то преследовал ее. Некто очень осторожный. Снег лишь легонько поскрипывал под его ногами. Не громче, чем шумное дыхание скакуна. Но настолько близко, чтобы его учуял конь, незнакомец рискнул подойти впервые.

Талагию сложно испугать. Исполняя особые поручения Триумвирата, легат изъездила не только всю Империю, но и побывала и далеко за ее пределами. Пировала в пещерах с гномами, охотилась на дикого кабана с орками. А уж сколько повидала — не каждый рыцарь похвастать может. И уж тем более баронесса не убоится неведомого Потрошителя!

Девушка сжала рукоять меча, приготовившись выдернуть оружие из ножен, и резко повернулась вправо. Случайный спутник застыл серой тенью на снежном покрывале. Всего лишь волк. Даже — волчонок. Тощий, замерший. И, наверно, столь же уставший, как и путешественница. Зверь глухо зарычал, задрав верхнюю губу и показав клыки.

Он не собирался нападать. Против вооруженного всадника, пусть и измотанного долгим переходом, в компании с конем, у животного нет шансов. Волк просто показывал, что готов задорого продать свою шкуру.

Ой, была бы шкура. На воротник еле хватит.

Странница успокаивающе погладила скакуна по холке.

— Не бойся, мой мальчик, не бойся, — прошептала она, наклонившись к уху.

Жеребец внял голосу хозяйки и перестал хрипеть. Но все еще косился на хищника.

Талагия запустила руку в сумку, выудила несколько полосок вяленого мяса и бросила их волку. Зверь метнулся в сторону.

— Да что вы все сегодня такие пугливые, — рассмеялась посланница.

Смех получился не особо веселым. В нем сплелись усталость, разочарование и досада. Похлопав коня коленями по бокам, путница направила его вперед, к замку. Через несколько шагов баронесса оглянулась. Волк с аппетитом уминал предложенное угощение.

Охранников, стороживших вход в подвал крепости, девушка услышала гораздо раньше, чем увидела.

— Ну и стужа! — проговорил, стуча зубами, один. — Когда же это кончится?

Он переминался с ноги на ногу, похлопывая себя по бокам, пытаясь согреться. Кожа доспехов при этом издавала режущий ухо скрип.

— Может, и никогда… — ответил второй. — Слышал — Потрошитель намедни еще двоих человек задрал.

— Слышал, — кивнул первый. — А еще я слышал, что Триумвират направил особого посланника, чтобы порешить этого Потрошителя.

— Колдуна, как думаешь?

— Как есть — колдуна. Я так разумею, что в этом деле без Грешных Магистров не обошлось…

— Тс-с, — шикнул второй воин. — Слышишь? Скачет кто-то…

Оба замолчали, вглядываясь в пелену сумрака. Со стороны, откуда доносился перестук копыт, вскоре появился силуэт всадника.

— Сюда, господин! — воскликнул страж.

Они не могли видеть лица наездника, скрытого капюшоном, равно как и фигуры, укутанной в плащ.

Странник подъехал к охранникам и легко спрыгнул с жеребца.

— Давайте, я отведу коня в стойло, — предложил воин, принимая поводья.

В этот момент порыв ветра сорвал капюшон путника, обнажив черные кудри, большие голубые глаза и тонкие черты лица.

— Ведьма! — крикнул гвардеец, потянувшись за мечом.

Ну, естественно. Какой порядочной барышне вздумается разъезжать по ночам в одиночестве, еще и в мужском седле? Только ведьме! В Империи вообще считалось, что место женщины — на кухне. Если дама знатного рода — пусть не на кухне, пусть детей воспитывает. А не шляется по темноте.

— Я — посланник Триумвирата по особым поручениям, — произнесла баронесса, указав на медную бляху.

В ее голосе прозвучал такой лед, что, казалось, стало еще холоднее. Хотя холоднее и без того некуда.

— Прошу прощения, госпожа, — учтиво склонил голову воин. — Добро пожаловать в замок Баруттия Благодушного, который рад приютить в своих подвалах любого путника. Коня, я все же, отведу в конюшню, где его расседлают, напоят и накормят.

— Да, конечно, — небрежно махнула Талагия.

Вернув капюшон на голову, дама проследовала в черную утробу замка, где теплился неровный свет факела.

— Это и есть особый посланник? — услышала она шепот за своей спиной. — Девка?

— Похоже, Триумвиры издеваются над нами…

Через несколько поворотов путешественница вошла в огромный зал, полный людей. Большей частью — сброда из бедняков. И ароматы здесь царили соответствующие. Вонь давно не мытых тел смешалась со смрадным запахом плесени и помоев. Баронесса брезгливо сморщила носик, но вернуться на улицу, ночевать под открытым небом в такую погоду желания было еще меньше.

В центре подвала хрустел поленьями костер, дым от которого без всякого дымохода поднимался к каменному своду и выходил через окна, окрашивая потолок копотью. Помимо костра подвал освещался парой десяткой факелов и лампад, в которых, потрескивая и стреляясь огненными брызгами, горело масло.

И люди, люди, люди. Не меньше сотни. Весьма пестрая толпа. Кто-то спал, кто-то ел из деревянных мисок грязными руками. Около костра, сидя прямо на полу, менестрель играл на лютне, бодро перебирая струны. Рядом с ним встав на носочки, чтобы казаться выше, стояла девчушка и старательно тянула песню, которая должна была быть веселой, но бледная кожа тощего ребенка с ввалившимися щеками и огромными, в половину лица, грустными глазами, вызывала больше жалости, нежели радости.

С девочкой резко контрастировал мальчуган лет десяти в желто-зеленой одежде, цветов дома де ля Роха, с вышитым на груди золотыми нитками тюльпаном. Розовощекий парень просто источал здоровье и благополучие. Виконт или шевалье. И он тоже пытался подпевать, но путался в словах и постоянно сбивался.

Одна из фигур заинтересовала Талагию. Приземистый бородатый гном в килте, сидевший на перевернутом ящике, попыхивающий трубкой. Карлик внимательно следил глазами за дамой с того самого момента, когда она вошла в подвал. Баронесса приблизилась к сыну подгорного народа. Тот, не вынимая трубки изо рта кивнул, приглашая присесть рядом и, кряхтя, подвинулся.

— Чего это ты не здороваешься со мной, Дорк? — поинтересовалась гостья.

— А я почем знаю, можно тебя признавать, или ты снова на секретной миссии, госпожа легат? — проворчал, пожав плечами бородач.

— Я всегда на секретной миссии, — ответила посланница. — Но поздороваться-то можно! Или ты обзавелся новыми друзьями?

Путница обвела рукой помещение. Почти ничего не успело измениться. Менестрель наяривал на лютне, только девочка теперь отдыхала, впиваясь зубами в подгнившее яблоко, а графский сынок, очевидно, не зная слов ни единой песни, пустился в пляс, неуклюже отбивая ритм ногами. Ничего интересного.

Ах, нет… среди изможденных голодом и холодом фигур городской бедноты, затянутой в бесцветное тряпье, вырисовывался настоящий гигант. Исполин-северянин с пепельно-белыми волосами и серыми глазами. Красавец-мужчина с бугрящимися мышцами, с волчьей шкурой, небрежно накинутой на голый торс, он стоял, оперевшись на древко боевого топора, задумчиво глядя куда-то сквозь стены. Казалось, он вовсе не замечал стужи. Немудрено! У них там, на Севере, такая погода стоит самым теплым летом.

Девушка откровенно залюбовалась красавцем. Крестьянские дочки бросали на гиганта красноречивые взгляды, сразу отворачиваясь, демонстрируя поддельное смущение, но викинг игнорировал их. Лишь встретившись глазами с Талагией северянин удостоил легата едва заметной улыбкой и снова уставился вдаль.

— Ты чего-то говорил, Дорк? — встрепенулась дама.

— Говорю: приветствую тебя, посланник Триумвирата по особым поручениям, баронесса лю Ленх! — повторил гном.

— Зачем так громко-то? — зашипела путешественница. — И так официально!

Однако здесь до титулов никому не было дела. Никто и головы не повернул.

— Вот тебя не поймешь, — буркнул бородач. — Не поздоровался — плохо. Поздоровался — опять плохо. Потому мудрый Магистерий и запрещает женщинам заниматься колдовством. Непредсказуемые вы. Сами не знаете, чего хотите.

— А ты не думал обзавестись штанами, Дорк? — насмешливо произнесла гостья, заметив полоску посиневшей от холода кожи между килтом карлика и высоким шерстяным носком.

— Предлагать гному штаны — оскорбление! — возмутился карлик. — Была б ты мужчиной — я б уже вызвал тебя на поединок! Но, признаться, — продолжил он, понизив голос. — В такую стужу я сам подумываю о штанах…

— Давно ты в Рохе?

— Пару дней. Сегодня вот не поспел до заката в «Пещеру короля Торвальда» и проклятый Лут не впустил меня… а нумер-то оплачен! И все мои вещи там! Задам я ему завтра трепку!

— Как я посмотрю, мороз и Потрошитель уравняли всех: и оборванца, и менестреля, и гномьего барона… — заметали Талагия.

— И баронессу, — добавил Дорк. — Так ты здесь поэтому? Из-за Потрошителя?

— Я этого не говорила, — равнодушно ответила девушка. — Но раз уж ты сам начал… что думаешь?

— За думать Триумвират платит не мне, а тебе, — произнес, оскалившись, карлик. — Но, по-дружески, тебе лично, скажу: не человек это. И не зверь — точно. Человеку не хватит сил порвать тело в клочья, а зверя бы давно поймали. Да и не может зверь проголодаться настолько, чтобы убивать два-три раза за ночь!

— Может, что-то посоветуешь? — осведомилась баронесса.

— Конечно, — кивнул гном. — Посоветую, чтобы каждый занимался своим делом. Я буду ковать металл, — при этих словах бородач ласково погладил свою секиру. — А ты — служить Триумвирату.

— Вот уж спасибо за помощь…

— Не за что, — улыбнулся Дорк. — Ты обращайся, ежели чего… у меня таких советов припасено — мульон. И все для тебя.

— Не забуду твою щедрость, — пообещала дама.

Девочка, окончив трапезу, вновь запела. На этот раз — хорошо всем известную песню, которую подданные Империи исполняли в городах и селах в день летнего солнцестояния. В самую короткую ночь в году. Это была баллада о храбром юноше Гаре, невесту которого похитил оборотень. Но молодой человек не убоялся нечисти, а, вооружившись цветком папоротника, вошел в пещеру ненавистного упыря и, конечно, спас свою возлюбленную. Если б не спас — то и песни не было бы. Или была бы, но не столь веселая.

Конечно, эта история была бесконечно далека от действительности. Оборотень представал глупым, жадным и трусливым созданием, Гар — полная противоположность. Находчивый, самоотверженный и отважный юноша. Сами оборотни люто ненавидели эту балладу. Если б сейчас в зале находился хотя бы один — сложно представить, каких усилий ему стоило не вынуть душу из барда и каждого певуна.

— Да дайте поспать людям спокойно! — прикрикнул кто-то.

Но нет. К пению подключались все новые и новые голоса. Старая баллада разбудила что-то в сердцах страждущих, спрятавшихся от холода в подвале графского замка. Что-то теплое, светлое. Хор гулял промеж колонн, отражался эхом от каменного свода и, казалось, даже факелы от звуков песни горели ярче, а костер грел жарче.

Песнь закончилась. Лютня замолчала. Замолчали и голоса. Все, кроме единственного, продолжавшего тянуть высокую ноту…

Внезапно Талагия поняла: это не продолжение пения, это крик! Толпа разверзлась, открывая громадного белого волка, из пасти которого капала алая пена. Лапой зверь прижал к полу обезглавленное тело крестьянской девки, из которой толчками вытекала кровь, окрашивая гранит красным.

— Волколак! — прогремел вопль.

— Потрошитель! — подхватили другие голоса.

Люди ринулись на выход. Баронесса искала среди бегущих белобрысого гиганта — вот чья помощь сейчас не была бы лишней, но не могла найти его…

И тут на девушку снизошло озарение. Это он и есть! Оборотень! Шерсть его не была чисто белой, подобно свежему снегу, как полагается волкам, а светло-пепельного цвета. В точности, как шевелюра северянина. И глаза. Эти глаза — стального серого цвета. Ошибки быть не могло.

— Я же говорил — не человек, — хмыкнул Дорк.

— Ты-то чего не ушел? — удивилась посланница Триумвирата. — Ты же только что говорил, что у каждого своя работа и все такое…

— Разве ж я могу тебя одну бросить?

Гном, внимательно следя за зверем, вытряхнул трубку, постучав ею по краю ящика, подул в мундштук и убрал в сумочку на поясе. Только после этого поднялся на свои короткие толстые ноги, взвешивая в руках секиру.

Волк сосредоточился на карлике, заходя слева от него, подальше от обоюдоострого лезвия топора. Девушку в качестве противника он не воспринимал. Чего там делов-то, на один укус!

Талагия отколола пряжку плаща и обмотала его вокруг левой руки. Правой вытащила меч из ножен, приготовившись к бою.

— Как в тот день в Ротаргардских горах, помнишь? — усмехнулся бородач. — Как же я был молод! Мне еще и двухсот не было!

— Помнишь, — одними губами произнесла баронесса.

Воительница, выставив клинок вперед, отступала в сторону, зажимая волка в клещи. Чтобы он оказался между странницей и гномом, вынуждая врага биться на два фронта.

Сын подгорного народа ринулся в атаку первым. Крепыш-коротыш засеменил на своих ножках, занеся секиру для удара. Со стороны это могло показаться смешным. Но только для того, кто не видел гномов в бою. Кажущиеся неуклюжими, они, тем не менее, отличались высокой подвижностью и скоростью реакции. А уж ярости у одного бородача хватит на половину гвардии Триумвирата. Силы — вовсе, как у пещерного огра.

Лезвие топора просвистело возле самого горла оборотня. Не хватило трех-четырех пальцев. Волк отпрянул и едва не пропустил следующий удар — от Талагии. Меч пронзил воздух в том месте, где только что был бок зверя. Даже срезал несколько волосков с его шкуры.

Хищник щелкнул зубами, отгоняя девушку и полоснул лапой по груди Дорка. Камзол треснул, обнажая кольца кольчуги. Когти высекли искры об металл, но не причинили карлику на малейшего вреда.

— Ах ты, орчий сын! — выругался бородач. — Мой любимый камзол!

Гном сделал еще выпад. Снова промах. Девушка нанесла рубящий удар сверху вниз. Северянин ушел в сторону и сбил воительницу с ног, боднув головой в живот. Талагия повалилась на пол, выронив меч. Оружие со звоном отлетело в дальний угол, куда не заглядывал свет факелов.

Намереваясь завершить дело, прикончить противника, волк с победным рыком навалился сверху, целя зубами в горло легату, но та блокировала атаку, подставив левую руку, обмотанную плащом. Полетели клочья ткани. Посланница замолотила кулачком по ребрам зверя. Все тщетно. Хищник тряс ее, как тряпичную куклу, не давая точно прицелиться и хорошо замахнуться.

— Иди сюда, сявка!

Дорк, ухватившись за хвост, дернул Потрошителя на себя. Зверь взвыл. Скорее не от боли, а от обиды. Кому понравится такое — чтобы дергали за хвост, как нашкодившего щенка? Крутанувшись на месте, животное клацнуло клыками, схватив воздух. Бородач успел отскочить.

От входа послышались шаги, звон застежек доспехов и возглас:

— Мать моя родная!..

Юный шевалье продемонстрировал чудеса мужества, вернувшись со стражниками. Воины — напротив, не могли похвастать отвагой. Завидев огромного волка, бравые солдаты бросили алебарды и сами кинулись наутек.

— Вернитесь, трусы! — завопил молодой аристократ. — Мой отец вас в кипятке сварит!

Не самая жуткая угроза в такую стужу! Парень не учел еще одного — чтобы отправиться в чан с кипятком, нужно еще дожить до этого момента. И шансы были не на стороне охранников…

Мальчик попытался поднял алебарду, но оружие оказалось слишком тяжелым для его возраста. Тогда он выдернул кинжал из ножен и занял оборонительную стойку.

Здесь гном совершил непростительную ошибку. Не следует отвлекаться, когда держишь волколака за хвост… а карлик отвлекся.

— Беги, дурень, беги! — закричал Дорк храбрецу.

Парень не послушал бородача. Зато секундного замешательства хватило, чтобы оборотень перехватил инициативу. Он полоснул когтями по самому незащищенному месту сына подгорного народа — по ногам, прикрытым лишь шерстяными носками. Удар оказался болезненным. Гном крякнул, стиснув зубы, и рухнул, словно подкошенный. Зеленая шерсть носков, местами грязная, начала пропитываться кровью.

Хищник добил врага, вспоров глотку воина зубами.

— Дорк! — всхлипнула Талагия.

Зверь покосился на нее, глухо зарычав, обнажая окровавленные клыки. Дама шарила впотьмах в поисках своего меча.

Все внимание Потрошителя сосредоточилось на смельчаке-шевалье. Парень так и стоял, неуклюже вытянув руку с кинжалом. Или был безрассудно отважен, или наоборот — со страха не мог даже шагу ступить.

Волк неспешно затрусил к юноше. С этой добычей он решил поиграть. Куда ему торопиться? Осталась безоружная девка да малец.

Глупец!

Хищник с легкостью уклонился от неумелых выпадов парня и схватил его зубами за шею. До крови, но не сильно. Чтобы не убивать. Чтобы не лишить себя забавы раньше времени.

— Эй, щенок! — позвала баронесса.

Девушка, несмотря на лютую стужу, стояла на ледяном полу на четвереньках, совершенно обнаженная. Удивился один шевалье. Викинг все понял.

Милый носик Тагалии начал удлиняться, губы какое-то время были слишком короткими, чтобы скрыть растущие клыки. Белоснежная кожа дамы покрылась черной шерстью… и вот перед хищником стояла волчица. Черная, как тысяча ночей. Размером она уступала Потрошителю, но менее опасной от этого не стала. Оборотень всегда опасен. Пока живой.

Зверь выпустил из пасти шевалье. Эх, если бы он знал раньше — точно не оставил бы девку живой. Это уже достойный противник.

Посланница Триумвирата поскребла когтями гранит и, припав на задние лапы, выпрямилась, как пружина, вытянувшись в грандиозном прыжке. Северянин кинулся навстречу.

Волк с волчицей сплелись в рычащем черно-белом клубке, покатившись по полу. Нехитрые пожитки, оставленные беглецами, полетели в разные стороны. В воздух поднялось облако пыли, в котором витали клочья выдранной шерсти…

А затем раздался протяжный вой, переходящий в хрип. Шум драки затих.

Из-за столба пыли пока неясно, кто вышел победителем в схватке. Подняв кинжал, зажимая рану второй рукой, шевалье нерешительно приблизился к хищникам. Черная волчица, изрядно помятая, отползала в сторону, подволакивая лапу, оставляя кровавый след. Белый волк корчился в судорогах. Его шерсть на горле и груди более не была белой — стала красной, как закат.

— Готов, — прошептала баронесса.

Бряцая доспехами, в подвал вбежал мужчина в кольчуге до колена и старомодном шлеме, похожим на перевернутое ведро. В одной руке он сжимал меч, в другой — щит, разбитый на четыре поля: два зеленых и два желтых, с золотым тюльпаном с центре. Герб рода де ля Роха. Сам Баруттий Благодушный!

Граф потыкал в северянина острием меча, проверяя, жив ли тот. Мужчина даже не вздрогнул. Точно мертв. Тогда он направился к зверю, прямо на глазах оборачивающегося в обнаженную девушку. Красивую, но израненную. Побитую, но живую.

— Нет, папа, нет! — вскрикнул парень, повиснув на руке с мечом. — Она спасла меня!

— Разве это спасла? — горько усмехнулся рыцарь. — Тебя укусил оборотень, Ладинтий! Теперь ты сам станешь оборотнем!

— Это еще хорошо, что не вампир, — слабо усмехнулась Талагия. — От вампира легче подхватить чуму, чем вампиризм. А оборотнем вполне можно жить… в этом можешь поверить мне, де ля Роха!