Ярко-голубая стрекоза зависла в воздухе, трепеща двумя парами прозрачных слюдяных крылышек. Фасеточные, с зеленым отливом, огромные стрекозьи глаза были непроницаемы и холодны. Насекомое остановилось перед препятствием, огромным и живым, но не внушающим опасения. Стрекоза, покачиваясь, висела на одном месте, пока порыв теплого и остро пахнущего травой ветра не отбросил ее в сторону. Она поднялась выше, закружилась и бросилась в погоню за промелькнувшей мимо нес мошкой.

В маленькой сухой ложбине, формой похожей на орех миндаля и укрытой с двух сторон кустами боярышника, мужчина и женщина занимались любовью. Их шумное дыхание сливалось со звоном насекомых и журчанием ручейка, который бил из-под камня в полуметре от них.

Мужчина лежал навзничь с закрытыми глазами. В его светлых волосах, выгоревших почти до белизны, застряли травинки, а прямо под прядью, упавшей па лоб, залегли глубокие морщины: глаза были не просто закрыты — он с силой зажмуривал их.

На его лице, собранном в складки тем же усилием, с которым были сжаты веки, застыла необычная гримаса удовольствия — такую, скорее можно увидеть в цирке на лице клоуна, чем у любовника, поглощенного актом любви.

Глаза женщины тоже были закрыты. Она прикусила нижнюю губу, приоткрыв ряд белых мелких зубов, и это придавало ей хищный вид… Ее бедра энергично двигались, а руки сжимали груди, теребя пальцами соски. Она стонала и извивалась; темно-каштановые прямые волосы то закрывали ей лицо, то падали на спину, когда она запрокидывала голову. С ее губ не сходила самодовольная улыбка…

Они были странной парой. Казалось, будто они занимаются любовью каждый по себе, отдельно друг от друга. Женщина задвигалась активнее, ее стоны перешли в выкрики, и вот она застыла, сотрясаемая дрожью оргазма. Мужчина беспокойно зашевелился, его физиономия сморщилась еще больше. Он глухо замычал, мотая головой из стороны в сторону, и начал колотить ладонями по траве.

Женщина оперлась ладонями о бедра и погладила свои ноги. Затем небрежно смахнула со лба волосы и, глубоко и удовлетворенно вздохнув, поднялась.

— Можешь открывать глаза, придурок, — сказала она, обращаясь к своему партнеру.

Мужчина поднял веки и тут же снова зажмурился, ослепленный солнцем. Женщина вела себя так, будто совершенно потеряла интерес к любовнику. Она села на траву и подставила довольное загорелое лицо солнечным лучам, вызывающе выставив высокую грудь. Мужчина, часто моргая, тоже сел и, бросив на грудь женщины вороватый взгляд, осторожно потянулся рукой, чтобы дотронуться до ее соска.

Его жест, однако, не прошел незамеченным. Женщина с силой ударила его по руке.

— Убери руки, — произнесла она небрежно.

Мужчина испуганно отдернул руку и сунул пальцы в рот. Он с опаской поглядывал на женщину и заискивающе улыбался ей. Он улыбался так старательно, что сетка морщин разбежалась из уголков его серых глаз.

— Дебил, — сказала женщина прямо в его лицо.

В ответ он улыбнулся ей еще шире, и его широкая — от уха до уха — улыбка сопровождалась резким клокочущим смехом. Глядя на него, захохотала и она.

— Дебил. Ну дебил, — стонала она сквозь смех. — Полоумный дурак с большим…

Мужчина засмеялся громко и радостно, захлебываясь и ухая. Он весь трясся от хохота. Ему очень хотелось, чтобы она была им довольна.

— Принеси мне одежду, — приказала она.

Ее юбка и легкая ситцевая кофта лежали в двух шагах. Она с презрением наблюдала, как он кинулся выполнять ее приказание.

Она оделась быстро: просунула ноги в юбку, затянула поясок на талии; набросила на плечи кофточку. Белья у нее не было. Застегивая пуговицы на кофте, она смотрела на мужчину, сидящего у ее ног. Он взирал на нее снизу вверх, раскрыв рот.

— Приходи сюда завтра. Понял? Завтра снова будем играть, — сказала она. — И чтобы тебя никто не видел. За мной не ходи.

Распорядившись, она сунула ноги в босоножки, валявшиеся тут же.

— До завтра, — сказала она на прощание и покинула ложбину, оставив его одного.

Покачивая бедрами и напевая, она спускалась вниз по пологому склону и ни разу не оглянулась.

Громкий шипящий звук разбудил Элль. Она зевнула, потянулась и открыла глаза. Все вокруг предстало перед ее взором очень четким и ярким. Так бывает, когда ненароком ненадолго задремлешь, а потом вдруг проснешься. Элль смогла различить даже покрытые пылью крошечные шишечки ягод ежевики на кустарнике, пустившем корни прямо у обочины. Элль зевнула еще раз и пробудилась окончательно.

— Хочешь пить? — спросил Джереми.

— Очень.

Джереми протянул ей прозрачную пластиковую бутылочку с минеральной водой, и Элль поняла, что именно ее разбудило: шипение газа, вырвавшееся из бутылки, когда Джереми открыл ее.

Пластик бутылки был весь в бисеринках мелких капель и приятно холодил ладони. Элль приложила горлышко к губам и сделала большой глоток. Ей вдруг захотелось вылить воду на себя. Словно отвечая ее мыслям, со стенок бутылки сорвались несколько капель и упали ей на грудь. Элль тихонько замычала от блаженства.

— В чем дело? — поинтересовался Джереми, отвернувшись от дороги и глядя на нее.

— Капельки упали, — объяснила Элль мужу невинным голосом.

— Капельки? — не понял Джереми. — Куда упали?

— Туда… — Элль взмахнула ресницами, показывая, куда именно упали капельки.

Взгляд Джереми скользнул с ее лица к широко распахнутому вороту блузки. Брови мужа поднялись, а в глазах зажглись веселые огоньки.

— Может быть, мне стоит приметить тенистое дерево у обочины? — лукаво спросил он.

— М-м-м? — вопросительно хмыкнула Элль.

— Поставить у него машину и заглушить мотор…

Элль обвела взглядом тонированные стекла «Ситроена» и проговорила загадочным тоном:

— Может быть…

Как рассмеялась бы Элль, если бы кто-нибудь еще полгода назад сказал ей, что по прошествии пяти месяцев она встанет у алтаря в подвенечном платье и на вопрос священника: «Берешь ли ты, Элеонор Фальбер, в мужья…» — ответит «да», даже не дослушав его до конца, и так громко, что эхо ударится в своды церкви и запрыгает между витражей… Боже, как ей стало неловко! Венчавший пару пожилой кюре Фабрелатр, знавший Элль с младенчества, крестивший ее и давший ей первое причастие, выслушав этот торопливый ответ, незаметно для других подмигнул ей с заговорщическим видом, чем заставил покраснеть до самых корней волос. Нет, Элль наверняка подняла бы на смех и предсказание, и самого незадачливого, как бы она подумала тогда, предсказателя.

Она не торопилась выходить замуж, хотя мать уже не намекала ей, что неплохо бы подумать о замужестве, а попросту стала предлагать кандидатуры, сопровождая их соответствующими хвалебными эпитетами и пространными панегириками. И всегда начинала одними и теми же словами: «А почему бы тебе не подумать о…» А затем называлось имя возможного мужа и отца семейства, очередного кандидата из числа обалдуев, которые, по мнению матери, не могли бросить тень на семью Фальбер. В конце концов они с матерью даже поссорились, и отец был вынужден выступить в роли третейского судьи. Под его крылом Элль и обрела защиту, выразившуюся в кратком вердикте, вынесенном отцом после очередного спора с матерью.

«Пусть решает сама», — сказал отец. Мать была недовольна, но прекратила навязывать Элль женихов. Тем более что отец, предоставив ей свободу действий, заметил, что он, однако, надеется на благоразумие своей дочери, так как ему будет неприятно, если она останется старой девой. Элль заверила его, что она и сама против подобного исхода.

Столь активное заступничество Элль получила еще и потому, что была младшим ребенком в семье и, соответственно, любимицей. Кроме этого, отец имел надежный тыл в лице сына, старшего брата Элль Дерека, и на любые — в перспективе — чудачества дочери готов был смотреть сквозь пальцы, практически не надеясь даже на малейшее ее участие в наследственном семейном бизнесе. Дерек был старше Элль на десять лет и давно уже стал полноправным компаньоном. Отец с легким сердцем передавал сыну и обувную фабрику, и сеть магазинов: Дерек не зря тратил деньги, которые платил отец за его образование, — получил магистерские степени по экономике и юриспруденции. Помимо образования Дерек обладал крепкой деловой хваткой и завидной интуицией, позволившей ему удачно играть на бирже, не привлекая к спекуляциям средства отца. В конце концов отец сам стал предлагать ему деньги. Элль же ожидало неплохое приданое плюс наследство, в принципе позволявшее ей предаваться безделью до конца жизни и не зависеть от финансового положения мужа, если он наконец появится.

Однако Элль решила по-своему. С детства обладая неплохими способностями рисовальщика, заявила, что собирается заняться дизайном, разрабатывать модели женской обуви, и поступила в школу при синдикате Высокой моды. Получив заветный диплом, она настояла, чтобы отец позволил ей начать работу в лаборатории дизайна его фирмы, хотя могла бы начать собственное дело: и отец, и брат финансировали бы ее и оказывали всяческое содействие, будь у нее такое желание.

«Сестрёнка, — сказал тогда Дерек. Он как раз приехал на уикэнд к родителям вместе с женой и сыновьями- двойняшками. — Oтец просто вне себя… — и, сделав многозначительную паузу, добавил: — …от счастья. Теперь ты можешь вить из папы веревки». Элль искренне удивилась словам брата. Она всегда любила отца и не собиралась пускаться в какие-либо манипуляции в поисках собственной выгоды. Для себя она решила вопрос занятости — и все. Светский образ жизни ее совершенно не привлекал, мысли о замужестве — если только мама не напомнит — ее не посещали. Надо было чем-нибудь заняться, пока в голову не придет более серьезная мысль. Так она и заявила брату. Дерек не нашел, что сказать в ответ. Только озадаченно покачал головой, рассеянно чмокнул сестру в щеку и ушел, призываемый своими близнецами, от криков которых в доме звенели стекла. Элль после разговора с братом выглянула в окно, увидела племянников, потрясающих перьями индейских головных уборов и пластмассовыми томагавками, и подумала, что, может быть, все потому так и получается, что сама она в детстве предпочитала не кукол, а такие вот перья и томагавки.

Ее часто путали с сорванцом мальчишкой: и потому, что она отдавала предпочтение мальчишеским играм, и потому, что не вылезала из протертых, усеянных заплатами джинсов. Она прекрасно осознавала, что она — девочка, но энергия переполняла ее, била ключом, и от напора энергии, с которым она просыпалась каждое утро детства, надо было как-то избавляться. А она с самого младенчества была на редкость самостоятельным и самодостаточным ребенком и предпочитала сама принимать решения, в особенности если это касалось непосредственно ее персоны. Она сама решала, во что ей играть и какую одежду ей носить. Она научилась читать в четыре года, потому что ей захотелось читать самой, а не просить, чтобы ей почитали.

Ее свободе никто не мешал, и это было прекрасно. И так было до тех пор, пока под футболкой, которую она предпочитала другим туалетам, не стала вырисовываться тугая девичья грудь. Тогда Элль и распрощалась с буйными играми в ораве сорвиголов — мальчишки, с которыми она играла не одно лето на равных, вдруг стали необыкновенно внимательными и осторожными и частенько задерживали взгляд на выпуклостях, появившихся под тонким хлопком. Ей это льстило, но общаться с ними, как раньше, она уже не могла.

А затем пришло нечто, раз и навсегда показавшее ей, что она женщина. Элль отнеслась к начавшимся месячным философски, тем более что они протекали у нее довольно безболезненно. Она даже не испугалась, впервые увидев кровь на простыне и поняв происхождение этих пятен. Она просто позвала мать и поинтересовалась, что ей делать со всем этим дальше. Мать волновалась гораздо больше, чем дочь. А Элль была обеспокоена совершенно другим: в ее жизни наступила глобальная перемена и следовало что-нибудь предпринять, раз детство ушло и назад его не воротишь. Именно так она и сказала себе тогда: ушло детство. Она как-то сразу изменилась: от прежнего беззаботного и безумно энергичного существа не осталось и следа. Но одновременно с изменениями пришло и разочарование — стало скучно. Ей и раньше было скучновато со сверстницами, но теперь ее стало от них просто тошнить. У нее долго не было подруг, даже во время учебы в частной закрытой школе. Элль предпочитала держаться со всеми одинаково ровно, на значительном расстоянии, и не разрешала себе лишних эмоций. Однако в ее поведении не было высокомерия, и это позволило Элль заслужить в школе уважение учеников и преподавателей. Но это совершенно не способствовало тесному сближению, хотя она время от времени участвовала в тайных ночных посиделках девочек и прочая, прочая — сознательно подчеркивая что она была такой же, как они. Но сверстники чувствовали — все-таки она немного другая. Элль добилась определенного места в иерархии соучениц: к ней стали бегать за советом, как к человеку более мудрому и проницательному. И все же она в школьные годы предпочитала общению с людьми общение с книгами. Читала все подряд, от беллетристики до полупонятных научных монографий, разобраться в которых она могла, только обложившись с ног до головы словарями. Приезжая домой на каникулы, она часами просиживала в библиотеке либо уезжала к старшему брату и проводила время с его семьей, возясь с близнецами. И нисколько не чувствовала себя ущемленной, хотя родители были обеспокоены ее одиночеством и намеревались обратиться к психоаналитику. Отговорил их отец Фабрелатр: священник был другом семьи, к мнению которого прислушивались. Элль блестяще закончила школу, но поступать в университет не спешила. «Мне надо выбрать», — так объяснила она родителям.

Аделаида стала ее подругой внезапно и неожиданно для самой Элль. Она приходилась кузиной жене Дерека. Элль помнила ее еще со свадьбы старшего брата, и в ее памяти Адель сохранилась как черноволосая девочка-толстушка, невысокая и подвижная, как капелька ртути. Она была младше Элль на год. В обязанность Элль на свадьбе Дерека вменялся присмотр за младшими детьми (ей уже исполнилось пятнадцать), а в качестве помощницы ей была дана Аделаида. Но именно Адель и доставила больше всего хлопот. Она до самых кончиков толстых черных кос была набита всевозможнейшими проказами. Кульминацией ее похождений на свадьбе был взрыв ящика шутих, приготовленного для фейерверка. К счастью, тогда никто не пострадал.

После свадьбы Дерека они не встречались семь лет. И, когда одним осенним утром из синего «Рено» брата вслед за его женой Маргаритой и сыновьями из машины выбралась молодая жгучая брюнетка с насмешливым взглядом темно-карих, почти черных глаз, Элль не сразу признала в ней Аделаиду.

Они сдружились буквально с первых минут своего нового знакомства. Возможно, основа их дружбы лежала в том, что они были полными противоположностями не только внешне, но и по темпераменту. Адель со времени «исторического» взрыва не растеряла детского азарта и по-прежнему напоминала средней силы ураган, волею судьбы принявший человеческий облик. Весь день они провели вдвоем, а расставшись, взяли за правило обмениваться ежедневным телефонным звонком. Звонила обычно Элль, по вечерам, так как днем она бывала занята в лаборатории. Аделаида предпочитала более праздное времяпрепровождение, но это совсем не мешало их отношениям. Единственное, что слегка раздражало Элль, — вечеринки, столь любимые Аделью: она предпочитала общаться с подругой тет-а-тет. Аделаида, напротив, беззлобно посмеиваясь над «монашеской аскезой» Элль, частенько приглашала ее поразвлечься. Элль приняла приглашение всего дважды: после первого раза она зареклась появляться на «сборищах уродов», и последовал довольно длительный перерыв; во второй раз она познакомилась с Джереми. И получалось так, что она познакомилась с ним только благодаря Аделаиде.

Все началось с вещих, как оказалось, слов отца в одно ничем не примечательное февральское утро.

Ее мужем стал незаурядный человек — Элль поняла это во время первого же свидания с ним. История его была проста. Джереми родился в Мальвиле — маленьком франкоязычном городишке на полторы тысячи жителей возле границы со Штатами в семье инженера. Вскоре выяснилось, что у ребенка удивительные музыкальные способности. Уже в четыре года Джереми играл на фортепиано, хотя никто его этому специально не обучал. Просто однажды, когда мать Джереми лежала в больнице (ей удалили аппендикс), отец, поскучав дома, пошел в бар Фале, в котором просиживали вечера рабочие с лесопилки. Он прихватил с собой и трехлетнего сына.

В баре стояло старенькое пианино, на котором изредка играли посетители. Трехлетний Джереми добрался до него, открыл крышку, понажимал на клавиши — и заиграл. Разумеется, он нс играл ничего сложного — колыбельную, которую перед сном пела ему мать. В баре наступила тишина. Кто-то потребовал выключить проигрыватель, и завсегдатаи бара стали по очереди просить его наиграть знакомые всем песенки, в основном крутившиеся на радио.

Джереми пришлось по вкусу внимание, которым его внезапно окружили, и он старательно выполнял просьбы, прижимая клавиши указательными пальцами обеих рук — он ведь и понятия не имел, что можно играть и другими пальцами. Ошарашенный отец выпил в этот день гораздо больше обычного: после исполненного заказа проситель крепко хлопал его по плечу и ставил выпивку. Джереми был счастливца, а на следующий день снова попросился в бар.

Когда мать Джереми выписалась из больницы и вернулась домой, она пришла в ужас, узнав, что во время ее отсутствия отец с сыном вечерами просиживали в баре. В дальнейших посещениях бара было отказано обоим. Но ребенок закатил такую истерику, что мать пришла в ужас вторично. Джереми рыдал и требовал отвести его в бар — ведь там стояло пианино. В то, что ее сын играет, мать не верила, но заверения отца в конце концов возымели свое действие, и все семья Моррон отправилась в бар Фале. Джереми там уже ждали; последние три дня завсегдатаи развлекались новой забавой: включали радиоприемник и, дав Джереми послушать какую-нибудь мелодию, просили его повторить ее. К тому времени Джереми научился играть не только основную тему, но и бас, и играл уже шестью пальцами — мизинцы и безымянные были еще слабы. Спустя неделю в доме появилось маленькое пианино, заказанное матерью по каталогу, а молоденькая библиотекарь из городской библиотеки дала Джереми первый урок игры на инструменте. С нотами Джереми познакомился раньше, чем научился читать.

К четырнадцати годам Джереми играл на всех инструментах, которые попали в поле его зрения. В школе он был звездой первой величины — солист школьного оркестра, композитор, лидер самой крутой школьной рок-группы в округе.

Он уже три года сам зарабатывал карманные деньги в том же баре Фале, в котором произошло его первое знакомство с фортепиано: играл по вечерам два раза в неделю. Владелец бара Мишель Фале бесплатно кормил его, поил имбирным пивом и платил по пятнадцать долларов за вечер. А в двенадцать лет он подарил Джереми великолепный джазовый «Гибсон» с усилителем «Маршал», потому что больше всего любил хороший гитарный джаз. Еще раз в неделю по воскресным дням Джереми играл на аккордеоне в составе фолк-группы, в которой был самым молодым участником — остальным музыкантам было от сорока до шестидесяти лет, — у конкурента Фале Максима Де Берга в баре «Черная лошадь». Остаток времени занимали репетиции с оркестром и рок-группой. Он аккуратно появлялся на каждой репетиции, хотя мог бы этого и не делать: он читал с листа настолько свободно, что даже искушенный слушатель вряд ли бы смог догадаться, что Джереми видит ноты впервые.

Окончив школу, Джереми покинул Мальвиль. Он уехал в Квебек и поступил в университет на отделение музыки в класс композиции, одновременно устроившись на работу сессионным музыкантом в небольшой студии звукозаписи. Он быстро приобрел известность в музыкальных кругах как виртуоз-мультинструменталист, а за известностью последовали соответствующие предложения. Он отказался от всего, закончил университет экстерном, пошел в армию и весь срок службы провел в оркестре морской пехоты. Во время службы он увлекся фламенко и, демобилизовавшись, на имевшиеся у него сбережения уехал в Испанию. В Мадриде он без труда нашел себе место пианиста в ночном клубе и полгода играл в нем, осваивая язык. И учился фламенко. Учился, слушая уличных музыкантов и просиживая свободные вечера в рабочих кабачках. А потом уехал в Андалузию и пристал к цыганскому табору.

Он сумел завоевать доверие цыган и пробыл с ними полтора года, обучаясь уже не музыке, а первобытной необузданности и экспрессии, какую им удалось сохранить. Покинув цыган, он отправился в Мадрид. Первую половину пути добирался, играя в деревенских тавернах, чтобы заработать на дорогу до испанской столицы, а другую половину — вместе с новым знакомым, французом Филиппом Меряем по прозвищу Луазо, альпинистом и воздухоплавателем. К тому времени, когда Джереми прибыл в Мадрид, у него оставалось еще немного денег, которых как раз хватило на авиабилет до Оттавы.

Он вернулся в Квебек, вернулся на студию, где, снова работая сессионным исполнителем и продюсируя местные малоизвестные группы, параллельно записал собственный альбом. Демонстрационную запись альбома он отправил в «EMI» и стал спокойно ждать результата. Прошли два месяца, но «EMI» не давала о себе знать. Тогда Джереми связался с независимой фирмой «Ten’s» в Соединенных Штатах и предложил материал им. Они подписали с ним разовый контракт и выпустили его первый диск «Испанские сны». Небольшой тираж альбома разошелся довольно быстро. В прессе появились первые публикации, касавшиеся его первого альбома и удачных продюсерских работ. Предложений стало больше. «Ten’s» в свою очередь предложила новый вариант договора, и пока Джереми раздумывал, принимать его или нет, ему позвонил Фил Мэтьюз, менеджер «EMI». Оказывается, его демонстрационная запись была потеряна нерадивым сотрудником и попала в руки Фила буквально на днях. Он посетовал, что «EMI» упустила «Испанские сны», и сказал, что высылает факс с условиями контракта. Джереми ознакомился с бумагами и ответил согласием. Следующий его альбом «Полнолуние» был выпущен на «EMI» и за четыре месяца приобрел статус «золотого», что для инструментальной музыки было совсем нетипично. Особенно популярен альбом был в Европе.

Джереми уже не нужно было работать ни сессионным музыкантом, ни продюсером, и он сделал длительную передышку, отправившись в Мальвиль повидаться с родителями. В баре Фале был полный аншлаг все две недели, которые он пробыл дома: он играл там каждый вечер. Следующей в его планах была поездка в Париж, но перед этим он переписал от начала до конца «Испанские сны», и альбом купила та же «ЕМI», и он снова стал «золотым».

В Париж он приехал повидаться с Филиппом Мерлем, знакомство с которым состоялось благодаря совершенно необычным обстоятельствам. Джереми возвращался в Мадрид автостопом. Он шел вдоль шоссе, поджидая попутную машину, и воздушный шар, ведомый Луазо, чуть не сел ему на голову: в оборудовании шара обнаружилась неполадка, и Филипп был вынужден срочно приземлиться. К сожалению, при посадке шар и корзина были повреждены, и Луазо пришлось прервать перелет в Северную Африку. Сначала Филипп принял Джереми за бродячего цыгана-гитариста, потом, услышав французскую речь, — за соотечественника. Он обрадовался и осведомился, куда Джереми держит путь. «В Канаду», — ответил Джереми. Луазо сначала слегка опешил, а потом сообщил, что, по его мнению, Джереми идет не в ту сторону. «Мне через Мадрид», — ответил Джереми. Так они и познакомились.

Париж пришелся Джереми по нраву. Его не интересовали развлечения, мода — все, чем Париж завлекает иностранцев. Ему понравился сам город. Чтобы не жить в гостинице, он купил себе небольшую квартиру — он уже мог позволить себе это, — обставил ее соответственно собственным вкусам и оборудовал в ней маленькую студию для домашней работы. В ней, выполняя условия контракта, он начал писать второй альбом для «ЕМI» — всего их должно было быть пять, — а в свободное время бродил по городу, заглядывая в антикварные лавки в поисках старых и экзотических инструментов, либо летал вместе с Луазо.

Так было, пока Аделаида не захлопнула дверь, оставив ключ на столике в гостиной.

Семь Буков им понравились с первого взгляда. С самого первого, лишь только они увидели острый шпиль церкви, белоснежно-белый, ярко сверкавший в лучах солнечного света. Он возник перед ними неожиданно: мгновение назад их еще обступал невысокий лесок, но вот дорога вильнула в очередной раз, и вдруг они прямо перед собой увидели долину, уютно спрятавшуюся за зелеными спинами хребтов. А в долине, как игрушечные кубики на ладонях великана, тесно сгрудились домики, такие маленькие на расстоянии. И над ними, казалось, плавал в прозрачном воздухе белый церковный шпиль. Домов было немного — не больше тридцати.

Элль взвизгнула от восторга и захлопала в ладоши.

— Какая прелесть? Ты только посмотри, Джереми!

Главная улица деревни оказалась длинною всего в один квартал. Но здесь была своя аптека и почта. И парикмахерская, о чем свидетельствовала вывеска на стене. Само же дорожное полотно было не заасфальтировано, а вымощено камнем. Элль с любопытством вертела головой, рассматривая цветастые занавески на распахнутых окнах и горшки с домашними растениями, стоящие на подоконниках. Людей на улице практически не было, за исключением двух стариков, которые прямо на улице, восседая на стульях, играли в трик-трак. Завидев приближающуюся машину, они приостановили игру и стали с дотошным вниманием изучать автомобиль и приехавшую пару. Они, жестикулируя, переговаривались, а то, что разговор касался Джереми и Элль, не было сомнений: один из стариков вынул трубку изо рта и, что-то доказывая собеседнику, указал чубуком на «Ситроен».

— Похоже, мы здесь будем главным событием дня, — сказала Элль, провожая глазами парочку. Рядом со стариками, прямо на земле, стояли кувшинчик и пара стаканов. — Буколики!

Следующим из здешних обитателей, который обратил на них внимание, была маленькая желтая собачонка, распластавшаяся у стены дома. Она лениво подняла мохнатую морду, тряхнула вислыми ушами и улеглась снова, не удостоив гостей тявканьем.

— Надо бы посмотреть на мух, — сказал Джереми. — Луазо уверял, что они тут летают со скоростью улитки, Я начинаю ему верить.

— Наверное, мухи здесь очень толстые, — предположила Элль.

— Размером с курицу, — добавил Джереми.

— Фу… — скривилась Элль.

Дом Мари Мейсонье находился на другом конце деревни. Ее бистро называлось так же, как и местечко, — «Семь Буков», о чем свидетельствовала прямоугольная вывеска с черными буквами по темно-зеленому фону, повешенная прямо над дверью. Дом был двухэтажный: первый этаж из тесаного камня, второй — деревянный. На кладку первого этажа пошли крупные булыжники темного доломита; раствор, которым они скреплялись, был гораздо светлее по цвету, отчего кладка казалась ажурной сеткой, в прорехах которой застряли крупные неправильной формы камни и квадратные проемы застекленных окон. Второй этаж был выкрашен темной коричневой краской, а на коньке остроконечной крыши рядом с дымовой трубой Элль и Джереми увидели алую стрелу флюгера.

— Приехали, — сказал Джереми.

— Мы здесь будем жить? — с восхищением поинтересовалась Элль.

— Если нас не выгонят, — сказал Джереми, вылезая из автомобиля. — Я же очень шумный малый.

— У тебя мания величия, — заявила Элль. — И тебе надо лечиться.

— Как? — полюбопытствовал он.

— Вернемся в Париж, сходим в клуб, где играют хэви-металл.

Джереми сделал круглые глаза.

— Упаси Боже!

— Вот видишь, — глубокомысленно заметила Элль. — Одно упоминание уже дает положительные результаты.

Муж открыл дверцу автомобиля и подал ей руку:

— Прошу.

— Так сходим в клуб? — спросила Элль.

— Моя музыка негромкая и благозвучная. Я никогда никому не мешал, не мешаю и мешать не буду, — скороговоркой отбарабанил он.

— То-то же…

В дверь под вывеской они вошли, взявшись за руки. Джереми пришлось наклониться, чтобы не стукнуться головой о притолоку. Звонкий колокольчик, висящий над дверью, возвестил об их приходе.

Кафе было совсем небольшим: на десять столов — по четыре у стен и два посередине зала. У противоположной входу стены — короткая стойка бара, за нею полки с бутылками. Справа от стойки находился здоровенный камин, сложенный, похоже, из тех же камней, что и стены. По обеим сторонам бара стояло по четыре бочонка на козлах, а стены зала украшали дешевые календари с цветными фотографиями. В кафе не было ни единой живой души.

— Однако, — сказал Джереми. — Здесь действительно очень спокойно.

Они подошли к стойке, за которой никого не было. На ней лежали три подноса: один с чистыми стаканами, еще один пустой, а на третьем лежала россыпью мелкая монета.

— Ага, это знакомо, — сказал Джереми. — Можно зайти, выпить стаканчик и уйти, не беспокоя хозяев.

— А цены? — спросила Элль.

Джереми показал ей на маленькую черную дощечку с написанными мелом цифрами, лежавшую возле подноса с чистыми стаканами.

— Алло, — позвал Джереми. — Есть тут кто живой? — И на всякий случай постучал по стойке.

За стойкой открылась неприметная с первого взгляда дверь. И в нее выглянула женская голова, повязанная зеленым платком. Из-под платка выбивались пряди светлых волос.

— Нам нужна Мари Мейсонье, — сказал Джереми.

Женщина вышла, вытирая руки о передник, надетый поверх легкого ситцевого платья. Для тетушки Луазо она выглядела слишком молодо.

— Чем могу быть полезна?

Значит, это все-таки она. Джереми и Элль переглянулись.

— Здравствуйте. Мы Джереми и Элеонор Моррон, — сказал Джереми.

Женщина всплеснула руками:

— Джереми и Элеонор? Как это я сразу не сообразила? Здравствуйте!

Она вышла из-за стойки.

— Зовите меня просто Мари. Комната для вас давным-давно готова.

Они поочередно обменялись с ней рукопожатием.

— Я ожидала вас вечером. Или завтра, — сказала Мари. — Утренний автобус давно пришел.

— Мы взяли в Ла-Роке машину напрокат, — объяснил Джереми. — И решили немного посмотреть окрестности.

— Надеюсь, вам понравилось.

— Очень, — сказала Элль.

Мари улыбнулась.

— Пойдемте, я покажу вашу комнату.

Ее разбудило солнце. Солнечный луч сползал по стене медленно и упорно, нащупал сначала высокую спинку кровати, затем подушку и наконец добрался до лица Элль. Солнце, едва выглянув из-за вершины, решило обязательно разбудить ее именно так — игриво пощекотав горячим лучом.

Элль проснулась и первым делом повозила рукой по постели в поисках Джереми. Мужа рядом не было. Она сначала подумала, что он спустился вниз, но затем вспомнила, что Джереми собирался отвести «Ситроен» в Ла-Рок. Значит, он встал гораздо раньше ее. Она села на постели и огляделась, заново рассматривая комнату, — в которой они с мужем проведут медовый месяц. Сегодня комната нравилась ей еще больше. В раскрытое окно бил солнечный свет, и над желтым пятном, начерченным лучами на дощатом полу, танцевали пылинки. Оконные занавески из набивного ситца колыхались, надуваясь пузырями. Элль завернулась в простыню и прошлась по комнате, с удовольствием ступая босыми ступнями по прохладному полу. На столе лежали нотные листы, которые пестрели нотами и пометками, сделанными убористым почерком мужа. Она подняла лист, лежавший сверху, и заглянула в него. Всю партитуру целиком она читать не умела, но, следя за нотными знаками, напевала для себя отдельные куски. Представить, как будет звучать эта музыка в исполнении оркестра, ей не удалось. Она с сожалением отложила ноты и достала из шкафа халат.

После душа Элль тщательно причесалась перед круглым зеркалом, висящим на стене, и переоделась в рубашку с короткими рукавами и длинную широкую юбку. Полы рубашки она завязала узлом под грудью, еще раз придирчиво осмотрела себя в зеркале и осталась довольна своим видом.

Ее рука непроизвольно потянулась к пудренице, но, вспомнив данное себе вчера обещание, она оставила пудру и губную помаду нетронутыми.

Элль вышла из комнаты и притворила за собою дверь. Она спустилась по деревянной лестнице и оказалась в развилке коридора. Плотный полумрак здесь рассеивался светом из узкого оконца, похожего на бойницу. Прямо перед нею была дверь, которая, как она знала, вела в зал, а коридор направо — к кухне. Элль стало любопытно: есть у Мари посетители или нет? Вчера зал пустовал. Она приоткрыла дверь и заглянула в щелку. Было пусто, как и вчера. Элль направилась дальше по коридору.

Дойдя до кухонной двери, она снова остановилась и прислушалась. За дверью ясно слышался голос Мари. Она с кем-то разговаривала. Элль толкнула дверь и громко поздоровалась.

— Здравствуйте, Элеонор, — тотчас откликнулась Мари. — Проходите.

Элль почувствовала аромат крепкого свежесваренного кофе. Лавируя между птичьими клетками, она пробралась к столу. Мари уже поджидала ее к завтраку: на столе стояли кофейник с чашкой, масленка и блюдо с горкой булочек. Сама она стояла у раскрытого холодильника, перекладывая в него яйца из плетеной корзинки, стоявшей на полу.

— Садитесь завтракать.

— Я думала, вы не одна, — сказала Элль.

— Да вот Пьера ругаю: выпустила его на прогулку, а он чуть не поджарил себя на плите. Пусть теперь сидит в клетке, — объяснила Мари.

Пьер, похоже, был ее любимцем и пользовался гораздо большей свободой, нежели другие обитатели клеток.

Поблагодарив, Элль принялась за кофе с булочками. Мари опорожнила корзинку, отправила ее на полку, закрыла холодильник и занялась сковородками, скворчащими на плите. Элль отдала должное пышным и еще горячим булочкам и крепкому черному кофе. Она и не подозревала, что так проголодалась. До сих пор ей не приходилось завтракать под птичий щебет, среди висящих на крюках больших пучков сушеных трав и увязанных длинными косами головок лука и чеснока. Пьер бойко прыгал по клетке над самой ее головой. Элль выпила две чашки, прихватила булочку и решила рассмотреть остальных обитателей проволочных домиков. Она ходила от клетки к клетке и наконец остановилась перед одной, в которой бодро сновала по жердочкам парочка коричневых пичуг, чем-то похожих на воробьев.

— А это кто? — спросила она. — Воробьи?

— Жаворонки, — сказала Мари, подходя к ней.

Элль мысленно пожалела птиц, сидящих в клетке и, вероятно, жалость к ним отразилась у нее на лице, потому что Мари добродушно пояснила:

— Маню нашел двух птенцов в разоренном гнезде. Сам и выкормил. Тут их дом — они и улетать не хотят, да и не могут. Вон у Пьера крыло подранено, по клетке он еще кое-как прыгать может, а летать ни-ни… Маню сам для него мух ловит. Они все здесь такие.

Элль смутилась.

— Извините. Я вам не мешаю?

Мари махнула рукой.

— Да что вы…

Громкий стук двери прервал ее. Может, это Джереми вернулся, подумала Элль, оборачиваясь, хотя нет, еще рано.

— Иди сюда, Маню, — позвала Мари. — Познакомься с Элеонор. Иди, иди…

Возле стола, прижимая к животу большую банку, стоял Маню.

— Поставь варенье на стол и иди сюда, — сказала Мари. — Не стесняйся.

Маню, не спуская с Элль настороженного взгляда, выполнил указание матери и неловко обтер руки о полу просторной рубахи, мешком висевшей на нем. Когда-то рубаха была синего цвета, но давно уже выгорела до белизны, как и мешковатые истрепанные до бахромы штаны. Маню топтался возле стола, поглядывая на банку с вареньем, словно в ней было его спасение. Он был бос и покрыт загаром, густым до черноты.

— Долго я тебя буду ждать?! — требовательно поинтересовалась мать.

Маню бросил на банку прощальный взгляд и сделал первый нерешительный шаг. Затем второй. Он приближался медленно, и было видно, что он готов удрать в любую минуту.

— Горе мое… — сказала Мари. — Ну чего ты испугался? Элеонор — друг Филиппа. Ты ведь любишь Филиппа, Маню?

Маню кивнул, подошел и замер, потупившись. У него были белокурые густые волосы, взлохмаченные и спутанные, редкие усы покрывали его верхнюю губу, а на щеках и подбородке рос редкий клочковатый пушок.

— Здравствуй, Маню, — сказала Элль как можно дружелюбнее.

Услышав ее голос, он слегка вздрогнул и ответил не сразу.

— Драсту. — Он говорил немного глуховатым тоном Она поняла, что он сказал ей «здравствуй».

— Меня зовут Элеонор.

— Эль…нор, — повторил он, набычившись еще больше.

— Но ты можешь звать меня Элль, — сказала она. — Я хотела бы с тобой подружиться.

Маню неожиданно поднял голову, и она увидела его лицо. Серые глаза на фоне темной, загорелой кожи казались светлее, чем были на самом деле. Мелкие черты его лица были приятны, даже красивы, особенно нос с маленькой горбинкой, но они были застывшими, малоподвижными, что придавало его лицу сходство с маской.

— Элль… — произнес Маню и снова уткнулся подбородком в грудь.

— Ладно, — сказала Мари. — Маню, ты будешь есть варенье?

— Нет, — ответил он. — Иду…

— Ты же хотел?

— Иду, — повторил он упрямо.

— Иди, — согласилась Мари.

Маню словно ветром сдуло. Хлопнула кухонная дверь, дробью простучали по коридору его шаги.

— А вы попробуете варенье, Элеонор? — спросила Мари.

— Что? — переспросила Элль.

— Варенье. Ежевичное. Я его сама варю.

— Конечно.

— Тогда идите к столу. Еще кофе?

— Если можно…

Мари поставила на плиту чайник, достала с полки розетки для варенья. Открыв банку, она с горкой наполнила розетку черным, как деготь, вареньем и поставила перед Элль.

— А вы ему понравились, — сказала она. — Но пока он вас стесняется.

Элль зачерпнула варенье ложечкой и отправила ее в рот.

— М-м-м… Восхитительно! Я правда ему понравилась?

На плите закипевший чайник разразился громким свистом. Мари подхватила со стола кофейник, достала жестяную коробку с кофе.

— Понравились. Мне ли не знать собственное дитя? Я наперед знаю все его мысли, и это нетрудно: в его голове их не так уж и много.

У Элль появилось желание расспросить о Маню побольше, но, поразмыслив, она сочла, что подобные вопросы с ее стороны будут просто бестактны.

Мари наполнила ее чашку горячим кофе, поставила рядом кофейник и присела рядом, утирая со лба пот.

— Еще варенья?

— Чуть-чуть… Вы не подскажете, во сколько приходит автобус из Ла-Рока?

— В одиннадцать. — Мари бросила взгляд на часы, висевшие над столом. — Через полтора часа.

Поедая варенье, Элль раздумывала, как ей провести время до приезда мужа. Во-первых, надо зайти на почту и позвонить Адели. Они договаривались, что Элль позвонит, как только приедет. Во-вторых… Похоже, почтой придется ограничиться — в парикмахерскую если она и зайдет, то лишь из чистого любопытства, как, впрочем, и в аптеку. Можно подняться наверх и почитать, но читать сейчас совсем не хотелось. Можно посидеть здесь и поговорить с Мари…

Элль отодвинула от себя пустую розетку и поднялась:

— Большое спасибо, Мари. Я пойду прогуляюсь немного.

Она поднялась наверх взять сумочку и часы. Положила в кошелек несколько кредиток из тех, что им выдал банкомат в Ла-Роке, — в Семи Буках ей вряд ли придется расплачиваться карточкой; захлопнула сумочку, повесила ее на плечо и еще раз заглянула в зеркало. Никакой косметики, напомнила она себе.

До почты Элль шла не более трех минут, и то она старалась идти как можно медленнее. До приезда Джереми оставался еще целый час с лишком, поэтому торопиться не стоило, а почта была совсем рядом. Тротуар, как и дороги, был вымощен камнем, и, чтобы не скучать, она старательно выбирала камень, на который поставит ногу, делая следующий шаг.

Элль посмеивалась над собой: игра, достойная десятилетней девчонки. Может быть, еще и попрыгать на одной ножке — прохожих нет, никто не увидит. В детстве в похожих ситуациях она именно так и поступала — до какого-нибудь события, например приезда гостей, остается слишком мало времени и появляется слишком много возбуждения, не дающего сосредоточиться на игре, а оставшиеся минуты становятся резиновыми и тянутся, кажется, бесконечно, вот и придумываешь себе какую-нибудь глупость, чтобы обмануть время.

Почта оказалась маленькой и такой же безлюдной, как и улица и бистро Мари. В маленькой квадратной комнате у стены стояла одинокая телефонная кабинка, а рядом стол и два стула. На столе в деревянном стакане торчали две ручки. Половину комнаты занимали отделенный стойкой кассовый аппарат и еще один агрегат непонятного происхождения. Элль догадалась о его назначении, когда подошла поближе и увидела черную телефонную трубку, висевшую сбоку на рычаге, и дырчатый прозрачный диск для набора номера с бегущими по кругу черными цифрами. В углу за стойкой, рядом с дверью, ведущей в задние помещения, было еще что-то, накрытое чехлом. За стойкой никого не было.

— Эй… — негромко позвала Элль, но тут увидела на стойке рядом с кассовым аппаратом белую кнопку электрического звонка.

Она нажала на нее и стала ждать.

Вскоре за дверью раздались шаркающие шаги. Дверь открылась, и Элль увидела полную пожилую женщину с маленькими очками в пластмассовой под черепаху оправе на курносом носу. На локте у нее висела корзинка с клубками серой шерсти, а в руках быстро-быстро мелькали спицы. Под спицами висело три четверти носка. Не прерывая вязания, женщина обежала Элль цепким взглядом. Элль сразу поняла, что сегодня вечером, а может быть и раньше, ее платье, сумочка, цвет волос и все-все-все остальное станут предметом обсуждения среди таких же курносых дам, увлеченных вязанием носков.

— Я вас слушаю.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась она. — Могу я от вас позвонить в Париж?

Спицы замерли. Женщина сняла с руки корзинку, положила в нее недовязанный носок и поставила корзинку на предмет в чехле. С тем же шарканьем она подошла к аппарату с трубкой и села перед ним на табурет, который выдвинула из-под стойки. Элль увидела, что ее ноги обуты в старые домашние тапочки без задников.

— Номер?

Элль назвала номер Аделаиды. Женщина приложила телефонную трубку к уху и затрещала номеронабирателем.

— Номер не отвечает, — сказала она спустя минуту или две.

Адель куда-то укатила, и, скорее всего, вместе с Луазо.

— Тогда бы я хотела отправить телеграмму, — сказала Элль.

Получив бланк, она присела за стол и достала из стаканчика ручку. «Мы приехали. Позвоню завтра», — вывела Элль на бланке, подписалась и отнесла телеграмму. Женщина выписала ей квитанцию. Элль протянула через стойку сто франков.

— У вас не будет денег помельче? — спросила женщина. — У меня нет сдачи.

— Нет, — ответила Элль. — Разве что карточка… Женщина задумалась.

— Это вы приехали к Мари Мейсонье? — спросила она.

— Да.

— Долго пробудете?

— Не знаю, — сказала Элль. — Может быть, месяц…

— Сделаем так, — сказала женщина. — Я отправлю вашу телеграмму, а вы занесете мне деньги позже. Хорошо? Или оставьте их у Мари. Муж зайдет к ней выпить стаканчик и заберет. Вас это устроит?

— Конечно… — ответила Элль.

— Только я для памяти вас запишу, — сказала женщина и взяла блокнот, который лежал возле кассы. — Как вас зовут?

— Элеонор Фаль… Моррон, — поправилась Элль. — Элеонор Моррон.

Женщина улыбнулась:

— Медовый месяц?

— Да, — Элль покраснела.

Женщина аккуратно вписала ее имя сточенным карандашом, а напротив поставила сумму.

— Я могу забыть, — пояснила она. — К тому же вам может прийти письмо.

— Я не забуду. Я обязательно занесу деньги, — пообещала Элль.

— Если до завтра не разменяете, можете позвонить в долг.

— Завтра? — удивилась Элль и тут же вспомнила текст собственной телеграммы. — Ах да… А здесь где-нибудь можно разменять?

— Попытайте счастья в аптеке у Луи. У него, может, и будет.

— Прямо сейчас и схожу.

— Не стоит так торопиться.

Элль убрала стофранковую купюру обратно в кошелек, твердо решив сейчас же зайти в аптеку и разменять банкноту там. Тем более что ее точило любопытство. Покинув почту, она прошла еще два дома по улице и вошла в аптеку.

Первое, что она там увидела, был диплом фармацевта висел в рамочке под стеклом на самом видном месте.

Затем в поле ее зрения попал и сам аптекарь Луи. Это был невысокий мужчина лет тридцати пяти с высоким лбом и заметным брюшком, оттопыривающим его накрахмаленный до хруста халат. Он явно скучал, и приход Элль спас аптекаря от неминуемого вывиха нижней челюсти: Элль застала Луи, когда он самым непритворным образом зевал, сидя перед маленьким телевизором. На телевизионном экране мелькали рекламные ролики. При виде Элль Луи расцвел и был галантен до приторности, называя ее не иначе как прекрасной незнакомкой. Да, разумеется, он может разменять сто франков, только прелестной посетительнице придется немного подождать. Вы приехали, как я слышал, вчера? Вам понравились? Семь Буков, не правда ли? Здесь чудесные места, мадемуазель. Ах, мадам… Извините… Не желаете ли приобрести крем — солнце в горах коварно, и вашу нежную кожу стоит поберечь. У нас весьма неплохой выбор. Мадам подумает? Прекрасно! Если нужен совет специалиста, то всегда готов помочь. Откуда вы, простите за неумеренное любопытство? Из Парижа? Париж… Не правда ли, после городской сутолоки так прекрасно отдохнуть в тихом месте, где ваш покой может нарушить только птичье пение да отзвук далекой грозы…

Я поэтичен? Вы мне льстите… Вот ваши сто франков, мадам. Всегда к вашим услугам… И непременно заходите — не обязательно за покупкой: всегда приятно перекинуться словечком с добрыми знакомыми, а общение с молодой прелестной женщиной равнозначно чуду, уверяю вас…

Словоохотливость аптекаря Луи оставила у Элль чувство легкого головокружения.

Она вернулась на почту, отдала деньги за телеграмму и снова осталась наедине с проблемой, чем занять сорок минут, отделявшие ее от встречи с Джереми. Элль хотела встретить Джереми, и почтальонша услужливо подсказала, где находится автобусная станция.

Ничего не придумав, Элль вернулась в дом Мари. Заходить на кухню она не стала, поднялась в комнату и осмотрелась в поисках какого-нибудь занятия. На комоде стопкой лежали книги в мягких обложках. Элль бросила сумочку на постель, подошла к комоду и пролистала книгу, лежавшую в стопке сверху. Она взяла с собой в дорогу с десяток вестернов, к которым сохранила пристрастие с детских лет. Джереми в основном читал трактаты о музыке, насчитывающие не одну сотню лет, — это увлечение началось у него после знакомства с господином Журкисом, антикваром-меломаном, увлеченным историей музыки и решившим просветить молодого канадца. Нет, читать по-прежнему не было желания. Элль посмотрела на циферблат часиков: до прихода автобуса оставалось еще тридцать минут. Она вздохнула.

Ее внимание привлекли резкие металлические щелчки, доносящиеся со двора. Элль подошла к окну и выглянула во двор. Прямо под окном около розовых кустов стоял Маню с садовыми ножницами в руке. Он, не замечая Элль, стоял и разглядывал куст, прищелкивая ножницами.

— Маню! — позвала она.

Маню поднял голову. Элль улыбнулась и помахала ему рукой.

Сначала он оглянулся, словно подумал, что приветственный взмах Элль предназначен не ему, а кому-то другому, стоящему у него за спиной. Никого не увидев, он опять неуверенно поднял лицо и посмотрел на Элль. Она снова ему улыбнулась и снова помахала.

Маню смотрел на нее, и выражение его малоподвижной физиономии понемногу менялось. Слегка отвислая нижняя губа Маню едва заметно пошевелилась, и совершенно неожиданно для Элль он широко улыбнулся и неловко помахал ей в ответ садовыми ножницами. Улыбка Маню была гримасой комика-идиота из среднего телешоу для домохозяек, но в ее дружелюбии сомневаться не приходилось.

— Элль… — сказал Маню. — Драсту…

— Здравствуй, Маню! Здравствуй! — рассмеялась Элль.

И Маню тоже рассмеялся кудахтающим смехом. Он с упоением размахивал ножницами.

— Можно, я посижу и посмотрю, как ты работаешь? — спросила Элль.

Он не сразу понял ее, и ей пришлось повторить. Он сообразил и часто закивал, выражая свое согласие.

— Да, — сказал он. — Да!

Она взяла стул и села у окна, положив локоть на подоконник. Маню принялся подрезать кусты. Он действовал сноровисто и споро, точно выбирая лишние ветви, доставая их ножницами. Он работал без перчаток, словно кусты роз не были покрыты колючими шипами. Срезая ветку, он обязательно показывал ее Элль и улыбался. Элль кивала ему, и тогда он клал срезанную ветку на землю рядом с собой и принимался за другую.

Элль спохватилась и взглянула на часы. До прихода автобуса осталось десять минут. Маню как раз показывал ей новую срезанную ветвь.

— Маню, мне надо идти встречать автобус, — сказала Элль.

Он замер, держа ветку и вопросительно глядя на нее.

— Я пойду встречать автобус. — Она даже не заметила, что разговаривает с ним так, как разговаривала бы с глухим, сопровождая каждое свое слово знаками: сначала ткнула себя указательным пальцем в грудь, потом изобразила двумя пальцами идущего человечка. — Автобус… — повторила она, помахала ему, как машут маленькие дети, когда им скажут: «Ну-ка, помаши дяде ручкой».

Маню продолжал смотреть на нее, приоткрыв рот. Элль поднялась со стула и отошла от окна. Наскоро причесавшись перед зеркалом, она сбежала вниз по лестнице.

Одноэтажное здание автобусной станции, покрытое черепицей, еще с весны было закрыто на большой висячий замок. Сквозь запыленное стекло можно было разглядеть зал ожидания с высокой печью, покрытой белыми изразцовыми плитками и стальным листом, врезанным в пол. На полу валялись несколько припорошенных пылью серых бумажных листков. От стены станции на случай летней непогоды отходил дощатый навес, поддерживаемый четырьмя деревянными столбами. Красная краска на них облупилась, и через прорехи проглядывала потемневшая от времени древесина. Под навесом стояли две скамьи, тоже деревянные, выкрашенные, по-видимому совсем недавно, в голубой цвет. До столбов под навесом очередь пока не дошла.

Перед тем как присесть, Элль на всякий случай потрогала сиденье пальцем, желая убедиться, что краска просохла. Она села на скамью и стала ждать, глядя на шоссе, отходившее от асфальтового пятачка перед станцией. До склона первой горы было не более ста метров, и она могла видеть лишь короткий отрезок шоссе, которое обегало гору и пропадало из виду. До прихода автобуса оставалось пять минут. А что, если он опоздает?

Лишь только она подумала об этом, как из-за горы вынырнул автобус. Элль приложила ладонь козырьком ко лбу и прищурилась, пытаясь разглядеть Джереми в салоне автобуса, но пока было слишком далеко.

Автобус подъехал к станции и развернулся на пятачке. Элль поднялась со скамьи. Двери автобуса раскрылись, и из него выскочил Джереми. Элль подбежала к мужу. Он подхватил ее на лету и закружил в воздухе.

— Привет, — сказала она, целуя его в щеку. — Ты приехал на нем один?

Он опустил ее на землю.

— Совершенно. Правда, сначала нас было десять, но остальных потеряли по дороге. А здесь не так шумно.

— Ага. Правда, потрясающе?

Джереми потянулся, разминаясь после долгого сидения.

— Точно. Ну и какие у нас на сегодня планы, крошка? — спросил он, глядя на Элль снизу вверх. — Уф бедные мои затекшие косточки.

— Не зови меня крошкой.

— Понял. Не буду. — Он протянул ей руку. — Пойдем?

Взяв мужа под локоть, Элль сказала:

— Я хочу уйти в горы и там потеряться.

— Первая половина приемлема, но вот вторая…

— Хорошо, я не буду теряться. Знаешь, я была на почте и в аптеке.

— Да? Ну и как…

— Покой и благодать, а аптекарь меня чуть не уморил…

— Чем?

— Изысканными манерами. Он, похоже, местный поэт.

— Вот как… Надо мне зайти в аптеку, прибавить ему вдохновения, — грозно прорычал Джереми. — У поэтов самые лучшие стихи рождаются в страданиях.

— Не надо, Джереми. Пожалей его. Он такой галантный.

— Ладно, — сжалился Джереми. — Пусть живет и пишет дальше.

Весело болтая, они добрались до «Семи Буков». Джереми остановился на углу дома и почесал в затылке.

— Хочу вина, — сказал он.

— Я тоже.

— Пошли.

Они вошли в прохладный сумрачный зал, и Джереми, взяв с подноса два стакана, встал перед бочками с задумчивым видом.

— Вот так и буриданов осел стоял, — изрек он.

— Наливай из этой. — Элль показала на ближнюю к ней бочку. — Не будем следовать его примеру.

— Слушаюсь и повинуюсь! — Он взялся за кран. Вино с журчанием потекло в стакан.

Они сели за столик у стены, и Джереми сказал:

— У меня сюрприз.

— Какой? — Элль сделала пробный глоток. — Хороший рислинг!

— Через три-четыре дня к нам заедет гость.

— Интересно. И кто же он?

Джереми залпом осушил полстакана и умиротворенно вздохнул.

— Ну кто же? Кто?

— Рене Ле Бук. Художник-пейзажист.

Элль удивилась:

— Художник. Пейзажист. Ничего не понимаю. Откуда он взялся?

— Оттуда же, откуда и мы. Приехал, а теперь бродит по местным горам с этюдником. А живет на ферме Наилей.

— Где это? — спросила Элль.

— Понятия не имею, — сказал Джереми. — Но, должно быть, где-то тут рядом.

— Где ты его нашел? В Ла-Роке?

— На дороге…

— Ты шутишь?

— Нисколько. — Джереми допил вино, повертел стакан, разглядывая донышко. — А не повторить ли мне?

— Я не буду, — сказала Элль.

— А я, пожалуй, выпью еще.

Он сходил к бочке и вернулся с полным стаканом рислинга.

— Я действительно нашел его на дороге, — сказал он. — Я отъехал от деревни километров на десять и увидел его на обочине. Он пытался остановить попутную машину. Я подобрал его, решив поначалу, что это местный житель. Знаешь, он такой забавный: толстый, лысый, с густой черной бородищей до самых глаз и в больших солнцезащитных очках, а между очками и бородой торчит здоровенный горбатый нос. Едем мы и болтаем о всякой ерунде: какая погода стоит прекрасная и какие места вокруг чудесные, — а он все поглядывает на меня как-то странно. Потом вдруг высказался: «Ну точно он!» И пока я пытаюсь сообразить, к чему это, он вытаскивает из кармана куртки кассету с «Полнолунием» и просит меня дать ему автограф. Мы вместе доехали до Ла-Рока, я сдал машину, а потом мы посидели в ресторанчике за бутылкой вина.

— Вот как, — протянула Элль. — Не успели мы сюда приехать, как начали обрастать знакомыми.

— Ты огорчена?

— Опасаюсь, что к тебе начнется паломничество.

— Ты права, я поступил неосмотрительно, — печально произнес Джереми. — Когда я уезжал из Ла-Рока, за автобусом тянулись сотни людей. Они отставали постепенно…

— …а во главе их шел лысый и бородатый Рене Ле Бук, и его солнцезащитные очки блестели от слез, — закончила Элль.

Они расхохотались.

— Он тебе придется по душе, — заверил Джереми. — Сказал, что заглянет выпить с нами по стаканчику красного, и все зазывал меня половить форель.

— У тебя же нет удочек?

— У него есть.

— Поедешь? — спросила Элль.

Муж пожал плечами.

— Не знаю. Если ты меня отпустишь, то может быть. — Он улыбнулся. Я обожал рыбную ловлю, когда был мальчишкой.

— Все, — сказала Элль. — Дух Рене Ле Бука, изыди вместе с удочками и форелью. Я хочу в горы.

Джереми допил рислинг.

— Пойдем переоденемся.

Когда они вошли в свою комнату, раскрытое окно напомнило Элль о Маню. Она выглянула во двор, но сына Мари там уже не было, только срезанные ветки аккуратной кучкой лежали возле кустов.

— Что ты там увидела? — поинтересовался Джереми.

Он скинул рубашку и голый по пояс стоял у открытой дверцы шкафа, роясь в одежде.

— Я сегодня познакомилась с Маню, — сообщила ему Элль.

— Я тоже видел его утром, — сказал он. — Только мельком, потому что он от меня сразу убежал. Мари говорит, что он очень застенчивый. Ну где же эта чертова рубашка?

— Какую ты ищешь?

— Сафари.

— Пусти меня.

Элль быстро отыскала рубашку и дала ее мужу. Она сняла юбку и влезла в джинсы, затем достала из коробки новенькие кроссовки, купленные перед самым отъездом специально для этой поездки, и переобулась.

— А меня он уже не боится, — сказала она.

— Кто? — не понял Джереми.

— Маню. Мы подружились.

— И как он тебе?

— Он очень мил и немножко похож на Депардье. Переодевшись, они зашли к Мари предупредить, что собираются на прогулку и обедать будут по возвращении.

Но Мари задержала их и отпустила лишь, снабдив корзинкой с сандвичами и краткой инструкцией, описывавшей ориентиры, которые помогут им не заблудиться. Среди прочих примет был и большой пропеллер ветряного генератора на ферме Найлей. «Это на тот случай, если вы уйдете далеко», — сказала Мари.

Поблагодарив ее, они вышли из дома и остановились на улице, решая, куда им идти, направо или налево, — горы были кругом. Громкий крик сверху заставил их поднять головы. На крыше дома рядом с трубой сидел Маню и кричал: «Элль! Драсту!» Они помахали ему в ответ и пошли прямо, никуда не сворачивая.

Дни текли медленно и растягивались так, словно и вправду были медовыми. Джереми с утра садился работать, а Элль либо читала, либо спускалась вниз на кухню к Мари и проводила время там. С нею было так приятно беседовать за чашкой кофе. Иногда к ним присоединялся Маню, но он все еще стеснялся Элль, хотя и лучезарно улыбался ей при каждой встрече. Правда, когда она проявила интерес к его птицам, он тут же забыл о робости и стал с гордостью демонстрировать ей своих питомцев, рассказывая историю каждого из них. Элль вряд ли разобрала бы хоть слово из косноязычного лопотания Маню, но выручала Мари, выступая в качестве переводчика. Вскоре Элль и сама начала понимать его, хотя и с трудом: Маню не мог произносить слова ясно, но в общем-то его речь походила на речь ребенка лет пяти. Он пользовался сугубо простейшими предложениями из двух или трех слов, да и те строил так, что у любого учителя грамматики волосы бы встали дыбом. Еще пониманию мешала та восторженность, с которой Маню отвечал, если к нему обращались: подобия слов лились из него с бешеной скоростью, и речь превращалась в поток совершенно невразумительных восклицаний. Так, например, случилось, когда Элль похвалила его игру на губной гармонике. Маню, размахивая руками, как ветряная мельница, и подпрыгивая на месте от возбуждения, обрушил на нее целую филиппику, во время которой она только беспомощно пожимала плечами, а Мари, как назло, вышла. Все прояснилось через пять минут: Маню выбежал из кухни и вернулся уже с губной гармоникой и дал Элль целый концерт.

С этого момента он взял за правило играть ей каждое утро. Она не протестовала. Кроме гармоники у Маню был еще старый аккордеон, и он, само собой, продемонстрировал Элль свое умение играть и на нем. В глубине души Элль была поражена метаморфозам, происходящим с Маню, когда он брал в руки инструмент. Стоило ей закрыть глаза, как исчезал нелепый, страдающий слабоумием человечек, а открыв их, вновь она возвращалась к Маню, сидящему перед ней с восторженной широкой улыбкой. Он многого не умел: не умел писать, читать, считать, водить машину, бриться — его брила мать. Однажды Элль оказалась свидетельницей процедуры бритья и видела, как голый по пояс Маню с покрытым пенкой подбородком испуганно следит глазами за бритвой, поблескивающей лезвием в руке Мари: она брила сына старой опасной бритвой с непринужденной ловкостью опытного брадобрея, а он тихонько повизгивал от страха, когда его касалось лезвие, с хрустом снимая волосы с кожи. Он боялся пошевелиться на стуле, изо всех сил вцепившись в сиденье. Однако Маню легко справлялся с домашней работой и не был для матери обузой: она доверяла ему не только колку дров для камина, но и мытье посуды, и не было случая, чтобы Маню что-нибудь разбил. У него были игрушки — в основном всякая техника: автомобили, игрушечная железная дорога, вертолеты и прочее, и прочее в том же духе. Перемыв гору посуды и накормив своих птиц, Маню мог тут же на кухне опуститься на пол, достать из карманов штанов любимый радиоуправляемый гоночный «порше» вместе с пультом — подарок Луазо ко дню рождения — и гонять его по полу до бесконечности, пока Мари не надоедала снующая под ногами жужжащая игрушка, на которую она боялась наступить и раздавить. И тогда мать изгоняла сына вместе с моделью в пустующий зал, где места было гораздо больше.

С пультом управления Маню обращался поистине виртуозно: яркий автомобильчик на предельной скорости носился по полу, ловко огибая встречные препятствия.

Элль удивляло, как Маню, с его интеллектом и уровнем развития, умудряется воистину виртуозно исполнять и на аккордеоне, и на губной гармошке сложные музыкальные произведения. Как? Она обратилась за разъяснениями к мужу, но Джереми только пожал плечами. Ей ничего не оставалось, как принять Маню таким, каков он есть, не вдаваясь в никчемные домыслы.

И если Элль довольно быстро сумела найти ключик к сыну Мари, то ее мужа Маню по-прежнему боялся как огня и словно испарялся, стоило лишь тому появиться в поле его зрения. Элль недоумевала, что могло послужить этому причиной, — Джереми не давал повода для опасений; но у Маню, когда она заводила с ним речь о Джереми, глаза становились круглыми от страха. Не помогало даже упоминание о Филиппе, которого Маню называл Липом. Недолго помучившись, Элль прекратила попытки приучить Маню к мужу.

С Мари у Элль установились самые доверительные отношения. Пожалуй, еще ни с кем она не была настолько откровенна. Они разговаривали обо всем на свете, в частности о Луазо, и Элль смеялась, что теперь обладает потрясающим количеством «компрометирующего материала» на Филиппа. А Мари, в свою очередь, узнавала подробности о взрослой жизни племянника, который, по ее словам, удрал из дому, как только появилась уважительная причина — окончание школы. К рискованным занятиям Филиппа Мари относилась спокойно — на то он и мужчина, чтобы быть дерзким и бесстрашным — и гордилась им: принесла и показала Элль фотографию Луазо на вершине Эвереста, вырезанную из какого-то журнала. Мари больше интересовала Аделаида, о которой упомянула Элль, рассказывая историю своего знакомства с Джереми.

Ровно в полдень Джереми откладывал в сторону нотные листы и отключал компьютер, после чего молодожены отправлялись на длительную прогулку. У них уже появились излюбленные места, но еще не пропал исследовательский интерес, и, в зависимости от настроения, они либо уходили в поисках новых «неизведанных» троп, либо шли к неглубокой заводи у маленького водопада, прозрачная вода которого прыгала по заросшим мхом валунам, словно по ступенькам лестницы, пока не успокаивалась в озерце с каменистыми берегами. Вода в заводи была прозрачной, как стекло, и не такой холодной: она успевала к их приходу достаточно прогреться, чтобы можно было купаться. Набродившись вдоволь, они возвращались, обедали, Джереми опять садился за работу, и Элль частенько оставалась в комнате вместе с ним. Мужу она не мешала: когда Джереми писал, он в буквальном смысле слова отключался от внешнего мира. Сама она не тяготилась собственным бездействием, наоборот, Элль очень любила наблюдать за работой мужа. Джереми говорил, что, несмотря на кажущуюся отстраненность, он всегда чувствует ее присутствие, и оно не только приятно ему, но и помогает работать.

В своем рабочем, «божественном», как говорила Элль, спокойствии Джереми, как никогда, был похож на античную скульптуру. Или же на Маню… Когда Элль впервые пришло в голову такое сравнение, она была удивлена — что за глупости лезут в голову! — но потом пришла к выводу, что сравнение имеет смысл: наедине с собой малоподвижная физиономия Маню приобретала странное выражение, казалось, он во что-то постоянно вслушивается. Однажды Элль спросила Джереми: как он пишет музыку? Как она к нему приходит? Насколько она помнила, ее вопрос поставил мужа в тупик. Он тогда крепко задумался, прежде чем ответить, а затем сказал, что он слушает тишину, и именно оттуда музыка и приходит, и пояснил: под «музыкой» он подразумевает темы, которые составляют основу произведения, а оркестровка — скорее дело техники и опыта.

Следовательно, Джереми во время сочинения музыки находился в состоянии сосредоточения — или медитации, если хотите. О медитации Элль имела представление: ее мать с бурных студенческих времен сохранила увлечение восточными философиями, и в ее распоряжении всегда находилась отдельная комната, в которую она ежедневно удалялась на час или два для уединения. В каких «сферах» мог пребывать Джереми, она могла только догадываться. О Маню же Элль могла только сожалеть: его погруженность во что-то ей совершенно неведомое была ему тюрьмой. Утешением служило лишь то, что в своей тюрьме он был счастлив, быть может, даже больше, чем она и Джереми.

После дневной работы мужа они спускались в зал поужинать. В дневное время зал практически всегда пустовал, а вечером в нем собирались немногие завсегдатаи из числа обитателей деревни и находящихся в округе ферм. Два старика, которые играли в трик-трак на улице, по вечерам тоже перебирались за столик в бистро. Играли здесь и в карты. Общество было небольшим, но приятным и неназойливым. После первого несколько церемонного знакомства со всеми, которое организовал уже известный Элль мсье Людовик Дижон, он же аптекарь Луи и действительно местный поэт, их не беспокоили. Считалось, что теперь Элль и Джереми вошли в круг «своих», и это избавляло от косых взглядов и давало формальное право на участие в карточной игре. Играли по мелочи, но с азартом. Единственной платой за принятие во временные члены своеобразного «клуба» был обстоятельный рассказ Джереми о занятиях и планах Луазо, который был известен, разумеется, всем, а мсье Луи, по его словам, он приходился товарищем по детским играм.

Луи не чуравшийся плодов цивилизации в виде иллюстрированных журналов, кои, увы, не брали его стихов к тому же представил Джереми как знаменитого композитора, избравшего Семь Буков для написания очередного бессмертного творения. Да, да… Именно так он и выразился — «бессмертного творения». Поэтому у Джереми каждый раз очень вежливо интересовались, как пишется его «бессмертное творение», а получив ответ, что прекрасно, уверяли — в Семи Буках он обязательно напишет что-нибудь грандиозное. С его альбомами здесь никто не был знаком, в том числе и аптекарь. Было вполне достаточно того факта, что о Джереми пишет пресса. К тому, что Джереми — канадец, жители деревни отнеслись весьма своеобразно. Канадец? Ну и что из этого? Он ведь француз? Прекрасно. Канада была бы французской, ежели б не интриги англичан, на которые они всегда горазды, плюс их ненормальность — одни бесчинства футбольных болельщиков чего стоят! А француз, он всегда и везде — француз! Однако право на игру в карты было лишь формальным. И все из-за то же аптекаря-поэта: после его высокопарных описаний достоинств молодой пары сесть за карточный стол не представлялось возможным — это означало сошествие с эмпирей и полное разрушение мифа, чего не позволили бы, скорее, сами сельчане. Им лестно было сидеть в одном зале с композитором, который творит, а партнеров, готовых раскинуть картишки, и так хватало. Стена уважения, окружившая Джереми, не уступала в прочности железобетону.

Элль немного забавляло отношение селян к своей персоне. Она была в их глазах столичной светской дамой, а замужество придавало ей значительный вес, ибо знаменитый композитор не будет связывать жизнь с какой-нибудь простушкой или, упаси Бог, вертихвосткой. Ее молодость, правда, корректировала образ, привнося некоторый диссонанс, но замужество восполняло все пробелы, и Элль была окружена молчаливым всеобщим покровительством.

Она чувствовала это покровительство каждой клеточкой и прилагала немало сил, чтобы быть серьезной и соответствовать образу. Но в комнате наедине с Джереми она валилась на постель и с хохотом зарывалась в подушки, а муж с умным видом давал ей советы, от которых она доходила в смехе до изнеможения. Кульминацией веселья стало чтение поэмы, переданной Элль лично в руки неутомимым аптекарем. Луи с таинственным и многозначительным видом попросил ее прийти к нему в аптеку, где и вручил увесистую стопку отпечатанных на машинке листов, уложенных в ученическую папку для бумаги. Ей следовало ознакомиться с творением, живописующим восхождение Филиппа Меряя и других героев-французов на величайшую вершину мира, и быть первым критиком. Отказать, не обидев поэта-аптекаря, Элль не могла. Тем паче что после вердикта, который должна была вынести Элль, как человек знающий цену настоящей поэзии («это же сразу видно, мадам!»), аптекарь собирался отправить поэму для прочтения самому герою стихотворного повествования, а уж потом — в поэтический альманах. Он работал над ней целый год, и поэма — лучшее из его произведений.

Опус местного пиита они читали вместе с мужем, и, как и ожидала Элль, поэма блистала, но, увы, не достоинствами: аптекарь оказался заурядным графоманом. По мере прочтения ее веселье сходило на убыль, ведь ей предстояло вернуть толстую пачку макулатуры автору и высказать свое мнение. В щепетильности мсье Дижона по отношению к собственному таланту сомневаться не приходилось. Элль ломала голову, как бы ей не нажить нечаянного врага в лице ревностного служителя Каллиопы, каковым являлся фармацевт-стихотворец. Ее спас Джереми, который слышал подробное описание восхождения из уст самого Луазо.

Муж отметил строфы и даже целые главы, которые обозвал бредом сивой кобылы в темную октябрьскую ночь, и высказал мнение, что аптекарь о восхождении на горы вообще не имеет представления, хотя и живет среди гор, а всю информацию, вероятно, почерпнул из получасового ток-шоу и вкратце пересказал все, что слышал от Филиппа, тем самым снабдив Элль мощным оружием против аптекаря Луи. И Элль наповал сразила фармацевта: от обсуждений достоинств поэтического языка автора она ловко уклонилась, но не преминула сообщить ему о неточностях, которыми грешила поэма, и посоветовала Луи обратиться непосредственно к герою эпоса, дабы эти неточности устранить. Альпинисты — люди практического склада ума, добавила она напоследок. Метафоры и гиперболы им, конечно, не чужды, но малейшее несоответствие с истиной может привести в ярость — пусть мсье Дижон это учтет, если он собирается послать поэму самому Филиппу Мерлю. Так с помощью Джереми Элль удалось выбраться из щекотливой ситуации, в которую, сам того не ведая, поставил ее аптекарь. Без последствий, однако, не обошлось: Луи сразу же стал считать ее авторитетом в данных областях — и в стихосложении и почему-то в альпинизме — и над Элль нависла угроза знакомства с любовной лирикой аптекаря. Однако Элль сумела отговориться. Она поведала Луи, что рада бы, но начиная с сегодняшнего дня будет занята перепиской черновых записей мужа для последующей правки… Джереми и тут выступил в роли ангела-спасителя, и аптекарь с превеликим сожалением унес очередную толстую пачку бумаги, которую уже приготовил для Элль.

…А после ужина Элль и Джереми обычно поднимались в свою комнату…

У маленькой белой церкви в Семи Буках была своя история. Когда-то на ее месте стояла часовня, и каждую субботу вечерним автобусом из Ла-Рока приезжал священник для проведения воскресной службы и исповеди. На ночь он останавливался у четы Ронсар (именно в той комнате, в которой теперь жили Элль и Джереми). В одну из ненастных ночей в часовню ударила молния, начался пожар, и часовня сгорела. На общем совете прихожане решили не восстанавливать разрушенную часовню, а вместо нее сообща возвести небольшую церковь с домом для священника.

На подоконнике лежал букет. Даже не букет, а маленький букетик. Элль не сразу заметила его. Джереми ровно дышал в глубоком сне, выпростав из-под одеяла большие руки. Она поднялась с постели, стараясь не разбудить его. На столе в беспорядке лежали нотные листы, прежде сложенные аккуратной стопочкой, а поверх исчерканной партитуры лежала ручка. Это означало лишь одно — муж ночью работал. И, судя по количеству сделанного им, засиделся до рассвета. Похоже, завтракать ей придется без супруга.

Надевая халат, Элль увидела на полу еще два листа, исписанных Джереми. Она на цыпочках подошла к столу, осторожно подняла ноты с половиц и тут только заметила букетик. Букетик диких фиалок, одиноко лежащий на подоконнике. Элль положила ноты на стол, подошла к окну и взяла букет. Цветы были сорваны совсем недавно — в маленьких фиолетовых чашечках блестели бисеринки росы, еще не успевшие высохнуть.

На постели во сне завозился Джереми. Элль затаила дыхание. Надо поставить цветы в воду, подумала она. Все-таки приятно получать такие неожиданные подарки.

— С добрым утром, — раздался за ее спиной голос мужа.

От неожиданности Элль чуть не подпрыгнула: она-то думала, что Джереми еще будет спать и спать, и хорошо если только до полудня.

— Как ты меня напугал, — сказала она, оборачиваясь. Джереми сел в кровати и потянулся.

— Напугал? — удивился он. — Почему?

Элль с цветами в руках подскочила к постели и запечатлела на щеке Джереми звонкий поцелуй.

— Спасибо, милый! С добрым утром.

Он удивился еще больше:

— За что?

— Как за что? — И Элль продемонстрировала ему букет. — Какие милые цветочки.

— Милые, — согласился Джереми, рассматривая букет так, словно видел его впервые. — Откуда ты их взяла? Мари принесла?

— Ты меня разыгрываешь? — спросила Элль. — Ты ночью работал?

— Было дело. Писал… Работал часа два всего, а сделал столько, сколько и за день иной раз не напишешь.

— А потом?

— А потом я уснул за столом и проснулся от того, что приложился к нему лбом, — сказал Джереми. — Мне не очень-то хотелось повторять этот трюк, и я забрался к тебе под одеяло. А что?

Элль молча гладила пальцем фиолетовые лепестки. Выходило так, что букет принес не Джереми.

— Что? — обескураженно повторил Джереми.

— Я думала, что фиалки нарвал мне ты, — сказала она. — Вышел ночью и принес… Надо бы их в воду поставить.

Она хотела встать, но муж удержал ее.

— Элль, идея проста и гениальна, но мне она как-то не пришла в голову — уж очень спать хотелось. — Он обнял ее. — Но я ничего не понимаю… Откуда они вообще взялись?

— Они лежали на подоконнике.

— Надо же… Это не Мари?

— Нет, — ответила Элль. Мари не заходила в комнату, когда они были там, и занималась уборкой только во время их отсутствия. Она приносила им цветы, но в вазе на столе стояли свежие розы, срезанные с кустов. Других цветов у Мари не было: она сама признавалась, что обожает именно розы, а к остальным цветам равнодушна. — Это не Мари. Это же фиалки. Дикие фиалки. Они не растут у Мари.

— А где они растут? — озадаченно поинтересовался Джереми. Он осторожно дотронулся кончиком пальца до цветочного лепестка. Тонкий лепесток прогнулся при прикосновении, и Джереми быстро отдернул руку. Вид у него был совершенно недоумевающий.

— Везде, глупый, — сказала Элль. — Кто-то нарвал букет и положил его на подоконник, пока мы спали. Видишь, он совсем свежий — роса еще не высохла.

— Вот как…

Джереми встал с кровати.

— Так-так… — задумчиво произнес он. — У моей жены появился таинственный воздыхатель.

— С чего ты взял?

На физиономии Джереми появилось озорное выражение:

— Ты хочешь сказать, что эти цветы положили на подоконник для меня?

— Очень может быть… После вашего вчерашнего успеха, мсье Моррон.

— Ужас, — сказал Джереми. — Никакого покоя от поклонниц.

Он надел брюки и стал ходить по комнате, разглядывая пол; затем подошел к окну, выглянул в него, присел на корточки и стал внимательно изучать подоконник. Элль с интересом следила за мужем.

— Дайте мне увеличительное стекло, — сказал Джереми. — Без него ничего не обнаружить.

— А что ты ищешь? — спросила Элль.

— Следы, — объяснил муж. — Кто бы это ни был, он должен был оставить следы.

— Из тебя не выйдет сыщика, — сказала Элль.

— Почему же? — Джереми сел прямо на пол и воззрился на нее снизу вверх. — Я кое-что понимаю: отпечатки пальцев разные там, зацепившиеся нитки… Ну и так далее.

— Сыщики все курят: кто трубку, кто сигары, — объяснила она.

— Горе мне! — сокрушенно посетовал муж. — Таинственный даритель цветов так и останется неизвестным. И кому он их преподнес, тоже останется тайной, покрытой мраком ночи.

— А действительно, кто? — спросила она. Если Элль и испытала мимолетное чувство досады, узнав, что фиалки принес не муж, то теперь появление букета на подоконнике представилось в неожиданном свете.

Джереми поднялся на ноги, снял со спинки стула рубашку.

— Аптекарь, — предположил Джереми, застегивая пуговицы. — Мне очень жаль, что это не я.

— Почему аптекарь?

— А кто еще? Героический эпос мы прочли, от лирики ты отбилась. Уверен, он сейчас вовсю кропает стишки и посвящает их тебе… А вчера ты с ним танцевала, и он тронулся окончательно.

— Не будь таким злым…

Одевшись, Джереми стал перебирать написанное ночью. Держа в руке ноты, он обратил к ней удивленное лицо.

— Злым? Это просто предположение. Кстати, ты хотела поставить цветы в воду.

Элль растерянно взглянула на букет, который по- прежнему держала на ладони.

— Даже не знаю. Я — то думала, что мне принес их ты.

— Я сегодня оборву все фиалки, которые встречу на пути, когда мы пойдем купаться. По дороге туда и обратно, — пообещал он. — Не потерплю соперника. Что с тобой? Ты расстроена?

— Да… — согласилась Элль. — Почему-то испортилось настроение. Бред какой-то. — Она и сама не понимала, откуда на нее накатило чувство тревоги.

Джереми положил ноты на стол, присел рядом с ней и обнял ее за плечи.

— Ну что случилось, малыш? Ты обиделась на меня?

— Нет. — Элль пожала плечами. — На тебя я не обиделась. Ерунда какая-то: я чего-то испугалась, и сама не понимаю чего.

Щемящая тревога не отпускала ее. Муж понял это. Он подхватил ее, посадил к себе на колени и стал тихонько покачивать, словно маленького ребенка. А Элль и на самом деле почувствовала себя маленькой и беззащитной, как младенец. Она прижалась к мужу, положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— Может, ты беременна? — вдруг спросил Джереми. Элль настолько удивилась, что тут же напрочь позабыла обуявшие ее непонятные страхи.

— С чего ты взял? — Она призадумалась.

— Ну… — Джереми замялся. — Ну, я вдруг вспомнил Эсмеральду. Ту библиотекаршу, которая стала моей первой учительницей музыки. Она сдружилась с моей матерью и часто задерживалась у нас в доме после уроков. Так вот… Эсмеральда вскоре вышла замуж, и как только забеременела, ее начали мучить всяческие страхи. Я хорошо помню: мать ее постоянно успокаивала. Они меня не стеснялись и частенько говорили прямо при мне.

— Знаток, — насмешливо сказала Элль. — Тебе сколько тогда было лет? Пять или шесть?

— Четыре года, — ответил Джереми. — С половиной. — Ой, не могу, — рассмеялась Элль.

Джереми обиженно надулся. Элль повалила мужа на кровать и села на него сверху.

— Обиделся?

— Обиделся, — с вызовом сказал он. — Что, уже и помечтать нельзя? Ты раздавишь несчастные фиалки.

Элль небрежно бросила букетик на стол и низко склонилась над лежащим мужем.

— Значит, вот о чем ты мечтаешь? — спросила она шепотом, заглядывая ему в глаза.

Джереми смотрел на нее серьезно. Элль склонилась еще ниже и крепко поцеловала его в губы.

После завтрака Джереми сел за работу, а Элль отправилась на почту, чтобы позвонить Аделаиде. В очередной раз. Самое смешное было то, что за всю неделю она так и не смогла дозвониться до Адели. Ее номер не отвечал. Номер Луазо тоже. Элль позвонила домой, поговорила с матерью. Она застала своих родителей перед отъездом на Лазурный берег. О том, куда могла запропаститься Аделаида, мать и понятия не имела. Тогда Элль позвонила брату и выяснила у его жены, что Адель и Луазо куда-то ненадолго уехали. Вдобавок она узнала, что Адель носится с каким-то головоломным проектом.

В подробности очередной задумки Адели Маргарита посвящена не была: Аделаида напустила таинственности, — но заметила, что заветное желание кузины свернуть себе шею, похоже, близко к осуществлению, а ей, Маргарите, приходится лишь надеяться, что присутствие Луазо помешает столь желанному для Адели исходу. Маргарита, говоря о Луазо, называла его по прозвищу, и из этого Элль заключила — альпинист и воздухоплаватель прочно вошел в жизнь подруги.

Сегодня Элль решила сделать еще одну попытку дозвониться до Аделаиды.

Проходя мимо аптеки, Элль остановилась. Аптека была закрыта, а на двери белел листочек с надписью, прикрепленный с той стороны кусочком клейкой ленты. Элль поднялась на две ступеньки крыльца и прочла надпись: «Уехал в Ла-Рок. Буду после пяти вечера». Элль постояла на крыльце аптеки еще минуту, в мыслях вернувшись к таинственному букету фиалок. Она хотела выбросить букетик, навеявший на нее тревогу, но Джереми воспротивился ее желанию, сказав, что цветы ни в чем не виноваты. Он сам сходил к Мари и взял у нее маленькую глиняную вазочку. Фиалки они поставили на комод под зеркалом.

Надо будет зайти в аптеку после пяти, подумала Элль. Во-первых, она хотела выяснить, причастен ли фармацевт к появлению фиалок на подоконнике, как это предположил муж; во-вторых, она решила взять в аптеке тест на беременность. Может быть, Джереми и прав. В том, что ей удастся «расколоть» фармацевта, Элль не сомневалась: при всей своей напористой общительности холостяк Луи с дамами был чрезвычайно робок — такие вещи любая женщина за версту чует — и вряд ли ему хватит самообладания при встрече с ней, если ночной букет — его рук дело. Они с мужем решили провести «расследование» и выяснить, кто же этот таинственный воздыхатель, как назвал его Джереми.

Вообще-то Элль с трудом могла представить фармацевта таскающего на себе лестницу, — Элль с Джереми пришли к выводу, что букет положили на подоконник, забравшись по приставленной к стене лестнице, — аккуратист и педант Луи мало походил на пылкого влюбленного, способного на такие подвиги даже в порыве чувств. Но, как известно, в тихом омуте… Да и кто-либо другой Элль почему-то на ум не приходил. Может, кто-нибудь из обитателей ферм? Молодой Найль, например… Он был недоволен, когда получилось так, что она волей-неволей была вынуждена на весь вечер отдать предпочтение сыну Мари. Это было нетрудно заметить.

Элль огляделась по сторонам. Улица была пуста. Она на одной ноге спрыгала по ступенькам на тротуар и направилась на почту.

Почта была, как всегда, пустой и тихой — другой Элль ее и не видела. Она позвонила, нажав на кнопку электрического звонка. Сразу после того, как дребезжанье затихло, послышались уже хорошо знакомые шаркающие шаги.

— Здравствуйте, мадам Мэре, — поздоровалась Элль.

Жена заведующего почтовым отделением (он же и почтальон) — она же и телефонистка и телеграфистка, ответив на приветствие, поинтересовалась:

— Опять два-тринадцать…

Это были первые три цифры номера Аделаиды.

— Опять, — вздохнула Элль.

Мадам Мэре кивнула. Элль принялась ждать, надеясь, что Адель наконец-то окажется в собственной квартире.

— Алло, — сказала мадам Мэре. — Это номер два-тринадцать-семьдесят пять-одиннадцать? С вами будут говорить… — и показала Элль на телефонную кабину.

Элль торопливо вошла в кабинку, схватила трубку и услышала в ней сонный голос Аделаиды:

— Алло! Кто там в такую рань…

— Привет, Адель! — сказала Элль.

— Элль! — завопила Аделаида, мигом проснувшись.

— Не кричи, — попросила Элль. — Иначе я оглохну. Ты где пропадаешь? Я тебе каждый день звоню.

— Мы испытывали новое снаряжение, — гордо ответила Аделаида. — Слушай, как вы там?

— Замечательно. Передавай привет Луазо и скажи ему, что Мари — сама прелесть.

— Можешь сама ему об этом сказать — он у меня тут под боком обретается. Дать ему трубку?

Элль не успела ответить. В трубке раздался голос Луазо:

— Привет?

— Привет, Луазо? — сказала Элль. — Нам здесь нравится. У тебя замечательная тетушка.

— Это точно, — откликнулся он. — Извини, Адель отбирает у меня трубку. Привет Джереми?

— Ну, поговорили? — ревниво поинтересовался голос Аделаиды.

— Да. Беседа была весьма содержательной, — съязвила Элль.

— Ты мне звонишь, а не ему, — безапелляционно парировала подруга. — И я сама желаю с тобой поговорить.

— Ну говори.

— Не будь такой занудой. Ты же еще ничего не знаешь!

— О чем?

— Мы с Луазо собираемся в трансконтинентальный перелет, — торжественно объявила Адель.

— В какой?

— В транс-кон-ти-нен-таль-ный! От Гибралтара до Дальнего Востока. На воздушном шаре. Ну как?

Так вот о какой сумасбродной затее упоминала Маргарита, подумала Элль.

— Впечатляет, — сказала Элль. — И когда же?

— Следующим летом. — Помолчав, Адель добавила: — Это будет наш медовый месяц:

Элль, несколько обалделая, промолчала, переваривая вторую новость вкупе с первой.

— Ты меня не поздравляешь? — возмущенно завопила Адель в трубку.

— Поздравляю, — неуверенно сказала Элль.

— Ну да… Тоном, каким обычно соболезнуют, — Адель негодовала.

— Адель! — взмолилась Элль. — Ну не надо! Я просто слегка ошалела от твоего напора. Успела уже отвыкнуть.

— Ничего, привыкай заново, — безжалостно заявила подруга. — Так я услышу нормальное поздравление или нет?

— Поздравляю. Нет. От души поздравляю! — сказала Элль.

— Это совсем другое дело, — смилостивилась Аделаида. — Представляешь, медовый месяц между небом и землей!

— Нет. Не представляю, — призналась Элль. — Но твоя затея, наверное, стоит кучу денег?

— Улажено. Мой родитель будет спонсором нашей авантюры. И не такая уж и большая куча…

— Ах вот как…

— Ты же не в курсе! Он с большим облегчением вздохнул, когда я рассталась с Мишелем. А Луазо папеньке пришелся по вкусу… А тут еще Мишель вляпался…

— Погоди! — запротестовала Элль. — Не так быстро, пожалуйста. Кто и куда вляпался?

— Мишель вляпался. С наркотой своей, — принялась объяснять Адель. — Помнишь, я рассказывала? Попался. Пресса подняла такой вой — Мишель же в гору шел!

Мне повезло страшно: я как раз думала, как папеньку раскрутить, приготовилась к долгим и нудным уговорам, клятвам всяким… и пришла к нему в момент, когда папа находился под впечатлением газетной статьи про то, как Мишель любит героин, и про то, как Мишелю из-за него светит тюрьма, — мне даже рот толком раскрывать не пришлось. Мне показалось, что папенька готов меня и на Луну отправить, лишь бы дочь была подальше…

— А что, тебя тоже упоминали?

— Нет. Но мой папа — это мой папа!

— Понятно. — Затяжная война между Аделью и ее отцом не была новостью для Элль. Война велась с переменным успехом, то затихая, то разгораясь вновь. Суть ее для Элль была непонятна, и она подозревала, что причины войны лежат в преувеличенной любви Адели к независимости, и подруга продолжает вести свои боевые действия давно уже в силу привычки, упрямства и пристрастия к острым ощущениям. Но, похоже, войне наступает конец, и следует ожидать наступления мира.

— Ладно, я свои новости вывалила, — сказала Аделаида. — Теперь твоя очередь.

Элль подумала.

— А у меня нет новостей, — сказала она.

— Как нет? — удивилась Аделаида. — Такого не бывает — всегда что-нибудь да сыщется! Не темни. Выкладывай.

— Хорошо. — Элль решила быть покладистой. О букете ей рассказывать не хотелось — впрочем, его-то и новостью назвать было нельзя. Оставалось лишь высказанное Джереми предположение причины ее неожиданной депрессии. — Есть одна… Может быть, я беременна. Аделаида молчала в трубку довольно долго, и Элль уже начала беспокоиться, когда наконец из наушника осторожно поинтересовались:

— Как это так — «может быть»? Что это значит?

— Я не уверена до конца. На днях все должно проясниться.

— Тебя уже тошнит? — деловито спросила Адель.

Элль слегка опешила.

— Тошнит? Почему? С чего ты взяла, что меня должно тошнить?

— Не тошнит, значит?

— Да нет.

— Это очень хорошо, — бодро сказала Аделаида.

— Погоди, — запротестовала Элль. — Я же сказала — может быть.

— Никаких «может быть», — заявила Адель. — Я уверена — у тебя было предчувствие. Было ведь? Было?

Наверное, да, — произнесла Элль, впрочем не слишком уверенно.

Но Аделаида ее колебания попросту отмела:

— Вот видишь! Можешь не беспокоиться — оно тебя не обмануло.

— Кто?

— Не кто, а что. Предчувствие. Тебе надо себя беречь. Может, мне приехать?

Голос Аделаиды прозвучал настолько озабоченно, что, похоже, она была готова сорваться с места сию же минуту. И Элль не сомневалась, что подруга уже в мыслях собирает вещи.

— Зачем, Адель? Это лишнее.

— Ты уверена?

— Да, — твердо сказала Элль. — И прошу пока никому не рассказывать.

— Что? — переспросила Аделаида.

— Никому не трезвонь, говорю.

— Когда это я трезвонила? — вскипела подруга. — Разве было, чтоб я трезвонила?!

— Не было… Не было, — поспешила успокоить ее Элль.

— Ладно. Тебе нельзя волноваться, — более спокойно сказала Аделаида, но Элль понимала, что та вся еще в ярости.

— Мне пора. — Элль решила закончить разговор.

— Ладно, — обиженно пробурчала в ответ Аделаида. — Я тебя прощаю. И поздравляю.

— Рано еще.

— Элль, — торопливо заговорила Адель. — Позвони мне, как только перестанешь сомневаться. Слышишь? Позвони.

— Позвоню, — пообещала Элль. — Пока.

Адель неохотно ответила на прощание, и Элль повесила трубку. Она еще немного посидела в кабине, собираясь с мыслями. Надо же, уверенность Аделаиды в ее беременности передалась и ей. Вот так, стоит только заикнуться…

Элль расправила складки на юбке и покинула тесную кабинку. Мадам Мэре за перегородкой не было, а дверь, ведущая в здание, была раскрыта. В дверном проеме Элль заметила приставленную к оклеенной светло- коричневыми обоями стене лестницу-стремянку. Сама собой в мыслях возникла забавная картинка: мадам Мэре лезет по стремянке к окну, чтобы положить на подоконник букетик фиалок. Для Джереми. Элль ведь высказывала версию, что цветы предназначены не для нее. Зажав ладонью рот, Элль беззвучно засмеялась. Мадам Мэре так и застала ее — согнувшуюся от смеха.

— Вы уже поговорили? — спросила она, удивленно глядя на нее.

С трудом поборов смех, Элль поспешно расплатилась и едва ли не бегом выскочила на улицу, где ее одолел новый приступ смеха. Элль, ты ведешь себя глупо, уговаривала она себя, прекрати смеяться. Она успокоилась не сразу: пришлось постоять, держась за шероховатые камни кладки внешней стены. Наконец смех прошел. Элль вытерла выступившие слезы и с облегчением перевела дух.

И тут же отметила, что настроение у нее лучше не бывает. Тихо напевая веселый мотивчик, она пошла к дому Мари.

Этим вечером Маню допоздна сидел на чердаке, спрятавшись за старым сундуком, забитым разной рухлядью. Он сидел, свернувшись калачиком, прижав колени к подбородку; над горбатой крышкой сундука, как петушиный гребень, торчал непослушный его вихор. Положив покрытый свежей щетиной подбородок на колено, Маню вперился в чердачный мрак, в точку пространства, находившуюся как раз под старой уздечкой, свисающей с крюка, вбитого в стропило. Он сидел в этой позе не один час, только изредка с кряхтеньем почесывался и вновь замирал истуканом, обхватив руками голени.

Время от времени он начинал что-то неразборчиво бормотать себе под нос. Его бормотание больше напоминало гулкое жужжание тяжело нагруженного цветочной пыльцой шмеля, нежели членораздельную речь. Пожужжав, Маню затихал, и тогда чердачную тишину нарушали немногие звуки, доносящиеся с улицы: воркование голубей, построивших гнездо у конька крыши, и отдаленный собачий лай.

Он прибежал к дому и спрятался на чердаке сразу после того, как был изгнан из своего укрытия раздраженным окриком Джереми. Затаившись там, терпеливо ожидал конца дня и наступления ночи, когда дом затихнет. Он мог бы укрыться в сотне других мест, уйдя в горы, но ноги сами привели его к дому. Цепляясь пальцами за выступы камня в кладке, за щели между досками, он за считанные секунды вскарабкался к чердачному окошку, выходящему во двор, распахнул его и исчез на чердаке. Окошко он предусмотрительно закрыл за собой — не потому, что был сметлив: просто, пользуясь чердаком как укрытием с детства, он был не единожды легко обнаружен там и крепко-накрепко запомнил веселый смех отца: «Маню, ты бы хоть окно прикрыл, если надумал по-настоящему спрятаться!» Что-что, а запоминать Маню умел с первого раза. И надолго. Связь неприкрытой оконной створки с быстротой его поимки втравилась в его память руководством к обязательному действию — даже отправляясь на чердак по приказу матери, чтобы принести оттуда какую-нибудь вещь, вдруг срочно понадобившуюся ей, он тщательно закрывал за собой чердачное окно, невзирая на то, что через несколько минут будет возвращаться тем же самым путем, через то же окошко.

Времени он не чувствовал, само представление о часах и минутах было для него смутным. Когда стекла чердачного окна стали золотыми, а потом покраснели, он вышел из своего убежища, но покидать чердак не спешил.

Больше всего ему хотелось влезть на крышу и понаблюдать, как налившийся кармином солнечный шар прячется за горной вершиной. Он очень любил смотреть, как заходит солнце, и не раз возвращался в селение после наступления темноты, после встречи с закатом на вершине близлежащей горы. Мать давно уже свыклась с его отлучками и поздними возвращениями и ложилась спать, не дожидаясь его прихода. Почему его так тянул к себе вид заходящего светила, он не смог бы объяснить никому и никогда. Покрасневший солнечный шар, такой ослепляющий и желтый полуденной порой, приводил его в трепет и завораживал. Из чердачного окна закат виден не был: оно выходило на юго-восток. Он понятия не имел о том, что существуют стороны света, но знал, что окно чердака обращено к рассвету, а не к закату.

Постояв около окна, Маню вернулся к сундуку и сел на него верхом. Достав из кармана штанов две небольшие игрушки — красный пластмассовый трактор и ярко-синий крытый грузовичок, — он стал с ними играть, изображая голосом ворчание двигателей. Ведомые его руками трактор и грузовик совершали сложные маневры на крышке сундука, пока игра ему не наскучила. Тогда он снова рассовал игрушки по карманам, расстегнул брюки, под которыми не было белья, и занялся мастурбацией. Проделывал он это со спокойным, безучастным лицом, без тени эмоций следя за действиями руки. Вскоре дыхание его стало прерывистым, а тело начало подергиваться в слабых конвульсивных движениях. По его лицу пробежала рябь, собрав его в складки страдальческой гримасы, а затем оно снова успокоилось и застыло, напоминая собою гладь воды, потревоженную брошенным камнем, — круги разбежались и исчезли, и снова дышит покоем гладкое и ровное зеркало.

Он поднес ладонь ко рту и слизал с пальцев брызнувшие на них капли спермы, в очередной раз покинув сундук, он опять подошел к чердачному окошку и стал смотреть сквозь пыльные стекла во двор, продолжая облизывать пальцы.

Густые сумерки легли на землю, двор был темен. Маню обтер руку о штанину, открыл окно и скользнул в него. Он спустился легко и бесшумно, спрыгнув с высоты человеческого роста на битый кирпич дорожки палисадника. С этой стороны стена первого этажа была глуха — за ней находился зал бистро. Согнувшись в три погибели он прокрался к правому крылу дома, прикрываясь кустами роз. И здесь сел на землю — напротив окна второго этажа с распахнутыми настежь створками рамы, единственного из трех окон, освещенного желтоватым электрическим светом. Он всматривался в него и прислушивался к голосам, доносящимся из комнаты, — мужскому и женскому. Смысла речи он не улавливал, только отдельные слова, многие из которых были ему непонятны. Среди прочих слов он слышал и собственное имя, и когда оно достигало его ушей, Маню подпрыгивал на месте и разражался невнятными восклицаниями.

Ему пришлось покинуть пост наблюдения, когда Мари, разыскивая сына, вышла во двор. Он спрятался за сарайчиком, служившим складом для садовых инструментов, и терпеливо слушал, как мать, стоя под чердачным окном, пытается его дозваться. Он забыл прикрыть окно за собой, когда ушел с чердака, и мать думала, что он прячется там. Но он уже не помнил об открытом чердачном окне и просто дожидался ухода матери.

Когда она ушла, Маню вернулся на прежнее место. И вновь стал следить за окном.

Прежде он ни разу этого не делал, как ни разу не устраивал слежку за мужчиной и женщиной, недавно появившимися в его доме. Он ходить за ними по пятам, потому что… потому что так было надо… Он не хотел расставаться с нею, потому что она стала его лучшим другом.

Она знает его брата, а лучше его брата Липа нет никого на свете. Она хорошая… Она гораздо лучше, чем Римма, что играла с ним раньше. Римма плохая: она обидела его — Римма играла с ним целое лето, а потом уехала, и больше он ее не видел. А она — хорошая: она танцевала с ним, и он знает, что она не сделает ему плохо. Она с ним тоже будет играть и не уедет… Она захочет играть с ним, раз она играет с другим… Римма тоже играла с другим, и он их видел, а Римма увидела его и захотела играть с ним… Она тоже его видела, она тоже захочет с ним играть… И он хочет играть с нею… Он принес ей цветы, он знает, они любят цветы: мать любит, Римма любит… Она тоже любит — он знает.

А этот другой… Маню его не хочет. Не хочет… Он большой… Сначала, думал, отец вернулся, но он — не отец. Он — другой… Его не нужно, совсем не нужно… Пусть он уедет…

— Маню, а ну-ка иди сюда! Не прячься! Я все равно тебя вижу! Иди, иди… Не бойся.

Довольная собою, Элль положила книгу на камни и поманила Маню пальцем. Ее расчет полностью оправдался: он сам пришел к заводи, где она поджидала его, коротая время за чтением вестерна. Она увлеклась книгой и пропустила появление Маню, но громкий всплеск воды заставил ее оторваться от страницы.

Маню вел себя намного смелее, чем вчера, когда она была у заводи вместе с мужем: он не таился, а стоял в полный рост, лишь наполовину скрытый кустарником.

И швырял в заводь крупные булыжники, видимо, таким образом пытаясь привлечь ее внимание. Увидев, что Элль его наконец заметила, он радостно осклабился и запустил в воду увесистым камнем, подняв тучу брызг.

— Элль! — крикнул он вслед за броском. — Драсту!

— Здравствуй, здравствуй… — передразнила его она. — Ты так и собираешься стоять там наверху и кидаться камнями? А ну-ка спускайся! Я хочу с тобой поговорить.

Маню громко захохотал, хлопая себя по ляжкам и приседая. Он явно пребывал в хорошем настроении, но было совершенно непонятно, спустится он или нет.

Элль не очень-то хотелось откладывать разговор в долгий ящик, тем более что пока оправдывались не лучшие предположения из возможных: проснувшись, она обнаружила не только записку Джереми с обещанием вернуться пораньше, но и свежий букет фиалок. И все там же — на подоконнике. Появление нового букета ясно говорило о намерениях Маню продолжать оказывать ей знаки внимания, и, следовательно, можно было ожидать, что он последует за нею, если она вздумает прогуляться в одиночестве. Это решало проблему разговора с ним с глазу на глаз — Элль не хотелось, чтобы случайным свидетелем их разговора стала Мари: она могла бы неправильно истолковать побуждения Элль. Отпали последние сомнения в том, что букеты принес именно Маню, а не кто-нибудь другой: в этот раз на месте «преступления» были оставлены улики более чем весомые. На белой краске, которой был выкрашен подоконник, остался четкий отпечаток ладони и пальцев, вцепившихся в край подоконника. Нужды проводить дактилоскопическую экспертизу не возникало никакой — и так было ясно, кому может принадлежать след руки, измазанной соком ежевики.

У Элль при виде отпечатка ладони словно камень с души свалился. Где-то в глубине сознания в ней жило опасение, что сын Мари ни при чем.

Опасалась она и настойчивости нежданного поклонника и реакции мужа. При всем своем миролюбии и незлобивости, Джереми отнюдь не был рохлей и мог постоять за себя и за нее. Еще до замужества, даже до того, как он сделал ей предложение, однажды она обратила внимание на продолговатый кожаный футляр, который Джереми носил на поясе за спиной. Она думала, что в футляре, скорее всего, камертон или какая-нибудь свистулька из его коллекции. Но там оказалась наваха. Она очень удивилась, когда Джереми продемонстрировал ей складной нож с длинным и узким, остро заточенным лезвием. Цыганская привычка, сказал он о ноже и объяснил, что у цыган он научился обращаться с ножом и так привык носить его, что таскает с собой постоянно. Тогда они были вчетвером — с Аделью и Луазо, — и Адель, естественно, не утерпела и потребовала, чтобы Джереми показал, чему он научился у цыган. Джереми пожал плечами, спрятал нож в футляр, а потом… Потом его рука метнулась к спине, лезвие холодно блеснуло, когда нож раскрылся; наваха мелькнула, вращаясь, между пальцами руки — и вот нож уже грозит мерно покачивающимся острием. Этот трюк произвел на всех присутствующих сильное впечатление: Луазо восхищенно прищелкнул языком, Адель сразу же стала напрашиваться в ученицы; Элль тоже тогда была восхищена — она восхищалась всем, что делал ее Джереми.

Вчера на этом же месте у заводи она впервые увидела мужа вышедшим из себя. Гнев его быстро прошел, и она знала почему — потому что следил за ними Маню Будь на месте Маню другой человек, все могло бы окончиться совершенно иначе. И Элль немного испугалась. Она привыкла к навахе мужа и перестала ее замечать, а ведь и тогда нож был у него на поясе, на своем обычном месте. Она призналась себе, что не знает даже, ревнив ли ее муж. В отличие от той же Аделаиды, она не имела привычки проверять мужчин на прочность, и поводов для ревности у Джереми не было.

Элль любила мужа, и даже сама мысль о флирте с целью увидеть, как он среагирует, была ей неприятна. К появлению на подоконнике букета он отнесся со спокойствием, но не равнодушно. Ее позабавил выпад мужа в сторону фармацевта, и она позабыла о его злословии до того момента, как услышала злой голос Джереми, сообщившего ей, что он заметил соглядатая. Она припомнила, какой эмоциональный импульс получила и как ей передалось его бешенство, вспыхнувшее, словно порох при попадании искры. Невозмутимость Джереми оказалась не такой уж непоколебимой, а вот то, что ярость спокойного на вид человека, как ее муж, может быть страшной и безудержной, ей было известно и без того. Искушать судьбу, выясняя, каков Джереми в праведном гневе, Элль не собиралась и меньше всего приветствовала подобные проверки, спровоцированные кем-либо со стороны. За Маню же беспокоиться не приходилось: Элль была уверена, что высказывание мужа по поводу подзатыльника — не более чем досада. Проказы ее сорванцов-племянников, способные в кратчайший срок довести любого нормального человека до белого каления, муж сносил с добродушием сенбернара. А мальчишки, пользуясь терпением Джереми, частенько использовали его в качестве баобаба для свершения обезьяньих прыжков и лазания.

— Маню, иди сюда! Я кому говорю?

Маню топтался на уступе. Уходить он, по-видимому, не собирался, но и спускаться тоже не имел желания.

Элль подобрала вестерн с гальки и сунула его за спину, за пояс джинсов. Сумку она с собой не брала, потому что не хотела купаться в одиночестве. Раз Маню не выказывает желания подойти к ней, она сама до него доберется.

— Жди меня там. Я поднимусь к тебе! — крикнула она.

Элль потеряла его из виду, пока пробиралась через ивовые заросли. Ей надо было обойти заводь, а там… А что там, она себе представляла слабо: они с мужем так и не удосужились разведать окрестные тропы с той стороны, если таковые вообще имелись.

Ее ждало разочарование: дорогу ей перегородила протока. Но это было еще полбеды — протоку можно было перейти по камням чуть ниже по течению; валуны светлого гранита выглядывали из воды, словно лысины строя плешивых, зачем-то вздумавших рядком сесть на дно протоки, перегородив ее. Колышущиеся венчики водорослей, окружавшие сухие верхушки притопленных камней, усиливали сходство с макушками лысых голов. А вот на другом берегу преграда была посерьезнее — плотный колючий кустарник высотой почти в человеческий рост. Продираться сквозь него было бы безумием.

Протоку она перешла по камням и остановилась перед кустарником, тщетно выглядывая хоть какую-нибудь лазейку среди плотного сплетения колючих веток. Маню с этой точки видно не было. Элль пришла к выводу, что совершила очевидную глупость, сделав попытку добраться до Маню самостоятельно. Надо было остаться на пляже и дозываться его — он бы рано или поздно спустился.

— Маню! — закричала она. — Где ты? Я тебя не вижу!

Никакого ответа. Неужели он ушел? Это было бы досадно.

— Маню! — закричала она снова.

Из-за камня неожиданно выглянула физиономия Маню, а затем он показался весь.

— Элль! — сказал он. — Драсту!

Она сначала слегка разозлилась на него — стоит себе, понимаешь, вцепившись пальцами босых ног в край камня и в ус не дует, а ей что делать? — а потом ей стала смешна собственная беспомощность.

— Ну что ты заладил: «Здравствуй, здравствуй» — сказала она. — Видишь, мне до тебя никак не добраться. Куда мне идти, чтобы обойти эти колючки: туда или туда? — Элль показала ему рукой, чтобы он понял, о чем она ему говорит. — Где…

Договорить она не успела. Маню оторвался от камня и полетел вниз, единым прыжком перемахнув через кустарник. Прыжок он совершил с высоты метров четырех или пяти. Элль от неожиданности раскрыла рот, а Маню мягко приземлился рядом с ней, спружинив согнутыми ногами.

— Ух… — выдохнула она, глядя, как он поднимается, отряхивая ладони от приставших травинок и комочков земли. — Ты здорово прыгаешь. А я и не знала, что ты так умеешь…

— Элль, — сказал он, улыбаясь и помаргивая. — Идем играть.

— Играть? Во что? — удивилась она. — Погоди. Мне с тобой надо поговорить. Ты понимаешь?

— Играть, — повторил он с малопонятной интонацией, глядя на нее ясными серыми глазами.

Элль не понимала, что он имеет в виду, но решила на всякий случай согласиться.

— Хорошо, мы поиграем, — сказала она. — Потом. — И повторила для вящей убедительности. — Потом. А сейчас слушай меня. — И, придав голосу строгость, продолжила: — Маню, почему ты стал ходить за мной и Джереми? Это нехорошо. Не надо так делать, а то я на тебя рассержусь. Очень сильно рассержусь. Не ходи за нами больше. Понятно?

Улыбка медленно сползла с лица Маню. Он стоял рядом с ней, виновато понурив голову.

— Ты меня понял?

Он угрюмо кивнул.

— Не надо за нами ходить, — сказала она еще раз.

Маню вторично кивнул, буркнув:

— Не ходить…

Сказав, он повернулся к ней спиной и вознамерился уйти. Он был разочарован и обижен, спина его сгорбилась, а голову он втянул в плечи. Всем своим видом Маню напомнил ей домашнего пса, бывшего любимцем и вдруг наказанного за шалость, — поджав хвост, он грустно бредет в свой угол, часто оглядываясь на хозяев. Маню не оглядывался. Чувство острой жалости охватило Элль. Маню даже не вспомнил, что она согласилась с ним поиграть.

— Подожди, — остановила она его. — Ты ведь хотел со мной поиграть? Куда же ты уходишь?

Он остановился и недоверчиво взглянул на нее исподлобья: она изволила сменить гнев на милость. Его гримаса была уморительной, и Элль, не выдержав, рассмеялась.

— Ну что же ты? — повторила она. — Звал меня играть, а сам уходишь.

Обиду Маню как рукой сняло. Он подскочил к ней и схватил ее за локоть:

— Играть!

— Погоди. — Она, охнув, высвободилась и потерла руку. — Ну и пальцы у тебя! Как щипцы. Давай сначала погуляем, а потом поиграем. Я хочу погулять. Ясно? — Элль раздумывала, в какую игру он хочет ее втянуть. Ничего лучше его машинок ей не приходило в голову. Ради сохранения мира и спокойствия она была согласна и на это, но попозже: она около часа провела на пляже, поджидая Маню и лишив себя прогулки. Так что сразу пускаться в игры с ним она не хотела. Игрушки могут и подождать, ничего с ними не сделается, а вот побродить, пособирать ягоды… — Сначала гулять, потом играть.

Маню озадаченно поглядывал на нее, видимо не совсем понимая, чего она от него хочет.

— Я иду гулять, — сказала Элль. — Ты пойдешь со мной? Я тебя приглашаю погулять со мной — это чтобы ты не шел за мною следом и не прятался.

Маню свел выгоревшие брови, о чем-то напряженно думая.

— Хочешь пойти со мной погулять? — Элль уже надоело твердить одно и то же. — Хочешь или нет?

Лоб Маню разгладился, он широко улыбнулся и закивал.

— Ну, слава Богу, договорились, — с облегчением вздохнула она и направилась к переправе через протоку. — Пойдем, — позвала она его.

Маню послушно заторопился за ней, опять напомнив ей покладистого и доброго пса.

Рассвет она пропустила. Проспала, сжавшись в комок у стены каверны. Почти всю ночь Элль не сомкнула глаз: в пещере был лютый холод, и, спасаясь от продиравшего до костей озноба, она бродила от стены к стене, пытаясь согреться. У нее оставался узкий кусочек каверны, где ее не доставали ни промозглая сырость тянущаяся из хода, ни сквозняк, бьющий из щели. Она тщетно куталась в лохмотья, оставшиеся от рубашки, и дробно стучала зубами, как кастаньетами. Дрожь, казалось, заполонила ее всю: и стучали уже не только зубы, а вся она, все ее косточки до единой. Она разогревалась приседаниями, а потом пыталась уснуть, свернувшись у стены в клубок, но вскоре просыпалась закостеневшая, продрогшая и измученная. Она бегала по своему спасительному отрезку от стены к стене, разрушая могилы и проклиная Маню на чем стоит свет. Под собственные сиплые ругательства, сыпавшиеся из больной гортани, и хруст под подошвами до сих пор влажных кроссовок она ожесточилась, вошла в раж и принялась намеренно уничтожать построенное им кладбище. Она упивалась разрушением и, на время забыв о холоде, на ощупь находила могилы и прыгала по могильным холмикам, поддевала ногой камешки и с силой расшвыривала их. Они разлетались по сторонам и бились о стены каменного мешка. Элль даже перестала стучать зубами, так ее захватило чувство мести. Она уже проклинала не только Маню, но и Луазо, предложившего им поездку в Семь Буков. «Там такие водопады», — сипела она, разнося в пух и прах очередное захоронение. «Вот такие водопады.

И много, много озабоченных придурков…» Досталось всем: и Адели, и Мари, не ведающей о наклонностях своего сынка, и мужу, предпочитающему тихие уголки без туристов и не любящему моря, и дуракам-фермерам, слыхом не слыхивавшим о пещере, которая есть у них под носом, и фармацевту, клепающему безмозглые вирши, и… Но больше всех досталось, конечно, проститутке Римме… Элль высыпала на нее весь свой запас брани, который имела, вытирая со щек ручьем льющиеся слезы. И если раньше у нее никогда не было врагов, то сейчас враг явился в лице этой похотливой сучки… Тоже мне Ева, давшая мужчине вкусить запретный плод с древа познания… Не Ева — змея в течке… «И сказал Господь Бог змее: за то, что ты сделала это, проклята ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей…» [2]

Тебя бы сюда, в этот каменный мешок, твою мать… А перед этим повозить мордой по камням и придушить, чтоб обделалась… Может, ты, Римма, и с фермерскими быками трахалась?…

Порез на руке Маню был неопасным: это Элль мнилось, что ударом навахи она нанесла Маню серьезную рану. Он спустился со скалы быстро и привычно, как проделывал это много раз. Как только его босые ступни коснулись небольшой террасы (не шире ладони), выступающей из камня, он, прижавшись спиной к скале, проскользнул через боковину потока водопада. Здесь вода образовала тонкую завесу, закрывающую пустое пространство под потоком.

Появившись из-за водопада, как кобольд, вышедший прямо из чрева горы, он спрыгнул в озеро. Глубина озера в этом месте была невелика — до середины бедер.

Вылетев в туче брызг на берег, он бросился бежать прочь из Козьего ущелья. Сначала Маню бежал по тропе, а когда отвесные голые стены ущелья стали более пологими и на них появилась растительность, кинулся вверх по склону, цепляясь за ветви кустарников. С истинно обезьяньей ловкостью он за считанные минуты взлетел по склону и бросился бежать дальше в горы, уходя от селения, от ферм.

Он провел в горах весь день и большую часть ночи, возле огромной каменной глыбы из тех, которые помнили времена, когда Европа несла на себе тяжесть ледяного панциря. Изредка он спускался с камня, чтобы напиться воды из ручья. Голод он утолял ягодами и кислыми плодами дикой яблони, росшей поблизости. Маню то забирался на камень и сидел на нем, обратившись лицом в сторону селения, то начинал ходить кругами вокруг глыбы, жестикулируя и разговаривая сам с собой. Дважды над ним пролетал вертолет, но Маню, заслышав тарахтенье вертолетного двигателя, задолго до появления в небе геликоптера прятался, залезая под камень, который с одного края возвышался над почвой, оставляя внушительную щель. Один раз он достал из кармана губную гармонику и долго, с час, играл для самого себя, но его игра неожиданно прервалась плачем, и Маню запустил гармоникой в куст шиповника, который рос у подножия глыбы. Ему пришлось спуститься, чтобы отыскать ее вновь. Найдя гармонику, застрявшую в развилке веток, он заботливо проверил, не испортилась ли она, и, убедившись, что гармоника в полном порядке, снова спрятал ее в карман и больше не доставал. Порез на руке не давал ему покоя, он задирал рукав и пристально вглядывался в узкую рану с давно подсохшей кровью, словно ждал, что она заговорит с ним, объяснит ему, в чем он виноват.

Маню был в смятении. Даже зрелище садящегося за гору солнца не привнесло в его душу покой и восторг, как это происходило обычно.

За всю его жизнь такое с ним происходило всего второй раз. Он чувствовал, что происходит что-то не так, совсем не так. В первый раз это случилось, когда мать подвела его к отцу, который, вытянувшись, лежал на кровати со сложенными на груди руками, с закрытыми глазами и осунувшимся, непривычно серьезным лицом. Он и раньше видел мертвецов — отец с матерью брали его на все похороны, случавшиеся в селении и на близлежащих фермах, — но бледное лицо отца сказало Маню, что произошло нечто несправедливое и непоправимое. Он зажмурился, чтобы не видеть страшного лица, и выбежал из комнаты. Раньше он любил бывать на похоронах: все празднично одеты, как в церкви, а после — вкусное угощение. Но на погребении отца Маню отсутствовал: он забился на чердак, и заставить его спуститься не могли ни посулами, ни уговорами. Он покинул свое укрытие только на следующий день и с тех пор ждал, что в один прекрасный день отец вернется оттуда, куда ушел. Мать пыталась его разуверить, но он оставался при своем мнении: отец ушел или уехал на автобусе и обязательно вернется, когда соскучится по Маню, а тот страшный человек, которого показала ему мать, — не отец, и Маню не знает, как он появился в их доме. Он заметил, что мать сердится, когда он упоминал об обязательном возвращении отца, и прекратил говорить о нем, но ждать не перестал. Отец должен был обязательно вернуться. Обязательно. Он сказал о своем желании кюре на исповеди, но тот, как и мать, сказал, что отец не вернется. Маню всегда верил священнику, который был к нему очень добр, но в этот раз не поверил.

А потом появилась Римма, которая уехала так же, как и отец, и, наверное, туда же, куда и он. И Маню стал ждать, что отец не просто приедет — он обязательно приедет вместе с Риммой. Отец снова будет дома,

Римма будет играть с Маню, и все будет очень хорошо…

Элль была лучше Риммы. Она была доброй. Тот, другой, — он был совсем не отец, хотя такой же большой и высокий. Он, наверное, притворился отцом, но Маню ему не поверил. А Элль была доброй. Римма не была такой: она дразнила Маню, била его… Но она играла с ним, и, когда она играла с ним, Маню забывал про то, что она дразнила и била его. Элль разрешила ему себя трогать, как это делала Римма, и Маню понял, что она тоже будет играть с ним, уводить далеко в горы и там играть с ним. Но она не будет его бить и дразнить… Она будет с ним играть… Кюре сказал, что Маню играть нельзя, что это плохо — ему Бог сказал, что Римма играла с Маню. Маню верил в Бога, но играть — это было так хорошо… Маню решил, что он сможет спрятаться от Бога. Он спрячется, и Бог ничего не узнает.

Элль рассердилась на Маню и не разрешила ему смотреть, как она и тот, другой, играют. Римма тоже сердилась, а потом захотела играть с Маню — увидела, когда он шел за ней, и позвала. Элль тоже увидела и позвала. А потом рассердилась снова и сказала, что играть не будет. Тогда рассердился Маню — он очень хотел играть. А потом Элль сделала ему очень больно, а что было дальше, он не помнил. Он помнил, что вдруг увидел Элль, которая лежит с закрытыми глазами, и очень испугался. И спрятал Элль в пещеру за водопадом, про которую никто, кроме него, не знал. Он очень обрадовался, когда Элль открыла глаза. Она его боялась и очень сердилась — ведь он ей сделал плохо, хотя не знал, что именно, но Маню ей пообещал, что больше не будет так делать, и Элль снова стала доброй.

Она попросила принести еду, одежду и… Маню не мог в мыслях произнести словосочетание, которому она его обучила, поэтому громко сказал вслух:

— Жеские плокладки… — пошевелил губами и повторил: — Жен-скии пло-клад-ки… — И остался доволен, что запомнил так хорошо.

Он ничего не смог принести Элль и не успел зайти в аптеку: мать пришла вместе с другим, разбудила его, отняла хлеб и мясо, которые он взял на кухне, и одежду, которую он взял со стула в комнате наверху, и посадила его в чулан. Они, мать и другой, хотели узнать, где Элль, но Маню ничего не сказал: он знал, что если скажет, то Элль уедет и некому будет с ним играть.

Утром Маню убежал и… толкнул другого, который погнался за ним, так, чтобы он упал. Нельзя было толкать его. Нельзя… Но зачем он побежал вдогонку? Зачем? Отнять у Маню Элль… И Маню толкнул его. Он не хотел толкать, но толкнул. А потом понял, что сделал очень и очень плохо — гораздо хуже, чем утащить банку варенья из погреба, — и не знал, что ему делать дальше. Он решил принести другого в пещеру к Элль и спросить ее…

К концу второй бессонной ночи Элль нашла в себе силы решить основную проблему выживания для себя и Джереми. Он приходил в себя несколько раз, но ясным его сознание было лишь однажды, когда он назвал ее по имени, — она прочла имя по его губам, потому что в шуме воды его слабый голос не был слышен, — и попробовал подняться. И сразу же потерял сознание. В остальных случаях Джереми ненадолго открывал мутные от боли глаза и смотрел ими в потолок тоннеля, беззвучно шевеля губами. Элль поила его с ладони, а ночью, когда стала холодно, легла рядом с ним, пытаясь согреть своим теплом. Заснуть она не могла: она слушала дыхание и биение сердца мужа и боялась, что если она заснет, то дыхание его прервется, а сердце перестанет биться. Во вторую ночь ей не было холодно — она буквально исходила жаром и радовалась этому.

Помощь не пришла ни днем ни ночью. Когда она может прийти, оставалось неизвестным. К утру дыхание Джереми стало слабеть, он уже не приходил в себя. Элль была спокойна, как камень, окружающий их со всех сторон, и ждала рассвета. Она не думала ни о Маню, ни о селении — вообще ни о ком — и терпеливо ожидала, когда свет утра наберет достаточно силы, чтобы разогнать сумрак под потоком водопада. К утру ее лицо было таким же спокойным и бледным, как и у Джереми, который лежал без чувств, но бледность ее была иной — казалось, что лицо Элль слабо светится в полумраке тоннеля.

Она разделась до трусиков и прикрыла Джереми остатками рубашки и влажными джинсами; сняла носки и кроссовки. Поцеловала прохладный лоб мужа и пошла к потоку. Водопад встретил ее пригоршней обжигающе холодных брызг, но она даже не вздрогнула. Элль села на край скалы, свесив босые ноги в пустоту. Она посидела на краю с минуту, потом легла на живот и принялась ощупывать камень пальцами ног. И сразу нашла трещину, а затем другую. И начала спускаться вниз.

Скала оказалась совсем не такой гладкой, как выглядела сверху. Монолит камня рассекало множество поперечных и продольных трещин разной глубины; скала была неровной, со множеством выступов, за которые можно было уцепиться рукой. Элль не смотрела вниз — никто даже под страхом смерти не заставил бы ее взглянуть вниз, потому что единственный взгляд вниз был гибельным для нее и Джереми. Она не могла рисковать и нащупывала глубокие трещины, в которые помещалась половина ее ступни, и уступы, с которых не соскальзывали пальцы. Боковая сторона потока водопада служила ей ориентиром, показывающим, куда она движется, но Элль старалась не смотреть на быстро летящую воду: от такой скорости у нее начинала кружиться голова, и приходилось останавливаться, пережидая, когда пройдет головокружение. Она спускалась очень медленно и понятия не имела, сколько ей осталось до подножия.

Выбранная ею пара почти параллельных трещин закончилась неожиданно. Элль остановилась и осторожно повернула голову, прижавшись щекой к мокрой скале, в поиске дальнейшего пути. Слева было два уступа и узенький карниз, хватавший разве что для большого пальца ноги. А вот справа, совсем близко к стремительной воде, в скале зияла глубокая трещина. Дальше Элль не видела. Она решила двигаться в сторону трещины и медленно потянулась рукой в ее направлении. Трещина находилась ниже сантиметров на десять и выглядела очень удобной, но пальцы руки не доставали до нее каких-нибудь сантиметра полтора. Элль еще раз взглянула в сторону выступов, оценивая их. Нет, слишком гладкие, а с карниза нога сорвется неминуемо — необходимо дотянуться до трещины. Есть ли там опора для ног? Собственное плечо мешало ей взглянуть немного ниже, а оторвать тело, прижавшееся к камню, Элль не решалась.

Трещина выглядела все более и более соблазнительной, Элль все больше и больше казалось, что это именно тот спуск со скалы, которым пользуется Маню, — просто руки у него длиннее, и дотянуться до трещины для него не представляет труда, а следовательно, там обязательно должна быть опора для ног. Она решилась: протянула руку к трещине и резко бросила тело вправо.

Элль повисла на обеих руках, зацепившись за край трещины, и заскребла ногами по скале, ища для них опору. Но скала под ней была гладкой, кроме одной-единственной выщерблины, за которую она зацепилась правой ногой. Левая повисла в воздухе. Надо было срочно покинуть обманчивое место. Укрепившись, насколько это было возможно, она с предельной предусмотрительностью осмотрелась вокруг. И похолодела: в пределах досягаемости не оказалось даже единой мало-мальски приемлемой зацепки. Она ощупывала скалу слева и справа, не веря глазам, но тщетно. Ничего. Сплошной ровный камень с трещинами, в которые нельзя просунуть даже палец. Вернуться обратно она не могла: те десять сантиметров вверх по вертикали, которые отделяли ее от пути назад, на поверку оказались длиннее многих сотен тысяч миль…

Элль очнулась в больничной палате. Сначала она увидела розовато-бежевый потолок с матовым плафоном прямоугольного светильника, а потом медленно обвела глазами помещение, в котором находилась. Да, без сомнения, помещение было больничной палатой. Ее взгляд скользнул поверх одеяла, которым она была укрыта, и уперся в спинку кровати. За ней находился дверной проем, закрытый непрозрачным пластиковым занавесом цвета молодой травы.

Она лежала на спине, вытянув левую руку вдоль тела, правая была согнута и прижата к груди. Она почувствовала, что обе руки ее скованы. Так и было: правую руку покрывала гипсовая повязка, а левую удерживал эластичный жгут, обвивавшийся вокруг запястья. На локтевом сгибе левой руки белела нашлепка из пластыря, из-под которой выходила и поднималась вверх прозрачная трубочка.

Элль последовала взглядом за трубкой и наткнулась глазами на металлический штатив капельницы, стоящий рядом с кроватью.

Занавес на двери всколыхнулся, пропуская в палату высокого мужчину во врачебном халате и шапочке. За ним тенью следовала молодая медсестра. Врач быстрым шагом подошел к кровати, пододвинул стул, который Элль не успела заметить, и сел на него, заложив нога на ногу.

— Доброе утро, мадам Моррон, — бодро поздоровался он с ней, улыбаясь. — Ну, как вы себя чувствуете? Меня зовут Симон Дюпре. Я ваш врач.

Медсестра прошла к изголовью кровати и завозилась там, невидимая для Элль. Она услышала лишь негромкие щелчки, а потом руки медсестры поправили ей подушку. Врач, доброжелательно поглядывая то на нее, тона медсестру, ожидал, пока Элль соберется с духом и ответит. У него было некрасивое удлиненное лицо с резкими чертами и тяжелым подбородком, но на редкость приятная улыбка, делавшая его привлекательным.

Элль облизнула губы, сухие и шершавые, и спросила, ворочая непослушным языком:

— Мой муж? Джереми Моррон… Что с ним?

— Замечательно! — восхитился врач неизвестно чему. — Не беспокойтесь: с вашим мужем все в порядке. Он находится в другой палате и чувствует себя совсем неплохо.

— Я хочу его видеть, — сказала Элль.

— Ну-ну-ну… Не так сразу… Вам пока еще вставать Рано, а он к вам прийти не может: у вашего мужа сломана нога. Придется капельку подождать. Но честное слово, с ним все в полном порядке. У него, кстати, сейчас находится ваш брат. — Врач легонько кивнул головой. Кивок предназначался медсестре, и она, промелькнув перед Элль, снова исчезла из поля зрения, но давала знать о своем присутствии слабым металлическим побрякиванием в углу палаты.

Затем Элль услыхала треск разрываемой целлофановой обертки.

— Дерек? Он здесь.

— Дерек, — подтвердил Дюпре довольно. — Прекрасно… А вы не скажете, как звали вашу матушку в девичестве?

— Жюстина Мари Пьебеф… — прошептала Элль. — Не понимаю…

— Замечательно! — произнес он. — Ну а что же тут непонятного? Вы же не каждый день падаете с десятиметровой высоты…

Фигура врача неожиданно расплылась у Элль перед глазами.

— Не надо плакать, совсем не надо, — ободрял он ее. — Все уже закончилось, все прошло. А сейчас давайте еще немного поспим, чтобы завтра со свежими силами принимать гостей.

Он поднялся со стула и пропустил медсестру к кровати. Та наклонилась над Элль и сделала ей инъекцию.

Элль поморгала, избавляясь от слез, вздохнула и спросила врача:

— У меня сломана только рука?

— Еще два ребра, — ответил он. — Вы сравнительно легко отделались.

Элль хотела спросить еще о чем-то, но никак не могла сосредоточиться. Веки стали тяжелыми, и захотелось спать. С Джереми все в порядке, умиротворенно подумала она и заснула.

«Ситроен» был тот же самый: желтый, с тонированными стеклами. Только сейчас за рулем автомобиля сидел не Джереми, а брат Элль. И ехали они не по грунтовой дороге, а по шоссе. Элль баюкала руку, которая страшно чесалась под гипсом, и мало интересовалась окружающим пейзажем. Ее гораздо больше волновала предстоящая встреча с Мари. С Аделаидой и Луазо она уже виделась, когда те приезжали в Ла-Рок, чтобы навестить в больнице ее и мужа. И если Адель во время посещения старалась вести себя непринужденно, то Филипп был замкнут и неразговорчив, и чувствовалось, что он готов провалиться сквозь землю. В основном, конечно, из-за Джереми…

Что произошло между Элль и Маню, собственно говоря, не знал никто, кроме Элль, а она распространяться не собиралась. Кроме мужа и брата в подробности были посвящены врач Симон Дюпре и комиссар полиции Ла-Рока, которые не считали необходимым предавать ее рассказ гласности. Общественность Ла-Рока может вполне обойтись и без леденящих душу повествований. Комиссар полиции, пожилой и рассудительный, со спокойной совестью закрыл дело и положил его на полку: дело-то и было заведено вследствие покушения недееспособного ввиду умственной отсталости Эммануэля Мейсонье, впоследствии погибшего, на жизнь гражданина Канады Джереми Моррона; покушавшийся погиб, пострадавший не собирается подавать судебный иск его родственникам — расследование проведено, и можно поставить точку.

Была, правда, попытка покопать вглубь со стороны корреспондента местной газеты, того самого, который уже успел накропать статью. Он заявился в больницу с намерением взять у Элль интервью, но она выставила его из палаты, холодно пообещав ему, что, если визит повторится, она приложит все свои силы, чтобы он остался без работы. Но со статьей она ознакомилась, потребовав газету у брата.

Для себя она полностью восстановила картину поиска, пользуясь рассказами Джереми, Ле Бука и газетной статьей, в которой были интервью с членами местного общества альпинистов, участвовавших в спасательной операции на самой последней ее стадии.

После ее исчезновения Джереми и Ле Бук, который, как и предполагала Элль, остался поужинать в «Семи Буках», с наступлением темноты забили тревогу. Ее искали всю ночь: в поисках принимали участие и деревенские жители, и фермеры с окрестных ферм. Поиски не дали никаких результатов, и после сообщения о происшествии в Ла-Рок оттуда обещали прислать утром вертолет с отрядом местных добровольцев из числа альпинистов. Джереми обнаружил пропажу одежды сразу же, как вернулся в деревню глубокой ночью, когда поднялся в комнату переодеться. Все добровольные спасатели из числа жителей деревни по возвращении подкрепляли силы горячим кофе с бутербродами в бистро у Мари. Хозяйка спала на кухне прямо возле плиты, на которой, дожидаясь возвращения добровольных спасателей, кипела в чайниках вода. Джереми рассказал Мари о пропавшей из комнаты одежде. Мари прореагировала на его слова необычно: вдруг нахмурилась и исчезла в глубине дома. Спустя несколько минут она вернулась с завязанной на узел наволочкой и показала ее содержимое Джереми. В наволочке лежала пропавшая одежда, а также простыня, здоровенный кусок ветчины и два хлеба. Все это она нашла возле кровати Маню в его комнате, где он безмятежно спал. Маню был разбужен и подвергнут допросу, который, увы, не прояснил ничего: хмурый и раздраженный Маню вообще отказывался говорить и только требовал, чтобы его оставили в покое, твердя как заведенный: «Уйдите, уйдите…»

Когда ему показали наволочку с едой и одеждой и потребовали объяснения, Маню замолчал, как в рот воды набрал. На него ничего не действовало: ни ругань матери, ни ласковые обещания. В сердцах Мари заперла сына в чулан с напутствием посидеть и подумать. А из находки сделали соответствующие выводы: с Элль случилось несчастье, свидетелем которого оказался Маню. Такой вывод сделала Мари из-за простыни, которую Маню зачем-то решил прихватить с собой, хотя о простыне Элль ничего ему не говорила. Маню, оказывается, хоронил умерших птиц, предварительно завернув в лоскут белой ткани, как в саван, — из чего Мари заключила, что с Элль, видимо, произошла какая-то трагедия, окончившаяся ее гибелью, а ее сын, по всему, знает, где находится тело Элль, и собирается похоронить ее точно так же, как хоронит своих птиц. Мари ничего не сказала Джереми о своих мыслях по поводу возможной судьбы Элль, но поделилась ими с Ле Буком.

Перед рассветом Маню сбежал, сломав хлипкую щеколду, на которую запирался чулан. Благодаря чистой случайности его хватились сразу же после побега. Джереми с Ле Буком на мотоцикле помчались за ним вдогонку. Мотоцикл помог им почти догнать Маню, но тот стал уходить вверх в горы, и они бросили тяжелый «Харлей». Ле Бук вскоре отстал, запыхавшись, а Джереми продолжал гнаться за Маню. Тот привел его к Козьему ущелью, но со стороны водопада. Джереми потерял его из виду, потому что беглец спрятался за деревом, нависающим прямо над ущельем. Пытаясь отыскать Маню, Джереми близко подошел у его укрытию. Внезапно выскочив, Маню сильным толчком сбросил Джереми вниз. Затем он спустился сам и отнес искалеченное тело на спине к водопаду. Веревку он взял у Джереми.

Ле Бук прождал Джереми у мотоцикла два часа, а потом вернулся в Семь Буков, куда уже прилетел вертолет со спасателями.

Начался день поисков, но теперь искали не только тело Элль, но и Джереми и Маню. Искали и в Козьем ущелье. Там обнаружили кровь в месте падения Джереми со скалы. Капли крови вели к водопаду, а там след терялся. Никому не пришло в голову заглянуть за водопад, было решено, что Маню бросил тело Джереми в воду, и искать его надо ниже по течению реки. А Мари принесли весть, что ее сын виновен в убийстве человека.

С наступлением темноты полеты вертолета прекратились. Поисковые группы вернулись ни с чем. Тело Джереми ниже по течению обнаружено не было. Решили продолжить поиски с утра. Из Ла-Рока прибыла цистерна с горючим для вертолета, комиссар полиции и кинолог с собакой. Утром, когда заправляли вертолет, в деревню вернулся Маню.

Его посадили под замок, но Маню буквально взбесился. Мари, поговорив с сыном, объявила, что Маню хочет отвести людей туда, где находятся Элль и Джереми. Комиссар приковал Маню к себе наручниками, но вскоре снял их, потому что Маню торопился и тащил его за собой чуть ли не волоком. Дурачок не собирался убегать, и ему была предоставлена свобода действий.

Маню привел спасателей к Козьему ущелью и на глазах растерянных людей исчез из виду, нырнув под падающую воду. Трое спасателей последовали за ним. Едва они вышли с другой стороны, как увидели Элль, висящую на скале, и Маню, который с отчаянными криками лез к ней наверх. Они ничего не успели предпринять: Элль сорвалась, сбила Маню и упала вместе с ним на камни. Он оказался под ней…

Элль и Маню с проломленным черепом быстро выволокли на берег. Четверо спасателей поднялись в пещеру и спустили Джереми. Обоих вертолетом доставили в Ла-Рок.

— Мы подъезжаем, сестренка, — окликнул ее Дерек.

Элль опустила стекло со своей стороны. Автобусная станция Семи Буков была уже рядом.

— Дерек, я бы сначала хотела заглянуть в церковь, — сказала Элль. — Это на другом конце селения.

— В церковь? — переспросил брат.

— Да. Мне надо встретиться со священником.

Они миновали автобусную станцию, почту и аптеку. В зеркальце заднего обзора Элль увидела, как на крыльце аптеки появилась фигура в белом халате. Затем они проехали мимо бистро Мари.

У белой церкви Дерек остановил машину, вышел и открыл двери Элль.

— Я подожду здесь, — сказал он.

Элль обошла церковный фасад и поднялась на ступеньку перед дверью дома кюре, примыкавшего к зданию церкви. Она нажала пальцем на квадратную кнопку электрического звонка. Лишь бы только кюре был дома, а не ушел, по своему обыкновению, собирать травы.

Отец Жюссак сам открыл ей дверь, и, когда он увидел, кто пришел, лицо его дрогнуло.

— Добрый день, мадам Моррон, — вежливо поприветствовал он Элль. — Входите, пожалуйста.

Он провел Элль в маленькую гостиную и указал ей на кресло.

— Присаживайтесь. Как самочувствие вашего мужа?

— Спасибо, святой отец. Он чувствует себя неплохо. Правда, не скоро встанет на ноги.

Отец Жюссак покивал, но ничего не сказал. Тогда Элль спросила:

— Святой отец, кто такая Римма?

— Ах вот оно как… — вдруг проговорил кюре. — Я предполагал нечто подобное… — Он заходил по гостиной взад и вперед. — И боялся этого…

— Значит, вам известно о ее проделках с Маню?

Священник резко остановился перед ней.

— Эта мерзкая девчонка исповедовалась перед самым отъездом. Редкая дрянь, прости меня, Господи… — Кюре совладал с собой и в свою очередь задал вопрос: — А откуда вам известно, мадам Моррон, что я, так сказать, посвящен в суть развлечений этой… м-м-м… блудницы?

Элль поняла, что священник чуть не употребил выражение покрепче.

— Маню, — сказала она. Видя, что тот не совсем ее понял, пояснила: От него я услышала довольно-таки странную фразу, суть которой в том, что, прежде чем играть а под словом «играть», прошу прощения, святой отец, он подразумевал половой акт… — надо спрятаться от Бога. А Бог, сами понимаете, уже ваша область…

— «Спрятаться от Бога…» — повторил кюре. — Ох, дурачок… Он вам не сделал ничего… гм… дурного?

— Я хотела бы вам исповедоваться, — сказала Элль.

— Пойдемте в церковь? — предложил он.

— Если можно, здесь, — попросила Элль.

Это была полуисповедь-полуповесть о последних событиях, всколыхнувших Семь Буков. Элль начала с памятного воскресного вечера, а закончила ударом ножа, который нанесла Маню. Кюре слушал ее, не прерывая. Когда она закончила, отец Жюссак произнес формулу отпущения грехов и добавил, подумав:

— Теперь я понимаю, почему он поступал так… Слишком много совпадений для его слабого ума…

— Что вы имеете в виду?

— Не вдаваясь в подробности… Ну, скажем, так… То, как он вас застал… венок, сплетенный вами… И вы же сами пригласили его «играть». Господи, у него был здоровый организм взрослого мужчины. Он постоянно занимался рукоблудием, я только постоянно напоминал ему, что заниматься мастурбацией на людях — это большой грех. Гормоны берут свое… Извините, до того, как стать священником, я был врачом.

— Я знаю, — сказала Элль.

— Ну да… — проговорил священник, — здесь все обо всех знают.

— Святой отец, собственно, за этим я и пришла, — сказала Элль. — Узнать, известно ли кому-нибудь, кроме вас, о совращении Маню…

— Точнее, — докончил за нее кюре, — известно ли об этом его матери?

— Вы правы.

— Так вы намерены ей…

— Солгать, — спокойно подтвердила Элль. — Если это возможно. Если нет, то предпочту не показываться ей на глаза.

— Я думаю, что возможно, — сказал кюре. — Я в курсе всех событий в долине и на фермах, знаю мысли людей, живущих здесь. И сам даюсь диву, как эта история осталась тайной: если бы кто-нибудь увидел — сплетни бы пошли неминуемо… Может быть, потому, что эта девка была всего три недели? Да, извините, отвлекся… Мари Мейсонье понятия не имеет, что ее покойный сын познал женщину: я хранил тайну исповеди и запретил Маню болтать — видимо, повторил наказ Риммы…

— Кто она такая?

— Дочь местного фермера. Вам обязательно нужно знать какого?

— Не обязательно, — согласилась Элль.

— С детства мечтала быть кинозвездой. В понятие кинозвезды в первую очередь входил сонм любовников. Вела себя соответственно, доводила отца с матерью до исступления: они вздохнули с облегчением, когда она покинула отчий дом, отправившись завоевывать себе мировую славу. — Кюре кашлянул. — Вероятно, в качестве порнозвезды… Прошлым летом решила ненадолго озарить своим присутствием отчий дом. И первым делом совратила… Ну да, вот он и мог знать — Маню ведь и застал их вдвоем, как и вас с мужем… Понимаете?

Но он был женат, а жены, сами знаете, не приветствуют связей на стороне. Этот человек уехал: он едва сводил концы с концами, наконец не выдержал, продал ферму и уехал. Пожалуй, мадам Моррон, вы можете быть спокойны — кроме меня и вас, никто не знает о любовных перипетиях судьбы бедного Маню. Что вы собираетесь сказать его матери?

— Я собираюсь предстать перед ней полной дурой, — ответила Элль. — Маню показал мне пещеру, я попросила его помочь мне забраться туда. Спуститься вниз оказалось проблемой, и я попросила Маню вернуться в деревню…

— Я понимаю ваши намерения, — вежливо перебил ее священник тихим голосом. — Но мне кажется, что Мари вам не поверит. Я хорошо ее знаю, даже больше, чем хорошо: я принимал у нее сына. Роды были тяжелыми, она чуть не умерла. Но выжила, а вот возможность иметь других детей потеряла.

— Что же мне делать?

— Ваш вопрос показывает, что вы, может быть сами не сознавая того, считаете себя отчасти виновной в смерти ее сына. Это заблуждение, мадам Моррон. Вы невиновны в его смерти. Никто не виновен: ни я, старавшийся по мере своих сил оградить его невинную душу от соблазнов, ни мать, заболевшая краснухой во время беременности. Ведь можно обвинить и самого Господа за то, что он позволил ему родиться таким… Поймите это.

Элль молчала. А священник продолжал:

— Если вы желаете повидаться с Мари Мейсонье, делайте это, но не говорите ей ничего. Вы молоды и, простите, наивны, а она обладает достаточной мудростью, чтобы понять ваш порыв. Она будет вам благодарна. А вы должны быть благодарны ее сыну за то, что, пусть даже жестоким образом, он позволил вам прикоснуться к истинному добру, добру, которое трудно оценить мерками нашей суетной человеческой жизни.

Сам-то он не был жесток: он сумел искупить свою вину перед вами и вашим мужем. Я не побоюсь сказать, что он любил вас… Быть может, он впервые полюбил женщину как мужчина, но не был готов к этому чувству — и никогда не был бы к нему готов, — и оно стало для него непосильной ношей. — Кюре помолчал. — Идите с миром. Я благодарен Господу, что он привел вас ко мне.

Он проводил ее до дверей. Элль поцеловала его протянутую руку. Перекрестив ее, священник напоследок сказал:

— Ваш муж поправится: я наводил справки — многие автомобильные катастрофы кончаются менее благополучно. Он напишет еще много прекрасной музыки. А вы в скором времени родите ему крепкого и здорового младенца.

Элль от удивления приоткрыла рот.

— Жизнь отшельником обостряет наблюдательность, — добродушно пояснил священник. — К тому же я старше вас на добрых четыре десятка лет, за такой срок глаза открываются на многое, что прежде проходило мимо внимания. Так что никакого чуда… Идите, дочь моя, я буду за вас молиться.

Следующий диск Джереми вышел ровно через год и назывался «Блаженный среди гор». Спустя два месяца после выпуска в продажу он приобрел статус золотого, а еще через три — платинового. Диск получил множество наград, в том числе и «Грэмми», как лучший диск года с инструментальной музыкой.

Критики еще до выхода диска пели восторженные дифирамбы двум композициям, выпущенным «EMI» в виде синглов.

К моменту выхода диска Джереми был отцом трехмесячного сына, которому дали имя Эммануэль. Он с удовольствием фотографировался для иллюстрированных журналов с сыном на руках и тростью, с которой не расставался после недавно перенесенной автокатастрофы. Трость ему была уже не нужна, но он привык к ней и считал, что она придает ему шарма.

Альбом «Блаженный среди гор» был посвящен Эммануэлю. И все были уверены, что посвящен этот альбом недавно появившемуся на свет Эммануэлю Моррону.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Loiseau — l'oiseau — «птица» (фр).

Ветхий Завет, Бытие, глава 3, стих 14, перефразирован.