«Так не бывает», — сказала она себе, когда широкоплечая сестра-акушерка подняла над головой истошно орущего младенца. Ее младенца. Ее сына. Что в таких случаях должна чувствовать женщина? Наверное, радоваться, испытывать блаженство, ощущать себя бесконечно счастливой… «Посмотрите, какой богатырь! — воскликнула сестра. — Посмотрите же! Вы рады?» Жаклин смотрела на ребенка, и комок подкатывал к ее горлу. Рада ли она? Жаклин призналась себе, что не испытывает сейчас никаких эмоций. Вообще никаких. Ни радости, ни разочарования. Человек появился на свет. Она причастна к его рождению. Она его мать. Вот и все.

Она вспомнила, как мучилась эти долгие месяцы. Она не имела права рожать, если собиралась и в дальнейшем заниматься той же деятельностью, которой занималась до сих пор. Таковы были правила учреждения, в котором она работала. Она не собиралась бросать свое дело.

Но ребенок был зачат от человека, которого она любила. Это была очень короткая любовь. Короткая, потому что любимый человек умер. Его убили. И Жаклин была уверена, что в его смерти виновата она. Он умер, но Бог положил так, чтобы его род не прервался. Какое право имела она убивать ребенка? Это удвоило бы ее вину.

Впрочем, логические доводы здесь были совсем ни при чем. Она прислушивалась к себе и хотела получить ответ на мучающий ее вопрос не логически, а в доводах сердца. Но как раз сердце-то и молчало. Она в прострации бродила по лионским улицам, иногда надолго задерживаясь в маленьких кафе… Из этого состояния ее вывела работа.

Лионское управление полиции привлекло ее к расследованию одного непростого дела. В один из самых сложных моментов этого расследования, будучи на краю гибели и только чудом спасшись, она словно очнулась и вдруг сказала своему еще не рожденному малышу: «Ничего не бойся. Я никому не позволю дать тебя в обиду. Ты будешь красивым и сильным, как твой отец». Если верить, что дети еще в утробе общаются с миром и видят его таким же, каким видит его мать, то сыну Жаклин хватало и серьезных нервных потрясений, и ощущений реальной опасности, и пьянящего чувства риска…

Комиссар Ферран, начальник лионской полиции, с ужасом взирал на увеличивающийся живот приемной дочери и лишь уговаривал будущего внука потерпеть.

Начало девятого месяца беременности Жаклин отпраздновала завершением сложного расследования. Пару дней она провела, как и полагается всем женщинам в ее состоянии, в тишине и спокойствии, сидя в кресле-качалке на веранде лионского дома. Она даже пыталась освоить основы вязания… Но на третий день Жан-Поль запросился на свет Божий.

Ярко-оранжевый мяч покатился по отлогому склону, заросшему невысокой выгоревшей травой, и, не встретив на своем пути препятствия, плюхнулся в зеленоватый пруд, поднимая фонтаны брызг. Малыш подбежал к воде и недовольно топнул ногой. Затем протянул руки к мячу и решительно шагнул в воду. На вершине холма показалась крупная фигура мужчины лет шестидесяти. Заметив нешуточные намерения малыша, он со стремительностью, неожиданной для его массивной комплекции, сбежал вниз и, упредив шаг сорванца, подхватил его на руки. Почувствовав, что его планам не суждено сбыться, мальчик громко разревелся. Мужчина тотчас поставил его на землю.

— Хорошо, иди, — сказал он. — Но сначала сними хотя бы обувь.

Малыш перестал реветь и озадаченно посмотрел на мужчину.

— Иди, иди. Доставай свой мяч.

Мальчик с трудом стянул свои миниатюрные кроссовки и, оглядываясь на «няньку», медленно вошел в воду. Вода была теплой, и от мелких камушков на дне ногам стало щекотно. Малыш рассмеялся. Мужчина покачал головой. Если бы кто-нибудь сейчас заглянул ему в глаза, то увидел бы в них бесконечное восхищение внуком. Он тоже вошел в воду, но держался на некотором расстоянии от мальчика, видимо, стараясь не мешать тому проявлять самостоятельность. Малыш перестал оглядываться и целеустремленно зашлепал к мячу. Пруд был неглубокий — мужчина лишь намочил щиколотки, но малыш, казалось, вот-вот пустится вплавь. Когда вода достигла его груди, он в нерешительности остановился и, похоже, собрался зареветь снова. До мяча оставалось около полуметра.

— Давай попробуем вместе, — предложил ему дедушка.

Он взял внука за руку, и они вместе добрались до мяча. Малыш схватил его и радостно залопотал что-то на своем языке, пока непонятном для взрослых.

— Я тоже был уверен в успехе, — проговорил комиссар. — Ты настоящий мужчина, Жан-Поль. Я ужасно горжусь тобой. Хочешь покататься?

Он подхватил внука и посадил себе на плечи. Мальчик крепко держал в руке мяч и радостно размахивал им. Голова дедушки мгновенно намокла от брызг, летящих с ярко-оранжевого сокровища.

На пригорке стояла молодая женщина и смеялась, пытаясь согнать с лица только что пережитую тревогу.

— Чего я никогда в этой жизни не пойму, так это мужчин. Если уж они что-то вбили себе в голову, то обязательно станут добиваться этого, даже с риском для жизни! — сказала она и взяла у мужчины малыша. — Какого черта ты полез в воду, Жан-Поль? Не мог попросить дедушку?

Мальчик помахал мячом перед ее лицом и что-то довольно проговорил. Женщина вздохнула и опустила его на землю.

— Ну конечно. Вы, как всегда, правы, а я нет. Кажется, комиссар, — обратилась она к мужчине, — Жан-Поль в надежных руках. Могу себе представить, что будет лет через пять. Станешь возить его с собой в патрульной машине?

Дедушка Жан-Поля довольно хохотнул:

— Нет, буду учить его вязать на спицах. Ты, по- моему, забыла собственное детство…

— Я не желала бы Жан-Полю повторения моей судьбы, — задумчиво проговорила она.

— Думаю, свою судьбу он выберет сам, — возразил комиссар. — Будь он повзрослее, наверное, сказал бы тебе кое-что… о своей судьбе.

Женщина нахмурилась.

— Не начинай, пожалуйста, снова, — попросила она.

Комиссар пожал плечами.

— Чего я никогда не пойму в этой жизни, — передразнил он ее, так это женских поступков. Сейчас ты уедешь, но твоя душа будет разрываться на части. Как ты это выдержишь?

Меня будет успокаивать мысль, что вдали от меня он будет в большей безопасности, чем рядом со мной. Это ведь правда.

— Это правда… — вздохнул он. — Но когда-нибудь он вырастет и скажет, что предпочел бы опасность, но рядом с матерью.

— Что ж… Когда это случится, скажешь ему, что мать смотрела на это дело иначе…

В маленькой звуконепроницаемой комнате — стол с монитором и стул. Единственный источник света — экран монитора, по которому проносятся изображения: от простейших геометрических фигур до живописных пейзажей. Необходимо запомнить изображения и зафиксировать количество их повторений. Двигаться нельзя. То есть, конечно, можно, но движение может отвлечь внимание. Если будет пропущено хоть одно изображение, сеанс будет повторен сначала. Без перерыва. Сразу после отчета об увиденном.

Зигзаг красного цвета — двадцать шесть. Пейзаж Гейнсборо — два. Равносторонний треугольник, бирюза — тысяча триста двадцать восемь. «Утренняя прогулка» — восемьдесят два. Портрет Вельсхаузена — восемь. Желтый маленький квадрат — две тысячи шесть. Снова равносторонний треугольник — тысяча триста двадцать девять. Портрет ребенка — семьдесят шесть.

«Портрет незнакомки» — двадцать девять. Снова зигзаг. Треугольник. Квадрат. «Телега со жнецами». Снова портрет ребенка. Окружность. Фраза из Екклезиаста. Фразы по условиям теста можно не фиксировать. И снова портрет ребенка. Ее ребенка… Они что, хотят ее доконать?!

Через три с половиной часа монитор гаснет, и комната погружается в темноту. Можно изменить позу, расслабиться и закрыть глаза. Но это не поможет, потому что и с закрытыми глазами видишь перед собой это бесконечное, безумное мелькание изображений. Тот, кто выдумал этот тренинг для сотрудников всех спецслужб мира, наверное, был хорошим семьянином и добрым человеком. И, наверное, никогда не проходил сквозь эту пытку сам! «Сволочь», — шепчет Жаклин по его адресу, и ей становится легче. Пожалуй, она готова к отчету. Она нажимает кнопку на столе и начинает монотонно произносить слова и числа. Звучит сигнал, означающий, что ее информация принята. Через три минуты открывается дверь — значит, она не ошиблась ни разу! Второго сеанса не потребуется. Она вышла победителем! Один из экзаменов сдан. Но испытания еще не окончены…

Главный консультант по внутренним вопросам (так расплывчато называлась должность «серого кардинала» Центра Аллена Вендерса) закончил просматривать информацию, оторвавшись от монитора, откинулся на спинку вращающегося кресла и повернулся к полковнику.

— Не думаю, — усмехнулся он, — что тебя смущает отсутствие рекомендации службы персонала в лице этого… кабана дер Хаальса.

Полковник Николсон утвердительно кивнул головой.

— Видишь ли, женщины в нашей организации, — продолжал Вендерс, — всегда головная боль. Но ты можешь предложить способ, как обойтись без них?

— Елизаветинский театр обходился, — произнес Николсон густым басом.

Вендерс захохотал.

— «Весь мир театр, и люди в нем — актеры»? Джеймс, наши «зрители» не ограничиваются, увы, лицезрением так тщательно поставленных нами спектаклей. Им иногда актера не только увидеть, но и пощупать хочется. И если у них нормальная сексуальная ориентация, то от твоего рецепта у них, да и у нас с тобой, смогут возникнуть проблемы.

— Что-то я не припомню операции, когда Жаклин Ферран… щупали, — полковнику с трудом удалось повторить слово Вендерса. Обычно он придерживался пуританских правил словоупотребления в разговоре. — Во всех случаях ее вполне мог бы заменить мужчина.

— Ты как будто говоришь о какой-то абстрактной женщине, а не о Жаклин Ферран, — сердито произнес Вендерс. — Если ты ее можешь заменить, я буду очень рад. У меня она без работы не останется. Я бы отдал половину своего корпуса спецназначения за то, чтобы ее заполучить. Не хочешь поменяться? Я не шучу.

— Погожу пока, — смиренно ответил Николсон.

— Ага. Тогда что тебя гложет?

— Женская природа. После таких передряг человек не может остаться прежним. Тем более женщина.

— Спрошу иначе, — терпеливо сказал консультант. — Чего ты боишься? Предательства? Трусости? Физического несовершенства?

— Непредсказуемых поступков, — сразу же ответил полковник.

Вендерс улыбнулся:

— По-моему, лейтенант Ферран именно этим всегда выгодно отличалась от всех твоих сотрудников.

— Вот именно! — горячо воскликнул Николсон. — Но тогда с ней было все в порядке. Разум отдельно, чувства отдельно. Никакого смешения. Вся ее непредсказуемость была основана на четком расчете. А сейчас я не уверен, что ничего не изменилось. Она стала матерью, она потеряла отца своего ребенка, в Лионе ей пришлось пережить много неприятных событий. По инерции она так же непредсказуема в поведении, но где гарантия, что теперь ею будет двигать разум, а не эмоция?

— С чего вдруг? — Вендерс пожал плечами и, поднявшись, потянулся к бутылке бренди и рюмкам стоявшим на низеньком столике у стены. — Тебе налить? — И, не дожидаясь ответа, наполнил обе рюмки. — С чего вдруг? Тебя послушать, так все потрясения, которые мы испытываем на протяжении своей жизни, должны радикально перестраивать психику и все способности человека. Безутешно оплакивающий свою умершую жену математик в силу своих сильнейших переживаний перестает различать числа, не может сложить два и два, но при этом начинает писать стихи с ярко выраженной эмоциональной окраской. Танцор утрачивает координацию движений, писателя настигает дисграфия. Чушь. Холодный расчет, присущий Жаклин Ферран, никуда не денется, увидь она хоть самого черта во плоти.

— Хотелось бы верить… — пробормотал полковник, слегка пригубив рюмку.

— Скажи, какого дьявола ты ей подсунул этих головорезов из… Как это сейчас у русских называется? — спросил вдруг Вендерс. — Не проще ли было устроить автомобильную катастрофу, если уж ты так хотел от нее избавиться?

— Я не хотел избавиться. Я ее подстраховывал, — пробормотал Николсон.

— Как? — воскликнул Вендерс. — Неужели ты не понимаешь, будь девчонка чуть менее… способной, посылать бы нам сейчас соболезнования комиссару Феррану!

На что ты рассчитывал? На снайперов? Да они бы и не заметили того единственного удара, который окончательно поставил бы точку в нашей с тобой дискуссии! Но какова Жаклин! — воскликнул он. — За девять минут вырубить отборных бойцов русского разведывательного управления! Пусть и приговоренных там, у себя, к смертной казни. После этого хочется жить, дружите Николсон! И не так уж дрожать перед этой хваленой «русской угрозой». А?

Николсон расправил плечи.

— Вообще-то я в девочке и не сомневался, — сказал он.

— Тогда я тебя не понимаю. Чего же тебе еще надо?

— Ты посмотрел весь бой, — проговорил Николсон. — Ты видел ее глаза. Они мне не понравились.

— Боже мой! — воскликнул Вендерс. — Тебе теперь в спарринге и выражение лица подавай! Какое, интеллигентное что ли? Ну так предупредил бы девчонку. Она бы тебе еще и песенку спела.

— Не в этом дело, — сказал непреклонно Николсон. — Она ужасно злилась. Она просто готова была их растерзать. Ненужные эмоции. И ей несвойственные. Она могла бы справиться за три минуты, а не за девять. В крайнем случае, за четыре… А она… переживала. В серьезном деле эти переживания могут стоить жизни.

— Ага, — бросил Вендерс. — А это были так, игрушки.

— Да, — убежденно сказал Николсон, — по сравнению с тем, с чем приходится сталкиваться в нашей работе, это были игрушки. И не иронизируй, пожалуйста. Я знал, на что шел. Я не убийца. Не было никаких снайперов. Я был уверен, что она справится. За четыре минуты. А она справилась за девять. И это меня беспокоит.

Вендерс вздохнул:

— Ты неисправим. Никакими словами тебя не убедишь. Что-то, видимо, крепко засело в твоей башке. Ладно. Проверь ее. На чем-нибудь простеньком. Параллельно понаблюдай. Можешь и меня пригласить. Можно сколько угодно спорить, возьмет ли верхнее «до» певица, но пока она не откроет рот, все предположения бессмысленны. Хотя для меня и репетиции достаточно, чтобы дать твоей Жаклин гран-при.

— Что «простенькое» ты имеешь в виду? — усмехнулся полковник. — Предложить ей роль курьера на Ближнем Востоке? Или послать в наружное наблюдение за юным наркоманом младшего школьного возраста? Ты сам говоришь, что разум никуда не девается. Как я ей в глаза посмотрю?

— Ну, она же объявила ван дер Хаальсу, что готова начать с нуля.

— Она выпускала иголки. От обиды. Ты же просматривал запись. Разве не увидел?

— Да все я увидел. Девка у тебя классная. То, что не хочешь ее в пекло бросать, — понимаю. Я и сам бы ее поберег… Для более жаркого пекла. Ладно, есть одна идейка. Кажется, придумал для нее кое-что подходящее. Не особенно опасное, но и не особенно понятное. То есть обычный мозг здесь не годится. И обычные реакции, кажется, тоже. Мой отдел пять месяцев крутится, и дело может обернуться большим скандалом по всему Амстердаму, а то и по всей Европе.

— Ты знаешь правила, — сказал полковник. — Мои ребята не работают в городе.

— Так ты ее уже принял обратно в штат или еще нет?

Полковник рассмеялся приятным густым басом:

— Поймал. Как всегда, поймал. Ладно, рискнем. Рассказывай, что задело.

Жаклин вышла из здания Центра, которое ничем особенно не отличалось от прочих на этой улице, захлопнула за собой дверь без всяких надписей и табличек и вдохнула прохладный вечерний воздух полной грудью. Ее «рабочий день» был закончен. Она вспомнила, как семь лет назад переступила порог этого заведения и окунулась в жизнь «кандидата» — с нескончаемым обучением, испытаниями, проверками и тренингами и при этом почти полным отсутствием отдыха.

Тогда они — совсем молодые юноши и девушки — в конце дня буквально валились с ног от усталости, но их вдохновляло и поддерживало страстное желание перейти в разряд «сотрудников» и надежда, что это рано или поздно случится. Но многие не выдерживали жесткого ритма подготовки и постепенно отсеивались. Жаклин повезло — ее зачислили в Центр и через полтора года присвоили звание лейтенанта полиции. Некоторым ее коллегам для достижения этой цели понадобилось три или четыре года. Центр тщательно и скрупулезно готовил свои кадры, не жалея ни средств, ни времени на их подготовку. Тогда Жаклин думала, что о тех мучительных, но окрашенных страстной надеждой временах она будет вспоминать, как о страшном сне, хоть и с благодарностью. С благодарностью — потому что реальная работа сотрудника Международного центра по борьбе с наркобизнесом очень быстро показала, что изматывающие тренинги были вовсе не напрасными. Как о страшном сне — потому что, если говорить откровенно, нормальный человек этого выдержать не может. И вот спустя семь лет страшный сон вновь настиг ее. После двухлетнего перерыва ее зачислили в штат «кандидатов», оставив, правда, звание и соответствующий ему оклад… Но ей снова пришлось проходить через все этапы, которые проходят новички.

У нее не было претензий к руководству Центра, она не обижалась на своих коллег, которые со смущенной улыбкой и неоправданным сочувствием встречали ее в коридорах, не страдала оттого, что оказалась среди молодых мальчиков и девочек, у которых все было еще впереди. В сущности, она не могла бы четко сформулировать, что ощущает, вернувшись в родные стены. Она даже не была уверена, что хочет вернуться к той работе, которой занималась. Все происходящее с ней казалось ей игрой. Пусть серьезной, опасной, способной изменить судьбу или вовсе отнять жизнь, но — игрой. Жаклин ничего не могла поделать с этим ощущением. Она перестала воспринимать все, происходящее с ней, всерьез. По большому счету, ей было все равно. Она двигалась по инерции, соблюдала все правила, шаг за шагом безупречно проходила испытания… Но все это казалось ей внешним, искусственным, ненастоящим. Истинные чувства, эмоции, страдания, радости были погребены глубоко в ее душе, которую она не собиралась открывать никому, и себе — в первую очередь.

Видимо, это и почувствовал полковник Николсон — генеральный директор Центра, когда высказывал сомнения своему советнику Вендерсу. Николсон был очень умен и обладал недюжинной интуицией. Он ясно видел, что молодую женщину — одного из самых способных сотрудников конторы — гнетет нечто такое, что всерьез может помешать их делу.

Жаклин сидит в уютном мягком кресле, расслабившись и закинув ногу на ногу. Ее совершенно не смущает обстановка, которую можно назвать вполне официальной, ибо перед ней сидят две самые значительные фигуры Центра — генеральный директор полковник Николсон и его негласный заместитель и консультант Вендерс, о звании которого она может лишь догадываться. Вендерс расположился так же непринужденно, как и она, и по-свойски улыбается ей. Николсон, как всегда, холоден и чопорен.

Жаклин и Вендерс пьют лимонный сок из высоких голубых бокалов, Николсон держит в руках миниатюрную чашечку, в которой дымится кофе. Все трое молчат, словно сговорившись играть в молчанку.

Наконец Николсон не выдерживает и отставляет чашечку.

— Не пора ли браться за работу, лейтенант? — спрашивает он, четко выговаривая каждое слово. Так разговаривают иностранцы, старательно выучившие язык.

Жаклин слегка пожимает плечами.

— Я давно готова, — говорит она и улыбается. Вендерс улыбается еще шире и издает какой-то фыркающий звук.

Николсон смотрит на нее пристально и медленно произносит:

— А вот мне так не кажется. С вами что-то происходит. И я пока не понимаю что.

— Насколько я знаю, — говорит Жаклин, — у комиссии нет никаких претензий по моему эмоциональному состоянию.

— Да, конечно, — говорит полковник. — Формально нет. Но не считайте своего начальника идиотом. У меня есть глаза.

— У членов комиссии тоже, — хмыкает Жаклин.

— Я вас понимаю. Они не достигли еще той степени профессионализма, чтобы распознавать обман такого опытного сотрудника, как вы. Они слишком доверяют своим приборам. А я доверяю своему опыту общения с вами. И мне не нравится ваше состояние.

— Чего же вы хотите, господин полковник? — не отводя взгляда, спрашивает Жаклин. — Чтобы я призналась, что не гожусь для дальнейшей деятельности? Я в этом признаться не могу, потому что так не считаю.

— Прекрасно, — вздыхает Николсон. — Значит, вы можете приступить к работе. Ваша неискренность пусть останется на вашей совести. Перейдем к делу. Суть его раскроет господин Вендерс, но прежде чем вас оставить, хочу сказать, что формально вы остаетесь кандидатом и задание будет считаться учебным. Повторяю — только формально. Дело самое настоящее и весьма… непростое.

Но работать вы будете в городе. Поскольку вы знаете правила, то поймете, что я не могу дать это задание сотруднику Центра. Вы же, как кандидат, вполне подходите.

Жаклин усмехнулась, но промолчала. Приверженность к букве инструкции иногда доходила до абсурда.

— Мне все равно, — сказала она. — Я готова приступать.

Полковник посмотрел ей в глаза и молча вышел из комнаты.

Вендерс, продолжая улыбаться, выбрался из своего уютного кресла, подошел к встроенному кабинетному бару, прикрытому от посторонних глаз красочной картой Голландии, и, открыв его, извлек пузатую бутылку бренди и две рюмки.

— Надеюсь, пить вы не бросили?

Жаклин помотала головой. Хотя, если честно, она забыла, когда пила в последний раз что-нибудь кроме сока или безалкогольного пива.

— Вы неважно выглядите, — сказал Вендерс тоном, каким обычно произносил комплименты. — Хотя это понятно. То, что относительно легко переносишь в двадцать, в вашем возрасте превращается в тяжелое испытание.

— Напоминать женщине о возрасте невежливо, — усмехнулась Жаклин.

— Напоминать женщине о том, что она все еще молода, никогда не вредно, — возразил Вендерс. — А у меня, да и у полковника Николсона, сложилось впечатление, что вы решили записать себя в старухи.

Или вообще покинуть сей мир.

Жаклин вздрогнула, и это не укрылось от Вендерса.

Он присвистнул и протянул ей рюмку.

— Я не собираюсь выпытывать у вас, что с вами происходит, — проворчал он. — И не собираюсь удерживать вас за руку, когда вы соберетесь пустить себе пулю в лоб. В конце концов, принимая вас на работу, мы не забирали ваше право распоряжаться собственной жизнью. Вы ходите в церковь? — неожиданно спросил он.

— К чему этот вопрос? — удивилась Жаклин.

— Сам не знаю. В церковь меня водил дед. Когда я был совсем несмышленышем, он сказал одну вещь, которую я запомнил навсегда. Она сказал: вера в Бога — это прежде всего вера человека в себя. Казалось бы, парадоксально, да? Но гораздо позже я понял, что именно так и обстоит дело. Вы разуверились в себе, Жаклин, не правда ли? — Вендерс пристально посмотрел ей в глаза.

Жаклин опустила глаза и отрицательно покачала головой.

Вендерс стал прохаживаться по кабинету.

— Я просматривал ваш последний бой. Он меня, признаться, поразил. Я бы назвал его небольшой моделью общего стиля вашей работы. Но потом я подумал, что он отражает не только ваши профессиональные пристрастия, но и способ жить вообще.

И, скажу вам честно, я испытал потрясение. Если хотя бы часть людей была похожа на вас… Мир немного крепче стоял бы на ногах.

— Ничего особенного в этом поединке не было, — проговорила Жаклин. — Я его безбожно затянула. Новичку за это досталось бы. Но мне хотелось продлить его. Я почувствовала злость и получала от нее удовольствие. Ничего хорошего в этом нет, согласитесь.

— Меня потрясло не это. В первые секунды вы, как мне показалось, почувствовали всю безнадежность ситуации. У вас ведь не было шансов против равных вам по умению, но превосходящих по числу противников. В какой-то момент вы были готовы подставить шею, как тот старый волк… Я прав?

— Да, — сказала Жаклин, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе.

— Это был прекрасный повод уйти. Но вы не ушли. И победили. Не соперников. Свое состояние. Кажется, это и имел в виду мой дед, когда говорил о вере.

— Все это было лишь… игрой… — пробормотала Жаклин.

Вендерс задумчиво посмотрел на нее и кивнул:

— Я понимаю. Мне тоже иногда кажется, что все происходящее с нами — всего лишь игра. Может быть, наша работа приводит нас к такому ощущению.

Но, черт возьми, если вся жизнь игра, почему мы должны отказываться в нее играть?

Жаклин посмотрела на него снизу вверх.

— В игре все ненастоящее, — сказала она.

— Отнюдь. В игре все настоящее. Покаты играешь. А не смотришь на игру со стороны.

— Вот это мне и не нравится, — сказала Жаклин. — Ты играешь и заигрываешься, а потом врывается настоящая жизнь, и понимаешь, что покаты играл, происходило нечто, к чему ты не имеешь никакого отношения.

— Очень хорошо, — сказал вдруг Вендерс. — Именно это я и хотел от вас услышать.

Жаклин подняла на него удивленные глаза.

Но Вендерс, кажется, не собирался ничего добавлять к сказанному.

— Вы очень красивая женщина, — сказал он, широко улыбаясь. — Налить вам еще бренди?

— Спасибо, — сказала Жаклин.

— Спасибо — нет?

— Спасибо, да.

Вендерс наполнил рюмку Жаклин, затем — свою и вернулся в кресло. Взгляд его стал серьезным.

— Задание связано с нашей темой разговора. Люди хотят уйти из жизни и уходят. Мы должны разобраться почему.

Жаклин поперхнулась.

— Задание для института философских исследований. При чем здесь мы?

Вендерс вздохнул:

— Да, конечно. Если разобраться… Не стоит мешать человеку… Но проблема, с которой мы столкнулись, более конкретна и имеет к нам непосредственное отношение. Вы знаете, что отдел, которым я руковожу, легализован в городе под названием Управления по борьбе с распространением наркотиков. К нам обращаются разные люди: от безутешных матерей и жен наркоманов до людей, подвергшихся насилию со стороны любителей кайфа. Отдел работает неплохо. И видимые всем, и сокрытые от глаз обывателя результаты меня устраивают. Но вот уже полгода мы возимся с одной проблемой, которая нам пока не по зубам.

— Такое бывает? — улыбнулась Жаклин.

— Такого не должно быть, — строго сказал Вендерс. — Поэтому я подумал, что вы вернулись кстати. И Николсон попридержал вас в кандидатах тоже кстати. Если бы вы были сотрудником, он бы вас мне не отдал.

— Вы мне льстите. Ваши ребята дадут мне сто очков вперед. И если уж они обломали зубы…

— Все не так просто… Сначала я введу вас в курс дела, а потом уже будем искать причины наших неудач. Ребята мои опытные, но… здесь, мне кажется, мы имеем дело с каким-то нестандартным случаем, который не вписывается в традиционные рамки их мышления. Они, как всегда, идут по схеме, которая им известна, не предполагая, что, может быть, существует совсем другая схема.

Другой способ организации преступного пространства. Я думал, очень много думал об этом, но, к сожалению, должен признать, что у меня нет человека, который обладал бы способностью распознать этот новый способ. Вы удивительно вовремя вернулись.

— Спасибо, — сказала Жаклин. — Но я не уверена…

— А я почти уверен, — прервал Вендерс. — Теперь слушайте. Прошлым летом мы получили оперативную информацию из Европейского открытого университета. Это совсем небольшое заведение, в нем учатся около трехсот студентов и аспирантов из разных стран. Изучают богословие, социологию, философию, право, психологию. Как и все учебные заведения Европы, этот университет у нас под контролем. Нельзя сказать, что он причинял нам много хлопот, но процент наркомании, как и во всех местах, где обитает молодежь, достаточно велик. Мы пару раз перекрывали там каналы сбыта, но на их месте образовывались новые. Вы прекрасно знаете, что наша работа — сизифов труд. Мы всегда будем катить этот камень в гору, но он все равно будет скатываться вниз. Это данность, с которой пока ничего нельзя поделать.

Жаклин кивнула.

— Теперь главное, — продолжал Вендерс. — Несколько студентов университета в одно и то же время покончили жизнь самоубийством.

— Все разом? — быстро спросила Жаклин.

— Что вы имеете в виду под выражением «все разом»? Я повторяю: в одно и то же время. Может быть, с разницей в шесть-семь минут. Если же вы спрашиваете о том, находились ли они в это время в одном месте, я отвечу вам: нет. Все они были в это время в разных местах, причем в разных концах города. Двое ребят жили в общежитии, остальные находились в своих квартирах, которые они снимали в разных районах Амстердама. Квартиры разные. От самых престижных до убогих трущоб у доков. Такой факт кому угодно покажется, мягко говоря, подозрительным. Полиция серьезно взялась за это дело. Мы тоже подключились, поскольку сразу было высказано предположение о наркотическом влиянии. Если ребята экспериментировали с ЛСД, то в самоубийствах не было бы ничего удивительного. Правда, оставался бы вопрос, почему в одно и то же время.

— Было доказано, что это самоубийства? — спросила Жаклин.

— Хороший вопрос. Это полиции первым делом пришло в голову. Отрабатывалась версия, что некая организация решила за что-то отомстить этим студентам. Например, за светские занятия богословием. Почему бы и нет? Существуют же какие-то слишком правоверные секты.

— И?…

— Все чисто. Никаких сомнений в том, что дети сами наложили на себя руки.

— Способ был одним и тем же?

— В том-то и дело, что нет. Если бы они все разом, как вы выражаетесь, отравились или выпрыгнули в окно… Любители ЛСД, как вы знаете, большей частью прыгают.

— Что их объединяло? — спросила Жаклин.

Вендерс кивнул:

— По обычной схеме расследования вы идете верно. Это самый главный вопрос. И я вам отвечу: ни-че-го! Они учились на разных факультетах, многие из них даже не были знакомы, трое употребляли наркотики, но не слишком серьезно… Абсолютно разные интересы, уровни интеллектуального развития, материального благосостояния и так далее. Их объединяло лишь то, что все они учились в этом Открытом университете…

— На этом дело не закончилось, — сказала Жаклин.

— Вот именно. Массовое самоубийство повторилось через два месяца. Покончили жизнью пятеро. Через месяц — еще три самоубийства. Университет пытался скрывать происходящее. Но родители подняли шум в прессе. Разразился скандал. Общественность потребовала закрыть университет, в котором молодежь чувствует себя столь невыносимо, что сводит счеты с жизнью. Похоже, ректор после всего этого сам был готов отправиться в мир иной.

— Сколько всего погибло… детей? — спросила Жаклин.

— Одиннадцать человек. Некоторые студенты после всего этого покинули университет. А оставшиеся сейчас вряд ли уделяют должное внимание учебе. Все с ужасом, а может быть, и с любопытством, свойственным молодости, ожидают следующего… акта.

— Наверняка в университете работает куча комиссий, — предположила Жаклин.

— Естественно, — усмехнулся Вендерс. — Психологи, медики, социологи, комиссия ЮНЕСКО, Комиссия по правам молодежи, Армия Спасения, черт в ступе. И все они, — раздельно произнося слова, сказал он, — не могут докопаться до истины. Я не говорю о полиции, которая каждый раз закрывает дело за отсутствием состава преступления.

— Родители, преподаватели, общественность — в шоке, комиссия разводит руками, а полиция прячет голову в песок, — констатировала Жаклин. — Что накопали ваши ребята?

— К стыду моему, они не продвинулись дальше полиции и комиссий. Один мой парень сказал, что университет сейчас напоминает сумасшедший дом. Студенты и некоторые преподаватели играют в игру «Кто следующий?». Делаются ставки. В том числе и на себя.

— Может быть, в этой ситуации было бы правильным закрыть университет? — спросила Жаклин.

— К этому идет. Но в таком случае уж точно не докопаешься до истины. Поэтому мы нажали на нужные кнопки, чтобы он пока продолжал функционировать.

— Возможно, это не слишком гуманно, — медленно произнесла Жаклин. — Судя по вашему интересу, вы предполагаете действие какого-то нового вида наркотиков, о котором мы ничего не знаем.

— Да, — кратко ответил Вендерс. — А мне ужасно не нравится, когда мы о чем-то ничего не знаем.

— Мне приходит в голову единственное объяснение — гипнотическое воздействие. Эта версия не прорабатывалась?

— Это первое, что прорабатывалось. Мои ребята копались в этом направлении особенно тщательно. Ни один человек из окружения погибших не обладает способностью гипнотического воздействия.

— Ну и что? Это может быть человек с улицы, — возразила Жаклин, почему-то вспомнив старика с набережной. — Какой-нибудь всемогущий маньяк. Сидит себе на скамейке у дверей университета и обрабатывает тех, кого задумал погубить. А может быть, всех подряд. Но не все поддаются гипнозу.

— Вы умница, — сказал Вендерс. — Но не забывайте, что самоубийства, следующие за первым массовым актом, произошли уже после того, как стали работать и комиссии, и мои ребята. В первую очередь все студенты были проверены на степень внушаемости.

И должен вас огорчить: из тех, кто погиб в следующих… сериях, внушаемыми были только двое.

— Двадцать пятый кадр?

— Далеко не у всех из них были телевизоры.

— Но все они пользовались компьютерами, хотя бы в своей университетской библиотеке, — сказала Жаклин и запнулась. Нет, этого не могло быть. Это было бы слишком…

Вендерс словно бы не заметил ее смущения и произнес тихо:

— И еще одно. Пожалуй, главное. То, что все-таки заставляет меня заниматься этим. Человек из нашей конторы, который вплотную занимался этим делом, обобщал всю информацию, анализировал и обрабатывал… Три дня назад он тоже покончил с собой. У себя дома. Вечером. Домашние уже легли спать, когда он выстрелил себе в сердце. У него было трое маленьких детей и замечательная молодая жена.

Жаклин вскинула глаза:

— Но правила конторы…

— Он не был оперативным работником. Он работал в аналитическом отделе. Скромный, ничем не примечательный клерк. Сбор и обработка информации. Знаете, конечно, это могло быть совпадением… Но я не верю в такие совпадения. У него не было никаких причин. Нормальная семья, прекрасные отношения со всеми, высокооплачиваемая и интересная работа.

Вполне уравновешенный тип. Да других мы и не держим, — он искоса посмотрел на Жаклин. — Налить вам еще бренди?

— Да, — тихо сказала Жаклин.

— Я хочу, — сказал Вендерс, наполняя ее рюмку, — чтобы вы прояснили это дело. И разузнали наконец, в какие игры играют студенты этого учебного заведения.

— Или ими играет кто-то другой, — произнесла Жаклин.

— Или так, — согласился Вендерс.

— Вы мне все рассказали? — тихо спросила она, уставясь в пол.

— О том, что мне известно, в общих чертах да, — сказал Вендерс. — Пароль доступа к подробным материалам вам сообщат сразу же, как только вы приступите к делу.

— Все это слишком страшно, чтобы быть правдой, — сказала Жаклин. — Бред какой-то…

— Нам не привыкать к страшным вещам, — отрезал Вендерс. — Или вы испугались до такой степени, что решили отказаться?

— Нет, конечно, — Жаклин покачала головой. — У кого я могу получить пароль?

— У моего помощника. И вот еще что. В университете освободилось место на кафедре древнегреческой философии. Старенький профессор не выдержал кошмара. Я могу посодействовать, если вы захотите там легализоваться. К сожалению, другие кафедры заняты.

Но вы ведь, кажется, изучали философию в Сорбонне?

Жаклин впервые за время разговора засмеялась:

— Профессором философии мне еще не приходилось бывать. И должна признаться честно, что вполне могу перепутать Эпикура с Эпиктетом.

— Ну, что до меня, — протянул Вендерс, — я и имен-то таких не слыхивал.

— Какие мне предоставляются полномочия? — спросила Жаклин.

Вендерс посерьезнел:

— Вам предоставляется полная свобода действий. И абсолютные полномочия. Вплоть до категории альфа.

Жаклин внимательно на него посмотрела. Категория альфа означала санкцию на вынужденное или необходимое убийство. Без последующих объяснений и отчетов. Значит, Центр снова принял ее в свои ряды. И доверял ей полностью.

Открытый университет представлял собой современное строение, стилизованное под готику. Над крышей возвышался величественный шпиль, устремленный в небо. Несколько пятиэтажных зданий соединялись широкими стеклянными галереями, по которым туда и сюда сновали студенты и преподаватели. Было время ланча, поняла Жаклин.

Она вошла под высокую сводчатую арку и очутилась в большом дворе, вымощенном брусчатым камнем. Здесь на многочисленных скамейках с беззаботным видом сидели молодые люди и девушки, и по их виду нельзя было сказать, что в их учебном заведении происходит нечто из ряда вон выходящее. Обычные студенты, обычная веселая и бестолковая суета, смех, легкое возбуждение, свойственное молодости. В общем, нормальная студенческая обстановка, присущая всем университетам мира. Она прошла мимо сидящих, ловя на себе нескрываемо восхищенные взгляды. Открыв дверь главного здания, услышала за спиной призывный свист, крики и возбужденный хохот. Жаклин улыбнулась. Хороший же из нее получится профессор!

Ректор, господин Хаард, бледный худощавый человек в роговых старомодных очках, попытался ей улыбнуться и шагнул навстречу.

— Очень рад, очень рад, мадемуазель Ферран. Много о вас наслышан от коллег из Сорбонны. («Еще бы, — усмехнулась про себя Жаклин, — Вендерс пустил в ход все свое красноречие, представившись главным координатором Совета ректоров Сорбонны».)

Жаклин вытащила из сумочки бумаги и протянула ректору:

— Вот мои рекомендации.

— О, это совершенно лишнее, — пробормотал Хаард, но документы взял. — Когда вы могли бы приступить к работе?

— И посмотрел он на Жаклин озабоченно. — Я вас не тороплю, но студенты так много пропустили. Вы ведь знаете, что ваш предшественник покинул нас месяц назад.

— И вы до сих пор не могли найти ему замену? — удивилась Жаклин.

— Да… Это оказалось не так просто. Хорошего специалиста по древнегреческой философии найти трудно.

«Понятно, — подумала Жаклин, — господин ректор предпочитает тактику умолчания».

— Я слышала, что в вашем университете происходят некоторые события… — осторожно заметила она. — Может быть, ваши трудности с поиском нужного специалиста связаны именно с этим?

Хаард нахмурился и стал теребить дужку очков.

— Н-нет, то есть… по-видимому… Да, это ужасно. Мы не можем понять… Что-то происходит с нашей молодежью. Эта депрессия, совершенно необоснованная… — Жаклин показалось, что ректор вот-вот заплачет. — Надеюсь, эти печальные события не явятся для вас препятствием в решении работать у нас?

— Нет, конечно, — ободряюще улыбнулась ему Жаклин. — Я отношусь к тем людям, которые считают, что нужно делать свое дело, несмотря ни на что.

— Да-да, вот именно, — воспрянул духом Хаард. — Делать свое дело, несмотря ни на что.

В этом ведь и состоит наше предназначение. Позвольте, я покажу вам университет. А потом познакомлю с профессорским коллективом. Как раз сегодня я наметил небольшое собрание. Коллективу нас, вы увидите, замечательный.

— Но зачем же вам самому беспокоиться? — удивилась Жаклин. — Разве у вас нет помощников, которые могли бы помочь мне сориентироваться?

— Нет-нет, мне будет очень приятно провести для вас экскурсию, — возразил Хаард.

Жаклин поняла, что он боится. Боится, что экскурсию для нее проведет кто-то другой.

— Я польщена, — единственное, что она нашлась ответить.

Хаард почти час водил Жаклин по коридорам и галереям университета, в которых обычному человеку легко было бы запутаться. Но у Жаклин была неплохая способность к ориентированию в пространстве, усиленная многодневными тренировками в молодости. Хотя она всеми силами пыталась показать ректору, что без постороннего человека здесь и шагу ступить не сможет. Студенты к этому времени разошлись по лекционным аудиториям, коридоры опустели.

— Наш университет существует всего лишь двадцать лет, — с гордостью говорил Хаард, ведя Жаклин по причудливым, современно оформленным лабиринтам коридоров, — но у нас уже сложились крепкие традиции, работы наших научных сотрудников и профессоров известны во всем мире.

Хотя профессорский состав молод, очень молод. Так же, как и университет. Средний возраст наших преподавателей — сорок лет. Среди них много наших выпускников. В перерыве между лекциями я познакомлю вас с вашими коллегами. Обычно они собираются вот в этой гостиной. — Хаард распахнул дверь, и они оказались в просторной комнате с широкими кожаными диванами и креслами. В середине комнаты стоял огромный овальный лакированный стол.

Жаклин гостиная для преподавателей не понравилась. Очень уж чопорно. И этот стол, громадина, которую не так просто обойти, если захочешь поговорить с человеком, который сидит напротив. Кричат они, что ли, друг другу из одного конца в другой?

— Здесь у нас проходят наши маленькие домашние собрания, — сказал Хаард снова с гордостью.

— Что значит «домашние»? — не поняла Жаклин.

— Видите ли, коллектив у нас небольшой. Поэтому мы похожи на дружную семью. Где все друг друга знают, любят, готовы помочь в любую минуту советом, поддержать. Надеюсь, вы без труда вольетесь в нее.

«Хороша семейка», — усмехнулась про себя Жаклин. Ей не нравился Хаард, не нравилась экскурсия и особенно то, что и как он говорил.

Она понимала, в каком состоянии должен находиться человек в его положении, но все равно он ей не нравился. Он был… ненастоящий. Она внутренне вздрогнула. Может быть, в стенах этого заведения разыгрывается какой-то страшный и непонятный спектакль, в котором Хаард играет не последнюю роль?

— Я что-то устала от этих переходов. Я очень вам благодарна, господин Хаард, но нельзя ли немного передохнуть и… посидеть возле этого восхитительного стола? — спросила она, заглядывая ему в глаза, как маленькая девочка.

— О Господи! — воскликнул ректор. — Я совсем вас замучил. Простите, пожалуйста. Сейчас я распоряжусь, чтобы нам принесли кофе. — Он подошел к телефону, стоящему на краю стола, и, обратившись к кому-то безлично, резким тоном потребовал принести кофе и бутерброды в гостиную. Жаклин удивилась его манере общения с подчиненными, так не вязавшейся с ролью ученого и руководителя учебного заведения. Он все больше и больше настораживал ее. Но показывать это Жаклин, разумеется, не собиралась. Она с радостью и облегченным вздохом уселась на один из диванов и обаятельно улыбнулась:

— Господин Хаард, вы не могли бы рассказать о студентах, с которыми мне придется работать? Какие они? И вообще, мне хотелось бы узнать поподробнее об атмосфере в вашем университете.

Особенно после случившегося…

Ректор помрачнел:

— Да, да… После случившегося… Вы знаете, нас, конечно, все это потрясло. Но должен сказать: жизнь продолжается. Нельзя сказать, что студенты находятся в подавленном настроении. Нет, они продолжают учиться, развлекаться, ходить в театры, музеи. Настроение обычное, как у всех молодых людей в этом возрасте. Даже поразительно. Преподаватели пережили это гораздо тяжелее.

— Скажите, господин Хаард, — проговорила Жаклин. — Неужели совсем нет никакого объяснения всему этому?… Хоть что-то выяснилось?

Хаард вздохнул:

— Абсолютно никакого объяснения. Все они были нормальными детьми. Немного безалаберными, как и все студенты. Среди них были очень способные, можно было с уверенностью сказать, что их ждет большое будущее в науке. Перед ними открывались заманчивые перспективы, и они знали об этом. И вдруг… Именно вдруг! — повысил он голос. — Ни с того ни с сего. Не было никаких причин! Должен вам сказать, что у нас работали, и сейчас работают, многочисленные комиссии. Они подробно, я бы даже сказал скрупулезно, занимались этим делом. Я уверен, они поняли, что причины надо искать не в нашем университете.

Может было что-то в их жизни до поступления в университет. Там и нужно искать.

— Наверное, — сказала Жаклин. Она понимала этого мрачноватого и скрытного человека. Более того, возможно, в его словах и есть некоторое зерно истины. Но комиссии занимались биографиями студентов достаточно подробно. Жаклин читала материалы. Ничего, абсолютно ничего не связывало погибших до поступления в университет.

В дверь вошла необъятных размеров женщина с большим подносом, на котором стояли дымящийся кофейник, чашки и блюдо с огромным количеством бутербродов.

— Спасибо, Хелена, — небрежно сказал Хаард. — Надеюсь, сегодня кофе смолот хорошо.

— Конечно, господин Хаард, — необъятная женщина покрылась краской и испуганно посмотрела на ректора. Жаклин стало неуютно.

— Ну, ладно, — сказал Хаард. — Не забудьте вызвать ко мне профессоров кафедр на пять часов.

— Я уже вызвала, — Хелена покраснела еще больше.

— Напомните еще раз. Вы же знаете наших ученых. Они такие рассеянные.

— Хорошо, господин Хаард, — пролепетала женщина. — Еще что-нибудь?

— Нет, — отрезал Хаард. — Идите.

Помощница суетливо развернулась и быстро вышла. Жаклин всеми силами старалась заглушить в себе желание запустить в Хаарда каким-нибудь предметом с подноса.

— Угощайтесь, — сказал он и стал разливать кофе по чашкам.

— Спасибо, — ответила она, но прозвучало это, кажется, не слишком вежливо.

Он почувствовал неприязнь в ее голосе и, словно оправдываясь, произнес:

— Все приходится контролировать самому. Люди последнее время очень разболтались.

«Ну и молол бы себе кофе сам», — безжалостно подумала Жаклин. Этот человек уже никогда не сможет добиться ее расположения. Если он точно так же общается со студентами… Особо ранимые души действительно могли этого и не перенести. Может быть, он — главное лицо в случившейся трагедии. Вызывал студента в кабинет, пилил за недостаточное рвение, а потом самодовольно похлопывал по плечу и говорил о будущих научных перспективах.

— Прекрасный кофе, — сказала она, — и бутерброды замечательные.

Господин Хаард принял комплимент на свой счет и расплылся в улыбке.

Общение с ним тяготило Жаклин. Но пока она не получила от него почти никакой информации, которая ее интересовала.

— Скажите, пожалуйста, господин Хаард, вы хорошо знали этих студентов? Которые… умерли?

Хаард вздохнул.

— Я хорошо знаю всех своих студентов. Ведь их не так много. Я стараюсь с каждым из них общаться как можно теснее.

— И что же? Эти… несчастные были какими-то необычными?

— Поверьте, мне очень трудно об этом говорить, — плачущим голосом заявил Хаард. — Ведь они были для меня словно родные дети…

Жаклин подумала, что еще немного, и она не выдержит.

— Значит, вы их знали очень хорошо, — сдерживаясь, сказала она. — Им не нравилось учиться в вашем университете? Они трудно переносили акклиматизацию? Их угнетал Амстердам с его не очень ласковой погодой? Ведь большинство ваших студентов приезжие, не так ли? Им не нравились чопорные, неприветливые голландцы? Простите, если вас оскорбляют мои слова. У вас что, совсем нет никаких предположений на этот счет?

— Вы повторяете вопросы полицейских, — тихо сказал ректор Хаард. — И точно таким же тоном.

— Наверное, — жестко сказала Жаклин. — Но я пришла сюда учить студентов. И я должна знать, что здесь происходит. От этого будет зависеть мой стиль поведения с учащимися. Мне кажется, это так понятно.

— Да, конечно… Я мог бы рассказать многое о каждом из них. Что, собственно, и делал на допросах в полиции. Не дай вам Бог пережить этот кошмар.

— Вы имеете в виду допросы или смерть детей?

— О Господи! — простонал Хаард. — Все, все — сплошной кошмар. Мы не можем спокойно работать. Сюда приходят родители, общественные представители, газетчики, будь они неладны! Да, я не хотел вам говорить, но вам будет трудно, очень трудно работать. Дети не учатся. Они играют в игры. Знаете, во что они играют? Они спорят о том, кто будет следующий. И делают ставки. Они указывают пальцем на своего однокурсника и заявляют: «Вот этот будет следующим. Я ставлю двадцать баксов. Кто больше?» И никто ничего не может с этим поделать!

— Почему бы вам не закрыться на время? — спросила Жаклин. — Мне кажется, это было бы сейчас правильным решением.

Хаард в упор посмотрел на нее сквозь очки и неестественно выпрямился.

— Но это означало бы сдаться, — внятно произнес он. — А я еще ни разу не бегал с поля боя.

В этот момент Жаклин поняла, что ректор Хаард, несмотря на свои неприятные манеры, не имеет непосредственного отношения к смерти студентов.

До собрания преподавателей университета оставалось еще некоторое время, и Жаклин решила навестить городское полицейское управление, которое занималось расследованием дела о студенческих самоубийствах. В материалах, переданных ей Вендерсом, наблюдалось отсутствие информации, которая, на ее взгляд, была бы совсем нелишней в работе.

Она поднялась по каменным, местами выщербленным, ступеням старого и явно требующего ремонта серого здания с колоннами, открыла тяжелую скрипучую дверь и прошла внутрь. И сразу же окунулась в атмосферу деловой суеты и непрерывного движения, которая присуща, пожалуй, всем подобным заведениям, в какой бы точке земного шара они ни находились. На входящего, кто бы он ни был, не обращали никакого внимания. Правда, дежурный за стеклянной перегородкой на первом этаже взглянул на Жаклин с нескрываемым интересом, но ни малейшей попытки к общению не продемонстрировал. Двери, расположенные по обеим сторонам длинного коридора, то и дело открывались — входили и выходили люди в форме и без, Жаклин на секунду остановилась и ощутила себя камнем в бурном водовороте реки, мимо которого проносятся стремительные потоки. Для того чтобы спросить, где находится интересующий ее отдел, пришлось буквально за рукав схватить пробегавшего мимо сержанта.

Вынужденный остановиться, он взглянул на Жаклин с рассеянным выражением, но все же назвал номер комнаты и фамилию работника, который занимался университетским делом. Потом, словно очнувшись, он оглядел ее с ног до головы, и рот его расплылся в глуповатой улыбке. Однако Жаклин не позволила ему любоваться собой долго и отправилась на поиски, влившись в людской водоворот.

В конце концов, она достигла цели и, не постучав, открыла нужную дверь. Ее появление в просторном и неуютном кабинете осталось незамеченным. Здесь находилось около десяти человек, которые, сгрудившись вокруг стола, что-то возбужденно, не стесняясь в выражениях, обсуждали. Она усмехнулась и подумала, что слухи о сдержанности и спокойном темпераменте голландцев кажутся здесь несколько преувеличенными. И еще она подумала, что, приди в голову какому-нибудь маньяку взять автомат с глушителем и перестрелять нескольких стражей правопорядка так, чтобы это, по возможности, осталось незамеченным, лучшего места, чем городское полицейское управление города Амстердама и конкретно вот этот кабинет, нельзя было бы и придумать. Она приблизилась к спорящим. Можно было бы, конечно, что-нибудь крикнуть. Но она не была уверена, что ее крик вызовет хоть какую-нибудь реакцию.

Поэтому она просто подошла к столу и стала слушать.

— Я вообще не понимаю, почему мы до сих пор занимаемся этим делом, господин Андерсон, — пожалуй, с излишней горячностью обращался к кому-то рыжий коренастый парень, размахивая листами бумаги. — Существует закон. И мы должны придерживаться только его. Иначе что мы здесь все делаем?

— Ах, вот как! — кричал маленький человек в очках, стоящий напротив парня, взывая к человеку, сидящему за столом. — Объясните мне, что это за закон, который позволяет спокойно ждать смерти нескольких человек в ближайшем будущем? Мало того, что вы не можете найти преступника и умываете руки, так еще и прикрываетесь законом!

— О каком преступнике идет речь? — возмутился рыжий. — Вы, может быть, забыли, Браун, что мы имеем дело с самоубийствами?

— Я не забыл! — кричал маленький очкарик. — Но вы просто не понимаете и, я подчеркиваю, не хотите понимать, что речь идет о преступлении. Массовое самоубийство не может происходить случайно. У него должна быть причина! Не две, не одиннадцать причин. А одна! Если вы найдете причину, вы найдете преступника. А вы не хотите искать, потому что, видите ли, не находите состава преступления! Это не просто халатность с вашей стороны. Это пособничество. Пособничество преступнику или преступникам.

И наша комиссия не собирается молчать о вашем отношении к происходящему.

— Ни в гражданском, ни в уголовном кодексе, Браун, вы не найдете статьи, квалифицирующей самоубийство как преступление, — возразил длинный мужчина средних лет. — Мы обязаны проверить, не является ли причиной смерти насилие, но если все факты указывают на отсутствие такового, мы не можем открыть дела. Как этого можно не понимать? Вы нервируете общественность, навешиваете на полицию всех собак, обвиняете нас в пособничестве… Не забудьте, кстати, о статье за клевету! Из-за вас мы не можем спокойно заниматься другими делами, которых у нас, поверьте, достаточно. Но вы не хотите встать на наше место.

— А вы? — кричал Браун. — Вы не хотите встать на место тех несчастных родителей, которые отдали своих детей в университет, никак не предполагая, какая участь их здесь постигнет. Это же международный скандал! Как вы выглядите в глазах международной общественности, вы об этом не беспокоитесь?

«Они что, каждый день здесь ведут такие дебаты? — подумала Жаклин. — Или мне так повезло? И сколько это будет еще продолжаться?»

Но тут, словно в ответ на ее вопрос, раздался грохот: кто-то сильно ударил кулаком по столу, послышался звук резко отодвигаемого стула, и над спинами спорящих выросла светловолосая голова с большими залысинами.

— Прошу немедленно покинуть помещение всех, кроме сотрудников отдела! — заревел обладатель головы с высоты своего внушительного роста. — Или я вызову дежурного сержанта!

Как ни странно, это подействовало: несколько человек, подхватив какие-то папки с бумагами, потянулись к выходу. И тут наблюдавший их исход светловолосый великан заметил Жаклин.

— Вы к кому? — заревел он, обращаясь к ней.

— К вам, — вздохнула Жаклин, ибо начальником отдела был, несомненно, он. Она сделала несколько шагов, представилась и назвала цель своего визита.

Хаансен — так звали светловолосого великана — тоже вздохнул, подошел к своему столу, отодвинул кресло для Жаклин, вздохнул еще раз и уселся за стол.

— Здесь нам вряд ли удастся поговорить, — проворчал он. — Да и, честно говоря, не понимаю, чем мы можем вам помочь. Все материалы мы передали Вендерсу, добавить больше нечего.

— Нисколько не сомневаюсь в том, что проделана огромная работа, — осторожно сказала Жаклин. — Я подробно читала материалы. Вам не в чем себя упрекнуть.

— Еще бы! — хмыкнул Хаансен. — Только и занимаемся, что отбиваемся от всяких комиссий и журналистов.

Весь отдел скоро заработает себе геморрой. Моих ребят теперь трудно увидеть из-за гор всех этих бумаг. А ведь остальными преступлениями тоже нужно заниматься, вам не кажется?

— Конечно, — согласилась Жаклин. — Если честно, не знаю, что бы я делала в такой ситуации. Наверно, ушла бы из полиции. Хуже нет, когда дилетанты указывают тебе, как себя вести. Даже если они и высокопоставленные дилетанты.

— Вот именно! — заревел Хаансен. — Очень точное выражение. Высокопоставленные дилетанты. Считают, что от их советов есть какой-то прок. Им надо разбираться с университетскими профессорами. Закидывают свои заумные теории в головы неоперившимся юнцам, и еще неизвестно, не хочется ли каждому после их теорий повеситься. Вот в чем нужно разбираться. А все эти истории про маньяка-гипнотизера или человека, умеющего находиться одновременно в разных местах и имитировать самоубийства, — истории для дешевых триллеров. Но ведь их обсуждают всерьез! Ходят каждый день сюда и обсуждают. Мои ребята на пределе, вы видели. Самое время для отставки. — Хаансен перевел дух и провел широкой ладонью по вспотевшим залысинам. — Что вас, собственно, интересует?

— Мелочь, — улыбнулась Жаклин. — Но я не нашла ее в ваших отчетных материалах. Мне нужна информация по всем самоубийцам города за тот промежуток времени, когда… началась для вас трудная жизнь.

Хаансен посмотрел на нее с недоумением.

— То есть вы полагаете, что… Тьфу ты! И вы туда же! Подозреваете злую силу, облюбовавшую наш город? Спутниковый передатчик, воздействующий на каждого из нас? Неужели Вендерс дошел до такого маразма?

— Ну, во-первых, при чем тут Вендерс? Делом занимаюсь я, — снова улыбнулась Жаклин. Она дала себе слово не выходить из себя. У Хаансена действительно шла сейчас не лучшая полоса в жизни. — А во-вторых… Я так понимаю, что вы остановились и вовсе на необычной версии — злодейство со стороны ученых-профессоров. Или вы считаете, что мы с вами вообще не должны искать причин этого массового кошмара, поскольку их нет, и все одиннадцать самоубийств произошли… спонтанно?

— Ничего я не считаю, — проворчал Хаансен. — Вы думаете, что меня это все не тронуло? У меня у самого дочка в Кембридже учится. Как подумаю…

Жаклин кивнула.

— Если вам так надо… — пробормотал Хаансен. — Нет ничего проще. Я отдам распоряжение в информационный центр. Сидите там хоть до посинения. Вы найдете не только всех самоубийц города, но и страны, а может, и всей Европы вместе с Америкой. И может быть, лет за сто. Только я сомневаюсь, что это сильно вас продвинет.

— Может, да, а может, и нет, — сказала Жаклин. — В любом случае спасибо. И… желаю вам отбиться от всех… помех…

Хаансен безнадежно махнул рукой.

В свою квартиру Жаклин вернулась около девяти вечера и только сейчас вспомнила о пустом холодильнике. В последнее время она вообще не покупала никакой еды. Днем, если вспоминала о том, что человек должен когда-нибудь есть, перекусывала в кафе. Вечером падала от смертельной усталости и было не до ужина. Утром, кроме кофе, ее организм ничего не требовал. Для Жаклин такое положение не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Природа человека, как и природа любого животного, устроена правильно. Если организм не подает сигналов голода, значит, все в порядке. Это наш надменный рассудок придумал разграничивать время дня вехами завтрака, обеда и ужина. Мы перестали понимать, когда мы действительно хотим есть, а когда едим лишь потому, что, например, настало священное время ланча. Последнее время Жаклин почти никогда не ощущала чувства голода. И не страдала от этого. У нее хватало других забот. Поэтому мысль об отсутствии еды в доме промелькнула и исчезла, как нечто незначащее и не имеющее к ней никакого отношения.

Скинув строгий серый костюм английского покроя, купленный ею специально для визита в университет, Жаклин прошла в ванную. Отвернула краны, бросила кубик хвойного экстракта, добавила пену. Движения были автоматическими, словно за нее их проделывал кто-то другой. Жаклин подняла глаза на стену, половину которой занимало огромное зеркало. Из него исподлобья смотрело юное существо, которому можно было дать лет двадцать, с огромными блестящими глазами, похожими на маслины, длинными ресницами и чуть припухлыми губами. Короткая стрижка с небрежной челкой придавала существу независимый и мальчишеский вид. Стройная, изящная фигура, высокая грудь, длинные ноги — хоть сейчас на обложку журнала. Вряд ли нашелся бы мужчина, который мог бы устоять перед такой женщиной. «Если только не будет заглядывать в глаза», — горько подумала Жаклин и отвернулась. Карие глаза прелестного существа, самой природой предназначенные излучать тепло и нежность, были полны холода и тоски. И здесь любые актерские методики бессильны. Она сбросила оставшуюся одежду и погрузилась в теплую воду с головой. Звуки и образы исчезли. Да и весь мир исчез, остался там, над поверхностью воды. «Есть ли там что-нибудь? — переспросила она невидимого собеседника. — Нет, ничего нет, я это точно теперь знаю. Но я не знаю, как к этому относиться, и не знаю, стоит ли огорчаться по этому поводу.

Непонятно, почему это так интересовало тебя тогда. А потом ты умер». Ее легкие обожгла резкая боль. Потребовалось невероятное усилие, чтобы выдохнуть воздух и вынырнуть на поверхность. Каждый раз она боролась с соблазном сделать вдох, не выныривая. Каждый раз…

Она наскоро вытерлась и вышла из ванной, старательно избегая взгляда зеркального отражения.

Комната была погружена в полумрак и освещалась лишь отблесками огней с улицы. Жаклин не стала включать свет и, накинув махровый халат, медленно, словно в оцепенении, подошла к окну. Внизу была оживленная площадь, полная нарядных людей и блестящих машин. Над площадью метались желтые и синие огоньки — реклама модного кафе напротив, вскидывались розовые ноги непомерной длины — реклама кабаре, вращалась огромная пивная кружка — реклама пивного ресторана. Все это напоминало красочную декорацию скучного фильма о безмятежно текущей жизни благополучных обывателей, которых вряд ли что-либо могло всерьез взволновать и потрясти. Жаклин спросила себя: а на что смотрели и что видели в последние моменты своей жизни мальчики и девочки Открытого университета, когда их страшное решение было уже принято? Что видит самоубийца в последние секунды своей жизни? И что могло бы удержать его?

«А что удерживает меня?» — спросила себя Жаклин. Ведь нет никаких причин и, главное, сил, чтобы жить. Она усмехнулась. Вендерс, кажется, специально поручил ей это дело. Она будет анализировать происшедшее с погибшими студентами и при этом не сможет не думать о своем состоянии. Он решил обратиться к ее разуму. Как будто бы ее мозг не работает — лихорадочно, каждое мгновение, каждую долю секунды!

Жаклин решительно подошла к столу с компьютером, на экране которого весело подмигивала маленькая обезьянка, и нажала клавишу. Открыла директорию секретных материалов Центра и ввела пароль, который знали два или три человека в конторе. Очень удобно: можно работать дома, не таская с собой никаких бумаг. Постороннему человеку войти в систему невозможно — защита сверхнадежна. Если же кто-то помимо ее воли захочет подойти к компьютеру, она успеет нажать на нужную клавишу, чтобы доступ к файлу немедленно прервался. Была лишь одна опасность — пуля снайпера. Но кресло, где располагалась сейчас Жаклин, было вне досягаемости чужого взгляда.

Она решила, что начнет с последнего происшествия — смерти аналитика информационного отдела. Стивен Деларю — двадцать девять лет («Почти ровесник!» — отметила Жаклин), полуфранцуз, полуамериканец, закончил Йельский университет, а потом перебрался в Европу. Хорошая карьера, прекрасно складывающиеся семейные отношения, трое детишек, которых он безумно обожал и баловал.

В работе серьезен, педантичен, почти никаких нареканий с самого первого дня. Настоящий профессионал, жизнерадостный человек. Жаклин просмотрела видеозапись беседы с его женой. Молодая миловидная женщина небольшого роста, держа на руках самого младшего Деларю, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, рассказывает о происшедшем. Пришел с работы, как всегда, в хорошем настроении, поиграл со старшими, вместе уложили спать младшего. Когда она позвала его спать, сказал, что задержится ненадолго у компьютера. Что-то срочное, нужно завершить. Она не заметила, как заснула, — очень устает, трое детей в семье, прислуги нет. Проснулась от звука выстрела и плача малыша.

Теперь материалы и выводы самого Стивена. Отчеты полицейских, отчеты экспертов, комиссии по правам человека, социологической комиссии, психологов, заключение образовательной комиссии, психиатрические экспертизы. После каждого отчета — краткий и сжатый комментарий самого аналитика. Вычленяет самое главное, отмечая неточности, неувязки, предлагает версии, строго опираясь на фактические материалы. Основательная профессиональная работа.

Теперь самое интересное и самое непроясненное. Технические специалисты Центра выяснили, что в последние минуты жизни Стивена Деларю его компьютер работал в режиме сеанса.

Они определили и сайт, с которым он работал. Это оказался сайт университетской библиотеки. «Какая книга ему понадобилась? — удивилась Жаклин. — И зачем?» Ответа на этот вопрос, как ни странно, не было. Администраторы библиотеки, сомневаться в искренности которых не было никаких оснований, уверяли, что последнее обращение в их систему в тот день состоялось за полтора часа до смерти Стивена, и обращался к ним какой-то паренек из Гааги, которому понадобилась средневековая рукопись одного малоизвестного автора. Следующее обращение в библиотеку было утром, когда Деларю был уже мертв. Технари здорово поломали головы, но в библиотечной системе все было чисто. «Тень слепого библиотекаря», — пробормотала Жаклин, вспомнив детектив Умберто Эко «Имя розы». Там обитатели монастыря умирали оттого, что хотели прочесть книгу. Какую книгу читал Стивен Деларю в последние мгновения жизни? Или, может, этот вопрос должен звучать так: какая книга убила его? «Так не бывает», — подумала Жаклин. Одно дело — фантазии талантливого писателя и ученого с целью доказать современные идеи структурализма. А здесь-то что? Ни один текст не может убить человека взаправду. Она внутренне вздрогнула. После разговора с Вендерсом Жаклин все время отгоняла свою интуицию, которая никак не хотела успокаиваться.

«Так нельзя, — сказала себе сыщица. — Если я зациклюсь на этой версии, я не разгадаю загадки. Потому что эта версия хоть и может объяснить все, но… она не соответствует действительности. Не может соответствовать. То, чего я боюсь, не существует. Мне ли этого не знать?!» «А ты попробуй проверь! На себе проверь!» — ехидно сказал кто-то внутри нее. «И проверю!» — огрызнулась Жаклин, поймав себя на мысли, что, кажется, дошла до точки, после которой начинается шизофрения. Когда внутренние голоса человека начинают всерьез спорить между собой…

Она встряхнула головой, закрыла файл и опять подошла к окну. Площадь к этому часу уже почти опустела. Жаклин открыла окно, в комнату ворвался ночной ветер с канала и принес некоторое облегчение. Постепенно ей удалось преодолеть охватившее ее наваждение.

Убедившись в том, что способна рассуждать здраво, Жаклин задала себе вопрос. Если отставить в сторону магию, пусть даже и на современной технической основе, то что увиденное или прочитанное может заставить человека пустить себе пулю в лоб? Угроза шантажиста. Компромат. Официально биография Стивена Деларю была безупречной. Кто мог ему угрожать? Чем? Например, жизнью ребенка. Она закусила губу. Да, это вполне возможно. Стивен что-то раскопал и вышел с кем-то на связь. И ему поставили условие. Но… Она знала технические возможности конторы.

Ничто не мешало ему сообщить о шантаже в Центр так, чтобы ни один самый хитроумный и технически оснащенный человек ничего бы не узнал. Стивен мог обратиться к руководству, и его детям и жене обеспечили бы защиту, реальную защиту, а не такую, как иногда организовывают полицейские. Если его совесть была чиста, бояться было нечего. Но, предположим, в его жизни была какая-то тайна, и ему угрожали раскрыть ее. А ему очень этого не хотелось. Тогда у него, пожалуй, был единственный выход. Но были ли эти угрозы связаны с делом, которым он занимался? Если да, то самоубийства связаны с преступными намерениями кого-то очень опасного и очень серьезного. Ибо если этот человек или эти люди знали о Стивене что-то, чего не знала контора, то это были непростые ребята.

Хорошо, что еще? Кому могла быть выгодна смерть Стивена? Простого клерка Центра? Ведь он только обрабатывал информацию, от него ничего не зависело, никаких решений он принимать не мог, равно как и влиять на какие-то действия конторы. Похоже, все сводилось к информации. Он что-то узнал. И кому-то стало известно, что он узнал. Но как? Жаклин нахмурилась. То, чем занимался Стивен, было строго засекречено и не могло выйти за стены Центра. В этом она была абсолютно уверена. Он не мог заниматься самодеятельностью и о любом своем шаге обязан был сообщать начальству.

Строго говоря, он вообще не должен был предпринимать никаких шагов. Он ведь не был оперативным работником.

О вывода, который напрашивался сам собой, на душе стало еще отвратительней. Если кто-то вынудил Стивена пустить себе пулю в сердце из-за того, что он узнал что-то важное, то этот кто-то имеет непосредственное отношение к Центру. И если Вендерс решил поручить это дело Жаклин, то он не может не понимать, в какую страшную игру ее ввергает. Вряд ли можно будет выбраться из этого дерьма в целости и сохранности. Он или надеется на ее незаурядность, или… О втором возможном мотиве руководства думать не хотелось. Как бы там ни было, нужно работать. А там посмотрим…

Она подошла к компьютеру и еще раз просмотрела все отчеты Стивена. Ничего, за что можно было бы зацепиться. Дальше сплошным потоком шла официальная информация комиссий. Комментарии. Секретные резолюции начальства. Оперативные сводки. «Поручено номеру такому-то». «Проверено номером таким-то». Стивен не знал имен оперативников, которые работали в университете. Ему и не нужно было их знать. Он обрабатывал и систематизировал то, что они накопали. А накопали они массу информации, на первый взгляд абсолютно бесполезной…

Подробные биографии погибших студентов. Биографии профессоров и преподавателей.

Газетные вырезки о происшедших событиях. Письма родителей и общественности. Куски телевизионных передач. И даже суммы ставок в студенческих жестоких играх. Кто, когда, на кого ставил. Кстати, один весьма крупный выигрыш. Парень поставил на друга, в котором все были вполне уверены как в человеке, который никогда не покончит с собой. Жизнерадостный, уравновешенный, с очевидным уже на студенческой скамье блестящим будущим. Окруженный многочисленными друзьями и подругами. Умер в «последней серии». Может быть, здесь что-то есть?… Не являются ли второе и третье групповые самоубийства следствием страшного студенческого тотализатора?

Вендерс был не прав, когда говорил, что умерших студентов ничего не объединяло. Они жили в одном городе, учились в одном университете, читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы. Слушали музыку. Общие преподаватели. Общение с одним и тем же обслуживающим персоналом. Да мало ли что еще — тысячи направлений в поиске. Нужна целая армия, чтобы распутать этот клубок информации и заново связать все нити воедино. Жаклин в отчаянии закрыла глаза. Правильнее всего было бы повторить весь путь Стивена Деларю. Если жизнь его оборвалась потому, что он с чем-то столкнулся… Но как ей отыскать это «что-то»?

Жаклин выключила компьютер и легла на кровать. Ее мозг получив информацию, сейчас сам был сродни компьютеру. Помимо ее воли он обрабатывал данные, приводя их в стройный, необходимый именно ей, Жаклин Ферран, порядок. А если она станет в университете своей, то, возможно, удастся прикоснуться и к тому, что осталось тайной для посторонних наблюдателей и не вошло в отчеты. С этой мыслью она провалилась в черноту сна без сновидений и грез.

Касуэлл сидел, нахмурившись и уставившись в одну точку. Перед его лицом мелькали изображения на семи мониторах, встроенных в огромный стеллаж, но он ничего не видел. Он был недоволен. Только «седьмой» порадовал его, хотя результат, которого они там достигли, не планировался. Но результат хорош. Он и не замахивался на такое… Правда, они сами не поняли, как добились такого результата. Все не слава Богу. У одних нет результата, а есть лишь описания процесса, у этих результат, но описания нет. Однако «седьмого» необходимо поощрить.

А еще этот звонок из Швейцарии. Его люди сообщали, что там совершенно забросили разработку методики, занялись только лечением.

Теперь туда приезжают со всего света, клиника стала ужасно популярной, а ее директор — теперь звезда сродни голливудским. Правда, есть там один парнишка, который не забросил идею, но он не тянет… Да, два года назад он поторопился. Он редко совершал ошибки в своей жизни, но эта… Эта, пожалуй, была крупнейшей из всех. Ведь он был уверен, что от разрыва той пули с парнем ничего не случится. Он должен был просто заснуть. А он взял и умер. Глупая, непростительная ошибка.

И теперь многое приходится начинать сначала. А ведь он был близок к мировому господству уже два года назад! И вот два года прошли, а у него все еще нет в руках той силы, которую должна была принести ему методика Жана Дюбуа и Пьера Грати. Конечно, Пьер — маньяк, туда ему и дорога. Нельзя вообще связываться с маньяками. Но чего только не вытерпишь от этих сумасшедших ученых, если они обещают такой результат. Дюбуа умер, а он бы мог разрешить те проблемы, над которыми мучаются эти ремесленники, мнящие себя великими учеными. Вот Дюбуа был действительно велик.

Но мертвого не воскресишь — приходится работать с тем, что есть. И стимулировать. Деньгами и угрозами, угрозами и деньгами.

Он закрыл глаза и попытался ни о чем не думать. Перед глазами стояли картины двухлетней давности. Все-таки красивое это место — замок Рутенберг.

Может быть, купить весь Беатензее, вместе с замком, клиникой, всем населением и сумасшедшими пациентами? Он глубоко вздохнул. Нужно все-таки хоть когда-нибудь давать отдых своим мозгам. Иначе можно додуматься черт знает до чего. Вода, песок… Так, кажется, советуют психологи? Вода, песок, птицы в небе… Хищные птицы… Ястребы. Они кружат над замком и садятся на резные зубцы башенок. Почему из головы не идет этот замок? Ах да, Дюбуа. Он не должен был умереть, а умер…

Касуэлл резко встал. Он внезапно понял, что за заноза сидела в его мозгу эти два года. Он совершил ошибку дважды. Он не дал волю своей интуиции. Он слишком понадеялся на логику и факты. Он всегда на них надеялся. Но гений никогда не ограничивается этим. Гений прислушивается к необъяснимым мерцающим волнам подсознания…

Касуэлл надавил на кнопку звонка.

— Марк, — обратился он к неизвестно откуда возникшей и почтительно склонившейся фигуре, — я уверен, что могилы Дюбуа не существует. Подтвердите мою уверенность или опровергните ее.

— Сэр…

— Жан Дюбуа. Замок Рутенберг. Два года назад. И, пожалуйста, побыстрее. Это важно.

Фигура поклонилась и испарилась. Слова «это важно» всегда повергали сотрудников Касуэлла в трепет.

В небольшом уютном зале с мягкими кожаными креслами собралось около тридцати человек. В основном это были совсем молодые девушки и юноши, но в задних рядах Жаклин заметила двух вполне солидных мужчин и одну женщину, дети которой, наверное, давно вышли из студенческого возраста. Эти трое при появлении Жаклин спешно достали толстые тетради и с внимательным ожиданием уставились на нее. Чего нельзя было сказать о молодежной компании, которая, правда, не встретила ее в штыки, но и слушать лекцию явно была не настроена. Кто-то присвистнул, кто-то хлопнул в ладоши, несколько парней у окна громко рассмеялись, и, конечно, репликам «Вы наш новый профессор?», «Как вас зовут?», «Ой, какая молоденькая!» не было конца.

Жаклин оглядела аудиторию, словно прикидывая, кто здесь на что способен, широко улыбнулась и присела на краешек стола, закинув ногу на ногу. Что говорить: это произвело впечатление. Воспользовавшись секундным замешательством студентов, Жаклин грудным хорошо поставленным голосом — ее учили и этому — спокойно произнесла:

— Меня зовут Жаклин Ферран. Я приглашена руководством вашего университета на кафедру древнегреческой философии. Если вы мне понравитесь, я приму это приглашение.

Если же я пойму, что вы не в состоянии осилить Платона или Аристотеля даже с моей помощью или вам просто нет до них никакого дела, — мы с вами расстанемся. Терпеть не могу читать лекции тем, кто относится к учебе как к неизбежной и неприятной необходимости.

— Ого! — воскликнул черноглазый смазливый паренек с черной копной великолепных кудрявых волос и слегка заметным бретонским акцентом. — Значит, тех, кто не имеет достаточных способностей к философии, вы учить не собираетесь?

— А зачем? — искренне удивилась Жаклин. — Наверняка эти люди способны к чему-нибудь другому. Зачем же им тратить время на философию?

— Странно, — сказал паренек. — Предыдущий профессор говорил прямо противоположное. Что ни один человек не может считать себя полноценным, не ознакомившись с философскими учениями.

— Наверное, — сказала Жаклин. — Только с философскими учениями нельзя ознакомиться внешним образом. Если ты не философ по природе или ремеслу, ты вряд ли в них что-нибудь поймешь. Хоть и выучишь все высказывания великих.

— Круто, — сказал парень. — Тот профессор говорил, что слово «философия» означает любовь к мудрости, а не саму мудрость. И если эта любовь не взаимна, то следует отказаться от нее?

Жаклин рассмеялась:

— Я как раз и не предлагаю отказываться от любви к мудрости. Я предлагаю отказаться от равнодушия к ней. Любой профессионализм начинается с любви. Независимо от того, философ вы или столяр.

— По-моему, здесь нет равнодушных, — проворчал бретонец. — Стали бы мы здесь учиться…

— Если все ваши коллеги согласны с вами, это радует, — проговорила Жаклин, встав со стола и прохаживаясь перед студентами. Она заметила, что их взгляды следуют за ней, отмечая каждое ее движение, — ей удалось заинтересовать их. — Ну что ж? Так на чем закончился ваш последний… акт любви?

Студенты засмеялись. Ее, кажется, приняли.

— Мы остановились на философии софистов, — проговорил мужчина из последнего ряда густым басом.

— Крутые были ребята, — снова встрял черноглазый паренек. — Совершенно не беспокоились об истине. Важно лишь убедить человека, а в чем — не имеет значения. Высшее мастерство заключается в том, чтобы сначала доказать собеседнику, что черное — это белое, а затем, передохнув, доказать обратное. Огромный вклад внесли в историю цивилизации.

— Верно, — сказала Жаклин. — Я вижу, что вы времени даром не теряли.

Кажется, у нее получилось неплохо. Дверь университета открылась, выпуская удовлетворенную исполнением новой роли Жаклин, и солнце сразу же ослепило ее. Она достала из сумочки темные очки в модной оправе и надела их. Студенты одетые в разноцветные джинсы и футболки, весело разбирали из деревянных стоек свои велосипеды и, переговариваясь и хохоча, выезжали на проезжую часть улицы. Они и не догадывались, что их новая преподавательница философии уже не только знает их всех по именам, но и хранит в голове досье на каждого, которое, будучи распечатанным на бумаге, заняло бы страницы три.

Эмиль Бертран — тот самый молодой паренек с бретонским акцентом, который задал ей столько вопросов, — догнал ее у ворот арки.

— Вы очень рассердились на меня? — спросил он на родном для них обоих языке. В слегка виноватом тоне Эмиля Жаклин почувствовала и некоторую примесь агрессии.

Она пожала плечами.

— В каждой студенческой компании находится выскочка, подобный вам. Ничего оригинального.

Эмиль кивнул:

— Я знаю, что вел себя, как ребенок. Дурацкая потребность работать на благодарную публику.

Жаклин удивилась:

— Я думала, вам это нравится.

— Раньше нравилось. А сейчас… Очень трудно остановиться. Особенно когда от тебя ожидают… выходок.

— Я понимаю, — сказала Жаклин. — Вы мне совсем не мешали. А в чем-то даже помогли. Все нормально. Можете и дальше… наскакивать. Мне будет интереснее работать.

Парень усмехнулся:

— Вы… необычная.

— Спасибо, — Жаклин усмехнулась в ответ и посмотрела на него сквозь темные очки. Самоуверенный вид, но откуда такая тоска в глазах? Странный мальчик. — Судя по вашему имени и бретонскому выговору, вы француз? — спросила она и медленно тронулась с места. Эмиль пошел рядом.

— Да, я родился в Марле.

«Именно так. И там же у твоих родителей небольшая компьютерная фирма. А этой роскошной черной гривой ты обязан своему отцу Жильберу, потому что твоя мать Жюли — блондинка и, похоже, натуральная».

— Почему же вы приехали сюда? Во Франции много приличных мест, где можно получить неплохое образование.

— Да… Родители очень удивились. Даже, кажется. рассердились. Мечтали, что я буду электронщиком — как они. А меня всегда тянуло к чему-то… оригинальному. Заниматься философией — ведь это необычно?

Жаклин улыбнулась:

— Наверное, для кого как. По-моему, это достойное занятие, как, собственно, и любое другое. Если есть способности, конечно.

— Ага. Во всяком случае, мне это интересно. Я прошел несколько курсов по Интернету в разных заведениях и понял, что здесь учиться будет интереснее всего. Поэтому я и приехал. И не жалею… не жалел до недавнего времени.

— А теперь?

Эмиль помолчал, нахмурившись:

— Вы же знаете о том, что у нас произошло…

— Да, это ужасно, — сказала Жаклин.

Эмиль странно на нее посмотрел:

— Вы говорите тоном человека, которого это совсем не касается. Хотя и правда, вам-то что за дело? Подумаешь, несколько придурков решили расстаться с жизнью…

— Да, — неожиданно для себя жестко сказала Жаклин. — Не могу вам сказать, что события, происшедшие туту вас до моего приезда, слишком меня потрясли. В мире каждую секунду умирают тысячи людей. Если каждую смерть переживать, как смерть близкого человека, от нас мало что останется.

Бертран от неожиданности остановился. Он смотрел на нее со смесью ненависти и презрения.

— А зачем вы согласились работать у нас?

— А чем ваш университет хуже любого другого? — она посмотрела на него в упор.

— Это здорово, что вы не изображаете из себя… милосердие, — проговорил он после паузы, и взгляд его смягчился. — Наверное, это лучше, чем охать, как все эти… члены комиссий. Ведь большинство из них думают и чувствуют точно так же, как и вы. При этом на всех углах кричат, как им нас всех жалко. «Бедные дети! Что с ними происходит? Куда катится общество?» — передразнил он. — Что происходит! Если бы знать…

Некоторый отрезок пути они шли молча.

— Здорово вы с этими ста гульденами, — после паузы проговорил Бертран. — Произвело впечатление. Любите красивые жесты?

— Терпеть не могу, — сказала Жаклин. — Я была искренней.

— На это у нас еще никто не ставил. Вы, что же, действительно уверены в том, что… больше такого не будет?

— Уверена, — кратко ответила Жаклин.

— Почему?

— Просто уверена, и все.

— Занятно… Вы очень занятная… За вами, наверное, студенты толпой ходили? Там, где вы раньше работали?

Жаклин улыбнулась:

— Некоторые ходили… Издержки профессии преподавателя. Ничего особенного. Кому-то рано или поздно начинаешь нравиться.

— Ну, по-видимому, дело здесь не только в профессии, — ухмыльнулся он. — Вы далеко живете? Можно вас проводить?

Она засмеялась:

— По-моему, вы меня уже провожаете.

— Да? Я и не заметил. Не знаю почему, но ужасно хочется с вами общаться. Могу я вас пригласить пообедать?

Жаклин впервые посмотрела на Бертрана с интересом.

— Истинно французская напористость, — проговорила она. — Бороться бесполезно. Если когда-нибудь увижу робкого французского парня, наверное, умру от счастья.

— Я понимаю… — неожиданно смутился Эмиль. — Я выгляжу не очень оригинальным. У вас, естественно, другие планы…

Жаклин потеребила ремешок сумки, словно раздумывая:

— Отчего же… Есть все равно где-то надо. Что ж, приглашайте.

Бертран заметно повеселел:

— Здесь недалеко, в двух кварталах от плошали Дам, есть маленький уютный ресторанчик. Там прекрасно готовят рыбу и есть французское вино.

И в это время там почти никого не бывает. Вам должно понравиться.

— Да, мне действительно нравится, когда хорошо готовят рыбу и когда в ресторане пусто. Ведите.

Ресторанчик располагался на маленькой улице недалеко от канала и от того места, где находился дом Жаклин. Она удивилась, что никогда не бывала здесь раньше. Впрочем, в Амстердаме есть масса мест, которые вдруг открываешь впервые, даже если живешь в нем всю жизнь. Эмиль предложил ей занять столик у окна и уверенным жестом подозвал официанта, который улыбнулся ему как доброму знакомому. Похоже, парень был здесь постоянным посетителем.

Где-то в глубине полутемного зала звучала тихая музыка, исполняемая скрипкой и флейтой, но музыкантов видно не было. Жаклин склонила голову набок и глубоко вздохнула. Ей здесь определенно нравилось. Эмиль понял это и довольно улыбнулся.

— А когда принесут наш заказ, вы будете вообще в восторге, — сказал он.

Она кивнула:

— Спасибо, Эмиль. Здесь действительно приятно. Терпеть не могу яркого света и шума.

Они перекинулись еще парой незначащих слов и фраз и замолчали. Жаклин увидела, что паренек испытывает смущение, которого, судя по его предыдущему поведению, испытывать бы не должен.

Она вопросительно на него посмотрела.

Эмиль понял вопрос и, словно отгоняя смущение, встряхнул своей шикарной шевелюрой:

— Не верится, что сижу за одним столом с такой красивой женщиной, которая к тому же является профессором философии. Хочется выкинуть что-нибудь… этакое.

Жаклин засмеялась.

— Я думаю, что в общении с женщинами вы недостатка не испытываете.

— Да нет. Конечно, смазливых девчонок вокруг много… Но по-настоящему красивых, как вы…

— Я для вас слишком стара, — сказала Жаклин. — Не советую строить планы.

— Это почему? — возмутился Эмиль. — Не такой уж я и мальчик. Мы наверняка ровесники.

— Настоящая французская галантность, — усмехнулась Жаклин. — Но мне и вправду много лет. Не забывайте: я — профессор.

Эмиль озадаченно на нее посмотрел:

— Может быть, вы были вундеркиндом и закончили школу экстерном?

— Нет, — засмеялась Жаклин. — Я закончила школу самым нормальным образом. Потом — Сорбонну. Потом работала. Можете посчитать.

Эмиль пожал плечами:

— В таком случае вы неплохо сохранились. Или ваша бабушка была колдуньей?

— Я сама колдунья, — усмехнулась Жаклин. — Может, хватит обо мне? Расскажите лучше об университете. О ваших друзьях, моих студентах. Должна же я разработать стратегию вашего… укрощения. — И добавила серьезно: — Все действительно в шоке?…

Улыбка сползла с лица Эмиля.

— Может, не надо об этом?

— А может, не надо уподобляться страусу и прятать голову в песок?

Эмиль вздохнул:

— Это сказано про меня. Я пытаюсь спрятаться. Всеми силами. Потому что если все время об этом думать… Вся штука в том…

Официант принес заказ, и Эмиль обрадовался поводу умолкнуть. Жаклин не стала настаивать на разговоре и принялась за еду. Ее кавалер разлил вино по бокалам.

— За знакомство с невероятно красивой женщиной! — поднял он бокал.

— За знакомство, — согласилась Жаклин. — С невероятно раскованным студентом. В годы моей учебы молодые люди более почтительно относились к своим профессорам.

— Поколение детей не похоже на поколение отцов, — отпарировал Эмиль и тихо добавил: — старушка…

Жаклин сделала вид, что не услышала.

Некоторое время они ели молча. Эмиль украдкой поглядывал на Жаклин, которая, казалось, была полностью поглощена своим блюдом.

— Жалко, что мы не встретились раньше, — пробормотал он.

Жаклин поперхнулась:

— Когда это, малыш? Когда тебе было годиков пять?

Эмиль расплылся в улыбке:

— А мы перешли на «ты»?

Жаклин покачала головой:

— Нет, конечно. Это у меня как-то нечаянно вырвалось. Простите, Эмиль.

Он отложил вилку, и, положив локти на стол, посмотрел на нее взглядом не мальчика, а взрослого мужчины.

— Нет, черт возьми, — произнес он медленно, — все еще не могу поверить. Еще вчера я и подумать не мог, что познакомлюсь с такой женщиной.

— Не с женщиной, а с профессором, — попыталась отшутиться Жаклин, но, к стыду своему, почувствовала, что теперь настал ее черед смущаться.

«Да что это со мной?» — отругала она себя, но смущение не проходило.

Все так же не сводя с Жаклин восхищенного взгляда, Эмиль заказал кофе. Но она уже взяла себя в руки и решила отвлечь его внимание от своей особы.

— Что ж, Эмиль, выкладывайте. Как вам пришло в голову затеять такую ужасную игру? Или это тоже способ спрятаться от проблем?

Эмиль поднял брови.

— Может быть. Мне это не приходило в голову. Вообще, я не знаю, кто это первый затеял. Но ребята… Знаете, нельзя же все время пребывать в унынии. Когда надоедает плакать, начинаешь смеяться. Да и ваши древние философы призывали относиться к смерти проще. Не надо бояться ее. Ибо когда она придет, меня уже не будет, а пока я жив, она еще не пришла. Встреча с ней абсолютно исключена для человеческого существа. Эпикур, между прочим.

— Похвально, — сказала Жаклин тоном строгой учительницы. — Но зачем же издеваться над смертью своих друзей?

Лицо парня вдруг окаменело.

— Может, стоит уйти вслед за ними? — проговорил он глухо. — Что бы вы сделали, если бы ваш очень близкий друг решил уйти из жизни?

— Я бы постаралась его удержать, — спокойно сказала Жаклин.

— А если он не счел нужным поставить вас в известность о своем решении?

— Значит, я была для него плохим другом.

— А может, он просто не захотел вешать на вас свой груз?

— Эмиль, — Жаклин вздохнула. — Неужели близкий друг нуждается в словах? Разве непонятно без слов, что происходит с нашими друзьями и в каком состоянии они находятся?

У Бертрана заблестели глаза.

— Конечно, — проговорил он, уставясь в одну точку. — Вы, безусловно, правы.

Повисла тяжелая пауза.

— Эмиль… — осторожно сказала Жаклин. — У вас умер друг?

Он растянул рот в неестественной улыбке.

— Подруга… Причем… когда она была жива, я не думал, что буду так… убиваться… — Жаклин показалось, что мальчик вот-вот заплачет. Любые слова сейчас были бы неуместны. — А вообще… зря вы затеяли этот разговор, — сказал он, пытаясь справиться с собой. — Хотелось бы провести этот вечер с вами более… мажорно.

— Простите… — пробормотала Жаклин.

Он махнул рукой.

— Я закажу еще вина? — спросил он.

— Пожалуй, да, — сказала Жаклин.

Эмиль сделал знак официанту, и тот принес бутылку рейнвейна.

— Знаете, — сказал Эмиль, разливая вино в бокалы, — эта девчонка, Лиза, Элизабет… Никто и не подозревал, что между нами что-то было… Вообще-то ничего и не было. Она… не слишком бросалась в глаза, а я слыву в университете неким… покорителем сердец, — он слабо усмехнулся. — Я много общаюсь с девушками, а она обычно держалась в стороне.

Можно сказать, что я ее почти не замечал. Но однажды она подошла ко мне и протянула конверт. Там оказались стихи. Я не большой любитель поэзии. Ее стихи были слишком сложными для меня. Я ничего не понял. Если это было объяснение в любви, то уж больно… замысловатое. Ну и… все. Потом она стала передавать конверты постоянно. Ничего не говорила, не спрашивала, не просила оценить или вообще как-то… реагировать. Только улыбалась.

— И вы не реагировали? И тоже ничего не говорили и не спрашивали?

Эмиль смутился:

— Ну… в общем, да. Я ждал от нее каких-то более активных шагов.

Жаклин кивнула:

— Ну, а потом… Был ее день рождения. Она чуть ли не впервые со мной заговорила и пригласила к себе. Я думал, что будет хоть какая-то компания, но, оказалось, она пригласила только меня… Стол, свечи, странная девчонка напротив. Было ужасно… неловко. Я пытался что-то рассказывать, шутить, как всегда, но… Она была ужасно серьезной, как будто из другого мира. Я подумал, что уж раз она меня пригласила, то, значит, хочет быть со мной… Ну, вы понимаете. Обычно у меня не бывает проблем, а тут я просто не знал, с какой стороны подойти… Вы знаете, ее глаза и звали, и останавливали одновременно. Я готов был сквозь землю провалиться.

Постарался поскорее уйти. Ну, вот и все… Нелепость какая-то, да?…

Жаклин промолчала.

— Я знаю, что зря это вам рассказываю, — проговорил Бертран и налил себе еще вина. Бокал Жаклин был полон. — Но… я никому не мог этого рассказать. Не знаю, почему вам… Может быть, потому что вы человек посторонний? Пока посторонний, — поправился он. — Да и о чем тут рассказывать? О том, что это я довел ее до самоубийства?

— Эй! — сказала Жаклин. — Я так понимаю, что вы ее вовсе не отвергали?

— Нет, конечно… Но и в объятия не бросился. Вел себя как чурбан. Потом все эти полицейские, комиссии спрашивали, не было ли у кого-нибудь из… умерших причин… Которые могли бы быть нам известны. Я хотел им сказать, а потом подумал: а о чем тут говорить? О стихах и об этом дурацком дне рождения? А с другой стороны, может, у каждого из этих одиннадцати были такие… дни рождения?…

— Они все были похожи на вашу Лизу?

— Мою Лизу… — Бертран горько ухмыльнулся. — Нет, все они были разные. Да и знал-то я достаточно хорошо только четверых. Она — пятая. Нет, ни у кого из них не было явных причин… Но кто же знает, что было у них внутри? А самое страшное знаете что? Я ее стихи выбрасывал… Ну, они мне были совсем ни к чему. Не люблю я стихов, ничего не могу с этим поделать.

Я подумал: может, она как-нибудь узнала об этом? Теперь бы я их прочел…

Жаклин восстановила в памяти материалы, касающиеся смерти этой девушки. Элизабет Томсон, восемнадцатилетняя девчонка из Калифорнии, приехавшая учиться средневековому богословию. По фотографии никак нельзя было сказать, что она такая уж робкая, как ее сейчас представил Бертран. Были и стихи… Одно стихотворение поразило Жаклин. Его вполне можно было читать как предсмертную записку… Жаклин помнила его целиком:

— Вы совсем их не читали? — спросила она.

— Какие-то просматривал… — пожал он плечами. — Но это все равно что глухому дарить музыкальные диски.

Внезапно Жаклин очень захотелось, чтобы мальчик услышал стихи своей погибшей подруги. Но как объяснить?… Передернув плечами, она справилась с соблазном.

— Я испортил вам вечер, — виновато проговорил Эмиль. — Не знаю, что это на меня нашло. Вы умеете вызывать на откровенность. Специально учились этому?

— Нет, — сказала Жаклин. — Эта способность у меня от бабушки. Колдуньи.

Он невесело рассмеялся и потребовал у официанта счет. С истинно французским темпераментом мальчик попытался заплатить и за нее, но позволить ему это Жаклин, разумеется, не могла.

На следующий день в перерыве между лекциями к Эмилю подошел третьекурсник психологического факультета Карл Ройзенхофф, с которым они иногда встречались на соревнованиях по гандболу, и, загадочно улыбнувшись, похлопал его по плечу

— Привет, Карл, — рассеянно произнес Эмиль. Почему-то последнее время общение с Карлом тяготило его.

— Я стал редко видеть тебя, старик, — жизнерадостно проговорил Карл. — Похоже, ты собираешься забросить спорт. Готовишься к диплому?

— Нет, — ответил Эмиль. — Просто нет настроения резвиться.

— Да… Похоже, эта история сильно задела твою нежную хрупкую душу, — засмеялся Карл. — Эта Лиза… Она что, действительно была тебе небезразлична?

— Оставь, — поморщился Эмиль. — Какая разница? Любая смерть ужасна. Даже абсолютно чужого человека…

— Ну Лиза-то тебе была не чужая…

— Слушай, Карл. У меня нет никакого желания беседовать на данную тему. Ничего не вернешь и не поправишь, но это только мое дело — как к этому относиться.

— Не сердись, — посерьезнел Карл. — Я вовсе не хочу копаться в твоих переживаниях. Хочешь страдать — пожалуйста. Просто я подумал: может быть, тебе будет небезынтересно узнать, почему она умерла…

— Что?!! — закричал Эмиль так, что проходящие мимо студенты с испугом уставились на них.

— Тихо, тихо, — проговорил Карл. — Все в порядке ребята, шагайте себе дальше. Мой друг узнал хорошую новость для себя.

Эмиль усмехнулся и сунул в рот жвачку:

— Ну-ну… Выкладывай. Никто ни черта не знает, даже полиция, а ты, оказывается, давно в курсе событий.

— Ошибся, старик, — совсем недавно, — сказал Карл. — Но, собственно, какая разница? Так хочешь узнать страшную тайну?

Эмиль заколебался. Он не был уверен, что хотел знать больше, чем знал.

— Не знаю, — честно сказал он Карлу.

— Понимаю, — усмехнулся тот. — Страшно. Вдруг твоя умершая подружка была причастна к какой-нибудь неприглядной истории. Понимаю…

— Ладно, — Эмиль сбросил руку Карла со своего плеча. — Хочешь — рассказывай. Но предупреждаю тебя, что мне… в общем, мне все равно. Никого уже не вернешь, что бы там ни было.

— Верно, — Карл сделал вид, что обиделся. — Но, думаю, мучиться неизвестностью не в твоих правилах. Да и потом… Вдруг ты и сам причастен к этому ужасу? Вдруг история и смерть девушки Лизы имеет продолжение?

Эмиль поднял на него глаза.

— Мне становится страшно рядом с тобой, — излишне резко сказал он.

— Не нужно меня бояться, — мягко сказал Ройзенхофф. — Я всего лишь обычный психолог-школяр. И у меня есть кое-какие соображения по поводу всего этого безобразия. И я хочу поделиться ими с тобой. Так что?

— Почему бы и нет? — пробормотал Бертран. — Но не здесь же мы будем разговаривать…

— Конечно, нет… Пойдем ко мне. Мой сосед-араб уехал на какие-то свои праздники домой. Нам никто не помешает.

Эмиль пожал плечами.

— Почему бы и нет, — повторил он.

Два дня назад Карл Ройзенхофф беседовал со своим научным руководителем Феликсом Серпиери, с которым они довольно тесно общались почти три года и, можно сказать, дружили.

— Если ты проиграешь этот спор, — говорил, улыбаясь, Феликс, — у нас возникнут небольшие проблемы, которые тебе придется решать самому.

— Не беспокойся, Феликс, если я проиграю, то не стану прятаться ни за чьи спины, — сказал ему Карл. — Но сдается мне, Эмиль не тот человек, который станет чрезмерно рефлексировать по поводу нравственных устоев. И мозги у него устроены хорошо. Честное слово, ты не пожалеешь, если мы возьмем его в свою компанию.

— Но он все-таки был потрясен смертью этой девочки…

— Феликс, — протянул Карл, — не будь занудой. Этот Эмиль такие ставки делает на прогнозы, что у тебя волосы дыбом встанут, если ты узнаешь. Невероятный циник, ну и вообще… несклонный к трагедиям…

Серпиери покачал головой.

— Я бы не согласился, если бы не общая ситуация. — проговорил он. — Люди, да еще с мозгами, нам сейчас очень нужны. Работы полно. Но ведь Эмиль Бертран не психолог?

— Он философ, — рассмеялся Карл. — Они меньше соображают в практике, но во всем остальном — вполне ничего. Я читал пару его статей в студенческом журнале. У него весьма нестандартное мышление. Такие, как он, могут выдавать сумасшедшие идеи, превращающиеся иногда впоследствии в гениальные открытия. Если он останется с нами, это будет для нас большой удачей.

— Карл, ты уже не маленький мальчик. Действуй, — проговорил Серпиери. — Но будь, пожалуйста, внимателен. Ты понимаешь, о чем я.

Карл ухмыльнулся:

— Об этом можешь не беспокоиться. Эмиль не из тех парней, которые сразу бегут в полицию, как только узнают о чем-нибудь не совсем законном. Он вполне нормальный парень, не питающий любви к копам. Да и потом, Феликс, — вкрадчиво спросил он, — разве мы занимаемся чем-нибудь… недозволенным?

— Если дело дойдет до суда, то прокурору нам нечего будет предъявить, — сказал Серпиери. — И ты это прекрасно знаешь. Но для всех будет лучше, если наши исследования до поры не станут достоянием широкого круга… э… общественности. Не так ли?

— Ты сам сказал, что я не мальчик. Твои напоминания совершенно излишни.

— Вот и славно, — проговорил Феликс. — Мне очень приятно, что мы понимаем друг друга.

Он подошел к Карлу и нежно провел рукой по светлым, словно выгоревшим волосам своего юного друга.

Жаклин знала, вернее, пока не знала, а только чувствовала, что с началом работы в университете она стала объектом пристального внимания не только восхищенных студентов и небезразлично посматривающих на нее преподавателей мужского пола, но и кого-то еще… Того, кого интересовали не ее блестящие лекции и женская привлекательность, а нечто совсем другое. Она физически ощущала этот заинтересованный взгляд. И опасность, исходящую от него. Очень серьезную опасность.

Она была уверена, что секретность ее истинного предназначения в этих стенах соблюдена полностью. Никто здесь не мог знать о том, кто она на самом деле. Утечка из конторы исключалась, поскольку о задании лейтенанта Ферран знали только два человека в Центре — Вендерс и полковник Николсон. Если даже предположить невероятное и заподозрить их в преступных замыслах, ситуация нисколько бы не изменилась, ибо в любом случае Жаклин работала на них. И если они дали ей задание, значит, были заинтересованы в его выполнении.

Но все-таки кто-то следил за Жаклин, и ей это совершенно не нравилось.

Причина слежки не могла таиться в ее прошлом. Все нити старых дел были тщательно оборваны конторой. Тот, кто хотел бы отомстить ей, не мог осуществить своего желания, не восстав при этом из могилы. Значит, она кому-то перешла дорогу сейчас, став профессором Открытого университета. Но это было совершенно нелепо! Даже если предположить, что ей кто-то страшно завидует, все равно другого претендента на кафедру древнегреческой философии не было. Тот самый гипотетический маньяк, который, по версии обывателей, склонял к самоубийству студентов? Но это еще нелепее. Почему он выбрал именно ее? Что у нее общего с погибшими?

Ей оставалось одно — заставить невидимку проявить себя. Что нужно сделать для этого? По всей видимости, то, чего она до сих пор в университете не делала. Нужно расширять поле своей деятельности, причем так, чтобы это стало заметно всем. Начать активно интересоваться историей с самоубийствами. Показать, что она не случайно оказалась в университете именно в это время. Правда, так можно все испортить. Но что «все»? Ведь пока у нее ничего не было…

После долгих раздумий она наконец остановилась на одном из вариантов.

Прошла неделя, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. По меркам конторы, это было непозволительной роскошью — так затягивать расследование. Никто, конечно, ее не торопил, но она была ужасно недовольна собой. Нужно форсировать события, а все ее движения и провокации ни к чему не привели. За ней по-прежнему следили, более того — наблюдателей, как выяснилось благодаря Феликсу и его «службе», стало больше, но… ничего не происходило. Хотя в этом имелся свой плюс — не происходило ничего, в том числе и самоубийства.

Как-то в перерыве между лекциями к ней подошел «казначей» Эрик и, серьезно поправив очки на переносице, задумчиво произнес:

— Мадам Ферран, я нахожусь в большом затруднении относительно вашей ставки.

— В чем дело, Эрик? — удивилась Жаклин.

— Вы делали ставку на то, что это больше не повторится. Никогда. Остальные делали ставки на другое. Если вы выиграете, сумма выигрыша окажется весьма солидной.

— Здорово, — сказала Жаклин. — В чем же затруднение?

— В слове «никогда».

Жаклин расхохоталась.

— Да, Эрик, это действительно затруднение. Мы с вами совершенно упустили из виду, что тотализатор не терпит подобных формулировок.

— Некоторые игроки предлагают переформулировать пари. Нужно указать сроки.

Жаклин покачала головой:

— Нет, Эрик, этого делать не следует. Я по-прежнему убеждена, что смертей подобного сорта больше не будет в нашем университете. И именно — никогда.

— Но как мы об этом узнаем? Ведь мы не вечны.

— Вы невнимательны, Эрик. Видимо, я плохо вас учу, — сказала Жаклин. — Я употребила выражение «смерть подобного рода».

То есть больше ни один студент не умрет по той причине, по которой умерли одиннадцать несчастных.

— Но для этого, — медленно произнес Эрик, — нужно знать, что причина устранена. А сначала — неплохо бы узнать причину.

— Вы умница и недаром учитесь логике и философии.

— Я понял… Но — когда?… Специальные люди на этом голову сломали и оказались в тупике.

— Верно, — сказала Жаклин тоном строгой учительницы. — Эти «специальные люди» были посторонними в университете, сколь тесно бы они ни общались со студентами и преподавателями. А в таком темном деле должны разбираться свои. Поскольку я — лицо заинтересованное в выигрыше, то приложу все силы, чтобы что-нибудь выяснить. Но я человек в университете новый. Кроме меня, я так понимаю, есть масса других заинтересованных людей. Ибо… надеюсь, на самом деле повторения не хочет никто. Правда? Даже тот, кто поставил на смерть…

— Да, — прошептал Эрик. — В нашей среде злодеев нет.

— Ну вот видите. А со спором нужно решать. И как можно скорее. Поговорите с моими «противниками». Если бы каждый студент и каждый преподаватель занялся этим делом вплотную, вы давно бы уже могли сложить с себя казначейские и букмекерские обязанности.

— Я поговорю… Но если кто-то что-то узнает, кому об этом говорить?

— Предлагаю организовать нечто вроде арбитражной комиссии, которая должна будет объявить победителя пари. И с той и с другой стороны спорящих должно быть по два или три человека. Ну и вы, естественно, как главный банкир. Мы будем обрабатывать все сведения, все результаты частных расследований, и не исключено, что скоро причина выявится сама собой. И тогда спор будет разрешен.

— Гениально, — выдохнул Эрик. — Хотя и сложновато…

— Зато интересно. И — благородно. Неужели мы так и будем сидеть и ожидать очередной смерти? Да еще подсчитывать, сколько на этом можно заработать?

— Вы правы, — пробормотал Эрик. — Как нам самим это в голову не пришло!

— Временная скованность мысли, — улыбнулась Жаклин. — Должно пройти с продвижением в философской науке.

Казначей ушел вдохновленный и гордый.

Подходя к дверям своей городской квартиры, Жаклин замедлила шаги. Она не могла логически объяснить, почему она приостановилась. Все было как обычно.

Ее метки на дверях на месте. Ни с верхнего, ни с нижнего этажей не раздавалось ни малейшего чужеродного звука. Пыль на коврике, которую Жаклин специально не вытирала, лежала тонким нетронутым слоем. И все-таки… Она была почти уверена, что в ее квартиру кто-то проник. Сработал механизм, который в Центре называли феноменом лейтенанта Ферран. За секунду мозг прокрутил возможные варианты, правая рука доставала ключ из сумки, а левая уже тянулась к пистолету за поясом. Она повернула ключ в замке, резко присела, толкнула дверь и стремительно влетела в прихожую, краем зрения зафиксировав метнувшуюся тень сбоку. Еще секунда понадобилась, чтобы сбить фигуру с ног. Вместе с грохотом она услышала ругательство, произнесенное чьим-то знакомым голосом. Жаклин остановила движение, имеющее целью следующий удар, и направила пистолет на лежащую фигуру.

— Отставить, лейтенант, — с трудом прохрипел человек, растянувшийся на полу.

— Что за шутки, господин Вендерс? — тоном английской королевы произнесла Жаклин, поднимаясь на ноги. Поправив юбку, она закрыла дверь и включила свет.

Советник Центра, кряхтя и отфыркиваясь, поднимался с пола.

— Хороши шутки… Хотел прийти незамеченным… для посторонних… Неудачная идея…

Теперь весь дом знает, что у тебя гость, которого ты без церемоний валяешь по полу…

Жаклин смотрела на него, остолбенев. Сказать, что она что-либо понимала, было трудно.

— За два года я немного поотстала, — проговорила она. — Это что, новый способ проверки подчиненных?

Вендерс расхохотался, потирая ушибленный затылок:

— Да, проверка получилась неудачная. Докажу, думал, лейтенанту, что и у нее могут быть маленькие проколы. Хе-хе… Доказал, старый дурак… Хорошо, что сразу на поражение бить не стала.

— В следующий раз буду обязательно, — пробормотала Жаклин.

— Да нет, не будешь, — проговорил Вендерс, проходя в комнату. — Из любопытства. А вдруг он тебе еще живым пригодится? Научили на свою голову. Жестоко ты бьешь. Ох!.. — Он со стоном опустился в кресло.

Жаклин не могла удержаться от горделивой ухмылки. Свалить старика Вендерса — это действительно высший класс мастерства. Среди всего состава Центра это мало кому удавалось на тренировках. А в поддавки Вендерс никогда не играл.

Словно прочтя ее мысли, Вендерс проворчал:

— Надеюсь, инцидент останется между нами.

— Если вы просите… — с улыбкой протянула Жаклин.

— Рад, что смог тебя повеселить, — сказал советник. — Ужин есть?

— С ужином проблемы… — протянула Жаклин. — Боюсь, холодильник пуст. Разве что кофе…

— Давай хоть кофе, — проворчал Вендерс.

Жаклин хмыкнула и прошла на кухню. Она зажгла свет и удивленно остановилась. На столе лежало множество пакетов со всевозможной снедью… Если Вендерс поставил своей целью вернуть ей способность к удивлению, то он, безусловно, добился своего. Тайно проникнуть в квартиру для того, чтобы накормить голодную девчонку… Плечи Жаклин начали вздрагивать от еле сдерживаемого хохота.

Вендерс приковылял следом.

— Надеюсь, готовить ты еще не разучилась? — спросил он, довольный произведенным впечатлением.

Жаклин кивнула, не способная вымолвить ни слова.

— Только побыстрей, — приказал Вендерс и неторопливо прошествовал обратно в комнату.

Жаклин стала разбирать пакеты, что-то запихивая в холодильник, а что-то — прямо в микроволновку. Похоже, Вендерс скупил половину супермаркета. На подоконнике она заметила ряд бутылок, среди которых сразу выделила квадратную — со своим любимым джином. «Не только накормить, но и споить задумал», — констатировала она.

Как к этому отнестись, она еще не решила.

Когда еда была почти готова, а бутылки и бокалы стояли на маленьком сервировочном столике, который Жаклин уже собиралась везти в комнату, в дверь квартиры позвонили. Она прошла в прихожую и распахнула дверь, в которую тут же протиснулся тщедушный человечек в очках без оправы. Это был консьерж де Бур. Вид его напоминал какого-то испуганного зверька.

— Прошу прощения, мадам Ферран, — произнес он свистящим шепотом. — У вас все в порядке?

Жаклин удивленно приподняла брови:

— Да, кажется. А в чем, собственно, дело?

— Видите ли… — человечек замялся, — позвонили ваши соседи снизу. Они слышали какой-то… странный шум…

Жаклин оглядела его с ног до головы, словно не понимая, как он здесь оказался. Но консьерж не смутился, а стоял в напряженном и любопытствующем ожидании.

— А-а… — протянула Жаклин, словно бы вспомнив, — это у меня Веласкес упал.

Человечек испуганно на нее посмотрел:

— Кто, простите?…

— Веласкес… Картина Веласкеса. М-м… Произведение искусства… — Всем своим существом Жаклин излучала наивность и непосредственность.

— А, ну конечно, — перевел дыхание де Бур. Конечно… Вам помочь, мадам?

— В чем?

— Ну… повесить картину обратно…

— Нет-нет, спасибо, — торопливо проговорила Жаклин. — Я рада, что она упала. Она давно мне не нравилась. Так что все к лучшему, поверьте…

Консьерж попытался протиснуться глубже, но Жаклин уже достаточно бесцеремонно закрывала дверь.

— Всего доброго, господин де Бур. И спасибо за беспокойство.

Когда дверь за маленьким человечком закрылась, она фыркнула. Из комнаты доносился хохот Вендерса.

— И какую же картину Веласкеса я тебе напомнил? — прокричал он.

— «Сдачу Бреды», — сказала Жаклин. — А вы что подумали?

— Да, до Вакха я сегодня не дотянул, — с трудом останавливая смех, пробормотал Вендерс.

Жаклин села в кресло и подвинула тарелку с дымящимся бифштексом Вендерсу. Он открыл джин и налил его в бокалы, добавив в них тоник. Жаклин с удовольствием выпила напиток и взялась за вилку и нож.

Вендерс хмыкнул:

— Пьешь, как русские. Или шпана с Бродвея.

— Я и есть шпана, — проговорила Жаклин вызывающе. — Забыли, какая я к вам пришла?

Вендерс окинул ее долгим взглядом.

— Напротив. Совсем даже не забыл. Скромная, тихая барышня. Краснеющая при виде мужчин.

Жаклин поперхнулась. Она вспомнила, как Вендерс настойчиво пытался закрутить роман с ней — еще совсем молоденькой девчонкой. Тогда она думала, что это была очередная проверка Центра или просто шутка с его стороны. Она была очень не уверенной в себе девушкой.

— Мне было от чего краснеть, — хмыкнула она, глядя себе в тарелку.

Некоторое время Вендерс молчал, а потом внезапно спросил:

— Если бы это повторилось, как бы ты себя повела?

Жаклин удивленно оторвалась от тарелки:

— Вы спрашиваете серьезно?

— Почему бы и нет?

— Действительно, — протянула Жаклин, — почему бы и нет… Вы за этим и пришли сюда… столь тайно?

Вендерс хмыкнул:

— Кажется, я задал свой вопрос первым.

— Ну, наверное, — пробормотала Жаклин, — я бы не смогла…

— Чем же я хуже старика с набережной? Жаклин остолбенела.

— Но при чем тут… этот старик? — спросила она, с трудом выговаривая слова.

Вендерс хмыкнул:

— Вот этого я и не понимаю. Что может заставить молодую красивую женщину бежать за грязным стариком и потом развлекаться с ним в заведении, репутация которого более чем сомнительна?

— Я… не развлекалась с ним, — медленно проговорила Жаклин, вспоминая склоненное над ней лицо старика. Но ведь этого не было на самом деле! Это просто привиделось ей, одурманенной восточными благовониями. Перед ее глазами возник молодой взгляд старика, так остро и так больно напомнивший ей ее прошлое. Да, в тот вечер она явно была не в себе… Но о чем говорит Вендерс? — В том доме старика не было, — сказала она, по-прежнему не в силах поднять глаза от тарелки. — Там вообще никого не было, кроме мальчика. — Она наконец справилась с собой и посмотрела на Вендерса. Он разглядывал ее в упор, и она не поняла, верит ли он ее словам. — Но откуда такое внимание к этому несчастному бездомному? — Она вспомнила съемки Феликса Серпиери. — Старик что, в чем-то замешан?

— Это я бы и хотел выяснить.

Она пожала плечами:

— Я ничего не знаю о нем.

— Как ты думаешь, — спросил Вендерс, — он не может следить за тобой?

— Да что случилось? — не выдержала Жаклин. Вендерс вздохнул.

— Понимаешь… Мне он не нравится… Он не нравится мне как профессионалу.

— Слушаю вас, — устало сказала Жаклин.

— Он не говорит ни на одном из существующих в мире языков. — Жаклин вздрогнула, вспомнив, как старик жестами отдавал приказы двум девушкам. Может быть, рассказать Вендерсу все, как есть? Но тогда придется объяснять, почему она побежала за ним, а этого ей не хотелось. Да и как бы она объяснила? — Может быть, он немой, я допускаю, — продолжал консультант директора Центра, внимательно глядя на нее. — Но он не владеет и языком глухонемых.

— Ну… Возможно, он не нуждается в языке…

— Допустим. Но мы не можем выяснить, откуда он взялся. Он купил этот дом у прежнего хозяина — раньше там был… притон. Купил, между прочим, недешево. Значит, у него есть деньги, но к чему тогда весь этот маскарад? Мальчик и девчонки тоже достались ему от прежнего хозяина. — «Значит, какие-то девушки там все-таки были, — подумала Жаклин. — Во всяком случае, могли быть». — С ними как раз все чисто. Я могу проследить их биографию от рождения. Конечно, они не образцы добродетели, но тем не менее… А вот сам старик… Я не люблю, когда кто-то появляется из ниоткуда. И еще больше мне не нравится твое… молчание.

— Вы меня в чем-то подозреваете?

Вендерс надул щеки и тяжело выдохнул:

— Если бы подозревал, то не разговаривал бы с тобой сейчас.

Жаклин покачала головой:

— Мне нечего вам сказать.

— Я не исповедник, — глядя в свой бокал, проговорил Вендерс. — И не психоаналитик. Но подумай о моих словах. За тобой тянется много концов. Николсон не знает, что ты творила в Лионе, а еще раньше в Рутенберге. Ему и не надо знать. Но я — знаю.

Жаклин побледнела.

— Я не просто так дал тебе это задание, — продолжал он. — Выпей и успокойся, — он налил джина в ее бокал. Потом взял в руки бутылку с тоником, но, взглянув на Жаклин, поставил ее обратно на стол. — Я не собираюсь доставлять тебе неприятности. Но если о твоих секретах, которые, согласен, никого не касаются, знаю я… Уверена ли ты, что о них не знает кто-нибудь еще?

Жаклин перевела дух:

— Все мои секреты… как цветное стеклышко, присыпанное землей. Ничего серьезного, поверьте…

Вендерс несколько минут молча ковырял вилкой в тарелке:

— Как знаешь, Жаклин. Ты уже взрослая девочка, а я всего лишь старый… ладно, не будем уточнять.

Но я более чем неплохо к тебе отношусь… и мне не хотелось бы, чтобы ты повторила судьбу Стивена Деларю.

Жаклин встрепенулась и со злостью посмотрела на Вендерса.

— Похоже, вы связываете старика и Стивена в единую цепь. Вы что, решили сыграть со мной втемную? Даете мне задание, не снабжая полной информацией, и наблюдаете, как я выпутываюсь. А потом идете уже по моему следу…

Вендерс посмотрел на ее разгневанное лицо и тяжело вздохнул.

Вендерс ушел под утро. После его ухода Жаклин захотелось напиться, но, налив себе джина и пригубив его, она с отвращением поняла, что не может выпить больше ни капли. Тайный советник Николсона, «серый кардинал», неуязвимый «старик Вендерс» был очень умным человеком. Правда, свою сверхпроницательность он сам скромно называл способностью фантазировать. Но Жаклин вряд ли ему в этом уступала. Сегодня ночью она поняла, что недаром этот человек занимает свое, ему одному предназначенное, место в их конторе. Он давно сумел просчитать то, в чем она боялась признаться сама себе. Ей, скромному сотруднику, а вернее пока всего лишь кандидату Центра, придется сыграть ответственную, опасную и совершенно не свойственную для нее роль.

Ей не нужно проходить весь путь Стивена Деларю. Путь, который привел его к гибели. Достаточно знать всего лишь одно имя, пароль для файла, который оказался для него приговором. Как он до него докопался, похоже, останется загадкой навсегда. Стивен был отличным хакером, но он не мог знать, что простое сочетание букв, прочитанное им, станет символом его смерти. Она вспомнила лица сыновей Стивена, снятые оператором конторы. Счастливые, безмятежные, смеющиеся. Самый младший — ровесник Жан Поля. Совсем несмышленыш, но уже виден характер. И немного угадывается будущее. Будущее, в котором не будет отца. Ему все придется решать самому… Как и ее мальчику.

Она приняла душ, как всегда ледяной, и выпила две чашки кофе. Осколки мозаики еще не складывались в картину. Не хватало нескольких кусочков. И — самого главного… Ей хотелось думать, что Вендерс просто мстит ей, мстит за то неудавшееся соблазнение много лет назад. Ведь он мужчина, не правда ли? — уговаривала себя Жаклин. И отвечала: да, но прежде всего он — профессионал. Для которого не имеет значения ничего, кроме открывающихся в расследовании перспектив. И она… была благодарна ему. За то, что сумел подтолкнуть ее.

Сама бы она никогда не посмела сделать этого шага.

Она закрыла за собой дверь и стала медленно спускаться по лестнице. Из комнаты консьержа выглядывала остроносая физиономия супруги де Бура. Жаклин еле сдержалась, чтобы не показать ей язык.

Она не стала брать свою машину, а прошла пару кварталов до того места, где можно было взять напрокат подержанную машину. Толстяк Томми по-свойски махнул ей рукой, предлагая сделать выбор, и очень удивился, когда она остановилась у видавшего виды пикапа. Но Жаклин давно пользовалась услугами Томми, поэтому он не стал ни комментировать ее выбор, ни пересчитывать гульдены, а просто засунул их в карман своих широких штанов.

На безлюдной улочке Жаклин остановила пикап и быстро переоделась. Теперь в ней вряд ли можно было заподозрить профессора Открытого университета. За рулем пикапа сидела девчонка-подросток в потертой джинсовой курточке и надвинутой по самые брови бейсболке. Девчонка жевала жвачку и смотрела на мир упрямо и вызывающе. «Что ж, продолжаем работать», — сказала девчонка и совсем не по-детски вздохнула, поворачивая ключ в замке зажигания. Пикап покряхтел, но с места все-таки тронулся.

Для очистки совести Жаклин немного покаталась по городу. Если за ней и следили, то не стали бы делать этого явно.

Через некоторое время она въехала в ту часть города, которую редко показывают туристам старательные экскурсоводы, и остановилась около небольшого кафе с морской символикой в витрине. К пикапу подбежал парнишка, увешанный цепями и значками, и предложил «травку». Жаклин отрицательно покачала головой и сделала жест, означающий, что она предпочитает другой кайф. Мальчишка исчез, а через пару минут к ней подошли два парня постарше и протянули «интересующий» ее товар. Она глуповато улыбнулась и, не торгуясь, расплатилась. Парни отошли. Жаклин продолжала сидеть в машине. Прошло минут двадцать, и она увидела то, что хотела.

Если они были профессионалы, то их поведение было просто глупым. Зачем собираться всей компанией? Две девушки и мальчик с восточным разрезом глаз, весело смеясь, зашли в кабачок. Жаклин придала своему взгляду стеклянное выражение и, делая вид, что с трудом передвигает ноги, зашла следом.

Для утреннего часа посетителей было, пожалуй, многовато. В тесном помещении со столами из неструганых досок было просто не протолкнуться. В основном это были крупные мускулистые мужчины с обветренными лицами — отработавшие ночную смену докеры. Также здесь присутствовали молодые люди с длинными волосами, одетые более чем небрежно, и неопределенного пола и возраста существа, о ночлеге которых можно было судить по помятой одежде и всклоченным волосам.

В непрерывном гуле голосов нельзя было разобрать ни одной фразы — идеальное место для конспиративных встреч, если таковые здесь когда-нибудь имели место. На нее никто не обратил внимания. Жаклин подошла к стойке и заказала пиво, одновременно оглядывая зал. Интересующая ее компания пристроилась в углу зала, рядом с парой юных оборванцев неопределенного пола и двумя немолодыми и, пожалуй, слишком солидными для этого заведения мужчинами. Возле их стола стоял официант. После некоторых переговоров с ним за столом заржали. Похоже, ребята здесь были своими.

Профессиональный взгляд Жаклин фиксировал все, происходящее в зале, хотя понять, кто есть кто, в этом столпотворении было невозможно. Крутой байкер в заклепках мог запросто оказаться журналистом солидной газеты, оборванец — сыном миллионера, а парочка целующихся взасос панков — сотрудниками полиции нравов. Что она хотела отыскать здесь? След. Который подтвердил бы правоту подозрений Вендерса. Или — ее правоту. Ночью она вновь и вновь анализировала каждый нюанс и все больше убеждалась, что ей хотят навязать какую-то сложную игру совершенно на пустом месте. Если бы она не знала о сверхпроницательности «тайного советника», она бы просто сочла все это… бредом.

Но Вендерс никогда просто так ничего не делал. И тем более не высказывал того, в чем не был уверен.

К Жаклин подкатил какой-то пьяный американец с недвусмысленными намеками, и она охотно вступила с ним в совершенно бессмысленный разговор, а ее мысли тем временем текли своим чередом.

Мальчишку с восточными глазами она узнала сразу Но и девчонки — настоящие, они ей не привиделись. Значит, и старик действительно был в том доме. Эта компания служит прикрытием. Прикрытием преступнику, прикинувшемуся стариком, который зачем-то пытался вступить с ней в контакт. Но зачем? Она убрала слишком настойчивую лапу американца со своего колена. Излишне умело убрала — американец охнул и обиженно засопел… Зачем? Она сама не знала, что побежит за стариком, как загипнотизированная его молодым и пронзительным взглядом… Немного очухавшийся американец возобновил свои попытки, Жаклин вздохнула и на языке гарлемских трущоб послала его подальше.

Сидящие рядом подростки заржали, а бармен ухмыльнулся и поглядел на нее одобрительно.

Вообще это было глупо — то, что она сейчас делала. Самой выявлять связи своих непосредственных контактеров было, конечно, верхом непрофессионализма. Она должна была обратиться в контору с просьбой выделить ей людей и дать им соответствующие инструкции.

Но обращение в контору совершенно не входило в ее планы. Что бы она им объяснила? Можно, конечно, было попросить Вендерса. Он бы проделал все по своим собственным каналам. Но это означало бы признание его правоты в их ночном разговоре. А она не могла ее признать. Кроме того, она была уверена, что Вендерс что-то от нее скрывает. И это настораживало больше всего. Игра, похоже, шла внутри самой конторы: у Вендерса на руках какие-то карты, которые он не собирается выкладывать остальным игрокам, — он дал это понять Жаклин. Зачем?… Чтобы она сыграла партию за него, угадав эти карты? А потом?

Ее юные «друзья» заказали еще несколько кружек пива. Ясно было, что они собираются здесь посидеть основательно. За их столом шел какой-то разговор, то и дело вспыхивал смех. Они отдыхали, да и какие у них тут могли быть дела? Жаклин догадывалась, что парнишка и девушки — не ангелы, но степень их законопослушания ее совершенно не волновала.

Она хотела выяснить две вещи. Во-первых, ведется ли за ними наблюдение? Во-вторых, откуда все-таки взялся старик? Жаклин хмыкнула про себя. Если уж Вендерс не смог узнать об этом по своим каналам, то на что может рассчитывать она? И все-таки не следовало терять надежды. В таких местах, как это кафе, порой удается получить совершенно неожиданную информацию.

Недаром это заведение так любили журналисты и сыщики.

Она наконец дождалась момента, когда поблизости от стола, где расположились ее «друзья», освободилось место.

— Карчи, — чуть заплетающимся языком обратилась она к бармену, — я хочу жрать. Попроси официанта, чтобы он принес мне бифштекс вон туда, — она, покачнувшись, махнула рукой в сторону освободившегося места. — Я устала стоять.

— Крошка, — сказал бармен, — я не хочу тебя обидеть, но бифштекс у нас стоит двадцать гульденов. Ты уверена, что желаешь разориться на такую сумму?

— Скажи уж, что вы тут в жизни не готовили бифштексов, — проговорила Жаклин развязно. — Я хочу есть и не хочу, чтобы меня отравили. Можешь приготовить цыпленка под корейским соусом. Мне все равно. Но если еды не будет через пятнадцать минут, я куплю это заведение и первым делом уволю тебя. Ты понял, малыш?

— Да, крошка, — бармен поклонился ей, ухмыльнувшись.

Жаклин, прихватив кружку с пивом, не очень твердой походкой подошла к столу, за которым сидели две совсем юные парочки и похохатывающий густым басом рыжебородый толстый мужчина. Жаклин плюхнулась рядом с ним.

— Вау, — пророкотал он, — наконец-то. Долго же ты добиралась.

Да, здесь не тратили времени на реверансы. Пару секунд Жаклин честно вспоминала, где она встречалась с рыжебородым. Нигде и никогда.

— Надеюсь, ты без меня не скучал, хрюшонок, — сказала она.

— Я-то нет, — хохотнул «хрюшонок», — но каково было тебе без меня?!

— Нормально, — проворчала Жаклин.

Толстяк расхохотался.

Прикайфованные парочки, сидящие за столом, смотрели на них, реагируя на все как на само собой разумеющееся.

— До твоего прихода я был так одинок, — сказал толстяк, наклоняясь к уху Жаклин.

— Ничего, — сказала Жаклин, — может, еще повеселимся. Турист?

— А… — проворчал рыжий. — Путешественник… Впрочем, неважно. Будем веселиться… А?…

— Ага… — сказала Жаклин.

Они стали «веселиться». Тренированное внимание Жаклин свободно позволяло ей держать в поле зрения происходящее за соседним столиком, где сидели интересующие ее «объекты», и непринужденно общаться с рыжебородым. Девушки, казавшиеся близнецами, и мальчишка громко говорили по-испански, изредка переходя на плохой голландский, когда нужно было объясняться с соседями по столику.

Впрочем, испанский тоже явно не был родным для мальчика. Но в их веселой компании, кажется, с легкостью поняли бы друг друга и без слов. Ничего не значащий треп подвыпивших людей. Но Жаклин терпеливо ждала. Не может быть, чтобы в пьяной болтовне не проскользнуло упоминания об их хозяине. В конце концов терпение ее было вознаграждено.

— Хуанито, малыш, — протянула одна из девушек, — ты помирился наконец со стариком? А то из-за тебя мы скоро окажемся на мели.

— Ничего подобного, — экспрессивно вскричал мальчик. — Бабок еще до черта.

— Ну да, — хмыкнула вторая. — Еще пару раз сходить в кабак.

— У вас проблемы? — заплетающимся голосом спросил их сосед, впрочем, через секунду потерявший всякий интерес к продолжению разговора.

— Ну и что? — заупрямился Хуанито. — Ты думаешь, я не смогу заработать денег без его помощи?

— Ты с ума сошел! — набросилась на него девушка. — Где ты заработаешь столько денег, чтобы оплачивать жилье? Даже если мы с Лаурой станем работать, этого хватит только на рыбную похлебку по утрам!

— У тебя слишком шикарные запросы, — ухмыльнулся мальчик. — Твоя рыбная похлебка наверняка стоит около двадцати гульденов.

На меньшее ты не согласна. Да и потом, кто тебе сказал, что старик так уж на меня сердится? Он меня обожает. Ну, ругает иногда…

Жаклин насторожилась. Вендерс говорил, что старик — немой. Каким же, интересно, образом он ругает мальчика?

— Он сказал, что ты слишком распустился, — сказала та, которую звали Лаурой. — Не думай, что ты так уж ему нужен. Найдет кого-нибудь другого и — чао, малыш.

— Нет! — вдруг рассердился мальчик. — Он меня очень любит.

— Это ты в него влюблен, — захихикала Лаура. — Поэтому и ругаешься с ним все время. Хочешь обратить на себя внимание. А он… мальчиков не предпочитает.

Хуанито покраснел и тяжело задышал.

— Ты дура, — проговорил он со злостью. — Ты сама в него влюблена.

Лаура презрительно рассмеялась:

— Может быть, малыш, может быть. Но в постели он наверняка круче тебя!

Кажется, в тесной компании назревала нешуточная ссора. Пьяные соседи попытались разрядить обстановку, предлагая выпить. Сестры и мальчик не отказались, и разговор на время прервался. Но Хуанито сидел злой и красный. Скосив взгляд, Жаклин невольно залюбовалась им. Совсем юный, с матовой, чуть темноватой кожей, с восточными глазами…

Наверняка мог бы зарабатывать большие деньги, обслуживая богатых гомосексуалистов. Но, видимо, это его не прельщало. Вон как обиделся на реплику девушки! Мальчишка находился как раз в том возрасте, когда хочется утвердить себя в своем мужском качестве. «Познакомиться с ним и завести роман, — подумала Жаклин. — Вполне безболезненный способ прояснить ситуацию». И тут же отбросила эту мысль, вспомнив глаза старика. Колдовство какое-то. Такой взгляд, наверное, может вдохновить на подвиг, но может и… Может ли старик заставить человека покончить с собой? Неужели старик и есть тот человек, которого разыскивает она и их контора?

Жаклин захохотала в ответ на очередную сальную шутку рыжего толстяка, который пришел в весьма благодушное расположение, и краем глаза увидела, как Хуанито с грохотом поставил тяжелую пивную кружку на стол и вскочил, отбросив стул в сторону.

— Я сейчас, — капризным голосом пробормотала она и вышла из таверны вслед за выбежавшим мальчиком.

Он быстро шел вдоль канала и, похоже, вытирал слезы. Лучшего момента для того, чтобы войти в контакт, и быть не может. Подойти, утешить, заставить выговориться… Не Бог весть что, но какая-то информация обязательно выплывет.

Минут через десять мальчишка остановился и присел на ступеньку парапета. Жаклин, немного подождав, села рядом с ним.

— Привет, Хуанито, — проговорила она безразличным тоном.

Мальчик удивленно поднял голову и, похоже, узнал ее.

— Вы — коп? — с ужасом спросил он.

— С чего ты взял? — Жаклин изо всех сил старалась, чтобы ее голос прозвучал искренне.

— Тогда вы выглядели совершенно иначе. А копы любят такие… маскарады… Еще журналисты…

— Вот это ближе к делу, — задумчиво проговорила Жаклин. — Но мое переодевание тебя совершенно не касается. Я переоделась ради совсем другого человека. А тут смотрю — ты сидишь, такой расстроенный. Что случилось? Ведь ты помог мне тогда, может, и я тебе чем-нибудь помогу?

Мальчишка подозрительно посмотрел на нее и перевел взгляд на чуть заметную рябь канала. Похоже, он немного успокоился.

Над замком кружились огромные черные птицы, опускаясь все ниже и ниже, норовя задеть ее своими тяжелыми звенящими крыльями. Еще один вираж — и стая настигнет ее, сбросит с площадки, на которой она стоит, едва удерживаясь от порывов ветра, который создают взмахи крыльев. Ей очень страшно. Нет, она не боится упасть. Она боится самих птиц, их черных больших крыльев, этот страх необъясним. Она хочет закричать, чтобы отогнать их, но голос не слушается ее. И руки не слушаются, она не может поднять их, чтобы защититься. Самая большая птица наконец настигает ее, ударяет крылом, и она стремительно падает вниз…

Сознание медленно возвращается к Жаклин. Она чувствует, что лежит на чем-то мягком и покачивающемся, слышит приглушенные голоса. Что-то мешает открыть глаза. Кто-то берет ее за руку. Кто-то вскрикивает и чертыхается. Резкая боль пронзает легкие — кажется, вот-вот все взорвется внутри. Она понимает, что если сейчас не вздохнет, то ее снова настигнет темнота. Нужно вздохнуть и открыть глаза. Но ни то, ни другое невозможно.

Слышится звон и чей-то всхлип. Это всхлипывает ребенок, ее ребенок. Нужно подойти к нему и успокоить…

— Жаклин… — слышит она чей-то взволнованный шепот. — Жаклин, открой глаза…

«Да, я знаю. Я знаю, что его пора кормить. Я сейчас, Жан. Вот только отдохну немного и встану. Сейчас встану. Дай ему пока игрушку».

Потом звуки исчезают. Только где-то капает вода из крана. Над ней склоняется человек. Она силится вспомнить, кто это. Ах да, это же старик. Старик смотрит на нее, и по его лицу текут слезы.

— Жаклин, не уходи! — рыдает старик.

Нет, это не старик! Это Жан! Ее Жан. Почему он просит ее не уходить? Ведь она пришла, наоборот — пришла! Она так долго мечтала об этом. И вот все получилось. Они наконец будут вместе. Теперь они будут вместе всегда. Так почему он плачет?

Из-за плеча Жана выглядывает девушка со знакомым миловидным лицом. Жаклин хочет улыбнуться ей, но улыбка не получается. Очень больно. Она и представить себе не могла, что бывает такая боль.

— Жаклин, открой глаза! Очнись же, черт возьми!

Теперь с ней так бывает только во сне. В редкие минуты мерцающего забытья, когда действительность никуда не исчезает, но уже возможен переход в другую реальность — реальность грез или небытия, — перед Жаклин возникает это лицо: бесконечно родное, бесконечно желанное. Во время болезни мозг уступил власти сновидений, и Жан Дюбуа приходит к ней часто. Почти каждый раз, когда она проваливается в теплое зыбкое пространство. Каждый раз, закрывая глаза, она знает, что встретится с ним. Он снова будет улыбаться ей, брать за руку, прижиматься лбом к ее ладони. Он ничего не говорит, просто улыбается и держит ее руку в своей. Она физически ощущает теплоту его ладони, чувствует силу, с которой он сжимает ее пальцы. Время исчезает, уступая вечности. В мире нет ничего, кроме любви и нежности двоих.

Жаклин не хочет просыпаться. Когда она проснется, Жана не будет с ней. Она не хочет выздоравливать. Когда она поправится, сновидения покинут ее.

Вендерс разговаривает с врачом, но тот пожимает плечами. Молодой и выносливый организм давно должен преодолеть болезнь. Но сознание Жаклин противится выздоровлению. Лекарственные препараты? Да, конечно, они есть. Но они могут помочь лишь тому, кто сам всеми силами пытается вернуться к жизни. У Жаклин нет этих сил, нет воли к жизни. Ей хорошо и так. Человек умирает не только по воле Божьей, но и по своей собственной. Чего вы, собственно, хотите от врачей? Чуда?

Вендерс сильно трясет Жаклин за плечо, потом, отчаявшись, берет шприц с препаратом и делает укол. Она проснется минут через пятнадцать. Проснется, чтобы через некоторое время опять провалиться в то пространство, где ей лучше, чем здесь. Чертыхнувшись, Вендерс уходит на кухню. Кажется, впервые в своей жизни он ошибся. Зря он поставил в этой страшной, одному ему известной игре на лейтенанта Ферран. Хотя… Альтернативы все равно нет. Поэтому он здесь и возится с ней, как заботливая мамаша с беспомощным младенцем. Несмотря на то, что у него и других дел хватает…

Раздается звонок в дверь. На пороге стоит старик. Ну что ж, посмотрим, как Жаклин будет реагировать на него теперь.

— Проходите, Монтегю, — строго говорит он. — Она сейчас проснется. Вы ей, кажется, небезразличны. Ей давно пора встать на ноги. Если вы можете… э… как-то поднять ей настроение, буду очень признателен.

Старик смотрит на него в упор.

— Может быть, я смогу, — медленно говорит он. — Но… хочу вас предупредить, что мое появление может вызвать и обратный эффект.

Вендерс удивляется его слишком правильным выражениям. Впрочем, он почти ничего не знает о прошлой жизни старика. На какое-то мгновение он пугается. А если он ошибся?… Но что старик может сделать? Ведь он, Вендерс, будет находиться рядом. Не рискнет же старик убивать ее в его присутствии! Да и потом, у него была масса возможностей давно сделать это. Нет, старик вряд ли замешан в покушении на нее.

— Я хотел бы остаться с ней наедине, — говорит старик.

— Да, конечно, — говорит Вендерс. — Я буду на кухне.

Старик кивает и входит в комнату.

Они сидели на кухне друг напротив друга. Чисто вымытый и благоухающий одеколоном старик, аккуратно причесанный и переодетый в новую одежду, только что купленную де Буром. И Жаклин — в глухом черном свитере, надетом прямо на голое тело, в домашних широких брюках… Она посмотрела на эту картинку как бы со стороны и усмехнулась. Прелестная парочка.

— Выпьешь что-нибудь? — спрашивает она без всякого выражения. — В баре, кажется, что-то есть.

Старик отрицательно качает головой.

Жаклин сжимает губы.

— Где ты достал документы?

— Это единственное, что тебя интересует?

— С чего-то надо начинать разговор… — вздыхает она.

— Я воспользовался документами одного из моих пациентов. Они ему еще некоторое время не понадобятся.

— Ты поддерживаешь связь с клиникой?

Старик внимательно смотрит на нее и отвечает:

— Нет. Почти нет.

— Ты чудовище.

Он молчит. Она молчит тоже. Они смотрят друг на друга.

— Вендерс знает, кто ты? — наконец спрашивает она.

— Нет. А он должен знать? — Жаклин пожимает плечами. — Но ты же работаешь с ним, — продолжает старик. — Ты доверяешь ему?

— Нет.

— Я так и думал.

Тоска сжимает сердце Жаклин и не дает дышать. «Наверное, я просто сошла с ума. Тихо и незаметно. Все мои ощущения изменились. И ничего прежнего уже никогда не будет».

— Два года… — начинает она и замолкает. По ее лицу текут слезы, но ей все равно. Она даже не замечает их.

Он опускает глаза.

Наконец она перестает плакать и поднимается из-за стола.

— Я приму душ. А ты свари кофе.

Он вскакивает.

— Но, Жаклин… Мы должны решить, что будет дальше!

— Дальше мы будем пить кофе, — со злостью отвечает она.

— Я понимаю, что просить прощения глупо… — взволнованно говорит он.

— Да уж, — прерывает она. — Совершенно неудачная идея.

— Но, как профессионал, ты должна меня понять…

— Профессионал?! — тихо переспрашивает Жаклин. Она чувствует, что еще немного, и с ней начнется истерика. — Ты помнишь, что я профессионал, но ты совершенно забыл, что я человек. Кроме того, я женщина! — Она все-таки не выдерживает и срывается в крик. — Самая обыкновенная живая женщина! Почему это тебя совершенно не волнует?! Если ты… объявился сейчас, почему нельзя было сделать это раньше?

— Я боялся за тебя, — отвечает он.

— Ты врешь! Ты боялся только за себя! — Рыдания начинают душить ее, и она выбегает из комнаты.

Он проводит ладонью по лицу. По своему старому, морщинистому лицу, над которым потрудился его друг — один из лучших европейских специалистов по пластической хирургии.

Жану Дюбуа пришлось долго уговаривать его, но только так он мог спасти свою жизнь. Он не хотел умирать и не имел на это права. Он знал, что его гибель развяжет руки тем, кто хочет воспользоваться его методикой — страшной методикой, способной отразиться на жизни тысяч и тысяч людей. Он не боялся смерти. Но он был обязан жить.

Хирург долго не мог понять, зачем Жану превращаться в старика. Внешность можно изменить до неузнаваемости, оставшись молодым и привлекательным человеком. Но Жана давно, еще со студенческой скамьи, интересовала проблема старости. Он знал, что многие старики остаются в душе молодыми людьми. И теперь он думал, что сам, став таким человеком, пусть и искусственно, он сможет найти способы преодоления этого мучительного несоответствия между внутренним и внешним. И он выбрал внешность одного из пожилых пациентов клиники. К тому же это решало проблему с документами.

Конечно, это было глупостью… Впервые увидев свое новое лицо в зеркале и осознав, что это его лицо, он всерьез пожалел, что не внял предостережениям своего друга. Но он верил, что охота на него когда-нибудь закончится и он сможет снова превратиться в прежнего Жана Дюбуа.

Почему он не дал о себе знать Жаклин? Дюбуа знал, чем она занимается. У нее и без него хватало проблем. И… Она была сотрудником одной из международных секретных служб. Через нее они легко вышли бы на него. И тогда… Никому, в том числе и секретным службам, он не мог доверить своей тайны. Если они узнают… Дюбуа боялся даже думать, что произойдет, если они узнают. А Жаклин?… Она переживет, думал он, уговаривая себя, что их отношения были для нее всего лишь мимолетным романтическим увлечением. Таких увлечений у нее будет еще много. Жизнь продолжается. Она сможет забыть его. Она полюбит кого-нибудь и будет счастлива. А он останется для нее всего лишь воспоминанием.

Сам он не хотел вспоминать о своей любви. Он понимал, что Жаклин была, пожалуй, единственной женщиной, с которой он мог бы прожить всю свою жизнь. Но теперь совместная жизнь с женщиной была невозможной. И он всеми силами отгонял воспоминания. Единственное, с чем он, профессиональный психолог, не мог — а может, и не хотел? — справиться, были его сны. Жаклин вторгалась в них без спросу, бесцеремонно разрушая его с трудом обретаемое спокойствие. И наконец, не выдержав, он отправился в Голландию. Чтобы только увидеть ее наяву…

Дюбуа вышел из комнаты. Из-за дверей ванной доносился шум воды. Самым правильным было бы сейчас уйти.

Снова исчезнуть из ее жизни. Потому что она не сможет простить его. Никогда. Он пришел потому, что Вендерс сказал: она умирает. Не из-за ранения, которое не было таким уж тяжелым. А потому что хочет умереть. И он не выдержал и пришел. Сейчас он сомневался в правильности своего поступка. Он видел ее глаза, когда она, размахнувшись, ударила его по лицу. Она вложила в этот удар все, что ей пришлось пережить за два года, пока он считался мертвым. И лежа среди осколков, он с ужасом представил себе, что она чувствовала все это время. И растерялся. Он не знал, что делать дальше.

Жаклин выключила воду и, завернувшись в большую махровую простыню, присела на край ванны. «Если я выдержу это, — подумала она отстраненно, — то заработаю манию величия. Потому что выдержать это по силам только какому-то высшему созданию». Она медленно расчесала волосы и достала из полиэтиленовой упаковки новую мужскую рубашку — де Бур купил их с полдюжины, опасаясь не угодить вкусу мадам. Рубашка была в темно-синюю мелкую полоску и доходила Жаклин до колен. Она взглянула в зеркало, и комок снова подкатил к горлу. Тогда, в Рутенберге, Жан дал ей точно такую же рубашку, и она так же в ней утонула. Она обернулась и со страхом посмотрела на дверь, которую нужно будет сейчас открыть. Открыть и сделать шаг. Но куда? И навстречу кому?

— Что же теперь делать, Жан? — проговорила она очень тихо. — Что же мне теперь делать?

Дверь резко открылась, и в проеме возник Дюбуа. Он смотрел на нее исподлобья и молчал. Потом он сделал шаг и медленно опустился на колени, обхватив ее ноги. Она беспомощно подняла руки и неуверенно положила ладони на седую лохматую голову.

— Что же мне теперь делать, Жан? — повторила она и тихо заплакала.

— Мне уйти? — осторожно спросил Дюбуа, со страхом и болью ожидая ответа.

— Как хочешь… — вяло произнесла Жаклин. Время действия препарата истекло, и на нее вновь навалились усталость и равнодушие. Болезнь не хотела отпускать ее. И… это чужое морщинистое лицо. Она старалась не смотреть на него, но ее взгляд все время невольно возвращался к нему.

Дюбуа почувствовал это и отошел к окну.

— Жан… — позвала Жаклин. — Мне очень трудно… привыкнуть. Я даже не могу поверить, что все происходящее реальность, а не сон. Понимаешь? Я знаю, так сходят с ума. Я многое видела. Но все, что сейчас происходит…

— Послушай меня, Жаклин, — сказал Дюбуа, по-прежнему глядя в окно. — Давай ты сейчас встанешь.

И мы пойдем с тобой гулять. По Амстердаму. И будем разговаривать. И может, это будет казаться сном, но все-таки это будет сон на свежем воздухе. Или вообще поедем куда-нибудь. Например, в Алкмар. На сырный аукцион. Сегодня как раз пятница[3].

Я уверен, что ты никогда не была на сырном аукционе.

Жаклин впервые улыбнулась ему по-настоящему:

— Ты прав, Жан. Но я боюсь, что усну за рулем.

— Я, конечно, всего лишь бедный старик, — проговорил Дюбуа. — Но машину вожу не хуже тебя. И даже умею «уходить от хвоста». Кажется, у вас это так называется?

— Где же тебе приходилось «уходить от хвоста»?

— О, слишком долгая история. Я обязательно расскажу ее. Но только не здесь… Тебе очень неприятно мое лицо? — неожиданно спросил он, поворачиваясь к ней.

Жаклин помотала головой и усмехнулась:

— Не забывай, что я только что занималась с тобой любовью.

— Да… Ты изменила памяти прежнего Жана Дюбуа.

— Прошу тебя… Если ты не хочешь, чтобы я тебя выгнала. Я перестала понимать шутки подобного рода.

— Прости… Так что, мы едем в Алкмар?

— Да. Причем так, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала.

— Даже твой шеф Вендерс?

— Прежде всего именно он.

— А это возможно?

— Да. Мне нужно пятнадцать минут, чтобы собраться.

Небо было почти сплошь затянуто тучами, дул прохладный ветер, но Алкмар казался теплым и солнечным — из-за огромных ярко-желтых голов и головок великолепного голландского сыра, изображения которых были буквально везде. Пятница была традиционным днем сырного аукциона в Алкмаре, и этому не могло помешать никакое ненастье.

Жаклин и Дюбуа вышли из автобуса прямо на площади и сразу окунулись в круговорот и гомон этого чудесного голландского праздника.

— Здорово, что ты решил сюда поехать! — сказала Жаклин. На какое-то мгновение ей удалось почувствовать себя праздной беззаботной туристкой, и эго было великолепное ощущение!

Улыбаясь, она посмотрела на Дюбуа.

Но он не улыбнулся в ответ. Он взял ее за руку и посмотрел ей прямо в глаза. Она вспомнила этот его взгляд там, на набережной, и улыбка медленно сползла с ее лица.

— На кого он похож? — тихо спросил он. Жаклин пожала плечами:

— Он еще очень маленький… Но некоторые повадки, кажется, твои. А уж самоуверенность — точно твоя. Он такой самостоятельный…

— Как ты… — пробормотал Дюбуа.

— Наверное… Видишь ли… Мне пришлось оставить медальон с его портретом… Потом я покажу его тебе. Ну что, пройдемся по городу? Или отправимся прямо в Сырный дворец, на рыночную площадь?

— Как хочешь.

— Тогда пойдем все-таки на площадь.

Питер Хавелаар отключил индикатор, сунул приемник во внутренний карман куртки и нахмурился. Что они так долго делают на этой чертовой голубятне? Если бы они хотели развлечься, ничто не мешало бы им проделать это в квартире. Впрочем, девка немного не в себе, может, ее возбуждает пребывание в экзотических местах типа старой голубятни.

Он не мог прослушивать ее разговоры, заглушка у нее была классная, а в квартиру так и вообще ничего не проникало, но прослеживать ее движение вне дома аппаратура, которой его снабдили, позволяла. Но красная точка на миниатюрном мониторе вот уже полтора часа как застыла на месте. И это все больше и больше на нравилось Хавелаару. Он позвонил Андреасу и доложил о своих сомнениях. Тот заржал в трубку, но посоветовал проверить состояние «голубков». Может, они там вообще отрубились. Или старикашка пришил ее и свалил незамеченным. Хавелаара бросило в пот. Он почему-то был уверен в своей технике, но о вариантах, предложенных Андреасом, не подумал. А ведь если что-то случилось, он может считать себя уволенным из конторы…

Он осторожно ступил на лестницу запасного хода и стал бесшумно подниматься. Ни одна ступенька не скрипнула под его тренированными ногами. Питер без труда открыл замок чердака, резко, чтобы не скрипнула, распахнул дверь и прислушался. Кроме равномерного воркования и хлопанья крыльев, он ничего не услышал. Он шагнул на чердак и осмотрелся. Никаких признаков чьего бы то ни было присутствия здесь не наблюдалось. Он заметался среди клеток, поднимая панику в голубином семействе. Птицы суматошно хлопали крыльями, осыпая Хавелаара перьями. Питер стиснул зубы и встал на четвереньки. Он должен найти предмет, который не могла, но все-таки оставила эта девка.

Она не расставалась с ним никогда. Именно на этот предмет настроен его индикатор. Проползав минут пятнадцать, он выругался и присел на корточки, опершись о стенку одной из клеток. Сизый голубь, расправив перья, грозно на него уставился, видимо, почувствовав в Хавелааре несерьезного соперника, каковыми являются все неудачники, неважно в какой семье они родились — голубиной или человеческой. Хавелаар шикнул на него, но тот и не подумал изменить позу.

— О Боже! — воскликнул Питер, провел рукой по волосам и поднял глаза вверх. И замер. На верхнем насесте висела тонкая серебряная цепочка с маленьким квадратным медальоном. Он медленно поднялся и сорвал ее. Сжал медальон в кулак, проклиная беспечность аналитиков отдела, которые составили неверную психологическую карту Жаклин Ферран. Не так уж и дорожила она этой штучкой. Он открыл медальон. С цветной фотографии Хавелаару лукаво подмигивал маленький мальчишка с непокорными кудрявыми вихрами, словно зная о конце его, Питера, карьеры. «Ты прав, малыш, на все сто прав, — сказал ему Хавелаар. — Мама у тебя умница. А я — последний болван».

Маленькая гостиница на окраине Алкмара представляла собой двухэтажное каменное строение старинной голландской архитектуры с пристроенными деревянными флигелями и черепичной крышей. Их номер был вполне уютным. На стенах висели репродукции старинных картин с морскими пейзажами. Неяркое освещение старинной лампы в виде морского чудовища создавало ощущение полной защищенности от внешнего мира, как будто вся жизнь с ее бешеными ритмами и подстерегающей на каждом шагу опасностью осталась за дверями гостиницы.

Они уселись за маленьким столиком друг против друга и застыли в неопределенном ожидании, боясь заговорить.

Жаклин поглядывала на Жана исподлобья, покусывая нижнюю губу и растерянно улыбаясь. Ни она, ни он никак не могли на что-нибудь решиться и почти со страхом ожидали малейшего движения другого.

Нужен был какой-то толчок, чтобы вывести их из оцепенения… Хотя бы звонок портье, которому бы вдруг захотелось поинтересоваться, как устроились гости, не холодно ли им и не нужно ли чего-нибудь. Но, видимо, в этой гостинице работали деликатные служащие, не имеющие привычки беспокоить своих постояльцев ночью, тем более таких постояльцев, которые платят вперед.

Все шло к тому, чтобы просидеть в этой неподвижности до утра. Но стоило ли для этого ехать в Алкмар, скрываясь от чужих глаз и поражая изобретательностью секретную службу!

И они наконец посмотрели друг другу в глаза. Преодолевая себя, со страхом и готовностью к приговору. И не увидели ничего. Ничего, кроме… Любви.

Тысячи мудрецов в поисках неуловимой истины исписывают горы бумаги, уходят в пустыню, завоевывают толпу, восходят на плаху, сходят с ума, объявляют себя богами или презренными тварями. Прогресс и современная цивилизация пребывают в мучительных поисках и изобретениях все новых и новых детекторов лжи и правды. Все это напрасно. На самом деле — ничего не нужно. Достаточно обычного взгляда. Взгляда одного человека в глаза другого. Истина прячется там.

Мужчина и женщина смотрели друг на друга. Сейчас для них не существовала окружающая обстановка: этот номер в старой гостинице, лампа и свет от нее, морские картинки… Исчезли и они сами — с их внешностью, одеждой, судьбой, биографией, проблемами, характерами, желаниями. Осталось только то, что нельзя было отнять или изменить. Остались любовь и надежда, осталась та связь между ними, которую нельзя было разорвать ничем, что бы ни происходило на этом свете, да… и на том, наверное, тоже…

Их нынешние объятия не были похожи на объятия двухлетней давности, когда опытный мужчина обучал молодую девушку искусству любви. Они не были похожи на короткие мгновения страсти, охватившей их утром, когда он пришел к ней в ванную, — тогда им обоим было просто необходимо убедиться в реальном физическом существовании друг друга после двух лет разлуки…

Этой ночью они оба открывали искусство любви заново. Заново учились прикосновению и поцелую, нежности и страсти, власти и покорности. Они были похожи на слепых ваятелей, неуверенно и беспомощно прикасающихся к своему творению. Каждый из них осторожно и трепетно старался вылепить из тела другого ту единственно прекрасную форму, в которой дышат свобода и наслаждение, изящество и гармония, легкость и сила. Форму, которая от природы присуща всем людям, но которая достигается лишь в такие редкие минуты таинственного шепота ночи.

— Прошу простить, мсье Дюбуа, за столь экстравагантное приглашение. Но у нас не было выбора. Я не был уверен, что вы согласитесь посетить нас добровольно.

— Вы ошиблись. Меня зовут Морис Монтегю.

— Оставьте. Мы проделали большую работу, чтобы найти вас. Я горжусь тем, что мы вас нашли, и одновременно удивляюсь, что у нас это получилось. В Алкмаре нам помог чудесный случай. Там случайно оказался наш сотрудник, который узнал вас.

— Повторяю, вы ошиблись.

— Не стоит упорствовать. У нас хватило возможностей разыскать вас. Поверьте, хватит возможностей и уговорить вас быть более откровенным. Но зачем эти крайние меры?

— А зачем вообще какие-то меры? Зачем я вам нужен?

— О, мсье Дюбуа! Ваша скромность делает вам честь. Вы представляете для нас огромную ценность. Я счастлив, что вы живы, хотя долго не смел верить в этот факт.

— Вы заблуждаетесь. Какую ценность для вас может представлять одинокий старик, который пытается скромно прожить оставшееся ему время?

— Да, конечно. Я знаю, что эти два года вы прожили достаточно скромно… Но это было неправильно.

Дюбуа не удержался от усмешки:

— Я давно вышел из того возраста, когда человек нуждается в оценке своих поступков окружающими.

— Мне кажется, каждый человек нуждается в такой оценке.

— Вы ошибаетесь.

Собеседник встал и, пристально взглянув на Дюбуа, стал медленно прохаживаться по кабинету.

— Слова «гражданский долг», «любовь к ближнему», «ответственность перед человечеством» — для вас пустой звук?

— Послушайте, — разозлился Дюбуа. — Вы меня похищаете, а потом заставляете слушать какую-то околесицу! Что вам нужно? И вообще — кто вы? Слова «вежливость» и «правила этикета» для вас, надеюсь, звук не пустой?

— Можете называть меня Смитом. Джон Смит. Название учреждения, которое я имею честь представлять, вам ничего не скажет.

— Не очень хорошее начало для знакомства, — жестко сказал Дюбуа. — Видимо, с таким же успехом я могу вас называть «мистер Икс». Вы заинтересованы во мне — это ваши проблемы.

Мне нет до вас никакого дела и быть не может. Смитов миллионы. Я стар и не могу тратить свое время на каждого.

Скулы «Смита» окаменели. Он не ожидал от человека, сидящего напротив, того внутреннего сопротивления, которое тот демонстрировал. Он постарался улыбнуться дежурной американской улыбкой.

— Простите, мсье Дюбуа. Но дело в том, что мое настоящее имя, честное слово, не имеет никакого значения.

— Видит Бог, мне наплевать, как вас зовут. Я вообще не хочу вас знать.

— Я бы на вашем месте не торопился так говорить, мсье Дюбуа. Вам нужна защита, поверьте мне. И мы можем предоставить вам эту защиту.

— Мне не нужна защита.

— Не спешите. Вас разыскивает одна серьезная преступная организация. Собственно, мы вышли на вас только потому, что обнаружили их интерес к вам. Вам угрожает серьезная опасность, и только мы можем оградить вас от нее.

— Благодарю за заботу.

— Я принимаю эту благодарность, несмотря на всю вашу иронию. И прошу подкрепить вашу благодарность делом.

— Вряд ли я смогу быть вам полезным.

— Напрасно вы так думаете. Впрочем… У вас еще будет время, чтобы все хорошо обдумать.

Завтра сюда прибудет человек, который сделает вам предложение. Я не советую вам разговаривать с ним так же, как вы сейчас разговариваете со мной. Вы ведь не хотите, чтобы с вашей… девушкой что-нибудь случилось?

Жан стремительно вскочил. Смит, не ожидавший от Дюбуа такой прыти, отлетел к столу от сильного удара в подбородок. Тотчас же в комнату вбежали двое крепких парней и набросились на Жана. Яростно отбиваясь, Дюбуа нанес еще несколько ударов, но силы были явно неравны. Резкий удар в висок отключил его сознание.

Смит выругался и снял трубку телефона.

На заправке Жаклин выяснила, что черный джип не поехал по магистрали, а свернул на боковую дорогу. Это облегчало задачу и вселяло некоторую надежду. Она протянула парню с заправки купюру, не обращая внимания на его недоуменный взгляд. Наверное, вид у нее был далеко не безмятежный, и парень явно подозревал в ней нарушительницу закона. «Не хватало еще полиции, — подумала она. — Хозяин проката наверняка уже сообщил о происшествии. Да и этот сейчас побежит к телефону. Ну и черт с ними!» Она резко тронулась с места, сразу же набрав скорость.

Городок был маленький, с аккуратными домиками и ухоженными палисадниками, чистыми мостовыми и редкими прохожими и велосипедистами. Навстречу ей не попалось ни одной машины, словно автомобильное движение здесь было запрещено. Пожалуй, со своим «фольксвагеном» Жаклин рисковала привлечь внимание всего населения городка. «Тем лучше, — успокоила она себя. — Значит, черный джип тоже наверняка не оказался незамеченным». Она вышла из машины и приветливо помахала мальчику лет десяти, лихо катившему на роликах прямо ей навстречу.

— Привет, — сказала она и улыбнулась.

Мальчишка затормозил каким-то замысловатым, неизвестным ей способом и тоже улыбнулся.

— Привет. Вы к кому приехали?

— А ты всех здесь знаешь?

— Конечно. Я живу здесь с самого рождения.

— Здорово. Значит, ты наверняка сможешь мне помочь. Как тебя зовут?

— Томас. Томас Риендерс. Мы живем вон там, на пригорке. Мой отец — главный полицейский!

«Ого! Общения с полицией, кажется, не избежать!» — воскликнула про себя Жаклин, а вслух сказала:

— Отлично, малыш. Значит, ты действительно знаешь все, что творится у вас в городке. Кстати, твой папа в этом году поймал много преступников?

Лицо мальчишки омрачилось.

— Нет. Совсем немного.

— Что так? — улыбнулась Жаклин. — Он очень ленивый?

— Что вы! — мальчик оскорбился. — Он очень хороший полицейский. Просто в нашем городке совсем нет преступников, к сожалению.

— Почему же — к сожалению? Это очень хорошо! — воодушевленно сказала Жаклин. — Значит, твой папа и вправду очень хороший полицейский. Там, где полиция работает хорошо, преступникам и в голову не придет нарушать закон. Слишком для них опасно.

Мальчишка расплылся в улыбке:

— Да, это так.

Жаклин огляделась.

— Хороший городок. Я в общем-то здесь проездом. Но не смогла удержаться, чтобы не посмотреть на такую красоту.

— Да, — согласился мальчик. — Наш город очень красивый. Только скучно немного.

— Ну, я думаю, ты не очень скучаешь, имея такие прекрасные ролики. Ты настоящий мастер. Только почему ты ездишь по проезжей части? Не боишься столкнуться с какой-нибудь машиной?

— Вовсе нет. У нас очень редко проезжают машины. Только машины путешественников, таких, как вы.

— А у жителей города, что же, машин нет?

— Почему, есть. Только по городу все ездят на велосипедах. Чтобы не портить окружающую среду. У нас специальная правительственная программа. Машиной пользуются, когда едут далеко, в другой город.

— Здорово. Но все-таки ты меня немножко обманываешь. Совсем недавно я видела, как здесь проехал черный джип. Или это тоже были путешественники?

— Ах, эти… — Томас нахмурился. — Они портят нам всю картину. Наверное, из-за них мы не получим в этом году диплом от премьер-министра.

— Они не дорожат честью своего города?

— Им на наш город наплевать. Они живут здесь недавно. Иностранцы. И вообще, они какие-то подозрительные. Я говорил отцу, но он говорит, что они не делают ничего противозаконного. А я уверен, что делают. Лица у них, как у гангстеров.

— Ну, это ты зря. Как правило, у настоящих преступников лица самые обыкновенные.

— Откуда вы знаете? — недоверчиво посмотрел на нее Томас.

Жаклин улыбнулась и наклонилась к нему с таинственным видом:

— Видишь ли, я и сама работаю в полиции. Только в Амстердаме. Поэтому — знаю.

— Ух, ты! — мальчишка задохнулся от восторга. — Там, наверное, полно преступников!

— Лучше бы их было поменьше, — проговорила Жаклин. — Только ты никому не говори, что я полицейский, хорошо? Это секрет.

— Я понимаю, — деловито кивнул мальчик. — Выполняете задание?

— Да.

— Я могу вам помочь?

Жаклин сделала вид, что задумалась.

— Пожалуй, да. Я хотела бы встретиться с твоим отцом. Он как — очень строгий?

— Нет, что вы. Он добрый. Хотя может и сильно рассердиться. Но это когда я делаю что-нибудь не так.

— А мама?

Томас нахмурился.

— Мамы нет. Она умерла.

— Прости. Я тоже росла без матери…

— Пойдемте, я провожу вас к нам домой, — Томасу явно не хотелось развивать тему.

— Нет, — покачала головой Жаклин. — Я хочу встретиться с ним в таком месте, чтобы ни одна живая душа в городке не знала, что я с ним встречаюсь.

Томас присвистнул:

— Это трудная задачка. Обязательно кто-нибудь заметит. У нас здесь ничего нельзя скрыть. Все про всех знают.

— И все-таки это важно, Томас.

Томас подумал:

— Пожалуй, я знаю такое местечко. Только это не самом городе. В двух километрах есть разрушенная мельница. Мы там в каникулы играем в сыщиков и разбойников.

— Прекрасно. Осталось уговорить папу… поиграть.

Наутро Жаклин сидела в кабинете у Вендерса — в маленьком помещении с одним окном, наглухо закрытым жалюзи. Лампы «дневного освещения» создавали неуютное и беспокойное ощущение. Сотрудники не любили посещать этот кабинет. Сюда приглашались лишь для сугубо официальных и неприятных разговоров. Злые языки поговаривали, что для некоторых это помещение оказывалось последней инстанцией… Но сейчас Жаклин было не до обстановки. Ее руки нервно теребили снятое с пальца кольцо, а выражение лица было жестким и сосредоточенным.

Вендерс считал себя сильным человеком, таковым он и являлся. Но сейчас он понимал, что молодая сотрудница, сидящая перед ним, сильнее его. Пусть сейчас ее сила — это сила разрушения. Подавить ее волю невозможно. Сегодня партию вел не он.

— Я прочел ваш рапорт, — проговорил он. — Вы хотите что-нибудь добавить?

— Я написала обо всем, — глухо отозвалась она.

— Не хотелось бы читать вам нотаций, — сказал он, — и тем более напоминать о писаных и неписаных правилах… — Она подняла на него глаза и тут же опустила их. — Вас интересует ваша дальнейшая судьба? — спросил он.

— Думаю, вы сообщите мне, — бесстрастно сказала она. — Если сочтете нужным.

Он потянул и так расстегнутый ворот рубашки и шумно вздохнул.

— Николсон рвет и мечет, — произнес он уже мягче. — Ему выпала неприятная миссия беседовать с директором их службы.

Жаклин никак не прореагировала на его слова.

— Ты полагаешь, нам нужны эти конфликты? — спросил он.

Жаклин посмотрела ему прямо в глаза, и Вендерс отвел свой взгляд.

— Лихо ты работаешь, — сказал он и присел на краешек стола. — Может, поделишься опытом? Как тебе удалось расколоть Уолтера? Ведь он старый опытный лис. Таких агентов по всей Европе по пальцам можно перечесть… Суперпрофессионал… Специальных средств у тебя не было, я знаю… Следов насилия тоже не обнаружено. Но при одном упоминании твоего имени его перекашивает.

Жаклин покачала головой.

— Он просто не хотел умирать, — сказала она без всякого выражения.

Вендерс нахмурился.

— Рассказывай. Все, что не вошло в твой рапорт. Иначе вряд ли я смогу тебе помочь.

— Разве что-нибудь неясно?

— Неясно главное: зачем похитили Жана Дюбуа? И почему он скрывался столь экстравагантным образом?

— Мы не успели поговорить об этом, — глухо сказала она. — Я не знаю. Теперь это не имеет значения.

— Но у тебя есть хоть какие-то соображения? Их просто не может не быть!

— Касуэлл десять лет оплачивал исследования Дюбуа, связанные с лечением психических больных. Он был заинтересован в методике, которую тот разрабатывал. Разработки не были закончены, потому что, кроме Дюбуа, их закончить не может никто.

— В мире не так мало специалистов, подобных Дюбуа. Я не понимаю…

— Я, поверьте, тоже.

Вендерс походил по кабинету. Карандаш, который он вертел во время разговора, сломался у него в руках.

— Ладно. Николсон перевел тебя в группу скрытого присутствия. Ты слишком засветилась. Так что дело в университете нужно передавать другому.

— Нет, — тихо сказала Жаклин, разглядывая кольцо.

— Что нет? — взревел Вендерс. — Кто тебя спрашивает?

— Только я знаю, что нужно делать, — еще тише произнесла Жаклин. — Любому другому сотруднику придется все начинать сначала.

— А тебя убьет Касуэлл. Ты увела у него из под носа своего Дюбуа и разоблачила Уолтера. Это слишком серьезно.

Жаклин раздвинула губы в усмешке:

— С каких это пор контора стала так беспокоиться о здоровье своих сотрудников? И потом, Касуэлл не станет отказываться от своей идеи. В ней — смысл его жизни. Поэтому он не убьет меня.

— До вчерашнего дня ты совсем не знала Касуэлла. А сегодня говоришь о нем с такой уверенностью. Ты блефуешь.

— Нет. Уолтер описал мне Касуэлла во всех подробностях.

— Расскажи все-таки, как тебе это удалось, — попросил Вендерс.

Жаклин вздохнула:

— Вам это не пригодится. А другим… У каждого должен быть свой опыт. Мой опыт… лучше не перенимать никому.

— Твой опыт весьма ценен. В том числе и опыт лжи.

Жаклин посмотрела на него вопрошающе.

— Что ты на меня так смотришь? — спросил он устало. — В разговоре со мной ты совершила прокол. Хочешь знать какой?

— Я говорю с вами совершенно искренне, — проговорила она. — Вы полагаете, что я обладаю секретом Жана Дюбуа в той же мере, что и он сам. Это неверно. Я знаю, чем он занимался, но только… с внешней стороны.

И не представляю в этом смысле никакой ценности.

— Но ты уверена, что Касуэлл не тронет тебя. Где же логика?

— Касуэлл не уверен, что я не знаю методики. Он не уверен, что у меня нет материалов, которые должны были остаться после мнимой смерти Дюбуа. Он так же, как и вы, подозревает, что я обладаю каким-то секретом. Это не так, но пусть он думает, что это так. Вы тоже можете думать, как вам угодно. Мне это не мешает. Пока охота на Жана… бесполезна, он должен активизировать охоту на меня. И тогда…

Она замолчала. Щеки ее внезапно запылали.

— Хорошо, — сказал Вендерс, — тогда скажи мне, как дело в университете связано со всей этой… чехардой?

— Пока я связи не вижу, — тихо ответила Жаклин.

— Но ты подозреваешь эту связь?

— Для этого у меня нет пока никаких оснований…

Вендерс вздохнул:

— Хорошо, давай вместе рассмотрим план твоих действий, и я пойду с ним к Николсону.

Жаклин отрицательно покачала головой:

— У меня нет плана. Всех ходов не предусмотришь. Но в университет я вернусь, независимо от вашего решения.

— А если я просто тебя отсюда не выпущу? — побагровел Вендерс.

И тогда Жаклин впервые за время разговора улыбнулась.

— Зачем? Для вас, как и для меня, главное — дело. А если вы посадите меня под замок, то дело от этого не выиграет.

Вендерс стукнул ладонью по столу и заходил по кабинету. Жаклин тоже встала.

— Я могу идти? — спросила она.

Вендерс остановился напротив нее.

— Я уже забыл, — сказал он, — когда ты в последний раз спрашивала у меня разрешения.

Она сидит в своей квартире на площади Дам, уставившись в экран монитора. Она просмотрела все одиннадцать сайтов, которые записал Эмиль Бертран. Одиннадцать «городов». Сайты они называли «городами». Город Детства, Город Отчаяния, Город Дружбы… Эти «города» были последним прибежищем несчастных студентов. Из этих «городов» они уходили в никуда.

Почему? А Стивен Деларю? У него что, тоже был свой город? Бред какой-то…

В клинику она неслась как на крыльях. Полчаса назад ей сообщили, что он пришел в себя. Этого не могло быть, это противоречило всем медицинским законам. Ведь ей советовали не питать никаких надежд. Он будет жить, но никогда не сможет говорить и ничего не вспомнит. Ничего и… никого. Разум, человеческий разум навсегда уснул в его теле. Она знала, что руководство Центра пригласило в клинику крупнейших нейрохирургов Европы нему сделали три операции. Но надежды все равно было мало, вернее, ее просто не было…

Баржа покачивалась и скрипела. Королевский дворец напротив сверкал яркими огнями. На берегу канала стайка ребятишек каталась на скейтах и роликах, весело и беспечно галдя. В старой ветровке и вязаной шапочке, крепко сложенный, почти двухметровый Вендерс напоминал старого морского волка, недавно списанного на берег. Для полноты образа ему, пожалуй, не хватало только трубки. Но Вендерс не курил. Жаклин примостилась на баке, засунув руки в карманы плаща, и следила за движениями темных волн, бьющихся о борт судна. Эта баржа была собственностью Центра, и Вендерс иногда назначал на ней встречи с Жаклин — возможно, из соображений защищенности от чужих Ушей или, как считала Жаклин, из-за своей романтической натуры, глубоко спрятанной за внешней непроницаемостью главного консультанта директора Центра.

Что касается Жаклин, то она бы, пожалуй, предпочла более теплое и безветренное место. Осень в Амстердаме была неприветливой.

— Николсон доволен твоей работой, — негромко сказал Вендерс, нарушив затянувшееся молчание. — Он даже подумывает о том, не возглавить ли тебе отдел…

— Я не соглашусь, — сказала Жаклин.

— Ты думаешь, для этого требуется твое согласие?

— Понятно… — она вздохнула.

Вендерс нервно походил по палубе, потом резко остановился перед ней.

— Хороший же у тебя вид, — сказал он. — Скорбящая мадонна…

— Я работаю, — разозлилась Жаклин. — Все мной довольны. Что еще от меня требуется?

— Нормальное настроение. От которого зависит твоя работа.

— Ерунда, — проговорила Жаклин. — Нас же учили: «Когда ты приступаешь к выполнению задания, все твои эмоции остаются дома». Я так и поступаю.

— Как насчет другого принципа: «Спокойное состояние духа — залог успеха»?

— Да.

— Что да?

— Хороший принцип. Но в чем дело?

— Я знаю о скандале в клинике…

— Ах вот оно что… Но в тот день я была свободна от заданий.

— Я вынужден был извиняться перед мадам Брассер.

— Я не думала, что так получится.

— Что на тебя нашло? Ты же сама была инициатором ее приглашения. Центр пошел на значительные затраты. И что эта дама получает в первый же день своего приезда? Скандал с нашим сотрудником! Причем какой скандал!

Жаклин неожиданно улыбнулась:

— Да, это было ужасно глупо. Но она первая набросилась на меня…

Вендерс посмотрел на нее с иронией:

— Что значит — набросилась? Хотел бы я посмотреть на это шоу.

Жаклин пожала плечами:

— Я просто вошла в палату. А она… Она решила, что у меня нет никакого права там находиться.

— Я, наверное, никогда не пойму женщин, — проговорил Вендерс. — Сначала ты уговариваешь меня и Вильсона пригласить ее в клинику, убеждаешь, что, кроме нее, никто не вернет Дюбуа память. И тут же… я даже слова подобрать не могу для определения твоего поведения. Ну, скажи на милость, зачем ты туда пошла, когда там была она?

— Она теперь все время будет там, — по-детски насупившись, сказала Жаклин. — Так что же, я вообще не смогу навешать его?

— Но согласись, пока это не имеет никакого смысла! Он же не узнает тебя.

— Ну и что? — взорвалась Жаклин. — Она сказала мне… она посмела сказать, что это я виновата в том, что с ним случилось!

— Эй-эй!.. — Вендерс никогда еще не видел такую Жаклин Ферран… Он был ошарашен. — Если ты будешь так кричать, то сейчас сюда примчится охрана королевского дворца и, возможно, сама королева Беатрикс. Тебе пора серьезно заняться своими нервами. И вообще… Найди себе какое-нибудь развлечение… для отдыха.

Жаклин усмехнулась:

— Найти любовника? Я подумаю.

— Ладно, — смущенно пробормотал Вендерс. — Я здесь не для того, чтобы читать тебе нотации. Что нового в деле Деларю?

Взгляд Жаклин стал серьезным и холодным.

— Я запросила данные о его контактах. Вы же знаете, нам, простым оперативникам, неизвестны механизмы работы аналитиков. Но Николсон никак не отреагировал на мой запрос…

— Зато я отреагировал, — нахмурившись, сказал Вендерс. — Поэтому и пригласил тебя сюда. Все данные уже в твоем компьютере. Полковник не увидел смысла в твоем запросе. Но я гляжу на это иначе.

Жаклин смотрела на него выжидающе.

— У Стивена Деларю было пять прямых контактов в конторе. Первый контакт — его непосредственный начальник Отто Фелер, который давал указания и контролировал его работу.

Он также координирует усилия всех своих подчиненных.

— То есть сотрудники аналитического отдела общаются друг с другом только через него? — уточнила Жаклин.

— Совершенно верно, — подтвердил Вендерс. — Аналитики Центра друг с другом не знакомы. Могут жить в одном квартале и не подозревать, что они коллеги.

— А Фелер знает всех?

— Да, но утечка информации через него совершенно исключена. Он живет и работает в закрытом режиме. Ты знаешь, что это?

— Нет, но могу догадаться.

— Тогда слушай дальше. Марина Свенсен — секретарь Фелера. Немного больше, чем секретарь. Обычно говорят — правая рука. В данном случае — обе его руки и ноги. — Жаклин удивленно посмотрела на Вендерса. — Последние несколько лет, — сказал Вендерс, — у него функционирует лишь мозг. Слишком хороший мозг, чтобы Центр мог отказаться от его услуг.

— Понятно… — протянула Жаклин.

— О Фелере в конторе не знает никто, кроме его непосредственных подчиненных и руководства. Полковник не ответил на твой запрос, но я полагаю, что ты спрашиваешь не из праздного любопытства.

— Я ценю ваше доверие ко мне, — усмехнулась Жаклин.

— Остальные контакты Стивена — два посменно работающих охранника и сам полковник. Вот, собственно, и весь ответ.

— Это действительно все?

— Да. Ты хочешь спросить, общался ли со Стивеном я? Нет, при его жизни я даже не знал о его существовании.

— Секретарь Фелера тоже работает в… закрытом режиме? — спросила Жаклин.

Вендерс бросил на нее внимательный взгляд: — Она может покидать здание Центра. Но ее работа требует почти постоянного присутствия рядом с Фелером…

Жаклин озабоченно вздохнула:

— Вы читали мой отчет. Скажите, об экспериментах Дюбуа вы узнали из него?

Или вы знали о них или похожих на них раньше?

— У меня нет времени просматривать научную литературу, — уклончиво ответил он.

— Никто не пытался использовать элементы подобной методики в процессе обучения сотрудников Центра?

— Ты сама можешь ответить на этот вопрос. Ты же проходила переподготовку совсем недавно.

— Тогда еще один вопрос. Наш разговор с вами носит неофициальный характер?

— Во всяком случае, он нигде не будет зафиксирован, — кивнул Вендерс.

— Центр действительно заинтересован в обнаружении истинной причины смерти Стивена Деларю?

— Конечно, — может быть, с большим, чем следовало, пылом произнес Вендерс.

— И я вхожу в число тех, кому поручено найти эту причину?

— Да, — сказал Вендерс.

— Тогда я хочу получать на свои вопросы искренние ответы. В противном случае ничего не получится.

— Со своей стороны, я также надеюсь на твою искренность.

— Торгуетесь?… — грустно усмехнулась Жаклин. Вендерс развел руками.

— Ты не замерзла? — вдруг спросил он. — Можно спуститься в кают-компанию.

— Впервые слышу от вас такой вопрос, — опять усмехнулась Жаклин. — Я думала, вам наплевать на мерзнущих подчиненных. Они ведь в воде не тонут и в огне не горят.

— Извини, Жаклин, — Вендерс ласково обнял ее за плечи. — Обычный мужской эгоизм.

Она скосила на него взгляд и сказала себе, что, наверное, он не так уж и стар, как ей всегда казалось…

«Кают-компания» оказалась довольно просторной и уютной. Это было комфортабельное, обставленное по современным стандартам корабельных интерьеров помещение.

Мягкий желтоватый свет от настенных светильников создавал ощущение защищенности и покоя. Жаклин сняла плащ, который был ловко подхвачен Вендерсом, и, сбросив туфли, забралась с ногами на широкий диван. Вендерс достал из бара пузатую бутылку и два широких бокала.

— На судне полагается пить ром, — сказал он. Жаклин отрицательно покачала головой.

— Ты же замерзла, вот и согреешься, — сказал он и, налив понемногу рома в оба бокала, уселся рядом с ней на диване.

— Почему самоубийствами в университете занимался аналитик Николсона, а не ваш? — спросила она, рассматривая свой бокал.

Вендерс пожал плечами:

— Мои аналитики занимались в это время другими вещами. И потом, дело в университете не казалось мне слишком интересным. Мы вообще могли спокойно пройти мимо.

Она пригубила ром и поморщилась. Вендерс взял бокал из ее рук и поставил на стол.

— Не мучайся. Здесь есть твой любимый джин. Он встал с дивана и, подойдя к бару, начал готовить коктейль.

— Я изучила материалы экспертизы… — медленно проговорила Жаклин, глядя в его широкую спину. — Все-таки оснований отбрасывать версию об убийстве Деларю нет.

Стивен умер во время последней серии самоубийств в университете. Я проверила полицейскую сводку, а потом еще кое-что… В то же время покончили самоубийством еще несколько человек в городе. Но никто не привязал их к нашему делу. А у меня есть некоторые основания думать, что все самоубийцы, а не только студенты, были участниками одного эксперимента, который и повлиял на их судьбы таким страшным образом. Но Деларю не был участником этого эксперимента. Возможно, он просто наблюдал за ним… И кому-то это очень не нравилось.

— И этот кто-то, по-твоему, работает в нашей конторе? — спросил Вендерс, оборачиваясь к ней и протягивая бокал с коктейлем.

— Допустим, что Деларю убили. Выстрел был произведен с близкого расстояния. То есть у убийцы была возможность подойти к нему почти вплотную. Мы знаем, что Стивен перед смертью работал за компьютером. И он впустил человека, не выключив аппаратуру. То есть это был человек, которому он абсолютно доверял. Это не мог быть сосед или… почтальон с телеграммой. Допустим, Стивен все-таки выключил компьютер, а убийца потом опять включил его. Но тогда нам не удалось бы зафиксировать сеанс, в котором работал Деларю. Как вы знаете, наша система защиты в таком случае уничтожает всю информацию.

Вендерс потеребил мочку уха.

— Но почему убийца не выключил компьютер? Зачем ему указывать на связь мнимого самоубийства Деларю с его работой?

— Возможно, он не исключал того, что причина самоубийств в университете будет раскрыта, и, зная, что Стивен участвовал в эксперименте или наблюдал за ним, хотел представить случай Стивена аналогичным студенческим… А возможно, у него просто не было времени, чтобы отключить программу.

— Но объясни, — проговорил Вендерс. — Если он обладал какой-то тайной, почему его нужно было убивать именно ночью, дома, в присутствии семьи? Возни-то сколько!

— Во-первых, это не должно было выглядеть как убийство. Во-вторых, убийца, видимо, не мог ждать. Ибо та информация, которую обнаружил Стивен, не должна была стать достоянием кого-нибудь еще.

Вендерс вздохнул, встал с дивана и стал мерить каюту шагами.

— Беда в том, — наконец проговорил он, — что все это невозможно ни доказать, ни опровергнуть.

— Разве мы расследуем дело, чтобы передать его в суд? — поинтересовалась Жаклин.

— Нет, — нахмурился он. — Но, боюсь, пока мы не узнаем… тайны, к которой прикоснулся Стивен, все бессмысленно. Едва ли нам удастся сдвинуться с места.

— Но круг подозреваемых, по моей версии, весьма узок, — жестко сказала Жаклин.

— Я бы даже сказал, он сводится к одному человеку…

— К двоим, — тихо произнесла она. — Если вы действительно дали мне исчерпывающую информацию о контактах Деларю.

Жаклин выключила компьютер и прикрыла покрасневшие глаза. И в этот момент зазвонил телефон.

— Мадам Ферран? — спросила трубка голосом де Бура. — К вам гостья, она назвала себя Элен Брассер.

— Хорошо, — устало сказала Жаклин. — Попросите ее подняться.

И вот Элен Брассер собственной персоной стояла на пороге квартиры.

— Можно войти? — спросила она.

— Почему бы и нет, — пробормотала Жаклин и сделала приглашающий жест.

Элен огляделась и царственным жестом сняла свое длинное белое пальто.

Жаклин распахнула дверь в комнату. Элен вошла и без приглашения села в кресло, закинув ногу на ногу. Жаклин продолжала стоять.

— Мой визит удивляет вас? — спокойно спросила Элен, словно и не было той сцены в клинике.

— Да, — честно сказала Жаклин. Она уже не испытывала к этой холеной женщине той ненависти, которая охватила ее два дня назад, но беседовать с ней по-дружески все-таки не могла и не хотела.

— Я пришла извиниться перед вами за то, что была так несдержанна в нашу прошлую встречу, — сказала мадам Брассер. — Но вы должны меня понять — я испытала огромное потрясение, когда узнала о том, что случилось с Жаном. Я предчувствовала какое-то несчастье и пыталась отговорить его от поездки в Амстердам. Но он так хотел видеть вас…

— Я знаю, что приношу ему несчастья, — глухо сказала Жаклин, не меняя позы.

— Нет… — проговорила Элен. — Я была неправа, обвинив во всем вас. И еще раз прошу простить меня…

— Я тоже прошу простить меня, — сказала Жаклин. Присутствие Элен ужасно тяготило ее.

— Вы хотите знать о его состоянии? — спросила Элен.

Жаклин не ответила.

— Я знаю, что мое присутствие вам неприятно, — продолжала Элен. — Я врач, мадемуазель Ферран, и могу понять вас… Поверьте, я не хочу причинять вам лишнюю боль.

— Не стоит беспокоиться, — не выдержав, грубо сказала Жаклин. — К моему состоянию вы не имеете никакого отношения.

— Я рада, если это так, — улыбнувшись, сказала мадам Брассер. — Мне нужен ваш совет и ваша помощь. Вернее, помощь нужна не мне, а Жану. Видите ли, он вспоминает какие-то фрагменты своей жизни в Рутенберге… — она запнулась, — узнает меня, и это, собственно, все. Но есть нити, за которые можно попытаться вытянуть остальное.

— Вы говорили о моей помощи, — напомнила Жаклин.

— Да… У меня появилась некая идея по поводу лечения. Я поделилась ею с вашим начальством. Но… эти господа — категорически против. Я хочу просить вас повлиять на них.

— Повлиять на них не может никто, — усмехнулась Жаклин.

Но Элен продолжала, как будто не слыша ее слов:

— Жана необходимо отвезти в нашу клинику И вернуть ему прежнее лицо. В противном случае мои прогнозы по поводу его состояния неутешительны.

Жаклин почувствовала, как слабеют ее ноги, и опустилась в кресло напротив.

— Наверное, вы правы, — сказала она, не узнавая собственного голоса. — Мое руководство против ваших планов из соображений безопасности Дюбуа?

— Да… Но, мне кажется, это не все. Тем более что в замке Рутенберг я могу обеспечить ему абсолютную безопасность. Я думаю, Жан зачем-то нужен… вашей службе. Я не знаю, чем вы занимаетесь. Надеюсь все же, что вы не собираетесь проводить над ним какие-то… опыты?

— Наша служба не занимается опытами, — едва сдерживаясь, сказала Жаклин. — В отличие от вас. И конечно, мы заинтересованы в выздоровлении Дюбуа.

— Если это так, то я рассчитываю на вашу помощь, — сказала Элен Брассер и поднялась.

По дороге в аэропорт Скипхолл Жаклин заметила за собой «хвост». Серый «мерседес» ехал за ней почти от Кайзерштраат. Это не была группа прикрытия: во-первых, она знала все машины, принадлежащие группе, а во-вторых, они не «вели» бы ее так заметно. Хотя, если это все-таки были свои ребята, им не имело особого смысла скрываться от нее. На всякий случай она достала пистолет и положила рядом с собой на сиденье. Но «мерседес» не делал никаких попыток сближения.

У стойки регистрации на Лион к ней подошел молодой парень, сотрудник Центра.

— Наш любимый шеф сгорает от любопытства, мадам. Вы решили взять отпуск?

— Передайте ему, — обворожительно улыбнувшись, произнесла Жаклин, — что по возвращении я обязательно удовлетворю его любопытство.

— Ты уверена, что тебе не нужна поддержка? — с непринужденным видом, словно делая ей комплимент, спросил парень.

Она беззаботно пожала плечами:

— Кто-то наблюдает за мной. Если вы сможете занять его разговором, буду признательна.

— А ты сама не хочешь с ним познакомиться?

Жаклин на минуту задумалась:

— Не хотелось бы портить уик-энд. Уж лучше вы.

— Как угодно, — не убирая с лица улыбки, проговорил парень. — Вообще-то мы уже познакомились…

— Я в этом и не сомневалась, — сказала Жаклин и направилась на посадку.

— В Лионе тебя встретят, — сказал парень.

— Очень жаль, что я не могу вам этого запретить, — пробормотала Жаклин.

В Брюсселе, отметив транзит, она со всеми предосторожностями покинула здание аэропорта и, добравшись до железнодорожного вокзала, села в поезд до Берна. А в Берне из поезда вышла ярко накрашенная блондинка, похожая на известную топ-модель, и даже людям, хорошо знающим Жаклин, вряд ли пришло бы в голову сравнивать с ней эту глупо улыбающуюся красотку.

Полковнику Николсону доложили, что в Лионском аэропорту Жаклин не появилась. Обычно надменный и сдержанный, он стукнул кулаком по столу и обрушил шквал ругани на своего подчиненного.

Потом он позвонил Вендерсу, но тот отделался очередной шуткой в адрес службы подготовки сотрудников Центра. Его-то в данный момент исчезновение Жаклин совершенно не беспокоило. Напротив него сейчас сидела совсем другая дама, перед которой он собирался, что называется, распушить хвост. Вендерс угощал кофе мадам Брассер.

Просмотр дисков Дюбуа Жаклин начала не без некоторой опаски, помня, как два года назад в замке Рутенберг сама стала «жертвой» его экспериментов. Однако ее опасения оказались напрасными. Сидя в люксе на восьмом этаже бернского «Бельвю-палас» на Кохергассе, она уже просмотрела несколько «серий» из методики Жана — и с ней ничего не произошло. Тогда она нашла материалы с тем опытом, в котором непосредственно участвовала в замке. Но опять не испытала ничего, кроме обычного любопытства телезрителя. Ее совершенно не увлек видеоряд, который так сильно и благотворно подействовал на нее тогда.

Лицо Элен Брассер было уставшим и напряженным, под глазами явно прочерчивались морщинки, перед которыми оказался бессильным даже ее безупречный в остальном макияж. Но Вендерс не замечал ни усталости, ни морщинок и откровенно любовался своей гостьей. «Серый кардинал» Центра любил женщин и, несмотря на свои пятьдесят пять, слыл среди друзей и сослуживцев ловеласом. Элен не могла не заметить его страстных взглядов. Наливая ей мартини, он наклонился и, словно случайно, коснулся рукой ее волос, отметив при этом про себя, как красива ее грудь. Он больше, чем следовало, задержался в наклоне и почувствовал, что она смущена. Это совсем не вязалось с ее внешним обликом и положением. Вендерс подумал, что, может быть, здесь ему повезет больше, чем со строптивой и независимой Жаклин, которую он безуспешно пытался соблазнить все эти годы.

Однако его правилом в общении с женщинами было — не торопиться. Поэтому он сел в кресло напротив и продолжил прерванный разговор.

— Поймите, мадам, то положение, в котором оказался несчастный Дюбуа, явилось следствием охоты на него. И пока мы не выясним, кто организовал эту охоту, нет никаких гарантий, что попытка похищения не повторится, когда память вернется к нему. И, к сожалению, мы не можем обеспечить ему полную безопасность в вашей клинике в замке Рутенберг. Наши возможности велики, но не безграничны.

— Но, во-первых, — возразила мадам Брассер, — я сама могу обеспечить ему любую охрану, сколько бы это ни стоило. А во-вторых… — она вздохнула, — я не вижу других способов лечения Жана. Я была вынуждена оставить клинику, приехав сюда. Но я не могу оставлять ее надолго.

— А что, если я предложу вам компромисс? — спросил Вендерс. — Вы все-таки задержитесь недели на две и попытаетесь поработать с ним здесь. И если станет ясно, что эти попытки не приводят ни к какому результату, тогда… За это время мы сможем продумать способы переправки Жана в вашу клинику и меры охраны его там. Ответьте все-таки: почему вы так уверены в неудаче здесь?

— Я ни в чем не уверена, — вздохнула мадам Брассер. — Но я не понимаю, почему вы так держитесь за него.

— Почему вы решили, что мы держимся за него? — улыбнулся Вендерс. — Может быть, мы не хотим отпускать вас…

Элен вскинула на него удивленные глаза.

— Вы хотите посмотреть, как я буду работать с ним? — с усмешкой спросила она. — Ваша служба интересуется моими методами?

— Увы, — сказал он, — у нас вряд ли найдутся специалисты, способные в полной мере оценить вашу работу. Говоря, что мы не хотим отпускать вас, я имел в виду… совсем другое.

— Что же, господин Вендерс?

— Я имел в виду ваши женские качества. Ваше обаяние…

— Признаться, мне давно не делали таких… комплиментов, — прервала его Элен.

— Вы, наверное, хотите сказать: таких неизысканных? — вздохнул Вендерс. — Да, я солдат и привык выражаться прямо. Прошу простить, если я вас обидел.

— Вы ничуть не обидели меня, — сказала Элен, и Вендерс не мог не заметить промелькнувшую в ее взгляде иронию, которую она, правда, тут же поспешила спрятать. — Но давайте все-таки вернемся к нашей проблеме… Если вы будете препятствовать вывозу Жана в Швейцарию, я, конечно, начну лечить его здесь.

Нас слишком многое связывало с ним… Вероятно, мадемуазель Ферран вам это доложила.

— Мадемуазель Ферран не всегда считает нужным докладывать, — хохотнул Вендерс. — Но, как я понимаю, с Дюбуа вас связывала не только совместная работа?

Элен некоторое время помолчала. Затем она поднялась.

— Мне пора, господин Вендерс. Завтра с утра я буду в вашей клинике. Но все же, я надеюсь, мы еще вернемся к разговору о Швейцарии.

— Непременно, — пообещал Вендерс, тоже поднимаясь. — Вы в отель?

— Да, уже поздно.

— Позвольте мне проводить вас? — спросил он, подавая ей длинное белое пальто.

— Благодарю вас, не стоит, — улыбнулась она.

Вспомнив иронию, которую вызвала его попытка сделать ей комплимент, он не посмел настаивать на своем предложении.

Жаклин набрала шифр, положила диски обратно в сейф и повернула рукоятку. В Бернском филиале Кредитного банка Швейцарии материалы Дюбуа были в полнейшей безопасности. Через два часа сыщица уже была в аэропорту Гааги, а еще через час — в Амстердаме, в лаборатории Феликса Серпиери в Открытом Европейском университете.

— Я ужасно рад видеть вас, — декламировал Серпиери, возбужденно ходя по большой комнате, обставленной самой современной техникой, предназначение которой непросто было угадать человеку, не причастному к тайнам психологической науки. — И ужасно рад, что вы приняли наше предложение. Я и надеяться не мог, что Эмиль сможет уговорить вас участвовать в нашем деле. Да и вообще замечательно, что ему пришло в голову вас пригласить! Я думал об этом и сам, но как-то… не решался. Не все профессора и преподаватели считают наши занятия серьезными.

— Наши науки смыкаются, — улыбаясь, говорила Жаклин. — Я пытаюсь следить за новейшими веяниями в вашей области, хотя и чувствую, что со времен учебы в колледже безнадежно отстала в смысле психологической образованности. Времени на все катастрофически не хватает. Так что мой интерес — это интерес профана, а не ученого. Хотя, кто знает, может, и я буду причастна к большому открытию?

Серпиери было приятно слышать ее слова. Жаклин немного боялась, что ее излишне восторженный тон может его насторожить. Но для итальянской природы восторженность — в порядке вещей, поэтому он принял все за чистую монету.

— Я весьма польщен, — проговорил он. — Я не обещаю большого открытия — мы занимаемся весьма заурядными вещами. Мы просто пытаемся помочь людям. По мере сил и умения.

— Ваша скромность делает вам честь, — сказала Жаклин. — Я сгораю от любопытства и нетерпения. Когда вы начнете обращать меня в вашу веру?

Серпиери обжег ее пронзительным взором черных сверкающих глаз.

— Почему бы не начать прямо сейчас?

— Я готова, — улыбнулась она, преодолевая в себе желание отвести взгляд.

— Я тоже, — проговорил он. — Прошу, — и он указал ей место за одним из компьютеров.

Жаклин устроилась во вращающемся кресле и посмотрела на Серпиери с выжидающей улыбкой.

— У вас все-таки усталый вид, — проговорил он, разглядывая ее. — Я попрошу, чтобы принесли кофе. Или перенесем начало на завтра?

— Нет-нет, — возразила Жаклин. — Я же ночью не усну. Эмиль меня так заинтриговал!

— Тогда сначала неплохо бы выяснить, чем может вам помочь наша скромная наука. Иными словами, есть ли у вас какие-либо психологические проблемы. Вообще говоря, они есть у каждого, но не каждый о них догадывается.

— Может, это и лучше — не догадываться? — с сомнением произнесла Жаклин. — Одно дело — знать, что боишься темноты, и бороться с этой боязнью, и совсем другое — узнать о том, что ты ее боишься, и ужаснуться собственному страху.

— Знать о своих проблемах необходимо. Скрытая проблема представляет собой даже большую опасность, чем проблема явная. Вот вы чувствуете, допустим, какой-то дискомфорт, поднимаясь в лифте, а не понимаете, отчего это. У вас портится настроение, все начинает валиться из рук — и только потому, что вы проехали в лифте. Но если вы знаете, что страдаете лифтобоязнью, то ваша проблема наполовину решена. Ведь вы знаете, что настроение у вас испорчено из-за лифта, а не из-за чего-то неведомого, мистического, непонятного. Да, я боюсь ездить в лифте, говорите вы себе, и поскольку не вся ваша жизнь проходит в лифте, настроение возвращается в норму. В конце концов, можно всегда выбирать себе жилье на первом этаже.

— Но пока я знаю, что лифты существуют, у меня все равно будет портиться настроение даже при упоминании о них, — задумчиво-огорченно проговорила Жаклин.

— Умница! — воскликнул Серпиери. — Поэтому нужно не избегать своего страха, а взращивать его до неимоверных пределов, чтобы потом — уничтожить! Ведь человек — самое сильное животное из всех существующих. Он может уничтожить все, что угодно, а уж собственный страх и подавно. Не лифт нужно исключить из жизни, а боязнь. Собственную боязнь.

— Значит, я взращиваю лифты, они окружают меня со всех сторон… А если я не справлюсь?

— Справитесь. Любой человек может справиться Главное — знать как. Мы этим, собственно, и занимаемся. Поиском способов драки со своими монстрами.

— Нашли? — непринужденно поинтересовалась Жаклин.

Серпиери вздохнул:

— Кое-что нашли. Но область поиска пока еще остается обширной. Иначе человечество давно было бы счастливо. Но это, как вы понимаете, шутка.

Мадам Брассер распорядилась обставить самую большую палату клиники Центра так, чтобы она напоминала Жану его жилье в замке Рутенберг. Конечно, все воспроизвести не удалось. Но то, что Элен сочла возможным, было выполнено. Последним штрихом стала скрытая подсветка помещения, создававшая ощущение яркого солнечного дня, ибо амстердамская осень отнюдь не баловала жителей города. Когда все распоряжения Элен были выполнены, Дюбуа перевезли.

Два молодых ассистента, которых Элен вызвала из своей клиники, с утра до ночи возились с Жаном, работая над восстановлением двигательных функций.

Сама Элен приступать к работе не торопилась. Она видела, что болезнь начала медленно отступать, но слишком интенсивное вмешательство могло принести больше вреда, чем пользы. Дюбуа заново учился ходить и двигать руками, но требовать от него более сложных и осмысленных действий было еще рано. Она наблюдала за работой своих молодых коллег и задавалась вопросом, что ощущает она сама, видя в таком состоянии человека, с которым прожила не один год. Продолжала ли она любить его сейчас? Она не могла ответить на этот вопрос. Со стыдом восстанавливая в памяти свою первую встречу с Жаклин y eгo постели, она призналась себе, что в тот момент испытала ревность. Значит, любовь к нему не покинула ее? Или это было хоть и низкое, но вполне понятное желание полного обладания близким человеком?

Элен Брассер была умной женщиной, нелегкий опыт прошлой жизни одарил ее мудростью, но это не означало, что она утратила способность чувствовать. Она всегда отдавала себе отчет в своих чувствах, но отнюдь не собиралась убивать их в себе. И сейчас перед ней стояла серьезная проблема: хочет ли она быть с этим человеком и дальше? Может, та вспышка ярости при виде Жаклин была вызвана лишь памятью о прошлом. Могла ли она любить Дюбуа сейчас, любит ли? Элен не могла понять этого. И потому мучилась.

Впрочем, ответ на подобные вопросы не мог влиять на лечение Жана. В мадам Брассер одновременно жили женщина и врач, и никогда одна ипостась не влияла на другую. Это, кажется, и называется профессионализмом.

— Вы свободны до завтра, — обратилась она к своим ассистентам. — Сейчас я займусь им сама.

Юноша и девушка помогли Дюбуа добраться до его дивана и, не услышав от Элен дополнительных распоряжений, молча удалились.

Дюбуа сидел, наклонив голову и сложив руки на коленях. Элен медленно подошла к нему и села рядом.

— Жан, — позвала она, — ты меня слышишь?

Он медленно поднял голову, но направленный на нее взгляд был по-прежнему бессмысленным.

— Ты узнаешь меня, Жан?

Он кивнул и отвел взгляд.

— Отлично, — проговорила она. — Поговорим? На лице его отразилось некое подобие улыбки.

— Поговорим… — повторила Элен.

Дюбуа снова на нее посмотрел. Она улыбнулась, и он опять улыбнулся в ответ.

— Как ты себя чувствуешь?

Из груди Дюбуа вырвался какой-то стон, но она поняла.

— Отлично, — опять сказала она. — Назови мое имя.

Дюбуа посмотрел на нее озадаченно и повалился на подушки.

— Для начала совсем неплохо, — проговорила она и поднялась. Скорее она сказала это себе, чем ему. — Ты хочешь еще что-нибудь сказать мне?

— Небо, — прошептал он.

— Что? — не поняла Элен.

Он неуверенным движением поднял руку и показал на потолок.

— Это не… небо… — он закрыл глаза. Лоб его покрылся испариной.

— Это действительно не небо, — проворчала она. — Но оно будет, обязательно будет. Я сделаю все, чтобы оно было.

— Я… хочу видеть… небо… Элен…

Она тихо засмеялась:

— Ты, оказывается, все помнишь. Ты выздоравливаешь, Жан. Мы поедем домой, и там обязательно будет небо. Я тебе это обещаю.

Элен щелкнула кнопкой пульта, и в палате зазвучала музыка Беллини, которую Дюбуа всегда так любил. Она подошла к окну, по стеклу бежали струйки дождя. За окном было уныло и безнадежно. Элен повернула голову к больному. Глаза Дюбуа были открыты, а по его морщинистому лицу текли слезы.

Серпиери сел рядом с Жаклин и положил руку на спинку ее вращающегося стула.

— Все очень просто. В этом файле около десяти тысяч фотографий. Вы отмечаете фотографии, которые вызывают у вас какие-то отрицательные эмоции, одним щелчком мыши, а те, которые рождают в вас эмоции положительные, — двумя щелчками. Как видите, ничего сложного, любой человек, даже маленький ребенок, может это проделать. Начнем?

Жаклин пожала плечами:

— А если фотография не будет вызывать у меня никаких эмоций?

— Они составят третью группу и пока интересовать нас не будут.

— Хорошо. — И Жаклин начала отбор.

Через десять минут Серпиери опять подошел к ней.

— Вы работаете как машина, — сказал он. — Разве можно за две секунды рассмотреть фотографию?

Жаклин чертыхнулась про себя. Для нее это было нормальное время, чтобы увидеть образ и оценить свои эмоции. Но она совсем упустила из виду, что для нормального человека двух секунд явно мало. Нужно было как-то выкручиваться.

— Я не могу иначе, — жалобно сказала она. Я гак привыкла. Когда-то в ранней юности я увлекалась всякими мнемоническими практиками[5] особенно практикой йогов. Вы ее знаете, конечно. И нам с группой ребят было достаточно одной секунды, чтобы запомнить, а не только увидеть, до двадцати пяти предметов.

— Вот оно что… — протянул Серпиери. Кажется, он был разочарован. — Вы ломаете наши замыслы. Но может, это и к лучшему. Таких людей у нас еще не было. Продолжайте, пожалуйста.

Через полчаса он остановил ее.

— Вы устали?

— Совсем нет, — честно сказала Жаклин.

— А вот программа устала, — засмеялся он. — Боюсь, что сейчас вообще произойдет сбой. Машина не знает, что с вами делать. Программа написана для простых смертных, а не для йогов.

— Почему?

Серпиери протянул ей чашку кофе.

— Видите ли, в программу включен индикатор времени. Нашей задачей и задачей программы было отобрать около ста «положительных» и «отрицательных» картинок. А вы просмотрели около половины всего имеющегося у нас материала. Принцип отбора картинок связан со временем вашего выбора. Если вы смотрели на картинку долго и наконец ее отвергали — значит, она вас раздражает меньше, чем та, которую вы отвергли сразу.

И наоборот. Если вы выбрали картинку как «положительную» и смотрели на нее дольше, чем следовало, — значит, она вам нравится больше, чем та «положительная», на которую вы смотрели меньше. А вы работаете как автомат.

— Понятно, — засмеялась Жаклин. — Бедная машина. А доли секунды она не ловит?

— Только на это и остается надеяться, — тоже рассмеялся Серпиери. — Давайте посмотрим, что у нее получилось. — Он нажал клавишу.

Перед глазами Жаклин с большой скоростью понеслись отобранные изображения.

— Прекрасно, — пробормотал психолог. — Сработало. А теперь постарайтесь не отвлекаться и смотреть только на экран. Я покажу вам два моря. Почти одинаковых. А потом вы скажете, какое из них вам понравилось больше.

Жаклин послушно уставилась на экран. Это были действительно почти два одинаковых коротких видовых фильма. В общем-то все сводилось к изображению морских волн — то бушующих, то спокойных. Но странное дело: несмотря на то, что фильмы были почти одинаковые, в первом случае Жаклин не почувствовала ничего, кроме скуки и некоторого раздражения от однообразия, а во втором ей было очень приятно смотреть на экран и хотелось, чтобы просмотр никогда не кончался.

— Ну как? — спросил Серпиери, когда экран погас.

— Потрясающе. В чем же тут секрет?

— Не знаю, — сказал психолог. — Знаю, что один фильм нравится, а другой нет. Причем разным людям нравится и не нравится разное. Мы сейчас выясняем ваши эмоциональные приоритеты. Какой фильм вам понравился больше?

— Первый, — солгала Жаклин и заметила тень недоумения на лице Серпиери. — Только если вы мне не скажете почему, я сейчас встану и уйду навсегда.

— Но боюсь, что я действительно не могу этого объяснить, — развел он руками.

— Дорогой Феликс, — твердым голосом сказала Жаклин и решительно встала. — Я не люблю, когда меня считают дурочкой. И еще больше не люблю, когда мне врут. Я понимаю, что в любом из ваших экспериментов вранье необходимо, но нельзя же врать так беспардонно!

— Да почему вы думаете, что я вас обманываю? — тоже вскочил Серпиери. — Эту методику разрабатывал не я, а наши коллеги из Кембриджа. Откуда я знаю, в чем тут секрет? Они мне его не сообщили.

Жаклин вздохнула и направилась к двери.

— Очень жаль, Феликс, — тихо произнесла она. — Я же уже говорила вам, что не люблю, когда меня считают дурочкой. Вы сейчас показали мне два одинаковых фильма, вернее, один и тот же фильм.

Но один раз мне хотелось зевать, а второй… Все было совсем иначе. Так что дело не в самом фильме, а в чем-то совершенно ином. Пусть это останется вашим секретом, если вы так хотите. Но дурачьте, пожалуйста, других.

Серпиери схватился за голову, стремительно загородил ей дорогу к дверям и упал перед ней на колени.

— О Святая Мадонна! — закричал он. — Да обрушатся все несчастья на мою голову, если я сейчас отпущу такую незаурядную женщину! Видит Бог, мадам Ферран, такие умные и наблюдательные люди мне еще не попадались!

— Но тогда цена вашему эксперименту — ноль, — сказала Жаклин.

Он вскочил с колен, схватил ее под руку и почти насильно усадил обратно в кресло.

— Я не могу выразить вам своего восхищения! — опять начал он, но Жаклин решительно прервала его:

— По-моему, восхищения уже достаточно.

— Как вам угодно, но ваш случай действительно уникален, — сказал он уже более спокойно. Жаклин поморщилась. — Я смею надеяться, что вы не обиделись на меня! Вы ведь не обиделись, правда? — Он умоляюще посмотрел на нее.

Жаклин рассмеялась.

— На вас невозможно обижаться, Феликс, — сказала она. — Но если вы и дальше будете вести себя со мной, как с ученицей начального класса колледжа, то я в вас, пожалуй, разочаруюсь.

Что-то происходило со светом. Он то мерк, то невыносимо ярко вспыхивал и слепил глаза так, что хотелось кричать от боли и бессилия. Он не понимал, что нужно сделать, чтобы это прекратилось — и боль, и тоска, и невыносимый страх того, что его бешено колотящееся сердце сейчас остановится. Он бормотал слова молитвы, выученной еще в детстве и почти забытой. Он боялся уснуть или, наоборот, проснуться — не было никакой возможности понять, явь это или сон. Но он боялся перейти в другое состояние, которое, как ему казалось, будет еще ужаснее, чем то, в котором он пребывал сейчас. Двигались какие-то фигуры, вслед за которыми двигался и он, пронзительные звенящие звуки заполняли всю огромную комнату, по которой носились тени, грозящие накрыть его с головой. Ему было страшно двигаться, потому что казалось: от его движений звуки будут еще пронзительнее, а тени — еще чернее и настойчивее. Тоска и страх не отпускали ни на секунду. Хотелось кричать, но крик застревал в его гортани, словно заранее подчиняясь этой темной властной силе и сдаваясь ей.

Потом приходило спасение. Легкая и прохладная рука касалась его горячего лба, и темнота отступала, унося с собой весь ужас происходящего. Он не знал имени для своих ощущений. Но его запекшиеся губы явственно произносили: «Элен».

Жаклин выстраивала на экране свои «города». Был уже вечер. У Серпиери была назначена какая-то важная встреча, и он не без сожаления оставил сыщицу в своей лаборатории одну. Поначалу Жаклин честно старалась выполнять то, что от нее требовалось, и отгоняла посторонние мысли. Но потом она сдалась и дала им волю. И теперь она одновременно строила «города» и думала о расследовании, стараясь, чтобы одно не препятствовало другому.

По условиям эксперимента нужно было создать пять «городов»: «Город Беззаботного Детства», «Город Детских Страхов», «Город Первой Любви», «Город Монстров» и «Город Настоящего». Первые три предполагали реконструкцию прошлого. Два остальных должны были соответствовать нынешним переживаниям и событиям. Жаклин усмехнулась. Если с первыми тремя городами можно было обращаться честно, то с четвертым и пятым… А впрочем, кому под силу разгадать те образы, с помощью которых она зашифрует свое настоящее? Каменная ограда, высокие облака на фоне ярко-синего неба, рыжий ухмыляющийся кот, яркие фантики от конфет и прочая милая ерунда постепенно заполняли «Город Детства». Правда, беззаботного детства не получалось: на экране появилось изображение кладбищенской аллеи и двойного надгробия родителей, а потом — пистолет дядюшки Поля, лежащий на кухонном столе…

Серпиери сказал ей, что эмоциональный эффект вызван одновременной прокруткой двух рядов видеоизображений. Но каким способом осуществляется наложение кадров, психолог объяснить не смог. Или не захотел?…

…Допустим, первый фильм, который они показывали будущим самоубийцам, нравился им. Поэтому участники эксперимента продолжали смотреть его и не собирались выключать компьютер. Второй же фильм, загадочным образом совмещенный с первым, был совершенно непереносим. Может быть, какое-то навязчивое воспоминание. Что-то страшное, постыдное, вызывающее отвращение… И скрытое изображение вызывало эмоцию более сильную, нежели изображение явное… Человек не мог оторваться от экрана, а отрицательная эмоция зрела в нем и наконец доводила до непоправимого шага. Возможно ли это? Жаклин не знала. Но если это действительно так, то как докажешь это? Можно, правда, просто добиться прекращения эксперимента… Но зачем вообще Серпиери делал это? Ведь он утверждает, что ставил своей целью помочь, а не навредить…

…На экране появилась маленькая тесная кладовая, в которой сложен садовый инвентарь, плетеные корзины, какие-то ящики… Жаклин невольно вздрогнула.

Это был самый сильный страх, пережитый ею в детстве. Тогда еще были живы родители. Ее нянька, сильно рассердившись на Жаклин, в наказание заперла ее в подобной кладовке. Девочка билась и кричала, с ней случилась самая настоящая истерика. Вернувшиеся домой родители немедленно вызволили ее, няню тут же уволили, но Жаклин еще неделю не могла прийти в себя. Став старше, она не смогла избавиться от страха, который возвращался к ней каждый раз, когда она проходила мимо двери кладовой. И только гораздо позднее, с помощью психологов Центра, она смогла подавить в себе неприязнь к замкнутым пространствам, но все-таки не была уверена, что изжила ее совсем. Для «Города Детских Страхов» этой кладовой, пожалуй, достаточно.

…Серпиери сказал, что он не знает, каким способом совмещаются первый и второй фильмы. Если это так на самом деле, то нити эксперимента ведут за стены Открытого университета, что не казалось Жаклин таким уж невероятным. Итак, главная задача на ближайшее время — выяснить, кто был этим страшным кукловодом…

Жаклин почувствовала, что у нее слипаются глаза. Она отключила компьютер и потянулась. Она подумала, что, пожалуй, Серпиери не лгал ей.

Это было действительно похоже на бредовую фантазию… По сути, у нее не было никаких оснований подозревать, что «кукловодом» был аналитик Центра Стивен Деларю.

Но теперь она была убеждена в этом. Ну, может быть, почти убеждена.

Сэр Келвин Касуэлл не любил тратить время на разговоры. Однако для этого человека он делал исключение. Во-первых, их связывало общее прошлое, во-вторых, и в настоящем от него зависело многое. Самолет Касуэлла приземлился в аэропорту Скипхолл глубокой ночью, а через двадцать минут Касуэлл входил в просторную гостиную… Он отметил, что к его приезду здесь уже приготовились: на столе, в обрамлении кулинарных шедевров, приготовленных, несомненно, самим хозяином дома, стояла бутылка с его любимой текилой.

— Я благодарен вам, сэр Касуэлл, что вы нашли возможность посетить меня, — проговорил хозяин, приветствуя гостя.

— Я также рад, что вы нашли время принять меня, — ответил Касуэлл. — К сожалению, неотложные дела требуют моего присутствия в Лондоне завтра утром. Если вы не возражаете, то я предпочел бы совместить разговор с ужином.

— Прошу вас, — улыбнулся хозяин.

Касуэлл сел и без церемоний наполнил свою тарелку — лакеев в этом доме не водилось, поскольку разговоры, происходящие здесь, как правило, не были предназначены для постороннего уха.

— Я доволен вашей работой, — произнес он, пригубив текилы. — Однако Марк доложил мне, что возникли трудности. Я знаю, что вы никогда не паникуете из-за ерунды…

— Необходимо на время прекратить эксперименты, — тихо проговорил хозяин. — Это становится опасным.

Касуэлл отложил свой прибор и тяжело посмотрел на него. Некоторое время он молчал.

— Что ж, если это говорите вы, то так и следует поступить, — наконец произнес он. — Но мне чертовски жаль вычеркивать вас из своих планов. Я не хочу вторгаться в ваши пределы, но, может быть, я могу разрешить возникшие проблемы?

Хозяин покачал головой:

— Расследованием последствий эксперимента занимается Европейский центр по борьбе с распространением наркотиков. Вы понимаете, чем это может обернуться.

— Нет, не понимаю, — быстро проговорил Касуэлл. — И при чем тут наркотики?

— Одна из версий, выдвинутая при расследовании дела с самоубийствами, заключалась в том, что, возможно, студенты употребляли какой-то новый вид наркотиков.

— Что за чудовищная идея! И Центр принял ее всерьез?

— Центр обязан вмешиваться во все дела, где хоть однажды прозвучит слово «наркотик».

— Странные обязанности, — пробормотал Касуэлл. — Однажды Центр уже помешал мне… Это перестает казаться случайностью, вы не находите? А если вы скажете мне, что в деле опять фигурирует мадемуазель Ферран, то я и вовсе отброшу мысль о случайности. Я прав? — Задав вопрос, Касуэлл уставился на своего визави.

— Да, сэр, — склонил тот голову. — В эпизоде с Уолтером действительно участвовала она. И она же занимается расследованием в университете. Ваши люди ходят за ней по пятам.

— Я стал слишком стар, — сказал Касуэлл, пытаясь сдерживать ярость. — Я слишком надеюсь на своих помощников. А они, оказывается, теперь сами решают, что мне следует, а что не следует знать. Дьявол!

— Все можно поправить. Но на это нужно время, — проговорил хозяин, тяжело дыша.

— Девчонка работаете группой? — поинтересовался Касуэлл.

— Она никогда не работает с группой. Она из разряда одиночек.

— Уже легче, — пробормотал Касуэлл, по-видимому, успокаиваясь. — И до чего она докопалась?

— Пока ни до чего. Но… она вошла в контакте Серпиери. Возможно, не случайно.

— Я хочу, — проговорил Касуэлл, — чтобы вы провели еще один эксперимент. И затем — все. Пока все. Какой срок необходим, чтобы все улеглось?

Хозяин помолчал, потом произнес:

— Думаю, что месяца через четыре все успокоятся. Лишь бы не выплыло наружу, что все они были участниками эксперимента. Но, я думаю, это невозможно.

— А если предположить невозможное?

— Тогда Серпиери давно бы давал показания в полиции. Впрочем, ни один прокурор не смог бы сформулировать обвинение. Дело ограничилось бы общественным скандалом.

Касуэлл встал и начал молча прохаживаться по комнате. Затем он повернулся к хозяину.

— Есть ли возможность продолжать исследования? Пусть не в университете… Возьмите Серпиери к себе, в конце концов.

Хозяин кивнул.

— Я и сам думал об этом. Но вы не можете не понимать, какие в этом случае возникнут проблемы.

Касуэлл посмотрел на него, прищурившись:

— Если дело будет в ваших руках, проблем не должно возникнуть.

— Благодарю.

Касуэлл подошел к окну и распахнул его. В гостиную ворвался холодный воздух.

— Если бы не эта нелепость с Дюбуа, — проговорил он медленно, — я мог бы обойтись без итальянца. И без остальных. Есть ли какая-нибудь надежда на выздоровление Дюбуа?

— Сейчас трудно об этом говорить. Служба Уолтера принесла с извинениями несколько сот тысяч долларов.

Были наняты лучшие эскулапы. Наконец, приехала бывшая подруга Дюбуа — светило клинической психиатрии. Есть ли надежда в таких обстоятельствах, спрашиваете вы?

— Он очень нужен мне. Что мы можем сделать в этом смысле?

Хозяин покачал головой:

— Он попал в поле зрения Центра…

— Я вас не узнаю, — удивился Касуэлл. — Сделайте так, чтобы Центр потерял всякий интерес к нему.

— Это невозможно. Интерес Центра к Дюбуа подогревает Жаклин Ферран.

— Я вас не узнаю, — повторил Касуэлл. — Сделайте так, чтобы она вышла из игры. Раз и навсегда.

— Если вы сделаете это сами, — возразил хозяин, — это будет выглядеть более естественным.

Касуэлл внимательно посмотрел на собеседника:

— Пожалуй, в ваших словах есть резон. Я подумаю над ними.

Выйдя из дверей университета, Жаклин ощутила страшную усталость. Конечно, можно было никуда не ехать, а остаться в университетской квартире, но она подумала, что здесь ей не дадут заснуть — замучают звонками с предложениями общения. Было восемь вечера — для мужского преподавательского состава самое время приглашать молодую женщину на ужин. А для конторского начальства — время требовать отчета, поэтому просто отключить телефон она не могла. Что же ей оставалось? Жаклин зябко повела плечами и решила дойти до городской квартиры пешком, в надежде, что прогулка под слегка моросящим дождем немного взбодрит ее.

Профессиональным взглядом осмотрев улицу, она не обнаружила ничего подозрительного. По-видимому, ее «спутники» не успели зафиксировать момент ее прибытия в университет. Серпиери знал о ее приезде, значит, он не входил в число тех, кому были интересны ее передвижения по городу. Жаклин поймала себя на мысли, что безопасная обстановка почему-то совсем не радует ее. Она чувствовала свое бесконечное, непреодолимое одиночество. Ее никто не ждал, ей некому было уткнуться в плечо и пожаловаться на судьбу. Амстердам был чужим и неприветливым. Во всем городе не было человека, к которому можно было бы прийти, не опасаясь ничего.

А она нуждалась в таком человеке.

Размышляя подобным образом, она подошла к своему дому и еще раз убедилась, что слежки за ней не было. Похоже, сегодня она была не нужна даже врагам. Открыв дверь квартиры, она, не снимая плата и не включая света, вошла в комнату и повалилась на диван.

Аллен Вендерс проснулся и посмотрел на часы. Он мог бы и не делать этого, потому что всегда просыпался в одно и то же время. Вот и сейчас стрелки его любимого «Ролекса» показывали шесть часов. Он прошел в ванную. Поигрывая еще крепкими мышцами под струями обжигающе-холодной воды, он пришел в отличное расположение духа и даже запел что-то бравурное. Потом он завернулся в жесткое полотенце — Вендерс, считавший себя солдатом, халаты презирал — и, по-прежнему напевая, уселся в кресло в гостиной и набрал номер своего помощника. Радоваться, как выяснилось, было нечему. Его «наружка», потеряв Жаклин еще в Берне, так и не сумела отыскать ее снова.

— Идиоты, — бросил Вендерс в трубку. — Так и передай им. Если за своим сотрудником не могут уследить, что же будет, когда им попадется преступник?

— Таких профессионалов, как Жаклин, среди преступников не бывает, господин Вендерс.

— Дай Бог, чтобы это было так, — сказал он и отключился. И сразу набрал другой номер.

На том конце долго не отвечали, и он заволновался всерьез. Но тут раздался щелчок, и трубка спросила сонным голосом Жаклин Ферран:

— Вы когда-нибудь спите, господин Вендерс?

— Конечно, — ответил он бодро. — Я, в отличие от тебя, веду здоровый образ жизни.

— Ага… — сказала она. — Начальство может себе это позволить.

— Но начальство не может надолго выпускать своих сотрудников из виду.

— Вы что, хотите увидеть меня прямо сейчас? — в голосе Жаклин явственно прозвучал ужас.

— Но насколько мне известно, у тебя с утра лекция в университете, а мне бы хотелось повидаться с тобой до нее.

В трубке воцарилось молчание.

Вендерс представил себе Жаклин, лежащую в постели, усмехнулся и сказал вполне по-человечески:

— Можешь поспать еще полчаса. А потом готовься встретить любимого начальника.

После лекции к Жаклин подошел очкарик-«казначей» Эрик и спросил, примет ли она сегодня участие в собрании их «арбитражной комиссии», идею которой она подала студентам сама. Жаклин уже жалела об этой идее. Но, с другой стороны, кто знает, может быть, какая-нибудь мелочь, которую выяснили студенты, окажется полезной… И она согласилась.

В коридоре ее остановила Хелена — секретарь ректора Хаарда.

— Господин Хаард хочет срочно видеть вас, — сказала она виноватым тоном, которым обычно разговаривала с преподавателями университета.

— Хорошо, Хелена, — Жаклин как можно ласковее посмотрела на толстуху, подумав, что Хелене неплохо было бы посетить замок Рутенберг два года назад, когда там командовал Дюбуа.

Ректор Хаард встретил ее прохладно.

— Я позволю себе сразу приступить к существу дела, мадемуазель Ферран, — сказал он, нервно перебирая пальцами.

Жаклин смотрела на него с некоторым удивлением.

— До меня дошли слухи, что студенты по вашему совету организовали какую-то комиссию, чтобы разрешить спор о ставках. Когда я узнал об этом, я был не просто поражен.

Я был в состоянии, близком к шоку. Объясните мне, ради Бога, что означает ваше участие в этой ужасной игре?

Жаклин перевела дух. Признаться, она боялась совсем другого — отзывов о своих лекциях. Ведь, откровенно говоря, придраться к ее квалификации профессора философии было нетрудно.

— Вас неверно информировали, господин Хаард, — сказала она твердо. — Я не играю в эту ужасную игру. И хочу, чтобы в нее перестали играть студенты. И я не понимаю, почему до моего появления здесь все так спокойно смотрели на это… развлечение.

— Это неправда, — скулы Хаарда покрылись краской. — Но против игры очень трудно бороться. Если бы я отчислил кого-нибудь из игроков, остальные продолжали бы играть вне стен университета. — Он вдруг остановился, поняв, что почему-то оправдывается перед этой молодой женщиной.

— Да, — сказала устало Жаклин. — Отчисление бы не помогло. Но можно было просто поговорить. Ведь в большинстве своем студенты — это дети. И они открыты к общению, если видят чье-то искреннее внимание.

Хаард поправил очки.

— Может быть, вы правы, — тихо сказал он. — Может быть, мы не уделяем студентам должного внимания. Я знаю: большинство профессоров считают, что их обязанности ограничиваются чтением лекций.

Но это стиль системы нашего образования. Разве в других университетах дело обстоит иначе?… И все-таки, что за странная идея с комиссией?

Жаклин пожала плечами.

— Идея проста. Мне хотелось, чтобы студенты перестали равнодушно взирать на случившееся. После моей первой лекции я поставила сто гульденов на то, что самоубийств в университете больше не будет. Мне кажется, они были поражены. Но они не были уверены в моей правоте. И тогда я сказала, что если мы вместе будем искать причину и сможем противостоять ей, то я выиграю пари. Вот и все, собственно. Они перестали быть сторонними наблюдателями, во всяком случае, многие из них. Теперь это стало их личным делом — не допустить возможной смерти другого. Они наконец сообща встали перед лицом проблемы и, я надеюсь, ужаснулись своей игре.

Хаард достал платок, снял очки и стал протирать их, поглядывая на Жаклин беспомощными близорукими глазами. Он был взволнован.

— Я очень рад, — пробормотал он. — Но как вы обнаружите причину? Огромное количество людей не смогло этого сделать.

— Потому что никто в этом не был заинтересован по-настоящему, — возразила Жаклин. — Ни для кого это не было личной трагедией. Все было как в кино. Разве я не права?

Хаард шумно вздохнул и водрузил очки на место.

— Не знаю… Не знаю… Но каковы же результаты — вы продвинулись?

— Как раз сегодня мы собираемся впервые. Возможно, это принесет какие-то плоды. А возможно, и нет. Но то, что они перестанут играть, я вам гарантирую.

— Я очень рад, — произнес Хаард тихо, — что вы появились в нашем университете. Прошу простить меня за то, что я… не сразу вас понял.

— Конечно, — сказала Жаклин. — Я думаю, что вы тоже можете посетить наше собрание. Если, разумеется, у вас найдется время.

— Вы думаете, я не стесню всех своим присутствием?

— Обо всех выводах нашей комиссии ректор университета должен знать в первую очередь, — твердо сказала Жаклин.

Собрания «только комиссии» не получилось. В просторную аудиторию набилось столько народу, что некоторым студентам пришлось сесть на пол. Жаклин и ректору уступили стулья, но Жаклин, отказавшись, присела на широком подоконнике рядом с Эмилем Бертраном.

— Вы знаете, что выясняется? — сказал он ей. — У всех погибших были причины, чтобы покончить с собой. Если они все участвовали в эксперименте, как Лиза… Тогда надо как следует тряхнуть Серпиери.

— У меня есть другая идея, Эмиль, — проговорила Жаклин. — Если Серпиери в чем-то замешан, то нельзя пугать его подозрениями. Надеюсь, вы не смотрите на него при встрече, как на убийцу?

— Конечно, нет!

— Вот и отлично. Нужно, чтобы он как можно скорее провел еще один эксперимент.

— И его результатом будут еще несколько трупов?…

— Глупости. Самоубийств больше не будет, я же вам обещала.

— Откуда вы можете это знать?

— Слушайте меня, Эмиль. Допустим, что действительно изображение на экране компьютера может вызвать в человеке желание покончить с собой. Но ведь убивает человека не изображение. Человек смотрит на экран, а потом сам берет пистолет или идет на крышу… Вы понимаете?

— Пока нет…

— Не страшно, что человек смотрит на экран. Страшно, что он сделает потом. Мы можем допустить проведение эксперимента, чтобы понять его смысл, но мы помешаем его участникам сделать непоправимый шаг, если они захотят его сделать.

— Я понял! — вскрикнул Эмиль так, что на него обернулись. — Я понял, — повторил он уже шепотом. — Но тех, кто участвует в эксперименте, знает только сам Серпиери.

Может быть, еще Карл. Как узнать это точно?

— Я думаю, что мы с вами сможем это выяснить. Но еще нужно найти тех, кто сможет удержать отчаявшегося человека на краю…

— По-моему, в этой аудитории каждый способен на такое… — сказал Эмиль. — Раньше я думал о многих гораздо хуже.

— И последнее, — сказала Жаклин. — Все нужно сохранить в тайне от Серпиери. Иначе он просто откажется от экспериментов.

— Это тоже, наверное, было бы неплохим результатом, — пробормотал Эмиль.

— Что выяснили, Марк, по поводу контактов мадемуазель Ферран с Серпиери? — спросил Касуэлл. Его мрачный вид поверг подчиненного в трепет.

— Сначала он снимал для нее кино, — ответил Марк.

— Что за ерунда?

— Не совсем ерунда, сэр. Он снимал людей, которые за ней наблюдали.

— Отлично, — язвительно произнес Касуэлл. — Ваших людей он тоже заснял?

— Видимо, они попали в кадр, сэр. Помощники Серпиери снимали вокруг нее всех.

Касуэлл окинул его своим тяжелым взглядом:

— Дальше, Марк.

— Теперь он предлагает ей участие в своем эксперименте. По-моему, он к ней неравнодушен.

— Он сам предложил ей участвовать? Или это ее идея?

— Сам, сэр.

— Он знает, что она за птица?

— Конечно, нет. Для него она — профессор философии.

— Тогда какого черта он снимал тех, кто наблюдает за ней?

— Не знаю, сэр. Может быть, она что-нибудь наплела ему?

— Да уж наверняка! — Касуэлл резко поднялся из-за стола, и Марк вытянулся, буквально привстав на цыпочки.

— Сэр?

— Жаклин Ферран однажды уже спутала мне все карты. Тогда я думал, что это простая случайность. Тот факт, что она попалась мне на пути во второй раз, случайность исключает.

— Сэр?

— Я не люблю, Марк, когда что-то путается у меня под ногами.

— Я понял, сэр!

— Нет, ты не понял меня, Марк. Ты должен навести ее на ложный след и раз и навсегда скомпрометировать в глазах ее руководства.

Серьезно скомпрометировать…

— Да, сэр.

После собрания студентов Хаард вызвался проводить Жаклин до ее университетской квартиры. Они медленно шли по внутреннему двору, с удовольствием вдыхая холодный осенний воздух. Ректор был растроган случившимся.

— Вы знаете, они казались мне такими прагматичными эгоистами. Благодаря вам я понял, что был не прав. Должен вам признаться, что был момент, когда я, пожилой человек и известный ученый, хотел сам уйти вслед за несчастными. Но сегодня я… счастлив. Я увидел их другими!

Жаклин не могла разделить его восторгов. Собрание не принесло новых, сколько-нибудь существенных фактов.

— Скажите, господин Хаард, — обратилась она к нему. — А что вы сами думаете по поводу всего этого? Во время нашей первой встречи вы не были со мной откровенны, что вполне понятно. Но не может быть, чтобы у вас не имелось собственной версии.

— Знаете, мадемуазель Ферран, — ответил ректор, — я не верю в мистику, в чудеса, в магию. Но случившееся можно объяснить только… такими категориями.

Я верю в Бога и верю, что дьявол тоже существует в этом мире. Современный дьявол предстает нам в техническом облике, — продолжал Хаард. — С помощью техники можно убить человека на расстоянии, и никто никогда не узнает, что произошло убийство. Смерть объяснят как-нибудь иначе. Не найдется сыщика, который смог бы разгадать такую загадку, а если и найдется, то нет закона, по которому можно было бы судить убийцу.

Жаклин остановилась:

— Вы говорите о чем-то конкретном?

— Да, но это всего лишь одна из версий, ничем не подтвержденная. Подтвердить ее может только сам убийца, но он никогда не скажет нам ничего. Даже если мы поймаем его за хвост.

— Я не поняла вас, господин Хаард. Вы имеете в виду… дьявола?

— В определенном смысле, да. Дьявол есть в каждом из нас. Но только когда нас покидает Бог, мы остаемся с ним один на один.

— Вы хотите сказать, что всех самоубийц в момент их смерти покинул Бог?

— Нет, мадемуазель Ферран. Я хочу сказать, что перед смертью их всех одновременно посетил дьявол.

— Но дьявол, в отличие от Бога, не вездесущ, — пробормотала Жаклин, пожалев, что затеяла этот разговор.

— Я тоже, как и вы, учился богословию и знаком с догматом о несубстанциальности зла, — сказал ректор. — Но я полагаю, что благодаря современной технике дьявол стал вполне реальным и таким же вездесущим, как Бог.

— Но каким образом? — теряя терпение, спросила Жаклин.

— Я повторяю, что это всего лишь версия, — сказал ректор. — Но представьте себе, что вы слушаете по радио музыку. Вы слушаете Гайдна, а ваши студенты — какого-нибудь… неопрятного придурка. — Жаклин в изумлении воззрилась на Хаарда. Слово «придурок» было совершенно немыслимым в его устах! — В общем, каждый слушает свою любимую музыку, — не заметив ее изумления, продолжал он. — И тут в дело вмешивается дьявол. Он подключается к вашим приемникам и запускает звук, который обычное ухо выдержать не может. От напряжения вы получаете кровоизлияние в мозг, и… вот вам идеальное убийство.

Жаклин застыла на месте:

— Но, господин Хаард… Ведь это были самоубийства…

— Конечно… Только почему вы думаете, что не существует такой частоты звука, от которой человеку хочется повеситься?

Сказать, что Жаклин была удивлена, значило не сказать ничего. Она почувствовала, что сказанное Хаардом было не просто версией человека с развитым воображением.

Ректор определенно что-то знал.

— Но ведь должен быть мотив! — воскликнула она.

Хаард прошел несколько шагов и оглянулся. В полутьме галереи внутреннего двора фигура ректора показалась Жаклин зловещей. Его слова прозвучали под сводами раскатистым эхом:

— Это человек убивает, потому что у него есть мотив. Дьявол убивает из любви к искусству.

Жан Дюбуа улыбался Элен при каждом ее появлении в палате. Он несомненно приходил в себя. Его словарь был еще небогат и речь невнятна, но Элен была почти уверена, что когда-нибудь он станет прежним Жаном Дюбуа. Правда, она не знала, какое время для этого потребуется. А пока ей хватало его улыбки и нескольких слов, с которыми он к ней обращался. Его движения стали более уверенными, а сегодня утром она угадала в его взгляде ту нежность, с которой он часто смотрел на нее там, в Рутенберге.

Но ей мешало его лицо. Оно было чужим и безобразным. В комнате, где находился Жан, зеркал не было, но она с ужасом представляла себе, что может случиться, если он каким-нибудь образом увидит свое отражение.

Все ее врачебные усилия могут пойти насмарку. Элен все более склонялась к мысли о необходимости пластической операции, которая вернула бы ему прежний облик.

Но существовала проблема его безопасности, Он изменил внешность, чтобы никто не смог узнать в нем Жана Дюбуа. Но он не выдержал. Вопреки ее мольбам, он поехал в Амстердам и раскрылся перед Жаклин. Чем это закончилось, известно. Впрочем, теперь Дюбуа известен тем, кто им интересуется, и в облике немощного старца. И чтобы затеряться навсегда, ему нужен третий, совершенно новый облик. Но в нем Жан Дюбуа не узнает себя прежнего и не сможет стать собой.

Она думала об этом бесконечно, но решение не приходило. Да и существовало ли оно вообще?

Помощник Касуэлла Марк Гринберг был умной и хитрой личностью, несмотря на то что на первый взгляд производил впечатление недалекого служаки. Впечатление это усиливалось его мошной фигурой и квадратным подбородком — такой тип в сознании людей связан с криминальными наклонностями. Однако Марк не был бандитом — он был первым помощником, можно сказать, правой рукой одного из крупнейших бизнесменов Европы.

Без него Касуэлл не проводил ни одной серьезной операции или сделки, а зачастую Марк даже имел полномочия выступать от имени шефа на важных встречах самого высокого уровня. Он был в курсе всего, что касалось деятельности сэра Касуэлла.

Подробности дела, связанного с методикой Жана Дюбуа, Марк Гринберг знал досконально. Он занимался этим делом уже два года и видел, что босс теряет терпение и начинает нервничать. Гринберг знал почему. В одной из стран «третьего мира» планировалась смена власти, «кабинетный» переворот. Претендент на главный пост в стране возлагал большие надежды на помощь и поддержку сэра Касуэлла. Касуэлл знал, как помочь претенденту. В свою очередь, претендент был не прочь поделиться с Касуэллом солидной долей акций основных промышленных корпораций страны. В сфере экономики это означало большой капитал. В сфере политики — реальную власть в стране. Касуэлл любил и то и другое и ни за что на свете не отказался бы от столь заманчивых перспектив. А реально помочь кандидату на заветное кресло должна была методика, за которой Касуэлл внимательно следил и в разработку которой вкладывал большие деньги. Тактика и стратегия переворота основывались на «промывании мозгов» избирателей. Методика Дюбуа, которой занимались теперь несколько научных психологических центров в Европе, как нельзя лучше смогла бы справиться с этой задачей. Но сроки выборов приближались, кандидат торопил Касуэлла, а Касуэлл — своих людей, и в первую очередь Марка.

Марк выехал в Амстердам, где работа шла наиболее успешно и многообещающе. Но непредвиденный случай — эксперимент, закончившийся смертью нескольких участников, — грозил оттянуть сроки так необходимого сейчас результата. Главной задачей «правой руки» Касуэлла сейчас было устранить все препятствия, мешающие работе.

Гринберг не знал, как он устранит эти препятствия. Но он был уверен, что сможет сориентироваться на месте. И у него была еще одна задача: не допустить, чтобы методика попала в руки кому-нибудь еще, кроме великого лондонского магната. А это уже почти реальная опасность. Поэтому, получив методику, Марк собирался вывести из игры или навсегда изолировать всех, кто мог бы воспользоваться ею во вред интересам его хозяина. Прежде всего это люди, имевшие непосредственное отношение к разработкам. Их нужно либо убедить работать только на Касуэлла, либо уничтожить физически. Гринберг умел и то и другое. Но люди, причастные к методике, были сложным материалом…

Из Скипхолла он позвонил Феликсу и, сообщив о переводе на его счет солидной суммы, передал личную просьбу хозяина. Сделав еще один звонок, Марк назначил встречу с человеком, работающим у Серпиери.

И наконец, набрав номер и сообщив телефонистке специальный код, он сказал всего два слова тому, кто их ждал с нетерпением и, возможно, со страхом.

— Все готовы, — сказал Эмиль, догнав ее в конце Кайзерштраат. — Ребята очень хорошие и… настоящие.

Жаклин посмотрела на него со вздохом.

— Это чудесно, — произнесла она. — А вот я в эксперименте не участвую. Феликс на этот раз мне отказал. Не понимаю, что случилось.

— Правда? — удивился Эмиль.

— Да. Но может, это и к лучшему. Я смогу быть рядом с кем-нибудь из участников. Кто-нибудь остался без «опекуна»?

— Нет, — сказал он. — В эксперименте участвуют пять человек, включая меня. Рядом с каждым будет находиться близкий друг.

— А кто будет рядом с вами? — спросила Жаклин.

— Зачем это? — возмутился Эмиль. — Я справлюсь сам.

Жаклин остановилась.

— Вы не подобрали человека, который бы вас подстраховывал?

— Я считаю это излишним. Я не вхожу в число тех людей, которые могут подчиниться какому-либо влиянию.

— Наверное, так оно и есть. Но… меня снедает любопытство. Может, вы все-таки позволите мне присутствовать?

— Вы просто не уверены во мне, — протянул он.

— Вовсе нет, — она постаралась, чтобы ее интонация была убедительной. — Я уверена в вас. Но я не хочу и не могу сидеть в стороне, когда происходит такое важное событие. Если вы не верите… Можем поменяться местами. Я буду участвовать в эксперименте, а вы — сидеть рядом.

— Какой в этом прок? — возразил он. — Сайт-то мой, с моими пристрастиями и отрицаниями.

— Очень хорошо. Значит, если я стану в нем работать, со мной ничего не произойдет. И с вами тем более. Мы сможем наблюдать эксперимент совершенно беспристрастно.

Эмиль колебался.

— Эмиль, — проговорила Жаклин. — Если бы я участвовала в эксперименте, то обязательно попросила бы вас быть рядом со мной. Потому что, мне кажется, вместе с вами мы сможем разобраться во всем. Мы относимся к числу сильных людей, во всяком случае, хочется в это верить. Но кто знает… Не исключено, что нам придется удвоить нашу силу, чтобы противостоять… другой силе.

Думаю, что здесь не стоит особенно обольщаться.

— Я понимаю вас, — сказал Эмиль. — Я бы на вашем месте тоже дома не усидел. Конечно, вдвоем… — он усмехнулся, — веселее… Но за компьютером буду все-таки я.

— Хорошо, — улыбнулась Жаклин. — В вас говорит ученый, который готов испытать опасную для здоровья вакцину на себе.

— Я справлюсь, Феликс! — выражение лица Карла было молящим. — Ты же сам говорил, что я уже могу работать самостоятельно.

Феликс смотрел на Карла сверху вниз и усмехался. Сейчас он мысленно задавал себе вопрос: что, собственно, привлекало его в этом блондинчике с россыпью веснушек на носу? Юность? Но вокруг полно юных мальчиков гораздо более привлекательных, чем Карл. Его готовность ловить каждое слово учителя? Пожалуй, хотя вряд ли в университете нашелся бы студент, который относился к Серпиери без должного почтения. «Иногда мне кажется, — подумал Серпиери, — что мальчик понимает меня лучше, чем я сам. Это такая редкость среди эгоистичных молодых людей… У Карла настоящий дар понимания чужой души, дар психолога».

Карл напоминал Феликсу собственную юность. Та же гордость, те же амбиции, то же презрительно-пророческое отношение к людям. При всей своей молодости Карл претендовал на равноправные отношения с Феликсом во всем… Даже в постели. И это было восхитительно! Ни с женщинами, ни с другими мужчинами бисексуал Серпиери еще никогда не испытывал ничего подобного.

Но он не собирался признаваться в этом своему юному другу — по утрам лицо Феликса хранило свое обычное насмешливое выражение, и Карл так и не посмел перейти границы отношений ученика и учителя — ни в чем.

— Зачем тебе это? — спросил Серпиери, подражая особенностям выговора Карла. — Успеешь еще наработаться. Тем более что предыдущий сеанс тебе явно не удался.

Больнее задеть ученика он не мог. Тот побледнел больше обычного и стиснул зубы. Еще мгновение, и, казалось, он ударит Феликса. Но секунд через пять Карл посмотрел прямо в глаза своему учителю и рассмеялся.

— Мне? — переспросил он. — Почему же мне? Ведь сеанс проводил не я один. Или вам, учитель, он удался?

Брови Феликса поползли вверх. Он не ожидал такой дерзости.

— Ты прав, Карл. Эксперимент не удался нам обоим. И я не хочу повторения неудачи.

Неудача пагубно влияет на развитие молодого научного таланта. Так что оставь невезение мне. Я смогу с ним справиться.

— Я тоже, — упрямо сказал студент. — Неужели ты еще не понял, Феликс, что я хочу делить с тобой и успехи, и поражения? Да и потом, ты просто физически не в состоянии вести пять серий одновременно. Или у тебя есть другой помощник?

Феликс покачал головой:

— Нет, конечно, нет. Но, Карл… Ты не боишься, что они опять… захотят покинуть нас?

— Желание человека свято, — с оттенком пренебрежения ответил Карл. — Пусть покидают. Только не говори, что я фашист. Я это уже слышал. Если они хотят умирать, пусть умирают. Я не собираюсь им мешать. Кто может посягнуть на свободу человека?

Феликс нахмурился:

— Мне нет дела до твоих убеждений, Карл. Но я считаю, что нельзя спокойно смотреть на то, как человек устремляется в пропасть.

— А никто и не будет смотреть спокойно, — ухмыльнулся Карл. — Все продумали без тебя. Ты знаешь, что Эмиль Бертран возглавил целое движение по охране несчастных жертв твоего эксперимента?

— Что-что?

— Ты не ослышался. Во время эксперимента рядом с каждым участником будет постороннее лицо — друг или приятель.

Если экспериментируемый захочет… нечто совершить, тот не позволит ему. В общем, над пропастью во ржи[6]…

Феликс помолчал, потом вздохнул.

— Конечно. Это так просто. Нам следовало поступить так с самого начала…

— Ты с ума сошел! — вдруг сорвался Карл. — А где же чистота эксперимента? Этот… соглядатай исказит всю картину!

— Даже если и так, все участники останутся живы. Я должен был подумать об этом раньше. Я должен был учесть это.

— Ты еще многого не учел, — пробормотал Карл, но на вопросительный взгляд Феликса не ответил. — Хорошо, дай мне хотя бы одного участника.

— Ты хочешь кого-то конкретного? — спросил Серпиери.

— Можно, я возьму профессора философии? Ну, эту топ-модель?

Серпиери удивился. Похоже, мальчик решил самоутверждаться в этом мире всеми возможными способами. «Но ему никогда не завоевать этот мир. Как не завоевал его я».

— Сожалею, Карл. Но в этой серии я решил с ней не работать. Не все готово.

Лицо Карла окаменело. Феликс с интересом наблюдал за ним.

— Ну, хорошо, — после паузы проговорил Карл. — Тогда отдай мне Эмиля.

Феликс пожал плечами.

— Если тебе так хочется… Не думаю, что ты найдешь что-нибудь интересное.

— Это не должно тебя беспокоить, — с воодушевлением сказал Карл.

«Что с ним происходит?» — удивился Серпиери, но не стал придавать значения тревожному сигналу, зарождающемуся где-то в районе солнечного сплетения.

Эмиль и Жаклин сидели рядом, не сводя глаз с экрана монитора, но ничего интересного не происходило. Сеанс эксперимента был похож на обучение ребенка дошкольного возраста.

— Я ничего не понимаю, — почему-то шепотом проговорил Эмиль. — Я просто не вижу в этом никакого смысла. Даже если это просто установка диагноза.

— Подождите, Эмиль, — так же шепотом ответила Жаклин. — Эксперимент еще не закончен.

— Но прошло уже полтора часа, — возразил Эмиль. — Через полчаса все закончится…

В отличие от Эмиля, она видела смысл в происходящем на экране монитора. По крайней мере, при просмотре материала она почувствовала сильное возбуждение. Эмиль работал сам, но ей очень хотелось оттолкнуть его от компьютера. Она бы все делала не так! Она почти не отдавала себе отчета в том, что ощущала сейчас. Но в том, что она не была равнодушной, Жаклин не сомневалась…

Вендерс получил данные и по мере их изучения мрачнел все больше и больше. К эксперименту были подключены компьютеры Центра, и его аналитики определили, кто в это время за ними работал. Но особенно его поразило то, что за экспериментом с помощью своего ноутбука наблюдала мадам Брассер — прямо из палаты Жана Дюбуа. Конечно, в том, что она заинтересовалась экспериментом своих коллег, не было ничего необычного. Но откуда она узнала о нем? И тем более о времени его проведения? Он набрал телефонный номер, но, услышав длинные гудки, швырнул трубку на рычаг. Побарабанил пальцами по столу. Потом встал и открыл дверь в комнату секретаря — молодого серьезного парня с великолепной военной выправкой и совершенно непроницаемым выражением лица.

Вендерс сам нашел его в школе английской королевской охраны и пригласил на службу в Центр. Это был не простой секретарь…

— Есть какая-нибудь связь с лейтенантом Ферран, Майк? — резче, чем обычно, спросил Вендерс. Вероятно, сотовая, — ровным голосом доложил секретарь. — Ее машина движется сейчас в направлении аэропорта Скипхолл.

— А что она собирается там делать?

— Не знаю. Но если вас это интересует…

— Черт возьми, Майк!.. Конечно интересует. — Вендерс чувствовал себя не в своей тарелке. Он редко позволял себе повышать голос на подчиненных.

— Я полагаю, она встречает комиссара Феррана с… мальчиком.

На секунду Вендерс потерял дар речи. На лице, секретаря промелькнула тень удивления.

— И что все это значит? — приходя в себя, заорал Вендерс.

— Не знаю. Если бы я не был наслышан о Жаклин Ферран, я посмел бы сказать, что у нее поехала крыша.

— Похоже на правду, — проворчал Вендерс. — Я выезжаю в Скипхолл.

Невзирая на статус старого холостяка, Вендерс угостил их отличным ужином. Основное внимание за столом было уделено Жан-Полю, который, несмотря на возраст, уже имел по любому вопросу собственное мнение.

— Этот парнишка далеко пойдет, — авторитетно произнес Вендерс. — Он даст тебе сто очков вперед, Поль, если задумает продолжить вашу сыщицкую династию. Думаю, что и мамочку он заткнет за пояс.

— Я не хотела бы, чтобы он продолжал династию, — сказала Жаклин. — То, чем мы занимаемся, — не для нормальных людей.

Трое мужчин — двое больших и один совсем маленький — внимательно посмотрели на нее.

— Ты забыла, наверное, что то же самое говорил тебе и я. Но разве ты послушалась моего совета? — сказал Ферран.

Мальчишка засмеялся.

— Вот видишь… — развел руками комиссар.

— Знаешь, Жан-Поль, — проговорила Жаклин, — на свете есть много других дел, которые требуют проявления всех мужских качеств, но не заставляют отдавать душу дьяволу.

За столом воцарилась тишина. Комиссар Ферран кашлянул.

— По-моему, Жан-Поль уже клюет носом, — сказал он. — От умных разговоров его пока клонит в сон. Нормальная, между прочим, реакция. Я уложу его, — остановил он поднявшуюся было Жаклин. — Пока я еще являюсь для него некоторым авторитетом. — Комиссар подхватил Жан-Поля под мышки и понес его, завизжавшего от возмущения, в спальню для гостей.

— Ну, — произнес Вендерс, оставшись наедине с Жаклин. — Ты что, решила подать в отставку?

— Пожалуй, — протянула она.

— Что случилось?

— Наверное, я просто устала…

— Что ж, — проговорил Вендерс, — тогда тебе, наверное, уже неинтересно, до чего я докопался во время вашего эксперимента…

Их разговор прервал комиссар, вернувшийся в комнату с блаженной улыбкой на лице.

— Господин Ферран-Дюбуа уснул. Отпрыск двух старинных французских родов. А правда, в нем чувствуется аристократизм?

— Не знаю, пока в нем чувствуются только твои солдатские замашки, — проворчал Вендерс. — А ты знаешь, что девочка решила уйти из системы? Как будто бы кто-то даст ей уйти просто так…

Комиссар Ферран потемнел лицом. Некоторое время он молчал.

Жаклин сидела, упрямо сжав губы. Вендерс мял салфетку.

— Ну что же? — сказал наконец Ферран. — Вы взвалили на нее слишком много. Даже для мужика это неподъемно. А она молодая женщина. Вы же не можете не учитывать женскую психологию.

— Лейтенант Ферран у нас славится мужской психологией, — сердито проговорил Вендерс. — Во всяком случае, по досье.

— Ну, ты-то ее знаешь не только по досье, — сказал Ферран. — И в женщинах вроде должен разбираться…

— Но не в Жаклин, — отмахнулся Вендерс. — А сейчас я ее вообще не понимаю. Мне бы что-нибудь попроще.

— Попроще будет на пенсии, — усмехнулся Ферран. — Или у нас в управлении. Ни одной женщины! Хотя, наверное, все эти феминистские Движения скоро и до нас доберутся. Так в чем проблема?

— «Проблема»?! — вскинулся Вендерс. — Правильнее сказать — катастрофа. И скандал на весь Центр. Впрочем, похоже, и эта катастрофа скоро будет казаться «проблемой» перед лицом другого скандала…

— Уф!.. — сказал Ферран. — Видать, я сильно поотстал от интриг таких крутых парней, как ты. Лучше я выпью. — Он потянулся к бутылке бренди. Отпив из низкого бокала, он скорчил Вендерсу рожу: — Да брось ты, в конце концов! Девочка просто соскучилась и позвала нас в гости… Не стоит из этого раздувать международный скандал. Поживем у тебя недельку, потом уедем. Никто ничего и не узнает.

— Поль, кончай придуриваться, — сказал Вендерс. — Скрыть ваш приезд вполне в моих силах. Я не об этом беспокоюсь.

— А о чем?

— Почему Жаклин вызвала вас именно сейчас? Сегодня?

— Может быть, мне уйти? — вдруг проговорила хранившая молчание Жаклин. — Кажется, я вам мешаю? Или напротив, настолько не мешаю, что вы уже говорите обо мне так, как будто бы меня и нет?

Комиссар встал и подошел к Жаклин. Присев на ручку ее кресла, он провел рукой по волосам приемной дочери.

— Я не в курсе ваших дел, — сказал он. — Но я приехал бы, даже если бы она пригласила меня в кратер Везувия.

Я думаю, что ей нужна помощь, Аллен.

Вендерс насупился. Потом он залпом выпил свой бренди и встряхнул шевелюрой.

— Ты прав, Поль, — проговорил он. — Мы с Жаклин влезли в одно очень вонючее дело. И помощь нужна не только ей, но и мне. Честно говоря, я сам готов подать в отставку.

Ферран присвистнул:

— Господи, да что туг происходит? Я готов призвать на помощь все полицейские силы Лиона… Даже, может быть, всей Франции… — Он вопросительно взглянул на Вендерса.

— Этого не потребуется, — сказал Вендерс. — Но… кажется, ты знаком с… координатором?

— Я даже играю с ним в гольф. — Лицо комиссара вдруг стало жестким. — Но если дело зашло так далеко, может быть, действительно лучше отставка?

— К сожалению, для меня это уже невозможно.

— Похоже, я пропустила что-то важное? — необычно низким голосом спросила Жаклин. — Господин Вендерс, вы когда-нибудь перестанете изъясняться загадками?

— Только в обмен на искренность с твоей стороны, — сказал Вендерс. — Но вообще говоря, я не уверен, что мне стоит отягощать кого-то своими проблемами.

— Это, конечно, твое дело, — согласился Ферран. — Но если тебе действительно нужна моя помощь, ты знаешь, как меня найти.

Спальня — налево по коридору. — Он поднялся, собираясь уйти.

— Подожди! — остановил его Вендерс. — Я хочу кое-что сказать вам обоим. Но… не сочтите мои слова за бред.

— Ну, это мы еще посмотрим… — хохотнул Ферран.

Жаклин смотрела на Вендерса со страхом в глазах.

Этот странный разговор прервал звонок мобильного телефона Жаклин. Она поднялась и взяла трубку. С каждым услышанным словом сыщица все больше и больше мрачнела. Наконец она нажала кнопку отключения и резко опустилась в кресло у камина. Когда она подняла глаза, в них светилась ярость.

— Если я узнаю, кто этот любитель развлечений, — сказала Жаклин, — я сама убью эту сволочь!

— Еще один сюрприз… — пробормотал Вендерс.

— Да, — сказала Жаклин. — А я-то уже подумала, что все обошлось! — Она повернулась к Вендерсу: — Все участники прошедшего эксперимента обнаружили неадекватную реакцию.

— Это Серпиери вам сообщил? — спросил тот.

— Нет. Ребята, которые были рядом с участниками эксперимента, утверждают, что те, кажется, сдвинулись. Один вышел прогуляться и неизвестно отчего разбил окно в супермаркете.

Другая прямо за компьютером стала раздеваться и набрасываться на своего приятеля, который сидел с ней рядом. Мальчишка еле отбился от новоиспеченной нимфоманки. Третий замолчал, и, кажется, надолго. Похоже, никого не видит и не слышит. Четвертый позвонил ректору Хаарду и обругал его последними словами. Того, кажется, чуть паралич не разбил.

— Сколько человек участвовало в эксперименте? — спросил Вендерс.

— Пятеро.

— Что с пятым? — спросил комиссар.

— По-моему, он в порядке.

— Ты сказала, что рядом с каждым участником эксперимента был кто-то еще, я правильно понял?

— Да.

— Почему?

— Я решила, что это необходимо.

— Ах вот как, — протянул Вендерс. — А что в это время делала ты сама?

— Я была рядом с пятым участником… Но он сказал, что не испытывает никакого необычного воздействия. Ему показалось, что ему предлагали чужую программу.

Лицо Вендерса приобрело хищный оттенок:

— Чужую программу? Теперь послушай меня. Мои аналитики выяснили, что два компьютера Центра были подключены к сайтам эксперимента. Хочешь знать, чьи это компьютеры?

— Я и так знаю. Неплохо бы раздобыть полтонны динамита…

Комиссар Ферран в изумлении воззрился на приемную дочь.

— Мне кажется, что я здесь совершенно лишняя, — сказал он. — Пожалуй, я лучше пойду спать…

— Останься, Поль, — проговорил Вендерс. — Мне, конечно, не стоит впутывать тебя в это дело, но ведь оно касается и Жаклин… В общем… Похоже, мы столкнулись с предательством внутри самого Центра. У нас завелся «крот». Причем… крупнокалиберный.

— Вы установили за ними наблюдение? — перебила его Жаклин. — Не поверю, что не установили.

— Ты, наверное, с ума сошла! — воскликнул Вендерс. — Я же не просто рискую. Я затягиваю петлю на собственной шее. Я же не играю в гольфе координатором!

— Ты хочешь, чтобы я тебя с ним свел? — сухо спросил комиссар.

— Это дало бы некоторый шанс…

— Жаклин угрожает опасность? — спросил Ферран.

Вендерс вздохнул.

— Ей всегда угрожает опасность. И еще, Жаклин… — он повернулся к сыщице. — За экспериментом наблюдало еще одно лицо, не имеющее отношения к Центру…

— Не может быть… Жан?

— Нет. Мадам Брассер собственной персоной. Ты не знаешь, от кого она могла получить информацию об эксперименте?

— И что вы обо всем этом думаете? — спросил полковник Николсон, подавая кофе.

Элен Брассер пожала плечами.

— Трудно сказать. Возлагать большие надежды на эту методику я бы не стала. Она очень далека от совершенства. Нельзя с уверенностью сказать, где здесь настоящие результаты, а где всего лишь игра случая. То, что делает этот итальянец, напоминает мне деятельность какого-нибудь психологического кружка. Очень много дилетантизма.

— То, что делает Серпиери, как-то перекликается с исследованиями Жана Дюбуа двухлетней давности?

— И двухлетней, и восьмилетней. Но у Жана была другая база: и материальная, и научная. Жан, в отличие от вашего энтузиаста, настоящий ученый.

— Вот как… — Полковник Николсон прошелся по кабинету. — Скажите, мадам, если бы мы пригласили этого Серпиери к нам и предоставили бы ему все возможности материального свойства… Вы согласились бы курировать его исследования?

Элен пожала плечами:

— Я не представляю, какие цели вы можете при этом преследовать. Не думаю, что это лечение неврозов и психических недугов.

Николсон медленно прохаживался по кабинету.

— Конечно, мадам, но мы ведь тоже боремся с недугами. Может быть, я слишком позволяю себе фантазировать, но не кажется ли вам, что с помощью этой методики можно бороться с преступностью?

— Каким же образом? — Глаза Элен засверкали холодным блеском.

— Мы можем вызвать у человека отвращение к преступлению. Убийце становится плохо при виде крови, вора бросает в дрожь при виде отмычек. А наркоманы! Их можно отвратить от пагубного пристрастия. Все это, конечно, потребует времени…

— Вы действительно верите в то, что говорите? — чуть резче, чем позволяли правила приличия, спросила Элен.

— Виденное мною позволяет думать, что это возможно.

— Наверное, — проговорила мадам Брассер. — Наука действительно способна на многое. В том числе и на селекционный отбор в родословной человечества… Но ведь все это уже было!

Полковник нахмурился:

— Мне не хотелось бы, чтобы вы видели во мне фашиста. Но в мире столько зла! Если с ним не бороться кардинально, оно заполонит собой все. И если методики Дюбуа и Серпиери помогут уничтожать это зло, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы привлечь этих ученых к работе на нас.

— Я вам здесь не помощница, — сказала Элен Брассер и поднялась. — Благодарю за кофе.

— Прошу вас, сядьте, — властно, но не без почтения проговорил Николсон. — Мне не хотелось бы с вами ссориться. И не хотелось бы, чтобы у вас сложилось обо мне неверное впечатление. То, о чем я вам говорил, конечно, пока утопический проект, а не реальная программа. Вы же сами говорите, что данные разработки далеко не совершенны. Кроме того, я в не меньшей степени, чем вы, понимаю, что человека нельзя превращать в послушный автомат. Вы так набросились на меня… Но скажите все-таки, эта методика действительно может когда-нибудь стать реально опасной для человека?

— Вы знаете, — Элен Брассер снова села, — чем закончился последний эксперимент? Я имею в виду, что случилось с его участниками?

— Ничего. Они все живы и здоровы.

— И я могу их увидеть?

— Почему бы и нет? Наша сотрудница Жаклин Ферран в курсе всех подробностей этого эксперимента, вы можете поговорить с ней.

— Она участвовала в нем сама?

— Нет.

— Но один из сайтов явно предназначался для нее…

— Я доволен тобой, Карл, — проговорил бархатистый голос в телефонной трубке. — Ты хорошо поработал.

— Спасибо, сэр… Но… Мы говорили о том, что когда-нибудь я смогу заниматься своими делами… свободно.

— Ты больше не хочешь помогать нам?

— Но, сэр, я боюсь, что скоро на Серпиери обратит внимание полиция. Студенты взбудоражены. Они не позволят нам продолжать исследования.

— Ты боишься?

— Не в этом дело. Я хочу работать. Но работать спокойно.

На другом конце провода повисла пауза.

— Хорошо, Карл. Вероятно, ты сможешь продолжать учебу и одновременно работать над интересующей тебя темой. Но я должен немного подумать. До свиданья, Карл.

Карл медленно положил трубку на рычаг и вытер пот со лба.

Год назад, когда он только начинал работать в лаборатории Серпиери, к нему подошел человек, как-то невнятно представившийся, и попросил об одной, как он выразился, необременительной услуге.

Он хотел знать, как продвигаются исследования Феликса. Не мог бы Карл держать его в курсе дела? Карл вежливо посоветовал человеку обратиться к самому Феликсу. Тот усмехнулся и сказал, что ему не хотелось бы тревожить большого ученого и тратить его драгоценное время на разговоры. «Да кто вы такой, в конце концов?» — возмутился Карл. «Я тот, — усмехнулся человек, — кто может кое-что порассказать твоим родителям, если ты откажешься выполнить мою просьбу. И тот, кто может неплохо оплатить оказанные услуги». Карл был готов провалиться сквозь землю. В Открытом университете к «голубым» относились без предрассудков. Но отец Карла… Если бы он узнал, что его сын — гомосексуалист, он бы просто отказался от такого сына. Нрав у отца был крутой. А мама… Об этом Карл и думать не мог. Она бы, наверное, не пережила такого известия. Выбора не было, и он согласился на предложение незнакомца.

Сначала поручения действительно не казались ему обременительными. Он просто должен был подробно рассказывать об исследованиях. Потом его стали просить вносить незначительные изменения в программы. А потом случилось то, что случилось… Карл понимал, что трагедия произошла неспроста и не без его участия. Заглядывая себе в душу, он признавался, что ему не жалко самоубийц — они были слабыми и безвольными людьми.

Но все-таки ему было не по себе.

Он решил разобраться во всем сам. Но все чаще и чаще Карл чувствовал, что не может оставаться наедине со своими раздумьями. Тогда-то он и намекнул Эмилю о том, что все произошло не случайно. А Эмиль взбудоражил весь университет. И тогда Карл возненавидел Эмиля. Он попросил у Феликса разрешения самому вести сайт этого парня. Карл видел, что они делали тогда, и решил попробовать сделать это сам. Но тут снова позвонил этот человек и попросил сделать то, что Карл и собирался, но с сайтом не Эмиля, а почему-то Жаклин Ферран. А теперь они благодарят его. Значит, все вышло так, как они задумали.

Карл поднялся. Достаточно. Он сильный человек и сможет сделать то, что сам считает нужным. В его роду были сильные и мужественные рыцари, которые совершали поступки по велению собственного сердца, а не чужой воли. А он, Карл Ройзенхофф, — последний потомок этих рыцарей…

— У тебя усталый вид, — тихо сказал Дюбуа.

Элен вздрогнула и перевела взгляд с монитора на лицо больного.

— Я и не заметила, что ты проснулся.

— Я не сплю уже давно. Ты сидишь, не поднимая головы. Сочиняешь рецепт моего лечения?

— Твоя речь почти восстановилась. Это невероятно, — проговорила она.

— Я никак не могу вспомнить, что со мной случилось. У меня серьезная травма?

— С точки зрения нейрохирургов — да. Но они отлично поработали, и теперь ты восстанавливаешься гораздо быстрее, чем я могла предполагать.

Дюбуа перевел взгляд на окно:

— Все время идет дождь… Где мы?

Элен несколько секунд боролась с собой.

— Мы в Амстердаме, Жан. Дождь здесь обычное дело. Осень…

— Но почему мы здесь?

Элен опустила глаза:

— Важно, чтобы ты вспомнил все сам. Если не вспоминается, пока не старайся. Этот процесс нельзя торопить…

— Наверное, прогулки под дождем — не слишком интересное развлечение?

— В принципе, я не против такого развлечения. Ты действительно хочешь на улицу?

Дюбуа поморщился.

— Нет, пожалуй, не хочу.

Он откинул одеяло, медленно встал с кровати и с трудом подошел к окну. Элен внимательно наблюдала за тем, как он идет. Что ж, ее ребята работают неплохо…

Окно палаты выходило в маленький дворик с ровными рядами аккуратно подстриженных кустов. Прямо напротив окна стояла скамейка, на которой сидела девушка в плаще с капюшоном. Она словно не замечала дождя и смотрела на Дюбуа.

— Почему она сидит под дождем? — спросил он.

Элен поднялась и посмотрела.

— Не знаю, — сказала она, и Дюбуа уловил недовольство в ее голосе. — Здесь лечатся разные люди…

— От чего они лечатся?

— Кто от чего. — Элен совершенно не хотелось развивать тему. — Это очень хорошая клиника, Жан, и я обязательно тебя вылечу…

Она привстала на цыпочки и поцеловала его в неподвижные губы.

Ректор Хаард с таинственным видом прохаживался по своему кабинету.

— Вы, конечно, уже в курсе того, что случилось? — спросил он с непонятным торжеством.

— Не понимаю радости в вашем голосе, — устало сказала Жаклин. — Мальчишка надерзил вам, а вы радуетесь…

— Да! — вскричал Хаард. — Я радуюсь, потому что я все понял! Я наблюдал за экспериментом.

«Еще один, — с ужасом подумала Жаклин. — Только его не хватало».

— Что же вы поняли? — спросила она.

— Серпиери творил зло за моей спиной. Я полагал, что он занимается серьезной наукой, а он решил заняться поисками способов превращения людей в марионетки. Я уже позвонил в полицию и в координационный совет университета. Вы ведь тоже участвовали в эксперименте, не так ли?

Жаклин чувствовала, как в ней нарастает раздражение. Он все испортил, этот новоиспеченный отгадчик детективных загадок!

— Я участвовала в эксперименте. И, поверьте, ничего со мной не произошло. Вы несправедливы к Серпиери. Но позвольте вас спросить: откуда вы узнали об эксперименте?

— В вас говорит женщина, — покачал головой Хаард. — Он и вас успел опутать своими чарами. Впрочем, злодеи часто бывают обаятельными. А об эксперименте я узнал от студентов. Вы же знаете: что знают двое, то знает и…

— …свинья, — сказала Жаклин и бросилась к телефону.

Хаард с недоумением посмотрел на нее.

— Майк, срочно соедини меня с шефом! — прокричала в трубку Жаклин.

— Я не понимаю… — пробормотал Хаард.

— Ч-черт! — выругалась в трубку Жаклин. — Тогда позвони Хаансену и запрети ему трогать Феликса Серпиери. Что?! Я сейчас приеду. — Она бросила трубку.

— Что все это значит? Куда вы звонили? — Хаард не мог скрыть своей растерянности.

— Господин Хаард, — проговорила Жаклин. — Помните, вы недавно говорили мне о дьяволе? Неужели вы думаете, что Серпиери и есть тот самый дьявол? Ведь вы были знакомы с ним много лет.

— Да… Но я не знал, что его эксперименты так губительны…

— Не делайте поспешных выводов, господин ректор, — сказала Жаклин. — И, пожалуйста, больше ничего не предпринимайте.

— Боже мой, — пробормотал Хаард. — Кто вы?

Но Жаклин уже скрылась в дверях.

Выйдя из здания Центра, Жаклин пошла к своей машине и тут же увидела, как из припаркованного неподалеку белого «фиата» выскочил Серпиери и побежал к ней.

— Как хорошо, что я вас дождался, — взволнованно начал он. — Это просто огромная удача!

— Вам нужна моя помощь? — спокойно и даже приветливо спросила Жаклин, хотя эта приветливость давалась ей сейчас с большим трудом.

— Да, настал ваш черед помогать мне…

— Я постараюсь, — сказала она, — если это в моих силах.

— Кроме вас мне вряд ли кто-нибудь сможет помочь…

— Слушаю вас, Феликс. Поговорим в машине? Они уселись в ее «ауди».

— Я слушаю вас, — повторила она.

— Что будет с Карлом? — спросил он и с испугом посмотрел на нее.

— Не знаю, — пожала плечами Жаклин. — Вероятно, пока он будет находиться под нашей опекой.

Во всяком случае, в полицию его передавать не собираются, а следовательно, и суд ему не грозит.

— Но… он же убил человека…

— Вы хотели бы, чтобы его судили?

— Нет, что вы! Совсем нет…

— Тогда в чем же дело?

— Видите ли, — Серпиери замялся, — я хотел бы его увидеть.

— Это, к сожалению, невозможно. Наши правила не позволяют свидания с людьми, которых мы по той или иной причине охраняем.

— Но неужели ничего нельзя сделать, Жаклин?! Она осторожно на него взглянула и отвела взгляд.

— Боюсь, что нет…

— И как долго это будет продолжаться?

— Не знаю. Пока люди, которые хотят ему отомстить, не забудут о его существовании. — Она снова посмотрела на него и после некоторых колебаний проговорила: — Нам нужны его показания. Но по всей видимости, несмотря на его показания, преступники останутся на свободе. По крайней мере, в ближайшее время. — Жаклин вздохнула. — А пока вашему ученику будет угрожать опасность, мы не сможем отпустить его на все четыре стороны. Вы же не хотите, чтобы с ним что-нибудь произошло?

— Боже… — пробормотал Серпиери. — Боже…

«Еще одна разлука возлюбленных», — мысленно усмехнувшись, подумала Жаклин. Ей хотелось помочь Феликсу.

Но это действительно было невозможно.

— А я думала, — проговорила она, чтобы не молчать, — что вам нравятся женщины…

— Мне нравятся женщины, — глухо проговорил Серпиери. — Но Карл мой друг. Молодой друг, который буквально боготворил меня. Он считал меня всемогущим. А вот теперь… я ничего не могу для него сделать. Я даже не могу увидеть его!

Она понимала, что творится сейчас в душе этого человека. И что происходит с Карлом, тоже понимала. Сейчас все они — и Феликс, и Карл, и Жаклин — разговаривали с одиночеством на одном языке. Неожиданно у нее мелькнула сумасшедшая мысль.

— Скажите, Феликс, вы смогли бы разделить с ним его затворничество? На все время, пока он будет находиться у нас? Но этот срок может оказаться и большим.

— Что это, — с горечью спросил Серпиери, — теоретический тест?

— Какая разница? — резко проговорила она. — Возможно, у меня появилась идея относительно вас и вашего Карла.

— Идея? И она заключается в том, что вы запрете меня вместе с ним?

— Допустим, да.

— И я не смогу никуда выходить?

— Не сможете.

— Бред какой-то…

— Вы не ответили на мой вопрос, Феликс. — Жаклин вздохнула и убрала волосы со лба. — Я объясню вам, чем он вызван. Наверное, я могла бы убедить наше руководство в том, что вы, как не последнее лицо во всей этой истории с экспериментами, также представляете интерес для преступников. Возможно, кстати, что и на самом деле представляете. В таком случае мы обязаны защитить вас. Ну а решить при этом вопрос о возможности вашего общения с Карлом, я думаю, труда не составит.

Лицо Серпиери окаменело.

— Это единственный способ общения с Карлом? — спросил он хрипло.

— Да.

— То есть вы предлагаете мне сесть в вашу тюрьму?

Жаклин усмехнулась:

— Ну, это все-таки не Национальная тюрьма… Вам будут созданы все условия для жизни и работы.

Феликс долго молчал.

— Скажите, а вы бы смогли отправиться в тюрьму вслед за любимым человеком?

«Да! — хотелось закричать Жаклин. — Да. Тюрьма — прекрасное место, где нам с Жаном никто бы не смог помешать быть вместе. Никакие обстоятельства, никакие обязанности, никакие долги… Никто и ничто».

— Да, — сказала она тихо, и Серпиери изумленно воззрился на нее. — Впрочем, — улыбнулась она, видя его изумление, — разве не каждый влюбленный на свете мечтает быть запертым с любимым в четырех стенах?

— Жаклин, — Феликс с жалостью посмотрел на нее. — В этом мире я люблю не только Карла. Я люблю женщин, люблю свою работу и студентов. И я очень люблю небо над головой. Даже это пасмурное амстердамское небо.

— Конечно, — проговорила Жаклин устало. Ее тоска вдруг снова навалилась на нее. — Конечно. Это была совершенно безумная идея.

Полковник Николсон возвращался от координатора весьма и весьма озабоченным. Из Скипхолла он поехал прямо в штаб-квартиру Центра, прошел в свой кабинет и запер дверь. Не раздеваясь, он медленно прошел к столу, сел в кресло и закрыл глаза. Случившееся было катастрофой. Координатор знал о человеке, который ведет двойную игру в Центре. Он не называл имени. Известно оно было ему или нет, оставалось загадкой. Задавать прямые вопросы координатору было не принято…

Вчера из разговора с Вендерсом полковник узнал, что Жаклин Ферран выбывает из игры.

С ней случилось то, что ни при каких обстоятельствах не должно было происходить с сотрудниками Центра. Еще недавно он предупреждал Вендерса, что тот недооценивает психику Жаклин после всего, случившегося с ней. Он оказался прав! Но это известие, пожалуй, даже обрадовало его. Девчонка стала слишком опасной для тех, с кем вела невидимую войну…

В любом случае пора было начинать разыгрывать главную партию. И здесь полковнику нельзя было ошибиться.

Касуэлл остался доволен: он получил то, что хотел. Что может помешать ему теперь? И кто? Жаклин Ферран дискредитировала себя как профессионал, а Дюбуа вообще потерял память, которая вряд ли восстановится когда-нибудь в полной мере.

Полковник тяжело вздохнул и поднялся. Ему надо было спасать репутацию.

— Итак, — сказал Вендерс, — завтра полковник ждет нас.

— Чтобы сообщить о моем увольнении? Я готова, — сказала Жаклин. — Найду себе работу поспокойнее.

— Ты что, действительно хочешь заняться воспитанием ребенка и кухней?

— Почему бы и нет? Говорят, в этом и состоит предназначение женщины…

— Наверное, тебя действительно околдовали. Я не узнаю тебя, Жаклин!

— Люди меняются…

— Да, конечно… Но о твоем увольнении тебе, наверное, сообщит кто-нибудь другой. Тот, кто заменит полковника на его посту. Наши с тобой подозрения оправдались. Контакты полковника Николсона с сэром Касуэллом — установленный факт.

Жаклин в изумлении воззрилась на Вендерса.

— И что же вы собираетесь делать? — спросила она.

— Я собираюсь арестовать его в его собственном доме.

— Вы абсолютно уверены, что это не ошибка?

— Да. Он подключался к эксперименту. Он и только он имел возможность убить Стивена Деларю. И самое главное. Вчера он был в Лондоне, и мои ребята отследили его контакты. Он лично встречался с Касуэллом.

— У вас есть санкция координатора?

— Пока нет, но это вопрос времени. Николсона нужно брать, пока он ни о чем не подозревает. Поэтому для ареста я хотел воспользоваться тем, что он сам вызывает нас.

— Мы будем брать его вдвоем? — спросила Жаклин.

— Да, — сказал Вендерс. — Но и ребят своих я возьму. Пусть постоят за дверью.

За окном барабанил бесконечный дождь. Полковник Николсон сидел у камина, кутаясь в бархатный халат, и подкладывал в огонь аккуратные круглые поленья. На душе директора Центра было тоскливо. Он думал о том, что зря тридцать лет назад выбрал эту работу и эту судьбу. Благородные помыслы, руководившие им в годы его далекой юности, уже давно превратились в прах. Слишком много грязи в этом мире — борясь с ней, рискуешь испачкаться сам. Слишком много пороков и соблазнов на пути борца с преступностью. Слишком слаб и страстен человек, чтобы победить в той игре, в которую все они играли. Он ждал Вендерса с непонятным чувством тоски и обреченности. И еще… Ему было очень жаль эту девчонку, которой приходилось заниматься тем, о чем молодой и привлекательной женщине не следовало бы и знать. А она, вероятно, еще не утратила тех идеалов, с которыми приходят на работу в их контору. И если она узнает истину, ей будет трудно жить дальше…

Как и в первый день ее работы в университете, Эмиль Бертран ждал ее у арки главного здания. В руках студент держал букет тюльпанов всевозможных цветов и оттенков, который он тут же протянул Жаклин.

— Кажется, вы истратили целое состояние, — со смехом произнесла она.

— Красота стоит того, — улыбнулся Эмиль.

— Спасибо, — проникновенно сказала она.

Он погрустнел:

— Может, вы все-таки останетесь в университете? Нам будет не хватать вас.

— Эмиль, как вы себе это представляете? — опять засмеялась она. — Вы ведь теперь знаете, кто я.

— Но вы же могли совмещать работу в университете со своими… другими занятиями, — резонно возразил он. — И вообще… Бросьте это мужское дело. Профессор философии из вас классный.

— Спасибо, Эмиль. Но мое начальство считает, что на преподавательской работе я серьезно подорвала свое здоровье. И это правда. Так что я уезжаю в отпуск.

— Но вы вернетесь? — тихо спросил Эмиль. Она лукаво на него посмотрела:

— Помните, в первый день нашего знакомства я просила вас не строить относительно меня никаких планов?

— Конечно, — так же лукаво ответил Эмиль. — Но вы тоже должны помнить, что я и не собирался следовать вашему совету. Кстати, вот… Вам просили передать.

Он достал бумажник и вынул из него пачку купюр.

— Что это? — удивилась Жаклин.

— Ваш выигрыш.

— Ого, — сказала Жаклин. — Я и не думала, что моя ставка оказалась так велика.

— Дело прошлое. Теперь мы все будем начеку. Чтобы какой-нибудь ученый снова не решил сделать из нас подопытных кроликов.

— Для этого не нужно быть начеку, — грустно сказала Жаклин. — Просто нужно помнить, что человек рожден свободным. И нуждается в любви. В общем, все довольно-таки просто.

— Да, — сказал он. — Вы позволите вас проводить?

— Извините, Эмиль, но у меня так много дел перед отъездом…

— Что я могу сделать для тебя, малыш? — спросил комиссар Ферран, с болью глядя на приемную дочь.

— Не знаю… Придумай что-нибудь…

Ферран вздохнул.

— Я уже говорил со всеми, с кем только мог. Плел Бог знает что о твоем состоянии, которое не позволяет тебе… и так далее… Но единственное, чего мне удалось добиться, — это отпуск. Правда, всего на неделю. Они не могут ждать дольше. Они очень надеются на тебя.

— И совсем не оставляют надежды мне. На что мне теперь надеяться, комиссар? На последнее в этом тысячелетии затмение солнца, обещающее конец света?

Комиссар Ферран тихо засмеялся:

— Знаешь, у меня такое ощущение, что даже если обещанный конец света и произойдет, то нужда в нас все равно останется. Сколько мы уже пережили с тобой концов света, не помнишь? Только за последнее десятилетие?

Жаклин кивнула:

— Если учитывать все расчеты исследователей и заявления всяческих религиозных сект, то около пятнадцати. Но если говорить о нас с тобой… В нашей работе с концом света сталкиваешься постоянно. Разве нет?

— Да, пожалуй… Слушай, я знаю, что тебе неприятно возвращаться к этому, но меня все-таки ужасно мучает один вопрос. Когда ты начала подозревать Вендерса? — Ферран не смог придумать лучшего способа, чтобы отвлечь Жаклин от ее печальных размышлений о, конце у света.

Она пожала плечами:

— Почти сразу же, как только он мне предложил задание в Открытом университете. Связь этого задания с моими знаниями о методике Жана Дюбуа слишком очевидна. Она не могла быть случайным совпадением. Вендерс, в отличие от Николсона, подробно знал о случившемся в Рутенберге и справедливо полагал, что у меня остались материалы Дюбуа. Занимаясь расследованием в университете, я должна была воспользоваться этими материалами — он добивался именно этого. Вендерс так до конца и не поверил, что я не в курсе исследований Жана. Но я действительно до сих пор не знаю, в чем ключ его методики.

— Понятно, — хмыкнул комиссар. — А зачем он убил Деларю? Ведь ты говорила, что подозревала Деларю в соучастии с преступниками.

— Это выяснилось только на допросах Вендерса. На время расследования дела о самоубийствах Вендерс попросил отдать Стивена в его распоряжение. Парень честно выполнял все его указания. Но во время одного из экспериментов, который проходил поздно вечером, Вендерс приказал Деларю подключиться к сеансу и внедрить одну из программ, которую дал ему сам. Стивен подключил программу, но быстро понял, к чему она может привести. Он просигналил об этом Вендерсу, и тот решил убрать его… от греха подальше.

Ведь не было никаких гарантий, что Деларю не доложит об этом кому-нибудь еще.

— Выходит, Вендерс совершил огромную ошибку, привлекая тебя к расследованию в университете, — пробормотал Ферран. — Если бы ты занималась другими вещами, он до сих пор бы спокойно сидел на своем месте. Может быть, до самого… конца света.

— Но Касуэлл торопил его! А то, что я стала у него на пути, он понял слишком поздно. Когда уже не мог убрать меня явным образом. И тогда он решил скомпрометировать меня в глазах всего руководства Центра. Кто станет слушать истеричную особу, не умеющую управлять своими эмоциями?! Все, комиссар, мне пора ехать на… это награждение.

Он поцеловал ее и потом смотрел в окно на ее тоненькую фигурку: Жаклин села в машину, и ее «ауди» тронулась с места, быстро набирая скорость.

Элен Брассер с волнением следила, как с лица Жана Дюбуа снимают многочисленные повязки… Да, хирург, сделавший Жану несколько операций по возвращению прежнего облика, был действительно специалистом экстра-класса!

— Ну вот и все, — медленно произнесла она, обращаясь скорей к себе, чем к кому-либо другому. — Сейчас тебе дадут зеркало.

— Зачем? — равнодушно спросил Дюбуа…

Его вопрос задел ее.

— Ты что, даже не хочешь посмотреть на свое прежнее лицо? За два года мы все постарели, а ты помолодел, — попыталась пошутить она.

— Разве это имеет какое-то значение?

Она помолчала, потом произнесла:

— Для тебя — может быть, и нет, но кое для кого — да.

— Для кого же? — слегка улыбнулся он.

Элен вздохнула. Когда-то ей все равно придется сказать ему это…

— Жан, неужели ты до сих пор не вспомнил молодую особу по имени Жаклин Ферран? — резче, чем хотела, спросила она.

Улыбка сползла с его лица. Элен показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он прошептал:

— Жаклин… Что с ней? — Он резко приподнялся на подушках.

— Тебе нельзя делать резких движений, Жан, — спокойно произнесла она. — Швы могут разойтись…

— Что с ней, Элен?

— Небольшое нервное расстройство. Но я не думаю, что тебе стоит серьезно беспокоиться. — Она отвернулась, сглатывая непрошеные слезы.

— Не сердись, — проговорил он. — Мы же с тобой друзья?

— Друзья, — прошептала она.

После ухода Элен Дюбуа встал с кровати и подошел к окну. Девушки, сидящей на скамейке напротив, не было. Он никогда толком не видел ее лица, но теперь думал, что она была похожа на Жаклин. «Почему же в таком случае она ни разу не зашла ко мне?» — спросил он себя. Он помнил, что нерешительность не была присуща Жаклин Ферран. «Но ведь я по сути совсем не знаю ее, — с тоской подумал он. — Элен все время была здесь, рядом, а ее не было…» Сердце сжала ноющая тоска. Он не ощущал отсутствия Жаклин, когда рядом была Элен. Он даже не смог вспомнить о ней сам, без подсказки. Означало ли это, что он не любил ее? Ведь если любишь человека, он все время находится в твоем сознании, и когда сознание вернулось к нему, вместе с ним должна была вернуться и Жаклин. А она исчезла. Может, это означало другое — что она не любила его по-настоящему. Если бы любила — пришла бы, напомнила о себе. Хотя бы во сне… Он посмотрел на пустую намокшую скамейку и внезапно подумал: Жаклин сейчас очень плохо. Еще хуже, чем ему. Впрочем, он уже почти в норме. Он может мыслить, двигаться, говорить. К нему вернулись чувства, ощущения, эмоции. А что происходит с ней? Элен сказала, что у нее нервное расстройство. И ей плохо. Как и тогда, когда он пришел к ней в облике старика. Может, сейчас она не верит в его выздоровление и думает, что они не смогут быть вместе? Хотя… Он вспомнил дьявольские правила ее службы и стукнул по раме кулаком так, что задребезжали стекла.

К черту все правила! Если она не захочет бросить работу, он будет повсюду следовать за ней. Будет искать с нею встреч, добьется, чтобы она не отталкивала его. Ведь он нужен ей! У Дюбуа закружилась голова, и он покачнулся. Вот именно. Он чувствует, что нужен ей, что бы она при этом ни говорила.

Все разговоры — от рассудка, но у сердца другие законы. Их любовь уже достаточно подвергалась испытаниям. Невозможно бесконечно пребывать в муке и страданиях. В их отношениях должна наступить другая, счастливая полоса! «Дай мне сил, Господи! — пробормотал Дюбуа. — Дай мне только сил. А счастье я сотворю для нас двоих сам».

Комиссар Ферран открыл мадам Брассер дверь и засуетился, подхватывая ее плащ и приглашая в комнату. Жаклин полулежала в кресле, склонив голову набок. Элен поразила почти прозрачная бледность ее лица.

— Она все время молчит. И совсем не может есть, — прошептал Ферран. — Их хваленые специалисты не могут помочь ей! Она так надеялась, что ее отпустят из Центра…

— Оставьте нас ненадолго, комиссар, — сказала Элен.

«Господи, зачем они берут на свою зверскую службу таких вот нежных девушек?» — подумала она, подошла к креслу, взяла Жаклин за руку и спросила:

— Вы меня слышите? — Жаклин никак не отреагировала на ее слова. — Послушайте все-таки, — сказала мадам Брассер. — Ваш полковник отпускает вас на несколько дней в Рутенберг. Он даже предоставил вам для этой поездки свой самолет. И ваш возлюбленный мечтает отправиться туда вместе с вами. Вы слышите меня, мадемуазель Ферран? Вам нужно взять себя в руки, чтобы не выглядеть перед ним… вяленой воблой.

Веки Жаклин дрогнули.

— Не нужно… — прошептала она. — Я не хочу…

— Это бывает, Жаклин, — сказала Элен, доставая из своей сумочки какие-то ампулы и упаковку шприцев. — Такое довольно часто случается с победителями. Вы черпаете силы в борьбе. Вас удерживают препятствия, а когда они рушатся, падаете с ног. Выбрали бы вы себе что-нибудь другое, ей-Богу! Элен с трудом нашла вену на неподвижной руке своей беспомощной соперницы и аккуратно ввел а иглу.

Комиссар с выражением тоскливого беспокойства на лице ожидал ее в соседней комнате. В ответ на его немой вопрос Элен пожала плечами:

— Обычное нервное переутомление. Не нужно бы ей этим всем заниматься. А вам, — она недовольно взглянула на него, — не мешало бы чего-нибудь выпить, комиссар.

— Но она в таком состоянии просто не сможет никуда ехать!

— Сможет, — мягко сказала Элен. — Но проспит до самого отъезда.

Самолет вышел из зоны дождевых облаков, и шестиместный салон осветился пронзительным солнечным светом. Жан Дюбуа улыбнулся, и в ответ на его улыбку громко засмеялся сидящий напротив него Жан-Поль. Жаклин медленно открыла глаза, с трудом соображая, где она находится. Всю дорогу в аэропорт она проспала на плече комиссара Феррана и, оказавшись в этом самолете, который Николсон скорее из соображений безопасности, чем просто по великодушию предоставил им, тут же уснула опять, едва коснувшись спинки кресла. Но солнце и смех малыша разбудили ее. Дюбуа — прежний Дюбуа, с прежним лицом — повернул к ней голову. Жаклин не была уверена, что все это не продолжение сна.

— Привет, — сказал он шепотом и приложил палец к губам, кивнув на двух других спящих пассажиров. В кресле напротив них похрапывал комиссар Ферран, склонив голову на плечо Элен Брассер. Спящее лицо Элен было прекрасным и безмятежным.

Жаклин взглянула на часы.

— Скоро Берн, — пробормотала она. — Через полчаса будем в Интерлакене. — Ей было страшно начинать разговор с Жаном. — Ты не спал? — после паузы спросила она, чтобы хоть что-нибудь спросить.

— Я никогда не сплю в самолетах, — ответил он. — Похоже, малыш тоже. Мы вместе прекрасно провели время. Зато ты спала, как ребенок.

— Они, видимо, тоже, — усмехнулась она, кивая на спящих.

— Неплохо смотрятся, — тоже усмехнулся Дюбуа и, осторожно подняв руку, положил ее на руку Жаклин.

Она затаила дыхание, а Жан-Поль с удивлением уставился на них.

— Дождь кончился, — сказал Жан.

Жаклин покачала головой.

— Это мы от него убежали.

— Я думал об этом все время.

— О чем?

— Что когда-нибудь увезу тебя из города, в котором все время идут дожди.

Она сдержала тяжелый вздох:

— Ты знаешь, я решила: если ты меня не вспомнишь, я убью тебя.

Он изумленно посмотрел на нее:

— И ты смогла бы?

Она помолчала, а потом с трудом выговорила, так и не ответив на его вопрос:

— Я плохо разбираюсь в психиатрии, Жан… Ты вспомнил меня, но… чувство… — Она опять замолчала, не в силах задать вопрос, ответ на который был сейчас для нее важнее всего. Она не знала, как спросить, вернулась ли к нему вместе с памятью и любовь к ней.

Но Жан Дюбуа даже в своем нынешнем состоянии отлично разбирался в психиатрии и поэтому понял, что происходит сейчас в ее душе.

— Жаклин, — сказал он, — я еще не все вспомнил. И не помню, говорил ли тебе, что я люблю тебя. И если не говорил, то говорю сейчас. Я люблю тебя.

Она прикусила губу и попыталась усмехнуться.

— А как же Элен?

— Элен — мой друг, девочка.

— Но она любит тебя, я знаю!

— Не нужно ревновать к прошлому, — сказал Дюбуа. — Я был с Элен, когда тебя еще не было в моей жизни… А теперь все так просто — мы с тобой не можем жить друг без друга. И должны быть вместе. Что еще нужно человеку, чтобы быть счастливым?

— Чтобы никто не мешал этому счастью, — резко проговорила Жаклин и закрыла глаза.

Жан-Поль выбрался из своего кресла и залез Жану на колени. Дюбуа прижал к себе сына и отвернулся к иллюминатору.